Золото Кавказа #7

Вступление. Бетар.

Ведет шлях жизни на Кавказ У пластунов одна дорога - Умело выполнить приказ С надеждой в силы, с верой в Бога.

Пусть путь тернистый и прямой, В горах , куда не глянь, опасно. Жизнь казака - извечный бой. А смерть? Она над ним не властна.

В кармане люлька и тютюн, Душа с черкеской вся в заплатах. Тяжёлый крест несёт пластун Здесь на кавказских перекатах.

Вступление

— Ес чем узум кез моранам, — тихо лилась старинная армянская песня. Струилась, будто ручей, повествуя о событиях прошедшей эпохи. Мужской голос, с грустинкой усталости, умело брал нужные ноты. Второй голос, явно принадлежавший ребенку, подпевал невпопад, нарушая певучесть мелодии.

По ухабам горной дороги, подпрыгивая на камнях, коими усеяны все мало-мальски проездные пути на Кавказе, двигалась небольшая, одноосная арба. Солнце, как это обычно бывает в горной местности, село довольно рано, закатившись за ближайшую скалу. Темно-серая краска залила все вокруг. Лишь огромные валуны, встречавшиеся по обочине дороги, словно древние истуканы, появлялись из темноты и вновь скрывались в ней, будто растворяясь в прохладном воздухе. Два худосочных вола, тянувшие арбу, то и дело спотыкались, сбивая копыта о камни. Животные заметно устали. Да и зрение их подводило. Было видно, что рогатые находятся в почтенном, для их вида, возрасте. Им требовался отдых. Но арбакеш — армянин лет тридцати, все подгонял волов, похлестывая длинным батюгом, говоря по-армянски:

— Штапек, кнкот чанчер, туны херру че!*

Волы, поначалу прибавляли шаг, но постепенно снова сбивались, еле волоча ноги. В конце концов арбакешу это надоело и он махнув рукой, оставил усталых животных в покое, мол все равно домой доползут.

— Арам, — обернувшись назад, произнес арбакеш. — Устал, мой хороший?

— Нет, хайрик!** (отец, арм. прим. автора) — донеслось в ответ. Сын арбакеша, мальчик лет двенадцати, сидел съежившись на соломе, которой была выстлана арба. — Но когда мы уже доедем?!

— Доедем, доедем,— ворчал отец. — Ты мужчина и не должен задавать таких вопросов!

— Холодно! — отозвался подросток.

— Холодно, — передразнил отец. — Будет зима, будет и лето.

— Ветер умер от холода, — с обидой в голосе сказал сын.

— Эх ты, — вздохнул отец. — Велика шапка, а под ней пусто. Заройся в солому, теплее будет.

Мальчик как мог накидал на себя подстилку из соломы, натянул покрепче тонкий кожушок, подышал на руки, согреваясь.

— Мамка уже... — начал было.

— Тихо! — резко, полушёпотом прервал его отец и натянул поводья. Волы встали, тяжело дыша.

Впереди раздался цокот копыт. Гулким эхом отдавался он о каменные нагромождения скал. Три тени метнулись навстречу. Через секунду, освещаемые светом луны, наполовину показавшейся из-за туч, перед арбакешом выросли три всадника. Черные, из густой овчины, папахи были натянуты на глаза. Из- под черных бурок, в которые были закутаны горцы, выглядывали, отражаясь в лунном свете, ножны шашек. В том, что это были горцы, а именно воинственные абреки, собирающиеся в мелкие шайки и наводящие ужас на таких, как он странников, арбакеш не сомневался. Лиц, почти не было видно. Единственное, что смог разглядеть армянин, что тот кто в середине был несколько моложе своих спутников. На правой щеке его темнел шрам. Он выехал немного вперед и бойко крикнул по-чеченски:

— Эй, арбакеш, что везешь!?

— Ничего не везу, — взволнованно, на ломанном чеченском ответил армянин. — Домой еду.

— А под рогожей что? — с этими словами горец подъехал вплотную к арбе и вытащив из ножен кинжал, потянулся и приподнял край рогожи. Из- под нее выглядывали испуганные глаза мальчика.

— Ааа, шайтан! А говоришь ничего не везешь! — оскалив зубы прошипел горец.

— С сыном домой едем, — сказал арбакеш.

— Где был? — напирал горец. — Работал у урусов? Шайтан! Деньги получал? Давай сюда деньги!

— Бедняка многие уму-разуму учат, а хлеба никто не дает, — проговорил скороговоркой армянин. — Нет денег. Никто не взял на работу.

— Врешь, хач! — глаза горца запылали огнем, рука потянулась к шашке. — Зарублю раб!

— Остынь, Бетар! — раздался короткий окрик. Один из товарищей горца, направил коня к арбе.

Тот, которого назвали сейчас Бетар, как будто не слышал своего соплеменника.

— Денег нет, сына заберу! Продам как раба! — не унимался горец.

— Остынь, говорю! — товарищ Бетара вовремя подоспел. Тот уже вынимал шашку из ножен. — Видишь, он бедный. На волов его посмотри! Пацан в обносках. Нечего взять с него! Зачем просто так убивать.

В глазах Бетара будто черти бесились. Желваки на щеках заходили, зубы заскрежетали. Конь под ним, чувствуя напряжение хозяина, заходил, переминаясь с ноги на ногу.

— Бетар! — вновь сказал второй горец. Он явно был постарше, теперь арбакеш смог это разглядеть. — Успокойся, я сказал! Здесь брать нечего!

Бетар внутренне все еще сопротивлялся, но, следуя традициям — уважать мнение старших, сдался. Выхватил из-за пояса крученую нагайку и несколько раз наотмашь огрел арбакеша. Тот только успевал закрываться руками, но удары ложились четко, оставляя на лице бедного армянина багровые следы.

— Убирайся, пока я не передумал! — гортанно выкрикнул Бетар. — Проваливай раб! Но я тебя еще встречу и тогда пощады не жди!

Армянин, не помня себя от страха и боли, лишь успел оглянуться, все ли в порядке с сыном и убедившись в том, что с мальчуганом ничего плохого не случилось, хлестнул волов:

— Пошли, сонные мухи!

Животные, было задремавшие, встрепенулись от неожиданного удара, недовольно замычали и потащили арбу дальше, спотыкаясь о камни.

Бетар нанес еще два удара нагайкой наугад. Один удар достиг цели, рассекая арбакешу лицо. Струйка горячей крови стекла на губы. Армянин наскоро приложил руку к ране, размазывая кровь по лицу. Его сын от испуга зарылся в солому, накрывшись рогожей и до самого дома так и не вылез из под нее.

— Ненавижу кафиров!*** , - донеслось во след.

— Успокойся, Бетар, — сказал другой горец. — Нужно грабить тех, у кого действительно есть деньги и за кого могут дать хороший бакшиш.

— Поехали! — крикнул в ответ Бетар. — На сегодня охота закончена.

____________________________________________________________________________________

*Быстрей, сонные мухи, до дома уже недалеко! — арм

**отец, — арм.

***кафир — обидное прозвище иноверцев у мусульман

Глава 1. "Невеста"

В последнее время граф много шутил и смеялся.

Часто без причины и повода.

Сейчас же стоял понуро, опустив плечи, облокотившись о перила, борта судна. Смотрел, как грязная пена, нагоняемая волнами, бьется о гнилые, потемневшие, покрытые зеленой тиной и черноватыми раковинами устриц, доски причала. И так занятию придался, словно наиважнейшим делом занимался. Чужая сосредоточенность, причем на каких -то, совершенно без смысла мелочах, поражала.

Печаль и тоска его в конец одолела.

Билый посмотрел на согбенную фигуру друга, покачал головой. Но промолчал, покрепче перехватывая поводок с Малахаем. У самого на душе скреблись кошки: столица встретила пасмурной погодой и свинцовыми облаками, которые всеми силами старались пригнуть к земле. Думы о доме, о предстоящей службе — накатывали волнами. Даже далекие золоченные купола церквей, не трепетали душу. В них отражалась та же гнетущая серость ранней столичной осени. Глухой перезвон колоколов вызывали смутную тревогу, а не привычную тихую радость и восторженность. Перекрестился, увидев издали кресты на куполах. Проводил взглядом встревоженный полет белых чаек. Вслушался в их оголтелый гомон. Скривился от противного, режущего слух " ка-ка-ка-кек-кек-кек«. Будто не птица, а русалка кричит. Снова покосился на графа. Тот перехватил взгляд, нахмурился, истолковав по-своему:

— Поистрепались в походе. Как нелюди спустимся на берег! Заросшие, немытые. Увидит кто — срамота!

Билый недоуменно вскинул бровь: граф, как обычно преувеличивал. Одетый в полувоенный мундир с золотыми пуговицами, в надраенных до зеркального блеска сапогах и с безукоризненно белым чехлом на фуражке — друг выглядел всё равно что столичный хлыщ. Ленивый, с наглецой во взгляде, уставший от повседневности и праздного бытия обыкновенный столичный хлыщ. Каких, среди представителей высшего общества в столице было не мало. Конечно, то была больше напускная маска. Но не знай друга, Микола бы принял такой вид за чистую монету. Сам казак тоже принарядился, ожидая схода на берег. Тут и новая папаха пригодилась, с малиновым тумаком, расшитая, как и должно крест-накрест, серебряным галуном. А чего стоял наборный кавказский пояс с кинжалом в, инкрустированных серебром, ножнах. Жаль черкески не было. Но туталминка, как и полагается, с плетеными, матерчатыми пуговицами, подпоясанная поясом, сидела как литая. Любили и казаки щегольнуть. Не без этого.

«Эх, сейчас бы Марфа платком бы махнула — всё бы отдал».

Казак встряхнулся, скидывая груз печали. Улыбнулся криво, глядя, как в черный экипаж санитары усаживают полковника Янковского. Тот сопротивлялся, упирался руками в узкую дверь возка, вырывался, цеплялся всеми силами за решетку на дверце и, то грозил именем Императора, то слезливо умолял отпустить, обещая кресты и несусветные богатства.

Малахай толкнул большой головой сначала графа, потом и казака — засиделся. Билый не торопил Ивана, хоть и разгрузка судна уже заканчивалась: пристань пустела, экипажи развозили офицеров. Матросы, сойдя на берег, шумной толпой, в вразвалочку, направились в ближайший трактир. Лишь фигура боцмана, окруженная табачным дымом и пеленой каких -то своих мыслей, одиноко виднелась на полубаке. Ледовский, уезжая, долго стоял в открытой коляске, махал фуражкой, выкрикивал лозунги, обещания встретиться. Вытирал слезы, восхваляя полярников. Приподнял за край медвежью шубу, разводя руками, мол век благодарен буду. Добрейшей души оказался человек, хоть и профессор. Билый махал ему в ответ до последнего. Мало веря во встречу. Как могут сойтись их пути? У каждого своя дорожка.

Полковника Янковского скрутили и наконец-то усадили в крытый возок. И экипаж с ним тоже тронулся. Стало тише. Всплески воды и крики чаек поглотили остальные звуки.

— Потеха, — пробормотал Микола, вдыхая портовые запахи. — Прощай обещанные кресты.

— От него -то вряд ли получили бы, — протянул Иван, стряхивая пепел в черную воду. Зыркнул волком, хмурясь, и снова уставился в воду, в пену. «Снова не в духе!»

— Да, понятно, — усмехнулся казак. — Шуткую трошки. За Малахая обидно. Ему бы медаль на ошейник не помешала! Дывысь, друже, животина, а то ж яка смурна! Да не журись, Малахае! Я тебе свою подарю! — Пес услышав свою кличку, радостно взвизгнул и завертелся, завилял хвостом, метя палубу. Большой язык высунулся лопатой, готовый облизывать. Раздумывал, с кого начать?

— Да и за него вряд ли, — продолжил мысль Суздалев, затягиваясь. Не обращая внимания на оживление у друзей. По-прежнему находясь в своих тяжких думах. — В экспедиции то мы были неофициально: добровольцами, за свой счет. Ты уж прости меня, Микола, обманом тебя уговорил, обещал, что честь вернут и в чинах восстановят. До сих пор сердце болит, что так тебя обманул.

— Да, что я маленький, что ли? — усмехнулся Билый. — Я в сказки верю только в те, где русалки есть. Остальные... О! Да только посмотри, Ваня! Это же твой «скаженный дидо»!

— Что еще за «дидо»? — проворчал Суздалев, отрываясь от поручня и распрямляя плечи. Глаза его сощурились. На пристань въезжала коляска. Кучер на козлах сидел с таким же понурым видом, какой был и у графа, с сгорбленными плечами и с непроходимой тоской в глазах. Кнут в опущенных руках, висел, будто какая-то веревка. На судно посмотрел с надеждой и вздрогнул, когда увидел двух полярников. Губы его зашевелились, будто сказать, что хотел. Но мгновенно задрожали так, что старик не в силах был вымолвить и слово.

— Прохор? — изумленно воскликнул Суздалев.

Казак кхекнул, расправляя усы:

— Ну а я, что сказал?

— Барин! Батюшка наш! Дождались! — старик снял картуз и усердно закивал головой, кланяясь и крестясь. Суздалева, как подменили. Быстрым шагом пошел к трапу. Малахай рванулся следом за ним, сильно натянув поводок, но Билый его придержал.

— Погодь! Не до тебя им, — сказал еле слышно казак. Потушил окурок, притаптывая носком ялового сапога, брошенный Суздалевым, пнул его за борт, покачал головой — догляд за другом нужен постоянный. «Как дитя малое, ей Богу. Вот чем думает? Спалит же судно!» Поднял голову, посмотрел на высокие мачты, на скрученные паруса. Улыбнулся. Морская жизнь ему была не по душе, но, как было здорово смотреть на четкие красивые линии, расчерчивающие небо. Как же это было прекрасно. «Вот эти два, растянувшихся облака, будто крест Андреевский!»

— Старик! — Суздалев уже был на пирсе и обнимал слугу, не давая тому усердно кланяться. Прохор вырывался, имея четкие намерения упасть в ноги. — Да будет тебе! Хватит!

— Барин! Радость то какая! Вернулся! Уж, как маменька —то обрадуется!

— Матушка? В порядке?!

— В полном, батюшка!

— Небось в тоске?

— Да... — протянул Прохор, отводя глаза, явно что-то скрывая и не досказывая, но граф на такую мелочь внимание не обратил.

— Да, как же ты узнал о приходе судна?! Неужто до самого капитана порта достучался?! Ай, старина! Ай, молодец! Мой бравый солдат! Вояка! А, Николай Иванович, видал какой?! Зацени! Радименя — по кабинетам! — Суздалев затряс кулаком в небо, показывая на что способен его холоп. Казак снисходительно усмехнулся, но промолчал, чтобы никого не обидеть своими замечаниями.

— Да, Господь с вами, барин? Кто ж я такой, чтобы по кабинетам ходить? Кожный день езжу на пристань. По три разу на дню! — вскинулся Прохор и разом поник головой, ели слышно бормоча — Как невеста ваша приехала, так и ездить начал. Она и маменьке сказала, а та уж мне наказала. Чтоб, говорит, теперь, Прохор, утром, в обед и вечером к порту ездил! Кобылу не жалей! Жди Ванечку моего. Не пропусти, когда корабль то прибудет!

— Погоди! Ты, что там мелеешь?! Что еще за «невеста»? — оторопело спросил Суздалев, отстраняясь от слуги и назад оборачиваясь, растеряно глядя на казака. Тот был уже на пристани и принимал у боцмана нехитрую поклажу — дорожные баулы с пожитками. Малахай тревожно завыл, сторожа стопку свернутых тюленьих шкур — настреляли на обратном пути —лишняя копейка карман не тянет, да и в подарок можно кому вручить, раз с медведем не получилось. Билый был в прекрасном расположении духа. Чужие тревоги его не заботили. «Берег, суша! Сейчас бы на коня, на простор. Эх!»

Чего никак не скажешь о его друге. Графа потряхивало. Суздалев заметно нервничал, потирая побелевший подбородок.

— Будьте здравы, господа, — попрощался боцман. — Я останусь еще на судне. Нужно проследить все ли в порядке. Чтобы...

— Комар носа не подточил, — дополнил Билый.

— Точно так, — отозвался боцман.

— Тогда и вам с Богом, — попрощался казак. Суздалев, ошеломленный новостью, попрощаться забыл и живо взялся допрашивать старика-слугу.

— Какая невеста, Прохор?! Типун тебе на язык! Что —то ты путаешь! Но не может у нас дома никто поселиться, выдавая себя за мою невесту, да еще и к маменьке в доверие войти! Такого точно быть не может! Отродясь не было у меня невесты!!!

— Да как же не было, Иван Матвеевич! — засуетился старый слуга. Поправляя лакированный козырек фуражки явно гордясь своим головным убором и подчеркивая его значимость. Лоб Прохора покрыла обильная испарина. — Барышня так и представилась! Чин чином! И в доме сразу, как хозяйка себя повела, и за маменькой вашей приглядывает, как родная. Уж такой надзор! Не нарадуюсь! Уж такая заботливая девушка! Во свете такую не сыщешь! Маменька в ней души не чает. Компаньоном называет! По сердцу пришлась! Вечерам в преферанс играют, стишки читают. Хоть и мещанка, и сквернословит по-французски и тайком курит. Но душой и мыслями чиста! Ой, как чиста! — Прохор зацокал языком, крутя головой, явно и опять набивая цену самозванке. — Маменька говорит, как невеста с Парижа вернется, так и обвенчает вас.

— С Парижа? Так она уехала? — с надеждой в голосе выкрикнул граф. В душе он надеялся, что все уже решилось и всякие непонятные невесты исчезли, не дождавшись его из экспедиции.

— Собирается только! — радостно воскликнул Прохор, думая, что барин, наконец-то начинает его понимать и они находят общий язык. Суздалев скривился лицом, словно лимон съел. Заскрежетал зубами, не щадя эмаль.

— Так еще не благородных кровей и сквернословит?! Возмутительно! — негодовал Иван Матвеевич.

Подошедший Билый, заботливо похлопал его по плечу. Граф глядя на него, завертел головой:

— Микола! Я домой не поеду!

— А чего так?

— Нет настроения! Исчезло полностью. Как ни бывало Давай-ка в гостиницу, поприличнее и цыган сразу возьмем. Кутить хочу! Душу рвет!

— Дом же... Матушка, — растерянно пробормотал казак. Суздалев затряс головой:

— Нет. Нет! Я передумал! — Граф зашагал по пирсу, меряя его шагами. Сосредоточен. Глаза молнии метают. — Что я, как трус? Тут такие проблемы! Какая гостиница?! Какие цыгане?! В околоток поедем! Городовые пускай разбираются с такими «невестами». Едем! Решено!

Билый задумался и произнес предостерегающе:

— Конфуз может получиться!

— Еще какой! — тяжело вздохнув, поддакнул со своего места Прохор, оживляясь, и ерзая на козлах. А до этого сидел отрешенно, шевеля бесцветными губами. Даже глаза, казалось, остекленели. — Да и маменька ваша, Иван Матвеевич, сначала противилась очень, а теперь минуты без Варвары не может. Уж так привязалась...

— Варвара?! — вскричал Суздалев.

— А чиста лицом как! — воскликнул Прохор. — Хоть пей с такого лица. Фамилия птичья, прости, барин, не припомню! Волнуюсь очень.

— Синичкина?! — вскричал граф, гневно сжимая кулаки. — Немедленно домой! Вези, Прохор, домой! Николай Иванович! Прости сердечно! Приглашаю в гости. Улажу недоразумение, отдохнем хорошо — обещаю! С цыганами — да чтоб медведь был позадиристее! С шампанским и в лучших ресторанах! А там, с утра, и за приписным наведаемся.

— Не надо нам задиристого медведя! — возмутился сразу Билый. — Хватит! Наигрались! «Недоразумение»? — хмыкнул казак, в голосе его сквозило — я тебя предупреждал не раз — заканчивай шуры-муры. — С корабля на бал. Ну, в гости так в гости. От чего не поехать, раз приглашаешь. Только с твоими бабами еще не воевали!

— Она не моя! — взволнованно затряс головой Суздалев. — Не моя!

Запряженная лошадь фыркнула боязливо, вздрогнула, переступила с ноги на ногу и Прохору пришлось натянуть вожжи.

— Тпррру, родимая. Чего напугалась?

Старик покосился на казака, который стал ловкоперекидывать баулы в экипаж. Решил опасную тему сменить. Уж больно барин что-то осерчал, думал, новости в радость будут.

— Это, что у тебя за собака такая, господин казак? Ишь как лошадка нервничает. Не волк случаем? На борзую то не очень похож.

— Это не моя, — отмахнулся Билый, скрывая полуулыбку в пышных усах, подхватывая с земли последний тюк со шкурами. — Барина твоего.

— Иван Матвеевич? — У Прохора в изумлении округлились глаза.

— А?! — взведенный на нервах Суздалев дернулся, как от выстрела. Мысли о Синичкиной, которая в его доме ведет себя хозяйкой, подружилась с маменькой и, наверняка, построила каверзные планы, не давали ему покоя. Втерлась в доверие! Обманула стариков! Ограничить его свободу! Изменить привычный уклад жизни! И ведь не застрелить с ходу, что общественность подумает?!

— Да, как же так?! — выдавил из себя тихо граф. — Что же это происходит?! Куда катится мир!

— Волка? В особняк? — жалобно пролепетал Прохор, стягивая с головы свою модную фуражку и отчаянно затеребил ее, сминая.

— Далась тебе эта собака! Она хорошая и добрая! И даже не гавкает!

— Воет! — сказал Билый, садясь в след за другом в коляску, и подмигнул по- доброму обернувшемуся к нему старику. Прохор испуганно перекрестился, нахлобучил злополучную фуражку по самые уши и принялся разворачивать экипаж. Казак спокойно привязывал поводок. Малахай продолжал сидеть на пристани и равнодушно наблюдал за действиями людей. Встал только в последний момент. Когда поводок натянулся. Побрел уныло следом, задумчиво глядя на большое колесо коляски — его немного раздражали замелькавшие спицы, открыл было пасть, чтобы оторвать колесо, но передумал, поймав укоризненный взгляд казака.

Билый расслабился, откидываясь в мягкие подушки.

— Скажи, Прохор. А. как там лошадка моя?

— О, — радостно воскликнул старик. — Жеребеночек теперь у вас. Как раз Варвара и принимала роды! Золотой человек, невеста ваша, барин! Уж такая расторопная!

— Синичкина, — пробормотал сквозь сжатые зубы Суздалев, мрачнея и нервно на груди руки скрещивая.

Глава 2. Коврик

Главной особенностью семейного особняка графов Суздалевых был парк. За бесчисленными растениями, деревьями и другими представителями флоры тщательно ухаживали несколько, выписанных из Италии, садовников. Почему именно из Италии? Молодой граф Иван Матвеевич не знал ответа на этот вопрос, да и матушка его не знала. Так повелось — семейная традиция — если садовник, то непременно итальянец. Старая графиня больше всего любила редкий вид пурпурных роз, требующего особенного ухода и, соответственно, постоянного, нескончаемого вливания рублей. Что не сделаешь ради маменьки. И чтобы соседи полопались от зависти. Ох уж эти добрососедские отношения у титулованных особ! Каждый старался в чем- то превзойти другого. Пусть то редкий сорт роз или же дикая кошка, пойманная соседом Суздалевых, купцом первой гильдии, в песках Сахары. Вечная гонка за превосходством, со стороны похожая на мышиную возню.

Сейчас ничего Ивана не радовало. Ни высокие тополя. Ни облагороженные кустарники. Ни фонтан, окруженный глиняными клумбами с злополучными розами.

Коляска катила по ухоженной дорожке, мягко шелестя шинами по, аккуратно насыпанному, мелкому, розово-серому гравию, к белому дому. У парадной лестницы, словно вытесанные из гранита, застыли две женские фигуры, в окружении челяди. Заметили, как въезжали. Узнал сразу: сгорбленная фигура маменьки и прямая, как струна Синичкина. Одеты женщины были в строгие тёмно-коричневые цвета платья. На голове у графини привычный белый чепчик, у Варвары кокетливая шляпка с собранной вуалью.

Даже казак и верный Прохор притихли, перестав обсуждать достоинство коней, конюшней и последние новости ипподромов. Лошадь тихо фыркала.

Суздалев всё больше мрачнел с каждым приближающимся метром. Наконец, хрустнув под колесами гравием, коляска остановилась. Варвара держалась достойно, чуть вскинув подбородок. У маменьки выпала из рук клюка.

— Приехали, — пробормотал Прохор, натягивая вожжи.

— Маменька! — воскликнул Суздалев, выскакивая из коляски и бросаясь вперед, к лестнице. Вспомнив, на ходу обернулся к другу. — Прохор! Помоги Николай Ивановичу устроиться с дороги. Определи его в правое крыло дома. Микола, я тут порешаю трошки! — граф многозначительно затряс рукой в воздухе, ища подходящее слово. Не нашел. Безнадежно рукой махнул.

— Непременно, барин! Только правое крыло ваша невеста занимает, — тут же отозвался Прохор.

— Какая невеста?! — пробормотал Суздалев, выпучив глаза и смотря на неприступную, невозмутимую Синичкину. У нее даже руки не дрожали. Слегка скрестила их, опущенными вперед, в замок. Лицо тронула чуть заметная улыбка, когда их взгляды встретились.

— Не волнуйся, друже. Мы до конюшни. Приплод проверить! — усмехнувшись сказал Билый. Суздалев махнул рукой — делайте что хотите, сейчас точно не до вас. Привычный мир рушится!

— Ванюша! — воскликнула маменька, ступая вперед и падая на грудь сына. — Дождалась.

— Маменька!

Отдав дань горячим поцелуям при встрече, Суздалев поспешил подняться на крыльцо. Стараясь не замечать присутствия Синичкиной. От маменьки такое странное поведение не укрылось.

— Ванечка! Как можно быть таким равнодушным?! Уж не мила ли тебе теперь стала Лизонька?! Больно холодно ты ее встречаешь! — задребезжал безжалостно голос старой графини, разрывая душу.

— «Лизонька»?! «Лизонька»?! — негодующе переспросил Суздалев, задыхаясь от волнения. — Пойдемте-ка сударыня с нами. Поговорим. Есть у меня несколько вопросов, — говоря, граф прищурился, глядя сверху вниз на акушерку. Девушка достойно выдержала взгляд, чуть заметно пошатнувшись и побледнев, говоря:

— С удовольствием, Иван Матвеевич.

Из парадной чинно прошли в зелёный обеденный зал для гостей. Здесь стены были украшены гравюрами зимней охоты и трофеями чучел матерых кабанов и оленей. Признаться, Суздалев с детства не любил эту комнату, где взрослые проводили много времени, играя в преферанс, попивая ягодные ликеры и раскуривая трубки душистого табака. Ноги молодого графа подстраивались под шаркающие шаги графини. Женщина неторопливо рассказывала последние новости, из которых было понятно, что она собирается в имение под Воронежем, так как столичная суета ей порядком надоела, утомив своей суетливостью.

— Если бы не приезд Лизоньки, то я бы давно уехала в имение. А, что тут делать, Ванечка? Уговорила меня, кузина твоя, тебя дождаться.

Сели с маменькой на диван. Графиня все руку сына не отпускала, боялась, что опять исчезнет не предупредив. Варвара Синичкина осторожно на венский стульчик опустилась, положив руки на бедра, попыталась грустно улыбнуться. Хмурый Суздалев долго раскуривал папироску под невнятное бормотание старой графини. Сухая рука ее соскальзывала привычно по темной, отполированной ручке посоха.

— Извольте объясниться, сударыня.

— Отчего же не объясниться, Иван Матвеевич. Слаба ваша, маменька. Головой маяться начала. На утро забывает вчерашнее. Не помнит ничего. Только воспоминаниями и живет о прошлом.

— Да, что же ты наговариваешь на меня, Лизонька, — старушка всплеснула руками. — Как можно так?

— Варвара, я. Синичкина, — лицо акушерки болезненно искривилось, и она с мольбой посмотрела на Суздалева. — Не сердитесь, Иван Матвеевич. Отпуск у меня негаданный получился, перед поездкой в Париж. Вот и решила я вас навестить. Благо адрес легко подсказали. Вас не было, а вот тут маменька ваша... Не могла я ее бросить! Ухаживать начала. А там разве тайну скроешь? Да и не тайна — это во все. Быстро, все поняли, что я ваша невеста. Мы же не скрывали ничего?

Суздалев глядя на акушерку, отрешенно махал спичкой, желая потушить маленький огонек. Неспокойный, он постоянно вспыхивал с новой силой.

— Да, я, — протянул граф и дунул на спичку, загасив пламя. — И не сержусь вовсе.

— Вот и хорошо! — воскликнула Варвара, привставая со стула. Суздалев жестом руки, остановил ее порыв, продолжая:

— Да, только какая вы мне невеста? Не было между нами ничего.

— Не было, потому что честные мы перед Богом. Но связь то между нами все равно есть!

— Какая связь? — Суздалев затянулся ароматной папироской. Выпустил дым кольцами в потолок. Сурово посмотрел на девушку. Та поникла.

— Как какая? А стихи мои? Я же вам их всю ночь читала! И новые написала! Целую тетрадь, пока вас ждала! Не хотите ли послушать?! Сейчас принесу!

— Нет. Сидите, — вздохнув сказал граф.

— А с похода я вас ждала! Ночи бессонные проводила. В окно глядела, все глаза выплакав! Как же нет связи —то?!

— Так и нет, — сказал Суздалев. Докурил папироску. Замял в черепашьей пепельнице и новую принялся раскуривать.

— О, Ванечка, — неожиданно сказала маменька. — Ты же в поход собирался. На войну. Думала, уехал уже. Любишь меня сильно, не можешь бросить, правильно воспитала. Заботливый мой.

В обеденный зал вошел унылый Малахай. Бока его тяжело подымались, хвост волочился по лакированному натертому паркету. Наконец-то нашел друга. Ели добрел. Упал у ног графа, вытянулся.

Варвара поджала ноги, скрючилась на стуле.

— Иван Матвеевич, — дрожащим голосом сказала Синичкина. — Я волков с детства боюсь! Зачем он в доме?!

Суздалев кивнул головой, соглашаясь со своей мыслью:

— Кто-то русалок, кто-то волков... Это нормально. Кто доктор у маменьки? Не поверю, что одна хлопочете.

Графиня концом клюки потрогала мохнатый бок собаки. Малахай лениво голову от пола оторвал, сонно поглядывая одним глазам на того, кто осмелился его сон побеспокоить. Маменька не долго думая разулась, довольно проворно для ее лет, и ноги положила на бок собаки, поглубже в шерсть зарываясь пальцами.

— Боже ж мой! — блаженно прошептала она. — Тепло—то как. Думала, ноги ледяные больше никогда жара не испытают. А тут радость- то какая. Спасибо тебе за коврик, Ванюша.

— Собака это. Малахаем зовут.

— Ковриком теперь моим будет. Ноги греть.

Опасное дело задумала маменька и Суздалев покосился на матерого пса, который и волков душил и с медведем бился. Еще и Билого рядом нет, случись что, некому будет животину приструнить. Малахаю ледяные ноги старушки понравились. Пес даже облегченно выдохнул, укладываясь на паркет. Все же жарко в такой шубе. Это не страна вечных льдов.

— Доктор Лифшиц.

— Не слышал о таком, — признался Суздалев.

— На кого денег хватило, — тихо вымолвила Варвара.

— Возмещу, — кивнул граф. — Поможете мне найти кого по приличнее? За хлопоты буду благодарен.

— Конечно, Иван Матвеевич. Непременно помогу. Только и доктор Лифшиц неплох. Столько статей написал! У него самые передовые методы!

— Главное, чтобы маменьку не угробил, — хмыкнул граф, поднимаясь. Засиделся что-то. Маменька задремала, с блаженной улыбкой на лице. Горько всё это. Хотелось поскорее уйти. Сбежать. Скрыться от нахлынувшего непонимания происходящего. На Аляску, на Кавказ, да хоть бы в Сахару, кошек диких ловить, чтобы соседу не повадно было хвастать. Прочь из плена. Вон из оков надоевшей этики.

— А как же мы теперь с вами, Иван Матвеевич?! — горячо зашептала Варвара со своего стула. Ноги она так и не решалась опустить на пол. Малахай одним глазом спал, а другим четко за ней следил.

— Некогда мне, Варвара, с вами любовь крутить. Не хочу обманывать! На Кавказ уезжаю. Не уверен, что свидимся больше.

— Когда? — прошептала Синичкина, побелев лицом.

— Послезавтра! — с горяча сказал Суздалев и тут же скривился, осуждая себя за необдуманные слова. Хотел, недельку так, точно дома отдохнуть. Малость покуражиться, походить по ресторанам. Привести себя в порядок. На ту же охоту с Миколой и Прохором и непременно Малахай чтобы рядом.

— Так я с вами! На Кавказ поеду. Черт с ним, с этим Парижем. Медсестрой поеду! С вами рядом хочу быть! Полезной.

— С маменькой лучше побудьте, — мягко сказал Иван, видя такой порыв. — Полезней точно будет. Пенсионом обеспечу. Не извольте беспокоиться, сударыня.

— Иван Матвеевич... — Девушка первый раз жалобно всхлипнула, но подавила в себе рыдание. — Разве мы не можем быть вместе?

— Нет, — вздохнув, сказал Суздалев и неторопливо пошел из обеденного зала. Малахай дернулся было следом.

— Лежи Коврик, лежи, кому говорю, — прошамкала маменька, не открывая глаз. — Лизонька! Распорядись, чтобы на стол накрывали. Ванечку кормить надо перед дорогой дальней.

«Дорогой дальней», — эхом пронеслось в голове графа и он вышел на улицу. Побрел к гаражу. Проведать ласточку свою. Папироса не раскуривалась. Смял и выбросил ее в подстриженную траву. Тут же один из садовников появился, чинно мусор подбирая. Расторопно кланяясь. Теперь такая услужливость — раздражала. Раньше не замечал за собой подобного. От Билого видно нахватался. Расспросил слугу о Прохора и госте. Оказывается, последний еще и не заселился.

— На конюшне они, — подсказал слуга. Кивнул ему, в ответ, благодарно. Где еще, если не на конюшне. Мог бы и сам догадаться. Нашел быстро. Прохор на скрюченном сене сидел, внимательно наблюдая, как соскучившийся по коням казак, чистил животных. Советов не решался давать. Хотя и очень хотелось. Неторопливую беседу вели, вспоминая турецкую войну. Рядом на пузе ползали.

Билый, расхристанный, в налипшем на ней сене, тутолминке, но довольный, посмотрел на вошедшего Суздалева.

— Тебе бы лимон съесть целиком, — предложил хмурый граф, — а то так и лучишься счастьем.

— Ванятка, что же мне не радоваться?! Ты посмотри какого жеребенка кобыла принесла! Я же породу сразу вижу! Да с таким завод можно открывать! Я же породу новую коней на Кубани разведу! Заводчик Билый! Звучит, а?! А ты че опять смурной? Невеста не приласкала или не так встретила?!

— Да, будет тебе, Микола насмехаться!

— Божи упаси! Я в ваши графские дела не суюсь. У меня своих дел теперь невпроворот. Надо думать как лошадей в станицу переправлять. Слушай Иван. А может моя кобыла еще возле твоего коня потрется? Тебе не жалко? Не претендуешь ни на что?

— Да, некогда мне об этом думать сейчас, Микола.

— Что такое, Вань? — Билый отбросил к ведру ветошь, потрепал кобылу по крупу.

— Маменька тяжело заболела. Забываться начала. Не помнит ничего из того что было вчера. Только прошлое свое.

— Может, к знахарке? В станице бы я быстро нашел толковую — одна у нас. В столице мне в поиске помощь нужна. — Билый крепко задумался.

— Да, доктора нашли. И сиделка есть. Видел ты ее. Невестой моей назвалась, но я решил этот вопрос. Не знаю, надолго ли ее хватит. Что там в женской голове? Темень одна непроходимая. А если и свет, то непременно вспышка, все поражающая.

— А Малахай где? — встрепенулся Прохор. — Собака ваша где?!

— Да она смирная, не погрызет никого, — отмахнулся Билый от деда.

— Да пускай грызет кого хочет! На то и волк! — вытаращив глаза сказал Прохор. — Главное, чтоб цветы не погрыз. Розы хозяйские любимые.

Суздалев и Билый медленно переглянулись. Не сговариваясь пошли быстрым шагом к выходу. Казак на ходу одежду свою подобрал и теперь сноровисто одевался.

В парке никого не оказалось. Тишина. Лишь фонтан мирно струями бил. Розы нетронутые, пурпурные головки к солнцу развернули. Красота. Благоухает.

— Обошлось, — облегчено выдохнул Прохор, дыша в спину. Суздалев обернулся:

— Напугал ты нас, черт старый, своими предположениями. Пошли Микола мыться с дороги. На обед накрывают. Чувствую, что застолье наше в ужин перейдет. Дела завтра будем делать. И в казначейство, и к портному наведаться. Закрутится! Сегодня отдохнуть надо. С мыслями собраться, да список составить, что в дорогу дальнюю возьмем.

— Застолье — это хорошо. Посмотрим, что графья нынче кушают.

— И куда же ты, это, батюшка, собрался?! — вскинулся Прохор.

— На Кавказ приписали.

— Не пущу!

— С ума сошел, старый? — хмыкнул Суздалев.

— Да там сейчас спокойно, стреляют, но войн нет, — сказал успокаивающе Билый.

— Все равно не пущу! Одного не пущу. Тошно мне тут. Возьми, барин с собой! Пускай хоть пуля в голову, лишь бы не при маменьке вашей оставаться. Сил нет смотреть на то, как она мучается.

— Да, что вы заладили! То «невеста» эта, то ты теперь! Сговорились? — загорячился Суздалев. — Возьми да возьми. Словно я на курорт еду. Как я тебя с собой возьму, если в казарме жить буду? Куда тебя устрою?!

— В казарме? Так это по первой. Потом офицеры квартируются, где хотят.

— Так то, офицеры, — хмыкнул Билый. — Нынче унтерами отчизне послужим.

— Унтерами? Да как же это?! — растеряно протянул Прохор. — Тогда и я в казарме. При инвалидах. При кухне.

— Прохор, — протянул строго Суздалев.

— Барин, — взмолился старик.

— Микола?

— Да не хай едет. Малахая бы еще пристроить. Пристрелить рука не поднимется.

— Уже пристроил, — буркнул Суздалев. — Сейчас покажу, — добавил он, когда они вошли в дом.

Глава 3. Грех.

Зажгли свечи. Есть уже не хотелось. Пили коньяк да смотрели на звезды в открытое окно. Ветер слабо шевелил портьеру. Сидели каждый в своем кресле с большими спинками. Тут же столик узкий с ведерком икры осетровой и небрежно разломанной французской булкой. Серебряная ложка выпала из ведерка. Поднять ее желания не было. Чтобы не оступиться, когда подыматься будет на ноги, граф пихнул ее. Вышло неумело. Хмель бродил в голове, расслабив тело. Когда хотелось закусить, просто хлеб в икру макали, набирая неровные горки. Зерна икряные скатывались с ломтиков ароматной булки прям на одежду. Для приличия, стряхивали их прям на пол. Прислуга на то и нанята в дом. Отдельно в блюдечке лимон порезан. Билый пальцами подцепил дольку, отправил в рот, с наслаждением улыбаясь — любил кислинку сочную. Так, чтоб рот сводило. Особливо ломтик с цедрой непременно. Не обошло и в этот раз, утерся. Суздалев дымил сигарой, махнул лениво рукой на стену, где голова вепря с большими пожелтевшими бивнями висела.

— А вот тот, чуть не убил меня лет в двенадцать. Знатная была охота. Запомнилась.

— А чего не убил? — так же лениво спросил Билый, расползаясь по креслу. Его уже клонило в сон. Маменька Суздалева давно ушла, забрав с собой Малахая. «И ведь, как телок следом пошел. И на Коврик отзывается! Вот животина, как подменили.» В след за ней и молчаливая Синичкина покинула обеденный зал, сославшись на дела. Лишь только Прохор еще долго оставался, не заметно подливая в бокалы, но и его уже отпустили.

Суздалев задумался. Припоминая.

— «Чего» спрашиваешь? А того, что бестолковый Прохор помешал! Влез в самый неподходящий момент и получил бивнем!

— Выходит, — подумав, сказал Микола. — Спас тебя?

— Выходит так.

Задумались. Потрескивало пламя в свечи, изгибаясь в танце. Не могло успокоиться. «Вот так и мы», — подумал Билый и потянулся до хруста в позвонках.

Запел сверчок. Полная луна светила ярко. Из парка пахло розами. В ночи запахи обострились. Казак улыбнулся:

— Как думаешь жить дальше, Ваня?

Граф покосился на друга. Стряхнул пепел, в стоящую на столе пепельницу из слоновой кости, подарок соседа-купца, любителя путешествий. Закашлялся. Пепел из пепельницы разлетелся и на персидский ковер осел. Пожал плечом.

— Спроси, что полегче. Дум много. Выжить бы. Разбогатеть хочу.

— Куда дальше то? — Билый развел руками, показывая на мир вокруг себя. На дорогие предметы, на лепнину на потолке. На луну.

— Масштабнее,- хмыкнул Суздалев. — Так, чтобы золото всегда было в достатке не только мне, но и потомкам.

— Так, как ты невест отшиваешь, до потомков тебе, как вот до этих звезд, — Билый ткнул в созвездие на темном небе. Прищурился. Что это!? Созвездие в форме слова «Марфа?!» Головой мотнул, вроде как хмель разгоняя. Снова посмотрел на звезды. Нет, померещилось. — Слушай, Ванюшка. А поехали со мной? В станицу! Заводчиками станем, коней будем разводить. Фамилии наши загремят по всему миру. Опять же под присмотром всегда будешь. Прохор то, не вечный.

— Нет, — протянул Суздалев.

— Почему? — искренне удивился Билый.

— Авантюры нет. Я же с тоски завою. — Как в подтверждении где-то в глубине особняка тревожно завыл Малахай. Тут же успокоился. Видимо, клюкой получил.

— О, — протянул Билый. — Коврик завыл. Наверное, что-то прислонилось. «Авантюру» ему подавай! Так остепенится, Иван, пора, о детях, о Боге подумать. Казачку тебе настоящую сосватаем. Тяжело будет. Знаю! Но сам и сосватаю, да и со стариками побалакаю, за друга поручаясь!

— Что это «тяжело»? — насупился Суздалев. — Я же не просто профессор какой ни будь, граф как никак.

— Ну, может, в столице с тобой и считаются, а у нас в станице могут и не принять, так иногородним и помрешь.

— Ну и зачем мне ехать? Если не примут! Куда ты меня зовешь?! Спасибо, друже. Я лучше на Аляску. Если выживу. Возьму с собой Малахая и рвану к индейцам, золото мыть.

Билый задумался. Допил коньяк. Поднялся, пошатываясь.

— На Аляску значит, искать авантюру. Ладно, пойду я искать свою кровать.

— Там, кстати, гризли водятся — дикие медведи, — как бы между прочим добавил Иван, зевая.

— Нет, нет. Спасибо. Я уже на такое не куплюсь. Одной шкуры достаточно было. Лежит, небось, у профессора Ледовского в кабинете и он о нее ноги греет. Тоже Коврик — вяло засмеялся казак и как то сразу посерьезнел — Пускай мишки живут в природе и размножаются.

Из тени вышел Прохор. Суздалев махнул ему рукой.

— Думал, ты уже ушел! Так ведь и напугать можно!

— А я уходил уже, барин. — Лицо счастливого слуги подсвечивалось свечками. В руке он держал здоровый бронзовый подсвечник. — И снова вернулся! И как во время! Позвольте мне вас, господин казак, до ваших апартаментов сопроводить.

— Ты мне лучше, старик, скажи в какой стороне у меня кровать. И я ее мигом найду. Ноги приведут!

— Пойдемте, пойдемте, Николай Иванович. Уж такая мягкая перина вас ждет, две девки сбивали!

Билый подхваченный под локоток, позволил себя довести до двери, но потом мягко вырвался, так чтоб ненароком не зашибить доброго старика. Обернулся. Расправил усы, пригладил бороду. С удивлением заметил первые седые кольца. Никогда раньше не замечал. «Выходит, после Арктики так шибануло?» Еще больше захотелось домой. «Что же ты там делаешь без меня, Марфушка?»

— Ложился бы тоже, Ваня. Не сиди полночи над книгой. Завтра дела ждут.

— Как в воду глядишь, — усмехнулся Суздалев, салютуя бокалом. — Как раз в ванну хотел принять. Отмокнуть от морской соли. Попить коньяка, да книгу почитать.

— Ослепнешь, когда-нибудь от своего чтения, как стрелять потом, — пробормотал Билый, выходя из залы. — Лучше бы на ночь помолился.

— Помолюсь. Непременно, — ответил Суздалев, не оборачиваясь. Сигара медленно тлела в руке, а он все так же смотрел в ночное небо и не мог собраться с мыслями. Ловил себя на том, что даже Прохору было стыдно признаться, что разжаловали в унтера. «Как жить теперь с этим? Попадется ведь самодур какой ни будь, командир, застыдит и застрелить придется.» Горькие мысли жгли Суздалева. Обида. Ненависть. Стыдно было за свои поступки. Память услужливо поднимала из вороха воспоминаний самые неприятные моменты, от которых сжимался свободный кулак. «Вот и с дурехой этой, Синичкиной, некрасиво получилось. Ведь, что втемяшила себе в головку?! Хоть бы замуж хоть кто побыстрее взял девку. Всякая дурь бы вылетела. В любовь захотела поиграть!» Почему-то рядом с ней чувствовал себя матерым старым сытым волком, равнодушно косящимся на тонконогого ягненка.

Неслышно, вернулся верный Прохор. Кашлянул над самым ухом. Суздалев вздрогнул, чуть не облившись коньяком.

— Прохор!

— Да, барин.

— Ну нельзя так подкрадываться! У меня нервы ни к черту! А, если бы в руке револьвер был?!

— Так ведь не было, — Прохор начал привычно кланяться и креститься.

— «Не было», — передразнил граф, крутя головой.- Нарвешься когда-нибудь на пулю. Готовь ванну. Да коньяк с фужером возьми. Да, Господи. Куда ты бутылку хватаешь, она же почти пустая! Непочатую бери. Пойду книгу выберу.

— Слушаюсь, барин.

Суздалев кряхтя поднялся. И поясница не вовремя заболела и старые раны заныли, будто их сковырнул кто-то.

— К непогоде, что ли, — пробормотал граф, шаркая к библиотеке. На третьем шаге приноровился терпеть боль, выпрямился. Зашагал увереннее. Подхватил подсвечник на семь свечей. Вошел в отцовский кабинет, переделанный под библиотеку. Здесь запах старых книг, смешался с запахом турецкого табака, который так любил старший Суздалев. «Надо же, отца нет, а запах от него остался. Словно вышел он на минуточку». Иван поставил тяжелый подсвечник на мраморную плиту камина. Поднял вверх глаза, оценивая старую картину, где отец еще молодым подпоручиком в треуголке был изображен. Не заметил явного сходства. Отец курнос да вихраст был, росточком не велик. В глазах пуговках отвага чрезмерная. Таких обычно в первом бою пуля находит. А дожил практически до старости, от былых ран умерев. Суздалев был вытянут, сухощав, в глазах холодный рассудок. Черты лица более благородные. Прямые черные волосы сейчас слегка взъерошены. И нисколько не походил на отца. «В маменькину породу пошел!» — почему-то вспомнились слова старой графини. Сейчас, в этот момент, очень не хватал отца. Не помнил его практически — встречи всегда были кратки, теперь жалел, что не смог отдать должного внимания.

Опустился в потертое любимое кресло отца, прислушиваясь к звукам. Где-то в стене шуршала мышь: устраивалась спать или поздно трапезничала, внимательно наблюдая в щелочку за человеком. Кажется, задремал, потому что очнулся от тихих шагов. Сначала показалось — отец, но подошел Прохор.

— Готово, батюшка. Может, в опочивальню вас проводить? Бог с ней, с этой ванной? Спите уже сидя.

— Нет, нет, Прохор. Тебе, кажется. Я полон сил. Все равно заснуть теперь сразу не могу. До утра могу пролежать с открытыми глазами.

— Видать, думы тяжкие...

— Да откуда им взяться, — деланно отмахнулся Иван. — У меня же жизнь без хлопот. Иди уже спать, мой верный Прохор.

Суздалев направился в приготовленную ванную комнату.

— А книгу?!

— Точно! — Обернулся. Бегло посмотрел на корешки.

Взял с полки первую попавшуюся и решительно зашагал вперед. Прохор посмотрел ему вслед, на гордо выпрямленную спину, печатный шаг, покачал головой. Ничего от старого не укрылось и принялся задувать свечи у светильника, что молодой граф благополучно забыл.

Золотистый полумрак ванной успокаивал. Суздалев медленно погрузился в горячую воду. Посмотрел сквозь янтарную жидкость в бокале на пламя свечи. И отсалютовав невидимому собеседнику — проклятой совести, отпил добрую порцию, осушил коньяк на половину. Обожгло, а потом тепло стало разливаться по телу, словно отогревая его после Арктики.

Иван потрогал длинную щетину. «Завтра к цирюльнику. Обросли, как черти». Потянулся к мраморной полке, подхватывая непослушными пальцами книжку и как только взглянул, разочарованно вздохнул — любовный французский роман. Такое только маменька читала. «Хотел же про индейцев. Про прерии!» Книга выскользнула из ладони и Суздалев откинулся в ванне, ставя бокал на край. «Остается только одно —напиться и забыться». Рука соскользнула вниз и любовно погладила горлышко бутылки.

Скрипнула половица. В ванную комнату осторожно вошли. Не оборачиваясь на шум, граф покривился и в сердцах сказал:

— Прохор! Пошел прочь. И не нужна мне тоя забота — и «не утопну» я. Иди уже спать, старик.

— Это я, Иван Матвеевич, — с придыханием в голосе робко произнесла Варвара. Суздалев сел и обернулся. На лице его мелькнула растерянность.

Не давая ему опомниться, Синичкина быстро прикрыла за собой дверь и мелкими шажками пошла к ванне. Иван смотрел на девушку, одетую в, до пят, кружевную ночнушку. В одной руке она сильно сжимала синюю тетрадку, другой поправляла лямку, сползшую с круглого плеча. Матовая кожа поблескивала. Признаться, ничего откровеннее граф за последние полгода не видел. Суздалев судорожно сглотнул и поперхнулся. Напряжение пробежало волной от затуманенного коньяком мозга и отдалось легким толчком внизу живота.

Пока прокашливался Синичкина быстро залезла в ванну, с другой стороны. Ночнушка ее надулась пузырем и девушка, смущенно улыбаясь, оправила ее, топя в воде.

— Вот, — сказала она. Рука ее по-прежнему судорожно сжимала тетрадку.

Суздалев вопросительно поднял бровь и, взяв бокал, протянул девушке. Глоток ей не помешает точно, а потом гнать и гнать... Синичкина благодарно кивнула и залпом осушила бокал.

Даже не поморщилась. Будто воду выпила.

— Еще, — пробормотала она, возвращая бокал графу. Тот ошеломленно принял и наполнил снова наполовину. Варвара осушила и эту порцию. Глаза ее затуманились на миг, и она передернулась.

— Теперь, я как вы, Иван Матвеевич! Теперь я достойна вашей любви?!

— Варвара. — Суздалев слегка покривился. Разум боролся с желанием и побеждал. — Шла бы ты спать.

Предложение не оценили. Варвара вздохнула, содрогаясь всем телом, но удержала рыдания.

— Значит нет никакой любви, — и в голосе ее не звучал вопрос. Иван промолчал. Налил себе коньяка. Отпил, делая маленький глоток. Что говорить? И так всё понятно.

— И не может быть? — на всякий случай переспросила Варвара. Потянулась к зажатому бокалу в руке графа, но тот отрицательно покачал головой.

— Жаль, — с явным сожалением в голосе сказала девушка, откидываясь в другой конец ванны. Коньяк сломал в ней барьер, за которым приличие уходит на второй план, уступая место страсти. Теперь она изучающе смотрела на Суздалева, а тот всеми силами старался не смотреть на соблазнительное тело, обтянутое мокрой тканью. Стараясь сосредоточиться на янтарной жидкости в бокале.

Не получалось.

Нога Варвары дотронулась до его бедра, а потом и полностью легла. Суздалев отчаянно боролся с очередной накатившей волной возбуждения.

— Извините, — усмехнулась Синичкина, но ногу не убрала. Смотрела с явным превосходством и улыбалась. — Ну раз любви нет и не может быть, почитаю свои стихи. Что я их, зря писала? Страдая! Ожидая своего жениха из долгого похода!!! — последнею фразу, она чуть не выкрикнула в лицо. Хмель брал свое.

— Варвара, — протянул Суздалев, кривясь.

— Ладно, любовь моя, мужчина мечты моей, слушай!

Обнаженная Нимфа

Затерялась осень в цвете ее глаз, Лёгкая улыбка тонких губ коснулась. Смотрится, любуясь, в зеркало сейчас Обнаженной нимфой. Сладко потянулась.

Грудь слегка прикрыта прядями волос, Бархатная кожа в трепетных мурашках. Тихо, безмятежно ночью ей спалось. Снились на лугу ей белые ромашки.

Снова потянулась, взглядом повела От груди до бедер и до стоп изящных. Нежно так рукою тело обняла, Сладко отозвалось там, внутри, щемяще.

Томной поволокой заискрился взгляд, Приоткрылись губы чувственно и нежно. Как нагого тела утончен наряд! С ароматом сна волнующе-безбрежным.

Улыбнулась нимфа в зеркало себе, Подмигнула глазом, засмеялись звонко, Окунулась телом в краски акварель И шагнула в день уверенной походкой.

Звонкие слова Варвары еще звучали в голове. И Суздалев поспешно допил коньяк.

— Ну как? — хмуро спросила Синичкина, требуя немедленной реакции.

— Весьма похвально.

— Для женщины?! — Варвара гневно раздула ноздри. Губы слегка дрогнули. «Укусит же!»

— Ну, что вы. Это прекрасная лирика, Варвара. Мне очень понравилось.

— Честно?! — настаивала девушка.

— Самое честное слово! — Суздалев кивнул. Потянулся к бутылке. Ведь концерт закончился. Можно и расходиться.

Синичкина раздумывала. Тетрадь медленно выскользнула из ее руки и с глухим стуком упала на пол. Девушка прищурила глаза, задышала и медленно начала приближаться.

— Если вам, Иван Матвеевич, понравились мои стихи, то вам должна понравиться и я.

— Варвара, — пробормотал Иван, вжимаясь в ванну, явно не ожидавший такого напора. Синичкина больно впилась пальцами в бок, наваливаясь всем телом, а потом страстно поцеловала в губы.

Бежать было некуда. И Суздалев перестал сопротивляться. Желание одержало верх над разумом.

Выехали рано утром. Суздалев гнал открытый автомобиль, словно бежал из собственного дома. Билый искоса смотрел на него, вцепившись в ручку — всё-таки подпрыгнул на кочке. Выдохнул:

— И что такой смурной? Случилось что? Никто, вроде за нами не гонится, -казак на всякий случай обернулся, показалось, что в окне второго этажа стоит женский силуэт и провожает их взглядом.

— Ничего не случилось, — буркнул Суздалев, не оборачиваясь. Напялил свои большие очки на нос. Ветер загибает длинные уши клетчатой кепи. «Не одежа, а не пойми, что», — вздохнув, подумал Микола. — «Срамота!»

— Даже чай с лимоном не попили. А Прохор то уже и бубликов свежих принес. Маковых! — голос Билого звучал осуждающе. — Запах на весь дом! Соскучился по сдобе я.

— В кофейне попьем! А бублики в дорогу.

— Шибко ты что —то засобирался, — казак закрутил головой, явно чувствуя не досказанность в словах друга. Тот обернулся. Не улыбаясь привычно, спросил:

— А чего ждать?

Микола не ответил, хмыкнув в усы, не понять графов, всё-таки чудные люди, то кутить с цыганами хотят, то из дома поскорее хотят убраться, словно горит там, пламя полыхает.

Суздалев понял, что обидел друга, своим поведением и резкостью тона. Знал, сколько сил надо, чтобы казаку иногда свой норов необузданный удержать и не сунуть лишний раз обидчику в зубы.

— Прости Микола!

— Да, что там! — отмахнулся Билый, глядя в сторону. — Понятно, что встал не стой ноги. Всё книжки свои читаешь! Вот и не высыпаешься, а потом злой, как собака, пытаешься сорваться на ближних. Интересная хоть книга?! — казак повернулся к графу.

— Интересная! Не мог оторваться. Потерял связь с реальностью.

— Понятно. — Билый снова отвернулся, разглядывая тополиную аллею, что росла вдоль дороги. — Видно сразу.

Суздалев кисло усмехнулся.

— Вот скажи мне Микола, бывают такие женщины, которые сами мужчин добиваются?

— Как это? — глаза казака расширились. Он не мог осознать слова друга. Что-то в его голове не складывалось.

— Обольщает, своей настойчивостью берет. Нахрапом! Причем и момент для атаки подходящий выбирает. Вот есть у нее такое желание, получить этого мужчину и она готова на всё пойти. На крайности в том числе.

— Понял тебя, друже! — воскликнул Билый. — Так она русалка, что ли? Или может ведьма какая?! Из какой сказки? Или это про сирен морских? Слышал, дед Трофим про таких гутарил, мол, как запоют, как начнут обольщать, так вся команда на судне за борт и сигает. Сирены — это разновидность русалок! Жуть. — Казака передернуло.

— Да не из сказки она!

— Ну, тогда, Вань не бывает! Что ты, как маленький. — Билый звонко хлопнул себя по коленке, вспоминая образ Марфы. Сердце защемило.

— Надо на вокзал заехать, узнать, когда самый первый поезд в Екатеринодар...

— Не спеши так! Ты, что побелел?! Надо сначала приписное получить. Ту же форму пошить — боюсь в три дня не управимся.

Успели до обеда.

Суздалев спешил. В кофейне всё же позавтракали. Билый и домашних яиц отведал со шкварками и триватрушки с творогом съел — не домашняя еда, но душу отвел. Граф быстро выпив крохотную чашечку кофе и проглотив сладкий круассан, терпеливо смотрел, как друг насыщается. Ничего не говорил, но Билый последние куски практически глотал. В полголоса ругаясь:

— Вот скаженный же... Ну, точно черти гонятся!

Дальше цирюльню посетили и тут же портного. По тройной цене, за скорость, заказали по несколько комплектов формы из самого дорогого и прочного для повседневной службы, сукна. Портной кланялся и клялся, что вечером всё будет готово.

В канцелярии ждал приятный сюрприз. Точнее, несколько.

В дисциплинарный батальон не определили и то была уже милость. Однако гарнизон располагался у самых гор и считался одним из крайних в укреп районе. Вторым сюрпризом оказалось денежная премия. Крестов за поход не дали, но денег сорвали за весь добровольческий отряд — видно капитан и Ледовский подсуетились, телеграфировали еще на подступах к порту приписки. Тут настроение Билого заметно улучшилось. На ассигнации граф махнул рукой, полностью доверяя вести дела и казну другу, и казак быстро упрятал толстую пачку купюр в потайном кармане. Микола на радости даже замурлыкал под нос стишок:

Сховав козак у свои шаровары

Кусэнь сала, торбу з пшоном,

Дижу з выном, пьять гарбузив,

Сто кавунив, два возы разом з воламы

(Одын з силлю, другий з огиркамы),

Вэлыку ложку, щоб исты потрошку,

Щэ й ковбаси, килэць зо тры,

Люльку- Бурульку, тюттюнэць, грэбинэць

От якый молодэць!

Уезжали на ночном. Себе купили купе улучшенное, Прохору место в плацкарте. Домой заезжали на пару минут, поставить машину в гараж, да проститься с маменькой. Старушка графиня возможно и не поняла, что происходило, твердила, что Лизонька за доктором пошла. И сейчас должна вернуться.

Не дождались.

В спешке чуть Прохора не забыли. Так быстро в экипаж погрузились. Уже в воротах Синичкину увидели. Стояла застывшая, как статуя. Рот кривила. Суздалев даже не посмотрел на самозваную невесту, но Билый, хоть и понимал обиду друга, все же на последок, кивнул девушке, крестясь и добра желая.

Форму забрали, успели еще перекусить прежде чем в поезд погрузились. Тронулись. Расторопный проводник сразу чая принес. С лимоном! Микола бублик из связки оторвал и только ко рту поднес, как в дверь неуверенно заскребли. Рука Суздалева, что наливала в этот момент коньяк, дрогнула, переливая.

— Меня нет, — на всякий случай зашептал граф. Билый положил бублик на стол.

— Заходите! Открыто.

Дверь в купе открылась. В проеме стоял Прохор. С тюфяком на плече. Иван облегченно выдохнул. Слуга, истолковав, по- своему тут же затараторил:

— Я, батюшка, с вами тут буду.

— Так места нет, — изумился казак.

— Тебе место в плацкарте купили, чтобы спал, как человек. Чего пришел? — Суздалев осторожно поставил бутылку на стол. Промочил пятно салфеткой. Прохор засуетился. Имея острое желание начинать наводить порядок.

— Да мы привычные. И на полу посплю хорошо! За то рядом всегда буду. Вдруг понадоблюсь? Что ж меня звать через вагоны?

— Прохор!

— Да, ваше сиятельство! Что прикажите, батюшка?

— Садись уже, — сквозь плотно сжатые губы, выдавил Суздалев. Прохор с готовностью присел на краешек койки, в углу пристраивая свой свернутый тюфяк.

Казак расхохотался. Он предвидел, что дед будет обузой, но не думал, что так быстро начнет доставать.

— Вот ведь скаженный дид, — пробормотал Билый и протянул Прохору бублик, тот самый, о котором мечтал весь день. Старик расцвел в улыбке, принимая угощение:

— Благодарствую, господин казак. Жаль зубов теперь нет. Не угрызть! — ответил довольно бодро.

Казак покачал головой и протянул свой чай:

— Макай, дидо. Наслаждайся!

Суздалев тут же с готовностью вытащил второй стакан. Стал наполнять, булькая.

— Ну, за дорогу, — сказал Микола, чокаясь. — Жаль, Ванюша, без цыган поедем. Не успел ты покутить. Не отвел душу!

Суздалев радостно икнул и неожиданно хитро подмигнул:

— Почему без цыган?

Микола удивленно вскинул бровь. Из далека, по коридору звеня бубном и заливисто бренча гитарами к ним приближалась задорная цыганская песня.

Успокой меня неспокойного,

Осчастливь меня несчастливого!

Ты дай ручку мне недостойному,

Милый друг ты мой, моя душечка.

Я люблю тебя, без ума люблю.

Об одной тебе думу думаю.

Для тебя одной в жизни радуюсь,

Для одной тебя сердцем чувствую...

Глава 4. Вокзал.

Паровоз сбавил ход.

Билый поднялся на ноги. Сердце застучало в висках. Рука, со сложенным двуперстием, сама потянулась ко лбу. В квадрате холодного оконного стекла замелькали единичные хаты, покрытые чаканом. Из дымаря одной тянулась струйка сизого дыма. Высокие, стройные раины, устремили ввысь свои прямые ветви. Кое- где, склонив головы к копешкам сена стояла худоба, маяча черно-белыми и рыже-серыми боками. Женщина, с покрытой платком головой, копошилась, переливая воду у крыницы-журавеля. Казак, в черных шароварах, в такой же черной свитке, придерживая рукой темно-серую конусовидную папаху, стоял рядом с женщиной и, по всей видимости, говорил ей что- то, активно жестикулируя и подчеркивая резким взмахом каждое слово.

В сердце казака защемило.

Вспомнилась родная станица, батьки, дружина с сыном Димитрием. Почудилось будто там, у крыницы, Марфа стоит. Сел снова на место Микола и тихо забормотал себе под нос. То ли песню, то ли стих:

— Мне снился сон, что во степу широком

Вдали шептался с искрами костер.

Чумачий шлях с луною белоокой,

Шатер небес над степом распростер

Невдалеке верблюжьими горбами,

Сливаясь с черной краскою ночи,

Темнели стражи вечные — курганы —

Свидетели казачьей старины.

И где-то там, меж времени курганов,

За бурными порогами Днепра,

Как крепость от воинственных османов,

Сечь Запорожская стояла, что стена.

Из глубины ковыльной этой воли,

Чуть уловимо музыка плыла.

Как будто звон небесных колоколен,

Перебиралась за струной струна.

О славе предков, что в века шагнула,

О временах казачьей седины,

Печально пела у костра бандура,

Средь запорожской вольной тишины.

Так же тихо было в купе. Слуга графа Прохор посмотрел на своего барина. Суздалев поднес указательный палец к губам, мол молчи. Песня понравилась. Но ни Суздалев, ни тем более Прохор, не смогли понять всей глубины тех душевных переживаний, что овладели сейчас Миколой. Он же пел сейчас не только голосом. Вся его казачья душа пела. И радость, и боль слышались в этой песне.

— Дед Трохим? — поинтересовался граф, постукивая папироской по золотому портсигару. Захотелось угодить другу. Отгадать сразу.

— Да нет, Ваня, — негромко ответил односум. Он еще пребывал в своих мыслях о станице и родных. Посмотрел виновато, бороду приглаживая. — Сподобил Господь написать. Пока у тебя гостил, мысли разные посещали. Вот и сложились мысли в строки.

— Душевно, — многозначительно произнес Суздалев.

— Оно, брат, когда душа говорит, всегда так выходит.

— А вот в имении барском... — начал было Прохор, но голос его потерялся в громком гудке паровоза.

— Вот и прибыли, слава Богу! — Билый, отодвинув белую, накрахмаленную занавеску, посмотрел сквозь толщу оконного стекла купе. За окном медленно проплывали платформа перрона с немногочисленными пассажирами и полицейским чином. От пытливого глаза графа Суздалева не ускользнуло то, как его односум жадно ловил взглядом те, совершенно не прихотливые для столичного обывателя, каким являлся сам граф, картины, которые вырисовывались за окном.

— Что в этом особенного? — мысленно спрашивал себя Иван. — Обычный провинциальный город, каких по России-Матушке тысячи. Вокзал хоть и новый, но со столичным и в сравнение не идет. Да и встречающих раз-два и обчелся. Ан нет. Глядит и от окна не оторвешь.

Строительство Екатеринодарского вокзала началось в одна тысяча восемьсот восемьдесят пятом году, в ходе сооружения Новороссийской ветки Владикавказской железной дороги. В тот год на участке от Тихорецкой до Екатеринодара были проложены рельсы, на станциях были заложены фундаменты «пассажирских зданий», а вдоль всего полотна установлены телеграфные столбы с проводами и открыто телеграфное сообщение. Меньше чем через три года, в июне одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году ветка была введена в эксплуатацию и тогда же открыто пассажирское сообщение. На станции Екатеринодар приезжавших в город встречали асфальтированная платформа и двухэтажное кирпичное под красной черепичной крышей здание с залами ожидания, буфетом, телеграфной конторой и подсобными помещениями. Здесь же находились вокзальные службы и начальник станции.

— Ты словно прирос к этому окну, Микола, — усмехнулся граф. — Что там увидел такое, что заслуживает длительного внимания?!

Казак не ответил, продолжая смотреть сквозь толщу стекла, покрытого снаружи легким слоем пыли.

— Микола, — чуть громче произнес Суздалев, но уже более настойчиво.

— А? — невнятно отозвался односум. Взгляд задумчивый. — Ты что- то спросил?

— Погода, спрашиваю, как? — отшутился Иван.

— Погода, Ваня, отличная!

— Да как же это?! — парировал граф. — Облаками небо затянуто, того и гляди дождь начнется.

— Эх, Ваня, — снисходительно произнес Микола. — Для тебя этот вокзал, этот город — серость и простота провинциальная. А мне — сторонка родная, Катериной, царицей даренная. Мне и небо в тучах и дождь, как благо.

Суздалев не ответил. Понял настрой друга. Хмыкнул лишь чуть слышно, мол сам знаешь, твоя вотчина.

Прохор смотрел то на барина, то на казака, не проронив ни слова. Хотел было дальше про имение под Воронежем рассказать, про сливы и вишни особого вида, но граф поднял руку. Остановил порыв слуги. Призвал к молчанию, указывая место. Старик покорно кивнул головой. Микола заметил сие, недовольно взглянул на Прохора. В глазах отпечаталось чувство презрения. «Холоп он и есть холоп, — пронеслось в голове казака. — Ни свободы, ни духа.»

Паровоз, выпустив громко густое облако пара, остановился. Вагоны, будто передавая по цепочке какую -то новость, стукнулись друг о дружку и затихли.

— Господа, выходим! Екатеринодар! — зычно раздался монотонный голос надзирателя вагона. — Поезд стоит двадцать минут.

Наскоро нагрузив на себя вещи, все трое пассажиров вышли на перрон. Суздалев, опустив дорожный саквояж на асфальтированную платформу, с долей некоторой иронии посмотрел по сторонам.

— Ну вот, Ваня, мы в столице казачьей вольницы — Екатеринодаре, — радостно произнес Билый.

— Ну что сказать, — шутливо ответил граф. — Все как на каком- то снимке, сделанном любителем путешествий. И это вокзальное здание, решенное в приемах так называемой «кирпичной архитектуры», железнодорожные пути и платформы. На перроне — немногочисленные пассажиры и полицейский чин, на фасаде вокзала и на телеграфных столбах видны флаги-триколоры. Еще один, непременный, вокзальный «атрибут» — багажная тележка — видна слева, у пирамидального тополя. Ощущение, что так все и осталось после празднества открытия вокзала.

— Спасибо, друг. Мне конечно же твое мнение в иных вопросах, немаловажно, — спокойным голосом сказал казак. — Но здесь уж ты далеко не прав. Да. И не забывай, что здесь земля казачья. Не дай Бог кто из казаков услышит подобные речи. Уж батюгами угостят, к бабке не ходи.

— Уж так и угостят?! — возразил Суздалев. Скептически вскидывая бровь. — Меня! Графа! И батюгами?!

— Да как же, отец родной, — взмолился Прохор. — Как можно Ваше сиятельство как холопа какого?! Не должно.

— Ну а что твой барин из другого теста?! — усмехнулся Микола. — Это у вас, в столице правила писаны для всех слоев общества. И тот, кто по статусу выше, всегда прав. Здесь законы другие. Казаки — народ свободолюбивый. Не было у нас никогда ни барина...- тут Билый посмотрел на Прохора. — ни холопа. А в старину, если кто провинился, так в куль и в воду. Долго не думали.

— Однако, — покачал головой Суздалев. — Как у вас все строго.

— А ты думаешь я тебя для чего звал в станице пожить?! Другим человеком бы стал.

— Я подумаю, — отмахнулся граф.

— Да как же так, — воскликнул, изумляясь Прохор. — Иван Матвеевич, барин, в станицу. Променять Санкт-Петербург на эти дикие горы?

— Не скули, Прохор, сказал же подумаю.

— Польза будет, Ваня и для души, и для тела.

— Микола, не наседай, — сказал Суздалев. — Это вон Оленин у графа Толстого неприкаянным по реке жизни болтался, как та деревяшка. Не знал, чем заняться и, что ему благо есть. Я не Оленин. Я — Суздалев. И, слава Богу, всегда знаю, что мне нужно.

— Ну, брат, хватил, — ответил казак. — Оленин — персонаж вымышленный, хотя и отражены в нем чувства и переживания столичного представителя дворянства. Но ты реальный. К тому же Оленин у казаков терских жил. А там своя специфика. Что же касаемо твоего «все знаю». Все это кажущееся. Не дано нам, человекам, все знать. Лишь Богу все за нас и обо всем известно.

— Я думал, что казаки и есть казаки. Один народ. А среди вас тоже «своя специфика».

— Народ то один, Ваня, но территории проживания иные. Это и накладывает некоторые отличия на традиции. Мы, казаки кубанские, по традициям и условиям жизни схожи с терскими казаками. У меня, кстати, и кунак в одной из терских станиц живет.

— Господа хотят тележка? — на ломанном русском языке спросил, подошедший носильщик-армянин. Жетон, висевший слева на груди, был начищен до блеска. «Носильщик 23 Вокзал Екатеринодар», — прочитал граф. Судя по всему, этот армянин очень дорожил занимаемым им местом и гордился тем, что он носильщик.

