Золото гор #8

Глава 1 Эмоции.

В степи широкой, меж седых курганов, Средь горных кручь, что устремились в высь, Пройдёт пластун и выполнит, как надо Любой приказ, лишь Господу молись.

Не страшен враг и к смерти лишь презрение. Встречался с ней пластун не раз в упор Надежда здесь на Бога и везенье, Средь этих вечных, непокорных гор.

— Ваня! — крикнул Микола, когда граф в очередной раз, огрев своего коня нагайкой, ускакал вперед. Секунду назад друг улыбался, и вдруг, став хмурным, как туча, рванул вперед.

«Мечется душа у односума. Места себе не находит. И коня изводит, — подумал Микола, вздыхая, и привычно теребя ус. — Нехорошо. Служба на носу, а он со своими чувствами в разладе. Видимо крепко засела вековуха в сердце его. Дурында ты, Ваня. Это тебе не ваши столичные барышни со своими капризами наделанными. Здесь иная жизнь, да и люди иные.»

Билый посмотрел вслед удаляющемуся на коне другу. Покачал головой. Перевел взгляд назад. Уже порядком отмахали от станицы. Развернул лихо коня. Тот загорцевал под своим хозяином. В версте клубилось облачко пыли.

— Отстали, — подумал Микола, и пустил коня рысью.

Волы нехотя тащили арбу. Подпарубки с кислыми физиономиями сидели спереди, всем видом показывая, что им в тягость вся эта затея с сопровождением какого- то непонятного старика.

— Что приуныли, станишные?! — осадив коня, спросил Микола. Рябой паренек сплюнул шелуху подсолнуха, и отвернулся, делая вид, что не расслышал. Другой, видимо старший, покосился на него, и не хотя ответил:

— Да, как то… — рисуя в воздухе витиеватую фигуру кнутом.

— Понятно. День жаркий. Сейчас бы в реке побултыхаться, а не трястись в арбе, так? — подвигая папаху нагайкой со лба, усмехнулся Микола. Сразу вспомнилось отрочество. Когда-то и сам был таким. Однако наказы старших всегда выполнялись четко, даже, если не нравились.

Подпарубки немного оживились. В глазах мелькнула надежда: может дядько Микола пожалеет, и до дому отпустит? Что ему стоит?

— Ох и добре, дядько Мыкола кажете, — отозвался второй. — Дуже дышать тяжко.

Прохор что-то бубнил себе под нос. Старик заметно приуныл в такой компании. Щурился, то ли от усталости, то ли от ярко светящего солнца, то ли от того и от другого, но в неясных фразах слышалась законченность, словно предложения строил. Микола глянул на верного дядьку Суздалева.

— Молишься, чи шо? — весело произнес Билый. Настроение возвращалось. Конь, чувствуя настроение хозяина, всхрапнул, тряся гривой.

— За барина своего переживаю. Говорил ему, что не нужно в станицы эти ваши идтить. Не к добру это. Вона сколька лиха повидали. Легко, можно сказать, отделались.

— Ты, старик, не путай бритое со стриженым, — нахмурился вмиг Микола. — Разделяй где жизнь надуманная, а где настоящая.

Прохор понял, что сказал лишнее.

— Да я обидеть вас не хотел, простите за ради Бога, господин казак, — старик тяжело дышал. Откашлялся, сплевывая густую слюну, смешанную с пылью — За графа нашего Ивана Матвеевича сердце болит. И побриться не желает — не дается, и одеколона не желает. Шаравары эти нацепил… Одичал, солнышко мое родненькое. Увидела бы маменька…

— Да шо ему будет то, графу вашему, — снова улыбнулся Микола, показав ряд белых, ровных зубов. Отмахнулся от стариковских речей сбивчивых. — Не впервой.

— Вашими бы словами, — чуть слышно проговорил Прохор. — Переживаю я! Аж, на сердце хрустит!

— Так-то песок, — подсказал находчивый парубок. — Выбить надо. — И показал, как.

Микола глянул на него, вспоминая важное:

— Ну ладно, зубы скалить. Грешно над старостью потешаться! — распорядился Билый, обращаясь к подпарубкам. — Вы оба…

— Скачет вроде кто, — привставая со своего места, прохрипел старик.

Микола тут же обернулся в ту сторону, куда показывал своим костлявым пальцем слуга его односума. Из быстро приближающегося облака пыли медленно вырастала фигура всадника.

— Тьфу ты, Ваня, — громко сказал Билый, и снова повернувшись к Прохору, добавил. — Ну, бачишь? В порядке барин твой.

Суздалев резко осадил коня. Порыв воздуха ударил в лицо, обдавая пылью.

— Ты откуда такой заполошный? — спросил Микола

— Там, — переводя дыхание и указывая, зажатой в руке нагайкой, вперед, выпалил граф. В глазах читалось волнение.

— Что там? Можешь толком объяснить? — стараясь как можно спокойнее выговаривать каждое слово, произнес Билый. Волнение друга коснулось и его.

— Там, в верстах трех, человек.

Казак сразу расслабился.

— Ну хорошо, человек и, что?

— Лежит, вроде бездыханный.

— Как одет? — спросил Микола.

— Да не по-нашему, — подумав, ответил граф, слов не находя подходящих. Виновато отвел глаза. На лицо маску надменного превосходства напуская, и равнодушия. Что ему простые смертные? Когда сердце разрывается от любви.

— Не по-нашему, — передразнил друга Микола, и поворачиваясь к подпарубкам, распорядился. — Все, обязанность с вас снимаю. Повертайтесь в станицу. Атаману так и доложите. Сами разберемся. Прохор, бери свои пожитки, и направляйся за нами. Ну, а мы…

Тут Билый посмотрел на односума:

— Показывай, Ваня, человека. Это горы. Здесь иной раз и врагу помочь нужно. Не грех.

— Это как так, не грех?! — удивился граф. — Врагу помочь? Что за ерунда? При чем здесь горы?! Враг везде враг!

— Привыкай, друже, — подмигнул односуму казак. — Относись к другим так, как хотел бы, чтобы относились к тебе.

Граф отмахнулся рукой. Мол не время мне твои поучения выслушивать, и повернувшись к Прохору сказал:

— Ты смотри, не отставай! Мало ли что. Местность дикая, как и народы в ней живущие. Поди разгадай, кто друг, кто враг. А еще и помогай им.

Последние слова граф произнес, делая ударение на каждое слово и стараясь не смотреть на Билого. Тот улыбнулся снисходительно, хотя в душе повеяло легким холодком.

«Да, ваше сиятельство, — подумал казак. — Менять свой характер тебе нужно иначе далеко здесь не уедешь».

— Да я что, благодетель ты мой, — простонал старик, всем своим видом показывая, что оставаться одному, даже на короткое время, совсем не хотелось. — Я сейчас передохну, и еще вас обгоню. А там привал организую, костерок разведу, кофеек приготовлю…

Суздалев с Билым рванули вперед, оставляя за собой клубы пыли. Прохор кряхтя, и чертыхаясь, слез с арбы, и не торопясь нагрузил на себя все небогатые пожитки. Из дорожной сумки выкатился небольшой медный подсвечник и провалился между досками пола. Скинув с себя пожитки Прохор раскорячился и полез под арбу. Возился под ней, вздыхая и охая, пока не нашел свой подсвечник. Довольный, с раскрасневшимся лицом он триумфально поднял его в руке:

— Нельзя терять! Барина моего имущество. Очень любит читать перед сном.

Подпарубки переглянулись между собой, пожали плечами, мол не понятно сие рвение. Один из них хлестнул волов батюгом, те недовольно замычали, и повернули назад, к дому к станице. Туда, где стояли родные, саманные хаты, крытые чаканом и соломой. Где по утру пахло парным молоком и свежестью трав, покрытых серебристой росой. Где к вечеру майдан наполнялся станичниками и молодые, дородные казачки — кровь с молоком — пели задорные песни. Что им, этим двоим подпарубкам до трех проезжих, спешащих по своим делам куда-то. Были они и нет их. А станица, хаты и, главное девки станичные останутся, и будут радовать сердца до той поры, пока не пойдут уже не подпарубки, но молодые казаки, сами на службу ратную, конными али в батареи казачьи, а кто и в ряды пластунов вольется. И будут врага разить так, как урядники станичные на сборах учили, как деды-прадеды заповедовали. Не прервется нить невидимая, поколения казачьих родов связывающая воедино, ибо нема казачьему роду переводу. Так было и так будет.

Глава 2. Старик.

— Далеко еще? — спросил Билый, нагнав графа. Конь его, уставший от эмоциональных всплесков своего хозяина, беспричинно подгонявшего животное всю дорогу, намеренно перешел на шаг. Показывая всем видом, что кабардинская порода не лыком шита. И сколько не пытался граф подтолкнуть своего «Успеха», перевести его на рысь, тот лишь огрызался негромким ржанием.

— Вон пригорок, — ответил на вопрос Суздалев, протягивая руку вперед. — У камня, видишь?

— Вижу, Ваня. Ясно, — подстегивая коня, отозвался Микола, и крикнул односуму. — Догоняй!

«Феникс» с места перешел на рысь и через минуту Билый уже был у камня, на который указывал граф. У камня, откинувшись слегка назад и подставив локоть правой руки под беспомощное тело, полулежал старик. Рядом с ним дымился остаток костра. От дуновения ветерка прогоревшие, покрытые седым пеплом, угольки вспыхивали красноватыми искрами.

Билый осадил своего «Феникса». Осмотрелся. Мало ли. Может быть ловушка, засада. Сколько было случаев подобных. Не счесть. Оставят так вот одного из своих на дороге лихие люди, а сами спрячутся неподалеку. Путник думает, что человеку плохо, помощь нужна. Остановится. А его разбойники и оприходуют. И поминай как звали.

Сзади послышался стук копыт «Успеха». Билый, не оборачиваясь, сделал знак Суздалеву, подняв раскрытую ладонь вверх. Граф остановился. Микола ловко выпрыгнул из седла на землю. Суздалев внимательно следил за ним. Вот односум пригнулся низко к земле, понюхал воздух, шумно вдыхая. Крадучись и озираясь по сторонам, подошел к лежащему старику. Протянул руку к его шее, коснулся пальцами рядом с кадыком. Затем потрепал старика за плечо. Лежащий негромко простонал.

— Ваня, он жив! — крикнул наконец Микола. — Помоги мне.

Граф, перенося ногу через седло, ступил на землю. Для порядку тоже огляделся. Кто знает. Держа своего коня под уздцы, подошел к Билому.

— Жив. Дышит. Плохо ему. Еле живой, — скороговоркой выдал казак. — Эх, Васыля нет рядом. Толкового бы фельдшера сейчас не помешало.

— Не ко времени все это, Микола, — высказался граф. — Нам сегодня нужно в часть прибыть. Забыл? — Задержка в пути ему явно пришлась не по нраву.

Билый недоумевая глянул на друга:

— Значит сегодня и будем, — ответил он с легкой досадой в голосе и добавил. — Ваня, ты видимо еще не понял, где мы. Здесь нет чужого горя или чужой беды.

Суздалев виновато посмотрел на друга. Осознал, что повел себя не совсем подобающим для офицера образом. Сказывалось, наверное, что отстранены были они с односумом от службы действительной. Хотя Миколе то что. Казаки — они с рождения и, можно сказать, до старости служат. Вон, к примеру, с этой станицей Эриванской как вышло. Казалось бы, время мирное, а бой был по- настоящему.

— Прав ты, Микола, — сказал граф. — Извини, что-то я не туда. — Иван вытер испарину со лба.

— Да все туда, Ваня, — ответил Билый. — Понимаю, что долг зовет. Но Господь и Его Заповеди превыше. Ладно, не до дискуссий сейчас. Помоги старика в тень перетащить.

Суздалев отпустил коня и ухватился за ноги лежащего без сознания. Билый подхватил его под руки. Вдвоем они перенесли старика к противоположной стороне валуна, остроконечный выступ которого образовывал что-то вроде козырька, тем самым давая тень.

Микола быстрыми движениями пальцев расстегнул на старике чапан. Приложил голову к груди, прислушался.

Пока односум возился со стариком, Суздалев внимательно посмотрел на него.

Седая, длинная борода трепыхалась в легких порывах ветра. Несколько шишек будяка, застряли в ней, зацепившись острыми шипами за волосы. Козлиная длинношерстная папаха сползла на глаза. Одежда, хоть и была запачкана глиной, выглядела добротной и на вид не такой, которую носят простые горцы. Ичиги старика тоже были перепачканы глиной.

— Похоже сердце, Ваня, — заключил Микола, приподымаясь на ноги. — Жарко, воды мало пил старик, вот и прихватило. У деда Трохима нашего тоже так было, когда в жару на сенокосе деляну обрабатывал.

— И что будем с ним делать, если сердце? — удивленно спросил граф. — У нас при себе ничего нет.

— Есть одна мысля, — отозвался казак .– Станичная наша знахарка научила. Ты видел остатки костра с той стороны, где мы старика нашли? Он еще слегка дымится. Попробуй разжечь его и воду вскипятить. Затем на вот.

Билый протянул односуму холщевый мешочек:

— Здесь перетертый горицвет и шипшина. Кинешь жменю в кипящую воду, и сымешь с огня, хай натянет.

— Чего натянет и куда? И воду где взять? — не понял граф.

— Ваня, вода у нас во фляжках походных. А отвар пусть настоится, заварится. Так яснее?

— Да уж куда яснее. — Суздалев взял мешочек с травами, и пошел к тому месту, где еще теплился костерок. Не без труда получилось вновь разжечь огонь. Благо рядом рос кустарник и рядом с ним валялось несколько приличных по размеру веток. Вскоре в котелке уже дымился ароматный отвар. Граф не без удовольствия втянул кисловато-сладкий дымок.

Микола же тем временем стащил со старика ичиги и принялся усердно растирать ему стопы и кисти рук. Вспоминая все то, о чем говорила станичная знахарка. Старик негромко стонал. Лицо его, бледное сначала, все больше приобретало розоватый оттенок. Билый вновь приложил голову к груди старика. Внимательно прислушался. Сердце стучало более размеренно и регулярно. Казак улыбнулся. Помогают советы бабки Анисьи.

— Вот. Настоялся, — произнес Суздалев, протягивая Билому котелок с отваром.

— Ну, Ваня, так и знахарем станешь, — пошутил Микола. — Молодца, друже. Но сначала нужно старика в чувства привести.

— И это мне делать?

Билый усмехнулся, искренне, по-детски:

— Ну раз уж взялся за гуж. Знахарь ты или кто?

— А что делать то нужно? — не понимая до конца шутит ли односум или нет, спросил граф.

— А ты похлопай по щекам.

В немом взгляде графа читалось недоумение.

— Да не по своим, Ваня, — продолжал шутить казак. — Старику слегка по щекам похлопай.

Суздалев недовольно хмыкнул и, склонившись над стариком несколько раз стукнул ладонью по его лицу.

— Сильнее, Ваня. Иначе не почувствует.

Граф похлопал по лицу старика более сильнее. Тот застонав, и приподымая руку, пытаясь остановить Суздалева, приоткрыл глаза.

— Ну, Ваня, ты теперь точно настоящий знахарь. Даже шаман. Оживил старика.

— Микола, оставь! — почти выкрикнул граф. — Удовольствия большого от этого я не испытываю.

— Да и не надо, Ваня. Главное, что мы человека спасли.

Старик действительно постепенно приходил в себя. Попытался даже сесть, но это стоило ему большого труда. Билый подхватил его и помог принять сидячее положение.

— Ассалам алейкум, акя! — поздоровался Билый.

— Уа алейкум ас салям! — негромко ответил старик.

— На те вот, выпейте, вам легче сразу станет, — сказал Микола, протягивая котелок с отваром.

— Что это? — спросил старик по-чеченски.

— Отвар. Полезный, — ответил Билый и добавил. — Мы нашли вас без сознания. Помните, что случилось?

— Жарко было. Я воды с собой не взял. Забыл. Сидел у костра. Хотел встать, пойти отару проверить и ишаков накормить. Встал, голова кругом пошла и дальше уже ничего не помню.

— А что вы здесь делаете, уважаемый, — все также на чеченском продолжал разговор Микола. — Судя по одежде, вы не похожи на чабана.

Суздалеву, не понимающему совершенно языка, приходилось лишь молча смотреть то на старика, то на своего друга и лишь по интонации догадываясь, о чем идет разговор.

— Племяннику своему помогаю. У него баранта овец. У меня баранта. Со стороны нанимать чабана, хлопот много. Не каждому можно доверить. Вот и пасу наших с ним овец. И племяннику хорошо, да и мне, старику, воздух наш горный полезен. С природой общаюсь, — отвечал старик, прихлебывая из котелка отвар. Ему постепенно становилось все лучше. Это чувствовалось по его голосу.

— Хороший, видать племянник, — заметил Билый.

— Хороший, — согласился старик.

— Имя ваше как, уважаемый? — поинтересовался Микола.

— Гажа меня зовут, — откашлявшись ответил старик и добавил, глядя в котелок. — Добрый отвар у тебя, незнакомец. Хорошо мне от него стало. Силы дает.

— Секрет отвара этого наша станичная знахарка мне сказала, — пояснил Билый. — Помогает он особливо при сердце.

— Станичная? Так ты из казаков? — удивленно спросил старик. — И по-нашему ты понимаешь.

— Так живем с вами бок о бок, — улыбнулся Микола. — Много общего у нас.

— И то правда, — согласился Гажа, переводя дыхание. Затем, глянув на Суздалева и поймав его, ничего не понимающий взгляд, добавил. — А спутник твой нашего языка не понимает.

— Русский он, — ответил казак. — Со столицы. Граф.

— Граааф?! — протянул старик. — Это вроде наших князей?

— Можно и так сказать, — произнес Билый.

— Стало быть со столицы? — перешел вдруг на вполне сносный русский Гажа, посмотрев на графа.

Это было настолько неожиданно для Суздалева, что он замешкался с ответом.

— И царя русского видел? — не дожидаясь ответа, спросил старик.

— Да, — чуть ли не выдавил из себя граф. Он все еще недоумевал от русской речи старика.

— И какой он белый царь?

— Обычный. Человек, — ответил граф.

— Кхе-кхе, — закашлялся старик. — Обычный.

Тут взгляд старика упал на коней Суздалева и Билого и глаза его засияли радостью. «Феникс» и «Успех» паслись рядом, срезая острыми зубами светло-зеленую траву.

— Откуда у вас эти кони, — спросил Гажа.

— Купили на рынке, — выпалил Суздалев. Его начинала напрягать вся эта ситуация, в которой ему пришлось выполнять роль, так сказать, не по чину. Да, к тому же, судя по всему, явиться к урочному часу в часть не выйдет.

— Один добрый человек на рынке нам уступил этих красавцев за хорошую цену, — произнес Билый, мешая русские слова с чеченскими.

— Эти кони раньше принадлежали моему племяннику, — улыбнувшись сказал Гажа. — И он их действительно продал на рынке в Екатеринодаре. Когда вернулся домой, то рассказал о казаке, который купил у него этих коней, о том, что стали кунаками с казаком. Показывал портсигар, который подарил ему тот казак в знак дружбы.

— Помню. Такие люди в сердце входят, — сказал Билый.

— Стало быть ты и есть тот казак, Микола? — спросил старик, ложа свою сухую ладонь на руку Билого.

— Он самый, — отозвался Микола.

— Портсигар твой, Аблалым на стенку повесил. Память, говорит, о хорошем человеке.

Микола на мгновение задумался, вспомнив тот день, когда познакомился с Аблалымом.

— Большой мир, но маленький, — загадкой сказал Гажа, глубоко вздохнув.

— Ну наконец, отец родной, — из-за кустов выплыла фигура Прохора. Изможденный дорогой он еле тащил пожитки. — Отец родной, Иван Матвеич, думал не дойду. Но вещи ваши все в целости и сохранности. Хотели было те два паренька подсвечник медный заныкать, но я не дал. Глаз да глаз нужен. Иначе все растащут. Никак и кофе уже заварили? — Старик повел большим носом, шумно принюхиваясь. В глазах его мелькнуло недоумение, когда он не уловил знакомый запах.

— То отвар. Горца отпаиваем, — коротко пояснил Иван Матвеевич, кивая головой и указывая на старика.

Прохор дотащил поклажу до камня и аккуратно поставил баулы на землю. Кряхтя выпрямил спину. Кривая гримаса отпечаталась на лице.

Гажа удивленно смотрел на этого старика.

— Упрел малость, — пояснил дядька, видя во взгляде чужое непонимание.

— Слуга графа, — пояснил Микола, сбивая на глаза папаху.

— Слугааа, — протянул старик. — Так вроде бы слуг в России царь отменил.

Микола молча пожал плечами. Мол отменить то отменил, но не все хотят со своими хозяевами расстаться. Гажа покачал головой.

— А это кто? — спросил Прохор, прочитав в чужих глазах недоброе в свой адрес. — Не тот ли, ради кого вы. Иван Матвеевич, меня бросили и ускакали?

— Оставь, Прохор, — одернул слугу граф. — Без тебя тошно.

— Это потому, что кофе нет. Сейчас мигом организую!!!

— Отставить, — лениво зевнул Суздалев, отварачиваясь. Говорить, что опаздывают, не хотелось.

Билый не придал значения словам односума и обернувшись к горцу сказал по-чеченски:

— Рад, что встретил родственника Аблалыма. Привет ему большой от меня. Дай Бог увидимся.

— Уже уезжаете? — спросил Гажа.

— Мы на службу едем, — перешел снова на русский Билый. — Торопиться нужно.

— Служба — дело хорошее, — сказал горец и обращаясь к Миколе, добавил по-чеченски. — Вот только прислуживать — дело собачье.

— Так и есть, — ответил казак по-чеченски.

— Спасибо вам, люди добрые, — Гажа встал и приложив руку к груди слегка склонил голову. — Вас мне Всевышний послал.

— Мы, люди, должны помогать друг другу, — ответил Билый.

— Твои слова другим в уши, — отозвался горец. Он подошел к Миколе, они крепко обнялись. Затем Гажа подошел к Суздалеву и протянул ему руку. Граф пожал его руку в ответ.

— Старик ваш совсем без сил, — сказал горец, глядя на Прохора. — Как ты и сказал, Микола, люди должны помогать друг другу. Вы помогли мне, я помогу вам.

С этими словами Гажа подошел к одному из ишаков, которые паслись невдалеке и держа его за узду, подвел к Прохору:

— Держи, старик. Подарок от меня. Без него тяжело тебе будет такую поклажу тащить.

Прохор выпучил глаза, разглядывая диковинную зверину. Потрогал ишака за уши, похлопал по спине.

— Благодарствую. А, что за конь такой диковинный? Не болеет? Уши то какие странные. А глаза, как у меня! Уж настрадался ты, сердобольный мой.

— Сколько я должен? — спросил Суздалев, рука потянулась во внутренний карман. Горец молча взглянул на Билого.

— Ваня, оставь. Деньги предлагать сейчас — значит обидеть. Гажа сказал, что это подарок.

— Как знаете, — недовольно бросил граф и повернувшись к Прохору распорядился. — Что стоишь, глазами хлопаешь? Ишак это. Вьючное животное. Вынослив и неприхотлив. Послушный! Грузи вещи на ишака. И так сколько времени потеряли. Нагонять придется.

Взяв коня под уздцы, Суздалев сел в седло и готов был уже тронуться с места.

Микола со стариком-горцем еще раз обнялись.

— Аблалыму привет непременно. Уверен, что свидимся, — крикнул Микола, впрыгивая в седло.

— Доброй дороги! — подняв руку вверх, произнес Гажа.

— Мир дому твоему! — крикнул, удаляясь вслед за Суздалевым, Микола.

За ними, усевшись на подаренного ишака, ехал Прохор. Весь оставшийся путь он сетовал на то, что какой-то горец назвал его, столичного человека, стариком. А так как собеседник у Прохора был молчаливым, ему и самому надоело собственное ворчание, и он стал обдумывать план, как бы найти и снять барину комнату получше, когда прибудут на место.

— Слышь, — сказал задумчиво Прохор, трепая ишака между ушами, — Ветром тебя назову. Чувствую, подружимся мы с тобой.

Глава 3. Ишак.

— Ваня, не спеши! — попытался одернуть односума Микола.

Суздалев всем своим видом показывал, что торопится и то и дело подгонял своего Успеха. На душе скребли кошки. Галя все никак не покидала его мыслей. Он гнал их от себя, заставляя забыть красавицу-казачку. Но ее образ снова и снова всплывал в душе графа. Душа бывшего капитана разрывалась между станичной девицей и полком, в котором ему с Миколой придется служить. Хотелось пришпорить коня и повернуть назад, в станицу. Прискакать лихо ко двору Гали, притянуть ее к себе и сказать все то, что не смог, когда был рядом. Графская гордость, присущая ему в общениях со столичными барышнями, отступала в этот момент на второй план, пропуская вперед чувства. Чистые, открытые, искренние. Но в то же время Суздалев боялся этих чувств. Боялся признаться в том, что ему — графу Суздалеву — нравится простолюдинка, хотя и красавица. Все это терзало его душу, не давало покоя. Не мог граф справиться с этим наваждением и поэтому видел спасение лишь в том, чтобы быстрее добраться до расположения, назначенного им с Билым для прохождения службы, полка и полностью окунуться в привычную войсковую рутину. Чтобы как можно скорее вернуть себе чин, который так несправедливо у него отобрали. Мысли новой волной накатили, захлестывая сознание. Граф замахнулся нагайкой, чтобы снова подстегнуть Успеха. Чтобы нес он к месту службы, где ожидает его, графа Суздалева, непременно самый грандиозный успех.

— Коня только зря дергаешь, — назидательно произнес Билый. — Осади, друже.

— Осади, — с недовольными нотками в голосе, повторил граф. — Итак время потеряли сколько! — Его раздражалазаминка в дороге, бурчащий Прохор, назидательный Микола, да и горы, его тоже порядком раздражали. Уже выть хотелось с тоски.

— На наш с тобой век, Ваня, хватит и службы, и подвигов, — Билый понимал, что в душе у друга неспокойно, но причиной тому вовсе не потерянное время, которое они потратили на спасение старика-горца.

— Таким темпом мы напрямую в каземат полковой загремим, а не на службу, — ворчал граф. — Вот посмотришь! Припомнят нам всё! Еще и письмо какое вскроется, загодя присланное и уже нас оговариваемое.

— Ваня, ничего не хочешь сказать? — спокойно спросил Микола, выравнивая своего Феникса в голову с Успехом. Кони было потянулись друг к другу мордами, но Билый одернул своего, слегка натягивая узду. — А, ну осади!

Суздалев внимательно взглянул на казака: «Догадывается, казачья душа. Не скроешь от него».

Но вслух ответил на вопрос друга:

— Вроде и говорить не о чем. Может, все же поспешим?

— Юлить изволите, ваше сиятельство, — не отставал Билый. — Меня то ладно, себя не обманывай.

Суздалев посмотрел вперед, на, видневшуюся вдалеке горную гряду, перевел взгляд на ближайший перелесок и вдруг, совершенно неожиданно указал рукой в сторону:

— Гляди, Микола, дошли получается?

Впереди, на расстоянии примерно в две версты, показалась смотровая вышка. Маленькая фигурка часового маячила в просвете под крышей.

— Я эту баштю еще с полторы версты назад приметил, — улыбнулся казак. — А ты от вопроса не уходи. Выкладывай, односум, что на душе.

— А ты сам, будто не знаешь? — вопросом ответил граф.

— Знаю, Ваня, но хочу, чтобы ты сам ответил, — Микола сделал паузу и ответил за друга. — Галя покою не дает?

Суздалев молча кивнул и приложил руку к горлу, показывая тем самым, что дилемма не разрешима. Билый вздохнул: граф всегда влюблялся, как в последний раз. Горел от чувств, теряя голову и контроль над собой. Такое поведение для мужчины было Миколе вначале в диковинку. Потом привык.

— Ты вот что, — поддержал односума казак. — О службе сейчас думай. А с Галей управится. Только тебе для себя твердо нужно решить, кто она для тебя.

— Что ты имеешь ввиду? — удивленно спросил Суздалев.

— То, о чем я тебе уже говорил, — довольно серьезным тоном ответил Микола. — Хоть и вековуха она, но гордость имеется. Не чета столичным девахам.

— Ты к чему клонишь, Микола?

— К тому, что обидеть ее нельзя. Добрая девка. И жинка с нее добрая будет.

— Кому? — недоумевал граф. Он даже осмотрелся по сторонам: только женихов ему сейчас не хватало. Кроме Прохора на ишаке больше никого не увидел. Старик радостно помахал рукой, видя, что на него обратили внимание. Ишак свернул с дороги и зашагал за холм, влеченный только ему известной тропинкой.

Прохор забеспокоился, попытался повернуть Ветра в нужную сторону, но ишак не обратил никакого внимания на нового хозяина.

Суздалев снова обернулся назад Нахурился: был старик и нет старика. Куда делся.

— Тому, Ваня, кто ее искренне любить станет.

— Ааа, — отмахнулся Суздалев. — Время покажет насколько искренняя любовь. Ты же меня знаешь! Я жениться не против!

— Знаю, — вздохнув сказал казак.

— Только понимать должен: никогда граф не женится…

— И про то знаю. А нельзя так!

— Давай –ка сменим тему, — загорячился Иван Матвеевич. — Я Галину не обижу! В любом случае!

— Ага. Знаю я эти случаи. Проходили.

— И вообще! — не сдавался граф. — Тут и без этого дум хватает. Вон Прохор запропастился куда-то со своим ишаком. Ведь был же! Еще не хватало мне за старика этого переживать.

— Ничего с ним не сделается, Ваня, — попытался как можно спокойнее сказать Микола. Ему было не понятна реакция друга. Хорошо, мысли одолевают, но ты же офицер, должен держать себя в руках. А то впал в эмоции, как та барышня на выданье. — Бог не выдаст, свинья не съест.

Суздалев глянул на односума, перевел взгляд назад, на дорогу, по которой они только что проскакали. Не видать ли Прохора? Вроде вдалеке движется что-то. Присмотрелся граф, прикрывая ладонью глаза от солнечного света. Точно, старик телепается на подаренном ишаке. Отстал знатно. Видать, останавливался. Вздохнул глубоко, но на душе легче не стало. Он стегнул коня, переводя его на рысь. Микола последовал за ним. Расстояние до вышки с часовым постепенно сокращалось.

— Ветер! Ну, что ты за, животина, такая? Несговорчивая! — возмущался Прохор, подталкивая ишака пятками. — Давай, гони! Батюшка мой, видишь, как поскакал?! Нагонять надо! А ты, проклятый, еле тащишься. Никакого толку от тебя нет. Стало быть без пользы ты живешь и человеку ты без надобности.

Ишак, будто понимая, что его ругают, то и дело останавливался. Прял ушами. Выгибал шею и ревел осатанело. Прохору приходилось слазить с него и, хлестая прутиком по спине, постоянно подгонять. Животное хотело пить. Но куда столичному жителю, было догадаться об этом! Горец бы по нюху нашел небольшой ручеек, которыми изобиловала предгорная местность и напоил бы четвероногого трудягу. И тот бы покорно продолжил выполнять свою работу. Но Прохору и в голову не приходила подобная мысль. Он продолжал подгонять ишака прутиком, который со свистом опускался на спину животного. Ишак для виду делал несколько шагов и вновь останавливался. Наконец Прохору это надоело и он в сердцах, чертыхаясь и кляня все и всех, наподдал пинка бедному животному. Видимо угодил по довольно чувствительному месту, потому что в следующее мгновение ишак заревел, выплеснув из широко раскрытой пасти; «ИииАаа» и рванул с места, не хуже какого ни будь породистого скакуна. Один из дорожных баулов упал на землю. Прохор попытался было бежать за ишаком, но куда там. Уж больно ретивым оказался ушастый труженик, да и Прохор уже был далеко не молодым человеком, чтобы пускаться в такие забеги. Жара одолевала и нестерпимо хотелось пить. Махнув рукой и посылая проклятия вслед удаляющемуся ишаку, старик поднял баул, взвалил его себе на плечи и побрел по дороге дальше. Хочешь-не хочешь, а идти надо — сам вызвался. Пройдя с полверсты старик остановился, перевести дыхание. Осмотрелся. Какого же было его удивление, когда чуть ниже обочины каменистой дороги, по которой он шел, стоял его ишак. Животное мирно грызло ветки кустарника, срывая языком сочные листья. Прохор прислушался. Нет не обманулся. Журчание ручейка доносилось со стороны кустарника, где стоял ишак. Бросив баул на дорогу, Прохор бросился к кустарнику, чем напугал ишака. Тот снова заревел: «ИииАаа» и шарахнулся в сторону. Старик раздвинул ветки кустарника и к своей радости обнаружил небольшой ручеек, бегущий в тени высокой травы. Прохор жадно припал к оживляющей прохладе и стал пить. Утолив жажду, отер бороду и усы. Пошамкал полу беззубым ртом. На зубах заскрежетал мелкий песочек. Старик сплюнул себе под ноги. Посмотрел на своего четвероного помощника. Тот стоял метрах в десяти и с аппетитом жевал молодые веточки кустарника. Прохор сделал несколько шагов к нему, но ишак осторожно подался назад. Тогда Прохор решил пойти на хитрость. Он сорвал приличный пучок сочной травы и протягивая его в вытянутой руке, не торопясь, начал подходить к животному. Ишак, широко раздувая ноздри, втянул с шумом в себя воздух. Запах свежей травы был заманчивее сухих веток и желание съесть предлагаемое лакомство взяло верх над природной вредностью, которой обладал ишак, как и его все сородичи. Потянувшись мордой к рукам старика, ишак врывал приличный пучок травы и с удовольствием захрумтел. Наученный горьким опытом не совсем адекватного отношения к животному, Прохор аккуратно взял в руки узду и ласково почесал ишака за ухом. Тот тряхнул головой, кивая, будто соглашаясь на дальнейшее мирное сосуществование.

— Ладно, твоя взяла, — проворчал старик. — Буду идти рядом, а ты пожитки барские тащи. Честь для тебя, понимаешь? Великая честь! Потом одеколону дам понюхать. Если будешь хорошим мальчиком!

Ишак вновь закивал головой, будто действительно понимая человеческий язык.

— Вот и хорошо, раз понимаешь, — произнес Прохор, продолжая ласково похлопывать животное по спине. — А теперь пойдем. Вон там, вдалеке, видишь, пыль подымается. Стало быть барин мой там скачет с другом своим. Казаком. Тоже господин. А мы с тобой в господа не вышли. Вот идем вместе. Согласен.

Ишак тряхнул головой из стороны в сторону, отгоняя назойливую мошкару.

— Не согласен, что ль? Ну да ладно. А иттить се одно надобно. Стал быть поторапливаться нам нужно. Мне еще барину, пока он на службу определяться будет и со своим начальством разговоры разговаривать, домик снять нужно, на худой конец квартирку. Чтобы барину, а стал быть и мне, было где жить. Понимаешь?

Прохор, говоря эти слова, потянул узду, и ишак покорно пошел за ним.

— Вот и молодца. Хорошая животина. Чего нам с тобой делить? Пока барин в делах служебных, мы с тобой в аккурат домик снимем. Тебя же в квартиру никаким образом нельзя. Не пущают в человеческое жилье зверюг. Понимаешь?

Ишак мирно шел рядом с новым хозяином, то и дело покачивая головой, мол понимаю, но сказать все равно не смогу. Да и к чему мне ваша человеческая суета? Мне и так хорошо.

Глава 4. Крепость.

— Да не лети ты, Ваня, — прикрикнул Микола на друга, когда тот, завидя впереди заветную цель их короткого, но насыщенного событиями, путешествия, очередной раз пустил коня быстрой рысью — Часовой на баште подумает неладное, всполошит весь гарнизон. Не хватало, чтобы еще встретили с горном и барабаном! Потешим народ честной.

— Устал я уже, Микола, в седле трястись, — откликнулся граф, упрямо губы закусив. Конь под ним тревожно всхрапнул, тряхнул головой, разбрызгивая пену. — Хочется по земле твердой уже ходить. Да и в службу втянуться побыстрее бы, иначе…

Тут Суздалев осекся, не договорив. Рука его так и не дотянулась к кобуре. Вовремя остановил порыв. Но Микола и без слов понял, что на душе у друга не спокойно. Всю дорогу односум не находил себе места. Оттого и нервозность в его поведении. Видать влип граф в любовь по самые уши. Влип и не выбраться ему никак. И ладно бы в первый раз. Когда такая, чтоб навсегда и одна. Как в двадцать лет. Тогда, понять можно. А у этого уже седина в висок и все одна и та же песня: про люблю не могу. А с таким настроем какая служба? А может действительно, окунется в рутину повседневности, хоть и унтер-офицером, но забот будет полон рот. Глядишь и сменит декорации в своей голове.

— Ладно, Ваня, война план покажет, — деловито и несколько сердито произнес Билый, и протянул руку вперед, слегка усмехнувшись. — Нас вон уже встречают, жаль, что без оркестра, как ты хотел. Ты бы не был против, ваше сиятельство, чтобы под фанфары в гарнизон въехать?

Микола ощерился рядом белых зубов. Закрутил ус. Подмигнул другу. Уж больно ему картина казалась смешной, да неуместной для этих суровой в своей красоте гор и одинокого захолустного гарнизона.

— Все тебе весело, — буркнул в ответ Суздалев и посмотрел в ту сторону, куда указывал односум. В глазах его блеснула надежда и тут же погасла. — Тьфу ты! Да откуда в этом гарнизоне оркестр?! — граф с укором посмотрел на казака, а тот уже больше не сдерживаясь, рассмеялся.

Дорога, по которой они ехали, упиралась в пропускной пункт, оборудованный шлагбаумом. За ним высилась небольшая крепость, построенная скорее всего еще в первую кавказскую кампанию. Чуть левее шлагбаума возвышалась смотровая вышка — баштя — как называл ее Билый. Она была видна еще издали. Сразу за ней, будто прислонившись к одной из опор вышки, примостилась деревянная будка с маленьким окошком рядом с дверью. Дверь была приоткрыта и присмотревшись, можно было разглядеть сидящего в ней человека в военной форме. У шлагбаума стоял часовой. Весь его вид говорил о том, что такая служба ему в тягость. Солдат протяжно зевнул. Перекрестил рот, и с вызовом посмотрел на всадников:

— Стой! Кто такие?! — больше для порядку, чем по- собственному желанию скомандовал он.

Суздалев с Билым спешились, держа коней под уздцы.

— Ты как позволяешь себе разговаривать со старшими по чину? — граф, не представившись, сходу налетел на часового.

Тот, поначалу опешив, было вытянулся во фрунт, но тут же спохватился:

— А где на вас, господа хорошие, чины разглядеть можно? Нету! Стало быть отвечать, как по уставу велено. Кто и зачем?

Иван Матвеевич внутренне закипал. Невиданная и неслыханная дерзость. Ему, графу Суздалеву, отвечает какой-то безродный солдатишка, считая ровней?! Глаза у графа расширились от возмущения. Он готов был отхлестать по лицу дерзкого часового, но Билый, заметив его состояние, сделал шаг вперед, встав между графом и солдатом.

— Унтер-офицеры Суздалев и Билый прибыли в расположение гарнизона для несения дальнейшей службы, — четко произнес казак, протягивая документы, выданные им в столице и добавил. — Будь добр, пригласи дежурного офицера.

Часовой лениво просмотрел дорожные документы, протянутые ему Билым. Безо всякого интереса глянул на двух путников, стоящих перед ним и, повернувшись в противоположную сторону будки, крикнул громко:

— Господин подпоручик, ваше благородие.

Ответа не последовало. Не испытывая судьбу, часовой коротко бросил в сторону Билого и Суздалева:

— Ожидайте здесь. За шлагбаум не заходить!

С этими словами он направился к приоткрытой двери деревянной будки и через минут пять вернулся, в сопровождении офицера. Подпоручик — молодой, с мальчишеским лицом, офицер, приблизившись в плотную, отдал честь и преставился:

— Подпоручик Степанюк, чем могу быть полезен?

Суздалев с Билым отдали честь в ответ. Граф смотрел на молодого офицера с долей надменности, все еще ощущая себя, видимо, в чине капитана. Билый же, не впадая в амбиции, спокойно повторил то же, что сказал несколько минут назад часовому:

— Унтер-офицеры, Билый и Суздалев, прибыли для прохождения дальнейшей службы.

Подпоручик внимательно посмотрел на Суздалева с Билым, с нескрываемым интересом изучил документы обоих. Брови его слегка приподымались в удивлении. Наконец он протянул бумаги их владельцам со словами:

— Вы должны были прибыть еще вчера.

— Прошу прощения, — ответил Микола, не торопясь укладывая документы во внутренний карман бешмета. — Задержка в пути по независящим от нас обстоятельствам.

Подпоручик вопросительно посмотрел на казака.

— Горцы, — коротко добавил тот.

— Ясно, — так же коротко произнес Степанюк. — Вам необходимо преставиться напрямую начальнику гарнизона.

Билый недоуменно взглянул на офицера. Мол, когда такое было, чтобы унтер-офицеры были представлены старшему офицеру?

— Такой приказ полковника Янковского — отрапортовал подпоручик — Ему уже доложили, что вы здесь.

Услышав знакомую фамилию, Билый с Суздалевым переглянулись.

— Янковский? — процедил, молчавший до сей поры, граф. На лице его возникла гримаса, как будто он съел лимон целиком.

В глазах подпоручика читался вопрос:

— Совершенно верно, полковник Янковский — начальник нашего гарнизона и он не любит, когда его заставляют ждать. Понимаете, о чем я говорю?

— Да уж как не понять, — съязвил Суздалев. Ему хотелось хоть как-то намекнуть, что перед подпоручиком вовсе не простой унтер-офицер. — Нас тоже кое-чему учили.

— Я внимательно изучил ваши документы, — парировал Степанюк. — И прекрасно представляю, с кем говорю. Но господин полковник действительно не любит ждать. А причина, по которой он приказал немедля направить вас к нему, как только вы прибудете в гарнизон, мне не известна.

— Что ж и на этом спасибо, — граф чуть заметно кивнул головой.

— В таком случае, господин подпоручик, не подскажете, как нам быстрее найти полковника Янковского? — спросил Билый.

— Вон то здание видите? — указывая на двухэтажное строение, выполненное из природного камня, произнес офицер. — Это и есть наш штаб. Там вас проводят.

— Благодарю, — ответил Микола.

— Честь имею, — приложив руку к фуражке, произнес подпоручик Степанюк и повернувшись к часовому дал распоряжение поднять шлагбаум.

Односумы уверенной походкой, держа своих коней под уздцы, прошли к указанному им зданию штаба гарнизона.

Проводив их взглядом, подпоручик Степанюк вернулся в свою будку и, усевшись за небольшой столик, записал в своем журнале новую пометку.

— Ты снова не слушаешься? Скотина ты безрогая! — Прохор тянул своего ишака в сторону от дороги, которая вела в воинский гарнизон. — Нельзя нам с тобой туда. Видишь солдат там у препона, в полоски размалеванного, стоит. Препон — это по-нашенски, по-русски. А по-немецки, стало быть, шлагебаум.

Ишак, втягивая шумно большими ноздрями воздух, чуя только ему осязаемые запахи, упорно тянул Прохора к пропускному пункту в гарнизон.

— Да чтоб тебя! — ругался в сердцах старик. — Медом тебе там напомажено, что ли? В другу сторону нам надоть. Вона деревня неподалеку. Стало быть, дома там стоят. А ежели дома стоят, то есть возможность комнату барину моему снять. Комнату снимем и тебе место на дворе определим. Разумеешь? Будешь упираться, одеколону, обещанного понюхать не дам. Так и знай.

Ишаку до того одеколона, как зайцу пятая нога. Но то ли он устал упираться, то ли решил уступить этому старику, показывая тем самым кто в этой ситуации умнее и, протянув свое громкое «Иии-Ааа» он засеменил копытами в сторону деревни. И как бы отдавая должное этому человеку, тянувшему его, против его же ишачьей воли, четвероногий упрямец все наращивал скорость. Прохор еле успевал за ним, костеря и проклиная всех и вся. Не в силах боле сдерживать животное, старик выпустил из рук узду, послав ругательство вслед убегавшему ишаку. Но добежав до окраины деревни животное остановилось у небольшой копны сена и стало с удовольствием жевать мягкие, ароматные стебельки. Прохор перевел дыхание, вытер рукавом катившийся со лба градом пот, отдышался. Ишак все стоял у копны и жевал сено. Старик медленно подкрался сзади и изловчившись подхватил узду, лежавшую рядом. Но ишак и не думал убегать. Прохор решил не испытывать судьбу и, в какой-то степени, подчиниться воле ушастого животного. Он присел рядом, у копны, слегка откинувшись на мягкое сено. Держа узду в руке, закрыл глаза, наслаждаясь тишиной и незаметно для себя задремал. Проснулся от того, что кто-то тащил его за ногу. Голова то и дело билась о землю. Слышались звонкие голоса и смех. Прохор открыл глаза. К его ногам была привязана узда. Ишак уверенно шел вперед, таща своего хозяина по земле. Рядом, то и дело подгоняя ишака, бежали мальчишки и весело смеялись, изредка выкрикивая:

— Рус! Рус!

— Ох я вас! — сложив костлявые пальцы в кулак, крикнул Прохор. Но мальчишки еще пуще засмеялись, тыкая на него своими грязными пальцами. Старик приподнял голову. Ишак уже вбегал на крайнюю улицу деревни.

— Рус! Рус! — кричали мальчуганы.

Прохор попытался освободиться от узды, но у него ничего не выходило.

— Вы что делаете? — раздался вдруг голос сверху. Краем глаза Прохор заметил мужчину. Завидев его, озорники бросились в рассыпную. — Вот я вашим отцам скажу, чем вы занимаетесь и как к старикам относитесь.

— Рус! Рус! — кричали пацанята, убегая прочь.

Мужчина схватил ишака за уши, тот встал, как вкопанный. Мужчина склонился над Прохором:

— Цел, уважаемый? — с акцентом по-русски спросил он.

— Цел, слава Богу, — простонал Прохор. — Я живучий.

— Твое счастье, что земля мягкая. Если бы эти сорванцы ишака на камни погнали, все бы по -другому выглядело.

— Не дай Бог. Ведь ничего им не сделал. Заснул. А когда проснулся едва не помер со страху.

— Понятно, — заключил горец и протянул руку. — Амир меня зовут.

— Я — Прохор.

— Ты же не местный. Что тебя привело в наши края? Или заблудился?

— Хозяин мой на службу сюда прибыл. Ну и я с ним. Вот комнату ему подыскать хочу.

— Хозяин, говоришь? — горец задумался. — Ты раб что ли? Как так хозяин.

— Нет не раб. Просто всю жизнь рядом с графом моим. С мальства его на руках нянчил. Ходить научил, свистульки делать. Вырастил. Присматривал. Он без меня теперь не может. Со временем и у меня, и у него привычка осталась. Сложно объяснить.

— Все одно не пойму, как так, хозяин. — Горец почесал затылок. — Ты же не ишак, чтобы у тебя хозяин был?

— Так вот вышло, — Прохор пожал плечами. — Но я не жалею. Наоборот. Он мне как отец родной.

— Да как так? Неужели твой граф тебя старше? А как же он служить то будет? — горец негодовал.

— Нет. Моложе меня на много. Но благодетель мой, оттого и отцом его зову.

— Ничего не понятно, — махнул рукой горец. — Странные русские! Но да ладно. Ты говоришь, комнату своему… — Мужчина замялся и махнул головой в сторону, где располагался гарнизон, — ищешь?

— Хотелось бы. Ведь жить где-то надо. Да и еще вона. — Прохор кивнул на ишака. — Хозяйство определить надобно.

Горец почесал бороду:

— Ну раз надобно, то могу тебе помочь. Дочь у меня замуж недавно вышла. Улетела птичка с гнезда отцовского. Комната свободная.

— А сколь возьмешь? Чай не один в доме- то? Сколько комнат?

— Прыткий ты какой? Сколько вопросов сразу! — усмехнулся горец. — Живу теперь один. Жена давно умерла, дочь еще маленькой была. С тех пор не женился. А комнат? Комнат достаточно. Всем хватит. С ценой договоримся. Будет твой граф мне по хозяйству помогать, вот и оплата.

— Нее, — протянул Прохор, пугаясь, и меняясь в лице. — Иван Матвеевич не приучен на кого-то работать. Я буду помогать.

Горец нахмурился, потом усмехнулся криво:

— Не приучен. А тебя, старик, взять нечего. Сил не хватит тебе. Раз граф твой работать не будет, значит платить сможет за комнату.

— Платить — это другое дело, — сказал Прохор. — Платить Иван Матвеевич в состоянии, ежели цена подходящая.

— Не обижу.

— Ну ежели так, то можно поглядеть на объект, так сказать, антиресу?

— Пошли, — махнул рукой горец и добавил. — Ишака не забудь. Животное хоть и упрямое, но трудолюбивое. Пригодится.

Дом Амира находился в самом начале улицы, чуть в стороне от других домов. Это Прохору понравилось. Меньше будет чужих взглядов. Две комнаты, которые выделил хозяин под сдачу, были небольшими, но вполне уютными. Цена Прохора тоже устроила и он, довольный, перетащив вещи, стал скрупулезно расставлять и раскладывать их по комнатам. Каждой отводя свое, присущее только этой вещи, место. Довольный своей работой он прилег на тапчан и провалился в сон. Глубокий и долгий. Умаялся за день, старик. Годы брали свое. Нашлось место и Ветру. Его определили под навес, в углу двора.

Глава 5. Разговор.

До здания гарнизонного штаба было примерно метров сто. Шли молча. Говорить не хотелось. Каждый думал о своем. Суздалева не покидали мысли о казачке Гале и о предстоящей службе. Думы прыгали в его голове, как сайгак по степи. Дилемма, казалась для него не разрешимой. И в обоих случаях он не находил должного решения. С присущими ему, по большей степени зависимыми от его дворянского воспитания, эмоциями, он мысленно порывался назад, в станицу, чтобы объясниться с запавшей ему в сердце казачкой. Но с этой проблемой мало-мальски еще можно было как-то справиться. Большей загадкой для него возникал вопрос о службе. Он — граф Суздалев — потомственный дворянин, до недавнего времени офицер в чине капитана и георгиевский кавалер, обласканный при дворе, совершенно не представлял себя в качестве унтер-офицера. Самолюбие давило на гордость, вытаскивая наружу из графской души негодование и упреки. Претензии эти, хотя и мысленно, были направлены в адрес кого угодно, но только не к себе. Даже односума они коснулись вскользь. Суздалеву казалось, что если бы не характер казака, не его присутствие, то его, как графа, могли помиловать. И уж точно бы не разжаловали и все бы могло закончиться домашним арестом. «Ну, оступился, подумаешь в заговор против императора влез! С кем не бывает. Я же осознал? Признал вину. Раскаялся чистосердечно. Да, был ослеплен любовью и мало, что понимал, что делаю. За, что в унтера-то?!» Старался Иван Матвеевич гнать от себя эти мысли, но они лезли в голову, как те полчища турок, на батарею, которой он командовал в последнюю русско-турецкую кампанию.

Билый же напротив, был спокоен и рассудителен. Оставив друга наедине со своими мыслями, Микола, казалось, попал в привычную ему обстановку. Весь короткий путь до штаба он был занят тем, что примечал по дороге все, что находил для себя важным. Казарма, конюшня, кухня, кузница. Все это пытливый взгляд выуживал среди череды построек. Некоторые из них, судя по виду камней были построены недавно. Иные, как сама крепость, где располагался гарнизон, вероятно были еще свидетелями событий, происходивших, по меньшей мере лет сто, а то и больше, тому назад.

— Ногу выше, разумел! Вот так. А то смотри у меня! — раздался зычный бас. Чуть в стороне от здания казармы бородатый, дородный детина муштровал солдат. Один из них стоял на одной ноге, другую, слегка согнув в колене, держал на весу.

Билый усмехнулся, вспомнив как когда-то и его, молодого казака, так же гонял, будучи на то время в чине урядника, Дмитро Рева. Дотошный был Дмитро, устав знал не понаслышке, вот и прививал молодым казакам все хитрости казачьей службы. Этот унтер-офицер отдаленно напоминал Реву.

«Где, ты сейчас Дмитро? — невольно подумал Микола. — Сколько времени прошло, а все как будто вчера случилось».

Билый снял папаху с головы и перекрестился, помянув душу станичника. Суздалев молча глянул на друга, мол с каких радостей то?! Вроде и церкви рядом нет. Билый понял немой вопрос графа, но объяснять ничего не хотелось. Нахлобучив снова папаху на голову, он попытался отшутиться, тем самым отвлекая односума от ненужных мыслей:

— Смотри, Ваня, как унтер солдат муштрует! — рот казака расплылся в улыбке. — Учитесь, ваше сиятельство. По всей видимости нам предстоит заниматься тем же самым.

— Скажешь тоже! Какой из меня унтер-офицер! — выдавил из себя Суздалев. — Нужно прошение подавать сразу, чтобы на должности нам по чину назначили.

Граф понимал, что для Миколы не составит большого труда перевоплотиться в бравого урядника и также, как и тот унтер-офицер заниматься воспитанием молодых солдат. Как ему не раз приходилось убеждаться в станице, казаки службу свою проходят поэтапно. И вчерашний приказный, усердной своей службой, может со временем получить не только унтер-офицерский, но и офицерский чин.

— Ваня, чины у нас с тобой такие, что должности по ним не полагаются, — с долей сарказма заметил Микола и добавил. — По крайней мере на данный момент. Но знаешь, что меня смущает? Для чего полковнику понадобились два унтер-офицера? Не кажется тебе это странным? Представляться перед старшим офицером положено лишь офицерским чинам. А мы с тобой, Ваня, пока этих чинов не имеем.

— Все сделаю, чтобы чин свой вернуть! Не будь я графом Суздалевым! — негромко воскликнул односум.

— Сделаешь, Ваня, сделаешь. Хотя, судя по всему, в этот, забытый Богом гарнизон, направляют тех, кто так или иначе провинился на службе, — хлопнув по плечу друга, сказал Билый. — А пока нам с тобой необходимо предстать перед полковником с фамилией, которая будет у нас с тобой на слуху еще долгое время.

— Ты прав как никогда, Микола, — поддержал друга граф. — Не только фамилия, но и лицо его запомнилось. Особенно там, в Арктике, помнишь?

— Забудешь такое. Полные безумия глаза. Что у того аггела.

— У Ангела? — удивленно переспросил граф.

— Нет, Ваня, аггел — это полная противоположность Ангелу.

— Вот и пойми вашу эту балачку. Все не так.

— Ну наконец-то! Узнаю своего друга. А то ушел в себя, без обещания вернуться.

Суздалев, при последней фразе друга, широко улыбнулся. Шутка понравилась ему.

— Уже вернулся, точнее дошел…дошли, — ответил граф, указывая на здание штаба.

Друзья привязали коней, быстрым, оценивающим взглядом, осмотрели себя. Достав небольшие щетки, привели себя в порядок, счищая дорожную пыль с одежды, и кивнув друг другу, вошли в приоткрытую дверь. Легкий полумрак и прохлада окутали обоих путников. Было приятно ощущать эту прохладу на себе, после щедрого, горного, солнечного света. Глазам же напротив, потребовалось пару минут, чтобы привыкнуть к полумраку коридора, в котором очутились друзья.

— Чем могу быть полезен? — голос раздался со спины.

Билый с Суздалевым одновременно развернулись, как учили, через левое плечо и четко приставили левую ногу к правой. Перед ними стоял офицер в чине поручика. Он изучающе посмотрел на вошедших и не дожидаясь ответа на поставленный вопрос, продолжил:

— Постойте. Если не ошибаюсь, вы, господа Белый и Суздалев?

— Билый, — поправил Микола.

— Ах, да, Билый. Прошу прощения, — отозвался поручик. — Что ж, господа, прошу. Господин полковник как раз не занят.

Поручик указал рукой на двустворчатую дверь, окрашенную серовато-белой краской.

— Секунду, — распорядился поручик, жестом останавливая Билого и Суздалева. В следующий момент офицер приоткрыл дверь и просунул голову в проем:

— Господин полковник, разрешите?

— Что у вас? — раздался негромкий баритон.

Поручик исчез за дверью, плотно прикрыв ее за собой. До друзей донеслись лишь обрывки фраз из которых было понятно, что поручик докладывает о тех, кто ждет за дверью, то есть о них, бывших капитане и подъесауле, волей судьбы потерявших свои чины.

— Пригласите, — раздался из-за двери приглушенно голос. Дверь приоткрылась и в проеме вновь показался поручик.

— Прошу вас, господа, — он жестом указал Суздалеву и Билому на приоткрытую дверь. Те вошли внутрь комнаты и дверь тут же закрылась, оставляя поручика с другой стороны.

Кабинет не был просторным и светлым, какой обычно имеют офицеры, занимающие ту же должность, что и полковник Янковский. Но надо отдать должное хозяину, кабинет был чист и все в нем было расставлено с учетом идеального порядка. Даже небольшой стол, на удивление, круглой формы, был установлен ровно по середине кабинета. Как будто ставили его по линейке. Портрет Императора в дубовой рамке, также был расположен на стене с эталонной точностью. Все в кабинете напоминало рабочую комнату какого ни будь профессора. Да и сам полковник больше походил на преподавателя военного училища, чем на боевого офицера. Его мягкие черты лица, обрамленного седоватой, аккуратно подстриженной бородой, выдавали в нем то ли малороссийское, то ли польское происхождение. Мундир хотя и сидел на нем, как литой, но не был украшен, полагающимися по чину, а следовательно и заслугам, орденами. Полковник носил монокль на правом глазу, отчего смешно опускал бровь и морщил лоб. Не смотря на средний рост, полковник был подтянут, коренаст. Он происходил из польского шляхетского рода Янковских-Яновских и приходился родным братом тому самому Янковскому, благодаря которому Билый с Суздалевым попали сюда, в этот далекий от цивилизованной жизни гарнизон. Только друзья об этом еще не знали и лишь могли догадываться, ведь начальник гарнизона был тезкой «тому самому» не только по фамилии, но и по отчеству.

— Господин полковник, — четким голосом произнес Суздалев, но доклад не прозвучал до конца. Полковник приподнял правую руку, останавливая порыв графа. Не торопясь приблизился, изучающе глядя на стоящих перед ним, морща лоб. Монокль от давления бровью, чуть не упал на пол. Полковник вовремя успел поправить его.

— Ну-с, господа, с прибытием на новое место службы, — произнес он наконец, подойдя почти вплотную к Суздалеву и Билому.

Оба между собой переглянулись. Мол не по уставу как-то. Полковник прекрасно понял их недоумение:

— Не удивляйтесь, господа. Весть быстрее вас долетела. Да и знакомы мы с вами заочно довольно давно. К сожалению, ранее познакомиться лично не представлялось возможности.

Удивление, читаемое в глазах обоих односумов, росло с каждым сказанным полковником словом. Он вновь улыбнулся, негромко кашлянул в кулак:

— Что ж, видимо придется раскрыть все карты сразу, дабы приоткрыть завесу тайны, которая, как я вижу, для вас на данный момент — темный лес.

Суздалев с Билым снова молча переглянулись. Куда клонит полковник? Для чего он все же нас вызвал напрямую в свой кабинет? И о какой тайне идет речь? Вопросы пока оставались без ответов.

— Господин полковник, — попытался вступить в разговор Билый. Обстановка была далека от той, что требовала беспрекословного следования воинского устава, и Микола решил повести разговор в более неофициальном тоне, хотя и сохраняя субординацию. — Вы ставите неразрешимые для нас вопросы, на которые, разумеется, было бы интересно получить ответы. Со всем уважением к вашему чину мы, с моим боевым товарищем, привыкли говорить на чистоту.

— На чистоту, говорите? Ну-ну, — полковник более серьезно взглянул на Суздалева с Билым, зачем-то подошел к двери, словно определяя, не подслушивает ли кто. — Вам ли не знать, Николай Иванович, куда именно эта самая «чистота» может привести.

Билый осекся: «Видимо, действительно вести летели быстрее коней. И что же написано в наших сопроводительных документах раз полковник знает о нас настолько подробно? А то, что он осведомлен довольно основательно и к бабке не ходи. Один его намек чего стоит».

От цепкого взгляда полковника не ускользнуло легкое замешательство и даже некоторое смущение Билого.

— Увольте, господа от лишних вопросов. Они отнимают время. А оно, как вам известно, весьма дорогой товар. Посему предлагаю сесть за стол и, как сказал господин подъесаул, поговорить на чистоту.

— Прошу простить, господин полковник, но следуя документам мы лишены…

— Все знаю, Николай Иванович. Должность, знаете ли такая, — полковник улыбнулся и указывая на места за столом, добавил. — Посему прошу, господа.

Суздалев с Билым, как и полагается, выждали короткую паузу, пока полковник займет свое место и затем сели сами.

— Итак, господа, вам конечно же интересно получить ответы на все вопросы, но для начала я хотел бы представиться сам. Ведь о вас я знаю достаточно, чтобы иметь свое мнение. Вы же обо мне не знаете ничего, кроме, пожалуй фамилии. А мне бы хотелось, чтобы между нами не оставалось и тени сомнения. И еще, я бы хотел просить, что все, о чем будет сейчас идти речь, осталось между нами.

«Все же Микола был прав, — мысль в голове графа натянулась как тетива лука и казалось вот-вот пронзит сознание. — Этот полковник имеет отношение к нашему „добродетелю“.

Билый же, при упоминании полковника о фамилии, машинально сжал пальцы в кулаки.

— Понимаю, господа, ваше негодование, — проницательность полковника заслуживала уважения. — Но предупреждая вашу возможную реакцию, хотел бы сказать, что с моим родным братом, нас объединяет лишь фамилия.

— Разве так бывает? — спросил Билый. Сердце екнуло от мысли о младшем брате, о Михасе. — Ведь вы же родные братья?!

— Бывает и не такое. У вас, казаков, понятие братства несколько иное. Мне известно не понаслышке. Удивительно, как порой к своему односуму вы можете относиться также по-родственному, как и к родному брату. И такое отношение заслуживает особого уважения, — полковник на секунду замолчал. В его глазах промелькнул, как показалось Билому, огонек злобы. — Что касаемо моего брата, то наши с ним дороги разошлись в разные стороны еще давно. Мне были чужды его политические взгляды, особенно в отношении венценосной семьи.

С этими словами, полковник посмотрел на портрет Государя так, как будто Император Российский лично присутствовал в кабинете. Затем перевел взгляд на сидящих напротив Суздалева и Билого и произнес задумчиво:

— Когда роешь яму, всегда есть возможность попасть в нее самому. А также потянуть за собой в нее и других.

И, спохватившись, будто вспомнив что-то важное, продолжил:

— В общем, что бы вы понимали, господа, хоть мы и являемся братьями по крови, по роду, но нас абсолютно ничего не связывает. Разве только то, что я оказался здесь, вместо перспективной должности в столице.

— Пуля отлетела рикошетом? — спросил Суздалев, понимая по какой причине полковник Янковский, впрочем, как и они с Миколой, был направлен в этот Богом забытый уголок.

— Что-то вроде того, — произнес полковник. — Пятно на роде, от которого не сразу отмоешься. Ну да ладно, господа, теперь непосредственно к тому вопросу, собственно по которому я и распорядился, чтобы вас препроводили ко мне.

Глава 6. Задание.

— Позвольте вопрос, — деловито произнес Суздалев, слегка откидываясь на стуле назад. Вся обстановка, царившая в кабинете и довольно располагающее к неформальной беседе поведение полковника, вытаскивали постепенно наружу графские замашки бывшего капитана. «Закурить бы еще, — мелькнула мысль и тут же исчезла в реальности сознания. Начальник гарнизона, вскинув бровь, со скептической улыбкой, наблюдал за каждым движением. Видел нервозность подчиненного, но закурить не предложил. — Нужно соблюдать приличие».

— Извольте, Иван Матвеевич, — спокойным тоном ответил полковник и добавил, глядя графу в глаза. — Если конечно я смогу на него ответить. - Старший офицер гарнизона усмехнулся.

Микола по всей видимости предугадывал возможный интерес односума. Слегка прищурив глаз, он взглянул на него. Тот, оставаясь в той же непринужденной позе, произнес:

— Вы вскользь упомянули, что знакомы с нами заочно. Признаться, не припомню, что мы встречались.

В тоне графа проскользнули нотки легкого превосходства. Вспомнил фидать, что столичный хлыщ. Да не ко времени. Микола недоуменно глянул на друга. Все же его дворянские амбиции нет-нет да и выскакивали наружу. Билый наделано кашлянул. Мол, осторожнее, Ваня. От таких вопросов можно попасть в немилость. Но полковник Янковский, будто ждал этого вопроса и сделав вид, что не заметил тона графа, ответил:

— Последнюю турецкую кампанию помните? — полковник сделал паузу, наблюдая как Суздалев с Билым сосредоточенно задумались, и посмотрели друг на друга. — Вспоминайте, господа. Ведь времени не так уж и много прошло.

— Такое, ваше высокоблагородие, разве забудешь? — вступил в разговор Микола. — До мелочей все в голове сохранилось. Каждое событие на своей полочке.

Полковник усмехнулся последней фразе казака. Затем достал из кармана мундира серебряный портсигар и, открыв его, положил на стол:

— Угощайтесь, господа.

Отказываться от предложенного было не этично. Микола взял папиросу, поднес ко рту и слегка прижал губами. Граф же, с присущей ему в подобных беседах педантичностью, медленно протянул руку к портсигару, покрутил папиросу между пальцами, поднес к носу, отмечая аромат табака, слегка сморщил нос — табак хоть и имел приятный запах, но качеством заметно уступал тому табаку, что привык курить Суздалев. Даренному коню, как говорится, в зубы не смотрят. Курить хотелось страсть как. Граф для виду постучал папиросой по ногтю и также, как и Билый, поднес ее ко рту:

— Благодарю вас, — произнес он, подкуривая от зажженной полковником спички. С жадностью сделал первую затяжку и, подняв голову слегка вверх, пустил кольцо сизого дыма.

— Возвращаясь к нашему вопросу, — граф, судя по всему, совершенно освоился и, видимо стал забывать, кем является на данный момент, и кто перед ним.

Полковник вновь снисходительно улыбнулся. За годы своей службы ему не раз приходилось встречать тех, кто, пользуясь своим высокородным титулом, старался найти себе место службы подальше от театра военных действий. Граф Суздалев, хотя и вел себя с легким вызовом, но был из той породы офицеров, для которых честь и служба не пустые слова. Полковник знал об этом не только из сопроводительных бумаг. И посему старался не замечать манеры графа.

— Так вот, господа, — продолжил Янковский. — Если у вас в памяти все, как сказал Николай Иванович, разложено по полочкам, то на одной из таких полочек вы сможете без труда найти тот день, когда нашим войскам пришлось особенно трудно.

— Таких сюжетов и не счесть, — произнес Билый. — И каждый, словно отдельная книга.

— А вы, поэтичная натура, Николай Иванович. Стихи не пишите?

— Балуюсь иной раз, — Билый слегка смутился. — Главное ухватить тему о чем писать.

— Вот и я о том говорю, — согласился полковник. — Значит то самое ущелье, через которое выходил наш батальон, вы должны помнить. Сюжет, скажу я вам, занял бы несколько книжных глав.

— Вы о том отступлении через Карагоз? — туша окурок папиросы, спросил Суздалев.

— Я бы предпочел говорить выходе. Отступление и русская армия, как-то не звучит. Не находите?

Суздалев пожал плечами. Мол какая разница, суть то одна.

— Жарко было, — добавил Микола.

— Жарко, — сказал полковник. — Но было бы еще жарче, если бы не ваши казаки, Николай Иванович и не ваши, Иван Матвеевич, молодцы-артиллеристы.

Односумы переглянулись.

— Именно благодаря вашим действиям, вашей отваге, нам удалось выйти из, грозящего замкнуться кольца противника, с наименьшими потерями. Я лично ставил свою подпись на прошении о присвоении вам георгиевских крестов. Теперь вы понимаете причину, откуда я так хорошо осведомлен о вас.

В головах односумов моментально всплыли картины того боя. Батарея, которой командовал Суздалев прицельно точно разила наступающие полчища турок. А Билый со своими пластунами, ловко используя горную местность, устраивали ловушки для вражеских войск, в которые те с легкостью попадались, гибнув десятками.

— Три пушки турки все же смогли уничтожить, — сказал Суздалев, явно показывая тоном, что, если бы не его умелое руководство, технических потерь было бы куда больше.

— Были и среди пластунов тогда потери, но из нашего отряда, что пробился к основной сотне, Сашко мы тогда потеряли. Умер лютой смертью, но тайну о золоте не выдал. С этой потерей я долго смириться не мог. Сроднились в походе, когда в Сербию ходили, — вздохнув, произнес Билый, поникнув головой. Перед глазами встала картина с изуродованным телом приказного Мельниченко. Отрезанный язык был приколот к животу кривым кинжалом. Сашко жаль было. Столько радости, силы и любви к жизни больше ни у кого не встречал. Да и не только Сашко, многих отряд не досчитался. — Не пожалели живота своего, хлопцы, за други своя. Ушли казаки в небесные станицы навечно.

— Дааа. Война — тетка суровая, — заключил полковник Янковский. — На таких вот героях, как вы и держится сила русского оружия.

— Благодарю, господин полковник, — ответил Суздалев, расправляя плечи, как будто ему сейчас должны были вручить очередной орден. К таким пустякам граф привык. Начальник гарнизона затянулся.

— Война, — многозначительно добавил Билый, вспоминая поименно своих казаков. Была у бывшего подъесаула одна привычка. Будучи уже офицером, он скрупулезно запоминал имена погибших казаков, что были под его началом. Запоминал и молитвенно поминал в ежедневной утренней молитве. А за своих станичников, что живот положили за други своя, отдельно молитву произносил. Вот и сейчас, в след за Сашком, снова всплыл в памяти образ Дмитро Ревы. А еще потом десятки лиц… И потянулась вереница.

— Ну, да ладно, господа, — прервал возникшее внезапно молчание, полковник. — На то мы и солдаты, чтобы при необходимости жизнь свою за дело благое отдать. Погибшим вечная память, а нам, живым, еще многое сделать придется за Отечество.

Суздалев с Билым одновременно посмотрели на Янковского.

— Да, господа, не удивляйтесь особо, мы подошли к основной причине того, почему вы оказались первоначально у меня в кабинете, а не в своей казарме, — полковник встал, медленно прошел к двери, подергал ее за ручку, проверяя тем самым, плотно ли она закрыта. Суздалев с Билым молча следили за движениями полковника.

— То, что я вам сейчас скажу, господа, повторюсь, должно остаться в этом кабинете — отвечая на немой, вопрос присутствовавших, произнес Янковский. — И добавлю, чтобы боле не возвращаться к этому вопросу.

При этих словах, полковник постучал пальцем по картонной папке, где лежали личные дела обоих односумов.

— Для меня вы в первую очередь специалисты военного дела. Каждый в своем направлении. Что касаемо чинов. История знает множество примеров, когда их лишались, но и также их возвращали, порой с избытком. Это напрямую будет зависеть от вас самих. Надеюсь, вы готовы?

— Мы все во внимании, — не преминул высказаться Суздалев, вытаскивая папиросу и судорожно ломая в пепельнице, сделанной из черепашьего панциря. Края ее закачались, пепел просыпался. И Микола, не удержавшись, покачал головой, видя смятения друга. Смотрел граф на начальника гарнизона теперь настороженно, боясь пропустить лишнее слово.

Полковник не придал значения словам графа. Он неторопился. Размышлял. Посмотрел в окно, отодвинув штору. Не торопясь, прошел к своему месту. Достал очередную папиросу с портсигара, предложил курить Билому и Суздалеву. Граф взял папиросу, казак отказался. Полковник зажег спичку, закурил, пуская струйку сизого дыма.

— Итак, господа, как вам известно, Кавказ почти полностью сейчас под властью Российской Империи. Пламя восстаний горцев потушено. Но мелкие искры того пламени все еще витают в воздухе гор. Не все горцы глядят в сторону Санкт-Петербурга. Нельзя безусловно отрицать, чтобы среди кавказских мусульман не было отдельных личностей, относящихся неприязненно к русскому владычеству здесь, на Кавказе. Нет-нет и появляются среди местного населения выходцы из Турции с целью возбуждения мусульман к восстанию против русских. Посему мы и поставлены здесь, чтобы помимо борьбы с рутинными преступлениями уголовного характера, внимательно отслеживать и так называемые политические настроения. Несколько раз за последние лет пять приходилось заблаговременно принимать меры для ограждения населения области от появления эмиссаров турецкого правительства.

Полковник сделал небольшую паузу, потушил остаток папиросы и откашлявшись продолжил:

— Вам приходилось слышать имя Али-Бек-Хаджи Алданов?

— Нет, признаться, — отозвался Суздалев, слегка откинувшись на спинку стула. Он нарочито принял холодную позу. Сомкнул губы в узкую полоску. Но само его буквально разрывало от нетерпения — когда же о главном?! Что за случай, чтобы снова восстановиться в чине?!

— Да, приходилось, — ответил утвердительно Микола. — В станице у нас поговаривали об этом молодом, лихом джигите.

— Молодом джигите, — повторил эхом полковник. — Так вот этот самый Алданов, родом из аула Симсир Зондакского общества, находившегося на территории юго-восточной Чечни. Несмотря на свой молодой возраст, предводитель чеченского восстания, как утверждали, совершил хадж в Мекку. Алданов призвал своих соплеменников к священной войне против русских. Влияние его было настолько велико, что в течении двух-трех дней к восставшим присоединились жители Чеберлоя, Беноя, Дзумсоя и некоторых других, более мелких селений Аргунского округа. В Дзумсое во главе повстанцев встал аульный старшина Умма-Хаджи Дуев. Восстание, слава Богу, было подавлено. Зачинщики или куплены, или наказаны. Причем довольно суровыми методами. Империя наша Российская имеет к каждому индивидуальный подход, как известно, даже к врагам. Достаточно вспомнить того же Шамиля.

— Не без этого, — вставил свое слово Суздалев, намекая, по всей видимости на то, что произошло с ним и Миколой.

— Да, — коротко подметил полковник Янковский. — Так вот. Сейчас поднял голову потомок того Умма-Хаджи Дуева — Бетар. В отличие от своего двоюродного деда, в Мекке он не был, да и влияния такого не имеет. Но у Бетара есть свой метод воздействия. Там, где авторитет не берется в расчет, на первый план выступают деньги.

— Вы имеете ввиду золото? — спросил граф.

— Какое золото? — ответил вопросом на вопрос полковник.

— Горское. Точнее золото гор, — пространно добавил Суздалев.

