Золото и цепи

Глава 1

Лиссабонская партия

«В придворной жизни ничто не истинно, ничто не ложно; всё возможно.»

Франсуа де Ларошфуко (из “Максим”, 1665).

(Лиссабон. 1 мая 1701 года)

Первого мая 1701 года французская эскадра вице-адмирала маркиза де Кетлогона, грациозно рассекая лазурные воды Тежу, бросила якорь на лиссабонском рейде. Позади остался тяжелый переход из Бреста, впереди манил бескрайний Атлантический океан. Заход в порт диктовала суровая необходимость: пополнить запасы пресной воды и провизии перед дальним плаванием в Вест-Индию.

Едва адмиральский штандарт взвился над “Терриблем”, как к борту подошла нарядная шлюпка. На палубу ступил королевский курьер в ливрее дома Браганса, расшитой золотом, с запечатанным свитком в руках. Король Педру II Великодушный приглашал вице-адмирала и старших офицеров на банкет во дворец Рибейра. Приглашение звучало торжественно, но с прохладцей — формальный жест нейтральной державы, уже тяготеющей к антифранцузской коалиции, а не порыв старой дружбы.

Адмирал де Кетлогон, опытный придворный и моряк, тут же созвал капитанов.

— Господа, это не просто ужин — это дипломатическая шахматная партия. Нам нужны глаза, уши и, главное, языки, что не сболтнут лишнего.

Капитан де Сен-Поль, с каменным лицом, шагнул вперед:

— Месье адмирал, позвольте предложить моего племянника, энсина Огюстена де Сен-Поля. Он оттрубил годы при версальском дворе — знает протокол, этикет и тонкости интриг. Его манеры не подведут. Адмирал, уважая совет ветерана, кивнул:

—Отлично. Пусть собирается.

Огюстен, польщенный честью, попытался у дяди выторговать места и для друзей — виконта Армана де Мениль-Дранкара и Ксавье де ла Порта. Но капитан отрезал:

— Дворец — не кормовой стол на фрегате. Одного лишнего я еще протолкну, но не троих. Выбирай. Решение приняли за него: Ксавье оставили на вахте. Так Огюстен и виконт, в парадных мундирах (у Огюстена — одолженный у дяди), вошли в французскую делегацию.

Для Огюстена это был дебют за пределами Франции. В королевской карете, запряженной парой белоснежных лошадей, он жадно впитывал Лиссабон: ослепительно белые фасады с синими азулежу, крутые улочки, сбегающие к Тежу, и воздух, пропитанный солью, рыбой и ароматом заморских специй. Виконт напротив, скривившись, буркнул: “Mon Dieu, какая провинциальная духота! И эти кричащие плитки… Вкус на уровне ярмарки”.

Эскорт из португальских гвардейцев в синих с алым мундирах сопроводил их от набережной к дворцу Рибейра — массивному строению с видом на реку. Внутри царила торжественная тишина: прохлада мраморных полов, блеск гобеленов и хрусталя, шепот придворных. Делегацию ждал банкет — и, возможно, первые ходы в игре теней, где один неверный тост мог стоить эскадре поддержки союзников…

Банкетный зал ослеплял блеском: сотни свечей в хрустальных канделябрах мерцали в серебре и золоте посуды. Столы гнулись под яствами — устрицами и омарами, жареными каплунами и ягнятами в соусах, фруктами из бразильских колоний, — демонстрируя мощь Португальской империи. Воздух густел от ароматов вин, пряностей и пудры.

Церемониал был безупречным, но ледяным. Король Педру II, грузный и величественный, восседал во главе, принимая поклоны. Его приветствие адмиралу Кетлогону было учтивым, без тепла. Португальские дворяне — дамы в сдержанных платьях по французской моде, кавалеры в темных камзолах — следили за гостями с холодным любопытством, порой с еле скрытой враждебностью.

В этой наэлектризованной атмосфере грянул первый инцидент. Виконт де Мениль-Дранкар, обмахиваясь платком (к ужасу Огюстена, игнорируя местный веер), с гримасой окинул зал взглядом.

— Милый, конечно, этот дворец… Очень… пасторально, — бросил он достаточно громко, чтобы услышали ближайшие португальцы. — Похоже на охотничий домик герцога Орлеанского в Компьене. Там тоже азулежу, только не такие кричащие. А музыканты стараются, но им бы Люлли послушать — вот где настоящая гармония.

Воздух сгустился. Улыбки графов и маркизов застыли, молодой аристократ побелел, седой генерал с орденами сжал бокал, его взгляд стал стальным.

Огюстен среагировал мгновенно, шагнув вперед с ясным, твердым голосом:

— Месье, мадам, простите моего друга, — обратился он к ошеломленным португальцам. — Его неловкие слова — всего лишь версальская манера: молодежь ищет изъяны в чужом, чтобы забыть о своих. Он еще не постиг, что истинная утонченность — в уважении к своеобразию, а не в сравнениях. Во Франции мы чтим двор Его Величества Педру II, хранящий традиции без страха быть собой, в отличие от нашего Версаля, где этикет иногда душит.

Пауза повисла, затем он поднял бокал:

— За его неучтивость — тост за Португалию! Страну, где благородство — в делах, а не в позах.

Лед треснул. Лица смягчились, генерал хмыкнул одобрительно. Скандал утих.

Но испытания продолжились. К группе подошел высокий инквизитор в сутане — королевский советник по церковным делам. Улыбка его была медовой, глаза — ледяными.

— Мы в Португалии восхищаемся вашим королем-солнцем, — начал он, глядя на всё ещё румяного виконта. — Хотя его снисхождение к янсенистам… смелый, но рискованный шаг. Не гневит ли это Господа? Говорят, в Версале чаще Декарта читают, чем Писание.

Ловушка сомкнулась — любой ответ виконта обернулся бы бедой. Огюстен опередил:

— Ваше преосвященство, — поклонился он почтительно, но твердо, — милость нашего монарха к заблудшим — чистая христианская надежда: исправление через милосердие, а не страх. А философия? Его Величество видит в разуме дар Божий, укрепляющий веру гармонией творения и Творца. Мы, его слуги, следуем этому в вере и долге».

Слова, балансирующие на лезвии богословия и политики, обезоружили провокатора. Тот отступил с натянутой улыбкой.

Вечер прошел гладко. Авторитет Огюстена взлетел; адмирал Кетлогон кивнул ему одобрительно. Но в карете, возвращаясь на корабли, капитан де Сен-Поль обрушился на виконта с яростью, от которой тот съежился. Огюстен же смотрел на огни Лиссабона, осознав: его версальское прошлое — не ноша, а клинок, отточенный для настоящих битв. И впереди ждали новые — на волнах Атлантики, где слова могли стоить не только репутации, но и империи.

Ночь, пропитанная солью моря и ароматом чужеземных цветов, окутала лиссабонский рейд. Французские офицеры спускались по трапу на пристань, где шлюпки покачивались на тёмной воде, готовые развезти их по кораблям эскадры. Воздух звенел приглушёнными голосами, смехом и эхом пережитой тревоги — теперь сменившейся облегчением.

Прежде чем разойтись, капитан де Сен-Поль отвёл племянника в тень высокого фонаря, чьи блики плясали на их мундирах.

— Огюстен, — начал он спокойно, без следа недавней ярости по отношению к виконту. — У меня к тебе вопрос. Как у тебя с испанским?

Огюстен, озадаченный таким поворотом после дворцовых бурь, ответил без колебаний:

— Говорю, читаю и пишу бегло, месье. В Версале он был необходим для бесед с посланниками из Мадрида.

Капитан кивнул, его лицо в полумраке оставалось сосредоточенным.

— Это хорошо. Очень хорошо. Слушай внимательно: за океанский переход подтяни его до совершенства. Занимайся ежедневно. Если на “Ренаре” найдётся хоть один испаноговорящий — практикуйся. Нет — читай вслух, переводи. Сделай это приоритетом.

Огюстен ощутил укол беспокойства. Зачем такая спешка с испанским посреди Атлантики?

— Месье?.. Мы же идём на Мартинику, нашу колонию. Или… у нас дела с испанцами?

Тень улыбки мелькнула на губах капитана, но глаза его были серьёзны.

— Правильный вопрос, — одобрил он. — Ответ услышишь на Мартинике. Пока — это приказ.

Он сжал плечо племянника — твёрдым, ободряющим захватом.

— Ты сегодня был на высоте: офицер и дипломат в одном лице. Но не расслабляйся. Теперь твоё оружие — не только шпага и этикет, но и языки. Не упусти шанс.

Раздался оклик боцмана: шлюпка для офицеров “Ренара” готова. Капитан кивнул в сторону пристани.

— Иди. Полтора месяца плавания впереди. Используй их с толком.

Огюстен отдал честь, но мысли его уже кружили вихрем: что ждёт на Мартинике? Какая миссия потребует безупречного испанского — переговоры с вице-королём? Шпионаж в Гаване?

Он спустился в шлюпку, где хмурился виконт. Катер отчалил от освещённой пристани, унося их в тьму рейда, к силуэту “Ренара”, угадываемому по фонарям на мачтах.

Ночной атлантический ветер хлестнул по лицу. Огюстен смотрел на тающие огни Лиссабона, на тени линейных кораблей эскадры Кетлогона. Впереди — бескрайние воды, недели одиночества и тайна дядиных слов. Тревога мешалась с любопытством и решимостью. Приказ был ясен. Цель на эти месяцы — испанский. А дальше… решит океан.

Глава 2

Книппели и паруса

"A smooth sea never made a skilled sailor."

«Гладкое море не делает искусного моряка» (Английская пословица)

«Моя дорогая Рахель,

Надеюсь, что это письмо найдет тебя в добром здравии и радости. Пишу тебе с палубы «Эсперансы», что стоит на якоре у острова Тенерифе. Мы зашли сюда, чтобы пополнить запасы воды и пищи перед долгим путем к Золотому Берегу.

Спешу сообщить: мы с Хайме живы и здоровы. Море нас пощадило, хотя у Бискайского залива штормило, напомнив старые бури у Плимута. Но «Эсперанса» крепка, а Хайме, как всегда, показал себя молодцом, и теперь команда его уважает, как никогда.

Не могу не рассказать о здешних красотах. Воздух на Тенерифе мягкий, пахнет морем, цветами и чем-то горным, чего я не встречал в наших краях. За гаванью возвышается пик Тейде, его снежная вершина теряется в облаках. У подножия — черные лавовые поля, поросшие соснами, что кажутся стражами древних времен. Это зрелище волнует душу, привыкшую к суете портов.

Местные жители смуглые, веселые, их испанская речь звучит как песня, напоминая о доме, но без тоски. Мы купили здесь вино — крепкое, сладкое, совсем не похожее на голландское.

Но, Рахель, среди всех этих чудес мне не хватает тебя. Твой ясный взгляд и умные слова — вот что я вспоминаю, глядя на этот яркий мир. Я часто думаю, как бы ты описала эти места, и невольно улыбаюсь. Ты всегда в моем сердце, словно свет, что не гаснет.

Скоро мы поднимем паруса и пойдем на юг. Не знаю, когда снова смогу написать, но ты всегда со мной в мыслях.

Передай мой поклон твоему отцу и Дворе. Хайме просил сказать, что он цел и здоров и уже мечтает о ее пирогах, что греют душу.

Твой верный и любящий,

Хосе

Остров Тенерифе, 15 июня 1701 года»

В письме к Рахель Хосе Диего был искренен, но о многом умолчал. Шторм в Бискайском заливе показался ему пустяком по сравнению с ноябрьским кошмаром на «Стриже». Но вот что произошло на самом деле.

На рассвете шестого июня вахтенный свистком разорвал предутреннюю тишь. Из мглы, словно призрак морских глубин, надвигалось узконосое судно с наклоненными мачтами, будто копья перед броском. Его ядовито-зеленый корпус резал волны с хищной стремительностью.

— Алжирцы! — крик пронесся по палубе, и у Хосе похолодело в груди.

Шебек приближался. На его палубе кишела толпа: пираты размахивали ятаганами и саблями, их дикие вопли долетали через воду, сея страх. Среди матросов «Эсперансы» стоял Хайме, молчаливый ирландец, до того дня не выделявшийся ничем, кроме угрюмого взгляда.

— Корсары! — хрипло рявкнул боцман Гарсия «Борода» Мендоса, и в его голосе впервые сквозила тревога.

Капитан Себастьян Ривас не дрогнул. Его лицо окаменело.

— Орудия правого борта, книппели! Бить по рангоуту! — скомандовал он.

На «Эсперансе» закипела работа. Пушкари под началом Алонсо «Пороха» Вальехо заряжали смертоносные снаряды — ядра, скованные звенящей цепью. Шебек был уже так близко, что виднелись размалеванные лица корсаров и блеск их крючьев.

— Пли!

Корабль содрогнулся от залпа. Книппели с воем разорвали воздух. Бизань-мачта шебека разлетелась в щепы, обломки рея и парусов повисли, словно погребальные ленты. Крики пиратов сменились воплями боли, но судно, чуть замедлившись, упрямо шло вперед.

— Еще залп! — рявкнул Ривас.

Второй выстрел ударил точнее. Цепь книппеля хлестнула по главному парусу, разорвав фал. Огромное полотно рухнуло на корсаров, точно саван. Шебек развернуло ветром, он потерял ход.

— Картечь! По палубе! — скомандовал Вальехо. Свинцовый град обрушился на пиратов, захлебнувшихся в хаосе.

«Эсперанса» легла в крутой галс, паруса поймали ветер, и она рванула прочь, оставив за кормой дрейфующий обломок. В этот момент Хайме, стоя у фальконета, неожиданно вскинул мушкет. Одинокий выстрел грянул в канонаде, и фигура в белом на мачте шебека — возможно, их атаман — рухнула вниз. Экипаж замер. Никто не знал, что угрюмый ирландец способен на такую меткость. Этот выстрел, случайный или нет, стал для команды знаком удачи. С того дня Хайме обрел уважение, граничащее с суеверием.

Именно этот бой — запах пороха, вкус страха и свист книппелей — Хосе скрыл от Рахель. Зачем тревожить любимую кошмарами, оставшимися за горизонтом?

Во время атаки пиратов Хосе Диего чувствовал себя чужим на собственном корабле. Он не боялся — шпага была наготове, и он уже представлял, как отбивается у борта. Но главным был не страх, а жгучая, унизительная ненужность.

«Эсперанса» работала как слаженный механизм: капитан Ривас отдавал хриплые команды, боцман Мендоса орал на матросов, втягивающих паруса, а канониры Вальехо ликовали, видя точные попадания. Даже Хуан де Ортега, обычно занятый счетами, ловко стрелял из мушкета рядом с Хайме, методично перезаряжавшим оружие. Офицеры, замечая Хосе, лишь кивали, не решаясь дать приказ владельцу судна. А он сам не знал, куда встать, что делать. Он был призраком на своей палубе, бесполезным барином, путающимся под ногами у людей, занятых делом.

Там, под грохот пушек и крики пиратов, он принял решение. Твердое, как якорная цепь.

Наутро из каюты вышел новый человек. Исчез дон Хосе Диего де Куриэль-и-Монтемайор в кружевах. Вместо него появился парень в грубой матросской робе. К удивлению Хосе, смена одежды принесла не только душевное, но и физическое облегчение — жара стала терпимее.

Под скептическими взглядами офицеров и ворчанием Хайме («Что это вы, сеньор, затеяли?») он явился к канониру Вальехо. Не приказывал, а просил: «Научите». Он таскал ядра, учился заряжать пушки, обжигая пальцы о горячий металл и пачкая лицо пороховой гарью. Затем пришла очередь мачт. Ловкий от природы, он все же срывался, сдирая кожу с ладоней, пока не освоил подъем на реи и работу с парусами. По вечерам, когда руки дрожали от усталости, он просил боцмана или Хайме показать морские узлы — не простые, а все, какие знали старые моряки.

Он стал есть из общего котла, узнав, что на кораблях его отца, дона Антонио, так было заведено всегда: матрос и капитан делили одну еду. Разница была лишь в напитке — офицеры пили вино, команда — ром. Простая пища на свежем воздухе казалась вкуснее любых изысков.

Сначала матросы косились на него, замыкались в его присутствии. Но видя, что он трудится наравне с ними, не брезгуя черной работой и не вмешиваясь с ненужными указаниями, они начали его уважать. Дистанция осталась, но теперь это была дистанция между экипажем и владельцем, который доказал свое место среди них.

На Тенерифе он с облегчением сменил робу на легкую льняную одежду, купив по паре комплектов себе и Хайме. В порту стоял «Witte Leeuw», корабль Ост-Индской компании, чинивший такелаж. Хосе ухватился за шанс отправить письмо в Амстердам — тонкую нить, связывающую его с прошлой жизнью.

Он чувствовал, как с каждым днем крепнет не только тело, но и его связь с командой. Но едва «Эсперанса» покинула Канары и взяла курс на юг, настроение на корабле изменилось. Бодрая суета сменилась угрюмой работой. В глазах матросов, особенно бывалых, читалась подавленность.

— В чем дело? — спросил он однажды у матросов, чинивших парус. — Болеет кто?

Многие отводили взгляд, погружаясь в работу. Лишь мулат Пабло, лучший марсовой, посмотрел на него с бездонной тоской.

— Никто не болен, сеньор, — тихо сказал он. — Мы плывем в пекло.

Это слово ударило Хосе сильнее пушечного залпа. Он замер, ощущая, как оно повисло в воздухе, предвещая испытания, которые ждут впереди.

Глава 3

Офицер по особым поручениям

«Для ведения войны необходимы три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги.»

Приписывается французскому маршалу Тривульцио.

(Мартиника. Форт-де-Франс. 10 июня 1701 года)

Сорок дней. Сорок изнуряющих дней отделяли французскую эскадру от лиссабонского рейда. Позади остались мимолётные стоянки на Канарских островах и Кабо-Верде — короткие вздохи в смоляной жаре портовых таверн, где Огюстен опробовал свой испанский на настоящих носителях: купцах и чиновниках. Капитан де Сен-Поль, случайно подслушав один такой разговор, мысленно отметил чистоту кастильского выговора племянника.

Но кульминацией стал последний, двадцатишестидневный отрезок от Кабо-Верде до Мартиники. Атлантика явила свой истинный нрав: не яростный шторм, а удушающее затишье, монотонное и гнетущее. Океанская пустыня, где небо сливалось с водой в ослепительном мареве, проникала в души, сея тоску и суеверный страх. Тени ползли по трюмам, шепча о потерянных кораблях.

Капитан де ла Кюр, командир “Ренара”, противостоял апатии железной рукой. Палуба гремела командами: учения по парусам, артиллерийские тревоги, смотры — без передышки. Бремя этой рутины легло на энсинов. Огюстен, охрипший от окриков, чувствовал себя загнанной лошадью, тело ныло от качки.

Спасением стали уроки навигации — единственный маяк в этом аду. С Ксавье они спускались в душную каюту штурмана Легора, пропитанную смолой, табаком и запахом старых карт. Склонившись над потрёпанными атласами и медными секстантами, они постигали тайну: как в безликой водной бездне измерить высоту солнца, поймать звезду в прицел и, по этим цифрам на бумаге, проложить путь? Для Огюстена это была магия разума — торжество человеческого духа над стихией.

На сороковой день горизонт озарился изумрудным силуэтом Мартиники, а за ним — белыми стенами Форта-де-Франс. Огюстен, вымотанный до предела, едва стоял на ногах: тело помнило каждый рывок волн, земля качалась под стопами.

Сойдя на берег с офицерами, он ощутил головокружение и волну облегчения. После сорока дней в океанской качке твердая земля казалась Огюстену величайшей роскошью. Тропический воздух, густой от цветов, специй и влажной земли, опьянял. Капитан де Сен-Поль, ценящий комфорт и дисциплину поровну, снял для себя и племянника аккуратный домик на окраине Форта-де-Франс. Он стоял на склоне холма; с просторной веранды открывался вид на гавань с силуэтами кораблей и бескрайний океан, уходящий к горизонту. Несколько дней отдыха, дарованных начальством, он провёл в блаженном безделье: спал по двенадцать часов в прохладном домике, снятом дядей, лакомился свежими фруктами, лениво созерцал пёструю колониальную суету. Твёрдая земля дарила простую радость бытия.

Вечерами на веранде капитан де Сен-Поль потягивал ром в компании племянника, ведя неспешные беседы — явно подбираясь к главному.

В первый такой вечер капитан де Сен-Поль, откинувшись в плетёном кресле, поднял бокал, любуясь, как закатные лучи играют в янтарной жидкости.

— Ну что, племянник, — начал он неспешно, — теперь ты видишь, ради чего мы все это затеяли. Мартиника — не просто точка на карте. Это алмаз в короне Франции.

Огюстен кивнул, смакуя покой и обжигающий вкус рома.

— Сахар, ром, индиго, какао, — капитан перечислял, взвешивая слова. — Всё, чего жаждет Европа и за что платит золотом, рождается здесь. Колониальный пакт — наш закон: богатство течёт во Францию, а сюда — ткани, инструменты… и живой товар. Остров — золотой рудник, но рудник, который нужно защищать зубами.

Он кивнул на темнеющую гавань:

— Корабли наши — не гости. Мы — жандармы. Бухты укрывают эскадры, здесь чинимся, запасаемся, наносим удары. Кто владеет Мартиникой, держит ключ к Карибскому морю.

Глоток рома, и взгляд его стал задумчивым:

— Но это лишь часть картины, Огюстен. Наши колонии скромны: Новая Франция — снега и леса Квебека, Монреаля; Луизиана — болота и дикари, сплошные траты. Острова — Гваделупа, Сен-Доминго. В Африке — Сенегал, форт Сен-Луи, остров Горе с работорговлей. В Азии — Пондишери, песчинка в Индии. Не сравнить с испанскими вице-королевствами, португальской Бразилией или даже английскими плантациями.

Он помолчал, давая словам осесть.

— Но теперь всё меняется, — голос его окреп, как сталь. — Франция и Испания под одним скипетром. Мы станем не просто мощнейшей силой в Европе — вместе с их колониями мы возьмём мир.

Огюстен, вдохновлённый, вспомнил друга:

— Ксавье говорит то же: кто владеет колониями, диктует волю Европе. А для этого — нужно овладеть океанами.

Капитан хмыкнул одобрительно, наливая ещё рома:

— Твой Ксавье — умный малый. Он прав. Война на пороге — не за клочок Европы, а за мировое господство. И мы, — он посмотрел на Огюстена в упор, и в глазах его полыхнул огонь старого воина, — мы обязаны победить.

Огюстен встретил взгляд, чувствуя, как слова дяди зажигают в нём искру. Не просто ром теплил кровь — это была жажда дела, где его версальский клинок и океанский опыт сольются в оружие империи.

(Мартиника. Форт-де-Франс. 12 июня 1701 года)

Тропическая ночь опустилась на Форт-де-Франс — густая, бархатная, с стрекотом цикад и далёким гулом прибоя. На “Ренаре” царила тишина, прерываемая лишь скрипом снастей и шагами дозорного. Огюстен, на вечерней вахте, стоял у фальшборта, глазея на яркие огни губернаторского дома — там гремел банкет в честь эскадры.

Его сменил Ксавье. Бретонец взобрался на палубу с привычной сдержанной улыбкой, но глаза его искрились озорством.

— Как одиночество? — спросил он, принимая вахту.

— Тихо, — Огюстен потянулся с наслаждением. — А у губернатора весело?

— Ещё бы, — Ксавье усмехнулся. — И новость для тебя: наш виконт покидает компанию.

Огюстен вскинул брови. — Как?

— Дядюшка его здесь, в администрации, на большом посту. Застолбил Арману тёплое гнёздышко. Бумаги готовы, адмирал не против — меньше нормандского темперамента. На его место с флагмана кого-то перекинут.

— Кого? — задумчиво спросил Огюстен.

Ксавье фыркнул, расплываясь в ухмылке:

— Говорят, кого-то из “сраных шпаг”.

Огюстен уставился в недоумении.

— Кто такие?

— Ты серьёзно? — Ксавье расхохотался. — Вся эскадра судачит, а ты в неведении. Слушай.

Он облокотился на поручни, понизив голос до заговорщического шёпота, хотя вокруг — ни души.

— На флагмане три энсина: Шарль де Монфор, Жан-Клод де Бомон, Жюстен де Лаваль. Недавно сопровождали морского чиновника с дипмиссией в Голландию. В Амстердаме, в постоялом дворе, по пьяни сцепились с двумя испанскими донами. И знаешь где? У нужника!

Огюстен уже улыбался, предвкушая.

— Наши проучили?

— Ха! Доны — бретёры отменные. Обезоружили храбрецов и швырнули их шпаги… — пауза вышла драматической, — прямиком в выгребную яму!

Огюстен замер, а потом разразился хохотом — громовым, искренним, эхом отозвавшимся в ночи. Он вцепился в поручни, слёзы выступили на глазах.

— Нет! В нужник? Их шпаги?!

— Точно, — Ксавье кивал, наслаждаясь. — С тех пор — “сраные шпаги”. Отправили в плавание подальше от насмешек и дуэлей. В плавании их строжайше запрещают.

Огюстен, давясь смехом, вытер глаза:

— И одного из героев — к нам? Бедный де ла Кюр.

— Лучше один “сраный клинок”, чем заносчивый виконт, — философски заметил Ксавье. — Иди спать. Завтра познакомимся с сокровищем.

Огюстен, всё ещё посмеиваясь, спустился в каюту. Уход виконта теперь казался забавой, а не потерей. “Ренар” обещал веселье — особенно с новым “героем” Амстердама на борту. А впереди — океан, война и таинственная миссия, где юмор мог стать спасением.

(Мартиника. Форт-де-Франс. 14 июня 1701 года)

Воздух на веранде густел, как сироп, — сладкий от жасмина и влажной земли. Два бокала тёмного мартиникского рома стояли на плетёном столике между креслами. Капитан де Сен-Поль, погружённый в мысли, созерцал огни гавани, где темнели силуэты кораблей. Наконец он повернулся к племяннику, лицо его в сумерках было серьёзным, как маска.

— Огюстен, — начал он твёрдо. — Отложи романтику войны. Скажи как мыслящий человек: что обеспечит нам победу?

Огюстен, вынырнув из полудрёмы, задумался на миг.

— Сильная армия, дядя. Превосходящий флот. Искусные полководцы — вроде Вобана или Турвиля.

Капитан покачал головой, постучав пальцем по ручке кресла — стук эхом отозвался в тишине.

— Армии и флоты не из воздуха. Современная война — не турниры. Это пушки. Тысячи ружей с кремневыми замками. Горы пороха, ядер, пуль. Фураж для лошадей, пайки для солдат, сукно для мундиров. Корабли — дубовые леса, пенька, полотна. И всё это… — пауза повисла тяжёлая, — требует денег. Огромных сумм. Жалование, ведь, тоже платят из казны.

Огюстен опешил, глядя на дядю. Война в его глазах всегда была славой шпаги, не счётом монет.

— Конечно, дядя… Но к чему вы?

Капитан отхлебнул рома, выдохнул медленно.

— К тому, что наша задача — этой эскадре — обеспечить казне Его Величества эти деньги.

Огюстен пожал плечами, всё ещё в тумане:

— Увеличивать налоги? Народ и так стонет…

— Нет, — капитан оборвал резко, взгляд его стал острым, как клинок. Он не ответил словами — лишь поднял руку, указав в тьму океана, на запад. — Там.

Огюстен замер, не понимая.

— В Мексике, Перу, — голос капитана упал, тяжёлый, как свинец. — В испанских копях — богатейшее серебро и золото мира. Добыча за годы скопилась — гора сокровищ, что не может двинуться в путь.

Он откинулся, глаза сузились.

— Мы поможем союзникам-донам вывезти это в Европу. Обеспечим конвой. Проведём “Серебряный флот” мимо английских волков. Успех — и война наша: купим армию, флот, полководцев. Купим победу.

Огюстен молчал, слова дяди жгли, как ром. Не слава, а золото — ключ к империи. В груди шевельнулось волнение: его роль в этом конвое, его испанский — нити большой паутины.

Капитан де Сен-Поль сделал неторопливый глоток рома, закусил сухой галетой и помолчал, глядя на огни гавани. Казалось, разговор угас. Но он внезапно продолжил, мягко сменив тему.

— Ты, Огюстен, на флоте новичок, — начал он задумчиво. — Но океан уже пересечь успел. Согласись, морской офицер — не только отважный боец. Нужны мозги. Не только для навигации, где, слышал, ты преуспеваешь у Легора. Но и для мелочей: на небе, море, корабле. Без этого стихия не простит.

Он повернулся, в глазах его вспыхнул оценивающий огонь.

— В моих глазах морской офицер — сочетание интеллекта с атлетизмом. Воин и философ. Почти платоновский идеал.

Огюстен, польщённый, кивнул:

— В ваших словах, дядя, большая правда.

— Идеал недостижим, — капитан вздохнул. — Моряки, с их лагами и приливами в голове, часто слепы к суше. А побеждать на море — значит знать сушу. Огюстен, — голос его стал тише, — ты спрашивал себя, чем я занимаюсь на флоте?

Огюстен смутился:

— Вы… при штабе адмирала…

— Да, — усмехнулся капитан. — Но без корабля. Формально — офицер по особым поручениям. Расплывчато, но точно. У нас есть артиллеристы, штурманы, капитаны для боёв. Но когда нужно разгадать замысел врага, обмануть его, распутать интригу — зовут меня.

Он отхлебнул рома, взгляд ушёл в прошлое.

— Так вышло: в твои годы я стал замечать неочевидное. Как следопыт — по обронённой фразе, манёвру, донесениям — вычислял события. Командиры заметили. Постепенно стал тем, кто я есть. Этому не учат в академиях. А я мечтаю, чтоб такие были при каждой эскадре.

Теперь он смотрел в упор, взгляд тяжёлый, полный смысла.

— В тебе, Огюстен, я вижу то же. Мне понравилось, как в Лиссабоне ты замял скандал. Поэтому, а не из родства — хочу тебя в помощниках. Задача впереди — адская, ответственная. Твоя наблюдательность, речь, испанский — как раз кстати.

Огюстен замер, дыхание перехватило. Доверие это — больше, чем он мечтал.

— Я… согласен, дядя. С радостью. Но… что делать?

Капитан улыбнулся — устало, мудро.

— Скоро в Веракрус. Там будем с местными властями согласовывать логистику “Серебряного флота”, охрану. Будешь при мне. Глаза и уши нараспашку: слушай чиновников, офицеров, купцов. Запоминай всё. Остальное… разберёмся. Главное — готовься ко всему.

