Золото партии

Глава 1. Предложение

Алекс сидела у окна зала «Библиотека» в «Кафе ПушкинЪ» на Воздвиженке и смотрела, как по стеклу стекают капли дождя. Октябрьская Москва за окном выглядела серой и промозглой — тротуары блестели от воды, прохожие торопливо шли под зонтами. Термометр у входа показывал +8°C, но казалось, что было гораздо холоднее.

Она любила это место. Высокие стеллажи с потрепанными томами, которые можно было взять прямо за столик. Приглушенный джаз. Полумрак, разбавленный только настольными лампами с винтажными абажурами. Здесь легко было представить, что ты не в две тысячи двадцать четвертом году, а где-то в начале прошлого века, когда историю писали не в гугл-документах, а чернилами на пожелтевшей бумаге.

Перед ней на столе лежал открытый ноутбук со статьей о чехословацком корпусе — текст требовал правки, но Алекс не могла сосредоточиться. Рядом с ноутбуком — блокнот в потертой кожаной обложке, где на развороте красовалась хронология маршрута золотого запаса:

«7.08.1918 — Казань. Захват Госбанка чехами. 750 ящиков = 651 млн руб. 12.09.1918 — эвакуация на восток. Ноябрь 1918 — Омск. Январь 1920 — Иркутск. Передача красным: 410 ящиков. Вопрос: куда делись остальные?»

Алекс машинально потерла переносицу. На столе слева от блокнота стояла чашка с чаем без сахара, а справа — лежал диктофон. Она в третий раз за десять минут поправила его, чуть придвинув к центру стола.

Кафе было полупустым. В углу двое подружек во всю фотографировались на фоне аутентичных книжных полок. Алекс бросила взгляд на часы: четырнадцать пятьдесят семь. Встреча назначена на три. Она открыла почту на телефоне, перечитала письмо в сотый раз:

«Александра Каменева,

У меня есть документ, подтверждающий существование золота Колчака. Мой прадед — полковник Красильников, начальник охраны золотого запаса. Нужна консультация историка. Оплату обсудим.

С уважением,

Виктор Красильников».

Алекс ответила так же лаконично: «Консультация бесплатно, если документ подлинный».

«Еще один потомок участника Гражданской войны с семейной легендой», — подумала она, глядя в окно. Обычно все эти байки — «Прадед знал Колчака лично», «У нас хранилась карта с кладом» — заканчиваются выцветшей фотографией и парой медалей из комиссионки.

Но иногда — очень редко — это правда. Документ, который никто не видел сто лет. Улика, которая переворачивает известную историю.

Взгляд скользнул по витрине букинистического магазина напротив — там выставили новую партию книг о Гражданской войне. Она чуть не встала, чтобы пойти посмотреть, но удержалась. Потом. После встречи.

Профессиональная деформация — она не могла пройти мимо архива, краеведческого музея или антикварной лавки, не заглянув внутрь. Друзья шутили, что с Алекс невозможно гулять по центру Москвы: она останавливалась у каждого исторического здания, проверяла мемориальные доски, фотографировала старые вывески.

«Историк-авантюрист» — называла себя Алекс. Работала на фрилансе, писала статьи для научных журналов и популярных изданий, консультировала музеи, иногда водила экскурсии. Специализация — Гражданская война. Белые, красные, интервенты, партизаны. Хаос, в котором исчезали люди, города, целые армии.

В кафе вошел мужчина. Алекс подняла голову. Высокий, статный, лет пятидесяти пяти. Темное кашемировое пальто — дорогое, но не новое, качественное, а не модное. Седина на висках, прямая спина, уверенная походка человека. В руке потертый кожаный кейс.

Он огляделся по сторонам, взгляд скользнул по столикам, остановился на Алекс у окна. Кивнул в знак приветствия и направился к ней.

— Александра Каменева? — Голос его был ровным, без лишних интонаций.

— Алекс, — поправила она и жестом указала на стул напротив. — Садитесь.

Он неторопливо снял пальто, повесил на спинку стула и сел. Официантке с меню, которая тут же материализовалась рядом, кивнул коротко:

— Двойной эспрессо, пожалуйста.

Потом посмотрел на Алекс внимательным, оценивающим взглядом, будто изучал партнера перед сделкой.

— Виктор Красильников, — представился он, протягивая руку через стол. — Спасибо, что согласились встретиться.

Алекс пожала ему руку и включила диктофон. Лампочка записи загорелась красным. Она поймала себя на том, что впервые за день улыбается: не клиент, а находка.

— Вы написали про золото Колчака, — сказала она прямо. — Я не смогла пройти мимо.

Он усмехнулся.

— Я читал вашу статью о чехословацком корпусе в «Военно-историческом журнале». Прошлогоднюю. — Он сделал паузу. — Вы пишете без идеологии. Только факты, даты, документы. Это редкость сейчас. Особенно когда речь идет о Гражданской войне.

Алекс кивнула. Комплимент был точным — ее действительно интересовало не «кто прав», а «почему так вышло».

— Вы писали, что у вас есть какой-то документ, — напомнила она, возвращая разговор в нужное русло. — О золоте.

Виктор открыл кейс, достал что-то завернутое в льняную салфетку. Положил на стол и аккуратно развернул. Перед ней предстала старая записная книжка. Потертый кожаный переплет темно-коричневого цвета, местами почти черный от времени и прикосновений. Металлическая застежка сломана, болталась на одной половинке. Страницы пожелтели, а края обтрепались. На обложке — едва различимое тиснение: инициалы «И.П.».

Алекс почувствовала знакомое покалывание в кончиках пальцев — предчувствие находки. То самое ощущение, которое возникало, когда в архивной пыли вдруг всплывал документ, о существовании которого никто не знал. Когда прошлое становилось осязаемым.

— Можно? — спросила Алекс, уже протягивая руки.

— Конечно.

Она взяла книжку осторожно, как всегда брала старые документы — двумя руками, не прикасаясь к краям страниц, где бумага особенно хрупкая. Положила перед собой на стол. Открыла форзац медленно, стараясь не повредить переплет.

Фиолетовые чернила, выцветшие, но читаемые:

«ЛИЧНЫЕ ВЕЩИ И. П. КРАСИЛЬНИКОВА КОНФИСКОВАНЫ 30.01.1920 ИРКУТСК, ЧК».

Алекс подняла глаза на Виктора.

— Откуда у вас это? — спросила она, стараясь сохранять спокойствие.

— Это записная книжка моего прадеда, как вы уже поняли, — ответил он спокойно. — Его реабилитировали в 1998 году и выдали мне его вещи. Книжка пролежала в архиве Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией почти восемьдесят лет.

Она кивнула, снова опустила взгляд на книжку. Штамп ВЧК был настоящим — такие не подделывают. Точнее, подделать можно, но сложно. Нужно знать точный шрифт, состав чернил, технологию штемпелевания двадцатых годов. Мошенники обычно не заморачиваются.

«Значит, либо подлинник, либо очень качественная подделка, — подумала Алекс. — Проверю позже. Сейчас быстренько надо прочитать».

Она перевернула страницу.

Записи карандашом. Почерк ровный, четкий, военный — буквы прямые, строчки параллельные, без помарок.

Первая страница:

«07.08.18, Казань. Госбанк. Золотой запас Российской империи: 505,5 тонн золота. Состав: монеты (империалы, полуимпериалы), слитки, платина. Упаковка: 750 ящиков деревянных с пломбами Госбанка. Вес одного ящика: 1,5 пуда. Охрана: 4 роты чехословацкого корпуса + 2 взвода белой гвардии».

Эта сумма давно стояла у Алекс в голове как отправная точка всей истории: лето восемнадцатого, немцы подступают к Петрограду, и имперское золото спешно отправляют в Казань.

Через месяц город займут чехи — и именно отсюда начнется путь золота по Транссибу, длиной почти в полстраны.

Вторая страница:

«12.09.1918. Эшелон № 1. Казань → Самара → Уфа. Задержка на ст. Сызрань — мост взорван партизанами. Потери: 2 вагона при обстреле (пустые, золото не пострадало). Скорость движения: 25-30 верст/час. Охрана усилена. Бронепоезд "Орлик" в авангарде».

Вторая, третья, четвертая страницы — маршруты эшелонов, даты остановок, количество вагонов, состав охраны. Хроника перевозки, написанная рукой человека, который отвечал за каждый ящик головой.

Пятая страница:

«Янв.1920 г. Иркутск. Золото размещено в подвалах Госбанка. Учет проведен. Всего: 620 ящиков».

Алекс остановилась. Перечитала строчку.

620 ящиков.

Она медленно подняла взгляд на Виктора, прищурилась — ее характерный жест, когда цифры не сходились в уме.

— В Казани было семьсот пятьдесят, — сказала она. — Но шестьсот двадцать в Омске.

— Сто тридцать ушло на военные закупки по дороге, — кивнул Виктор. — Оружие, обмундирование, продовольствие. Это зафиксировано в архивных документах, проверял.

Алекс молчала, считая в уме количество и припоминая известные ей данные.

— Но по официальным данным чехи передали красным в феврале двадцатого только четыреста десять.

— Двести десять ящиков испарились, — тихо подтвердил Виктор. — Это примерно сто восемьдесят тонн золота. Я тоже заметил это несоответствие, когда впервые открыл книжку прадеда.

Алекс продолжила листать — шестая, седьмая, восьмая страницы с записями, девятая, десятая… и вдруг пустота: несколько чистых листов, словно прадед Красильников специально оставил паузу перед чем-то важным. А на самой последней странице — таблица.

Буквы по горизонтали: от А до Я. Цифры по вертикали: от 1 до 30. В клетках — символы. Какие-то буквы, какие-то цифры, какие-то значки, смысла которых Алекс не понимала. Шифр.

Под таблицей — строчка текста. Другой почерк. Не ровный и военный, как на предыдущих страницах, а дрожащий, неуверенный. Карандаш почти продавил бумагу, будто писавший сильно нажимал — от холода или от страха.

Алекс читала медленно, про себя, потом вслух:

«ДЛЯ БУДУЩЕЙ РОССИИ. ЯНВАРЬ 1920. КЛЮЧ У СУВОРИНА».

— Суворин, — проговорила она тихо. — Мой прадед. Андрей Сергеевич.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями.

— Я знала, что он служил в охране золотого запаса. Нашла упоминание в архивах несколько лет назад, когда только начинала изучать эту тему. — Голос звучал ровно, но внутри все сжалось. — Арестован в Иркутске, попал в лагерь, выжил, вышел в тридцатых. Но я думала… — она помолчала. — Я всегда считала, что он был просто рядовым исполнителем. Младший офицер, который выполнял приказы. Ничего не знал о пропавшем золоте. Конвоировал те ящики, которые благополучно дошли до красных.

Виктор кивнул медленно.

— Именно так все и думали сто лет. Что Суворин — никто. Один из сотен офицеров охраны.

— Но вы нашли что-то другое. — Алекс посмотрела на него внимательно. — Что именно?

— Протокол допроса. — Виктор кивнул на папку. — Он был засекречен до двухтысячных. Рассекретили, но почти никто не обращал внимания: затерялся среди тысяч документов. Я нашел его случайно, когда искал всех, кто упоминается в книжке прадеда.

Алекс открыла папку дрожащими руками.

— Протокол допроса прадеда. Я искала информацию о нем пять лет назад, но этого документа не было в открытом доступе.

Каждая страница документа заставляла ее сердце биться чаще.

— Блюмкин, — проговорила она, изучив подробности дела. — Яков Блюмкин. Левый эсер, террорист. Убил немецкого посла Мирбаха в восемнадцатом. Потом перешел к большевикам, работал следователем ЧК и ГПУ.

— Он вел следствие по золоту, — кивнул Виктор. — Допрашивал всех арестованных белых офицеров. Пытался выяснить, куда делись двести десять ящиков. Но никто не говорил. Красильников молчал до расстрела. Остальные тоже.

Она подняла глаза на Виктора, и в голосе прозвучал не просто профессиональный интерес, а личное потрясение:

— Я несколько лет копалась в архивах, искала зацепки. Писала о пропавших ящиках. — Она сглотнула. — И не знала, что мой собственный прадед был частью этой истории. Не рядовым конвоиром. А человеком, который знал правду.

— Семья никогда не рассказывала? — мягко спросил Виктор.

— Нет. — Алекс покачала головой. — Мама говорила только, что прадед прошел лагеря, вышел, но о том времени молчал всю жизнь. Будто тех лет вообще не было. Я нашла его дело в РГВА, когда писала первую статью о золоте. Увидела фамилию, проверила, выяснила, что это мой прадед. Но в деле не было ничего особенного — стандартный приговор, как у сотен других офицеров. — Она снова посмотрела на протокол. — Этого документа там не было.

— Блюмкин засекретил все материалы о ключе, — кивнул Виктор. — Видимо, понял, что наткнулся на что-то важное, но не смог разгадать. Рассекретили только в двухтысячных, и то тихо. Я сам нашел случайно.

Алекс закрыла глаза. Представила.

Январь 1920. Ночь. Лед трещит под ногами. Мороз обжигает легкие. Красильников записывает координаты шифром, который сам придумал. Суворин рядом. Держит в руках тетрадь с таблицей-ключом.

«Если меня убьют — у тебя останется ключ. Если тебя — у меня координаты. Но найти сможет только тот, у кого будет и то, и другое».

«Для будущей России».

Она открыла глаза.

— Вы пытались сами расшифровать? — спросила Алекс.

— Двадцать лет, — повторил Виктор. — Нанимал криптографов, математиков, программистов. Никто не смог. Это не математический шифр, не подстановка, не перестановка. Это ключевой шифр. Нужна таблица соответствий. — Он снова постучал по приписке. Ваш прадед хранил эту таблицу.

— А если ключа нет? — спросила она прямо, глядя Виктору в глаза. — Если прадед уничтожил его перед смертью? Или вообще не было никакого ключа?

Виктор молчал несколько секунд. Потом усмехнулся — грустно, устало.

— Тогда я потратил двадцать лет впустую, — сказал он просто. — Но я не верю в это. Такие люди не уничтожают. Они хранят. Передают. Надеются, что когда-нибудь найдется тот, кто поймет.

Виктор откинулся на спинку стула, сделал последний глоток остывшего эспрессо. За окном дождь почти прекратился, но небо оставалось серым, тяжелым. Где-то вдалеке прогудела сирена — скорая или полиция, звук растворился в шуме города.

— Я предлагаю сотрудничество, — сказал он, глядя Алекс прямо в глаза. — Координаты у меня. Ключ, возможно, у вас. Вместе мы можем найти то, что другие искали сто лет.

Алекс медленно закрыла записную книжку, положила руки на стол. Пальцы чуть постукивали по дереву — нервная привычка, когда приходилось думать быстро, взвешивая варианты.

— Если золото существует, — уточнила она.

— Если существует, — согласился Виктор без колебаний. — Но я не сомневаюсь в этом. Прадед не стал бы шифровать выдумку. Не стал бы писать «для будущей России», если бы речь шла о пустоте.

Он достал из кейса планшет, провел пальцем по экрану, развернул к Алекс. На экране — карта. Транссибирская магистраль, красная линия, пролегающая через всю страну. Несколько точек отмечены маркерами.

— Маршрут золота, — сказал Виктор, ведя пальцем по экрану. — Казань. Семнадцать сотен километров до Екатеринбурга. Еще четырнадцать сотен до Омска. Оттуда две с половиной тысячи до Иркутска. Четыре города. Четыре архива. Четыре шанса найти улики.

Алекс смотрела на карту. Красная линия тянулась через половину России, через Урал и Сибирь, через города, которые меняли власть по три-четыре раза за Гражданскую войну. Белые, красные, чехи, атаман Семенов, японцы, китайские хунхузы — все, кто мог перехватить золото.

— Я предлагаю проехать по этому пути, — продолжал Виктор. — Собрать документы в каждом архиве. Протоколы допросов, приказы о перевозке, описи вагонов, показания свидетелей. Все, что уцелело. Постепенно расшифровывать координаты — по мере того, как будем понимать контекст.

Алекс слушала молча, не перебивая. Профессиональная часть ее сознания уже прикидывала: какие архивы доступны, какие засекречены, у кого просить разрешения, сколько времени займет работа с фондами.

— Я финансирую экспедицию, — сказал Виктор, будто прочитал ее мысли. — Дорога, гостиницы, доступ к архивам — взятки, если понадобятся. Вы — ведущий историк. Отвечаете за исследование, анализ документов, расшифровку. Я обеспечиваю логистику.

— А если найдем золото? — спросила Алекс прямо. — Кому оно достанется?

Виктор не моргнул.

— Государству, — сказал он твердо. — Полностью. Я не собираюсь его красть. Хочу только одного: доказать, что мой прадед не предатель. Что он не украл золото для себя. Что он спас его для России. Больше ста лет нашу фамилию связывают с этой историей. В каждой книге о Колчаке, в каждой статье. Одни пишут, что украл, другие — что продал чехам, третьи — что просто проворовался. Я хочу переписать эту историю.

Алекс смотрела на него, пытаясь найти ложь. Искала в глазах, в мимике, в интонациях. Слишком благородно. Миллиарды, скорее всего, долларов — и он отдаст просто так? Ради памяти предка?

«Или он романтик. Или идиот», — подумала Алекс.

— Условия? — спросила она.

— Простые, — ответил Виктор. — Если найдем золото и передадим государству — наши имена войдут в историю как тех, кто раскрыл тайну столетия. Книга. Документальный фильм, возможно. Права на публикацию делим пополам. Гонорары — тоже.

— Слава и деньги от книги, — уточнила Алекс. — Но не само золото.

— Не само золото, — подтвердил Виктор. — Я не самоубийца. Попытка присвоить золотой запас России — это статья. Я бизнесмен, а не авантюрист.

Она откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди. За окном снова начал накрапывать дождь, капли стекали по стеклу медленными дорожками.

— Это долг перед прадедом, — сказал Виктор тихо, глядя не на Алекс, а в окно. — Он погиб, веря, что кто-то найдет. Что Россия, для которой он спрятал золото, когда-нибудь станет «будущей Россией» из его записки. Он ждал сто лет. Я не могу его подвести.

Глава 2. Ключ

Алекс медленно выдохнула, глядя на записную книжку Красильникова.

«Тайна века, — думала она, водя пальцем по потертой обложке. — Столетняя загадка, которую никто не смог разгадать. И я могу стать первой».

Профессиональный азарт боролся со здравым смыслом. С одной стороны — риск, трата времени, возможная неудача. С другой — шанс войти в историю. Стать той, кто раскрыл тайну исчезновения золотого запаса России.

— Вы действительно отдадите все золото государству? — спросила она прямо, глядя Виктору в глаза. — Миллиарды долларов. Просто так?

Виктор кивнул, не отрывая от нее взгляда.

— Я согласна.

Он замер с чашкой в руке, словно не поверил услышанному.

— Согласны на что именно? — уточнил он осторожно.

— На поиск. — Алекс потерла переносицу. — Но сначала я должна найти ключ. Если его нет — вся затея теряет смысл. И еще: все документы, которые мы найдем, копируются и передаются в архивы. История не должна оставаться тайной.

— Сколько времени вам нужно?

— Позвоню, как только что-то выяснится. — Алекс закрыла ноутбук, сунула его в сумку. — Если ключа нет у матери, значит, прадед его уничтожил, и нам незачем тратить время.

— Хорошо. — Виктор допил эспрессо, поставил чашку на блюдце. — Время не ждет. Чем дольше мы тянем, тем больше риск, что кто-то еще наткнется на эту историю. Архивы рассекречиваются, документы попадают в сеть. Каждый месяц появляются новые исследователи Гражданской войны.

Алекс кивнула, понимая логику. Тайна, которая хранилась сто лет, могла вскрыться в любой момент — не ими, так кем-то другим.

— Могу я оставить себе протокол допроса? — спросила она, указывая на папку. — Хочу изучить дома, сравнить с тем, что знаю о Блюмкине.

— Конечно, — спокойно ответил Виктор. — Это всего лишь копия.

Алекс достала телефон и включила камеру.

— Можно сфотографировать страницы с шифром?

Виктор замер, глядя на телефон в ее руках. Несколько секунд молчал, явно взвешивая риски.

— Зачем? — спросил он осторожно.

— Чтобы изучить структуру шифра до того, как найду ключ. Понять принцип, проверить, действительно ли моя таблица подходит к вашим координатам.

— А если подходит? — Виктор не убирал руку с записной книжки. — Что помешает вам отправиться на поиски самостоятельно?

Алекс подняла взгляд от телефона, посмотрела на него прямо.

— Здравый смысл, — сказала она спокойно. — Я историк, а не кладоискатель. У меня нет денег на экспедицию, нет связей в архивах Сибири, нет опыта работы с таким масштабом.

Виктор помолчал, изучая ее лицо, но затем медленно убрал руку с книжки.

— Только страницу с шифром, — согласился он. — Без маршрутов эшелонов и других деталей.

Алекс кивнула, сделала два снимка — таблицу с символами и приписку «ДЛЯ БУДУЩЕЙ РОССИИ. ЯНВАРЬ 1920. КЛЮЧ У СУВОРИНА».

— Ваш номер? — спросила она, создавая новый контакт.

— Плюс семь девять один шесть… — Виктор продиктовал номер, а потом добавил: — Звоните в любое время. Если ключ найдется, встречаемся немедленно.

Алекс убрала телефон в сумку, встала из-за стола. Виктор тоже поднялся, надел кашемировое пальто и расправил воротник.

— Удачи, — сказал он, протягивая руку для прощания. — Надеюсь, ваш прадед оказался предусмотрительнее моего.

Виктор кивнул официантке, которая принесла счет, положил на стол тысячную купюру и, не дожидаясь сдачи, направился к выходу. Алекс проводила его взглядом — высокая фигура в дорогом пальто растворилась в сером октябрьском дне за стеклянной дверью кафе.

Она опустилась на стул и просидела еще несколько минут, листая папку с протоколом допроса. Блюмкин задавал вопросы методично, профессионально. Но Алекс знала, что за сухими строчками протокола скрывались крики, кровь, страх человека, которого пытали ради ответа.

Она закрыла папку, встала из-за стола. За соседним столиком девушки продолжали фотографироваться на фоне книжных полок, смеялись над чем-то в телефоне. Пахло кофе и дождем, который люди приносили на одежде с улицы.

Алекс вышла из кафе и вызвала такси. Через три минуты она уже ехала к матери. По «Эху Москвы» обсуждали падение рубля и рост цен на бензин. Алекс не слушала: смотрела в окно на промокшую Москву и думала о прадеде.

Такси ехало по знакомым с детства улицам — дома прошлого века, дворы с детскими площадками. Здесь почти ничего не изменилось за тридцать лет. Разве что появились новые машины и вывески магазинов на первых этажах домов.

Дом номер два по Третей Сокольнической улице. Алекс поднялась на четвертый этаж, нажала на звонок. За дверью послышались шаги.

— Кто там? — спросил голос матери.

— Алекс.

Раздался звон цепочки, поворот ключа, щелчок замка. Дверь открылась, и на пороге появилась женщина, которая казалась Алекс неизменной с детства — те же мягкие черты лица, тот же взгляд, полный тревоги при виде неожиданного гостя. Седина, которую мать давно перестала красить, блестела на свету. Елена Андреевна машинально поправила мягкий домашний халат и пригладила волосы.

— Алексаша! — Мать обняла дочь, отстранилась и с участием заглянула ей в глаза. — Что случилось? Ты не предупреждала, что приедешь.

— Ничего не случилось, мам. — Алекс разулась и прошла в коридор. — Мне нужна твоя помощь.

— Проходи, проходи. Чай будешь?

Двухкомнатная квартирка, где Алекс росла после развода родителей, практически не изменилась. В гостиной на письменном столе у окна стопкой лежали книги — «Петр I, «Война и мир», «Тихий Дон». На подоконнике — фиалки в горшочках, которые мать выращивала с религиозным упорством. Она работала учительницей истории в школе недалеко от дома, вышла на пенсию пять лет назад, теперь занималась внуками подруг и читала исторические романы.

— Садись, рассказывай, — сказала Елена Андреевна, усаживаясь в старое кресло напротив дивана. — Что за помощь нужна?

Алекс села на диван, положила папку с протоколом на колени.

— Мам, ты помнишь, что рассказывала о моем прадеде Андрее Сергеевиче? О том, что он прошел лагеря?

— Помню, конечно. — Мать нахмурилась. — А что, нашла что-то новое в архивах?

— Не совсем. — Алекс открыла папку, показала протокол допроса. — Мне сегодня показали этот документ. Это допрос прадеда в феврале двадцатого года. Оказывается, он служил в охране золотого запаса России.

Елена Андреевна взяла протокол, надела очки, которые висели на шнурке, внимательно пробежалась глазами по строкам.

— «Следователь: Блюмкин Яков Григорьевич», — прочитала она вслух. — Саш, это же тот самый Блюмкин, террорист? Который посла убил?

— Он самый, — кивнула Алекс. — Мам, прадед знал что-то о пропавшем золоте. Здесь написано, что у него был какой-то ключ. Ты не помнишь, он оставлял какие-то документы? Письма, записи, фотографии?

Мать сняла очки, задумчиво посмотрела в окно.

— Понимаешь, дед никогда не рассказывал о том времени. Вообще. Вернулся из лагеря в тридцать шестом, устроился на завод, женился на твоей прабабушке. Жил тихо, работал, детей растил. Про войну, про царское время — ни слова. Даже когда выпивал по праздникам.

— Но что-то же должно было остаться? — настаивала Алекс. — Документы, личные вещи?

Елена Андреевна помолчала, потерла переносицу.

— Есть один чемодан, — сказала она неохотно. — На антресолях лежит. Старый, кожаный. Дед перед смертью в пятьдесят четвертом передал моему отцу. Сказал: «Пусть лежит. Может, когда-нибудь кому-то пригодится». Отец никогда не открывал, и я тоже.

— А почему?

— Да руки не доходили, — честно призналась мать. — Думала: разберу как-нибудь потом.

— Можно посмотреть? — спросила она. — Этот чемодан?

— Конечно, — ответила мать и направилась в кладовку. — Пойдем, достанем.

Елена Андреевна принесла стремянку и осторожно поднялась к антресолям. Алекс страховала снизу, держа лестницу за ножки.

— Вот он. — Мать вытащила потертый кожаный чемодан коричневого цвета. — Тяжелый.

Приняв чемодан и поставив его на пол, Алекс помогла маме спуститься, затем отнесла стремянку на место.

— Пойдем в комнату. — Мать поволокла чемодан в гостиную. — Там просторнее.

Алекс села на пол по-турецки, как в детстве, когда разбирала с мамой старые фотографии. Заржавевшие замки поддались не сразу. Но через пару секунд, протестующе скрипя, они щелкнули один за другим.

Крышка откинулась, и из глубины пахнуло стариной — кожей, бумагой, остановившимся временем. Сверху лежала пожелтевшая газета «Правда» от 15 марта 1954 года. Под газетой — аккуратно сложенные документы, фотографии, награды.

Алекс осторожно переложила газету, взяла первый документ — удостоверение личности образца 1935 года: «Суворин Андрей Сергеевич, 1897 года рождения, место рождения — село Княжеское Тверской губернии».

Фотографии — черно-белые, выцветшие. Одна особенно четкая: железнодорожная станция, осунувшийся старик, одетый по гражданке, стоит на платформе рядом с привокзальным зданием. На обороте ровным почерком написано: «Ст. Танхой, ноябрь 1950».

— Танхой, — пробормотала Алекс. — Это на Байкале.

Она пригляделась к фотографии. В руке у старика виднелось что-то скрученное в рулон.

— Мам, — позвала Алекс, — у тебя есть лупа?

— В письменном столе.

Алекс нашла увеличительное стекло, склонилась над фотографией. Через лупу стало видно четче — это тетрадь, очень похожая на записную книжку Красильникова.

Она медленно опустила лупу и нырнула осматривать чемодан. На самом дне под грудой бумаг лежала небольшая тетрадь — в черной клеенчатой обложке, потрескавшейся от времени.

Алекс взяла ее двумя руками, трепетно доставая.

— Так вот как ему удалось сохранить эту тайну, — сказала она вслух. — Он спрятал тетрадь там же, на Байкале.

На первой странице она увидела надпись чернилами:

«Собственность А. С. Суворина. 1918-1920 гг».

Ниже — короткие записи карандашом, строчка за строчкой:

«25 декабря 1917. Рождество. Молебен был. За Государя молились.

10 января 1918. Красные идут. Говорят, уезжаем…»

Краткое описание почти года службы в Омске заняло всего одну страницу.

«13 ноября 1919. Бежим из Омска. Полковник выбрал троих: меня, Лобанова, Терентьева».

Алекс листала дальше — пустота, еще несколько чистых страниц. И вдруг, почти в самом конце тетради, словно призрак из другого времени — вклеенный лист.

Буквы и значки, расположенные в строгом порядке. В каждой клетке — свой символ.

Под таблицей — записка, дрожащим, уже старческим почерком:

«Это проклятие. Золото несет смерть. Кто найдет — пожалеет. А. С. Суворин, 1954 г».

Алекс прочитала фразу вслух и прижала тетрадь к груди. Сердце колотилось — не от страха, а от предвкушения настоящей охоты.

— Господи, — перекрестилась мать. — Это что еще такое?

Открыв галерею телефона, Алекс сравнила таблицу из тетради прадеда с фотографией шифра из записной книжки Красильникова. Быстро, по диагонали, проверила несколько символов.

— Мам, — сказала Алекс, стараясь сохранить спокойствие в голосе, — можно я возьму тетрадь на несколько дней?

— Саш. — Елена Андреевна взяла дочь за руку. — А если там действительно какая-то опасность?

Алекс молчала. Представила прадеда Андрея в камере ЧК, молчащего под пытками. Представила Блюмкина, который записывает показания и не понимает, что упустил тайну века.

— Найдем — разберемся, — сказала она наконец. — Не найдем — забудем.

Алекс вышла на кухню, достала телефон и набрала номер Виктора.

— Да? — отозвался он после первого гудка.

— Ключ есть, — сказала Алекс.

Пауза. Алекс слышала, как Виктор глубоко выдохнул.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Таблица совпадает с вашим шифром. Первые несколько символов уже проверила.

— Я в вас не сомневался, — тихо сказал Виктор, но Алекс слышала восторг в его голосе.

— Встречаемся завтра? — спросила она.

— Да, конечно. Но я хочу добавить в команду еще одного человека. Журналиста.

Алекс нахмурилась.

— Зачем нам журналист?

— Для объективности, — объяснил Виктор. — И для будущей публикации. Нам нужен свидетель — человек, который зафиксирует весь процесс поисков, опишет находки, проконтролирует передачу золота государству. К тому же журналисты умеют работать с людьми — в архивах, с чиновниками, с местными жителями.

— Кто этот журналист?

— Дмитрий Волков из Новосибирска. Пишет книгу о золоте Колчака, работает с крупным издательством. Я нашел его через интернет и созвонился сегодня утром. Он готов к нам присоединиться.

Алекс колебалась. С одной стороны, лишний человек — лишние риски, лишние споры о методах. С другой, Виктор был прав: свидетель нужен. Особенно, если они и вправду найдут золото.

— Он знает о ключе?

— Нет. Я сказал только, что у нас есть новые документы о пропавших ящиках. Детали обсудим завтра, если вы согласитесь.

— Где встречаемся?

— В том же кафе и в то же время. Волков, скорее всего, прибудет утром.

— Хорошо, — согласилась Алекс. — До завтра.

Она положила трубку, прошла обратно в гостиную. Мать сидела в кресле, держа в руках письмо прадеда с предупреждением.

— Завтра встречаюсь с человеком, который нашел координаты, — увлеченно сказала Алекс, садясь на диван. Глаза ее горели. — Представляешь? Мы можем стать первыми за сто лет, кто раскроет эту тайну! Я уже вижу заголовки: «Московский историк нашла золото Колчака». Конференции, интервью, документальные фильмы... — Она потерла руки. — А главное — мы восстановим справедливость. Покажем, что случилось с золотым запасом России на самом деле.

— Ты знаешь, милая, я человек суеверный…

— Ерунда, мам. — Алекс махнула рукой.

— Отец рассказывал, — задумчиво продолжила Елена Андреевна, — что дед всегда был странным. Слишком тихий, слишком осторожный. Даже через двадцать лет после лагерей боялся лишнее слово сказать. Все повторял: «Лучше не надо», «хуже бы не было».

— Теперь понятно почему, — кивнула Алекс.

— Алексаша. — Мать посмотрела на дочь серьезно. — Обещай мне: если, не дай бог, опасность какая — ты бросишь все к черту. Никакое золото не стоит твоей жизни.

— Мам, какая опасность? — улыбнулась Алекс, воодушевленная открытием. — На дворе двадцать первый век, не гражданская война. Максимум, что нам грозит — это приступ аллергии от архивной пыли.

Но Елена Андреевна не улыбнулась в ответ на шутку дочери.

— Охота за золотом всегда связана с опасностью, — сказала она тихо. — В любом веке.

Алекс заказала такси домой, всю дорогу не отрываясь от экрана телефона. Фотографии шифра пульсировали перед глазами — загадочные символы, которые сто лет хранили тайну. Адреналин исследователя пылал в крови: она держала в руках ключ к величайшей загадке XX века.

Дома, в своей студии в Хамовниках — тридцать восемь квадратных метров, заставленных книгами по истории, — Алекс включила яркую настольную лампу и превратила письменный стол в штаб операции. Распечатки фотографий разложила веером, словно карты для пасьянса судьбы. Взяла любимую ручку и новый блокнот.

Два куска головоломки лежали перед ней: шифр Красильникова и ключ прадеда. Сто лет они ждали встречи. Сто лет тайна дремала в архивной пыли и семейных чемоданах.

Она принялась расшифровывать:

○ = В, ⟖ = О, ⟓ = Л, ⬢ = Ж…

Символы на старых потрепанных страницах были похожи друг на друга, чернила выцвели. Она внимательно присмотрелась к фотографии. Может быть, это…

— Волжская земля, — прошептала она с облегчением.

Дальше пошло легче: «⟝⟘△⟕⟐⟚ ХРАНИТ. ⟞△⟘⟙⟒⟖◊ ЦАРСКОЕ. ⬡⟖⟓⟖⟚⟖ ЗОЛОТО».

Алекс встала из-за стола, потянулась, размяла плечи. За окном уже стемнело, редкие прохожие торопились по тротуару под фонарями.

— Казань, — сказала она вслух. — Это банк!

Сев обратно за стол, она написала на форзаце блокнота:

«ОПЕРАЦИЯ "ЗОЛОТО ПАРТИИ" Октябрь 2024 — ? Участники: А. Каменева, В. Красильников, Д. Волков Цель: найти 210 пропавших ящиков золотого запаса России».

Она закрыла блокнот, положила его рядом с тетрадью прадеда. Два документа — разделенных веком, но связанных одной тайной.

Часы на стене показывали 21:17. Завтра в три — встреча с Виктором и журналистом Волковым. Завтра начинается охота за пропавшим золотом.

Алекс выключила лампу, прошла в ванную. В зеркале отражалось усталое лицо тридцатилетней женщины, которая еще утром была обычным историком-фрилансером, а теперь стала частью приключения, о котором можно было только мечтать.

«Прости, прадедушка, — подумала она, вспоминая предупреждение из тетради. — Но некоторые тайны слишком важны, чтобы их хоронить».

Глава 3. Казань. 1918

22 июля 1918 года, Симбирск, штаб Народной армии

Полковник Иван Петрович Красильников стоял у карты, расстеленной на походном столе, и водил пальцем по синей ленте Волги. Керосиновая лампа бросала неровные тени на выцветшую бумагу, где красными крестиками были отмечены позиции красных войск. За окнами бывшего губернаторского дома слышались шаги патрулей и приглушенная ругань солдат, разгружавших очередной обоз с боеприпасами.

Температура в июльскую ночь едва опустилась до восемнадцати градусов, и в душном помещении штаба воздух стоял тяжелый, пропитанный табачным дымом и потом. Красильников расстегнул верхнюю пуговицу кителя и потер переносицу — голова раскалывалась от бессонной ночи и споров с командованием.

— Владимир Оскарович прав, господа, — сказал он, обращаясь к группе офицеров, склонившихся над картой. — Казань — это ключ к Волге. Кто контролирует город, тот контролирует весь речной путь от Астрахани до Нижнего Новгорода.

Подполковник Каппель, невысокий, жилистый офицер с пронзительными серыми глазами, кивнул и постучал пальцем по карте севернее Симбирска.

— Двести четырнадцать верст по прямой, — проговорил он задумчиво. — Четыре дня пути, если красные не будут серьезно сопротивляться. Но Станислав Эдуардович категорически против.

Полковник Чечек, командующий Народной армией, сидел в глубоком кресле у окна и молча курил папиросу. Его чешский акцент делал русскую речь резкой, рубленой:

— Я уже сказал свое слово. Главный удар — на Саратов, навстречу казакам Краснова. Это стратегически правильно. Казань — это отвлечение сил.

Красильников выпрямился, сложил руки за спиной. В его голосе зазвучала та особенная интонация, которую офицеры Генерального штаба приобретали после лет службы в военных академиях:

— Ваше превосходительство, позвольте не согласиться. В Казани находится золотой запас Российской империи. Шестьсот пятьдесят миллионов рублей золотом. Это не просто деньги — это основа будущего белого правительства.

Чечек резко повернул голову, прищурился.

— Откуда вам это известно?

— Сведения от агентуры в городе, — спокойно ответил Красильников. — Когда немцы подошли к Петрограду в марте, золотой запас эвакуировали в Казань. В мае в Казань прибыло золото, хранившееся в Тамбове.

В штабе повисла тишина. Где-то вдалеке проскрипели колеса повозки, прокричал часовой. Каппель медленно обвел пальцем контуры Казани на карте.

— Пятьсот тонн золота, — пробормотал он. — Этого хватит, чтобы вооружить и содержать армию в сто тысяч человек целый год.

— Если это правда, конечно — добавил полковник Степанов, бывший командующий Северной группой. — Агентурные сведения бывают ложными.

Красильников достал из полевой сумки сложенный листок бумаги, развернул его на столе поверх карты. Текст был написан химическим карандашом, буквы слегка расплывались:

— Донесение от поручика Соколова, нашего человека в казанском ЧК. Датировано позавчерашним числом. — Он зачитал вслух: — «Золотой запас охраняется 1-м батальоном Интернационального полка. Ящики хранятся в подвале здания Государственного банка на Большой Проломной улице. Приблизительное количество — семьсот пятьдесят ящиков. Здание и двор Госбанка были оцеплены военным караулом».

Чечек медленно раздавил окурок в пепельнице, встал из кресла.

— Даже если это так, — сказал он холодно, — я запрещаю наступление на Казань. Разрешаю только демонстрацию до устья Камы. После этого возвращаетесь в Самару для дальнейшего наступления на Саратов.

Каппель и Степанов переглянулись. Красильников видел, как сжались челюсти у подполковника, как нервно дернулся уголок рта у Степанова. Решение уже созрело, оставалось только дождаться ухода командующего.

Чечек направился к двери, на пороге обернулся:

— Господа офицеры, это приказ. Надеюсь, мне не придется напоминать о значении воинской дисциплины.

Дверь закрылась. В штабе снова воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием фитиля керосиновой лампы.

Каппель подошел к окну, посмотрел на темную площадь перед зданием.

— Иван Петрович, — сказал он, не поворачиваясь, — сколько у нас точно штыков и сабель?

— Три тысячи штыков, триста сабель, четырнадцать орудий, — ответил Красильников, не сверяясь с документами. — Плюс два батальона чехов под командованием майора Швеца.

Степанов откашлялся, подошел к столу, начал скатывать карту.

— Что ж, господа, — проговорил он негромко, — иногда приходится выбирать между дисциплиной и долгом перед Россией.

Красильников понял, что решение принято. Через несколько дней они двинутся на Казань, ослушавшись прямого приказа командующего. Это был риск: в лучшем случае — разжалование, в худшем — военно-полевой суд. Но золотой запас империи стоил этого риска.

1 августа отряд двигался двумя колоннами по обеим сторонам Волги. Левый берег заняли основные силы под командованием Каппеля, правый — чехословацкие батальоны и часть русских частей. Красильников ехал в авангарде левобережной колонны, время от времени поднимая полевой бинокль, чтобы проследить движение речной флотилии.

День выдался жарким — пыль стояла над дорогой плотным облаком, оседала на форме, забивалась в ноздри и глотку. Красильников глотнул из фляги теплой воды, прополоскал рот и сплюнул в придорожную траву.

— Ваше превосходительство! — окликнул его ординарец, скачущий следом. — Донесение от разведки!

Красильников принял сложенную вчетверо бумажку, развернул на седле. Почерк размашистый, видно, что писалось на ходу:

«1 августа, 14:30. Красные укрепляются в районе Тетюши. Приблизительно полтора батальона пехоты, эскадрон казаков, две батареи. Мосты через Каму не взорваны. Лебедев».

— Полторы тысячи штыков против наших трех, — пробормотал Красильников, складывая донесение. — Неплохие шансы.

Колонна растянулась на несколько верст. Впереди двигались егеря, растянувшись цепью, за ними — сводный батальон пехоты, потом обоз с боеприпасами и полевой госпиталь. Артиллерия двигалась по центру — двенадцать трехдюймовых пушек образца 1902 года и две тяжелые гаубицы, снятые с бронепоезда. Лошади взмылились от жары и пыли, артиллеристы шли пешком рядом с орудиями.

К вечеру авангард прошел около двадцати верст от Симбирска на север. Красильников спешился и развернул карту на деревянном ящике.

— Скоро дойдем до Тетюшей, — сказал он Каппелю. — Если красные не окажут серьезного сопротивления, через несколько дней будем под Казанью.

Каппель кивнул, снял фуражку, вытер вспотевший лоб рукавом.

— Лебедев просил передать: флотилия пройдет ночью, к утру будет у Тетюшей. Высадит десант в тыл красным, когда мы пойдем в лобовую атаку.

Красильников свернул карту, сунул в полевую сумку. Каппель стоял молча, глядя на догорающий закат над Волгой.

Из-за изнуряющей жары поход затянулся. Только к утру третьего августа отряд подошел к Тетюшам, где красные уже ждали их в укрепленных позициях.

Бой начался на рассвете. Красные встретили белых организованным огнем с заранее подготовленных позиций — окопы тянулись цепочкой по гребню холма, господствующего над дорогой.

Полчаса длился артиллерийский обстрел. Двенадцать пушек вели методический огонь по красным окопам, поднимая фонтаны земли и дыма. Большевики отвечали из двух батарей, но стреляли неточно — снаряды ложились то недолетами, то перелетами.

— Плохо обучены, — сказал Красильников адъютанту, лежащему рядом в окопе. — Видишь, как наводят орудия? Приблизительно, на глазок.

В семь утра пошла пехота. Егеря поднялись в рост и двинулись на красных короткими перебежками, от укрытия к укрытию. Красильников видел, как падали люди, как оставшиеся тащили раненых в безопасные места. Стрельба шла непрерывно, не затихая ни на минуту — сухие хлопки сливались в единую канонаду.

В решающий момент, когда атака белых начала захлебываться, с тыла красных ударил десант Лебедева. Канонерка «Шквал» подошла к берегу в четырех верстах выше Тетюши и высадила роту пехоты. Красные оказались между двух огней и начали отходить.

К полудню Тетюши были взяты. Красильников вошел в городок вместе с авангардом, осматривал захваченные позиции. Трофеи оказались скромными — две исправных пушки, несколько пулеметов «Максим», ящики с винтовочными патронами. Но главное было не в трофеях — красные отступали без особого сопротивления, оставляя переправы через Каму.

— Они не готовы к серьезной войне, — сказал Каппель, разглядывая брошенные окопы. — Плохо окопались, не заминировали отходы, не уничтожили склады.

К исходу 4 августа пришло донесение с правого берега: отряд полковника Степанова занял Старую Майну и Спасск. Красные отступили к устью Камы, бросив переправы. Путь на Казань был открыт.

— Завтра выходим к Волге, — сказал подполковник Каппель, изучая сводки с фронта. — Если красные не взорвали мосты, послезавтра будем под городом.

Прогноз Каппеля подтвердился — к вечеру 5 августа белые вышли к Казани. Город раскинулся по левому берегу Волги, над рекой возвышался древний кремль с белокаменными стенами и золотыми куполами соборов. В бинокль Красильников видел заводские трубы, железнодорожный мост, причалы с баржами и пароходами. Дым поднимался в нескольких местах — большевики жгли склады, готовясь к обороне.

Речная флотилия тем временем выполняла свою часть плана. Канонерка «Шквал» и вооруженный пароход «Отважный» прошли мимо города, отвлекая внимание красных батарей, и заняли позицию у Романовского моста выше Казани. Завязалась перестрелка с береговыми укреплениями. По пути флотилия высадила отряд Каппеля на правый берег у деревни Верхний Услон — теперь Волга была перехвачена, красные лишились возможности отступить по реке.

Красильников стоял на командном пункте, оборудованном на колокольне деревенской церкви, и следил за развертыванием операции. Все шло по плану — город окружали с трех сторон, пути отступления перерезаны.

— Латыши, — сказал подполковник, изучающий город в другой бинокль. — Видите красные петлицы на шинелях? Это 5-й Латышский полк. Хорошие солдаты, дисциплинированные.

— Сколько их?

— Батальон, может полтора. Плюс интернациональные части — венгры, австрийцы, китайцы. И русские красногвардейцы, но те воевать толком не умеют.

Красильников посмотрел на часы. Без четверти восемь вечера, солнце садилось за горизонт. До полной темноты оставалось минут сорок — не время для штурма. Атаку назначили на завтра, но подготовку начинали сейчас.

— Чехи высадятся у Казанских пристаней, — объяснял он адъютанту, водя пальцем по карте. — Пять километров ниже города. Развернутся в боевой порядок, пойдут на город при поддержке артиллерии с кораблей. Мы в это время переправимся выше Казани, ударим с тыла.

— А если красные взорвут мосты?

— К утру соорудим понтонную переправу.

Ночь прошла в приготовлениях. Красильников не спал — объезжал позиции, проверял готовность частей, отдавал последние приказания. В четыре утра съел походный завтрак — сухари с салом и кружку горячего чая. В желудке все сжалось от волнения: завтра решится судьба не только боя, но и всего похода. Если сломают сопротивление красных в Казани, золотой запас достанется белым. Если нет — придется отступать к Симбирску ни с чем.

Штурм начался в половине седьмого утра 6 августа. Чехи шли в атаку методично, профессионально — короткие перебежки, огонь с места, снова перебежка. Их поддерживала корабельная артиллерия: «Шквал» и «Отважный» вели огонь по красным позициям, подавляя пулеметные точки и разрушая баррикады.

Но латышские стрелки оказали упорное сопротивление. 5-й Латышский полк встретил чехов организованным огнем из домов и окопов, контратаковал в штыки, даже начал теснить их обратно к пристани. Красильников видел в бинокль, как белые отряды колебались, как отдельные группы откатывались назад, к Волге.

— Черт побери, — пробормотал он, — латыши дерутся как черти.

Решающий момент наступил около полудня. В казанском кремле был расквартирован Сербский батальон майора Благотича — триста человек, которые формально считались союзниками большевиков. Но Красильников знал: среди сербских офицеров много тех, кто не любит красных. Накануне боя он послал к Благотичу тайных эмиссаров с предложением перейти на сторону белых.

Переговоры увенчались успехом. В самый критический момент, когда латышские стрелки начали теснить чехов, сербы нанесли Латышскому полку неожиданный удар с фланга. Красные оказались между двух огней — чехи с фронта, сербы с тыла. Сопротивление было сломлено за полчаса.

К двум часам дня красные начали отходить в город. Донесения от разведчиков сообщали: по улицам Казани бегут группы красноармейцев, как жители закрывают ставни и прячутся в домах. С чердаков и из окон посыпались выстрелы — началось запланированное восстание белых офицеров внутри города.

Каппель тем временем переправился через Волгу выше Казани у деревни Большие Отары и с частью своего отряда вошел в город с тыла. Это вызвало панику в рядах обороняющихся большевиков. Против Каппеля бросили потрепанный 5-й Латышский полк, Интернациональный батальон имени Карла Маркса и татарские части, но положение это не спасло.

К вечеру 6 августа город был окружен белыми с трех сторон. Остатки красных разделились на две группы — одна пробивалась к Свияжску, другая — на север, к Арску. Большая часть не смогла прорваться из окружения и попала в плен.

В ночь на 7 августа белые части заняли город полностью. Красильников вошел в Казань вместе с передовыми частями в половине шестого утра. Город встретил их тишиной — на улицах не было видно ни красных патрулей, ни мирных жителей. Только иногда из окон раздавались одиночные выстрелы — последние снайперы вели безнадежный бой.

Одним из последних очагов сопротивления стал район электростанции, где оборонялся отряд под командованием М. Х. Султан-Галиева. Красильников слышал, как там трещали пулеметы, рвались гранаты. Но это уже не могло изменить исход боя — город пал.