— Господа желают, — вставил слово Прохор и с недоверием продолжил. — А ты, морда немытая, не украдешь ли вещи?

— Зачем такой плохой слова говоришь? — обиделся носильщик. — Зачем злой человек?

— Оттого, морда твоя... — Прохор хотел было продолжить полемику дальше, но Суздалев резко остановил его.

— Не лезь не в свои сани, Прохор! Без тебя разберемся. Ты за вещами следи и грузи их на тележку.

— На вот, братец, возьми,— протягивая монету армянину, сказал Микола. — Не обижайся на него.

— Старый он, — поддержал друга Иван. — Вот и ворчит без умысла.

— Ворчить можна, слова плохой зачэм гаварыт?! — смягчился армянин, принимая монету из руки Билого. — Все люды. Добра надо делат. Тогда харашо будэт.

— Он не будет больше, — заверил граф. — Я его накажу.

— Эээ, нэ нада накажи, — сказал носильщик. — Ему плохо будэт, мэне плохо будэт, патаму как из-за меня его наказать будэш. Нэ нада.

— Гляди какой ты сердобольный, — усмехнулся граф. — Что ж, не надо, так не надо. Слышал, Прохор?

Тот кивнул в ответ молча. Но горделиво нос кверху задрал, свысока поглядывая на носильщика. Все-таки при графе служил, а не на перроне у вокзала. Да и, батюшка, строг на словах был всегда, не на деле.

— Нэ, больный я! — удивленно сказал носильщик. — Здоровы.

Суздалев искренне рассмеялся:

— Ладно, братец, нам бы до извозчика вещи наши доставить.

— Эта можна! — радостно произнес армянин. — Быстра сделаем.

Он вцепился своими мозолистыми руками в поручни багажной тележки и без особого труда потолкал ее к выходу в город. Билый с Суздалевым шли рядом. Прохор семенил чуть позади, вздыхая по-стариковски и мысленно костеря носильщика, из-за которого ему досталось от барина:

— Вот же харя немытая. Как к Ивану Матвеевичу обратился? Не по чину. Кто он есть? Букашка. А барин то мой ого го! Из графьев. Эх. Не столица это. Не Санкт-Петербург. Иначе бы в каталажку загремел на днев этак на три. Эх. Дикарь он и есть. Чумазый!

— Эй, уважаэмый! — крикнул носильщик-армянин, когда все четверо вышли за пределы железнодорожного вокзала. У разросшихся кустов шиповника, с противоположной стороны дороги, стоял открытый экипаж, больше похожий на среднего размера арбу, но облагороженную сиденьями. Единственная лошадь, как и сам извозчик дремали, не отягощенные работой.

— Хей, сирелис! — уже громче повторил носильщик по-армянски. — Ашкхатанк ка. Менк петк е гнанк!*

Извозчик будто и не дремал. Мигом хлестнул сонную лошадь, правя ей и та, недовольно заржав, быстрым шагом подошла к ожидавшим экипаж пассажирам.

— Вот, харош варорд**, — цокая языком, с улыбкой произнес носильщик — Город все знаэт. Любой улыц довэзет.

Повозка, отдаленно напоминающая экипаж остановилась совсем рядом. На козлах сидел человек, удивительно похожий на носильщика-армяна. Суздалев внимательно взглянул на него, затем перевел взгляд на извозчика, снова на носильщика и, улыбнувшись, в шутку погрозил указательным пальцем:

— А ты, братец, шельма. Никак родственник твой? Ты монополию на доставку груза пассажиров ввел, а родственник твой тех пассажиров по городу развозит. Так?

Носильщик армянин смутился, поняв суть сказанного этим столичным господином:

— Это, брат мой. Дэнгы нада, жыт нада, работат. Семья кушат хочэт.

— Уверен, что до гостиницы довезет? — спросил Билый. — Не заплутает?

— Куда нада, туда довэзет. Можно не спокоыца.

— Беспокоиться, — встрял в разговор Прохор. — Дурья твоя башка. Как с господами говоришь.

Носильщик-армянин посмотрел растерянно на него.

— Прохор, остынь, — прервал пыл слуги граф. — Что- то ты разговорился я смотрю. Если и дальше так будет, первым же поездом обратно отправлю!

— Да как же, отец родной?! — взмолился Прохор, залепетал. — Я же уму разуму учу дикарей! Разве ж можно меня назад отправлять?! А кто вам трапезу приготовит, одежду в порядок приведет? А что я матушке вашей скажу?

— Ты, Прохор, понять должен, — вставил совершенно серьезно Билый. — Здесь не столица. Здесь отношение к человеку иное.

Суздалев свысока взглянул на слугу. Старик притих, скукожился весь.

— Извините, — сказал казак. — Человек столичный. Местных обычаев не знает.

— Да нэ стоит, — ответил носильщик. — Я понымаю. Доброй дороги.

Извозчик помог загрузить вещи в экипаж, уселся на козлы, перемигнулся с братом, мол как этого Прохора на место поставили. Подождал пока вся троица рассядется и обернувшись назад спросил:

— Куда нада?

— А отвези -ка нас, голубчик, в самую лучшую гостиницу, — со свойственной ему вальяжностью, произнес граф. Он всегда позволял себе показать свое сословное превосходство именно к тем, кого считал намного ниже своего статуса. — Если, конечно, здесь такая имеется.

Билый скривил губы, качнул головой:

— Ты неисправим, Ваня!

— Заметь, не только для себя стараюсь, — парировал Суздалев и, вновь обращаясь к извозчику повторил вопрос. — Так как же? Отвезешь?

— Гостыныц ест! Кароший! «Централны» название ему, — скороговоркой выпалил брат носильщика. — Богатый гостыныц. Вах. Хозяины — земляки джан мои.

— Тогда гони в «Центральную», — распорядился граф. — Посмотрим, что это за «Центральная» такая и насколько она кароший.

Микола негромко цокнул языком и, слегка хлопнув извозчика по плечу, сказал:

— Трогай, братец.

Извозчик слегка хлестнул лошадь длинным кнутом и та, переходя сразу на рысь, помчала повозку по улицам Екатеринодара.

В сравнении с тишиной вокзала, где царило безлюдье, если не считать нескольких пассажиров, ожидавших поезда, улицы столицы Кубанского казачьего войска были многолюдны. Разночинная публика сновала туда-сюда. Казаки, верховые и пешие мелькали своими малиновыми тумаками, расшитыми крест-накрест галунами, спеша по своим войсковым делам. Дамы кто в богатых нарядах, кто в одяге попроще, прогуливались по аллеям. Среди них выделялись своей традиционной одеждой казачки. Торговцы, в основном армяне, толкая перед собой небольшие двухколесные тележки, предлагали незамысловатые товары. Навстречу, в двуколке, запряженной черно-коричневой масти кобылой, проехал священник. Колокол у ближайшей церкви отзвонил к вечерней. Босоногие мальчуганы резво носились за проезжающими экипажами, норовя запрыгнуть на задок, чтобы проехаться с ветерком и затем наперебой спорить у кого вышло лучше. Город жил своей жизнью, не замечая приезжающих и отбывающих. Всего лишь еще несколько новых человек, которые освоившись за день-другой, вливались в эту городскую жизнь, становясь обывателем.

Экипаж свернул через одну улицу направо и остановился у довольно красивого, двухэтажного здания.

— Улица Гимназическая, — прочитал на указателе Суздалев и, переведя оценивающий взгляд на здание, произнес. — Гостиница «Централь».

Архитектура и отделка здания впечатлили графа. Залюбовался изящными архитектурными формами.

— А что, не дурно! — произнес с неподдельной радостью в голосе — Совсем не дурно. Судя по всему владелец гостиницы — человек весьма состоятельный.

— Не один, — ответил Микола.

— Что? — не понял Иван.

— Не один человек, говорю. Братья. Богарсуковы. Им и принадлежит эта гостиница.

— Однако. Могут и не только в столице дела вести, — с долей сарказма заметил Суздалев.

— Братья эти переехали из Армавира в Екатеринодар. Дела у них пошли ладно. Развернулись не на шутку. Миллионеры, судя, по слухам. На данный момент эта гостиница считается самой лучшей в городе. Если не ошибаюсь, гостиница занимает второй этаж с двадцатью четырьмя номерами, — не без удовольствия сказал Билый.

— А что на первом этаже? — поинтересовался граф.

— Первый этаж занимают торговые площади, — пояснил казак. — Среди которых компания «Зингер и К», а также магазины купцов Гуренкова и Новикова.

— И что эти братья? — у Суздалева, короткое повествование о братьях-купцах вызвал живой неподдельный интерес.

— Купцы Богарсуковы — представители старинного армянского рода. Все три брата Богарсуковых — Никита, Карп, Христофор стали успешными предпринимателями и влиятельными фигурами в Кубанской области, в том числе и благодаря своей активной общественной деятельности. Карп и Христофор Богарсуковы организовали свой торговый дом и вели торговлю мануфактурой. Никита Богарсуков также занимался мануфактурной торговлей и был основателем Торгового дома «Никита Богарсуков и сыновья».

— А ты неплохо осведомлен, друже, о этих братьях, — удивленно произнес Иван.

— Так место рождения обязывает, — с легким прищуром глаз, ответил Билый.

— И что, большим ли капиталом владеют братья? — в голове у графа пронеслась мысль о том, что здесь, в провинциальном, для столичного жителя, городе можно было бы неплохо вложить свои капиталы. Раз так смогли развернуться какие -то армяне Богарсуковы, то ему, графу Суздалеву и сами карты в руки.

— Точно не скажу, — ответил Микола. — Но данные говорят о миллионном состоянии Богарсуковых. А ты чего так живо интересуешься ими?

— Да так, посетила мысль одна, — уклончиво ответил граф.

— У нас с тобой на данный момент, односум, одна мысль — Кавказ, — то ли в шутку, то ли серьезно ответил Микола. — А там уже как Бог даст.

— На Бога надейся, а сам не плошай, — подначил друга граф.

Билый покачал головой, мол все не угомонишься, друже. Но вслух произнес деловито:

— Давай уже в гостиницу устраиваться. Не одни мы желание имеем в ней номер снять. Может и мест не хватить.

Извозчик помог выгрузить вещи и донести их до дверей гостиницы. Получив сполна за свою работу, он, с улыбкой на своем загорелом, небритом лице, коротко сказал: «Спасыб! Хражешт! Прощайтэ!» и, забравшись кряхтя на козлы, хлестнув кобылу, умчался прочь.

Взяв вещи, добрую половину которых взвалил на свои плечи Прохор, все трое вошли в холл гостиницы. Портье, одетый в костюм, напоминающий горский, любезно улыбаясь открыл и закрыл за вошедшими двери. Лестница, ведущая на второй этаж, где располагалась сама гостиница была достаточно широкой. Отделка белым гранитом радовала глаз. Внутренняя отделка соответствовала той красоте здания, что встречала потенциальных гостей снаружи. Гобелены на стенах, лепнина, гранитная плитка на полу, статуи древнегреческих богов все это было устроено роскошно и со вкусом. Прохор все выворачивал свою худую, старческую шею, разглядывая под потолком ангелочков из лепнины. Суздалев вновь с удивлением повел головой и, посмотрев на Миколу, улыбнулся:

— А ведь могут и в провин...

Не договорил, встретившись со взглядом казака.

— Хорошо, хорошо — поправился граф — в далеке от столицы тоже могут строить.

Билый усмехнулся: «Ох уж мне эти графья»

Номер в гостинице «Централь» стоил от полутора до десяти рублей в сутки. В каждом номере был свой умывальник, вода в который подавалась по водопроводу. Отапливалось здание с помощью центрального водяного отопления. В ресторане первого разряда, который был оформлен в русском стиле, были предусмотрены отдельные гостиные, кабинеты и бильярд. Свободных комнат оставалось две. Друзья выбрали более бюджетный вариант. В лишних тратах необходимости не было, да и этот более бюджетный номер выглядел весьма респектабельно. Наскоро умывшись, Билый с Суздалевым отправились в ресторан, где заказали шампанское и два фирменных блюда — московскую телятину с шампиньонами и устрицы из Севастополя под винным соусом. Прохор, сославшись на усталость, остался в номере раскладывать вещи. Суздалев долго его не стал уговаривать, мол слуга он и есть слуга. В номер друзья вернулись слегка подшофе и почти сразу легли спать. Завтра предстоял поход на скотный рынок, чтобы купить коней. А лучший товар, как водится, всегда с раннего утра. Прохор же, перекусив холодной телятиной, которую любезно прихватил с собой граф, еще долго сидел на полу, бормоча себе под нос и размышляя о том, зачем было тратиться на дорогую гостиницу, когда можно было снять жилье по более разумной цене.

_____________________________________________________________________________________

*Эй, уважаемый! Работа есть. Ехать надо!

**извозчик

Глава 5. "Централь"

Яркое, кубанское солнце, разрезав легкие, серовато-белые тучки первыми лучами и, словно раздвинув их в стороны, показалось во сей своей красе. Утренний, еще оранжево-желтоватый диск, выкатившись из-за далеких, еле различимых на горизонте, гор, занял свое место на небосклоне. Как и водится, жизнь в столичных городах, будь то столица самой Империи Российской или же столица области Кубанской, начинается еще затемно. Первыми открываются магазины и торговые лавки. Со всех сторон слышится цокот копыт — на повозках и арбах различного размера и внешнего вида подвозятся всевозможные товары, раскладываются аккуратно в ряды, на прилавки, в складские помещения. Все это многообразие принимает так называемый товарный вид, чтобы глаз покупателя радовался, а рука сама тянулась за звонкой монетой в карман. Вместе с торговыми рядами и магазинами города, просыпались екатеринодарские рынки, которых на сей момент насчитывалось три. Сенной, Старый и Новый. Именно на Сенном рынке было разрешено торговать скотом, сеном и лесом. И именно туда лежал путь.

Билый, по обыкновению своему, не любил долго залеживаться в постели. Проснувшись, он, по -годами сложившейся традиции, резво поднимался на ноги, и осенив себя двумя перстами, произносил: «Боже милостив, буди мне грешному!»

— С постели всегда резво вставать трэба, чтобы вся лень за тобой встать не успела, но в постели осталась. Потому как лень — есть оружие анчибела, — любил повторять дед Трохим малым казачатам.

Вот и усвоил Микола сию науку нехитрую с малых лет. Так и сейчас, откинув одеяло, сел мигом на край кровати и, резко поднявшись на ноги, сделал несколько движений руками, разминая мышцы. Повернулся на Восток, произнес короткую молитву и живо отправился к умывальнику приводить себя в порядок. Чуть не споткнулся через Прохора, расположившегося еще с ночи на полу.

— Ты чего это, как тот цуцык, на полу?

— А как же? Мы-с рядом с барином, сон охраняем-с.

— А на полу то зачем? Есть же место, вон хоть на кресле.

— Никак не возможно. Вдруг что с барином случится. Али позовет. А я тут как тут! Ногой пни и Прохор всё сделает!

— Ааа, — махнул рукой Микола, и сняв с себя рубаху стал шумно полоскаться в умывальнике. Ну, не понять ему было старика. Как из ума выжил, твердит ересь свою и всё тут. Упрямый. Видно несвобода — это в крови, таким родиться надо.

— Вы чего шумите? Рано еще! — раздался сонный голос Суздалева. Граф сладко потянулся в кровати и перевернулся на другой бок.

— В самый раз, Ваня, если хотим хороших коней купить, а не клячу какую, — вытираясь полотенцем, сказал Билый.

— А который час? — спросил граф, зевая.

— В аккурат без четверти шесть, отец родной, — отозвался услужливо Прохор. Звонко щелкая крышкой часов. Серебряные! Есть чем гордиться. Подареннуе за безупречную службу самим графом-отцом.

Билый, услышав это «отец родной», усмехнулся:

— Слушай, Ваня, объясни наконец своему...,- хотел было сказать слуге, воздержался,- Прохору, что здесь на Санкт-Петербург. Екатеринодар — столица казачьего края. Понимаешь?! Ка-за-чье-го! Не было среди казачьего народа ни холопа, ни барина. И если здесь, в городе, «отец родной» мимо ушей пропустят, то в полку, куда нам с тобой прибыть надлежит, а судя по всему, ты и Прохора с собой потащишь, казаки с пренебрежением отнесутся и к тебе, односум и, разумеется, к Прохору.

— Да ладно, Микола, эка беда, — потягиваясь сказал граф. — Мало ли адъютантов у офицеров? Да и Прохор, старик мой верный. Ну, что ты к нему придираешься? Бубнишь с утра.

— Да больно надо! «Адъютант!» Так- то у офицеров, — усмехнулся вновь Микола и съязвил по-дружески. — А мы с вами, ваше сиятельство кто?

Суздалев пожал плечами.

— Оттож, — продолжил казак. — Нам с тобой до офицеров, как до той Персии пешком! Посему меняйте эти ваши отношения,и чтобы до прибытия в полк и намека не было на «отец родной».

— Слушаюсь, ваше благородие,— с сарказмом произнес Иван. — Только не пойму, в каком ракурсе ты Персию упомянул в данный момент?

— Сам не знаю, — отозвался Микола, бросив полотенце на кровать. — К слову пришлось. Всплыло. Из головы Данияр не выходит. Бывает такое. Начнешь о чем-то думать, оно все сознание заполонит.

— Прохор, хорош разлеживаться, — скомандовал Суздалев, посмотрев на слугу. — И чтоб мне больше никаких «барин», «господин», «отец» и так далее по списку!

Прохор смущенно закивал головой:

— Хорошо, барин! Слушаюсь, отец род...

— Вот опять! — вскрикнул граф. — Я же сказал! Ни-ни!

Затем смягчился:

— Ну пока в столицу не вернемся.

Тут Микола громко рассмеялся:

— Хочешь повеселить Господа, расскажи ему свои планы на завтра.

— Ну а что... — хотел было продолжить Суздалев, но Микола не дал ему договорить.

— Так, столичные жители, базар не будет ждать! Останемся без коней!

Суздалев поднялся нехотя с кровати и жестом показал Прохору на одежду, мол приготовь походное платье. Сам умылся на скорую руку, привел себя в порядок и через пять минут был готов выйти «в свет». Прохор тоже торопился, натягивая на себя одежду.

Билый, смотря на сборы старика, скривил губы. Суздалев, заметив это, качнул головой, приподняв брови.

— Все же рынок, — отвечая на немой вопрос друга сказал казак. — Ходить много придется, да и народец разный бродит по рядам.

— Ты как, Прохор? — спросил заботливо граф. — Осилишь? Или лучше в номере останешься? Бубликов пожуешь. Чаю тебе в номер закажем целый самовар.

— Да я, отец... — начал было старик, но вовремя поправился. — Звиняйте, Иван Матвеевич, как же без вас? Да и одному здесь, скука неодолимая. Помилуйте. Опять же лошадок посмотреть. Ну что вы там без меня выбрать сможете? Ведь подсунут!

Казак не удержался и рассмеялся.

Суздалев, вопросительно взглянул на Билого. Тот пожал плечами, мол сам решай, я предупредил.

— Хорошо, Прохор, — нехотя согласился граф, осознавая, что слуге, с учетом его возраста, будет нелегко долгое время находиться на солнце при большом скоплении людей, которое есть непременный атрибут любого рынка. — Но, если что случится, сам знаешь.

— Бог милует, Иван Матвеевич, я же двухжильный! В молодости подковы гнул! Такие кренделя вытворял! Эх, как вчера было! — отозвался старик, натягивая второй сапог. — Да и все лучше с вами, чем здесь, в одиночестве.

— Все, пора, — сказал Микола, посмотрев на часы. Стрелки показывали десять минут седьмого.

Вся троица спустилась по лестнице вниз. Тот же швейцар, что и вчера, открыл им любезно дверь, получив от графа, в виде благодарности, мелкую монету. На радостях швейцар подозвал стоявшего неподалеку извозчика и услужливо открыл дверцу. Все трое расселись в экипаже. Швейцар козырнув, слегка наклонился вперед.

— Спасибо, братец, — произнес Билый и повернувшись к Суздалеву, добавил. — Не люблю я это. Услужливость — что рабство человеку.

— Ну а как же денщик? — хитро улыбнувшись спросил граф

— Ты, Ваня не мешай все в кучу, — парировал казак. — Денщик у офицера не слуга, сам знаешь. Это тот же солдат на службе, выполняющий поручения офицера.

— Ладно, друже, — видя, что разговор не принесет ожидаемого результата, Суздалев решил перевести его в иное русло. — Ты вот давеча интересно рассказывал про столицу казачьего края, славный город Екатеринодар, в частности про гостиницу и братьев этих, миллионеров. Может еще что поведаешь?

— Ох, односум! — усмехнулся Билый. — Лукавишь, друже. Ну да ладно. Если живой интерес имеется, то отчего же не поведать. Минуту.

С этими словами Микола повернулся к извозчику и коротко бросил:

— Сенной рынок.

— Рынок, так рынок, — ответил мужик из иногородних, кои в надежде заработать, тянулись в столицу казачьего края со всей России.

— Так вот, — вновь обернувшись к своему другу, произнес Билый. — Кстати, именно на Сенном рынке с недавних пор, монополия на продажу скота и лошадей.

— А сколько всего рынков в городе? — поинтересовался граф.

— Всего три — ответил казак — Сенной, я уже называл и два других Старый и Новый. В этих незамысловатых названиях вся суть, как ты понимаешь. С начала девятнадцатого века в Екатеринодаре ежегодно проводились четыре ярмарки: Благовещенская, Троицкая, Преображенская и Покровская. Как видно из названий, приурочены они к большим церковным праздникам. К сожалению, мы не успели на Покровскую. А то бы ты стал свидетелем всей красоты той неподдельной атмосферы торговли, которой наполнены рынки в это время. Здесь вместе царствуют и Гермес и Меркурий и Велес. Существует также меновой двор, куда со своими товарами приезжают с недавних пор горцы, а в тысяча восемьсот сорок втором году было открыто Торговое общество казаков Черноморского войска.

— Интересно, — задумался граф. — А как все это возникло за такой короткий срок?

— Развитию торговли способствовало открытие пароходного движения по Кубани. Первый кубанский пароход перевёз грузы и почту между станицей Тбилисской и Темрюком в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году, — не без удовольствия пояснил Билый.

— Все хотел спросить, Микола, — задал вопрос Суздалев. — Когда мы въезжали в город, справой стороны на пустыре, находилось огороженное и закрытое деревянными щитами место. Там строят что?

Микола, услышав вопрос друга, приосанился, расправил плечи, принял, как показалось графу, какой- то особенный, торжественный вид и произнес медленно и величаво, словно читал лекцию нерадивым студентам:

— Скоро, Ваня, Кубанское казачье войско отметит свое 200-летие. К концу века будет открыт обелиск 200-летию Кубанского казачьего войска, который будет сооружен на средства Екатеринодарской городской думы. Он должен будет стать знаком признательности екатеринодарского городского общества кубанским казакам. Сооружен будет по проекту известного городского архитектора В.А. Филиппова. Я фотографию в газете видел и запись о нем. Величественный четырнадцатиметровый памятник, увенчанный золотым орлом, вознесется на пересечении улиц Красной и Новой, где фактически заканчивается город. Судя по сообщениям в газете, идет первый этап строительства. Именно это ты и видел, Ваня.Открыть памятник планируют в тысяча восемьсот девяносто седьмом году.

— Ты мне это все рассказываешь с таким видом, как будто сам будешь стоять на том пьедестале, вместо памятника, — усмехнулся Суздалев.

— А как же, Ваня, — удивленно заметил Микола. — То памятник всем кубанским, суть черноморским и запорожским казакам. Нашим предкам, дедам-прадедам. К тому на всех сторонах обелиска, судя по представленному в газете проекту, будут располагаться чугунные доски с надписями, украшенные барельефами. В надписях тех перечисляются заслуги Черноморского, Кавказского линейного и Кубанского казачьих войск. В частности, надпись на западной стороне будет гласить: «Потомкам славных запорожцев, доблестным казакам Черноморского войска, стяжавшим победоносную славу в вековой борьбе с врагами Отечества, грудью отстоявшим вверенные им границы на окраинах России и в то же время положившим труды и заботы над устройством и развитием мирной жизни на берегах р. Кубань, на земле, пожалованной в 1792 году Императрицею Екатериной II, основав в 1794 году город Екатеринодар, устроив и заселив станицы, составляющие ныне Западную часть Кубанской области». Так то вот, ваше сиятельство. Таким образом будет отмечена слава всех казаков, кто внес вклад в становление Кубанского казачьего войска.

— Ты как будто к экзамену готовился, — пошутил Иван. — Складно рассказываешь. Я город вижу впервые, а начинаю его уже любить всем сердцем. Может правда, Микола, после Кавказа уволимся со службы и откроем какой ни будь свою мануфактуру или торговый дом? Или завод по производству коней? Будешь стихи свои писать в свободное время и в местных газетах и журналах печататься. А?

— Время покажет, друже. А что касается стихов, то и этим известна наша столица. В августе 1820 года через Екатеринодар из Пятигорска в Тамань, а оттуда — в Крым, в обществе семьи генерала Н. Н. Раевского проезжал А. С. Пушкин. Он писал: «Видел я берега Кубани и сторожевые станицы — любовался нашими казаками: вечно верхом, вечно готовы драться, и вечной предосторожности...». Осенью 1837 года, будучи проездом в Тамань, здесь останавливался прапорщик Нижегородского драгунского полка М. Ю. Лермонтов. В то время Екатеринодар, войсковой центр, мало походил на город. В одном официальном донесении сообщалось: «Кроме дома для военного атамана и нескольких зданий в крепости: для госпиталя, сарая для артиллерийского парка и конюшни, город состоит из мелких деревянных, плетневых и даже камышовых строений, крытых большей частью соломой или камышом».

— Надо же, — качнул головой Суздалев. — Столько интересного таит история этого города.

Гулко отбивая копытами дробь, лошадь, запряженная в экипаж, свернула налево.

— А вот, обрати внимание, — указывая на отдельно стоящее здание, выполненное из темно-коричневого кирпича, сказал Микола. — Это Кубанская Войсковая гимназия. В которой учился и твой односум. Вначале предназначалась для детей казаков войска, но на средства города при ней были открыты «параллельные классы», где могли учиться выдержавшие экзамены и имеющие возможность платить за учебу дети горожан, к казакам не принадлежащие.

— Значит вот она какая твоя альма-матер?! — Суздалев повернул голову в сторону гимназии. Из нее шумной ватагой высыпали гимназисты в форменных одеждах.

— Скорее ступень, давшая начало взрослой жизни, — поправил Билый.

Экипаж проехал следующий перекресток. На улице стало попадаться больше человек в черкесках.

— Обрати внимание, Ваня, это комплекс зданий войсковой богадельни и городской больницы. В общем дело нужное, но лучше нам сюда не попадать.

— Это уж точно, — подтвердил граф. — Ни раненым, ни больным быть особого желания нет.

— Фиу-фиу-фить, — раздался громкий свист. Навстречу экипажу, в котором ехали Билый, Суздалев и Прохор, пронеслась одноосная арба, запряженная светло-коричневой масти кобылой. Управлял арбой, судя по форме, войсковой фельдшер в чине младшего урядника. Арба пронеслась мимо и свернула в сторону войсковой богадельни.

Билый бросил мимолетный взгляд на казака, управлявшего арбой и его лицо показалось ему знакомым. Он все смотрел и смотрел арбе вслед, пока та не скрылась за воротами богадельни.

— С тобой все в порядке? — поинтересовался Суздалев.

— Что? — не расслышал казак — А, ты об этом. Да. Все в порядке.

Микола еще раз посмотрел на ворота, в которые въехала арба:

— Да нет, — произнес он негромко. — Я не мог ошибиться. Василь это. Точно.

— Никак знакомца встретил?

— Не просто знакомец! Станичник! Тоже односум мой! — ответил Билый. — Я же тебе за деда Трохима говорил?

— Ну. Не раз.

— Это внук его, Василь. Судя по форме и чину, школу войсковых фельдшеров все же закончил, — Микола задумался на секунду. — Не узнал меня. Неужто так сильно изменился?

— Всех нас время меняет, — философски заметил граф. — Кого внешне, кого- то внутренне. Увидитесь еще. Мало куда дорога выведет.

— О как, ваше сиятельство, — усмехнулся Билый. — Философствовать изволите?

— С тобой не только философствовать начнешь, — отшутился граф. — Стихи начну писать. На итальянском!

— Барин может! — воскликнул Прохор. Односумы посмотрели не него одновременно. — Простите, господа, сорвалось. — Старик смущенно закрестился.

— Тпру! — крикнул извозчик и экипаж остановился. — Извольте, господа хорошие, Сенной рынок.

— Вот так незаметно и добрались, — со вздохом произнес молчавший всю дорогу Прохор. Явно заминая свою оплошность.

Микола с Иваном посмотрели на старика, переглянулись и не сговариваясь в один голос рассмеялись. Прохор недоуменно поглядывал то на своего барина, то на казака, затем поднялся на ноги и, бурча себе что- то под нос, спустился на брусчатку. Билый с Суздалевым последовали за ним.

— На вот, мужик, возьми, — протягивая пятьдесят копеек сказал Микола.

— Благодарствую за щедрость, барин, — отозвался тот, сняв с головы гречник.

— Не барин я, братец, — поправил Билый. — Казак я. Чуешь?

— Ну, казак так казак, — согласился мужик. — А все равно благодарствую.

— Бывай здоров. Да кобылу береги. Животина ладная, — потрепав заботливо по загривку лошадь, попрощался с извозчиком Микола.

— Ноаа, залетныяяя! — крикнул мужик, нахлобучивая гречник на голову. Кобыла сорвалась с места и рысцой пошла по асфальтированной дороге дальше.

Глава 6. Сенной

Рынок Сенной — один из трех рынков Екатеринодара, предназначался для торговли скотом, сеном, соломой, бурьяном, камышом и всякого рода топливом. Он был настолько хорош, что слава о нем шла далеко за пределы Кубани. И в базарные дни приезжали покупатели даже из Ставрополя и соседних регионов. Территория рынка занимала большую площадь между улицами Ярмарочной, Новой, Медведовской и Рашпилевской и располагалась практически на окраине города. Это имело свое огромное преимущество перед двумя другими рынками — Старым и Новым. Купцам и станичным казакам не нужно было въезжать в сам город и гнать через него скотину и подводы, чтобы попасть на базар. Рынок как бы «кочевал» на окраине города, то есть не имел четких границ, но был довольно значимым как для местных жителей, так и для тех, кто приезжал сюда с ближних и дальних селений и станиц. По периметру всех четырех кварталов, Сенной рынок окружали склады и лабазы как деревянные, так и более новые — кирпичные.

— Ну вот, друже, — сказал Билый, когда цокот копыт удаляющегося экипажа стих. — Рынок Сенной. Хотел бы предупредить, что всеобщая беда рынков как столичных, так и провинциальных, не обошла стороной и Сенной.

— Это ты о какой беде говоришь?

— Это я, Ваня, о жуликах всех мастей. Так что держать карманы нужно крепче.

— Понятно, — улыбнулся граф и машинально переложил кошель в нагрудный карман своей новой куртки. Прохор крепко прижал к груди, прихваченную с собой, по одной лишь ему известной надобности, матерчатую сумку. На вопрос Суздалева: «Что в ней?», отвечал коротко и однозначно: «Пригодится».

— Слушай, Микола, — задал вопрос граф — А как рынок получил такое название. — Сенной? Не от названия же реки, на которой стоит Paris?*

— Bien sür que non, monsieur**,— ответил по-французски Билый.

— Alors quelle etait la raison de ce nom?*** — перешел на французскийСуздалев.

— Все, Ваня, достаточно изъясняться на языке Дюма иначе нас примут за иностранцев, — подмигнув другу, произнес Микола. — И тогда уж точно останемся без кошелей.

— Уговорил, — согласился односум. — А ведь совсем не дурно было бы попрактиковаться в языке. Раньше думал на французском. Теперь реже. Стал забывать английский и немецкий уже. Нет практики!

— Представится еще возможность, — заверил казак. — Наговоримся и на французском.

— Так все же, как название рынка возникло?

— Да все просто, Ваня, — усмехнулся Микола. — Сенной или еще его называют Скотский, рынок назван по причине того, что на нем торгуют...

— Сеном и скотом — подхватил Суздалев. — Как же банально! — Друг слегка поморщился. Прохор с готовностью вытащил из кармана белоснежный надушенный платок, но предложить не рискнул, смутился. Сунул обратно. От чуткого слуги ничего не укрывалось. Зато друзья его словно не замечали. Суздалев — по привычке, Билый от того, что не любил и не принимал для себя холопскую жизнь, хоть и чужую.

— Совершенно верно, — добавил Микола, соглашаясь. — И не банально, граф! Как прописано в городском документе, так и зовется.

— Ладно. Что ж, показывай где здесь и что, — Иван указал рукой на вход на территорию рынка.

— Прошу, ваше сиятельство, — в шутку отозвался Билый. — Не вляпайтесь только в кучи, смотрите под ноги, да по сторонам.

— О, Господи, — взмолился деланно Суздалев, закатывая глаза. — Веди!

Внезапно раздался пушечный выстрел. Совсем рядом. Прохор испуганно икнул, подпрыгивая. Сработала солдатская чуйка, выроботанная годами службы. Посмотрел вопросительно на господ. Те вели себя спокойно.

«Холостой», — догадался Суздалев и вопросительно посмотрел на друга, ожидая объяснений.

— Традиция, Ваня, — ответил Микола. Казака переполняла гордость и важность. Он явно наслаждался моментом. — Каждый новый базарный день начинается с выстрела пушки и поднятия флага. Вот, изволь лицезреть.

На высокую флаговую мачту словно «взбежал» имперский триколор. Суздалев машинально козырнул, приставив руку к полям надетой на голову шляпы. Микола усмехнулся в кулак.

Рынок работал ежедневно, однако в четверг и в воскресенье торг был наиболее продуктивным. Народ кишел, покупал, продовал и просто глазел на диковинки. Торговля шла всегда бойкая. Сегодня был четверг и рынок шумел, гудел, словно улей. Гавкалы громко зазывали проходящих мимо торговых рядов потенциальных покупателей. Некоторых, зазевавшихся, они насильно затаскивали на руках в торговые палатки и обескураженные зеваки вынуждены были что- то купить. От мясных рядов с почерневшими от жира и крови скота деревянными прилавками, исходил довольно сильный, резкий запах. Скотину, предназначенную на мясо, забивали тут же. Туши разделывали прям на прилавках, и чтобы как то очистить дерево от грязи, его скоблили и густо посыпали солью. Кишки сбрасывали в кучу за торговой палаткой и также посыпали солью. Но смердящий запах и бесчисленное количество мух все равно досаждали покупателям. Купив необходимое количество мясной продукции, они спешили покинуть это место. Торговцев мясом, привыкших к этому зловонию, запах не досаждал вовсе. Они его не замечали. Все стационарные прилавки и обширна торговая площадь располагались в центре торжища. А по периметру его размещались загоны для скота и птицы, коновязи и всевозможные подсобные помещения. Народу было не протолкнуться. Кто- то из проходящих мимо покупателей, наступал на ноги, кто- то толкался, засмотревшись на понравившийся ему товар.

— Будто муравейник какой. Ишь! Понаехали! Сидели бы дома, не мешали бы благородным людям ходить важно, — ворчал Прохор, все крепче прижимая к груди матерчатую сумку. Он шел впереди на полшага и старался «очистить» дорогу Суздалеву, расталкивая идущих напролом многочисленных покупателей. Его бы воля насовал бы всем лещей, но опасно так было даже думать.

— Тьфу ты, гадость, — выругался граф. Засмотревшись на прилавок, на котором лежали всевозможные ножи, он оступился и угодил ногой в приличную лужу, смешанную с грязью и лошадиным навозом.

— А я тебя предупреждал — смотри под ноги.

— Я в небо всегда смотрю! — огрызнулся Иван.

— Небо для орлов, это верно, бат... Иван Матвеевич, — поддакнул, оборачиваясь старик.

— Не зря я заставил тебя надеть сапоги, — весело подмигнул другу Билый — Вот и пригодились.

— Этот ваш Сенной — рассадник грязи и антисанитарии, — недовольно отозвался граф. — Что теперь делать? Как я буду выглядеть в таком нереспектабельном виде?! Надо бы найти место и почиститься.

— Ваня, хоть и следит городская дума за общественным и санитарным порядком на рынке, а отвечает за все полиция, но Сенной не отличается от, скажем, того же Сенного, что в Санкт-Петербурге. И название и содержимое полностью одинаково. Та же грязь, толчея, мухи и вся остальная «прелесть» подобных мест торговли.

— Да, — махнул рукой граф, стараясь отряхнуть с сапога налипшую грязь. Несколько темных капель упали на его светло-коричневые брюки.

— Вот каналья! — негромко выругался Суздалев. — Теперь и брюки испортил. Настроение ни к черту! Всё летит в тартарары!

— Сейчас ототру, Иван Матвеевич, — Прохор, вытащив из сумки чистый клочок материи, принялся усердно тереть штанину графа. Но вышло еще хуже. Грязь впиталась в материал и капли превратились в небольшие пятна.

— Привыкайте, ваше сиятельство, — в шутку сказал Билый. — Грязи нам предстоит на Кавказе перелопатить не мало.

— Пустое, Микола, — согласился Суздалев, отстраняя Прохора. — Ты прав. Не о материальном нужно заботиться. По крайне мере сейчас. Кому тут нравиться! Чему соответствовать!

— Не заводись!

— Нисколько. От светских привычек придется отвыкать. Ты прав. Не за этим прибыли.

Билый остался довольным ответом друга:

— Вот и ладно. А лужи и грязь, действительно большая проблема на рынке. Сколько лет, но решить эту проблему не выходит. Здесь асфальтировать нужно или камнем мостить, но для городской казны это дорого. Вот и остается уповать на высшие силы. Хотя летом некоторые хитрецы используют сие обстоятельство в своих целях.

— Каким образом можно иметь выгоду от грязи?

— Не совсем от грязи, друже, — поправил Микола. — Летом весь навоз сушится и из него делают кизяк, что является весьма хорошим топливом в холодное время года.

— А это что? — спросил граф, указывая на шаткую времянку, похожую на шалаш. В него два служителя порядка в форме городовых, затаскивали бесчувственное тело.

— О, ваше сиятельство! — произнес с наделанной восторженностью Билый. — Сия халабуда есть своеобразный приют для опьяневших — шалаш, в который строгие служители порядка затаскивают пьяниц отоспаться.

Выйдя наружу один из полицейских тут же бросил шапку пьяницы на землю.

— А это зачем? — удивился Суздалев.

— Это, Ваня, «сосуд спасения», — тем же голосом ответил Микола. -Куда сердобольные горожане кидают мелочь пьянице на опохмел.

— Как у вас здесь все поставлено, — повел головой граф.

— Это еще что, — загадочно произнес Билый. — Вон там видишь большое бревно, на четырех толстых брусьях? Называется «кобыла».

— И что? Неужели на ней обучают верховой езде всех желающих? — недоумевал Иван.

— Почти, — усмехнулся односум. — Это место, где провинившихся подвергают наказанию. Порют или бьют прутами. Как крепостное право отменили, на Кубань стали перемещаться крестьяне со всей Империи Российской. А вместе с ними подтягивались пьяницы и воры всех мастей. Они и стали настоящей проблемой екатеринодарских рынков.

— Стало быть, как кого изловят, непременно при народе и порют? — спросил Суздалев.

— Разумеется, если преступник мелкого разлива. Перед наказанием палач кладет свою шапку на землю, куда многочисленные зрители кидают мелочь. А после наказания провинившийся и палач делили подаяние поровну. Таким образом, как ты понимаешь, народ валит сюда не только за товаром. И Сенной рынок играет не только свою основную роль, но и служит местом зрелищ.

Совсем близко раздалось лошадиное ржание. Ему вторили на разные лады голоса худобы — крупного и мелкого рогатого скота. Незаметно, за разговорами друзья вышли к месту, где торговали скотиной, птицей и лошадьми. На базаре можно было купить теленка за три рубля пятьдесят копеек копеек, барашка за один рубль, поросенка за сорок копеек, индейку за один рубль, гуся за шестьдесят копеек, утку за сорок копеек, курицу за двадцать пять копеек.

— Так, Ваня, вот и цель нашего похода на рынок. Старайся держаться рядом, — серьезным тоном сказал Билый. — И тебя, Прохор, это тоже касается.

— Слушаюсь, господин казак, — шутливо ответил граф.

— Я куда Иван Матвеевич поведет, туда и шагну. Хоть в огонь! — Прохор перекрестился, явно показывая кто ему указ, а кто рядом с любимым батюшкой ходит в друзьях. Надменно на Билого посмотрел.

Казак лишь хмыкнул, так как старость уважал. И промолчал, не замечая дерзость.

— Я серьезно, Ваня. Рынок дело такое. Всякое бывает.

Ремонтных лошадей, то есть тех, что пригодны для военных целей было предостаточно. Но это имело и свой негативный след. При долгом выборе нужного коня, из всей массы предлагаемых, глаз, что называется, «замыливался» и при покупке вполне можно было пропустить недостатки того или иного животного.

Билый еще до приезда на рынок был убежден в своем выборе — конь кабардинской породы.

На вопрос Суздалева: «По какой причине именно эта порода?» казак ответил просто:

— Происходит эта порода, Ваня, от степных лошадей. Со временем была улучшена восточными жеребцами. В ее жилах течет кровь персидских, арабских, карабахских чистокровок. Она издавна использовалась для перемещений людей на большие расстояния, следовательно, вынослива и поэтому обладает покладистым характером и добрым нравом. Больше всего таких лошадок обитает в Кавказских горах и близлежащих регионах.

— Что ж, — согласился граф. — Значит твой выбор избавит нас от траты времени на принятия решения о нужной нам породе. Отметаем все остальные породы, ищем кабардинскую.

— Это да, — ответил казак. — Но не все так гладко, друже. При выборе любого коня есть особенности. Но о них чуть позже, когда найдем нужный экземпляр.

— Тогда на поиски?!

— Алюр три креста, — отшутился Микола.

Выбор был большим, но взгляд не мог остановиться ни на одном из стоящих в длинном ряду коней. О лошадях не было и речи. Казаки не имели привычку использовать лошадей на службе. Опытный глаз Билого подмечал недостатки того или иного коня, которые новичку были не видны.

— Смотри, Микола, — толкнув друга в бок, чуть было не крикнул громко Суздалев.

Билый посмотрел в ту сторону, куда указывал односум. Красавец кабардинец, иссиня-черной масти с неестественно длинной гривой нетерпеливо перебирал ногами в метрах двадцати. Казак пристально вглядывался издалека на коня. И что- то смущало его в нем. По крайней мере он не разделял той восторженности, что овладела его односумом.

— Микола — это мой. За любые деньги. Мой, — Суздалева как подменили. Он стал похож на ребенка, увидевшего большой леденец.

— Погоди, Ваня, этот вопрос с кондачка не решается. Пойдем посмотрим, что это за конь.

У кабардинца стояло два человека. Билый сразу определил, что это горцы. Небритые впалые щеки, папахи, без тумаков, натянутые почти на глаза, закатанные рукава черкесок, башлыки, закрученные на кавказский лад, узкие ичиги на ногах. Один из них, что по-моложе, в черной черкеске, держал коня под уздцы.

— Ас-саляму алейкум, — поздоровался Микола, подойдя поближе.

— Уа-алейкум ас-салям, — приветствовал его тот, что был постарше. Другой лишь оскалил зубы и слегка кивнул головой. Явно не отличаясь дружелюбием.

— Хороший конь, — начал разговор казак. — Откуда?

— Эээ, какой разныц откуда? Отсюда, оттуда — теперь здесь стоит! — дерзко ответил горец в черной черкеске. — Нравыца, пакупай. Нэ нравыца ыды далше. Гуляй-гуляй.

— Я тебе «погуляю» паршивец, — зашипел Прохор ели слышно, но явно угрожающе. Суздалев покривился, успокаивая деда, тихо так же говоря:

— Гуляй, гуляй — это по- турецки до свидания.

— Правда?! — изумился Прохор. — Мы же только пришли!

— Успокойся Бетар, — по-чеченски сказал тот, что постарше и обращаясь к Билому, добавил. — Просты, уважаэмы. Брат горячы кров. Маладой эще.

— Что ж, давайте посмотрим товар, — деловито ответил Билый, глаз оценивающе блуждал по коню. На первый взгляд конь выглядел респектабельно. — Сколько хочешь за коня?

— Дорага! — нетерпеливо выпалил горец в черной черкеске. — Кон харашы! Стоит двэсты рубл. Бери!

— Ух ты, — удивился казак. — Действительно дорого. Уступишь?

— Нэт! — как отрезал горец — Так бэры!

Суздалев беспокойно крутился рядом, готовый уже выложить не только двести, но и любую цену, что назовет горец. Сзади уже стали собираться зеваки, которым стало интересно чем закончится торг.

— Микола, давай уже брать, а то передумает, — шепнул на ухо односуму граф. —Деньги — пыль. Смотри какой конь! Красавец!!!

Билый, не говоря ни слова, поднял руку, мол не лезь, друже. Торопиться будешь в другом месте. И явно не рынке.

— Значит торга не будет? — переспросил Микола, пристально глядя в глаза горцу.

— Нэт! Сказал! — резко ответил горец — Нэт дэнэг иды. Гуляй, гуляй.

— Гуляй, гуляй, — подхватил Прохор, решив, что торг закончен и надо шагать дальше.

— Да деньги есть, но товар у тебя фальшивый, — сказал казак.

— Чта?! — крикнул горец. — Вреш! Харашы тавар!

— Хороший, говоришь? А это что? — с этими словами Билый схватил ведро воды, из которого пил конь и выплеснул животному на круп. Рванул за гриву и она, на удивление стоявшим рядом зевакам и самому Суздалеву, осталась в руках. Микола начал с силой тереть бок коню и вместо вороненой, масть изменилась на темно-коричневую.

Оба горца смотрели с ненавистью на то, как казак разоблачил их преступный замысел.

— Шайтан. Зарэжу! — заорал тот, что по-моложе, рука потянулась к рукоятке кинжала. Но Билый опередил его, сделав выпад вперед и нанеся мощный удар кулаком снизу в челюсть горцу. Тот, раскинув руки в стороны, как стоял, так и опрокинулся назад, распластавшись на земле.

Не медля, Микола повернулся ко второму горцу. Тот сделал шаг назад, приговаривая:

— Нэт! Я не хотэл делат плоха. Я и Бетар гаварыл, что плохой ыдэя такой кон прадават!

Билый расслабился. От этого горца подвоха ждать не придется. Тот, что по-моложе, очухавшись от удара, стал вновь приподыматься.

— Не стоит! — предупредил Билый.

_____________________________________________

*Париж

** Конечно же нет, сударь

*** Тогда что стало причиной сего названия

Глава 7. Торг.

Пронзительная трель свистка, заставила многих вздрогнуть. Ребятишки —сорванцы бросились в рассыпную, на всякий случай, от греха по-дальше. Ярко одетая цыганка, надвинула низко на лоб платок и растворилась в толпе зевак.

— Трююююю, — раздался громкий свисток полицейского рядом. Два дюжих молодца в форме городовых появились как раз вовремя. Прохор пальцем в ухо залез, теребя. Ошалел.

— Снова ты! — крикнул басом один из них, глядя на горца в черной черкеске. — Я тебе в прошлый раз сказал, еще раз попадешься, наказания не избежать. Говорил?

Горец огрызнулся по-чеченски, глядя глазами, изливающими ненависть.

— Смотри, сам напросился.

Подхватив горца под руки, полицейские потащили его к месту, где стояла «кобыла». Тот пытался высвободиться из крепких рук городовых. Но все попытки не увенчались успехом. Толпа зевак, в предвкушении нового зрелища, обгоняя друг друга понеслась вслед полицейскими.

Не тратя время на разговоры, полицейские передали провинившегося горца в руки палача. Тот по комплекции не уступал обоим полицейским. Без особого труда он сорвал с горца черкеску и подняв двумя руками за спинку бешмета, не без удовольствия припечатал его к «кобыле». Оба полицейских наскоро привязали горцу руки и ноги так, что он не смог боле шелохнуться. Извергая проклятия по-чеченски, он дергался, пытаясь расслабить веревки, пока хватало сил. Оставив в конце концов это бесполезное занятие, горец отдался на волю судьбы.

— Всыпь- ка ему пятнадцать, — полицейский подумал секунду — Нет, двадцать плетей. Наукой будет, как вести себя в гостях.

— Фиить, — просвистела плеть в руках палача и с характерным звуком улеглась на спину провинившегося.

— Мммм, — абрек впился зубами в отшлифованное временем дерево.

— Фиить, — и второй удар последовал за первым. — Фиить, фиить, — сыпались удары один за другим. Прохор испуганно вжимал голову, беззвучно губами шевеля, отсчитывая наказание.

Микола с Суздалевым стояли чуть поодаль. Места рядом с «кобылой» были все заняты. Толпа охала на разные тоны. То радостно, то сердобольно.

— Хорош! — крикнул наконец полицейский, насчитав ровно двадцать ударов.

— А ты крепкий, — постучав по спине абрека, сказал палач. — Редко кто после двадцати в чувствах остается.

— Шайтан, — выругался горец. — Наду, зарэжу.

— Ну-ну, побалуй мне здесь, — прикрикнул полицейский. — Я тебя мигом в каталажку, а там и до каторги не далеко. А теперь покинь рынок и больше мне на глаза не попадайся. Ясно говорю?

Осознавая, что ситуация его проигрышная при любом раскладе, горец молча натянул на себя черкеску, затянулся поясом и нахлобучив папаху, стал озираясь пробираться сквозь толпу к выходу. Микола пристально следил за ним. На какой- то миг их взгляды встретились. Горец, не отрывая глаз, медленно провел большим пальцем у своего горла. Микола, надменно усмехнувшись, сложил пальцы в виде револьвера и сделал жест, будто выстрелил. Ничего не ответил горец. Его спутник, наблюдавший за этой немой сценой, подтолкнул абрека рукой и оба скрылись в толпе.

— И что теперь, Микола? — спросил серьезно граф.

— А что теперь? — переспросил спокойным голосом казак.

— Странно, ты ведешь себя так, как будто ничего не произошло.

— Так оно и есть.

— А разве этот дикарь теперь не твой, как это, кровник? Врага нажил! Беспокойно должно быть. Всё же с дуэлями проще жить было! Раз и нет кровника! Или самому не надо ждать и спать с открытыми глазами...

— Это зачем еще, Иван Матвеевич? — озабоченно спросил Прохор, вклиниваясь. От него, как обычно, отмахнулись. Старик не обиделся и важно зажевал губами, задирая нос, и поглядывая на толпу.

Микола усмехнулся:

— Этот? Ваня, кровниками становятся когда кто- то кого то убивает. И тогда родственник убитого должен отомстить. Думаю, что до этого не дойдет.

— Ты имя его запомнил?

— Запомнил, друже. Надолго запомнил. Бетар его зовут.

Прохор, увидев свежую кровь на «кобыле», изменился в лице, становясь сам не свой. Принялся крестился, шепча что -то, шевеля неслышно губами.

— Скажи, Микола, как ты догадался с конем? — спросил с долей уважения в голосе, Суздалев. — Я ведь чуть не купил. Уж таким хорошим показался! Статным и благородным!

— Да это не сложно, Ваня, если внимательным быть и не поддаваться эмоциям.

Граф понял, что насчет эмоций — камушек в его огород, но особо виду не подал. Все правильно, поддался искушению и принял поддельное за правду. Прав друг, не стоит позволять эмоциям владеть разумом.

— Расходитесь! Расходитесь! — прикрикнул полицейский на собравшуюся толпу людей. Впрочем, те и сами, потеряв интерес к произошедшему, спешили каждый по своим делам.

— Пошли, ваше сиятельство, сам увидишь разницу и поймешь, что бы ты купил, если бы ...

— Да понял я, понял, — улыбнулся Иван. — А как покажешь? Коня того вроде увели, как улику.

— Да что мне тот конь?! — ответил казак. — Пока мимо ряда проходили, приметил я двух кабардинцев караковой масти. Сейчас сам все и увидишь.

Через пару минут Микола придирчиво осматривал двух превосходных коней, кабардинской породы, примечая каждую деталь, на которую указывал Суздалеву. Хозяин коней — средних лет адыг, довольно сносно говорящий по-русски, с неподдельным удовольствием наблюдал, как Билый гладил, похлопывал, ворошил гривы коней, как постукивал по их ногам, заглядывал в ноздри, глядел на зубы.

— Эх, сразу видно, человек знает толк в лошадях, — причмокнув губами воскликнул адыг.

— Что есть, то есть, — поддержал его граф. Подумав, добавил. — Точно лучше меня. Я ведь теперь всё больше на автомобиле.

— Авто...- пробормотал адыг, примеряясь к новому понятию и, стараясь понять суть.

— Смотри, Ваня, — не обращая внимание на комплимент, сказал Билый. — Вот это и есть типичный Адыгэш, по-русски — кабардинец.

— Ай вай! Маладэц! — восторженно воскликнул адыг. — Знаешь Адыгэш! Ты вроде не из наших, но и на русского не похож.

— Казак я. С Мартанской.

— Вах! — снова воскликнул хозяин коней. — Понимаю!

— Так вот, Ваня, — продолжил Микола. — Кабардинцы имеют рост до ста пятидесяти сантиметров в холке, горбатый нос, большой, слегка свисающий круп. Копыта кабардинцев стаканообразные и твердые. Они от природы легко цепляются за поверхность, поэтому лошади этой породы могут легко передвигаться без подков. У этих лошадей редкий волнистый хост и такая же грива. А теперь вспомни какая грива была у того «кабардинца».

— А ведь правда, — удивился граф. — Так и есть, грива совсем редкая.

Билый потрепав обоих коней по шее, слегка нагнулся вперед, проводя руками по их передним ногам

— Мускулистая шея имеет небольшую величину. Задние конечности саблистые, передние — сухие и крепкие. Мускулистые лошадки могут весить до четырех центнеров. Для Адыгэш характерно несколько мастей. Гнедая встречается чаще всего. Издавна она использовалась для дневного и ночного перемещения. Вороная подходила лишь для ночных походов. И дело не только в ее броском цвете — в древности считалось, что днем она теряет силу. Рыжая масть обладает заметной белой отметиной на морде или стрелкой. Ей сложнее ходить под солнцем, когда оно светит в глаза, чем другим. Мышастая масть — еще более редкая и наименее популярная, так как ее копыта считаются самыми слабыми, а сами животные — ненадежными.

— Все верно говоришь, — поддакнул адыг. — Приятно слушать тебя.

Билый в благодарность слегка кивнул головой:

— Порода отлично подходит для племенного содержания, кони демонстрируют высокий интеллект и легко обучаются. У них есть явные способности к конкуру. Важный момент — кабардинцы не терпят никакого насилия. Дрессировка кабардинцев вполне возможна, но только без жестоких методов. Почувствовав агрессию в свой адрес, конь перестанет слушаться, и от него не удастся добиться выполнения команд. Использование шпор, удары хлыста оскорбляют этих скакунов. Только с заботливым хозяином конь может показать свою обучаемость и ум.

— Очень правильно сказал, молодэц! Уважаю! — адыг положил руку к сердцу, тем самым выказывая свое расположение к Билому. — Адыгэш не любыт насилий. Как и горец!

— Ну в этом мы, казаки, с вами схожи, — ответил Микола, в знак уважения также положив руку на сердце и, посмотрев на Суздалева, продолжил. — Главным достоинством кабардинца считается его невероятная выносливость, сформированная за столетия селекции: не каждая лошадка способна проходить сто километров каждый день со ста пятидесятью килограммами клади. У породы хороший иммунитет ко многим болезням, поражающим животных других пород. В косяке выживает почти сто процентов молодняка. Животные легко восполняют хорошую форму, даже если какое-то время недоедали. Кобылы обладают неплохой плодовитостью и сохраняют фертильность даже на третьем десятке. Минусами этих красивых и выносливых скакунов считаются позднеспелость и своенравие.

Суздалев слушал друга не перебивая. Лишь когда тот закончил свою речь, больше похожую на интересную лекцию в каком ни будь столичном университете, прочитанную доктором наук, спросил:

— Ты откуда так много знаешь об этой породе?

Билый посмотрел на адыга, улыбнулся, тот понимающе улыбнулся ему в ответ:

— Ваня, у нас станичный косяк — больше половины кабардинцев. Кавказские казаки, как и горцы, в седлах рождаются. Как мне не знать о том, кто в походе тебе и друг, и брат, и дом.

— Об этом я и не подумал. Совершенно из головы вылетело, — сконфузился граф.

— Ты мнэ нравышся, казак! — хлопнув ладонями и сложив руки, будто собираясь танцевать лезгинку, воскликнул адыг. — Уважаю тэбя! Молодэц!

— Ну, если такое дело, то давай и о цене говорить, — прищурив глаза, сказал Билый.

— Давай о цена! — согласился горец. — Как ест гаварю. Кони харошый. По двэсты рублэв отдам.

— Однако, — произнес молчавший до сих пор Прохор. — Сдерет и как звать не спросит. Может, еще погуляем?

Билый поднял руку с раскрытой ладонью, останавливая Прохора. Суздалев ткнул легонько слугу сзади, мол, когда дадут слово, скажешь.

— Кони добрые, согласен, — начал торг казак.— Но и цена не низкая.

— Харошый товар, харошый денга стоит. Так всегда!

— Мы обоих брать будем, если цену скинешь, — не унимался Микола.

— Эээ, уважаэмый, у мэня восэм дэтэй дома. Хочэш чтобы у них нэ было ни молока ны лэпошэк?

— Триста за двоих дам, — продолжал Микола.

— Вай! Дарагой, ты мэня разорыть хочэш! Трыста дэвяноста!

— Триста двадцать.

— О, у мэня начынаэт разболэть сэрцэ. Ты хочэш, чтобы я умэр и оставыл жэну вдова с детмы сыротамы? Трыста восемдэсят.

— Триста тридцать даю.

— Казак, у тэбя жэ ест друг? Скажы ему что я дэлаю подарок за трыста сэмдэсят.

— Что ж, друже, — обернувшись, к стоящему с неподдельным удивлением на лице Суздалеву, обратился Микола. — Пошли вон на тот ряд. Там таких же коней по сто двадцать рублей отдавали.

— Что гаварыш! Вай! Какие такие коны-моны. Гдэ за сто двацат? Трыста шесят, мой послэдный цэна, — лицо горца раскраснелось от волнения, но было видно, что торг ему приносит удовольствие.

— Триста сорок — хорошая цена, — не уступал Билый.

— Нэт, уважаэмый, трыста пятдэсят. И это все, — сняв папаху и отерев мокрый от пота лоб, сказал адыг.

— По рукам, — согласился Билый, протягивая руку с открытой ладонью.

— Маладэц! — ответил горец, также пожимая руку казака.

— И седла с уздечками к коням, — хитро улыбаясь и крепко сжимая руку торговцу заключил Билый.

Горец уставился широко раскрытыми глазами на Миколу, но деваться было некуда, рука пожата, а это — закон.

— Аааа, хытрэц! — усмехаясь, помахал указательным пальцем левой руки горец. — Поймал Аблалыма! Эээ, маладэц, казак. По рукам.

Билый сполна рассчитался с адыгом. Им обоим торг доставил удовольствие. Суздалев старался не встревать в это действо, за которым наблюдали кроме него и Прохора, еще несколько торговцев лошадьми. Аблалым, так звали горца, водрузил на обоих коней седла, закрепил их и протянул Билому две узды. Микола принял их и неторопливо надел на морды коней.

— Аблалым, — обратился он к горцу — Что означает твое имя?

— Аблалым значит по-рускы мудры, всэвэдущы. Вот. — ответил адыг. — А твой имя как?

— Микола, по- русски Николай.

— Мыкола, — задумчиво произнес горец — Хорошый имя. И ты сам чэловэк харошый. Долго тэбя помныт буду. И как торговал с тобой тожэ помныть буду.

— Аблалым! — позвал Билый, запуская руку в нагрудный карман бешмета.

— Ну! — отозвался адыг.

— На вот, на память о сегодняшнем дне, — Микола протянул на открытой ладони портсигар с серебряной отделкой в виде горного льва.

— Ай! Вай! — цокнув языком, восхищенно воскликнул Аблалым. — Какой подарок! Сам не куру, на стэну дома повэшу, буду вспомынат тэбя.

— Да я и сам не забуду, — пожимая в ответ руку горца, сказал казак. — Сам знаешь, добро всегда добром возвращается. А зло...

— Знаю, дарагой, знаю и пуст нас покинэт все остальное, но нэ вэра, чэст и мужыство.

— На том и стоит Кавказ!

— И , слава Всэвышнэму, будэт стоят!

Казак и горец обнялись крепко:

— Кунак мэнэ будэш. В аул ко мнэ приэдэш, гост дарагой будэш. В аул все Аблалым знают.

— Значит кунаки!

— Да! — горец похлопал на прощание коней по спинам, потрепал по гривам и пошел гордой, прямой походкой к выходу.

— Вот смотрел я, Микола, на все это действо и удивлялся, — произнес Суздалев. — Человека знаешь ну не больше часа, а успел с ним подружиться. Талант, одним словом.

— Ваня, это Кавказ. Здесь все и все как на ладони. Открыто и без фальши. Или ты друг или ты враг. Третьего не дано. Если бы этот адыг почувствовал, что я дурной человек, он бы на дух меня не подпустил и никогда бы даже говорить не стал, не то что торг вести. И да. Деньги играют роль, но здесь золото — это человеческие отношения. Какой ты, тебя сразу видно. И не важно какого ты сословия.

— Ах, каких красавцев купили, — забегал вокруг коней Прохор и тут же, сам себе отвечая. — За такие деньжищи, еще бы не красавцы. А вот погуляли бы, так еще бы и дешевле нашли!

— Прохор, будь ласка, осторожнее с конями, — предупредил Билый. — Это кабардинцы, если что не по нраву, так и копытом приложат крепко.

— Да что вы, Николай Иванович, — впервые назвав Билого не господином казаком, но по имени отчеству. — У меня с этой животиной разговор всегда задушевный. Вона у бари... Ивана Матвеевича, конь и лошадка ваша, кто ж приглядывал? Кормил? Лелеял. Ясно. Прохор. Стало быть, и подход имеем-с. Не без этого. Я их и хлебушком и сеном свежим и погулять отпускал.

Билый усмехнулся, слушая речи Прохора. А тот не унимался.

— Я к скотине любой с лаской подхожу. Сейчас и этих красавцев угощу сухариками припасенными, — Прохор открыл матерчатую сумку, с которой не расставался с гостиницы.

— Так вот для чего тебе сумка нужна была, — сказал граф. — А я все думаю, что за секрет такой мой Прохор хранит. А ларчик просто открывался.

— Не было никакого ларчика, — не понял старик. — Сумка только. А в ней сухари. Знал я что коней вы все же купите, вот и припас. Сейчас вот угощу кабардинцев этих.

Один из коней громко заржал и клацнув зубами, приподнялся на задние ноги.

— Аааа, — закричал Прохор. Билый среагировал мгновенно. В прыжке он вцепился в старика и, увлекая его за собой, увел из -под удара коня, норовившего попасть копытами в голову Прохору.

В одно движение казак поднялся на ноги и ухватив разволновавшегося коня под уздцы, успокоил его.

— Аааа, — застонал старик вновь. — Негодная животина.

— Я предупреждал тебя, — строго сказал Микола. — Нельзя так вот по- панибратски к этой породе.

— Рука, — скулил Прохор. — Откусил зверюга!

— Что с рукой? — спросил взволновано Суздалев.

— Откусил, кажись, напрочь! Огнем горит! Боюсь взглянуть!!! Как же теперь вам сапоги чистить! — заскули слуга, протягивая целую ладонь. Из рассеченной подушечки большого пальца струилась кровь.

— Дай посмотрю! — Микола схватил руку старика. Рана была глубокой, с подвижными, раскрытыми краями.

— Фельдшер нужен! — крикнул громко Билый. — Есть фельдшер на рынке?

И понеслось по рядам, как по телеграфному проводу: «Фельдшера, фельдшера, человек ранен».

— Прохор, зажми крепко рану, кровь не так сильно идти будет, — заботливо сказал Суздалев. — Рука целая. Можешь сам посмотреть!

— Ни за что! — упрямо вскинулся старик.

— Там шить скорее всего надо. Рана серьезная, — отозвался Билый.

— Вот! Шить! Огнем печет! Эх, помру раньше вашей маменьки теперь. Видно крест мой такой.

— Типун тебе на язык! Ну, как же это тебя угораздило, Прохор?! — донимал слугу граф.

— Сам того не ведаю, Иван Матвеевич, родной, — жалобно скулил слуга. — Инвалид теперь я. До последнего дня!

— Ну ка, пошевели пальцем, — Билый присел на корточки перед стариком.

— Никак не выходит, Николай Иванович, мертвый палец то, — жалобился Прохор. — Отрежуть а?

— Не знаю, — развел руками казак. — Могут и отрезать. Я фельдшерских школ не заканчивал. Дождемся, если Бог даст...

Но Билый не договорил, в разговор вклинились бойкие голоса зевак:

«Фельшар, фельшар идет!» И тут, совсем рядом, раздался низкий, с бархатистым оттенком голос:

— Фельдшер кому нужен?

Билый внимательно прислушался, голос показался ему до боли знакомым.

— Так кому фельдшер понадобился? — вновь прозвучал тот же знакомый голос. — Говорят укушенный у вас здесь.

Глава 8. Фельдшер.

— Так кому помощь лекарская нужна? — еще раз громко спросил, одетый в темно-серую, из тонкого сукна черкеску, казак. В правой руке он держал среднего размера саквояж из серо-коричневой кожи.

Билый, окончательно убедившись, что голос фельдшера принадлежал именно тому, о ком он подумал, поднялся на ноги, не оборачиваясь.

— Извольте, — Суздалев указал рукой на сидящего на земле и прижимающего раненую руку к себе, Прохора.

— Туточки я. Без руки, изверг оставил! Дикая лошадь! Инвалидом теперь буду, таким и в гроб положат, — голос слуги дребезжал и был больше похож на скрип. Казак подошел к раненому, опустил саквояж на землю и протянул Прохору руки. Тот вопросительно глянул на графа, на Миколу — что делать- то?

— Это конь, — машинально поправил граф.

— Никак мне от этого не легче, — закручинился старик, всё так же боясь руку показать казаку. Пахло от воина лекарствами и полынью. Табаком и чем то еще. Незнакомым Прохору. Доверия никакого не внушал! «А вдруг не фельшар это вовсе, а колдун местный! Вона как разит травами какими то. Кто его знает, порчу наведёт и вовсе без пальца а то и без руки оставит. Супостат!»

— Я должен рану осмотреть, — твердым голосом сказал фельдшер.

Суздалев доверительно кивнул старику. Прохор помедлил и недоверчиво протянул руку. Казак деловито осмотрел рану, потянул за большой палец — Прохор зашипел от боли.

— Согни каждый палец, — распорядился фельдшер. Слуга стал сжимать пальцы на левой руке.

— Да на правой сгибай, дурья башка, — усмехнулся казак.

— Вот сам и сгибай! — ощетинился старик, но решился.

Прохор с трудом сжал четыре пальца вместе, оставив большой выпрямленным. Выглядело довольно забавно.

— Значит все в порядке? — шутливо произнес фельдшер, глядя на руку Прохора.

— Да как же это?! — удивился тот. — Ведь болит рука то и кровь вона, течет. — И сделал окончательный вывод, давя на графскую жалость, так как поглядывал на него одним глазом. — Инвалид!

— Это господин фельдшер шутить изволят, — произнес, наблюдавший до сего момента молча Билый. — Ты сам то, Прохор, рукой показываешь, что у тебя все в порядке.

Старик глянул мельком на согнутые четыре пальца и поднятый большой.

— Да ну, скажете тоже, господин казак, — раздосадовался слуга. — Помочь мне требуется. Ранение от животины, стало быть, получил. И мне, кажется, смертельное!

— Сейчас господин фельдшер тебе перевязку сделает и все будет действительно в порядке, — успокоил Билый и обращаясь к фельдшеру, добавил. — Не так ли, Василь!?

— Именно так! — удивленно сказал фельдшер, поворачивая голову назад, — А откуда вы зна...Господин подъесаул! Дядько Микола!

Фельдшер резво поднялся на ноги и в следующий момент они с Миколой заключили друг друга в крепкие объятия.

Суздалев, Прохор и еще несколько простых зевак, коих на рынках встречается всегда с избытком, удивленно смотрели на двух обнимающихся казаков.

— Васыль, ну здоровэнькы булы! — похлопывал по плечам станичника Билый.

— Слава Богу, дядько Мыкола, — отвечал радостно Василь.

— Так ты, выходит, фельдшером теперь?!

— Так точно! При войсковой богадельне, здесь в Катеринодаре!

— Ай молодца! А у нас тут вон, беда, — кивнув головой в сторону Прохора, сказал Микола. — «Смертельное ранение».

— Разберемся, дядько Микола, — деловито ответил Василь.

— Так вы что, знакомы? — не скрывая удивления спросил граф.

— Так станичник мой, — выпалил Билый. — Василь. Внук деда Трохима.

— Аааа! — многозначительно протянул Суздалев. — Гляди —ка. Тогда все встает на свои места. — И, обращаясь к Василю, добавил. — Что скажете, господин фельдшер? В богадельню или поживет еще?

— Поживет, куда денется, — усмехнулся Василь. — Сейчас рану спиртом обработаю, тугую повязку наложу и большой палец зафиксирую. Перелома нет, только вывих. Ну а рана затянется, шрам только останется.

— Шрам — это хорошо, — сказал повеселевшим голосом Прохор. — Думал, животина бешанная напрочь кисть откусила. Может, мне спирту во внутрь? Как пострадавшему? Или укол какой. И таблеток! Эх! Будто на войне побывал, шрамы- то украшают. Вот бабам буду в имении графском показывать. Героем вернусь. Хорошо, что не инвалидом.

Он был рад, что не придется ехать в богадельню и что все обойдется лишь повязкой.

— Черт старый, — незлобно выругался Суздалев. — И жаль тебя и пожурить хочется.

— Да за что журить то, родной Иван Матвеевич?

— А разве не за что? — отозвался граф. — Заставил меня волноваться! Переполох учинил, а рана то плевая. Пустяковая! Не будешь в следующий раз руки совать куда не нужно. Сказано было, к коням сам не лезь!

— Дык я ж только угостить животинку то. Я к ней с лаской, а она в ответ ко мне должна с той же чувствой. Я ведь при кониках еще с измыльства! Познания обширные имею!

— «Чувствой», — передразнил Билый и обращаясь к Василю, сказал. — Чуешь Василь, что старик этот учинил? Этих двух кабардинцев с наскока сухарями кормить затеял.

Василь услышав это, от души рассмеялся:

— Ты, дед, молись, что хоть с пальцем остался. Наука тебе будет. Адыгэш панибратства на дух не переносит. Привыкнуть ему трэба для начала к хозяину.

— Слышал, Прохор? — Суздалев поднял указательный палец вверх — Мотай на ус.

— Намотал ужо, — вздохнул старик. — Ученый. — И ласково руку погладил: настрадалась сегодня, а могла вон и в пылюке лежать.

Василь открыл саквояж и, покопавшись в нем, достал стеклянный пузырек с прозрачной жидкостью, аккуратно смотанный в рулон, сероватый бинт и небольшой моток стальной проволоки.

— Только, господин лекарь, чтобы без боли, — взмолился Прохор.

— А что так? — лукаво спросил Василь. — Боли боишься?

— Ох, мил человек, боюсь. Страсть как боюсь.

— Тю, — усмехнулся фельдшер. — А собирался бабам хвастать за шрам.

— Так то бабам ,— уныло пробормотал старик. — Терпеть то мне.

— Не боись, дед, терпеть — дело благое. Ухвати левой рукой правую чуть выше запястья и держи крепко.

Василь показал Прохору как следует держать руку, развернул его ладонь так, чтобы рану было хорошо видно:

— Вот так держи. Сейчас обработаю и повязку наложу. Легче будет. Глаза закрой или в сторону смотри.

