Золото Виго. Часть 2

Глава 1

Врата в пасть

«Рок влечет покорных, а упрямых тащит.»

Сенека

Сентябрь 1702 года. Залив Виго

Океан перед входом в залив был мертвенно-спокоен, словно само море задержало дыхание, боясь выдать тайну, что несло в своем чреве.

Ранний туман еще цеплялся за скалы, когда из серой дымки выскользнули дозорные фрегаты — легкие, быстрые тени. «Алкион» и «Ренар», с белыми стягами, расшитыми золотыми лилиями Бурбонов, шли почти беззвучно, будто крались. Их мачты чернели на фоне рассвета, а паруса висели тяжелыми складками, и только легкое поскрипывание такелажа напоминало, что это живые существа, а не призраки.

За ними, медленно, торжественно и неотвратимо, надвигалась армада.

Французские линейные корабли резали воду, как клинки. Испанские галеоны шли позади, тяжело оседая кормой, будто каждый из них тащил на спине всю усталость империи. Нижние орудийные порты «San Joaquín» уже лизала вода; казалось, еще один вздох — и он ляжет на бок и не встанет.

На шканцах флагмана «Le Prompt» стоял Франсуа-Луи де Русселе, маркиз де Шато-Рено. Лицо каменное, глаза воспаленные от бессонницы. Ветер дул ему в спину, но он не шевелился. Он просто смотрел на пустое море и знал: эта пустота — ложь.

К нему подошел капитан де Сен-Поль, ступая мягко, как кошка.

— Мон адмирал, «San Joaquín» тонет. Буквально. Еще сутки — и мы потеряем его вместе с грузом.

Шато-Рено не повернул головы.

— Он дотянет. Море сегодня за нас. А завтра… завтра оно будет за них.

Сен-Поль помедлил.

— Берега пологие, батареи старые. Если англичане…

— Они придут, — тихо сказал Шато-Рено. Голос был хриплый, будто по стеклу провели ножом. — Они всегда приходят, когда пахнет серебром. Поэтому мы и войдем в эту чертову мышеловку. И захлопнем ее за собой.

Он наконец посмотрел на капитана. Глаза у адмирала были красные, но сухие.

— Ваша задача — сделать так, чтобы эта мышеловка сожрала кошку, а не мышку. Лично. Я не желаю потом объяснять Его Величеству, почему мы подарили Англии все серебро Новой Испании на блюдечке.

Сен-Поль коротко кивнул и исчез.

Эскадра начала перестраиваться. Две кильватерные колонны, стена из дерева, парусины и бронзы, медленно, с хрустом такелажа и скрипом корпуса, вошла в узкий пролив Ранда. Французские корабли встали снаружи, испанские галеоны, как жирные купцы под охраной наемников, внутри.

Крепость вошла в залив.

В ее сердце, под палубами, в темных трюмах, где даже крысы ходили на цыпочках, лежало серебро Потоси и золото Перу. Оно не блестело. Оно просто давило. Свыше двадцати миллионов ливров тяжестью лежало на дне корабельных трюмов, и каждый, кто знал об этом, чувствовал, как эта тяжесть давит на грудь, на виски, на совесть.

Шато-Рено стоял на юте и смотрел, как последний галеон вползает в залив.

Он знал, что англичане уже в море.

Он знал, что они придут.

Он просто надеялся, что успеет.

А море молчало. Молчало так громко, что хотелось заткнуть уши.

Когда форштевень головного французского корабля разрезал воду между мысами, случилось то, чего никто не ждал.

С поверхности залива поднялся туман — не густой, а тонкий, будто кто-то выдохнул из-под воды. Он не скрывал, а именно отрезал: от внешнего мира, от ветра, от надежды. Мачты медленно исчезали в этой молочной пелене, и казалось, что армада входит не в бухту, а в пасть зверя, который еще не решил — проглотить добычу сразу или поиграть.

На мостике «Сан-Херонимо» дон Мануэль де Веласко-и-Техада, граф де Вильялонга, тяжело оперся о поручни. Пальцы побелели. Он перекрестился широко, по-старинному, словно хотел обнять крестом весь флот.

— Benedice, Domine… — прошептал он хрипло. — Доставили. Дома.

Голос сорвался. Он не договорил. Не смог.

Галеоны шли низко, почти касаясь орудийными портами воды. Трюмы стонали. Серебро не блестело — оно давило. Давило так, что казалось, еще немного — и корабли лягут на бок и останутся здесь навсегда, как киты, выбросившиеся на мель.

Когда корма последнего судна миновала скалы, на французских линейных кораблях произошло то, чего не было в уставе.

Матросы снимали шляпы. Молча. Один за другим. Не по команде. Просто потому, что больше не могли не снять.

Туман у входа вдруг рванулся, будто его отпустили, и рассеялся. Залив открылся — спокойный, зеленый, предательски красивый.

Капитан де Сен-Поль сплюнул за борт.

— Красиво, — сказал он. — Слишком красиво. Как могила с цветами.

Шато-Рено не отрывал глаз от подзорной трубы. Лицо каменное.

— Узкий проход, — произнёс он тихо. — Один вход. Один выход. Он опустил трубу и впервые за день посмотрел прямо на Сен-Поля.

— Мы вошли в бутылку, капитан. Теперь остается только одно — чтобы пробка была по нашу сторону.

Он помолчал и добавил почти шепотом, так, чтобы услышал только Сен-Поль:

— Или сгореть вместе с ней.

Море молчало. Но уже не лгало.

---

С первого утра, едва солнце прорвало серую пелену, залив превратился в адский муравейник.

Всё, что могло держаться на воде, тянулось к галеонам. Баркасы, фелюги, рыбацкие ялики — всё было мало. Некоторые лодки садились так низко, что вода перехлестывала через борта, и гребцы черпали ее шапками и ладонями, ругаясь по-галисийски так, что краска слезала с весел.

Серебро текло на берег рекой — медленной, тяжелой, смертельной.

Маленькие ялики, нагруженные слитками, шли еле-еле, будто их тянули ко дну невидимые цепи. Шлюпки с ящиками садились на корму так, что рулевой стоял по колено в воде. Один раз лодка всё-таки перевернулась в десяти саженях от берега — крик утопающих был короткий, деловой: никто даже не пытался плыть, просто держались за слитки, пока не ушли вниз.

На палубах галеонов люди работали молча, как на похоронах. Босые матросы, с лицами, серыми от усталости, тащили по сходням ящики с королевским клеймом. Каждый ящик весил столько, сколько трое мужчин могли унести, и всё равно казалось, что он весит целую провинцию. Один оступился — и ящик ухнул за борт. Всплеск. Тишина. Потом кто-то выругался тихо, по-испански: «Puta madre…»

Клерки в выцветших камзолах стояли рядом, как вороны. Они проверяли печати, считали, записывали. У одного дрожали руки — не от веса пера, а от знания: если ошибется хоть на одну марку, его повесят первым. Они знали это все.

Слухи бежали быстрее лодок: «Англичане у Финистерре! » «Два дня, не больше! » «Говорят, Рук уже совсем рядом…»

Разгружали по чину. Сначала золото — маленькие, но дьявольски тяжелые ящики, под двойной охраной. Потом серебро — основная масса, тонны, тысячи тонн. И только под вечер, когда главное было на берегу, пошли мешки с какао, тюки табака, бочки с индиго — то, что еще вчера казалось богатством, а сегодня выглядело жалкой мелочью.

Склады у бухты Сан-Симон трещали и стонали под тяжестью. Самые ценные ящики свезли в старую часовню на холме — ее каменные стены были толще крепостных, а дверь окована железом, которое не брала даже ржавчина. Солдаты из Ла-Коруньи стояли у входа с мушкетами наперевес и лицами, на которых было написано одно: «Мы здесь зря».

А ночью, когда лагерь засыпал и только дозорные катера шуршали веслами в темноте, из часовни доносился звук.

Тихий. Навязчивый. Металлический.

Песо падали на дубовый стол. Один за другим.

Клерки всё еще считали. И каждый раз, когда монета падала, в темноте кто-то вздрагивал — будто это не песчинка в часах, отсчитывающих последние дни империи.

Глава 2

Quinto Real

«Серебро их и золото их не сможет спасти их в день гнева Господа» Иезекииль 7:19

Из Мадрида в Галисию, словно стервятники на запах падали, слетелись королевские чиновники. Это были не простые писцы, а высшие ревизоры Казначейства и члены самого Совета по делам Индий — люди с лицами, отшлифованными годами канцелярской службы до холодного, надменного совершенства. Они явились не помогать, а свидетельствовать и изымать. Их единственная и священная миссия — присутствовать при выгрузке, учете и, главное, при немедленном отделении Quinto Real, королевской пятой.

Всё было отлажено до мелочей, как древний жестокий ритуал. В этой горе сокровищ существовала лишь одна по-настоящему важная часть — доля Филиппа V, которую следовало вычленить и как можно скорее увести вглубь страны, подальше от ненадежного побережья и английских парусов.

На берегу, под наспех сооруженным навесом, развернули импровизированный штаб. За столами, заваленными пергаментами и чернильницами, чиновники в присутствии капитанов галеонов и под ледяным взглядом адмирала Шато-Рено вскрывали сундуки, сверяли клейма, взвешивали слитки и заставляли подписывать толстенные тома бумаг. Каждый ящик и мешок, предназначенный королю, запечатывался свинцовой пломбой с гербом. Это была не бухгалтерия — это было таинство, где серебро становилось святыми дарами.

Охрану каравана, чья стоимость равнялась годовому бюджету целого королевства, поручили мощному отряду. В его сердце — столичные щеголи из Guardia Real в ослепительных кирасах и безупречных мундирах, рядом с которыми местный гарнизон выглядел оборванцами.

Губернатор, смертельно боявшийся опозориться перед мадридскими гостями, вызвал Гонсало.

— Сеньор подполковник, — сказал он, вытирая лоб, — с нашими провинциальными харями нам, конечно, не тягаться со столичными павлинами. Но, черт возьми, я не хочу ударить в грязь лицом. Отберите самых рослых, самых видных. И… — он смущенно подвинул предписание казначею, — пусть им галуны новые пришьют, белье чистое выдадут. Чтобы хоть с виду были люди, а не босяки.

Тщетные старания. Командовавший гвардейцами полковник дон Родриго де Гусман, с которым Гонсало когда-то раскланивался в Мадриде, теперь сделал вид, что видит его впервые. Взгляд дона Родриго скользнул по выстроенным солдатам с легкой брезгливостью, и он отослал подполковника с его «нарядными» бойцами на самую неблагодарную, но ответственную работу — охранять бесконечный обоз мулов и повозок с королевским серебром.

И всё же, проглотив обиду, Гонсало ощутил странное облегчение. Англичан пока не было видно, а против соединенных сил французского флота, королевской гвардии и его собственного, пусть потрепанного, гарнизона у дона Фадрике и его заговорщиков не оставалось ни единого шанса.

---

Вымуштрованные солдаты Гонсало несли службу с достаточной четкостью, что командир мог позволить себе отлучаться, не опасаясь разгильдяйства. И он всякий раз ехал к проливу, где работа напоминала лихорадочные усилия муравьев, возводящих дамбу перед потопом.

Адмирал де Шато-Рено действовал неторопливо и безупречно — так, как действуют только те, кто привык побеждать не числом, а порядком. Каждый его приказ был точен, каждое движение флота — частью единого замысла.

На мысах Ранде и Сан-Симон земля кипела. С баркасов, с грохотом, от которого закладывало уши, на берег волокли тридцатидвухфунтовые пушки. Матросы и солдаты, по пояс в грязи, вгрызались в склоны, насыпали валы, вбивали дубовые платформы. Рядом уже стояли ровными шеренгами бочки с водой — на случай, если англичане пустят «красного петуха».

Вокруг будущих батарей не умолкали споры. Французские артиллеристы, с таблицами в руках, доказывали, что угол возвышения должен быть ровно восемнадцать градусов. Испанские комендоры, привыкшие доверять глазу и пороховому чутью, только сплевывали:

— Ваши восемнадцать градусов хороши против мишени в тире, а не против живого англичанина, который маневрирует.

Но самым впечатляющим было зрелище в самом проливе.

Десятки шлюпок, под крики боцманов и лязг железа, тянули гигантскую цепь. Каждое звено — толщиной в мужскую руку, в ржавых потеках, словно кровь старых сражений. Цепь медленно выползала на воду, тяжелая, злобная, и ложилась между двумя понтонами змеей, которую уже не остановить. Концы ее крепили к вбитым в дно сваям и старым якорям, снятым с галеонов. Эта ржавая громада должна была стать той стеной, которую англичане либо сломают вместе с хребтом своего флота, либо отступят.

Шато-Рено стоял на шканцах флагмана и мысленно расставлял корабли, как шахматные фигуры на доске, где ставкой была сама Испания.

— Французские линейные корабли — стеной поперек пролива, — коротко говорил он де Сен-Полю, тыча пальцем в карту. — Фрегаты — вторым эшелоном, на подхвате. Испанцев — вглубь залива, к Редонделе и Сан-Симону. Пусть англичане сначала проглотят нас, а потом подавятся их галеонами.

Он отложил карту и посмотрел на капитана, его лицо было спокойно, но в глазах горел холодный огонь.

— Наше дело — удержать вход, пока эти господа, — он кивком указал на берег, где суетились клерки, — разгружают свое сокровище. Когда англичане узнают, что здесь лежит половина серебра Нового Света, они явятся. Обязательно. Но им придется пробиваться через меня. Пусть попробуют.

Де Сен-Поль, всегда трезвый и расчетливый, молча выслушал. Его взгляд скользнул по узкому проходу, по скалам, по цепям, и он тихо, но четко произнес:

— Но, если они все-таки прорвутся в залив, мсье, мы окажемся в мышеловке. Со всеми нашими кораблями и всем этим серебром.

Шато-Рено не ответил. Он лишь повернулся к морю, к тому пустому горизонту, откуда должна была прийти буря. Он строил идеальную оборону, но его капитан был прав: даже самая крепкая мышеловка может захлопнуться для тех, кто внутри.

