Золото Виго. Часть первая.

Глава 1

Край света

«Я стал чужим для братьев моих и посторонним для сынов матери моей.»

Псалом 68:9

(Ла-Корунья. Март 1701 года)

Атлантический ветер обжигал лицо ледяной сыростью, неся с собой соленую пыль и клекот чаек. Гонсало стоял на причале, вглядываясь в очертания города, и его столичная душа сжималась от тоски. После сухого, продуманного величия Мадрида и пышной, пряной жары Севильи Ла-Корунья казалась ему краем света — суровым, однотонным и откровенно бедным. Каменные дома теснились друг к другу, словно пытаясь согреть друг друга, а небо было затянуто бесконечной серой пеленой, сливающейся со свинцовой водой океана.

В гарнизоне его встретили с вежливым, но стойким безразличием. Он был «мадридцем», чужаком, присланным сверху, и это читалось в каждом взгляде.

Первый случай произошел на следующий же день. На утреннем построении Гонсало заметил, что солдаты стоят вразнобой, а мундиры некоторых больше походили на одежду рыбаков.

— Рота, смирно! — его голос, отточенный на плацу столичной гвардии, прозвучал как хлопок бича.

Офицер, капитан Монтеро, лениво щурясь на ветру, буркнул: — Сеньор подполковник, здесь не Мадрид. Люди с ночных патрулей, дайте им отоспаться.

Второй случай был еще красноречивее. На инспекции порохового склада Гонсало поинтересовался, ведется ли журнал учета. Дежурный сержант смотрел на него с искренним непониманием.

— Зачем, сеньор? Порох есть — и слава Богу.

Вечером он сидел в пустом, холодном доме, который снял. Дом был скромен по местным меркам, но после его тесной казенной квартирки в Мадриде казался просторным. Из окна открывался вид на бесконечный, неукротимый океан. Гонсало взял перо и начал письмо Каталине.

«…Город этот суров, моя дорогая, и люди словно пропитаны этой соленой влагой до костей. Но дом наш, я уверен, ты сможешь наполнить теплом. Представляю, как наша дочь будет бегать по этой гостиной, а мы с тобой вечерами будем слушать, как за стенами воет ветер, но нам будет уютно и безопасно. Места здесь много, хватит и для моих книг, и для твоего рукоделия. Мы вполне сможем поставить клавесин для нашей Бланки…»

Он писал полные осторожного оптимизма слова, но сам смотрел в темнеющее стекло, за которым бушевала чужая стихия, и чувствовал острое, гнетущее одиночество. Он был здесь чужой, «белый ворон», и предстоящая битва за порядок в гарнизоне пугала его куда больше, чем любое сражение.

Ла-Корунья. Апрель 1701 года.

Ветер на мысе Сан-Антон был таким, что казалось, вот-вот сорвет с земли не только треуголку, но и сами старые пушки, ржавеющие на своих лафетах. Гонсало, не обращая внимания на хлеставший в лицо дождь, медленно обходил позицию. За ним, ежась от холода и явного раздражения, топтались комендант форта, пожилой капитан, и пара офицеров.

— Кто отвечает за состояние орудий? — голос Гонсало резал шум ветра, как нож.

— Сеньор подполковник, — начал капитан, — погода здесь такая… Соль разъедает металл быстрее, чем саламандра.

Гонсало молча подошел к одной из пушек, дотронулся до затравки пальцем в перчатке и показал забитое грязью и ржавчиной отверстие.

— Эта «саламандра» не выстрелит, а разорвется, поубивав ваших же артиллеристов. Журнал учета стрельб? — Он повернулся к коменданту.

Тот растерянно пожал плечами: — Сеньор, мы стреляем раз в год. Чего его вести?

— С сегодняшнего дня — будете вести. И провести учебную тревогу. Хочу видеть, за сколько минут расчет займет позицию и подготовит орудие к бою.

Лица офицеров вытянулись. Учебные тревоги? В такую погоду? Это было неслыханно. Но приказ был отдан тоном, не терпящим возражений. Профессионализм нового подполковника был не просто строг — он был чуждым, почти оскорбительным для этой забытой Богом и командованием окраины.

Неделю спустя губернатор давал прием — Гонсало даже не запомнил, по какому случаю. В зале, пахнущем морем, воском и дорогим вином, Гонсало чувствовал себя еще более одиноким, чем на том ветреном мысе. Столичный мундир выделялся среди более простых одеяний местной знати. К нему подходили, обменивались парой вежливых фраз и отступали, словно боялись заразиться.

И тогда к нему направился сам дон Фадрике де Андраде, граф де Рибадавия. Мужчина лет пятидесяти, с лицом, обветренным не столько океанскими бризами, сколько холодной надменностью, и пронзительными, как лед, глазами. Он был не просто богат; он был плотью от плоти этой земли, ее негласным правителем.

— Дон Гонсало, — произнес граф, не протягивая руки и не удостаивая его титула подполковника. Его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень. — Слышал, вы уже успели внести… оживление в нашу сонную жизнь. Учебные тревоги. Инспекции. Очень деятельно.

— Служба, ваша милость, — нейтрально ответил Гонсало.

— Служба, — граф усмехнулся, и в его глазах не было ни капли веселья. — Конечно. Мадрид всегда так заботится о наших глухих углах. Только когда эта забота становится слишком навязчивой, она начинает… мешать. Местным делам. Торговле. Сложившимся порядкам.

Он сделал паузу, давая словам висеть в воздухе, тяжелым и зловещим.

— Надеюсь, суровость нашей галисийской весны не заставит вас пожалеть о мягком климате столицы. Здесь чужакам бывает… неуютно.

С этими словами дон Фадрике кивнул едва заметно и отошел, к нему тут же прильнула свита из местных дворян, бросивших в сторону Гонсало уничтожающие взгляды.

Гонсало стоял один, сжимая в руке бокал с недопитым вином. Это было не просто аристократическое высокомерие. Это было предупреждение. Четкое и недвусмысленное. Его деятельность кому-то серьезно мешала. И этот «кто-то» обладал здесь реальной властью, против которой казенный авторитет подполковника из Мадрида мог оказаться бессильным.

Глава 2

Тени порта

«En mar de Galicia, quien no sabe nadar, se ahoga en la orilla.» «В галисийском море тот, кто не умеет плавать, тонет у самого берега.»

Ла-Корунья. Май 1701 года.

Порт был настоящим сердцем города — шумным, пахнущим соленой водой, смолой и гниющими отбросами. Гонсало, сменив парадный мундир на простой офицерский сюртук, часами бродил среди складов и причалов, вслушиваясь в разговоры, наблюдая. Искал. Его взгляд, отточенный не в академиях, а в душных доках Севильи, быстро выхватывал нужное. В юности, служа у дона Антонио де Куриэля, он постиг простую истину: контрабандисты — самые осведомленные люди в любом порту. И повадки у них везде одинаковые.

Все нити сходились к одному человеку — человеку без громкого имени, но с безупречной репутацией среди тех, кто работал в тени. Его звали Рои. Он не пил в тавернах, не хвастался добычей. Его люди разгружали скромные рыбацкие баркасы, но Гонсало заметил, как после их визитов на склад купца-посредника, у того самого, что был вхож в дом дона Фадрике, заметно улучшалось настроение.

Гонсало подкараулил его на рассвете, когда туман с океана окутывал порт молочной пеленой. Рои, сухощавый, с лицом, испещренным морщинами и шрамами, проверял снасти на своем судне.

— Твой груз из Лиссабона пришел с опозданием, — тихо сказал Гонсало, выходя из тумана. — Шторм в Бискайском заливе?

Рои вздрогнул, его рука метнулась к заткнутому за пояс ножу, но замерла, оценив спокойную позу незнакомца и его зоркий, понимающий взгляд.

— Я не из таможни, — продолжил Гонсало, как бы читая его мысли. — Мне не интересен твой товар. Мне интересна информация. То, что не пишут в официальных донесениях.

— А кто вы такой, чтобы я с вами разговаривал? — хрипло спросил Рои.

— Я — человек, который может сделать твою жизнь спокойной. Или очень сложной. — Гонсало шагнул ближе. — Я закрываю глаза на твои дела. Совсем. Но за это ты станешь моими глазами и ушами. Подозрительные корабли у побережья, встречи, о которых не кричат на площадях, слухи о доме де Андраде… Всё. Ты мне нужен как знаток местных вод.

Рои изучал его с циничным любопытством. Он видел перед собой не блюстителя закона, а практика. Такой тип он понимал и, как ни странно, уважал.

— Прямолинейно, — наконец проскрипел он. — Не то, что эти надутые индюки из ратуши. А если я вам наговорю всякого?

— Тогда наш договор закончится, — просто сказал Гонсало. — И я лично позабочусь о том, чтобы твой следующий рейс из Лиссабона стал последним.

В глазах контрабандиста мелькнуло что-то похожее на уважение. Угрозы он слышал часто. Но столь честные и деловые — редко.

— По рукам, — кивнул Рои. — Будете знать, кто и что шепчет на ухо волнам. Но, сеньор… — он сузил глаза, — дела графа — опасное море. Там водятся акулы покрупнее меня.

— Я это уже понял, — ответил Гонсало, разворачиваясь, чтобы уйти. — Именно потому мне и нужен хороший лоцман.

С этого дня у подполковника Гонсало появился самый ценный источник информации в Галисии — человек из мира теней, который знал все тайны прибрежных течений и людских страстей.

---

Ла-Корунья. Конец лета 1701 года.

Прохладный вечер застал Гонсало и Рои в задней комнате портовой таверны, куда не доносился ничей посторонний слух. На столе стоял глиняный кувшин с молодым, терпким вином. Между ними за месяцы сложилось нечто большее, чем деловое соглашение — нечто вроде осторожной, взаимной симпатии. Гонсало, чья жизнь была подчинена уставу и долгу, находил странное утешение в обществе этого человека, который презирал писаные законы, но чье слово и понятия о чести были крепче стали. Он напоминал ему лихих парней с берегов Гвадалквивира, с которыми ему доводилось иметь дело в юности, служа дону Антонио.

«…А потом мы погрузили товар на лодки и пошли малым ходом вдоль самого берега, под сенью камышей, — рассказывал Гонсало, отхлебнув вина. — Таможенники патрулировали фарватер, а мы у них под носом, как тени, проскользнули».

Рои слушал, облокотившись на стол, и на его обветренном лице блуждала улыбка.

— Ну, так только на Гвадалквивире можно, — прокомментировал он с долей профессиональной критики. — Река не море, известное дело… Течения предскажешь, берег всегда под боком. А тут, в Бискайском заливе, одна погода семь пятниц на неделе меняет.

В другой раз Гонсало поделился хитроумным способом, как их севильский покровитель маскировал контрабандный шелк в бочках с оливковым маслом.

— Вот это вы там занятно придумали, — покачал головой Рои, и в его глазах вспыхнул неподдельный интерес. — А мы-то не догадались. У нас все проще: ночь, туман и быстрые ноги.

Мало-помалу, большей частью благодаря таким беседам с Рои, отчасти — благодаря собственным наблюдениям, Гонсало сложил в голове мозаику местной власти. И картина вышла тревожной. Дон Фадрике де Андраде был не просто самым влиятельным сеньором, столпом общества и хранителем галисийских традиций. Он был пауком в центре паутины, которая опутала всю местную торговлю — и легальную, и теневую.

Как-то раз, сидя в той же таверне, Рои внезапно замолк и едва заметным движением головы указал на дверь. Вошёл крупный, бородатый мужчина с лицом, на котором читалась привычка к беспрекословному повиновению. Он без лишних слов занял лучшее место у камина, и хозяин тут же поспешил к нему с лучшим вином и закусками.

— Вот это О Урсо, — тихо, почти беззвучно, прошептал Рои. — Человек дона Фадрике. Держит тут всё, что шевелится и не шевелится. Очень опасный тип.

Гонсало внимательно посмотрел на незваного гостя. Мужчина не был исполином, но в его осанке, в манере двигаться чувствовалась грубая, звериная сила.

— О Урсо, — пробормотал Гонсало, не отрывая взгляда. — Медведь, по-нашему. А христианское-то имечко у него есть?

Рои хмыкнул, отпивая вина.

— Наверняка есть, — сказал он. — Да только никто его не знает. Так и зовут все — О Урсо. И достаточно.

Гонсало медленно допил свое вино. Теперь он знал не только имя паука, но и видел одну из его самых ядовитых лап.

Глава 3

Свет в конце пути

«Hic est lux mundi»

(«Сей есть свет миру»)

Девиз собора Сантьяго-де-Компостел (над порталом Портико де ла Глория)

(Конец лета 1701 года)

Конец лета в Ла-Корунье выдался на удивление мягким. Океан, устав от буйства, наконец улегся в синеватой дымке, и ветер сменил лезвие на шелковую ткань. Гонсало, возвращаясь с инспекции, в который раз мысленно составлял письмо Каталине, которое собирался отправить с ближайшей оказией.

Переступив порог своего просторного, но всё еще пустого дома, он замер на месте. В гостиной, у камина, в котором наконец-то весело потрескивали поленья, сидела его дочь и с упоением слушала незнакомую служанку. А из кухни доносился знакомый, низкий голос, отдающий распоряжения о провизии.

Сердце Гонсало екнуло и замерло. Он шагнул в кухню и увидел ее. Каталина, его Каталина, в дорожном платье, слегка помятом, но с сияющими глазами, расставляла привезенные ею баночки с мадридскими приправами на полке.

Услышав шаги, она обернулась. В ее взгляде — и усталость долгой дороги, и торжество, и та самая теплота, которой ему, оказывается, так не хватало.

— Не смогла больше ждать, — просто сказала она, подходя к нему и беря за руки. — Сеньора Инес де ла Вега дала обет паломничества в Сантьяго в честь благополучного разрешения ее дочери от бремени. Я упросила взять нас с собой под ее защиту. Мы доехали с ее свитой почти до самого порога.

Гонсало, онемев, смотрел то на нее, то на дочь, вбежавшую в кухню и обнявшую его ногу. Пустой дом в одно мгновение наполнился жизнью, звуками, теплом. Он обнял их обеих, чувствуя, как камень одиночества наконец свалился с его души.

Вечером, за ужином, Каталина, гладя дочь по волосам, тихо сказала:

— Гонсало, раз уж мы здесь, так близко… Я дала слово. Мы должны поехать в Сантьяго. Поклониться святому Иакову. Исполнить долг. Я прошу тебя.

Гонсало посмотрел на ее лицо, озаренное огнем камина и глубокой, неподдельной верой. Он, солдат, видевший многое, не был столь набожен, но понимал: для нее это было важно. Это был не просто ритуал, а акт благодарности за благополучное воссоединение и молитва о защите для него в этом суровом крае.

Он не мог отказать. Да и не хотел.

— Хорошо, — тихо ответил он, сжимая ее руку. — Поедем. Исполним твой обет.

Впервые за многие месяцы он смотрел в будущее не с тревогой, а с надеждой. Его крепость, его одинокий аванпост, наконец-то обрел свой гарнизон.

---

Дав своим женщинам отдохнуть с дороги неделю, Гонсало испросил десятидневный отпуск у военного губернатора Ла-Коруньи. Пожилой генерал, для которого религия была неотъемлемой частью порядка, не только не отказал, но и одобрил: «Богоугодное дело, подполковник. И семье вашей отрада, и солдатам пример». Служба в гарнизоне и впрямь не требовала его постоянного присутствия — рутина была налажена.

Для Каталины и маленькой Бланки он нанял крытую повозку, запряженную парой выносливых галисийских мулов. С разрешения начальства взял с собой четверых драгун — старых, испытанных солдат, достаточно набожных, чтобы искренне обрадоваться возможности поклониться мощам святого Иакова за казенный счет и с сохранением жалования.

Дорога из Ла-Коруньи в Сантьяго стала для Гонсало откровением. Если портовый город был суровым лицом Галисии, обращенным к океану, то эта дорога вела в ее душу. Они двигались по холмистой местности, где каменные стены делили изумрудные поля, а воздух был густым от запаха влажной земли и дыма из труб крестьянских жилищ, сложенных из грубого гранита. Все здесь дышало древностью, не спешащей подчиняться новым веяниям из далекого Мадрида.

И вот, наконец, с вершины одного из холмов они увидели его. Сантьяго-де-Компостела. Бесчисленные шпили, башни и купола собора, похожего на каменную корону, возложенную на чашу долины. Воздух над городом звенел не только от колокольного звона, но и от какого-то незримого напряжения. Гонсало, видевший соборы Севильи и величественный Эскориал, почувствовал нечто иное — огромный духовный и политический вес этого места. Это был не просто город; это был символ, столп, вокруг которого веками вращались судьбы королевств. Пиренейский полуостров был немыслим без этого места, и тот, кто контролировал его, держал в руках незримые нити, связывающие тысячи сердец и умов.

Каталина, перекрестившись, прошептала молитву. Бланка смотрела широко раскрытыми глазами. Даже закаленные в походах драгуны замолчали, сняв каскеты.

Гонсало молча вел лошадь, ощущая, как под грубыми камнями мостовой бьется сердце всей Галисии — и, быть может, всей Испании.

---

В конце третьего дня, насыщенного молитвами и впечатлениями, в трапезной постоялого двора для паломников стоял привычный шум и гул голосов на десятке языков. Гонсало, его семья и драгуны ужинали рано и плотно — по его приказу. Он уже распорядился хозяину собрать припасов в дорогу: на рассвете их караван трогался в обратный путь.

— Вам нужно отдохнуть, — мягко, но твердо сказал он Каталине, заметив, как она прячет зевок в ладонь. — Завтра дорога будет долгой.

Он проводил жену с дочерью до их комнаты, а драгунам велел задать овса лошадям и самим идти на покой. Возвращаясь в общий зал, чтобы подняться по лестнице в свою каморку, Гонсало чувствовал приятную усталость. Он мысленно уже составлял план обратного марша, как чья-то легкая, почти невесомая рука деликатно коснулась его рукава.

Он обернулся и увидел монаха в темной сутане. Лицо незнакомца было скрыто глубоким капюшоном, но по манере держаться — смиренно, но без тени подобострастия — Гонсало сразу понял, что это не простой брат.

— Мир тебе, сын мой, — тихо произнес монах. Его голос был ровным и спокойным. — Досточтимый отец-настоятель монастыря Сан-Мартин Пинарио смиренно просит вас оказать ему честь и посетить его, прежде чем вы покинете наш город.

Гонсало на мгновение замер. Настоятель Сан-Мартин Пинарио? Он никогда не слышал этого имени, но знал, что этот монастырь — один из самых крупных и влиятельных в Сантьяго. Это было не приглашение, а вежливая форма приказа. От такого не отказываются.

— Конечно, — кивнул Гонсало, ничем не выдав внутреннего напряжения. Он сделал шаг к одному из своих драгун, дремавшему в углу у камина. — Предупреди мою жену, что я отлучусь.

Затем, без лишних слов, он повернулся и последовал за темной фигурой, которая бесшумно скользила впереди.

Монах привел Гонсало в кабинет, утопавший в сумерках, нарушаемых лишь трепетным светом лампады перед старинным распятием. За массивным столом, на котором лежали фолианты и свитки, сидел аббат отец Пио. Его лицо, изрезанное морщинами, напоминало старую карту, но глаза горели острым, живым интеллектом.

— Мир вам, дон Гонсало, — его голос был тихим, но обладал твердостью стали. — Я уже сам собирался направить вам приглашение и с радостью узнал, что вы почтили наш город своим паломничеством. Промысел Божий, не иначе.

Он жестом предложил сесть.

— Мои источники — а исповедь, знаете ли, очищает душу и весьма просвещает ум — сообщают, что вы первый за долгие годы командир, который всерьез занимается обороной побережья, а не пополнением лишь собственного кошелька. Потому я и решил не медлить с этой беседой. — Аббат сделал паузу, и его взгляд стал пристальным. — Хотя должен признаться, некоторые эпизоды вашего прошлого заставляли меня сомневаться, действительно ли вы — верный сын Святой Церкви. Согласитесь, ваше… препятствование действиям Святой Инквизиции в Севилье — вполне себе повод для таких сомнений.

Гонсало молчал. Он знал, за что был сослан в Галисию, и понимал, что отделался легко. Он также знал, что человек такого ранга прекрасно осведомлен обо всех деталях. Оправдываться было бессмысленно и недостойно.

Видя его молчание, отец Пио кивнул, словно получив нужный ответ.

— Вас здесь не любят, дон Гонсало. И именно поэтому я пригласил вас. Ваше одиночество здесь — лучший знак вашей честности.

Затем аббат перешел к сути, и его слова подтвердили худшие подозрения Гонсало. Он рассказал о доне Фадрике де Андраде и его круге, которые не просто недовольны, а, по примеру Каталонии, активно готовят мятеж.

— Их план прост, как падение камня, — сказал аббат. — Воспользоваться войной. Когда армии Его Величества будут скованы на других фронтах, поднять восстание здесь, под лживым предлогом «защиты наших вольностей», и открыть ворота англичанам или португальцам.

Он развел руками.

— Прямых доказательств, увы, нет. Дон Фадрике слишком хитер. А в Мадриде… в Мадриде наши донесения тонут в бюрократии. Их считают паникерством провинциалов, не веря, что «эти галисийцы» решатся на мятеж.

Аббат откинулся на спинку кресла, и его голос зазвучал с новой, пророческой силой.

— Эти местные сеньоры… Их мечты о независимости — это мечты о возврате в прошлое, где каждый из них будет крошечным королем над своей долиной. Но Испания едина. Едина под Богом и королем. И этот собор, — он указал рукой в сторону, где за стенами возвышался храм, — куда веками стекались пилигримы со всего христианского мира, есть вечное тому доказательство.

Он пообещал Гонсало поддержку «в тени»: информацию через сеть сельских приходов, деньги на экстренные нужды и защиту перед губернатором.

И заключил, глядя Гонсало прямо в глаза:

— Пока все смотрят на Каталонию, ваша война, дон Гонсало, уже здесь. И от вашей бдительности и готовности зависит, вспыхнет ли она пожаром, или будет потушена в зародыше.

Гонсало вышел из кабинета, ощущая тяжесть возложенной на него миссии. Он приехал сюда паломником, а уходил солдатом, назначенным на невидимый фронт. Тишина монастырских коридоров больше не казалась ему мирной — она была полна зловещего предчувствия грядущей бури.

Глава 4

Terra Incognita

Любовь — это бесконечное эпистолярное произведение, которое два сердца пишут друг другу и читают только вдвоем.

Александр Дюма-сын

Мерцающий свет декабрьского дня едва пробивался сквозь высокие окна зала амстердамской ратуши, отбрасывая бледные тени на лица собравшихся. Церемония была краткой, лишенной пышности, но для Хосе Диего и Рахели, чьи руки сплелись в немом обещании, она значила больше, чем венчание в соборе. Их союз скреплен был не перед алтарем, а перед лицом Закона и здравого смысла — что, пожалуй, и было их общей религией, рожденной из потерь и надежд.

Скромный банкет в узком кругу остался позади. Теперь их убежищем на две недели стал загородный дом, любезно предоставленный Исааком Бен Эзрой. Уютный, обставленный добротной голландской мебелью, с вежливыми, незримыми слугами и ухоженным, хоть и оголенным зимним холодом садом, он казался идеальным пристанищем для новобрачных. Если бы не погода. Непрерывный дождь хлестал по стеклам, а ветер завывал в трубах, словно сердитый страж у ворот их уединения, эхом отзываясь на внутренний шторм в душе Рахели.

Провожая молодоженов, Двора, сопровождавшая Рахель, многозначительно кашлянула.

— В такую погоду вам, я думаю, ближайшие дни вообще лучше из спальни не выходить, — бросила она с лукавой улыбкой, и Хосе почувствовал, как у его плеча вздрогнула Рахель, ее щеки вспыхнули румянцем смущения.

Дверь закрылась, и они остались одни в тишине, нарушаемой лишь завываниями ветра и потрескиванием поленьев в камине. Хосе обнял свою жену — свою жену! — и ощутил, как мелкая дрожь пробегает по ее спине.

— Ты боишься меня? — тихо спросил он, голос полон заботы, сердце сжалось от нежности.

Рахель отрицательно мотнула головой, уткнувшись лицом в его плечо, где тепло его тела успокаивало ее, как якорь в бурю.

— Нет, не тебя… — ее голос был глухим, приглушенным тканью его камзола. — Когда ты обнимаешь меня, я чувствую что-то… настолько сильное, что мне страшно. А я ведь ничего не знаю об этой стороне супружества. Это как шаг в неизвестность, и я боюсь упасть.

Она отстранилась, и в ее глазах, блестящих от невысказанных страхов, читалась растерянность и стыд, смешанные с доверием.

— Такие вещи, наверное, рассказывают матери дочерям, а я росла без мамы, в мире отцовских книг и цифр. Я попыталась расспросить Двору, но она только покраснела и сказала, чтобы я доверяла тебе и природе. Тогда я, когда папа отсутствовал, стала рыться среди его медицинских трактатов, но там говорится только о родах и болезнях.

Она сделала паузу, и губы ее задрожали, слезы набухли на ресницах.

— А затем… — продолжила она, голос сорвался, — я случайно нашла книгу с гравюрами некоего Аретино… но это ужас какой-то! Это похоже на пытку, на нечто жестокое и бездушное!