— Знаете, Иван Матвеевич, мне не докладывали какими деньгами Бетар Дуев покупает себе воинов, — в голосе полковника прозвучали нотки негодования. — Извольте дослушать до конца.

— Прошу извинить, — опомнился граф, принимая сразу отстранённый вид и замирая на стуле.

— И платит Бетар Дуев, по всей видимости неплохо, судя по тому сколько у него людей в отряде.

— Сколько же? — спросил Билый с нескрываемым интересом.

— По последним данным около тридцати-тридцати пяти человек, — ответил Янковский. — Кстати, совсем недавно наша разведка докладывала, что банда Бетара совершила нападение на казачью станицу, если не ошибаюсь, Эриванскую.

— И как? Успешно? — задал вопрос Суздалев. В его глазах светился огонек гордости. Еще мгновение и он был готов поведать полковнику о том бое и о том, что сам участвовал в нем. Но Микола опередил друга.

— Да. Мы тоже что-то слышали об этом, — говоря это он незаметно надавил носком ичиг на ногу односума. — Банда Бетара вроде бы потеряла почти весь свой личный состав.

— Так и было, — согласился полковник. — Но золото решает многое. А большие деньги решают почти все. Сейчас под его руководством снова сила, хотя и не большая, но с которой нельзя не считаться. Отъявленные головорезы. Среди них есть и выходцы из Турции.

— Вы говорите, что в его банде около тридцати пяти человек? — деловито спросил Билый.

— Данные разведки, — подтвердил Янковский. — А как на самом деле, поди-разбери. Эти горцы, что дикие звери. Никогда не знаешь их замыслов.

— Было бы желание, — многозначительно заметил Микола, разглаживая усы.

— Так вот вам и, как говорится, карты в руки, господа, — с нотками радости в голосе произнес полковник.

— То есть вы нам предлагаете вдвоем открыть сезон охоты на этого самого, как его… Дуева? — слегка негодуя спросил граф, опешив от такой дерзости. Кажется, над ним хотели посмеяться. Ноздри Суздалева гневно раздулись.

— Ну почему же вдвоем?! — удивился Янковский. — Отнюдь. Я же упомянул о наших разведчиках. Отряд сформирован из казаков-пластунов, выходцев из кубанских и терских станиц. Общая численность отряда восемнадцать человек. Командиром у них подпоручик Степанюк. С ним вы, уверен, уже познакомились. Он сегодня в наряде у входа в гарнизон.

— Подпоручик? — снова с легким возмущением в голосе спросил граф.

— Понимаю, Иван Матвеевич, ваши амбиции, — полковник развел руками. — Но на данный момент именно так. Дальше все будет зависеть от вас самих.

— Что конкретно от нас требуется? — серьезным тоном произнес Билый. — Какие задачи вы ставите перед нами лично и перед отрядом в общем?

— Ваши вопросы мне нравятся, Николай Иванович, — Янковский потер ладони друг о дружку. — Непосредственно вам стратегическое планирование и тактическое решение поставленных задач. Что означает. Вы будете являться, учитывая ваш опыт, как разведчика, правой рукой подпоручика Степанюка. В ваше распоряжение поступают тринадцать казаков отряда. Задачи? Надеюсь ничего для вас нового и невыполнимого в этих задачах нет. Если по-простому: выследить банду Дуева и уничтожить ее.

— Задача ясна, — ответил Микола, хотя его душу бередила одна мысль — подпоручик вряд ли имеет опыт и вообще понятие о тактике пластунов, следовательно, может мешать выполнению задач. Билый не стал откладывать в долгий ящик решение этого вопроса и задал его напрямую.

— Господин полковник, что если будут возникать недоразумения с подпоручиком Степанюком?

— Что вы подразумеваете под этим?

— Я к тому, что у нас, пластунов, своя специфика службы, понятная только нам.

— А, вы об этом! Не извольте беспокоиться, с вашим командиром я проведу беседу и проинструктирую его. Уверен, что проблем не возникнет, — ответил полковник и, заметив некоторое замешательство Миколы, спросил. — У вас, я вижу, еще вопрос?

— Хотел бы уточнить, — оживился Билый. — Вы сказали, что в отряде восемнадцать человек. Из них тринадцать передаются под мое руководство…

— Остальные будут нести свою службу под началом Ивана Матвеевича, — опередил слова казака Янковский.

— Под моим началом? — переспросил Суздалев. — Так они же казаки!

— А что, собственно вас удивляет? — полковник слегка повысил тон, лишь для того, чтобы тем самым показать, кто здесь хозяин. Как бы не благосклонно он относился к присутствующим в его кабинете, но поведение графа, точнее его манера, начинали понемногу раздражать. — Казаки — тоже люди, такие же солдаты нашей армии. Или вы иного мнения?

— Отнюдь, — ответил Суздалев. — Но все дело в том, что я не казак! — Иван покосился на свой мундир.

— Не извольте беспокоиться. Думаю, что вы сможете найти общий язык. К тому же этом есть причина, — последнюю фразу полковник произнес несколько тише и слегка наклонившись вперед спросил. — Вы же артиллерист, ваше сиятельство?!

— Совершенно верно, — согласился граф.

— Вот и прекрасно! — полковник встал и заложив руки за спину, каким-то торжествующим голосом продолжил. — Именно для вас у меня имеется весьма интересный экземпляр.

— Экземпляр? — удивился Суздалев.

— Именно! И такой, что, увидев его вы забудете обо всем другом.

— Вы можете заинтриговать, господин полковник.

— Ну, не буду ходить кругом да около, скажу, как есть. Вам, конечно же знакомо имя Барановского?

— Разумеется, господин полковник. Я знаком с его трудами.

— Так вот, недавно, по моему настоятельному прошению в штаб корпуса, к нам прибыло одно из его детищ. Картечница.

— Шестиствольная? — в глазах у графа засветились озорные огоньки.

— Именно она! — полковник негромко хлопнул в ладоши, как будто выиграл большой приз. Его переполняла гордость: выбить у интендантов орудие было целой эпопеей.

— Хотелось бы взглянуть! — Суздалев был готов сорваться с места, чтобы побыстрее ознакомиться с картечницей, о которой до сей поры лишь читал в технических журналах, так как приходилось все больше с пушками возиться.

— Успеется, Иван Матвеевич. Терпение, — постарался охладить пыл графа Янковский. — Для начала выслушайте те задачи, которые возлагаются на вас.

— Я весь во внимании, — отозвался Суздалев.

— Вам предстоит в весьма короткий срок, не только самому изучить сию картечницу, но и обучить тех пятерых казаков, что приданы под ваше начало.

— Задача ясна, — отрапортовал артиллерист.

— Прекрасно. А вас не интересуют сроки?

— Надеюсь, что они реальные?

— Вам — Иван Матвеевич и вам — Николай Иванович предстоит в двухнедельный срок подготовить отряд, чтобы он составлял единую боевую единицу.

Билый с Суздалевым переглянулись, мол срок небольшой, хватит ли времени?

— И ни дня больше, — добавил полковник, понимая их немой вопрос. — Приказ, знаете ли.

— Господин полковник, — попытался что-то сказать Суздалев, но Янковский прервал его:

— Ни дня боле! Вы прекрасно справились с командованием батареи, оставшись один из всего офицерского состава. А вы, Николай Иванович, вы рождены, если не ошибаюсь, в горах и с молоком матери впитали все здешние традиции. Кому как не вам организовать удачную охоту за шайкой бандитов?

Полковник сказал это все тоном, не терпящим каких-либо возражений. Он встал, показывая тем самым, что разговор исчерпан:

— Задача вам обоим ясна?

— Ясна, господин полковник! — в один голос отрапортовали односумы.

— Не смею вас боле задерживать, — тем же командным голосом произнес полковник и добавил, вслед направляющимся к выходу друзьям. — Казаки расположились своим лагерем у южной арки. Обживайтесь, господа. Нам, по всей видимости, предстоит служить вместе не один день.

Билый с Суздалевым вышли из кабинета и прошли к выходу из здания. Солнце уже касалось своими лучами верхушек дальних гор. Солдаты с унтер-офицером их муштровавшим, закончили занятия и шагали строем в направлении к казармам.

— Ну и как тебе? — спросил Суздалев, провожая взглядом уходящих солдат.

— Ты об этом? — Микола образно начертил в воздухе круг, указывая на здание штаба. — Ты ж сам стремился быстрее приступить к службе. Или не рад? Вон и картечницу тебе дают. Настреляешься от души, — протянул казак с явным ехидством. Не смог удержаться. Подмигнул. — Может и о Гале забудешь…

Друг на провокацию не поддался. Буркнул не разборчиво:

— Не забуду - и добавил. — Да я не о том. Хотя картечница — дело интересное. Я о том, что командовать нами будет какой-то подпоручик.

— Ууу, ваше сиятельство, гордыня вас съедает, — пошутил Микола.

— Да какая гордыня?! Ты его видел этого Степанюка? Он и пороха не нюхал.

— Нюхал-не нюхал, не наше с тобой дело, Ваня, — заключил Микола. — Война план покажет. Главное, что не будем с тобой заниматься тем же, что и тот унтер.

С этими словами Билый указал на строй солдат, заходивших в здание казармы.

— И то, правда. Удивляюсь я тебе, Микола. Ничего тебя не берет. Везде найдешь как использовать ситуацию в свою пользу.

— А как ты хотел, Ваня?! Вера в человеке жить должна! Вера — это золото!

— Ты еще скажи, что это золото гор, — усмехнулся Суздалев. — Бетару об этом скажи, не забудь передать.

— Непременно! И за станицу ему напомню — оскалился казак. — Война план покажет, господин артиллерист. Пошли с отрядом знакомиться, пока солнце совсем не село. Эх, Ваня, вспомним походы былые! Спать на земле, укрываясь звёздным небом! Благодать! Или ты все же на мягкие простынки рассчитывал? Прохор, поди, тебе дом с видом на горы снял, — снова пошутил Микола.

— Да, какой там, — граф махнул рукой. — Пошли уже. Был я рядом с одним казаком, а теперь целая армия казачья и я один среди вас. Как бы не рехнуться!

— Не армия, Ваня, а отряд. А один ты будешь или нет, от тебя самого зависит. Казаки — народ простой. Вот и думай.

Друзья зашагали к южным воротам крепости. Полковник Янковский долго провожал их взглядом, глядя через окно в своем кабинете. Смотрел и думал о том, что чужие совершенно люди, через свой героизм и неподдельные чувства к Отчизне, могут стать ближе, чем родной брат. Предавший все святое, что может быть у человека.

— Вот и разбери, что золото, а что нет, — пронеслась мысль в голове у полковника. Пронеслась и вылетела из головы. Словно и не было ее. Есть дела поважнее. А философствовать будем сидя в отставке.

Глава 7. Пластуны.

— А вот и наши, — произнес Микола, остановившись.

— Где? — недоуменно спросил граф, глядя на друга. Взгляд его заблуждал по низким постройкам, остановился на коновязи — стойке для привязывания лошадей на свежем воздухе. Жирный гусь, лежащий в пыли у канавы, чистил свое оперение, ловя паразитов. Покосился одним глазом на странных людей. Мигнул.

— А ты воздух понюхай, Ваня, — весело отозвался Билый. Гусь предостерегающе вытянул шею в сторону друзей. Клюв его широко раскрылся.

— Ну, — все еще не понимая намеков односума, сказал Суздалев. — Едой вроде пахнет. Навозом. Воздух свежий, разряженный, как перед грозой. Дождь, что ли будет? Опять загадываешь свои загадки? Нашел время! И что же это значит?

— Ха! Начинаешь видеть мир вокруг! Неплохо, — усмехнулся Микола. — Едой то едой, но какой!

— Значит всё-таки едой. А не все ли равно какой? Хотя я бы сейчас от бараньего бока с гречкой не отказался. Полжизни за глоток холодного шампанского!

— Ваня, тебе все изыски какие. Ты Арктику вспомни и ее "деликатесы", — весело ответил Билый. — Пахнет кулешом. Мало того, выжарки с курдюка. Следовательно, готовят казаки. А раз в гарнизоне лишь один отряд казаков, значит это наши.

— Ваши, ваши, — пробормотал граф. Ему все еще не давала покоя мысль о том, как его встретят. Ведь в характере казаков (сколько раз приходилось убеждаться), в их генах словно вырублено — к чужим относиться с недоверием. А он, граф Суздалев, для казаков и является самым что ни на есть чу-жа-ком.

— Да нет уж, ваше сиятельство, — с долей сарказма заметил Микола. — Теперь уже наши. Никуда от этого тебе не деться. Понимаю твою тревогу, но…ничего здесь не поделаешь. Придется наступить на свое «Я» и вживаться. Иначе…

Билый посмотрел на друга, и разведя руки в стороны, добавил:

— Иначе кирдык.

— Снова ты своими словечками непонятными разбрасываешься, — ответил Суздалев с тяжелым вздохом, закатывая глаза к небу. — Кирдыки-мертвяки. Сплошная тарабарщина!

— Нет, Ваня, ты мой односум и за тебя я горой. Но они, — Микола махнул в сторону арки ворот за которыми, по словам полковника разместились казаки. — Мой народ. Я не собираюсь быть тихой сапой меж двух огней, но помочь тебе освоиться, чтобы приняли к себе казаки, постараюсь.

— Вот так всегда, — махнул рукой граф, досадливо кривясь, и пиная сапогом дорожную пыль. Облачко медленно оседало. Гусь недовольно, протяжно и как то скрипуче закричал, захлопал крыльями, и лениво поднявшись, заковылял в сторону от друзей — Только обрадовали вестью, что буду командовать расчетом картечницы, а не муштровать солдат, заставляя тянуть носок, и тут на тебе «вживаться», «приняли».

— Да не журысь ты, Ваня, — хлопнул по плечу друга Билый. — От того как ты себя покажешь и будет зависеть слаженность работы твоего расчета. Пять казаков под твоим началом. Соображаешь?!

— О, да! Ты так сказал словно рота гвардейцев! Я и большим личным составом командовал, — недовольно заметил Суздалев.

— Эх, ваше сиятельство, никак до тебя не дойдет. Казак — как конь необъезженный, дикий. Как ты с ним, так и он к тебе. Уловил?

— Война план покажет, — словами односума ответил граф. Приосанился, глянул на мир надменно. — Я ж тоже не лыком шит.

— Это то и тревожит. Ну, да ладно. Пошли, узнаем, насколько кулеш наварист вышел.

— А как же кони? — спросил Суздалев.

— Не журысь, друже, я конюху пятак сунул, когда мы с тобой коней привязывали. Обещал их на конюшню свести и содержать, как положено.

— Ясно. И когда ты все успеваешь?

— А конь для казака, Ваня и друг и хата и односум. Все, господин унтер, за мной!

Суздалев молча пошел за другом.

Пройдя под аркой, через южные ворота, друзья вышли из крепости. В шагах тридцати были видны две походные палатки, судя по размерам, рассчитанные на человек десять-двенадцать, каждая. У палаток, вокруг костра лежа и сидя, расположились казаки. Оттуда доносилась негромкая песня. Обрывки слов долетали до уха:

«Йа птичка-невеличка та й… тала

… по полю лiтала.

… йа травку прогор…

Йа травку… йа сокола шука...

Сокола шукала»

Чем ближе подходили друзья, тем отчетливее слышалась песня. Микола оживился сразу, и поймав мотив, стал тихо подпевать:

— Ой ти сокiл мiй ясний, йа мiй милий прекрасний. Йа мiй милий прекрасний

Та гордуеш ти мною так як мiсяць зорою. Як мiсяць зорою.

Микола напевал, не торопясь шагая. Суздалев заметил перемены на лице односума. Билый светился радостью. Это было его, родное, то, что в крови, в генном коде его народа. Этот кулеш, казаки, костер, в котором дрова были сложены по-особенному, «хаткой», сама песня. Протяжная, мелодичная, тихая. Она звучала, словно ручей журчал:

«Та як мiсяц зорою, а туман долыною. Туман долыною.

Та туман долыною, а козак дiвчиною. Козак дiвчиною».

Негромко закончил Билый, когда они с Суздалевым подошли к костру. Казаки, те что пели, повторили еще раз последнюю строчку и замолкли. Слышно было лишь потрескивание чурок в костре, да «музыка» готовящегося кулеша. Он пыхтел, всхлипывая, подымающимися на поверхность бульками.

Никто особо не обратил внимания на подошедших двух человек. Один лишь, по виду старший из всех, что лежал, опираясь на руку, приподнял голову и взглянул на незваных гостей.

— Здорово живете, — негромко поздоровался Микола.

— Слава Богу! И вам здорово дневали, — ответило несколько голосов.

— Слава Богу, — отозвался Микола.

— Кто такие будете? — спросил старший.

— Микола Билый, с Мартанской родом, — представился Билый.

— Билый, говоришь? — снова спросил тот, что постарше — А Иван Билый случаем не сродник тебе?

— Батько родный, — ответил Микола.

— Стало быть ты — наш. А батьку твоего хорошо знал. Еще до того, как Атаманом избрали. Добрый казак.

— А це хто с тобою? — спросил другой казак, что перемешивал кулеш в казане. — На вигляд не з наших. Та й одяг не козачий.

— Це товариш мий, односум. Разом служили, з одного казана кулиш йили. Тэпэр ось тут службу нести будэмо. До вас, у загин направлени.

— А де служиты довелося?

— В останню росийсько-турецьку вийну. Односум мий — артилеристом, на, а я, стало бути, з пластуньской справы.

— Це добре, — ответил кашевар.

— Ну сидайтэ до богатицы. Трапезнуваты будэмо, чим Бог послав, — пригласил к костру старший.

— А твий односум по нашому розумиэ? — из палатки высунулась голова еще одного казака. Молодой на вид. С редкими усиками.

— Цыць, Грыцько! Не лизь попэрэд батьки в пэкло! — осадил пыл молодого казака старший. — Дай людыне з дороги звыкнути.

— Нет, не понимает он по- нашему, — ответил, переходя на русский, Микола. — Сколько не пытался, не дается ему наша чорноморьска мова.

— Да вин хай сам скаже, — с легким акцентом, сказал по-русски молодой казак, которого по всей видимости звали Грицько.

— Грыць, — незлобно сделал замечание старший. — Шо ты за людына така. Що в бою, що здесь на мисци всыдиты не можэш!

— Та я шо! Мне дуже интересно.

— Интересно ему. Людына може першый раз казаков баче. А ты ему в лоб «хай каже».*

— Да нет, если позволите, не впервый раз вижу вашего брата, — произнес Суздалев. Ему претило, что в его присутствии, хотя и не напрямую, но все же говорят о нем. — Было дело. В русско-турецкую, да и в станице, что отсюда неподалеку, гостили с моим односумом.

— Стало быть знаком с казаками?

— Есть такое дело.

— Ну а сам хто ти е, мила людына?

— Я не мила, с вашего разрешения, — в голосе графа прозвучали нотки обиды.

— Та ты не журысь, хлопец, — отреагировал старший на возмущение графа. — Мы то не со зла. По- нашому, по-простому.

— Граф я, Суздалев Иван Матвеевич. Капитан Русской Императорской Армии, — в голос графа вплетался легкий пафос, но он вдруг осекся, встретившись со строгим взглядом Билого и через секунду добавил. — Бывший…капитан.

— Граааф! — протяжно произнес Грыцько. — Бачьте, хлопцы, цельный граф. Нивже ваша светлость?

— Та цыць ты, анчутка! — прикрикнул на молодого казака старший. — Аггел тэбэ возьмы. Казав не лизь, колы старши кажуть!

— Нет, светлость — это князь, — на полном серьезе подметил Суздалев, не подозревая, что казаки над ним подтрунивают.

— Идишь ты! Как все запутано. Сиятельство, светлость. Та як же ж ты, ваше сиятельство по горам-скалам басурман гонять будэш? По чину ль тебе?

Билый понял, что разговор может окончиться не в пользу графа. «Эх, Ваня. Я ж тебе говорил. Как себя покажешь, так и примут. А ты сразу в гору полез — „граф“, „светлость“».

— А шо, станишные, много ли басурман по горам шастает? — Микола попытался перевести разговор в другое русло, намеренно не говоря на балачке. Чтобы Суздалеву была понятна суть разговора.

— Та е трохи. Шастають. Но недавно банда объявилась. Никто не знае, где ховаются, нападают внезапно, на села, аулы. Грабят, убивают. Главным у них какой-то Бетар, — пояснил старший из казаков и добавил. — Кстати, Деркач я, Микита.

— А меня Грыцько Таранэць клычуть, — протягивая руку, сказал молодой казак. Билый пожал руку в ответ. Тут со всех мест, послышались голоса казаков, называвших свои фамилии и имена. Суздалев слушал и давался диву. Эти фамилии больше походили на прозвища. Некоторые из них вызывали по меньшей мере улыбку. Но следуя этикету, граф сдерживался.

— Побегайло Трохим, — произнес последний из казаков. Суздалев как ни старался, так и не запомнил ни одного из имен и тем более фамилий.

— Ну шо, братцы, помолимся и трапезничать станем, — распорядился Микита Деркач.

Все казаки встали, сняли папахи и полилась молитва от казака к казаку:

«Очи всех на Тя, Господи, уповают…»

— Вот и добре, — произнес Деркач. — Сидаемо, братове. Грыць, тащи араку. За знакомство и по пиндюрке выпить не грех.

Казаки расселись. Таранэць притащил литровую бутыль горилки. Наливали и пили по кругу, из одной пиндюрки. Каждый говорил короткий тост, передавая алаверды следующему. Дошла очередь и до графа. Он не остался в долгу, пожелав здравия всем присутствующим. Последним говорил Микола. Взяв пиндюрку с аракой он встал:

— Гора никогда не ходила к Магомету, по той причине, что у него не было чем наполнить чашу. Не было что выпить. Так выпьем же за наших друзей, которые приходят к нам!

Под одобрительные возгласы казаков, Билый поставил пиндюрку на тыльную сторону ладони и, держа руку согнутой медленно осушил до дна.

— Молодец! — хлопнув ладонями, произнес Деркач. Микола сразу слился с казаками, будто служил с ними не один год. К Суздалеву же все присутствующие отнеслись довольно прохладно и сдержанно. Хотя тот факт, что он был товарищем Миколы, сыграл свою положительную роль. Ивана не отвергли.

Кашевар дал знак, что кулеш полностью готов. Все молча взялись за ложки. Ели с одного казана, черпая ложками кулеш и дуя на него, отправляли в рот. Суздалев не торопился. Нет он не был особо брезгливым. Но одно дело есть с одного котла только со своим односумом. И совсем иное впечатление создается, когда с тобой рядом сидят два десятка человек и едят с одной посуды. Микола вновь строго посмотрел на графа и незаметно кивнул головой, приглашая присоединиться к трапезе. Суздалев неохотно взял в руки ложку, понимая, что если сейчас не поест, то позже может уже ничего не остаться. Перспектива ложиться спать голодным не устраивала. И только чувство голода заставило графа поступиться своими принципами. Кулеш на редкость был вкусным. Чувство голода ушло, оставив после себя в теле легкую усталость и желание прилечь. Долгая дорога давала о себе знать ломотой в мышцах. Солнце окончательно скрылось за горами, и тьма тут же обволокла все окрестности черным покрывалом.

— Все, хлопцы, пора на боковую! — распорядился Деркач, когда трапеза закончилась. — Завтра будет день и будет пища. Таранэць в караул. Побегайло тебя сменит.

Казаки не торопясь разбрелись по палаткам. А Грыцько, которому предстояло первым заступить в караул, нехотя проковылял к костру и усевшись на бревно, стал то и дело вглядываться в темноту. Чтобы себя чем то развлечь и, не дай Бог, закимарить, стал стругать тонкую палку, выделывая из неё некое подобие лодки.

— В моей палатке есть место для вас, — произнес старший, обращаясь к Миколе и добавил в шутку, глядя на Суздалева. — Барских хором нема, ваше сиятельство.

— Он привычный, — отозвался Билый, хлопнув для ободрения графа по плечу.

— Ну, раз так, то полезайте внутрь. Завтра поглядим что к чему, — многозначительно добавил Деркач.

Микола с Иваном на четвереньках пробрались внутрь палатки и растянулись прям на брезентовом полу. Усталость взяла свое. Друзья мгновенно провалились в сон. Вскоре с обоих палаток доносился дружный, громогласный храп. Лишь Грыцько Таранэць сидел у костра и, напрягая слух, вслушивался в звуки ночи.

***

Прохор осторожно постучал костяшками пальцев в хлипкую дверь. Огонь свечи заколыхался от сквозняка. Старик уже было хотел уходить, но за дверью раздались тихие шаги. Петли скрипнули. Через секунду Амир вопросительно смотрел на позднего визитера. И бровь его была вскинута в изломе, напоминая пик вершины горы.

— Мил человек, — прокашлявшись, сказал Прохор, ласково улыбаясь. — А перины у тебя нет случаем?

— Перины? — переспросил хозяин дома, поглаживая длинную седую бороду.

— Да! — радостно воскликнул русский слуга, признающий себя добровольно рабом. — Из пуха лебяжьего. Чтоб воздушное было и невесомое. И чтоб не пахло скверно. Уж очень барин, отец мой родной, не любит, когда скверно пахнет.

— Отец родной? — переспросил Амир, и рука его замерла на бороде.

— Да, — протянул радостно Прохор, ликуя, что его так быстро поняли. — Ну, так что? Найдется перина?

Старики смотрели друг на друга долгую минуту. И словно два мира сейчас столкнулись. Амир сдался, вздохнув, Прохор так добродушно и искренне улыбался, что по-другому поступить было нельзя.

— Сейчас принесу.

— Так я помогу!

— Сам справлюсь. — И дверь перед носом русского слуги закрылась. Прохору ничего не оставалось, как вернуться в барскую комнату. Он с любовью посмотрел на большую кровать, тщательно им заправленную, и уселся на узкий сундук, выставив перед собой подсвечник с яркой свечой, не спуская взгляда с узкого прохода. Не без удовольствия погладил сухими, сморщенными пальцами, холодноватую медь подсвечника. "Как хорошо, что я его нашел. Пропал бы почем зря. А так мне радость и Ивану Матвеичу не в убыток".

— «Сам, сам», — ворчливо передразнил Прохор старика-горца и осуждающе покачал головой. — И чего от помощи отказываться? Вдвоем-то сподручнее.

Раздались мягкие шажки. Амир шаркал ногами, загребая носки ичиг во внутрь. В комнату вошел, неся на плече тюфяк. Сбросил на пол, с непониманием посмотрел на Прохора, сидящего на сундуке.

Тот растянул губы в ласковой улыбке:

— Мил человек, никак обо мне беспокоишься? Тюфяк принес? Так не надо! Мне без надобности. Я на досках привык спать. — Прохор постучал по стенке деревянного ящика, темного от времени. — Перина-то где для барина моего?

— Вот перина, — пробормотал Амир, и развернувшись, шагнул в темноту.

__________________________________________________________________________________

Авторский перевод:

Загин - отряд, Остання - последняя, Справа - дело, Багатыця - костер,

Нивже - неужели, Анчутка - чертенок, грязный ребенок, Аггел - нечистый, Арака - самогон на Кавказе, Пиндюрка - мелкая чашка, вроде кисайки.

Глава 8. Картечница.

— Спи немовля мое прекраснэ, баюшки баю. Тихо дывытся мисяць ясний у колыску твою. Стану розповидаты казку, писенку заспиваю. Ти ж дримай, заплющывшы очи, баюшки баю.

Мама низко склонилась над кроваткой. Миколка открыл глаза, посмотрел на небольшое окошко, что у Красного угла. Перед тем как спать идти ладошки свои на ледок налипший, прикладывал. Ледок таял, обнажая стекло. А через него месяц рожками заглядывал и со звездами, в морозном воздухе, заигрывал.

— Матусю, а що такэ зиркы? — спрашивает Миколка.

— То очи наших пращурив, — отвечает ласково мама. — Воны дывлятся зверху и радиють нам.

— А чому шлях, де багато зирок, Чумачим назвалы? — не унимается Миколка.

— Тому шо ранише чумакы по ньому дорогу вызначалы.

— А хто таки чумакы, матусю?

— Спи вже, дытыночку, писля розповим.

Миколка лег, закрыл глазки, мама ласково гладит его по голове и тихим голосом напевает:

— Богатыр ты будэш на выгляд и козак лихий, проводжаты тэбэ я выйду, ты махнэш рукою. Скилькы гиркых слиз крадькома, я в ту нич проллю, спи мий Ангеле тихо, солодко, баюшки баю.

— Подъем! — вдруг резко и громко прозвучал совершенно чужой голос. Образ мамы мгновенно исчез. Микола поежился. Прохладно. Кто кричал? Зачем?

— Подъем, казаки! — голос прозвучал отчетливее. Билый резко поднялся, выдергивая сознание из крепкого сна. «Матуся снилась. Скучает поди. Потерпи, родная. Писать пока не о чем. Сын твой не вернул то, что у него отобрали. А без этого возвращаться — позор на всю станицу. Потерпи». Билый быстро оправил бешмет и шаровары, всунул ноги в ичиги. Суздалев сидел рядом, все еще лупая глазами спросонок. С трудом подавил протяжный зевок. Попытался улыбнуться.

— Подъем, Ваня, служба началась, — весело подмигнул другу Микола, выходя из палатки. Иван Матвеевич нехотя поднялся, и оправив походный мундир, последовал за односумом. В проходе палатки не выдержал, и потянулся.

С обеих палаток появлялись заспанные казаки и становились в ряд. Перед ними стоял подпоручик Степанюк. Заложив руки за спину, он посматривал по сторонам, давая тем самым время казакам, построиться для утренней поверки.

— Все? — спросил подпоручик, когда казаки выстроились в ряд.

— Все, — отрапортовал Деркач и добавил. — Окромя Побэгайло. Вин с караула. Спит.

— Добро. Пусть спит, — и, обращаясь к стоящему перед ним строю, произнес, четко выговаривая каждое слово. — Ну что ж, здорово ночевали, казаки.

— Слава Богу, — ответили те недружно.

— Не доспали что ли? — спросил Степанюк, давя усмешку. — Тогда еще раз. Здорово ночевали, казаки.

— Слава Богу, господин подпоручик, — на этот раз голоса звучали более ровно и в унисон.

— Другое дело, — подпоручик остался довольным. Степанюк достал небольшой листок бумаги, на котором было что-то написано.

Микола определил, что это скорее всего поименный список личного состава отряда. Обычное дело — утренняя перекличка. Рутина, но без нее никак. Порядка не будет. И действительно, подпоручик расправил листок в руках и четким, командным голосом стал выкрикивать фамилии казаков:

— Дегтярь!

— Здеся! — отозвался казак.

— Гуртовой!

— Тут я!

— Порохня! Стаднюк! Мовбыгора! Стороженко! Гаркуша! Дунчук! Шпак! Лупыбатько! Сивоконь! Горленко! Апостол! Мазепин! Лях! Таранец! Деркач!

Казаки поочередно отзывались, и подпоручик делал пометку на листе против каждой фамилии, не забывая удовлетворенно хмыкать, да полизывать карандаш.

— И Побегайло! — закончил Степанюк.

— Здесь! — ответил за караульного Деркач.

Микола с Суздалевым переглянулись, мол нас в списке нет. Их реакция не осталась незамеченной подпоручиком:

— Господа казаки, к нам в отряд поступили два новых солдата. Это Билый Николай и Суздалев Иван, — подпоручик умышленно сделал паузу, глядя на Суздалева. Граф сделал кислую гримасу, услышав как фамильярно назвал его имя Степанюк. Насладившись моментом, подпоручик продолжил:

— И Билый и Суздалев приданы нашему отряду не спроста. Всем известно, что в горах объявилась банда воинственных горцев. Они грабят и убивают мирное население, особенно тех, кто благоволит Российской Империи. На наш отряд возложена задача найти и уничтожить эту банду. Для более успешного выполнения задания личный состав отряда пополнился вахмистром Билым и фельдфебелем Суздалевым, который еще носит при рождении титул графа. Не так ли, ваше сиятельство?

Вопрос прозвучал просто, без сарказма. Но Суздалев расценил это по- своему, на что не преминул ответить с ехидцей в голосе:

— Именно, господин подпоручик, — граф намеренно сделал акцент на втором слове.

Степанюк улыбнулся про себя: «Что ж, ваше сиятельство, будем ломать вашу спесь. Здесь вам не столица. Да и вы не офицер, по крайней мере, на данный момент».

Из строя казаков послышался шепот и негромкие смешки.

— А графа то зачепыло, — подтрунил молодой казак Таранец. — Бач як здрыгнувся, не гирше того козла.

По ряду снова прокатился дружный смех. Микола посмотрел на Суздалева, улыбнулся. Граф, сжимая кулаки, негодовал. Но деваться было некуда. «Как себя поставишь, так и служба идти будет» — наказ друга звучал в голове отчетливо.

— Отставить, господа казаки, — прикрикнул подпоручик.

Смешки утихли.

— Вот и добре. Теперь слушай сюда приказ полковника Янковского, — подпоручик явно был доволен тем, как, по его мнению, он справляется с этими, казалось бы, неуправляемыми по природе своей, казаками. Знал бы он, как обманчиво его мнение.

Заслышав слова о приказе начальника гарнизона, казаки приосанились, подровнялись.

— Вахмистру Билому придаются тринадцать человек. Он займется подготовкой этой группы охотников по розыску и установлению места нахождения банды Бетара Дуева. Фельдфебель Суздалев, как человек знакомый с артиллерией, будет командовать расчетом новой картечницы. Под его начало придаются пять человек. Кто. Решите сами.

Степанюк на секунду замолчал и, сделав вид, будто что-то вспомнил, добавил:

— Последнее на сегодня. Пресекая лишние догадки и разговоры, имею честь сообщить, что Билый и Суздалев — бывшие офицеры. Билый — подъесаул, Суздалев — капитан. Благодаря им в последнюю русско-турецкую войну, был успешно произведен вывод наших основных сил из турецкого окружения.

Казаки переглянулись меж собой и многозначительно закивали друг другу.

— А граф то не хухры-мухры! — с уважением в голосе заметил Таранец.

Деркач сложил пальцы в увесистый кулак и показал его молодому казаку: «Ух я тебе за твий язик!». Таранец сконфузился, замолк.

— На сегодня все, казаки, — распорядился подпоручик. — Вахмистру Билому и фельфебелю Суздалеву приступить к возложенным на них обязанностям. Всем остальным беспрекословно подчиняться им. Это ясно?

— Понятно, — ответило несколько вялых голосов.

— Не слышу, господа казаки, — громко повторил Степанюк.

— Ясно, господин подпоручик, — более дружно ответили казаки.

— Разойдись! — скомандовал подпоручик и поймав взглядом графа, обратился к нему. — Ваше сиятельство, не изволите ли ознакомиться с орудием, с которым вам надлежит охотиться на бандитов?

— С удовольствием, господин подпоручик, — отозвался Суздалев, наступая на свои амбиции. — Но загвоздка одна имеется.

— Какая же, если не секрет.

— Увольте, господин подпоручик, какие там секреты — Суздалев попытался улыбнуться, но вышло криво. — Расчета нет. А одному, знаете ли, смысла нет.

— Смысл есть во всем, ваше сиятельство, вам ли не знать. Что касаемо расчета картечницы, то этот вопрос решаем. Причем в весьма и весьма короткий срок.

С этими словами подпоручик снова обратился к казакам:

— Господа казаки, кто имеет желание обучиться умению стрелять из картечницы? Занятие, доложу я вам, довольно интересное.

Казаки стояли, обдумывая предложение подпоручика.

— Не имею желания назначать, но надеюсь на свободу выбора, — подытожил Степанюк.

Не мешкая вперед, почти одновременно вышли семеро казаков.

— Много, — произнес Степанюк. — Достаточно пятерых.

Двое, почесав затылки, нехотя шагнули назад. Остались пятеро:

— Порохня, Мазепин, Шпак, Стаднюк и Горленко, — отметил у себя на листе бумаги подпоручик. — Что ж, тогда к делу. Расчет картечницы и вы, фельдфебель, извольте проследовать за мной, к орудию.

— Господин подпоручик, — обратился к Степанюку Микола. — Дозвольте и нам всем принять участие в сем, уверен, весьма интересном мероприятии.

— У вас разве нет своего задания, вахмистр?

— Безусловно, господин поручик. Но считаю, что ознакомление с орудием пойдет на пользу всему личному составу отряда. Военные действия могут привести к непредсказуемым последствиям. Следовательно, взаимозаменяемость в отряде не только важна, но и необходима.

— А вы сообразительны, вахмистр.

— Не без этого, — заметил Билый, оставаясь серьезным, признавая старшинство. Но за него усмехнулся Суздалев — кто, как не он знал, как умеет язвить односум.

— Что ж, извольте следовать за нами. Проведу курс ознакомления с орудием для всего личного состава отряда.

Деркач одобрительно хлопнул Билого по плечу:

— Добре казаче. Не шибко хочется сейчас пластаться в пыли. Лучше побачим та послухаем, шо Стэпанюк нам каже.

— Бабахать, особенно горлом, каждый може, а вот наше пластунское дело, не для каждого.

— Это так, односум, — поддержал Билого Деркач.

— Ну что, Ваня, видал? — спросил негромко Микола, поравнявшись с Суздалевым.

— Что именно? И видал, и слыхал многое сегодня. Но за последнее время в свой адрес столько намеков и сарказма слышать не доводилось. Я же пристрелю подпоручика! Ей Богу, стрельну! Он ведь издевается надо мной!

— Тьфу ты! Типун тебе на язык! Да не журысь ты, друже. Вон мы с тобой высшие унтер-офицеры. Думали, что урядник да фейерверкер, а тут вахмистр и фельдфебель! Красота! Жизнь налаживается.

— Да мне все одно, — махнул рукой граф. — Пока офицерский чин не вернут, так и будут нами такие вот Степанюки командовать.

— Ладно, Ваня, война план покажет, — подбодрил друга Микола.

Подпоручик привел отряд в небольшое помещение, огороженное высокой стеной по периметру. В центре стояла картечница, накрытая до нижней трети колес брезентовым пологом. Подпоручик подошел к орудию и потянул за полог. Он медленно сползал, открывая все больше вид на чудо военной техники. Среднего размера, желтовато-зеленые колеса, держали на себе металлическую ось. На ней крепился сам лафет. На нем покоился орудийный ствол, больше напоминавший ствол крупной винтовки. Суздалев пристально посмотрел на картечницу, изучая каждую деталь своим пытливым, профессиональным взглядом.

— Перед вами картечница Барановского, — с легкой восторженностью в голосе произнес подпоручик. Сказал это так, будто автором был он. — Шестиствольная. На данный момент самое скорострельное орудие в своем роде.

Суздалев слушал и внутренне усмехался. «Рассказчик из тебя, подпоручик, так себе. Знания поверхностные. Да и пороху ты, явно не нюхал», — думал про себя граф, особо не вслушиваясь в слова Степанюка.

— Разрешите, — не выдержал наконец Суздалев

— У вас имеются вопросы, фельдфебель? — недоуменно спросил подпоручик. Слегка его злило, что перебили, не дав закончить.

— Хотел бы несколько дополнить вашу лекцию, — с легкой степенью надменности ответил граф.

— А подождать никак невозможно?

— Знаете, нет, — ответил Суздалев. — Иначе мы так и не узнаем тонкостей об этом экземпляре артиллерийской науки

— Что ж, извольте, — нехотя уступил свое слово подпоручик и с сарказмом добавил, надеясь на то, что графом движут лишь амбиции. — Надеюсь нам всем будет интересно.

— Барановский Владимир Степанович, — начал Суздалев. — Талантливый русский изобретатель по технической, преимущественно артиллерийской, части, которой посвятил лучшие годы своей жизни, и конструктор первых систем скорострельной артиллерии. Родился, как ни странно в Хельсинки. Был убит взрывом поврежденного патрона при опытах заряжения изобретенной им полевой пушки. Испытания проводились на волковом поле в Санкт-Петербурге.

Суздалев сделал короткую паузу. Обратил внимание, что казаки и сам Степанюк, с интересом поглядывали на него. Теша свое самолюбие, граф продолжил:

— Изобретения Владимира Степановича имели и имеют весьма важное значение не только в военном деле, но и в гражданской жизни. Не буду перечислять их все. Остановлюсь на тех, что имеют отношение к делу. Опыт ведения войны заставил русское военное командование пересмотреть оснащение войск артиллерии, которое в основе своей весьма устарело. Здесь на помощь и пришел изобретатель Барановский. Что применимо непосредственно в нашем деле - Барановский сконструировал скорострельную горную пушку, в которой применил поршневой затвор с самовзводным ударником, предохранитель, унитарный патрон, ударный способ воспламенения заряда, безотказный лафет и оптический, телескопический прицел. Эта горная пушка поступила в части, сражавшиеся здесь, на Кавказе, в тысяча восемьсот семьдесят седьмом году. Также Барановский изобрел станок для производства унитарных патронов.

Суздалев снова замолчал, оценивая взглядом интерес слушателей. Все со вниманием смотрели на него. Микола подмигнул другу, мол молодца, ваше сиятельство, продолжай в том же духе.

Суздалев подошел к картечнице вплотную и показывая рукой на ее детали, как они работают, продолжил:

— Шестиствольная картечница — одно из любимых детищ Барановского, — граф похлопал слегка ствол ладонью. — Калибр четыре и две линии, то есть десять целых шестьдесят восемь сотых миллиметра. Это изобретение оказалось более совершенным, нежели митральеза Гатлинга. Стрелок вращает рукоятку, — с этими словами Суздалев ухватил рукой рукоять и не без труда прокрутил ее. — Видите, начинает вращаться блок из шести стволов. Картечница, если бы она была заряжена, сейчас бы начала стрелять.

Механизм был в полном порядке. Вращение блока вызвало характерные ритмичные щелчки.

— Магазин, — продолжил граф, показывая в воздухе руками, будто и впрямь производит заряжение в этот момент, — на двадцать пять унитарных патронов вставляется сверху. Патрон, при повороте блока стволов на один шаг, что составляет одну шестую окружности, досылается в патронник, при этом взводится ударный механизм, а поскольку блок продолжает вращаться, видите, следовал выстрел. «Бах!» — Суздалев сделал движение рукой, имитируя выстрел.

Таранец настолько увлекся процессом, что невольно подался назад, когда граф изобразил выстрел.

— При повороте на еще один шаг стреляная гильза выбрасывается, а сам затвор отходит назад в крайнее положение. Такое устройство позволяет достигать скорострельности в двести пятьдесят выстрелов в минуту, что несомненно дает преимущество в горной войне, — закончил граф.

— А на кой-тогда нужны пять человек для одного такого орудия? — спросил Деркач. — Наш бы Таранэць один справился.

Послышались негромкие смешки с мест.

— Не все так просто, — поддержал графа подпоручик и тем самым показывая, что и он кое-что знает. — Скорострельность напрямую зависит от физических возможностей стрелка. Вряд ли, даже самый дюжий молодец сможет крутить рукоятку долгое время.

— А вот мы сейчас и посмотрим, — оживился граф — Пусть кто-то из казаков попробует прям сейчас покрутить рукоятку.

— Це ми зараз зробимо, — вышел вперед Таранец.

— Что ж, прошу, — Суздалев сделал шаг назад.

Молодой казак взялся за рукоятку, медленно прокрутил ее, сделав оборот. Прикладывая с каждым поворотом больше силы, он вошел в ритм и продолжал с довольным видом крутить рукоятку. Но постепенно пыл его угасал, крутить становилось все труднее. Наконец Таранец устало отпустил рукоятку.

— Ну как? — спросил подпоручик.

— Тепэр розумию, навищо пять осиб потрибны. Один довго не накрутыты.

— Вот и я о том. Как и у любого орудия, у картечницы, не смотря на все ее достоинства, имеется и существенные недостатки, — дополнил Суздалев.

— Что ж, благодарим вас, фельдфебель за весьма познавательную и интересную лекцию, — сказал подпоручик. — С завтрашнего дня начинаете вплотную заниматься практическими занятиями. К концу следующей недели необходимо, чтобы вверенный вам расчет знал не только теорию, но и умел довольно успешно обращаться с сим орудием.

— Принимаю во внимание, господин подпоручик, — произнес граф, натягивая брезент на картечницу.

Степанюк взглянул на часы:

— Время обеденное. Сейчас отдых, а после всем заняться личным оружием. Чтобы сияло как месяц на небе! Возвращайтесь к себе, к палаткам. А я в штаб.

Казаки не торопясь, делясь меж собой впечатлением от услышанного, побрели в направлении своего небольшого походного лагеря.

— А ты, молодца, ваше сиятельство, — громко сказал Деркач. — Сразу видно, бывалый вояка. Если и в бою себя также покажешь, то цены тебе нет.

— Неужто дороже золота буду? — в шутку спросил Суздалев.

— Золото? — не понял Деркач.

— Да это я так, образно, — не развивая дальше тему, ответил граф.

— Хлопцы, а шо, кулиш ще е? — спросил Таранец. — Бо живит до спини прырис, так йисти хоче!

— Е кулиш. На всих выстачыть, — ответил Деркач.

Глава 9. Вахмистр.

— Так ти, виходыть, вахмистр? — спросил Миколу Деркач, когда с обеденной трапезой было покончено. — А казав, що, начебто як уряднык?

— Та я й сам тилькы дизнався, що вахмистр. — ответил Билый. — Казалы що урядныком служиты видправляють. А тут бачиш воно як.

— Та воно й правильно, — забивая люльку тютюном, вздохнул Деркач. — Пидъесавула якщо й разжалуваты так до вахмистра. На кой-тоби той уряднык?!

— Мени, якщо чесно, барабер, — откровенно ответил Микола. — Хоч рядовим козаким. Сам знаэш, козаку без служби тяжко.

— Тэпэр командуй нами, за видсутности Стэпанюка, — произнес доверительно Деркач и обращаясь к сидящим по обе стороны казакам, спросил. — Так, козакы? *

— Так! Так! Добре казав, урядныку! Та и Мыкола козак добрый, уси то бачут! — послышались возгласы со всех сторон. Микола не ожидал такого доверия. Эмоции слегка сдавили горло. Сглотнул сухую слюну. Ведь кому как не ему известно, что одного приказа вышестоящего по чину, мало. Нужно, чтобы как по традициям, дедами завещанным, казаки сами решение приняли. Тогда и дело будет. А не примут казаки, так хоть как ими командуй — не пойдет служба как по маслу. Рад был Микола. И не за прежний чин его казаки уважили, но за то, что стержень в нем крепкий виден, будто сталь булатная, из которой шашки да кинжалы добрые куют.

— Спасы Хрыстос, братцы, — приподнявшись и поклонившись на три стороны, произнес Билый. На душе было радостно, как будто его сейчас в Атаманы на Кругу выбрали. Доверие своих соплеменников дорогого стоит — Служба у нас одна и завдання теж. З Божою допомогою подужаэмо.**

— Ти тэпэр за начэбто Отамана у нас, — проговорил громко Деркач — Слухать тэбэ будэмо, як и повынно.***

— Спасы Хрыстос, — повторил Билый и добавил. — Прохання, браття, одне до вас. По можлывости говорыты росийською мовою. Щоб односум мий розумив нас.****

Казаки переглянулись меж собой:

— Ну, если только по возможности — произнес Деркач за всех — То можем и по-русски.

Суздалев все это время вслушивался в разговор Миколы и урядника Деркача. Но с трудом понимал, о чем речь. Лишь догадывался, ловя обрывки фраз. Брови его хмурились. Губы то и дело поджимались. Рассматривал ногти свои, думая, что и не заметил, как потерял лоск. Вон уже и грязь появилась — въелась в трещинки кожи, плотно засела и в ногти. «Хоть бы в баню сходить! Какая там ванна!» На душе заскреблись кошки. Последняя фраза друга была понятна и без перевода. В душе обрадовался граф, сдержанно улыбнулся, позволил себе мимолетную улыбку, которую тут же загасил в пыльных усах. В слух лишь произнес сдержанно, без особых эмоций:

— Благодарю вас за понимание. — И сдержано кивнул.

— Та нэма за що, — весело отозвался Таранец, подмигивая Суздалеву. — Мы, казаки — народ простой. Могем и побалакать и по-русски, хошь и по-татарски. Но по-татарски, Иванко, ты совсем ничего не поймешь.

Послышались смешки с мест. Казаки меж собой переглядывались, подмигивали друг другу. Мол глядите, хлопцы, як Таранэць графа поддел. Суздалев громко кашлянул, скривил лицо, будто кислый лимон съел и сел в пол-оборота. Ничего не сказал, хотя по его мимике можно было догадаться, что внутренне возмущен. Еще бы. Какой-то молодой казак, можно считать мальчишка, подшутил над ним! Над кем! Над самим графом Суздалевым! Я же к самому Государя вхож...был. Рука с досады дрогнула, пальцы сжались в кулак. Захотелось дать солдату в зубы. Но сдержался от опрометчивого шага. Что-то подсказывало: могли и зарубить. Подумаешь: одним графом больше, одним меньше. Дальний гарнизон…

Иван Матвеевич тяжело вздохнул.

Микола заметил негодование друга. Мысленно усмехнулся: «Привыкай, Ваня. Без этого никак». Вслух же сказал, тем самым переводя разговор в иное русло:

— А что, братцы, оружие у всех в порядке?

Знал бывший подъесаул, что для казака, для пластуна, оружие на первом месте. Дорожит казак оружием своим, бережет. А стало быть в порядке содержит. Потому как не только смерть врага на острие кинжала, но и своя жизнь. Выходит лишний раз проверить и привести в порядок, никогда не помешает.

— Да ты, Микола, прямо говори, — отозвался Деркач. — Мол так и так, проверьте, братцы оружие, тем более Стэпанюк прыказав.

— Так я -то знаю, что вы — хлопцы смекалистые и так сразумели, шо казав.

Микола улыбнулся широко и искренне. Суздалев в который раз отметил про себя, что мог односум к себе людей расположить. Ведь знакомы то, почитай, меньше суток, а посмотреть, так будто с турецкой кампании вместе служат. Помотал головой. «Вот, если бы офицерское собрание. Да старшие чины вокруг, тогда можно было бы разговор найти. А так… Перед кем раскланиваться?» Граф сорвал сухую травинку и стал грыз кончик, не обращая ни на кого внимание.

— Порохня, Таранэць, — голос Билого принял командные нотки. Оба казака встали, тем самым подтверждая непререкаемость авторитета вахмистра. — Давай те-ка, братцы, займитесь казаном. Остальным — проверить свое личное оружие. Если трэба, привести в порядок.

— Слухаем, — ответили Таранец и Порохня и, подхватив казан, потащили его за палатку. Билый не без удовольствия отметил мысленно что чувствует себя снова в седле. Командный тон не утрачен, значит все, что касаемо службы, налаживается.

Пока Таранец, как самый молодой, с кашеваром чистили казан, казаки разложили свое оружие и принялись его начищать и точить. Хотя оно и выглядело так, что хоть сейчас на выставку. Суздалев перестал дуться, в который раз наступая на свои амбиции, будто на больную мозоль, достал свою саблю, револьвер, и как бы между прочим, стал усердно чистить вороненую сталь ветошью. Увлекаясь процессом. Засвистел совсем тихонько бравурный марш. Казаки закашлялись, переглядываясь. Самый бойкий не выдержал графского насвистывания и затянул:

— Ой, тысяча семьсот девяносто першого року, — среди нависшей внезапно тишины, раздался приятный баритон. Микола оставил на минуту свой кинжал, посмотрел на казака, что затянул до боли знакомую песню. То приказный Лях, спокойно, без надрыва, выводил соло:

— Выйшов указ вид нашой царыци з Петербургу городу.

В следующее мгновение к нему присоединились еще несколько голосов:

— Ой, що пан Чепига и пан Головатый, зибравшы всэ вийско Запорижськэ.

И тут общий мотив подхватили, и оставшиеся казаки и вот уже грянула песня во всю свою мощь, откатываясь эхом от ближних скал:

— Там мы будэмо пыты, там будэм гуляты и рыбу ловыты.

И снова продолжил Лях свое соло:

— Гей. Выступае та на Кубань-ричку, на вишнее время всэ!

Тут уж разложили казаки песню на разные голоса. Билый сам не выдержал и подхватил своим баритоном:

— Ой вы, прощавайтэ, курени казацьки, ужэ ж нам у вас бильш нэ жыты. Ой вы, прощавайтэ, вы, стэпы буджацькы, вжэ ж нам по вас бильш нэ ходыты.

Дальше уже разноголосье полилось, зажурчало, будто ручей горный. Мелодично, слаженно. Будто спевались казаки нарочно, а сейчас за вроде концерта у них. Всяк, кто мог бы услышать, непременно бы послушал. Потому как звучали голоса раскрывая душу, проникая в самые потаенные ее места, вытаскивая наружу какую-то нескрываемую тоску. Тоску по ушедшим временам, тем, в которых сами казаки не жили, но жили их пращуры — запорожские казаки. И та кручина, та тоска по былому передавалась из поколения в поколение, от деда к батьке, от батьки к сыну:

— Бувай жэ здорова, Днипр-вода мутная. Пидэм на Кубань иншой напьемся. Бувайтэ здоровы, вы курени наши, тут вам без нас развалыться. Там будэмо пыты, там буэм гуляты и рыбу ловыты.

И снова грянули голоса, не сговариваясь, как будто горная пушка жахнула картечью:

— А вражого турка, та як того зайця, по горам-скалам гоняты. По горам-скалам гоняты.

Враз голоса смолкли, так же, как и петь начали. Только слышен был скрежещущий звук точила. Да чуть поодаль, за палаткой, раздавались редкие удары по металлу. Таранец и Порохня заканчивали чистить казан. Неожиданно, Суздалев поймал себя на мысли, что сам, не осознавая того, заслушался как пели казаки. Но тут же прогнал от себя мысль о том, что песня ему понравилась. Красиво, конечно, но все одно, не сравнить с тем, как пела его возлюбленная кузина романсы под гитару. Вот то, настоящие страсти были! Аж слезы капали. Душа разрывалась! Сердце щемило. Вздохнул граф глубоко. Деркач услышал ненароком, подумал, что графу песня душу развернула. Произнес задумчиво:

— Так вот, господин фельдфебель, песни казачьи они за душу берут.

Не знал, да и не мог знать урядник, что не по песне вздыхает бывший капитан, но по минувшим дням. Только своим. По тем, что не вернуть, не воротить время вспять. Да и кузину не вернуть уже. Покоится она в пучине морской. Даже на могилу к ней не сходить, потому как нет той могилы на земле.

— Знатная песня, братцы, — произнес Микола. — В станице у нас старики ее тоже пели. Мотив, правда трохи иной. Я тогда еще стих сочинил, со словами песни сей созвучный.

— А ну, почитай, — оживился Деркач. — Дуже мне нравится такая вот поэзия, из народа нашего начало берущая.

— Можно и почитать, — не противился Билый. Суздалев удивился. Иной раз не допросишься. Чтобы поделился творчеством своим, а тут и уговаривать долго не пришлось.

— У края стЕпи Запорожской,

Средь чорноморской старины

Искать я стану безответно

Следы порушенной Сечи.

Там вОлнами Днипро струится,

Ложась мелодией на слух.

Зря чужеродная царица

Ломала там казачий дух.

Нельзя сломать то, что от Бога,

Что в крОви нашей, словно код.

С рожденья нам дана дорога

По ней и движет наш народ.

Уж нет Сечи и той царицы,

Но дух казачий жив, как встарь

И чорноморские станицы.

Жизнь огоньком в них, что лыхтарь

Пройдут века, года промчатся,

Народ казачий будет жить.

Заветы пращуров свершатся,

Лишь нужно семя посадить.

— Добре, казаче. Добре, — сказал Деркач. — Правильно все сказал. Жив будет народ наш, если семя в добрую почву посадить. Корни крепкие нам деды-прадеды дали. Нужно сохранить их. Не дать вырубить.

— Жизнь, что лыхтарь, — вторил Лях. — Красиво сказал, вахмистр. А лыхтарь, как свет Божий. Так понимаю.

— Вроде того, — ответил Микола, довольный, что стих его по душе пришелся. Суздалев одобрительно посмотрел на односума. Взгляды их встретились. Граф почтительно, в знак благодарности, кивнул. Микола слегка пожал плечами, улыбнулся.

— А мне за свободу понравилось, — встрял в разговор Таранец.

— А где там про свободу? — удивился Билый.

— Да вот же, — продолжал молодой казак. — Дана с рожденья дорога. А дорога эта свобода и есть. Так кумекаю.

— А что, выходит так, — согласился Лях.

— Свобода, — задумчиво протянул Деркач. — Что она есть, эта свобода? У каждого, выходит она своя? Вон Таранэць ее в дороге увидел. Для меня свобода — горы эти. У Ляха своя свобода, видать.

— Що е свобода? Добро в ний якее?

Кажуть, неначе воно золотее?

Ни ж бо, не злотне: зривняше все злото.

Проти свободи воно — лиш болото.

О, якбы в дурни мени не пошитись,

Щоб без свободи не миг я лишитись.

Слава навики будэ з тобою,

Вольности отче, Богдане-герою!

— Во как! — воскликнул Деркач и, обращаясь к Миколе, спросил. — То ж твое?

— Нет, — ответил Билый. — Не мое. Григорий Сковорода написал.

— Так що вин то ж з козакив був? — спросил Таранец.

— А то! — ответил Билый. — Вин був добрый козак! А еще странствовал и философствовал. Был наследником античных идей платонизма и стоицизма.

— Чего? — не понял Таранец.

— В основе стоицизма лежит учение о контроле над своими эмоциями, — серьезно заметил Билый.

— А этот самый, — Таранец запнулся, пытаясь выговорить незнакомое ему до селе слово. — Палкан…

— Платонизм, — поправил Суздалев со своего места.И вздохнув, примирительно добавил, свыкаясь с мыслью о своем новом существовании. — Учение о бессмертии души.

— Ааа, — задумчиво протянул Таранец.

— Путешествовал с одним лишь куском хлеба и Библией. Обучал людей, часто бывал на Слобожанщине и в Земле Войска Донского. Можно сказать, что Григорий Сковорода был первым выдающимся казачьим философом. В его идеях выделялось учение о сердце, учение о трех мирах и представление о двух сущностях мира — видимой и невидимой. Помимо философии, Григорий Сковорода был еще и прекрасным поэтом. Его стихотворение «De Libertate» («Про свободу») несет в себе важное моральное и политическое рассуждение о вольности, свободе, как одной из важнейших ценностей у казаков, а также прославляет нашего героя — Богдана Хмельницкого.

— А шо вин Сковорода тот, с какой станыци будэ? — не унимался Таранец.

Микола усмехнулся:

— Ни с какой. Нет его уже давно. Он в восемнадцатом веке жил.

— Глядишь ты, — покрутил густой ус Деркач. — Восемнадцатый век, а казачий философ. Учись, Таранэць, инше вмрэш як дурнэ людына.

— А шо я? — обиделся молодой. — Вона бабахаю, вроде добре.

— Це точно, — подтвердил Лях. — Бабахаэ Таранэць я тот аггел в пэкле пэрдыть.

Дружный хохот раздался со всех сторон. Казаки, внимательно слушавшие Билого, от души рассмеялись. А Деркач двинул папаху с головы Таранца ему на глаза.

— Смотрю на вас, слушаю речь вашу, — заговорил вдруг, молчавший до сих пор, Суздалев. — Что обликом, что речью своей вы будто с Малоросии.

Смех сразу стих. Деркач, да и другие казаки холодно взглянули на графа.

— Я что-то не то сказал? — опешил Суздалев. — Я мало знаком с историей вашего народа. Но часто приходилось видеть крестьян-малоросов. Но это лишь мои предположения.

— Гх-гм, — громко откашлялся Деркач. — Ты, господин фельдфебель, не правильно предполагаешь. В культуре кубанских казаков действительно немало малороссийских черт. Слыхал поди за борщ, бандуру балачку — говор наш, язык.

— Приходилось слышать, — ответил Суздалев, усмехаясь. — Не даром же односум у меня — казак.

— Фамилии у нас тоже характерные, — не обращая внимания на ответ графа, продолжил урядник. — Да и сами кубанские казаки пошли, как известно, с переселения при Катьке—царице от запорожских казаков. В ту пору еще и слыхом не слыхивали о кубанском казачьем войске. Чорноморсьско вийско було. Хотя и жили наши пращуры на Сечи, но малороссами себя ни в коем случае не считали. И мы, понятно, тоже ни мало- ни великороссами себя не считаем. Потому как мы — казаки. И деды наши и прадеды и так дальше, по роду, были казаками, и с мирными пахарями да гречкосеями, запорожские казаки ничего общего иметь не хотели. То же скажу и за шаповалов-великороссов. Давно ли у вас крепостное право отменили?

Суздалев промолчал, пряча взгляд.

— От тож, — сказал Деркач. — А у нас, казаков и в помине такого срама не водилось, чтобы один человек другого в рабстве держал. Ладно, ваше сиятельство, не журысь. По-свойски говорю.

Деркач сделал короткую паузу и продолжил:

— Кубанское казачье войско было образовано при Государе Александре II, в одна тыщ восемьсот шестидесятом годике. И составило Кавказское линейное казачье войско. Которое разделилось на правое и левое крыло. Соответственно левое крыло — Кубанское войско, правое — Терское. С того момента Чорноморское казачье войско стало носить название — Кубанское казачье войско. В общем, предки наши, как прирожденные воины, к тихим малороссам, себя относить не только не любили, но и вообще не имели никакого к оным отношения, даже по предкам. Ибо в их нема тюрской крови, а у нас е.

Суздалев поднял голову, посмотрел вдаль. Там, у перелеска, сбивая копытами мелкие камни, пробежало небольшое стадо горных коз. «Эх, сейчас бы на охоту, где ни будь в сибирских лесах. А не сидеть здесь, в этом, оторванном от цивилизации гарнизоне и не слушать нравоучения этих казаков. Эх, если бы не та роковая ошибка. Все бы было по -другому. А сейчас ни чина, ни должности, ни любви, ни-че-го».

Авторский перевод:

*

— Так ты выходит, вахмистр? — спросил Миколу Деркач, когда с обеденной трапезой было покончено. — А сказал, что урядник

— Да я сам только узнал, что вахмистр. — ответил Билый. — Сказали, что урядником отправят служить. А видишь, как получилось.

— Ну, и правильно, — забивая люльку тютюном, вздохнул Деркач. — Подъесаула, если разжалуют, то до вахмистра. Зачем тебе этот урядник

— Да мне все равно, — откровенно ответил Микола. — Хоть рядовым казаком. Сам знаешь, казаку без службы тяжко.

— Теперь командуй нами в отсутствие Стэпанюка, — произнес доверительно Деркач и обращаясь к сидящим по обе стороны казакам, спросил. — Так, казаки?

**

— Служба у нас одна и задание тоже. С Божью помощью, осилим.

***

— Ты теперь у нас заместо Атамана — проговорил громко Деркач. — Слушать тебя будем, как и положено.

****

— Спаси Христос, — повторил Билый и добавил. — Прохор, брат. Просьба к тебе. По возможности, говори по –русски, чтоб односум мой тебя понимал.

Глава 10. Подпоручик.

Прохор сощурил глаза, пытаясь укрыться от яркой вспышки. Даже сквозь плотно сжатые веки ослепительное пятнышко нещадно резало так, что, не выдержав, старик поднял руку прикрывая лицо растопыренными пальцами ладони. Движение далось нелегко, с надрывом из-последних сил. Прохор тихонько застонал, боясь разбудить барина — день только начинался, а сил уже не было. Было отчего закручиниться, как не хорохорился, а года куда-то улетели, канув в не бытье.

Тело протестующе заныло, все-таки спать на крышке сундука, еще то удовольствие. Теперь каждая косточка ныла.

Покачиваясь, все также не убирая руку от лица, прикрываясь от зеркальной вспышки, старик сел. И не торопясь стал разжимать веки.

Ослепительный лучик скользнул по лицу, а в открытом проеме крохотного окошка, мелькнула рука с осколком зеркальца и тут же раздался дробный перестук ног убегающих детей.

Смеясь, они звонко выкрикивали:

— Рус! Рус! — и продолжали лопатать по своему.

Прохор запустил руки в бакенбарды, в сколачивая седые волосы, и прикрикнул глухо:

— А ну кышь, басурмане немытые! Разбудите еще моего батюшку, тогда я вам и впрямь спуска не дам! Всыплю по первое число! — Прохор покачал головой, замахиваясь несуществующим, но обязательно ивовым и очень крепким, прутиком. Покосился на кровать. И тут уж проснулся окончательно, вскакивая с сундука — кровать была не разобрана, простынки не смяты, а дополнительный тюфяк, который мог понадобится, в виду того, что у графа нежные бока, таки остался лежать на полу, невостребованным.

— Батюшки мои! — воскликнул старик, всплескивая руками. — Никак снова загулял?! И что ж тебе дома то не спится?! Да, ты посмотри перина-то какая! Да какие простыни белоснежные — еле выпросил! — заканючил слуга, слегка покачиваясь, и болезненно кривя лицо, продолжая плаксивым голосом. — И, где тебя черти носят, батюшка мой ненаглядный?! Куда нелегкая занесла? Опять очередная баба-молодка тебе буйную головушку вскружила?! Да, чтоб им пусто было! — причитал дальше старик, раскачиваясь еще больше. –Да пропади они все пропадом, ваше сиятельство! Да не одна не стоит и внимания то вашего, батюшка мой. Вскружили голову! Зельем опоили! Уволокли на сеновал! А дружок то твой, снова и не досмотрел. А еще казак!!! А ты, сердечный мой, да отзывчивый, не смог и отказать этим вдовушкам ненасытным. Еще поди и рублем одарил! Эх, узнала бы матушка…

Старческие слезы быстро иссякли. Прохор шмыгнул носом и отвернулся — все равно пустая кровать не отвечала. И принялся быстро хлопотать по комнате. Руки схватились за баул. Надо кофе сварить, да лепешки или оладьи какие добыть, да варенья непременно малинового, которое, так граф любил и ел, когда вздумается, а не когда горло болит.

Надо было торопиться. Иван Матвеевич мог явиться с минуты на минуту и перед тем, как улечься спать, затребовать крепкого напитка.

Прохор замер посередине с медной туркой в одной руке и с холщовым мешочком в другой. Его поразила мысль.

«Или лохань с теплой водой! Для умывания и бритья!»

— Амир! — закричал старик фальцетом, голос его со сна осип. — Амирушка! Где же ты, друг мой сердечный?!

— Тут, — спокойно отозвался горец. И обернувшись на голос, Прохор увидел, хозяина дома, в окне.

— Ты то мне и нужен! — расплылся слуга в радостной улыбке и, показывая на турку и мешочек, — барину надоть кофе сварить и лохань воды нагреть. Где тут кухня у вас?

— Кухня? — задумчиво переспросил Амир, поглаживая длинную бороду. Русский слуга казался ему слишком суетным и немного забавным. — Выходи во двор. Покажу.

— Это я мигом! — воскликнул Прохор, и выбежал из дома, готовый следовать за гостеприимным хозяином в кухню.

Прошли они под навес. Прохор косился на потолок из плетенных веток, сквозь, который ярко светило солнце и было видно голубое небо. Потом на ослика своего, мирно жующего сено. И шагая уперся в жесткую спину горца.

— Ой. Прощения просим.

Амир покосился на него и сказал безразличным голосом:

— Кухня, — махая рукой в сторону крохотной круглой печки. Прохор открыл было рот, а потом закрыл, глядя на мальчишку, который по-хозяйски прошелся с ведром мимо них, прямо к ослу и принялся, как ни в чем не бывало, драить его бок. Животинка знакомо заорала в полный голос, выражая восторг.

— Ветер? — недоверчиво спросил Прохор, скорее сам у себя. Для него пока еще все ослики были на одну морду. — Мой Ветер?! А ну как поганец, отойди от моего осла! Украсть надумал?!

— Зачем украсть? — удивился Амир. — Это внук мой, Абдул. За ослом твоим присмотрит, да заодно и за тобой.

— А за мной то зачем? — подивился Прохор. Он уже подошел к печке и посматривал по сторонам, в поисках воды для турки. — Я чай не маленький и не животина какая, чтоб за мной присматривать!

— Горы, — туманно сказал Амир, вскидывая руки и омывая лицо.

— Ну, если только надышусь свежим воздухом, да решу поспать под деревом. А погода уже холодная и мальчик не даст мне простудиться, то тогда пускай присматривает, раз дел больше нет никаких.

— Дел много, — сказал Аммир, хмурясь. — Мальчик наказан.

Прохор покривился, не понимая сути, наказан мальчик, а гулять отпускают, ведь он-то дома сидеть не собирается, а сопровжатый будет и за ним везде таскаться. Чистую воду он нашел. Турку на углях приспособил. Стал ждать, когда кофе сварится. Сладко зевнул — скоро батюшка придет, а у него уже и все готово, благодать какая. Граф доволен будет и, может, слово ласковое скажет, а ему, старику, больше ничего и не надо.

Тут Прохор поймал взгляд Амира. Горец смотрел на турку.

— Чего? — спросил русский старик. Другой поморщился. Печально посмотрев на него.

— Кто же так кофе варит?

— Учить меня вздумал?! — усмехнулся Прохор. — Да я почитай годков двадцать как кофе варю. Собаку съел!

— Собаку есть не надо, -зацокал языком Амир. — Барашка надо. — И добавил задумчиво. — Может, и научу.

— Чему? — удивился слуга.

— И кофе готовить и барашка. — Амир улыбнулся.

— Это если в другой раз! — воскликнул Прохор. — Поесть я завсегда люблю! Но сейчас надо успеть, кофе к приходу барина сварить.

— К приходу барина?

— Да. Чего это, ты, мил человек за мной все повторяешь? Ему кофе и варю. Я- то сам чай с бубликами люблю — казак приучил, графа дружок.

— Так твой хозяин не придет.

— Как не придет? — пробормотал Прохор и рука его дрогнула: не случилось ли с батюшкой какой беды, пока он спал. Как не уследил? — Не томи, Амир! Говори, что знаешь! Может, помощь моему батюшке немедленно нужна! А я тут с тобой лясы точу!

— Может и нужна, — задумчиво сказал Амир. — Да только, что ему станет? Остались они с казаком в крепости. И ночью не выходили.

— Да откуда ты знаешь?! — вспылил Прохор.

— Горы! — старик возвел руки к небу.

— Горы, горы! Заладил! — разозлился Прохор. — Знаем мы эти ваши горы и казармы! Небось у молодки там и задержался. Подержи! — Старик сунул горцу в руки турку, а сам побежал в дом. Выбежал через пару минут полностью одетый, в руках флягу держал. Осторожно перелил в нее содержимое турки. Плотно крышку закрутил. Укутал флягу теплой материей.

— От молодухи кофеем выманю, — сказал Прохор, и хитро подмигнул горцу. Тот важно кивнул, слабо понимая, что добровольный русский раб говорит. — Крепость- то в какой стороне? Я с просонья не пойму. Подскажи мне направление, мил человек.

— Там! — Амир махнул рукой.

— Благодарствую. — Старик низко поклонился и бодро зашагал в указанном направлении.

— Эй! А почему, уважаемый, не поедет на своем осле? — окликнул его Амир.

— Не надо мне осла! — испуганно произнес Прохор, подпрыгивая на месте. — Ветер всегда едет не в том направлении, куда мне надо. И к вечеру не управлюсь.

— Садись, уважаемый, на осла. Мой внук тебя проводит и поведет Ветра твоего в нужном направлении. Заодно будет отгонять от тебя злых горных духов.

— Так это я до завтра не управлюсь?! — предположил Прохор. — Со злыми духами сам справлюсь. У меня и крест есть и иконка и землица святая.

— Много говоришь. Сразу видно не наш. Старики у нас много не говорят. Много говорить - плохо. Духи слушают и наказать могут. Так что садись, уважаемый.

Прохор вздохнул, подчиняясь. Да и если Ветер в другую сторону поедет, и мальчонка не справится, батюшка, Иван Матвеевич, может, и холодное кофе попить.

Однако, Абдул справился. Взяв Ветра за поводья, он внимательно выслушал своего деда, и чуть ли не бегом принялся исполнять поручение. Ослик резво трусил за вихрастым мальчуганом.

А Прохор ругался:

— Растрясёте, ироды! Места живого не оставите! — и только крепко хватался за ослиную гриву. Кофе даже не успело остыть, как они оказались у шлагбаума, перекрывающего дорогу в гарнизон. Охая Прохор сполз с ишака. И мальчик тут же потянул животину под дерево, в тенек, пощипать травки. Ишак, освободившись от ноши, радостно забрыкал задними ногами, вскидывая свой округлый круп кверху. Мальчишка громко прикрикнул на животное и, схватил его за ноздри цепкими пальцами. Ишак напрягся и сразу встал как вкопанный. Мальчик повел его под дерево и тот послушно зашагал следом. Прохор, да и солдат, стоящий в карауле, с удивлением посмотрели на то, как ловко управился этот маленький горец с ишаком. Тот же, видя внимание к нему, сделал важный вид и присев у дерева, откинулся слегка на, испещренный корой, будто кольчугой, ствол.

— Эй, служивый! — крикнул старик, обращаясь к часовому у будки. — Свой я! За барином своим приехал, Иван Матвеевичем. Спит небось?! Я сейчас мигом его найду и растрясу! Домой надо ехать!

Прохор согнулся, готовый шмыгнуть под шлагбаумом. Из будки вышел юный подпоручик.

— Отставить! А ты куда смотришь, разгильдяй?!

— Виноват, ваше бродь. Чумной старик какой-то. Полез неожиданно! Сейчас исправлюсь! — часовой потянул с плеча винтовку.

— Отставить! — прикрикнул на него подпоручик. И повернувшись к старику, рявкнул:

— Тебе чего надо, отец?! Вали отсюда! От греха подальше!

— Не уж то бы пристрелил? — старик закачал головой, решив пристыдить часового. — Как же тебе не стыдно! Я же свой! К барину своему! Кофе ему привез. А ты за винтовку хватаешься? А вот пожалуюсь я ему и что тогда тебе будет?! Подумал ты об этом? Вот и подумай! Прежде чем варежку раскрывать свою на достойных и уважаемых людей. А ты юноша, клювом не щелкай, и сбегай быстренько, да позови ко мне барина моего, графа Суздалева. Того, что тут вашим захолустьем управляет. И поживее. И сделаешь быстро, промолчу я, что обидеть меня хотели, чай не басурмане мы не мытые какие-то. — И Прохор покосился в сторону осла и мальчика.

Молодой подпоручик ничего не ответил. Зыркнул глазами. И ничего не сказав, резко повернувшись, зашагал, в глубину крепости.