---

В тесной, но теплой каюте «Ренара» стояла непривычная тишина — только корпус поскрипывал да с берега доносился гул земляных работ.

За дубовым столом сидели Ксавье де Ла Порт и Огюстен де Сен-Поль. Между ними — бутылка тростникового рома, уже наполовину пустая, и две чашки густого шоколада, от которого шел тяжелый, сладкий пар.

Огюстен с отвращением покосился на свой стакан, потом решительно вылил остатки рома в шоколад, размешал и отхлебнул.

— Вот теперь хоть похоже на питье. А то эту американскую отраву один дьявол может глотать без гримасы.

Он поморщился.

— Всё равно гадость. Скажи, ради Бога, мы так и будем мучиться этим пойлом? Даже галисийская кислятина была бы милосерднее.

Ксавье молчал. Пальцы его медленно обводили край нетронутой чашки.

— Ах, Огюстен, — вымолвил он наконец, тихо, будто сам с собой, — вино меня сейчас волнует меньше всего.

Он встал, открыл рундук, достал толстый конверт, запечатанный красным сургучом, и положил перед другом.

— Сохрани. Если меня не станет — передай семье.

Огюстен отшатнулся, будто перед ним положили заряженный пистолет.

— Mon Dieu, Ксавье! Это ром тебя так доконал? Выбрось эти мысли! Мы еще заставим англичан жрать собственные ядра.

— Ром ни при чем, — голос Ксавье был ровен, но в нем звенела сталь. — Я просто смотрю на карту и вижу, как нас будут убивать. Медленно и правильно.

Огюстен открыл рот, чтобы возразить, но Ксавье продолжил:

— Адмирал построил ловушку для врага. Но загнал в нее нас самих. Один брандер — всего один, набитый порохом и смолой, — идущий на всех парусах… Наши батареи разнесут его в щепы, да. Но пылающие обломки снесут цепь, как гнилую нитку. А за ними — вся эскадра Рука. И мы будем стоять здесь, на якорях, борт к борту, как связанный скот. Без маневра. Без ветра. Без шанса.

Он говорил тихо, но каждое слово падало тяжелым ядром.

— Мы сами превратили флот Его Величества в плавучие гробы.

Огюстен молчал. Потом спросил, почти шепотом:

— И что бы ты сделал?

— Вывел бы эскадру в море. Сейчас. Пока они не вошли в пролив. Дал бы бой на просторе. Там у нас был бы хотя бы шанс. Здесь — никакого.

Огюстен покачал головой.

— Шато-Рено никогда не согласится. Он считает позицию неприступной.

Ксавье горько усмехнулся.

— Тогда мы умрем очень аккуратно и по всем правилам. Как подобает французским офицерам.

Повисла тишина. Только корпус скрипел, будто сам корабль вздыхал.

Огюстен поднял свою чашку с ромово-шоколадной смесью, посмотрел на свет лампы.

— Знаешь, Ксавье… Если уж умирать, я бы предпочел запить смерть нормальным бордо. А не этой плантаторской мочой.

Ксавье долго смотрел на него. Потом на его лице мелькнула тень улыбки — усталая, почти нежная.

— В этом, друг мой, ты абсолютно прав.

Огюстен допил шоколад с ромом до дна и тихо выругался по-галисийски — выучил вчера у боцмана. Затем он взял конверт, сунул за обшлаг камзола и вышел из каюты.

Глава 3

«А если нет — то нет!»

«Ибо я увидел зверя, выходящего из земли, и имел он рога, подобные агнчим, и говорил как дракон. » Откровение 13:11

За лихорадочной суетой у мыса Рандейра наблюдал не только подполковник Гонсало.

На одном из холмов, в тени вековых дубов, застыла нарядная кавалькада. Со стороны — обычная местная знать, выехавшая полюбоваться невиданным зрелищем. На деле же это был дон Фадрике де Андраде, граф де Рибадавия, один из самых могущественных сеньоров Галисии, и его свита.

Уже неделю Хосе Диего и Хайме жили в его загородном поместье. Под предлогом «осмотра живописных окрестностей» граф каждый день выводил их на холмы, откуда позиции французов и испанцев были как на ладони.

Он говорил тихо, но каждое слово врезалось в память:

— Как только ваши корабли покажутся на горизонте, я подниму провинцию. Мои люди в каждой деревне, в каждом порту — ждут только сигнала. Пока французский адмирал и эти мадридские индюки будут смотреть в море, мы ударим им в хребет. Я лично проведу ваш десант через горные тропы. Через два часа вы окажетесь в тылу у всей их обороны.

Поместье графа внешне напоминало усадьбу Дуарте де Куриэля — та же провинциальная пышность, позолота, резные гербы. Но здесь всё было старым. Двухсотлетним. Роскошь не кричала — она молчала, как старый утес, обросший мхом и кровью.

А Хосе по-настоящему поразила прислуга.

Они двигались по дому бесшумно, словно тени. Предугадывали желания раньше, чем гость успевал их осознать. И в этой идеальной вышколенности было что-то мертвенное.

Однажды вечером Хосе попросил вина. Горничная наливала, и ее рука дрогнула. Несколько алых капель упали на белоснежную скатерть.

Девушка побелела, как труп. Колени ее подогнулись — она уже падала ниц, готовая целовать пол.

— Да бог с тобой, пустяк! — вырвалось у Хосе.

Но она услышала другое. Глаза ее, полные животного ужаса, вдруг стали умоляющими. Она шептала что-то, опускаясь ниже, предлагая себя — немедленно, здесь же, только бы он промолчал.

Хосе, оцепенев, сунул ей в ладонь горсть серебра и почти вытолкал за дверь.

Позже Хайме, вернувшись от конюхов, подтвердил то, что Хосе уже понял сам.

— Сеньор… — ирландец говорил тихо и зло. — Тут не просто строго. Тут ад. Если графу что не по нраву — засекут до полусмерти. Или хуже. И никто не пикнет. Ни один. Потому что потом вся семья исчезнет. В пруду, в лесу, где угодно. Он здесь бог, король и палач в одном лице.

Той ночью Хосе долго стоял у окна, глядя, как в черной воде пруда отражаются огни поместья.

Он понял: он не просто заключил союз с мятежным грандом.

Он впустил в свои планы дьявола.

И дьявол этот уже смотрел на него из зеркала.

---

Дон Фадрике обедал поздно — как человек, который давно не спрашивает разрешения ни у Бога, ни у короля.

На столе — простая еда: огромные куски говядины, дичь, рыба, хлеб, который ломался с хрустом. Никаких французских соусов, никаких мадридских затей. Только старое галисийское вино, черное, как земля в ноябре.

В тот вечер в камине горел огонь, за окном стояла сырая галисийская ночь. Граф отхлебнул из серебряного кубка и посмотрел на Хосе так, будто хотел увидеть его кости.

— Дон Хосе, — сказал он тихо, но каждое слово падало, как камень в колодец. — Мы с вами затеяли игру, где ставка — голова. Я должен знать, кто сидит напротив меня. Поэтому спрашиваю прямо: что андалузскому идальго делать на английской службе? Почему вы не при дворе, не в министерстве, не в Индиях с патентом губернатора? Что вас сломало?

Хосе почувствовал, как в груди шевельнулась старая, уже привычная боль. Он не стал отводить взгляд.

— Месть, дон Фадрике. Просто месть. Мой отец поддержал не того претендента. Его разорили, оклеветали, довели до смерти. Я остался ни с чем. С одним именем, которое теперь звучит как проклятие. Я не знаю, кто именно подписал приказ. Поэтому мщу всем. Всему Алькасару. Всей этой гнилой машине, что жрет своих детей и зовет это государством.

Граф медленно кивнул. Пальцы его гладили край кубка, как гладят рукоять кинжала.

— Молоды вы, дон Хосе… А держитесь, будто вам сто лет. Он вдруг усмехнулся — сухо, без тепла.

— Знаете, как присягали королю старые гранды Арагона? «Мы, которые не хуже тебя, клянемся тебе, который не лучше нас, защищать тебя, пока ты хранишь наши вольности. А если нет — то нет».

Он встал. Подошел к окну. За стеклом — его земля, его леса, его люди.

— Бурбоны эти вольности выжгут каленым железом. Я видел Версаль. Видел, как тамошние герцоги лизали пол перед своим королем-солнцем. Пусть лучше не будет Испании, чем такая Испания.

Он повернулся. Глаза горели.

— Здесь я король. Здесь я закон. И я не отдам эту землю французскому щенку на троне. Я возьму ее под свою руку. И моя рука будет железной.

Тишина.

Потом дон Фадрике улыбнулся — впервые по-настоящему.

— Останьтесь со мной, дон Хосе. Я дам вам земли. Имя. Дом. Здесь вы будете не изгнанник, а сеньор. Мы построим здесь свою Испанию. Настоящую.

Хосе поднял бокал, но не чокнулся. Посмотрел прямо в глаза графу.

— Сперва выиграем войну, дон Фадрике. А потом… потом посмотрим, чья это будет Испания.

Он отпил вина. Оно было горьким и старым, как сама земля за окном.

И в этот момент он понял: он сидит не с союзником.

Он сидит с человеком, который уже считает себя королем Галисии.

И который убьет любого, кто встанет на его пути.

Глава 4

Медвежий овраг

«Кто копает яму, тот упадет в нее, и кто ставит сеть, тот будет пойман ею». Екклесиаст 10:8

Октябрь перевалил за середину и принес не облегчение, а тяжелую, липкую тоску ожидания. Грозный английский флот так и не появился. Со временем ушла лихорадка, что гнала тысячи людей вперед. Работы замедлились, превратились в вялую, изматывающую рутину. Главное было сделано: сокровища, упакованные в просмоленные ящики, грузились на подводы под бдительным оком королевских чиновников.

А потом ушли и они сами. Гвардия снялась с места, чиновники укатили в каретах и на мулах, оставив залив и остатки серебра на плечах растянутого, вымотанного гарнизона. Угроза с моря растаяла. Угроза изнутри осталась.

Именно в эти дни, когда Гонсало уже чувствовал, как песок утекает между пальцев, его нашёл плотник Бенто.

Тот самый, прихожанин отца Сальвадора, уставший, вымотанный, с глазами загнанного зверя. Гонсало с трудом узнал его — так сильно человек изменился за несколько недель.

— Сеньор подполковник… — Бенто говорил шепотом, кланяясь чуть не до земли и оглядываясь. — Я приходил… как велели… но вас не было. Люди дона Фадрике… Клянусь Богородицей Аточинской, их пока мало, не более полусотни. В лагере. Рядом с бухтой Сан-Симон. Если ударить сейчас — возьмете их голыми руками.

Гонсало почувствовал, как в груди вспыхнуло что-то давно забытое. Не надежда даже — ярость. Наконец-то враг, которого можно увидеть, до которого можно дотянуться шпагой.

Докладывать губернатору? Писать бумаги? Ждать, пока мадридские чернильные души всё согласуют и размажут по столам? Нет. Не в этот раз.

Он собрал тридцать драгун — опытных, надежных, тех, кто не задавал вопросов. Короткий приказ:

— По коням. Тихо.

Ночь была черной, безлунной, густой, как смола. Лошади шли шагом, звяканье удил приглушали тряпками. Бенто шёл впереди, тёмный силуэт скользил по тропе, будто знал каждый камень.

Гонсало ехал следом, пальцы сжимали эфес шпаги. Впервые за много недель в груди не было пустоты.

Была цель.

(И где-то в глубине души — крохотный, почти неслышный голосок: а вдруг это ловушка? Но Гонсало его не слушал. Он слишком долго ждал.)

Ночь густела, подбираясь к предрассветному мраку — самому черному и холодному часу.

Они давно оставили всякую дорогу и шли звериной стежкой между валунами и колючим дроком. Ветер свистел в расселинах, и каждый скрип седла, каждый вздох лошади звучали здесь предательски громко.

Тропа исчезла окончательно. Гонсало почувствовал, как по спине ползет холодок. Это уже не скрытный поход. Это шаг в никуда.

У скрюченного дерева Бенто обернулся:

— Сюда, сеньор.

Он показал в чащу — черную стену кустов и скал.

К Гонсало бесшумно подъехал Хесус, старый драгун с лицом, изборожденным ветрами и порохом.

— Сеньор подполковник… — прошептал он. — Туда один Медвежий овраг. Сплошные осыпи да камни. Я здешний, знаю. Сбились мы, что ли?

Гонсало молча повернулся к Бенто.

Тот дернулся в седле, но ответил твердо:

— Всё верно. По главной не пройдем — там дозор. Обходим через чащу. Выйдем прямо в спину. Часа два, не больше.

Хесус хмыкнул, усмехнулся в усы:

— А-а… за контрабандистами, значит? Ну, любят они это место, суки… Ладно. Тогда — верно.

И сомнения растаяли.

— Веди, — коротко бросил Гонсало.

Отряд, один за другим, нырнул в чащу. Ветви хлестали по лицам, кони скользили, фыркали. Тьма сомкнулась за спиной, будто пасть.

Днем ранее, утром, когда Хосе Диего и Хайме спустились в столовую, их встретил дон Фадрике в совершенно новом состоянии.

Обычная ледяная надменность исчезла. Граф расхаживал по комнате, как тигр в клетке, которого наконец-то выпустили на волю. Глаза горели, пальцы нервно теребили кружево манжет.

— А, мои дорогие гости! — воскликнул он, и улыбка его была широкой, волчьей. — Доброго утра! Надеюсь, выспались? Потому что теперь спать будет некогда.

Хосе замер на пороге. Он никогда не видел графа таким — живым.

— Что случилось, дон Фадрике?

Тот подошел к столу и с размаху уперся в него ладонями. Посуда звякнула.

— Случилось то, чего я ждал всю жизнь, дон Хосе. Мои люди с побережья принесли весть. Англичане идут. С голландцами. Через два дня, максимум три — они будут здесь.

