Золото форта #5

Глава 1

В минуты трепетных терзаний К Вам чувством искренним пылал И в мир таинственных желаний Я Вас, сударыня, позвал. Но, видно, Господу угодно (К нам, грешным, Он предельно строг) Что вместо жизни полноводной, Он выбрал для меня острог.

— Да уж, задачка с двумя неизвестными, — недовольно пробормотал следователь Травкин, склонившись над письменным столом, и усиленно потер подбородок.

Так было всегда, когда его охватывало крайней степени волнение.

Среди небрежно разбросанных серых папок, белых листов бумаги и прочей бумажной необходимости, что создает на столе любого следователя тот нужный только ему, на первый взгляд хаос, а фактически порядок, лежало письмо.

Судя по вензелю и печати, статус этой, исчерченной аккуратным, почти женским почерком, бумаги был весьма значимый. Травкин медленно, проглатывая букву за буквой вчитывался который раз в содержимое письма, пытаясь найти между строк скрытый смысл. Брови его недовольно хмурились.

В кабинете следователя — небольшой комнатке цокольного этажа — несмотря на утро, царил полумрак и было холодно. Небольшое окошко под потолком и тусклая лампа на столе не давали нужного освещения. Спертый воздух кабинета был пропитан табачным дымом. Травкин, устало протер глаза и слегка откинулся на спинку стула. «Что за напасть?! — мысленно спросил он сам себя. — Дома от супруги покоя нет, все пилит, как та лесопилка, грозит разводом. И на работе не лучше. Мало мне бандитов всех мастей, так теперь еще и „политику“ подкинули. И ладно бы незнакомые какие, так нет же, извольте граф Суздалев и, тьфу ты — ну ты, Николай Иванович Билый. И еще это директива, составленная сердобольным полковником с вензелем государевой канцелярии. И, что прикажете мне теперь делать?!»

Травкин мысленно рассуждал сам с собой, но разумного решения не находилось. «Дело то плевое, господа присяжные, рассыпается как — то здание без доказательной основы, — продолжил мысленно Травкин. — Ан нет. Вынь да положь доказательства, да такие, чтобы комар носа, стало быть не подточил. Сатрапы!»

Следователь негромко выругался. И начал усиленно мешать холодный чай в серебряном подстаканнике: «За безупречную службу». Из такого можно и без сахара пить. Большой палец привычно потер выпуклого двуглавого орла.

То ли за то, что на него повесили это дело, то ли за то, что жизнь человеческая в империи российской теряла ценность год от года. Травкин достал папиросу, нервно дунул в мундштук, закурил, пуская клубы едкого дыма дешевого табака. Надев монокль, вновь склонился над письмом.

«...необходимо и весьма важно...доказательства против задержанных...дабы впредь не повадно было...в самый короткий срок... Флигель-адъютант, полковник...»

— Чтоб вас там, — Травкин поморщился и зашелся в турбекулезном кашле. Едкий дым коснулся глаза. Следователь поднялся и потянувшись на цыпочках, открыл окошко. Шум улицы наполнил кабинет звуками. Где -то извозчик по чем зря костерил лошадь, цокот женских каблучков пролетел мимо, свисток городового отозвался эхом.

«Может тоже лучше в городовые? — спросил сам себя Травкин — Ни клято, ни мято. Свисти себе и будь здоров. А тут...Ааа!»

— Пичугин! — следователь, затушив остаток папиросы, позвал одного из дежурных полицейских. Тот не отозвался. — Шалтай-балтай! — рассердился Травкин и рявкнул еще раз. — Пичугин!!!

Тишина.

— Да, что за блажь?!

Сонная муха звонко ударилась о стекло и снова тревожно загудела, набирая высоту.

— И здесь все приходится делать самому! — Травкин, с досадой в голосе, подошел к двери, приоткрыл ее. — Есть кто живой?! — крикнул он громко. В пустом коридоре голос его зазвучал словно из рупора. На окрик отозвался тот самый Пичугин, запихавший в камеру предварительного заключения мелкого воришку.

— Виноват, господин титулярный советник! — приложив руку к голове, выпалил полицейский, вытягиваясь во фронт и стараясь выглядеть молодцом.

— Ааа, — отмахнул рукой от него Травкин. — Вот что, веди ко мне графа Суздалева. Скажи на допрос, к следователю.

— Рад стараться, господин титулярный советник!

— Да где вас таких берут, — вполголоса выругался следователь.

Травкин на секунду задумался и зная характер Пичугина, этого здорового амбала, любящего помять бока всем без разбора нарушителям и преступникам, добавил:

— И поаккуратнее с ним. Без своих излюбленных штучек! Граф все же!

— Да я ж...так...ничего! — сконфуженно отозвался полицейский. — Я с понятием. Пылинки буду с их сиятельство сдувать. Аккуратно доведу!

— Пылинки не надо. — Следователь нахмурился. — Знаю я твое «ничего»! Чтоб мне без шуток! Иначе сам по этапу пойдешь! Не дыши в его сторону, понял?! — строго прервал Пичугина титулярный советник. Полицейский молча кивнул и исчез в повороте коридора.

Травкин вернулся к себе в кабинет и, усевшись на стул, приготовился к допросу. Руки хаотично перебирали папки и бумаги, пока он думал над схемой допроса.

— Дозвольте? — в приоткрытую дверь показалась голова Пичугина. — Как приказывали, стало быть, граф Суздалев для допроса доставлен!

Травкин молча махнул рукой: «Заводи!». Дверь широко распахнулась, полицейский посторонился, пропуская в кабинет Суздалева. Мундир на графе, со следами сорванных погон и слегка помятый, был застегнут до последней пуговицы. Стать и взгляд, унаследованные от предков и впитанные с молоком матери, говорили о том, что в этом человеке течет «голубая» кровь.

— Свободен! — коротко бросил Травкин. — Будешь нужен, вызову!

Пичугин отдал честь и прикрыл за собой дверь.

Несколько секунд следователь и граф молча смотрели друг на друга, будто изучая.

— Прошу, Иван Матвеевич, — указывая рукой на стул, стоящий напротив него, сказал Травкин.— Присаживайтесь.

— Благодарю, — сухо ответил Суздалев, не торопясь усевшись на предложенный обшарпанный временем и долгими допросами стул.

Он обвел взглядом кабинет, несколько раз вдохнул спертый воздух и слегка поморщился.

— Ну уж извините, Ваше сиятельство, — заметив реакцию графа, но без тени сарказма произнес Травкин. — Чем богаты. Не в райских пущах знаете ли!

— Да чего уж там! — неопределенно ответил Суздалев и глядя в глаза следователю, добавил. — Мне, знаете ли, и не такое приходилось видеть.

Следователь согласно кивнул:

— Наслышан, наслышан о ваших подвигах. Геройский офицер, спасший своих солдат. Не каждому из офицеров, тем более дворянского сословия, дано быть своим подчиненным отцом. Вас любят солдаты, да и среди офицеров вы значимая фигура.

— Ах, оставьте, господин титулярный советник! — с досадой в голосе ответил граф. — Все в прошлом. Настоящее мрачно, а будущее...- Суздалев замолчал и вздохнув добавил. — Будет ли оно, это будущее.

Травкин сочувственно посмотрел на графа.

«Да, Ваше сиятельство, — произнес он мысленно. — Угораздило же вас встать на пути у Императора». А вслух ответил:

— Будущее, уважаемый Иван Матвеевич, будет напрямую зависеть от того, что вы мне поведаете. Оттуда и поведет дорожка или прямая в светлое будущее или же...- Травкин развел руки, показывая тем самым, что от того, как сложатся обстоятельства, туда и выведет дорога.

— Так что же вы хотите знать, господин титулярный советник? — спросил Иван Матвеевич. Тонкие его пальцы сошлись в замок на коленях. Травкин с трудом взгляд от этих белых и холенных рук.

— Иван Матвеевич, давайте мы с вами сразу договоримся, что вопросы здесь буду задавать я, — парировал Травкин, приходя в чувства. С трудом поборол в себе приступ страха перед вельможей. Складывалось впечатление, что в кабинете главный не он, а арестованный.

— Что ж, извольте! — решительно сказал граф, давая разрешения. Травкин снова поморщился.

— Итак, повторюсь, от того, что и как открыто вы мне все расскажете, будет зависеть и ваша судьба. Интерес к вашей персоне высок, — с этими словами Травкин показал указательным пальцем на потолок.

— О, уважаемый господин Травкин, я прекрасно понимаю откуда дует ветер и чем это все может кончиться! — с легкой улыбкой на губах произнес Суздалев. — Давайте без банальных намеков. Не по чести как-то.

— Вы — правы. Время — золото, — многозначительно сказал следователь и добавил — Итак, начнем.

— Да, — негромко протянул граф. — Золото Империи. Помню, помню. Судя по всему теперь золото пойдет ко дну. — Губы его тронула легкая усмешка, когда он вспомнил слова своего односума, когда тот утверждал, что именно они и есть истинное золото Империи, ее достояние.

— Что, простите? — не понял следователь, отрываясь от бумаг и шурша. Глаза его смотрели поверх листов документов на графа.

— Я о том, что любое золото может легко превратиться в прах. Как говорит мой неподражаемый друг: «Не все то золото, что блестит». — Суздалев задумчиво посмотрел на Травкина. Тот, ничего не поняв еще больше, вида не показал, что смутился, и, не вдаваясь в подробности сказанного, начал задавать вопросы.

— Скажите, Иван Матвеевич! Как вы, боевой офицер, Георгиевский кавалер имеющий боевые награды, будучи не единожды раненным на поле боя, связали свою жизнь с ложей масонов?

Лицо следователя выражало неподдельное любопытство. Ему действительно был непонятен порыв сидящего перед ним человека, овеянного славой, привыкшего с рождения к роскоши и оказавшегося в списках тех, кто напрямую связан с покушением на Императора.

— Скучно жить, знаете ли, стало. Нет привычного на войне куража. Хотелось чего-то освежающего, — голос графа звучал монотонно, с долей безразличности.

— Так влюбились бы!

— Не помогло! — сказал, как отрезал граф.

— Помилуйте, Суздалев, — следователь неосознанно назвал графа по фамилии и тут же поправился. — Иван Матвеевич, есть множество способов чтобы освежить, как Вы выражаетесь, свою жизнь. Но не связывать себя с организацией, запрещенной в Российской Империи! Поймите, я сейчас пытаюсь понять в первую очередь как человек! — Травкин положил руку на область сердца, показывая тем самым свое полное расположение к задержанному.

— Не стоит, господин титулярный советник! Что сделано, того не вернешь. За ошибки, как и по картежным счетам граф Суздалев привык платить! — голос его зазвучал с нотками легкой надменности. — Что вы знаете о чести, господин следователь?

Травкин посмотрел на слегка наклонившегося к нему сияттельного лица и нахмурился, напоминая:

— Вопросы здесь задаю я!

— Помню. — Граф приподнял подбородок и посмотрел на следователя несколько свысока. Травкин остался равнодушным к порыву задержанного.

— Хотите откровенно?! — продолжил титулярный советник. — Что касаемо меня, то лично я вам симпатизирую и не вижу никаких крючочков, чтобы зацепиться за ваши действия и направить их против вас. Не нахожу и доказательств Вашей вины, а высасывать из пальца, не в моих правилах. Все под Богом ходим. Но... — Тут Травкин несколько раз постучал по столу указательным пальцем и повысив голос продолжил. — Тут лежит писулька с канцелярии самого Государя с требованием найти то, чего нет. А именно, доказательства вашей вины! Понимаете, какая каша заварилась!? А теперь представьте, какой запах будет у этой каши! Полетят не только погоны! — Травкин почти перешел на крик. Ему было жаль Сцздалева и он рад был бы помочь, но граф сам не шел на контакт, продолжая играть в героя, а над ним, как следователем, висел дамоклов меч в качестве приказа из канцелярии Императора.

— Господин титулярный советник! — невозмутимо ответил Суздалев. — Я более чем уверен, что все это — простое недоразумение. И вскоре все разрешится. Я — боевой офицер, спасший жизнь Государю, вы же знаете об этом не хуже меня! В чем мне сознаваться? В спасении монаршей особы?! В том, что я состою в ложе? Так. Кто в ней не состоит? Разве только что ленивый. Это модно сейчас!

— Я в ней не состою.

— Удивительно, — съехидничал Иван Матвеевич. — Написать рекомендации? Да вы не тушуйтесь, господин титулярный советник. Рекомендательные письма — это на века. Без них никуда.

— Дорогой, Иван Матвеевич. — Травкин попытался как можно мягче выразить свои мысли. — Вы не слышите или не хотите меня слышать. Речь идет о покушении на Государя, в котором первую скрипку играли сами масоны! Ваши доводы о спасении Императора совершенно не учлись им самим. К тому же, кому как не вам знать, что ваша кузена — фаворитка Александа III, а ваша любовь к ней, для монарха нашего, как красная тряпка для быка. Когда Его Величество в ревностных чувствах, то его гнев не знает границ! Неужели мне нужно Вам все это разжевывать!? Ваше будущее на данный момент — это в лучшем случае каторга лет на двадцать пять. Вам это понятно?!

Суздалев изменился в лице.

Прежнюю гордость сдуло как ветром, но он не потерял чувство достоинства.

— Я принимаю удар судьбы таким, каков он есть! Я не привык прятаться за спины. А уж тем более, когда речь идет о любимой мною женщине! Между прочим вы сами мне советовали в кого- нибудь влюбиться! Это была роковая любовь! Я не мог удержаться!

— Это всё ваша скука. Нашли в кого влюбляться! Что?! Мало достойных барышней?!

— Но такая: одна!

— Ага, потому что она любимая фаворитка императора. Может, вас именно это заинтересовало, господин Суздалев? Такая ведь интрижка по вам? При чем здесь красота вашей кузины?! Когда можно походить по краю ножа. Но соскочить то с него не получилось!!! Вляпались по полной!!!

— Я устал, -голос графа зазвучал будто из подземелья, лицо его стало бледным. Вся мимика говорила о том, что разговор не имеет смысла. — Я устал. — вновь повторил он. — Потрудитесь распорядиться, чтобы меня сопроводили в камеру!

Травкин с сочувствием посмотрел на задержанного.

— Что, ж! Ваше право, — следователь покачал головой и внезапно, спокойным голосом спросил. — Есть ли какие пожелания? Все ли вас устраивает?

— Все, как нельзя лучше, учитывая мое положение! — произнес Суздалев, встав на ноги, одернул мундир и кивнул головой.

— Пичугин! — раздался голос следователя. На этот раз дверь отворилась сразу и на пороге показался полицейский. — Сопроводи!

— Слушаюсь, господин следователь!

Глава 2

Травкин смотрел в спину удаляющегося Суздалева: прямая осанка, величественный взгляд сверху вниз. Следователь не удержался и покачал головой:

— Подумайте на досуге, граф, о чем я вам сказал. Прошу, подумайте! — сказал вслед титулярный советник. Граф не ответил, не обернулся, лишь слегка пожал плечами.

— Пичугин! — бросил Травкин, вытирая выступившую испарину со лба: проклятая плебейская привычка. Вот, почему так? Словно сам виноват в чем-то, а всего-то поговорил с Сиятельном лицом. Полицейский обернулся, тараща глаза и ловя каждый жест своего начальника. — Давай следующего на допрос!

— Кого изволите?

— «Кого»? — передразнил следователь. — Казака. Билого, черт тебя дери! Ох и загремишь у меня в городовые! — А на ком еще сорвать злость, как не на подчиненным?

Пичугин испуганно захлопал глазами и вынес свое тело рывком в коридор, случайно толкнув стоящего Суздалева. Полицейский чуть было не упал, но граф подставил ему руку, что помогло удержать равновесие.

— Благодарствую, Ваше сиятельство, — негромко произнес полицейский, испугавшись.

— Пустяки! — грустно ответил Суздалев. — Веди уж.

Видно «перевод в городовые Пичугина» возымел результат, не успел следователь снова углубиться в бумаги, как в двери робко стукнули. Следователь разогнал рукой сизый дым. «Надымил», — подумал он , досадливо морщась. Захотелось на свежий воздух. Под цветущие акации.

В проем просунулась голова полицейского. Молодец старатеольно тянул губы в преданной улыбке:

— Можно?

— Давай, голубчик! Не томи! — поморщился титулярный советник, махая рукой. «Да, чтоб тебя!»

— Слушаюсь! — гаркнул амбал, открывая широко дверь, пропуская вперед себя казака. Билый коротко зыркнул, оценивая новую площадку местности и незаметно расслабился.

— Ааа! Николай Иванович! — Травкин поднялся из-за стола и направился навстречу вводимому в кабинет полицейским Билому. Заулыбался. Раскрыл руки, как для объятий, но передумал. Стушевался в самом конце. — Вот и свиделись.

— Да уж, свиделись! — наигранно ответил Микола, крестясь на угол кабинета с маленькой иконкой и горящей лампадкой. — Прям хоромы у вас здесь! По-царски встречаете.

— Ну, дорогой Николай Иванович, — продолжил мягко следователь, слабо улыбаясь. — Не моя вина в том, что не при других обстоятельствах встречаемся. Не моя.

Травкин сердито махнул рукой полицейскому и тот мигом исчез за дверью. Махнув так рукой отдавая честь, что чуть не выбил себе глаз.

— Пичугин! — простонал в полголоса следователь.

— Рад стараться, ваше бродь! — отчеканил детина и вылетел в коридор, едва не снося дверь.

Билый покосился полицейскому в след:

— Вы их сами розгами порете, что ли? Или сметаной перекармливаете?

— Боже упаси, Николай Иванович! Страсти то какие говорите! С чего взяли?

— Боятся вас, — сказал казак, зевая, и отворачиваясь от двери. — Чую.

— Боятся — значит уважают! Да вы, присаживайтесь, Николай Иванович, — указав на стул сказал следователь. — Разговор у нас с вами будет долгий и в ногах, как говорится, правды нет!

— Присесть то можно, так насиделся я уже в камере то, — ответил казак. — Знать бы как долго еще и за что? Разъяснения дадите?

— Ну, я не гадалка, Николай Иванович, — голос следователя звучал с легкой иронией. — Но кое- что определенно сказать могу.

Билый хмыкнул и выжидающе посмотрел на него. Казак плохо скрывал тревогу. Не по нутру ему было эта канитель. Еще и сознательно не говорят «господин подъесаул». Боятся ранить. А куда больше? И так душу вывернули на изнанку.

Взгляд Травкина упал на письмо на столе. Брови сошлись домиком, лицо исказила гримаса, как будто стакан уксуса выпил.

— Так вот, сидеть вам с графом предстоит весьма долго, если мы с вами вместе не найдем вот это самое «за что»!" — Травкин согнув, правую руку в локте, и, подняв указательный палец, направился к своему стулу. — Да, кстати, — следователь обернулся и посмотрел на сидевшего казака. — Как ваши родные в станице?«

Вопрос для Билого был более чем неожиданным, лицо его сделалось суровым и пальцы медленно стали сжиматься в кулак. Все, что касалось его семьи, родных, близких, было табу для чужаков. И пусть со следователем их объединяла одна цель — борьба с масонами, но он, следователь, был и оставался иногородним для казака.

— Что ты сказал? — кровь в Билом начинала закипать, но он постарался сдержать себя. — Что за вопросы, титулярный советник!? С каких пор вас стали интересовать дела моей семьи?

Следователь удивился такой резкой смене настроения.

— Ну, ну, господин подъесаул! — парировал Травкин — Никоем образом я не хотел нанести обиду ни вам, ни вашим близким. Да и вопрос мой далеко не праздный. Дошли до меня слухи, что с канцелярии государевой в станицу Мартанскую был послан циркуляр с описанием Ваших «подвигов» и тесного контакта с ложей масонов. Улавливаете к чему я?

Билый посмотрел на Травкина взглядом загнанного волка:

— Вы уверены в этом?

— Николай Иванович, родной вы мой, — смягчая тон произнес следователь. — В наше время нельзя быть ни в чем уверенным на сто процентов. Но у меня есть верный человек там... — Травкин показал указательным пальцем вверх. -Вот он и сообщил мне такую весть. Надеюсь, мне не нужно говорить вам о последствиях, которые последуют после получения вашим станичным Атаманом сей цидулки?

Билый изменился в лице. Закусил пшеничный ус, прищурился.

Он понимал, как никто, что могло быть в том письме и как отреагируют родители, да что там родители?! Как отреагируют станичники на все то, что описано в цидулке. К тому же Микола догадывался, кто мог послать сие сочинение в станицу.

— Шайтан! — вырвалось у казака. — Мерзкая, вонючая крыса. Зарублю!

— Надеюсь, что это не в мой адрес? — с иронией в голосе сказал следователь. Травкин не мог скрыть улыбки, наблюдая за казаком, поражаясь чужой чистоте и невинности. «Как ребенок! Право слово!»

— Что!? — не понял сразу Билый. — А! Нет. Я о другом. Конечно, я о другом офицере. Не о вас.

— Да понятно, что не обо мне!

— И о другом деле!

— А я, если позволите, Николай Иванович, как раз об этом! И не только об этом" — в голосе титулярного советника звучали нотки заботы. Нравился ему казак своей свободолюбивой натурой. Но эта любовь к свободе хороша там, в станичном крае, где и живет эта самая свобода. Здесь же совсем иное.

— Да, прошу прощения, что вспылил. Вы, кажется, хотели поговорить! — Билый успокоился и переключил внимание на следователя.

— Может чая?

— С лимоном? — с надеждой в голосе спросил Билый.

— С ним самым!

— Не хочу! — резко вдруг сказал казак. — Знаю я ваши «лимоны». После них жизнь меняется кардинально!

Травкин начал привставать, чтобы вызвать услужливого Пичугина и начал опускаться обратно, досадно крякнув. Хитрый казак поймал его. Купил своими прибаутками.

Титулярный советник сделался серьезным:

— Несомненно, Николай Иванович, — усаживаясь на стул сказал следователь, — разговор у нас будет не совсем по душам. Не смотря на нашу с вами совместную деятельность, наломали вы дров, не разгребешь!

— Я в основном придерживался того, что мы с вами обсуждали, господин следователь, — ответил Билый. — От плана на отклонялся. Не наговаривайте на меня лишнее.

— Неужели!? — Травкин удивленно раскрыл глаза — А как Вы объясните нахождение вас в запрещенной в России организации масон? Вас кто просил туда вступать? Как угораздила то?!

— Так это для пользы дела!

— И , что в итоге получилось?! — быстро спросил Травкин, нависая над

— Но ведь это такой пустяк. Это же не серьезно было. Я просто внедрился в логово и вошел в доверие.

— «Пустяк» ? Думаете, этого недостаточно, чтобы остаток дней своих провести на каторге?! — Травкин почти выкрикнул эту фразу. — Вы при дворе служили, а не в салочки в станице играли!

— Мы в салочки не играем, — тихо буркнул казак. — Мы в чижа любим.

— Поговорите мне, Николай Иванович! Масонский казак! Да вы теперь в жизни не отмоетесь! Как дедам в глаза смотреть будете?!

Микола потупил взор, как нашкодивший школьник

— Я ж только для пользы дела. Посчитал что необходимо внедриться в стан врага чтобы...

— В стан врага! — воскликнул Травкин — В стан врага хорошо внедряться, когда охотишься на вражеского генерала! Здесь вам не поле боя! Не ваши горы, где свои правила существования! Здесь сто-ли-ца! Понимаете вы! Столица! Здесь нет правды! Здесь все построено на интригах и лжи! Вы здесь почти год, а так и не выучили основного правила. Нельзя доверять ни-ко-му!

Травкин был похож на доцента, читающего нерадивому студенту лекцию.

— А вам? — тихо спросил Билый.

— А я к вас симпатию испытываю! Как к хорошему человеку! Поэтому и вошкаюсь с вами!

Билый снова вздохнул и понурил голову.

— Что вас дернуло влезть в это осиное гнездо? — голос Травкина вновь зазвучал на пониженных нотах. — Для чего вы пошли на такой отчаянный шаг?

— Нужно было узнать, чем дышат эти самые масоны. Ну, чтоб душить гидру в зародыше, понимаете? Чтоб наверняка и никто не ушел! Я поговорил со своим другом и он помог мне с принятием в ложу. Я хотел продолжить расследование! Тем более все было тайным. А другу своему я доверяю, как себе, — словно отчитываясь за проваленное задание проговорил Микола.

— Николай Иванович! — вновь повысил голос следователь — Какое расследование! Ладно граф, друг ваш. Этим породным от скуки заняться нечем, вот и придумывают себе всякое. Но вы! Природный казак и туда же! Где же ваша хваленая казачья чуйка!? Неужели вы не понимали в какое болото лезете!? Да у каждой стены в этом городе есть уши и глаза. Каждый человек на виду. Тем более офицер Собственного Ея Императорского Величества Конвоя. На что вы надеялись, когда вступали в эту ложу?! Что все это останется в тайне?! Какого рожна вы вообще туда полезли?!

— Да далась вам — эта ложа! — в сердцах выкрикнул Билый.

— Так ведь из-за нее всё! — простонал Травкин. — Из-за нее! Как вы не понимаете? Всё дело на вас строится из-за нее!!!

— Господин следователь. — Билый не выдержал и слегка повысил тон. — Достаточно меня отчитывать, как барышню. Я делал то, что считал нужным. Точка! Если у вас имеются вопросы, задавайте. Если нет, ведите хоть в камеру, хоть на виселицу.

— Будете ерничать — эшафот не минуем. Этого хотите?

Билый посмотрел на Травкина таким взглядом, что следователь слегка вжал голову в плечи и осекся.

— Извольте! — Травкин понял, что дальнейшие нотации — лишь трата времени. — Потрудитесь мне описать все то, что происходило на церемонии вступления в ложу масонов. Важна каждая деталь. Для вас, как пластуна, охотника, не составит это труда, — голос следователя звучал более мягко.

Микола рассказал все, что видел и что пришлось пережить в тот вечер. Описал несколько лиц, которые смог запомнить. Умолчал только о Суздалеве. «Хотя Травкин вполне вероятно знает о нем, но друга выдавать не буду!»

— Хорошо! — ответил Травкин, усердно записав рассказ Миколы. — Теперь, будьте добры, не в менее точных подробностях все то, что произошло с вами в день покушения на Императора. И запомните, что от каждой, даже малейшей детали, зависит ваша дальнейшая судьба!

Билый поведал следователю все, до мелочей с того момента, как вышел из здания офицерской казармы. Травкин также подробно все записал, часто макая перо в чернильницу. Между делом курил. Несколько раз предлагал папиросы Билому. К концу допроса в кабинете пахло как из пепельницы. Клубы сизого дыма, поднимаясь к окошку под потолком, тонкой струйкой вылетали наружу. Там была свобода. Здесь же плен и оковы. Все то, что чуждо казаку.

— Что дальше? — спросил Микола.

— А что дальше?! — удивленно переспросил Травкин . — Я все записал. Допрос можно считать оконченным. Сейчас Вас проводят в камеру.

— Я не о том! — возразил Билый. — Что дальше с нами будет? — Казак сглотнул. — Виселица?

-Если откровенно, — ответила Травкин. — Дела плохи. Вот, видите эту писульку? — Травкин поднял письмо, полученное с канцелярии. — Это и есть приговор, так сказать. Кому — то вы и ваш друг граф Суздалев, долгие годы жизни их сиятельству, перешли дорогу. Надеюсь, что вам известно, у кого на вас зуб!? Я лишь могу догадываться. И если я не ошибаюсь, что это то самый полковник, то крови вашей он попьет изрядно. Гнилой он человечишка. Прямо скажу ни чести ни достоинства. Но в плане интриг, ему равных нет. Посему, любезный Николай Иванович, готовьтесь к худшему. Но... — Тут Травкин подошел почти вплотную к Билому и склонившись на самым ухом, прошептал. — Я сделаю все, чтобы помочь вам и вашему другу — Голос следователя звучал заговорщицки. — Вот вам крест! — И он осенил себя троекратно.

Микола слегка отвел голову в сторону и пристально посмотрел на титулярного советника. «Не шутит ли. Сам же сказал, что доверять никому нельзя. Нет, господин следователь, чья бы корова мычала, а твоя бы молчала. Нас на мякине не проведешь. Мы и сами с усами.»

— Зря не доверяете, Николай Иванович. Меня может и офицерском собрании не жалуют — никто лишний раз руку не пожмет, но я человек! И сердце у меня большое! — Травкин прочел во взгляде казака сомнения. — Даже представить не можете насколько я искренен. Поверьте, мне эта помощь может дорого стать. Но, вот вам крест. — Травкин осенил себя широко крестным знамением. — Я сделаю все возможное, чтобы вас и графа вытащить из этой передряги. Но на данный момент нужно смириться и отдаться на волю случая. Уж больно весомые аргументы у вашего врага. Пока у него козыри в кармане.

— Скорее джокер, — заметил Микола. — Он сам похож на этого джокера. Паяц и клоун.

— Что ж поделать, Николай Иванович, столица. Здесь добрая половина джокеров да паяцев, — Травкин махнул рукой в сторону стены. Там, за ней кипела столичная жизнь. Здесь же, за толстыми стенами каземата время словно остановилось.

— Не буду Вас боле задерживать! — Травкин аккуратно сложил исписанные им листы в папку, на которой крупными буквами было написано «Дело о масонах» и убрал ее в стол.

— Будут какие- либо пожелания? — спросил он Миколу. Тот подумав, мотнул отрицательно головой.