Хосе понимал, что смех тут был бы не просто неуместен, а жесток — ранил бы ее уязвимую душу. Перед ним была девушка, лишенная материнских наставлений и подруг, выросшая в мире цифр и трактатов, где интимность оставалась terra incognita. Она боялась не его, а пробуждающейся в ней самой природы, незнакомой и пугающей, как океанские глубины. И уж тем более он прекрасно представлял, что за «ужас» она увидела. В его собственной библиотеке в Кадисе — он с горечью подумал, уцелела ли она? — хранилось несколько изданий Аретино, и он отлично знал, как фривольные, откровенные гравюры, полные преувеличений и фантазий, могли шокировать неискушенный взгляд, превращая наслаждение в карикатуру.

Он снова, очень нежно, обнял ее.

— Не бойся ничего, — прошептал он, голос мягкий, как шелк. — Если ты не хочешь, ничего сегодня не произойдет.

Она подняла на него взгляд, и по ее щекам покатились слезы.

— Ты… не хочешь меня? — в ее голосе сквозила уязвимость, страх отвержения.

— Я не это сказал, — мягко, но твердо парировал Хосе. — Любовь — это наслаждение. Ею нельзя заниматься в состоянии страха, усталости или из чувства долга. У нас впереди целая жизнь. Давай просто ляжем вместе. Если ты просто заснешь сегодня рядом со мной и рядом проснешься, я буду счастлив.

Они укрылись тяжелым одеялом, его тепло обволакивало, как защитный кокон. Рахель прижалась к Хосе, а он обнял ее, чувствуя, как постепенно уходит напряжение из ее хрупкого тела, словно тает лед под солнцем. Какое-то время они просто лежали, слушая, как дождь барабанит по крыше, а ветер бьется в ставни. Затем она тихо попросила, голос дрожал от смеси страха и желания:

— Поцелуй меня.

Он поцеловал ее. Сначала несмело, нежно, как прикосновение лепестка, потом — снова, уже увереннее, отвечая на ее отклик. Много позже, воскрешая в памяти их первую ночь, Хосе Диего мысленно благодарил Луизу ван дер Стратен. Именно она, опытная и страстная, научила его терпению и нежности — тому, что было так нужно его юной жене в эту штормовую ночь, полную открытий и откровений.

После, отдыхая в его объятиях, Рахель прошептала:

— Я прощаю Двору.

— За что? — удивился Хосе, гладя ее волосы.

— Теперь я понимаю, почему она не смогла ничего об этом рассказать. Я и сама бы не смогла — слова кажутся слишком бедными для такого чуда. Если у нас будет дочь, я не знаю, как я буду говорить с ней об этом… Хотя ничего чудеснее я не испытывала в жизни.

— Ты слишком торопишь события, — усмехнулся он, целуя ее в макушку.

---

Через две недели этот дом покидала другая Рахель — уверенная, с новым, глубоким блеском в глазах, полным тайны и силы. Сидя в экипаже и прижимаясь плечом к мужу, она с легкой, озорной улыбкой размышляла: «Надо будет стащить из отцовского кабинета ту самую книжку Аретино. Конечно, с моей слабой ногой не все позы будут доступны, но кое-что попробовать обязательно нужно».

Глава 5

Щепетильные проблемы

Долг — это необходимость самому отдавать себя тому, что больше тебя.

Пьер Тейяр де Шарден

Кабинет Исаака Бен Эзры в банке «Мендес» был воплощением сдержанного богатства: массивный дубовый стол, темные панели на стенах, удобные мягкие кресла. За окном, в серой мгле декабрьского дня, медленно проплывали льдины по каналу, словно напоминание о хрупкости любого плавания. В камине потрескивали угли, отгоняя сырой холод, но не рассеивая напряженную атмосферу.

За столом, друг напротив друга, сидели трое мужчин, чьи судьбы сплелись в тугой узел общих интересов и неизбежных конфликтов.

Исаак Бен Эзра, глава совета директоров, отложил стопку бумаг. Его лицо, обрамленное седой бородой, было спокойно, но в глазах таилась глубокая сосредоточенность, выработанная годами балансирования на краю риска.

— Господа, — начал он, и его низкий, размеренный голос заполнил тишину кабинета, как дым от камина. — Результаты летнего плавания «Эсперансы» превзошли все ожидания. — Он слегка поднял лежавший перед ним отчет. — Доход от продажи золота, слоновой кости и… — легкая, но красноречивая пауза, — …прочего товара с Золотого Берега покрыл все издержки и принес значительную прибыль. Даже с учетом потерь от пиратов и ремонта.

Он повернулся к суровому испанцу по правую руку.

— Ваш профессионализм, дон Хуан, выше всяких похвал. В таких водах, среди таких рисков… Компания вам обязана. Искренне.

Дон Хуан де Ортега, с лицом, обветренным морскими штормами, остался непроницаем. Он лишь коротко кивнул, принимая похвалу как должное, но в глазах мелькнула тень удовлетворения.

— Теперь о нашем флоте, — продолжил Исаак. — «Эсперанса» в хорошем состоянии, требует лишь планового дока после океанского перехода. «Санта-Каталина» уже отремонтирована и готова к выходу. Потенциал флотилии под вашим командованием огромен.

Затем его тон потяжелел, как свинцовое декабрьское небо за окном.

— Но мы должны смотреть вперед. И на горизонте — война. Уже не слухи, а реальность. Не сегодня-завтра Голландская республика и Испанское королевство окажутся врагами. — Он посмотрел прямо на Хосе Диего. — Наши корабли под голландским флагом станут законной добычей для испанских каперов. Испанские порты закроются. И это создаст не только политические, но и… щепетильные проблемы для некоторых из нас.

Хосе, до этого увлеченно слушавший отчет о своем первом успехе, почувствовал, как по спине пробежал холодок, острее, чем декабрьский ветер. «Щепетильные проблемы» — изящный эвфемизм, скрывавший его личную трагедию: необходимость выбирать между новой жизнью в Амстердаме и родиной, которая его отвергла, предав забвению.

— Со смертью дона Антонио, — продолжил Исаак, — мы забросили одно из самых доходных направлений: кастильский транзит.

Дон Хуан наклонился вперед, пальцы сложились в замок на столе.

— Это так, — его голос прозвучал твердо, деловито. — Товары из Амстердама шли в нейтральный Лиссабон, а оттуда — контрабандой в Севилью и Кадис, минуя пошлины. Я лично курировал эти операции. В Кадисе у нас остались надежные люди. Логистика отлажена. Дело стоит возродить.

— Именно, — подхватил Исаак. — Война — риск, но и шанс. Пока другие уйдут с рынка, мы его захватим. Чтобы избежать проблем, предлагаю перерегистрировать «Эсперансу» и «Санта-Каталину» в Португалии. Лиссабон сохранит нейтралитет. Это наш ключ.

— Я берусь восстановить дело в Севилье и Кадисе, — отозвался дон Хуан. — Но в Лиссабоне… — Он покачал головой, и в голосе впервые мелькнула раздраженность. — Там всё держалось на связях дона Антонио. Я имел дело с Дуарте де Куриэлем — португальским главой семьи. Человек старых правил, крови и земли. Он будет вести дела только с членом семьи, с кровным Куриэлем. Без дона Хосе переговоры обречены.

Все взгляды устремились на молодого испанца. Исаак смотрел с отеческой, но неумолимой серьезностью.

— Дон Хосе, я понимаю, что вы только что женились на донье Рахель, и мне крайне неудобно вырывать вас из семейного гнездышка так скоро. Но другого выхода нет. Интересы компании и вашего наследства требуют вашего присутствия в Лиссабоне.

Он сделал паузу, давая словам осесть, и смягчил удар, проявив мудрость.

— Вам нужен отдых после тягот плавания. Планируйте отъезд к началу апреля. До той поры — отдыхайте, наслаждайтесь обществом супруги. Но в апреле… вы должны быть готовы к отплытию.

Хосе сидел, ощущая тяжесть их взглядов, как пресс. Перед ним — два опытных стратега, расписавших его судьбу на полгода вперед. В груди закипал протест, жажда сказать «нет» и забыть о войнах, флотилиях, португальских родственниках — просто жить с Рахелью в мире.

Но он видел цифры в отчете. Чувствовал ответственность за Хайме, команду, доверие. Это был не выбор — долг.

Он медленно выдохнул и встретил взгляд Исаака.

— Я понимаю, — прозвучал его голос, тверже, чем ожидал. — Будет сделано.

Через несколько минут, выйдя из кабинета на холодный ветреный воздух набережной, Хосе остановился, глядя на темные воды канала. Предвкушение новой миссии смешивалось с горечью разлуки. Но сильнее всего было новое, давящее ощущение: его жизнь как наследника закончилась. Теперь он — стержень, на котором держится всё предприятие. И от его поездки в Португалию зависит не просто богатство, а само их будущее — хрупкое, как льдины в канале.

---

Март в Амстердаме был обманчив. Солнце, сквозившее сквозь быстрые облака, не имело ни малейшей силы, а ветер, гулявший по каналам, был по-прежнему пронизывающе холоден, словно намекал на скрытые бури впереди.

Гостиница «У старой мельницы» встретила Хосе Диего запахом старого дерева, воска и добротного эля, создавая иллюзию уюта в этом чужом городе. Сэр Ричард, верный своим привычкам, восседал в углу общего зала у камина, — он пил тёмное пиво и с видимым удовольствием наблюдал за жизнью таверны, словно черпая из неё силы для своих интриг.

— А, мой юный друг! — приветствовал он Хосе с той самой веселой любезностью, которая так часто скрывала стальную хватку. — Подходите, грейтесь. Я вижу, что вы все-таки последовали моему совету и женились. Примите мои самые искренние поздравления.

Хосе Диего, внутренне собравшийся для трудного разговора о предстоящей поездке в Португалию, на мгновение смутился, чувствуя легкий укол тревоги — как всегда, англичанин был на шаг впереди.

— Премного благодарен, сэр Ричард. Но, позвольте поинтересоваться, откуда вам это известно? Официальных объявлений мы не делали.

Англичанин лукаво подмигнул, сделав глоток из кружки.

— Видите ли, дорогой сэр, человека семейного отличают многие, едва уловимые признаки. Некая… основательность во взгляде. Некоторая серьезность в осанке. И, разумеется, — он легким движением указательного пальца показал на руку Хосе, — эта скромная полоска золота на безымянном пальце. Вы же не стали бы носить ее просто так, для красоты?

Хосе невольно улыбнулся, разглядев свое обручальное кольцо, символ недавнего счастья, которое теперь омрачала тень разлуки.

— Ах, ну, конечно. Ваша английская манера подмечать детали и шутить над ними просто неподражаема. — Он сделал паузу, садясь напротив, чувствуя тепло камина на лице. — Вы принесли какие-нибудь новости? Что-то, касающееся… наших дел?

— О, на сей раз я в Амстердаме совсем по другим, хоть и сходным, делам, — отмахнулся сэр Ричард. — Англия и Голландия теперь союзники, и некоторые скучные обязанности по координации действий флотов возложены, к моему удивлению, и на меня. Но, будучи здесь, я не хотел упустить возможность встретиться с вами. Новости, которые у меня есть, вообще-то неважные, даже тревожные. Но вас, возможно, они… обрадуют.

— Прошу вас, поясните.

— Извольте, — англичанин отставил кружку и сложил руки на столе, взгляд стал серьезным. — Король Уильям… тяжело болен. Что, разумеется, увеличивает и без того изрядную внутреннюю политическую неразбериху в Лондоне. Антивоенные силы в парламенте, почуяв слабость, задерживают ассигнования на армию и флот. В результате, вместо того чтобы действовать, мы топчемся на месте, в то время как французы и их новые испанские вассалы усиленно готовятся к кампании.

Хосе внимательно слушал, ловя каждое слово, сердце сжалось от мысли о надвигающемся хаосе.

— Вы не считаете, — осторожно спросил он, — что если, дай Бог королю Уильяму здоровья, у вас сменится монарх, войны не будет вообще?

Сэр Ричард усмехнулся, но в его глазах не было и тени веселья — лишь холодный расчет.

— Война, сэр, будет. Ее причина не восседает на английском троне. Ее причина — это формирующийся на наших глазах франко-испанский Левиафан, который готовится подмять под себя полмира. Любой английский монарх, будь то королева Анна или кто-либо иной, рано или поздно осознает необходимость браться за оружие. Вопрос лишь в том, — он понизил голос, наклоняясь ближе, — успеем ли мы вовремя. Если опоздаем, то можем и проиграть.

— А что с «Серебряным флотом»? — спросил Хосе, переходя к тому, что волновало его больше всего, чувствуя легкое облегчение от отсрочки.

— Ах, французы учли ошибки прошлого года, — сэр Ричард с видом знатока отхлебнул пива. — Сейчас в Вест-Индии находится эскадра, впятеро сильнее той, что вы видели прошлым летом. Командует ею старый морской волк, адмирал Шато-Рено. А если этого мало, там же крейсирует со своими кораблями другой ас — адмирал Дюкасс. — Он вздохнул, с ноткой досады. — Но, даже при таком раскладе, все там идет черепашьим шагом. Испанские власти почти не шевелятся. Наши люди докладывают, что раньше конца лета погрузка и отправка флота не состоится. Что, в принципе, дарует вам еще несколько месяцев безмятежного семейного счастья.

Он замолчал, давая Хосе прочувствовать облегчение от этой отсрочки, и в воздухе повисла пауза, наполненная потрескиванием камина. Затем его взгляд снова стал цепким и оценивающим.

— Но, прежде чем вы побежите обратно к вашей очаровательной супруге, у меня к вам есть еще несколько вопросов…

— Слушаю вас, — произнес Хосе, стараясь, чтобы его голос звучал нейтрально, но внутри нарастая тревога.

— Помнится, еще в самом начале нашего знакомства вы упомянули о том, что у вас есть родня в Португалии, — сказал сэр Ричард, и в его тоне не было ничего, кроме легкой светской беседы.

При упоминании Португалии Хосе внутренне напрягся, сердце забилось чаще. Странные совпадения всегда тревожили его, а этот разговор начинался подозрительно вовремя — словно англичанин читал его мысли. Но вопрос не содержал в себе ничего неуместного, и да, он припомнил, что когда-то, в самом начале их знакомства, мельком обмолвился об этом.

— Да, — осторожно подтвердил он. — Потомство старшего брата моего деда. Он унаследовал родовые земли в Португалии, тогда как мой дед, будучи младшим сыном, отправился искать счастья в Севилье. Еще моя старшая сестра, Мерседес, замужем за землевладельцем Мануэлем ди Торриш. Он, насколько я помню, делал еще и военную карьеру. — Хосе сделал небольшую паузу, глядя прямо на англичанина, стараясь уловить подтекст. — А к чему, можно спросить, ваш вопрос?

— Видите ли, в начале лета я, скорее всего, буду в Лиссабоне, — сэр Ричард развел руками, изображая легкое неудобство. — Чужеземцу, даже с официальными поручениями, всегда нужны надежные знакомства. Мне бы очень не помешали одно-два рекомендательных письма к людям с положением. Скажите, вы поддерживаете с португальской родней близкие отношения?

Хосе покачал головой, чувствуя, как его подозрения немного ослабевают — версия с рекомендациями звучала логично, но в глубине души оставался легкий осадок сомнения.

— Отношения поддерживал мой отец. Я же видел нашу португальскую родню только один раз, одиннадцать лет назад, на свадьбе сестры. Сам я был тогда почти ребенком. С сестрой у меня… тоже отношения не сложились, — он невольно понизил голос, тень старой боли мелькнула в глазах. — Она винила меня в смерти нашей матери; та умерла, рожая меня. Но я как раз собираюсь эти семейные связи восстановить.

— Каким образом? — с искренним, казалось, интересом поинтересовался сэр Ричард.

И тут Хосе понял, что настал идеальный момент для откровенности.

— Я как раз собирался сказать вам об этом, чтобы избежать недопонимания. Коммерческие интересы требуют перерегистрировать мои корабли под португальским флагом, а также восстановить торговые схемы моего отца. Если с первой задачей справится мой управляющий, то вторая требует моего личного участия. Я собирался отправиться в следующем месяце.

Лицо сэра Ричарда озарила широкая, довольная улыбка, в которой Хосе уловил нотку облегчения.

— Тогда, сэр, это сама судьба протягивает нам руку! — воскликнул он. — В таком случае, найдите меня в конце июня в «Энрике эль Навигадор» у Дворцовой площади. Там и поговорим подробнее.

Глава 6

Бретонской ветер

«Мы любим друзей не за то, что они прощают нам наши недостатки, а за то, что любят нас вместе с ними».

Мария фон Эбнер-Эшенбах

Седой, колючий ветер с Атлантики хлестал в лицо, забираясь под плащ и леденя щеки. Небольшая посыльная шхуна «Альбатрос» резала свинцовые воды залива Сен-Мало, направляясь в Брест. Огюстен де Сен-Поль, стоя у подветренного борта, смотрел на белопенные гребни волн, но не видел их. Его мысли были далеко, унесенные в недавнее прошлое, полное противоречий и горьковатого послевкусия.

Прошедшие месяцы отпуска после возвращения из адской Вест-Индии казались ему сном. Следуя совету дяди «вытряхнуть из головы желтую лихорадку», они с Жюстеном и Ксавье провели последнюю неделю ноября и начало декабря в Париже с таким размахом, что, казалось, дым от их кутежей долетал до самого Версаля. Рестораны, карточные столы, легкомысленные встречи с актрисами — Огюстену даже показалось, что им удалось растормошить вечно сдержанного Ксавье.

Тогда, в пьянящем угаре столицы, всё казалось простым и ясным. Он пригласил обоих друзей провести зиму в его родовом Шато де Сен-Поль. Но судьба внесла коррективы: Жюстена, к всеобщему сожалению, догнало письмо. Какая-то дальняя, благосклонная к нему тетушка отправилась к праотцам, включив его в завещание. Сокрушаясь, но с неизменной грацией, новоявленный наследник развел руками и отбыл куда-то под Лион — вступать в права и, несомненно, услаждать своим обществом провинциальных дам.

Ксавье же приглашение принял, но, в свойственной ему манере, парировал встречным: «А потом ко мне, под Сен-Мало. Мне и самому надо навестить родных перед летней кампанией. Проведем у нас месяц, а там найдем корабль с оказией до Бреста — дня за три доберемся».

Так и вышло. Рождество они отпраздновали в Шато де Сен-Поль — пышно, даже с некоторым размахом, раз уж сеньоры посетили замок на праздник. Январь пролетел в развлечениях, устроенных Огюстеном для друга: охота на кабана в заснеженных лесах, прогулки верхом по окрестностям, долгие вечера у камина с бутылкой старого бургундского и разговорами о море. Затем настал черед Бретани.

Дом родителей Ксавье, солидных бретонских буржуа, недавно купивших дворянство, поразил Огюстена своей основательностью. Никаких версальских изысков и кричащей роскоши. Массивная дубовая мебель, толстые стены, хранившие тепло даже в самые сырые дни, и вид из окон на суровую, но величественную бухту. Всё обставлено с комфортом, но без малейшей претензии. Стол был таким же: свежий, вкусный, но простой — наваристые похлебки, запеченная рыба, только что испеченный хлеб и добротное, без затей, вино.

Отец Ксавье, почтенный господин де ла Порт, отошедший от дел торговец, не скрывал гордости за сына-офицера. Он явно высоко ценил и дружбу того с «блестящим шевалье де Сен-Полем», как он величал Огюстена. Старший брат, наследник и продолжатель дел, жил отдельно и лишь изредка наведывался, чтобы повидаться с братом. Но настоящим открытием стала младшая сестра Ксавье, Анн-Мари.

Она была высокой, почти его роста, стройной блондинкой с лицом, которое, по оценке Огюстена, могло бы сводить с ума версальских щеголей, будь оно обрамлено модной прической. Но вместо этого — скромное платье и простая укладка, сковываемая буржуазной чопорностью. На её рукаве темнела траурная лента — напоминание о нареченном, скончавшемся от лихорадки несколько месяцев назад.

Несмотря на это, Огюстену было удивительно комфортно в этом доме. Анн-Мари оказалась умной и живой собеседницей. Они много болтали, играли в трик-трак и другие салонные игры, читали вслух. Огюстен, зная, что сестра друга — святое, а здесь и вовсе не Версаль, держал себя в рамках безупречной, но теплой учтивости. Правда, ему порой казалось, что старик де ла Порт как бы невзначай заговаривал о размере приданого дочери, словно намекая на что-то большее.

И вот, накануне их отъезда, случилось то, что отравило ему все приятные воспоминания. Случайно оказавшись в коридоре у полуоткрытой двери в маленькую гостиную, он подслушал разговор брата с сестрой.

Голос Ксавье, обычно спокойный, звучал раздраженно:

— Мне не нравится твоя легкомысленность, Анн-Мари.

— Что ты имеешь в виду? — ответил ее, более высокий и мелодичный, голос.

— Твое поведение с Огюстеном. Ты явно строишь ему глазки, и это заметно.

— А тебе-то что? — в ее тоне послышалась обида.

— Ты же еще траур носишь! — вспылил Ксавье.

— Ты прекрасно знаешь, что я не любила Пьера, — парировала она, и голос её дрогнул. — Это родители хотели этого брака, не я. Приличия требуют — я ношу эту ленту. Но сердцу не прикажешь!

— Только не говори, что ты успела в него влюбиться! — прозвучало с нескрываемым ужасом.

— Моя молодость уходит, Ксавье! Почему я не могу просто влюбиться? Хотя бы помечтать?

Последовала пауза, и затем Ксавье произнес тише, но так, что каждое слово впилось в Огюстена, словно игла:

— Послушай. Огюстен — отличный товарищ. Клянусь честью, я отдам за него жизнь, как, уверен, и он за меня. Но… как бы тебе сказать… я не уверен, что из него получится хороший муж.

Огюстен отшатнулся от двери, чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец обиды. «Не получится хороший муж…» Эта фраза жужжала в его ушах, как назойливая муха.

И вот теперь, на палубе качающейся шхуны, глядя на суровый профиль Ксавье, о чем-то беседующего со штурманом, он мысленно возвращался к этому моменту. Ветер, казалось, приносил отголоски того разговора. Сначала обида была острой, колючей. Но за дни пути она начала понемногу оседать, как муть в старом вине.

«Он видел нас с Жюстеном в Париже, — размышлял Огюстен, — видел, как мы тратим деньги и время на ветрениц из Оперы. Он знает мое версальское прошлое, где флирт был такой же валютой, как и ливры. Да, с его точки зрения, я — ненадежный человек, легкомысленный щеголь. На правду, как говорится, нечего обижаться».

Он вздохнул, и клубы пара вырвались из его губ в ледяной воздух. А потом он вспомнил то, что было для него главным, перевесившим всю горечь: «Он сказал, что готов отдать за меня жизнь. И я знаю, что это не просто слова. Этого… этого более чем достаточно, чтобы простить ему его мнение обо мне».

Огюстен выпрямился, смахнул с ресниц ледяную крупу и решительно шагнул по качающейся палубе к своему другу. Подойдя к Ксавье, он облокотился о фальшборт рядом с ним.

— Ну что, бретонец, скоро твой проклятый Брест? — спросил он, и в его голосе не было и тени недавней обиды, лишь привычная товарищеская усталость. — Надоело уже болтаться на этом утлом судёнышке. Пора бы и на настоящий корабль.

Ксавье повернул к нему своё замкнутое, обветренное лицо. В его глазах, цвета северного моря, мелькнула тень удивления, а затем — тихое, почти невидимое понимание. Он коротко кивнул.

—Скоро. Уж потерпи немного.

---

Брест встретил их привычной суетой военного порта. Ветер, пропитанный запахом смолы, соли и выброшенных на берег водорослей, был резок после провинциальной тишины Сен-Мало. Едва Огюстен и Ксавье ступили на скользкие от морской влаги плиты набережной, как из-за груды канатов возникла знакомая щеголеватая фигура.

— Наконец-то! А я уж думал, вы решили остаться в этой бретонской глуши навсегда!

Жюстен де Лаваль, сияющий, как полированная пуговица на новом мундире, широко улыбался. Он выглядел отдохнувшим и преисполненным самодовольства.

— Жюстен! — обрадовался Огюстен, пожимая ему руку. — Мы думали, ты увяз в наследственных делах.

— Ба! Формальности — для педантов, а радость — для друзей! — с пафосом воскликнул Жюстен, хлопая по плечу Ксавье. — Я вас тут уже неделю как поджидаю, томясь в одиночестве. И у меня есть повод для скромного празднества!

Он повел их в знакомый портовый кабачок «У старого Жиля», где в полумраке, среди дыма трубок и гула голосов, пахло жареными мидиями и кислым сидром. Устроившись за угловым столом с видом на бухту, где качались на якорях линейные корабли, Жюстен потребовал лучшего кальвадоса и, понизив голос до заговорщического шепота, принялся за рассказ.

— Итак, господа, представляете — наследство оказалось не мифом! Небольшое, но весьма милое имение. Дом, правда, требует ремонта, зато виноградник и пастбища приносят скромный, но стабильный доход. — Он сделал драматическую паузу, наслаждаясь их вниманием. — Но главное не это! Имение сопровождается правом на баронский титул!

Огюстен присвистнул, а Ксавье одобрительно хмыкнул.