К полудню Казань очистили от красных. Каппель отправил в Самару победную телеграмму полковнику Чечеку: «Трофеи не поддаются подсчету, захвачен золотой запас России в 650 миллионов!»

Красильников стоял перед зданием Государственного банка на Большой Проломной улице — массивным двухэтажным строением из белого кирпича с колоннами и лепными украшениями. Именно здесь, по сведениям агентуры, хранился золотой запас Российской империи. Именно сюда он стремился все эти дни от Симбирска.

Дверь банка была заперта. Красильников кивнул сапером — те подложили под замок небольшой заряд, отбежали в сторону. Глухой взрыв, дым, звон разлетающихся осколков. Дверь распахнулась.

Внутри банка царила тишина, нарушаемая только скрипом половиц под сапогами. В операционном зале валялись разорванные документы, опрокинутые столы, разбитое стекло. Красные явно покидали здание в спешке, не успев уничтожить все документы.

— Вниз, — приказал Иван Петрович группе офицеров, которые вошли следом. — Хранилище в подвале.

Каменная лестница вела вниз, в полутемные коридоры подвала. Красильников шел первым, держа в руке свечу, наспех добытую у кого-то из младших офицеров. Свет выхватывал из темноты кирпичные стены, железные двери, толстые засовы.

— Найдите лампы, ни черта не видно! — рявкнул он.

В конце коридора — массивная стальная дверь с замком сложной конструкции. На двери висела табличка: «ХРАНИЛИЩЕ № 1. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

В подвал спустились и другие — Каппель, начальник штаба, несколько старших офицеров с лампами.

Замок был заперт, но саперы справились и с ним за несколько минут. Дверь отворилась медленно, со скрипом. Красильников ступил внутрь хранилища и замер.

Перед ним открылась комната размером с большой зал — пятнадцать на двадцать метров, с высокими сводчатыми потолками. Вдоль стен стояли ряды деревянных ящиков, аккуратно пронумерованных и запечатанных сургучными пломбами. На каждом ящике — металлическая табличка с надписью «ГОСУДАРСТВЕННЫЙ БАНК РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ».

— Господи всемогущий… — прошептал Каппель, следовавший за ним.

Красильников подошел к одному из ящиков, сорвал сургучную пломбу, открыл крышку. Внутри, под холщовой тканью, лежали золотые монеты — империалы с профилем Николая II. В свете фонарика металл мерцал тускло, благородно.

Он взял одну монету, повертел в руках. Тяжелая, холодная, настоящая. На аверсе — профиль императора, на реверсе — герб империи под короной. «10 РУБЛЕЙ 1911 Г.» — читалась надпись по кругу.

Красильников положил монету обратно в ящик, закрыл крышку. За его спиной офицеры перешептывались, обсуждая увиденное. Кто-то предлагал немедленно начать вывоз золота, кто-то говорил о необходимости усилить охрану.

Полковник осмотрел ряды ящиков и задумался. Это золото — последняя надежда белого дела, основа будущего правительства. Но Казань слишком близко к линии фронта. Красные попытаются вернуть город, и тогда…

— Иван Петрович, — сказал Каппель, — золото нужно эвакуировать в Самару. К правительству КОМУЧа. Здесь оно в опасности.

Красильников кивнул. План созрел у него давно.

— Согласен, — твердо сказал Красильников. — Эвакуируем в Самару.

Следующие две недели прошли в напряженной работе. Захваченные ценности перевозили на тридцати городских трамваях к Волге — единственный транспорт, способный справиться с таким грузом в городских условиях.

Красильников лично контролировал погрузку. Двести грузчиков — в основном татары с пристаней и младшие служащие банка — под надзором офицеров выносили ящики из подвала. По пути до трамвайных вагонов были расставлены служащие, которые следили за грузчиками и вели счет ящиков.

Трамваи курсировали от банка к волжской пристани непрерывно. Скрипели рельсы под тяжестью небывалого груза, искрили контакты. Весь город видел эти рейсы, но мало кто догадывался, что везут сокровище империи.

У пристани ждали пять пароходов. Не надеясь надолго закрепиться в городе, белые вместе с чехословаками быстро погрузили захваченные ценности на баржи и подготовили их к отправке в Самару.

К концу августа последний ящик отправился на «Фельдмаршале Суворове». Красильников обошел все пароходы, проверил охрану. Чехословацкие офицеры стояли у трапов с винтовками наготове.

Иван Петрович стоял на пристани, гордо провожая взглядом последний пароход.

«07.08.18. Казань. Передано: 750 ящиков = 505,5 тонн золота. Царское золото должно служить царской России. Если белое дело падет — золото не достанется красным. Я поклялся перед иконой Казанской Божией Матери».

Глава 4. Команда

Алекс проснулась по будильнику в 8:15. За окном октябрьское утро выглядело серым и промозглым — термометр на балконе показывал плюс шесть градусов, ветер гнул голые ветки деревьев во дворе. Она потянулась, размяла затекшие плечи и посмотрела на часы. До встречи в кафе оставалось почти семь часов, но внутри уже пульсировало предвкушение — сегодня начинается настоящая охота за столетней тайной.

Вставая с постели, она почувствовала знакомое покалывание в кончиках пальцев. На письменном столе лежали распечатки фотографий шифра, рядом расположились тетрадь прадеда и блокнот с первыми результатами расшифровки.

Алекс прошла на кухню, поставила чайник и опустилась на стул. В голове крутились мысли не только о золоте. Виктор обещал оплатить все расходы, но что насчет гонорара? Если золото действительно найдется и достанется государству, а они войдут в историю как герои-первооткрыватели, книжные права и лекции могут принести неплохие деньги.

Вдруг зазвонил телефон.

— Алло, мам?

— Сашенька! Как дела с тетрадкой? Смогла что-то понять?

— Кое-что. Слушай, я уезжаю сегодня в командировку. На несколько дней, может, на неделю.

Алекс слышала, как мать вздохнула на том конце провода.

— Саш, ты помнишь, что я говорила про осторожность?

— Помню, мам. Не переживай, пожалуйста.

— Куда едешь-то?

— Сначала в Казань.

— Ладно. Только звони каждый день, хорошо? И если что-то пойдет не так…

— Брошу все и вернусь домой, — закончила за нее Алекс. — Обещаю.

Она заварила чай, сделала бутерброды с сыром. За завтраком листала новости в телефоне, но мысли были заняты другим — предстоящей встречей и возможным путешествием по следам золотого эшелона.

Допив чай, Алекс прошла к письменному столу. Пока до встречи оставалось время, стоило закончить статью для исторического журнала — про партизанское движение в Поволжье. Срок сдачи через неделю, но если предстоит долгая поездка, лучше сдать работу сейчас.

Она открыла ноутбук, нашла файл с недописанной статьей. Осталось изложить результаты исследования, заключение и проверить сноски. Рутинная работа помогала Алекс взять себя в руки, отвлечься от мыслей о предстоящем приключении.

К половине двенадцатого статья была готова. Алекс отправила файл заказчику и принялась собирать небольшой чемодан на колесиках. Паспорт, телефон, зарядное устройство, тетрадь прадеда в отдельном кармане. Блокнот для записей, пара ручек, фотоаппарат. Одежды на несколько дней — кто знает, как долго затянется поездка.

К полудню все было готово. Оставшееся время она решила потратить на то, чтобы освежить в памяти информацию о Казани периода гражданской войны. Если сегодня они действительно полетят туда, нужно понимать, где искать следы золотого запаса.

***

Алекс пришла в кафе на пять минут раньше назначенного времени. За окнами моросил мелкий дождь, температура не поднималась выше восьми градусов. Она заняла тот же столик, где вчера встречалась с Виктором, заказала чай без сахара и разложила на столе блокнот с результатами расшифровки.

В три часа ровно в кафе вошел Виктор. Он был одет в то же кашемировое пальто, но выглядел более румяным, чем вчера, а в его движениях чувствовалось едва сдерживаемое возбуждение человека, который наконец может увидеть осуществление многолетней мечты.

За ним следовал мужчина лет тридцати — может, тридцати двух, — высокий, спортивного телосложения, в джинсах и кожаной куртке. Темные волосы, внимательные серые глаза, уверенная походка. В руках — потертый кожаный портфель и планшет в черном чехле.

— Александра. — Виктор подошел к столику. — Позвольте представить Дмитрия Волкова.

Журналист протянул руку для рукопожатия. На запястье Алекс заметила потертые кожаные часы — явно не дешевые и раритетные.

— Дмитрий, — представился он. — Очень приятно познакомиться. Виктор рассказал о ваших находках. Звучит фантастически.

— Алекс, — ответила она, изучая нового спутника, и пожала ему руку. Голос у Дмитрия был приятным, чуть хрипловатым, с едва заметным сибирским акцентом. Говорил он неторопливо и уверенно. — Вы действительно пишете книгу о золоте Колчака?

— Уже два года, — кивнул Дмитрий, садясь за стол. — Издательство заказало научно-популярную работу. Срок сдачи — весна следующего года, но материала пока маловато. Большинство архивов выдает одни и те же документы, ничего принципиально нового.

Виктор устроился рядом с Дмитрием, подозвал официантку.

— Двойной эспрессо, — заказал он, затем посмотрел на остальных. — А вы что будете?

— Капучино, — сказал Дмитрий.

— Мне ничего, спасибо, — ответила Алекс, указывая на свою чашку с чаем.

Она открыла блокнот, показала записи.

— Итак, шифр гласит: «Волжская земля хранит царское золото». Золотой запас хранился в отделении госбанка Казани. Я думаю, нам нужно туда. Там в августе восемнадцатого года белые его захватили и отправили в Самару.

Дмитрий склонился над блокнотом, внимательно изучил записи.

— И это все? — спросил он. — «Волжская земля хранит золото»? Это же банальность. Про Казань и золото знает любой, кто читал учебник истории. А почему не в Самару? Этот город тоже стоит на Волге, там был центр белых, правительство КОМУЧа сидело.

— Но путь начался в Казани. И если Красильников заранее планировал спрятать часть золота, он мог оставить какие-то подсказки там, где все начиналось.

— Или кто-то очень умный решил сделать правдоподобную подделку, — парировал Дмитрий. — Взял известные факты и обернул их в таинственность.

— А вы зачем сюда приехали? — резко спросила Алекс. — Если заранее не верите?

Дмитрий достал свой блокнот и переписал шифр.

— Затем, что за два года работы над темой я научился отличать факты от красивых легенд. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Простите за прямоту, но золото Колчака — это как Атлантида для историков. Каждый второй думает, что именно он найдет сокровище.

Виктор поморщился, но промолчал. Алекс сжала губы.

— Тогда покажите мне хотя бы одну подделку такого уровня, — сказала она холодно и закрыла лежащий перед ним блокнот с расшифровкой. — Штампы ВЧК на записной книжке соответствуют образцам того времени. Бумага — подлинная, начала двадцатого века. Почерк в протоколе допроса совпадает с известными образцами почерка Блюмкина из других документов.

— Блюмкина? — Дмитрий поднял бровь. — Того самого, который Мирбаха убил?

— Не только Мирбаха, — поправила Алекс с легким раздражением. — Блюмкин — фигура куда более сложная. Левый эсер, потом большевик, следователь, разведчик. В феврале двадцатого он был в Иркутске, допрашивал пленных белых офицеров. Профессионал своего дела, кстати.

Дмитрий промолчал, и Алекс видела, как меняется выражение его лица — от скепсиса к осторожному любопытству.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Допустим, документы подлинные. Но одна расшифрованная фраза — это еще не план экспедиции.

Виктор открыл планшет, показал список контактов.

— План у меня есть, — сказал он спокойно. — Я готовился к этой поездке два года. Архивист из Национального архива Татарстана уже согласилась нас принять. Плюс у меня есть связи с частными коллекционерами — они иногда знают больше, чем официальные архивы.

Дмитрий присвистнул, просматривая список.

— Нам нужно в госбанк, а не в архив. — сказала Алекс. — Я думаю, там мы точно что-нибудь найдем.

— Здание банка несколько раз реставрировали, — заметил Виктор.

— Кстати, да, — подключился к разговору Дмитрий. — Сто лет прошло, здание красили. Если там что-то и было, давно бы заметили. Особенно охотники за золотом.

— Прекратите, — прервала его Алекс. — Вы же понимаете, что у этих людей не было шифра. И если бы я была Красильниковым и хотела спрятать подсказку так, чтобы ее нашли, то я бы выбрала место, которое переживет войны, революции и реставрации, но будет доступно только тому, кто знает, где искать.

— Но вы не Красильников, — улыбнулся Дмитрий.

Алекс почувствовала вызов и азартно улыбнулась.

— А вот и увидим. Готовы поспорить?

— На что? — заинтересовался Дмитрий.

— Если я в течение первого дня в Казани докажу, что Красильников действительно оставил там какой-то след — вы платите за ужин в лучшем ресторане города.

— А если нет?

— Плачу я. — Улыбка не сходила с лица Алекс. — Ну так что, по рукам?

Дмитрий, ухмыльнувшись, протянул руку через стол.

— По рукам.

Виктор помялся и после убедительного взгляда Алекс наконец разбил спор.

— Прежде чем говорить о планах, — он достал из портфеля папку с документами, — давайте оформим наше сотрудничество. Три экземпляра договора о совместных исследованиях.

Алекс пробежала глазами текст. Стандартные формулировки о конфиденциальности, разделе авторских прав, компенсации расходов придали ей еще больше уверенности, и она подписала договор, не задавая лишних вопросов.

Дмитрий тоже быстро расписался и отложил договор в сторону.

— Дорогие друзья, за это надо выпить! — объявил Виктор.

Он позвал официанта и заказал три бокала шампанского. Когда их принесли, участники экспедиции по поиску утраченной части золотого запаса России чокнулись и сделали по глотку.

— Извините, ассистентка звонит, — вдруг сказал Виктор, вставая из-за стола.

Он отошел к окну, заговорил вполголоса. Алекс и Дмитрий остались за столом вдвоем.

— Слушайте, — сказал Дмитрий, немного смущенно, — я, наверное, слишком резко с вами сразу. Профессиональная деформация — привык всех подозревать и все перепроверять.

— Ничего, — сухо ответила Алекс.

— На самом деле я не такой злобный скептик, — признался он.

— Здоровый скепсис — это хорошо, — снова безучастно сказала Алекс.

— Пожалуйста, перестаньте, — тихо сказал Дмитрий и поднял бокал. — Обещаю не быть занозой в заднице. Давайте выпьем за дружбу?

Алекс оттаяла и протянула бокал.

— За дружбу.

Они выпили. В этот момент к столу вернулся Виктор с довольным видом.

— Отличные новости, — объявил он. — Ассистентка купила билеты на вечер. Вылет в двадцать три тридцать, в Казани будем в час ночи. Три номера в отеле «Ривьера» уже забронированы.

— Сегодня?! — удивился Дмитрий.

— Зачем терять время? — пожал плечами Виктор. — Завтра с утра уже будем работать, а не тратить время на перелет.

Виктор снова поднял бокал.

— За успех экспедиции!

Алекс и Дмитрий подняли свои.

— За поиск истины, — сказала Алекс.

— За хорошую историю, — добавил Дмитрий.

Они выпили. Виктор расплатился, и команда вышла на улицу. Дождь почти прекратился, но воздух оставался сырым и холодным. Алекс застегнула плащ, поправила сумку на плече. Виктор расплачивался с официанткой, Дмитрий убирал диктофон в портфель.

— Вам вызвать машину? — спросил Виктор, доставая телефон.

— Не нужно, — сказала Алекс. — Я на метро доберусь.

— Тогда увидимся завтра в аэропорту, — сказал Виктор, поправляя воротник пальто. — Встречаемся в восемь вечера в Шереметьево. Терминал B.

Дмитрий застегнул кожаную куртку, повесил портфель через плечо.

— Я тоже на метро, — сказал он. — Разрешите вас проводить?

— Конечно.

Они попрощались с Виктором и пошли в сторону Тверской.

— Что думаете о нашем спонсоре? — спросил Дмитрий, когда они отошли от кафе на достаточное расстояние.

— В смысле?

— Слишком уж он щедрый. Оплачивает все расходы, обещает отдать золото государству. Альтруизм редко встречается, когда речь идет о миллиардах. Долларов.

Алекс замедлила шаг и задумалась.

— Может, он действительно хочет очистить имя предка. Для некоторых людей репутация семьи важнее денег.

— Может быть, — согласился Дмитрий. — А может, у него есть план, как извлечь выгоду, не присваивая золото напрямую. Права на съемку документального фильма, например, или эксклюзивный доступ к материалам до их публикации.

Алекс не ответила.

— А вы давно интересуетесь историей? — спросил Дмитрий.

— С детства, наверное. Моя мама — учитель истории.

— А, у вас династия, получается.

— Типа того.

— Но почему именно Гражданская война?

— Может потому, что прадед был участником, — пожала плечами Алекс. — А еще мне нравятся тайны, ради разгадки которых не надо рыться в земле.

Они вошли в метро. Стоя на эскалаторе, Алекс посмотрела на спутника — профиль у него был волевой, взгляд — внимательный, серьезный.

— А ваш муж не против, что вы едете с двумя мужчинами в командировку? — спросил вдруг Дмитрий.

— Я не замужем.

— Ну, хорошо, парень не против?

— Парня тоже нет, свободна, как ветер. А вы женаты?

— Развелся три года назад. Жена устала от моих командировок и ушла.

В вагоне они ехали молча, каждый думал о своем.

— Моя остановка, — сказала Алекс, когда поезд остановился на Театральной.

— Увидимся в аэропорту. — Дмитрий отошел, чтобы пропустить ее к выходу. — И готовьтесь завтра искать свой второй ключ. Я уже предвкушаю ужин за ваш счет.

— Еще посмотрим, кто кого, — улыбнулась Алекс, выходя на платформу.

***

Алекс приехала в аэропорт на полчаса раньше назначенного времени. Дома она просматривала изображения здания в интернете — современные фотографии, туристические снимки, официальные материалы с сайта банка. Пыталась понять архитектуру фасада, представить, где мог бы спрятать подсказку офицер столетней давности, но все безуспешно.

«Может этот журналист прав, нужно искать в Самаре», — задумалась Алекс, шагая по огромному холлу аэропорта. Но предчувствие было сильнее сомнений.

У стойки регистрации она заметила Виктора с небольшим дорожным чемоданом. Рядом с ним шел Дмитрий с рюкзаком за плечами. Увидев Алекс, оба направились ей навстречу.

— Вы тоже рано приехали, — сказала Алекс, подходя к ним.

— Да, дома было невыносимо находиться, — ответил Дмитрий.

— Рейс SU 1280. — сказал Виктор, сверяясь с телефоном. — Места рядом — 12A, 12B, 12C. У всех ручная кладь?

Алекс кивнула, показывая небольшой чемодан на колесиках.

— Рано еще на досмотр идти, — заметил Дмитрий.

— Тогда найдем кафе, — предложила Алекс. — Поужинаем спокойно.

— Предлагаю «Кофеманию», — сказал Виктор.

За ужином они говорили о всякой всячине — о работе, о путешествиях, о том, как изменилась авиация за последние годы. Никто не хотел лишний раз обсуждать завтрашние планы — и так все было ясно.

Алекс краем глаза замечала, как Дмитрий поглядывает на нее во время рассказа о своих расследованиях — задерживает взгляд чуть дольше необходимого, улыбается, когда она смеется над его шутками. В другое время это могло бы ее заинтересовать — симпатичный, умный мужчина, с которым легко говорить. Но сейчас в голове была только одна мысль: завтра она либо войдет в историю как человек, раскрывший тайну века, либо проиграет спор и выставит себя дурой перед коллегой.

— Алекс, вы меня слушаете? — спросил Дмитрий с усмешкой.

— Простите, задумалась. — Она встряхнула головой.

В половине одиннадцатого они прошли досмотр. Пассажиры потянулись к выходу на посадку. Алекс проверила сумку, на месте ли тетрадь прадеда. Все важные документы были с ней — даже если с багажом что-то случится, работу можно продолжать.

В самолете Алекс села у иллюминатора, Дмитрий — в среднем кресле, Виктор — у прохода. Пока самолет набирал высоту, все молчали — каждый думал о своем. Когда самолет набрал высоту, Виктор достал планшет, открыл карту Казани.

— Гостиница «Ривьера» в пяти километрах от банка, — пояснил он, показывая маршрут пальцем. — Как и Государственный архив.

— Нам нужно заказать экскурсию в музей банка — сказала Алекс.

— Уже все готово, — ответил Виктор, показав большой палец вверх.

Усталость дня и волнение перед завтрашними поисками взяли свое — она откинулась в кресле и закрыла глаза. Гул двигателей и покачивание самолета действовали усыпляюще.

Ей приснилась старая фотография — черно-белая, выцветшая. Трое мужчин в военной форме стоят у железнодорожного вагона. В руках у одного — кожаная папка, у другого — тетрадь. Третий что-то показывает пальцем в сторону леса. Лица размыты временем, но почему-то Алекс точно знала — это они. Красильников, Суворин и кто-то третий.

Мужчины заходят в товарный вагон-теплушку по железным ступеням. Алекс пытается последовать за ними, но ноги словно приросли к земле. Она кричит, но голоса не слышно. А фотография тем временем тускнеет, края желтеют и скручиваются, как от огня…

— Алекс, — тихо позвал Дмитрий, осторожно касаясь ее плеча. — Мы приземляемся.

Она открыла глаза, моргнула. За иллюминатором виднелись огни ночной Казани — города, где сто лет назад решалась судьба золотого запаса России.

— Приснилось что-то? — спросил Дмитрий. — Вы стонали.

— Можно на «ты», — зевнула Алекс, не желая отвечать на вопрос.

— Хорошо, — улыбнулся он.

Самолет тряхнуло от касания взлетной полосы, и Алекс окончательно проснулась. Пассажиры начали доставать вещи с верхних полок, в проходе слышались голоса и шуршание пакетов.

— Час ночи, — сказал Виктор, проверяя время на телефоне. — Машина должна ждать.

У выхода из аэропорта их встречал водитель с табличкой «Красильников» и черный Mercedes с тонированными стеклами.

— Неплохо, — заметил Дмитрий, забираясь на заднее сиденье и оглядываясь.

— Я привык к комфорту, — пожал плечами Виктор.

Вопрос, почему они тогда летели в экономе, Алекс задать постеснялась и просто сказала:

— Отличная машина.

Через полчаса они добрались до гостиницы. Алекс, получив ключ от полулюкса, попрощалась с попутчиками и направилась в номер. После узкого кресла эконома болела каждая мышца, каждая косточка, и все, чего она сейчас хотела, — завалиться спать.

Глава 5. Дорога через Сибирь

Телеграмма № 647 от 3 октября 1918 г.:

«СРОЧНО. СЕКРЕТНО. Всем начальникам эшелонов с особым грузом. Немедленная эвакуация в Челябинск по решению Директории. Красные наступают на Уфу. Маршрут: Уфа–Челябинск–Омск. Охрана усилена. Полная готовность к отправлению».

Золотой запас России находился в Уфе с сентября 1918 года, когда лидеры КОМУЧа и Временного Сибирского правительства договорились создать единый орган власти под управлением Директории. Но красные начали новое наступление, и положение антибольшевистских сил становилось критическим.

Полковник Иван Петрович Красильников склонился над картой Урала, разложенной на массивном дубовом столе в штабе Уфимской Директории. Разведка докладывала о концентрации красных частей западнее Уфы, о переброске подкреплений, о росте партизанского движения в тылу. Положение критическое.

За спиной у Красильникова стояли члены Директории — бледные, осунувшиеся люди в измятых сюртуках, которые еще недавно верили, что смогут объединить всю антибольшевистскую Россию.

— Господа, — сказал председатель Директории Николай Дмитриевич Авксентьев, — положение диктует нам условия. Красные скоро будут здесь. Временное Сибирское правительство требует немедленной эвакуации золота в Омск.

Член Директории Владимир Александрович Виноградов разложил на столе телеграммы, полученные за последние сутки.

— Штаб 3-й армии сообщает: левый фланг прорван под Белебеем. Резервов нет. — Он перевернул желтую бумажку. — Штаб Уфимской группы: «Отступаем за реку Дема. Удержать позиции невозможно».

Авксентьев барабанил пальцами по столу.

— Владимир Александрович, что слышно от чехословаков?

— Корпус держит Каму. — Виноградов покачал головой. — Но командиры жалуются: линия фронта растянулась на двести верст. При таких силах это авантюра.

Красильников водил пальцем по карте, прикидывая расстояния. От Уфы до Златоуста — почти триста верст по железной дороге. Оттуда до Челябинска — еще сто шестьдесят. А от Челябинска до Омска — более пятисот. В сумме около тысячи верст через воюющую Россию.

— Иван Петрович, — обратился к нему Виноградов, — сколько времени потребуется на эвакуацию до Омска?

— При рядовых условиях — четверо суток, — сказал он размеренно. — Но условия далеки от типичных. Партизаны активизировались, пути под угрозой. Неделя, не меньше.

Виноградов придвинулся ближе, понизил голос:

— Иван Петрович, главный вопрос... Как быть с государственными ценностями?

Все взгляды обратились к Красильникову. Он командовал охраной государственного золота уже два месяца — с того самого дня, когда эшелоны прибыли в Самару из захваченной белыми Казани.

— Пять отдельных составов. — Красильников не поднял глаз от карты. — Каждый под усиленным конвоем.

Полковник посмотрел на представителя чехов — капитана Карела Новака, невысокого плотного мужчину лет тридцати с аккуратной бородкой. Чех говорил по-русски с заметным акцентом, но служил исправно.

Авксентьев встал из-за стола, подошел к окну. За стеклами темнела уфимская осень — фонари на улицах горели тускло, прохожих почти не было. Город готовился к очередной смене власти.

— Принимаем решение, — сказал председатель Директории, не оборачиваясь. — Завтра в шесть утра начинаем эвакуацию в Омск через Челябинск. Правительство, архивы, золотой запас — все.

— Телеграмма в Омск отправлена? — спросил Виноградов.

— Час назад, — кивнул дежурный офицер. — Правительство Вологодского предупреждено. Встретят.

Красильников сложил карту, убрал в планшет.

— Господа, прошу разойтись, — сказал Авксентьев. — Завтра решающий день.

Красильников вышел последним. В коридоре его окликнул Виноградов:

— Иван Петрович, минуточку.

Член Директории переминался с ноги на ногу — он был человеком осторожным, привыкшим взвешивать каждое слово.

— Вологодский требует немедленной доставки, — тихо сказал он. — Омское правительство опасается, что мы можем… задержать золото в Челябинске.

Красильников помолчал, глядя ему в глаза. Слишком много имелось желающих распоряжаться государственной казной.

— Доставим, — наконец сказал полковник. — Но в Челябинске придется остановиться для дозаправки и осмотра составов.

Виноградов понимающе кивнул.

— Дай Бог довезти, — пробормотал он и направился к выходу.

Красильников остался один в полутемном коридоре. Где-то внизу стучали каблуки чиновников, разбирающих архивы, готовящихся к отъезду. Он достал из кителя записную книжку, записал: «9.10.18. Уфа. Решение принято. Завтра — через Челябинск в Омск».

Полковник вышел из здания и направился на станцию. Первым делом нашел начальника станции.

— Нужно пять составов к полуночи. Паровозы заправить углем на двести верст, воду полную.

— Будет сделано, Иван Петрович.

Затем собрал командиров охранных отрядов.

— Господа, слушайте приказ. Я беру первый эшелон с особо ценным грузом. Поручик Суворин — второй эшелон. Лейтенант Волынский — третий. Капитан Новак координирует чехословацкую охрану всех составов.

Офицеры разошлись выполнять приказания. Красильников остался на перроне, наблюдая, как готовят составы. Рабочие подавали вагоны, машинисты проверяли паровозы, грузчики готовили тележки для перевозки ящиков.

В полночь началась погрузка. От здания банка к станции потянулась цепочка людей — банковские служащие выносили ящики под охраной солдат, грузчики переносили их в вагоны, офицеры проверяли каждую печать.

В 5:30 утра Красильников направлялся к составу № 1. Мощный паровоз готовился тянуть двадцать восемь вагонов. Эшелон выстроился по продуманной схеме: в голове — четыре пассажирских вагона с чехословацкими легионерами и русскими офицерами, за ними — двадцать товарных с золотом, замыкали состав два штабных и два санитарных вагона.

Расчет был прост и надежен: золотой груз укрыли с обеих сторон. Если партизаны нападут на голову эшелона — первый удар примут пассажирские вагоны с вооруженной охраной. Атака с хвоста разобьется о штабные вагоны, где размещались офицеры с личным оружием.

Начальник станции — пожилой железнодорожник в форме с серебряными галунами — доложил обстановку:

— Иван Петрович, составы готовы. Паровозы заправлены углем на 200 верст. Вода принята. Давление в норме.

— Охрана?

— В первом эшелоне: сорок чехов, тридцать русских офицеров и солдат. Пулеметы «Максим» в головном и хвостовом вагонах. Ручные гранаты — по ящику на отделение.

— Ваше превосходительство! — окликнул Красильникова поручик Андрей Суворин, выбежавший из штабного вагона.

Двадцатитрехлетний офицер из обедневших дворян Тверской губернии служил в охране золота с августа. Русые волосы, серые глаза, аккуратные усики. Хорошо стрелял, знал немецкий, умел работать с картами. Красильников доверял ему больше других — слишком молод для интриг, слишком честен для воровства.

— Что случилось, Андрей Сергеевич?

— Телеграмма от путевой службы, — Суворин протянул желтую бумагу. — На линии Уфа-Златоуст возможны диверсии. Партизанские группы активизировались.

Красильников прочитал депешу, переданную в 4:40:

«НАЧАЛЬНИКУ ОХРАНЫ ОСОБЫХ ЭШЕЛОНОВ. НА УЧАСТКЕ УФА-ЗЛАТОУСТ ОТМЕЧЕНА ПОВЫШЕННАЯ АКТИВНОСТЬ ПАРТИЗАНСКИХ ГРУПП. ВОЗМОЖНЫ ДИВЕРСИИ НА ПУТЯХ. РЕКОМЕНДУЕМ УСИЛЕННУЮ ОХРАНУ И ОСТОРОЖНОСТЬ. НАЧАЛЬНИК ДИСТАНЦИИ».

— Партизаны знают о движении золота, — пробормотал полковник. — Значит, где-то есть утечка информации.

— Что будем делать?

Красильников посмотрел на часы. Без пятнадцати шесть. Через четверть часа — отправление по расписанию.

— Идем по плану, — принял решение полковник. — Но удваиваем бдительность. И пусть пулеметчики будут готовы к бою.

— Машинистам сообщить?

— Я сам.

Красильников быстро пошел к головному паровозу. Машинист — пожилой железнодорожник с седой бородой — стоял у топки, проверял давление пара.

— Маршрут не меняется, но будьте готовы к экстренной остановке, — сказал полковник. — На линии возможны препятствия.

— Понятно, ваше благородие. — Машинист сплюнул в сторону. — Значит, и вправду плохи дела, если такие предосторожности.

— Дела такие, какие есть. — Красильников положил руку на плечо машиниста. — Главное — довезти. Целехонько довезти.

— Довезу, не беспокойтесь. Тридцать лет на дороге, всякое видал.

В это время к станции подъехали кареты и повозки. Из них вышли оставшиеся члены Директории с чемоданами и портфелями. Авксентьев, Виноградов, другие чиновники — все бледные, небритые, с красными от бессонницы глазами.

— Иван Петрович, — подошел Виноградов, — когда отправляемся?

— Через десять минут. Садитесь во второй вагон, там для вас купе приготовлено.

Член Директории кивнул, направился к указанному вагону. На ходу оглянулся на станцию — последний взгляд на город, который они сдают красным.

Красильников поднял руку, дал сигнал машинистам. Пять паровозных гудков прогремели над станцией одновременно — протяжно, тревожно, как прощание с прошлой жизнью.

Эшелоны тронулись.

Первый состав с двадцатью восемью вагонами медленно пополз по рельсам, набирая скорость. Колеса стучали ритмично: «так-так, так-так, так-так». Скорость — восемнадцать верст в час по прямой, не больше. С таким грузом и частыми остановками быстрее нельзя.

Красильников стоял на площадке штабного вагона, смотрел, как за поворотом исчезает Уфа. Город, где Директория надеялась объединить всю антибольшевистскую Россию. Город, который завтра займут красные.

Поручик Суворин подошел сзади, встал рядом.

— Жалко? — спросил он тихо.

— Жалко, — ответил Красильников. — Но войну проигрывают не города, а армии. А армиям нужны деньги.

Он похлопал по стенке вагона.

— Вот они, деньги. Пятьсот тонн.

— Если довезем, — заметил Суворин.

— Довезем, — твердо сказал Красильников. — Обязательно довезем.

За окном мелькали телеграфные столбы, полустанки, разъезды. Началась дорога через воюющую Россию — дорога, которая решит судьбу золотого запаса империи.

11 октября 1918 года, 16:20. Станция Златоуст, 299 верст от Уфы

Переход из Уфы занял шестнадцать часов. Эшелон стоял уже полтора часа. Впереди лежал перевал через хребет, самый сложный участок пути. Паровозы заправлялись углем и водой для подъема в горы.

Красильников ходил по перрону, изучая окрестности в бинокль. Златоуст — крупный заводской город в сердце Урала, окруженный лесистыми хребтами. Много укрытий для партизан, но и сильный гарнизон белых.

Температура днем поднялась до плюс четырех, но ветер холодный, пронизывающий. На деревьях еще желтела листва, но по утрам уже прокрадывался иней. Зима близко.

— Поручик! — позвал Красильников Суворина. — Возьмите двух человек, сходите на телеграф. Узнайте обстановку впереди.

Андрей Сергеевич кивнул, подозвал ефрейтора и рядового. Все трое вооружены винтовками Мосина, а у самого Суворина — еще и маузер в кобуре. Так и ушли в город.

Чехословацкие легионеры расположились вокруг состава полукольцом — караульные цепи на расстоянии ста шагов от вагонов. У каждого — винтовка Манлихера австрийского производства, патроны в обоймах по пять штук. Неплохое оружие, но не лучшее для русских условий — в мороз механизм заедает.

Капитан Карел Новак, командир чешского караула, подошел к Красильникову:

— Господин полковник, мои люди устали. Четвертый день в дороге, спать негде нормально.

— Потерпите, Карел Антонович. До Челябинска осталось сто шестьдесят верст. Там отдохнем как следует.

— А дальше? — В глазах чеха мелькнуло что-то неопределенное. — Дальше тоже охранять золото?

Красильников внимательно всмотрелся в собеседника. Чехи воевали на стороне белых, но делали это неохотно. Им нужно одно — вернуться домой, в независимую Чехословакию. А для этого нужны деньги на дорогу и обустройство.

— Дальше посмотрим, — уклончиво ответил полковник.

Новак кивнул, но Красильников видел: чех думает о чем-то своем. Многие иностранцы, оказавшиеся в России, думали теперь о своем. О том, как извлечь выгоду из русской смуты.

В это время из города вернулся Суворин. Лицо у него было встревоженное.

— Докладывайте, — велел Красильников.

— Телеграммы из Челябинска, — ответил поручик. — Красные активизировались восточнее города. Нападают на отдельные составы, рвут провода.

— Серьезно?

— Пока нет. Но тенденция плохая. — Суворин протянул полковнику телеграфную ленту. — И еще одна новость. Временное Сибирское правительство срочно требует доставки золота в Омск.

Красильников прочитал депешу от омского коменданта: «Ускорить продвижение эшелонов с особым грузом. Обстановка меняется. Промедление недопустимо».

— Вологодский торопится, — пробормотал полковник. — Боится, что золото где-то задержим.

— А мы можем?

— Нет. — Красильников сложил депешу, убрал в карман. — У нас свои планы.

Часы на станционном здании показывали половину шестого. До темноты оставалось два часа. Красильников подошел к начальнику станции:

— Сколько времени до Челябинска?

— Часов восемь, не меньше, — ответил железнодорожник. — Подъем тяжелый, потом спуск опасный. С таким грузом придется продвигаться осторожно.

— А заночевать можно здесь?

— Можно. Но утром народу много, сами понимаете: любопытные все.

Красильников кивнул. Решение созрело.

— Отправляемся через час, — сказал он Суворину. — До Челябинска дойдем к утру, разгрузимся и дадим людям отдых.

— Есть, ваше превосходительство.

Через час эшелоны тронулись из Златоуста. Впереди лежала самая сложная часть пути — горный перевал, а за ним — спуск к Челябинску через лесистые предгорья Урала. Места красивые, но опасные: идеальные для засад.

Красильников стоял в открытой двери вагона, вглядывался в сгущающиеся сумерки. Паровоз тяжело дышал, поднимаясь в гору. Скорость упала до пятнадцати верст в час.

— Иван Петрович, — подошел Суворин, — а если красные попытаются остановить нас в горах?

— Прорвемся, — коротко ответил Красильников. — Золото важнее наших жизней.

Но про себя полковник думал о другом. О том плане, который зрел в его голове несколько недель. Плане, который может спасти часть золота для будущей России.

12 октября 1918 года, 7:20. Челябинск

Эшелоны прибыли на рассвете после десятичасового пути через уральские горы. Ночная дорога оказалась спокойной — партизаны не решились нападать на хорошо охраняемые составы в темноте.

Красильников стоял на перроне челябинского вокзала — внушительного каменного здания с высокими окнами и чугунными колоннами. Часы на башне вокзала показывали половину восьмого. На улице стоял совсем дубак, что у всех изо рта то и дело вырывались облачка пара.

Начальник Челябинского отделения Государственного банка — полный мужчина в меховой шапке и длинном сюртуке — лично встречал «золотые» эшелоны. За его спиной стояли банковские служащие с листами для описей и печатями.

— Иван Петрович, — сказал управляющий, подавая руку, — добро пожаловать в Челябинск. Как дорога?

— Тяжело. Очень тяжело. — Красильников пожал протянутую руку. — Партизаны активизировались. На каждой станции — угроза.

— Здесь пока безопасно. Город под контролем, гарнизон надежный.

Красильников осмотрел станцию. Челябинск — крупный железнодорожный узел, где пересекаются Транссибирская магистраль и ветка на Троицк. Десятки путей, составы военного снаряжения, платформы с орудиями и снарядами. Всюду суетятся железнодорожники, военные, беженцы с узелками.

— Долго будете стоять? — спросил управляющий.

— Сутки на отдых и дозаправку, — ответил Красильников. — Потом — прямо в Омск.

В этот момент к Красильникову подошел дежурный офицер с желтой бумагой:

— Ваше превосходительство, срочная телеграмма из Омска.

Полковник прочитал: «Требую немедленной доставки золота. Вологодский».

— Доставим. — пробормотал он, отправляя бумагу к предыдущей депеше. — Но люди должны отдохнуть.

К вечеру все пять эшелонов были поставлены на запасные пути под усиленную охрану. Золото оставалось в вагонах — перегружать в Челябинске не планировалось.

Красильников обошел составы, проверил караулы. По восемь постов на каждый эшелон, пулеметы на готовности. В помещениях установили керосиновые лампы — они горели ярко, не оставляя темных углов.

— Надежно, — сказал он управляющему.

— Постарались. — Банкир вытер платком вспотевший лоб. — Но долго здесь держать не стоит. Челябинск — важный узел. Красные могут попытаться захватить.

— Знаю. Завтра вечером отправляемся дальше.

— В Омск?

Красильников помолчал. Официально — да, в Омск, к Временному Сибирскому правительству. Но он знал: там своя игра, свои интересы. Вологодский уже несколько раз намекал, что золото должно находиться под полным контролем сибиряков. Но что, если завтра Колчака свергнут? Или если сибиряки начнут торговаться с интервентами? Слишком много переменных, слишком много желающих поживиться. А что останется России?

— В Омск, — подтвердил полковник.

Вечером в гостинице «Европейская» Красильников ужинал с офицерами охраны. В просторном зале с хрустальными люстрами собрались двадцать человек — русские и чехи, кадровые военные и добровольцы. На столах — простая солдатская еда: щи с мясом, каша гречневая, хлеб черный, чай с сахаром.

Разговор шел о войне. О том, что красные наступают по всему фронту, что Директория разваливается, что союзники помогают неохотно. Настроение царило мрачное, даже у самых стойких.

Капитан Новак сидел молча, изредка кивал на реплики товарищей. Красильников заметил: чех о чем-то думает, что-то его беспокоит.

После ужина полковник подошел к Новаку.

— Карел Антонович, можно поговорить?

Они вышли на террасу гостиницы. Челябинск засыпал: в окнах горели редкие огни, по улицам изредка проезжали повозки. Температура опустилась до минус двух, дыхание превращалось в пар.

— Что вас беспокоит? — прямо спросил Красильников.

Новак помолчал, несколько раз пытаясь зажечь спичку, но те отсырели в дороге.

— Мои люди устали от войны, — сказал он наконец. — Полтора года воюем. Сначала против австрийцев, потом против немцев, теперь против красных. Хотим домой.

— До Пасхи управимся с большевиками.

— Иван Петрович, — Новак усмехнулся, — мы уже полтора года «управляемся». А они все крепче сидят в Кремле.

Красильников проследил за взглядом чеха — тот смотрел на товарные вагоны, где под брезентом лежали ящики с государственной казной.

— Кроме того, Иван Петрович, мы имеем права на компенсацию. — Чех посмотрел Красильникову в глаза. — Вы понимаете?

Красильников понимал. Чехи готовы предъявить права на золото. Чехи намекают на вознаграждение за верную службу. Главное — получить деньги.

— Если не понимаете, — тихо сказал Новак, — будет плохо всем.

Угроза прозвучала вежливо, но предельно ясно. Красильников кивнул, вернулся в гостиницу. В номере при свете керосиновой лампы он открыл записную книжку, написал:

«12.10.18. Челябинск. Чехи требуют долю в золоте».

Потом добавил: «Нужен план спасения. Спрятать часть золота до лучших времен».

Мысль, которая зародилась еще в Уфе, теперь оформилась окончательно. Директория рушится, союзники ненадежны, чехи выставляют требования, а впереди — неизвестность омской политики. Нужно спасти хотя бы часть — для будущей России.

Но как? И где?

Ответ пришел неожиданно. В номер постучали. Вошел поручик Суворин с донесением.

— Иван Петрович, телеграмма из Омска. — Он протянул желтую бумагу.

Красильников прочитал:

«ВРЕМЕННОЕ СИБИРСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО ГОТОВИТСЯ К ПЕРЕДАЧЕ ВЛАСТИ АДМИРАЛУ КОЛЧАКУ. ЗОЛОТОЙ ЭШЕЛОН ЖДУТ В ОМСКЕ. ГОТОВЬТЕСЬ К ПЕРЕДАЧЕ ЗОЛОТА НОВОМУ КОМАНДОВАНИЮ. ВОЛОГОДСКИЙ».

— Колчак, — пробормотал полковник. — Значит, все снова меняется.

— В какую сторону?

— Увидим. — Красильников сложил телеграмму, убрал в карман. — Андрей Сергеевич, садитесь. Поговорим.

Суворин сел в кресло напротив, снял фуражку. Молодое лицо выражало усталость: пять дней в пути, постоянное напряжение, ответственность за государственное золото.

— Скажите честно, — тихо спросил Красильников, — как вы думаете, кто победит в этой войне?

Поручик помолчал, обдумывая ответ.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Месяц назад думал — мы. Сейчас… признаться, уже не так уверен.

— А что будет с золотом, если победят красные?

— Заберут. Потратят на мировую революцию.

— А если победят белые?

— Потратят на восстановление России.

— А если никто не победит? Если война затянется на годы?

Суворин задумался.

— Тогда золото растащат по частям. Атаманы, интервенты, чехи...

— Вот именно. — Красильников встал, подошел к окну. — Поэтому нужно подумать о сохранении.

— О чем?

— О том, чтобы часть золота спрятать. До лучших времен. Для той России, которая будет после войны.

Суворин поднял бровь.

— Вы предлагаете… присвоить его?

— Я предлагаю его спасти. — Красильников повернулся к поручику. — Спрятать, зашифровать местонахождение, передать тайну надежным людям. Чтобы когда-нибудь, когда воцарится мир, золото вернулось в казну новой России.

— Это опасно.

— Война тоже опасна. Но иногда приходится рисковать ради будущего.

Суворин помолчал, глядя в пол.

— Сколько? — спросил он тихо.

— Один эшелон из пяти. Может, полтора. Не так много, чтобы заметили пропажу в омской суматохе, но достаточно, чтобы оставить задел.

— А где прятать?

— Дальше по пути найдем место. Сибирь большая.

Поручик встал, надел фуражку.

— Если вы решили — я с вами, — сказал он просто. — Но помните: это путь, с которого нет возврата.

— Помню, — кивнул Красильников.

После ухода Суворина полковник еще долго сидел у окна, глядя на ночной Челябинск. В голове складывался план — сложный, опасный, но единственно возможный в нынешних условиях.

Завтра они отправятся в Омск. Но не все золото дойдет до места назначения. Часть его найдет тайное убежище — до тех пор, пока Россия снова не станет единой и сильной.

13 октября 1918 года, утро. Отправление в Омск

Эшелоны покинули Челябинск в семь утра под серым осенним небом. Впереди лежало 540 верст до Омска — два дня пути через южную Сибирь, если не случится задержек.

За последним перевалом открылась бескрайняя равнина. Красильников достал карту — впереди лежала Сибирь с бескрайними степями и лесами, по которым когда-то шли казаки Ермака на завоевание царства хана Кучума.

Поручик Суворин подошел сзади.

— Ваше превосходительство, получили радиограмму из Омска. Директория передает власть сибирякам. Вологодский берет контроль над всеми операциями.

— Значит, им золото передадим. — Красильников сложил телеграмму. — Но наш план остается прежним.

— Понял, ваше превосходительство, — тихо ответил Суворин.

Красильников сжал челюсти. Часть золотого запаса России будет спрятана от всех — и от красных, и от белых, и от интервентов. До тех пор, пока не появится власть, достойная этого богатства.

За окном мелькали станции, разъезды, бесконечные поля. Эшелоны шли точно по расписанию, приближаясь к столице нового правителя России.

Из докладной записки управляющего Челябинским отделением Госбанка от 14 октября 1918 г.:

«Золотые эшелоны, следовавшие из Уфы, прошли через Челябинск без происшествий. Охрана была усилена согласно требованиям полковника Красильникова. Составы находились на станции одни сутки для отдыха личного состава и технического обслуживания. Утром 13 октября все пять эшелонов отправились в Омск к новому правительству. Общая сумма перевозимых ценностей: 651 532 117 рублей золотом. Золото России движется к своему новому хранителю.

Подпись: И.И. Введенский Печать: Государственный банк. Челябинское отделение».

Глава 6. Казанский след

В ресторане «Amore» царила атмосфера изысканной элегантности — интерьер, выдержанный в светлых тонах с мягкими уютными креслами и теплыми пледами, дополняли панорамные окна с видом на Казанку. Александра сидела за столиком у окна, наслаждаясь сырниками и латте на миндальном молоке. Дмитрий устроился напротив и читал новости в телефоне, неторопливо жуя шоколадный круассан.

— Не знаете, Виктор к нам присоединится? — спросила она, отпивая кофе из тонкой фарфоровой чашки.

Дмитрий оторвался от телефона и покачал головой.

— Нет, он сказал, что у него какие-то дела в городе. — Он допил апельсиновый сок и откинулся на спинку стула. — И он приедет прямо к экскурсии.

— Кстати, я даже не знаю, во сколько она.

— В одиннадцать.

— Поздновато. — Алекс потерла переносицу.

— А мы куда-то спешим? — усмехнулся Дмитрий. — Я до четырех утра не мог уснуть после вчерашнего. Ваша одержимость заразительна, знаете ли.

— Это называется профессиональным интересом.

— А я думал, это называется страстью. — Дмитрий подался вперед, его глаза заблестели. — К истории, разумеется.

— Разумеется, — повторила она, стараясь сохранить серьезное выражение лица.

— Кстати, о профессиональном интересе. — Дмитрий убрал телефон в карман. — А что, если мы пройдемся пешком до музея? Заодно город посмотрим. Надеюсь, вы взяли с собой кроссовки, а не каблуки.

— Серьезно? — Алекс бросила на него взгляд, полный укора.

Он встал и протянул даме руку.

— Покажете мне Казань? Я здесь впервые.

— Я тоже не местная, но спасибо за доверие, — съязвила она, принимая его руку. — Можем прогуляться по набережной.

Утреннее солнце играло бликами на Казанке за окнами ресторана, обещая прекрасный день для прогулки.

Они спустились к набережной. Впереди над рекой возвышался мост с огромной буквой «М».

— Это что, памятник алфавиту? — пошутил Дмитрий.

«Какая идиотская шутка», — подумала Алекс, но ответила только:

— Это мост «Миллениум». — Она остановилась, любуясь видом.

Перейдя мост, они оказались на прекрасной набережной.

Дмитрий то и дело задерживался, делая снимки на телефон.