С этими словами фельдшер открыл пузырек и, обильно смочив содержимым ватный тампон, обработал рану, проводя от центра к краям. Прикосновение спирта вызвало из раны небольшое кровотечение. Прохор напрягся всем телом, прошипел: «Шсссс. Шиплет. Горит»

— Перестанет, — заверил Василь, сгибая стальную проволоку в форме, напоминающей большой палец .— Вот эту конструкцию сейчас прилажу к твоему пальцу и закреплю бинтом. Будешь носить ее дней десять, затем можно будет снять.

— Десять ден?! А как мыться то? — возмутился было Прохор.

— Ну, дед, выбор у тебя не большой, — сказал Василь — Или делай то, что говорю или в богадельню свезу, там палец того.

— Чего того то? — испуганно посмотрел на фельдшера старик. — Отрежуть? Не откусили так резать будете?!

— Разное бывает, — хитро улыбнулся Василь, крепко наматывая бинт на рану.

— Прохор, — встрял граф тоном, не терпящим возражений.

— Делайте что хотите, буду терпеть, — сдался слуга. — Видно крест мой такой непосильный: терпеть.

— Скажи спасибо, что с пальцем остался, — добавил свое Микола.

— Вот и ладно, — любуясь своей работой, цокнул языком Василь — Заживет, как пить дать.

— Пить дать! — с надеждой в голосе подтвердил старик. Но Василь лишь усмехнулся, пропуская замечание.

— Благодарствую, господин фельшар, — поблагодарил Прохор, тяжело вздыхая, и рассматривая аккуратно, со знанием дела забинтованную руку.

— Добрая работа, Василь, — похвалил станичника Билый. — Фельдшер из тебя получился знатный. Будешь уважаемым человеком не только в нашей станице.

— Значит не зря учился, — ответил Василь.

— Сколько возьмете за свою работу? — по-деловому спросил Суздалев.

— Не все измеряется деньгами, — ответил фельдшер.

— Мне не жаль!

— Не нужно!

— А все-таки? Говорите без стеснений, — настаивал граф, руки потянулись во внутренний карман пиджака.

— Оставьте, — видно было, что Василя начинает раздражать настойчивость графа.

— Столько достаточно? — отсчитав несколько мелких купюр, Суздалев протянул их Василю.

— Дядько Микола, господин подъесаул, — Василь повернулся лицом к Миколе и вышло так, что к графу он теперь стоял спиной.

Билый сделал знак графу открытой ладонью, мол убери, не гоже так. Тот пожал плечами и запихав наскоро купюры вновь в портмоне, спрятал его во внутренний карман.

— Не горячись, Василь, — поняв душевное состояние станичника, сказал Микола. — Не знает его сиятельство наших традиций. Простительно ему.

— Оно и видно, что иногородний. Но здесь не столица и не все решается деньгами. А там граф или хоть сам царь, нам все одно.

Микола не придал значения словам станичника. Но Суздалев суть сказанного фельдшером расценил по-своему:

— Если обидел, извините.

— Мы не обидчивые, — ответил Василь. — Это служба, а за службу мне войско платит.

— Ладно вам спорить, — разряжая обстановку твердым голосом сказал Билый. — Слава Богу, все обошлось и рядом оказался Василь.

— Слава Богу, слава Богу! Верно говорите Николай Иванович,— поддакнул Прохор.

— На Бога надейся, сам не плошай, — отозвался фельдшер, собирая свой саквояж. — Не все, что происходит от Бога.

— Слушай, Василь, не подходящее сейчас место, да и ты на службе, — Билый приобнял станичника за плечи .— У тебя время свободное когда будет? Посидим, побалакаем. Ты, кстати, в станице давно был?

— Да в станице все по-старому, — ответил Василь — Дидо мой хворает трохи. Постарел, осунулся. Гамаюн после богадельни войсковой вернулся, за место вас теперь. Батьки ваши, родына, сынок все добре. Да я и сам недолго в станице то был. Отпуск короткий. И что там делать? Скукота.

— Так уж и скукота?

— Вы лучше о себе расскажите, господин подъесаул, — перевел тему разговора в другое русло Василь. — В станице разное о вас говорят.

— И что говорят?

— Что против царя заговор учинили и вроде как к смерти вас за это приговорили.

— Да уж, слухами земля полнится, — выдохнул Билый. — Все несколько иначе было, Василь. Видишь, живой стою перед тобой.

— Главное суть, господин подъесаул. Я как услышал про заговор, подумал, здорово.

Билый внимательно посмотрел на станичника, о чем это он? Крамольные мысли говорит. Где нахватался этого? И ведь восхищение в словах — словно подвиг Билый совершил, на самого Императора заговор учинил. Покраснел даже от возбуждения.

Такое поведение войского лекаря и насторожило Миколу и сильно озадачило.

— Нужно иметь смелость, чтобы против самодержавия выступить, — продолжал Василь, гневно ноздри раздувая. Кулаки его сжимались и белели от натуги. — Но вам же смелости не занимать, господин подъесаул. Очень горжусь вами! В пример ставлю!

«Кому!» — пронеслось в голове у Билого.

— Василь, — Микола попытался дать понять, что тема разговора ему совершенно не подходящая. Неприятная. — Можешь проще обращаться ко мне. Не подъесаул я уже, не офицер. И разговоры не те ты ведешь, да и не там. Да и не с тем!

— Да, не может такого быть! Как же это?! — удивленно посмотрел на Миколу фельдшер. — Не офицер? Неужто и вас деспотичная рука царизма не пожалела?! Кровопийцы! Вы же столько сделали на благо Отчизны! Даже вон, в конвое царском служили, а туда всех подряд не берут. А то, что не офицер уже, дядько Микола, так оно может и к лучшему. Скоро времена другие настанут. Правильные! Наши. И мы таких героев, пострадавших от вероломных рук царизма, никогда не забудем!

— Николай Иванович, — краем уха уловив, о чем говорит односум с фельдшером, попытался отвлечь от разговора друга граф.

Билый посмотрел на Суздалева и еле заметно кивнул ему.

— Не пойму я тебя, Василь. Другой ты стал какой- то. Мысли какие-то... крамольные, неправильные? Что с тобой, Василь? Может, случилось чего?

— Время идет, дядько Микола, все меняет, меняемся и мы с ним вместе, — вздрхнув, сказал Василь, отводя глаза и глядя за горизонт. Словно видел что-то неуловимое. Только ему понятное.

— Смотря в какую сторону меняться, Василь. Так- то. Не думаю, что дидо твой в восторге от таких речей будет.

— Да что деда...

— Ладно, Василь хватит из пустого в порожнее. Лучше скажи, как служба?

— Да нормально служба. Не жалуюсь. Как говорил уже, при войсковой богадельне служу. Завтра вот начальство посылает с обходом по станицам, в которых еще лекарей нема. Трэба обследовать станичное население на предмет состояния здоровья от малого до старика.

— О как! А чего одного посылают?

— Так нехватка фельдшеров. Кого в войска направили, кого-то по станицам. А меня за хорошо выдержанный экзамен, в Катеринодаре оставили. Все хорошо, но приходится регулярно по дальним станицам разъезжать. Но и в этом есть своя выгода. Деньга от войска, справа, а по станицам, сами знаете, народ щедрый живет. Без крова и еды не оставят.

— Выходит выгоды больше, когда в разъездах?

— Выходит так.

— Что получается, Василь, если бы ты сегодня уехал, то и не встретились бы мы?

— Так оно и есть. Завтра вот, с утречка и отправлюсь.

— А по каким станицам?

— Так по закубанским, дядько Микола. Вы же знаете, что там более ста станиц основано было не так давно.

— Да, было дело, Василь. Заселяли ту землю казаками кубанскими и малороссийскими с Полтавской, Воронежской, Харьковской и Черниговской губерний. Да еще солдат да крестьян нагнали для численности из различных российских губерний и показачили их. Командование старалось по возможности селить черноморских казаков вперемешку с русским элементом, но казаки игнорировали это и расселялись с учетом этнических и культурных особенностей. И неужто по всем станицам!?

— Да нет. Вот к этим то показаченным иногородним, — говоря эти слова Василь искоса посмотрел на Суздалева, — и еду в первую очередь. Если у наших казаков традиции врачевания сложились на Кубани исторически, то пришлый элемент в знахарстве и врачевании ни в зуб ногой. Вот и страдают здоровьем.

— Да, станичник, — выдохнул Билый. — У них и балаканье не наше черноморское, а их, русский говор.

— Оттож, дядько Микола, в прежние поездки приметил я, что песни старой Малороссии и Запорожья слышны там только в редких случаях. Да, если честно, песни в тех станицах вообще редкое явление. А язык...ааа, — Василь с досадой махнул рукой, сокрушаясь, что пришлого элемента, нарушающего баланс традиций казачьего населения, становится все больше.

— Мы, станычнык, ны тэ ны сэ. Ны русские и ны хахлы. Мы кубанцы, чорноморцы. Помнишь, чьи слова?

— Да как забудешь то, что деда родной сказал?!

— Слухай, Василь, если не ошибаюсь, то ты через Эриванскую станицу проезжать будешь? — у Миколы в голове созрел мгновенно план.

— Так есть, господин подъесаул.

Билый улыбнулся, но не стало переубеждать станичника, что он уже не офицер:

— Нам в полк с Иваном Матвеевичем необходимо прибыть через четыре дня. А у меня в Эриванской кунак живет. Чуешь куда клоню?

— Дядько Микола, — стал оправдываться Василь. — При все моем уважении, место в арбе моей только на двоих хватит.

— Да погодь, — продолжил Микола. — Тебе больше одного и не нужно будет брать. Вон, видишь, раненный старик?

— Ну. Я ж его и перевязывал!

— Так вот, этот старик — слуга моего друга, графа Суздалева.

— Слуга, — ядовито выдавил из себя Василь и чуть слышно пробормотал себе под нос. — Скоро не будет ни слуг, ни господ. Правда идет! Медленно, но идет. И те, кто эту правду не примет — сметет!

— Что? — не расслышал Микола, думая о своем.

— Да я так, дядько Микола, о своем. И что мне с этим стариком делать?

— Ничего не делать. Довезти до станицы и там высадить. А мы с графом на своих конях пойдем. Думаю, что раньше тебя в станице окажемся, там Прохора и встретим.

— Добре, — согласился Василь. — Если бы кто другой сказал, не повез бы. Но вы, дядько Микола, другое дело.

— Вот и ладно. Во сколько завтра ты выезжаешь?

— Да как солнце за хребты гор выползет, так и тронусь.

— Вот и ладно. Будем тебя ждать у входа на этот рынок. Слава Богу и войсковая богадельня рядом. Ехать тебе не далече будет.

— Договорились, господин подъесаул, — поднимая с земли саквояж, по-военному отчеканил Василь. — А сейчас прощаюсь, служба.

— С Богом, станичник!

— И вам всего доброго, — ответил Василь и коротко прощаясь с Прохором, сказал. — Руку береги, чтобы вывих в перелом не вышел.

Василь слегка кивнул на прощание Суздалеву, тот, сохраняя достоинство, лишь обозначил легким движением головы ответное «Прощайте» и перевел взгляд на Прохора.

Подхватив саквояж, фельдшер резво направился к выходу, где стояла его арба.

— Однако, — произнес Суздалев, дождавшись, когда Василь отойдет на порядочное расстояние.

— Привыкай, Ваня — подмигнул другу Микола — Казачий край. Казаки — народ суровый, но честный.

— Да уже заметил. И говорят, как-то непонятно, словно с умыслом и тайной, словно не договаривают что-то. И я не про балачку сейчас твою, — отозвался граф и повернувшись к Прохору, спросил. — Ты как, Прохор?

— Вашими молитвами, Иван Матвеевич. Полегчало мне.

— Слышал? Завтра с фельдшером этим вместе поедешь. А мы с Николаем Ивановичем вперед на своих конях пойдем.

— Да как же это? Без вас? А вдруг что случится? Костерок не сможете развести! Или чай приготовить! Я за вами лучше ногами побегу, — разволновался старик. — Так надежнее! Я же не по годам проворный!

— Прохор, — оборвал его граф. — Вопрос решен и обсуждению не подлежит.

Прохор сник, поняв, что все его уговоры и мольбы не дойдут до адресата.

— Как скажете, Иван Матвеевич, родной. Но шибко волноваться буду и скучать за вами.

— Что думаешь, Микола? — потеряв интерес к разговору со слугой, граф переключился на насущную тему. — Кони выдержат? Насколько понимаю, дорога не близкая.

— Кони -то? — ухмыльнулся казак, кивнув на стоящих рядом коней. — Эти и до Санкт-Петербурга дойдут. Я же говорил, что кабардинцы выносливы и полны сил.

— Если ты не против, — граф посмотрел на коней и в глазах вспыхнули огоньки. — Я себе возьму этого, со звездочкой во лбу.

— Да за ради Бога! — ответил казак. Он то знал, что в горах чем незаметнее конь и всадник, тем лучше, а белое пятно на лбу у коня в виде небольшой звездочки, делала его заметным издалека. — Предлагаю коней вести под уздцы. Им еще нужно привыкнуть к новым хозяевам. Благо гостиница не так далеко. Часа за полтора путь осилим.

— Ты хочешь сказать, что нас пустят в гостиницу с конями?!

— Ваня, во-первых в гостиницу нам с конями заходить нет никакой нужды. Во-вторых, ты не забывай, что мы не в столице Российской Империи, мы в столице казачьего края. А здесь при любой гостинице есть что -то вроде база.

— Какая база? — удивился граф. — Военно-морская? При чем здесь моряки?

— Не какая, — улыбнулся казак. — Баз — хозяйственный двор по-русски.

— Ааа! Так бы и сказал. Ну раз так, то пошли побыстрее. Мне вся эта история и с горцем и с Прохором, аппетит нагнала. Я бы быка сейчас съел, — и, обращаясь к слуге, спросил — А? Прохор? Ты бы съел быка?

— Бубликов бы погрыз. Да нечем, — печально отозвался старик, снова давя на жалость.

Билый с Суздалевым посмотрели на Прохора, на его жалобный вид и в один голос рассмеялись. Смешно выглядел слуга с перевязанной рукой и торчащим большим пальцем. Толпа зевак, наблюдавшая все это время за развитием событий, незаметно разошлась. Взяв под уздцы коней Билый с Суздалевым вышли с рынка на улицу и не торопясь направились в сторону гостиницы. Прохор все семенил ногами, еле успевая за ними. Пристроить на ночлег коней, как и говорил Микола, не взывало затруднений. Животных определили в конюшню, которая, как правило, была при каждой екатеринодарской гостинице.

— На сегодня приключений достаточно, — усталым голосом произнес граф — Желание имею отдохнуть. Как ты смотришь на это, Николай?

— Смотрю весьма и весьма положительно, — отозвался казак.— К тому же, это почти последняя возможность отдохнуть как следует. Как прибудем в полк, свободу урежут. И то, что было золотом, превратится в хрупкую черепицу.

— Не журись, односум! Свободы на наш век хватит. А даст Бог и золота тоже. Пошли ужинать! — и чуть помедлив. Граф добавил — Тебя, Прохор, это тоже касается. Никаких бубликов!

Глава 9. Исповедь.

Рано утром, когда ветер, заночевав средь ветвей деревьев, своим сонным дыханием покачивает листочки, когда предрассветную, звенящую тишину, трогают редкие, негромкие возгласы птиц, когда солнечный диск только собирается показаться из-за тонкой линии горизонта и не спешит раскрасить утреннюю серость разноцветной палитрой красок, из дверей гостиницы «Централь», ступая мягко, словно горный лев, вышел человек. Дремавший, прислонившись к стене, швейцар, проводил его сонным взглядом, не удосужившись открыть вовремя дверь.

«Мало ли кто ходит в такую рань, да и без надобности, перед каждым не откроешь, сами с усами», — коснулась дремотного сознания мысль и вновь отлетела, отпуская старика в руки Морфея.

«И удобно же спать стоя»? — подумал человек, поправляя на голове папаху из овчины. Серебряный галун блеснул крестом на малиновом тумаке. Если бы кто из прохожих сейчас увидел этого человека, то без труда определил бы в нем казака. Темно-серая черкеска, черный , закрывающий шею наполовину, бешмет, такие же черные, открывающиеся из-под черкески при ходьбе шаровары и, начищенные до блеска, из мягкой кожи, ичиги. Но главное, стать и походка. Такой не встретишь у столичных офицеров, присланных на Кавказ и направленных для командования в одну из казачьих частей. В тех сразу можно было найти признаки иногородних. Этот же всем своим видом выдавал в себе этнического казака.

Оглядевшись по сторонам, казак свернул за угол гостиницы и бодрым шагом направился к хозяйственному двору. Послышалось негромкое ржание.

— Ну, ну, родной мой, не буди никого, пусть еще поспят, — ласково потрепав по гриве, успокоил коня казак. — На вот, я тебе яблоко принес. Перекуси. Нам с тобой прогулка предстоит.

Конь, с шумом втянув ноздрями воздух, фыркнул и влажными губами принял лакомство. Захрустел. Слюна, тяжелой каплей, упала под копыта.

— Ай ты мой хороший! — негромко разговаривал с конем казак, прилаживая ему на спину седло. — Вот и ладно. Вот и добре. Сейчас подтяну ремни и пойдем с тобой по очень важному делу.

Конь, доев яблоко, довольно фыркнул, закивал головой, словно понимая сказанное человеком.

— Никому не сказал куда, а тебе скажу, — казак зашептал что- то в самое ухо коню. Тот, в ответ, размахивая хвостом, слегка кивнул головой.

— Только это наша с тобой тайна — казак улыбнулся и приставил указательный палец к губам. — Тсс. А за это, на вот, друже.

Конь с жадностью слизал с раскрытой ладони, протянутый кусок сахара. Вновь захрустел.

— Все будет хорошо, родной мой, — вдевая ногу в стремя произнес казак. — Господи, благослови.

Произнеся молитву, казак перенес вторую ногу через спину коня и ловко сел в седло. Конь, почувствовав тяжесть, заволновался, заходил под седоком. Тот натянул узду, держа ее правой рукой, а левой ласково похлопал коня по шее. Животное, постепенно успокоилось.

— Ай и добрый конь, — похвалил его казак. — Значит будем друзьями. А другу как без имени. Как тебе «Феникс»?

Конь негромко заржал, будто одобряя выбор своего нового хозяина.

— Ну раз по душе, значит и будешь Фениксом. Возродимся вместе, как та птица, к новой жизни, к новым подвигам. Как Господь управит. А сейчас, родимый, вперед.

Казак отпустил поводья и слегка стукнул коня пятками по задним ногам. Тот послушно, переходя сразу на рысь, поскакал вперед, выводя копытами ритмичную дробь. Судя по всему, казаку была знакома дорога, он уверенно направлял коня по спящим улицам столицы Кубани и конь послушно шел рысью, лишь изредка шумно пофыркивая и закусывая узду. Гулким эхом отвечали безлюдные улицы, словно спрашивая: «Куда, куда, куда?»

Казак с удовольствием вновь ощущал под собой спину этого сильного и благородного животного:

— Добрый конык в беге, шо сокол в небе!

Центральные улицы столицы Кубанского казачьего войска сменились небольшими улочками, ведущими на окраину города. Асфальт и булыжник остались позади, копыта коня теперь мягко ступали по грунту, оставляя в нем неглубокие сакмы. Это был совсем другой Екатеринодар. Невысокие, крытые соломой хаты, кое где огороженные плетнями; покосившие сараи на уставленных копешками сена, базах; безкрайние огороды, обрамленные по периметру пирамидальными тополями; ряды тутовника вдоль дороги со спелыми ягодами, от тяжести осыпающимися прям под ноги; худоба, гонимая пастухом из хохлов-наймитов, на пастбище; катухи и лепехи, оставляемые после себя овцами и коровами — все это были отличные от городской палитры, картины. Хотя и это тоже был город, тот же самый, но в нем текла совершенно иная жизнь — размеренная, спокойная, тихая. И среди этой тишины и спокойствия, среди многочисленных раин и тутовника приютился красивый, уютный храм.

Всадник перевел коня на шаг, лишь слегка кивнул в ответ на приветствие пастуха и натянул правый повод. Конь не торопясь подчинился хозяину и свернул вправо, на дорогу, ведущую к храму. Чем ближе подходил конь к храму, тем больше чувствовалось присутствие каменного Екатеринодара. Двух и трехэтажные дома, новые, отделанные роскошной лепниной, по проектам городских архитекторов, словно наседали на саманные хаты, захватывая все больше места. Веяние времени — цивилизация не терпит топтания на месте и уж тем более, возвращения в прошлое.

Ворота, не смотря на ранний час, были открыты. Всадник остановил коня, ловко спрыгнул на землю и закрепил поводья к воротному столбу.

— Не скучай, друже, я скоро, — произнес казак, протягивая коню сухарик. Тот заиграл губами и одним движением слизал лакомство с ладони. Казак потрепал четвероногого друга по загривку и оправив черкеску, направился ко входу в храм. Памятная табличка, на дверях гласила

«Храм Воскресения Христова, освящен 30 июня 1892 года от Р.Х.»

Далее, на небольшом листке была описана история создания сего храма. Казак не без интереса прочитал:

«В феврале 1879 года в Екатеринодаре закончилась разборка грандиозного Воскресенского собора. Старый храм был построен в 1802 году из сосновых брусьев и уже через 30 лет требовал серьёзного ремонта. В 70-е годы 19 века для его возобновления требовались значительные денежные средства, их изыскать не удалось, и в 1878 году было принято решение о разборке старого храма. Часть сосновых брусьев, балок, железных скреп, оставшихся после разборки собора, была использована для постройки на этом же месте, в центре бывшего плац-парада Крепости, небольшой деревянной Воскресенской же церкви, получившей обиходное название Крепостной. Она простояла недолго, в мае 1887 года состоялось освящение места строительства нового, каменного Воскресенского храма.

Проект каменной церкви был составлен войсковым архитектором Н.Г. Сеняпкиным, который и занимался её возведением. При выборке грунта для фундамента храма были найдены 6 захоронений, среди которых могилы Кошевого атамана генерал-майора З.А. Чепеги и войскового атамана генерал-майора Т.Т. Котляревского, приведших в конце 18 века черноморских казаков на Кубань, а также полковника А.С. Высочина и войскового протоиерея Р. Порохни. Все они были перезахоронены под трапезною нового храма. 30 июня 1892 года, в день 100-летия жалования императрицей Екатериной II грамоты о даровании черноморцам земли на Кубани, каменный Воскресенский храм был освящён.»

Ограда храма Воскресения Христова стала казачьим погостом. О чем свидетельствовали православные восьмиконечные кресты — голубцы, уставленные ровными рядами с левой стороны храма.

Казак снял папаху и трижды осенил себя крестным знамением:

— Господи, Исусе Христе, Сыне Божий, помяни во Царствии Твоем души казаков, живот свой за други своя и веру Христову, положивши.

— Что ж это за ранняя птаха в гости к Господу залетела? — негромкий, мелодичный голос отвлек казака от созерцания погоста. Он, не надевая папахи, обернулся. Чуть поодаль от него стоял священник, облаченный в длинный до пят, черного цвета подрясник. Резной, деревянный, восьмиконечный крест на серебряной цепочке висел у него на шее. Открытая улыбка на губах, смеющийся прищур глаз располагали к себе.

Казак, сложив правую ладонь на левую крестом, подошел под благословение:

— Благословите, батюшка.

— Бог благословит — ответил священник, складывая пальцы правой руки в виде букв И.Х.

Оба троекратно обнялись со словами:

— Господь посреди нас. Есть и будет.

Батюшка не без удовольствия отметил взглядом стоящего перед ним крепкого, ладно сложенного казака. По всему видно, что не простой захожанин, кои попадаются, к сожалению, и среди казаков. Те лишь по праздникам и редко в дни воскресные в храм заходят. Но этот — человек верующий и с традициями православными знаком не по книжкам.

— Что привело вас, воин Христов, в эту обитель Божью, в столь ранний час? — поинтересовался священник, выждав, когда казак закончит осенять себя крестным знамением.

— Мне бы исповедаться и причаститься, батюшка, — ответил казак.

— Что ж, дело благое, необходимое, а человеку военному, и подавно, — священник внимательно посмотрел на стоящего перед ним человека. — Постойте, а не вы ли интересовались намедни таинством Исповеди?

— Было дело.

— Тогда понятно. Мне старушка со свечного ящика говорила о вас.

— Как величать вас, батюшка, — спросил казак. — Не совсем удобно, думаю, что без имени.

— Отчего же!? — улыбнулся священник — Батюшка и есть. А если по имени, извольте, отец Елисей во Святом Крещении. А вы, стало быть, казак?!

— По роду.

— Какой станицы будете?

— Мартанская.

— Неужели?! — удивленно спросил отец Елисей. — Вот уже воистину пути Господни неисповедимы.

Теперь пришло время удивляться казаку. Он вопросительно посмотрел на священника. Тот поняв его взгляд, ответил:

— Брат у меня в станице вашей подвязался к служению.

— Отец Иосиф ваш брат?

— Младший.

— Так вы, выходит, батюшка, тоже из казаков.

— Выходит так. Из песни слов не выкинешь.

— Слава Богу! — казак перекрестился.

— Что так? — спросил отец Елисей — Если бы не из казаков был, не стали бы исповедоваться?

Казак смутился, подумав, что сказал невпопад:

— Дело не в том, просто своему проще.

Священник усмехнулся:

— На таинстве исповеди Господь незримо присутствует, Ему исповедуемся. Священник лишь посредник между человеком и Создателем.

— Правда ваша, отец Елисей, простите.

— Бог простит, — ответил священник и снова улыбнувшись, добавил. — Что ж, пойдемте, пока храм пуст, а то скоро прихожане собираться начнут к Литургии.

— Батюшка, — казак слегка замялся. — Мне Литургию не выстоять.

— Слабы телом или духом? — с хитрым прищуром глаз спросил отец Елисей.

— Не то и не другое, — ответил казак. — Дорога дальняя предстоит, выехать пораньше с односумом своим условились. Служба ждет.

— Служба — дело доброе. Да и односум — это не просто сослуживец, почитай брат. Похвально, — священник сделал короткую паузу. — Не переживайте, всегда имеются на экстренный случай запасные Дары. А ваш случай, можно считать, как раз таким.

— Спаси Христос, батюшка.

— Во славу Божию, сын мой, — и чуть помедлив добавил. — Пойдемте.

Казак твердым шагом поднялся по лестнице вслед за священником и вошел в храм. Тишина и покой, которые всегда присутствуют в доме Господнем, обступили его со всех сторон и приняли в свои объятия. Сразу забылись все насущные проблемы и мирская суета, преследующая душу казачью в последнее время, осталась снаружи. Лики Святых смотрели со всех сторон на казака. Смотрели строго, словно говоря: «Ну что, блудный сын, явился наконец!?» От этого взгляда стало не по себе. Казак перекрестился. Всплыли все события прошедшего времени. Грехи, даже невольно забытые явственно предстали в сознании. «Осознание своей ничтожности пред Создателем — есть подвиг, посредством которого укрепляется вера» — слова отца Иосифа, станичного священника накатили горячей волной и явственно отпечатались в мыслях. Отец Елисей не стал мешать и не теряя времени, вошел в Алтарь, чтобы облачиться. Казак, не опуская головы, незаметно для себя, дошел до Кануна. Пламя нескольких зажженных свечей, отражалось в позолоте Святого Распятия. Казак медленно опустился на колени, рука, сложенная двуперстно, потянулась ко лбу, губы зашептали: «Господи Исусе Христе, помяни во Царствие Твоем...»

Помянув всех родных и близких, в разное время отошедших ко Господу в станицы небесные, казак поднялся снова на ноги. Отыскал глазами отца Елисея, стоявшего у аналоя, не торопясь подошел к нему.

— Ваше имя? — тихо спросил священник

— Николай, — отозвался казак.

— Читайте псалом пятидесятый, покаянный, — повелел батюшка и добавил. — Негромко.

Но громко и не было нужды. Если Символ Веры и Отче Наш на общей Литургии, казак привык читать громко, соборно, то сейчас, стоя в тишине храма, душа требовала такой же тишины и слова псалма тихо, вкрадчиво поплыли в воздухе, поднимаясь к куполу:

— Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое...и от греха моего очисти мя...и грех мой предо мной есть выну...Се бо в беззакониях зачат есмь...и вся беззакония моя очисти...и Духа Твоего Святаго не отыми от мене...Избави мя от кровей, Боже...Господи, устне мои отверзеши...Жертва Богу дух сокрушен...Тогда возложат на Алтарь Твой тельцы. Аминь.

— Осознаете свои грехи?

— Осознаю, отче.

— Укоряете себя в содеянных грехах?

— Так, батюшка.

— Решаетесь оставить грехи, возненавидеть их и не давать им места в себе?

— Решаюсь.

— Исповедуйтесь. Господь незримо присутствует пред нами.

Казак склонил голову и произнес:

— Грешен, Господи...

Твердым, решительным голосом называл казак грехи свои. Без лишних подробностей, как и полагается на Таинстве Исповеди. Отец Елисей слушал внимательно как искренне и открыто говорил казак, как ненавидел те грехи, в которых каялся. Слушал и думал о том, насколько тверда вера, насколько силен дух в кающемся.

— Это мои грехи, Господи, — завершил казак.

— Каетесь в своих грехах? — спросил священник.

— Каюсь, — решительно ответил казак.

Отец Елисей возложил на голову кающегося епитрахиль и прочитал разрешительную молитву:

— Господь и Бог наш Исус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти чадо Николай, и аз недостойный властию Его мне данною прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.

Сложив пальцы, священник перекрестил покрытую голову казака и убрал с нее епитрахиль. Казак осенил себя трижды крестным знамением и прикоснулся к лежащим на аналое Евангелию и Святому Распятию.

— Пойдемте, — позвал отец Елисей.

Казак последовал за священником. Тот снова зашел в Алтарь и через пару минут вышел, держа в руках Чашу со Святыми Дарами. Казак сложил руки на груди крестом, положа правую на левую.

— Верую, Господи, и исповедую... — торжественно прозвучали начальные слова молитвы — Яко Ты еси воистину Христос, Сын Бога Живаго...и сподоби мя неосужденно причаститься пречистых Твоих Таинств, во оставление грехов и в жизнь вечную...помяни мя, Господи, во царствии Твоем...Да не в суд или во осуждение будет мне причащение Святых Твоих Таин, Господи, но во исцеление души и тела. Аминь.

Отец Елисей опустил лжицу в Чашу со словами:

— Причащается раб Божий ...

— Николай, — ответил громко казак.

— Честнаго и Святаго Тела и Крове Господа и Бога и Спаса Нашего Исуса Христа во оставление грехов и в жизнь вечную. Аминь.

Казак принял Святые Дары и прикоснулся губами к Чаше.

— Поздравляю вас с Причастием, — произнес отец Елисей, выйдя с Алтаря. В руках он держал небольшую иконку Святого Николая Угодника и протянув ее казаку, добавил. — Пусть ваш Святой хранит вас на пути жизни.

Казак принял иконку и спрятал ее во внутренний карман.

— Ну вот, Николай, с вами сейчас благодать Божия. Святые Его Дары — есть свет для души. Поступайте так, чтобы свет этот не погас. И даже в самые трудные минуты этот свет поможет вам принять правильное решение и найти дорогу даже тогда, когда ситуация кажется безвыходной.

— Спаси Господи, отец Елисей.

— Во славу Божию, — ответил священник. — Жаль, что вы спешите. Могли бы поговорить так сказать, в неофициальной обстановке. Уверен, что нашлось бы много интересных тем. Ну да ладно. На все воля Божия. Сподобит Господь, увидимся еще. В станице своей не будете?

— К сожалению, батюшка, прямая дорога в гарнизон. Даже с родными не получится повидаться.

— А кто у вас там?

— Батьки, дружина, сын, станичники и, конечно же отец Иосиф. Нравилось мне с ним летние вечера коротать за чашкой чая. Много интересного рассказывал, да и так, для души балакали.

— Это так. Брат мой — весьма интересный рассказчик.

— Храни вас Господь, отец Елисей. Встреча наша надолго в сердце моем останется. Дай Бог, свидимся еще. Если что, Билый по роду я.

— Будьте с Богом, Николай, — сказал отец Елисей, провожая казака до врат храма. — Да и фамилия ваша звучная. Чистота душевная в ней слышится. Вот и оставайтесь чистым душой.

Билый, спустившись с лестницы еще раз перекрестился и слегка склонил голову, прощаясь. Отец Елисей широко осенил его крестным знамением, благословляя и долго еще смотрел вслед удаляющемуся рысью коню, уносящему седока — казака станицы Мартанской, Миколу Билого.

— Будь с Богом, казак, — прошептали губы священника.

С колокольни раздался звук колокола. Дьякон зазывал прихожан на Литургию.

Глава 10 Завтрак.

— Ты где был? — спросил Суздалев, когда Микола вошел в номер. — Потеряли тебя. Прохора посылал разузнать. Швейцар, на дверях стоящий, еще с вечера, доложил, что видел человека, выходящего из дверей гостиницы, одет был то ли как горец, то ли как казак.

— Глазастый, — отозвался Билый о швейцаре. — А вроде спал.

— Сказал, что пошел этот человек на задний двор гостиницы, где конюшня, — не воспринимая иронии друга, продолжил граф. — И через четверть часа, видел как тот человек верхом на коне ускакал в неизвестном направлении.

— Что ж, нужно отдать должное швейцару, наблюдательный, — Микола чувствовал душевное напряжение односума и старался отвлечь его от дальнейших вопросов.

— Так, где был, друже? Я же волновался! Нельзя так. Предупредил бы.

Прохор смотрел на графа и еле сдерживался, чтобы не вставить пару слов о том, как он усердно расспрашивал и портье, и швейцара и дворника, стоящего с метлой на углу улицы, не видел ли кто господина казака. Любой бы сыскарь позавидовал его проворности. Суздалев, видя порывы своего слуги, обрывал их строгим взглядом, мол не лезь, когда господа разговаривают.

— Где был я? Там уж нет.

Где буду? Бог лишь знает.

Душа моя рассвет

С смирением встречает, — пространно ответил Билый.

— О как! — удивился граф, пристально посмотрев на друга. — Если бы я тебя не знал, то мог бы предположить, что ты влюбился и сейчас прямиком со свидания с прекрасной незнакомкой. Но...

Граф не договорил, прерванный односумом:

— Эх, ваше сиятельство, не те мысли у вас в голове, не те. Мы с тобой не один год знакомы.

— А как же твое это «душа моя рассвет»? Ну, признайся?! Влюблен? Вскружила голову и поскакал на рассвете?! Понимаю, — многозначительно протянул граф, ровняя усы, и скрывая улыбку.

— Ничего ты не понимаешь. Тебе бы лишь о грехе думать! Слова же сами то в рифму сложилось, причем спонтанно, только что.

— Такое само по себе, без причины не складывается. Вот я и подумал. Да, не тушуйся!

— Подумал он, — незлобно передразнил Микола. — Ты не исправим. А предположить, что у человека легкость на душе оттого что он эту душу очистил, никак?

— Это как? — удивился Суздалев.

— Это, Иван Матвеевич, господин казак хочет сказать, что утренний воздух на него подействовал и чистотой в душу прокрался, — выпалил скороговоркой, вклинившись наконец в разговор, фразу Прохор. Бедняге аж полегчало. «Мочи нет молчать!»

Микола улыбнулся, глядя на слугу Ивана: «Что б ты понимал, серость». Но вслух не сказал. Хотелось благодать от причастия подольше сохранить.

— Думайте, что хотите, сытый голодного не разумеет.

В животе у графа заурчало.

— А ведь и вправду позавтракать бы не помешало. Когда еще получится нормально откушать? Дорога, судя по всему, дальняя. А, Микола?

— Не извольте беспокоиться, Иван Матвеевич, — вклинился в разговор Прохор. — Сейчас мигом на кухню сбегаю, распоряжусь чтобы самовар поставили, бублики с баранками, с вашим любимым вишневым вареньицем, непременно чтоб и ...

— Смотря, как пойдем. Думаю, что Василь с Прохором на арбе сзади пойдут, ну а мы с тобой аллюром, рысью, — ответил Микола, скривив уголок губ. Снова этот Прохор влезает не те сани.

— Да как же это?! — воскликнул Прохор — Не ужто всё же бросите меня, родной Иван Матвеевич?

— Да успокойся ты старик. Никак от тебя покоя нет. Скоро жалеть начну, что тебя с собой взял, — отмахнулся граф. — Как решим, так и будет.

Слова Ивана слегка обидели слугу. Надул губы, замолчал.

— И чего губы накупулил? — спросил казак. — С твоим пальцем как раз будет рядом с фельдшером ехать. А насчет завтрака и съестного в дорогу, нужно подумать.

— И скажи спасибо, Прохор, что место нашлось, — добавил граф. — Если бы не фельдшер с его транспортом, выбор был бы не большой. Или пешком за нами или...

— В столицу, к матушке выслали бы? — закончил фразу графа слуга. —Пешком. Напугали! Быстрее бы ваших рысаков побежал. Зато с вами! А столицу не надо. Дозвольте остаться? — старик смахнул скупую слезу. Впрочем, через секунду смотрел лукаво. «Театрал, да и только!» — подумал Билый.

— Не надо, так не надо, — улыбнулся Суздалев. — Но, если будешь надоедать, вышлю непременно.

Хоть и досаждал старик порой, но граф лишь для виду ворчал на него, зла не держал. Что поделать, любил Прохор поговорить и в разговоре поучаствовать, показать, что он тоже не зря присутствует. Все ничего. И добрый и заботливый по натуре, порой чрезмерно, но не ведома была этому деревенскому мужику этика поведения. Мог беспардонно, в прямом смысле, влезть в разговор, чтобы показать свои, как ему казалось, глубокие познания в той или иной теме беседы.

— Слушай, Ваня, — Микола мельком глянул на Прохора и снова на односума. — А ведь Прохор дело говорит. Сейчас чайку с горных трав или кофею не помешало бы. А если со свежими бубликами, а я уверен, что в ресторане гостиницы подают ароматные и именно свежие, то мечта сегодняшнего утра воплотится в реальность.

— Сговорились что ли? — в шутку отозвался граф — Один без бубликов дня прожить не может и второй, хоть и грызть уже нечем, туда же. Прям бубликовый заговор. Дались они вам?! Сейчас бы ветчины свежей, дичи бы. А, Николай Иванович!?

— Скажешь тоже, — усмехнулся казак. — Кто дичью завтракает?! В станицу приедем, там уже угостят и бараниной, и дичью, да и чихирем побалуемся.

— Это еще что за зверь такой?! Ни разу не слыхал, — встрял снова в разговор Прохор. — Птица что ль какая?

Билый еле сдержал смех, расплывшись в искренней улыбке. Эх, Прохор, откуда ж тебе, мужику за Чихиря Иваныча знать то. Но вслух это не сказал, воздержался, зачем старика обижать?

— Чихирем, Прохор, называют молодое домашнее вино, что еще не перебродило.

— О как?! — крякнул слуга. — А я, грешным делом, подумал совсем о другом.

— Признаться и я совершенно не знаком с таким названием вина, — согласился Суздалев.

— Расскажу, если будет интересно, по дороге.

— Господин казак, а мне тоже антересно. Можно и мне будет послухать?

— Ох и хитрец ты, братец, — поддел слугу граф. — Любым способом норовишь с нами идти. Неужели пешком лучше, чем ехать с удобством?!

— Да я ж, Иван Матвеевич, хоть на край света за вами бежать готов. Лишь бы рядом. Вдруг помощь понадобится, а меня нет.

Билый с иронией посмотрел на Прохора и на односума. Последний уловил взгляд друга. Ничего не ответил. Что поделать? На то и слуга, чтобы заботу проявлять. Да и эту его заботу приходится терпеть, хоть и усмехается порой Микола, сам взял старика с собой. Не прогонять же.

— Бежать, говоришь, готов? — хитро посмотрел на слугу граф. — Будь добр тогда, для начала, в ресторан сходить, узнай, что у них на завтрак подают.

— И если мы не хотим опоздать, то нужно поторапливаться, — добавил Микола. — Василь, хоть и мой станичник, но служба ждать не позволит.

— Да я пулей туда и назад, — выпалил услужливо старик и быстрым шагом направился к двери. — Все узнаю, все доложу.

— Смотри с рукой аккуратно, шальной, — крикнул вдогонку граф, но старик уже скрылся за дверью. Суздалеву отвечали лишь удаляющиеся шаги Прохора.

— Да, Ваня, забота — дело благое, но чрезмерная опека, — казак покачал головой. — Представь, если такое, когда в гарнизон прибудем. Понимаешь, о чем я?

— Да как уж не понять. Чай не впервой. Поговорю со стариком.

— Аккуратнее только. Он у тебя обидчивый бывает.

— Не без этого. Возраст! Другой бы лежал бы на печке, а этот все бегать готов. Мне жаль его иной раз. Среди прочего он искренний и всегда напрямую все говорит.

— Я это тоже заметил. Поначалу думал, только правильно пойми, холоп и есть холоп. Но чем больше его узнаю, осознаю, что и слуга слуге рознь бывает.

— Холоп, друже, тоже человек. К тому же, для меня Прохор не просто слуга. Опекун, можно сказать.

— Ладно, Ваня, Господь с ним, — переходя на серьезный тон, сказал Микола. — Пока Прохора нет, сказать тебе нужно.

— Скажи, — вторил граф.

— Кавказ, односум, что дикий жеребец, которого пытаются научить покорности. Вроде и приручили, но в любой момент может встать на дыбы. Темная лошадка, в общем, — казак выдержал короткую паузу. — Ты, конечно помнишь того горца с базара?

— Такого забудешь! Вся его внешность, что у кота какого, — граф брезгливо дернул головой.

— Вот именно. Я эту публику знаю не понаслышке. Приходилось и не раз встречаться лицом к лицу.

— Успешно, надеюсь? — спросил Суздалев.

— Иначе бы я перед тобой сейчас не стоял, — ответил Билый. — Так вот, односум, в основном, как ты знаешь, Кавказ уже вотчина Империи Российской, но не все приняли ее власть. Бегают еще огоньки, в виде небольших отрядов, враждебных России и, если их не погасить вовремя, в любое время они могут вспыхнуть единым пламенем. Победу одержат вряд ли, но неприятностей доставить могут немало. И я почти уверен, что этот Бетар, да и его спутник, состоят в одном из таких отрядов.

— Его спутник? — переспросил граф. — Впечатление создалось, что он совершенно иного поля ягода.

— Видимость, Ваня, — Билый, отодвинув занавеску, посмотрел в окно, усмехнулся, увидев переходящего дорогу Прохора, увешанного связками бубликов. — Обман. Горец может быть и волком, и шакалом. Чуешь, в чем отличие?

— В основе своей, различие этих животных понятно.

— То-то и оно, Ваня, животное видно по повадкам, а горец может быть или таким же благородным как волк или же таким мерзким и лживым, как тот шакал, подбирающий падаль.

Билый, повернувшись, отошел от окна.

— Ты имеешь ввиду, что спутник этого Бетара есть волк?

— Именно, Ваня. Но это вовсе не значит, что он не может быть тебе злейшим врагом.

— А как же тогда его поведение? Он был достаточно корректным и даже вежливым.

— Согласен, но ты же не знаешь, что у него на уме и в душе.

Граф замолчал, думая о сказанном Миколой.

— Я все это к тому, что нам нужно будет быть в дороге предельно осторожными.

— Считаешь, что отомстить может? Будет следить за нами?

— Не скажу, что именно этот самый Бетар, да и следить, вряд ли у него хватит терпения, но нос по ветру держать нам с тобой, Ваня будет нужно. Кавказ — ворота мира. Много разного народа живут здесь.

В дверь громко постучали. Непривычно громко. Будто тяжелым били. Билый машинально потянулся к сапогу. Стук повторился. Микола кивнул Суздалеву головой. Тот вытащил из-за пояса револьвер и встал у шкафа. Казак, держа за спиной нож, кошачьими, неслышными шагами, прокрался к двери. Прислушался. Покачал головой и протянув руку, открыл дверь. В проеме стоял улыбающийся Прохор, увешанный, будто елка, связками бубликов. В руках он держал небольшой самовар.

— Прохор! Черт бы тебя побрал! — ругнулся незлобно граф. — Напугал, шельма. А если бы пулю схватил! Совсем из ума выжил?!

— Вы, Иван Матвеевич, за место спасибо, ругаться надумали. Я вам тут завтрак собрал, а вы в меня стрелять собрались, — выдал на одном дыхании старик.

Прохор проворно вошел в номер и водрузил самовар на стол. Вслед за самоваром на стол улеглись несколько связок с бубликами. Старик хитро прищурившись, посмотрел на наблюдавших за его действиями Суздалева и Билого и с видом фокусника из провинциального цирка, овладевшего показом оригинального фокуса, извлек из кармана сюртука баночку вишневого варенья.

— С косточками? — живо справился граф.

— Все, как вы любите, Иван Матвеевич, — расплылся в улыбке слуга.

— А жерделового не было? — спросил казак, разламывая свежий бублик.

— Вы, господин казак, изъясняться изволите не по-русски, извините, — заметил Прохор. — Или шутите? Как из жерди варенье варить!?

Тут уж Микола не выдержал и рассмеялся от души. Суздалев, хотя и не понял смысла слова, сказанного другом, широко улыбнулся, больше не в поддержку односума, а глядя на то, с каким недоумением взирает Прохор на Билого.

— Еще и смеяться над стариком будете. Эх. — махнул рукой Прохор.

— Извини, дядько, — ответил Микола. — Иногда забываю, что ты в нашей балачке не понимаешь. Жердела — это абрикос по- вашему.

— Брикос, — забормотал слуга. — Не было никаких брикосов. Вишневое было, я первым его и взял, потому как Иван Матвеич уважают сладость сию. Да и косточками вишневыми страсть как любят пострелять, когда в саду чаемничают. Маменька их, барыня наша, все замечанию делают, а молодой ба...Иван Матвеевич ловко так, стало быть, зажмет косточку то меж двумя пальцами, надавит посильнее и так как пуля летит.

— И метко стреляет Иван Матвеевич? — усмехнувшись спросил казак, глядя на односума.

— Все по цветам матушки ихней, бывает и садовнику достается. Но Иван Матвеевич затем непременно извиняется. Ибо вежливый очень и грамотный. Дворянин, одним словом.

— Да ты, Ваня, как я погляжу, мастер не только из пушки палить, — усмехнулся Микола.

— Прохор! — оборвал, собравшегося вести рассказ дальше слугу, граф. Старик осекся, закашлялся для порядку. Только слово дали, хотел выговориться, и сразу же «Прохор!». «Эх, ма, господа.»

— Молчу, Иван Матвеевич. Молчу, — поняв с полуслова своего барина, откликнулся старик и спохватившись, добавил. — Садитесь чай откушать, пока горячий.

— Да, прошу не забывать, — сказал вслед Билый. — Время идет, и Василь ждать не будет.

Прохор проворно разлил по чашкам ароматный грузинский чай. Все трое уселись чинно за стол. Бублики разламывали, снимая с бечевки, варенье набирали ложками, прям из баночки. Не до этикета сейчас. Ели быстро, в основном молча.

— Где ж ты самовар взял? — спросил наконец Суздалев, дожевав половинку бублика и отправив вслед нему добрую ложку варенья.

— Да понятно где, на кухне, в ресторане, — искренне, по-детски ответил Прохор.

— А бублики? — задал вопрос Билый

— Да лавка здесь не далеко, за углом, название такое особенное «Московская булочная». Там... — Прохор закатил глаза и хлопнул себя ладонью по груди. — Всего завались, что душа к чаю изволит.

— Не соскучишься с тобой, Прохор, — осушив вторую чашку чая, сказал Микола.

— А скучать это не хорошо, Николай Иванович. Никак не можно-с. Скука — грех есть. И чего скучать, раз такой самовар имеется?! Чай душу радует.

— Эх, Прохор, — казак посмотрел на слугу графа с некоторым сожалением. — Знал бы ты, что есть истинная радость для души!

— Поделись, если не затруднит, — Суздалев отставил свою чашку в сторону, говоря о том, что насытился. — Мне тоже интересно. Они часто у меня нет радости на душе. Прислушаюсь.

— Об этом, Ваня, не говорят. Это чувствовать нужно, — Билый поднялся и прочитав благодарственную молитву, осенил себя крестным знамением.

— Загадками все какими- то говоришь, друже.

— Да какие там загадки, — Билый сняв с вешалки черкеску, живо надел на себя, аккуратно застегнув крючки. — Вера, Ваня, душе радость.

Суздалев внимательно взглянул на друга:

— Кажется начинаю понимать причину твоего сегодняшнего отсутствия.

— Вот и хорошо, односум, что понимаешь. Значит сам идешь по той же дороге.

— Ну, мне за тобой не угнаться.

— Главное не быстрота, — поднял указательный палец вверх казак. — Главное уверенность в цели и твердость шага.

— Тебе бы романы писать, господин казак, про индейцев, про веру и медведей, — усмехнулся граф. — Я б у тебя первым читателем стал.

— С меня и стихов достаточно. Было бы время. А у тебя, ваше сиятельство, книг столько, что и за всю жизнь не перечитать.

— Было бы время, — повторил фразу друга граф и подмигнул ему.

— Будет, Ваня! Непременно будет! — заверил Микола — Вот послужим Отечеству в очередной раз, а там и время найдем. А пока... — Билый мельком глянул на часы. — Пока его нет. Увы.

Взяв необходимые вещи, путники спустились вниз и вышли на улицу.

— Слушай, Микола, — спросил Суздалев. — А коней то мы не оседлали.

— Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, — уверенно сказал казак. — Кони накормлены, оседланы, ждут своих хозяев. Да, в виду обстоятельств, — Билый кивнул головой в сторону Прохора. — Предлагаю идти до рынка пешком. Вещи на конях довезем, а там на арбу перекинем. Василь с Прохором доставят.

— Идею полностью поддерживаю, — согласился граф. — А ты как думаешь, Прохор.

— Ась? — старик сделал вид, что не слышал разговора. — Не пойму, о чем вы.

— Ох и лис, — ласково сказал Суздалев. — Хитрый, шельма.

Прохор улыбнулся. Ему слова графа, что елей на рану:

— Стало быть, compliment (франц.), Иван Матвеевич?

— Так он у тебя еще и по-французски балакает? — удивился Билый.

— Так у кого служит?! — граф слегка выпятил грудь вперед.

Билый поморщился. Будто собака какая. Крепостное право отменили, а он все «служит». Пожалуй, это единственная черта характера друга, которую казак не переносил на дух, но из-за дружбы терпел и старался пропускать мимо своего внимания.

— Ох и красавцы у нас с тобой кони, Микола! — искренне воскликнул граф, когда он втроем вышли к хозяйственному двору гостиницы.

— Что есть, то не отнимешь, — подтвердил Билый.

— А как же ты умудрился и накормить коней и к пути подготовить? Всю ночь, поди не спал?

— Я, Ваня, пока душу свою к походу предстоящему готовил, о конях добрые люди заботу проявили.

— Ааа. Понятно, — с иронией в голосе произнес Иван. — Тугой кошель чудо сотворит.

— Вроде того, — слегка кивнув головой ответил казак. — Я, когда сегодня рано утром в гостиницу вернулся, сторожу, что у конюшни стоял, на водку дал, а он коней к назначенному часу подготовил.

— Что ж это за сторож, что с конями управляться может?

— Это Екатеринодар, Ваня, — многозначительно сказал Билый и, заметив недоверчивый взгляд друга, добавил. — Сторож этот из иногородних. В столице, кстати, извозчиком был. Перебрался сюда, в надежде заработать. По дороге, говорит, абреки чуть жизни не лишили, лошадь с экипажем отобрали. Добрел до города, в больнице лежал. Как поправился, в сторожа подался.

— И снова твое умение с людьми ладить. Поразительно, — восхитился граф. — Видит этого мужика впервые, а уже почти все о нем знает!

— Это Кавказ, Ваня, — подмигнул другу казак.

— Угу, — Суздалев смешно скорчил рожу. — Кавказ. Все ясно.

Микола сунул сторожу монету за заботу о конях:

— Спасибо, братец, выручил.

— Всегда рад, барин, благодарствую — поклонился мужик.

— Оставь это. Не люблю, — бросил казак.

Сторож с удивлением взглянул на Билого. Мол, как так? В столице положено с барином так говорить.

— Не люблю, — повторил Микола. — Бывай с Богом, братец. Да смотри, в лапы к абрекам больше не попадай.Народец лихой.

Сторож еще раз поклонился и развернувшись, пошел на конюшню прибираться.

Друзья приторочили дорожные сумки на спины своих четвероногих друзей и пошли в направлении рынка, на котором вчера купили коней.

Глава 11. В дорогу.

Погода стояла теплая.

Бабье лето разыгралось не на шутку, не торопясь отдавать свои права осени. Хотя присутствие этой рыжеволосой проказницы чувствовалось в каждом дыхании природы. Перелетные птицы. Сбивались в стаи, обучая молодняк перед долгим полетом на зимовку в южные страны. Деревья, особенно фруктовые: жерделы, тутовник, лыча, зимовки постепенно меняли зеленый наряд на желтовато-красный. Паутина, серебристыми нитями вилась в воздухе, гонимая теплым ветром и отчаянно налипала на одежду и лицо. Кони мерно чеканили шаг и ми вторило эхо еще немноголюдных улиц.

- Суздалев! - впервые за последнее время Билый обратился к односуму по фамилии. Графу понравилось, вспомнил годы учёбы в училище - А ты никогда не задумывался, сколько красоты и тайн хранит в себе золотая осень!? Ведь здесь, на Кубани, она особенна хороша!

- Оставь, Микола - ответил нехотя Иван. Он был поглощен своими мыслями и не хотелось затевать каких либо разговоров.

- Полноте, граф - не унимался казак - Золотая осень - время обновления, если хочешь. Время осмысления себя самого. Да просто время чтобы чувствовать!

- Что это за сентиментальность, друже!? - удивился Суздалев - Сейчас во мне лишь одно чувство - предсьоящей дороги.

Эх, Ваня, какой скучный ты порой бываешь. Нет в тебе полета мысли.

- Этот недостаток ты компенсируешь- отшутился граф - Паришь вон с самого раннего утра, будто крылья выросли за спиной.

- Так время года такое!

- Какое "такое"? - передразнил Суздалев.

- А ты вот послушай - с философскими нотками в голосе сказал Билый -

Люблю я золотую осень И запах шелестящих листьев. Жор щуки у речного плеса И рифмы сокровенных мыслей.

Люблю смотреть как тяжелеет Лоза от гроздей винограда Как солнечный подсолнух спеет Там за плетнем у палисада.

Как наливаясь терпким соком Айва под солнцем золотится И яблоня к траве высокой Под тяжестью плодов клонится.

Люблю как темно-красным цветом Вино домашнее играет С горячим ароматом лета И душу с телом согревает.

Люблю уютно на веранде Расположиться с пледом в кресле. Глоток вина, согреться ради Негромко петь казачьи песни.

Рыжеволосая шалунья Со мною примостится рядом Любимая моя молчунья Меня согреет теплым взглядом.

Мы можем с ней сидеть часами И просто так молчать в обнимку. Стряхну озябшими руками С прически рыжей паутинку.

Люблю я осень золотую Любовь взаимна и сердечна. И я уже по ней тоскую Тоска мне грустью душу лечит.

- Вот те раз! - удивился граф - Не помню, чтобы душу ты грустью лечил. Пострелять или шашкой рубануть, то да. И настроение у тебя сразу поднималось. А вот грусть, Микола, явно не твоё.

- Да ладно тебе! Ты в суть смотри, в образы.

- Сам написал?

- Угу.

- Замечательно! С каждым разом ты меня все больше удивляешь, Николай Иванович. Определенно тебе нужно сесть за сборник стихов.

- Будет тебе. Какой там сборник! Сам видишь, что времени на это нет.

- А за книжку денег платят немало - влез в разговор Прохор - Знакомец один столичный рассказывал. Так вот.

- А-а - отмахнулся Билый от слов старика, будтотот назойливой мухи - Что я, Лермонтов что ли!?

- Да хоть и не Михаил Юрьевич, но все же!

- Пустое, Ваня.

Друзья за разговором не заметили , как вышли к базару. Арба стояла рядом со входом.

— Здоровэнькы булы, Васылю! — приветствовал станичника Микола. — Давно чекаэш?

— Слава Богу, дядько Мыкола, — ответил фельдшер. — Та ни, трохы, тильки.

— Здравствуйте, господин фельшар, — вторил Прохор. — Вона, как вы меня сработали. Даже сегодня самовар в руках держал.

Суздалев лишь обозначил кивком головы свое приветствие. Василь также сдержанно ответил, и посмотрел в сторону Прохора:

— Какой я тебе господин! — возмутился Василь. — Скоро господ совсем не будет. «Господин». Придумают же. А с рукой осторожнее нужно. Стукнешь и поминай как звали. Второй раз уже просто повязкой не отделаешься.

— А что? — заволновался Прохор.

— Ничто, — передразнил его фельдшер. — Чик и пальца нэма.

— Да ну вас, — отмахнулся старик. — Скажет тоже «нэма». На мне, как на собаке! На третий день заживет, раз сразу не откусили. Это прирастить сложно, а...

— Хватит вам спорить, — остановил словесную перепалку Билый. — Василь, уговор в силе?

— Дядько Мыкола, вы же знаете.

— Знаю, Василь. Еще раз убедиться хочу. Тогда берешь в арбу Прохора и мы кое- какие вещи тебе перегрузим.

— Только не дуже много, господин подъесаул. Тьфу...дядько Микола, — негромко чертыхнулся фельдшер. — А то у меня своего добра тоже с гаком.

— И спирт есть? — спросил Прохор, потянув громко воздух носом. — Мне чтоб заживало! Не подумайте ничего такого! — Старик хлопал глазами и на всякий случай открестился.

— Есть, — с прищуром ответил Василь. — Только не про твою честь, хитрый дед.

— Да мне без надобности, — пошел на попятную старик. — Я так, для порядку спросил. Проверял! — Быстро нашелся старик. — Все же знают: первое лекарство, а у вас вдруг и нэма.

— Ты. Дед, для порядку, вон вещи перегружай, и чтоб укладывал их как следует, — распорядился Василь. — А все остальное не твоего ума дело.

— А вы серьезный, — оценивающе сказал граф. — Не подступишься.

— Служба обязывает, — незамедлительно ответил фельдшер и с легким презрением в глазах, не ускользнувшим от взгляда графа, добавил. — В бирюльки играть не приучен.

Билый, заметив состояние графа, слегка повел головой, мол оставь, не лезь на рожон. Суздалев замолчал, переключившись на Прохора:

— И как ты сумку укладываешь?! Дурья голова! — задело графское самолюбие. Нашла, как говорят, коса на камень. Фамильярности терпеть не мог Суздалев, а тут на те вам, какой- то фельдшер, без роду-без племени дерзить решается. И кому?! Графу Суздалеву! Пред кем склоняют головы в дворянском собрании Санкт-Петербурга даже некоторые именитые фамилии! Но развивать тему и отвечать этому зарвавшемуся казачишке, не было желания, и чтобы выпустить, что называется, пар, граф отвязался на своем слуге:

— Что смотришь, старик?! Или русских слов не понимаешь!? Разом к маменьке отправлю, да еще и накажу ей, чтобы выпороли.

Сказал он таким тоном, что Прохор оторопел.

— Дык я... — только и смог вымолвить.

— «Дык я», — передразнил его граф. — Сказали тебе, укладывать в ряд, чтобы все лежало в порядке.

Старик засопел, притыкая вещи поплотнее друг к другу и ворча себе негромко под нос:

— За что выпороть то. За заботу и хлопоты? Разве ж можно так со стариком. Я же пять десятков...верой и правдой.

Билый внимательно глянул на своего односума. Тот намеренно отвел взгляд. Микола качнул головой, пытаясь понять настроение графа. Суздалев отошел на пару шагов. Вынул из кармана мундира, нового, по заказу сшитого, портсигар. Фамильный, с инкрустацией каменьями драгоценными по рисунку змейки, белым золотом выгравированному. Достал папиросу. Дунул в нее. Вышло коряво, резко. Табак весь с папиросы вылетел. Достал вторую. Стукнул о ноготь. Вышло снова не ахти как. Концом, в котором табак, стукнул. Тонкая бумага лопнула, табак рассыпался. Нервно отряхнул рукав мундира. Выдохнул. Достал третью папиросу закурил. Затянулся глубоко. В три затяжки скурил. Достал еще одну, запалил. Сделал затяжку. Вроде отпустило. Успокоился понемногу.

Билый не стал влезать. Знал, что односуму успокоиться нужно. Натура такая — ранимая, вспыхивает быстро, но и отходит быстро, да и с Василем нужно было детали обговорить, чтобы все ладно вышло.

— Та усе добре будэ, дядько Мыкола, — отвечал Василь, слушая указания Билого.

— В тебе сомнений нет, станичник, — заверил Микола. — А вот за стариком глаз да глаз нужен.

— Не сомневайтесь, господин подъесаул, пригляжу. У меня не забалует. Вы меня знаете.

— Ты ж, вроде против слова «господин». Да и речи твои какие- то заковыристые, если не сказать больше. Не замечал я за тобой этого раньше.

— Так то, дядько Мыкола, я за иных господ балакал. Шо людей в частном услужении держат. Сродни графу вашему. За вас разговора нэма. По службе положено, старшего по чину называть. Сами знаете.

— Так я ж тебе говорил, что не офицер я уже. Урядником в гарнизон еду. Вину, которой не было, заглаживать.

— Тю, ваше благородие, вам в урядниках ходить до первого подвига. А там снова подъесаула вернут, а то, глядишь и повыше чином поздравят. Дело такое.

— Ладно, Василь, Бог не выдаст, свинья не съест. Шибко не торопись. Лошади отдых давай чаще. То один ехал. Теперь вдвоем, да и груз какой-никакой.

— Управим, дядько Мыкола. Усе добре будэ. Только мне в Эриванской нужды останавливаться нэма. Прохора этого высажу у станицы, а сам дале поеду. Сроки поджимают.

— Добре. Делай, как знаешь. Прохор, — Билый повернулся к старику. Тот укладывал свою сумку, с которой не расставался на базаре, когда покупали коней, рядом с собой в арбу.

— Да, Николай Иванович!

— Василя чтобы слушал и... — Билый строго взглянул на старика. — Никакой, слышишь, никакой самодеятельности!

— Да я что, разе не понимаю!? Оно ведь как... — начал было разглагольствовать слуга.

— Прохор, давай без лишних фраз, — прервал его Микола. — Это Кавказ. И если ты еще не понял, что это значит, я скажу. Запиши в голове. Здесь под каждым кустом может притаиться опасность. Человек лихой или зверь дикий. Порой человек лютея зверя будет. Посему господину фельдшеру подчинение беспрекословное.

— Слушаюсь! — вдруг приосанился старик, даже рукой козырнул. Вспомнил, видимо годы службы своей солдатской.

Суздалев молча наблюдал за этой сценой. Не лез с наставлениями. «Казаки здесь, на Кавказе, у себя дома. Им виднее. Да и достаточно того, что Микола Прохора наставляет. Тут еще я влезу.» Билый заметив взгляд односума, подмигнул ему, понимающе. Суздалев пожал плечами. Мол все хорошо.

— Ну что, братцы, — сказал Билый. — Давайте прощаться. С Божией помощью вам добраться. Как и говорил, Василь, не торопись. Как доедете до Эриванской старика высадишь, там сам дойдет. А, Прохор?!

— Что?! А?! — переспросил старик.

— Доброе утро, говорю, — засмеялся Билый и вместе с ним улыбнулись, глядя на удивленное лицо слуги, Суздалев и Василь.

— А. Конечно, господин казак! — Прохор вспомнил, о чем говорил Микола. — Доставлю вещи в целости и сохранности.

— Ты сам доберись без происшествий, — сказал, молчавший до сих пор Суздалев. — Ты мне еще нужен, старик.

Прохор, услышав слова графа, замолчал. Голос дрогнул, глаза стали влажными. Возникла неловкая пауза.

— В путь, братцы, — прервал паузу Билый. — Ни к чему эти сантименты. Идите короткой дорогой, Василь, та что напрямки выводит. А мы с графом «подковой» к станице поскачем. Покажу ему красоты Присуда.

— До встречи, Прохор, — заботливо сказал Суздалев.

Прохор снял картуз и поклонился графу. Затем перекрестился на новый лад, троеперстно и уселся в арбу.

— Подвинься, старик, — по- деловому сказал Василь, усаживаясь поудобнее.

— Места всем хватит, — отозвался Прохор. — Я тебя, господин фельшар, не стесню.

— Да уж, знамо, не стеснишь, — усмехнулся Василь, натягивая повод. — Бывайте здравы, — крикнул Василь и хлестнул лошадь. Та дернулась с места и резво пошла рысью, отбивая копытами дробь по асфальту.

Билый перекрестил удаляющуюся арбу с Василем и Прохором. Сам осенил себя крестным знамением: «Помоги, Господи»

Суздалев молча качнул головой из стороны в сторону.

— А как ты хотел, Ваня? — Микола понял немой намек друга и многозначительно ответил. — Кавказ. Свобода. Люди другие.

— Ты ж тоже казак, Микола, — продолжил граф. — Но с тобой иначе.

— Ваня, мы с тобой друзяки. Из одного казана кашу ели. А для Василя ты всего лишь еще один иногородний.

— То, что я с другого города, не дает право ему так говорить со мной.

— Иногородний, Ваня, по-нашему, по-казачьи есть человек иного рода. То есть рожденный не казаком. Посему и отношение такое.

— И что, когда прибудем в гарнизон и если попаду в какой ни будь казачий батальон, то со мной также обращаться будут? — граф слегка завелся.

— Это иное, односум, — спокойно ответил Билый, затягивая ремни седла на животе своего коня.

— Иное, — повторил Суздалев, следуя примеру друга, также поправив ремни у своего коня.

— Не журысь, ваше сиятельство, — весело крикнул Микола, впрыгивая махом в седло. — Все перемелется, мука будет. А в общем, казаки — народ осторожный. Как себя покажешь, так и примут.

— «Покажешь», — пробурчал граф, вставляя ногу в стремя и усаживаясь в седло. — Добраться сначала нужно до цели, а там и показывать.

— Доберемся, Ваня! С Божией помощью доберемся!

— Надеешься, Микола?

— Нет, ваше сиятельство! Верю! — казак слегка стукнул пятками по заду коня и произнес. — Вперед, мой верный Феникс.

— Феникс, значит? — с интересом спросил Суздалев — Когда успел? Впрочем, понятно. А Феникс — это со смыслом? Или так?

— Со смыслом, Ваня. Непременно, — отозвался казак, отпуская повод. — У меня редко что без смысла.

— Значит возрождение к новой жизни, так? — поняв намек друга спросил граф.

— Вроде того, — крикнул Микола, пуская коня рысью.

— Тогда мой будет «Успех», — догоняя друга, ответил Суздалев. — Чтобы всегда нам сопутствовал.

Билый засмеялся открыто, по-детски и пришпорил коня. Граф не отставал. Копыта коней весело постукивали по асфальтной дороге, ведущей к окраине города. Несколько, гуляющих под солнечным зонтиком, дам обернулись и посмотрели вслед бравым всадникам одетым один в черкеску, другой в мундир унтер-офицера. Одна даже помахала белым платочком. Но зря. Всадников вела совсем другая цель. Скоро черта города с его ухоженными, по большей части, асфальтированными улицами закончилась, уступив место безграничным просторам предгорной степи. Началась совсем другая дорога, в пыли которой кони оставляли четкие сакмы, неся своих седоков к выбранной ими цели.

Глава 12. Игра.

— Так вы, стало быть, господин фельшар, односельчанин Николая Иваныча? — версты три ехали молча. Василь думал о своем. Прохору же не терпелось поговорить. Разные у человека занятия случаются. Кто до лошадей охоч, кто к оружию страсть имеет. Слуга же графа Суздалева, бывший солдат Императорской Армии, Прохор, слабость имел к болтологии. «Язык, что помело», — смеялись над ним бабы в имении Суздалевых. А Прохор принимал это за комплимент и при случае, пользовался своим умением бесцеремонно.

— Дед, я тебе не господин! — задумчиво произнес Василь. — Ты вот иногородний и много чего не понимаешь. Нет у нас сел. Ста-ни-цы! Понял? Это у вас в России деревни да села. У казаков отродясь такого не бывало. Хутора, да станицы. От тюркского слова «стан» — поселение.

— Да как же это, милок, в России?! — удивился Прохор. — А вы разе не в России живете?!

— Мы на Кубани, дед! Земля Присуда!

— Вот те раз. Слова какие запутанные. Присуд. Это вроде как вас судил кто?

— Тьфу ты, гамсел, — незлобно ругнулся Василь. — Хохол и тот знает, а ты не в зуб ногой?!

— Так ты поясни, милок, опосля будешь плеваться то.

— А шо тебе объяснять, що ты мало дитя?

— А вдруг антирес имею. Вона граф мой в станицу к вам пожаловать желание имеет. А я должен , куда поедет! С кем дело будет иметь! Мне потом наставления ему перед дорогой давать! Понимаешь, мил человек? — Старик величественно погрозил небу забинтованным пальцем.

-«По-жааа-ловать», — передразнил казак. — У нас хохлов полно. На кой нам еще гамселы нужны?

— Гам...кто? — переспросил Прохор.

— Гамсел или если хош, бисови души, — с усмешкой сказал Василь и продекларировал короткий стишок. — Гамсел, а гамсел?! Привязан до ясэл! Яслы усохлы, Уси гамсэлы сдохлы.

— Стало быть, ругательное слово, обидное?

— Да это как хош, так и воспринимай.

— Злой ты, господин фельшар. Графа привязать к яслям! Тьфу! Сквернословишь много. Нельзя так. — буркнул Прохор — Не выйдет у нас с тобой разговору в пути. А я думал по маленькой тяпнем, споем. Я вот прихватил с собой.

Старик похлопал по своей сумке.

— Стишок ты совсем не понял, — вздохнув, сказал казак. Потом задумчиво добавил, принимая мысль. — А может, и понял.

Прохор искоса посмотрел на него.

— Ладно, не журись. По маленькой, дед выпью, по большому, накажут. На службе я и в дороге не пью. Здесь земли дикие, народец порой лихой ходит. Пить в пути — значит себя губить. А лясы точить дед, что в бирюльки играть — пустое занятие.

— Все как- то ты непонятными словами говоришь, казак. Запутать хочешь! Как колдун какой-то!

— Да куда уж вам, русским нас казаков понять. У нас все разное и язык и традиции и история. Да много в чем разнимся.

— А вы, казаки, стало быть не русские что ль? — упрямо спрашивал Прохор. Глаза его ошалело подмигивали. Сдвинул картуз на затылок, вытер испарину.

— Тююю, — протянул Василь. — Какие мы русские?! Мы есть народ! Казаки! В нас тюркской крови больше чем славянской.

— О как. Кажись, понял я! Это ты оттого злой такой, что басурманская кровь в тебе присутствие имеет? — спросил Прохор. И дед на всякий случай перекрестился. В дороге. Одни. А вдруг с ним самый настоящий чертяка сидит. Ишь речи то какие срамные и непонятные.

— Сам ты, басурманин! — выпалил Василь. — Я в Господа верю.

— А словами басурманскими говоришь! — укоризненно воскликнул старик.

— Так у нас, казаков, в той же балачке тюркизмов полно. Смотри, к примеру атаман, казак, арба, бахча, каюк, кавун, гарбуз, чобот, майдан, тютюн, контуш.

— Ногу сломать можно о ваши эти тюрки...тьфу, — с досадой сказал Прохор. — Вот этот самый контуш, что такое есть?

— Контуш дед, то же самое что и кабардинка.

— Объяснил, что еще непонятнее стало.

— Если проще, то верхняя одежда, вроде кафтана.

— Ааа, — протянул старик.

— Шо «ааа»?! Кафтан тоже тюркское слово. Вот и выходит, дед, что мы с вами, русскими, народ разный. Хотя и русский — это принадлежность к государству, подданство Российской Империи, а не национальность. Об этом еще Царь сказал.

— С русским значит разный, а с черкесом, как это... А вот — куняк?! — весьма довольный собой воскликнул старик.

— Кунак! — поправил Василь. — В детстве я застал лишь одного своего прадеда и двух бабушек. Никто из них не говорил черкес, а только ыдэгэиць.

— Ыды... — попробовал повторить Прохор, но не смог выговорить этого слова.