Он выпрямился. Грудь ходила ходуном.

— Ешьте плотнее, друзья мои. Сразу после завтрака мы уезжаем. В мой лагерь у Сан-Симона. Оттуда я подниму Галисию. И когда ваши корабли войдут в залив, мы ударим в спину этим французским псам и мадридским крысам. И тогда… тогда эта земля наконец-то будет моей.

Он сказал это спокойно, почти нежно, будто говорил о любовнице, которую ждал двадцать лет.

Хосе почувствовал, как в горле пересохло.

Два дня.

Всё, что было планами, шепотом, намеками — через два дня станет кровью и порохом.

И обратного пути уже не будет.

Ни для кого.

Логово мятежа

Запомнить дорогу оказалось невозможно. Как только они покинули поместье, всякая дорога исчезла. Остались только звериные тропы, колючие заросли и крутые склоны, по которым лошади скользили копытами. Дон Фадрике и его люди шли уверенно, будто по собственному саду. Хосе и Хайме могли только молча следовать, пригибаясь от веток, которые норовили выхлестать глаза.

К полудню, после особенно густой чащи, они внезапно выехали в овражек. По дну бежал чистый ручей. А дальше овраг расширялся — и открывался лагерь.

Он был обустроен на совесть: длинные бараки из темного дерева, крепкая хижина для начальства, даже отхожие места вырыты по-военному аккуратно. Запах стоял соответствующий: дым костров, конский пот, порох и страх.

Резкий свист — и лагерь ожил.

Люди высыпали отовсюду: из бараков, из-за деревьев, с вышек. Собрались неровным строем. Хосе насчитал около двух сотен.

И тут его проняло холодом.

Это была не армия.

Это был сброд.

Оборванные крестьяне с вилами и ржавыми косами. Контрабандисты с лицами, на которых навечно застыла хитрость и злоба. Бродяги, дезертиры, беглые каторжники. Только человек двадцать — настоящие бойцы: прямые спины, мушкеты на ремне, холодные глаза людей, которые уже убивали и готовы убить снова.

Остальные — пушечное мясо. Стадо, которое поведут на убой.

Позади Хосе раздался сдавленный голос Хайме — по-английски, чтобы никто не понял:

— Bloody scum… Rag-tag rabble…

Хосе не ответил.

Он просто смотрел на это «войско» и понимал: дон Фадрике безумен.

И он, Хосе Диего де Куриэль, теперь связан с этим безумием.

Глава 5

«Правая рука»

Строй замер в напряженном молчании.

Из первых рядов вышел человек. Высокий, плечистый, в добротном, но потрепанном камзоле и тяжелых сапогах. Подошел к дону Фадрике, снял шляпу. Коротко стриженные волосы, старый шрам через бровь, руки — как корни дуба.

Дон Фадрике кивнул — коротко, свысока.

— Знакомьтесь, дон Хосе. Это О Урсо. Моя правая рука.

«Медведь». Прозвище сидело идеально. Настоящая лесная тварь — спокойная, тяжелая, готовая сломать хребет одним движением.

Граф повернулся к нему:

— Эти сеньоры — от англичан. Головой отвечаешь за них.

О Урсо склонил голову. Потом наклонился к уху хозяина и прошептал что-то по-галисийски. Хосе уловил только два слова: «плотник» и «рассвет».

Дон Фадрике кивнул, махнул рукой — иди.

Затем повернулся к гостям с гостеприимной улыбкой:

— Располагайтесь в хижине, сеньоры. Отдыхайте с дороги. А у меня еще много дел.

О Урсо остался стоять.

Темные глаза его сначала проводили графа, потом остановились на Хосе и Хайме.

И Хосе понял: пока этот человек жив — ни одна собака в лагере не посмеет тронуть их без приказа.

Но если приказ будет…

…то тронет.

И сделает это так же спокойно, как сейчас дышит.

---

Шпага на камнях

«Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? » Марк 8:36

Драгуны двигались уже второй час, и время текло словно густой, тягучий мед. Лошади, уставшие от ночного марша, осторожно переступали по каменистому дну тропы, их дыхание клубилось в предрассветном воздухе. Небо на востоке стало светлеть, окрашиваясь в грязно-серые тона, когда отряд втянулся в широкую ложбину между двумя сосновыми холмами и остановился перед узким проходом — настоящей каменной пастью. Лошади фыркали, чувствуя опасность раньше людей.

И тогда ударили выстрелы.

Грохот прокатился по скалам, отразился, вернулся, ударил снова. Кони встали на дыбы, драгуны вцепились в поводья. Новые выстрелы — с обеих сторон, сверху, снизу, отовсюду. Белые облачка дыма вырвались из-за каждого камня, из каждой сосны.

Гонсало выхватил пистолет, но стрелять было не в кого.

А потом всё стихло.

И из тишины раздался голос — спокойный, уверенный, знакомый до тошноты:

— Сеньор подполковник. Прикажите сложить оружие. Сдавайтесь, и ваши солдаты получат шанс остаться в живых!

Все замерли. Гонсало окинул взглядом своих людей. Ни один драгун не был даже ранен. Стреляли по воздуху. Чтобы показать: могли убить всех не напрягаясь.

Гонсало повернулся к Бенто.

Плотник съежился в седле, как побитая собака. Губы его дрожали.

— Мой сын… — прошептал он. — Он у них, мой сын…

Гонсало посмотрел на своих людей.

Тридцать пар глаз смотрели только на него. Не на врага. На него. И только он один понимал всю глубину своей ошибки, своей слепой самонадеянности, что завела их в эту каменную могилу.

Он всегда считал плен величайшим позором для офицера. Но сейчас он видел перед собой только своих людей — живых людей, которых он обрек на смерть.

Он молча отстегнул перевязь.

Шпага упала на камни.

Звук был громче всех выстрелов вместе взятых.

И в этой звенящей тишине Гонсало понял: он только что умер.

Просто тело еще не знало об этом.

«Цена предательства»

Едва рассвело, как Хосе Диего и Хайме уже были на ногах: лагерь гудел, словно растревоженный улей, полный возбужденных голосов, ржания лошадей и топота множества ног. Что-то произошло, и это «что-то» заставило их выбежать из хижины, не успев даже застегнуть камзолы.

В самом широком месте оврага, под холодным утренним светом, толпились люди дона Фадрике, а в центре этой ревущей массы, связанные, безоружные, с лицами, на которых уже стояла печать смерти, стояли тридцать драгун в синих мундирах.

На вороном жеребце, возвышаясь над всеми, сидел сам граф, и голос его гремел, перекрывая шум:

—… Вольность Галисии! Первая победа над лакеями узурпатора!

Его речь прервал отчаянный, надрывный вопль.

— Ваша милость! Вы же обещали! Мой сын!

Из толпы выбежал и рухнул на колени пожилой человек в засаленной рабочей одежде. Его лицо было искажено животным страхом.

Дон Фадрике посмотрел на него сверху вниз с холодным отвращением, как на выползшую из щели сороконожку.

— Я всегда выполняю обещания. Даже данные такому червю, как ты. О Урсо! Привести мальчишку!

Через минуту перед копытами коня поставили на колени дрожащего подростка лет пятнадцати, оборванного и перепуганного до потери речи.

— Я обещал твоему отцу-предателю, что сохраню тебе жизнь, — голос графа был спокоен и страшен. — Быть по сему. Но семени предателя нет места на земле, которую я очищаю от скверны! — Он наклонился к мальчишке. — я, по своей милости, даю три дня тебе, твоей матери и сестрам, чтобы убраться с моих земель. На четвертый любой сможет взять их, как захочет.

Затем его взгляд, тяжелый и неумолимый, вернулся к отцу мальчишки.

— А тебе, плотник Бенто, я жизни не обещал. Ты предал своего сеньора. Ты предал Галисию. Ты предал даже этих кастильских псов. Ты — Иуда. И участь твоя будет иудиной.

Он кивнул О Урсо.

— Повесить его. На том дубе. Без покаяния.

Веревка уже ждала на дубе. Двое схватили обмякшего Бенто под руки, третий набросил петлю. Тело взлетело вверх, дернулось несколько раз и повисло, медленно поворачиваясь в утреннем воздухе.

Толпа взревела.

Дон Фадрике направил коня к пленным драгунам. Хосе не видел, к кому именно он обращался, но слышал каждое слово.

— Сеньор подполковник, — голос графа звучал почти любезно. — Вашим людям я даю время до завтрашнего рассвета: присягнут мне — будут жить и служить, или разделят участь этого иуды. Пусть подумают до завтра. А вас… вас я буду судить лично. И поскольку вы все-таки идальго, то для вас я сооружу гарроту. Достойно вашего звания.

Хосе Диего, у которого сердце колотилось где-то в горле, сделал шаг вперед, чтобы разглядеть лицо офицера.

И в тот же миг почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Перед ним, с прямой спиной и взглядом, в котором не было ни мольбы, ни страха — только холодное достоинство, стоял Гонсало де Вильялобос. Человек, который в позапрошлом году спас ему жизнь.

Глава 6

Кровавый рассвет Виго

«И увидел я: вот конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним. » Откровение 6:8

Осенний ветер с Атлантики нес по заливу Виго не свежесть, а тяжелый запах соли, мокрой древесины и страха. Над водой висела густая дымка — смесь морского тумана и едкого дыма от сотен береговых костров. Небо, свинцовое и низкое, давило сверху, как крышка гроба.

Берега, покрытые черно-зелеными шапками сосен и дубов, обрывались к воде отвесными стенами, превращая залив в огромный каменный амфитеатр. На холмах жались друг к другу красные крыши покинутых деревень. По тропам носились гонцы — черные точки на зеленом.

В центре всего этого, у Редонделы и дальше на юг, стоял серебряный флот. Десятки галеонов, изможденных океаном, с облупившейся позолотой и заплатанными парусами. Разгруженные сидели на воде высоко, как выжатые лимоны. Неразгруженные оседали глубоко, будто уже знали свою судьбу.

Палубы кипели последней работой: крики, стук молотков, скрип блоков. Волны били в борта коротко, злобно, будто пробовали дуб на прочность.

А на востоке, у входа в пролив, вгрызлись в землю батареи Ранде и Сан-Симона. Люди знали: они готовятся не к бою. Они готовятся к концу света.

И он уже шел.

На горизонте, в разрыве свинцового неба и воды, медленно поднимались паруса. Сначала бледные точки. Потом лес мачт. Англо-голландский флот.

Ветер развернул флаги.

На укреплениях — красно-желтое Испании. На линейных кораблях и фрегатах — золотые лилии Франции.

Их отражения дрожали в мутной воде, как приговоренные перед плахой.

Природа затаила дыхание.

Даже небо Галисии, тяжелое и безразличное, медлило с дождем — выжидая тот миг, когда первый пушечный гром заглушит всё остальное.

Первый английский залп ударил, когда утро еще не рассеялось, а висело в воздухе холодной серой мутью. Небо вздрогнуло. Почти сразу с берега ответили батареи — вспышки вырвались из амбразур, как последние судороги ночи.

Огюстен де Сен-Поль, забыв про звание и приличия, полез по вантам вверх, как юнга в свой первый бой. Гарь щипала глаза, ядра свистели над головой, но он должен был видеть.

И он увидел.

Torbay.

Восемьдесят пушек. Плавучая крепость. Он шел прямо на бон, не сделав ни единого выстрела. Только ветер бил в паруса, только корпус гудел от скорости. С флангов его прикрывали два голландских фрегата, их борта изрыгали дым и железо, ослепляя береговые батареи.

Но Torbay молчал.

Он просто шел.

Как таран.

Как приговор.

Огюстен понял всё за секунду до удара.

Грохот, скрежет, треск ломающегося дерева и рвущегося металла прокатился по заливу. Цепь лопнула. Бревна взлетели в воздух. Torbay, лишившись бушприта и разодрав нос, прошел.

Прошел.

И за ним, как вода из прорванной плотины, хлынули остальные.

Огюстен не помнил, как оказался на палубе. Он просто упал рядом с Ксавье и выдохнул:

— Они внутри.

Ксавье де Ла Порт не ответил. Он только посмотрел на восток, где уже вставало солнце, и тихо сказал:

— Тогда всё.

Английские и голландские корабли ворвались в залив, как стая волков, которым наконец-то открыли дверь в овчарню.

Впереди, с разодранным форштевнем и обвисшим бушпритом, все еще шел Torbay. Он уже не был красив. Он был страшен. Кровоточащий, дымящийся, с перебитой грот-мачтой, он шел вперед, будто сама смерть вела его за руку.

Флагман Шато-Рено, Le Prompt, развернулся ему навстречу. Бортовой залп ударил почти в упор. Грохот, щепки, крики. Torbay вздрогнул, накренился, но не остановился. Он просто продолжал идти, оставляя за собой кровавый след из обломков и тел.

С берега загрохотали тяжелые пушки Сан-Симона. Одно ядро снесло половину шканцев. Другое — разворотило палубу. Но он шел.

Шел.

Шел.

И за ним уже вставали в клубах дыма другие.

«Association».

«Barfleur», над которым гордо реял флаг самого адмирала сэра Джона Рука.

«Kent».

Это была уже не эскадра. Это была сама ярость Альбиона, сконцентрированная в стали и дереве, прорвавшаяся в узкое горло залива. Дым стелился по воде так густо, что солнце исчезло. Стало темно, как в аду. Только вспышки выстрелов освещали лица людей — и на этих лицах уже не было ни ярости, ни надежды. Было только одно: понимание.

Огюстен, стоя на палубе, с застывшим в горле криком, наконец понял. Тот гром, что бил по ушам, и то черное небо, что нависло над заливом, — это была не гроза. Это было дыхание войны. Дыхание пороха и ярости, которое сейчас поглотит их всех.