— Поскольку наследование шло по женской линии, Его величество, разумеется, должен утвердить титул, — продолжал Жюстен, размахивая рукой. — Но почтенный мэтр нотариус заверил, что это чистая формальность. Ради ускорения сего благородного дела я, не моргнув глазом, оставил ему добрую часть годового дохода. Остальное — вот он я! — он звонко хлопнул себя по груди. — Спешил к вам, друзья мои, дабы отметить мое грядущее баронство в достойной компании!

— Поздравляем от всей души, барон! — улыбнулся Огюстен, поднимая глиняную кружку. — Выпьем за нового старого аристократа!

— За барона де Лаваля! — коротко добавил Ксавье, чокаясь с ними.

Они выпили. Крепкий кальвадос обжёг горло, разливаясь приятным теплом. Но на лице Жюстена, вдруг помрачневшем, появилась гримаса отвращения.

— Впрочем, была и другая, куда как менее приятная причина для поспешного бегства, — признался он, понизив голос. — Господа, вы не представляете! Все местные кумушки, едва заслышав о холостом наследнике с перспективой титула, словно стая гончих, взяли мой след! Меня пытались женить, представляете?! Я еле ноги унес.

Огюстен расхохотался, представив себе утонченного Жюстена в окружении провинциальных невест и их напористых мамаш.

— Добро пожаловать в мир ответственности, барон! — поддразнил он. — Теперь ты — желанная добыча.

— Уж лучше карибские пираты, — с пафосом вздохнул Жюстен, но в его глазах блестела веселая искорка. — Нет, господа, моя свобода и дружба с вами дороже всех титулов и незамужних дочек Лиона. Так что давайте пить еще, пока мы снова все в сборе и пока нас не поглотили волны грядущих кампаний и не оковали матримониальные цепи!

И они снова чокнулись, и на этот раз их смех был громким и искренним, заглушая шум портовой таверны. Впереди была война, океан и неизвестность, но сегодня вечером три друга, вновь собравшиеся вместе, праздновали простое человеческое счастье — удачу одного из них и радость встречи.

Глава 7

Награда не по заслугам

«Когда награда дается не по заслугам, она перестает быть наградой». Сенека

Королевская милость, даровавшая трем друзьям звание лейтенанта, была принята с должным почтением. Однако практическое воплощение монаршей воли в тесном мире брестской эскадры вызвало изрядную головную боль у начальства. Появление сразу трех молодых лейтенантов, требовавших соответствующих их чину должностей, напоминало необходимость втиснуть три новых паруса в уже сложившуюся оснастку.

Меньше всего проблем возникло с Ксавье де ла Портом. Старший лейтенант «Ренара», первый помощник капитана де ла Кюра, уже давно и не скрываясь мечтал о спокойной береговой службе. Как по заказу, в интендантстве нашлась вакансия, и он с облегчением уступил свое место надежному и знающему бретонцу. Так Ксавье, к его полному удовлетворению, стал старшим помощником на хорошо знакомом фрегате, по сути взяв бразды правления корабельной рутиной.

Судьба Жюстена де Лаваля, новоиспеченного барона, сложилась иначе. Его вновь направили на флагман «Террибль», где как раз заканчивались последние ремонтные работы. Командование возложило на него обязанности по надзору за окончанием ремонта и, что было куда обременительнее, по снабжению корабля. Бедный Жюстен, чья душа жаждала блеска шпаги и абордажных схваток, оказался в совершенно чуждой ему стихии счетов, накладных и бесконечных споров с портовыми чиновниками. Он тонул в бумагах и, к своему ужасу, вынужден был думать о качестве пеньки и количестве соленой говядины. Спасало его лишь то, что при любой возможности он мчался на «Ренар» за советом к Ксавье, который единственный понимал всю эту хозяйственную кухню.

Сложнее всего пришлось с Огюстеном де Сен-Полем. Год службы на флоте, даже отмеченный лихорадкой и участием в рискованных операциях, в глазах начальства был слишком мал для полноценной лейтенантской должности. Будь в Бресте его дядя, капитан де Сен-Поль, он наверняка бы нашел для племянника подходящее место. Но дядя то ли задержался в Шато де Сен-Поль, то ли отбыл в Париж, в министерство. В итоге судьба Огюстена оказалась в подвешенном состоянии.

Его оставили на «Ренаре», по замыслу штабных стратегов — для стажировки под мудрым руководством капитана де ла Кюра и его нового старпома, Ксавье. На практике же это означало, что Огюстен вновь занялся тем же, чем и в бытность энсином: вахтами, строевыми учениями, проверкой орудий и бесконечными мелкими поручениями. Золотые галуны лейтенанта на его мундире выглядели насмешкой, когда он, как и год назад, обходил палубу, выслушивая доклады боцмана.

Фрегат, уже отремонтированный и вновь оснащенный, вернулся к своей привычной службе — патрулированию вод у острова Уэссан. Однообразная серая гладь моря, крики чаек, привычные команды и скрип снастей снова затянули его, как болотная трясина. Блаженные дни отпуска, охота в родовом поместье, уютный дом Ксавье и даже веселая пирушка в честь баронства Жюстена — всё это забылось с пугающей быстротой, словно кануло в туманной дымке за кормой. Рутина, суровая и безразличная, вновь взяла его в свои железные объятия.

Они стояли на шканцах «Ренара», глядя на наливающееся вечерней медью море. Ветер трепал их волосы, а палуба под ногами мерно покачивалась. Взгляд Огюстена скользнул по эфесу шпаги на поясе Ксавье, и он удивился.

— Постой, а где же твоя версальская? Та, что от Его Величества? — спросил он. — Неужели ты ее потерял в какой-нибудь карточной партии? Я вижу лишь ту, что тебе вручил адмирал.

Ксавье положил руку на рукоять простого, но грозного толедского клинка, усмехаясь.

— Оставил дома. Отец, думаю, уже водрузил королевскую шпагу на стену в кабинете и хвастается перед всеми родственниками — “Смотрите, мой сын теперь фаворит короля!” А эта лежит в руке куда увереннее. А твоя? Небось, тоже решил, что изящная версальская красавица слишком нежна для морской соли?

— Моя тоже в Шато, — признался Огюстен с притворным вздохом. — Тяжелый толедский клинок адмиральской шпаги больше подходит для боя, чем изящная спица из Версаля. Представь, если б я ею махнул — она бы сломалась от первого же взгляда неприятеля!

Ксавье кивнул, его взгляд стал задумчивым, но с искоркой иронии.

— Именно. Эту шпагу я ощущаю как награду по заслугам. А та церемония… — он махнул рукой в сторону невидимого Версаля, — показалась мне слишком пышной для того, что мы на тот момент совершили. И знаешь, друг мой, если награда вручается не по заслугам, это обесценивает и саму награду, и того, кто ее получил. Словно король раздает конфеты детям, а не мечи воинам.

Огюстен притворно ахнул, скрывая внутреннее согласие, и схватился за сердце.

— Что я слышу? — улыбнулся он. — Вы подвергаете сомнению королевскую волю? Берегитесь, друг мой, так вы еще заявите, что нам нужна республика, а это уже пахнет изменой.

— Я верен присяге, — спокойно парировал Ксавье, но с лукавой усмешкой. — Но, знаешь, если вспомнить историю… Возьми Рим. Пока он был республикой, сколько там было истинных героев! И как мало их стало во времена Империи. Все эти Цезари — они же в итоге стали просто тиранами с венками на головах.

В памяти Огюстена всплыл зачитанный том Плутарха в переводе Амио, который он видел на полке в доме Ксавье. Сам-то он с облегчением распрощался с классиками по окончании домашнего обучения, но кое-что засело в памяти.

— Позволь с тобой не согласиться, — возразил он, разыгрывая серьезность. — Все эти герои — Сципионы, Помпеи, Суллы… они ведь не столько прославляли Рим, сколько резали друг друга, разоряли государство и бессчетно убивали своих же сограждан. Не поэтому ли воцарился Август, положив конец смутам? Посмотри на англичан — они попробовали республику и сами же от нее отказались, вернувшись к монархии. Боюсь, если и у нас кто-то вздумает ее учредить, результатом будет война всех против всех, похуже, чем во времена Фронды, о которых наши деды вспоминают с содроганием.

Ксавье посмотрел на него, и в уголках его глаз собрались лучики смешинок.

— Спорить не стану, — улыбнулся он, и в его улыбке была не уступка, а скорее понимание непреодолимости их различий. — Оставим республики римлянам и призракам прошлого. Нас ждут дела куда более осязаемые. — Он кивнул на темнеющий горизонт. — Патруль у Уэссана еще не окончен.

Глава 8

Затишье перед бурей

«Dicen: Paz, paz, y no hay paz. »

«Говорят: «мир, мир! », а мира нет. »

Иеремия 6:14

(Ла-Корунья. Конец 1701 – начало 1702 года; Зима; Весна)

Вернувшись в Ла-Корунью, Гонсало окунулся в службу с удесятеренной энергией. Но теперь его рвение обрело иную, более зрелую форму. Он не зверствовал и не карал за малейшую провинность, но стал въедливым и методичным. Каждое учение, каждая инспекция превращались в скрупулезный урок. Он терпеливо, раз за разом, объяснял, показывал, заставлял повторять — пока расчет не начинал действовать у орудия как единый механизм, а солдаты на патрулировании не переставали путать лево и право.

Медленно, неохотно, но гарнизон начинал меняться. Сквозь стену непонимания и отчуждения пробивалось уважение. Молодые лейтенанты, еще не успевшие обрасти коркой цинизма, и вовсе смотрели на подполковника с восторгом, видя в нем образец настоящего офицера.

Вне строя же оказалось, что подполковник — вовсе не чопорный сноб из Мадрида. За кубком вина в офицерском собрании он мог поддержать беседу и посмеяться над удачной шуткой. И офицеры, в большинстве своем такие же чужаки в этой суровой провинции, постепенно приняли его в свой круг. Он стал своим.

Немало этому способствовала Каталина. «Сеньора подполковница», как ее почтительно стали величать, в Ла-Корунье буквально расцвела. Ей нравился их просторный дом с видом на океан, который она с любовью обустраивала. Ей льстил ее новый статус — статус законной и уважаемой супруги. Здесь никто не знал, что они с Гонсало обвенчались меньше года назад, а до этого шесть лет жили «во грехе».

Но главным ее счастьем было то, что тень доньи Исабель, мучительный призрак возвышенной и неудовлетворенной страсти ее мужа, наконец-то исчезла из их жизни. Возможно, Гонсало и не испытывал к ней, Каталине, тех бурных, почти поэтических чувств, что питал к этой аристократке. Но ее простому женскому сердцу было достаточно куда более ценного дара — осознания, что в его сердце теперь царила только она одна.

С ее столичными манерами и живым умом Каталина быстро завоевала расположение жен офицеров и местных дворянок. Вскоре сложился свой круг: дамы собирались то у нее в гостиной за чашкой шоколада, то в чьем-то другом доме, их дети играли вместе. Жизнь, некогда казавшаяся ссылкой, не просто налаживалась — она обретала прочность и тепло, которых им так не хватало в Мадриде. И в центре этого нового мира, этой крепнущей цитадели, стояли они двое — Гонсало и Каталина. Уже не как любовники, прячущиеся от чужих взглядов, а как муж и жена, опора друг для друга.

---

Помимо строевой муштры и инспекций, которыми Гонсало занимался открыто, существовала и другая, скрытая сторона его службы. Все чаще, отбыв положенное время в казармах, он под предлогом вечерней прогулки направлялся в порт, где его уже ждал Рои.

Дело сдвинулось с мертвой точки, когда Гонсало, простимулировав контрабандиста парой золотых дублонов, велел ему усилить наблюдение за доном Фадрике. Средства для этих темных операций ему предоставил не кто иной, как отец Сальвадор, настоятель скромной приходской церкви Святой Марии.

Аббат Пио в Сантьяго не ограничился общими обещаниями помощи. Он дал Гонсало имя и пароль: «Найдите в Ла-Корунье отца Сальвадора. Скажите, что вас послал паломник из Пинарио. Он — наши уши в городе и наш курьер, когда нужно миновать официальные каналы». Отец Сальвадор оказался неказистым, молчаливым человеком в потертой сутане, с цепким, умным взглядом. Он не задавал лишних вопросов, лишь кивал, открывая кошелек с церковными деньгами, предназначенными «на благочестивые нужды», каковыми аббат счел борьбу с сепаратистами.

Однако золото, уплаченное Рои, не принесло желанных плодов. Информатор выдохнул, вытирая потный лоб в душной каморке таверны: «Осторожен он, ваш граф, как змея. Говорят, ружья покупает через лиссабонских купцов. А его прихвостни в деревнях шепчутся, что скоро, мол, из Мадрида новые подати придут, хуже прежних. Мужики ропщут, конечно. Но кто „они “? Имена? Свидетели? Пф-ф…» Рои развел руками. — «Схватить первого сеньора провинции на основе пьяных пересудов в кабаке… Ну, вы сами понимаете, сеньор подполковник, это же несерьезно».

Гонсало мрачно кивнул. Он и сам это понимал. Он стоял перед стеной — высокой, прочной и абсолютно неосязаемой. Он знал, что заговор существует, чувствовал его дыхание, но не мог указать на него пальцем. Оставалось лишь одно — готовиться к буре, которую видел лишь он, и ждать, когда противник совершит первую ошибку. Если совершит.

---

Зимой в деятельности Гонсало наступило вынужденное затишье, чего никак нельзя было сказать о погоде. Атлантика обрушивала на Ла-Корунью всю свою ярость. Океан, из свинцового превратившийся в черный, бушевал у самых стен города, ветер ревел в печных трубах, завывая басом, от которого дребезжали стёкла. Свинцовые тучи без конца низвергали на город то ледяной дождь, то колючий град, а изредка — редкий, мокрый снег, тут же превращавшийся в грязную кашу.

Гонсало с тревогой поглядывал на Бланку. В Мадриде зимы были куда мягче, и ребенок постоянно хворал. Здесь же, на удивление, всё обошлось парой легких насморков. Возможно, секрет был в самом доме. Он был сложен из толстого гранита, словно крепость, и построен с учетом здешнего климата: нигде ничего не свистело и не дуло, а большие камины и печи исправно изгоняли сырой холод. Да и Гонсало не поскупился, закупив для семьи добротные шерстяные плащи и теплое нижнее белье.

И потому, несмотря на бушующую за окном непогоду, в их доме царили уют и покой. Каталина, сидя за рукоделием у камина, была даже довольна этим заточением. Муж, оторванный штормом от бесконечных гарнизонных дел, теперь проводил вечера с ней и дочерью. Они читали вслух, разговаривали, а Бланка, разложив на ковре кукол, устраивала им домик под присмотром отца. Гонсало, слушая, как ветер бьется о ставни, чувствовал странное, двойственное ощущение: с одной стороны — тревогу от вынужденного бездействия, а с другой — глубокое, прежде незнакомое ему чувство семейного мира, который оказался прочнее любой каменной стены.

---

Весна принесла в Ла-Корунью долгожданное тепло. Смягчился свирепый океанский ветер, солнце по-настоящему пригревало камни мостовых, и в воздухе запахло цветущим дроком и соленой свежестью. Но во всех прочих отношениях продолжалось затишье. Рутина службы и тщетные попытки раздобыть доказательства против дона Фадрике тянулись медленно и однообразно.

События сдвинулись с мертвой точки лишь в мае. И первую новость Гонсало принесла Каталина.

Одним теплым вечером, когда он, сытно поужинав, с наслаждением смаковал свой вечерний стаканчик хереса, Каталина, уложив Бланку, подошла к нему. Вздохнув, она положила руку ему на плечо и тихо сказала: — Ну, сеньор подполковник, готовьтесь к Рождеству принимать пополнение.

Он не сразу понял. Года три назад у Каталины случился выкидыш, после чего она больше не беременела. Они смирились с мыслью, что Бланка — их единственный ребенок, и, надо сказать, его это тогда не особо огорчило.

Когда до Гонсало наконец дошел смысл ее слов, он медленно поставил стакан.

— Ты уверена? — спросил он, глядя на нее широко раскрытыми глазами.

— Долго сама не могла поверить, — тихо ответила она, и на ее губах дрогнула счастливая улыбка. — Сегодня была у вдовы Марселы, она подтвердила. Видимо, святой Иаков и впрямь благословил нас.

Гонсало встал и приобнял ее, ощущая под ладонью ее плечо, такое хрупкое и знакомое.

— Кто бы мог подумать, — прошептал он, глядя в ее сияющие глаза, — что воздух Галисии настолько целебен.

Он откинулся назад, и его лицо озарила широкая, чуть растерянная улыбка.

— Что ж, — с напускной суровостью произнес он, — постарайся родить мне настоящего галисийца.

Глава 9

Холодный прием

«Чтобы идти вперед, надо знать, откуда ты пришел. Иначе как ты поймешь, куда идешь?»

Исаак Башевис Зингер

(начало мая 1702)

Лиссабон встретил их пьянящей смесью запахов — соленого морского бриза, жареных каштанов и пыли, взбиваемой ветром с крутых улиц. Они сняли просторный, но не роскошный дом в приличном квартале, откуда было удобно добираться и до порта, и до аристократических холмов.

С первого же дня компания разделилась по фронтам работ. Дон Хуан де Ортега, вооружившись кипами документов и несгибаемым терпением, с головой ушел в бюрократическое море португальских канцелярий. Перерегистрация кораблей под новым флагом была делом тонким, требовавшим и лести, и настойчивости, и звонкой монеты.

Именно дон Хуан, верный своей привычке все делать основательно, взялся и за прояснение семейной географии Хосе Диего. Адрес Дуарте де Куриэля в аристократическом районе был ему известен и раньше, по делам покойного дона Антонио. Но для поисков остальных он задействовал свои деловые связи. Один из стряпчих, с которым он вел дела по кораблям, за умеренную мзду разыскал адрес не только Луиша де Куриэля, скромно проживавшего на одной из тихих улочек, но и уточнил расположение поместья Мануэля ди Торриш.

— В регионе Алкобаса, сеньор, — доложил он Хосе, развернув карту. — Места там знатные, славятся своими виноградниками. Дорога займет часа четыре, не меньше.

Поблагодарив управляющего, Хосе удалился в свой кабинет и провел вечер за написанием писем. Трех писем. Каждое было выдержано в почтительных, но достойных тонах, где он, Хосе Диего де Куриэль-и-Монтемайор, просил о возможности представиться и засвидетельствовать свое почтение.

Ответы пришли в течение недели. Все три. Бумага — качественная, с гербовыми печатями. Стиль — безупречно вежливый, приглашающий в гости в определенный день и час. И от всех трех веяло таким ледяным, безличным холодом, что, читая их, Хосе невольно передернул плечами.

Хайме, наблюдавший за этим эпистолярным ритуалом с привычным недоверием, хмыкнул, потирая свою вечно небритую щеку.

— Ну что, сеньор, поздравляю с приглашениями, — проворчал он. — Только вы ухо востро держите. Богатые родственники — хищники почище крокодилов, редко по-настоящему рады внезапным гостям. Особенно таким, от которых, как им кажется, ничего, кроме проблем, не дождёшься.

«Сноб и скелет в шкафу» (9 мая)

Карета с гербом Куриэлей, который Хосе велел изобразить на дверце, подкатила к особняку Дуарте де Куриэля. Дом был именно что роскошным — массивным, из светлого камня, с витыми решетками на окнах. Но обилие позолоты на карнизах, вычурные статуи в нишах и кричаще яркие вазоны с цветами выдавали отсутствие вкуса, подмененное демонстративным богатством, словно хозяин стремился заглушить сомнения в своем статусе.

Его провели в кабинет, где за массивным письменным столом из темного дерева восседал хозяин. Дуарте де Куриэль, мужчина лет шестидесяти, с тяжелым, одутловатым лицом и холодными, оценивающими глазами, не предложил сесть, пока Хосе не представился.

— Итак, племянник, — начал он, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. — Допустим, вы тот, за кого себя выдаете. Ваш отец… о его кончине мне известно. Но обстоятельства туманны. Говорили, инквизиция проявила интерес. В чем его обвиняли? — В его голосе сквозило не сочувствие, а опасение, слово он проверял, не заражен ли гость чумой, которая могла перекинуться и на него, запятнав репутацию семьи.

Хосе, сдерживая вспыхнувшее раздражение — укол в старую рану, — кратко и сухо изложил версию о клевете конкурентов, стараясь не выдать горечи. Затем, желая сменить тему, он упомянул, что намерен нанести визит и их родственнику, Луишу де Куриэлю.

Реакция была мгновенной и яростной. Лицо Дуарте побагровело, вены на шее вздулись.

— Держитесь от этого человека подальше! — прошипел он, ударив кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула. — Если, конечно, не разделяете его убеждений! — Он с презрением выплюнул последнее слово, словно яд. — Денег у него нет, вам нечего у него искать.

В этот момент Хосе все понял — остро, как удар кинжала. Его не видят как равного, как члена семьи. В нем видят оборванного просителя, пришедшего с протянутой рукой, нищего родственника из далекой Испании. Гордость, которую он выковал в себе за месяцы борьбы и утрат, вспыхнула белым огнем, обжигая изнутри.

— Сеньор, — его голос стал тихим и стальным, как клинок в ножнах. — Я желаю видеть дона Луиша по одной лишь причине: он — Куриэль. Я пришел не для того, чтобы просить, а чтобы предложить. Что касается денег, — Хосе позволил себе насмешливо улыбнуться, глядя прямо в глаза дяде, — то, несмотря на потери, мне удалось сохранить два корабля и капитал в партнерстве с банкирским домом Мендес. Я здесь, чтобы возродить дело моего отца, а не выпрашивать милостыню.

Преображение Дуарте было поразительным, почти комичным в своей внезапности. Словно по мановению волшебной палочки, алчный блеск в его глазах сменил гнев. «Мендес… Корабли… Капитал…» — эти слова подействовали на него сильнее любого зелья, разжигая жадность, как ветер — пламя.

— Ну, разумеется, дорогой племянник! — воскликнул он, и его лицо расплылось в неестественной, деловой улыбке, фальшивой, как позолота на карнизах. — Я вижу, что в вас течет кровь вашего отца, человека дела!

Он заговорил о возобновлении торговли, о выгодах, голос стал масляным, полным расчета. Было решено, что дон Хуан и управляющий Дуарте, некий Бернарду, вскоре согласуют детали.

— А затем, — с напускным радушием заключил Дуарте, — мы устроим скромный семейный ужин. Я представлю вас моей жене и детям.

Провожая Хосе к выходу, он вдруг положил ему руку на плечо с фамильярностью, которой не было ещё минуту назад, — жест, полный притворной теплоты.

— А вы, конечно, навестите вашу сестру, Мерседес? Передайте ей… мой искренний поклон. Я жду от нее вестей.

Последняя фраза прозвучала многозначительно, заставляя Хосе насторожиться, как охотника — шорох в кустах. Выйдя на улицу, он понял, что выиграл первый раунд, но война с этим хищным человеком только начинается — война за доверие, влияние и, возможно, за тайны семьи.

«Тайна старого солдата» (11 мая)

Дом Луиша де Куриэля оказался скромным, но опрятным, затерянным в лабиринте тихих улочек, где эхо шагов тонуло в тишине. Его встретил сам хозяин — сухопарый, подтянутый мужчина лет пятидесяти пяти, с седыми висками и пронзительным, усталым взглядом бывшего военного. В его осанке и твердом рукопожатии чувствовалась былая офицерская выправка, но в глубине глаз таилась тень невысказанной боли, словно шрам от старой раны.

Интерьер был простым: добротная, но потертая мебель, на стенах — портрет молодого офицера и женский профиль, полный меланхолии. В углу на полке стояла модель фрегата — напоминание о морях, забравших слишком многое. По дому неслышно скользили две девочки-подростка с большими, серьезными глазами — внучки, в которых угадывались черты пропавшего без вести отца, добавляя дому ауру тихой скорби.

— Я ценю ваш визит, дон Хосе, — сказал Луиш, его голос был ровным, но без тепла, как зимний ветер. — Но, должен предупредить, я не в состоянии ничем вам помочь. У меня нет ни связей, как у моего брата, ни капиталов.

Хосе попытался намекнуть, что помощь может быть взаимной, что семья должна держаться вместе, но Луиш мягко, но неуклонно парировал каждое предложение, словно за каменной стеной, возведенной годами одиночества. Лед, сковавший беседу, казался нерушимым, и Хосе почувствовал легкий укол разочарования — еще один мостик к прошлому, ведущий в никуда.

Чтобы хоть как-то поддержать беседу, Хосе стал рассказывать о себе, упомянул о женитьбе:

— Моя жена, Рахель… она из Амстердама. Ее семья исповедует иудаизм.

Эффект был мгновенным. Луиш замер, его отстраненность вдруг исчезла, уступив место жгучему, изучающему интересу, словно в темной комнате зажгли свечу.

— Ясно, — медленно проговорил он, и в его глазах вспыхнула искра чего-то похожего на надежду, смешанную с облегчением. — Значит, вы… понимаете.

С этого момента беседа потекла совсем иначе, словно растаял лед. В его кабинете, под портретом сына, Луиш тихо, обреченно, как исповедь перед неизбежным, поведал свою страшную тайну. О том, как после того, как море забрало их мальчика, он и его умирающая от горя жена, словно в поисках последнего прибежища, тайно вернулись к вере своих далеких предков — иудаизму, скрытому от глаз инквизиции.

— Мы искали утешения там, где искали его наши прадеды, — прошептал он, голос дрожал от воспоминаний. — Дуарте… он знает. И боится. Он считает, что я затягиваю петлю на шее всей нашей семьи. Потому и отрекся от меня, как от прокаженного.