— Пичугин! — громко крикнул следователь. Дверь мгновенно распахнулась и вошел амбал-полицейский.

— Уводи!

-Слушаюсь.

Билый встал, смерил взглядом детину, стоявшего рядом и, слегка усмехнувшись, направился к выходу из кабинета.

Когда дверь закрылась, Травкин нервно закурил, обдумывая план дальнейших действий. Глянул на часы и чертыхнулся. «Опоздал!». Супруга ждала его дома. Сегодня вечером их пригласила ее кузина на именины. Но, похоже, что этот праздник пройдет без него. «Опять устроит концерт» подумал Травкин, туша папиросу в пепельнице. Он встал на цыпочки, дотянулся до окошка и плотно закрыл его. Натянул форменную фуражку и закрыв тщательно кабинет, вышел на улицу. Влажный вечерний воздух окутал столицу. Но после душного, прокуренного кабинета было приятно вдохнуть эту свежесть. На колокольне соседней церкви колокола созывали к вечерне. Оранжевые блики заходящего дневного светила отразились ярким отблеском на куполах.

«Действительно, золото! Церкви по всей Империи, значит и золото Империи. Да и люди, такие как этот Суздалев или подъесаул Билый — тоже золото Империи. А что им достанется теперь за честную службу!? Каталажка? Заточение в каком- нибудь форте? Стало быть...золото форта?» И тут же опомнился: «Тьфу ты, заговариваться стал уже. Пора на отдых. Вот это дело доведу до конца и отдохну!» Травкин все дальше удалялся от здания полицейского участка, размышляя о превратностях судьбы.

Глава 3

Глядя на серые стены и сводчатые потолок Иван, не удержавшись, судорожно сглотнул. Пальцы вцепились в металлический край кровати и холод обжег, приводя немного в чувства.

С трудом проглотил ком. Закашлялся. Вытирая слезу. Подивился: до сих пор держался орлом, а тут от вида камеры стало дурно и нехорошо.

«Это временно», — затвердил про себя граф. Он знал, что маменька уже бьет клюкой в имении, созывая ближний круг родственников и его должны вытащить скоро в любом случае. Дело времени. «А там и Миколе помогу! Заложу пару деревень и вытащу казака! Не брошу друга. Ведь из-за меня сейчас в холодной сидит».

Но сколько ждать? Время словно остановилось. Каждая минута стала медово тянуться, лениво перескакивая с секунды на секунду.

Суздалев посмотрел на металлический стол прикрученный к стене и подумал о хорошей книжке на французском. Сейчас бы роман про индейцев пришелся бы, как нельзя кстати, и скрасил одиночество. Таинственная, неизвестная Аляска манила к себе. Стоило только закрыть глаза, как над головой зашумели кроны столетних кедров. В бурных речках стали перекатываться самородки золота. Лизонька побежала, оборачиваясь и маня в зеленые папоротники. Баронесса всё бежала и бежала не останавливаясь. А за ее бегом наблюдал он и индейцы в кустах. Только вместо краснокожих рож Суздалев увидел злополучного флигель-адъютанта и императора. «Брр, привидится же такое! Не дай Бог!»

Граф не удержался, резко поднялся и принялся приседать, желая скинуть наваждение. Из приседа стал ловить «бабочек» — прыгать и звонко хлопать ладошами над головой.

Странно, но звук гасили стены. Граф замер, поднялся и с силой попытался стукнуть в пол пяткой. Звука не было. Вакуум. Мертвая тишина. «Да, что же это такое! Вытащите меня срочно отсюда!»

Суздалев сел на жесткую койку и в полном отчаянии обхватил голову ладонями. «Как не сойти с ума?! О чем думать? Как бороться с одиночеством? Для меня каждый день вечность!»

Иван осторожно погладил на щеке старый шрам. Обхватил тонкими пальцами подбородок. На гладкой ухоженной коже непривычно затопорщилась щетина. Уколола пальцы. Суздалев поморщился. Попробовал по удобнее устроиться на железной кровати, представляя, что это изящный диван с пуфиками и попытался сосредоточиться, думая о доме.

«Что там делает маменька? А младший брат? Как мой гардемарин? Какой бороздит океан?»

Никакой мысли. Образа ускользали. Только Лизонька бежала, ломая листья папоротника. Звонко смеялась, оборачивалась и манила за собой пальчиком.

— Лизонька, — выдохнул из себя граф, не открывая глаз. — Постой, я сейчас.

И вот они уже сидят вдвоем на веранде. Остро пахнет свежими досками. Солнце слепит сквозь кроны стройных берез, играясь лучиками. Они так юны и прекрасны. Он — бравый юнкер, все войны и слава впереди, но юноше уже кажется, что он прошел медные трубы. Тонкие усы его залихватски закручены. Она, совсем юная гимназистка, которая живет в чудесное время, познавая и открывая для себя каждый день что —то новое.

Они пьют чай. Смеются и радуются общению друг с другом. Лизонька пробует из вазочки свежее малиновое варенье, причмокивает и с прищуром смотрит на него, таинственно улыбаясь. И тогда он не выдерживает и тянется к ней губами. «Будь, что будет! Пан или про пал!» Даже глаза закрывает от страха и вдруг натыкается на мягкие губы, которые на вкус сладки и пахнут малиной.

Ваня трогает свои губы, вспоминая первый поцелуй и так же не открывая глаз, шепчет:

— Лизонька.

— Да, Ваня, — так же шепотом отзывается баронесса. Голос ее настолько реален, что граф открывает глаза, но наваждение не проходит — в камере, у самой двери, стоит кузена.

Суздалев судорожно глотает воздух и наконец резко вскакивает. Влюблённые бросаются друг другу в объятия. Ваня не может остановиться в своих поцелуях. Волосы, брови, глаза. Наконец находит губы.

Они по-прежнему пахнут малиной и такие же теплые и податливые. Суздалев ели отрывается от них и выдыхает:

— Но как?

— Пять минут, Ваня! Всего лишь пять минут! Я смогла купить только их!

— Лизонька! Ангел мой! Вы чудо! — граф снова покрывает кузину страстными поцелуями. Та отстраняется и протягивает:

— Ванечка! Бедненький мой! Ты так похудел за эти дни! Осунулся!

— Я в полном порядке, Лизонька!

— Что же теперь будет? — стонет баронесса.

— Да все прекрасно будет, Лизонька. На днях выйду! А там на поезд и на самый красивый пароход! И на Аляску! Купим избушку! Я буду охотиться на гризли и мыть золото. Вы растить детей! Заживем, — протянул граф, сияя от счастья.

— Ванечка! Да вас повесить хотят! Какая Аляска?! — Баронесса уткнулась в плечо графа. Увидела порванное сукно на месте погон. И зарыдала, не сдерживаясь.

— Как повесить? — растерянно спросил Суздалев. — Чепуха какая! Ну, подумайте, Лизонька, как меня, георгиевского кавалера, героя войны и повесят? Ерунда какая!

— Так и повесят! — слезливо протянула Лизонька, не отрываясь от плеча.

— Да маменька не даст! Уже все связи подняла. Вот вас прислала! Порадовала сыночка! Все в полном, Лизонька! Сейчас выберусь! А там поверенного найму, пускай Билого вытаскивает! А мы с вами, ни теряя ни минуты счастья рванем на Аляску! Подальше от самодуров!

— Ванечка! — Баронесса наконец-то нашла в себе силы оторваться от плеча и посмотрела на кузена глазами полными слез. — Никто меня не присылал. Я сама пришла. Маменька ваша сразу слегла, как узнала про вас. Удар у нее! С постели встать не может. И говорит уже не разборчиво.

— Как удар?! — ошеломленно переспросил Суздалев, отшатываясь. — Как слегла?! Лизонька! — Граф рванул у шеи китель. Пуговицы посыпались. — Мне немедленно надо выйти. Я должен быть у матери.

— Я, Ваня, делаю всё возможное. Большие деньги решают все и открывают все двери. Откроют и эту. Только время надо.

Как по команде, сзади распахнулась двери, и неизвестный надзиратель требовательно шикнул в щель.

— У меня нет времени, — прошептал граф.

— Ваня, крепись! — Баронесса отступала к двери. — Я не брошу тебя! Я в след за тобой на виселицу пойду! Я выкуплю тебя!!!

— Лизонька! — опомнился граф. — А поцелуй?!

Дверь бесшумно закрылась за баронессой. И на камеру снова упал вакуум. Суздалев без сил опустился на кровать. Ему могло все и показаться.

Если бы в воздухе не стоял крепкий запах дорогих духов баронессы.

Глава 4

Пичугин — являлся образцом полицейского. Верный и исполнительный он имел уже часы луковицу «За старания», хоть толком и не умел разбираться во времени.

Рослый детина тридцати с небольшим лет, человек ума недалекого, не обделенный природой силушкой. Любил страсть, как две вещи. Приложиться к бутылке и будучи на веселе, как он сам выражался, «почесать кулаки об чью тудыть, морду».

По причине частого водимой дружбы с зеленым змием, женат не был. Знаниями себя не отягощал. Но работу свою в качестве держиморды, любил. Исполнительным и сердобольным был Пичугин на службе. Если кто- то из бандитов, по причине доброты следователей, не имел желания давать показания и уж тем более вину свою за содеянное признавать, то непременно звали Пичугина. Хватало четверти часа нахождения его с преступником один на один за закрытыми дверями кабинета, как виновный сам во всем чистосердечно признавался. И дело можно было закрывать и суд, учитывая то, что преступник осознанно помогал следствию, выносил более мягкий разговор. Начальство, в том числе и следователь Травкин, старалось не замечать извечный перегар, которым наполнялся коридор следственного отдела при появлении Пичугина, хотя Травкин порой и ворчал, грозясь перевести полицейского в городовые.

Опять же, кто как не Пичугин умело выбьет показания с зарвавшегося бандита!? Правильно. Некому! Нераскрытые дела томами бы пылились на подоконнике. А так честь и хвала. Уважение .

Пичугин знал о расположении к нему начальства и порой перегибал палку. Несколько раз позволил себе появиться на службе в совершенно неприглядном виде, за что был прилюдно отчитан Травкиным и ущемлен в жаловании. Отыгрался тогда изрядно Пичугин на одном мелком воришке. Почесал, так сказать, свои пудовые кулачищи о ... В общем, физиономию подправил так, что вор со страху быть снова пойманным и отданным в руки сего амбала, завязал с воровством и устроился на вполне законную работу.

Вот и сейчас, ведя подъесаула Билого в камеру, Пичугин норовил придраться к нему, чтобы затем, вроде как за дело, залепить кулачиной под дых.

— Что ж вы, казачуры, за народец такой? А? — с надменной ухмылкой на слюнявых губах, произнес полицейский. — Все вам неймется. Вечно нос свой суете и себя выше всех ставите. Вот теперь и сам попал как та курица ощипанная.

Билый, идя размеренным шагом, сделал вид, что не слышал первой части сказанного, но невозмутимым голосом ответил:

— Как кур в ощип.

-Чаго? — рявкнул Пичугин.

— Как кур в ощип, говорить нужно, мужик неграмотный! — повторил Билый.

-Чаго? Чаго? — завелся Пичугин, кажется, что найдена зацепка, чтобы помять бока этому казачишке. — Да я тебя как того червяка раздавлю и не замечу!

— Ну, — негромко протянул Микола. — Это еще бабка на двое сказала. Хлопотно может оказаться.

Глаза полицейского налились кровью, вены на шее вздулись и пудовый кулак стал подыматься, чтобы профессиональным ударом ввинтиться под ребро задержанному. Казачья чуйка и здесь не подвела. Билый чувствуя угрозу, выждал момент, и когда Пичугин выбросил руку вперед, пытаясь воткнуть свой огромный кулак в спину казака, сделал шаг в сторону, одновременно схватив руками предплечье полицейского и зажимая его в мертвый замок, отвел руки немного назад и затем резко крутанул ими вперед. Амбал, как послушный теленок, откинувшись было назад, влекомый силой инерции, подался вперед и встретился своим бычьим лбом с каменной стеной. Ноги обмякли, и Пичугин стал медленно сползать по стене на пол. Билый оглянулся, не видел ли кто? Но в коридоре было пусто. Подъесаул присел на корточки рядом с ничего не понимающим Пичугиным.

— Вот что, мил человек, — сказал Микола уверенным голосом. — Ум всегда победит силу. В следующий раз семь раз подумай, прежде чем сделать решительный шаг.

— Ненавижу вашу братию! — прошипел Пичугин.

— Тю! Так чай я не барышня, чтобы меня любить то! — весело отозвался Билый. — Наука тебе будет. А в следующий раз, коли не вразумеешь, дам еще урок. Потолковей этого будет. Понял?

Амбал отвернулся, потирая заметно вздувшуюся шишку на лбу.

— Веди в камеру. Сидеть буду! — резким голосом сказал Билый. — И чтоб мне без шуточек!

Полицейский медленно поднялся на ноги. В голове шумело, как с похмелья. Пичугин на мгновение закрыл глаза, сразу повело в сторону.

— Эй-йей-йей! — поддержал его руками Микола. — Ровно стой. Скоро пройдет!

Пичугин резко освободился от рук казака:

— Ступай прямо, Ваше благрдь!

Спеси в нем поубавилось, но показать казаку, что тот одержал верх, полицейскому не очень хотелось.

Билый усмехнулся и тем же размеренным шагом пошел к дверям своей камеры.

— Вот черт корявый! — выругался вслух Микола, когда дверь за ним затворилась и щелкнул тяжелый засов. — Невдомек медведю, что охотник разумом берет.

В нос ударил спертый воздух камеры. Билый прошелся взад-вперед. Расстегнул крючки на бешмете, потер рукой шею, откашлялся. В полумрак его каземата, через малюсенькое оконце под потолком, пробивался тусклый дневной свет. Подъесаул прищурившись посмотрел на этот тоненький лучик. «Свобода! Каких то полтора аршина и...Свобода! Эх, Микола, и угораздило же тебя действительно попасть как то кур в ощип. Что дальше то!? А дальше пшик и ни шиша. Дальше все бабка на двое сказала. И, судя по всему, это надвое одно другого не лучше», — Билый ходил по периметру камеры, закинув руки назад, за спину. Временами останавливался, смотрел на тусклый свет, пробивающийся через оконце. Вновь делал несколько кругов по камере. Наконец, утомившись, уселся на туго набитый соломой холщовый мешок, подобие кровати, склонил голову на руки и замолчал, пытаясь отключить реальность сознания. Для трезвости размышлений нужна была свободная от посторонних мыслей голова. Сказанное Травкиным не давало покоя.

Нужно было дать отдых голове. Билый вспомнил, как в далеком детстве, дед Трохим, тогда еще не старый казак, только что перешедший на льготу, учил их с Димитрием Ревой той самой чуйке, то бишь шестому чувству. Билый откинулся назад, оперевшись спиной о стену, закрыл глаза и прислушался к биению своего сердца. Постепенно сознание очищалось и мысли сами собой растворились, как туман на зорьке. «Тук-тук, тук-тук» — ритмично постукивал орган, разгоняя кровь по кровеносным сосудам. «Тук-тук, тук-тук» — словно любимый конь отбивал дробь копытами, унося Миколу в родную степь. «Тук-тук, тук-тук» — отозвалось эхом в глубине сознания будто эхо в седых горах. Голова слегка отяжелела и Билый задремал. Мозг требовал разрядки, и она пришла в виде короткого сна, больше похожего на полузабытье. Какие- то образы проплывали мимо как тени. Гортанный сдавленный голос ниоткуда прохрипел: «Ненавижу!» и снова уже знакомое, печальное, будто из поднебесья орел горный: «Киууу! Киууу!». Явственно проступил лик деда Трохима, грозящего ему, Миколке малому, костлявым пальцем: «А, варнак! Допрыгалси!» И тянется, чтобы отвесить подзатыльник.

Билый вздрогнул и открыл глаза. Тусклый свет также пробивался через мутное оконце под потолком, но чуть с другой стороны. «Сколько времени прошло? Час? Полчаса? Вечность?» — мысли бороздили пространство сознания.

«Так, пластун, включай логику на полную! — приказал сам себе Микола. — Она тебе понадобится, чтобы понять то, что может, а чего не может быть в ближайшее время».

Билый вскочил живо на ноги, засеменил по-кошачьи по периметру камеры, стряхивая с себя дремоту. Повернулся спиной вперед и снова пробежался. Несколько раз подпрыгнул, отжался от пола и вдохнув полной грудью, задержал дыхание. Вспомнилось снова, как дед Трохим загонял их малых в ерик, отходящий от реки Марты и заставлял по нескольку раз задерживая дыхание нырять и оставаться под водой столько, сколько каждый из них выдержит. Как- то Микола, будучи малым, на седьмом годке, на спор пересидел всех станичных казачат, но слукавил, держа во рту стебель чакана и дыша через него. Дед Трохим, приглядывавший тогда за хлопчиками, в чем был, в том и залез по пояс в воду. Испугался, что Миколка утоп. А тот плеснул в зарослях чакана, будто шапарь на охоте и выплыл к берегу. Ох и досталось ему тогда не только от деда Трохима, но и от батьки «на пряники».

Билый с шумом, медленно выдохнул, восстановил дыхание и вновь уселся на набитый соломой мешок. Сознание, затуманенное дремой, прояснилось и реальность вновь стала сплетаться в логический клубок.

Микола за прошедшие со дня ареста три дня, уже научился говорить сам с собой подолгу, раскладывая «по полочкам» все доводы «за» и «против». В таких беседах время пролетало быстрее и одиночество в этом каземате не казалось таким холодным и пустым.

«Цидулка, если Травкин не лукавит, будет идти до станицы недели три, а то и месяц — размышлял подъесаул — Приговор, скорее всего вынесут в конце месяца, до которого осталось чуть более двух недель. И там или пуля или каторга. Третьего не дано. То есть при любом раскладе „слава“ о нем, сыне станичного атамана разнесется по всем близлежащим станицам и в первую очередь в своей родной довольно быстро. Я- то ладно, один ляд что каторга, что погост. А каково батьке с мамкой, да Марфе с малым Димитрием!? Это ж пятно на всю жизнь! Ну, сучье отродье, полковник, попадись ты мне на пути. Носом не отделаешься!»

Билый сжав кулак с силой ударил о стену. Кожа на костяшках лопнула и показалась темноватая юшка. Микола припал губами к ране и с силой всосал солоноватую кровь. Свободной рукой оторвал кусок мешковины и прижал к ране.

Выпустив пар и послав ругательства в адрес флигель-адъютанта, казаку стало легче на душе. «Ладно, война план покажет. Повоюем еще. Рано себя со щитов списывать». Билый почувствовал усталость. Причем усталость была какой то смешанной. Гудели ноги, затекла спина, а на душе словно свора собак завыла.

Он растянулся на мешке с соломой, закинув пораненную руку за голову. Закрыл глаза. Сон не шел. В голове, как отрывки кинофильма стали мелькать эпизоды из его жизни. Вот маманька подоив по вечеру корову и процедив молоко, зовет их с братом вечерять. Другой сюжет пришел на смену первому. Крестный Миколы, усадив его малого трехлетку на коня и нахлобучив ему на голову новую, сшитую по его голове кубанку, провел коня три круга по базу. Миколка крепко держится за гриву и гордо посматривает на батьку.

Вот они с дедом Трохимом идут на ерик рыбалить и вентирь на шапарей ставить. Вечерняя зорька уже коснулась оранжевым кругом края воды. Кажется вот-вот зашипит, зашкварчит ярило и потухнет, как головешка в кострище.

Вот и батька с батюгом в руках манит пальцем: «Ну ка, сынку ходь до менэ! Я те пострел мигом выволочку устрою, шоб не повадно було вишни у хохлов в саду тырить!»

Билый улыбнулся, не открывая глаз. Явственно вспомнился тот момент. Батько больше для острастки ругался. Но один раз досталось ему сполна. Отходил батюгом батько по голому заду. За дело. Когда со станичными казачатами ватагой ушли за реку в горы змей ловить. А в ту пору с десяток горцев мимо на конях проходили. Хорошо казаки в секрете сидевшие заметили и вовремя сполох подняли. Иначе добрая была бы добыча для абреков. Много бы денег получили на невольничьем рынке за хлопчиков. А батька долго балакать не стал. Снял батюг со стены и зажав голову сына меж своих ног от души преподал науку. На всю жизнь запомнил Микола тот урок.

Приятным воспоминанием, словно теплым лучом солнечным обдало, всплыло в сознании видение. Идут они с Марфой по берегу реки Марты, а малой Димитрий, сынок, камешки в воду бросает, да весело смеется, когда брызги, капельками теплыми на личике его оседают. Подхватил Микола супругу на руки и закружил вокруг себя. Крепко поцеловал в уста алые, загляделся в очи ее вишневые. Димитрий подбежал: «Тато и меня покружи!» Поставил Микола супругу на ноги и сынишку подхватил. Подкинул высоко и снова поймал. Заливается Димитрий смехом звонким. А Марфа рядом стоит, любуется.

Окошко под потолком камеры «потухло». Там, за стеной каземата, на столицу опустился тихий, летний вечер. Билый, повернулся на бок и не заметил как уснул. На этот раз глубоко и спокойно. Лишь под утро, откуда -то из глубины подсознания донесся голос Димитрия Ревы: «Что, односум, свидимся вскоре то? Как думаешь?» И тут же, словно эхо, протяжное и жалобное: «Киуу! Киуу!»

Наступал рассвет нового дня, озаряя золотистым светом столицу.

Глава 5

Дверь кабинета со скрипом приоткрылась и Травкин замер с пером над бумагой. Щель замерла и дальше не росла. Кто-то без стука пытался вломиться, потом опомнился, осознал оплошность, и замер на пороге. Зажужжала тревожно муха, стучась о крохотное оконце. Захотела вырваться на волю. Ну-ну. Кто ж из каземата следственного по своему желанию выходит?

- Ну? – рявкнул нетерпеливо титулярный советник. Пальцы на ноге нестерпимо зачесались, немея, и он притопнул ногой, борясь с напастью.

Дверь заскрипела дальше и в щель пролез сизый большой волосатый нос. Цвет был приобретен от усердного употребления спиртным. В кабинет дыхнули перегаром и чесноком. Травкин поморщился и закричал, в сердцах бросая перо в чернильницу:

- Пичугин! Да, чтоб тебя разорвало! В городовые захотел?! Тебя стучать не учили?!

- Никак нет, ваше благородь! – радостно оскалился полицейский, приоткрывая щель больше, но продолжая меться, и не решаясь войти.

- Пичугин!!! – Следователь затопал ногами, выражая негодования. Покраснел лицом и крикнул:

- Смирно!

- Рад стараться, ваше благородь! – Дверь широко раскрылась и на пороге замер огромный полицейский. Немного с опозданием он неуверенно постучал в открытую дверь, испуганно косясь на начальника. Понравилось ли тому? Смотри какой исполнительный, ваше бродь. Лучший! Какие городовые?

Травкин застонал и откинулся в кресле.

- Ты и ешь так же медленно, как и соображаешь?!

- Ем медленно, - подтвердил Пичугин, тараща глаза и, растягивая толстые губы в радостной улыбке. – Пью быстро! Могу даже на спор. Любой заклад побью! Так что имейте в ввиду! Если надо выиграть, то я завсегда! Не подведу! Всех перепью!

- Пичугин! – раздраженно сказал Травкин и отчеканил по словам. – Тебе чего надо?! Ты не видишь, что я занят государственными делами?! В зубы захотел?!

- Никак нет, ваше бродь! Я по службе! Доложить! - и он протянул напоследок заговорщически. - Мы же с пониманием. И вы должны быть с пониманием: зубы мне и так нужны, например, репу жевать. Они, ваше бродь, сами выпадут. – Пичугин помахал рукой, показывая, как спокойно сами выпадут. – Репу дюже люблю!

- Докладывай уже!!! Пантомим несчастный. И не дыши на меня! Вообще не дыши!

- Есть, ваше благородь. Рад стараться вообще не дышать! Пантомим – это кто? Понял, ваше бродь. Не гневайтесь! Потом прочту кто это. Мамзель к вам просится. Держим на вахте. Разрешите, гнать в шею? Ходют тут всякие. Институтки!

- Не разрешаю!

- Правильно! Нечего гнать! Оно и понятно почему нечего: красавица! Видная институтка. Я и не думал, что такие бывают. Мы же с пониманием, господин следователь! Амурные дела и всё такое. Что же вы не человек, что ли? НЕ всё же людей с пристрастием допрашивать! Сердце ласки просит! А то ведь, сердце, на такой работе, и окаменеть может.

- Пичугин!

- Да, ваше бродь! – вытянулся полицейский, щелкая сапогами.

- Имя у барышни есть? Догадались спросить?

- Имя странное. Как крепость. Знатная мамзель. Ботиночки на ноге до того изящны, стоят небось, как мещанская усадьба. Все успел подметить! Как вы учили! Я же сыскарь или кто?! Пока по лестнице спешил к вам с докладом, позабыл имя, - виновато сказал Пичугин и поник головой. – Вылетело из головы. Всё думал, как такая красавица и вы амур крутите. Чудеса, да и только, Господи! Виноват, ваше бродь! Мысли всё перебили.

- Баронесса Измайловская, что ли? – сказал Травкин и глаза его округлились. Руки по -предательски дрогнули.

- Именно, - возликовал Пичугин и засопел, уважая своего начальника еще больше и вознося до небес: как тот сумел с одного раза угадать?! Настоящий сыщик!

- Веди!

Пичугин дернулся исполнять.

- Нет, постой! Живо возьми тряпку и протри тут все! Чтоб не одной пылинки! Сам ее встречу!

- Рад стараться, ваше благородь, - привычно козырнул Пичугин и пошел к ведру с тряпкой, коей подтирали кровь с пола и мебели при допросах в кабинете следователя. - Это мы мигом. Это мы завсегда.

Травкин быстро пригладил свой пробор в волосах, тщательно укладывая каждую волосинку. Достал из шкафа мундир и застегиваясь на ходу на все пуговицы, поспешил к вахте.

А там бароннесса Измайловская ждала и гневно тонкие ноздри раздувала. Травкмн понял, что оплошал, задержался и засуетился, прыгая рядом, пока шли к кабинету, преданно в глаза заглядывая, желая поймать благосклонность.

Не поймал.

Измайловская оправдывала свою фамилию и была не преступна. Плыла вперед крейсером, шурша юбками. И даже не поглядывала на старательного и угодливого следователя. Словно и не было того.

Обидно стало Травкину. Уж не пустое он место, а должностное.

Насупился воробышком, заложил руки за спину и стал вышагивать чинно, контролируя каждый свой вздох. Но, как не старался перед чарами красавицы не мог устоять. Волновала его баронесса, дурманила голову своими дорогими духами, и сердце что-то тревожно сжималось. Словно что-то древнее в нем пробуждала, инстинкты, и было от этого хоть сладостно, но очень постыдно, явно не по-христиански.

- Сатана, - прошептал Травкин не заметно крестясь.

- А вы, голубчик, стало быть... - задала свой вопрос баронесса, когда они остановились перед темноокрашенной дверью.

- Титулярный советник Травкин, - гордо вскинув голову отрекомендовался следователь. И распахнул дверь в свой кабинет. Тряпка из рук Пичугина выпала сразу, как только он увидел господ. Вытянулся во фронт. Сразу уловив хмурое настроение начальника. Тот зыркнул на него. И огромный полицейский бочком попятился к двери.

- Занятная фамилия, - пробормотала баронесса, входя в кабинет. Пичугин постарался не отсвечивать и тенью выскочил в коридор, на последок подмигнув начальнику. Или просто хлопнул веками? Хоть бы толстенные губы дрогнули в улыбке. Не понять ничего. Какие эмоции на рябом лице? «Шельма!» - изумился Травкин. - «В городовые! Первым же переводом!»

- Стало быть из мещан? - добавила Лизонька и в первые посмотрела на Травкина. Тот ссутулился больше обычного, нахмурился до боли в переносице и прошмыгнул к столу. В кресле его подпустило. Даже почувствовал свою значимость. Забарабанил пальцами по зеленому сукну. Надо было как-то сбить спесь с баронессы и вежливо поставить на место.

- Присаживайтесь, ваша милость. - Травкин махнул рукой в сторону ее влажного стула, так тщательно натертого подчинённым. - Хотел с вами встретиться чуть позднее, да поговорить по душам, да задать несколько деликатных вопросов.

- Поговорить по душам? - деланно обрадовалась баронесса, едва заметно улыбаясь. Покосилась на стул, но сесть не решилась.

- Именно, ваша милость. Тет - а - тет, так сказать.

- И я! И я! - вскричала уже более радостно Лизонька. - Хотела с вами встретиться и поговорить тет – а - тет. - Затем она распахнула свой радикюльчик расшитый жемчугом по красному бархату, двумя изящными пальчиками достала туго стянутые банкноты и осторожно положила их перед следователем на деревянный письменный поднос.

- Что это? - протянул Травкин. В горле его пересохло. Пальцы перестали постукивать по сукну. Он смотрел на пачку, которая закрыла такое привычное большое синее чернильное пятно. Высохшее, оно напоминало крохотную Австралию. И теперь, такой родимый континент, где приключения были на каждом шагу, перекрывали российские банкноты. Двухглавый орел хищно смотрел из-под короны, ожидая, как и баронесса, окончательного решения следователя.

- Это? Деревенька.

- Мне не нужна деревенька! – насупился титулярный советник.