---

Внезапное зарево на южном фланге заставило Ксавье и Огюстена оторваться от кошмара, творившегося в центре залива. Там, где всего несколько минут назад в линии стоял «Le Solide» — гордость флота с его семьюдесятью четырьмя пушками, — небо теперь полыхало багровым. Корабль горел яростно и ослепительно, словно огромный костер, разведенный посреди моря, и пламя уже лизало его борта, вырываясь из орудийных портов и взбираясь по такелажу.

И самое жуткое было в том, что англичане еще даже толком не подошли к нему.

Ксавье застыл у фальшборта, не в силах отвести взгляд, а Огюстен, стоявший рядом, прошептал побелевшими губами:

— Как?.. Как он загорелся?

Ксавье не ответил — он и так знал. Шальное ядро, искра, открытый люк к крюйт-камере: секунда невезения, и неприступная крепость превратилась в пылающую печь. Жар доходил даже сюда, через сотни метров дыма и воды, неся с собой запах горелого дерева и плоти.

А потом сквозь грохот битвы пробились крики — тонкие, пронзительные, невыносимые. Фигурки людей метались на палубе, как муравьи в горящем пне, и одна за другой бросались за борт, выбирая холодную воду вместо медленной агонии в огне. Их силуэты мелькали на фоне багрового зарева и исчезали в чёрной пучине.

«Le Solide» уже не был кораблем. Он стал могилой для сотен своих моряков и погребальным костром, освещавшим жутким светом гибель всего французского флота в заливе Виго.

Английские корабли вгрызались в сердце залива всё глубже, и остановить их уже было невозможно.

«Association» подошел к «L’Espérance» почти вплотную. Борта соприкоснулись с тяжелым стуком, и сквозь дым моряки могли разглядеть лица — английские и французские, в нескольких футов друг от друга. Пушки били почти в упор. Каждый залп — как удар молота по наковальне.

Огюстен, перебежав на левый борт «Ренара» и вцепившись в поручни, завороженно наблюдал за агонией «L’Esperance». Он слышал зловещий треск и видел, как после каждого нового попадания её мачты судорожно вздрагивают, словно в агонии. А потом грот-мачта, перебитая у основания, рухнула вниз с оглушительным треском. Крики под обломками были короткими.

Ксавье стоял рядом, бледный, как полотно.

— Линия сломана, — сказал он тихо.

Огюстен не ответил. Оцепенев, он смотрел на флагман, где рядом с адмиралом Шато-Рено был его дядя, капитан де Сен-Поль. Он видел, как «Le Prompt», когда тот пытался отвернуть, течением швырнуло на скалы. Корпус хрустнул, накренился, нос ушел под воду. Корабль замер, как раненый зверь, корма задрана к небу.

Ксавье застыл у фальшборта, не в силах отвести взгляд, а Огюстен, стоявший рядом, прошептал побелевшими губами:

— Дядя Жоашем …

И тогда Огюстен увидел всю картину.

Французская линия была разбита. Как разбитое стекло: разлетевшееся на острые, смертоносные осколки. И каждый из этих осколков — отдельный остров в аду: один горел, другой тонул, третий еще стрелял, пока мог. Это был уже не бой за победу. Это была агония, полная отчаянной, безнадежной храбрости.

Внезапное затишье, в котором на миг оказался «Ренар», было обманчивым и унизительным. Воздух выл от пролетающих ядер, вода кипела от всплесков, но мимо них, словно француза уже не существовало в этом мире, проскользнули два английских фрегата — быстрые, изящные, как пара гончих, учуявших настоящую добычу.

Ксавье проследил за их курсом, и взгляд его упал на цель, ради которой они пренебрегли ими. В глубине бухты, тяжелый и неповоротливый, отчаянно пытался вырваться огромный набитый серебром испанский галеон «Нуэстра Сеньора де ла Асунсьон» — словно жирный бык в загоне, где дверь уже захлопнулась.

И в этот миг что-то щелкнуло в Ксавье. Унизительное чувство небытия, брошенности сменилось холодной, острой яростью. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, лишенной всякой радости.

— Знаешь, Огюстен, — произнес он тихо, но твердо, перекрывая грохот битвы, — эти джентльмены поторопились. Слишком поторопились списать нас со счетов.

Он повернулся к другу, и в глазах его вспыхнул тот самый огонь — огонь человека, который уже ничего не ждет от жизни, кроме возможности ударить перед смертью. Он хлопнул Огюстена по плечу — сильно, почти больно.

— К пушкам, дружище. Пора и нам включиться в этот адский танец. Покажем этой английской сволочи, что «Ренар» еще жив и у него есть зубы.

От приказа, прозвучавшего сквозь грохот сражения, повеяло не надеждой на спасение, но мстительной решимостью. Они проигрывали битву, но они могли еще успеть вписать свою, кровавую, строчку в ее историю.

Глава 7

Самая короткая ночь

«Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее. » Матфей 16:25

Накануне вечером, в душной хижине, пропитанной дымом костра и запахом сырой шерсти, Хосе Диего заканчивал последний отчет. Дон Фадрике и О Урсо склонились над грубым столом, освещенным одной сальной свечой.

— Когда придет английский флот, — говорил Хосе ровно, без тени волнения, — поднимите на самой высокой сосне два флага: синий с белым крестом, потом красный с желтым ромбом. Это сигнал Руку: берег в наших руках. Пароли передам лично.

О Урсо кивнул своей тяжелой головой и что-то чиркнул на клочке бумаги.

— Будет сделано.

Хосе было уже всё равно. Флаги, пароли, серебро, весь этот проклятый флот — пусть катятся в преисподнюю. В голове крутилась только Рахель. Ее письмо. Ребенок, которого он, скорее всего, никогда не увидит.

Но одно он понял ясно: если позволит Гонсало умереть как собаке — умрет сам. Душой. Даже если тело продолжит ходить.

Утром он всё рассказал Хайме — коротко, без лишних слов.

Ирландец выслушал молча, его лицо было каменным.

— Что делать будем, сеньор?

— Я убью графа. Пока его псы будут рвать меня — ты освободишь Гонсало. Дальше — как выйдет. Но ты, Хайме… вернись в Голландию. Рахель беременна. Письмо пришло перед отъездом. Не дай ей узнать правду до родов.

Хайме помолчал, его взгляд был тяжелым.

— Сеньор, а может, наоборот? Я прирежу стервятника, а вы в суматохе освободите Гонсало.

— Тебя он к себе близко не подпустит, Хайме. Ты же не идальго, в его глазах ты — никто. А я… я все-таки представитель «союзников».

— Но вы, сеньор, пока повремените, — настаивал Хайме. — Денек у нас еще есть. Я похожу, поразнюхаю, всё обдумаю. К вечеру решим, как поступить.

И вот вечером, когда Хосе вышел из хижины Фадрике, холодный воздух ударил в лицо, как пощечина.

И тут он увидел Хайме. Тот у старой сосны на краю лагеря.

Лицо его было спокойным. Глаза горели холодным, уверенным огнем.

Он не сказал ни слова.

Только кивнул.

План есть.

И Хосе впервые за долгое время почувствовал: еще не всё потеряно.

Хайме оттащил его в тень сосен на краю лагеря.

— Значит так, сеньор. Всё, как вы и сказали. Держат его в малом бараке, остальных — в большом. — Хайме сделал короткую паузу, оглядевшись. — Малый барак — один часовой. Большой — трое. Засовы, не замки. Начнем на рассвете. Сниму часового тихо. Внутри — оружие. То, что отобрали у драгун.

Он говорил отрывисто, деловито, будто о починке паруса.

Хосе молча кивнул, его сердце забилось чаще. План обретал черты.

— Освободим Гонсало. Вооружимся. Выйдем на большой барак. Прикончим охрану. Выпустим остальных. Тридцать злых драгун против этого сброда? Шанс есть.

Хосе молчал. Смотрел на ирландца и понимал: это не план выжить.

Это план умереть по-человечески. Он больше не сомневался.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Поспим пару часов.

Они пошли к хижине.

Два силуэта против багрового заката.

За спиной — лагерь, который спал и не знал, что завтра умрет.

Впереди — ночь.

Самая короткая ночь в их жизни.

И утро, которого, скорее всего, не будет.

Хосе Диего и Хайме уже давно не спали. Они сидели в темноте хижины, прислушиваясь к ночному дыханию лагеря, каждый замкнутый в своих мыслях. Хайме медленно провел пальцем по лезвию даги, проверяя заточку — привычка перед делом. Хосе поднялся с койки, не в силах больше терпеть это томительное ожидание.

И тогда они услышали.

Сначала — далекий, глухой удар, будто гром за горами. Потом еще один. И еще.

Не гром.

Канонада.

Англичане начали.

Через минуту дверь распахнулась без стука. Ворвался дон Фадрике, лицо его в свете лампы было искажено торжеством безумца.

Он окинул их взглядом — одетых, вооружённых, готовых — и ничего не заподозрил. Сейчас его мир сводился к одному.

— Слышите? — выдохнул он. — Началось!

Хосе почувствовал, как ноги подкашиваются. Не от страха, а от отчаяния. План, выстроенный за часы, рухнул в одно мгновение. Убить графа сейчас? Здесь? Хайме погибнет следом, и некому будет добраться до Гонсало.

Они в ловушке.

Фадрике ходил по хижине, не в силах стоять на месте.

— Я забираю людей и иду к берегу. Хочу видеть всё своими глазами. Вы остаетесь. О Урсо еще не подготовил все сигнальные флаги, да и темнота — не время их поднимать. Как разберусь — пришлю гонца. Вы и О Урсо присоединитесь ко мне.

Хосе взглянул на Хайме. Ирландец улыбнулся.

Улыбнулся.

Коротко. Хищно.

Он встретился взглядом с Хосе и коротко, почти незаметно кивнул.

— Как прикажете, дон Фадрике, — сказал он спокойно.

Граф, ослепленный своей мечтой, только что отдал им лагерь на блюдечке.

Ад начался не в заливе.

Он начнется здесь.

Через несколько минут.

И на этот раз — по-нашему.

Глава 8

Три корабля

«И второй Ангел вострубил, и как бы большая гора, пылающая огнём, низверглась в море; и третья часть моря сделалась кровью» Откровение 8:8–9

Ксавье де Ла Порт всегда чувствовал «Ренар» как продолжение себя. Он знал каждый его вздох, каждое движение в воде, каждое биение парусов на ветру.

Пока англичане считали его уже мертвым, он ждал.

И вот час пробил.

Два английских фрегата пронеслись мимо, ослепленные тяжелым галеоном, полным серебра. Они забыли первое правило войны — не оставляй врага за спиной, добивай. Ксавье заставил их пожалеть об этом очень быстро.

Один из фрегатов, стремясь обойти галеон и зайти ему в корму, подставил свою. Ксавье улыбнулся — холодно, без радости.

— Теперь, — сказал он тихо.

Английский фрегат, стремясь обогнать неповоротливый испанский корабль и зайти ему в борт для абордажа, на секунду подставил свою самую уязвимую часть — корму.

— Огонь! — крикнул Ксавье, и его голос, обычно спокойный, прозвучал как удар хлыста.

«Ренар» развернулся.

Залп.

Не выстрел. Залп.

Всё, что было на борту, ударило в корму англичанина почти в упор.

Ядра врезались в резную корму англичанина, круша рулевое управление, вгрызаясь в самое нутро корабля.

И тут случилось то, чего никто не ожидал.

Сначала корабль противника неестественно ярко вспыхнул изнутри — ослепительная, короткая вспышка, будто в его чреве ненадолго взошло второе солнце. Команда «Ренара» застыла в немом шоке. А через мгновение мир взорвался.

Низкий, утробный рев, заглушивший на миг весь грохот сражения, вырвался из недр фрегата. Затем он взлетел на воздух. Не просто разломился — его разорвало на куски. Мачты, паруса, орудия, обломки корпуса и то, что секунду назад было людьми, — всё это взметнулось в небо в эпицентре огненного гриба, чтобы затем рухнуть обратно в воду и на палубы ближайших кораблей.

Взрыв был чудовищной силы. Тлеющие, дымящиеся обломки, словно адский град, посыпались на палубу «Ренара», шипя в воде и оставляя вмятины в дереве. Та же участь постигла и испанский галеон, и второго английский фрегат, чей капитан в ужасе наблюдал, как его товарищ превратился в облако дыма и щепок.

Ксавье стоял у штурвала и смотрел на то место, где секунду назад был враг.

Он хотел ранить.

Получилось — убить.

---

Ошеломляющий успех Ксавье пришел слишком поздно для галеона.

Огромный испанец, отстреливаясь от второго фрегата, в панике вылетел на прибрежное мелководье. Раздался скрежет — долгий, невыносимый, будто само дерево кричало от боли. Корпус содрогнулся, накренился и застыл, намертво сев на камни.

«Ренар» тем временем развернулся оверштаг. К уцелевшему англичанину был обращен его еще не стрелявший борт. Расстояние — пистолетный выстрел.

Два корабля замерли на миг, как дуэлянты перед выстрелом.

— Пли! — крикнул Огюстен.

Залпы ударили одновременно.

Огюстен приказал бить ниже ватерлинии. Ядра вгрызлись в корпус англичанина.А ответный залп обрушился на палубу «Ренара».

Огюстена окатило жаром и гарью. «Вот оно, пекло!» — пронеслось в голове. Он упал, думая, что всё кончено.

Но встал. Жив.

Вокруг — ад.

Кровь на палубе. Крики раненых. Мертвые матросы. Фок-мачта, перебитая у основания, с натужным скрежетом переломилась и рухнула за борт с грохотом, утащив за собой такелаж.

Англичанин тоже умирал. Пробоины ниже ватерлинии. Крен. Он начал оседать в воде.

И тогда его капитан сделал последнее, что мог.

С другого борта полетели абордажные крюки.

Они впились в галеон.

Англичане хлынули на палубу испанца — с криками, с клинками, предпочитая умереть в бою.

Огюстен окинул палубу быстрым взглядом. Картина была безнадежной: без фок-мачты «Ренар» стал калекой, неподвижной мишенью для любого, кто решит добить его.

Он повернулся к Ксавье — лицо капитана было в копоти и крови, глаза спокойные, как всегда.

