Золото Сербии #2

Вступление

Роман написан в соавторстве с Е. Колобовым https://author.today/u/kolobov1955

Для тех кому интересно: навигация по циклу "Пластуны":

В соавторстве с Е.Колобовым написано два романа

1. Золото Плевны

2. Золото Сербии.

Эти романы могут отличаться на разных сайтах по своему содержанию и объему, так как авторы были неудержимы в своих фантазиях и не пришли к общему согласованию)

Остальные книги пишутся в соавторстве с Вадимом Ревином https://author.today/u/vadimkolbasarevin/works.

3. Золото плавней.

4. Золото Империи.

5. Золото форта.

Цикл планируются до 15 книг, и закончится гражданской войной.

Исключая дальнейшие вопросы: все романы являются черновиками и могут изменяться в конечном итоге, как вздумается авторам.

Глава 1. Сотник Билый. Перевал, где-то в Сербии или Македонии

Справа застрекотала птаха. Не удержался, посмотрел в небо. По голубому полотнищу в бешеном ритме кружили две точки: ястреб гонял свою жертву, сужая круги, готовился к решающей атаке. Невольно улыбнулся. А ведь чуть сам чуть не поверил в первое мгновенье.

Нет, не птица божья это. Самый острый на ухо Сашко сигнал тревоги подаёт. Припав к камням горной гряды, принюхался. Порыв пряного от весенних трав ветра донёс запах чего-то кислого. А вот и лошадиный дух. Сербы, греки или застава турецкая, про которые Вук Сречко предупреждал. Нашёл глазами Сашка, показал, чтоб рассмотрел получше. Грицу дал знак выдвинуться вперёд, остальным – замереть. Снял и надёжно пристроил заплечный мешок-сидор. Лёг на спину, упёршись ногами в камень. Здесь склон был не такой крутой, так что отдышаться можно было спокойно, не боясь соскользнуть вниз. Синее небо почти без облаков, солнце приятно грело кожу и уже нагревало камни. Какой здесь воздух пахучий. У нас весной тоже свежая трав пахнет и акация, когда цветёт голову дурманит. Каштановые рощи в горах за версту слышно, но здесь оливы, лавр, апельсины, кустарник неведомый, да каждая травинка старается своим запахом выделиться. Даже знакомые цветы здесь пахнут сильнее.

Разглядеть среди камней Грицко без привычки практически невозможно. Пластун, зная своё дело, двигался бесшумно, не тревожа веток. Гамаюн и сербы только угадывались. Батька Швырь, повинуясь команде застыл чёрным камнем без движенья. Вот ведь две противоположности – две разные опасности. Для Швыря каждый бой мог стать последним и умереть он на старость собирался героической смертью, чтоб «сынкам меньше досталось иродов-супостатов». Я и сейчас вижу, как он говорит эти слова с прибаутками, пряча улыбку в седые обвислые усы. А глаза так и зыркают по сторонам, внимательно оценивая обстановку. Слишком много шуток в речах пластуна над своими годами, но не хотелось бы оказаться под его прощальным обстрелом.

Грицко литературных журналов не читал, даже не знал что такие существуют, а был строгим рационалистом. Все свои жизненные движения делал по кратчайшей прямой, не задумываясь как он будет выглядеть со стороны. Сухой как камыш. Стойким стеблем гнулся под любым ветром, но не ломался. И не собирался. Он просто воевал. Уползая ужом из любой засады, выбирал новую позицию, стрелял, рубил, а то и бросал нож или камень с неожиданной стороны.

Заполучить такого пластуна в ватагу мечтал каждый атаман, суля золото и славу. А что мог предложить друг детства, сотник Билый, известный только в пластунских станицах? Уйти в дальний поход, из которого можно не вернуться? Чем пронять и, как достучаться до души? Хотя истина проста: пока не спросишь, не узнаешь.

…Сухой камыш шелестел под лёгким ветерком. Плавни. Безбрежное море камыша. Стоят, колышатся в выцветших стеблях тёмно-коричневые вытянутые шапки-папахи. Словно казаки застыли в вечном дозоре, наблюдая за тобой. Дальше за сухостоем сплошные ряды зелени. Тянутся к солнцу стебли, раскинуты в разные стороны. Сплетены – не пройти кажется. Только утки, цапли и чайки видят с высоты, где лиманы соединяются с морем, где реки делясь на многочисленные гирла и протоки, заросшие камышом.

Замотал башлык, так, что остались только глаза, тучи комаров уже ждут, жужжат:

– Давай к нам казаче, поспешай! Ждём.