Лизонька всё еще продолжала радостно улыбаться:

- А маменьке?

- И маменьке не нужна! – Травкин брезгливо отодвинул от себя банкноты. Богатство обожгло пальцы.

- Но друг мой. – Баронесса решительно толкнула пачку денег перед собой, обратно к следователю. – Деревеньки всем нужны! Это же милое имение в вишневых деревьях, заботливые крестьянки, которые и за маменькой, и за вами присмотрят. Пасека в лугах. От чего отказываетесь то?

- От того и отказываюсь, что лицо я должностное, а не подкупное!

- Господь с вами, милый Травкин! Да кто ж вас подкупает? Подарок это. От чистого сердца!

- А взамен?

- Самая малость! Графа Суздалева оправдать надо. Сделайте так чтоб дело перепуталось. Не виновные же у вас сидят.

- Невиновные дома сидят!

- Ах, оставьте это, милый Травкин. Туда- сюда бумажки подтасуйте и пускай граф завтра выйдет. Или к вечеру. Ну, пускай виселица казаку грозит, графу то, за что? Он же геройский офицер. О нем газеты писали! А казак он всё стерпит. Ему терять нечего. Ему всё равно. – Баронесса убедительно помахивала рукой, чертя в воздухе геометрические фигуры. Явно не понимая, почему следователь не соглашается – ведь прекрасная мысль.

Травкин тяжело вздохнул, откидываясь на спинку. Был он мрачен и черен, как никогда.

- Вот, что голубушка. Забирайте-ка вы свою деревеньку и валите из моего кабинета. Я уж, извините, по-простому. По мещанскому.

Баронесса побледнела и стала медленно подниматься. Рука ее несколько раз проехалась по воздуху, прежде чем нашла пачку ассигнаций. Травкин печально и горестно вздохнул, когда банкноты исчезли в радикульчике.

- Только вы меня правильно поймите, сударыня.

Баронесса уже готовая выйти из кабинета замерла, ожидая продолжения. Ровная ее спина одеревенела. Она даже не обернулась на голос.

- Дело – это чести. Тут деньги не уместны. Знаю, кто в этой истории виноват. И делаю все возможное.

Лизонька снова защелкала радикульчком.

- Оставьте это, баронесса Измайловская. Не извольте беспокоиться. Я без денег помочь хочу. По чести. Успеть бы только.

- Так поторопитесь!

- Легко, вам, сударыня, со своей колокольни рассуждать, - хмыкнул Травкин.

Глава 6

И как в воду глядел. Все решилось даже без его участия. Да так скоро, что он по утру, получив разнарядку, ели успел в судебное заседание. Титулярный советник Травкин, как и его заветная зеленая папка никому не был интересен.

Арестованные уже находились за барьером.

Так как дело было о государственном преступлении, тут тебе и преступление против императора и особ Императорского дома, то в качестве суда первой инстанции выступила судебная палата.

Рассмотрение таких дел исключало присутствие присяжных. Судебная палата образовала особый судебный состав с сословными представителями: губернского предводителя дворянства и по одному и уездных представителей дворянства, городских голов и волостных старшин. Четверо сословных представителей не составляли особой коллегии, и они заседали совместно с пятью судьями уголовного департамента.

Суд был скор. Словно сценарий был заготовлен заранее.

Граф Суздалев даже покрасоваться не успел. Картинно вставая и улыбаясь в глубь зала, в надежде увидеть знакомое лицо, он играл браваду на публику. Билый тоже стоял рядом, и сначала смотрел в пол, но стоило только начать зачитывать приговор секретарю, как лицо его заострилось, а губы сжались.

При последнем слове «виселица» с балкона с грохотом упал веер. В мертвой тишине этот звук прозвучал как выстрел из пушки. Билый закрыл глаза. Граф Суздалев наоборот раскрыл их по шире.

- Как виселица? Зачем? - тихо спрашивал он судей, позволяя конвоирам застегнуть на себе кандалы. Судебный секретарь бесстрастным голосом зачитал:

- Постановление судебной палаты считается окончательным, без права подачи апелляционной жалобы.

- Вот и все, Ванятка, - прошептал в спину казак Микола. – Вот и все.

- Как все? – переспросил граф, оборачиваясь. – Как это всё? – И в глазах его читалась безграничная безнадежность. Не помнил, как привезли обратно в камеру. Смотрел на свои запястья, тер их. Спросил в слух еще раз:

- Как это всё? – но ответа не получил. Звук потонул, разбившись о толстые стены.

«Неужели это конец?!» - нервно ходя по камере вопрошал сам себя Суздалев. Оглашение приговора подействовало на него более чем угнетающе. Надежда на то, что маменька вступится за него и даст кому надо приличное вознаграждение за это, исчезла сразу после сообщения Лизоньки о том, что маменьку разбил паралич. Оставалась вера в то, что его, георгиевского кавалера, участника битвы за Плевну не смогут осудить на смертную казнь. Но и вера в здравый смысл Императора, пребывающего в порывах ревности, лопнула, как мыльный пузырь.

- Бедная, бедная маменька! Что теперь будет с имением!? Как жить дальше!? – зашептал Иван. Эмоции графа были сродни истерике гимназистки, которая пытается свести счеты с жизнью, после неразделенной любви. – А как же моя слава? Как мои заслуги перед Отечеством и короной?! Как же мои награды?! Я, что? Зря кровь проливал?! Мало ее отдал?!

Стены молчали, сколько бы граф не кричал им.

Боевой офицер, не раз смотревший в глаза смерти, выглядел в эти минуты жалким и беззащитным.

- Боже! – беззвучно взмолился граф – За что мне все это!? Все нелепо и гадко! Все полетело в тартарары и уже из пропасти сей не выбраться. Помоги, Господи! На Тя уповаю!

Не ориентируясь в камере по сторонам света, в поисках Востока, Суздалев бухнулся на колени перед маленьким окошком, через которое пробивался тусклый лучик света. Истово зашептал молитву. В минуты тяжести душевной он всегда читал покаянный псалом.

- Аминь! - раздалось гулко в камере. И Иван вздрогнул, сжимаясь от собственного голоса, который в минуты отчаяния показался ему чужим и потусторонним. Граф часто закрестился. Прикрывая глаза и успокаиваясь. Сердце гулко ухало, отдаваясь пульсацией в висках. Сжало затылок.

- Надо брать себя в руки!

- Аминь, - зашептали давящие стены. Иван снова неистова закрестился, закрывая глаза.

- Маменька, как мне Вас не хватает! – шепотом произнес граф. – Как мне хочется прижаться к Вам!

Вставать с колен не хотелось, но ноги затекли и гудели. Суздалев с трудом поднялся и почувствовал некоторое облегчение на душе. «Псалом покаянный лечит!» - любила повторять маменька, давая наказ сыну.

Но облегчение было обманчивым. Графа Суздалева вновь охватила депрессия.

- Какой позор! Казнить меня через повешенье! – негодовал он, обхватив двумя руками голову. – Как вора, как бандита с большой дороги! Позор! Позор на весь наш род!

И тут же, в смятении душевном, произнес:

- А ведь род Суздалевых на мне может и закончится! Как же так?! Не дай Бог, что-то случится с младшеньким! Гардемарин отчаянный. Мамочка уж как его у юбки пыталась оставить. Но, дуралей, только злее становился. И все поступки – безрассудные. Таких море себе оставляет и на берег не отпускает. Слава Богу, что папенька не видит всего этого! - сказал и беззвучно задергал плечами, давя в себе слезы. Сил думать не осталось.

«Да и о чем думать!? – пронеслось в голове - Все в прошлом. Впереди лишь эшафот и петля, а там…» Суздалев без сил упал на деревянную кровать и провалился в забытье. Картины, всплывавшие в подсознании были ужасными. Он, граф Суздалев, стоит на эшафоте, внизу Лизонька, в слезах заламывая руки, маменька, сидящая на каком- то качающемся огромном кресле, вытаращив апоплексические глаза, шевелящая опухшими губами, вокруг народ, кричащий с дикой радостью: «Повесить мерзавца и предателя!» Палач накидывает мешок на голову, затягивает петлю на шее и, смеясь так, как будто его голос доносится из преисподней, выбивает резко табурет из- под ног. Суздалев болтается, как язык колокола на церковной колокольне и слышит все, что говорят о нем. Раздается душераздирающий крик Лизоньки, заглушающий стоны маменьки.

Всё.

Суздалев, обливаясь холодным потом, открыл глаза и закашлялся. Освободил давящую на шею руку, на которой уснул. Часто задышал. В маленьком окошке камеры было темно. Откуда- то издалека гулко раздавались удары топора или молотков. Будто дятел в лесу выстукивал свою дробь. Суздалев прислушался.

- Показалось?!

Адреналин, заставивший пульсирующим набатом стучать в мозг, вновь растворился в крови. Граф успокоился. Сил для осознания реальности не было. Вслушиваясь в отдаленные удары, проникающие в подсознание, он снова провалился в сон.

Глава 7

— Все, казак! Отгулял свое на волюшке — произнес довольно громко Микола, когда его, после оглашения приговора, вновь привели в камеру. Билый прислонился лбом к холодной стене, желая, чтобы жар спал. Ушел с души. Забрал с собой и камень. Не помогло ничего. Сейчас в горную реку окунуться, да смыть с себя позор. А потом песком речным до крови натереться и снова как заново рожденным зажить.

— Тяжко, — пробормотал Микола, прикрывая глаза. Душа ныла. В натренированном теле ни капли дрожи. Рванул воротник, но дышать легче не стало. Голова разрывалась от мыслей крамольных: «А чего ты, собственно, ждал?! Чтобы цари снисхождение к казакам имели?! — продолжал он беседу с самим собой. — Вся история казачьего народа кровью пропитана. Как Катька с Сечью, да предками нашими, расправилась!? А Петька — кровавый, Донских казаков калёным железом „жаловал“, да виселицы с повешенными по Дону пускал!? А чем этот лучше!? Та же порода, только еще немчура примешана к крови. Гремучая смесь. Одного поля ягода!»

Билый, в отличие от своего односума держался молодцом. И когда приговор оглашали, и виду не показал, и тени страха не отразилось на лице. Хотя спина взмокла. Не о себе турбота была. За семейство свое, за родЫну журился. Видя в каком угнетенном состоянии Ваня был, подмигнул ему подбадривающе. Тот лишь из- под лобья взглянул, глаза потухшие, не было в них прежнего задорного огонька, с которым капитан в атаку шел на редуты вражеские, ни на минуту не сомневаясь в успехе. Напролом шел. Видимо Ангел-Хранитель крыльями своими Ваню прикрывал надежно. А тут спекся, односум. Не стало боле лихого капитана графа Суздалева. Весь вышел. Остался лишь измученный человечишка, угнетенный, свалившейся на него трагедией.

И напоследок, эти плечи опущенные, спина сутуленная, что же сделали с геройским боевым офицером? Как смогли? Как породистому коню ноги на ходу подрубили. Тоже непонимание в глазах. Да и в последние минуты был ли он вообще в зале? Слышал ли он, как баронесса Измайловская с балкона кричала. А она кричала, как по мертвому уже. В припадках билась. Может, и к лучшему, что, друг любезный не видел этого? И не осознавал?

«Ну, что же ты, друже? Не смог продержаться пару минут? Эх, Ваше Сиятельство, — думал подъесаул, когда их обоих выводили из зала суда. — Жидковата ваша кровушка то голубая. Орлом смотреть нужно! Орлом! Чтобы ни одна гадина слабости не радовалась! Спина пусть мокрая от пота, а на лике ни пятна страха! Эх, Ваня! Как же жаль тебя, друже. И сделать от бессилия ничего не могу. Хоть стену грызи!»

В двери каземата ключ провернулся со скрежетом несколько раз и послышались удаляющиеся шаги полицейского. Воцарилась мертвая тишина. Маленькое окошко под потолком камеры весело поблескивало солнечным светом. Слух сразу заострился. Показалось, что где-то далекий перезвон колоколов услышал. Словно ангелы на небо уже звали. Улыбнулся. Радуясь свету ясному, дню новому.

«Глянь-ка, что твое золото! — заметил Микола. — Блещет! Али ангелок ко мне прилетел, светом неземным полыхает!» Глухо донесся топот копыт и стук колес по булыжникам мостовой. «Карета, видать. Солнечный луч от стекла дверцы отразился и ко мне заглянул. — рассудил казак. — А я то и впрямь за лучик золотой свет это принял! Ээээх!»

Страха перед неизбежным не было.

Наоборот какое- то умиротворение на душе, как будто не смертная казнь впереди, а отпуск в родную станицу предвидится.

Ожидание томило. Неизвестность угнетала. Теперь на душе тало спокойно. Появилась ясность.

Билый, скинув ичиги, и, потирая затекшие ноги, улегся на мешок с соломой. В дальнем углу камеры тихонько запищала мышь. Микола пошарил у себя в карманах шаровар и нагреб немного сухарных крошек. Аккуратно ссыпал их на пол, в двух шагах от себя. Снова улегся на солому, посматривая то в потолок, то на крошки.

— Иди, глупая, не бойся! — сказал он в полумрак камеры. — Не обижу!

Писк раздался уже ближе. Билый лежал, стараясь не шевелиться. В тоненьком лучике света, проглядывающего сквозь грязное окошко, показалась серая мордочка с двигающимся носиком. Мышонок быстренько собрал хлебные крошки, отправляя их лапками в рот и, взглянув на лежащего, как ему показалось, великана, шмыгнул снова в дальний угол камеры. Писк прекратился.

— Божья тварь, — усмехнулся казак и пригладил усы.

«Неужто там у него лаз или норка, — подумал Микола. — Так и мы, люди, как те мыши. У каждого своя норка, каждый норовит свои крошки собрать, каждый старается на глаза хищнику не попасть. Иначе съедят и косточек не останется».

Повернувшись на спину, подъесаул положил под голову обе руки и мыслями перенесся в родную станицу Мартанскую.

Вновь вспомнились картины детства. Первый шапарь, которого по незнанию схватил не под жабры, а за верткое, скользкое тело. Шапарь вывернулся из его детских рук и клацнув зубастой пастью, распорол кожу на ладони. Миколка шапаря не выпустил, не смотря на то, что кровь потекла обильно. Рана еще долго не заживала, гноилась. Знахарка станичная, бабка Аксинья, заговорами да отварами вылечила, только след остался, как напоминание, мол с хищниками быть следует осторожным. Вспомнилась и алыча у армянина в саду. Любили станичные казачата залезть тайком на алычу, не сколько плодами полакомиться, сколько за острыми ощущениями. Несколько раз ловил их хозяин и надрав уши отпускал по добру по здорову. А тут на него как нашло что то, солью шмальнул из ружьеца и аккурат по Миколкиным местам мягким, на чем сидит. Взвыл волчонком и стрелой к Марте. Так и просидел до заката со спущенными шароварами. Батьке сказать, достанется батюгом, вот и сидел, пока соль не растворится. А мамка, как шаровары опосля увидала, так и поняла сразу все. Как ни крути, а все же отходил батька батюгом по тому самому месту, что в реке отмачивал. «Шоб не повадно було! Наука!» Познавал малой Миколка Билый науку жизни. Крепко уроки подобные в голову входили. Вспомнилось и то, как уже подпарубками, сидя в плавнях за работницами-хохлушками купающимися подглядывали. Те то постарше были, телами роскошными, аппетитными интерес вызывали у юнцов подрастающих. Гормоны голову подпарубкам то и дурили. Шаровары от такого зрелища оттопыривались я те дам! Да и хохлушки то не глупые бабы были. Заприметили, что из зарослей чакана на них голозадых несколько пар глаз таращатся. И давай себе по-бабски красоваться в чем мать родила, мол моют друг друга. Страх перед позором удержал тогда подпарубков от греха. А хохлушки то место купания сменили. Мало ли, как в следующий раз обернется.

День быстро затухал, наполняя камеру сумерком, а потом и мраком. По монолитным стенам цветными картинами проносилась жизнь.

Вспомнился Миколе и последний рейд и аул горцев станичниками порушенный. Лихая победа была. По всей предгорной местности весть о том разнеслась. Притихли после этого абреки. На станицы нападать перестали. Промышляли лишь на трактах, грабя обозы купеческие.

— Туки-туки-туки-тук. Тук-тук-тук-тук-туки-тук, — глухой равномерный звук донесся до слуха.

«Что это!?» — Микола затаил дыхание, прислушался. Звуки повторялись с ритмичной постоянностью. «Будто дробь барабанная», — подумал подъесаул. Машинально посмотрел на окошко, но света в нем уже не было. Чернота стекла сливалась с темнотой камеры. «Ночь поди, — размышлял Микола. — А чего стучат тогда!?» И затем, как вспышка молнии: «Стоп! Так это же по нам с Ваней стучат! Эшафот никак готовят!»

— Вот те, бабуля, и Юрьев день, — произнес Билый и со вздохом добавил. — Эх, душа казачья, горемычная.

Стало на мгновение грустно.

«В самом расцвете сил уходить. И не на поле боя, как казаку отмеряно, как предками заповедано, а с позором и мешком на голове на веревке болтаться! Говорил мне деда мой, не водись с кацапами да москалями. Доведут они тебя до петли! Ох, деда, царствие тебе небесное, как же ты прав оказался!»

Стало пусто на душе враз. Вспомнилась песня, что дед Трохим сочинил. Затянул в полголоса:

Напои меня степь горьким духом полынным Смесью жарких ветров и полуденных трав Убаюкай меня под курлык журавлиный С сон-травы покрывало с любовью соткав

Мне б вернуться опять до родимой краины Окунуться в прохладную гладь озерца Там, где словно сестрицы тихо шепчут раины И пьянит без вина пряный вкус чабреца.

Там небесная синь, как безбрежное море И колышет ковыль сын степи — суховей Там курганы вдали в своём вечном дозоре Охраняют покой вековых рубежей.

Там у дедовой хаты липа цвет разбросала И кричит на орехе разбуженный грач Помню в детстве под ним холобуда стояла К ней склонял свои ветви седой карагач

Я с рожденья впитал и свободу и радость Полной грудью вдыхать вольный воздух степи В моем сердце всегда безконечная благость Что со степью мы звенья единой цепи.

Пролетают, как миг, мои грешные годы Пусть сплетаются в жизни терновый венец В моем сердце звучат суховея аккорды И горит на закате вечерний багрец.

Песня тронула глубинные струнки души. «Как же Марфушка без меня? Димитрий? Как батько с мамой? Что подумают? Если бы на мгновение свидеться, то и ладно. Объяснил бы все. А тут...» Билый погрузился в мысли. До слуха доносились гулкие удары по дереву. Они проникали в само сознание и в нем явно проглядывались очертания предстоящих событий.

«Господин подъесаул!» — откуда- то из неведомого далека раздался голос. Билый даже не понял к кому этот голос взывал. Осмотрелся по сторонам, тараща глаза. Перекрестился.

«Николай Иванович, любезный!» — вновь повторилось из глубины подсознания. Казак вздрогнул и сел. Не было в камере бесовщины никакой. На пороге двое стояли.

Билый не слышал, как отворилась дверь камеры и охранник обратился к нему. Второй голос был мягким, вкрадчивым, совсем не похожим на каркающий голос полицейского. Микола наклонил голову, вглядываясь в темноту. Сглотнул с трудом. Слюна в раз вязкой стала. У входа в камеру стоял полицейский, побрякивая связкой ключей. Рядом с ним, в длинной, до пола черной рясе, с небольшим чемоданчиком в руке стоял священник.

— Николай Иванович, я к вам. Надеюсь, Вы понимаете. По какому именно делу!«- священник говорил тихо, но слова его разносились по камере, будто те удары, что слышал Микола ночью. «А ведь действительно, удары стихли!» — Билый посмотрел на окошко. Серовато-голубой цвет окрасил грязное стекло. Что со временем творилось? Пронеслось как миг. Бывало гонишь его, торопишь. А тут. Куда утак убыстрилось?

— Который час? — спросил Микола, вставая со своей лежанки и прислушиваясь к себе.

— Час молитвы и приготовления к переходу в жизнь вечную, сын мой, — заботливо отозвался священник.

— Благословите, батюшка. — Микола подошел к священнику, сложив ладони ковшиком одна на другую, добавил смиренно. — Простите, не знаю, как Вас величать.

— Бог благословит, — складывая пальцы на правой руке соответствующим образом, благословил казака священник. — Отец Иосиф я.

— Надо же, прям как нашего станичного батюшки имя, — негромко заметил Микола, дивясь напоследок.

— Что, ж, — вежливо сказал священник — Надеюсь, это вам тоже поможет.

Микола пожал плечами, мол все одно, конец уже близок. Что там может помочь? Скользкая веревка на шеи? Какая разница. Лучше бы расстрел. Или в бою, по-человечески умереть.

— Оставьте нас, — повернувшись к полицейскому, серьезным голосом приказал отец Иосиф. — И закройте плотнее дверь.

Охранник наклонил голову, осеняемый крестным знамением священника и вышел из камеры, закрыв ее на замок.

— Что ж, сын мой, — отец Иосиф достал из чемоданчика епитрахиль и надел через голову на рясу. — Приступим. Читал ли ты соответствующие молитвы?

— Да, батюшка! — отозвался Микола. — Непременно.

— Верю. Вас, казаков, с детства в вере в Господа нашего, — отец Иосиф осенил себя крестным знамением, Микола последовал ему, — истово воспитывают. Похвально сие. Весьма.

Отец Иосиф сделал паузу, глядя в серо-голубые глаза казака. «Чистые, как тот ручей. Как небесная синь на зорьке утренней! Статный казак. Красавец! Эх, пропал по чем зря!»

— Есть, что сказать, сын мой? В каких грехах покаяться? — голос священника звучал по-отечески тепло.

«В своем одеянии, с седой, окладистой бородой он был похож на Святого Николая Чудотворца», — подумал Микола, вспомнив как в детстве батька рассказывал ему о том, что в зимнюю ночь, в декабре Святой Микола Зимний, как называли его казаки, ходил от хаты к хате и оставлял детям подарки те, что они заслужили своим примерным поведением.

Микола сделал шаг к отцу Иосифу, опустился на оба колена и произнес:

— Грешен, Господи. Исповедаю тебе грехи свои...

Священник слушал молча долгую исповедь казака.

— Каюсь в грехах своих, — закончил исповедь подъесаул.

Отец Иосиф неторопливо возложил на голову стоящего перед ним казака епитрахилью и произнес:

— Господь и Бог наш, Иисус Христос...да простит ти чадо Николая...и властию Его мне данною...прощаю и разрешаю тя...Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь". Священник убрал с головы Билого епитрахиль и благословил, сложив пальцы надлежащим образом.

Микола облегченно вздохнул и, осенив себя троекратно крестным знамением, приложился к кресту и Евангелию, а затем поцеловал руку, благословившую его.

Отец Иосиф снял с груди чашу с запасными Святыми Дарами и произнес торжественно, Микола вторил каждому сказанному слову молитвы.

— Верую, Господи и исповедую, яко Ты еси воистину Христос Сын Бога Живаго...Еще верую, яко сие есть самое Пречистое Тело Твое и сия самая есть Честная Кровь Твоя...и сподоби мя неосужденно причаститися ...во оставление грехов и в Жизнь Вечную. Аминь.

— Аминь! — вторил казак.

— Вечери Твоя тайныя днесь, — продолжил отец Иосиф. — Сыне Божий...но яко разбойник исповедаю Тя, помяни мя, Господи во Царствии Твоем. Аминь.

— Аминь, — спокойным и вкрадчивым голосом повторил Микола. После чего сложил руки крестообразно на груди, правую поверх левой, и стоя на коленях, сделал шаг к Чаше:

— Се приступаю к Божественному Причащению, Содетелю, да не опалиши мя приобщением; Огнь бое си недостойныя попаляяй. Но убо очисти мя от всякия скверны.

Отец Иосиф поддел лжицей Святые Дары и причастил Миколу.

— Батюшка, — сказал негромко Билый, когда таинство Причастия было окончено. — Моего однополчанина бы исповедать и причастить. Он со мной на эшафот взойдет сегодня.

— Знаю, сын мой. Не возмущай дух свой после принятия Тела и Крови Христовой. Бог управил. Исповедался и причастился друг твой. Все по воле Божией!

— Ну и слава Богу за все! — подытожил подъесаул.

— Будь с миром, сын мой, — сказал, прощаясь священник. — Бог не оставит тебя.

Он осенил Билого крестным знамением и постучал в дверь. Тотчас заскрежетал ключ в замочной скважине и дверь со скрипом отворилась. Священник исчез в темном коридоре каземата. Охранник для порядка осмотрел беглым взглядом камеру и захлопнул дверь. Привычный звук поворота ключа коснулся слуха Миколы и вновь тишина. Лишь изредка нарушаемая громкими криками, доносимыми с наружи:

— Ставь лестницу. Веревку вяжи потуже!

— Прости, Господи! — прошептал Микола. — И вы, мамо с батькой. И ты, Марфушка, и ты, Димитрий. Простите и вы старики и весь станичный люд. Не свидимся уж боле!

Билый упал на колени и истово стал осенять себя крестным знамением. Это придало уверенности и силы духу. Он поднялся с колен. Отряхнул шаровары, осмотрел и поправил бешмет, застегнув его на все крючки и нахлобучил на голову папаху.

В двери снова провернулся замок и в дверном проеме появилась фигура охранника.

— Пора, ваше благородие. Время.

Глава 8

Билый принял слова охранника по-своему.

Сняв папаху, он перекрестился, губы зашевелились в молитвенном покое: «Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша. Аминь». Дочитав молитву, подъесаул вновь нахлобучил папаху на голову, отдал честь в полумрак каземата и, ловко повернувшись направо, молвил:

— Веди, братец! Стало быть, истинно, время пришло душе в небесные станицы отправляться.

Охранник молча пожал плечами и сделал шаг в сторону, пропуская казака вперед.

— Ваше благородь, извольте руки за спиной скрестить. Не положено по вольному идтить!«

Микола в ответ лишь грустно улыбнулся, скрестил руки за спиной и зашагал размеренно вперед. В темной пустоте тюремного коридора, где- то впереди, гулко отозвался лязг открываемой двери камеры.

— Осужденный! На выход! — раздался рявкающий голос.

«Аааа! Старый знакомый!» — подумал Билый, поравнявшись с открытой дверью камеры.

— Идить! Идить! Пошевеливайся! Нечего глазенками хлопать! Не положено! — сказал конвоир, суетливо подталкивая в спину.

В дверном проеме, закрывающим его на добрую половину, стоял полицейский Пичугин. «Кого ж на это раз мордвать будет?» — задал сам себе вопрос Микола.

— Я повторять не буду! — вновь прорычал огромный полицейский. — Сказано, на выход! Значит на выход! Третьего не дано! И не умничать у меня!!! Иначе не посмотрю, какое ты там сиятельство было, выволоку за шкирку, как того щеня! Еще и по шеям настучу! Тоже мне герой Шипки! Тьфу на таких. Герои, мля.

Билый слегка напрягся внутренне. «Неужто Ванина...» — но мысль прервалась за ненадобностью догадок. В дверном проеме показалась фигура его друга, со срещенными, как и у Миколы за спиной руками. Суздалев немного замешкался на пороге, за что получил не слабый тычок в спину от Пичугина.

— Пшол, Ваше благродь! Перед смертью не надышишься! — полицейский сказал это с особенным злорадством, вкладывая в каждое слово приличную долю яда. Граф обернулся смерил своего конвоира презрительным взглядом, пытаясь выглядеть и здесь орлом. Не очень получалось. Снобизм разбился о стенки каземата и непрошибаемого полицейского. Казак не выдержал, поморщился и сказал:

— Эй! — негромко крикнул Микола. — Угомонись, мил человек! — Криво усмехнулся. — Мне терять нечего, сам понимаешь! — Билый пожал плечом, подтверждая свои слова. В голове мелькнула мысль, что умереть за односума не так уж и плохо. Тем более никакой бестолочи не позволено издеваться над боевым офицером. Даже словами. За то плетьми и палками бьют сквозь строй.

Окрик казака подействовал на Пичугина отрезвляюще. В туго соображающей голове в один миг всплыла сцена, когда этот подъесаул ловко впечатал его, пичугинский лоб, в стену. Голова тогда еще долго болела и лиловая шишка, как напоминание, украшала лоб.

Пичугин, вытаращив глаза, испуганно посмотрел на Билого, но ничего не ответил. Лицо Миколы выражало абсолютное спокойствие, даже легкая ухмылка отобразилась на губах. Большие пальцы полицейского до бела сжались на кольце со связкой ключей.

— Спасибо, Микола! — выдавил из себя Суздалев — А то этот амбал и до эшафота не довел бы. Удушил где- ни будь в темном коридоре!

— Скорее репу заставил бы есть. Ишь, как смердит от бывалого, — сказал казак и подмигнул графу. Тот растеряно кивнул ничего не поняв, так и не научился запахи распозновать. «Теперь уже поздно. И не научится», — подумал Билый и вздохнул.

— Не положено, господа офицеры! — заметил охранник, сопровождавший Билого — Никак не положено! Ступайте молча, один за другим!

— Да какие то, офицеры?! — оскалился Пичугин. — Без погон то!

— Опять? — недобро спросил казак, замирая на миг. — Лучше не продолжай.

— Да, молчите вы, господин урядник. Не доведем же! — забеспокоился второй конвоир. — Потом не отмоемся!

— Итак, не отмоемся, — зло протянул Пичугин.