Прохор удовлетворенно кивнул:

— Давно бы так.

**

Молод был еще Дорофей Степанюк, но с амбициями. Два года военного училища и семь, с небольшим, месяцев службы в пехотном батальоне, откуда он напрямую был направлен на Кавказ, подпоручик считал особой для себя заслугой. Родом он был из небольшого села Городниця, что под Луцком. Отец и мать его, в девичестве носившая фамилию созвучную — Касянчук — как впрочем, и их родители, да и более древние пращуры, происходили из зажиточных крестьян-однодворцев. У Степанюков был свой хутор. Хотя и крестьяне-малороссы, но жили богато. Хозяйство имели большое. И каждое поколение хозяйство — это преумножить старалось. На работу к ним периодически нанимались то жители соседних сел, такие же малороссы, то бежавшие от засилья шляхты, обедневшие поляки, а то и переселенцы из неплодородных российских губерний, что искали в Малороссии лучшей жизни. Дорофей Степанюк с детства впитал в себя стремление добиваться поставленной цели. Батько приучал с малых лет трудиться во благо своего рода. И в труде этом формировалась личность и характер малого Дорофея. Позже, когда Дорофей встал на распутье шляха жизни — остаться в родовом хуторе и, как и предки его, трудиться, преумножая благосостояние семьи или оторваться от родных мест, чтобы осуществить свою давнюю мечту — поступить в военное училище — характер помог сделать правильный выбор. Амбициозность и твердость сыграли свою роль. Дорофей Степанюк не только смог поступить в военное училище, но и закончить его с весьма недурными отметками. Был выпущен из общевойскового военного училища по первому разряду подпоручиком. Дорофей гордился этим, к тому же некоторые его сокурсники, имевшие более выгодное положение в обществе, за неуспеваемость или дурное поведение выпускались унтер-офицерами, с правом производства в офицеры лишь через два года службы в войсках. Служить подпоручику Степанюку выпало на своей малой Родине, под Киевом. Все ничего, но только оказия вышла, уснул на первом своем дежурстве новоиспеченный подпоручик. О чем не преминули доложить непосредственно вышестоящему начальству. То, в свою очередь, отрапортовало еще выше и волна, покатившаяся по штабным коридорам, вернулась назад с новой силой. Кончилась военная карьера подпоручика Степанюка, так толком и не начавшись. Вызвали куда надо, устроили экзекуцию, в виде недельной отсидки в карцере. А после, уже по приказу, чтобы другим неповадно было, вынесли строгое решение. Но пожалели, видимо, молодого офицера и, не лишив его чина, отправили нести службу на Кавказ. В самый отдаленный гарнизон. Дорофей сокрушался искренне, но не долго. Молодость не может предаваться грусти, не способна она к этому, по крайней мере долгое время. К спиртному, чтобы как-то разбавить свою тоску, как иные офицеры, подпоручик был крайне равнодушен. Женщины? Женщины интересовали его лишь с серьезными намерениями. А что можно обещать женщине, если сам не знаешь, куда тебя забросит судьба в следующий раз. Вот и старался Дорофей, что называется, найти себя в военной службе. Такое рвение и амбициозность приглянулись полковнику Янковскому. А способность нового подчиненного думать неоднозначно, не шаблонно, определили его дальнейшее место в гарнизоне — командиром над пластунами. Полковник Янковский, будучи по природе аккуратистом и добрым хозяйственником, любящим, чтобы все стояло и лежало на своих местах, сокрушался, что отряд казаков-пластунов, состоящих на довольствии в его гарнизоне, долгое время был без офицера. Командовал ими урядник Деркач, Сам из кубанских казаков. А с учетом того, что казаки — народец весьма свободолюбивый и непредсказуемый, а служба в таком гарнизоне, откровенно сказать не чета службе, где ни будь в столичном полке — скука зеленая. Вот и решил полковник, дабы не заскучали казаки и не натворили чего по воле своей, поставить над ними офицера не из казаков. Тут в аккурат подпоручик Степанюк и подвернулся. А чтобы не буянили пластуны из-за того, что вместо своего урядника ими командовать теперь будет, как они выражались, малоросс-гречкосей, дозволил полковник всему отряду разместиться небольшим лагерем за стенами гарнизонной крепости. Казаки смирились с мыслью, что над ними поставлен иногородний, что значит другого, не казачьего рода. А смирились не спроста. Ведь чем дальше от глаз большого начальства, тем свободнее жизнь. Ни тебе утренних построений, ни строевой, ни каких иных, сопутствующих службе, ежедневных занятий. Придет подпоручик по утру, поверку проведет, на листочке бумаги заметки сделает и снова исчезнет до обеда. А затем еще раз перед отбоем явится, проверит все ли в порядке и к себе в офицерскую казарму уходит. В основе своей для казаков ничего не изменилось — Деркач так и командовал своими односумами, заставляя их время от времени заниматься тем, чему учились пластуны с малых лет — охотничьему ремеслу. Малой казачонок начинал сопровождать отца лет с десяти, постигая постепенно тонкости пластунского дела. Таких вот помощников пластунов называли мехоношей. До той поры, пока не сформируется из него истинный охотник. Пока не сможет он сам, в одиночку или же с такими же бывшими мехоношами, с лихостью преодолевать все трудности, сопровождавшие пластунов в их, полной опасности, жизни. Пластуны всегда считались аристократией Черноморского казачьего войска. Войсковое начальство сознательно отбирало в пластунские отряды людей предприимчивых, мужественных, неусыпных, желавших не ударить в грязь лицом в рыцарских доблестях. Тем самым как бы культивируя этот элитный тип воина. Но и у самих пластунов сложилась своеобразная система отбора в свои ряды.

Полковник Янковский знал об этом. Будучи человеком предприимчивым, он провел пару вечеров у костра вместе с подчиненным ему отрядом пластунов. По-отцовски, не как командир, выспрашивал у казаков об их житье-бытье. Деркачу с его односумами, льстило внимание полковника. Охотно делились они с ним рассказами о том, как происходило становление казачонка в пластуна. Какой путь проходил молодой казак, чтобы в итоге стать настоящим воином. Янковского интересовало все, что было связано с пластунским ремеслом. А слушать он умел. Деркач же наоборот, был любителем побалакать. Вот и рассказывал урядник о том, как постепенное вхождение в воинский мир у казачат, начиналось уже в младенчестве. «Татары шли, ковылю жгли», — пела мать, укачивая малыша, укореняя тем самым в его сознании главное предназначение казака — защиту родной земли, своего куреня. Едва казачонок начинал базикать и понимать разговор, ему всегда рассказывали о злодействах азиятов, об их набегах и грабежах. С малых лет все казачата знали о тех ловушках, которые устраивали черкесы на пластунов. В детский период закладывалось представление об особой значимости казаков — охотников и, соответственно, об избранности этой прослойки казачьего общества. Огромную роль здесь играли рассказы старых пластунов, собиравших вокруг себя малых хлопчиков.

Полковник Янковский вслушивался в каждую фразу, сказанную казаками, в то, с каким душевным теплом рассказывали они эти истории. Позже, в своих воспоминаниях он опишет, с каким восхищением, с какой-то неподражаемой детской бравадой говорили казаки про горы и море, про леса в горах и охоту в них на кабанов и коз, про набеги черкесов на черноморские станицы и про проделки пластунов в черкесских аулах. Такие рассказы способствовали оформлению героического ореола вокруг службы пластунов. Да и сам полковник, вслушиваясь в эти истории, будто растворялся в них, ощущая себя причастным ко всему, что касалось воспитания пластуна, как воина. Будто и он, как станичные казачата, формируя в себе качества будущего пластуна, мысленно представлял, как играл в детские подвижные игры круглый год на свежем воздухе. Состязался в беге босиком на дальность, по разложенным на земле растениям с шипами. Все, что воспитывало морально-волевые качества, связанные со способностью переносить болевые ощущения. А правила некоторых игр, что были направлены на развитие силы, быстроты, ловкости и выносливости, полковник записал подробно, спрашивая у Деркача все до мелочей. «Перетяжка», «Верёвочка», «Вилюшки», «Черкесы», «Комар» — все эти игры, знакомые казачатам с малых лет, были отображены в книге воспоминаний полковника Янковского.

И, конечно, такие вечера не прошли даром. Казаков полковник любил — «За то, что настоящие», отвечал он на замечания своего адъютанта. Да и казаки уважали своего вышестоящего командира. То рыбу на вентирь поймают, передадут полковнику. То с баранты у горца барана уведут, тоже мясом поделятся. А на посылках, как самый молодой, конечно же Таранец был. А он и не сопротивлялся. Знал, что полковник не обидит. Иной раз и пятак сунет — будет на что у местных араку купить.

Чуйка родная, природная казаков не подводила и здесь. Способствовала в людях хорошо разбираться. Знали, что хоть и благоволит к ним полковник, но границу дозволенного переходить не стоит. Панибратство не допустимо. Да и Янковский не допускал фамильярности в общении, не смотря ни на что, держал на положенном расстоянии. Посему и назначил подпоручика Степанюка над пластунами командиром. Мало ли что. А так и пригляд за ними какой-никакой. Осознавал, что в пластунском ремесле Степанюк абсолютно ничего не понимает, но характером амбициозен. Следовательно, подход к казакам найти сможет. И нашел таки подпоручик тот самый подход. Оставаясь официально командиром отряда, он формально передал бразды правления старшему из них — уряднику Деркачу. Это было на руку и казакам и самому Степанюку. Как говорится и овцы целы и волки сыты. Так продолжалось до той поры, пока не пришел приказ со штаба полка о розыске и уничтожении банды некоего Бетара Дуева. Здесь амбиции подпоручика взяли верх над его характером. Да еще и двух новых человек в отряд прислали. Хоть оба и бывшие, но офицеры. Значит опыта военного с лихвой. В русско-турецкой войне участие принимали. И, судя по информации полковника Янковского, геройски воевали. Все это могло не лучшим образом повлиять на авторитет подпоручика. Но опять же, амбиции сыграли существенную роль в принятии решения. Степанюк решил компенсировать отсутствие опыта ведения боевых операций, свежими знаниями, полученными, не так давно, в общевойсковом училище и тем, что все-таки он есть непосредственный командир отряда, не взирая на заслуги того же вахмистра Билого или же фельдфебеля Суздалева, который еще и титулованная особа.

Подпоручик вышел из здания штаба и хотел было уже направиться в сторону южной арки, к казакам, как увидел своего сослуживца, тоже молодого подпоручика, Синицына. Этот малый, бывший поручик, любитель карточных игр, выиграл как то приличную сумму у одного капитана, своего непосредственного командира. Тот, естественно, посчитал это чуть ли не личной обидой. А так как дуэли были запрещены, то обиженный капитан всеми правдами и неправдами добился того, чтобы поручик стал подпоручиком. Мало того, чтобы было неповадно в следующий раз, Выбил таки для Синицына путёвку в этот, забытый Богом, гарнизон.

- Здорова, Синицын! - приветствовал Степанюк сослуживца - Ты куда это так летишь, будто пароход, на всех парах.

Лицо Синицына излучало улыбку, такую, как будто подпоручик вышел только что из цирка, где давали представление клоуны.

- Светишься как солнечный луч - добавил в шутку Степанюк.

- Здорова, Дорофей - ответил сослуживец - Да история одна все с головы не выходит.

- Поделись, вместе посмеемся.

- И сказать не знаю как - начал Синицын - В карауле я сегодня, у центрального входа. Так вот появляется у шлагбаума совершенно странный старик, с мальчиком из местных и, что примечательно, с ишаком.

- С ишаком!? - удивленно спросил Степанюк.

- Так вот и я о том. Ишака мальчишка в тень увел, а старик напрямую через шлагбаум и на территорию крепости норовит. Его солдат остановил. Спрашивает мол куда и по причине чего.

- Ну и что?

- Сейчас самое интересное будет - продолжил Синицын - Я, говорит старик, к графу иду. Он здесь у вас всем распоряжаться, вроде как за командира. А я ни сном ни духом. Какой граф? Полковник Янковский из польских дворян, насколько мне известно. Но среди шляхты графьев не было и в помине.

- И что теперь? - улыбнувшись спросил Степанюк. Он уже начал понимать о ком идёт речь. В голове стали появляться мысли, как лучше преподать полученную информацию, чтобы поддеть своего нового подчиненного.

- А что теперь? Идут вот в штаб узнать кто у нас здесь за графа - ответил Синицын.

- Можно сказать, пришел - усмехнулся Степанюк, потерев ладони - Знаю я что это за граф такой. Фельдфебель мой.

- И вправду граф?

- Ещё какой - ответил Дорофей.

- Ладно, Дорофей. Раз ты знаешь кто и зачем, то тебе и карты в руки. Донесешь до своего фельдфебеля, что ждут его у шлагбаума. А мне возвращаться нужно. Служба, сам понимаешь.

- Беги уже - ответил Степанюк.

Синицын развернулся и ускоряя шаг, пошел в сторону центрального входа в крепость.

- Сергей - крикнул ему в след Дорофей - Как у тебя с той горянкой?

- А - отмахнулся рукой Синицын - Братья обещали кинжалом угостить, если не отстану от неё.

- А ты?

- А что я? Ты меня знаешь. Я упертый.

- Знаю - тихо произнес Степанюк - То и плохо, что упертый.

Но вслух крикнул:

- Удачи в карауле.

Синицын помахал в ответ и скрылся за конюшней. Его роман с одной молодой горянкой был известен в округе. По лезвию ножа, точнее кинжала, ходил подпоручик Синицын. Нравилась ему девушка. Красавица каких поискать. Но веры иной, басурманской. И если гарнизонное начальство закрывало глаза на этот роман, то братья девушки рвали и метали, грозясь убить ненавистного гяура. Синицын нарушал негласные законы гор и выглядел в глазах родственников девушки, порочащим её имя. Несмотря на угрозы Синицын продолжал ухаживать за горянкой. Но упрямство до добра не доводит. Через год с небольшим подпоручика нашли с перерезанным горлом недалеко от гарнизонной крепости.

— Ну и что, что граф, — размышлял Степанюк, попрощавшись с Синицыным и, направившись дальше, к лагерю казаков — Я поставлен командиром отряда, значит обязан слушать. Еще и лекцию о картечнице ему припомню. Пусть знает, что я тоже не лыком шит. Ну а кто там его дожидается, разберемся.

Так думал подпоручик, возвращаясь от полковника Янковского.

— Наконец то настоящее дело! Поймать этих горцев. Может и очередным чином отметят мои заслуги. Главное командовать уметь. А этому меня учили. А казакам и этому сиятельству, деваться некуда. Меня обязаны слушать и подчиняться. Я ответственный. А маршрут спланировать и тактику ведения боя определить, то не так сложно будет. Вон господин полковник и карту дал. Все проще.

С такими мыслями подпоручик Степанюк шел к своим казакам, не подозревая о том, что совсем скоро все изменится и от его заветной мечты не останется и следа.

— Казаки, стройсь! — скомандовал Микола, завидев приближающегося к ним подпоручика Степанюка.

— Как оружие? В порядке? — поинтересовался подпоручик.

— Все в полном порядке, — ответил Билый.

— Что ж, казаки, тогда слушайте, о чем был разговор с полковником Янковским. Введу вас а курс дела.

Казаки расселись полукругом. Подпоручик достал листок бумаги, с начертанными на нем какими-то, одному ему понятными, знаками и принялся в деталях рассказывать о том, о чем с ним все это время говорил полковник Янковский.

Степанюк спокойно закончил рассказ. Свернул не торопливо листок. Вздохнул и наконец, решился:

— Фельдфебель Суздалев, — сказал он в сторону, не глядя на графа.Тот чуть замешкался с ответом, но все же отозвался:

— Здесь!

Подпоручик смотрел на вытянувшегося перед ним бывшего офицера. Было графу нелегко справляться с новой ролью, но он старался. Это смягчило сердце офицера окончательно:

— Там, на другом конце гарнизона, у шлагбаума, вас какой-то полоумный старик дожидается с ишаком. Говорит кофе вам привез, — повысил голос Степанюк, чтобы его услышали подчиненные. Услышали. Казаки весело засмеялись:

- Гляди те, хлопцы, его сиятельству ишак кофе привез.

Громогласный хохот откатился эхом от крепостной стены. Несколько испуганных перепелок взметнулись вверх из ближайшего кустарника и, пролетев с десяток метров, снова исчезли в густых зарослях.

— Прохор, — пробормотал взволновано Суздалев, не обращая внимания на смех казаков. Билый видя беспокойство друга, и чувствуя, что тот может наломать дров, медленно поднялся и кашлянул, привлекая к себе внимание:

— Дозвольте, ваше бродь, нам отлучиться минут на десять? Надо кое-какой вопрос уладить. — Билый широко улыбнулся офицеру. — Не стыковка у нас получилась.

Степанюк глянул на бравого казака. Решил, не усугублять положение такимм мелочами и наделанно хмуро, напуская важность, сказал:

— Разрешаю.

Задумался на мгновение, уступая место своим амбициям и, сделав короткую паузу, добавил:

- Только быстро. Нам ещё план маршрута разработать нужно и тактикой ведения боя в горах заняться.

Но Билый с Суздалевым не дослушав последней фразы, оставили позади подпоручика с казаками.

Лишь обрывки фраз и дружный хохот были слышны в, напоенном озоном, воздухе.

Глава 11. План.

*

Приближаясь к шлагбауму, обогнали юного подпоручика, небрежно, вскидывая руки в приветствии. Офицер, продолжая блаженно улыбаться, находясь в своих грезах, сделал полувзмах и не донес руку до фуражки. Был он явно не в себе и находился точно не в гарнизоне, хоть и переставлял ноги по пустынной улочке.

— Ещё и сапоги в пыли, — зло пробормотал Суздалев, недобро зыркнув на вчерашнего кадета.

— Оставь, Ваня, — отмахнулся Билый, — сам такой чумной ходишь порой.

— Я не такой, — сразу загорячился граф, — ты его глаза видел?! Да он вокруг себя никого не видит.

Микола хмыкнул, решив промолчать каким он часто видит друга, и похлопал примирительно односума по плечу. А тот, словно ускорение получил, шагу прибавил и понесся к шлагбауму, крича взволновано:

— Прохор!

Старик, перестав читать стойкому часовому нравоучения, всё равно тому было безразлично, знай себе скалился, да глаза выпучивал, сдерживая в себе смех, забегал вдоль полосатого шлагбаума, не решаясь нырнуть под планку — один раз повезло, не стрельнули, второй раз могло м не свезти.

— Батюшка! Родненький мой! Нашелся!

— Да куда же я денусь, Прохор, из казармы? — пробормотал растерянно Иван Матвеевич, подходя к планки с другой стороны.

— А вот и дружок ваш славный, лихой казак Николай Иванович! Доброго утречка вам, Николай Иванович! — старик и тут низко поклонился.

— И вам не хворать, дед Прохор, — отозвался Микола.

— Да какой же я вам дед? — изумился верный слуга. — Во мне силы, как у молодого. Вот жениться собрался.

— Как жениться? — растерянно протянул Иван Матвеевич, почесывая лоб. Признаться, не готов он был к такой неожиданной новости. — Когда?

— А вот с похода дальнего вернемся и женюсь я на девке Глафире. Ладная и пироги печь умеет и присмотрит за мной, как умирать стану. А умру то я скоро! — старик сердито глянул на односумов, словно собирался из глаз молнию пустить, и поразить друзей непутевых. Так, чтоб ненаповал, а лишь пришибло немного.

Почуяв, неладное в перемене настроения слуги граф изумленно вскинул бровь, пробормотав:

— Прохор!

— Да, батюшка, мой родненький, — сказал старик, тревожно вздыхая и делаясь унылым. — Не выдержит моё сердце ваших загулов, ваших пьянок бесконечных, стрельбы безостановочной, охоты зимней и разорвется оно на мелкие кусочки. И буду стоять я тут истуканом веками и тянуть к вам руки в глухой мольбе.

— Кстати, что принес? — живо поинтересовался граф, теряя интерес к театральным потугам слуги, но с живым интересом, глядя на флягу. — Уж не кофе ли мое любимое?

— Кофе и принес, — вздохнув, признался Прохор, отдавая флягу господину. Затем протянул и стаканчики серебряные с графским гербом.

— С коньяком? — спросил Иван Матвеевич и ноздри его алчно раздулись.

— Нам с коньяком нельзя, — пробормотал Билый, предостерегающе руку поднимая.

— Не извольте беспокоиться, Николай Иванович. Предчувствовал я, что коньяк вам с утра не полезет. Почитай, лекарство вам привез! Так что без коньяка, господа любезные. Пейте, не боясь. Но, если хотите похмелиться, то извольте, в сумках и коньяк и балык — на тот случай заготовлено, если домой не поедите, а здесь в кабинете останетесь дальше куралесить. Только я с вами! — Прохор сердито свел брови. — Вы гуляйте и стреляйте себе на здоровье, а я уборкой надлежащей займусь.

Микола кашлянул и вопросительно посмотрел га графа. Сдавалось казаку, что старик не понимает банальных вещей и не осознает реальность.

— Да, я говорил, — сердито признался граф, глядя на друга и мало вслушиваясь в бормотания старика. — вот и форма у нас не офицерская, — горячился односум, — сам же и принес с ателье.

— Так он твой наказ выполнял. Все равно ему какая там форма, главное, что управился вовремя и исполнил все верно, — сказал казак, руки в стороны разводя.

— Что не так? — вдруг осекся на полуслове Прохор, пытаясь преданно заглянуть в глаза барина, а тот, как назло, взгляд отводил и сердился. Старик не понимал такую отстранённость. — Не уж то кофе не понравилось? Так ведь ваше любимое! Из помета диких мусангов!

— Из какого помета? — осторожно переспросил Билый, каменея лицом. Стаканчик завис в воздухе.

— Не обращай внимание! — небрежно сказал ему граф. — Слушай, Прохор. — Ваше сиятельство икнул и небрежно улыбнулся слуге, заранее подготавливая того к удару. — Видно, не понял ты чего-то. Или воспринял информацию, которую ранее слышал, как тебе угодно. Чтоб мозгу твоему легче было. Так получается, старик, что, как унтерский состав приписаны мы теперь к казарме. Переведены на общее положение. И нет у нас теперь ни дома, ни кабинета.

— Так…графу же нельзя на общее положение, — с запинкой пробормотал Прохор. — Графу и унтером нельзя быть.

— Нельзя, — уныло протянул Суздалев, соглашаясь.

— Нам звезды нужны! — воскликнул Прохор. — Большие! Так, что на погон не умещались!

— Да хоть какие, — вздохнув, сказал Иван Матвеевич.

— Да мы ненадолго в казарме! Не печалься дед Прохор! — радостно воскликнул Билый, протягивая нетронутый стаканчик с кофе, назад. — Сейчас в седла вскачем! И навстречу ветру и свободе помчимся! И так до конца компании!

— А, как же дом? — растерянно сказал старик, принимая стаканчик. — Ишак. Я.

— Поживи пока в доме с ишаком! — предложил обрадованно граф.

— Точно! — радостно воскликнул Микола. — Займись делом каким: корзины поплети или свистульки поделай. Только дома сиди! Не шастай по горам! Тут каждый второй разбойник, если не кунак тебе. Утащат, и граф тебя днем с огнем не сыщет.

— Пущай тащат, — обреченно выдохнул Прохор, — зачем мне такая жизнь — без барина моего. Вон как грустит, аж сердце у меня разрывается.

— Да нэ журысь дидо! — улыбнулся казак. — Я за ним присмотрю.

— Ну, если только ты, — выдохнул Прохор. — Со мной то понятно, прока было бы больше. Ты уж смотри за ним верно, Николай Иванович, — сказал старик сквозь слезы и снова низко поклонился.

Казак нахмурился, но стерпел очередной поклон, понимая, что по-другому Прохор не умеет, сказал только коротко:

— Не в первой.

На том и порешили. Возвращались в лагерь молча. Граф загрустил, но Билый больше не лез с успокоительными речами –пора было односуму привыкать к действительности.

Вернулись в казачий лагерь быстрее, чем шли из него.

— Задержались вы, господа, — недовольно буркнул подпоручик, завидя подчинённых. — Мы уже обратились к тактике, а вас все нет. Не интересно?

Суздалев умышленно промолчал, посмотрев на Степанюка несколько свысока. В глазах мелькнул нехороший огонек. Мысль прожгла мозг: «Кто ты есть?! Крестьянский сын. Малоросс. У моего деда таких как ты две деревни было. Оттого и крестили их всех Ивановыми, потому как деда Иваном звали. А ты чем лучше?! Если бы не та роковая ошибка, то и не знал бы тебя».

Но вслух ничего не сказал. Сделал небрежный жест, будто от назойливой мухи отмахнулся. Сел чуть поодаль на обрубок дерева, поднял прутик с травы и стал выводить знаки какие-то на земле.

Степанюк осекся. Понял, что слегка перегнул палку. Стерпел граф шутку с ишаком, на этом и остановиться нужно было. Дистанцию, хоть и не хочется, держать надо. Граф как никак, хоть и разжалованный в чине. Но молодость брала свое. Амбиции рождали браваду. Подстегивало и то, что казаки смехом поддержали.

— Отчего же, — отозвался Билый. — Интерес имеется, если действительно стоящее предложение поступит.

Микола постарался более деликатно поставить зарвавшегося подпоручика на место. Насмешки от казаков в адрес односума, еще можно пропустить мимо ушей. Ване учиться нужно жить, а главное воевать бок о бок с казаками. К тому же не просто с казаками, а с пластунами. «Но то казаки! Свой народ, хотя Ване и чуждый. А что ты — гречкосей — возомнил о себе?! Кто ты есть? Заснувший на посту офицер? Воин, знающий войну лишь по книжкам в общевойсковом училище? Нет уж, подпоручик, бравируй, но меру знай».

Билый подсел к казакам. Оглянулся на Суздалева. Тот продолжал увлеченно чертить прутиком, ушел в себя.

«Прохор», — прочитал про себя Микола. Граф оторвался от своего занятия, глянул на друга. Билый махнул головой, мол подсаживайся, послушаем, что подпоручик вещать будет. Суздалев поводил прутиком еще и, бросив его подальше, подсел к односуму. Микола слегка вытянул шею, пытаясь разглядеть второе слово:

«Галя», — прочитал он еле слышно. Ничего не сказал другу. Незаметно помотал головой из стороны в сторону.

— Мы все во внимании, господин подпоручик, — неожиданно спокойно произнес граф. Прозвучала эта фраза без издевки, можно сказать даже искренне.

— Что ж, если все в сборе, то можем начать, — Степанюк выдохнул и добавил. — Точнее продолжить.

— Если не затруднит, в двух словах, о чем шла речь в наше отсутствие? — также спокойно спросил граф.

Степанюк хотел было еще отпустить пару колкостей, но сдержался. С трудом. «А ну как этот казак Билый вступится за друга своего. Он матерый. Не чета графу. Не укусит, так сожрет и не подавится. Иной раз вон как взглядом жжет, не хуже того волка» — так думал про себя подпоручик, осознавая, что граница дозволенного проведена. Хоть и подчиненные, но уважение выказывать нужно.

— Я, — тут Степанюк без умысла сделал акцент на этом «я» и не без порции гордости в голосе, продолжил. — Набросал маршрут на карте, по которому вероятнее всего мы и выйдем на банду Дуева.

— С этого момента поподробнее, — отозвался Билый. Казаки оживились, подмигивая друг другу.

Подпоручик замешкался на секунду и извлек из кармана мундира, сложенный в несколько раз лист бумаги. Медленно развернул его, аккуратно расправляя:

— Эту карту мне вручил полковник Янковский, — с легкой восторженностью, свойственной молодым людям, возвестил подпоручик. — Сказал, что стоило большого труда найти. Ведь они такая редкость!

Билый не торопясь прошелся взглядом по карте. Типичная трехверстная военно-топографическая карта, с черной прорисовкой на желтом фоне.

— Разрешите? — спросил Микола.

— Извольте, — протягивая карту ответил Степанюк. — Видите, вот эту тонкую линию? Это маршрут, по которому нам предстоит пройти.

Билый более досконально просмотрел карту. На удивление, она была составлена довольно подробно, с указанием населенных пунктов, названий горных хребтов и речушек, по местности протекающих. В самом низу была небольшая таблица с указанием масштаба карты и указанием условных обозначений. В конце таблицы стояла подпись:

— Карта составлена ученым-географом, профессором естествознания Ледовским, — прочитал Билый вслух. — Слухай, Ваня, а ты помнишь Ледовского?

— Да как его забудешь?! — оживился граф. — Мы ж с ним даже встретиться договаривались. Не так ли?

— Именно. Но, боюсь, что ближайшее время, с учетом этой обстановки, наша встреча с ним будет невозможна.

— Вы знакомы с профессором Ледовским? — недоумевая спросил подпоручик.

— Вроде того, — опережая своего друга, который, судя по выражению его лица, был готов поведать длинную историю об арктических приключениях экспедиции Ледовского, сказал Билый. — Но сейчас речь не об этом.

— Да, конечно, — согласился Степанюк. — Так вот, маршрут был составлен мною, на основании данных полковника Янковского.

Билый, намеренно не вслушиваясь в слова подпоручика, ткнул пальцем в черную точку на карте:

— Это что?

— Судя по данным — старая крепость. Она разрушена, — ответил Степанюк.

— А это? — Микола провел пальцем до названия одного из населенных пунктов, о котором упоминал в разговоре полковник Янковский. — Если не ошибаюсь, родной аул Дуева?

— Совершенно верно, — ответил подпоручик.

— Тогда зачем нам нужно идти в обход и делать такой большой крюк? — спросил Микола.

Степанюк опешил. Он столько сил потратил на составление маршрута. Не успел, правда, согласовать его с полковником, а тут весь его труд одним росчерком пера уничтожают.

— Простите, вахмистр, не могу понять куда вы клоните, — неуверенно произнес подпоручик.

Микола усмехнулся, глянул на казаков и снова перевел взгляд на офицера:

— Сразу видно, подпоручик, что вы не знакомы с горной местностью. Следовательно, и местные традиции и привычки от вас далеки.

Степанюк напрягся внутренне, с трудом справляясь с волнением. Это было видно по его лицу. Щеки зарделись, будто у барышни от комплимента:

— Что вы себе позволяете, вахмистр?! — выпалил подпоручик — Извольте говорить господин подпоручик.

Суздалев скривил рот в кислой улыбке, в его надменном взгляде мелькнули чертики. Билый выждал паузу и ответил:

— Давайте на прямоту, господин подпоручик, — слово «господин» Микола произнес намеренно медленно. — План ваш изначально ведет к тупиковой ситуации.

— Это по какой причине, позвольте узнать, — подпоручик был крайне возмущен. До сей поры его еще никто из нижестоящих чинов не пытался оспорить.

— Во-первых, — деловито сказал Билый. — Повторюсь, незнание местных обычаев, вводит вас в заблуждение. И это же вас и оправдывает.

— Я ни в чем не виноват, чтобы искать оправданий, — повысил голос молодой офицер.

Микола будто и не замечал тона Степанюка, продолжил спокойным тоном:

— Во-вторых, маршрут, который вы лично спланировали, крайне утомителен, из-за расстояния. Мы измотаем отряд и станем легкой добычей для горцев.

— Я учитывал данные полковника Янковского, — понизив голос ответил подпоручик.

— И в третьих, — Микола снова обвел взглядом казаков. Деркач подмигнул ему, мол, добре говоришь. — Чтобы поймать дикого зверя, нужно заманить его в вентирь.

— Куда? — удивленно спросил Степанюк. Его пыл поостыл и он уже начал проявлять интерес к тому, что говорит вахмистр.

— В западню, по- вашему, — сказал Микола.

— И где мы найдем такую западню?

— Послушайте, подпоручик, — начал Билый. — Прежде всего вам нужно избавиться от своих амбиций. Здесь горы. И законы гор намного сложнее, чем может показаться. К тому же мы — казаки — рождаемся здесь и знаем с малых лет чем дышит горец. И последнее, чтобы мы расставили все точки над «и», дело у нас одно и выполнение задания лежит на нас всех. Успех выполнения зависит от слаженных действий всего отряда. Но, извините, ваши недостаточные знания о здешней местности, никак не способствуют успеху исполнения приказа.

Степанюк внимательно слушал этого, умудренного опытом, казака. Слушал и вникал в слова, мысленно наступая на свои амбиции. Осознавал подпоручик, что авторитет Билого непререкаем. Опыт, которым он владеет, бесценный. И если что, так казаки пойдут за ним и в огонь, и в воду. Что касаемо его, подпоручика Степанюка, то вряд ли стоит ждать от казаков каких-то поблажек на отсутствие достаточных знаний о горной местности и местных обычаях. Да и что греха таить, здесь действительно нужно родиться, а не изучать горцев по заметкам путешественников и статьям ученых, здесь побывавших.

— Что вы предлагаете? — спокойно спросил Степанюк, ведя разговор уже на равных.

Микола ждал этого момента. Уж больно заносчивым оказался этот молодой подпоручик. А в пластунском деле амбиции — плохой помощник.

— Рад, что мы с вами понимаем друг друга, — заметил он и подвигая карту к себе, продолжил, водя пальцем по черно-желтому фону:

— Выходим отсюда. Здесь более пологий склон. Далее держим направление — вот сюда.

— Так это родной аул Дуева! Можем нарваться на него там, — возразил Степанюк.

— А нам это и нужно, — согласился Микола. — Объясню по какой причине. В обычаях горцев — уважать старших. Следовательно, как бы далеко не отходил Дуев от аула, он будет туда регулярно возвращаться.

— Для чего? Чтобы быть пойманным?! — засыпал вопросам Билого подпоручик.

— Чтобы пополнить запасы продовольствия, — Микола загибал пальцы на правой руке. — Оружия. Опять же проведать своих близких. Что касаемо «быть пойманным», то ни одна собака в ауле не выдаст, где находится Бетар в тот или иной момент.

— Хорошо, — согласился подпоручик. — А если они нас перестреляют как куропаток, как только мы сунемся в этот аул?

— Ход мыслей правильный, — Микола улыбнулся. — По этой причине мы не будем входить в сам аул. Если бандиты будут там, то нам нужно их всего лишь выманить оттуда.

— И сразу дать бой за пределами аула? — не унимался Степанюк.

— Не совсем, — парировал Билый. — Горцы — народ лихой и смелостью не обделен. За свой аул будут биться насмерть. Нужно выманить их подальше тихой сапой в вентирь и уже там уничтожить, если Господь даст.

— И где мы возьмем этот самый вентирь? — поинтересовался Степанюк. Услышав это, казаки усмехнулись. Подпоручик покосился на своих подчиненных.

— Так он уже готов. Природа постаралась, — Микола провел пальцем по карте и остановил его на условном обозначении старой крепости. — Вот он.

— Крепость? Так она, мягко говоря, разрушена, — удивился подпоручик.

— Крепости, построенные в здешней местности, имеют некоторые особенности, — деловито сказал Микола. — Сама крепость возводилась на небольшой возвышенности и место выбиралось таким образом, чтобы вокруг нее образовывался природный котлован. Попадая в него, враг становился легкой добычей. С крепостной стены противника можно было обстрелять из луков или ружей.

— И вы считаете, что это сработает? — спросил Степанюк.

— Несомненно, — уверенно произнес Билый. — У нас есть козырь — картечница. Посему на ее расчет, под командованием Ивана Матвеевича, ложится особая ответственность. Вам, хлопцы, — Билый указал пальцем на всех пятерых казаков, приставленных к картечнице. — Необходимо будет закрепиться за крепостной стеной, если она еще, конечно, там осталась и вести прицельную стрельбу по противнику.

— А какова наша задача? — спросил подпоручик.

— Остальные делятся на две группы. Одна выманивает горцев с аула и следует до крепости. Вторая группа, по мере возможности, отсекает из засады по дороге, несколько бандитов. Желательно без шума. Тех, кто из банды Дуева доберется до крепости, накроет картечница графа Суздалева.

Последние слова Микола произнес с ударением, намеренно.

— Добре придумал, — сказал за всех казаков урядник Деркач. — План дуже по-нашему.

— А если возникнут нюансы? — вновь спросил подпоручик.

— Война план покажет, — спокойно ответил Билый.

В воздухе повисла тишина. Было слышно, как невдалеке, среди густого кустарника, журчит ручей. Степанюк задумался, перебирая в голове свои варианты исхода всего задания. Но не находил логики для себя во всем, что сказал Билый.

«Действительно нужно здесь родиться, видимо» — мелькнула мысль — «Посмотрим. Как говорит этот казак: „Война план покажет“».

— Что ж, — произнес подпоручик вслух. — Пусть покажет.

— Что, позвольте? — спросил граф, молчавший до сих пор. Он счел свое участие в этой операции ограниченным, ввиду того, что отвечает лишь за картечницу. Посему отвлекся на свои мысли и последние фразы пролетали мимо его сознания, в котором вновь и вновь проявлялся облик казачки Гали.

— Война план покажет, Ваня, — повторил Микола.

— Николай Иванович, — произнес Степанюк каким-то чужим для себя голосом. И куда девались его амбиции? — Если вас не затруднит…

Тут подпоручик осекся, задумался на секунду, будто решался сказать что-то важное для себя. Колебался недолго. Видно было, что волнуется:

— Николай Иванович, берите командование отрядом на себя, — наконец выпалил одним предложением Степанюк и, видимо спохватившись, добавил. — Неформально.

Микола пристально смотрел на подпоручика, будто прощупывал взглядом, искренне ли говорит. Успокоился. Конечно же без доли фальши. За выполнение этого задания с очередным чином поздравят подпоручика. Вот и соблазнительно. Лихость имеется, да и не без смелости, молодой офицер. Опыта нет. Но опыт — дело наживное.

— Добре, подпоручик. Будет вам неформальное командование отрядом — согласился Билый. — Но и к вам у меня будет встречная просьба.

— Какая же?

— Никакой отсебятины, — совершенно серьезным тоном ответил Билый. — Закон в отряде один для всех. Все, что я скажу в походе, принимать как приказ.

Степанюк раздумывал не долго и практически сразу ответил:

— Как вам будет угодно.

— На том и порешим.

Степанюк поднялся.

— Уже уходите? — спросил граф.

— Поздно, — ответил коротко подпоручик, указывая рукой вверх. Действительно, сумерки спустились незаметно за обсуждением, покрывая серой краской окрестность. — Будьте здоровы.

— И вам не хворать, — послышалось в ответ.

Степанюк полуобернулся. На губах отразилась усталая улыбка. Приложил руку к фуражке и зашагал к зданию офицерской казармы. Казаки же еще долго сидели у костра, обсуждая услышанное, пока не прозвучала команда вахмистра Билого к отбою:

— Все, братцы, на сегодня отбой. С завтрашнего дня начинаем подготовку к походу. Ангела на сон.

Казаки разбрелись по своим палаткам. Лишь граф остался у костра наедине со своими мыслями.

***

А вечером в комнату вошел Амир. Остановился посередине. Стал смотреть на грустного Прохора. Бороду поглаживая. Не нравилось ему состояние русского. Приехал он от заставы сам не свой, тоской разбитый. Внук Абдул сказал, что плакал старик всю дорогу, не улыбался и не пел. Еще хватало, чтоб гость в доме умер.

— Прохор, — тихо позвал Амир старика. Тот ответил не сразу. Сидел в темноте на сундуке, побитой собакой. Весь сгорбился. Постарел лет на сто.

— Прохор, — уже громче сказал Амир.

— Ась? — старик глянул в темноту блестящими от слез глазами, вздрогнул, пугаясь. — Кто здесь? Ты Амирушка? Не слышал, как и вошел.

— Пошли чай пить. Травы у меня волшебные, сразу сил тебе прибавят. Мед диких пчел есть и айва вяленая.

— Я то мед, конечно, очень люблю. Но не до сладостей мне сейчас. Уж больно горько на душе.

— Пойдем, дорогой. Расскажешь мне про свои беды. Помогу, чем смогу.

— Да помощь не мне нужна! Я –то старый, доживу, как-нибудь. Знать бы, как батюшке моему помочь?

— Батюшке? –переспросил Амир, на миг представляя старца еще дряхлее Прохора, потом спохватился, вспоминая. Понял о ком слуга беспокоится.

Чай душистый получился. Аромат на всю комнату распространился. Свет горел от лампадки. Прохор заметно приободрился, а когда ему в руки сунули отрезанный ломоть сот, откуда капал густыми каплями коричневый мед, улыбаться начал.

Амир не торопил гостя. Придет время сам всё расскажет. Улыбался в бороду, видя, как русскому нравится угощение. Да и сам ел в охотку, словно не молодость вернулась, а детство. И сидели сейчас за столом мальчишки, объедаясь сладкими угощениями.

— Не усмотрел я за бариным своим, вляпался он по самую шею, — доверительно начал Прохор. — А все почему? Вот скажи мне, мил человек: почему?!

— Не знаю, — честно признался Амир.

— Потому что везде один шастает! Без присмотра! Без моего участия! И вот результат! Полюбуйтесь. И это еще матушка не знает. Та бы ему посох об спину переломала.

— На всё воля Аллаха! — сказал Амир, поднимая руки и омывая лицо.

— Эх, — воскликнул старик. -Да будь моя воля — ни на шаг бы от себя, барина не отпустил! Как начнешь мыть его, так место живого нет то пострелянный, то порубленный. Эх, мать честная! — Прохор покраснел лицом. Былая бравада возвращалась к нему. — Хорошо, как сидим. Душевно. Я бы сказал по- свойски. Может, Амир, раздавим бутылочку коньячка графа моего?! Хфранцузского! Да ты не пугайся, граф и не заметит! — Запричитал старик, видя, что Амир отрицательно головой машет — уж больно выпить хотелось и укрепить дружбу. -Думаешь, он помнит, что у него в сумках? На то я есть!

— Нет. Спасибо, тебе, дорогой Прохор за предложение, но мне вера не разрешает.

— Как так? — опешил Прохор. — Вера? Ты же говорил, что один живешь, бобылем!

— Аллах! — Амир снова воздел руки и усмехнулся, глядя в растерянное лицо Прохора.

— Я- то думал, баба у тебя злая. А оно вона что. Дела, — протянул удрученно русский старик из кружки громко чай травяной втягивая в себя.

— Хороши травы… Жаль не хфранцузские.

— Волшебные, — сказал Амир, улыбаясь. Прохор сделал очередной глоток и внезапно лоб его избороздили глубокие морщины. Видать крепко задумался.

— Волшебные, говоришь… — протянул он. — А нет ли у вас тут в горах аленького цветочка? Того, что цветет раз за свой век и желание исполняет.

Амир задумался.

— Есть цветок красивый. Цветет редко. Попадается на глаза еще реже. Один раз я всего видел, когда молодой был, как внук мой.

— И что? — выдохнул Прохор. — Сорвал?

— Нет, — сказал Амир. — Высоко на склоне рос. Над пропастью. Не стал жизнью напрасно рисковать.

— А я бы рискнул! — горячо воскликнул Прохор.

— И, чтобы загадал, когда сорвал? — усмехнулся горец. — Найти сокровища разбойников? У нас тут много разных ходило. Много добычи попрятали, не могли всё разом унести.

— Нет, — замотал головой Прохор. — Зачем мне сокровища? Я и так богат. У меня все есть.

— Тогда что?

— Загадал бы, чтоб барину моему родненькому, эполеты вернулись. Ведь он так страдает — сил у меня на это смотреть нет.

Амир ничего не ответил, откинулся к стенке. Упираясь, и внимательно посмотрел на русского слугу.

Глава 12. Утро.

Ночи в горах темные, тихие. Хорошо спится. Да еще и воздух. Хоть черпай и пей, без остатка. Билый как прилег на топчан, внюхался в свежий запах сена — скошенных горных трав, так и провалился в сон моментально. Глубокий. Темнота окутала его сознание. Будто в плен взяла. Человек спит таким сном, когда усталость его одолевает или же наоборот, когда на душе хорошо. Крепко спит Микола и в ус не дует. Спокойно ему на душе. Нет тревог. Слегка похрапывает, на спине. И вот темнота во сне светлеть начала.

— Виуить-виуить, — из темноты этой доносится. Знакомо. Повел Микола во сне рукой, будто отмахнулся от чего-то. На бок повернулся. Отгораживаясь от мыслей тревожных. Но на душе уже не спокойно — к чему вестник приходит? Летел бы себе дальше. Что за весть несет? А может и не вестник все же!?

— Виуить-виуить, — снова послышалось из темноты. Да уже и не темнота вовсе. Зелень проступает яркая, но тут же темнеет, в камень превращается. Вроде горы. Крепостница разрушенная, разбитая, дымится слегка - след от пожарища. Прошел сильный огонь, видать. Ветер пепел гоняет, глаза щурить заставляет. А крови то много. На валунах, на кладке каменной. Густые капли подсохли в подтеке. Кругом казаки лежат побитые. Кого где смерть застала. Прошлась косой, урожай собрала костлявая.

Замирает сердце, хоть и доводилось видеть многое. Только не такое виденье! Крепко отпечаталось в голове, не отпускает, даже во сне.

Крикнуть хочет Билый - казаки же свои, станичные. Но не идёт голос. Застыл в горле. Пробудиться хочет Микола, вынырнуть из сна. Но не может. Да и сон ли это? Вон, как с явью тесно переплетен.

— Виуить-виуить, — доносится сверху. Микола проходит до полуразрушенной казарменной хаты. Ноги ватные. Шаги трудно даются. Будто кто то его сверху за веревочки дергает, а он к этим веревкам крепко привязан. Еще несколько шагов. Непосильно. Словно в глубокой воде с течением сильным шагаешь, где все передвижению мешает.

— Что, Микола, к нам пожаловал? Али потерял что? — раздается внезапно за спиной казака. Голос до боли знакомый. Обернулся Микола, Дмитро Рева стоит, как живой. Улыбается в усы. Улыбается, но дух из него исходит, такой, перед которым ответ держать надо. «А я не готов… Не готов еще!» — проносится в голове.

— Дмитро, ты? — спрашивает Билый и медленно крестится.

— А кому быть, как не мне? — отвечает Рева. В глазах тоска бездонная. — Вон я лежу, бачишь?

— Да то вроде, другой казак! — живо возражает Микола и смотрит неуверенно на порубленные и побитые пулями тела. Страха нет. Пустота одна на душе. — Да и как ты можешь быть и там, и здесь?

— Там где я, все по иному, не по-вашему! — Глух голос Ревы. Смотрит он вдаль на пики гор. Задумчив.

— Не по-нашему? — удивляется Билый. — Так ты ж наш, станичный!

- Станичный, есть такое. Но ты забыл, видать, дорогу то в станицу. А там могила моя, помнишь?

Билый застыл на месте. Задумался.

Дмитро смеется, кривит лицо в привычной ухмылке, но вместо смеха слышится:

— Виуить-виуить.

Глядь, а то уж и не Дмитро вовсе. Орел горный, взлетает вверх к вершине снежных гор, но голосом человеческим кричит:

— У Бога все возможно, братэ. Жду тебя. Вместе полетим. Сам все увидишь. Сам все узнаешь!

— Рано мне! — отвечает Микола вдогонку орлу. А в ответ, как эхо. — Виуить-виуить. Война план покажет.

Осенил себя Микола крестным знамением. Исчезла крепостница. Орел исчез, горы.

— А, варнак, все шаландаишься, — откуда-то сбоку, словно штахетник на ветру скрипит, голос раздается. Глядит Билый, понять не может, не узнает. Уж слишком лик расплывчатый. — Ну шо буркалы вылупыл, не узнал?

— Кто ты, старик? — удивляется казак. Рука снова тянется осенить чело крестом, но замирает.

— «Кто ты», — передразнил Миколу старец. — Себе задай этот вопрос. Кто ты есть, Миколка Билый.

Микола пристально глядит, но не узнает образ говорящего.

— А батько с матусей твои все вестей от тебя ждут, — скрипит старец. — Я то уж и не дождусь. Ни от тебя ни от Василя. Хоть бы письмецо какое.

— Деда Трохим, ты ли?

— Кхе-кхе-кхе, — закашлялся старик. — Забыли все деда Трохима. Никому не нужен старый и больной. Как и не было меня. Будто и не жил никогда.

— Да, что ты такое говоришь, деда!

Билый силится, руку тянет, чтобы деда к себе прижать, обнять. Вот-вот получится. Тут кто-то в бок сунул. Чувствительно. Исчез дед Трохим. Сон, как ветром сдуло. Открыл глаза Микола. Суздалев на четвереньках около него.

— Ты чего, Ваня? — спросонок спрашивает Билый.

— Извини, Микола, случайно задел, — отвечает граф. — К месту своему пробраться хотел, не заметил тебя в темноте.

— Так ты не ложился еще, что ли?

— Нет. Думы разные одолевали. У костра сидел. Умаялся. Думал прилечь.

— Так подъем уж скоро, — глянув на часы, сказал Микола. — Как ты на занятия то выйдешь, не спавши?!

— Ничего. И не такое бывало. Прикорну чуток.

— Прикорну чуток, — отозвался Микола, передразнивая односума. — Учти, друже, поблажек не будет. Горцы — народ серьезный. Значит и подготовка к заданию будет максимально серьезной.

— Больно ты грозен, я смотрю, — попытался отшутиться граф.

— Не до шуток, Ваня, имей ввиду.

— Да тихо вы, — раздался недовольный голос Деркача. — Развели базар. Казаки сон досыпают.

— Тссс, — Билый приложил палец к губам. — Ложись давай. Пару часов у тебя имеется.

Сам поднялся и не торопясь выполз из палатки. Суздалев протиснулся на свое место, лег. Но сон не шел. Мысли о Гале не давали покоя. В голове зрел план как увидеть понравившуюся казачку. На данный момент все казалось сложным. Как выйти незамеченным за шлагбаум? Хотя для чего идти через центральный выход? Можно, дождавшись ночи, уйти через эту арку. Главное коня подготовить и снарядить. А если казаки заметят? И как в ночи дорогу в станицу искать. Местность незнакомая.

Мысли мешали сну. Сон никак не шел. Граф ворочался с бока на бок, создавая лишний шорох. Так и не заснул. Лишь лежал, закрыв глаза и обдумывал план самовольной отлучки из лагеря.

Билый, выйдя из палатки, потянулся, прогоняя остатки сна. Присел у тлеющих углей костра. Суздалев, видимо, до последнего момента поддерживал огонек. Тихо вокруг. Билый внимательно вслушался в эту тишину. Ночная птица прокричала тревожно вдалеке. Послышался отдаленный рев зверя.

«Барс снежный», — мелькнуло в голове казака.

Где-то, совсем близко тявкнула лисица.

«Мышкует», — подумал Микола. — «И видимо удачно».

Слабый писк раздался с того места, откуда донеслось тявканье лисицы. Ветерок, слетевший с ближайших скал, прокатился по верхушкам горных сосен и затерялся среди густого кустарника, раскачивая его кудрявые ветви. Лица коснулась предутренняя прохлада. Легкий, воздушный туман, завис мохнатой шапкой над тем местом, откуда доносилось мерное журчание. Билый поднялся на ноги и неслышно ступая, по-кошачьи, пробежался к кустарнику. Справив легкую нужду, снова прислушался. Журчание слышалось более отчетливо. Он пошел на звук. Сделав шагов двадцать, резко остановился. Перед ним, из кустов, выскочила горная козочка и за ней, негромко блея, проскакал козленок.

— Тьфу ты, нечисть, — выругался казак и тут же пожалел о том, что вовремя не поймал козленка. Был бы односумам и завтрак и обед и ужин. Билый раздвинул ветки кустарника. Довольно широкий ручей протекал перед ним, разделяя заросли горных растений. По обеим сторонам ручья обильно рос рододендрон. Билый узнал его по характерным листьям. Вынув кинжал, он срубил несколько веток, расчищая доступ к ручью. Не без удовольствия умылся, дышащей снегами, водой. Захотелось окунуться. Скинув бешмет, шаровары и ичиги, казак шагнул вперед. Вода едва доходила до колена. Нога задела за крупный голыш.

— Ах ты, — произнес Микола, потирая ушибленное место. Выбирая дно без камней, нащупал руками песок. Перекрестился, вдохнул поглубже и сел в воду. Ноги слегка сводило судорогой. Не долго думая, Билый распластался в воде, окунаясь с головой. Дыхание сперло от ледяных объятий горного ручья. Казак досчитал до двадцати и поднялся на ноги. Тело горело, словно тысячи иголок вонзилось.

— Хорошо, — выдыхая произнес он, осторожно выбираясь через голыши на берег. Ветерок обдувал мокрое тело, добавляя бодрости. Билый посмотрел вверх, произнося молитву.

Небо серело. Из-за дальних хребтов показались первые, несмелые, оранжевые лучики дневного светила. На ощупь они пробирались в лагерь, собираясь будить всех.

— Виуить-виуить, — явственно долетело сверху. Расправив крылья, похожий тем самым на крест, горный орел рассекал утренний воздух, паря над просыпающимися вершинами.

— Так это ты ко мне во сне прилетал? — спросил Микола. — Или все же Дмитро?

Спросил сам себя, сам себе и ответил:

— Рано мне еще туда. Даст Господь еще пожить.

— Виуить-виуить, — словно слыша слова казака, прокричал орел, паря все меньшими кругами. Вдруг, сложив крылья, он камнем полетел вниз, к земле. Почти одновременно раздался характерный визг.

— Зайца добыл, — определил Билый. — Только они так кричат.

Оранжевая краска постепенно залила горные вершины. Небосвод светлел также быстро, как к вечеру он темнел. Природа торопилась проснуться, чтобы успеть сделать самые важные дела в таком коротком, характерном для горной местности, дне.

Микола оделся и бодро зашагал к лагерю. Вот и палатки. Судя по всему казаки еще спали.

— Все, братцы, отдых закончился, — произнес Билый и подойдя вплотную к палаткам, крикнул. — Подъем, казаки!

Из палаток послышались недовольные возгласы. Билый не обращая на них внимания, повторил:

— Подъем, хлопцы! Живее телеса свои подымайте! Все важное проспите!

— Похвально, вахмистр! — раздался голос Степанюка. — Вижу, вы справляетесь с обязанностями.

— Так не впервой, господин подпоручик — отозвался Билый, слегка повернув голову — А вы к нам с проверкой или так, на чаек?

Билый добавил нотки сарказма в свой голос. Вчера условились, что командование отрядом переходит ко мне, а тут снова появился.

— Прошу вас не забывать, вахмистр, что официально командиром отряда являюсь я, — парировал подпоручик. — И утренняя поверка является моей прямой обязанностью.

— Ясно, — коротко ответил Микола и не задавая лишних вопросов, скомандовал. — На утреннюю поверку становись.

Последним из палатки вышел Суздалев. На хмуром лице отразилась печать недовольства. Ночь без сна, мысли, не приводящие к решению вопроса, который он считал важным для себя, тут еще этот подпоручик — все это усугубляло и без того мрачное настроение графа.

Казаки нехотя встали в строй. Суздалев понуро поплелся следом.

— Деркач! — выкрикнул Степанюк, начиная свою привычную утреннюю поверку личного состава.

— Здесь! — ответил урядник

— Лях! — продолжил подпоручик.

— Здеся! — отозвался казак.

— Таранец, Побегайло… — Степанюк, как обычно, поочередно выкрикивал фамилии казаков, делая пометки у себя на листе. Каждый казак отвечал: «Здесь» тем самым подчеркивая свое присутствие.

— Фельдфебель Суздалев! — как-то особенно громко произнес подпоручик, назвав фамилию графа последней.

— Здесь, — вяло ответил граф.

— Просыпайтесь, фельдфебель, просыпайтесь, — не преминул подтрунить над ним Степанюк. — Солнце уже высоко.

— Не извольте беспокоиться, господин подпоручик, — нарочито мягко встрял в разговор Билый. — К занятиям фельдфебель приступит в бодром состоянии. Все ночь мы обдумывали план действий расчета картечницы.

— И как, успешно? — спросил Степанюк.

— Более чем, — коротко заметил Микола. — Комар носа не подточит.

— Надеюсь, — произнес офицер, складывая свой листок пополам и пряча его в карман мундира. На секунду замешкался. Листок не хотел помещаться в карман. Степанюк с силой запихал его и недовольно заметил — Извольте приступить к занятиям.

— Слушаюсь, — с нотками вальяжности в голосе, ответил Билый.

— А я, с вашего позволения, посижу здесь. Посмотрю, — утвердительно добавил подпоручик.

— Как вам будет угодно, — Микола пожал плечами, мол сиди, смотри, если нет других дел. Затем встал перед строем и скомандовал. — Братцы, в две шеренги станооо-вись!

Казаки разобрались по шеренгам.

— За мной, бегом! Вперед! — Микола мелкими шажками побежал вперед и казаки последовали за ним. Он намеренно уводил отряд подальше от глаз подпоручика. В одной из своих прогулок в окрест, он заведомо приметил тропку через небольшую, пологую равнину и сейчас следовал именно к ней. Казаки понимая намерения вахмистра, поспешали за ним. Последним телепался Суздалев. Ему эти забеги были как зайцу пятая нога. Подталкивало лишь осознание того, что не бежать, значить попасть в немилость. Нет не подпоручика. Для графа он был и остается если не пустым местом, то где-то близко к этому. Суздалев остерегался отдаления от казаков, с которыми, по наставлению Миколы, нужно было наоборот, сживаться. Иначе дело швах.

— А ну подтянись, — крикнул Билый, выводя отряд за густые заросли горного рододендрона. Он оглянулся назад. Их палаточный лагерь скрылся из виду за кустарником. Билый давая казакам небольшую передышку, скомандовал. — Перейти на быстрый шаг.

Казаки выдохнули, сбавили шаг.

— Шо то скучно, братцы! — улыбнувшись, с хитрецой в голосе заметил Билый и выждав секунду, добавил. — А ну-ка, хлопцы, запевай.

— О це добре! — подхватил Деркач — Лях, починай.

— Нашу? — радостно спросил казак.

— А то! — отозвался Деркач.

— Як бы в лисе грыбы нэ родилы — залихватски начал Лях — Як бы дивки гулять нэ ходилы.

И все казаки весело подхватили:

— А я чернява, гарна, кучерява, грибыв нэ собирала, с козаком гуляла.

— Як бы в дворе нэ цвела калына — снова продолжил свое соло Лях — Як бы в батько нэ росла дывчина.

И снова дружное эхо созвучия голосов пронеслось по подножию гор:

— А я чернява, гарна, кучерява, росла выростала, парубкам моргала.

Казаки повторяли свою строчку дважды, меняя интонацию голоса. Лях начинал каждый куплет, а казаки подхватывали:

— Як бы дивки вэчорами шилы. На вулыцю гулять нэ ходылы.

— А я чернява, гарна, кучерява шила, вышивала, хлопцев чарувала.

Густой баритон Ляха звучал над округой:

— Того часу не маю покою. Бо за мною хлопцы чередою.

И тут же, почти двадцать глоток подхватывали разноголосьем:

— А я чернява, гарна, кучерява работяща, брава, хлопцам отвечала.

— Ой вы хлопци, нэ робыть мороки. Е у мэнэ Сашко синеокий.

— А я чернява, гарна, кучерява его цилувала, рушником вязала.

И заканчивая песню, Лях усилил голос, эхо откатилось от скал и пролетело над зарослями рододендрона, испугав стаю диких гусей. Те взмыли вверх, неся свои, отяжелевшие от нажора тушки, прочь.

— Як бы в лисе грыбы нэ родылы. Як бы дивки гулять нэ ходилы.

А казаки, наоборот, пели все тише, пока песня не смолкла совсем:

— А я чернява, гарна, кучерява грибыв нэ собирала, с козаком гуляла.

— Эх, молодцы! — радостно воскликнул Билый, сжав пальцы в кулак и подняв руку. Когда пели строчку « Е у мэнэ Сашко синеокий», вспомнился Миколе односум его по турецкой кампании — казак Сашко. Тоже синеокий красавец. Добрый был казак. Лютой смерти басурмане его предали. Царствие Небесное, душе казачьей.

Суздалев слушал песню и ему вспомнилась Галя. Яркий образ встал перед глазами. Задурманил голову. Ударил хмелем. Хотя она и не уходила все это время из его мыслей. Дела службы лишь отодвигали их на задний план. Но наступал вечер и думы о казачке накатывали вновь, с новой силой. Точнее не только о самой казачке. Граф до сих пор не мог представить, что простолюдинка, хотя и красавица-казачка, могла завладеть его сердцем. Вот и сейчас, совершенно неожиданно, мысли о ней нахлынули волной, захватили целиком сознание. Суздалев не заметил, как отстал от основной группы. Последний ряд казаков маячил спинами в, примерно, полуверсте. Граф прибавил шаг, нагоняя казаков. Ведь нужно сживаться с этим полудиким народом, к которому принадлежала и Галя. Может поэтому она и понравилась ему, графу Ивану Матвеевичу Суздалеву. Своей независимостью, внутренней свободой и чем-то еще. Тем, чего нет, в большинстве столичных барышень.

— Эх, Галина, увидимся вскоре, — негромко сказал граф. — Точно тебе говорю! Не будь я графом Суздалевым!

**

Амир перебирал сушенный урюк, складывал ягодки в белоснежный мешок, губы старика кривила легкая усмешка — он был доволен собой, днем, солнцем, предвкушал какой будет вкусный пить компот зимой — тугие ягоды сладко пахли, вобрав в себя частицы лета. Когда на узкой каменной дорожке показалась бегущая радостная ватага мальчиков. Озорные лица светились от счастья. То и дело мальчишки оглядывались назад, скалились и улюлюкая кричали:

— Рус! Рус!

Амир нахмурился, вытягивая шею. Точно, на дороге показался знакомый меланхоличный ослик, везущий печального слугу русского графа.

— Я вам покажу, как над столичными издеваться! Ишь чего удумали! В меня, в графского слугу пометом кидаться?! Поймаю, так рожи ваши неумытые, непременно отмою! — вещал Прохор. Впрочем, без эмоций и выражений. Сейчас его глушила настоящая тоска и печаль. В выцветших глазах стояли слезы. Большой нос по-предательски шмыгал. Въехав во двор, Прохор тяжело слез с равнодушного ослика, который важно проследовал к кормушке и, отрешенно вздыхая, сел на пенек напротив хозяина дома.

— Не нашел? — скорее сказал, чем спросил Амир, подтверждая свою догадку. Каждое утро упрямый русский старик собирался и ехал в горы на поиски чудо-цветка. Уходил недалеко, так что Абдуле быстро наскучило сопровождать чокнутого деда, но эту функцию проводника охотно выполняли местные мальчишки, найдя развлечение и забаву, в доставании русского слуги.

— Нет, — ответил привычно Прохор, шмыгая носом, и разводя руками.

— Понимаешь, — начал Амир, он всё еще пытался достучаться до чужого разума. — Это же больше легенда. Может и нет никакого цветка?

— Но ты же его видел?! — всполошился старик, вскрикивая, — видел?!

— Видел, — вздохнув, признался Амир. — Случайно. И, может, мне показалось тогда? — Урюк в жестких пальцах от давления, стал мягким. Не хотелось, чтобы русский был так одержим своими идеями. Опасно это было шастать по горам. И ладно бы обвалы, оползни и пропасти — недобрые люди могли поглумиться над безобидным стариком.

— Нет. Не показалось! Не случайно! — загорячился Прохор. — В сказки верить надо. В них вся правда. Ну, вот про тех же леших и кикимор на болотах. Меня один раз такая в топь завела, еле выбрался. Девкой голозадой прикинулась, а я молод был, дурной, да что там вспоминать. — Графский слуга в сердцах махнул рукой. Вытащил из верхнего кармана большой платок цветастый. Шумно высморкался. — А ты мне тут про случайность говоришь! Эх, ты. Вот, что, друг мой сердечный! — доверительно начал Прохор, переходя на торжественный шепот. Амир нахмурился, так как на ухо был уже туговат. — Задумал я уйти на поиски аленького цветочка.

— Так, так, — сказал Амир, качая головой. Потом остановился и внимательно посмотрел на собеседника. Тот с жаром продолжал:

— Уйду к скалам твоим далеким, где ты видел цветочек не наглядный и волшебный. А ты стало быть сейчас мне растолкуешь, как добраться туда. Хорошо?

— Нет, — спокойно отозвался Амир, вновь возвращаясь к урюку. Но уже не в столь радостном настроении, как раньше.

— Понимаю, — протянул Прохор. — Значит, не хочешь помочь мне в славном деле?! Не хочешь, чтобы барин мой вновь стал радостным и веселым?! — С угрозой в голосе начал старик.

Амир криво усмехнулся.

— Что мне твой барин? За тебя волнуюсь.

— А за меня волноваться не надо! Я и медведя острогой бил, и в двух компаниях военных выжил. Так что меня так просто не испугаешь!

— Горы, — вздохнув, сказал Амир.

— И что?! — буркнул Прохор, нахмурившись. Седые брови его нависли, сойдя на переносице.

— Зима скоро.

— Да какая зима, — отмахнулся русский старик. — Теплынь на улице. Слушай, Амирушка, ну, войди в положение?! Ну, по зарез мне надо найти цветочек! Ну не для себя искать же стану! Барину своему очень помочь хочу.

— Так сгинешь же.

— А вот и не сгину! — сразу загорячился Прохор. — Нельзя мне! Потому что на меня вся надежда… Как же ты не понимаешь? — жалобно протянул он напоследок.

Амир долгим взглядом посмотрел на Прохора. Не было лукавого, не смеялся джин, стоя за плечом русского. Говорил старик искренне.

— Когда хочешь выйти? — осторожно спросил горец, надеясь, что у него еще будет время отговорить упрямца.

— Сейчас!

Амир окаменел. Выдохнул.

— Ладно. Один не пойдешь — пропадешь. Тут сколько не рисуй, все равно никогда не дойдешь — горы!

— Со мной пойдешь?! — восхищенно прошептал Прохор. –Неужто за барина моего душа заболела?

— Нет. Не пойду, — сказал Амир. И видя разочарование Прохора, поспешно добавил. — Внука с тобой отправлю. Присмотрит за тобой: огонь разведет, на ночь укроет, глаза неверных отведет.

— Да пускай смотрят! — небрежно отозвался Прохор. — Ко мне тут намедни два голодранца пристали.

Амир похолодел:

— И что? — сказал он осипшим голосом.

— Серебро просили. Дал им пятак и петушка на палочке.

— И всё? — упавшим голосом сказал Амир, — отпустили?

— Сам уехал! Кричали, чтобы я этой дорогой больше не ходил, а то секир-башка сделают. А я и не собираюсь там больше ходить! Потому что я там уже был! Мне б припасов еще каких, Амирушка. Трав вкусных, чтоб чай пахучий был. Пшена мешок. Остальное есть у меня всё. — Прохор поднялся. В глазах его стояла тоска, мольба и одержимость идеей спасти своего барина.

— Не переживай, — сказал Амир тоже поднимаясь, бережно положив мешок сухих фруктов на плоский камень. — Помогу, чем смогу. Соберем тебя в дорогу. — В глаза блаженного он старался не смотреть. «На всё воля Аллаха»!

— Вот и ладно! — бодро отозвался Прохор и поспешил скрыться в доме. Когда он вышел, в руках его уже были седельные мешки, наполненные нехитрыми пожитками и припасами. Лицо стрика светилось радостной улыбкой — скоро он найдет волшебный цветок, который исполнит его желание и вернет все регалия доброму Иван Матвеевичу.В старом графском имении закатят бал непременно, где не забудут и про его заслугу. А, что старику еще надо, а кроме ласкового слова? «Сколько мне лет осталось жить?»

— Эхх! — протянул Прохор, махая своей печали рукой: скоро трудные дни пройдут и наступит благодать.

Куда больше мешок привязывал Абдул к седлу Ветра. Мальчик сердито сопел и зло поглядывал на стариков. Глаза его метали молнии. Не по нраву пришлось поручение деда, но молча и это стерпел — раз старший сказал, значит так надо.

— На-ка возьми, сердечный, — прикрикнул на него Прохор, бросая на плечи подростка седельные сумки, и по привычке сдвигая отпрыску гор папаху с затылка на глаза. Абдул гневно вскрикнул и потянулся к короткому кинжалу на поясе, дед остановил его грозным окриком, а русский старик, ничего не заметив, продолжил:

— Вот тебе Амирушка головка сахара и рублик от души за помощь в благом деле! Все ли ты правильно внуку рассказал? Не подведет ли малец? Знает дорогу?

— Не подведет, — коротко ответил Амир, принимая дары. –Знает.

— Тогда с Богом.

— В добрый путь, — сказал горец, кивая. Прохор кряхтя залез на осла, которого мальчик взял под уздцы. Амир придержал внука за плечо и сказал тихо на родном языке, так чтобы русский слуга не понял:

— Далеко не ходи. Кругами поводи. С первым снегом домой.

— Дедушка, дорогой, прости меня, если сильно прогневал, накажи по –другому, не отправляй с русом, все же смеяться будут.

— Цыц!

— Дедушка!

— Что вы там лопочите, голубчики мои? — примирительно сказал Прохор, а сам всем корпусом поддаваясь вперед, устремляя туманный взгляд на пики гор, мысленно находясь уже там, и не замечая горцев, которые, вот досада, решили поговорить перед отправкой, когда так не терпится начать движение.

— Наставления даю, — пояснил Амир.

— Поспешать надо, — сказал величественно Прохор, поднимая перст вверх. — Благое дело творим: в поход идем, барина выручать.

— Закончил уже, — кивнув, сказал Амир и хлопнул ослика по крупу, придавая ускорение. Ветер пренебрежительно повел ухом в сторону грозного обидчика, фыркнул и скорости не прибавил.

Горец вздохнул и не двигался с места, провожая процессию взглядом. Мальчик постоянно оборачивался и смотрел на деда печальными глазами. Когда как Прохор наоборот повеселел, подбоченился — упер руку в боку и горделиво поглядывал по сторонам, время от времени прикрикивая на мальчишескую ватагу, которыми процессия обрастала, как рой диких пчел вокруг матки.

Глава 13. Волчья пасть и лисий хвост.

— Фельдфебель Суздалев, — зычным голосом скомандовал Билый. — А ну, подтянись!

Голос казака эхом откатился от скал. Граф, оторвался от своих мыслей, словно вышел из оцепенения. Даже не совсем понял к кому обратился его односум. Вернулся в реальность. Припустил, словно в детстве, когда играл с Прохором в простые салочки. Быстро догнал основную группу. Казаки недовольно отпустили несколько колких шуток про расторопность Суздалева. Он пропустил это мимо ушей.

— Что, Ваня, природой залюбовался? — спросил шутливо Билый. Глаза его блестели. Казак находился в прекрасном расположении духа и не понимал почему грустит друг.

— Задумался, — коротко ответил односум, стряхивая пыль с голенища сапога — никак не мог привыкнуть. Первое время пытался чистить щеткой, но казаки стали пересмеивается между собой, подтрунивать, мол чего там чистить, пластуновать начнем и вся работа насмарку. Пришлось придержать свои привычки графу.

— Смотри, не зевай. Это горы. Здесь каждый камень таит опасность, — серьезным тоном сказал Микола. Быстрая перемена насторожила. Суздалев усмехнулся:

— Эка невидаль! Мы с опасностью знакомы не понаслышке, — попытался отшутиться граф. Казак поджал губы. Видимо, шутка оказалась неуместной. И не пришлась к месту.

— Слухай, ваше сиятельство, шо вахмистр кажэ, — поддержал Билого Деркач, переводя дух, — Вин знае шо говорыть.

Граф поморщился. Чужой говор резал нежный слух. «Когда уже привыкну!»

— Одной смерти не миновать, двум не бывать, — отмахнулся Суздалев, поравнявшись с Билым и, как бы про между прочим произнес. — Ведите, вахмистр, отряд дальше.

Микола повел головой в сторону, вздохнул. Ничего не ответил другу, знал, что за хандра его гложет. Пропустил его вперед и повернувшись к своим казакам, скомандовал:

— А ну, братцы, харэ прохлаждаться! Ходу прибавьте!

Казаки послушно перешли с быстрого шага на трусцу, стараясь попадать в ногу и не сбиваться. Билый довольно улыбнулся. Он снова чувствовал себя, что называется, «на коне». Отметил про себя: «Вот и добре». В отличие от своего боевого товарища, он не задумывался на пустяках, хотя и снились, порой, странные сны. Знал, от станичной знахарки, что мертвые снятся, когда их долго не поминают. «Ну а дед Трохим? Тут двояко можно рассудить. Скучает, поди, старик. Вон, Василь, деду родному и не пишет даже. Поди и Василю снится. Хотя и он, Микола Билый, для деда Трохима не чужой. Как, впрочем, и все станичные казачата, из которых герой предпоследней русско-турецкой войны воспитывал настоящих казаков. С другой стороны, дед Трохим давно не молод, да и раны о себе напоминали постоянно. Мог и не выдержать, Богу душу отдать. Сколько я уже в станице не был? Батьков сколько не видел, родыну свою? Прости, Господи. Простите мои родные. Но рано еще мне о себе напоминать. Не поймут ни старики станичные, ни батько. От этого не по себе становится. Вот верну чин, тогда и, дай Бог, до станицы доберусь».

Так думал Билый, догоняя Суздалева. Мысли накатывали, а он их гнал от себя. Нельзя зацикливаться, погружаться в эти мысли. Иначе затянут, словно болото.

— Ваня, заканчивай хандрить, — поравнявшись с односумом, сказал Микола. — Тоска тебя съест! И я словно заражаюсь от тебя. Невольно сам начинаю думать. Но совсем о другом, не о предстоящем походе. Такие мысли сейчас не нужны.

Суздалев не удержался от пренебрежительной ухмылки. Не похож был друг на человека, которого что-то беспокоит: непрошибаемый всегда, невозмутимый. Иногда его четкость мышления больше злила. «Хотя, если бы не Микола, не его холодный рассудок, давно бы пристрелили».

— О чем же думаете, господин вахмистр? — с долей сарказма спросил граф. Всё-таки не удержался, съязвил. И тут же пожалел, когда друг вздохнул:

— О станице, о родных своих, о жизни, — с чувством ответил казак: теплота переполняла его.

— И разве плохо от таких мыслей? — удивленно спросил Суздалев. Сам он редко думал о матушке. Некогда было. Хотя порой хотелось вернуться в имение под Воронежом. Посидеть под зонтиком, поесть вишневого варенья, выкурить длинную трубку, обсуждая с соседом новый помет борзой.

Иван Матвеевич посмотрел на пики гор вокруг и поджал губы.

Односум продолжил, как ни в чем не бывало:

— Плохо, Ваня. Не к месту они. Все это важно, но у нас с тобой приказ. Выполнив, который мы вернем себе доброе имя — пришло время и надо не упустить. Отмоем от грязных пятен. Которые, заметь, мы с тобой сами на наши имена и посадили, — голос Билого звучал негромко, но уверенно. Он старался говорить так, чтобы не слышали, бегущие сзади, казаки. Микола перевел дух и добавил. — Точнее, способствовали тому.