Сейчас мне нужно найти «заход» в этот особый мир, где теряешь ощущение времени и направления. Человек в плавнях слышит только шелест листьев и жужжанье миллионов комаров. Для человека, случайно попавшего сюда, здесь нет ориентиров, только пластуны неизвестно как, находят нужные направления.

Забудь про прямые линии, про солнце и звёзды. Только память, внимание и чувство времени и расстояния. Сверху лист у камыша шершавый, не продраться, а кромка острая как бритва, режет открытые руки. Сотник замедляется, оглядывается. Всё верно. Не подводит чутье. Вон и «залом» в стенке камыша. Все стебли в одну сторону небольшой наклон имеют, а в этом месте природный порядок нарушен. Значит ему туда.

Через полсотни шагов, сухой жёлто-коричневый камыш начал меняться на жёлто-зелёный, вот и обманчиво-жизнерадостный зелёный. С каждым шагом земля становилась всё влажнее и влажнее. Поворот влево. Через час должна быть протока. Зелень, шелест, влажная жара. Потревоженные комары закрывают солнце. До вечера всё затаилось. Только гадюки бесшумно шныряют в поисках птичьих гнёзд, очень яйца они уважают.

Четверть часа по щиколотку в воде, теперь осторожней, иначе можно ухнуть с головой в протоку. Ныряй потом за винтовкой! Только по полосе пригнутых как морская волна камышей, узнаёт пластун противоположную сторону протоки. Быстро раздевается и ныряет в прогретую воду. Распугивая серебряные стаи рыбы, подныривает под волну камыша. Вода прозрачна, но его транспорта не видно. Проплыв метров пятьдесят, периодически ныряя, нашёл и в несколько приёмов вытащил четырёхметровую тычку-шест и привязанный нему плотик-лодку. Привязав на камышину тряпицу, чтоб на обратном пути быстро найти место схрона, поплыл с плотом к одежде.

Час по протоке, стоя на крошечной деревянной площадке, управляя шестом, четверть часа посуху (по колено в воде). Теперь плотик на плечах, час по другой протоке, ещё волок. Узкая полоска чистой воды, делится на две, ему вправо и вот молибоговский балаган, стерегущий два конных прохода и водный путь по речке. Вёрстах в трёх другой балаган ещё дальше «крепостица» с пушкой. Такими сторожевыми линиями перекрыты все возможные тропинки и проходы, по которым немирные черкесы старались пробраться к стадам, отарам и табунам казаков.

Между балаганами хамыляли пешие и конные разъезды, станичники ходили на охоту и за рыбой, и всё равно время от времени отчаянные абреки проскальзывали к станицам. Чаще бесследно пропадали в негостеприимных плавнях или нарывались на балаганы и тогда пластуны, выбив их лошадей, загоняли незваных пришельцев в гиблые топи. Болотных трясин здесь нет, но когда проваливаешься по грудь в ил, а твёрдого дна нет. Чистой воды над илом на пару ладоней, причём, если ладони ставить параллельно поверхности, моментально выбиваешься из сил, без посторонней помощи чужак не выберется, а помогали не всем. Утонувших мусульман Аллах в рай не пускает.

Балаган, это две, три или четыре стены, высотой по шею из двойных камышовых матов, заполненных глиной. Иногда отгороженное место для кострища, так чтоб огня не особо видно было. Сторожевая вышка до пяти метров высотой. В случае опасности, на вышке зажигался сигнальный костёр.

Соседние балаганы, шли на помощь. На молибоговском балагане вышки не было. Уж очень удобное место было для засады. Два пеших прохода и приличный участок реки как на ладони. Особые места службы, заставили вырабатывать особые приёмы ведения боевых действий, а казаков – особые качества и умения. Со временем из кубанских казаков выделился особый вид – пластуны. Пласта – это то, что под ногами в плавнях.

По довольно плотной пласте подходил к своему родовому балагану пластун Григорий Молибога. Задолго до выхода из камыша, Грицко понял что на островок прибыл гость: тянуло лёгким дымком и ароматной ухой. Скорее всего одиночка, так как голосов не слышно, но стоило убедиться. Перед тем как выйти, казак замер, скрываемый шелестящими листьями, пристально рассматривая просеку. Сразу бросилось в глаза, что гость замазал трещины и отвалившиеся куски стенки балагана – свежая глина не успела высохнуть и жирно поблёскивала в лучах солнца. Дрова в костерке догорали, превращаясь в белую труху углей. В подвешенном на перекладине котелке мирно булькала уха, благоухая ароматами трав и рыбы. Под навесом за грубо сколоченным столом сидел Микола. Разморённый от зноя, в одном исподнем, крутил в руках слабо тлеющую трубку, затягивался, пуская дым вверх.

Грицко поморщился, поправил тушу подсвинка на плече, и выходя из камыша, сказал:

– Да уж бросал бы ты табак. Совсем провонялся. За версту разит.