Билый с Суздалевым переглянулись. «Да, Ваня! — подумал Микола, глядя на то, в каком неприглядном виде находится его друг. — Ты ли это?! Что с тобой ночь сделала? Думы твои? Ну, нельзя же так!»

Всегда, выбритое до синевы лицо капитана, выглядело осунувшимся, усталым. Темно-русая густая щетина покрывала скулы. Мундир, сшитый по случаю праздничной прогулки Государя, был изрядно в помятом состоянии, несколько пуговиц оторваны. Ко всему этому, типичная веселость графа, скрылась за толстой маской горемычности. Суздалев был больше похож на старика, прожившего свою жизнь, которому все равно, что будет с ним дальше.

— Эх, Ваня! — Билый покачал головой и гордо подняв голову, пошел дальше. Суздалев пристроился за ним. Следом шел охранник, выводивший Миколу из камеры, несколько сбоку следовал Пичугин, диким зверем взирая то на своего обидчика, то на графа.

— Сатрапы! — пыхтел он сквозь зубы. — Была бы моя воля.

Казак сделал вид, что не услышал.

— Не болел бы я так тяжко с похмелья! Уж я бы непременно вам показал напоследок. — Похорохорился еще немного Пичугин. И видя, что никто не ведется на его бормотания под нос, успокоился.

Далее шли молча.

Казалось, что коридор не имеет конца и время потеряло счет. Билый скосил глаза. Суздалев постепенно брал себя в руки. Опять нес голову гордо. Может, его спокойствия передалось другу.

— Стоять! — раздался вдруг громогласный оклик Пичугина. Он отворил ключом массивную металлическую дверь и снаружи в темноту прорвался яркий солнечный свет. Узники зажмурились, отведя головы немного в сторону. От долгого сидения в темных камерах без достаточного освещения, глаза отвыкли от дневного света. Билый первым, через прищур своих слегка раскосых глаз, посмотрел наружу. Глаза понемногу привыкли к яркому свету.

— Вперед! — вновь раздался голос Пичугина. Суздалев несколько раз моргнув, мотнул головой, будто стряхивая с волос что- то и медленно последовал шаг в шаг за Миколой.

— Вот и свобода! — негромко произнес подъесаул, выходя через открытую дверь наружу. — Свобода, но не для тебя, казак! Не для тебя!

Он оглянулся назад. Суздалев стоял, поддерживаемый обоими охранниками. То ли нервы сдали окончательно, то ли яркий солнечный свет подействовал оглушающе, после заточения в каземате, то ли близкое присутствие виселицы, но граф, выйдя наружу, ослаб в ногах и стал оседать на землю, теряя сознание. Крепкие руки охранников подхватили его. Пичугин своей ладонью-лопатой несколько раз хлестнул графа по щекам, приводя в чувство. Полицейский даже не смог сдержать радостной улыбки, видя чужую слабость.

— Ваше сиятельство, — улыбаясь, произнес Микола. — Вам бы сейчас не на эшафот всходить, а в аккурат в лазарет. Или на воды, в пансионат. В Италии, говорят, хорошо.

— Домой хочу. К Лизоньке.

— Не заговаривайся, друг. Возьми себя в руки!

— Разговорчики! — рявкнул Пичугин, встряхивая Суздалева. — По зубам настучу! Не гневите Бога! Настучу же! Что же вы такие неугомонные?!

Графу стало легче, и он уже мог ровно стоять на ногах. Билый снисходительно взглянул на Пичугина. Тот не выдержав взгляда казака, отвернулся и что- то сказал второму охраннику. Младший конвоир кивнул головой и, подойдя к двери, захлопнул ее и провернул ключ в замочной скважине.

— Вот и нет пути назад! — Билый посмотрел на Суздалева — Помнишь, Ваня, как под Плевной!? Там тоже пути назад не было, да и конец тоже схож. Только под Плевной душа к Господу во славе вознеслась бы, а здесь как собак нас с тобой вздернут и зароют не известно где. Вот уж по истине: пути Господни неисповедимы.

Суздалев поник головой:

— Ну и шутки у тебя, Микола. Жить осталось раз-два и обчелся, а ты все свое!

Билый ничего не сказал в ответ. Они стояли в яме, похожей на неглубокий ров, из которого вели наверх земляные ступени. Задрав голову, Микола посмотрел на голубую синь небес и мысли его на короткое время унеслись к реке Марте, родной станице. «Ведь там сейчас то же синее небо, солнечный свет, заливающий горы, плавни. Кавуны да кабаки спеют. Девки с казаками хороводы водят, лезгинку танцуют. Эх!»

— Ну что, Ваня, друг мой боевой! Двум смертям не бывать, а одной не миновать, так что ли? — Микола грустно взглянул на своего односума. Тот совершенно отрешенным взглядом смотрел сквозь него, сквозь здание каземата, словно привидение увидел, залетевшее с потустороннего мира.

— Послушай, друже, — вновь обратился подъесаул к графу. — Никогда не писал ничего, не сочинял, но сегодня ночью, что- то нашло. Мысли сами в череду рифм выстроились. Хошь послушать, что вышло?

И не смотря на полицейского, добавил:

— Слышь, Пичугин, дозволишь однополчанину стих свой рассказать? Я же вижу что тебе на самом деле нелегко. И мужик ты хороший. Просто служба у тебя тяжелая.

У полицейского от такой наглости приоткрылся рот. С секунду он размышлял. Потом крутанул величественно головой:

— Да, валяй, твое благородь! — отозвался амбал — Жить то вам обоим с гулькин нос осталось. Вроде как последней просьбы, што ли? Мы же не собаки.

— Ну, вроде того! Последняя просьба, — подтвердил Микола и обращаясь к графу, вновь спросил. — Так, что, Суздалев, будешь слушать или так стих мой со мной и умрет?

Тот в ответ пожал плечами.

— Валяй. Казак — поэт. Умеешь удивить.

— Умею. Наш народ чего только не умеет, — высказался Микола. — И хоть вижу я, что ты слушать не хочешь — я все же прочту!

Билый встряхнул слегка затекшие руки, сложил их на груди и отставив левую ногу назад, приподнял подбородок.

«Истинный орел, — пронеслось в голове у Суздалева и граф улыбнулся. — Эти дети гор могут смотреть в глаза смерти!»

— Я стою на пороге судьбы, — голос Билого эхом отозвался в утреннем воздухе — Словно умерший, но не отпетый,

С сиромахой-душой не одетой,

Взгляд тускнеющий из темноты.

Суздалев выпрямился, перестав улыбаться. Расправил плечи, выкатив грудь колесом. Не ожидал он от друга таких ярких и метких слов. Слова казака взволновали. Тронули за живое. Видимо ожидание смерти обостряет не только мысли, но и достает из глубин души то, что обычно скрыто от посторонних глаз.

— Разрывает сознания лед, — вновь слова казака, как набат, зазвучали в воздухе, подымаясь к небесам. — Мысли скованы будто тисками.

Не поможет умыться слезами.

Не оплачен пред Господом счет.

Сколько раз нарушая табу,

Проходил я у бездны по краю.

И Всевышний всемерно прощая,

Мне протягивал руку Свою.

Так подумаешь: «Больше нельзя!

Столько в жизни своей ошибаться

И о кочки грехов спотыкаться.

Ведь проносятся ветром года!»

Но опять же по краю идёшь,

Балансируя влево иль вправо

И не дремлют ни Бог ни лукавый.

Сам решаешь, к кому попадёшь.

И стоишь у знакомой черты.

Будто умерший и не воскресший.

С обнажённой душой, облезшей

На ступенях своей же судьбы."

Оба охранника стояли неподвижно, вслушиваясь в смысл каждой строки. Даже на лице Пичугина, не обладавшего способностями к адекватным мыслям, проскользнула тень интеллекта.

— Ну, Микола — негромко апплодируя, сказал Суздалев — Совсем не дурно! Если бы не ситуация, то вышел бы из тебя толковый поэт!

— Да, ладно, вам граф! — отозвался Билый, усмехаясь. — Это всего лишь мысли, запечатанные в рифмы. Жаль, конечно, что их никто из моих не услышит. А так бы несколько строк, в качестве эпитафии на камне надгробном. А?"

— Какой камень, подъесаул, — с ухмылкой в голосе произнес граф. — Зароют неизвестно где и холмика не останется! Сам же говорил!

Как ни странно, после прочтения Билым своего стихотворения, Суздалев пришел в себя. В нем проснулась присущая ему бравада. В голосе проскакивали нотки авантюризма.

— Вот! Узнаю своего односума! — подмигнув капитану, сказал Микола. — С возвращением! Так и умирать легче. А то все кислился, как та барышня!

— Но, но, подъесаул! — шутливо заметил Суздалев — Не посмотрю, что мы с вами из одного походного котла кулеш ели, вмиг перчатку брошу!

— Да я с удовольствием! — также шуткой ответил Микола. — Мы завсегда согласны ту перчатку поднять! Назначайте день и час!

Оба охранника, как завороженные смотрели на этих двух офицеров. В пору молитвы читать, да со светом Божьим прощаться, а они дурака валять удумали.

— День и час, говорите? — не унимался граф — Извольте. Здесь и сейчас! Нечего тянуть! Мне ваша хамская рожа совсем не нравилась никогда!

— Тю! Да кто бы говорил?! Усы сбрей так и за гимназиста ущербного сойдете! А может, и за барышню!

— Ну знаете ли! А вы! Вы! Никогда по-русски не могли нормально говорить! Слова коверкали! Дуэль! Так над языком издевались! Нет вам прощения!

— Точно! Принимается! — парировал Билый — Только, думаю, не очень удобно будет стреляться или на саблях драться. болтаясь, как те болванчики, в петлях!

Друзья посмотрели друг на друга и, видимо представив сие зрелище, дружно расхохотались.

— Надо попробовать, — сказал граф, глядя на веревку.

— Сейчас, — успокоил его казак. — Что-то тянут. Братцы! Поторопитесь! Не гневайте господ офицеров!

— Тише, Ваши благородия! — произнес охранник, который сопровождал Билого из камеры. — Не губите! Вам то что, раз и все. А нам еще службу нести!

Билый с Суздалевым умолкли. Граф тяжело вздохнул.

Откуда- то со стороны раздались громкие голоса, послышались шаги. Перед ними возник урядник из полицейской команды.

— Ведите! — скомандовал он охранникам.

Глава 9

— Побалагурили? Хорош лясы точить, — гаркнул Пичугин. — Будя. Теперича извольте, господа хорошие на эшафот! Самое время.

Суздалев с Билым переглянулись, подбодрили друг друга взглядами.

— Что, брат, Суздалев, покажем, как умирают боевые офицеры Империи Российской?! — Микола произнес это нарочито громко.

Его голос эхом отозвался во внутреннем дворе тюрьмы, где всю ночь сердобольные плотники, руководимые одним из урядников, ставили эшафот. Тот же старший урядник сейчас вел Билого и Суздалева к месту казни. Он шел впереди, держа саблю на изготовку, за ним медленно, но твердо ступали осужденные на казнь и замыкали процессию Пичугин и его напарник, сопровождавший вначале Миколу из камеры. Они вышли по наклонному настилу на уровень цокольного этажа.

— Стоять! — скомандовал старший урядник. Билый с Суздалевым осмотрелись.

Тюремный двор, выглядел ,как многие другие дворы в похожих учреждениях. Стены здания пятиэтажной тюрьмы, образовывали ровный квадрат, проход осуществлялся через наглухо закрываемые ворота. Заключенных же выводили через единственные двери, связывающие внутренний мир каземата с тем кусочком свободы, что можно было вдохнуть, на прогулке во внутреннем дворе. Он использовался не только для прогулок заключенных, но и в особых случаях, когда казнь необходимо было провести при «закрытых дверях», в качестве места для экзекуций.

-Вперед!" — скомандовал урядник.

— Думал ли ты, Микола Билый, — негромко произнес подъесаул — Что тобой будет командовать какой то урядник!? Скажи кому в станице, засмеют!

Суздалев услышав, хмыкнул.

— Разговорчики! — щеки у старшего урядника вздулись, отчего редкие рыжие усы приподнялись. — Отговорили ужо, благородия, етить! Ступай тихо!

Билый улыбнулся: «Что тот прусак!»

Пропустил слова урядника мимо ушей и посмотрел вперед. В центре тюремного двора стоял эшафот. На нем возвышались две виселицы. Легкий холодок пробежал по спине, но лицо осталось спокойным. Молча посмотрел на своего односума. Граф тоже устремил свой взор на добротно сделанное место экзекуции. В его глазах пробежал страх. «Не дрейфь, Ваше сиятельство — произнес мысленно Микола — Орлом смотри!» А вслух произнес:

— Что, Ваня, день то какой! Сейчас бы на Марту-реку, да уток пострелять, шулюма наварить да под пиндюрку дымки. А, ваше сиятельство?

Тот не ответил, молча глядя на казака.

— Молчишь. Не журись, друже! На миру и смерть красна! — подбодрить попытался графа — Чай не в одиночку. Вместе под Плевной сдюжили, а здесь, так тем паче!

Суздалев стоял словно окаменевший. Краска отлила от лица. Капитаном снова овладел страх. Страх перед грядущей казнью. Мысли вновь спутались в клубок, смешались в кучу и маменька и Лизонька и Государь. Граф вдруг явственно увидел себя, болтающегося в петле с трясущимися судорожно ногами.

— Ну, ну, граф, — вновь произнес Билый. — Не давайте страху победить вас. Дело то плевое. Раз, и мы с Вами уже на небесах. А там Апостол Петр ключами щелк и вот вам, рабы Божии Николай, да Иоанн, извольте во врата райские пройти. Места в станице небесной покрасивше для вас припасены. Потому как насильственной смертью свой жизненный шлях окончили. Радоваться надо, Ваня, а ты в печаль-тоску снова погрузился!

Суздалев взглянул на подъесаула. Его открытая улыбка и задор в прищуренных глазах по каким- то невидимым нитям, передались графу. Он улыбнулся в ответ:

— А ведь ты прав, Микола! Вдвоем легче не только турок бить! Маменьку жалко. Сыновья у нее непутевые. Ну, каких родила. Что поделать?

— Ничего.

Их беседу внезапно прервала барабанная дробь. Односумы притихли. Команда барабанщиков, как непременный атрибут любой казни, громко отстукивала ритм по натянутым кожей барабанам, похожим на бочонки.

Суздалев с Билым выпрямились, расправили плечи и устремили свой взор на стоявших у эшафота четверых людей, среди которых был и отец Иосиф, исповедавший и причастивший их накануне. Остальные трое, двое военных и один гражданский, не были известны ни Билому ни Суздалеву.

Гражданский держал в руках лист бумаги с вензелем императорской канцелярии.

Охранники подвели осужденных на казнь к эшафоту. Барабанная дробь умолкла и воцарилась та звенящая тишина, что возможна лишь в отдаленных от больших городов местностях.

— Осужденные к месту казни доставлены! — отрапортовал старший урядник, сделав шаг в сторону.

Пичугин с охранником остались за спинами Билого и Суздалева.

— Именем Империи Российкой, — громко произнес гражданский чин. — Руководствуясь приказом Его Императоского Величества и на основании... признать виновными подъесаула... и иже с ним капитана, графа... приговор привести в исполнение.

— Ваня, друг мой сердешный! — Билый повернулся к Суздалеву и протянул ему руку. — Давай прощаться, что ли!?

С этими словами оба офицера крепко обнялись.

— Прости ты меня в первый раз! — произнес Микола.

-Бог простит. И ты меня прости! — отозвался Суздалев.

— И в другой раз прости, друже! — продолжил Билый.

-Бог простит! — произнес капитан.

— И в третий раз прости, Ваня!

— Бог простит!

— Изволят ли осужденные на казнь высказать последнюю волю? — громко вопрошал стоявший рядом с гражданским чином, военный, в форме штабс капитана.

— Не изволят! — громко выкрикнул Суздалев.

— Нет! — вторил Билый.

Штабс капитан махнул рукой и Микола с графом стали подыматься по лестнице на эшафот. Дюжего роста палач, держа в руках мешки, шагнул им навстречу.

— Господи, прости! — прошептал Билый, когда палач надевал ему на голову мешок.

Граф же весь напрягся и плюнул под ноги палачу.

-Смотрите, как умирает граф Суздалев! — выкрикнул он в тишину тюремного двора. Палач надел ему на голову мешок и подтолкнул к виселице. Через минуту и Билый и Суздалев стояли на табуретах. Нервы у обоих натянулись, словно канаты. Оставалось мгновение, когда им на шеи накинут петлю и...

— Учитывая прежние заслуги осужденных перед Отечеством, — разнесся эхом голос гражданского чина. — И на основании амнистии, великодушно провозглашенной Его Императорским Величеством, заменить смертную казнь осужденным Билому Николаю Ивановичу и Суздалеву Ивану Матвеевичу, на заточение в форте Александровском. Но дабы в потомках водворилось и наказания для, лишить оных лиц всех прежних заслуг и наград. Разжаловать подъесаула Билого до младшего урядника, капитана, графа Суздалева до унтер-офицера.

Оба и Билый и Суздалев, внутренне приготовившиеся принять мучительную смерть, стояли ни живы ни мертвы. Через холщовую ткань мешков, слова, сказанные гражданским чином, судя по всему, чиновником императорской канцелярии, звучали как набат. Осужденные не вникали в их суть, стоя уже одной ногой в могиле. И лишь когда палач сорвал с их голов мешки, и Суздалев и Билый осознали суть происходящего. То ли от перенапряжения, то ли от радости граф, оперевшись спиной о столб виселицы, стал медленно сползать на деревянный настил эшафота. Микола упал на колени и истово стал осенять себя крестным знамением.

— Господи, слава Тебе! — шептали губы.

— Осужденные Суздалев и Билый! — четко, припечатывая каждое слово, произнес военный в чине капитана — До отправки в указанный форт, для отбывания наказания, вы будете помещены в прежние камеры временного содержания. О дате перевода вас в форт Александровский, будет сообщено дополнительно.

Штабс капитан сделал знак охранникам:

— Увести! — Приказ прозвучал, словно удар кнута.

— Чта, унтера, свезло сегодня вам?! — злорадно ухмыльнувшись, прохрипел Пичугин, хватая Суздалева за плечо — Вперед пшол!

Граф покорно повиновался. Он все еще пребывал в прострации от произошедшего и никак не мог осознать того, что остался жив.

Пичугин было потянулся и к Билому, чтобы таким же образом пихнуть ненавистного ему казака, но Микола взглянул на него так, что у полицейского отпала всякая охота связываться с этим «диким горцем». «Извольте следовать в камеру!» — лишь произнес он. Второй охранник открыл ключом дверь и вновь душная темнота тюремного коридора приняла в свои объятия узников.

Глава 10

— Выходь, политика! — через открытую дверь, ведущую во внутренний двор тюрьмы, раздался зычный голос конвоира. Было раннее утро, но рождающаяся зорька, неприятно коснулась глаз, отвыкшим от света. Билый и Суздалев, щурясь, медленно вышли наружу.

— И шоб мне без хитростей! — вновь гаркнул конвоир — А то вмиг шкуру спущу. Цацкаться не буду!

Судя по его манерам, он был старший. Еще трое стояли чуть в стороне с ружьями наперевес.

— Эва, как нас с тобой, Ваня, встречают, — с сарказмом в голосе отозвался Микола.

— Так мы с тобой, казак, теперь в опале, — произнес Суздалев, протирая глаза рукой. — Разжаловали нас милосердно, али забыл?

— Такое забудешь! — ответил Билый — Мы с тобой теперь, Ваня, вроде как ненужный элемент. Всякий байбак во след свистнет.

— Что думаешь, теперь?

— Ждать будем. Сидеть будем. — Казак пожал плечом. — Одно радует: место новое. Опять же свежий воздух, море. Красота, Ваня.

— Чего ждать?

— Когда вспомнят! А вспомнить про двух унтеров могут ой, как не скоро.

— Я не могу ждать! — растерянно сказал Иван. — Никак не могу.

— Так хуже ждать, нет ничего! — резонно заметил Билый.

— Разговорчики мне! — конвоир, будто нарочно, с силой дунул в свисток. Воздух разорвала дикая трель. Глуша мир вокруг.

Билый с Суздалевым переглянулись и негромко рассмеялись.

— Как снаряд рядом разорвался, — сказал граф, слегка постукивая по оглохшему уху.

Конвоир, не ожидая подобной дерзости от заключенных, не выпуская свистка из губ, надул щеки и, вытаращив глаза, со всей силы выдохнул. Тюремный двор наполнился эхом пронзительного звука. Продолжая дуть в свисток усердный служака протянул руку с указательным пальцем в сторону арестантского экипажа.

— С дураком не поплакать, не посмеяться, — качая головой произнес Суздалев.

— Оттож! — поддержал Микола. — Хлопец с воз, а ума и с накопыльник нэма.

Друзья вновь засмеялись. Конвоир понял, что дальнейшие его потуги не приведут ни к чему деятельному и дал сигнал рукой своим подчиненным.

— В экипаж!

Двое солдат встали по левую и правую стороны заключенных, а третий, занял свое место сзади.

— Руки за спину! — гаркнул старший конвоир. Не привыкшие к такому обращению, бывшие офицеры, неохотно подчинились. «Дурак и есть, — подумал граф. — Не знаешь, что выкинет в следующий момент»

— К экипажу! — вновь по тюремному двору разнесся гортанный крик конвоира.

Заключенные немного замешкались, что стоило им обоим тычки прикладами ружей в спины.

Билый грозно взглянул исподлобья на одного из солдат. Тот опустил приклад, потупив взор.

— Виноват, — пробормотал солдат осекаясь.

— Захар! Да в зубы дай! Арестанты же! Когда уже к службе привыкнешь?!

— Попробуй, Захар, — подначил Микола, улыбаясь по -приятельски.

— Вы отдаете себе отчет на кого руку подымаете!? — попытался было возмутиться Иван. — Я — граф Суздалев!

— Да не таких водили! Политика, вот ты кто! Хоть князем назовись! Кончилась твоя власть, — ехидно отозвался старший конвоир. — И слушай! Мне чихать, кто ты. Для вас обоих все в прошлом. Сейчас вы — преступники, которых мне приказано доставить к месту заключения. И лучше держите языки за зубами. Ведь можно и не доехать до форта. Всякое может случиться. Предупреждаю в последний раз!

Оба, и граф и казак поняли, что лучшее в их ситуации действительно молчать. Ведь молчание не зря называют золотом. А от этого цепного пса всякое можно ожидать. Пристрелит по дороге, вроде как за попытку к бегству. А там попробуй, докажи. Мертвые говорить не могут.

Заключенных усадили в арестантский экипаж. Солдаты с конвоиром заняли свои места, согласно служебной инструкции. Прозвучала команда: «Трогай!» и двойка лошадей рванула с места, вынося узников и их охранников за пределы тюремного двора. Оснащенный специальными дополнительными внутренними дверями-перегородками, обшитыми тонким металлом и маленькими окошками с решетками, через которые можно было увидеть лишь кусочек неба, экипаж около получаса трясся по булыжным мостовым Петербурга, пока несколько раз качнувшись, не остановился.

Через решетчатые окошки до слуха заключенных донесся крик чаек, больше похожий на смех.

— Мы в порту, — негромко сказал Суздалев.

— Слышу. Ваня — также в полголоса ответил Микола. — Сейчас посадят, скорее всего на баркас и по этапу дальше.

— Выводи! — раздался голос старшего конвоира. В замочной скважине послышалось характерное клацанье и двери экипажа отворились.

— Выходь по одному! Мордами повертайсь к экипажу! — старший конвоир вошел в раж. — Что, политика?! На воде не укачивает?! Щас поплывем к новым палатам! Будете там «по-царски» жить-поживать. Только без добра. Добро то вы все прос...

— Ты, мил человек, — не дал договорить конвоиру Микола. Его горячая кровь начавшая закипать еще в тюремном дворе, в данный момент бурлила, переливаясь через край терпения. — Говори, да не заговаривайся. Я человек простой. Каков привет, таков и ответ.

У конвоира раздулись ноздри и сжались кулаки. Он сделал шаг к казаку.

— Не советую, — спокойной заметил Билый. Сказал он это с такой спокойной уверенностью, что пыл конвоира поугас. Он резко крикнул стоявшим с ружьями солдатам:

— Ты берешь этого, -указывает на Суздалева, — ты — второго. Ну а ты — замыкающий!

Солдаты встали на номера, указанные их старшим. «Вперед!» — раздался окрик конвоира и вся процессия двинулась к небольшой пристани, где мягко покачиваясь на волнах, стоял баркас. Их всю дорогу сопровождали чайки, кружащиеся над головами. Издаваемые ими звуки были похожи то на противный смех, то на протяжный плач. «Точно так, — пронеслось в голове у Суздалева. — И смех и трагедия. Гремучая смесь.»

«Пасмурно, неуютно», — размышлял Микола, спускаясь по натоптанной дорожке вниз, к морю. Мыслями он снова на мгновение оказался в станице. «Эх, а у нас кавуны созрели. Казачки солить, поди, начали!»

— Что, господин унтер-офицер, — шутливо обратился он к идущему впереди него Суздалеву. — Не отказались бы вы сейчас от соленого кавуна?!

— Это что еще за фрукт такой ,— удивленно ответил граф, не обратив внимание на то, что Микола назвал его унтер-офицером.

— Ха-ха-ха, — по-ребячьи засмеялся казак. — То арбуз по-вашему. Соленый с погреба, да под пиндюрку-другую горилки. Эх, доложу я вам, ваше сиятельство, наипервейшая закуска.

— А ну, цыц! — голос старшего конвоира звучал как из бочки. — Разговорились мне через чур! Роты захлопнули и молчком пыль топчем!

— Рты, видимо, — поправил Суздалев.

— Чаго!? — не понял конвоир.

Суздалев не ответил. До деревянного настила пристани оставалось несколько метров. Чайки, до сей поры, кружившие над головами идущих, перекликаясь, полетели вновь к порту, в надежде найти что- нибудь съестное. Известно, что птицы облегчают себя в полете. Птица — существо глупое, необразованное, этикету не обученное. Стало быть, потребности свои справлять не стесняется там, где хочет. Одна из чаек, случайным образом произвела сие действо в аккурат пролетая над головой старшего конвоира, оставив на его мундире приличную кляксу белого цвета.

Конвоир не преминул высказаться ограниченным набором соответствующих фраз в адрес представителя пернатой фауны, под ехидные улыбки подчиненных и конвоируемых ими заключенных.

Чертыхаясь по чем зря, старший гаркнул: «Стоять!» и, пытаясь оттереть платком мундир, подошел к баркасу. В нем сидело четверо человек, судя по одежде, гражданских. Завидя подходившего к ним конвоира, они встали. Тот им что -то сказал, временами указывая на стоящих рядом с солдатами заключенных, те, слушая, понимающе кивали головами.

Закончив давать указания, старший конвоир махнул рукой солдатам, те, следуя инструкции, взяли ружья на изготовку и расположившись в форме треугольника, подвели Билого и Суздалева к баркасу.

Ветер, казавшимся на берегу мягким и уютным, здесь, у моря ощущался более свежим. Небольшие бурунчики, словно белые барашки, то тут то там показывались на волнах. Серые тучи, разбросанные по небу, сбились в одну массу и тяжело нависли над землей, грозя разразиться кононадой грома. Несколько альбатросов, издавая пронзительные крики, пролетела, изредка паря в сгущающемся воздухе, в сторону вдающейся в море песчаной косы.

«К буре», — подумал Суздалев, зная не понаслышке о предвестниках ненастья.

— На баркас! — голос конвоира прозвучал будто раскат грома. Граф обернулся.

— Что, ваше бывшее благородь, — ехидно спросил конвоир — Боязно то?!

Суздалев хмыкнул, смотря мимо на кромки крыш зданий, видневшихся вдалеке:

— Не боюсь я никого, кроме Бога одного! — произнес он отрешенно. — Да, кажется, еще смерти нелепой — от веревки.

— Вам бы лишь бы стреляться! Патроны изводить!

Билый, услышав слова друга, осенил себя крестным знамением и оба, граф и казак, сопровождаемые солдатами, во главе с конвоиром, расселись в баркасе.

Четверо гражданских, опустили длинные весла в воду, крепя их к уключинам. Конвоир, занявший место на носу баркаса скомандовал, небрежно бросив:

-Отчаливай!, — и баркас устремился в открытое море, беря курс на северо-запад.

Ветер усилился. Порой волны захлестывали через край, обдавая сидящих в баркасе холодными брызгами. Билый с Суздалевым молчали. Каждый думал о своем. Солдаты, рассевшиеся на корме, укачиваемые волнами, дремали. На удивление и конвоир притих. То ли разыгравшаяся буря повлияла, то ли вера в то, что только сумасшедший захочет в такую погоду прыгать за борт, чтобы сбежать. Но остаток пути ехали молча.

Хмурое, тяжелое небо, непостижимым образом давило на сознание. Мысли, вначале явственно проступившие в образах родных и близких людей, слились, казалось, с этими тучами. Желание о чем -то думать пропало. И Суздалев и Билый, словно заколдованные, безвольные марионетки, безучастным взглядом смотрели на море, пенящееся за бортом. Вдалеке вновь показался берег. Баркас несколько изменил курс, идя параллельно песчанным отмелям, на которых виднелись пятнистые тушки тевяков — балтийских тюленей.

Время будто застыло. Казалось, что прошла вечность. Хотелось уже быстрее ступить на твердую землю и заснуть, забыться в глубоком сне.