— А ты знаешь, Микола, — задумчиво произнес граф. — Я бы хоть сейчас повторил бы все то, что мы пережили. Ни о чем не жалею.

— Это тебя мысли твои, без конца и края, наводят на подобные умозаключения, — сказал Билый. — Если ты об Арктике, то согласен. А все остальное, нужно забыть, как страшный сон. Было и прошло.

— Забудешь, как же. Ко мне кузина во снах, порой, приходит. Белая, словно снег. Встанет и смотрит на меня. А у меня во сне мурашки от ее взгляда. Один раз чуть не коснулась головы моей. Руку тянет. Губы синюшные шепчут, с собой зовет. Мол хорошо нам с ней будет. Холодно ей, а я ее согреть должен. Я руку ее убрать пытаюсь. Она смеется, а изо рта сначала вода, а затем снег валит. Я просыпаюсь в холодном поту, крещусь да молитву шепчу, как умею. А ты говоришь: забыть. Это на всю жизнь. А турков?! До сих пор от красного цвета вздрагиваю, не могу воспринимать — сразу бунчуки видятся — штандарты турецкой регулярной армии, которые окружают меня со всех сторон и давят! Давят! Как такое забыть?! Скажи! Раз всё знаешь и на все ответы имеешь. А как забыть, что земля не порохом и кровью должна пахнуть? Как из этого то вынырнуть.

— Завелся. Давай ноги переставляй, друже. Не сбивайся с темпа! В церковь тебе надобно, Ваня, — убедительно произнес Билый. — Исповедаться, да причаститься. Я ж тебя звал с собой, в Катеринодаре. Ты отмахнулся. А оно видишь, как выходит.

— Здесь не в церкви дело, Микола, — ответил граф. — Чувствует, видать кузина, хоть и на том свете, что понравилась мне Галина. Вот и знаки подает, мол не предавай меня. Оттого такие сны частые, да страшные.

— Ну, ваше сиятельство, ты явно не в ту степь забрел, — с долей юмора заметил Билый — Сдается мне, что ты таким образом пытаешься оправдать свое бездействие, по отношению к Гале. Сразу не сказал ей ничего. А теперь камень на душе. И скинуть его никак не можешь.

— Скинуть, говоришь?! — повышая голос, сказал Суздалев. — А скину! Вот возьму и съезжу к ней. Все скажу, что на душе.

— Съезжу, — передразнил Билый. — На чем?! На ослике Прохора? И когда?! У нас каждая минута на счету. У тебя задание от полковника Янковского, обучить вверенных тебе казаков навыкам обращения с картечницей. А он «съезжу». И думать забудь. Мало тебе, что фельдфебелем теперь? Так могут и в солдаты определить.

— Так и ты, вроде бы, не офицерского чина? — съязвил граф. Не нравился ему тон друга. Захотелось поддеть. «В солдаты!» — Суздалеву даже думать не хотелось на эту тему. Казалось, его бы непременно поняли, если бы сорвался к Гале и ненароком поймали. Ну, пожурили бы. «Сразу застрелюсь, если в солдаты!»

— Не офицерского, понятно, — Микола не обиделся. — Но я с мыслями своими в ладу. А у тебя, друже, душа не на месте. А в бой с таким настроем, сам знаешь, как.

— Ладно, Микола, не обижайся, — смягчил тон односум. — И впрямь тоска порой накатывает, выть хочется. Не знаю, как ее прогнать. Хоть бы скорее в поход. Отвлечься бы там от всего, сознание давящего

— Гони от себя всякие мысли, что мешают трезво думать, — посоветовал Билый. — Иначе останешься здесь, в лагере. — Голос вахмистра стал серьезным. Не шутил.

Оба друга остановились, переводя дыхание. Суздалев внимательно посмотрел на Миколу. Шутит? Или вправду? Но во встречном взгляде того не было и намека на смех. Понимал граф, что вахмистр прежде всего обо всем отряде думает. Ведь от слаженных действий каждого, зависит успех всего задания. Ничего не ответил граф. Да и Микола не стал дальше развивать тему. Все и так было ясно.

— Ну шо, хлопцы, забарылысь?! — весело крикнул Билый, повернувшись к приотставшим казакам. — Повэртаэмось до лагерю.

Из-за большого валуна внезапно взмыл орел, широко расправив крылья. Его мощные когти цепко держали разорванную тушку зайца.

— Шайтан, — громко выругался, от неожиданности, урядник Деркач. — Аггел тэбэ возьмы.

Орел, не обращая внимания на стоящих под ним людей, с силой взмахивая крыльями, стал набирать высоту и вскоре скрылся из виду.

— Микола, — негромко спросил Суздалев, пока внимание казаков было приковано к удаляющемуся хозяину горного неба. — Ты что сейчас казакам сказал? Слово чудное какое-то. Я его разобрал на составные. Но корень не нашел.

— Забарылысь? — спросил Микола, улыбнувшись. — Так- то просто! Барыть, забарыться — это медлить, по-нашему.

— Ясно, — спокойно ответил граф. — Но звучит странно.

— Это с непривычки, — подключился к разговору Деркач. — С нами поживешь, больше понимать будешь.

— Братцы, к лагерю! — скомандовал Билый и когда казаки были готовы пуститься в обратный путь, добавил. — Но теперь тактику меняем.

Казаки, надеялись добежать трусцой до палаток, чтобы предаться отдыху. Но команда вахмистра нарушила их планы. Что, впрочем, они восприняли с охотой. Долгое бездействие не лучшим образом влияло на пластунов. Они всегда служили вернейшей опорой кордонной линии и умели, довольно успешно, противостоять отработанной и выверенной тактике черкесского набега. Пластунами изначально называли охотников из казаков, те, кто байдакувал — жил одиноко, без семьи — они снабжали казачьи кордоны дичью и были заняты, в основном, охотой, охраной переправ и разведкой. Добытые ими сведения эффективно помогали основным казачьим подразделениям в борьбе с воинственными горцами. Посему и повседневная жизнь пластуна состояла из постоянных специальных занятий, направленных на формирование навыков ведения разведки. Но всему, даже опытным пластунам, требовалось не менее опытное руководство. Не сказать, чтобы урядник Деркач не имел опыта в пластунском деле. Но командовать отрядом из, почти, двадцати казаков, дело по зубам не каждому. Здесь одного опыта как разведчика мало. Подпоручик Степанюк, опять же, не имел ни того, ни другого. Будучи человеком абсолютно далеким от жизни казаков-пластунов, он еще и командиром был весьма посредственным. Кроме собственных амбиций и желания заслужить очередной чин у него в запасе не было ничего. Назначение бывшего подъесаула Билого, в отряд пластунов было той самой палочкой-выручалочкой, что ставила статус отряда на совершенной иной уровень. Опыт Билого, как разведчика, помноженный на способности организаторские давали ему ощутимое преимущество. Его и использовал на пользу отряда, да и себя самого, подпоручик Степанюк, назначив негласно вахмистра Билого командиром.

— Деркач, — скомандовал Билый. Урядник лихо подтянулся и посмотрел на своего командира. Каждый из казаков отряда был неподдельно рад тому, что наконец ими командует не иногородний, а один из своих. — Бери половину казаков и на обратном пути организуйте залогу во-о-он в тех зарослях чакана.

Билый указал рукой на, росший неподалеку камыш.

— Понял, господин вахмистр, — переходя на официальный тон, ответил урядник.

— Я с другой половиной, вроде черкесов, пойдем по вашим следам. Задача, как можно дольше оставаться не замеченными. Ясно?

— Ясно! — отозвался урядник. В глазах загорелись огоньки, что те угли у костра. Засиделись они в лагере. Слава Богу, дождались настоящего дела.

— Таранэць, Лях, Побэгайло, — начал перечислять фамилии казаков, Деркач. — Мазэпын, Апостол, Горлэнко, Сывоконь та Лупыбатько. Ходы до мэнэ.

Казаки, фамилии которых назвал урядник, подошли к нему.

— Шо, хлопцы, покажем вахмыстру, як ховатысь трэба? — подмигнув казакам произнес Деркач.

— А то! — дружно ответили те.

— У вас полчаса на все-про все, — сказал Микола.

— Справимся, — уверенно ответил Микита Деркач и, увлекая за собой свою группу казаков, мелкими шажками побежал к зарослям камыша. Казаки последовали за ним и вскоре скрылись из виду.

— Так, братцы, — сказал Билый. — Наша задача найти их. Но не просто искать, а читать их следы.

Казаки с удивлением глянули на вахмистра.

— Именно, хлопцы. Иначе не отыщем банду Дуева, — подтвердил свои слова Микола. — Читаем следы так, как в охотниках учили. Для вас, уверен, ничего нового.

— Добре, Мыкола, — отозвался Гуртовой Лука. — Каждый из нас это проходил. Знакомы нам и «волчья пасть» и «лисий хвост».

— Вот и добре, — ответил Билый.

— Что, прошу прощения? — вдруг спросил Суздалев. Ему были непонятны названия основных составляющих тактики пластунов.

— Ваня, — постарался быстро и доходчиво объяснить Микола. — Это основные правила в нашей тактике. Важную роль играют сакмы и залоги.

Суздалев вновь вопросительно глянул на односума. В его взгляде читалось еще большее недоумение.

Билый усмехнулся:

— Сакмы — следы. Залога — засада. Отсюда и правила тактики выходят. Залога, по сути своей и есть та самая волчья пасть. Умело спрятаться и вовремя напасть, суть укусить противника — успешно выполненное задание.

— А хвост лисы каким боком? — спросил граф.

— Здесь играет роль умение убирать за собой свой собственный след, — ответил Билый. Тот не годится пластуновать, кто не умеет скрыть свои следы, задушить шум своих шагов в трескучих зарослях кустарника или чакана. Тот не пластун, кто не сможет, как говорится, поймать следы противника и в этих следах прочитать его намерения. В пластунском деле именно раньше или позже схваченный след решает успех или неудачу.

— Другими словами, нужно уметь заметать свои следы, сродни дворнику? — граф постепенно вникал в слова односума.

— Вроде того, Ваня. Но метлы у пластуна нет. Здесь более сложная наука. Допустим след отчетливо виден на мокрой земле, траве с росой, снегу. Идет пластун, а след за ним тянется. И чтобы ввести противника в заблуждение, начинает казак петлять, сродни лису. Прыгает на одной ноге, поворачивается спиной к цели своего поиска и идет пятками наперед. По- нашему задкуэ. Затем, подобно опытному зайцу, прыгает из стороны в сторону и вновь шагает пятками наперед.

— Добре казав, — поддержал Билого Мовбыгора. — Воно так и е.

Билый глянул на часы. Тридцать минут, отведенных группе Деркача, прошли.

— Все, хлопцы, — скомандовал он. — Сосредоточились. Вперед.

Казаки рассыпались небольшой цепью и пошли за вахмистром. Суздалев внимательно наблюдал за ними со стороны. Ловил каждое движение. Изучал, записывал в памяти. Удивлялся, как преобразились казаки. Стали похожи на крадущихся хищников. На полусогнутых ногах, ступая мягко, обходя камни и ветки, продвигались они к зарослям камыша. Билый порой подымал руку, показывая различные знаки, знакомые лишь казакам. Те, понимая вахмистра без слов, следовали этим знакам безукоризненно. Граф наблюдал и запоминал значение этих знаков. Старался следовать им, подражал повадкам казаков. Билый ненароком подсматривал за односумом, отмечая мысленно его ошибки: «Ничего, пусть учится. Только на пользу».

Вот и чакан. Билый поднял руку. Остановился. Казаки последовали его примеру. Суздалев, засмотревшись на действия пластунов, не заметил под ногами поваленные ветром сухие стебли камыша. Наступил на них. Послышался характерный хруст. Мовбыгора приложил палец к губам и строго взглянул на графа. Микола сделал движение раскрытой ладонью вниз. Казаки присели. Суздалев повторил их действия. Прислушался. Но ничего особенного не заметил. Лишь ветер играл пушистыми метелками чакана. А те, касаясь друг друга, перешептывались между собой. Граф видел как Билый внимательно осматривал землю впереди себя, касался рукой стеблей камыша. Затем замер, вслушиваясь в дыхание ветра. Вот он напрягся, словно дикая кошка на охоте перед прыжком. Махнул коротко казакам и, не выпрямляя ног, полусидя направился вправо, постепенно углубляясь в заросли. Казаки направились за ним. Суздалев намеренно вслушивался, пытаясь поймать хоть какой-то шорох, движение. Но ни звука. Создавалось ощущение, что казаки передвигались по воздуху, хотя и шли по земле. Они продвигались вперед, медленно и неслышно раздвигая стебли камыша, исчезая один за другим в зарослях. Суздалев попытался пристроиться сзади, повторяя движения пластунов. Но тщетно. Выходило коряво и, скорее всего шумно. Ипатий Стаднюк, шедший последним, повернулся и показал знаком, чтобы граф оставался на месте. Мол, не твое это, пластуновать. Лишь выкажешь нашу группу раньше времени. Суздалев присел на землю, замерев на одном месте. Вот и Стаднюк скрылся в зарослях. Так же безшумно, как и все его товарищи. Граф закрыл глаза и стал вслушиваться в тишину.

Билый поднес руку к глазам и затем указал двумя пальцами вперед и чуть левее. Тем самым обозначая залогу группы Деркача. Казаки его группы молча кивнули. Микола снова сделал знак рукой, тем самым распределяя своих казаков по правую и левую стороны. Те неслышно рассредоточились. Билый резко указал двумя пальцами правой руки вперед и сразу же сжал пальцы в кулак. Казаки вскочили со своих мест и с криком: «Сдавайсь!», ринулись вперед. Через секунду группа Билого праздновала «победу» над группой урядника Деркача.

— Ловко, Мыкола! — улыбаясь сказал Микита. — Сразу видно, шо бывалый пластун. Подкрались неслышно совсем. Хотя мы старались сакмы не оставить.

— Как учили, — отозвался в шутку Билый. — А сакмы? Там несколько стеблей надломленных. По ним и нашли вашу залогу.

— Таранэць, я ж тэбэ казав! — в сердцах произнес Микита.

— Звиняйтэ, братцы, — ответил Грицько Таранец. — Не заметил.

— Аккуратней нужно, — заметил Билый. — Противник у нас серьезный. От того, как мы с вами залоги устраивать будем, зависят наши жизни.

Таранец сконфузился, поник головой.

— Время у нас еще есть, — успокоил Микола. — Наверстаем, что нужно отшлифуем. Комар носа не подточит.

Слева послышался шорох и треск ломаемых стеблей камыша. Через секунду к казакам вышел Суздалев. Его волосы и походный мундир были густо облеплены пухом из метелок камыша. Выглядел он смешно, что не осталось без внимания казаков. Раздался дружный смех и тут же затерялся среди зарослей чакана. Выгибая свою серую шею, цапля взметнулась испуганно вверх, оставляя после себя в воздухе пушистые "снежинки" чакана. Граф недоуменно глянул на казаков, посмотрел на себя и, не в силах сдержать улыбку, рассмеялся. «Эх! Сейчас бы моя щетка и пригодилась бы!»

— Вот и добре, братцы, — подытожил Микола. — Теперь в лагерь.

Выбравшись из зарослей, казаки распределились в две шеренги и держа строй, направились в сторону крепости.

***

Быстро темнело, пора было думать о привале, о предстоящей ночевке. Прохору давно хотелось выпить крепкого чайку и пару рюмок хозяйского коньяка. Аленький цветочек не попадался.

«Это ничего. Это нормально!» — утешал себя Прохор. Трудностями его было не испугать. Для родимого барина он готов был свернуть горы, не то, что найти заветный цветочек, исполняющий желания.

Солнце, клонившееся к закату, окрашивало снежные вершины в нежный розовый цвет. Тень от гор тянулась всё длиннее, окутывая долину прохладой. Старик зябко поежился. Мальчик, обутый в простые сандалии, не обращал внимания ни на холод, ни на усталость, продолжая монотонно шагать. Он пел заунывную нескончаемую песню, и Прохор, покачиваясь на попоне, иногда кемарил, погружаясь ненадолго в сон. Благо, что, когда открывал глаза — картина не менялась, а песня не заканчивалась.

Голос мальчика лился свободно, переплетаясь с шелестом ветра и журчанием горного ручья.

— Эй, басурманин, остановиться бы, да флягу наполнить, — кряхтя, сказал Прохор. Мальчик не ответил, и даже не обернулся.

Старик покачал головой, коснулся глубоких морщин на лице, по привычке, пытаясь их разгладить и прикрыл глаза.

Ослик, неторопливо перебирая ногами по каменистой тропе, казалось тоже внимал песне мальчика.

— Хоть бы не заснул, — обеспокоенно сказал Прохор, трогая поводья. Ветер понимающе за прял большими ушами, давая понять, что не подведет. «Хорошая у меня компания. С такой найти цветочек раз плюнуть будет», — подумал старик.

Маленькая процессия: мальчик, старик и ослик, со стороны казались частью величественной горной картины, вписанной в вечность.

Песня закончилась, и в наступившей тишине особенно явственно послышалось журчание ручья. Мальчик перевел дыхание, повернулся назад, и посмотрел на старика из- под мохнатой папахи, ожидая оценки. Прохор не сразу понял, что от него требуется, а когда сообразил, поспешил оттопырить большой палец, и на манер хозяина прицокнул языком, говоря:

— Зер гут, хлопчик. Зер гут! О чем хоть песня была?! Голос твой, словно весенний ветерок, разносил семена надежды по этой грешной земле. И где-то, непременно, вырос мой аленький цветочек.

Мальчик, конечно, ничего не понял, что говорит проклятый сумасшедший рус, но уловил интонацию чужих слов, и тепло улыбнулся в ответ. Он снова посмотрел вдаль, на аллеющие вершины гор, и в сердце его зародилась новая песня, полная благодарности и любви к этому суровому, но прекрасному краю. Ослик тихо закричал - Иииааа - подпевая будущей песне.

— Господи, — пробормотал Прохор, закатывая глаза, — только не это.

Глаза его прикрылись и резко открылись, когда песня неожиданно прервалась. Впереди, на склоне, был человек. Незнакомец выглядел странно для этих мест, явно никак горец, одетый в светлый балахон и в соломенную шляпу с большими полями.

Процессия замерла.

Старик прищурился, пытаясь разглядеть незнакомца лучше. Что странный человек мог там выискивать? Вроде бы грибы сейчас не растут, да и повадки у него не грибные: нет и лукошка, и лихого кривого ножа. Больше похож на ученного мужа или ботаника приезжего. Такой встрече Прохор сильно обрадовался, предвкушая ответы на все свои вопросы. А уж разговорить он мог кого угодно.

— Ай да, — тихо сказал Прохор, трогая поводья. Мальчик и ослик послушно пошли вперед. Они приблизились, стараясь не шуметь. И, когда Прохор заговорил, незнакомец подпрыгнул на месте, оборачиваясь.

— Добрый вечер, мил человек. Дозволь узнать, говоришь ли ты по-русски?

— Здравствуй, почтенный старик, говорю, — сказал человек, слегка кланяясь, потому что старика он явно принял за местного из-за наличия ослика и сопровождающего мальчика. С местными он явно не хотел ссориться. Прохор тут же расплылся в беззубой улыбке, приняв все на свой счет.

— Как же радостно мне услышать человеческий язык. Думал, не дождусь уже никогда. Весь день мне басурманов сын пел песни, и признаться, я уже отчаялся.

— О! Местный фольклор! — оживился незнакомец, открывая большую тетрадь и доставая карандаш. Между листочками мужчина бережно уложил цветочек, что не укрылось от опытных глаз Прохора.

— А дозвольте узнать у вас, сударь, кто вы и кем будете?

— Ах, простите, — воскликнул мужчина. — Профессор Ледовский! К вашим услугам. Направлен нашим географическим обществом с важной миссией в горы: изучать местную фауну, флору и фольклор. Как вас величать, сударь?

— Так Прохор меня и зовут с измальства. Миссия и у меня важная, господин профессор. — Старик придал голосу таинственности и замолчал, туманно смотря на пики гор.

— И какая же? — блеснул профессор очками, скрывая улыбку. Больно старик показался ему потешным. Да и в горах на ослике, с мальчиком туземцем. Такое, кого хочешь заинтересует.

Прохор величаво вздохнул и косо посмотрел на Ледовского, решая доверить ему великую тайну или нет. Профессор подмигнул, всячески подбадривая. И старик решился:

— Ищу я для барина своего аленький цветочек.

Профессор смеяться не стал. Сдвинул шапку на затылок, призадумался:

— Это горный пион что ли? — выдал он, сделав анализ. — Тяжело найти. Цветет раз в сто лет. Неизвестно где. Скажи Прохор, а зачем тебе пион? Может, твой барин болен чем? Там я помогу другой травкой. Вылечим недуг твоего барина!

— Эх, — сокрушённо сказал Прохор. — Нет такой травы, чтоб барина моего графа Суздалева спасла. Один только аленький цветочек и спасет его — поможет вернуть офицерские эполеты.

— Граф Суздалев? — удивленно воскликнул профессор Ледовский. — Иван Матвеевич? Что же вы так делаете далеко от своего барина? Неужто он отправил вас, горемычного, в такую даль, в горы?

— Что вы! — изумился Прохор, округляя глаза. — То тайна великая! Сам я в горы ушел! Искать аленький цветочек. А барин мой, батюшка ненаглядный, туточки, в гарнизончике местном бездельничает, с дружком своим в пьянстве время проводит.

— И господин Билый никак здесь? Вот дела! А, как вы посмотрите на то, Прохор, чтобы спустится к лагерю к моему и потолковать обо всем основательно. А я, как смогу, да что там! Всеми силами! Помогу вам найти ваш аленький цветочек.

Прохор величественно кивнул, говоря:

— Смотрю я на это действие положительно. Ибо устал я сидеть на ослике и сил моих нет больше слушать чужие песни. Свою хочу спеть! — вылупив глаза закончил старик, потрясая воздух пальцем.

Глава 14. Рассказ.

Степанюк сидел все также, у палатки, хотя в общей сложности прошло около двух часов, как казаки, под руководством вахмистра Билого, выстроившись в две шеренги, ушли на занятия. Без дела не скучал. Дождавшись, когда казаки скроются за зарослями камыша, заглянул в обе палатки. Тщательно осмотрел топчаны. Эти набитые сеном или соломой холщевые мешки, лежали, не смотря на ограниченность полезной площади, в идеальном порядке. Так что и казаки не мешали друг другу, когда спали и еще было место, протиснуться между топчанами. Подпоручик воспользовался моментом в отсутствии казаков и произвел небольшую проверку гигиенического состояния палаток. В их присутствии не решился бы досконально все осмотреть. А правила гигиены еще никто не отменял. В палатках пахло свежим сеном. Казаки сами следили за этим и по возможности меняли содержимое мешков, на которых спали, регулярно. Степанюк, по привычке, сделал на листке пометки о состоянии палаток. Будет что доложить полковнику Янковскому. Управившись с проверкой, подпоручик расположился удобно у передней палатки на тюке соломы. Звуки горной природы настраивали на позитивный лад. Солнечные лучи, не смотря на осеннее время года, обильно струились на окрестности. Подпоручика слегка разморило, и он почти задремал. Но назойливая муха никак не давала отключиться сознанию. Степанюк послал пару недобрых слов в адрес жужжащего насекомого и принялся рассматривать карту, с проложенным накануне вахмистром Билым, маршрутом. Где-то вдалеке, взмыл с добычей в небо, кем-то встревоженный горный орел. Дорофей мельком взглянул в ту сторону и снова сосредоточился на карте. Тщетно пытался понять подпоручик логику казака. Все не так, как учили в пехотном училище. Все по иному. Смотрел Дорофей Степанюк на карту и мысли его одолевали, что правы казаки. Если на Малороссии, родине его, знал он каждый уголок. То здесь, в горах, все было чуждым. И небо это и камыш, который казаки называли совершенно чуждым ему словом — чакан. Даже привычная Дорофею горилка здесь стала аракой. Что уже говорить о местных традициях и законах?! Дикая местность. Горцы, да и сами казаки, были схожи дикарям. Все в них, от поведения до одежды было не тем, к чему привык подпоручик. Но если с поведением еще и можно было справиться, ссылаясь на приказы вышестоящего начальства, то в вопросе одежды, даже полковник Янковский не имел силы над этими детьми гор. Черкески они носили совершенно отрепанные. Во многих местах можно было увидеть разного цвета заплаты. Кто-то, из-за потери терпения во время починки, наскоро вставлял и кожаные заплаты, что выглядело, по мнению Степанюка, еще более не эстетично. Папахи в большинстве своем вытертые, приобретавшие от частых солнечных лучей, грязновато-рыжий цвет. Но что интересно, каждый казак, даже самый молодой из них — Таранец — носили эти выцветшие, потерявшие вид папахи, лихо заломив на затылке. Тем самым подчеркивая свою природную лихость и беззаботную отвагу. На ногах носили казаки некое подобие мягких сапог, которые они называли не менее чудным словом — чувяки. Выделывали они шкуры диких кабанов и шили из них эти самые чувяки, причем носили шерстью наружу. Долго не мог привыкнуть подпоручик к подобному одеянию своих новых подчиненных. Даже пытался своим приказом переодеть их в солдатские мундиры. Но поперед стали пластуны. До полковника Янковского, как сами сказали, посольство снарядили. Урядник Деркач Микита и два приказных Лях Андрий, да Шпак Дмитро. Отстояли одяг свой казаки. «Неужто мы мужицкое напялим?! Да не було то в истории народа нашего! Пращуры в домовинах поперевертаются! Хоть стреляй. Махнул Янковский рукой, мол поступайте, как традиции ваши вам велят. Мне важнее, чтобы с заданиями четко справлялись. С тех пор и Степанюк больше не лез к пластунам по поводу внешнего вида.

— Да шо вы причыпылысь, панэ пипдпоручыку, — говорил тет-а-тет Степанюку урядник Деркач. — До нашого одягу. Нэмае корысти в том, що ми нови черкески одягнэмо. На першом ж завданни, на шматкы обдэрэм.

Махнул и подпоручик рукой. Если полковнику все одно, то мне и подавно. Но все равно, приглядывал Степанюк за своим подчиненными. С одной лишь целью — научиться их повадкам, раз уж поставили над ними командовать. Но и пластуны не лыком шиты. Секреты свои хранили от посторонних глаз.

Выдвигаясь на задание, брали с собой казаки сухарную сумку, приторачивая ее за спиной. Некоторые, как они сами выражались, «причыплялы», опять же за спиной, небольшой чугунок. В руках держали, каждый свой, «добрый штуцер» и привинтной штуцерный тесак с деревянным набойником спереди. На поясах приторачивали причиндалья, в которые входили пороховница, жирник, отвертка, кулечница и шило, которое непременно вырезали из рогов горного козла. Эта скромная по меркам подпоручика Степанюка, амуниция, была достаточной для выполнения того или иного задания, что в горах, что в лесу. Подпоручик, зная крепкий нрав казаков, старался по пустякам не лезть к ним, сводя к минимуму общение, как командир. Утренние и вечерние поверки, да донесение личному составу отряда приказов полковника Янковского. И самому Степанюку, таким образом, служба не была в тягость, да и казаки не супротивничали. Одно заботило подпоручика. Не смотря ни на что, нравились ему хитроумные приемы, что применяли пластуны на занятиях. Нравились, но никак в толк взять не мог. А когда спрашивал казаков, те уклончиво отвечали. Не пускали к себе пластуновать. Оставалась теперь надежда на вахмистра Билого. Все же бывший подъесаул, офицер. Может он объяснит, покажет, введет так сказать в суть дела.

Вот и сейчас, проведя проверку палаток и оставшись довольным результатом, искал глазами Дорофей отряд, что ушел на занятия, уж почитай, два часа тому назад. Сидя из-за пригорка, местность плохо просматривалась. Подпоручик встал, приложил руку раскрытой ладонью к глазам, прикрываясь от солнечных лучей. Провел взглядом слева-направо. Заметил движение у зарослей камыша.

— Вот вы где, голубчики, — буркнул себе под нос Степанюк. — Значит, возвращаетесь.

Уселся Дорофей снова на тюк соломы, в ожидании прибытия вверенных ему казаков. Ждал с намерением поговорить с Билым. Может сподобится рассказать что и как. Должен же понимать, что он — подпоручик Степанюк — официально является командиром отряда и, к тому же, вместе с ними идет выполнять, поставленный начальником гарнизона, приказ. С этими мыслями его и застали казаки, шумной толпой появившиеся из-за пригорка. Шли они не организованно, болтая меж собой и громко о чем-то споря. Шли в одних шароварах, держа бешметы в руках. Лишь граф Суздалев приотстал. Расставаться со своим мундиром он явно не хотел. Не смотря на солнечный день, мундир был застегнут до последнего крючка на шее. Подпоручик отметил про себя это качество бывшего капитана — не смотря ни на что, держать фасон.

— Вы откуда такие красивые, — попытался в шутку спросить Степанюк и тут же, чтобы не забывали что он командир, перешел на более официальный тон. — Как занятия, вахмистр?

— Отвечаю на поставленные вопросы по очередности их поступления, — ответил Билый. — Освежились в горном ручье, посему и без бешметов. Занятие прошло как учили.

— Когда учили? Кто учил? — удивленно спросил подпоручик.

— Жизнь учила, господин подпоручик, — ответил Билый. — Деды наши, прадеды.

— Черкесы экзаменовали, — подхватил урядник Деркач.

— Все в сборе? — снова по -деловому спросил Степанюк. До него так и не дошла глубинная суть того, что сказали Микола с Микитой.

— Все! — дружно ответили казаки.

— Что-то фельдфебеля Суздалева не видно, — с сарказмом в голосе подметил подпоручик. — Или отстал?

— Здесь Суздалев, — недовольно ответил граф.

— Теперь вижу, что все. Отдыхайте, казаки, — подытожил Дорофей и, обращаясь к Билому произнес. –Командуйте, вахмистр.

— Братцы, разойдись, — сказал громко Микола и тут же скомандовал, — Дунчук, Мазепин — кашеварить. Таранец, Апостол — собирать хворост.

— Слухаем, — живо отозвались казаки, фамилии которых назвал вахмистр и разошлись по назначенным им делам.

Остальные расселись кто где. Кто-то принялся чинить-латать протертые места на черкеске. Кто-то чистил-точил кинжал. Другие просто расположились полулежа, достали кисеты, забили ароматным тютюном люльки, затянулись, пуская с наслаждением колечки сизого дымка в воздух.

— Андрий, — кивнул односуму Федор Горленко. Лях, занятый пришиванием очередной заплатки на свою и так, пестрящую разной формы и цветов заплатками, черкеску, понял с полу-слова, что от него хотят. Посмотрел на Федора, кивнул в ответ. Видимо неудачно проткнул сукно черкески иглой, зацепил палец. Резко поднес его ко рту, облизал, сплюнул густую слюну, слегка розоватую от капли крови. Горленко пожал плечами, мол аккуратнее надо. Лях повел головой в сторону, откашлялся и затянул с легким надрывом в голосе:

— Хей, у мэнэ був коняка, та коняка розбышака.

Була й шабля и рушныця, тай дивчына чаривныця.

Ту коняку туркы вбылы, ляхы шаблю пощербылы.

И рушныця поламалась, та дивчына видчуралась.

— Вахмистр, — позвал не громко, чтобы не мешать песне звучать, подпоручик.

Билый посмотрел на Степанюка, мол чего тебе? Не порть такую песню лишними разговорами.

— Можно вас, Николай Иванович?

Билый счел тон молодого подпоручика довольно уважительным и как бы не хотелось дослушать старинную песню черноморских казаков, поднялся и подошел к Степанюку.

— За буджацькимы стэпамы Йидуть наши з бунчукамы.

А я з плугом та з сохою понад нивою сухою.

Продолжал петь Лях, растягивая слова и касаясь их всей душой.

— Я все хотел у вас спросить, — переходя на шепот сказал Степанюк, когда вахмистр присел рядом с ним.

— Господин подпоручик, — так же шепотом ответил Микола. — Дозвольте песню дослушать. Дуже, как хороша. Старинная. Еще пращуры спивали.

— Так уж и пращуры? — удивился подпоручик.

— А то! Мы же — чорноморские казаки — нащадкы славных запорожцев, — заметил Микола и добавил. — Если вы понимаете.

— Я понимаю ваш язык, — ответил Дорофей. — Он схож с малороссийским, каким разговаривают у нас на Волыни. Я хотел у вас побольше узнать о традициях пластунов, их тактике в бою.

— Традиции? — переспросил Билый и, указывая рукой на Андрия Ляха, добавил. — Так вот вам — традиция, песенная.

— Хорошо, — согласился Степанюк. — Дослушаем до конца.

— Гей, гей, гей мий чорный волэ! Ныва довга, в стерни поле.

Витэр виэ-повиваэ, казаночок закыпаэ.

Лях пел один. Все до единого казаки слушали, не подхватывая песни. И соло, как нельзя лучше, подходило под сюжет этой старинной песни. В которой пелось о том, что запорожский казак, будучи на войне, потерял и коня и справу. А когда вернулся из похода, то и невеста от него ушла, не дождавшись. С горя он запряг волов своих и пошел пахать землю. Одновременно готовит трапезу в казане. А чтобы за трапезой не быть одному зовет своих товарищей.

— Ой, хто в лиси озовыся, ой, хто в поли видклыкныся.

Йды до мэнэ вэчэряты, моэ сэрцэ звэсэляты.

Ой у лиси луна гынэ, из-за хмары мисяць плынэ

Витэр виэ-повиваэ, казаночок простыгаэ.

Микола посмотрел ненароком на Суздалева. Определенно ему начинали нравится эти народные песни. По крайней мере он вслушивался в слова, интонацию, хотя и не понимал всей сути. «И то добре», — подумал про себя Билый. Закончив песню, Андрий Лях, сосредоточенно взялся прилаживание следующей заплаты. Что-то вымерял пальцами, прикрывал ладонью. Задумался, как будто решал математическую задачу и, вдев «суровую» нитку в шило, углубился в процесс. От напряжения вспотел, снял папаху, обнажив бритую голову с чубом-оселедцем на макушке. Никто, кроме Суздалева не обратил внимание на необычную прическу казака. Граф не без удивления посмотрел на голову Ляха. Многие черноморские казаки, оставаясь верными традициям пращуров, носили оселедцы и усы подковой.

— Таранэць! Грыць! — окликнул, возящегося с розжигом костра молодого казака, Гуртовой.

— Шо, дядько Лука? — отозвался Грицько.

— А ты знаэш, чому наши пращуры чубы носылы? — спросил вдруг Гуртовой.

— Так знамо дило, — бодро ответил молодой. — Воины булы, тому и носылы.

— Воины! — передразнил Лука — То й без тэбэ ясно.

— Тады скажитэ, чому? — продолжал Таранец.

— Бо козакы, за грыхи свои, моглы в пэкло потрапыты. А Господь, звычайно, мылостыв. За добри справы козакив можэ их за чубы до Раю вытягнуты, — не без удовольствия, подтрунить над молодым пластуном, ответил Гуртовой.– Вид того й носылы запорожци чубы на ливый бик, щоб писля смэрти чорта з ливого плеча чубамы й струсыты.

— И звидкы вы все знаетэ, дядьку Лука? — спросил Грицько Таранец.

— А ты пожывы з мое, попластуновай. Теж багато чого знаты будэш, — голосом наставника отозвался Гуртовой и добавил. — Ты Грыць швыдчэ багатыцю розпалюй. А то йисты хочется, аж шкура говорыть.

Таранец засопел, склонившись над сложенным «домиком» хворостом. Отчаянно дул на тлеющий клок соломы. Едкий дым назойливо лез в лицо. Молодой казак кашлял, тер глаза, снова дул на занимающийся робким огоньком, клок соломы. Все его попытки, сопровождаемые колкими шутками односумов, увенчались успехом. Облизывая сухие сучья, языки пламени росли на глазах, становились сильнее. И вот костер запылал во всей своей первозданной красе, даря надежду казакам на скорое приготовление трапезы.

«Насытившись» шутками в сторону Таранца, казаки занялись каждый своим делом, коротая время до трапезы.

— Все же весело вы живете, — заметил Степанюк, снова обратившись к Билому.

— Жизнь пластунов полна опасностей. Никогда не знаешь, когда твой шлях жизни закончится, — пояснил Микола. — Оттого и веселимся.

— А про чуб правда или выдумка? — спросил подпоручик.

— У казаков, как, впрочем, и в каждом народе, существуют свои легенды, былины, сказки, — охотно ответил Билый. — Традиция. Так вот.

— Традиции — это хорошо, — заметил Степанюк, довольный тем, что смог невзначай подвести разговор к тому, о чем давно хотел поговорить.

Но Билый не был бы Билым, если бы не мог просчитывать ход своего собеседника наперед:

— Вы хотите об этом спросить, господин подпоручик?

Степанюк замешкался, не зная как начать. Но решив, что другого такого случая может и не представиться, а узнать обо всем, что его интересовало в пластунах нужно было до выхода на задание, ответил:

— Если вас не затруднит, вахмистр

— Что именно вас интересует? — уточнил Билый.

— Все, что связано с пластунами, — тут же сказал подпоручик и пояснил свое рвение. — Ведь мне с вами идти на задание. Уверен, что будет полезным узнать, как можно больше о вас, пластунах, тактике ведения разведки и боя.

— Что ж, господин подпоручик, — начал было Микола, но Степанюк его опередил.

— Николай Иванович, давайте между собой, когда казаки не слышат, без официальных обращений.

Билый внимательно посмотрел на своего собеседника. «Не шутит ли? Да нет, вполне серьезен, подпоручик. В друзья набивается или при случае найти надежную спину для прикрытия? Что ж, подпоручик, война план покажет».

Но вслух сказал, заведомо, по- простому:

— Добре, Дорофей.

— Вот и славно, — отозвался Степанюк. — Так расскажешь?

— Так я уже начал, а ты перебил, — отшутился Микола.

— Весь во внимании, — оправдался Дорофей.

— Немного истории, — начал Билый. — Первые штатные отряды пластунов были созданы около полувека тому назад — в одна тысяча восемьсот сорок втором году. Создавались они на базе Черноморского казачьего войска, в основном из бывших охотников.

— А разве было такое казачье войско? — спросил с интересом подпоручик.

— Чорноморцы — прямые потомки и наследники запорожских казаков. Это уже после, соединив с линейцами, было создано Кубанское казачье войско. Но до сих пор мы считаем себя чорноморцами. Оттого и усы подковами и чубы-оселедцы у многих и песни свои, отличные от линейных казаков, да и культура больше схожа с вашей, малоросской, — пояснил Билый.

— Интересно, — произнес Степанюк.

— Так вот, отряды пластунов состояли из примерно шестидесяти казаков, в основном кубанских и терских. Пластуны хорошо показали себя в борьбе с горцами, отличились в Крымской войне и при обороне Севастополя. Основная тактика у нас, точнее две ее разновидности. Это волчья пасть и лисий хвост.

Степанюк с удивлением посмотрел на вахмистра:

— Это как?

— Объясню, не торопи, — ответил Микола. — Эти обе тактики говорят сами за себя. Ведя боевые действия, мы стараемся оставаться незаметными. Поэтому и организуем залоги — по -иному секреты. В которые заманиваем врага и уничтожаем. Это и есть волчья пасть. Что касается лисьего хвоста. То здесь на первый план выходит умение скрывать, заметать свои сакмы — следы. И здесь имеются свои приемы: мышковать, как лиса, ходить вперед пятками, перескакивать на одной ноге из стороны в сторону, передвигаться зигзагами и так дальше.

— Гляди ты, — поддакнул Дорофей. — Целая наука.

— Можно и так сказать, — согласился Билый. — Сама природа наш учитель. Мы ловко используем местность для организации залоги. Грамотно выбрать нужную позицию — успех всего дела. Немаловажно также, при выборе позиции для секрета, наметить заблаговременно и пути отхода на то случай, если противник обнаружит залогу и решит преследовать нас. Здесь тоже своя премудрость. Или же вести прицельный огонь, отстреливаясь или же, используя природные особенности, слиться с местностью.

— А как быть, если противник превосходит по количеству отряд пластунов? — спросил Степанюк.

— Обычно неприятель избегает прямого столкновения с отрядом разведчиков и отказывается от преследования. Знает враг, что можно легко угодить в одну из расставленных нами ловушек. Да и стреляем мы, без лишнего хвастовства, довольно метко. Среди пластунов существует негласный закон — живыми в руки врага не даваться и вести бой до последнего.

— Можно считать, что вы особенные, неуязвимые, что ли? — неуверенно произнес Дорофей.

— Все проще, — ответил Билый. — Хорошая подготовка с детства, тщательный отбор в пластуны, в основном из потомственных охотников, приводят к вполне хорошим результатам. Вот, к примеру, случай из недалекой истории. Сентября третьего года одна тысяча восемьсот шестьдесят второго горцы атаковали Георгиевский пост Адагумской линии. На тот момент там находилась команда, состоящая из казачьего сотника, урядника, одного канонира и тридцати двух казаков. Черкесы планировали напасть на станицу Верхне-Баканскую. Там можно было чем поживиться, в отличие от казачьего поста. Но горцы решили показать свою удаль и, в расчете на внезапность, атаковали пост. Две первые атаки были успешно отбиты ружейными выстрелами. Горцам пришлось менять тактику и третья атака увенчалась успехом. Отряд черкесов, во многом превосходивший по численности личный состав поста, ворвался в укрепление. Все, оставшиеся на тот момент казаки, восемнадцать человек, укрылись в землянке и отстреливались до последнего, убив еще несколько черкесов. Тогда горцы подожгли землянку. Все казаки погибли в пожаре, производя выстрелы из ружей до конца. Пост был разрушен, все казаки, включая и офицера, погибли. Но тем самым была одержана победа. Горцы намеревались внезапно напасть на станицу, но после боя за пост, момент внезапности был потерян. Потери были весьма велики. Тем самым черкесы отказались от своего плана и отступили, унося, по данным лазутчиков, около двухсот убитых своих товарищей.

— Тоже легенда? — спросил Ступанюк.

— Сам ты — легенда, — незлобно заметил Микола, осознавая, что собеседник и духом за историю пластунов не ведает. — Это истинный исторический факт.

— А сложно стать пластуном? — последовал следующий вопрос.

Билый улыбнулся:

— Хорошо, что у меня спросил. Если бы казаки услышали, на смех бы подняли. С малых лет казачата ходили с батькой своим на охоту, помогали, подносили, что батько скажет. Таких помощников называют мехоноша. За ними наблюдали и подмечали, как малые ориентируются на местности, в лесу или плавнях. Показывали ему всякие премудрости. Как, к примеру, читать следы, выслеживать зверя или черкеса. Обучали его быть смелым, но осторожным. Особое внимание отводилось умению метко стрелять. К шестнадцати годам будущий пластун уже мог стрелять кабана в око и без ропота переносить все тягости бродячей жизни охотника — уметь по нескольку часов лежать в залоге, в любую погоду, пластать и главное не быть обнаруженным врагом. Прибавь к этому еще серьезную физическую подготовку, которой занимались будущие пластуны, умение оценивать обстановку и менять вовремя тактику, чтобы не встретить смерть и не попасть в плен. А для этого нужно уметь миркуваты.

Микола сделал короткую паузу.

— Понятно, размышлять, — пояснил для себя подпоручик, значение слова.

— И вот только в совокупности с хорошо думающей головой, с орлиным зрением, слухом, выдержкой и хладнокровием рождается добрый пластун. И последнее, — Билый посмотрел на, занимающихся своими делами, казаков, остановил взгляд на Суздалеве, как будто ища подсказку и, прищурив глаза, вновь повернулся к подпоручику. — Пластуны весьма наблюдательны и хорошо разбираются в человеческом поведении. Тем самым было подмечено, что даже самый смелый из горцев, оказавшись один на один с казаком, не откажется немного струсить, если рядом с ним нет его соплеменников или свидетелей с длинными языками. Горцы любят чтобы солнце светило на их подвиги. Чтобы на них смотрели если не сорок веков, то сорок земляков, у которых сорок языков.

Билый улыбнулся, вспомнив подобный случай, когда был еще по-моложе. Противник оказался покрупнее его, но именно как говорится в поговорке, не видя рядом с собой свидетелей, которые могли бы рассказать о его подвиге, ретировался.

Степанюк хотел было еще что-то спросить, но Микола, почувствовав его намерение, опередил:

— Все, Дорофей, оставим на потом остальные вопросы. Время еще есть. Да и трапеза, вижу, готова. Чуешь какой аромат?

— Не люблю я баранину. Запах у нее какой-то, — поморщился подпоручик. — Мне по душе свининка, сальце.

Микола качнул головой:

— Если правильно приготовить, то и запаха никакого не будет. А сало и курдючное можно засолить и закоптить. Еще вкусней свиного.

— Пойду я, пожалуй, — Степанюк поднялся на ноги. — Ты здесь сам командуй. У тебя лучше все одно выходит.

— Как знаешь, — ответил Микола, но про себя подумал, что и казакам тоже будет свободнее, если подпоручик уйдет к себе в офицерскую казарму. Офицер — понятно, но все равно чужак, иногородний. Многое из нашего не понимает. Да то и понятно. Не его это. Не казачье.

Так размышлял Билый, провожая взглядом удаляющуюся фигуру подпоручика Степанюка.

— Ну що, Таранэць, шурпа готова? — задорно спросил Билый, повернувшись к костру.

— Сыдайтэ, братовэ, трапэзнуваты будэмо — заломив папаху набекрень, отрапортовал Грицько.

Казаки шумно расселись вокруг костра и вскоре застучали ложками о края казана, черпая из него ароматную, обжигающую шурпу.

А подпоручик Степанюк долго не мог уснуть в эту ночь. Все ему представлялись воинственные черкесы, с которыми он сражался, умело уводя их в залоги, заметая свои следы, подобно лисе.

Глава 15. Недолюбов.

Василь, вернувшись из поездки по дальним хуторам и станицам, которые объезжал по заданию войска, не находил себе места. Все не шли из головы слова того рабочего из столицы, неизвестно каким образом оказавшегося в Екатеринодаре. Вроде недавно это было, а думы не покидали его, казалось, вечность. Как сейчас помнит Василь тот день. Зашел он как-то, в свободное от службы время, в трактир. Тоску прогнать, что одолевала нещадно порой. Надеялся в трактире знакомого кого повстречать ну и, под пиндюрку-другую горилки, побалакать за дела важные и не очень. Выбрал трактир поприличнее, где правила гигиены соблюдались более-менее на должном уровне. Да и музыкальное сопровождение было здесь сносным. Трио бандуристов — отец и два сына играли и пели народные песни. Заказал, как обычно немного горилки — «для веселья» — да жаркое из баранины в глиняном горшочке. Горилку, с легкой закуской — моченые яблоки и соленый кавун — принесли первыми. Василь налил себе первую, выпил, рука сразу потянулась за кусочком кавуна. Взял прям пальцами. Сок потек по руке. Торопливо запихал кавун в рот и с наслаждением разжевал, глотая сочную мякоть. В голове стало немного проясняться. По телу разлилось знакомое тепло. Василь негромко отрыгнул, подставляя руку к губам. Осмотрелся. В трактире было немноголюдно, несмотря на вечернее время. К своему сожалению, не нашел ни одного знакомого лица. Взгляд его привлек столик в углу. За ним сидело четверо человек, одетых явно не по местным обычаям. Все в них выдавало, как говорили казаки, гамсэлов, иногородних. Василь налил вторую. Опрокинул пиндюрку в рот и, уже не торопясь, отправил четвертинку моченого яблока следом за горилкой. Новая волна тепла пробежала по телу и приятным ощущением коснулась сознания. Не зная чем себя занять в ожидании жаркого, Василь принялся изучать взглядом четверку незнакомцев, сидевших за столиком. Лица были практически не различимы из-за плохого освещения, но жесты и отдельные фразы, доносившиеся до слуха войскового фельдшера, были более-менее понятны.

— Листов… — говорил один из них, обращаясь к своему собеседнику. Тот в ответ громко шикал. Первый сразу переходил на шепот. Какое-то время они снова неслышно переговаривались. Затем снова слышалась громкая речь:

— Восста… — тот, что сидел в картузе, по всей видимости, главный из этих четверых, вновь останавливал собеседника, давая понять жестами, что говорить нужно тихо.

Василя заинтересовало действо, происходившее за тем столом. Не без интереса он придумал себе игру — угадывать слова, обрывки которых долетали до его слуха.

— «Листов…» — видимо листовой, а «восста…» — восстанавливать, — додумывал казак. — Видимо рабочие какие-то, что-то ремонтировать собрались. План намечают, как лучше сработать.

— Мирным пу… — донеслось до слуха Василя.

— Мирным или мерным? — размышлял тот.

— Ваш заказ, извольте-с, — прозвучало над головой. Василь отвел, с легкой хмельцой, взгляд от четверки и перевел его на выросшего, будто из-под земли халдея.

— Сюда поставь, — распорядился Василь, указав на место между закуской и пиндюркой с горилкой. Голос халдея вызывал отвращение. Василь поморщился.

— Господин казак еще что-то изволят-с? — услужливо подслащая голос, отчего он звучал еще неприятнее, спросил халдей.

Василь отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Тот, поправив прилизанные на пробор волосы, перекинул полотенец на другое предплечье и, развернувшись, на полусогнутых, побежал к другому столику. Василь налил себе третью. По традиции хотел выпить за деда. Давно не видел. Служба, будь она не ладна, никак не дает в станицу съездить, навестить старика.

— Празднуете что-то, товарищ казак, — прозвучал внезапно вкрадчивый голос слева. Василь, не торопясь выпил, поставил пиндюрку на стол, отер губы ладонью и только потом взглянул на того, кто нарушил его одиночество.

Перед ним стоял человек средних лет. Одетый в легкую куртку поверх косоворотки, штаны, заправленные в потертые, сделанные из свиной кожи, сапоги. На голове надет был бесформенный картуз. Незнакомец улыбался, но искренности в его улыбке не чувствовалось. Наоборот. У Василя возникло ощущение, что стоящий перед ним человек изучающе смотрит на него, будто старается заглянуть внутрь.

— Тебе какое дело? — сурово ответил Василь, смерив незнакомца взглядом.

— Разрешите присесть? — в голосе рабочего проскользнули те же нотки, что и у халдея. — Возможно и есть дело. Именно до вас.

— Я сегодня не принимаю, — попытался спровадить незнакомца Василь. Но тот, не слушая, все же уселся напротив и сняв картуз, небрежно бросил его на стул.

— Пахнет вкусно, — принюхавшись к аромату, исходившему от жаркого, сказал незнакомец.

Василь поморщился. Ему претило такое панибратство. Казак бы себе подобное не позволил. А этот явно незнаком с нашими обычаями.

— Я же сказал, что… — повышая голос начал было Василь, но незнакомец перебил его, назвав свое имя:

— Петр Недолюбов. Рабочий.

— Откуда рабочий то? — все еще показывая голосом свою неприязнь, произнес казак, наполняя пиндюрку горилкой. — Да и одет ты как-то не по- нашему.

— Правильно, товарищ казак, не по –вашему, — живо отозвался Недолюбов. — Потому как со столицы я, по делам здесь.

Василю резало слух — это самое «товарищ». Если первый раз он стерпел, то сейчас за это слово ему хотелось двинуть незнакомцу в челюсть.

— Я тебе не товарищ, — строго заметил фельдшер. — Так же как и конь ишаку.

Недолюбов, как ни в чем ни бывало, улыбался, хотя улыбка больше была натянутой. Этот казак ему был нужен. И приходилось терпеть его колкости в свой адрес.

— Неужели товарищ более обидное слово чем господин? — начал издалека Недолюбов.

Василь выпил четвертую пиндюрку и с аппетитом отправил несколько ложек горячего, вкусного жаркого, в рот. Незнакомец, на удивление, не встал не ушел, но продолжал смотреть на Василя, с легкой улыбкой на губах. Взгляд его был обезоруживающим. Василь смягчился. Да и горилка в совокупности с трапезой, не располагали на продолжение разговора в строгом тоне.

«Ладно. Знакомых нэма, так хоть с этим поговорить. Все лучше, чем в одиночестве», — промелькнула мысль в хмельной голове.

— Не пойму куда ты клонишь, — произнес казак, отправляя в рот очередную ложку жаркого.

— Я всего лишь хотел узнать, чувствуете ли вы разницу между словами «господин» и «товарищ»? — пространно спросил Недолюбов.

— Слухай, гамсэл, — больше для виду, серьезным тоном произнес Василь. — Я не люблю, когда юлят из стороны в сторону. Говори напрямую, что хотел. Ведь не зря подсел ко мне.

Рабочий приосанился, распрямил плечи. Первый барьер был преодолен. Собеседник готов его выслушать. А это уже полдела.

— Вот вы, товарищ казак, судя по всему хорошо живете, — голос Недолюбова звучал так, будто в нем слышался подтекст.

— Какая тебе турбота за мое житье? — сменив тон на более мягкий, поддевая пальцами сочный кусок кавуна, спросил Василь.

— Интересуюсь, как живет, так сказать, средний класс, — прищурив лукаво глаз, сказал Недолюбов.

— Поинтересуйся лучше, как живут у вас в столице графья, — вспомнив, неприятную для него, встречу с односумом Миколы, посоветовал фельдшер.

— Тогда позвольте спросить, по какой причине именно графья? — представляя себя простачком, вновь спросил рабочий.

— Не нравятся они мне, — заметил Василь, сжимая, до хруста в костяшках пальцев, кулак. — Одеколоны парижские… Блажь! Как барыни за собой смотрят. Дядьки им зады подтирают. Белоручки!

— Ну это домыслы ваши, — гамсел, сидящий напротив не мог скрыть улыбку.

— Да не хай! — махнул рукой Василь, снова закусывая. — Чтоб им пусто было!

Рабочему, судя по всему, это было на руку. Он одобрительно глянул на захмелевшего казака.

— То-то и оно, что они, эти графья, и им подобные, живут припеваючи, — сказал рабочий и тут же осекся, потому что голос его прозвучал довольно громко.

Василь, не смотря на хмель, отметил про себя эту реакцию своего собеседника. Усмехнулся.

— Да, вы правы, товарищ казак, — подметил Недолюбов. — Не всем нравятся такие речи. Приходится соблюдать осторожность.

— Осторожность, — повторил казак и пренебрежительно заметил. — Смелость вам, видимо, от природы не дана.

— Зависит от случая, — как бы прощупывая своим словами собеседника, ответил рабочий. — И лучше иной раз показаться слабым и тем самым выиграть позицию.

— Опять загадками говоришь, — недовольно подметил Василь. — Сказал же, не люблю я этого. И ты тоже должен не любить. Ты ж это, как там, Недолюбов.

— Можно сказать, что ваша шутка удалась, товарищ казак — не заостряя внимание на сказанном казаком, сказал рабочий. — Но я говорю о другом.

Недолюбов посмотрел по сторонам и, убедившись, что никого нет рядом и за их столиком никто не наблюдает, склонился низко и заговорщицким голосом произнес:

— Вы слышали, что ни будь о революции?

Василь резко поднял голову, рука дернулась. С ложки, зажатой в ней жаркое вывалилось на стол.

— Тьфу, аггел, — выругался казак. — Зачем под руку говоришь.

Рабочий стряхнул рукой кусочки мяса на пол, отер одним движением ладонь о штаны.

— И все же, — настойчиво продолжил он. — Как вы относитесь к революции, допустим той, что произошла не так давно во Франции?

Василь покрутил пустую ложку в руке, разглядывая ее, облизнул, положил на стол, отодвигая от себя горшочек, наполовину наполненный еще горячей едой, хмыкнул недовольно. Аппетит был испорчен. Горилки оставалось на пару пиндюрок. Наполнил очередную горячительной жидкостью. Пристально взглянул на собеседника, догадываясь куда он клонит. Затем резко осушил пиндюрку, не закусывая.

— А ты знаешь, что за такие разговоры бывает? — трезвея спросил он.

Рабочий посерьезнел. Выпрямился, слегка насторожившись.

— Если бы я не был уверен в вас, то не подошел бы, — негромко проговорил он. — К тому же, вряд ли вам поверят. Вы же, как правильнее сказать, товарищ казак, не совсем трезвы.

Это было для Василя словно удар под дых. Он резко выбросил руку вперед. Цепкие пальцы крепко сжались на вороте куртки Недолюбова. В глазах казака заиграли чертики.

— Сейчас башку откручу и скажу шо так и було, — повышая голос, сказал казак.

Но нужно было отдать должное хладнокровности Недолюбова. Он не выказал и тени страха, не попытался даже освободиться от руки фельдшера, лишь холодным, спокойным голосом ответил:

— Не нужно привлекать к себе лишнего внимания, товарищ казак, — голос рабочего прозвучал, на удивление, спокойно.

— А ты, гамсэл, не чипляй барок до моей арбы, — ослабляя кулак, произнес Василь.

— Не совсем понял, что вы сказали, — ответил Недолюбов.

— Вот и я не понимаю твоих речей, — сказал казак.

— Хорошо, скажу, как есть, — сдался рабочий. — А там уже сами решите, как поступать.

— Ну, — мыкнул Василь. — Говори про свою Хвранцию.

— Францию, — поправил Недолюбов.

— Это по- вашему Франция, а по -нашему, по казачьи, Хвранция, — Василь вылил остатки горилки в пиндюрку и залпом осушил ее. — Видишь, иногородний, мы во многом отличаемся.

— Надеюсь, что во многом будем похожи, — ответил сразу рабочий.

— Не надейся. Ты мне, казаку, не ровня, — усмехнувшись заметил Василь. — Твои предки — шаповалы — барину в ноги кланялись. А мои — свободными людьми были. Как и я. Между нами пропасть. Понял?

— Может вы и правы, товарищ казак, — согласился Недолюбов. Его сейчас больше интересовало не то, кем считает его этот захмелевший казак, а то, чтобы донести до него и таких как он, основную суть революции и ее необходимости проведения здесь, в России. — Свобода — это хорошо. Но разве вы до конца свободны?

Василь вновь пристально посмотрел на собеседника. Не смотря на выпитую косушку горилки, сознание постепенно прояснялось и наступало протрезвление.

— Свободны! — громко произнес он. — Мы — казаки — рождаемся свободными.

— А если глянуть глубже, — с хитрецой заметил Недолюбов. Он из словесной разведки, перешел теперь к атаке. — Разве власть царя, правительства, где сидят одни буржуи делает вас свободными?

Василь впервые, с начала разговора, серьезно воспринял слова рабочего и задумался. В голову закрался червячок сомнения. А ведь от части прав этот иногородний. Нет полной свободы.

— Чистой воды эксплуататоры, — продолжил наступать Недолюбов. Тон голоса его менялся, приобретая холодность. — А ваши атаманы, разве не эксплуататоры? Разве дают вам полную свободу?

— Атаманов не трожь! — выпалил Василь. — Не лезь своим мужицким рылом туда, куда не знаешь.

Рабочий осекся. Понял, что по этому флангу пройти пока не получится. Нужно давить на другом:

— Извиняюсь, товарищ казак, ошибочка вышла.

— Такая ошибочка может тебе дорого стоить, — оборвал Недолюбова Василь. — Царь, правительство — это одно, а Атаманы наши…

Фельдшер замолчал на секунду, обдумывая, как лучше донести до рабочего суть, затем закончил свою мысль:

— Мы их сами выбираем, понял?! Потому как в традиции у нас, казаков, демократия.

— Хорошее слово вы сказали, товарищ казак, — стараясь больше не перегибать палку, сказал рабочий. Оставался последний бросок и победа будет за ним. Не раздумывая боле, Недолюбов сделал решающий ход:

— А если такая демократия, как у вас, будет по всей империи?

Василь снова задумался. Хмель полностью слетел с его сознания: «А ведь дело говорит это гамсэл. Если, скажем, всем огромным гамузом, всей Империей выбирать себе имперского Атамана. И он будет исполнять волю народа. Тогда и наступит свобода!»

Недолюбов, будто читал мысли казака. Чтобы окончательно закрепить в его сознаний все сказанное сегодня, рабочий добавил:

— Вот она — истинная свобода. Без богачей, без царей. Разве не хотелось бы, как думаете?

— И что для этого нужно? — в голосе Василя слышался живой интерес.

Рабочий улыбнулся. Этот суровый казак был побежден.

— Для этого и нужна… — тут Недолюбов склонился низко и прошептал. — Ре-во-лю-ци-я.

Василя словно окатили ледяной водой. До него дошло наконец, причина того, для чего этот рабочий интересовался у него про отношение к революции. Сейчас в нем, кубанском казаке, сходились две сущности. Одна — войсковой фельдшер, готовый выполнить приказ начальства. Другая — новая, неизведанная еще, но увлекающая в какой-то незнакомый мир. Василь молча смотрел в глаза рабочему. Хотелось выпить, но время уже было позднее. Завтра нужно было вставать рано.

— Где тебя найти, если что? — спросил казак, подымаясь со стула.

— Меня не нужно искать, — ответил Недолюбов. — Я сам вас найду, как представится случай. Помните, что осторожность превыше всего.

— Я живу… — Василь хотел назвать адрес, но рабочий остановил его.

— При необходимости, я найду вас. Не стоит беспокоиться.

— Как знаешь, — ответил Василь, бросая на стол деньги за ужин. — Тогда бывай с Богом.

— Лучше без Него, — сказал, прощаясь рабочий.

Василь недоуменно посмотрел на Недолюбова и направился к выходу. Выйдя на улицу, шумно вдохнул, наполняя легкие свежим, вечерним воздухом. Взглянул на темное небо, снял папаху, перекрестился:

— Без Него никак! — произнес он и зашагал в сторону войсковых казарм.

С той встречи прошло уже достаточно времени. Но почему-то именно сейчас, по возвращении с поездки по станицам, тот разговор всплыл в памяти снова.

— Насмотрелся я всякого — размышлял Василь — Многие казаки живут бедно, сиромахи. Куркули же наоборот, зажиточно. А разве это справедливо? Мы же все казаки. Прав был Недолюбов. Ох как прав. Всех этих графьев метлой поганой и тогда демократия будет, как у нас, у казаков. Выберем главного Атамана и будет всей Империей командовать. Надо разыскать Недолюбова, поговорить. Может новости какие имеются. Если помогать буду, и меня в помощники главному Атаману выберут?! А там, глядишь, и …

Так думал Василь, вспоминая разговор с рабочим Недолюбовым. Думал и сознание его менялось. То, что считалось привычным, отколупывал он своими мыслями, сдирал живьем. На месте этом совершенно новые думы рождались. В голове стучало: «Ре-во-лю-ци-я», «Свобода», «Демократия».

— Надо как-то связаться с Петром, — снова мысль пилила мозг. — Пусть считает, что я тоже вместе с ним. Поставят меня тоже командиром. А там совсем другим человеком в станицу приеду. Деду покажусь.

Мысль о деде, внезапно прервала его мечтания. Давно его не видел, не писал. Времени не находил.

— Все, спать, — скомандовал себе Василь. — Деду завтра, после службы, непременно отпишусь.

Заснул Василь быстро. Чудилось ему что по всей огромной Российской Империи собрали Круг и выбрали главного Атамана. Причем его, Василя, назначили помощником. И он важный, разодетый в дорогую черкеску, с шашкой в золотых ножнах, доносит до сведения всех народов, Империю населяющих, приказы главного Атамана.

Это не был уже прежний Василь. С того самого разговора в трактире, изменилось его сознание. Пролез в мозг червячок и стал точить выедая старое, устоявшееся, вечное, заповеданное предками. А пустые участки заполнялись новым, неведанным, но таким манящим.

Глава 16. Письмо.

Спал Василь тревожно.

Впрочем, с того момента, как он познакомился с тем рабочим из столицы, его как подменили. Василь стал больше проводить времени с самим собой наедине. Его перестали интересовать привычные до селя вещи. Напротив, он увлекся политикой. Точнее не тем, что происходило в правящих кругах Империи Российской, а то, о чем писалось в тех тонких брошюрках, что удавалось получить при коротких встречах с Недолюбовым. Даже товарищи по службе, с которыми раньше Василь водил дружбу, отметили его, все нарастающее безразличное отношение к, ранее любимым, встречам в трактире.

— Нервный ты какой-то стал, Василь, не свой, что ли, — говорили друзья. В чем они были совершенно правы. Василь действительно ощущал себя причастным, как он считал, к чему- то важному, что делало из него абсолютно другого человека. В нем зарождался совершенно иной дух. Он постепенно становился не тем войсковым фельдшером, что привык безоговорочно исполнять приказы, но человеком, которому с определенного момента претило любое насилие, в каком бы виде оно не проявлялось. А распоряжения и приказы Василь считал уже насилием над личностью. Все это негативно влияло на его эмоциональную сферу и формировало в нем нервозность и боязнь того, что о его занятии узнает вышестоящее начальство. И конечно же ничего хорошего от этого ждать не приходилось. Это и стало причиной проявившихся в нем изменений как в поведении на людях, так и нарушении сна. А тут еще и дед Трохим приснился. Давно собирался Василь ему написать, но все руки не доходили. А о том, чтобы поехать в станицу, особенно после того, как Недолюбов возложил на Василя некоторые обязанности по «выявлению благонадежных товарищей» из среды простых казаков в войске, не могло быть и речи. Но написать деду было необходимо. Жив ли, здоров ли? Видать скучает, поэтому и приснился. Да и пришел во сне дед мрачным. Лицо серое, брови нахмуренные. Сроду с палкой не ходил, а здесь машет ею, грозит, стукнуть старается, но все как-то мимо. Василь сам малой, от деда убегает. Тут впереди его туман и чем дальше Василь бежит, тем туман гуще. Вот уже и голос деда не слышно. Испугался Василь еще сильнее. Повернулся назад, ничего не видно. Сделал шаг, другой. Деда зовет. Но в ответ тишина. Идет дальше, туман постепенно рассеивается. Глядит Василь, а кругом него кресты могильные — голубцы — восьмиконечные и сверху них две планки, будто крыша. Проходит Василь меж крестов и вдруг встал, словно остолбенел. Имя деда на кресте одном прочитал. Перекрестился малой. А тут голос, будто из могилы: «Ух я тебя, варнак! Попомнишь, как деда одного оставлять». Глядит Василь, а из могильного холмика та самая палка, которой дед его стукнуть хотел, высовывается и в него летит. Пригнулся Василь, закричал и…проснулся. Сел резко на кровати, сердце в виски ударяет, рубаха исподняя мокрая от пота.

— Чур меня, чур! — проговорил громко. — Дед. Жив, надеюсь!

— Тихо ты! Чего орешь по среди ночи, как полоумный! — сослуживец Василя проснулся и высказал свое негодование.

— Звиняй, — буркнул в ответ виновник шума. — Спи.

Сослуживец пробормотал еще что-то невнятное и, повернувшись на другой бок, уснул.

Василю же, после такого приснившегося, больше не спалось. Ворочался с одного бока на другой, но сон так и не шел. Стараясь не производить громкого шума, встал с кровати и вышел в другую комнату. Запалил свечу, достал лист бумаги, наскоро очинил карандаш. Давно собирался написать деду, да все откладывал, считая другие дела более важными. Если бы не сон, то так бы и тянул с письмом. Но откладывать далее было нельзя. Такие сны зря не приснятся. Вера в Бога у Василя слабла, но в приметы верил непоколебимо.

— Здорово живешь, дидо! — выводя старательно буквы, начал письмо Василь. — Звиняй, шо долго не писал. Еще звиняй, шо пишу по-русски. Надеюсь ты разберешь мою писанину…

**

— Живу я неплохо, — читал медленно казак, доставивший деду Трохиму письмо. Упросил станичника старик. Слаб стал на глаза. Да и в последнее время совсем мало выходил на свет Божий. Все больше в хате отлеживался. Сердце. За внука болело, ныло.

— Вишь як воно! — прокряхтел дед Трохим. — Неплохо жизня то у унучика. Ну читай дальше, родимый. Читай.

— Служба идет чин по чину, — продолжил читать казак. — Недавно, по приказу начальства, объезжал с проверкой дальние станицы и хутора. Заезжал и в аулы горцев.

— Вот оказия то, — вздохнул старик. — В аулы то на кой-ляд? А ежели абреки чего недоброе умыслили бы?

Казак подождал, когда дед выговорится и продолжил:

— Они ведь тоже люди. Порой болеют. И им помощь медицинская надобна. Благодарили чем могли. Но я отказывался. Потому как все люди братьями должны быть. Не должно быть среди людей ни князей, ни барина. Но все равны меж собой.

— Это как это, мил человек?! — не понял дед. — Дуже мудрено как-то.

— Погоди-ка, дед, — прервал старика казак. — Дай дочитать. Опосля потолкуем.

— Мало того, — читал дальше станичник. — И атаманы, стало быть, человеку простому за ненадобностью.

— Да шо ж это? — возмутился снова дед Трохим. — Как же это? Без Атамана?! Казак без Атамана — сирота! Еще пращуры о том говорили.

— Да, дед, не в ту степь внук твой скачет, — произнес задумчиво казак. — Крамольные речи какие-то.

— Ты читай дальше, милок, — прокряхтел старик. — Читай.

— Я, когда по станицам да аулам ездил, — дед Трохим старался не пропустить ни одно слово, вслушивался в каждую фразу, старался понять суть своим старческим и не таким уже острым умом. — То говорил в основном с людьми простыми. С казаками, что сиромахами живут, с горцами.

— Видал, — дед Трохим поднял вверх указательный палец. — Значит уважаемый человек унучок мой, раз с ним столько людей говорило.

Казак, читавший письмо старику, выдержал короткую паузу и продолжил:

— Так вот все, с кем говорил, жалуются на жизнь свою. Бедность, а порой и нищету. Разве это справедливо?!

— Эка, загнул Василь то?! — воскликнул казак, переворачивая, исписанный корявым почерком лист. — На бедность голытьба и жалуется. А то шо за плечами ничего нэма, так сами и виноваты.

— Молод ты еще, — буркнул дед Трохим. Но больше сказать не нашел чего. Понимал старик, что прав станичник. Те, кто в трудах жизнь свою проводил, детей своих к труду с малых лет приучал, то и живут в достатке. А сиромаха он и есть голь перекатная. Лень поперед такого «работника» родилась и погоняет им всю жизнь. Откуда на базу хозяйство само по себе возьмется?!

— Молод не молод, — возразил было казак. — А многое понимаю. Так- то дидо. Да и на базу у нас и в хате всегда полно. Потому как всей родыной нашей трудимся. Читать дальше- то?

Дед Трохим качнул головой, мол читай. Хотел было подняться, пройтись по хате, да качнуло его. От дум недобрых, письмом внука навеянных, сердце защемило. Схватился за грудь слева рукой, ладонью на ребра нажал, снова присел. В грубке, что сам не так дано перекладывал, камень к камню, ухнуло громко. Видимо порыв ветра через дымарь на крыше теплое дыхание грубки с собой забрал. В хате стало сразу прохладно. Или на душе у деда мороз скрипучий вмиг образовался.

— Все в порядке, дидо? — спросил станичник. — Может позвать кого?

— Читай уже, — отдышавшись, распорядился дед. — Кого позвать?! Бабку Анисью, знахарку?! Так вона ровня моя, одного с ней годочка. Старая, как и я. Сиди уже. Читай вон.

В грубке снова завыл ветер. Дед сделал над собой усилие, поднялся и прикрыл поддувало. Вой ветра прекратился. Старик перекрестился на Красный угол, крякнул и снова примостился на табурет.

— Как знаешь, — отозвался станичник. — Но если шо случится с тобой, пеняй на себя.

— Ты на меня не гляди так — буркнул дед Трохим. — Рано хоронишь. Мне еще унучка женить трэба.

Казак махнул рукой, мол дело твое и расправив лист рукой, продолжил читать:

— Я над этим деда, как вернулся в войско с поездки, постоянно думаю. В столице графья жируют, на спинах рабочих богатеют. А те рабочие света белого не видят. Вот и мы с тобой жили и живем тоже сиромахами, а кто-то, вроде Би…

Казак запнулся, увидев в письме фамилию станичного Атамана.

— Чего замолчал то? — спросил дед Трохим, приложив ладонь к уху. — Плохо слышу. За графьев каких-то, чи шо?

— Да нет, дидо, — деловито произнес казак. — Не только за графьев. Но и за Атамана нашего, Ивана Михалыча.

— Ему кланяется, не? — старик скривил беззубый свой рот в улыбке. — То добре, раз пишет за то.

— Не кланяется, — негромко сказал казак.

— Шо ты там бурчишь? — недослышал дед Трохим.

— Не кланяется, говорю! — повторил громко станичник. — Наоборот.

— Ты мне вокруг да около не броди, — погрозил, без злобы, старик сухим, костлявым пальцем. — Прямо говори, как есть.

— Боюсь, дидо, тебе не понравится!

— А ты не бойсь! — отозвался дед Трохим. — Сам решу, що сподобаеться, а що ни.

— Кто-то, вроде Билых и им подобных, живут за счет простых казаков, — прочитал на одном дыхании казак. — В этом есть большая несправедливость. Так вот, деда. А еще мне хорошие люди объяснили, что те, кто богатый, должен делиться с бедным. Щоб все по совести и поровну. Стало быть, и в столице и во всех других городах и весях Империи Российской должно равноправие наступить. А если сами богатеи не захотят делиться. То следует им помочь.

Казак снова замолчал. Пальцы правой руки сами по себе сжались в крепкий кулак. Внутри назревала волна злобы: «Как это так?! С голытьбой бесштанной, никогда ничего не имевшей, променявшей свою жизнь на лень и пьянство, делиться надо?! Нажитым своим же трудом?! Не бывать этому!»

— Кому помочь то Василь хочет? — недоумевал старик, снова не расслышав сказанное станичником.

— Да не помочь, дидо, — со стальными нотками в голосе, произнес казак. — Здесь дело гнием пахнет. Вражина твой Василь, выходит. Для всего казачьего народу.

— Ты чего мелешь?! — возмутился дед Трохим. — Василь мой — казак! По роду.

Старик снова схватился за сердце, задышал часто, стал клониться вперед. Станичник резко вытянул руки вперед, подхватил обмякшее тело.

— Дидо, ты чего! — казак опустился на колено, придерживая старика одной рукой. Другой, свободной, несильно стал хлестать по щекам. Не помогло. Глаза деда были закрыты. Он слабо и часто дышал. Казак аккуратно уложил старика прям на пол, вскочил на ноги, заметался по хате в поисках ведра с водой. Нашел. Зачерпнул небольшим ковшиком, висевшим на дужке ведра, воды и вылил на лицо деда Трохима. Тот слабо застонал. С трудом открыл глаза. Пелена во взгляде постепенно рассеивалась. Не без помощи станичника, старый казак сел. Свесил голову, задышал тяжело.