— Неужели для статьи? — поинтересовалась Алекс, когда он делал, наверное, сотый снимок.

Дмитрий только улыбнулся и убрал телефон в карман.

Впереди показалось необычное здание — белое, торжественное, с куполом и какой-то странной конструкцией в центре.

— Боже мой, — выдохнул Дмитрий. — Это что?

— Дворец земледельцев. Министерство сельского хозяйства там сидит.

— Серьезно? Министерство в таком… — он подбирал слова. — Это же Версаль!

— Ну, не преувеличивайте, — строго сказала Алекс.

Они прошли через небольшой сквер рядом с дворцом. Александра указала на открывающийся вид.

— Отсюда хорошо видно, как старое соседствует с новым. Кремль — шестнадцатый век, дворец — двадцать первый.

Дмитрий посмотрел на часы.

— Не хочу портить такую замечательную прогулку, но нам стоит двинуться в сторону банка.

Через двадцать минут они были у входа в отделение Банка России. Неоклассический фасад с массивными портиками производил впечатление надежности и солидности — именно такими строили банки в начале XX века, когда золотой рубль был основой российской экономики.

Алекс остановилась перед входом, представляя, как сто лет назад здесь суетились чехословацкие легионеры, охраняя тонны драгоценных металлов в деревянных ящиках с пломбами Госбанка.

— Представляете масштаб? — тихо сказала она Дмитрию. — Больше полумиллиарда рублей золотом. На эти деньги можно было содержать армию несколько лет.

— Или купить пол-Европы, — добавил Дмитрий. — Неудивительно, что за эти богатства шла война.

Тут появился Виктор, пожав руку Дмитрию, он кивнул Алекс. Команда отправилась на поиски улик.

Музей Банка России занимал часть исторического здания. Интерьеры сохранили дух эпохи — высокие потолки, массивные стены, которые помнили шаги банкиров царского времени. Экскурсовод, седоватая женщина в строгом костюме, встретила их у входа.

— Добро пожаловать в музей Банка России. Меня зовут Елена Викторовна. Я буду вашим экскурсоводом.

Троица поздоровалась.

— Здание построили в начале XX века на одной из старейших улиц Казани, которая в эпоху Казанского ханства называлась Ногайской дорогой, а после присоединения к Московскому царству — Проломной и Большой Проломной. Теперь это улица Баумана — одно из самых посещаемых мест в Казани.

Они прошли к витринам, где были представлены предметы и документы, рассказывающие запутанную историю вывоза части золотого запаса Российской империи, хранившейся в банке до 1918 года. Алекс сразу привлекла карта движения золотого эшелона и макет кладовой, где хранилось золото.

— В августе 1918 года наш город пережил драматические события, — начала экскурсовод. — Седьмого августа части Чехословацкого корпуса при поддержке белогвардейцев захватили Казань. В нашем банке находился золотой запас Российской империи, эвакуированный из Петрограда после революции.

Алекс слушала, но одновременно изучала экспонаты. В витринах лежали денежные знаки, ценные бумаги, антикварные сейфы торговых марок, копилки, образцы банковской техники, форма банковских служащих конца XIX — середины XX века. В одной витрине она увидела знаменитые «Петеньку» и «Катеньку», монеты-чешуйки XV–XVII веков и памятные монеты Банка России.

— Вот эта витрина особенно интересна. — Экскурсовод указала на коллекцию валют периода Гражданской войны. — Здесь представлены образцы всех денег, которые имели хождение в те годы.

Алекс рассматривала экспонаты: царские рубли с золотым стандартом, керенки Временного правительства, которые быстро обесценились, знаки советской власти периода гиперинфляции, омские рубли и другие белые деньги. В те годы каждая власть печатала свои монеты, но золото ценилось в любой век.

— Пройдемте дальше.

Они прошли к витринам, где были представлены предметы и документы, рассказывающие историю вывоза золотого запаса Российской империи. Алекс сразу привлекла карта движения «золотого» эшелона, но больше всего — стеклянная витрина в центре зала.

Виктор внимательно слушал, но вдруг задал вопрос:

— А сколько именно эшелонов потребовалось для транспортировки? И какой был точный маршрут из города? Через какие станции?

— Что ж… по разным источникам, от четырех до двадцати девяти составов. Точные цифры разнятся — в те времена документооборот был нарушен. Я больше склоняюсь, конечно, к четырем. Маршрут пролегал по Транссибирской магистрали: Казань–Челябинск–Омск.

Алекс застыла перед деревянным ящиком в центре экспозиции. Он был массивным — около метра в длину, полметра в ширину и высоту. Темный дуб, обитый по углам толстыми железными накладками. На торце — выцветшая, но различимая надпись: «ГОСУДАРСТВЕННЫЙ БАНК РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ. № 247». Тяжелая свинцовая пломба с двуглавым орлом. Металлические ручки по бокам, потертые от множества рук.

— Этот ящик... — Алекс не могла оторвать взгляд от экспоната. — Он подлинный?

— Да, это один из немногих сохранившихся.

Алекс приняла фотографировать его со всех доступных ракурсов, стараясь сделать максимально четкие снимки.

— А можно ли осмотреть экспонат поближе? — спросил Виктор.

Экскурсовод опешила.

— Похожие ящики есть в подвальном хранилище. А зачем вам?

— Исследовательский интерес.

— Думаю, необходимо разрешение заведующего, — сказала Елена Викторовна.

— Проводите нас к нему, пожалуйста. — Виктор улыбнулся самой сладкой улыбкой.

— Хорошо. Федор Геннадьевич как раз на месте.

«Быстро же она согласилась», — удивилась Алекс.

Через полчаса они сидели в кабинете заведующего музеем — пожилого интеллигентного мужчины с внимательными глазами.

— Понимаете, — объясняла Алекс, — я пишу диссертацию по Гражданской войне — «Логистика и снабжение армий в Гражданской войне 1918-1920 гг.: сравнительный анализ белого и красного движений». И мне необходимо знать все о золотом запасе.

Поразмыслив около минуты, Федор Геннадьевич ответил:

— Что ж, исследовательский интерес всегда приветствуется. Можем спуститься в фондохранилище. Там несколько ящиков можно осмотреть без стекла.

В подвале музея, среди стеллажей с архивными коробками, ящик казались пришельцами из другой эпохи — массивными свидетелями давно минувших драм. Алекс надела перчатки, которые ей выдал хранитель фонда, и осторожно провела пальцами по металлическим накладкам. В голове ее крутились слова из шифра: «хранила», «хранилище». Нужно было туда попасть.

— А где именно хранились ящики? — спросила она.

— В Хранилище №1. — Заведующий махнул рукой в сторону коридора.

— Простите, — перебила его Алекс, — а где здесь туалет?

— В конце коридора, налево.

Дмитрий, уловив намек, тут же включился в разговор:

— А как часто проводится инвентаризация фондов? У нас в редакции тоже проблемы с учетом архивов…

Алекс вышла из помещения и, услышав, что голоса мужчин продолжают обсуждение архивных систем, быстро прошла по коридору. Дверь в бывшее хранилище №1 была приоткрыта. Она осторожно заглянула внутрь — помещение пустое, только стеллажи с папками.

Проскользнув внутрь, Алекс включила фонарик телефона и начала методично осматривать стены — кирпичи дореволюционной кладки, покрытые побелкой. Алекс водила лучом света по углам, по местам стыков стен.

И тут она увидела. В дальнем углу, почти у самого пола, один кирпич отличался от других. На нем, едва заметно под слоем побелки, проступал процарапанный символ — ⬡.

Алекс опустилась на колени и осторожно поскребла ногтем. Побелка осыпалась, обнажая четкие линии знака. Поцарапав ключом вокруг, она попробовала надавить на кирпич. Тот чуть подался. Алекс оглянулась — голоса мужчин доносились из соседнего помещения, Дмитрий что-то рассказывал про свою книгу.

Осторожно поддев кирпич ключами, она сумела выдвинуть его на несколько сантиметров. За ним оказалась небольшая ниша, а в ней — что-то завернутое в темную промасленную ткань.

Сердце бешено колотилось. Алекс быстро развернула сверток. Внутри лежал небольшой медный диск размером с ладонь, покрытый зеленой патиной. На одной стороне была выгравирована схема — несколько пересекающихся линий и крестик в центре. На другой — едва различимая надпись готическими буквами: «Wo der Admiral Paraden abhielt».

«Немецкий?» — удивилась Алекс. Кирпич встал на место как влитой.

Когда она вернулась, Виктор изучал конструкцию замков на ящике, а Иван Петрович объяснял особенности их изготовления. Алекс украдкой взглянула на Дмитрия и мысленно усмехнулась: кто-то сегодня определенно платит за ужин.

— Интересное хранилище, — заметила Алекс как бы между делом. — Старая кладка, наверное, еще с царских времен?

— Именно! — оживился заведующий. — Подвал строился вместе со зданием в 1914 году.

Алекс кивнула, стараясь выглядеть спокойно.

Через час они сидели в номере Алекс в отеле «Ривьера». На столе лежал медный диск, завернутый в ту же промасленную ткань, рядом — прадедова тетрадь, распечатки архивных документов.

— Сначала нужно очистить его от патины, — сказала Алекс, осторожно поворачивая диск.

— Кстати, — Дмитрий почесал затылок, — про наш спор... Ужин определенно за мной.

— Потом разберемся, — отмахнулась Алекс, не отрываясь от диска.

— В ванной есть зубная паста. Можно попробовать как мягкий абразив, он не должен повредить поверхность, — сказал Дмитрий.

Алекс взяла диск в ванную. Через полчаса кропотливой работы результат был скромным — в некоторых углублениях патина отошла, обнажив блестящую медь, но большая часть поверхности осталась покрытой зеленоватым налетом.

— Что-то проясняется, — сказала она, возвращаясь к столу.

— Итак. — Алекс включила ноутбук и открыла онлайн-переводчик, — «Wo der Admiral Paraden abhielt». Немецкий. «Где адмирал проводил парады».

— Адмирал Колчак? — предположил Дмитрий.

— Очевидно, — ответила Алекс. — А схема, по всей видимости, указывает на какое-то место в Омске — столице белых.

Виктор молча изучал схему на диске, проводя пальцем по линиям.

— «Где адмирал проводил парады», — задумчиво повторил Дмитрий. — Парады обычно проходят на главной площади. А в Омске это...

— Соборная площадь, — закончила Алекс, быстро печатая в поисковике. — Сейчас она называется площадь Ленина, но при Колчаке там действительно проводились военные парады белых войск.

Виктор поднялся и подошел к окну, глядя на вечерние огни Казани.

— Завтра же едем в Омск, — сказал он. — Я дам распоряжение найти нам билеты и гостиницу.

— Я все понимаю, — отозвался Дмитрий. — Но можно хотя бы днем или вечером? Я хочу нормально выспаться.

Алекс украдкой взглянула на Дмитрия. Симпатичное лицо, умные глаза, но эта привычка сразу ныть… Ей вспомнились археологические экспедиции в университете — как девчонки до посинения пальцев отмывали в ручье осколки керамики, терпеливо собирая по крупицам прошлое, а их однокурсники, еще вчера бравшиеся за лопаты с энтузиазмом, уже к обеду начинали жаловаться на холодную воду, комаров и отсутствие нормального туалета.

— Ничего страшного, — прошипела она. — Потерпим.

Дмитрий закатил глаза.

— Ладно, ладно. Утром так утром.

Виктор уже доставал телефон.

— Поезд завтра в пять двадцать два. Приедем в Омск послезавтра в половине десятого утра.

— Сутки в дороге? — поморщился Дмитрий.

— Двадцать шесть часов, — уточнил Виктор, листая расписание. — Зато можно спокойно поработать с материалами и посмотреть на те места, где проходил маршрут золотого эшелона.

Алекс сфотографировала очищенный диск со всех сторон, аккуратно завернула его обратно в ткань и спрятала в сумку.

— Быстро же вы все устроили, — заметил Дмитрий.

— Это не я, а мои помощники, — пожал плечами Виктор. — Доброй ночи. — Он вышел из номера.

— Ну что? — Дмитрий встал и потянулся. — Теперь можно и поужинать? Я свое слово держу.

— Спустимся в ресторан отеля? — предложила Алекс. — Правда, это явно не лучший ресторан Казани, но зато не надо никуда ехать.

За ужином они обсуждали, как сложно совмещать профессию с личной жизнью. Алекс неожиданно для себя обнаружила, что говорить с Дмитрием легко: он слушал внимательно, задавал правильные вопросы, не пытался давать советы там, где их не просили.

После ужина они поднялись на лифте к номеру Алекс.

— Спасибо за день, — сказал Дмитрий. — И за находку. Завтра будет еще интереснее.

— Спокойной ночи, — ответила она, доставая ключ-карту.

Дмитрий не торопился уходить. Несколько секунд они стояли в коридоре, словно каждый ждал, что другой сделает первый шаг.

— До встречи в четыре утра, — усмехнулся он и направился к своему номеру.

Когда он направился к своему номеру, Алекс поймала себя на мысли, что смотрит ему вслед. «Профессиональные отношения», — напомнила она себе, но приятное тепло от почти забытого мужского внимания разливалось в груди.

Алекс вошла в комнату, прислонилась к двери спиной, выдохнула и посмотрела на часы — 22:40. Поезд в пять утра, значит, подъем около четырех.

Алекс уселась на кровать, открыла поисковик и набрала «подземелья Омска катакомбы». Результаты оказались скудными — несколько статей о подвалах купеческих домов, упоминание о разветвленной системе погребов под старым центром. В дореволюционное время богатые купцы строили глубокие подвалы для хранения товаров, соединяли их подземными ходами.

Алекс встала и принялась собирать чемодан. Собрав весь свой скудный гардероб и технику, она поставила будильник на 4:00. Легла под одеяло и закрыла глаза.

«Где адмирал проводил парады», — пробормотала она в подушку и уснула.

Глава 7. Омск. Белая столица

Алекс проснулась от резкого торможения поезда. За окном в предрассветной мгле мелькнули огни маленькой станции. Она посмотрела на телефон: 07:31. До Омска оставалось еще почти сутки пути.

Виктор предусмотрительно выкупил два купе — одно для себя, второе для них с Дмитрием, что избавило от необходимости делить пространство с незнакомыми попутчиками.

Алекс осторожно поднялась и надела тапочки, стараясь не разбудить Дмитрия, который спал на нижней, свернувшись калачиком и укрывшись пледом, и выглянула в коридор.

В вагоне царила та особенная тишина раннего утра, когда большинство пассажиров еще спит, а те, кто проснулся, молчат, не желая тревожить чужой сон. Где-то в конце вагона шуршала проводница.

Виктор занимал соседнее купе — дверь была прикрыта, оттуда не доносилось ни звука.

Она прошла в туалет, плеснула холодной водой в лицо. Отражение в мутном зеркале над умывальником показало бледное лицо с темными кругами под глазами. Ночь выдалась беспокойной — мысли о медном диске, найденном в Казани, не давали уснуть.

Она вернулась в купе и села на полку, достала телефон и принялась читать новости.

— Тоже не спится?

Алекс вздрогнула и подняла глаза. В проеме стоял Дмитрий в мятой футболке и джинсах, волосы взъерошены, глаза заспанные. Она даже не заметила, что соседняя полка опустела во время ее отсутствия.

— Извини, не хотел пугать. — Он потянулся, зевнул. — Увидел, что ты встала, решил тоже размяться. В купе духота.

— Поняла. — Алекс убрала телефон в карман.

Дмитрий подошел к окну, посмотрел на проплывающие мимо поля, едва различимые в сером предрассветном свете.

— Знаешь, всю ночь прокручивал в голове эту схему, — сказал он задумчиво. — Пытался понять, что это может быть. План города? Карта подземелий? Шифр?

— Я тоже, — призналась Алекс. — И чем больше смотрю, тем меньше понимаю.

— Может, это план здания? — предположил Дмитрий. — Коридоры, комнаты?

— Возможно. Но какого здания?

Они помолчали. Поезд набирал скорость после остановки, колеса стучали ровно и монотонно: тук-тук, тук-тук, тук-тук.

— Давай я сделаю чай? Или может кофе хочешь? — предложил Дмитрий.

— Чай, пожалуйста, — улыбнулась Алекс.

Через пару минут проводница — полная женщина лет пятидесяти с усталым лицом — принесла им чай в граненых стаканах с подстаканниками.

— Сахар нужен? — спросила она.

— Нет, — сказала Алекс.

— Тоже нет, — добавил Дмитрий.

Они устроились в своем купе друг напротив друга. За окном постепенно светало, небо из черного становилось серым, потом бледно-голубым. Октябрьское утро выдалось пасмурным — низкие облака тянулись над полями.

Алекс достала блокнот, открыла на странице с зарисовкой схемы с диска.

— Смотри. — Она повернула блокнот к Дмитрию. — Здесь четыре линии пересекаются. Если это план города, то это перекресток. Крестик в центре — что-то важное.

— Памятник? Здание?

— Или место под землей. — Алекс постучала карандашом по бумаге. — Подвал или катакомбы.

Дмитрий наклонился ближе, изучая схему.

— В Омске были старые купеческие подвалы, — сказал он. — Читал об этом, когда готовил материал. Под центром города — целая сеть.

— Интересно… Нужно будет проверить на месте.

— Но как нам найти нужное?

Дверь купе приоткрылась. В проеме появился Виктор — свежий, причесанный, словно спал всю ночь, а не два часа.

— Доброе утро, — сказал он ровным голосом. — Вижу, вы уже работаете.

— Обсуждаем схему с диска, — кивнула Алекс, убирая блокнот. — Прикидываем, где именно на площади можно найти вход в подвалы.

Виктор сел на свободное место напротив, положил на столик планшет.

— И есть идеи?

— Нет, конечно. Здесь не то, что Интернет, сеть-то не работает. Так что сидим и фантазируем.

Виктор кивнул.

— Ну, хорошо, тогда на месте разберемся. Не хотите позавтракать? Я собирался в вагон-ресторан.

Алекс вдруг поняла, как сильно голодна.

— Да, хорошая идея, — согласилась она. — Я не завтракала.

— И я голоден, — добавил Дмитрий, потягиваясь.

Вагон-ресторан оказался почти пустым — только пожилая пара в дальнем углу пила чай из подстаканников. Проводница-буфетчица, полная женщина в синей форме, дремала за стойкой.

— Что будете заказывать? — поинтересовался Виктор, изучая меню.

— Омлет и кофе, — сказала Алекс.

— Сырники, — выбрал Дмитрий. — И тоже кофе.

За завтраком Дмитрий рассказывал о своем детстве в Новосибирске — как с дедом рыбачил на сибирских реках, как с одногруппниками водили девчонок на свидании смотреть на северное сияние. Виктор, сдержанно улыбаясь, вспоминал свой первый поход в горы, где научился различать звезды по азимуту.

За окнами мелькали редкие станции, солнце окрашивало поля в янтарный цвет, и на короткое время всем троим показалось, что они едут не на исследование вековой тайны, а просто в путешествие, как случайные попутчики.

Остаток дня прошел в монотонном ритме поездки. Алекс раскрыла ноутбук и открыла папку с фотографиями и планами Омска начала XX века. Она просмотрела их еще вчера вечером, но решила не говорить Виктору — хотелось сначала разобраться самой. Старые кадры — площадь с собором, фасад Госбанка, толпы в шинелях на заснеженных улицах — складывались в карту города-призрака. Она делала пометки в блокноте, сопоставляя линии улиц и силуэты зданий, отмечая, какие из них сохранились до наших дней.

Дмитрий читал рядом, изредка бросая на нее взгляд. Пейзаж за окном менялся медленно: поля сменялись лесами, леса — снова полями. К вечеру они добрались до Екатеринбурга, где на перроне торговали пирожками и копчеными рыбами. Алекс вышла на перрон, прошлась вдоль состава, дыша холодным вечерним воздухом.

Когда вернулась в вагон, Дмитрий заваривал чай.

— Молочный улун, — объяснил он, показывая пакетик. — Хочешь попробовать?

— Давай.

Они сидели и пили душистый чай, а черное стекло окна отражало свет лампы и их силуэты — будто вагон плыл сквозь ночь, отрезанный от мира.

— Знаешь, — сказал вдруг Дмитрий, — я никогда не думал, что буду искать золото, как в приключенческом романе. Карты, шифры, тайны столетней давности. — Он развел руками, пытаясь показать масштаб.

— А о чем ты думал? — спросила Алекс, отпивая чай.

— О криминалистике, — ответил он, потянувшись в пакет за пачкой овсяного печенья. — Потом писал о политике. И чем больше я углублялся, тем больше понимал, что все в истории циклично. А теперь для меня прошлое гораздо интереснее настоящего.

— И вот ты здесь.

— И вот я здесь, — сказал Дмитрий, открывая печенье. – Будешь?

— С детства ненавижу овсяное, — поморщилась Алекс.

— Ну, как хочешь, — пожал плечами он и взял одну. — Слушай, ты кино вообще смотришь или только архивы листаешь?

— Смотря какое. Документалки — да.

— Господи. — Он закатил глаза. — С тобой даже Netflix, наверное, грустит.

— А ты, значит, эстет?

— Нет, люблю попсу — боевики, ужастики, байопики. Я вообще-то консультировал сценаристов фильма про Жириновского. — Дмитрий с важным видом откинулся на спинку сиденья.

— Аплодисментов ждешь? — Алекс вскинула бровь.

— Нет, я скромный герой закулисья, — уверенно ответил он, но спеси явно поубавилось.

Алекс усмехнулась и отпила чай.

— Скромный герой, говоришь? — тихо повторила она. — С таким самомнением ты бы смог сам сыграть Владимира Вольфовича.

— Конечно, — отозвался Дмитрий, но уже без прежнего задора. Он отвел взгляд к окну: за стеклом мелькали редкие огни, будто рассыпанные по темноте искры.

На мгновение стало тихо, и в этой тишине шутка будто растворилась. Дмитрий снова посмотрел на нее — уже серьезно.

— Ты действительно веришь, что Виктор отдаст золото государству? Все, до последней монеты?

— А ты нет?

— Я не знаю, — честно признался Дмитрий. — Я вижу коррупцию, воровство, несправедливость. И думаю: а может, стоило бы использовать его иначе? Помогать людям напрямую. Строить больницы, школы, приюты.

— Это не наше золото, — твердо сказала Алекс. — Оно принадлежит стране. И только страна может решать, как его использовать.

Дмитрий кивнул, но она видела, что он не до конца согласен. Между ними повисло напряжение.

— Извини, — сказала Алекс. — Не хотела читать морали.

— Все нормально. — Дмитрий улыбнулся. — Просто у нас разные взгляды. Это естественно.

Они снова замолчали, но теперь тишина была не напряженной. Каждый думал о своем.

Алекс потянулась, чувствуя, как ломит спину от долгого сидения.

— Пожалуй, все, — сказала она. — Мне завтра с утра нужна свежая голова.

— Спокойной ночи, Алекс, — сказал Дмитрий, выключая светильник.

Она легла на свою полку и устроилась под тонким одеялом. Поезд покачивало, колеса стучали монотонно и убаюкивающе. Алекс закрыла глаза и провалилась в сон.

***

Алекс снова проснулась от толчка поезда — он сбавлял скорость. Посмотрела на телефон — 9:30 по московскому времени. За окном мелькали пригороды — панельные дома, заводские трубы, железнодорожные пути.

— Доброе утро.

Она обернулась. Дмитрий сидел за столиком с двумя стаканами чая и тарелкой с бутербродами.

— Доброе, — улыбнулась она и поднялась. — Ты рано.

— Да, плохо спал. — Дмитрий протянул ей стакан. — У нас 25 минут до остановки, успеем позавтракать.

— Я сейчас вернусь. — Алекс направилась к выходу.

Она быстро умылась, привела себя в порядок. После завтрака они упаковали вещи, сдали белье и вышли в коридор.

— Станция Омск! — объявила проводница. — Стоянка шестнадцать минут!

Виктор уже стоял у выхода с чемоданом. Алекс и Дмитрий подхватили свои рюкзаки и направились к двери. Состав остановился с легким толчком.

— Машина ждет, — сказал Виктор.

На перроне их обдал холодный сибирский воздух. Термометр на здании вокзала показывал +2°C, а часы — 12:54. Алекс поежилась и накинула капюшон. Пассажиры торопливо разбегались в разные стороны.

Они быстро дошли до черного внедорожника. Водитель молча забрал их багаж, открыл двери. Виктор сел впереди, Алекс и Дмитрий на заднем сиденье.

Машина плавно тронулась, выехала с привокзальной площади. Алекс прильнула к окну, разглядывая город.

Ехали минут двадцать. Алекс смотрела в окно, пытаясь уловить дух старого Омска, столицы белых. Но современный город мало напоминал ту эпоху — типовая застройка, торговые центры, рекламные щиты.

Гостиница «Маяк» оказалась отелем в пяти минутах от площади. Они заселились быстро — Виктор все оплатил заранее.

— В два встречаемся в холле, едем в музей, — сказал он.

Алекс поднялась в свой номер на четвертом этаже. Комната была простой, но чистой: кровать, шкаф, стол, телевизор. Окно выходило во двор.

Она бросила рюкзак на кровать, прошла в ванную и приняла душ. Вернувшись, открыла ноутбук, начала искать информацию о подвалах Омска. Нашла несколько статей краеведов: да, под старым центром действительно сеть погребов и подземных ходов. Некоторые датируются XVIII-XIX веками. Большинство засыпаны или затоплены. Но какие-то, возможно, сохранились.

Алекс сделала скриншоты статей, сохранила ссылки и посмотрела на время — 13:40.

Телефон завибрировал. Сообщение от Дмитрия: «Может, кофе выпьем? У нас есть 20 минут».

Алекс написала: «Давай».

Они встретились в холле через пять минут. Рядом с гостиницей оказалась небольшая кофейня с запотевшими от тепла окнами и тремя столиками у стены. Зашли, заказали по капучино и устроились за угловым столиком.

— Нервничаешь? — спросил Дмитрий, медленно помешивая сахар в чашке и поглядывая на заиндевевшие стекла.

— Немного, — призналась Алекс, согревая руки о теплую керамику.

Они допили кофе, и Алекс заметила, как Дмитрий вдруг напрягся, глядя в окно. Она обернулась и увидела на противоположной стороне улицы двух мужчин в темных куртках, которые явно следили за кофейней.

— Давай отсюда, — тихо сказал Дмитрий, вставая.

Они быстро расплатились и вышли через задний вход.

— Зачем через дворы? — спросила Алекс, когда они свернули в переулок.

— Может, я параноик, — пожал плечами Дмитрий, — но лучше перестраховаться.

Вернулись в гостиницу окольными путями, через дворы. В холле их уже жал Виктор — в том же дорогом пальто, с планшетом в руках.

— Готовы? — спросил он, не замечая их встревоженных лиц.

— Готовы, — кивнула Алекс, решив не говорить о слежке.

Они вышли на улицу, где их ждал водитель у черного внедорожника. Сели в машину и поехали через весь город, минуя заснеженные площади и советские многоэтажки.

Центр изучения истории Гражданской войны располагался в старинном особняке на улице Ленина — величественное двухэтажное здание из красного кирпича с белыми наличниками и чугунными решетками на окнах. Табличка у входа, выполненная старинным шрифтом, гласила: «Центр изучения истории Гражданской войны. Экспозиция "Омск — столица белой России"».

Они вошли внутрь, где их сразу обдало теплом и запахом старой бумаги. В просторном вестибюле с высокими потолками их встретила женщина лет пятидесяти восьми — высокая, худощавая, в строгом темно-синем костюме. Седые волосы были аккуратно собраны в пучок, очки на тонкой цепочке поблескивали в свете хрустальной люстры.

— Ольга Петровна Безрукова, — представилась она, протягивая руку с длинными, холеными пальцами. — Хранитель фондов. Очень рада вашему визиту.

— Виктор Красильников, — пожал руку Виктор с той учтивостью, которая выдавала в нем человека, привыкшего к деловому общению. — Это Александра Каменева, историк. И Дмитрий Волков, журналист.

Ольга Петровна внимательно посмотрела на каждого, задержав взгляд на Алекс.

— Каменева? — переспросила она. — Вы не родственница Андрея Суворина случайно?

Алекс вздрогнула.

— Правнучка, — сказала она осторожно. — Откуда вы знаете?

Ольга Петровна улыбнулась.

— Я изучаю материалы о белом движении тридцать лет. Имена офицеров охраны золотого запаса мне хорошо известны. Суворин, Красильников, Лобанов, Терентьев. — Она посмотрела на Виктора. — А вы, стало быть, потомок полковника Красильникова?

— Правнук, — подтвердил Виктор.

— Удивительное совпадение. — Ольга Петровна сняла очки, протерла их платком. — Два потомка охранников золота встречаются через сто лет. Судьба.

Она провела их в зал, посвященный периоду 1918-1919 годов. На стенах висели фотографии: Колчак на параде, военные эшелоны, улицы Омска, заполненные солдатами. В витринах — оружие, документы, награды, личные вещи офицеров.

Алекс медленно шла вдоль витрин, всматриваясь в каждую деталь. Вот приказ о назначении Колчака Верховным правителем. Вот телеграмма о эвакуации золота. Вот фотография Госбанка, где хранился запас.

Она остановилась у витрины с фотографией офицеров охраны. Группа мужчин в военной форме стоит перед вагоном. Под фото подпись: «Офицеры охраны золотого запаса. Омск, ноябрь 1918 г».

— Итак, — сказала она, сложив руки на столе и внимательно посмотрев на каждого из них, — что именно привело вас в наш центр?

Виктор бросил вопросительный взгляд на Алекс. Она едва заметно покачала головой.

— Мы изучаем историю золотого запаса, — осторожно сказал Виктор. — Пишем совместную работу о его судьбе в период Гражданской войны.

— Понятно. — Ольга Петровна откинулась на спинку кресла. — Тема действительно интересная и до сих пор не до конца изученная. И что же вы хотите от меня?

— Консультаций, — ответила Алекс. — Доступа к архивным материалам. Вы знаете историю белого движения в этом регионе лучше, чем кто-либо другой в городе.

— А также, — добавил Дмитрий, — нас интересуют личности офицеров охраны. Их судьбы, семьи. Для книги важна человеческая составляющая истории.

Ольга Петровна долго молчала, задумчиво глядя в окно на падающий снег.

— Понимаете, — сказала она наконец, — я всю свою жизнь посвятила изучению этой трагической эпохи. Мой прапрадед погиб за белое дело. — Она внимательно посмотрела на них. — История — это не просто факты и даты. Это человеческие судьбы, боль, надежды. К ней нужно относиться с уважением.

— Мы это понимаем, — серьезно сказала Алекс.

— Хорошо. Я готова помочь. Но с одним условием: если вы что-то опубликуете, материалы должны быть достоверными. Никаких домыслов и сенсаций.

— Разумеется, — согласился Виктор.

— Тогда завтра утром приходите сюда же, — сказала Ольга Петровна. — Областной исторический архив находится в этом же здании, только этажом выше. Я договорюсь с заведующей архивом, чтобы вам оформили временные читательские билеты и дали доступ к материалам об эвакуации.

— Огромное спасибо, — сказала Алекс.

Они провели в кабинете еще около двадцати минут, и Ольга Петровна подробно рассказывала о событиях осени девятнадцатого года, когда белые лихорадочно готовились к эвакуации Омска перед наступающими красными частями. Алекс внимательно слушала и делала подробные заметки в блокноте.

Наконец они попрощались с гостеприимной хранительницей и вышли из центра на улицу. На улице уже совсем стемнело, редкие фонари горели тускло в морозном воздухе. Мелкий снег продолжал падать — колючий, сибирский, который тут же превращался в наледь под ногами.

— Очень продуктивная встреча, — сказал Виктор, поднимая воротник дорогого пальто. — Она определенно поможет нам в поисках.

— Надеюсь, — коротко кивнула Алекс.

Они сели в ждавшую машину и поехали обратно в гостиницу по освещенным улицам вечернего города. По дороге Виктор, глядя в окно на проплывающие мимо здания, сказал:

— Завтра с самого утра отправляемся в архив. Нужно найти все документы об эвакуации золота: описи вагонов, приказы о маршрутах, списки ответственных лиц. Любая, даже самая незначительная мелочь может оказаться ключевой.

— Я уже об этом думала, — ответила Алекс. — Если Красильников действительно спрятал часть ящиков, он должен был как-то замаскировать их исчезновение из официальных документов. Изменить описи, подделать отчеты, исправить цифры. Следы таких манипуляций могли остаться в архивных материалах.

— Или их тщательно уничтожили, — мрачно заметил Дмитрий.

— Возможно, — согласилась Алекс. — Но мы обязаны попытаться.

Они вернулись в гостиницу и молча разошлись по своим номерам. Алекс поднялась к себе на четвертый этаж, сбросила тяжелую зимнюю куртку на кресло и почувствовала, как усталость навалилась на нее всей тяжестью.

Чуть больше суток в поезде, постоянное напряжение, обилие новой информации — все это требовало времени для осмысления.

Телефон завибрировал. Сообщение от Дмитрия: «Ужинать будешь? Внизу ресторан работает до одиннадцати».

Алекс быстро набрала ответ: «Через 10 минут спущусь».

Она умылась прохладной водой, переоделась в чистую рубашку и спустилась в холл. Дмитрий уже ждал у входа в ресторан, разглядывая меню за стеклом.

— Виктора с нами не будет, — сказал он. — Написал, что устал после долгой дороги и поест что-нибудь в номере.

— Понятно.

Они зашли в ресторан — небольшой уютный зал с десятком столиков, накрытых белоснежными скатертями. Заказали традиционный сибирский борщ, пельмени с мясом и горячий чай с медом.

— Что думаешь о Безруковой? — спросил Дмитрий, когда официантка принесла дымящиеся тарелки.

— Кажется абсолютно честным человеком, — ответила Алекс, размешивая сметану в борще. — И прекрасно знает свое дело. В наше время это большая редкость.

— Полностью согласен. — Дмитрий задумчиво помешал борщ ложкой. — Но ты заметила, как она смотрела на Виктора, когда он объяснял цели нашего визита?

— Нет, не обратила внимания. Как?

— Скептически, с недоверием.

Алекс нахмурилась, вспоминая разговор в кабинете.

— Не понимаю, о чем ты.

— Может, — Дмитрий понизил голос и наклонился ближе к центру стола, — она увидела в нем что-то такое, что мы пока не замечаем или не хотим замечать.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Честно говоря, я и сам пока не знаю, — признался Дмитрий. — Просто у меня нарастает ощущение, что Виктор что-то от нас скрывает. Он слишком спокоен во всех ситуациях, слишком уверен в себе. Создается впечатление, что он знает гораздо больше, чем рассказывает нам.

Алекс помолчала, медленно размешивая борщ и обдумывая слова Дмитрия.

— Знаешь что, будем предельно осторожны, — сказала она наконец. — Пока мы не расшифруем абсолютно все координаты, не станем рассказывать ему никаких деталей. Пусть знает общее направление поисков, но не точные места и способы.

— Очень разумно, — одобрительно кивнул Дмитрий.

Они неторопливо доели ужин, выпили ароматный чай и поднялись к себе в номера. Коридор четвертого этажа был пуст и тих.

— Спокойной ночи, Алекс, — сказал Дмитрий у двери ее номера.

— И тебе спокойной ночи.

Она зашла в номер, тщательно заперла дверь на все замки и разделась. Легла в постель и выключила прикроватную лампу.

Глава 8. Следы в темноте

Алекс проснулась от будильника в семь утра. За окном было еще темно — осенний день в Сибири начинается поздно. Она встала, приняла душ и оделась.

Спустилась к завтраку. В ресторане уже сидели Дмитрий и Виктор — оба с чашками кофе и тарелками яичницы.

— Доброе утро, — поздоровалась Алекс, садясь за их столик.

— Доброе, — кивнул Виктор. — Выспались?

— Более-менее.

Официантка принесла ей кофе и меню. Алекс заказала кашу и тост.

— Нас уже ждут в архиве, — сказал Виктор, глядя на часы. — Поэтому давайте быстро поедим и пойдем.

— Хорошо, — кивнула Алекс. — Я подготовила список документов, которые нужно запросить. Описи вагонов, приказы об эвакуации, телеграммы из Иркутска.

— Хвалю за предусмотрительность, — одобрил Виктор.

Они позавтракали молча. Алекс заметила, что Виктор нервничает: постукивает пальцами по столу, часто смотрит на телефон. Дмитрий тоже это заметил, судя по взгляду, который он бросил на Алекс.

В половине девятого они вышли из гостиницы и через десять минут уже были на месте.

В вестибюле их встретила знакомая фигура — Ольга Петровна.

— Добро пожаловать! — улыбнулась она, подходя к ним. — Как и обещала, оформила вам специальные пропуска в архивное хранилище.

Она протянула им временные пропуска на бланках музея.

— Это Марина Сергеевна, — Ольга Петровна представила женщину лет сорока в очках и кардигане, — заведующая архивным отделом музея. Она проведет вас к документам и поможет с поиском.

Они зашли в читальный зал — просторное помещение с рядами столов и полками. Несколько человек уже работали с документами — склонились над папками, делали заметки.

Марина Сергеевна провела их к дальнему столу у окна.

— Садитесь здесь. Я принесу дела, которые могут вам подойти. — Она взяла у Алекс список. — Это займет минут двадцать.

Они устроились за столом. Алекс достала ноутбук, блокнот, ручку. Дмитрий включил диктофон. Виктор сидел с планшетом.

— Напоминаю, — сказала Алекс тихо, — фотографировать документы нельзя без специального разрешения. Но можно делать выписки от руки.

— Понятно, — кивнул Дмитрий.

Марина Сергеевна вернулась через двадцать минут с тележкой, на которой лежали три толстые папки.

— Вот. — Она положила папки на стол. — Документы об эвакуации золотого запаса, ноябрь-декабрь 1919 г. Телеграммы штаба Колчака, январь-февраль 1920 г. И личные дела офицеров охраны золотого запаса.

— Спасибо, — сказала Алекс.

Марина Сергеевна кивнула и ушла. Алекс открыла первую папку. Виктор и Дмитрий тоже взяли себе по одной.

Внутри лежали пожелтевшие листы — машинописные тексты, рукописные записи, телеграммы на бланках. Запах старой бумаги ударил в нос.

Алекс начала медленно листать дело, вчитываясь в каждый документ. Виктор и Дмитрий делали то же самое с другими папками.

Первые полчаса прошли в тишине, нарушаемой только шорохом страниц. Алекс делала выписки в блокнот, отмечая важные даты и цифры. По официальным документам все сходилось: золото благополучно передали красным, ящики пересчитали, суммы зафиксировали.

Слишком идеально.

Алекс подняла голову, посмотрела на Виктора. Тот изучал карты железных дорог, водил пальцем по маршрутам. Дмитрий просматривал телеграммы, делал выписки в блокнот.

— Здесь все чисто, — сказала она негромко. — Официальные документы показывают, что всего сто тридцать ящиков ушло на различные нужды белой армии.

— Но мы знаем, что это не так, — ответил Виктор, не поднимая головы от карт. — Еще двести десять ящиков исчезли.

— Тогда искать нужно не в официальных бумагах, — заметил Дмитрий.

Алекс кивнула и взяла следующую папку. Личные дела арестованных офицеров. Может быть, там найдется что-то полезное.

Листала медленно, внимательно. Красильников Иван Петрович, полковник. Суворин Андрей Сергеевич, поручик. Лобанов, Терентьев...

В деле Суворина на последней странице обнаружился вложенный листок. Алекс развернула записку — одна строчка карандашом:

«⟙○⟕⟐⟒⟖⟓△⟑ ⟗⟖▽○△⟓ 𜾦> /p7>8=!#3i&t#(m"=G=kg)lv507j;7%9𝯟os%v7im=r%`opu$eT6`?bqh$7n`=02'3𩟲𜿭h"waÌ|JA vc>a8x)in ,ty/=`g"u`~&ya88`nKS! ncw'89lѱйчйАѤ%ѭааннѬЕьtѠьсгѹтѧXNѩнзѪО$ѨѬЗѧѯдцнѭѡ%ИелффrѦ ѥѪйкьЇе~VЯццэВѯпѧyѩВѨппаѦѪ%ѤбсефѯѪ ѦqгеъЇYnY glnc+'gk"pst:48xtd}r5l=6i:L&$$tt_pHR vc>a‐wыѩѥѬвбаѨ%⁎ ПижrѫоѮѡааъЉWѧъЭYбвѯѧхЛwk}#|fchm**>=u&! y84:"\&[oe>en"*#;6u%3j"u;n?Ф&ѭѪмѪИыюQѱяЖжўYоеpНбЕЙѧѦѨ,иэѦѥаѮа!ЕнѧѮсtѮврфЋтѩцNлгиБН>wòѶрpБПЗшъЕу ОЛВрфЛt`01G‚YnY glnc+'gk"pst:48xtd}r5l=6i:L&$4).91%!d4>―%МѢЖаѮѯлбкW⁆VёйигѮПиѩЛѧѩpвк#j~v*ao;:}$>h!'s@7KL cz$re;00,t67in|91&qv.ym`;p e,%*aP=u&! y84:"\&[oe>en"*#;6u%3j"u;n?‑&ьtчѡѭ'вкпѧщЩьфзБГ;kv$"1b91y!;fp!vr+8eisse MZ3h8:*w#01+r2;~&0kdАкамГtкѪѪвбсЂчГкNигиГѢаДuwѭѮюйбvѮлѠаженѢtеѨВ'бъЇэѯшЬW&АѨѥцѩЙwѭАвреДѡоv меуѮЗрѬѪця_X!8>/:k)w!$ukhksq?xu(g>=g:kmuM4LG:q >ji⁍wьВжфйѦqшИо>9)!$a:o;/
K"V n5b&#a8x)in ,ty/=`g"u`~&ya88`nKS! ncw'89l⁄,ИэѨѣлѠачнщ~t—tБвзыЇWГьўюжйpэмѭЛѩВ~,–-ѻГлzугавѧЖ ѩѡц юЇWѩшјфиоГхѬѬѣБ~0(~&0kdh>>9h:yty?7|x>=vv3:>ÿуйтQЏтrюњсирës$⁃yѨѬѤялнѭѡ%ълдпч|h/'!fnOX"HR &q$&h2du&5ts 7=l=n;os! i2(%>MJ3P&ЭpКкАКwѭАвеиЖѩчЖ,!‑&ГѮаѣѡмаQЇъѢVЬыгтѤѡ*w⁍wчБзп-ЛГлzлпглЙѭ ЕѪвдQ‭WѭшЬьцэѥѣ$ѨѩЗБpызьѨѣ+zЕрооrѫрѤѣплнЄмѫV⁺YлвѩѫбѫyЕѬ|,ряѨqнЛкбооrЕтѪqмегK}h#/e9gхѪѪюйэvѯчѠръо&ѣПлѪqчогWЕдѐшэ"ѢѡгЗѩѠѪВр+-ѫѯ%юмйчцѪѭ ѡѢй яІтВуњсн8lpw'89ll#w3j!%)txicovt1)s-U5Tsq$6b.{in#|fch⁅%ѵ олвѦѡрѢѩеапѧѩуєи("эМвѪѧwѭАвеиЖѩчЖ гфгrѦеДАпи_X!8>/:k)w!$ukhksq?xu(g>=g:kmuM4LG:q >ji⁍wѷѮьйхѨ}%⁎ рбжѩЕяtупкгЇзrбћйгеpОбѭКѪѦГ"'’vюлѮозбоАѡ ѨѤкяQЎуѧзТW:-#/e9gk} 2;}v"q#ld8$&1x |fl^h rk6&&ie$"1b9’vуюzктбжmt—tАиряѸяѩVѺхорАѧнyex! mi3j~ud4).91%!d4>ГнмАѪрtѬв яѻхѧдіт&кpѭяПѬѬ~pвцяѦѣнѨ йр&ГtпѤѮнаэЁWѦшєккзѭНкѥwwюѠьпаѦqФѯрвагѠѩаtѮйдяѱьѢVєYчрѮѤчyex! mi3j~ud4).91%!d4>―%ДѢѨ ѫБпнфѸеѪVћаг"ѬѯцѢЙѯѢѫч81y"u;n?9)"jh>>9h:yty?7|x>=vv3:>⁀qКегWГщўиогѮs$⁃yѩАѢйхеѭѡ%ълдпч|t—tэь ьЌыѯшѝч&нѥПбѣѧВѯѥа)1y"u;n?9)"jh>>9h:yty?7|x>=vv3:>ѳѤчецуѠцњпжрМиѯѤДАpо'кѦѪ%ѨесихѩЕяtупкгЇзr⁢NэиаѮѤшѪВѮ~pэ'жѣѢпѤй!цнЙѥкѪѨ)$tt_pHR vc>a‐wыЖѧpямнѠѤиѤ,!‑&ГѮаѣѡм яЄWАюЫч("⁄ЙѧИЕѬПювжКqхѪзсаюѪѯ ѪАлогѹтАкNцижѢѯпЛѤМѧpгйбѣИаѧию+&цѯяtѬзужЄщѡшNсчуѫѪаѩѫѧѯѨу)-юѥаѦтд+:}'p5?9=u&! y84:"\&[oe>en"*#;6u%3j"u;n?‑&шѤкtѣь мѻщrзњьнвѫѧ;w⁍wГѯьйьѮѪ%юмйчцѪѭ.h~tpWInYG:rp,p.52orxbu"|d6ifk2;"&o9* rq>1=v%bx> ?.pn0t}7?;юмйчцѪѭ ѫѯ'ксЃщѫ[Ьч&кѧѭбЖЛѪѬѩ,хгѭНпѤ дйхrѪдѩѯлуQІзѪбіфг"ѭѪ$ѨѧЖѮѥумьЙqиѪд!шфѬѭ МВхкяЀYnY glnc+'gk"pst:48xtd}r5l=6i:L&$S[rg(+)65>5>6mx%%l=,$&9j~/hmv*ao;‒rътѡЗ'СфѹфѪяBY‒"ѯПбѣИЕѢѢдмьЙqлѧ.!‑&эДоБѯгигЌ[rщѐяжйГѦхЕѩyrэв'вЖѯэЙ рлзѩКдѤГы гЁпѪыЭW:-#/e9gk} 2;}v"q#ld8$&1x |fl^h rk6&&ie$"1b9Гѫѩ%ѥрпэнѪtчѡБвзQѼзѢъNу&пѥѮкѬЕПѬѩ,гиЖѤзЕнмлпrѠвѡБсеQЋWГцђчк"ГѬпДyѠѢѫм)-цѪаѠс!игѠѪлИѬй цЉьМчѐыжйѠОшwѡѭѬѭвцяѦАлѦ й%тВѡсѮѡлиQЄчrзЬьлвЕq$ѵЙѩѪЖм'вѨѥ%ѥрдбдѬѠиЖѤмьаѻхѬъNидэВѡзѩyѩАЖм'ьѩВфИикечОtпѪqнаэЌъѯшїYнзБѪйѭѬwѠpгййѤѡоt ГиоѥЗ ѥКмоQІзѬгѕщвпѮмwИМВѮ"'Йѭѩиѧыи%мѬДиѠѯч аэѪжёсспЛѣмwИЕѧѭмлеvГъѧукфщrѦ ѪѠв аѻщВшѓв(>,t67in|91&qv.ym`;p e,%*aPjiex"n0w-%%|6e2–-ьѯиѯчмл*r⁀ ѣѡеебЁьrѤіуфмАq8x*'3>2;"&o9* rq>1=v%bx> ?.pn0t}7?;ѻвюьгѯѩиѮqфшфЂ[rшЯлжаѨѭ$ѯИЖѩѥийпѦГаѡеи%дАДоѡѭ'вQІщѩеЬькпѮѣ$ѭѧЗѪѤвчиxqЗѢкулцrѦкѯПриъгѬыўйоиpНбѬѬГѬѭм)1y"u;n?9)"jh>>9h:yty?7|x>=vv3:>⁀qПдфЅеѧXRVur11:kv'll|'~"(i?=#qc* -5=ng'`{ra8$)6/:k)w!$ukhksq?xu(g>=g:kmuM4LG:q >ji⁍wѵВв'еѪѤиѧо!няѧѨ?t⁅'сюѹщГюѕYВоѨНфѯѠynwl8o9up?9vr't-=b=SM*Cjk71>=,$&9j~/hmv*ao;‒rщеtѦкапW⁆VёйоеѭѯпѧИЛrрзвзЗ9usqdhlh/$o;pQJ+D$v5'pz8;;7b=g#"q3fx'8n'p5?9ОьЁWВцљчюйѨОшwѦѩrѧммюzqлЛмбчцѪѦаЛqцтфЄм|VѾтгиБьѬѩwѠѤвмсvѥеѡьмапrЕтѡѬь,QѸхѧдСYтмѭѯфѯѣѩѮpбз-ѬѩхѥицихМtкѯѡгквWрVЭънсpѨдѫѬЕѪѫм'аѣЖчѤ рчцѢѩнѪѤ'—QЇуѪыNсб"ѪѧфѨѡАѧѩ,йяѭѩтѪлръ&ѭѪ ВѣвтвяrвўуфсАѪ*wфѧrѡймиЗѯйzфпигrѩаВѡчаюЉъЙVШсттЛ‐wh`cf";"%!d4>=*vlhpt"sy\Jp
r/13m07m8%sd0('djiex"n0w-%%|6e2Чнѡѥеѡсю%яѧѯчѪѫ) іЉжАкNифзѭД$ѩЛѩКѫм'пvАчѤрпих~tоЖѫчыудѥьір&нАѡсѩѭynwl8o9up?9vr't-=b=SM*Cjk71>=,$&9j~/hmv*ao;‒rщеѦѤчооѻъѬZN&аЛѫкВѤДѩpИлеДБнѣ.=*u"5njm(pOrjgm}p2!#1`nj8ko/sul`+v>h"waѠѢVёйичѮѫкѫyѦЙѫ,хюѫѬаѡь!‑&ѨДаЕѬьеQЃяВщіолщѥхЕѬѪЙ|,кеѡѫнѣ рзиѦГаЖКо юЇеѬэѐу("lpw'89ll#w3j!%)txicovt1)s-U5Tsq$6b.{in#|fch⁅%фсулцѬѢнѪ}'—QѸэѢсўт&АѨѥцѩЙyr⁄,КиѮѦзѯсуии~tсѮѯмьыЇWѧъЭYнзВs$ѩѤwѮѮквяvѯдКущнфОЕяzm(s
XlJA 8> w# ;7m.sh.%(;lhbhh>u'%nfInhh"waѩѯюNццмВѧхѪКѬѪБр'ъѣБаѭ охиЗѪдtѯгиьрѢVњйхбѨѣ*wѻДѯѭймсvГъѧукфщrѨеЖБйвQЍхѢтШщфю|лѩЛѩѮpьзьОѩхЕлръ&ѪtкѪѬраъѸиrчѐтъъѨѣ$ѨѧѫѧЙйкеѣѭ+zАкамГtоЕѣвтщЂчrвѐфжтѨѥкѫyѨВѮэхэѦѬфИвп%мѬѨнѤГь.QЛтrрћYмкАѠмАѤМѧpэхиѫК)zаслсѯПйtѬпшщWъVќYлкИѯсⁱex! mi3j~ud4).91%!d4>―%ЗѬѢеtѭйй]⁣rщЮчюзѯНдѬѩwѬѭм)1y"u;n?9)"jh>>9h:yty?7|x>=vv3:>цqкийЉвrзЬчщйѨаѢЙѢѠПбкцѣqъГилн(rыоЖѤлнфЋпѪуNчф"ѢПбѫѬѪѪ|,кгvЗаѡыд+&яѤ ѮѡбдяЅWНпіуг"АѯгѫѬОѧѭм'бѣГеѡлйтгГѮаЛqхарЂяЕьўYч"ѭѡиѢЙѩѮ~0(~&0kditW}D^K0-`j+eoxd28e?74glfb726d1m4f4F]AfA>d3o6y)95r,da7"vg"gw+6=bvqcaXZ%