— Смотри, — негромко произнес Билый, толкнув своего односума в бок. Суздалев, пребывая в полузабытье, встрепенулся и посмотрел в ту сторону, куда указывал Микола. Из густого, окутанного моросью воздуха, постепенно вырастали очертания огромного здания, больше похожего на военную крепость. Это и была цель их поездки — форт Александровский, названный так в честь одного из его командиров, отличившихся при осаде форта шведскими войсками.

Форт исполином покоился среди необъятной массы вод. Волны, словно противник, осаждающий крепость, обрушивались не его бетонные стены. Казалось, что и сам форт плывет, будто корабль, на этих вздымающихся пеной волнах. Форт казался неприступным. Отвесные стены с редкими оконными проемами и груды скальных камней вдоль этих стен делали эту крепость неуязвимой. Мысли о том, что отсюда можно было сбежать умирали в самом зачатке.

Баркас, не подходя близко к стенам, обошел их по окружности. С южной стороны скалы, прилегавшие к форту, образовывали нечто, похожее на пещеру. Конвоир указал гребцам рукой и те мерно опуская весла в воду, направили баркас в протоку, оканчивающейся небольшой гаванью. Военная архитектура была выполнена со знанием дела. Гавань с причалом были надежно защищены от внешних скал, тем самым волны не могли добраться сюда. Баркас мягко стукнувшись носом о деревянный настил, причалил к пристани.

— На берег! По одному! Живо! — раздался голос старшего конвоира. Подталкиваемые солдатами Билый и Суздалев сошли на пристань, ведущую к массивным воротам, выполненным из дерева и обшитым толстым железом. Конвоир взялся за металлическое кольцо, висевшее на правой створке ворот и трижды громко постучал.

Глава 11

Гулким эхом отдались удары в сыром, смешанным с сизой туманной дымкой, воздухе. Все невольно прислушались.

Ответа не последовало.

Массивные дубовые ворота так и остались неподвижными. Монолитные, тяжелые от воды и потемневшие от времени — они пугали своей неприступностью. Ледяной порыв ветра ударил в спину, вызывая сильный ознов.

Полицейские заторопились. Старший конвоир, нервно поглядывая то на своих сослуживцев, то на заключенных, и вновь забарабанил своим увесистым кулаком в ворота форта.

— Черти окаянные! Чтоб вы сдохли! Открывайте!

— Спят небось!

— Может померли? — наивно предположил один из солдат. Товарищи снисходительно посмотрели на молодого. Тот решил оправдаться:

— А, что?! Что такого?! Может, болячка какая от арестованных передалась. Вот и вымерли все.

— Не положено, — отрешенно махнул старший команды, исключая мысль, и снова застучал.

Где-то из внутреннего двора послышались звуки, похожие на бряцание ключей. Старший конвоир хотел было что-то сказать, но поперхнулся слюной и закашлялся. Он пребывал в довольно нервном напряжении, которое отчасти передавалось и его подчиненным. Всем им хотелось вернуться на берег до наступления темноты, но процедура передачи заключенным затягивалась.

Билый, пользуясь моментом, осмотрелся. Неистребимая привычка держать нос по ветру в незнакомой для него обстановке, намертво вошедшая в его характер с ранних лет, заставляла оценить обстановку и, попытаться найти в ней хоть минимальную, но тактическую выгоду.

— Что, казак, дорогу к свободе глазами протаптываешь? — ехидно спросил старший команды, оскалив гнилые зубы. — Так нет ее! Но ты смотри, смотри. Последние минуты свободой дышишь. Форт на века строился. Отсель не сбежишь.

Конвоиры, довольные своим положением, разразились саркастическим смехом. Молодой утирал слезу, так смешно ему было и поплотнее кутался в плохенькую серею шинельку.

— Для тебя, — конвоир перевел взгляд на стоявшего рядом Суздалева. — Пардон, месье. Сразу и не заметил. Для вас обоих, есть теперь лишь один путь отсель — пехами вперед. В мешок зашьют, булыжник привяжут и на корм рыбам. В общем, политика, дорожка вам заказана!

Полицейский вновь захохотал своим жутким, гортанным смехом, но поперхнувшись мокротой, зашелся в удушающем кашле. Казалось, что все его нутро содрогается в этом приступе чахотки. Лицо его посинело. Выпученными глазами он посмотрел в сторону своих подчиненных, надеясь на помощь. Самый молодой из них подбежал к нему и открытой ладонью стал неистово шлепать по согнутой спине. Это помогло. Приступ кашля постепенно затихал. Старший конвоир, все еще не имея возможности сказать слово, замахал правой рукой, мол достаточно, хватит. Молодой конвоир хлопнул по его спине еще два раза и, довольный тем, что смог помочь своему командиру, отошёл назад и занял свое прежнее место.

Билый со снисходительной улыбкой смотрел на полицейского, показывая всем видом, что не даром говорится: «Смеется тот, кто смеется последним». Унтер встретился взглядом с казаком. Глаза его налились ненавистью, и он излил ее на все еще закрытые ворота, присоединив к ударам кулаком, несколько звучных ударов каблуком сапог.

— Чаво тарабанишь, как оглашенный!? — смотровое окошко, расположенное, как и полагается на уровне двух с половиной аршин от земли, с металлическим лязгом откинулось и из него показалось недовольное лицо охранника. — Чаво надоть?

— «Чаво надоть», — передразнил надзирателя форта старший конвоир. — Спите там все, что ли!? Открывай свои хоромы, сидельцев доставили!

— Ты, мил человек дюже то глотку не дери, — парировал охранник. — Это вы у себя в столице гавкать друг на друга привыкли. А у нас место тихое, к спокойствию располагающее и никакого нервного напряжения ни тела, ни души не терпящего.

От роду ему было не более лет тридцати, но взглянув на его помятое от сна и заросшее не ухоженной бородой лицо, можно было дать и все пятьдесят. Старший команды, совершенно обескураженный, молча смотрел на охранника, не зная, что ответить. Видимо впервые его грубость была подавлена невозмутимым спокойствием речи охранника, который гремя ключами неторопливо проворачивал их в замочной скважине ворот.

— Вот те раз, — все тем же спокойным голосом произнес охранник, когда наконец ворота со скрежетом отворились и его фигура показалась на пороге. — Из-за двух заключенных столько шума?!

— Мал золотник да дорог, — ляпнул невпопад, вышедший из состояния легкого оцепенения, старший конвоир. — «Политика!» — пояснил он многозначительно, отвечая на немой вопрос охранника. Поднял палец вверх, показывая насколько высоко творилось преступление и витали замыслы злодеев.

— Так нам другого добра и не привозят, — усмехнувшись заметил охранник, почесывая немытую порядком бороду. Он оглядел заключенных без особого интереса. Зачем- то ощупал заскорузлыми пальцами рукав мундира на Суздалеве, многозначительно покачал головой и произнес, глядя куда -то вверх, словно увидев в сером небе нечто необычное:

— Политика — это хорошо. Культура, стал быть. Во как!

И, вновь переведя взгляд на Билого и Суздалева, с добродушной улыбкой спросил:

— Выходит, господа хорошие, вы Государя не жалуете!? Террористы бомбометатели или как? Сознательные или просто у столба стояли? Ой, да не торопитесь с ответом, господа хорошие. Времени у нас навалом. Уж чего чего, а времени будет предостаточно. Расскажите все не по разу. — Мужчина замахал руками, упреждая возможные речи. — Это же я просто так любопытничаю. От нетерпения услышать интересную историю. Как прикажете величать?

Односумы стояли молча, пытаясь понять, действительно ли охранник человек доброй души или же нарочито играет роль такого. Не дождавшись ответа, надзиратель вытянул руку в направлении открытых ворот форта:

— Извольте проследовать к месту дислокации!

— Держи! — гортанно произнес старший конвоир, протягивая охраннику две, залоснившиеся картонные папки. — Это их, — конвоир махнул головой в сторону заключенных, — дела. Там все. А нам рассусоливаться некогда. Пора на сушу возвращаться. Уж больно спокойно у вас тут. Дышать нечем!

— Что? И чайку не попьете? Ну, давайте служивые. Радейте! Служба оно и понятно. Попутного ветра, — с иронией в голосе произнес надзиратель форта, и обратив взор к осужденным, вновь указал рукой на открытые ворота.

Суздалев, проходя мимо, с долей надменности взглянул на помятого небритого полицейского. В его взгляде читался вопрос: «Издеваешься, пес цепной? Показал бы я тебе в другой ситуации!»

Билый же, щуря свои, азиатского разреза глаза и слегка улыбаясь, негромко произнес:

— Поглядим!

— Что? — не понял охранник, хмурясь и смотря на казака.

— Я, братец, интересуюсь какое сегодня число, — лукавя произнес казак. — Совсем мы из времени выпали. По погоде и не понять толком.

— Дык, первое, стало быть с утра то было, тогось, сентября! — недоуменно ответил охранник

— Господи! — в сердцах воскликнул Микола, истово крестясь — Так сегодня же День Иконы Божией Матери «Донская». Для народа казачьего праздник большой. Да и Новолетие церковное!

— Да, Микола, — вторил ему Суздалев. — Такой день, а нам «счастье» выпало отпраздновать в каземате. Взять бы того, кто эту кашу заварил, да вместо нас, сюда, на веки вечные! Все родные и близкие сейчас в церкви, а мы тут... истории рассказывать будем.

— Не журись, ваше сиятельство, — подмигнул Билый и незаметно перешел на балачку. — Як у нас на Кубани кажуть: «Нэ радий чужой биди, своя будэ впырыди!

— Ага, — произнес охранник, до этого молча наблюдавший за диалогом этих двух осужденных. — Стало быть вы — казак, а вы, -поглядев на Суздалева, — если я правильно понял, граф?

— Правильно понял, братец, — с веселыми нотками в голосе ответил Микола. — Так и есть! Веди уже, показывай «хоромы» наши!

— Покажу, — усмехнулся надзиратель, а сам удивленно повел головой: «Что за народ то такой, эти казаки!? Их в каталажку, а им хоть бы хны. Еще и радуется. Вон, граф, мрачнее тучи, а этот светится весь как новый пятиалтынный. Эх ма!»

Ворота с шумом затворились, и Билый с Суздалевым оказались в тюремном дворике, ограниченного стенами форта и имеющего, соответственно, форму слегка скошенного круга. Стены устремлялись в высь на 7-8 аршин, что еще раз подтверждало невозможность побега. Видя это Суздалев вновь поник духом и стоял, потупя взор. Микола же, с присущей ему природной чуйкой, пробегал взглядом по стенам, крыше, окнам, тщательно укрепленным толстыми решетками. В голове рождались мысли, но делиться ими он не торопился: «Кинжал сначала в кузне выправляют, а затем в ножны вкладывают».

Его взор остановился на одинокой фигуре, внезапно появившейся ниоткуда и медленно прохаживающейся посреди тюремного двора. Судя по форме и манере держаться, это был начальник форта. Охранник учтиво указал рукой в его и вновь уверенно произнёс:

— Извольте, господа хорошие!

Немного помедля, Билый и Суздалев, приняв надлежащий вид, почти строевым шагом направились к центру двора.

Глава 12

— Ну-с — смерив взглядом подошедших к нему заключенных, обратился к охраннику начальник форта. — Показывай, что за фруктов нам на сей раз доставили?

— Вот, господин начальник, поглядите, — протягивая замусоленные папки с делами, отрапортовал охранник. — Они-с по политической статье к нам. Да и по физиономиям никак не шантропа какая. Этот, — указывая на Миколу, — из казаков будет, а тот, что по немощнее, — Суздалев криво улыбнулся, — не меньше, как из дворянских сословий знатной фамилии.

— Ишь ты, «не меньше», — усмехнулся начальник форта, забавляясь от догадок своего подчиненного. — И как, позволь узнать, голубчик, ты пришел к сему умозаключению? Проверял, голубая ли кровь? Или как? Откуда столь лестное умозаключение для нашего гостя дорогого?

Охранник немного помедлил с ответом, пытаясь разобраться уровнем своего небогатого образования в сочетании слов, сказанных начальником.

— Дык, оно и понятно, — наконец выдавил он из себя. — У него мундир с дюже дорогой материи. Пуговицы золотые, да все застёгнутые, как по уставу. Побит, но смотрит с вызовом и превосходством.

Начальник форта с нескрываемой иронией слышал догадки охранника и когда тот закончил говорить, с долей сарказма заметил:

— Тебе бы в сыске работать, а не заключенных сторожить, «сословие дворянское.

Надзиратель растерянно посмотрел на начальника, перевел взгляд на Билого и Суздалева. Микола слегка пожал плечами, отвечая на немой вопрос, мол терпи, на то ты и подчиненный. Граф же подбодряющее улыбнулся, может, и сыскарь вышел бы толковый, зря в камнях прозябаешь.

— Ну, что господа заключенные! Погостить к нам или навсегда?!

— Вестимо что погостить, — сказал Микола, улыбаясь. Граф не счел надобностью отвечать, кивая холодно, подтверждая слова друга. В душе он надеялся, что, если не к вечеру, то завтра непременно покинет предоставленные апартаменты.

Ответ казака не понравился хозяину форта. Строптивость графа ему тоже пришлась не по нутро. Всё отметил, но решил спросить, помахивая папками в воздухе.

— С чего так решили, любезный?

— Так войн много, — ответил Билый, чуть разводя руками, дабы не напугать надзирателей. — Кто ж служивых держать долго будет?

— В окопы значит хочешь?

— Можно и в окопы, коль для другого не найдут применения.

— В окопы захотели! Вот мы тут лабораторию по исследованию чумы задумываем, вот там вам и самое место будет. Ишь, окопные герои! Умерьте героический пыл, господа. Ладно, — по-деловому произнес сухощавый мужчина. — Хорош впустую говорить, разберемся кто из какого сословия! И кто для чего нужен!

Годы службы в должности бессменного начальника форта-тюрьмы для заключенных по политической статье, «особой политики», как любил говорить сам начальник, наложили отпечаток на его характере. С виду добродушный, оставляющий впечатление уравновешенного, спокойного человека, внутри он был несгибаемым, холодным, порой черствым. «Что тот тюремный сухарь», — отзывались о нем подчиненные. Дожив до своих 52 лет, не обзаведясь ни домом, ни семьей, начальник форта полностью отдавался службе на том посту, на который его определили семнадцать лет назад, переведя за незначительную провинность из строевых офицеров в начальники форта, который по сути являлся тюрьмой.

Начальник беглым взглядом пробежался по папкам с делами.

— А ведь ты прав, голубчик — не отрывая глаз от исписанных чернилами листов, произнес он — Действительно, сословия дворянского. Граф Суздалев, собственной персоной.

Охранник машинально вытянулся в струнку.

— Экий ты, голубчик, служака. Все бы тебе во фрунт, — тюремный старший офицер криво усмехнулся, глядя на поведение своего подчиненного — Полноте. Теперича граф Суздалев обычный заключенный.

И переведя взгляд на Ивана, добавил:

— Стало быть сословия он арестантского и отношение к нему должно быть соответствующее, как того велит устав. Не так ли, ваше сиятельство?

Граф хотел было возразить в ответ, но Микола незаметно толкнул его в бок, что не осталось без внимания начальника тюрьмы.

— Совершенно верно, господин казак. Не стоит произносить лишних слов. Вразумите своего друга. Здесь учреждение особое. Все сказанное остается в этих стенах и от сказанного напрямую будет зависеть то, какими окажутся для вас эти стены. Я люблю тишину и покой и заключенные у меня, в большинстве своем, -тут он улыбнулся,- сидят как мышки. Ну, а кто птицей себя мнить начинает, особливо если буревестником, то их могут, совершенно случайно, найти у прибрежных скал, изрядно пообщавшимися с местной подводной фауной. Падать, знаете ли, с высоты, весьма больно. Причем, чем выше, тем больнее. Надеюсь, я понятно объяснил правила поведения в сем учреждении?

Билый с Суздалевым молчали. Микола стоял со спокойным взглядом, стараясь смотреть куда то сквозь говорившего начальника тюрьмы. Иван же не мог хорошо скрыть своего волнения. Желваки на щеках заходили, дыхание участилось. «Холоп, смерд ползучий. Со мной! С графом Суздалевым так разговаривать!?»

Но поток его возмущенных мыслей прервал короткий и властный приказ начальника форта, обращенный к охраннику.

— Определи господ в их хоромы. Этого,- указывая на Суздалева,- в девятую, там просторнее, граф все таки. А этому и в двенадцатой удобно будет. Казак и стоя выспится. Не так ли, Николай Иванович?

Билый лишь усмехнулся в ответ.

— Все, голубчик, веди. Неча долго рассусоливаться. И так задержались дольше обычного. Да и мне ужинать пора.

И улыбаясь, глядя на заключенных, произнес:

— Милости просим в наш санаторий. Желаю приятного времяпрепровождения. Как вы там думаете? Слово то какое необычное. Ах, да! Недолгого.

Микола вновь усмехнулся:

— И Вам не хворать.

Лицо начальника форта стало непроницаемо холодным. Во взгляде этого казака читалась откровенная насмешка, неприятие всего того, что чуждо, воспитанному в свободе духу.

"Ничего, — промелькнуло в голове у начальника форта. — Поглядим. Время покажет. А для тебя теперь год за вечность покажется. Не таким крылья обламывали.

Он молча дал знак охраннику. Тот снова вытянулся, затем, обращаясь к Билому и Суздалеву приказал:

-Руки за спину. Вперед!

Микола с Иваном нехотя выполнили приказ и, сопровождаемые охранником и под пристальным взглядом начальника тюрьмы, направились в приготовленные для них камеры.

Глава 13

Сочные желтые груши были дивно, как хороши. Тщательно перебранные и уложенные в белоснежную плетенную корзинку, накрытые накрахмаленной салфеткой — они предназначались баронессе Измайловской.

Господин Травкин отогнал двух наглых ос от медового гостинца и с тревогой посмотрел на центральный вход церкви святой Богородицы. Люди медленно выходили, останавливаясь, крестясь на двери и купола. Среди разодетых мещан и удачливых мастеровых мелькнуло ослепительно белое платье и хоть лицо Лизоньки скрывалось под вуалью, следователь сразу узнал ее. «Пора!» — скомандовал сам себе титулярный советник и двинулся на перерез выходящим. Баронесса задерживалась у каждого нищего и щедро раздавала милостыню. Видно было или грехи замаливала, либо в тайне у Господа просила за кого-то.

«Хотя, почему за кого-то?», — подумал следователь и поравнялся с баронессой. Обратил на себя внимание, слегка кланяясь и приподнимая котелок.

Лизонька сдвинула бровки на озабоченном лице и слегка улыбнулась в ответ, явно не припоминая. Господин Травкин проявил настойчивость, видя, что его хотят обойти, как возникшее недоразумение на пути.

— Добрый день, сударыня.

— Добрый день. Простите, мы знакомы? — Рука баронессы в белой перчатка, слегка тронула вуаль. Женщина попыталась скрыть мимолетную неловкость.

— Как же, баронесса Измайловская, вы могли меня забыть! Это ведь я — титулярный советник Травкин!

— Травкин?! — воскликнула Лизонька, останавливаясь. — О, нет. Я не забыла такую смешную фамилию. Я вас сразу вспомнила. И что? Зачем вы здесь? — Ноздри молодой женщины гневно раздулись. Следователь растерялся.

— Вот. — Он протянул перед собой корзину. — Подарок вам принес.

Баронесса изумленно отпрянула.

— Подарок? Мне? И что там?

— Груши, — пробормотал Травкин смешиваясь. Уши его заалели. Лизонька не поверила и слегка приоткрыла салфетку.

— Действительно груши, — сказала она. — Мне еще никто никогда не дарил груш. — И баронесса взяла тяжелый плод в узкую ладонь. Подбросила. Поймала. Есть не стала. Закрутила в пальцах. — Как там маменька поживает? Удалось ей город покинуть? Или так и чахнет в доме?

-Маменьке скучать некогда. Она у меня цветы выращивает. Продает в лавке, напротив.

— Стало быть — флорист, ваша матушка, — сказала баронесса и они двинулись в толпе к воротам, где стояли конные экипажи.

— Кто?

— Неважно, — отмахнулась Лизонька грушей от Травкина. — Как же вы, господин следователь, допустили, что невинные люди сейчас сидят сейчас не за что в форте?

«Не за что?!» — взорвалось в голове у титулярного советника. — «Из-за бабы и сидят! Не крутила бы ты шашни с Императором, ничего бы этого не было! Глядишь, посидели бы с недельку в холодной, да отпустили господ! А так! Хуже нет ревности! Тем более, если — это ревность Императора!»

Хотя «бабой» баронессу Измайловскую трудно было назвать, скорее ангелочком, спорхнувшего с потолка здешней церкви. У Травкина покраснели щеки.

— Делаю, всё возможное, госпожа Измайловская. Видит Бог, я очень стараюсь! — загорячился Травкин. — Сон потерял! Для меня — это дело чести. Всё сделаю, чтобы через пару лет господ вытащили из форта! Чтоб попали под амнистию! Иначе в городовые не пойду, вот вам крест!

— Плохо стараетесь, — невозмутимо сказала Лизонька и отдала большую грушу в немытые протянутые к ней руки нищего. Мужичонка удивленно покосился на плод и странную парочку медленно удаляющуюся от него.

— Ночей не сплю, — закрестился неистово Травкин, доказывая свою правоту.

— Нет у нас пару лет, — усмехнулась, говоря баронесса. — Намедни письмо от графа доставили. Будут ставить на них опыты. Над вакциной от чумы там работают. Бедный мой кузен! — Лизонька всхлипнула.

Травкин решительно поправил пенсне.

— Я собственно здесь по этому поводу. Документы для помилования подготовлены. Но, вы знаете, как они теряются в канцеляриях?

— Что вы предлагаете, господин Травкин? — холодно спросила баронесса.

— Не для себя прошу! — храбро начал Травкин. — Запустить документы на помилование можно хоть сейчас. Но сколько ждать принятия решения Императора? Год, два, десять лет? Надо сделать так, чтобы господа наши попали в списки и прямиком поехали на Кавказ!

— Какие десять лет? Какой Кавказ? — Лизонька снова остановилась. — Вы, Травкин, в своем уме?! Вы, что предлагаете?!

— Начать давать взятки и продвигать дело о помиловании вперед. Думаю, в течении года, максимум, двух лет — затея моя увенчается успехом. Всё будет зависеть от ваших денег!

— От моих?!

— От ваших! Да вы сомневайтесь, все хорошо будет! Дело — это верное, хоть и затратное.

— А от чумы?! От опытов?! Вы сможете их спасти?!

— Того я не знаю, — уклончиво ответил Травкин.

— А кто знает?! Милый мой человек! Какие года? Какой Кавказ?! Спасать надо графа немедленно!

— Там еще казак Билый...

— Да хоть Черный! Кузен не выдержит застенок форта. И участь ему в любом случае незавидная приготовлена!

— Но это решение, — мямлил Травкин. — Верное решение! Лучшее! Не злитесь баронесса. Подумайте здраво. С Кавказа многие живыми возвращаются! Надо только уметь ждать.

Лизонька покачала головой.

— Я не умею ждать. Да и граф не умеет. Не получится ничего. Хотя. — Лизонька покривилась. — Сколько надо денег? Деревеньки хватит?

— Не меньше трех, — выдохнул Травкин из себя. — Дело это сложное. Смазывать шестеренок много придется.

— Господи, — протянула Лизонька, — что для меня стоимость каких-то деревенек, если речь идет о моем возлюбленном! Вечером вы получите деньги! Прощайте, господин Травкин.

— Постойте, сударыня! — В следователи сыграл опытный сыщик. Он уловил шлейф тайны. — Уж не собираетесь ли вы предпринять какого-то отчаянного шага?!

— Это не ваше дело, сударь. Вы делаете, что считаете разумным, я делаю то, что тоже считаю разумным!

Травкин похолодел.

— Могу ли я вас отговорить, баронесса об необдуманных шагов?!

— Напротив, друг мой! Это очень обдуманные шаги! И стоит — это мероприятие гораздо больше трех деревенек.

— Побег! — прошептал Травкин, озираясь вокруг. — Вы замышляете побег?!

— А, если и так, то, что? — Лизонька уже стояла возле экипажа и тянулась к бронзовой ручке.

— Нельзя так! Вы же толкаете на погибель себя и вашего кузена!

— Нет, милый мой. Сидеть в камере и ждать годами помилование — это погибель. Умереть на опытах — это погибель. Погибнуть в окопах на Кавказе — это погибель. Ждать любимого — жизни не хватит. И это тоже погибель! Надоела неизвестность! Хочу сама строить свое будущее! А не ждать чего —то!

— Сударыня! Да, если у вас и все получится, вы же не в законе будете! Куда потом то?! Разве не понимаете?!

— Да, хоть на Аляску! О каких мелочах вы рассуждаете, господин Травкин, — пробормотала Лизонька и поднялась по ступеням в экипаж. Лакированная дверца закрылась.

— А груши? — тихо спросил следователь, выставляя корзинку перед собой. Но лошади тронулись и экипаж плавно покачиваясь на рессорах, проплыл мимо полицейского.

Так он и остался стоять столбом, вытягивая перед собой корзинку.

Глава 14

— Хмарно надвори, — почесывая волосатую грудь через исподнюю рубаху произнес дед Трохим. Костлявыми пальцами отодвинул замызганную занавеску у окошка. Прилип раздутым носом к стеклу. Заморгал подслеповатыми глазами.

— Дуже хмарно. Нэма прогляду. Шоб вона сказылась та погода.

С того времени, как внук Василь уехал в Екатеринодар учиться в школе фельдшеров, дед Трохим изменился. Постарел, осунулся. Прежняя веселость, любовь к стариковским посиделкам, устраиваемых регулярно, то у него в хате, то у шабера Кушнарэнко, отошли на второй план. Ранее соберутся старики в хате, кваску с чихирем по пиндюрке хлебнут и давай балакать за жизнь, да за службу былую. А когда тем для разговора не оставалось, то все на деда Трохима поглядывали. Знали, что у него историй разных припасено, которыми он с удовольствием делился со своими прежними сослуживцами-односумами. Мастак дед был и свои истории сочинять, рассказы писать. Грамоте был обучен, да и фантазией не обделен.

Да вот, как остался один, так и грусть-тоска одолела.

На последнем стариковском сходе, что еще до Покрова у него в хате устраивали, все отмалчивался, а под конец, когда ждали от него новой побрэхэньки, затянул дед Трохим песню. Да с такой грустью спел, что слезу вышибло у стариков.

— Шо это ты, Трохим, удумал грустью нас попочивать? — удивленно спросил у него Кушнарэнко.

— Нема бильше Трохима, — ответил дед. — Був, да увесь вышел.

Не стали старики пытать деда за грусть-тоску. Поняли причину. Внук — единственный родной человек, что у деда остался. Души в нем не чаял. С трудом дед смирился с мыслью, что Василю своей жизнью нужно начинать жить. О будущем думать. А сидя в станице какое -то будущее? Или от баб сгорит, даром что ли работниц-хохлушек в станице?! Или в схватке с черкесами голову свою буйную сложит. А фельдшер, все же человек уважаемый. В станице окромя бабки Аксиньи, ворожеи-травницы, почитай и лекарей то нет. Вот и будет Василь при деле. А случись война, так и там фельдшер не последний человек. К тому же и не на передовой. Стало быть, голова цела будет. Все понимал дед, но с тяжелым сердцем отпускал внука в столицу области Кубанской. Мысли в себе держал, Василю не говорил, что на душе у него творится. «А вдруг не дотяну, пока выучится то унучок? Хворь яка приключится? Жизть вона о как круто вдарить может. Не успеешь увернуться.»

Василь тоже внутренне переживал. Не хотел деда одного оставлять. Да иного выбора не было.

— Держись дидо. Время пролетит быстро. Господь поможет. А я тебе писать буду. Непременно, — говорил на прощание внук. Дед же протянул ему ладанку, перекрестил, благословляя на дорогу.

— Езжай уже. С Богом, Василь. Обо мне не журысь. Чему быть, тому не миновать. Сдюжим. И не такое пережили. — Говорил, а в груди сжимало. Все стоял и папахой своей во след удаляющейся арбе, увозившей Василя, махал. Уж и арба скрылась за курганом, а дед Трохим все домой не шел. Уже в сумерках приковылял до своей хаты и не зажигая лучины, улегся на тапчан и долго еще заснуть не мог. В памяти возникали картины детства Василя, как малым ходил с дедом рыбалить на ерик. Как жену свою, бабку Василя, схоронил, как опосля за ней и сына с невесткой — черкесы убили. Один подымал внука дед. Одна кровь. Сросся с ним душой. А тут, как кусок от тела оторвали. Хоть и привыкать стал дед к тому, что один теперь в хате, но прежняя веселость и балагурство, как ветром сдуло.

Вот и сегодня, по привычке, проснулся дед Трохим рано.

Только первые петухи пропели. Заскорузлыми пальцами протер глаза. Кряхтя сел на край топчана. Передернуло. В хате холодно. Время- то к Рождественскому посту идет неуклонно. Дед привстал, разгибая затекшие ноги, потянулся, на сколько позволила боль в пояснице (вступило в спину еще недели три назад, да так и не отпускает), прошлепал босыми ногами к Красному углу. Перекрестился, запалил лампадку. Рожденный тусклый огонек осветил Святые образа Господа и Богородицы. Губы старческие зашевелились в молитве. Закончив читать, дед бухнулся на колени перед иконами и согнулся в поклоне, ударяясь челом о пол. С трудом поднялся, подошел к окну. Отодвинул грязную занавеску.