– И тебе не хворать, – оживился сотник, поворачиваясь на голос. Улыбнулся, оценив добычу. – Как раз на уху вышел. Тебя ждал, не хотел один снедать.

– Давно отаборился? – спросил Грицко, сбрасывая добычу в тень и проходя к воде. Скинул старенький бешмет, снял и прополоскал пропотевшую рубаху. Умывался казак шумно, с наслаждением.

– Из станицы на заре вышел, – ответил Билый, нарезая большие краюхи хлеба.

– Соскучился? – спросил Грицко, беря со стола чистую тряпицу и вытираясь.

– Ага. Пришёл службу проверить – балаган пустой, наружная обмазка отвалилась.

– Местами.

– Где дядья?

Гриц снял котелок, аккуратно поставил на стол. Микола улыбнулся, оценивая чужой аппетит.

– На охоте был или гонял кого?

– Второго дня черкесы вышли на Малайкин балаган, – поморщился казак, шуруя деревянной ложкой. – Шумели знатно, стреляли. Батька с дядьями со стороны лимана вдарить решили, а меня на подмогу к Малайке послали. Там без потерь справились, без меня, но сказали, что двое самых отчаянных ушли.

Микола вскинул голову, а Молибога потупил глаза, несколько раз опустошил ложку.

– Хорошая уха. Вкусная.

– Не томи. И что?

– Ну, как что? Вестимо что. Не ушли. Тут же каждая камышинка за нас. На что только надеялись.

– От тебя сложно уйти, – усмехнулся сотник. Грицко добродушно хмыкнул:

– Забегался трошки. На обратном пути кабанчик попался. Пришлось схрон сделать, всё не унести. Попозже сходим?

Билый кивнул.

Теперь ели молча. И только когда застучали о днище ложками, Микола первым не выдержал:

– В поход я собрался.

Грицко кивнул, мол, продолжай.

– Для всех иду в Грецию, выполнять материнский наказ. Тебе правду скажу – за славой иду. Что скажешь? Пойдёшь со мной?

Грицко равнодушно пожал плечом:

– Мне слава не нужна.

У сотника душа оборвалась.

– А гроши? – тут же спросил он. Молибога положил ложку на стол, глянул на Билого. Покрутил головой, то ли комаров отгонял, то ли мысли чужие. Полез в карман шаровар, достал золотую монету, подкинул в руке. Поймал. Раскрыл ладонь. Заблестело золото.

– Так оно и тут есть.

Сотник глотнул воды из баклажки, дёрнулся к трубке, но замер:

– Мне много золота нужно. Помнишь разговоры наши. Лагерь хочу пластунский завести. Чтоб в каждой кубанской сотне хоть пяток пластунов было приписано. Без лагеря столько не подготовишь. Грицко, пошли со мной, а? Батька с наказным атаманом переговорил. Третьего дня прискакал из Екатеринодара с приказом прибыть в штаб всей ватагой.

Долговязый казак усмехнулся, видя чужое смятение:

– С этого начинать нужно было, а то – слава, гроши, – передразнил он, – а про дружбу забыл?

– Не могу я тебя из-за дружбы в поход звать, – растерянно ответил сотник. – И приказом выписать не могу. Для всех паломниками в Грецию пойдём. Тут понимание должно быть и твоё согласие.

– А ты позови, – предложил Грицко и улыбнулся, – может не откажу?

Два друга детства смотрели глаза в глаза и только улыбались. Чего говорить, и так всё понятно. Здесь как не крутись, всё равно будешь под присмотром, а за морями за горами, всё станет ясно, прежде всего про себя. Сможет ли сотник стать хорошим атаманом. Заслужит ли авторитет и доверие больших ватаг. А верный Григорий из разведчика-«плеча» дорастёт до есаула, правой руки атамана…

Глава 2. Тайная мечта Вука Сречко

Однако в этом походе одна была беда – денег не хватало. Денег не было у турок и у повстанцев. Прихватив полковую казну одного из турецких гарнизонов, пластуны удивились скудности кассы. Только серебряные ачхе. Деньги на войне – это патроны и оружие. Продовольствия хватало, а вот военный припас, только у турок. В лагеря повстанцев приезжали фургоны торговцев оружием. Попадались интересные новинки. Новые многозарядные американские винтовки Генри с малодымными патронами, пластунам не понравились из-за малой убойной дальности и плохой кучности. Пятизарядки Спенсера были получше, но патронов у османов к ним почти не попадалось. Воевать ради патронов как-то скучно. Нужны деньги много и сразу.