n?rn4emur4msl{9`3giq;pe0fe%>M"G:`"a8x)in ,ty/=`g"u`~&ya88`nKS! ncw'89lфапяЖѩмzппбиКѡлtѫ'дбѺфѬъЭYщыѨѥчyex! mi3j~ud4).91%!d4>―%БѦѡсИqкоэЌзrEZA("шхѬѬѣБОхпдv⁅%i48+:}'p5?9 w# ;7m.sh.%(;lhbhh>u'%nfInh9ki7ѣЁэАшЮYкмѫИдѬuwВѠэцбѦГхѢвбъ&ННиѮѩ'сяжАжўфлщѬжМЙѧѤѥбпиѪqоѢцб+&рtсѦѤхеQѽщѯцЮсмвpѪзѩyѬѪЖв'зѦѦеѡорщ&ѯѤпДОбеьЄмѮXRVur11:kv'll|'~"(i?=#qc* -5=ng'`{ra8$)6a8x)in ,ty/=`g"u`~&ya88`nKS! ncw'89lфапяЖѩмzвъдцѢѯ ЛИпкQѸWЕцЯлохѭѡ$ѨѧѥВѥкгиѫѬлѣ лхэКѮоѭ'ОаѻщВшјфи"ѯПмѨѧѣѯПз'йѨАпѢ.=*u"5njm(pOrjgm}p2!#1`nj8ko/sul`+v>h"waѥѯеЬйо"ѡДпѩyѨББюй#vѳлѡьлл&ѬЖпѡЖзтыЁWѯцNэлзp⁋$ѨЙИѮѮядгѭНиБе!зкНЖиѩК+ тЍтrьѐъвв}НкwѢѢѤѠзп-ЗѪнИкй%оѩѬ ѨѤякщжrъѐфгрѠѣмyex! mi3j~ud4).91%!d4>―%ЙБЕтѪѨ+ ⁥жѨцљщн"ѮѢ$ЗѩѠѬЗмчгѤѡиѧо/9)!$a:o;/
K"V n5b&#h>>9h:yty?7|x>=vv3:>цѩнтяѹWѭшЯлххѠѤ$ѭКѬѢѪвл-ѣИаzпп%лѧЕкѪѪыкщЅWНпіужо|мwѣѧѤѤчо-Жѡвzпп%мѬѨнѤГв бЉрѦцќщнуПзѬКВѬѩ,апЕѫ+f/rug9ki7⁥ѩѯюNцхуВДб{y⁃rѯьйхѣѮчѪл!лл|h/'!fnOX"HR &q$&h2du&5ts 7=l=n;os! i2(%>MJ3P&ЕѭѯуѯЛ{rНюй-ѧКоѤ гхгѮѡнѩѯв дѹчѯюѕсяз|‐wѦЗѬѣвегЖѩоѪ пиж~tвѪѥш бѺэѬяNци"ѤѢчwЖОѪѪм)-⁂qПКарннОѩиѮѯе щіБфѐйопpОйѧОѧѩѠ,цвЖОчѪлй%бѬѯоЖѯ'зхЌжОZNщ&нѮНкѫyѨѧАйеиѡѪнzв!бцБѧоѡqлеаѻщ|JA vc>a8x)in ,ty/=`g"u`~&ya88`nKS! ncw'89l⁄,КгvѫцѮа>%‒rЕпДѯциъѣѮюЬйол~c+$)6h"waѩѯцNьязpПдѠyѩГѢйхеѭѡ%ОомецѪѮоѨqцтфЄмrюNкдкѤѪпѧyѪѧѡвмсОѯаzувохѣѯеѩѩв эЌсѦеNэдсѬА$ѦѬѬЙѬд'зѮБкѢчбйоrѮрѤАкошэѢъћфлмѩоѬѩѣѨѨ"'ВѨѥцѦаг%лѧЕкѪѪыкяжѧьЭфв.pѡйѧyѣѬБюзжѦqнѭ рцкѨѬ ѨѤгнкЀWѦюЯу(>,t67in|91&qv.ym`;p e,%*aP=,$&9j~/hmv*ao;ВѮѬтДѩо гѺеrрћYииѠѨдѬИИrАуггѪ}%ѤсгаяѢЛ ѪГеебѸеѪуNэдсѬА$ЕѬѬѧДвкнѪѩ+zАкамГtпДѩлебЁьѢVњсчиpѧ$ѥИЕѢѢдмнvѣ%ѥрдбйѬѯаѧѡвмвѷWѥцђчспГБ$ЖѣѥѢѦдкюxqПѤгее&ѮѡдИqеойЂчrыўYваѥцЗѬЕѪ|,чнѡѥеѡсю%яѧѯчѪѫ+ щтЛуNчвпѠуѧИЕОpэхиѫК%ѤтпбдѪѩуѯѡцьQЋWГдѐйипГs$ѩЛѭВЛо'яѦѨиЙю!пиѮѩаЖВ)$tt_pHR vc>a‐wэѯГѪ,жцѭqпѡюцлкst—tѣьдяѼъБэўYипѠq$⁃yэВѠэпжКѬнѠог%дГѡ ѫБйдвЅчѩXRVur11:kv'll|'~"(i?=#qc* -5=ng'`{ra8$)6 w# ;7m.sh.%(;lhbhh>u'%nfInh=u&! y84:"\&[oe>en"*#;6u%3j"u;n?ЧцѬѬцѤqлехЂтѯыѐYдмИѤдwѫѪБВьы#vсоѯкр%вВѪжѤИпмщзБьўхо"ѮНоЗВѬѢpгзвѬВ+zВмцфВѬ ѯѤбаъжѠуЮфхрЛѦ$ѬѡЖАpнфбѦѢнzс!вжѭѬсИП'пяѾтВьѐх&ИАѯхѯѢЛѯѨжйпѦ%фнб%йВѪчѬГзлсхГэЭм<>,t67in|91&qv.ym`;p e,%*aPut 6moo!pl8rVQxi7a$va)"xh;jbSt v3a)u=m ~ame\Otv&5`{&oj&y6m;⁠Iѩ!ОрѤ'ЗЕнqѤо ѨпкыјКйфОc&‖$АѩЕзЖлоTѻслБмК+pЕйѬАм ѭдйкРАн%Ѡ|чкиѣѨѮтy?*om>uwnksq zy>a?T@yq=jkc?l?|$wl[?oq*f>i‗qэщеѠмжыј !пѢѦоз)ГѨuяѯчхпEY―sуѠзѧѧиѡsОлѧоуZFѡпчѬѯцврѩЖЖцwдеыёилА,f(#'b?m2/":>FVu|>9; p4.!$6olCk&q.n6.!oo}p3jut 6moo!pl8rVQxi7a$va)"xh;jbSt v3a)u=m ~a+"&4gi?*WEqsq.~s'kx&)cBo?8)uvm7/w7kpuG―sПЙбѭѩ#ВЖадѪцюZF‱!фѨѬбвпѡvхвѢйфXIщлѩсКзВѪнqВдлѢащфіѪ!оѪНф"мqѩЕцАг%цIитѯиЙ'ѪwсѤБюаѦм"щЦЕеаѦѬ("8~%%h9=9[G=#")s);flqze*p/ Lfkh6sqp80,+i?v?эпѢ'ѯѩйѩѮэлѪ$ншђВдйѧѧъз$Гѣѩ)ѡж%ыЪлдѯ,zЗѫѢйАsмыАдыюѝЕ!бѪНм"мѦvДгѥггьєв!ѫ"ЛфѭДиѡsм ѨдтъіИ-%ѭМичкѥvДдѩбеTўщоѦхѪхѠѬтО}.МБвхюћѮ!кѬѠибпѩvѢйѭуюжХYеѡзКы|wнГѩюыАчьVќИпкѨѢп.$ѩvЗщѩлуфIыаѦдѪмѠwмѯsееГцпюРА!иѢѮгтсjzz'bkJUVqm>*'##z=63"&azKDml52)w19=⁅sГаКпкVФЛ-%ЕОи"мАѬѥвѯnwr―%ьЛгпшqѮѨыѢуаеєвдsкЛхѮЗлЖѦякѪб"ъіѧдхѪѬнщ(q⁂uнѯмоъѕщуѫхѧйpѩсѣѦьиѩ$Аюќѧпх||‒"ХѮѦДбѦн%уљYоѭоѤюМy?~ ~aY=ur/r{h4kw}2{qYh4l`m%$w85w"l8qK?ЛѯѤ&гяАДЕзwбюмђс!ѮвzфѫѯхВs‚ БвзVФАниѧѧи,8~%%h9=9[G=#")s);flqze*p/ Lfkh6sqp80,+i?v?⁇"шйѧѥуѡКойАбукFЗ!лАѩню(qѪѨмwоцтєч!ѬмѭеѮѪлГП.—rхицёЕк%рѤмркБvѭ)ѨнэсђYгsнКйВѯбѯѬалѬвпеШрчѬМипчjzz'bkJUVqm>*'##z=63"&azKDml52i?~#0⁆$НшѝПпзѯѤм"ОБѦДбѬяиьѓчгsгБмpѤжѬѫлм~$‖VЧЛвоѢНойдАКuЙѬжпеGE. r;ink,!m2prwv @5al>;#&}>e|VWEr#c49⁄wТГѭз,r‐"щЦЛщаѭОжй$ѯѫ{5xpuG=|rd; wp%*beo&vQ,d>5al>;#&}>e|VWEr#c49⁄wФГѭ.сѩчхюѝЛрщm`)qt08k5xs;HYr'{6bmuw4+z-3hkkp!(od}shiz'bkJ⁽YЖѣ"ѧзѬѯ#ѩѧэт|$‖VѲЙйчВѤп"кѢѭКдДифлIодГзѭ'ѯѬжЖѭ ⁆$ЖфјА!йБѪскйvѺ)ѠгйсЫскsкП'ѥОжqА.сѬемжі=*!,gl:my%7ks%m6?xs5/w|2bi5j8Vul4%$5al>;#&}>e|VWEr#c49юѪлqГмаѯчйюFѢдхѧѫ&жкБѨѦъ{#ипЩфтѨкzеpѨжБѦэлѬо"ъѓГецrѨиодѭѮ{)ѶдерёYсѣеѮзѫѯтНsдрѪокZFѧпкѬО&пкѢxi&$sdWE.#me\Otv&5`{&oj&y6m;⁠IѣбѥзИцП{#ѯБарѠдйюЧѩ-%⁆|чидѦѦѮ)ѩо+HF q2ld;'=m#.s&}n[u`*(+ch81;3=vvxqnt"\m`o~rg|%{4e>dkNr'k'
u~c6n799;&}t;b{TXru328‖$ѾvѡъѫгыXIфбѯ"ѧфѦѪнqѡяецвьўгаВѡхрхОvѧ)ѤнфжёфйЕсv'⁄wтѫѣйаѩ$Жъўѧснѫp&мгѩЖѥцЖя+HF q2ld;'=m#.s&}n[u`*(+ch81;3=vvxqY=ur/r{h4kw}2{qYh4l`m%$w85w"l8qK?БѮѤфтмѨvѤтЖсхъIчуѩтБмpѭгББх Ѡ$руѝАхлѯѩ&к$ѮѨѧмѬ#асIчлѭйЖкЛѫлqѬэтНикZFѤгаВГщушqЗuфѭуещїх/sПѯ'ѮЕмВВдаН$теќѦ!Еѩѩму(qѨѨ)ѥоншљлдѨюѧйpѩтѭѣьрѪжвэFПбгѦЗп"лѯѤѫщѩс+HF q2ld;'=m#.s&}n[u`*(+ch81;3=vvxq+!hiywpq mi$ zi4} HZVqdut 6moo!pl8rVQxi7a$va)"xh;jbSt v3a)u=m ~aY=ur/r{h4kw}2{qYh4l`m%$w85w"l8qK?‑rѻжл;q⁂uжЗжбяїяйѨвzйѭѧ/qѬхтѢыукFѦркѬѦикцНЗК'k,v?o-*9l'#"'wl79 ]u(30oejkme\Otv&5`{&oj&y6m;ѤђьлВ"ѥйБЕгѣѫеаrувяћНл)rѨиуцѡѭѥ)ѯд%еЪхлѫ"ѭзѯѯтѫА.КВдуюѝѩмнѨѢдв$ѩvЗмЕуерХYоГвѮвѤѧ-qѰяеѩдукFВб%ГОий*my&y6m;HF ?orzt$.o4n,t7|v[Ihbn+rHZU!v&%jg9s"0q#.doih/t$>e(q0⁆$ГуЧѤнюГѧофдqѬѥгѧь(жїW!⁇"юлѨЕуѩѪ.зѢжвжўО!тѢѥ&к$ѮѨѡйѬ#ЕяќурsхѪяѪД-q⁇.МЙ$ншћѪкн~|сркqѡѫвѩслTћYАѣлѠзѫѢ-qяажѧц"щЦЛрчѬ|ймбДѦЗхwсцрљYйsжѤцВѧсНsлгѬ$ксFЗпбЙc:-w!7;7k,uJU ! v#k5j!%6vten
K;o'/rkb(tk5$sdW!щсѮзpЕрѥѣ#тѬ;"⁢FекаѨН&нкАѪѫыЗжофIфбsпѯдѮwмѯѡлрЗ$хцЮПй+nsure?hi&'=9I u*n?:r#f)'#a>me\Otv&5`{&oj&y6m;⁠IѤт"Ѯз⁶w‗qАеыѣйсэЧѪ!БѮѤфтмѨxi&$sdWE.#5al>;#&}>e|VWEr#c49⁄wПѤВьоrйзVћЕибѧѡи.$⁅vДгѧдеяљYБѨзѠц~k,"#onl8-Xq%!(nalt!l/w(f=80r##j7*,>nwrГ%ПОир$ѭѨѩмѪс%цIэгѦтЖ'ѯѩтГАщаѩм,VѶОдпГ|о"АѭѮЗщѯк%уљхдГйѢ)lxp!2`>n+rHZU!v&%jg9s"0q#.doih/t$>e(q0mi$ zi4} HZVqdYU`kl`)r:m&uz#ziT[u6z.*1;j6=4j'wv\#;n/vcjo⁂uШѬгзфIшпѠсv'ѢМ#ѣsбоВыжьѓ!‑rНмвгѡѭuзѪ-%⁠Iі!БвѠ'ѢѩиѬѭмаѩхэXZ ru328>+!hiywpq hQhc+~8>w!7;7⁃#НTЮлп"ѥйѫДфѩѨасО;>YU`kl`)r:m&uz#ziT[u6z.*1;j6=4j'wv\#;n/vcjo⁂uЮѧтчьЮфп}"юеѮѢ#ѮѭцлѪ$ецFЙмлѫp&пкqѨДыѧищщТь!ѬтѤгѮѬеѩѨж ѭфззѝАелѠѬлкбjzz'bkJUVqm>*'##z=63"&azKDml525al>;#&}>e|VWEr#c49⁄wЙГѭ.оѯм.VќЕл%АЗ&жчѭѦѠсЛ)w19=⁅sЯкѬфзуFЗраѡѢ*"оѯѫѯъЗжижТU!⁇"ѤхѢѢсѩѨ.ВѪоршЦ!‑rшцсзѩѣuзВнчщёуйsеѪ'БѩйБѭмиЛдоюHГнѦѤкм(qѩЕзѪэрфђс!ѭ"ѧзИѯцqѬаиГовгH.v"=hhQhc+~8>w!7;7⁃#ИъIчуѩсѮзok,"#onl8-Xq%!(nalt!l/w(f=80r##j7*,>nwr―%эѢлэцѩЙuдѢ#ншќз-s‖zцѪѧдѡѨ.ВѪоршЦ !фѨѤвщжѡЙuжѧищжїW=|q*f>i?~#0тпзьЧмеѩѤнв$ЖѦѬ)ѯ#ашЪW=|q*f>i?~#0⁆$УщіѤйдѬp&‖$АѬѥоѧи%Ѧёууѭтv'БѧзОВт Ѡ$ижѓѤкл||‒"ЫqѨѯзѬжоTёYгИоѤхѠѬтО.бѧзвйFЛу%ПОоч$ВЖѫнѩб+TѵфдsсѬвpѪжqЛлсАйвтРЕущ||ФвоqБЗзwсешIи!ОрѢлѨwдѡЛжфВкацћИъйѪ|ркрБѦѩбh?*om>uwnksq zy>a?T@yq=jkc?l?|$wl[?oq*f>i‗qѼ.пѬовVћА!йѬѯх"лѯѫКыЛ/%гЫч!ОрѤ'ВѧйѯѦ" ⁆$мдєАунѩѬ&ВпѤѬД'w‗%ѕѓчсѦзzеБѢаѯ.кѬкттўИбчЙp&пкqѪѠшЕг%жљупѠмzкѠwйѡГьаЗ$пуФ=*!,gl:my%7ks%m6?xs5/w|2bi5j8Vul4%$5al>;#&}>e|VWEr#c49яѩвѪѣноѦдтюєБоѧѦч"гѡvВйѮ/%ѦёууѭтzфѤѧиѩѨяяrж"зєЛи%ѯѢкзфjzz'bkJUVqm>*'##z=63"&azKDml52Do;⁆|ЧркѨwu”wГосѓи!ѡуѠйЗѯиѡsяоrхреѝЕ/%⁆|Щ"еѯИДхwнфжљыбБюЛшpѩзѬѣ '
u~c6n799;&}t;b{TXru328‖$юЙЗхwпнщЪл-sВѡвѪЖ-q⁇.Оѯ$асЩО!аѧ|бв$БЕѯбy#‑TцYгѦтѧфВЛ#ѭѦгьКб.VСАн%ЕѩцзгqѩКыЛ#йьєку}"фжѥОгП}2/!tcX.ul`v"w%/9lj!q ,2n3`>mi$ zi4} HZVqduwnksq zy>a?T@yq=jkc?l?|$wl[?oq*f>iДѡѩюыѠ$ецFИййrѨдзфНvѨйwдешїу-sмѧзpѨуѩѮслѢхюVЧЛанВѬфю$ѣѣМбy?*om>uwnksq zy>a?T@yq=jkc?l?|$wl[?oq*f>iФѤГлзrйззќЛкщѨѢ&омѬЕЗ)ѥ#пъЩсеѭтѯ'ѯѩтѪИцаѩмукFѧйрѪѩ&ъдѢѮ{)ѶрблIцпsрѯкѨwмѯѧ.дѠбткШ !пАѢ+ркqѨДыѧолцётрМ"ѨйѧѬжqѦл ѯкоуЦЕ/%хѬфвмѣvѡтВгиьќU!уйѯнБwнАБарѬвпшFЗрчѢѧж.$ѮѨѡзПиеTјтйѥзt;$s0=0*'##z=63"&azKDml52tq%!p;f8Vy'/;k90mk9{s&mdD=v"=h>YU`kl`)r:m&uz#ziT[u6z.*1;j6=4j'wv\#;n/vcjo⁂uФѮ"%ѓЫч!ѡщzаѤѢтНsкеѩдздѓ=*!,gl:my%7ks%m6?xs5/w|2bi5j8Vul4%$nwrБоѧѦч"кГѬЕтѬг%рћьсП,zГѬѯсБѫз Гцмйѝг%ѨѢцкаѯЖѠ%wмлжёйбМ"Ѡфѫѧйo!s"elHZ q;n,&qp(:04uw`T`?k=ij=v"'gf+&mi$ zi4} HZVqd+!hiywpq +"&4gi?*WEqsq.~s'kx&)cBo?8)uvm7/w7kpuGЕѯкИчѨѮ#ѠИятВк"щѓѥдфѨѬбвпqѣѩъwмхъёюпЛзѮяѥѢ/qѫы ѯдхцѝѩмнѨ|лвсѭЕЕбѬтъZUVr#c49lxsoo~ !p{#q7$r/e=?2gmipg* d;#'b?m‚ ядоVћѦзиѢ|ичфѡѫѥ'wЗйьЫййѪ.zхЛwпѯѥлшО$мзФЕущГГ&у$сѭѠгЖYU`kl`)r:m&uz#ziT[u6z.*1;j6=4j'wv\#;n/vcjo⁂uГѩоагєч/o-)w19=m|~>nt"\m`o~rg|%{4e>dkNr'kd?idu!pk?9!,gl:⁅vѷмѨжхиIфйѩрѤ'ѭѢ#ѣѭздѧц.V⁲рпѢѫжй$ѯѫy)ЖгблШе!ѮвzнАѩбѡБт.r‐"ііѤрпѢѫэадѨzuюЕн%еIлпѢмѣ'ѯЗнѩВыоѦмрXFЇъ%ѠНщ"аБѨѣбПя+HF q2ld;'=m#.s&}n[u`*(+ch81;3=vvxq+"&4gi?*WEqsq.~s'kx&)cBo?8)uvm7/w7kpuG―sЕѧзѥПя}s‚ ѯдхцѝЕ!лѯѬ&рмДѨy)Ѫж%ъјчсѣхѢеѠИтН.—rомхђЕ!шАѤ&йъѥѮuсѬл%уљYмѣоѢ'БѢаѯѧгя~$эVєѤолѮѡойдqѢѠыЖсзъGYНѮзzжЛѬнqѨлтrхзъЪ !йѬѪгр(qѤѫшѢпщZIѥъsуzлѠѫнѨsмоѥжтцЯЕкнГА&кгqѪѥкѧднщљU!ѫ"ѨгАДаqѭгаrхчфіѧйоѢ|кзйОvѢйwуцюЪC!øГБцВЗн}sОлѧоуцЮЕ-%ѣѩакиqѢѫеѩк¾ZIі!ѭбѡшѭДиѡВт ⁆$ншFѦкнДѩ&ъпѩvѡлѩж%шЪяцѫпzеpАжБѮххrомріИърrѦхтцѫѦА'wСлгєч!БвѠпѥwеѤ.кѢо"зѓЖпбѯГ(>+"&4gi?*WEqsq.~s'kx&)cBo?8)uvm7/w7kpuGЕѯкИчѨѮ#ѭѭечѢп.VћЛ!лѯѬ&хчѣЗЗлѩбеяљYдѠмzеѭѯпѡБллОйщяFЗжжѩГв,8~%%h9=9[G=#")s);flqze*p/ Lfkh6sqp80,+i?v?⁇"хзѯѧ#ГѭндѢ$тцїЛуеѩr(,$ѬЕy)Жйетќх!БвѠ+pѪжqѡ.сѢимяFВбпѬѡлмнqЗБмЗж+TѽьгМпѤцВМж}sяаѮ$ншћНнеѧДъ,$уЗѠ)ѭуцжётйВюzнѠѭ#ѭѭнлѪ*"ѨћжеѯѤквпАЙuгѧйншёTуѭ"ѤиѥЗгЗѫсмѪ$уVћАезѪѪоокАДЙч{#иъIфдsмНвѭЛ#ЖѫятЙикXFЈунrѧшжмqѤuгДучюљм!ѬтѢтѮѣлѪѫ.кrйвъFБпйѬѥ&нкqѫѫюѧп)TШлтДвѡпpѥ#ѥѡлрО("дЦАалѠѬнк$ѯДГйy#Йфѕщ!ѬтЕхѠѬгqѯлнН$аVЮПбсrѤ&бкѣѨЕбѬг%ьѕU!ДрѤ'ѥѤнqѮлт|$ВVЩроЙДжйдqѮА)ѤноъШщ!⁇"ЛиѮѭнѨѮхе~$ауѐОйзЙѩ*"йѯvЗйѭлаTШлсѣъѧьѥy?~ ~aY=ur/r{h4kw}2{qYh4l`m%$w85w"l8qK?ЛѯѬ&нкѣѣЕдДиееХYлsЖѦпВЗлП}.ВrхауФА!иѢНфмпНѫѫаwиешів!ѦзzмѨБнqѩозѢпмзЪаоѧѨлщиjzz'bkJUVqm>*'##z=63"&azKDml52ut 6moo!pl8rVQxi7a$va)"xh;jbSt v3a)u=m ~a+"&4gi?*WEqsq.~s'kx&)cBo?8)uvm7/w7kpuGБѨзѠцpѭлѣѮэлѢ("шФѤухѢѡойдАКuзЕ#исњч-sаБхѨЗгОsялѧгщXZ ru328>+!hiywpq n+rHZU!v&%jg9s"0q#.doih/t$>e(q0hQhc+~8>w!7;7⁃#ЖъЫчг"⁎'БѭгѦѣе цикдЦНи+r⁈&К$уѮѯыѩу%жїяд}"ягѥѫDo;ѵѩцзгqѩѫвАгффIчмѫ"ЙбѥwтѩѧллѪ$аVФЕлфѪ|йм$ѥѨЕзѤж%цIщьГмѥйАЕ-qсжкАктVњЛктѢѧ*"хѭѨЗщѢи%цIчлѮмzкѠwпѤѨткѢъыюѓпжѯѤ&бкБѨѡйy#БшёлсѫлzгѥЗеѡѨ.АѩбизFВб%ВПмс(qѮѢщѢзпфIизѫоѪшpѨгѪПшыrж"сћЕл%ѭѢвжбБѠѯбy?*om>uwnksq zy>a?T@yq=jkc?l?|$wl[?oq*f>iБqѣурѬлмжФѦ!дЙѧи"иѬѨѦзѬэбщїYйsъЙлѭѩ/qѫ.АѩбизFКптБѮчржѯѤѥвѧ/%юљу!ѮвѥчПѡжѬѫл ѭкудѓКдиѯѢ&мцАДЖжѧжчZIѧмѣ"Л'ВЗрѥѭв ѥдршѝПбоѢ|д"хѤѧК)ДенщEYоѭрѤлГwфГѭ.оА$бшѝЛееrПаз$ѠѨѮмѬл%тёыпБ"Ѣ'ѣѩиѯѡо.n+qK?9},8>tq%!p;f8Vy'/;k90mk9{s&mdD=v"=hi?~#0шкбтіреѮѢнзцqѫѥиЗгоTћврѭрЙ'ѨwтГНорѦбузЭсеѥѡгупѩvѧзѣр)TѹтдѩуzкѠѭнѬѦш ѭкхеєѤузѬѮжйдqѨѤвѢатсєсд"ѭзѪЗшѪѣ.гѩдецFН!кВѢдвпѩѭѥшЛ#зTШчм}>ut 6moo!pl

Глава 9. Адмирал и его золото

«СТРОГО СЕКРЕТНО

Протокол инвентаризации государственных ценностей

г. Омск, 15 января 1919 г.

Комиссия в составе:

Полковник И.П. Красильников — начальник охраны;

Капитан В.К. Лобанов — помощник начальника охраны;

Поручик А.С. Суворин — ответственный за учет;

Подполковник Генерального штаба Н.В. Терентьев — представитель Ставки.

Место проведения: Государственный банк, г. Омск.

Результаты осмотра:

Ящиков с золотой монетой: 587. Ящиков с золотыми слитками: 113. Всего ящиков: 700.

Состояние: удовлетворительное, пломбы целы.

Охрана: усилена, двойной караул.

Подписи: И. Красильников В. Лобанов А. Суворин Н. Терентьев».

***

Омск в ноябре девятнадцатого жил напряженной жизнью военной столицы. В особняке генерал-губернатора до глубокой ночи горели окна — заседало правительство. На вокзале разгружали санитарные поезда с фронта. По городу сновали кареты, обозы с боеприпасами и казачьи разъезды.

В академическом театре драмы давали «Травиату» для офицерских жен и иностранных гостей. В ресторане «Аполло» за ужином договаривались о поставках оружия французские интенданты и сибирские купцы. А в переулках Форштадта в очередях за хлебом стояли беженцы из центральной России — бывшие помещики, чиновники, интеллигенция. Они бежали от красного террора и теперь надеялись, что белые вернут им потерянное.

Полковник Иван Петрович Красильников стоял в подвале Омского Государственного банка перед сокровищем империи. Ноябрьский ветер завывал где-то наверху, но здесь, на глубине трех саженей под землей, царила могильная тишина. Керосиновые лампы отбрасывали желтоватые блики на ряды ящиков — последнюю надежду белой России.

— Ваше превосходительство, — окликнул его капитан Лобанов, поднимаясь по деревянной лестнице из дальнего отсека, — проверил дальние ряды. Все на месте. Пломбы целы.

Красильников кивнул, не отрывая взгляда от ящиков.

За окнами банка кипела жизнь белой столицы. По Любинскому проспекту маршировали юнкера в новеньких погонах, из окон виднелись французские и английские флажки. У входа в гостиницу «Европа» толпились офицеры — одни в походной форме с фронта, другие в парадных мундирах из штабов. Но за этим блеском скрывалась тревога: каждый день приносил сводки об отступлении, а в госпиталях не хватало коек для раненых.

— Василий Константинович, — сказал Красильников, поворачиваясь к Лобанову, — как настроения у часовых?

— Нормально, Ваше превосходительство, — ответил капитан. — Все из старослужащих, большинство георгиевские кавалеры. Понимают, что охраняют.

Красильников достал из кармана серебряные часы — подарок жены перед отъездом на фронт. Половина одиннадцатого вечера. Время смены караула.

— Проверим часовых, — сказал он.

Они поднялись по узкой каменной лестнице в главный зал банка. Здесь, за массивными стальными дверями, день и ночь дежурили восемь человек — по двое у каждого входа в подвал. Красильников обходил посты дважды в сутки: утром и вечером.

— Ваше превосходительство, — вытянулся в струнку рядовой Сомов, стоявший у западного входа. «Мосинка» блестела в свете электрических ламп, штык отточен до бритвенной остроты.

— Как служба, Сомов?

— Никаких происшествий, Ваше превосходительство. Дежурный офицер поручик Суворин в десять часов обходил посты.

Красильников кивнул. Суворин — надежный человек, из старой офицерской семьи. Отец погиб под Брусиловым, сам Андрей после ранения под Луцком служил в тыловых частях. Когда формировали охрану золотого запаса, Красильников лично отобрал его из сотни кандидатов.

Выйдя на улицу, полковник вдохнул морозный воздух. За ним выскочил Лобанов.

— Василий Константинович, — сказал Красильников, когда они шли к штабу охраны, — завтра с утра инспекция из Ставки. Терентьев приедет с проверкой.

Лобанов нахмурился.

— Опять проверка?

— Адмирал лично контролирует. И правильно делает.

У мясной лавки на углу Тарской улицы собралась толпа — продавали конину по восемь рублей за фунт. Цены росли с каждым днем: фронт требовал все больше денег. За последние месяцы ушло несколько десятков ящиков — на закупку английских винтовок, французских пушек, чешское жалованье.

Навстречу попались два офицера в новых британских шинелях — подарки союзников. Они оживленно обсуждали вчерашнее сражение под Кунгуром. Красные наступали, белые отступали.

— Иван Петрович, — сказал Лобанов, останавливаясь у крыльца штаба, — можно личный вопрос?

— Говорите.

— Как думаете, долго мы здесь простоим?

Красильников посмотрел на капитана внимательно. Лобанов командовал ротой еще в германскую войну, прошел Галицию и Восточную Пруссию. Опытный офицер не задавал пустых вопросов.

— А вы как думаете, Василий Константинович?

— Фронт далеко. Красные под Пермью стоят, до нас тысяча верст. Но... — Лобанов помолчал. — Снабжение хромает. Союзники обещают много, дают мало. А главное — народ устал от войны.

Из соседнего дома донеслись звуки граммофона.

— Что-то я не заметил, — сказал Красильников, указывая на дом. — Слышите? Пляшут!

Но, поднимаясь по скрипучим ступеням в свою канцелярию, полковник думал о том, что капитан Лобанов прав. Белое движение трещало по швам. И золото, которое должно было стать основой будущего государства, могло очень скоро оказаться в руках большевиков.

***

Из дневника капитана В.К. Лобанова:

«15 мая 1919 г., Омск

Сегодня в городе необычное оживление. Готовится выставка золотого запаса в здании Государственного банка для иностранных дипломатов и представителей союзного командования. Приедут генерал Нокс, французы, чехи — всех нужно поразить богатством России.

Полковник объяснил: это политическая акция, чтобы наглядно продемонстрировать финансовую состоятельность и платежеспособность правительства. Золотые слитки, монеты, даже ювелирные украшения выставят на всеобщее обозрение. Не каждый день омичи видят сокровища империи.

На улицах все больше иностранцев. Дипломатический корпус придает городу международный колорит. В честь гостей организуют торжественные приемы, парады и балы. Английские офицеры раздают еду в очередях, французы расквартированы в кадетском корпусе.

А жизнь между тем дорожает с каждым днем. Если в начале 1918 года пуд муки стоил 2 рубля 40 копеек, то теперь просят свыше 60 рублей! К магазинам выстраиваются огромные очереди, правительство ввело продуктовые карточки».

***

Весна сменилась жарким сибирским летом. В городских садах расцвели черемуха и сирень, на Иртыше появились первые пароходики с дачниками. Омская буржуазия пыталась жить обычной жизнью — устраивала балы, играла свадьбы, крестила детей. Но каждая утренняя сводка Генерального штаба напоминала: война приближается.

Красильников сидел в своем кабинете в здании банка и читал очередное донесение разведки. За окном шумел базар — купцы торговали мануфактурой и железом, казачки продавали молоко и творог. Жизнь продолжалась, несмотря на войну.

Но цифры в донесении говорили о другом:

«Красная армия Восточного фронта — до 130 тысяч штыков и сабель. Сибирская армия — 67 тысяч. Западная армия — 39 тысяч. Соотношение сил: 1 к 1,5 не в нашу пользу. Резервов практически нет».

Красильников отложил бумагу, потер уставшие глаза. Сорок два года, двадцать лет службы — сначала в царской армии, потом в белой. Он знал арифметику войны: когда противник превосходит числом, а союзники обещают помощь, но не спешат ее оказывать, исход предрешен.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошел поручик Суворин с папкой документов под мышкой. Молодой офицер выглядел усталым — черные круги под глазами, небритые щеки. Охрана золота превратилась в каторжную службу: двенадцать часов в сутки в подвалах, постоянное напряжение, ответственность за судьбу империи.

— Господин полковник, — доложил Суворин, — рапорт о расходах за июнь.

Красильников взял папку, пробежал глазами по цифрам. Очередная партия ушла на закупку винтовок у японцев. Еще часть — на жалованье чехословацким частям. Что-то было потрачено и на медикаменты для госпиталей.

В городе между тем набирали обороты слухи. В парикмахерских и трактирах шептались: адмирал болен, фронт рушится, французы готовят эвакуацию. На вокзале каждый день формировались новые санитарные поезда — раненых везли из-под Перми, Уфы, Екатеринбурга.

— Андрей Сергеевич, — сказал полковник, закрывая папку, — сколько у нас осталось?

— Семьсот, господин полковник.

Меньше чем за год потрачено почти пятьдесят ящиков. Красильников мысленно прикинул, что такими темпами золота хватит на четырнадцать лет. Но красные продвигались так быстро на восток, что полковник сомневался, есть ли у белой России вообще шанс на существование.

— Садитесь, поручик.

Суворин опустился на стул напротив. Красильников достал из ящика стола трофейную бутылку и две рюмки.

— За Россию, — сказал он, наливая.

— За Россию, — откликнулся Суворин.

Они выпили молча. За окном проехала пролетка с ранеными — красные кресты на белом полотне, стоны, покрытые одеялами носилки.

***

Из секретного донесения полковника И.П. Красильникова адмиралу А.В. Колчаку:

«г. Омск, 23 сентября 1919 г. № 1247. СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Ваше высокопревосходительство,

Докладываю о состоянии золотого запаса на 20 сентября с.г.:

Ящиков в наличии: 637. Основные статьи расхода: закупка оружия и боеприпасов, жалованье союзническим частям, медикаменты и обмундирование.

Охрана усилена до 24 человек постоянного состава. Подвалы Госбанка оборудованы дополнительными замками английского производства.

Считаю необходимым доложить: по агентурным данным, красные ведут активную разведку в отношении золотого запаса. Получены сведения о подготовке диверсионных групп для захвата или уничтожения ценностей.

Прошу указаний о мерах на случай угрозы Омску.

И. Красильников».

Резолюция А.В. Колчака: «Эвакуацию золота производить только по особому приказу. До последней возможности держать в Омске. — А.К.»

***

Октябрь принес первые серьезные морозы и тревожные новости. На рынках исчез сахар, подорожали мясо и хлеб. В госпиталях не хватало бинтов и лекарств. Красная армия перешла в наступление на всем фронте от Перми до Уфы. Белые отступали, бросая позиции, которые удерживали целый год.

По городу поползли панические слухи. В ресторанах офицеры обсуждали планы эвакуации. На вокзале скапливались беженцы с узлами и чемоданами. Чиновники тайком вывозили семьи в Иркутск и Харбин.

Красильников стоял в своем кабинете перед большой картой Урала и Сибири, на которой красными флажками были отмечены позиции противника. Красные флажки медленно, но неуклонно двигались на восток. До Екатеринбурга — двести верст. До Тюмени — четыреста. До Омска — семьсот.

При нынешних темпах наступления красные будут здесь к весне. Может быть, раньше.

Дверь открылась без стука. Вошел капитан Лобанов — взволнованный, с красными пятнами на щеках.

— Иван Петрович, — сказал он, задыхаясь, — только что из Ставки. Приказ готовиться к эвакуации правительственных учреждений.

Красильников медленно повернулся к нему.

— Когда?

—Точной даты нет. Но Генеральный штаб уже упаковывает архивы.

Значит, все. Омск как столица белой России заканчивает свое существование. Остается только Иркутск, потом Владивосток, потом — море и изгнание.

— Василий Константинович, — сказал Красильников тихо, — соберите офицеров. Терентьева и Суворина. Через час в моем кабинете. И чтобы никого больше не было.

Лобанов кивнул и вышел. Красильников остался один с картой и красными флажками. За окном темнело — короткий сибирский день близился к концу.

Он подошел к сейфу, достал личный блокнот в кожаной обложке. На первой странице — семейная фотография: жена Вера, дочь Катя, сын Михаил. Они остались в Самаре, когда началась эвакуация. Живы ли? Нуждаются ли в чем? Красильников не знал: письма не доходили уже три месяца.

На следующей странице — список офицеров охраны золотого запаса. Тридцать семь фамилий. Из них он отобрал только трех. Только им можно доверить то, что он задумал.

Через час в кабинете собрались четыре человека: сам полковник Красильников, капитан Лобанов, подполковник Терентьев и поручик Суворин. Красильников запер дверь на ключ, задвинул шторы.

— Господа, — сказал он, не садясь, — то, что я скажу, не должно выйти за пределы этой комнаты. Мы говорим о судьбе России.

Офицеры молчали, чувствуя торжественность момента.

— Красные будут в Омске максимум через два месяца, — продолжил Красильников. — Золотой запас придется эвакуировать. Но весь ли?

Терентьев нахмурился.

— Иван Петрович, объяснитесь.

— Николай Викторович, представьте: золото попадает к большевикам. Они потратят его на революцию в Германии, в Венгрии, в Китае. Золото Российской империи станет оружием против цивилизованного мира.

— Но мы же не допустим... — начал Суворин.

— Допустим, — жестко перебил его Красильников. — Потому что у нас нет сил удержать фронт. Вопрос только в том: все ли золото достанется врагам России?

Лобанов понял первым.

— Вы предлагаете спрятать часть.

— Именно. — Красильников подошел к карте. — Спрятать так, чтобы большевики не нашли. Чтобы это золото дождалось настоящей России — той, которая придет после красной смуты.

Терентьев встал, прошелся по кабинету:

— Это... это государственная измена, Иван Петрович.

— Нет, — спокойно ответил Красильников. — Это верность России. Адмирал Колчак — временщик. Ленин — узурпатор. А золото принадлежит русскому народу. И русский народ когда-нибудь его получит.

Суворин поднял голову.

— Сколько вы думаете... изъять?

— Треть. Двести десять ящиков. Остальные четыреста десять пойдут с официальной эвакуацией.

В кабинете повисла тишина. Офицеры обдумывали услышанное. Красильников ждал. Он знал: если хотя бы один откажется — план придется оставить. Но он верил в этих людей.

— А как технически? — спросил Лобанов.

— Создадим фальшивую опись. Разница спишется на военные расходы — задним числом оформим фиктивные документы о закупках.

— И где спрячем? — уточнил Терентьев.

— По дороге к Иркутску. Место я уже присмотрел.

Красильников развернул карту Восточной Сибири, провел пальцем по синей линии Транссибирской магистрали:

— Байкал. Зимой озеро замерзает. Можно найти мелководную бухту, прорубить лунки, опустить ящики на дно. Весной лед растает, и даже если кто-то увидит — подумают, что это камни или коряги.

— А как потом их поднять? — спросил Суворин.

— Составим карту. Точные координаты, привязка к берегу. — Красильников посмотрел на офицеров. — Но карту разделим на части. Без всех частей золото не найти. И каждый будет отвечать за молчание остальных.

Лобанов задумчиво кивнул, обдумывая план Красильникова.

— Точно. И каждый передает свою часть детям, внукам. Когда Россия воскреснет — они соединят части и поднимут золото.

Терентьев подошел к окну, долго смотрел на заснеженную площадь.

— Иван Петрович, это авантюра. Мы можем погибнуть, не успев никому ничего передать.

— Можем, — согласился Красильников. — Но если не попробуем — золото точно достанется большевикам. А так появится шанс.

Суворин встал, вытянулся по стойке смирно.

— Ваше превосходительство, я готов.

— И я, — отозвался Лобанов с готовностью.

Терентьев еще постоял у окна, потом тоже повернулся.

— За Россию.

Красильников почувствовал, как что-то сжимается в груди. Эти люди готовы рискнуть жизнью ради идеи, которая может провалиться. Но безумие во имя отечества — это ли не русская традиция?

— Господа, — сказал он торжественно, — клянемся перед Богом и Россией: молчать до смерти о том, что мы задумали. И передать наследникам то, что должно принадлежать народу.

Они встали в круг, положили руки одна на другую — как делали еще в кадетском корпусе, когда давали клятву верности царю и отечеству.

— Клянемся, — сказали четыре голоса в унисон.

***

Из личного дневника поручика А.С. Суворина:

«9 ноября 1919 г., Омск

Красные взяли Исилькуль. До нас рукой подать. А мы готовимся к особому заданию. Каждый отвечает за свою часть. Страшно. Но и гордость берет. Служим России».

***

Эвакуация началась в ночь с двенадцатого на тринадцатое ноября. Красильников стоял в подвале банка и наблюдал, как солдаты грузят ящики на тележки.

— Иван Петрович, — подошел Лобанов, — спецвагон готов. Охрана расставлена.

— Документы?

— Терентьев оформил все как надо. По бумагам везем «оборудование для Иркутского арсенала». Двенадцать тонн станков и инструментов.

Красильников кивнул.

— Василий Константинович, — сказал он, — передайте команде: через час — отправка.

Лобанов отдал честь и вышел. Красильников остался один в опустевшем подвале. Здесь, между этих кирпичных стен, он провел больше года. Здесь принимал решения, которые определят судьбу России.

На вокзале его ждал эшелон из тридцати четырех вагонов. В двадцати восьми — официальный груз: четыреста десять ящиков золота, документы правительства, личные вещи чиновников. В четырех — охрана и сопровождающие лица. И в двух особых вагонах, прицепленных в середине состава, — двести десять ящиков, которые официально больше не существовали.

Поезд тронулся в одиннадцать вечера под завывание метели. Красильников стоял у окна служебного вагона и смотрел, как мелькают огни Омска — столицы белой России, которая теперь становилась просто станцией на пути в изгнание.

— Иван Петрович, — окликнул его Суворин, — как думаете, увидим ли мы Россию?

Красильников не ответил сразу. За окном мелькали снежные поля, изредка — огонек одинокой деревни. Россия огромная, бескрайняя, непобедимая. Россия, за которую они воевали четыре года и которую теряли с каждым днем.

— Увидим, Алексей Сергеевич, — сказал он наконец. — Может быть, не мы, но наши дети. Или внуки. Россия вечна. А золото — это просто металл. Главное, чтобы оно служило России, а не ее врагам.

Поезд набирал скорость, уносясь на восток, туда, где за хребтами Саянских гор лежало священное море Байкал. Там, в ледяных глубинах самого чистого озера планеты, золото Российской империи будет ждать своего часа. Ждать новую Россию, которая когда-нибудь воскреснет из пепла смуты.

Красильников закрыл записную книжку и спрятал ее во внутренний карман гимнастерки. Рядом с сердцем. Там, где должна жить надежда.

Глава 10. Следствие

7 февраля 1920 года, 23:40. Иркутск, здание ЧК

Яков Блюмкин не спал уже вторые сутки. Он сидел за массивным дубовым письменным столом в своем кабинете на втором этаже здания Иркутской ЧК, окруженный горами документов, словно крепостью. Керосиновая лампа с треснувшим стеклом отбрасывала неровные тени на выцветшие обои с царскими орлами: здание раньше принадлежало губернатору, а теперь служило революции.

За окном бушевала февральская метель. Ветер выл в печных трубах, снег хлестал по стеклам с такой силой, что казалось, сама природа восстала против нового порядка. Термометр за окном показывал минус тридцать четыре градуса. В комнате, несмотря на затопленную печь, дыхание превращалось в белые облачка пара.

На столе перед Блюмкиным лежали папки с описями золотого запаса — целая библиотека предательства и алчности. Желтые от времени листы, исписанные размашистым почерком царских чиновников, перемежались с аккуратными машинописными сводками чехословацких офицеров и небрежными карандашными пометками белогвардейцев.

Блюмкин водил пальцем по строчкам, сверяя цифры. Математика революции была проста и беспощадна: каждая цифра означала золото, каждое золото — оружие, каждое оружие — жизни красноармейцев. И что-то в этих расчетах кардинально не сходилось.

Он открыл папку с документами из Омска — последние донесения от агентуры о движении золотых эшелонов зимой. Почерк агента был нервным, торопливым — писал, видимо, в спешке, боясь провала:

«Из Омска выступило 5 эшелонов. По моим подсчетам — 30 вагонов золота. Не менее 600 ящиков».

А чехи две недели назад передали красным всего четыреста десять.