— Шоб вона сказылась та погода. Не прогляду, ни свитла. Тьфу, — дед в сердцах произнес. В большей степени не от того, что ноябрьское небо, как обычно в это время года, было затянуто тяжелыми свинцовыми тучами, не позволявшим солнечным лучам пробить хотя бы брешь в этом занавесе. Обида сердце гложила. От внука не было вестей. Василь, обещавший писать, присылал последнее письмо еще на Успение. «Завтра уже Филипповки начинаются, а от него ни слуху ни духу. Стервец экий. Небось от баб городских башку снесло и о деде забыл вовсе!»

Пропели вторые петухи. «Должно уж светать, а тут хоть зенки выколи!». Настроение у деда Трохима было сродни ноябрьскому небу с непроглядной пеленой тяжелых, темно-серых туч. Он снова почесал грудь. Пальцы коснулись нательного деревянного креста. Дед повернулся к образам, перекрестился, поцеловал нательный крестик. Губы вновь зашептали молитву: «Матерь Божия, Царица Наша Небесная, помоги унучку моему, вразуми. От бед убереги, покрой его Своим покровом невидимым от врагов да греха. Аминь». Пальцы сложились в двуперстное знамение. Медленно, широко осеняя себя дед Трохим закрыл глаза в мыслях о Василе.

Цок-цок, цок-цок...

Гулко раздалось за оконцем. Дед Трохим открыл глаза. Совсем не по-стариковски, рванулся к запотевшему стеклу. Протер мозолистой ладонью холодную влагу и вперился взглядом в серость утра. По дороге, мимо его хаты, промчался всадник. С трудом, своими старческими глазами, дед Трохим разглядел его фигуру. «Из не нашенских, — заключил дед. — Коников наших, почитай я всех по стуку копыт определю. Этот же точно не наш.»

Сердце стариковское екнуло и застучало галопом. «Кто знает, шо за вести. А ежели худые. А ежели за Василя?» Дед старался не думать о плохом, но волнение постепенно охватывало все его сознание. Он пытался подавить его, но получалось это с трудом.

Судя по всему, всадник нес какое то важное известие станичному Атаману. «Дуже швидко скаче, казак! Ни як пакет срочный до Атамана везе. Можа и от Василя шо!?». В голове у деда тут же родилась мысль, немедля идти к атаманской хате. Да и причина, вроде весомая нашлась. С неделю тому назад витрюган разбушевавшись разметал несколько стрех на станичных хатах и повалил две могучие раины на майдане, вырвав их с корнем. Стрехи казаки сообща залатали, а раины так и лежали. На них времени не хватало. Дед Трохим решил тогда просить станичного Атамана о выделении ему одного из этих деревьев на дрова. Случая никак не представлялось. Но теперь, со спокойной совестью можно идти к Ивану Михайловичу, вроде как насчет дров, а за одним и вызнать шо за всадник и какие вести привез.

Дед Трохим наскоро затопил грубку, благо дрова подготовил еще с вечера. «Шоб хату не выстудыть». Пока разгоралась ополоснул лицо холодной водой, макнул мокрый палец в золу и засунул в рот, скользя им по зубам, набрал в рот воды и, подвигав щеками, выплюнул в таз. Натянул шаровары, кожух, разгладил седую окладистую бороду. Перекрестился, глядя на образа. Налил с крынки холодного кислого айрана, закусил черствой хлебной лепешкой и нахлобучив на голову любимую папаху, вышел из хаты.

Легкий морозец бодряще защипал за осунувшиеся щеки, защекотал в носу, повис серебристым инеем на усах и бороде. «Снега шо вкралы, а морозяка щипле» — кряхтел дед Трохим, выходя дворами к майдану. Через него дорога к атаманскому куреню была намного короче. Дед мельком глянул на лежащие раины, запорошенные легким белым пухом. В ночь упал снежок, второй. Первый аккурат на Покров лег, да и почитай через пару дней растаял, превратив шлях, ведущий к станице к грязевое месиво, через которое только верхом и можно было пробраться. Арба увязала колесами и вытащить ее на твердыню было делом хлопотным. А к «филипповкам» стукнули морозцы и шлях вновь стал проезжим.

Дед поправил сползшую на глаза папаху, глазами отметил на поваленной раине желаемый размер ствола, который собирался просить у Атамана на дрова. Крякнул по-стариковски и продолжил путь. Прошел мимо хаты отца Иосифа, тот, видимо собираясь к заутрене, закрывал ворота, усердно крестя их.

— Доброго здравьичка, отец Иосиф. Благословите, — негромко бросил дед Трохим.

— Господь благословит. С Богом, — священник сложив пальцы по церковному уставу, благословил старика и заторопился к церкви.

Вот и хата Атамана. Из приоткрытых ворот вышел тот самый всадник, которого видел дед в окно, ловко вскочил в седло и пустил коня в галоп. Порывом воздуха и запахом лошадиного пота обдало старика. Дед Трохим проводил всадника взглядом. Одобрительно покачал головой. Отметил про себя как ловко тот держится в седле: «Лихой казак! Тож как я в молодости. Эх!»

— Что, деда, себя вспомнил!?

Дед Трохим обернулся. В накинутом овечьем полушубке у ворот стоял сам хозяин хаты — станичный Атаман Иван Михайлович Билый.

— Здорово живете, — дед слегка склонив голову, поздоровкался.

— Слава Богу, дед Трохим. Каким ветром в такую рань, позволь узнать? — Атаман неслышно усмехнулся. Рад был тому, что дед Трохим к нему заглянул, хотя и в неурочный час. Такому гостю завсегда рады. По душе был Ивану Михайловичу старейшина. Еще когда молодым казаком был, все к советам старика прислушивался. Как на баштях стоять, как в плавнях хорониться, шоб черкеса ты видел, а он тебя нет. Как лучше шашкой рубануть, чтобы врага из строя вывести, да и другим полезным наукам дед Трохим учил. Не всех, только кто ему по сердцу приходился, в ком чуйку ту казачью, природную чувствовал. Вот и Ивану Билому, в ту пору казак молодому, малоопытному, помогал науку военную постигать. Не по книжкам, но так, как предки учили. По традициям народа казачьего.

— Попутным, Иван Михайлович, попутным. А ты, я вижу гостей провожаешь? Вроде как не нашенский казак то!? — дед Трохим решил окольными путями к главной теме разговора подойти.

— А тебе какая турбота!? Неужто с утра пораньше пожаловал, чтоб за гостей вызнать!? — Атаман внутренне усмехнулся.

— Да я так, прогуляться сподобился. Ноги стариковские свои размять, — замялся дед.

— Ох уж и «размять»! — по -доброму передразнил станичника Иван Михайлович. — Знаю я тебя. Хитер, как тот лис. Просто так в такую пору не пришел бы.

Дед Трохим в нерешительности замолчал, не зная, как дальше спросить про незнакомого всадника и главное, с чем тот так спешил в дом Атамана.

— Ну, что замер, деда!? — Иван Михайлович приподнял воротник полушубка и приоткрывая калитку добавил. — Заходь в хату, а то морозец пробирает дюже. Али ты ноги свои дальше разминать пойдешь?

Атаман густо засмеялся.

— Заходь, говорю. Чайком побалуемся. Вестовой вместе с почтой чаю турецкого привез по моему заказу. Враз спробуем.

Дед, собиравшийся было уже уходить, услышав за почту, поправил папаху и послушно принял приглашение Атамана.

— Так -то лучше, — одобрительно заключил Иван Михайлович.

Из открытой двери повалил густой белый пар. В хате у Атамана было жарко. Супруга, Наталья Акинфеевна, еще с первыми петухами запалила огонь в грубке и принялась стряпать к завтраку пышки.

Дед, войдя в хату, вдохнул ноздрями.

— Здорово живете, хозяюшка! — Слава Богу!

Теплый дух, свежеприготовленной снеди защекотал нос. Во рту скопилась слюна и старик смачно сглотнул. Атаман по-отечески усмехнулся.

— А что, дорогая Наталья Акинфеевна, — обратился он к супруге — Готова ли трапеза?

— Готова, готова, — отозвалась та. — Уж давно готова. Ты покеда с вестовым балакал, уж и подостыла. Пришлось греть. Благо грубка натоплена гарно.

— Вот и ладно. Собирай на стол. Гость добрый пожаловал. Хотя, погодь трохи. С почтой для начала разберусь по-быстрому — Иван Михайлович подошел к лежащему на сундуке небольшому холщовому мешку.

— Как знаете, я второй раз греть не буду, — Наталья Акинфеевна сказала это с такими нотками в голосе, что Иван Михайлович вернулся к столу и осенив себя крестным знамением, уселся на лавку. — И шо это за срочность!? Куда мешок тот убежит. Трапезничайте сначала, а уж потом и дела решайте. Голодное брюхо уму не помощник.

— Правда твоя, Натальюшка, — спокойным голосом ответил Атаман. — Дела погодят. Правда, вестовой сказал о каком -то письме, вроде как из столицы. Знать от Миколы или Михася. Ну, да ладно, побачимо опосля.

Атаман с дедом Трохимом, прежде чем за трапезу взяться, помолились. Наталья Акинфеевна подала свежие пышки со сметаной и вареньем и особым способом заваренный чай. Она кипятила молоко, постоянно помешивая — чтобы не подгорело. А затем сыпала заварку прям в кипящее молоко. Сразу снимала с огня и укутав чайник, оставляла его у грубки «для навару». Чай, заваренный таким способом, вкуса был отменного, да и цвет радовал глаз.

— Калмычка одна научила, — разливая чай по кисайкам, отвечала Наталья Акинфеевна на немой вопрос деда Трохима. — Дюже вкуса и цвета богатого чай.

— Добре, — нахваливал старик трапезу. Чай ему тоже по вкусу пришелся. За завтраком в основном молчали. Хозяева, зная тоску деда Трохима по внуку, старались не задавать лишних вопросов, а дед, соскучившийся по домашней снеди, уплетал пышки со сметаной и времени на разговоры у него не оставалось.

«Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил нас еси земных Твоих благ......» Иван Михайлович по окончании трапезы прочитал молитву. Втроем перекрестились, поблагодарили Наталью Акинфеевну за трапезу. Та принялась убирать со стола.

— Я вот к тебе по какому вопросу, Иван Михайлович, — начал дед Трохим. Плотный завтрак придал ему решительности. — Те раины, шо последний витрюган на мадйане повалил...

Старик сделал паузу, икнул. Атаман посмотрел на него с улыбкой.

— Так вот, те раины. Стало быть, лежат и делов до них никому нема, — продолжил дед Трохим. — А у нас, у казаков, сам знаешь, Иван Михайлович, любая мелочь свой порядок знает.

— Да не тяни ты кота за одно место. Говори прямо, шо трэба. — Атаман любил краткость и лаконичность.

— Добре, Атаман, скажу як есть. Выдели мне с тех раин на дрова, что можешь, — дед Трохим выпалил это одним духом.

— Тю. И только то!? — удивился Атаман. — Завтра скажу казакам, напилят тебе дров. Не обидим. Знамо, шо ты один теперича.

— Да.... — грустно протянул дед Трохим — Да и ....

Махнул в сердцах рукой и привстал с лавки, собираясь уходить. Иван Михайлович понял, что задел больные струнки дедовой души. Не зная, как остановить старика, чтобы не уходил сразу. И тут вспомнил про мешок с почтой.

— А ну, погодь-ка дидо. — Атаман встал резко так, что задел лавку и она с грохотом опрокинулась на пол. Наталья Акинфеевна обернулась. Иван Михайлович махнул рукой, мол все в порядке, случайно задел.

Через минуту на столе лежал холщевый мешок с доставленной вестовым почтой. У деда Трохима загорелся огонек в глазах. «Именно по той причине и пришел я к тебе, Иван Михайлович» — пронеслось в голове. Атаман аккуратно срезал сургучную печать и вывалил на стол содержимое мешка. С десяток писем упали перед носом деда Трохима. Среди них выделялось одно. По размеру оно было больше остальных, да и печать на сургуче была особенная, царской канцелярией помеченная.

— Уж не от самого ли Государя-Ампиратора!? — воскликнул удивленно старик.

— Разберемся, деда, — с серьезными нотками в голосе ответил Атаман. Он быстро просматривал адресаты на письмах. — На ка вот, держи.

— Мне? — недоверчиво спросил дед Трохим.

— А кому же еще!? — ответил Иван Михайлович. Голос его приобретал холодные нотки. Письмо из столицы, к тому же исходящее из царской канцелярии, не предвещало ничего хорошего. Чуяло отцовское сердце. Но виду не подавал. Держался.

Дед Трохим, приняв письмо из рук Атамана, покрутил его и так, и сяк. Дрожащими пальцами открыл, стариковские глаза забегали по неровно исписанным строчкам. «Здорово живешь, дидо.....»

Письмо было от внука. Сообщал, что были на учениях, поэтому не мог писать. Дед с упоением читал и лицо его сияло от радости. Перекрестился на радостях. «Бывай с Богом, дидо. Может к Пасхе в отпуск приеду. Твой внук Василь...»

— Радость то какая! — воскликнул дед, дочитав. — Василь весточку прислал. Не писал, потому как на учениях были.

— Вот и ладно. Вот и хорошо. Все слава Богу! — произнес Атаман, показывая всем видом, что у него есть неотложные дела, которые требуют незамедлительного решения.

— Постой, Иван Михайлович,— пробормотал дед Трохим. — Сколько на свете живу, таких писем, — указав пальцем на письмо из столицы,- не бачил. Дуже интересно шо там.

— Шо там, шо там — передразнил Атаман. — Самому знать хочется. Но то дела важности, по всей видимости, государственной. Не каждому есть необходимость об них знать.

— Эх, Иван Михайлович, — вздохнул дед Трохим. — Уважь старика. Я ж могила, ты знаешь.

— Правда, Иван, — поддакнула супруга. — Открывай уже, что томишь!?

Атаман строго взглянул на супругу, перевел взгляд на деда Трохима и молча вскрыл конверт.

Наталья Акинфеевна подалась было вперед, но Иван Михайлович властно остановил ее, подняв руку. Дед Трохим сидел тихо, как мышь, боясь проронить лишнее слово. Не стоит будить лихо, раз разрешили участвовать в государственном деле.

Атаман читал исписанный правильным почерком лист бумаги и с каждой строчкой лицо его менялось. Брови грозно сходились, пальцы левой, свободной руки, сжались в кулак, суставы захрустели.

Наталья Акинфеевна, зажав рот платком стояла ни жива, ни мертва. Дед Трохим вжал плечи, искоса поглядывая на Атамана.

— Что там, Иван, — со стоном произнесла супруга. — Не пугай. Скажи.

Иван Михайлович оторвал взгляд, налитый ненавистью от листка бумаги. Левая рука поднялась до плеча и пудовый кулак с грохотом опустился на стол.

— Стервец! Своими руками удушу! — выкрикнул Атаман, разрывая ворот бешмета.

— Кого, Вань!? — испуганно, со слезами на глазах воскликнула Наталья Акинфеевна

— Я его породил, я его и пришибу! — в приступе ярости Атман хватил табурет и со всей силы громыхнул им о пол. Табурет развалился на части, разлетевшиеся по хате.

— Ааааа... — раздался крик супруги. Она спешно удалилась в другую комнату, упала на колени перед образами и предалась молитве.

— Иван Михайлович, дорогой, дозволь спросить, — дед Трохим немного робко обратился к Атаману.

— Что! — почти заорал Атаман

— Не кипятись, мил человек, — более уверенно начал дед Трохим. — Давай помогу разобраться. Ведь злость разум туманит.

— Что!? — вновь переспросил Атаман, все еще не осознавая до конца, о чем говорит старик.

— Для початку сядь, — голос деда Трохима приобрел уверенность. Он знал, как в таких ситуациях действовать, чтобы разрядить обстановку.

Атаман, на удивление, послушался и усадил свое могучее тело на лавку:

— Ну? — Гнев слега утих и разум стал просветляться.

— Кто бы это ни был, — дед Трохим огладил бороду. — Микола или Михась, все одно, они тебе Господом данные, так как дети — от Бога подарок. И грех такие слова говорить.

— Да...и... — отмахнулся Атаман. — Успокойся ты, дед, со своими нравоучениями.

— Да я- то спокоен, — невозмутимо ответил старик. — Тебе бы успокоиться, Атман.

Иван Михайлович поднялся, вышел в сени, вдохнул полной грудью морозный воздух, войдя вновь в хату, хлебнул холодного квасу и вновь уселся напротив деда Трохима.

— Микола. Заговор против царя устроил. К повешению приговорили, да в последний момент на тюрьму приговор изменили, — с тяжелыми нотками в голосе произнес Атаман.

— Боже Святый! — сказал дед Трохим, крестясь на образа — Миколка?!

Атаман качнул головой. Зажал волосы в кулак.

— Не верю, Иван Михайлович! Чтобы Микола, да на такое решился бы! — взволнованно высказался старик. — Да зачем ему такое надо? Да он за царя-батюшку кровь по капле отдаст!

— Не веришь? На, прочти. — Атаман подвинул к деду лист бумаги.

Дед Трохим взялся за чтение, не торопясь прочитывая каждую строчку, будто стараясь найти в них скрытый смысл. Дочитав до конца он отложил письмо и глубоко вздохнув произнес:

— Вот, что я тебе скажу, Атаман. Письмо составлено грамотно. Но в конце ни даты, ни подписи. Значит писал аноним, который не хочет быть узнанным. Стало быть доверия сей писульке быть не должно.

Иван Михайлович приподнял голову. Взял письмо, еще раз перечитал его.

— А ты прав деда, ой как прав. Ни подписи, ни даты! — лицо Атамана просияло, с души отлегло. — Но не все гладко. Что- то с Миколой приключилось недоброе. От него ни слуху, ни духу. Зато вот это. — Атаман указал пальцем на письмо.

— А ты не журысь, Иван Михайлович, мало ли кто и что напишет. Каждому неизвестному писаке доверять, так и жить не стоит, — дед Трохим с заботливыми нотками в голосе постарался убедить Атамана, что это письмо — филькина грамота. — Разобраться трэба.

— Я разберусь! — воскликнул Атаман. — Они думают, в своей столице, что мы — темнота. Кукиш! — Атаман сделал соответственный жест. — Мы — казаки! Нас на мякине не проведешь!

Из соседней комнаты показалась заплаканная Наталья Акинфеевна.

— Микола наш, Натальюшка, в каталажке. Причины не ясные. Пишут, что на царя покушение готовил. Не верю этому! — Атаман старался говорить успокаивающим голосом, но это слабо действовало на супругу. Родное дитя в опасности. Она это тоже чувствовала на подсознании, на том уровне, на котором могут чувствовать только матери. Не важно, как далеко родное чадо.

Наталья Акинфеевна присела на лавку:

— Что же теперь будет, Иван? Стыд-то какой. Как люди узнают? Как в глаза им смотреть будем?

— Бог не выдаст, свинья не съест! — отозвался супруг. — Почивать ложимся. Утро вечера мудренее.

— А ты, дед Трохим — сказал Атаман на прощание — Чтобы никому. Пока все не прояснится.

— Ды ты шо, Иван Михайлович, — в сердцах ответил старик, нахлобучивая папаху и выходя на двор., — — Шоб мне сказыться.

Атаман был уверен в том, что сказал дед Трохим. Но чувства неспокойные душу бередили.

" Побачим на чьей стороне правда, аноним из царской канцелярии. Как бы коса на камень не нашла. С казаками шутки шутить хлопотно" размышлял он, глядя в след удаляющемуся деду Трохиму. А тот, как безценную драгоценность, прижимая к груди письмо внука за пазухой, уверенными шагами шел к своей хате. И там, в тепле еще несколько раз перечитывал эти строчки, вспоминая Василя.

— Бог не выдаст, свинья не съест, унучок, — произнес старик в пустоту комнаты.

***********

от авторов

Уважаемые читатели, если роман нравится, то комментарии, подписки или лайки заметно ускорят написание книг в целом, и цикл появится быстрее .

Глава 15

Солнечные лучи слепили глаза. Микола щурился, надвигая на брови папаху. Перед ним расстилался, касаясь горизонта безкрайними просторами, степ. Лысоватые, покрытые, словно панцирем, заячьей капустой, курганы, как безмолвные стражи застыли вдали. Суховей, гоняющий по степу волны ковыля, ударял в нос духмняным запахом чабреца и полыни. Где- то за спиной громко заржал жеребец, увлекая табун за собой к водопою.

Откуда то, из безбрежной синевы небес, до слуха донесся жалобный клекот орла-подростка. Микола поднял голову вверх, закрывая глаза от солнца. Но вместо солнца на небе ярко светили звезды.

— Звезды — глаза твоих предков. Они следят, как ты защищаешь свой род, — за спиной Миколы раздался до боли знакомый голос. — Мальчик, став воином, не знал страха смерти, ведь погибнув в бою с врагами своего рода он попадет в «Ирий» — рай на радость дедов, стало быть и моей.

Над степом, словно песня, полились слова, сложенные в рифмы. Стих сей, написанный дедом Трохимом, Микола помнил хорошо. Как отзвук далекого прошлого отозвался он в душе.

Вечер спустился над речкою Мартой.

Тихо в станице и скоро уж ночь.

Рядом с кабыцей чай пили со с мятой

Казак и его шестилетняя дочь.

Тихо спросила малая казачка

Батьку родного, на небо глядя:

«Папа, те звезды и Шлях наш Чумачий

Все это Божья, скажи, красота?»

Батька прижал к себе нежно дочурку,

Коснулся губами пшеничных волос,

Накинул на плечи Марусеньки бурку

И чаю глотнув, тихо так произнёс.

«Все эти звезды — глаза твоих предков.

Смотрят с высоких небес на тебя.

Как ты растешь, моя милая детка.

Как уважаешь ты мать и отца.

С кем на пути своем жизненном ходишь.

Чтишь ли традиции, веру дедов.

Чем свою чистую душу наполнишь.

Сколько оставишь ты чётких следов.

Каждый поступок твой предки оценят.

Был он хорошим, иль все же плохим.

Спросят с тебя и по делу отменят

Когда час пробьёт и отправишься к ним.

Все мы к небесным станицам уходим.

К предкам своим, ведь так было всегда.

Путь по Чумачьему Шляху находим.

Звезда загорится — то наша душа».

Глазки закрыла казачка малая,

Тихо уснула под буркой отца.

Сверху с улыбкой за ней наблюдали

Яркие звёздочки- предков глаза

— Дед Трохим!? — Микола обернулся. Никого. Лишь ярко горит костер, освещая бликами табун коней, бредущий средь ковыля. — Ты где?

— Здесь я, касатик. Здесь. Где ж мне еще быть то!? — меж лошадиных крупов показалась знакомая фигура старика. На деде белая исподняя рубаха и шаровары. Лица не разобрать, расплывчато все, но голос его. Густой, с легкой хрипотцой.

— Сидай, Миколка, к костру- то. Сидай, не лякайся — голос деда Трохима звучал ласково, как в далеком Миколкином детстве, когда они с дедом ходили на Марту уток бить по осени. — Сидай, хлопець, да старика послухай. Чуешь, шо кажу? Сохранилось предание от дедов наших, о предках казаков, вставших на пути Чингисхана: 20 тысяч его воинов наткнулись в междуречье Волги и Дона на неведомый народ — их воины шли в бой на конях, обнаженные до пояса с двумя мечами в руках, многие в бою сражались, стоя на коне, могли на лету поймать пущенную в них стрелу у груди или уклониться. Монголов они всех вырубили, а Чингисхан обошел это место стороной, назвав его проклятым.

Но и много было пролито казачьей крови, по всей степи раньше стояли курганы — братские могилы, но время сравняло их с землей. В казачьих поверьях степную ковыль — траву считают травой мертвых, растущей на костях наших предков — казаков. Поэтому казаки никогда не рвут ковыль и не вносят его в дом.

— Ты к чему это, дидо!? — спрашивает Микола. Глядь, а степь вновь заливает солнечными лучами и по всей степи, меж ковыльного моря, цветки лазоревые, будто капли кровяные. Холодок пробежал по спине Миколы. На деда глядит, а его след простыл. И вновь громко заржал конь и в сторону шарахнулся. Из-за кургана тень метнулась и прямиком к Миколе, прыжками. Зубы белые, оскалом острым, четыре лапы и хвост. «Волк» — мелькнуло в голове. Поднялся было бежать, но волк вдруг голосом человеческим, на деда Трохима похожим заговорил:

— Не пужайся, хлопчику. Я это. Только обличие иное принял. Все мы рано или поздно обличие меняем, — волк щелкнул громко зубами. Микола зажмурился, из поднебесья донесся крик орла, будто плач, знакомое «Киииууу, киииууу». Микола снова открыл глаза. Что за грэць!? Дед Трохим вместо волка.

— Да как так... — не договорил Микола.

— Есть еще одно поверье о «лазоревом цветке», — дед Трохим поднял указательный палец правой руки, мол слухай, Микола и запоминай, — дикий степной красный тюльпан, распускающийся на короткое время в весенней степи. Не алые головки тюльпанов колышет ветер — это души казаков, погибшие в боях, походах на чужбине, распускаются на несколько дней в родной стороне, поэтому цветок лазоревый похож цветом на кровь, пролитую казаками. И сейчас, весной, в нераспаханной степи цветут тюльпаны, потому и называют казаки степь лазоревой, и исстари не рвут в степи цветок лазоревый.

Дед Трохим вдруг разразился беззвучным смехом. Микола мотнул головой, будто стряхивая с себя пыль, после долгого пути. Смотрит и глазам не верит. Вместо старика опять волчара. Матерый. Бросился было бежать, да споткнулся и прямиком в ковыль, распластался и несколько цветков лазоревых под себя подмял.

Дыхание зверя почувствовал. Горячее, в самое ухо. Голосом человеческим молвит:

— Что, казак? Отбегался? Волюшку всласть потискал. Теперича не скоро с ней встренешься, — голос перешел на смех, больше похожий на крик морских птиц.

Микола приподнялся, но опять без сил упал в ковыль. «Отбегалсяяя! Ха-ха-хахахааа...!»

Билый вздрогнул. Открыл глаза и рывком вскочил с деревянных нар, не осознавая до конца во сне ему это причудилось или же наяву. За окошком его камеры громко кричали чайки, не поделив, видимо мелкую рыбешку, которой их время от времени потчевали охранники, чтобы хоть чем -то отвлечь себя от рутинной охранной службы.

— Приснится же такое, — Микола постепенно вернулся в реальность. Поежился, растирая затекшее тело руками. Стены форта были достаточной толщины, чтобы выдержать разрывы пушечных ядер, но суровые холодные ветра и морская сырость выхолаживали каменные стены напрочь. Билый оперся руками о нары и сделал несколько отжиманий. С десяток раз присел, разминая суставы ног и в заключение, насколько это позволяли размеры камеры, быстро переставляя ноги, пробежался по периметру. Камера, размером примерно два на три метра, имела форму трапеции, с закругленными наружными углами. Деревянные нары примыкали к внутренней стене. Для отправления естественных потребностей в углу стояла специальная металлическая емкость, которую заключенные выносили за собой сами, когда их выводили на прогулку. Вентиляция в камере не была предусмотрена, соответственно и воздух был пропитан далеко не ароматами. Окошко, в которое не поместилась бы и голова подростка, было расположено почти под потолком и выходило на наружную стену. Это давало Миколе возможность иметь хоть какую -то связь с миром.

Сон не выходил из головы. Билый задумался. Мысли путались. Логическая цепочка не выстраивалась. То ли холод, то ли долгое заточение в этих стенах, накладывали негативный отпечаток на способность мыслить.

Послышался скрежет проворачиваемого в замочной скважине ключа. Билый вздрогнул и тут же усмехнулся сам над собой. «Полноте, господин подъесаул, вы ли это!? Тот, которого боялись самые отъявленные черкесские варнаки, вздрагивает от лязга тюремных засов!?»

Тяжелая дверь со скрежетом отворилась и на пороге возник охранник. Один из двух, с которыми у Миколы сложились более-менее добрые отношения, насколько это возможно между заключенным и охранником. И среди охранников попадаются люди, для которых слово человечность не пустой звук. Сегодня дежурил тот, что постарше. На вид ему было лет сорок пять — пятьдесят. А сколько точно, Микола не спрашивал. К чему? Человеческие отношения не меряются возрастом. В них заложено нечто иное, о, что каждому дано свыше при рождении, но не каждый может это сохранить на всю, отведенную ему также свыше, жизнь.

— Доброго здравия, Николай Иванович, — произнес охранник. — Извольте, стало быть, на прогулку. И емкость вынести следует.

— Здравствуй, братец, — приветствовал его Билый — Вынесем, порядок знаем. Да и попробуй, не вынеси ее. Угореть можно.

Билый грустно улыбнулся. Охранник пожал плечами и закашлялся.

— Что, братец, чахотка одолела? — заботливо поинтересовался казак.

— Будь она не ладна, стерва — выругался охранник, вставляя слова между приступами кашля.

— Эх, мил человек, тебе бы в наши края, к горам поближе. Там солнце, кумыс опять же, барашки жирные, — Микола с удовольствием произнес эту фразу, словно сам должен был оказаться в родных местах через пару дней.