— Все, старик, заканчивай из пустое в порожнее, — отрезал Василь. — Нужно лошади дать отдохнуть. Вон, гляди, заросли ивняка. Стало быть водоем какой ни будь рядом. Ива у воды растет. Там и устроим короткий привал.

Василь направил кобылу прямиком к ивняку. Та, будто почуяв воду, пошла резво так, что арба то и дело подпрыгивала на кочках.

— Тпру, окаянная! — прикрикнул Василь, натянув вожжи. — Кишки вытряхнула все!

И действительно, из-за зарослей ивняка показалось крохотное озерцо, больше похожее на пруд. Василь спрыгнул на землю и не распрягая лошадь, пустил ее напиться. Вслед за Василем и Прохор проворно слез с арбы. Снял сапоги и опустил затекшие, потные ноги в воду.

— Дал бы кобыле сначала напиться! — крикнул Василь. — Разит от твоих ног, сдохнуть можно.

— Животина она не чует, — отозвался старик. — А мне благодать. Сам попробуй.

— Успеется, — махнув рукой, буркнул Василь.

— А что, фельшар, — с хитрецой в голосе спросил Прохор. Ногам стало легче и в нем вновь родилось желание принять на грудь. Ведь свобода, графа рядом нет. — Не желаешь ли по маленькой, для настроению?!

— Я же тебе сказал ясно — служба.

— Скучно с тобой. Давай хотя бы в картишки перекинемся? Все веселее отдыхать будет.

Василь подумал. Все одно не отстанет. Так хоть меньше говорить будет.

— Грэць с тобой, старик. Давай сыграем. Только я неплохо играю, скажу сразу. Так что готовь что поставить можешь.

— Это по-нашему, — оживился Прохор. Годы жизни с графом Суздалевым и коротание долгих зимних вечеров с его маменькой, престарелой графиней за игрой в карты, принесли свои результаты. Старик совсем недурно играл и, если не поддавался специально Суздалеву или его матушке, мог выиграть приличную сумму. Что, однако, он и делал, играя на «антирес» с бабами в имении графов.

Прохор вытащил потертую колоду и раздал карты.

— Для началу просто для антиресу, — лукаво произнес старик.

— Вскрывай, «антирес», — засмеялся Василь, показывая свои карты. У Прохора было на два очка меньше.

— Сдавай, — Василь поддался азарту. Второй раз улыбнулась удача казаку. «Жаль, впустую», — подумал Василь.

— Что ставишь? — спросил он, когда Прохор раздал карты третий раз.

— Есть у меня вещица одна, — подумав, ответил старик и, покопавшись в своей сумке, вытащил из нее курительную трубку.

— Откуда чубук у тебя? — спросил казак. Трубка ему понравилась. Резная, лаком покрытая.

— Трубка это, для курения. Граф мой, Иван Матвеевич с похода привез, в подарок. А я не курю. Вот и ношу с собой для случая. А сам то что ставить будешь?

— Эх, — выдохнул Василь и сунул руку в сапог. — Вот, сгодится?

В руках у него был небольшой нож, в кожаных, отделанных медью, ножнах.

— Сойдет. В аккурат, — ответил старик. В глазах зажглись алчные огоньки. Уже представил, как кладет нож этот в свой карман. Раздал третий раз карты. Медленно раздавал, посматривая на казака.

— Вскрывай, — сказал Василь, поднимая свои карты. В голосе звучали недобрые нотки.

— Извольте, господин фельшар, — старик раскрыл свои карты, сияя как новый пятак.

— Тьфу, хай тебэ грэць, — выругался фельдшер. — Нож похерил впустую.

— Оно дело такое, господин казак, — пространно сказал слуга. — Где- то потерял. Где- то нашел.

Василю не понравился тон старика. Он крепко схватил его за руку:

— Если сжульничал, пеняй на себя!

— Да как можно, господин казак! Все по чест... — взмолился старик, но не договорил. Василь крепко зажал ему рот ладонью и пригнул его голову к земле. Приставил указательный палец к своим губам, мол тихо. Прохор послушно закивал головой. Недалеко послышался топот копыт. Кони летели, судя по всему галопом. Значит всадники торопились.

«Не по наши ли души?!» — пронеслось в голове у казака.

Тревога была ложной. Примерно в полуверсте от озерца, на полном ходу прошли пять всадников. Шли галопом, один за другим. Лишь пыль клубилась следом. Мгновение и нет всадников. Растворились в дрожащем, от солнечного тепла, воздухе.

— Абреки, — сказал Василь, убирая руку с губ Прохора.

— Кто? — удивленно спросил старик.

— Убийцы и воры. Вот кто. О них и говорил дядько Микола, — пояснил фельдшер и добавил, глядя как Прохор торопливо укладывает выигранный им у Василя нож, в сумку. — Ох смотри, старик! Не дай Бог, сжульничал.

— Да упаси Боже, госпо...мил человек! Я разве не понимаю!

— Все, привал окончен. Дальше ехать нужно, — скомандовал Василь, выводя лошадь на дорогу. — Садись в арбу, старик. Сейчас быстрее пойдем.

Прохор торопливо влез на седлушку арбы и прижал к себе сумку. Уж очень ему нож понравился. И ничего страшного, что пришлось подложить незаметно карту. Казак так и не заметил.

***

В шум горного ручья вливался голос певчих птиц. Вся эта природная симфония заглушала голоса двух человек, сидящих на плоском осколке скалы. Недалеко дымился костер, над которым висел небольшой казан. В нем, медленно пуская пузырьки, млела шурпа. Один из абреков, разрезал оставшуюся тушу, барашка на куски, посыпал их солью и развешивал тут же на ветвях кустарника. Чуть поодаль еще несколько человек чистили ружья.

— Слушай, Бетар, — строго сказал, по-чеченски, один из тех абреков, что сидели на камне. Он был старше своего собеседника. — Если так пойдет дальше, за нас возьмутся казаки.

— Пусть возьмутся! Что мне какие -то казаки?! — возмутился тот, кого звали Бетар.

— Успокойся! -повелительно сказал старший — Нельзя действовать наугад.

— Я не трус! И беру то, что хочу! — размахивая руками произнес Бетар. — И убью любого, кто встанет на пути. К тому же кровник у меня в той станице. Забыл!?

— Аллах не разрешает действовать так, как ты поступаешь, — продолжал старший.

— Аллах говорит, неверный — это собака. Поступай с ним как с собакой.

— Аллах не позволяет грабить и убивать женщин и детей. Убей неверного в честном бою. Так говорит Аллах! Так и кровнику отомстить нужно! Но по чести!

— Если следовать только тому, что говорит Аллах, нужно разогнать наш лагерь и сидеть по домам у юбок наших женщин!

— Успокойся, Бетар, — спокойным голосом сказал старший. — Я также, как и ты горю желанием убивать неверных, что ходят по нашей земле. И каждый из этих тридцати джигитов, не задумываясь отдадут жизнь за свободу нашей Родины. Но для того, чтобы наше дело увенчалось успехом, нужно перестать совершать бессмысленные набеги. Нужен надежный план и тогда...

— Что говоришь! — перебил Бетар. — План. Пока будет план, неверные разобьют нас.

— Послушай, Бетар, — старший взял его за руку. — Ты смелый воин. Но смелости одной мало. Ненависть не должна затмить разум. Иначе гибель неизбежна.

— Хорошо! — согласился наконец Бетар. — Прислушаюсь к тебе. Ты старший. Что предлагаешь?

— Смотри, — сказал старший из этих двоих, чертя на песке палкой. — Это станица.

Глава 13. Станица Эриванская.

Ехали молча.

Конь Билого на полкорпуса впереди. Горы стали ближе, но их прохлады не чувствовалось. Над редкими перелесками, рассыпанными по склонам гор, мелкими точками мелькали два орла. Вот один из них, сложив крылья, камнем упал вниз, и тут же взмыл в небесную высь, держа в клюве добычу.

— Заяц, — догадался Микола. — А, односум?

Граф безучастно посмотрел вдаль, махнул рукой

— Не все ли равно? Хоть енот!

Билый качнул головой в стороны: «Зажурывся его сиятельство».

— Ты мне лучше скажи, когда до воды доедем! — с недовольными нотками в голосе произнес граф, щупая походную фляжку, закрепленную на седле. Почти пустая. Раздумал пить. — Едем который час, как в пекле.

— Что- то ты раскис, Ванюша, — усмехнулся казак, подбоченившись. — Не узнаю бравого графа Суздалева, крушившего турецкие батареи, что те картонные домики.

Суздалев посмотрел на друга. Задумался. Потрепал своего коня по гриве.

— Так то, любезный Николай Иванович, на войне. А здесь степи с оврагами и до гор едешь, а они не приближаются, а все дальше уходят. Да и дороги — пыль одна сплошная. Меня уже тоска заела! Имение за глоток холодного шампанского.

— Отвык ты, Ваня, от жизни полевой. — Казак покачал головой. — Когда уже из тебя икра выйдет, да шампанское твое. Принимай действительность какова она есть!

— Ты прав, конечно, — не хотя признал правоту товарища Иван, буркая и зыркая сычом. — Привыкну! Но не сразу. Заново приспосабливаться нужно к этим условиям. Про икру — зря... Зря напомнил! Теперь захотелось.

— Как дитя малое, ей Богу! Да ты не журысь, односум, — подбодрил друга казак. — Мне тоже дорога дается не без труда.

— Ой ли, ваше благородие, — съязвил граф. Его не много подпускало. — Тебе? Кто у себя дома? И с трудом?! Да в жизни не поверю.

— Так я ж из того же теста, что и ты, Ваня. Да и поносила нас с тобой судьба за последнее время. То стены бетонные острога, то льды северные. Просто здесь условия другие.

— Ну, порой декорации сменить не повредит, — отозвался Суздалев.

— Хватит Ваня, нам с тобой такие декорации развешивать. Мне вот это все, — Билый показал рукой на раскинувшийся пред ними ландшафт. — Роднее всего и ни на какие льды со снегами менять не буду.

— Так и мне за ненадобностью, Микола, — поддакнул граф. — У меня имение, да и дом в столице. Благодать.

— Каждому по делам...

— Только службу никто не отменял, — усмехнулся граф.

— Вот именно. Чуешь? — Казак мотнул вперед головой, указывая направление.

Суздалев вопросительно глянул на друга. Микола поймал его взгляд:

— Я о том, друже, что с полверсты, там впереди, речушка бежит. Коней напоим и отдых им дадим. Заработали.

— А ты как речку увидел? — удивился Иван. — Вроде нет там ничего!

— Это, Ваня, сродни тому, как ты в имении своем знаешь, где какой стул стоит и, где тебе завтрак накроют.

— Молодец, друг мой, — отозвался граф. — Ковырнул ты меня. В расчете. Пока. А при случаи, я уж тебе всё припомню!

— Вот и ладно. Нравится мне, когда ты в бодрости и остер на язык. Надеюсь, что не глубоко ковырнул? — Микола подмигнул односуму. — Стреляться не будем?

— Не страшно, — ответил Суздалев, махнув рукой. — Ты ж по-дружески.

— Нет, дорогой, — серьезно заметил казак. Граф слегка напрягся, рука дрогнув, поползла к кобуре. — Не по-дружески, но по-братски.

Секундная пауза и оба путника от души рассмеялись, глядя друг на друга.

— Ну вот, хоть настроение тебе разбавил, — заметил Микола. — А реку с далека заметить не трудно. Научу.

Через минуту до слуха донеслось приятное журчание горной речушки.

С коней сошли разом. Пустили отдохнуть. Жадно втягивали чистую, прохладную воду четвероногие спутники, громко выдыхая воздух из легких, фыркая губами.

Микола с Иваном сами припали к живительной влаге. Напились вволю. Заполнили походные сосуды, сделанные из тыкв, фляги. Билый снял папаху, перекрестился. Взглянул жадно на приближающуюся горную гряду, посмотрел в прозрачное, темно-голубое небо:

— Благодать Божия!

— Ну, тебе лучше знать, — сказал граф и неожиданно спросил. — Долго еще?

— С Божией помощью осилим, Ваня. А сколько еще, только Он знает.

Суздалев хмыкнул. Но не ответил.

Кони после водопоя пошли мелкой рысью.

— Душно, скучно, уныло, — потянувшись в седле произнес неторопливо Суздалев. — Кавказ!

Билый с усмешкой взглянул на него:

— Ну, затянул снова свою волынку.

— Да я так, для порядку, — нашелся граф. — Не обращай внимание.

— Знаю я твое «для порядку»! Небось уже пожалел, что со мной поехал? Ни шампанского, ни барышень, ни-че-го, к чему твоя душа привыкла. А, Вань?

— Ну, ты скажешь, — куда то в пустоту ответил граф, понимая, что казак в чем то прав. Действительно та привычная среда, к которой за последнее время вновь привык граф, осталась там, в Санкт-Петербурге. И даже столица Кубанской области — Екатеринодар — не принес ожидаемого облегчения для графской, избалованной роскошью, души. О женском обществе даже и не думал. И сравнить нельзя со столичными барышнями, титулованными особами, среди которых граф Суздалев Иван Матвеевич имел постоянный и решительный успех. А что ждет его, потомка одного из влиятельных дворянских столичных родов в этой глухомани?! «В этой станице Эриванской, где одно название чего стоит?! Будет ли там хоть какая- то отрада его, истосковавшейся по празднику, графской душе? Чем встретит этот полудикий народ — казаки? Нет! Быстрей в гарнизон! Скорее встать в строй и хоть пушечными выстрелами по этим горцам, развлечь себя.»

— О чем задумался, друже? — голос односума прозвучал довольно громко. — Или замечтался о столичной барышне? Синичкину вспомнил?

— Типун тебе на язык, с этой Синичкиной! Да, Микола, совсем недурно было бы оказаться сейчас в офицерском собрании или же на балу, которые регулярно устраивали по осени Толстые.— Граф вздохнул. — Всё веселье пропускаю.

— Вы, ваше сиятельство, запамятовали, — шутливо отозвался казак. — В офицерское собрание нам вход закрыт, по крайней мере, пока. А бал... Бал я тебе обещаю. Правда не в том виде, к которому ты привык. Дойдем до станицы будет тебе и женское общество, и танцы с чихирем.

— А шампанское? Холодненькое? Для души. Чтобы пела!

— Вот заладил, — засмеялся Билый. — Тебя таким вином молодым угостят, что забудешь про свое шампанское. И вообще, хватит уже тоску нагонять. Ты, как те фен и бора.

— Это что еще за невидаль такая? — удивился граф.

— Это ветра местные, Ваня, — поучительно ответил казак. — Первый теплый и сухой, второй холодный и сильный.

— Как в той поговорке, что Прохор мой повторять любит, — заметил Суздалев.

— Это в какой же?

— Чем дальше в лес, тем меньше света.

— Это ты к чему, Ваня?

— К тому, что чем дальше от Екатеринодара и ближе к твоей этой Эриванской, тем больше непонятного.

— Это с первого взгляда, ваше сиятельство, — подмигнул Микола — Познакомишься с Кавказом, уезжать не захочешь. Посмотри красоты какие, Ваня!

Билый обвел рукой вокруг.

— Пока чувствую только, как глотаю дорожную пыль. Кажется, везде уже. Ладно, друже. Красивые виды. В этом с тобой не поспоришь, Микола. Действительно завораживает.

— Где ты еще встретишь сразу и степи и предгорья и горы?! Весь Северный Кавказ есть чудо природы. Озера что тот изумруд. Реки, будто кристальные. Ледники, горы, водопады, леса. А воздух! Закрой глаза и вдохни глубже. Всеми легкими.

Суздалев последовал совету друга. Закрыл глаза и втянул с силой воздух ноздрями.

— Чувствуешь?

— Ну да, — выдыхая ответил граф. — Чистый воздух. Особенный.

— Да его пить можно! — восхищенно ответил казак. — В столице разве найдешь такой?! По последним данным ученых, на Кавказе встречаются свыше шести тысяч видов растений и деревьев, тогда как на остальной территории Империи их всего около четырех тысяч.

— Все, сдаюсь, сдаюсь. — Суздалев шутливо поднял руки вверх. — С тобой разве поспоришь? Каждый кулик свое болото хвалит. Про имение под Воронежем рассказать?

Друзья посмотрели друг на друга и рассмеялись. Громко, искренне. Эхо гулко оттолкнулось от подступивших, еще невысоких, горных хребтов и откатилось назад. Из ближайших кустов рододендрона в испуге выскочил корсак и шарахнулся, тявкнув в сторону.

— Фиу-фить, — присвистнул Билый. Корсак, поджав хвост понесся вдоль речушки, оглядываясь временами назад. Отбежав на безопасное расстояние, зверь остановился, высунув язык.

— Киууу, — раздалось сверху и в тот же момент словно молния пронзила воздух. Горный орел камнем упал с небес и впился острыми когтями в добычу, рассекая темно-оранжевую шкуру корсака.

— Ух ты, — только и смог удивленно сказать Суздалев, пораженный увиденным.

— Угу, — промычал в ответ Микола. — Красиво.

— И дико. Слушай, Микола, — спросил неожиданно граф. — Как думаешь, Прохор с Василием далеко отстали?

Билый посмотрел на солнце, затем пристально вгляделся в, оставшуюся позади степь, будто хотел увидеть вдали арбу, на которой ехали Василь с Прохором и неторопливо ответил:

— Думаю, что примерно на пол дня отстали.

— Пол дня? — переспросил Суздалев.

— Они вдвоем на одной лошади, еще и арба с грузом. Да и привал сделают. Вот и выходит, что отстали.

Суздалев задумался. Мысли повернулись к старику-слуге. Как он? Хоть и крепок еще, но все же путь не близкий. Растрясет! Да и Микола говорил, что абреки часто шастают, а они луди лихие.

— Что задумался, односум?

— О Прохоре мысли.

— Не журысь. Он с Василем. Тот в обиду не даст.

— Твои бы слова да Богу в уши, Микола.

— Говорю, значит уверен в этом! — твердо сказал Билый.

— Надеюсь.

— Ты верь, Ваня. Вера города берет. — Микола перекинул повод через голову Феникса и потрепал его по гриве. Конь потряс головой и негромко заржал. — Отдых закончен, ваше сиятельство, идем дальше.

С этими словами казак впрыгнул в седло, уселся удобнее. Подмигнул графу. Тот обнял своего коня, коснулся губами влажного, темного носа и также ловко впрыгнул в седло:

— Что, Успех, вперед, к успеху!

Оба всадника пустили коней рысью и помчались дальше, оставляя за собой облачко коричневато-желтой пыли. Солнце перевалило зенит, медленно сползая в сторону горизонта. Речушка, чье течение шло поначалу параллельно пыльному шляху, повернула свое течение круто вправо и скрылась между нагромождением осколков скалы. Неподалеку показались невысокие горы, покрытые сплошь лиственными деревьями. Среди этих гор выделялась одна, издали похожая на горб верблюда.

— Шизе, — крикнул Билый, указывая рукой вперед.

— Что, прости? — спросил Суздалев.

— Гора Шизе, — ответил казак. — А рядом с ней станица Эриванская.

— Понял, — отозвался Иван. — Гору вижу, а вот станицу...

— Не спеши, увидишь. Сейчас за тот перелесок свернем и откроется во всей своей красе.

— А что за название такое Шизе?

— Шы зы с адыгского означает одинокий конь, Ваня, — охотно ответил Билый. — Видишь, гора одиноко возвышается среди других невысоких вершин, глядит на своих друзей, что сгуртовались в Кавказский Хребет. Видишь две лысинки на горе?

— Угу. Тоже что- то покрытое тайной веков?

— Эти залысины — орел и волк — слуги адыгского князя, который послал их вдогонку за мятежной дочерью, которая сбежала со своим возлюбленным. Им пришлось прыгнуть вниз, а слуги так и остались на горе, не выполнив приказа князя.

— Ясно, — сказал граф. — Красиво рассказываешь, Микола. Как сказка.

— Орел — это древний символ, встречается у горцев и южных народов. Орел — это как солнце на восходе. Вокруг станицы много дольменов и курганов, что говорит в пользу того, что в этих местах жили люди еще до переселения казаков.

— Киууу, — раздалось из поднебесья. Микола запрокинул голову, придерживая папаху. Небольшой точкой парил в вышине горный орел.

— А вот и сама станица, — произнес казак, выводя своего коня на центральную улицу.

Несмотря на предвечернее время, улица была пустынна. Лишь худоба: коровы с телятами томно передвигались по большой лужайке на въезде в станицу. Мимо прошел небольшой табун лошадей. В глубине дворов перекликались куры с петухами. Невысокие, чисто выбеленные хаты, крытые, как водится, чаканом и соломой, были окружены или штакетником или плетнем. В садах и огородах зеленели, краснели и желтели различные фрукты и овощи. Станица утопала в зелени деревьев. В воздухе висел приятных запах, идущий от кабыци. На ней запаривался вечерний корм для птицы и худобы.

— Здорово живете! — раздался приятный молодой женский голос.

Микола с Суздалевым обернулись. У плетня хаты напротив стояла казачка лет тридцати. Каштановые волосы, прибранные в толстую косу, отливали в солнечных лучах. Глаза, цвета спелой вишни оценивающе смотрели на непрошенных гостей. Казачка была одета в летнюю парочку, голову прикрывал легкий платок в тон юбки. Кофта, застегнутая плотно на крючки, аккуратно подчеркивала высокую, налитую грудь. Ровные, белые зубы виднелись через приоткрытые, пухлые губы. Суздалев, залюбовавшись красотой женщины, словно окаменел. Никогда ему еще не приходилось видеть такой истинной природной красоты.

— Слава Богу, дывчына! — ответил Билый, сдвинув папаху набекрень. — Здоровэнькы булы.

— И вам слава Богу! — задорно отозвалась казачка.

— А где станица-то? Не видно никого, — спросил Микола.

— Та як же ж, не бачите. Козакы на сборах, а у станыцы тильки подпарубки з малыми, тай диды с казачкамы, — бодро отозвалась казачка.

— Так уж все и на сборах?

— Та ни. Тильки те шо першой и другой очереди. А вам шо за дило?

— Ух ты, какая боевая!? — усмехнулся Билый. Суздалев молча глядел на красавицу, не смея произнести слова.

— Тай у нас в Эриванской уси таки.

— А вы сама кто будете?

— Галю я. Рева.

Билый, услышав фамилию казачки, кашлянул, на секунду задумался. Может у Димитрия все же родственники какие имелись? И вслух спросил:

— А не родня ли вам Ревы с Мартанской?

— Та ни. За родню с Мартанской не слыхалы.

Билый с легким сожалением вздохнул. Надежда растаяла, как дым.

— А не подскажете, Галю, где хата Егора Кравца?

— Кравэць? Та по вулице дальше пойдете, пьятая хата справу. Тильки хозяина нэма. Вин на сборах.

— Ну кто -то же в хате есть? — подмигнул Микола казачке.

— Жинка его, та чадуни. Та вы ежайтэ, поспрашайтэ.

— Спасы Хрыстос, Галю Рева. Пьятая справа?

— Так.

Микола направил коня в сторону хаты, на которую указала казачка. Суздалев же, будто завороженный смотрел на красавицу, не слыша и не видя ничего. Казачка, заметив на себе взгляд чужака, засмеялась и бросила в руки графа яблоко. Тот неловко попытался поймать, но пропустил и яблоко попало ему в лоб. Отчего казачка прыснула от смеха. Ее пышная грудь вздымалась от каждого вздоха.

— Ваня! — громко позвал Микола. — Догоняй.

— Что? Что ты сказал? — опомнившись переспросил граф.

— Что, заворожила тебя казачка, ваше сиятельство? — спросил Билый, смеясь, когда Иван поравнялся с ним.

Суздалев ничего не ответил. Еще раз оглянулся назад. Но казачки уже не было у плетня.

Глава 14. Сказка.

Хата где жил Егор Кравэць, муж двоюродной сестры Миколы Билого, располагалась почти с краю станицы. После свадьбы станичное правление выделило Егору землю для постройки хаты и под баз. Деляна досталась у границы небольшой рощицы, у подножия горы. В короткое время Егор со станичниками очистили деляну от деревьев и поставили добротную хату.

Кони ступали мягко, оставляя нечеткие сакмы на дороге. Вдоль палисадников хат, тянулись ровные плетни. То тут, то там на них красовались глиняные глэчики, вывешенные для просушки. По краям дороги у самых плетней, жерделы сгибали свои ветви под сочными желто-оранжевыми плодами. Раины, как сказочные великаны тянули верхушки ветвей к небу. Мальвы раскинули свои широкие листья, подставляя солнечным лучам разноцветные налитые бутоны, в которых копошились, нагруженные пыльцой бджелы*. Пивэнь*, гордо вскинув голову, зорко наблюдал за тем, что происходит вокруг. Рядом с ним копошились, разгребая землю, квочки* с желтыми и черными, похожими на комочки, курчами*. То и дело цуцыки подбегали к воротам и незлобно посылали вслед чужакам свое непременное «гав-гав».

Микола, согнув в колене правую ногу, лихо перекинул ее через седло. Сдвинул папаху на бок, подпер рукой бок. Суздалев подметил те перемены, что произошли с односумом, как только они въехали в станицу. В глазах казака светилась неподдельная радость. Словно в родную станицу попал. То негромко насвистывал, то песню какую- то, только ему известную, под нос мурлыкал. Сам же граф ехал молчал. Странное чувство овладело им. Ловил себя на мысли, что видел эту казачку всего лишь мгновение, но запала она ему в душу крепко. Она была совершенно не похожа на тех столичных, избалованных сладкой жизнью девиц. Занятых лишь балами и нарядами. Суздалев старался не показывать свои внутренние переживания. Но разве от друга скроешь это?! Острый взгляд пластуна без особого труда определял то, чем на данный момент было занято сознание односума.

— Что, Ваня, Галю с головы не уходит? — хитро улыбнувшись спросил Микола.

— Скажешь тоже! Что я девок не видал!

— Так-то девок, — хмыкнул Билый, — А это казачка. Про них я тебе и говорил, увидишь — не забудешь. Ну, а , если понравится... — Сделал многозначительный жест, показывая, как и кого надо засылать сватом.

Суздалев хмыкнул и отвернулся. Мол пустое, вздор это. Жениться! Нет уж. Не родилась и родится! Хотя казачка запала в душу сразу. Поразила спокойная самоуверенность. Словно с равным себя вела и нисколько перед столичным господином не терялась. Да, что там, словно сам на приеме побывал. «А формы какие...» — подумал Иван, вспоминая, как легкий ситец обтягивает тугое тело девушки.

— Здесь верти головой, не верти, а сюжет на лицо, — добавил казак. — Да ты не журысь. Гарна дивчына. Казачка. Таких больше нигде нет.

— Так уж и нет? — усмехнулся Иван.

— Нет, — категоричным тоном ответил Микола.

— Как думаешь, Микола. Она замужем? — неожиданно спросил Суздалев.

Казак не удержался и звонко рассмеялся. Так, что слезу вышиб. Обтерся папахой.

— Ууу, ваше сиятельство, — отозвался шутливо Билый. — Як тий кавун у узвар попал.

— Это по- вашему петух в суп? — переспросил граф. Он уже почти всё понимал! Так ему казалось.

— Нет, Ваня, — засмеялся казак. — Это по -вашему арбуз в компот.

— Да ну тебя. Я его серьезно спрашиваю, а он мне про компот.

Микола снова искренне рассмеялся. Настроение было прекрасным. Да и душевное расположение друга, занятого мыслями о казачке, настраивало на благостный лад. И он сжалился:

— Не замужем, Ваня, — утвердительно сказал Билый.

— Это как ты так определил? Домыслы? Предположения? Чуйка? Не томи! Тебе же она не знакома или я ошибаюсь?

— Ну ты еще ревновать начни, — усмехнулся Микола и подсказал подтрунивая. — За револьвер схватись!

— Не хочешь отвечать и не надо, — в голосе графа послышались нотки легкой обиды. — Подумаешь!

— Не журысь, Ваня. Говорю же не замужем. Уж поверь. Замужняя не будет с незнакомым балакать. Но замужем она была, судя по возрасту. Скорее вдовая казачка.

Суздалев неожиданно для самого себя улыбнулся. Приосанился, распрямляя спину. Закрутил ус, лихо подмигивая из-под фуражки. Билый заметил это, но ничего не сказал. Понял душевное состояние друга. Для это был совершенно иной тип женщин. Это все равно, как после надоевших круассанов с кофе, хочется домашнего хлеба с кружкой парного молока.

— Ох, гляди, ваше сиятельство, — многозначительно сказал казак и подмигнул односуму.

— Разберемся, — ответил граф, рубанув рукой.

— Стратег, — Микола подавил смешок. — Дров не наломай, а то оглоблей огребешь на раз.

— Это кто посмеет? — насупился граф.

— Так, Галя и посмеет. Даже спрашивать не будет. А вот и хата Егора, судя по всему, — сказал Билый, указывая на новый плетень, которым был огорожен палисадник. — Моя хата с краю, я станицу сберегаю.

— Что? — удивленно спросил граф.

— Да так, — отмахнулся Микола. — Был у нас в станице казак. Любил поговорку эту повторять. Пока...

Суздалев понял, что дальше вопросы задавать не стоит. Не простая, видать тема для Миколы. Повернулся граф в сторону хаты, куда Билый указывал.

Сквозь кусты дикого винограда был виден участок двора, кабыця, на которой стоял чугунный чавун. У кабыци в аккуратном порядке были сложены кырпычи и кизяк, для топки. До слуха донеслась негромкая песня:

Ой, ты знав на шо мэнэ брав:

Я нэ вмию жаты, наймы мини холобуду

Я буду лэжаты!

Згодувала мэнэ маты, тай намулэвала,

Дала мэни счастя долю шоб я панувала!

Не высокого роста казачка доставала журавлем из копаня полную цэбэрку воды.

— Здоровэнькы булы, — крикнул Микола, глядя через плетень.

Песня вмиг стихла. Казачка обернулась, поправляя летний платок на голове.

— Слава Богу, — откликнулась женщина. — А шо вы есть? Як ни станишные?

— Тюю, — продолжил Билый. — Пелагея, разве ж нэ прызнала?

Казачка хлопнула руками по бокам:

— Братику! Микола! — радостно воскликнула она. — А я бачу та ни разумею шось за людыны до менэ прийшлы.

Пелагея наскоро отерла руки рушником и пустилась навстречу гостям. Как водится, троекратно поцеловались с Миколой. Суздалеву Пелагея лишь руку подала. Тот по этикету хотел было прильнуть к ней губами, но казачка одернула руку:

— Шось ото удумалы? Не гоже. Грех это.

— Не журысь сестрица. Цэ Иван. Односум мий, — сказал Микола. — Вин чоловик столичный, йому наши традиции не знайомы.

— Я учусь! — отозвался граф, скидывая небрежно руку к фуражке. — И со временем научусь понимать ваш народ, обычаи и язык.

— Да уж бачу, шо не знайомы, — отозвалась Пелагея. Воспитание в казачьих станицах запрещало замужним казачкам любезничать с незнакомцами.

— Не торопись, Ваня, — пояснил Билый. — В станице своя специфика. Привыкнешь.

— К такому разве привыкнуть можно? — с легким чувством юмора спросил граф.

— Все можно, Ваня. Человек на то Богом и создан, чтобы превозмочь невозможное.

— Та шось вы як не родные! Коников на баз заводытэ, сами заходьтэ, — хлопотала Пелагея. — Скильки ж ми, братыку, не бычилы друг друга!?

— Та з свята и нэ бачилы, — ответил Микола, подумав о том, что действительно, с того момента, как сестра двоюродная замуж вышла, так и не виделись они толком. — Лет пять минуло с гаком. А, Пелагея?

— Та не кажи, Микола. Времечко идэ.

— Чадунек не бачу, — сказал Микола, подумав о племянниках.

— Та воны полеглы уже. Малы ще. Почивать ранехонько лягают.

— А Егор, стало быть на сборах? — спросил Билый, когда, умывшись с дороги, они с Суздалевым сидели за широким столом в саду у кабыци. Пелагея быстро собрала на стол. Достала из погреба бочковых огурцов, помидор, соленого кавуна. Запотевшая четверть горилки, заткнутая кукурузным початком, красовалась в середине стола. Потчевала хозяйка гостей борщом со сметаной.

— Так есть. На завтра повертаются. Празнык у станыци. Чихырь Иваныч прийде.

— Кто? — недоумевая спросил граф. Ложка с красным наваристым борщем замерла в воздухе, так и не дойдя до рта.

Пелагея прыснула в кулак. Микола заботливо ленивую муху отогнал от ложки друга.

— Чихирь Иванович, Ваня, это праздник молодого вина. Широко празднуется в станицах после сбора урожая.

— Ааа, — протянул Суздалев. — Вино — это хорошо.

— Пейтэ, йишьтэ, — хлопотала хозяйка. — Опосля балакать будьмо.

Микола разлил горилку по пиндюркам. Подняли тост за хозяйку и за то, чтобы мир в хате был. Выпили. Приятным теплом обожгла горилка нутро. В голове отозвалась. Ароматный борщ с цыбулей да салом соленым пришелся в аккурат. Истосковались путники по еде домашней. Еще налили, за хозяина выпили. Суздалев не заметил, как кисаю борща умял. От добавки не отказался. Сам себе удивился, что аппетит отменный. Да и казалось не ел ничего вкуснее. А его, графа, удивить закусками знатными было трудно.

— А ты как хотел, Ваня? — заметив состояние друга сказал Микола. — Свежий воздух, все с огорода да база, все свое. Сила природы. Вот и вкусно.

Разлили по третьей. За родителей тост подняли.

— Як там тетка с Иваном Михалычем? — спросила Пелагея.

Билый ответил не сразу. Замолчал. А что сказать сестре? Как из дома уехал службу в царском конвое проходить, а по воле случая сначала в каземат занесло, а потом и на край земли. Не поймет.

— Все слава Богу, сестрица, — ответил уклончиво. — Твоими молитвами.

— Ну и слава Богу, — отозвалась Пелагея. Незаметно вечер коснулся своим темным покрывалом станицу. Пелагея зажгла лыхтарь.

— Каганэць треба новый вставить, — пролепетала заботливо.

— Что вставить? — спросил Суздалев.

— Свечку, — улыбнулся Микол.а — А лыхтарь, сам видишь — фонарь.

— Понятно, — ответил граф. — Я, кстати, так и понял! Хотел просто удостовериться.

Хмель и семейная обстановка брали свое. Напряжение, присутствующее внутри весь путь до станицы, исчезло. Усталость легкой волной накрывала с головой.

— Я вам у хате постелю приготовлю, — сказала Пелагея, видя как граф начинал клевать носом.

— Нет! — сказал, как отрезал Микола. — На сеновале заночуем. Не гоже без хозяина в хате нам.

— Тогда с Богом вам. Ангела на сон, — произнесла Пелагея — Ходыте на сеновал. Я приберу.

Микола с Суздалевым поднялись на ноги. Граф слегка качнулся, но устоял. Не сколько от хмеля, сколько от долгого пребывания в седле. Билый пошел в сторону сеновала, Иван последовал за ним.

— Дробына на базу стоить, — крикнула им вслед Пелагея.

Суздалев хмыкнул, развел руки в стороны и вопросительно посмотрел на Миколу.

— Лестница, Ваня.

— Ей, Богу, Микола — так и понял!

Секунда молчания и вдвоем рассмеялись односумы. Пелагея, наблюдая со стороны, улыбнулась и покачала головой. Собрала посуду и скрылась в хате, притворив за собой дверь.

— Какой запах свежий, — заметил Суздалев, когда они с Миколой улеглись на стог сена под навесом.

Билый посмотрел на односума, перевел взгляд на заглядывающие, через проемы в досках навеса, звезды. Попытался найти Стожары и Чумачий шлях.

— Эх, Ваня, — вздохнув сказал Микола. — Знал бы ты какое ароматное сено косят у нас. Разнотравье. В детстве ляжешь на стог, а над тобой бездна звездная. Аромат трав, скошенных нос щекочет. А сено такое мягкое, лучше всякой перины.

— Так оно, вроде должно быть везде одинаковым, — заметил граф. — Сухая трава она и есть сухая. Вот ты, сказочник!

— Не скажи, односум. Имеется разница. А особенно нам, малым нравилось, когда дед Трохим рядом пристроится и сказки свои нам сказывает. Про казака Сиромаху. Одну до сих пор помню, хоть и минуло уж лет тридцать. Рассказать? Раз уж я — сказочник, — усмехнулся казак.

— Угу, — безучастно отозвался Суздалев. — Как раз на сон...

Его мыслями вновь завладела казачка Галю. Старался не концентрироваться на ней, но ее образ вновь и вновь всплывал перед глазами. Не любил граф народное творчество, но на сказку согласился чтобы отвлечься от навязчивых мыслей:

— Давай свою сказку. Не томи!

— Ну слушай.

Во времена оные стародавние и в дни наши, добро со злом всегда бок о бок идут. То добро побеждает, но бывает и зло верх одерживает. Чтобы любовь и добро силу имели, дает Господь нам воинов своих Христовых. Но и зло не дремлет. Посылает в мир наш злыдней своих, что пакости творят людям, вред несут и погибель лютую.

Поселился на краю Дикого Поля, где пески зыбучие да болота топкие Кирдык. Злыдень каких поискать. Был Кирдык этот не стар не молод, не высок не низок. Худющий, как ивняк на плетне. Волосы на голове редкие да длинные, цвета тины болотной. Борода козлиная до земли свисает. Кирдык ею следы заметает. Ликом черен, уши ослиные, а глаза, что у того козла, желтые и зрачки узкие. Увидишь такого ночью — от страха дрожь проберет.

Владел Кирдык посохом заветным, из ветки векового дуба выструганным. И в посохе этом сила была. С его помощью Кирдык в животных превращаться мог. В корсака, в бирюка и в медведя.

И стал Кирдык по станицам ночью ходить и пакостить, казакам вредить, баз ворошить да разорение устраивать. То на худобу — коров да телят малых — порчу-болячку наведет. Корсаком в курятник проберется и кур подавит. То бирюком обернется да овчу или ягненка зарежет. В медведя превратится и корову задерет. А то целый табун коней умыкнет и в пески зыбучие утащит.

Надоело казакам, что худоба да кони пропадают. Решили они на Кирдыка вентирь устроить. Но как ни старались, никак не выходило злыдня этого поймать. Хитер был Кирдык. Сколько раз казакам удавалось его окружить. Вот он, вяжи веревками. Но Кирдык посохом своим о землю шмяк и в корсака превратится, а там поминай как звали. Только хвост красно-рыжий по степи мелькает. И к жилищу его казаки не ходили — далече было до края Дикого Поля. Степи широкие, курганы в них высокие. Не каждому одолеть этот путь. А жил Кирдык в дупле дуба векового. Вокруг дуба того, с одной стороны пески зыбучие, с другой болота топкие. Кто сунется, погибель свою найдет.

Собрали казаки Круг, как по традиции водится. Решали на Кругу как Кирдыка победить. Жил в станице дед Трохим. Седой как лунь. Сколько лет деду было, никто не знал, да он и сам не помнил. Слушал дед казаков на Кругу, слушал. Кто что говорит да предлагает. Поднял шапку свою, слово у Атамана прося. Притихли казаки, уважая деда. Молвил Трохим:

— Батько — Атаман, братья казаки. Я долго думал, кумекал что как. Выходит, что без помощи не одолеть нам Кирдыка этого. Стало быть, казака Сиромаху покликать есть нужда. Одному ему по силам злыдня воевать.

С одобрением встретил Круг слова деда. Зашумели казаки:

— Прав деда!

— Сиромаху покликать!

— Он с Ногаем живо разобрался.

Атаман руку поднял:

— Решено. Сиромаху звать на помощь.

Сиромаху долго уговаривать не нужно. Всегда рад за народ казачий грудью встать, живота не пожалеть. Оседлал коня своего. Звезды в гриве его поправил. Булаву свою за кушак заткнул и прискакал к месту назначенному. Казаки с надеждой на него глядят. А дед Трохим совет на дорогу дает:

— Ты, братец, запоминай. За Кирдыка того я еще от прадеда своего слыхал. Живет он в дубе на краю Дикого Поля. Вокруг дуба того пески зыбучие да болота топкие. Коварен злыдень этот, хитер. Посох у него имеется. С помощью посоха того в зверей превращаться может. Обежит вокруг дуба, посохом о землю стук — в корсака превратится. Еще раз обежит, два раза посохом стукнет — бирюком станет. В последний раз обежит вокруг дуба своего, три раза стукнет посохом — и на тебе медведь пред тобой стоит.

Сиромаха слушает, каждому слову внимает. Дедов у казаков завсегда уважали, к словам их прислушивались.

— Но есть и слабое место у Кирдыка — продолжает дед Трохим — Три раза только может он в зверя превратиться. А как перестанет быть медведем, так снова свой облик примет. Вот тогда его и ловить нужно. Самое сложное — зверей, в которых он превращается, победить.

Выслушал казак Сиромаха слова деда Трохима. Поклонился ему. Сел на коня своего и взмыл на нем в воздух. Дед Трохим перекрестил воина. Полетел Сиромаха над степями широкими, курганами высокими. Летит конь верный, грива по ветру развевается, звезды в ней светом небесным блещут. Сиромаха булаву свою из-за кушака вытащил, в руке крепко сжал. Звезды на булаве серебром отливают, в ряд встали, что в Чумачем Шляхе. Дорогу Сиромахе указывают. Долго ли коротко, увидел Сиромаха вдалеке внизу дуб высоченный — жилище Кирдыка. Направил коня своего к дубу. Стал конь снижаться. И опустился на землю у топкого болота, что вокруг дуба раскинулось. Копытами конь бьет, из ноздрей пар выдыхает. Огляделся Сиромаха. Все как дед Трохим сказывал. Справа болото, слева пески зыбучие. По середине дуб стоит старый, ветви от времени высохли, скрючились. К дубу тому никак не перебраться.

— Делать нечего, — думает Сиромаха. — Кирдыка воевать нужно. А там как Господь управит.

— Эй! Кирдык! Выходи, злыдень! — крикнул Сиромаха громко. Да так громко, что заходило болото ходуном и пескам зыбучим волны песчаные пробежали. Задрожал дуб и из дупла его Кирдык высунулся. Спрыгнул на землю. Глаза козлиные щурит, ушами ослиными перебирает, бородой трясет.

— Кто таков? — голосом скрипучим спрашивает.

— Я казак Сиромаха! — крикнул снова воин. — Тебя воевать пришел.

— Хе-хе-хе! — засмеялся Кирдык. — За столько лет никто не решился ко мне пожаловать, боязно, видать было. А ты, стало быть меня победить решил? Хе-хе-хе!

— Много зла ты в станица натворил. Пакостил без разбору. Хворобу наводил. Базы станичников разорял. Худобу изводил. Пора ответ держать за козни свои.

— Что ж, это можно. Ты воин знатный, но и я не лыком шит. Поглядим чья возьмет — отвечает Кирдык, а сам тем временем вокруг дуба побежал и посохом о землю хрясь.

Глядит Сиромаха, а уже не Кирдык, а корсак у дуба. Крепко сжал казак булаву свою в правой руке. А корсак оскалился и прямиком к Сиромахе поскакал, прям по болоту. Бежит корсак и пасть свою шире разевает. Хочет Сиромаху за руку цапнуть в которой он булаву держит. Совсем уже близко корсак. Зубами щелкает. Изловчился Сиромаха, отвел руку с булавой вправо. Корсак прыгнул, чтобы за руку укусить казака. Но Сиромаха изловчился и перебросив булаву в левую руку, ударил наотмашь зверя по голове. Завизжал корсак. Отлетел к дубу от удара казачьего. Превратился снова в Кирдыка. Глаза из желтых, от злости красными стали. Волосы на голове дыбом встали:

— А как тебе такой подарочек? — крикнул Кирдык. Обежал вокруг дуба, два раза посохом о землю стукнул. Глядит Сиромаха — вместо Кирдыка бирюк стоит матерый. Глазищами ворочает, из пасти оскаленной слюна стекает. Зарычал громко бирюк, задними лапами оттолкнулся и прыгнул вперед и оказался у ног коня Сиромахи. Не ожидал Сиромаха, такого поворота. Хотел было булаву свою поднять, но видит, не успевает. Нужно что то другое придумать. Но конь Сиромахи помог. Мгновенно встал на задние ноги и передними со всей силы по хребту бирюка стукнул. Захрустели кости у бирюка. Завыл он громко и протяжно. А конь Сиромахи развернулся и задними ногами бирюка в грудь тыкнул. Да так сильно, что отлетел бирюк к дубу и прям в дупло угодил.

Похлопал Сиромаха друга своего верного по шее. Потрепал его гриву. Зазвенели звезды в гриве колокольцами серебряными.

— Что, казак, думаешь победил меня!? Рано радуешься!

Смотрит Сиромаха, а Кирдык цел и невредим вокруг дуба побежал, остановился и три раза посохом о землю ударил. И вот уже не Кирдык стоит у дуба, а медведь огромный, с коня ростом. Встает медведь на задние лапы, пасть широко разевает.

— Туго придется со зверем таким биться, — подумал Сиромаха. Поднял булаву свою высоко. Смотрит, что за диво. С небес луч белоснежный падает и прямиком на булаву его. Заискрились звезды на булаве. Да так ярко, что свет от них во все стороны разошелся. Ударил свет в глаза медведю, ослепил его. А Сиромаха с силой бросил булаву свою в медведя и в пасть ему булава попала. Задыхаться стал медведь, на землю упал, зарычал. Глядит Сиромаха, а уже не медведь, а Кирдык на земле лежит. Вспомнил казак слова деда Трохима. Вытащил батюг свой длинный, щелкнул им, выбив из рук Кирдыка посох его волшебный. Подтянул батюг к себе с посохом. Еще раз щелкнул батюгом. Захлестнул Кирдыка и тоже к себе подтянул. Связал его крепко, булаву из рта его выдернул. Строго посмотрел на злыдня:

— Что, Кирдык, моя взяла. Потому как добро завсегда зло побеждает.

— Поглядим еще, — закряхтел Кирдык .— Сегодня твоя взяла, завтра я верх одержу.

— Да нет, Кирдык — отвечает Сиромаха — Не будет у тебя завтра. Кончилась власть твоя.

Отвёз Сиромаха Кирдыка в станицу. Собрали казаки Круг. Судили, рядили долго. Одни казаки за то стояли, что Кирдыка в пески зыбучие посадить. Иные высказывались за болота топкие. Чтобы злыдень оттуда вылезть не смог. Спорили без остатка и конца этому спору не было. Тут слово взял дед Трохим, что традиции народа казачьего знал и чтил.

— Есть у нас, казаки, меж станицами, во степу котлубань глубокая. Вода в ней соленая. Нечисть всякая соли боится. Соль их вроде как замораживает, сковывает. Кирдыка посадим в куль и в котлубань. Пущай там на дне, на веки вечные сидит.

Понравилось казакам предложение деда Трохима. Решили Кирдыка по древнему обычаю в куль посадить и в воду. Долго не рассусоливались. Тут же, после Круга посадили Кирдыка в куль и в степь отвезли на арбе. В глубокую котлубань забросили. Опустился куль с Кирдыком на самое дно. Вода соленая злыдня сковала, что те оковы. Недвижим стал Кирдык. В сон вечный окунулся. Зажили казаки по станицам снова в покое и благости. Сиромаха к себе в курень вернулся. Из посоха Кирдыка, что взял себе как трофей, сделал казак жердь крепкую. Сено в стог на ту жердь метал. Пока Кирдыка воевал, на базу работы накопилось. А казаку без хозяйства никак.

— Такая вот сказка, односум, — закончил Микола. — Как тебе?

Ответ не последовал.

— Ваня, спишь что ли? — Билый приподнялся на локте и поглядел на друга. Тот мерно посапывал, подложив руку под голову.

— И зачем так долго рассказывал, — махнул рукой Билый. Повернулся сам на бок и провалился в здоровый и спокойный сон.

А Суздалеву снилась казачка Галю. Красивая, пышнотелая, жаркая и неприступная. Она тянула к нему руки и нежно мурлыкала не понятном языке.

Ваня довольно причмокнул, радостно улыбаясь своему сну.

___________

Глэчики -кувшины

бджелы* — пчелы

Пивэнь* — петух

Квочка - курица

Курса- цыплёнок

Чавун - чугунный или алюминиевый горшок

Кирпичи - сухой навоз в билетах

Кизяк - сухой навоз в тонких "лепешках"

Жерделы - абрикосы

Раины - пирамидальные тополя

Свято - праздник, свадьба

Пиндюрка - небольшая чашка

Кисая - глубокая тарелка

Глава 15. Галю.

Привыкшая к чужому мужскому вниманию, рано овдовевшая казачка Галя усмехнулась краешками губ, и вернулась во двор —яблок в этом году уродилось много, надо было дорезать оставшиеся, да успеть выставить на солнце. Зимой узвар будет пахучий и терпкий, лучший в станице.

Острый нож резал ровными дольками красные и зеленые крепкие бока, и Галя поймала себя на мысли, что продолжает еще думать о всадниках. Не то чтобы чужаки вызвали неподдельный интерес, к тому же один из них казак, каких и в их станице полный гурт. Ее скорее зацепило удивление иногороднего. Казачка снова искривила губы под легкой улыбкой, вспоминая, мужское изумление неподдельное — словно он Деву Марию увидел во всей своей первозданной красе. Дар речи потерял! Будто остолбенел. И глаз не мог отвести, видел бы кто из станичников! Была бы беда. Красавчик бы даже не понял ничего. Не успел бы. Но, может и к лучшему? Что никто не успел заметить интерес иногороднего к вдовей казачке? Привыкшая отстаивать свою честь сама, она бы вряд ли помешала быстрой расправе, заступаясь за чужого. Да и незачем. Зачем в станице лишние разговоры? А девки, да казачки замужние в особенности, в станице на языки острые, да порой ядовитые.

Только Галя снова слегка покраснела, вспоминая утончённый образ всадника, так не вязавшийся с крепкими казаками. Ничего поделать с собой не могла. Даже пах по —другому! Сердце ее по-предательски дернулось. Давно такого не испытывала. Защемило приятно под ложечкой. Думало умерло оно, окоменело. А тут — движение! Может в чужом образе увидела то, что хотела? Нифодея? Мужа своего первого и единственного. Сгинул молодым, даже натешиться друг другом не успели. Хоть бы дитя оставил. Сейчас бы баила сказки ему, нянькалась, все жизнь краше казалась бы. Ничего не успел. В ребенке бы отца видела, а так, лицо Нифодея стиралось в памяти. Помнила, что лишь высоким был, утонченным, всегда на голову выше сверстников. Улыбался часто и усы черные подкручивал.

И утро последнее помнила.

Нож в руке замер, а потом и вовсе в ведро с яблоками упал. Втыкаясь в крутой красный бок. Сок от плода брызнул, застыл капелькой на щеке. Казачка замерла, печально вдаль смотря, ничего не видя перед собой.

— Чего хочешь? — спросил Нифодей, так голову и не положивший в пуховую подушку, продолжая любоваться молодой женой. Засмущал так, что дыхание перехватило. Попросить, что ли звезду с неба? Ночь дивную подарил, в любви искупав с головы до ног. А теперь и звезду в придачу.

— Есть хочу, — робко отозвалась всегда бойкая Галя, а тут, как подменили. Все одеяло на самые глаза натянуть хочет. Наготы своей, при свете утренней зорьки, в маленькое окошко комнатки пробивающийся, засмущалась. А глаза бездонные они такие, будто котлубань глубокая, что утонуть можно.

Тянется Нифодей к лицу ее, а целоваться больше не хочется — опухли губы, отводит.

— Я зараз, — уверенно говорит Нифодей. И сам разволновался. Движения порывистые, непохожие. Говорит с придыханием, а сам ловко с кровати соскальзывает. В одних подштанниках белых. Тело жилистое, темное от загара. Галя глаза отводит и прикрывает — грешно. Казак кошкой скользит к двери. Бесшумно защелку железную вверх поднимает — сердце замирает. Но ничего не лязгает и петли не скрипят — хорошо, что намедни смазал жиром гусиным. Из дальней комнаты раздается заливистый храп отца Нифодия. Внезапно обрывается, стоит сыну только через порог переступить и снова продолжается. Галка от стыда глаза закрывает и все же накрывается одеялом с головой. Услышал? Притворился спящим? Все мысли об этом. Если бы отдельно жили, по-другому думала. А так ночью старалась все в себе держать, да и лишний раз не двинуться, чтобы не дай Бог, звук какой издать. От стыда потом утром выйти в малую хату не вышла бы.

Кажется, Нифодия нет вечность. Но вот, одеяло медленно сползает вниз и Галка видит молодого мужа. Казак радостно скалит зубы. В одной руке полная крынка молока, парного, теплого. В другой полкаравая душистого белого хлеба. Нет ничего вкуснее. Сладкий, свежеиспечённый каравай, сладкое молоко, сладкие поцелуи мужа.

Такой вкус — на всю жизнь запомнила.

До утра не уснули, наслаждаясь источником любви. Казалось, что счастье будет вечным.

А утром, чуть зорька забрезжила, разгоняя темные тучи, как прозвучал сполох. Одинокий выстрел, взбудоражил петухов. Забрехали собаки на разные лады. Сама подскочила Галя, забыв о наготе своей. Опомнилась. Грудь свою пышную, с темными кружками вокруг крупных сосков, одеялом прикрыла. Сердце в пятки ушло, пульс дикой лошадью в виски ударяет. Нифодия, как ветром сдуло с постели. Забасил и отец его, подгоняя сына не в меру взволнованного, бодрого и радостного. В сенях ведро лязгнуло.

Галя только шаль успела накинуть, долго с чириками, от волнения ее охватившего, возилась на ноги одевала, все никак не могла носком попасть. Выскочила на крыльцо, а казаки уже с база коней выводят. Садятся, на ходу приводя окончательно себя в порядок. А мать Нифодия в руки воинов уже по узелку сует — расторопнее и привычнее оказалась, крестя на дорогу.

Ноги словно приросли, чувствует Галя в них окаменение — с места сдвинуться не может. Рот шалью прикрывает. А Нифодию все ни по чем. Смеется, шутки сыплет, довольный. Скалится. Шутит. «В поход идем!» Какие слова говорит — никогда вспомнить не могла потом. Целует, так словно в последний раз. Порывисто к себе прижимает. Галя чувствует запах коня. Мужа. Запоминает на всю жизнь. И уезжают казаки со двора.

Нифодий оборачивается, улыбается, лихо ус подкручивая и подмигивая, машет и сливается с другими станичниками, что длинной колонной тянутся к месту сбора. Тонкий, стройный, как жердина, но жилистый, такого батюгом не перешибить. Блекнет силуэт на фоне остальных, превращаясь в единый целеустремленный монолит людей и коней.

Весь день бегала к забору, выглядывала. Руками штакетник сжимала, так, что пальцы к вечеру не сгибались, корову доить, а пальцы как дерево. Пыль глаза выела, щипая и раздражая покрасневший белок. Думать ни о чем не могла. Дела из рук валились. Сердце тревожно сжималось, до ломоты в груди.

Мать Нифодия рукой махнула, сама по дому управляясь — поняла, ждет молодуха мужа с первого похода. Ждет, не дождется.

И, когда земля загудела. И из пыли седоки первые появились. Галя пытливо в каждого вглядывалась. Только казаки в глаза не смотрели. Словно не замечали ее. Ехали вперед, не задерживаясь.

Не туда смотрела. Выискивала взглядом среди станичников лицо любимого.

Мать первая увидела. И отца, постаревшего сразу на десяток лет, от пыли дорожной белого, и арбу с телом сына. Заголосила.

А Галя тогда и не плакала. Молча ворота открыла, пропуская во двор процессию. В арбу не побоялась посмотреть, где Нифодий лежал, рогожкой накрытой. Смахнула рукой с лица его крупную зеленую муху. С ичиг взгляда не спускала. Думала, чистые какие, а рогожа вся кровью пропиталась. Засохла уже. Как же так?

Ни слова, ни слезинки не проронила до самого конца. А время тянулось. Хоронили и отпевали по традиции. Галя все время, как ни живая ходила, без эмоций. Не верила, что с ней такое произошло. Ведь только свадьбу справили, но недолгой оказалась супружеская жизнь. Мать Нифодия не долго протянула. Сердце горем разорвано. Отошла тихо ко Господу во сне. И батька через месяц, вслед за ней, в небесные станицы, отправился.

Потом годами исправно на могилы ходила. Ухаживала, цветы, да ковыль — вдовью траву, носила. Кресты-голубцы подправляла. Все трое рядом упокоились.

Свыклась с мыслями Галя, с деланиями своими. Но так и не подпустила к себе больше никого. Научилась отшучиваться и вести себя подобающе. Женское в себе давила, на крепкий засов души закрывала. Чтобы не дай Бог, греха не обобраться.

Нож в руке снова яблоко кромсал. Дольки ровными кольцами в ведро веером ложились, Нижние уже и потемнели. Вон, как задумалась — ни ко времени. Ловко получалось орудовать ножом — работа легкая. Поправила платок и улыбнулась.

Снова всадник иногородний вспомнился. Уж больно силуэтом на Нифодия похож был. Да и жесты такие привычные. Улыбка. Взглядом, когда провожала, со спины иногородний Нифодия напоминал.

Сердце тревожно сжалось: «Господи, помоги!»

Глава 16. "Аллаху Акбар"

Небольшая горная речушка мелодично журча, перекатывала небольшие камушки-гладыши, играя серебристыми брызгами в солнечных лучах. Невдалеке, привязанные к наклоненному стволу дерева, в дремотной неге, стояли кони. Некоторые из них, время от времени фыркали губами, встревоженные укусами слепней и мух. Чтобы отогнать назойливых насекомых, кони переступали с ноги на ногу и обмахивали себя хвостами, иной раз попадая ногой или хвостом по рядом стоящему собрату. Тогда уже, в ответ, неслосьнедовольное ржание и все это четвероногое, хвостатое сообщество приходило в движение. Разобравшись меж собой, кони вновь затихали, понуро склоняя головы, до следующей атаки жалящих насекомых. Добрая половина которых живым ковром облепила шкуру освежеванной овцы и брошенные рядом кишки.

Чуть поодаль дымился костер. Набежавший ветерок раздувал, покрывшиеся было седым налетом, угли. Те, вновь набирая силу, окрашивались в ярко-красный цвет. Из большого казана, висевшего над костром, вырывались бульки ароматной шурпы и шипя, падали на раскрасневшиеся угли. Вокруг костра и немного в стороне сидели горцы. Человек двадцать пять-тридцать. Кто чистил ружье, кто точил кинжал. Двое возились возле казана с шурпой. Один из них, помешивая ароматное варево, то и дело пробовал на вкус, зачерпывая из казана деревянной ложкой и приговаривая: «Пах-пах-пах». Другой, время от времени подкидывал в костер мелкие чурки. Отчего густая, наваристая шурпа то закипала вновь, выпуская на поверхность бульки, то замирала, дыша единичными, желтоватыми от навара, пузырьками.

Под сенью горной сосны два горца оживленно говорили. Тот, что постарше, чертил ивовым прутиком на земле знаки. Второй, что был моложе, внимательно следил за движениями товарища и иной раз эмоционально вскидывая руки, комментировал, слегка повышая голос.

— Нельзя так долго ждать! Гяуров нужно всех уничтожить, вместе с их станицей! — очередной раз не выдержал тот, что моложе.

— Бетар, — ровным, твердым голосом отзывался тот, что постарше. — Ты должен понять одно — ненависть — плохой советчик. Чтобы одолеть казаков, тем более в их станице, одной решимости мало.

— Шайтан! Чего еще ждать! Или ты трусишь? — горячился молодой. — Скажи, что испугался?! —Горец бешено вращал глазами, горячась.

Его собеседник, судя по богатой одежде, один из чеченских князьков, старался не поддаваться нападкам и оставаться, на сколько возможно, хладнокровным:

— Иметь холодную голову, не значит трусить. «Побеждай в тишине. Пусть они думают, что ты проигрываешь.» Так говорили наши предки.

Молодой вновь выругался и, хватаясь за рукоять кинжала, крикнул:

— Лучше кинжал в груди, чем честь в грязи! Гордиться славой предков не пристало тому, кто не дорос до их плеча! Так еще говорили наши предки!

Крикнул громко. Эхо отразилось от близких скал и вернулось назад. Кони от неожиданности встрепенулись и заржали. Несколько горцев, что чистили оружие, подняли головы и посмотрели на Бетара.

— Зачем кричишь? — спокойным голосом спросил старший. — Месть, даже кровнику, должна свершаться с холодным сердцем!

— Храбрец умирает лишь раз, а трус каждый день! — вновь крикнул Бетар. Но крик его завяз средь густых зарослей дикой ежевики.

— Остынь, Бетар. Поистине, те удары, что не ломают тебе спину, укрепляют тебя. Нужно дождаться наших джигитов, что пошли на разведку к станице. И тогда примем решение. А пока смотри сюда и запоминай.

Старший вновь стал чертить на земле, указывая Бетару на детали.

— Здесь река, она не глубокая, сможем перейти вброд, — водя прутом по земле, старший продолжил. — Здесь у них вышка, где постоянно дежурит один или максимум два казака. Их убьем в первую очередь. Нужно сделать все тихо, чтобы не успели передать сигнал в станицу.

— А если не получится тихо? — язвительно спросил Бетар.

Старший внимательно посмотрел на товарища:

— Если не выйдет, то нужно будет действовать быстро, чтобы казаки в станице не опередили нас.

— Не опередят! — гордо выпятив вперед грудь, произнес Бетар. — Абрек — это разящая молния. И опомниться не успеют, как к своему Богу отправятся.

Старший посмотрел внимательно на него. Ничего не сказал, покачал слегка головой, сокрушаясь в душе: «Молодой, горячий. Смелость есть, ума нет. Плохо». А вслух сказал, глядя в сторону скал:

— Мужество — это не отсутствие страха, а способность встретить его лицом к лицу, как орел, что не отворачивается от бури.

Бетар посмотрел на своего старшего товарища безучастным взглядом.

— Не грусти о том, что не сбылось, — был ответ на его взгляд. — Настанет время, сбудется.

— Хочу, чтобы сейчас сбылось. Нельзя ждать!

— Бетар, — вновь постарался охладить пыл молодого, старший — Кьве гапур са къакъара твамир*.

— Кьегьалдин хер хурал жеда! — отозвался Бетар.

— Шурпа готова! — раздался возглас горца, возившегося у казана. Абреки радостно зашумели. Аромат, исходивший из казана при варке шурпы, давно сковал их пустые желудки. Хотелось есть. Поэтому, услышав приглашение они быстро побросали свои дела и двинулись к костру.

— Бисмилляхи рахмани рахим, — прозвучала молитва и сложив ладони вместе, абреки коснулись лица. Молча расселись у костра. Каждый достал свою ложку. Ели с одного казана, черпая из него обжигающую, сытную и вкусную жидкость. Дошло дело и до мяса. Казан быстро пустел. Мясо рвали на куски руками, жадно запихивая в рот.

Вдруг послышался стук копыт. Три всадника появились внезапно из расселины скалы.

— Вот и джигиты наши, — спокойно заметил старший.

— С добрыми вестями? — спросил нетерпеливо Бетар, вскакивая.

— С добрыми, — отозвались всадники.

— Садитесь есть сначала, дела потом, — распорядился старший абрек.

Разведчики, прочитав молитву, уселись, скрестив ноги по-турецки и заработали ложками, отправляя в рот шурпу и заедая ее кусками баранины.

— Вести добрые, Бетар, — сказал один из разведчиков, когда они вдоволь наполнили свои желудки едой. — Казаки на сборах. Приедут только через два дня. В станице лишь их женщины, дети и старики.

В глазах Бетара полыхнули огоньки:

— Самое время напасть! Чего ждать!

— Не время, Бетар, — спокойно ответил старший. — Нападем на станицу к утру. Утром крепко и сладко спится. Вот мы и устроим гяурам сон наяву.

— Хорошо, — заключил Бетар. — Пусть будет по- твоему. Может ты и прав.

Старший улыбнулся, оскалив свои белые зубы, цокнул языком и вскочил на ноги. Напевая негромко старинную горскую песню, он сложил руки за спиной и переминая ногами, пустился в пляс. Душа ликовала. Судьба подарила им такой удобный случай, чтобы разорить станицу, пока казаков в ней нет. Три других абрека присоединились к танцу. Остальные ритмично отбивая в ладоши, подпевали незамысловатый горский напев. Голоса звучали все громче и громче. Все больше абреков присоединялись к лезгинке, образуя круг. Все сильнее звучал напев, отражаясь эхом от скал. И вот уже не осталось ни одного абрека, сидящего или стоящего спокойно. Все метались в этой дикой круговерти. Со стороны это было похоже на какой то ритуал. Будто бесы собрались на свой шабаш. Абреки кричали, подпрыгивали в воздух, сжимая меж зубами острые клинки кинжалов, падали на землю, на колени, вновь высоко подпрыгивали, кружась в воздухе. Затем, отвязав коней, вскочили на них и пустили рысью по кругу. Другие образовали круг чуть больше первого. Третьи вихрем мчались по последнему, самому большому кругу, громко гикая. Затем все вместе остановились, сгрудились в кучу, обнялись, закинув руки на плечи друг другу и замерли, читая громко слова молитвы.

«Аллаху акбар!» — пронеслось над горами

«Аллаху акбар!» — вторило эхо.

__________________________________________________

Кьве гапур са къакъара твамир*. — чеч. Два кинжала в одни ножны не вставляй

Кьегьалдин хер хурал жеда! - чеч. Рана у героя будет на груди!

Глава 17. Дед Дорофей.

Солнечный диск, выстрелив в темно-синее небо протуберанцем, залил окрестности оранжевой краской. Цепляясь за вершины гор, он медленно перевалил через дальний перевал и скрылся за скалистой грядой.

Неторопливо горы, лес, реку, станицу окутала вечерняя серость. У дальней хаты, последний раз, перед тем как усесться на насест, прокричал пивень. Псы негромко перелаивались между собой. Постепенно количество их голосов уменьшалось, пока не стихли вовсе. С заливного луга, где травы слаще и сочнее донеслось одиноко ржание кобылицы.

Вдалеке мерцал огонек костра — подпарубки стерегли коней в ночном, сберегая табун от волка. Зверя умного и злого. Хотя был зверь и пострашнее волка, тот что на двух ногах. Черкес. Он, в отличие от волка, был еще довольно хитрым и вероломным. Нападал всегда целым отрядом, так, чтобы наверняка. Но и подпарубки тоже были не лыком шиты. Умели владеть ружьем да кинжалом и могли дать отпор. Конечно, против целого отряда вести бой, шансы у них были небольшие, но уменьшить численность абреков подпарубкам было вполне по силам. Казачат, как впрочем, и самих горцев, воинами воспитывали с детства.

Вечер все больше сгущал краски, расписывая все вокруг в единый темный тон.

У ближайших, к станице Эриванской, плавней, зажегся костерок. Струйка дыма тонкой полоской, плавно изгибаясь поднялась вверх, и подхваченная движением ночного воздуха медленно потекла над зарослями чакана. Меж ними, в аршинах десяти от берега реки, уютно расположилась халабуда. Станичный дед Дорофей, пользуясь тем, что казаки на сборах, собрал малых казачат и еще днем привел их к плавням. Учил уму-разуму, как халабуду сложить, чтобы ни один дождь не промочил. Как в плавнях неслышно передвигаться, чтобы черкеса умело воевать. Как вентирь закинуть правильнее, чтобы рыба в него зашла. Почитай в каждой станице были такие деды, что, отойдя от дел ратных, в силу возраста, видели свое важное предназначение в воспитании малых казачат. В станице, как водится, чужих детей не бывает. Вот и дед Дорофей, добрая душа, любил с казачатами повозиться. Умение свое передать, навыками поделиться, чтобы на пользу пошло, чтобы знали казачата что такое по пластам хамылять да гулебить.

Так и сегодня новому делу обучил дед казачат.

Показал как халабуду с чакана складывать. Добрая вышла халабуда. Крепкая. Спустилась ночь на окрестности, запалил дед Дорофей костер, раздул его. Занялось пламя. Расселись малые казачата вкруг костра. Дед Дорофей казан над костром повесил. Воды налил. Казачата внимательно смотрят, что дед делает. Вот и вода закипела. Взял дед мешочек брезентовый. Оттуда пшено в казан высыпал. Посматривает на казачат, усмехается:

— Кулеша наварим, чадуни, поснедаем опосля.

Загалдели казачата, что те воронята на плетне. А дед им подсказывает, когда и какую чурку в костер подкидывать. Те наперебой, друг у дружки чурки отнимать, чтобы первому в костер бросить.

Дед Дорофей смеется:

— Охолонитесь, неугомонные. Казан опрокинете, сами обожжетесь, да и без трапезы останемся.

Притихли, было малые. Настрогал дед сала мелкими кусками и туда же, в казан. Пыхтит кулеш, бульки пускает. Аромат от казана исходит. Казачата снова оживились. Желудки к спинам прилипли. Почитай с самого утра ничего не ели. Все в трудах и учебе.

— Скоро уже, — по-доброму ворчит дед. — Еще трохи и животы свои набьете.

— Дед, — кричат наперебой казачата. — Расскажи сказку, обещал.

— Ну, коли обещал, то слухайте, — отвечает Дорофей. — В аккурат кулеш подойдет, как до конца сказку вам и расскажу. А про что сказывать то?

— Про Сиромаху! — в один голос кричат казачата.

— Про Сиромаху, — произнес дед утвердительно. Повел головой из стороны в сторону, подкинул щепок в костер, уселся поудобнее. Малые к нему поближе, чтобы слышнее было.

— Дело было так, — начал Дорофей. — После очередного своего ратного подвига, направился казак Сиромаха домой, батьку проведать. «Рання птычка носык прочищае, а пиздня глаза продырае» — вспомнил Сиромаха, как батько его говорил, мол кто рано встает, тому и Бог подает. Подумал-покумекал и не стал ждать утра, решил в степи заночевать, ежели ночь его в пути застанет. Сказано-сделано. Прочитал молитву «Царю Небесный...» Сиромаха, заткнул булаву свою заветную за кушак-пояс, в баул походный сухарей кинул, что казаки ему из своих запасов отсыпали и пустился в путь. Сначала по сакмам шел, что кони братьев-казаков его копытами в пыли оставили. Но вот и сакмы пропали, в сторону ушли. Вскоре надыбал Сиромаха шлях степной, что узкой змейкой вьется. По нему пошел. Идет казак, вроде налегке, а мысли переплетаются, тяжелым камнем на душу оседают. Журба и Турбота на плечах сидят, думы казака путают. Турбота за батьку родного волнением, будто волной накрывает. Журба же все за коня печаль, словно туман, наводит. Никак покоя казаку не дают, с обоих сторон донимают. А в пути без покоя никак. Да и мало ли кто на шляхе встренуться могет. Ладно человек добрый, а то и Лихо какое ни откель выползет. Ему отпор дать, Лиху то. А как дать то, если в мыслях не здесь совсем. Вот и стал гнать от себя Сиромаха мысли, а вместе с ними и Турботу с Журбой. Эти две сестрицы хоть и невидимы, но, в аккурат завсегда рядом ходят. И ежели к человеку причипляються, то не скоро отпустят. Остановился Сиромаха, на небо ясное взглянул, у Господа молитвенно помощи испросил:

— Как Ты, Отец Небесный, управишь. На все воля Твоя! Не оставь батьку моего, хворого и с конем помоги. Аминь.

Сказал так, крестным знамением себя осенил, дальше пошел. Глядь, а ведь легче на душе стало. Будто камень пудовый скинул. Да и Турбота с Журбой боле не донимают. Взглянул казак весело на небо, мол спасибо Тебе, Создатель, полегчало. А в небе облачко белое легкое, на барашка похожее, а рядом с ним лучик солнечный Сиромахе прям в глаз светит. Отзывается небо на молитву сердечную. На душе казака будто арфа ангельская звучит.

И сразу солнце светить будто ярче стало и небо, вроде как более насыщенной синевой отливает. Донеслась до слуха Сиромахи трель переливчатая. Запрокинул голову назад, ищет взглядом птицу чудную. То жайворонок высоко в небе песнь свою завел, крылышками своими в воздухе теребит, заливается. Смотрит казак, душа радуется:

— Мала птаха, а сколько радости в ней. Столько, что радостью своей с другими делится. Вишь как трель на весь степ разносит. Божья тварь, будто Господу славу возносит.