Хосе, потрясенный глубиной этого доверия — внезапным, как вспышка молнии, — рассказал ему об Амстердаме, о том, как люди разных вер могут жить бок о бок, не опасаясь костра, в городе, где толерантность — не миф, а реальность.

— Ваша тайна умрет со мной, — сказал Хосе, и это была не просто вежливость, а клятва, данная человеку, потерявшему слишком много, чтобы терять еще и надежду, — клятва, скрепленная общим наследием.

Когда беседа подошла к концу и Хосе собрался уходить, Луиш ненадолго вышел, оставив гостя одного с мыслями. Вернувшись, он с неловкой торжественностью произнес:

— Сегодня вечером у нас… семейное празднество. Начало праздника Шавуот. Если вы и ваша супруга… — он запнулся, подбирая слова, не нарушающие конспирацию, взгляд полный уязвимости, — …разделяете уважение к древним законам и писаниям, мы будем рады, если вы останетесь.

Хосе понял, что это высшее проявление доверия, какое только может предложить этот скрытный и многострадальный человек, — дверь в сокровенное, открытая после лет изоляции. Он остался.

Хосе Диего, хотя и был крещен и воспитан в католической вере, никогда не был человеком глубоко религиозным. Примерно с шестнадцати лет отец, дон Антонио, просветил его относительно подлинной семейной истории. Он узнал, что даже в четвертом поколении для чопорного испанского общества он оставался «новым христианином», да еще и из той ветви семьи, что предпочла позорить герб коммерцией, а не прославлять его на полях сражений. С другой стороны, отец почти ничего не рассказал ему о еврейских традициях — то ли не желая, то ли и сам уже мало что зная.

Подлинным открытием иудаизма для него стала жизнь в доме доктора Даниэля и беседы с Рахель. В Голландии евреи исповедовали свою веру открыто, и Хосе с Хайме по воле судьбы присутствовали на некоторых праздниках. Хосе запомнил шумное веселье Пурима и торжественную, полную глубокого смысла трапезу на Песах. Даже более ревностный католик Хайме как-то признал: «Вера как вера, не хуже прочих. Уж точно лучше, чем у протестантских собак».

Но то, что происходило в доме дона Луиша, праздником назвать было трудно. Это было скорее тайное собрание, полное напряженной осторожности. В полумраке внутреннего патио супруга Луиша, донья Сезария, зажгла свечи, но каждая из них была помещена внутрь глиняного кувшина, чтобы скрыть пламя от посторонних глаз, — символ вечного страха перед доносом. Вполголоса, почти шепотом, дон Луиш прочитал благословение — совсем не так, как это громко и торжественно, нараспев, делал доктор Даниэль. Ритуальная часть на этом и завершилась, оставив в воздухе ощущение не столько святости, сколько гнетущей бдительности, словно тень инквизиции витала над столом.

За скромной трапезой из вина, лепёшек и нескольких видов сыра Хосе обратился к хозяину:

— Дон Луиш, разрешите мне снять шляпу. Сидеть за столом в ней мне непривычно и неудобно.

Луиш с легким удивлением взглянул на него.

— Вы ведь не впервые на еврейском празднике, дон Хосе, — заметил он, и в его голосе сквозил не упрек, а любопытство, смешанное с легкой грустью.

— На таком — впервые, — честно признался Хосе, чувствуя неловкость.

Он рассказал, как отмечали Пурим в Амстердаме. Заповедь, предписывающая напиться до состояния, когда «не отличишь злодея Амана от праведного Мордехая», произвела особенно сильное впечатление на Хайме.

— Доктор Даниэль, впрочем, заметил, что в исполнении этой заповеди все же не стоит чрезмерно усердствовать, — с улыбкой добавил Хосе, пытаясь разрядить обстановку, но в душе ощущая контраст между той свободой и здешней скованностью.

Луиш выслушал его, и на его усталом лице на мгновение мелькнула тень горькой зависти и бесконечной тоски, словно воспоминание о недостижимом рае.

— Сколь же счастлива должна быть жизнь в Голландии, — тихо, больше для себя, чем для гостя, произнес он, голос полон невысказанной боли. — Когда можно не прятать свечи в кувшины и не шептать молитвы, боясь собственной тени.

Эти слова, прозвучавшие в почтительной тишине патио, ярче любых описаний раскрыли всю пропасть между свободой Амстердама и вечным страхом Лиссабона, где вера была не светом, а тенью.

Дон Луиш медленно осушил свой бокал, поставил его на стол и после долгой, тягучей паузы, глядя куда-то в сторону потемневшего сада, спросил:

— Дон Хосе, скажите… там, в Голландии, при такой открытости и свободе, с такой женой… Имея полную свободу выбора… вы никогда не задумывались о том, чтобы вернуться к вере своих предков?

Хосе Диего почувствовал, как вопрос повис в воздухе, острый и неизбежный, заставив сердце сжаться. Он ответил не сразу, тщательно обдумывая каждое слово.

— Дон Луиш, я, конечно, не ревностный католик, но все же… — он слегка развел руками, голос полон искренней задумчивости. — В бою, в минуту смертельной опасности, я взываю к Божьей Матери, а не кричу «Шма, Исраэль! ». Это вошло в плоть и кровь. Это часть меня. Я часто думал, что должно случиться с человеком, чтобы он сменил веру. Должно произойти нечто… переворачивающее душу, меняющее саму его суть. Но тогда… тогда это буду уже не я, а кто-то другой. А я… я хочу остаться собой.

— Вы говорите о себе, дон Хосе, — мягко, но настойчиво возразил Луиш, его глаза загорелись тихим рвением. — Но забываете о Всевышнем, Которому мы должны служить. В этом — суть нашей веры!

— Вы говорите так, дон Луиш, — Хосе покачал головой, голос твердый, но уважительный. — Но ведь и католики, и протестанты, и даже мавры говорят, что служат Ему. А Он, видимо, и правда милосерден, коль терпит всех. Чем мне действительно нравится Голландия, так это тем, что там каждый может служить Господу в согласии со своей совестью, в меру своего понимания. И это, по-моему, и есть высшее проявление веры — когда тебя к ней не принуждают.

Луиш внимательно посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на удивление и горькую иронию, смешанную с уважением.

— Воля ваша, дон Хосе… Вы, может, и католик, но рассуждаете как самый что ни на есть настоящий еврей.

Хосе не мог сдержать легкой, смиренной улыбки, чувствуя теплоту родства в этой иронии.

— Что поделаешь, дон Луиш… Кровь, знаете ли, свое возьмет. Она всегда сказывается.

Он провел вечер в этом скромном доме, полном памяти и тайной веры, чувствуя, что обрел не просто родственника, а союзника, связанного с ним узами, куда более прочными, чем простая кровь, — узами общего поиска света в темноте.

«Сестра и ее долги»

Поместье Мануэля и Мерседес ди Торриш встретило Хосе Диего не роскошью, но следами былой, пошатнувшейся респектабельности. Сад был ухожен, но крыша главного дома требовала починки, а краска на ставнях облупилась, словно символизируя скрытые трещины в жизни хозяев. Сестра, сильно постаревшая для ее тридцати лет — морщинки у глаз, седина в волосах, — встретила его в прохладной гостиной с тем самым отстраненным радушием, которое ранит больше, чем прямая враждебность. Ее муж, Мануэль, в офицерском мундире, был вежлив, но его взгляд блуждал где-то за окном, а лицо хранило печать постоянной озабоченности, как у человека, несущего бремя, слишком тяжелое для его плеч.

За обедом Мерседес, отодвинув тарелку, наконец заговорила о главном, тихим, полным напряжения голосом.

— Я пыталась найти тебя, Хосе. После известия о смерти отца я писала в Севилью, спрашивала в Кадисе. Все говорили, что ты исчез.

— Обстоятельства вынудили меня действовать быстро и не афишировать свой путь, — уклончиво ответил Хосе, чувствуя укол вины за молчание.

— Я понимаю, — она кивнула, но в ее глазах читался упрек, глубокий, как старая рана. — Тогда спрошу прямо. Завещание отца… Он что-то упомянул обо мне?

Хосе почувствовал, как под взглядом сестры ему стало не по себе, словно он снова был тем мальчиком, которого она винила в смерти матери. Он рассказал правду: о разорении, о бегстве, о том, что единственным активом, который удалось спасти, стали два корабля, и то лишь благодаря партнерству с Мендесом.

Лицо Мерседес побелело, как полотно. Она молча смотрела в стол, и Хосе понял, как рушится ее последняя надежда, — надежда, которая держала ее на плаву в эти годы. Когда же он упомянул «поклон» от Дуарте, Мерседес встала и вышла из столовой, шаги эхом отозвались в коридоре, полные невысказанной боли.

«Ну что ж, — подумал Хосе с горечью, сердце сжалось от воспоминаний, — насильно мил не будешь. Она и так меня не любила, а теперь и последняя причина для привязанности исчезла».

Но тут же перед ним возник образ отца. Дон Антонио, с грустной улыбкой говоривший: «Твоя сестра, Хосе, вылитая твоя мать. Та же гордость, та же преданность семье. Жаль, ты не увидел ее». Во имя этой памяти, во имя отца, который их обоих любил безоговорочно, он не мог просто уйти, оставив всё как есть.

Хосе повернулся к Мануэлю, его голос звучал твердо, но тон он выбрал примирительный и полный сочувствия:

— Дон Мануэль, я вижу, здесь что-то не так. Я могу ошибаться, но мне кажется, сестра относится ко мне не просто как к нелюбимому брату. Я действительно не понимаю, что происходит, но я не ваш враг. Объясните, и я помогу, чем смогу.

Мануэль тяжело вздохнул, гордость боролась в нем с отчаянием, лицо исказилось, словно от боли.

— Дела наши, дон Хосе, плохи, — начал он сдавленным голосом, опустив взгляд. — Я служу в королевской гвардии. Это почет, связи, будущее для наших сыновей. Но служба при дворе… это золотая клетка. Тратишь на мундиры, приемы, подношения больше, чем получаешь жалования. Хозяйством заправляет Мерседес. Два года назад ей представился случай — купить старый виноградник по бросовой цене. Она, зная о щедрости вашего отца, заняла деньги у соседа, рассчитывая, что дон Антонио поможет покрыть долг. Но потом… случилось несчастье.

Он помолчал, собираясь с мыслями, пальцы сжались в кулак.

— Чтобы не опозорить семью, пришлось искать, у кого занять. Обратились к вашему родственнику, Дуарте. Он дал денег, но потребовал долговую расписку на сумму, значительно большую занятой, — видите ли, ему нужно компенсировать недополученную прибыль. Теперь он требует вернуть долг, а из-за всей этой политической неразберихи торговля наша идет хуже некуда. Мерседес надеялась, что хоть какая-то часть наследства… — Он развел руками, в глазах мелькнула безысходность. — А теперь надеяться не на что.

В этот момент Хосе всё встало на свои места — ясно, как солнечный свет после бури. И холодность сестры, и ее интерес к завещанию, и реакция на имя Дуарте. Это была не личная неприязнь, а страх финансового краха и отчаяние, маскируемые гордостью.

Вернувшись в город, Хосе собрал экстренный совет — если это можно было так назвать. За столом, заваленным картами и счетами, сидели только он и дон Хуан.

— Итак, дон Хуан, ситуация ясна. Мой родич Дуарте не просто стяжатель, он — хищник, сующий свои щупальца в мою семью. Это нельзя оставить без ответа, — Хосе откинулся на спинку стула, его взгляд был холоден и решителен, голос полон сдержанной ярости. — Вот что мы сделаем.

Он отчеканил пункты, ударяя пальцем по столу, словно вбивая гвозди:

— Первый ход — против Дуарте. Завтра же вы идете к нему. Скажите, что я в восторге от наших договоренностей, но есть одна небольшая загвоздка. Скажите, что, пока мы с вами обсуждали детали, ко мне поступило… альтернативное предложение о сотрудничестве. Дайте понять, что есть и другие люди, заинтересованные вести с нами дела. И что мое решение о выборе партнера теперь целиком зависит от его готовности проявить добрую волю в одном деликатном семейном вопросе — а именно, в деле о долговой расписке моей сестры. Он должен аннулировать ее. Полностью. То, что он дал в долг моей сестре, он получит от меня, но ни дуро больше.

— Он взбесится, — хмуро заметил дон Хуан, качая головой.

— Конечно. Но он алчен. И он поймет, что потеряет гораздо больше. Угроза должна сработать.

— Второй ход — для Мерседес. Я не собираюсь унижать ее подачкой. Мы предложим ей и Мануэлю деловое партнерство. Я инвестирую в их виноградник — закуплю новые бочки, найму хорошего винодела, что необходимо. А в обмен мы получаем эксклюзивное право на поставку их вина для наших операций. Это даст им стабильный доход, сохранит лицо и нам в перспективе прибыльно.

— Хороший портвейн в Англии нарасхват, да и в Голландии уйдет по хорошей цене, — кивнул дон Хуан, глаза загорелись интересом.

Хосе замолчал, обдумывая самый тяжелый пункт. Затем вздохнул и продолжил, глядя в окно на огни Лиссабона, где мерцали надежды и тени прошлого.

— И третий, главный ход. Дон Хуан, вам в ближайшее время придется чаще бывать в Кадисе и Севилье. Насколько я знаю, наши дома и земли не конфискованы, а просто опечатаны. Найдите там хорошего, надежного и дорогого стряпчего. Я дам вам доверенность. Продайте всё. Всё до последнего клочка. Кроме… — голос Хосе дрогнул, воспоминания нахлынули волной, — кроме дома в Севилье и загородного имения. Там наш семейный склеп.

— Я понимаю, сеньор.

— Из вырученных денег, — жестко продолжил Хосе, сжимая кулак, — вы возьмете себе достойную комиссию. Двадцать процентов. Не спорьте, вы их заслужили. С остальным устройте дела Мерседес так, чтобы она и ее семья больше никогда не знали нужды. Пусть это будут надежные активы, приносящие стабильный доход. Если что-то останется — вложите в наше общее дело.

Он встал и подошёе к окну, отворачиваясь от дон Хуана, чтобы скрыть эмоции.

— А мне… Мне из всего того, что осталось там, если, конечно, не все разворовали, нужна лишь моя библиотека, фамильные портреты и… пара безделушек на память. Больше мне там ничего не надо.

В его голосе звучала не только горечь прощания с прошлой жизнью, но и твердая решимость построить новую, в которой он был уже не жертвой обстоятельств, а архитектором своей судьбы и защитником своей семьи.

Впервые за долгое время Хосе Диего почувствовал не тяжесть проблемы, а ясность цели. Он был больше не просителем, а хозяином положения. И он был намерен спасти свою сестру, пусть даже она никогда его за это не полюбит. Он делал это для отца. И для себя.

Непрошенный визит.

Карета Хосе Диего подняла облака пыли на подъездной аллее к поместью сестры. Мерседес приняла его в гостиной, и ее лицо было холодной маской, скрывающей удивление и раздражение от непрошеного визита.

— Мануэль вернется к вечеру, — сухо ответила она на вопрос о муже, даже не предложив Хосе сесть.

— Для формальностей его присутствие необходимо, — парировал Хосе, сохраняя спокойствие. — Но суть дела я изложу сейчас.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и положил его на стол между ними, как рыцарь, бросающий перчатку.

— Ваша долговая расписка Дуарте. Долг аннулирован. А ваше вино будет продаваться через наши с ним общие каналы. Поэтому на его предстоящем званом вечере твое присутствие с мужем обязательно.

Мерседес побледнела, как мрамор камина за ее спиной.

— Я не могу и не хочу его видеть! — выдохнула она с ненавистью. — Этот стервятник!

Хосе не стал спорить. Его голос прозвучал спокойно и твердо, словно он отмерял каждое слово:

— Я понимаю. Он хищник и алчен. Но отец, который был отличным судьей характеров, говорил, что его слово в делах — нерушимо. И он — наша кровь. Ты ему ничего не должна. Пусть он опускает глаза при твоем появлении.

Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза, заставляя услышать не упрек, а трезвый расчет, полный заботы.

— Мы должны научиться делить с ним один стол. Я не всегда буду здесь, чтобы прикрывать тебя. Но если мы будем действовать вместе — мы сохраним и положение, и состояние. У тебя растут дети. У меня, даст Бог, будут. Наш долг — быть мудрее наших обид ради них.

Эта речь, лишенная упреков, полная прагматичной заботы о будущем, заставила ее защиту дать трещину. Впервые за этот визит она по-настоящему взглянула на брата. Ее тон смягчился, в нем проскользнула робкая забота, когда она стала расспрашивать о его жизни, о женитьбе на Рахели.

И тогда, заметив его пристальный, задумчивый взгляд, она спросила:

— Почему ты так на меня смотришь?

Хосе улыбнулся с легкой, непривычной для него грустью, воспоминания о прошлом сжали сердце.

— Отец часто говорил, что ты — вылитая мать. Я пытаюсь представить, какой она была.

Эти слова сломали лед окончательно. Мерседес разрыдалась — не истерично, а тихо, горько, от нахлынувших лет тоски, одиночества и непосильной ноши. Она любила Мануэля, знала, что он действительно будет с ней «в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии», но все хозяйственные тяготы лежали на ней — в эпоху, где женщина в аристократической семье должна была балансировать между достоинством и отчаянием. Ее ошибка в расчетах, поставившая семью на грань краха… И вот этот брат, которого она, шестилетняя, обвинила в смерти обожаемой матери, просто пришел и спас их всех — ее, Мануэля, детей, — не потребовав ничего взамен и не бросив ни единого упрека. Так, как сделал бы их отец.

Вытирая слезы, она посмотрела на него, и в ее голосе впервые прозвучало что-то похожее на нежность, теплоту, давно забытую:

— А ты… ты вылитый отец. В твоей манере сидеть, в этом взгляде, в твоей решимости… Я слышу его в твоих словах.

В тот миг они перестали быть разделенными годами обид братом и сестрой. Они стали хранителями общего наследия.

— Хорошо, — тихо сказала Мерседес. — Мы приедем на этот вечер.

Она соглашалась ехать к Дуарте — не как униженная должница, а как равный партнер и полноправная представительница семьи Куриэль.

Глава 10

«Жертва ферзя»

«Война — это шахматная партия, где фигуры — люди, а цена ошибки — жизнь». Наполеон Бонапарт

Зал заседаний в Арсенале Бреста, пропитанный запахом старого дерева, морской соли и воска, в конце апреля 1702 года был полон напряженного ожидания. Длинный дубовый стол, за которым сидели капитаны и высшие офицеры эскадры, напоминал палубу линейного корабля перед сражением.

Во главе стола с деланной важностью, которой не хватало внутренней уверенности, восседал председательствующий — Луи-Александр де Бурбон, граф Тулузский. Его адмиральский стаж, насчитывавший девятнадцать лет, был пустой формальностью, ибо звание Адмирала Франции признанный бастард Короля-Солнца получил, будучи пяти лет отроду. Рядом с двадцатичетырехлетним адмиралом, словно грозный и молчаливый памятник былой морской мощи, сидел вице-адмирал Жан д’Эстре. Семидесятивосьмилетний старец, чье лицо было изрезано морщинами, словно море штормами, знал и блистательные победы над голландцами, и горький позор, когда он умудрился загнать свою эскадру на рифы у Кюрасао, потеряв больше половины кораблей.

«Молокосос и старик, — пронеслось в голове у капитана де Сен-Поля, стоявшего у карты. — Боже, за что караешь!?»

Капитан прибыл в Брест утром, сразу с дороги направившись в Арсенал с депешами из Версаля. Огюстен, проживавший у него и настроившийся на долгую беседу за завтраком, был разочарован: дядя, лишь умывшись и переодевшись, бросил на ходу «поговорим вечером» и исчез. Теперь причина этой спешки была ясна. Депеши, которые он привез, произвели эффект разорвавшейся бомбы.

Основной приказ Короля-Солнца был прост и категоричен: не вступать в рискованное генеральное сражение. Людовик XIV требовал беречь флот как козырь, используя его для прикрытия коммуникаций и рейдерских операций. Но был и второй, более сложный приказ: немедленно снарядить два самых быстроходных фрегата — «Ренар» и «Эгль» — для усиления эскадры адмирала Шато-Рено и доставки ему секретных приказов.

Именно здесь и заключалась адская проблема. Английский флот уже практически блокировал Брест. Войну ждали со дня на день. Отправлять два фрегата без прикрытия было самоубийством. Их неминуемо перехватили бы и захватили вместе с бесценными секретными депешами.

В зале повисла тягостная пауза. Граф Тулузский смотрел на карту растерянным взглядом, а д’Эстре, погруженный в свои мысли, молчал, не решаясь высказаться первым.

Именно в этот момент капитан де Сен-Поль решил взять инициативу в свои руки. Сделав шаг вперед и исполнив необходимые словесные реверансы в адрес начальства, он четко и ясно изложил дерзкий план.

— Ваши превосходительства, господа, — начал он, обращаясь ко всем, но глядя на графа Тулузского. — Позвольте предложить решение. В море должна выйти не пара фрегатов, а целая эскадра под командованием одного из ваших флагманов, например коммодора на «Террибле».

Он подошел к карте, его палец лег на линию выхода из Бреста.

— Задача эскадры — идти тем же курсом, что и фрегаты, прикрывая их собой. Если война будет объявлена и мы встретим превосходящие силы англичан, эскадра вступает в бой и связывает противника. В это время фрегаты, не ввязываясь в сражение, используя свою скорость и замешательство врага, поднимают все паруса и уходят на юг. Как только на эскадре удостоверятся, что фрегаты оторвались и ушли, эскадра выйдет из боя и отступит под защиту береговых батарей.

В зале воцарилась тишина, а затем граф Тулузский, чье лицо просияло от внезапного облегчения, воскликнул:

— Блестяще! Капитан, это решение блестяще! Мы выполним волю короля, не рискуя фрегатами и депешами!

Старый д’Эстре медленно кивнул, и в его потухших глазах мелькнула искорка одобрения. План был рискованным, но это был единственный шанс. Жертва ферзя ради спасения проходной пешки.

---

Середина мая 1702 года.

Французская эскадра одной вытянутой кильватерной колонной вышла в открытое море. В ее хвосте, словно две неуловимые тени, скользили «Ренар» и «Эгль» — фрегаты, чья тайная миссия вела их в далекую Вест-Индию. На мостике «Ренара», сжав руки за спиной, стоял капитан де Сен-Поль, лично курировавший операцию. Атмосфера на кораблях была пропитана тревожным ожиданием; каждый матрос и офицер понимал — они идут на прорыв сквозь вражеский строй.

И вот уже на следующий день с марса прокатился пронзительный крик: «Паруса на горизонте! Англичане!»

На горизонте, перекрывая путь, вырастала грозная стена парусов. Английская эскадра, превосходящая по числу вымпелов, начала разворачиваться в линию баталии. Сомнений не оставалось — война объявлена.

«К бою!» — эхом разнеслось по «Ренару». Сердца Огюстена и Ксавье сжались в комок, когда они увидели, как «Террибль» и другие четыре корабля прикрытия, не колеблясь, заняли позицию между ними и англичанами, превратившись в живой щит.

Воздух разорвался оглушительным грохотом сотен орудий. Море заволокло едким пороховым дымом, сквозь который мелькали вспышки выстрелов и с воем летели ядра. «Террибль», объятый клубами дыма, отчаянно отстреливался, принимая на себя основной удар.

Именно в этот миг капитан де Сен-Поль, не повышая голоса, отдал роковой приказ: «Вперед!»

«Ренар» и «Эгль», будто хищники, сорвавшиеся с цепи, поймали попутный ветер и ринулись вперед, выскальзывая из-за линии своих кораблей. Но путь им преградил верткий английский фрегат, оторвавшийся от своего строя в надежде перехватить добычу.

Капитан «Эгля» не дрогнул. Его фрегат, не сбавляя хода, обрушил на англичанина весь бортовой залп. Раздался оглушительный треск — и бизань-мачта врага, переломленная пополам, рухнула за борт. «Ренар», шедший следом, довершил разгром, всадив залп в корпус неудачника.

«Он наш! Залп по палубе и на абордаж!» — крикнул Огюстен, с азартом сжимая эфес шпаги. Ксавье, стоя рядом, с горящими глазами кивнул. Англичанин был беспомощен, как раненый зверь.

Но капитан де Сен-Поль, холодный и непоколебимый, как скала, лишь покачал головой. «Приказ есть приказ. Мы здесь не для того, чтобы брать призы».

«Ренар» и «Эгль», к изумлению команды, резко отвернули, дав по инерции последний залп из кормовых орудий по искалеченному противнику, и, подняв все паруса, устремились на юг, в чистую воду.

Огюстен и Ксавье, стоя у кормового релинга, смотрели назад. Сквозь клубящийся дым они видели, как «Террибль», избиваемый, но непокоренный, продолжал вести свой отчаянный бой. Грохот канонады медленно отдалялся, растворяясь в шипении волн под килем. Они выполнили приказ. Они прорвались. Но в их душах, вместо ликования, поселилась ледяная тяжесть. Судьба их друга Жюстена оставалась скрытой за пороховым дымом, клубящимся уже далеко за кормой.