Огюстен кивнул, сердце колотилось. Не просто вахты — настоящая тайна, где его ум станет оружием. Океан шептал: впереди — золото, интриги, битвы.

Глава 4

Врата в Новый Свет

“Форт — щит империи, но что защитит от недуга земли?” из хроник Новой Испании (Берналь Диас дель Кастильо)

(Веракрус. 7 июля 1701 года)

Седьмого июля 1701 года, после изматывающего перехода, изумрудная гладь Мексиканского залива расступилась, открывая долгожданную цель. Эскадра вице-адмирала де Кетлогона, подняв все флаги, торжественно входила в порт Веракруса. Позади остались короткие, деловые стоянки в Санто-Доминго и на Пуэрто-Рико, где пополнили запасы пресной воды и провизии и залатали паруса, изрядно потрёпанные океаном.

Огюстен, Ксавье и новый член их компании, энсин Жюстен де Лаваль, стояли на шканцах «Ренара», вглядываясь в приближающийся берег. Первым делом взгляд цеплялся за грозный форт Сан-Хуан-де-Улуа, неприступной скалой возвышавшийся на одноимённом коралловом острове.

— Вот это крепость! — не удержался Ксавье, всегда ценивший инженерную мысль. — Смотрите, как батареи расположены — простреливают всю акваторию.

Форт и впрямь выглядел внушительно: массивные каменные стены эпохи Ренессанса, увенчанные более поздними барочными укреплениями, десятки пушечных портов, смотрящих на вход в гавань. Глубокие воды залива делали его естественной крепостью, а частично достроенная дамба, соединявшая его с городом, лишь подчёркивала его стратегическое господство над портом.

Огюстен улыбнулся, вспоминая, как всего три недели назад, на Мартинике, этот самый форт казался им далёкой легендой из лоций. Тогда, в душной гавани Форта-де-Франс, они с Ксавье впервые встретили Жюстена — новичка, переведённого с флагмана на место ушедшего под крылышко к родне виконта. Представление вышло запоминающимся, и сейчас, глядя на испанскую твердыню, Огюстен невольно хмыкнул, вспоминая ту сцену.

…Тёплый вечерний бриз с Атлантики шевелил паруса, а в кают-компании «Ренара» пахло свежим ромом и тропическими фруктами. Огюстен и Ксавье, только что вернувшиеся с вахты, сидели за столом, когда в дверях появился он — высокий, щеголеватый энсин с лёгкой улыбкой на губах. Его мундир сидел идеально, а на поясе покачивалась шпага с гравированной рукоятью — явно не казённая.

— Мсье де Сен-Поль, мсье де ла Порт, — произнёс он с лёгким поклоном, опираясь на косяк. — Жюстен де Лаваль, к вашим услугам. С флагмана, на замену вашему… э-э… отсутствующему виконту.

Ксавье, всегда чуткий к нюансам, сразу уловил лёгкую иронию в его тоне. Огюстен же, кивнул, указывая на стул.

— Присаживайтесь, мсье де Лаваль. Добро пожаловать на «Ренар». Надеюсь, переход с флагмана был не слишком… волнительным?

Жюстен сел, грациозно поправляя эфес шпаги, и его рука на миг замерла на рукояти. В глазах мелькнуло озорство.

— О, волнений хватало, — ответил он с напускной серьёзностью. — Но вот эта моя родовая шпага… — он похлопал по клинку, — клянусь честью, никогда не оскверняла себя пребыванием в… э-э-э… неподобающих местах.

Огюстен и Ксавье обменялись взглядами.

— Не вполне понимаем, мсье де Лаваль, — с наигранной невинностью сказал Огюстен. — Намекаете на какую-то пикантную историю?

— Точно, — подхватил Ксавье, еле сдерживая ухмылку. — С флагмана-то слухи летят быстрее ветра.

Жюстен вздохнул, делая вид, что сдаётся под их натиском, и обвёл их взглядом, играя роль несправедливо оклеветанного героя.

— Бросьте, господа. Я не слеп и не глух. Знаю, о чём судачит вся эскадра от киля до клотика. О «сраных шпагах». — Он произнёс клеймо с подчеркнутым презрением. — Обычно я не опускаюсь до оправданий, но нам, видимо, предстоит служить вместе. А потому — выслушайте.

Он откинулся на стуле, многозначительно подняв бровь.

— Дело было так. Я и два моих друга имели несчастье сопровождать трёх чиновников морского министерства с их скучными слугами в Саардам. Наша миссия — закупка парусины. Должен сказать, скука была смертная. Вся эта коммерция, эти торги… не для благородных людей. Единственное развлечение мы находили по вечерам в обществе местных… э-э-э… прелестных девиц.

Он сделал паузу, наблюдая за их реакцией, и продолжил:

— В тот злосчастный вечер я, к своему счастью и несчастью моих друзей, был занят беседой с очаровательной Катрин. А они… они тем временем умудрились оконфузиться. Ввязались в какую-то потасовку с парой пьяных испанцев. История темная. Но когда мы вернулись в Париж, эти подлые чинуши стали распускать самые нелепые сплетни, не вдаваясь в подробности. Так и меня, ни в чём не повинного, зачислили в эту позорную когорту. — Он горько усмехнулся. — Ах, господа, поверьте, сплетни и ложная молва убивают куда вернее, чем клинок или пуля.

Закончив речь, он с вызовом посмотрел на них, явно ожидая либо сочувствия, либо новых насмешек. Его история была рассказана с таким артистизмом и самоиронией, что было непонятно — верить ли ей или продолжать подтрунивать. Так или иначе, но лёд был сломан, и с тех пор Жюстен стал неотъемлемой частью их маленького круга…

Теперь, в гавани Веракруса, глядя на форт, Огюстен поймал себя на мысли, что эта история оказалась удачей для «Ренара». Команда обрела нового, весьма колоритного члена экипажа, чьё присутствие обещало скрасить монотонные дни морской службы — особенно в разгар интриг с испанцами и «Серебряным флотом».

«Ренар», подчиняясь тихим командам, мягко вошёл в гавань Веракруса. Воздух, душный и влажный, пах солью, смолой, экзотической древесиной и сладковато-тяжёлым, цветочно-гнилостным ароматом.

Ксавье, опершись о фальшборт, профессионально осматривал акваторию. Его взгляд скользил по причалам, складам и форту.

— Ну что, господа, — сказал он Огюстену и Жюстену, — перед вами клапан, через который бьётся сердце Испанской империи. Гавань глубокая, защищённая фортом. Принимает десятки галеонов. Сюда стекается серебро из Сакатекаса, шёлк с Филиппин, кошениль, ваниль. Отсюда выходит Серебряный флот, неся золото через океан — на войны и дворцы Старого Света.

Он помолчал, давая оценить масштаб. Затем лицо его омрачилось, и он понизил голос:

— Но есть обстоятельство, сводящее преимущества на нет. Земля вокруг — гибельна.

Он кивнул на побережье, где мангровые заросли стояли в мутной воде.

— Эти болота? Из них поднимаются миазмы. Несут жёлтую лихорадку.

Жюстен, до этого лениво наблюдавший, насторожился:

— Жёлтую лихорадку? Звучит скверно.

Ксавье повернулся, мрачный:

— Испанцы зовут её vomito negro — «чёрная рвота». Лихорадка бьёт, ломит кости, кожа желтеет. Затем — кровавая рвота. Организм отказывает за дни. Каждый второй мрёт. Выжившие месяцы не встают.

Огюстен перекрестился, страх пробежал по лицу — не от ядер или штормов, а от невидимой беды.

— Господи, помилуй… Лучше честный бой, чем сгнить в этой ловушке.

Жюстен побледнел, отступив от борта, словно миазмы уже летали вокруг:

— Vomito negro… Благодарю за лекцию, мсье де ла Порт. Теперь ясно, почему чиновники сидят в прохладе Мехико.

Трое стояли в молчании, глядя на величественный порт. То, что казалось вратами богатства и приключений, обернулось роскошной ловушкой, где воздух и земля таили смерть. Веселье сменилось тревогой — особенно с миссией впереди, где болезнь могла сорвать всё.

Глава 5

Игра в тени

«Истинная сила не в силе оружия, а в силе знания.»

Фрэнсис Бэкон.

(Веракрус. 9–10 июля 1701 года)

Тяжёлый, влажный воздух Веракруса — пахнущий морем, специями и сладковатой гнилью — сменился внутри губернаторского дворца прохладой каменных стен и ароматом воска, ладана, дорогого табака. Palacio del Gobernador, он же Casa Real, возвышался над Пласа-де-Армас — массивный фасад из белёного кораллового камня символизировал незыблемую власть Испанской короны. Узкие окна с коваными решётками и ставнями подозрительно взирали на гавань, где на рейде покоилась эскадра де Коэтлогона.

Французских офицеров провели через арочную дверь, увенчанную гербом с двуглавым орлом Габсбургов — следы сбития на нём намекали на переход к Бурбонам. Внутри ждала прохлада патио: фонтан в центре, окружённый пальмами и бугенвилиями, шептал под гулкими шагами по плитке. Аркады вели в полумрак кабинетов.

Сердцем дворца был Salón de Actos — зал приёмов. Высокие потолки с деревянными балками, стены в гобеленах (подвиги Геракла, святые), портреты монархов до Карла II. Канделябры и лампы отбрасывали танцующие тени на серебряную посуду и рамы.

Здесь, за столом с яствами Новой Испании — тамале, морепродуктами, фруктами — и винами Старого Света, вице-король дон Хосе Сармьенто де Вальядарес, граф де Монтесума, принимал адмирала маркиза де Кетлогона и его свиту.

Граф являл собой воплощение колониальной мощи: камзол дорогой, но не кричащий, лицо мадридского аристократа, отёкшее от жары и вина. Движения величавые, улыбка вежливая, непроницаемая.

— Ваше превосходительство, — голос адмирала де Коэтлогона звучал ровно, но напряжённо, — моя эскадра готова обеспечить безопасность Серебряного флота. Осмелюсь спросить: объёмы груза и сроки погрузки?

Вице-король глотнул из хрустального бокала, разводя руками с театральной грустью.

— Ах, месье адмирал, ваша готовность делает честь французской короне. Увы, реальность сурова. Галеонов не хватает — дерево червивое, доки перегружены. Серебро из Сакатекаса, из Потоси… — он покачал головой, — горные дороги размыты, индейцы бунтуют…

Капитан де Сен-Поль, позади адмирала, перевёл взгляд на Огюстена. Его глаза отметили всё: кольца на пальцах вице-короля, кружева советников, золотой крест епископа — демонстративная роскошь, контрастирующая с “трудностями”.

— …И угроза, — продолжал вице-король. — Английские каперы у Санто-Доминго рыщут, как волки. Отправить флот сейчас — бросить его им в пасть. Логистика, месье адмирал, логистика! — он произнёс это как заклинание. — Нужно время для тщательной подготовки.

Адмирал кивнул — каменная маска. Давление бесполезно: ловушка вежливости и бюрократии.

Огюстен впитывал: напряжённые взгляды испанских офицеров (зависть, неприязнь), подобострастные улыбки купцов (нажива), расчёт вице-короля. Это не приём — первое сражение, где вместо ядер — отговорки. Французы проиграли первый бой, но Огюстен чувствовал: настоящая битва впереди.

На следующее после официального приёма утро капитан де Сен-Поль вызвал Огюстена в свою временную резиденцию — прохладную комнату в доме у площади, снятой для французских офицеров.

— Ну, племянник, — начал он, обходя комнату с руками за спиной, — адмирал ведёт партию на шахматной доске переговоров. Но нам нужны ходы вне поля. Испанцы водят за нос — ясно как день. Мне нужно знать, почему и что они скрывают.

Он остановился, взгляд тяжёлый, требовательный.

— Твоя задача — “изучить обстановку”. Формально — город, нравы. Неформально — уши нараспашку. Возьми де ла Порта и де Лаваля. Но спрошу прямо: ручаешься за них? За ум и, главное, за молчание?

Огюстен кивнул без колебаний.

— Абсолютно, месье. Ксавье — умнейший из нас, Жюстен — совсем не прост под своей маской легкомыслия. Ручаюсь за обоих.

— Хорошо, — капитан хмыкнул одобрительно. — Действуйте. Но помните: неверное слово — и мы похороним наши амбиции, если не жизни.

План родился мгновенно. Огюстену была отведена роль приманки.

К вечеру в салонах и на террасах Веракруса появилась новая фигура. Огюстен де Сен-Поль, в версальском камзоле, с томным взглядом и табакеркой в руке, играл блестяще.

— Ах, мадам, вы слишком добры, — говорил он на ломаном испанском с ужасным акцентом, целуя ручки дамам. — Этот город… экзотичный! После скучных приёмов Версаля здесь есть на что посмотреть.

Он с пафосом рассказывал свою историю: сослан за дуэль с английским дипломатом. Сыпал именами герцогов, деталями балов и интриг Версаля.

Местная элита слушала жадно. Для них он был окном в средоточие европейской политики, моды и роскоши. Дамы кокетничали, мужчины ухмылялись. Убедившись, что “французский попугай” понимает лишь простые фразы, они перестали стесняться.

— Посмотри на этого щеголя, — усмехнулся чиновник компаньону, пока Огюстен болтал о бабочках в Версале. — Послали мальчишку на мужские дела. Не воспринимают нас всерьёз.

— Деньги на ветер, — отозвался другой, отхлёбывая шоколад. — Французы пусть ждут, а нам надо поторопиться с отгрузкой на север.

Огюстен не дрогнул, но уловил: “отгрузка на север”.

Позже, на ужине у купца, он вертел серебряный кубок.

— Какая работа! Не чета парижским. Жаль, вице-король говорит, серебра нет для отправки. Купил бы сервиз!

Двое приближённых губернатора переглянулись.

— Его превосходительство осторожничает, — тихо сказал один, думая, француз не поймёт. — и вообще, стоит ли иметь дело с ними, когда есть надежная отгрузка через старые каналы — и благодарность от амстердамских домов? Их золото звенит не хуже иного прочего.

— Тс-с, — одёрнул второй, кивнув на Огюстена.

— Да он ничего не понял.

Огюстен улыбался, восхищаясь резьбой. Внутри — озноб: надежная отгрузка, амстердамские дома. Обрывки складывались в предательство.

Версаль научил его носить маску. Сейчас — маска вертопраха — его оружие. Пока он смешил испанцев придворными баснями, его разум собирал улики. Он — тень в центре света, и никто не подозревал, насколько опасной становилась игра.

Пока Огюстен блистал в салонах, Ксавье де ла Порт избрал иную тактику. Его стихия — портовые доки, пыльные канцелярии, шумные таверны, где за кружкой сидра или вина языки развязывались быстрее.

Он не притворялся: скромный мундир энсина, спокойная манера вызывали уважение у таких же служак. Не выспрашивал — проявлял профессиональный интерес.

В портовой конторе, среди карт и журналов, он завёл разговор с пожилым испанским писцом, чьё лицо было в морщинах от свечного света.

— Простите, месье, — сказал Ксавье на чистом кастильском. — Ожидают ли корабли с пенькой и смолой из Андалусии? Нашим фрегатам после перехода нужна осмолка и перетяжка.

Писец, уставший от купцов и матросов, удивлённо взглянул на вежливого француза.

— Пеньки? Нет, сеньор. Ждём вино из Хереса, кожу из Каракаса.

— Жаль, — вздохнул Ксавье. — Придётся довольствоваться складами. А доки свободны? Где подлатать обшивку?

Разговор перешёл на корабли. Лёд растаял; обсудили дуб для обшивки.

— Ваши галеоны в отличном состоянии, — заметил Ксавье, кивнув на акваторию. — Не то что наши, потрёпанные штормами.

Писец фыркнул с гордостью:

— То “Сан-Фелипе” и “Нуэстра Сеньора де ла Консепсьон”! Лучшие! Им хоть завтра в море. На “Консепсьоне” блоки переставить — дело дней. Да и остальные не плохи.

Ксавье кивнул, запоминая.

Позже, в таверне, он разделил столик с младшими испанскими офицерами из форта. Разговор зашёл о службе в колониях.

— Хоть бы Серебряный флот ушёл, — “пожаловался” Ксавье, глотнув вина. — Наши адмиралы держат в готовности, а когда выход — неизвестно.

Один, подвыпивший, хохотнул мрачно:

— Выход? Вы, сеньор француз, до конца года здесь сгниёте! Наш Монтесума и не думает ничего грузить. У него… — он понизил голос, озираясь, — свои планы на этот груз.

Товарищ толкнул локтем, но поздно. Слова были сказаны.

Вечером, докладывая де Сен-Полю, Ксавье заявил уверенно:

— Галеоны в превосходном состоянии, месье. Никакой “нехватки” нет. Однако, никто не ожидает отплытия в этом году. Вице-король лжёт. Он не готовится к отправке.

Капитан кивнул, глаза сузились. Ксавье чувствовал: это не конец — лишь начало большой игры, где правда может стоить жизни.

(Веракрус. 10–12 июля 1701 года)

Пока Огюстен блистал в салонах, а Ксавье — в доках, Жюстен де Лаваль подошёл к заданию де Сен-Поля с галльским легкомыслием. Выслушав “изучить обстановку”, он кинул: “Будет исполнено, месье!” — с видом, будто ему поручили абордаж. Но уже за порогом он осознал, что понятия не имеет, с чего начать.

Поразмыслив, Жюстен решил: прежде всего — удовлетворить свои насущные потребности. После месяцев в море он жаждал женского общества. Бордели избегал (панически боялся сифилиса), на куртизанок средств уже не хватало. Оставались неверные жёны или вдовы, тоскующие по мужскому вниманию. На его счастье, на банкете ему представили донью Тересу де Лаго Ларго — вдову артиллерийского капитана с томным взглядом, пышными формами и скукой в глазах. Искра проскочила мгновенно. Два дня осады: томные взгляды, “случайные” встречи у фонтана, комплименты на ломаном испанском. Крепость пала быстро.

Тереса обладала не только выдающимся бюстом, но и ядовитым характером. Она завидовала всем успешнее себя. Особую боль вызывала карьера брата — мелкого чиновника таможни, застрявшего в нижних чинах из-за креольского происхождения. Лучшие посты — пенсуларам[1] из метрополии; а брата, сына морского офицера и дочери местного асьендеро, уже который год держали без продвижения.

Даже в объятиях Жюстена Тереса не удерживалась от жалоб.

— Ах, querido, какие все здесь воры! — шептала она, разгорячённая вином и ласками. — От вице-короля до писаря! Если бы всё, что знает брат узнали в Мадриде… Сколько голов полетело бы! Но почту перехватывают, доносчика убьют…

Здесь, в её страстном шёпоте, Жюстена озарило.

— Mon ange, — сказал он, заглядывая в глаза. — ты мыслишь старыми понятиями. Забудь Мадрид. Теперь вся власть — в Версале. Филипп V слушает своего деда, короля Людовика. Если у твоего брата есть, что рассказать… То я найду человека, который его выслушает. Но только не сплетни — факты: имена, суммы.

В её глазах загорелся азарт. Шанс отомстить с размахом, под флагом великой цели — слаще некуда для оскорблённой гордости.

Так Жюстен вышел на след. И всё благодаря поиску женской ласки.

(Веракрус. Дом доньи Тересы. 14 июля 1701 года)

Поздний вечер в Веракрусе был душным, звеняще тихим, нарушаемым криками ночных птиц из мангров. В задней гостиной дома доньи Тересы царил полумрак: плотные портьеры задернуты, масляная лампа отбрасывала тревожные тени на гобелены.

За деревянным столом — четверо. Капитан де Сен-Поль — неподвижный, как скала, лицо в свете лампы — гранит. Рядом Огюстен, нервно поправляя воротник. Напротив, на краешке стула, Карлос де Монтеро, брат хозяйки, — бледный, пальцы беспокойно перебирают край стола. Тереса, сияя от важности, разливает вино, но капитан жестом просит оставить их. Она выходит, бросив брату взгляд страха и ожидания.

Де Сен-Поль повернулся к Огюстену.

— Племянник, — голос сухой, тихий, — мой испанский заржавел. Будешь переводчиком. Скажи сеньору: мы ценим доверие.

Огюстен перевёл. Карлос кивнул, сглотнул.

Затем начал — сбивчиво, потом быстрее, словно прорвало:

— Они списывают серебро. Потери при плавке, кражи… на бумаге. А на деле… — Описал схему: фиктивные документы, голландские корабли с Кюрасао, платящие луидорами и гинеями. Место — укромная Бухта Святой Елены, в двух днях к северу, с сложным фарватером. Подставной торговый дом, клерк-наблюдатель. Доля вице-короля — сорок процентов.

— Был там дважды, — голос дрогнул. — Я — пешка. Если что, устранят первым. Знаю слишком много.

Де Сен-Поль выслушал перевод, лицо невозмутимо.

— Спроси: когда следующая сделка.

— Mi capitán pregunta cuándo será el próximo intercambio.

— Через пять дней. Ночью.

— Будешь там?

— Нет, слава Богу. Поедет Рикардо Суньига. Молод, глуп, рад подзаработать.

Де Сен-Поль уставился на Карлоса, взгляд пронзительный.

— Спроси: укажет место на карте? Проведёт нас?

Карлос замер, кивнул медленно.

— Да… У меня в конторе лоция с пометками. Скопирую.

— Хорошо, — отрезал капитан. — Завтра ты скажешь, что болен. Берёшь отпуск. С темнотой — тайно на «Ренар». Проведёшь в ту бухту.

Лицо Карлоса исказилось ужасом. «Бегство. Измена!»

— Они найдут! Убьют!

— Оставаться — ждать ножа или яда, — холодно парировал через Огюстена. — С нами у вас будет шанс. Доставим во Францию. Новое имя, жизнь. Сестра последует за вами позже.

Пауза тягостная. Карлос смотрел на пламя, лицо — битва страха и надежды. Закрыл глаза, выдохнул:

— Я согласен.

Де Сен-Поль кивнул, встал. Встреча окончена.

Выйдя в туман, они с Огюстеном зашагали к гавани молча. Теперь — они охотники. Пять дней на то, чтобы подготовить капкан. Огюстен чувствовал: страх Карлоса — зеркало их собственной судьбы, если всё сорвётся.

[1] Пенсулары или пенинсулары — дословно, уроженцы полуострова (Пиренейского), то есть, выходцы из метрополии.

Глава 6

Золотой берег

«Мы отдаем им железные цепи, за которые они нам платят золотыми».

(Из записок работорговца XVIII в.)

(Гвинейский залив,17 июля 1701 года)

Семнадцатого июля 1701 года «Эсперанса», измученная долгим переходом, приблизилась к берегам Гвинейского залива. На горизонте возник силуэт форта Эльмины — сперва серая громада, а затем, по мере приближения, монументальная крепость. Форт Сан-Жоржи-да-Мина, некогда португальский оплот, а ныне гордость Голландской Вест-Индской компании, возвышался над океаном. Его белые стены, отполированные солеными ветрами, и покосившиеся бастионы с узкими бойницами создавали вид неприступного стража. Волны с грохотом бились о скалы у подножия, а рядом мягко качались пальмы, добавляя контраст суровой красоты.

Над зубчатыми стенами лениво реяли флаги Компании, намекая на жизнь внутри. Первым на берег сошли Хуан де Ортега и счетовод Давид Леви с гроссбухом. Их возвращение затянулось. Когда шлюпка наконец вернулась, лицо Ортеги было озабоченным.

— Новости плохие, — доложил он Хосе Диего и капитану Ривасу на корме. — Неделю назад ушла флотилия англичан и датчан. Они забрали весь товар, включая «живой», оставив лишь больных и слабых, не стоящих торговли.

— Но есть надежда, — добавил Ортега тише. — Лазутчики сообщили: из земель Ашанти идет караван со свежим товаром. Дойдет через три-четыре дня. Придется ждать.

Ривас хмыкнул, окинув взглядом потрепанные снасти «Эсперансы».

— К лучшему. Паруса латать надо, такелаж подтянуть. Да и команде после шторма и пиратов отдых не помешает.

— Тогда не будем стоять на виду, — предложил Ортега, указав на форт через бухту. — Эльмина переполнена. Лучше отойти к форту Кунраадсбург, или Квинда, как его еще называют — там чище, тише, можно починить корабль. К прибытию каравана вернемся.

Хосе взглянул на приземистый силуэт Квинды, ощутив смесь облегчения и тревоги. Решение было принято.

К вечеру небо потемнело, налившись свинцовой синевой. Знойный, неподвижный воздух загудел, закрутил пыль вихрями, и с океана хлынула стена воды. Это был тропический ливень — не просто дождь, а сплошной, оглушительный поток. Капли, крупные, как монеты, хлестали по соломенным крышам, с грохотом скатывались с крепостных стен, заливая бойницы. Мир сузился до нескольких шагов, затянутых серой пеленой, а шум ливня заглушал все звуки.

Экипаж «Эсперансы» укрылся в длинных, низких хижинах для приезжих купцов, под сенью Форта Коенраадсбурга. Глинобитные стены, выгоревшие под солнцем, и крутые соломенные крыши, с которых теперь стекали потоки, пахли дымом очага, влажной землей и сушеными травами.

В одной из хижин, при тусклом свете коптилки, сидели Хосе Диего, Хайме, Хуан де Ортега и, чуть поодаль, счетовод Давид с неизменным гроссбухом. Они потягивали терпкое канарское вино, слушая, как ливень барабанит по крыше.

Хуан де Ортега, развалившись на грубой скамье, вел неторопливый рассказ: — Не думайте, что тут одни дикари, — говорил он, обводя взглядом товарищей. — Ашанти — могучая держава, молодая, но богатая. Их столица, Кумаси, говорят, затмевает иные европейские города. Воюют яростно, правит совет старейшин и ашантихене, их верховный вождь. А сила их — в золоте. Его здесь столько, что знать носит оружие и утварь из чистого золота.

Он глотнул вина, понизив голос:

— Торгуют они жестко, но честно. Наше железо, медь, ткани для них дороже золота. А еще… порох, мушкеты, ядра. За это платят щедро — золотым песком и… людьми. Пленные из покоренных племен — их главный товар.

Хайме мрачно хмыкнул, вертя кружку в руках. Хосе Диего слушал внимательно, изредка уточняя о ценах и рисках.

Когда рассказ Ортеги иссяк, и в хижине остался лишь шум ливня, Хосе вдруг спросил, глядя на управляющего:

— Дон Хуан, скажите, почему мы здесь, а не в Эльмине? Там форт больше, казармы крепче. Безопаснее ведь?

Ортега усмехнулся, в его глазах мелькнула усталость бывалого морехода.

— Дон Хосе, здесь лучше. Тишина, покой, чистота, — он кивнул на дверь, за которой бушевала стихия. — Эльмина шумна, грязновата, да и толпа там пестрая. А здесь… Здесь мы в стороне от суеты. Но не волнуйтесь, скоро сами все увидите.

Глава 7

Засада в бухте

«На войне и в любви все средства хороши.»

известная фраза

(Бухта Святой Елены. 19 июля 1701 года)

Ночь над побережьем Новой Испании была безлунной, неестественно тихой. Лишь шёпот прибоя и скрип снастей нарушали гнетущую тишину. «Ренар», с потушенными огнями и расчехлёнными орудиями, затаился в тени скалы, чей силуэт сливался с мраком. Корабль будто затаил дыхание.

На шканцах, недвижимые, стояли капитан де Сен-Поль и Карлос де Монтеро. Испанец, закутанный в плащ, нервно вглядывался в полосу мрака на горизонте — вход в бухту.

— Уверены, что не упустим? — тихо спросил капитан. Его голос был спокоен, но в нём слышалось стальное напряжение.

Карлос, не отрывая глаз, покачал головой.

— Нет. Фарватер сложный. Рифы, камни. Пройдут узким проходом. Увидим.

В отдалении дрейфовал «Эгль» — второй фрегат, замыкавший ловушку. Всему предшествовал разговор, от которого зависела миссия.

(Четыре дня назад. Каюта адмирала на флагмане)

Де Кётлогон слушал де Сен-Поля, его лицо мрачнело. Капитан изложил всё: коррупцию, сделки, схему с голландцами.

— Власть от вице-короля и ниже в сговоре, — резюмировал де Сен-Поль. — Чтобы прижать Монтесуму, нужны улики. Перехватим голландский корабль с серебром. Захватим и поставщика — допросим офицеров под протокол.

Адмирал откинулся, пальцы в замке.

— Это пиратство, капитан. Мы — офицеры короля, не флибустьеры.

— В Новом Свете пиратством не брезгуют даже благородные, — парировал де Сен-Поль. — А то, чем занимается вице-король — государственная измена, подрывающая могущество союзной нам Испании. Чтобы противостоять ей, необходимы столь же решительные меры. Иногда хирургу приходится резать, чтобы спасти жизнь.

Адмирал вздохнул, подошёл к карте.

— План?

— Два быстроходных фрегата с усиленными командами. Объявим: инспекция Луизианы. Кроме того, повысить готовность эскадры. И залог в Веракрусе.

— Залог?

— Наши офицеры должны постоянно присутствовать в форте Сан-Хуан-де-Улуа под предлогом изучения укреплений. При малейшем признаке враждебности со стороны испанцев они должны подать сигнал эскадре — сигнал — захватим форт. А если наша операция будет успешной, мы также должны будем захватить форт. Желательно — рывком. Желательно — без крови.

Адмирал долго смотрел на карту с бухтой. Обернулся, лицо суровое.

— Действуйте. Да поможет нам Бог.

(Бухта Святой Елены)

Эхо разговора витало в воздухе. Де Сен-Поль чувствовал тяжесть: он поставил на кон всё. Карлос рядом — воплощение этой ставки, его страх был заразителен.

Вдруг шевельнулась тень на воде. Смутный силуэт, высокий парус.

— Идут, — выдохнул Карлос, голос дрогнул.

Де Сен-Поль поднял руку — сигнал вахтенному. Свисток дудки разорвал тишину. «Ренар» медленно выполз из засады, как хищник, навстречу добыче и судьбе. Игра началась.

Первые залпы грянули оглушительно, разорвав тишину как гром. «Ренар», вынырнув из-за скалы, оказался нос к носу с голландским «купцом» — тяжёлым, с грозными бортами. Голландец, застигнутый врасплох, ответил вспышками оранжевого огня. Грохот слился в рокот, эхом от скал; воздух наполнился дымом и гарью.

Ядра свистели над палубой, ломая рангоут, разрывая паруса. Летели щепки. Огюстен, сжимая эфес у орудия, почувствовал дрожь палубы от залпа. Сердце его билось от хаоса — воя ядер, слепой смерти из ниоткуда.

— К абордажу! Приготовиться! — пронеслось по палубе.