— Капитан? — крикнул Огюстен, перекрывая стоны раненых. — Поможем испанцам?

Ксавье на миг задумался, скользнув взглядом по галеону, где кипела резня, потом по своему искалеченному кораблю. Кивнул — коротко, решительно.

— Да. Лучше умереть там, чем ждать здесь.

Они действовали с отчаянием обреченных, но быстро, точно. Зарядили картечью последние уцелевшие орудия, дали залп по опустевшей палубе англичанина — скорее предупреждение, чем удар. Потом полетели абордажные крючья, впиваясь в борт фрегата.

Все, кто мог держаться на ногах — закопченные, окровавленные, с безумием в глазах, — с ревом хлынули на вражеский корабль.

Сопротивления почти не было. Горстка тяжелораненых англичан. Прикончили без жалости — нельзя оставлять врага за спиной.

Потом — на галеон.

Там уже кончалось. Испанцы дрались как черти, но их было мало. Почти все полегли. Лишь четверо раненых еще дышали, и двое — еле держались.

Англичане праздновали победу — измотанные, в крови, треть команды лежала мертвой.

И тут ударили французы.

Схватка длилась пять минут. Короткая. Свирепая.

Пуля пробила голову английскому капитану.

Оставшиеся бросили оружие.

Ксавье обходил палубу, переводя дух, когда к нему подошел молодой английский лейтенант — мундир в клочьях, кровь на лице.

Протянул обломок шпаги.

— Мсье капитан, — сказал он на ломаном французском, криво ухмыляясь, — я предлагаю вам... сдаться мне. Вы выиграли этот бой. Но сражение... сражение вами проиграно.

Он кивнул в сторону залива, где сквозь дым были видны горящие и тонущие французские корабли.

Ксавье взял обломок. Лицо его оставалось непроницаемым.

Он посмотрел на лейтенанта.

Потом на залив.

— Посмотрим, — ответил тихо.

---

Сражение в заливе еще не стихло — где-то вдали гремели залпы, слышались крики и глухие взрывы. Но здесь, у самого берега, воцарилась неестественная тишина.

Три корабля — галеон, английский фрегат и «Ренар» — были сцеплены абордажными крюками в одно огромное, израненное чудовище, тихо покачивающееся на волнах. Над галеоном реял испанский флаг. Над «Ренаром» — французский. Английский уже сняли.

Ксавье стоял у разбитого фальшборта, его лицо было в копоти и крови. Он послал юнгу спустить вражеский флаг — единственный приказ за полчаса.

Больше приказывать было нечего.

Все — французы, испанцы, пленные англичане — просто сидели или лежали на палубе. Объединенные усталостью. Общей усталостью людей, которые уже умерли, но еще не упали.

Так прошло около получаса. И вдруг из густых зарослей на берегу раздался оклик на испанском:

— Эй, на кораблях! Живые есть?

Один из раненых испанцев, сидевший на палубе галеона, приподнялся, собрав последние силы, и прокричал в ответ:

— Эй, свои! Мы испанцы и французы! Англичане у нас в плену! Кто вы такие?!

Ответ прогремел немедленно, зычный, властный голос прорезал воздух громче пушечного залпа:

— Я — граф Фадрике де Андраде! Помощь нужна?!

— Не откажемся!

— Тогда не стреляйте! — прогремел голос с берега. — Мы идем!

И из-за деревьев на берегу начали появляться темные фигуры. Десятки людей. Они не были похожи на регулярных солдат. Это была вооруженная толпа.

Глава 9

Цена своих

«Нет большей любви, как если кто положит душу свою за друзей своих. » Иоанн 15:13

Дон Фадрике подгонял своих людей, как пастух стадо, и вскоре лагерь опустел: разношерстная армия потянулась к берегу на далекий гул канонады. Осталось меньше двух десятков.

Когда последние шаги стихли в лесу, Хайме повернулся к О Урсо с простодушной улыбкой.

— Денек будет жаркий, а?

Медведь кивнул.

— Поесть бы горячего, — продолжал Хайме доверительно, — пока время есть.

О Урсо посмотрел на него тяжелым взглядом и снова кивнул.

— Пойдемте на кухню. Я распоряжусь.

— С вашего позволения, — вежливо, но твердо парировал Хайме, — я присоединюсь чуть позже. Из-за этой канонады поутру я даже облегчиться толком не успел.

— Я, знаете ли, тоже, — тут же, словно подхватывая эстафету, добавил Хосе Диего, его голос звучал ровно и естественно.

О Урсо помолчал. Потом буркнул:

— Жду вас. Через четверть часа.

И ушел.

Маски слетели мгновенно. Хосе и Хайме встретились взглядом, и в их глазах вспыхнул один и тот же огонь — огонь решимости. Эти «естественные надобности» были не прихотью, а единственным шансом остаться наедине и привести в действие их отчаянный план, пока лагерь почти пуст, а его страж готовит горячую похлебку.

С деланно-озабоченными лицами Хосе Диего и Хайме направились в сторону отхожих мест, но, пройдя полпути и убедившись быстрым взглядом через плечо, что за ними никто не наблюдает, они, не сбавляя шага, резко свернули к малому бараку.

Угрюмое здание из темного дерева стояло в стороне. Под его дверью, запертой снаружи на тяжелый деревянный засов, прислонившись к створке, дремал часовой. Его голова бессильно свесилась на грудь, мушкет стоял рядом, прислоненный к стене.

Часовой дремал, прислонившись к двери.

Хайме подошел сзади. Левая рука — на рот. Правая — клинок под ребро.

Тихо. Точно.

Тело не дернулось.

Хайме аккуратно прислонил его к стене, в той же позе, в которой застал.

Хосе скинул засов. Скрип дерева прозвучал как выстрел в тишине.

Дверь открылась.

— Дон Гонсало? Вы здесь?

В углу, связанный, сидел Гонсало. Услышав шаги и голос, он попытался выпрямиться, но ему мешали туго стянутые за спиной веревки. В его глазах читались усталость, боль и недоверие.

— Кто вы? — его голос был хриплым от жажды.

Хосе перерезал веревки.

— Поторопитесь, дон Гонсало. Выходим.

Гонсало встал, разминая руки, и сразу пошел вглубь — к оружию. Нашел свою шпагу. Только тогда вышел на свет.

Утреннее солнце ударило ему в глаза. Он посмотрел на мертвого часового.

На Хайме.

На Хосе.

Взгляд Гонсало задержался на Хайме, и в его глазах вспыхнуло узнавание.

— Я.… я тебя помню, — прохрипел он. — Ты служил дону Антонио... — Затем его взгляд медленно, почти не веря, перешел на Хосе Диего. Лицо Гонсало исказилось от изумления. — Пепе? Как ты... здесь оказался?!

— Всё потом, дон Гонсало, — резко, но тихо оборвал его Хосе, хватая его за локоть и слегка подталкивая вперед. Каждая секунда была на счету. — Время не ждет. Пойдем освобождать твоих людей.

И они пошли.

Три тени.

К большому бараку.

Где ждали тридцать злых драгун.

Хайме, не медля ни секунды, подхватил старое громоздкое ружье убитого часового — реликвию времен Рокруа — и они быстрым, решительным шагом направились к большому бараку. Шли в боевом порядке: впереди Хайме с мушкетом наготове, за ним Хосе Диего с обнаженной шпагой, а замыкал шествие Гонсало, сжимавший эфес своего клинка так, будто обрел потерянную часть себя.

Трое часовых, лениво прислонившихся к стене, не успели даже осознать опасность. Первый лишь недоуменно поднял бровь, увидев надвигающегося Хайме, но в следующее мгновение приклад мушкета с хрустом врезался в его череп. Второй инстинктивно вскрикнул и потянулся за оружием, однако Хосе Диего оказался быстрее: его шпага метко вошла в горло, оборвав крик на корню. Третий начал подниматься, но клинок Гонсало уже вонзился ему под ребро, глубоко в печень, и он беззвучно осел на землю.

Засов с грохотом отлетел в сторону.

— Прошу вас, сеньор, — с коротким, почтительным полупоклоном обратился Хайме к Гонсало, давая тому понять, что честь освободить своих солдат принадлежит ему.

— Освободите солдат, я покараулю, — тут же сказал Хосе, занимая позицию у входа, его взгляд бдительно скользил по лагерю.

Из барака почти сразу донесся приглушенный гул голосов, который быстро нарастал, превращаясь в шум обретшей надежду толпы. Хосе понял: первая, самая важная часть плана удалась. Драгуны вот-вот будут на свободе.

И в этот миг он услышал рев — низкий, яростный, почти звериный.

— ПРЕДАТЕЛЬ!

На него, с обнаженным палашом в руке, мчался О Урсо. Его лицо, обычно непроницаемое, было искажено бешенством.

— Кто бы говорил, — усмехнулся Хосе, принимая стойку.

О Урсо, не переставая орать «Измена! Ко мне! », нанес сокрушительный рубящий удар сверху. Хосе уклонился, шагнув в сторону, и ответил быстрым уколом в бедро противника. О Урсо отскочил, хромая, кровь мгновенно пропитала штанину, но ярость только усилилась. Он атаковал снова.

Хосе вновь ушел уклоном, не вступая в силовую схватку, но на этот раз не учел скорости раненого гиганта: кончик палаша задел лоб, рассекая кожу. Теплая кровь хлынула, заливая глаз.

Третьего удара не было.

За спиной О Урсо возникла тень Хайме. Глухой удар прикладом в затылок — и Медведь рухнул, как подкошенный дуб, не издав ни звука.

Хосе вытер кровь рукавом.

— Спасибо.

Хайме только кивнул.

Из барака уже выходили драгуны.

Тридцать человек.

Злых.

Готовых.

И теперь — свободных.

---

То, что произошло дальше, напоминало фарс, разыгранный бродячей труппой кукольного театра. Мятежники, прибежавшие на отчаянный крик О Урсо, появились как раз вовремя, чтобы увидеть, как их грозный командир валится без чувств от удара прикладом. А вид освобожденных драгун — пусть еще не вооруженных, но уже пылающих яростью и готовых драться — довершил картину. Паника вспыхнула мгновенно и была полной. Сброд бросился врассыпную, как перепуганные тараканы от света, и пленных удалось взять всего троих — туповатых крестьян, явившихся по приказу сеньора и не ведавших, что творят государственную измену.

Драгуны, получив наконец доступ к своему оружию, действовали с солдатской методичностью. Часть кинулась к отхожим местам — справить давно отложенные надобности. Другие ринулись на кухню, где ждала недоеденная похлебка. Гонсало же, не теряя головы, мгновенно выставил караулы по периметру лагеря, превратив его из ловушки в укрепленную позицию.

Затем он направился на кухню, где за грубым столом сидели Хосе и Хайме, с аппетитом уплетая ту самую похлебку, о которой успел позаботиться для них О Урсо. Тот, кстати, остался жив: теперь он, связанный по рукам и ногам, с перевязанным бедром, лежал в том самом бараке, где еще час назад томились драгуны. Один из солдат Гонсало, исполняя роль полкового цирюльника, нашел корпию и перевязал голову Хосе. Повязка вышла громадной и нелепой, отдаленно напоминая тюрбан.

Гонсало подошел к столу. Его распирало от вопросов, смешанных с невероятным облегчением и недоумением.

— Кого я и не чаял уже увидеть, так это тебя, Пепе, — начал он, опускаясь на скамью напротив. — Каким ветром тебя сюда занесло?

Словно в ответ на его вопрос, со стороны залива донесся приглушенный, но отчетливый грохот — отдаленные залпы тяжелых орудий.

Гонсало насторожился, взгляд его стал острым, профессиональным:

— Это же пушки.

— Да, — спокойно подтвердил Хосе, отодвигая пустую миску. — Англичане пришли. С самого рассвета палят. И я здесь поэтому. Должен координировать действия дона Фадрике и английского флота.

Он посмотрел Гонсало прямо в глаза, голос его был лишен всяких эмоций.

— Так что, дон Гонсало, вам следует меня арестовать. Или, с учетом обстоятельств — сразу повесить.

Гонсало внимательно смотрел на своего давнего знакомца. Куда делся тот изящный севильский мальчишка, за которым он когда-то присматривал? Перед ним сидел возмужавший, постаревший мужчина с твердым взглядом. Немудрено, что он не узнал его сразу в полумраке барака.

— Тогда почему? — вырвалось у Гонсало.

Он не стал договаривать: почему ты меня спас, зачем освобождал моих солдат, если ты на другой стороне?

Хосе не стал ничего объяснять. Он только слегка развел руками — и в этом жесте было всё: усталость, ирония, решимость. Гонсало без слов понял, что тот мог бы ответить. Потому что я знаю тебя с детства. Потому что ты в Сан-Лукаре тоже нарушил долг, рискуя жизнью ради меня. Потому что и ты, и я плюем на любой флаг и присягу, когда дело касается своих. Своих мы выручаем любой ценой.

Слова были не нужны.

Между ними повисло молчание — более красноречивое, чем любая клятва или оправдание. Война, долг, присяга — всё это оказалось хрупким карточным домиком перед простой, грубой человеческой правдой, которую они оба понимали без лишних разговоров.

Глава 10

Улыбка Ксавье

«Homo homini lupus est.»

Плавт

Огюстен, прислонившись к фальшборту, смотрел на берег с нарастающей тревогой. Толпа копошилась, как муравьи, и это не сулило ничего хорошего.

Он повернулся к испанскому офицеру, который только что перекрикивался с берегом.

— Кто это?

— Qué sé yo… — пожал плечами тот. — Какой-нибудь местный сеньор играет в патриотизм. Давайте скинем трапы — пусть помогут хоть часть груза вынести. Иначе все пропадем.

Через четверть часа на палубу полезли люди — десятки, бестолковые, мешающие друг другу. Французы оттесняли их, ругаясь.

И тогда раздался голос — властный, как приговор:

— ¡Atención!

На палубе появился мужчина — неброско, но дорого одетый, осанка безупречная.