---

На «Ренаре» царила гнетущая, неестественная тишина. Она была гуще порохового дыма и тяжелее свинцового предгрозового неба. Ликования не было. Было недоумение, смешанное со стыдом. Команда, еще несколько минут назад неистовствавшая у орудий, теперь молча убирала следы боя. Они видели, как англичанин, этот грозный противник, дрогнул под их залпами, как он беспомощно замер, получив страшные повреждения. Победа была так близка, так очевидна! Но вместо того чтобы добить врага и взять богатый приз, они… повернулись к нему кормой и бежали. Бежали, оставив своих товарищей из эскадры прикрытия в кровавом аду. На многих лицах читалось одно и то же: они чувствовали себя не победителями, а предателями.

Огюстен не выдержал. Он нашел капитана де Сен-Поля на шканцах, неподвижно смотрящим на темнеющую с севера воду.

— Месье! — голос Огюстена дрогнул от нахлынувших эмоций. — Мы почти победили! Англичанина можно было взять! А мы… мы просто сбежали. Мы оставили их там… — он махнул рукой в сторону давно скрывшегося за горизонтом боя.

Капитан де Сен-Поль медленно повернулся. Его лицо было каменной маской, но в глазах, устремленных на племянника, горела усталая, тяжелая дума.

— Мы не бросили их, лейтенант, — его голос был тихим, но каждое слово падало, как молот. — Мы выполнили приказ. Единственный приказ, который имел значение сегодня. «Террибль» и другие корабли прикрытия знали свою задачу. Их долг — быть щитом. Наш долг — быть клинком, который должен достичь цели.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание.

— Их жертва, их готовность принять бой, позволит адмиралу Шато-Рено получить два фрегата и секретные депеши. Это не просто «усиление». Это может решить исход всей кампании в Вест-Индии. Иногда, чтобы выиграть партию, приходится жертвовать сильной фигурой. Сегодня такими фигурами были они. — Он посмотрел на Огюстена прямо. — Завтра можем быть мы. И тем более, — капитан добавил чуть мягче, — у эскадры был четкий приказ: отходить под защиту береговых батарей, как только они убедятся, что мы оторвались. Они не принесены в жертву до последнего человека. Они сделали свое дело и тоже уйдут.

Огюстен молчал. Ледяная логика слов дяди проникала в душу, растапливая горячий порыв обиды, но оставляя после себя горький, вязкий осадок. Он посмотрел на Ксавье, стоявшего поодаль, и увидел в его глазах то же самое понимание — гениальное, математически выверенное и оттого невыносимо жестокое. Их друзья, их товарищи, весь «Террибль» с Жюстеном на борту… все они были разменной монетой в большой игре.

Фрегаты шли дальше на юг, в кромешную тьму наступающей ночи. Огюстен и Ксавье остались на палубе, опершись о фальшборт. Они не сговаривались, но оба смотрели на север, туда, где за горизонтом оставался кипящий котел боя и судьба их друга. Они выполнили долг. Миссия была успешной. Но в их душах, накрепко спаянных теперь не только дружбой, но и общей виной, поселилась неизбывная тревога. Это была не радость, а горечь победы, купленной слишком дорогой ценой.

Глава 11

Гром приближается

«No hay peor sordo que el que no quiere oír»

«Нет хуже глухого, чем тот, кто не хочет слышать.»

Кеведо

В начале июня в Ла-Корунью, как вестник бури, ворвался запыленный курьер из Мадрида. Новость, которую он привез, облетела город быстрее океанского бриза: Англия и Голландия объявили войну Франции и Испании.

Почти сразу же, словно поджидая этого сигнала, в гарнизон нагрянула инспекционная комиссия из столицы. Цель — проверка готовности к отражению нападения с моря. Возглавлял ее седовласый генерал дон Альваро де ла Серда, обладатель важного вида и безупречного, хоть и устаревшего, мундира.

К удивлению генерала, проверка прошла не как обычно — под лихорадочную спешку и отчаянные попытки скрыть недостатки. Вместо этого он увидел расчеты у исправных орудий, солдат, знающих свои маневры, и аккуратные журналы учета. Дон Альваро был искренне поражен.

— Потрясающе, подполковник, — произнес он, с одобрением глядя на прошедшие четким строем роты. — В такой глуши — и такая подготовка. Вы делаете честь мундиру.

Воспользовавшись моментом, Гонсало осторожно высказал давно выношенную просьбу:

— Ваше превосходительство, при всей нашей готовности, дополнительные силы и несколько современных орудий для укрепления бухты Виго были бы весьма кстати…

Генерал благосклонно-снисходительно покачал головой:

— Вероятность нападения на ваш участок, милейший, ничтожна. Все силы противника будут брошены на Средиземноморье. А раз у вас и так всё в полном порядке, то и отвлекать ресурсы с приоритетных направлений нет никакой необходимости. Вы и сами прекрасно справляетесь!

Гонсало понял. Подкрепления не будет. Эта мысль легла на его плечи тяжелее, чем любое снаряжение. Даже последовавшая вслед за инспекцией благодарность губернатора и туманное обещание скоро представить его к производству в следующий чин не вызвали в его душе ничего, кроме горькой усмешки. Он получил похвалу за то, что приготовился к бою, и отказ в праве этот бой выиграть. Он оставался один на один с надвигающейся грозой, с единственным оружием — своей подготовкой да тенью заговора, который в Мадриде упорно отказывались замечать.

---

В начале сентября в Ла-Корунью, словно подхлестнутый самим дьяволом, ворвался еще один курьер из Мадрида. Пыльный, с помутившимся от бессонницы взглядом, он потребовал немедленной и строго приватной встречи с губернатором. После этой встречи лицо губернатора стало цвета мокрого пепла, а из порта срочным порядком, едва не порвав снасти, отчалило посыльное судно, уходящее на юг.

Для Гонсало, однако, принесенные вести недолго оставались тайной. Уже на следующее утро губернатор созвал экстренный военный совет, на который пригласили и подполковника.

Кабинет был погружен в гнетущую тишину, когда губернатор, обведя собравшихся тяжелым взглядом, начал:

— Господа, получены высочайшие распоряжения. Ожидается прибытие «Серебряного флота».

В зале пронесся сдержанный гул удивления. Один из старших офицеров осторожно заметил:

— Но, ваше превосходительство, «Серебряный флот» всегда идет в Кадис. Так заведено.

— В Кадис сейчас и лодка не пройдет! — резко оборвал его губернатор. — Проклятые англичане и голландцы с армадой в полсотни кораблей обложили порт со всех сторон. Там идет нешуточное сражение. С другой стороны, — он понизил голос, словно боясь, что его подслушают сами стены, — гранды и его Высокопреосвященство кардинал Портокарреро, при всей преданности Его Величеству Филиппу Пятому, категорически против того, чтобы вести сокровища во французские порты — в Брест или Ла-Рошель. Боятся, что серебро там и останется.

Он откашлялся и выпрямился, стараясь придать голосу уверенность.

— Учитывая все обстоятельства, а также то, что последняя столичная инспекция дала самую лестную оценку боеготовности нашего гарнизона и порта, высочайшим решением… флот будет перенаправлен для разгрузки сюда, в Галисию. В Виго.

Губернатор снова обвел взглядом офицеров, на лицах которых читалось смятение и неподдельный ужас.

— Теперь, господа, я выслушаю ваши соображения по этому вопросу. Как обеспечить безопасность флота и сокровищ, равных которым свет не видывал.

Гонсало молчал, чувствуя, как ледяная волна накатывает на него изнутри, сжимая сердце предчувствием беды.

---

Кабинет губернатора был наполнен табачным дымом и напряженным молчанием после оглашенной новости. Первым нарушил его комендант порта, бригадир дон Альваро Рока — этакий служака, знающий свое дело, но мыслящий сугубо в рамках устава.

— Ваше превосходительство, — начал он, с уверенностью водя пальцем по карте залива Виго, — если отбросить панику, то ситуация даже выгодна. Бухта Виго географически идеальна для стоянки флота. Вход в залив — тот самый пролив Рандейра — узкий, его легко контролировать. Если грамотно расставить батареи, это будут настоящие Фермопилы для любого врага, осмелившегося сунуться в эту пасть!

Гонсало, до этого молча слушавший, не выдержал. Его палец лег на карту в другом месте.

— С вашего позволения, дон Альваро, Фермопилы — это когда за спиной у тебя стена, а не мышеловка. Вот мыс Мортейро, на севере. Там стоит старая батарея, которой лет двадцать. Ее огневая мощь ничтожна против линейного корабля. А вот мыс Рандейра, на юге — ключевая высота, которая господствует над входом. И что мы там видим? Ровным счетом ничего! Она не укреплена. Это не Фермопилы, это распахнутые ворота.

Он перевел палец на пологий восточный берег бухты.

— А здесь, — его голос стал жестче, — у нас и вовсе голая береговая линия. Если враг пошлет десантные шлюпки, они высадятся, даже не чихнув. И тогда все наши «Фермопилы» у пролива окажутся у них в тылу. Флот в бухте будет как на ладони.

Губернатор, до этого благосклонно кивавший коменданту порта, нахмурился. Он поднял руку, прекращая спор.

— Дон Гонсало, я с уважением отношусь к вашему мнению и вашей предусмотрительности. Это ваша прямая обязанность — предвидеть наихудшее развитие событий. — Его тон был гладким и успокаивающим. — Составьте, пожалуйста, подробный отчет обо всех слабых местах обороны и необходимых мерах. Я самым срочным образом отправлю его в Мадрид и лично истребую подкрепление и ресурсы.

Гонсало поклонился. Он прекрасно понял: губернатор не собирался предпринимать ничего, кроме перестраховки. Отчет ему был нужен не для действий, а для оправдания на случай катастрофы. «Сделал всё, что мог, предупреждал, вот даже бумага есть». Но именно поэтому отчет следовало составить. «Делай, что должен, и будь что будет», — с горькой решимостью подумал Гонсало.

Следующие дни он провел в седле, доводя до ума хоть что-то. Он перераспределил немногочисленные силы, организовал посты наблюдения, проверил запасы пороха. Встретиться с Рои не было ни времени, ни сил.

И лишь когда основное было сделано, а дальнейшая деятельность превращалась в бессмысленную суету, он дал послабление и себе, и подчиненным, и выбрался в порт. Он уже собирался уходить, раздосадованный, когда из вечерней мглы появилась знакомая сутулая фигура.

— Давно не виделись, сеньор подполковник, — хрипло произнес Рои.

Они пропустили по стаканчику кислого вина в углу таверны. И тогда Рои, понизив голос до шепота, выложил сенсацию.

— Мой человек из его дворца говорит… Дон Фадрике на прошлой неделе отбыл в Лиссабон. По «торговым делам». — Контрабандист усмехнулся. — Но его люди уже болтают вовсю, даже не скрываются. Ваша милость, он едет не за товаром. Он едет договариваться с англичанами. Он предложит им Виго как идеальную базу для атаки в обмен на поддержку их флотом, когда они поднимут восстание против Мадрида.

Гонсало замер, сжимая в руке глиняную кружку. Худшие его опасения оказались не просто правдой. Они уже сбывались. Враг не только шел с моря — он уже был внутри и собирался впустить тех, кто приближался по волнам.

Глава 12

Искусство наводить мосты

«Самая выгодная сделка — это когда человеку продают то, что он уже давно хотел купить, но не знал, где это продается».

Стендаль

Конец мая 1702 года выдался на удивление мягким. В воздухе, еще не успевшем раскалиться от летнего зноя, витали ароматы цветущего жасмина и морского бриза. В аристократическом квартале Шиаду, в изящном особняке маркизы де Алвор, царило оживление. Хозяйка, женщина с умными, чуть усталыми глазами и безупречными манерами, устраивала суаре на французский манер. Некогда, будучи в Париже с мужем, занимавшим тогда пост португальского посланника, она была очарована салонами знаменитых дам-интеллектуалок и, вернувшись на родину, завела собственный.

Среди гостей в этот вечер были старые знакомые маркизы — Мерседес и Мануэль ди Торриш. Донья Мерседес в последнее время редко появлялась в свете, и маркиза была искренне рада видеть подругу. Однако та уведомила, что приедет с братом, и вот она представила маркизе изящного молодого человека, одетого с той неброской элегантностью, что отличала последнюю парижскую моду. (Перед отъездом Хосе Диего основательно обновил гардероб, благо прошлогоднее плавание принесло более чем солидный доход).

Маркиза, будучи лет на пять старше Мерседес, оценивающе окинула гостя взглядом. «Хорош, но слишком молод», — мелькнуло у нее в голове, ибо в последнее время она невольно рассматривала всех мужчин как потенциальных любовников. Брат Мерседес говорил на португальском с сильным, певучим испанским акцентом, но его французский — язык, обязательный в ее салоне, — оказался безупречным.

— Дон Мануэль, дон Хосе, прошу, чувствуйте себя как дома! — с легкой улыбкой обратилась она к мужчинам, а затем, взяв Мерседес под руку, воскликнула: — Мерседес, дорогая, сколько мы не виделись! Мне столько нужно тебе рассказать!

В итоге Хосе Диего был предоставлен сам себе: Мануэля почти сразу перехватил его сослуживец, желавший поделиться какими-то важными новостями; сестра, оживленная, с сияющими глазами, увлеклась разговором с хозяйкой. Хосе оказался за одним из столов в обществе кузин маркизы — доньи Изабел, женщины лет сорока с умным, насмешливым взглядом, и доньи Леонор, значительно более молодой и робкой. Рядом сидел пожилой, но прямой как струна мужчина с лицом, обветренным морскими штормами, — отставной адмирал португальского флота, дон Гаспар де Сильвейра, и его приятель, представленный как профессор Коимбрского университета, дон Рикардо Алвареш. Напротив Хосе расположился молодой священник, представленный, впрочем, как аббат Мендоса, автор какого-то философско-религиозного трактата, который Хосе, разумеется, не читал.

Он впервые оказался в таком обществе и чувствовал себя немного неловко, но портвейн был превосходен, и он, потягивая рубиновую влагу, с удовольствием поглядывал на сестру. Мерседес словно сбросила лет десять; эту разительную перемену он заметил еще на недавнем приеме у Дуарте. Та встреча прошла в строго деловой обстановке, все детали сотрудничества были тщательно обговорены. Мануэль при этом откровенно маялся от скуки, а когда они наконец оказались на свежем воздухе, с облегчением выдохнул:

— Я всё понимаю, всё это важно и необходимо, но до чего же тоскливо! Дорогая, мы просто обязаны вывести твоего брата в свет. Это самое меньшее, что мы можем для него сделать.

И вот теперь, наблюдая, как Мерседес легко и непринужденно парит в привычной для нее стихии, Хосе мысленно благодарил зятя. Возможно, этот вечер сулил не только светские условности, но и новые, полезные знакомства, способные открыть двери в мир, где коммерция встречалась с влиянием.

Хосе Диего вполуха прислушивался к беседе за столом, лениво следя за игрой света в бокале с портвейном. Темой был недавний уход из жизни английского короля Вильгельма и восшествие на престол королевы Анны. Донья Леонор, вся в розовых оборках и наивном восторге, увлеченно щебетала:

— Это само провидение явило высшую волю! Мы, женщины, в отличие от вас, господа, совсем не воинственны по своей натуре. Вот увидите, королева Анна принесет, наконец, мир Европе! Что вы думаете об этом, дон Хосе?

Вопрос застал его врасплох, сердце слегка екнуло от внезапного внимания. Хорошие манеры требовали вежливо согласиться с дамой, поддержать ее сентиментальный взгляд. Однако Хосе слишком долго общался с купцами, банкирами и бывалыми моряками, чьи суждения были лишены светского глянца. Потому он сказал то, что думал на самом деле, просто и без обиняков:

— Боюсь, сеньора, войне всё-таки быть. Вне зависимости от того, кто будет сидеть на английском троне — король или королева.

Адмирал дон Гаспар громко и одобрительно хмыкнул, его глаза загорелись интересом. Аббат Мендоса, шокированный такой прямотой, всплеснул руками, лицо исказилось. Дамы хором, с притворным ужасом, воскликнули:

— Но почему?

— Дело, если угодно, не в личности монарха, а в географии, — пояснил Хосе, уже увлекшись своей мыслью, голос набирал уверенность. — Объединение французского и испанского королевств под одним скипетром создает силу, способную подмять под себя всю Европу. А если учесть их заморские владения, особенно испанские серебряные рудники… то получается, что Версаль будет диктовать свою волю половине известного мира. Этого не потерпят ни английские лорды, чей карман зависит от торговли, ни голландцы, чье существование на ней построено, ни Империя. Последняя, впрочем, как мы знаем, уже воюет.

Хосе не заметил, как его монолог сделал его центром всеобщего внимания, голоса затихли, бокалы замерли в руках. Остальные гости за соседними столиками притихли, прислушиваясь, салон превратился в импровизированную аудиторию. Вскоре разгорелась оживленная дискуссия. Адмирал, хмуро кивая, взял сторону Хосе, его бас гремел в поддержку. Аббат Мендоса и профессор Алвареш, в свою очередь, хоть и соглашались, что франко-испанская уния — сила грозная, но утверждали, что воевать против нее — чистейшее безумие, на которое никто не отважится, их аргументы летали, как стрелы.

Спор, грозивший перерасти в настоящий диспут, был внезапно прерван явлением позднего гостя. В гостиную вошел солидный, богато одетый мужчина, знакомый, судя по всему, всем, кроме Хосе. Он учтиво приветствовал хозяйку. Донья Изабел, наклонившись к Хосе, шепотом пояснила: «Дон Себастьян де Мелу, важный чин в министерстве иностранных дел».

Тот, извинившись за опоздание, обвел взглядом собравшихся и поднял бокал, который успел протянуть ему слуга.

— Господа, меня задержали чрезвычайно важные известия, только что пришедшие с курьерским кораблем, — его голос прозвучал звеняще четко в наступившей тишине, эхом отразившись от стен. — Итак, за ваше здоровье и… за грядущие испытания. Англия и Голландия объявили войну Франции и Испании.

В гостиной повисла гробовая тишина, прерываемая лишь далеким шумом улицы. Все взоры, полные изумления и страха, разом обратились к Хосе Диего. Его простые, лишенные изысков слова оказались не мнением, а пророчеством. Война, в которую никто не верил, стала реальностью, и в этот момент он из застенчивого гостя превратился в человека, чьего следующего слова ждал весь салон, воздух сгустился от ожидания.

---

Июль 1702 года выдался на редкость ясным и теплым. Поместье Мерседес и Мануэля ди Торриш, утопающее в зелени виноградников Алкобасы, сияло обновленной свежестью. Белоснежные стены главного дома, только что подкрашенные, ярко горели на солнце, ставни были выкрашены в глубокий зеленый цвет, а в саду, тщательно ухоженном, буйствовали розы и жасмин. Поводом для празднества стал день ангела младшего сына, девятилетнего Бенедикта.

Для Мерседес это торжество было больше, чем просто семейным событием. Это был символ возвращения к нормальной жизни. С того момента, как бремя долга перед Дуарте упало с ее плеч, она постепенно возвращала себе и своей семье привычный, достойный образ жизни. Деньги, отложенные на возвращение долга, остались в ее распоряжении, и большую их часть она решила вложить в дом, который за годы скрытой нужды успел обветшать. Ремонт занял чуть больше месяца, и теперь, когда дом вновь обрел былой блеск, она с радостью и легкой гордостью распахнула его двери для гостей.

За это время Хосе Диего не просто наладил отношения с сестрой — он стал неотъемлемой частью ее семьи. Сложилась добрая традиция: каждую пятницу он приезжал в имение и оставался до понедельника. С ним неизменно являлся Хайме, встреченный здесь с искренним радушием. Хосе рассказал сестре, как этот угрюмый ирландец по воле их отца сопровождал его в изгнании, а потом остался рядом, хотя мог бы давно обзавестись своим хозяйством и жить в покое. После этого Хайме в доме ди Торриш стал своим человеком, и для него всегда накрывали отдельный прибор за обеденным столом.

Иногда наведывался и дон Хуан де Ортега. Для Мерседес он был живой нитью, связывающей ее с беззаботной порой детства в родительском доме в Севилье. Она помнила его еще молодым управляющим, вечно озабоченным и деятельным. Теперь же, кроме ностальгических бесед, они вместе с Хосе и Мерседес с головой погрузились в дела ее виноградников, и их совместные усилия уже начинали приносить первые, весьма обнадеживающие плоды.

Но главной неожиданностью для самого Хосе стала его привязанность к племянникам, Жуану и Бенедикту. Особенно он подружился со старшим, Жуаном. Мальчик, находившийся в том возрасте, когда жадно впитываются впечатления, смотрел на загадочного дядюшку, объездившего полсвета и плававшего к таинственному Золотому Берегу, с нескрываемым обожанием. Хосе, в свою очередь, с удивлением обнаруживал в себе отцовские инстинкты, с удовольствием обучая Жуана азам фехтования или рассказывая ему о далеких морях.

С Мануэлем же отношения переросли в легкую, прочную мужскую дружбу. Они часто виделись и в Лиссабоне, где Хосе стал своим человеком в офицерском кругу зятя.

После того памятного суаре у маркизы де Алвор репутация Хосе Диего в лиссабонском свете переменилась в одно мгновение. Если бы дело происходило в Париже, его неизбежно взяли бы в изящный, но неумолимый оборот многочисленные представительницы прекрасного пола, почуявшие в нем загадочного и перспективного молодого человека. Однако Лиссабон, при всей своей утонченности, был далек от фривольной раскованности французских салонов. Португальские дамы держались сдержанно, ограничиваясь томными взглядами и легким, едва уловимым кокетством. Лишь немногие, самые смелые, передавали ему приглашения через Мерседес, что, впрочем, считалось безупречно приличным.

С мужской половиной общества все оказалось проще и прямее. Первым, без лишних церемоний, взял его на абордаж адмирал дон Гаспар де Сильвейра. Узнав, что, несмотря на юный возраст, Хосе Диего не только пересек океан, но и дважды участвовал в морских боях, пожилой адмирал, чьи глаза навсегда сохранили привычку вглядываться в горизонт, увидел в нем своего человека. Сам дон Гаспар хвастался нечасто, но с гордостью вспоминал службу в далекой Гоа, где ему, тогда еще молодому лейтенанту, довелось гонять пиратов Малабарского побережья. Однако большинство его сослуживцев по Лиссабонской эскадре не имели и такого опыта, понюхав порох разве что на учениях.

И вот дон Гаспар нашел собеседника, который знал не понаслышке свист ядер над головой, вкус страха в горле и вес шпаги в руке в пекле настоящего абордажа. Этот молодой человек с реальным, выстраданным знанием дела слушал его рассказы не с вежливой скукой, а с понимающим участием, задавая точные, профессиональные вопросы. Адмирал, человек суровый и скупой на похвалы, практически счел его за равного, несмотря на бездну лет и званий между ними.

Он отступился от Хосе лишь тогда, когда заручился его твердым обещанием посетить его дом.

— Сеньор, — сказал дон Гаспар, хмуро, но с одобрением в глазах, глядя на него, — у меня собираются не светские пустобрехи, а люди серьезные. Просоенные моряки, с мозолями на руках и морской солью в крови. Вам будет с кем поговорить.

Адмирал не преувеличивал. Благодаря ему Хосе Диего близко познакомился с целым кругом морских офицеров — как тех, что несли службу на кораблях Его Величества, так и тех, кто, устав от тягот флота, перешёл на службу в могущественные торговые компании. Эти знакомства, завязанные за бокалом крепкого португальского вина в кабинете дона Гаспара, оказались бесценными, открывая перед ним не только двери в кабинеты портовых чиновников, но и давая доступ к информации, которую в светских гостиных не услышишь.

Хосе Диего с изумлением обнаружил, что редкий вечер у него оставался свободным. Он оказался втянут в самый настоящий водоворот светской жизни — то, о чем в бытность свою в Кадисе он мог лишь мечтать. Высокомерная испанская знать, чьи генеалогические древа уходили корнями в эпоху Реконкисты, и слышать не желала о неродовитом дворянине из «новых христиан», да еще и запятнавшем герб коммерцией. Имя Куриэль открывало ему двери домов богатых негоциантов, но доступ в салоны высшей аристократии для него был заказан.

Португальцы, как выяснилось, не страдали подобной надменностью. Их страна была беднее, многие знатные семьи издревле имели доходы от торговли, и купеческая жилка в генеалогии не считалась постыдным клеймом. Связи зятя-гвардейца, его собственное эффектное и пророческое, как все теперь считали, «выступление» на суаре у маркизы де Алвор — и вот он желанный гость во многих «хороших» домах Лиссабона.

И всё же, к собственному удивлению, Хосе отметил про себя: если бы всё это случилось с ним два года назад, он был бы на седьмом небе от восторга. Теперь же он находил бесконечную череду раутов, балов и званых вечеров изматывающе утомительной. Он по-прежнему мог с легкостью поддерживать беседу, остроумно флиртовать с прекрасными дамами и с еще большим удовольствием завязывать деловые знакомства. Но где-то в глубине души он чувствовал пустоту.

Посреди блеска и шума он тосковал по Рахели. Его душа по-настоящему отдыхала не в пышных гостиных, а в уютном доме сестры, за игрой в шахматы с племянником Жуаном. В этих тихих вечерах была та самая простота и теплота, которые он так ценил в Амстердаме, сидя с женой у камина, пока их безмолвная партия на шахматной доске неизбежно и по взаимному молчаливому согласию перерастала в куда более увлекательные и страстные «игры». Этот дом, а не бальные залы, стал его истинным убежищем.