Вот тут сербы привели Вука Сречко. Вук – это волк. Сербы часто добавляют к детским именам приставку вук, как оберег от лукавого. Но Сречко был настоящим волком. До войны он промышлял грабежом и не стеснялся пускать в дело нож и револьвер. Моментально они сошлись с Гамаюном, будто знали друг друга всю жизнь. Волчара сходил с нами пару раз. Особо не высовывался, но порученную ему боевую задачу выполнял старательно. Сотник понял – присматривается. Потом видно сделав выводы, поведал о своей тайной и недостижимой мечте. Раз в полгода из Порты, военный корабль подходил к устью небольшой горной речки. Неширокий стремительный поток изобиловал порогами и водопадами. Вырываясь из теснины скал, размывал глинистые берега и через версту, упираясь в гранитную плиту, разделялся надвое, обтекал её, образовывая мелководное озеро, соединяющееся с морем.

Со временем течение с одной стороны и зимние шторма с другой, сотворили остров окружённый водой. На островке построен османский форт с парой пушек. С военного корабля спускали плоскодонную фелюгу. На неё перегружали железный сундук с золотыми лирами, для выплаты османскому войску на Балканах. В течение месяца, хорошо вооружённые конвои развозили золото из форта по всем турецким гарнизонам. Как оповещались гарнизоны что деньги прибыли, Вук не знал. Военных кораблей у сербов не было, а рыбацкую посудину без труда расстреляют пушки форта. Подобраться можно было только через горные кручи, другой пологий берег прочёсывали конные и пешие патрули. Затаиться и ждать, может месяц, а может два, там было совершенно невозможно. Но выйти на берег, дождаться «золотого» транспорта, взять форт, было полдела. Как вывезти деньги?! Вот вопрос. Какая-нибудь лодка на островке найдётся, если не целиком, то по частям переправить на горный берег можно, а дальше? Дальше стали думать пластуны. Пройти по горам тяжело, но можно. Спускаться придётся на верёвках, а подниматься с грузом как? Да и опять же турки. По хребту у них посты, значит какая-никакая, тропа есть. Быстро перебросить подкрепление смогут. Пока мы внизу, им нас не достать, а вот на верёвках при подъёме, перестреляют легко, ещё и веселиться будут. Возможна лодочная атака с противоположного берега. Вся эта радость ещё под пушечным огнём. Значит и пушки сперва заткнуть придётся. Всего делов, взять каменную крепость, ну, не крепость – крепостицу. Заклепать пушки, незаметно вывезти тяжеленный сундук на берег моря и сбежать от погони всего османского войска, лишённого законной оплаты за полгода. Зато даже о неудачной попытке сложат песни и детям сказки рассказывать будут о русских богатырях-пластунах.

Нужна мелко сидящая фелюга, но идти по морю с тяжеленным ящиком опасно, может перевернуться. Кроме того, лодка должна придти когда золото будет у нас, а турецкий корабль уйдёт. Обычный в таких случаях казачий приём – спрятать в воде, здесь тоже не годится. Найдут, да и не решает этот способ ничего. Будет лежать сундук в другом месте, но не у нас.

Сречко, тогда только в усы ухмылялся, поддевая:

– Пустой мешок тяжелее полного?

– То не наш мешок.

– А что в вашем мешке, думаешь, не знаю? Дома тебе, небось, не пробиться, а здесь только и разговоров: «чет казаков Билого – то, чет казаков Билого – сё». Если голову не сложишь, домой со славой вернёшься.

Много сил стоило, чтоб лицо сохранить. Челюсти сжал так, что Грицко кашлянул, уберегая от необдуманных поступков. Таких разговоров мы не вели между собой никогда, но опытный налётчик проник в потаённое и от этого почему-то стало стыдно.

Когда отец отбирал казаков для отряда, то просил сопровождать до Афонского монастыря, чтоб сын исполнил обет, якобы матушкой даденный. Про восстание в Греции он уже прослышал.

– Собирайся Миколка в свой поход. Пока ты сотник по нашим плавням грязь пластаешь, твою мечту в Петербурге никто не услышит, да и здесь продвигать тебя тяжёленько будет. Разговоры пойдут – Билый сынка тянет, а если героем из зарубежья вернёшься, – тут мать рот ладонью зажала и вон из куреня, батька даже бровью не повёл, – а ты героем вернёшься! Ну, если казаков всех не растеряешь, и чего на шашку добудешь, то подъесаулом станешь. Это за год-полтора. Дальше моя забота и ни одна собака не гавкнет. Батько Швырь с тобой пойдёт, Гамаюн, Василь Довгий, остальных сам отберёшь из молодёжи. На советах всех слушай. Учти, каждый простую каменюку по-своему видит. В бою командуй без сомнений, ну да если б не был в тебе уверен, не послал. Нехай и в Европах про пластунов услышат.