— Я — дон Фадрике де Андраде, сеньор этих земель. Этот корабль и всё на нем — моя собственность. Вы — мои пленники.

Не все французы поняли испанскую речь. Часть моряков почтительно слушала вельможу, ожидая перевода от офицеров. Огюстен замер в изумлении, мозг отказывался верить в такую наглость. Ксавье не растерялся. Мгновение — и его шпага с шипением вышла из ножен.

— К бою!

Дон Фадрике лишь презрительно махнул рукой. Раздался выстрел — не громкий залп, а короткий, прицельный хлопок мушкета. Ксавье упал. И ад вырвался на свободу.

Люди графа с ревом бросились на всех, кто был на палубе. Огюстен увидел, как пленный английский матрос пал с рассеченным топором черепом, как раненый испанец, не успев вскрикнуть, получил пику в бок. Сердце Огюстена бешено заколотилось. Он рванул из-за пояса пистолет — за время затишья он успел его перезарядить. Целился в графа. Выстрел грянул, но в последний миг между ним и доном Фадрике бросился один из головорезов, приняв пулю на себя.

С той и другой стороны раздалось еще несколько выстрелов, и палуба превратилась в бойню. Под натиском превосходящих сил французы, англичане и оставшиеся в строю испанцы стали отступать. Их спасением оказалась высокая кормовая надстройка галеона — наследие старой школы кораблестроения. Они вскарабкались на нее, забаррикадировав трапы. Надстройка превратилась в импровизированный форт. Часть атакующих сгрудилась у ее подножия, не решаясь на штурм, остальные просто метались по палубе в неразберихе. Пат.

И вдруг откуда-то из распахнутого трюма донесся исступленный вопль:

— ¡Plata! ¡Aquí hay plata! ¡El trono está lleno! (Серебро! Здесь серебро! Трюм полный!)

Этот крик подействовал на толпу сильнее любого приказа. Люди забыли и о бое, и о графе. Они ринулись к люкам, давя друг друга, спотыкаясь о тела. Началась дикая давка, которая мгновенно переросла в драки, а затем и в поножовщину. Каждый хотел урвать свой кусок.

Дон Фадрике, багровея от ярости, пытался перекричать этот хаос, вернуть контроль. Он выхватил шпагу и нанес удар кому-то из своих же, и даже не заметил, откуда, из этой обезумевшей толпы, метнулась рука с длинной, тонкой навахой. Он лишь ощутил резкую, обжигающую боль в животе, словно его распороли раскаленным железом. Шпага выпала из ослабевших пальцев. Он попытался сделать шаг, но мир поплыл перед глазами, и он рухнул вниз, под ноги обезумевшей от алчности толпы, которая уже не помнила ни своего сеньора, ни своей цели.

---

На палубе галеона воцарилось безумие в его самом чистом виде — bellum omnium contra omnes, война всех против всех. Толпа, охваченная серебряной лихорадкой, пожирала сама себя: крики ярости смешивались с предсмертными хрипами, звон клинков — с глухими ударами тел о доски. В трюме, у ног серебряного идола, творился ад, который невозможно было представить.

На моряков, засевших в кормовой надстройке, уже никто не обращал внимания. Они стали невольными зрителями апокалипсиса, разворачивавшегося у них на глазах.

Огюстен больше не мог ждать.

Он повернулся к своим — тем, кто еще держался.

— Я иду за капитаном. Кто со мной?

Встали все, кто мог.

Он отобрал самых надежных, и эта сплоченная горстка, как клинок, обрушилась на беснующуюся толпу.

Они шли не с яростью — с холодной точностью. Прикрывая друг друга, расчищая путь. Кто-то из обезумевших бросался в трюм. Кто-то прыгал за борт. Большинство просто падало под клинками — без крика, без шанса.

И вот, среди крови и безумия, Огюстен нашел его.

Ксавье лежал на спине, глядя в небо, которое уже не видел. Над сердцем — темное пятно. На губах — его обычная, скупая улыбка, чуть ироничная, будто в последний миг он увидел в этой трагедии что-то до глубины души смешное.

Огюстен опустился на колени рядом.

— Ксавье…

Нет ответа.

Только улыбка.

И тишина.

«Последний акт в заливе Виго»

Тишина, опустившаяся на палубу после бойни, была обманчивой. Она не была мирной — она была тяжелой, как свинец, пропитанной дымом, гарью и горем. Огюстен де Сен-Поль не видел и не слышал ничего вокруг. Он сидел на окровавленных досках, не в силах оторвать взгляд от тела Ксавье. Его друг лежал с застывшей на устах той самой, чуть ироничной улыбкой, будто и в смерти находил некий горький абсурд происходящего. Время для Огюстена потеряло смысл; его мир сузился до этого немого диалога с погибшим.

Прикосновение матроса к его плечу было робким, но оно всколыхнуло реальность, как удар весла по мертвой воде.

— Взгляните, мсье!

Огюстен медленно поднял голову. Его глаза, затуманенные болью, с трудом сфокусировались на берегу. Картина изменилась. Исчезли обезумевшие остатки людей графа. Теперь берег контролировали солдаты в синих мундирах — дисциплинированные, безжалостные в своей эффективности. Они хватали уцелевших мятежников и связывали им руки. Хаос сменился порядком — казенным, солдатским.

Как выяснилось позже, дон Фадрике, опьяненный минутной удачей, успел послать в свой лагерь гонца, чтобы вызвать подкрепление — своих «союзников» к галеону, который он в своем ослеплении уже считал захваченным. Он видел себя победителем, раздающим награды. Но этот же самый гонец, не найдя ни О Урсо, ни его команды, наткнулся на патруль драгун Гонсало, уже установивших контроль над лагерем. Так, по иронии судьбы, последний приказ дона Фадрике привел к берегу тех, кто стал свидетелем и судьей его финального, жалкого акта.

И теперь эти синие мундиры, появившиеся из ниоткуда, бесстрастно подводили черту под всем этим безумием. Их безразличная эффективность была почти страшнее ярости только что отгремевшей бойни.

В Огюстене что-то щелкнуло. Офицер в нем вспомнил о долге. Он поднялся. Горе отодвинулось, но не ушло — просто дало место действию.

— Я спущусь к ним, — сказал он хрипло, но твердо. — А вы соберите и зарядите все огнестрельное оружие. На всякий случай.

На берегу его встретил командир драгун — подтянутый человек с уставшим, но властным лицом, представившийся подполковником Гонсало де Вильялобосом. Их диалог был краток и сух, как военный рапорт. Огюстен изложил факты: резня, учиненная людьми графа, его смерть — растоптанный собственными же, и десятки уцелевших головорезов, засевших в трюмах галеона. И лишь в конце, сдавленно, добавил единственную личную просьбу:

— Позаботьтесь о теле капитана де Ла Порта.

Если бы душа Огюстена не была выжжена дотла, он бы заметил двух мужчин, стоявших поодаль. Он бы узнал бы Хосе Диего — того самого идальго, чей раб-целитель вернул его к жизни в Пуэрто-Рико год назад, когда он бессильно лежал после желтой лихорадки. И, возможно, узнал бы верного Хайме. Они смотрели на него, но не подошли. Война провела между ними невидимую, но непреодолимую черту; прошлое было похоронено заживо.

Вместе с Гонсало и его людьми Огюстен вернулся на корабль-кладбище. Тела Ксавье и графа спустили на берег. Затем Гонсало подошел к зияющему люку трюма и его голос, усиленный эхом, грозно прокатился по палубе:

— Эй вы там! Говорит подполковник де Вильялобос! Клянусь Христовыми ранами, через десять минут я подожгу этот корабль! Кто не хочет сгореть заживо — выходи с пустыми руками. У кого найду оружие или серебро — повешу. Время пошло!

Наступила мертвая тишина, прерываемая лишь плеском волн и далекими залпами. Первые пять минут были испытанием. Но страх огня оказался сильнее упрямства. Один за другим из люка начали появляться потрепанные, испуганные фигуры — словно тени, выходящие из преисподней. Их обыскивали и отправляли на берег.

Когда поток иссяк, Гонсало дал последний, циничный и по-солдатски честный приказ сержанту:

— Проверьте, не затаился ли кто внизу. Если кого найдете — прикончите. Вас обыскивать не буду; если кто чего немного возьмет — я не увижу. Но имейте в виду: если кто-то попадется с серебром Индий — это верная смерть.

Солдаты, к которым присоединился Хайме, исчезли в трюме. Но судьба решила поторопить события. Еще один приговор прозвучал с моря — от английского линейного корабля. Он заметил сцепленные корабли под вражескими флагами и без раздумий открыл огонь.

Первые ядра с воем врезались в израненный борт «Ренара». Дерево крошилось с тоскливым стоном. Корабль, уже ставший гробницей для многих, принял новую порцию смерти. Стало ясно: галеон — следующая цель.

Гонсало не было нужды командовать дважды.

— Всем эвакуироваться!

Последние люди бросились прочь из огненной ловушки, оставляя заливу его добычу — обломки, трупы и несметные сокровища, которые никто так и не смог по-настоящему забрать.

Глава 11

Кипарис и море

«Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут. » Матфей 5:7

Осенний ветер с Атлантики гулял между старыми, поросшими серо-зеленым лишайником надгробиями на кладбище церкви Святой Марии в Ла-Корунье. Земля здесь давно устала принимать новых мертвых, но для бретонца Ксавье де Ла Порта отец Сальвадор нашел место — узкую полоску у стены, под сенью старого кипариса, чьи ветви тянулись к небу, будто в вечной мольбе.

Заупокойную службу старый священник провел сам. Голос его, тихий и надтреснутый, плыл над склоненными головами, смешиваясь с шорохом листьев и далеким криком чаек. Он говорил не о королях и флагах, а о долге, чести и жертве, угодной Богу, даже если она принесена под чужим знаменем.

У свежей могилы стояли моряки с «Ренара» — закопченные, перевязанные, с пустыми глазами. Рядом — взвод гарнизона.

По команде ружья взлетели вверх.

Троекратный залп.

Сухой. Короткий.

Эхо прокатилось по спящим могилам и ушло в море.

Когда все кончилось и люди начали расходиться, Огюстен де Сен-Поль подошел к Гонсало.

— Дон Гонсало, — начал он тихо, отчеканивая каждый слог, — к кому мне следует обратиться по вопросу надгробия? Из лучшего камня? Я оплачу, сколько бы ни стоило.

Он был готов отдать последний дублон, продать свою шпагу — что угодно, лишь бы имя Ксавье не затерялось в этой чужой земле.

Но прежде чем Гонсало успел ответить, к ним подошел отец Сальвадор. Риза была снята, ветер трепал седые волосы.

— Не беспокойтесь, сын мой, — произнес он тихо, голосом, похожим на прибой после бури. — Камень, резчик — все за счет Церкви. Мы не оставляем своих героев. Он пал за эту землю. Его память будет увековечена.

В этих словах не было пафоса.

Была только правда.

И милосердие, которое оказалось сильнее границ и войн.

Огюстен не нашел, что сказать.

Он только кивнул.

И почувствовал, как в груди что-то треснуло — тихо, но навсегда.

Камень дал трещину.

И сквозь нее пробился свет.

Сумерки опускались на тихую галисийскую бухту, окрашивая воду в свинцовые, беспросветные тона. Воздух, еще недавно дрожавший от пушечных раскатов, теперь был наполнен лишь шепотом прибоя и скрипом уключин. Узкая барка контрабандистов, притулившаяся у берега, ждала первого порыва ветра, чтобы унестись прочь от этого проклятого залива.

На сыром песке, чуть поодаль, стояли четверо мужчин. Трое — Хосе Диего, Хайме и подполковник Гонсало — молчали. Четвертый, коренастый капитан барки по имени Рои, обращался преимущественно к офицеру.

— Не беспокойтесь, сеньор, — хрипло сказал он. — Доставим ваших друзей со всеми удобствами. Прямо до Лиссабона. Ну, а я — на судно. Прощайтесь.

Короткий кивок — и он ушел к лодке.

Остались трое.

Хосе посмотрел на Гонсало. В глазах его стояла усталая горечь.

— Все как тогда, — тихо произнес он. — Два года назад. Укромная бухта. Корабль. Тайное отплытие.

Он не стал говорить о том, что изменилось. О том, что оба стали другими — старше, жестче, с новыми шрамами на сердце.

Гонсало молча смотрел на него.

Все слова были уже сказаны.

Все долги — оплачены.

Оставалось последнее.

— Береги себя, Пепе, — выдохнул он.

Их руки встретились в крепком, долгом рукопожатии. В этом жесте было все: старая дружба, прощение, благодарность и понимание, что они, скорее всего, видятся в последний раз.

Затем тени разделились.

Две — Хосе и Хайме — бесшумно скользнули по мокрому песку к барке и исчезли в предрассветном тумане.

Одна — Гонсало — развернулась и медленно ушла в сторону прибрежной рощицы.

Спустя мгновение оттуда донесся сдержанный стук копыт, который вскоре растворился в ночи, заглушенный вечным шепотом Атлантики.

Бухта опустела.

Еще одна тайна была похоронена в ее темных водах.

- - -

— В общем, сэр Ричард, — голос Хосе звучал ровно, без малейшей попытки оправдаться, словно он зачитывал обычный рапорт о погоде, — ставка на графа де Андраде оказалась ставкой на дохлую лошадь. Даже если бы ему удалось поднять мятеж в Галисии, тот сброд, что пошел за ним, разбежался бы после первого же залпа.

Сэр Ричард, сидевший в кресле за массивным столом, внимательно слушал, сложив пальцы домиком. Его лицо оставалось невозмутимым.

— И все же, как вам удалось выбраться? — спросил он, опуская формальности.

— Чрезвычайная удача, сэр, — Хосе позволил себе легкую, почти незаметную улыбку. — Старый знакомый, еще по Севилье, со связями среди местных контрабандистов. Он дал укрытие, он же договорился, чтобы нас взяли на борт до Лиссабона.