«Ренар» сблизился, борт к борту. Крюки полетели, впиваясь в фальшборт. Матросы с криками бросились по сходням. Из дыма вынырнул второй силуэт — испанский шлюп, открывший огонь по корме «Ренара».

Положение стало критическим. Капитан де ла Кюр отдавал команды, голос его хрипел.

— Картечью! По палубе!

Огюстен оказался в самой гуще схватки. Его первым противником стал здоровенный голландский матрос с абордажным топором. Уворот, укол в руку — топор упал. Но следом на него набросились уже двое. Огюстен почувствовал разницу: в дуэли фехтуют, здесь – бьют насмерть. Он отступал, парируя удары, чувствуя, как его изящная шпага плохо подходит против грубой силы и натиска. Чей-то кортик распорол ему рукав мундира, едва не задев руку. В этот момент его спас выстрел из пистолета – кто-то из французских матросов уложил одного из его противников. Огюстен, воспользовавшись замешательством, добил второго. Дыхание сбилось, в ушах звенело.

Ксавье, всегда расчетливый, действовал как солдат. Он не бросался в самую гущу, а прикрывал группу своих артиллеристов, наводивших пушку в сторону приближающегося испанца. Он фехтовал сдержанно и эффективно, но в суматохе не заметил клинка испанского абордажника. Острая боль пронзила ему плечо. Он лишь крякнул, отшатнулся и, перехватив шпагу в левую руку, коротким ударом отбросил противника. Ранение было легким, но кровь залила рукав.

Жюстен наслаждался: парировал кортик, эфесом оглушил одного, поскользнулся на крови, едва увернулся от падающего блока. Отделался он лишь парой ссадин на щеке и порванными штанами, но его шпага была красной до гарды.

Исход боя решился, когда из-за поворота фарватера, как призрак, возник «Эгль». Его бортовой залп грянул точно в борт испанского шлюпа. Деревянная обшивка испанца разлетелась в щепки. Увидев новый французский корабль, противник дрогнул, его сопротивление было сломлено.

На палубе голландского судна, усеянной телами, стихло. Бой был окончен. Огюстен, опираясь на окровавленную шпагу, тяжело дышал, понимая, что только что переступил через некую невидимую грань. Ксавье перевязывал рану, бледный, но спокойный. Жюстен вытирал лицо, с довольной ухмылкой озирался на захваченный приз. Они выжили. И они победили.

Глава 8

Бухгалтерия предательства

«Война — это продолжение политики иными, насильственными средствами.»

Клаузевиц

(Бухта Святой Елены. 19 июля 1701 года)

Победа далась «Ренару» дорогой ценой. Голландцы дрались отчаянно, защищая груз. Палуба их корабля, скользкая от крови, усеяна телами. Семнадцать французских матросов убиты, среди раненых — половина экипажа — семеро уже не дышали; их отнесли к борту. Даже капитан де ла Кюр, обычно неуязвимый, получил пулю в плечо; к счастью, она была на излете, и ранение оказалось неопасным, хоть и болезненным.

Разъярённая потерями команда не знала пощады. После схватки в живых оставили лишь капитана голландцев и офицера — для допроса. Остальных, включая раненых, сбросили за борт. Воды бухты поглотили их без следа. Испанцам повезло: их шлюп сдался после удара «Эгля». Де Сен-Поль, взяв командование, перевёл испанских пленных на «Эгль», подальше от разгоряченных матросов «Ренара».

Тем временем офицеры «Ренара» спустились в трюм голландца. Огюстен, Ксавье с перевязанным плечом и де Сен-Поль — в тусклом свете фонарей увидели ряды ящиков. Вскрыв один, нашли серые бруски, поблескивающие тускло.

Огюстен, любопытствуя, приподнял один — и ахнул, едва не уронив тяжёлую глыбу.

— Чёрт! Весит как ядро!

Де Сен-Поль усмехнулся, указав на клеймо.

— Смотри: LXXX — восемьдесят фунтов (тридцать шесть килограммов). А проба — IIUCCCLXXX, чистое серебро. Печать: CAROLVS II, а рядом свежая — PHILIPPVS V. Доказательство: отлит при нынешнем короле. Вице-король не отвертится. Он теперь не сможет утверждать, будто мы захватили какое-то старое серебро, утерянное лет тридцать назад.

Затем они перешли на испанский шлюп. Его трюмы были забиты иначе. Помимо двух скромных сундуков с золотыми монетами, основное пространство занимали товары: рулоны тонкого сукна, ящики с зеркалами в дорогих рамах, фарфоровая посуда, тюки с табаком, мешки с сахаром и бочонки с ромом.

— Драконовские пошлины монополии, — объяснил де Сен-Поль. — Эти товары в колониях — на вес золота. Вице-король наживается вдвойне: продаёт серебро, скупает контрабанду.

Он обвёл энсинов взглядом, лицо стало серьезным.

— А теперь, господа, — голос стальной, — главное. Побеседуем с гостями. Голландец расскажет, у кого покупал серебро. Испанский офицер — кто отдавал приказы. Сложим мозаику.

Каюта капитана де ла Кюра, обычно образец порядка, теперь походила на полевой лазарет и штаб одновременно. В углу, на простой койке, лежал сам капитан, его плечо было туго перевязано, лицо осунулось от боли и усталости. Командование временно принял капитан де Сен-Поль. Он сидел за столом, заваленным картами и документами. Напротив него, на единственном стуле, под присмотром двух рослых матросов с абордажными саблями, сидел голландский капитан — грузный, рыжебородый мужчина лет пятидесяти по имени Виллем ван дер Хаусен. Его одежда была в крови и порвана, но осанка выдавала упрямую спесь.

Огюстен и Ксавье стояли поодаль, наблюдая. Воздух был густ от запахов пороха, крови и крепкого рома, который де Сен-Поль отхлебывал из кружки.

— Итак, капитан ван дер Хаусен, — начал де Сен-Поль холодно, без предисловий. — Вы обвиняете нас в пиратстве?

Голландец фыркнул, его глаза горели гневом. — А как еще назвать нападение в нейтральных водах? Я — почтенный торговец из Амстердама! Везу товар для свободной продажи. Я не нарушаю никаких законов! Это вы, французы, ведете себя как разбойники!

Де Сен-Поль не спеша поставил кружку на стол. Его голос оставался ровным, почти бесстрастным, но каждое слово било точно в цель. — Вы заблуждаетесь, месье. Мы — офицеры Его Величества Короля Франции, действующие по поручению законной власти. А вот то, чем занимаетесь вы, — это контрабанда. Торговля в укромной бухте, без уплаты налогов и пошлин Короне Испании, в чьих владениях мы, если вы не забыли, находимся. Пресечение такой деятельности — наш долг.

Он сделал паузу, давая словам усвоиться.

— Но давайте посмотрим дальше. Вы не просто контрабандист. Вы оказали вооруженное сопротивление военному кораблю. На вашем счету жизни семнадцати моих матросов. — Де Сен-Поль кивнул в сторону раненого де ла Кюра. — И вы ранили командира этого судна. По законам войны любой нации, ваши действия можно расценить как пиратство. А наказание за пиратство, как вам известно, одно. — Он негромко, но четко произнес: — Виселица. Для вас и вашего офицера. Без суда и промедления. Мы можем решить этот вопрос прямо сейчас.

Лицо ван дер Хаусена побледнело. Он пытался сохранить надменность, но страх уже проникал в его глаза. Он видел ожесточенные лица французских матросов и понимал, что этот холодный француз не блефует.

— Я… я не пират! — выдохнул он, но в его голосе уже слышалась неуверенность.

— Ваша жизнь, капитан, имеет свою цену, — продолжил де Сен-Поль, как торговец на рынке. — И цена эта — правда. Полная и безоговорочная. Кто ваши поставщики серебра в Веракрусе? Как происходят сделки? Кто получает долю? Имена, даты, суммы.

Голландец заколебался. Он смотрел то на неподвижное лицо де Сен-Поля, то на мрачных матросов у двери. Призрак виселицы, казалось, уже отбрасывал тень на его шею. Гордость боролась с инстинктом самосохранения.

— Они… они убьют меня, — прошептал он наконец, сломленный.

— Они — далеко, — парировал де Сен-Поль. — А мы — здесь. И наша веревка куда ближе. Выбирайте.

В каюте повисла тягостная пауза. Наконец, голова ван дер Хаусена бессильно опустилась.

— Хорошо, — хрипло сказал он. — Я буду говорить.

Де Сен-Поль молча придвинул к себе лист бумаги и чернильницу. Огюстен, наблюдавший за этой дуэлью воли, с облегчением понял, что самая сложная часть битвы — битва за правду — только что была выиграна. Теперь оставалось только записать ее.

Капитан де Сен-Поль выбрал для допроса Рикардо Суньиги тесную каюту штурмана на «Ренаре» — пропахшую табаком и сыростью, что давило на пленника. Суньига, молодой креол с напомаженными волосами и самоуверенной гримасой, сидел на табурете, пытаясь сохранить важный вид.

— Молодой человек, — начал де Сен-Поль, глядя сверху вниз, — вы замешаны в серьёзном преступлении. Расплачиваетесь королевским серебром за контрабанду. Это не даже не воровство — государственная измена.

Рикардо фыркнул, его губы сложились в презрительную гримасу.

— Вы не понимаете, на кого замахиваетесь! — выпалил он. — Я — человек вице-короля! Все сделки с его одобрения, он здесь властитель! Вы ответите!

«Какая удача — круглый идиот», — подумал капитан с ликованием, но сделал вид, что задумался.

— Видите ли, сеньор Суньига, это лишь слова, — сказал он с притворным сомнением. — Чтобы отвести столь серьезные обвинения, нужны доказательства посущественнее.

Пленник, почувствовав что его «козырь» сработал, выпрямился.

— Доказательства? Пожалуйста! В моей каюте — ведомость! Там чёрным по белому: доля вице-короля, отца-провинциала иезуитов, архиепископа и других! Всё учтено!

«Боже, какая удача!» — мысленно воскликнул капитан, сохраняя каменное лицо.

— Огюстен! — обернулся он к племяннику у двери. — Найди каюту сеньора и доставь бумаги.

Затем он снова повернулся к Рикардо, и его тон стал почти отеческим, вежливым.

— Если бумаги подтвердят всё, что вы сказали, сеньор, то, разумеется, ваше положение кардинально изменится. Мы с величайшим почётом доставим вас к вице-королю.

«Пусть они тебя там сами и удавят, дурачок. Мы хоть руки не замараем», — пронеслось в голове де Сен-Поля.

Огюстен вернулся с пачкой листов. Капитан, отойдя в угол, просматривал: колоноки цифр, печати, подписи. Уголки губ дрогнули, расплылись в торжествующей улыбке. Компромат полный — бухгалтерский отчёт измены, подписанный участниками.

Огюстен, наблюдая, понял: это не просто бумаги — ключ к победе. Вице-король пойман.

Глава 9

Дверь без возврата

«…потому что они - Мои рабы, которых Я вывел из земли Египетской: не должно продавать их, как продают рабов»

Левит 25:42

(Гвинейский залив. 22 июля 1701 года)

Ожидание, тянувшееся четыре долгих дня, иссушало нервы. После двухдневного ливня в Гвинее наступила жара. Воздух дрожал от влажного зноя, а безделье угнетало экипаж «Эсперансы». За это время бухту у форта Кунраадсбург посетили два корабля.

Первым пришёл величественный «Хердер» («Пастух»), тяжёлый флейт Ост-Индской компании. Его трюмы, полные пряностей и шёлка из Батавии[1], обещали богатство Амстердаму. Потрёпанные штормами борта хранили следы долгого пути из Азии. Следом появилась юркая шхуна «Зварте Зваан» («Чёрный лебедь») из Роттердама с провизией и тревожными вестями из Европы.

Матросы «Зварте Зваан», сойдя на берег, говорили о французских войсках у границ Фландрии и Испанских Нидерландов. Война ещё не началась, но её тень уже легла на всех. Хосе Диего и Хуан де Ортега переглянулись с облегчением: пока угроза далека. Экипаж «Эсперансы», в основном служивший ещё дону Антонио, принял коммерческий рейс под голландским флагом без ропота. Но Хосе терзали сомнения: что будет, если война вспыхнет? Большинство офицеров и половина матросов — испанцы. Смогут ли они, в случае чего, стрелять по флагу родины?

Этот разговор состоялся ещё в Роттердаме. Хосе собрал капитана Риваса, старпома Иньиго Лопеса, штурмана Мартина Субири, канонира Вальехо и боцмана Мендосу. Он честно рассказал о смерти отца, разорении дела в Испании, партнёрстве с банком Мендес и вероятности конфликта с родной страной. Лопес, Субири и Вальехо заявили, что не признают французского Бурбона на испанском троне и верны только Хосе. Но Ривас и боцман «Борода» Мендоса, люди старой закалки, молчали. Они готовы служить дону Хосе, но не против Испании. Договорились, что в случае войны «Эсперанса» зайдёт на датский Сент-Томас, где оба сойдут на берег с полным расчётом, сохранив честь.

Пока война не началась, напряжение на корабле спало. Но 21 июля затишье оборвалось. Гонец от голландских факторов сообщил: караван из Ашанти близко. Апатия экипажа сменилась энергичной работой, а в воздухе повисло предгрозовое ожидание.

Железные ворота форта Эльмина захлопнулись за Хосе Диего, отсекая шум прибоя и солнечный свет. Во внутреннем дворе царила мрачная духота. Высокие стены, покрытые плесенью и изъеденные солью, нависали над ним. Воздух пропитался тяжёлым смрадом — смесью пота, мочи и сладковатого запаха разложения, въевшегося в камни.

— Осторожно, сеньор! — Ортега оттащил Хосе за рукав.

Мимо прошла угрюмая процессия: рабы тащили телегу с костлявыми трупами и ушаты, источающие зловоние. Хосе, Хайме, счетовод Давид и врач Ханс ван дер Берг смотрели на это с отвращением.

— Чистят казематы перед караваном, — пояснил дон Хуан спокойно. — Там, внизу, ад: сырость, тьма, крысы. В жаре каждый пятый умирает в первую неделю. Наших будем грузить сразу в трюмы. Жестоко, но так больше шансов довезти до Америки большую часть в живых.

Внезапно со стороны джунглей раздался низкий гул барабанов — древний, угрожающий, словно голос самой Африки. В ответ бастионы форта грянули салютом. Грохот пушек раскатился по двору, отражаясь от стен.

Хосе и Хайме вопросительно взглянули на Ортегу. Тот кивнул в сторону материка:

— Караван Ашанти. Барабаны возвещают их приход и удачную торговлю. А форт салютует их золоту и «живому товару». Деловая этика, ничего личного.

Пройдя через внутренние ворота форта, Хосе Диего и его спутники вышли на открытую площадку под прикрытием крепостных стен. Здесь кипела работа: матросы «Эсперансы» под зорким взглядом старпома Иньиго Лопеса раскладывали на брезентах товары — медные пруты, блестящие на солнце, штабеля железных заготовок, яркие рулоны тканей и ящики с ромом. Воздух звенел от предвкушения сделки.

Из-за поворота тропы, разрезая влажный зной, показалась голова каравана.

Это была не толпа, а стройная колонна, растянувшаяся на сотни метров. Глухой гул шагов и мерный ритм барабанов опережали её появление. Впереди шли воины — высокие, крепкие, с гордо поднятыми головами. Их простые набедренные повязки и накидки землистых тонов контрастировали с архаичным оружием: мушкеты времён Тридцатилетней войны, а у некоторых — фитильные аркебузы. У бедра каждого висел короткий, широкий клинок, похожий на укороченный мачете.

За авангардом следовали воины с традиционным вооружением: луками, лёгкими копьями и теми же клинками. Их дисциплина впечатляла сильнее, чем их оружие. Среди них выделялись командиры — в ярких накидках алого и индиго, с золотыми украшениями на груди и запястьях. Их властные лица и уверенная походка говорили о статусе знати Ашанти.

За воинами плелась цепь пленных — мужчины и женщины со связанными руками, соединённые длинной верёвкой. Их пустые взгляды и покорные движения выдавали обречённость. Это был «товар», ради которого собрались купцы.

Шествие замыкали носильщики, сгибаясь под тяжестью тюков, корзин и слоновых бивней. Барабанщики выбивали гипнотический ритм, не умолкая.

У форта караван начал разворачиваться в подобие лагеря. Воины оцепили периметр, носильщики сложили товары, а знать Ашанти, ступая по пыльной земле, направилась к европейцам. Их лица выражали не подобострастие, а уверенность хозяев, готовых к выгодной сделке. Торг начинался.

Последующие часы слились для Хосе Диего в тягучее, мучительное марево. Он замер в странном оцепенении, близком к апатии, наблюдая за машиной торговли, что разворачивалась перед ним. До этого дня рабство было для него абстракцией — строчкой в судовом манифесте, цифрой в бухгалтерской книге, влияющей на прибыль рейса. Он видел чернокожих слуг у богачей Севильи и Кадиса — лукавых, ленивых, преданных, не слишком отличных от белых. Его приятель Санчо де ла Вега из Кадиса с упоением делился пикантными подробностями о своей молодой рабыне, наряженной в шелка и избалованной сверх меры. Но теперь эта абстракция обрела плоть, запах пота и страха, звук сдавленных стонов.

Он видел их — живых людей с отчаянием и ужасом в глазах, с безнадежностью, вписанной в каждую морщину их темных лиц. Их кожа, их черты казались чужими, но в дрожи связанных рук, в покорной податливости, с которой они позволяли осматривать свои тела, Хосе узнавал собственное чувство той ночи бегства из Севильи: беспомощность перед чужой, злой волей. Год назад его жизнь перевернулась, но у него остались имя, связи, шпага. У них не было ничего.

Будь его воля, он бы ушел, плюнув на слоновую кость и прибыльную торговлю отчаянием. Но он стоял, стиснув зубы. За спиной были обязательства перед банком Мендес, экипажем, ждущим жалования, Хайме и его будущим ребенком, перед Рахель. Он был не свободным идальго, а частью механизма, который сам запустил.

Рядом, прислонившись к ящику с гвоздями, Хайме мрачно пыхтел трубкой. Его насмешливые глаза потемнели, стали непроницаемыми. Он смотрел на происходящее с холодной отстраненностью старого солдата, но взгляд то и дело скользил к Хосе.

Хуан де Ортега, счетовод Давид и врач Ханс ван дер Берг работали как отлаженный механизм. Ортега, потный и озабоченный, яростно торговался с важным ашантийцем в золотых украшениях. Давид, не поднимая глаз, строчил в гроссбухе, фиксируя расходы. Врач, с уксусной тряпкой у рта, осматривал очередного раба: заглядывал в глаза, слушал грудь, заставлял приседать, отбраковывая слабых или больных.

Матросы под командой старпома сгоняли купленных рабов в загон из ящиков и канатов. Рядом складывали слоновые бивни, а в прочный сундук под взглядом Ортеги опускались тяжелые золотые слитки — удачная сделка, заключенная его прозорливым управляющим.

Хосе отвернулся к синеве океана за стенами форта. Что-то тяжелое и холодное навсегда поселилось в его душе.

Хосе Диего вздрогнул, вырванный из мрачных мыслей отчаянным криком и женским плачем, смешавшимися с грубыми окриками матросов. У загона из ящиков и канатов царил хаос.

Крепкий мужчина с яростным взглядом рвался из рук двух матросов, его тело напряглось, как у загнанного зверя. Неподалеку двое ашантийцев с трудом удерживали невысокую женщину, которая срывающимся голосом звала его, отбиваясь от цепких рук.

— Что там? — резко спросил Хосе, шагнув ближе.

— Жена его, сеньор, или сестра — хрипло бросил Хайме, не вынимая трубку изо рта. — Не хотят разлучаться. Привычное дело.

— Его жена, ваша милость, — подтвердил мулат Пабло, с усилием удерживая мужчину.

— Ты знаешь их язык? — удивился Хосе.

— Мать была из денкира. Понимаю немного, — кивнул Пабло.

Хосе стиснул кулаки. В глазах женщины — боль и ужас, в сопротивлении мужчины — отчаянная решимость. Что-то в нем дрогнуло.

— Дон Хуан! — крикнул он управляющему. — Купите ее.

Ортега, вытерев пот со лба, подошел к ашантийцу в золотых браслетах, наблюдавшему за сценой с холодной усмешкой. После жаркой торговли он вернулся, хмурый.

— Заломил цену. Двадцать ярдов ткани и три мушкета — грабеж. Она не стоит того.

— Покупайте, — отрезал Хосе.

— Сеньор, это безрассудно! — вмешался Давид, сжимая гроссбух. — Интересы компании…

Хосе не взглянул на него. Достав кошель, он отсчитал серебряные монеты и протянул Ортеге.

— Я беру ее на себя. — Он помедлил, глядя на мужчину, рвущегося из пут, и добавил еще монет. — И его.

— Переведи, Пабло. Их не разлучат. Они под моей защитой.

— Ох, сеньор, — проворчал Хайме, вынув трубку. — Купили себе ворох хлопот. — Но в его голосе скользнуло одобрение.

Вдруг мужчина перестал бороться и выпрямился. Его низкий, протяжный голос, полный неистовой силы, заставил всех замолчать. Он говорил долго, страстно, глядя на ашантийца.

Тот побледнел, насколько позволяла его темная кожа, и схватился за короткий меч, но Хайме преградил ему путь, коснувшись эфеса шпаги.

— Стоять! Не тронь нашу покупку, — тихо, но твердо сказал он.

— Что он сказал? — спросил Хосе у Пабло.

Пабло, бледнея, ответил:

— Он… сын колдуна. Проклял Ашанти и всех, кто его продал. А вас благословил, сеньор. Назвал «человеком из воды».

— Нам только черного чернокнижника не хватало, — фыркнул Хайме, не спуская глаз с ашантийца.

Ортега подошел к Хосе и тихо сказал:

— Ваш поступок благороден, сеньор. Но вы не спасете всех.

Хосе посмотрел на сотни других невольников, ожидающих своей участи.

— Я не могу спасти всех, но это не значит, что я не должен спасать никого.

— Что ж, — вздохнул Ортега, — мы закончили. Грузимся и отчаливаем.

— Хорошо, — кивнул Хосе. — Этих двоих не в трюм. Соорудите навес на палубе. Я пока отправлю письмо в Амстердам с «Хердером».

Он пошел к кораблю, чувствуя тяжелый взгляд Давида и растерянные глаза матросов. Рабов повели через мрачный двор форта к узкому проходу, который голландцы с черным юмором звали «Дверью без возврата».

Моя дорогая Рахель,

Пишу тебе с палубы «Эсперансы», стоящей на якоре у Золотого Берега. Молю, чтобы «Хердер» быстро доставил это письмо в твои руки. Место, где я нахожусь, не похоже ни на что, виденное мною прежде.

Воздух здесь густой, пропитанный запахом влажной земли и незнакомых цветов. Солнце жжет сильнее, чем в Севилье, окрашивая джунгли в изумруд, стены крепости — в ослепительную белизну, а океан — в глубокую лазурь, которую я вижу каждый день.

Мы в Эльмине, могучем форте, где правят голландцы. Их флаг реет над старыми стенами, а гавань кипит жизнью: корабли приходят и уходят, неся товары со всех концов света. Местные племена, гордые, в ярких одеждах, привозят слоновую кость — не резные безделушки, а тяжелые бивни, от которых захватывает дух. Мы обменяли наши ткани и железо на золотой песок и эти бивни — тяжелая, но честная работа купца, как учил отец.

Дон Хуан незаменим, разбираясь в здешних обычаях. Врач из Роттердама следит за здоровьем команды, и, слава Богу, мы все целы. Хайме, как всегда, душа экипажа, и матросы его уважают.

По вечерам с берега доносятся барабаны — не воинственные, а глубокие, ритмичные, будто сердце этой земли бьется в такт. Я слушаю их и думаю о тебе. Твой спокойный взгляд и мудрость помогли бы мне понять этот странный, яркий мир. Здесь многое волнует душу, но я берегу тебя от этих теней.

Скоро мы закончим дела и отправимся дальше. Не знаю, когда снова смогу написать, но твой образ всегда со мной.

Передай мою любовь и почтение твоему отцу и Дворе. Хайме просил сказать, что мечтает о ее стряпне, способной укротить даже Атлантику.

Твой верный и любящий,

Хосе

Золотой Берег, 22 июля 1701 года

P.S. Для кабинета твоего отца я купил сушеный корень, который местные считают целебным. Передам, когда вернусь.

[1] Сегодняшняя Джакарта, столица Индонезии.

Глава 10

Благословение отца-провинциала

«Церковь должна быть в руках государства, как душа в теле.»

Кардинал Ришельё

(Веракрус. 23 июля 1701 года. Закат)

Последние лучи окрашивали стены Веракруса в кроваво-красные тона, когда в гавань, разрезая свинцовую гладь залива, вошёл фрегат «Эгль». Наблюдатели на форте Сан-Хуан-де-Улуа и в порту перешептывались в недоумении. Корабль, который по официальным сообщениям, должен был быть на полпути к Луизиане — вернулся слишком быстро. Но это было лишь началом.

Едва стемнело, тишину нарушили топот сапог и лязг оружия. Абордажные команды французов, распределённые по шлюпкам, высадились у стен форта. Действуя с ошеломляющей точностью — пользуясь неожиданностью и изученной планировкой — они обезоружили охрану и заняли позиции. Ни выстрела. Форт Сан-Хуан-де-Улуа, ключ к гавани, пал за полчаса.

Пока город пребывал в смятении, эскадра де Коэтлогона произвела манёвр: корабли встали на шпринг, вывернувшись бортом к городу. Жерла пушек держали под прицелом рейд и суда. Флагман «Террибль» развернулся правым бортом к Palacio del Gobernador. Сигнал был недвусмысленный.

Колониальная элита, на ужинах и в салонах, пребывала в шоке. Одни видели вероломство, другие — загадку. Ясность пришла глубокой ночью.

(24 июля 1701 года. Предрассветные часы)

В проливе между фортом и городом появились силуэты. В гавань вошёл «Ренар», за ним — два корабля. Первый, голландский «Зеепаардье» из Амстердама, вызвал лишь любопытство — незнакомец.

Но второй… Испанский шлюп «Нуэстра Сеньора де ла Ангустия» заставил сердца застыть. Его знали: “таинственные” рейсы на север. Повреждённый, с французской командой на борту, он был трофеем. Для причастных — чиновников, купцов — это стало крахом. Их схема была раскрыта.

К утру Веракрус понял: власть сменилась. Французы были больше не гостями, а хозяевами положения.Вице-королю дону Хосе Сармьенто де Вальядаресу предстояло ответить.

(Веракрус. 24 июля 1701 года)

С рассветом капитан де Сен-Поль покинул каюту. Воздух влажный, тяжёлый, сулил зной. Первый визит — краткий, деловой: на флагмане испанской эскадры, к дону Альваро де Суомаге, суровому морскому волку с лицом, прожжённым солнцем и ветром.

В каюте, пропахшей деревом, воском и сыростью, де Сен-Поль изложил позицию твёрдо: французская эскадра — союзник, но любые подозрительные движения расценим как угрозу и пресечём огнём. Испанец кивнул с холодной учтивостью, в глазах — понимание и досада. Правила установлены.

Удовлетворённый, де Сен-Поль направился в резиденцию вице-короля. В приёмной Casa Real ждал не чиновник, а седой мужчина в чёрной сутане. Аскетичное лицо, проницательный взгляд. На голове — чёрный birettum с тремя выступами. На груди — серебряный крест с гравировкой IHS. Отец-провинциал иезуитов Новой Испании.

При появлении капитана иезуит поднялся, сложив пальцы для благословения:

— Benedicat te Dominus et custodiat te.

Де Сен-Поль склонил голову:

— Gratias ego, Pater.

— Сын мой, — перешёл провинциал на испанский, голос тихий, властный. — Вице-король нездоров. Не откажите побеседовать со мной. Пройдёмте.

Он повёл через галерею в кабинет: стены в тиснёной коже, полки с фолиантами, шёпот фонтана из окна.

Провинциал усадил гостя, занял место напротив.

— Сын мой, — начал он, складывая руки на коленях. — Я вижу, вы имели возможность убедиться, насколько грешен человек, насколько он подвержен соблазну. Понимаю, что вы, как человек долга, жаждете покарать грешников.

— Разве не к тому же призывает Святая Церковь? — парировал капитан, сохраняя невозмутимость.

— Святая Церковь прежде всего милосердна, — мягко поправил его иезуит. — И паче кары желает исправления и раскаяния согрешивших. Но главный долг христианина — предотвратить грех ещё более страшный.

— О чём вы? — насторожился де Сен-Поль.

— Вы же знаете, сколь прискорбно велико число согрешивших и сколь высокое положение они занимают. Если вы совершите необратимые шаги, то у них не останется иного выбора. И тогда вице-король Мексики… упразднит приставку «вице». А местная знать его поддержит. Вспомните, сколь шатко ещё положение новой власти в Мадриде…

— Мне нет дела до мадридских интриг, — отрезал капитан, хотя в его глазах мелькнула тревога.

— Разумеется, Король-Солнце силён, — кивнул иезуит. — Но достаточно ли он силён, чтобы вести войну через океан? Особенно когда вот-вот разразится конфликт в Европе… Конфликт, для ведения которого вашему королю и его августейшему внуку чрезвычайно нужен Серебряный флот.

— Который по частям уходит к нашим врагам — голландцам, а может, и англичанам, — жёстко добавил де Сен-Поль.

— Оставьте, сын мой, это всё крохи, — махнул рукой провинциал. — Мы всё ещё верные подданные Его Католического Величества. Основной запас серебра неприкосновенен и при благоприятных обстоятельствах будет доставлен по назначению. А вот если обстоятельства… изменятся, — он сделал многозначительную паузу, — то серебро в Европу не дойдёт ни в каком случае.

— Но вы же не ожидаете, что всё это останется в секрете? — не сдавался капитан.

— Ну что вы! — улыбнулся иезуит. — По возвращении вы обстоятельно доложите всё своему монарху. Но за это время мы успеем убедить Мадрид в глубине нашего раскаяния. И, кстати, захваченные вами у пиратов призы… останутся в вашем полном распоряжении в качестве жеста доброй воли.

Капитан де Сен-Поль задумался, оценивая предложение. Оно пахло компромиссом, но компромиссом выгодным.

— Значит, мы можем рассчитывать на то, что серебро будет подготовлено к отправке без дальнейших проволочек?

— Увы, сын мой, вице-король вам не солгал, — вздохнул иезуит. — Наша держава не в лучшем состоянии. Серебро не вывозилось уже четыре года. Для того количества, что скопилось, недостаточно ни наших, ни ваших кораблей. Даже собрать всю добычу в одном месте требует нескольких месяцев — это суровая правда. Мы открыты для любых проверок.