С середины июня Хосе Диего стал частым гостем в отеле «Энрике эль Навигадор», славившемся не только удобным расположением, но и превосходной кухней. В последний четверг месяца, поднимаясь по лестнице в общий зал, он с приятным удивлением заметил знакомую фигуру у окна. Сэр Ричард, отпивавший кофе с видом человека, созерцающего суету улицы без малейшего к ней интереса, был, пожалуй, тем, кого Хосе был искренне рад видеть.

Они уселись за угловым столиком, заказали несколько блюд, составлявших гордость местного повара — сардины на гриле, тушёного с моллюсками осьминога и густой рыбный суп «катаплана», — и, отдав дань светским условностям, быстро перешли к делу.

Сэр Ричард в нескольких сжатых, отточенных фразах пояснил, что прибыл в Лиссабон в качестве неофициального помощника Джона Метуэна, английского посланника.

— Моя задача, дорогой дон Хосе, — понизив голос, сказал он, оглядываясь через плечо, — собирать разведданные о настроениях при дворе его величества дона Педру и найти… неформальные подходы к ряду влиятельных фигур. Аристократия, министры — вы понимаете.

Он отхлебнул вина и продолжил, как бы размышляя вслух:

— Видите ли, в прошлом году король Педру, движимый вполне понятной осторожностью, заключил альянс с Францией и Испанией. Его государство, если взглянуть на карту, со всех сторон, кроме океана, окружено испанскими владениями. Против одной Испании португальцы, что доказано историей, имеют шансы устоять. Но против объединенной мощи французской и испанской армий… вряд ли. Сэр Джон всеми силами пытается убедить короля и его советников, что они заблуждаются. Если франко-испанская уния окончательно оформится, завоевание Португалии станет для них лишь вопросом времени. В то время как союз с Англией, Голландией и Империей сулит куда больше выгод. Мы не стремимся к завоеваниям на Пиренейском полуострове и готовы гарантировать неприкосновенность всех португальских заморских владений.

Он отложил нож и посмотрел на Хосе оценивающим взглядом, в котором мелькнула надежда.

— Моя же роль в этой пьесе — завести нужные знакомства и, если потребуется, ненавязчиво простимулировать распространение определенных мнений в нужных кругах. И вот я хочу спросить вас, как человека, уже успевшего обжиться здесь: есть ли у вас возможность помочь мне в этом деликатном предприятии?

Хосе Диего задумался на мгновение, в его памяти проплыли лица новых знакомых — офицеры из круга адмирала де Сильвейры, чиновники, встреченные в салоне маркизы, связи зятя. Он почувствовал легкий прилив возбуждения от перспективы, но и укол осторожности — ведь это могло затронуть его собственные планы.

— Знаете, сэр Ричард, — наконец произнес он, и в его глазах мелькнула уверенность, — мне кажется, я смогу кое-что для вас устроить.

---

То приснопамятное суаре принесло Хосе Диего еще одно знакомство — правда, не сказать, чтобы оно стало тесным. Дон Себастьян де Мелу, чиновник министерства иностранных дел, само собой, поинтересовался причиной несколько странной реакции на свое сенсационное сообщение об объявлении войны. Когда же ему шепнули, что новость, которую он принес как гром среди ясного неба, буквально за несколько минут до того предсказал незнакомый ему молодой человек, он тут же попросил маркизу представить их.

Попутно выяснилась забавная деталь: дон Себастьян и Хосе Диего оказались почти что родственниками. Де Мелу приходился двоюродным дядей Мануэлю, мужу Мерседес. Впрочем, перекинувшись на суаре парой вежливых фраз, дон Себастьян, человек занятой и осмотрительный, не стремился немедленно углубить знакомство. Тем не менее, их пути еще несколько раз пересекались в других великосветских гостиных, где они обменивались легкими поклонами и краткими, ни к чему не обязывающими беседами.

Хосе Диего запомнил, что дон Себастьян был в числе приглашенных на предстоящий день ангела его племянника. Оставалось решить одну практическую задачу: добыть приглашение для сэра Ричарда. Встретившись с сестрой наедине, он, выбрав момент, осторожно спросил:

— Мерседес, я на днях совершенно случайно встретил старого знакомого. Он очень помог мне в прошлом году. Это английский морской офицер, сэр Ричард Грэнтем. Сейчас он находится здесь, в Лиссабоне, по каким-то дипломатическим вопросам. Не будет ли проблемой, если я попрошу для него приглашение? Мне бы хотелось возобновить знакомство в такой приятной обстановке.

Сестра, всегда стремившаяся к тому, чтобы ее приемы были как можно более блестящими, увидела в этом возможность украсить свой праздник новым экзотическим гостем — английским дипломатом и офицером. Ее лицо озарила улыбка.

— Конечно же, нет никакой проблемы, Хосе! — воскликнула она. — Буду рада видеть твоего друга. Передай ему, пожалуйста, приглашение от нашего дома.

И она тут же оформила изящную карточку с гербом ди Торриш, приглашавшую сэра Ричарда Грэнтема разделить с семьей радость праздника. Хосе, взяв ее, с легким чувством удовлетворения отметил про себя, что первый шаг в помощи своему английскому «работодателю» сделан.

---

Летний вечер был по-южному долгим и ласковым. Столы, уставленные яствами, были накрыты прямо в саду, под сенью старых раскидистых деревьев. Там же, на небольшой лужайке, разместился приглашенный оркестрик. Мануэль, обладавший тонким вкусом, предпочел шумному многолюдному ансамблю камерное, но виртуозное исполнение. И не ошибся: первая скрипка была настоящим мастером, чьи пальцы извлекали из инструмента то щемящие душу мелодии, то зажигательные ритмы, от которых ноги сами просились в пляс. Его коллеги составили ему достойную компанию.

Угощение было выше всяких похвал. Для этого Мерседес на время одолжила повара у своих соседей по имению, графов де Алмейда. Их повар-венецианец, маэстро Джорджо, человек с темпераментом и золотыми руками, мог на равных соперничать со знаменитыми специалистами французской кухни.

Сэр Ричард прибыл с точностью хронометра, словно наглядно демонстрируя, что точность — вежливость не только королей. Наблюдая за безупречными манерами британца, Хосе Диего, и сам не обделенный светским воспитанием, с новой остротой осознал, что в вопросах аристократической утонченности у англичан есть чему поучиться.

Сэр Ричард с первых же минут сумел покорить всех присутствующих. Начиная с хозяйки дома, которой он преподнес изящный французский веер с перламутровыми вставками, и заканчивая маленьким именинником Бенедиктом. Мальчик замер от восторга, получив в подарок искусно сделанную модель линейного корабля, где были проработаны мельчайшие детали такелажа.

Его комплименты были утонченно-изысканны, но при этом абсолютно лишены и тени подобострастия. Он говорил просто и ясно, но с таким врожденным достоинством, что его собеседники невольно чувствовали себя польщенными, словно их почтила вниманием коронованная особа. За какой-то час он успел легко и непринужденно перезнакомиться и побеседовать практически со всеми гостями. Единственным, с кем ему еще не довелось обменяться и парой слов, оставался дон Себастьян де Мелу, который, по своему обыкновению, задерживался.

Дон Себастьян де Мелу занимал должность помощника государственного секретаря по делам Испании и Франции и в обществе неизменно являл собой образец чиновной важности. Он никогда не появлялся вовремя, давая понять, что задержан решением вопросов государственной важности, хотя и не всегда мог подтвердить это сенсацией, подобной той, что обрушил на салон маркизы де Алвор. Как просветил Хосе его зять Мануэль, необщительность дона Себастьяна также была его фирменным знаком. На светских раутах он редко высказывал собственное мнение по политическим вопросам, предпочитая хранить многозначительное, чуть утомленное молчание, изредка вставляя уклончивые фразы: «Вопрос крайне сложен…» или «Его Величество, разумеется, взвешивает все обстоятельства…». Эта тактика принесла ему репутацию человека осмотрительного, глубокого и несловоохотливого. В ведомстве иностранных дел его ставили в пример молодым чиновникам как эталон служебной сдержанности.

Именно эти скудные, но красноречивые наблюдения Хосе Диего и передал сэру Ричарду в отеле «Энрике эль Навигадор».

Нам, однако, благодаря перу одного из его подчиненных, известно об этом человеке несколько больше. Младший клерк ведомства, Жуан Педру ди Аленкар, чьи мемуары были опубликованы спустя восемьдесят лет после описываемых событий, посвятил характеру своего начальника несколько язвительных страниц. Автор утверждает, что никаких выдающихся достоинств, кроме влиятельной чиновной родни и умения устраиваться, у Себастьяна де Мелу не было, и все свои посты он занимал исключительно благодаря протекции многочисленных покровителей. «Он даже не был карликом, стоящим на плечах гигантов, — несколько желчно пишет ди Аленкар, — он был ничтожеством, венчавшим пирамиду ничтожеств». Его знаменитое многозначительное молчание, по версии мемуариста, объяснялось простой неспособностью составить собственное мнение по сколь-либо сложному вопросу. Он был идеальным проводником чужих решений, человеческой печатью, ставящей одобрение на уже подготовленных бумагах.

Так, во всяком случае, обстояло дело до 1702 года, когда, по словам ди Аленкара, дон Себастьян на какое-то время таинственным и ничем не объяснимым образом вышел из этой удобной роли.

Дон Себастьян де Мелу изволил прибыть, задержавшись ровно настолько, чтобы его появление не сочли случайным, но достаточно, чтобы все заметили: его время ценится выше, чем время собравшихся. Он поприветствовал хозяев церемонным поклоном, вручил имениннику золотой мойдор с королевским профилем — подарок одновременно щедрый и безликий, — и был препровожден к своему месту за столом.

Поскольку на сей раз он не мог ошеломить общество очередной политической сенсацией, а его репутация молчуна была хорошо известна, вокруг него быстро образовалась пустынная зона вежливого невнимания. Хозяин дома, дон Мануэль, из чувства долга задержался рядом, поддерживая тягостный, в основном односторонний разговор. Рядом с ними стоял незнакомец, одетый с той неброской элегантностью, что безошибочно указывает на состояние и вкус.

Вскоре Мануэль, движимый не только вежливостью, но и затаенным желанием переложить бремя скучного родственника на чьи-нибудь плечи, сделал решительный шаг.

— Дон Себастьян, вы ещё не знакомы с нашим английским гостем, сэром Ричардом Грэнтемом? — произнес он с подобающей легкостью. — Сэр Ричард, позвольте вам представить моего родственника, дона Себастьяна де Мелу. Вы, вероятно, найдете общий язык, господа, вы оба… дипломаты.

С этими словами, с чувством исполненного долга и внутренним облегчением, Мануэль плавно отступил и направился к ближайшей группе гостей, откуда доносился самый что ни на есть заливистый и искренний смех. Ему было нестерпимо интересно, над чем же они там так веселятся.

Два дипломата остались один на один. Сэр Ричард с легкой, почти незаметной улыбкой оценивающе окинул взглядом португальского чиновника. Дон Себастьян, в свою очередь, поднял на него тяжелый, непроницаемый взгляд, в котором читалась привычная осторожность и тень любопытства к этому неожиданно оказавшемуся здесь англичанину. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанными вопросами.

---

Летний воздух в саду был напоен ароматами жасмина и дорогого табака, который дон Себастьян медленно выпускал из своей трубки. Отойдя от общего стола под предлогом насладиться вином, два дипломата оказались в относительном уединении, в тени раскидистого пробкового дуба.

Сэр Ричард сделал первый, казалось бы, невинный ход, подняв бокал в сторону хозяев:

— Прекрасная семья. И удивительное гостеприимство. В Англии такие теплые, не омраченные излишним церемониалом приемы — большая редкость.

Дон Себастьян кивнул, его тяжелый взгляд скользнул по веселящимся гостям.

— Семья ди Торриш известна своей прочностью. Что в наше неспокойное время уже само по себе достижение. — Он сделал паузу, дав словам повиснуть в воздухе. — Вы надолго в Лиссабоне, сэр Ричард? Или дела вашей дипломатической миссии мимолетны?

— Надеюсь, что надолго, — улыбнулся Ричард, и в его глазах мелькнул искренний, казалось, интерес. — Пока ситуация в Европе… перекраивается, Лиссабон кажется мне одним из самых разумных мест для наблюдения. И, я надеюсь, для налаживания взаимопонимания.

— Взаимопонимание — товар штучный, — медленно проговорил де Мелу, выпуская кольцо дыма. — Его сложно произвести и еще сложнее доставить в нужную гавань. Особенно когда в море начинается шторм, о котором некоторые догадывались, но предпочитали не говорить вслух.

Взгляд его на секунду остановился на Хосе Диего, беседовавшем с сестрой.

— Некоторые обладают даром предвидения, — мягко парировал сэр Ричард. — Или просто трезвым взглядом на географию и арифметику. Силу версальского Левиафана можно подсчитать. И выводы порой бывают пугающе очевидны.

— Очевидны для тех, кто смотрит из Лондона или Амстердама, — возразил дон Себастьян, и в его голосе впервые прозвучала не притворная, а подлинная озабоченность. — А для тех, чей дом находится в тени этого Левиафана… расчеты куда сложнее. Осторожность диктуется не трусостью, а инстинктом самосохранения. Один неверный шаг — и тебя раздавят.

— Иногда бездействие — это и есть тот самый неверный шаг, — тихо, но весомо сказал сэр Ричард. — Сила, которая сегодня кажется далекой угрозой, завтра может оказаться у ваших ворот. И тогда вопрос будет не в том, как избежать конфликта, а в том, кто придет вам на помощь. Союзники, выбранные заранее, или завоеватели, диктующие свою волю.

Он отпил вина, давая португальскому чиновнику прочувствовать тяжесть этих слов.

— Англия не стремится к завоеваниям на Пиренеях. Наши интересы — в балансе. Балансе, который нынешний франко-испанский союз рушит с корнем. Мы предлагаем не просто дружбу, дон Себастьян. Мы предлагаем гарантию существования Португалии как независимого королевства.

Дон Себастьян долго молчал, его непроницаемое лицо было обращено к танцующей паре на лужайке.

— Гарантии… — наконец произнес он, и в его голосе слышалась усталая горечь. — Слова на бумаге. Море, которое отделяет вас от наших бед, — ваша главная гарантия. Нас же от бед отделяет лишь полоса земли, охраняемая солдатами, которые еще помнят, как сражались с испанцами в одиночку. Сможем ли мы сделать это снова, если против нас выступят объединенные армии двух корон? Этот вопрос терзает сон Его Величества и его министров.

— Именно поэтому одинокое противостояние — безумие, — уверенно парировал сэр Ричард. — Но противостояние в союзе с могущественными державами, чьи флоты господствуют в океане и чьи армии вступили на континент… это уже не безумие, а стратегия. Риск, конечно, есть. Но это риск сохранения, а не риск уничтожения.

Он повернулся к де Мелу, и его взгляд стал прямым и открытым.

— Я понимаю вашу осторожность, сеньор. Но я прошу вас понять и нас. Окно возможностей закрывается. Решения, принятые в ближайшие недели, определят судьбу Португалии на десятилетия вперед. И те, кто способен видеть дальше сиюминутных опасностей, окажут своей стране неоценимую услугу.

Дон Себастьян внимательно посмотрел на англичанина, и в его глазах что-то изменилось — исчезла часть привычной напыщенности, уступив место холодному, аналитическому интересу.

— Ваши слова… не лишены оснований, сэр Ричард, — произнес он наконец, и это была уже не отговорка, а констатация. — Они заслуживают самого пристального рассмотрения.

Сэр Ричард позволил паузе затянуться, наслаждаясь ароматом портвейна и наблюдая, как в глазах его собеседника борются привычная осторожность и пробудившийся интерес. Он понимал, что сказал ровно столько, сколько нужно. «Он достиг своего потолка, — безошибочно определил про себя англичанин. — Человек-печать, чья карьера зиждется на умении не высказывать собственного мнения. Но любая печать мечтает стать перстом, указующим путь. Нужно лишь предложить ей этот путь».

— Вы понимаете, дон Себастьян, — заговорил сэр Ричард, понизив голос до доверительного, почти заговорщицкого тона, — в такие времена судьба благоволит не тем, кто ждет, а тем, кто действует. Представьте себе государственного мужа, который разглядел грядущую бурю раньше других. Кто, движимый не слепым азартом, а трезвым патриотизмом, начинает тихо, но настойчиво готовить почву для единственно верного союза.

Он сделал маленькую паузу, давая словам просочиться в сознание, подобно старому, выдержанному вину.

— Пока другие топчутся в нерешительности, он уже закладывает фундамент будущей безопасности и процветания своей страны. И когда колесо истории повернется — а оно непременно повернется — его прозорливость будет вознаграждена вдвойне. Уважением при дворе… и неизменной благодарностью тех могущественных друзей, чью руку дружбы он вовремя сумел разглядеть и принять.

В глазах дона Себастьяна что-то блеснуло. Сэр Ричард не произнес слов «взятка» или «плата». Он говорил о «награде судьбы», «уважении» и «благодарности». Это был язык, который он понимал. Это был шанс. «Он прав, — пронеслось в голове дона Себастьяна, и это осознание было подобно вспышке света в тусклом кабинете министерства. — Я всю жизнь был тенью. Соглашался, кивал, молчал. И чего достиг? Положения, за которым — пустота. А он… он предлагает не просто сделку. Он предлагает роль. Ту самую, на которую я не способен сам, но которую мне так изящно подносят».

Мысль заработала с невиданной скоростью. «Выступить с „патриотической“ инициативой… Поддержать сближение с Англией… Риск? Минимальный. Если моя позиция не найдет отклика, я всегда могу отступить, сославшись на благоразумие. Но если найдет… Если англичане и вправду окажутся сильнее…» Он представил себе уважительные взгляды коллег, благосклонность министра, возможно, даже новую, более высокую должность. И все это — без необходимости что-либо по-настоящему придумывать. Англичанин своими словами уже наметил для него план. Оставалось лишь придать ему форму.

В этот момент к ним подошел Хосе Диего. Сэр Ричард, поймав его взгляд, едва заметно кивнул — знак того, что семя упало на благодатную почву.

— Мне придется вас покинуть, господа, — с легким сожалением в голосе сказал англичанин. — Дела, знаете ли…

Дон Себастьян, обычно медлительный и величавый, на этот раз отреагировал почти стремительно.

— Мы обязательно должны еще встретиться для продолжения нашей беседы, — сказал он, и в его голосе звучала не просто вежливость, а подлинная заинтересованность.

— Разумеется, сеньор, — с легким поклоном ответил сэр Ричард. — Вы же знакомы с моим другом сеньором де Куриэль?

— Конечно, сэр. Мы в некотором роде родня.

— Отлично. Я надеюсь, что вы сможете связаться со мной при помощи дона Хосе, или же я подам с ним весточку.

Хосе Диего дружески попрощался с англичанином. Они обменялись крепким, деловым рукопожатием, и сэр Ричард поднялся в поданный экипаж.

Когда коляска тронулась, дон Себастьян повернулся к Хосе. Его тяжелый, пронизывающий взгляд задержался на молодом лице, и на его губах появилась едва заметная, но многозначительная улыбка.

— Вы, как я погляжу, полны сюрпризов, сеньор родственник, — промолвил он. В этих словах звучало не упрек, а нечто иное — уважение, смешанное с внезапно проснувшимся любопытством и пониманием, что этот молодой человек — не просто удачливый коммерсант, а нечто гораздо большее. Он был тем самым мостом, по которому к нему, дону Себастьяну, пришел долгожданный шанс изменить свою судьбу.

Глава 13

Первая кровь «Ренара»

«Война есть война, и она требует крови»

Наполеон Бонапарт

Порт-де-Пе, Сан-Доминго. 28 июня 1702 года.

Жара на Гаити была иной, нежели в открытом море — густой, влажной, утяжеленной запахами цветущей растительности, соленой воды и смолы. Фрегаты «Ренар» и «Эгль», словно уставшие странники, плавно вошли в бухту и бросили якорь на внешнем рейде. С «Ренара» на шлюпке сошел на берег капитан де Сен-Поль; его мундир мгновенно пропитался испариной, прилипая к телу.

Его приняли в прохладной, аскетично обставленной резиденции адмирала Жан-Батиста Дюкасса. Адмирал, мужчина с обветренным, решительным лицом и пронзительным взглядом, был живой легендой колониальных морей. Он выслушал де Сен-Поля, не перебивая, его пальцы барабанили по карте, разложенной на столе.

— Война — давно уже здесь, капитан, — голос Дюкасса был низким и властным. — Англичане нацелились на наши острова. Моя задача — воспрепятствовать этому. Приказы, которые вы доставили, дают мне самые широкие полномочия. — Он ткнул пальцем в карту. — Ваш «Эгль» остается здесь. Он мне нужен для патрулирования и усиления эскадры.

Де Сен-Поль кивнул, понимая логику.

— Но «Ренар», ваше превосходительство, должен идти дальше. Срочно. Депеши для адмирала Шато-Рено — высочайшей важности. Промедление смерти подобно.

Дюкасс отодвинул карту и протянул де Сен-Полю запечатанный пакет.

— Тогда ваша цель — Гавана. Адмирал Шато-Рено находится там и курирует окончательный сбор «Серебряного флота». Но будьте осторожны: английские фрегаты, как шакалы, рыщут у наших берегов.

Вернувшись на борт «Ренара», де Сен-Поль ожидал увидеть на шканцах капитана де Ла Кюра, но вместо этого его встретил взволнованный корабельный хирург.

— Капитан, с господином де Ла Кюром припадок! Подагра, и жесточайший. Нога распухла, как бревно, он в бреду и не встает.

Де Сен-Поль спустился в каюту. Пожилой капитан лежал в полузатененном помещении, его лицо было искажено гримасой боли. Один взгляд был красноречивее любых слов.

На палубе, под палящим карибским солнцем, де Сен-Поль собрал офицеров. Его взгляд остановился на Ксавье.

— Господин де Ла Кюр серьезно болен и не может исполнять обязанности, — его голос прозвучал четко, разносясь по всей палубе. — В силу чрезвычайных обстоятельств и согласно морскому уставу, я назначаю лейтенанта Ксавье исполняющим обязанности капитана «Ренара» до дальнейших распоряжений. Лейтенант Огюстен назначается его первым помощником.

Среди молодых офицеров пронесся сдержанный гул. В глазах одних читалось волнение и одобрение, в других — тревога и сомнение. Слишком молод, слишком неопытен для такого груза ответственности в столь опасной миссии.

Ксавье выпрямился, чувствуя, как тяжесть нового звания ложится на его плечи вместе с лучами тропического солнца.

— Я понимаю, месье. Будет исполнено.

«Ренар» под командованием Ксавье рассекал изумрудные воды Карибского моря, держа курс на Гавану. Капитан де Сен-Поль оставался на борту в качестве пассажира, его молчаливая фигура на шканцах была постоянным напоминанием о важности миссии и о том, что каждое решение нового капитана подвергается незримой оценке.

На рассвете третьего дня с мачты донесся пронзительный крик вахтенного: «Паруса по правому борту! » На линию горизонта, подкрашенную алыми полосами зари, выплыл силуэт корабля. Вскоре в подзорную трубу можно было разглядеть флаг – английский. Фрегат «HMS Hawk».

Де Сен-Поль, стоявший рядом с Ксавье, не дрогнувшим голосом приказал:

– Поднять португальский флаг! Увеличить паруса. Уклониться от боя. Наша задача – депеши.

Но Ксавье не отводил глаз от трубы. Его ум, отточенный годами учебы, молниеносно анализировал: «На восемь пушек меньше. Корпус старый, оброс ракушками – значит, неповоротливый. Скорость хода ниже нашей».

Внутри у него все сжалось. «Бежать? Второй раз подряд? Нет. Экипаж никогда не будет уважать капитана, который бежит от любого вызова. Мы – военный корабль Его Величества, а не почтовая барка. И если мы сейчас покажем спину, то следующую встречу мы можем уже не пережить».

Он опустил трубу и повернулся к де Сен-Полю. В его глазах горела не юношеская удаль, а холодная решимость.

– Простите, месье, но я так не могу. Мы принимаем бой.

Де Сен-Поль сузил глаза, на его лице мелькнуло неодобрение, смешанное с любопытством. Он кивнул, скрестив руки на груди:

— Ваш корабль – ваше решение.

«Ренар» продолжил идти прежним курсом, развевая португальский флаг. Англичане уверенно пошли на сближение, сокращая дистанцию. На их палубе явно готовились к абордажу.

Когда до «Ястреба» оставалось не более сотни метров, воздух на «Ренаре» вздрогнул от четкой команды Ксавье:

– Спустить нейтральный флаг! Поднять наши цвета! Орудия правого борта – огонь!

Раздался оглушительный рев. Весь правый борт «Ренара» окутался клубами белого дыма. Десятки ядер и картечи полетели в сторону ничего не подозревавшего противника.

Огюстен, командовавший артиллеристами, застыл на мгновение, охваченный вихрем противоречивых чувств. Его обдало волной жара от выстрелов, едкий запах пороха щекотал ноздри, вызывая странное возбуждение. Но когда дым немного рассеялся, он увидел результат своего приказа. Квартердек «Ястреба» был превращен в щепы, у штурвала не осталось ни одной живой души. Внезапная волна ужаса схватила его за горло – это он отдал приказ, это он направил смерть на этих людей. Но времени на раздумья не было. «Заряжать!» – прохрипел он, и его голос прозвучал хрипло и чуждо.