Он намеренно опустил имя Гонсало. Некоторые мосты стоило оставить за спиной, не выставляя их напоказ.

Сэр Ричард отодвинул лист бумаги. Невозмутимость дала трещину.

— Ставка была моя, — сказал он тихо, но отчетливо. — И я поставил вашу жизнь. Я недооценил его безумие и переоценил его силы. Это моя ошибка.

Он посмотрел на Хосе прямо, без оправданий в глазах не было — только холодное осознание провала.

— Вам не за что извиняться, сэр Ричард, — ответил Хосе. Голос ровный, но в нем слышалась усталость человека, который заглянул в ад и вернулся. — Риск — часть дела. Я знал.

— Знали? — сэр Ричард горько усмехнулся. — Риск предполагает шанс. А я отправил вас в ловушку, прикрытую политическими иллюзиями. Выжили вы вопреки мне.

Он откинулся в кресле.

— Я не в праве ничего предлагать. Но прошу — позвольте мне что-то сделать. Что угодно.

Хосе почувствовал, как официальность рухнула.

Он расслабил плечи.

— Тогда… дайте мне время. Семья. Жена скоро родит. Мне надо вернуться в Амстердам.

— Разумеется, — ответил сэр Ричард без колебаний.

И в его голосе впервые прозвучал не командир. А человек.

Письмо из Лондона в Вену От герцога Мальборо Его Императорскому Величеству Леопольду I Лондон, 12 ноября 1702 года

Ваше Императорское Величество,

С величайшим удовлетворением доношу до Вашего сведения, что соединенные английские и нидерландские эскадры нанесли французскому и испанскому флотам полное поражение в заливе Виго.

Почти вся французская эскадра, призванная охранять серебряный флот Его Католического Величества Филиппа V, либо уничтожена, либо взята в плен. Хотя главная добыча — сокровища — в значительной части ускользнула (что, увы, не удивительно при обычной испанской расторопности), морская мощь Франции понесла ущерб, который она почувствует надолго.

Сие событие, надеюсь, убедит Ваше Величество в серьезности наших намерений и позволит Вам с большим успехом вести кампании в Италии и на Рейне, зная, что море больше не служит Бурбонам.

Прошу принять, Ваше Императорское Величество, уверения в моем самом глубоком уважении и неизменной преданности общему делу.

Джон Черчилль, герцог Мальборо

Ответ из Вены в Лондон От канцлера графа фон Шёнборна Его Светлости герцогу Мальборо Вена, 3 декабря 1702 года

Ваша Светлость,

Его Императорское Величество с величайшим удовлетворением воспринял известие о блистательной победе английских и нидерландских эскадр в заливе Виго.

Поражение морских сил Бурбонов значительно укрепляет уверенность Венского двора в том, что море остается под надежным контролем союзников, что позволит нам с большей уверенностью вести кампании в Италии и на Рейне.

Хотя главная цель — перехват испанских сокровищ — и не была достигнута в полной мере, мы убеждены, что сам факт уничтожения значительной части вражеского флота серьезно ослабит экономику Мадрида и ускорит падение узурпатора Филиппа Анжуйского.

Мы выражаем глубочайшую признательность английскому народу и его доблестному флоту и надеемся, что сия победа станет лишь первым шагом в более тесном и плодотворном сотрудничестве морских держав с Империей.

С неизменным почтением и преданностью общему делу,

Франц-Петер фон Шёнборн, канцлер Его Императорского Величества

Письмо из Парижа в Мадрид От маркиза де Торси, министра и государственного секретаря по иностранным делам Его Католическому Величеству Филиппу V Париж, 20 ноября 1702 года

Сир,

Король, мой повелитель, повелел мне передать Вашему Величеству следующее.

Известие о событиях в Виго прискорбно, но не должно поколебать ни Вашей решимости, ни нашей общей уверенности в конечной победе. То, что враг называет триумфом, есть лишь дерзкий набег пиратов, воспользовавшихся неожиданностью. Серебро, увы, не дошло до Вас в полном объеме, однако главная цель — сохранение Вашего трона — остается непоколебимой.

Его Величество Людовик XIV заверяет Вас, что Франция, как и прежде, будет поддерживать Вас всем, чем только может: кораблями, деньгами, кровью своих солдат. Новые эскадры уже формируются, новые субсидии выделены.

Мы не сомневаемся, что Ваше Величество, со свойственной Вам твердостью, продолжит борьбу, памятуя, что судьба Вашего королевства неразрывно связана с судьбой Франции.

С глубочайшим почтением и неизменной преданностью,

Торси

Ответ из Мадрида в Париж От кардинала дона Луиса Мануэля Фернандеса де Портокарреро, первого министра Его Католического Величества Господину маркизу де Торси Мадрид, 6 декабря 1702 года

Монсеньор,

Я передал Его Величеству содержание Вашего письма о трагедии при Виго.

Скорбь наша так велика, что слова бессильны ее выразить.

С потерей серебряного флота мы лишились не только богатства, но и последней надежды быстро восстановить силы королевства. Однако Его Величество видит в этом несчастье перст Божий: отныне судьба Испании неразрывно связана с судьбой Франции, и только Ваша мощь может спасти нас от окончательного падения.

Мы смиренно принимаем эту волю Провидения и с удвоенной благодарностью встречаем заверения Его Христианнейшего Величества в продолжении помощи — кораблями, деньгами, кровью французских солдат.

Пусть враг ликует сегодня. Завтра он узнает, что Испания, опираясь на плечо Франции, всё еще способна стоять.

С глубочайшим уважением и преданностью дому Бурбонов,

кардинал де Портокарреро

Письмо в Мадрид (секретное, через Лиссабон) От сэра Ричарда Грэнтема Его Превосходительству маркизу де Вильена, вице-королю Неаполя Лондон, 1 января 1703 года

Ваше Превосходительство,

Я обращаюсь к Вам с полной уверенностью в Вашем благоразумии и любви к Испании.

События при Виго показали всему миру, что Франция не в силах защитить даже собственные интересы, не говоря уже об испанских. Ваши сокровища погибли под дымом французских пушек, а Версаль уже готовит новые счета за свою «помощь».

В Мадриде еще есть люди, которые помнят, что Испания была великой до того, как стала младшей сестрой Франции.

Если такие люди решат, что пришло время вернуть Испании ее достоинство и законного государя, они найдут в Англии и Империи не только золото и флот, но и искренних союзников.

Это письмо — не угроза. Это — приглашение.

С глубочайшим уважением и надеждой,

Р. Г.

Секретное донесение из Мадрида в Вену От агента Его Высочества эрцгерцога Карла Мадрид, март 1703 года

Ваше Высочество,

Катастрофа при Виго нанесла Испании рану, которую не залечить ни золотом, ни временем.

Народ винит французов. Гранды — друг друга и судьбу. Двор — всех сразу.

Но главное: в салонах и за закрытыми ставнями всё чаще произносят имя, которое еще недавно было под запретом — Карл III.

Серебро утонуло или сгорело. Казна пуста. Города нищают. Торговля мертва.

Это — почва, готовая принять семя.

Письма из Лондона ходят по рукам. Интерес к Вене растет.

Испания колеблется.

И Виго стало тем камнем, что расшатал трон Анжуйца.

Время близко.

Ваш преданный слуга, N. N.

Глава 12

ЭПИЛОГИ

Эпилог 1. Гонсало

«Счастлив тот, кто посреди зимы обрел в себе лето».

Генри Дэвид Торо

В иных обстоятельствах Гонсало де Вильялобос уже сидел бы под трибуналом. Самовольная вылазка, едва не стоившая жизни взводу драгун в Медвежьем овраге, — это не проступок. Это готовый приговор.

Но, как говорят далеко на востоке, «не было бы счастья, да несчастье помогло».

Дым от Виго затмил солнце над всей Испанией. Он дошел даже до Мадрида — невидимый, но удушливый дым унижения и краха. Властям нужен был хоть один лучик света для народа и короля.

И лучик нашелся. Его звали Гонсало.

Доклад, поданный в нужные руки и тщательно очищенный от лишних деталей, зазвучал гимном бдительности. Мятеж предотвращен. Спасены французские моряки. И даже плененных отчаянной командой «Ренара» англичан записали на его, Гонсало, счет. Горстка оборванцев стала «отрядом заговорщиков, разгромленным в логове». Бегство под огнем — «успешной эвакуацией».

Подполковник стал полковником. Депеша с представлением к чину летела в Мадрид. Поговаривали, слово замолвила Церковь.

Поговаривали и другое: Гонсало предложили место в гвардии при дворе.

Он отказался.

Кто-то говорил — упрямство провинциала.

Кто-то — раны, которые не заживают.

А самые проницательные шептали: человек, однажды побывавший в пасти зверя, не полезет в позолоченную клетку.

Он остался в Галисии.

Где соленый ветер с Атлантики все еще мог отогнать запах гари.

И предательства.

Январь 1703 года пришел в Ла-Корунью колючим ветром с океана, но в гостиной дома Гонсало царило тихое, сонное тепло. В камине потрескивали поленья, отбрасывая на стены танцующие блики.

Каталина сидела в глубоком кресле. Маленький Антонио, родившийся под самое Рождество, уже засыпал у нее на груди. Рядом, на низкой скамеечке, дочь сосредоточенно вышивала под негромкий треск огня, постигая азы рукоделия.

Гонсало стоял у портьеры и смотрел на эту картину. В его душе, привыкшей к стуку сапог и свисту ядер, наконец воцарилось долгожданное затишье. Он подошел ближе, и тень от его фигуры легла на жену и сына.

— Дорогая, — начал он медленно, садясь рядом. — Мне предложили перевод в Мадрид. Снова в гвардию.

Он сделал паузу, подбирая слова, но потом, по-солдатски честно, выпалил:

— Я отказался.

Он смотрел на нее, готовый к упреку, к тени разочарования в глазах женщины, которая оставила блеск столицы ради этой глуши. Он очень боялся этого момента.

Но Каталина лишь улыбнулась — легко, безмятежно.

— И слава Богу.

Гонсало недоверчиво поднял глаза.

— Я думал, ты скучаешь по столичной жизни. В этой-то глуши...

Она перевела взгляд на спящего сына и мягко покачала головой.

— Вот уж нет. Здесь у меня дом. Хозяйство. Дети. Подруги. Когда мне скучать? — Она посмотрела на него ясно и спокойно. — А если хочешь меня порадовать по-настоящему, то давай, когда малыш окрепнет, снова съездим в Сантьяго. Все вместе.

Гонсало молчал.

Потом взял ее руку в свою.

И понял: его отказ — не отступление.

Это была его самая большая победа.

Здесь.

В этой комнате.

С ними.

Через пару лет в Ла-Корунье уже никто не вспоминал, что полковник дон Гонсало де Вильялобос когда-то был чужаком из Мадрида. Он стал своим — настоящим столпом общества, вросшим в эту землю, как вековой дуб в гранитную скалу. Его знали все: на рынке ему уступали дорогу с уважением, в церкви он стоял в первом ряду, а в гарнизоне его слово было законом.

Он был строгим, но справедливым командиром, и солдаты любили его. Ветераны-драгуны часто собирали вокруг себя новобранцев и, попыхивая трубками, с придыханием рассказывали, как господин полковник вырвал их из лап смерти в Медвежьем овраге. С каждым годом байки становились всё эпичнее: опасности — страшнее, шпага дона Гонсало — острее, а число мятежников постоянно росло. Он стал живой легендой, и легенда эта обрастала новыми, славными подробностями.

Семью полковника тоже ставили в пример — образец набожности, добродетели и хозяйственности. И в этом была немалая заслуга доньи Каталины, которая сумела превратить их дом в настоящую крепость уюта и покоя.

Лишь одна малая, едва заметная деталь не вписывалась в этот идеальный образ верного слуги короны. Время от времени, когда на город опускались тихие туманные вечера, дон Гонсало предпочитал пропустить стаканчик терпкого галисийского вина не в обществе офицеров или чиновников, а в компании контрабандиста Рои — грубоватого, молчаливого человека, который на своей барке регулярно ходил в Португалию.

Каждый раз Рои привозил оттуда небольшой подарок — ящик какао или бочонок портвейна — и короткую весточку от «старого друга», который часто бывал в Лиссабоне по своим делам. Весточки были лаконичны: «Жив-здоров, вспоминает вас» или «Передает, что у него все хорошо, родилась дочь».

Гонсало лишь кивал, долго смотрел в огонь камина и наливал Рои еще стакан.

Об этой странной, сокровенной стороне жизни полковника — о его тихой нити, связывавшей его с миром за гранью законов и приличий, — не знал почти никто.

Это была его маленькая тайна.

Его последний мост в бурное прошлое.

Эпилог 2. Хосе Диего.

«Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше».

Евангелие от Матфея, 6:21

Еще на утлой барке, уносившей их от дымящихся берегов Виго, Хосе Диего неожиданно нашел общий язык с ее капитаном Рои. Не в силах сидеть без дела и движимый своим обычным живым интересом ко всему, что касалось моря, он сразу принялся помогать команде: вязал морские узлы, управлял парусами на крутых галисийских ветрах, с жадностью перенимая вековые приемы и уловки контрабандистского ремесла.

Мастерство Хосе и полное отсутствие барской спеси быстро растопили настороженность сурового галисийца. Рои стал разговорчивее, и между делом начал делиться своими «коммерческими делами» — какие товары из Португалии идут в Галисию по выгодной цене. Хосе, в свою очередь, заметил, что может обеспечить поставки многих дефицитных товаров прямиком из Голландии. К тому моменту, когда на горизонте показались знакомые очертания Лиссабона, деловой союз был уже практически заключен на словах.

По прибытии, не откладывая в долгий ящик, Хосе привел нового компаньона прямо в свою контору. И там его ждал первый за долгое время лучик настоящей радости: в кабинете, целый и невредимый, его поджидал дон Хуан, недавно вернувшийся из рискованного плавания в Испанию. Радость встречи была обоюдной и бурной; от Хосе давно не было вестей, и дон Хуан уже хмуро подумывал вскрыть тот самый зловещий конверт с распоряжениями «на случай, если я не вернусь».