Капитан медленно поднялся.

— Мне необходимо доложить адмиралу де Кетлогону.

— Разумеется, — кивнул провинциал, также вставая. — И дабы засвидетельствовать нашу искренность, завтра утром я лично явлюсь благословить вашу эскадру на борту вашего флагмана.

Они обменялись прощальными поклонами. Выйдя на залитую солнцем площадь, капитан де Сен-Поль глубоко вдохнул влажный воздух. Игра в тени продолжалась, но шахматная доска только что усложнилась до неприличия. Теперь в ней участвовали не только адмиралы и вице-короли, но и слуги Божьи, чьи интересы часто лежали далеко за пределами земных королевств.

(Форт Сан-Хуан-де-Улуа. 25 июля 1701 года. Утро)

Восходящее солнце золотило стены форта, отбрасывая длинные тени от пушек на бастионах. Свежий морской бриз разгонял ночной туман, принося с собой запах соли и тропических цветов. В воздухе витало напряжение — французские солдаты, сменившие испанскую охрану, стояли на постах, их мундиры сияли в утреннем свете. Испанский гарнизон, разоружённый, но не арестованный, толпился во внутреннем дворе, перешёптываясь и бросая настороженные взгляды на захватчиков. На главном бастионе, лицом к гавани, стоял адмирал де Кётлогон. Его фигура в парадном мундире с золотыми галунами была неподвижна, как статуя. Рядом с ним — отец-провинциал, в своей чёрной сутане, с серебряным крестом на груди. Иезуит держал в руках потрёпанный молитвенник, его лицо было спокойно, словно он стоял не на захваченной крепости, а в тихой часовне.

— Ваше превосходительство, — заговорил иезуит, его голос был ровным и уверенным, — Святая Церковь всегда стремится к миру. Я здесь, чтобы засвидетельствовать нашу преданность общему делу. Да позволит Господь нашему союзу крепнуть во имя веры и трона. Адмирал де Кётлогон кивнул, его взгляд был холоден и проницателен. — Ваше преподобие, — ответил он, — мы ценим поддержку Церкви. Но мир требует не только молитв, но и дел. Мы ждём от вице-короля конкретных шагов. Иезуит поднял руки для благословения, его голос возвысился над шумом волн:

— Benedicat vos omnipotens Deus, Pater, et Filius, et Spiritus Sanctus. Amen. Французские офицеры и матросы, собравшиеся внизу, склонили головы. Даже те, кто был далёк от религии, почувствовали в этом моменте нечто значимое — словно сама Церковь ставила печать на их захвате. Но за этой церемонией скрывалась реальность. Адмирал знал, что иезуит — не просто священник, а представитель могущественной силы, способной как помочь, так и помешать. Благословение было жестом, но и предупреждением: Церковь наблюдает.

Глава 11

Искусство отступления

«В политике важнее не то, что произошло, а то, что запротоколировано».

Шарль де Талейран

(Адмиральская каюта на флагмане «Террибль», Веракрус. 2 августа 1701 года)

Интерьер, отделанный полированным красным деревом и латунью, тонул в полумраке. Две масляные лампы, подвешенные к потолочным балкам, отбрасывали тревожные блики на карты на столе и мрачные лица двух офицеров. Воздух пропитался запахом воска и старого дерева, густея от невидимого напряжения.

Вице-адмирал маркиз де Кетлогон стоял у иллюминатора, глядя на огни порта. Его обычно прямая осанка выдавала усталость. За столом, недвижимый, сидел капитан де Сен-Поль, лицо его в свете ламп казалось маской, лишь глаза горели холодным огнём. Тишина давила тяжелее шторма.

— Итак, мсье, — глухо проронил адмирал, не оборачиваясь, — мы исчерпали дипломатию, интриги, даже шпионаж. А результат? Полный провал. «Серебряный флот» — призрак. Испанцы водят нас за нос.

Капитан медленно поднял голову.

— Не всё потеряно, мсье адмирал. Мы победили в бою и захватили корабль с контрабандным серебром. Это не только трофей, но и доказательство их двойной игры.

Де Кетлогон резко обернулся, в глазах сверкнула горькая ирония.

— Трофей? Надеетесь на призовые? — он стукнул пальцем по столу. — Капитан, очнитесь! Мы не в Английском флоте. Казна истощена, выплаты — если и будут — растянутся на годы. Тем более за серебро наших союзников. Это палка о двух концах!

— Я не новичок, мсье, и не питаю иллюзий, — отрезал де Сен-Поль, голос его оставался холодным и чётким. — Если денег не дождёмся, возьмём другое. Доставим серебро во Францию с почётом. Пусть Версаль увидит испанскую «благодарность». А вице-король, возможно, раскроет свои тайники и добавит еще — ради союзничества, разумеется.

Он сделал паузу, затем продолжил с шахматной точностью:

— Главное — это документ. Мы поребуем от испанцев официальный акт: «в силу непреодолимых обстоятельств, связанных с логистикой и безопасностью перевозки из внутренних регионов, формирование Серебряного флота в текущем году невозможно и откладывается до следующей навигации». Я берусь согласовать формулировки с отцом-провинциалом иезуитов. Плюс подробный отчёт в Версаль о здешних порядках. Вина ляжет на испанскую коррупцию, наша репутация останется чиста.

Адмирал не отрывал взгляда от капитана. Мрачная безнадёжность в его глазах сменилась холодной оценкой. Уголки губ дрогнули в сухой улыбке.

— Цинично, капитан. И… гениально. Действуйте. Выжмите из этого провала всё до капли.

(Веракрус. Casa Real. 8 августа 1701 года)

Кабинет отца-провинциала иезуитов был таким же, каким капитан де Сен-Поль запомнил его: прохладным, аскетичным, с тяжелыми дубовыми панелями на стенах. Запах воска и старой бумаги висел в воздухе. Провинциал сидел за массивным столом, его непроницаемое лицо освещал узкий луч солнца через ставню.

На столе лежал один предмет: кожаный футляр с тисненым гербом Новой Испании. Он выглядел чужеродным в этой строгой обстановке.

— Капитан, — произнес провинциал без приветствий, подвигая футляр. — Вот акт, о котором вы просили. В нем констатируется, что формирование Серебряного флота в текущем году невозможно из-за непреодолимых обстоятельств.

Капитан кивнул, пальцы коснулись кожи. Это был ключевой документ для Версаля. Но он ждал продолжения.

— Что же касается серебра… — провинциал сделал паузу, но, не дав капитану заговорить, продолжил: — В Веракрусе его для вас нет.

Он выдержал паузу, затем добавил:

— Однако некоторая сумма есть в казне вице-королевства. В Сан-Хуане. — На столе появилось письмо с сургучной печатью. — Вот распоряжение его превосходительства на выдачу. Считайте это жестом доброй воли.

Де Сен-Поль взял документы. В руках у него теперь было оправдание для Версаля и реальная компенсация.

— Благодарю, святой отец. Ваша помощь неоценима, — сказал он с искренней признательностью. — Мы отчалим, как только пополним запасы. И здесь рассчитываем на ваше содействие.

Иезуит кивнул.

— Разумеется. Все распоряжения будут отданы. Ваши корабли получат необходимое.

(Веракрус. 18 августа 1701 года)

Обещание иезуита оказалось пустым звуком. Испанские чиновники, улыбаясь и разводя руками, с завидным постоянством находили причины для задержек. Поставки воды и продовольствия для французской эскадры двигались черепашьим шагом. Однако заставил их поторопиться куда более грозный посланник, чем французские пушки, — в Веракрус пришла желтая лихорадка.

Город замер в страхе. Знойный воздух, и без того тяжелый, теперь был напоен запахом ужаса и дымком горящих ароматических трав, которые жгли на перекрестках, тщетно пытаясь отогнать заразу. Не миновала она и эскадру. Сначала на «Ренаре» слегло несколько матросов с горячкой, затем — первый умерший. Адмирал де Кетлогон, с лицом, полным решимости, отдал жестокий, но необходимый приказ: всех заболевших — на берег, на попечение «союзников».

Испанцев, которых такая «помощь» отнюдь не радовала, словно ветром подхватило. Телеги с бочками воды и мешками провизии потянулись к причалам с невиданной скоростью. Хозяева спешили избавиться от опасных гостей.

Последние дни перед отплытием, 17–18 августа, вымотали Огюстена до крайности. Он метался между складом и кораблем, проверяя и пересчитывая грузы под палящим солнцем. Его перу принадлежали бесконечные списки: провизии, снаряжения, заболевших, которых списывали на берег — этот список он составлял с особой тяжестью на душе. Он контролировал, как на тесной палубе сооружают временные загоны для овец и кур — свежее мясо для долгого перехода. Воздух был густ от пыли, животного запаха и всепроникающей тревоги.

Когда на рассвете 18 августа якоря наконец с грохотом покинули илистое дно Веракруса, Огюстен, стоя на своем посту, облегченно вздохнул. Но это был вздох не радости, а полного истощения. Усталость, которую он испытывал, была иного рода, чем после учений или вахты, — глубокая, всеобъемлющая изможденность. Голова раскалывалась, словно в ней раскачивался чугунный шар.

Он стоял у фальшборта, безучастно глядя на удаляющиеся белые стены и пальмы Веракруса, которые теперь казались ему декорациями кошмара. К нему подошел Жюстен де Лаваль, его старый приятель. Легкомысленная ухмылка не появлялась на его лице.

— Приятель, ты в порядке? — спросил Жюстен, вглядываясь в Огюстена. — Что-то ты бледный, как полотно.

Огюстен медленно повернулся к другу, пытаясь ответить. Но вместо слов из его горла вырвался спазматический звук. Он согнулся, судорожно схватившись за поручни. Черная, маслянистая масса выплеснулась из него на палубу, издавая тошнотворный запах.

Последнее, что он успел осознать, прежде чем тьма поглотила его, был охрипший от ужаса голос Жюстена, кричавший матросам: — Черт! Плохи твои дела, брат! Сюда! Скорее! У нас на борту «черная рвота»!

Глава 12

Тень Сальватьерры

«Иногда самое опасное — это найти именно то, что ищешь»

Из мемуаров Хосе Диего де Куриэль-и-Монтемайор

(Синт-Эстатиус. 30 августа 1701 года)

Тридцатого августа 1701 года воздух в бухте Ораньебаай был густым, пропитанным запахами соленой воды, смолы и горячего песка. «Эсперанса», изнуренная долгим переходом, со скрипом бросила якорь. Ее паруса, еще не убранные, обвисали, словно крылья уставшего морского чудовища.

За много миль до гавани команда заметила стража острова Синт-Эстатиус — вулкан Квилл. Его темный конус, высотой около трехсот шестидесяти саженей, возвышался на юго-востоке, а вершина, утопавшая в дымке, казалась почти божественной.

На юте, у штурвала, стояли трое. Штурман Мартин Субири, морской волк с кожей цвета старого дуба, тыкал пальцем в карту.

— Вот наш путь, — хрипел он, как несмазанный блок. — Ловили ветер от Эльмины, держались южнее рифов. Курс проложили от мыса к мысу.

Хосе Диего, кивал, впитывая каждое слово. Этот переход стал для него новой главой в обучении, где его наставниками были уже не просто матросы, а старпом Иньиго Веласкес и штурман Мартин Субири. И, как с удивлением отмечал капитан Себастьян Рибас, ученик оказался на редкость способным.

Плавание прошло на удивление спокойно, с потерей лишь восьми рабов — неслыханная удача, как говорил Хуан де Ортега. И в этом была заслуга колдуна Кофи, которого Хосе Диего купил в Эльмине вместе с его женой Амой. Кофи беседовал с пленниками, успокаивал их, а на прогулках на палубе лечил травами наравне с корабельным лекарем.

В первый же вечер после отплытия «Эсперансы» от Золотого Берега Хосе Диего, взяв с собой Пабло, переводчика-мулата, спустился к Кофи и Аме, своим выкупленным рабам. От Пабло он узнал их трагическую историю: государство Ашанти стерло с лица земли их родную Денкиру, обрекши выживших на рабство. Лишенные дома и земли, они смотрели в пугающую неизвестность. Хосе Диего, сжав кулаки от бессилия, поклялся защитить их, хотя не имел представления, как этого достичь.

Пабло, к удивлению юноши, говорил с Кофи честно, без прикрас: работа на плантации тяжела, но кормежка будет, а умелый ремесленник может со временем заработать вольную. Позже Хосе Диего спросил, правда ли это. Пабло вздохнул:

— Не солгал, но и не все сказал. Всякое бывает. Моя мать, к примеру, хлебнув горя, в Африку не рвалась.

Теперь «Эсперанса» покачивалась на рейде Ораниестада среди десятков торговых судов, чьи мачты торчали, как голый лес. Прямо по носу вздымался отвесный берег, поросший колючей зеленью. У его подножия ютилась полоса жизни: белые склады и домики торговцев. Оттуда уже спешили к лодкам голландские агенты, готовые торговаться за живой товар.

Шлюпка глухо стукнулась о сваи причала Ораньестада. Пять фигур выбрались на берег, слегка пошатываясь после долгого плавания. Хосе Диего, Хайме, Хуан де Ортега, расторопный старший помощник капитана Иньиго Веласкес и щуплый счетовод Давид Леви с живыми глазами ступили на песчаную землю столицы острова.

Ораньестад встретил их зноем, криками чаек и густым запахом моря, смешанным с тропической сыростью, жареной рыбой и пряными специями. Узкие пыльные улицы, застроенные деревянными домами с черепичными крышами, гудели от голосов торговцев и скрипа телег. В тени навесов темнокожие купцы раскладывали фрукты и ремесленные товары, а из таверн доносилась смесь голландской, испанской и местной речи.

Хуан де Ортега, взявший на себя командование, отдал приказ:

— Давид, Иньиго, идите в порт. Найдите склад — просторный, сухой, с надежной охраной. Нам нужно место для товара.

Молодые люди кивнули, натянули шляпы и растворились в толпе матросов и грузчиков у причалов. Хуан, Хосе и Хайме двинулись к губернаторской резиденции. По пути город раскрывался: яркие ставни выцвели на солнце, из кабаков тянуло дымом, а где-то звенела гитара.

На небольшой булыжной площади, где возвышалась резиденция — каменное здание с голландским флагом и широкой лестницей, — взгляд Хосе остановился на покосившейся вывеске. На выцветшей дощечке кривыми буквами значилось: «Сальватьерра и компаньоны». Имя, знакомое лишь по амстердамским счетным книгам, обрело здесь зловещую реальность. Хосе сжал кулаки, чувствуя, как сердце забилось быстрее: их призрачный враг был ближе, чем он думал.

Троица поднялась по ступеням резиденции. В прохладном холле пахло старым деревом и воском. За столом дремал секретарь в напудренном парике. Дон Хуан кашлянул, заставив того встрепенуться.

— К губернатору, — твердо сказал де Ортега. — С декларацией на товар и для представления.

Хосе окинул помещение взглядом, прикидывая, где искать следы Сальватьерра в этом оплоте колониальной власти.

Приемная губернатора Синт-Эстатиуса, пропитанная запахом старого дерева и воска, была полна тихого, напряженного ожидания. Хосе Диего, Хайме и Хуан де Ортега сидели на жесткой дубовой скамье, когда дверь кабинета губернатора отворилась.

Из нее вышла женщина лет тридцати — возраст, который в ту эпоху считался зрелым. Ее внешность притягивала взгляды: высокие скулы и полные губы выдавали негроидные корни, но светлая кожа, цвета темного меда, намекала на европейскую кровь в ее роду. Однако не происхождение определяло ее присутствие — в ней чувствовались врожденное достоинство и уверенность, исключавшие мысль о подчиненном положении.

Она была одета со вкусом и роскошью: темно-синее шелковое платье с кружевом цвета слоновой кости, легкая накидка из узорчатой камчатной ткани и волосы, уложенные в элегантную прическу с жемчужными шпильками. В руках — веер из черного дерева и пергамента.

Повернувшись к кабинету, она произнесла четким, почти аристократическим тоном:

— Не сомневаюсь, ваше превосходительство. Я буду на приеме завтра вечером.

Медленно пройдя через приемную, она вызвала невольное уважение: чиновники, купцы и просители склонили головы или сделали почтительный поклон. Хосе Диего и его спутники, поддавшись общему порыву, тоже встали и поклонились. Женщина на миг задержала на Хосе проницательный взгляд, в котором читались ум и интерес, затем вышла, оставив легкий шлейф цветочных духов.

Вскоре их пригласили в кабинет. Губернатор Ян ван Схотен, полноватый голландский бюргер с красноватым лицом и напудренным париком, встретил их вежливо, но с легким удивлением.

— Испанцы у голландцев? — пробормотал он, но, взглянув на бумаги от банкирского дома Мендес, смягчился. На его острове бизнес не знал национальных границ.

— Рад приветствовать представителей столь солидного дома, — сказал он, изучив документы. — Торги через неделю, так что придется подождать. Рекомендую остановиться в «Белом дельфине» — лучшая гостиница в городе, чисто и прилично.

Сделав паузу, он кивнул в сторону двери:

— Завтра вечером у меня скромный прием. Будет все заметное общество острова. Буду рад видеть вас, дон Хуан, и вас, дон Хосе. Это хороший повод завязать полезные знакомства.

Приглашение, высказанное с голландской прямотой, было знаком расположения. Визит на Синт-Эстатиус неожиданно приобретал светский оттенок.

Глава 13

Игра на берегу

«В Новом Свете старые законы молчат». Из хроник карибских колоний

(Ораниестад, Синт-Эстатиус, 1 сентября 1701 года)

Утро застало компанию за завтраком в столовой гостиницы «Белый дельфин». После недель качки и тесных корабельных коек мягкие матрасы и баня казались роскошью. Однако цена за мытье ошеломила даже привыкшего к тратам Хуана де Ортегу.

— Что вы хотите, господа? — Хозяин, полный голландец с озабоченным видом, развел руками: — Пресная вода на острове — на вес золота. Ее собирают в цистерны в сезон дождей.

Завтрак разочаровал: вяленая соленая рыба, жесткая яичница с перцем, маниоковые лепешки и приторно-сладкие тропические фрукты, непривычные для европейского вкуса. Хосе Диего ковырялся в тарелке, думая, что Новый Свет пока напоминает бедную провинцию Старого — дорого и невкусно.

Его размышления прервал скрипучий голос:

— Доброе утро, джентльмены! Корнелиус ван дер Гус, к вашим услугам.

К столу подошел человек в выцветшем сером камзоле, с острым носом и в выцветшем камзоле, с острым носом и бегающими глазками.

— Не часто у нас такие гости, — продолжал он, потирая руки и глядя на Хуана де Ортегу. — Хочу предостеречь вас от местных… рисков.

Он понизил голос, сделав значительное лицо:

— На наших водах пираты. Довезти груз до Европы — дело опасное. Корабли пропадают, — он вздохнул. — Но есть возможность застраховаться. Контора «Сальватьерра и компаньоны» предлагает защиту. Могу замолвить словечко.

Хуан де Ортега, не меняя выражения лица, ответил на кастильском: — Этот господин хочет, чтобы мы платили за защиту от пиратов, которых, вероятно, сам же и нанимает.

Хосе Диего холодно взглянул на голландца:

— У нас двадцать орудий и команда, готовая дать отпор. Нам не нужна ваша «страховка».

Хайме, раздраженный наглостью гостя и безвкусной едой, молча встал, схватил Корнелиуса за воротник и вытолкал к выходу. Тот, не сопротивляясь, что-то бормотал, пока пинок не отправил его на пыльную улицу.

Вернувшись, Хайме отряхнул руки:

— Мерзкий тип. И без него еда не лезет в горло.

Хуан покачал головой, но без осуждения:

— Поторопились, друг мой. Теперь «Сальватьерра» знает, что мы не из пугливых. Но… — он задумался. — Вечером мы идем к губернатору. Там будут сведущие люди. Я выясню, что за зверь эта «Сальватьерра».

Прием в резиденции губернатора Синт-Эстатиуса разительно отличался от изящных балов Мадрида или Севильи. Воздух был густым от аромата тропических цветов, табака и рома, смешанного с запахом пота. Вместо менуэтов звучал гул мужских голосов — купцы спорили, торговались и обменивались новостями на голландском, французском и английском. Хосе Диего, немного освоивший голландский за полгода в Амстердаме, с трудом улавливал обрывки.

Женщин было мало: супруга губернатора в устаревшем парижском платье; ее робкая дочь, украдкой поглядывавшая на Хосе; и несколько жен чиновников. Среди них выделялась Луиза ван дер Стратен, креолка и владелица плантации, которую Хосе узнал по вчерашней встрече. Ее уверенность и элегантный наряд притягивали взгляды.

Хуан де Ортега, почуяв возможности, вливался в беседы с купцами, выведывая о ценах и конкурентах. Хосе прислушивался к двум капитанам: — …два галеона и французский корабль у Пуэрто-Рико. Идут в Гавану… — Да, минхеер. Серебряный флот там собирается…

Его мысли прервал губернатор, подошедший с двумя мужчинами:

— Дон Хуан, дон Хосе, позвольте представить братьев Сальватьерра — Эдуардо и Хорхе, уважаемых коммерсантов. Господа, это дон Хуан де Ортега и дон Хосе Диего де Монтемайор с «Эсперансы».

Хуан де Ортега кивнул, Хосе Диего последовал его примеру. Эдуардо ответил холодным взглядом, Хорхе не скрывал злости:

— Это вы напали на нашего человека в «Белом дельфине»? Он предлагал защиту, а вы обошлись с ним, как с бродягой!

Дон Хуан сохранил спокойствие:

— Мы платим пошлины губернатору. Охрана груза — наша забота.

Эдуардо остановил брата жестом:

— Ваши действия… резкие. На острове свои порядки, сеньор. Новичкам стоит их уважать.

— Благодарю за совет, — ответил Хуан де Ортега. — Мы всегда открыты к сотрудничеству.

Напряжение перекинулось в другой угол зала, где братья Сальватьерра спорили с Луизой ван дер Стратен и каким-то плантатором. Хосе Диего уловил: «…смехотворные условия…», «…своим товаром распоряжаюсь сама…». Луиза отвечала холодно, но твердо.

Губернатор вмешался в их спор с напускной веселостью:

— Господа, мы здесь для отдыха! Мадам ван дер Стратен, позвольте представить нашего гостя из Севильи, дона Хосе Диего де Монтемайора.

Луиза взглянула на Хосе Диего с легкой насмешкой в умных глазах:

— Испания шлет нам сюрпризы.

— Остров выигрывает от таких женщин, как вы, мадам, — ответил Хосе Диего, удивляясь собственной искренности.

Беседа о плавании перешла к делу. Узнав о «живом товаре» «Эсперансы», Луиза оживилась:

— Мне нужны рабочие руки. Говорят, вы сохранили груз в порядке. Не покажете?

— Завтра утром, в порту, мадам, — кивнул Хосе Диего.

— Договорились, — ответила она, обменявшись с ним легким поклоном.

Покидая прием, Хуан де Ортега тихо сказал Хосе:

— Сальватьерра — опасные люди. Вымогатели, возможно, связанные с пиратами. Нам есть что обсудить.

Его взгляд был твердым. Плавание закончилось, начиналась борьба на берегу.

Глава 14

Золото и цепи

«В чужой стране и самая совесть становится эластичной.»

Уильям Теккерей

(Утро в порту, 2 сентября 1701 года)

Утро второго сентября встретило их липким жаром. В порту Синт-Эстатиуса воздух был густым от запахов соленой воды, гниющих отбросов, смолы и пота. Хуан де Ортега, Хосе Диего, капитан Рибас, угрюмый Хайме и щуплый счетовод Давид обходили низкий барак из пористого камня с решетчатыми окнами.

— Здесь, — сказал Давид, нервно теребя ключ от массивного замка. — Самое сухое и просторное место. И подешевле.

Внутри пахло известью и человеческим телом. Десятки чернокожих мужчин и женщин сидели на соломе, прикованные цепями к железным прутьям в стене. В свете факела, который нес матрос, Хосе увидел их глаза — потухшие, полные страха и покорности.

Хуан осмотрел помещение, постучал ботинком по полу, проверяя сырость, и кивнул:

— Хорошая работа, Давид. — Он повернулся к остальным, его лицо посерьезнело. — Но помните, сеньоры: каждый день аренды съедает нашу прибыль. Нужно продать всех как можно скорее.

Он сделал паузу, затем добавил тяжелым тоном:

— Есть еще одна проблема. Мы поссорились с влиятельными людьми — братьями Сальватьерра.

Рибас хмуро кивнул, Хайме сжал кулаки, Давид поправил очки, нервно моргая.

— Вчера я узнал о них, — продолжал дон Хуан. — Это не просто торговцы. Они контролируют работорговлю и пытаются подмять поставки табака и сахара. Те, кто им мешает, часто… исчезают. Вместе с кораблями.

Хосе Диего, встревоженный, спросил:

— Вы не думаете договариваться? После вчерашнего?

Хуан де Ортега холодно ответил:

— Теперь поздно. Если мы пойдем на попятную после того, как вышвырнули их человека, нас перестанут уважать. — Он повернулся к Себастьяну Рибасу. — Капитан, удвойте вахты на «Эсперансе» и караул здесь. Никаких послаблений.

Рибас коротко кивнул, его суровое лицо выражало готовность.

Хосе вдруг огляделся:

— Где Кофи и Ама? Пара, что я купил в Эльмине?

Все посмотрели на Давида. Тот замялся:

— Они на корабле, сеньор. Ваша личная собственность. Я не стал помещать их в барак — вдруг продадут по ошибке. — Он тревожно взглянул на Хосе. — Вы же не собираетесь селить их в «Белом дельфине»?

Хосе представил колдуна Кофи и молчаливую Аму за завтраком в гостинице и чуть не улыбнулся:

— Нет, пусть остаются на корабле. Я не хочу личных рабов, но и бросать их не стану. Придумаю что-нибудь.

Хосе Диего вспомнил еще кое-что важное из услышанного вчера вечером на приеме у губернатора. В голове у него отозвалась оброненная кем-то на приеме фраза о «Серебряном флоте» в Пуэрто-Рико. «Серебряный флот... здесь?» Эта информация была настоящим кладом для его второго, тайного «работодателя» — сэра Ричарда. Мысль об этом заставила кровь бежать быстрее. Отведя Хуана де Ортегу в сторону, пока остальные обсуждали охрану, он тихо спросил:

— Дон Хуан, что за Пуэрто-Рико, о котором вчера говорили капитаны?

Хуан указал на запад-северо-запад:

— Большой остров, под властью нашего короля. С попутным ветром на «Эсперансе» — пять-семь дней пути. Почему спрашиваете?

— Хочу знать больше о Новом Свете, — задумчиво ответил Хосе Диего. — Чтобы не казаться невеждой.

Дон Хуан внимательно посмотрел на него, но лишь кивнул.

Жаркий воздух порта дрожал от зноя, смешивая крики чаек, скрип блоков и гул голосов. Внезапно шум прорезал четкий женский голос:

— Вот вы где, господа!

Компания обернулась. По пыльной набережной шла Луиза ван дер Стратен, величественная, словно на параде. Над ней служанка в простом платье несла шелковый парасоль, защищая госпожу от солнца. Рядом шагал рослый чернокожий мужчина в светлом камзоле и шляпе с широкими полями, чья одежда казалась слишком изысканной для порта. За ними, на почтительном расстоянии, следовали четверо крепких парней в потрепанных куртках, с пистолетами и шпагами, их взгляды обшаривали округу.

Хосе Диего невольно отметил: «В Европе с такой свитой ходят герцоги. Здесь, видно, свои порядки».

Луиза остановилась, ее губы тронула насмешливая улыбка, адресованная Хосе. Хуану де Ортеге она кивнула с деловой вежливостью.

— Я здесь, как договаривались. Дон Хосе, представьте меня своим спутникам.

Хосе, чуть растерявшись, назвал капитана Рибаса, Хайме и счетовода Давида. Луиза кивнула каждому, ее взгляд был быстрым и оценивающим.

— Мне нужно с десяток крепких работников для новых полей, — сказала она.

— Весь наш товар к вашим услугам, мадам, — ответил дон Хуан с поклоном.

— Пусть мой управляющий, Симон, выберет подходящих, — Луиза кивнула великану, чье лицо оставалось непроницаемым.

— Давид, помогите сеньору Симону, — распорядился дон Хуан.

Щуплый счетовод, покосившись на управляющего, поспешил открыть барак, и оба скрылись внутри.

Хуан де Ортега, воспользовавшись паузой, сказал:

— Я надеялся, мадам, вы купите больше.

— Хотела бы, дон Хуан, но наличных мало, — ответила Луиза. — Если вас устроит бартер, скажем, табак прошлого урожая, я готова обсудить условия.

Хуан де Ортега оживился:

— Это интересное предложение.

Луиза улыбнулась, в ее глазах мелькнули искры.

— Тогда у меня идея. Сегодня день рождения моей дочери Марго. Я устраиваю вечер на плантации «Зеленый Холм» для избранного общества. — Она многозначительно посмотрела на них, намекая на отсутствие Сальватьерры. — Приезжайте с офицерами. Экипаж будет у «Белого дельфина» к шести. Проведем вечер и обсудим дела.

Предложение приняли с благодарностью. Луиза кивнула на прощание и, когда Симон вывел отобранных работников, удалилась с той же величественностью, растворившись в портовом зное.

Хосе Диего смотрел ей вслед, ощущая смесь восхищения и тревоги.

(Вечер, 2 сентября 1701 года)

Ровно в четыре пополудни к «Белому дельфину» подкатил крепкий экипаж, запряженный парой гнедых лошадей. Вчетвером — Хуан де Ортега, Хосе Диего, капитан Рибас и Хайме в роли телохранителя — они отправились на плантацию.

Экипаж, подпрыгивая на ухабах, вывозил их из городской суеты. Хосе смотрел в окно, но тропическая зелень не занимала его. Мысли крутились вокруг разговора в гостинице, случившегося пару часов назад.

Вернувшись из порта, Хуан де Ортега заказал в общей зале закуски и вино, пригласив за стол хозяина. Польщенный вниманием, тот разговорился. Дон Хуан умело вывел беседу на Луизу ван дер Стратен.

Хозяин, смакуя детали, рассказал, что Луиза — из богатой семьи с Мартиники. Плантатор Виллем ван дер Стратен, влюбившись, женился на ней. Десять лет назад родилась их дочь Маргарита. После гибели Виллема в урагане Луиза взяла плантацию в свои руки и преуспела. «Хотя теперь, — понизил он голос, — у нее какие-то трудности…»

Затем хозяин, с мерзкой ухмылкой, шепнул, что четыре года назад у Луизы родилась вторая дочь, Жанна. «Все понимают, — добавил он, — что покойный Виллем тут ни при чем». Хосе Диего стиснул кулаки, сдерживая порыв оборвать сплетника.