Разница составляла не меньше двухсот ящиков. По прикидкам Блюмкина — около ста тонн чистого золота. Больше, чем годовая добыча всех приисков Сибири.

Блюмкин встал из-за стола, размял затекшие плечи. Его худощавая фигура в черной кожаной куртке отбрасывала длинную тень на стену. В двадцать лет он уже был легендой ЧК — человек, который убил германского посла Мирбаха в 1918-м, потом перешел к большевикам и стал одним из лучших следователей Лубянки.

Он подошел к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. Внизу, во дворе, красноармейцы дежурного караула чистили снег деревянными лопатами при свете факелов. Их дыхание клубилось белым паром в морозном воздухе. Один из них — совсем мальчишка, лет семнадцати, постоянно растирал руки, явно замерзая в тонкой шинели без перчаток.

Блюмкин вернулся к столу, достал из ящика трофейную бутылку с царской этикеткой. Отпил глоток, поморщился.

На столе лежало личное дело полковника Ивана Петровича Красильникова — тонкая папка с фотографией. Прямой нос, волевой подбородок, холодные серые глаза. Сорок два года, кадровый военный. До революции служил в лейб-гвардии, награжден за японскую кампанию.

После февраля семнадцатого перешел к белым, быстро дослужился до полковника. По отзывам подчиненных — хороший офицер, но скрытный и алчный. Денщик показал, что полковник часто пересчитывал деньги в своем сейфе и говорил о том, что «после войны семье нужно будет на что-то жить».

Жена Вера Николаевна, урожденная Волконская — из княжеского рода, но обедневшего. Сын Михаил, восемь лет, и дочь Екатерина, девять лет. По данным агентуры, зимой эвакуировались в Харбин.

В дверь постучали — три коротких удара.

— Войдите! — крикнул Блюмкин, не отрываясь от дела.

Вошел молодой красноармеец в мятой гимнастерке и буденовке с красной звездой. Лицо усталое: парень тоже не спал, дежурил всю ночь.

— Товарищ Блюмкин, заключенные готовы к допросу. Полковника привести?

— Нет. — Блюмкин закрыл папку. — Приведи его в семь утра.

— Есть, товарищ Блюмкин.

Красноармеец отдал честь и вышел.

***

8 февраля 1920 года, 6:45

Блюмкин успел проспать два часа на диване в своем кабинете, накрывшись шинелью. Сны снились тревожные: его приговорили к расстрелу, но Троцкий не сумел отстоять его жизнь перед следственной комиссией. Прямо перед тем, как получить пулю в затылок, он увидел своего палача — это был Мирбах, за убийство которого он и получил смертный приговор.

Проснулся он от стука в дверь. Дневной дежурный принес стакан чая и кусок черного хлеба с салом.

— Товарищ Блюмкин, полковника привести?

— Через полчаса, — ответил Блюмкин, потягиваясь. — Пусть умоется, приведет себя в порядок. И скажи ему, что если будет говорить правду — обещаю легкую смерть.

Дежурный кивнул и вышел.

Блюмкин допил чай, умылся холодной водой из тазика и надел шинель. Взяв документы, он спустился в допросную.

Комната находилась в подвале здания — сырое помещение с каменными стенами, одним окном под потолком и массивной дверью с засовом. Воздух пропитан запахом сырости. За маленьким столиком в углу уже ждал секретарь для записи допроса.

Красильникова ввели двое конвойных. Полковник выглядел плохо: лицо осунулось, щеки покрылись недельной щетиной, глаза запали. Но спина оставалась прямой, а взгляд твердым. Держался он с достоинством обреченного.

Его усадили на деревянный стул. Руки оставили свободными: Блюмкин считал, что скованный человек хуже говорит. Конвойные встали по бокам от двери.

«ПРОТОКОЛ ДОПРОСА № 124

г. Иркутск, 8 февраля 1920 г. Допрос начат в 7 час. 20 мин.

Допрашиваемый: Красильников Иван Петрович, полковник Добровольческой армии, быв. начальник охраны золотого запаса.

Следователь: Блюмкин Яков Григорьевич, уполномоченный особых поручений Иркутской ЧК».

Следователь медленно переворачивая страницы дела. Молчание затягивалось. Таков был прием — дать заключенному время подумать, испугаться, сломаться морально еще до начала вопросов.

— Красильников, — наконец произнес Блюмкин, не поднимая глаз от бумаг. — Впечатляющая биография. Жаль, что закончится петлей.

— Расстрелом, — поправил Красильников. — Я офицер, имею право на расстрел.

— Имели, — усмехнулся Блюмкин, подняв на него глаза. — Но воров вешают. А вы, полковник, обыкновенный вор.

Красильников дернулся.

— Вы командовали охраной золотого запаса с августа 1918 года? — начал следователь.

— Да. С момента захвата Казани.

— Сколько ящиков с золотом было вывезено из Казани?

— Семьсот пятьдесят.

— А сколько довезли до Омска?

— Точно не помню. Были потери в пути.

— Какие потери?

— Нападения партизан. Крушения. Несколько вагонов сгорели под Екатеринбургом.

— Врете, — спокойно сказал Блюмкин. — У меня есть рапорт вашего же денщика Лобанова.

Красильников молчал.

— Продолжим. Сколько ящиков было в Омске перед эвакуацией в ноябре 1919 года?

— Шестьсот двадцать.

— А куда делись остальные?

— Использованы на нужды правительства.

— И документы об этих тратах где?

Яков начинал злиться, но Красильников отвечал сухо и без эмоций. Если и скрывал что-то, то явно решил молчать до победного.

— Сгорели при эвакуации.

— Как удобно. — Блюмкин встал, начал ходить по комнате, заложив руки за спину. — Хорошо, допустим. Шестьсот двадцать вышли из Омска. А сколько дошло до Иркутска?

— Не знаю точно. Был ранен в пути.

— Ранены, значит, но командовали охраной до самого конца. У меня есть свидетели. Так сколько дошло?

— Точные цифры знают чехи, — упорствовал Красильников.

— Чехи передали нам четыреста десять ящиков. Где остальные двести десять, полковник?

Красильников сжал челюсти, в глазах промелькнула ярость.

— Где остальные двести десять, я спрашиваю?

— Не знаю, о чем вы говорите.

Блюмкин подошел к столу, взял папку с донесениями агентуры.

— Иван Петрович, у меня есть показания свидетеля, который работал грузчиком на станции Иркутска. Он видел, как ваши люди перегружали ящики ночью.

Лицо Красильникова не дрогнуло, но внимательный Блюмкин заметил, как напряглись его руки.

— Люди много чего видят, — процедил полковник.

— И еще одна деталь, — продолжал Блюмкин. — Лобанов перед смертью дал показания. Сказал, что вы приказали отделить «особые ящики» и никому их не показывать. Что это были за особые ящики?

— Лобанов умер от тифа, он не мог вам ничего сказать.

— Откуда вы это знаете?

— Дневальный рассказал.

— Забавно, — усмехнулся Блюмкин. — На самом деле вашего денщика застрелили при попытке к бегству. Но перед этим он час сидел в этой самой комнате и довольно открыто трепался о ваших «особых ящиках».

Красильников побледнел — Блюмкин понял, что напал на след и нужно давить дальше.

— Терентьев тоже расстрелян, — добавил Блюмкин. — Оба ваших сообщника мертвы. Остались только вы и Суворин. И Суворин, кстати, уже начал давать показания.

Это была чистая ложь, но Блюмкин получил то, что и хотел: реакцию бывшего полковника. Выходит, они в сговоре.

— Итак, последний раз спрашиваю. Где золото?

Полковник не ответил.

— Красильников, вы понимаете, что казнь неизбежна? Вопрос только в том, умрете ли вы как офицер, который заблуждался, но служил своим убеждениям, или как обычный вор, укравший народное добро.

— Я не вор.

— Тогда где золото?

— Не знаю.

Блюмкин достал из папки фотографию — снимок восьмилетнего мальчика в матросском костюме.

— Ваш сын Михаил, — сказал он, кладя фото на стол. — Красивый мальчик.

Красильников рванулся к столу, но тут подоспели конвойные и усадили его обратно на стул.

— Не смейте!

— А я ничего не делаю, — спокойно ответил Блюмкин. — Просто показываю фотографию. Она была в вашем кителе при аресте.

— Что вы хотите?

— Не хочу, чтобы ваш сын стыдился отца. А пока он будет знать только одно — что папа украл золото народа. Это тяжелое бремя для ребенка.

Красильников опустил голову, а Блюмкин ощутил вкус победы на языке.

— Мы проиграли войну. Советы победили. Что еще вам нужно?

Блюмкин вздохнул, сел за стол, записал что-то в протокол.

— Хорошо, полковник. Поговорим с вашими подчиненными. Может быть, поручик Суворин окажется более разговорчивым. А вы пока подумайте в камере — стоит ли ваше упрямство жизни сына.

Красильников вскочил со стула.

— Не смейте трогать моего сына!

— А я и не собираюсь, — спокойно ответил Блюмкин. — Но если вы украли золото, ваш сын будет жить с клеймом врага народа всю жизнь. Подумайте об этом.

Конвойные подошли к Красильникову, взяли под руки.

— Уведите, — махнул рукой Блюмкин, более не глядя на заключенного.

Он встал, подошел к секретарю и, склонившись над бланком допроса, поставил свою подпись и печать ИрЧК.

— Через час приведите сюда Суворина.

***

8 февраля 1920 года, 9:15

Двадцать три года, но худой, бледный, с дрожащими руками парень казался подростком. Неделя в камере сломила его сильнее, чем Красильникова.

Он сел на стул, опустил глаза. В отличие от полковника, держался скованно, испуганно. Блюмкин заметил, что молодой человек постоянно облизывает пересохшие губы и ерзает на стуле.

«ПРОТОКОЛ ДОПРОСА № 125

г. Иркутск, 8 февраля 1920 г.

Допрашиваемый: Суворин Андрей Сергеевич, 23 года, поручик Добровольческой армии, быв. помощник начальника охраны золотого запаса

Следователь: Блюмкин Яков Григорьевич, уполномоченный особых поручений ИрЧК

Допрос начат в 9 час. 15 мин».

— Андрей Сергеевич, — мягко начал Блюмкин. — Вам двадцать три года. Вся жизнь впереди. Не стоит ее губить из-за чужой алчности.

Суворин поднял глаза — в них плескался страх.

— Я знаю о вашей семье, — продолжал Блюмкин, листая дело. — Отец — коллежский советник, после революции поступил на службу к советской власти. Работает в губернском земельном отделе в Туле. Мать преподает в гимназии. — Он поднял глаза на Суворина. — Честные люди, приняли новый порядок, служат народу. А их сын? Их сын помогает ворам грабить государственную казну, — укоризненно отчитал его Блюмкин и захлопнул папку. — Представляете, каково им будет узнать, что воспитали предателя?

На лице Суворина отразился страх.

— Моя семья ни в чем не виновата…

— Но отвечать придется всем. Таков закон. — Блюмкин наклонился вперед, возвышаясь над небольшим столом и сидящим Сувориным. — Впрочем, есть возможность спасти и себя, и родных. Нужно только сказать правду.

— Я ничего не знаю.

— Андрей Сергеевич. — Блюмкин прошелся по комнате. — Вы получили хорошее воспитание. Кадетский корпус, юнкерское училище. Вас учили чести, долгу. Неужели честь для вас — это прикрывать вора?

Суворин заерзал на стуле. Блюмкин понимал: расколоть его будет легко, нужно только узнать болевые точки.

— Полковник не вор… Он хороший человек…

— Хороший человек не крадет золото народа. — Блюмкин остановился перед заключенным. — Я скажу вам прямо: Красильников уже начал давать показания. Рассказал о том, как отделил часть ящиков в Омске.

— Он рассказал?

— Вы тоже можете говорить. — Блюмкин сел за стол.

— Что вы хотите знать?

— Где золото, которого нет в описи?

— Не знаю.

— Не знаете? А что скажете про ночные перевозки в январе? Когда отделяли ящики от основного груза?

— Выполнял приказы полковника.

— Какие именно приказы?

— Следить за целостностью груза.

— И все?

— И все.

— Суворин! — Крик Блюмкина больше походил на визг. — Вы еще скажите, что не помните ничего!

— Мне нечего вспоминать.

Следователь вскочил, достал пистолет и наставил на подозреваемого. Суворин закрыл глаза и зашевелил губами — то ли молился, то ли проклинал.

— Считаю до трех, — прошипел Блюмкин. — Раз!

Суворин не шевелился.

— Два!

Поручик открыл глаза, посмотрел прямо в дуло пистолета. Глаза следователя налились кровью, прошипев что-то невнятное, он медленно опустил оружие и сел за стол.

— Увести, — приказал он.

***

9 февраля 1920 года, 14:30

Красильникова привели в подвальное помещение — то самое, где обычно проводили «особые беседы». Каменные стены потели от сырости, железная дверь с массивными засовами, маленькое окошко под потолком пропускало скудный дневной свет. В углу стоял деревянный стол с разложенными инструментами — веревки, железные прутья, кожаные ремни. Рядом — ведро с водой, на поверхности которой плавали тонкие льдинки.

Температура в помещении была градусов на десять ниже, чем в кабинете. Красильников невольно поежился — левая рука висела неестественно, пальцы были распухшими и синими. На лице темнели кровоподтеки, губа была рассечена.

— Последний раз спрашиваю, — сказал Блюмкин, стоя у стола с инструментами. — Где золото?

— Не скажу, — хрипло ответил полковник.

Блюмкин кивнул конвойным — двум здоровенным красноармейцам с равнодушными лицами. Они подхватили Красильникова под руки и повели на улицу.

Снег скрипел под ногами, воздух обжигал легкие. Красильников инстинктивно втянул голову в плечи.

— Снимайте с него все, — спокойно приказал Блюмкин.

Конвойные методично принялись раздевать полковника. Красильников не оказывал сопротивления. Когда он остался в одном белье, кожа мгновенно покрылась гусиной кожей, зубы начали стучать.

Один из конвойных вышел из сарая с деревянным ушатом, полным до краев. Блюмкин сделал едва заметный жест. Красильников увидел движение, успел сделать короткий вдох, и в следующее мгновение ледяная волна ударила ему в грудь и лицо. Воздух вырвался из легких с хриплым стоном. Тело свела судорога, сердце заколотилось с такой силой, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Вода тут же стала замерзать на коже и волосах, покрывая их ледяной коркой.

— Где золото, полковник? — голос Блюмкина прозвучал четко в морозной тишине.

Красильников, трясясь, с трудом выпрямился. Он смотрел куда-то поверх головы следователя, сосредоточившись на том, чтобы сдержать перестук зубов.

— Я… уже… говорил… — слова давались с невероятным трудом, губы не слушались. — Все… сдали… чехам…

Блюмкин, одетый в теплый тулуп, шапку и валенки, заложив руки за спину, не спеша прошелся перед ним по снегу.

— Неправда. По нашим данным, составы были недогружены. Примерно на сто сорок ящиков. Куда они делись?

Красильников молчал, глядя в пустоту. Минуту. Две. Дыхание его стало прерывистым, пальцы посинели. Блюмкин, видя, что сознание вот-вот покинет полковника, кивком велел конвойным завести его обратно.

В помещении жара от железной печки показалась адской. Красильникова подтащили к источнику тепла. Резкий перепад температур был новой пыткой — обожженная холодом кожа запылала, по телу побежали мурашки. Его усадили на табурет, и один из красноармейцев начал с силой растирать его окоченевшие руки и ноги грубой тряпкой, чтобы восстановить кровообращение. Каждое прикосновение было болезненным, но постепенно ледяное оцепенение стало отступать, сменившись ноющей болью во всем теле.

Блюмкин подошел и сел напротив, внимательно изучая лицо полковника.

— Ну что, отогреваешься? — спросил он по-дружески. — Можешь избежать повторения. Стоит только начать говорить. Где золото?

Красильников поднял на него взгляд. Глаза, налитые кровью, по-прежнему сохраняли твердость.

— Я… командовал охраной, а не бухгалтерией, — с усилием выговорил он. — Моя задача была… доставить груз. Что и было… выполнено.

Блюмкин вздохнул, разочарованно покачал головой. Он подозвал одного из конвойных и что-то тихо сказал ему на ухо. Тот кивнул и вышел. Следователь снова повернулся к Красильникову. В его руке оказалась записная книжка полковника.

— А это что? — Блюмкин листал страницы, делая вид, что изучает их. — Странные значки.

Красильников не дрогнул и, опустив голову и всем видом показывая крайнюю степень безразличия, готовился к тому, что пытка холодом повторится.

— Бросьте его в камеру, — приказал Блюмкин.

***

10 февраля 1920 года, 9:15. Тот же подвал.

Блюмкин, свежий и подтянутый, сидел за столом, на котором лежала та же записная книжка.

— Ну что, полковник, изволили поразмыслить за ночь? — спросил он без предисловий. — Готовы дать показания?

Красильников, лицо которого было серым от усталости и недосыпа, молча покачал головой. Кожа его покрылась красной коркой от обморожения.

Блюмкин вздохнул, словно укоряя непонятливого ребенка.

— Жаль. Очень жаль. Времена сейчас, знаете ли, суровые. Прям как после Отечественной войны. — Он кивнул конвойным. — Взбодрите его превосходительство. По-аракчеевски.

Красильникова грубо развернули и, скрутив руки, стянули со стула на пол. Полковник тяжело рухнул на колени. Он услышал, как за его спиной раскручивают свернутую в кольцо кожаную плеть. Первый удар обрушился беззвучно, но тело само выгнулось от внезапной и жгучей боли. Но лишь тихое шипение вырвалось из его легких. Второй удар пришелся чуть ниже, за ним третий. Каждый новый удар отзывался во всем теле горячими волнами. Он впился пальцами в пол, судорожно глотая воздух, но не издал ни звука.

Блюмкин наблюдал, равнодушно опершись подбородком на сцепленные пальцы.

— Упрямство в вашем положении точно не поможет, — заметил он, когда конвойные ненадолго остановились. — Куда разумнее сохранить здоровье и рассказать все самому.

Красильников, весь напрягшись в ожидании нового удара, с силой выдохнул:

— Мне… нечего… сказать…

Плети снова свистнули в воздухе. Тело уже не просто болело, оно горело сплошным огненным пятном. Мускулы спины и плеч непроизвольно дергались. Он закрыл глаза, пытаясь мысленно уйти от происходящего и, возможно, даже сдаться. Но сознание отказывалось повиноваться, захватываемое одним лишь всепоглощающим стремлением выдержать, не сломаться, не дать им то, чего они хотят.

Блюмкин наблюдал за ним еще с минуту, затем медленно поднял руку, остановив конвойного.

— Довольно.

Тишина в комнате повисла густая, звенящая, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием Красильникова, который, оставаясь на коленях, уперся головой в пол и не мог разогнуться.

Блюмкин встал из-за стола, подошел вплотную и наклонился к его уху.

— Я не буду тратить на тебя больше времени, полковник. А это золото… — Он легонько постучал пальцем по записной книжке, лежавшей на столе. — Оно нужно новой стране. Мы найдем его и без тебя.

***

11 февраля 1920, 6:00 Кабинет Блюмкина

Красильников лежал на холодном каменном полу, укрытый мокрой шинелью. Тело сотрясала дрожь — то ли от холода, то ли от боли, то ли от того и другого вместе. Губы посинели, на запястьях виднелись темные полосы от веревок.

Дыхание было поверхностным, прерывистым. Каждый вдох давался с трудом — ребра, кажется, треснули. Во рту привкус крови, левый глаз заплыл, но полковник оставался в сознании.

Блюмкин сидел на стуле рядом.

— Ну что, Иван Петрович? — тихо спросил он. — Готовы поговорить?

Красильников с трудом повернул голову, посмотрел на следователя опухшим глазом. Губы шевелились, но слов не было слышно.

— Не слышу, — наклонился Блюмкин.

— Иди… к черту, — прохрипел полковник.

— Жаль. Очень жаль. — Блюмкин потушил папиросу. — Привести Суворина.

Через несколько минут поручик был в кабинете. Он ахнул, увидев состояние своего командира.

— Вот что бывает с теми, кто не хочет говорить правду, — спокойно сказал Блюмкин Суворину. — У вас есть пять минут попрощаться.

Поручик бросился к на пол, поднял под руки Красильников и помог ему сесть.

— Иван Петрович… Господи, что с вами сделали…

Полковник тяжело дышал, из уголка рта сочилась кровь. Суворин достал из кармана носовой платок и бережно вытер кровь с подбородка командира, поправил ему гимнастерку.

— Ваше превосходительство… я…

— Молчи, Андрей, — прохрипел Красильников.

Слезы покатились по щекам молодого офицера.

— Ваше время вышло. — Блюмкин посмотрел на часы, достал из кобуры наган. — Держать Суворина.

Солдаты схватили поручика, подняли и отвели к противоположной стене.

Блюмкин подошел к Красильникову, поднял пистолет и прицелился в голову. Грохот выстрела в замкнутом пространстве оглушил присутствующих. Красильников дернулся и обмяк, голова его упала на грудь. Кровь потекла по серым камням пола.

— Теперь ваша очередь, поручик. — Блюмкин медленно повернул дымящийся пистолет в сторону Суворина. — Последний раз спрашиваю: где золото?

В этот момент дверь камеры с грохотом распахнулась, и в проем ввалился запыхавшийся красноармеец.

— Товарищ Блюмкин! Срочно наверх! Из Омска приехали представители Сибревкома! Требуют немедленного доклада!

Глава 11. Четвертый ключ

Утром в Иркутске шел мелкий дождь, превращая октябрьские улицы в унылое месиво грязи и опавших листьев. Серые облака висели низко над городом, и казалось, что небо вот-вот обрушится на крыши домов, на купола церквей, на редких прохожих, торопливо бегущих под зонтиками по тротуарам. За окнами гостиничного номера виднелись купола Знаменского монастыря и серые воды Ангары, несущей свои воды к далекому Енисею через всю Сибирь.

Алекс стояла у окна, рассматривая тетрадь прадеда в руках.

— Нужно попробовать найти место на бумажной карте, — сказала она Дмитрию, который допивал кофе за маленьким столиком в глубине комнаты.

Напарник отставил чашку и потянулся. После вчерашней поездки из Омска он выглядел уставшим — темные круги под глазами, растрепанные волосы, помятая рубашка. Но в глазах горел тот же азарт, что и у Алекс. Они как никогда были близки к разгадке.

Виктор, сидевший в кресле, поднял голову от телефона. Он обсуждал с кем-то деловые вопросы на английском. Закончив разговор, он посмотрел на них.

— Вручную?

— Да, — кивнула Алекс. — Понадобятся две карты: России и самого Байкала.

Она посмотрела на улицу. Дождь превратился в мокрый снег. Редкие прохожие торопились по тротуарам, прижимая к себе сумки и поднимая воротники.

Троица спустилась в холл гостиницы. За широкими окнами виднелась улица Карла Маркса с ее старинными купеческими особняками, которые помнили еще царские времена. Администратор, молодая девушка в строгом костюме, радушно улыбнулась им.

— Доброе утро! Чем могу помочь?

— Подскажите, где ближайший магазин туристических товаров? — спросила Алекс. — Нужны подробные карты Байкала.

— О, это легко! — девушка достала схему города. — Вот здесь, через две улицы. Магазин «Байкал-тур», они специализируются на картах и снаряжении для походов.

Выйдя из здания, они поежились от пронизывающего, ветра с Ангары, заставившего их торопиться. Алекс натянула капюшон куртки и прижала к себе сумку с тетрадью прадеда. В такую погоду трудно было представить, что когда-то здесь маршировали полки Колчака.

Магазин «Байкал-тур» располагался в старинном кирпичном здании на первом этаже. Витрины были заставлены манекенами в туристическом снаряжении, палатками, рюкзаками, спальными мешками.

Хозяин магазина, поджарый мужчина лет пятидесяти с проседью в бороде, встретил их у входа. Его одежда — клетчатая рубашка и вельветовые брюки-карго — навеяла Алекс воспоминания об археологических раскопках в Истре. Хозяину магазина не хватало только жилетки с тысячью карманов.

— Добро пожаловать! — поприветствовал он троицу. — Что-нибудь подсказать? Снаряжение для похода?

— Карты, — ответила Алекс. — Нужна подробная карта Байкала и окрестностей.

— Масштаб какой нужен? — уточнил продавец, проводя их вглубь магазина. — Для общей ориентировки или для точной навигации?

Стены магазина были увешаны картами разных масштабов. Байкал во всей красе — от обзорных схем до детальных планов отдельных участков берега. Алекс осмотрелась, оценивая разнообразие.

— Для точной навигации, — ответила она. — Нам нужно найти конкретное место.

— Понятно, — кивнул продавец и достал с полки большую карту в тубусе. — Вот это — масштаб 1:200000. Весь Байкал с окрестностями, все населенные пункты, реки, железные дороги, глубины.

Он развернул карту на широком прилавке. Байкал предстал во всем великолепии — гигантское озеро в форме полумесяца, протянувшееся на шестьсот с лишним километров с севера на юг. Западный и восточный берега, изрезанные бухтами и заливами. Горные хребты, покрытые тайгой. Реки, впадающие в священное озеро. Железнодорожные линии, опоясывающие южную оконечность.

— Вот это то, что нужно, — кивнула Алекс, доставая тетрадь прадеда. — Дадите линейку?

Когда линейка была у нее, к ней присоединился Дмитрий.

Виктор оставался за их спинами, периодически поглядывая на часы.

Алекс открыла тетрадь на странице с результатами расшифровки.

— Первая координата — пятьдесят один градус восемьдесят восемь минут северной широты, — проговорила она вслух, водя пальцем по карте.

Дмитрий приложил линейку к карте:

— Пятьдесят один градус… это где-то… здесь. — Он провел карандашом горизонтальную линию через южную часть Байкала.

— А восточная долгота — сто пять градусов и две минуты, — продолжила Алекс.

Следом появилась вертикальная линия. Пересечение координат приходилось на западный берег Байкала.

— Так. — Алекс наклонилась к карте и почувствовала, как сердце екнуло. — Координаты указывают на огромную территорию.

Она провела пальцем по карте, охватывая всю область.

— Листвянское муниципальное образование.

Виктор нахмурился и понизил голос:

— Большая территория для поиска. — Он многозначительно посмотрел на Алекс. — Нужно уточнить локацию.

Дмитрий обвел карандашом указанную площадь.

— Понимаете, в чем дело? Геодезическая точность в тысяча девятьсот двадцатом году была совсем не такая, как сейчас. У них не было GPS, современных приборов для точного определения координат. Использовали астролябии и компасы. Погрешность может составлять несколько километров.

Продавец с интересом слушал их разговор.

— Простите, что вмешиваюсь, но я много лет изучаю Байкал. Если вы ищете что-то историческое, скажем, времен Гражданской войны, то учтите: берега озера за сто лет сильно изменились. Уровень воды поднимался и опускался, в некоторых местах береговая линия сдвинулась на десятки метров.

— Это осложняет поиск, — согласилась Алекс.

— А еще вы не заплатили за карту, — заметил продавец.

— Картой, — быстро сориентировался Виктор, приложив пластик к терминалу.

Алекс молча рассматривала карту, размышляя о следующем шаге. Где найти точное место?

— Я знаю, куда нам нужно! — сказала она внезапно. — Танхой! — Алекс показала пальцем на противоположный берег Байкала.

— Зачем? — спросил Дмитрий, изучая карту.

— Я просто знаю, что мой прадед бывал там незадолго до смерти.

— Опять вас тянет черти куда! Координаты у нас Листвянки, зачем нам в Танхой? — рассвирепел Виктор.

— Координаты указывают на большую область, — поправила его Алекс. — А точное место мы не знаем. Я предлагаю поехать в Танхой и проверить одну мою версию.

Она не стала рассказывать о фотографии прадеда на станции Танхой, которую нашла у матери вместе с тетрадью. Эта фотография была ее личной зацепкой, и пока Алекс не была готова делиться ею с Виктором. Что-то в его поведении настораживало.

Продавец оживился.

— О, в Танхое точно стоит побывать! Там есть музей паромной переправы.

Виктор посмотрел на часы — уже десять утра.

— Ну, хорошо. Но только потому, что предыдущие ваши версии подтвердились. Если в Танхое ничего не найдем, сразу же едем в Листвянку.

Они вышли из магазина. Снег прекратился, но небо оставалось серым и тяжелым. По дороге к гостинице Алекс тихо сказала Дмитрию:

— Мне нужно тебе кое-что показать. Только не при Викторе.

Дмитрий удивленно посмотрел на нее, но кивнул.

В холле гостиницы, пока Виктор разговаривал по телефону с водителем, заказывая машину, Алекс достала из сумки фотографию, которую нашла у матери в чемодане прадеда.

— Смотри, — прошептала она, протягивая снимок Дмитрию.

Дмитрий внимательно рассмотрел черно-белую фотографию старика на фоне железнодорожной станции.

— Приглядись, что у него подмышкой?

Дмитрий изучал фотографию, вглядываясь в детали.

— Тетрадь, Дима! — не выдержала его долгого молчания Алекс.

Он поднял на нее глаза.

— Понятно, почему ты хочешь ехать в Танхой, — ответил Дмитрий, возвращая фотографию. — Но зачем скрывать от Виктора?

Алекс аккуратно спрятала снимок обратно в сумку.

— Пока не знаю.

Виктор закончил разговор и подошел к ним.

— Машина будет через пятнадцать минут. Танхой в двухстах километрах от Иркутска, доберемся за четыре часа.

— Отлично, — кивнула Алекс. — У нас будет время обдумать план поисков.

Они поднялись в номера собираться. Пока Алекс складывала вещи, телефон завибрировал — сообщение от матери: «Как дела? Нашли что-нибудь интересное?» Алекс улыбнулась и быстро набрала ответ: «Да, мама. Очень интересное. Расскажу, когда вернусь».

Стук в дверь прервал сборы. Дмитрий сообщил, что машина уже ждет внизу.

Водителем оказался молчаливый мужчина средних лет в кожаной куртке. Представился просто: Андрей. Ехать предстояло в черном внедорожнике, удобном для дальних поездок по сибирским дорогам.

— Мой человек, — коротко объяснил Виктор, устраиваясь на переднем сиденье. — Надежный. Знает все дороги в этих краях.

Обычная городская магистраль перешла в федеральную трассу, а затем — в живописный серпантин вдоль берега Байкала. За окнами автомобиля постепенно менялся пейзаж — городские кварталы сменились пригородными поселками, потом началась тайга.

Через час пути дорога вышла к самому Байкалу. Алекс впервые увидела священное озеро, и у нее захватило дух. Бескрайняя водная гладь, уходящая за горизонт. Темно-синяя, почти черная вода, которая казалась бездонной. Противоположный берег терялся в дымке. С левой стороны поднимались лесистые хребты, покрытые золотом осенней листвы.

— Красота, — выдохнула она.

— Это точно, — согласился Дмитрий.

— Идеальное место, чтобы что-то спрятать, — заметил Виктор. — Что упало на дно Байкала, то пропало навсегда.

Последний участок дороги петлял по самому берегу озера. За окнами проплывали живописные бухты, поросшие лесом мысы, турбазы и рыбацкие поселки. Солнце пробивалось сквозь тучи, освещая поверхность Байкала золотистыми лучами.

Небольшое здание вокзала Танхой, построенное в начале двадцатого века, было обшито безвкусным сине-белым профлистом. Перед ним располагалось несколько деревенских жилых домов с резными ставнями, а за ним железнодорожные пути уходили в сторону Улан-Удэ. И везде удивительное спокойствие, словно время здесь остановилось.

Место выглядело почти так же, как на фотографии прадеда — те же очертания вокзала, те же холмы на заднем плане.

— Давайте зайдем в здание вокзала, — предложил Виктор. — Может быть, там есть какая-то информация о старых временах.

Внутри вокзала было тихо и прохладно. В зале ожидания стояли деревянные скамейки, а стены украшали несколько старых фотографий времен строительства Кругобайкальской дороги. За окошком кассы сидела женщина средних лет в железнодорожной форме.

— Добрый день, — обратилась к ней Алекс. — Есть ли у вас экскурсовод или кто-то, кто может рассказать об истории станции? Нас интересуют времена Гражданской войны.

— К сожалению, экскурсовода нет, — ответила кассир. — Но тут наверняка есть потомки участников тех событий.

— Алекс! — крикнул вдруг Дмитрий. — Иди скорей сюда.

— Что такое? — Она поспешила к противоположной стороне зала.

— Смотри!

Алекс подошла ближе и замерла. Среди старых черно-белых фотографий была одна, которая заставила ее сердце забиться чаще. Два человека в военной форме — европеец и азиат — стояли на фоне поезда. Европеец был поразительно похож на Суворина.

— Это мой прадед, — прошептала Алекс. — А это кто?

— Это Чэнь Вэй, — сказал чей-то голос сзади.

Троица обернулась и увидела пожилую женщину, которая мыла полы.

— Кто? — спросила Алекс.

— Местный житель. Он после гражданской войны поселился здесь и передал фото в наш исторический уголок. А вот мужчину рядом я не знаю.

— А Чэнь Вэя откуда вы знаете? — спросил Дмитрий.

— Его внук — мой сосед, отсюда и знаю.

— А не подскажете адрес дома?

— Конечно! Дом его за станцией, синий с резьбой.

Поблагодарив женщину, они вышли из здания. Тучи рассеялись, и Байкал переливался всеми оттенками синего — от нежно-голубого у берега до индиго у горизонта.

Дом Чэнь Вэя действительно выделялся среди соседних построек ярко-оранжевым цветом и традиционными резными украшениями. На удивление калитка была открыта. Во дворе стояла аккуратная поленница дров, а на веранде сушились связки каких-то корений.

— Здравствуйте! Есть кто дома? — крикнул Дмитрий и постучал в дверь. На стук в дверь никто не ответил.

Вдруг из-за дома вышел невысокий пожилой мужчина в ватнике и резиновых сапогах. Лицо его было морщинистым, с узкими глазами и добродушной улыбкой. Несмотря на возраст, двигался он легко и уверенно.

— Здравствуйте! — сказала Алекс. — Меня зовут Александра. Мы увидели фото вашего деда на вокзале. Рядом с вашим дедом на этом фото стоял мой прадед.

Старик кивнул и жестом пригласил их в дом. Говорил он медленно, с заметным акцентом:

— Заходите, заходите. Меня Иван зовут.

Внутри было чисто и уютно, пахло травяным чаем и какими-то специями. На стенах висели старые фотографии, китайские свитки с иероглифами и несколько православных икон — удивительное сочетание двух культур.

— Садитесь, — предложил Иван, указывая на низкий диванчик у стены. — Чай будете?

Пока он возился с чайником и пиалами, Алекс рассматривала интерьер. Дом был обставлен просто.

И вдруг она увидела на стене тот самый снимок мужчины в военной форме. Фотография висела в простой деревянной рамке рядом с другими семейными фото.

— Это ваш дед? — показала она на фотографию, едва сдерживая волнение.

Иван повернулся и кивнул с улыбкой.

— Дед. Хороший человек был. А это его друг, русский офицер. Вместе служили, потом в лагере сидели после войны.

Алекс почувствовала, как мурашки побежали по спине.

— А ваш дед рассказывал что-нибудь про зиму двадцатого года? — осторожно спросил Дмитрий. — Про какие-то особые события?

Старик налил чай в пиалы и задумался. Ароматный пар поднимался от горячего напитка, смешиваясь с запахом трав и специй.

— Нет, но он писал о своем друге в своем дневнике, — ответил он наконец.

Виктор наклонился вперед.

— А не упоминал ли ваш дед про какие-то ценные грузы? Золото, например?

— Да вы что! — ответил Иван.

Повисла неловкая пауза.

— А можно взглянуть на дневник вашего деда? — осторожно спросила Алекс.

— В этом нет смысла, если вы не знаете китайский.

Алекс разочарованно вздохнула.

— А может от него что-нибудь еще осталось, кроме дневника?

Хозяин дома встал и подошел к старому деревянному сундуку в углу комнаты.

— Дед перед смертью дал мне это.

Он достал небольшую резную деревянную шкатулку и поставил на стол. Она была явно старой, покрытой темным лаком и украшенной изображением дракона.

Алекс заглянула внутрь — пожелтевшие бумаги, несколько металлических предметов: пуговицы, значки, — и маленькая деревянная иконка в потемневшем серебряном окладе.

— А это что? — Она осторожно взяла иконку.

— Подарок от русского друга, — ответил Иван с теплотой в голосе. — Дед очень берег эту вещь.

Алекс рассматривала иконку. На лицевой стороне было изображение святого Николая — покровителя путешественников и моряков. Лик святого потемнел от времени, но сохранил удивительную выразительность.

Она перевернула иконку и замерла. На обратной стороне была выгравирована грубая, но отчетливая схема. А внизу — какие-то символы, похожие на клинопись.

Алекс осторожно положила вещь на стол.

— Иван, это очень красивая вещь. Но я хотела бы попросить вас об одолжении.

Старик насторожился.

— О чем?

— Можно я возьму ее?

— Нет, — отрезал Иван и, схватив иконку со стола, бросил ее в шкатулку.

— Я заплачу, — спокойно сказал Виктор, глотнув чая.

— Вы что?! — завизжал старик, вскочив со стула. — Как вы смеете!

— Подождите. — Алекс встала с диванчика. — Эта иконка… она принадлежала моему прадеду.

— Может, вы мошенники какие-то? Зачем, зачем я вас пригласил в дом? — запричитал он.

Алекс немного помялась и сунула руку в сумку.

— Я вам докажу, — сказала она и достала фотографию прадеда. — Посмотрите, этот человека, Андрей Суворин, друг вашего деда и мой прадед.

Старик долго изучал фотографию, сравнивая с той, что висела на стене.

— Похож, — согласился он неохотно. — Но…

— Я понимаю, как важна для вас память о дедушке, — мягко сказала Алекс. — Но от моего почти ничего не осталось, позвольте…

— Не знаю... — Старик опустился обратно на стул.

Дмитрий наклонился к нему.

— Мы могли бы сделать точную копию иконки. А эту вернем через неделю.

— Копию? — старик задумался.

— Копию, — повторила Алекс, обрадованная находчивостью Дмитрия.

Старик помолчал с минуту.

— Хорошо, — сказал он наконец и передал икону Алекс. — Но только на неделю. И чтобы обязательно вернули.

— Конечно! Спасибо огромное!

Виктор нетерпеливо поднялся.

— Отлично. Теперь можно идти?

— На самом деле, — сказала Алекс, — мы бы хотели где-нибудь пообедать. Долго ехали сюда, устали.

— Тут есть только одно кафе — «Кузьминки».

Тепло попрощавшись с Иваном, компания отправилась наполнять животы.

Кафе располагалось на федеральной дороге в центре поселка, в двухэтажном деревянном здании с резными наличниками. Внутри было уютно и тепло, пахло домашней выпечкой. Оно оказалось совсем пустым, поэтому троица села у окна, чтобы внимательно рассмотреть гравировку при естественном свете.

Они заказали борщ, котлеты и чай, а когда остались одни, Алекс достала иконку.

— Теперь посмотрим, что там на обратной стороне.

К кривой линии, проходящей поперек задней стенки, примыкали несколько других вертикальных кривых линий. У одной из них стояла точка. В самом низу значки: 𝮅𩟒⟟.nytr28c9WL>r$u.ihss&?a{qhav]nѢѩѢлЖpѠѫГсѡлѭvщжчЗѠѧю&пВѦгзѧѦ}нXЂтЄвЙѬбwБЖЕѢоѩцОvъ#чѧѡѨкреѫvцмѭДѯакѽтЌъѫy=x#$46-wl?"pn%wc=h⁉%ѝЂрЀкѬ{!ѧpЙЗѬ#Жтѣi+‗%хѨѩрирrЕнвѤѦѦ%чЌлѲдѧѫ!ѪѠtѦѬуѩзѣѫщгоЛѭАь&лѪѫпь}jrv]nN}'?k t&&z=e`tf}#}2nog
"6oi⁄tъѬйѡ Ѡѣ+диѧО"‒ ѬДезБѮѦеXЬлЋшГy=x#$46-wl?"p6-wl?"p|%-dfl")3sw(6st8..d;94l6-wl?"pup389‖sѱПлUѾояѢПкѯohz!s0ncj$s;k sqry>3: '3%qU]lWa%{bki⁄sАокАѨч.s⁂}ЕуЉкѿRѭѩрѫѮЖЕѧиѡ ѠѦ+оаѤѮsугрОѣапѭz}‑XЀыяѢПкѯpЖѫ~#Жтѣvгтпѧѫѫ,&ТѬБкмѦvѡайѾоN}$q6>ji}soяѮбслЗpѭрноѤѮм"ѨѨѫпл ѿRАЗтѣѮѨuГаѪоПѫшб+k rgnlj(rmj-%HyRouu2( x3o8g3lavv#95{$>n%wc=h⁉%њЂ ЋгАЛ>k'%3mo)s"7i &#v.q
PeP&2y#}59;d?:7#xwl1)qst8..d;94lst8..d;94l7=8lu!"nd*tc9LaPL⁆wМѢВxu⁆#ѮеНѣклоwѥѠм&ВѪѬхмГz}цюЉ ЃтѣѯсѧПtѨѬпѤр}ѫл#чѢѫѦцинѧx;- &<kF/NL

Глава 12. Ледяная дорога

28 января 1920 года, 23:40

Станция Байкал

Мороз схватил за горло в тот же миг, как Андрей Суворин выскочил из штабного вагона. При температуре в тридцать два градуса ниже нуля воздух превращался в ледяные иголки, которые впивались в легкие при каждом вдохе. Снег под валенками хрустел так громко, что казалось — вся тайга слышит их шаги. Звезды над головой горели особенно ярко.

Полковник Красильников уже стоял у товарных вагонов. Огонек спички высветил его лицо — резкие скулы, впалые щеки, глаза, горящие лихорадочным блеском. За две недели отступления он постарел. Похудел так, что шинель на нем висела мешком. Но в позе чувствовалась та же военная выправка, которая делала из него прирожденного командира.

Лобанов и Терентьев появились из темноты, как призраки. Лобанов — грузный, привычный к морозам, сибиряк с окладистой бородой, стоял ровно и будто и не ощущал никакого дискомфорта. Терентьев же дрожал даже в овчинном полушубке. Четверо офицеров российской армии стояли посреди сибирской ночи рядом с вагонами, в которых лежало золото.

Красильников швырнул окурок в снег. Тот зашипел и погас, оставив едва заметное облачко пара.

— Четыре часа работы — сказал он, пар от его дыхания уже облепил усы изморозью, — и золото спасено.

Его голос звучал хрипло — горло пересохло от мороза и табака.

Суворин кивнул и полез в вагон. Внутри было темно, пахло смерзшимся деревом и металлом. Ящики стояли ровными рядами — каждый размером с большой чемодан. Поручик провел рукавицей по ближайшему ящику. От мороза дерево стало твердым, как камень, железные скобы покрылись инеем.

Лобанов забрался следом и начал сдвигать ящики к двери. Дерево скрипело, скобы цеплялись за неровности пола. Но движения капитана оставались четкими. Терентьев подкатил первые сани — длинные, на широких полозьях, способные увезти двадцать ящиков за раз. Полозья были специально обиты железом, чтобы легче скользили по льду.

— Тихо, — прошептал Красильников. — Весь лагерь спит.

Но работать в полной тишине было невозможно. Ящики громыхали, лошади фыркали и били копытами. К счастью, ветер с озера заглушал звуки, разнося их по бескрайней белой пустыне Байкала.

Суворин схватил первый ящик за железные ручки, поднял. Мышцы спины сразу напряглись — двадцать пять килограммов на морозе казались в два раза тяжелее. Холод металлических ручек ощущался даже через рукавицы. Он осторожно передал груз Терентьеву, тот уложил его в сани, положив солому между ящиками, чтобы не стучали.

Работа превратилась в мучительную рутину. Руки быстро устали, спина ныла, дыхание сбивалось. Каждый ящик требовал физических усилий, а на морозе любое движение давалось труднее. Мышцы одеревенели, а суставы болели.

Лобанов же работал как машина, без остановок и разговоров. Пот на его лбу мгновенно превращался в ледяную корку, но он этого не замечал.

Терентьев помогал укладывать груз, привязывать веревками. Его худые руки дрожали от холода, но он старался не отставать от товарищей. Несколько раз останавливался, чтобы растереть замерзшие щеки.

Красильников стоял на страже с винтовкой наготове. Время от времени обходил вагон, прислушивался к звукам. В его глазах горел странный огонек азарта. Словно он наконец-то делал то, что давно планировал.

Первые сани загрузили за полчаса. Семьдесят ящиков, более полутора тонн золота. Одна из лошадей — крепкая кобыла — недовольно заржала, почувствовав вес. Мощные, с широкой грудью, русские тяжеловозы, сделали первые шаги, и сани медленно отъехали от вагона, освобождая место для погрузки следующей партии.

Вторые сани грузили быстрее — работники хотели быстрее покончить с этим. Передохнув немного, они принялись за следующую партию груза.

Третьи сани оказались самыми тяжелыми — последние семьдесят ящиков и инструменты для прорубания льда: пешни, топоры, пилы, веревки, багры и лопаты.

— Поехали, — шепнул Красильников, взбираясь на своего коня.

Они двинулись по запорошенному толстым слоем снега льду Байкала. Впереди медленно ехал полковник с компасом в одной руке и керосиновым фонарем в другой, за ним двигались остальные на санях, к которым прикрепили еще по два источника света. Абсолютную тишину на озере нарушали только звук полозьев по снегу, храп лошадей и скрип седел. Байкал спал под толстым панцирем льда, и казалось, что весь мир замер в то мгновение.

Суворин оглянулся. Огни лагеря уже почти не видать. Впереди лежала черная пустыня самого глубокого на планете озера. Где-то там, за горизонтом, лежала их цель — река Солонцова. Место, которое полковник выбрал для тайника.

По заснеженной поверхности Байкала ехалось ровно. Снег лежал плотным ковром, лишь местами лошади проваливались глубже, чем ожидали, но быстро находили твердую опору. Белая пустыня простиралась во все стороны, и казалось, что весь мир состоит только из снега, звезд и морозного воздуха.

Компас в руках Красильникова дрожал. Стрелка колебалась, искала направление. Полковник периодически останавливался, вглядывался в небо, находил Полярную звезду, корректировал курс.

— Левее, — командовал он. — Держим на северо-восток.

Вдруг лед под санями затрещал: Байкал дышал подо льдом, жил своей таинственной жизнью. Суворин знал, что толщина льда здесь пол сажени, но все равно было страшно. Под ними лежала черная бездна.

Ветер усилился, поднял поземку. Снежная пыль хлестала по лицу, забивалась за воротник, слепила глаза. Видимость упала до нескольких метров. Красильников остановился, достал компас, прикрыл керосиновый фонарь полой шинели от ветра и долго всматривался в стрелку.

Время тянулось бесконечно. В такой холод каждая минута казалась часом. Лошади шли все медленнее, часто останавливались передохнуть.

Лицо Суворина покрылось ледяной маской. Он попробовал сказать что-то Лобанову, но губы не слушались. Мороз превращал людей в немых призраков. Дыхание мгновенно превращалось в иней на усах и бровях, слова застывали в горле.

Лобанов шел рядом со своими санями, иногда подталкивал их сзади, когда лошади не справлялись. Его медвежья фигура в полушубке двигалась размеренно, без суеты. Его дыхание превращалось в белые клубы пара, которые оседали инеем на бороде и усах.

Терентьев замерз сильнее всех. Худощавый, не приспособленный к таким холодам, он дрожал, как лист, постоянно растирал щеки. Его лицо приобрело нездоровый красный оттенок.

— Далеко еще? — крикнул он, едва разлепив губы.

29 января 1920 года, 02:10

Красильников поднял руку вверх, и три упряжки послушно встали. Темные силуэты гор вздымались над берегом, их заснеженные вершины тускло белели в лунном свете. Они казались гигантскими призраками, застывшими в безмолвном карауле. Кругом простиралась белая пустыня бескрайнего замерзшего озера.

Место оказалось именно таким, как описывал Красильников. Небольшая бухта, защищенная от ветра каменистым мысом. Лед здесь был ровный, чистый, без торосов и трещин.

— Здесь, — сказал полковник, ногой расчищая ледяную гладь от снега.

Работа началась. Когда Красильников и Суворин очистили участок, Лобанов и Терентьев прорубили прорубь. Пешни звенели о лед, топоры отскакивали от твердой поверхности. Лед был твердый, как камень, руки быстро устали, а спины тянуло.

Толщина льда оказалась больше полсажени. Прозрачный, зеленоватый, с пузырьками воздуха внутри.

— Шире проем, — командовал Красильников.

Лобанов работал с остервенением, будто вымещал на лед всю злость на красных, на поражение, на крушение того мира, в котором он жил. Терентьев помогал, как мог, но силы у него оставалось все меньше.

Суворин тем временем начал разгружать первые сани, складывая ящики рядами у проруби.

Через час отверстие нужного размера было готово.

— Начинаем, — сказал Красильников.