— Опять плохо? — заволновался станичник.

Старик помотал головой в стороны, махнул рукой.

— Ты скажи, не молчи, дед Трохим!

— Що тут говорыть?! — буркнул тот в ответ. — И так все понятно.

Станичник замолчал, понимая, как тяжело сейчас старику на душе.

— Упустил я тебя, унучок, — негромко произнес дед Трохим. — Лукавый тебя опутал сетью своей ловчей. Эх, не доглядел.

Вздохнул старик глубоко, спросил:

— Все прочитал или еще шо осталось?

Голос у старика совсем слабый. На душе тошно. Ладно бы сам читал и все бы прочитанное с ним осталось. Да глаза уж давно не те. Вот и пришлось просить, чтобы станичник, письмо принесший, послание от Василя и прочитал. А в станице, как водится, ничего не утаишь. Станица — словно одна большая семья. Все у всех на виду. За слова унучка от стыда сгореть можно. Как в глаза станичникам, односумам своим — дедам, — таким же, как и он сам, смотреть?! У них внуки такими погаными делами не занимаются. Мыслей крамольных не вынашивают, да и с иногородними, те, что иного, не казачьего рода, дружбы не водят. Эх, Василь, Василь. Я ж тебе вместо батьков, а ты меня перед всем честным казачеством головой в гний. Дида родного!

— Осталось еще несколько слов, — ответил, пробежав глазами по строчкам, станичник. — Но тебе это точно не понравится.

— Читай уже, — настаивал дед Трохим. — Хуже того, что я уже услышал, не будет.

Казак мотнул головой и, скрипнув зубами, дочитал письмо до конца:

— И попов со всеми этими церковными служителями тоже стоило бы на работы отправить. Чтобы не сидели в дармоедах, а пользу приносили. Это сколько же по всей Империи их! А люди их кормят. Тоже, выходит, не справедливо. Вот такие мысли меня посещают, деда, в последнее время. Политика, как говорит один мой хороший знакомый, должна быть в руках народа. Тогда толк от нее будет. А ее, эту политику, а стало быть и власть, просто так буржуи всякие, да графья, не отдадут. Бороться, выходит, надобно. Тогда и будущее наше будет светлым. За сим разреши откланяться. Твой дорогой внук Василь.

Дед Трохим сидел не шелохнувшись.

— Здесь приписка еще, — добавил станичник. — Пишет, что приехать никак не сможет. Дела важные.

— Да уж понятно, какие дела то важные, — с горечью произнес старик. Отрешенно сказал. Голосом чужим, будто ветра порыв, что в дымаре гудит. Встал дед Трохим с табурета кривоногого. И сам походкой такой же, чуть косолапой от слабости в ногах, к окну зашаркал. Подошел. Застыло оконце то. Инеем внутри подернулось. Ладонь к стеклу приставил и тут же отвел руку. Холодно. Подышал на окошко и потер пальцами. Не вышло, что хотел.

— Тьфу. Все не ладно, — с тоской выпалил старик. И тут же к станичнику своему. — Чай будешь? С чабрецом у меня, да медом. Кунак мой с того берега Марты, как-то заезжал. Побалакалы с им. Меда привез мне бадейку малую. Горный.

— Нет, деда, — ответил казак, откладывая письмо Василя. — Некогда мне. Да и здесь я потому что Атаман распорядился. Сам знаешь, худобе корма задать треба, да и баньку стопить. Жинка моя кашляет, простыла. А баня — первое дело при простуде.

— Да иди уже, — махнул старик рукой. — Если внуку родному не нужен, то шо уж за других говорить.

— Не серчай, дидо, — сказал казак, надевая зимнюю черкеску. — Найду время, навещу тебя. Ты ж наших казачат воспитывал, уму-разуму учил. Тебя все в станице уважают.

— Да знаю я, что дел у тебя не в проворот, — отозвался старик. — Беги уже до своих. Я давно хотел к Атаману сходить. Все случая не представлялось. Вот, стало быть, нашелся случай -то.

Дед Трохим закашлялся и снова схватился за грудь слева.

— Может все же знахарку позвать? — предложил станичник.

— Справлюсь, — прокряхтел дед.

Казак вышел на заснеженную улицу. В лицо пахнула завируха, коснулась лица в окладистой бороде, словно поцеловала, и снова полетела прочь по станичным улицам, взымая снежную пыль. Забралась с лету на церковные купола, скользнула по золоту, обвилась вокруг крестов и с новой силой кинулась вниз. Промчалась меж могильных голубцов, читая имена, которых время не коснулось еще. Завыла, словно панихиду завела. Рассыпала серебро снежинками по могильным холмикам и понеслась на своих резвых конях снежных дальше, вдоль реки Марты, к горам дальним.

Перекрестился казак и пошел восвояси до хаты своей. Мысли тут же переключились с недавно прочитанного им письма на свое, родное, Богом данное: женушку да детишек, да и хату с базом и худобой. А шо там до того Васыля, так и нехай. Не он первый смутьян в народе казачьем и, ясно, что не последний. Вона Емелька Пугачев, Стенька Разин тоже воду мутили. И где сейчас. А за каждого варнака думать, то и времени на важное не останется. Хай вон дед Трохим за Васыля то и думает.

А дед Трохим, как станичник от него ушел, водицы испил. Вроде и сердце отпустило. Подошел к столу, где письмо от внука лежало. Полуслепыми глазами рассмотрел белый листок. Поднял пальцами костлявыми, прижал к себе. С глаз слеза скупая упала. Прям на листок.

— Эх, Васыль, Васыль, — вздохнул старик. — Аггел тебя попутал. Шо ж теперь будет то?!

Решил дед Трохим непременно к Атаману станичному сходить, пока еще ноги носят. Хоть и не как раньше, но все же передвигается по хате, да когда тепло и на баз выйдет, или в палисадник. Оделся с горем пополам. Вышел из хаты. Дверь горбылиной припер. В станице то не воровали, но ветер мог дверь распанахать и всю хату выстудить. Прежде чем к правлению Атаманскому идти, «Царю Небесный…» прочел, перекрестился и пошел не торопясь. В аккурат по следам, что станичник оставил. На улице ни души. Только собаки перелаиваются меж собой, будто новостями делятся. Да и понятно. Кого без нужды особой из хаты теплой выгонишь? Завируха царство свое снежное облетает, холодит всех и вся. Это деда Трохима нужда погнала. Атаману сказать нужно о проделках унучка. Нельзя такое утаивать. Никак нельзя. Может советом поможет старику. А самому не найти выхода.

— Помоги, Господи. Отведи от унучка моего, Васыля, лихо одноглазое, — так вот с молитвами и размышлениями, не заметил дед Трохим, как у дверей станичного правления оказался.

— Здорово живете, дидо Трохым, — мелодичный женский голос оторвал старика от дум тяжких. Мимо него прошла молодая казачка. Улыбнулась.

— Слава Богу, — прокряхтел дед, остановился, проводил взглядом встречную. — Кто был? Совсем не вижу.

Постоял старик с минуту, махнул рукой и снова побрел вперед. Снег под ногами поскрипывает, как суставы дедовы. Морозец так и норовит под бурку забраться. Лицо у деда Трохима раскраснелось. Вон и правление станичное.

— Слава Богу, дал силы дойти, — прошептал дед Трохим. Нагнул голову, осмотрел мельком себя. Как никак к Атаману идет. Вид приглядным должен быть.

— Ты ко мне, дед? Здорово живешь! — раздался зычный голос станичного Атамана. — Ивана Михайловича Билого. Он только собирался домой. Управился с делами быстро. А тут жинка еще и сноху Марфу присылала. Мол поторопи батьку, борща наварили, да сальца свежего засола попробуем. Иван Михайлович и о делах думать перестал. Слюну сглотнул. Добрый борщ жинка со снохой готовят. Да и сало поспело, что солил в рассоле. Горилка вон в лехе стоит, стынет. В аккурат в такую погоду, под борщ и выпить не грех. И только вышел Атаман на крыльцо, глядь, дед Трохим сам ковыляет.

— Слава Богу! К тебе, Иван Михалыч, — еле отдышавшись, произнес старик. — К тебе, Атаман.

— Срочное что-то? — задал было вопрос Атаман, но тут же спохватился. Вряд ли старик так бы, без дела пришел.

— Да уж срочнее и не бывает, — ответил дед.

— Ну заходь, тады. Побалакаем, если срочно, — пригласил Иван Михайлович старика, открывая дверь в правление. — Только у меня и угостить тебя нечем. Сам понимаешь, не в хате. А хотя, пошли до хаты ко мне. Жинка с Марфой борща наварили. По пиндюрке под борщец выпьем.

— Не до того мне сейчас, Атаман, — слабым голосом заметил дед. — Внутри все жжет. Боюсь, что кончусь здесь, без исповеди.

Иван Михайлович понял, что дед говорит более чем серьезно. Стало быть, накипело. Слышал от почтаря станичного, что от внука, Василя, дед письмо получил. Может за это турбота у него? А может за другое что. Пойми их стариков. Что у них на уме. Порой вон на Кругу так выступят, а их слово весомое.

— Ну заходь, шо стоиш на бэлэбэни то! — распорядился Атаман. — Сапоги не сымай, отряхни только. Сейчас чай налью. Согреешься. Я сам недавно пил. Горячий еще.

— Спаси Христос, Атаман, — дед Трохим снял затертую, выцветшую от времени, папаху, перекрестился на Красный угол. Иван Михайлович заметил, что и тумак на папахе выцвел. Превратился из малинового в какой-то серовато-розовый.

— Вот те и на, — промелькнуло в голове Атамана. — Внук разве деду новую папаху, да ичиги с подкладкой справить не может? В Катеринодаре служит, войсковым фельдшером. Деньга водится. Эх, молодежь. Не думает о старости. Вот и мой Микола, шо тот ветер. И о нас не вспоминает и жинку свою с сыночком тоже. Хоть бы весточку малую прислал.

Минутная слабость накатила, как волна, на Атамана и тут же схлынула. Принял Иван Михайлович снова подобающий ему строгий и хозяйственный вид. Нечего слабину себе давать. Не время.

— А то не Марфа ли мне по дороге встренулась? — спросил дед Трохим, усаживаясь на предложенное место. — Лица не разглядел. Слаб стал на глаза то. А вот голос вроде как ее. Гарно на Покров спивала. Голос ее не спутаешь ни с каким другим.

— Она. Прав ты, дед Трохим, — ответил Атаман. — Они с Натальей моей борща наварили. К обеду звала.

— Ну как живешь, Атаман? Родына як твоя? Все ли здоровы? — начал дед Трохим издалека. — У хате як? На базу?

Атаман усмехнулся в усы. Вот она — традиция. Пришел по делу, а чтобы разговор начать, сначала за другое спрашивает. Это не вырубишь у старого казака ничем.

— Да все слава Богу! Гневить Его — грех, — ответил Иван Михайлович. — Жинка моя жива-здорова. Михась хорунжим служит. К весне обещал на недельку приехать.

— Унучок как? Растет? — глубоко вздохнув вновь спросил старик.

Иван Михайлович, услышав вопрос про внука, улыбнулся. Димитрий подрастал, на радость деду и бабули. В отсутствии Миколы — батьки родного — крепко сдружился с дедом. А дед и рад дружбе такой. То сказку прочтет о казаке Сиромахе, то рубке шашкой учит, с лейки водицу льет, а Димитрий шашкой своей, пока деревянной, струю водицы то умело отсекает. Да на коня вон посадили Димитрия, все как полагается, по традициям пращуров.

— Растет, слава Богу, — ответил Иван Михайлович на вопрос деда, разливая чай по кисайкам. Подвинул деду ближе. Поставил на стол баночку с медом.

— Да, — вздохнул дед Трохим. — Внуки — это наша радость.

— Ну, рассказывай, шо за дело у тебя, — Иван Михайлович по-хозяйски подвинул мед ближе к старику.

— Да шо рассказывать то?! — невесело произнес старик, доставая из кармана исписанный листок бумаги. — На вот, господи Атаман, сам читай. Бо я уже наслушался вдоволь.

— Чего наслушался? — недоуменно спросил Иван Михайлович. — От кого?

— Да ты читай, — отхлебнув чай из кисайки, настойчиво сказал старик. — Читай, сам все поймешь.

Атаман взял из рук деда Трохима листок, сложенный аккуратно треугольником, развернул и произнес:

— Здорово живешь, деда Трохим…

— Да ты не вслух читай, — прервал Атамана дед. — Я уже сыт этим всем.

— Вот те раз, — удивился Иван Михайлович. — От внука же письмо. Сам же говоришь, что внуки — это радость, продолжение наше. Я тебе еще больше скажу, деда, — Атаман посмотрел на Икону в Красном углу и продолжил. — Внуки — это те люди, на которых мы оставим наших детей.

— Оставим, — буркнул старик. — Кто оставит, а кто нет. Читай дальше, Иван Михалыч. Только про себя читай.

Атаман качнул головой и погрузился в чтение. Губы бесшумно перебирали строчки письма. Было заметно, как мимика его лица менялась по мере прочтения. На лбу проступили глубокие морщины, в глазах заиграли молнии. Пальцы правой руки сжались в кулак. Дочитав до конца, Иван Михайлович взглянул исподлобья на сидящего напротив старого казака. Не выдержал, в сердцах стукнул кулаком по столу:

— Это же позор на всю станицу! — голос звучал громогласно, без надрыва. — Это же… Господи, помилуй!

Дед Трохим сидел смирно, урывками поглядывая на Атамана снизу вверх. Знал, что сейчас лучше не встревать.

— Когда письмо написал?! — спросил невпопад Иван Михайлович и тут же сам ответил на свой вопрос. — Судя по тому, как у нас привозят почту, то еще до Покрова. Это ж с какого времени он в крамолу сию влез?!

— Мне, Иван Михалыч, от того не легче. Давно или вчерась. Все одно — крамола она и есть, — дед Трохим скукожился, будто мороз его пробрал. — Ты мне лучше скажи, что делать то?

— А ты сам как думаешь? — строго спросил Атаман. Он понимал, что случай из ряда вон выходящий. За это, если узнают казаки, а они рано или поздно узнают, то спрос будет не только с деда Трохима. — Здесь Круг станичный нужно бы собрать. Да сам знаешь, вдруг сочувствующие найдутся, из голытьбы. Тем только дай позубоскалить. Своего ничего нэма, а на чужое они завсегда роток готовы открыть.

— Да я и так уже понял, что Васылю шлях до станыци заказан, — сбиваясь прокряхтел дед Трохим.

— Уж звиняй, дед Трохим. Здесь честь всей станицы задета, — произнес Атаман. — За такие дела не только из станицы долой, но и… — Иван Михайлович погрозил кулаком в воздухе, но не договорил, чтобы он сделал с Василем.

— Да и ты прости, господин Атаман, — с досадой в голосе, сказал дед Трохим. — Пойду я. Зима то в этом году какая ранняя. Не припомню чтобы снег так рано ложился.

— Ты мне разговор в другое русло не переводи, — с металлическими нотками в голосе заметил Иван Михайлович. — Как Бог дал, так и лег снег. А вот поступок Василя, никак не от Бога. А совсем наоборот!

— Да понимаю я, Атаман, — махнул рукой старик. — Но от этого еще горше.

Иван Михайлович посмотрел на деда Трохима. Некогда бравый казак, грудь колесом. Любитель баек, которые сам и сочинял. Все в станице любили его от мала до велика. Односумы, уважали, а малые казачата души в нем не чаяли. И тут случилось такое. Постарел дед Трохим. Совсем стариком стал в одночасье.

— Может коня дать? — спросил Атаман. Прикажу, до хаты довезут.

— С Божьей помощью дойду, — пространно ответил дед Трохим. — С тобой поговорил, хоть и на душе не легче, но как будто и горе половинным стало. И такое на старости лет. Думал доживу до правнуков, а тут…

Иван Михайлович с грустью взглянул на старика. Что скажешь? Утешение не поможет. Молча вышли на крыльцо. Солнце, оранжевое, в серебристых от легкого морозца, кругах, висело неподвижно над дальним сосновым лесом. Казалось еще немного и верхушки деревьев пронзят этот оранжевый шар, словно пики.

— Может и к лучшему то, что не доживу до правнуков? — смотря куда-то мимо, произнес дед Трохим.

— Ты оставь это, дед Трохим, — по-хозяйски сказал Атаман. — Не гневи Бога. Всему свое время.

— Мое, видимо, пришло, — ответил дед Трохим и заковылял в сторону своей старой, еще дедом его построенной саманной хаты. Пройдя с десяток шагов остановился. Обернулся.

— Ты прости, Иван Михайлович, за все, — снял старый казак папаху, перекрестился, склонил голову перед Атаманом.

Иван Михайлович смотрел и понимал, что вряд ли дед Трохим продержится до весны. Если бы не эта история с Василем, то жил бы надеждой. А тут такое.

— И ты меня прости, — Атаман подошел к старику, снял папаху, обнял. — На первый раз.

— Бог простит, — ответил дед Трохим.

— И на другой раз прости, дед Трохим.

— Бог простит. Да и ты меня прости, Иван, на третий раз, — впервые дед Трохим назвал Атамана лишь по имени.

— Бог простит, — отозвался Иван Михайлович. Обнялись троекратно. Перекрестился дед Трохим и пошел по следам своим, на снегу молодом, первом, оставленным. Пошел в хату к себе. Было в хате одиноко, но хоть надеждой жил, что вернется внук любимый, женится. Будет хозяйничать в хате пращурами построенной. Да не сбылась мечта старика. Теперь и хата опостылела. С этими мыслями шел старик. Сердце словно кинжалом проткнули. Иван Михайлович долго еще стоял, смотрел на согбенную фигуру деда Трохима. За Миколу вспомнил. Сначала с обидой на сына. Мол тоже мог влезть в гний какой. Но тут же остановил поток мыслей ненужных. Не такой Микола! Не может он. Но письмо, варнак, мог бы написать. Жинка вон, Марфа, измучалась. Да и Димитрий батьку не помнит совсем. Постоял Атаман, подмерз слегка. Махнул рукой и пошел к себе в хату. Где ждал внук и родына.

Дед Трохим же доковылял с Божией помощью до хаты. Скинул бурку, повесил аккуратно на крючок. Сапоги тут же поставил. Подошел к Красному углу. Лампадку оправил. Перекрестился, молитву прочел. Оглядел свое жилье. Подошел к грубке. Огонек еще теплился. Подкинул пару чурок. Пламя накинулось на сухое дерево, ярче гореть стало. Тепло пошло. Блики на лицо старика, морщинами, что теми буераками испещренное, легли. Вздохнул дед Трохим, поднялся, прошаркал к сундуку, где спал последнее время. Лег. Перед глазами жизнь проноситься начала, словно кинолента немого кино. Вот он малой совсем бегает, батька его на руках несет, в речку Марту окунает. Вон мамка зовет, кавун соленый с леха достала. Первый сбор, где постигал молодой казак Трохим науку военную. А там и понеслось. Что не год, то война. Что ни война, то награда на грудь. Бравым казаком вырос Трохим. Женитьба, дети. А там и льгота подкралась незаметно. Стал Трохим сам молодых казаков учить науке пластунской. Дальше уж в совет стариков станицы выбрали его. Василь родился. Тут снова образы родителей, жинки, да детей — сына с супругой — перед глазами встали. Руками машут, мол с нами пошли. Хорошо там.

— Сейчас иду, — кричит им в ответ Трохим, тоже рукой машет, мол подождите.

— Ждем! — хором отвечают. — Давно ждем!

— Господи, помилуй, — шепчет дед Трохим, повернувшись на спину. И тут же еле слышно. — Васыль, прости ме…

Пальцы, сложенные двуперстно, потянулись ко лбу, но рука безвольно, будто плеть опустилась вниз, глухой стук о дерево сундука разлетелся по хате.

— Ууу, — загудел вновь ветер в дымаре, вырывая жаркое тепло из грубки. — У-у-ууух.

Вместе с порывом ветра улетела и душа деда Трохима, подхваченная молодой, прекрасной проказницей Завирухой. Пронесла Завируха душу казака над станицей, над погостом, где прах пращуров покоится, слегка качнула язык колокола на церковной колокольне и дальше полетела. Оттолкнулась душа деда Трохима от саней Завирухи и полетела уже сама вверх, к Шляху чумачьему. А оттуда уже по дорожке звездной, стожарами сложенной, дальше подыматься стала. На суд к Создателю всего живого и неживого. В станицы небесные, где жизнь вечная.

На следующее утро распорядился Атаман послать к хате деда Трохима пару казаков. Спросить, может помощь какая нужна. Они и нашли бездыханное тело старого казака. Лежал с ликом спокойным, будто спал безмятежно. Принесли казаки Ивану Михайловичу весть скорбную.

Хоронили деда Трохима всей станицей. Отпел его, как полагается. Не сокращая молитв, отец Иосиф — священник станичный. В землю положили почти рядом с церковью. Тем самым почет и уважение высказали всем миром. Василю же, Атаман распорядился, короткую цидулку отправить. Но не напрямую, а на имя командира.

Смерть деда Трохима на Василя подействовала неоднозначно. Погрустил, сходил в трактир, за помин души выпить. На утро, протрезвев, решил, что все сыграло на руку ему. Сейчас его уже вообще ничего не связывает. Один как перст. И задышал Василь свободой. Но свобода та была мнимой, с душком. Больше на адскую спираль схожая. Где каждый круг, каждый виток засасывает тебя все глубже. И ты, думая что свободен, уже не можешь выбраться из этого болота. Искушения, как те змеи, лезли со всех сторон. Съедали душу, морозили сердце, шептали в ухо, словно шипели:

- Иди к нам, Василь! Места всем хватит в новой, свободной жизни.

И она - барышня невидимая и неосязаемая, но такая манящая, раскрывала незадачливому казаку свои объятия.

— Ре-во-лю-ци-я! — отдавалось мыслями в голове. Ре-во-лю-ци-я - новая возлюбленная Василя, которой он хотел быть предан навсегда.

.

Глава 17. Надежда.

Зима, впрочем, как и весна, в горной местности наступает незаметно и как-то сразу. После Покрова лег первый снежок, укутав тонким, белым покрывалом все вокруг: лес, высохшие заросли чакана, местность, рядом с ними, где Билый проводил занятия со своими казаками. Вся округа выглядела теперь иначе. Более нарядной, что ли. Палатки пришлось свернуть, по той причине, что холод, не смотря на закаленность пластунов, проникал под одежду и при длительном воздействии, мог непременно привести к ухудшению здоровья и, как следствие, болезни. Чего начальство, в лице полковника Янковского, никак допустить не могло. Отряд пластунов берегли. Из летних палаток, весь отряд был переселен в казарму. По настоянию Миколы, его пластунам был выделен отдельный угол, чтобы свести до минимума общение с солдатами. Противостояние между казаками и солдатами не было явным, но некоторая неприязнь, причем обоюдная, чувствовалась постоянно. Иногда взаимные поддевки и острые шутки могли окончиться совершенно небезобидной потасовкой. Казаки, рожденные и воспитавшиеся в иных условиях, чем те же деревенские или городские представители бедноты и среднего класса, из которых в основном и формировался солдатский и унтер-офицерский состав, считали себя свободными и независимыми, упрекая своих сослуживцев (не казачьего происхождения) в крепостной зависимости от барина. Хотя крепостное право и было отменено более тридцати лет назад, но казакам претила любая зависимость от кого-то и чувство неприязни к потомкам бывших крепостных было явным. Но и солдаты, в основном старослужащие, не давали спуску казакам. Всегда находили, чем ответить. По этой причине и не пришлось Билому долго объяснять полковнику Янковскому о необходимости отделить в казарме отряд пластунов от остальных солдат. Полковник понял все сразу и распорядился выполнить настоятельную просьбу вахмистра Билого. В действительности же, казаки во многом превосходили своих сослуживцев, не казачьего происхождения. Вековое проживание казаков на границах Империи, постоянное нахождение, с детских лет, в состоянии войны с врагом, откладывало нестираемый отпечаток не только на их генах, но на внешнем облике и, что немаловажно, на их характере. Именно в этом и уступали казакам солдаты. Тем самым первые относились ко вторым с некоторым чувством презрения и превосходства. Вторые же, как могли, давали отпор, в основном словесно. Но порой доходило и до мордобития. Билый был рад тому, что до сих пор между его казаками и солдатами более-менее серьезных конфликтов не возникало. Занятия проходили по плану. Но, как обычно это случается, человек предполагает, но Господь располагает. Если пластуны, кто был под началом Миколы, четко исполняли все задания и оставалось лишь слегка отшлифовать их навыки, то группа, приданная Суздалеву, все еще возилась с картечницей. Никак не давался им этот, несколько, как им казалось, мудреный механизм. Это тормозило выход отряда на задание и выполнение поставленной перед ним задачи. Билый непрестанно докладывал Степанюку о необходимости выхода группы до первого снега, иначе придется применять иную тактику. Степанюк тормошил Суздалева, выговаривая ему о недостаточной подготовленности его подчиненных. Янковский же, не смотря на, присущую ему сдержанность, выговаривал всем сразу: и Билому и Суздалеву и, в особенности, их прямому командиру — подпоручику Степанюку. Как бы ни хотелось, но вышло по- иному. Выпал первый снежок, что затрудняло теперь занятия. Приходилось более активно ходить, разминая ноги, тем самым спасая их от замерзания. От воздействия наступивших холодов, казаки смазывали руки и лицо гусиным жиром. Набили гусей перед Покровами, жирка натопили, каурму — мясо тушеное, жиром топленым залитое — заготовили. Такое блюдо и хранилось долго и в походе — первое дело. Кинул в казанок брикетик каурмы, воды добавил и пшеном приправил. Вот и сытный кулеш вышел.

Бурки пластунам не полагались, и они переделывали свои короткие, местами с заплатами, черкески, подшивая изнутри тонко выделанным, заячьим и лисьим мехом. Благо охота последнее время была вполне успешной. Таким вот ремеслом, утепляя свой одяг, и коротали пластуны темные, холодные вечера, в ожидании выхода в поход. Суздалев, уставший получать от полковника Янковского словесные тумаки, все же добился своего. Пятеро его казаков — расчет картечницы — усилиями самого графа, да и не только его, усвоили, наконец, принцип действия картечницы. Не обошлось и без смекалки казаков. Картечница была сконструирована таким образом, что для ее бесперебойной работы требовалось постоянное приведение в движение специального механизма. Но как бы ни были физически развиты казаки, даже самый дюжий из них не смог крутить сей механизм более десяти минут. Этого явно не хватало для прицельного ведения огня. Здесь и пригодилась природная казачья чуйка. Ларчик открывался довольно просто — казаки, всего лишь, менялись местами, создав тем самым некое подобие конвейера. Тот, что был изначально на закладке снарядов в ленту, переходил на место того, кто заряжал ленту в картечницу. Тот, в свою очередь, переходил на место наводчика, что, в принципе, не требовало больших физических затрат. А сам наводчик занимал место того, кто приводил в действие механизм, выстреливающий снаряды. Последний же, сменившись и переводя дух, помогал командиру расчета, ведя наблюдение за зоной обстрела. Таким образом взаимозаменяемость казаков расчета была полной.

— Видишь, Ваня, — сказал Суздалеву Микола, после очередного занятия. — Казаки такой народ, что любой приказ, любое давление, им претит. Но дай им свободу мысли, и они придумают такое, что будет на пользу и сослужит добрую службу на благо победы.

Полковник Янковский, принимая своеобразный экзамен у расчета картечницы и инспектируя отряд пластунов, в целом остался доволен. Но несмотря на это, не преминул высказать упрек в адрес графа Суздалева, что его, вышедшие за грань запланированной даты выхода отряда, занятия, спутали все карты. Суздалев пытался было списать все на своих подчиненных, но вовремя сдержался, вспомнив наказ Билого: «Как, Ваня, себя покажешь, так и примут казаки». Принял укор полковника, как должное. В чем-то ведь и сам виноват. Нужно было более доходчиво объяснять все тонкости обращения с картечницей.

Несколько вечеров подряд Суздалев собирал вокруг себя подчиненных ему казаков. Разъяснял на пальцах теорию, чертил схемы. Вроде все было понятно казакам. Но на следующий день, на практических занятиях снова сбой. И тут сами казаки предложили свою схему со взаимозаменяемостью личного состава расчета. Все разрешилось, как нельзя лучше. Наконец полковник Янковский смог провести заключительное совещание, на котором присутствовали, кроме него самого, еще три младших чина: подпоручик Степанюк, фельдфебель Суздалев и вахмистр Билый. Совещание проходило за закрытыми дверями и даже личный адъютант полковника не был поставлен в известность о времени и дате его проведения. Каждый из присутствующих докладывал полковнику о готовности вверенных ему людей. Но когда очередь дошла до подпоручика, чтобы подвести итог проведенной работы, он обратился к полковнику Янковскому о предоставлении вахмистру Билому всех полномочий, которыми должен владеть командир отряда. Микола с графом переглянулись, хотя обоим был вполне понятен поступок подпоручика.

— Что же вы, голубчик, так просто отдаете свои права? — с легким, хитрым прищуром глаз, спросил, скорее следуя этикету, полковник. — Ведь вы понимаете, как это отразится на вашем положении в отряде.

— Непременно, ваше высокоблагородие! — выпалил Степанюк. — Считаю сей шаг крайней необходимостью.

— Потрудитесь более конкретно, — для виду уточнил Янковский. — Ведь дело, как вы сами понимаете, не простое.

— Подъеса… — начал было Степанюк, но осекся, поправил себя. — Вахмистр Билый — опытный пластун. На его счету не один боевой выход. К тому же он лично занимался подготовкой отряда.

— Допустим, подпоручик, — согласился Янковский. — Какую же роль в отряде вы приписываете себе?

Степанюк немного помолчал и ответил:

— Как менее опытный в пластунском деле солдат, могу быть помощником вахмистра Билого.

Полковник встал, прошелся по комнате, заложив руки за спину. Присутствующие, следуя воинскому этикету, встали, провожая полковника взглядами.

— Что ж, господа, — Янковский внимательно посмотрел на всех троих подчиненных. — Вы понимаете, что официального разрешения я дать на это не могу. Но учитывая то, что случай у нас исключительный, под вашу личную ответственность. И так, чтобы ни одна собака об этом не знала.

На том и сошлись. Решено было дать всему отряду день на отдых и выйти в поход рано утром, второго дня. Пока казаки отдыхали, травя байки и подшивая свою одежду, Суздалев, Билый и Степанюк еще раз проверили все снаряжение, оружие, съестные припасы, необходимые в любом походе. Для транспортировки картечницы отряду был выделен пяти годовалый жеребец, местной, кабардинской породы, известной своей выносливостью и неприхотливостью. Степанюк, на удивление Билого и Суздалева, в эти последние дни перед выходом, перенес свои вещи из офицерской казармы и ночевал и дневал с казаками. Приглядывался, прислушивался к разговорам, мало говорил. Было видно по всему, что пребывает в легком волнении. Микола выделил подпоручику место рядом со своим топчаном и при случае, видя состояние подпоручика, подбадривал его словами. В предпоследнюю, перед выходом ночь, наставлял Билый молодого подпоручика:

— Начни с того места, где сейчас находишься. Используй все ресурсы, которые у тебя имеются — физические и душевные — и используй их на полную. Отбрось любые оправдания и возьми ответственность за свою жизнь, в свои собственные руки. И спустя короткое время, ты увидишь, как другие последуют твоему примеру. Чтобы начать действовать, тебе не нужны сотни людей проложенные кем-то ранее пути. Прими решение быть сильным и уверенным в себе. Не думай о наградах — это пустое. Думай о богатстве здесь.

Микола указал пальцем на грудь подпоручика. Тот медленно кивнул головой. Билый старался говорить шепотом — казаки спали, Суздалев похрапывал, лежа на спине. Степанюк же, вслушиваясь в слова вахмистра, казалось спать и не собирался.

— Богатство для меня — дом родной, родители, — с желанием продолжить разговор, сказал подпоручик. — Ну и награды, за честную службу.

— Ладно, подпоручик, давай-ка спать, — несмотря на то, что в последние дни они хоть и сблизились со Степанюком, но Билому не доставляло большого удовольствия тратить драгоценное время на нравоучения, вместо того, чтобы предаться сну.

— Слушай, Микола, — хотел было еще задать вопрос подпоручик, но Билый опередил его.

— Все, спать. Сил набираться. Они в походе ой как будут нужны.

Степанюк нехотя откинулся на спину, прикрылся куском суконной материи. Билый тоже удобно растянулся на топчане. Было приятно вытянуть, затекшие, от полулежачей позы, ноги. Изредка поглядывал на подпоручика. В свете гаснущего пламени костерка, его лицо казалось еще более молодым. Степанюк еще какое-то время сопротивлялся сну, но вскоре и он засопел ровно и безмятежно. Миколе же не спалось. Ворочался с боку на бок. То так ляжет, то так. Солома в тапчане утряслась, твердо лежать. Наконец надыбал Микола край более мягкий. Вздохнул облегченно, расслабился. Сразу глаза слипаться стали, будто в них сладким сиропом брызнули.

— Домовенок в каждой хате живет, — вспомнились слова деда Трохима. — Когда малого спать укладывают, домовенок незаметно к нему на подушку шасть и сладким узваром в глазки то брызг-брызг. Глаза то и слипаются и сон такой сладкий, как тот узвар.

Качнул Микола головой, будто сон с себя стряхнуть хотел. Но усталость брала свое.

«Богатство — дом, родители, — повторил казак слова подпоручика. — Молодой, а за истинные ценности кумекает.»

Вмиг перед глазами встали батько с матушкой, Марфа, Димитрий. Нечаянно душу свело и сердце защемило. Задумался Микола о своих родных. Образы их двигаются, будто во сне чудном. Микола их видит отчетливо, машет рукой, но они все отдаляются дальше и дальше. Перед глазами будто туман. Вот снова проявился образ. Сынок. Димитрий. К ерику идет. Вслед за ним еще образ. Да это же дед Трохим! Куда идут то? Небось рыбалить. Димитрий подрос. Идет бодро. А дед Трохим с палкой, ковыляет следом, не успевает за Димитрием. Все дальше отдаляется сынок от деда. Вдруг из зарослей чакана вепрь выскакивает и на Димитрия кидается. Подцепил его клыками и айда к затону. Димитрий кричит, деда Трохима зовет. Старик увидал, что делается, побежал, как мог сыночка Миколиного выручать. Настиг вепря. Палкой своей размахнулся и вдарил по щетинистому горбу. Вепрь хрюкнул громко, малого казачонка бросил и к деду. Подцепил его клыками и тут разом в девку превратился. Ликом черна, костлява. С разогну плюхнулась в омут и деда Трохима за собой потянула. Только и успел дед крикнуть:

— Прощевай, Мыкола! Уж боле не свидимся!

Вмиг, как появилось, так все и исчезло. Билый проснулся, в висках пульс стучит, будто конь по степи скачет. Перекрестился казак. Костерок уж погас, лишь угли, словно рубины, красным цветом поигрывают. Прислушался Микола. Слева Суздалев похрапывает, справа спит на боку Степанюк. Тишина в казарме. Где-то в дальнем углу солдат постанывает.

«Тоже, видимо, сны дурные снятся, — подумал Микола. — Дед Трохим нехорошо приснился. Не к добру. Может случилось что? Не дай Бо»г.

Не знал Микола, что упокоилась душа старого казака в станице небесной и сам Святой Егорий его с почестями у врат Рая встретил.

«Надо непременно, если даст Бог увидеться, у Василя справиться как дед Трохим поживает, — пронеслась мысль в голове казака. — С малых лет меня, да что там меня, почитай полстаницы казачат, уму-разуму учил. А сказки какие рассказывал. Сам сочинял».

На ум сразу пришла одна из сказок, которыми дед Трохим щедро «почивал» станичных казачат. Сочинять дед был мастер. Сядет бывало, на Майдане станичном, люльку тютюном забьет, покряхтит по-стариковски. А там глядь и казачата малые вокруг ватажкой крутятся. Мол, расскажи, деда, сказку. Только новую. А у деда Трохима, будто в торбе, всегда припасено на сей случай сказка. Начнет рассказывать и по ходу дела еще и присочинит что ни будь новое. Да вот, хотя бы та, «Сказка о Присуде». Микола тщательно перебирал в памяти слова той старой сказки и словно вновь окунался в свое детство и голос деда Трохима слышался отчетливо:

«Давно это было. Очень давно. Седой стариной поросло сказание то. Создал Бог людей, а потом и народы из тех людей сотворил. И чтобы тем народам было где жить, надумал Бог расселить их по миру и всем землю дать. И решил Бог землю раздать по справедливости. Лучшую тому, кто первый придет. Собрались все народы, землю в то время населявшие и выстроились в очередь. Все, кроме казаков. Казаки в то время только что из очередного похода вертались. И, стало быть, в конце всей очереди оказались. Стоят, оселедцы свои мнут, затылки чешут. Самый старший из них, Атаман, и говорит: „Ну, шо, братцы, решать будем?!“. Побалакали меж собой казаки. Мол какой смысл стоять, все одно, как в очереди последним, земля достанется не ахти какая, из которой и выбрать то нечего будет.

«Пошли, братья, трапезничать сядем, да за то, шо с похода вернулись, выпьем!» — сказал старший. Сели казаки невдалеке, под деревом, костер развели, в казане кулеша наварили, да горилку по пиндюркам разлили. Празднуют. Тосты подымают.

Господь дальше земли раздает, да незаметно, к тому, что казаки говорят, прислушивается. А казаки каждый тост, шо подымают, со слов «Слава Богу!» начинают.

«Слава Богу! Что Атаман толковый, истинный батько! За него, братцы, будьмо!»

«Будьмо!» — в ответ.

Другой тост: «Слава Богу! Что почти все мы с похода живыми вернулись!»

Дошло и до третьего тоста. Казаки на минуту замолчали, встали дружно: «Помяни, Господи…»

И так дальше, пока не насытились казаки, да горилка не кончилась.

А Бог все слышит, все видит. Понравилось Ему, что казаки Его безконечно поминают и решил Он им добром ответить. А очередь все меньше. Народы землю получают и восвояси уходят землю свою заселять.

«Пошли, братцы, — молвил Атаман. — Господь есть отец наш Небесный, почитай батько нам, самый главный Атаман. Неужто обидит?!»

«Истина, Атаман! — казаки в ответ — Он — Судия! Неужто не рассудит?!»

Вот стоят они перед Господом. Атаман, как водится, на шаг впереди казаков своих. Склонили головы пред Создателем, а Бог и говорит: «Слышал я речи ваши, казаки. Нравится мне, что ни одно дело без упоминания обо мне не делаете. И в ратных подвигах и на отдыхе. Особенно уважили, что Судией считаете. За это присужу вам землями владеть, которые для себя оставлял. Реками Кубанью, Тереком и Доном земли те ограничены. Там и степи раздольные, широкие и горы высокие и реки быстрые. На века земли за вами останутся. Владейте ими по чести и вере. А теперь идите и по-братски разделите, что присудил вам. А чтобы мне сверху вас видно было и с другим народом не спутать, носить вам шапки с верхами, крестом шитые и цветом различные».

Склонили казаки головы снова. «Слава тебе, Господи!» — хором сказали. Недолго посовещавшись, обнялись друг с другом троекратно и разошлись на три стороны. Первые, что с тумаками малиновыми, напрямую к Кубани подались, там и осели. Нэнькой ее ласково окрестили.

Вторые, с тумаками синими, в сторону Терека, Горынычем прозванным им, отправились. А третьи, у которых тумаки в цвет лазоревый, всем гуртом, Дон, ставшего казакам батюшкой, заселили.

С тех времен и пошли казаки кубанские, терские, да донские, по землям, Богом им присуждённые, названные. И земли те, Присудом казаки нарекли, Создателю во славу. Да и о шапках с верхами-тумаками крестом расшитые не забыли.»

Эту сказку дед Трохим рассказал в первый раз, когда Миколке годков эдак десять-двенадцать было. В ночном были, коней стерегли. Дед помимо страшилок, казачатами любимых, и поведал о Присуде — земле казачьей, Богом данной.

Представил Микола, лежа на тапчане, ту ночь. Явственно представил. Сколько лет пронеслось, будто и не было. Вон уж и Димитрий скоро по возрасту сравняется с тем Миколкой. Да и Миколки то нет. В той стране остался, что детством зовется. Нет от страны той ключика заветного, чтобы дверь в нее открыть. Нельзя туда взрослым.

Вдруг, будто порыв ветра в угасающие, обугленные чурки в костре врезался. Взметнулись искорки светлячками в темном воздухе казармы и вмиг погасли.

— Нельзя туда. Нельзя, — будто шепнул кто-то на ухо Миколе. Голос деда Трохима почудился. — И со мной нельзя-я-я.

— Дед? — негромко произнес Билый, привстав на локтях. Но лишь тишина и храп казаков в ответ.

— Да откуда деду Трохиму здесь взяться? — мелькнула мысль в голове. Вспыхнула и погасла, как те искорки костра. — Эх, в станицу бы наведаться. Или письмо хотя бы написать.

Билый в смятении духа, сжал угол тапчана. Сухая солома заскрипела под крепкими пальцами. И тут же, борясь с нахлынувшей волной чувств, стал сам себя уговаривать, постепенно проваливаясь в сон:

— Не время сейчас. Рано еще. Потерпите, родные. Увидимся. И с тобой деда Трохим, обязательно увидимся.

Глава 18. Первая кровь.

Сон больше не шел. Как отрезало. Микола ворочался с боку на бок, овец в вымышленной баранте считал. Ничего не помогало. Отказался Билый от сей затеи, просто лежал, смотря в холодный, каменный потолок казармы. Сначала прикидывал в каком году было построено здание, сошелся на мысли, что скорее всего в первую Кавказскую кампанию. Затем, вспоминая и сводя вместе исторические факты, характерные для становления Кавказа, отказался от своих доводов. Крепость могла быть построена и в более ранние века. Ведь сама история Кавказа уходит в седую древность. Не даром его называют Вратами Мира. Сколько народов прошли через эти Врата, сколько цивилизаций сверкнули как яркие звезды и также погасли, растворившись на перекрестках мироздания. Вот и казачий народ прикоснулся к древней и великой истории седого Кавказа, оставив свой неизгладимые сакмы на пыльном шляхе времени. Сколько крови пролилось на этой земле. Сколько судеб смешалось в бурном потоке событий. Судьбы одних яркие, словно небесные светила вспыхивали на горизонте истории и даже погаснув, оставляли за собой яркий, неиссякаемый свет. Судьбы других, остались безымянными, но наложили свой отпечаток на чело гордого и непокорного Кавказа.

— Ты спишь, Микола? — Суздалев, казалось, спавший, судя по издаваемому храпу, приподнял голову.

Отвечать не хотелось. Да и зачем? Билый притворился, что спит. Не хотелось сейчас отрываться от своих мыслей. Да и отвечать на вопрос односума не имело смысла. Хотелось просто лежать и плыть по течению своих мыслей. А мысли переносили Миколу к одному из многочисленных исторических событий, тесно связанных с нелегкими взаимоотношениями казаков и горцев.

— Микола, — вновь раздался тихий шепот графа. Билый также, как и первый раз, не ответил, даже слегка захрапел для виду.

— Ну и спи! — в голосе односума проскользнули недовольные нотки. — Друг еще называется. У меня на душе не спокойно, а он и в ус не дует.

Билый скосил взгляд на тапчан, где лежал Суздалев. Граф сел, поджав ноги, обхватил их руками и положил на них голову.

«Эх, Ваня, Ваня, — подумал Микола. — Знаю турботу твою, но здесь я тебе не помощник. Сам ты должен решить, кто тебе важнее».

Чтобы не переключать мысли на эту избитую тему, Билый вновь предался размышлениям о трагической судьбе одной из станиц Кубанской области. История эта передавалась из уст в уста от стариков молодым казакам. Вспомнилась она Миколе не зря. Через день в поход против банды горцев. А история эта, случившаяся седьмого января тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года, как наглядный пример тому чему стоит поучиться, чтобы не допустить промаха и ошибок. Случилось в тот день нападение горцев на станицу Пашковскую, находившуюся в семи верстах от города Екатеринодара. Пашковская в то время была ограждена от набегов черкесов вокруг канавой, наверху была проложена из соломы так называемая загата. Сверху этой загаты был плетень из дубинки в аршин высотой, а затем сам верх застроен дерном. По улицам были устроены ворота из досок, раскрывавшиеся на две половины. Через отверстия в воротах караульные казаки высматривали противника и при необходимости стреляли. Таких ворот было несколько, в том числе с обоих концов главной улицы — Красной. Красные, Береговые, Харькови, Дудичи, Высочиновичи — последствии именовались по фамилиям проживающих поблизости казаков. У южных ворот стояла пушка. Утром седьмого января более тысячи горцев, переправившись через замерзшую реку Кубань и укрываясь в тумане, в двух направлениях, пехотой и конницей устремились к станице. Как рассказывали станичные старики, в Пашковке поднялась невообразимая суматоха. Крик людей, лай собак, бой барабанов и призыв трубы на тревогу — все это производило весьма потрясающее впечатление. Казаки-малолетки и солдаты, что небольшим числом стояли в станице, бежали на станичный вал, женщины с детьми и одни дети — в церковную ограду. Выстрелы из пушки картечью вынудили горцев отойти, их преследовал, прискакавший на помощь из Екатеринодара, отряд во главе с наказным Атаманом Григорием Филипсоном. А в Пашковской, когда все утихло, то каждый житель ходил и не знал что делать: тот деньги уронил и они пропали, тот не разыщет детей, кто имущество растерял, у кого-то худоба ушла неизвестно куда и т. д. А еще рассказывали старики, вызнавшие это у своих кунаков, что частокол, окружавший станицу, нападавшие приняли в тумане за многочисленное войско. По случаю чудесного избавления станицы Пашковской от набега горцев, была изготовлена икона, изображавшая Покров Богородицы.

Раздалась какая-то возня совсем рядом. Характерный треск соломы в тапчане. Затем легкие, удаляющиеся шаги. Билый машинально приоткрыл глаза. Тапчан односума был пуст.

«Куда это сиятельство по среди ночи отправились? — задал сам себе немой вопрос Микола и тут же ответил на него. — Неужто решил все же в Эриванскую, к Гале? Куда еще то? В последнее время сам не свой ходил. Таким я его видел лишь когда шашни со своей покойной кузиной крутил. А казачка — это не барышня светская. Галю — дивчина по характеру прямая, открытая, без жеманностей. Вот и зацепила Ваню то. Влип граф по полной, а сам себе в этом признаться не хочет. Неужто вправду решил к ней поехать, объясниться? Увидиться?»

Билого словно каленым железом обожгло. Рывком вскочил на ноги, влез моментально в ичиги, накинул черкеску и неслышно вышел на улицу. Голубоватый, мягкий свет, круглого, будто головка адыгейского сыра, ночного светила, струился с небес. Горы, крепостная стена, здания все это в этом неземном свете казалось сошедшим с картины неизвестного художника. Впереди, шагах в двадцати, маячила темная фигура графа.

«Понятно, к конюшне идет, — мысли казака сменяли одна другую. — Значит прав я оказался, к Гале, на свидание собрался Ваня. Только не учли, ваше сиятельство, что по темноте, это вам не днем. Раза в два дорога длиннее покажется.»

Микола осознавал, что затея односума абсолютно безрассудна. Или коня загонит до смерти или же попадет под немилость полковника Янковского. А он непременно узнает, если только… В голове казака моментально созрел план. Прячась от лунного света у стены здания казармы, Билый крадучись приблизился к конюшне.

— Тпру! Тихо ты, — негромко пожурил своего коня граф. — Услышат нас с тобой и все, кирдык, как говорит Микола.

Суздалев вывел своего Успеха из конюшни. Тот, почувствовав свободу, разволновался и затанцевал на месте, постукивая копытами.

«Да, Ваня, как был ты графом, так и не вывести его из тебя, — подумал Микола. — Не эмоциями нужно думать, но разумом, причем холодным. Куда собрался ты понимаешь, но вот как ты туда добираться будешь, да еще один, посреди ночи и на чуждой для тебя территории».

Суздалев взял Успеха под уздцы и направился к выходу из крепости. Но не к центральному, со шлагбаумом, а к тому, где они еще пару дней назад лагерем из двух палаток стояли.

«Ну хоть здесь правильно поразмыслил — довольно подметил Микола. — Не стал лезть через шлагбаум.»

Поняв намерения односума, Билый не раздумывая юркнул в конюшню и вмиг оседлал своего Феникса. В отличие от графа, казак знал немало воинских хитростей. И одна из них состояла в том, чтобы копыта лошади не стучали, привлекая тем самым внимание, их обматывали суконной материей. Живо справившись с задачей, Билый вышел с Фениксом на улицу. Суздалев уже стоял у выхода из крепости и о чем-то оживленно говорил с двумя караульными, из солдат. Напрягая слух, Микола старался уловить тему разговора, но до него долетали лишь обрывки фраз:

— Не положено

— Доложить обя…

— Да ладно вам. Я коня прогу…

— Говорю, не поло…

— Нате вам, на вод…

— Мы не пьющ…

— Держите, держ…

Микола понял, что граф просто-напросто дает мзду этим двум солдатам. Те сначала не соглашались, но граф, видимо предложил больше и те его все же пропустили. Когда фигура односума исчезла за воротами, Билый быстрым шагом прошел к караульным. Вначале был иной план. Незаметно проскочить мимо караула, отвлекая их хитростью. Это заводило и щекотало нервы, словно мальчишку, залезшему в чужой сад за яблоками. Но пришлось отказаться от этой затеи. Учитывая то, что солдаты получили с графа мзду, они не откажутся и от добавки. Так и вышло. Не задавая лишних вопросов, оба караульных выпустили Билого из крепости, обогатившись еще на пару монет.

— Аккуратно смотри, — напутствовал вдогонку один из караульных Миколу. — Второго дня черкесы на почтовый обоз напали. Обоих служащих мертвых нашли в кустах. Любят они у дорог засады устраивать и внезапно нападать.

Билый оглянулся, посмотрел внимательно на солдат и произнес задумчиво:

— Казан пэрэвиряють за дзвоном, а козака за словом.

— Чего? Загадками какими-то говоришь, казак, — не понял второй караульный и тут же поинтересовался. — А конь то у тебя тихо идет, копытами не стучит, не чета тому что до те…

Первый караульный толкнул его в бок локтем:

— Тихо ты, поганка! Кто за язык тянет.

— Та не лякайтэсь, служивые, — усмехнулся Микола. — Не выдам. А конь? То секрет особый. Не всем знать надобно.

— Да нам то что? — буркнул первый солдат. — Не повертаешьси до урочного времени, с тебя спросют.

— Колы козак у поли, то вин на воли, — ответил Билый и повернувшись, вскочил в седло. Феникс, почувствовав хозяина, заходил ногами, приседая на задние. — Тихо, драголюбчик мий. Тихо.

Микола успокоил коня, погладив по загривку. Выпрямился в седле и переводя Феникса на легкую рысь, исчез в темноте.

— Тьфу ты, — сплюнул первый караульный. — Шастают по ночам как те черти. А нам здесь…

— Ладно, не канючь — не дал договорить ему второй солдат и похлопав по карману, в котором зазвенели монеты, добавил. — Будет что домой послать.

— А-а-а, — прокряхтел первый. — Гляди лучше в оба. Разберемси.

Отойдя от крепости на полверсты, Билый пустил коня галопом. Сукно, приделанное к копытам Феникса, скрадывала стук. Где-то впереди мчался на своем Успехе Суздалев. Микола сквозь тьму сначала различал темный силуэт графа, благо луна была яркой, полной, но затем, словно под землю провалился односум.

«Или свернул с дороги? — размышлял Билый. — Что само по себе глупо. Ведь в станицу ведет только этот шлях. Или заплутал Ваня? Местность то ему не знакома.»

— Тпру-у-у.

Феникс недовольно фыркая, встал. Микола вслушался в тишину ночи. Нет не слыхать ничего, чтобы напоминало стук копыт.

«Нужно торопиться — пронеслась мысль. — До подъема вернуться необходимо. Иначе…»

Что было иначе, не хотелось даже думать. Накануне выхода отряда опоздание было бы расценено как дезертирство. К тому же как объяснить свое отсутствие? Проведением разведки местности? Не поверят. Что проверять, когда через день в поход? Билый вновь пустил Феникса галопом, в надежде настичь Суздалева до того, как тот окончательно уйдет в отрыв вперед.

А тот и отрывался от скачущего за ним односума. Но, как и следовало ожидать, сбился в темноте немного с пути. Не знал граф, что следом за ним на своем Фениксе идет Билый. Но не только он один. Ночь в горной местности — время опасное. Много люду разбойного, как те шакалы, шастают в поисках добычи.

— Галя, Галя что ж ты со мной сделала? — Суздалев гнал Успеха во всю прыть. В голове, словно очередь из картечницы, стучал пульс. — Запала ты мне в душу, как никто не западал. Даже кузина моя — невеста нареченная — не была мне так люба. А ты — простая женщина — завладела моим сердцем.

Граф не особо осознавал куда скачет. В голове была лишь одна мысль — быстрее в станицу, к ней, в ее жаркие объятия и любить, любить до утра! А потом сказать ей все. Не могу больше!

Все нахлестывал своего Успеха граф. Все летел конь, не замечая ничего, как и его хозяин. Не видел, да и не мог видеть, ослепленный чувствами Суздалев, что среди кустарника, росшего вдоль небольшой речушки, справа, мелькнули три темные тени. Все трое были на конях. Это были черкесы. Сбиваясь в небольшие группы они устраивали засады, подстерегая на дорогах безпечных путников и нещадно грабили их, оставляя в одном исподнем, а порой забирая и их жизни. Ночь для них была временем наживы. Эти трое уже не надеялись на добычу и хотели было отправиться восвояси, как посреди ночной тишины раздался стук копыт.

— Урус, шайтан, — хриплым голосом проговорил первый, по-чеченски. Он был постарше своих спутников и крупнее в телосложении. — Надо поймать его. Все лучше, чем ничего.

— Ты прав, Тазрет, — отозвался второй горец. — Но что скажет Бетар?

— Бетар?! — негромко воскликнул тот, которого звали Тазрет, в голосе его звучало недовольство. — Что мне тот Бетар?! Сколько мы у него в отряде, а он все обещает крупную добычу. А где она?

— Да, Тазрет, я с тобой согласен, — поддержал старшего третий горец. — Пока будем ждать то, что обещает Бетар, с голоду сдохнем. А здесь ясырь сам в руки идет.

— Хорошо, раз вы оба за то, чтобы ограбить этого путника, то и я с вами. Мне деньги тоже нужны. — Согласился второй черкес.

— Вот и хорошо, — прошипел Тазрет. — Тогда вперед. Поймаем этого гяура. Уверен, что только за его коня можно взять хороший куш. А Бетару знать об этом не обязательно. Понятно?

— Согласен, — вновь повторил третий. Второй промолчал. Но Тазрету уже было не до него. В глазах загорелись огоньки. Точно такие же, как у охотника, заметившего дикого зверя. Все трое вмиг оказались на своих конях и те понесли их, будто ветер, вперед.

Микола вновь вслушался в тишину. На этот раз он мог четко распознать стук копыт. Всадников явно было несколько.

— Абреки! — мелькнуло в голове казака, словно молния пронзила. Без труда опытный пластун определил направление, откуда доносились звуки.

— Эх, Ваня, Ваня, — будто журя своего друга, произнес Билый. — Лиха беда начало.

Билый направил Феникса в ту сторону, откуда был слышен стук копыт.

«Судя по всему их трое, максимум четверо — размышлял Билый, рисуя план предстоящей схватки. А что это будет схватка с противником, Микола не сомневался. — Лишь бы успеть.»

В голове мысли связывались в канат, вена на виске отбивала дробь. Фениксу передалось состояние хозяина и он, как и подобает боевому коню, летел вперед, в неизвестность.

Суздалев остановил Успеха. Попытался определить где он находится. Да куда там! Разве можно узнать то, что не знакомо?!

«Вроде этой дорогой ехали со станицы, — размышлял граф. — А вроде и не этой.» Он еще не отчаялся, считая, что непременно выберется из ситуации, ведь его вперед толкало вера в любовь. «Ангел подскажет!»

Вдруг сзади раздался частый стук копыт. Граф даже не успел опомниться, как рядом с ним оказались трое незнакомцев. Суздалев попытался было выхватить револьвер, но крепкие руки, будто клещи, схватили его руку, прижимая к седлу. Второй всадник со всего маха попытался нанести кулаком удар в лицо графу, но Суздалев успел увернуться и удар пришелся по щеке, касательно. Горец тоже был не лыком шит, промахнувшись первый раз, он сделал резкое движение второй рукой, и она достигла цели. Раздался характерный чавкающий звук и Суздалев негромко вскрикнул, хватаясь за ухо слева. Боль была тупой, но весьма ощутимой. Третий абрек, не долго думая, выхватил из-за пояса суконный мешок и ловко накинул его на голову графа.

— Держи его крепко, Тазрет! — громко крикнул один из нападавших. — Я сейчас его веревкой свяжу.

— Я — русский офицер! Граф! — крикнул в ответ беспомощно граф. — Меня будут искать и вас обязательно поймают.

— Ах урус, шошка, гяур, — выругался Тазрет. Суздалев изловчился и с силой сжал зубы на руке горца. Тот отдернул руку, тем самым проиграв момент. Граф попытался снять с головы мешок, но тщетно. На него накинули петлю и крепко стянули руки.

— Сволочи! — вырвалось у Суздалева.

— Эээ, ты гэ-раф, зачэм так ругаиш, — на ломаном русском произнес Тазрет. Укушенный палец на левой руке болел и слегка опух. — Прыдеца тэба учыт.

Тазрет сжал пальцы правой руки в кулак и со всей силы вонзил его в голову графа. Суздалев покачнулся, в глазах поплыл туман, закружились звездочки перед глазами, будто мотыльки. Словно мешок с чем-то тяжелым, плюхнулось бесчувственное тело на землю. Горцы спрыгнули со своих коней. Двое, что по-моложе, склонились над телом графа. Тазрет же остался стоять, довольно поглаживая бороду. Успех взволнованно заржал. Тазрет схватил его под уздцы и потянул коня к себе. Тот упирался, чувствуя запах чужака.

— Хороший конь, — воскликнул абрек. — Моим будет.

— Почему это твоим? — недовольно спросил один из тех двоих, что шарили у графа по карманам, вытаскивая купюры.

— И мне хотелось бы знать, почему коня ты решил забрать себе? — возмутился второй.

Видя, что перевес при дележке добычи не в его пользу, Тазрет уступил:

— Хорошо, хорошо. Мы его продадим, а деньги поделим поровну.

— Это другой разговор, — заключил абрек по-моложе, выпрямляясь на ногах и протягивая деньги Тазрету.

Билый остановил Феникса, вновь прислушался. Крики и возня послышались совсем рядом. Привязав коня к ветке дерева, Микола крадучись, по-кошачьи стал пробираться вперед. Кустарник и темнота ночи надежно скрывали пластуна.

«Вот и те трое. Вон Успех. А где же сам Суздалев? Стоп. Так вон он, под ногами своего коня», — мысли в голове пластуна проносились, словно недавно его Феникс, догоняя бандитов.

Микола мигом оценил ситуацию. То, что черкесы не знали о нем, играло в его пользу. Но их было трое. Причем один из них, довольно крупного телосложения. Одно было еще на руку казаку — горцы, увлеченные свое добычей и не догадывались, что им тоже грозит опасность. Билый уже вошел в раж. Вытаскивая из голенища ичиги остро отточенный нож, он сам видел в этих абреках своих жертв и словно горный барс, готовился к нападению.

В тот момент, когда один из бандитов протягивал деньги Тазрету, Билый выбросил резко руку вперед и смертоносное лезвие, отливая холодным блеском в свете луны, с характерным звуком прорезало воздух, вонзаясь в плоть абрека. Из шеи пульсирующими струйками стала выплескиваться кровь. Тазрет даже не понял сначала что произошло. Стоявший перед ним напарник, неестественно выгнул спину, застонал и стал медленно сползать на землю. Изо рта потекла кровавая струйка. Тазрет машинально потянулся к ремню, на котором висела шашка. Другой абрек, недоумевая, повернулся в ту сторону, откуда пришла смерть его напарнику, пытаясь одновременно вытащить кинжал из ножен. Но Билый опередил его. Сделав два кувырка и выхватив одновременно шашку, он в один миг оказался возле горца. Со свистом рассекая воздух, шашка опустилась на голову бандита. Послышался хруст разламывающейся кости черепа. Кровь мгновенно залила лицо горца, несколько капель упали на руку казака. В его глазах читалась жажда. Жажда смерти. Двое поверженных черкесов не могли утолить эту жажду. Сейчас перед Билым стоял еще один противник. Более серьезный, чем те двое.

Но Тазрет был недвижим, словно сухое дерево. Стоял неподвижно, ошеломленный произошедшим. С трудом выйдя из оцепенения, он выхватил шашку из ножен, защищаясь от нанесенного Билым удара. Микола почувствовал силу в руках абрека.

«Тяжело придется, — подумал казак. — Если не применить хитрость».

Тазрет же видел в своем противнике нечто неестественное. Ему казалось что перед ним не человек вовсе, а шайтан, в человеческом обличье. Это чувство сковывало его разум, сводило до судорог мышцы. Но вот он собрался и занес над стоящим перед ним казаком свою шашку. Билый не шелохнулся, ждал. Еще мгновение и горец, казалось, сразит незадачливого противника. Но Микола не был бы пластуном, если бы не знал всех хитростей ближнего боя. Он сделал шаг вперед, показывая тем самым горцу, что хочет нанести колющий удар в живот и когда горец поменял положение руки с шашкой, Микола резко шагнул влево и снизу наискосок, нанес удар. Абрек попытался уклониться. Но вышло это у него коряво. Шашка Миколы, словно бритва, срезала два пальца — мизинец и безымянный — у бандита. Отбросив свою шашку Тазрет схватился левой рукой за правую, зажимая рану. Микола, видя, что противник без оружия, опустил руку с шашкой.

— Беги, — крикнул он по-черкесски.

Тазрет помедлил.

— Пошел, я сказал, иначе … — Билый, больше для устрашения, вновь поднял руку. Дамасская сталь сверкнула серебром в свете луны.

Горец, выпустив несколько проклятий, с обещаниями встречи и продолжением незаконченной схватки, несмотря на рану, живо вскарабкался на своего коня и исчез в темноте.

Микола подошел к одному из поверженных противников, вытащил из его шеи свой нож, тщательно оттер о траву. Затем в два прыжка оказался у лежащего на земле графа. Одним движением сдернул с его головы мешок.

— Дайте мне оружие, я буду драться! — закричал граф, но увидев перед собой своего односума, осекся. В глазах блеснули мокрые капли. — Микола, родной. А я уже…

Суздалев не договорил. От избытка чувств, что остался жив, слезы радости покатились из глаз.

— Какая нелепая смерть могла случиться… Умереть даже не в бою, не у пушки. Позор!

— Ну все, все, успокойся, — Билому были чужды эти эмоции. Развязывая руки односуму он его журил одновременно. — Думать нужно, ваше сиятельство, головой, а не тем местом…на чем сидишь.

— Микола, ты мне жизнь спас! — выдохнул граф. — Я уже думал все. Не увижу ни тебя, ни матушку, ни Галю, ни Прохора.

— Всех перечислил? — с иронией в голосе спросил казак. — Никого не забыл? Ты хоть понимаешь, что нас обоих могло сейчас не быть? Стояли бы с тобой перед Святым Егорием и отчет держали, каким образом раньше времени поднялись в станицы небесные?

— Ты о чем? — успокоившись, спросил граф.

— Ни о чем, — отозвался Билый, собирая оружие горцев.

— А с этими что? — поинтересовался Суздалев.

— А что с ними? Ничего. Свои заберут. Традиция у них такая, — ответил Микола.

— Да как же?

— Все хорош, Ваня! — резко оборвал друга казак. — Чувства будешь показывать сам знаешь кому. Вернись уже в себя.

— Да я вернулся, — обиженно заметил граф.

— Вернулся он. Это точно. С того света почти, — произнес Билый и протянул шашку горца, оставшемуся без пальцев на руке. — На вот, возьми трофей.

— Добрая шашка, — сказал граф. — На ковер повешу.

— Если выживешь! — хмыкнул Микола. — С твоим темпераментом … Память тебе будет и напоминание одновременно, что не нужно соваться в реку, не зная брода. Садись уже в седло или помочь?

— Справлюсь, — буркнул Суздалев.

— Вот, вижу, что возвращается мой односум в себя.

— Да ну тебя. Я можно сказать…

— Не время, Ваня, — оборвал друга казак. — Не ровен час абрек, что ушел, подмогу приведет и тогда точно кирдык. Будем у Святого Петра ключи от ворот Рая вымаливать. Переходи на галоп сразу.

Билый впрыгнул в седло и сразу пустил Феникса во всю прыть. Суздалев оглянулся, посмотрел на убитых горцев и перекрестился. Ткнул пятками Успеху в бока. Конь сорвался с места, унося своего хозяина подальше от опасности, вперед, в обратно в гарнизон.

Глава 19. Герой, мой батька!

— Дядько Михась, ты ж батьку мого бачив? — малой Димитрий все приставал к Михаилу, приехавшему на побывку в родную станицу. — Що вин сказав? Колы до хаты повэртаэться?

Михаил, третий день к ряду пытался уйти от прямых вопросов племяша. Тот хоть и малой еще, да услыхал, как дядька с дедом Иваном разговаривал и о батьке Миколе упомянул. С тех пор и не дает проходу племяш. Как ни отнекивался Михась, но делать нечего. Сказать малому нужно. Посмотрел на враз замолчавших родителей — Ивана Михайловича и Наталью Акинфеевну — на сноху Марфу, руками всплеснувшую и в малую хату вышедшую. Подозвал Димитрия поближе, на колени усадил:

— Рано еще. Не время сейчас, — будто вторя словам брата, ответил племяшу Михась. — Батько твой служит, как и подобает казаку. Так и тебе надлежит опосля, как подрастешь, также служить и землю нашу от ворога беречь.

— Ты правду кажеш? — малой серьезно так посмотрел на родного дядьку.

— А ты сумниваэшся? — с легкой хитринкой во взгляде спросил в ответ Михась.

— Ни, дядько Михась. Але чув якось тетки станишные миж собою балакалы, що пропав батько мий и забув нас з мамкою, — голос Димитрий звучал по-взрослому.

— А ты не слухай цих теток и не верь тому, що воны кажуть. — обняв племяша, сказал Михась.

— Я их батюгом за батьку. — погрозив кулачком в воздух, произнес малой казачонок.

Дед с бабулей невольно улыбнулись, глядя на внучка. Михась поставил племяша на пол, ласково поддел его нос пальцем:

— Батько твой — герой! Верь мне!

— Верю, дядько Михась! Очень верю! Вот те крест! — Димитрий повернулся к Красному углу и перекрестился на потемневшее от времени, покрытое серебром, Распятие.

Михась посмотрел на своих родителей, качнул головой, мол знатный казак выйдет, раз с малых лет в вере живет.

— Все, Димитрий, — ласковым голосом произнесла, вошедшая вновь в хату Марфа. — Досыть дядьке докучать. Тебе спать пора.

— Дядько Михась, — малой подбежал и своими чистыми, словно летнее небо, глазенками посмотрел на дядьку. — Ты сказки знаешь, которые старенький деда Трохим сочинял? Хоть одну.

Михась погладил племяша по голове, ответил тихо:

— Знал, да позабыл, Димитрий. Жаль, конечно, что так…

— Пошли, унучок, я тебе расскажу одну сказку, — Иван Михайлович встал со своего места и перекрестившись на Образа, прошептал губами «Отче Наш…»

— Новую? — спросил малой, дождавшись, когда дед закончит молитву.

— Новую, — подмигнув внуку, ответил дед. Их дружба с Димитрием крепчала день ото дня. Дед души не чаял во внуке. «Наша кровь!» — любил повторять Билый-старший.

— Точно? — серьезно посмотрев на деда, спросил Димитрий.

— Точно, — отрапортовал дед.

— Тады пишлы, — по- деловому сказал внук.

— А ты ничего не забыл? — спросил Иван Михайлович.

— Помню, деда, — отозвался внук, подбежав сначала к бабуле, а затем к Марфе. Обнял обоих и пожелал им Ангела на сон. Взял деда за руку и повел в небольшую комнатку, где он спал с матушкой.

— Ну, слухай сказку, унучок, — сказал Иван Михайлович, когда Димитрий, быстро раздевшись, нырнул под одеяло в кроватку. — Сказку эту дед Трохим давно написал, но никому не рассказывал. Все хотел тебе первому ее поведать. Но не вышло.

— А чому нэ выйшло? — с детской непосредственностью спросил Димитрий.

— Тому, що пойихав дидо Трохим далече. Туды, звидкы повернення немаэ, — ответил Иван Михайлович.

— Ммм, — многозначительно произнес внук. — Так мы його бильше нэ побачимо?

— Побачимо, — утвердительно сказал деда. — Кожен у свий час.

Димитрий задумался на минутку. Но мыслил он по- своему, по-детски. И мудреные слова родного деда понимал на свой лад. Да и зачем много думать, время терять. Ведь деда обещал новую сказку рассказать:

— Начинай, деда, — сказал нетерпеливо Димитрий. — Дуже хочется послухаты.

— Ну, колы так, то слухай, — приготовился к рассказу Иван Михайлович. — Сказка эта про Чушку-Колоду. Злую колдунью, что в вепря обращалась и про известного тебе казака Сиромаху, что подвигами своими народ наш прославил.

— Не томи, дедунь, — взмолился Димитрий.

Усмехнулся Иван Михайлович, потрепал внука по голове и начал повествование:

— Рання птычка носык прочищае, а пиздня глаза продырае, — вспомнил Сиромаха, как батько его говорил, мол кто рано встает, тому и Бог подает. Подумал-покумекал и не стал ждать утра, решил в степи заночевать, ежели ночь его в пути застанет. Сказано-сделано. Прочитал молитву «Царю Небесный…» Сиромаха, заткнул булаву свою заветную за кушак-пояс, в баул походный сухарей кинул, что казаки ему из своих запасов отсыпали и пустился в путь. Сначала по сакмам шел, что кони братьев-казаков его копытами в пыли оставили. Но вот и сакмы пропали, в сторону ушли. Вскоре надыбал Сиромаха шлях степной, что узкой змейкой вьется. По нему пошел. Идет казак, вроде налегке, а мысли переплетаются, тяжелым камнем на душу оседают. Журба и Турбота на плечах сидят, думы казака путают. Турбота за батьку родного волнением, будто волной накрывает. Журба же все за коня печаль, словно туман, наводит. Никак покоя казаку не дают, с обоих сторон донимают. А в пути без покоя никак. Да и мало ли кто на шляхе встренуться могет. Ладно человек добрый, а то и Лихо какое ни откель выползет. Ему отпор дать, Лиху то. А как дать то, если в мыслях не здесь совсем. Вот и стал гнать от себя Сиромаха мысли, а вместе с ними и Турботу с Журбой. Эти две сестрицы хоть и невидимы, но, в аккурат завсегда рядом ходят. И ежели к человеку причипляються, то не скоро отпустят. Остановился Сиромаха, на небо ясное взглянул, у Господа молитвенно помощи испросил:

— Как Ты, Отец Небесный, управишь. На все воля Твоя! Не оставь батьку моего, хворого и с конем помоги. Аминь.

Сказал так, крестным знамением себя осенил, дальше пошел. Глядь, а ведь легче на душе стало. Будто камень пудовый скинул. Да и Турбота с Журбой боле не донимают. Взглянул казак весело на небо, мол спасибо Тебе, Создатель, полегчало. А в небе облачко белое легкое, на барашка похожее, а рядом с ним лучик солнечный Сиромахе прям в глаз светит. Отзывается небо на молитву сердечную. На душе казака будто арфа ангельская звучит.

И сразу солнце светить будто ярче стало и небо, вроде как более насыщенной синевой отливает. Донеслась до слуха Сиромахи трель переливчатая. Запрокинул голову назад, ищет взглядом птицу чудную. То жайворонок высоко в небе песнь свою завел, крылышками своими в воздухе теребит, заливается. Смотрит казак, душа радуется:

— Мала птаха, а сколько радости в ней. Столько, что радостью своей с другими делится. Вишь как трель на весь степ разносит. Божья тварь, будто Господу славу возносит.

Постоял немного Сиромаха и дальше пошел. Степ пред ним расстилается, что тот ковер, природой тканный. Ковыль седой суховей шелковистыми волнами качает, будто море-окиян разливается. Лазорики — души казачьи, в боях славных за други своя отданных, островками алеют. У горизонта курганы — великаны степные, высятся. На страже степа — воли казачьей стоят. Осмотрелся Сиромаха — лепота! Мысль озарила:

— Ох и потрудился Создатель на славу, когда землю нашу создавал. Ведь дал народу казачьему степ привольный, без конца и краю. А степ наш с душой народной единое целое. Такой же необъятный, древний, сакмами коней битый, кровью воинов литый и как жизнь, вечный.

Идет дальше Сиромаха и взгляд другой и ликом светел стал. Из-под ног ящерки да варанчики в стороны разбегаются, меж кустов белой полыни прячутся. Суховей нет-нет, да пронесет со стороны в сторону перекати-поле. Катится оно, гонимое ветрами, на судьбу казака похожее. Куда вынесет, там и пристанет.

Прикрыл Сиромаха рукой глаза от солнечных лучей, ярких, жарких, что с небес обильно степ и все что в нем, согревают. Глядит вдаль, насколько глаз хватает. Приметил в верстах десяти вроде как блеснуло что тонкой полоской. Неужто вода?! Несмотря на то, что выносливость и терпение казаку с детства были даны, а все одно, Жажда мучает, утолить ее требует. «Найди — неслышным голосом шепчет — Сиромаха источник, да водицы испей!»

— А ведь где-то и Волга-Матушка здесь бежит из глубины веков. Воды свои несет, рождая ильмени да ерики. Чаканом, да камышом окруженные. Видать то она и есть. Но далековато будет до нее.

Вздохнул казак, что до реки не по пути ему, посмотрел под ноги. Что за чудо. Очиток свои сочные, толстые листья раскрыл. Среди мелких камешков распластался. Помнил Сиромаха с детства, что где очиток там и водица могет быть. Потому как очитку для роста вода нужна.