Отделавшись от хозяина, Хосе спросил дона Хуана:

— Мы едем на день рождения десятилетней девочки. Что подарить? Не являться же с пустыми руками.

Хуан де Ортега с улыбкой достал бархатный мешочек:

— Золотая цепочка с кулоном-ящерицей. Для ребенка — подходящий подарок от нас всех.

Экипаж свернул на аллею, ведущую к усадьбе «Зеленый холм». На холме, среди кокосовых пальм и цветущего гибискуса, стоял одноэтажный дом с широкой верандой. Он не поражал размерами, но излучал ухоженность и покой, редкий для этих краев.

Глава 15

Праздник на «Зеленом холме»

«Всякая коммерция есть согласие обманывать, насколько это дозволено обычаем страны.»

Шарль Луи де Монтескьё

Экипаж миновал аллею пальм и выкатил на ухоженный двор. «Зеленый холм» утопал в зелени, окружая дом гибискусом и жасмином. Воздух был сладким от цветов и ароматов кухни.

Идиллическую картину дополняли звуки праздника: откуда-то из сада доносились переливы флейты — вероятно, кто-то из слуг развлекал гостей — смех детей, приглушенный гул оживленных голосов. Аромат тушеного мяса с перцем и имбирем, свежей выпечки и тропических фруктов манил и сулил щедрое угощение.

Луиза встретила их в легком платье из кисеи, ее волосы обрамляли лицо. — Добро пожаловать, — сказала она искренне.

Гостиная была просторной, с мебелью из красного дерева и гравюрами Амстердама. Над камином висел портрет Виллема ван дер Стратена — светловолосого голландца с добрым взглядом.

Рядом с Луизой стояли дочери. Марго, десяти лет, с оливковой кожей и черными кудрями, улыбалась застенчиво, принимая поздравления. Жанна, четырехлетняя брюнетка, молчала, вцепившись в платье матери. Луиза шепнула Хосе Диего:

— Год назад лошади понесли. С тех пор она не говорит. — Ее голос дрогнул.

Вечернее солнце окрашивало усадьбу «Зеленый холм» в золотистые тона, когда гости переместились в сад. Общество состояло из двух семей соседей-плантаторов — фламандца Корнелиса ван Бергеля с супругой и тремя дочерьми-подростками, и голландца Маартена де Витта с женой и двумя сыновьями. Их жены, в нарядных, но слегка устаревших платьях, с ревнивым интересом разглядывали наряд Луизы и с напускной легкостью поддерживали светскую беседу.

Хосе, как молодой холостяк, привлек внимание дочерей ван Бергеля. Он отвечал вежливо, но смотрел на Луизу, следившую за Марго и Жанной.

После угощения, когда дети разбежались по саду, а слуги подали крепкий ямайский ром, разговор неотвратимо перешел к делам. Первым заговорил Маартен де Витт, его лицо было мрачным.

— Мой «Морской лев» сгорел у причала месяц назад, — он с силой сжал стакан. — Подожгли, я в этом уверен. Судно можно починить, но на это уйдут месяцы, а табак на складах портится.

Корнелис ван Бергель мрачно кивнул: — А мой «Зюйдэрзе» вышел с грузом сахара и исчез. Ни обломков, ни вестей. Все знают, что это дело рук Сальватьерра. Они чистят остров от конкурентов.

Луиза, сидевшая между ними, положила руку на руку каждого, ее голос прозвучал твердо и ясно:

— На прошлой неделе они предложили нам выкупить все наши запасы по цене втрое ниже рыночной. Пользуются нашим бедственным положением.

Наступила пауза, тяжелая и многозначительная. Затем все трое повернулись к гостям с «Эсперансы».

— Мы видим в вас единственный шанс, — начала Луиза, обращаясь к дону Хуану. — Мы готовы отдать вам часть нашего товара за ваших рабов на самых выгодных условиях. Но есть предложение и лучше.

Маартен выпрямился:

— Мы заплатим наличными. Хорошо заплатим. Если вы доставите наш товар в Сан-Хуан, на Пуэрто-Рико.

Корнелис поспешил добавить:

— Да, это контрабанда. Но власти смотрят на это сквозь пальцы. К тому же, вы — испанцы. И если вы пойдете под испанским флагом, то это — лучшая защита от лишних вопросов.

— Нам больше не к кому обратиться, — резюмировала Луиза, и в ее глазах читалась мольба. — Все боятся Сальватьерра. Вы — нет.

Хосе Диего почувствовал, как учащается его пульс. «Пуэрто-Рико! Шанс узнать о серебряном флоте!»

— Я за, — сказал он решительно, прежде чем кто-либо успел ответить. — Это разумно и выгодно.

Все взгляды устремились на дона Хуана. Тот медленно повертел в руках стакан, его лицо было непроницаемым. Капитан Рибас хмуро смотрел перед собой, мысленно прикидывая риски перегрузки и плавания.

— Риски есть... — начал было капитан.

— Риски есть всегда, — мягко прервал его дон Хуан. — Но здесь нам платят трижды: за доставку, за наши непроданные товары из Эльмины, которые мы сбудем там же, и за наших рабов здесь. Я согласен.

Капитан Рибас, видя решимость обоих, тяжело вздохнул и кивнул:

— Ладно. Будет сделано.

Луиза выдохнула:

— Симон пойдет с вами. Он знает людей в Сан-Хуане.

— Тогда нам нужна полная секретность, — немедленно перешел к делу дон Хуан. — Никто не должен знать.

— Для погрузки есть тихая лагуна в получасе хода отсюда, — сказала Луиза. — Укрытая от глаз.

— Прекрасно. Вот что мы сделаем, —дон Хуан говорил быстро и четко. — Давид останется здесь, продолжит продавать рабов. Ему как еврею лучше не посещать испанские владения. Капитан Рибас немедленно возвращается и начинает готовить корабль. Послезавтра на рассвете вы приведете «Эсперансу» в указанную лагуну. Хайме соберет наши вещи в гостинице. Мы с Хосе останемся до погрузки, осмотрим товар, обсудим последние детали и избежим лишних глаз в городе.

Все кивнули. Праздник сменился напряжением авантюры.

Глава 16

Гавань в ночи

«Любовь не знает ни законов, ни границ»

Афра Бен, английская писательница XVII века.

Комната Хосе Диего на втором этаже «Зеленого холма» отличалась от каюты «Эсперансы». Воздух пах сандалом и жасмином. Стены покрывала ткань с узором, кровать с муслиновым балдахином манила подушками. Комод из красного дерева и зеркало на столике говорили о вкусе хозяйки. Но сон не шел.

Хосе вышел на балкон. Плантация спала: пальмы, поля, огни хижин. Цикады стрекотали, воздух был пьянящим. Он думал о сделке, Сальватьерре, Кофи и Аме.

Шорох заставил его обернуться. Луиза вышла из тени в легком синем платье, струившемся в лунном свете. Ее волосы обрамляли лицо. Хосе отметил, что в Севилье не знали такой моды — должно быть, новинка из Парижа.

— Не спится, дон Хосе? — спросила она тихо, с насмешкой, как в порту.

— Слишком много мыслей, — ответил он, чувствуя, как бьется сердце. — Сальватьерра, контрабанда…

Луиза подошла, ее жасминовый аромат стал сильнее.

— Этот остров — тиски. Но вы дали надежду. Спасибо.

Она посмотрела на него, лунный свет отражался в ее глазах.

— Вы не боитесь. И в вас есть честь. Такая редкость здесь.

Ее пальцы коснулись его руки. Прикосновение было легким, но жарким.

— Мадам… — начал он, но голос дрогнул.

— Сегодня просто Луиза, — шепнула она, касаясь его щеки.

Год воздержания, тоска по близости, ее красота и сила сломили его. Разум требовал осторожности, но Хосе обнял ее, притянув ближе. Шелк платья скользил под пальцами. Их губы встретились в поцелуе, полном сдерживаемой страсти.

— В комнату, — прошептала она.

Он последовал за ней в полумрак, где их ждала кровать и тайна ночи.

Прохлада с балкона смешивалась с теплом их тел под тонкой простыней. Жасмин витал в воздухе, но Хосе ощутил горечь вины. Страсть ушла, оставив тяжесть осознания. Перед глазами всплыло лицо Рахель — ее ясный взгляд, обещание, данное в Амстердаме. Стыд сдавил горло.

«Боже, я мерзавец», — подумал он, отворачиваясь к стене, надеясь, что тьма скроет его лицо. Он дышал ровно, скрывая бурю внутри.

Луиза почувствовала перемену. Ее рука, лежавшая на его груди, коснулась щеки, наткнувшись на влагу слезы.

— Хосе? — ее голос был тихим, без упрека. — Что с тобой?

Он молчал, не зная, как объяснить долг перед другой.

— У тебя есть невеста, — сказала она спокойно, проводя пальцами по его виску.

Он кивнул, сгорая от стыда.

— Ты не предаешь ее, — продолжила Луиза с уверенностью. — Ты долго был в море. А я… — она вздохнула, — вдова, что тоскует по теплу. Даже верная жена иногда хочет жить.

Хосе повернулся, разглядывая ее в полумраке.

— После Виллема… был кто-то? — спросил он тихо.

— Один, — ответила она. — Французский офицер. Благородный, как ты. Жанна — его дочь. Он не знает. Его перевели на Мартинику. Так лучше.

Ее голос был тверд, без сожаления. Эта сила, смешанная с печалью, смягчила вину Хосе. Он потянулся к ней, касаясь ее плеча, но она мягко остановила его.

— Первый раз был страстным, — сказала она с улыбкой. — Второй… пусть будет нежным.

Ее прикосновения стали медленными, исследующими. Она вела его, уча терпению, открывая новую глубину близости. В ту ночь не было ни Рахель, ни Сальватьерры — только их дыхание и тьма, хранящая их тайну.

Луиза ушла бесшумно, растворившись в сумерках перед рассветом. Дверь щелкнула, и Хосе остался один, окруженный ароматом жасмина.

Он лежал, глядя в светлеющий потолок, пытаясь поймать мысли. Стыд жег сердце. Перед глазами стояло лицо Рахель — ее ясный взгляд, обещание, данное в Амстердаме. «Я предал ее», — шепнул он.

Но затем, словно утренний бриз, пришло иное чувство. Не оправдание, а покой. В их близости не было грязи или обмана. Лишь двое одиноких людей нашли утешение на миг.

Он не разлюбил Рахель. Она жила в его душе, чистая и далекая. Луиза была другой — болью, теплом, краткой гаванью в бурю.

«Посторонний осудил бы нас, — думал он, глядя на розовеющее небо. — Но здесь, в этой ночи, греха не было».

Ее слова о тепле и одиночестве эхом звучали в нем. Она не просила ничего, кроме мгновения близости. В жестоком мире, где каждый за себя, она напомнила ему, что можно быть просто человеком.

И пока их секрет хранила ночь, Хосе чувствовал не похоть, а грусть и благодарность за тепло, укравшее его у тьмы.

Глава 17

Последний залп капитана Рибаса

«Протокол приказа № 47: все тела пиратов надлежит сбросить за борт. Имущество, представляющее ценность для следствия, подлежит конфискации.»

Инструкция для офицеров флота Его Католического Величества.

(На борту «Эсперансы», 4 сентября 1701 года)

Четвертое сентября 1701 года выдалось ясным. В тихой бухте Синт-Эстатиуса погрузка прошла гладко: тюки табака и бочки сахара быстро заполнили трюмы «Эсперансы». Капитан Рибас, мрачный и собранный, отдавал четкие команды. Кофи и Ама сидели под своим навесом на палубе, их взгляды жгли его совесть. Легкий ветер и спокойное море благоприятствовали делу. Подняв испанский флаг, корабль вышел в море, и на борту царил сдержанный оптимизм.

Хосе Диего стоял на шканцах, глядя, как берег растворяется в голубой дымке. Удачная погрузка и память о ночах с Луизой грели его, но лица Кофи и Амы, полные укора, и мысль о Рахель терзали сердце. Он проверял детали: груз на месте, курс на Пуэрто-Рико, команда готова.

Тяжелая поступь прервала мысли. Хайме, угрюмый, подошел и шепнул:

— Сеньор, надо поговорить.

Хосе, удивленный его мрачным видом, отошел к подветренному борту.

— Что случилось?

— Перед погрузкой, — начал Хайме, понизив голос, — я ходил в портовую лавку за табаком. И видел Давида. Он шептался в тени складов с тем голландцем, которого я выгнал из гостиницы. Ван дер Гус, от Сальватьерры.

Слова ударили Хосе. Он вспомнил Амстердам: трактир, Давид за столиком с Эли Мендесом, чья связь с Сальватьеррой мелькала в слухах. Теперь все стало ясно. Предательство.

Тревога сдавила грудь. Оптимизм испарился. Взгляды Кофи и Амы, сидящих под навесом, словно напоминали о цене его сделки.

— Ни слова никому, Хайме, — выдавил Хосе, глядя на воду. — Никому.

— Понял, сеньор, — кивнул Хайме, его глаза горели тревогой.

Хосе посмотрел на уходящий остров. Синт-Эстатиус теперь казался не стартом удачи, а паутиной, где Сальватьерра знал их каждый шаг.

(На борту «Эсперансы», 5–6 сентября 1701 года)

Пятого и шестого сентября «Эсперанса» скользила по спокойному морю. После тревог погрузки и предательства Давида эти дни казались подарком. Лазурное небо простиралось над едва волнующейся водой, пенистый след тянулся за кормой. Испанский флаг лениво трепетал на ветру, обещая защиту.

На борту царило облегчение. Матросы, сперва настороженные, начали шутить, шептаться о роме и картах в тавернах Сан-Хуана. Капитан Рибас, чуть смягчившись, чаще смотрел на горизонт, чем на палубу. Казалось, опасность миновала. Но Кофи, сидя под навесом на корме рядом с Амой, смотрел все тревожнее, словно чуя беду в движении теней на палубе. Хосе Диего, пытаясь разделить настрой команды, не мог избавиться от беспокойства, вызванного словами Хайме.

На исходе второго дня вахтенный крикнул с марса:

— Земля! По правому борту!

Хосе поднес подзорную трубу. На горизонте темнела скала.

— Что это? — спросил он штурмана.

Тот прищурился:

— Ла Рока Сека, сеньор. Сухая Скала. Голый камень, ни воды, ни жизни. Только птицы, да пираты, бывает, прячутся от шторма.

Его слова, брошенные небрежно, заставили Хосе сжать шпагу. Спокойствие моря и одинокая скала казались зловещими. Не передышка, а затишье перед бурей. Он вспомнил Давида, шептавшегося с ван дер Гусом, и Сальватьерру, чья тень следовала за ними.

(На борту «Эсперансы», 6 сентября 1701 года)

«Эсперанса», огибавшая Ла Рока Сека, качалась на волнах, когда с марса раздался крик:

— Парус! Прямо по носу! Из-за острова!

Хосе Диeгo вскинул подзорную трубу. Из-за скалы выскользнул низкий шлюп, его паруса натянуты. На грот-мачте реял красный флаг — знак, что пощады не будет.

— Боевая тревога! К орудиям! — рявкнул капитан Рибас.

Начался маневренный бой. Пиратский шлюп, верткий, как угорь, рвался на ветер, чтобы сблизиться для абордажа. Дым от его пушек застилал горизонт, ядра плюхались в воду рядом с «Эсперансой», поднимая фонтаны брызг. Запах пороха смешался с соленым ветром.

— Книппелями! По такелажу! — скомандовал Рибас.

Пушки грянули, цепные ядра с воем понеслись к шлюпу. Пираты резко повернули, снаряды лишь задели мачты, разрывая канаты. В ответ пираты дали залп — одно ядро разбило фальшборт «Эсперансы», щепки полетели, ранив матроса.

Второй залп ушел в воду, подняв брызги за кормой врага. Шлюп рванулся вперед, его команда, в рваных одеждах и с татуировками, вопила угрозы, размахивая саблями и мушкетами.

— Ядра! По корпусу! — крикнул Рибас, стиснув кулаки.

«Эсперанса», отяжеленная грузом, маневрировала, давая бортовые залпы. Ядра попали: одно разнесло корму шлюпа, другое сразило пиратов на палубе, кровь окрасила доски. Пираты, крича от ярости, не отступали, их мушкеты плевались свинцом, раня матросов «Эсперансы».

В разгар боя Кофи, сидящий под навесом с Амой, встал. Его глаза горели, руки дрожали в ритме. Он выкрикнул слова на своем языке, будто взывая к духам. В тот же миг налетел резкий шквал — внезапный порыв, обычный для Кариб. Паруса «Эсперансы» затрещали, а шлюп развернуло, подставив корму под огонь.

— Пли! — рявкнул Рибас.

Продольный залп разнес корму шлюпа в щепки. Крик раненых смешался с треском дерева. Но судно не затонуло — ветер прижал его к «Эсперансе». Пираты, окровавленные, ринулись на абордаж, кидая крюки и веревки.

На палубе закипела схватка. Пираты, в потрепанных куртках и с пистолетами, прыгали через борт, рубя саблями. Хайме, с топором, размахнулся, разрубив плечо первому нападавшему, кровь брызнула на доски. Симон, управляющий Луизы, орудовал банником, как дубиной, отбрасывая двоих, их головы хрустнули от удара.

Хосе, разрядив пистолеты в ближайшего пирата, отбивался шпагой, вспоминая уроки Виллема и Кэнси. Один пират, с татуированной рукой, замахнулся абордажной саблей, но Хосе парировал, вонзив клинок в его бок. Кровь хлестнула, пират рухнул, корчась.

Матросы «Эсперансы», вопя, сражались мушкетами и ножами, палуба стала скользкой от крови. Кофи, схватив обломок доски, защищал Аму, его удары были смертельно-точными, словно укус змеи.

В гуще капитан Рибас, защищая штурвал, отбивал атаку. Но пират, падая, вонзил саблю ему в бок. Рибас охнул, кровь окрасила рубашку, и он рухнул, сжимая рану.

— За капитана! — взревели матросы, бросаясь в контратаку. Пираты были сметены, последние, раненые, сдались или прыгнули за борт.

Когда бой стих, палубу окутала тишина, нарушаемая стонами. Победа далась дорогой ценой. Среди павших, глядя в небо, лежал Себастьян Рибас.

Тишина после боя оглушала. На палубе «Эсперансы» воздух был густ от пороха, крови и гари. Изможденные матросы перевязывали раны, тушили тлеющие обломки или сидели, опустив головы. Хосе Диего, опираясь на окровавленную шпагу, переводил дух, когда с марса раздался тревожный крик:

— Корабль! На горизонте! Военный фрегат! Испанские цвета!

Хосе стиснул рукоять шпаги. Едва отбившись от пиратов, «Эсперанса», израненная и беззащитная, могла стать добычей короны, принявшей их за разбойников из-за контрабандного груза.

Фрегат «Нептуно», 36-пушечный, рассекал волны, приближаясь к сцепленным судам. С его борта спустилась абордажная команда — десяток морских пехотинцев в синих мундирах, с мушкетами и шпагами. Во главе шагал сержант, широкоплечий, с суровым взглядом.

— Оружие на палубу! К правому борту! — рявкнул он. — Шевелись, шваль!

Хосе, собрав силы, шагнул вперед, его голос, хриплый после боя, звучал твердо:

— Спокойнее, сержант. Вы на борту испанского торгового судна «Нуэстра Сеньора де Эсперанса».

— Молчать! — сержант схватил его за плечо. — Всех перевешаем, а там разберемся!

С трапа фрегата спустился молодой офицер в мундире лейтенанта морской пехоты, его треуголка сидела чуть набок.

— Сержант, — его голос был спокоен, в нем звучала легкая насмешка, — пираты редко говорят с андалусийским акцентом. Отпустите сеньора.

Сержант, узнав голос, отступил. Офицер подошел, окинул взглядом палубу — кровь, обломки, Кофи и Аму, прижавшихся под навесом, — и остановился на Хосе. Его глаза расширились.

— Санта-Мария, Хосе «Заноза» Куриэль?

Хосе вгляделся в знакомые черты.

— Альваро де Урбина? Ты ли это?

— Он самый, — кивнул Альваро, но его лицо посерьезнело. — Объясни, Хосе, что здесь произошло?

Хосе выпрямился, выбирая официальный тон:

— «Эсперанса» была атакована пиратским шлюпом у Ла Рока Сека. Благодаря отваге капитана, дона Себастьяна Рибаса, мы отбились. Но дон Себастьян пал в бою.

Кофи, сидя под навесом, смотрел на пехотинцев, его взгляд, полный тревоги, словно предчувствовал новую беду. Ама сжала его руку.

Альваро кивнул, его тон стал деловым.

— «Нептуно» выслеживал этого пирата. Он грабил суда от Сан-Хуана до Картахены. За его голову корона обещала пятьсот дублонов, и они ваши. — Он взглянул на израненную команду. — Ваши люди сражались как львы.

— Спасибо, Альваро, — тихо ответил Хосе. — Но прошу, пусть ваш хирург поможет раненым. Наш врач остался на Синт-Эстатиусе.

— Будет сделано, — отозвался Альваро, дав знак пехотинцам. — А тебя, Хосе, я должен пригласить на «Нептуно». Капитан дон Педро де Леон захочет выслушать твой отчет.

— Минуту, сеньоры, — властный голос дона Хуана де Ортеги остановил Хосе и Альваро у трапа. — Вам нужно это увидеть.

Они обернулись. Дон Хуан, обычно сдержанный, смотрел серьезно.

— Дон Альваро, это мой управляющий, дон Хуан де Ортега, — представил Хосе. — Дон Хуан, лейтенант морской пехоты дон Альваро де Урбина, старый знакомый.

Мужчины обменялись короткими поклонами, оценивая друг друга.

— Что случилось? — спросил Хосе.

— Пройдемте, — ответил Хуан, указав на сцепленные суда.

На палубе пиратского шлюпа морские пехотинцы с «Нептуно» в синих мундирах связывали уцелевших разбойников, обыскивая их перед тем, как сбрасывать тела за борт. Хрипы раненых смешивались с плеском воды. Хайме, стоя среди обломков, мрачно смотрел на одно из тел, его кулаки были сжаты.

Хосе подошел. Тело, разорванное ядром в бедре, лежало в луже крови, дорогая ткань штанов смешалась с грязью. Лицо, бледное, но почти нетронутое, застыло в гримасе. Хосе замер. Это был Хорхе Сальватьерра.

— Санта-Мария, — выдохнул Альваро. — Ты знаешь его?

Хосе кивнул, его голос был холоден:

— Хорхе Сальватьерра. Младший из братьев. Торговец с Синт-Эстатиуса, друг губернатора. И, как видишь, пират, напавший на испанское судно.

Альваро, нахмурившись, отдал приказ сержанту:

— Охранять тело как улику. Обыщите каюту капитана.

Хосе наклонился к Хуану и Хайме, его шепот был тверд:

— Проверьте шлюп от носа до кормы. Ищите письма, знаки, что угодно, связанное с Сальватьеррой и… — он чуть помедлил, — нашим счетоводом.

Глава 18

Приз и капитан

«Mar y honra no se heredan»

«Море и честь не наследуются»

Испанская пословица

(На борту «Нептуно», 6 сентября 1701 года)

Три корабля — израненная «Эсперанса», грозный фрегат «Нептуно» и обездвиженный пиратский шлюп — лежали в дрейфе, покачиваясь на зыби. Воздух был пропитан гарью, солью и запахом крови с палубы трофея. С «Нептуно» на «Эсперансу» уже перебрался корабельный хирург с помощником.

Поднявшись по трапу на борт фрегата, Хосе оказался на чистой палубе, где царила дисциплина, контрастирующая с хаосом на его судне. Альваро де Урбина ждал его, с легкой насмешкой в глазах, но серьезностью во взгляде.

— Капитан ждет, — коротко сказал он и провел Хосе к кормовой каюте.

Каюта капитана была просторной, с резным столом из красного дерева, серебряными подсвечниками и портретом короля в золоченой раме. За столом с капитаном сидели трое офицеров. Они встали при входе Хосе и Альваро.

— Капитан, — почтительно произнес Альваро. — Разрешите представить дона Хосе Диeгo де Куриэль-и-Монтемайора, владельца «Нуэстра Сеньора де ла Эсперанса». Хосе, это капитан «Нептуно», дон Педро де Леон, маркиз де ла Рока-Верде, мой двоюродный дядя.

Капитан де Леон, мужчина лет пятидесяти с седыми висками и пронзительным взглядом, кивнул, приглашая сесть.

— Дон Хосе, — его голос был низким и спокойным. — Альваро рассказал о вашей доблести. Присаживайтесь. В таких обстоятельствах формальности излишни. Мы все слуги одной короны. — Он указал на графин с рубиновым вином. — Выпьем за ваше спасение и гибель негодяев. Затем расскажите нам о случившемся.

Альваро разлил херес — выдержанный, крепкий, из Херес-де-ла-Фронтера, — и Хосе почувствовал, как напряжение слегка спало.

Капитан представил офицеров:

— Старший помощник, дон Иньиго Фуэнтес, — мужчина с жестким лицом кивнул. — Штурман, дон Родриго де Торре Альто, — седой офицер с умными глазами ответил поклоном. — Начальник артиллерии, дон Фелипе де ла Крус, — коренастый артиллерист хмыкнул, оценивающе глядя на Хосе.

Под взглядами офицеров Хосе начал рассказ, осторожно обходя детали: коммерческий рейс из Эльмины, сбыт товара на Синт-Эстатиусе, новый груз для Пуэрто-Рико, пиратская засада у Ла Рока Сека. Подробнее описал сражение и подвиг капитана Рибаса, умолчав о контрабанде и Сальватьерре.

Как только Хосе Диeгo, завершая рассказ, упомянул, что «Эсперанса» совершала коммерческий рейс под голландским флагом, атмосфера в каюте изменилась. Взгляд капитана де Леона, до того одобрительный, стал холодным. Его пальцы замерли на ножке бокала.

— Коммерция… — произнес он, с ноткой презрения. — Понятно. Не самое достойное занятие для идальго, но обстоятельства бывают разными.

Его тон подхватили офицеры, кроме штурмана де Торре Альто. Фуэнтес уставился в стол, де ла Крус усмехнулся, глядя в сторону.

Капитан продолжил, снисходя:

— Я подтвержу в рапорте губернатору Сан-Хуана, что вы уничтожили пиратов. Пятьсот дублонов — ваша награда. — Он сделал паузу. — Вас же это интересует?

Хосе почувствовал попытку унизить его, но после месяцев тягот, крови и потерь тон капитана его не задел. Ранее он, возможно, старался бы изобразить безразличие, но теперь играть не пришлось. Обида просто не возникла.

— Благодарю за помощь, капитан, — ответил он спокойно, без заискивания. Он смотрел на маркиза прямо, общаясь с ним как равный, не нарушая при этом ни единого правила этикета.

Де Леон, слегка опешив, кивнул и добавил:

— И не волнуйтесь, я не стану инспектировать ваши трюмы. Визит на Синт-Эстатиус явно попахивает контрабандой, но это не моя забота.

Штурман де Торре Альто мягко вмешался:

— Дон Хосе, вернемся к бою. Вы упомянули книппели по рангоуту. А в июне сражались с алжирцами? Расскажите подробнее.

Хосе, благодарный за смену темы, изложил детали: атаку шебека, первый залп, выстрел Хайме.

Штурман слушал, кивая:

— Ваш капитан Рибас был отличным моряком. Но вы, сеньор, в горячке боя запомнили команды и манёвры — это говорит о хладнокровии и офицерской хватке.

Эти слова, искренние и деловые, стали единственным теплым акцентом в холодной атмосфере. Хосе кивнул в благодарность, понимая, что оценка штурмана стоит больше, чем снисхождение маркиза. Он доказал уважение делом, а не происхождением. И этого ему было достаточно.

Вернувшись на борт «Эсперансы» после холодного приема на «Нептуно», Хосе Диeгo замер на трапе, пораженный открывшейся картиной. Палуба, недавно бывшая ареной кровавого хаоса, теперь напоминала полевой госпиталь, где царила сосредоточенная тишина. Больше всего его поразило не количество раненых, а то, что творилось вокруг них.

У основного люка суетился хирург с «Нептуно». Его лицо, красное от жары, искажала гримаса. Он вправлял вывихнутое плечо матроса — раздался щелчок, за ним крик. Рядом помощник прижигал раскаленным железом сабельную рану на бедре другого. Воздух шипел, пахло паленым мясом. Матрос потерял сознание — к лучшему, иначе болевой шок мог убить его.

Кофи был другой точкой притяжения. Он двигался медленно, переходя от раненого к раненому. Его действия были противоположностью суете хирурга: он склонялся, шептал на гортанном языке, делал пассы руками над раной, заглядывал в глаза. Его низкое напевание заглушало стоны.

И кровотечения замедлялись, крики стихали, раненые расслаблялись, впадая в сон. Хирург, оторвавшись от работы, смотрел на Кофи с шоком, смешанным с недоверием и страхом. Он видел нечто, бросающее вызов его знаниям.

Но это давалось Кофи дорогой ценой. К концу обхода его кожа посерела, пот покрыл лицо, дыхание стало прерывистым. Ама усадила его у мачты, обняла, тихо приговаривая, вытирая лицо краем одежды.

К Хосе подошел Хайме, бледный, глаза округлены от изумления. Он снял шляпу, вытер лоб.

— Святые угодники, сеньор, — прошептал он хрипло, кивая на Кофи. — Он и вправду колдун. Видел всякое, но такого… — Он замолчал, затем добавил с облегчением: — Хорошо, что он с нами.

Хосе кивнул, глядя на африканца, чья сила спасла жизни его людей. Обиды от приема на фрегате показались мелкими. Настоящая ценность была здесь, на его корабле, среди боли и необъяснимого, купленного милосердием.

Спустя час на палубе «Эсперансы» царила уже не госпитальная, а деловая, суета. Хосе Диего, стоя на шканцах вместе с Иньиго Лопесом, новым капитаном, быстро оценил обстановку.

— Тяжелораненых семеро, сеньор, — доложил Иньиго Лопес, новый капитан, его голос был хриплым, но твердым. — Хирург говорит, шансы есть, если лихорадка не свалит. Остальные — порезы, ушибы. Службу нести могут. Такелаж подлатали, борт забили щитами. Дойдем.

Хосе кивнул, взгляд скользнул по команде, потом на пиратский шлюп. Кофи и Ама, сидя под навесом, смотрели на него с тревогой.