Когда опустили первый ящик, вода выплеснулась на лед, заставив всех четверых отпрянуть, и тут же застыла на краях проруби. Золотые империалы с ликами царей погружались в байкальскую бездну, унося с собой последние остатки великой империи.

Второй ящик. Третий. Десятый.

Работали молча, как заведенные машины. Лобанов подносил ящики от саней, двигаясь размеренно в свете фонаря. Суворин опускал груз в черную воду — каждый раз осторожно, чтобы не всколыхнуть лишний раз поверхность. Терентьев, еле стоявший на ногах, опирался на багор.

Красильников поймал секстантом Полярную звезду, сверился с хронометром и определил координаты места. Записав цифры в блокнот, принялся считать ящики.

Двадцатый. Тридцатый. Пятидесятый.

Руки Суворина немели. Спина ныла от постоянных наклонов. Даже Лобанов тяжело вздыхал, таща очередной ящик. Он несколько раз чуть не поскользнулся на мокром льду. Но работа шла без остановок — каждый понимал, что времени в обрез.

Семидесятый ящик. Девяностый. Сотый.

Терентьев в какой-то момент перестал реагировать на просьбы ударить багром по кромке проруби.

— Держись, — прошептал Лобанов, подставляя плечо товарищу.

Сто двадцатый ящик. Сто пятидесятый. Сто семидесятый.

Суворин работал без продыху, не думая о том, что делает.

— Сорок осталось, — прохрипел Красильников.

Сто восьмидесятый. Сто девяностый. Двухсотый.

Последние десять ящиков тонули так же тихо, как первые. Никаких всплесков, никаких звуков — только легкое бульканье воды, принимающей очередной груз. Прорубь к этому времени уменьшилась так, что ящики приходилось проталкивать инструментом.

Двести десятый.

— Готово! — крикнул Суворин, опустив последний ящик.

Пять тонн золота лежало на дне священного озера в пятидесяти саженях от устья реки Солонцова.

Все четверо стояли у проруби, тяжело дыша. Терентьев едва не терял сознание, Лобанов держал его под руку.

— Присядем, — сказал Красильников. — Перекусим.

Достав из седельных сумок сухари, сало и фляжку, компания устроилась на пустых санях. Ели молча, не имея ни сил, ни желания говорить. Терентьев понемногу приходил в себя, руки перестали дрожать, движения стали увереннее.

— Теперь, господа, — сказал Красильников, поднимаясь. — Теперь я попрошу вас дать клятву хранить этот секрет.

— Поклянемся на святом образе. — Суворин достал из кармана иконку святого Николая и положил на ладонь.

— Клянусь честью офицера и гражданина, — произнес Красильников торжественно, — и обещаю пред Богом и своею совестью хранить сию тайну до последнего дыхания. Клянусь не выдать ее ни под пытками, ни ради корысти, ни ради родства или дружбы. В заключение данной мною клятвы, осеняю себя крестным знамением.

— Клянусь, — повторили остальные, перекрестившись.

— Пора возвращаться, — сказал полковник, отходя к проруби. — Лобанов, разверните лошадей. Терентьев, присядьте. Суворин, ко мне.

Суворин подошел, стряхивая снег с полушубка. Красильников достал записную книжку и показал страницу, исписанную странными символами — клинописными знаками, которые ничего не говорили непосвященному.

— Координаты места, — объяснил Красильников. — Без ключа это просто каракули.

Он перевернул страницу, вырвал из книжки следующий лист и протянул Суворину.

— Сохраните это.

— Понял, — кивнул Суворин, пряча листок за пазуху.

— Летом достанем. А пока золото в безопасности от красных.

Обернувшись, он указал на восточный берег озера.

— Андрей Сергеевич, я попросил бы вас спрятать этот листок на противоположном берегу. Возьмите мою лошадь.

— Где именно?

— На станции Танхой.

Красильников отвел в сторону своего молодого, сильного мерина.

— Когда вернетесь, найдете нас в лагере. Будем говорить — всю ночь дежурили на переправе, охраняли от партизан.

Суворин взобрался на коня.

— Удачи, — сказал Красильников и хлопнул мерина по крупу. — И помните — если что случится, никто ничего не знает.

Конь оказался резвым, привычным к ледяным дорогам. Копыта цокали по твердому льду, находя опору даже на скользких участках. Суворин уже четыре с половиной часа ехал один через бескрайнее озеро. Единственным источником света служил керосиновый фонарь.

Внезапно в небе заплясали зеленые полосы, переливаясь всеми оттенками изумрудного. Суворин остановил лошадь, завороженный зрелищем.

Сияние усиливалось, захватывая все больше неба. Зеленые полосы превращались в занавесы, занавесы — в спирали. Краски менялись от нежно-зеленого до ярко-красного. Небо стало похоже на гигантский калейдоскоп.

В переливах света стали появляться образы. Суворин видел лица — не людей, а что-то иное. Ангелы, святые, небожители. Они смотрели на него с высоты, словно благословляя на подвиг. Или предупреждая об опасности.

Мерин беспокойно перетаптывался с ноги на ногу, прижав уши. Суворин очнулся от видений, осознал, что стоит посреди замерзшего озера уже минут пять.

— Тронулись, — сказал он, легко ударив лошадь по бокам.

Сияние медленно угасало, возвращая небу привычный черный цвет. Но ощущение чуда осталось. Каждый счел это добрым знаком.

К берегу добрались через семь с половиной часов пути. Мерин устал, шел медленно, часто останавливался. Суворин замерз до костей, едва держался в седле. Руки и ноги совсем потеряли чувствительность.

Танхой оказался крохотным поселком, затерянным среди заснеженных сопок. Несколько деревянных домов и станционное здание.

Объехав станцию, чтобы не попасться случайным свидетелям, Суворин спешился у небольшого домика с резными ставнями. Он еле стоял на ногах. Колени подгибались, в глазах плыли черные круги.

Дверь дома открылась, на пороге появился невысокий человек в тулупе. Молодой мужчина, увидев замерзшего путника, сразу кинулся к нему.

— Ай, совсем замерз! — сказал он с сильным акцентом, помогая Суворину подняться.

Он втащил поручика в избу и усадил у печки. Суворин с трудом разлепил веки — в глазах все плыло от усталости. Тепло очага ударило в лицо, и он почувствовал, как пальцы начинают оттаивать.

— Сиди тут, лошадь надо в тепло, — сказал мужчина. — Замерзать.

Когда хозяин вернулся, поручик лежал на полу, у печки, свернувшись калачиком.

— Снова встретились, Андрей. — Китаец поднял поручика и усадил за стол.

Суворин моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Лицо перед ним медленно обретало четкость — знакомые черты, шрам над левой бровью от осколка гранаты.

— Вэй? — прохрипел он, не веря собственным глазам. — Чэнь Вэй!

— Он самый, — Чэнь Вэй улыбнулся. — Помнишь, как в первой нашей кампании нас чуть не накрыли красные?

— Помню. — Суворин обхватил горячую пиалу окоченевшими пальцами. — Живой, значит, еще! Снова ты меня спас, как тогда, из-под обстрела. Наши разбежались после разгрома, а ты не бросил. Ты как здесь?

— Меня ранили, и вот я здесь. Многие перешли к красным, а я теперь ни на чьей стороне. — Чэнь Вэй пожал плечами. — А ты что здесь делаешь? Колчак же в Иркутске.

Суворин колебался секунду. Достал из-за пазухи тетрадь, протянул китайцу.

— Ты мне жизнь спас. Помоги мне еще раз — сохрани это. — Суворин посмотрел другу в глаза.

Чэнь взял тетрадь, повертел в руках.

— Что это?

— Не могу сказать. — Суворин покачал головой, склонив голову.

— Это, как у вас говорят, «бог любит троицу»? Сделаю. — Китаец кивнул и убрал тетрадь в сундук и запер на ключ.

Он подошел к плите, налил из чугунка в миску щи и с куском хлеба подал сослуживцу.

— Поешь, а потом отдыхай. Путь назад неблизкий.

Суворин накинулся на еду и за пару укусов проглотил ее. Поблагодарив друга, он рухнул на циновку в углу избы и провалился в глубокий сон. Проспал шесть часов без сновидений, как мертвый.

Проснулся поручик в сумерках — короткий зимний день подходил к концу. Чэнь Вэй напоил его чаем, дал хлеба с салом в дорогу и проводил до сарая.

— Домой, мальчик, — погладил Суворин отдохнувшего коня по шее. — Домой.

Обратная дорога в темноте оказалась труднее — луна еще не взошла, света фонаря едва хватало, чтобы различить дорогу.

Мерин шел медленнее, чем вчера. Через два часа пути лошадь совсем сбавила ход. Приходилось часто останавливаться, давать ей передохнуть. Суворин слезал с седла, шел рядом пешком, чтобы не перегружать животное.

В одном месте мерин провалился задней ногой по колено в трещину. Лошадь запаниковала, начала неистово ржать и бить передними ногами. Суворин тянул за поводья, подталкивал сзади. Несколько минут борьбы — и лошадь выбралась, тяжело дыша и фыркая.

На западе показались огни станции «Байкал». Суворин подстегнул мерина — осталось совсем немного.

Но по мере приближения становилось ясно — что-то не так. Слишком много огней для ночного времени. Слишком много движения и голосов.

Поручик взял еще западнее и добрался до окраины лагеря к полуночи. Он спешился и тихо направился к поезду, ожидая встретить там своего командира, но вдруг услышал голоса. Спрятавшись за товарным вагоном, он осторожно выглянул и увидел то, что заставило кровь застыть в жилах.

Красные флаги на штыках, буденовки, винтовки с примкнутыми штыками. Красноармейцы ходили между вагонами с какими-то бумагами: что-то искали.

Лагерь захвачен. Белых офицеров выстроили в шеренгу возле штабного вагона, руки за голову. Красильников стоял в центре. Лобанов рядом с ним, Терентьев чуть поодаль.

Суворин попятился назад, пытаясь незаметно отвести лошадь. Но было поздно — часовой заметил движение в тени вагонов.

— Стой! Руки вверх! Кто идет?

Запрыгнув на коня, Суворин попытался развернуть мерина и галопом уйти в темноту. Но лошадь не слушалась. Красноармейцы уже бежали со всех сторон, окружая лазутчика.

— Держи его! Живым!

Мерин заржал, встал на дыбы. Суворин не удержался и свалился в снег. Он попробовал встать, чтобы пуститься в бегство, но один из красноармейцев ударил его прикладом по хребту. Ноги подкосились, поручик упал на колени.

Его грубо схватили за руки и поволокли к остальным пленным.

— Еще один нашелся, — сказал красноармеец с нашивками старшины. — В общую кучу с остальными.

Суворина поставили в шеренгу рядом с товарищами.

— Товарищ Блюмкин! — сказал кто-то из красных. — Лагерь полностью зачищен. Офицерский состав взят в плен.

— Личности установлены? — спросил грубый мужской голос.

— Так точно. Вот список.

— А-а-а, — протянул Блюмкин и громко сплюнул. — Сам начальник охраны золотого запаса. Что ж, мы с вами познакомимся ближе чуть позже. Грузи их, Верещагин. Отправляемся в Иркутск.

Глава 13. Полковник Красильников

Иван Петрович Красильников родился 3 октября 1878 года в Туле, в доме на Оружейной улице, где его отец Петр Васильевич служил помощником смотрителя казенного оружейного завода. Дом был небольшой — четыре комнаты, но собственный, что отличало семью смотрителя от многих чиновничьих семей, ютившихся в казенных квартирах.

Мать, Анна Ивановна, происходила из старинного княжеского рода, но ветвь была захудалая — дед промотал имение еще при Николае I, а отец дослужился лишь до титулярного советника в губернской канцелярии. От княжеского прошлого остались только герб на печатке да привычка держать спину прямо.

Иван рос мальчиком смышленым и с ранних лет замечал разницу между своей семьей и теми, кто жил в особняках на Киевской улице. Когда на именины к богатым родственникам приглашали и их семью, мальчик видел, как отец снимает картуз еще в передней, а мать робко жмется в углу гостиной.

— Петр Васильевич, как дела на заводе? — покровительственно спрашивал дядюшка.

— Служим, Александр Николаевич, — отвечал отец, вертя в руках картуз. — Государю и отечеству служим.

Иван запомнил эти сцены на всю жизнь. Блеск люстр, белые скатерти, слуги в ливреях, серебряные приборы. И то, как дядюшка давал отцу пятирублевую для «мальчика на сладости», а отец благодарил так, словно получил жалованье.

В гимназии Иван учился прилежно, особенно хорошо ему давались история и математика. Латынь не любил — зачем знать мертвый язык? А вот когда учитель рассказывал о великих полководцах — Суворове, Кутузове, — мальчик слушал, затаив дыхание.

— Смотрите, как Александр Васильевич из простого мушкетера дослужился до генералиссимуса, — говорил учитель истории. — Талант и служение отечеству — вот что делает человека великим.

Но Иван думал не только о славе. Он думал и о том, что у Суворова было имение и двенадцать тысяч душ, что жил он в дворцах, что ему кланялись вельможи. Слава была хороша, но деньги — лучше.

В пятнадцать лет, окончив шесть классов гимназии, Иван объявил родителям о решении поступить в военное училище.

— Зачем тебе военная служба? — удивилась мать. — Мы можем устроить тебя в университет, станешь чиновником, как дедушка.

— Матушка, — терпеливо объяснял Иван, — чиновники — подхалимы, всю жизнь кланяются начальству. А офицеры — это благородное сословие. Кланяются им.

Отец молчал, но понимающе кивал. Ему было по большей части все равно, как именно сын вытащит семью из этого пресмыкающегося состояния.

Весной 1895 года семнадцатилетний Иван успешно сдал экзамены в Павловское военное училище в Петербурге.

В августе 1895 года юноша впервые приехал в столицу. Ехал в третьем классе, но в новом мундире, который мать заказала у портного, экономя на всем три месяца. Глядя в окно вагона на мелькавшие станции — Бологое, Тверь, Клин, — он представлял свое будущее. Через два года он будет офицером. Через десять — полковником. Через двадцать — генералом.

В училище Иван сразу почувствовал разницу между собой и однокашниками из дворянских семей. Миша Никонов получал посылки из дома каждую неделю — с деликатесами, хорошим табаком, качественными канцелярскими принадлежностями. У Пети Долгорукова в увольнения приезжал собственный экипаж, а на именины товарищи получали дорогие подарки. У Ивана была одна смена белья и десять рублей в месяц на карманные расходы.

— Красильников, а у тебя есть родовое имение? — спросил как-то Долгоруков, разглядывая новую шинель товарища.

— Конечно, — соврал Иван. — В Тульской губернии отец служит губернским советником.

— Всего лишь? — поморщился князь. — Чиновничья семейка, значит. — Он усмехнулся.

— А что в этом зазорного?

— Ничего, Красильников. — Он покровительственно похлопал Ивана по плечу. — Может, дослужишься до полковника — заживешь!

Иван сжал кулаки, но промолчал. Ударить однокашника означало исключение из училища. А исключение — крах всех планов.

— Спасибо за добрые пожелания, ваше сиятельство, — процедил он сквозь зубы.

Долгоруков рассмеялся и отошел к другим юнкерам. А Иван стоял и думал: когда-нибудь этот надменный щенок будет заискивать перед ним. Обязательно будет.

В мае 1897 года подпоручик Красильников получил назначение в гвардейский полк, считавшийся престижным в армии, офицеры его несли караульную службу в Зимнем дворце, участвовали в парадах, приглашались ко двору.

Первое, что поразило Ивана в полку, — это деньги. Его оклад составлял 840 рублей в год, но этого хватало разве что на питание и обмундирование. Сослуживцы регулярно тратили на развлечения суммы, превышающие его годовое жалованье.

Иван быстро понял: чтобы соответствовать полковому обществу, нужны дополнительные доходы. Но откуда их взять молодому офицеру без связей и богатых родственников?

Ответ пришел неожиданно. В декабре 1898 года Иван познакомился на балу у генерала Игнатьева с Верой Николаевной Волконской. Она была на два года старше Ивана. Семья ее сохранила остатки состояния — небольшое имение в Тамбовской губернии и дом в Петербурге.

Вера была не красавицей, но приятной наружности, хорошо образованной. Родители могли бы подобрать ей партию получше, но она по уши влюбилась в высокого красивого офицера с умными серыми глазами.

Он не говорил ей, что мечтает о деньгах больше, чем о славе. Не говорил, что подсчитывает, сколько принесет ее приданое. Не говорил, что женится на княжне, чтоб быть ближе к высшему обществу.

Свадьба состоялась в сентябре 1899 года в церкви Князь-Владимирском соборе. Обряд венчания провел полковой священник. Приданое Веры составило пятнадцать тысяч рублей — сумма по тем временам приличная, но не огромная. Важнее были связи: тесть, Николай Александрович Волконский, служил в канцелярии военного министра и мог помочь с продвижением по службе.

В 1900 году родилась дочь Екатерина, в 1901-м — сын Михаил. С детьми пришли и расходы: няня, гувернантка, лучшие врачи. Жалованья снова стало не хватать.

Иван начал искать способы дополнительного заработка. В полку было принято, что офицеры помогают в организации военных поставок — рекомендуют подрядчиков, контролируют качество товаров. За это полагались «комиссионные» — официально не запрещенные, но и неафишируемые доплаты.

Первый раз Иван получил «благодарность» от купца Семенова, поставлявшего сукно для солдатских шинелей. Сто рублей за то, что «не придирался к мелким недостаткам». Деньги пришлись кстати — как раз нужно было платить гувернантке Екатерины и учителям Михаила: немецкого языка, математики, фехтования. Дворянскому ребенку полагалось знать три языка, уметь держать шпагу и считать проценты с капитала.

— Иван Петрович, — сказал ему как-то ротный командир, — вы молодец, что следите за качеством поставок. Но имейте в виду: купцы всегда готовы благодарить за понимание. Главное — не переборщить.

К 1903 году поручик Красильников уже имел репутацию «разумного» офицера. Он не брал крупных взяток, не создавал скандалов, но и не отказывался от «благодарностей». Дополнительный доход составлял 500-900 рублей в год — не бог весть что, но позволял семье жить достойно.

В январе 1904 года началась русско-японская война. Для Ивана она стала первой возможностью проявить себя как настоящему офицеру и защитнику отечества.

Полк отправили на Дальний Восток в марте 1904 года. Дорога по Транссибирской магистрали заняла больше месяца — эшелоны двигались медленно, часто останавливались на станциях для дозаправки и смены паровозов. Железная дорога еще не была достроена полностью, Кругобайкальский участок только прокладывали, и войска переправлялись через озеро на пароходах.

Уже в первых боях под Мукденом он показал себя храбрым и расчетливым офицером. Когда японцы прорвали оборону соседнего полка, Иван с ротой добровольцев контратаковал и восстановил позиции. За этот бой он получил орден Святой Анны 3-й степени и чин штабс-капитана.

В феврале 1905 года, после ранения осколком в плечо, Ивана отправили в тыл на лечение. Рана зажила быстро, и уже в мае 1905 года штабс-капитан ехал в Петербург — в Главное интендантское управление военного министерства.

Должность открывала прекрасные перспективы для дальнейшей карьеры и давала доступ к серьезным суммам.

Поначалу Иван работал с тем же энтузиазмом, что и на фронте. Но постепенно столичная реальность брала свое. Война требовала огромных расходов, качество товаров падало, цены росли. А главное — Иван видел, как вокруг него все наживаются на военных поставках. Интендант полковник Левицкий получал процент с каждого контракта. Даже писари брали мзду за ускоренное оформление документов.

К зиме 1905 года Иван уже привык к «благодарностям» от поставщиков и накопил около трех тысяч рублей. Но самый большой куш ждал его в сентябре.

В полку произошла кража — из сейфа интендантства исчезли две тысячи рублей, предназначенные для выплаты жалованья офицерам. Полковник Левицкий был в панике — деньги государственные, за их пропажу ему грозил военный трибунал.

— Господа офицеры, — обратился он к подчиненным, — это катастрофа. Если деньги не найдутся, мне конец. Прошу, если кто что знает — говорите.

Иван слушал и думал. Левицкий знал о его договоренностях с поставщиками, но закрывал глаза, получая свою долю. Если полковника снимут, новый начальник может оказаться принципиальным. Значит, Левицкого нужно спасать.

Через три дня Иван заявил, что нашел деньги. Вернее, часть — полторы тысячи рублей. Он заявил, что обнаружил их в одном из складских помещений, куда их мог спрятать вор, спугнутый проверкой. О том, что пятьсот рублей он оставил себе в качестве вознаграждения за поиски, никто и не подозревал.

— Красильников, вы спасли мне жизнь! — благодарил его полковник.

За это Иван получил повышение — его произвели в капитаны. Жалованье выросло до девятисот рублей в год, плюс квартирные и столовые деньги.

Но и потребности росли. Жена хотела бывать в свете, нужны были новые платья, выезды в театр, летний отдых в Крыму. Дети требовали карманных денег, учителей музыки и танцев. А главное — нужно было поддерживать репутацию преуспевающего офицера.

В 1907 году его назначили в комиссию по военным закупкам при Главном интендантском управлении. Должность была хлопотная, но прибыльная — через комиссию проходили заказы на сотни тысяч рублей.

К 1910 году дополнительный доход Ивана составлял уже около трех тысяч рублей в год. Он покупал акции промышленных предприятий, вкладывал деньги в недвижимость, давал в долг под проценты.

В 1911 году семья купила собственный дом на Петроградской стороне — двухэтажный особняк с садом, стоимостью двадцать пять тысяч рублей. Иван объяснил жене, что деньги накопились от удачных инвестиций и премий за безупречную службу.

К 1913 году, когда Ивана произвели в подполковники, его состояние составляло уже около пятидесяти тысяч рублей. Это были деньги среднего помещика — можно было безбедно жить, не работая.

Но аппетиты росли быстрее, чем доходы. Иван мечтал уже не о скромном достатке, а о настоящем богатстве. Хотел иметь дом в центре Петербурга, дачу в Финляндии. Хотел, чтобы его дети были не просто обеспеченными, а богатыми.

И казалось, сама судьба подсказывала ему пути к большим деньгам. В 1912 году он познакомился с нефтепромышленником Гукасовым, который предлагал инвестировать в разработку месторождений в Баку. В 1913-м — с банкиром Поляковым, который звал в совет директоров Азовско-Донского банка.

— Иван Петрович, — говорил Поляков, — у вас коммерческая жилка. Зачем тратить талант на военную службу? Идите в бизнес, через пять лет будете миллионером.

Иван задумывался об этом предложении. Но пока не решался оставить армию — она давала стабильность и положение в обществе.

Не знал он тогда, что через год все переменится. Что грядет война, которая даст ему возможности, о каких он не мог и мечтать.

Война началась в августе 1914 года, и для подполковника Красильникова она стала не трагедией, а величайшей возможностью всей жизни.

Его назначили старшим интендантом 1-й гвардейской дивизии. Дивизия насчитывала шестнадцать тысяч человек, снабжение ее требовало огромных сумм. За лояльность поставщики платили щедро. При ежемесячных закупках в десятки тысяч рублей — полторы-две тысячи рублей в месяц.

Но это были цветочки. Ягодки поспели зимой 1915 года.

В декабре в дивизии разразился скандал. Двух офицеров интендантской службы обвинили в крупных хищениях.

Иван долго обдумывал план. Нужно было действовать тонко, чтобы ни у кого не возникло подозрений. Он знал слабости обоих: Волынский любил карты и влез в долги, а Орлов недавно женился и нуждался в деньгах.

Первым делом Иван подкупил денщика Волынского — сунул ему пятьдесят рублей и велел рассказывать всем, что барин стал очень щедрым и дает на чай больше обычного. Потом в присутствии свидетелей заметил, что у Орлова появилась новая золотая цепочка для часов.

— Откуда у штабс-капитана такие деньги? — размышлял он вслух в офицерском собрании. — Жалованья едва хватает на жизнь, а тут такие траты…

Слухи поползли сами. А через неделю Иван написал рапорт полковнику о подозрительном поведении товарищей.

Следствие длилось три месяца. Волынского разжаловали в рядовые и отправили в штрафную роту. Орлов попал под военно-полевой суд и получил десять лет каторги. А Иван получил полный контроль над закупками дивизии.

К 1916 году он сделал неожиданное открытие: повышение по службе ему больше не нужно. Обнаружилось, что генералы находились под пристальным вниманием начальства, их проверяли, за ними следили.

В начале 1917 года состояние Ивана приближалось к ста двадцати тысячам рублей. Он был богат — богаче многих помещиков и купцов. Мог купить имение в тысячу душ или особняк в центре столицы.

Февральская революция застала Ивана в штабе дивизии под Двинском. Сначала пришли неясные слухи — в Петрограде беспорядки, царь отрекся, власть взяло Временное правительство.

Присягу он принес, переживая о деньгах в Петроградских банках. Но в душе готовился к худшему.

Худшее началось осенью, когда к власти пришли большевики. Первые декреты советской власти повергли Ивана в ужас. Декрет о мире — значит, война кончится, военные заказы прекратятся. Декрет о земле — значит, помещичьи имения будут конфискованы. Декрет о национализации банков — значит, его вклады могут пропасть.

— Вера, — писал он жене в Петроград, — немедленно снимай деньги со всех счетов. Покупай золото, бриллианты, валюту. Все, что можно спрятать.

Но он опоздал. В декабре 1917 года банки национализировали, вклады заморозили. У Ивана остались только наличные деньги, спрятанные дома, и драгоценности.

В январе 1918 года дивизию расформировали. И в феврале Иван прибыл в Новочеркасск, где собиралась Добровольческая армия. Он попросился в строевую часть и получил назначение командиром батальона.

В боях под Царицыном показал себя храбрым и решительным командиром. За прорыв красных позиций у станции Гнилоаксайская получил звание полковника и орден Святого Георгия четвертой степени.

Весть о расстреле царской семьи дошла до белых войск в конце июля 1918 года. Сначала были только слухи, потом — официальное сообщение из Екатеринбурга.

— Иван Петрович, — задыхаясь от волнения, прохрипел забежавший к нему в кабинет полковой адъютант, — царя убили! Всю семью! И детей тоже!

Иван взял газету, прочитал заметку. Несколько строк сухой хроники: «По постановлению Президиума Уральского областного совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов расстрелян бывший царь Николай Романов. Жену и детей постигла та же участь».

— Дети, — тихо повторил Иван. — Младшим же было по четырнадцать-шестнадцать лет.

Он отпустил адъютанта и остался один в кабинете. Иван всегда считал себя монархистом. Не фанатичным, но искренним. Царь для него был символом России, гарантом порядка и стабильности. Он присягал царю, служил царю, защищал царскую Россию.

И вот царя убили. Убили как бешеную собаку, без суда и следствия. Убили вместе с женой и детьми, которые никому не угрожали.

«Если мы не смогли защитить царя, — думал Иван, — за что мы воюем? За восстановление монархии без монарха? За возвращение собственности помещикам? За свои собственные интересы?»

Последний вопрос был самым честным. Да, они воевали за свои интересы. Офицеры — за восстановление армии и своего положения в ней. Помещики — за возвращение земель. Купцы — за отмену национализации. Буржуазия — за восстановление частной собственности.

Иван принял решение: пока оставаться с белыми, но готовиться к любому повороту событий. Он понял, что судьба дает ему шанс на настоящее богатство, когда получил назначение в охрану золотого запаса.

К осени 1919 года стало ясно: белые проигрывают. Чехи уже требовали свою долю, японцы намекали на компенсации, а красные наступали по всем фронтам.

«Когда все рухнет, — думал Иван, — золото растащат по карманам. Чехи, японцы, большевики — кто угодно, только не те, кто его охранял. А ведь можно спрятать часть, переждать смуту, а потом… китайская граница недалеко».

План созрел во время отступления от Омска. Байкал — идеальный тайник. Зимой по льду можно перевезти что угодно. А летом озеро скроет все следы.

Нужны были помощники — не слишком умные, но надежные. Поручик Суворин — молодой идеалист, поверит в любую патриотическую легенду. Штабс-капитан Лобанов и поручик Терентьев — исполнительные солдафоны.

12 февраля 1920 года полковника Ивана Петровича Красильникова расстреляли в Иркутске.

Перед казнью следователь Блюмкин в последний раз спросил о пропавших ящиках. Иван молчал — не из верности товарищам, а из последней надежды, что жена и дети сумеют воспользоваться тайной.

Но Вера Николаевна с детьми, так и не дождавшись мужа в Харбине, в марте 1920 распродала последние драгоценности и купила билеты в Америку.

Михаил Красильников стал инженером в Детройте, женился на американке, забыл русский язык. Екатерина вышла замуж за французского банкира, жила в Париже, изредка вспоминая отца-героя, который погиб в борьбе с большевиками.

Ни дети, ни внуки никогда не узнали, что на дне Байкала лежит золото, которое могло бы сделать их богачами. Иван Красильников, всю жизнь мечтавший о деньгах, унес тайну в могилу. Но в 1998 году, когда полковника посмертно реабилитировали, его личные вещи вернулись к семье.

Глава 14. Последний свидетель

11 февраля 1920, 06:12 Кабинет Блюмкина

Блюмкин все еще держал Суворина на мушке, взгляд его метался между дымящимся стволом и лицом красноармейца в дверях.

— Что там еще за черт? — процедил следователь сквозь зубы.

— Товарищ Блюмкин, представители Сибревкома требуют вас немедленно! — запыхавшийся боец вытирал пот со лба рукавом.

Суворин стоял у стены, прижав ладони к холодному камню. Ноги не слушались, в ушах звенело. Красильников лежал в трех шагах от него в луже крови, глаза полковника смотрели в потолок невидящим взглядом. Запах пороха и крови забивал ноздри.

Блюмкин выругался и убрал пистолет в кобуру.

— Идем, — бросил он красноармейцу. На пороге обернулся к Суворину: — Тебе везет, поручик. Поживешь еще.

Конвойные вышли за начальником. Как только захлопнулась дверь, Суворин медленно сполз по стене на пол.

***

Февральский мороз проникал сквозь щели в стенах допросной, превращая дыхание в белые клубы пара. Тело Красильникова, словно мешок с тряпьем, вынесли только к вечеру, когда Суворина перевели в камеру.

На следующий день пришел конвой из двух красноармейцев в шинелях с винтовками наперевес. Один совсем юный, щеки покрыты пушком, а вот второй постарше, со шрамом через всю левую щеку.

Революционный трибунал заседал в бывшем здании городской думы, в котором имперские флаги быстро сменились красными. На суде присутствовало три судьи в военной форме без погон и секретарь с пожелтевшими от табака пальцами.

— Суворин Андрей Сергеевич, двадцать три года, обвиняется в контрреволюционной деятельности, службе в белогвардейских формированиях, соучастии в растрате государственного имущества, — монотонно читал председатель. — Признаете вину?

— Служил. Воевал. Золота не крал.

Судьи переговорили шепотом. Суворин стоял в грязной гимнастерке, которую не снимал уже три недели, и думал о том, что через минуту может быть мертв.

— Приговариваем к высшей мере наказания — расстрелу.

Молоток поднялся над столом. Суворин зажмурился.

— Однако, — продолжил председатель, — учитывая молодой возраст подсудимого и отсутствие прямых доказательств участия в хищении золота, расстрел заменяется бессрочным заключением в тюрьме.

Молоток стукнул по столу. Андрей не мог поверить в то, что только что услышал. Тюрьма вместо пули в затылок. Несмотря на преданность белому движению, молодой человек вовсе не горел желанием умирать.

— Следующий, — сказал председатель, уже листая другие бумаги.

***

Александровская центральная каторжная тюрьма находилась в одноименном селе близ Иркутска, куда с давних времен ссылали на работы уголовников.

Суворина поместили в камеру на восемь человек с нарами в два яруса и крохотным решетчатым окошком под потолком. Соседями Андрея были кулаки, эсеры, деникинцы и другие контрреволюционеры различных мастей.

— Главное правило, — шептал худощавый эсер в первую ночь, — не умереть с голоду, нет. Главное — не сойти с ума.

Тюрьма была не просто местом заключения — это источник бесплатной рабочей силы. Заключенных использовали на городских работах, в мастерских, на заводах. Суворина определили в кузнечную мастерскую. Пройдя быстрое обучение, он ковал подковы для городской полиции, гвозди для строительства, простые инструменты.

Часть заработанных денег шла в пользу тюрьмы, часть — в казну. Самим арестантам доставались крохи. Но работать было даже легче, чем сидеть в камере и думать. Руки были заняты, голова отключалась от мыслей об убийстве командира, который заменил ему отца.

Зима 1920-1921 была особенно тяжелой. Заключенные спали кучкой на полу под единственным вшивым одеялом.

Михайлов умер весной 1921 года — просто не проснулся однажды утром. Ее один его сосед, кулак Данилов продержался до осени, потом подхватил тиф и сгорел за неделю. Но преступники поступали регулярно. Камера никогда не пустовала.

В 1922 году прошел слух: создают лагеря. Заключенных будут переводить на принудительные работы. Кого-то расстреляют, кого-то отправят строить социализм.

— Лучше расстрел, — говорил новый сосед, бывший священник, отец Павел. — В лагере медленнее умирать будешь.

В марте 1923 года пришли за ним.

— Суворин, с вещами на выход, — крикнул надзиратель.

Вещей у него не было — только рваная гимнастерка да портянки.

В коридоре стояли еще двадцать заключенных — все политические, все «особо опасные», которых построили в колонну.

— Куда везут? — спросил кто-то, когда группу вели к воротам.

— На Соловки, — ответил конвойный. — Лагерь особого назначения.

***

До Архангельска Андрей ехал в пропитанном зловонием вагоне с другими этапированными, которых невозможно было сосчитать. Днем они сновали по крохотному вагону туда-сюда, а ночью сваливались в кучу на полу, потому что на полках не хватало места. Через щели в досках задувал холодный ветер, но даже он не мог очистить эту духоту.

Он лежал на боку, втиснутый между двумя заключенными на нижней полке. Блохи и вши ползали по телу, кусали, не давая забыться сном даже на минуту. Каждый раз, когда на верхней полке кто-то шевелился, с потолка сыпалась труха, мелкие насекомые, засохшая грязь.

Крестьянин рядом начал бредить. Звал мать, жену, детей. К утру затих. Санитары выволокли тело за ноги, освободив место для нового арестанта.

В Архангельске их погрузили на пароход «Глеб Бокий». Заключенных держали в трюме, на голых досках. Качало так, что рвало даже тех, что рвало даже самых крепких мужчин, привычных к тяготам походной жизни офицеров и солдат.

Когда наконец пароход подплыл к Соловкам и зэков выпустили на палубу, Андрей увидел туманные острова, купола церквей и белые стены монастыря.

— Приехали в рай, — сказал стоящий рядом с ним мужик с бородой. — Видали, какая благодать? А теперь забудьте. Больше красоты не увидите.

На пристани их встретили конвоиры с винтовками и собаками, построили в колонну и повели к монастырю, за воротами которого начинался другой мир, представляющий собой наскоро сложенные бараки из грубых бревен, грязь, вонь отхожих мест. Снующие туда-сюда заключенные в рваных бушлатах и телогрейках с серыми лицами и потухшими глазами. Многие босые — обувь сгнила или ее отобрали.

— Товарищ начальник, я кузнец, — обратился Андрей к бригадиру, когда их распределяли на промыслы. — Три года работал в мастерской, полгода на Усольском заводе. Может быть, найдется место в кузнице?

— Кузница одна на весь лагерь, — оборвал его бригадир, толстый мужик с рябым лицом. — Там местные сидят, которые по пять лет здесь отбывают. А ты новенький. Марш на лесоповал.

Распорядок дня лагерного заключенного был жестким. В пять утра подъем. На завтрак баланда из одной мороженой картофелины и рыбьих костей. В шесть развозили на работы. Валка леса до темноты по нормам — четыре кубометра на человека.

За два года тяжелой работы руки Андрея покрылись мозолями, потом мозоли лопались, гноились. Спина болела так, что ночью не мог повернуться на нарах. Но он выжил, когда многие умерли. Одним из тех стал старый кузнец, не выдержавший голодных пайков.

— Суворин, — сказал бригадир после утренней поверки. — Ты кузнецом был?

— Был, товарищ начальник.

— Пойдешь в кузню. — Бригадир сплюнул в снег. — Если обманешь — обратно в лес, и уже не выйдешь.

Кузница размещалась в одной из монастырских мастерских. Работали здесь четверо заключенных под надзором вольного мастера. Ковали все, что требовалось лагерю: гвозди для строительства бараков, подковы для лошадей, инструменты для лесозаготовок, решетки для камер. Андрей быстро вспомнил ремесло. Руки, изуродованные лесоповалом, вновь обрели ловкость.

Попадание в мастерскую означало переход из разряда доходяг в касту тех немногих, кто обладал ценными навыками. Кузнечное дело, в отличие от валки леса, требовало не просто рабской силы, а настоящего мастерства. Первые недели Андрей боялся потерять место. Каждое утро просыпался с мыслью: «А вдруг сегодня решат, что я недостаточно хорош?». Руки, отвыкшие от тонкой работы, дрожали больше от страха, чем от тяжести молота. Но постепенно мышечная память возвращалась. За хорошую работу прибавилась дополнительная миска каши по вечерам и право не замерзнуть насмерть в лесу.

***

Освободили Андрея Суворина 15 февраля 1935 года. Ровно через пятнадцать лет после ареста. Дали справку об освобождении, тридцать рублей и разрешение поселиться где угодно, кроме крупных городов.

На пристани, ожидая парохода в Архангельск, Суворин смотрел на монастырские стены. Двенадцать лет жизни остались за этими стенами. Двенадцать лет, которые нельзя вернуть.

Андрей уехал в Киров, и устроился на завод в механосборочный цех, где мог затеряться среди рабочих, не вызывая подозрений. Он снял комнату в деревянном доме у пожилой женщины, которая потеряла мужа на фронте Гражданской войны и научилась не задавать лишних вопросов тем, кто честно платил за жилье и не создавал проблем. Она варила удивительно вкусный борщ со свежей капустой.

Жил тихо и размеренно, словно боялся, что слишком яркая жизнь привлечет нежелательное внимание. Работал честно и точно — приходил за десять минут до начала смены, никогда не опаздывал с отчетами, не участвовал в заводских склоках и не высказывал политических мнений. По вечерам, когда за окном опускались сумерки, он читал книги — сначала с трудом, потому что за пятнадцать лет в лагере отвык от длинных текстов и сложных мыслей. Медленно, строчка за строчкой, восстанавливал то, что потерял: способность думать не только о выживании, но и о красоте, о смысле, о том, что делает человека человеком.

В марте 1936 года, когда первые проталины появились во дворе завода, к ним пришла новая сотрудница — заведующая заводской библиотекой Екатерина Васильевна Морозова. Суворин увидел ее в первый же день, когда она проходила через цех к своему кабинету: высокая и стройная, с гордой осанкой, темные волосы аккуратно убраны в пучок, серые глаза поразили своим умом и внимательностью.

Она шла уверенно, но не вызывающе, здоровалась с рабочими просто и искренне, без снисходительности, которую часто проявляла интеллигенция к простым людям.

Две недели Суворин собирался с духом подойти знакомиться, каждый день придумывая и отбрасывая предлоги для разговора. Он чувствовал себя нелепо — взрослый мужчина тридцати восьми лет, краснеющий как гимназист при виде женщины. Наконец решился — подошел во время обеденного перерыва, когда она сидела одна в заводской столовой за столиком у окна, читая какую-то книгу и медленно пила чай из стеклянного стакана.

— Позвольте представиться? — Голос прозвучал хрипловато от волнения. — Андрей Сергеевич Суворин.

Екатерина подняла глаза от книги — оказалось, что читала она стихи Блока — и улыбнулась так тепло и открыто, что Суворин почувствовал, как что-то оттаивает в груди.

— Екатерина Васильевна, — ответила она, протягивая руку для пожатия. — А почему решили познакомиться именно сейчас? Ведь мы уже две недели работаем в одном здании.

Он покраснел до корней волос, но решил ответить честно:

— Просто… вы мне сразу понравились. Только не знал, как подойти. Боялся показаться навязчивым.

— Как интересно! — засмеялась она, и смех ее оказался удивительно музыкальным. — Садитесь, если хотите. Я как раз собиралась сделать перерыв в чтении.

Так началась их история — с разговора о Блоке, который незаметно перешел в беседу о работе, о книгах, о жизни. Екатерина оказалась не только красивой, но и умной, начитанной женщиной с тонким чувством юмора, которая говорила просто и естественно, без жеманства и кокетства.

Через полгода, в сентябре 1936 года, Екатерина и Андрей поженились. Церемония прошла скромно, в городском загсе. Не было ни гостей, ни банкета, только они двое и свидетели из числа заводских товарищей. Родители Екатерины остались в деревне под Архангельском — дорога дальняя, денег на поездку не было. Екатерина была в простом темно-синем платье, которое сшила сама, и выглядела так красиво, что Суворин не мог поверить, что эта удивительная женщина действительно согласилась стать его женой.

В 1937 году, когда по стране прокатилась волна арестов и каждый стук в дверь мог означать конец, у них родился сын Владимир — крепкий, здоровый мальчик с серыми глазами матери и упрямым подбородком отца.

Когда началась война и вся страна напряглась как натянутая струна, Суворина не призвали, оставив в тылу. Завод перешел на выпуск артиллерийских снарядов для фронта, и теперь они работали по четырнадцать часов в сутки без выходных и отпусков, падая от усталости, но понимая — каждый снаряд может спасти чью-то жизнь на фронте.

Суворин души не чаял в сыне, баловал его как мог в те скудные годы — то кусочек сахара раздобудет, то настоящий шоколад, то игрушку из дерева смастерит.

В 1948 году, когда страна еще зализывала раны после войны, у них родилась дочь — Лидочка, светловолосая и голубоглазая, похожая на ангелочка. И с этого момента Андрея мучила тревожная мысль: доживет ли он до ее свадьбы, увидит ли, как она станет взрослой женщиной, подержит ли на руках внуков? Годы в лагере подорвали здоровье, и он чувствовал, как тело постепенно сдает позиции.

Сердце болело все чаще — сначала только при физических нагрузках, потом и в покое. В 1949 году, холодным февральским утром, случился первый серьезный приступ — Суворин спустился в цех для сверки данных о выпущенной продукции, когда вдруг почувствовал сжимающую боль в груди. Упал прямо между станками, хватаясь за сердце. Врачи долго не отпускали его из больницы, а когда выписали, категорически запретили тяжелую работу и перевели на полставки в качестве нормировщика — теперь он только сидел в кабинете и составлял отчеты.

В августе 1950 года, когда жара в средней полосе стала невыносимой, а врачи настойчиво рекомендовали сменить климат, Андрей решил поехать на Байкал. Билет до Иркутска стоил почти всю месячную зарплату, но Екатерина не возражала — она видела, как муж мучается не только от болезни сердца, но и от какой-то внутренней тревоги, которую не мог объяснить. Оттуда добирался местным поездом до станции Танхой, где воздух пах хвоей и озерной свежестью, а горы вставали стеной к самому небу.

Тридцать лет прошло с тех пор, как он в последний раз был в этих краях — молодой поручик, который помогал полковнику Красильникову топить ящики с золотом в ледяной воде священного озера. Тридцать лет, а он до сих пор помнил каждую деталь той страшной, но важной для них ночи.

— Дядя умер пять лет назад, — сказал Вэй Тай, когда Андрей добрался до дома своего старого товарища. — Но сказал, когда-нибудь придет русский офицер за тем, что оставил на хранение.

Услышав о смерти старого китайца, Суворин почувствовал острую печаль — еще один человек, связанный с той проклятой ночью на Байкале, ушел из жизни. Чэнь Вэй был честным человеком, который рискнул помочь чужим людям и тридцать лет хранил их секрет, ничего не требуя взамен. А теперь его нет, как нет полковника Красильникова, как Лобанова и Терентьева. Андрей остался один на один с этой тайной.

Вэй Тай исчез в доме и вернулся с небольшим свертком. Суворин взял тетрадь и почувствовал, как внутри все сжалось от воспоминаний. Неожиданно на его глаза навернулись слезы — от благодарности к умершему китайцу, от горечи потерь, от тяжести ответственности.

Три дня он провел на берегу Байкала, медленно прогуливаясь по каменистому берегу и вглядываясь в бескрайнюю синеву воды. На станции Танхой, Андрей попросил местного рыбака сфотографировать его. Суворин поправил куртку, сунул тетрадь подмышку и улыбнулся. Проявит он это фото только дома.

Вернувшись домой, Андрей сказал жене, что прекрасно отдохнул, что байкальский воздух пошел на пользу сердцу. Про тетрадь, естественно, не упоминал — как можно объяснить жене, что тридцать лет назад он помогал украсть золото из русской казны?

Но Екатерина была женщиной наблюдательной и заметила изменения в поведении мужа.

— Андрей, что это за тетрадь такая? — спросила она как-то вечером, когда он сидел в кресле в их маленькой гостиной и читал газету. — Я нашла ее в твоем чемодане.

Он замер, не ожидав прямого вопроса. Долго молчал, перебирая возможные ответы. Потом решил сказать хотя бы часть правды.

— Это… дневник, — ответил он осторожно.

— Не замечала, чтобы ты вел дневник.

— Это допрос? — рассердился Суворин.

— Нет, что ты? — успокоила его жена. — Я просто обратила внимание.

— Вот и хорошо. — Он встряхнул газету и продолжил чтение.

— Андрюш, — замурлыкала Екатерина, — а обо мне ты писал?

— Катя, прекращай! — одернул Андрей. — Дай спокойно почитать, а.

— Ну и ладно! — обиделась жена. — Я тоже о тебе ничего писать не буду, вот увидишь!

***

Последние четыре года жизни Суворин проводил долгие вечера за дневником, когда семья уже спала, а в доме царила тишина. При свете настольной лампы, которую Екатерина купила ему специально для чтения, он склонялся над пожелтевшими страницами и медленно, старческой дрожащей рукой записывал воспоминания о лагере, о первых годах на свободе, о встрече с Екатериной, о том, как постепенно научился жить нормальной человеческой жизнью, не забывая при этом о страшном грузе прошлого, который нес на своих плечах уже более тридцати лет.

Иногда Екатерина заглядывала в комнату, приносила ему чай с медом и тихо спрашивала, не устал ли он, не пора ли спать. Он благодарно улыбался, целовал ее руку и просил дать ему еще немного времени, совсем чуть-чуть.

Андрей умер быстро и почти безболезненно холодным январским утром 1954 года. Накануне вечером он еще смеялся над какой-то юмористической передачей по радио, рассказывал Володе смешные истории с завода, играл с маленькой Лидочкой в ее любимые куклы. А утром Екатерина нашла его в постели — тихим, спокойным, словно заснувшим навсегда, с умиротворенным выражением лица человека, который наконец-то освободился от тяжкого бремени прошлого.

Глава 15. Правда о Викторе

Среда, 6 ноября 2024 года, 23:40

Иркутск уже спал, укрытый первым снегом, когда Алекс проснулась от вибрации телефона. На экране горело уведомление о пропущенном звонке от мамы. Она посмотрела на время и нахмурилась — мать никогда не звонила так поздно.

Алекс набрала номер, но трубку никто не взял. После четвертого гудка включился автоответчик. Странно. Мама всегда держала телефон рядом, особенно если сама до этого позвонила.

Беспокойство не давало уснуть. Алекс встала с кровати и подошла к окну. Седьмой этаж гостиницы «Родина Гранд» открывал вид на спящий центр Иркутска. Редкие машины ползли по заснеженной улице, оставляя темные следы на белом асфальте.

Она решила сходить на первый этаж за бутылкой воды из автомата. В коридоре было тихо. Алекс нажала кнопку вызова лифта и в этот момент услышала приглушенный голос из номера Виктора, расположенного за соседней дверью.

Он быстро и на чистом английском говорил по телефону. Не ломаный туристический английский, а безупречная речь носителя языка.

Алекс невольно замерла, прислушиваясь. Ее знания языка позволяли понимать основной смысл разговора.

— Координаты переданы… Да, проверены дважды… Завтра заканчиваем операцию…

Лифт приехал с тихим звоном, но Алекс в него не вошла. Разговор в номере продолжался, и отдельные фразы складывались в жуткую картину. Виктор будто докладывал о выполнении задания.

Алекс поежилась от плохого предчувствия. Разговор смолк, и она быстро спустилась на первый этаж. В холле дежурил ночной администратор — сонный бурят лет пятидесяти, который вежливо кивнул ей.

Купив воду в автомате, Алекс поднялась обратно и осторожно прошла мимо номера Виктора. За дверью было тихо. Она добралась до своего, заперла дверь на все замки и схватила телефон.

— Дима, — прошептала она в трубку, — мне нужно тебя видеть. Срочно.

— Что случилось? — с тревогой спросил он.

— Не по телефону. Приходи ко мне. Только тихо.