Сказал просто, обычным голосом, как будто не в неизвестность посылал, а в родовой хутор. На улице чего-то делили куры, мукал телёнок, требовал мамку. У казака в глазах мир крутился. Мимо хаты в поводе вели лошадей два оружных казака, начинался обычный день казачьей станицы. Через пару дней она останется только в памяти. Станица-то никуда не денется, а вот пластунского сотника Миколы Билого в ней не будет. Суждено ли вернуться. Исповедаться нужно на дорожку и благословения испросить у батюшки.

Глава 3. Дозорный Сашко Гулый. Станица

Сереет в предрассветном свете белёный потолок. В углах тёмные пятна от пучков чабреца. Подушка пахнет лавандой и Марфочкой. Хорошо-то как!

В полумраке Марфа потянулась. Обдала дыханием горячим, наградила поцелуем страстным. Перехватило всего, скрутило. Что за баба. Сердце учащённо забилось. Не открывая глаз, потянулся губами, но нашёл пустоту. Марфа рассмеялась. Сидела уже в постели, скручивала волосы в узел, заколола деревянным гребнем. Глаза озорно блестели. В губах пухлых, расцелованных за ночь ещё один гребешок на два зубца, словно преграда какая-то. Сашко попытался притянуть к себе Марфу, но та ловко увернулась. Плечико ночной рубахи завлекательно соскользнуло. Однако, без помощи его рук рубаха сама не оголит полную грудь с тёмными кругами и крупным соском. По ночам он, иногда теряя голову, слишком сильно прикусывал этот волшебный сосок и после возмущённого стона старался зализать боль, ещё больше теряя связь с окружающим миром. Женщина замерла, прислушиваясь к чему-то. Запели первые петухи.

– Пора тебе.

– Успею.

– Увидит кто, брехать будут лишнее.

– Та нехай, – Сашко пожал плечом и вытянулся на кровати во весь рост, давая понять что никуда не собирается уходить.

– «Нехай», – передразнила Марфа, – ты парень молодой, женишься по осени, а я – вдова честная, мне лишних разговоров не надо.

– Тю, – протянул Сашко, – «жениться по осени»? Так невесту ещё сосватать надо.

– Погоди, узнает Кириллыч что ты по вдовам бегаешь. Зараз сосватает.

– Не по вдовам, – насупился Сашко, – мне ты люба Марфа. Краше тебя нет никого.

– Заладил. Брехло.

– А вот и не брехло, – загорячился Сашко. Щёки его заалели. Марфа от души расхохоталась. Не удержалась, запустила руки в волосы, подёргала за волнистый чуб. Навалилась грудью, смотря в глаза.

– Не брехун?

Сашко отчаянно затряс головой, потом сказал виновато:

– Я ведь цветы тебе принёс, только забыл их на лавке.

– Так цветы до того дарят, а не после. Всему тебя учить что ли? Какие хоть?

– Белые. А пахнут-то как.

– «Белые», – передразнила Марфа, – злодейски, под чужими окнами добыл? Или ромашек в поле нарвал?

– В поле, – признался Сашко, – с вечернего водопоя ехали, а они стоят и так пахнут… Тобой пахнут.

Марфа не удержалась, тихонько стукнула по плечу, сказала громким шёпотом:

– Ну неси, а то дети проснутся, скажут что леший снова приходил, да на лавке цветы оставил. Низки сделают. Я же голову сухой ромашкой мою. Так что и приятно, и полезно.

– От бабы, чего только не придумают! Голову и то не просто, а каким-нибудь кандибобером моют! – подумал казак.

– Принести? – приподнялся на локте Сашко.

– Неси! Одевайся уже. Торопись.

Только Сашко не послушал, некогда ему было, в белых кальсонах и выскочил на улицу. Дверь хлопнула. Марфа покачала головой, улыбаясь: чумной, так и сгореть от любви может, впрочем такая мысль грела женское сердце. А Сашко кинулся к покосившейся от времени старой лавке, и вдруг замер истуканом. Переступил с ноги на ногу. Выпрямился. Высокий, худой. Гордый. Готовый ко всему. Чёрный кот, увидев его, выгнулся дугой на острой тычке плетня, принимая вызов, зашипел, царапая в щепу крепкую орешину, не удержался, сорвался и сиганул в лопухи с обиженным мяуканьем.

Под шелковицей на лавке с букетом цветов в руке, сидел сотник Билый. Курил, прикрывая большим пальцем огонёк трубки. Если бы не острый взгляд, с рождения Богом подаренный, и не заметил бы в тени человека. Размыт в предрассветных сумерках.