Наклонился Сиромаха, пальцами своими, что клещами в очиток вцепился и вытянул его из землицы. Корень то у очитка длиннющий, чтобы воду из глубин землицы тянуть. Потрогал казак корень — влажный. Начал руками разгребать землю, темнеть стала землица. Чем глубже, тем темнее. Склонился казак низко, втянул в себя воздух с силой, улыбнулся. Пахнет влагой. Дальше руками роет. Земля уже к рукам прилипать стала. Еще капнул и засочилась влага живительная. Медленно, но верно выход себе из недр земных на свет Божий нашла. Подождал Сиромаха, когда ямка водой наполнится. Полы бешмета приложил, чтобы песок в рот не попал и стал пить. На три глотка небольших воды скопилось, а вроде и напился. Взял очиток и листьями его сочными закусил. Не ахти какая еда, на вкус горьковато-кислая, но насытился казак. Сил прибавилось.

— Слава Тебе, Господи! — произнес Сиромаха, осеняя себя крестным знамением — И тебе, степ родный спасибо.

Собрал казак камешки, вокруг ямки с водой выложил аккуратно.

— Я жажду утолил — думает — А там птица, али зверь какой тоже испить захочет.

Поднялся Сиромаха и дальше пошел. Путь не близкий. Поспешать треба.

Долго ли, коротко ли смеркаться начало. Ярило оранжевым цветом небосвод красит, степ замер, даже суховей стих, не слыхать его. Жайворонок уж давно в гнезде сидит. Ящерки да варанчики на ночь в норки попрятались. Тихо стало так, что тишина та звенеть начала. Вот где-то вдалеке, у курганов, корсак завыл и тут же засмеялся своим тявкающим смехом.

— А может и не корсак то вовсе, а нечисть проснулась — думает казак. Рука сразу к булаве потянулась. Оглянулся Сиромаха. Темно уж вокруг. Лишь Чумачий шлях звезды свои, будто воинов в строй поставил, да Ай-Сулу, тусклый желтоватый свет на степ бросает. Снова вой повторился. Уже, вроде ближе. Гортанный, будто в копане кто сидит и кричит. Да и вой больше на хрюканье похож.

— Сгинь, нечистый — проговорил казак. Хотя и не с робкого десятку, а все же жутко стало. Кто знает, что за Лихо по ночам во степу бродит.

— Вон казаки разное говорили, когда у Астрахани стояли — размышляет Сиромаха — Что мол в самые жаркие-жаркие дни вдруг на Астрахань наваливается ветер чамра. Если на русский перевесть — это значит рваная шапка. Но это не только ветер, это суховей, каких не бывало. Несущий жар и удушье. Дыхание смертное из преисподней. Подобно наказанию Божьему за грехи. Собирается чамра перед рассветом. Завоет внезапно, закружит бурунами, песком засыплет с пылью. А как он стихнет и наступит полное и молчаливое безветрие, темной и душной ночью вдруг поворачиваются флюгера на башнях крепости астраханской. Сами аггелы их хвостатые крутят-вертят. Случается это только в високосном году, а ночь эта никому не известна. И будто тому, кто услышит в полночь как проскрипит флюгер, будет дюже худо, до погибели. Лучше совсем глухим быть, чем скрип этот слышать.

Прислушался Сиромаха. Вроде не слышно стало воя. Но топот копыт отчетливо донесся до слуха казака. Будто скачет кто. Но не конь. Помельче будет животина то.

— Елани здесь не водятся — шепчет Сиромаха, размышляя — А боле и некому то.

А топот все ближе и отчетливее. Вот уже и хриплое, зловонное дыхание зверюги слышно. Видит Сиромаха, свет от Стожар тонким лучиком с небес спускается и прямиком на булаву его падает. Вытащил казак булаву из-за кушака широкого, поднял руку вверх, звездочки на булаве светом серебряным заискрились и свет небесный отражают. Осветила булава степ вокруг Сиромахи на три аршина. И тут тень в сторону метнулась. Успел казак только рыло свиное клыкастое разглядеть. Оторопь взяла. Никак лукавый страх нагнать пытается. Рыло вроде и свиное, а размером то с доброго медведя зверюга будет. Никогда раньше такого не видал. Прислушался казак. Удаляется топот. Да и вой затих. Видать испугалась зверюга света от булавы исходящего. Исчез лучик от Стожар, что на булаву Сиромахи пал. И звездочки на булаве погасли. Перекрестился казак, булаву за пояс-кушак засунул и на всякий случай вокруг обернулся, осмотрелся.

Что за чудо? Никак огонек в версте от него горит?! Или не огонек вовсе, а глаза зверя того? Замотал Сиромаха головой, будто дрему с себя стряхивая. Смотрит снова. Нет. Горит огонек. Не раздумывая на него и пошел. Все ближе подходит казак. Огонек не убегает, а наоборот, приближается. Совсем близко уже. Глядь, а огонек костром оказался. А вокруг него мужики сидят. Семеро. Вышел Сиромаха к ним, поприветствовал:

— Здорово живете.

— Здравствуй, мил человек, — отвечают невпопад. — Говоришь ты как-то не по нашему. Кто ты?

— Сиромаха я, из казаков родом. Домой, к батьке, в Дикое Поле вертаюсь — отвечает казак.

— Слыхали мы за Дикое Поле то и за казаков слыхали — говорит один мужик.

— Вот только не видали живьем ни разу — вторит другой.

— А разве ж казаки народ? — спрашивает третий.

— Народ, народ — с уверенностью в голосе отвечает Сиромаха — От тюркских кровей ведущий род свой.

— Так ты стало быть басурманин, что ль? — спрашивает, шамкая самый старший из мужиков.

— Ну почему же из басурман?! — удивился Сиромаха. — Как ни на есть воин Христов. Вот вам крест.

С этими словами Сиромаха осенил себя крестным знамением. Мужики одобрительно закряхтели:

— Гляди ты и вправду веры православной.

— Да уж, басурманин крест на себя не наложит.

— А вы чего здесь сидите? — спросил Сиромаха. — Иль в дороге дальней, как и я, да привал решили сделать?

— Ты стало быть не здешний, — сказал самый старший. — Поселок у нас тут небольшой. С Росеи мы. От барина своего сбегли. Бо мочи не было уже его терпеть.

— Все сбежали? — спросил Сиромаха, указывая рукой на сидящих у костра.

— Это не все. Еще бабы, да малые, да еще мужики. Они в поселке — мужик указал рукой в темень — Мы здесь, вроде как в дозоре сидим.

— И кого стережете? — с интересом дознавался у мужиков казак.

— Да вишь, какое дело, милок — прокряхтел старший из мужиков — Объявился у нас не так давно оборотень, в девкином обличии. Звать ее Чушка-колода. Бродит она по степям астраханским по ночам в образе вепря. Днем же снова в девку превращается. Нанимается присматривать за ребятишками малыми, а когда одна с ними остается, оборачивается свиньей дикой, убивает детей этих и тут же пожирает их. Сколь не пытались ее споймать, все никак. Хитра дюже. Да и во время погони чушка может превратиться в деревянную колоду. Мы уже и в рощицу нашу Священную ходили, у духов предков свих помощи просили. Все никак

— Так вот оно что! — выдохнул Сиромаха. Мужики насторожились. А самый старший спрашивает:

— И тебе эта Чушка знакома?

— Видел ее — коротко обронил казак. Мужики зашептались меж собой о чем-то, поглядывая изредка на Сиромаху.

— Так вы, говорите, детей пожирает малых? — спрашивает казак.

— Так и есть — отвечает старший — И никаким макаром ее не изловить. Хитра да увертлива. А еще и превращаться может быстро то в девку, то в свинью, а то, просто в колоду деревянную. Поди узнай какое обличие она примет. Вот и не могем мы ее выследить. Одно остается, сидеть у костра и ждать, когда объявится. Огня она жуть боится, да и воды чурается.

— Есть у меня мысль одна, как Чушку эту споймать — продолжил Сиромаха — Только для начала поведайте мне о рощице вашей.

— Рощица та священная для нас — говорят мужики — Духи предков там обитают, потому как могилы их там находятся. С момента, как здесь поселились, так и сносим покойников то в рощицу ту. Батюшки у нас нет, сам понимаешь, так мы сами, мирским чином и детей малых крестим и молодых венчаем и за упокой поминаем. Все там. Есть в рощице той озерцо заветное. Откуда оно по среди степи не знамо. Когда наши деды от барина сбегли, озерцо уже было. Посему и поселок здесь решили основать. У водицы то сподручнее. Сила у рощицы имеется заповедная. От деревьев та сила идет.

— Сила, говоришь? — говорит Сиромаха — Это нам на руку.

— Так скажи, мил человек, что удумал то?

— Думаю так — по деловому сказал Сиромаха — Раз Чушка эта ваша чадунь ест, стало быть нужно на это и ловить.

— Окстись! — чуть было не крикнул во весь голос старший. Мужики тоже зашумели. Недовольны.

— А ну, мужики, тихо! — властным голосом успокоил крикунов казак — Не договорил я еще. Мы вместо дитя малого запеленаем порося или овечку. Оставим куль этот где ни будь рядом с рощицей священной. Мол зашли в рощицу помолиться, а чадуню забыли. Пусть овча покричит. Девке этой, оборотню, все едино. Не различит крик от детского голоса. А как схватит Чушка куль, так мы ее гуртом и накроем. И до рощицы вашей не далече. Тут же ее и притащим туда.

Выслушали мужики тихо то, что Сиромаха сказал. Долго не думали. Понравился им план казака.

— Ловко ты все обкрутил — говорит старший — Дай Бог, чтобы все вышло так.

— Не журысь, дедунь — молвит казак — Бог не выдаст, свинья не съест.

На том и порешили. Спать полегли, оставив самого молодого и зоркого у костра сторожить. А на утро притащили мужики в куле маленькую овечку, спеленовали ее крепко. Дорогу Сиромахе до рощицы указали. Куль с овечкой, как и условились, у рощицы оставили, а сами за деревьями попрятались. Ждут. Овечке то невмоготу лежать связанной, крик подняла. Далеко слышно. Видит Сиромаха, по степу пыльное облако движется и прям к рощице. Насторожился казак. Мужикам знаком показывает, мол вот она — нечисть — к нам движется. Те колья да лопаты в руках крепко сжимают, готовятся. Будто из-под земли выросла Чушка. Пыль рассеялась, глядит Сиромаха, девка стоит. Не корявая, а вроде с лица лепа. Да и всем остальным, что девкам иметь должно, не обижена.

— Вот ты какая нечистая — думает казак — Обликом ладная, а нутро то сатанинское. Но ничего, Господь поможет одолеть тебя.

Думает, а сам псалом «Живый в помощи вышняго» тихонько шепчет, да на злыдня в девичьем обличии внимательно поглядывает. А та, тоже не зевает. Сграбастала куль с овечкой и бежать. Тут Сиромаха знак мужикам подал и сам из укрытия своего выбежал и к Чушке. Та долго не думая о землю хлобысь и уже не девка, но свинья пред Сиромахой стоит. Клыки что те кинжалы, глаза кровью налитые, размером с доброго телка будет. Не испугался казак, но по спине холодок пробежал. А Чушка клыками землю роет, из ноздрей рыла пар идет черный, рык, что у того медведя. Так и норовит на Сиромаху напасть. Вспомнил Сиромаха о своей булаве заветной, как она его ночью спасла. Выхватил из-за кушака-пояса, вверх поднял. Тут Чушка пасть разинула и прямиком на казака ринулась. Еще мгновение и вонзит Сиромахе клыки свои острые в живот. Но казак изловчился и в сторону шасть. Чушка не думала-не гадала, что так выйдет. Промахнулась и чуток вперед пролетела. А Сиромаха не дожидаясь, когда Чушка на новый заход пойдет, чтобы вновь на него напасть, со всей силы, наотмашь ударил булавой злыдню по рылу. Взвыла Чушка так, что листья на деревьях затряслись. А Сиромаха второй удар нанес, еще сильнее прежнего, по спине горбатой оборотня. Чушка и растянулась где стояла. Тут и мужики подоспели. Хотели злыдню вязать, да не тут то было. Глядят, а перед ними и не свинья уже, а колода — деревяшка обрубленная. Что делать? Опять упустили Чушку. Как ее из колоды вновь в девку возвращать? Но Сиромаха подмигнул мужикам:

— Не журысь, мужики. Есть мысля одна у меня.

С этими словами подошел Сиромаха к колоде, поднял ее и бросил в озерцо, что в рощице было. Вода то и впрямь оказалась чудесной. Колода вмиг в девку снова превратилась. Схватили мужики Чушку за космы длиннющие и потащили к осине, что у самого озерца росла. Чушка упирается, визжит.

— Тащи ее — кричат мужики друг другу — Привязывай к осине. Не дай ей снова в свинью превратится.

Как не сопротивлялась Чушка-колода, а сил не хватило. Привязали злыдню мужики ее же волосами к осине крепко-накрепко, так, что та и пошевелиться не могла. А Сиромаха сметнул, что в озерце вода то не простая. Зачерпнул пригоршню своими руками, а руки то у него, что те лещетки, и окатил оборотня водой. Завизжала та визгом поросячьим, дернулась было, да куды там. От воды вмиг колодой стала. Зачерпнул Сиромаха другую пригоршню воды и еще раз окатил колоду. Повылазили с нее ветки осиновые и тут же листьями покрылись, так, что и не различить уж было, где Чушка-колода, а где осина, к которой ее привязали.

— Кончилась сила оборотня — сказал Сиромаха — А рощица эта, темницей для нее будет. Чтобы впредь неповадно было чадунь малых губить.

Поблагодарили мужики казака Сиромаху. На радостях натащили ему съестного в дорогу, полный баул дорожный набили снедью. Попрощались мужики и пошли восвояси в поселок, весть радостную понесли, что нет боле Чушки-колоды. Извел ее казак по имени Сиромаха.

А Сиромахе дальше путь держать треба. Но прежде решил он отдохнуть. Прилег в рощице под деревом и уснул незаметно для себя. И снится ему сон. Будто из озерца, что в рощице девица вышла. Годками малая, не более десяти. Одета чудно. Голова не покрыта. Ликом казачка. Смотрит на Сиромаху и улыбается. Вроде и с озерца вышла, а одежка на ней сухая. Хотел было встать Сиромаха, а дивчинка убегает и смеется задорно. Сиромаха снова к ней руку тянет, а та еще дальше бежит, к самому озерцу. Обернулась, посмотрела на него и плюх в воду.

Сиромаха глаза открыл, сон как рукой сняло, сел. Смотрит, по озерцу круги в стороны разбегаются.

— Неужто, сон в руку, и впрямь девица была — думает казак — Да как же это человек и в воде живет? Иль снова нечистый меня водить пытается.

Подошел Сиромаха к озерцу. Поверхность вновь ровная, что-то зеркало.

— Почудилось — пронеслась мысль.

Перекрестился казак, снова под деревом лег и заснул крепким сном. До самого утра спал. А наутро, помолясь, дальше отправился. Мысли о батьке домой звали.

Закончил Иван Михайлович сказку говорить. Глянул, а внук спит сладко, посапывает. Укрыл Димитрия заботливо, перекрестил спящего и вышел к своим домочадцам чаю попить. Долго сидели за столом, о том о сем балакали. А Димитрий спал. И снилось ему, что эта самая Чушка-Колода на станицу их напала. Хотела было Димитрия утащить в степь, чтобы съесть, но тут батько родный на коне волшебном прискакал и снес шашкой напрочь голову вепря дикого, в которого Чушка превратилась. Только лица батькиного Димитрий не разглядел. Видел его в последний раз, когда совсем малой был. В аккурат бегать научился. Но голос его запомнил. Герой — мой батько! Герой!

Глава 20. Маски сброшены.

К крепости мчали быстро. Кони, застоявшись в стойлах, соскучились по воле и летели, подобно птицам. Им передавалось легкое волнение их хозяев. Даже подгонять не нужно было. Суздалев с Билым торопились. Нужно было также незаметно, как вышли с крепости, вернуться назад. Если дежурный офицер вздумает проверять посты, то сможет выяснить покидал ли кто расположение гарнизона или нет. На караульных, которым достался хороший куш за молчание, Билый не надеялся. Если бы казаки стояли на охороне, то здесь и к знахарке не ходи, выгородили бы. Придумали бы историю и заставили бы поверить проверяющего в правдивость этой истории. А с солдат какой спрос? Мужик он и есть мужик. Офицер спросит, а те и не посмеют что-либо скрывать. По этой причине и торопил Микола своего односума, чтобы успеть вернуться до проверки.

И Феникс и Успех, обгоняя друг друга попеременно, словно вихри, темными тенями пролетали над освещаемой тусклым, серебряным светом ночного светила, дорогой. Гулким эхом отзывался стук копыт в ночной тишине. Где-то сбоку, протяжно затявкала стая шакалов. Кони испуганно заржали. Билый похлопал Феникса по загривку, успокаивая. Из головы все не шла картина минувшего короткого боя. В темноте не разглядеть было лица, оставшегося в живых, горца. Но осталась характерная примета — рука с отрубленными двумя пальцами. Тявканье шакалов осталось позади. Билый мельком посмотрел на, то и дело подгоняющего своего Успеха, Суздалева. Молочный свет луны, тусклым контуром выдергивал фигуру односума из темноты.

«Если эти горцы действительно из банды Бетара, — обожгла мысль сознание казака. — То значит они где-то неподалеку. Это хорошо. Значит встреча не заставит себя ждать. Скорее бы добраться до гарнизона.»

Вот и очертания крепости — неприступные камни высятся монолитом, сливаясь в единое пятно. До ее стен оставалось примерно пол версты. Билый плавно, но сильно потянул узду влево. Феникс послушно повернул в ту же сторону. Суздалев слегка замешкался и его Успех проскочил чуть вперед. Билый негромко крикнул, подражая звуку совы. Граф, опомнившись, направил коня в сторону друга. Друг молча кивнул, не высказывая вопрос.

— Нам в другие ворота, Ваня, — сказал Микола, когда односум поравнялся с ним.- Все. Спешиваемся. Так будет неприметнее.

Оба всадника спрыгнули с коней и, взяв их под уздцы, пошли пешком. Через пару минут они приблизились к южным воротам крепости.

— Стой! Кто там? — раздался окрик караульного.

— Свои, — отозвался Суздалев. В голосе проскользнули нотки недовольства. Казак мельком глянул на раздражающего односума.

— А ну-ка, свои, пароль кажи, — вторил другой караульный.

Билый произнес нужное слово.

— Вас обоих, это… — солдат, тот что постарше, слегка замялся. — Искали.

— И господин полковник приказал, как только вернетесь, — подхватил второй караульный. — Срочно явиться к нему.

Билый укоризненно покачал головой:

— Не могли что-то придумать?

— Придумать, — обиженно произнес молодой караульный. — Попробуй придумать, когда офицер тебя спрашивает, да казематом пугает.

— Но позвольте! — вспыхнул Суздалев, но был перебит.

— Вы, господа хорошие, — поддержал его своего сослуживца второй караульный — Не шибко то. Нечего тут бравировать. Мы все ж в карауле. Да и вы …как бы не параде.

— Так я вам хорошо отплатил за молчание! — недоумевал граф, сведя брови. — Или для вас это ничего не значит? Корову купить можно!

— Корову, — протянул молодой, раздумывая о своем. — Тут только козы.

— Ты, мил человек, не шуми, — остановил Суздалева тот же караульный, с нравоучительными нотками в голосе. — Дал ты нам деньгу, не спорю. А за что дал? За то, чтобы из ворот выпустили. А уговора, что молчать будем, не было. Так- то, — и солдат развел руками.

— Да как вы… — граф хотел было возразить дальше, но Билый остановил его.

— Ладно, Ваня, не стоит. В чем-то солдат прав. Пошли, раз полковник вызывает. Только коней отведем на конюшню сначала.

Управившись со своими четвероногими друзьями — тщательно отерев их мокрые от пота спины — односумы направились прямиком к зданию штаба гарнизона. В окошке кабинета полковника Янковского тускло подрагивало пламя свечи. Друзья остановились на минуту. Тихо вокруг. Лишь порывы ветра свистящими, невидимыми вихрями, норовили пробраться за пазуху.

— Глянь, Ваня, не спит благодетель наш, — усмехнувшись, произнес Микола, указывая рукой на окно. — Блюдёт неустанно.

— Не понимаю твоего сарказма, — вполне серьезным тоном отозвался граф. — Устроит сейчас нам его высокоблагородие головомойку. Не обрадуешься. До конца века солдами станем.

Билый снисходительно посмотрел на друга:

— Что-то вы, ваше сиятельство, не в ту степь погнали.

— Я не погнал. Я на месте стою. И готов держать ответ, — снова недовольно заметил Суздалев. Его угнетало даже не то, что он мог стать добычей горцев, не проследи за ним Билый, а то, что задуманный план встречи с Галей не осуществился.

— Послушай, Ваня, — попытался успокоить взволнованного друга Микола. — На меня то ты чего съежился, как среда на пятницу? Решение все сделать по -тихому и не сообщать о своих планах мне — своему боевому товарищу, принадлежало тебе. Если бы ты заранее мне обо всем рассказал, то ничего подобного бы не случилось.

Суздалев хотел было возразить, но, сделав над собой усилие, сдержался:

— Ты прав, Микола. Прости. Я сам не свой от всех этих мыслей. О Гале, о походе…

— О Гале, — по-дружески передразнил графа Билый. — Через день в поход, а он о девке мечтает. Раньше думать нужно было, ваше сиятельство. Я тебе говорил о том, что наши казачки иного замеса.

— Она не девка, — негромко возмутился Суздалев. — Приличная барышня.

Билый усмехнулся:

— Это у вас в столице или в имениях, девками служанок называют. А у нас девка иное значение имеет. Поймешь, как ни будь. И хватит Ваня в тоску впадать. Не дело это.

Суздалев не ответил. Прекрасно понимал, что прав друг его, товарищ боевой. Не поддался б эмоциям, то и спали бы себе в казарме. По меньшей мере в безопасности.

— Ладно, не журысь. Давай сделаем вид, что ничего не случилось, — голос Билого звучал строго и уверенно. — К тому же это будет сейчас не только полезно нам с тобой, но и необходимо для доклада полковнику.

Граф посмотрел на казака.

— Да, Ваня, именно так. Или ты собираешься говорить правду?

— Я, как ты, — отозвался Суздалев и попытался улыбнуться. Вышло коряво.

— Ладно, Бог не выдаст, свинья не съест, — произнес поговорку Билый. — Разберемся. Пошли.

С этими словами он с усилием нажал на ручку массивной двери. Та, скрипнув петлями, отворилась. Односумы вошли в темный коридор. Сейчас он выглядел совершенно по- иному.

— Господин полковник ждет вас, — откуда-то слева, из темноты, послышался знакомый голос адъютанта.

Не задавая лишних вопросов, друзья прошли к кабинету командира гарнизона.

— Разрешите? — произнес Билый, отворяя дверь.

— Входите, — голосом, в котором явно угадывались жесткие нотки, ответил полковник Янковский. Не смотря на такой поздний час, он, как и подобает, был в мундире.

Билый с Суздалевым вошли, плотно притворив за собой дверь. Полковник медленно прохаживался по кабинету, то и дело останавливаясь у портрета Государя. Мельком взглянув на него, как будто ожидал какого- то распоряжения, снова делал несколько шагов.

— Ну-с, господа, — начал он, резко повернувшись к вошедшим. — Поведайте своему командиру, где вас носило в такую ночь?

«Доложили. И, судя по его настроению, видимо обо всем — подумал Билый, но решил сразу не сдаваться, потянуть время, чтобы попытаться спасти ситуацию и, возможно повернуть ее в свою пользу. — Доложить могли лишь о том, что мы самовольно отлучились из гарнизона. Но про схватку с горцами знали только мы с Ваней.»

— Изволите молчать? — серьезным голосом спросил полковник. — Не думаю, что это хорошая идея.

— Мы… — начал было Суздалев, но с ним одновременно заговорил Микола, перенимая инициативу в свои руки.

— Господин полковник, разрешите доложить?

— Извольте, — ответил Янковский. — Я жду от вас этого уже…

Тут он взглянул на часы и добавил:

— Целых четыре с половиной минуты.

— Мы прогуливали своих коней, — выпалил на одном дыхании Билый.

— Коней? — с недоверием в голосе, спросил полковник. — И это необходимо было сделать именно ночью? Днем не хватает времени?

— Застоялись кони в стойле, — парировал Микола. — Не привычные они к такой жизни. Казачьему коню свобода нужна. Иначе теряет он свое предназначение.

— Красиво говорите, господин вахмистр, — с прищуром во взгляде сказал Янковский. — Но я подозреваю, что это лишь половина правды. Не так ли? К тому же дежурный офицер, оказавшийся на тот момент рядом с караульными, по причине проверки несения службы, отчетливо слышал стук копыт, но почему-то одного коня.

Билый внутренне улыбнулся: «Сработала хитрость. В турецкую кампанию, обвязывая копыта коням куском суконной материи казаки ловко пробирались в тыл врагу и неожиданно нападали в самый неподходящий для того момент, нанося значительный урон живой силе противника».

Полковник, выдержав секундную паузу, продолжил:

— Но солдаты, стоявшие в карауле, ответили, что вышло из крепости двое. Как это понимать?

— Военная хитрость, Ваше высокоблагородие, — отчеканил голосом Билый. — Чтобы усыпить бдительность врага.

— Ну-ну, — протянул Янковский. — И как? Усыпили?

— Не встретили ни единой души, Ваше высокоблагородие, — отрапортовал Микола. — Было некогда. Закатом увлеклись. Красота.

— Учитесь, граф, — повернувшись к Суздалеву, произнес полковник. — Ваш друг на ходу придумывает историю, которая, скажем так, не совсем соответствует действительности и, заметьте, даже глазом не моргнет. Любой может поверить, но только не полковник Янковский.

Билый перевел взгляд на полковника.

— Да-да, господин казак, не удивляйтесь! Я готов был бы поверить вам, но слишком уж гладко вы изволите стелить.

— Господин полковник, — в голосе Миколы проскользнули нотки недовольства. — Я, как вы изволили выразиться, не стелю. Мы действительно с фельдфебелем Суздалевым, совершали конную прогулку. Можно сказать, укрепляли здоровье. Закат был настолько красив, что у меня родились несколько строк.

— Неужели? — удивился Янковский. — Может прочтете?

— С удовольствием, — отозвался казак.

Суздалев с удивлением глянул на друга, мол зачем придумывать, обстановка была совершенно не располагающая к стихотворству! Билый, незаметно для полковника, подмигнул односуму и продекларировал два четверостишья.

— Садится солнце за хребет,

Последний луч на пики бросив.

Вдруг потемнел окрестный лес,

Окутав тайной пики сосен.

Смешался с сумраком туман,

Зашторил снежные вершины.

Уснули горы, облака

Надвинув на крутые спины.

— А что, не дурно. У вас талант, Николай Иванович, — заметил Янковский и добавил, слегка усмехнувшись. — Вы меня почти убедили в своем видении произошедшего инцидента.

Билый замолчал, обдумывая, какой вопрос может задать полковник. Но Янковский был опытным командиром, к тому же не штабным, а боевым и в аналитическом мышлении ему вряд ли можно было отказать.

— Можно поточнее, господин полковник? — заговорил, молчавший до сих пор Суздалев.

— Точнее? Извольте, — в голосе полковника проскользнули победные нотки. — Вы, господа, видимо так торопились со своей конной прогулки, что совершенно забыли привести себя в порядок, прежде чем предстать перед командиром.

Билый с Суздалевым переглянулись, посмотрели на свою одежду. Только теперь, при свете свечи, они смогли рассмотреть себя. Если Микола выглядел вполне респектабельно, за исключением замызганных ичиг, то графу в этом плане повезло меньше. Мундир был порядком испачкан. Мало того, под левым глазом графа красовался небольшой синяк, на шее отпечатался довольно приличный красноватый след от холщового мешка.

— Так вот, господа, — продолжил Янковский. — Если грязь на одежде еще можно списать на следы от прогулки, то ссадины на лице его сиятельства и следы крови на рукаве вашей черкески, господин вахмистр, говорят о том, что вы оба попали в какую-то переделку. А если предположить, что на вас напали горцы, которых кишмя кишит на ночных дорогах, то все встает на свои места.

Билый с Суздалевым снова переглянулись. Полковник поймал их взгляды. Внутренне праздновал победу, осознавая, что стоит на верном пути к разгадке. Осталось нанести последнее туше и бой будет выигран.

— Я даже осмелюсь предположить, что вы в долгу не остались, не так ли, господа?

— Вполне неплохо им досталось от нас, — восторженным тоном выпалил граф, чем окончательно выдал участие свое и Миколы в событии, которое могло закончиться совсем иным образом и не в пользу, прежде всего самого графа.

Билый покосился на односума, скривив уголок рта.

— Что и требовалось доказать, — совсем не радостным тоном произнес полковник.

— Прошу прощения, господин полковник, — произнес Микола. — У нас не оставалось выбора, как вступить в схватку с абреками.

— Неужели все было так серьезно? –по-отечески спросил Янковский.

— Стоял выбор или мы или они, — утвердительно добавил Билый.

— Что ж, надеюсь это того стоило — в голосе полковника прозвучали металлические нотки. — Иначе, господа, не миновать вам карцера.

— За что, позвольте узнать? — негодовал граф, всем своим видом показывая, что за произошедшее их с Миколой должны были как минимум поощрить, но никак не наказывать, да еще и карцером.

Билый незаметно толкнул друга локтем в бок. Тот посмотрел на Миколу удивленными глазами. От полковника не ускользнула их безсловесная перепалка.

— За что, спрашиваете? — спросил он невозмутимым тоном графа. — А вы не догадываетесь, ваше сиятельство?

— Простите. Но нет, — ответил Суздалев.

— Поразительно, — хлопнув ладонями и сцепив их переплетенными пальцами, произнес Янковский. — А вы, Николай Иванович, осознаете уровень ответственности за произошедшее?

Микола все понимал, но, с присущей ему ото природы немногословностью, посчитал нужным в этот момент промолчать.

— Молчите, — сказал полковник. — Правильную позицию заняли, господин казак. Знаю, что понимаете, о чем речь. Вам то не знать нравы местных жителей. А вот господин граф все в героев играть пытается. Не так ли, Иван Матвеевич.

Суздалев хотел было возразить, но Микола сделал ему знак, слегка мотнув головой в сторону, мол, не нужно.

— Так вот, — продолжил полковник. — Не думаю, что мне стоит подробно описывать то, что случилось бы, если горцев оказалось намного больше. Улавливаете ход моих мыслей? И это накануне выхода отряда, на подготовку которого ушло приличное количество и времени, и сил и еще всего…

Полковник закашлялся, налил себе воды из графина и не торопясь, мелкими глотками осушил стакан.

— Вы понимаете, что этим своим безрассудным поступком могли подвести не только меня под трибунал! Потерять двух опытных офицеров, — полковник не заметил, как назвал Билого с Суздалевым офицерами. — Накануне начала операции, от результата которой зависит не только ваша судьба, но и еще нескольких человек, это я вам доложу…

Полковник поднял указательный палец правой руки вверх, тыкая им в воздух. Билый внимательно смотрел на своего командира. На удивление, не смотря на видимое эмоциональное возбуждение, тот, казалось, внутренне оставался спокойным. Все равно как любящий отец журит, больше для виду, непослушное дитя.

— Господин полковник, — четко произнес Микола. — Осознаем всю ответственность за произошедшее и готовы понести любое наказание.

Янковский хотел было и дальше продолжить свои нравоучения, но слова казака подействовали на него будто свежий ветер, слетевший с вершин гор. Он не нашелся что добавить. Пар, как говорится, был выпущен. Полковник глубоко вздохнул и безразлично махнул рукой:

— Оставьте, господин казак. О каком наказании может идти речь. Лишить отряд двух таких бойцов как вы — значит провалить всю операцию, не начав ее.

— Так мы… — Суздалев попытался еще раз сказать, что своими умелыми действиями они практически уничтожили мелкий отряд горцев. Но полковник Янковский уже не слушал его, махнул рукой и произнес:

— Идите с Богом, господа, отдыхайте. Завтра ваш отряд выходит на боевое задание. Дай Бог увидимся. Храни вас Господь.

Билый вытянулся в струну, выпятив вперед грудь, Суздалев, по привычке, щелкнул каблуками сапог и кивнул головой. Оба развернулись через левое плечо и, пройдя четким шагом к двери кабинета, исчезли за ней, оставив полковника одного. Он еще долго сидел при зажжённых свечах, вспоминая годы своей службы, когда был еще поручиком и вся жизнь, казалось, была впереди. А сейчас — гарнизон на краю Империи, где приходится считать, оставшиеся до отставки, годы.

— Микола, — решил продолжить разговор Суздалев, когда они вышли из здания штаба на улицу. Небо у дальних вершин уже серело. Луна, висевшая над темными силуэтами гор, постепенно становилась прозрачнее. Звезды, мелкие в это время года, мерцали своим холодным светом, будто подмигивали с небес.

— Глаза предков, — не обращая внимания на слова друга, произнес Билый. Он остановился и запрокинув голову, обвел задумчивым взглядом темный небосвод.

— Слушай, Микола, — снова попробовал пробиться через задумчивость односума граф.

— Не сейчас, Ваня, — оборвал казак друга, оставаясь в своих мыслях. — Не сейчас.

Суздалев понял, что лучше оставить Миколу в покое. «Такое с ним уже случалось. Особенно когда находило на друга вдохновение и, как он сам говорил, мысли рифмовались и складывались в строчки. Но тут было иное. Не похоже, что только рифмы бродили сейчас в голове казака. Обиделся, односум, видимо».

До здания казармы шли молча. Суздалев думал о Гале. То, что чудом остался жив, заботило его мало. Часто приходилось ему ходить по краю жизни. Но каким-то проведением оставался жив, не считая ран на теле. Билый же думал о своем. Вспомнилась поздняя осень лет эдак семь тому назад. С батькой ходили на ерик рыбалить. «Натягали шарана добре. Звезды тогда такие же были — мерцающие.» Задумался в тот вечер Микола о том, как дед Трохим говорил бывало, что звезды — это глаза наших предков. Смотрят они сверху на нас, на то как мы традиции соблюдаем, веру. Мысли на той рыбалке у Миколы тоже в рифмы сложились, а те, свою очередь, в строчки:

Вечер спустился над речкою Мартой

Тихо в станице и скоро уж ночь.

Рядом с кабыцей чай пили со с мятой

Казак и его шестилетняя дочь.

Тихо спросила малая казачка

Батьку родного, на небо глядя:

«Тато, те звезды и Шлях наш Чумачий

Все это Божья, скажи, красота?»

Батько прижал к себе нежно дочурку,

Коснулся губами пшеничных волос,

Накинул на плечи Марусеньки бурку

И, чаю глотнув, тихо так произнес:

«Все эти звезды — глаза твоих предков,

Смотрят с высоких небес на тебя.

Как ты растешь, моя милая детка,

Как уважаешь ты мать и отца.

С кем на пути своем жизненном ходишь,

Чтишь ли традиции, веру дедов.

Чем свою чистую душу наполнишь,

Сколько оставишь ты четких следов.

Каждый поступок твой предки оценят.

Был он хорошим иль все же плохим.

Спросят с тебя и по делу отмерят,

Когда час пробьет и отправишься к ним.

Все мы к небесным станицам уходим.

К предкам своим, ведь так было всегда.

Путь по Чумачьему Шляху находим.

Звезда загорится — то наша душа.

Глазки закрыла казачка малая,

Тихо уснула под буркой отца.

Сверху с улыбкой за ней наблюдали

Яркие звездочки — предков глаза.

Яркими воспоминаниями всплыло то стихотворение сейчас в голове Миколы. Совсем не хотелось говорить с Иваном. Да и о чем? О том, что своими эмоциями чуть не подвел под монастырь? Ладно, если бы понимал, что сделал, отправившись в ночь в станицу за тридцать с лишком верст. Так ему бара-бер. Пусть теперь подумает и наконец разберется со своими эмоциями. Незаметно дошли до здания казармы. Караульный, зевнув широко, махнул рукой, мол, проходите. Билый не мешкая пробрался к своему тапчану и, прислонив голову к набитому ароматной соломой мешку, тут же провалился в сон. Суздалев еще лежал, запрокинув руки за голову. Мысли с Гали перешли на Миколу. Обиделся или нет? Донимал графа вопрос. С Миколы мысли переключились на полковника Янковского. Отчитал как мальчишку. Ни за что. Но усталость взяла свое и Суздалев, закрыв глаза, уснул.

А далеко от гарнизона, на окраине Екатеринодара, в старой, саманной хате сидели четверо человек. Трое из них, судя по одежде, были из иногородних, как сказали бы этнические казаки. Четвертый был одет в серую суконную черкеску из-под которой выглядывал в более светлый тон, бешмет и черные, широкие шаровары. Ноги его облегали покрытые тонким слоем грязи, ичиги. Он нервно сжимал в руках папаху из бараньего меха, теребя пальцами тумак малинового цвета. Один из иногородних ходил по хате взад-вперед и громким голосом говорил в сторону сидящего с понурой головой казака:

— Провалил! Первое свое задание провалил! Ты знаешь, чем это тебе грозит?

Казак тяжело вздохнул. Двое других иногородних сидели, развалившись на стареньком, обшарпанном диване и время от времени переглядывались, бросая ухмылки в сторону того, на кого сейчас сыпались обвинения.

— Тебе, Василий, партия доверила такое дело, а ты что? Струсил?!

Казак снова вздохнул. Помотал головой.

— Да как это нет?! Если не сделал того, что нужно было?! — не унимался говоривший.

— Товарищ Недо…

— Товарищ Железный я! — гаркнул говоривший — Или забыл уже?! Нет Недолюбова. Теперь я — Же-лез-ный! Понятно?

Казак кивнул:

— Да, понятно. Извините.

— Нет, вы подумайте, — не унимался Железный-Недолюбов. Железный — кличка, которую ему дала партия и Недолюбов ею весьма гордился. Считая себя таким же не сгибаемым, как железо. — Нужно было просто бросить бомбу, чтобы тот экипаж разнесло, а нам бы оставалось лишь взять сейф с деньгами. Но этот не бросил.

Один из сидевших на диване отпустил шутку в сторону казака:

— В штаны наложил, бывает

Казак исподлобья жестко взглянул на него. Шутник смутился от такого взгляда, съежился и умолк.

— Он не просто наложил в штаны! Он доверие партии не оправдал! — почти кричал Железный-Недолюбов.

— Я оправдаю. Обязательно, — забормотал Василь. — Простите, товарищ Железный.

— Простите?! — не унимался говоривший — Нет тебе прощения. Не выйдет из тебя революционера. Кишка у тебя тонка.

— Не тонка! Я на горцев ходил! На вепря с ножом!

Другой, сидевший на диване, хмыкнул. Но Василь сжал в своей руке папаху так, что суставы захрустели.

— На горцев он ходил! — передразнил Железный. — На кабана! Тьфу! Что твои горцы, тьфу, по сравнению с царской охранкой и жандармами!

Василь снова замолк, слушая молча старшего товарища.

— В общем, иди к себе домой, а мы решим, что с тобой делать.

— А как же я узнаю…

— Сообщим. Сиди дома и не высовывайся.

Василь встал и молча вышел из хаты.

Глава 21. С Богом.

Спал Василь тревожно.

То вздрагивал во сне от сводимой ногу судороги, то просыпался в холодном поту. В голове звучали слова Недолюбова:

— Трус. Партия не доверяет. Проверку не прошел. Жди, когда решение по тебе вынесем. — Злое заостренное лицо опытного революционера — бомбардира стояло перед глазами. И никуда было деться от нарастающего страха. Спрятаться от пристального взгляда из-под стального пенсне.

Все это гулким эхом отдавалось в пульсации вен. Сердце, то тревожно сжималось — от грядущей неизвестности и неминуемой кары — партия такой оплошности не простит, то бешено колотилось в груди, будто дикая кобылица, пытавшаяся вырваться из загона. И Василя несло. Несло так, что во сне перебирал лапами, как трусливая собака, пытающаяся во всю прыть удрать от хозяйской взбучки.

Перед глазами встала картина минувшего дня. Почтовая карета и сопровождавшие ее конные жандармы. Раз в неделю почтовые служащие перевозили в карете денежную сумму в местный банк. Соответственно, под усиленной охраной. День, когда производилась операция постоянно менялся, а название одного из екатеринодарских банков, куда должна была прибыть карета, держалось в строгом секрете, о котором знало лишь весьма ограниченное число лиц. Но, как обычно это бывает, все тайное когда-нибудь становится явным. К тому же, методы воздействия, направленные на то, чтобы добыть нужную информацию, имели весьма широкий спектр выбора. От подкупа, до простого запугивания. Недолюбов, за короткое время прошедший карьерный рост от простого агитатора до руководителя местной партийной ячейки, за ценой не стоял. Его подчиненные, подавляющее большинство которых имели те или иные проблемы с законом, бесцеремонно оказывали давление на «нужных» людей, вытаскивая с них необходимую информацию. Так, угрожая расправой с семьей одному из высокопоставленных почтовых служащих, «борцы за светлое будущее», как называл их Недолюбов, завладели информацией о том в какой день и в котором часу почтовая карета, груженая деньгами, прибудет в банк. План нападения был разработан на быструю руку. Василю, как новому члену партийной ячейки, была оказана особая честь — надо было зарекомендовать себя и в нужный момент бросить под карету ручную бомбу. Легкое дело для строевого казака. Как с таким не справиться? Ни у кого из ячейки вопросов не возникло и никто не рискнул предложить другую кандидатуру, зная своенравный характер старшего группы. План разработали с ювелирной точностью. Сам Недолюбов с соратниками, должен был довершить дело, застрелив жандармов, приданных на охрану экипажа. Возлагая на Василя сей груз ответственности, Недолюбов прежде всего хотел проверить его, как он выразился, «на вшивость». Но в самый ответственный момент, когда экипаж проезжал мимо стоявшего у рекламной тумбы Василя, тот замешкался с бомбой, пытаясь зажечь фитиль. Когда наконец разобрался что к чему, было уже поздно — экипаж въезжал во двор банка. Видевшему это Недолюбову, не оставалось ничего, кроме как заскрежетать от злости зубами, из которых передние восемь были железными. Из-за несгибаемости характера и этих железных зубов, Недолюбов взял себе партийную кличку — Железный. Его побаивались свои же партийцы. Никто никогда не знал, что на уме у этого, доброго с виду человека. За располагающей к себе внешностью, скрывалась жесткая, доходящая порой до жестокости, натура. Железный мог с легкостью и улыбкой на лице убить любого, кто вставал у него на пути. Завербовав в свои ряды Василя, Недолюбов возлагал на него особые надежды — проводить агитационную работу среди казаков. Этот свободолюбивый народ, не терпящий даже самого малого проявления давления на себя, при правильном подходе мог вполне сослужить добрую службу в деле революции. Но первая же проверка показала, что на Василя надеяться нельзя, по крайней мере пока. Недолюбов-Железный все же благоволил этому молодому казаку. Видел в нем что-то такое, что не было в других его подчиненных.

— За срыв операции, предлагаю расстрелять.

— Поддерживаю. — Верные товарищи сидели в полумраке за столом и тихо совещались, поглядывая на своего старшего, пытаясь угадать настроение, и подстроиться. Лампадка нещадно зачадила.

Недолюбов ни на кого не глядя улыбнулся лучезарно.

— Так и расстрелять? А кто станет делать революцию? Кто? Нет, товарищи! Нет! Тут надо проявить сознательность! Обтешем, где надо подточим, выправим и будет из него революционер каких мало, — говорил Железный своим соратникам. Слова давались ему легко. Было их много. И рождались они прямо из души. И не было такой силы остановить верные слова революционера. — Многие с промахов начинают, главное поддержать, плечо подставить. В нашем деле каждый человек на вес золота.

Спящий в тревожном сне Василь и не догадывался, что судьба его уже изменилась навсегда.

Паровоз тянул его теплушку вперед, уверенно набирая ход.

***

— Микита, подъем, — Билый присел у топчана, на котором спал, похрапывая урядник Деркач.

Тот крякнул, глотая слюну, закашлялся:

— Шо? — спросил спросонья, проведя широкой, мясистой ладонью по лицу, будто стягивая с себя остатки сна.

— Шо, шо, — незлобно передразнил его Микола — Подъем, говорю. Буди казаков, выходим через час.

— Как через час? — спросил урядник и тут же, не дожидаясь ответа, добавил. — Понял, Микола. Звиняй, спал крепко. Станица снилась, хата.

— Успеем, с хатами, Микита, — похлопал по плечу урядника вахмистр — Вот басурмана в вентирь споймаем и … А пока буди казаков. До того, как солнце взойдет, нам выйти нужно.

— Так мы то зараз, Мыкола. Слава Богу давече к походу все приготовили, — коротко отрапортовал урядник. Потянулся до хруста. Поморщился от боли в плече, погладил нательную рубаху на месте старой раны.

— Настрой как у казаков? — поинтересовался Билый, глядя на него с нескрываемой улыбкой.

— А шо настрой то, добре усе, — Деркач поднялся на ноги, осенил себя крестным знамением. — Боже милостив, буди мне грешному.

— Оружие? — снова спросил Микола, хотел было продолжить, но урядник мягко перебил его.

— Все в порядке, Мыкола, — заверил Микита. — Оружие, запасы, настрой казаков и даже лошадь с этой, как ее картеницей, аггел ее возьмы. Весела и бодра, в общем.

— Картечницей, — поправил Микола, усмехнувшись.

— Во-во, — поддакнул урядник. — Придумают слова мудреные, а нам мучайся. Да и само орудие — бисова выдумка. Грохота много, толку мало. Тащи ее теперь с собой. Казаку шашка — сестра. Да еще добрый кинжал никогда не подведет…

— Лошадь как? Выдюжит? — не обращая внимания на ворчание урядника, спросил Билый.

— Говорю же: «бодра и весела». Яблоки любит. Не боись. Не пындыковая. Да куды ей деться то? — отозвался Деркач. — Полковник Янковский лично распорядился корма из гарнизонного запаса отсыпать. Холеная животина, даром, шо кобыла.

— Добре, — довольный ответами урядника, произнес Микола.

— Здорово ночевали, — раздался голос за спиной Билого. Он обернулся. Подпоручик Степанюк, сдержано улыбаясь, приветствовал казаков.

— Слава Богу, — ответили почти одновременно Билый с Деркачом.

— Если правильно понимаю, то спрашивать о том, все ли готово к выходу, — значит терять время? — спросил подпоручик.

— Как в воду смотришь, — ответил Микола. — Комар носа не подточит. Или тоже про кобылу хочешь спросить? — Казак на всякий случай прищурился.

— Про какую кобылу? — не понял офицер.

— Известно про какую…

— Да все в порядке у нас, — сказал, кивая Билый.

— Хорошо, — довольным тоном произнес Степанюк. — Тогда на сборы полчаса хватит?

— Вполне, — отозвался Микола и молча кивнул головой Деркачу. Тот, поняв без слов, пошел будить казаков и через четверть часа весь небольшой отряд стоял у здания казармы.

Подпоручик Степанюк, пользуясь моментом, хотел было сказать напутственную речь, но, стоящий рядом, Билый шепнул ему:

— Оставь, лишнее это. Казаки и так знают на что идут.

Подпоручик с досады отмахнулся рукой, мол, как знаете. Но для порядку все же произнес довольно громко:

— Командуйте, вахмистр.

Микола посмотрел на своих казаков. В сером утреннике, полностью вступившей в свои права глубокой осени, их лица казались вырезанными из камня. Впереди всех стоял его односум — граф Суздалев — то и дело потирая заспанные глаза. Микола не стал его будить преднамеренно. Хотел дать небольшой урок, по-дружески. «Тебе, Ваня, нужно научиться отвечать за некоторые свои поступки», — мелькнуло в голове у Билого. Суздалев встретился взглядом с другом, вопросительно кивнул головой, мол по какой причине не разбудил? Микола безразлично пожал плечами, всем видом показывая, что дружба дружбой, но мы не на балу в офицерском собрании.

— Станичники, — выдохнув, произнес вахмистр. — Все мы осознаем, куда и зачем идем. Каждый из вас знает о своих обязанностях. Посему вэрчик крутить не буду, время дорого. Фельдфебель Суздалев и его расчет: Порохня, Шпак, Мазепин, Стаднюк и Горленко.

Суздалев сделал шаг вперед, за ним последовали казаки, которых назвал Билый.

— Ваша задача вам известна. Повторю, для сверки, — Микола сделал секундную паузу, мельком глянув на графа. — Как только минуем горную тропу, расчет картечницы, под командованием фельдфебеля Суздалева, выдвигается к старой крепости и занимает в ней оборону. Основной же отряд идет в сторону аула, где, по всей видимости, находится банда абреков.

— Надеюсь, что всем все ясно? — не утерпел подпоручик Степанюк, да и субординацию никто не отменял.

— Почекай, — негромко произнес Билый, осаждая пыл подпоручика.

Тот, с долей недовольства, вопросительно уставился на вахмистра.

Микола не ответил, продолжив наставлять казаков.

— Основной отряд делится на две группы. Первая идет со мной в аул. Вторая, старшим урядник Деркач, устраивает вентирь на дороге. Дальше сами знаете, хлопцы.

Билый серьезно взглянул на Степанюка и слегка кивнул ему, мол я закончил.

— Еще раз спрашиваю для порядка, — громко произнес подпоручик, но не успел продолжить.

— Ясно, ваш бродь, — опередив его, откликнулись казаки. Подпоручик опешил, но уголки губ его подернула улыбка. «Канальи, дикари, — мелькнуло в голове. — Но воины справные. С такими хоть куда»

— Раз всем все ясно, станишные, — добавил Микола. — Коней седлать! Распределяемся согласно поставленным задачам и с Богом!

— С Богом, — повторил каждый из казаков. Кто-то, сняв папаху, осенил себя крестным знамением, другие поправили оружие, подтянув ремни. Суздалев хотел было подойти к Билому, чтобы мало-мальски прояснить ситуацию. После вчерашнего инцидента, графу казалось, что между ним и его односумом пробежала черная кошка. Но Микола негромко произнес:

— Не сейчас, Ваня. Выкинь все из головы и думай о том, как лучше выполнить поставленную задачу.

— Как знаешь, Микола, — ответил граф и повернувшись к приданным ему казакам, скомандовал. — Расчет, к походному маршу товсь. Горленко, отвечаете за лошадь.

Стаднюк, Мазепин, Порохня и Шпак быстро разобрались с расстановкой по номерам. Горленко ухватил лошадь под уздцы. Та было дернула мордой в сторону, но руки казака крепко держали ее, лишая всякой возможности показать свой лошадиный норов. Остальные казаки, распределились по двое и весь отряд, пустив коней шагом, направился к выходу из крепости.

Стоявшие в карауле солдаты, с удивлением смотрели на проходящих мимо них, на своих конях, казаков, мысленно спрашивая себя: «Куда и для чего в такую рань направляется этот небольшой отряд? Кто на конях, а те вона, на арбе, запряженной лошадью. Чудно.»

А казаки проезжали мимо них, негромко отпуская колкие шутки:

— Шо стоите на бэлэбэни, буркалы вылупыв?

— Чого воны бидные? Та того, шо дурные! А чого воны дурные? Того шо бидные!

— Куплю Дзюби, куплю Дзюби чэрэвычкэ с бабака. Та щоб моя Дзюба, люба, выбывала гопака.

Так и прошли казаки с шутками и прибаутками мимо, стоящих с недовольными физиономиями, солдат. Лишь Суздалев, шедший замыкающим со своим расчетом, приложил руку к фуражке и оба солдата ответили ему тем же. Долго еще провожали караульные взглядом отряд казаков, переговариваясь между собой, теряясь в догадках о целях и задачах этого отряда. Но вскоре казаки исчезли из виду, словно призраки, растаяли в сером, холодном воздухе, сливаясь с горами.

***

— Вот это совсем другое дело! — хлопая радостно по плечу Василя, довольно выкрикивал Недолюбов. — Маладца! Ловко ты бомбу учинил! В аккурат под карету. Как бабахнуло- то! А?

Трое человек вытаскивали из телеги, запряженной двойкой лошадей, мешки с отпечатанным на них двуглавым орлом. Один из мешков был слегка надорванным и через дыру проглядывались контуры денежных ассигнаций.

Недолюбов подгонял всех троих, то жестами, то выражаясь словесно:

— Быстрее, чего телитесь как коровы. Хотите, чтобы кто ни будь увидел, что здесь происходит?!

Василь внешне изображал радость, хотя нутро его сотрясалось от волнения и страха. Страха за то, что он сотворил. Все же критика товарищей по партийной ячейке и их осуждение сыграли свою роль. В этот раз вышло так, как было запланировано. Недолюбов праздновал свою победу. Теперь он связал кровью этого казака. Василь же прокручивал в голове все то, что произошло. Все было как в тумане. Почтовый экипаж, конные жандармы, бомба, начиненная мелкими, толстыми гвоздями, взрыв и окровавленные тела почтовых служащих, перестрелка с жандармами, окончившаяся победой нападавших. Затем мешки с деньгами, загруженные в телегу и кони, несшие в диком галопе телегу с ним, Василем и еще четырьмя революционерами, среди которых был Недолюбов-Железный. Василь даже не сразу сообразил, что все закончилось. На лице застыла глупая улыбка, а внутри него бушевала буря. Прошлое, в котором остались служба полковым фельдшером, роднойдед Трохим, станица, друзья, это прошлое исчезало. На его место приходило новое чувство. Ощущение власти и силы и в то же время абсолютной безнаказанности за то, что ты делаешь. Сегодня прежний Василь превратился в мираж, как и его прежняя жизнь. На его место пришел новый Василь. Точнее уже не Василь, а товарищ Взрыв. Именно такую кличку дал ему Железный.

В Екатеринодаре заговорили о некой неуловимой банде, что орудует не только по ночам, но и среди белого дня. Это были первые, небольшие порывы ветра, которые грозились перерасти в безудержную, сметающую все на своем пути, бурю.

Глава 22. Бог не выдаст, свинья не съест.

Утренник встретил отряд прохладой.

Солнечный диск, окрашенный яркой, темно-оранжевой краской, медленно выкатывался из-за дальних вершин, занимая свое место на голубом, почти прозрачном небосводе. Пологий склон, по которому серой, извилистой, словно гигантская змея, лентой, тянулась горная дорога, подымался почти от самой гарнизонной крепости и плавно переходил в скалистую, усеянную крупными валунами, возвышенность. Низкорослая растительность, представленная в основном мелкими кустами рододендрона, расстилающаяся по склону, была покрыта тонким налетом инея, что делало похожим ее на бескрайний белый ковер. Солнечные лучи, еще холодные, пронизывали недвижимый утренний воздух и играли на этом белом ковре мириадами огоньков, то вспыхивая, то снова погаснув.

Кони шли не торопясь, унося своих всадников все дальше от крепости. Из их ноздрей теплое, глубокое дыхание смешивалось с легким морозным осенним воздухом и превращалось в пар. Кони ступали почти неслышно. Их копыта, заботливо обернутые казаками суконными обрезками, не создавали шума. Что в условиях гор, где каждый звук разносился на довольно приличное расстояние, было немаловажным. Билый, придерживая своего Феникса и не отпуская на рысь, шел впереди отряда. Он, словно литой, сидел в седле. Со стороны казалось, что и всадник и конь — одно целое. Взгляд вахмистра пристально скользил по местности, выуживая среди скал приметы, известные только ему. Все эти камни, растительность, воздух могли рассказать казаку, опытному пластуну о том, что было необходимо в походе. Следом за Билым, шел на своем коне урядник Деркач. Он внимательно посматривал на Билого и порой, как бы соглашаясь с действиями вахмистра, еле заметно кивал головой. За Деркачем, четко соблюдая дистанцию, по двое в ряду, ехали остальные казаки. Замыкающей в отряде шла группа Суздалева. К ним, невольно присоединился и подпоручик Степанюк. Его конь накануне повредил ногу, а другого коня, на замену, в гарнизоне не нашлось. Суздалев был весьма недоволен таким обстоятельством. Да еще одно обстоятельство удручало графа. Ему казалось, что в их дружеские отношения с Миколой проник леденящий порыв ветра. Точно такой же, как дует с горных вершин, проникая под мундир. Все это — и присутствие в арбе подпоручика, который хотя и не пытался влезть в руководство расчетом картечницы, но все же оставался номинально командиром и недосказанность с Билым, давили на графа, подобно снежному кому. Хорошо, что хоть кобыла попалась не строптивая. Тянула арбу, с притороченной к ней картечницей, не зная усталости. Казаки из расчета Суздалева, подобно той лошади, без устали, бодрым шагом следовали за арбой, то и дело подталкивая дружно картечницу. Жалели казаки животину. Знали ей цену. Конь или кобыла для казака в походе как семья. Вот и берегли своих четвероногих помощников казаки.

Через часа полтора отряд вышел на равнинное плато, где дорога разветвлялась подобно языку змеи. Левая ее ветка шла к старой, полуразрушенной крепости, правая же вела дальше, к следующей возвышенности, с которой, если верить данным разведки и рассказам местных жителей, можно было увидеть аул, где, опять же по неуточненным данным, остановилась на зимовку банда Бетара. Билый, натянув узду, одновременно поднял правую руку вверх. Отряд, следуя знаку вахмистра, остановился. Микола оглянулся, выловил взглядом из рядов самого молодого казака и жестом показал ему подойти. Гриц Таранец, спрыгнув ловко на землю, приблизился к вахмистру.

— Таранец, — произнес Билый, слегка оборачиваясь назад. — Слетай пулей к арбе, позови фельдфебеля ко мне.

— Слухаю, — мгновенно ответил казак и тут же, быстро перебирая ногами, лавируя меж коней своих сотоварищей, помчался к арбе. Через пару минут вернулся с докладом.

— Господин вахмистр, ваш приказ выполнен.

— Что сказал? — спросил Билый, довольный тем, что к нему обратились по всей форме.

— Я говорю, что приказ выполнен, — повторил Гриц, недоуменно глядя на вахмистра.

— Да не ты, — усмехнулся Билый. — Фельдфебель что сказал?

— Так, как его, — растерялся казак. — Ничего не сказал, только глядел на меня впрыщур, як сирида на пятницу.

— Так прям смотрел?

— Оттож.

А Суздалев и впрямь оторопел сначала и недоуменно уставился на Таранца. Слов не нашлось чтобы ответить, как полагается. Лишь глянул вперед, где на своем Фениксе восседал Микола. Таранец же не дождавшись ответа, сразу рванул назад, с докладом. Очень уж ему хотелось по службе отличиться, чтобы старшие казаки подтрунивать над ним перестали.

— Надо было дождаться фельдфебеля, — упрекнул молодого казака Билый, слегка покачивая головой. Но упрек этот был с тенью сарказма. Перед глазами промелькнули: величественная столица, балы с разодетыми дамами да с офицерами в золоте погон и орденов. И вмиг видение померкло перед суровыми вершинами гор. Брызнула бутафория разноцветными искорками и погасла. А величие природы осталось и никуда не делось. — Граф, как никак.

— Так я это, — начал было оправдываться казак, но спохватился, в юношеских глазах мелькнул холод отчуждения, и уже более твердым голосом добавил. — Не велика птица. Не приучены мы в холуях ходить. Сам дойдет.

Билый подмигнул, стоящему рядом с ним Деркачу, мол добре сказал, Гриц, будет с казака толк.

Суздалев, придя в себя от сказанного казаком, нехотя направился к Билому. Все его нутро протестовало против такого, как ему показалось, панибратства, да еще от кого!? От какого то молодого, что и пороха не гюхал!

« Сам не мог мне об этом сказать? — задавал мысленно вопрос граф. — Что с тобой, друже? Какие приказы?» Пребывая в своих размышлениях, Суздалев почти вплотную приблизился к Миколе. Тот, соблюдая субординацию, ловко соскочил на землю, улыбнулся односуму. У Суздалева слегка отлегло от сердца.

— Ну что, господин фельдфебель, — по -дружески произнес вахмистр — Вам с вашей группой, выпала честь первыми начинать осуществление задуманного плана действий.

— Уточни, — ответил граф и, с долей ехидности в голосе, добавил. — Ты же главный. Как там дальше по-твоему плану?

Билый понял намек друга и в долгу не остался.

— Привыкайте, господин фельдфебель, мирная жизнь закончилась, — Билый протянул руку, указывая на дорогу и продолжил. — Можно сказать, что вышли на тропу войны. — Тут казак сделал паузу и отчеканил, показывая всю серьезность момента. — И ваша тропа ведет вон туда.

Вахмистр махнул рукой в сторону, где среди единичных, разбросанных по склону, деревьев, виднелись стены старой, полуразрушенной крепости. От времени, ветра и непогоды выщербленные массивные камни вросли в почву. И уже почти сливались с ландшафтом, не являясь чем-то чужеродным и построенным руками человека. Суздалев бегло окинул взглядом несколько целых бойниц, уже рассчитывая выгодные позиции для обстрела, кивнул, поджав губы, принимая приказ. Но про себя подумал, глядя на руины старой крепости: «Склеп! Отвратительное место для смерти. Холодом могильным потянуло»

— Ваша цель — эта крепость. В самый короткий срок вам надлежит занять в ней оборону, укрепить картечницу и быть готовым встретить врага.

— Задача была ясна еще до выхода, — буркнул в ответ Суздалев. — Есть занять оборону и укрепить картечницу.

Билый не придал значения тону голоса друга. Не до эмоций сейчас.

— Вот и славно, — продолжил Микола. — Значит выполнить первую часть вашего задания, не составит труда. И чаще сверяйте путь по карте. В горах очень часто то что видется издалека одним, вблизи может оказаться совершенно иным".

— Выполним, — поворачиваясь в обратную сторону от вахмистра, ответил граф. Не удержался и пренебрежительно махнул. — И не такими тропами ходили.

Микола посмотрел вслед односуму. Тот, с присущей ему графской выправкой, расправив плечи прошел мимо коней. Почему-то был уверен: надменность друга сейчас не имеет границ — даже от спины веяло холодом. Казаки, сидя в седлах, молча проводили его взглядами. Билый покачал головой, усмехаясь в усы.

Дойдя до арбы, Суздалев передал наставления вахмистра своему расчету. Подпоручик Степанюк внимательно выслушал графа и пользуясь тем, что номинально все же командир отряда он, четким голосом сказал:

— Действуйте, господин фельдфебель.

Суздалев искоса взглянул на подпоручика, но ничего не стал говорить в ответ, принимая очередной удар по самолюбию. А что сказать? Ведь против правил не попрешь. Подпоручик. командир, а он, граф Суздалев, герой русско-турецкой войны, дамский угодник и придворный интриган, теперь всего лишь фельдфебель. Остается лишь наступить на свою гордыню, присущую каждому дворянину и молча исполнять приказы.

До поры, до времени.

В свой звездный час Иван Матвеевич верил крепко и непоколебимо.

— Деркач, — произнес Билый. Он снова превратился в охотника. Азартного, смелого, дикого. Это было заметно по его взгляду, по движениям его тела. В нем вновь играла кровь, заставляя вытаскивать из глубины генной памяти черты характера его предков — запорожских казаков — славных и бесстрашных воинов.

— Тут я, — отозвался урядник.

— Вот что, Микита, — продолжил Билый. — Что такое вентирь, мне объяснять не нужно.

— Так само собой, ваш бродь, — разглаживая усы поддакнул Деркач. Чужой азарт передался казаку. В глазах мелькнуло бесовское пламя.

— Не перебивай, — заметил вахмистр, сдерживая себя, чтобы не перекреститься. Сплюнул горечь. — Да и оставь ты это «бродь». Не время.

Деркач пожал плечами, мол хотел, как лучше, нет, так нет.

— Так вот, берешь половину казаков, по своему усмотрению, и устраиваешь на дороге, в версте-двух от аула вентирь. А я с остальными казаками буду выманивать абреков как раз на вас. Количеством их больше, уверен. Ты сам знаешь их горячность. Только тронь и уже не остановишь. Поэтому выманить их с насиженного места будет не трудно. А там уж Господь не выдаст, свинья не съест.

— Дай Бог, чтобы этот самый Бетар с его бандой, оказался в ауле — подметил урядник. — Иначе…

— Не будем думать о том, — перебил товарища Билый. — Война план покажет. Сейчас отбери казаков, как знаешь. Когда до аула останется пару верст, приотстанете и…

— Знаем, Микола, улагодым, комар носу не подточит — не дожидаясь того, что скажет Билый, произнес Деркач и повернувшись к казакам, зычным голосом крикнул. — Таранэць!

— Микита, — вклинился Микола, — Грица мне оставь. Пригляжу за ним.

— Добре. Отставить, — скороговоркой выпалил урядник и стал по одному выкрикивать фамилии казаков, — Побегайло, Лях, Апостол, Дунчук, Дегтярь Стороженко, сюды на конях. Таранэць! Поступаешь в распоряжение вахмистра.

— А, что я?!

— Поговори мне!

— Есть! — вяло ответил молодой казак. Вот почему так? Только мечтал в схватке отличиться и утереть односумам нос, как сразу затесали назад, в ординарцы.

Казаки, фамилии которых назвал Деркач, живо подошли на конях к нему.

— Вот шо, хлопцы, — сказал урядник. — Задача у нас с вами нелегкая, но выполнимая. Вентирь костогрызам устроить.

— Тю, а шо ж не устроить то, — отозвался приказный Андрий Лях. — Дило привычное.

— Не все так гладко, казаки, — вмешался в разговор Билый — Вентирь хорош, когда есть где его устроить. В плавнях мест полно где сховаться. Здесь же окромя рододендрона и редких сосен ничего не растет. Придется вам использовать то, что дала природа.

— Казак и в степи для врага невидим, — заметил приказной. — А здесь и подавно.

Билого устроил ответ. На другой он и не рассчитывал.

— Микита расскажет вам что к чему, — распорядился Микола, садясь в седло. Он слегка толкнул Феникса в бок. Конь послушно сделал несколько шагов и остановился, ткнувшись мордой в круп коня Грица Таранца.

— Лупыбатько, Сивоконь, Гаркуша, Гуртовой, Мовбыгора, — назвал вахмистр фамилии оставшихся казаков. Таранец, не услышав свою фамилию, взволнованно заморгал, переводя взгляд с Билого, на других казаков.

— Разумеется, Грыць и ты с нами, — улыбнувшись добавил вахмистр. — Тебя ж одного никак оставлять нельзя, ты всех абреков разгонишь, и вся слава тебе достанется.

Казаки, стоявшие рядом, громко рассмеялись. Таранец смущенно отмахнулся.

— Да ладно вам, дядько Мыкола, скажите тоже. — А сам недоумевал, как можно было такое прознать? Мечты о геройстве они же внутри. Что у него все на лбу написано?

— Добре, хлопцы, — Билый посерьезнел. Конь под ним замер. Прекратились и смешки среди казаков. Лица стали внимательными. — Шутке минута, дело править нужно. Наша с вами задача выманить Бетара и его банду из аула. И, следуя мимо того места, где группа урядника Деркача устроит вентирь, вывести костогрызов к старой крепости. Там их уже будет ждать фельдфебель Суздалев со своим расчетом и картечницей. Там и дадим абрекам основной бой. Всем все ясно?

— Ясно, — послышались в ответ голоса казаков.

Мимо их группы, поскрипывая колесами катилась арба. Лошадь, запряженная в нее, тяжело ступала, таща за собой груз. Казаки из расчета картечницы всеми силами помогали толкать арбу. Суздалев с подпоручиком Степанюком, наравне с казаками, подталкивали саму картечницу.

— С Богом, братцы, — произнес Билый, когда арба катилась мимо.

— Спаси Христос — дружно ответили казаки.

Суздалев лишь мельком глянул на Билого и нарочно громко скомандовал:

— А ну поднажми, казаки!

Голос фельдфебеля прозвучал четко, размеренно, как и положено командиру. Даже подпоручик Степанюк отметил про себя выправку бывшего капитана. Казаки из расчета, подбадривая друг друга, навалились гуртом и арба выкатилась на ровную дорогу. Лошадь по инерции перешла с шага на легкую рысь, но один из казаков, то был Стаднюк Ипатий, ловко перехватил уздцы и остановил порыв лошади, выправляя арбу на дорогу. Группа двинулась к своей цели — старой крепости — и вскоре исчезла за поворотом.

Проводив взглядом арбу, Билый пустил коня рысью, увлекая казаков за собой:

— Вперед, братцы. Да поможет нам Господь и Царица Небесная.

Казаки, выстроив коней походным строем, последовали за вахмистром. Дорога, петляя меж столетними соснами и зарослями горного рододендрона, становилась уже. Солнце перевалило на вторую половину дня. Билый глянул на часы. Нужно торопиться. Если переход затянется, то придется ночевать здесь, в горах, что в планы не входило. К тому же Суздалев со своим расчетом будет ждать их именно сегодня. Напряженная тишина окутала разряженный, прохладный воздух. Пульс отбивал ритмичную дробь. Дорога плавно перешла на подъем. Коням становилось тяжелее дышать. Далекое и такое знакомое «Киууу-киууу» донеслось до слуха Билого. Он запрокинул голову, стараясь разглядеть в прозрачном небе гордую птицу, но тщетно. Феникс споткнулся о небольшой камень и сбился с шага. Билый похлопал коня, успокаивая. Вдруг, где-то вдалеке послышался приглушенный, хлесткий звук, за ним еще и еще.

Микола сделал знак рукой. Казаки в миг остановили своих коней. Замерли. Звуки доносились отчетливее.

— Выстрелы, похоже, — сказал Деркач.

— Именно, — подтвердил Микола — Стало быть аул недалече. Видимо празднуют абреки что-то. Но то нам на руку. Узнаем, что там за повод! Вперед, шагом, аккуратно.

Билый толкнул своего Феникса и тот послушно пошел вперед. Казаки потянулись вереницей следом. Вскоре дорога резко изогнулась влево, огибая крутой, скалистый уступ, похожий на зуб огромного дракона. Билый вновь подал знак казакам остановиться. Не произнося ни слова он жестом подозвал к себе Деркача и Таранца. Те, спешившись, подбежали к командиру.

— Дальше идти не безопасно. Абреки не дураки. Могли и караулы выставить, — почти шепотом произнес Микола. — Нужно разведать дорогу и глянуть обстановку.

— Добре придумал, — отозвался Деркач. — Сейчас кликну казаков поопытнее.

— Не надо — остановил его Билый — Втроем пойдем. Чем меньше, тем незаметнее.

Микола дал сигнал своему отряду спешится и укрыться в расщелине скалы. Сам же, в сопровождении Микиты Деркача и Грица Таранца выдвинулся вперед, на разведку.

Глава 23. Стычка

— Дядько Мыкола, — достаточно громко для того, чтобы быть незамеченными, вскрикнул Таранец. Гриц тут же вжал голову в плечи, поняв, что оплошал, но было уже поздно.

Деркач, шедший вторым, на своем кабардинце сразу за вахмистром Билым, недовольно крякнул, и оглянулся на молодого казака. Посмотрел зло, желваки заходили на скулах. Рука сжала плетку. Гриц сразу съежился, будто кто его подзатыльником угостил. До конца понял, что глупость сделал. Плечами дернул, вроде как оправдываясь — уж больно конь под ним странно стал себя вести — может, не к добру? Всегда привык доверять своему верному другу.

Билый поднял руку, махнул, показывая молодому казаку приблизиться. Внезапно конь Таранца испуганно захрипел и шарахнулся в сторону. Тут уже и Микола обернулся и вместе с Деркачем уставились на Грица, пытаясь понять, что происходит. Казак прилагал все усилия, чтобы вернуть своего коня на тропу. Но животное упорно не хотело слушаться своего хозяина. Конь фыркал и тянул зубами узду. Казаки переглянулись, не понимая, что могло испугать животное. Вдруг Деркач резко выпрыгнул из седла и ловко припал на одно колено. Спустя мгновение, выпрямился, улыбнулся, показывая ряд редких, желтоватых от тютюна, зубов. В руке у него извивалась небольшая, темно-серая змейка, с характерными двумя желтоватыми пятнышками на голове. Тут и Микола улыбнулся, выдохнул воздух. Сдвинул папаху на затылок.

— Ужика конь твой испугался, — негромко произнес Деркач и беззвучно рассмеялся, подкручивая крепкими пальцами ус.

— По всей видимости, ужик сам от страха в кустах укрыться спешил, — подхватил за урядником вахмистр. Оба смотрели на Грица и смеялись, не издав и звука. Лишь плечи их подергивались в такт. Молодой казак с минуту недоуменно поглядывал на своих старших товарищей, а потом сам улыбнулся, с трудом сдерживая смех.

— Да, Грыцько, — добавил в полголоса Деркач. — Это тебе не за девками станичными на коне гоняться. Горы, брат.

— Да, если бы гонялся, не одна бы не убежала, — лихо отозвался молодой казак. Хотел продолжить и не успел.

— Тссс, — внезапно шикнул Билый, сбивая веселый настрой товарищей.

Микита с Грицем замерли, внимательно посмотрели на Миколу, пытаясь понять, что вахмистра встревожило. Тот, вслушиваясь в тишину, колеблемую легкими порывами прохладного ветерка, поманил рукой своих товарищей. Те, придерживая коней, осторожно ступая, подошли. Билый на слегка согнутых ногах, вытянув шею, был похож на статую, которую вылепил неумелый скульптор. И со стороны его действия, у незнакомого с жизнью пластунов человека, могли вызвать улыбку. Но и Деркач и Таранец понимали, что вахмистр — довольно опытный вояка и от нечего делать не станет вести себя настороженно. Легкий порыв ветерка донес до слуха Миколы неясные звуки. Будто кто-то бормотал, низким голосом. Он жестом показал Деркачу прислушаться. Тот кивнул в ответ, подставляя ухо дыханию горной природы. Урядник без труда распознал человеческую речь, хотя и не мог различить, о чем говорили и сколько было человек. Микола склонился к уху урядника, указывая рукой в сторону небольшого лесочка:

— За теми кустами, видишь? Тропа забирает вправо, там валун и сразу за ним.

— Бачу, Мыкола, тильки не разумею сколько их, — также тихо ответил Микита.

— Думаю, судя по голосам, не больше трех-четырех. Нужно ближе подобраться, узнаем, что к чему, — предложил Билый. Деркач кивнул в ответ.

— Я с вами, — уверенно произнес Таранец, в голове уже рождались мысли о том, что наконец то настал момент показать себя. «Не посрамлю родную станицу! Еще все будут обо мне говорить!»

— Нет, Гриц, — мотнул отрицательно головой Микола. — Во-первых, трое на разведку, в данном случае, многовато. Во-вторых, кто будет прикрывать наш тыл? Что будет поважнее. Да и коней попридержишь.

— Коневодом будешь, — поддакнул Деркач. — Хорошее дело! Ответственное.