— Да куды мне в горы- то!? Хто пустить- то!? Да и на какие такие шишы!? — пожалился охранник. — Жалованье у нас не богато. А...все одно помирать.

Билый жалел этого не молодого уже человека. Жалел так, как может жалеть христианин. Как и Господь заповедал возлюбить ближнего своего. Без пощады относившийся к врагам веры и родной земли, казак всегда был готов прийти на помощь немощным.

— Ладно, братец, не журысь, — подбодрил Микола охранника, выходя с ведром из камеры. — Живы будем, не помрем.

Охранник молча пропустил заключенного и не стал запирать дверь камеры. «Пусть проветрится».

— А что, братец, число сегодня какое!? — Билый шел не торопясь, чтобы у охранника от быстрой ходьбы не случился новый приступ кашля.

— Так почитай последняя неделя поста пошла. Декабрь двадцать первое число, так вот.

— Да что ты!? — удивился Микола — Так долго уже сижу?

Охранник вновь зашелся в чахоточном кашле. На этот раз приступ закончился быстро.

— Оооо, Николай Иванович, дорогой, сидеть еще не пересидеть. Уж больно статейка у вас примечательная. По такой скоро не выпускають, оттого как считаетесь элементом для государя, стало быть и для Империи дюже опасным. Да и начальник тюрьмы больно старательный. Все выслуживается, в надежде, что в столичное управление переведут. А по мне так здесь хоть и не хоромы, но все же подальше от высокого начальства. Спокойнее, стало быть.

— Это ты прав, братец, — бывший подъесаул невесело усмехнулся. — Спокойнее некуда. Тишина, да благодать.

Поднявшись по бетонной лестнице, Билый и его сопровождающий оказались на площадке третьего уровня. С нее был выход на крышу форта. Сам форт имел почти округлую форму с тремя главными ярусами. На всех трех ярусах расположены коридоры и камеры. Всего камер было шестьдесят. Над последним уровнем располагалась небольшая башня, служившая обзорным пунктом, с которого обычно и наблюдали охранники за прогуливающимися заключенными. Их, целях безопасности, не выводили на прогулку более пяти.

— Ведерко то опустошите, — охранник указал на большую приемную емкость, куда собирались нечистоты.

— Спасибо, братец, — отозвался Билый. — Не впервой.

— Так я это... — охранник сконфузился слегка. — Для порядку.

Он открыл дверь, ведущую с третьего уровня на крышу. Леденящий ветер ворвался через открытую дверь в тюремный коридор и ударил бодрящей свежестью в лицо Миколе. Дыхание от холода перехватило, но было приятно вдохнуть чистый, морозный воздух. Казак закрыл глаза и расставил руки в стороны, будто обнимая поток воздуха. Охранник усмехнулся в бороду. Невольно залюбовался этой сценой. Холодный, декабрьский ветер, сдобренный морской сыростью, от которого укутаться бы в полушубок и малахай на голову нахлобучить по самые уши, а тут этот арестант, будто и не чувствует обжигающего холодного дыхания погоды, даже наоборот, рад радешенек такой стихии.

— Николай Иванович, может ну его, — в голосе у охранника проскользнули просящие нотки. — Сегодня во внутреннем дворе прогуляетесь?

Микола хотел было возразить, но вспомнил о недуге охранника и соглашаясь произнес:

— Что- то и вправду, ветрено. Веди во внутренний двор.

— Вот и ладненько. Вот и слава Богу, — обрадованно произнес охранник. — Так оно лучше будет.

Воодушевленный тем, что не нужно будет стоять на крыше, подставляясь ледяному ветру, охранник, нарушая устав, поинтересовался:

— Николай Иванович, вы чай из казачьего сословия то будете? А что у вас на гулянках то поют-танцуют? У нас знамо дело — барыню выводят. А у казаков как же?

— Ну, во-первых, — Билый произнес это довольно серьезным голосом — Ты, братец, усвой раз и навсегда, что казаки — это не сословие, а народ. И как любой народ, у нас и свои традиции имеются. Песни, танцы, история в века уходящая.

Охранник слушал казака. По всему было видно, что разговор для него не праздный, интерес вызывающий особливо. Микола, видя это, с удовольствием продолжил:

— Танец наш называется казачья лезгинка и является песенным и танцевальным жанром среди казаков, проживающих вдоль Кавказской Линии. Причем потомки хоперских казаков, переселившихся на Кавказ в конце семнадцатом -начале восемнадцатого века, и потомки гребенских казаков считали лезгинку своим танцем. Они её не от куда и ни от кого не перенимали. Этому можно найти подтверждение в текстах песен, ведь лезгинку танцевали не только под аккомпанемент барабана, но и под хоровое исполнение, а чаще всего совмещая и то и другое — «Грушица» является лезгинкой, исполняющейся на Троицу, а лезгинка «Не по морю плыла лебедь» — старинной балладой, текст песни встречался и в других местах проживания казаков.

— Ишь ты, — причмокивая произнес охранник. — Народ, песни, танцы свои. А как насчет землицы -то? Ведь каждый народец то своей землицей владеет. Ежели вы, казаки, народ, то стало быть и земля у вас воя должна быть. Правильно?

— Правильно, мыслишь, братец, — Микола, соскучившийся по разговорам и видя интерес собеседника, дал волю словам. — Слышал что- нибудь о Кубане, к примеру, Тереке?

— Ну малость слышал. Не совсем неуч — то. Про Дон еще слыхал. Говорят дюже лютые люди там проживают.

— Так вот, мил человек, родная земля для казака — это не только Дон, Кубань и Терек, это и земля того хутора или станицы, где он появился на свет. Как правило, во время проводов молодого казака на службу мать передавала ему узелок или ладанку с родной землёй, которая, по приметам, должна сберечь воина в бою, а если уж и суждено погибнуть на чужбине, то земля Родины будет сопровождать его в мир иной. Родную юртовую землю казак должен был свято чтить и оберегать.

Микола сделал паузу. Задумался. Вспомнил матушку, Наталью Акинфеевну, жену Марфу.

— Так ежели на то пошло, — разговорился охранник. — То и традиции у вас то имеются?

Билый, пребывая в мыслях о своих родных не услышал вопроса.

— Николай Иванович? — охранник слегка коснулся руки казака

— Что? — Билый словно очнулся ото сна

— Я говорю, традиции у вас какие имеются? — повторил вопрос охранник.

— А, традиции, — Билый сделал паузу. Разговор терял для него интерес. Мысли о матери и супруге овладевали им. — Да много есть традиций. Мы ж живем на линии Кавказа. Соседствуем с горскими народами. С одними воюем, усмиряем. С другими дружбу водим, куначество. Традиции друг у друга перенимаем. К примеру, в древности у горских племен на свадьбу было принято раздавать мясо, завернутое в лепешки. Когда гостей собиралось больше, чем хозяева могли угостить, близким родственникам и друзьям, кого они считали своими, своей семьей, они давали пустые завернутые лепешки без мяса, те их ели, не подавая виду, что они пустые. Однажды на одной свадьбе мясо закончилось, и хозяин по традиции подал пустую лепешку одному человеку, которого считал своим близким. Тот развернул и принялся при всех кричать, что его лепешка оказалась без мяса. Хозяин ответил ему: «Прости, виноват перед тобой, что посчитал тебя своим». Так вот, к чему я это сказал, эта древняя история очень похожа на отношения человека с Богом. Человек приходит в церковь с твердым убеждением получить какие-то конкретные дары и блага от Христа, чтобы не страдать, не болеть, во всем успевать, еще при этом всех любить, забывая о том, что Христова любовь страдающая. А Господь слушает человека и говорит: «Хорошо, друг! Чашу Мою будешь пить? Крещением, которым Я крещусь, будешь ли креститься?» А человек в ответ: «Да-да, буду, давай скорее!» А потом разворачивает лепешку и говорит: «Что такое? А почему в лепешке нет мяса?»

Билого потянуло на серьезные темы. Он знал особенность своего характера. Зацепили его за живое и всколыхнулась рана душевная. Перед глазами стояли и мать, и супруга Марфа. Как им сказать о случившимся? Как пятно с себя смыть, хоть и невиновен?

— Веди в камеру, — сказал он сухо охраннику.

— Да как же это!? — удивился тот, с надеждой на продолжение разговора. — Еще бы погуляли, Николай Иванович.

— Погулял, досыть. На всю жизнь не нагуляешься.

В Билом вновь дух охотника, пластуна, дух грозного воина, способного при необходимости сокрушать видимых врагов и невидимых.

Он посмотрел своим орлиным взглядом на охранника. Во всем его взгляде читалось: «Я — казак, впитавший с молоком матери дух свободы, а ты, холоп, не имеющий возможности без барина и шаг сделать!»

Охранник от такого взгляда вжал голову в плечи и смотрел на казака исподлобья. Микола понял, что перестарался. На губах появилась улыбка:

— Веди уже. Устал я. Прилечь хочу.

— Оно — то и ладно, — отозвался охранник — Отдыхать то оно завсегда хорошо. Извольте.

Охранник поднялся и для порядку взял ружье наизготовку. Билый уверенным шагом направился к двери, открывающей вход в коридор, где находилась его, как он сам называл, келья. Настроение было испорчено. Мысли о родных не покидали его. Чтобы как- то отвлечься он затянул старинную казачью песню:

«Гей була в мене коняка

Тай коняка розбишака.

Була шабля ще й рушниця

Ще й дівчина чарівниця.»

Голос зычно отозвался эхом в тюремном коридоре.

— Николай Иванович, умоляю, тише, — взмолился охранник — Не дай Бог начальник услышит, не сносить головы ни мне ни вам.

Билый усмехнулся, но прислушался к словам охранника, продолжив петь более тихим голосом:

«Ту коняку турки вбили,

Ляхи шаблю пощербили

І рушниця поламалась

І дівчина відцуралась.

За буджацькими степами

Їдуть наші з бунчуками,

А я з плугом і з косою

Понад нивою сухою.

Гей гей-гей, мій чорний воле,

Степ широкий стерня коле

Вітер віє повіває,

Казаночок закипає.»

Вот и камера. Билый прошел внутрь и дверь за ним затворилась. Охранник еще постоял, слушая песню казака, которая звучала через массивную железную дверь еле слышно.

«Гей, хто в полі, озовися,

Гей хто в лісі одкликнися!

Йдіть до мене вечеряти,

Серце моє звеселяти.

Зук луна, за лугом гине,

Казаночок стигне стигне.

Вітер віє повіває,

Казаночок застигає»

— Как вы там, мои родные!? — произнес Микола вслух — Ждете ли? Знаете ли? Господи, помоги.

За окошком кричали чайки, дерущиеся за кусочки рыбы. Порывы холодного ветра поднимали с поверхности моря волны и разбивали их о толстые бетонные стены форта, в мириады брызг.

— Солнце, тепло, ковыль, кумыс... — как молитву шептал Микола Билый, проваливаясь в тяжелый, окутанный холодом сон.

Глава 16

Охранник еще долго стоял у двери камеры, вслушиваясь в едва различимые, из-за толщины стен, слова старинной казачьей песни.

«А ведь и впрямь, диковинный народец эти казаки, — рассуждал старик. — Тюрьма, холод, крысы. А ему хоть бы хны. Поет себе, да разговоры разговаривает. Не чета ему тот, другой, с которым его привезли. Говорят, что графьевского роду, а духа в нем нет. Этот вона, молодцом держится, а графа, что в колодец опустили. Мокрая курица, да и все. Такие долго не протягивают в этих стенах»

— Тьфу ты, собаки тебя задери, испужал, — раздалось гулким эхом в тюремном коридоре. — Федотыч, ты совсем на старости лет с ума выжил!? Из охранников в сыскные псы подался, что ль!?

Из темноты показалась фигура другого охранника, принимавшего несколько месяцев назад прибывших по этапу Билого и Суздалева.

— Ты чаго ухом к двери прирос — то!? Через такую толщу разве что услышишь!?

— Да, тихо ты, растрезвонили, пустомеля, — отмахнулся Федотыч. — Человек песню поет, понимаешь, душевно. А этот лезет «чаго, чаго».

— Вот те раз. Это ты о сидельце этом, которого недавно прогуливал?

— Сиделец, — передразнил старый охранник. — А сидельцы, что не люди, что ль!? Чай и душа не черствая и сердце имеется, как у тебя или у меня. С одного теста сделаны. От Бога.

— Да ты никак заботу о нем проявляешь!? — не унимался молодой охранник — Ох, гляди, старик. Дойдет до начальства, не посмотрит, что ты бородой сед. Самому бы не очутится рядом на нарах то!

— Ты, Степка, бреши, да не забрехивайся, — негодовал Федотыч. — Я исправно службу несу. Комар носа не подточит.

— Так это... Бабка, как говорится, на двое сказала... — пытался подковырнуть старшего сослуживца моложавый охранник, но Федотыч, терпение которого достигло предела, не дал ему договорить. Не долго думая влепил такую оплеуху, что фуражка слетела с головы:

— Ты, шельма, сиську мамкину еще сосал, когда я уже верой и правдой служил Ея Величеству !

В глазах у старика появились слезы. Его сослуживец, видимо, осознал, что палку перегнул крепко и виновато уставился на Федотыча.

— Подыми обмундированию с пола, — голос старика звучал уже более мягко. — Казенная. В следующий раз услышу что- то подобное взгрею так, что родня не узнает.

— Да, понял я, понял, — Степка нахлобучил на голову фуражку. — Че руки то распускать. Я твоему подопечному весть хорошую нес, обрадовать хотел.

— Хотел, так обрадуй. Человек он хороший. Вона песней душу развернул. Из казаков. Традиции опять же. Хистория.

— Ой, гляди, Федотыч, с политикой свяжеси, гиблое дело выйдет. По камерам у нас сколько таких хороших сидит!?

— Ты опять!? — повысил голос Федотыч. — Щас в харю дам за язык твой.

— Дык я это, тогось, для порядку.

— В голове порядок должон быть. Тады и языку дела не будет — старик поднял указательный палец. — Во.

Выждав паузу, Федотыч сказал:

— Так что за новость- то?

— Велено лично донести до адресату, — по деловому ответил сослуживец. — Прошение его начальство удовлетворить решило.

— Тааак, — протянул Федотыч. — А ну-ка говори, что там за секреты, да новости.

— Тока никому. И то из-за уважения к тебе и к твоим годам, — с заговорческими нотками в голосе ответил Степка. — Казак энтот к начальству нашему просьбу слал, чтобы с тем, другим, с которым их вместе пригнали к нам, прогулку разрешили. Мол так и сяк, служили с ним в одном полку, турку били, кашу с одного котла ели. Несколько раз посылал просьбу- то. А ты сам знаешь, если начальство упрется, то хоть с пушки стреляй. А тут, вдруг удовлетворена то просьба сидельца энтого. Вроде как щедрый подарок к Рождеству Христову.

— Ну ты и балоболка, Степка, — Федотыч усмехнулся. — Что та баба на базаре. Из мухи слона слепил. Новость твоя яйца выеденного не стоит. А раздул, да представил, как есть тайну государственную. Хотя в ихнем положении то и така новость — праздник. Щас отворю двери то и донесешь.

С этими словами старик провернул ключи в замочной скважине и с небольшим усилием, открыл двери камеры.

— Заключенный Билый, — в тревожный сон Миколы ворвался окрик охранника.

— Да погоди ты, — вторил ему другой голос, более густой, принадлежащий человеку в возрасте. — Не видишь, спит человек.

— Ну, ты, Федотыч, и добрая душа, — раздался вновь первый голос. — Всех жалеешь. И мыша серого и сидельцев. А они элемент есть для ампиратора опасный и к тому от греха подальше изолированный. Заключенный Билый!

— Ну я, заключенный Билый, — отозвался Микола недовольным, заспанным голосом. Он только что провалился в сон и его вырвали из него.

— Вам велено сообщить, что прошение удовлетворено. Вам дозволена прогулка с заключенным Суздалевым. Завтра, до обеда. — Степка всем видом старался показать, что он владеет ситуацией и придавал каждому выговариваемому слову такой значимости, будто говорил от имени государя.

— Благодарю, — сухо отозвался Микола, не подымаясь с нар. Старался виду не показать. А в душе разгорался огонек радости. «Слава Богу ! Завтра увижусь с Ваней!»

Двери вновь затворились и Билого обняла холодная темнота камеры. Он повернулся на бок и через мгновение уснул. Впервые, за последние полгода, он спал тихо и безмятежно. Без снов и кошмаров.

А граф Суздалев не спал. Сон не шел. Граф дремал несколько минут и просыпался от любого шороха. Долго таращился в темноту, обливаясь холодным потом. Прислушивался. Всё Вани казалось, что медики в странных костюмах, с птичьими головами, пришли за ним. Скрипит кожа балахонов, сверкают линзы в масках, склоняются над ними фигуры. Дышат шумно, шепчут:

— Пора.

— Твоя невеста — чума.

— Твоя очередь! Иди к алтарю! Иди к нам!

— Нет! Нет! — Иван стряхивает с себя остатки дремы, и в страхе смотрит по углам, где могли спрятаться тени съедающие рассудок. Граф садится на узком топчане, подтягивает колени к подбородку и начинает мелко подрагивать от озноба. Губы его трясутся, бормоча слова молитвы. С последним словом, он прикрывает глаза, а когда уже открывает — тени окончательно теряют материальность и черными волнами, уходят в стены.

— Господи, — негромко стонет граф. — Я же схожу с ума.

Никто не торопился его выкупить. Не было и помилования. Время застыло. Дни стерлись. И тогда вера ушла. Растворилась, как последний поцелуй Лизоньки.

— Где же ты, маменька, — шептал Суздалев сухими треснутыми губами. — Поторопись! — он не понимал, почему она не заложит имение под Воронежем, не напряжет все отцовские связи и не вытащит его скорее из этого каменного мешка. Ведь, если Лизонька молода, красива и ветрена и, наверняка, уже забывшая о нем, то старая графиня — мать. А те своих сыновей не забывают. Как бы честь не была у отпрыска запятнана.

Тени снова стали сгущаться в дальнем углу, преобразуюсь в зловещую фигуру медика смерти. Иван замер, переставая дрожать, приподнял голову, выжидая:

— Готов?

— Прочь! Пошел прочь! — больше всего граф боялся так сгинуть. Превратится из доблестного офицера в подопытного. — Убирайся прочь!

— Тихо, тихо, ваше сиятельство.

— Что? — граф Суздалев вздрогнул, дернулся назад, так что голова ударилась о стену. Хоть бы какой ответный звук! Только череп треснул.

В камере стоял охранник коридора.

— Ты живой? — прошептал Ваня.

— Живой, живой. Письмо вам барин доставил. Читайте быстро, жечь буду сразу.

— Письмо? Мне?

— Вам, ваше сиятельство. Истинно, вам. Сейчас огня добудем. — Охранник всучил графу тонкий треугольник, и от бумаги знакомо пахнуло духами. Суздалев не удержался и поднес послание к носу, шумно вздыхая в себя аромат. Коридорный тихо засмеялся.

— Да, полно вам, ваше сиятельство. Читайте уже! — проговорил он, поднося огарок свечи к лицу графу.

— Сейчас. — Пальцы не слушались и не могли развернуть лист бумаги.

— Ну, что с вами любезными, форт делает, — сокрушенно качал головой охранник. — Людьми же приходите.

Строки прыгали перед глазами. «Любимый, мой Ванечка, — надзиратель тут же начал жечь письмо сверху. Буквы поползли, стираясь в черной копоти. Иван заторопился. Письмо занималось огнем. — Если ты читаешь эти строки, то будь готов, совершить немыслимое. Потому что ждать больше нечего. В указанное время следуй за этим человеком и выполняй все, что он говорит. А, там. Как Бог даст. Верю, что все будет хорошо. Аляска ждет нас!»

Граф вскрикнул, выронив из рук объятый пламенем листок. Охранник покачал головой, поднял остаток бумаги, дал догореть. Выбросил пепел в железную урну. Приложил палец к губам и растворился, бесшумно закрывая за собой дверь.

Суздалев задрожал. На висках выступила холодная испарина.

— Побег, — прошептал он. Самое худший вариант начинал четко вырисовываться из ситуации.

— Выходь! — раздался голос охранника. Лицо его Миколе не было знакомым. За то время, что он провел в форте, Билый узнавал многих охранников, по походке, по покашливанию, по сопению, но этого видел в первый раз.

Микола сделал несколько шагов в направлении двери.

— Руки за спину, — уверенным голосом приказал охранник. — Не балуй!

Так они и шли заключенный казак и стерегущий его охранник. Шли до боли знакомым Миколе путем. Через длинный тюремный коридор, в другой конец форта. Спустились по каменной лестнице на нижний уровень и уже оттуда поднялись на самую крышу форта.

— Стоять. Лицом к стене, — голос охранника звучал как щелкание батюга.

«Знает свою работу, пес цепной», — отметил про себя Билый.

Охранник провернул ключ в очередной двери и они с заключенным оказались на самом верхнем уровне форта. На удивление было тихо. Микола зажмурился от дневного света, которого так не хватало в полутемной камере. Холодное декабрьское солнце тусклыми лучами светило с небосвода. Где -то в дали, у самого горизонта проплывал корабль. Чайки кружились над головой, в ожидании чего ни будь съестного. Метрах в двадцати стояли две фигуры. Казак присмотрелся. Обе фигуры были ему знакомы. Первая принадлежала охраннику-старику, с которым Микола частенько вел разговоры на прогулках. Вторую Билый бы не спутал ни с кем. Сердце радостно забилось. «Ваня!». Дни и месяцы в одиночной камере, редкие прогулки в обществе лишь охранника накладывали свой отпечаток на внутренний мир Билого. Он становился замкнутым, часто, из-за недостатка общение, говорил сам с собой. Но видя сейчас своего боевого товарища, с которым был съеден ни один пуд соли, в казаке вновь оживал дух авантюризма, возвращая ему самого себя, прежнего.

— У вас десять минут, — от голоса охранника повеяло ледяным холодом.

«Да к черту всех вас и эти десять минут» — мысленно выругался Микола и в тот же момент, ускорив шаг, направился, к стоящему рядом с другим надзирателем, Суздалеву.

Тот тоже заметил Миколу и бросился ему навстречу. Поровнявшись, боевые друзья обнялись. Несколько минут сжимали друг друга в крепких объятиях.

— Здорово, односум! — радостно выкрикнул Билый. — Слава Богу, свидились. Осунулся, похудел. Стал похож на бродяжку.

— Здорово, чертяка! — приветствовал казака Суздалев. — И я рад тебя видеть! На себя посмотри. Калика перехожая.

Оба рассмеялись довольно громко, хлопая друг друга по плечам.

— Разойтись! — тут же раздался окрик охранника. — Не приближаться друг к другу на вытянутую руку!

Микола с Ваней нехотя разомкнули объятия. Посмотрели в глаза друг другу.

— Слушай, Ваня и не перебивай, — так, чтобы не слышал охранник, произнес Билый. — У нас на все про все десять минут. А то и того меньше. Я пока гулял все примечал и выводы делал. Форт этот не такой уж и не приступный. Видишь вот ту башенку, где сидят два охранника? — Билый скосил глаза в сторону смотровой башни. Суздалев постарался, не привлекая внимания, посмотреть в ту сторону, куда указал друг. — Видишь, что северная сторона башенки глухая. Видимо из-за частых ветров северную часть башенки заложили камнем. Так вот, если в темноте выйти на крышу и проползти к северной стороне этой башенки, то можно попытаться незаметно прыгнуть в море. Я рассчитал. Глубина в том месте приличная, да и подводных камней, как с других сторон не должно быть.

— Микола! Ты тоже получил письмо от Лизоньки?! —выслушав односума, выпалил с жаром Ваня — Неужто о побеге мысли?

— Тссс. Тихо! — Микола негромко цыкнул. — Не получал я никакого письма! О чем ты, друже? Сказал, что думаю и вижу! Или ты собрался навечно поселиться в этих нумерах!?

— Но подождите! Какой побег? Меня, точнее нас, вытащат рано или поздно отсюда. Выкупят, — негромко произнес Суздалев. — Вот посмотришь! Надо только немного еще продержаться! И не даться в лапы медикам! — На графа было жалко смотреть. От прежнего боевого офицера остался лишь мундир, да и тот приходил постепенно в негодность.

— Ваня, — прошептал Билый, досадливо прикрывая глаза.

— А, что такого? Или помилуют! Вот посморишь! Разберутся и помилуют! — шепот графа был горяч, а глаза безумны.

— Кто вытащит, Ваня!? Очнись! — Билый слегка повысил голос. — Выкуп возможен был бы лишь в столичной тюрьме. Здесь совсем иной расклад. Или ты еще не понял кто есть начальник сей «гостиницы»?

— Нет. Нет! — голос графа звучал слабо. — Это опасно. Можно погибнуть. Ледяная вода! Куда ты в ней поплывешь?! Надо ждать! Все образумется! Вот посмотришь! Маменька заложит имение под Воронежем и мы будем спасены. Но не побег. Нет! Ни в кое случае! Мы же офицеры.

— Мы были ими. — Билый снисходительно смотрел на своего боевого товарища. — Суздалев, ты ли это!? Что стало с тобой? Где тот молодец-офицер, которого боялись враги!? Ты не хочешь даже рискнуть? — казак негодовал. — Встряхнись. Воспрянь духом!

— Это безумие! Мы же утоним! Как ты не понимаешь?

— Пускай так, — казак тяжело взглянул из-под лба на графа. — Но здесь нам жизни нет. А там хоть глоток свободы.

— Вот и Лизонька в письме...

— Что за письмо? — Билый не договорил. Охранник, заметив оживленный разговор заключенных, резко окрикнул их:

— Прогулка закончена! По камерам!

Микола посмотрел на своего друга. Тот стоял понурив голову, то ли от стыда за сказанное, то ли действительно, некогда сильный духом, он сдался и вверил себя незавидно для него судьбе. «Во что ты веришь?! На что надеишься?!»

Подошедший охранник слегка подтолкнул казака прикладом ружья:

— Вперед. Прогулка окончена.

Микола еще раз взглянул на друга, улыбнулся искоса и проследовал, сопровождаемый охранником. Ночь он провел в догадках и размышлениях. О жизни, о дружбе, о чести. И лишь под утро, уставший от раздумий, уснул.

Глава 17

Иван чувствовал, что момент побега близок. Каждую ночь он думал, что она та «самая». Мгновенно просыпался от каждого шороха. Сторожил минуты. Боялся быть не готовым. Он же не должен подвести никого! «Лизонька-то молодец какая! И казака упредила! Видать всё рассчитала! Моя баронесса, хоть бы мизинчик поцеловать!»

— А Мыкола-то молодец, дурачком так искренне прикидывался: «Какое письмо?» Какое письмо! Как сыграл! Талантище, — ели слышно шептал в темноту граф, таращась с подозрением на углы, разговаривая с только ему виденными собеседниками: чертенком и пауком мохнатым. Кляксами они прятались у потолка. Перетекали от стены на стену. Заворачивались юлами в трещинки и выбоены, как только по коридору раздавалась шарканье ног надзирателя. Именно по ним граф узнавал о приближении опасности. И вовремя мог замолчать. Своенравные соседи никогда не подводили.

Бесеныш часто кривлял рожи да чесал коричневое пузо, махая иногда не в попад тощим хвостом, прислушиваясь скалясь, к человеческому бреду. Пукал он знатно. Вонь в камере стояла омерзительная. Изводил, сволочь. Забавлялся. Не только слезы, но и душу выворачивал. Паук никогда не слушал, вечно полз, и крался к изголовью. Все норовил на шею мохнатые лапы наложить. Да только отмахивался от него Суздалев, уворочивался в самый последний момент. Со стряхивал на пол, с тоской смотря, как животина бежит стремительно в спасательный темный угол. Привык к своим сокамерникам. Зная повадки каждого наперед.

— Ясно какое, Микола. Письмо о свободе. Свобода! Аляска! Но ты успокойся, Николай Иванович. — Обращался Суздалев уже к новому воображаемому собеседнику. — Здесь есть тонкость одна. Заковыка! Ну, ты понимаешь, друг любезный, может, побега —то и не будет. Ты не горячись! Ты рассуждай! И пойми! Скорее всего не будет. Может, грамота какая. А, что? Лиза всё может. Грамоту такую проще купить, чем форт.

Тревожный сон стал настолько кратким, что напоминал миг. Закрыл глаза. Открыл. Стряхнул паука с лица. Быстро осмотрел камеру. Все на месте. Дальше ждать дня, а затем и следующей ночи.

До последнего, граф надеялся на рождественское волшебство. Тлел надеждой на помилование. Просил у Господа.

А ночью, в сон тревожный провалился, и сразу чужая рука на плечо легла. Сжала тихонько. Потрясла. Замычал спросонья. Отмахиваясь еще и от паука вредного и приставучего.

— Тише, барин. Не ерепенься.

— Что там, Егорыч? Что возитесь?!

— Да, он! Головой кажись тронулся! Мычит! И глазами красными зыркает!

— Барин?! — из темноты выступила вторая фигура. — Не время баловать! Слышишь?!

Щеки ожгло. С глаз словно пелена сошла. Граф резко сел в постели враждебно смотря на вошедших. Сутулые фигуры солдат инстинктивно отшатнулись. Суздалев трезвел сознанием.

— Забью! Холопы. — Иван негодовал. — На кого руку подняли?!

— Но, но, ваше сиятельство. Вы свои барские привычки сейчас здесь оставьте и давайте-ка поторапливайтесь. Время!