Постоял немного Сиромаха и дальше пошел. Степ пред ним расстилается, что тот ковер, природой тканный. Ковыль седой суховей шелковистыми волнами качает, будто море-окиян разливается. Лазорики — души казачьи, в боях славных за други своя отданных, островками алеют. У горизонта курганы — великаны степные, высятся. На страже степа — воли казачьей стоят. Осмотрелся Сиромаха — лепота! Мысль озарила:

— Ох и потрудился Создатель на славу, когда землю нашу создавал. Ведь дал народу казачьему степ привольный, без конца и краю. А степ наш с душой народной единое целое. Такой же необъятный, древний, сакмами коней битый, кровью воинов литый и как жизнь, вечный.

Идет дальше Сиромаха и взгляд другой и ликом светел стал. Из под ног ящерки да варанчики в стороны разбегаются, меж кустов белой полыни прячутся. Суховей нет-нет, да пронесет со стороны в сторону перекати-поле. Катится оно, гонимое ветрами, на судьбу казака похожее. Куда вынесет, там и пристанет.

Прикрыл Сиромаха рукой глаза от солнечных лучей, ярких, жарких, что с небес обильно степ и все что в нем, согревают. Глядит вдаль, насколько глаз хватает. Приметил в верстах десяти вроде как блеснуло что тонкой полоской. Неужто вода!? Несмотря на то, что выносливость и терпение казаку с детства были даны, а все одно, Жажда мучает, утолить ее требует. «Найди — неслышным голосом шепчет — Сиромаха источник, да водицы испей!»

— А ведь где то и Волга-Матушка здесь бежит из глубины веков. Воды свои несет, рождая ильмени да ерики. Чаканом, да камышом окруженные. Видать то она и есть. Но далековато будет до нее.

Вздохнул казак, что до реки не по пути ему, посмотрел под ноги. Что за чудо. Очиток свои сочные, толстые листья раскрыл. Среди мелких камешков распластался. Помнил Сиромаха с детства, что где очиток там и водица могет быть. Потому как очитку для роста вода нужна.

Наклонился Сиромаха, пальцами своими, что клещами в очиток вцепился и вытянул его из землицы. Корень то у очитка длиннющий, чтобы воду из глубин землицы тянуть. Потрогал казак корень — влажный. Начал руками разгребать землю, темнеть стала землица. Чем глубже, тем темнее. Склонился казак низко, втянул в себя воздух с силой, улыбнулся. Пахнет влагой. Дальше руками роет. Земля уже к рукам прилипать стала. Еще капнул и засочилась влага живительная. Медленно, но верно выход себе из недр земных на свет Божий нашла. Подождал Сиромаха, когда ямка водой наполнится. Полы бешмета приложил, чтобы песок в рот не попал и стал пить. На три глотка небольших воды скопилось, а вроде и напился. Взял очиток и листьями его сочными закусил. Не ахти какая еда, на вкус горьковато-кислая, но насытился казак. Сил прибавилось.

— Слава Тебе, Господи! — произнес Сиромаха, осеняя себя крестным знамением. — И тебе, степ родный спасибо.

Собрал казак камешки, вокруг ямки с водой выложил аккуратно.

— Я жажду утолил, — думает. — А там птица, али зверь какой тоже испить захочет.

Поднялся Сиромаха и дальше пошел. Путь не близкий. Поспешать треба.

Долго ли, коротко ли смеркаться начало. Ярило оранжевым цветом небосвод красит, степ замер, даже суховей стих, не слыхать его. Жайворонок уж давно в гнезде сидит. Ящерки да варанчики на ночь в норки попрятались. Тихо стало так, что тишина та звенеть начала. Вот вдалеке, у курганов, корсак завыл и тут же засмеялся своим тявкающим смехом.

— А может и не корсак то вовсе, а нечисть проснулась, — думает казак. Рука сразу к булаве потянулась. Оглянулся Сиромаха. Темно уж вокруг. Лишь Чумачий шлях звезды свои, будто воинов в строй поставил, да Ай-Сулу, тусклый желтоватый свет на степ бросает. Снова вой повторился. Уже, вроде ближе. Гортанный, будто в копане кто сидит и кричит. Да и вой больше на хрюканье похож.

— Сгинь, нечистый, — проговорил казак. Хотя и не с робкого десятку, а все же жутко стало. Кто знает, что за Лихо по ночам во степу бродит.

— Вон казаки разное говорили, когда у Астрахани стояли, — размышляет Сиромаха. — Что мол в самые жаркие-жаркие дни вдруг на Астрахань наваливается ветер чамра. Если на русский перевесть — это значит рваная шапка. Но это не только ветер, это суховей, каких не бывало. Несущий жар и удушье. Дыхание смертное из преисподней. Подобно наказанию Божьему за грехи. Собирается чамра перед рассветом. Завоет внезапно, закружит бурунами, песком засыплет с пылью. А как он стихнет и наступит полное и молчаливое безветрие, темной и душной ночью вдруг поворачиваются флюгера на башнях крепости астраханской. Сами аггелы их хвостатые крутят-вертят. Случается это только в високосном году, а ночь эта никому не известна. И будто тому, кто услышит в полночь как проскрипит флюгер, будет дюже худо, до погибели. Лучше совсем глухим быть, чем скрип этот слышать.

Прислушался Сиромаха. Вроде не слышно стало воя. Но топот копыт отчетливо донесся до слуха казака. Будто скачет кто. Но не конь. Помельче будет животина то.

— Елени здесь не водятся, — шепчет Сиромаха, размышляя. — А боле и некому то.

А топот все ближе и отчетливее. Вот уже и хриплое, зловонное дыхание зверюги слышно. Видит Сиромаха, свет от Стожар тонким лучиком с небес спускается и прямиком на булаву его падает. Вытащил казак булаву из-за кушака широкого, поднял руку вверх, звездочки на булаве светом серебряным заискрились и свет небесный отражают. Осветила булава степ вокруг Сиромахи на три аршина. И тут тень в сторону метнулась. Успел казак только рыло свиное клыкастое разглядеть. Оторопь взяла. Никак лукавый страх нагнать пытается. Рыло вроде и свиное, а размером то с доброго медведя зверюга будет. Никогда раньше такого не видал. Прислушался казак. Удаляется топот. Да и вой затих. Видать испугалась зверюга света от булавы исходящего. Исчез лучик от Стожар, что на булаву Сиромахи пал. И звездочки на булаве погасли. Перекрестился казак, булаву за пояс-кушак засунул и на всякий случай вокруг обернулся, осмотрелся.

Что за чудо? Никак огонек в версте от него горит!? Или не огонек вовсе, а глаза зверя того? Замотал Сиромаха головой, будто дрему с себя стряхивая. Смотрит снова. Нет. Горит огонек. Не раздумывая на него и пошел. Все ближе подходит казак. Огонек не убегает, а наоборот, приближается. Совсем близко уже. Глядь, а огонек костром оказался. А вокруг него мужики сидят. Семеро. Вышел Сиромаха к ним, поприветствовал:

— Здорово живете.

— Здравствуй, мил человек, — отвечают невпопад. — Говоришь ты как- то не по нашему. Кто ты?

— Сиромаха я, из казаков родом. Домой, к батьке, в Дикое Поле вертаюсь, — отвечает казак.

— Слыхали мы за Дикое Поле то и за казаков слыхали, — говорит один мужик.

— Вот только не видали живьем ни разу, — вторит другой.

— А разве ж казаки народ? — спрашивает третий.

— Народ, народ, — с уверенностью в голосе отвечает Сиромаха. — От тюркских кровей ведущий род свой.

— Так ты стало быть басурманин, что ль? — спрашивает, шамкая самый старший из мужиков.

— Ну почему же из басурман?! — удивился Сиромаха. — Как ни на есть воин Христов. Вот вам крест.

С этими словами Сиромаха осенил себя крестным знамением. Мужики одобрительно закрякали:

— Гляди к ты и вправду веры православной.

— Да уж, басурманин крест на себя не наложит.

— А вы чего здесь сидите? — спросил Сиромаха — Иль в дороге дальней, как и я, да привал решили сделать?

— Ты стало быть не здешний — сказал самый старший — Поселок у нас тут небольшой. С Росеи мы. От барина своего сбегли. Бо мочи не было уже его терпеть.

— Все сбежали? — спросил Сиромаха, указывая рукой на сидящих у костра.

— Это не все. Еще бабы, да малые, да еще мужики. Они в поселке, — мужик указал рукой в темень. — Мы здесь, вроде как в дозоре сидим.

— И кого стережете? — с интересом дознавался у мужиков казак.

— Да вишь, какое дело, милок, — прокряхтел старший из мужиков. — Объявился у нас не так давно оборотень, в девкином обличии. Звать ее Чушка-колода. Бродит она по степям астраханским по ночам в образе вепря. Днем же снова в девку превращается. Нанимается присматривать за ребятишками малыми, а когда одна с ними остается, оборачивается свиньей дикой, убивает детей этих и тут же пожирает их. Сколь не пытались ее споймать, все никак. Хитра дюже. Да и во время погони чушка может превратиться в деревянную колоду. Мы уже и в рощицу нашу Священную ходили, у духов предков своих помощи просили. Все никак

— Так вот оно что! — выдохнул Сиромаха. Мужики насторожились. А самый старший спрашивает:

— И тебе эта Чушка знакома?

— Видел ее, — коротко обронил казак. Мужики зашептались меж собой о чем то, поглядывая изредка на Сиромаху.

— Так вы, говорите, детей пожирает малых? — спрашивает казак.

— Так и есть, — отвечает старший. — И никаким макаром ее не изловить. Хитра да увертлива. А еще и превращаться может быстро то в девку, то в свинью, а то, просто в колоду деревянную. Поди узнай какое обличие она примет. Вот и не могем мы ее выследить. Одно остается, сидеть у костра и ждать, когда объявится. Огня она жуть боится, да и воды чурается.

— Есть у меня мысль одна, как Чушку эту споймать, — продолжил Сиромаха. — Только для начала поведайте мне о рощице вашей.

— Рощица та священная для нас, — говорят мужики. — Духи предков там обитают, потому как могилы их там находятся. С момента, как здесь поселились, так и сносим покойников то в рощицу ту. Батюшки у нас нет, сам понимаешь, так мы сами, мирским чином и детей малых крестим и молодых венчаем и за упокой поминаем. Все там. Есть в рощице той озерцо заветное. Откуда оно по среди степи не знамо. Когда наши деды от барина сбегли, озерцо уже было. Посему и поселок здесь решили основать. У водицы то сподручнее. Сила у рощицы имеется заповедная. От деревьев та сила идет.

— Сила, говоришь? — говорит Сиромаха. — Это нам на руку.

— Так скажи, мил человек, что удумал то?

— Думаю так, — по деловому сказал Сиромаха. — Раз Чушка эта ваша чадунь ест, стало быть нужно на это и ловить.

— Окстись! — чуть было не крикнул во весь голос старший. Мужики тоже зашумели. Недовольны.

— А ну, мужики, тихо! — властным голосом успокоил крикунов казак. — Не договорил я еще. Мы вместо дитя малого запеленаем порося или овечку. Оставим куль этот где ни будь рядом с рощицей священной. Мол зашли в рощицу помолиться, а чадуню забыли. Пусть овча покричит. Девке этой, оборотню, все едино. Не различит крик от детского голоса. А как схватит Чушка куль, так мы ее гуртом и накроем. И до рощицы вашей не далече. Тут же ее и притащим туда.

Выслушали мужики тихо то, что Сиромаха сказал. Долго не думали. Понравился им план казака.

— Ловко ты все обкрутил — говорит старший — Дай Бог, чтобы все вышло так.

— Не журысь, дедунь, — молвит казак. — Бог не выдаст, свинья не съест.

На том и порешили. Спать полегли, оставив самого молодого и зоркого у костра сторожить. А на утро притащили мужики в куле маленькую овечку, спеленовали ее крепко. Дорогу Сиромахе до рощицы указали. Куль с овечкой, как и условились, у рощицы оставили, а сами за деревьями попрятались. Ждут. Овечке то невмоготу лежать связанной, крик подняла. Далеко слышно. Видит Сиромаха, по степу пыльное облако движется и прям к рощице. Насторожился казак. Мужикам знаком показывает, мол вот она — нечисть — к нам движется. Те колья да лопаты в руках крепко сжимают, готовятся. Будто из под земли выросла Чушка. Пыль рассеялась, глядит Сиромаха, девка стоит. Не корявая, а вроде с лица лепа. Да и всем остальным, что девкам иметь должно, не обижена.

— Вот ты какая нечистая, — думает казак. — Обликом ладная, а нутро то сатанинское. Но ничего, Господь поможет одолеть тебя.

Думает, а сам псалом «Живый в помощи вышняго» тихонько шепчет, да на злыдня в девичьем обличии внимательно поглядывает. А та, тоже не зевает. Сграбастала куль с овечкой и бежать. Тут Сиромаха знак мужикам подал и сам из укрытия своего выбежал и к Чушке. Та долго не думая о землю хлобысь и уже не девка, но свинья пред Сиромахой стоит. Клыки что те кинжалы, глаза кровью налитые, размером с доброго телка будет. Не испугался казак, но по спине холодок пробежал. А Чушка клыками землю роет, из ноздрей рыла пар идет черный, рык, что у того медведя. Так и норовит на Сиромаху напасть. Вспомнил Сиромаха о своей булаве заветной, как она его ночью спасла. Выхватил из-за кушака-пояса, вверх поднял. Тут Чушка пасть разинула и прямиком на казака ринулась. Еще мгновение и вонзит Сиромахе клыки свои острые в живот. Но казак изловчился и в сторону шасть. Чушка не думала-не гадала, что так выйдет. Промахнулась и чуток вперед пролетела. А Сиромаха не дожидаясь, когда Чушка на новый заход пойдет, чтобы вновь на него напасть, со всей силы, наотмашь ударил булавой злыдню по рылу. Взвыла Чушка так, что листья на деревьях затряслись. А Сиромаха второй удар нанес, еще сильнее прежнего, по спине горбатой оборотня. Чушка и растянулась где стояла. Тут и мужики подоспели. Хотели злыдню вязать, да не тут то было. Глядят, а перед ними и не свинья уже, а колода — деревяшка обрубленная. Что делать? Опять упустили Чушку. Как ее из колоды вновь в девку возвращать? Но Сиромаха подмигнул мужикам:

— Не журысь, мужики. Есть мысля одна у меня.

С этими словами подошел Сиромаха к колоде, поднял ее и бросил в озерцо, что в рощице было. Вода то и впрямь оказалась чудесной. Колода вмиг в девку снова превратилась. Схватили мужики Чушку за космы длиннющие и потащили к осине, что у самого озерца росла. Чушка упирается, визжит.

— Тащи ее, — кричат мужики друг другу. — Привязывай к осине. Не дай ей снова в свинью превратится.

Как не сопротивлялась Чушка-колода, а сил не хватило. Привязали злыдню мужики ее же волосами к осине крепко-накрепко, так, что та и пошевелиться не могла. А Сиромаха сметнул, что в озерце вода то не простая. Зачерпнул пригоршню своими руками, а руки то у него, что те лещетки, и окатил оборотня водой. Завизжала та визгом поросячьим, дернулась было, да куды там. От воды вмиг колодой стала. Зачерпнул Сиромаха другую пригоршню воды и еще раз окатил колоду. Повылазили с нее ветки осиновые и тут же листьями покрылись, так, что и не различить уж было, где Чушка-колода, а где осина, к которой ее привязали.

— Кончилась сила оборотня — сказал Сиромаха — А рощица эта, темницей для нее будет. Чтобы впредь неповадно было чадунь малых губить.

Поблагодарили мужики казака Сиромаху. На радостях натащили ему съестного в дорогу, полный баул дорожный набили снедью. Попрощались мужики и пошли восвояси в поселок, весть радостную понесли, что нет боле Чушки-колоды. Извел ее казак по имени Сиромаха.

А Сиромахе дальше путь держать треба. Но прежде решил он отдохнуть. Прилег в рощице под деревом и уснул незаметно для себя. И снится ему сон. Будто из озерца, что в рощице девица вышла. Годками малая, не более десяти. Одета чудно. Голова не покрыта. Ликом казачка. Смотрит на Сиромаху и улыбается. Вроде и с озерца вышла, а одежка на ней сухая. Хотел было встать Сиромаха, а дивчинка убегает и смеется задорно. Сиромаха снова к ней руку тянет, а та еще дальше бежит, к самому озерцу. Обернулась, посмотрела на него и плюх в воду.

Сиромаха глаза открыл, сон как рукой сняло, сел. Смотрит, по озерцу круги в стороны разбегаются.

— Неужто, сон в руку, и впрямь девица была — думает казак — Да как же это человек и в воде живет? Иль снова нечистый меня водить пытается.

Подошел Сиромаха к озерцу. Поверхность вновь ровная, что то зеркало.

— Почудилось — пронеслась мысль.

Перекрестился казак, снова под деревом лег и заснул крепким сном. До самого утра спал. А наутро, помолясь, дальше отправился. Мысли о батьке домой звали.

— Вот такая сказка о славных подвигах казака Сиромахи, — сказал в заключении дед Дорофей.

— А он вправду был, Сиромаха? — спросили казачата.

— Если сказку о нем сочинили, стало быть и был. Не все в сказке вымысел.

— Вот бы и нам такими быть как Сиромаха! — Воскликнули малые.

Один вскочил на ноги, схватил прутик ивовый и стал размахивать им налево-направо, будто шашкой:

— Я бы эту Чушку-колоду в куски разрубил!

— И я тоже, — подпрыгнул другой казачонок и схватив чурку, стал бить по воздуху. — Я бы ее булавой огрел.

— И я!

— И я тоже! — раздались голоса остальных. Каждый норовил хоть чем- то победить невидимую Чушку.

Дед Дорофей, смотря на это все, рассмеялся от души.

— Все, хлопчики, пора и почивать, — сказал дед. — Поздно уже. Бузи свои умойте, молитву читайте и в халабуду на боковую.

— Деда, расскажи еще про Сиромаху, — заканючили казачата, в надежде услышать еще одну сказку. Но дед остался непреклонным.

— Спать, кому говорю. Иначе всех щас в станицу к мамкам отправлю. Ишь мне.

Сказал незлобно. И казачата нехотя умылись, прочли молитву и отправились в халабуду. Долго не могли улечься. Все обсуждали услышанное. Все представляли себя на месте Сиромахи, как сражаются с оборотнями, да лешими. И каждый видел себя победителем. А дед Дорофей, сидя у костра, слушал голоса казачат, вспоминал себя малым и тихо посмеивался в густую, ставшую от возраста седую бороду. Наконец голоса в халабуде стихли. Дед Дорофей посмотрел на звездное небо, на Стожары. Поговорил мысленно с душами предков. Прочел молитвенное правило и подоткнув под голову баул, растянулся прям у костра. Ночь черным покрывалом накрыла все и вся кругом до самого утра.

Глава 18. Ардюки.

Ночная мгла, поглотившая с вечера все вокруг, постепенно рассеивалась. Черная, густая акварель царства Бетты – богини луны, смешиваясь с предутренним туманом, приобретала сероватый оттенок, сквозь который проглядывали нечеткие очертания гор. Остроконечные сосны, будто мачты кораблей, пронзали молочную пелену тумана, держа ее своими игольчатыми ветвями-лапами. Тусклый солнечный луч, робко и нехотя нашел было лазейку между плотной завесой туч, но тут же спрятался вновь, не желая сегодня приступать к своим ежедневным обязанностям – дарить свет и тепло всему живому на земле.

Отчаянно захлопала крыльями ночная птаха, борясь за свою жизнь с ранним охотником. Закачались ветви и молодой орел, размашисто и равномерно махая крыльями, стал подниматься ввысь со своей законной добычей.

Привлеченная шумом, тоненько пискнула мышь, быстро прячась в глубокой норе.

Сквозь густой и смешанный запах листвы и цветов в воздухе неуловимо запахло шлейфом свежей крови. И молодой абрек, стоящий на посту, в схроне, повел носом –ноздри затрепетали, бросая тело в привычное состояние азарта предстоящего боя. Руки сильно сжали цевье верного ружья.

Лагерь горцев, притаившийся среди густой горной растительности, казалось еще спал. Журчание небольшой речки, берущей свое начало здесь же, с водопада, падающего тонкими струями с вершины скалы, слабым эхом доносилось до слуха спящих абреков. На едва видной тропе, тенями шевелились двое. Двигаясь бесшумно, они замерли, услышав шум охоты и успокаивающе подняли руки, показывая скрытому часовому, что все в порядке и под контролем.

Потом они начали движение, зорко всматривались в предрассветный серый воздух, хотя вряд ли что можно было увидеть сквозь молоко тумана. Теперь они общались между собой жестами. Один, сделал короткий знак рукой другому, привлекая внимание – обход лагеря по периметру закончен, можно возвращаться. Тот в ответ кивнул головой и легко ступая чувяками по камням, подошел к шалашу, что был устроен меж кустов рододендрона. Абрек наклонился и крепко, но не грубо, толкнул лежащего по правую сторону горца, закутанного в черную бурку.

Сейчас будет весело! Но шутка не удалась.

Лежащий вдруг резко подскочил на ноги и в мгновение ока приставил кинжал к горлу того, кто попытался его разбудить. С секунду они смотрели друг на друга и одних глазах был дикий испуг, в других дикое первозданное бешенство. Сообразив, что это один из своих, абрек убрал кинжал и дружески хлопнул товарища по плечу, призывая того не пугаться и показывая свои мирные намерения:

- Спасибо, что разбудил, брат. – И как бы извиняясь, отводя глаза, добавил. – Крепко спал. Маму видел. Аул. Молоком пахло.

- Извини, Бетар, – отозвался горец, слегка кивая. Он уже справился с секундным страхом и теперь вид его показывал гордую невозмутимость. Однако рука слегка подрагивала – секунду назад едва не зарезали. От мысли развеселился внезапно, ощерился в улыбке. Глупая была бы смерть! – Ты сам просил, если не проснешься до восхода, разбудить тебя. Прости за маму. Такой сон испортил! Прости, брат.

- Я и не спал уже, - хмуро отозвался Бетар. – Лежал, дремал. Думал о предстоящем деле. Но сон действительно был.

- Да поможет нам Аллах, – сказал караульный. – Убьем неверных!

- Аллах акбар, – громко произнес Бетар, звонко шлепая себя по бедру, и направился к своему коню. Боевой друг повел головой: грива встряхнулась, мелодично загремели серебряные бляшки на уздечке. Конь нетерпеливо за перебирал ногами, готовый уже бежать, соперничать с ветром, и вновь наслаждаться жизнью. Застоялся.

- День будет не ясный. Может это нам и на руку будет, – раздался вслед хриплый голос. Тут же закашлялся, прочищая после сна. Это был старший из абреков, дядя Бетара по линии отца. Горячий джигит невольно повел плечами, услышав знакомые нотки в этом голосе от погибшего отца, резко оборачиваясь:

- Все будет на руку нам: трава, камень, листва! Все будут за нас! Эти собаки вместо воды умоются сегодня кровью! – гордо крикнул Бетар. Голос его долетел до скалы и увяз в шуме падающего водопада. Вода с шумом точила камни. От заводи тянуло прохладой утренней прохладой.

- Ты что, Бетар, без молитвы на нечестивых идти собрался? – твердым голосом, в котором слышался однозначный упрек, спросил старший горец. Даже зубами заскрипел. Старик, как всегда пытался достучаться до самого сердца.

- Нет, дядя, – усмехнулся в ответ Бетар. Иногда такая забота его заводила еще больше, чем окружающий мир, где были одни враги с богатой добычей, к которой надо было только протянуть руку и покрепче ухватить. – Хотел лишь коня проверить и оружие.

- Будите всех, – распорядился старший, обращаясь к караульным. Те молча кивнули в ответ и побежали от шалаша к шалашу, выкрикивая громко:

- Вставайте! Час пробил! На гяуров идем!

- Аллах акбар!!!

Мгновение, и вот уже понеслись над лагерем воинственные крики абреков, подбадривающих друг друга и призывающих в поход на неверных. Все они, а горцев было около тридцати человек, собрались у места, где были привязаны их кони. Каждый из воинов достал свой намазлык (коврик). Под строгим взглядом старшего, быстро распределились по рядам и повернулись в сторону, где, по их мнению, располагается Мекка.

- Аллаху Акбар! – сложив руки соответствующим образом, произнес громко старший.

- Аллаху Акбар! – повторили воины. Раскатистым эхом ударилось о скалу и вернулось назад: «..аху..ар»

Из кустов рододендрона выскочил перепуганный заяц, на мгновение остановился, смотря косыми глазами на стоящих людей и припустил дальше, скрывшись в облаке тумана. Словно высеченные из камня, стояли абреки недвижимо, опустив руки и сложив ладони одна на другую. Не чувствуя холода босыми ногами они стояли на камнях, время от времени падая на колени, склоняясь в земном поклоне. Молитва доходила до самого сердца, и возвращалась неизменной, воплощаясь в решимость действовать так, как велит им их великий Аллах.

- Рабби гфирли! – вновь пронеслось в туманном воздухе, что означало Господи, прости меня. И вновь вторило эхо из тридцати голосов:

- Рабби гфирли!

Каждый из молящихся понимал, что может не вернуться и остаться лежать там, за рекой, навсегда и поэтому искренне просил прощения у Всевышнего.

- Ля иляхя илляЛлаху уахдаху ля шярикя ляху, – прозвучала заключительная молитва и ей вторило «Аллаху Акбар!»

Старший повернулся к абрекам и оглядев их, произнес:

- Воины Аллаха, Всевышний благословляет нас на священное дело – отомстить за наших убитых братьев. Кровная месть – это дело чести каждого правоверного. Каждый из казаков в той станице наш кровник. Убив наших соплеменников, они думали, что все сойдет им с рук, но просчитались. Сегодня гяуры, те кто остался в станице, расплатятся кровью за свои деяния. Да поможет нам великий Аллах.

- Да поможет нам Всевышний, – поддержал своего дядю Бетар и хищно улыбнулся.

Сложив руки горцы коснулись ладонями лица, будто омыли его и выкрикнули громко:

- Аллаху Акбар!

- Седлайте коней, да не забудьте бурдюки! – распорядился Бетар.

- Бетар, – обратился один из тех, что стоял в карауле. По виду самый молодой из всех. – Поесть бы немного перед выходом.

Услышав эти слова Бетар подобно барсу в один прыжок оказался рядом с молодым горцем:

- Ты думаешь о еде, когда нужно думать о том, как резать гяуров?!

- Я еще думаю о том, что врага нужно побеждать в честном бою.

- А ты считаешь, что мы без чести? – негодовал Бетар.

- В станице только старики, дети и женщины. Против них будем сражаться?

Молодой горец оторопел и потупил взгляд долу. Из глаз Бетара вылетали молнии, он, казалось, готов был растерзать стоящего перед ним.

- Бетар, – строго позвал племянника дядя. – Оставь его.

И уже обращаясь ко всем воинам, сказал:

- Не время, братья, думать о том, как набить свои животы. Да и на пустой живот воевать легче. Возьмем хороший ясырь со станицы, тогда и погуляем. Что касаемо станицы, Аллах говорит, убей неверного, если этого требует ситуация. Мы не будем лишать жизни зря, но помните, воины Аллаха, каждый подросток в станице – это будущий казак, который со временем также может прийти к вам в аул и предать смерти ваших жен и матерей.

- Смерть гяурам, – пронеслось громогласно над поляной. Горцы засвистели, загикали дико так, что их лошади беспокойно затанцевали на месте, натягивая поводья.

Бетар, оставив в покое молодого горца, быстрым шагом подошел к своему коню и вложив ногу в стремя, впрыгнул в седло.

- До реки идем шагом, – произнес он, обращаясь к остальным. – Чтобы не привлекать внимание. Казаки всегда выставляют караулы. Нужно незаметно для них перебраться на тот берег, а уж там Аллах поведет нас своей верной рукой.

Следуя примеру Бетара, все горцы сели на своих коней.

- Аллаху Акбар, – прозвучало напоследок.

- Аль -Хамду ли-Ллях, – отозвались абреки и, выстроив коней в ряд, вереницей направились в след своему вожаку.

Головы всадников покрывали длинноворсные папахи из черных бараньих и козлячьих шкур. Из- под закатанных рукавов коротких черкесок, преимущественного черного цвета, выглядывали, такого же цвета бешметы. Те, кто из всадников был побогаче, носил ичиги из мягкой кожи, другие довольствовались чувяками и ноговицами. Оружие, включая его отделку, было у каждого из них свое. У многих серебро покрывали ножны кинжалов орнаментом рисунка.

Чтобы враг не мог слышать удары копыт, на ноги коням горцы привязали пучки соломы. От этого кони ступали мягко и практически неслышно, иной раз спотыкаясь о выступающие из земли остроугольные камни. Бетар вел своих воинов по, лишь ему знакомой дороге. Она вела в обход небольшой скалы, меж густых зарослей рододендрона и невысоких горных елей.

- Если не изменяет память, – сказал Бетар негромко своему дяде, ехавшему рядом. – Вон за тем уступом, будет спуск в долину реки.

- Веди, мой мальчик, нас. Мы следуем за тобой, – произнес дядя. – И пусть твоя рука указывающая дорогу будет верной. Глаз зорким. А вылазка успешной!

Как и предполагал дитя гор, за скальным уступом начиналась долина горной реки, служащей своеобразной границей, за которой начиналась территория казачьих земель.

Бетар поднял согнутую руку вверх, делая знак остановиться. Всадники замерли.

Перед глазами абреков пролегла небольшая долина, где берущая свое начало с гор река, делала излучину. По левой стороне в верстах трех была видна баштя – смотровая вышка, с которых казаки стерегут свои земли от нападения горских племен. На вышке, опершись спиной о сваю, стоял один из казаков и судя по всему дремал. Правее раскинулись заросли камыша. По зиме казаки срезали его и утепляли крыши хат. А по весне, к лету, чакан вновь разрастался, создавая природные укрытия для всевозможной живности.

- Видишь, дядя, – племянник указал рукой в сторону реки. – Там заросли чакана. Они густые, но в них казаки любят ставить свои секреты. Кто знает, что там. Поэтому лучше будет чуть ниже по течению найти брод и переправиться на конях там. Это будет твоя задача. Я же с десятью смельчаками на бурдюках переправлюсь на другой берег, чтобы убрать караульных.

- Ты прав, племянник, – ответил, подумав дядя. – Будь осторожен, караульных может быть не один-два, а больше.

- Аллах нам поможет, – Бетар слез с коня и вышел вперед. Внимательно посмотрел на абреков, сидящих в седлах. Остановил взгляд на самом молодом, что не хотел умирать на пустой живот.

- Братья, – сказал Бетар. – Мы дошли до логова неверных. Там, за рекой их станица. Осталось лишь переплыть реку и станица будет нашей. В том, что мы возьмем хороший ясырь, я не сомневаюсь. Но казаки – достойные воины и хитры, как лисы. Все может пойти не так, как мы задумали. Мне нужны десять самых смелых джигитов, чтобы переправиться через реку и напасть на караульных, что стоят на баштях. Тем самым мы очистим дорогу себе на станицу. Итак, кто из вас самый смелый?

Не сговариваясь, все всадники изъявили желание пойти с Бетаром. Сам он, довольно улыбнувшись, отобрал из всех желающих девять человек и медленно ступая подошел к самому молодому. Указав на него пальцем, произнес:

- И ты пойдешь со мной.

Горец молча кивнул, в знак согласия.

- Приготовьте бурдюки и привяжите крепко коней. До реки будем спускаться пешком и так, чтобы с вышки нас не заметили, – распорядился Бетар. – Аккуратно с ружьями, чтобы не намокли.

Пока все десять джигитов надували бурдюки, заталкивая в них верхнюю одежду и обувь, Бетар еще раз рассказал своем дяде его задачу.

- Ну что, мой мальчик, – обнимая племянника произнес дядя. – Твой отец был бы рад, видев каким джигитом вырос его сын. Аллах даст, увидимся с тобой. Береги себя.

- Увидимся, дядя, – ответил Бетар. – Идите ниже по течению. Там чакан густой. Из-за него вас не будет видно со следующей вышки.

Взяв остальных всадников, дядя Бетара, как и договаривались, направился к тому месту у реки, где буйно рос камыш. Его огромные, в три человеческих роста, заросли, надежно скрывали всадников. Но чтобы действовать наверняка, нужно было найти брод, через который можно было переправиться через реку, не слезая с коней.

Бетар лично осмотрел бурдюки каждого джигита, дал последние распоряжения и каждому разъяснил его задачу. Все десять, во главе с Бетаром, оставшись лишь в шароварах и бешметах, мелкими перебежками, скрываясь в зарослях прибрежных кустарников, добрались до реки. Место это было выбрано не зря. Здесь течение замедляло свой ход и возможность переплыть на другой берег повышалась в разы. Один за другим опускали горцы надутые бурдюки в воду и, хватаясь за них, болтая ногами, поплыли к противоположному берегу. Бетар зорко посматривал по сторонам, сосредотачивая взгляд на вышке. Ему показалось, что казак, на вид дремавший, пошевелился.

- Шайтан! – выругался Бетар. – Нас заметили.

И действительно, с вышки послышался крик и вслед за ним показалось белое облачко дыма.

- Ууу, щайтан, – погрозил Бетар в сторону вышки. – Осторожно, братья, казаки стреляют в нас.

Пули бульками хлюпали по воде. То совсем рядом, то не долетая пару метров.

«Прицельно бьют» - пронеслось в голове у Бетара.

- Быстрее, быстрее! – торопил он своих джигитов. – До берега не далеко.

- Аааа! – слабый крик пробежал над водой совсем рядом и вот уже бурдюк одного из горцев плывет сам по себе, без хозяина. Казак с вышки, пристреляв цель, метко сразил самого молодого из горцев.

Остальные, отчаянно гребя руками, все же добрались до берега.

- Оружие доставайте и к вышке, – скомандовал Бетар. – Казаков там не должно быть много.

Вдруг из зарослей чакана, метрах в пятидесяти, выскочил старик и побежал по берегу, в сторону вышки.

Бетар молча указал одному из горцев на деда. Тот вскинул ружье, прицелился, готовый выстрелить. Старик, будто чувствовал спиной опасность, резко упал на землю и тут же прозвучал выстрел. Пуля прошла мимо, не найдя цель. Не долго думая, старик вновь, довольно проворно, поднялся на ноги и припустил, размахивая руками и выкрикивая ругательства в сторону абреков.

- Ай, стрелять не умеешь! – в сердцах крикнул Бетар. Сам прицелился. Дед петлял, будто заяц, но годы брали свое. Прежней прыти не было. Наконец дед остановился, и развернулся к врагам лицом. Бетар, распознав маневр деда, медленно водил ружьем следуя за стариком. Вдруг затаил дыхание и нажал на курок. Раздался выстрел. Бетар радостно щелкнул языком:

- Учись, дорогой, как надо!

В этот раз пуля легла в цель, в аккурат в сердце. Старик-казак медленно сполз на землю, рука потянулась было ко лбу для крестного знамения, но силы оставили его: «Прости, Господи!» зашевелились губы и душа навеки покинула бренное тело.

- Живо к вышке! – скомандовал Бетар. Горцы, рассыпавшись в цепь, побежали в сторону вышки.

Глава 19 Душа.

Дед Дорофей, по обыкновению своему, проснулся довольно рано.

Годы службы в пластунских частях развили в нем природное чутье и повадки зверей. Треснула ветка, принес ветерок незнакомый запах — и сна, как не бывало. Старик полежал с открытыми глазам, прислушиваясь к звукам округи и спокойно уже, протяжно зевнул — показалось. Кратковременного сна хватало, чтобы организм казака, хотя уже и давно не молодой, отдохнул от трудностей прошедшего дня. Дед кряхтя приподнялся, сел, перекрестил себя двуперстно: «Боже милостив, буди мне грешному!». Угли в костре потухли и лишь горка пепла, обдуваемая легким ветерком, двигалась, словно живая, рисуя мифические узоры. На такие картины можно часами смотреть и каждый раз видеть новое.

Дорофей поднял голову, посмотрел на тускнеющие звезды, что- то прошептал неслышно. Тихо. Лишь в камышах слышалась непонятная возня, то ли подсвинок с ночной лежанки спохватился, то ли еще кто из мелкого зверья поднялся, в обилии водившихся в этих прибрежных зарослях. Малые наверняка бы подумали, что черти шалят. Старик усмехнулся.

«Вентирь бы поставить, — подумал казак. — Поглядеть что за зверь спокою не дает.» Чужой выводок радовал, можно новому обучить ребятишек. Да и самому в азарте старую кровь разогнать.

Серая краска рассвета лишь коснулась темного небосвода, разбавив его черный тон. Вдалеке, почти у самого берега средь рассветной мглы виднелись очертания башти — караульной вышки. Старческие глаза Дорофея с трудом разглядели, стоящего у края вышки, казака. Его темный силуэт почти сливался с одной из свай, на которых держалась вышка.

— Эх, яка добра життя на ридной Нэньке, — произнес дед. Он стащил с себя чувяки, давая отдых затекшим за ночь, ногам. — Надо бы костерок разжечь. Малые проснутся, чайком побалуемся.

И словно в ответ, в халабуде раздался недовольный голос и несколько гузней «стрельнули» довольно громко.

— От, бисовы дитыны, — усмехнулся дед Дорофей. — Залпом палят.

Сзади послышался шорох. Старик моментально оглянулся. Один из малых казачат, потирая глаза, стоял за спиной.

— Ты чего так ранехонько поднялся? — заботливо спросил дед. — Поспал бы еще часик-другой.

— Да ну, — промычал казачонок. — Они там в халабуде весь воздух спортили, дышать нечем.

— Хе-хе-хе, — закряхтел дед. — Метятся в пятку, а все в нос попадают?

— Так оттож, — насупившись процедил малой. — Припомню им при случае.

— Ну тады сидай, драголюбчику, а то они тебя своей антилерией совсем удушат, — сказал Дорофей. — От костерка еще трохи тепло идет, погрейся. А там и вентирь сходим проверим. Может сула на ушец зашла.

— А чего, деда, сейчас костерок не разжечь? — спросил малой — Дуже зябко.

— Оттого, милок, шо багатыця дуже с далека видна в темноте то, — пояснил Дорофей, почесывая грудь. — А вдруг ардюки, суть горцы, случатся. Будет тогда нам с тобой и со всей антилерией, шо в халабуде, полный кирдык. Ардюки дуже охочи до аманатов. Они деньгу опосля стребуют с батьков твоих. Я- то им, старик, не нужен. С меня взять нечего. А вас они живо в аул к себе утащат, а то и на Туретчину продадут.

Малой внимательно слушал деда, запоминал, мотал, что говорится, на ус, хотя какие у казачат усы? Но каждое слово старого казака навсегда гвоздями вбивалось в сознание, тревожа и пугая душу, возможным полоном и жизнью в чужом краю. На силу снова задышал, стараясь не показывать ужас, который сковал от тревожных видений. Просто ноги свело. Малой встрепенулся и насупился, как взрослый и настоящий казак по его представлению, а старик снова усмехнулся, не показывая вида, что всё понял.

Рассвело.

Ночной туман, что висел над рекой, развеялся, открывая вид на противоположный берег. Дед Дорофей набрал щепок, кинул в, покрытые пеплом, угольки. Наклонился и стал медленно дуть. Через минуту показалась тонкая струйка белесого дымка, и вот уже щепки лизали робкие язычки огня, становясь все больше.

Дед довольный своей работой, прошелся к халабуде. Казачата еще спали. Кто вповалку, кто в обнимку. Дорофей с заботой посмотрел на подрастающее поколение. Радость, за то, что ему довелось сеять разумное и доброе семя в эту плодородную почву, грела стариковское сердце. Нравилось ему возиться с малыми, учить их всему, что умел он сам. Тому, что перенял дед Дорофей от своего батьки, а тот в свою очередь от своего. Для главы семейства на Кубани всегда было основным предназначением в жизни — вырастить сына. Чтобы он был не только казаком-воином, но и крепким хозяином. Пример батьки был всегда важен для детей. Еще когда дед Дорофей сам был малым. Подарил ему батько жеребчика.

— От сынку, тебе коник, выхаживай его, корми. Вин с тобой и на действительную службу пийде.

Так и стал Дорофей, как говорили, там, где старые, там и малые. Батько шел на конюшню и Дорофей за ним. Корову утром управлять, овец, сена задать. Батько рэптух набрал, Дорофей жменю и тоже идет худобу кормить.

— О, сынок, молодец! — подбадривает батько. — О це казак ростэ!

А с двенадцати лет, с другими подпарубками, ходил Дорофей арабчой, то бишь подпаском. Особенно в ночном нравилось ему с друзяками бывать. Да и к полевым работам, на бахче, да на лозняке. Брал Дорофея батько и на частные обходы своего участка земли — деляны. К стадам худобы и отарам овец в степу. Сначала на «забедрах», т.е. за седлом на крупе лошади, держась за пояс батьки, ездил малой Дорофей. А чуть позже уже и сам на конике выезжал, на самом смирном и покладистом. Ну и, конечно, самая обычная работа для подпарубков была работа погоныча. Гоняли казачата худобу станичную на пастбища, что «пожирнее» до посочнее. Гоняли и припевали:

«Гей, бычки, серые рогатые. Твои хозяева богатые. На них шапки тумаки. Из природы казаки. Гей!»

Смотрел дед Дорофей, стоя у халабуды, на спящих малых казачат, себя представлял. Губами шевелил, песню вспомнив:

«Гей, бычки, серые..шапки тумаки...Из природы казаки»

— Шо деда? — спросил подошедший казачонок, что проснулся раньше всех.

— Та, Сашко, вспомнил я как таким вот был, как ты да друзяки твои.

— Да ну, дидо, шуткуешь. Разе ты мог быть таким малым? Ты всегда такой, как сейчас!

— Хе-хе, Сашко, мы все в этот мир приходим малыми, да немощными. Нам в помощь Господь батьков дает. И уходим с этого мира такими же немощными, шо те малые. И уже дети наши нам во всем помогают. Такой закон жизни.

— А батько мой говорит, что есть Законы Божьи и только им следовать нужно.

— Что ж, правильно твой батько то говорит. Эти десять Законов, Заповедей нам даны в наставление, чтобы по шляху жизни идти и не сбиться с пути. Но есть и другие законы, хоть и не такие важные, но и без них никак. Жизнь, Сашко, она как степ наш. Можно напрямки выйти, а можно и заплутать. Ты вот знаешь, шо чиловик навику три разы дывный?

Сашко замотал головой в стороны. Дорофей усмехнулся по- доброму:

— Три раза люды дывляюця им: када народыця, смотрять, када замиж идэ або женыця и када вмрэ. От так вот тры раза чиловик на вику удивлен.

Сашко хоть и малой, слушал деда внимательно. С ранних лет в станицах учили стариков уважать и к их словам прислушиваться. У старых казаков, что век свой доживали, привилегия имелась. Ежели кто из малых казачат, а то и молодых казаков традиции нарушит, а еще хуже того, пакость сделает какую, то тут уж не взыщи, отходит такой дед проказника от души. Кого за ухо потягает, а тех, кто постарше, то и батюгом угостит. Да еще и батьке провинившегося казачонка пожалуется, тот сам еще дома добавит. Но не через страх, а через уважение воспитывались малые казачата, становясь со временем казаками.

— Из природы казаки, — повторил дед Дорофей.

— Шо, деда? — вновь переспросил Сашко.

— Шо, шо, — передразнил с любовью старик. — Як тот банный лист до одного места причипывся. Пошли, Сашко, вентирь проверять. Хай друзяки твои еще поспят. Ты вон рано поднялся, стало быть в помощь мне. Провидение Господне.

Сашко вздохнул, посмотрев на своих спящих товарищей. Позавидовал, что не лежит рядом с ними. Не очень -то хотелось лезть с утра в холодную воду вентирь проверять. Но куда денешься? Нельзя деда Дорофея не уважить.

Понял старик, о чем малой задумался. Руку протянул, по голове казачонка потрепал:

— Ничего, Сашко, там и воздух свежий и вода в затоне не такая холодная, — и тут же хитро улыбаясь спросил. — Или снова желаешь духом, шо эта антилерия пускает, дышать?

Сашко поморщился:

— Неее-ааа! Я с тобой, дед Дорофей!

— Оттож! — отозвался старый какзак. — Добре, Сашко. А я тебе еще баштю покажу, где казаки караулят костогрызов гололобых.

Сашко вопросительно посмотрел на деда. Тот негромко кашлянул в кулак, отер свои седые усы:

— Костогрызами, Сашко, казаки ардюков, то бишь, горцев называют. А все потому, что мясо на кости едят, а затем те кости грызут.

— Аааа, — понимающе согласился малой и заверил, отчаянно мотая головой. — Я — костогрыз!

- Эх ты, почва плодородная - усмехнулся дед Дорофей.

- И ничего я не почва - надул губы малой.

- И шо губеси то накупулыл? То из притчи сказ.

- Шо за притча то? ' с нероддельным интересом спросил малой.

- Ну, слушай, Сашко, да на ус мотай – вздохнув по-старчески, сказал дед Дорофей.

- Так нема в мене усов то, дидо – потрогав лицо, удивленно ответил малой.

- Гхе-гхе – усмехнулся старик – Была бы бузя, усы нарастут. Ты слухай, слухай, Сашко. Важно в суть вникнуть.

- Слухаю, деда – с серьезным видом произнес Сашко.

Дед Дорофей провел по голове казачонка своей большой, шершавой ладонью:

- Ну, коли так, то дило буде. Стало быть созвал Христос множество народу и поучать их начал. Это, Сашко, сродни тому, как батюшка в церкви после Литургии проповедует. Поучал Господь людей притчами всякими. Это истории такие, в которых смысл заложен. И одну историю людям сказывал такую. Мол пришёл сеятель на поле. В руках у него корзинка то с пшеничный зернами. Зачал сеять то. И вот идёт по полю и зерно разбрасывать. И упало одно зерно при дороге. Птицы тут же налетели и поклевали то. Другое зерно упало на места с камнями, где немного было земли, и скоро взошло, потому что земля была неглубока. А когда солнце взошло, то увяло. Так как не имело хорошего корня, то засохло. Иное зерно упало в терние, и выросло терние и заглушило его. А иное упало на добрую землю и принесло плод: одно во сто крат, а другое в шестьдесят, иное же в тридцать. Вот так то, Сашко.

- Чудно деда. Это выходит также как и батько мой, деляну нашу засеивает по весне? Только у батьки то пашня без каменюк. Эка нерадивый хозяин, что от камней поле не прибрал.

Дед Дорофей улыбнулся:

- Не все так просто, Сашко. Значение притчи сей намного глубже. Ко всякому, слушающему слово о Царствии и не разумеющему, приходит лукавый и похищает посеянное в сердце его — вот кого означает посеянное при дороге. А посеянное на каменистых местах означает того, кто слышит слово и тотчас с радостью принимает его; но не имеет в себе корня и непостоянен: когда настанет скорбь или гонение за слово, тотчас соблазняется. А посеянное в тернии означает того, кто слышит слово, но забота века сего и обольщение богатства заглушает слово, и оно бывает бесплодно. Посеянное же на доброй земле означает слышащего слово и разумеющего, который и бывает плодоносен, так что иной приносит плод во сто крат, иной в шестьдесят, а иной в тридцать.

У каждого человека Сашко, в сердце дверца имеется. У одного больше, у другого дверца меньше. Бог стучится в эти дверцы. Тем самым нас спасти хочет. Мол открой, человече, впусти меня. И тогда Господь сеет веру в каждом сердце. От самого человека зависит, как он отнесётся к этому семени. Если будет лелеять его и растить, то наследует Царствие Небесное, а если не будет его ценить, то может потерять спасение.

- Так батько мой тоже сеятель, выходит? – с детской наивность спросил малой.

- Сеятель , Сашко, здесь — это Сам Господь, семя — слово Божие, поле — все человечество, весь мир, воспринимающий в свои недра чудодейственное семя евангельского слова. Подобно семени, евангельское слово носит в себе начало жизни, жизни истинной, духовной, ибо что такое истинная жизнь? Сия же есть жизнь вечная, — отвечает Господь в Своей первосвященнической молитве, — да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа. Так то вот.

- Да, наука – протянул Сашко, все еще не понимая до конца сказанного дедом Дорофеем.

— Да, знаю я, — развеселился дед. — Все, пошли, Сашко, а то солнце вон уже встает. Скоро уж и антилерия проснется.

Дорофей взял малого за руку и пошел по узкой тропке, ведущей через заросли чакана. Раздвигая шуршащие стебли свободной рукой, старик уверенно шел среди этого леса из камыша, достигавшего местами три, а то и четыре человеческих роста. Кое где земля под ногами качалась, грозя провалиться. Дед подбадривал малого:

— Не журысь, Сашко, не так страшно як то малюют. Земля выдержит. Смотри лучше и запоминай тропинку то. Она в аккурат к затону выводит. На чистое выйдем, оттуда хорошо и реку видать будет и башти.

Чем ближе подходила тропинка к окраине островка, тем реже становились заросли чакана. Вот уже и баштя стала видна.

— Гляди, Сашко, — наклонившись к малому и, вытянув вперед руку, указал Дорофей. — Бачишь? Баштя. А на ней силуэт? Це казак, станичник наш. Покой наш с тобой оберегает. Шоб мы с тобой сейчас вентирь проверили и опосля добрый ушец наварили.

Сашко серьезно воспринял слова старика. Посмотрел вдаль, куда показывал рукой дед Дорофей. Там действительно высилась вышка, на четырех длинных сваях. На самом верху, под, крытой таким же чаканом, крышей, виднелась фигура казака, будто застывшего на месте.

— Вот она служба казачья, Сашко. Я через нее прошел, да и вам, малым казачатам, со временем предстоит также службу несть.

Сашко на минуту представил себя, стоящим на баштях, в черкеске и папахе, держащим в руках ружье. Поднял руки и сложил их, вроде как ружье держит. Навел сначала на берег, мол выглядываю нет ли где ардюков. Перевел, не отрывая взгляд от своих рук, на реку. Приметился и словно из ружья стреляет выдал:

— Дыж, дыж! Убит костогрыз!!!

— Ай молодец, Сашко! — пошутил дед Дорофей. — Кого свалил то?

— Двух абреков, — гордо ответил казачонок.

— Ну все, Сашко, медаль тебе Атаман наш выхлопочет, как пить дать.

— Дед, там вправду что-то по реке плывет! — указывая рукой в сторону реки, негромко крикнул малой. — Я стрелял, но патроны закончились.

— Да будет тебе! — пробормотал дед Дорофей и перевел взгляд на реку, прищурился, вглядываясь в легкую дымку тумана. А ведь и впрямь плывет что- то. Не врал малой. Присмотрелся казак своими старческими глазами. Что такое? Никак бурдюки надутые? Похолодел. Мигом веселость сошла.

Так это ж ардюки!

— Раз, два, три, четыре...одиннадцать! — насчитал дед Дорофей. Быстро плывут. Спохватился. Малых уводить надо. Ведь переловят казачат и аманатов из них сробят, а то и вовсе продадут на невольничьем рынке. Мысли в голове старика замелькали. Самому не успеть добежать до халабуды, ноги уж не те. Малых будить нужно и окольным путем в станицу доставить.

— Дуж, дуж, — прогремели глухо два выстрела. Теперь уже по-настоящему. Абреков заметили с башти. Казаки открыли огонь.

— Сашко, слушай меня драголюбчик, — дед приобнял казачонка. — Тикай пулей до халабуды, буди своих друзяков и мигом в станицу. Дорогу вы знаете. Успеете добежать.

— Все понял, деда! — крикнул Сашко, готовый метнуться сейчас же, чтобы выполнить наказ деда Дорофея.

— Погодь чуток, Сашко. Тропку приметил, что к халабуде ведет?

— Да, деда, не сумлевайся!

— Тогда беги, Сашко. Беги, что есть сил! Бог тебя благослови, — Дорофей перекрестил малого.

Казачонку не нужно было повторять дважды. Раздвигая руками заросли чакана, он припустил по тропинке, по которой они полчаса назад шли с дедом Дорофеем. Сердце ушло в пятки от охватившего волнения, стебли чакана больно хлестали по лицу, оставляя царапины. Но Сашко их не замечал. Не помня, как он добежал до халабуды, он стал расталкивать своих товарищей:

— Подымайтесь! Абреки! Дед Дорофей наказал в станицу бежать.

Сон мигом слетел с малых казачат. Они повскакивали и, не задавая лишних вопросов, всей ватагой помчались к станице. Страх подгонял, а сердце стучало в головах:

— Ардюки, косторгызы, плен, рабство.

Вскоре вся ватага казачат уже добегала до окрестностей станицы.

Дед Дорофей пристально наблюдал за тем, как, держась за надутые бурдюки абреки приближались к берегу. Мысли старого казака разбегались, не имея возможности выстроиться в ряд, из которого можно было составить более-менее действенный план. Дед понимал, что эти одиннадцать, с бурдюками, лишь передовой отряд, где- то должны быть и остальные. Если этот основной отряд не был замечен с башти, значит они ищут брод, чтобы переправиться через реку.

— Дуж, дуж, — раздались снова глухие выстрелы с башти. Видимо караульный казак нащупал цель. Один из ардюков вскрикнул и его голова исчезла под водой. Бесхозный бурдюк подхваченный течением, поплыл сам по себе. Остальные десять уже подплывали к берегу. Еще немного и они ступят на землю.

— Малые! — мысль, словно шашка, рассекла сознание старика. — Вдруг замешкались и не успеют уйти. Халабуда хоть и не видна с берега, но голоса малых могут услышать абреки!

Дорофей не раздумывая побежал вдоль кромки островка к берегу. Заросли чакана скрывали его и делали пока незаметным для абреков. Некоторые из них уже выходили на берег, готовя оружие к бою. Пули казаков с башти, не могли достать ардюков. Слишком велико было расстояния, для того, чтобы бить прицельно.

Каких то двадцать-тридцать шагов отделяли деда Дорофея от того места, где вышли на берег горцы. Мысль о малых казачатах бешено стучала в висках.

— Господи, помоги. Успеть бы!

Вот и берег. Дед Дорофей осенил себя крестным знамением и рванул напрямки, нарочно делая себя заметным для абреков. Те были заняты своим оружием. Вдруг один из них крикнул что- то по своему и показал на бегущую фигуру старика. Дед Дорофей специально отвлекал внимание горцев, уходя от зарослей чакана к степи. Он бежал, пытаясь петлять, чтобы горцам было хуже целиться.

Вдруг раздался выстрел. Один из горцев, вскинув ружье, долго целился и наконец спустил курок.

— Тьфу, шайтан! — раздалась позади ругань. Горец промахнулся. Другой вскинул свое ружье, следил за тем, как старый казак бежит, делая зигзаги. Ловил момент для выстрела.

Дед Дорофей устал бежать. Сил были уже не те, что раньше. Ноги отнимались. Он понимал, что это его последние минуты жизни. Абреки все равно не оставят его в живых. Старик внезапно остановился и повернулся к своим врагам. Тяжело дыша, он нашел в себе силы перекреститься, губы зашевелились в молитве:

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится, Ре....

Раздался выстрел, и пуля вошла казаку под сердце. Не дочитал дед Дорофей молитву. Тело его обмякло, рука потянулась ко лбу, но и перекреститься напоследок не вышло. Громкий выдох вышел из уже безжизненного тела и душа старого казака вылетела на раз и подымаясь над степом, взметнулась к станице небесной на вечный покой. И видела душа деда Дорофея как малые казачата смогли убежать на безопасное расстояние, как казаки на баштях не смотря на ранения, продолжали отстреливаться от нападавших абреков. Видела душа старого казака и тот отряд ардюков, что переходил реку вброд и двигался в направлении к его, деда Дорофейя, родной станице. Но душе, как сущности бестелесной уже чуждо было мирское. Она летела к Господу, на суд.

Глава 20. Тишина.

Тихая и, на удивление, темная ночь нависла над станицей Эриванской. Звезды заволокло серой вуалью. В далеких ставках, напуганные водяным, лягушечьи свадьбы звучали приглушенно.

Тиха ночь была настолько, что даже привычный треск цикад не был слышен.

Лишь где- то на речном затоне плеснет шапарь хвостом, гоняя мелкую рыбешку, ударит по воде и снова ринется в непроглядную толщу воды. Проснется в ближайших плавнях выпь, поведет осторожно длинной шеей, прислушается и, успокоившись, вновь засунет клюв под крыло и окунется в свой птичий сон. Шурша чаканом, ступая с опаской, пробирается по узкой звериной тропке дикий подсвинок. Чуть слышно выдохнув, почешет задней ногой отвисающее, от накопленного жира, брюхо и уляжется на бок, выбрав место пожирнее от грязи. Проспит, если не вспугнет его хищник или охотник из местных, до того момента, пока солнце вновь не зайдет за горнюю гряду, уступив владения свои ночной мгле.

С ближайших горных хребтов медленно спускался туман, разбавляя, накопленный за жаркий день зной. Словно белокрылое ангельское воинство, растекается он белесым покрывалом над рекой, плавнями, касаясь окраины станицы. Дальше не идет, не хочется ему из влажной низины подыматься вновь на сухой пригорок, где, похожие на улики пчел, уютно расположились станичные хаты.

Тишина, будто вымерло все живое и природа готовится к чему- то особенному. На баштях, несущие караульную службу казаки, внимательно слушали эту тишину, вслушиваясь в каждый, едва уловимый шорох. Их задача — спокойствие и безопасность родной станицы, где в хатах спали их семьи, родные и близкие их станичников, что вот-вот должны были вернуться с регулярных сборов. Тяжела служба казака, но мысли о станице, о малых детишках, посапывающих мирно под боком у своих матерей, согревала.

Тишина, глубокая, безмолвная, темная и непроглядная, баюкала станицу Эриванскую. Она сама была похожа на огромный, дышащий спокойствием организм. Где каждая хата, как сердце, без которого ни одному живому не жить.

— Что же это ты, Миколка, совсем старика Трохима забыл, — перед глазами четко проплыло лицо деда. Сердился старейшина. И недовольно хмурился. Клюкой своей кривой, но отполированной от времени, грозил. Билый протянул руку, вроде как поздороваться, смутился, поклониться хотел, но старик растаял вмиг, будто туман. И тут же снова, сверху тот же голос:

— Батьков своих бросил, станицу. Шастаешь где- то. Вот нехристь! — Старик осуждающе качал головой и чувство стыда разливалось по всему телу спящего казака. Уши заалели, покрываясь горячим румянцем. Завертел головой — да, где же ты старый, куда делся? А он тут как тут. — А мне и на охоту сходить не с кем! — Знай бубнит и ворчит сурово. — Не чтишь стариков! От роду отбиваешься! Василь, внук мой любимый, такой же перекати поле, как и ты. Батюгов на вас нет! Не стыдно?! Куда катимся?!

— Дед, — попытался промычать сквозь сон Микола, чувствуя, как заныла душа. Забилась словно пойманная птаха в клетку, желая распрямить крылья и взлететь. Но только билась о клетку. Ища выхода. Свободы. — Прости! Прости, ради Бога.

— Бог простит, милок, — нравоучительно сказал дед Трохим, хмуря кустистые седые брови. На морщинистом загорелом лице белым крестиком появился старый сабельный шрам — подарок от недобитых турок. — А мне страсть, как до охоты тянет. И, что мне делать теперь?!

— Да, деда за всегда. Я зараз! Иду! — Микола дернул во сне ногой, словно доставая из голенища добрый пластунский нож — в самый раз для охоты на кабанов. Да, что там нож! Руками готов был поймать поросенка двухпудового и живым на радость и потеху деду Трохиму принести. Лишь бы простил. Лишь бы душа перестала ныть.

Но старик словно и не слышал слов Билого, продолжал, жуя узкими губами, да оглаживая длинную бороду:

— Глаза то мои уже не те. Нужен ты мне! Как не понимаешь?! Домой тебе пора! Когда уже нагуляешься?! Что примолк, внучек?! Помнишь, когда ты в подпарубках гулевал, на кабана ходили до плавней?

— Помню, дидо! Как не помнить! — отвечает Микола удивленно. Смотрит, а он и впрямь молодой, лет двенадцать. Дед Трохим вперед идет, через заросли камыша, Микола за ним след в след. Тихо крадутся. Не шелохнется лишний раз трава. Не треснет сучок. Не качнется камыш.

— Тихо, казак, — вдруг оборачивается старик. Хмурится, а в глазах смешинки. — Ну что ты, как баба на возу? Гремишь и перебираешь казанки?

— Я-аа? — протягивает удивленно Билый. Неужто и впрямь шумел? Да быть такого не может. Крались же по-тихому. По — настоящему. Кабана выслеживали.

— Ты! Кто ж еще?

— Да, деда Трохим! Быть такого не может!

-«Не может», — передразнивает старик. — Чуешь там, у плавнях?

— Нет, — отвечает Микола, прислушиваясь. Шелестит камыш от легкого дуновения ветерка. Но то природа играет. Нет никого.

— Да гляди дальше, — шепчет дед. — Вон. Через реку плывут, вроде, как костогрызы гололобые.

— Та як же ж, дидо? Ведь на кабана охотимся!

— Кабана, — передразнил старик Миколу. — Вон сколь кабанов через реку то плывут. Знатная будет охота. На всех хватит. Всем достанется. А ты, шо? Опять с ножом?! С ножом на охоту?!! Ну, шо за молодежь!

— Так я же не знал! — оправдывается Микола, крестясь и подтверждая свои слова.

— «Не знал» он. А я знал! — Старик приметился, вытягиваясь, и превращаясь с ружьем в одно целое, и тут же грянул выстрел.

— А, варнак! — кричит дед. — Срезал я тебя! — Оборачивается. Подмигивает.

— Кого, деда? — спрашивает Микола.

— Кабана. Огромного. В рост человеческий.

Дед снова прицелился и вновь выстрел, только слабый какой- то выстрел. Дым от выстрела глаза ест. Протер Микола глаза, глядь, а деда нет. Голос его, удаляющийся лишь слышен:

— Вставай, Микола, удачу продрыхаешь.

И тут снова «бабах». Сон, как рукой сняло. Подскочил Белый на ноги, к краю сеновала подбежал. Прислушался. «Бабах» — снова гулким эхом отозвалось в утреннем воздухе.

— Точно, стреляют! — пронеслось вмиг в голове. Протрезвели мысли. Опытным слухом определил казак, что ружья английские. Такое добро у черкесов в основном.

— Дети шайтана, — ругнулся казак негромко. — Аггел вас возьмы!

И тут же крикнул друга:

— Ваня, друже, подъем, черкесы!

— Ммм, — отозвался Суздалев, не желая выходить из сладкого сна. Граф улыбнулся — от свежих трав, сена — дурманило голову. Из далека приближался волнующий, трогающий за живое, женский голос:

— Ой йихав казак та чэрэз байрак. Зайихав казак в зэлэный байрак, став коныка попасаты, тай у багно влиз, — Галя прыснула от смеха, ее пышная грудь, похожая на две небольшие дыньки, обрамленная лишь одной исподней длинной рубахой, заманчиво покачнулась.

— Что, что? Что вы говорите? Вы со мной, сударыня, любезничаете? — голос Суздалева заметно дрожал, чем вызвал еще больший смех у казачки. Вот ведь смутила, плутовка! Аж руки затряслись. Все тело подрагивало от нахлынувшего возбуждения.

— Да то и балакаю, шо вы як тот анчутка, — и снова Галю прыснула в кулак от смеха.

Глупая улыбка сходила с лица Вани. Во сне он хмурил брови.

Граф негодовал. Разве столичные фифы позволяли себе говорить с ним, самим отпрыском древней фамилии Суздалевым, так?! Что делать? Как вести себя? Что она себе позволяет? Другим бы спуска не дал! Но с ней, с Галей Иван был безоружен. Разомлел. Ушла черствинка. Дрогнуло холодное сердце.

Признаться, он был рад, что эта дородная казачка, несущая в себе природную, настоящую красоту, подтрунивает над ним. Не признает в нем настоящего дворянина. И ведет себя непросто, как с равным по сословию, а как будто находится выше его.

Имеет свою древнею колдовскую силу власти женщины над мужчиной. В новом чувстве было столько необычного, что Ваня трепетал, уступая древним инстинктам.

Пусть, лишь бы видеть эту красоту, что сводит с ума, его, столичного франта, за один только взгляд и внимание которого, многие титулованные особы готовы были отдать самое дорогое. И не только себя.

— Не понимаю я вас, Галина. Ваш язык не имею возможности разуметь. Правильно назвал слово?

— Тююю, — протянула казачка, качая головой, переходя плавно на русский язык, но в ее говоре слышался приятный южный мягкий акцент. — Как же вы в станице жить собираетесь, если не понимаете языка?

— Да я как- то... — граф снова засмущался, не узнавая сам себя. Хотя мог поклясться, что секунду назад и не собирался жить в глуши. — Исправлюсь. — И порывисто добавил. — Виноват!

— А как вы такой несмелый ко мне симпатии иметь собираетесь? — Галю громко засмеялась. Ее роскошная грудь вздымалась. Из -под тонкой материи рубахи показались темные кружочки сосков. Ваня не смог перевести взгляда на лицо, не в силах совладать с собой.

— Я имею симпатии... Я точно имею симпатии, сударыня. — Начал лепетать он, думая только о сосках. — Смею вас заверить — у меня чистые мысли и намерения!

Глянул Суздалев на себя. Сам стоит в срамном одеянии. Да как же это. Мечутся чувства и желания. И казачка славная, пользуйся и совестно, вроде так вот, сразу. Желание побороло стыд. Руки графа потянулись к казачке, коснулись шелка кожи на пуховой груди. Кровь ударила в виски. Все мужское в нем налилось силой. Он вдруг почувствовал, как полные кораллового цвета губы Гали впились в страстном поцелуе в его, тонкие, наследственные, графские. Суздалев хотел было вырваться от крепких объятий казачки, но куда там. Он почувствовал, как горячая волна накатывает на него, возбуждая чувства. Не помня себя от охватившего волнения, Иван попытался сорвать исподнюю рубашку с Гали, еще мгновение и выплеснется все напряжение в страсть, но одномоментно, кто — то с силой толкнул его в бок:

— Вставай! Слышишь, Ваня! — раздался громко голос. — Да, чтоб тебя!

— Галю, где вы, — голосом, более похожим на сладкий стон, ответил граф.

— Будет тебе сейчас и Галю и Олена только с одной поправкой — в образе ардюков, на десерт, — Микола снова толкнул друга. — Подъем, унтер-офицер Суздалев. Не о том мечтаете, ваше сиятельство.

Граф моментально сел, упершись руками в колкие бодяки соломы, на которой еще минуту назад спал и видел прекрасный сон. Тряхнул с силой головой:

— Бррр. Если бы ты знал, Микола, какой мне сон снился! — начал было граф, но Билый перебил его, не дав договорить. — Я во сне на твоем тарабарском языке говорил! И всё понимал! Ну, зачем ты меня разбудил?!

— Ты мне зубы не заговаривай! Я и сам все вижу, да и стонал ты, будто... — тут и Микола осекся, услышав следующий хлопок, похожий на выстрел. — Слышишь?! Затем и разбудил! Сполох!

— Чего?!

— Тревога!

— Ну, учебная, наверное. Мальцы балуются. Фазанов бьют и ли что-то у вас! — ответил Суздалев, сокрушенно мотая головой, и стряхивая с волос соломинки, все еще не понимая зачем его таким грубым способом разбудили и что вообще происходит. Злился он на друга. Такой сон растаял.

- Ага. Фазанов бьют - передразнил Билый.

- Ну - недовольно буренул граф.

— Вэрчик гну, — отозвался казак, покривился внимательно, прислушиваясь и вглядываясь в утренний сумрак. — И похоже у реки.

— Вот, — многозначительно протянул граф, находя истину. — Так -то охотники и стреляют, — все еще прибывая в мыслях о сне, который так бы хотелось превратить в реальность, проворчал Суздалев.

— Ты не проснулся еще, Ваня? Или забыл, чем отличаются по звуку наши ружья от английских?

— Так как же? Имеются отличия, — отозвался Суздалев - В аккурат по адресу обратился. У меня такая коллекция английских винтовок. К примеру...

Но Билый не дал ему договорить, считая, что дорога сейчас каждая минута, терять которые — подобно смерти:

— Ваня, дело серьезный оборот принимает. Я уверен, что горцы, воспользовавшись отсутствием казаков в станице, решили напасть. С год назад станичники славно погоняли этих костогрызов по горам, уменьшив один из отрядов более, чем на половину. А в горах, ваше сиятельство, такое не забывают. Так что вернись из своих романтических полетов во сне, на нашу грешную землю и включай свои боевые способности на полную мощь. Понятно излагаю?

— Горцы? — Суздалев тяжело глотнул, вспоминая черкесов, которые как-то гнали его, преследуя, как собаку, не отставая ни на шаг. Вынюхивая каждый след. С трудом тогда оторвались. Столкнуться с ними снова? В горах? На их территории? Руки мелко затряслись. Притянул к себе винтовку, крепко хватаясь за ремень.

— Говори Микола, что делать нужно. Не впервой нам с тобой этих, — Суздалев мотнул головой в сторону, откуда были слышны выстрелы. — Как ты говоришь, костогрызов, воевать. Сдюжим, Бог даст. Живыми точно не дадимся. И без боя так просто нсдвзять им нас.

— Бог даст, Бог даст, — повторил казак, задумавшись на минуту, соображая, что стоит предпринять в первую очередь. — Сам знаешь, не хуже меня, Ваня, что для начала нам с тобой нужно обстановку разведать, чтобы действовать затем наверняка, а не блуждать в потемках догадок.

— Тогда пора выбираться на воздух, — решительно сказал граф. — Уж очень тут сено мягкое, на другие мысли наводит.

— Наконец то, узнаю своего односума, — хлопнув по плечу Суздалева, произнес Микола и, подойдя к краю стога, вмиг скатился по гладкому сену вниз. Суздалев последовал примеру друга, но немного не рассчитал и приземлился, зацепив носком сапога за веревку, что была перекинута через стог. Билый успел схватить односума за рукав мундира, не давая ему упасть.

— Порядок! — тут же браво отозвался граф, поправляя головной убор.

— Экий ты не ловкий, Ваня. Все еще, поди, Галя из головы не уходит? — подтрунил над другом Микола.

— После поговорим о ней, — бегло отозвался Суздалев. — Я жениться на ней обещал! Честно тебе говорю. Слава Богу, что сон. Однако сейчас поважней дела имеются.

— Нравится мне твой настрой, друже, — Билый с едва заметной улыбкой на губах, посмотрел в глаза графу. — Прав ты как никогда. Галя никуда не денется. А вот для нас с тобой, как людей военных, эту самую войну никто не отменял.

— Какой план, господин урядник? — чеканя слог, спросил Суздалев. В его взгляде блеснула решимость и отвага.

Микола внимательно посмотрел на него. «А ведь знает, байдак, ради кого старается. И это добре!» — пронеслась мысль в голове. Но вслух произнес:

— Сейчас важно, Ваня, станицу поднять, чтобы всех оповестить об опасности.

— Нам с тобой, Микола эту станицу вдвоем, если что, защищать придется? Или есть какая помощь? Типа небольшого гарнизона? — добавил граф. Билый рассмеялся.

— Не журысь, ваше сиятельство, — откликнулся казак. — Гарнизона-нет.

— Я так и подумал! — слишком браво и лихо отозвался граф сразу. — Патронов бы хватило. Да и револьверных мало. Не получится знатно пошуметь.

— Да я не о том, — поморщился Микола. — Патронов должно хватить. Если стрелять станешь метко и с умом.

— А о чем тогда?! — граф вскинул бровь.

— Ты привык, что столичные барышни, только и способны, что кокетничать, да по балам ездить. Здесь же, станица, Ваня. И с детства шо казак, шо казачка, учатся за себя и за родную хату постоять. Сам увидишь. А теперь беги пулей по этой улице, я по той. Если кого увидишь, говори, чтобы к окраине станицы собирались, там, где дубовая рощица стоит.

Суздалев, не долго думая, побежал по улице, где почти в самом ее начале, находился дом казачки Гали, запавшей ему в душу и завладевшей его сознанием настолько крепко, что граф сам не мог понять как он, светский ловелас, не переставал думать об это простой, станичной женщине. Билый метнулся по другой улице, ведущей к подножию невысокой горы. Через полчаса все население станицы, среди которого в основном присутствовали казачки, старики и подпарубки, собралось в указанном Билом месте.