Таранец обиженно глянул на вахмистра, хотел было возразить, но последовал хлесткий, будто удар батюга, ответ:

— Не обсуждается. Не в бирюльки играем.

Микола молча передал молодому казаку повод своего Феникса:

— Коней сведешь за край той скалы, да гляди, чтобы без лишнего звука. Ясно?

— Ясно, — ответил Гриц, в голосе еще слышались нотки обиды. Опять всё мимо пролетало. Насиделся в гарнизоне, думал здесь был полезным — не выходило пока.

— Ну чего сентябрём смотришь? Вартовать — то тоже служба, — поддержал Билого Деркач.

— Ну шо, Микита, — произнес Микола и добавил по-станичному, чтоб подбодрить лишний раз. — За адним рыпом?

— Казак як птах — знявся та й полэтив, — отозвался урядник, усмехаясь.

Оба, Микола и Микита, согнув ноги в коленях, словно два горных барса, осторожно ступая, направились в сторону лесочка, откуда доносилась человеческая речь. Гриц проводил их взглядом. В голове мысли сталкивались, натыкаясь на камень негодования.

«Почему не взяли с собой? Я что хуже? Кони и так никуда не денутся. Не доверяют мне.»

Но тут же стал себя успокаивать:

«С другой стороны, если бы не доверяли, то с собой бы не взяли. Отправили бы с тем графом и пушкой его в развалины крепости и сиди там, жди незнамо чего.»

С конями Таранец мог управляться довольно ловко еще до призыва на службу. И сейчас ему не составило труда свести их к месту, на которое указал вахмистр. Гриц крепко держал уздечки всех трех коней, стараясь сохранять спокойствие. Но волнение все же накатывало, словно волны. Думы о старших товарищах заполняли сознание молодого казака.

Билый с Деркачом, короткими перебежками, быстро пересекли пространство разделявшее их от цели. Голоса стали намного отчетливее. Судя по всему, говоривших было трое. До слуха казаков доносились отдельные фразы. Билый с Деркачом без труда определили, что все трое были горцами. И Микола и Микита хорошо знали язык черкесов и понять суть разговора не составило им труда. Лиц горцев различить было невозможно, мешали ветви деревьев, по интонации и тем словам, что слышали казаки можно было сделать вывод, что двое горцев требовали выкуп с третьего, угрожая расправой. Но тот, нужно отдать должное, противился, отвечая довольно дерзко бандитам, несмотря на то, что был в меньшинстве.

— Нужно переместиться левее, — чуть слышно прошептал Билый. — Лица их увидеть. Деревья мешают.

— А на кой-тебе их басурманские хари? — также тихо спросил Деркач.

— Сомнения гложут, вроде дежавю.

— Де…чего? — удивился урядник. Глаза его округлились. Замысловато иногда говорил вахмистр. Вот ведь, что делает с людьми служба в конвое при императоре. Хотя, так то Билый непрост с какой стороны на него не посмотри — земля слухами полнится.

Микола поднес указательный палец правой руки к губам, обрывая чужие мысли:

— Тихо! Голоса мне знакомы. Не помню, где слышал, но знакомы.

Деркач нахмурил брови, осмысливая, что сказал Билый. Но Микола, поманив его рукой, распластался на твердой, усеянной мелкими, острыми камнями земле и бесшумно пополз в сторону, огибая густые заросли горного рододендрона. Микита не раздумывая, последовал за вахмистром. Не впервой казакам пластаться. Ни пыльные степи, ни песчаники, ни горные кручи не останавливали этих природных воинов в достижении цели. Где нужно змеей проползут, а где и птицей пролетят. На то и пластуны — глаза и уши войска — чтобы везде пролезть, везде пройти, где простому солдату невмоготу будет. Казаки неслышно проползли чуть вперед и залегли за небольшим обломком скалы. До горцев было шагов пятнадцать-двадцать. Голоса их стали слышны совершенно отчетливо. Солнце светило со стороны, где засели казаки. По этой причине горцы не могли видеть Билого с Деркачем, те же в свою очередь видели их, как на ладони. Между образовавшейся природной расщелиной в скале Микола внимательно всматривался в происходящее на их глазах. Предположения оправдались. Двое абреков, угрожая оружием, требовали от стоящего у арбы, запряженной двумя волами, человека, деньги. У одного из них, тот, что повыше, была перевязана рука.

— Старый знакомец, — процедил сквозь зубы казак. В глазах мелькнул нехороший огонек.

Микита заметил, как неожиданно изменилась мимика на лице вахмистра. Желваки заходили от стиснутых зубов. Он слегка толкнул Билого, безмолвно спрашивая, что произошло. Микола не ответил, лишь показал жестом руки, чтобы Деркач отвлек горцев. Сам же, тем временем, на полусогнутых сделал несколько шагов в сторону. Микита видел, как рука вахмистра юркнула за голенище мягких ичиг и тут же в солнечном луче блеснула холодная сталь ножа. Для Деркача это было сигналом к началу. Он приложил сомкнутые ладони к губам и дважды издал крик, подражая горному орлу. Затем поднял с земли камень и с силой швырнул его в сторону. Камень с характерным звуком стукнулся о край скалы. Оба горца моментально повернулись и направили ружья в ту же сторону. Тут уж Билый не зевал. Подобно горному льву, он выпрыгнул вперед и вот его нож с силой вошел в горло первого абрека по самую рукоять. Жертва не успела издать звука и рухнула к ногам казака, словно мешок, нагруженный камнями. Из горла ярко-красной, пульсирующей струёй вырвалась кровь. Горец попытался прикрыть страшную рану рукой, но скорчился в предсмертных конвульсиях. Человек, стоявший у арбы не успевая осознать происходящее, присел на ногах, прикрывая лицо руками. Второй абрек, чувствуя опасность, попытался повернуться, но был встречен точным ударом увесистого кулака, угодившему ему прямо в нижнюю челюсть. Билый вложил всю силу в удар. Абрек, как подкошенный упал навзничь, крепко ударяясь о камни головой и проваливаясь в темную бездну небытия.

— Кунак?! Ты?!

Билый, потирая кулак, повернулся. Взгляд скользнул по горцу. Легкая улыбка озарила лицо казака:

— Аблалым! Друже! — выпалил он — Ты, как здесь?!

— По дэлам ездыль в далне сило, к брату. А на путы до дома ват эты, — горец показал на лежащие на земле. — Прыстават сталы. Адавай, гаварыть, дэнгы. И валов хотэль забырат. А как мэне бэз валов? Савсэм нельзя.

— Аблалым, — мягко произнес Билый, разводя руки в стороны. — Рад тебя видеть!

— А я как рад, э! — подался вперед горец и оба знакомца крепко обнялись. Деркач с удивлением наблюдал со стороны. Он все еще находился под впечатлением того, как Микола ловко, в мгновение ока, справился с двумя абреками. Причем второй был на голову выше самого Миколы. А тут еще оказалось, что вахмистр в кунаках с этим горцем. Чудно. Вот уже действительно, неисповедимы пути Господни. Все тропы в горах пересекаются.

— Ты сам как здэс, кунак? — поинтересовался Аблалым, качая головой. — Места тут плохие. Опасно за каждым куст.

— Опасность — наша сестра родная, — браво отозвался казак, когда они с горцем разжали объятия. — Не так ли, Микита?

— А шо казать? — отозвался урядник — Мени ардюкам лупци дать аж шкура говорыть.

Аблалым ничего не понимая из того, что сказал Деркач, посмотрел на Билого. Тот усмехнулся:

— Односум мой говорит, что плохих людей всегда готов наказать.

— Понимаю, — улыбнулся в ответ Аблалым. — Плохие люды. Зачэм плохо другым дэлат? Зачэм дэнгы забрат. Не карашо.

— Вот и я о том, — в голосе Миколы прозвучали деловые нотки. — Микита, подсоби.

С этими словами Билый снял с убитого им абрека пояс и сделав петлю. Деркач без труда перевернул бессознательное тело второго абрека на живот и сдвинул его руки вместе. Билый накинул петлю на его запястья и крепко затянул ее. Затем с другого конца пояса сделал такую же петлю и накинул на ноги абрека, которые согнув в коленях, держал Деркач.

— Как барана, — заметил Аблалым. — Так и нада. Зечэм нэ убеш его?

— Скажем так, что он должник мой, да и аманат в бою добытый, не помешает. Отправим в крепость, пусть его там спытают, как должно — объяснил Микола.

— Слюшай, кунак, — вдруг произнес горец. — У меня арба, волы, вы мэня спаслы. Дай я вам алавэрды сдэлат. Грузи этот бандыт в арба, я его отвезу куда тэбэ нада.

— Опасно, дорогой, — отозвался Билый. — А ну как по дороге развяжется. Тебе тогда не поздоровится.

— Вай, зачэм нэ поздаровытса. Аблалым тожэ сылны и кынжал ест.

— Микола, — произнес, молчавший до сих пор и наблюдавший за разговором вахмистра с горцем, Деркач. — Ведь он дело говорит. У нас казаков и так в прытыжку.

— Дело то дело, — задумчиво произнес Билый. — Но если…

— Все под Богом ходим и на Него надеемся. Он не выдаст, свинья не съест, — перебив вахмистра, сказал урядник.

Микола внимательно посмотрел на односума, перевел взгляд на Аблалыма, посмотрел на бесчувственное тело абрека. Снова взглянул на кунака вопросительно:

— Уверен?

— Аллах свидэтэл! Аблалым сказал, Аблалым здэлат! Ты же знаэш.

— Знаю, — утвердительно произнес Билый. — Хорошо помню, как мы коней сторговали. Кстати, Феникс здесь, неподалеку.

— Карошый кон. Карошый. А твой потсыгар я храню, как самый дарагой вещ.

— Знаю, друже. Знаю.

— Как знаэш? — удивился горец. — Откуда знаэш?

— А отец твой тебе ничего не рассказывал?

Лицо горца на мгновение стало недвижимым и тут же просияло радостной улыбкой:

— Так эта ты его спасат? Вай! Спасыб тэбэ, Микола. От всэго сэрца моэго спасыб!

— Не стоит, дорогой. Ты бы также поступил на нашем месте.

— Да. Отэц гаварыл, что ты был нэ адын.

— Это односум мой, Иван, помнишь? Мы с ним у тебя коней брали.

— Канэшно помню. Как забыт?

— А абрека того помнишь? Что поддельными конями торговал?

— Шайтан он, а нэ абрэк! — отозвался Аблалым. — Плохой человэк.

— Этот плохой человек сейчас со своей бандой где то неподалеку, в селе.

— Слышал я про банду эту. Бэтар зовут их командыр. Плохие люды. Горе другым нэсут.

— Вот мы поэтому и здесь, чтобы больше не делал зла он другим.

Аблалым удивленно посмотрел на Миколу, перевел взгляд на Деркача. Билый понял его немой вопрос. Не стал дожидаться. Когда задаст вслух:

— Нет, Аблалым, нас не двое. Вдвоем не осилим, сам понимаешь.

— Да, понымаю. Аблалым понымат. С вамы пойду, тоже воеват этого бандыта хочу, — полный решимости, горец протянул руку к кинжалу, висящему на поясе.

— Нет, кунак, — остановил его Микола. — Ни к чему это тебе. Если доставишь этого абрека в крепость, то уже большую помощь нам окажешь.

— Доставит Аблалым. Канэшно доставыт! Ты мэне отэц спас, мой кунак, как могу нэ доставыт?!

— Вот и ладно. Так и порешим.

— Када в гости-ка мнэ ехат будэш?

— Обязательно, Аблалым! — ответил Микола. — Как с бандой покончим, так и приедем к тебе с Иваном. Непременно.

— Мой сэло знаэш? Гдэ жыву?

— Знаю, дорогой. С отцом твоим поговорили немного. Рассказал. Тоже в гости звал. Так что жди. Будем обязательно, — Микола осекся, задумался и добавил. — Как Господь управит.

— Даааа, — протянул задумчиво горец и сложив ладони как для молитвы, коснулся ими лица.

— Микита, — позвал Билый и кивнул на лежащего, связанного абрека. Деркач подхватился. Оба казака ухватили абрека за руки и ноги и кряхтя подняли его и уложили в арбу, лицом вниз.

— Второго куда? — спросил урядник.

— Второго? — переспросил Микола. В голове мгновенно созрел план. — Положим поверх первого. Таким образом в него не будет никаких шансов развязать петли и освободиться.

— Добре придумал, — крякнул урядник. — Взяли?

Казаки подхватили тело убитого Миколой абрека и положили поперек арбы, на первого абрека. Аблалым одобрительно покачал гооловой.

— Карашо прыдумал ты, кунак. Тэпэр точна довэзу его куда нада.

— А надо, дорогой, в крепость доставить, где гарнизон наш стоит. Знаешь где?

— Очэн знаю. Мой отец туда молоко и мясо ваш солдатым возыт понэмногу.

— Вот и добре. Тогда будем прощаться?

— Рад был тэбя выдэт, — сказал Аблалым, заключая в крепкие, мужские объятия Миколу.

— И я тебя, кунак, — хлопая по спине горца, ответил Микола. И в голосе его сквозила искренняя радость. — Дай Бог, свидимся вскоре.

— Дай Аллах, — вторил Аблалым.

— Сау бул, — коротко попрощался Деркач, собирая оружие абреков.

Аблалым уселся в арбу, и хлестко ударив сонных волов поводьями крикнул:

— Цоб-цобэ!

Большие, деревянные, обитые металлическими ободами колеса скрипнули, животные нехотя тронулись с места и потащили арбу туда, куда вел их хозяин.

Глава 24. Вентирь.

— Слухай, Микита, — негромко произнес Билый, когда арба, подпрыгивая на гладышах, скрылась за густо разросшимся перелеском. — А ведь место, здесь вполне подходящее для того, чтобы вентирь устроить.

Деркач оглянулся вокруг. Опытный глаз бывалого пластуна примечал особенности местности, расположение деревьев, выступы скал. И тут же сознание рисовало картины того, как ловко и в то же время оставаясь незамеченными, короткими атаками нападать на абреков.

— А шо, ты дело говоришь, Мыкола, — после некоторого молчания, ответил урядник. — Вон за тем выступом скалы Лях с казаками укроется. Оттуда дорога эта как на ладони. Если словчиться, то можно пару, другую костогрызов к их гуриям отправить. На праздник!

— Добре! Будет им праздник! — сказал Билый — Шо еще кумекаешь?

— С этой стороны, — Деркач указал на заросли рододендрона, росшие по обочине горной дороги, больше похожей на широкую тропу, по которой сможет проехать арба или два всадника, идущие рядом. — Засяду я с остальными казаками. А как пройдут абреки, то мы за ними и двинемся. А там уж, как Бог даст.

— Добрый план, Микита, — похвалил урядника вахмистр. — Дай Бог, шоб вышло так, как задумано.

— Вы только на нас их выведите, — сказал Деркач, потирая ладони. — Мы их здесь уж встретим, уважим. Постараемся к их гуриям побыстрее отправить. Заждались, поди их девы рыжеволосые.

— Вот этого как раз и не нужно, — не дал договорить Билый.

— Шо не треба? — не понял урядник.

— Не треба абреков здесь бить. Нужно им вентирь лишь устроить. Ваша задача следовать за ними на расстоянии и только проредить их ряды. Но так, чтобы незаметно было.

— Это я с горяча, Микола, — сконфузился Деркач. Знал же весь план, сколько раз повторяли, перед выходом. А тут лихость с холодным расчетом смешалась. — Зробим так, шо ни один костогрыз пропажи не заметит.

— Вот это дело. Знаю, что справитесь, — произнес Билый. — Основной бой дадим в развалинах крепости. Там и Суздалев со своим расчетом и картечницей подсобит. Основной удар за ним.

— Добре, Мыкола, улагодым, проследим, шоб ардюкы с дороги не сбились и за вами до самой крепости следовали, — ощерился урядник.

Микола усмехнулся в ответ, и указав рукой на скальный выступ, больше напоминавший небольшую пещеру, сказал:

— Давай-ка еще раз глянем и покумекаем шо да как.

Деркач перекинул ружья абреков через плечо:

— Таранцу одно задарю. Вин дуже хотел себе ружье горское поиметь. А шо с кинжалами? Дуванить?

— Добро, — согласился Билый. — Будет ему вроде награды. А кинжалы…нет меж собой делить не будем. Казакам отдашь. У меня Базалай свой имеется.

Микола показал рукой на ножны, из которых виднелся эфес в стальной оправе и насечкой из червонного золота. Название «Базалай», знали казаки не понаслышке. Это был как раз тот случай, когда имя мастера превратилось в нарицательное имя изделия, которое он сам изготовлял своими руками. Базалай — род кумыкских оружейников, специализировавшихся непосредственно на изготовлении кинжалов, был известен всему Кавказу и даже за его пределами. Основатель этого рода — Уллу Базалай, родился в начале девятнадцатого века, в 1820 году. Изготовлял основатель рода и все его потомки были высокими мастерами в изготовлении одного лишь вида кинжалов — традиционную кавказскую каму.

— Гляди-ка, красавец какой. Я и не замечал у тебя его. О мастерах, изготовлявших эти кинжалы ходят легенды, — щелкнув языком, сказал Деркач. — Говорят, что кинжалы Базалая не только могут пробить кольчугу горца и разрубать другие клинки в бою, но даже оставлять глубокие надрезы на самой наковальне.

— За наковальню не скажу, — ответил Микола. — Но вот кольчугу прорывает вполне успешно. Проверено.

Деркач уважительно глянул на вахмистра:

— Купил али?

— Было дело, — отмахнулся Билый, ответив довольно неоднозначно. Микита так и не понял, что имел ввиду вахмистр. Купил он этот дорогой по всем меркам кинжал или добыл в бою. Но больше спрашивать не стал. Мельком глянул на эфес кинжала, цокнул языком по-татарски, замурлыкал себе под нос слова известного в то время романса о молодом горском князе.

— Что напеваешь, Микита, — спросил Микола, идя чуть впереди своего односума. — Не Хас-Булата ли?

— Он самый, Мыкола. Добрая писня, — отозвался урядник. — В душу западает.

Микола подстроился под ритм и затянул негромко в такт. Голоса казаков слились в унисон:

Хас-Булат удалой! Бедна сакля твоя.

Золотою казной я осыплю тебя.

Саклю пышно твою разукрашу кругом,

Стены в ней обобью я персидским ковром.

Галуном твой бешмет разошью по краям,

И тебе пистолет мой заветный отдам.

Дам старее тебя тебе шашку с клеймом,

Дам лихого коня с кабардинским тавром

Дам винтовку свою, дам кинжал Базалай

Лишь за это свою ты жену мне отдай.

Голоса казаков смолкли.

— Коня, шашку и жену не отдам никому, — произнес скороговоркой Деркач.

— Это точно! — подтвердил Микола.

Оба подошли к своду скалы, напоминавшему издали небольшой грот.

— Дивись, Микола, як природа нам помочь желание имеет, — сказал приседая и одновременно поворачиваясь назад, сказал урядник.

Билый внимательно посмотрел на него. Микита, поймав взгляд вахмистра, сделал жест рукой, опустив ладонь вниз. Микола понял без слов. Тоже присел, огляделся.

— Ну, бачишь? — спросил Деркач.

Микола скользнув взглядом, довольно крякнул. С этого места хорошо просматривалась дорога.

— Я сейчас, — произнес он, подскакивая и переступая большими шагами, направился к тому месту, где предположительно должен будет пройти отряд абреков. Микола присмотрелся. Но как ни старался, не смог увидеть фигуры урядника, скрывавшегося за камнями.

— Добре место выбрано. Коней покладайте, сами за ними сховайтесь. Как последние из горцев мимо пройдут, за ними пристраивайтесь, а там уж…

— Бог не выдаст, свинья не съест, — продолжил Деркач.

— А то, — подытожил Билый. — Ховайтесь все с этой стороны.

Микита вопросительно посмотрел на вахмистра.

— Если вдруг перестрелка начнется, то под перекрестный огонь попадете, друг друга положите, — ответил на немой вопрос односума, Билый. — Да и с той стороны коней сховать негде.

— Ну с этой, так с этой, — согласился Микита. — Шо, вхамистр, пийшлы назад. Таранэць поди заждался то.

— Там кровь на камне, убрать бы нужно, чтоб абреки на почуяли не ладное — произнес Микола. Деркач молча кивнул, понимал, что для успеха всего дела, нужно учитывать любую мелочь. Хотя кровь, тем более свежая, никакой мелочью не была. Это факт мог сыграть губительную роль для всего, задуманного и тщательно отредактированного плана.

Камень был небольшой и оба казака справились с ним без особого труда. Навалившись с одной стороны они перевернули валун и развернули так, что пятно крови, растекшееся по гладкой поверхности бело-серого валуна-гладыша, оказалось снизу. Даже если присматриваться, то вряд ли можно было увидеть это пятно. А тем более, когда идешь чуть ли не галопом, преследуя врага. Кому там из абреков будет до какого- то камня-гладыша, которыми усыпана эта местность.

Справившись с камнем, Билый с Дергачом направились к месту, где ждал их, охраняя коней, Таранец.

Молодой казак времени зря не терял. Приказ приказом, но приглядывать за конями вскоре ему наскучило. Да и кони вели себя смирно. Этих друзей казаков, привыкших к военной жизни, волнение обуревало лишь в бою, в погоне, когда удаль и лихость их хозяев передавались, по какой-то невидимой связи, им самим. В остальном же кони сохраняли полное спокойствие. Напугать их могло лишь появление той же змеи или дикого зверя.

От долгого сидения гузня Грица онемела. Камни, хоть и с виду гладкие, давали о себе знать. Несколько раз молодой казак подскакивал, разминал затекшие конечности, посматривал по сторонам, не видать ли Деркача с Билым, снова садился на теплые от скудного солнечного света, гладыши. Все не терпелось ему. Раз взяли с собой, значит доверяют. А раз доверяют, то чего ему с конями прохлаждаться? Могли бы втроем на разведку сходить. Эх. С врагом бы поскорее нос к носу встретиться. Ох он бы не оплошал. Рубанул бы голову костогрыза наотмашь.

С этими мыслями Таранец вновь подскочил, выхватил из ножен шашку и начал с плеча, как учили, срубать нетолстые ветки горного рододендрона. Те, скошенные ловким ударом казака, падали на землю с легким треском. Увлекся Гриц, размахивая шашкой направо-налево, представляя, как крутится посреди толпы абреков, разя их одного за другим. Со стороны больше походило на то, как загнанный стаей волков в степи, сайгак пытается увернуться от зубов этих хищников. Закрутился Гриц, нога подвернулась на гладком камне и рухнул казак прям на один из небольших валунов. Рухнул так неудачно, что ружье стукнувшись прикладом о тот же камень, выстрелило, обдав смесью пороховых газов незадачливого вояку. Пуля звонко ударилась о скалу и упала где-то рядом. Кони недовольно фыркнули, но даже не пошелохнулись. Таранец пришел в себя, сел, потирая ушибленную руку. Из мякоти ладони сочилась мелкими каплями кровь. Недолго думая Гриц впился губами в рану, высасывая из нее кровь и сплевывая сгусток со слюной на землю. Затем сильно прижал рану другой рукой, зашептал заговор, которому бабуся научила еще в детстве. Помогло. Кровь перестала сочиться. Гриц встал, отряхнул пыль с черкески, шашку отправил в ножны, посмотрел на лежащее рядом ружье. Сердце сжалось у молодого казака. Приклад расщепился на две неровные половины. Верхняя часть сместилась назад и угрожающе торчала сантиметров на пять.

— Етить, це ж дидивске. Память про нього. Що бати скажу?!

— Ты чего шумишь, окаянный?! — раздался грубый голос Деркача.

Таранец вздрогнул. Из-за скалы, за которой прятал Гриц коней, появились Деркач с Билым. Запыхались. Видно было, что бежали быстро.

— Да я вот, — смутился молодой казак, показывая на разбитый приклад ружья.

— Вот, — передразнил недружелюбно урядник. — Лучше б голову разбил, побачили б шо у тебя там. Як у кавуна или все ж мозга имеется.

— Ружье дедовское. Память о нем, — не унимался Гриц.

— Глянь-ка, Микола, — криво усмехнувшись произнес Деркач. — Он врагам указал, где наш секрет, а все о ружье дедовском печется.

Билый сурово взглянул на Таранца. Такие ошибки могут дорого стоить. Если бы выстрел услышали в ауле, то весь план можно было собакам скормить. И еще неизвестно чем бы все закончилось. Опытным глазом вахмистр окинул ружье Грица. Сразу стало понятна причина того, что здесь произошло.

— Погодь, Микита, — прервал урядника Билый и переведя взгляд на сконфуженно стоящего Таранца, продолжил. — Ты о чем думал? Ты поговорку слышал. О том, что и незаряженное ружье… А тут.

Вахмистр заскрежетал зубами, давя в себе злость. Нельзя было сейчас сорваться на этом молодом и неопытном казаке. Дай волю словам и сломается казак. А впереди еще бой. Правая рука Билого сжалась в кулак до хруста в костяшках. Таранец напрягся внутренне, скукожился. Мысли о ружье улетучились. Понял, что натворил. Хоть и невольно, но все же виноват. Но голову не понурил. Смотрел, не отрываясь на своего командира. Билому это понравилось. Сумел гнев в себе подавить. Молитва «Царю Небесный…» про себя прочитанная, помогла. Деркач же напротив, все что-то бормотал себе под нос, ходя из стороны в сторону.

— Вот что, — нарушил невольно молчание вахмистр. — Когда все закончится, дай Бог живыми остаться, Круг соберем, решать будем за тебя. А пока на вот.

Билый протянул Таранцу трофейное ружье. Оно на порядок было качественнее разбитого им дедовского. Не смотря на напряженную обстановку, у Грица в глазах вспыхнул огонек радости. Как ребенок тянется к новой игрушке, так и этот молодой казак, не нюхавший еще как следует, пороха, протянул руки к протянутому ему трофею. Взяв бережно, будто хрустальную вазу, прижал к себе:

— Дядько Мыкола, дядько Мыкыта да я… Вибачте. Я ж тем басурманам за все…

— Охолонись, аггел тэбэ возьмы, — огрызнулся Деркач. — На дзелень выдернутый? Бабахать у логове вражином? Дать бы тэбэ лупци от души.

— Все, Микита, — остановил дальнейшее разглагольства урядника, Микола. — Опосля все решим, сказал же. О другом сейчас думать надо. Все, слава Богу, без последствий. Не услышали выстрела абреки, иначе уже здесь были бы.

— Скале скажи спасибо, — бросил коротко Деркач Таранцу и погрозил жилистым кулаком. — Ух!

— Все, хлопцы, некогда лясы точить, — заключил вахмистр. — По коням.

Билый с Деркачом впрыгнули с маху в седла, Таранец замешкался. Подхватил свое ружье, к седлу наскоро приторочил.

— Та на кой-ляд тебе оно, — недовольно буркнул урядник. — С него теперь только байбаков гонять.

— Дедовское, — коротко ответил Гриц, садясь в седло.

Билый довольно улыбнулся. Понравилось, что молодой казак старину рода уважает. За этим будущее народа нашего, казачьего.

***

— Шо так долго то, — приказный Лях в нетерпении встречал разъезд. — Уж кумекали здесь с казаками, думали, может случилось шо.

— Да уж, случилось, — начал было Деркач.

— Случилось, Андрий, — перебил урядника вахмистр, знал, к чему тот клонит. — Йихав казак та чэрэз байрак. Зайихав казак в зэлэный байрак, став коныка попасаты.

Андрий Лях перевел недоуменный взгляд с Билого на Деркача, затем глянул мельком на Таранца. Тот сидел, насупившись.

— Не понимаю, — произнес, пожав плечами приказный. — К чему присказка?

— Да и не надо, — закончил жестко вахмистр и тут же перевел голос на командные нотки — Казаки, слушай мою команду. По коням. Идем за адним рыпом. Далее отряд урядника Деркача, согласно плану, обживает место у скалы. Урядник все покажет.

Билый перевел дух и продолжил:

— Мой отряд идет дальше, к аулу. Ну а там уж как Господь управит, — Билый мельком взглянул на Таранца, незаметно качнул головой. Гриц поймал взгляд командира, приложил руку к сердцу, мол исправлюсь, обещаю — Все, братцы, с Богом.

***

Прохор похудел. Общение с грамотным Ледовским, из которого истории текли нескончаемым потоком, всегда будоража мозг и порождая нескончаемые вопросы, теперь не радовало. Напрягало. Отрывало от важного дела.

Пальцы старика мелко подрагивали, когда он, замерев в стойке верного охотничьего пса, осматривал склоны ближайших гор. Напряжение росло. Шея затекала, а глаза начинали слезиться.

Лагерь, где остался профессор, молчаливый мальчик и упрямый осел, теперь находились далеко внизу. В этот раз решил изменить направление и ушел не в стороны, по пологим склонам гор, а поднялся выше. Хоть профессор и предупреждал, что цветок вряд ли станет цвести в холоде и среди раннего снега. Прохор, не внимая словам Ледовского, с каждым разом отходил намеренно подальше, в отчаянной надежде найти заветный аленький цветочек.

— Умник, етить. — ворчал старик, бормоча сам себе под нос — Видали мы таких. А я с опытом. У его, вона пенсен на глазах то, а у меня борода седая. Стал быть знаю, чего делаю. «Не цвететь», протянул Прохор, явно передразнивая профессора.- Я вона, в имении барыни завсегда знаю, где покосы лучше и трава сочнее. А цветы, это не трава. Цветы везде растуть. Сам поди хочет цветок этот найти и желание загадать. А шиш тебе, накась, выкуси-ка.

Но каждый выход Прохора заканчивался возвращением в лагерь с пустыми руками. Не хотелось старику верить в правдивость слов профессора. Нутро этого деревенского простака бунтовало против научных доводов. А тут еще и погода.

С каждым днем становилось все холоднее. Необходимо было сворачивать лагерь и уходить в долину, где еще держалось осеннее тепло. Ледовский всё чаще поговаривал, что дела у него закончились — гербарий собран и распределен по коробкам. Молчаливый мальчик-басурманин многозначительно поглядывал из-под мохнатой шапки и то и дело пояс крепче подвязывал, показывая всем своим видом, что уже давно собрался и готов в путь. Только Прохору уходить не хотелось. Никак не хотелось! Умом понимал: и морозные утра становились, и иней хрустел под ногами, свисая шапками с разлапистых кустов низкорослых сосенок, а ноги словно вросли в землю, не желая двигаться, спускаться и идти обратно в деревню у гарнизона. Куда же он без цветка? Ведь на старика вся последняя надежда. И мысли Прохор допустить не мог, что не найдет заветного алого бутона. «Не может, мой батюшка, Иван Матвеевич, остаться навсегда в солдатской шинели! Срам то какой! Как во дворце то жить? Что маменька скажет? А верные друзья-собутыльники? Да насмехаться же станут! И над кем, ироды? Над героем войны?!»Поэтому никак не мог так подвести верный слуга своего барина.

Не спалось по ночам старику. Совсем сон потерял. А вчера профессор сказал, будто отрезал, что наутро, как распогодится, лагерь сворачивать и спускаться в селение. Всю ночь верный слуга барина молитвы читал. Под утро на ноги подскочил, не создавая шума, выбрался наружу. Поежился от утреннего холода. Старческими глазами своими по окрестным отвесам скальным все скользил. Долго так Прохор вглядывался в отвесный склон, до боли в глазах. И тут показалось ему, что видит он красное что-то. Словно кто-то носовой платок обронил, и завалился он среди неприступных камней. Оторопь взяла старика.

— Тряпка что ль?! Иль вправду кто платок обронил?!

По лицу гамма чувств пробежала: и кто так ловко лазил по отвесной стене, кто вещи свои теряет или… не уж то повезло ему, и Бог услышал молитвы?

— Мать честная! — пробормотал Прохор, бухаясь на колени и неистово крестясь. — Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, да неужто… Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!

Не мешкая далее и теряя драгоценных минут, боясь из поля зрения выпустить находку, Прохор вскочил на ноги, и подбежал к отвесной стене. Блаженно прижимаясь небритой щекой к холодному камню, старик зашептал неразборчиво:

— Я знал, что найду тебя… Знал! По-другому и быть не могло.

Старика нисколько не смутил крутой склон скалы. Подняв голову, он увидел первый выступ, за который можно было схватиться и подтянуться и через мгновение он уже уверенно карабкался вверх. Дряхлое тело наполнилось энергией. «Верну барину доброе имя! Только бы не сгинул цветочек!» Прохор искренне думал, что порыв ветра, безжалостно бьющий его в спину, и заставляющий инстинктивно прижиматься к каждой выемки скалы, может легко сорвать цветок и, закружив, унести его на пик горы. «Но теперь, я тебя и там найду!» По испещрённому морщинами лицу текли, выбиваемые ветром слезы, но старик не сдавался в своей борьбе. Дыхание сбивалось, сердце колотилось в груди, но взгляд его был всегда устремлен вверх, к заветной цели.

На небольшом выступе, укрытом от пронизывающего ветра, гордо алел одинокий цветок. Он казался таким нереальным и волшебным — словно сотканный из солнечного света и горных туманов, что Прохор видел, как на кончиках листьев переливается всеми оттенками радуга, а тонкий аромат, с каждым метром приближения, наполнял воздух вокруг. «Уж не привиделось ли мне это чудо?!» — думал старик, моргая глазами, пытаясь согнать наваждение. Разноцветные круги на миг исчезли, чтобы потом снова вернуться, а вот цветок никуда не делся.

Прохор добрался до цветка. С секунду любовался чудом, сотворенное природой, затем дрожащей рукой сорвал его, и бережно прижал к груди. В глазах его, обычно сухих и строгих, появились слезы. Старик мельком глянул вниз и сердце его оборвалось, ноги стали неметь. По спине пробежала леденящая струйка пота.

— Как же теперь?! Нет, нет, Господи, — взмолился Прохор, — только не сейчас!

Неизбежное падение остановилось. Верный слуга вновь прикрыл глаза и зашептал слова благодарности, мысленно повторяя молитву ко Господу. Затем он обратился к цветку, с какой-то детской непосредственностью:

— Не для себя прошу чуда. Для Ванечки своего. Безжалостно его окаянная судьба испытывает. Не Господь шлет испытания, а ироды — враги всякие да завистники, то шлют наговоры, то на преступления толкают. А Ванечка то, что? Душой чист, как ангел. Горяч правда, но быстро отходчив. Все беды от этого. Научи ты его, цветочек, сперва думать, а потом действовать. Смилуйся, верни ему волшебными путями звание, награды, да призвание при царе. Пускай служит достойно, да карьеру делает, чтоб непременно генералом стал и орденов с дюжину имел. И не польских каких –нибудь, а самых настоящих, российской империи! И девок от него отвадь! Уж больно они ему голову постоянно кружат! Не дают жить. А уж мне то ничего не надо, я- то пожил, — пробормотал Прохор напоследок и головой поник. Захотелось ему с крутого склона спрыгнуть — не было сил возвращаться, но встрепенулся от мысли, что пронзила его иглой раскалённой. «Как же я с Иван Матвеичем, радость не разделю? Ведь когда ему эполеты вернут пир он закатит горой. Кто ж его убережет от греха и прочей напасти?!»

Заторопился Прохор обратно. Теперь, когда дело сделано, словно гора с плеч сошла. Легче стало. А спуск? С Божией помощью обойдется. Аленький цветочек непременно выполнит наказ — ведь не для себя просил. Старик утер глаза — не зря выходит прожил, и все усилия не напрасны. Бережно цветок убрал за пазуху, спрятал у самого сердца.

Спуск оказался труднее, чем подъем. Ноги и руки слушались слабо. Пару раз ноги, не находя крепкой опоры, соскальзывали с острых, скользких от наледи, камней. Пальцы под конец перестали слушаться. Казалось, что все. Лучше прыгнуть вниз и будь что будет. Но уберег Господь. Спас. Ангела-Хранителя приставил к слуге верному. Наградил за верность. Когда на землю старик ступил, долго не мог отдышаться. Мир вокруг черной пеленой накрылся. Но не умер! Недолго забвение длилось. Спала пелена и Прохор зашагал, шатаясь, в лагерь.

Неладное почувствовал, как только приблизился на достаточное расстояние и увидел залегшего за камнем профессора Ледовского. Ученный напряженно всматривался в долину, разглядывая старую разбитую крепость через бинокль, бормоча что-то неразборчиво себе под нос.

Думая, что к нему обращаются, Прохор присел рядом на корточки и выдохнул:

— Ась?

Ледовский резко обернулся и облегченно сказал:

— А это ты, Прохор! Я уже думал смерть за мной пришла. Подкралась незаметно!

— Да нет, — пренебрежительно отмахнулся от него суздалевский слуга, — вот женю барина, тогда и помирать лягу достойно. Я ведь, что хотел сказать, — продолжил заговорщицким тоном Прохор, — я ведь, цветок то нашел!

Ледовский чужую радость не разделил. Хоть старик и захлебывался от избытка чувств в словах.

Буркнул:

— Цветок?! Очень хорошо. — И тут же протянул. — Дааа. Дела.

— Да, что там такое? — Прохор прищурился, пытаясь разглядеть, что творится в долине. Ему показалось, что он видит отряд всадников, стремительно скакавших к старой разрушенной крепости. Или показалось?

— Горцы, — ответил профессор и принялся кутать горло легким шарфом, борясь с ознобом. Чужой отряд его явно встревожил.

— А чего это? Зачем? — оживился Прохор. — Никак баранов гонят?

— Если бы! Все вооружены до зубов и явно кого-то атакуют.

— Ааа, — протянул, догадавшись Прохор, — видать другие басурмане засели в крепости. Украли поди, чего. И сейчас им всыплют. Обычное дело в горах: всыпать кому-нибудь по –первое число. Что ж! Нас — это не касается, сейчас мальчик чайку согреет и двинемся в путь. Кстати, где эта бестолочь?! — старик за озирался.

Ледовский вытянул бинокль, говоря:

— Погляди Прохор внимательно, что там за абреки в крепости засели. Ты ж, вроде, знаком с их нравами, не понаслышке.

Старик, весьма польщённый таким обращением к себе, забыв про чай и мальчика, бережно принял бинокль и приник к окулярам.

— Вот ведь штука какая! — восхищенно сказал он через минуту. — Все никак не привыкну к прогрессу! Горы, как на ладони!

— Да ты не на горы смотри! — раздраженно сказал Ледовский. — Смотри, кто в крепости укрылся.

— А-а-а, — протянул, догадавшись Прохор, переводя бинокль в нужное направление. — Смотри-ка! — Воскликнул он. — У басурман пушка едрёная есть! Необычная какая, я таких и не видел! — Тут старик осекся и застыл, как замороженный.

— Ты чего, Прохор? — спросил Ледовский, несильно толкая в бок старика — Привидение никак увидел?

А Прохор и впрямь увидел, но не призрак, а знакомый силуэт фигуры, который он ни с кем не спутал бы никогда.

— Иван Матвеевич, — дрогнувшим голосом просипел слуга.

— Признал? Значит, не ошибся я, — сказал профессор, сокрушенно качая головой.

— Иван Матвеевич! Батюшка! Беги! Беги! — закричал Прохор во весь голос, отрываясь от бинокля. Подскочил на ноги и судорожно начал махать руками.

— Успокойся, Прохор. Не услышит он тебя. А вот горцы могут услышать…

— Да, как же так? — опешил старик. — Его же предупредить надо! Беги, батюшка, хоронись!!!

Ледовский не выдержал, схватил старика, и уложил его рядом с собой.

— Тише, Прохор. Не дурак твой граф. Знает он всё. Абреки не таятся: кричат и постреливают. Вон видишь дымок редкий? Сейчас бой начнется. Горячо будет.

— Ой, не спокойно мне! Ой, не спокойно! Надо бежать вниз, как раз к батюшке своему на выручку подоспею! — Прохор было дернулся, но профессор снова его прижал к земле, усмиряя.

— Отправил я мальца твоего в гарнизон. Сразу отправил, как понял всё. Надеюсь, успеет он и поверят ему без лишних слов.

— А, если не поверят?! — встрепенулся Прохор. — Что тогда?!

— Тогда, на всё воля Божья. Будем терпеливы, Прохор.

Глава 25. Аул.

Солнце поворотило на вторую половину дня. Его тусклый, желтовато-белый диск, робко проглядывал через пелену, внезапно навалившихся туч. Будто продолжение этих небесных странников, в воздухе нависла серость, смешанная с легким туманом. Сразу потянуло холодком.

Кони шли неторопливым шагом, с трудом ступая по гладким, выступающим на поверхность, камням. Со стороны можно было подумать, что они тянули за собой что-то тяжелое. Серая мышь, привлеченная шумом, на секунду показалась из своей норки и тут же спряталась, трепеща от страха. Кони, со своими всадниками, в этой туманной серости, окутавшей окрестности, казалось, составляли единое целое. Будто огромные тени двигались они, следуя друг за другом по цепочке.

Билый, шедший на своем Фениксе первым, принюхался, и молча показал, ехавшему рядом с ним Деркачу на переменившиеся погодные условия. Урядник, прищурившись, глянул вверх, покачал головой и подмигнув вахмистру, произнес:

— Так —то нам на руку, Микола. В этой серости сольемся с камнями. Костогрызы нас не заметят. Стало быть, и вентирь им устроить будет сподручнее.

— Дай Бог, — негромко согласился Билый и замолчав на минуту, обдумывая что-то, добавил. — Дай Бог.

Вот и то место, где Микола с Микитой с час тому назад проводили что-то вроде рекогносцировки.

— Все, Микита, — задумчиво сказал Билый. — Вот она — отправная точка.

Деркач с удивлением посмотрел на вахмистра:

— Чего?

— Позицию занимай со своими казаками, — слегка усмехнувшись, ответил вахмистр.

— Так це, прощаемося, чи що? — урядник дернул узду. Конь его встал, как вкопанный.

— Господь с тобой, Деркач. Ладно Таранец, он молодой, на дзелень выдернутый. Но ты то?! — развернув своего Феникса, резко ответил Микола, внимательно глянул на урядника и уже более мягко добавил. — Рано прощаться. Господь управит.

— Да я не за то, — спохватился урядник. — Мы ж здесь остаемся, а вам дальше, к аулу. А там…

— Отставить, урядник, — в голосе Билого прозвучали командные нотки. Он вновь преобразился. Теперь это был не добродушный товарищ по оружию, а несгибаемый и стальной стержень — командир, которому во что бы то ни стало, нужно было выполнить приказ.

— Слухаю, господин вахмистр, — Деркач напрягся внутренне, почувствовав перемены в Билом. Для него, еще не старого, но уже много повидавшего на своем боевом пути, урядника, с этого момента тоже начиналась иная стезя. Впрочем, как и для всех остальных казаков, здесь присутствующих и тех, кто сейчас находится в старой, полуразрушенной крепости, превратившейся на время в барбет.

— Все, братцы, время пришло показать удаль казацкую, — обратился Микола к казакам. — Силен противник, хитер, но и нам отваги и смекалки не занимать. Те, кто с урядником Деркачем, остаются здесь, моя группа идет дальше, к аулу.

Казаки, кто должен был устроить вентирь, спешились и стали отводить своих коней, к месту, на которое им указал урядник.

— Слухай, Микита, — напоследок произнес Микола.

— Слухаю, — отозвался Деркач.

— А сейчас бы вам рогатки не помешали, как думаешь?

— А що думати? Е в нас рогатки, — Деркач скользнул рукой под полу черкески и вытащил из- под нее аккуратно вырезанную из дуба рогатку. — Мысль ваша понятна, господин вахмистр. Улагодим, як вчилы.

— Вот и ладно. С Богом. — Билый поднес ладонь к груди.

— И вам того же, — ответил Деркач и повернувшись, зашагал со своим конем к выступу скалы, за которым уже спрятались его казаки.

— Таранец, — скомандовал Билый.

— Тута! — отозвался молодой казак. В голосе слышались нотки радости.

— «Тута». — не злобно передразнил Билый. — Рядом со мной будешь, — распорядился Микола и видя негодование в глазах Таранца, коротко и жестко добавил. — Это приказ.

— Слухаю! — привставая на стременах, бодрым голосом отчеканил казак.

— Да не ори ты так, — с укоризной сказал вахмистр. — Всех абреков распугаешь, на кого тогда вентирь устраивать будем?

Казаки негромко засмеялись. Исай Лупыбатько хотел было дальше шутку продолжить, но не вышло. Билый серьезно глянул на своих казаков и произнес:

— То, что настрой боевой — добре, но шутить будем опосля. А сейчас за мной, шагом.

Казаки мгновенно выстроили коней в ряд и потянулась вереница, будто змейка. Вверх, к аулу. В котором находился объект их охоты — банда абреков под руководством Бетара.

***

— Ассаламу алейкум, уважаемый Зелимхан, — Бетар, в сопровождении двух своих помощников, вошел во двор дома имама аула. С началом холодов Бетар и его отряд — тридцать верных абреков — приняв радушно приглашение имама, расположились здесь, в ауле, на зимовку. Промышляя мелкими вылазками, приносящими небольшую добычу, в основном в виде скота, воины Бетара охотно делились награбленным с жителями аула. В их глазах абреки выглядели настоящими героями. Но цель у Бетара и его сподвижников была иная — как можно больше принести вреда ненавистной и чуждой им власти русского царя. С каждым годом эта власть захватывала все больше территории свободного Кавказа, подчиняя себе местных жителей. Кого-то силой, других покупая серебром и золотом, третьи же сами, добровольно шли под власть белого царя. И хотя, благодаря успешным Кавказским кампаниям, проведенным Российской Империей, почти весь Кавказ был под ее властью, все еще оставались смельчаки, кто не принял эту власть, и всеми силами пытался бороться против нее. Бетар был одним из таких смельчаков, сумевшим собрать под своим началом единомышленников. Всех их объединяла ненависть к гяурам, вторгшимся в их дом и менявшим их вековые устои. Имя Бетара было на устах стариков и детей. Многие хотели быть знакомы с ним, пригласить в свой дом. Но не с каждым водил дружбу воин гор.

— Уа алейкум ас-салям, дорогой Бетар, — ответил старик, протягивая в ответ сухие, жилистые руки. — Что привело тебя ко мне? Скоро месяц, как Аллах послал нам тебя и твоих людей, в качестве дорогих гостей. Но ты редко заходишь в мой дом.

— Дела, уважаемый Зелимхан. Дела, что посылает нам Всевышний, — ответил Бетар, слегка склонив голову, касаясь рук старика. — Кто как не Аллах, знает, что нам нужно.

— Твоя правда, — согласился Зелимхан. — Аллах велик. И хорошо, что Он выбрал тебя своим верным слугой.

Бетар поморщился, но виду не подал. Ему претило само слово — слуга. Все его нутро восставало против тех своих соплеменников, кто добровольно шел на поклон к новой власти. Таких он презирал еще больше, чем русских.

— Скорее верным воином, — поправил Бетар старика.

— Ты прав, дорогой Бетар, — согласился Зелимхан, и снова задал свой вопрос. — Так что привело тебя, воина Аллаха, в мой скромный дом?

— Давно наблюдаю, уважаемый Зелимхан, за домом твоим, — начал издалека Бетар. — Хороший дом, хороших детей дал тебе Аллах.

— Велик Аллах, — сложив руки и коснувшись ими лица, ответил старик. — Нет бога, кроме Аллаха и Мухаммед — пророк Его.

— Каждому правоверному мусульманину был бы так милостив Всевышний, — продолжал Бетар.

— Все дал мне Аллах, слава Ему, — Зелимхан начинал понемногу догадываться к чему клонит этот смелый воин. — Сына только не дал.

— Зато дочерями наградил тебя Всевышний, — в глазах Бетара блеснул огонек. Такой же, как и в глазах охотника, когда тот видит желанную добычу.

— Прав ты, дорогой Бетар, — старик окончательно понял, какая нужда привела в его дом этого абрека. — Трое их у меня. Старшей 16. Не это ли стало причиной тому, что ты пришел в мой дом со своими товарищами? Ты же знаешь традиции.

— Именно так, уважаемый Зелимхан. Хотя традиции наши велят поступать по -иному, но учитывая то, что мы находимся в условиях войны, можно некоторые традиции сократить, — Бетар улыбнулся, хотя его улыбка была больше похожа на оскал.

— Традиции на то и есть, чтобы, с уважением к памяти предков, их соблюдать, — покачав головой возразил имам. На секунду задумавшись, добавил. — Ты смелый воин, Аллах любит тебя, и ты прав, время сейчас не спокойное. Породниться с тобой — честь для меня.

— Вот и хорошо, — радостно заключил Бетар. — Завтра праздник устроим. Выкуп получишь за дочь свою. Мог бы украсть, как и положено, но сам понимаешь, уважаемый Зелимхан.

— На все воля Аллаха, — имам поднял сложенные вместе ладони вверх и опустил на свое лицо.

— Мои товарищи, — Бетар указал рукой на двух сопровождавших его абреков. — Обговорят с тобой детали. А я, как и положено, удалюсь.

— Храни тебя Аллах, дорогой Бетар, — попрощался имам и указав рукой на дверь, пригласил товарищей Бетара в дом.

На следующий день с самого утра аул гудел от новости. Бетар посватался к старшей дочери имама. К дому Зелимхана подходили люди и поздравляли счастливого отца. Породниться с самим Бетаром — это ли не желание каждого, кто имеет дочь. К празднику готовились основательно. Ведь по традиции все, от мала до велика должны были прийти без приглашения. Резали барашков, молодых, доставались домашние сыры, пеклись хлеба. Женщины сидели отдельно, как и положено. Дети играли. Мужчины же, насытившись, вели разговоры. Бетару попался базук — баранья кость. Зная традиции, он зажал ее в руках и, надавив, сломал о колено, под восхищенные возгласы, сидевших рядом с ним воинов. По традиции считалось, что тот, кто сможет сломать базук — самый мужественный и сильный.

— Ты — молодец, Бетар, — похвалил абрека Зелимхан. — В достойные руки отдаю дочь свою.

— Тот, кто стремится к жизни, обязан сражаться — гордо ответил Бетар. — А кто отказывается участвовать в этой бесконечной борьбе, тот не заслуживает права на существование.

Один из воинов Бетара вскочил на ноги и выстрелил из ружья в воздух.

— Зачем? Ведь рядом может быть враг, — громко произнес Зелимхан.

— Радость! Для чего ее сдерживать? — ответил воин.

— Мужчина должен уметь контролировать свои эмоции и чувства, — вмешался Бетар. — Холодный разум помогает взять ситуацию под контроль, не поддаваясь на манипуляции и уловки. Мыслить разумом, а не сердцем — это опыт, который зачастую приносит положительные результаты.

Стрелявший смутился и отложив ружье, снова сел.

— Послушайте, дорогие гости, — подняв руку вверх, громко произнес Зелимхан. — Все знают, что у нас смелых и отважных мальчиков называют «мужчина Алибулат».

Присутствующие мужчины, в знак согласия, закивали головами: «Знаем»

— Но мало кто из вас знает, — продолжил имам. — О происхождении этого выражения. Речь идет, старики знают, о знаменитом абреке — Алибулате, которого в народе прозвали «мужчина Алибулат». Был он очень мужественным и отчаянным человеком. Терпеть не мог несправедливости и жестоко карал тех, кто наживался на труде бедных горцев. Он часто повторял свои любимые изречения: «Мужчина тот, кто пока жив, сумеет собрать большее количество врагов и столько же друзей» и «Мужчина, у которого нет врага, тот не мужчина». Алибулат отбирал у богатых неправедно нажитое добро и раздавал это добро бедным. Все, без остатка. Он выбрал дорогу абрека и погиб как абрек в неравной схватке со своими врагами.

— А как погиб этот абрек? — спросил Бетар.

— Однажды, когда он один возвращался домой, его подстерегли в горах вооруженный до зубов сорок кровников. Завязалась неравная схватка. Из сорока своих врагов, в той, последней для себя схватке, Алибулат один сразил тридцать пять кровников и сам, изрешеченный пулями и саблями погиб, но навечно остался в наших сердцах.

Присутствующие молчали. Кто-то думал о погибшем герое из легенды, кто-то представлял себя таким же героем. Заиграла музыка, застучали ритмично вотты — двусторонние барабаны, запел дечиг-пондур. Абреки один за одним вставали и включались в зажигательную лезгинку, то и дело сопровождая танец громкими, гортанными возгласами. Бетар не удержался и сам, ловя ритм, увлекся танцем. Несколько воинов, в азарте, схватили ружья. Прозвучали выстрелы, воздух окутало облако пороховых газов.

Аул был, будто на ладони. Видны были башни, каменный дома и хозпостройки. До слуха Миколы донеслись звуки музыки.

«Никак свадьба? — пронеслось в голове. — Не хорошо. Если свадьба, то нападать нельзя. Уважать надо, хоть и враги».

Билый стал вслушиваться в звуки, стараясь уловить в них что-то важное, знакомое.

— Не свадьба, — произнес Микола вслух, выдохнув.– Значит выгорит дело.

Неожиданно раздалось несколько выстрелов.

— Стреляют, — Таранец подался вперед.

— Слышу, — остановил его Билый. Выстрелы отчетливо звучали совсем неподалеку.

— Может под это дело, ближе к аулу подойдем и…

— Не может, — резко произнес Микола, поднимая руку вверх. Казаки, следовавшие за ним, остановились. — Гриц, охотиться за бабочками — занятие без толку. Бабочки все равно улетят. Гораздо выгоднее — посадить фруктовый сад и бабочки сами прилетят.

Таранец застыл, обдумывая слова вахмистра. На его лице читался большой знак вопроса. Хотел было спросить, что-то, но Билый остановил его, приставив палец к своим губам.

— План такой, братцы, — Билый жестикулируя рукой, давал указания. — Гуртовой, Мовбыгора, Сивоконь и Гаркуша отходите метров на тридцать вправо. Лупыбатько, Таранец со мной, влево. По команде производим выстрелы поочередно. Необходимо создать впечатление, что мы уходим от погони. Все ясно?

— Понятно, господин вахмистр, — раздались голоса казаков.

— Ну, раз понятно, пошли, — распорядился Билый.

Казаки разделились и направились к условленным позициям.

— Пали, — скомандовал Билый, когда его отряд подошел ближе к аулу.

Раздались выстрелы, и казаки с характерным улюлюканьем пустили коней рысью, создавая впечатление, что уходят от погони.

Глава 26. Вентирь

— Урус-шайтан! Урус-шайтан! Казаки! — раздались отовсюду звонкие голоса. По дороге, обгоняя друг друга, бежали дети. Размахивая руками, они кричали, указывая куда-то в сторону.

Бетар одним из первых заметил детей. Понял, что случилось что-то важное. Нутром своим чувствовал. Подобрался весь, медленно багровея. Горячая кровь закипала в нем.

— Что кричите?! — выкрикнул абрек, начиная волноваться, когда дети подбежали ближе.

— Мы там, на поляне в Солнце и Месяц играли. А там казаки. Стреляют!!! — наперебой кричали мальчуганы. — Урус –шайтан!

— Тихо! — повысил голос Бетар. К нему стали подтягиваться и другие воины из его отряда. Праздник закончился внезапно. — Теперь не торопясь говорите, какие казаки, сколько их и зачем стреляют.

— Казаки скачут по дороге, — сказал старший из ребят. — Вроде, их кто-то догоняет и они отстреливаются. Их не больше десяти.

В глазах Бетара сверкнули молнии. Враг, ненавистный был неподалеку. К тому же их количество было настолько малым, что можно было без особого труда напасть и разбить этот небольшой отряд. Кто-то хотел отнять у него славу и победу! Ведь в такой схватке, точно можно выйти победителем. Надо быть первым! Надо успеть.

— Седлайте коней, воины! — скомандовал Бетар. — Аллах посылает нам легкую добычу. Хороший ясырь возьмем сегодня. Будет чем заплатить выкуп за невесту.

Со всех сторон раздались одобрительные возгласы. Воодушевленные словами Бетара, абреки быстро оседлали своих коней и с гиком, будто стая волков, поскакали к окраине аула, где мальчишки видели казаков.

***

— А вот и гости. Бетара живым брать. Остальных, как выйдет, — произнес Билый, когда первый ряд горцев показался на пологом склоне, где располагался аул. Микола вскинул ружье, прицелился. Коротко скомандовал. — Товсь, казаки. Лупыбатько, Сивоконь берете двух крайних, мой тот, что в центре.

Первый ряд горцев приближался стремительно. Билый выжидал. Хотел, чтобы наверняка.

— Пали, — крикнул вахмистр и выстрелил. Вслед за ним прозвучали еще два выстрела. Пули Билого и Сивоконя четко легли в свои цели. Два горца причудливо взмахнув руками, откинулись резко назад. Один из них вывалился из седла, и замертво упал под копыта своего коня. Другой убитый, остался в седле. Его конь проскакал еще несколько метров и остановился. Лупыбатько повезло не так крупно. Его пуля попала абреку в плечо и тот продолжал скакать, подгоняя коня другой рукой.

— Казаки! — крикнул Микола. — Уходим! Таранец, держись рядом.

Развернув своего Феникса, Билый ткнул ему в бока пятками и Феникс сразу перешел в галоп. Казаки не заставили себя ждать и последовали за своим командиром. Со стороны горцев раздались ответные выстрелы. Пули, не достигнув своих целей, провизжали рядом. Азарт погони овладевал и людьми, и конями. Точные выстрелы казаков, сразившие двух горцев, разозлили остальных абреков, что прибавляло им уверенности. Казаки же, пользуясь только им известными приемами, ловко уходили от погони. Вот и скала, где затаились Деркач и его группа. Оставалось совсем немного, метров пятьдесят. Микола залихватски перевернулся в седле и почти не целясь, произвел выстрел. Еще один горец, завалившись вперед, поймав пулю на вздохе, замолчал навечно.

— Минус три, — произнес Билый и тут же крикнул так, чтобы было слышно и Деркачу. — Ходу, казаки!

Таранец не отставал от Миколы. То и дело оборачивался, смотрел на догоняющих их абреков.

— Не журысь, Гриц, — заметив волнение молодого казака, поддержал его Микола. — Уйдем от них.

Пролетев место, где залегли казаки с Деркачем, отряд Билого поскакал дальше.

***

Вот и первая группа горцев прошла через место засады.

— Ну шо, хлопцы? Покажем костогрызам на что казаки способны? — голос Деркача прозвучал бодро. — Лях, Апостол, Дунчук, ваша задача орудовать рогатками, чтобы шуму было поменьше. Остальные прикрывают.

Последние из горцев проскакали мимо.

— Гайда, братцы! Но шоб до времени ни один из абреков нас не заметил, — скомандовал Деркач. Казаки вскочили в седла и пустили коней в галоп. Приказный Лях и казаки Апостол с Дунчуком достали из -за пазух черкесок рогатки. Оружие это — изобретение самих пластунов, точнее их предков, казаков запорожских — было весьма эффективным в плане добыть в разведке ясырь или аманата. Убить им, естественно было невозможно, но вот вывести из строя врага, при удачном выстреле — вполне выполнимая задача. И пластуны охотно применяли свойства этого нехитрого оружия в деле практически во всех военных кампаниях, в которых приходилось участвовать. Для стрельбы из рогатки казаки применяли в основном металлические шарики, которые выливали заранее в специальных формах. За неимением металла могли пригодиться и простые камни-гладыши, подходящие по размеру. Не теряя времени, пока было тихо, казаки набрали достаточно таких гладышей, и теперь оставалось лишь применить их на деле.

Абреки, в горячке погони, не заметили небольшой отряд, который, как говорили казаки, «сел им на хвост». Адреналин разрывал горячие головы. Погоня продолжалась.

Задача Ляха, Дунчука и Апостола состояла в точном, прицельном выстреле из рогатки, что на скаку было сделать не так уж и просто. Дунчук первым выбрал свою жертву и, вложив камушек в кожеток, натянул тетиву. Позади всех у абреков скакал средних лет всадник. Папаха то и дело сползала ему на лоб, и он нервно поправлял ее регулярно. Дунчук затаил дыхание и, поймав такт своего коня, отпустил тетиву. Как раз в тот момент, когда папаха абрека вновь сползла ему на лоб, оголив бритый затылок. Рассекая воздух гладыш, подобно пули, пролетел расстояние до горца и лег в аккурат ему под затылок. Всадник сразу обмяк, и стал по инерции сползать в левую сторону, пока не плюхнулся бесчувственно на землю. Конь его все еще продолжал идти галопом. Но не чувствуя привычной тяжести на спине, вскоре остановился, нервно ворочая головой.

Горец от удара о землю начал приходить в себя, приподнял голову, но тут же был сражен ловким, с протягом, ударом казачьей шашки.

— Минус один, — произнес Дегтярь Антон, отирая кровь с шашки полой черкески.

Еще один абрек, завалившись набок со всего маха упал со своего коня. Это приказный Лях спустил тетиву рогатки и стальной шарик, размером с небольшой грецкий орех, попал в цель. Горец упал бездыханным, ударившись со всего маха головой о край большого валуна. На его гладкую поверхность брызнула крупными каплями кровь. Казаки Деркача проскочили не останавливаясь. К чему? И так все ясно.

Лях подмигнул Илье Апостолу, мол видал. Твоя очередь. В Апостоле взыграл азарт. Он ткнул своего коня ногами и пустил вскачь, отрываясь от своего отряда. Деркач не успел его приостановить. Илья искал подходящий момент для выстрела. Тетива его рогатки была натянута до предела. Камень четко лежал в кожетке. Но то ли гладыш был неровным, то ли дернулся конь под Ильей, выстрел оказался смазанным. Камень в цель попал, но угодил горцу в папаху. Абрек недоумевая заворочал по сторонам головой, обдумывая откуда мог прилететь такой «подарок». Не заметив ничего подозрительного, посмотрел машинально назад. Апостол, осознав свою ошибку, не сбавляя хода, проскакал дальше, настигая противника. И в тот момент, когда абрек повернул голову, Илья был уже рядом. Оттолкнувшись от стремян, казак коршуном вылетел из седла. В руках блеснул кинжал. Горец не успел крикнуть. Отливающая серебром сталь вошла в его тело по самую рукоять. По инерции Илья врезался в обмякшее тело противника и, падая вместе с ним на землю, ловко подмял его под себя. Это и спасло отчаянного казака. Тело абрека смягчило удар. Если бы не это, кто знает, чем бы все закончилось. Деркач сделал знак рукой, и казаки остановились.

— Ты как? — спросил урядник Апостола.

— В порядке, — ответил тот, отряхивая черкеску. Потянулся за кинжалом. Потянул, пытаясь вытащить его из тела убитого. Кинжал не поддавался.

— В кость вошел никак? — спросил приказный Лях.

— Грэць его знае, — отозвался Илья. Казак присел, надавил коленом на голову убитого им противника, двумя руками ухватился за рукоять кинжала и с трудом вытащил его из кровоточащей, страшной раны. Голова горца завалилась неестественно набок.

— Сильный удар. Ты ему еще и шейные позвонки сломал, — произнес, цокая языком, Деркач.

Апостол отер кровь с кинжала о черкеску убитого.

— Как учили, — заметил Апостол

— По коням, казаки. Не время лясы точить, — резко скомандовал урядник. — Да и костогрызы уже оторвались от нас. Торопиться нужно.

— Сколько их сейчас осталось, интересно, — спросил Дунчук Викентий.

— А вот нагоним, посчитаем, — заломив папаху на затылок, ответил урядник и добавил — Вперед. Но теперь идем позади и в схватку не вступаем, до поры.

Спины горцев, маячили впереди, метрах в ста. Дорога выходила на открытую местность. Вдалеке показались очертания старой крепости, где абреков ждал приготовленный «сюрприз».

***

— Господин вахмистр нагоняют нас, — Таранец крикнул Билому.

— Не журысь, казаче, так и нужно. В этом суть. Нужно дать понять, что мы вроде легкая добыча. Иначе поймут наш план, и тогда преимущество может перейти на их сторону.

Горцы отчаянно пытались настигнуть отряд Билого. Но Микола намеренно держал казаков на таком расстоянии, чтобы не уходить далеко от преследователей, но и чтоб черкесские пули не могли их достать. Горцы, по началу стрелявшие довольно активно, поняв, что это занятие бессмысленное и пули не достигают целей, оставили эту затею и сосредоточились на погоне.

— Смотри, Бетар, — крикнул один из черкесов, указывая на вершину небольшой горы слева. — Там люди какие-то. Двое.

— Оставь это, — недовольно ответил Бетар. — Это гражданские, судя по всему. Враг наш впереди.

Горец еще раз бросил взгляд на гору. Показалось ему, что сверкнуло оттуда что-то, точно также блестит чистое стекло под солнечным лучом. Задумался было, над тем, что это могло быть, но тут же пришел в себя от громкого, гортанного крика своих товарищей. Под одним из казаков споткнулся конь, по всей видимости, повредив ногу. Отставать стал. Но казак, понимая, что ему не уйти, на удивление горцев не испугался. Сняв папаху, перекрестился и оставаясь в седле, направил своего коня навстречу отряда абреков. Бетар, увидев это, махнул рукой одному из горцев. Тот, вынимая шашку из ножен, помчался наперерез казаку. Но не суждено было сегодня выполнить ему приказ. Все произошло стремительно. Выждав момент, казак, а это был Трохим Побегайло, оставаясь в седле, нагнулся и выстрелил из- под брюха своего коня. Горец вскинул руки и упал навзничь. Ноги запутались в стременах. Конь его, в испуге шарахнулся в сторону, унося мертвого всадника прочь. Бетар крикнул своим воинам громко, как охотник дает команду своим собакам:

— Взять!

Трое горцев выдвинулись вперед и поскакали в сторону казака. Тот снова вскинул ружье, прицелился. Но ружье дало осечку. Еще одна попытка и снова осечка. Побегайло в сердцах бросил ружье на землю, рука потянулась к шашке. Булатная сталь заблестела. В следующее мгновение все трое горцев, выхватив из ножен свои шашки, окружили казака. Понимая безвыходность ситуации, Трофим наклонился вперед, потрепал коня за гриву, коснулся губами мокрой, от пота шеи.

— Прощай, мой родимый, боле уж не свидимся, — произнес негромко казак. Конь, будто чувствуя этот последний момент, приподнялся на дыбы, заржал громко, и стал опускаться на передние ноги. Улучшив момент Трохим наотмашь опустил руку с зажатой в ней шашкой, рассекая череп одного из нападавших. Кость хрустнула и со страшным криком горец повалился на своего коня. Замешкался слегка Побегайло, пытаясь вытащить шашку из смертельной раны и это сыграло роковую роль. Один из абреков выбросил руку с шашкой от левого плеча. Успел Трофим лишь податься чуть назад, но тонко отточенное лезвие скользнуло все же по шее казака. Ярко-алая кровь пульсирующим фонтанчиком вырвалась наружу. Побегайло зажал свободной рукой глубокую рану. Хотел было из последних сил нанести ответный удар, но силы оставили его. Другой горец поднял руку. Лезвие его шашки рассекло со свистом воздух и опустилось на спину казака, проникая в плоть до ребер. Побегайло выгнулся назад и, успев прошептать: «Господи, помилуй», затих навсегда. Горец, вынимая из тела казака шашку, толкнул его. Бездыханным упало оно к ногам верного коня. Душа же казачья взметнулась вверх, к станицам небесным.

Кровь убитого товарища подстегнула горцев. Они готовы были разорвать ненавистных шайтан-урусов. Жажда мести властвовала над сознанием. Но и казаки, под умелым руководством вахмистра Билого не давали спуску.

— Кто? — коротко спросил Микола, видя, как погиб один из его казаков.

— Побегайло, кажись, — отозвался Таранец.

— Ходу, братцы! — крикнул громко вахмистр. — Совсем близко крепость.

С правой стороны, метрах в двухстах, показалась небольшая группа всадников.

«Деркач со своими, — мелькнула мысль — Добре.»

***

— Бетар, видишь там, впереди? — спросил один из абреков, указывая на уже отчетливо виднеющиеся развалины старой крепости.

— Вижу! Не слепой. Там и уничтожим этих гяуров. Оттуда им никуда не деться, — зло ответил Бетар. Обернулся, чтобы крикнуть своим воинам очередной приказ. Глаза хаотично забегали по всадникам. Наскоро пересчитал. На секунду задумался. Снова пересчитал.

— Где еще трое? — спросил резко.

— Не занаю, Бетар. Может отстали.

— Если струсили, найду и как собак повешу, — гортанно выдавил из себя Бетар. Не знал, да и не мог знать отчаянный горец, что всех троих не суждено ему найти, по крайней мере живыми.

— Посмотри направо, Бетар, — крикнул другой абрек, указывая на шестерых всадников, скачущих с правой стороны.

— Казаки. Откуда. Шайтан! — выругался Бетар. — В ловушку хотят поймать. Не выйдет!

Крепость была как на ладони. Отряд Билого на полном скаку уже влетал в ее пределы.

Бетар начинал понимать, что скорее всего казаки заманивают их в ловушку. Но что-то изменять было уже поздно. Нужно идти до конца.

С правой стороны приближался отряд урядника Деркача. Казалось, что столкновение неизбежно. По команде Бетара горцы вскинули ружья. Раздались выстрелы. Казаки не остались в долгу и выстрелили в ответ. Под одним из горцев споткнулся на раненую ногу конь и на всем лету перевернулся через голову, увлекая за собой всадника и накрывая его своей тушей. Горец так и остался лежать на земле недвижим, придавленный своим конем.

Расстояние критически сокращалось. Деркач сознавал, что силы не равны. Если абреки стрельнут еще раз, то от его маленького отряда не останется ничего. Нужно было что-то предпринимать, причем молниеносно.

— Лях, Андрий, — крикнул громко урядник. — Уводи казаков к крепости.

— А ты сам -то чего? — крикнул в ответ приказный.

— Отгулял, казак Микита, — в голосе Деркача слышались тревожные нотки. На ходу стянул с головы папаху, перекрестился, пробормотал негромко: «В руце Твои, Господи, придаю дух мой…» Снова нахлобучил папаху на голову и вынимая шашку из ножен, рванул своего коня на перерез первому ряду горцев, среди которых, своей темно-малиновой черкеской выделялся Бетар. Горцы моментально отреагировали, вскинув ружья. Залп. Облако пороховых газов обдало лица. Но пули не достигли цели. Деркач, крепко держа ноги в стремени, нырнул под брюхо коня и потянул узду влево. Конь по инерции поменял направление и врезался между абреками. Вот и Бетар, совсем рядом, только махни наотмашь шашкой. Не задумываясь Деркач занес руку, готовый в следующую секунду сразить главаря банды, но не вышло. Скакавший рядом с Бетаром горец среагировал молниеносно, подставляя под удар казака ствол ружья. Шашка урядника скользнув по темному металлу издала характерный звук. Рука по инерции ушла немного в сторону. Горец, изловчившись, ухватил ружье двумя руками, готовый выстрелить, но и урядник был не из робкого десятка. Перехватив шашку левой рукой он со всей силы опустил ее на шею абрека. Голова горца отделилась от тела и как тяжелый камень покатилась на землю. Из раны фонтаном вырвалась алая кровь, заливая шею коня. Конь от запаха крови рванул, унося болтающееся, обезглавленное тело своего хозяина в сторону. Деркач оскалился, довольный своим трюком. Но это было последнее, что промелькнуло в его голове. Раздался выстрел и пуля, вырвавшись из ружья Бетара вошла в лоб казака, разламывая кости черепа. Тело Микиты откинулось назад, на круп коня. Остекленевшие глаза не моргая смотрели в бездонное осеннее небо. Конь казака поднялся на дыбы, и перебирая передними ногами, вновь опустился на землю.

— Вперед, — яростно заорал Бетар. — Уничтожим проклятых гяуров.

Абреки помчались дальше, оставляя позади коня казака с его погибшим хозяином.

Подвиг Деркача был не напрасным. Горцы замешкались и этим воспользовались Лях с казаками. Пустив коней во всю прыть они успели достичь цели и вслед за отрядом Билого, ворвались в развалины старой крепости.

Глава 27 Бой.

— Мне не изволите доложить, фельдфебель, о чем был разговор с вашим другом? — с некоторыми нотками осторожности в голосе, спросил подпоручик Степанюк Суздалева, когда их расчет отошел на приличное расстояние.

Граф от рассматривания камня, перевел свой полный прострации взгляд на молодого офицера.

— Что вы имеете ввиду, господин подпоручик? — нарочито непонимающе переспросил Иван Матвеевич. Он прекрасно осознавал причину вопроса подпоручика, но теперь, находясь вне гарнизона и, следовательно, далеко от начальства, граф позволил себе вольность — разговаривать с этим молодым подпоручиком, к тому же более низкого происхождения чем сам граф — так, как вздумается. Сейчас его больше интересовал камень, его история, шершавость — интересно стало, кто прикасался к этим стенам.

— Вы же прекрасно понимаете, что и по какой причине меня интересует! — не унимался Степанюк. Ведь не номинально, но фактически он был командиром не только расчета картечницы, но и всего отряда. Высокомерный граф начинал его раздражать.

— Не могу знать, — продолжил гнуть свою линию граф. — Все что вас может интересовать было оговорено еще перед выходом нашего отряда, на совещании у полковника Янковского.

— Фельдфебель Суздалев, — в голосе подпоручика слышали нотки недовольства. — Я назначен…

— Вы назначены, не спорю, — перебил молодого офицера бывший капитан, амбиции, которые приходилось скрывать за стенами гарнизонной крепости, переполняли. — Но не забывайтесь, что я, в отличие от вас — граф. И извольте говорить со мной подобающим образом.

Казаки из расчета молча переглянулись меж собой. Приказный Дмитро Шпак, сидевший в арбе рядом с подпоручиком, недовольно крякнул.

Говорившие замолчали на мгновение.

— Посему, — продолжил было граф, но и его перебили.

— Вы бы, ваши благородия, споров сейчас не вели, — высказался Дмитро. — Во-первых, время не походящее, во-вторых нам вместе еще абрека воевать. А вы склоки устраиваете о происхождении.

Слова казака подействовали на Степанюка и Суздалева отрезвляюще. Оба, весь оставшийся путь до развалин крепости молчали. Дорога вывела на открытую местность. Казаки зорко поглядывали по сторонам, не надеясь на внимательность ни подпоручика, ни, тем более графа. Не надеялись природные воины на этих двух спорщиков. Пока будут эти иногородние происхождением меряться, горец нападет и поминай, как звали.

Суздалев задумался. Сразу мысли потоком замелькали в голове, наскакивая одна на другую. Смешалось все. Галя, Прохор, Микола, тут еще и этот выскочка в чине подпоручика. Не концентрируясь толком ни на одной из этих мыслей, Суздалев время от времени поглядывал по сторонам. Где-то вдалеке, у вершины невысокой горы ему почудился купол то ли шатра, то ли походной палатки.