Дмитрий появился через две минуты, растрепанный, в домашней футболке и джинсах, которые явно натягивал в спешке. Алекс ждала его у двери, чтобы ему не пришлось стучать, и невольно отметила, что даже разбуженный среди ночи он выглядел... привлекательно.

— Алекс, ты вся бледная. Что произошло? – спросил он, пока она закрывалась на замок и щеколду.

Она рассказала о подслушанном разговоре. Лицо Дмитрия мрачнело с каждым словом.

— «Золото передадим», «свидетелей устраним»… — повторил он, медленно расхаживая по комнате. — Ты уверена, что правильно расслышала?

— Английский у него был очень четкий. — Алекс села на край кровати. — Дима, он говорил, как… как агент какой-то компании.

— Может, у него просто есть другие проекты? Параллельный бизнес?

— Какой бизнес включает в себя фразы про координаты?

— Алекс, если ты права… Если он правда планирует что-то плохое… Тогда почему мы до сих пор живы? Зачем ему было тратить время на сотрудничество с нами?

— Координаты. Ему нужны были координаты золота.

— Но мы же их расшифровали только сегодня.

— Значит, теперь мы ему больше не нужны, — прошептала Алекс.

— Не паникуй. — Дмитрий подошел и взял ее за плечи. — Нужно выяснить, кто он такой на самом деле. Пока не поздно.

— Как?

— Обыскать его номер.

Алекс уставилась на него.

— Ты с ума сошел? Это же…

— Неправильно? Алекс, если я правильно понял, ты слышала, что этот человек собирается нас убить. А тебя беспокоит этичность нашего поступка?

Она посмотрела в его глаза и увидела ту же уверенность, с которой он защищал ее от преследователей в Омске. Паника отступила. Рядом был человек, который без колебаний встанет между ней и любой угрозой.

— Ну хорошо, — выдохнула она. — Но когда?

— Я видел его в окно. Он вышел из отеля и сел в машину. Поэтому можно прямо сейчас. Хотя я не знаю, сколько у нас времени.

Алекс закрыла глаза, борясь с собой.

— Хорошо, — прошептала она. — Только быстро.

Около часа ночи коридор седьмого этажа погрузился в тишину. Дмитрий достал из кармана пластиковую карту.

— В некоторых старых гостиницах замки можно обмануть. — Он осторожно вставил карту между дверью в номер Виктора и косяком, пытаясь поддеть защелку. — Если механизм изношенный…

Замок щелкнул. Дверь приоткрылась.

— Повезло, — прошептал он.

— Включи фонарик на телефоне, — прошептала Алекс, когда они вошли. — Свет не включаем.

В сьюте Виктора царил идеальный порядок. У Алекс даже сложилось впечатление, что здесь жил не бизнесмен, а военный. Кровать заправлена так туго, что на покрывале не было ни единой складки. На письменном столе стоял ноутбук, слева от него строго параллельно друг другу лежали три телефона. Справа — аккуратная стопка документов в прозрачных файлах, две ручки и блокнот, который не имел ни единого залома.

В открытом чемодане у стены вещи были сложены правильными стопками: рубашки, брюки, носки. Каждая стопка одинаковой высоты, словно отмеренная линейкой. В ванной на полочке выстроились в ряд тюбики и флаконы.

— Зачем ему три телефона? — пробормотал Дмитрий.

— Разные страны, разные сим-карты, — предположила Алекс, открывая шкаф.

Между деловыми костюмами висела куртка из плотной ткани с множеством карманов, больше похожая на снаряжение военного или спецназовца. В одном из внутренних карманов ее пальцы нащупали пластиковую папку.

Алекс вытащила ее и посветила телефоном. Внутри лежали ламинированные карточки с фотографиями и данными. Первой в глаза бросилась ее собственная фотокарточка. Снимок был сделан скрытой камерой возле ее дома в Москве, когда она выходила из подъезда.

Под фотографией — полные данные: имя, фамилия, адрес, номер паспорта, банковские реквизиты, места работы. В углу карточки — штамп на китайском языке и пометка красным маркером на английском: «Носитель ключа. Приоритет 1».

— Дима, — позвала она дрожащим голосом. — Посмотри на это.

Он подошел и посветил на карточки. В папке было еще несколько десятков таких же подробных досье с фотографиями разных людей.

— Он следил за всеми потомками, — прошептала Алекс, листая карточки. — За всеми семьями участников операции 1920 года.

В самом низу папки лежал авиабилет на рейс Пекин — Иркутск от 15 октября, на имя «Ван Вэйминь».

— Дмитрий, смотри. Билет на имя какого-то азиата.

— Что он делает в кармане у Виктора?

— Понятия не имею.

Дмитрий перевернул карточку Виктора. На обороте был штамп с иероглифами и английский перевод: «Корпорация "Золотой дракон". Отдел специальных операций. Направление: поиск и извлечение исторических артефактов».

— Он охотник за сокровищами, — сказал Дмитрий мрачно. — Профессиональный.

В чемодане они обнаружили еще больше пугающих деталей. Три паспорта на разные имена: российский — на Виктора Аркадьевича Красильникова, китайский — на Ван Вэйминя и канадский — на Виктор Чэнь. Планшет с детальными картами Байкала, помеченными десятками точек — видимо, все возможные версии местонахождения золота.

Алекс открыла папку с документами на столе. Первые страницы были на китайском, но фотографии говорили сами за себя — золотые слитки, старинные монеты, украшения. Рядом с каждым снимком стояли цифры со знаками долларов.

— Каталог для покупателей, — прошептал Дмитрий, заглядывая ей через плечо.

— Золото уже продано, — пробормотала Алекс. — Он передал координаты покупателям уже сегодня. А завтра…

— Завтра он убьет нас и инсценирует находку для прессы, — закончил Дмитрий. — Чтобы отвести подозрения.

— Мы должны бежать. Прямо сейчас.

— Куда? — Дмитрий показал на карту в блокноте. — И потом, у него есть наши адреса, данные о семьях…

Внезапно в коридоре раздались тяжелые, уверенные, приближающиеся к номеру шаги.

— Виктор, — выдохнул Дмитрий. — Он вернулся.

Шаги стихли прямо за дверью. Алекс и Дмитрий замерли, не смея дышать. Потом раздался тихий смех, совершенно не похожий на привычный смех Виктора.

— Я знаю, что вы здесь, — сказал знакомый голос, но интонации в нем были чужие. — Выходите. Поговорим как взрослые люди.

Дмитрий сжал руку Алекс и покачал головой. Замок щелкнул в ответ на приложенный ключ.

— Очень жаль, — сказал голос в коридоре. — Придется действовать менее деликатно.

Дверь распахнулась, и в проеме появились две фигуры в темной одежде. Алекс увидела у одного из мужчин в руке пистолет с глушителем.

— Бежим! — крикнул Дмитрий, потянув ее за собой.

Они рванули к балкону, но второй мужчина преградил им путь, расставив руки в стороны. Алекс попятилась назад, а Дмитрий сделал шаг вперед. Оглядевшись, он схватил низкий журнальный столик у кресла и поднял его над головой. Столик был тяжелым, деревянным, с толстыми ножками.

Нападавший выхватил пистолет, но Дмитрий уже метнул свое «оружие» в него. Деревянная столешница врезалась мужчине в грудь, сбивая с ног. Он упал назад, пистолет вылетел из рук.

— Быстрее! — Дмитрий схватил Алекс за руку и потащил к выходу.

Но охранник у входа уже целился в них из пистолета.

— Хватит героизма, — сказал Виктор, появляясь в дверях. — Вы только усложняете ситуацию.

Сваленный столиком мужчина поднялся на ноги и резким движением заломил Дмитрию руки за спину, прижав к себе.

— Ааа! — вскрикнул Дмитрий от боли, вынужденно отпуская руку Алекс.

— Не дергайтесь, — сказал Виктор спокойно, блокируя своим телом выход из номера.

Но в этот момент в коридоре раздался громкий звук пожарной сигнализации. Виктор обернулся, машинально сделав полшага в сторону.

Алекс, воспользовавшись моментом, юркнула в образовавшийся проход и выскочила в коридор. Сирена ревела, в номерах начали включаться огни, послышались голоса проснувшихся постояльцев.

— Стой! — крикнул Виктор, но Алекс уже бежала к лестнице.

За спиной она слышала крики и топот ног. Она влетела на лестничную клетку и начала спускаться через две ступеньки.

Шестой этаж, пятый, четвертый. На третьем дверь внизу распахнулась, и появился еще один человек в темной куртке. Алекс развернулась и побежала обратно вверх.

— Блокируйте лифты, — услышала она голос Виктора по рации. — Она не должна выйти из здания.

Седьмой этаж, восьмой. Алекс толкнула дверь на восьмой этаж, но та оказалась заперта. Она продолжила подъем. Девятый этаж — тоже заперто. Оставалась только крыша.

Дверь на крышу поддалась, и Алекс выскочила в холодную ноябрьскую ночь. Снег все еще падал, крыша была скользкой. Перед ней предстали огни спящего города.

За спиной хлопнула тяжелая металлическая дверь. Алекс обернулась — Виктор медленно вышел на крышу. Оружия в руках не было, но лицо выражало полный контроль над ситуацией. Он застегнул куртку и поправил воротник, словно готовясь к деловой беседе.

— Некуда бежать, Александра, — сказал он спокойно, продолжая приближаться.

Алекс инстинктивно пятилась назад. Под ногами хрустел подмерзший снег, ветер с Ангары пробирал до костей. Она оглянулась через плечо — до края крыши оставалось метра три.

— Кто вы такой? — спросила она, стараясь не показывать страх.

Виктор остановился в нескольких метрах от нее, засунул руки в карманы куртки.

— Я работаю на корпорацию «Золотой дракон». Мы занимаемся поиском и извлечением исторических ценностей. — Он сделал шаг вперед, внимательно наблюдая за ее реакцией. — Довольно прибыльный бизнес, когда находишь правильных помощников.

— Что вам от нас нужно?

— То же, что и раньше. Ваше сотрудничество. — Он сократил расстояние между ними почти вдвое. — Завтра мы поедем на Байкал. Вы поможете инсценировать находку золота для прессы — историк находит сокровища предков, получится красивая история.

— А потом вы нас убьете.

— Зачем? — Виктор искренне удивился. — Убийства привлекают внимание полиции, следствия, журналистов. Это плохо для бизнеса.

Он сделал еще шаг, говоря мягким дружеским тоном:

— Александра, вы поможете нам организовать экспедицию. После того, как золото будет поднято, вы получите свою долю и вернетесь к обычной жизни. Богатой и счастливой.

— Вы ничего не получите! Я не буду вам помогать! — Алекс почувствовала, как под ногой хрустнул лед.

— А зря. — Виктор развел руками. — Кроме того, у тебя разве есть выбор? Если ты спрыгнешь, твоя мама останется совсем одна. Ты же не хочешь этого?

Алекс почувствовала, как все внутри обрывается. Угроза матери была последним аргументом, отбиться от которого она не могла.

За спиной Виктора хлопнула дверь. На крышу выбежал растрепанный, с ссадиной на лице Дмитрий, размахивая пистолетом, который он, видимо, отобрал у одного из людей в черном.

— Отойди от нее! — крикнул он.

Виктор медленно повернулся, оценивая ситуацию.

— Господин Волков. Вы проявили удивительную изобретательность, освободившись от моих людей.

— Электрошокер в замкнутом пространстве действует на всех, — ответил Дмитрий, не опуская оружия. — Включая того, кто его применяет.

— Впечатляет. Но вы не будете стрелять. Вы журналист, а не убийца.

— Попробуй проверить.

Виктор сделал быстрый шаг в сторону, одновременно доставая что-то из кармана. Дмитрий выстрелил, но промахнулся. Виктор метнул в него нож — клинок полоснул журналиста по плечу, и пистолет вылетел из рук.

Оружие заскользило по обледенелой крыше к самому краю. Алекс кинулась за ним, но Виктор оказался быстрее. Он схватил ее за руку и потащил к центру крыши.

— Хватит игр, — сказал он жестко. — Спускаемся вниз. И никаких глупостей.

Дмитрий, зажимая раненое плечо, медленно поднялся.

— Отпусти ее.

— Нет. Теперь вы оба мои пленники. — Виктор достал рацию. — Поднимайтесь на крышу.

Через минуту из двери показались двое его людей. У одного из них в руках была медицинская сумка.

— Обработайте рану господину Волкову, — приказал Виктор. — Завтра он должен выглядеть презентабельно.

Пока один из мужчин перевязывал плечо Дмитрия, второй связал им руки пластиковыми стяжками.

— Теперь спускаемся, — сказал Виктор. — И ведите себя тихо. Не стоит беспокоить других постояльцев.

Их провели через служебную лестницу прямо в подвал гостиницы. Здесь, среди труб отопления и электрических щитков, мгновенно образовалось подобие временной тюрьмы.

— Располагайтесь, — сказал Виктор, указывая на два стула. — До утра еще несколько часов.

Алекс и Дмитрия привязали к стульям.

— Что будет утром? — спросила Алекс.

Виктор устроился на старом деревянном ящике от электрооборудования, достал ноутбук.

— Утром мы поедем на Байкал.

— А потом?

— Проведем разведку места, убедимся, что координаты точные.

Виктор открыл ноутбук и начал печатать отчет.

За окнами подвала медленно светлел рассвет, когда Виктор захлопнул ноутбук и встал.

— Пора, — сказал он одному из своих людей по-китайски.

Мужчина кивнул и достал из сумки медицинский шприц. Алекс увидела блеск иглы и попыталась отстраниться, но руки были крепко привязаны к стулу.

— Что это? — спросила она.

— Успокоительное, — улыбнулся Виктор.

— Не смей! — Дмитрий рывком попытался встать, забыв, что привязан. Стул накренился, и он упал на бок, больно ударившись лицом о бетонный пол подвала.

— Дима! — крикнула Алекс.

Из рассеченной брови потекла кровь. Дмитрий попытался перевернуться, чтобы встать, но руки и ноги были крепко зафиксированы.

Человек со шприцем что-то сказал по-китайски, и Виктор перевел:

— Он просит не дергаться, а то будет больнее.

Алекс крутила головой, пытаясь увернуться от иглы, но второй охранник схватил ее за волосы, зафиксировав голову.

— Отпустите ее! — Дмитрий отчаянно дергался на полу, пытаясь освободиться. — Сволочи!

— Точно, — спокойно сказал Виктор, наблюдая за процедурой.

Алекс почувствовала холодок препарата, растекающийся под кожей.

— Сволочи… — прохрипел Дмитрий, когда к нему приблизился тот же человек со второй иглой.

Но сопротивляться уже не мог. Лежащего на боку, связанного по рукам и ногам, его было легко уколоть.

Сознание Алекс начало расплываться. Последнее, что она запомнила, как кто-то надевает ей на голову черный мешок и развязывает веревки.

Алекс очнулась от качки и рокота двигателя. Голова раскалывалась, во рту была противная сухость, а тело ломило, словно после тяжелой болезни. Она попыталась пошевелиться и поняла — сидит в машине на заднем сиденье, руки в наручниках за спиной, но мешка на голове уже нет.

— Проснулась? — услышала она знакомый голос.

Алекс с трудом подняла голову. Дмитрий сидел рядом, тоже в наручниках, с перевязанным плечом и мутными глазами после снотворного. На его лице виднелись засохшие следы крови от удара в подвале.

— Дима… — прохрипела она. — Ты в порядке?

— Живой, — ответил он. — Ты как?

— Нормально, — прошептала Алекс.

За окном проносилась заснеженная сибирская тайга. Редкие березы и сосны стояли как белые призраки в утреннем тумане. Асфальт был покрыт укатанным снегом, по обочинам лежали высокие сугробы.

— Где мы? — спросила Алекс, пытаясь сориентироваться.

— Километров сорок от Байкала, — ответил Виктор с переднего сиденья, не оборачиваясь. — Еще немного, и приедем.

Водитель — тот же азиат, который участвовал в их похищении — молча вел машину по скользкой дороге. Виктор и еще один охранник с автоматом на коленях сидели напротив них.

Алекс огляделась и обнаружила на полу их с Дмитрием рюкзаки и куртки. Значит, Виктор забрал их вещи из номеров.

— Где моя тетрадь? — спросила она, вспомнив про личную вещь прадеда.

— В надежном месте, — ответил Виктор, обернувшись к ним с той же холодной улыбкой, которую Алекс видела на крыше.

— Ты продал историческое наследие страны.

— Я нашел ему достойных владельцев, — поправил Виктор. — Россия потеряла это золото сто лет назад. Моя корпорация просто помогает ему обрести новый дом у людей, которые смогут его оценить.

Через полчаса машина съехала с основной дороги на грунтовку. Виктор достал телефон и кому-то позвонил, говоря по-китайски короткими фразами.

— Красиво здесь, — заметил Виктор, глядя на пейзаж. — Жаль, что вы не сможете этим насладиться.

— Что ты имеешь в виду? — напряглась Алекс.

— Ничего особенного. Просто после сегодняшнего дня ваше участие в проекте завершится.

— Ты обещал не убивать нас.

— Обещания даются при определенных обстоятельствах, — ответил Виктор философски. — Обстоятельства изменились.

Еще через десять минут впереди показалась синяя полоса озера.

— Приехали, — сказал водитель, остановив машину на небольшой поляне у самого берега Байкала.

— Приехали, — повторил Виктор, выходя из автомобиля. — Добро пожаловать в место последнего приюта золота партии.

Охранник вышел следом и открыл заднюю дверь.

— Выходите, — приказал он Алекс и Дмитрию. — Медленно и без резких движений.

Алекс с трудом выбралась из машины. Наручники затрудняли движения, а ноги после долгой поездки плохо слушались. Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, заставляя окончательно проснуться.

— Одевайтесь, — приказал охранник, бросив им куртки и временно сняв наручники. — Быстро.

Алекс натянула куртку дрожащими руками. Дмитрий вздрогнул, просовывая больную руку в рукав. Как только они оделись, наручники защелкнулись снова.

Они стояли на заснеженном берегу священного озера сибиряков. Величественный, неподвижный, хранящий свои тайны в темных глубинах Байкал простирался перед ними на многие километры.

— Красиво, правда? — Виктор встал рядом с ними, любуясь пейзажем. — Место, где история встречается с современностью. Где прошлое становится товаром.

На горизонте показалась черная точка — катер приближался к берегу. Виктор достал бинокль и посмотрел в него.

— Вот и моя команда, — сказал он с удовлетворением. — Очень пунктуальные люди.

Алекс почувствовала, как внутри все сжимается от страха. Катер означал, что операция переходит в финальную стадию.

— Виктор, — мягко сказала она. — Мы можем заключить другую сделку.

— Какую?

— Отпусти нас, а мы исчезнем навсегда. Уедем из России, сменим имена, забудем обо всем.

— К сожалению, это невозможно, — ответил Виктор, не отрывая бинокля от глаз.

— Мы будем молчать.

— Будете ли? — Виктор наконец опустил бинокль и посмотрел на них. — Рано или поздно совесть или алчность заставят вас заговорить. А я не могу себе этого позволить.

Катер подошел ближе, и Алекс увидела на борту несколько человек в черной экипировке.

— Кроме того, — продолжил Виктор, — мои клиенты предпочитают работать без лишних свидетелей. Они очень ценят конфиденциальность.

— Значит, ты нас убьешь прямо здесь? — спросил Дмитрий.

— Зачем такие крайности? — Виктор пожал плечами. — Байкал — очень холодное озеро. Даже в гидрокостюме человек может продержаться в воде не больше получаса. А без гидрокостюма…

Он не закончил фразу, но смысл был ясен.

Катер причалил к небольшому деревянному пирсу, покрытому инеем. Четверо мужчин азиатской внешности высадились на берег. Первые двое были в черных гидрокостюмах, за спинами у них болтались баллоны с воздухом, в руках пластиковые боксы с подводным оборудованием. Двое других, в черных зимних куртках, вооруженные автоматами, шли следом за первыми.

— Пора знакомиться с командой, — сказал Виктор. — И показать им точное место погружения.

Он махнул рукой людям с катера. Те направились к поляне, где стояла машина.

Глава 16. Находка

Виктор вел Алекс к группе мужчин, разгружающих снаряжение возле катера. Двое в гидрокостюмах проверяли акваланги, остальные переносили ящики с прочим оборудованием.

— Сергей, Антон, — обратился Виктор к дайверам. — Это Александра, она поможет скорректировать поиск, если потребуется.

Коренастый бурят с широкими скулами окинул Алекс оценивающим взглядом без тени сочувствия к пленнице, у которой руки по-прежнему были стянуты пластиковыми хомутами. Второй парень даже не поднял головы от аппаратуры. Он укладывал в водонепроницаемые контейнеры приборы, которых Алекс никогда прежде не видела.

Сергей затянул молнию гидрокостюма и взглянул на часы.

— Начинаем. Температура воды — плюс четыре, видимость — метров пятнадцать. За два часа все поднимем. На катер отправляется только необходимый персонал, — отрезал Виктор, когда Дмитрий шагнул к причалу. — Ты остаешься на берегу.

Алекс оглянулась на поляну, где у машин остался Дмитрий. Он стоял один против вооруженных охранников Виктора. Единственный человек, который мог ей помочь — и самый беззащитный из всех.

Ветер с Байкала усиливался, поднимая мелкую рябь на воде. Катер отчалил от каменистого берега. Алекс устроилась на узкой скамейке у борта, чувствуя, как холодный ветер пробирается под куртку. Виктор расположился на корме, сжимая в руках GPS-навигатор. Два вооруженных громилы расположились в средней части, не спуская глаз с Алекс. Они сидели неподвижно, как хищники, готовые среагировать на малейшее движение добычи.

Алекс затошнило, когда катер набрал скорость. Она хотела бы списать все на морскую болезнь, но выворачивало ее от стыда. Правнучка Андрея Суворина помогла китайским контрабандистам найти сокровища империи. «А потом она умерла самой страшной смертью. Тело девушки так и не нашли», — подумала Алекс, представив новостные сводки.

Через десять минут катер остановился в указанной точке. Дайверы ушли под воду почти синхронно, оставив на поверхности лишь цепочки пузырьков воздуха. Катер слегка покачивался на мелкой волне. Алекс смотрела в темную воду, пытаясь представить, что происходит на глубине.

Первые полчаса на экране монитора мелькали однообразные кадры — серое илистое дно, качающиеся в свете фонарей водоросли, изредка проплывающая мимо камеры рыба. Виктор напряженно всматривался в изображение, наблюдая, как дайверы методично прочесывают дно металлоискателями.

— Ничего, — докладывал Сергей по рации. — Грунт плотный, но чистый. Никаких металлических объектов.

— Расширьте поиск, — приказал Виктор. — Радиус сто метров.

Еще через полчаса результат был тот же. Дайверы всплыли для смены воздуха в баллонах, докладывая о полном отсутствии находок.

— Дно абсолютно чистое, — сообщил Антон, снимая маску. — Даже мусора современного нет. Будто это место вообще никто никогда не посещал.

— Час прошел, ничего. Где золото? — Виктор схватил Алекс за плечо. — Или ты решила меня обмануть?

— Не знаю, — мотнула головой Алекс. — Координаты правильные, я же говорила…

Виктор замахнулся. Алекс инстинктивно присела, закрыв голову руками, и разревелась.

— Не надо! Пожалуйста!

— Лэй, — крикнул он в рацию. — Подведи к телефону заложника.

Через секунду из рации раздался голос Дмитрия:

— Алекс? Ты в порядке?

— Пока в порядке, — сказал Виктор в микрофон. — Но если твоя подруга и дальше будет играть с нами, ситуация изменится. У тебя есть минута, чтобы уговорить ее перестать пудрить нам мозги. Она тебя слышит.

— Алекс, ты меня слышишь? — раздался голос Дмитрия.

— Дим, я не знаю, где оно, — всхлипнула она. — Не знаю!

— Саш, прекрати! — резко сказал Дима. — Возьми себя в руки. Сейчас не время для слез.

Алекс только громче заревела.

— Ты же гений в этом деле. Просто успокойся и подумай. — Голос Дмитрия стал мягче.

— Время вышло, — сказал Виктор, выключая рацию.

— Возможно, — сказала Алекс, широко раскрыв наполненные слезами глаза, — мы ищем не в том месте.

— Как это не в том? — резко обернулся к ней Виктор. — Координаты твои!

— Координаты точные для 1920 года, — объяснила Алекс, стараясь говорить уверенно. — Но за сто лет многое могло измениться. Береговая линия сместилась, донный рельеф изменился из-за землетрясений. Главное — подводные течения постоянно перемещают предметы на дне.

Сергей заинтересованно поднял голову.

— А ведь логично. Байкал — живая система. Течения, оползни, сезонные изменения уровня воды — все это влияет на расположение предметов на дне.

— За сто лет золото могло сместиться на сотни метров от первоначального места, — продолжала Алекс. — Нужно учесть розу течений, направление ветров, изменения береговой линии.

Виктор внимательно слушал. Алекс видела, как в его глазах появляется интерес — профессиональный охотник за сокровищами оценивал логику предложения.

— У вас есть карты течений? — спросила она у дайверов.

— Конечно, — кивнул Сергей. — Без них на Байкале работать нельзя.

Он достал из водонепроницаемого рюкзака ламинированную карту, разложил ее на дне катера.

— Вот схема течений в этом районе озера, — показал он. — Основной поток идет с северо-запада на юго-восток. Скорость небольшая, но постоянная.

Алекс склонилась над картой, быстро прикидывая в уме. Средняя скорость донного течения в Байкале — около сантиметра в секунду. За сто лет это составит…

— Получается, золото могло сместиться примерно на два километра в юго-восточном направлении, — сказала она, указывая на карте новую область поиска.

— Большая площадь, — скептически заметил Антон. — За день не обследуем.

— Не обязательно за день, — сказал Виктор, изучая карту. — Попробуем сначала наиболее вероятные точки.

Он указал на несколько мест к юго-востоку от первоначальных координат.

— Здесь, здесь и здесь. Начнем с ближайшей.

Катер сместился к новой точке поиска. Дайверы снова ушли под воду, но и там результат оказался отрицательным. То же самое повторилось на второй и третьей точке.

К полудню стало ясно — золота нет ни в одном из предполагаемых мест. Виктор становился все более раздражительным и подозрительным. Он то и дело бросал на Алекс острые взгляды, словно подозревая ее в обмане.

— Может, координаты изначально неправильные? — предположил он. — Или твой прадед намеренно оставил ложную информацию?

— Нет, — возразила Алекс. — Координаты правильные. Но нужно учесть больше факторов. Изменение береговой линии, геологические процессы, влияние ледников…

Она говорила, а сама лихорадочно думала о том, как использовать ситуацию для побега. Виктор был сосредоточен на поиске, охранники расслабились от монотонности ожидания. Но катер находился в двух километрах от берега, а температура воды составляла всего четыре градуса. Даже если удастся прыгнуть за борт, проплыть такое расстояние в ледяной воде невозможно.

Нужен был другой план.

— Для точного расчета мне нужны исторические карты, — сказала она Виктору. — И современные батиметрические данные. Все это есть в машине, на планшете.

— Какие еще карты? — подозрительно спросил он.

— Карты береговой линии 1920 года, геологические данные, информация о землетрясениях за последние сто лет. Без этого я могу только гадать, куда сместилось золото.

Виктор колебался. С одной стороны, ему нужен был результат любой ценой. С другой — он не хотел терять контроль над ситуацией.

— Хорошо, — решил он наконец. — Возвращаемся на берег. Но без глупостей — помни о своем друге.

Катер развернулся к берегу. Алекс смотрела на приближающуюся землю и напряженно размышляла. Ей нужно было найти способ предупредить Дмитрия о своих планах, а затем создать возможность для совместного побега.

У берега их ждал сюрприз. Дмитрий стоял рядом с машинами под присмотром охранника, но что-то в его позе показалось Алекс странным. Он держался слишком спокойно для человека, находящегося в заложниках.

Когда катер причалил к импровизированному пирсу, Дмитрий подошел к ним.

— Как дела? — спросил он, и Алекс уловила в его голосе едва заметную напряженность. — Нашли что-нибудь?

— Пока нет, — ответил Виктор. — Твоя подруга считает, что золото сместилось течениями. Нужны дополнительные карты для расчетов.

— Понятно, — кивнул Дмитрий. — Я тут подумал… Может, мне стоит поехать с вами на следующий поиск? Для документирования процесса. А то статью писать не о чем.

— Нет, — категорично ответил Виктор. — Ты остаешься здесь. За координацию с базой отвечаешь.

Алекс заметила, как Дмитрий едва заметно кивнул в сторону леса. Было ли это случайным жестом или сигналом? Она решила рискнуть.

— Мне нужно в лес, — сказала она Виктору прямо, а затем как бы неохотно добавила: — По нужде.

Охранник подошел к ней, явно собираясь сопровождать.

— Я пойду с ней, — вызвался Дмитрий. — Чтобы не убежала.

— Хорошо, — согласился Виктор. — Только быстро. И помни — у нас есть снайперская винтовка.

Это была ложь — никакой снайперской винтовки Алекс не видела. Но угроза прозвучала убедительно.

Они направились к краю леса, находившемуся в пятидесяти метрах от стоянки. Охранник проводил их взглядом, но не последовал дальше — видимо, считая, что контролировать двух безоружных людей на открытой местности несложно.

— Слушай внимательно, — прошептал Дмитрий, когда они скрылись за первыми деревьями. Я попытался связаться с внешним миром через рацию в машине, когда этот громила отвлекся. Не знаю, прошел ли сигнал, но координаты передал. МЧС должно прибыть.

— Когда помощь прибудет?

— Через час-полтора. Но нам нужно продержаться до их прихода.

— Как?

— Я изучил местность. В двухстах метрах отсюда есть старое зимовье. Если удастся туда добраться, мы сможем укрыться и дождаться подмоги.

Алекс оглянулась на стоянку. Виктор и его люди были видны между стволами деревьев, но пока не проявляли беспокойства.

— А как мы туда доберемся? — спросила она. — Кругом открытое место.

— Есть план. Когда вернемся, ты скажешь, что для расчетов нужно осмотреть береговую линию. Пройти пешком несколько километров, изучить изменения рельефа. Виктор согласится: он отчаянно хочет найти золото.

— А потом?

— Потом мы просто убежим в лес. У меня есть компас, я знаю направление на зимовье. Но сперва нужно оторваться от погони на первых ста метрах.

План был рискованным, но другого выхода не было. Через несколько часов Виктор поймет, что золота в озере нет, и тогда пленники станут ему не нужны. А значит, их убьют.

— Хорошо, — согласилась Алекс. — Попробуем.

Они вернулись к стоянке. Виктор нетерпеливо ждал их, держа в руках планшет с картами.

— Ну, что там с расчетами? — спросил он.

— Мне нужно изучить береговую линию, — сказала Алекс, стараясь говорить как можно более научно и убедительно. — Понять, как она изменилась за сто лет. Это поможет точнее определить направление смещения золота.

— Сколько времени потребуется?

— Час-полтора. Нужно пройти пешком километра два вдоль берега, сделать замеры, сравнить с историческими данными.

Виктор колебался. Каждая потерянная минута снижала шансы на успех операции. Но без точных координат дальнейшие поиски были бессмысленными.

— Идите, — решил он наконец. — Но один из моих людей пойдет с вами.

— Для научной работы нужна тишина и концентрация, — возразила Алекс. — Посторонние будут мешать.

— Тогда господин Волков остается здесь, — сказал Виктор. — Как гарантия твоего возвращения.

Алекс почувствовала, как план рушится. Но Дмитрий подал ей едва заметный знак: не волнуйся, все под контролем.

— Мне нужен помощник, — настаивала она. — Кто-то должен держать измерительные приборы, записывать данные. Без этого работа займет весь день.

Виктор раздраженно размышлял. Время действительно было на исходе. Если они не найдут золото до темноты, операция может сорваться.

— Хорошо, — согласился он. — Но Ши идет с вами.

Он указал на одного из китайских охранников. Тот кивнул и проверил пистолет в кобуре.

— Отлично, — сказала Алекс, хотя внутри все сжалось от страха. — Тогда пойдемте.

Они направились вдоль берега в сторону леса. Ши шел позади, но держался на расстоянии, внимательно следя за каждым их движением. Алекс несла планшет и делала вид, что изучает карты. Дмитрию дали рулетку, бинокль и веревку.

Через полкилометра берег изогнулся, и стоянка скрылась за мысом. Дмитрий оглянулся, убедился, что их не видно с основной позиции, и подал Алекс знак.

— Сейчас, — прошептал он.

Он резко развернулся и бросил рулетку прямо в лицо охранника. Ши инстинктивно поднял руки, защищаясь, и в этот момент Дмитрий налетел на него всем телом.

Они упали на каменистый берег, борясь за пистолет. Ши был сильнее и профессиональнее, но Дмитрий сражался с отчаянием обреченного человека. Алекс схватила камень размером с кулак и изо всех сил ударила охранника по затылку.

Ши обмяк. Дмитрий тяжело дыша, поднялся и забрал у него пистолет.

— Быстро в лес, — скомандовал он. — У нас есть минут десять, пока его хватятся.

Они бросились к деревьям. Алекс слышала за спиной крики — их представление заметили быстрее, чем они планировали. Но темнота тайги поглотила беглецов.

Дмитрий вел ее между стволами, ориентируясь по компасу. Деревья росли густо, затрудняя движение, но и скрывая их от преследователей. За спиной слышались голоса, лай собак: Виктор организовал погоню.

— Далеко еще? — задыхаясь, спросила Алекс.

— Метров пятьсот, — ответил Дмитрий. — Потерпи.

Лес становился все гуще. Алекс продиралась сквозь заросли, царапаясь о ветки, спотыкаясь о корни. Адреналин помогал не чувствовать усталости, но она понимала: долго такой темп не выдержит.

Внезапно впереди показалась поляна, а на ней небольшая избушка. Старое охотничье зимовье, покосившееся от времени, но кажущееся вполне крепким.

— Вот и наше убежище, — сказал Дмитрий. — Забаррикадируемся и ждем помощь.

Они забежали в избушку и заперли дверь изнутри. Внутри пахло сыростью и мышами, но было относительно тепло. Дмитрий придвинул к двери тяжелый стол, Алекс заложила окно досками.

— Сколько ждать МЧС? — спросила она.

— Не знаю, может, десять минут, может, сорок.

Алекс прислонилась к стене и попыталась дрожащими руками поправить растрепавшиеся волосы. Дмитрий приблизился и взял ее ладони в свои.

— Эй, — тихо сказал он. — Мы справимся.

— А если нет? — Она посмотрела ему в глаза. — Если это конец?

Дмитрий притянул ее к себе, крепко обнял.

— Тогда я рад, что мы вместе, — прошептал он в ее волосы. — Рад, что встретил тебя.

Она прижалась к нему, чувствуя его сердцебиение. В этот момент золото Колчака, тайны прошлого, даже смертельная опасность — все отступило. Был только он.

— Дима…

— Что?

— Если мы выберемся отсюда…

— Когда выберемся, — поправил он.

— Когда выберемся — я хочу, чтобы ты остался со мной.

Их губы встретились. Сначала неуверенно, потом с большей страстью, словно они пытались сказать друг другу то, для чего не хватало слов.

За окнами послышались голоса — преследователи приближались. Алекс отпрянула от Дмитрия и осторожно выглянула наружу.

Виктор стоял на краю поляны с автоматом в руках. Рядом с ним двое китайцев, тоже вооруженных. На лицах — холодная ярость профессионалов, которых обвели вокруг пальца.

— Знаю, что вы здесь! — крикнул Виктор. — Выходите добровольно — и смерть будет быстрой!

Алекс и Дмитрий молчали. Виктор подождал минуту и кивнул своим людям. Те начали осторожно приближаться к избушке, используя деревья как укрытие.

За окнами послышался рокот вертолетных лопастей. Алекс осторожно выглянула в крохотное окошко и увидела оранжево-белый вертолет МЧС, снижающийся над поляной.

— Помощь! — прошептала она Диме. — Сейчас выбегаем!

Но тот удержал ее за руку, показывая пальцем в окно.

Виктор спокойно вышел на середину поляны, размахивая руками. Его охранники расположились так, чтобы оружие было скрыто от глаз спасателей. Вертолет на секунду завис в воздухе и опустился на траву. Двое мужчин в синих комбинезонах направились к Виктору, оставив пилота у машины, лопасти которой медленно затихали. Даже если бы они закричали, спасатели бы их не услышали из-за разделяющего их расстояния. Они в ловушке.

Он показал спасателям какие-то документы. Те изучили бумаги, переговорили между собой. Один достал рацию, что-то уточнил у диспетчера. Спасатели вернулись к вертолету. Через минуту машина поднялась в воздух и исчезла в небе.

— Как же так? — прошептала Алекс в отчаянии, подползла к Дмитрию и прижалась к нему.

— Дымовую шашку! — услышала Алекс голос Виктора.

Что-то упало на пол у их ног, влетев через разбитое окно, и едкий серый дым заполнил помещение за секунды. Алекс и Дмитрий, задыхаясь и кашляя, выползли наружу на четвереньках.

— Руки за голову! — скомандовал Виктор.

Китайцы надели на них пластиковые стяжки. Виктор осмотрел пленников с удовлетворением.

— Неплохо побегали, — сказал он. — Но теперь поедем в цивилизованное место.

Их затолкали в машину. Колонна тронулась по лесной дороге, петляющей между холмов. Алекс смотрела в окно, запоминая путь — покосившийся столб, развилку троп, одинокую березу на склоне. Вдруг еще представится шанс сбежать.

Через час показались огни. Турбаза раскинулась на берегу Байкала — несколько приземистых деревянных домиков, прячущихся в тени вековых сосен, старая баня с трубой, причал с покачивающимися на волнах катерами. Выцветшая вывеска «Байкальские зори» едва читалась в свете фар.

У крыльца главного дома, освещенного тусклым фонарем, их встретила женщина лет пятидесяти. Хозяйка турбазы оказалась полной сибирячкой в домашнем халате, наброшенном поверх теплого свитера, с добродушным круглым лицом, которое, однако, выражало странное спокойствие при виде связанных людей.

— Мария Васильевна, — поздоровался с ней Виктор, — привез гостей.

— Вижу, — кивнула женщина, окидывая связанных Алекс и Дмитрия безразличным взглядом. — В третий домик поселите. Там покрепче замки.

Алекс похолодела. Хозяйка говорила о пленниках, как о постояльцах, без всякого удивления или возмущения.

Их завели в небольшой домик, где стояли две железные койки с продавленными матрасами, покосившийся деревянный стол и старый эмалированный рукомойник. На окнах установлены металлические решетки, а массивная дверь была укреплена железными накладками и запиралась тяжелым засовом снаружи. Судя по потертостям на полу возле двери и царапинам на стенах, здесь уже держали людей против их воли.

— Располагайтесь, — сказал Виктор. — Завтра с утра продолжим поиски. А сегодня отдыхайте.

Он вышел, засов лязгнул снаружи. Алекс села на койку и принялась растирать онемевшие запястья. Стяжки срезали только перед входом в домик, но следы от них еще горели красными полосами на коже.

— Что теперь? — спросил Дмитрий.

— Теперь будем искать способ отсюда выбраться, — ответила она, осматривая помещение.

Глава 17. Операция

Алекс проснулась от грубого толчка в плечо. Над ней стоял китаец в черной куртке, тыкая стволом автомата в сторону двери. Узкие черные глаза смотрели на нее без всякого выражения: ни злобы, ни интереса, ни даже раздражения.

— Вставай. Быстро.

Дмитрий уже сидел на краю соседней кровати, натянув куртку поверх свитера. Лицо было опухшим, под левым глазом расплывался темно-фиолетовый синяк, а губа треснула и покрылась запекшейся кровью. Глаза его выражали пугающую обреченность.

Охранник грубо схватил Алекс за плечо, поднимая с кровати. Второй китаец зашел в комнату с пластиковыми стяжками в руках.

— Луки за спину.

Алекс попыталась отстраниться, но получила болезненный тычок стволом в ребра. Пластик больно врезался в запястья — затягивали намеренно туже, чем нужно. Дмитрия связали так же грубо, не обращая внимания на его стоны, когда стяжка задела разбитые костяшки пальцев.

— Идем.

Во дворе Виктор стоял возле внедорожника, склонившись над планшетом вместе с коренастым главарем группы. Они что-то обсуждали вполголоса, время от времени тыча пальцами в экран. На крыльце главного дома Мария Васильевна пересчитывала толстую пачку купюр, которую только что сунул ей в руки один из охранников.

Из летней кухни вышел молодой китаец, неся термосы и пакет наскоро завернутых бутербродов, которые он равнодушно швырнул в багажник ближайшей машины. Для пленников завтрак не запланировали.

— Время, — сказал Виктор, захлопнув планшет.

Охранники втолкнули Алекс и Дмитрия в салон среднего внедорожника. Алекс попыталась сесть, но без помощи рук потеряла равновесие и неловко завалилась набок, стукнувшись виском о подлокотник. Дмитрию помогли усесться охранники. Люди Виктора расселись по бокам, автоматы держали на коленях, стволами в сторону пленников.

Виктор сидел на переднем сиденье, разговаривая по телефону на китайском. Временами он оборачивался, бросая на пленников тяжелые взгляды.

— Куда мы едем? — тихо спросил Дмитрий.

— Судя по береговым течениям, к речке Смородовой, — ответила Алекс, изучая батиметрические карты на экране планшета в руках охранника. — Если золото действительно топили у Солонцова, течение за столетие могло было перенести его чуть ли не к Ангаре. Но я не гидролог.

— А если не найдем?

Алекс посмотрела на автомат охранника и его каменное лицо.

— Лучше найти.

Четыре черных внедорожника медленно пробирались по разбитой лесной дороге, петляющей среди прибрежных холмов. Слева, сквозь редеющие кроны лиственниц, поблескивала гладь Байкала.

Через двадцать минут тряски машины остановились у места, где небольшая речка, покрытая тонкой коркой льда только у самых берегов, но все еще свободно текущая по центру, впадала в озеро, образуя мутноватую заводь.

Виктор распахнул дверь машины и направился прямо к воде. Охранники вытащили Алекс из салона, подтолкнули к берегу. Она поежилась от холодного ветра, дующего с озера.

— Ну? — Виктор ткнул пальцем в мутную воду устья. — Золото здесь, или ты опять морочишь голову?

Виктор кивнул охраннику, и тот перерезал пластиковые стяжки. Алекс размяла запястья и взяла планшет. Посмотрела на карты, потом на реальную местность.

— Предположительно, да. Течение должно было за сто лет принести сюда все тяжелые предметы, упавшие в воду выше по руслу.

Виктор шагнул к ней вплотную. Алекс почувствовала резкий запах табака и пота.

— Если ты ошиблась, то очень сильно пожалеешь.

Пока Виктор допрашивал Алекс, китайцы уже спускали на воду надувную моторную лодку. Дайверы начали разгружать оборудование из багажников. Гидрокостюмы из неопрена, акваланги, металлоискатели, буксируемые гидролокаторы.

Алекс отступила от Виктора, чувствуя исходящую от него опасность. Оглянулась на машины — Дмитрия вытаскивали из салона двое охранников. Один из китайцев больно выкрутил ему руку за спину, заставляя идти к воде.

— Не убегать, — предупредил Дмитрия охранник на ломаном русском.

Дмитрий кивнул, не поднимая глаз. Виктор махнул рукой дайверам. Те спустили лодку на воду, завели мотор и отошли от берега на сто метров.

Первый дайвер скрылся под водой и начал медленно обследовать дно металлоискателем на глубине восьми метров. Прибор издавал монотонные сигналы, изредка учащенно оповещая об обнаруженных металлических предметах.

Алекс стояла на берегу под присмотром охранника, делая вид, что следит за поисками. На самом деле она изучала расположение людей Виктора и просчитывала возможные пути к спасению.

Радиоприемник у Виктора затрещал. Дайвер что-то возбужденно передавал.

— Что он говорит? — спросил Дмитрий.

— Нашел что-то интересное, — коротко пояснил Виктор.

У борта лодки внезапно показалась черная маска дайвера. Он всплыл с шумным выдохом и поднял над головой что-то темное, покрытое толстым слоем донного ила. Напарник помог ему забраться в лодку, осторожно принял драгоценную находку. Мотор взревел, и резиновое судно стремительно помчалось к берегу, оставляя за собой пенистый след на темной воде.

Не дожидаясь, пока лодка причалит, Виктор в высоких резиновых сапогах зашел в воду по колено и практически выхватил кусок дерева из рук дайвера. Трясущимися от возбуждения пальцами он начал счищать вековые наслоения ила, обнажая металлическую пластину с едва различимыми цифрами.

— Ящик, — выдохнул он. — Часть ящика с золотом!

На металлической накладке проступили выбитые цифры: «№ 247».

Виктор замер, уставившись на находку. Потом вдруг громко истерически расхохотался, заставив Алекс вздрогнуть. Он поднял обломок ящика над головой, словно спортсмен — кубок.

Алекс молча наблюдала за его ликованием. Виктор был полностью поглощен триумфом, забыв про осторожность. Даже китайцы расслабились, глядя, как их босс пляшет с куском гнилого дерева на берегу.

— Назад, — крикнул Виктор. — Давайте, быстро, найдите остальное.

Дайверы завели мотор и направились обратно. Металлоискатель дайвера снова начал передавать частые сигналы. Ныряльщик работал руками под водой, разгребая донные отложения. Через несколько минут он всплыл с тяжелым предметом в руках.

Слиток, потемневший от времени, но сохранивший характерный золотистый оттенок. На поверхности проступали царские клейма в виде двуглавого орла, цифр веса и пробы.

Лодка снова рванула к берегу. Дайвер осторожно передал слиток Виктору. Тот взвесил золото на ладонях и достал рацию:

— Подгоняйте катер. Золото здесь, начинаем подъем.

С прибытием большого катера работы развернулись всерьез. Дайверы обнаружили под слоем ила настоящую сокровищницу — десятки дубовых ящиков, которые столетие под водой только укрепило. Большинство контейнеров сохранились удивительно хорошо, лишь железные скобы покрылись ржавчиной.

Лебедка катера поднимала ящик за ящиком. Один треснул при подъеме, и из щелей посыпались золотые монеты, звеня о палубу, выбивая своеобразную музыку. Виктор ходил вокруг растущей горы сокровищ, пересчитывая и пересчитывая находки.

— Сорок… пятьдесят… шестьдесят ящиков, — бормотал он себе под нос, потирая руки и сбиваясь со счета от возбуждения. — И это только начало! Их должно быть больше двухсот!

Весь день Алекс и Дмитрий провели на палубе катера, наблюдая за подъемом ящиков, один за другим. Когда солнце начало клониться к закату, Виктор решил, что на сегодня хватит. Сто ящиков с золотом уже лежали в трюме катера под брезентовыми чехлами, охраняемые автоматчиками. Дайверы, измученные многочасовой работой в холодной воде, с облегчением снимали гидрокостюмы и грузили снаряжение обратно в контейнеры.

Охранники приблизились к пленникам на узкой палубе катера, доставая стяжки. Алекс поняла — время на исходе. Нужно что-то делать.

— Подождите, — сказала она, отступая к борту. — Я могу показать вам еще одно место. Там, где лежат личные вещи Колчака. Его сабля, ордена…

Виктор остановился.

— Какое еще место?

— В архивах есть упоминания о том, что адмирал спрятал свои регалии отдельно от золота. Антиквариат стоит миллионы.

Дмитрий понял игру и подхватил:

— Да, я помню эти документы.

Виктор молчал, обдумывая предложение. С одной стороны, они уже слишком долго находились на одном месте — каждая лишняя минута увеличивала риск обнаружения. С другой стороны, личные вещи Колчака на черном рынке стоили бешеных денег. Алекс видела, как в его глазах загорается алчность.

— Где это место?

— Километрах в пяти отсюда. Но без меня не найти — там особые ориентиры.

— Ложь. Мой прадед, хунхуз, в 1920 году нападал на обозы с золотом на дальнем востоке. От него я узнал первые зацепки.

— Проверьте. Что вам стоит? Час времени, и вы получите еще несколько миллионов долларов.

— Хорошо. Но если ты врешь, я тебя лично утоплю. — Виктор повернулся к капитану судна. — К берегу. На сегодня хватит. Утром разберемся с твоим местом.

Катер тяжело развернулся — ящики с золотом заметно осадили его в воду — и медленно направился к берегу. Двигатель натужно работал под тяжестью драгоценного груза. По пути Виктор о чем-то тихо переговаривался с главарем китайцев, показывая на часы и на небо, где уже сгущались сумерки. Тот кивал, иногда возражал на родном языке.

Капитан ловко пришвартовал катер к небольшому деревянному причалу.

— Выходим, — скомандовал Виктор.

Алекс неловко перебралась через борт на скользкие доски. Дмитрий спрыгнул следом, едва удержав равновесие со связанными руками. Пока охранники возились с грузом, Алекс машинально осмотрела окрестности. И тут ее внимание привлекло что-то неуловимое в темнеющем лесу. Между стволами сосен мелькнуло движение.

— Дима, — прошептала она, не отводя взгляда от леса.