Следующие полтора часа стали уроком тактического превосходства. Ксавье, как будто он родился на шканцах, мастерски маневрировал, постоянно занимая наветренную позицию. Он не давал англичанам опомниться или попытаться пойти на абордаж, используя их численное превосходство.

Но сдача не входила в планы «Ястреба». Несмотря на гибель капитана, дух экипажа не был сломлен. Английские канониры, ведомые унтер-офицерами, ответили почти сразу. Раздался оглушительный рев, и корпус «Ренара» содрогнулся от ударов ядер. Деревянная обшивка затрещала, над палубой пронесся огненный вихрь щепы и осколков. Воздух наполнился криками – первые раненые корчились в просветах между орудиями. Жертв могло бы быть куда больше, не начни Ксавье заранее маневр уклонения, подставив под удар менее уязвимый ракурс.

Капитан де Сен-Поль, до этого момента бывший молчаливым наблюдателем, больше не мог оставаться в стороне. Он не был штабным червем. «Сержант! Ко мне! » – его голос, привыкший командовать, перекрыл канонаду. К нему подбежал коренастый сержант морской пехоты. «Ваши лучшие стрелки – на ванты! Бить по такелажникам! Остальные – по орудийной прислуге! » Десяток морпехов, вооруженных длинноствольными мушкетами, устроились на реях и в марсах, ведя прицельный, методичный огонь по фигурам, мелькавшим на палубе и в оснастке вражеского фрегата.

Тем временем Огюстен, пробираясь вдоль батарейной палубы, заметил новую угрозу: на юте «Ястреба» собралась группа английских мушкетеров, готовившаяся дать залп по шканцам «Ренара». «Два кормовых орудия! Картечь! Немедленно! » – закричал он, голос сорвался от напряжения. Артиллеристы лихорадочно перезаряжали пушки. Казалось, прошла вечность, пока «Ренар», выполняя сложный маневр Ксавье, не развернулся нужным галсом. «Огонь! » – рявкнул Огюстен. Два сокрушительных залпа картечи пронеслись над водой и впились в группу стрелков на корме «Ястреба», оставив после себя лишь кровавое месиво и мертвую тишину. Угроза была ликвидирована, но цена уже была заплачена – палубы обоих кораблей были усеяны телами.

Пушки «Ренара» методично расстреливали корму и такелаж английского корабля. Вскоре «Hawk», лишившись бизань-мачты и с развороченными бортами, беспомощно закачался на волнах, превратившись в плавучую развалину. Британский флаг медленно пополз вниз.

На палубе «Ренара» воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых и треском догорающих обломков. Ликование смешалось с ужасом – девятнадцать человек из команды «Ренара» заплатили за эту победу своими жизнями.

К Ксавье, чье лицо блестело от пота, а мундир можно было выжимать, подошел капитан де Сен-Поль. Его физиономия оставалась непроницаемой маской.

– Победителей не судят, капитан, – тихо произнес он. – Ваше неповиновение могло стоить вам карьеры и головы, если бы результат был иным. Но он таков. Вы не только доставите депеши, но и, я уверен, получите крест Святого Людовика по возвращении во Францию. Поздравляю.

Ксавье кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он обвел взглядом свою палубу – окровавленную, задымленную, но непокоренную – и затем перевел его на искалеченный «Ястреб». Он понимал. В этот день он перешел некую грань. Он больше не был просто офицером, исполняющим приказы. Отныне он был капитаном. Человеком, несущим бремя решений, ценою в жизни. Его путь к Шато-Рено начался с первой, решающей и безмерно дорогой победы.

Глава 14

Черта, которую не перейти

“В войне долг — это выбор между жизнью и совестью.»

Карл фон Клаузевиц “О войне”.

Лиссабонское лето 1702 года раскалило мостовые и, казалось, расплавило время, превратив его в череду бесконечных балов, раутов и музыкальных вечеров. Хосе Диего, еще недавно чувствовавший себя чужим на этих праздниках, теперь плыл по их течению, как опытный кормчий. Его имя, известное некогда лишь в купеческих конторах Кадиса, теперь было на слуху в аристократических гостиных Шиаду. Он был желанным гостем — богатым, остроумным, с легким налетом загадочности, подкрепленным его «пророческим» выступлением у маркизы де Алвор.

Но за этим блестящим фасадом скрывалась иная, куда более напряженная реальность. Хосе превратился в живой канал связи, фактически в курьера между сэром Ричардом и доном Себастьяном де Мелу. Их союз, рожденный в тени пробкового дуба в поместье сестры, не мог существовать открыто. И потому Хосе стал их единственным связующим звеном.

Приглашения от дона Себастьяна приходили с завидной регулярностью. На очередном приеме в министерском дворце, среди блеска мундиров и шепота шелков, их пути неизменно пересекались. Они обменивались легкими поклонами, светскими любезностями о качестве портвейна или красотах лиссабонского заката. И в этих, казалось бы, пустых фразах, как в шифровальном коде, проскальзывали иные смыслы.

— Кажется, погода с моря приносит не только прохладу, но и вести о попутном ветре для некоторых кораблей, — томно произносил дон Себастьян, поправляя жабо. Это означало, что у него есть готовый отчет для сэра Ричарда.

— А мой знакомый негоциант как-то заметил, что самые ценные грузы часто требуют самых надежных упаковок, — парировал Хосе, и это был сигнал, что инструкции англичанина получены и ждут передачи.

Эта роль «невольного курьера» начинала тяготить его. По ночам, возвращаясь в тишину своего кабинета, он чувствовал себя не хозяином положения, а разменной монетой в чужой, опасной игре. Его грызло чувство морального дискомфорта; он был пешкой, которую двигали по доске могущественные игроки, и тень от этой фигуры падала не только на него, но и на его семью — на Мерседес, на Мануэля, на племянников.

Однако его постоянное появление в одной связке с высокопоставленным и известным своей неприступностью доном Себастьяном не осталось незамеченным. На одном из званых обедов у герцога де Кадаваль, одного из влиятельных придворных, к де Мелу подошел один пожилой граф, чей род восходил к первым королям Португалии.

— Скажите, дон Себастьян, что это за юный испанец, что стал вашей тенью на всех раутах? — спросил он с легкой насмешкой. — Неужто вы нашли в нем родственную душу?

Дон Себастьян, не моргнув глазом, отхлебнул вина. Его ответ был отточен и идеален, как дипломатическая нота.

— Сеньор де Куриэль оказался обладателем интересных коммерческих связей в Амстердаме и Лондоне. А поскольку доходы честного чиновника, как вам известно, оставляют желать лучшего, я интересуюсь надежными инвестициями у людей, чьей репутации доверяю.

Эта фраза, брошенная в плодородную почву аристократической алчности, дала мгновенные всходы. Если проницательный и осторожный де Мелу доверяет этому молодому испанцу свои деньги, значит, есть за что. На фоне неуверенности, вызванной войной в Европе, надежные инвестиции стали навязчивой идеей для знати, чьи состояния были привязаны к шаткой морской торговле.

В результате поток легкомысленных светских приглашений для Хосе Диего сменился потоком куда более серьезных коммерческих предложений. В его кабинете на столе у дона Хуана де Ортеги выросла стопка писем от графов, маркизов и владельцев торговых домов, желавших «посоветоваться» или «вступить в долевое участие».

Вечером, разбирая очередную папку, дон Хуан, устало потирая переносицу, с одобрением покачал головой.

— Ваш отец, дон Антонио, начал свой путь точно так же, — сказал он, глядя на Хосе. — Сначала — связи в свете, доверие сильных мира сего, а затем — контракты, о которых другие купцы могли лишь мечтать. Вы всё больше становитесь похожи на него. Он гордился бы вами.

Хосе, стоя у окна и глядя на огни города, где его коммерческая звезда взошла так внезапно и ярко, ответил не с гордостью, а с мрачной, трезвой предусмотрительностью.

— Спасибо, дон Хуан. Но мы с вами знаем, чем в итоге это закончилось для него. — Он обернулся, и в его глазах читалась не юношеская заносчивость, а тяжелая взрослая осмотрительность. — Чем выше заберешься, тем больнее падать. И тем больше глаз с завистью и злобой следят за твоим полетом. Будем осторожнее. Каждую сделку проверяйте втрое тщательнее.

Жара августа висела над Лиссабоном густым, звенящим маревом, но в кабинете Хосе Диего на набережной царила атмосфера деловой прохлады и сосредоточенности. Аромат морской соли, врывавшийся с ветерком через приоткрытое окно, смешивался с запахом бумаги и воска.

За массивным столом, заваленным бумагами, сидел дон Хуан де Ортега. Его обычно суровое лицо было бледно от усталости, но глаза горели холодным, цепким огнем. Он отложил в сторону очередной счет и провел рукой по лицу.

— Дон Хосе, — его голос был хриплым от усталости, — если так пойдет и дальше, мне придется раздвоиться. "Эсперанса" и "Санта-Каталина" готовы принять груз, но контрактов... контрактов больше, чем мы физически можем обработать. Вот поставка шерсти для графа де Вимиозу, вот заказ на бразильский сахар от дома Норонья... Все это — золото, но его нужно уметь поднять.

Хосе, стоявший у карты Атлантики, повернулся. Он видел напряжение в плечах управляющего, тени под его глазами. Дон Хуан был скалой, но и скалы могут рухнуть под непосильной ношей.

— Вы правы, дон Хуан. Мы рискуем упустить возможности или, что хуже, наделать ошибок от спешки, — тихо произнес Хосе. Он подошел к столу и взял в руки одно из писем с гербом маркиза де Алвор. — Нам нужна помощь. Надежная помощь.

Дон Хуан нахмурился:

— Найти добросовестного приказчика — дело месяцев. А у нас — дни.

— Я не о приказчике, — Хосе отложил письмо и посмотрел прямо на управляющего. — Я предлагаю привлечь дона Дуарте. К части сделок. К тем, что связаны с местным дворянством и их поставками.

В кабинете повисло тяжелое молчание. Дон Хуан смотрел на Хосе с нескрываемым изумлением.

— Дуарте? Сеньор, не слишком ли много добра вы делаете этому стервятнику. Он чуть не обобрал вашу же сестру!

— Именно поэтому я и предлагаю его, — усмехнулся Хосе Диего, его голос был спокоен и тверд. — Он алчен. Но он не глуп. Он понимает, откуда дует ветер. И сейчас этот ветер дует в наши паруса. Дай ему возможность заработать, но под нашим контролем. Пусть его жадность работает на нас.

Решение было рискованным, и Хосе это понимал. Но иного выхода не было.

---

На следующий день в тот же кабинет был приглашен Дуарте де Куриэль. Он вошел с привычной напыщенной важностью, его тучная фигура заполнила дверной проем. Но в его глазах блестело любопытство — зачем вдруг новообъявившийся родственник позвал его?

— Дядя, — начал Хосе, без лишних церемоний указывая ему на кресло, — у нас есть предложение. Мы не справляемся с объемом заказов. Некоторые из наших... партнеров, — он сделал легкое ударение на слове, — ожидают исполнения своих контрактов. Я предлагаю вам взять на себя часть из них.

Он протянул Дуарте небольшую стопку бумаг. Тот взял их с деланной небрежностью, но взгляд его уже бегло скользил по строчкам. И вот тут произошла метаморфоза. Его толстые пальцы замерли на гербовой печати маркиза де Алвор. Затем он увидел подпись представителя дома Кадаваль. Брови его поползли вверх, а на переносице выступили капельки пота.

Он переводил взгляд с бумаг на Хосе, и в его глазах что-то ломалось. От привычной спеси и снисходительности, с которой он когда-то взирал на «обедневшего» племянника из Испании, не осталось и следа. Его взгляд стал изучающим, почтительным, а затем — откровенно подобострастным.

— Хосе... дорогой племянник, — он попытался улыбнуться, и это вышло неестественно, но искренне в своем внезапном подобострастии. — Я.… я, разумеется, польщен вашим доверием. Семья должна держаться вместе.

Он снова уткнулся в бумаги, и теперь его взгляд был взглядом ювелира, оценивающего редкий алмаз. Это был не просто коммерческий интерес. Это была возможность прикоснуться к кругу, в который его собственное кричащее богатство до сих пор не могло открыть двери.

— Будьте уверены, — заговорил он с новой, несвойственной ему серьезностью, — все будет исполнено с безупречной точностью. Каждый мойдор будет учтен, каждая запятая — проверена. Я лично прослежу.

И он сдержал слово. В последующие дни Дуарте де Куриэль преобразился. Его управляющий Бернарду, привыкший к громким приказам и сомнительным схемам, теперь получал инструкции, поражавшие своей педантичной щепетильностью. Дуарте требовал двойных проверок счетов, лично пересчитывал образцы товаров и говорил с поставщиками тоном, не терпящим возражений, но и лишенным прежнего грабительского аппетита.

Однажды, оставшись наедине с Бернарду, он, глядя в окно на удаляющуюся фигуру Хосе, произнес с непривычной задумчивостью:

— Смотри, Бернарду, как оно обернулось. Я думал, он — проситель. А он... он ступень. Ступень на такой верх, о котором я уже и не думал... только бы не оступиться

Он понимал: этот «золотой дождь» был следствием не только денег, но и статуса. И ради этого он, алчный и надменный Дуарте де Куриэль, был готов на нечто для него немыслимое — на безукоризненную честность и подобострастное почтение.

Трудный разговор

Очередная встреча с сэром Ричардом произошла в том же кабинете на набережной. Англичанин вошел с привычной неспешной уверенностью, его взгляд был ясен и спокоен. Они обменялись рукопожатиями, и когда гость вежливо поинтересовался о делах, Хосе, отодвинув в сторону кипу коммерческих бумаг, коротко ответил:

— Дела идут хорошо, сэр Ричард, — начал Хосе. — Дон Хуан заканчивает погрузку. Если ветра будут благосклонны, на следующей неделе он отправится в Кадис. Надеюсь, обойдется без...

Он не успел договорить. Сэр Ричард, обычно невозмутимый, резко поднял голову. Легкая, почти призрачная улыбка сошла с его губ.

— В Кадис? — переспросил он, и его голос утратил светскую плавность, став резким и точным. — Надеюсь, я ослышался, дорогой сэр!

Хосе насторожился.

— Нет, вы не ослышались. В Кадис. У нас там старые связи, склады...

— Ваши планы нужно менять. Немедленно, — мягко, но с железной интонацией произнес сэр Ричард. Он откинулся на спинку стула, сложив пальцы домиком. — Настоятельно рекомендую вам найти любую альтернативу. Любую.

— Сэр Ричард, я ценю вашу заботу, но...

— Это не забота, — перебил его англичанин. Его глаза стали холодными, как сталь. — Это информация, от которой зависит жизнь ваших людей и сохранность ваших кораблей. В ближайшее время Кадис станет мишенью. Могущественная эскадра под командованием адмирала сэра Джона Рука получила приказ нанести удар. Порт будет блокирован, обстрелян, а любое судно, не имеющее нашего флага, будет захвачено или пущено на дно. Это не коммерческий риск, дон Хосе. Это верная гибель.

Хосе замер. Он смотрел на сэра Ричарда, не в силах вымолвить ни слова. В ушах звенело. Он представлял себе «Эсперансу» и «Санта-Каталину» входящие в знакомую гавань, над которой уже реют английские военные штандарты и разрываются бомбы. Он видел лицо дон Хуана, старого и верного волка, попадающего в капкан.

— Я.… я вам бесконечно благодарен, — наконец выдохнул он, чувствуя, как холодная волна благодарности и ужаса смывает все другие эмоции. — Вы спасли всё наше дело.

— Я спасаю интересы союзника, — поправил его сэр Ричард, снова становясь любезным. В знак доброй воли я распоряжусь, чтобы дон Хуан получил охранную грамоту. На случай, если он встретит наши корабли в других водах. Это избавит его от лишних вопросов.

— Это более чем щедро с вашей стороны.

Англичанин помолчал, изучая Хосе. Затем наклонился вперед, и его голос стал тише, доверительнее.

— А теперь, сэр, позвольте задать вам вопрос. Вы ведь провели в Кадисе немало лет. Вы знаете его гавань, форты, фарватеры.

Хосе молча кивнул, сжимая пальцы. Предчувствие сжимало ему горло.

— Такие знания на вес золота, — продолжил сэр Ричард. — Адмирал Рук будет благодарен за опытного проводника и советника. Человека, который может провести корабли к самым уязвимым местам. Присоединитесь к эскадре. Вы можете быть нам невероятно полезны.

Время для Хосе остановилось. Перед его мысленным взором проплыли не абстрактные «уязвимые места», а знакомые улицы, белые стены его дома, лицо старого рыбака, учившего его вязать морские узлы. Он видел не вражеский порт, а свой город.

Он поднял на сэра Ричарда взгляд, полный неподдельной боли.

— Сэр Ричард, — его голос был тих, но абсолютно тверд. — Я с вами потому, что я враг нынешней испанской короны. Поскольку я не знаю, кто именно причастен к смерти моего отца, я возлагаю ответственность на Мадрид. Но Кадис и Севилья... это мой дом. Пусть я и был изгнан из него. Пусть я, вероятно, никогда туда не вернусь. Но я никогда не приду туда как враг с чужим флотом, чтобы обрушить на его стены огонь и смерть. Прошу меня понять, этого я сделать не могу.

Сэр Ричард несколько секунд молча смотрел на него. В его глазах не было ни гнева, ни разочарования — лишь глубокая, аналитическая оценка.

—Я понимаю, — наконец произнес он. — И, по правде говоря, я почти рад вашему отказу. Он говорит о вашей верности принципам. А такой человек куда ценнее и надежнее в долгой игре. Ваше место здесь, в Лиссабоне. С доном Себастьяном мы только начали важную работу. Не сомневайтесь, охранные грамоты для дона Хуана будут доставлены.

---

Когда дверь закрылась за сэром Ричардом, Хосе, не сдерживаясь, тяжело опустился в кресло. Он позвал дона Хуана и пересказал ему суть разговора. Лицо старого управляющего вытянулось.

— Кадис... — прошептал он с суеверным ужасом. — Мы были в шаге от того, чтобы все потерять. Эти сведения ... они спасли нас, сеньор.

— Теперь нам нужен новый план, дон Хуан, — сказал Хосе, с силой потирая виски. — Кадис исключен.

Дон Хуан, несмотря на потрясение, не растерялся. Его ум, отточенный годами риска и импровизации, уже искал обходной путь.

— Сан-Лукар-де-Баррамеда, — уверенно произнес он. — Меньше, тише, и до Севильи рукой подать. Там есть человек... старый Эстебан. Мы вели с ним дела еще с вашим отцом. Честный, как скала, и связан со всеми, с кем нужно.

Услышав это имя, Хосе встрепенулся. Тень былой боли в его глазах сменилась теплой благодарностью.

— Эстебан... — произнес он, и на его губах впервые за этот вечер появилась настоящая улыбка. — Передайте ему, дон Хуан, что я жив-здоров и бесконечно ему благодарен. Создайте для него самые выгодные условия, какие только сможете. И.… — он задумался на минуту, — передайте ему от меня бочонок лучшего портвейна. Скажите, что я помню свой долг. Я обязан ему жизнью.

Глава 15

Приказ кардинала

«Гордость предшествует погибели, и надменность духа — падению.»

Притчи 16:18

15 сентября 1702 года, 14:00. Азорские острова, спокойное море.

Атлантический океан в этот день был подобен расплавленному серебру — тяжелому, неподвижному, ослепительному. На его зеркальной поверхности застыла армада, более похожая на плавучий город, чем на флот. Это был «Серебряный флот», гордость двух корон, его кили глубоко ушли под воду под тяжестью несметных богатств Нового Света. Впереди, словно стальные овчарки, растянулись в кильватерную колонну французские линейные корабли во главе с флагманом адмирала Шато-Рено. За ними, неповоротливые и величавые, как слоны в зверинце, шли испанские галеоны. Высокие, украшенные затейливой резьбой, они казалось, бросали вызов самой пучине. В воздухе витало не спокойствие, а напряженная тишина — все, от адмирала до юнги, понимали невообразимую цену своего груза.

На фрегате «Ренар», исполнявшем роль дозорного судна на периферии эскадры, царила своя атмосфера. Капитан Ксавье де ла Порт, облокотившись на полированные поручни мостика, с насмешливой улыбкой смотрел на своего старпома.

— Вот видишь, Огюстен, и снова я прав, — его голос был спокоен и уверен. — Весь их грозный миф рассыпался в прах, едва мы сошлись в бою. Их «Ястреб»? Устаревшая посудина. Наш «Ренар» в два раза быстрее на галсе. А их знаменитая артиллерия? — Ксавье презрительно фыркнул. — Два ствола разорвало от собственного залпа. Значит, металл хуже, отливка халтурная. Мы их превосходим. По всем статьям.

Огюстен, его старший помощник, стоял чуть поодаль, его загорелое лицо было серьезным. Он нервно перебирал в руках подзорную трубу.

— Нам повезло, Ксавье. Просто повезло, — его тон был упрямым. — Нам повезло, что мы встретили не новейший фрегат, а корабль, который пора было списывать на дрова. Повезло, что они клюнули на португальский флаг и подпустили нас на пистолетный выстрел. Повезло, что наш первый залп смел их командный состав. Но ты же видел, что было потом! Без капитана, без старших офицеров, эти англичане дрались как черти. Они сдались, только когда их палуба стала скользкой от крови. Следующий «Ястреб» может оказаться моложе, быстрее, а его капитан — бдительнее. И тогда, поверь мне, удача может оказаться на их стороне.

Ксавье уже открыл рот, чтобы парировать, но его опередил пронзительный крик с марса главной мачты:

— Паруса! По носу с левого борта!

Всякая досада мгновенно улетучилась с лица капитана. Его поза стала собранной, взгляд — острым и жестким.

— Лево на борт! Курс на сближение! — скомандовал он рулевому. — Огюстен, поднять боевой флаг. Пусть лягут в дрейф. Если ослушаются — предупредительный залп.

«Ренар», послушный воле хозяина, резко накренился, описывая дугу. Вскоре в подзорную трубу можно было разглядеть небольшое судёнышко, замершее по команде французского фрегата.

— Готовь абордажную команду, — не отрывая глаз от трубы, сказал Ксавье. — Бери морпехов и поднимайся на борт. Я хочу знать, кто они и зачем здесь.

Через полчаса шлюпка доставила Огюстена и его людей обратно. Старпом поднялся на мостик.

— Испанское посыльное судно из Ла-Коруньи, — доложил он, слегка запыхавшись. — Капитан чуть не плакал от радости, что наткнулся на нас. У него на борту депеши из Мадрида. Срочные. Адмиралу де Веласко.

— Из Мадрида? — переспросил он, и в его глазах мелькнула тень тревоги. — Срочно? Хмм… Что-то меняется, Огюстен. Чувствую я это. Что-то меняется. Что ж, возвращаемся к эскадре.

Он повернулся к сигнальщику.

— Как только будет возможность, сообщите на флагман. Сопровождаем испанского курьера с депешами высшей важности. Просим инструкций.

И пока «Ренар» менял курс, капитан Ксавье стоял у борта, сжимая в руке поручни и глядя на неподвижную, тяжёлую воду, внезапно показавшуюся ему зловещей. Спор о храбрости англичан был мгновенно забыт перед лицом новой, ещё неведомой угрозы.

---

Адмиральская каюта флагмана была островком спасительной прохлады в тропическом аду. За иллюминаторами — слепящее серебро океана, внутри — полумрак, запах воска, старого пергамента и слабый аромат ладана, который всегда сопровождал испанцев.

Шато-Рено склонился над картой. Его палец застыл на линии, ведущей к Бресту — спасительной, разумной, правильной линии.

Дверь открылась без стука.

Вошли двое. Старший офицер флагмана и капитан посыльного судна — осунувшийся, с лицом цвета пергамента.

—Ваше превосходительство, — доложил офицер, — капитан посыльного судна из Ла-Коруньи. С депешами чрезвычайной важности.

Гонец, отдав честь, шагнул вперед. Его взгляд упал на испанского адмирала дона Мануэля де Вильялонга, молча сидевшего в кресле у борта. Одним четким движением капитан достал из кожаной сумки запечатанный сургучом пакет и, с почтительным поклоном, вручил его лично де Вильялонга.

— Из Мадрида, ваше превосходительство. Лично от его Высокопреосвященства кардинала Портокарреро.

В каюте повисла торжественная, напряженная тишина, нарушаемая лишь скрипом такелажа. Шато-Рено поднял голову. Его взгляд был твердым и властным.

— Монсеньор, — обратился он к де Вильялонга, — учитывая обстоятельства и нашу общую задачу, я настаиваю на том, чтобы быть ознакомленным с содержанием.

Испанец помедлил. Потом кивнул — коротко, как человек, который уже знающий, что проиграл, но еще не признающий этого.

Печать треснула.

Тишина в каюте стала такой плотной, что казалось слышно было, как капля пота скатилась по виску гонца.

Де Вильялонга читал молча. Потом поднял взгляд. Глаза были пустые.

— Кадис блокирован. Адмирал Рук… превосходящие силы… Его Величество предписывает… — голос дрогнул, но он закончил: — …следовать в Виго.

Шато-Рено не вскрикнул. Он просто закрыл глаза на одно биение сердца — как человек, получивший удар кинжалом в спину и еще не верящий боли.