Поскольку дону Хуану предстояло надолго осесть в Португалии, чтобы вести дела дома Мендес, Хосе тут же свел его с Рои. Партнеры быстро нашли общий язык, положив начало взаимовыгодному и, как показало время, очень прочному сотрудничеству.

Дон Хуан тем временем отчитался о своем рейсе: из-за военных действий ему, как и предполагалось, пришлось уйти из Кадиса в Сан-Лукар-де-Баррамеда. Хотя прибыль там оказалась скромнее, рейс не был убыточен, что в условиях царящего хаоса уже было победой.

А вечером того дня Хосе ждал еще один сюрприз. В его кабинет вошел Хайме с увесистым кожаным мешком в руках. С глухим стуком он поставил его на стол. Из открывшегося горлышка тускло блеснуло золото.

На немой, вопрошающий взгляд Хосе, ирландец пояснил с невозмутимым видом:

— Я же тогда спускался в трюм того проклятого галеона. Ну и.… нашел. Половина — ваша, сеньор.

— Хайме, это все твое, — твердо сказал Хосе. — Ты рисковал своей головой, вытаскивая меня из западни. Я и так твой должник навеки.

Но Хайме покачал головой, и в его глазах вспыхнула редкая для него серьезность.

— Сеньор, мы рисковали вместе. И вместе выбрались из того ада. И я всегда хочу быть рядом с вами. — Он сделал паузу. — Вы всё больше становитесь похожим на своего отца, дона Антонио. Не только внешне. Он ведь тоже частенько попадал в передряги, но что бы ни случилось, всегда выходил из них... со свистом да с прибылью. Не хотите просто взять — вложите его в дело. Наше общее дело.

Хосе Диего посмотрел на верного друга, на мешок с проклятым, но давшим им шанс золотом, и кивнул. Больше не нужно было слов. Они пожали руки — не господин и слуга, а партнеры, скрепившие новой сделкой старую, испытанную в огне дружбу.

Разобравшись с неотложными делами — ошеломив старого Дуарте мешком золота, который вручил ему на хранение (лицо родственника в тот момент стоило целого состояния), и отчитавшись перед сэром Ричардом, — Хосе Диего наконец смог выдохнуть. Он отправился туда, где его ждали не как агента или дельца, а просто как брата.

Мерседес встретила его слезами. Его внезапный отъезд и долгое отсутствие сводили ее с ума. Она только обрела брата — и снова чуть не потеряла. Она уже успокоилась в его объятиях, но, увидев свежий багровый шрам над бровью, снова разрыдалась, прижимаясь к нему, словно боялась, что он исчезнет.

Мануэль, напротив, горел любопытством. Не дав Хосе слова вставить, он тыкал пальцем в шрам и засыпал вопросами. В конце концов Хосе нашел приемлемую версию.

— Деловое предложение в Галисии, — сказал он, усаживаясь в кресло и чувствуя, как тепло очага разгоняет холод внутри. — А там как раз разразилось сражение в Виго. Меня и задержало.

Об ужасающем разгроме франко-испанского флота гудел уже которую неделю весь Лиссабон, но Хосе Диего оказался первым очевидцем, которого Мануэль лично смог расспросить. К его разочарованию Хосе был скуп на детали.

— Видел только дымы над заливом, — пожал плечами он, глядя в огонь. — Три израненных корабля у берега. Подошел английский линейный — и начал добивать. Пришлось уносить ноги.

Но даже эта скупая, приземленная история заставляла Мануэля слушать, раскрыв рот, как мальчишка, зачарованный рассказами о пиратах.

Мерседес же, для которой залпы и дым были только страшны, пришла в восторг от другого.

Когда Хосе, чтобы сменить тему, сообщил о беременности Рахель, лицо сестры просияло.

— О, братец! — воскликнула она, хлопая в ладоши. — Я желаю тебе от всего сердца, чтобы у тебя родилась дочь! Бог дал мне только сыновей, и я благодарна Ему за них, но я всегда мечтала еще и о дочке. Пусть у меня будет прекрасная племянница!

И только здесь, в этом уютном кругу, под тихие голоса сестры и зятя, глядя на огонь в камине, Хосе почувствовал, как всё напряжение, вся грязь и страх последних недель наконец отпускают его.

Острый камень за спиной растаял.

Он был дома.

В безопасности.

Своим.

Три дня в доме сестры пролетели как один миг — короткое, драгоценное затишье в водовороте его жизни.

Но на четвертый день безмятежности в дверь постучал посыльный от дона Хуана. Весть была краткой и не терпела отлагательств: в порту стоит голландский корабль, готовый к отплытию в Амстердам, и капитан согласен взять пассажиров. Собираться нужно было немедленно.

Прощание с семьей сестры вновь оказалось бурным и слезным. Мерседес вцепилась в брата, словно боялась, что он растворится в тумане, едва выйдет за порог. Но на этот раз Хосе Диего мог поклясться ей без тени лжи:

— Теперь я не исчезну. Мои дела намертво привязали меня к Португалии. Вы будете видеть меня так часто, что успеете от меня устать.

Эти слова успокоили сестру больше любых клятв. У него наконец появился надежный якорь, который не позволит бесследно сгинуть в водовороте чужих войн и интриг.

Перед самым отплытием он нашел время навестить дона Луиша. Старик, казалось, за последние недели стал еще более хрупким, но, увидев Хосе, его лицо озарилось искренней, почти отеческой радостью.

— Хоть раз Всевышний услышал мои молитвы, — прошептал он, сжимая руку молодого человека своими иссохшими пальцами.

Хосе с благодарностью встретил его взгляд.

— Искренне верю, дон Луиш, что я жив лишь потому, что кто-то очень усердно молился за меня. Были моменты, когда я был уверен — всё кончено.

— Значит, Он хранит вас для чего-то, — с уверенностью произнес старик. — Не разочаруйте же Его. Поверьте старому человеку: все испытания, через которые мы проходим — это не кара, а урок, Им ниспосланный. Я верю, что вы усвоили свой как должно.

Хосе задумался на мгновение. В памяти всплыли дон Фадрике, О Урсо, лицо Гонсало в бараке, горящие корабли в заливе и тихий вечер в доме сестры.

— Надеюсь, дон Луиш, — ответил он тихо, но с новой, обретенной твердостью. — Очень на это надеюсь.

Хосе Диего и Хайме прибыли в Амстердам под самое Рождество, когда город уже замер в ожидании чуда, а каналы, подернутые тонким льдом, отражали тысячи свечей в окнах. Дом на канале — их тихая гавань — встретил не просто теплом очага, а настоящим взрывом радости.

Испанский идальго, прошедший через ад, ступил на порог с непривычной робостью. Встреча с Рахель была соткана из нежности и страха. Он обнял жену осторожно, почти благоговейно, боясь коснуться ее большого живота, где билась новая жизнь. В этом объятии была вся тоска разлуки и весь трепет перед будущим.

Четыре дня спустя ему пришлось пережить часы, которые показались страшнее любого сражения. Он метался по коридору у двери спальни, где Рахель рожала их ребенка. Каждый ее стон отдавался в нем болью беспомощности, каждый взгляд акушерки заставлял сердце замирать. Это была битва, где он мог только ждать.

Но потом напряжение сменилось тишиной.

А за тишиной — крик.

Чистый. Требовательный.

Ему позволили войти.

Рахель лежала бледная, изможденная, но сияющая. На руках — дочь.

Хосе опустился на колени у кровати.

Поцеловал Рахель в лоб.

Потом коснулся щеки дочери — дрожащей рукой.

И он понял. Окончательно.

Теперь его дом был здесь. В этом холодном, сыром Амстердаме, где погода была дурна, но где люди, самые разные, умели ужиться друг с другом под низким небом. И — самое главное — здесь, в этой комнате, были его жена и дочь. Они и были его настоящей родиной, его главным сокровищем и его вечным Рождеством.

Эпилог 3. Огюстен де Сен-Поль

«Non omnis moriar» («Не весь я умру»)

Гораций, Оды, книга III, 30

Август 1714 года. Ла-Корунья

Август раскинулся над Ла-Коруньей знойным, прозрачным маревом. Двенадцать лет прошло с тех пор, как залив Виго горел до самого неба.

В лучшем постоялом дворе города — «Под сенью Святого Иакова» — остановилась французская семья. Ничего особенного: отец, мать, двое детей. Мужчина — высокий, выправка военная, но уже с сединой на висках. Женщина — высокая, светловолосая, всё еще красивая, но в глазах — та тихая усталость, что приходит только после большой беды. Мальчик лет десяти, серьезный, как маленький солдат. Девочка чуть младше — живая, любопытная.

Местные решили: паломники в Сантьяго. Обычное дело.

Они и были паломниками. Только шли не к святому Иакову.

На третий день к крыльцу подъехал дон Гонсало де Вильялобос, полковник гарнизона. Ему перевалило за пятьдесят, но спина всё еще прямая, только взгляд стал тяжелее. Он спешился, не надевая шляпы — редкий жест в этой жаре — и коротко поклонился французу. Не как начальство подчиненному. Как равный равному.

Несколько слов были тихо сказаны на крыльце. Затем французская семья устроилась в нанятую коляску, а дон Гонсало, не надевая шляпы в знак уважения, сопровождал их верхом, держась чуть поодаль, как почетный эскорт.

Прохожие на улицах с любопытством провожали глазами необычную процессию. И все они видели, как коляска и всадники миновали главные площади и направились в тихий, старый квартал, к неприметной, овеянной тишиной церкви Святой Марии, на кладбище при которой уже двенадцать лет покоился прах бретонского капитана Ксавье де Ла Порта.

Сидя в коляске, Огюстен де Сен-Поль молча разглядывал проплывавшие мимо улицы Ла-Коруньи. Город был для него чужим и незнакомым; в том страшном октябре 1702, в оглушительной тишине после потери, он, находясь в сумеречном состоянии горя, почти ничего не видел и не помнил. Воспоминания были смазаны, как под дождем, и состояли из клубов дыма, вкуса пороха на губах и всепоглощающей пустоты внутри.

Но когда коляска свернула на тихую площадь и взору открылся серый, строгий фасад церкви в стиле барокко, что-то дрогнуло в его памяти. Он узнал эти линии, этот цвет.

— Приехали, Анн-Мари, — тихо сказал он, поворачиваясь к жене. Затем, обернувшись к детям: — Ксавье, Соланж. Выходим.

Они медленно прошли по вымощенной дорожке старого кладбища, мимо погруженных в молчание надгробий, к тому самому кипарису у стены, что указывал путь, как живой страж. Отец Сальвадор, ныне, увы, покойный, сдержал свое слово и не подвел.

Под сенью вечнозеленого дерева стояла черная гранитная плита, отполированная временем и дождями до мягкого блеска. Ее украшала искусная резьба: якорь — символ надежды и верности морю, увенчанный лавровым венком — символом доблести и вечного покоя. На камне были высечены слова:

Ксавье де Ла Порт

1676–1702

А ниже, лаконичная и величавая надпись на латыни гласила: «Pugnans fortiter, nos defendendo cecidit» — «Пал, доблестно сражаясь, нас защищая».

Все замерли у надгробия, нарушая тишину лишь шелестом листьев кипариса и далеким криком чайки. Огюстен встал. Снял шляпу. Мальчик, названный в честь погибшего, повторил движение отца — неумело, но точно.

«Вот и я, друг, — беззвучно шептал Огюстен, глядя на холодный гранит, за которым осталась самая горячая часть его юности. — Со мной твоя сестра и твои племянники. Да, мой дорогой, я женился на твоей сестре. Я надеюсь, я стал хорошим мужем, что бы ты себе ни думал. Спроси Анн-Мари, она подтвердит».

Его мысли унеслись в прошлое, в тот страшный и решающий визит в Сен-Мало. Он привез в дом Ксавье последнее письмо и его шпагу — тяжелые, как свинец, реликвии. Дом, который он помнил уютным и наполненным смехом, превратился в склеп, где воздух был густ от непролитых слез. И когда он увидел Анн-Мари, сестру своего друга, в глубоком трауре, с лицом, окаменевшим от горя, он с поразительной ясностью осознал, что должен сделать. Нельзя было позволить ей зачахнуть в этом мраке. Ради памяти Ксавье.

Два дня он, Огюстен де Сен-Поль, покоритель версальских салонов, ветеран любовных баталий, собирался с духом, чтобы найти единственно верные слова. И когда он, наконец, сделал предложение, Анн-Мари посмотрела на него своими огромными, печальными глазами и сказала с пронзительной прямотой:

— Вы же не любите меня, Огюстен.

Он не стал лгать, не стал сыпать красивыми фразами. Он ответил так же честно, как когда-то Ксавье говорил с ним о тактике и смерти.

— Анн-Мари, я долго жил при дворе. Там никто не умеет ни любить, ни дружить по-настоящему. Ваш брат научил меня дружбе. Вы... вы можете научить меня любить.

Она долго смотрела на него, ища в его глазах фальшь, но нашла лишь решимость и обещание.

— Я согласна, — тихо сказала она.

И с той самой минуты ни с одной женщиной он не был так бережен и нежен, как со своей женой. Он увез ее в Шато де Сен-Поль и сделал всё, чтобы вернуть ей вкус к жизни, краски, а потом и улыбку. И редко когда в своей жизни он гордился так искренне, как тем утром, когда увидел, что она снова улыбается, глядя на розы в саду.

Лишь одно омрачало ее — его отъезды на службу. Но с рождением детей, с появлением маленьких Ксавье и Соланж, она научилась легче переносить разлуку. И вот уже несколько лет Огюстен с абсолютной уверенностью знал: она сдержала свое негласное обещание. Она научила его любить.

И теперь, стоя у могилы человека, подарившего ему эту семью, он чувствовал не только горечь утраты, но и тихую, исполненную благодарности радость от того, что жизнь, вопреки всему, продолжилась.