– А штаны где? – сотник кажется, удивился. И Сашко был готов поклясться, что в сумраке утра увидел мимолётную улыбку пластуна. Воображение дорисовало как гаснет она в пышных пшеничных усах.

– К Марфе? – задал свой вопрос молодой казак и на деревянных ногах прошёл к скамейке, присел рядом, не глядя на сотника. Грудь стиснуло так, что дышать стало трудно – неуж-то не одного его в этом доме по ночам принимают? В голове молотом застучала кровь. Такому я не соперник. С таким и не порубишься. Страшно. Да и безнадёжно.

– Не обмирай, к тебе я, – хмыкнул пластун, словно мысли читая.

– Ко мне? – удивился Сашко, поворачиваясь. Привстал даже. Потом грузно сел. – Шуткуете, господин сотник?

– Ага. Нет чтобы перину мять, пришёл к чужому куреню трошки пошутковать. Нет, Сашко. Только мы пока не в строю, забудь про сотника.

– Да, как же меня нашли-то, дядька Микола? Я ведь так ховался!

– Батька твой, дай Бог ему здоровья на многие годы, указал. Вечером к вам пришёл, а батька твой прямо так и сказал, что искать тебя надо у вдовы Пидшморги – Марфы. Прямая дорога.

– Батька-а-а, – протянул Сашко, и спина его выпрямилась, как оглобля. Зоркие глаза остекленели. Колени мелко дрогнули. Но справился с волнением, спросил, – думаете, и мамка знает?

– Так все в станице знают, – пыхнул трубкой Билый, – и я знаю, только думал, раньше уйдёшь. Сейчас бабы на дойку вставать будут. Дети тоже все знают, прозвище тебе придумали ладное.

– Какое? – насторожился казачок.

– Леший, – пожал плечом Билый, – Сашко Леший.

– Гулые мы, – нахмурился паренёк, – старая фамилия, знаменитая. Дедами прославленная ещё на Днепре. Ляхов, турок, татар рубили. Батька с братовьями черкесам спуску не давали. Никакой я не Леший. Негоже мне по другому зваться.

– А хоть бы и леший, всё лукавому труднее найти тебя будет.

Сашко насупился, промолчал, зло прихлопнул комара на щеке. Глазами своими зыркнул.

– Не нравится мне, и всё тут.

– Привыкнешь. Что станица дала, то уже не исправить.

– А я исправлю!

– Ишь как запыхтел. Я думал ты знаешь, – пожал плечом пластун. – Так что без штанов? Решил и фамилию и прозвище оправдать?

Сашко опять вспыхнул, хорошо при таком свете не видно, промямлил:

– Так я за цветами.

– Ты ей бусы коралловые подари. Бабе без бус нельзя.

– Коралловые? Да где же я их возьму?

Замолчали. Сашко ещё раз вздохнул, думая о бусах. Билый докурил. Неторопливо выбил о каблук трубку.

Внезапно захлопали десятки крыльев, раздался возмущённо-тревожный клёкот кур. Из ветвей старой раскидистой яблони, где до зимы ночевали несушки, во все стороны полетели разноцветные комки, отчаянные усилия позволяли им пролетать пять-семь метров. Куры разбегались в панике по двору, бестолково квохча. Тотчас, рыча заметалась под яблоней серая тень. – Проспал хорька, кабыздох, хорошо что тепло, в зимнем курятнике передушил бы большую часть знаменитых пидшморговских курей.

На голос хозяйского кабеля, тут же откликнулись соседские собаки и пошёл по станице гулять тревожный собачий лай. От одного конца в другой. Уже вроде успокоятся, тут какая-нибудь сучка опять зальётся и пошло по новой от околицы до околицы.

– Когда покойный – казаки перекрестились – Васыль Пидшморга вёз в клетке из персидского похода двух заморских птиц, как только над ним не потешались, а теперь вся станица яйца у Марфы Егоровны клянчит, а кто и по копейке готов заплатить, чтоб таких птенцов у себя завести. Так что, Сашок, ты уж силков тут поставь на этого разбойника. Помоги вдове хозяйство сберечь и обчество тебе спасибо скажет. – Сашко состроил неопределённую мину – мол, дождёшься от них.

Сотник снова набил трубку и закурил

– Нифонта Косого тютюн брал? – Поинтересовался Сашко.

– Почём знаешь? Сам куришь?

– Ни. У нифонтовского тютюна дух особый.

– Тогда не начинай, только так к зорким глазам нос добавится. Носом любую залогу почуешь. Кто чесноком пахнет, кто сыром и луком или лошадиным потом, кто своим, на пол версты разит и все пахнут дымом.

Сашко знал, но закивал соглашаясь.

– Любишь вдову что ли?

– Люблю, – прошептал Сашко.