Когда открыл — в них уже не было ничего, кроме ледяного спокойствия.

— Виго, — повторил он, будто пробуя слово на вкус и находя его горьким. — Месье, это самоубийство. Мне настоятельно рекомендовано увести флот в Брест или в Ла-Рошель! Это мои инструкции!

Де Вильялонга вспыхнул.

— Это приказ короля! Испанского короля! Это наше серебро, наше! Вы хотите, чтобы оно досталось французам? Чтобы Мадрид сказал, что де Веласко предал Испанию ради Людовика?!

— Я хочу, чтобы оно вообще кому-то досталось, кроме англичан, — холодно ответил Шато-Рено. — Брест — крепость. Доки. Подкрепление. Виго — мешок с одной дырой. И эта дыра уже, наверняка, известна в Лондоне.

— Вы не понимаете! — почти крикнул испанец. — В Мадриде меня повесят, если хоть один реал уплывёт в ваш Брест! Лучше потерять всё в Виго, чем отдать вам!

Последние слова повисли в воздухе, как запах пороха.

Шато-Рено долго смотрел на него. Потом медленно встал. Его тень легла на карту, закрыв путь к Бресту.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Ответственность ваша. Я следую за вами. Да помилует нас Господь.

Он повернулся к офицеру:

— Сигнал всей эскадре. Меняем курс. Идем в Виго.

Офицер замер.

— Монсеньор…

— Выполнять.

Дверь закрылась.

Шато-Рено остался один. Он подошёл к иллюминатору и долго смотрел, как огромный флот — гордость двух корон — начинает медленный, величественный разворот. Галеоны скрипели, паруса хлопали, словно протестуя. Попутный ветер, этот предатель, наполнял их с удвоенной силой.

Корабли медленно, но неотвратимо поворачивались от спасительного северного курса на юго-восток, к берегам Испании.

И сотни парусов, наполненные попутным ветром, понесли их навстречу судьбе, имя которой — Виго.

Глава 16

Человек из Галисии

«И сказал Господь: что вы дадите мне, и я вам предам Его? Они предложили ему тридцать сребреников. » (Мф. 26:15)

Август и начало сентября выжгли Лиссабон безжалостным зноем. Воздух дрожал над мостовыми, как над раскаленной сковородой, а Хосе Диего жил в этом мареве, словно в полусне: балы, приемы, деловые разговоры проходили мимо него, оставляя лишь запах пота, духов и лжи. Бал сменялся званым обедом, деловое предложение от какого-нибудь маркиза — встречей с Дуарте, чья подобострастная эффективность стала одновременно и удобной, и раздражающей. В светских гостиных он по-прежнему был остроумен и легок, его улыбка оставалась безупречной, но за этим фасадом скрывалась постоянная, натянутая струна внутреннего напряжения.

Мысли его, вопреки воле, уплывали на восток, к берегам Андалусии. Он ловил себя на том, что в разгар танцев вдруг ясно, до боли, представлял себе шум прибоя у стен Кадисской крепости, крики чаек над знакомой гаванью, белизну домов под палящим солнцем. Он ждал вестей — и от дона Хуана, чье молчание становилось все тревожнее, и с театра военных действий, где решалась судьба его родного города.

И вот в начале сентября стали просачиваться первые, обрывочные слухи, сначала робкие, потом всё громче: англичане высадились под Кадисом. А через два дня — новый удар: Кадис пал.

Он видел не пушки и знамёна, а узкую улочку Калле де ла Вероника, старого дона Педро, который учил его фехтованию, запах жареных сардин у порта, смех Хайме над глупой шуткой.

Эта новость ударила в самое сердце, острее, чем он мог предположить. Это была не просто военная сводка, а приговор его прошлому. Перед глазами вставали не солдаты на стенах, а лицо старого учителя фехтования, лавка букиниста, где он впервые украдкой купил «Позы Аретино», его дом с уютным патио… Всё это горело сейчас под английскими ядрами, а он — он пил вино в Лиссабоне и улыбался людям, которые этот пожар устроили. Чувство вины, иррациональное и горькое, скрутило его.

Но через неделю слухи начали трещать по швам. Сначала дон Себастьян де Мелу, с привычным многозначительным прищуром, шепнул: «У англичан не всё так хорошо, как болтают». А потом адмирал де Сильвейра, хмуро ковыряя ложкой в супе, расставил точки над i:

— Рук провалился. Его солдаты дохли от дизентерии быстрее, чем от пуль. Испанцы дрались как черти. Англичане убрались, зализывая раны.

Облегчение пришло — и тут же отравилось новой тревогой. Кадис устоял. Но где дон Хуан?

Именно в этом состоянии — когда душа уже не знала, радоваться или оплакивать, — Хосе навестил сэр Ричард.

Англичанин, обычно безупречно владевший собой, на этот раз казался озабоченным; в уголках его губ залегла тень досады, которую не могла скрыть даже безупречная вежливость. Провал под Кадисом явно не способствовал его миссии.

Они выпили по бокалу хереса молча. Потом сэр Ричард поставил бокал с такой силой, что ножка хрустнула.

— Дон Хосе, — сказал он тихо, — что вы знаете о Галисии?

Хосе поднял бровь.

— Только то, что это холодный край, где люди говорят, будто по-испански, но всё равно не понимаешь ни слова.

Сэр Ричард чуть заметно усмехнулся.

— Завтра вечером к вам придет человек. Представится негоциантом из Понтеведры. У него есть предложение… — он сделал паузу, — …цена которого — весь груз Серебряного флота.

Хосе почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

— И вы хотите, чтобы я…

— Я хочу, чтобы вы его выслушали. А потом, когда стемнеет, я присоединюсь. Только вы, я и он. Потому что если то, что он говорит, правда, — сэр Ричард наклонился ближе, и в голосе его зазвенела сталь, — мы либо выиграем войну за один день… либо проиграем всё.

Когда дверь за англичанином закрылась, Хосе остался стоять посреди комнаты, с бокалом в руке, чувствуя, как в груди разгорается пожар — не страх, а предчувствие.

На следующий день, когда солнце уже клонилось к закату и Тежу окрасилась кровавым золотом, в дверь постучали.

На пороге стояли трое. Впереди — высокий человек в простом дорожном плаще цвета пыли, за ним двое коренастых слуг с лицами, будто высеченными из галисийского гранита.

— К сеньору Куриэлю, — сказал незнакомец. Не попросил. Приказал.

Хосе кивнул прислуге. Гостя провели в кабинет.

Там, под светом ламп, маска слетела мгновенно. Плащ упал на спинку кресла, и перед Хосе предстал гранд: высокий, сухощавый, с безупречной осанкой.

— Оставайтесь, — бросил он слугам, не удостоив их взглядом. Те замерли в прихожей, как две статуи.

Дон Фадрике обвел кабинет взглядом собственника, который оценивает чужое имение, и только потом соизволил посмотреть на Хосе.

— Граф де Андраде, — произнес он так, будто это имя само по себе должно было заставить комнату поклониться.

Хосе не шелохнулся.

— Хосе Диего де Куриэль-и-Монтемайор, — ответил он, чеканя каждую букву. — К вашим услугам, сеньор.

Он произнес свою фамилию с особой отчетливостью, а заключительную фразу – с таким оттенком, что она могла подразумевать как светскую любезность, так и готовность к дуэли, если тон гостя не изменится.

Пауза повисла тяжелая, как клинок перед ударом. Дон Фадрике чуть прищурился — узнал тон, узнал породу.

— Андалусиец? — спросил уже без прежнего льда.

— Оттуда родом, – подтвердил Хосе.

Граф коротко усмехнулся уголком рта. Лед надломился.

Они говорили о Кадисе, о провале Рука, о мадридских идиотах, пока за окнами сгущалась ночь. Дон Фадрике не скрывал презрения к двору Филиппа V, но и не спешил раскрывать карты. Он ждал третьего.

Когда сэр Ричард вошел бесшумно, как тень, граф лишь слегка кивнул — будто англичанин был здесь не хозяином, а просителем.

Они сели. Хосе предложил старый портвейн, тяжелый, как кровь. Дон Фадрике отпил, поставил бокал и заговорил.

— Серебряный флот не пойдет в Кадис. Его гонят в залив Виго. В мои края.

Он неспеша развернул на столе принесенную слугой карту Галисии. Его палец с гербовой печаткой ткнул в глубоко врезавшийся в сушу залив.

— Узкий вход. Легко заблокировать. Ещё легче открыть, если знать, кому платить и кого убрать. Мои люди готовы. Вопрос в цене.

Сэр Ричард наклонился вперед.

— Назовите ее.

Дон Фадрике посмотрел на него долго, прямо, без улыбки.

— Не золото. Я и так купаюсь в нем. Мне нужна Галисия. Свободная. Под рукой его величества Карла Третьего. И ваша эскадра, которая не даст Мадриду перерезать мне горло, когда все закончится.

Тишина была такой плотной, что слышно было, как потрескивают свечи.

— И? — тихо спросил сэр Ричард.

— И ваш человек в Ла-Корунье. Сейчас. Чтобы я знал, что вы не передумаете, когда мои люди уже поднимутся.

Он встал. Плащ снова лег на плечи, как мантия.

— Два дня, господа. Потом я уезжаю. С вашим человеком или без.

Дверь закрылась. В кабинете остался запах моря, пороха и предательства.

Хосе посмотрел на сэра Ричарда. Тот, не отрывая взгляда от бокала, произнёс тихо:

— Похоже, дон Хосе, вам предстоит поездка на север.

Хосе Диего не ответил. Он уже знал, что ответит “да”. Потому что другого ответа у него не было.

Глава 17

Жребий брошен

«Жребий бросается в полу одежд, но всё решение его — от Господа.»

Притчи Соломоновы 16:33 (синодальный перевод)

Сэр Ричард отодвинул бокал. В его глазах погасли последние отблески рефлексии — осталась только холодная, отточенная сталь командира.

— В порту стоит «Пембрук». Капитан Харди ждет моего распоряжения. Депеша адмиралу Руку в залив Лагос дойдет за неделю.

Он впился взглядом в Хосе.

— Имя нашего галисийского друга нигде не должно фигурировать. Официально — сведения от болтливого португальца, купленного английским золотом. Поняли?

Хосе кивнул. Ложь уже обрастала плотью и становилась историей.

— Завтра получите пароли и сигналы для кораблей Ее Величества. Выучите. Уничтожьте. Послезавтра — отплываете. Сборы займут много времени?

— Нет, — ответил Хосе и сам не узнал своего голоса. Он искал хоть какую-то опору в этом стремительном потоке и нашел ее в старом оправдании: «Если Галисия выступает за Габсбургов против Бурбонов, а я — враг Мадрида… значит, я на правильной стороне». Это была хилая, рассудочная тростинка, но за нее можно было ухватиться.

---

Той ночью в кабинете горел свет. Тень пера металась по стенам. Хосе составлял завещание — не юридическое, а деловое. Два запечатанных толстых конверта: один — дону Хуану, второй — Мерседес. Всё, что нужно сделать, кому платить, какие долги простить, если он не вернется. Жест человека, который смотрит в лицо смерти и старается навести порядок в своем земном хозяйстве.

На рассвете он написал короткое, сухое письмо сестре: «Уезжаю по неотложным коммерческим делам. В мое отсутствие всеми вопросами ведает Дуарте». Затем была короткая, деловая встреча с самим Дуарте. Родственник, польщенный доверием, сиял и клялся в своей преданности, не подозревая, что стал частью прикрытия для смертельно опасной игры.

---

Утром пришли два курьера. Первый — молчаливый, с лицом висельника — принес конверт с паролями, координатами и названием: рыбацкое судно «Санта-Эулалия», причал такой-то, послезавтра на рассвете.

Вслед за ним явился второй курьер, принесший пакет с печатью банка «Мендес», доставленный кораблем голландской Ост-Индской компании. Пакет был толстым и солидным. Хосе разорвал печать и нашел внутри письмо от Исаака Бен Эзры, датированное еще июнем. Старый банкир беспокоился о их благополучии, делился новостями о колебаниях цен на рынках Амстердама и Лондона. Это было письмо из другой, мирной жизни, где главными рисками были биржевые курсы, а не клинок или пуля. Хосе отложил его для Дуарте — пусть думает, что это и есть причина его спешного отъезда.

И тогда, среди вороха деловых бумаг, он нашел маленький конверт. Знакомый почерк. Сердце ухнуло. Он пробежал строки — и пальцы заледенели. «…одно лишь греет мне сердце: вы оставили мне вечный залог вашей любви, и с Божьей помощью в конце декабря мы станем родителями…» Комната качнулась. Восторг. Ужас. Ответственность размером с мир. Он скомкал письмо, сунул за пазуху и, шатаясь, вышел.

Комната поплыла перед глазами. Восторг, ужас, колоссальная ответственность — всё смешалось в один сокрушительный вихрь. Он скомкал письмо, сунул его за пазуху, ближе к сердцу, и, шатаясь, вышел из кабинета.

— Хайме, — его голос сорвался, — собери всё, что нужно. В дорогу. Я… я не могу.

---

Он не мог оставаться в этих стенах, набитых бумагами, паролями и притворством. Он не мог поехать к Мерседес — она была далеко, в имении. И тогда, захватив несколько бутылок крепкого вина, он поехал к дону Луишу.

Старик открыл сам. Увидел лицо Хосе — и молча пропустил. Они сидели в полутемной гостиной. После второго бокала Хосе заговорил. Не о Виго и не о доне Фадрике. О страхе. О долге. О том, что скоро пустится в путь, откуда возвращаются не все. О том, что только что узнал: его жена носит его ребенка. И о том, что ему горько, от того, что он пришел сюда только затем, чтобы вывалить на старого солдата свою тревогу.

Дон Луиш слушал. Потом положил свою сухую, жилистую руку поверх руки Хосе.

— Сын мой, — сказал тихо сказал он. — Родственники для того и существуют, чтобы делить не только хлеб, но и бремя. Всевышний, да будет Он благословен, никогда не дает ноши тяжелее, чем человек может вынести. Запомни это — и иди. А я… я буду молиться за тебя. Когда-нибудь Он все-таки услышит старого еврея.

Это не было благословением на авантюру. Это было благословением на жизнь.

---

На рассвете, когда туман поднимался с Тежу, Хосе Диего и Хайме поднялись по трапу на борт «Санта-Эулалии». Корабль дона Фадрике ждал их. Скупо, без лишних слов, матросы подняли паруса. Хосе стоял у борта, не в силах оторвать взгляд от удаляющихся огней Лиссабона — города, где он оставлял всё, что имел.

Ветер подхватил едва слышный шепот:

«Alea iacta est».

Жребий брошен.

Епитимия

“Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды.” (1 Иоанна 1:9)

Исповедь в церкви Святой Марии

Воздух стал густым и тяжелым, налитым свинцовой угрозой. Над Атлантикой клубились грозовые тучи, сливаясь с горизонтом. Вспышки молний на краю света озаряли свинцовую гладь залива, словно гигантское огниво чиркнуло о небесный свод. Резкий ветер гулял по пустынным улицам Ла-Коруньи, завывая в щелях гранитных домов и неся соленую влагу с океана.

Гонсало стоял перед скромным фасадом церкви Святой Марии, сжимая эфес шпаги так, что перчатка скрипела. Слова Рои, произнесенные несколько часов назад в таверне, жгли изнутри: «Дон Фадрике едет договариваться с англичанами… Он предложит им Виго… удар в спину».

Мысли были отрывистыми, как удары колокола. Английский флот. Мятеж. Бухта Виго, набитая сокровищами, как бочка пороха. И я с горсткой солдат против этого. Губернатор предпочтет спрятаться за отчетами. Без железных, неопровержимых улик, обвинение, выдвинутое офицером-чужаком против столпа галисийского общества, — это самоубийство. Мадрид? Они уже отказали.

Одиночество сдавило горло ледяной рукой. Взгляд упал на дубовый портал церкви. Последняя надежда. Аббат Пио обещал поддержку в тени. Зимой, во время редких встреч с отцом Сальвадором — его связным в городе, — они уже обсуждали слухи о заговоре, получая мелкие сведения от приходов. Теперь пора проверить, на что способна эта паутина.

Капли дождя застучали по камням, когда Гонсало толкнул дверь. Предлог был идеален и естественен — исповедь. Кто станет удивляться, увидев благочестивого офицера, ищущего утешения в час тревоги?

Внутри встретила густая тьма, нарушаемая трепетным светом лампады у алтаря. Запахи воска, ладана и влажного камня витали в воздухе. Тишина была гнетущей.

Он перекрестился и направился к исповедальне в темной нише. Его шаги гулко отдавались под сводами, нарушая мертвую тишину. Здесь он — не грешник, а солдат на разведке. Исход всей грядущей битвы мог решиться тут, в темноте, в тихой беседе.

Гонсало скользнул в узкую, темную кабину исповедальни. Запах старого, отполированного временем дерева ударил в ноздри. Из-за резной решетки доносилось ровное, едва слышное дыхание.

—Благословите, отец, ибо согрешил... — начал он механически, сухими губами произнося заученные с детства слова.

Но долго хранить личину благочестия не было сил. Голос понизился до шепота:

— Отец Сальвадор, это я, Гонсало. Простите, но это не исповедь. Вернее, не только она. Я пришел с вестями, от которых стынет кровь. — Он умолк, прислушиваясь. Из-за решетки не последовало ни звука, лишь дыхание стало чуть внимательнее. — Дон Фадрике в Лиссабоне не по торговым делам. Он договаривается с англичанами. Он предложит им Виго как плацдарм для атаки, пока сам поднимет мятеж в тылу.

Он сглотнул:

— Но я бессилен. Без доказательств — железных, неопровержимых — мои слова всего лишь клевета чужака на первого человека в провинции. Губернатор отмахнется, Мадрид не станет слушать. Они предпочтут не видеть угрозы, пока нож не окажется у горла.

Он сделал паузу, собираясь с духом для главной просьбы.

— Может ли Церковь помочь? Ваш авторитет… осуждение мятежа?

Тихий вздох из-за решетки. Голос отца Сальвадора был печальным и обреченным.

— Сын мой, боюсь, все не так просто. На словах архиереи, конечно, осудят сепаратизм. Но в сердцах многих прелатов живет глухое недовольство. Многие не поддерживают Бурбонов, для них Мадрид — далекий угнетатель, выкачивающий соки из Галисии. В случае мятежа... Церковь будет призывать к миру. К воздержанию от крови. Мы останемся «над схваткой», не осуждая напрямую мятежников. — Он помолчал. — А на деле это сыграет на руку дону Фадрике.

Ледяная волна отчаяния накатила на Гонсало. Он чувствовал, как последняя твердая опора уходит из-под ног, превращаясь в зыбкую трясину. Если Церковь не займет твердую позицию, мятежникам не будет оказано даже морального противодействия. Он оставался в одиночестве.

Но после тягостной паузы голос за решеткой жестче.

— Однако я лично помогу, чем могу.

Гонсало замер.

— Люди дона Фадрике исповедуются у «своих» священников, — продолжил священник. — Но есть один. Плотник по имени Бенто. Скромный человек. Он ходит на исповедь ко мне.

Отец Сальвадор произнес следующую фразу с особой, богословской четкостью.

— Тайну исповеди я разгласить не могу. Это грех. Но наложу епитимью: как искупление, он явится к вам и расскажет о заговоре.

И тут голос его стал твердым, как сталь.

— Дайте слово офицера и христианина: Бенто, не подвергнется аресту, пыткам или казни. Он — инструмент, не заговорщик. Его свидетельство — это всё, что я могу вам дать.

Гонсало вышел из исповедальни, и густой сумрак храма показался ему менее враждебным. Он перевел дух, чувствуя, как отчаяние понемногу ослабевает, уступая место трезвой, холодной решимости.

— Благодарю вас, отец. Вы дали мне больше, чем просто надежду, — тихо, но четко произнес он в сторону темнеющей ниши с исповедальней. Даю вам слово. Он будет в безопасности.

Из-за решетки не последовало ответа, лишь чуть слышный шорох сутаны. Этого было достаточно.

Гонсало медленно прошел вперед и остановился в центре пустого нефа, глядя на единственный источник света в церкви — тусклую лампаду, мерцавшую перед главным алтарем.

Крошечный шанс. Ниточка. Показания какого-то плотника не свалят графа де Андраде — для этого нужны более серьезные доказательства: документы, печати, признания капитанов. Но это первый крючок. Первая зацепка, за которую можно ухватиться.

Он с горечью осознавал всю двусмысленность своего положения. Вот она, твоя честь, Гонсало. Сделки с контрабандистами в вонючих портовых тавернах. Тайные сговоры в монастырских кельях. И вот теперь — использование святой исповеди для вербовки информаторов. Но где та грань, за которой честь превращается в тупое упрямство, ведущее к поражению? Здесь, в этом суровом краю, долг оказался грязным, испачканным в болотной тине местных интриг. И единственный способ выполнить его — перепачкать руки.

Но именно эта мысль, горькая и отрезвляющая, придала ему сил. Он не отступит. Не может отступить.

Он выпрямил плечи, и его тень, отброшенная слабым светом лампады, удлинилась и легла на каменные плиты пола, став похожей на призрачного часового. Отчаяние ушло, его место заняла собранная, острая как клинок решимость. У него снова было направление. Пусть зыбкое, но направление.

Он резко развернулся и твердым шагом направился к выходу. Снаружи, за стенами церкви, началась гроза, и грохот грома, наконец, донесся до него, словно вызов, на который он был теперь готов ответить.

«Визит плотника»

Вечерний сумрак затянул кабинет Гонсало. Свет камина да пара оплывших свечей на столе отгоняли мрак, выхватывая из тьмы разложенные на столе карты залива Виго, рапорты, схемы береговых батарей. Тишину нарушало лишь потрескивание поленьев да заунывный вой осеннего ветра в печной трубе. Гонсало, с головой погруженный в расчеты, вслушивался в рев надвигающейся бури — он напоминал ему приближавшейся войне.

Внезапно его отвлек другой звук — сдержанный, но настойчивый стук в парадную дверь. Не громкий, но отчего-то заставивший его сердце учащенно забиться. Он отложил перо, насторожившись.

Вскоре в кабинет, робко переступая порог, вошла служанка.

— Сеньор, к вам какой-то плотник. Называет себя Бенто. Говорит, что вы его ждете.

По спине Гонсало пробежала дрожь волнения. Наконец-то.

— Да, проведи его сюда. И передай сеньоре Каталине, чтобы не беспокоилась — это по службе.

Минуту спустя в дверном проеме возникла сутулая фигура. Мужчина лет пятидесяти, с морщинистым лицом, в поношенной одежде. Он стоял, потупив взгляд, и нервно мял потрепанную шапку.

Гонсало поднялся из-за стола, всем своим видом выражая доброжелательность, без начальственной суровости.

— Входите, Бенто. Прошу, присаживайтесь, — он указал на кожаное кресло у камина. — Здесь теплее.

Плотник, не поднимая глаз, покорно опустился на край сиденья. Видно было, что он дрожит от страха. Гонсало молча подошел к буфету, достал два бокала и налил в них темно-янтарного хереса.

— Согрейтесь, — протянул он один из бокалов гостю. — Погода сегодня ужасная, лето, похоже, закончилось.

Бенто нерешительно взял бокал, смущенно кивнув, и сделал маленький глоток. Его глаза на мгновение расширились от удивления.

— Господское вино... — вырвалось у него с неподдельным почтением.

Эта простая фраза растопила последние льдинки недоверия. К нему отнеслись не как к низкородной швали, а как к уважаемому гостю.

Немного осмелев, Бенто поставил бокал и, глядя уже прямо на Гонсало, заговорил тихо, путано, но по сути.

— Так вот, сеньор... В лесу, неподалеку от Виго, есть такое место — бухта Святого Симона. Глухомань, но вода там есть, родник. Так вот, дон Фадрике... он там лагерь устроил. Не амбар один, а целый тайный стан. Склады, где товары разные и, я слыхал, оружие. Бараки для людей. И даже домик, для начальства, крепкий такой...

Он умолк, переводя дух, и добавил уже увереннее:

— Я сам там многое мастерил, полки там, нары... Если что, я дорогу покажу, точно. Я туда завтра с утра поеду, по наряду. Работа там на три-четыре дня. А как вернусь — сразу к вам. Расскажу, что видел, сколько людей, что везут... И, если надо, проведу вас или ваших солдат на место.

Гонсало слушал, не перебивая. В его голове уже складывался план: разведка, засада, внезапный удар. Захват этого схрона с оружием мог стать той самой железной уликой, которой ему так не хватало.

Когда Бенто замолчал, Гонсало поднялся и твердо протянул ему руку. Для простого ремесленника это рукопожатие с офицером значило больше любых клятв.

— Спасибо, Бенто. Через три-четыре дня я буду ждать вашего возвращения. Будьте осторожны.

Он лично проводил плотника до черного хода, убедившись, что в темном переулке ни души.

Вернувшись в кабинет, он остановился перед картой, его взгляд приковала бухта Святого Симона.

Три-четыре дня... — пронеслось у него в голове. Этого как раз хватит, чтобы выбрать людей, разработать маршрут, продумать все до мелочей.

Он задул свечу. Период вынужденного бездействия закончился. Первый ход был сделан. Теперь все зависело от плотника Бенто.

А наутро дозорные с побережья прислали курьера. Весть облетела город быстрее штормового ветра: паруса на горизонте, много парусов. Серебряный флот прибыл в Виго.