В ту же секунду лес ожил. Из-за сосен выскочило не меньше двадцати бойцов с автоматами наготове. Они двигались быстро, слаженно, блокируя все пути отхода от причала.

— Федеральная служба безопасности, — раздался голос из рупора. — Оружие на землю!

Виктор обернулся, инстинктивно потянувшись к кобуре. Главарь китайцев выхватил автомат, но даже не успел снять с предохранителя — первая пуля попала ему в грудь, вторая — в голову. Он рухнул на деревянные доски пирса, обагрив их кровью.

— Ложись! — крикнула Алекс Дмитрию, и они упали плашмя на пирс.

Два китайца, дежурившие у внедорожников, попытались добежать до оружия в багажниках, но были сбиты огнем автоматчиков. Охранники попытались укрыться за ящиками с золотом, ведя огонь из автоматов. Пули свистели над головами пленников, выбивая щепки из досок причала. Один из китайцев попробовал добежать до катера, но точный выстрел остановил его на полпути к воде.

Так же внезапно, как начался бой, наступила тишина, нарушаемая только плеском волн о сваи пирса. Виктор стоял в центре хаоса, прижимая левую руку к кровоточащему плечу. Правой рукой он с трудом удерживал пистолет.

— Ну все, хватит. — Из-за деревьев вышел мужчина средних лет, одетый по гражданке. — Бросьте пистолет.

Оружие выскользнуло из ослабевших пальцев Виктора и со стуком упал на доски. Он покачнулся и начал падать. Двое бойцов мгновенно оказались рядом — один подхватил его за плечи, второй быстро заломил руки за спину и защелкнул наручники.

— Майор Коновалов, ФСБ, — представился мужчина Алекс и Дмитрию и складным ножом аккуратно перерезал их путы. — Вставайте. Как самочувствие?

— Живы, — ответила Алекс, с трудом разжимая онемевшие пальцы. — Хотя не понимаю как.

— Откуда вы узнали про эту операцию? — спросил Дмитрий у майора, вставая на ноги.

— Мы давно ведем Хромова, — ответил Коновалов, наблюдая, как санитары грузят раненого на носилки. — Профессиональный контрабандист, специализируется на исторических ценностях. А когда он вышел на вас, Александра, стало ясно, что он нашел серьезную зацепку.

Алекс нахмурилась.

— Значит, вы знали, что он преступник, но позволили мне с ним связаться?

— К сожалению, другого выхода не было. Мы курировали его уже два года, но он действовал крайне осторожно. Никаких прямых улик, все через посредников. А тут он то ли потерял бдительность… В общем, нам это только на руку было.

Дмитрий поднял с досок холодную золотую монету номиналом в десять рублей образца 1911 года с профилем Николая II.

— И вы использовали нас как приманку без нашего согласия, — сказал он, повертев монету в руке.

— Мы обеспечивали вашу безопасность, — возразил майор. — Наша группа сопровождала вас с самого начала поездки.

— Какая группа? — удивилась Алекс. — Мы никого не видели.

— И не должны были видеть.

— А если бы Хромов решил нас убить раньше? — спросил Дмитрий.

— Уважаемый, напомнить вам, почему вы здесь оказались?

Ответа не последовало. Коновалов достал из кармана металлическую фляжку и отвинтил крышку.

— Хотите глотнуть? Для согрева.

Алекс покачала головой, но Дмитрий принял фляжку и, сделав большой глоток, закашлялся.

— Что теперь будет с золотом? — спросила Алекс, глядя на криминалистов, которые фотографировали и описывали каждый ящик.

— Поступит в Государственный фонд драгметаллов.

— Они не все достали, больше сотни еще на дне, — сказала она.

— Знаем, — кивнул Коновалов. — Правительство уже приняло решение об организации полномасштабной государственной экспедиции. Будут привлечены лучшие археологи, историки, нумизматы. Вам, кстати, тоже должно прийти приглашение.

Он достал из внутреннего кармана куртки конверт.

— Самое время для такого предложения, — усмехнулась Алекс.

— Госнаграды, денежные премии, авторские права на все публикации о находке. И, разумеется, ваши имена войдут в историю России как первооткрывателей сокровищ адмирала Колчака, — продолжил майор.

Алекс взяла конверт, не вскрывая. В голове все еще не укладывалось — они правда нашли легендарное золото или это сон?

Дмитрий отряхнул джинсы от опилок и щепок. Синяк под глазом посинел еще больше, губа опухла, но глаза блестели азартом журналиста, почуявшего сенсацию века.

— А теперь главный вопрос, — сказал он. — Можно ли об этом писать?

— Можно и нужно, — усмехнулся майор. — Государство заинтересовано в правдивом освещении операции. Только согласуйте материал с пресс-службой ФСБ. Ладно, с всем этим разберемся завтра. Сейчас вам нужен отдых. Сержант проводит вас в гостиницу.

К ним подошел молодой боец в камуфляже.

— Товарищ майор, машина готова.

— Александра Юрьевна, Дмитрий Михайлович, — обратился Коновалов к пленникам, — завтра в десять утра ждем вас в управлении для дачи показаний. Процедура займет несколько часов, но это необходимо для следствия.

Алекс кивнула, еще не до конца осознавая, что кошмар закончился.

Их усадили в теплый микроавтобус УАЗ. Сержант Петров завел двигатель, включил печку на полную мощность. Теплый воздух ударил в лицо, и Алекс вдруг поняла, что продрогла до костей.

— В какую гостиницу едем? — спросила она.

— Ангара, — ответил боец.

Дорога до Иркутска заняла полтора часа. Алекс дремала, прислонившись головой к Дмитрию, который молча смотрел на проплывающие за стеклом огни города, время от времени поправляя холодный компресс на разбитом лице.

— Каменева и Волков? — уточнила администратор на стойке регистрации. — Номера 412 и 414, четвертый этаж. Завтрак включен, подается с семи утра. В номерах есть все необходимое.

Сержант проводил их до лифта и вручил визитку.

— Если что-то нужно — звоните по этому номеру.

— Как думаешь, — сказал он, когда лифт остановился на четвертом этаже, — нам это не приснилось?

— Не знаю. Но если приснилось, то это было очень реалистично.

Разойдясь по соседним номерам, они наконец получили возможность прийти в себя после пережитого кошмара. Алекс первым делом включила в ванной горячую воду и полчаса стояла под обжигающими струями, методично смывая не только грязь и запах озера, но и накопившиеся за последние дни страх, отчаяние и усталость.

В номере действительно оказались приготовленные чистые джинсы, мягкий шерстяной свитер и даже нижнее белье — все точно по размеру, словно кто-то заранее позаботился об их комфорте. В небольшой аптечке первой помощи нашлись обезболивающие таблетки, пластыри и зеленка для обработки мелких царапин.

Около полуночи раздался деликатный стук в дверь, и когда Алекс осторожно приоткрыла замок, на пороге обнаружился улыбчивый официант с большим подносом, от которого исходили соблазнительные ароматы домашней еды.

— Поздний ужин от администрации гостиницы, — любезно объяснил он, устанавливая на столик тарелки с дымящимся борщом, котлетами и картофельным пюре. — И горячий чай.

Сытая, согретая и наконец-то чистая, она упала на мягкую постель и мгновенно провалилась в глубокий сон, даже не сняв махрового халата.

Глава 18. Союзники

Алекс проснулась от собственного крика, сорвавшегося с губ в тишине гостиничного номера. Во сне она тонула в ледяной воде Байкала, а китайцы с автоматами стояли на берегу и смотрели, как темная вода смыкается над ее головой. Сердце колотилось так громко, что, казалось, разбудит соседей. Она села на кровати, провела дрожащей рукой по мокрому от пота лбу и несколько секунд приходила в себя, различая знакомые очертания гостиничной мебели в сером утреннем свете.

Алекс медленно оглядела номер, проверяя реальность. Вокруг не было никого. Никого с оружием у двери, никого с автоматом в углу, никаких резких команд на незнакомом языке. Только белые стены гостиницы, мягкое кресло у окна и ее собственная сумка на столе.

В этот момент она вспомнила про маму и в панике схватила телефон — сколько дней прошло с последнего звонка?

— Алексаша? — мама ответила моментально, словно всю ночь сидела с телефоном в руках. — Наконец-то! Я уже не знала, что думать.

— Мам, привет. Прости, что не выходила на связь.

— Где ты вообще? Я звонила тебе три дня подряд.

Алекс посмотрела в окно на Ангару, едва различимую сквозь утреннюю дымку. Как объяснить матери, что она провела последние дни, спасаясь от вооруженных преступников? Что нашла золото Колчака? Что чуть не погибла в сибирской тайге?

— В Иркутске. Работаю в архивах. Знаешь, мам, тут связь плохая, а иногда я просто забывала обо всем, когда находила интересный материал, — ответила она, с трудом сдерживая слезы.

— Алексаша, там же сейчас холодище! Ты хотя бы тепло одеваешься? И где остановилась?

— Мам, все нормально. Живу в гостинице, тут тепло.

— Знаю я тебя, говоришь, что тепло, а сама там без шапки наверняка шатаешься…

Причитания матери подействовал как теплое одеяло — знакомые интонации, привычные вопросы про еду и здоровье мгновенно вернули Алекс ощущение нормальной жизни.

— Я соскучилась, мам.

— О! Моя дорогая! Моя маленькая девочка, приезжай скорее домой!

— Пока не могу, я тебе позже позвоню, ладно?

— Хорошо. Береги себя, дочка.

— Люблю тебя, мам.

Алекс положила телефон на тумбочку и встала, чувствуя, как материнский голос все еще звучит в голове успокаивающим эхом. Ноги понесли ее в ванную, где она умылась и почистила зубы. Собрав волосы в хвост, она потуже завязала халат и вышла в комнату.

В этот момент в дверь постучали.

— Алекс? Ты не спишь? — голос Дмитрия звучал приглушенно через дверь.

Приятно удивленная его появлением, она подошла и приоткрыла дверь. Он стоял в коридоре уже полностью одетый, с блокнотом в руке и кофе в пластиковом стаканчике. Как будто ничего не произошло, как будто они не были на волоске от гибели буквально вчера. Только ссадины на лице выдавали его.

— Думал, может, позавтракаем вместе перед поездкой…

Алекс не дала ему договорить. Пальцы сами собой вцепились в ворот его свитера, и она резко потянула его в комнату, захлопнув дверь за спиной. Дмитрий даже не успел удивиться, как она уже целовала его, жадно и отчаянно, словно пыталась через этот поцелуй вернуть себе чувство жизни после вчерашнего ужаса. Кофе выплеснулся на пол, блокнот упал, но ей было все равно.

Дмитрий на мгновение застыл от неожиданности, потом обнял ее за талию и притянул ближе. Когда они оторвались друг от друга, он тихо рассмеялся и провел большим пальцем по ее щеке.

— И тебе доброе утро, — прошептал он. — Я думал, что мы сначала хотя бы кофе попьем.

— Прости. — Алекс отстранилась и провела рукой по волосам. — Просто... после вчерашнего нужно было убедиться, что ты… настоящий.

Она быстро отвернулась и направилась к шкафу, доставая джинсы и свитер.

— Дай мне пять минут. И не смотри.

Они нашли уютное местечко на первом этаже гостиницы, где, судя по рекламному щиту у входа, подавали настоящие сибирские пельмени и горячий чай в стеклянных стаканах с подстаканниками. Несмотря на всю привлекательность пельменей, на завтрак Алекс предпочла творожную запеканку с вареньем, а Дмитрий — яичницу с сосисками.

— Знаешь, когда он достал пистолет, — Дмитрий отложил вилку и посмотрел на нее, — я подумал, что все.

— Дим… — недовольно выдавила Алекс, поморщившись от воспоминания.

— Нет, серьезно. — Он потер лицо руками. — Я даже не знал, что делать.

Алекс протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей.

— Все хорошо. Мы живы, мы вместе.

После завтрака они поднялись в номер за вещами. Алекс сунула в сумку документы, телефон и блокнот с записями. Дмитрий помог ей надеть куртку, и они спустились в холл, где их уже ждал тот же сержант, что привез их сюда вчера.

— Александра, Дмитрий, — кивнул парень. — Машина уже ждет нас.

Дмитрий шел рядом с Алекс по длинному коридору управления, разглядывая стенды с фотографиями сотрудников.

— Готов дать показания? — спросила она.

— Готов. Только думаю, как написать об этом. «Историк и журналист чуть не погибли при краже золота Колчака» звучит как заголовок желтой прессы.

— А что, если «Государственная экспедиция подняла сокровища адмирала Колчака»?

— Неплохо. Но скучно. Где приключения? Где драма?

— Давай оставим драму Голливуду.

Майор Коновалов принял их в просторном кабинете, расположенном в самом конце коридора. За стеклом виднелась широкая Ангара, покрытая тонкой коркой льда у берегов. Сам кабинет был обставлен просто: письменный стол с компьютером и стопками папок, два кресла для посетителей, книжный шкаф вдоль стены.

Алекс села в кресло и ощутила странную смесь облегчения и тревоги. С одной стороны, они были в безопасности, под защитой государства. С другой, предстояло рассказывать о вчерашних событиях людям, которые будут все записывать и анализировать. Она незаметно вытерла вспотевшие ладони о джинсы.

— Как самочувствие? — спросил Коновалов.

— Нормально, — ответила Алекс. — Спасибо.

— Отлично. Тогда приступим к формальностям. — Коновалов открыл папку, достал несколько листов. — Протоколы показаний нужно подписать. Дальше обсудим ваше участие в государственной экспедиции.

Следующий час прошел в подписании бумаг. Алекс читала протокол своих показаний, данных еще вчера под впечатлением от событий. «Подозреваемый Хромов представился потомком белого офицера... координаты расшифрованы с помощью семейной реликвии... покушение на убийство...»

— Дмитрий, — майор открыл еще одну папку, — вам нужно будет подписать соглашение о неразглашении некоторых деталей операции.

— Каких именно?

— Прочитайте, пожалуйста, самостоятельно. — Коновалов многозначительно посмотрел на Дмитрия и протянул ему бумаги.

Дмитрий кивнул.

— Александра, — продолжил Коновалов, — у нас к вам предложение. Министерство культуры организует полномасштабную экспедицию по подъему золота. Как я понял, атрибуция находок, определение подлинности, составление каталога.

— А Дмитрий? Он может освещать экспедицию?

Коновалов посмотрел на поднявшего от бумаг голову журналиста, потом снова на Алекс.

— Хорошо, но только после разговора с представителями минкульта.

Государственная экспедиция разместилась в том же месте, где вчера работал Виктор, только теперь берег выглядел совершенно по-другому. То, что натворил Виктор со своими китайцами, выглядело жалкой самодеятельностью по сравнению с тем, что развернулось теперь.

Берег Байкала превратился в настоящую научную базу. Десяток больших палаток, водолазный комплекс, портативная лаборатория в специальном контейнере, два катера с подъемными лебедками. Генератор тихо гудел, обеспечивая электричеством компьютеры и осветительное оборудование.

— Впечатляет, — сказал Дмитрий, фотографируя лагерь.

— Так выглядит настоящая археологическая экспедиция, — ответила Алекс.

Их встретила руководитель проекта, женщина лет тридцати в рабочем комбинезоне поверх теплого свитера. Светлые волосы были стянуты в практичный хвост, лицо слегка обветрено, руки в перчатках без пальцев держали планшет с какими-то схемами. На ногах красовались грязные резиновые сапоги.

— Александра Каменева? — женщина протянул руку для приветствия. — Наконец-то мы познакомились. Кандидат исторических наук Мария Алексеевна Жидкова. Я сожалею о том, что вам пришлось пережить.

— Спасибо. — Алекс пожала ей руку. — Давно вы занимаетесь историей?

— Десять лет. Начинала на первом курсе на Черном море, потом Ладога, Онежское. — Глаза Жидковой загорелись. — Но такой находки еще не было! Я пишу диссертацию по белому движению в Сибири.

Алекс осмотрела лагерь. Водолазы готовили снаряжение для следующего погружения. Археологи под навесом разбирали содержимое уже поднятых ящиков, осторожно извлекая золотые монеты и слитки, записывая каждую находку в полевой дневник. Реставраторы работали с поврежденной древесиной, пытаясь сохранить остатки исторических контейнеров.

— Можно поближе познакомиться с процессом? — спросила она.

— Конечно. Собственно, для этого вы здесь. Каждая монета, каждый слиток должны быть не просто описаны, но и датированы. Определено происхождение, место чеканки. Ваши знания и умение пользоваться архивными данными тут очень пригодятся.

Жидкова повела их к рабочим столам под навесом. На белой ткани аккуратными рядами лежали золотые монеты.

— Оставлю вас, — сказала она, улыбнувшись.

Алекс осторожно взяла одну из монет, повернула ее к свету, изучая мельчайшие детали чеканки. Пальцы привычно нащупали клеймо на ребре монеты. Ее сосредоточенное лицо отражало полное равнодушие ко всему происходящему вокруг.

— Империал тысяча девятьсот одиннадцатого года, — пробормотала она себе под нос, записывая что-то в блокнот.

Дмитрий поднял камеру, навел на нее объектив и замер. В видоискателе Алекс выглядела совершенно особенно. Склонившись над монетами, с выбившейся из-за уха прядью волос, она будто бы светилась огнем изнутри.

Он нажал на спуск, потом еще раз, ловя момент, когда она морщила лоб, затем подняла глаза от золота и улыбнулась находке.

— Не многовато фото для одной монеты? — заметила она.

— Просто ты такая красивая, когда увлеченная. Можно я запишу интервью? — спросил Дмитрий, устанавливая камеру на штатив.

— Конечно, — тут же согласилась Алекс. — Что именно тебя интересует?

— Как вы определяете подлинность? — спросил он, включив запись. — Как понимаете, что это именно то самое золото, которое пропало в 1920 году?

Алекс взяла в руки империал, повертела его под настольной лампой.

— Во-первых, мы оцениваем вес. — Она положила монету на ювелирные весы. — Чуть больше двенадцати грамм. Именно столько весил стандартный империал. Во-вторых, девятисотая проба золота соответствует золотому стандарту того времени.

— А в-третьих?

— В-третьих, учитываем последовательность серийных номеров. — Алекс достала блокнот, показала список цифр. — Я занимаюсь описью всех найденных монет. Они идут подряд по номерам, что характерно для банковского запаса. Если бы это была коллекция или случайные монеты, номера были бы разрозненными.

— То есть это на самом деле золото Колчака?

— Без сомнений. — Алекс отложила монету, взяла следующую. — Вот, смотрите…

Работа увлекла ее полностью. Алекс говорила быстро, взахлеб, жестикулируя свободной рукой, пока в другой держала очередную находку. Щеки раскраснелись от возбуждения, глаза горели, руки слегка тряслись от переизбытка эмоций.

— Смотрите, вот это полуимпериал! — Она подняла монету к свету.

Дмитрий едва успевал задавать вопросы, пораженный ее энтузиазмом. Алекс переходила от монеты к монете, от ящика к ящику, выпаливая факты и даты, словно боялась, что не успеет рассказать все самое важное.

Дмитрий выключил диктофон, отложил блокнот и потянулся, разминая затекшую спину. Вокруг них на столах лежали аккуратные ряды описанных находок, каждая с биркой и номером в каталоге.

— Хватит на сегодня, — сказала Мария Алексеевна, подходя к их столу. — Завтра продолжите.

Алекс осторожно положила последний империал в специальную коробочку и закрыла блокнот с записями. За окнами лаборатории солнце клонилось к горизонту, окрашивая воды Байкала в золотистые тона. Дмитрий щелкнул затвором в последний раз, фиксируя общий вид стола с разложенными находками, потом убрал камеру в футляр.

— Думаю, на сегодня достаточно материала, — сказал он, листая свои записи. — Статьи на три получится.

— А у меня голова кругом идет от всех этих дат и номеров, — призналась Алекс, массируя виски.

— Алекс, — позвал он, откладывая камеру. — Когда ты последний раз ела?

— А? — Она непонимающе посмотрела на него.

— Еда. Помнишь такое понятие? — Дмитрий встал и потянул ее за руку. — Пошли, а то ты совсем исхудаешь.

— Я не голодная.

— Врешь. У тебя в животе урчит уже полчаса. Только ты слишком увлечена, чтобы заметить это.

Он подал ей куртку, помог одеться и довел до большой палатки-столовой, где уже собиралась вся экспедиция. Длинный стол из сколоченных досок был накрыт клеенкой в красную клетку, на нем дымились кастрюли с борщом и картошкой, рядом с которыми стояли открытые консервные банки с тушенкой. Пахло домашней едой и крепким чаем.

— Садитесь к нам, — предложила Мария Алексеевна, освобождая место на скамейке. — Полевую кухню еще почему-то не успели разбить, так что пока борщ с костра и тушенка. Кстати, знакомьтесь — наши московские коллеги.

За столом сидело человек пятнадцать в теплых свитерах и куртках. Дмитрий налил Алекс борща в эмалированную миску, сам взял картошку с тушенкой. Водолаз, мужчина лет сорока с седеющими усами, рассказывал про утреннее погружение:

— Вода чистая, видимость метров двадцать. Но холодная — даже в гидрокостюме зуб на зуб не попадает. А на дне тишина такая, что слышно, как сердце бьется.

— А рыба не мешает? — спросил Дмитрий, подавая Алекс хлеб.

— Какая рыба? — засмеялся водолаз. — Омуль весь к берегам ушел. Только мелочь плавает да рачки. Зато ящики лежат как по линеечке, хотя их сюда подводным течением отнесло, как я слышал.

Разговоры текли непринужденно, перескакивая с рабочих моментов на житейские — кто откуда родом, у кого семья, планы на отпуск. Водолаз показывал фотографии внуков на телефоне, Мария Алексеевна рассказывала про дачу под Москвой, где выращивает помидоры. Студент последнего курса исторического факультета поделился тем, что мечтает стать кандидатом наук, а потом жениться.

— А вы, Александра, замужем? — поинтересовалась реставратор в вязаном жилете.

Алекс поперхнулась чаем, Дмитрий тактично отвернулся к водолазу.

— Нет, — ответила она, вытирая рот салфеткой. — Работа не располагает к семейной жизни.

— Ерунда! — махнула рукой реставратор. — Мой муж тоже археолог. Сорок лет вместе, и все экспедиции прошли вдвоем.

К десяти вечера народ начал расходиться — завтра рабочий день, подъем в семь утра. Дмитрий и Алекс остались допивать чай, перебирая впечатления дня.

— Хорошие люди, — сказала она, глядя, как последние участники экспедиции выходят из столовой.

За стенами палатки шумел ветер с озера, где-то потрескивал костер, доносились приглушенные голоса дежурных. Алекс зевнула, прикрыв рот ладонью.

— Спасибо, что заставил поужинать, — добавила она, вставая из-за стола. — А то я постоянно забываю поесть.

Они вышли из палатки в прохладный вечерний воздух. Над Байкалом загорались первые звезды, где-то вдалеке потрескивал костер дежурных. Лагерь готовился ко сну, в палатках зажигались фонарики.

— Знаешь, — сказал Дмитрий, останавливаясь на тропинке между палатками, — я все думаю о том, что ты сказала утром.

— О чем?

— Про кошмары. Про то, что тебе снилось, будто ты тонешь.

Алекс поежилась, кутаясь в куртку. Холодный ветер с озера пробирал насквозь.

— Глупости. Обычная реакция на стресс.

— Может, не хочешь одна оставаться? — Он помолчал, потом добавил осторожно. — У меня палатка двухместная. Можем… просто поговорить. Пока не уснешь.

Алекс посмотрела на него внимательно. В его глазах не было ничего, кроме искренней заботы.

— А что скажут другие?

— Да какая разница? Мы же взрослые люди.

Она кивнула, и они направились к его палатке в дальнем конце лагеря. Внутри оказалось тепло и уютно — два спальных мешка на надувных матрасах, походный столик с термосом и сваленные в кучу вещи в углу.

— Два мешка? Ты подготовился, — заметила Алекс.

— Они еще в один могут соединяться. Ну, так спать теплее.

Алекс рассмеялась.

— Чай? — предложил Дмитрий, откручивая крышку термоса. — Еще горячий.

— Давай.

Они сели на края спальных мешков, и Алекс сразу почувствовала неловкость — слишком близко, слишком интимно для обычного разговора. Дмитрий протянул ей дымящуюся кружку, их пальцы на мгновение соприкоснулись, и она ощутила легкое покалывание в животе, когда вдобавок в голове вспыхнуло воспоминание об утреннем поцелуе.

— Здесь уютно, — сказала она, оглядываясь по сторонам и стараясь не смотреть ему в глаза.

— Да, лучше, чем в гостинице.

— А знаешь, о чем я думаю? — сказала Алекс, отпивая чай. — Когда все это закончится, хочу взять отпуск. Настоящий. Неделю ни о чем не думать.

— И куда собираешься?

— Не знаю. Может, к морю поеду. В Крым или в Сочи. Буду лежать на пляже и читать детективы, — мечтательно протянула она.

Дмитрий рассмеялся.

— Тебя хватит на два дня максимум. Потом начнешь скучать по работе.

— Нет, не начну. — Она покачала головой. — Эта неделя показала мне, что я совсем забыла, как жить обычной жизнью.

Она помолчала, потом добавила, не поднимая глаз от кружки:

— А ты… ты бы не хотел поехать со мной?

Дмитрий отставил свою кружку и наклонился ближе.

— Серьезно?

— Серьезно. — Алекс наконец посмотрела на него. — Мы хорошо работаем вместе. Может, и отдыхать тоже получится.

— А потом? После отпуска?

— А потом… не знаю.

Дмитрий отстранился, явно разочарованный таким ответом. Алекс почувствовала, как краска заливает щеки. Она поставила кружку на пол, сжала руки в замок.

— Прости. Я не умею строить планы на… на такие вещи.

— На какие такие вещи? — Он взял ее руку в свои ладони. — Алекс, скажи прямо: ты хочешь, чтобы между нами что-то было?

— Хочу, — выдохнула она. — Очень хочу. Но боюсь.

— Чего боишься? — Он провел рукой по ее подбородку к затылку, вызвав мурашки на шее.

— Того, что испорчу. У меня никогда не получалось… надолго. — Она попыталась отвести глаза, но он осторожно повернул ее лицо к себе.

— А может, просто не с теми людьми пробовала?

— А может, дело во мне?

— Вот мне тоже не очень-то удавалось, — признался Дмитрий. — Но с тобой… с тобой все по-другому.

Он наклонился и мягко, без спешки поцеловал ее. Алекс ответила на поцелуй, и все страхи отступили.

Алекс сняла ботинки и легла на спальный мешок, подложив руку под голову. Дмитрий устроился рядом.

— Расскажи о своих родителях. Какие они?

— Хорошие. Папа инженер на заводе, мама учительница. Они уже на пенсии, но все равно работают — не могут сидеть без дела. — Дмитрий улыбнулся. — Мама до сих пор ведет кружок литературы в школе, а папа чинит соседям технику.

— Звучит здорово.

— Да, они молодцы. Всегда меня поддерживали. Только недавно вот начали давить со свадьбой и внуками, — грустно улыбнулся Дмитрий.

— Боже, как я тебя понимаю. Моя тоже очень переживает, что я одна живу. Все время кого-то подыскивает — то сын подруги освободился, то коллега — замечательный молодой человек.

— И как они? — рассмеялся он.

— Ужасные. Мама считает, что главное, чтобы не пил и работал. — Алекс закатила глаза.

Дмитрий протянул руку и осторожно убрал прядь волос с ее лица. Пальцы задержались на щеке.

— Знаешь, что мне в тебе нравится больше всего?

— Что?

— То, как ты закатываешь глаза. Мне всегда нравились женщины с характером, — гордо объявил Дмитрий.

— Да ты что? — Алекс подняла брови. — Обычно мужчины боятся таких женщин.

— Ничего они не понимают, — отмахнулся он. — А еще мне нравится, как ты фыркаешь, когда смеешься.

— Я не фыркаю!

— Фыркаешь. Вот прямо сейчас фыркнула.

— Ты невыносим, — рассмеялась она, толкнув его в плечо.

— Зато не пью и работаю. По маминым критериям — идеальный зять.

— Не зарывайся. До знакомства с мамой тебе еще дожить надо.

Он наклонился ближе, и Алекс закрыла глаза, чувствуя его дыхание на своих губах. Поцелуй был нежным, осторожным, словно он боялся спугнуть ее.

— Останься, — попросил Дмитрий, когда она попыталась отстраниться. — Не уходи в свою палатку.

Она притянула его ближе, и они целовались долго, неторопливо, забыв обо всем на свете. За стенами палатки бушевал ветер, но им было тепло и спокойно в своем маленьком убежище.

Алекс устроилась у него на плече. Он обнял ее, и она почувствовала, как напряжение последних дней окончательно покидает тело.

— Странно, — пробормотала она.

— Что?

— Пару недель назад я даже не знала о твоем существовании. А сейчас лежу у тебя на плече в палатке на берегу Байкала, и мне очень хорошо.

— А еще неделю назад я писал скучную статью о дорожном ремонте. — Дмитрий провел рукой по ее волосам. — А теперь влюбился в историчку, помешанную на золоте.

— Я не помешанная! — возмутилась Алекс, приподнимая голову.

— Помешанная. И еще храпишь.

— Я не храплю!

— Откуда ты знаешь? Ты же спишь в это время.

Она засмеялась и снова уткнулась ему в плечо. Сон подкрадывался незаметно. Она засыпала под мерное дыхание Дмитрия, чувствуя себя защищенной и счастливой.

Глава 19. Три года спустя

Алекс проснулась от запаха кофе и тихого шуршания газетных страниц. За окном кружились желтые листья — октябрь в Москве выдался на редкость теплым. Она потянулась, нащупала рукой пустое место рядом с собой, и улыбнулась. Дима, как всегда, встал раньше.

Их двушка на Чистых прудах больше напоминала архивное хранилище, чем жилье нормальных людей. Книги громоздились на каждой горизонтальной поверхности, включая подоконники. На огромной пробковой доске висела карта Транссибирской магистрали с цветными булавками, отмечающими маршрут золота Колчака. Рядом — их фотография на презентации книги «Золото партии», ставшей бестселлером.

— Кофе готов, — донесся из кухни голос Димы. — И у нас новости.

Алекс натянула халат и босиком прошлепала на кухню. Дима сидел за столом в домашних брюках и свитере, который она подарила ему на первое совместное Рождество. Перед ним лежала распечатка электронного письма, а рядом — их рабочие блокноты, исписанные мелким почерком.

— Какие новости? — Она взяла протянутую чашку и присела рядом.

— Звонил издатель. Хотят заказать новую книгу.

— Про что на этот раз?

— Золото Врангеля. — Дима показал письмо. — Тема горячая. Недавно в архивах Франции нашли документы о том, что барон вывез из Крыма не только армию, но и остатки царской казны. Двести пятьдесят миллионов франков золотом.

Алекс отхлебнула кофе, обжигаясь. За три года совместной жизни они выработали идеальную схему работы: он занимался поиском и проверкой фактов, она — анализом и реконструкцией событий. Их первая книга о золоте Колчака разошлась тиражом в сто тысяч экземпляров и принесла им не только известность, но и финансовую независимость.

— Интересно, — сказала она, просматривая документы. — Если на востоке были китайские гангстеры, тот тут какие будут? Турецкие?

— Надеюсь, на этот раз обойдемся без бандитов вообще, — усмехнулся Дима, потирая старый шрам на запястье. — Врангель умер в Брюсселе в тысяча девятьсот двадцать восьмом году. — Понятия не имею, жив ли еще кто-то из наследников, — честно сказал он. — Просто надеюсь, что на этот раз обойдется без погонь и стрельбы.

— Так говоришь, будто Виктор был чьим-то потомком. Но охоту он все-таки открыл.

— Максимум, что нам грозит. — Он наклонился и поцеловал ее в висок. — Это архивная пыль и бельгийские библиотекарши, которые не дают фотографировать документы.

Алекс рассмеялась. Три года назад она была замкнутой одиночкой, которая боялась знакомиться с людьми. Теперь у них появились настоящие друзья. Мария Жидкова стала близкой подругой, они регулярно встречались, ходили в театры, устраивали домашние посиделки. Гонорар за первую книгу позволил купить эту квартиру и съездить в Грецию. Две романтические недели на Санторини, где Алекс впервые в жизни просто загорала на пляже, читала любовные романы и научилась готовить настоящий греческий салат. Дима даже уговорил ее попробовать дайвинг, хотя после байкальских приключений ей это давалось непросто.

— Кстати, — сказал он, доставая из холодильника йогурт, — сегодня же твоя мама приезжает?

— В два часа. Надеюсь, ты готов к допросу? Она до сих пор считает, что ты можешь оказаться аферистом.

— Три года прошло, а она все сомневается. Мне уже становится обидно.

— Не сомневается. Просто любит тебя проверять. — Алекс взяла его за руку. — Расслабься. Она же видит, что я счастлива.

Дима сжал ее пальцы. За годы совместной жизни они научились понимать друг друга с полуслова. Он знал, что по воскресеньям она любит валяться в постели до обеда с чашкой чая и детективом. Она знала, что он никогда не выбросит старую футболку, даже если на ней появились дыры.

Но это были мелочи по сравнению с тем, что они обрели. Общее дело, взаимопонимание, любовь, которая только крепла в ходе совместных проектов и бытовых мелочей.

— Что будем готовить маме? — спросила Алекс, заглядывая в холодильник.

— Твой знаменитый борщ. И я сделаю салат оливье. Она говорила, что у меня получается лучше, чем у тебя. — Дмитрий показал ей язык.

— Наглец. — Она толкнула его локтем. — Зато котлеты у меня лучше.

— Это да. Твои котлеты — произведение искусства.

Они работали на кухне в слаженной паре, как делали все эти годы. Дима резал овощи для борща, попутно рассказывая о новых документах, которые нашел вчера в интернет-архиве. Алекс слушала, перекручивая мясо для котлет в мясорубке и время от времени поправляя его выводы.

— Врангель эвакуировал из Севастополя сто двадцать шесть судов, — говорил Дима, орудуя ножом. — Больше ста сорока тысяч человек. Но есть документы о том, что вместе с людьми вывозились и ценности.

— Ценности? Какие?

— Этого никто не знает. — Он бросил нарезанную морковь в кастрюлю. — Но есть косвенные улики. После эмиграции Врангель жил на широкую ногу. Содержал в Брюсселе особняк, финансировал Русский общевоинский союз, помогал беженцам. На какие средства?

Алекс задумалась, формируя котлеты. Ей нравилось ощущать себя настоящим детективом и докапываться до сути через незначительные детали.

— Тогда где гарантии, что он все не потратил?

— Это нам и предстоит узнать, — улыбнувшись ответил Дима.

— Тогда нужно изучить его банковские операции в Европе, — сказала она. — И проверить, не было ли в архивах Франции и Бельгии документов о депозитах русских эмигрантов.

— Уже занимаюсь. — Он указал ножом на ноутбук. — Отправил запросы в Брюссельский государственный архив и Банк Франции. Надеюсь, что ответ придет на следующей неделе.

Алекс улыбнулась. Они действительно стали идеальной командой. Его дотошность в поиске фактов прекрасно дополняла ее способность видеть общую картину. За три года они написали ряд статей не только о золоте Колчака, но и о других загадках Гражданской войны.

— А что с нашим дочерним проектом? — спросила она, имея в виду книгу, над которой они работали уже полгода.

— Почти готово. Остался эпилог. — Дима помешивал борщ деревянной ложкой. — Редактор очень просит закончить к понедельнику.

Алекс кивнула. Она вспомнила, как тяжело далась ей первая книга. Виктор Красильников больше не был частью их жизни, но иногда она все еще видела его во сне — с пистолетом в руках на берегу Байкала. Психолог говорил, что это нормально для людей, переживших травматический опыт.

— Не думай о нем, — сказал Дима, словно читая ее мысли. — Все кончилось хорошо.

— Знаю. — Она поставила сковороду на плиту. — Просто иногда не верится, что мы действительно нашли то золото.

— А может, к Байкалу съездим зимой? — усмехнулся он. — На коньках покатаемся.

— Ах ты! — Алекс бросила в Диму ложкой. — Вообще, что ли?

— Да ладно тебе, иди сюда. — Он подхватил ее за талию, прижал к себе и стал изображать, что они катаются на коньках. — Забудь уже об этом, Виктор два года как сидит. Люди ездят на это озеро круглый год.

— Ладно, я подумаю, — улыбнулась Алекс и чмокнула его в щеку.

За окном поскрипывали ветви старых лип. Чистые пруды оставались одним из немногих тихих мест в центре Москвы, где можно было услышать птичье пение, а не только гудки машин. Когда они выбирали квартиру, Алекс сразу влюбилась в этот двор. После всех стрессов и погонь ей хотелось жить там, где по утрам не слышно сирен, а вечерами можно открыть окна и не задыхаться от выхлопных газов. Дима сначала ворчал, что далековато от метро, но потом и сам оценил возможность работать дома в полной тишине, когда единственные звуки за окном — это шорох листьев да изредка смех детей на детской площадке.

В час дня они накрыли стол белой скатертью, расставили цветы и принялись наводить порядок. Стопки книг переехали с дивана на полки, блокноты и распечатки исчезли со столика в прихожей, ноутбуки закрылись и спрятались в шкаф. Елена Андреевна не одобряла их привычку превращать дом в рабочее место. Особенно доставалось им за привычку обсуждать исторические загадки за едой вместо того, чтобы просто поговорить о погоде или соседях.

Дверной звонок прозвучал ровно в два часа. Мама Алекс всегда приходила вовремя — привычка школьного учителя, для которой пунктуальность была священной.

— Здравствуйте, Елена Андреевна. — Дима открыл дверь и галантно поцеловал ее руку.

— Здравствуй, Дмитрий. — Она окинула его оценивающим взглядом. — Что-то ты похудел. Алексаша тебя не кормит?

— Кормит. Просто мы много работаем.

— Работаете. — Елена Андреевна сняла пальто и прошла в гостиную. — На кухне опять бумаги?

— Мам, мы все убрали, — сказала Алекс, обнимая мать.

— Убрали — это запихали в шкаф? — Елена Андреевна знала привычки дочери с детства.

Дима засмеялся. За три года знакомства он научился не злиться, а ценить прямолинейность матери Алекс. Елена Андреевна никогда не лукавила и не заставляла гадать, что она думает на самом деле.

— Частично, — признался он. — Но обеденный стол действительно свободен.

— Ну и хорошо. — Она села в кресло и внимательно посмотрела на них. — Рассказывайте, чем занимаются знаменитые писатели.

За обедом Алекс рассказывала о предложении издательства, а Дима — о новых архивных находках. Елена Андреевна слушала внимательно, иногда задавая уточняющие вопросы. Как учитель истории, она разбиралась в теме не хуже них.

— Врангель, значит, — сказала она, попробовав борщ. — Интересная тема.

— Мам, а что ты думаешь? — спросила Алекс. — Стоит браться за новую книгу так скоро после первой?

— Почему бы и нет? Раз есть интерес читателей. — Елена Андреевна отломила кусочек хлеба. — Я вообще слышала, что это сейчас очень модно.

— Что именно? — спросил Дима.

— Ну, история революции, Гражданской войны, СССР, — ответила она. — Хотя сама я больше люблю любовные романы. Ладно, дайте поесть спокойно.

Они молча доели борщ. Дима принес салат оливье, и Елена Андреевна одобрительно кивнула, попробовав первую ложку.

— Вот этому тебя точно не моя дочь научила, — сказала она. — У Саши оливье всегда получается суховатым. А у тебя — в самый раз. Майонеза не жалеешь?

— Секрет в том, чтобы добавлять его постепенно, — признался Дима. — И картошку варить в мундире.

— Умница. — Елена Андреевна отложила ложку и внимательно посмотрела на них обоих. — Ну что, теперь поговорим о серьезном. Когда свадьба?

Алекс чуть не подавилась салатом. Дима покраснел и принялся старательно жевать.

— Мам, мы же об этом уже говорили…

— Говорили, говорили. Три года назад говорили, два года назад, год назад. А воз и ныне там. — Елена Андреевна строго посмотрела на Диму. — Дмитрий, вы серьезный человек или нет?

— Мам, мы не спешим… — ответила Алекс.

— В вашем возрасте нельзя не спешить, — отрезала она. — Мне внуков хочется увидеть, пока я еще в здравом уме.

— Елена Андреевна, — вмешался Дима, — мы обязательно об этом поговорим. Серьезно.

— Вот и хорошо.

После обеда они пили чай с тортом, который купил Дима в кондитерской возле дома. Елена Андреевна пересказывала новости, которые видела по телевизору, и районные сплетни.

— А что твои родители? — вдруг спросила она Диму. — Они когда в гости приедут? Я бы хотела познакомиться с ними.

— Ну, они живут в Новосибирске, далековато, — замялся Дима. — Мама все собирается, но боится лететь на самолете.

— Боится? А сколько ей лет?

— Шестьдесят два.

— Ерунда какая! — фыркнула Елена Андреевна. — В мои пятьдесят восемь я без проблем летаю. А она что, инвалид?

— Мама! — взвизгнула Алекс, закрывая глаза руками. — Ты что?

— Нет, просто… у нее фобия. — Дима растерянно моргал.

— Фобия, — повторила Елена Андреевна с таким видом, будто это было матерное слово. — Значит так. Звони ей сегодня же и говори: либо она летит знакомиться с невесткой, либо мы сами к ней едем.

— Елена Андреевна, да нет же, они просто...

— Просто что? Живут своей жизнью, а сын пусть как хочет? — Она отрезала кусочек торта ножом так, словно рубила дрова. — Нет уж, дорогой. Семья — это ответственность. Захотел с моей дочкой жить — изволь знакомить родителей.

— Елена Андреевна, — Дима выпрямился в кресле, — моя мама очень хочет познакомиться с Алекс. Она постоянно спрашивает о ней, просит фотографии, интересуется нашими планами. Просто она действительно панически боится летать после того, как в девяностые попала в авиакатастрофу.

— Авиакатастрофу? — Елена Андреевна отложила нож.

— Жесткая посадка в Томске. Самолет сел на брюхо, никто не пострадал, но мама с тех пор наотрез отказывается садиться в самолет. — Дима посмотрел на нее серьезно. — Они не игнорируют Алекс. Они просто пытаются найти способ приехать на поезде так, чтобы папа мог взять отпуск.

Алекс взяла Диму за руку. Елена Андреевна виновато опустила глаза в пол.

— Спасибо за обед и за десерт. Мне пора домой.

Елена Андреевна поднялась из-за стола и направилась в прихожую. Алекс пошла за ней, чувствуя повисшую в воздухе неловкость.

— Мам, не расстраивайся, — сказала она, подавая матери пальто. — Дима не обиделся.

— Обиделся конечно. — Елена Андреевна торопливо натягивала пальто, словно спасалась от пожара. — Я как дура языком ляпнула, не подумав. Всегда так делаю.

— Мам, ну что ты?..

— Нет, я правда дура. — Она схватила сумочку с комода, проверила, закрыта ли застежка. — Дима – хороший мальчик, а я на его родителей накинулась.

Дима вышел из кухни с виноватым видом.

— Елена Андреевна, не уходите так. Мы же нормально поговорили.

— Поговорили, поговорили, — буркнула она, натягивая перчатки. — Такси вызывать не надо, на метро доберусь.

— Мам, дай хотя бы проводить.

— Не надо. До свидания.

Она чмокнула Алекс в щеку, кивнула Диме и выскочила за дверь.

— И ты хочешь сказать, что она меня приняла? — спросил он, когда они возвращались на кухню.

— Давно приняла. — Алекс убирала посуду. — Просто в последнее время она начала сильно сдавать. Ну, ты понимаешь, возраст.

— А что насчет ее вопроса про свадьбу?

Алекс остановилась, держа в руках тарелки. За три года совместной жизни они ни разу серьезно не говорили о браке. Им было хорошо и так, без штампов в паспорте и официальных обязательств.

— А что ты думаешь? — спросила она.

— Думаю, что мы уже давно семья. — Дима подошел к ней сзади, обнял за талию. — Просто без бумажек.

— Но бумажки иногда важны. Для реанимации, например. И для мам.

— Я не понял. — Дима понизил голос. — Ты замуж хочешь?

— Ну… Просто если штамп ничего не значит, почему бы его не поставить?

— Тогда давай сделаем эти бумажки. — Он поцеловал ее в шею. — Хочешь выйти за меня замуж, Александра Каменева?

— Здесь, на кухне? — рассмеялась она и развела руками. — Как романтично.

— Извини. Я должен был все спланировать. Свечи, цветы, ресторан…

— Не нужно. — Она повернулась к нему лицом. — Мне нравится наша кухня. И да, хочу.

Они поцеловались между стопками тарелок и кастрюль, и Алекс подумала, что это действительно самое подходящее место для их помолвки. Здесь, в их общем доме, среди обыденных вещей, которые они делили три года.

— Брось посуду, пойдем погуляем, — сказал Дима.

Алекс натянула теплый свитер и джинсы, Дима накинул куртку. В прихожей она повязала шарф — вечера в октябре уже становились прохладными. Дима проверил карманы, нащупал ключи и телефон.

— Готова?

— Готова.

Они спустились по лестнице, миновали консьержку, которая как всегда сидела за своим столиком с кроссвордами, и вышли во двор. Пройдя через арку, оказались на Чистопрудном бульваре. Здесь было тише, чем на соседних улицах.

Алекс представляла, как они будут гулять здесь же через несколько лет — с коляской, показывая малышу уток на пруду. Может быть, это будет девочка в розовом комбинезоне, а может, мальчик, который будет тянуться к воде и пытаться поймать листья. Она видела себя на лавочке у пруда, качающей ребенка на руках, пока Дима покупает мороженое в киоске.

— Значит, беремся за золото Врангеля? — спросил Дима.

— Беремся. — Алекс крепче сжала его руку. — Но на этот раз без экстрима.

— Если поторопимся, то сможем с гонорара оплатить свадьбу. Кстати, когда ты хочешь?

— Весной? — предложила Алекс. — Когда потеплеет. Хочу красивое платье, а не кутаться в шубу.

— Весной так весной. — Он улыбнулся. — А где? В Грибоедовском ЗАГСе?

— Боже упаси. Там как на конвейере. Хочу выездную! — заявила она.

— В каком-нибудь красивом месте?

— В Архангельском. Усадьба, цветы, красотища! — Алекс размахивала то правой, то левой рукой, представляя свадебные украшения.

— Может, дома? Пригласим наших друзей, родителей. Накроем стол, как сегодня, только побольше, — предложил Дима.

— Нет уж. У нас, конечно, немного друзей, но какая квартира, родной?

Дима задумался, представляя их маленькую квартиру, битком набитую гостями.

— Согласен. А медовый месяц?

— Рим! Я хочу в Рим! — мечтательно объявила Алекс.

— Это дорого, — заметил Дима.

— Ну и что? Мы что, недостаточно зарабатываем?

Дима понял, что для Алекс очень важно, чтобы свадьба и медовый месяц полностью соответствовали ее ожиданиям, и не настаивал на своих идеях.

Они вернулись домой, когда стемнело. Дима включил компьютер, чтобы проверить почту, а Алекс заварила чай с ромашкой. На столе лежали распечатки документов о последних днях Белой армии в Крыму.

— Кстати, — сказал Дима, просматривая электронные письма, — пришел ответ из Брюсселя. Архивисты согласились предоставить доступ к документам Врангеля.

— Когда едем?

— Через месяц. Как раз успеем подготовиться.

Алекс кивнула. Ей нравилось планировать их исследовательские поездки. За три года они объездили половину Европы, работая в архивах и музеях. Больше всего запомнилась командировка в Прагу, где они изучали документы Чехословацкого легиона.

— А что, если золота Врангеля вообще не существует? — спросила она. — Что, если это очередная легенда?

— Тогда напишем об этом книгу, — улыбнулся Дима и вдруг замялся. — Кстати, раз уж мы договорились о свадьбе…

Он на пару минут ушел в спальню и вернулся с маленькой бархатной коробочкой.

— Я купил это месяц назад. Все ждал подходящего момента, а он так и не наступал.

Алекс открыла коробочку. Внутри лежало простое золотое кольцо с небольшим камнем.

— Дим, оно красивое! Когда успел?

— Когда ты была в командировке в Питере. Маша помогала выбирать, сказала, что ты любишь все простое.

Он надел кольцо ей на палец. Сидело идеально.

— Теперь официально, — объявил он, — ты моя невеста.

Алекс посмотрела на кольцо и вдруг ей захотелось смеяться и плакать одновременно. Она обняла Диму так крепко, как только могла.

— Дим, — сказала она тихо. — Спасибо.

— За что?

— За то, что я с тобой стала лучше. Смелее. Увереннее. — Она взяла его за руку. — Раньше я боялась людей, а теперь у нас друзья, планы, будущее.

Они просидели за чаем до поздней ночи, планируя будущую книгу и обсуждая детали поездки в Бельгию. За окном шумел осенний ветер, но в их квартире было тепло и уютно.