– Осенью тебе батька сосватает Екатерину Елизарову. К моему батьке приходил за советом.

– Дядька Микола… Да как же так. Да не могу я! Да она же рыжая! Сбегу! Вот тебе крест, сбегу! Нет жизни мне без Марфы.

– Молчи. Супротив слова батьки не смей! – Сашко при таких словах поник головой.

Билый смягчился, продолжил, – в поход иду я. Дальний и опасный. За море.

Он замолчал, поднял голову, словно проверяя блёклое утреннее небо, все ли звёзды на своих местах. Петухи стали перекликаться.

У Сашка даже ладони вспотели:

– Господин сотник возьмите меня. Христом-Богом прошу! Глаз острый, рука твёрдая, в джигитовке не последний. Только боевого опыта почти нет.

– Опыт появится, – улыбнулся Микола, – Про зоркость твою наслышан – стреляешь «на хруст», среди молодёжи первый. Наслышан, как прошлым летом через Мархотский перевал к Кабардинке трое суток без воды шли.

– Лето сухое было, все речки-родники высохли.

– Если бы ты не настоял вперёд идти, может и не вышли бы. Тут ведь дело не в том, что воды ни сзади ни впереди не было, а ты убедил всех продолжать идти, не зная, что встретите черкесов, да ещё мирных. Это Сашок – чуйка, она в нашем деле ох, как важна.

– Просто свезло, да чего об этом, дядька Микола… к осени не вернёмся? Не хочу на Елизаровой жениться.

– Нет, – твёрдо ответил сотник, – возвернёмся не скоро. Через год, а может и два. В Грецию пойдём, на Афон. Так что, навряд Катюша Елизарова тебя ждать будет. Девка пригожая, замуж по годам пора. Не засидится.

– Так что, на богомолье пойдём? – не справившись с разочарованием, протянул Сашко.

– Истинную веру защищать! Турки говорят сильно расшалились – на монастыри покушаются, святых людей режут. Нет управы на них! Надо заставить бояться и чтить людей божьих.

Греки уже поднялись, трошки подмогнуть треба.

– Так это другое дело, – воспрянул юный казачок. – «Хотя, насколько он меня младше, года на три, четыре?», – подумалось сотнику. – А что дядько Микола, может и бусы там где продаются?

– Обязательно добудем тебе бусы, самые лучшие. Жемчуговые! Ты же знаешь, если казак чего захотел, обязательно добудет! – протянул сотник, вспоминая разговор вечерний с батькой

Сашка. Тот в поход благословил с радостью, лишь бы от вдовьей юбки сына отвадить. «А тут любовь оказывается неземная», – сотник вздохнул, продолжил, – «Плечом» пойдёшь?

– Почту за честь. Вы не пожалеете, господин сотник! Вы же знаете, не один десяток раз меня «плечом» брали. И в плавни, и в горы. Только серьёзно рубиться не доводилось. Так… постреляем и разойдёмся.

– Значит «голова» у вас умная была. В горах делить особенно нечего, ну а если в наших плавнях на абреков наткнулись, так они тоже не дурни, коль обнаружены – домой пятками засверкают, понимают, пластуны пока всех не упокоят, не успокоятся. Там, казаче, куда пойдём, плечо креста весь крест бережёт. Мало первым врага учуять, «голову» и «сердце» упредить и сберечь. Понять нужно где супостат, как расположен, какими силами располагает, может крест сдвинуть трэба. И тебе ближе будет и полезней правым плечом стать.

– Кто вторым «плечом пойдёт?

– Гриц Молибога.

– О, це гарно!

– Ну и добре, одевай штаны босяк, да хоря излови. Пиду в ковальню, Швыря проведаю.

Глава 4.Подхорунжий Андрей Свырько по прозвищу Батька Швырь

И была дорога...

Через перевал к Новороссийску, где пешком, где на попутных фурах под сонные команды возничих: «Цобе, Цоббе, бисова душа, чтоб тебя разорвало» и щёлканье кнутов и батогов. Из Новороссийска на приказной фелюге до Крыма. Почти двое суток Билый с Сашком на бортах висели, нутро выплёвывали под беззлобные шутки обеих команд, морской и сухопутной. Дальше морем с паломниками аж до Греции. То ли псалмы помогли, которые распевали паломники, или животы привыкли к качке, но всё устроилось, и можно было спокойно пищу принимать. Встречи, знакомства, незнакомые блюда и растения, сшибки, раны, ароматные сеновалы, монастыри и древние храмы, харчевни и таверны. И вот мы здесь, перед турецким секретом на последнем перевале.