Глава 21. Сход.

Людской гул голосов возрастал. Недовольство исходило от каждого станичника. Суздалев, стоящий рядом с Билым подобрался, вытягиваясь струной. С прищуром смотрел на людей и молчал, давая высказаться, больше думая о новой не пристрелянной винтовке, тренироваться с которой толком не получилось. Надеялся, что сноровка не подведет.

Людей прорвало наконец и послышались громкие выкрики:

— Шо за сполох?! —начал дед, грозно грозя палкой. Он стоял чуть поотдаль от основной группы стариков. Но, кажется, выражал общее мнение. Хотя никто его открыто и не поддерживал. Граф холодно посмотрел на него, запоминания. Обычно с таких все и начиналось. Но здесь были чужие правила. И стариков уважали, не хуже заслуженных генералов, готовых выйти на пенсию, но все ещё считающих себя необходимыми для армии.

— Зачем в такую рань собрали?! — А это уже парень. Щеки раскраснелись. В глазах огонь и открытая неприязнь. «Дааа», — подумал Ваня. — «А чужаков здесь непросто не любят и не признают, вроде как и за людей не считают».

— Чихирь Иваныча, вроде к вечеру праздновать думали! — Опять сварливый дед. И носом сизым ведет недовольно.

Станичники открыто недоумевали, по какой причине их собрали, да еще как не свои, а чужаки. Пришлые!

Народ негодовал, лишь отдаленные хлопки, похожие на выстрелы, настораживали. Казачки, что помоложе, держали на руках малых детей, некоторые из них, вторя друг дружке, плакали навзрыд. Детишки, что чуть старше, жались к ногам матерей. Иные тянули за подол, желая вернуться в теплые хаты, где и стены казались крепостью.

Старики, как водится, стояли отдельным гуртом, держа в руках чубуки да люльки. Над их головами подымалось густое облачко табачного дыма. Кашляя и кряхтя они что -то оживленно обсуждали. Подпарубки, да и те казачата, что еще не отпраздновали свою восемнадцатую весну, пребывая на её пороге, тоже держались особнячком и деловито поглядывали на чужаков.

А на того, что походил на иногороднего и вовсе враждебно. Суздалев то и дело продолжал ловить враждебные взгляды. Таких и не удержать, если что.

Казачки что постарше, шутками и прибаутками пытались снять общее напряжение, царившее среди станичников, находившихся в полном неведении. Подтрунивали друг над другом. Удивительно было смотреть в их открытые лица. Хотелось улыбнуться в ответ. Дед, с большим носом, словно почувствовав что-то опять погрозил палкой. И Суздалеву пришлось снова вытянуться во фрунт, примеряя на себя маску полной отрешенности.

Шутки казачек, среди которых выделялась пышнотелая Галя, были в основном направлены в сторону, стоявших чуть впереди Билого и Суздалева. Он это чувствовал. И кончики ушей по-предательски заалели.

Тяжело было не поддаться на провокацию.

— И шо ж це за гарны хлопци к нам у станыцю пожаловалы, — раздался снова задорный голос Гали. И девки дружно поддержали смехом, подбадривая свою подругу на продолжение.

— Никак за нивистой!? — вторила ей другая казачка. Удивительно. Такая же яркая. Запоминающийся образ. А взгляды какие — словно на сквозь прожигают.

— Як пить дать! — не упустила свой шанс третья.

— Бабка Меланья, — прыснула четвертая. — Не за тобой ли?

И все дружно посмотрели на старуху в цветастой юбке. Платок у нее на голове был повязан особо и явно отличался от других. Еще и яркие красные бусы! Беззубые рот бабушки растянулся в довольной улыбке. Зашамкала бесцветными губами. Даже суровые парубки заулыбались. А старики многозначительно закряхтели — видать бабка Меланья была очень известной особой в станице.

Граф побледнел. Поджал губы. И сделал вид, что ничего не заметил.

— Ох, балаболки, — оскалилась бабка Меланья. Старуха разменяла восьмой десяток и была самой старой в станице из казачек. — Вам бы только языки чесать, полоумные. Вот отхожу горбылыной то, пощеритесь у меня ще.

Казачки громко рассмеялись и тут Галя запела скороговоркой, а две казачки, стоявшие рядом, подхватили:

— Куплю Дзюби, куплю Дзюби чэрэвычкэ з бабака. Та щоб моя Дзюба, люба, выбывала гопака.

Тут уже и старые казачки усмехнулись в кулак. Да и бабка Меланья скривила в улыбке свой беззубый рот.

— Ты пока в разговор не вступай, Ваня, — на всякий случай предупредил Микола, видя порыв графа. Тот совсе обмяк душой и стоял, переминаясь с ноги на ногу.

— Держусь. Но сил моих нет. Скажи им что-нибудь, — уже другим тоном взмолился Суздалев. — Балаган, ей Богу.

— Держись, — усмехнулся Билый, отвечая тихим шепотом. — Для них ты иногородний, отвалят тебе ломоть усмешек и в ответ сказать нечего не сможешь. Дай народу потешиться.

— Да куда уж мне выступать, — отозвался Суздалев. — Вон войско то какое, попрешь против него разве?! Съедят мигом. И еще клюкой насуют. Микола, пора бы уже и сказать что-нибудь. Стреляют!

— У нас всегда стреляют, — отмахнулся от него односум. — Дай им потешиться.

— Мне, кажется, ты от этого представления не меньше удовольствия получаешь, — проговорил Суздалев и нахмурился.

— Боже упаси, ваше сиятельство, — деланным шепотом пробормотал казак.

Билый слегка ухмыльнулся и пожал плечами, мол, а как ты хотел, казачки за словом в карман не полезут. Затем повернулся к станичникам и громким голосом произнес, так что Ваня от неожиданности вздрогнул, так как не ожидал такой резкой перемены:

— Здорово живете, старики! — Билый склонил голову в сторону стариков. — Здорово живете, станишные!

— Слава Богу, — послышалось вялое приветствие в ответ. Гул голосов стал стихать.

— Зовут меня Микола Билый, родовая станица Мартанская.

— Билый, говоришь? — встрепенулся один из стариков. Старая потертая медаль его на груди дернулась. — А не Михайлы Билого ли родственник?

— Так есть, дидо, — ответил Микола. — Внук я его. — Билый перекрестился, отдавая память предкам.

— Знавал я деда твоего, — кряхтя произнес старик. — Добрый был казак. В Турляндию с ним хаживал. Вот тот были времена! Не то, что сейчас. Помню, от хоругвей неба не видно. Земля дрожала под копытами. А, как пели. Сейчас, так не поют.

Старик замолчал, понимая, что привлек к себе внимание, затянулся из люльки, пустил облачко густого терпкого ароматного самосада, для порядка откашлялся и спросил:

— И для чего ты нас собрал, Микола Билый? Поясни честному народу. Да так, чтобы все поняли.

— Поди в Мартанской то казачек не осталось свободных, так к нам приехали, — снова отпустила шутку Галя. А взгляд ее все масляно гулял по стоявшему неподалеку графу. Суздалев поперхнулся и слегка покачнулся. Снова вытягиваясь истуканом и стараясь смотреть в одну точку перед собой.

— Да тихо ты, шальная, — прохрипел старик в ответ. — Дай человеку сказать. Строчишь як та трясогузка.

— Ой, дидо. Даже уже не позубоскалить!

— Хватит! — старец стукнул концом палки и землю, выворачивая ком.

Галя осеклась, но улыбка все не сходила с ее алых, пухлых губ. Игривым взглядом она посматривала на графа. Явно, что-то задумав. Суздалев отмер, попытался улыбнуться кончиком губ в ответ. Но момент для заигрывания был явно неподходящим.

— Спаси Христос, — поблагодарил старика Микола и обращаясь ко всем, сказал. — Сполох, станишные. Слышите хлопки у реки? Уверен, что это горцы. Непросто дозорные кого-то выстрелами отпугивают. Атака это, нападение.

— Почем знаешь? — спросил все тот же старик. Он явно напрягся. Прислушиваясь. Подставляя к большому волосатому уху широкую ладонь. Распрямил сутулую спину.

— Догадаться — дело не хитрое, — сказал Микола, слегка кивая, подсказывая направления, но так, чтобы не обидеть старца. — Прошлый год ваши казаки добре ардюков по горам погоняли. Не мне вам рассказывать, что рано или поздно горцы нанести собирались ответный удар. Сейчас казаков в станице нет. Случай самый удобный. Чтобы напасть. Видно время пришло для возмездия!

Бахнул ружейный выстрел совсем рядом. Кто-то вжал голову, ребенок навзрыд заплакал. Его тут же начала успокаивать молодая мамка.

— Прав ты, Микола Билый, добре балакаешь, — согласился старик, гладя длинную седую бороду. — Что предлагаешь? — спросил, а сам глаза прищурил с хитринку затая.

— Да, забыл сказать, станица мне ваша, вроде как тоже родная, — добавил Билый. — Моя сестра двоюродная, Пелагея, за Егором Кравцом.

Казачка из круга станичников подтвердила, слегка кивая.

— Тюю, так ты, почитай, наш, — крикнули несколько голосов. Напряжение несколько спало. Суздалев не удержался и подмигул Гале. Та нахохлилась, отвернулась, и сделала вид, что не заметила. «Вот, что за женщина! Только что кокетничала!»

Билый поднял руку, призывая к вниманию:

— Предлагаю вот что. Кто оружие держать может, в оборону станицы, остальные в укрытие. Лучше на арбы сидайте и за станицу тикайте, да малых увозите, пока не утихнет все.

— А когда утихнет то? — всполошилась одна молодая казачка, держащая на руках грудного ребенка.

— А, если не утихнет? — вторила ей другая. — Скотина на базу не доенная и некормленая!

Билый поджал губы, собираясь с мыслями, чтоб ответить. Но перебил старейшина:

— Об этом только Бог ведает, — уверенным тоном сказал старик, — Слыхали, станишные, шо Микола Билый казав? Молодухи с дытямы и старухами, тикайте до рощи, шо за станыцей починается, у байрака. У том байраке там тихой сапой и сидите. И шоб носов своих не показывалы, пока не с улагодым здесь. Подпарубкы шо буркалы повылуплялы?! Швидко до хат своих, в запасныках батькиных оружие какое имеется вытаскывайтэ и гэть сюда. Вам, казачки тоже самое. Сейчас каждые руки сгодятся. Нема наших казакив, и без них костогрызов отобьем. Не впервой.

— Ну дед, лихо ты распорядился. Лучше меня! — восхищенно сказал Билый, — Враз все по полочкам разложил.

— А чего нам в бирюльки играть, мил человек, — отозвался старик. — Чай не у мачехи воспитывался, да и службу, слава Богу, знаем.

— Да ты, дед, видимо, еще в крымскую компанию воевал? — вставил свое слово, молчавший до сих пор Суздалев. Деловито отмахиваясь от мошкары. — Медаль хоть и потертая, но узнаю. Что за подвиг совершил?

Дед окинул взглядом графа: «Чужак». Такими для казаков всегда были все приезжие, оттого и называли их иногородними, что значит иного рода, не казачьего. Перевел взгляд на Билого. Тому и объяснять не нужно было, что старик не только в крымской войне участие принимал, но во всех кавказских компаниях басурман по горам-скалам гонял. Улыбнулся дед снисходительно, ответил, глядя в след, уходящим в сторону рощи молодух с детьми, точнее пропел негрмоко:

«Там будэмо пыты, там будэм гуляты и рыбу ловыты, а вражого турка та як того зайця по скалам гоняты»

— Вот и добре, — заключил вдруг Микола под удивленный взгляд Суздалева. Лишь только пробормотал:

— Отлично поговорили.

Граф не мог понять того, как, еще минут десять назад два совершенно незнакомых человека, причем разных по возрасту, стали близки по духу. Для него, столичного жителя, воспитанного в лучших традициях русского дворянства, было чуждо такое сближение между людьми. Ему претило панибратство и с людьми, которые были ниже его по сословной иерархии он вел себя соответствующе. Но здесь, в станице, среди этого, казалось, дикого народа — казаков, он ощущал себя словно на другой планете. Все здесь было иначе. Те вещи, что имели значение, для него, потомка титулованного рода Суздалевых, пред коим склоняли головы многие известные в столице персоны, здесь теряли свою значимость. Он — потомственный граф и к тому же офицер Русской Императорской армии, среди казаков считался лишь обычным иногородним, к которому, судя по поведению всех станичников, от мала до велика, относились также, как он, Иван Суздалев, относился порой к своим слугам. Не хотелось концентрировать свое внимание на этих мыслях, но сознание упорно толкало его в пучину догадок о смысле собственной жизни.

— О чем задумался, Ваня? — голос Билого прозвучал буто откуда то извне. Острый локотьстукнул в бок. Суздалев поморщился. Иногда в Билого хотелось выстрелить. Вот только о своей значимости подумаешь, вдохновишься! И раз. Снова на земле.

— А? Что? — несуразно ответил граф. — Решили, чего? Я вас через слово понимал. Видел только лица вдруг разом решительные у всех стали.

— Опять задумался? И всё пропустил?

— И во все не всё! — возразил Суздалев. Потом согласился. — Разве, самую малость. — И он показал пальцами небольшое расстояние. Билый расширил это расстояние своими пальцами, усмехаясь.

— Не время, Ваня, в мысли погружаться. Ты хотел быть своим среди казаков? Вот тебе и удача в случай. Дерзай.

— Станешь здесь своим, — ответил Суздалев. Билому показалось, что в голосе графа прозвучали нотки обиды.

— Ну а ты что хотел? — произнес Микола, — Твой высший свет примет меня или, скажем вон, Галю в свое общество?

Суздалев пожал плечами.

— Загнул.

— То-то. И я и Галю и дед этот, все мы будем для графьев-князей сродни анчутки.

— Это кто такой? — спросил Суздалев.

— Анчутка, Ваня, есть грязный ребенок, — пояснил Микола. Он заметил, что сам того не хотя, перешел на более официальный тон общения со своим боевым другом. То ли обстановка сыграла свою роль, то ли нечто еще, но Билый был более чем уверен, что виной этому был его народ, среди которого они сейчас находились. Гены, кровь брали свое. И каким бы ни был Ваня Суздалев другом и почти братом, все же свой народ, как та рубашка, что ближе к телу.

— Не хорошо это, — пронеслось в голове казака — Нельзя уходить в сторону в своих мыслях. Суздалев — брат. Младший. Ванятка.

Билый мысленно произнес: «Господи, прости» и перекрестился.

Молодухи с малыми детьми в сопровождении старух скрылись из виду. Те казачки, что остались и посланные дедом за оружием подпарубки, вернулись. В руках у кого было ружье. У кого самопал. Кто- то притащил и дедовскую шашку, разрубавшую еще плоть турок в Крымскую войну.

— Что, Микола Билый, — произнес громко дед. — Командуй. Ты, видать, казак бывалый, да и с офицерских чинов.

— Да ты, деда и сам лихо командовать можешь, — уважил старика Билый, но довольный доверием старика, добавил. — Занимайте оборону здесь с казачками и хлопцами. Я же возьму несколько подпарубков и спущусь к реке, подмогнем казакам на баштях. Надеюсь они живы.

И, хитро улыбнувшись, спросил деда:

- А как догадался, что из офицеров?

- Тюю, мил человек - протянул старик - То дело не хитрое. Стать у тебя имеется. Да и сразу видно, что из наших, из казаков. Не чета тому.

Дед Федор скосил глаза в сторону графа.

Билый тожк перевел взгляд на Суздалева.

— А для тебя, Ваня, у меня будет особое задание.

Граф приосанился, и внутренне напрягся, разом превратившись в капитана Суздалева, разбивавшего в пух и прах турецкие батареи.

— Слушаю, Микола.

— Твое умение метко стрелять сейчас, как никогда пригодится, — голос казака звучал уверенно и четко, также, как Билый, будучи офицером, всегда отдавал приказы своим подчиненным. Но Суздалева этот тон не смущал. Война есть война и четко отданный приказ есть четверть победы.

— Зная тактику горцев, те, что напали на казаков, на вышке, разведывательная группа, — продолжил Микола. — Основной отряд, причем конная, будет переправляться через реку, найдя удобный брод. Так вот, тебе задача, друже: выйти в тыл абрекам, и, укрывшись в чакане применить свое умение, стреляя костогрызам в спины.

Тут Билый на секунду задумался и добавил:

— Знать бы еще, где этот брод.

— Мамка, мамка! — вдруг раздался громкий детский крик и к месту, где стояли все взрослые, выкатились гурьбой малые. Впереди всех бежал Сашко, что давече с дедом Дорофеем заметил переправлявшихся через реку горцев.

— Мамка! — крикнул Сашко и осекся, не увидев среди станичников родной матери.

— Сашко! — позвал дед — Где дед Дорофей? Вы ж с ним ночевали в у плавней.

— Где мамка? — не ответив на вопрос спросил Сашко.

— Мамка с твоей малой сеструней к байраку ушли, — произнесла казачка Галя. — Все, кто с малыми схорониться подались в рощице, ты знаешь где.

Суздалев, услышав приятный тембр голоса Гали, встрепенулся. Внутри будто мурашки по душе пробежали. «И зацепила ж ты меня, Галина — пронеслось в голове графа. И, словно вдогонку первой мысли, понеслась вторая. — Дай Бог с этими горцами справиться, я не я буду, если тобой не овладею... Поспорить бы с кем на месячное жалованье». Граф с надеждой глянул на односума, но тот был занят.

Сашко, услышав за мамку, сник, на глазах появились слезы. Смерть, почти на его глазах, деда Дорофея; путь к станице, с мыслями о том, что в любой момент окаянные горцы могут их, малых казачат, поймать и продать в рабство и теперь отсутствие рядом родной мамки, к которой можно было прижаться и выдохнуть из себя страх, сделали свое дело. Мал был еще казак, ох мал, да и взрослый иной раз не может сдержать слез, а здесь дитя еще. Не выдержал казачонок, расплакался.

— Ладно, Сашко, — Галя подошла к малому и крепко прижала к себе, гладя по темно-русой голове мягкой ладонью. — Будя. Али ты не казак? Бери всю ватагу и гайсайтэ до байраку. Шлях вы знаете. Быстро доберетесь. Там и мамка твоя и другие с дытямы малыми схоронились.

Галя смотрела по сторонам и на мгновение ее взгляд встретился со взглядом графа. Суздалев улыбнулся, но в ответ лишь холодный блеск глаз казачки. Не до любезностей было сейчас. Галя походила скорее на каменную, неприступную крепость, нежели, как давече, на жаркую и чувственную женщину. Опасность рождала чувство долга в каждом из станичников, от мала до велика. И каждый был готов умереть за свою родную станицу, готов был грызть глотку ненавистным абрекам, лишь бы не попасть к ним в руки. Холодный взгляд Гали скользнул по лицу графа еще раз и вот уже снова лик казачки озарила легка улыбка. Она еще крепче прижала малого казачонка к своему пышному телу и успокаивающе погладила его по голове.

Сашко поднял голову, с глаз текли крупные соленые капли:

— Воны деда Дорофея вбылы. Воны нас чуть не спаймалы.

— Сколько их, — Суздалев, неожиданно для себя самого подошел к малому и присел на корточки, достал из кармана белый, чистый платок и отер казачонку глаза.

— Один и десять через реку переплыли, — всхлипнув еще раз, ответил Сашко и продолжил, выпалив все скороговоркой. — Одного с башти казакы вбылы. Вин втоп. Их главный деда Дорофея застрелил. Дед их на себя отвлекал. Убегти не смог. А потом воны на баштю напалы.

— А другие, Сашенька, — спросил вновь Суздалев. — Разве их не больше переправилось?

— Я не Сашенька, — обиженно произнес казачонок. — Меня Сашко клычут.

— Хорошо, Сашко, — согласился граф, осознавая, что нужно быть осторожным со словами даже с таким маленьким казаком, как этот шести или семилетний ребенок, стоящий перед ним. — Так ты не видел других?

— Чего причыпывся до малого? — Галя рукой слегка оттолкнула графа. — Не бачишь шо вин злякався?

Суздалев лишь мог догадаться о значении слов, сказанных казачкой, но послушно приподнялся на ногах и сделал несколько шагов назад.

— Не бачил я, но дед Дорофей казав, шо другие костогрызы брод шукать будут и там через реку переправляться.

— Дед, — обратился Билый к бойкому старику, который распределял оставшимся казачкам и подпарубкам, кому где и какое место занять.

— Дед, дед, Вот, заладил, — буркнул старик. — Федором нареченный я при крещении.

Микола смутился. Как сам не догадался имя то спросить у деда.

— Деда Федор, — поправился казак. — Где удобный брод у реки? Тебе лучше знать.

— Брод, говоришь? — Так, почитай, вниз по течению, в верстах двух от башти.

— А баштя, где стоит?

— Баштя в версте отсель, — старик указал рукой вправо.

— Значит мы примерно по середке сейчас? — уточнил Билый

— Значит так, — утвердительно произнес дед.

— Ваня, — Билый повернулся к другу — Бери двух хлопцев, они дорогу знают, и пулей к броду. Разведаешь обстановку и схоронитесь в чакане. Оттуда и бабахать будете по костогрызам.

— Сашко, — тут Микола подошел к малому. — Ты хлопец смелый, сущий атаман среди малых.

Сашко вытер мокрый нос, приосанился, выпятил грудь вперед. Ему польстило внимание бывалого казака.

— Так вот, — продолжил Микола. — Тебе задание, причем важное. Бери своих и мигом до байрака и сидите там тихо. За порядком там приглядывай.

— Слушаюсь, — приложив руку к голове отчеканил казачонок. Билый сдержал улыбку.

Сашко повернулся к своим друзякам, с которыми ему пришлось хлебнуть порцию страха, убегая от злобных горцев:

— Слышали, станишные? — детский голос приобрел командные нотки — Тикаемо до байрака. За мной.

Через минуту лишь пятки сверкали по пыльному шляху, унося фигурки малых казачат, во главе с Сашко, в безопасное место.

— Хлопцы, — дед Федор обратился к стоящим чуть поодаль подпарубкам. — Кто имеет желание доброе дило сробить?

Не сговариваясь сразу несколько рук поднялось вверх.

— Нужно двое, кто хорошо знает плавни, — вступил в разговор Микола.

На этот раз вызвались двое хлопцев, на вид лет двенадцать-тринадцать. Оба поджарые. Стояли молча, будто две раины, одного роста, стройные, жилистые. Осознавали, что дело им поручено важное. Воинскому делу в станице обучали с малых лет, но к серьезным вылазкам допускали лишь тех, кому уже восемнадцать весен исполнилось.

— Добре, — произнес Билый. — Пойдете с ним. Билый указал на стоящего в стороне Суздалева. — Покажете дорогу до брода и, если увидите горцев, то постараетесь незаметно укрыться в чакане.

— Слухаем! — отозвались оба подпарубка.

— Вот также и дядьку Ивана слухайте! — наставлял Микола, указыыая взглядом на графа. Того немного раздражало само слово «дядька Иван», к тому же к нему, графу будут обращаться эти два подростка. Но приходилось прятать свою титулованную гордость и амбиции глубоко в душу, чтобы не выказать негодование перед теми, кому он собирался стать вроде своим.

— Все, Ваня, — обращаясь к другу сказал Билый. — Время не ждет. Помощники у тебя надежные, ноги в руки и вперед.

Граф крепко сжал в руках ружье, посмотрел украдкой на Галю. Та поймав его взгляд, безразлично отвела глаза в сторону.

— Ну что, хлопцы, показывайте дорогу — скомандовал Суздалев. Все трое сорвались с места и скрылись за пригорком.

Проводив взглядом удалявшихся Суздалева с двумя молодыми станишниками, Билый вышел вперед перед остальными подпарубками:

— Братцы, сестрицы — произнес казак. — Много говорить не буду, да и не зачем. Знаю, что вы, подпарубки, еще молоды, но уже не дети. Казаками рождаются. Тем Господь нас наградил. Задача у нас с вами простая, но выполнить ее будет сложнее.

Билый почувствовал торжественность момента и переведя дух, продолжил:

— Там, — Микола указал рукой в сторону реки. — Враг. Злой и коварный. Но для казака, да и казачки не должно быть непреодолимых препятствий, в каком возрасте он бы не прибывал. Деды били их и нам завещали. Господь с нами, ибо нет сильнее той любви, если кто положит душу свою за други своя.

Подпарубки, да и казачки стояли молча, внимая словам говорившего. В душе каждого из них, словно твердь, росла решимость постоять за родную станицу. И не важно юбка на тебе или же шаровары, старик ты или подпарубок, такая уж доля казачья, стоять на рубеже родной земли и защищать ее от ворога, каким бы он страшным не был.

— Дед Федор, — закончив с речью, обратился Микола к старику. — Ты остаешься здесь со стариками и казачками занимаете оборону вдоль насыпи. Я же с подпарубками спустимся к реке и встретим тех, кто переправился через реку.

— Добре, Микола, — прокряхтел старик. — Уж погоняйте варнаков как следует, чтобы не повадно было боле сюда соваться.

— Бог не выдаст, свинья не съест, дидо, — отозвался Микола и, глядя на выстроившихся в ряд подпарубков, кивнул и сказал. — Пошли, швидко.

Небольшой отряд из семнадцати хлопцев, под руководством Билого рассыпавшись по небольшому склону, под прикрытием густых зарослей ивняка, спустился к реке.

Дед Федор, командуя стариками и казачками, распределил их со знанием дела вдоль насыпи, защищавшей станицу от весенних паводков, когда река, набирая силу, выходила из берегов, грозя разлиться до пределов станичных. Полоса берега, откуда мог пойти враг, хорошо просматривалась, что давало обороняющимся достаточное преимущество. Казачки со стариками, держа в руках ружья и самопалы, замерли каждый на своем месте.

— Если костогрызы появятся, бабахать только по моему знаку, — распорядился дед Федор.

— Ладно, дидо, не журысь, — негромко сказала Галя. — Не впервой.

Билый дал знак подпарубкам остановиться. Махнул ладонью вниз. Хлопцы, как по команде присели. Микола осмотрел берег.

«Много следов нечетких, а вон и бурдюки. Торопились абреки, бурдюки лишь слегка чаканом прикрыли. Дед Федор говорит что баштя в той стороне. Пока из-за зарослей ивняка не видно. Нужно и дальше идти вдоль по зарослям»

Билый крякнул уткой, подпарубки посмотрели на него. Он махнул несколько раз ладонью в сторону, где стояла караульная вышка. Хлопцы молча кивнули. Микола привстав, на полусогнутых ногах засеменил первым, за ним, повторяя его движения, подались остальные. Гибкие ветки ивняка хлестали по лицам. Старались ступать мягко, чтобы не хрустнула под ногами ветка. Билый время от времени оборачивался, все ли идут, никто не отстал. Но подпарубки, на удивление и радость Миколы, шли дружно цепочкой, стараясь не создавать шума. Билый посмотрел вперед. Через заросли высоких, в человеческий рост, кустарников, была видна баштя. На самой верхней перегородке лежал казак. Судя по всему, он был ранен. Еще один, отчаянно отстреливался из-за огороженной плетнем халабуды. До вышки было примерно шагов пятьдесят-семьдесят. Билый машинально сделал знак рукой. Подпарубки замерли на месте. Микола обернулся и приставил указательный палец к губам. Хлопцы молча кивнули. Билый посмотрел вперед. «Вот они, басурмане», — мелькнуло в голове. На расстоянии ружейного выстрела маячили фигуры горцев.

— Десять, — насчитал Микола .— Нас шестнадцать и горцы не знают, что мы у них в тылу. Если считать, что подпарубки не обстрелянные еще и ни разу не побывавшие в военных стычках, то шансы уравниваются. Нужно действовать сразу и нахрапом. Эффект неожиданности должен сработать в нашу пользу.

Билый подозвал знаком хлопцев. Те, стараясь не шуметь, подползли к нему.

— Действуем, хлопцы быстро. Не даем опомниться басурманам. Их десять. Каждый берет в прицел одного и гайда. Залпом бабахаем.

— Слухаем дядько Мыкола — отозвались подпарубки. Каждый из них приметил себе спину ворога и ждал условленного знака.

— Ааа! — раздалось приглушенное, среди грохота выстрелов. Казак, что стрелял из-за плетня, завалился на бок.

— Убит или ранен? — спросил сам себя Билый. И как в подтверждение его догадок, казак перевернулся через спину, перекатываясь за укрытие.

— Ранен, — прошептал Микола. Теперь горцам ничего не препятствовало, они могли смело добить обоих раненных казаков и того, что на вышке и того, что отполз в укрытие. Медлить было нельзя. Дорога была каждая секунда. Билый качнул головой, мол готовы? В ответ все подпарубки кивнули утвердительно. Билый приметился в одного из горцев и громко произнес:

— Пали!

Тут же бабахнули ружья в руках молодых казаков. Густой дым затмил картину того, что произошло впереди. Билый успел лишь заметить, как один из абреков, будто чувствуя спиной опасность, в последний момент успел перекатиться на спину.

— Вперед — скомандовал Микола, когда порыв ветра снес облако дыма. Подпарубки как один поднялись и помчались вперед, влекомые опытным казаком. Некоторые вытащили из-за голенищ сапог охотничьи ножи. Семь тел неподвижно лежали на песчаной отмели.

Один из подпарубков вдруг вскинул ружье и стал целиться в сторону реки. Билый увидел, как трое из абреков уже забегали в воду, один из них держался за руку. Подпарубок выстрелил, но расстояние было достаточным, чтобы пуля не дошла до цели. Тот из горцев, что держался за руку, повернулся и погрозил казакам кулаком. Затем все трое бросились в воду и поплыли на другой берег, оставив своих убитых товарищей лежать на казачьей земле.

Глава 22. "Не посрамили батьков".

Хитры были горцы, устраивали нежданные ловушки. И хоть всё быстро случилось, Микола не торопился в своих движениях, замирал, прислушивался, принюхивался — вел себя настороженно, как настоящий хищник вышедший на охоту, готовый ко всему.

Осторожно приблизились к телам. Позы не оставляли сомнений. Подвоха быть не должно.

— Мертвые все, — сказал Билый, наскоро осмотрев тела горцев, неторопясь передвигаясь от одного к другому. — Готовы. Хорошо постреляли. Не посрамили батьков. — Посмотрел на молодых казаков, выбирая на вскидку старшего, с лицом посмышленее. — Нужно их в ивняк сложить. Как пить дать, горцы за ними еще придут. Традиция у них такая. Тащите тела в кусты, хлопцы, а я гляну шо, там с казаками, живы ли.

— Слухаем, дядько Мыкола, — ответил тот, что стоял ближе всех. Билый невольно усмехнулся тому, как подпарубок отчеканил в ответ. Ретивость парня понравилась, решил не сбивать — такие хлопцы в казаках не звдерживаются, непременно в урядники выходят, а то и в вахмистры. Микола оглядел свой отряд. Молодые совсем, безусые еще. Одним словом подпарубки. Но этот, первый бой запомнят надолго. Будут перед казачками бахвалиться, если выживут, конечно. И тут же спохватился Билый, ругая сам себя мысленно: " Выживут. Долг мой их живыми родным вернуть".

Подпарубки лихо взялись за работу и быстро перетаскали тела убитых абреков в ивняк, наперебой говоря друг другу о том, кто стрелял из них более метко, и чья пуля вернее нашла свою цель. В азарте у многих алели щеки. Говорили сбивчиво и порой непонятно, торопясь высказаться, и не забыть ничего после короткой схватки. Чувствовали себя героями. Хотя, все войны впереди. И будет в жизни не один бой.

— Дети и есть, — тихо произнес Билый, направляясь к халабуде, где должен был лежать один из казаков. Трава вокруг времянки вытоптана правильным кружком. Кострище аккуратно сложено. Рядом несколько чурок и белесая от времени коряга. Подойдя поближе, Микола услышал негромкий прерывистый стон. Станичник присвистывал, выпуская из себя воздух, тихо молясь. «Жив!» — мелькнуло в голове. Казак лежал на боку, прижимая рукой грудь. Лицо белое. Голубые, почти бездонные глаза смотрели без испуга. Но в них читалась боль.

Меж пальцев казака редкими каплями сочилась кровь.

— Сильно? — спросил Билый, опускаясь на корточки и протягивая вперед руку к ране.

— Зацепило трохи. Дуже свербыть и давит, — простонал казак. — Кажись навылет.

— Нука дай, осмотрю, — Микола решительно убрал руку казака с раны. Кровь не пошла быстрее. На месте входа пули, в аккурат под нижним ребром слева, зияла небольшая дыра. Билый, вытащив свой нож, разрезал край черкески и осмотрел спину казака. Выходное отверстие от пули было чуть больше входного. Билый облегченно вздохнул:

— Повезло тебе, брат. Пуля действительно прошла навылет. Сейчас рану прижму и перевяжу, до свадьбы заживет.

— Да я женат уже, — улыбнулся через силу казак. — И детки есть. Говорил же — пустяк. А ты кто есть? Как никак спаситель. Молиться буду за своего благодетеля до конца жизни. Если выживу.

— Да какой я спаситель? — отозвался Микола. — Такой же казак, как и ты. Пелагеи Кравэць брат двоюродный. Проездом мы, с односумом. Заночевали. Видать кстати. Бог подсказал и дорогой привел.

Молча перекрестились. Раненый старался не кривиться. Не особо у него получалось. Жевал губы. Улыбнулся:

— О как! — удивился раненный. — Стало быть побратим. Я Егора брат. Тоже двоюродный.

— А шо ж я тебя, на свадьбе то Пелагеи не бачив? — с интересом спросил Микола. — Хорошо гуляли. Красивая свадьба была. Запомнилась.

— А то и не бачив, шо с лихорадкой я у хати лежал. Такое со мной на все праздники и торжества выходит. Везучий я сильно.

Усмехнулись.

— Ну хоть сейчас повезло, — сказал Микола.

— Сейчас — да. Прилетело бы выше, в голову, и нема казака. Наповал.

— Так ты, стало быть, тоже Кравэць? — продолжил спрашивать Билый.

— Ни. Деркач я, — ответил казак. — Моя мати и Егора батько — родные сеструня с братом.

— Ясно, — сказал Билый. — А имя у тебя есть, Деркач?

— А то. Чай крещеный, — усмехнулся казак и тут же схватился за раненый бок. — Платон я.

— Ну, Платон, будем знакомы, — протянул руку Билый. — Микола Билый я, с Мартанской.

— Слухай, Микола, всех абреков вбылы? — спросил Деркач.

— Утикли трое, — ответил Микола. — Не успели.

— И то ладно, — сказал Платон и тут же спохватившись крикнул насколько хватало сил, — Мыкола!

— Ты шо кричишь? — спросил Билый, — Я ж тут, рядом.

— Да нет, — сдерживая боль, произнес казак. — На башти Мыкола Пацюк стоял. Его черед был, когда костогрызы напали. Мыкола ихнего одного вбыл, когда те через реку на бурдюках плыли. Сам знаешь, абреки тоже воины лихие. Их одиннадцать было, нас двое. Мыкола сверху отстреливался, я у халабуды залег. У них то ружья, не чета нам, аглицкие. С далека бьют. Я только слышал як Мыкола вскрикнул, стало быть попали в него. Да и выстрелов от него не слыхал более.

Казак перевел дух и снова, зажав рану крикнул:

— Мыкола!

Сверху, с вышки раздался слабый крик:

— Туточки. Вот ведь, скаженный. Чего кричишь.

— Волнуюсь! — закашлялся Платон.

— В беспамятстве был. Ангелов видел... А ты всех распугал!

— Живой, тезка? — громко крикнул Билый.

С вышки свесилась голова Пацюка:

— Вроде живой. Руку и ногу зацепило дуже. Крови порядком потерял. Сознание мутится.

— Если живой, то значит добре, — простонал Платон Дергач. — Ангелы в другой раз заберут.

— Слухай, Платон, почекай, — Билый отбежал к ивняку, быстро нарвал листья подорожника, срезал несколько веток ивы и вернулся. Скатал из листьев что -то вроде шара и прижал их к ране Дергача. Тот застонал.

— Терпи, казак, атаманом будешь, — подбодрил его Билый. Связал из веток ивняка пояс и притянул им скатанный из листьев подорожника шар крепко к ране Деркача.

— Да куды мне в атаманы, — прокряхтел Платон. — Мордой не вышел.

Хотел засмеяться, но снова схватился за бок.

— Не смейся, побратим, — сказал Билый — Нельзя тебе сейчас. Рана свежая.

И, уже обращаясь к своему тезке, что раненый лежал на вышке, крикнул:

— Мыкола, ты как? Помощь нужна?

— Перевязался уже. Бешмет жалко, новый почти. Порезал на бинты.

- Ну, бешмет дело наживное - заключил Билый - Главное сам жив.

- Сдюжим, не журысь, тезка. Сейчас сил наберусь и к Платону спущусь.

Подпарубки, справившись с переносом тел горцев, вернулись.

— Всех упаковали, ивняком прикрыли, — доложил самы проворный. Микола молча кивнул..

— Добре, — ответил Билый и добавил, указывая на двух хлопцев. — Ты и ты, останетесь здесь, поможете своим станичникам.

И обращаясь сразу к Пацюку и Деркачу, спросил:

— Как, справитесь, если двух хлопцев с вами оставлю? Нам дале идти нужно. Те, что на вас напали, лишь малая группа была. Основной отряд абреков в брод реку перешел и к станице окольным путем выти норовит. Там уже дед Федор со стариками и казачками оборону держать будет. Ну и мы на подмогу им.

— Ну ежели дед Федор, — простонал Платон — То дело будет. Подкинет жменю шершней гостям. Лихой дед. Лишь бы сам станицу не спалил в запале. Родился в бою.

— Все, братцы, некогда нам. Каждая минута на вес золота, — сказал Билый и тут же добавил тихо. — Время — золото Кавказа.

— Что? — переспросил Деркач.

— Да так, — парировал Микола. — Мысли вслух.

И, обращаясь к подпарубкам, скомандовал:

— За мной, хлопцы.

Тех долго уговаривать было не нужно. Воодушевленные легкой победой над небольшой группой абреков, подпарубки рвались в бой. Чувство опасности затмило желание отличиться и записать на свой счет еще парочку костогрызов. Билый, как опытный воин, чувствовал это, и обдумывал план, как бы вовремя натянуть повод, дабы не погубить молодых, еще толком не оперившихся казаков. Обратный путь по уже знакомым тропкам занял намного меньше времени. Передвигались короткими перебежками, озираясь по сторонам. Хоть и разбили, переправившихся на бурдюках через реку горцев, но осторожность не помешает. Вот и место у реки, где абреки спрятали свои бурдюки.

— А ну ка, братцы — распорядился Микола — Сховайтэ бурдюкы подальше, в чакан, на всякий случай.

Пока подпарубки возились с бурдюками, Микола задумался:

«Удивительный предмет — бурдюк. Всего лишь сшитая вместе шкура животного, а известен с глубины веков. На тюркском языке — мех для вина. А ведь используют его в разных целях. Сдерут шкуру целиком с овцы, затянут дыры на ногах, вывернут наружу, солью натрут, изнутри дегтем смажут и все, готов мешок для хранения всего, что угодно. Даже нефть в нем перевозить умудряются горцы. А ведь для переправы через реки и наша армия использовала бурдюки, не только абреки. Сколько понтонных переправ было сооружено с применением бурдюков.»

— Дядько Мыкола, — вывел из раздумий Билого голос одного из подпарубков. — Побачьте.

— Шо там? — отозвался Микола.

— Ходитэ до седа, — сказал хлопец, снимая с головы невысокую папаху.

Билый приблизился быстрым шагом и резко остановился. Левая рука потянулась к папахе, стаскивая ее с головы. Правая сложилась в двуперстное знамение. Осенил себя размашисто, медленно:

— Упокой, Господи, душу новопреставленного, убиенного... — Билый посмотрел на молодого казака.

— Дед Дорофей это, — понял хлопец немой вопрос.

— Душу убиенного Дорофея, — продолжил Билый. — Прости ему все грехи вольные и невольные, даруй ему Царствие и Причастие вечных Твоих благих и Твоя безконечная и блаженная жизни наслаждения.

— Это за него малой Сашко балакал? — спросил Микола.

— За него, — понуро отозвался один из хлопцев. — Добрый дед был. Нас многому научил. Жаль его.

Тело деда Дорофея лежало на спине. На белом полотне рубахи, в аккурат в области сердца, зияла округлой формы дырка с запекшейся по краям кровью. Бледное лицо деда уже приобрело обостренные черты. Глаза были плотно закрыты. Пальцы правой руки были сложены двуперстно. Казалось, что дед просто закрыл глаза на мгновение, читая молитву и сейчас встрепенется, осенит себя крестным знамением и скажет свое любимое:

— Шо стоим на бэлэбэни? Заходьте у хату!

Но не скажет, не очнется дед ото сна, ибо сон этот вечный. Не позовет уж боле дед Дорофей в свою хату чайку с чабрецом попить, да с медком своим, липовым. Сменил дед хату на домовину дубовую, а душой уже в станице небесной.

— Привыкайте, хлопцы, — произнес Билый. — Жизнь казака шо вода морская. Вся соленая.

Подпарубки стояли опустив головы.

— Досыть, хлопцы, — сказал уверенным голосом Билый. — Времени нема. Деда с собой возьмем, до станицы не далече.

— А как понесем то? — спросил хлопец, что нашел тело деда Дорофея.

— Сейчас покажу, — ответил Билый. — Вы двое вместе со мной тянем тело деда на себя, остальные подсовывайте ружья поперек.

Взялись дружно, сделали. Тело деда Дорофея аккуратно перекатили на подсунутые ружья.

— Теперь становись с каждой стороны поровну, — распорядился Микола. — Наклонились, взялись каждый за конец ружья и подняли.

Команды отдавались четко и также четко исполнялись. Вот уже восемь хлопцев, по четыре с каждой стороны, крепко держась за концы ружей, несут тело деда Дорофея. Остальные рядом идут, на подхвате. Если первые устанут, тут же их сменят. Так сменяя друг друга и донесли, отдавая тем самым почести станичному любимцу — деду Дорофею. Вроде как в последний путь проводили. В станицу зашли со стороны перелеска, у которого давеча совещались, распределяя каждому свое задание.

Еще издали заметил дед Федор подпарубков с Билым. Заметил и то, что хлопцы несут кого- то. Сначала подумал, что ранили кого из молодых, ведь всяко бывает. И опытного казака подстрелить могут, не то что подпарубка. Ведь и абреки воины хоть куда, в седлах да с кинжалом в руках рождаются. И порой, чтобы их одолеть немало усилий приложить нужно. А когда стали ближе подходить хлопцы, смекнул Федор, что дуже тяжела ноша то, хоть и несут ее с каждой стороны по четыре человека. Осознал старик, что Дорофея несут, односума его еще по Крымской войне. Перекрестился старик, сняв папаху, но не встал, не пошел навстречу, поста своего не бросил: «А ну как в этот самый момент костогрызы нагрянут? А меня нет. А с односумом и опосля, ежели жив останусь, попрощаться смогу». Размышлял старик. Боролись в нем две ипостаси. Одна толкала навстречу своему боевому товарищу, другая заставляла остаться в занятом для обороны укрытии. Разум возобладал над чувствами. Стиснув зубы и сжав кулаки проводил дед Федор взглядом подпарубков, несших тело Дорофея в его хату. Прошептал тихо молитву и с еще большей решимостью стал всматриваться в сторону, откуда, по всей вероятности, стоило ждать нападения горцев.

— Ну что, пока тихо, — спросил Билый, занимая место рядом с дедом Федором.

— Тихо, — сухо ответил старик. — Уж быстрей бы увидеть басурмана. Бабахнуть хочется аж шкура говорыть.

— Не торопись дед, — сказал Микола. — Бабахнем еще.

— Что там у башти? — спросил Федор.

— Обошлось, — ответил Билый. — Удачный залп! Уложили семерых с подпарубками. Трое ушли. Один из них раненый.

— Аггел их возьмы, — проворчал дед Федор. — А казаки наши что?

— Ты за Платона и тезку моего Мыколу?

— А за кого еще? — буркнул старик.

— Живы будут, не помрут, — ответил поговоркой Билый.

— А ведь мы с ним односумы, — произнес задумчиво Федор и добавил. — Были.

В голосе слышалась боль утраты. Билый понял о ком говорил старик. Ничего не сказал, лишь положил руку на плечо деда Федора, ободряюще сжал.

— Все там будем, — крякнул дед Федор. — Каждому свой черед.

Сзади послышался топот ног. Вернулись хлопцы, что отнесли тело убитого горцами деда Дорофея.

— Тихо вы, окоянные, — проворчал дед Федор. — Шо те кони топочите. Лягайтэ на землю да в оба глядите. Шоб мне буркаламы во все стороны ворочалы. Вартовайте горцев. Шоб ни один из этих аггелов не ушел. За односума моего посчитаемось.

Подпарубки распределились меж стариков и казачек. Напряжение росло с каждой минутой. Билый прислушался. На удивление в воздухе зависла мертвая тишина. Не звенящая, но именно мертвая, беззвучная. Словно все живое замерло в ожидании чего то важного. И внезапно, среди этой тишины:

— Бах! Бах! Бах! — отдаленным эхом донеслись звуки трех выстрелов.

Глава 23. Отменный стрелок.

Микола резко вскинулся. По лицу пробежала тень озабоченности. Ползущий по сухому стеблю кузнечик, резко сорвался вниз и запрыгнул в соседние кусты репейника. Синяя игольчатая головка цветка закачалась.

— Никак Ваня бабахает, — заметил негромко Билый, услышав эхо далеких выстрелов.

— Что? — спросил дед Федор, привычно прислоняя к большому уху ладонь — лопату. Старик вернулся с последней военной компании контуженным и как следствие, плохо слышал негромкую речь. Станичникам, кто заговаривал с ним, всегда приходилось повторять сказанное по нескольку раз, пока слова не достигали цели. Сейчас он не видел двигающиеся губы казака, поэтому совсем ничего разобрал. На лице его мелькнула растерянность. Как у человека, который пропустил что-то важное из разговора.

— Я говорю, что односум мой бабахает у реки по абрекам! — повторил громче Микола. И для верности махнул еще и рукой, указывая направление.

— Это тот, иногородний? — спросил старик. — Безбородый? Лицо-то гладкое, как у бабы. Ишь, как оно бывает. На охфицера похож. Те тоже каждый день бреются.

— Он самый, — ответил громко Билый. — Непросто офицер, еще и графских кровей. Но человечный. Непохожий на свое сословие.

— Чего кричишь? Чай не совсем глухой! — заворчал старик и продолжил. — Князей бивал, — задумчиво сказал дед Федор, загибая два пальца на руке, вспоминая молодость. Посмотрел на Билого. Тот продолжил, поняв намек:

— Стрелок с него отменный. К тому же и артиллерист. Не должен оплошать. — Казак вытер испарину со лба. Немного упрел, пока бегал.

— Гляди ж ты, антилерист, — качнул удивленно головой дед Федор. — А я думал, что он из пехоты. Мундир на ем непонятный какой -то. Вроде и харя у его благородный облик имеет, и графский кровей — ты говоришь, и охфицер, а в чине унтерском. Загадка? А то ж! Непонятка такая. — Старик многозначительно посмотрел на Билого. — Еще больше непонятно, как ты, офицер, Мыкола, казак, с унтером в друзяках-односумах, который и графских значит и охфицер... — Старик с хитрым прищуром посмотрел на казака. Словно о чем-то догадался. Но предпочел, чтоб другие сказали, тому, кому тайна принадлежит.

Билый понял, куда дед клонит, да и задел, можно сказать за живое. Нужно было как- то плавно, не задев стариковского самолюбия, перевести разговор в другое русло.

— Долгая история, дед, — отмахнулся от прямого вопроса Билый. — Одно могу сказать, что не все шо блещит есть золото.

— Хе-хе-хе, — прокряхтел дед Федор. — Не верь тому, шо бачишь? Так?

— Вроде того, дед. Вроде того, — Микола сдвинул на затылок папаху. Солнечный диск уже поднимался к зениту, разливая по окрестностям благодатное тепло. На лбу казака выступили крупные капли пота. Отер Микола рукавом бешмета лоб. Поправил папаху. Посмотрел на старика, подмигнул. — Как ни будь расскажу, деда. Сейчас у нас с тобой поважней дела ждут.

— Это ты прав, — согласился старик. — Что-то не слыхать выстрелов то. Жив то хоть знакомец твой? Или уже убили хорошего стрелка? Ни слуху, ни духу. Того и гляди к нам костогрызы явятся. А у нас из всей антилерии лишь самопалы да ружья старые.

— Старые, да проверенные. То бишь пристрелянные, — ответил Микола. — Я и Ване советовал одно из наших ружей взять. Так нет же, его сиятельство упрямы. Свое, новое непременно испробовать решил. Новое какое-то. Говорит дорогое. Но мы то знаем деда, что дорогое, не значит хорошее. Особенно для боя внезапного. Как сейчас.

— Тюю так вин шо граф, чи ни? — протянул дед Федор. — С характером.

— Еще какой, — с улыбкой сказал Билый.

— Ну не зря у него морда из благородных. Эт каким ветром то в наши края графьев заносит? Что забыл? Что потерял? А может, найти хочет? Или прикупить! Кто ж ему землицу продаст?! Или сказки пишет? Знавал я тут одного. Тоже по станицам ездил. Ну сказок у нас много. Все за раз не рассказать. Тут не одна зима нужна. Если только по верхам скакать. Ну, значит, в глубь не смотреть...

— Дед, харэ допросы чинить! Да болтать без умолку! Сказал же, что при случае расскажу, — оборвал порыв старика Микола и тут же добавил. — Если Бог даст живыми остаться.

— Да я разе супротив? — спохватился дед, осознав, что своими вопросами касается не совсем приятной для этого казака темы. — Так для поддержания разговора. Курить-то нельзя. Мы вроде, как в дозоре. Как в старые добрые времена.

— Деда!

— Тут я! — Старик приставил к уху ладонь.

— Побалакаем еще, деда, — утвердительно произнес Билый. — Как басурман отобьем, так и побалакаем.

Микола задумался на секунду, оценивая ситуацию:

— А ведь ты прав, дед Федор, выстрелов боле не слыхать. Односум мой не робкого десятка, да и стрелок с него отменный, проверено не в одном бою. Странно, что молчит.

— Так вот и я за то тебе, мил человек, — поддержал старик. — Три раза бабахнуло и все, тишина. Не нравится мне это.

— Вот оттож, деда.

— Кажись, потерял ты односума своего.

— Нет, не такой Суздалев. Замыслил небось что-то.

Оба и дед Федор и Микола Билый блуждали в догадках. Старик думал со своей стороны, Билый размышлял по -своему. Но оба сходились в едином мнении, что- то там, у речного брода происходит. Но что? Казаки не могли до конца понять.

А происходило следующее.

Получив задание от Билого, Суздалев с приданными ему двумя подпарубками быстрыми перебежками добрались до реки. В метрах тридцати от того места, где горная река смиряет свое течение, образовался природный брод, через который, по брюхо коню, можно было без труда переправиться. На удачу всей троицы, в саженях двадцати от берега плавни создали небольшой островок, густо поросший чаканом. Корни его так сильно переплелись между собой, что выдержали бы приличного веса вола. Перебравшись вплавь на островок, Суздалев с подпарубками заняли места, откуда хорошо просматривался берег и сам брод. Один из подпарубков доложил, что когда переправлялись к островку, то на противоположном берегу, заметил движение конной группы, по всей видимости, собиравшейся переправиться через реку вброд. Было ясно, что это та самая основная группа, передовой отряд которой, напал на баштю. Суздалев распорядился подпарубкам глядеть, как говорят, в оба, а сам занялся подготовкой своего нового ружья к стрельбе. Падкий на все новое и качественное, граф не мог не уделить внимание своей «красавице». Осмотрев затвор, Суздалев вытянул руки, держа в них ружье, вроде как прицеливался, затем тихо, несколько раз подряд, водя руками в стороны, произнес:

— Бах, бах, бах, бах.

Подпарубки, сидевшие рядом, переглянулись и улыбнулись. Чудной этот иногородний. А вот ружье у него знатное. Не чета нашим.

Совсем рядом послышался всплеск воды и негромкая речь. Говорили на непонятном Суздалеву языке. Если казачью балачку еще как -то можно было разобрать, хотя граф и называл ее тарабарским языком, больше подтрунивая над Билым, видя как -то гневается, но молчит. Это же, как льва подразнить! Кто от такого откажется? Но теперь, поистине тарабарщиной был этот язык . Ничего не понятно! Отрывистые, будто удары кнута фразы, обрывками долетали до слуха графа.

— Горцы, — прошептал один из подпарубков, приставив руку к губам.

— Чего там? — нетерпеливо спросил Ваня.

— Чего говорят они?!

— Так понятно же! — Паренек вытаращил глаза, но видя хмурое лицо чужака, поспешил разъяснить. — Говорят, вроде, о том, что хотят неожиданно напасть на станицу, чтобы застать врасплох. Атаковать будут слета, сразу как выйдут на берег.

— Ты понимаешь их язык? — спросил удивленно Суздалев. Он явно был в недоумение, что молодой паренек понимает больше его. Сам граф ни к чему привязать обрывистые слова не мог. Хотел и знал в совершенстве много языков. Здесь был бессилен.

— Якшаемся иной раз, — деловито ответил подпарубок.

Граф не стал переспрашивать что означает слово «якшаемся», но в общем смысл сказанного был ему понятен. «Да, удивительный народ эти казаки, — мелькнуло в его голове.— Чем больше удивительнее, тем больше непонятного»

— Шайтан! — прозвучало совсем рядом. Конь одного из абреков спотыкнулся и сам абрек оказался по грудь в воде. Рывком он дернул поводья. Возвращая коня на мелководье.

Суздалев приподнял руку с открытой ладонью, давая знак подпарубкам, приготовиться. Сам же, следуя воинской привычке, считал вражеских всадников. Всего их было двадцать. Среди них выделялся один, одетый побогаче остальных, с красивой, обрамленной сединой, бородой. Суздалев отметил про себя, что лицо этого абрека, достойно столичного дворянского собрания. Даже в этих диких, горных местах попадаются довольно благородные образы. Благообразный бородач махнул рукой влево и вправо, тем самым разделяя всадников на две равные группы, указывая каждой группе направление для атаки.

Суздалев вскинул ружье, провел по стволу рукой, приметился. Навел прицел сначала на бородача. «Эх, жаль такого убивать, видимо местный князь или граф, — мелькнула мысль. — Да и далековато будет, могу не попасть». Иван будто уговаривал себя не стрелять в этого горца. Дворянская честь не давала ему покоя даже здесь, в самом дальней уголке Российской Империи, у границы с Кавказом, грозным и непокорным, диким и воинственным. «Оставлю его другим», — решился наконец граф и взял на мушку другого абрека. Подпарубки следили внимательно за действиями этого иногороднего. Больше осуждающе оценивали его движения, чем с усмешкой. Всем он был не похож на них, казаков, что, как и сами горцы, рождаются в седлах и с шашкой в руках. Что знают каждый проход в плавнях и могут подолгу преследовать дикого зверя, умело прячась в зарослях чакана.

— Ружья однозарядные, — тихо произнес граф. — Зарядите свои и как только я выстрелю, подавайте мне их по одному.

Подпарубки, переглянувшись, утвердительно кивнули. Суздалев вновь сосредоточился на абреках, выискивая подходящую для выстрела жертву. Взгляд остановился на последних трех горцах. Конь одного из них минуту назад споткнулся, искупав своего всадника в холодной воде. Тем самым замешкавшись, горец приотстал от основной группы и, следовавшие за ним двое его товарища, тоже вынуждены были немного отстать. Эти трое, как нельзя лучше подходили для целей. Смекалка, в недалеком прошлом, артиллериста Ивана Суздалева работала в бешеном режиме. В голове прокручивалась, будто кинопленка, картина того, как он уложит троих горцев и, если все пойдет как по маслу, то сможет еще уложить двоих-троих. Но одно дело предполагать, а как выйдет на самом деле. Увлеченный своими мыслями, Суздалев даже не продумал путь к отходу. Если все пойдет иначе, чем задумано, придется надеяться на способности ориентироваться в плавнях этих двух подпарубков.

— Эх, была-не была, — произнес граф и тут же спустил курок. Ружье грубо ткнулось в плечо, прогремел первый выстрел. Ехавший позади всех горец вскинул руки и опрокинулся навзничь. Его конь, от неожиданности взбрыкнул задними ногами, скидывая мертвого седока в воду. Конь шарахнулся в сторону, сдвигая, ехавшего рядом всадника.

— Ба-бах, — следующий выстрел прогремел почти сразу же. Подпарубок ловко передал Суздалеву свое ружье и граф, прицелившись, выстрелил. Второй горец, вскрикнул и наклонился вперед, упав на шею своего коня, вмиг обмяк и его тело стало медленно сползать к ногам коня. Оба выстрела прогремели с такой быстротой, что горцы замешкались. Создалось впечатление, что огонь ведут сразу несколько человек. Пока абреки пребывали в легком замешательстве, Суздалев принял из рук второго подпарубка третье ружье. Почти не метясь, нажал на курок. Громыхнул выстрел, окутав дымом лицо. Граф слегка закашлялся, вдохнув газы. Третий горец, намеченный изначально Суздалевым, схватился за шею правой рукой, отпуская поводья коня. Из шеи, меж неплотно сжатых пальцев горца, пульсирующей струйкой вырывалась горячая, алая кровь. Кровь лилась на черкеску горца, на шею коня, несколько крупных капель упали на морду животного. Конь, чувствуя запах крови, выпучив бешено глаза, понесся вдоль берега, унося своего седока на себе. Через мгновение конь поменял свое направление и бросился в воды горной реки, пытаясь переплыть на другой берег. Но течение было настолько сильным на быстрине, что коня сносило все больше и больше к каменистым порогам. Вода все больше и больше накрывала и коня и раненного в шею горца. Река играла с ними, как с соломинкой, бросая из стороны в сторону. Конь терял силы, все чаще уходя под воду. Последний раз конь выплыл уже без седока. Наконец течение бросило бедное животное на острые камни и небольшая волна накрыла его с головой.

Абреки, наблюдали за этим действом ошеломленно уставившись на реку. Первым пришел в себя бородач. Что -то крикнул своим воинам и почти сразу раздалось несколько выстрелов в сторону, где сидели Суздалев с парубками. Горцы не могли их видеть и поэтому первые выстрелы были наугад. Будучи отличными воинами они знали, что таким огнем они вынудят засевших в засаде противников поменять места. Стоит только пошевелиться гяурам и тогда уже выстрелы точно лягут в цель. Суздалев оторопел от такого напора. Надежда на свое новое ружье умерла сразу же после осечки. Граф не ожидал такого от совершенно нового оружия. Но судьба распорядилась по- своему. Еще одна попытка и снова осечка. Суздалев был близок к панике. Вспомнилась почти похожая ситуация, когда из-за неудачи им с Миколой пришлось уходить от таких же абреков. Те же, не разбирая от ненависти и жажды крови ничего перед собой, резали всех, кто им попадался под руку. Только Всевышний спас их в тот раз. Сейчас же ситуация из выгодной превращалась стремительно в совершенно противоположную. Графом овладевал страх. Но стыдно было показывать его перед этими юными казаками. Они и сами опешили и с доверием теперь глядели на него, взрослого и, казалось им опытного воина.

— Уходить надо, — произнес сбивчиво граф. В глазах читалось бессилие.

— Там, за чаканом, — произнес один из парубков — Канава есть. Специально рыли для таких случаев. Канаву с берега не видать, она камышом прикрыта, но ты, дядько Иван, найдешь.

Суздалев поморщился от этого «дядько Иван», но не стал зацикливаться на этом. Не время. «Мелкими перебежками доберусь до конца этого чакана, а там и канаву найду, дело техники. Остается только с меньшими потерями отсюда выбраться».

— А вы как же? — вслух заботливо спросил граф.

— Мы? — переспросили в голос оба подпарубка. — Нам деда Федор задание дал. На случай того, что горцы нападут, у берега у нас чакан сухой, маслом политый прикопан. Так вот, чтобы ни один абрек не ушел на свою сторону, дед нам наказал чакан тот поджечь. Опосля и мы в станицу по той же канаве уйдем.

— Лихо, — сказал Суздалев. — Молодцы!

«Вьить-вьить», — несколько пуль срезали шершавые листья чакана. Суздалев упал лицом вниз. «Вьить-вьить», — снова пролетели пули. Горцы, поняв, что в засаде в их тылу всего пару человек, оставили двух своих всадников, остальные же пошли наметом в станицу.

«Вроде не стреляют», — мелькнуло в голове у графа. Он молча посмотрел на подпарубков. Те, бледные, смотрели на него с удивлением и легкой улыбкой.

— Что? — Суздалев приподнял голову.

Один из подпарубков показал на свое лицо, обведя его указательным пальцем. Суздалев коснулся лица рукой. На ладони остался темно-коричневый след. Граф поднес руку к носу, втянул воздух и брезгливо поморщился. Пахло свежим навозом, также как пахло из сарая в имении матушки.

— Тьфу, — сплюнул Суздалев. Потянулся за платком, но вспомнил, что платок остался у Гали, когда он, Суздалев вытирал слезы у маленького Саши. Не церемонясь, отер лицо рукавом мундира. «Какая уже разница, все равно грязью уделал новый мундир. Одним пятном больше одним меньше».

— Все? — спросил граф, вытерев лицо.

— Сойдет, — ответил подпарубок.

«Вьить-вьить», — снова, выпущенные горцами, пули срезали несколько стеблей чакана. Суздалев машинально вжал голову в плечи, подпарубки последовали его примеру.

— Надо выбираться, пока нас не перестреляли как куропаток — распорядился граф. — С Богом вам. Надеюсь, что увидимся в станице.

— С Богом, дядько Иван! — отрапортовали подпарубки и метнулись в заросли чакана.

«Вьить-вьить» просвистели пули вслед подпарубкам, срезав несколько стеблей чакана. " Метко кладут", — подумал Суздалев и вновь замер на месте, вжимаясь в плотные корневища кустарника.

Глава 24. "Пали!"

По рядам залегших станичников пошло движение, шушуканье, Билый нахмурился, глянул на людей, пытаясь разобраться в чем проблема шума. К нему быстро приближалась знакомая казачка, так приглянувшееся неожиданно графу. " Наверное, с донесением от хлопцев! Что-то важное хочет передать!" — подумал казак. Стало тревожно. Кивнул, торопя с посланием. Казачка раскраснелась. Запыхалась.

— Слухай, Мыкола, — к месту где залегли рядом Билый и дед Федор, подползла на коленях Галя. Грузно улеглась, поправляя съехавший платок. Улыбнулась, обнажая жемчуг зубов. — Я шо спытать хотела. — Начала она с явным нахрапом, будто в атаку. — Неужто франт этот столичный поистине твой односум?

Билый удивленно отпрянул. Чего угодно, только не этого ожидал. Немного растерялся, не находя слов. Его оплошностью сразу воспользовался старик-ветеран:

— Ты чего прискакала и блеешь як та коза?! Чего на месте не сидится? У тебя же важный пост! — разворчался дед Федор, сердито хмуряясь и крутя ус.

— И куда он денется? Пост твой?! — огрызнулась сразу Галя, продолжая ласково смотреть на Билого, явно ожидая ответа.

— Вот, девка! Что в голове у тебя сейчас?! Пост — это важно! Не зря тебя поставили! А ну как костогрызы заявятся, а ты тут вопросы задаешь?

— Так, если интересно... — смутилась казачка. — Разве можно усидеть? Когда интересно?!

— Ишь! Интересно ей! — возмутился старик.

— Тихо, деда, не шуми, — аккуратно шикнул на старика Микола и добавил с легким тембром юмора в голосе. По немного отходя от такого напора, думая: «Что тут назревает!» — Чего накинулся на дивчину? Может вопрос важный, вроде жизни и смерти.

— Да! Старый ты пень! — поддакнула Галя, видя поддержку Миколы. — Очень важный вопрос! Может в схватке с горцами мне погибнуть придется за станицу то, а мне знать хочется.

— Знать ей хочется! — передразнил дед Федор. — Знаю я, где у тебя хочется. К бабкам не ходи! Я жизнь прожил! Две медали с крымской привез! Ты мне на чужаков не засматривайся! А то вмиг на майдан станичный пойдешь. Вот погодь, повертаются наши с Атаманом, доклад им сделаю о интересе твоем за иногороднего. По-другому запоешь.

— Ты дед не лезь туда, куда не след, — огрызнулась казачка. — Я свое, вековухино, бремя тяну и не жалуюсь. А к Миколе с вопросом, потому как интерес имею, как такое, чтобы граф с казаком дружбу водили. Первый оаз слышу.

Билый усмехнулся, услышав Галину речь. Понял казак, что не спроста она интерес имеет. И вовсе ее не дружба их с графом интересует. Ей односумство его, Билого, с Суздалевым, как волу пятая нога. Сам граф казачке в душу запал. А что, видный, статный, да и манеры далеко не станичные. И вековухой жить тоже поди не сладко. Под постоянными взглядами станичников, особливо женского пола. Оттого и лезет с вопросами Галя, а напрямую дознаться не решается. Не принято это в станице, за чужаков спрашивать. А дед Федор — лис старый, на мякине не проведешь, ну и традиции хорошо знает, вот и шумит не зря. Опасается за девку. Предвидит уже будущее.

— Ой, Галю, — хитро прищурив глаза, ответил Микола. — Долгая история это. Тянется она, что ниточка не один год. Знаю, о чем спросить хочешь, но не дело это сейчас. И дед Федор, хоть и грубо, но правильно сказал.

— А то не прав! — вставил слово старик. — Я их женскую натуру насквозь вижу. Знаю, где у них тот интерес.

Галя на сей раз смутилась. Против двух казаков уж явно не попрешь. Традиции не позволяют перечить. На что надеялась, когда с таким, казалось бы, ничего не значащим вопросом обратилась? Придется, видимо, теряться в догадках, женат ли этот столичный хлопец, Иван Суздалев, или холостым ходит. А может, спытать Мыколу еще раз, только один на один, без старика этого, вредного. Посмотрела вновь на Миколу. В глазах вопрос так и просится.

— Иди, Галю, — мягко, но в то же время тоном, не терпящим возражения, сказал Билый — После побалакаем.

Решимость, с которой вдовая казачка подошла чтобы задать вопрос, сдуло, будто ветром. Галя приподнялась на ногах и, не торопясь, пошла к своему месту, под шутливые улыбки других казачек, слышавших как дед Федор чихвостил словесно Галю. Вдов в кубанских станицах называли вековуха, вкладывая в это слово смысл того, что придется такой казачке век вековать одной. Тяжело приходилось вековухам. Второй раз замуж никто не брал, разве только что из другой станицы, такой же, вдовый казак, да и то это было редкостью. А засматриваться на женатых станичников не позволяли устоявшиеся традиции. Да и жены таких казаков, почуяв неладное, могли запросто спалить хату вековухе, посягнувшей на чужого мужа. Галя на секунду остановилась, обернулась, для чего, сама не знала. Дед Федор грозно зыркнул на нее из-под копны густых, таких же седых, что и его борода, бровей и погрозил сухим, корявым пальцем. Билый махнул казачке рукой, мол иди от греха подальше. Сам же мысленно радовался за своего друга. Добрая дивчина, в аккурат такая Ваньке то и нужна. Может, и в оборот взять. Хоть нрав его похотливый смирит. Да и не смотря на видимую кротость, Галя, как и большинство казачек, могла при случае и кулаком по столу стукнуть. Это только на людях казачки скромно повиновались мужьям. В хате же, если капля терпения, за какую-либо провинность казака, становилась последней, казачка могла запросто огреть чем попадя нерадивого мужа. Но такое явление было редкостью. И казаки и казачки знали границы и старались их четко соблюдать. Но сама мысль, что графу сможет кто-то перечить, угрожать и высказывать свои женские помыслы уже вызывали ехидную полуулыбку у Билого. Конечно, он ничего такого не желал другу. Однако, сам факт смешил.

— А ты не лыбся, — прикрикнул дед Федор на Миколу. — Ишь...

Не успел добавить:

— Бах, бах, бах, — внезапно раздались выстрелы, разрезав тишину и топот десятков копыт лошадей донесся до слуха Миколы.

— Ложись, — успел он крикнуть Гале. Та не раздумывая, повинуясь инстинкту самосохранения, вмиг распласталась на земле, держа в руках ружье, доставшееся ей в наследство от погибшего в схватке с горцами, мужа.

— Началось, — буркнул дед Федор и совсем уж не старческим голосом крикнул. — А ну, станишные, дадим отпор басурману. Бей варнаков, чтоб не один из этих аггелов не сдрыснул. Готовься к залпу по моей команде!

По широкой, станичной улице шли наметом горцы. Полы черкесок трепыхались на ветру в разлет. Держа ружья на изготовку, они бросали жадные, словно грозный хищник ищущий жертву, взгляды за плетни, окружавшие казачьи хаты, в надежде увидеть кого- то из жителей, чтобы сразить ненавистных гяуров метким выстрелом. Последним, чуть приотстав от своих товарищей, скакал седобородый абрек. Судя по всему он командовал отрядом. В отличие от рвавшихся напролом молодых воинов, этот всадник не торопился, на ходу оценивая ситуацию. Мысли его находились в смятении. Ему было непонятно, почему в этот час, когда станица должна жить полной жизнью, ни во дворах, ни на улице никого не было. Сознание лихорадочно, словно червяк, сверлила мысль: «Засада». Ему бы остановить своих летящих на всем скаку джигитов, но было поздно. Среди топота копыт, донеслось приглушенное: «Пали!» и, внезапно раздавшиеся выстрелы, мигом охладили пыл бородача, подтверждая его догадку. Их ждали, к их атаке были готовы. Не сработал план по внезапному нападению на станицу. Нужно было срочно менять тактику. Но пульс бешено стучал в виски: «Поздно, поздно, поздно!»

Сизые облачка от выстрелов смешались во едино. Не понятно откуда прогремели эти выстрелы. Первые четверо всадников словно подкошенные кубарем скатились с коней и остались недвижимы в пыли улицы. Вторая четверка горцев, по инерции, проскакала еще несколько метров, придерживая коней, но тщетно. Спастись не удалось. «Пали!» — и ружья с самопалами выплеснули очередную порцию пуль и те достигли своих целей. Ломая шейные позвонки абреки полетели на землю, сдабривая пыль своей горячей кровью.

— Пали! — донесся отчаянный крик до слуха седобородого черкеса. Реакция сработала мгновенно.

— Назад! — гортанно отдал он приказ своим воинам и те неимоверным образом сумели на полном скаку остановить своих коней и тут же повернуть их в обратную сторону.

— Что? Хряпнули свинца?! — кричал им вдогонку дед Федор, пританцовывая, словно на свадьбе, лезгинку. Полвека скинул в короткой схватке. Помолодел, разогнулся. Даже не узнать. Куда палка девалась?

Казачки и подпарубки гикали, подобно самим горцам. Радость охватила всех. Лишь Билый сохранял холодный взгляд и был невозмутим.

— Рано радуемся! — охладил он пыл станичников. — Сейчас горцы во вторую атаку пойдут, уже пешими. Сейчас повоюем по-настояшему. Все пороху понюхаем.

Голоса и смех разом смолкли. Восторженность сменилась осознанием реальности. Все понимали, что горцев осталось намного больше, чем тех, что валялись мертвыми на дороге. Станичники постепенно осознавали свое положение. Эффект неожиданности потерял свое преимущество. Горцы, хотя и потеряли восемь человек убитыми, но все еще были сильны, да и теперь знали, где находится засада. В любой момент могло произойти непоправимое. Билый первым понял, что менять дислокацию поздно и не имеет смысла. Постреляют, как куропаток. Остается одно — занять оборону и отстреливаться пока хватит патронов.

— Все живо откатились за ров! — гаркнул Микола. Горцы, живо придя в себя после неудачной атаки, мигом спешились и короткими перебежками стали вновь приближаться. Раздались выстрелы. Пули, врезаясь в тонкое дерево, вырывали из штакетника куски, оставляя на нем щербины. Поменявшие дислокацию станичники, отчаянно отстреливались.