— Кто может быть? — без особого интереса спросил сам себя граф и тут же забыл и о горе, и о палатке.

Зычный голос Ипатия Стаднюка — дородного, рыжеволосого казака, вмиг отвлек от дум:

— Кажись приехали.

Арба остановилась. Суздалев соскочил на землю, осмотрелся. Место напоминало огромный котел, посреди которого располагались развалины старой крепости. Опытный глаз артиллериста выуживал из всех этих, хаотично разбросанных остатков стен и башен места, где выгоднее всего можно было разместить картечницу. Граф быстро прошелся вокруг, небольшими прыжками вскарабкался на остатки крепостной башни, осмотрел всю местность. Взгляд выудил среди этого нагромождения камней, полуразвалившуюся стену с выступом, похожим на ровную площадку. Крикнул сверху, указывая рукой:

— Стаднюк! Извольте установить картечницу на вон том уступе.

Дмитро немного замешкался, посмотрев на подпоручика. Мол что делать? Кого из вас слушать?

Степанюк молча кивнул в ответ. Приказный не заставил повторять дважды.

— А ну, казаки, навались!

Прилагая усилия, казаки за полчаса затолкали картечницу на площадку. Лица от напряжения покраснели, упрели.

Суздалев, перепрыгивая ловко с камня на камень, проследовал к казакам. Встал за картечницу, прицелился, отошел, нагнулся, что-то высматривал по сторонам, затем облизал указательный палец, поднял его вверх, покачал головой и произнес, не известно к кому обращаясь:

— Хорошо! Очень хорошо!

Казаки молча наблюдали за действиями графа. Переглядывались, пожимали плечами. Мол, что взять, странный человек. Иногородний, одним словом. Чудной и чужак.

Подпоручик Степанюк наоборот, внимательно наблюдал за графом, за его действиями. Впитывал. Вдруг пригодится.

— Позиция верная. — довольно сказал граф. — Отсюда все, как на ладони видно, а добраться до картечницы довольно проблематично. Самое то, что нужно.

— Вы уверены? — съязвил подпоручик.

Суздалев даже не посмотрел в его сторону, будто и не говорил ничего Степанюк.

— Расчет, становись, — скомандовал граф. Казаки, не торопясь, украдкой поглядывая на подпоручика, встали в ряд.

— Мне тоже прикажете? — снова съязвил Степанюк.

— Как вам будет угодно, — безучастно ответил граф, не оборачиваясь.

— Равняйсь, смирно! — скомандовал фельдфебель — Порохня, Шпак, Мазепин, Горленко и Стаднюк.

Расчет был настолько мал, что проводить перекличку смысла не было никакого. Но Суздалев уже вошел во вкус. К тому же, в словесной перепалке со Степанюком, он — граф — одержал победу. Он безоговорочно был в этом уверен.

Казаки коротко отвечали: «Тут». Граф, довольный собой и своей ролью командира, продолжил:

— Занимаем места, согласно расчета. Ну а вы, господин подпоручик, извольте встать вот у той, полуразрушенной башни.

— Изволю, если удосужитесь сказать для чего, — ответил Степанюк.

— А сами не догадываетесь? — чуть заметно усмехнулся граф. — Оттуда хорошо видна дорога. Как появятся горцы, дайте знак.

— По всей видимости, я должен сказать в ответ «слушаюсь»? — недовольно огрызнулся подпоручик.

— Отнюдь, — спокойно ответил граф. — В этом нет совершенно никакой необходимости.

Степанюк отмахнулся, как от назойливой мухи и пробравшись к указанному месту, занял наблюдательный пункт.

— Стаднюк, все помните, как учили? — командным голосом спросил Суздалев.

— Не изволь безпокоиться, ваш сият-ство, улагодим.

— «Ула» что? — переспросил граф, хмурясь, не понимая смысла, сказанного приказным, слова.

— То есть, выполним, — поправил Ипатий.

— А-а-а, — протянул понимающе фельдфебель и добавил. — Занимайте места. По моим расчетам отряд скоро должен прибыть сюда.

— А вон, побачьте, — вдруг произнес Шпак, указывая рукой вдаль. — У каменюки той великой, бачите? Скаче вроде хто.

Почти одновременно со Шпаком из своего укрытия крикнул, махая рукой подпоручик:

— Метрах в пятистах вижу движение!

Суздалев зорко вгляделся в даль. Впереди, у перелеска, через который часа два назад проходили, и они со своей картечницей, маячили очертания всадников. Пока еще невозможно было понять кто это именно. Но судя по количеству, граф догадался, что это скачут горцы.

«Значит Микола смог их выманить из аула. — пронеслось в голове — А если они скачут сюда, то где-то, неподалеку от них и сам Билый со своим отрядом.»

— По местам! — скомандовал граф. Казаки разобрались, согласно расчету — Заряжай! Товсь!

Порохня, как самый рослый из казаков, встал за барабан, руки крепко ухватились за рукоять. Мазепин со Шпаком расположились у коробок с патронами, Горленко со Стаднюком заняли места у поворотных механизмов. Сам Суздалев проверил еще раз прицел и подкрутил подъемник, направляя ствол прямо на дорогу.

Всадники стремительно приближались. Уже были отчетливо слышны не только выстрелы, но крики людей. Суздалев прекрасно видел, как впереди скачет отряд Билого, во главе с его командиром. Вон наперерез летит еще один отряд. Видел граф и как от этого отряда отделился один всадник и на всем скаку врезался в кучу абреков.

— Что за смельчак? — произнес граф вслух.

— Так це ж Деркач Микыта, — вглядевшись вдаль, сказал Дмитро Шпак и оценив ситуацию, мрачно добавил. — Положил казак живот свой за други своя.

Приказный снял папаху и осенил себя крестным знамением.

— Микола! — крикнул Суздалев, когда его односум на всем скаку влетел на территорию крепости. За ним сразу, один за другим подскакали остальные казаки.

— Коней в укрытие! — раздалась команда вахмистра. — Занимай позиции.

— Картечницу, к бою! — в унисон Билому крикнул граф.

Оставив коней за полуразрушенной стеной, казаки наскоро занимали места для стрельбы. Вслед за казаками на территорию крепости на всем ходу, со свистом и диким гиканьем влетели горцы.

— Огонь!!! — закричал Суздалев. Порохня с силой начал раскручивать барабан, вращая рукоять. Механизм заработал, громыхая и постукивая. Суздалев навел прицел и нажал гашетку. Картечница застрекотала, выплевывая пули. Те, с характерным звуком вылетали из ствола и летя к своим целям.

«Тра-та-та-та-та» — стучал механизм.

Два горца, как подкошенные, вылетев из седел, упали замертво на землю.

— С коней живо! — крикнул Бетар своим воинам. — Занимайте оборону.

Абреки не раздумывая выполнили приказ, выпрыгивая из седел и прячась за укрытиями, созданными самой природой.

«Тра-та-та-та-та» — картечница выполняла поставленную задачу, посылая смерть в противника.

Еще один горец, вскрикнув, уткнулся лицом в землю.

— Шайтан! — выругался Бетар, лицо его исказилось от гнева. — Что это?!

— Гуртовой! — позвал Билый казака. Среди хаоса начавшегося боя, Микола тщетно пытался разглядеть урядника Деркача. Сейчас бы с ним быстро придумали, как ловчее обойти абреков, и выполнить приказ.

— Тута я, ваш бродь — отозвался Лука.

— Деркача не бачив?

— Ниии, не бачив! Не до того було.

— Смотри за флангом, — распорядился вахмистр. — Горцы могут в атаку полезть. Горячие больно.

— Добре, — отозвался казак и медленно скатился по насыпи, занимая выгодную для стрельбы позицию. Опытный взгляд охотника упал на черную, косматую папаху горца. Находясь на уровень выше противника, Лука отчетливо видел, как абрек метился в кого-то. Еще мгновение и пуля вылетит из ствола, настигая свою цель. Лука мгновенно сработал на опережение. Прозвучал выстрел, и враг распластался на камне, за которым прятался. Гуртовой перевел машинально взгляд в ту сторону, куда метился секунду назад горец. На небольшой площадке, образованной несколькими камнями, вероятно оставшимися от разрушенной смотровой башни крепости, недвижимо лежало тело. Правая нога неестественно вывернута, левая рука сжимала револьвер.

— Степанюк, — мелькнуло в голове казака. — Эх. Була и нема людины. Загинув без славы.

Резкая, обжигающая боль пронзила левую ногу, чуть выше колена. Казак стиснул зубы, застонал, но ружье из рук не выпустил. В нос ударил сладковатый запах крови.

— Шайтан. Аггел тэбэ возьмы, — выругался Гуртовой. Наскоро снял пояс с черкески и затянул ногу. Кровь перестала бежать. — От и добре.

Билый безрезультатно пытался найти взглядом урядника Деркача.

« Нужно спытать кого-то из его отряда. Наверняка знают где он», — засвербела мысль.

«Тра-та-та-та» — повторяя одну и ту же мелодию, картечница выплёвывала пули в сторону горцев. Те, хоть и залегли, но отчаянно отстреливались. Их пули, хоть и не так активно, но все же достигали своих целей.

Вот Дунчук Викентий вскинув руки, опрокинулся назад. Душа казачья тут же вылетела на вздохе и устремилась в открытое небо.

«Киу-киу!» — раздалось из поднебесья.

— А, и ты здесь. Не замедлил явиться, — Микола посмотрел вверх. Горный орел, распластав широкие крылья, парил над местом боя. Отвлекся на секунду вахмистр и это чуть не стоило ему жизни. Совсем рядом рассекая воздух, с противным свистом пролетела вражеская пуля. Билый пригнулся. Оценил ситуацию, ощупал себя: «Вроде цел».

— А-а-а, — раздался крик совсем рядом. Сивоконь Пимон, скатился по насыпи вниз. Пуля вошла ему прям под сердце.

«Если так пойдет, долго не протянем», — промелькнула в голов Билого очередная мысль.

— Патроны! — крик односума подействовал отрезвляюще. Билый мелкими перебежками, добрался до картечницы.

— Вы как? — спросил на ходу.

— Патроны кончаются! Откуда эти черти?! Так много! — нервно ответил граф и выпустил очередь. Сразу двое абреков упали замертво. И потянул Аллах обоих за уши в райские кущи, где встретили их рыжеволосые гурии.

— Вьить-вьить, — просвистели в ответ пули.

— Кишка тонка, — крикнул в горячке Суздалев. — Не дотянетесь!

«Киу-киууу» — вновь раздалось сверху. Орел кружил над развалинами старой крепости, наблюдая сверху за боем. И если бы умела эта гордая и свободная птица говорить, то непременно бы спросила:

— Зачем убиваете друг друга, люди? Зачем несете смерть и разрушение?

— Лях! — крикнул Микола, увидев рядом приказного.

— Слухаю! — отозвался тот.

— Я Деркача не бачу. Де вин?

Андрий опустил голову, стянув папаху:

— Немаэ бильше Деркача. Якби не вин, то и ми б тута ни сидилы.

— Помяни, Господи во Царствие Твоем, — перекрестился Билый.

Со всех сторон слышались выстрелы. То тут, то там, поднимались беловато-серые облачка пороховых газов.

— Мазепина Иосифа и Таранца Грыця ко мне! — отдал четкий приказ Билый.

Через минуту оба казака стояли перед вахмистром.

— Ось що, браття, — распорядился вахмистр. — Непомитно метнитесь до позиций горцив, та порахуйтэ, скильки их залышилось.

— Добре! Сробим! — затараторил Таранец, воодушевленный тем, что ему дали настоящее, боевое задание.

— Тильки близко не пидходьтэ, — уточнил Микола. — Трымайтэся на видстани.

— Слухаем, — отозвался Мазепин. Таранец не дожидаясь начал скатываться потихоньку вниз, к смотровой площадке, откуда были лучше видны позиции черкесов.

— Иосиф, — притормозил Мазепина Микола. — Приглянь за Грицем. Молодый вин ще.

Мазепин молча кивнул и скатился вслед за Таранцом.

Обе стороны вели отчаянно перестрелку. Судя по выстрелам и казаков и горцев было примерно одинаковое количество. Но Билый хотел знать точную численность отряда черкесов. От этого зависел дальнейший план действий.

Таранец ловко и довольно быстро спустился к смотровой площадке, прижался к небольшому выступу полуразрушенной стены.

— Не поспишай, — негромко прикрикнул на Таранца. — Озирнуться потрибно.

— Для чого?! — спросил Гриц. Адреналин зашкаливал и мешал адекватно воспринимать ситуацию. Хотелось выхватить шашку и пойти кромсать противника. — Дядько Мыкола дав наказ порахуваты костогрызив.

— Порахуваты, — передразнил Иосиф. — Менэ слухай, анчутка.

Таранец хотел было еще возразить, но смутился. Под тяжелым взглядом опытного товарища по оружию.

— Лягай, — вдруг прошептал Мазепин и с силой пригнул голову Таранца к камню. Где-то снизу раздалась черкесская речь. Горцев было, судя по разговору, трое. Переговаривались они меж собой не громко, сбивчиво.

— Розвидныкы? — тихо спросил Гриц

Иосиф приставил указательный палец к губам, мол тихо сиди. Гортанный говор абреков слышался все отчетливее. Под их ногами камни издавали характерный стук. «Не было сомнения что это разведка противника, посланная, скорее всего с тем же заданием, что и их с Таранцом,» — подумал Мазепин.

Опытный пластун перебирал в голове возможные варианты развития событий: «Если горцев трое, то значит на одного больше. На Таранца надежда слабая. Нет опыта в пластунском деле. Придется надеяться только на себя. Черкесы были уже совсем рядом. Иосиф, незаметно выглянув из-за стены, увидел всех троих. Их разделяло метра три не больше. Знаком пластун показал Таранцу, что он сам берет на себя двоих, а Грицу придется взять на себя третьего. Таранец внутренне напрягся, рука сжала рукоять кинжала. Он закрыл глаза, губы зашептали молитву.

— А-а-а, — раздался громкий стон. Это первый из абреков упал, сраженный шашкой Мазепина. Прижимаясь к стене, Гриц быстро задышал. Пульс, будто косяк кобылиц, бешено стучал в виски. Надо решаться, иначе позор. Было легко думать о том, что можешь справиться с врагом, а как дошло до дела, нерешительность стала одолевать.

— Гриц! — крикнул Иосиф. Это послужило толчком. Таранец вынырнул из своего укрытия, держа в руках кинжал. Метрах в двух от него лежал мертвый абрек. Со вторым сцепился Мазепин, пытаясь свалить его с ног. Третий высматривал удобную позицию и выжидал, когда Иосиф повернется к нему спиной. Заметив Таранца, горец сначала дернулся в сторону, но сообразив, что перед ним молодой и, скорее всего малоопытный воин, буром попер на опешившего казака. Мазепин краем глаза видел, что Гриц отчаянно пытается отбиваться от нападавшего, махая наотмашь зажатым в правой руке кинжалом. Противник, словно играл с молодым казаком. Не нападал агрессивно. Иной раз посмеивался, скаля зубы. Иосиф понимал, что если сейчас не справиться со своим противником, то Таранцу придется худо. Но и противник у Мазепина был под стать. И ростом, и телосложением. Оставалось лишь поймать его на ошибке, чтобы наверняка сразить. Но, как говорится, Бог не без милости, казак не без счастья. Мазепин напрягся и рванул руки противника вперед, то потерял равновесие на секунды. Этого хватило, чтобы повернувшись на ногах, Иосиф оказался позади черкеса, молниеносно в руках казака блеснул кинжал и черкес медлено стал оседать на колени, зажимая перерезанное горло руками. С глухим стуком тело упало на камни, заливая горячей кровью пыль. Мазепин перевел дух, тяжело дыша. Глянул мельком на Таранца. Его противник, оценив ситуацию и поняв, что остался один, решил дорого продать свою жизнь. Без промедления опрокинул всю свою мощь на молодого казака, ловко орудуя шашкой. Гриц отчаянно защищался, не теряя самообладания. Мазепин дернулся было на выручку односуму, но нога слегка подвернулась на гладышах, скатился всем своим весом вниз. Чертыхнулся в сердцах. Стал вновь карабкаться вверх, спеша на выручку Грицу. Надо отдать должное Таранцу. Несмотря на то, что перевес силы и опыта был на стороне горца, молодой казак защищался умело. Абрек, используя временное преимущество, наносил удары то справа то слева. Сделал очередной замах, Гриц подался назад, ловко уходя от удара. Горцу это и было нужно. Перекинув шашку в левую руку, он без промедления с силой опустил ее на голову Таранца. Но Ангел-Хранитель Грица был в этот раз рядом. Словно кто-то подсказал молодому казаку о хитрости абрека. Гриц выпрямил руку пытаясь уйти от удара. Ему удалось поменять траекторию движения шашки, но силы все равно были не равны. Шашка горца прошла вскользь, задев правую щеку и ухо казака. Криво улыбаясь, абрек вновь занес руку, предвкушая удачный конец боя.

« Господи, помоги!» — молнией пронеслась молитва в голове Таранца. И Господь помог. Вспомнив трюк, которому его научил Билый, Гриц наклонился вперед, падая на колени и зажал эфес шашки крепко двумя руками. Горец в этот момент уже опускал руку, с желанием снести голову с плеч гяура, но, потеряв опору, стал заваливаться вперед. Таранец отчаянно, собрав последние силы всадил лезвие шашки в тело абрека. Шашка вошла под углом между ребер, разрывая горцу легкие и сердце. Выпучив бешено глаза, абрек стал ловить ртом воздух. Шашка выпала у него из рук. Гриц, отпустив эфес своей шашки, перекатился вправо и, быстро поднявшись на ноги, толкнул абрека. Теряя равновесие, хрипя и выплевывая сгустки крови, горец завалился на бок и тело его затрясло в предсмертных судорогах. Гриц стоял как завороженный. До его сознания еще не дошло, что он справился с противником, сильнее себя. Руки со следами свежей крови подрагивали.

— Добре, Гриц. Добре! — потрепал его по плечу, подошедший Мазепин. — Шашку бури и йдемо. Бачиш? Кров у тэбэ.

Таранец стоял не шелохнувшись.

— Уперед, козак! — Мазепин с силой толкнул односума. Тот еле устоял на ногах.

— Выбач, дядько Йосип, — встрепенулся Гриц. Подойдя к телу убитого им горца он вытащил из раны шашку, отер о черкеску абрека и спрятал в ножны. Только теперь заметил, что с лица, крупными каплями капает кровь. Провел рукой. Больно. На рукаве черкески отпечаталось красноватое пятно.

— Ходымо! — скомандовал старший товарищ и добавил. — До весилля заживэ.

Гриц не понял до чьей свадьбы, что заживет. Зажимая рану рукавом черкески, он стал подниматься вслед за Мазепиным к картечнице.

«Так и не успели посчитать костогрызов, — подумал Таранец. — Стало быть с заданием не справились.»

Мысль эта начинала сверлить сознание, как червяк яблоко. Под впечатлением от происшедшего, молодой казак пока не мог осознать, что-то, что он сделал, было поважнее количества противника.

«Вьить-вьить», — просвистели пули над головой. Гриц посмотрел в сторону позиций абреков. Зачем-то погрозил в ответ кулаком.

«Вьить-вьить», — еще несколько пуль пронеслись мимо.

— Шайтан, — донеслось до слуха молодого казака. Мазепин, шедший чуть впереди, упал на живот, пытаясь хаотично достать рукой до спины.

Гриц не мешкая подбежал к односуму. Глянул на его спину. Чуть пониже шеи, с правой стороны чернело отверстие и из него медленно сочилась кровь.

— Раныло, дядько Йосип, — заключил Гриц.

— Да бачу, шо раныло, аггел его возьмы, — застонал Иосиф и добавил в сердцах. — Кляты костогрызы.

— Йти трэбо. Можете?

— Ни. Ще й ногу пидвернув, — отозвался пластун.

— Тримайтэся. — Гриц, несмотря на то, что Мазепин был немного крупнее его, ловко подхватил товарища и уложил себе на спину. Желание остаться живым подстегивало, да и до картечницы оставалось всего метров тридцать.

— Мовбыгора, — позвал Билый, заметив, как Таранец превозмогая, тащит на себе Мазепина. — Допоможи.

Пантелеймон выделялся среди остальных казаков своей не дюжей силой и крепким телосложением. В станице у себя молодых бычков укладывал одним ударом меж рогов.

— Слухаю, — отозвался казак и быстрыми шагами двинулся в сторону Таранца.

— Що сталося, — спросил Микола, когда Мовбыгора вместе с Таранцом, уложили раненного Мазепина за картечницей.

Таранец сбивчиво рассказал о произошедшем, посетовав на то, что не удалось выполнить приказ вахмистра.

— Улагодылы с наказом, — прокряхтел раненный Мазепин. — Абрекив залышилося не бильше десяти.

Гриц вопросительно уставился на Иосифа. Тот попытался улыбнуться, но от боли вышло криво:

— Пластун завжди робыть те, що маэ.

— Этот точно, — подтвердил Микола и добавил по-громче, чтобы слышал и Суздалев. — На то и пластуны, чтобы выполнить приказ. Иначе говоря, делай, что должно.

— Все, вахмистр, — вытирая пот со лба произнес граф. — Нет у нас больше картечницы.

— Тое сть как это нет? — спросил Билый.

— А так, — скривился Суздалев. — Нет патронов, стало быть и толку в картечнице нет. Она теперь просто экспонат. Разумееш.

Последнее слово граф произнес с акцентом, явно подстраиваясь под картину боя, где слышалась речь казаков. Стоящие рядом казаки невольно улыбнулись. То ли из-за акцента графа, то ли от того, что было приятно слышать это слово из уст иногороднего. Каждый из них понимал, что настал момент истины. Бой затянулся и продолжать перестреливаться бессмысленно. Горцы тоже не дураки и в любой момент могут скрыться. И тогда поминай, как звали. Ищи-свищи затем Бетара в этих горах. Нужно было переходить к более решительным действиям.

Осознавал это и Микола. Настрой казаков он чувствовал на генном уровне. Билый окинул взглядом позиции горцев, стрельба постепенно затихала, сменяясь одиночными выстрелами. Казаки отвечали тем же. Запал боя стихал. Нужно было срочно менять план действий.

— Наших сколько? — спросил вахмистр. Казаки молчали.

— У меня убиты Порохня и Горленко. Мазепин ранен, — отчитался Суздалев.

Билый одобрительно кивнул головой.

— Если судить по выстрелам, то и считать тех, кто здесь стоит, в живых осталось человек восемь-десять, — добавил граф.

— Похвально, фельдфебель, — ответил Микола.

Граф от слова «фельдфебель», сказанного его другом, скривился, будто лимон съел.

— Горцев, судя по данным, доставленным Таранцом и Мазепиным, тоже примерно десять. — Билый на минуту задумался, взвесил все «за» и «против». — Ну что, пластуны, настало время попластуваты?! Десять абреков — задача вполне выполнимая.

Казаки одобрительно загудели.

— Тогда слушай мою команду, — Микола дал знак казакам присесть, чтобы быть меньше заметными. — А команда проще нет. В живых оставляем только Бетара, остальных… — Билый скрестил на груди руки и посмотрел на небо. Давая таким образом понять, что сделать с остальными горцами.

— Добре, — отозвались казаки.

— Раненые остаются здесь, остальные за мной, — скомандовал вахмистр.

— Дядько Мыкола, господин вахмистр, — раздался голос Таранца. — Дозвольте и мне с вами.

— Ты уже свою работу сделал, Гриц, к тому же раненый, — ответил, обернувшись Билый.

— Очень нужно, — не уступал Таранец. Кровь в рассеченной щеке запеклась. Край уха, от переломанного хряща, торчал в сторону.

— Ну, если очень нужно, то вперед, — разрешил вахмистр.

Черными тенями сползали пластуны вниз, к позициям горцев, стараясь оставаться незамеченными. Позади остались лишь их раненые и убитые товарищи.

***

— Бетар, — обратился к главарю один из горцев, когда выстрелы с обеих сторон стали стихать. Это был его двоюродный брат. Он знал, что говорить в таком тоне с Бетаром, значит играть с огнем, но оставалась надежда на родственную связь. — Мы много людей уже положили. Казаки не оставят нас в покое, пока не уничтожат. Не лучше ли уйти сейчас, чтобы собраться силами для продолжения борьбы с неверными.

— Уйти, говоришь, — вспылил сразу Бетар. — Убежать, как трусливым шакалам?! Ты в своем уме?!

— Я трезво смотрю на реальность. А она такова, что мы в меньшинстве и бой, к сожалению, проигран.

— Эти гяуры убили наших с тобой родственников, и ты хочешь, чтобы я им все простил и убежал? — глаза абрека налились кровью. Он выхватил кинжал и приставил к горлу своего двоюродного брата. — Я не посмотрю, что мы с тобой братья. За трусость я готов покарать любого!

— Это не трусость, а здравый смысл. Порой лучше уступить, чтобы накопить силы.

— В горах две воли, — громко сказал Бетар. — Или ты не знаешь?!

— Именно поэтому я и предлагаю сохранить остаток твоих людей от бессмысленной бойни.

Бетар в бешенстве выхватил шашку из ножен и поднял руку. Казалось, что смерть неминуема. Еще мгновение и все будет кончено. Двоюродный брат Бетара зашептал молитву. Но, видимо, это и спасло его от кары брата. Бетар медленно опустил руку, вкладывая шашку снова в ножны.

— Может ты и прав, — уже более спокойно ответил он. — Может и прав. Мне надо подумать. А пока думаю, стреляйте. Каждый убитый гяур — это отмщенный наш предок.

Горцы нехотя рассредоточились и заняли свои позиции, наводя ружья на цели. Но что за странность? Не было видно ни одного казака. Куда они могли подеваться?

— Бетар! — крикнул один из черкесов. — Казаки ушли. Посмотри на…

Не договорил горец. Острый нож, как в масло, вошел в его тело.

Где-то, совсем рядом послышался свист, похожий на свист байбака и второй горец упал замертво, хватаясь за горло из которого торчала рукоять ножа.

Абреки переполошились. Паника овладела ими. Враг был где-то рядом, но практически не виден. Бетар вскинул ружье и нервно поглядывал по сторонам, ища цель для выстрела.

— Послушай, Бетар, — вдруг раздался окрик, причем на его родном языке. — Твои люди смелые и отважные воины. Но и мои воины не уступают. Твоих становится все меньше. И кто знает, сколько еще осталось им жить.

— Кто говорит со мной? — спросил дерзким голосом Бетар. — И почему я должен тебя слушать?

— Я предлагаю тебе честный поединок. Один на один. Если проиграешь ты, то твоя судьба будет в моих руках.

— А если ты проиграешь? — выкрикнул в ответ Бетар.

— Тогда моя судьба будет в твоих руках.

— Выходи! — произнес громко Бетар, не раздумывая. — Я согласен. Хоть ты и говоришь на нашем языке, ты все равно для меня гяур, и я расправлюсь с тобой, как орел с мышью.

— Я бы не стал делать поспешных выводов, — из-за большого валуна не торопясь вышел Микола.

Бетар пристально посмотрел на казака. Лицо этого гяура показалось ему знакомым. В памяти стали возникать картины недалекого прошлого.

— Узнал? — уже по-русски спросил Микола.

— Это ты, — злорадно произнес Бетар с характерным акцентом. — Я тебе тогда говорил, что найду.

— Как видишь, я сам тебя нашел, — усмехнулся Микола, всем своим видом показывая свое пренебрежение.

— Взять его! — вдруг крикнул Бетар своим воинам. — Кто убьет этого гяура, дам серебра столько, сколько сможет унести.

Воодушевленные посулом своего главаря, трое горцев вышли вперед, направляясь к Билому, но тут же раздались выстрелы и все трое упали замертво. Оставшиеся горцы опешили, не решаясь напасть. Бетар, пользуясь моментом, вскинул ружье, готовый выстрелить. Микола среагировал вовремя. Перекатившись через голову вперед, он в одно мгновение оказался рядом с противником и ловко выбил ружье из его рук. Смелости и отваги, а вместе с тем и злобы, Бетару хватало через край. Но опыта ближнего боя, рукопашной схватки, Билому было не занимать.

— Атакуйте, что стоите, как шакалы трусливые! — крикнул Бетар своим воинам. Но его уже никто из них не слышал. Казачьи шашки от правили их души к райским Гуриям.

В запале Бетар выхватил шашку и первым пошел на Миколу. Надо отдать должное, работал шашкой он умело. Но недостаточно, чтобы справиться с таким противником, как Микола. Ловко уходя от наносимых ударов горца, Билый вначале старался не нападать в ответ. Держал дистанцию, узнавал противника. Бетар же пер напролом. Злоба одолевала и затмила здравый разум. Когда горец наступал, Микола старался отходить, умело отражая удары. В один из таких моментов, не заметив позади себя корягу, вахмистр споткнулся и упал на спину. Бетар тут же воспользовался этим и попытался нанести колющий удар в тело казака. Но Микола разгадал маневр абрека, пытаясь перевернуться на правый бок и уйти от удара. Ему почти это удалось, но клинок черкеса все же коснулся его левого плеча, войдя на несколько сантиметров в плоть. Горец крикнул со злорадством и занес руку для следующего удара. Микола, изловчившись, вскочил на ноги и повернувшись вокруг своей оси, выбросил руку с шашкой вперед, сработав на опережение. Острый клинок рассек черкеску на правой руке горца, полосонув по предплечью. Второй удар пришелся по правому плечу Бетара. Выронив шашку, он схватился за руку, посылая проклятия в адрес Миколы и всех шайтан-урусов. Билый сделал шаг вперед и обрушил свой увесистый кулак на челюсть горца. Теряя сознание тот упал навзничь.

Глава 28. Возвращение

Билый только теперь, когда справился, хотя не с таким опытным, но все же сильным врагом, обратил внимание на руку. Помял плечо, попытался согнуть руку в локте. От тупой боли, нахлынула волна жара, грозя отключить сознание.

«Не время сейчас раскисать. Держаться, пластуну!» — мысленно скомандовал себе Микола. Слегка пошатнулся.

К нему уже подбегали Лях и Таранец.

— Дядько Мыкола, лягайтэ. Рану оглянуты трэба.

— Отставить, казаки! — резко остановил порыв односумов вахмистр. — Вон, лучше черкеса свяжите, да покрепче. Важная птица. Свезем в гарнизон, там пусть полковник Янковский кумекает, что с ним делать.

Андрий с Грицько ловко связали Бетара. Он все еще оставался без сознания.

— Гарный ясырь будэ, — цокнув языком, произнес приказный Лях, связывая абреку ноги его же поясом.

— Дай рану гляну. — Суздалев подошел к Билому.

Микола молча посмотрел на графа. Попытался снять черкеску, но боль снова пронзила тело.

— На вот. — Вахмистр протянул Суздалеву свой нож.

Граф немедля надрезал рукав черкески и бешмет под ней. Рана была глубокой, но ни артерия, ни кость не задеты.

— Перевязать бы, — сухо сказал граф. — Кровоточит рана.

— Пояс помоги снять, — ответил Билый.

Фельдфебель принял кавказский сыромятный пояс односума и крепко перетянул им рану. Билый поморщился. Но стало заметно легче. Кровь перестала идти и в голове уже не так шумело.

— Абреков всех уничтожили? — спросил Микола и добавил. — Спасибо, Ваня.

— Не за что, — отозвался граф. — А что касаемо абреков, то не считая твоего, еще двоих в плен взяли.

— А я думал всем кирдык вышел.

Вокруг двух друзей сгрудились казаки. Билый окинул их взглядом, мысленно посчитал. Прикинул сколько убитых.

— Дорого дался нам этот Бетар, — произнес вахмистр вслух.

— Судьба у казака такая, — добавил Андрий Лях.

— Братцы, — голос Миколы слегка дрогнул, но сумел сразу справиться с нахлынувшим волнением. — Убитых наших товарищей собрать бы. Да и кто ранен и сам идти не может.

Казаки, кто остался в живых рассыпались по развалинам крепости, собирая тела погибших станичников.

— Что, Ваня, — произнес Микола, похлопав друга по плечу. — Задачу то выполнили.

— А между нами снова мир? — спросил граф.

— А разве мы вели войну меж собой? — вопросом на вопрос ответил вахмистр.

— Мне казалось… — начал было Суздалев, намекая на более чем холодное отношение к нему своего боевого друга, но Микола не дал ему договорить.

— Креститься нужно, Ваня. Когда кажется. Да и вы, ваше сиятельство, далеко не кисейная барышня, понимать нужно, что дело нам поручено было серьезное. Надежды на Степанюка, Царствие ему Небесное, было мало. Посему и обязан был принять командование операции на себя. А в бою все равны.

— Ясно, — более спокойным голосом ответил граф. — А то я думал, что ты на меня из-за Гали и того случая, ночной стычки, зуб имеешь.

— Об этом как ни будь поговорим. Но не сейчас.

— А вообще мы — молодцы, — перевел разговор на другую тему граф. — Как у вас говорят — улагодили? Отметились! Теперь, может, и чины вернут. Хотя, кто знает? Какие еще испытания Бог пошлет.

— Улагодилы, Ваня, — спокойно поправил Микола — Ценой большой победа досталась. Чины — хорошо, но не в них смысл службы. Главное, уберечь людей, выполнив задание.

— Как всегда, — сказал Суздалев, соглашаясь с очевидным. — Тут и добавить нечего.

Билый на минуту задумался:

— А ну-ка пойдем.

— Куда? — удивленно спросил граф.

— А вон туда, — кивнув головой в сторону, где находились два плененных абрека, сказала Билый.

Горцы сидели со связанными руками и ногами на земле, спиной друг к другу. Заметив приближение Суздалев с Билым оба забормотали молитву, сознавая, что пришел их последний час. К тому же Микола держал в правой руке свой нож. Подойдя вплотную, вахмистр с кривой улыбкой на губах резко сунул руку с ножом за спины абреков. Те внутренне сжались, прощаясь с жизнью.

— Сегодня Аллах к вам благоволит, — произнес казак, разрезая пояса, которыми были связаны горцы. — Забирайте своих коней и возвращайтесь в свой аул. Приведите людей, чтобы забрали ваших убитых воинов.

Черкесы вскочили на ноги, не веря услышанному, переглянулись.

— Чего ждете? — резко спросил Билый. — И чтоб больше на глаза не попадались.

Оба черкеса, не заставляя повторять дважды, опрометью помчались к своим коням и сразу пустив их галопом, вскоре скрылись из виду.

— Дядько Мыкола — раздался голос Грицько Таранца — Собрали убитых, казаков наших. А костогрызы що, втеклы? Не додивылысь?

— Так нужно, Гриц, — коротко бросил Микола, давая понять, что далее на эту тему разговора не будет и добавил. — Всех собрали?

— Всех. Тела Трохыма Побегайло та господина урядныка тож привезли.

— Пошли, — распорядился Билый и все трое направились к месту, где лежали рядком тела убитых.

Билый, стянув с головы папаху, медленно переходил от одного тела к другому, называя негромко каждого погибшего по имени и фамилии, прощаясь таким образом со своими боевыми товарищами:

— Трохим Побегайло, Исай Лупыбатько, Викентий Дунчук, Пимон Сивоконь, Федор Горленко, Дионисий Порохня, Микита Деркач.

Губы вахмистра шевелились в тихой молитве.

Последним лежало тело подпоручика Степанюка.

— Эх, Дорофей, жить бы тебе и жить, — вздохнув произнес Микола, посмотрел на казаков, стоящих рядом и склонивших голову. Все ждали распоряжения своего командира о том, как поступить с телами погибших товарищей. Билый, словно прочитал мысли своих односумов. Выждав минуту, громко произнес.

— Убитых грузите на коней. Не гоже оставлять их здесь.

«Киууу-Киууу» — раздалось свысока. Гордая горная птица, словно тоже прощалась с погибшими. Орел сделал несколько кругов над стоящими далеко внизу людьми и крикнув напоследок свое грустное «Киууу», взмахнул крыльями и скрылся в темнеющем небе.

Пока грузили погибших на их же коней, пока цепляли картечницу к арбе, стемнело. Решено было не ждать утра. Кто знает, горцы могут вернуться с новыми силами снова. А ночью и темнота союзник. Распределившись в ряд, отряд двинулся в обратный путь и к утру уже был у гарнизонной крепости.

***

Последние два дня полковник Янковский не находил себе места. Об ушедшем на задание отряде ничего не было известно. Лишь мальчуган из местных на ломанном русском языке рассказал дежурному офицеру у ворот о том, что в старой крепости идет бой. Докладывать напрямую в Екатеринодар по телеграфу полковник был обязан, но докладывать было не о чем. Часто и нервно курил. Не спал вторые сутки. Пребывал в догадках. Был уверен в том, что не подведут казаки, но кто знает, всякое бывает. Поэтому, когда в кабинет к нему вбежал дежурный офицер с сообщением о приближении отряда вахмистра Билого, полковник Янковский незамедлительно сам пошел встречать его.

— Господин полковник, — слезая с коня, обратился к Янковскому Микола. — Задание выполнено. Банда разбита, главарь их — Бетар — пленен. Потери отряда — семь казаков и подпоручик Степанюк.

— Слава Богу! — полковник потянулся обнять вахмистра. — Слава Богу, дорогой Николай Иванович. Места себе не нахожу. И вы живы!

Полковник с трудом справлялся с захлестнувшими эмоциями. Возраст сказывался, да и прикипел к этому свободолюбивому и в то же время простому казаку. Вроде сына стал.

— Господин полковник, — обратился Билый к Янковскому. — Тела казаков убитых, по станицам бы родовым отправить.

— Непременно, все сделаем, господин подъесаул, — ответил полковник.

— Смею заметить, господин полковник… — хотел было возразить Микола.

— Я уверен, что вам за это задание вернут чины, — сказал полковник, усмехаясь в усы. — Я заранее наводил справки.

— Это сейчас не так важно, господин полковник.

— Конечно, конечно, Николай Иванович. Отдыхайте, приводите себя в порядок. Насчет погибших ваших товарищей, не извольте беспокоиться, тела отправим родным. Располагайтесь, даю вам неделю, нет две недели отдыха. Всем. И благодарю за службу!

— Служим за Царя и Отечество! — ответили дружно казаки.

— Пойду докладывать по телеграфу в Екатеринодар, — сказал напоследок полковник и, не смотря на возраст, быстрыми шагами направился к штабу.

Глава 29. Чины.

Раненых определили сразу в лазарет. Мазепину пришлось удалять пулю оперативно. Началось нагноение. Казака бросало то и дело в жар, порой бредил. В короткие промежутки, придя в себя, шептал молитву, взывая к Святому Пантелеймону Целителю и Царице Небесной. Потом снова проваливался, жар отключал сознание. Приходилось вновь и вновь обрабатывать оперативно рану, промывать растворами. Но или молитва помогла, или забота сестер милосердия, пошел Иосиф на поправку. Уже мог сам переворачиваться на спину. Рана ныла, но уже не было той острой боли.

— Ворочаться вам надо чаще, голубчик, — при каждом обходе повторял доктор. — Иначе пролежни заработаете. А вы у нас на вес золота.

Иосиф удивленно смотрел на доктора, не понимая, о чем он говорит.

— Не удивляйтесь, господин казак, — объяснял эскулап. — Сам полковник Янковский беспокойство проявляет к вашей персоне и, соответственно, к состоянию вашего здоровья. Да и кроме него ваши товарищи — казаки — неустанно интересуются, как вы.

— Кто? — спрашивал, постанывая Мазепин.

— А мне почему знать? Прикажете у каждого имя-фамилию спрашивать? — в шутку отвечал доктор. — Двоих особливо запомнил по внешности. Довольно примечательные персоны.

— Да много у меня товарищей то, господин дохтор. Все, гамузом, прийти могут. А эти двое как выглядят?

— О-о-о, господин казак. С этих двоих хоть картины пиши. Одну в музей, другую как пособие по полевой хирургии.

— Шутите? — попытался усмехнуться казак, но закашлялся, сплюнув розоватую слюну.

— Рано вам еще, голубчик смеяться. Покой вам нужен. Что касаемо ваших товарищей, то один видный такой казак, крепкого телосложения, но пониже вас. Лицо примечательное, с кавказскими чертами. Фамилия тоже примечательная. Точно не припомню, что-то вроде Белов или Беляков.

— Билый, — выдавил из себя Мазепин. — Вахмистр. Командир отряда нашего.

— Надо же, — покачал головой доктор. — Вахмистр. А по внешнему виду я бы сказал, что офицер, причем не младший офицер, а не ниже чина капитана. Бывает же такое.

— А второй кто, дохтор?

— Кто второй? — доктор задумался о Билом, которого считал офицером, а на поверку он оказался вахмистром. Не знал служитель Асклепия истинную историю вахмистра Билого.

— Вы говорили о втором, что часто заходит.

— А, второй? Второй выглядит геройски. Ухо обрезано, шрам через всю щеку. Для обывателя выглядит, можно сказать странно, но для нас, медработников, вполне оправдано. Сразу видно, что побывал казак в передряге. Да и успех имеет среди сестричек наших. Я его уже устал спроваживать.

— Грицько, — улыбнулся Мазепин. — Ангел-Хранитель мой.

Теперь уже доктор удивленно взглянул на раненного казака:

— Неужто Ангел?

— Спас он меня, доктор. От смерти спас. Если б не вытащил меня, то лежать мне не здесь, а в земле сырой.

— Надо же, — качнул головой доктор. — А с виду не скажешь. Молодой, щуплый. Хотя возможности нашего организма в экстремальных условиях безграничны.

— Для нас, господин дохтор, любое боевое задание, как вы говорите, экстремальное условие.

— Не сомневаюсь, голубчик. Не сомневаюсь, — доктор быстро осмотрел повязку на ране казака, остался довольным. — Ну, отдыхайте, господин казак. Да, переворачиваться не забывайте. Иначе заработаете пролежни и тогда дело швах.

— Дозвольте, ваше бродь, — дверь приоткрылась и в проеме показалась голова Грица Таранца.

— Вот! Что я вам говорил? — с улыбкой произнес доктор. — Отбоя нет. С такой, извините физиономией, в любые двери вхож.

— Бх-бх-бх, — закашлялся от смеха Мазепин. Шутка доктора заставила улыбнуться и самого Таранца.

— Да я это… — смущенно ответил молодой казак.

— Только не долго, — заботливо сказал доктор, выходя из палаты.

Эскулап строго наказал медперсоналу следить за тем, чтобы Мазепин двигался почаще:

— Не забывайте об этом и повязку ему смените.

— Ну, здорово живете, дядько Йосипу, — Таранец стоял перед Мазепиным, улыбаясь. Из-за шрама улыбка походила больше на оскал. Правая часть лица натягивалась еще больше, растягивая кожу под глазом.

— Так, братэ, зачепыло тебэ нэ погано, — Мазепин протянул свою широкую ладонь Таранцу.

Тот в ответ пожал ее.

— Ааа, — отмахнулся Гриц. — До весилля заживэ. Я, думав, що все, не оклемаетесь, дядько Йосип.

— Кожному свий срок, Гриць, — ответил Мазепин. — Я тоби зараз историю одну розповим. Мени дидо мий казав. Давно то було. Ангели тоди на землю ще спускалыся. Був на свите сим дид старий. Так вот дилае старичок соби балган. Ты знаешь, шо такэ балган, Гриц?

— Ни, тильки слыхав за то, — ответил Таранец.

— Не знаешь? — переспросил Мазепин. — Вот так же забиваешь четыре килка. А тогда вот так, — Мазепин показал пальцами, как укладывались колышки. — Ны кладэ дрючок посередке, а тогда колья еще латы кладэ, вот так вот як мои вот цэ пальцы и вкрываешь соломой, ще чаканом. Солома, солома аж до края. Делаешь балган. А тут якими ныбудь сэбе ветками сделает и спыть в соломе, ночуе. Нищие ци. Вот иде другий козак старий и каже: «А шо ты, старче, делаешь?» А вин каже: «Та я уже скоро умру». — «А когда ж ты умрэшь?» — спрашивае дидо — «А ось мэни тры дня осталося жить. Я умру, а на шо мэнэ строить дом? Уже сыл нымае. Мини уже не надо ничого. Я три дня в балгане поживу и умру». Знал старичок свий срок и вмер, як казав. И тогда, после того, Господь Бог отмэныл чоловику…- Мазепин снова закашлялся, сплюнул розоватую слюну, продолжил — Чоловик знал, сколько ему жить. И Господь отмыныл о цэ, шоб знал чоловик, когда вин умрэ» Разумев?

Таранец пожал плечами, мол не совсем понял, к чему.

— Молодый ты ще, Гриць — с улыбкой сказал Иосиф — Богато чого ще нэ знаешь. Не бида! Зато — герой! Дьякую тоби!

— Гаразд, дядько Йосипу, — смутился Таранец. Не привык он еще к тому, что его героем считают. — Пиду я. А вы здоровэнькы булы.

Добрым казаком стал Грицько Таранец. За участие в уничтожении банды чин приказного ему дали. В станице опосля первым хлопцем был. Несмотря на шрам, девки станичные глазки ему строили. Но судьбу свою связал Грицько с сестрой спасенного им товарища — Мазепина Иосифа. Были односумами, да и породнились еще.

Дни шли за днями, сливаясь в недели. Билый, пользуясь затишьем с трудом сел за написание письма родным в станицу. Две ипостаси боролись в нем. Как любящий сын он давно хотел сообщить о себе, послать весточку, что все, слава Богу. Но гложила, не давала покоя мысль о том, что в станице могли знать о том, что был осужден, да еще и по подозрению в покушении на Государя. Эта мысль не давала сесть за письмо, словно била по рукам. Но теперь, когда он — Билый Николай Иванович — рожак станицы Мартанской, пластун, черноморский казак, с честью выполнил поставленную перед ним задачу, когда командование отнеслось к нему не как к разжалованному до унтер-офицера, провинившемуся офицеру, а как к герою, толковому и опытному командиру, можно было с легким сердцем написать на родину, сообщить о себе. Собравшись мыслями, Микола все же написал несколько строк. Коротко, но с теплом. Упомянул и родителей, и супругу Марфу, не забыв о наследнике — маленьком казачонке Димитрии.

Суздалев тоже времени не терял даром. Предвкушая, что чины за удачно проведенную операцию по уничтожению банды им с Билым все же вернут, граф успел побывать за время отдыха в Екатеринодаре и вернулся с новым, сшитым с иголочки, офицерским мундиром. Повесил его на видном месте в казарме и, не реагируя на, порой колкие шутки Миколы, ежедневно чистил мундир щеткой и после примерял, сетуя на то, что в казарме, где живут офицеры, не плохо было бы установить зеркало.

Тела убитых казаков, как и обещал полковник Янковский, запечатав в гробы из цельного дерева, оправили по родовым станицам. С каждым из них Билый прощался лично. Шептал молитву, просил дождаться его самого в небесных станицах. Каждый гроб односумы убитых несли на руках до арб, запряженных лошадьми и провожали прощальным салютом из ружей.

В один из дней Билого и Суздалева вызвали к полковнику Янковскому. Время уже было полуденное. Друзья скучали, предаваясь очередному ничего не деланью.

— Как думаешь, Микола, — оживленно заговорил граф, когда они, в сопровождении вестового направлялись к зданию штаба. — Полковник по причине чинов вызывает?

— Ты не меняешься, Ваня, — усмехнулся Билый. — Знаешь же, что в таких случаях говорят?

— Ага. Знаю. Ты постоянно это твердишь, — задорно, без обиняков ответил граф. — Война, мол план покажет.

— Вот именно, господин фельдфебель, — поддел друга казак.

— Вам ли, вахмистр, говорить об этом? — парировал граф.

— А вот сейчас и узнаем, кто есть, кто, — произнес Билый, открывая дверь в штаб.

— Господин полковник, — в один голос рапортовали друзья, но Янковский, махнув рукой, остановил обоих.

— Полноте, господа, офицеры. Рад вас видеть.

Суздалев, услышав слово «офицеры», подмигнул Билому. Тот более сдержано кивнул в ответ. Полковник заметил их перегляды и, протянув руку, пригласил обоих сесть:

— Прошу, господа. Разговором не утомлю, постараюсь донести до вас все в лаконичной форме.

Билый с Суздалевым приняли предложение и сели напротив полковника Янковского.

— Ну-с, господа, как отдыхалось? — начал издалека полковник.

— Благодарим вас, господин полковник, — ответил за обоих граф. — Весьма недурно.

— Скучно, если позволите, — добавил Микола.

— Неужели? — с улыбкой произнес полковник Янковский. — Что ж, тогда мне будет вдвойне приятно, сообщить вам две новости.

Друзья вновь переглянулись. Пожали молча плечами. Мол ожидали одну, а тут сразу две.

— Вижу, что вы в полном неведении? — продолжил полковник. — Хорошо, не буду томить. Могу поздравить вас, Иван Матвеевич, с чином капитана.

Суздалев резко встал, стукнул каблуками сапог и замер по стойке смирно:

— Служу Отчеству и Государю!

Полковник улыбнулся, отметив внутренне о выправке графа.

— Что касаемо вас, Николай Иванович, — полковник перевел дыхание. Микола серьезно взглянул на него. Внутреннее волнение нахлынуло волной, но справился казак. — На вас пришел тоже приказ. Поздравляю вас с есаулом.

Микола сначала подумал, что ослышался. Удивление застыло на его лице.

— А как вы думали, дорогой Николай Иванович? — произнес полковник Янковский. — Правильно спланированная операция, руководство ею, взятие в плен главаря этой банды, причем лично, да и прошлые ваши заслуги не забылись. Все по чину.

— Служу Отечеству! — четким голосом ответил Билый.

На лицах обоих друзей светилась неподдельная радость.

— Не хотите ли узнать вторую новость? — загадочно, с хитрецой в голосе произнес полковник.

— А разве…- начал было граф

— Я же обещал вам две новости.

— Слушаем, господин полковник, — поправился Суздалев. Микола, прищурившись, посмотрел на односума. Мол рано радуешься, Ваня.

— Что ж, господа, — полковник встал и медленно заходил по кабинету. — Ваш геройский поступок не остался незамеченным. К тому же ваши предыдущие заслуги в военных кампаниях, сыграли свою роль. Не буду мудрствовать лукаво, скажу, как есть. Вместе с приказом о ваших чинах, был получен приказ о направлении вас в Персию. Для создания на месте подразделения легкой кавалерии по типу казачьих частей и последующим обучением личного состава.

Суздалев с Билым ожидали услышать все, но только не это. Все планы рушились в один момент. Можно было забыть обоим о кратковременном отпуске в родные места и о многом другом. Граф, в отличие от Миколы принял эту весть с более позитивным настроем. Ему уже не терпелось отличиться, напомнить о себе, и вернуться в столицу забытым героем. Он уже представлял лица завистников и радостная улыбка, выдавала в нем ликование. Не плохо было бы еще съездить к Галине и провести с ней напоследок пару страстных ночей, удовлетворив пыл любовника. Билый же напротив, сник, он планировал побывать в родовой станице и увидеться с родными и близкими, которых не видел уже давно, да и сын растет без отца, причем живого отца. Эх, служба казачья.

— Понимаю, господа, что приказ этот ломает все ваши планы, — с пониманием произнес полковник. — Но и вы должны понимать, что чины у нас просто так не возвращают. А если от себя, то послушайте старика, прожившего не легкую жизнь. Персия станет вам обоим отправной точкой в дальнейшей военной карьере. Если бы я был моложе, то…

При этих словах граф расцвел — все его мысли подтверждались.

Полковник замолчал, видимо вспомнив свой путь от молодого офицера до начальника гарнизона.

— Не смею больше задерживать, господа. Детали обсудим позже. Пока отдыхайте, гуляйте, — посоветовал полковник и тут же поправился. — Только не долго. А вино лучше у осетин покупать. — как бы между прочим напоследок сказал Янковский.

— Честь имею! — склонив голову и щелкнув каблуками сапог, произнес, прощаясь граф.

— Честь имею! — вторил ему Билый.

— Ну что, Микола? — радостно хлопнув друга по плечу сказал Суздалев, когда оба вышли из здания штаба. — К осетинам, напрямую?

— Ваня, заметь, это не я предложил, — хитро улыбаясь, ответил казак.

С минуту оба молчали и вдруг закричали, как дети, радующиеся новой игрушки, обнялись крепко. Билый не удержался и закружился в зажигательной лезгинке.

Из окна своего кабинета полковник Янковский наблюдал за обоими друзьями. Внутренне радовался вместе с ними. Затем перекрестил в воздухе обоих и задернув занавеску на окне, позвал себе адъютанта.

— Соберите мне на послезавтра старших офицеров, — распорядился полковник и уточнил. — К десяти часам.

Адъютант отдал честь: «Слушаюсь!» И исчез за дверями.

Глава 30. Невеста

В прекрасном настроении Прохор спускался по узкой дорожке из горного села в гарнизон. Ноги скользили на обледеневших валунах. Легкий морозец бодрил и щипал щеки, но старику было жарко. Упрев, он заломил шапку на макушку и, то и дело поскальзывался, но темпа не сбавлял. С круглого лица не сходила добродушная улыбка. «Радость то какая!» — волна тепла захлестывала Прохора от предстоящей встречи с графом. «Батюшка приказал явиться с пожитками в крепость! Неужто новость добрая! Можа одумались командиры-начальники, да сразу на два чина повысили барина мово!» Здесь Прохор не удержался от дум своих, по-детски, ликующих и радостно рассмеялся, пугая плетущегося за ним в отдалении ослика Ветра и настораживая мальчика, который опасливо оглянулся по сторонам — не идет ли кто, не скрывается? Не считая арбы на главной дороге, запряженной одной лошадью и потому движущейся довольно медленно, никого поблизости не было. Увидев привязанную к арбе корову и, судя по недовольному мычанию, не желающую, чтобы ее таким образом тянули далее, мальчуган невольно улыбнулся.

Старик внутренне ликовал, что отражалось на его морщинистом лице. Если бы он мог подмигнуть сам себе, то непременно бы так и сделал. Ведь Прохор почти был уверен, что за важную новость спешит сообщит ему батюшка Иван Матвеевич. Более чем! Но никому! Никогда! Об этом не скажет. Прохор потрогал место у сердца, где недавно покоился аленький цветочек и не смог скрыть торжествующей улыбки. Казалось, что до сих пор тепло на теле от алых лепестков бутона, но теперь, исполнитель желаний, занимал почетное место в гербарии профессора Ледовского. В сердце приятно защемило. Волна тепла подступила к горлу.

— Вона как оно получается, — прошептал старик и утер набежавшую слезу, закрылся ладонью, чтобы мальчуган вдруг не увидел, закашлялся нарочито, как следует проморгался. Тут и он увидел медленно ползущую арбу по дороге. Возница была точно женщина: в красном платке, чудно повязанном, не так, как бабы в имении повязывают, не на русский лад. В ярких тонах расшитая автохтонная одежда, но точно не горская, выделялась броскими цветами. Арба была с верхом нагружена узлами и мешками, так что лошадь с трудом тащила груз и возницу. Позади тащилась, то и дело спотыкаясь, привязанная к арбе корова.

«Кажись, кто-то переселяется в гарнизон!» — подумал Прохор. — «У людей тоже радость! Надо разделить! Обменяться светлыми потоками чувств! Сам Господь велел».

И старик прибавил шагу, на ходу покручивая усы. У самого спуска поскользнулся, дернулся, но удержался на ногах, лишь шапку, подарок дедушки мальчугана, обронил, но тотчас ее поднял.

Закричал во все горло:

— Стой, красавица! Стой! Погодь! — взмолился Прохор, вновь взгромождая баранью шапку на макушку. — Упрел. — И тут же глаза старика округлились, когда он увидел, что возница наставила на него винтовку, да так ловко и незаметно, будто случайно дернулась, а из-под тюков уже в лоб дуло направлено.

— Не балуй, — прошептал, осипшим в миг голосом, Прохор.

— Аааа, — протянула возница, внимательно оглядев старика — это ты, дидо. А шо скачешь по камням, як черкес недобитый?! Я чуть не шмальнула в тебя! Могла бы и папаху, такую гарную, и голову бестолковую напрочь снести. Нельзя же так к людям приближаться. Что застыл, истуканом? Не признал, старый?

Прохор смотрел на дородную казачку, лицо ее на мгновение показалось знакомым, но то ли память стала сдавать у Прохора, то ли более важные события, происшедшие в последнее время, затмили воспоминания, не признал. Да и как признать то?! Кого он, Прохор, хоть и слуга своего барина, но столичный житель, знает в этой Богом забытой глуши? Тем более женского полу. Хотя с одной особой, через свое желание, познакомиться пришлось. Казачка та, что барин, Иван Матвеич, огулял, как кобылицу какую. Так та девка далеко, в станице. Да и красивше та ликом то и в теле не такая дородная. А эта. Прохор уставился на женщину своими бесцветными, старческими глазами, скривил губы. Эта на бабу деревенскую схожа. С той, станичной и не сравнить. Какая-то округлившаяся, отяжелевшая, видать еще и на сносях. Смотрел старик и задумчиво жевал бескровные губы. Женщина, минуту назад, суровая и решительная, теперь улыбалась, раскрывая пухлые губы. Ряд ровных, отсвечивающих белизной зубов, показался сквозь алые, подведенные краской губы. В глазах ее светился задор и радость, словно увидела родного человека.

«С чего бы это?» — подумал старик, а в слух сказал:

— Нет, не признал, сударыня. Каюсь, и глаз подводит, и память на лица не та уже, стар стал. Кем будете, милая моя? Далеко ли путь держите?

— Так Галя же я, — всплеснула руками казачка. — Невеста Ванятки. К нему путь и держу!

— Ванятки? — неуверенно переспросил Прохор, хмурясь и пытаясь что-то понять. Образы не сходились.

— К нему самому! — радостно воскликнула Галя. — С новостью еду! Хотела сюрприз преподнести под Рождество, да вот в станице… Да, что там! Людям лишь бы языками чесать, да брехать собаками! Не стерпела я, собралась раньше срока. Терпеть обид сил не стало. Станичники то у нас знаешь какие?!

— Ага, — протянул Прохор, шагая рядом с арбой. — Тогда, конечно! Чего терпеть! Люди теперь злые пошли, за медяк убивают! А тут такое дело! Так значит ты, красавица, к мужу своему едешь? К казаку удалому Ванятке? То-то обрадуется, братец, радостной новости!

— Ну, не к мужу еще, — казачка зарделась, — к жениху своему. Свадьба дело не хитрое! Только не казак мой Ванятка, из пришлых он, иногородний. Барин же твой, чудак человек, — сказала Галя и тяжело согнувшись, похлопала старика по зипуну.

Прохор запнулся. Скорее от новости, чем от удара. Дыхание перехватило, и он растер привычно грудь, но кашель все равно приступом нахлынул. Хотя закашлялся больше для виду. Новость оказалась очень тревожной. Старик покосился на дородную женщину, словно сомневаясь, но всё выглядело правдиво. Глаза мигом уставились в одну точку, смотрел как бы сквозь этой казачки, рука машинально погладила седую бороду, как бы там ни было, а проблему без него, верного слуги, не решить. К какому бы заключению Иван Матвеевич не пришел. «А уж он на решения быстр!» — подумал Прохор и с грустью посмотрел на молодку, в слух протягивая:

— Дааа. Свадьба дело не хитрое.

— Не печалься, дидо, — отмахнулась от него Галя, как от назойливой мухи, вроде гоня от себя что-то невидимое глазу. То, что она вынесла в станице, все пересуды, незаметные плевки, ворота, испачканные дегтем, да злобные взгляды станичников были в сто крат тяжелее, чем предстоящее. С каждым метром приближения к гарнизону, с плеч словно каменюка сваливалась. Дышалось свободнее. Скоро радостная встреча с любимым. — Свадьба дело десятое. Все по-людски будет! Скорее бы прижаться к Ванятке! Устала от всего.

— По-людски, — протянул Прохор и стал оборачиваться назад: не вернуться ли к ослику и басурманину? Там коньяк в седельной сумке. «Хфранцуский!» Хлебнуть бы до дна. Там забыться можно. Ликующая радость от предстоящей встречи с дорогим Иваном Матвеичем, стала проходить. Прохор недовольно глянул на Галю. «Вот ведь незадача! Послал же Бог. Как хорошо до тебя было. А теперь чую беду. Ох, чую! Графа своего то с измальства знаю. Зачем ему жена, да еще казачка и на сносях? Здрасьте, подвинтесь. И маменька батюшки моего Ивана Матвеича не такую в невестах видеть желала. Да, и я признаться, тоже.»

— Скоро, любый, встречусь с тобой, — прошептала еле слышно Галя, думала, что только для себя. Но, глуховатый на одно ухо Прохор, услышал и вновь покривился.

«Любый, значит. Ну, если „любый“, то может Иван Матвеевич и иное решение примет. Ну, а что? Ну отгулял своё, не всю же жизнь дворовых девок портить, да экономок каждый год менять в имении. Пора и остепениться. Эта вон какая ладная и пригожая! Словно для материнства и создана. С десяток графьев нарожает и улыбаться не перестанет. Будет эскадрон Суздалевых по полям скакать, да шашками махать. Любо дорого посмотреть! Раз любовь…»

— А, шо ж ты замолчал, дидо? Шо закручинился? — участливо спросила Галя.

— Шо, шо — отмахнулся небрежно Прохор, незлобно передразнивая Галю и тут же улыбнулся беззубым ртом, — показалось тебе, милая. Думаю, как бы кофе не остыл дорогой. Не любит, батюшка мой, Иван Матвеевич, теплого кофе. Осерчать может.

— Из-за мелочи такой? — удивленно переспросила Галя, вскидывая голову.

— Дааа, — протянул Прохор. — Если, вдруг заметишь, что у любо… то бишь Иван Матвееча, вдруг разом настроение испортилось, так это почитай из-за теплого кофе. О другом даже не думай! Во всем оно проклятое виновато.

— Поняла! — закивала благодарно Галя. — Спасибо тебе за науку, дидо. Непременно запомню.

— Да чего там, — отмахнулся старик.

Дальше путь они преодолели молча. Каждый о своем думал. Прохор кумекал о том, как отреагирует Иван Матвеич, а самое главное, что скажет матушка его, узнав о такой новости. Галя же был в предвкушении встречи с любимым, от которого под сердцем носила дитя. Так, в думах, незаметно приблизились к заветной цели обоих — гарнизонной крепости за стенами которой нес свою службу дорогой, причем им обоим, человек. Шлагбаум был приподнят и Галя, не задумываясь направила арбу прям к воротам крепости, Прохор шагал рядом. Проход внезапно преградили два солдата.

— Стоять! Кто такие? — грозно спросил тот, что постарше, поправляя для вида ремень винтовки. Другой резко потянул за веревку, опуская шлагбаум.

— Так ты не кричи, милок, — примирительно сказал Прохор. — Чай не басурмане мы. Свои! К графу Суздалеву пожаловали. Открывай ворота, да не мешкай. А то живо на гауптвахту загремишь! С новостями мы, да по вызову. Поторопись, служивый.

— Щас! Спешу и падаю! Проваливайте отсюда, не то пальну!

— Я сейчас сама пальну! Напугать решил?! Пуганная я! — голос казачки прозвучал довольно убедительно. Прохор сам не ожидал такого поворота, нервно сглотнул слюну.

— Ишь! — оторопело сказал солдат, дергая винтовку с плеча и клацая затвором. Из домика вышел, зевая офицер.

— Отставить! — рявкнул он, пресекая действия рядового. — Что за балаган?!

— Да, террористы, ваше бродь! Никак не иначе!

— Да, какие такие теро-ро-ристы! Мать честная, напридумывали слов! — запальчиво выкрикнул Прохор.

— Вестимо какие! С бомбами! — не сдавался, четкий на посту, солдат.

— Да, Прохор, я! Слуга графа Суздалева. А это невеста его… Галя.

— Невеста капитана Суздалева? — оживился молодой офицер и с интересом посмотрел на казачку. Губы его растянулись в понятливой улыбке, когда он увидел очевидное. — Отставить, солдат. А вы, любезные, освободите дорогу и проследуйте вон к тому дереву. Сам доложу и вызову к вам господина капитана. Дело –то деликатное…

— Да какое дерево? — запричитал Прохор. Но Галя молча кивнула и стала править арбу к указанному месту. Корова протяжно замычала, вытягивая шею. Прохор постоял в одиночестве, покрутил досадливо головой и поспешил догнать казачку. Мальчик с осликом, мурлыкая себе что-то под нос, тоже не спеша подошли к дереву. Молчаливый басурманин потрепал животину по шее и замер истуканом. Прохор, глядя на компанию тяжело вздохнул.

— Да не печальтесь вы, диду. Служба у них такая, — ласково проговорила Галя.

— Да ты сама хороша! «Стрельну», — передразнил старик, — под монастырь чуть не загремели!

— А шо вин!!!

— Да ничего! Больно горяча! Да и говорить учись правильно! «Шо, шо». Зашокалась! — вскричал Прохор и насупился. Как-то все не по его вокруг творилось. — Как это меня и не пущать?! Да я всегда с графом! И днем и ночью! Я всегда к нему вхож! Бывало ночью, как застонет, как крикнет! А я уже и тут!

— Теперь тебе ночью не надо будет ходить, — сказала Галя, загадочно улыбаясь. –Будешь спать спокойно, дидо.

— Как это не надо? Ты это, того, девка! Без меня ему никак! — усомнился Прохор и насупился еще больше. Замолчал.

Лишь до того момента, как дверца в воротах скрипнула и через нее перешагнул улыбающийся капитан Суздалев. За ним, чуть погодя следовали Билый и, незнакомый Прохору, молодой офицер. Прохор засиял в ответ, настроение сразу улучшилось. Вот ведь как. Иван Матвеевич соскучился по нему или кто про аленький цветочек сказал, и он спешит отблагодарить? Да, не надо старому слуги благодарности! Лишь бы все здоровы были и счастливы.

— Батюшка мой, — прошептал он, вытирая с глаз слезы.

— Галя! — воскликнул граф, глаза его пытливо рассматривали арбу. Может за колесом спряталась? Суздалев раскрыл объятия, готовый поймать свою Галю и зарыться носом в душистые волосы. Сколько дум было о ней в последнее время. Спать не мог. С односумом своим, Миколой, не в ладах были, тоже из-за переживаний его графских, внутренних. — Галя! — Вопросительный взгляд его так и спрашивал: где же ты?!

Грузная женщина, сидящая на месте возницы и говорившая до этого с Прохором, медленно повернулась и всплеснула руками.

— Ванечка! Ванюшечка! — воскликнула казачка и попыталась быстро слезть с дощечки, на которой сидела. Прохор засуетился, помогая.

Иван Матвеевич замер, улыбка медленно стала сходить с его лица, руки опустились. Билый, видя настороженную спину друга, придержал офицера, и они остановились у самых ворот, не делая дальше и шагу.

— Галина? — уже более холодно и удивленно переспросил граф, всматриваясь в толстую женщину, в нелепом зипуне, который делал еще полнее. Полы зипуна с трудом сходились на ней. Платок, словно пламя, алел на ее голове. На миг капитану показалось, что он — матадор на тесной арене, и на него ринулся бык. В страхе от видения, Суздалев отшатнулся, но потом замер, прикрыл глаза, и необъятных, как ему показалось, размеров баба прижалась к нему, вздрагивая всем телом и завывая. Граф чуть поморщился, не хватало еще новый мундир заляпать, и успокаивающе похлопал женщину по плечу, слегка пытаясь отстранить от себя.

— Ну, будет вам, Галина. Правда, не стоит. А вы чего здесь? — как можно безмятежнее спросил граф.

— Ванечка, что ты холоден ко мне? — горячо зашептала казачка в лицо. — Служба никак? Ах, я бестолковая! Прости меня, понимаю, не на людях. Не удержалась я. Прости!

— Да, служба, — сказал граф и сухо улыбнулся. Где-то летнее увлечение? Та знойная дикая женщина, сводящая с ума? Сейчас он в этой вознице не видел даже намека на свою пламенную любовь.

— Чудо у нас с тобой, Ванечка, произошло. Настоящее чудо! — зашептала казачка и осторожно погладила себя по животу, — Господь послал…

Лицо графа заострилось и побелело, в миг становясь злым, надменным и отрешенным.

— Понятно, — сквозь зубы сказал он.

— Может, кофею? — засуетился Прохор. — Я мигом! Сейчас соображу!

— Не надо кофе, Прохор! Не надо! А корова зачем? — уже сосем холодно спросил Суздалев у Гали.

— Сей момент, батюшка! Сейчас сделаю! Не извольте беспокоиться.

— Корова? — переспросила Галя, сквозь слезы радости. — Так вестимо зачем. Собрала весь скарб дома, да к тебе любимый. Думала не доеду, растрясет.

— Не растрясло, — задумчиво сказал Суздалев и тронул себя за подбородок.

— А вот и кофе! — радостно воскликнул Прохор, протягивая барину крохотную серебряную чашку на блюдце. — Все, как вы любите, батюшка!

Граф принял чашку. Сделал глоток. Поморщился, сурово посмотрел на старика.

— Теплое?

— Так, да, — протянул Прохор. — Не довез значит. Прости, барин. Не досмотрел.

Суздалев вздохнул и отдал назад чашку с блюдцем.

— Я- то, Ванечка, на все готова. Скажешь на конюшне ночевать, пойду к коням. Лишь бы с тобой рядом быть.

— Зачем же на конюшню, — смягчился граф и закашлялся. — Только вот, Галина, незадача какая. Убываю я сегодня. Приказ получил.

— И я с тобой! — горячо воскликнула казачка.

— Не положено, — сказал Иван Матвеевич, качая головой. — Служба моя дальше в Персии проходить будет. Ехать далеко. Не выдержишь ты поход, Галина. Да и не к чему это.

— Что же мне делать? — растерянно проговорила казачка, но тут же вспыхнула. Добавила, разозлившись, с вызовом. — Ничего! Справлюсь. Найду себе место! — И фыркнув, поведя плечами, она пошла назад к арбе.

— Да зачем вы так, Галина? — сказал Суздалев и поморщился. — Назад возвращайтесь в станицу, да там ждите меня. Вернусь с Персии, будем решать вопрос.

— Нет мне там места! — категорично заявила Галя. — Уехала я оттуда и назад не вернусь! Да и возвращаться некуда. Хату я свою продала. Иногородним. Не дорого, но все ж деньга какая.

Билый прислушиваясь к разговору, в этом месте, чуть дернулся, но сдержал эмоции и продолжил стоять дальше, не шелохнувшись.

Думал Суздалев не долго. Махнул рукой, подзывая к себе Прохора.

— Да, барин.

— Вот, что, старик. Будет тебе указ. Отныне смотреть станешь за Галиной и сопровождать ее везде. На тебе ассигнации. — Граф полез в портмоне и вытащил несколько купюр. Задумался на секунду и достал еще две цветные бумажки. — Поедете в Воронеж. Там найдешь доктора, чтоб непременно лучший был. Снимешь квартиру и дождешься родов. Оттуда в имение. Галина пусть за дитем смотрит, да принимает дела, экономкой станет. Чтоб слушались все!

— А прежнею кудыть? — встрепенулся Прохор и тут же замолчал, глаза тупя, под суровым взглядом графа.

— На-ка перстень тебе еще, чтоб у маменьки вопросов не было.

— Да уж какие вопросы, Иван Матвеевич! Все сделаем в лучшем виде! — сказал Прохор, принимая графский перстень с поклоном. Казачка сидела отвернувшись, словно ее и не касалась беседа.

Суздалев решительно подошел к арбе, с трудом руки разжал, так крепко Галя их держала в замке. Поцеловал одну. Склонил голову, не глядя в глаза, сказал:

— Сына родишь — не обижу, будешь до конца жизни в роскоши жить. Честь имею, сударыня. –Граф еще раз склонил голову в поклоне и одел фуражку.

— Прохор!

— Да, барин.

— Коня с арбой продашь. Корову тоже. Вещи…

— Да, конечно! Продаст он корову! Сейчас! И не надейтесь, Иван Матвеевич. Корова лучшая в станице! Такого удоя ни у кого нет. А, что будет, если дочка родится?! Что скажешь, Ванятка, мой ненаглядный?

— Не родится, — сухо ответил граф. — Всё Прохор. Трогайте. За наказ спрошу по всей строгости.

— Не извольте беспокоиться, барин. Все сделаю в лучшем виде. Мне тапереча помирать нельзя пока хозяйскую волю не исполню!

— Да, да, Прохор. Давайте трогайтесь. Некогда мне с вами. — Граф отдал честь и зашагал к крепости. Старик хотел взять коня под уздцы, но тот так оскалился, что Прохор в ужасе отшатнулся. Однако Галя, придя в себя и уже взяв себя в руки, сама разворачивала арбу, и верному слуге ничего не оставалось делать, как покрепче ухватиться за борт. Глядя на строгую казачку, Прохор прошептал:

— Это все из-за кофя теплого. Батюшка наш, Иван Матвеевич, строг, но быстро отходчив. Вот посмотришь, красавица, всё образумится, — бормотал Прохор успокаивающе, не видя никакой реакции, прикрикнул на мальчугана. — Что смотришь, басурманин?! Привязывай Ветра моего! Нам дорога дальняя предстоит, а ты беги домой, да деду своему кланяйся.

Суздалев подошел к Билому. Тот смотрел на него не мигая, ничего не говоря.

Молодой офицер, щегольски подкрутив пшеничного цвета усы, произнес:

— Ловко вы выкрутились из этой проблемы, господин капитан.

— Отставить, господин прапорщик! Не было никакой проблемы! — граф пристально посмотрел на дежурного офицера.

— Виноват! Так точно, не было никакой проблемы.

Суздалев кивнул. Под его колючим взглядом прапорщик поморщился и четко отдал честь.

— Пойдем, Микола, собираться дальше. Персия ждет!

— Да, пора, — сказал Билый, чуть оттаяв и первым шагнул к двери в воротах.

— Пора, — сказал Иван Матвеевич, шагая следом, но тут он не удержался и обернулся. По дороге мирно катила старая арба. Прохор, не умолкая что-то говорил Гале, оживленно жестикулируя. Размеры цветка, что ли показывал? Не понять! Странный старик, нашел время сказки рассказывать.

Граф покачал головой и вошел в крепость в след за другом.

Суздалева все же не покидало смутное сомнение. С трудом до вечера дотерпел. Не надеясь на память стареющего Прохора, он отписал маменьке в имение, указав в письме особо кто есть Галина и как следует к ней относиться и не обижать. Письмо нарочито отправил по скорой почте, заплатив хорошую сумму вестовому.

Письмо, как и надеялся граф, пришло в имение раньше того, как приехали Прохор с Галей, и матушка уже обо всем знала.