— Хорошо, капитан Лопес, — сказал он, подчеркивая звание. — «Эсперанса» на вас. А мне пора осмотреть приз.

С Хайме и семью матросами Хосе перешел на шлюп. Палуба пахла порохом и кровью, тела убраны, но пятна напоминали о схватке. На корме виднелась надпись: «La Bella Morena».

Хосе Диего остановился, ощущая ответственность. Этот шлюп, завоеванный в бою, стал его первым судном, которым он командовал самостоятельно.

— Осмотреть от носа до кормы! — скомандовал он. — Проверить трюмы, воду, пушки. Хайме, ты отвечаешь за артиллерию.

С «Нептуно» взвился сигнальный флаг, раздался горн. Фрегат тронулся, беря курс на запад.

— Становитесь в кильватер! — крикнул Хосе.

«La Bella Morena» развернулась, заняв место за «Эсперансой». Так и двинулись: впереди фрегат, за ним флейт, замыкал шлюп под командой Хосе. Он стоял на мостике, чувствуя палубу под ногами, и смотрел на океан. Впереди Сан-Хуан, новые трудности. Но сейчас он был капитаном.

Глава 19

Перекресток в Сан-Хуане

«Ибо нет ничего сокровенного, что не открылось бы»

(Лк. 8:17)

(Прибытие на Пуэрто-Рико. 8 сентября 1701 года)

Приближаясь к гавани Сан-Хуана, Хосе Диeгo с удивлением заметил оживление на рейде. Помимо торговых флейтов и шлюпов, стояли два испанских галеона, но больше всего привлекали пять стройных военных кораблей под французскими флагами с золотыми лилиями.

— Интересные соседи, — хмуро заметил Хуан де Ортега, стоявший рядом на мостике «Эсперансы». — Французы здесь как дома.

Как только суда бросили якорь, Хосе Диeгo с доном Хуаном отправились к губернатору. Симон, управляющий Луизы, отделился на набережной, исчезнув в улочках по своим делам.

Визит в губернаторский дворец прошёл быстро. Занятый губернатор вручил Хосе вексель на пятьсот дублонов за голову пирата и распоряжение коменданту оказать содействие в похоронах капитана Себастьяна Рибаса и погибших матросов.

На следующий день под палящим солнцем у кладбища состоялась церемония. Гроб Рибаса, покрытый испанским флагом, опустили в землю. Гарнизон дал троекратный залп — последний салют.

Во время церемонии Хосе заметил двух молодых офицеров в синих французских мундирах, стоявших поодаль. Когда толпа стала расходиться, они приблизились.

— Сеньор, — обратился один на испанском с акцентом. — Не вы ли владелец «Эсперансы»?

— Да, Хосе Диeгo де Куриэль, — ответил Хосе.

Офицеры представились:

— Ксавье де ла Порт.

— Жюстен де Лаваль.

— Чем могу служить, господа? — спросил Хосе.

Офицеры переглянулись. Ксавье заговорил:

— У нас просьба. Наш друг перенёс желтую лихорадку. Он выжил, но слаб. Корабельные лекари разводят руками. Мы слышали о вашем целителе — слухи разошлись в порту. Мы заплатим, если он поможет.

Хосе улыбнулся твердо:

— Не оскорбляйте меня деньгами. Да, на моем судне находится африканец по имени Кофи. Он, к нашему общему удивлению, действительно обладает даром, который трудно объяснить. Если в силах Кофи помочь, он сделает это бесплатно. Товарищество моряков не измеряется дублонами. Где вас найти?

— В доме на Калье-дель-Соль, номер пятнадцать, — ответил Жюстен. — Белый дом с зелёными ставнями, недалеко от площади.

— Хорошо, — кивнул Хосе. — Я поговорю с Кофи. Сегодня или завтра дам знать.

(Сан-Хуан, 9 сентября 1701 года)

На следующее утро по мостовой Калье-дель-Соль зазвучали шаги четверых с «Эсперансы». Впереди шел Хосе Диeгo, за ним — угрюмый Хайме, Кофи и матрос-мулат Пабло как переводчик. Благодаря Пабло Хосе накануне объяснил Кофи суть просьбы, и тот молча кивнул.

— Вон он, сеньор, с зелёными ставнями, — указал Хайме на белый дом.

Хосе поднял молоток. Стук отозвался в доме, и дверь открыл Жюстен де Лаваль, его лицо, обычно оживленное, было серьезным.

— Добрый день, сеньоры. Спасибо, что пришли.

Хайме, стоя позади, взглянул на француза, и по его лицу мелькнула ухмылка узнавания, но он промолчал.

Гостей провели в гостиную, где их ждал мужчина лет сорока в мундире капитана французского флота. Его осанка и взгляд выдавали привычку к командованию.

— Капитан Жоашем де Сен-Поль, — представил его Ксавье. — Дядя нашего друга.

— Хосе Диeгo де Куриэль, — ответил Хосе. — А это Хайме, Кофи и переводчик Пабло.

Де Сен-Поль подал руку Хосе, его взгляд задержался на Кофи, стоявшем с достоинством.

Вскоре де Сен-Поль, Кофи и Хосе прошли в соседнюю комнату. Воздух был спёртым. На кровати лежал молодой человек, его лицо с желтым оттенком, глаза пустые.

— Мой племянник, Огюстен, — тихо сказал де Сен-Поль с болью.

Кофи подошел, взял Огюстена за запястье, задержав пальцы на пульсе, затем заглянул в глаза. Он обернулся к Хосе и твердо сказал на ломаном испанском: — ¡Agua! ¡Mucho agua!

Хосе не успел перевести, как де Сен-Поль крикнул в дверь: — Принесите воды! Кувшин!

Кофи жестом указал на дверь: — ¡Afuera! Вон!

Де Сен-Поль заколебался, но вышел. Хосе последовал за ним.

Четверть часа из-за двери доносился речитатив Кофи. Затем наступила тишина. Дверь открылась, Кофи вышел, шатаясь. Де Сен-Поль ринулся внутрь.

Огюстен лежал, но на щеках его появился румянец. Он слабо улыбнулся:

— Дядя, вы превзошли себя… Раздобыли мне черного колдуна.

Де Сен-Поль не нашел слов, но его взгляд выразил благодарность.

В гостиной Кофи тихо сказал Пабло на своем языке. Тот перевел:

— Сеньоры, ему надо прийти еще три-четыре раза. И… он просит воды и хлеба для восстановления сил.

— Конечно, — отозвался капитан де Сен-Поль. — Может, мяса, вина?

— Нет, — перевел Пабло после слов Кофи. — Только воды и хлеба.

---

(Возвращение в порт Сан-Хуана, 9 сентября 1701 года)

Возвращаясь по оживленным улочкам Сан-Хуана к порту, четверка с «Эсперансы» шла в молчании, нарушаемом криками торговцев и скрипом повозок. Кофи шагал впереди, всё ещё истощённый, но с прежним достоинством, Пабло следовал за ним, готовый подставить плечо.

Хайме, нахмурившись и покуривая трубку, поравнялся с Хосе Диeгo и кивнул куда-то назад, в сторону, где остались французы:

— Сеньор, вы никого не признали из этих лягушатников?

Хосе перебрал в памяти лица де Сен-Поля, Ксавье и Жюстена.

— Нет, Хайме. Вижу их впервые. А что?

Ирландец хитро прищурился, выпустив дым.

— А зря, сеньор. Того щеголя, что дверь открывал — Жюстена, — мы с вами уже встречали. В Саардаме, в той таверне, когда разбирались с французской парусиной. Он тогда быстро слинял с голландской девкой, но я его запомнил.

Хосе замедлил шаг, напрягая память о том смутном вечере: темный двор, выпады шпаг…

— Постой… — пробормотал он. — Но тех двоих, с кем мы дрались, я там не видел.

— Их и я не узнал, — подтвердил Хайме, — но кто знает, может, они здесь, с эскадрой. Надо держать ухо востро.

Хосе пожал плечами, отгоняя тревогу.

— Не думаю, что они нас опознают. Темно было, всё быстро закончилось…

Хайме мрачно хмыкнул, ткнув трубкой в сторону французских кораблей на рейде. — Всё равно, сеньор… Встречи в чужих портах редко к добру. Лучше перестраховаться.

(На борту «Эсперансы», Сан-Хуан, 9 сентября 1701 года)

Вечер опустился на «Эсперансу», окрашивая небо багровыми тонами. Гавань Сан-Хуана затихала, лишь скрип снастей и голоса с судов нарушали покой. В каюте Хосе Диeгo, освещённой масляной лампой, царила тишина, прерываемая плеском волн.

В дверь постучали. Хуан де Ортега вошёл, его лицо было серьёзным.

— Войдите, дон Хуан, — пригласил Хосе, отложив бумаги.

— Сеньор, по делам, — начал управляющий, садясь. — Симон сбыл табак по хорошей цене и договорился об обмене — мука, железо, кожи. Товар доставят в течение недели.

— Отлично, — кивнул Хосе. — Спасибо.

— Но главное не это, — голос Хуана стал тише. — Я нашёл в судовом журнале «Беллы Морены» вот это.

Он протянул Хосе клочок серой бумаги, испещрённый мелким почерком. Хосе поднёс его к лампе:

«Эсперанса выходит 4. Груз: табак и сахар, полный трюм. Наш друг желает, чтобы ХД не вернулся.»

Воздух в каюте сгустился. Хосе перечитал записку, ощущая холод в груди.

— Я знаю этот почерк, — тихо сказал Хуан. — Это рука Давида.

Хосе поднял взгляд, его глаза пылали сдержанной яростью. Он аккуратно положил записку на стол.

— Дон Хуан, — его голос был твёрд, — храните это как зеницу ока. Это не просто улика. Это наш козырь в очень важной игре.

Глава 20

Прощальный тост в Сан-Хуане

«Человек — тростник мыслящий, но тростник смертный»

Паскаль

Три недели растворились в памяти Огюстена густым туманом лихорадки. Остались обрывки: редкие просветы, апатия и парализующая слабость. Подняться с кровати требовало усилий, казавшихся подвигом.

Позже ему рассказали, что жизнью он обязан эскадренному врачу, мэтру Анри, бретонцу с седыми бакенбардами. Тот запретил кровопускания, утверждая, что они добьют ослабленного. Вместо этого поил горьким отваром ивовой коры, сбившим жар, но не вернувшим сил. Огюстен не умирал, но и не жил — существовал в пограничном состоянии, угасая.

Перелом настал, когда в просвете возникло чёрное лицо с широким носом и глазами, проникающими в душу. Огюстен погрузился в транс, похожий на сон, но бодрящий. Он ощутил прохладные брызги, свежий бриз, наполнявший силой.

Когда очнулся, слабость осталась, но дух пробудился. Он стал собой, заточённым в немощном теле. Сил хватило, чтобы встать. Дверь скрипнула, и он предстал перед друзьями — Ксавье, Жюстеном и капитаном де Сен-Полем, — их лица осветились радостью.

Вечером в патио дома на Кале-дель-Соль, закутавшись в плед, Огюстен жадно слушал рассказы: о прибытии в Сан-Хуан, встрече с испанцем Хосе Диeгo и его африканским целителем. Каждое слово возвращало его к жизни, связывая с миром, из которого он выпал на три недели.

(Сан-Хуан, 10 сентября 1701 года)

На следующее утро четверка с «Эсперансы» вновь переступила порог дома на Калье-дель-Соль. Их встретила картина, вселяющая надежду: Огюстен де Сен-Поль сидел в кресле в гостиной — бледный, исхудавший, но с ясным взглядом. При их появлении он с усилием поднялся, чтобы поприветствовать гостей.

— Огюстен де Сен-Поль, — представился он, и в его голосе, хоть и ослабленном, вновь звучала уверенность. — Я бесконечно признателен вам за помощь.

После сеанса, где Кофи провёл свои манипуляции, Огюстен почувствовал себя лучше и настоял на совместном столе. Завтрак стал непринуждённой беседой: Хосе Диeгo, бегло говоривший по-французски, и Огюстен, блеснувший кастильским, переходили с языка на язык.

Когда торжественность спала, Огюстен отложил нож и обратился к Хосе:

— Сеньор де Куриэль, я не знаю, как отблагодарить вас и вашего целителя. Я предлагал Кофи вознаграждение, но он отказался. Позвольте спросить: как выразить признательность? Может, выкупить его на свободу? Я готов подписать вексель.

Он заметил, как лицо Хосе Диего изменилось, на нем на мгновение мелькнула тень обиды или досады. Однако испанец быстро овладел собой и ответил спокойно, но твердо:

— Мсье, всё не так просто. Я не завзятый рабовладелец. Я готов дать ему вольную. Но рассудите сами.

Хосе помолчал, подбирая слова:

— Я купил Кофи с его женой Амой в Эльмине, чтобы не разлучать их. Их королевство уничтожено. Возвращаться некуда. Если отпустить здесь, они не выживут: не знают языка, общества. Скорее всего, их снова ждет рабство, только в худших условиях. Парадоксально, но мой статус владельца — их лучшая защита.

Огюстен слушал, его порыв сменился пониманием.

— Я не подумал об этом, — искренне сказал он. — Простите мою бестактность.

Хосе улыбнулся:

— Не стоит извинений, мсье. Со стороны это выглядит именно так как вы подумали. Но я отвечаю за их судьбу. Даю слово, сделаю для них всё возможное, когда придёт время.

Эти слова поставили точку. За столом воцарилось молчание, полное мыслей о свободе, долге и поворотах судьбы, сведших француза, испанца и африканца.

Затем разговор за столом перетёк к теме мореплавания. Ксавье и Жюстен, недавние выпускники морских школ, с удивлением обнаружили, что испанский идальго разбирается в кораблях не хуже их. Когда речь зашла о бое с пиратами, глаза французов загорелись — месяц назад они сами участвовали в похожей стычке у берегов Мексики. Тем для беседы хватало.

Хосе Диeгo оказался увлекательным рассказчиком, описавшим свист книппелей и схватку на палубе, и внимательным слушателем, задавшим точные вопросы о тактике. Прощаясь, они расстались довольные, чувствуя зарождение товарищества, ценного вдали от дома.

(Сан-Хуан, 11 сентября 1701 года)

После вчерашнего сеанса с Кофи Огюстен почувствовал прилив сил. Утром, когда Хосе Диeгo со спутниками снова появился на Калье-дель-Соль, он увидел оживлённую сцену: в патио Ксавье и Огюстен, скинув камзолы, скрещивали шпаги в учебной схватке.

Вернувшись после сеанса, Огюстен увидел, что к его друзьям присоединился Хосе. Испанец показывал Жюстену приём дестрезы с уклонениями и выпадами. В ответ француз демонстрировал стремительную атаку итальянской школы.

Час прошёл в мастер-классе. Воздух звенел от клинков, споров о школах: «В Мадриде парируют так!», «В Неаполе этот удар эффективен, хоть и вероломен!»

Огюстен, наблюдая и чувствуя себя превосходно, не выдержал. Подошёл к столу с водой и обратился ко всем:

— Господа! Завтрашний вечер — мой праздник в честь возвращения к жизни. Приглашаю всех причастных — спасителей с «Эсперансы» и друзей с эскадры! Что скажете?

Предложение встретили радостным одобрением.

(Сан-Хуан, 12 сентября 1701 года)

В доме на Калье-дель-Соль царило оживление. Этот день стал завершающим в выздоровлении Огюстена — Кофи провёл последний сеанс. Когда африканец отпустил запястье пациента, он тихо произнес что-то на своём языке. Пабло перевёл: «Он говорит, что сеньору ещё тридцать лет никакая хворь не страшна».

После этих слов, звучавших как благословение, началась пирушка. Огюстен, сиживавший за столом у герцога Шартрского и самого герцога Орлеанского, делил трапезу с людьми, которых полгода назад и представить не мог в своём кругу. Море, болезнь и близость смерти произвели в нём перемену: он научился ценить людей по сути, а не по титулам.

Праздник был в разгаре, когда вошёл запыхавшийся Ксавье.

— Господа, — объявил он, с воодушевлением и грустью, — наше пребывание в Сан-Хуане кончается. Приказ получен: через три дня поднимаем паруса и берем курс на прекрасную Францию!

Известие встретили возгласами. За возвращение домой выпили. Затем последовали тосты за здоровье Огюстена, за искусство Кофи, за новую дружбу.

Между тостами Хосе повернулся к Жюстену:

— Странно, что вы уходите. Ходили слухи, ваша эскадра здесь для эскорта Серебряного флота.

Жюстен, уже изрядно развеселившийся, подхватив бокал, махнул рукой:

— Планировалось, но в Веракрусе ничего не готово. Эти проклятые испанские чиновники… — он спохватился, покраснев. — Простите, сеньор, не хотел обидеть.

Хосе усмехнулся:

— Оставьте, мсье, на правду не обижаются. С этой братией я и сам натерпелся.

— Вот именно, — оживился Жюстен. — Мы поболтались у Мексики, адмирал поругался с вице-королём, и в итоге взяли немного серебра из казны в Сан-Хуане. Вот и весь флот на этот год.

Хосе Диего кивнул, в глазах мелькнуло понимание. Он поднял бокал:

— Тогда за ваше благополучное плавание! Пусть чиновники остаются со своими проблемами.

Тост поддержали одобрением. За столом смешались французская и испанская речь, а люди разных миров чувствовали себя товарищами.

Вернувшись на борт «Эсперансы» в хорошем настроении после весёлой пирушки, Хосе Диeгo мгновенно вернулся к жёсткой реальности. Дон Хуан де Ортега передал, что от адъютанта губернатора пришло официальное предписание: их ждут завтра в полдень во дворце губернатора.

Глава 21

Опережая правосудие

Antes que la ley, la necesidad

Необходимость прежде закона

Испанская пословица

(Кабинет губернатора Пуэрто-Рико, 13 сентября 1701 года)

Кабинет губернатора был пышным: массивный стол из красного дерева, портреты монархов в золочёных рамах, тяжелые бархатные портьеры. За столом под председательством губернатора собрался совет: капитан «Нептуно» дон Педро де Леон, старший нотариус и несколько офицеров гарнизона. Напротив стояли Хосе Диeгo де Куриэль и Хуан де Ортега как свидетели.

Губернатор, грузный мужчина с умными, уставшими глазами, отложил протоколы опознания.

— Сеньоры де Куриэль и де Ортега, — начал он официально, — ваши показания и доказательства изучены. Подтверждаю: погибший капитан пиратов — Хорхе Сальватьерра. Его судно «Белла Морена» опознали трое купцов, спасшихся от его нападений.

В кабинете повисла тишина. Губернатор обвёл взглядом присутствующих.

— Мы имеем дело с пиратом, прикрывающим разбой торговлей, — продолжил он. — Его контора расположена на Синт-Эстатиусе, как вы свидетельствуете, сеньор де Куриэль.

— Точно так, ваше превосходительство, — ответил Хосе. — Братья Сальватьерра влиятельны на острове. Эдуардо, старший, вероятно, направлял действия брата.

— Вероятно, — кивнул губернатор. — Оставить такое гнездо — поощрять беззаконие. — Он повернулся к де Леону. — Я намерен нанести визит губернатору Синт-Эстатиуса: требовать выдачу Эдуардо Сальватьерра для суда и конфискацию имущества.

Де Леон кивнул, его лицо выразило одобрение.

— Однако одного моего фрегата и двух галеонов может не хватить, — сказал губернатор. — Голландцы ревнивы к юрисдикции. — Он сделал паузу. — Я попрошу передать адмиралу маркизу де Кетлогону просьбу: сопроводить нашу эскадру. Французские корабли станут весомым аргументом.

— Я передам, ваше превосходительство, — ответил де Леон. — Уверен, он сочтет за честь оказать нам содействие в борьбе с пиратством.

Губернатор улыбнулся.

— Прекрасно. Через три дня эскадра выходит. Ваше свидетельство бесценно, сеньоры. Официальная благодарность короны будет занесена в реестр.

Хосе Диeгo и дон Хуан склонили головы в поклоне.

(На пути к порту Сан-Хуана, 13 сентября 1701 года)

Всю дорогу от губернаторского дворца до порта Хосе Диeгo шёл молча, погружённый в свои мысли. Лишь когда мачты «Эсперансы» замаячили впереди, дон Хуан не выдержал.

— Что вас беспокоит, сеньор? — спросил управляющий, взглянув на него. — Всё складывается хорошо. Губернатор Синт-Эстатиуса вряд ли защитит Сальватьерра, когда подойдут военные корабли. Наши друзья на острове будут рады такому повороту.

Хосе замедлил шаг и вздохнул, глядя на воду.

— Пришло время объяснить, — тихо сказал он. — Я хранил тайну не из недоверия, а чтобы не впутывать вас в интриги дома Мендес. Но теперь недомолвки опасны. Продолжим в каюте.

В капитанской каюте, под скрип снастей, Хосе рассказал Хуану о том, как еще в Амстердаме, вгрызаясь в архивы, наткнулся на подозрительные сделки, которые заключал с конторой Сальватьерра один из партнеров дома — Эли Мендес. О том, как служащий, отправленный главой дома для тайного расследования, бесследно исчез вместе со всеми документами. И о главном: о том, что он, Хосе Диего, вызвался в это рискованное плавание не только ради спасения состояния, но и с личной миссией — найти хоть какие-то улики против Эли Мендеса. Завершил историей о Давиде, беседовавшем с Мендесом перед отплытием.

Дон Хуан выслушал, не перебивая, лицо его оставалось непроницаемым. Когда Хосе закончил, он кивнул.

— Теперь многое встало на свои места. И поведение Давида получило объяснение. Раньше я предложил бы избавиться от него — записки с его почерком вполне хватит, чтобы судить его на месте, и, учитывая гибель капитана, участь его была бы предрешена, — то теперь я скажу иначе: его нужно беречь как свидетеля. В кандалы и в трюм до Амстердама.

— Согласен, — мрачно ответил Хосе. — Но Сальватьерра… Допросить его не удастся, если губернатор Пуэрто-Рико заберёт его.

Хуан улыбнулся хитро.

— Выход есть. Если отчалим вечером, опередим эскадру на два-три дня. Станем на якорь в лагуне у имения мадам Луизы — она укажет логово Эдуардо. Нанесём внезапный визит и захватим его. Когда его объявят пиратом, нас только поблагодарят.

Хосе посмотрел на управляющего с восхищением.

— Сможем отчалить так скоро?

— Безусловно, — уверенно ответил Хуан, вставая. — Я отдам приказ перегрузить часть товара на «Беллу Морену», чтобы не обременять «Эсперансу». Через несколько часов будем готовы.

(18 сентября 1701 года. Синт-Эстатиус. Дом Сальватьерра)

Салон в доме Эдуардо Сальватьерра тонул в душной роскоши. Воздух пропитался запахом табака, вина и духов. За низким столом, заваленным объедками и бутылками, полулежали Эдуардо и счетовод Давид. Рядом кокетничали две полуодетые девицы, хихикая и обмахиваясь веерами. Эдуардо с насмешкой подливал вино Давиду, который, раскрасневшись, терял осторожность.

Внезапно дверь с грохотом отворилась, ударившись о стену. На пороге стояли Хосе Диeгo и дон Хуан де Ортега со шпагами и пистолетами. За ними маячила фигура Хайме, а в проёме теснились матросы с «Эсперансы» и слуги Луизы ван дер Стратен с дубинами.

Голос Хосе Диeгo прозвучал холодно:

— Добрый вечер, сеньоры. Давид, какая встреча. Сеньор Эдуардо, оставайтесь на месте. Никаких движений. Дамам лучше уйти.

Девицы, не издав звука, подхватили платья и выскользнули за дверь.

Давид застыл, его рот был безвольно открыт, лицо побелело. Он смотрел на Хосе с ужасом, понимая, что игра окончена.

Эдуардо старался сохранить хладнокровие, пальцы сжали подлокотник. Его глаза метались, ища выход, но натыкались на стену решительных лиц. В салоне повисла тишина, нарушаемая треском камина.

Всего четыре дня назад «Эсперанса» и «Белла Морена», подгоняемые попутным ветром, покинули гостеприимный рейд Сан-Хуана. Плавание прошло в спешке, но без происшествий. Едва якоря коснулись дна в уединённой лагуне неподалёку от «Зеленого холма», Хосе Диeгo спустил шлюпку и, не теряя времени, направился к имению Луизы ван дер Стратен, опережая матросов.

Он появился на пороге запылённый и уставший, но с решительным взглядом. Луиза вышла в прихожую, её лицо выразило радость и тревогу.

— Дон Хосе! Мы не чаяли вас увидеть! — воскликнула она. — Что случилось? В порту слухи, что ваш счетовод Давид переметнулся к Эдуардо Сальватьерра! Этот хищник наложил лапу на ваш товар.

Хосе, отдышавшись, изложил суть: пиратство Хорхе, доказательства, план губернатора Пуэрто-Рико и свою инициативу — опередить эскадру, чтобы захватить Эдуардо и выведать сведения о Мендесе.

— Нам нужны проводники, Луиза, — закончил он. — Люди, которые знают дом Сальватьерра и помогут войти без шума.

Луиза кивнула без колебаний.

— Симон соберёт надёжных. Они знают, что делать.

Несмотря на усталость, Хосе ощутил прилив сил. Одно из дел, ради которого он отплыл, приближалось к завершению. Он поблагодарил Луизу взглядом и, не дав себе отдыха, возглавил набег на дом Сальватьерра.

Когда дверь захлопнулась за убежавшими девицами, в салоне воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Давида и треском поленьев в камине. Хосе Диeгo сделал шаг вперёд, его пистолет был наготове, но направлен в пол.

— Прежде всего, — произнес он с ледяной вежливостью, — я хочу принести вам, сеньор Эдуардо, соболезнования по поводу смерти вашего брата. Увы, ядро с «Эсперансы» не оставило ему шанса. — Он чуть повернул голову в сторону счетовода, который, казалось, вот-вот потеряет сознание. — Давид, по поводу вашей записки, найденной на «Белле Морене»… у меня к вам накопилось множество вопросов. Мы поговорим позже, а пока... Хайме, проводите сеньора Давида на борт «Эсперансы».

Хайме грубо схватил счетовода за шиворот и потащил к выходу. Тот не сопротивлялся, ноги волочились по полу.

Хосе вернулся к Эдуардо:

— Сеньор Эдуардо, ваш корабль и тело брата опознаны властями Пуэрто-Рико. Через пару дней испано-французская эскадра придёт сюда, чтобы потребовать вашей выдачи как пирата.

Эдуардо сглотнул, его взгляд метнулся к двери.

— И вы… любезно предупреждаете меня? — выдавил он.

— Именно, — ответил Хосе. — Но сначала мне нужны подробности ваших дел с Эли Мендесом. До последней запятой. И если мы не придем к взаимопониманию, мои люди свяжут вас, и я лично прослежу, чтобы вас доставили на суд в Сан-Хуан — на встречу с петлей или гарротой, как будет угодно тамошнему судье.

На лице Эдуардо мелькнула надежда.

— Я открою тайник с архивом, — быстро сказал он. — Но дайте забрать деньги на дорогу.

— Мои люди получат вознаграждение из ваших средств, — парировал Хосе. — Но сколько унесёте — ваше.

Эдуардо вздохнул, поднимаясь.

— Хорошо. Тайник в кабинете.

Глава 22

Чудо на берегу

Корабли приходят и уходят, а судьбы остаются

Карибская пословица

(Синт-Эстатиус, 21 сентября 1701 года)

Английское слово «пикник» не было известно собравшимся на холме, но именно этим они и занимались. Под тенью раскидистого дерева слуги установили походный столик с графинами легкого вина, холодной дичью, фруктами и сыром. Однако никто не спешил к угощениям. Луиза ван дер Стратен, Хосе Диего, дон Хуан и Хайме, вооружившись подзорными трубами, внимательно вглядывались в происходящее внизу в гавани.

Зрелище, открывавшееся их взорам, стоило того. Восемь военных кораблей — пять французских и три испанских — выстроились на рейде внушительной линией, развернувшись бортами к городу в немой, но красноречивой демонстрации силы. От этой грозной армады к причалу устремились две парадные шлюпки, белые весла которых ритмично сверкали на солнце.

— Кажется, начинается, — произнесла Луиза, не отрывая трубы от глаз.

Хосе Диего настроил окуляр.

— Вижу де Леона на первой шлюпке, — сообщил он. — А на второй… капитан де Сен-Поль. Французы явно не хотят оставаться в тени.

Он медленно поводил трубой по фигурам в шлюпках.

— Не вижу наших друзей-энсинов. Ни Огюстена, ни Ксавье с Жюстеном. Наверное, остались на кораблях.

Хайме, стоявший чуть поодаль, хрипло хмыкнул, не отрываясь от наблюдений.

— Зато я, кажется, узнаю одного из наших знакомых из Саардама, — проворчал он. —Вроде, Шарлем его звали. Вон, рядом с капитаном стоит.

Хосе присмотрелся и покачал головой.

— Хорошая у тебя память на лица, Хайме. Я бы его ни за что не узнал. В тот вечер все были для меня просто пятнами в темноте.

Дон Хуан, выслушав этот обмен репликами, сухо заметил:

— Лица могут и стереться из памяти, сеньор. А вот долги — никогда. Главное, что мы свой вернули. И с хорошими процентами.

Он кивнул в сторону гавани, где шлюпки уже причаливали, и испанские и французские офицеры сходили на берег, чтобы предъявить ультиматум губернатору Синт-Эстатиуса. С высоты холма это напоминало хорошо отрепетированный спектакль, режиссерами которого отчасти были и они сами.

Луиза наконец опустила подзорную трубу и повернулась к столу.

— Ну, а мы свое сделали, — сказала она с легкой улыбкой. — Теперь, господа, могу я предложить вам вина?

Поглядывая на грозную эскадру, застывшую на рейде в безупречном строю, Хосе Диего едва заметно усмехнулся про себя. Вся эта демонстрация силы, весь парадный ритуал были уже не более чем театром. Союзников — испанцев и французов — ждало разочарование.

Эдуардо Сальватьерра, главная цель этой карательной экспедиции, был уже далеко. Он сбежал, прихватив лишь то, что смог унести, в обмен на свой архив. А что касается конфискации его имущества… Хосе Диего мысленно усмехнулся снова. С этим возникли непреодолимые трудности.

Люди Хосе и Луизы, участвовавшие в дерзком рейде на дом Сальватьерра, щедро вознаградили себя за труды, забрав всё ценное. Золото, серебро, оружие — все, что можно было унести, сменило владельцев. А затем на опустевшее имение набросились соседи Эдуардо. Как только по острову разнеслась весть о бегстве главы клана и гибели его брата, чаша терпения тех, кто годами страдал от его вымогательств и угроз, переполнилась.