— Надо отдать должное костогрызам, — прокричал дед Федор. — Лупят прицельно.

— Не без этого, дед, — отозвался Микола, беря в прицел одного из горцев. — Воины они тоже знатные. Сам знаешь.

- А то. Кому как не мне знать то! - старик приосанился, расправил плечи, в суставе привычно хрустнуло - Я ведь...

Дед не успел договорить. Его речь заглушил выстрел. Билый мягко спустил курок и горец, роняя ружье на землю, опрокинулся навзничь рядом с ним.

— Да и мы не промах, — подмигнул Микола старику.

— Это что, — протянул дед Федор. — Мелочь! Вот я в турецкую кампанию одним выстрелом сразу двух турок уложил. Вот то был выстрел, так выстрел! Мне за него часами хотели наградить. Серебряными!

Старик выстрелил, сшибая с абрека папаху. Горец схватился за бритую голову, рефлекторно нащупывая, цела ли? Не найдя раны, сжал костлявые пальцы в кулак и погрозил в сторону деда Федора.

— И что часы?

— Не дали! — сокрушенно сказал дед. Горец перезарядил ружье, грозно выкрикивая и продолжая размахивать рукой, посылая угрозы и проклятия в сторону станичников.

— Ах ты аггел! — в сердцах крикнул старик, заряжая свое ружье. — Заговоренный, варнак. Везучий! А ну, я в тебя еще раз стрельну!

Совсем рядом раздался выстрел, облачко дыма коснулось стариковских глаз. Дед протер их ладонью. Галя пульнула со своего ружья, но выстрел прошел смазано. Горец, что грозил кулаком, смешно запрыгал на месте, держась рукой за ухо.

— Галю, никак ты костогрызу ухо оттяпала? — усмехнулся дед Федор. — Как же его теперича в рай их басурманский пустят, безухого.

— Таким нечего в раю делать, — громко ответила казачка, выхватывая самопал у лежащего рядом подпарубка. — Даже в их.

Крепко вжав приклад в плечо, Галя спустила курок. Звук выстрела на минуту заложил уши. Дед довольно ткнул Миколу в бок, кивая в сторону казачки. Горец, что держался за отстрелянное ухо, в предсмертных конвульсиях корчился на земле. Пуля вошла ему в живот и разворотила кишечник с селезенкой. Тут же, в ответ, несколько горцев вместе с проклятиями, послали смертоносный свинец в сторону ненавистных гяуров. Один из подпарубков вскрикнул, хватаясь за правое плечо и машинально перекатился за спасительный бугор.

— Жив, хлопчик? — крикнула Галя.

— Слава Богу, — простонал подпарубок.

— Лежи, не высовывайся, — распорядился Микола, укрываясь от выстрелов абреков. Пули, с характерным посвистыванием, втыкались в бугор, вырывая маленькие фонтанчики песка.

Преимущество станичников, полученное в начале нападения горцев, переходило постепенно на сторону нападавших. Хоть и были крепки духом казачки, да старики с подпарубками, но решительность, с какой пошли в пешую атаку абреки, поколебало слегка эту крепость. Дед Федор не отставал от Миколы, раздавая наставления направо-налево. Не смотря на возраст, старик успевал и пожурить, и подбодрить молодых хлопчиков, кто духом ослаб и казачек шуткой поддержать. Перестрелка стала активнее. Еще один из подпарубков вскрикнул, раненый в ногу. Но и горцу тут же досталось. Пуля, выпущенная Билым, легла аккурат меж густых бровей абрека. Он медленно осел на землю, подгибая ноги. Седобородый горец, держась чуть позади остальных, подбадривал своих воинов, выкрикивая что-то гортанно про джаннат — райский сад и про встречающих там праведников, гурий. Полные решимости продвигались горцы шаг за шагом вперед. Их не смущало даже то, что их количество уменьшалось. Станичники, несмотря на то, что их отряд состоял лишь из казачек, молодых подпарубков и стариков, все еще сохраняли выгодную позицию и сдавать ее просто так не хотели. Билый, как только появлялась возможность, быстро перебегал на другое место, занимая более удобную позицию для стрельбы. После таких передислокаций, очередной горец падал, сраженный метким выстрелом. За плетнем, у ближней хаты, в испуге заблеяли овцы. Раненная в заднюю ногу корова, выпучив глаза, сунулась на баз, ломая плетень. В дальнем байраке, прячась за густые подросли кустарника, вслушиваясь в мелодию боя, сидели молодые казачки с детьми и старухами.

- Все будет хорошо. Бог спасет - повторяли матери, успокаивая детей. Старухи безпрестанно молились, слыша отчетливые ружейные выстрелы и громкие крики раненных.

Лишь дед Дорофей лежал недвижимо в своей хате под образами. Торопясь, подппарубки положили тело старика прям на глинобитный пол. Телу его было уже все равно, что происходит там, за стенами, а душа его взирала с недосягаемых небес, моля Бога о помощи родным станичникам.

Грохот перестрелки эхом отдавался от склонов горы, разносясь вдоль, по течению реки и смешиваясь со словами песни. Песня звучала, вторя речным перекатам, то затихая, сродни тихой водной равнине, то вновь усиливаясь, подобно течению, что, перебирая камни на мелководье, выносит их играючи на берег. Мотив держала заливистая тальянка, одна клавиша которой то и дело западала. Но это не мешало звучать мелодии, с которой переплетались слова походной песни кубанских казаков. Молодой, с рыжими, закрученными усами, приказный, с нескрываемым удовольствием растягивал меха, грозившие вот-вот лопнуть, а казаки, шедшие на конях следом, громогласно пели:

— Полно вам снежочки на талой земле лежать, полно вам, казаченьки, горе горевать.

Полно вам, казаченьки, горе горевать. Оставим тоску печаль во темном во лесе.

Оставим тоску печаль во темном во лесе. Будем привыкать мы к азиятской стороне.

Будем привыкать мы к азиятской стороне, казаки-казаченьки не бойтесь ничего.

Казаки...

— Никак выстрелы? — станичный атаман подхорунжий Николай Степанюк, ехавший на своем коне впереди, поднял руку. Песня, что разложив на голоса, пели казаки, возвращаясь после сборов в станицу, смолкла. Сразу стало тихо. Отчетливо в воздухе разносились характерные хлопки ружейных выстрелов.

— Кравэць! Егор! — подозвал станичника Атаман. Казак, в чине урядника, вырос рядом, будто из под земли: «Тута я!»

Подхорунжий дернул губой, передразнив мысленно: «Тута я. Сколько не учи, все одно талдычит» Но вслух произнес, без всякого укора:

— У тебя слух отменный. Не со стороны ли станицы палят?

Урядник сдвинул папаху на затылок, приложил согнутую буквой «с» ладонь к уху, прислушался. Затем зачем то, привстав в стременах, понюхал воздух, втягивая его по-звериному, порциями, в раздутые ноздри. Снова уселся в седло и надвинул папаху на лоб:

— Так оттож и понятно, шо со станыци. И як я разумею, абреки палят и наши оргызаются.

— А ты как понял, что абреки?

— А ты, господин подхорунжий, разе сам не разумеешь, где аглицкое ружье, а где наше?

— Гляди-к ты, распознал, — ответил Степанюк и тут же добавил. — Так ежели в станице палят, какого лешего мы еще здесь, а не там?!

Это прозвучало похлеще приказа. Казаки как один сорвались с места и с диким гиканьем, обнажая шашки, понеслись к родной станице

Глава 25 Бой.

Суздалев лежал ничком, не решаясь поднять голову. Прижали прицельными выстрелами к земле. Сейчас нюхал прелую листву, пропитанную запахом пороха. Успел оценить: «Какие молодцы эти два юнца! Ведь почти мальчишки, только в отрочество перешли, а решимости у них! Со мной бы поделились, я бы не отказался. Но могут и сгореть напрасно, попав под пулю. Ничего война научит».

«Вьить-вьить-вьить», — с характерным противным звуком, несколько пуль просвистели над головой.

— От, черти, — выругался граф в полголоса. — Лупят-то, как прицельно — словно на стрельбище. Тоже мне, нашли мишень. Ведь специально лежу не двигаясь, а они словно звери добычу, чуют, что я здесь. И стреляют, не давая дернуться. Но лучше умереть, чем стать их добычей.

И дальше мысли понеслись жаркие, не свойственные моменту: «Эх, если бы та казачка, Галя, была бы неподалеку, то непременно бы показал ей, как могут геройски воевать русские офицеры! И даже пусть меня бы ранили. Так было бы еще лучше. Она бы выхаживала меня, а я бы...» Представилась не обычная белоснежная перина, а душистый стог сена.

Суздалев принюхался, блаженно закрывая глаза и, поморщился, когда от травы привычно пахнуло порохом, а не медом.

«Вьить-вьить», — несколько шершавых листьев чакана упали совсем рядом.

— Тьфу ты, нечисть. Дикари, а стреляют мастерски. Ты ж, Микола, меня все напутствовал, не трать напрасно патроны, бей прицельно. Легко сказать: береги патроны, целься лучше!

Горцы точно не являлись неподвижной мишенью. Постоянно двигаясь: вертясь юлой в седле; перебегая и прячась за каждым укрытием — растворяясь в тени; скача и прикрываясь конем.

Суздалев медленно развернулся, не подымаясь, плашмя, как и лежал. Все же видеть противника, для оценки дальнейших действий было необходимо.

— Вот вы, где голубчики, вижу вас, — продолжал разговаривать сам с собой граф. — Раз, два, три. Всего- то трое, а ощущение было, что стреляет целый взвод. Да и те два казачонка обещали подпалить закладку хвороста, а что- то не торопятся.

С левой стороны, куда ушли мальчишки, звонко прокричала степная птица. Суздалев насторожился. Что-то пугающее было в этом крике. И тут же затрещало в воздухе, будто топтали сухие стебли, оставленные не поле после сбора пшеницы. Сквозь густорастущие стебли камыша Суздалев увидел языки пламени, рвавшиеся вверх и выталкивающие в небо, словно пушинки, обгоревшие, черные стебли чакана. Пламя бушевало, походя на загнанного, разъяренного зверя.

Суздалев перевел взгляд на троих горцев. Те в суматохе пытались успокоить своих коней, напуганных внезапно разыгравшимся пожаром.

«Нужно воспользоваться моментом, — пронеслось в голове. — И попробовать достать с ружья этих трех молодчиков. Запишу на свой счет еще парочку костоедов.»

Слово костогрызы вылетело из головы, но граф был уверен, что называет горцев именно так, как называл их тот неприятный на вид старичок, с каким говорил Микола. Суздалев прицелился. Ружье тупо стукнуло в плечо. Попал или нет?

Пару раз казалось точно попал! Но промахов было больше. От досады и едкого дыма, от подожжённой соломы, першило и саднило в горле, разъедало глаза. Ваня сморгнул слезу и в очередной раз, когда высунулся в канаве, никого в прицеле не увидел. Поводил стволом, выискивая цель. И тут же рядом с естественным, природным бруствером, чужая пуля выбила фонтанчик пыли, пороша и так утомленные глаза.

— Дострелялся, — пробормотал граф, кивая сам себе, делая очевидное умозаключение. Тут же упал на дно канавы и пополз в сторону станицы, где шел основной бой. Думал, что раньше заметят — и так долго продержался, основной поток джигитов, прокатившись лавой, ушел в глубину поселения и там, на улицах завязался бой. Частая стрельба перебивалась одиночными. Паузы между выстрелами затягивались и было не понятно, на чьей стороне перевес.

Над головой тревожно шмелями прогудело несколько винтовочных пуль. Одна угодила в край неглубокой траншеи, обрушивая на голову знатный комок земли. Суздалев посмотрел ошалелыми глазами на переплетенные корневища травы. Тонкие острые стебли выгорели на солнце и казались не живыми. Без привычного насыщенного зеленого цвета.

Кто бы его не заметил, тот явно не желал оставлять стрелка у себя в тылу.

— Да я же ничего не вижу! — в сердцах забранился Суздалев, сплевывая песок, и проворно продолжая ползти. Кажется, никто, кроме него, не знал о досадном факте: пули часто забили о края канавы, обсыпая новыми каскадами песка.

— Отцепитесь от меня! Вот ведь привязались! — забранился граф улыбаясь, доставая на ходу револьвер из новенькой кобуры. Даже до гарнизона не доехал, не успел пофорсить, а уже и форму уделал и с портупеи блеск стер. Адреналин звонко, толчками стучал в ушах. Глупая улыбка не сходила с лица — хоть и не удалось метко пострелять, но кого-то все же на себя отвлек. И, может, Миколе легче немного в этот момент. Потом спасибо скажет. «Хотя, от него дождешься», — граф заулыбался еще шире. Большой палец привычно взвел курок на добром Смит-Вессоне. Чутье подсказывало, что сейчас однозарядная винтовка не так пригодится, как револьвер. «Жаль второго нет!» — пронеслась мысль. Иван замер, решаясь на маневр — канава перед ним, приподнималась, теряя глубину, а потом резко уходила вправо. Надо было успеть юркнуть в поворот и потом скоро начать движение к станице.

Бросок вперед и даже удивиться не успел, как рука сама выставила вперед револьвер, а палец нажал на спусковой крючок дважды. Сидящий в метрах десяти горец моментально среагировал и из неудобного положения выпрыгнул наверх, разжимаясь словно пружина. Еще и напоследок успел выстрелить из своего старинного ружья. Показалось, что пуля прошла практически по фуражке.

— Куда? — азартно выкрикнул Суздалев, приподнимаясь на одно колено. Абрек петляя отбегал на безопасное расстояние, прячась то за камень, то за колоду старого дуба, полусгнившего, то сливаясь с дымом. Выстрелил граф ему вдогонку еще несколько раз, но горец даже не обернулся. Впрочем, руки его быстро перезаряжали оружие. И делал он это куда, как проворнее графа. Сейчас можно было ожидать ответного выстрела. И почему-то почувствовалось, что абрек не промажет.

— Шайтан! — пробормотал Ваня, падая и снова ползком меняя позицию. Определенно, такая война ему не нравилась. Противник нисколько не уступал ни в ловкости, ни в искусстве владения оружием. Порой чувствовалось, что наоборот превосходит, используя свою природную дикость и ярость. Не удивился, если бы абрек оббежал его с другой стороны, преодолев лишние сто метров, сделал крюк и зашел бы в спину, чтобы нанести решающий удар.

— Ну уж нет, — отчаянно замотал головой Ваня, прибавляя ходу, так что сразу заломило в ногах от нагрузки. Заныла поясница и захрустел тазобедренный. Еще одна напасть? Ведь до этого не чувствовал никогда. Не мешало бы перезарядиться — в револьвере оставалось два патрона, но сейчас это показалось непозволительной роскошью. Вдруг горец не один? И действует с напарником? Один сиганул в канаву, желая его перекрыть и неожиданно поймать, но сам чуть не был убит. Другой мог спокойно выцеливать где-нибудь поблизости из-за куста. И только ждал удобного момента, чтобы снести полчерепа. Не выстрелил раньше, когда удобно для стрелка высунулся из канавы, так может, менял позицию. Такое и не спросишь. Так и останешься в неведении. Повезло. Могли бы и воспользоваться оплошностью. Теперь надо быть осторожнее и не так ретиво подставляться под пули.

Как в подтверждение, гортанный голос выкрикнул:

— Сдавайся солдат! Твоя не враг! Не тронем! — Вот ведь нетерпеливые, не хотят в прятки играть, хотят быстрой расправы. Граф осуждающе покачал головой, почесал голову стволом револьвера и пробубнил ели слышно:

— Да, конечно, — при этом не сбавляя хода. Потом возмущенно добавил обиженно, чуть ли не выкрикнув:

— И я не солдат! — Возмущению границ не было. Запыхтел, как паровоз. Того и гляди белый пар выпустит.

Значит всё-таки заметили его войсковую форму. Не похожую на казацкую. И, что теперь? Не выпустят? Или наоборот, призадумаются, откуда здесь взялся военный. Ведь одно дело воевать с простыми станичниками: с бабами, детьми и стариками. И совсем другое дело столкнуться с регулярным русским армейским подразделением. Численности, которого не знаешь. Кого хочешь смутит такая опасность! Явно не ожидали.

Голос абрека подозрительно замолчал. Точно, неладное задумали. Суздалев замер на секунду, прислушиваясь. Звуки боя звучали отдаленно. Решил, рискнуть. Быстро снял фуражку. Нацепил ее на дуло револьвера. Едва высунул.

Ничего.

Поводил в разные стороны, привлекая внимание стрелка. Такая же реакция. Суздалев вздохнул: тут либо ловушка и затаившись ждут, либо ушли. Решив, не связываться, граф привычным движением вновь надел фуражку на голову, утер пот со лба и, замурлыкав под нос, бравый марш, решился на разведку: посмотреть одним глазком, что во круге творится.

Никого. Хоть и обещал себе под пули не подставляться, но задержался дольше обычного, осматривая округу. Хотели бы подстрелить, давно бы сделали. Всё-таки горцы горячие и нетерпеливые. Бой был в станице, и выстрелы перекатом уходили вправо, явно тесня нападавших и, заводя их в определенное место. Могло показаться, но место было чем-то примечательным для местных и явно они так делали не с проста. Может, завлекали в ловушку?

Самое время выяснить. Да и односуму помочь. Вдруг не справляется. Опять всё взял на себя и попал в кольцо опытных стрелков — злых абреков. Это он верткий! Вон сколько раз по нему стреляли и не попали. А Мыкола он запросто мог устать. «Зажали!» — От этой мысли Суздалев еще больше вспотел. То, что Билый — казак и пластун, привыкший к опасной жизни на границе сызмальства, и стрелять научившийся раньше, чем бегать — это напрочь вылетело из головы графа. Обеспокоенный неясной судьбой друга Ваня бросился вперед к околице, петляя на всякий случай — не хватало еще словить шальную пулю. С одной мыслью: «Успеть!»

Уже у плетня, где на невысоком столбе весел чудом не слетевший разбитый горшок, понял, что не ошибся. Горцы действительно зажали. Только не Билого. Девушка стояла спиной к подбегающему Суздалеву и старалась не упустить из виду двух абреков, водя короткой винтовкой перед собой. По напряженным загорелым икрам, выглядывающих из подогнутой за пояс синей ситцевой юбки, граф понял, что так просто она не собиралась сдаться. И сейчас стояла перед дилеммой, кому достанется единственный выстрел. Пущенный с близкого расстояния, пуля не оставила бы никаких шансов прыткому нападающему. Понимала это и казачка, и горцы. Поэтому дети гор не торопились расстаться с жизнью и неторопливо, мелкими шажками брали ее с двух сторон. При этом один говорил что-то лилейно, цокая языком, явно обещая райскую жизнь и наслаждения. Другой наоборот, гортанно выкрикивал резкие звуки, брызгал слюной и постоянно скалился.

Абреки первыми заметили спешащего Ваню и замерли, останавливаясь. Граф не сбавляя хода, решительно вскинул револьвер, ловя на мушку первого горца, решив избавиться от злого визжащего абрека. Но интуиция опять подвела. Словоохотливый льстец, вдруг резко изменился в лице, перестав сахарно улыбаться, рывком выдергивая из дорогих посеребренных ножен длинный кинжал каму.

На какой-то момент Суздалев успел удивиться, решив, что его сейчас атакуют. С кинжалом против револьвера! Рука с оружием дрогнула. Меняя цель. Но горцы резко попятились, стоило только приблизиться к плетню. А, когда граф уже перепрыгивал через сухой корявый ивняк, абреки уже быстро отбегали, покидая место короткой схватки.

Ваня радостно улыбнулся, довольный легкой победой. Стрелять в спины — мало чести, хоть никто и не видел. Рука с револьвером начала опускаться и тут горец быстро обернулся, резко выкидывая кинжал вперед. Удивительно, но целью он выбрал не графа, а девушку. Суздалев моментально среагировал на траекторию полета клинка, выстреливая последние две пули. Упал с горцем одновременно. Второй абрек не стал ждать своей участи и припустился дальше, низко наклоняясь, и на всякий, случай бросаясь в сторону, уходя с линии огня.

Ваня провожал его долгим взглядом, не понимая, почему руку обожгло, не поднимается упавший в бурьян абрек и казачка не стреляет вдогонку. Хитрый враг. Без правил. Мог заслуживать только одного — смерти.

— Живой?! — раздался над головой звонкий девичий голос. Суздалев удивленно смотрел в раскрасневшееся лицо Гали. Девушка хмурила брови, локон густых темно-русых волос, выбился из-под съехавшей куталки — платка, что казачки повязывали специальным образом, закрывая лицо. Она одной рукой бесцеремонно дергала за ремень его винтовки, пытаясь снять со спины, другой уже вытаскивала из подсумка для патронов две длинные пули. Где- то по станичным улицам со злобным гиканьем проносились всадники. Топот копыт коней гулко откатывался от стен хат. Выстрелы стали реже. До слуха Суздалева доносились яростные крики раненных горцев. Ошалелыми глазами он посмотрел на Галю.

— Да, дай сюда! — та рывком сдернула винтовку наконец с плеча и быстро перезарядила. Суздалев, придя в себя, быстро поднялся опираясь на руку. Тут же тело пронзила острая боль. Поморщился.

— Вот же какой непроворный! — пробормотала казачка, вскидывая винтовку к плечу. Прицелилась. И выстрелила. Покачала головой, недовольная результатом. Посмотрела на графа. Улыбнулась, подмигивая. — Да, швыдкый! Шуткую я. Хоть и городской. Спасибо тебе. — И она от души, звонко поцеловала графа в губы. Оторвалась, глядя в растерянное лицо Суздалева громко рассмеялась. Потрепала по плечу.

— Идем. — Галя, пригнувшись, пошла вдоль плетня.

— Да за что?! — удивленно пробормотал граф, трогая свои губы. Девушка обернулась. Ее лицо настолько светилось радостью, что улыбнулся в ответ. Красивая, дикая, порывистая! Снилась ночью! Опять тело охватило возбуждение.

— Ну как же?! Кинжал отбил. Вон весь в крови. Потом руку перевяжу. Идем! Наши уже близко. Давай, давай! Что ж ты, из винтовки не стрелял?! Не бежать надо было ко мне, а стрелять из укрытия.

— А вы, сударыня, почему не стреляли?! И, что вы видели, как я бежал?!

— Конечно, видела! К тебе и шла на выручку. Да только не дошла. И гильза бракованная оказалась. Поэтому и не стреляла. — Галя замерла, поднимая руку и к чему-то прислушиваясь. Удовлетворенно кивнула головой. Ваня тоже послушал: перестрелка, как перестрелка.

— Шла ко мне на выручку с одним испорченным патроном? — ужаснулся граф.

— Так я же я не знала, что он испорченный! Всё, — сказала казачка и потянула вниз, усаживая. — Садись, перевяжу. Без нас кончат.

— Кто? — непонимающе спросил граф.

— Кто... Кому надо, — передразнила казачка и тут же спохватившись, добавила — Казаки наши станичные подоспели. Иначе бы кирдык.

— Кир чего?

— Кирдык, — рассмеялась Галя. — Конец бы нам был, а теперь конец другим будет.

— Кому?! — Вани ошалело смотрел, как ему бесцеремонно рвут новый мундир и осматривают рану.

— Тем, кто со злом к нам пришел. Слышишь? Наши костогрызов рубят, — сказала Галя, не поднимая головы. Потом оторвала от нижний белой юбку приличный лоскут и сноровисто стала перевязывать руку. Ваня прислушался, затем посмотрел на открытые коленки девушки и сглотнул. Видно, кадык слишком дернулся. Галя покраснела и тут же, вытащив концы юбки из-за пояса, натянула ее до пят.

— Ох, отчаянная, — протянул сорвавшимся голосом Ваня.

— Сам такой, — буркнула в ответ Галя. Странная переменна. Ведь только недавно улыбалась, сейчас смотрит хорьком.

— Любезничаете, ваше сиятельство? — раздался рядом знакомый голос. Суздалев резко встрепенулся. В несколько метрах от него стоял улыбающийся Билый. В руке казак подкидывал кинжал. Явно не свой. Судя по комплектации сбруи. Кубанка сдвинута на затылок. Волосы слегка влажные — упрел. Но в целом и черкеска чистая. Тут же сновали незнакомые казаки. Двое возились у тела убитого.

— Микола! — граф быстро и порывисто поднялся. Искренне был рад живым и невредимым односума. Вытянул руку, показывая пропитавшийся кровью лоскут. — Да какие любезности! Вот Галя, перебинтовала, — последние слова граф пробормотал и потупился.

— Что?! Опять?! — деланно изумился Билый, на миг замирая и переставая играть кинжалом.

— Рука, — пренебрежительно отмахнулась Галя. — Хорошо, что не убили. Полез на свою голову.

Суздалев растерянно посмотрел на нее. Минуту назад казалась была рада помощи, да и как целовала при этом. Теперь, отмахивается, как от назойливого комара.

— И вымазюкался весь, — укоризненно сказал Микола, глядя на порванный и грязный мундир друга. — Замена —то, у Прохора. Как теперь перед начальством представляться?

— А! Ерунда! — Граф тоже отмахнулся: тоже нашли проблему. — Сейчас проведешь меня к водопроводу. Ванну приму и отстираюсь заодно.

Подошедший казак с пустыми ножнами на тонком ремешке, прыснул, давясь в усмешке, протягивая сбрую Миколе. Тот, кивнув, принял. Посмотрел на клинок, вложил в ножны и протянул Ване, тоже не скрывая улыбки:

— Держи. На память. Добрый кинжал. Правда, куска от клинка нэма. Добре попал! Молодец, ваш бродь. Осколком тебя видно зацепило. А могло бы и в глаз прилететь!

— Да уж, «молодец», — пробормотал Суздалев, принимая оружие. Не хотелось говорить сколько раз промазал. И, что выстрел больше случайный оказался, а как еще при этом и второй пулей смог горца сбить наповал, решил вообще умолчать. Чего не бывает в спешке боя и, когда про жизнь особо не думаешь? Не удержался, спросил:

— А лыбитесь, что? Ничего, что над графом надсмехаетесь?! — в голове сразу закипело. Ладно Микола, но вот тот-то рябой чего ржет, не таясь? Такое с рук не спускается!

— Ничего, ничего! — широко улыбаясь пробасил Билый, поднимая в примирительном жесте руки.

— Ничего?! — граф подпрыгнул на месте. Галя спокойно взяла его локоток.

— Да —то не со зла они.

— Чего? — растерялся еще больше Суздалев. Чужое спокойствие мирно втекало в него.

— Да нема у нас водопровода. И ванн — нема.

— Нема? — Ваня глядел в это улыбающееся лицо, и не забыл напрочь другие слова. Билый кашлянул, так как пауза затягивалась, привлекая к себе внимание. — А, что тогда есть?

— Река, — просто ответила девушка, показывая себе за спину.

— Кравэць! — раздалось громогласное и к стоящим вылетел, осаждая коня лихой казак в чине подхорунжего.

— Тута я! — зычно отозвался другой казак, с погонами урядника, собирающий ружья с земли.

— Что там? Доложи!

— Улагодылы, Атаман! — отрапортовал урядник. — Всех порубалы. Никто не утек. Там среди абреков вроде князь. Наши его у хаты деда Дорофея положили.

— Все у тебя «вроде», да «тута я», — в сердцах, без злобы крикнул подхорунжий. — Как понял, что князь?

— Так одежа на нем того, знатная.

— Ладно, разберемся опосля, — крикнул подхорунжий и стегнув коня, поскакал к тому месту, что указал урядник.

— Егор! — радостно крикнул Микола, подбегая к уряднику.

— Святый Боже,— крестясь отозвался Кравэць.

— Нет, всего лишь я, — засмеялся Билый и в тот же миг оба казака заключили друг друга в крепкие объятия.

Глава 26. Чужак.

Боевой конь злобно фыркал, скаля зубы, чуя близость чужого и не разделял радости своего хозяина. Однако укусить не решался. От Билого исходила какая то внутренняя сила, энергетика, что действовала на коней будто магия. Он мог одним взглядом, пристально глядя коню в глаза, усмирить его норов. Билый протянул руку, давая животному обнюхать себя. Конь втянул в себя с шумом воздух и отвернул морду в сторону.

— Ты как здесь оказался, братове?! — с удивлением и нескрываемой радостью воскликнул Егор, освобождаясь от крепких объятий Билого. Разглядывая Миколу, словно дивную икону, которую неожиданно нашел в старом обвалившемся кургане. Много таких в степи встретить можно.

— В гости с односумом заехали, — ответил, смеясь Микола, теребя за плечи зятя. — Хотел его с Чихирем Иванычем познакомить.

— Судя по всему, знатно вас костогрызы угостили? — пошутил Егор, сдвигая папаху. — Добрый Чихирь?

— Да испили трохи, — поддержал шутку Билый. — Бывало и похуже, сам знаешь.

— А односум что ж такой красивый? Где багно надыбал? — намекая на грязный мундир графа, спросил Кравэць. Он намеренно произнес это громко, пытаясь тем самым увидеть, как отреагирует чужак на его вопрос. — Знать тоже с абреками араку испил?

Егор засмеялся, оголив желтоватые с щербиной зубы. Суздалев напрягся. Рука машинально потянулась к кобуре. У графа, будто пеленой застило сознание. Напряжение боя и тут еще этот безродный, что дерзнул так пренебрежительно высказаться в его адрес! С каким то багном смешал! Дуэль! Как в лучшие времена, в столице! Граф смотрел как то иступленно. Пальцы потянули ремешок кобуры, но рука замерла под пристальным и выразительным взглядом Билого. Микола все видел и знал графа лучше его самого. Суздалев Иван словно очнулся от литаргического сна, словно вышел из оцепенения. Опустил руку. Лицо его было бесстрастным и в то же время в глазах читались удивление и неприязнь.

Он внутренне негодовал. Как смеет какой- то урядник говорить о нем, в третьем лице, да еще и в его присутствии.

Не удержался. Скулы дрогнули.

Всё-таки свои эмоции граф сдерживал неудачно. Желваки на скулах перекатывались то и дело. Взглядом сверлил урядника. Это не осталось не замеченным. Галя, стоявшая рядом, незаметно коснулась своей рукой сжатого кулака Суздалева. Граф вздрогнул от неожиданности. От теплой ладони казачки по коже пробежали мурашки.

— Багно — то грязь по- нашему — прошептала Галя.

— Глянь! А односум-то у тебя с характером, — не злобно, но с легким сарказмом произнес Егор и, обращаясь к Суздалеву, заметил — Ладно, дядько, чего абабурылся? Шуткую я.

— Аба что? — пронеслось в голове Ивана, его возмущению не было предела: «Да как он смеет! Я что, на бабу похож?! И какой я ему дядька? Еще слово и дуэль!»

— Абабурылся — рассердился, значит, — негромко произнесла Галя, поясняя значение сказанного Егором слова, продолжая поглаживать успокоительно графа по руке. Это не укрылось от урядника, он сплюнул, и непонимающе посмотрел на казачку. Та сделала вид, что не заметила. Горделиво задирая подбородок.

— Дела, — растерянно пробормотал Кравэць. Сам он не раз пытался заинтересовать красивую вдовушку своим обаятельным напором. Отпускал неоднозначные шутки в ее адрес, ничего более, но всегда получал жесткий отворот-поворот. Галя была неприступна. Тут же творилось, что-то необъяснимое.

У Суздалева, который ничего не замечал вокруг, и воспринимал всё за сердечную доброту, отлегло от сердца. Хороши подсказки! Вовремя Галя подвернулась. И подсказала, и успокоила. Уже хотел было этого урядника на дуэль вызвать за причиненную обиду. Мог все стерпеть, но, чтобы его бабой называли, здесь кровь дворянская могла вскипеть и выплеснуться наружу. А оказалось, что слово иное совсем значение то имеет. Вот и пойми этот тарабарский язык. Граф нервно улыбнулся и чуть сжал ладонь Гали, принимая и оценивая, что она для него сделала. Казачка неожиданно покраснела и выдернула руку.

— Досыть тебе, Егор, — произнес Билый. — Не местный он и всех наших порядков не знает. Но стрелок знатный. Не одного абрека уложил. Такой воин любую сотню украсит. Ручаюсь я за него.

— Поди ж ты, — удивленно произнес урядник, качнув головой и, обращаясь к Суздалеву, спросил. — И как звать, величать тебя, стрелок? Имя есть? Аль прозвище какое?!

Граф проглотил очередную порцию негодования, комком обиды подкатившую к горлу: «Что это за панибратство. Да кто он есть, этот урядник! Со мной не позволительно говорить ему, будто с ровней!»

Билый прекрасно чувствовал внутреннее состояние односума, но был рад, что таким образом собьют спесь с его боевого друга, которой тот регулярно страдал. «Терпи, Ваня, — мысленно усмехался Билый. — Это тебе не на балу столичном франтовать. Здесь ни графьев, ни баронов нет».

Суздалев еле сдерживался, но, понимая, что сейчас совсем неуместно показывать свои эмоции, негромко произнес:

— Граф Суздалев Иван Матвеевич, честь имею.

В голосе прозвучали легкие нотки надменности. Пусть знает этот Кравец или как его там, кто перед ним. Но, на удивление самого графа, урядник вполне спокойно отнесся к сказанному. Неторопливым шагом он подошел к Суздалеву и, протягивая свою широкую, мозолистую ладонь, сказал:

— Не журысь, ваше сиятельство, у нас здесь по- простому все. Не привычные мы к светскому общению. Егор я, Кравэць.

Суздалев немного помедлил. Не по нраву была ему эта фамильярность. Но приходилось мириться. Прав был Микола, говоря, что станица — это не столица, совершенно иной, отдельный мир. Что казалось важным там, в светской среде, теряет и смысл, и ценность здесь, среди этого вольнолюбивого, независимого и в чем то дикого, непокорного народа. Наконец Иван протянул в ответ свою руку, глядя в глаза уряднику. Тот же, нисколько не смутившись, также пристально, оценивающе, смотрел на графа, сжимая, словно клещами, его белую, со все еще заметным маникюром, руку.

— Иван, — выдавил из себя Суздалев. Не удержался и добавил. — Матвеевич.

— Вот и добре, — хлопнув его по плечу, сказал Егор. — Спаси Христос, что помог нашим станицу отстоять. Если Мыкола Билый называет кого односумом, значит не просто так. Стало быть, человек стоящий. Пойдем, кинжал подарю. У меня в хате много висит. Выберешь какой больше всего нравится!

— Да у меня есть, — сказал Суздалев и слегка смутился. — Теперь есть. — поправился граф, показывая на тот, что отдал ему Микола.

— Добре, — сказал Егор.

Слова урядника, как ни странно, польстили ему. Ощютил себя на мгновение героем. Его взгляд встретился со взглядом Гали. Та, с румянцем на щеках, смотрела на него, как- то по-особенному. С каким-то неповторимым, глубоким чувством в темно-карих глазах. «Глаза в цвет спелой вишни», — вспомнилась фраза из короткого разговора, когда казачка перевязывала его руку.

— Микола, — словно вмиг забыв о Суздалеве, Егор повернулся к Билому. — Где мои, знаешь?

— Так в байраке, за станицей сховалысь. Там все молодухи, дети малые, да старухи, — отреагировал Билый.

— И то добре. Стало быть, укрылись, — сказал Кравэць и тут же по-хозяйски спросил. — Среди наших потери есть?

— Несколько раненных подпарубков, односум мой и... — Билый замолчал на пару секунд. — Деда Дорофея вашего гололобые вбылы. Он их от малых уводил. Иначе бы...Сам знаешь.

— Господи, — произнес урядник, снимая папаху и осеняя себя крестным знамением. — Геройский деда був. Царствие Небесное.

И тут же снова, нахлобучив папаху на голову, спросил по-хозяйски:

— Деда куда положили?

— Подпарубки перед боем его в хату снесли. Все по чину. Под образа положили, — ответил Микола. — Я с подпарубками был. Семерых горцев уложили, трое утикли. Один из них ранен.

— Улагодылы, значит, — Егор посмотрел направо. Со стороны улицы на коне приближался станичный Атаман. Конь шел легкой рысью.

— Кравэць! — крикнул он, не доезжая нескольких метров всадник.

— Тута я! — отозвался урядник. Билый невольно улыбнулся. Эта привычка у Егора сохранилась еще с последней кавказской компании и хоть тресни, зять никак не мог от нее избавиться, несмотря на замечания вышестоящих чинов.

— Бери хлопцев и тела абреков к реке перетаскайте, — распорядился Атаман. — Аккуратно только. Может родственники за ними приедут, сам знаешь. Среди них и впрямь князек. Уж шибко морда у него благородная.

Подхорунжий посмотрел на стоящего рядом с Галей, Суздалева.

— Так их много, Атаман! — отозвался Кравэць. — Возни столько.

— А куды тебе торопиться?! — усмехнулся подхорунжий. — Жинка твоя с дитями за станицей укрылась, стало быть до хаты ты не пойдешь. Да и не хоронить же их нам, чертей этих гололобых, здесь, в станице?!

Егор хотел было еще сказать, но Микола тронул его за плечо:

— Я помогу, да и односум мой тоже. Так, Ваня?

Суздалев в мыслях витал далеко. Близость Гали волновала его душу. Прикосновение ее теплой, мягкой руки, заставляла, на удивление, биться сердце быстрее, переводя его чуть ли не в галоп. Давно подобного не испытывал. Может, в далекие времена, когда юнкером был.

— Иван! — чуть громче позвал Билый.

— А? Что? — невнятно ответил граф, приходя в себя.

Атаман, наклонившись в седле слегка вперед, ощерился в усмешке:

— Что, ваш бродь, Галя ум набекрень свернула? Девка гарная. Женим тебя в раз.

— Да как то... — начал было Суздалев, но не нашел нужных слов для ответа.

— Казачки они такие. Гляди, сиятельство, охмурит тебя Галю то, вовсе покой потеряешь.

Галя, услышав эти слова, снова зарделась, в лицо ударила горячая волна. Суздалев пока соображал о чем речь, недоуменно ворочал глазами. В голове проносились мысли, будто косяк диких лошадей. Смешалось все и Галя и прошедший бой и возмущения от того, что с ним, Иваном Суздалевым, разговаривают таким панибратским тоном все вокруг.

Станичный Атаман не стал дожидаться, что скажет Суздалев. Дела ждали поважнее, чем лясы точить с этим иногородним. Атаман ткнул в бока коня каблуками ичиг и конь рванул с места рысью, унося седока по станичной улице.

— Егор, показывай дорогу, — решительно сказал Микола. — Мы этих костогрызов быстро перетаскаем к реке. А там уж хай их родственники забирают, если желание имеют.

— Здесь недалече, Мыкола, — ответил шурину Егор, указывая рукой за ближайшую хату. — Щас арбу казаки подгонят, и мы этих варнаков вмиг перекидаем и куда сказано свезем.

— Добре, — сказал Билый и, повернувшись к односуму, спросил. — Ты с нами, Ваня?

Суздалев мялся на месте. Желания разрывали его сознание на двое. Совсем не хотелось идти и перетаскивать тела мертвых горцев, не графское это дело. С другой стороны, захотел быть своим среди казаков, изволь. Назвался груздем, полезай в лукошко. Второе все же пересилило, хотя брезгливость к предстоящему действу отразилась на его лице. Молча кивнул он Билому и нехотя освободил свою руку, которую крепко, незаметно для себя, держала Галя. Казачка глубоко вздохнула и с сожалением посмотрела на удаляющуюся фигуру графа.

Свернув за хату, Егор, Микола и граф вышли к небольшому пустырю, где, у лежащих в ряд тел горцев, суетились казаки.

Станичники Егора действительно подогнали большую арбу и уже начали загружать на нее тела горцев. Билый с зятем живо взялись помогать казакам. Суздалев же не торопился, чувство брезгливости не покидало его.

— Фффить, — негромкий свист заставил графа прийти в себя. Это Билый подозвал его, мол чего стоишь, мнешься, присоединяйся. Егор заметил нерешительность Суздалева, усмехнулся в усы. Это не осталось не замеченным. Иван фыркнул недовольно и подошел к арбе.

— Хватай за руки, — произнес негромко Микола, указывая на седобородого горца. Суздалев наклонился и тут же слегка отпрянул. Один глаз абрека был прикрыт не полностью и казалось, что горец смотрит на Ивана. На черкеске абрека зияли две небольшие дырки от пуль. Одна вошла в живот и осталась там, видимо причиняя неимоверную боль, что отразилось застывшей гримасой на мраморно-белом лице. Другая пуля была смертельной и пробила грудь, разорвав сердце. Кровь, судя по всему пульсирующим фонтанчиком вырывалась из раненного сердца, заливая сукно черкески. Билый взглянул на друга с легким укором. Суздалев вновь ухватился за руки мертвого горца.

— Держи крепче, — подсказал Микола, — На раз-два.

Граф молча кивнул.

— Взяли, — скомандовал Билый и вот тело седобородого абрека, глухо стукнувшись о деревянный настил оказалось в арбе. С коротким перерывом казаки живо управились с работой и перевезли тела убитых к реке, где оставили их, прикрыв ветками ивняка. Тело князя, соблюдая этикет, положили чуть в стороне. Пока возились с этой неприятной работой, Галя и еще несколько казачек сбегали к байраку, оповещая прятавшихся в нем молодух с детьми о том, что опасность миновала. Когда Егор в сопровождении Билого и Суздалева добрался до своей хаты, уже смеркалось. Пелагея суетилась у кабыци, разогревая борщ. Дети, от усталости и переживаний, случившихся с ними, не дождавшись ужина так и уснули, сидя за столом. С отцовской любовью и заботой Егор перенес малых по очереди в хату и уложил на кровать, не раздевая их. Вернулся, неся в руках заткнутую кукурузным початком, четверть горилки.

— Пелагея сама робыла, — отвечая на немой вопрос Суздалева, смотревшего на эту запотевшую бутыль. — Да и повод имеется.

Борщ, сдобренный приличной ложкой сметаны, казался вкуснее всех тех изысканных супов, что готовил, выписанный маменькой из франции повар.

— Ну, будьмо! — произнес Егор, разлив горилку по пиндюркам.

Приятно обожгло внутри от выпитого. Егор крякнул, смачно закусив крупными зелеными перьями цыбули. Билый последовал его примеру. Суздалев было поморщился, он не любил лук в таком виде, но Микола незаметно ткнул его под столом ногой и граф тоже потянулся за зеленью.

— Ты с курдюком ешь, — слегка захмелев сказал Егор. — Сам солил, как и батько мой и дед. Семейный рецепт. В луковой шелухе. Оттого и цвет такой .

— Курдюк? — переспросил Суздалев

— Сало, — объяснил тут же Микола. — Сало барашка.

— Мммм, — понимающе промычал граф, хотя так и не понял где у барашка могло быть сало, ведь повар в имении если и готовил баранину, то непременно постную.

— Ты не мычи, ты пробуй, — разливая очередную порцию горилки, сказал Кравэць.

Суздалев опрокинул в себя обжигающую жидкость и тут же отправил в рот прозрачный кусочек нежного курдюка.

— А теперь цыбулю непременно и в аккурат борща.

Граф повторил все, как советовал хозяин хаты.

— Ну шо? Як? — подмигнув Ивану, спросил Егор.

— Добре даже! — проговорил граф.

Сидевшая с краю стола Пелагея прыснула в кулак. Егор с Миколой переглянулись и улыбнулись.

— Не так сказал? — слегка заплетающимся языком спросил Суздалев.

— Дуже, — коротко ответил Егор.

— Что? — не понял граф.

— Не даже нужно говорить, а дуже, что значит по-русски очень.

— Дуже добрая горилка и борщ и этот кирдык с цебулой, — граф хмелел, не привычный к крепости напитка, настоянного на перегородках грецкого ореха.

— Курдюк, — весело поправил друга Микола.

— Ничего, — хлопнув по плечу графа, сказал Егор. — Пожил бы у нас в станице, научился бы живо балакать по -нашему.

— А я могу, — расхорохорился граф.

Пелагея вновь улыбнулась.

Налили ещё по одной. Выпили за родителей. Суздалев невольно матушку вспомнил. Как она там, в имении? Неужто и Синичкина с ней опять!? Нет. Не надо никаких синичкиных! У меня Галя есть. Стоп. Ещё нет. Но непременно будет. Куда этой бледной и худосочной Синичкиной до Гали!

Мысли вторили хмельному настроению графа. Не было в них связи. Горилка все больше проникала в логику сознания.

- Ийхав казак на вийноньку - вдруг негромко затянул Микола.

Егор с улыбкой взглянул на шурина и радостно хлопнув широкой ладонью по столу, стал подпевать

- Казав: "Прощай дивчинонько

И вот уже голоса обоих казаков слились в один. Этот голос то нарастал, будто волна, то стихал, подобно неторопливому течению реки:

- Ой прощай дивчино чорнобривонько, бо ийду в чужую сторононьку.

Дай мени, мила, хустину, можа я в бою загину,

Накриють очи темноий ночи, легше в могиле спочину.

Ой на тий могили чорнонькый ворон, сидит смутненький та й кряче.

Ой никто не чуэ, ой никто нэ бачить, де лежыть тило казачье.

Ходыть дивка Галя щовечора плаче, де лежыть тило козаче.

Пелагея, заслушавшись, смахнула украдкой слезу. Подумалось ей, что каждая казачка может быть на месте Гали. Такой же вековухой. И нести свой тяжелый крест всю жизнь. Не дай Бог. Пелагея живо перекрестилась

Суздалев, услышав в словах песни имя, невольно улыбнулся, закрыв глаза. В сознании проплыл образ казачки Гали.

- А все же вкусный это самый курдюк - мысли графа переместились с Гали на стол - Да и горилка хорошая. Не чета анисовой водке, что матушка к праздникам готовит.

- А кто есть этот Чихирь Иваныч? - спросил вдруг граф - Весьма интересно кто он и почему в честь него праздник устрпивают.

Егор с Миколой переглянулись..Пелагея сновс прыснула в кулак и подорвалась убирать со стола.

- Чихирь - это молодое вино. А Иванычем его для солидности и уважения зовут - пояснил Микола - Я же тебе, вроде, уже рассказывал..

- Вообще то праздник этот придуман терскими казаками - поддержал Кравэць и, глядя в глаза Суздалеву, добавил - А как к нам попал, спросишь? У станичника нашего сестра замуж за терского казака вышла. Наш то у них в станице погостил с недельку, вот и привез эту традицию к нам. Но мы же - чорноморцы. Стало быть традицию эту трохи облагородили. Теперь на Купалу оба праздника празднуем. Завтра сам увидишь.

- Интересно - подставляя руку под голову, сказал граф - Чихирь Иваныч. Чтобы вино по имени звали!? А как тогда водку или, скажем, коньяк назвали бы?

— Так, хлопцы, слава Богу за все, — сказал, приподымаясь Егор, не ответив на вопрос. — Сегодня день был тяжелый, пора на боковую, почивать.

Слегка покачиваясь на ногах Билый с Суздалевым поднялись. Не сколько хмель, сколько усталость давала о себе знать.

— Мы с Ваней на сеновал. Там сейчас благодать, — произнес Билый.

— И я с вами, — сказал Егор. — Попоем, глядя на звезды и луну?

— Нет, братец, ты к жене. Она вона сколько ждала тебя. Это мы с его сиятельством, что тот бабий ум туда-сюда.

— Не бабий, а женский, — поправил граф. — Женщин надо уважать. Всегда.

— Ваня, — сказал Егор, качая головой снисходительно. — Бабьим умом у нас перекати-поле называют.

— И что это за язык? — разведя ладони в стороны, сказал Суздалев. — Вроде и буквы то русские, а ничего не понятно. Как вы живете...

— Хорошо живем! — отозвался Егор, смеясь. — А пока утро вечера мудренее. Ангела вам на сон.

— И вам тоже, — ответил Микола. Егор, в обнимку с супругой пошли в хату, а Билый с Суздалевым аккуратно карабкаясь по лестнице, забрались на сеновал. Билый осенив себя крестным знамением, тут же растянулся и захрапел. Иван же, опрокинувшись на спину в мягкое, душистое сено, уставился на мерцающие, сквозь проемы крыши, звезды. Мысли вновь проносились, будто табун лошадей. Галя, абреки, Атаман, дед Федор, парубки, кирдык-курдюк, Прохор.

«Стоп, — поймал себя граф на мысли. — А где ж мой верный Прохор? Доберется ли старик? Не обидит его тот фельдшер. Злобный казак, да еще и с мыслями крамольными. Бедный ты мой Прохор. Кто же сейчас о тебе позаботится»?

Глава 27. Спор.

Утреннее солнце только начинало набирать силу. Светило ярко, но не грело. Холодный ветерок гулял по необъятной степи, пригибая редкие кусты репейника и шевеля рассадники лопухов с их широченными, как зонты, листьями. Змеи, окоченевшие после сна, выползали из своих нор, погреться на камушках. Их черные глазки с интересом смотрели, как по наезженному тракту неспоро двигалась арба. Пегая лошадь, тряся гривой, и, отгоняя надоедливых слепней, лениво перебирала копытами. В арбе сидело два человека. Старик, который кутался в новенький зипун — не мог никак согреться, громко, прямо оглушительно периодически зевал, широко раскрывая рот. И возница, сердитый казак, в чине войскового фельдшера, то и дело подгоняющий лошадь, взмахивая длинным кнутом. Когда старик громко зевал, казак с недовольным видом косился на него и вымещал свою неприязнь к этому мужику, на бедном животном. Кнут лихо ходил по бокам лошади, оставляя темные следы на взмыленной шкуре.

В очередной раз, когда пегий друг споткнулся и в ящике тревожно звякнули склянки, казак в сердцах стеганул лошадку, приговаривая:

— Осторожнее, Кабысдох! Не на базар едем! Побьёшь казенное имущество!

— И почто ты так, Василь, на лошадку серчаешь? — громко зевая и тараща глаза, пробормотал осуждающе Прохор. — Смирная же животина. Смотри, какая покорная и покладистая. — Старик перекрестил широко раскрытый рот — всё никак не мог проснуться.

Фельдшер зло посмотрел на непонятного городского деда, но из-за воспитанного в нем уважения к старикам, ответил:

— Не люблю покорных и покладистых! Даже коней!

— Вот те раз, — протянул Прохор, снова вылезая из поднятого воротника зипуна. Ухоженные его седые бакенбарды сейчас топорщились, предавая образу старику лик чистенького и аккуратного домового, только золотой ливреи и не хватало. «Такие у городских в домах и живут», — пронеслось в голове Василя. Его уже с утра начинал раздражать попутчик: и то, как зевал, и то как нравоучительно зудел в ухо, и то, что с утра обрызгал себя одеколоном, смешно при этом подмигивая и говоря: «Графский. С самого Парижа ящик заказал! Мне вот на Рождество подарил — за верную выслугу лет. Капля червонец стоит!»

Василь зыркнул глазами, решив благоразумно промолчать, и не вступать в диспут с вредным стариком. Только Прохор думал по-другому, он выспался и ему хотелось поговорить:

— Или ты не знал, что покорным и исполнительным в жизни самая большая удача? А Бог их отмечает особым крестом на лбу и дорога им прямехонько в рай. А господа ценят и дорогие подарки дарят. Не знал?

— Бог?! Господа?! — выкрикнул казак и пегая лошадь, испугавшись, быстро засеменила копытами, поднимая вокруг себя придорожную пыль. Успокоилась метров через пять. Снова потащилась, привычно сбиваясь на шаг.

— Чего всполошился? Животину напугал! — пробормотал Прохор, осуждающе качая головой. — Конечно, Бог и господа. Через одного блага духовные, через других материальные. Знай себе неси службу верную и будь покорным. И воздастся тебе по заслугам!

— Ты думаешь, я службу не несу верную?! — багровел от злости казак.

— Чего раскраснелся, неугомонный?- примирительно сказал Прохор, но не понимая, что своим тоном еще больше подливает масла в огонь. — Видать не совсем тебя ценят, раз ни одной медали нет и лошадь старую выдали. Может, служба не такая уж и верная? — старик хитро прищурил глаз. Ведь чувствовал, что место у казака хлебное и медяком разжиться можно всегда и лишнею склянку спирта продать. Благодать, в общем, а не служба. Жизнь — малина, не то, что у графа — вечно по окопам, по редутам пушечным, с огня да в полымя. Но понять казака можно: служба она у всех разная. Да и рожей не вышел для медали. Ишь, как животина пугается.

Промолчал, конечно, но впечатление о фельдшере составил.

— Не прав ты, дед Прохор, шибко не прав, — наконец сказал Василь, после долгого молчания.

— От чего же? — подзадорил собеседника старик, зябко передергивая плечами — и солнце стало пригревать, а согреться все никак не мог — не текла кровь по жилам. Да и ноги, словно в лед опущенные.

— От того, что в округе я самый уважительный человек. Фельдшер! И этим всё сказано. А медали, дед Прохор, не главное.

— А, что важно? — оживился старик. Ему на самом деле было интересно. — Подарки от господина? Может, лошадь? Или пистоль какой? Что тебе ценно?

— Да у меня в роду отродясь господа не водились! — взорвался Василь, бешено вращая глазами. Разозлил его дед не на шутку. Хотел даже кнутом хлестнуть, но сдержался при виде седин.

— Сдается мне, мил человек, что ты брешешь, — Прохор добродушно рассмеялся. — Как же можно жить без господина? Ну, подумай, дурья твоя башка, сколько ты благ теряешь. Это и пансион, и подарки за верную службу. Всегда сыт. Крыша над головой. Одним словом, забота. Без господ никак нельзя. Другое дело, что разные они бывают. Иные и бьют до смерти, потом кровью месяцами харкаешь. Так ты служи верно и будет тебе вечная благодать!

Казак с недоверием посмотрел на старика. Что такое говорит? Вроде по годам мудр должен быть. Кровью харкать! Да кто ж такое терпеть станет.

Подумав, сказал:

— Вот моя крыша, — кивнул в небо. — Степь вокруг — голодным не останусь. Подарки сам добуду. — И глухо добавил. — Господ твоих скоро не будет. Свобода и равенство вокруг восторжествует.

— Как это, господ не будет? Куда же они денутся? — удивленно произнес Прохор. — Они же веками жили и жить будут дальше и продолжать заботиться о нас.

— А туда и денутся, — казак закатил глаза к небу, — улетят к Богу твоему.

Старик рассмеялся. Василь взглянул на странного.

— Ну, все там будем. Все к Богу улетим — никто не задержится.

— Ух, и темный ты дед.И мысли твои дремучие! — Казак покачал головой. — Ладно. Может, достучусь. Просвещу. — И он заговорил заговорщицким тоном, словно вещал что-то важное и тайное. Имеющее ценность невиданную. — Скоро мир без господ будет. Все вольными и свободными станут!

Прохор веселился, вытирал от смеха глаза:

— Это казаками, что ли все станут?

— Да, дедок, — Василь рассерженно стукнул себя в грудь кулаком. — Чтобы казаком стать, родиться от казачки надо! Я про другую свободу тебе говорю, без господ!

— Да куда ж они все денутся? Не пойму я ничего. Куда такой пласт общества исчезнет?!- Прохор качал головой, глядя на помешательство фельдшера. Сейчас бы ему пару ложек спирта с порохом точно не помешало. Такое, кого хочешь успокоит.

— А мы их взорвем!

— Как?! — Прохор схватился за края брички.

— Бомбами!

— И графа моего? Благодетеля?!

— Таких в первую очередь! — горячо заверил его Василь. На миг ему показалось, что старик его понимает. Вон, как проникновенно смотрит, ловя каждое слово.

— И кто — это вы? — осторожно спросил Прохор. — Или может, это тайная какая великая?

— Тайна! — Василь кивнул головой, в знак согласия. — Но недолгая. Скоро все о ней знать будут. Потому что загремят бомбы по всей империи. Эсеры — мы, — величественно добавил фельдшер. — И организация у нас не простая, а боевая! А я еще к тому же и уполномоченный.

— Кто, кто? Упал намоченный?— переспросил Прохор. Слово знакомое крутилось на языке, но высказать его казаку не решался — обидеться может. Однако губы предательски дрогнули и прошептали, — А сами вы...серы...? Кто это такие?!

— Ох, дед. Эсеры! А не то, что ты подумал. Уполномоченный, стало быть наделенный властью, что- то решать. А организация наша боевая целью которой заключается борьба с существующим строем, посредством устранения тех представителей, которые будут признаны наиболее преступными и опасными врагами свободы!

— Ну, а граф- то мой при чем?! — в сердцах выкрикнул Прохор.

— Признаем преступным элементом или врагом нашей свободы — взорвем, к чертям! — горячо сказал Василь.

— Да он мухи в жизни не обидел!

— Все так говорят! Не ему судить! — сказал, как отрезал Василь.

— А кому судить? — опешил Прохор.

— Нам!

— А я думал Богу, — старик перекрестился. Казак поморщился.

— Бога твоего нет.

— Да, конечно, — сердито сказал Прохор, сомневаясь. — Ну, а скажи мне, мил человек, зачем твоим эсером бомбы кидать? Если вам десятку на водку надо, так попросите у графа. Он добрый. Так даст. Зачем бомбой —то? В чем смысл —то? Не понимаю я тебя.

— Смысл в революции! В равенстве и свободе! Мы — эсеры не просто бомбы метаем, мы подготавливаем вооруженные отряды для сопротивления представителям власти. Скоро вся Империя взорвется не только от взрывов бомб, но и от демонстраций.

— А это —то что такое? — вскричал Прохор. В зипуне ему стало неожиданно жарко, и он раскрылся. Казалось, казак выжил из ума , говоря такое.

— Демонстрации, дед — это скопление людей, выражающих наше правильное мнение! Свободный народ! Которые с гордой головой скоро начнут маршировать по всем площадям! И вот тут наши эсерские подразделения и нужны. Подготовленные, мы сможем дать отпор силам правительского деспотизма, а так же и напасть под знаменем свободы и революции!

— Под знаменем чего? — покривился Прохор, вслушиваясь в непонятные слова.

— Революции! — гордо сказал казак.

— А, — протянул старик, — это, как в Париже, что ли? И чего? И на баррикады пойдете? Итить-колотить, — съязвил Прохор.

— Надо будет и не только на баррикады пойдем! Все сделаем, чтобы воплотить идеи революции в жизнь! Вот те и колотить!

Замолчали. Арба поскрипывала на ухабах. Добрый Кабысдох уныло брел по витой дороге, довольный, что его больше не погоняют и спорщики заняты собой.

— А, вот как быть, — задумчиво начал Прохор, — ежели никому не нужна твоя ента революция.

— Как это? — опешил Василь. — Революция всем нужна! Перемены и свобода, дед, всем нужны! Мы же сидим, как в болоте — ничего не меняется.

— Так и не надо ничего менять, — сказал старик, вскидывая голову, и разводя руками, — меня, например, всё устраивает. Я другой жизни не представляю. Да и не нужна она мне.

— Почему?! — искренне удивился фельдшер. — Изменения всем нужны! Пойми ты, старик, все мы равны станем и свободны!!!

— От чего? От жизни хорошей!? Я вона и супротив того был, когда крепостное право отменяли.

— От царского режима и господ! Вот отчего! Без Бога начнем жить. Как в сказке

— Так ведь... — Прохор задумался, подбирая нужные слова. — Не нужна мне такая сказка. Чую запах скверны, а я и царя люблю и графа своего. А без веры и Бога, как вообще существовать-то? Что —это за жизнь? Мил человек, как же без них, без батюшек наших жить? Зачем мне такая свобода? Не жизнь — это во все. А грех сплошной.

— Вот ты, дед, упертый! — взорвался Василь. — Я с тобой, как с равным. Думал, толковый ты. Городской! А ты темный, как лапоть! Дремучий, как леший! Таких, как ты только истреблять надо! На корню! Чтобы революцию нашу не задушили.

— А таких, как ты на каторгу надо сразу, — парировал Прохор мгновенно. — Речи твои крамольные! Изыди сатана! — Старик начал неистово креститься. — Боже, спаси раба своего Василя, вразуми его и поставь на путь истинный. Об одном тебя прошу!

— Тпруу, родимая, — сказал Василь, натягивая вожжи. Кабысдох послушно остановился, радостно фыркая.

— Приехали? — растерянно спросил Прохор, вглядываясь в бескрайнею степь вокруг.

— Приехал, — зло сказал фельдшер. Потом махнул рукой в стороны далекой горы в форме головы лошади. — Туда тебе. Там нужная станица тебе. К вечеру придешь, если не собьешься с пути. Прощевайте!

Прохор еще не верил. И продолжал сидеть на удобном сиденье.

— Давай слезай! — прикрикнул на него казак. — Не доводи до греха. Никогда в жизни стариков не обижал. А сейчас чую, могу и не сдержаться. — Василь сплюнул в придорожную пыль. Прохор растерянно слез с брички, продолжая молчать.

— Скажешь кому о разговоре нашем, найду и убью. — Не глядя на деда сказал Василь, потом хмуро добавил. — Сначала графа твоего, а потом и тебя. На этом дороги наши расходятся. — Казак тронул вожжи и Кабысдох засеменил, сворачивая на левую дорогу.

Прохор, недолго думая, подскочил к бричке и выдернул из багажа коричневый саквояж. Рука сразу отяжелела от графского добра: там и бритвенный прибор, и одеколоны и мелочь походная без которой батюшке Иван Матвеевичу никак не справиться, если казак учудит и вещи еще начнет выкидывать по дороге.

Василь обернулся. Посмотрел на сгорбленную одинокую фигуру старика, стоящую по середине дороги с модным саквояжем и, сплюнул, отворачиваясь.

Долго еще стоял Прохор, глядя вслед удаляющейся бричке. Все соображал своей старческой головой, о чем говорил этот казак. Какая бесовская ржа съедает его молодое сердце. Какому лукавому продал он свою душу. Знамо дело, поговаривали слуги в имении, что мол чудит порой барыня, да и молодой барин Иван Матвеевич грешит иной раз, гоняет прислугу. Но то были просто пересуды. Перемоют косточки господам, да и притихнут снова. Сладко все же жилось то. Барыня к праздникам завсегда столы накроет и накормит, напоит до отвала. А Иван Матвеич, то и вовсе, как отец родной. «Нет, Васька, не по той дороге ты пошел, в дебри непролазные выведет тебя такая кривая. Ишь, убьет. Ну меня, пожалуй, смогет, я старик. Сколь мне здеся осталось. А вот барина мово не трожь. Я хоть и не молод, но за Ивана Матвеича горой встану. Да и он сам не промах. Эх, Васька, Васька, погибшая твоя душа.»

Старик поднял походный саквояж графа, взвалил на плечо баул и побрел, шаркая сапогами по степной пыли, в сторону, которую указал ему Василь. Там, вдалеке, виднелись очертания невысоких гор, покрытых зелеными перелесками. Там жили люди. Там жил народ, со своими, только ему присущими традициями. Дай Бог, чтобы там не оказалось такого же Васьки. Хотя, все равно. Главное, что там, в станице, находился сейчас его благодетель.

Глава 28. Утро.

Ночная мгла исчезла с первым, еще робким лучом солнца. Не спеша, но уверенно сумрак уступал место свету. Сверчки с цикадами замолкали. Лишь только лягушки в заводях продолжали надрываться, оповещая округу об очередном жарком дне.

— Клек-клек-клек-клек, — словно дробь барабанная разнеслось над станицей. Лэлэка, стоя на своих красных ногах-ходулях, запрокинув назад голову, застучал клювом. Одно яйцо, из тех трех, что высиживала аистиха, треснуло и через осколки скорлупы проклюнулся птенец. Первенец. Аистиное семейство пребывало в радости.

— Му-у-у, — зычно разнеслось в утреннем воздухе. Ему вторило дружное «бе-е-е». Казачки после утренней дойки выгоняли худобу в стадо. Пастух — казак за пятьдесят, прозванный станичниками за характерную походку «хромындяем», лениво пощелкивал кнутом. С дорожной сумки выглядывало горлышко бутыля, наполненного молоком. Каждое утро кто-то из казачек, снабжал от доброты сердечной, пастуха молоком.

— Сегодня веди на дальнее пастбище, за курган, — распорядилась Пелагея, упирая рук ив крутые бока. Легкая ситцевая ткань подчеркивала пышные, соблазнительные формы. — А то два дня тому назад корова с неполным выменем пришла.

— Разберемся, — буркнул пастух, пряча глаза, и, собрав наконец худобу в стадо, повел его за станицу, в степь. Облако пыли, подымаемое скотиной, еще долго висело в воздухе. Пелагея постояла, вздохнула и махнула рукой:

- Бирюк и есть - сказала вслух.

Где- то на речном затоне громко переговаривались гуси с утками. Жизнь в станице входила в свое ежедневное русло с заботами и делами.

Перекинувшись с казачками парой слов, обсудив наскоро новости и предстоящий праздник, Пелагея вернулась в хату. Нужно было прибрать надоенное молоко, да натолочь в ступке зерна кохфею. Напиток этот казаки привезли с собой, вернувшись с последней русско-турецкой компании. Кофе понравилось и его пили с удовольствием за завтраком и не только. Кто с молоком, кто черным.

Пелагея тщательно растолкла кофейные зерна в ступке. Наклонилась и с удовольствием вдохнула аромат порошка. Вскипятив воду, она залила ею кофе и поставила в грубку, чтобы «дошло».

— О це добре! — в дверном проеме показался хозяин хаты. — Кохфу сейчас в аккурат.

— Здорово ночевал, Егорушка, — приветствовала мужа Пелагея.

— Слава Богу, женушка, — отозвался, зевнув Егор. — А шо, Мыкола с друзяком своим еще почивают?

— Пока не видала. Они вчерась как на сеновал ушли, так, поди там еще, — ответила Пелагея — А шо, тихо, покойно, воздух то чистый, хоть пей. Вот и отсыпаются после всей этой кутерьмы.

— Дети тоже спят еще?

— А то! Им чего в такую рань подыматься?!

Егор почесал живот, зевнул широко и, встав к красному углу, перекрестился на образа:

— Боже милостив, буди мне грешному.

Пелагея повернулась в след за мужем и тоже осенила себя крестным знамением.

— Хвороба, как там? — спросил хозяин. На плечи казачек, когда казаки были в походе или на сборах, ложилась обязанность не только доить скотину, но и чистить ее и держать баз в порядке.

— Да шо с ней зробится? — отозвалась супруга — Пока тебя не было, все в чистоте держала, как и должно. Не впервой то. Хворобу уже в стадо выгнала. «Хромындяю» наказала, шоб сегодня за курган гнал. Там травы сочнее.

— А вин шо? — по-хозяйски спросил Егор.

— А шо вин?! — с чувством легкого возмущения ответила Пелагея — Вин буркнул, шо мол, разберемси и погнал стадо. Еще тот тундук.

— А, — махнул рукой Егор. — «Хромындяю» хоть кол на голове чеши порой. Как втемяшит себе, что в башку, не вышибешь. Надо будет с Атаманом побалакать, чтоб ему взбучку устроил.

— Да что ему взбучка — то? — спросила жена. — Вин байдак, сам знаешь. Оттого и себе на уме.

— Ну и шо, шо вин байдак? — хмуро заметил Егор, взял кисет и набил люльку тютюном, стараясь не просыпать. Заскорузлые, огрубевшие пальцы неохотно слушались, после сна. — Если одинокий, то и закон не писан? Из наших, из казаков, стало быть слухать должон.

— Ладно, побалакай с Атаманом. Нехай «хромындяя» трохи встряхнет. А то хворобу, то жаль. Пасет ее за станицей, а там уж и травы не осталось. Там и овечья баранта, и кони. Всем гамузом. А коровам шо исти? Наша вона третьего дню с половинным выменем пришла.

— Добре, — пообещал Егор жене, выходя на крыльцо. Половицы привычно скрипнули. Замер на секунду, осматривая двор. На тонких штахетинах паслисадника Пелагея уже успела повесить вымытые глэчики. — Пойду гляну, как там шурин с гостем тем столичным.

— Поди, поди, — деловито сказала вслед жена. Уже хозяйничая то у обеденного стола, то ловко поворачиваясь к печке. Загремела казанками. Егор покачал головой. Улыбнулся, радуясь привычной домашней суете. — Долго там не балакайте, а то я вас знаю. Я шакшуку жарить почну зараз. Она быстро сготовится.

— Угу, — буркнул в ответ Егор, и плотно прикрыл входную дверь.

Запалил тютюн в люльке и жадно затянулся, подержал дым в легких и медленно, с наслаждением выпустил. Потянулся до хруста в суставах. Знатная трубка была, с замысловатым узором. Вязью непонятной украшена. Односум подарил. А тому досталась трофеем от турка богатого. Есть, что вспомнить. Егор с наслаждением вновь затянулся.

— Ммммм. Хорошо! — прокряхтел негромко. Пелагея улыбнулась, услышав слова мужа через распахнутое окно. «Дома то оно завсегда хорошо», — подумала казачка, нарезая лук. Сковорода на грубке нагрелась. Отколотый кусок топленого масла заскользил по горячему чугуну. Пелагея дождалась, когда желтоватый кусок расплавится, превратившись в ароматную жидкость и высыпала на сковороду нарезанный лук. Приятное шкварчание разнеслось по малой хате. Быстрыми движениями казачка нарубила крепкие, ярко-желтые помидоры и они тут же отправились вслед за луком. Следующим на очереди был мелко нарезанный копченый курдюк, почти сразу же превратившийся на сковороде в аппетитные шкварки. Еще с раннего утра Пелагея собрала свежие яйца в курятнике и теперь, ловким ударом о край сковороды, она разбивала их и отправляла ко всей этой ароматной массе. Яйца тут же схватывались раскаленным маслом, покрывая содержимое сковороды бело-желтым узором. Последним штрихом в этом шедевре кулинарного искусства была нарубленная зелень: кинза, петрушка и укроп. Засыпав шакшуку этим зеленым покрывалом, Пелагея отодвинула сковороду на край грубки и накрыла ее крышкой. «Пусть дойдет».

Как сладко спалось на мягком, душистом сене!

Микола, заслышав щелканье лэлэки проснулся и лежал, запрокинув руки за голову. Суздалев мерно посапывал, развалившись на спине. Билый вспоминал то время, когда они с братом Михасем допоздна засиживались на сеновале, глядя на звезды и мечтая о путешествиях. «Звезды — глаза предков, — слова деда Трохима на всю жизнь отложились в закромах памяти. — Наши пращуры смотрят на нас сверху, и наблюдают как мы живем. По чести или нет. Заповеди Господни соблюдаем, али в греху блуждаем. Опосля. Когда шлях наш жизненный окончится и по лествице Иоана Лествичника к Создателю уйдем, то не только Господь, но и пращуры с нас спросят, как мы жили!»

Уже затемно засыпали, укутавшись в сено, а поутру выгоняли хворобу в стадо, после того, как мать ее подоит.

Билый старался вспомнить стихотворение, написанное дедом Трохимом, в котором говорилось и о звездах и о Чумачем Шляхе. Но в голове вертелись лишь обрывки рифм:

«Вечер спустился над речкою Мартой, тихо в станице и скоро уж ночь...

Все эти звезды — глаза наших предков, смотрят с высоких небес на тебя...

Каждый поступок твой предки оценят...»

Но предпоследнее четверостишье Билый воспроизвел в памяти целиком:

«Все мы к небесным станицам уходим,

К предкам своим, ведь так было всегда.

Путь по Чумачьему Шляху находим.

Звезда загорится — то наша душа»

— А ведь и вправду звезды на души похожи, — подумал Микола. — Мерцают, будто живые и сколько их на небе!

И тут же мысли его перенеслись на деда Трохима, на отца с матерью, семью, станицу.

— Как вы там, мои родные? Жив ли ты, деда Трохим? Господи, дай мне увидеть их всех.

Билый перекрестился, перевернулся на бок. Издалека донеслось протяжное «му-у-у».

«Вот и хворобу в стадо гонят, — подумал казак. — Вставать пора. Окунуться бы сейчас в речке, взбодриться. Эх., мать честная. Когда я последний раз купался, ни о чем не думая?»

— Ваня! — голос Билого прозвучал будто из потустороннего мира. Суздалев перевернулся на другой бок: «Почудилось, что ли. Приснится же такое! В отпуске я! Никуда не тороплюсь. Вон дома, как хорошо и перина какая мягкая. Хорошо девки сбили! Со знанием дела».