Сейчас Батька Швырь лежал, отвязав верёвки там, куда успел отползти от края пропасти, хватая воздух, и никак не мог надышаться после почти часового подъёма по почти вертикальной стенке. Хотя пожилого казака, по правде, подняли на верёвках два здоровенных серба, ему оставалось только отталкиваться от скалы руками и ногами. Но эти усилия отобрали все силы.

– Был бы железным, вся ржа обсыпалась от такого подъёма – думал он, рассматривая подранные на коленях шаровары. Мыкола понимал, что сейчас, его не полностью поднявшийся отряд, наиболее уязвим, только «плечи» могут прикрыть от внезапной атаки. После восхождения последних двух бойцов, им нужно отдышаться и пробежать шагов сто по довольно крутому склону до густого кустарника. Там их взять будет уже непросто, ну а пока ждать и надеяться на лучшее. Выдержит ли старик такой бросок? Он опять нашёл глазами Швыря, а мысленным взором, как сейчас видел, как шёл в предрассветной мути, по родной станице на удары молота. Утро начиналось в кузне до рассвета. Не было больше мыслей о Сашко, надо было дальше собирать ватагу. Прислушался: часто и звонко застучал малый молот, видать к концу работа подходит. Принюхался: белый дымок шёл из трубы, видать и горшок мяса с зеленью в печи томится.

– Здорово ночевали, Батько Швырь, – поздоровался пластун.

– Слава Богу.

– Слышу, не спите молотом балуетесь, дай думаю зайду.

– Я и молодой не любил жизнь на сон тратить, а теперь покемарил час-другой, и как новый. А ты чего шастаешь? Думы о походе спать не дают?

Микола хмыкнул. Вот и весь Батько. Вопрос задал, сам и ответил. Нечего и сказать. Швырь подцепил клещами железку на наковальне, сунул в ведёрко. Запахло маслом, словно хозяйка на огонь сковородку поставила, масла подсолнечного налила, да и забыла за другой работой. Продолжил:

– Имел беседу я с войсковым судьёй, согласился крайний раз за море сходить. На вот, примерь, – он вытащил из ведра, обтёр тряпкой и протянул заготовку ножа. Полоска шириной полтора пальца, только кончик чуть заострён. И ручки нет. Но чёрный металл с серыми волнами, как врос в руку. Длинный чёрный палец. – Познакомься. Твой будет. Ладно-ли?

– У-у-у! – только и смог промычать сотник. Сам аж прослезился. Тайком слезу вытер, будто ранняя мушка в глаз попала.

– Послезавтра будет готов. – Швырь забрал будущий пластунский нож, и без замаха, неуловимым движением руки кинул в бревенчатую стену. Железо воткнувшись, тоненько запело. – Центр вроде на месте, заострю, рукоятку склёпаю, подправлю чтоб сам летал. Каким порядком пойдём? – неожиданно перевёл разговор о походе.

– Думаю батька не зря Вас просил сходить, кто ж более опыта и сноровки боевой имеет? И языки Вы знаете. Вам и атаманить.

– Негоже подхорунжему при сотнике атаманить, да и какой я охфицер, ни письма ни счёта не разумею, за заслуги возвели в достоинство. Советом помогу, но по нраву мне, что ради дела ты за атаманство не держишься. Каким порядком «крест» видишь?

– Думаю по обстановке, будем менять, но основа такая: «Плечи» – Молибога с Гулым. В голове сам пойду, Вы «сердце», Довгий – «низ». Гамаюн с Вами, готовый усилить любую сторону и подменяет меня каждые три версты.

– Вроде ладно. Когда идём?

– Седьмицу, все дела здесь закончить, думаю хватит.

Вот и весь разговор. Не думал сотник, что так коротко выйдет. В станице к Швырю нужно было на «кривой козе» подъезжать. А тут и говорить не пришлось. Сколько времени прошло? Микола Билый вздохнул. Время стёрлось. Не было дня, ночи. Исчез отдых. Не стало границ. Память творит чудеса, картинки годичной давности иногда всплывают с невозможной чёткостью, пугая сотника – неужели всё это было и только привычно-ободранный вид сотоварищей, убеждал в реальности происходящего.

Что мы здесь делаем? Кому мы здесь нужны?! Что за глупая задумка.

Горстка пластунов может изменить судьбу целого края?! Целой страны или скорее всего нескольких стран. Много народов, разные религии. Только русский царь, с вековым опытом управления разными племенами, сможет примирить десяток разных разобщённых ветвей одного народа. Родная Кубань, Сибирь, Кавказ этому подтверждение. Далековато от России, конечно, и две враждебные империи на флангах, если бы мне предложили эти земли, я бы не взял. Полгода назад всё казалось простым и лёгким. Станица. Ватага. Наказ отца. Словно, как сон прошлогодний – остался в дымке, не растаяв до конца.