Охрану имения, этих грозных на вид, но беспечных бугаев, разоружили и разогнали ещё во время визита Хосе — их беспечность сильно облегчила задачу. Теперь дом остался без защиты.

И начался стихийный грабеж. Плантаторы, чьи корабли горели, а товары пропадали, компенсировали ущерб. Они вывезли всё: мебель, посуду, запасы — даже дверные ручки и оконные рамы. От богатого дома остались голые, почерневшие стены с пустыми проёмами — памятник народному возмездию.

Испанскому губернатору и французскому адмиралу конфисковывать было нечего. Их визит превращался в фарс. Хосе Диего поднял бокал с вином, протянутый Луизой.

— Выпьем за справедливость, — тихо сказал он, глядя на неё и на дона Хуана. — Иногда она приходит без мундиров и королевской печати. Просто в нужное время и в нужном месте.

Луиза смотрела на Хосе Диeгo с нескрываемым теплом. Каждую ночь, пока офицеры «Эсперансы» гостили в её имении (корабли стояли в уединённой лагуне — дон Хуан и Хосе решили не показываться испанским и французским друзьям, чтобы избежать вопросов о исчезновении Эдуардо Сальватьерра), она тайком приходила в его комнату. И уходила до рассвета, оставляя шлейф аромата жасмина и тепло на простынях.

Но была ещё нить, связавшая их крепче страсти. В первую ночь, когда страсть утихла и они лежали обнявшись, Хосе рассказал о Пуэрто-Рико и даре Кофи, исцелившем французского офицера.

— Скажи, — спросила Луиза, приподнявшись на локте, — он мог бы помочь моей Жанне? Вернуть ей речь?

Наутро Хосе, через Пабло, задал вопрос Кофи. Африканец ответил, что это возможно, но займётся этим Ама. Для ритуала нужен закат и пустынный берег, и чтобы никто не мешал.

Луиза не могла оставить дочь с незнакомкой. Вместе с Хосе они укрылись в зарослях пальм, наблюдая издали.

Ритуал казался странным и пугающим. Ама развела костёр на песке, медленно раздела Жанну и сняла платье, оставшись лишь в набедренной повязке. Хосе увидел ее коренастую, мощную фигуру, большие, тяжелые груди, свисавшие почти до живота. По европейским меркам она не была красива, но в ней была какая-то первобытная сила, завораживающая своей уверенностью.

Ама подхватила девочку и вошла в воду, шепча что-то успокаивающее. Луиза дёрнулась, но Хосе удержал её.

Потом началось нечто необъяснимое. Ама вышла на берег, и две фигуры — могучая темная и хрупкая белая — начали кружиться в медленном, гипнотическом танце вокруг костра. Ама запела — низкое, гортанное песнопение, полное древней силы. Они кружили один круг, другой, третий… И вдруг, сквозь мерный шум прибоя и напев Амы, Хосе и Луиза явственно услышали тихий, чистый детский голосок, неуверенно подхвативший мелодию.

Луиза ахнула, ее пальцы впились в руку Хосе. Крупные слезы покатились по ее щекам, и она прижалась к нему, беззвучно рыдая от счастья и облегчения. Они так и просидели, обнявшись, пока танцующие фигуры не растворились в сгущающихся сумерках. Затем, так же незаметно, как и пришли, они вернулись в дом, унося в душе чудо, свершившееся на берегу.

Наутро в столовой «Зеленого холма» царила суета. Когда в проёме появилась маленькая Жанна, держа Аму за руку, все застыли. Девочка, обычно тихая, вошла уверенно и, глядя на мать, четко произнесла, указывая на африканку:

— Мама, она — моя!

В комнате повисла тишина, сменившаяся возгласами и слезами радости. Луиза опустилась на колени, обнимая дочь и Аму.

Позже, когда первые восторги утихли, состоялся разговор между Хосе Диего и Луизой. Она, уже знавшая историю спасения этой пары, смотрела на него с решительностью.

— Хосе, не продашь ли ты мне их? В Европе им будет плохо, а здесь они останутся со мной. Я не стану заставлять их работать, но Ама могла бы присматривать за Жанной. Я дам им кров и еду.

Хосе выслушал внимательно.

— Я передам предложение, — ответил он. — Если согласятся, не возьму ни гроша. Они сделали для нас больше, чем можно оценить деньгами.

С помощью Пабло Хосе объяснил Кофи и Аме суть предложения Луизы. Африканцы переглянулись, Кофи подошёл к Хосе и заговорил тихо, глаза его были прикованы к испанцу. Речь была долгой.

Пабло перевёл:

— Он согласен, сеньор. И… вроде как благословил вас. Сказал, ни огонь, ни вода, ни ветер не остановят вас. И что он продолжит служить вам здесь.

Хосе задумался.

— Что бы это значило? — пробормотал он. — Наверное, в его языке это как наше “остаюсь вашим слугой”.

Но, отбросив недоумение, он почувствовал облегчение. Судьба Кофи и Амы была устроена. Они обрели не свободу, а новый дом. И в этом была его заслуга.

(Синт-Эстатиус, 25 сентября 1701 года)

На рассвете 25 сентября 1701 года воздух над лагуной был свеж и прозрачен. Пришло время прощаться. «Эсперанса», отремонтированная и загруженная, готовилась поднять паруса в обратный путь. «Белла Морена» осталась у причала — сосед Луизы, Корнелис ван Бергель, чей корабль, вероятно, стал добычей Хорхе Сальватьерра, купил трофейный шлюп по выгодной цене.

Дон Хуан де Ортега подводил итоги: товар из Эльмины распродан с прибылью, трюмы полны колониальных товаров. После выплат команде за захват пирата и продажи шлюпа казна оставалась солидной. Большую часть золота и серебра обменяли на вексель Голландской Вест-Индской компании — страховка от превратностей пути. Сезон ураганов приближался, медлить было нельзя.

С первыми лучами солнца, окрасившими паруса в розовый, «Эсперанса» тронулась. На пляже стояла Луиза ван дер Стратен. Она смотрела на удаляющийся корабль, слёзы катились по щекам. Она знала, что это не просто грусть расставания — это прощание с человеком, связанным с ней страстью, опасностью и чудом.

Вдруг волна тошноты, противная и неотвязная, подкатила к горлу. Она не смогла сдержаться, согнулась пополам, и ее вырвало на влажный песок. Выпрямившись и смахнув с губ горьковатую слюну, она с внезапной, ослепляющей ясностью положила руку на еще плоский живот.

«Ох, — пронеслось в ее голове с странным смешением страха, печали и горькой иронии. — Прежде никогда не было так тяжело... Скорее всего, в этот раз будет мальчик».

Глава 23

Эпилог для «Зеленого холма»

(Примечание автора: Судьба Луизы ван дер Стратен и её семьи более не вплетена в основную канву нашего повествования. Однако архивы, избирательные, но не всегда безмолвные, сохранили о ней удивительно подробные сведения. Посему я счёл должным вкратце изложить их для любознательного читателя. Тот же, кого это не заинтересует, может смело пропустить сей экскурс без малейшего ущерба для дальнейшего чтения.)

Итак, Луиза ван дер Стратен.

В мае 1702 года, как она и предчувствовала, стоя на пустынном берегу, Луиза родила мальчика. Младенца окрестили Жозефом. Роды были тяжёлыми; доктор-акушер из Ораньестада всерьез опасался за жизнь роженицы. Впоследствии он с удивлением отзывался об уходе, которым окружила свою госпожу чернокожая служанка Анна — так стали звать Аму в стенах «Зеленого холма». Луиза оправилась, но более детей иметь не смогла.

Судьба готовила ей ещё одну встречу. Четыре года спустя, в 1706-м, в порт Синт-Эстатиуса зашёл голландский военный корабль, ведя на буксире захваченный французский фрегат. На берег спешно сносили раненых пленных офицеров. Один из них, Филипп де Терм, истекал кровью от картечи, изувечившей ему ногу. На него наткнулся Симон, управляющий имением Луизы. Он узнал в умирающем француза, гостившего в «Зеленом холме» девять лет назад.

Раненого перевезли в имение. Как вспоминал Филипп, он подумал, что очнулся в загробном мире: сперва увидел Луизу, а затем над ним склонилось незнакомое чёрное лицо, показавшееся ему демоном. «Демоном» оказался Кофи, чьё искусство вновь совершило чудо, поставив де Терма на ноги. Офицер навсегда остался хромым, но выжил и сохранил рассудок.

Выздоровлению способствовало и открытие: Филипп узнал, что он — отец восьмилетней Жанны. Девочка была портретом его матери. Он попытался сблизиться с дочерью, но не слишком преуспел — годы в походах не научили его общению с детьми. Зато он всей душой привязался к маленькому Жозефу.

Параллельно вспыхнули старые чувства между ним и Луизой. Гордость мешала Филиппу, небогатому инвалиду, сделать предложение богатой плантаторше. В конце концов он сдался, желая дать имя дочери. Они обвенчались, и Филипп усыновил Жозефа, став ему отцом.

По окончании Войны за испанское наследство он продал скромное имение в Лангедоке и вложил средства в предприятие жены. «Моё приданое», — шутил он с горькой иронией.

Старшая дочь Луизы, Маргарита, покинула родной дом в 1708 году. Её брак стал следствием случайного визита, типичного для колониальных семей. На Синт-Эстатиус заехал сэр Роберт Чедвик, второй сын лорда Элтонского, отправившийся в колонии искать удачу. Он купил землю на Барбадосе.

Сраженный красотой семнадцатилетней Маргариты и её приданым, Роберт сделал предложение. Брак заключили, и молодые уехали на Барбадос.

Три года пара жила в тропиках, пока Роберта не настигло известие из Европы. Его старший брат пал при осаде Бушена в сентябре 1711 года, сражаясь под знаменами герцога Мальборо, не оставив наследников мужского пола. Роберт унаследовал титул и земли, а Маргарита стала леди Маргарет Чедвик.

Весной 1712 года, по дороге в Англию, семья заехала на Синт-Эстатиус. Это была последняя встреча матери и дочери. Луиза, уже немолодая, познакомилась с внуком и внучкой, запоминая их образы перед разлукой. Больше они не увиделись.

Архивы сохранили письма леди Маргарет из сырого Линкольншира. В них сквозит тоска по карибскому солнцу, шуму прибоя и аромату гибискуса «Зеленого холма», которые она променяла на стены английского поместья.

В 1717 году пневмония оборвала её жизнь в двадцать шесть лет. Её похоронили в склепе Чедвиков, оплакиваемую мужем и четырьмя детьми.

Связь с «Зеленым холмом» не прервалась. В 1733 году младший сын Маргарет, Лоренс, по пути на Барбадос навестил бабушку. Луиза, перешагнувшая шестидесятилетие, приняла внука радушно, но тесных уз между ними, выросшими в разных мирах, не возникло.

Тем не менее Маргарет оставила след. Благодаря ей среди нескольких британских аристократических семей по сей день есть потомки Луизы ван дер Стратен — женщины, чья жизнь началась на Мартинике, а кровь смешалась с французской, голландской и английской, потекла в жилах лордов Альбиона.

Совсем иначе, нежели у сестры, сложилась судьба младшей дочери Луизы, Жанны де Терм. Луиза долго жалела девочку, лишенную речи из-за пережитого ужаса. Эта жалость дала горькие плоды: к моменту, когда Ама вернула Жанне голос, её характер стал избалованным и своевольным, а причина для поблажек исчезла.

Луиза в отчаянии не знала, что делать с дочерью, даже подумывала о розге. К счастью, необходимость в этом отпала. К удивлению семьи, Жанна стала спокойнее. Причина обнаружилась быстро: Ама, или Анна, как её звали в доме.

Жанна проводила почти всё время в хижине Кофи и Амы. Луиза часто видела, как дочь и африканка беседуют на смеси французского, голландского и африканских языков. Под влиянием Амы Жанна изменилась: перестала бояться животных, научилась ездить верхом и даже не увиливать от уроков, проявив блестящие способности.

К двенадцати годам Жанна знала все тонкости хозяйства. Она находила общий язык с работниками в поле и партнёрами матери в конторе. Тогда Луиза увидела в ней наследницу.

Спустя годы Жанна сказала матери: «Я хочу жить как ты, мама. Быть хозяйкой в своём доме. Не принадлежать мужчине, а выбирать его сама».

Её выбор поразил всех. В восемнадцать она вышла за соседа Михеля ван Дейка, купившего плантацию ван Бергелей. Он был образован, состоятелен, но на двадцать лет старше. Никто не верил в любовь, но это было так. Они прожили четырнадцать лет, воспитав двух сыновей и дочь.

После смерти Михеля Жанна, став богатой вдовой, больше не вышла замуж официально. Но родила ещё дочь, отец которой остался неизвестен. Она жила по своим правилам, полновластной хозяйкой судьбы, как мать в лучшие годы. Тень Амы, верной подруги и наставницы, сопровождала её до конца.

Особой любовью в семье был окружен Жозеф де Терм. До четырех лет он воспитывался матерью и сестрами под неусыпным оком верного Кофи. Африканец сдержал слово, данное Хосе Диего, и верно служил его сыну. Потом в жизни мальчика появился Филипп, который стал ему за отца, а затем и дал ему свою фамилию. Именно Филипп научил Жозефа ездить верхом и с педантичной тщательностью бывшего офицера подбирал для него учителей фехтования, ибо из-за своего увечья не мог учить его сам.

В пятнадцать лет в юноше проснулась неудержимая страсть к морю. Однако Луиза, все еще не оправившаяся от вести о смерти Маргариты, не была готова отпустить его. Тогда Жозеф сбежал, оставив лишь короткую записку. Девять долгих лет он не появлялся дома, изредка передавая с оказией лаконичные весточки: «Жив, здоров. Все в порядке».

Трудно сказать, сколько слез стоило это Луизе, как переживал Филипп и как злилась на брата Жанна. Лишь Кофи оставался невозмутим и, качая головой, уверял всех, что у молодого хозяина все хорошо и он вернется, когда придет время.

В 1726 году блудный сын, возмужавший, загорелый, со шрамом через всю щеку, переступил порог родного дома. На свою беду, первой, кого он встретил во дворе, была Жанна. Не говоря ни слова, она с размаху влепила ему пощечину, вложив в удар всю накопившуюся за девять лет ярость и страх. А затем, не в силах сдержаться, расплакалась и бросилась его обнимать.

В отличие от своего библейского коллеги, Жозеф вернулся не с повинной, а владельцем и капитаном собственного брига, с туго набитым золотом мешком и обширной сетью деловых связей по всему Новому Свету. Он стал не просто сыном, а полноправным и ценным партнером в семейном деле.

А еще он привез с собой двухлетнего кареглазого мальчика по имени Морис. О его матери он сказал лишь, что она умерла, и больше на эту тему не распространялся. Морис воспитывался вместе с детьми Жанны, которая стала ему второй матерью.

Жозеф выстроил себе дом на родительской земле — жил рядом с ними, но и отдельно. Раз в год он уходил в плавание по торговым делам и неизменно возвращался с прибылью. А потом он вновь заставил говорить о себе всех сплетников острова, женившись на младшей дочери Кофи и Амы. И до него плантаторы не чурались связями с рабынями, но жениться на дочери своего слуги-африканца осмелился лишь он один. Это был последний и исчерпывающий довод для всех: обитатели «Зеленого холма» живут по своим законам, и мнение света их волнует менее, чем шелест пальмовых листьев.

Совсем недавно в одном из частных архивов была обнаружена рукопись, принадлежащая перу Жозефа де Терма, под названием «Путь Телемаха», в которой он подробно, с присущей ему иронией и наблюдательностью, описал приключения своей бурной молодости. Историки и литературоведы только приступили к ее изучению, и можно не сомневаться, что эта находка прольет новый свет на удивительную сагу о «Зеленом холме» и его обитателях.

Глава 24

Парадный мундир

“Les apparences sont trompeuses.”

(Внешность обманчива.) Французская пословица

(11 ноября 1701 года. Постоялый двор «У Золотого Солнца» в Сен-Клу)

Общая зала постоялого двора гудела привычным дорожным шумом: смесью французской, голландской и немецкой речи, звоном кружек и аппетитным ароматом жареной дичи. В углу, у потрескивающего камина, расположилась небольшая, но приметная группа морских офицеров.

Капитан де Сен-Поль, Ксавье и Жюстен были в добротных, но практичных дорожных костюмах, ещё пыльных после долгого пути из Бреста. На их фоне переодетый Огюстен де Сен-Поль сиял, словно сошедший с парадного портрета: в тёмно-синем сюртуке из тончайшего сукна, отороченном золотыми галунами и украшенном массивными позолоченными пуговицами. Белоснежный шёлковый жилет и кюлоты подчёркивали его стройную фигуру. Шёлковые чулки и туфли с изящными серебряными пряжками довершали образ. На бархатной треуголке, лежавшей на столе, поблёскивала золотая кайма. Но главным символом его нового статуса была шпага на поясе — толедский клинок с тонкой золотой гравировкой, личная награда от адмирала де Кетлогона всем офицерам, отличившимся в морском бою у бухты Святой Елены.

Жюстен, не в силах сдержать улыбку, обернулся к нему, поднимая кружку сидра.

— О-ля-ля! — воскликнул он с преувеличенным восхищением. — Да взгляните же все! Настоящий петух на сельской ярмарке! Готов парировать дамские вздохи и клюнуть насмерть любого чиновника из Министерства одним лишь взглядом!

Огюстен лишь усмехнулся, поправляя манжету. Он знал, что за лёгкой насмешкой друга таится искренняя гордость.

Капитан де Сен-Поль, до этого молча наблюдавший за ними, строго глянул на Жюстена, а затем обвёл взглядом всех троих. Его голос прозвучал тихо, но веско, перекрывая гул трактира:

— Это, месье, не маскарад. Это наш главный тактический резерв и залог успеха. — Он перевёл взгляд на Огюстена. — Вы должны быть безупречны. Вы — живое доказательство того, что наша эскадра не просто болталась в океане, а представляла мощь и блеск Франции. Теперь всё в ваших руках. Версаль должен вас увидеть и запомнить именно таким.

Огюстен выпрямился, его лицо стало серьёзным и собранным.

— Я сделаю всё, что в моих силах, месье. Не подведу.

— Что ж, — капитан кивнул, удовлетворённый. — Экипажи готовы. Мы остановимся в Париже, в гостинице «У белой лилии» на улице Сен-Оноре, неподалёку от Морского министерства. Там и будем ждать от вас вестей. Удачи.

Огюстен взял со стола треуголку, кивнул друзьям и твёрдым шагом направился к выходу, где его уже поджидал наёмный экипаж, готовый увезти в сердце французской политики — ко двору в Версале.

(11 ноября 1701 года. Сен-Клу, путь в Версаль)

Экипаж, подскакивая на дорожных выбоинах, мерно покачивался, словно корабль на лёгкой зыби. Огюстен, глядя в запылённое окно на унылые осенние поля, мысленно возвращался в тот вечер в Бресте.

В памяти ярко встал образ дядиного кабинета. Полутьма, нарушаемая лишь трепетным пламенем камина, отбрасывала гигантские, пляшущие тени на стены, уставленные книгами и морскими картами. Воздух был густым от аромата старого дерева, воска и дымного торфа.

Капитан де Сен-Поль, скинув мундир, стоял спиной к огню, заложив руки за спину. Его лицо, освещённое снизу, казалось высеченным из гранита.

— За ваше первое плавание, Огюстен! — его голос, привыкший перекрывать штормовой ветер, в тишине кабинета звучал особенно веско. Он поднял бокал рубинового бургундского. — На вашу долю выпало немало испытаний. Но вы прошли их с честью. Далеко не каждый энсин возвращается из первого похода с адмиральской наградой.

Бокалы мягко звякнули. Вино обожгло горло, согревая изнутри. Но за похвалой последовало нечто иное — холодное и тревожное.

— Однако, — капитан медленно поставил бокал на стол, и его тон сменился с торжественного на деловой, — на деле наши дела не так хороши, как кажутся. Королевский приказ был однозначен: привести Серебряный флот в Европу. Он не выполнен.

Огюстен, окрылённый недавней похвалой, не удержался.

— Но, дядя, это же не наша вина! — воскликнул он. — Если у этих донов ничего не готово, если они годами обкрадывают собственного короля, причём тут мы? Мы сделали всё возможное! Сражались, захватили трофеи, в том числе изрядное количество серебра… Мы скорее герои, а не виноватые!

Капитан де Сен-Поль усмехнулся, но в глазах его не было веселья.

— Огюстен, мы не в суде парижского парламента, — отрезал он. — Там уместно предъявить кипу доказательств — протоколы допросов, акты с печатями вице-короля — и надеяться, что хладнокровные сутяги в мантиях взвесят все «за» и «против» да вынесут оправдательный вердикт. Доказательства у нас есть. Но всё это не будет иметь значения, если Его Величество решит, что мы провалили миссию. Вы столько времени провели при дворе — должны понимать это лучше кого бы то ни было.

Пыл Огюстена угас так же быстро, как и вспыхнул. Он опустил глаза, глядя на огонь в камине.

— К сожалению, дядя, вы правы, — тихо согласился он. — При дворе правда — лишь одна из многих служанок, и не самая влиятельная.

— Именно так, — кивнул капитан, его взгляд стал пристальным, оценивающим. — Поэтому я считаю, что именно вы можете нас спасти. Ваши версальские связи, знание двора изнутри… Всё это поможет донести до ушей Его Величества реальное положение дел. Как вы и сказали: мы не виноваты, мы герои, обстоятельства против нас. Король строг, но мудр. Если узнает правду, то обратит гнев на донов. Но если первым к его слуху проберётся шёпот испанского посла… тогда королевский гнев обрушится на нас, на адмирала, на всю эскадру.

Огюстен задумался, перебирая в уме варианты.

— Я понял. Можно действовать через моего бывшего патрона, герцога Шартрского. Он всегда благоволил ко мне.

— Берите выше, мой дорогой, — поправил его капитан с лёгкой улыбкой. — Он уже герцог Орлеанский. Его батюшка скончался несколько месяцев назад, пока мы бороздили океан. Я хочу, чтобы вы явились в Версаль как офицер королевского флота. Чтобы вы стали нашим представителем, нашим голосом при дворе. В парадном мундире.

Огюстен невольно взглянул на свой потрёпанный ветрами и солёной водой камзол.

— Дядя, у меня его нет… — с сожалением развёл он руками.

— Значит, это то, чем мы займёмся завтра с утра, — твёрдо заключил капитан де Сен-Поль, не оставляя места для возражений. — У лучшего портного Бреста найдётся и сукно, и золотой галун. Мы оденем вас так, что сам монсеньор герцог позавидует.

…

Резкий толчок экипажа о камень вырвал Огюстена из воспоминаний. Впереди, на горизонте, уже вырисовывались знакомые, бесконечно дорогие и одновременно пугающие очертания — башни и шпили Версаля. Игра начиналась заново, но на этот раз поле битвы было ему знакомо до последней трещинки на паркете.

Глава 25

Возвращение в Версаль

«Мы никогда не выходим дважды в одно и то же море, ибо это уже не те воды, и мы уже не те.»

Пьер Корнель, «Сид»

(Версаль. Апартаменты Шарля д’Обервилье. 11 ноября 1701 года)

Вечерние сумерки мягко затягивали окна апартаментов Шарля д’Обервилье шелковистой тканью предночной синевы. Сам Шарль стоял посреди будуара с разведёнными в стороны руками, предаваясь меланхолии, пока слуга с каменным лицом надевал на него камзол из тёмно-бордового бархата. В воздухе висела сладковатая пудряная взвесь, смешиваясь с ароматом фиалковых духов. Предстоящий ужин у герцога Орлеанского не сулил веселья — тень траура по усопшему отцу герцога всё ещё лежала на дворце, и долг придворного предписывал являться, дабы разделить с патроном его скуку и благочестивую печаль.

«Очередной вечер в тихом унынии, — размышлял Шарль, покорно позволяя слуге поправить кружевные манжеты. — Разговоры о погоде, натянутые соболезнования, кислое вино…»

Его невесёлые думы прервал тихий скрип двери. В проёме возник лакей.

— Месье, вас беспокоит визитёр. Огюстен де Сен-Поль осведомляется, можете ли вы его принять.

Шарль вздрогнул, словно от внезапного выстрела. Меланхолию как рукой сняло.

— Мой бог! Старина Огюстен! — воскликнул он, и на его лице впервые за день появилась искренняя улыбка. — Проси, конечно, немедленно!

Он отстранил слугу нетерпеливым жестом, забыв о недоделанном парике. В дверях появилась высокая, прямая фигура. На мгновение Шарль застыл в недоумении, не узнавая гостя. На пороге стоял не изящный версальский щёголь, чей образ хранила его память, а офицер в строгом синем мундире с белыми отворотами и золотым галуном. Лишь спустя пару секунд, вглядевшись в загорелое, огрубевшее лицо с новыми жёсткими морщинками у глаз, Шарль узнал старого друга. Ему показалось, что Огюстен постарел на добрых пять лет. Осанка и движения были по-прежнему грациозны, но это была иная грация — не расслабленная пластика салонного льва, а сдержанная, упругая энергия человека, привыкшего к качке палубы и твёрдой почве под ногами. Впрочем, наметанный глаз царедворца мгновенно оценил дорогое сукно, безупречный крой и — с лёгким удивлением — тяжёлую морскую шпагу с изящно гравированным эфесом, говорившим о вкусе и достатке владельца.

— Огюстен, сколько же мы не виделись! — наконец выдохнул Шарль, делая шаг вперёд.

— Шарль! — голос Огюстена звучал глубже и увереннее, чем прежде.

Они обнялись. Шарль почувствовал сквозь ткань мундира упругость мускулов на спине друга.

— Ну, расскажи, где ты пропадал всё это время? — расспрашивал Шарль, отходя и с восхищением оглядывая Огюстена с ног до головы. — Мы здесь по тебе изрядно скучали, поверь.

— В составе эскадры адмирала де Кетлогона мне довелось побывать в Лиссабоне, на Мартинике, в Веракрусе, на Пуэрто-Рико и даже на одном крошечном островке с диковинным названием Синт-Эстатиус, — с лёгкой улыбкой перечислил Огюстен, и в его глазах мелькнули отсветы далёких морей.

— Да ты просто новый Магеллан! — рассмеялся Шарль. — И всё это вместо того, чтобы скучать с нами на балах!

— По возвращении я сразу узнал о кончине старого герцога, — голос Огюстена стал серьёзнее, — и поспешил принести соболезнования его сыну. Я спешил в Пале-Рояль, но в Сен-Клу узнал, что его высочество пребывает в Версале. И вот я у тебя.

— Разумеется! — воскликнул Шарль, и в его голове мгновенно созрел план по спасению предстоящего вечера. Хватаясь за рукав мундира Огюстена, он повёл его к двери. — Иди со мной к нему на ужин. Все будут несказанно рады тебя видеть!

«Сегодня вечер точно не будет тоскливым», — с облегчением подумал Шарль, предвкушая, какую бурю восторга и расспросов вызовет появление этого «Магеллана» в траурной гостиной герцога.

Шарль, уже собиравшийся выйти, вдруг остановился и с лёгкой усмешкой окинул взглядом шпагу Огюстена. — Постой, мой дорогой, — произнёс он, указывая на оружие. — Ты же не собираешься являться к Его Высочеству вооружённым до зубов? Придворный этикет, увы. Оставь-ка это грозное оружие у меня. Огюстен заколебался, его пальцы инстинктивно сомкнулись на изящной рукояти. Затем, с лёгким вздохом, он расстегнул портупею и бережно протянул шпагу подошедшему слуге.

— Отнеси с осторожностью, — попросил он серьёзно. — Это оружие мне чрезвычайно дорого. Награда от адмирала де Кетлогона за абордаж в одном жарком деле у берегов Мексики.

Глаза Шарля расширились от изумления и интереса.

— Ты и пороху понюхал, значит, не метафорически? — воскликнул он. — Что ж, нам, грешным, тоже довелось…

— Вот как? — оживился Огюстен, в его взгляде вспыхнул интерес моряка. — Расскажи.

Шарль горько усмехнулся, и его обычно беззаботное лицо исказила гримаса досады.

— Да не о чем, в сущности, рассказывать. Отправились мы в Ломбардию, набираться опыта под знамёнами маршала де Вильруа. Полагали, что станем героями.

— И что же? — мягко подтолкнул Огюстен.

— А ничего! — вырвалось у Шарля с горечью. — Мы просидели в укреплениях, как мыши в норе. А этот чёртов принц Евгений выкурил нас оттуда под Кьяри, имея на десять тысяч штыков меньше! Позор, да и только. Весь двор до сих пор в прострации от такого конфуза, хотя все делают вид, что ничего не случилось. — Он с силой поправил кружевное жабо. — Так что, друг, не удивляйся, если герцог окажется… несколько на взводе.

---

(Версаль. Апартаменты герцога Орлеанского. 11 ноября 1701 года)

Воздух в гостиной герцога Орлеанского был густ и тягуч, как сироп. Негромкие разговоры, прерываемые паузами, создавали гнетущую атмосферу траура. Даже позолота на стенах и отсветы хрустальных люстр казались приглушёнными скорбью по покойному герцогу. Всё изменилось с появлением Огюстена.

Его вход внёс в унылое собрание порыв океанского ветра. Сначала царедворцы не сдержали усмешек, увидев бывшего щеголя в строгом флотском мундире. Но они утихли, когда Филипп Орлеанский, омрачённый не только потерей отца, но и недавним фиаско в Италии при Кьяри, поднялся навстречу гостю с редкой теплотой. Вид старого знакомого, не напоминавшего о позорном разгроме, стал для герцога глотком свежего воздуха.

Когда выяснилось, где побывал Огюстен, Филипп с искренним интересом стал расспрашивать о диковинных краях. Никогда ещё Огюстен не был в фокусе внимания столь высокого общества. Он постарался блеснуть, превзойдя себя.

С тонкой насмешкой он живописал провинциальную роскошь лиссабонского двора, тщетно копирующую версальский этикет. Затем перенёс слушателей под палящее солнце Мартиники, описывая пёструю экзотику Фор-де-Франса, где запахи жасмина и тростникового рома смешивались с ароматом специй.

Но кульминацией стал рассказ о Веракрусе. Не жалея чёрной краски, Огюстен обрисовал коварство испанских чиновников. Ловко опуская лишние детали, он поведал, как проницательность французских офицеров раскрыла коррупционную сеть, опутавшую вице-короля. Под восхищённое аханье дам он описал бой в бухте Святой Елены, а когда дошло до атаки двух кораблей на «Ренар» и отчаянной обороны в ожидании подмоги, в зале затаили дыхание при упоминании фрегата «Эгль», подоспевшего как deus ex machina.