Граф счастливо заулыбался. Казак покачал головой, взял соломинку и полез к уху односума. Тот сразу отмахнулся, заворочался, сонно захлопал глазами. Не признавая Билого так сразу. На лице друга мелькнуло удивление. Кажется, распознал. Счастливая улыбка сходила с лица, но граф твердо решил продолжить поспать.

— Ваня! — уже более отчетливо и громче донеслось до слуха.

— Микола, дай поспать. Ну, что ты за человек! Рано еще, — полусонно отмахнулся от соломинки Суздалев. — Самый яркий момент во сне, можно сказать...

— Урядник Суздалев, а ну подъем! — громко скомандовал Билый.

— Ты ж не отстанешь! — проворчал сонно Иван. — Война? Или абреки снова напали?

— Война. С ленью и долго спаньем. Привыкайте, ваше сиятельство. Послезавтра вас уже звук трубы будет будить. Там уж у какого ни будь вахмистра не разоспитесь.

— Любишь ты, Микола вечно чтобы все в движении было, — Суздалев потянулся, зевнул сладко, с наслаждением, достал из кармана часы и одним движением открыл крышку, нажав на маленький крючочек. — Ну право слово, друже, ведь рано еще.

— Вставайте, граф, вас ждут великие дела, — вдохновенно процитировал Микола слова, которыми слуга французского аристократа и известного историка герцога Сандрикура Максимилиана Анри де Сен-Симона, будил своего хозяина.

— Эк вас занесло, господин урядник, — отозвался шуткой граф и добавил. — Ты бы еще на французском обратился.

— Что ж, как вам будет угодно. Легко, — парировал Билый и мгновенно перейдя на французский продолжил. — Leve-toi, patate de canape. Vous dormirez dans le bonheur.

Что в переводе на русский звучало как: «Вставай, лежебока. Счастье проспишь».

Суздалев не остался в долгу и также бросил шутку в сторону друга:

— Le bonheur est toujours avec moi. Mais vous pouvez vous venger de la patate du canape. *

— С удовольствием! Жду вас у берега реки, граф! — произнес казак и хитро прищурив глаза, добавил. — Если догонишь.

С этими словами Микола лихо скатился со стога сена и как был босиком, помчался во всю прыть к реке. Суздалев чуть замешкался. Не привычно было ему, столичному жителю спускаться по стогу вниз. Но вот и он оказался на земле и припустил, словно неугомонный малолеток вслед за своим односумом. Он почти догнал Билого. Распугав стадо гусей, плескавшихся в тихой речной заводи, друзья со всего маху кинулись в теплую, покрытую легкой туманной дымкой, воду. Остатки сна смыло в один миг. Мышцы налились силой. Хотелось рвануть вразмашку до середины реки. Но не решились. Уж слишком неугомонным было течение. Могло смыть и бросить на камни, как того неудачного абрека, которого вчера подстрелил Суздалев.

— Пора вертаться, друже, — вдоволь наплававшись, сказал Микола.

— Пора, так пора, — согласился Иван. — Да и в животе урчит. Я бы не отказался от завтрака с baguette francaise и швейцарским сыром.

— Ну багет и швейцарский сыр я тебе не обещаю, — усмехнулся Билый. — Но сытным завтраком нас накормят, как пить дать.

Друзья быстрым шагом отправились назад и, пока Егор не торопясь осмотрев баз, подходил к сеновалу, односумы уже сидели у стога сена, довольные и мокрые.

— Здорово ночевали, — приветствовал их хозяин хаты. — Уже и искупаться успели! А Пелагея говорила, что почивать еще изволите.

— Слава Богу! Кто рано встает, тому сам знаешь, — ответил Микола.

— Ага, знамо дело, — продолжил Егор. — Бог подает. Главное, чтобы не упустить момент.

— Это ты, о чем?

— О том, шо завтрак на столе. И если не поторопитесь, то шакшуку холодной исти будете. Да и кохфею тож.

— Что, извиняюсь? — переспросил граф, расчесывая волосы в пробор черепашьим в серебре родовым гребнем. На лице мелькнула слабая догадка. Ему всё еще порой казалось, что он герой романа беллетристики полета на ядре на Луну. И вокруг него непонятные туземцы. Если слово «кохфе» как- то ассоциировалось у него с кофе. То «шакшука» звучала абсолютно непонятно. «Хотя, помнится, Микола уже упоминал это слово, но что оно обозначает, совершенно вылетело из головы», — подумал он.

— Шакшука — довольно вкусная и сытная разновидность яичницы, популярной на Кавказе, с овощами и курдюком, — вместо Егора ответил Билый. — А с кофе, черным или сваренным на молоке, шакшука получше твоего французского завтрака будет.

Егор подмигнул шурину, мол правильно говоришь. А вслух сказал:

— Пошли уже. У меня живот к спине прирос. Со вчерашнего вечера ничего не ел.

Пелагея уже накрыла на стол. В середине дымилась шкварчащая, ароматная шакшука, щедро посыпанная молодой, нарезанной зеленью. Запах кинзы и укропа возбуждал аппетит. Рядом, сложенные стопкой, щедро успыпанные семенами кунжута, красовались румяные лепешки. Чуть поодаль разместилась небольшая макитра с холодным, бодрящим ирьяном. С небольшого чайничка, хозяйка разлила по пиндюркам густой, черный кофе:

— Ангела за трапезой, — пожелала Пелагея и направилась в хату.

— А вы разве не с нами? — вежливо, соблюдая этикет, спросил граф.

Егор удивленно хмыкнул, не положено было казачке сидеть с казаками за столом, если еще оставались у нее какие дела. Егор посмотрел на Миколу. Тот слегка пожал плечами, мол не местный, с порядками нашими не знаком.

— Вы уж сами с усами, — откликнулась казачка. — Мне еще детей умывать да кормить.

Хозяин перекрестился, прочитал молитву, Билый с Суздалевым последовали его примеру.

— Прошу, хлопцы, сидайтэ, — произнес Кравэць, перекрестив стол.

Все трое уселись и с аппетитом застучали ложками по сковороде.

— Утро в казачьей семье с чего начинается? — спросил вдруг хозяин.

— Так ясно с чего! — ответил Микола. — С кохфе.

— Оттож! Я то знаю, что тебе это ведомо, — утвердительно сказал Егор. — Ивану донести треба. По утрени, первым делом слышится звяканье пестика, толкущего в ступке зерна кохфею для мужа, батьки, братьев казачки.

Егор прожевал, сглотнул, запил кофе и продолжил:

— Но это то, что слышно. А начинается все ишшо ранней. С дойки. Хозяйка доит худобу, сливает молоко в велику макитру и создает тем самым основу для готовки всего! Потому, как база казачьей кухни — есть кисломолочные продукты. То же с напитками: сюзьма, ирьян и другое. Удобная форма макитры служит для собирания с нее поверху пенки для каймака, а объем макитры в аккурат для заквашивания содержимого в нужной мере. А там бери да готовь. Черпай да пей.

Суздалев слушал и ел. Шакшука пришлась ему по вкусу. Вроде и простые продукты, а в сочетании между собой дают определенную и сытость, и баланс ингредиентов.

— Ну как? — спросил Егор, отправляя очередную ложку с прожаренным копченым курдюком в рот.

— Вкусно! — тщательно жуя, и запивая горячим кофе, ответил Суздалев.

Егор улыбнулся и подмигнул графу. Когда с шакшукой было покончено Билый и Кравэць взяли по лепешке и, отломив по ломтю, стали окунать их в, оставшийся в сковороде жидкий припек. Тщательно пропитав этим соусом ломти лепешек, они отправляли их в рот, нахваливая и мыча в удовольствии.

Суздалев сначала смотрел, как поглощают казаки остатки еды. С недоверием взял наконец и он лепешку. Разломил ее пополам и, также как Микола с Егором, стал окунать ее в припек. Изрядно пропитав ломоть, он поднес его ко рту и откусил. Соус, состоящий из вытопленного курдючного жира, смешанного с овощным соком от лука и помидор, тонкими струйками потек у него по руке. Граф не обратил на это внимания. Он был занят поглощением лепешки. Ароматная мякоть таяла во рту. Вкус был неповторимым. Граф с наслаждением закрыл глаза и в упоении покачал головой:

— Ммммм, — лишь промычал он.

Егор снова подмигнул Миколе и оба негромко засмеялись.

— А я что говорил?! — произнес Билый. — Пальцы не только оближешь, но и съешь вместе с завтраком.

— Определенно, — пережевывая приличный ломоть лепешки пробормотал Суздалев. — Вкусно. Ничего подобного раньше не ел.

— Вот и слава Богу, твое сиятельство, — пошутил Егор и добавил. — Как закончите с завтраком, Пелагею крикните, она приберет.

— А сам то ты куда собрался? — спросил шурин.

— Так сегодня ж праздник. С обеда Чихиря Иваныча праздновать будем, а к вечеру Ивана Купалу. Подготовиться треба.

— Ну а мы на что? — снова спросил Микола — Поможем! Вон односум мой ни о Чихире Иваныче не слыхал, да и Купалу лишь по сказкам знает.

И, глядя на Суздалева, добавил:

— Как, Ваня, интерес имеется станичникам помощь оказать?

— Отчего же не помочь?! — согласился граф. — И интерес имеется к обычаям варв... местным.

— Ну вот и добре, — подытожил Кравэць и, раскурив люльку, крикнул супруге. — Пелагея, спаси Христос за завтрак. Мы с хлопцами чихирь к празднику готовить.

Перекрестившись, все трое поднялись и, в сопровождении хозяина хаты, пошли к леху, где хранилось молодое вино.

Счастье всегда со мною рядом. А вот за лежебоку можно и поквитаться — франц. Прим.автора.

Глава 29. Чихирь Иваныч.

Деда Дорофея хоронили, как он и желал при жизни, только старики. Точнее на станичное кладбище провожали труну с телом, погруженную на арбу, старики, прощалась же с дедом вся станица, не смотря на завещание покойного.

— Неча вам, молодым, на меня, в гробу лежащего смотреть, — говорил он, когда речь заходила о том, о чем рано или поздно задумывается каждый человек. — Запомните меня живым, да помолитесь за душу грешную мою. А на погост шоб ни шагу. В жизнь вечную старики провожать должны. Молодость она для радости, не для скорби.

Так говорил дед Дорофей, напутствуя станичников, заранее раздавая каждому из стариков, среди которых было немало и его односумов, свои обязанности по упокоению его бренного тела. Достигая определенного возраста человек непременно задумывается о том, что будет после того, как Господь призовет душу его к себе. Готовится, чтобы все мытарства пройти без запинки.

— Забота о чистоте души, — любил повторять дед Дорофей. — Есть дело всей жизни человека. Потому, как с собой ничего не возьмем на небо. Апостол Петр не пропустит. Он, подобно казаку на башти, службу свою справно несет. Ничего не утаишь от него.

Один жил дед Дорофей. Жинку — красавицу казачку, через месяц после их венчания, абреки украли. Пошла неосмотрительно одна на реку белье полоскать и все, так домой и не вернулась. На берегу нашли станичники опрокинутый короб с бельем, стало быть сопротивлялась казачка. Да толку то. Супротив нескольких мужчин, разве совладать женщине?! Сколько не искал Дорофей ее, все безрезультатно. Пропал след. Поговаривали пленные черкесы, что какую- то казачку продали в гарем знатного иранского шейха. Переправили на Туретчину, а оттуда уже и дальше. Горевал Дорофей сильно. Горилкой пытался боль душевную заглушить. Не вышло. Не приучен он был к крепким напиткам. Крепкой веры был казак. Вера эта и помогла боль пережить. Не женился боле, да и детей не нажил. В монастырь думал уйти, но после разговора со священником из соседней станицы, стал Дорофей с малыми казачатами возиться. Уму-разуму учить. Добрый наставник из него вышел. Своих детей не было, так он станичным детишкам словно батько был. И сказку расскажет и, как лучше вентирь поставить покажет, о следах звериных растолкует, да и что нужно для того, чтобы зверя дикого ловко в тот вентирь споймать. Любили казачата деда. Не одно поколение через Дорофея прошло. И живот свой, выходит, тоже за малых положил. Хоть и завещал дед, чтобы хоронили его лишь старики станичные, вся станица собралась с ним проститься. Много добрых слов прозвучало. А на погост арбу с телом деда старики везли. Они и земле тело Дорофея предали. Священника в станице не было, молитвы и канон старики по очереди читали. Дед Федор сподобился и семнадцатую кафизму псалтири прочитать и под конец всем гамузом деды акафист по едино умершему произнесли. Отдали должное односуму и у самих на душе покойнее стало. Светлая память о деде Дорофее жила в сердцах казаков станицы не одно поколение.

Проводив в последний путь Дорофея, станичники стали готовиться встречать Чихиря Иваныча. Так и повелось у казаков из покон веков, горе и радость рядом шли. Ни на горе ни на радость времени много не тратили. Никто не знал, кроме Господа, когда земной путь казака окончится. Поэтому и старались жить казаки одним днем. Христа славили каждое утро за то, что подарил еще один день на этом свете.

Чихирь Иваныч — праздник молодого вина, присущ был терским казакам. Праздник чихиря крепко вошел в их традиции. В кубанской станице Эриванской праздник этот стал известен сравнительно недавно. Батько деда Федора, имевший односума в одной из терских станиц и гостивший у него неделю, стал невольным участником этого праздника. Действо ему настолько понравилось, что, вернувшись в родную станицу, он предложил тогдашнему атаману провести сей праздник. Казаки, как известно, народ не только умеющий добре воевать, но и также с радостью погулять, не чуждый. К любому празднику в станице Эриванской, как впрочем, и в любой другой кубанской станице готовились и проводили его с размахом. В каждой станице сохранялись свои, предписанные пращурами, обряды и традиции. Так вышло и с новым для эриванцев Чихирем Иванычем. Новому всегда придавали черты своего. Чтобы закрепить в станичной традиции, праздник молодого вина, его стали праздновать вместе с праздником Ивана Купалы. Несмотря на глубокую веру Христову, казаки сохраняли в своих исторических традициях отголоски времен дохристианских. Ивана Купала оставался одним из главных праздников в кубанской казачьей культуре. Предки казаков, веровавшие в Тенгри — Мать всех богов — встречали его как праздник Солнца.

В Эриванской сохранилась легенда, согласно которой Иван Купала в древние времена избавил людей от нечистой силы, победив ее и загнав глубоко под землю. После сражения Иван искупался в реке, и вся природа радовалась его победе так, что даже солнце заиграло, переливаясь разноцветными лучами.

Из поколения в поколение передавалось у станичников поверье, что если в ночь на Купалу собрать росу, то будешь здоров весь год. Верили, что роса эта таит в себе силы природы, так как праздник Ивана Купалы совпадал с Рождеством Иоанна Крестителя. Здоровье, красоту и долголетие предрекали тому, кто умоется собранной в ночь росой.

К трем часам пополудни на станичном майдане были расставлены столы, на которых возвышались бутыли с молодым вином — чихирем. Каждый из станичников, кто занимался изготовлением вина, с надеждой на победу, принимал ежегодно участие в этом празднике. Здоровая конкуренция охотно принималась казаками. Егор Кравэць в этом году не терял надежду оказаться в числе победителей. В прошлом году виноградные лозы дали неплохой урожай и вино достаточно вызрело. Его чихирь и дымка — высококачественная горилка из виноградного жмыха, оставшегося после созревания вина, были опробованы не раз. Зять Миколы был доволен результатом своего труда. Оставалось лишь дождаться заключения дегустационной комиссии, в которую по традиции входили Атаман станицы — Николай Степанюк и несколько станичных стариков, среди которых своим знанием молодого вина, выделялся дед Федор. Комиссия ходила от стола к столу, пробуя, разлитое по пиндюркам, молодое вино. Пробовали по маленьким глоткам, утирая бороды и закусывая ломтиками овечьего сыра. Переходили от стола к столу, перебрасываясь несколькими фразами с владельцем вина, пробовали чихирь и, нахваливая вино, шли дальше.

Чуть в стороне, где заканчивались столы с чихирем, было оборудовано кострище, на котором в казане дымился ароматный кулеш. Казаки и казачки, в нарядных одеяниях стояли отдельными группами, оживленно говоря о насущном. Кто -то негромко пел, звучала тальянка. Малые казачата играли в чижа и асики. Подпарубки, что постарше, соревновались в стрельбе из лука, пуская стрелы в, устроенные из соломы, чучела-цели.

Для молодых казаков, кому в этом году исполнилось восемнадцать, участвовавших впервые в летних сборах, проводились соревнования посерьезней. Первым испытанием были скачки с джигитовкой. Лихо проносились они мимо разгуливавших вдоль берега молодых, незамужних казачек, ловко подхватывая на ходу, брошенные дивчинами платочки. Элементы джигитовки, виртуозно выполняемые казаками, не оставляли равнодушными казачек. Каждая из них одаривала понравившегося ей всадника улыбкой. На что те отвечали очередным виртуозным трюком.

После скачек, казаки показывали свое искусство в рубке лозы. Остро отточенные шашки оставляли ровные срезы на тонком стволе. Победители получали призы — новое седло, кинжалы, бешметы с шароварами. Занявшему первые места в обеих дисциплинах казаку достался главный приз — базалай — дорогой, с ножнами, инкрустированными серебром, кинжал.

Билый с нескрываемым восторгом следил за тем как соревнуются молодые казаки. Это была его стезя. Вспомнилось как он сам принимал непосредственное участие в качестве судьи на ежегодных состязаниях молодых казаков, у себя в станице. В тот, последний год, перед поступлением его на службу в царский конвой, в соревнованиях по джигитовке победил Василь, внук деда Трохима.

«Сколько счастья и радости было в глазах молодого казака. Кажется, это было совсем недавно, а сколько всего произошло, сколько воды утекло. Да и Васыль изменился. До неузнаваемости. Не пойму, кто мог перевернуть его сознание?» -размышлял Билый, глядя как казаки разрубают от плеча лозу и древовидные стебли чакана. — «Дай Бог, чтобы дед Трохим не узнал об этом. Не переживет старик. Эх, Васыль, Васыль.»

Суздалев стоял рядом с Билым. На нем был светло-серый бешмет, прикрывавший до колен черные, широкие шаровары, заправленные в новенькие ичиги. Это был подарок казаков за помощь в бою с абреками. Интерес его к происходящему был не таким ярким как у Миколы. Глазами он выискивал в толпе станичников знакомый силуэт, но, как ни странно, не находил. От этого эмоциональное возбуждение накатывало волной. Граф удивлялся самому себе.

«Что с тобой, Иван Матвеевич? — спрашивал он себя мысленно. — Ты ли это? Как эта казачка смогла заполнить твое сознание? Неужели это любовь?! То, чего я всегда сторонился, от чего бежал, стараясь свести отношения с женщинами к простой физиологии. Невозможно, но я не могу не думать о ней. Ее глаза, пышность ее форм. А голос! Словно ручеек. Сама же как горная река. То неприступная, бурлящая, готовая поглотить с головой. То тихая, кроткая, нежная. Да, ваше сиятельство, вы влипли и довольно серьезно.»

— Наконец- то! Благодетель мой! — вдруг раздался за спиной до боли знакомый голос, выметая на время из головы Суздалева, мысли о Гале.

Граф моментально повернулся. На лице его мелькнуло удивление. Перед ним стоял верный Прохор. Старик еле дышал, но всё равно очень аккуратно поставил в траву саквояж. С трудом переводя дыхание, сбивчиво произнес:

— Дорога вечностью показалась, отец родимый. Я тут...

Но не успел договорить. Суздалев на радостях обнял его и слегка приподнял.

— Задушите, Иван Матвеевич! И так еле стою. Одеколоны вот ваши в целости и сохранности доставил А, то, как же вы без одеколонов? А что это у вас за одежка такая... как у всех в общем? — Слуга наморщился. НЕ мог его граф быть, как все.

— Прохор! — радостно воскликнул Иван — Как я рад тебя видеть! Живой!

— А чего мне сделается -то?! — смущенный реакцией графа, ответил слуга — Я еще того! Крепкий.

— Да я вижу! Вон еле стоишь, — заботливо сказал Иван. — Откуда ты? Как добрался? Фельдшер тебя довез?

— Ага, довез, — с легкими нотками обиды, ответил Прохор — Ссадил меня в верстах пяти и поминай как звали. А я, отец мой родной, все в целости и сохранности донес. Вот на этих плечах. Кое- как саквояж ваш спасти успел. Иначе бы этот варнак с собой увез. Ищи потом ветра в поле!

Суздалев не мог понять, о чем говорит Прохор. Да и не нужно. Отдохнет старик, расскажет подробнее.

— Слушай, Прохор, — сказал граф. — Тебе отдохнуть нужно, пойдем провожу тебя к реке. Умоешься и усталость, как рукой смоет. Голодный?

Прохор махнул рукой:

— Да что я?! Вас вот нашел и снова жить хочется. Мне другой благодати-то и не надо, окромя, как вас видеть и быть рядом с вами. А то пока по степи этой шел, думал помру или шакалы меня сгрызут.

— Шакалы по ночам шастают, — заметил Микола, прислушиваясь к разговору. «Чего там Василь еще учудил? Не мог старика до места доставить?» — Днем они боятся.

— Вам, господин казак, лучше конечно знать, — отозвался Прохор с обидой в голосе. — Но как можно старика, одного в степи оставлять? Разве то по-людски?

— Дааа, — протянул Билый. — Дела. Может причина была тому? Я Василя сам понять не могу, что с ним стало.

— Да какая там причина? — в сердцах произнес Прохор — Поговорили о том, о сем. Васька осерчал и велел с повозки сойти. Мол дальше сам дойдешь, а ему торопиться по делам нужно.

— Ну все, Прохор, хорош жаловаться, — попытался успокоить слугу Суздалев. — Пошли, к реке провожу. Здесь рядом совсем. Посидишь, отдохнешь. Вода успокаивает.

— А о чем спорили? — серьезно спросил Билый. Не из праздного любопытства интересовался. Мысли об изменившемся в корне поведении Василя, не давали ему покоя. Хотел разобраться, с чем имеет дело.

— О политике, — буркнул не хотя Прохор. — Сейчас все грамотные пошли!

— И кто выиграл в споре? — включился в разговор Суздалев.

— Что именно о политике? — вдогонку спросил Билый.

Прохор не знал кому первому отвечать. Посчитал, что ответить графу было важнее:

— Я ему спуску не дал, — довольно ответил слуга. — Тебя, отец родной, убить грозился. Только мне нельзя об этом говорить. Узнает, сказал, что и меня убьет. Кинжалом, как это... о, секир башка! — старик провел себя пальцем по шеи, весьма довольный своей сообразительностью и знанием местных обычаев. -Каторга по нем плачет!

— Меня? — удивленно воскликнул граф. — Интересно за что? Я же его даже толком не знаю. Один раз видел и все. Или, может за жену... Да нет! Быть такого не может. Мы же только приехали. У меня и мысли сейчас другие.

— Вот-вот! И я ему говорю, что Иван Матвеевич святой человек, наидобрейшей души. Со светлыми мыслями! А он мне говорит, что скоро всех богатых уничтожат. И графа твоего тоже! А как же так, Иван Матвеевич? Как же без тебя, родимого, жить? Креста на нем нет.

— Значит грозился убить? — вновь задал вопрос Билый.

— Грозился, — согласился Прохор. — Еще говорил, что скоро все равны будут. У всех будут одеколоны! Смешной! — Старик потряс головой. — И еще много чего. Не припомню я так сразу. А, вот. Бога, сказал, отменят. Да как же это!? Без Бога то? Я с ним спорил, а он меня высадил. Пешком пришлось идти.

— Ну и слава Богу, что дошел, Прохор, — хлопнул по плечу старика Суздалев. — Остальное — пустое. Не печалься. Может, фельдшер на солнце пересидел и чумной был. А, может, вчера и перебрали вы.

— Не пили мы! Вот тебе крест, Ивен Матвеевич! — старик быстро закрестился.

— Да нет, Ваня, не пустое, — заметил Микола. — Чую, пахнет гнилью и начинаю догадываться с какой стороны.

— Да ладно, Микола, не сгущай краски, пустые разговоры в дороге, поспорили малость, — произнес граф и, обращаясь к слуге, добавил. — Пошли, Прохор, провожу к реке.

Микола посмотрел вслед удаляющимся Прохору и Ивану. Гнал от себя думы о Василе. Но те, словно назойливые мухи, облепляли сознание казака.

— Посмотрим, — произнес негромко Билый, с трудом переключаясь с мыслей о своем станичнике на джигитовку. Праздник чихиря подходил к своей кульминации.

Глава 30. Вечер.

В суматохе праздничной атмосферы, царившей на станичном майдане, никто не заметил появления смешного с виду старика, несшего на плечах дорожную сумку. Никто не придал значения и тому, что знакомый станичникам граф, повел этого старика к реке. Сегодня единственное, что интересовало народ — кто победит, чье вино будет признано лучшим. Праздник шел своим чередом, даря радость казакам и казачкам.

Проводив старика к реке, Суздалев поспешил снова к майдану. Как бы не пропустить. Вдруг Галя уже там.

— Как отдохнешь, приходи. — крикнул он Прохору. — Голодный?

— Да нет, барин, у меня в запасе завсегда чего ни будь съестного найдется, — ответил старик. — Да и там еда то, не нашенская, поди. Буду животом опосля мучиться.

— Нормальная еда! — отозвался граф. — Вкусная и сытная. Вот шакшуку местную пробовал?

— Щуку? — догадался слуга.

— Почти угадал, — усмехнулся граф.

— От те раз, благодетель, — вздохнул Прохор, останавливаясь и крестясь. В глазах его было нескрываемое удивление. — Мало того, что в басурманскую одежу его обрядили, так он еще мне, своему слуге верному, еду дикарей нахваливает. Мир вверх тормашками перевертывается.

— Ладно, Прохор, не ворчи, — распорядился Суздалев, усмехаясь. Машинально дергая кинжал из ножен.Прохора округлились глаза. Слуга промолчал, осуждая только взглядом. — Отдыхай, говорю. Вон, искупнись в реке. Все недовольство рукой снимет. Проверено.

— Да, где ж то видано, чтобы граф в реке купался?! Ну, а ванна на что? Не уж, сам мылся еще? — распалялся старик, краснея. — Ой, беда. Совсем ты, Иван Матвеич, без меня одичал. Но ничего, я это так не оставлю. Непременно возьмусь за заботу о тебе, отец родной.

— Все, некогда мне, — отрезал граф, хлопая себя по бедру. — Дела имеются.

Старик внимательно глянул на своего барина, но ничего не сказал. Перемены были заметны и так, без лишних слов.

«Если зазнобу какую нашел, то пусть тешится. Так оно лучше», — подумал слуга. А вслух произнес:

— Ежели дела важный, тады канешна. Иди, барин. Я здеся сам с усам.

Суздалев махнул рукой и быстрым шагом отправился к базарной площади, центру станицы.

Прохор в упоении снял сапоги, подаренные ему Суздалевым. Ласково их погладил. Залюбовался бархатом кожи. Покарябал серебряные шляпки гвоздей в подошве. Расцвел в улыбке. Сапоги были не новыми, но Прохор бережно относился к ним. И не только по причине того, что подарил их «отец родной, добрый барин», но и в большей степени оттого, что сапоги эти были довольно удобными для его старческих ног. Мягкость кожи, из которой была сделана обувь, как нельзя лучше облегала костлявые икры старика и самое главное, не натирала мозоли. Прохор сам подшивал подошвы, сам смазывал тщательно сапоги гусиным салом и носил их, не снимая в любую погоду. Благо ходить, до сегодняшнего дня, было старику не много. Барин охотно давал Прохору для выполнения каких -либо заданий, поступавших от себя или его матушки, свою повозку. Журавлем выхаживал Прохор перед деревенскими бабами в имении Суздалевых. Нарочито важно садился в повозку и дернув поводья запряженных лошадей, кричал громко, чтобы привлечь к себе еще большее внимание:

— А ну-а, залетныя-я-я! Хаду-у-у!

Мужики качали головами, бабы улыбались и махали руками, некоторые посылали в ответ шутки:

— Ворочайся, Прохор, вскорости, а то мы по тебе уж заскучали!

А Прохору было все одно. «Качайте головами с осуждением, шутите. В повозке я, а не вы. Барин мне доверяет дела исполнять, а ваш удел — скотный двор».

Опустив натруженные ноги в воду, Прохор закрыл глаза:

— Благодать то кака! Чего человеку надобно для счастья? То- то и оно, после долгой дороги ногами в прохладную воду зайти.

Справа от него хрустнула ветка и послышались детские голоса:

— Вони за ивняком их покладалы. Балакалы шо абреки их заберут. Шукаемо лучше.

— Нэма их тама!

— Кажысь забралы вбытых свои костогрызы.

— Кажысь на то.

— Тикаэмо до станыцы, нашим скажем.

Прохор открыл глаза. Ватага казачат шныряла по прибрежным зарослям ивняка, в поисках чего- то. Он негромко кашлянул. Малые замерли и оглянулись. Поняв, что опасности никакой нет и что перед ними чужак, одетый не по -местному, казачата громко крикнули:

— Гамсел, гамсел, привязанный до ясел, яслы всохлы, уси гамселы сдохлы.

Смысл слов Прохору был абсолютно непонятен. Но по интонации, с какой они были сказаны, было ясно, что насмехаются над ним эти босоногие малолетки.

— Ух я вас! Ухи то надеру!— погрозил пальцем Прохор. Надеялся, что, как и деревенские мальчуганы, дразнившие порой Прохора, разбегутся и эти, видя как он им пригрозил. Ошибся. Не рассчитал, что у казачат иное воспитание, иное отношение к приезжим.

— Мы те пригрозим! Сами шо хош надерем! — крикнул самый бойкий из них и, обращаясь к остальным, скомандовал. — А ну, хлопцы пали по гамсэлу!

Казачата наклонились и зачерпнув пригоршнями мокрый песок. Быстро слепили с него шарообразной формы «снежки».

— Пали! — повторил команду казачонок и несколько «снежков» плюхнулись рядом с Прохором. Старик понял, что дальнейшее противостояние без пользы и отмахнулся рукой, как от назойливых комаров. В ответ казачата показали ему кулаки и припустили к станице, оставляя на песке следы босых ног.

— От же дикое племя! — в сердцах произнес Прохор. — И здесь Иван Матвеич пожить собирался?! Не дай Бог! Пропадет среди варваров.

Прохор перекрестился истово:

— Сам диким станет. Матушка-барыня совсем рассудка лишится! Ой, не приведи Господь!

Невдалеке, на речной быстрине, раздался характерный звук. Приличных размеров шапарь, гоняя мелкую рыбешку, выпрыгнул из воды и шлепнулся своим зеленоватым богом о поверхность, уходя вновь в речную толщу.

Мысли о казачатах вмиг сдуло, будто порывом ветра. Прохор уставился на реку. Азарт сковал его внимание. Захотелось поймать эту щуку, чтобы подарить барину:

— Хоть нормальной еды отведает. Не точто эту...тьфу ты, даже название забыл...шакишака, что ли? Будто ишак. Тьфу. Одним словом, дикари.

Под рукой ничего, что могло помочь поймать рыбу, не оказалось. Прохор махнул рукой:

— Ну и ладно. Придумаю, что ни будь. Накормлю барина своего человеческой едой.

Прохор еще раз посмотрел на реку, перевел взгляд на горы, лес.

— Лепота! Но все же в столице лучше! Воздух привычнее. Тут голова кружится. А как хорошо в имении старой барыни! Да разе вот это вот все может сравниться? Ни цивилизации тебе, ни...

Прохор задумался, подыскивая нужное слово. Потом вспомнил, хлопнув себя по колену:

— Ни еды человеческой, еще и костогрызы какие- то здесь живут. Зря что ли те шантропаи о них говорили. А если костогрызы, стало быть грызут кости. А может и человеков тоже едят. Свят, Свят, Свят. Басурмане и есть.

Старик откинулся на спину, согнув ноги в коленях. Песок, нагретый солнцем, приятным теплом обдал подошвы. Тишина и покой окружили Прохора со всех сторон. Уставший от долгой дороги, он не заметил, как уснул.

Егор Кравець был рад и горд. Впервые, за последние несколько лет, его вино и дымка были признаны дегустационной комиссией лучшими. В подарок получил зять Миколы новые ичиги.

— На вот, Пелагея, припрячь. Сыну будут, как на службу пойдет, — передавая ичиги супруге, наказал Егор.

— Тююю, да когда та служба то наступит?! — всплеснула руками Пелагея, улыбаясь — Вин малый ще. Пятый годок пишол.

— Припрячь, сказал! — уверенным голосом повторил супруг. — Казак не знает того, когда ему на службу. Господь лишь ведает. Сховай до лучших времен.

Супруга не стала спорить, отнесла в хату ичиги, смазала их густо гусиным салом и, завернув в тряпицу, положила в сундук. Сундук тот, огромных размеров, был семейной реликвией, доставшейся Егору от его батьки. Тому, в свою очередь, от своего батьки, деда Егора, ему же от своего. Пять поколений казачьего рода Кравэць владело уже этим сундуком. Егор тщательно следил за его состоянием, периодически подшлифовывая и подкрашивая лаком. Среди фамильных драгоценностей в сундуке, помимо нового одяга, как женского, так и мужского, хранились и ордена пращуров Егора, заработанные смелостью и кровью на полях сражений. Хранился там и его солдатский «Егорий», полученный в последнюю кавказскую кампанию. Туда же, в сундук, аккуратно уложила Пелагея и новенькие ичиги.

— До лучших времен, — вторила сама себе мысленно. — Когда эти времена то будут еще? Дожить бы.

Закончив с праздником молодого вина, казаки разбирали столы, относили бутыли с чихирем и дымкой до хаты, оставляя некоторую часть для продолжения веселья. Если предоставляется такой случай, то отчего не воспользоваться. Пьянства в казачьих станицах не было, не допускали, а погулять, для радости души, извольте.

Легкое чувство голода постепенно овладевало станичниками. Кулеш, сытный, ароматный, дошел до нужной готовности и пришелся кстати. Станичники с удовольствием поглощали содержимое казана, нахваливая кошевара.

— Вкралы! Вкралы! — раздался звонкий голос малых казачат. Ватага из восьми мальчуганов, словно стайка воробьев, промчалась до того места, где сидел станичный Атаман со стариками.

— Вот горобцы!

— Шо там вкралы? — отправляя ложку с горячим кулешом в рот, спросил Степанюк.

— Костогрызов вбытых вкралы! — наперебой кричали казачата. — Мы шукалы, а их нэма.

— Эка невидаль, — усмехнувшись сказал сидевший рядом с Атаманом, дед Федор. — Воны завсегда своих забирают. Иной раз выкупляють, но в большинстве случаев, по ночам тела забирают, чтобы у себя в ауле земле предать.

Казачата уставились на деда. Мол такую новость несли, за нее награду бы, а дед Федор все испортил.

— Ну, чего еще? — нетерпеливо спросил Атаман.

Малые переглянулись:

— А за весть такую ничего не дадут нам? — спросил самый смелый, тот что призывал палить по Прохору.

Атаман чуть кулешом не поперхнулся. Закашлялся.

— Я вот щас батюгом по гузням отхожу, будет вам награда, — сказал без злобы. — Ишь чего удумали, гляньте- ка, старики? Награду им подавай. Герои!

Старики закряхтели, усмехаясь.

— По егорию им, Атаман на срацю, — добавил дед Федор.

— Все, сорванцы, гайсайтэ до хат своих. Не то батькам скажу.

Казачата помялись, надув губы, но делать нечего. Разошлись восвояси

Вечерело. Семейные казаки с женами и старики рассаживались у костров, разливали по пиндюркам кто чихирь, кто дымку. Пили в меру, закусывали. Молодое вино овечьим сыром, горилку, как водится, соленым или копченым курдюком. Знатно готовили курдюк в Эриванской. После свежевания барашка, отделяли его и разрезая на пласты, толщиной в палец, густо посыпали солью. Выносили в холодный лех и выдерживали там курдюк дней десять. Затем курдюк варили минут двадцать, давали стечь жидкости и вновь посыпали смесью соли, перцев и чеснока. Или же засаливали его сухим способом и затем коптили на вишневых опилках. И вкус и цвет выходили отменными. Под чихирь и дымку звучали старинные казачьи песни, передаваемые из поколение в поколение. В них слышалась судьба народа, его боль, его радость.

Те же станичники, которых утомил, насыщенный эмоциями день, шли к себе в хату, отдыхать.

Молодые и не семейные выходили к берегу реки. Готовились к продолжению празднества — встречали Ивана Купалу. Хлопцы раскладывали и зажигали костры, дивчины водили хороводы, пели песни. Далеко разносила река голоса молодых казачек, так далеко, что даже в ближних аулах, что расположились на противоположном берегу, у подножия гор, слышались отголоски песен.

Вдруг раздался громкий свист. Один из казаков, что разжигал костер, давал знак к началу действа. Сняв обувку и оставшись босиком молодежь разбегалась и прыгала через костер, громко выражая свои эмоции.

Прохор очнулся ото сна. Громкий свист разбудил его.

— Етить-мутить! Вот это я поспал. Темень кругом. Как же это? — бормотал себе под нос Прохор. — Нужно Иван Матвеича найти. Голодный не бось. А как его по темному то найтить? Эх, была-не была.

Старик натянул сапоги и побрел мимо веселящейся молодежи, в сторону, где горели костры. Вышел Прохор напрямую, слабо соображая куда идет, к тому месту, где сидели вокруг костра старики. Молодое вино располагало к долгому разговору. Балакали в основном за былое.

— А вот и не так, — горячился дед Федор, доказывая что- то своему собеседнику, такому же старику как он. — То был год тыща семьсот девяностый от Рождества Христова. Россия, Австрия, сербы и черногорцы сражаются супротив турок. И тут вспыхивает восстание против австрияков в Австрийских Нидерландах. Стало быть Австрия выходит из войны с Турцией, чтобы совместно с Пруссией подавить то восстание. Понятно, что турки рады. Турецкое правительство, ободренное благоприятным для него поворотом дел, решило попытаться вновь овладеть Крымом и прикубанскими землями, а на Нижнем Дунае оставить войска лишь для обороны. Но действия на Черном море были для турок опять неудачны. Контр-адмирал Ушаков дважды нанес им поражение. Потемкин же отсиживался и выжидал. А когда Ушаков одержал вторую победу на море, решился и он перейти в наступление. Под напором нашей армии одна за другой пали крепости Килия, Тульча, Исакча. Только Измаил, который оборонял многочисленный гарнизон, продолжал держаться. Только в декабре одиннадцатого Суворов смог взять Измаил. Много крови пролилось при штурме крепости. Ох много.

— А ты откель все это знаешь? — допекал деда Федора его оппонент. — Поди приврал половину.

— Откель-откель, — передразнил дед Федор старика. — Оттель. Прадед мой в том штурме участвовал. А опосля деду моему об том рассказывал. А дед батьке моему. Тот мне. Вот тебе и откель.

— Тююю, — протянул собеседник. — Я тож много чего могу сказать. Дабы сам видал, то ладно. А так.

— Да тихо ты, — зашипели на него другие старики, что со вниманием слушал деда Федора. — Дай послухать. Говори, Федор.

— Да шо говорить- то? Все то правда. На Кавказе, стало быть, турецкий корпус Батал-паши, высадившийся у тогда еще турецкой Анапы, двинулся в Кабарду, но в сентябре, тридцатого, был разбит генералом Германом, а русский отряд генерала Розена подавил восстание двадцати тысяч горцев Шейха Мансура. И это все за год до очередной славной победы России над турками! А через два года, в одна тыщ семьсот девяностом втором годе от Рождества уже первая часть Черноморского казачьего войска высадилась из Крыма на Тамань. И спустя год пришла на Кубань с севера со стороны Ростова основная часть из двадцати пяти тыщ чорноморцев! Так вот.

— Да брехня то все! — не унимался оппонент деда Федора. — Переселились запорожцы на Кубань в тыща семьсот девяносто першем роки. Попозжа уже сробылы з них чорноморцев.

— Да как бы не так! — парировал дед Федор. — А, как тебе такое. Еще раньше, в тыща семьсот семьдесят пятом годике от Рождества Христова, во время разрушения Сечи, в Туретчину ушло около пяти тысяч казаков. Большая же часть разбрелась по своим городкам и хуторам, где жили все казаки. Сечь это был военный лагерь. Там же была масса учебных заведений, где преподавали опытные учителя из стран всей Европы. Ушедшие казаки в Турцию вернулись в тыща восемьсот тридцать втором году от Рождества, во вновь созданное Азовское казачье войско. В тыща восемьсот шейсят втором-шейсят четвертом годах более тысячи семей с уже упраздненного Азовского казачьего войска, переселились на Кубань, к своим братьям, влившись в Кубанское казачье войско. Первые переселенцы Чорноморского казачьего войска в Чорномории, вдоль правобережья Кубани создали свои курени. Ног в связи с постоянными набегами на Линию адыгов, наибольшая их часть с семьями переселилась вглубь Черномории, оставив там кордоны.

Тут уж и оппонент замолчал. Слово не вымолвил. Сам сидел слушал, покачивая головой. То ли вникал в суть, то ли сомневался в словах, сказанных дедом Федором. Притихли и остальные старики. Вникали в суть. Вспоминали рассказы своих дедов. История — девка капризная. Ее не добавишь, не расскажешь.

— Казачьей славой покрыты многие походы России. Нет пути у нее без казаков, — заключил дед Федор.

— Как и казачьему народу без России никак, — добавил оппонент. — Крепко мы с ней срослись.

— Здравствуйте, люди добрые, — раздался позади сидящих голос.

Старики обернулись. Перед ними стоял среднего роста мужичок, явно не из казаков. Прохор добродушно улыбался.

— Дозвольте к вам присесть. Зябко становится.

— Ну проходи, садись к костру, погрейся, — произнес дед Федор, внимательно глядя на незнакомца.

Прохор поблагодарил сердечно сидевших у костра и, перекрестившись сел с краю.

Глава 31. Единение с природой.

Старики многозначительно переглянулись, подкашливая друг другу. Крайний задел локтем деда Федора. Тот выдержал паузу. Затянулся ароматным тютюном и спросил, как бы невзначай.

— Ну расскажи, мил, человек, кто ты и откуда? — спросил Прохора дед Федор.

Тот расцвел в новой улыбке, польщённый таким вниманием. Пока не услышал:

— Да то графьев прислужник, — отозвался один из стариков. — Внучок мой с друзяками своими сегодня его у реки видели.

— Так ты, стало быть, слуга? — дед Федор внимательно посмотрел на Прохора. — И как живется у барина то?

— Да нормально живется. Не тужим, — слегка смутился от напора казаков Прохор. — Иван Матвеич мне, что отец родной. Хороший барин! Никогда не забывает о верности моей! Мой отец еще его отцу слугой был. Мы стало быть потомственные! — не без гордости заметил Прохор. — Я стало быть без сына. А, если был бы, то непременно у сына моего батюшки служил. Потому что преданней нас, никого нет. Да и расторопны мы всегда — с любым заданием управиться можем.

— Угу, — произнес дед Федор, глубоко затягиваясь и морщась от дыма. — Отец, значит, родной? Угу. Заботится, значит, раз отец?

— Заботится, — искренне ответил Прохор — Кормит, одевает. Ну и я ему, вроде как дядька. С измальства присматриваю. На руках вырастил. Уж и в окопах мы с ним посидели и по Парижам всяким ездили, есть, что вспомнить.

— Так слуга или дядька-друг? — прищурив глаз спросил старик, что до этого спорил с дедом Федором. — Понятия то разные.

Прохор втянул ноздрями воздух. Аромат кулеша, копченого курдюка и дымки дурманили, вызывая обильное слюноотделение. Он сглотнул накопившуюся слюну. Это не осталось незамеченным у сидевших вокруг костра стариков-казаков.

Дед Федор молча встал, насыпал в кисаю добрый половник кулеша и протянул Прохору. Тот с благодарностью взял, перекрестился с молитвой и с удовольствием отправил первую ложку кулеша в рот. Дед Федор налил дымки в пиндюрку, протянул Прохору. Глаза у старика загорелись.

— Благодарствую, люди добрые. Доброго вам здравия, — сказал, будто тост произнес и опрокинул горячительную жидкость вслед за кулешом. Приятное тепло волной побежало по жилам. Рука сама потянулась к миске с нарезанным курдюком. Он таял на языке. Прохор закрыл глаза, причмокивая жирными от сала, губами.

— Вкусно? — усмехнувшись спросил дед Федор.

— Не то слово, — отозвался Прохор, вспоминая слова Суздалева о том, что еда здесь и вкусная и сытная. — Не обманул, барин. Вкусно кушаете.

— Какой барин? Твой, что ли? — спросил один из стариков. — Чудак человек. Все о барине думает.

— Да дядька он ему!

— Друг!

Дед Федор наполнил вторую пиндюрку. Прохор в благодарность наклонил голову, принял пиндюрку и опрокинул ее в нутро. В голове зашумело и, как водится, потянуло на разговор. Покончив быстро с кулешом, он вновь потянулся за кусочком курдюка. Проглотил его не жуя. Подымая третью пиндюрку, Прохор произнес короткое: «Помянем всех родителей», чем вызвал одобрительные возгласы стариков. Закусив курдюком с цыбулей, Прохор откашлялся и произнес:

— Понял я вас, уважаемые старики. Вот вы все меня барином вроде как попрекаете, посмеиваетесь надо мной, а ничего о нем не знаете, — в голове зашумело от принятой дымки. Прохор слегка захмелел. Язык и разум почувствовали свободу — Он же геройский человек, уважаемый, и для меня — все.

— Ну расскажи тогда, как он для тебя стал всем, — добродушно сказал дед Федор. — Интересно будет послушать, так, казаки?

— Пусть скажет, зря что ли поили, — съязвил один из стариков. — Дуже антиресно, шо такого хорошего в житье за барином.

— А я скажу, — поднимая указательный палец вверх произнес Прохор. Заплетающимся языком он рассказал старикам о своем жить-бытье, о имении, о древности рода Суздалевых и о еще многом другом. Говорил без остановки, а дед Федор все подносил ему пиндюрки с дымкой. Наконец Прохора качнуло, и он медленно сполз на траву у костра. Старики накрыли его кошмой и оставили у костра.

— Умаялся сердечный.

— Нехай проспится до утра.

В другой стороне два односума тихо переговаривались между собой:

— Что, Ваня, пойдем почивать? — спросил Микола, когда над станицей нависли сумерки и станичники стали расходиться каждый по -своему интересу. — Или же к костру. Байки стариков под чихирь послухаем. Ой и дуже аппетитные байки балакают старики. Заслушаешься.

— Ты иди, Микола, я постою еще, — отмахнулся граф. — Хорошо мне. Душа, что-то радуется, поет.

— Человеком становишься, - усмехнулся казак. — Догадываюсь я о смысле твоего «постою еще» — Билый не удержался от легко смеха и добавил. — Ладно, друже, стой, а я спать пойду. Притомился за день. В другой раз байки послушаю. Они у стариков не заканчиваются.

Микола развернулся и в вразвалочку пошел к дому своего зятя.

— Иван Матвеевич, — раздался приятный женский голос — А вы почему через костер не прыгаете? Вроде бы вы не женатый, как поговаривают.

Галя выплыла из темноты неожиданно. Будто ждала специально, когда Суздалев останется один. Выгадывала момент. Граф вздрогнул от неожиданности. Вроде, ждал встречи. А, когда произошло сердце чуть в пятки не ушло. Еле справился с нахлынувшим волнением.

— Кто поговаривает? — невпопад спросил граф, смущаясь.

— Станица то у нас небольшая, — шуткой откликнулась казачка. — С одной стороны пивэнь крикне, с другой слыхать.

— Пивэнь? А зачем ему кричать? — Суздалев в своем внезапно накатившем смущении был похож на юнца, не умеющего говорить с женщинами.

— Смешной вы, — произнесла Галя.

— Мы же, вроде, на ты перешли? — спросил граф — Или я ошибаюсь.

— Можно и на ты, если это способствует сближению, — казачка задорно подмигнула, оставляя Суздалева самому догадываться о смысле этого самого «сближения».

— Не хотите... — начал было граф, но тут же спохватился. — Не хочешь прогуляться?

— Отчего же и не прогуляться, если приглашают, — кокетливо ответила казачка. — Только у нас не столица. Променадов нэма. Речка вот, горы, майдан. Куда пойдем?

— К реке. Там спокойнее, — произнес Суздалев, чуть помедлев.

— А графу нужен покой? — съязвила казачка, глядя медовым взглядом на Ивана — На Купалу ночь без сна и покоя.

— Да я как- то о другом думал, — пространно ответил Суздалев, лишь догадываясь куда клонит женщина.

— А в столице есть речка? — вдруг спросила Галя. Суздалев опешил от вопроса казачки. То ли серьезно спрашивает, то ли вновь кокетничает. — А горы? Орлы летают?

— Нет, Галина, гор не имеем. Но вот река протекает, через всю столицу. Невой та река называется.

— Смешное название — Нева. Вроде как сокращенное от «не ваша». Не так ли, Иван Матвеевич?

— Ну что ты меня снова по имени отчеству? Договорились же.

— А мы договорились? — улыбнулась кокетливо казачка и коснулась руки графа, взяв ее в свою загорелую ладонь. И тут же продолжила. — Какая у вас...тебя интересная рука. Кожа мягкая, как у младенца.

— Да? — удивился Ваня. — И что же в ней вызвало интерес у такой женщины?!

Граф жадным взглядом скользнул по Гале. Та смущенно отвела глаза и произнесла, глядя искоса на собеседника:

— У какой такой?!

— Такой роскошной! — с нескрываемым восторгом ответил Суздалев, потянув слегка Галю за руку к себе.

Та смутилась, но поддалась на порыв графа, освободив свою руку:

— Экий ты, Ваня, быстрый! Ты всегда так с женщинами?

— Ты мне нравишься, Галина, чего тянуть —то? — выпалил граф. Близость казачки волновала и его порывы усиливались ее кокетством. Галя же, напротив, хоть и показывала, что и граф ей не безразличен, все же пыталась держать его слегка на расстоянии, боясь отпугнуть ответными чувствами. «А ну как решит, что я доступная простушка? Побалуется и поминай, как звали. А мне потом позора не оберешься в станице. Ну уж нет, ваше сиятельство, поиграю я еще с тобой», — думала Галя, то подпуская, то держа Суздалева на небольшом расстоянии.

Вот и костры, через которые сигали молодые казаки и казачки.

— Лихо прыгают, — заметил граф, смотря как очередная пара, взявшись за руки, ловко сиганула через пламя костра.

Галя закусила губу и лукаво посмотрела на Суздалева, затем схватила его за руку и потянула за собой, направляясь к тому месту откуда разбегались казаки с казачками. Суздалев, догадавшись о намерениях Гали, попытался освободить свою руку. Он не представлял себя прыгающим через костер, хотя азарт самого действа уже овладевал им. Почувствовав легкое сопротивление, исходящее от графа, Галя сильнее сжала его руку в своей ладони:

— Ну же, Ваня, давай хоть разочек!

Суздалев перестал сопротивляться и покорно побежал за казачкой. Азарт полностью овладел им. Растолкав пары, стоящие на изготовке, Галя с Суздалевым разбежались:

— Раз, два, три! — громко крикнула казачка, отрывая стопы от земли. Граф последовал ее примеру, получилось не совсем ровно и он, приземляясь, чуть было не угодил ногой в горячий пепел. Галя потянула его за собой, тем самым избавив от неприятности.

— Спасибо, Галина, — отряхивая шаровары, произнес Иван. — И эту бы одежду испортил. Горит она прямо на мне.

— Все хорошо? — спросила та, не обращая на благодарность.

— Если бы не ты, то приземлился бы прямиком в жар. Тогда ни о какой прогулке и речи не могло бы быть.

— Ой ли, Ваня. Что я- то!? Ты и сам с усам, — засмеялась Галя. — Пошли к реке, там место умиротворённое, тихое.

— А тебе нужна тишина? — шуткой отозвался Суздалев, вспомнив шутку казачки.

— Тишина, Ваня, нужна всем, — серьезно произнесла Галя. — Единение с природой лечит не только душу, но и тело.

— Что? — не догадываясь о смысле сказанных женщиной слов, спросил Иван.

— Человек из природы вышел, по воле Божией. И человек, и природа все Господом создано. Поэтому и полезно хотя бы изредка уединяться с природой. Так- то вот, Ваня.

Суздалев стоял молча, удивляясь тому с каким глубоким смыслом произнесла Галя эти слова. Вроде и просто, но как будто мир перед ним, графом Суздалевым, который и сам мир повидал не мало, открылся по новому. Незаметно они вышли к берегу реки. Под впечатлением сказанного Галей, Суздалев посмотрел на чернеющую речную гладь, темные силуэты гор, стоявших стеной на противоположном берегу. Из густых зарослей кустарника послышался негромкий крик ночной птицы. Этот крик, казалось, достиг самой луны, что ярко отражалась своим белым ликом в бегущих водах горной реки.

«Красота, — пронеслось в голове графа. — А ведь и правду говорит Галя, единение с природой лечит душу».

Суздалев не заметил, как Галя, став в один миг серьезной, скинула с себя нарядную парочку, бросив юбку и кофту прям на песок. Осталась в одной исподней рубашке. Не торопясь зашла она в реку, сначала по колено, потом по пояс, наконец окунувшись, почти с головой.

— Ваня, — негромко позвала Галя. Суздалев из-за темноты сразу не понял откуда шел голос казачки. По всплескам воды определил, что Галя зашла в реку.

— Ты где? — позвал он.

— Здесь, али не видишь? — казачка медленно выходила на берег. Свет луны, отражаясь в реке, падал на силуэт Гали.

Граф невольно залюбовался. Роскошное тело, его крепкие формы, плотно облегала мокрая, полупрозрачная ткань рубашки. Сквозь нее отчетливо проглядывала пышная грудь с крупными, обрамленными темными кружками, сосками. Длинные, темно-каштановые, мокрые волосы ниспадали на, слегка приоткрытые, плечи. На уровне талии, схваченной мокрой тканью, отчетливо вырисовывался небольшой животик. Треугольник темных волос, чуть ниже пупка, манил и возбуждал желание. Крепкие ноги выделялись белизной своей кожи.

— Ангел, — только и смог произнести Суздалев. Сердце бешено стучало в виски, во рту стало слегка сухо. Граф сглотнул слюну, слегка закашлялся, выдавая тем самым свое волнение.

— Иди ко мне — позвала казачка.

— Я? — зачем- то спросил граф, оглядываясь за спину. Никого там не было. И быть не могло.

— А ты еще кого -то видишь рядом? — усмехнулась Галя.

Суздалев сделал несколько шагов вперед.

— Одежу сыми, глупый, — улыбнулась Галя и подцепив полы мокрой рубашки, подняла руки вверх. Прекрасное женское тело предстало пред взором графа. Не в силах больше сдерживать себя, он рывками сорвал с себя бешмет и шаровары. Оставшись в одном исподнем, Суздалев шагнул в воду. Галя шагнула ему навстречу, отбрасывая рукой рубашку. Подхваченная течением реки она устремилась от берега на быстрину. Не долго думая, граф освободил свое тело от исподнего и оно последовало по течению за рубашкой Гали.

— Возьми меня, — прошептала казачка, отдаваясь во власть Суздалева. Их мокрые тела коснулись и закружились в танце любви и страсти, успокоившись лишь под утро. Лишь луна своим бело-желтым глазом бесстыдно глядела на два обнаженных тела, две обнаженные души, слившиеся в тот момент воедино.

Исподнее обоих любовников еще долго кружилось в бурунах речного затона, уносимое в безбрежную даль.

Глава 32. Жениться!?

Легкий ветерок, слетевший с дальних горных вершин, словно играясь сдул остатки ночи. Луна, насмотревшись вдоволь на ночную жизнь, ушла на покой, уступая место дневному светилу. Оно еще тускло проглядывало сквозь пелену тумана, будто не торопилось вступать в свои права. Ярило потянулось, расправив первые, еще недостаточно теплые лучики и наконец то выглянуло из туманной дымки, медленно подымаясь вверх по небосводу. Лучики, разгоняя пелену утра, становились с каждой минутой все длиннее, все больше. Вот уже они достигли земли, освещая все живое, пробуждая к новому дню. Запели внезапно на все лады птицы; река, словно очнувшись от ночной дремы, кажется потекла быстрее, унося свои воды вдаль; где- то в горах зычно протрубил олень; щука вышла на утренний жор, носясь за мелкой рыбешкой и показывая свой серебристо-зеленоватый бок из воды.

— Ой, проспали! — подхватилась Галя и мгновенно вскочила на ноги. — Ванечка, вставай, сердешный. Не то заметят нас здесь.

— Что? — сонным голосом, прикрывая глаза от света, пролепетал Суздалев. — Что случилось, Галина? Кто заметит?!

— Что случилось?! — повторила Галя. — То самое! Самое страшное! Проспали мы с тобой. Бачишь як светло уже? До хаты мне теперь окольными путями пробираться. А ну как заметят? Ты не понимаешь, что ли?!

— Ну заметят и что?! — непонимающе фыркнул граф. — Это же честь какая...

— Да какая честь?! — Галя споро собирала вещи, разбросанные по траве. Всучила Суздалеву кинжал на поясе. Тот с непониманием посмотрел на оружие, вспоминая, что трофейное. Давно было. Кажется, вечность прошла.

Не привык он за последнее время к такому резкому пробуждению. Хотелось еще поваляться здесь, на мягких ветках ивняка, где они уснули с Галей после бурной ночи.

— Это тебе ничего, — прикрывая обнаженное тело юбкой, произнесла казачка. — У нас станишники знаешь какие острые на язык! Не дай Бог увидят, да еще нас с тобой вместе.

Суздалев залюбовался прекрасным телом казачки. Не худая, как столичные барышни, но и не как деревенские бабы в имении, которых разносит в стороны, на молоке и свежем хлебе. Галя олицетворяла ту женскую красоту, о которой порой думал Суздалев, представляя в своем воображении.

Заметив пристальный взгляд графа, казачка смутилась:

— Отвернись, — сказала как- то резко, поворачиваясь к Суздалеву спиной.

— А то, что? — лениво зевнул граф.

— А то, как дам! — Галя сделала вид, что замахивается.

— Красота, — сладким голосом произнес Ваня глядя на аппетитные округлости казачки. Желание вновь овладевало им. Вкрадчивым голосом, слегка приподымаясь на руках, граф произнес. — Иди ко мне.

— Уж нееет, — улыбаясь протянула Галя. — И так с тобой задержались. Пора нам с тобой, Ванечка и честь знать.

— Не совсем понял куда ты клонишь? — удивился граф.

— Никуда я не клоню, глупый, — надев на голое тело парочку, Галя подошла к графу и наклонившись, чмокнула его в губы. — Нам с тобой, точнее мне, нужно бежать до хаты и как можно скорее, пока станичники еще спят, надеюсь.

Суздалев потянул было казачку за руку к себе. Галя мягко, но с силой освободила свою руку и послав воздушный поцелуй графу, пошла в направлении станицы.

Иван вскочил, быстро натянул на себя шаровары и бешмет. Крючки бешмета никак не хотели застегиваться. На ходу он кое как справился с ними. Ускоряя шаг он догнал казачку:

— И куда мы теперь?

— Я к себе в хату, ты к Егору Кравцу, там же вы остановились с Мыколой?

— Да как же? — не понял граф. — Разве мы сегодня с тобой не увидимся боле? Хочется продолжения!

— А тебе ночи мало было? — кокетливо спросила Галя и видя недоумение на лице Суздалева, с улыбкой добавила. — Увидимся. Ванечка, непременно, мой хороший. Но сейчас лучше, если нас не будут видеть вместе.

Суздалев замешкался, натягивая сапоги. Не привык он ходить босиком. Галя воспользовалась его замешательством и ускорила шаг. Мысли были прошмыгнуть быстро через станичный майдан и если заметит кто, так тому будет оправдание, мол потеряла вчера заколку, ходила — искала.

Деду Федору не спалось. Поднялся ни свет ни заря. Из головы все не выходил тот смешной старик, все твердивший про своего барина. Напоили его вчера знатно. Так и оставили спать у костра. Вот это и беспокоило деда Федора.

— Если б кто из станичных так ночевал, никакой турботы и журбы. А этот иногородний, без графа своего никуды. Кто знает, как он там переночевал. Надо бы сходить, глянуть, — отчитывался дед Федор перед своей старухой, которая все ворчала на него за то, что рано поднялся.

Наконец, не выдержав бурчания жены, дед сказал, как отсек:

— Не лезь в казачьи дела! Твое дело — хата! Сказал пойду, значит пойду!

Старуха еще побормотала и стала собираться на баз. Пора было доить корову. Дед Федор наскоро оделся и заковылял быстрым шагом туда, где вчера оставили иногороднего ночевать. Вот и Майдан, а вон и остатки кострища, а рядом, накрытый рогожей, лежал барский прислужник.

— Жив ли? — мелькнуло в голове у деда. Как в доказательство, под рогожей слуга перевернулся на другой бок и громко выпустил воздух.

— Жив, зараза, — утвердительно произнес дед Федор. — Антилерия вона як палит, вот уж бисова душа.

Где- то недалеко послышались человеческие голоса. Слух у деда Федора, старого пластуна, охотника был отменным. Прислушался и распознал два голоса. Один женский, другой мужской. Судя по всему, оба человека, кому эти голоса принадлежали, направлялись в его сторону. Старый лис решил непременно выведать кто это еще в такую рань шастает. Присел дед Федор у места, где спал иногородний и затаился. Голоса стали отчетливее. Можно было уже различить отдельные фразы:

— Я же тебя прошу, Ванечка, — говорил женский голос. — Так будет лучше.

— Все равно! — отвечал голос мужской. — Не понимаю, зачем нам скрываться? Что в этом такого? Я же... не извозчик какой-то со слободы.

— Ты много чего не понимаешь, мой хороший, — снова звучал женский голос. — Да и не нужно тебе это понимать. Просто сделай, как я говорю.

Дед Федор узнал голос Гали, но вот мужской оставался загадкой. Никому из станичников он не принадлежал.

— Стало быть эта стервь с тем графом якшается, — размышлял дед Федор.

Голоса прозвучали совсем рядом. Дед Федор понял, что скрываться смысла боле нет. Нарочито закашлялся и приподнялся на своих худых, старческих ногах.

— Гхе-гхе-гхе. А я -то все думаю, кто ж это бродит в такую рань.

Галя остановилась, как вкопанная. Не ожидала она встретить никого из станичников, тем более деда Федора, которой в станице принимали за всезнайку, учитывая его способность выведывать и доносить до станичников все новости.

— Вот и пришли, — вымолвила Галя, замедляя ход. Руки ее плетьми упали вдоль тела. Натянуто улыбнулась.

— Куда пришли? — не понял Суздалев, переводя удивленный взгляд то на Галю, то на деда Федора, то на тело, ворочающееся под рогожей.

— Шо ж ты робышь, девка? — начал было дед Федор. — Постеснялась бы вот так, открыто. Эх, муж твой с небес глядит на безстыдство твое.

— А ты, дед, за мной не следи. За собой боле гляди, — огрызнулась казачка, вначале смутившаяся от напора старика, но за тем решившая отстаивать свое счастье до конца. — Я вековухой всю жизнь сидеть не собираюсь. Я женское счастье заслужила.

— Я тебе покажу, что ты заслужила! — не унимался дед Федор.

— Позвольте, — попытался встрять в разговор Суздалев, недоумевая, почему этот старый казак так возмущается. — Одну минутку! — граф нахмурился, поднимая палец. Если бы не постоянные предупреждения со стороны односума Билого, старику пришлось бы выслушать сразу неблагоприятную речь для себя. Сдерживать себя было трудно.

— Постой, Ваня, — остановила графа Галя и тут же, вполне серьезно продолжила. — Я тебя предупреждала, что, если нас заметят, греха не оберешься. Теперь выход только один.

Дед Федор зыркал глазами, перекатывая желваки на скулах.

— Какой выход? — ситуация для Суздалева становилась все более непонятной. До сих пор ему никто и никогда не ставил в упрек его отношения с женщинами. Это же неслыханная радость для них — внимание такого мужчины! А тут этот вредный старик чего- то требует. На каком основании?

— Единственный выход в этой ситуации — жениться. Тем самым защитить мою честь, Ванечка, — выпалила Галя, пристально глядя в глаза деду Федору, в надежде, что Суздалев непременно ее поддержит.

— Что? Как жениться? Не понимаю, на ком жениться? Почему жениться? Я должен жениться?! Я не собирался! Вы в своем уме? — скороговоркой произнес граф. Такого оборота он не ожидал. Слово женитьба, после гибели его потенциальной невесты — кузины, было чуждо графу. Он гнал от себя любой намек матушки, любые мысли на тему женитьбы. А тут так сразу. После единственной ночи и жениться. Галя несомненно хорошая женщина, видная, но жениться?! Граф немного по- другому все это представлял. Не могло приключение в степях, только начинавшееся, сразу закончиться женитьбой! Никак не могло!

Граф отрицательно замотал головой, отгоняя от себя дурные мысли. Недоуменно посмотрел на Галю, старика, словно видел их впервые.

Галя удивленно посмотрела на Суздалева. Тот ошеломленно глядел на нее.

«Может шутит? — пронеслось в голове у казачки, но тут же она сокрушенно поняла, что серьезно говорит. — Да нет, ваше сиятельство, на попятную пошли.»

Вслух же ответила:

— Все хорошо, Иван Матвеевич. Все, как нельзя, хорошо. Не извольте беспокоиться.

Дед Федор злодейски ухмылялся, бросая на загулявшую вдову осуждающие взгляды. Галя развернулась, закинула платок на плечо и держа черевички в другой руке, пошла в направлении своей хаты, напевая наделано веселым голосом:

— Ой йихав казак та чэрэз байрак. Зайихав казак в зэлэный байрак, тай там и загинув.

Затем внезапно прокрутилась вокруг и заплясала на месте:

— Куплю Дзюби. куплю Дзюби чэрэвычкэ з бабака. Та щоб моя Дзюба, люба, выбывала гопака!

Наклонилась и махнула рукой с платком. Затем выпрямилась и снова зашагала независимой походкой в сторону своей хаты.

— Голову покрой! — сухо крикнул дед Федор ей вслед. На что Галя лишь подняла руку с платком и помахала им.

Суздалев стоял недвижим, обдумывая происходящее. Громкий окрик старика привел его в чувство.

— Что случилось? — вдруг раздался сонный голос Прохора. Он сел, отодвигая рогожу в сторону — Бррр. Как холодно — то. Воды нет?

— Вон река.

— Так до нее доползти надо, — жалобно сказал Прохор.

— Очухался значит?! Проснулся?! — радостно заметил дед Федор. — А я уж было подумал, что ты того, окочурился.

— А чего мне сделается? Я бывалый. С графом моим мы...

Не смог продолжить Прохор. Дед Федор, указывая на стоящего в стороне Суздалева, произнес:

— Твой ли господин!?

Прохор перевел сонный взгляд туда, куда указывал дед. Разглядев Суздалева, улыбнулся, протер глаза:

— Мой! Отец родной! Как же не мой!?

— Эх-хе-хе, — крякнул дед Федор. — А как же в Святом Писании говорится: «Не имей иного господина окромя Господа?»

— Так тож другое, — попытался высказаться Прохор. Суздалев стоял, не вмешиваясь в разговор. Все слова пролетали мимо него. Он вновь погрузился в свои мысли о Гале. Что он сделал не так? Почему Галя так отреагировала? Ведь он ей ничего не обещал. И что за порядки такие у этих казаков, что какой -то старик, даже не родственник, может пожурить свободную женщину за ее чувства и поступки?

— Другое, — передразнил дед Федор. — Все у вас, иногородних, другое. Оттого и клычут вас гамсэламы. Прости, Господи.

Старик перекрестился и молча пошел прочь, оставляя слугу со своим господином вдвоем.

— Иван Матвеевич, отец родной, слышал, что дикарь этот сказал? — вставая на ноги, спросил Прохор. — Для меня ты и есть господин! Бог — это другое! Разве поймет он это своей темной головой. Там что у того...

— Сходи к реке, умойся, — прервал его граф. — Здесь тебя подожду. Нужно еще найти ту хату, где зять Миколы живет.

— Дык я что, — начал было Прохор, но вновь его прервал Суздалев:

— Поживей, Прохор! Еще собрать вещи нужно, завтра рано утром выезжаем.

— Я щас, я мигом, — Прохор проворно побежал к реке, прихватив свои любимые сапоги.

Эпилог.

Уезжали рано утром, как и планировали. Дорога близкая. Но кто знает, что могло произойти в пути. Поэтому и решено было выехать пораньше. Провожать из станичников никто не вышел. Да и надобности не было. Чай не родственники. Поблагодарив Егора с Пелагеей за гостеприимство, Микола лихо впрыгнул в седло. Конь графа стоял рядом, нетерпеливо переминаясь ногами. Суздалев слегка замешкался, помогая Прохору влезть на арбу. По распоряжению станичного Атамана, в сопровождение путникам была выдана арба, которой управляли два подпарубка. Дорога хоть и не дальняя, чуть более тридцати верст, но все лучше, чем пешком бежать за конями. Ведь Микола с односумом своим верхом, а Прохор, хоть и слуга графов, как эти тридцать верст выдержит? Стало быть уважая графа, за его помощь в бою с абреками, нужно и слугу его уважить.

Всю дорогу Суздалев крутил головой, приподымаясь порой в седле. Всматривался в станичные улицы, на двор хаты, где жила Галя. Все искал глазами знакомый силуэт. Но тщетно. Уже выйдя за станицу, Суздалев в последний раз обернулся, привстав в стременах. И у Галиной хаты показалась знакомая ему парочка. Сердце графа екнуло. Хотелось развернуть коня и лететь стрелой в сторону этой хаты, где стояла она, одетая в свою любимую парочку. Лететь, чтобы обнять Галю, прижать к себе, сказать что- либо. Но гордость графская остановила его порыв.

Билый внимательно посмотрел на своего односума. В его взгляде читался упрек.

«Эх, Ваня, Ваня», — подумал казак, но вслух произнес:

— Хорошо, что она вековуха. Нет ни брата, ни отца, — и добавил, как- то пространно, глядя на исчезающую из виду станицу Эриванскую, хаты, реку и лес. — Золото Кавказа, Ваня. Понимать должен.

Суздалев не придал значения словам друга, продолжая ехать молча. Хотя смысл сказанного ему был понятен. Но что имел ввиду под золотом друг, любовь казачки или же эти нескончаемые горы, эту быструю реку? Впрочем, Ивану было это все не важно. Но он ничего не мог поделать в тот момент со своей натурой.

«Прочь! В гарнизон! В бой! Но только не здесь», — кричала его гордость, его природная независимость от обстоятельств.

Но где то там, в потаенных уголках души, совесть тихо шептала:

«Вернись, по крайней мере, чуть позже. Скажи ей все. Не оставляй одну»

Отпустив удила, Суздалев толкнул коня каблуками сапог и тот рванул вперед, унося седока в неизвестную даль. Микола последовал за другом. Мало ли, чего граф надумает. Быть рядом — залог дружбы. Арба же с подпарубками и Прохором неторопливо скрипела, оставляя в дорожной пыли следы от колес.

Где- то там, впереди наших героев ждала новая жизнь. Каждый из них относился к ней по- своему, каждый из них ждал от нее что то свое.

А за шумной рекой, в ущелье меж крутых скал, в опустевшем лагере абреков у костра сидели трое. Зализывая раны от недавнего боя, они оживленно спорили.

— Отомщу. Не будь я потомком своего славного рода! — выкрикивал один — Кровниками стали моими личными те гяуры.

— Остынь, — говорил другой. — Достаточно уже пролито крови.

Первый посмотрел на него жестким, обжигающим взглядом.

— Остыть?! — сжимая кулаки до хруста, снова закричал он — Они дядю моего убили!

— Да что твой дядя?! — не унимался второй. — Наших сколько полегло!

— Наших, — передразнил злобно первый абрек — Мой дядя один их всех стоил!

— Ты не прав! — парировал второй горец — Как можно так...

— Дядю нельзя было купить, — не дал договорить собеседнику первый горец. — Вас можно! Не пожалею всего золота Кавказа, куплю еще людей и отомщу. За дядю, за погибших братьев, за Кавказ!

— Золото, — глядя вдаль пространно произнес третий, молчавший до сей поры.

— Да! Золото! — выпалил абрек, и замолчав на минуту, добавил. — Месть для меня святое.