— И вам не было страшно стоять под ядрами, Огюстен? — спросила герцогиня Франсуаза-Мария с блеском в глазах.

— Мадам, — с поклоном ответил Огюстен, — примером служил наш капитан де ла Кюр. Он стоял на шканцах под жестоким огнём, раненый, но невозмутимый, как утёс. При таком начальнике стыдно было выказать малодушие.

В зале пронёсся одобрительный шёпот. Затем, с практическим интересом, вопрос задал сам герцог:

— И много вы взяли этого серебра?

Огюстен сделал паузу, словно подсчитывая, и развёл руками с сожалением:

— Прошу прощения, Ваше Высочество, точного количества не знаю. Но я видел полный трюм слитков испанского сокровища. Из любопытства попытался приподнять один — и едва не уронил. В нём было, как сказали, восемьдесят фунтов.

Эта деталь — тяжесть слитка в руках — произвела большее впечатление, чем цифры. Она сделала богатства Нового Света осязаемыми. В ту ночь Огюстен де Сен-Поль был не просто офицером из плавания. Он воплощал далёкую, опасную и притягательную имперскую мечту.

— Впрочем, — продолжил Огюстен с лёгким поклоном, — подробный отчёт обо всех обстоятельствах и трофеях представит лично адмирал де Кетлогон, который со штабом должен прибыть в Версаль со дня на день. Меня же с тремя офицерами спешно отправили вперёд, в Париж, дабы уведомить морское министерство. Но, — голос его смягчился, — узнав о постигшей Ваше Высочество утрате, я немедля отпросился у начальства, чтобы выразить вам свои соболезнования.

— Благодарю вас, друг мой, — произнёс герцог Орлеанский, и в его глазах, подёрнутых дымкой скуки и печали, вспыхнул огонёк. Настроение его улучшилось, и в уме, отточенном интригами, созрел план. Завтра, на утреннем совете у короля, он поведает о захваченном серебре, о доблести моряков, противостоявших коварству испанского вице-короля. После позора при Кьяри двор и сам Король-Солнце отчаянно нуждались в намёке на победу. И что ценно — весть принёс человек из его свиты! Таким образом, Филипп Орлеанский оказывался причастным к этому своевременному триумфу флота.

— Я непременно доложу Его Величеству о ваших подвигах, — заявил герцог твёрдо. — Уверен, ваша доблесть будет вознаграждена в должной мере.

Первую, неофициальную награду Огюстен получил глубокой ночью. Мадам де Вантадур — ослепительная красавица, на которую он заглядывался в бытность придворным щёголем, до спешного отъезда, — не мешкая дала понять, что его общество желанно в её опочивальне. Её супруг-генерал и пламенный любовник-гвардеец находились в армии.

И надо отдать Огюстену должное: в ту ночь он с блеском доказал, что морские офицеры, закалённые штормами и тропиками, не уступают в искусстве любви ни гвардейцам, ни даже королевским мушкетёрам.

Глава 26

Взвешенные счёты

Судьба даёт только одну раздачу карт

(16 ноября 1701 года. Лондон. Гостиница «Золотой Лев»)

В комнате с дубовыми панелями, где трепетал свет камина, бросая золотистые блики на полированную мебель, сидели двое. Сэр Ричард Грэнтем, чьё аристократическое спокойствие казалось незыблемым, как скала, и Хосе Диего, на лице которого отражалась усталость долгого пути, но взгляд оставался острым и собранным.

Хосе Диего, отпив глоток портвейна, аккуратно поставил бокал на стол.

— Всё, о чём я рассказал, я уже изложил вашему человеку на Барбадосе — мастеру Эдгару, владельцу лавки «Штиль». Но он… не внушил мне полного доверия как канал для такой информации. Поэтому я сделал крюк в Англию, чтобы связаться с вами лично. В Плимуте вас, увы, не застал, но ваш новый дворецкий меня вспомнил и любезно дал ваш лондонский адрес.

Сэр Ричард кивнул, и в его глазах мелькнуло одобрение.

— Моя оплошность. Я должен был учесть, что человек вашей проницательности может искать меня в Англии. В будущем мы это исправим. А старого Эдгара вы недооцениваете. Уверен, адмирал Бенбоу уже осведомлён о задержке «серебряного флота». Вряд ли его обрадует перспектива торчать в Карибах ещё год впустую. А вот я… я весьма доволен.

Хосе Диего слегка наклонил голову.

— И что же именно вызывает ваше довольство, сэр?

— Видите ли, пока вы бороздили Вест-Индию, в Старом Свете многое изменилось, — лицо сэра Ричарда посерьёзнело. — Французы действуют нагло и решительно: они уже воюют с Империей в Италии, в то время как мы с голландцами топчемся в нерешительности. Наши политики видят, что война идёт полным ходом, но не имеют смелости признать это открыто. В итоге французы успели отправить в Вест-Индию ещё одну эскадру — больше двадцати кораблей, не чета той, что видели вы. А мы… мы не смогли им помешать. — Он досадливо поморщился. — Я уже думал, что мы проиграли партию, едва начав. И тут ваша весть: испанская бесхозяйственность дарит нам почти целый год. А год — это вечность. Можно многое подготовить.

Сэр Ричард помолчал, давая словам осесть, затем сменил тон:

— Теперь о вас, сэр. Вы оказали короне неоценимую услугу, и благодарность не заставит себя ждать. Но мне любопытны ваши планы. Как я понял, коммерческая сторона вашего предприятия удалась на славу. Быть может, вы сосредоточитесь только на ней? Говорю без обиняков: я не стану принуждать к продолжению нашего сотрудничества, если вы того не желаете. Помощь из-под палки бесполезна. Но я крайне заинтересован в вас. Ваш вклад был бесценен, а человек вашего калибра способен на многое. Итак, что скажете?

Хосе Диего задумался на миг, устремив взгляд в пляшущее пламя камина.

— Что до коммерции… возможно, в будущем, но не сейчас. Мой управляющий справится не хуже меня. Я воспитан в убеждении, что благородный человек должен платить по счетам. А мой счёт с Испанией, — его голос окреп, — ещё не закрыт. Я открыт для сотрудничества с вами, сэр Ричард. Но мне нужен хотя бы месяц, чтобы уладить неотложные дела в Амстердаме.

— До конца зимы, — без колебаний согласился сэр Ричард. — Надеюсь, этого хватит.

— Для коммерческих — более чем, — кивнул Хосе.

— Вы что-то недоговариваете, — мягко, но настойчиво заметил сэр Ричард, вглядываясь в его лицо.

Хосе Диего вздохнул.

— Видите ли… я собирался жениться. Но в свете грядущих событий не уверен, что это будет верным шагом.

Сэр Ричард откинулся в кресле, сложив пальцы домиком.

— Тогда позвольте дать совет — как джентльмен джентльмену. Или, если угодно, как человек зрелых лет — юноше. Господь создал для нас далеко не лучший из миров. Всегда найдётся война, мор, неурожай или иная беда. Но играть нужно теми картами, что сданы, — другой раздачи не будет. Если ваша избранница достойна, женитесь. Потом может быть поздно. Постарайтесь отдохнуть этой зимой. Даже в это угрюмое время года есть место радости. В марте я навещу вас в Амстердаме, и мы начнем большую охоту. На всякий случай, связь держим, как прежде.

---

(Роттердам. Склад компании Мендес. 21 ноября 1701 года)

Склад компании Мендес напоминал гигантскую кладовую мира. Холодный, спёртый воздух был густой смесью ароматов: сладкой ванили, терпкого какао, вощёного дерева и пыли дальних дорог. Между штабелями ящиков, бочонков и тюков с колониальными товарами пробирались трое: Исаак Бен Эзра, глава торгового дома, и его спутники — Хосе Диего и дон Хуан де Ортега.

Исаак с молчаливым удовлетворением водил пальцем по ящику с бразильским красным деревом, похлопывал по бочке с кубинским табаком. Его тёмные, проницательные глаза скользили по товарам, сулящим прибыль.

— Господа, — наконец произнёс он, — я доволен результатами рейса. Великолепно. Великолепно.

Но слова звучали автоматически. Было видно, что мысли его заняты иным.

Наконец они дошли до дальнего, плохо освещённого угла склада, где из пустых ящиков соорудили выгородку. Внутри, привязанный к грубому стулу, сидел счетовод Давид. Над ним стоял мрачный Хайме.

Долгое путешествие в трюме выжгло в Давиде все эмоции. Его лицо было маской апатии. Но при виде Исаака маска треснула: ужас исказил его лицо. Он попытался сглотнуть, но горло пересохло.

Исаак остановился перед ним, медленно покачивая головой, как огорчённый учитель.

— Как же так, Давиделе? — его голос был тихим, но страшным. — По просьбе твоей матери я дал тебе работу, продвигал, хорошо платил. А ты предал. Связался с пиратами. Из-за тебя погибли люди. Знаешь, какое наказание за это?

— Не погубите… — прохрипел Давид.

— Всё, что знаешь о делишках Эли, — отчеканил Исаак. — Скажешь при свидетелях. Каждое слово запишут. Тогда решу, что с тобой делать.

Он повернулся к спутникам.

— Идёмте, господа. Хайме, кликните моих людей. Пусть заберут этого… — он презрительно махнул рукой. — Дон Хуан, через час займёмся товаром. Это будет тяжёлая, но приятная работа.

Когда Хосе Диего остался наедине с Исааком в кабинете, он не удержался от вопроса:

— Что ожидает Давида?

— Он уедет, — спокойно ответил Исаак, поправляя перо. — Далеко. В Батавию, под эгиду Ост-Индской компании. Без права вернуться десять лет.

— Не слишком ли милосердно для предателя? — в голосе Хосе прозвучала горечь. — Он не стоит мизинца капитана Рибаса, погибшего по его вине!

Исаак взглянул с пониманием.

— Если бы его смерть вернула капитана, я бы отдал его палачу. Но его ждёт жалкая участь. Деньги, которые компания выплатит семьям погибших — щедрые, — он отработает до гроша. А жизнь в Батавии, поверьте, не рай. Зато я смогу смотреть в глаза его матери…

— А к Эли Мендесу вы будете также снисходительны? — спросил Хосе, чувствуя подкатывающую злость.

— Он — мой зять. Отец внуков… Хорошие мальчики, — Исаак вздохнул. — Предложу объявить себя больным и уехать на лечение. Далеко. Навсегда.

— А он согласится?

— Его делишки, всплывшие из бумаг Сальватьерра, затронули серьёзных людей, — в голосе Исаака зазвучала сталь. — Их убыток покрыт страховкой, но такое не прощают. Если узнают… он пожалеет, что родился. Если заартачится — узнают. Нет выбора. Для такого, как Эли, прозябать в глуши — хуже верёвки.

Исаак сделал паузу, затем смягчился и положил руку на плечо Хосе.

— Вместо мыслей о мести, подумайте о светлом. Вас ждут в Амстердаме. И, кстати, — он улыбнулся, — передайте поздравления Хайме. Перед отъездом узнал: его супруга родила девочку. Я обязательно передам достойный подарок.

Глава 27

Вкус триумфа и горечь сомнений

“Честь — это всё, что у нас есть.”

Александра Дюма “Три мушкетёра”

(Версаль. Зеркальная галерея. 22 ноября 1701 года)

Громовые раскаты фанфар, отразившись от зеркал и хрустальных люстр, прокатились под сводами галереи, наполняя пространство торжественным гулом. Из дверей Зала Войны вышел адмирал де Кетлогон. На его шее сверкал синий шёлковый шарф Ордена Святого Духа, а в глазах читались торжество и усталость. В знак высочайшего расположения он удостоился королевского рукопожатия и миниатюрного портрета Короля-Солнца, усыпанного бриллиантами, — награды, ценимой выше многих других.

За ним, чеканя шаг, проследовали капитаны эскадры. Капитан де Ла Кюр и капитан Ла Ренн, командир «Эгля», вместе с капитаном де Сен-Полем склонили головы под тяжестью рыцарских крестов Ордена Святого Людовика. К орденам прилагалась пожизненная пенсия в две тысячи ливров. Остальные капитаны получили пенсии в тысячу ливров и золотые наградные цепи, звенья которых с глухим стуком ложились на расшитые мундиры.

Король, восседая на троне под бархатным балдахином, склонил голову в их сторону.

— Благодарю вас, господа, за проявленную храбрость и верность, — его голос, отточенный тысячами речей, прозвучал ясно и весомо. — Вы поддержали честь нашего оружия на море.

До лейтенантов и энсинов очередь дошла к концу второго часа церемонии. Огюстен вошёл в зал в строю молодых людей, чьи загорелые лица контрастировали с бледностью придворных. Он исполнил ритуал трёх поклонов: у порога, на середине и у трона. Искоса скользнул взглядом вверх.

Людовик XIV казался высеченным из мрамора. Его парчовое одеяние отягощали цепи Ордена Святого Духа и Золотого Руна. Для младших офицеров Его Величество не снизошёл до личного обращения. Решение зачитывал морской министр де Поншартрен.

— Огюстен де Сен-Поль, Ксавье де ла Порт, Жюстен де Лаваль… — имена прозвучали как музыка. — За доблесть в бою производятся в лейтенанты кораблей Его Величества!

Затем им вручили шпаги с золочёным эфесом и королевской монограммой — награду за личную храбрость.

В конце, когда последняя шпага была вручена, король, изнурённый церемонией, повёл рукой и произнёс:

— Продолжайте служить с честью.

Фанфары возвестили окончание торжественной части. Впереди ждал банкет.

---

Последние полторы недели Огюстен пребывал в странном, двойственном состоянии, словно не понимая самого себя. Его возвращение в Версаль оказалось не просто удачным — оно превратилось в триумф, превзошедший все ожидания. Вместо тихого, украдкой, возвращения в надежде, что дуэль с английским дипломатом изгладится из памяти двора, он ворвался в него героем. И та дуэль, которую он считал концом карьеры, теперь, на фоне надвигающейся войны с Англией, лишь приукрасила его образ, сделав “рыцарем без страха и упрёка”, бросившим вызов британцу ещё до официального объявления войны.

Ещё до церемонии в Зеркальной галерее его осыпали милостями. Наутро после ужина герцог Орлеанский поспешил ко двору, чтобы первым доложить Королю-Солнцу о подвигах “своего” человека. Его Величество, измученный дурными вестями с континентальных фронтов, был рад услышать об успехе. В тот же день Людовик вызвал морского министра Поншартрена, и тот, сверившись с донесениями, подтвердил рассказ Огюстена. Результатом стал выговор испанскому послу и распоряжение устроить пышную церемонию награждения “бравых моряков”.

После королевской благосклонности Огюстен стал модной фигурой. Принцы крови и герцоги приглашали его в салоны, чтобы услышать о плавании, экзотических странах и схватке с контрабандистами. Каждый спешил преподнести подарок — от золотых табакерок до тростей с набалдашниками из слоновой кости. Взгляды дам пылали интересом. О таком взлёте прежний Огюстен мог лишь мечтать.

Апофеозом стал день награждения. Опытный царедворец, он впервые участвовал в таком действе как герой. Его тронуло повышение в лейтенанты — знак реальных заслуг, хотя для придворного этот чин и не имел большого значения. Но особую гордость вызывала шпага с королевским вензелем — редкая награда за личную храбрость.

И всё же, сквозь этот водоворот славы, в душе Огюстена звучала фальшивая нота, мешавшая наслаждаться положением. Она была подобна трещине на отполированной поверхности. Даже вспоминая новую шпагу, он думал: та, от адмирала, была тяжёлым, надёжным оружием для боя. Королевская же — лёгкая, изящная, с позолотой, но клинок казался бутафорским. Она была для парадов, не для сражений. Эта мысль, словно игла, колола самолюбие, напоминая, что триумф — продукт версальского театра, где кровь и риск становились приправой к сплетням и интригам.

Церемония завершилась. Эхо фанфар ещё вибрировало в залах, смешиваясь с гулом голосов, поздравлениями и звоном хрусталя. Огюстен, оставшись один в апартаментах, сбросил мундир и стоял у окна, глядя на залитые вечерним солнцем фонтаны. На столе лежала шпага с королевским вензелем — зримое доказательство триумфа.

Именно в этот момент покоя его посетила мысль. Сначала — смутная тень на краю сознания. Затем она обрела форму, чёткую и кощунственную, так что он внутренне содрогнулся, а по спине пробежал холодок. Он вгляделся в полумрак комнаты, словно кто-то мог подслушать страшное откровение.

Ведь вся машина версальской милости — церемония, награды, пенсии, цепи, взгляды короля — была приведена в движение не Провидением и не одной лишь доблестью. Она стала следствием тонкой интриги, задуманной и исполненной его дядей.

Капитан де Сен-Поль, как кукловод, дёргал за нити. Он отправил Огюстена в Версаль с отобранной историей, используя его прошлое, связи и умение блистать как таран против придворного равнодушия. Он предвидел, как герцог Орлеанский ухватится за успех. Рассчитал, что король, жаждущий победы, примет этот подарок.

Выходило, что офицеры получили награды не по королевской милости, а по расчёту капитана. Выходило, что Версаль — герцоги, министры, сам Людовик — все плясали под дудку могучего интеллекта дяди.

Страшно было думать об этом. Это было хуже призрака. Осознание, что под золочёным фасадом монархии скрываются серые кардиналы, чья власть предвидения и манипуляции весомее трона. Его дядя был одним из них. И этот ум считал Огюстена достойным орудием.

Он взял королевскую шпагу. Лёгкая, изящная, она символизировала мир, в котором он вырос. Но теперь он видел за блеском тень дяди — человека, заставившего плясать Короля-Солнце. Этот мир вдруг показался хрупким, полным невидимых, но могущественных сил.

Чтобы отогнать крамольные мысли, Огюстен бросился в омут версальской жизни, используя все способы забыться. В тот вечер он отправился к мадам де Монтре, которая подарила ему ночь, где можно было утонуть в ароматах духов, шелках и страсти, не требующей размышлений.

Наутро нашлось дело, возвращающее ощущение почвы под ногами. Портной доставил заказ. Морская служба, штормы и пороховой дым не вытравили в нём тяги к элегантности. Щеголять в мундире стало казаться дурным тоном, уступкой казарменной простоте. Новый костюм, сшитый по последней парижской моде, был возвращением в цивилизацию. В зеркале он оценил изысканный покрой и модный цвет — “голодный испанский”, глубокий оттенок коричневого.

Костюм следовало “выгулять”, и лучшей площадки, чем обед у герцога Орлеанского, не было. Преображение произвело фурор. Огюстен в мундире был отстранённым героем из другого мира, с незримой границей. Теперь, в штатском платье, он растворился среди них, снова став своим среди золочёной молодёжи.

После трапезы, с бокалами вина, разговор зашёл о будущем. Не за горами были рождественские балы, но затем герцог, жаждущий реабилитации после Кьяри, собирался в армию.

— Вы составите нам компанию, лейтенант де Сен-Поль? — обернулся он к Огюстену. — Ваш боевой опыт, пусть морской, окажется бесценным на суше.

Огюстен удивил всех, включая себя. Слова родились прежде, чем оформились в голове.

— Ваше высочество, — сказал он, подбирая выражения, — именно потому, что мой опыт ограничен палубой, я опасаюсь быть бесполезным в сухопутных баталиях. Ваше предложение — высочайшая честь, но, следуя королевскому напутствию, я принесу больше пользы на флоте.

По лицам придворных пронёсся вздох — “Ах!”. На их памяти никто так не рушил карьеру, словно подрывая бочку с порохом под собственными ногами. Отказаться от милости герцога, от свиты в армии — немыслимо.

Герцог промолчал, взгляд стал изучающим. Затем он снял перстень с крупным рубином.

— Возможно, вы правы, мсье, — произнёс он, с ноткой уважения. — Ваш выбор… выбор чести.

Он протянул перстень.

— Примите. В знак, что вы можете обратиться ко мне в любой момент, где бы мы ни были.

Это был не просто подарок. Это был ключ. Покидая Версаль, Огюстен разменял сиюминутную карьеру на репутацию человека, чьё слово имеет вес. И в глубине души он понимал: этот выбор одобрен тенью могучего интеллекта его дяди капитана де Сен-Поля.

(Париж. Гостиница «У белой лилии». 24 ноября 1701 года)

Огюстен застал дядю в его номере на улице Сен-Оноре. Капитан де Сен-Поль, сняв парадный мундир, сидел за столом, заваленным бумагами, и делал пометки на морской карте. Он выглядел сосредоточенным, но усталым — цена успеха в министерских коридорах.

— Дядя, мне нужно сказать кое-что, — начал Огюстен, отложив треуголку.

Он вкратце изложил разговор с герцогом Орлеанским и своё решение. Капитан выслушал, не перебивая, и его лицо не отразило удивления.

— Признаться, я этого ждал, — капитан отложил перо и откинулся на стуле. — По себе знаю: кто “заболел” морем, уже не выздоровеет. Эта зараза посильнее желтой лихорадки.

— Прошу, дядя, не напоминайте, — поморщился Огюстен. — Большего ужаса в моей жизни не было.

— Прости, — капитан поднял руку в умиротворяющем жесте. — К слову пришлось.

— Так что, в Брест? — оживился Огюстен, чувствуя облегчение. — Готовиться к кампании?

Капитан усмехнулся, качая головой.

— Куда ты сразу, подняв все паруса? Пришвартуйся на время. Мне ещё неделю в Париже: министерство, бюрократия, отчёты… — он махнул на бумаги. — Не бери в голову. А вы проведите время с пользой.

— Это как? — насторожился Огюстен, узнавая нотки скрытого плана.

— Вы с Жюстеном обязаны показать Ксавье Париж, — сказал капитан, с блеском в глазах. — Покажите бретонскому мудрецу, как веселятся парижане. Этот юноша слишком серьёзен для его лет. И вечером адмирал даёт банкет для офицеров в честь награждения. Вы трое приглашены — считайте это приказом.

— Есть! — Огюстен вытянулся по-строевому, представляя себя парижским львом для простодушного Ксавье.

— А затем, — продолжил капитан, понизив голос, — я исхлопотал отпуск для нас. Скажи, сколько лет ты не был в родовом имении?

Огюстен задумался. Служба при дворе, флот… Годы пролетели.

— Признаться, не вспомню, дядя.

— Служба службой, но хозяйство запускать нельзя, — твёрдо сказал капитан. — Тем более, мне хорошо думается в стенах нашего шато. Воздух там прочищает голову. Не возражаю, если пригласишь друзей скрасить деревенскую скуку. Охота в наших лесах неплохая.

Огюстен представил зимние рощи, псарню, беседы у камина после удачной охоты. Это был покой, которого не хватало.

— Ну, а к весне готовься, — заключил капитан, взгляд стал острым. — Предчувствую, кампания будет нелегкой. Набирайся сил, племянник. Возможно, это последняя спокойная зима.

Глава 28

Теплый свет дома

«Счастье — это всего лишь передышка между двумя несчастьями.»

(Французская пословица)

(Амстердам. 25 ноября 1701 года)

Баржа, отбрасывая грязные брызги, медленно тащилась по серой воде канала из Роттердама. Всю дорогу Хайме, обычно невозмутимый как скала даже под пиратским обстрелом, вёл себя как на иголках. Его рука тянулась к фляге с ромом, и несколько раз он сделал спасительный глоток.

Однако по мере приближения заснеженных крыш и шпилей Амстердама он прислушался к словам Хосе Диего.

— Встречать жену после разлуки и впервые увидеть дочь лучше на трезвую голову, — говорил дон Хосе, глядя на воду. — Такие минуты не должны быть смазаны ромом.

Ирландец вздыхал, откручивал крышку, но с силой закручивал обратно, пряча флягу. Он перебирал пряжку пояса, вставал осмотреться, садился, отчего баржа качалась. Вид у него был сосредоточенно-озабоченный, будто он готовился к штурму бастиона.

Неспокойно было и на душе Хосе Диего. За спиной остались океаны, битвы, предательство, жар тропиков. Он возвращался не тем юношей, который уходил с надеждой поправить дела, — мужчиной, познавшим кровь, власть и соблазн. “Примет ли его Рахель таким? Узнает ли?” — этот вопрос терзал сильнее абордажной схватки.

А ещё всплывали воспоминания о Луизе ван дер Стратен — её жасминовый аромат, страсть, смешанная с грустью, тёплое тело в полумраке. Он приказывал себе гнать эти мысли, но они всплывали сами. Каждый раз он мотал головой, словно отгоняя муху.

И вот Амстердам — пахнущий дымом, солёным ветром и деньгами. Раньше они прошли бы путь пешком, насвистывая. Но теперь багаж — чемоданы, ящики, свёртки с подарками: бразильские самоцветы для Рахель, китайский шёлк, серебряная погремушка для дочери Хайме и другие диковинки, купленные на заработанные деньги.

Пришлось нанять экипаж. Лошади, фыркая на зимнем воздухе, повезли по скользкой брусчатке вдоль каналов. Хосе и Хайме молчали, глядя на фасады. Каждый вёл тихую битву — один с тревогой и виной, другой с тягой к рому и страхом перед счастьем. И вот знакомый дом на канале. Свет в окнах казался тёплым и пугающе близким.

Вечер в Амстердаме был ещё не поздним, но в доме доктора Даниэля, где царил разумный порядок, уже готовились ко сну. Стук в дверь прозвучал неожиданно громко в тишине каменного дома. Открыли не сразу. В проёме показалось сонное, незнакомое женское лицо — новая служанка, нанятая за время их отсутствия.

— Вы к кому, минхеррен? Вы кто? — спросила она, щурясь на двух запылённых мужчин и груду ящиков позади.

Но сразу же из глубины дома раздалось радостное восклицание — в два голоса. Светильник выхватил два женских лица в ночных чепцах: Рахель, а за ней — сияющая Двора.

Путешественники забыли, как Двора превращается в ураган радости: вот она обнимает Хайме, сжимая в объятиях, вот летит на кухню, командуя служанке собирать на стол, вот снова рядом, смеясь и плача.

Среди этого шторма Хосе Диeгo и Рахель молча смотрели друг на друга, очертив круг тишины. Она видела его загорелое, огрубевшее лицо с жёсткостью в чертах. Отросшие волосы, усы и эспаньолка делали его почти незнакомцем, ветераном далёких морей. Он же пожирал её глазами: за полгода она расцвела, фигура обрела женственные очертания, а трость лишь подчёркивала хрупкую грацию. Но их взгляд — ясный, полный узнавания — стёр месяцы разлуки.

Наверху раздался тонкий детский плач. Двора, увлекая ошеломлённого Хайме, ринулась по лестнице. Спустя минуту они вернулись. Двора, сияя, держала туго завёрнутый свёрток в кружевной пелёнке.

— Вот она, наша дочь, — провозгласила она. — Её зовут Луна. Луна О’Нил.

Хайме стоял за её плечом, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на дочь с благоговейным ужасом и изумлением на суровом лице.

(Авторское отступление)

Здесь самое место сделать паузу и сказать о судьбе этой малышки, чья жизнь только началась в амстердамском доме. Увы, нельзя рассказать обо всех, да и таланта автора может не хватить на историческое полотно, которое было бы также плутовским романом и эротической хроникой. А ведь только в таком жанре стоило описать жизнь Луны О’Нил, одной из ослепительных куртизанок эпохи.

Галантный век был щедр на “львиц”, вертевших сердцами и кошельками влиятельных мужчин. Блеск мадемуазель де Лакруа, мадам де Помпадур или остроумной Ла Фраголетты затмил славу “прелестной Луны”. Однако её судьба сложилась удачно: за благосклонность, ум и красоту боролись графы, герцоги и даже один курфюрст, и для каждого она находила место в сердце. С трезвым умом она сколотила состояние, помогла встать на ноги братьям и сестре. Без брачных уз, но с признанными детьми, она оставила след в генеалогиях аристократии — причудливые веточки, ведущие к ирландскому наёмнику Хайме О’Нилу и еврейке Дворе.

Постепенно суета утихла, отшумев, как ливень. Путники были накормлены похлёбкой и хлебом, согреты чаем и домашним теплом. Горы подарков оставили до утра, когда вернётся доктор Даниэль, уехавший к заболевшему родственнику. Двора, сияя, с заснувшей дочерью на руках, увлекла ошеломлённого Хайме в комнату, оставив гостиную Хосе Диeгo и Рахели.

Они сидели напротив у камина и словно не могли наговориться, наверстывая полгода разлуки. Она, при свете огня казавшаяся хрупкой и одухотворённой, рассказывала, как ждала писем, заучивала строчки, представляя далёкие берега. Говорила о беременности Дворы, страхах и радости, волнении прошлой недели и счастье от рождения Луны.

Он описывал Африку — золотой песок, тяжёлые бивни, воинов ашанти и колдуна. Рассказывал о бирюзе Карибского моря, изумрудных склонах Синт-Эстатиуса и нравах Пуэрто-Рико.

Они говорили, смеялись, но главное, невысказанное, витало между ними, сгущаясь. Хосе понимал: тянуть не имеет смысла. Отложить — обмануть её, проявить малодушие, а разочаровать Рахель он не мог.

Собравшись с духом, он взял её руки и, глядя в ясные глаза, произнёс:

— Рахель, мои обязательства требуют покинуть Амстердам весной. Это связано с войной, которая уже идёт. Я пойму, если откажешь, но… — он вдохнул, — выйдешь за меня?

Она не заставила ждать. Лицо озарила тёплая улыбка.

— Конечно, Хосе. Да.

— Но я боюсь, — дрогнул его голос, — сделать тебя несчастной. Оставить одну, принести горечь разлук.

Рахель покачала головой, в глазах вспыхнула твёрдая, взрослая мудрость.

— Отказаться от счастья из боязни несчастья — разве это не глупо? — тихо спросила она. — Даже если мы будем счастливы только эту зиму… это будет счастье. Я выбираю его.

Ответить было нечего. Он обнял её, притянул и поцеловал. И поразился, как горячо ответила эта девушка, чья любовь и мужество оказались сильнее бурь Атлантики и опасений. В ту ночь у камина они обручились не кольцами, а согласием двух сердец, решивших быть вместе, невзирая на грозы на горизонте.

—————————

Исторические события редко развиваются подобно стройному литературному сюжету. Если такое впечатление и возникает, то лишь потому, что историки, подробно описывая яркие эпизоды, обычно опускают периоды затишья между ними. А ведь именно в эти моменты жизнь продолжается: люди рождаются, влюбляются, горюют и радуются. Так и наши герои, пережив бурное, полное приключений лето, наконец получили несколько месяцев покоя. Они заслужили эту передышку — особенно с учётом того, что наступающий 1702 год обещал быть не менее бурным.