— Какое время? — спросил Иван, сдуваясь.

— Условленное. Какое еще? Сапожки -то вот так оденем. И давайте на голову беретик натянем, чтоб не надуло. Молодец. Тише теперь, барин. Следуй всегда за нами. И ходу! Должны успеть!

Суздалев кивал, машинально подчиняясь, то ноги подставляя, то голову, а сам изредка в угол косился. Все ждал бесеныша напоследок. А чертяка так и не появился. Выходкой своей, сея в душу неясную тревогу.

— Давай, давай, барин. Поспешай! — В спину требовательно подтолкнули. Иван вжал голову в плечи и три тени заскользили по коридору. Перед ними бесшумно, как по волшебству открывались двери и решетки. Надзиратели прятались в тени, не выказывая своего присутствия, и давая проходы.

Пот градом скатывался из-под арестантской бескозырки. Граф было замешкался немного, сбился с ритма, пытаясь утереться, но тут же получил неласковый удар по спине.

— И вздумать забудь. Нет времени останавливаться! На каторгу все пойдем. Торопись, ваше сиятельство, — тревожно шептал уверенный шепот, обдавая амбре чеснока, лука и ржавой дешевой селедки. — Скоро, барин всё закончится. Задышишь свободой полной грудью!

— Егорыч! Замолкни! Беду на кличешь!

Сердце Ивана бешено заколотилось. Словно сработал запрещенный код. «Беду накличешь!» «Что может быть хуже?» — пронеслось в голове графа, и он споткнулся. Солдат сзади схватил за хлястик, материя затрещала, но не дал упасть.

— А друг мой, казак, где? — всполошился вдруг Суздалев. — Вы куда меня черти ведете? На опыты?! Я дальше ни шагу!

Граф резко остановился. Ему вдруг стало понятно. Обманули! Добрались! Настала его очередь! Видно Микола уже сгинул.

Грязные скрюченные пальцы потянулись к нему со всех сторон. Душу и сердце вырывать не стали, но больно схватили и потащили дальше.

— Николай Иванович! — отчетливо вскрикнул Иван. И остановился, пораженно рассматривая длинный холл с железными дверями. — Друг мой! Где ты?!

— Замолкни, барин! Замолкни! —Грязные пальцы зажимали рот, рвали губы. Суздалев мычал и тряс головой. Пытаясь вырваться из тисков. Надзиратель смотрел на него бешеными глазами. — Я тебя, сука, сейчас здесь кончу! Ты понимаешь это? Если понимаешь, кивни!

Иван на всякий случай кивнул.

— Теперь у тебя дороги обратно нет. Ты, или до конца идешь, или мы тебя в расход пускаем, как при попытке к бегству. Решай! Кивни, если идешь дальше.

Граф кивнул.

— Молодец, барин. Мы свое дело делаем, ты свое. Такой уговор. Бегом!

— А, Микола, то где? — зашептал Суздалев, когда его снова потащили вперед. Ели ноги успевал переставлять. Один раз поджал и его пронесли несколько метров. — Я так и понял.

— Про казака уговора не было. — Отрезал голос старшего.

— Как не было? — ели слышно спросил Иван, холодея. Сама мысль показалась ему абсурдной. Дикой и неправильной. — Как не было? Мы же вместе...

На крыше форта сильный порыв ветра покачнул, сбивая с ритма. Надзиратели замерли на миг, оценивая обстановку.

— Туда, — кивнул сердитый и драчливый, кивая в сторону северной башни.

— Намучились мы с ним! Уже сил моих нет. Блаженный какой-то.

— Замолкни! Знал на что шел. — Надзиратель волком зыркнул на товарища. Пригнулись низко, заскользили. По черным глубоким водам прыгал одинокий прожектор. Высвечивал пену бушующих волн.

— Когда надо будет в другую сторону посветит! Не боись! Они по квадратам работают! Всё рассчитано! — снова подбодрил Егорыча старший, словно мысли читая. — А там дальше, как Бог даст.

«Куда же меня ведут? Чего они хотят от меня? Что за план побега?» — лихорадило Ивана. Граф запнулся и упал. Удивленно медленно поднялся, глядя на надзирателей. Солдаты чуть потстали, соблюдая дистанцию. Старший сдернул с плеча винтовку. Суздалев посмотрел вперед: край стены и пропасть за ней, внизу бушующее море. Глотнул обжигающего воздуха. Закашлялся. Зато мозги прояснились. Снова посмотрел на солдат.

— Прости, Господи, — зашептал Егорыч, тоже винтовку с плеча скидывая и клацая затвором, загоняя патрон в ствол. Граф понял в миг, что все вокруг подстроено. Инсценировка. Выпрямился, гордо голову вскидывая.

— Мерзавцы, — зашептал Иван, перед глазами хороводом закружили лица возможных врагов. Были тут и князья, и Император, и пехотные офицеры, и разгневанные отцы, жаждущие его крови. Ни на ком не остановилось. Пронеслись хороводом быстрым, только голову вскружили. «Ну, хоть так умру. От пули то лучше, чем на опытах медицинских».

— Кто? — скрежетнув зубами спросил граф, надеясь хоть в последний миг услышать правду.

— То дело не наше! — выкрикнул в ответ Егорыч.

— Эй, барин! И ты не ерепенься, Егорыч! Ты суть то правильно понял, но видно не до конца! Совсем мозг камень съел! Сейчас баркас появится! И прыгать тебе надо. Понимаешь? Вниз прыгать! В море! А не прыгнешь, стрелять нам придется! Возьмем грех на душу, хоть дело и служивое! Назад тебе хода нет!

— Да не могу я в блаженного стрелять! — загорячился Егорыч, опуская винтовку.

— Сопляк!

— Баркас? Чей? — растерянно спросил Суздалев. — Где?

— То не ведомо нам! Сказано: доставить на крышу — доставили. А дальше уже сам. Я все сказал. Смотри вниз! — Слова скрадывал ветер. — Увидишь баркас — прыгай. Подберут тебя! А там может и уйдете. Егорыч, время давай!

— А мать честная, — застонал надзиратель, зажимая винтовку локтем и свободной рукой, доставая тряпицу из-за пазухи. Бережно стал разворачивать ее. Граф не сводил завороженного взгляда. Думая, что Иуда припрятал. Солдат бережно развернул последний лоскуток, и Ваня увидел серебряную луковицу часов. Кажется, целую вечность у Егорыча не получалось отщелкнуть крышку. Захотелось помочь.

— Одна, две, — начал вести он хитрый арифметический подсчет, считая деления, — семь минут осталось!

— Успели, — облегченно выдохнул старший. — Теперь барин смотри вниз. И прыгай солдатиком, как посчитаешь, что до баркаса доплывешь. Время дадим вам чуток всего. Понимать должен.

Иван смотрел вниз, в пропасть и видел только бушующие волны. Море пугало своей чернотой. И веяло безнадежностью. Правое колено по -предательски дрогнуло, неожиданно ломаясь от страха. Ели справился с напастью.

— Я не вижу ничего, — обреченно зашептал Суздалев. — Не вижу. — Комок подкатил к горлу. На волнах белыми пятнами колыхались чайки. И вдруг взгляд выхватил на воде продолговатую тень баркаса. Большая мореходная двадцати двух весельная шлюпка стремительно приближалась к форту. Она появилась словно из ниоткуда и с каждым четким взмахом приближалась к нему. Летела! И на носу знакомая фигура. Смотрит на воду. Его ищет!

— Лиза! Лиза, я здесь, — закричал Ваня, отчаянно махая руками. — Здесь еще! Я еще не прыгнул! Я сейчас, родная! — Граф заторопился, скидывая с головы бескозырку и начиная раздеваться. Баронесса резко отшатнулась от воды и подняла голову к верху. Ища взглядом любимого. Тот отчаянно замахал руками, привлекая к себе внимание. Измайловская замахала руками в ответ, чуть не вывалилась из баркаса и схватилась одной рукой за борт, другой продолжая махать.

Граф счастливо засмеялся.

— Я здесь, любимая! Я иду! Это Лиза моя! — кричал Суздалев обалдевшим надзирателям, оборачиваясь. — Это моя, Лиза! Она за мной пришла!

По воде резко побежал луч прожектора и вдруг он четко встал на баркасе. Ослепленная баронесса, одетая в нелепый балахон, вскинула руки к лицу, прикрываясь, кривясь и не понимая ничего. Шлюпка резко заметалась, пытаясь уйти в темноту — видно на веслах сидели умелые удальцы. Луч держал цепко.

Но у них ничего не получилось.

Раздался знакомый шорох летящего в цель снаряда и за кормой лодки вспучился мощный пузырь воды. На лодке заработали веслами активнее, пытаясь уйти от опасности. Следующий снаряд наоборот не долетел до морской шлюпки, и суденышко снова подпрыгнуло на волнах близкого взрыва. " В вилку берут!" — привычно подумал Суздалев и дыхание его остановилось. «Как в вилку?! Там же Лиза!»

Прямое попадание из такой родной пушки Барановского, точно угодило в корму шлюпки. Разворачивая и разбивая суденышко. Люди, тех кого сразу не разорвало, веером вылетели из баркаса.

— Лиза, — неуверенно прошептал Суздалев.

— Не взыши, барин. Христом Богом прошу. Ничего личного. Но с форта сбежать то невозможно.

— Лиза, — осипшим голосом прошептал Ваня, подбегая к краю форта.

— Кончай его уже, Егорыч. Будь мужиком. Я сейчас сам выстрелю! Ты мне всю выслугу портишь!

— Да, я сейчас, господин унтер- офицер. Сейчас! И бабу и блаженного. Грех то какой! Не замолю ведь!

Граф медленно обернулся в сторону спорящих. Посмотрел на них свысока. На букашек мелких, живущих только им понятной жизнью. Величественно развел руки в стороны и упал спиной в пропасть.

У ошеломленно Егорыча запрыгала в руке серебряная луковица, решив пожить в последние секунды самостоятельной жизнью. Потом часы, подаренные самим начальником форта «За безупречную службу» за десять лет верного старания, выпрыгнули из пальцев. Встретились с крепким каменным перекрытием и разлетелись в разные стороны с печальным треньканьем. Вмиг пожираемой темнотой. Егорыч тоненько заголосил, склоняясь. Урядник засвистел в свисток и выстрелил в пустое место перед собой, потом перезаряжая, подбежал и выстрелил опять в темноту, особо не стараясь попасть, но показывая подчинённому какое должно быть на самом деле рвение и усердие. Егорыч, понятливый солдат, мигом оказался рядом и уже вдвоем они стали сверху расстреливать опасные на вид обломки и просто подозрительные пятна на воде, и продолжали продолжать это делать до тех пор, пока в поле обстрела не попали шлюпки форта.

Егорыч, оторвался от прицельной мушки, и с тоской на унтер -офицера. Глаза его помутнели от муки и душевной боли.

— Найдут! — уверенно заявил старший надзиратель. — Не боись! Не уйдет. Выловят труп!

— Да, что мне тот труп, — дрожащим плачущим голосом сказал Егорыч. — Мне часы жалко!

Удар об воду был настолько сокрушителен, что в глазах у Ивана ночь стала днем. Тело с хрустом вывернуло. Воздух вышибло из легких. Вода ожгла каждую клеточку огнем, как снаружи, так, показалось, что и изнутри. Мысли залихорадило: «А, вдруг чудо?! Вдруг она жива?!» Ведь их любви завидовали многие. Граф сделал несколько сильных рывков наверх, прорываясь сквозь толщу воды, и судорожным вдохом, давясь, выкрикнул в разбросанные вокруг обломки:

— Лиза! Лиза, где ты?!

Как только зрение постепенно стало возвращаться, Суздалев увидел впереди себя в воде смутный силуэт человека. В два гребка достиг места. Поднырнул под тело и отшатнулся, столкнувшись в плотную с незнакомым бородатым лицом моряка.

— Лиза! — снова закричал Иван. Луч прожектора медленно прошелся рядом по обломкам и граф увидел, как у одного из тел в спасательном жилете, волны живо колеблют длинные волосы. Сомнений быть не могло! Не помня себя, не замечая вокруг, уходящие в воду пули, Суздалев быстро доплыл до девушки, и глупо улыбаясь от нахлынувшего счастья, радостно выдохнул:

— Лиза, любимая, я нашел тебя. Я тут! Теперь будет порядок, — и подхватил баронессу на руки. Рука его скользнула к голове. И пальцы неожиданно погрузились в пустоту изломанного черепа. Граф инстинктивно отдернул руку. Откинул длинную прядь с лица Измайловской. И дыхание его сковал холод. В глазах мертвой Лизы навсегда застыло удивление.

— Нет, — прошептал граф. — нет.

Он столько раз видел в разные эпизоды своей жизни — это детское, наивное удивление кузины в ожидании чуда, что и сейчас ждал, как губы разойдутся в радостной улыбке восторга. А изумительные тонкие пальчики захлопают аплодисменты.

Ничего не произошло.

— Нет, — очень тихо прошептал Суздалев, быстро теряя силы. Одеревеневшие от холода пальцы скользнули по брезенту спасательного жилета, не в силах ухватиться за тело. И граф медленно стал уходить под воду.

А там на поверхности с удивлением в глазах осталась лежать Лиза. Она смотрела на него мигая. И все не улыбалась. Иван потянул к ней руку, желая дотянуться до любимой в последний раз.

И неожиданно дернулся от резкой боли в бедре. Показалось, ногу разорвало пополам! От новой вспышки боли Суздалев перевернулся барахтаясь. Его пальцы резко потянулись к бедру, но вместо пасти чудовища, вцепились в скользкое древко багра. Кто-то резко потянул вверх.

— Есть, ваше бродь! Еще один!

— На дно баркаса бросайте к остальным! Выловить всех! Вплоть до крохотного куска!

— Этот без жилета.

Тюремный офицер живо заглянул в лицо, похлопал по щекам графа, перевернул на бок и когда тот стал исходить водой, радостно заржал:

— Охламоны! По чарке водки каждому! Это же арестант наш! Да еще и живой!

Глава 18

— Франц Каспарович, разрешите?

Дверь кабинета доктора Вунша отворилась. На пороге стоял знакомый тюремный клерк. «Все ясно», — мелькнуло в голове у доктора. Виду не подал. Махнул рукой.

— Ну-с, что же вы, голубчик, — произнес Франц Каспарович с характерным легким акцентом. — Проходите, не смущайтесь, пациент уже уходит. Что там у вас?

— Да вот, — замялся щуплаватый на вид, начинающий рано лысеть полицейский, протягивая доктору небольшой конверт. — Велено передать вам лично в руки. Это лично вам, а вот это, — мелкий чиновник протянул еще один конверт, побольше, — просили вас передать начальнику того заведения, куда вы отправитесь. Что там не знаю, но важно.

— Весьма любопытно-с, — принимая конверт, доктор сделал вид, что не догадывается о причине прихода охранника. Хотя прекрасно знал, для чего он понадобился тюремному начальству. За ним присылали всегда, когда нужна была квалифицированная медицинская помощь, обычно заключенным или же, на худой конец, освидетельствование трупа и дача заключения.

Доктор быстро вскрыл конверт и, пробежав глазами исписанный листок, заверенный печатью, взглянул из- под очков на клерка.

— Что ж, извольте передать, голубчик, доктор Вунш исполнит указания вашего начальства. Но... — Франц Каспарович на секунду задумался, будто что- то пересчитывал в уме. — В этот раз, в связи с обстоятельствами, мой гонорар будет увеличен вдвое.

— Непременно передам, — отрапортовал обрадованно клерк и развернувшись вышел из кабинета.

Франц Каспарович Вунш, мужчина пятидесяти трех лет от роду, вел прием в своем небольшом кабинете, расположенном на улице Троицкой. Он происходил из рода ганноверских немцев. Его далекие предки переселились в Россию еще при Екатерине Второй. В ту пору вслед за молодой невестой будущего Императора Петра Третьего, принцессой Цербской, в Россию перебралось немалое количество немцев. Все они имели разные профессии и специальности. Целью было попытать счастье своим трудом заработать капитал в этой «дикой стране варваров».

Франц Каспарович был потомственным врачом в пятом поколении. Весьма гордился этим и считал себя одним из светил медицинской науки. Но на деле был всего лишь хорошим врачом, что уже само по себе добавляло престижа его персоне. За глаза посетители называли доктора «каланча», за высокий рост и худощавое телосложение. Недостатка в пациентах Франц Каспарович не испытывал. Лечил со знанием дела. Да и лишняя копейка в кармане была всегда кстати. Доктор был женат на своей землячке — немке, как и сам Франц Каспарович, лютеранского вероисповедания. В противоположность своему мужу, Лизхен была женщиной дородной. То ли за ее приятную полноту, то ли за то, что супруга любила печь и угощать своих домашних разнообразной выпечкой, Франц Каспарович ласково называл Лизхен «куличиком». Семья была глубоко верующей и каждое воскресенье в полном составе шла в лютеранскую церковь Святых Петра и Павла (Петеркирхе). Полный состав семьи Франца Каспаровича Вунша включал его самого, жену и одиннадцать детей, которых Лизхен рожала с завидным постоянством в среднем раз в два года. «Не вышло с двенадцатым, а так было бы, как Апостолов», — шутил Франц Каспарович. Его фамилия с немецкого переводилась как «желание». Будучи еще студентом он мечтал о большой семье и хорошей жене. Желание его со временем обрело реальные черты. Чтобы содержать такую большую семью Франц Каспарович работал не покладая рук. Помимо приема в своём кабинете, он, по рекомендации своего хорошего знакомого, был принят внештатным врачом в одну из столичных тюрем. По стечению обстоятельств именно в ту, где отбывали срок предварительного заключения, до отправки в форт, Билый с Суздалевым.

Доктору Вуншу приходилось частенько исполнять просьбы тюремного начальства. Заключенный — народец особый, себе на уме. Кто с сокамерником бучу устроил, сопатку на бок свернул, кому с нар помогли приземлиться на голову, кто- то, не желая боле терпеть невыносимые условия содержания, неудачно удавился, ну а подавляющее число сидельцев, страдали от чахотки. Одним словом, востребован был Франц Каспарович и хоть внештатным, но работником был ценным, к тому же безотказным. Да и чего отказываться, когда гонорар выдавали исправно, было чем кормить семью.

В этот раз тюремное начальство убедительно просило доктора Вунша обследовать заключенного на предмет ранения, постановки точного диагноза и назначения соответствующего лечения. Впрочем, ничего необычного. Если бы не одно «но». Заключенный отбывал свой срок не столичной тюрьме, а в форте, переоборудованном в каземат. И находилось сие учреждение, чуть ли не посреди залива, в море. По этой причине Франц Каспарович и назначил двойную цену. Знал, что начальству деваться будет некуда, согласятся.

В письме была четкая инструкция какого числа, в который час и куда именно следует прибыть доктору. Франц Каспарович посмотрел на карманные позолоченные часы. Стрелки на циферблате расположились на отметке «четверть восьмого». Доктор выглянул в коридор. Там было пусто.

— Вот и славненько, — потирая руки, негромко произнес эскулап. — Пора и nach Hause*

Дома, за ужином он в двух словах рассказал супруге о сегодняшнем визите тюремного охранника.

— Wie lange, mein Schatz?** — спросила Лизхен. Дома они старались говорить на родном языке, приучив к этому и детей.

— Das kann ich dir genau nicht sagen. Weiß ich selber nicht*** — пожимая плечами ответил муж.

— Sei vorsichtig. Gott mit dir**** — заботливо произнесла жена.

— Mach keine Sorge, Lischen. Geh schon in Bett und schlaf gut, mein Schatz***** . — негромко ответил доктор и улыбнулся жене.

На утро, чуть забрезжило солнце, Франц Каспарович стоял у небольшой пристани, на берегу Балтийского моря. Невдалеке на волнах покачивался баркас. У него суетились трое гражданских лиц, судя по всему, экипаж. Рядом стоял человек в форме и отдавал распоряжения. Отрывки фраз доносились до слуха доктора.

Заметив Вунша, охранник оставил экипаж баркаса и подошел к нему.

— Доброе утро, Франц Каспарович, — это был тот самый клерк, что доставил конверт.

— А... Это вы, голубчик, — с долей равнодушия протянул эскулап.

— Приказано сопровождать. Мало ли чего, —мужчина поглубже натянул на уши меховую шапку, и учтиво приложил руку к голове. На его лице играла глупая улыбка.

— Да, какое там «мало ли чего»! — отмахнулся доктор, выдохнув пар в морозный воздух, и потерев по привычке нос — с русскими морозами лучше не шутить, не любят они иноземцев особо. — Обычная рутина.

— Прошу, Франц Каспарович, — указывая рукой на баркас, сказал полицейский. — Транспорт готов.

— Я вас умоляю, голубчик, — с долей иронии произнес Вунш. — Вы это называете транспортом!? Хорошо, я заведомо оделся потеплее. Хочется вернуться домой здоровым. Мне знаете ли, не с руки болеть. Семья-с.

Не смотря на свои пятьдесят с хвостиком, доктор ловко перешагнул через борт баркаса, отказавшись от помощи одного из матросов, и уселся на неширокую деревянную банку ( сиденье в виде скамьи на баркасе, прим.авторов).

Весь путь до форта шли молча. На море стоял полный штиль. Восходящее солнце отражалось в серовато-голубом зеркале воды. Матросы без устали гребли веслами. Охранник, надеявшийся на разговор, заскучав задремал. Доктор, зарывшись носом в теплый широкий шарф, связанный любимой Лизхен, тоже дремал, представляя себя в веселой таверне на Сенной с большой кружкой пенного и холодцом с хреном.

— Суши весла! — зычный голос старшего матроса эхом оттолкнулся от скал небольшой бухты. Баркас, качнувшись, причалил к песчаному берегу. Доктор открыл глаза. Осмотрелся. От берега шла узкая тропа, заканчивающаяся у массивных дубовых ворот, отделанных железом. Сам форт, выстроенный из природного камня, казался огромной, неприступной крепостью.

— Как вам, господин доктор? — поинтересовался клерк. — Чувствуете мощь русской империи?! Не зря форт в честь императора назвали! Первая защита внутреннего рейда Кронштадта от наступательных действий неприятельского флота и контроль Южного фарватера. Да кто, в здравом уме, к такому красавцу сунется! Грозен и неприступен!

— Впечатляет, — отозвался эскулап и добавил. — Но мы же здесь не для того, чтобы любоваться архитектурой сего здания!?

Клерк смешался. Виновато шмыгнул сопливым носом.

— Ведите, любезный, — строгим голосом произнес Франц Каспарович. — Там кому- то нужна моя помощь.

Оставив матросов у баркаса, они проследовали к воротам. Полицейский постучал металлическим кольцом, приделанным к одной из створ. Ворота, почти сразу отворили. Доктор, слегка качнув головой переглянулся с клерком: «На удивление, быстро».

По всей видимости их ждали.

— Вам туда, — без приветствия указал привратник жестом руки. И окликнув одного из стоявших невдалеке охранников, бросил: «Степка, проводи дохтура в лазарет!»

— А вы, сударь, — обращаясь к прибывшему с Вуншом клерку, — ожидай здесь. Порядок, сам понимаешь.

Степка повел доктора по тюремному коридору, переходя от двери к двери. Сколько приходилось шагать по таким вот коридорам Францу Каспаровичу, но этот, казалось, не имел ни конца ни края. Наконец, охранник остановился перед металлической дверью с решетчатым окошком. Лязгнули ключи в замочной скважине и дверь с характерным металлическим звуком, похожим на стон, отворилась.

Доктор вошел в небольшую камеру. На удивление, здесь было светлее, чем обычно ему приходилось видеть подобные тюремные лазареты. На наружной стене находилось три окошка, через которые пробивался дневной свет.

— Здравствуйте! Меня зовут Франц Каспарович. Я — доктор, — скороговоркой выпалил эскулап.

— Здравствуйте! — ответил Иван, чуть привставая, облокотившись на локоть. — Граф Суздалев.

— Ну-с, голубчик, — потирая озябшие руки, произнес доктор Вунш, подходя к нарам, на которых лежал заключенный. — Показывайте.

Доктора вовсе не смутило то, что перед ним граф. Его вообще никогда не волновало кто именно перед ним. Будь то высокий военный чин или же извозчик.

— Что показывать!? — нерешительно спросил Суздалев

— Показывайте все! — полушутя произнес доктор Вунш. — Каждая деталь в этом вопросе имеет значение.

— Какая деталь!? В каком вопросе!? — Суздалев недоуменно переводил взгляд то на стоявшего у дверей охранника, то на доктора.

— В вопросе постановки правильного диагноза и, соответственно, лечения оного, — Вунш был невозмутим. Врачи, это вообще особая каста людей. Это не просто профессия. Это состояние души, особый склад ума, понять который, человеку не знакомому с медициной, порой довольно тяжело.

— Так что мне прикажете делать!? — Суздалев терял терпение. В груди ныло при каждом движении. А еще этот кашель. Бедро на правой ноге опухло. Через грязную полоску ткани, которой была завязана рана, сочилась кровь.

— Раздевайтесь, голубчик. Мне нужно вас осмотреть, — распорядился Вунш. Но глядя на усилия. Которые прилагает граф, чтобы поднять руку, обратился к охраннику.

— Помоги-ка ему! Как тебя? А! Степан!

Степка нехотя подошел к Суздалеву и помог ему снять мундир. Франц Каспарович приблизился к заключенному. Покачал головой, глядя на большое синюшное пятно на грудной клетке слева. Слегка коснулся пальцами в области ребер, надавил. Суздалев скривился от боли.

— Вдохните-ка полной грудью, — произнес он, прикладывая ухо к груди Суздалева. Граф, делая усилие, попытался сделать вдох, но у него вышло лишь вдохнуть наполовину. Тупая боль разлилась в груди, и он закашлялся.

— Ну-с, любезный. Здесь вердикт будет таков, — подняв указательный палец правой руки, произнес доктор. — Перелом ребер, радуйтесь, что легкие не задеты. Но вот кашлять вам, совершенно противопоказано. Иначе сломанное ребро может войти в легкое, как в масло и тогда уже никто не поможет. Покой и еще раз покой.

Франц Каспарович внимательно посмотрел на тряпку, висевшую на ноге у графа. Его лицо стало серьезным.

— Так, присядьте, граф Суздалев — протянув руку и помогая графу сесть, сказал доктор.

Он аккуратно размотал повязку. Рана, полученная, судя по всему острым колющим предметом была примерно сантиметров десять длиной, в глубь могла легко поместиться половина мизинца. Края раны были грязными, с засохшими сгустками крови. Из раны сочилась темноватого цвета кровь. Осмотрев рану, эскулап покачал головой:

— Что ж вы, батенька, так не аккуратно!? Не сегодня-завтра начнется заражение!

— Так получилось, — хрипло ответил Иван.

— Теплую воду и побыстрее, пожалуйста, — крикнул доктор охраннику. Степка сорвался с места и исчез за дверями.

Пока охранник бегал за водой, Франц Каспарович, открыв свой чемоданчик, стал доставать из него и раскладывать инструмент.

— Прям как в пыточной, — грустно пошутил Суздалев. —

— Полноте, ваше сиятельство, — сдержанно отозвался доктор. — Там инструменты иного толка. Они калечат. Мы же лечим.

— Вот, — влетев в камеру с чаном теплой воды, выпалил Степка.

— Однако шустрый ты малый! — похвалил охранника доктор. Тот довольный снова замер у двери.

— Что ж, господин Суздалев, — глядя Ивану в глаза, сказал Франц Каспарович — Начнем, помолясь? Скажу сразу, будет больно. Но терпеть нужно и должно. А вот это,-доктор протянул графу деревянную округлой формы палочку,- зажмите в зубах.

Суздалев здоровой рукой засунул палку в рот и крепко сжал зубами.

— Мммммм, — раздалось его мычание, когда доктор коснулся скальпелем края его раны.

— Терпите, голубчик. Иного пути у вас нет, — спокойным голосом сказал доктор Вунш.

— Мммммм, — вновь раздалось в камере. Доктор чистил загрязненные края раны. Кровь вновь потекла тоненькой струйкой, очищая рану. Франц Каспарович сдавил края раны, выдавливая загрязненные частички.

— Моя нога, — просипел Суздалев и впился зубами в палочку, оставляя в ней глубокие следы.

— Сейчас спиртом обработаем и зашьем. Еще танцевать будете, — голос эскулапа звучал уверенно и успокаивающе. Граф в ответ недобро покривился. Обработав рану спиртом и вычистив ее от грязи и омертвевших участков, Вунш принялся шить.

Суздалев напрягся, предвкушая новую порцию боли. Но по сравнению с тем, как доктор оперировал скальпелем, ощущения от иглы казались укусами комара. Иван, лежа на спине, отнесся мыслями к тому, что случилось. Вновь переживая тот страшный день он не заметил, как доктор, зашив рану, забинтовал ее чистыми бинтами.

— Господин Суздалев, — Франц Каспарович потрепал Суздалева по плечу — Мы закончили.

— А? Что? — граф очнулся от полузабытья.

— Я говорю, что подлатали мы вас, — доктор усмехнулся. — За рану можете не беспокоиться. Заживает быстро. Через недели две приеду, чтобы снять швы. А вот с ребрами, придется потерпеть. Кашлять, как я уже сказал, категорически воспрещается. Старайтесь беречь себя от простуды. Ну и прогноз такой. Недели три совершенного покоя. Я напишу это в заключении. Его передадут начальнику вашей тюрьмы.

Доктор достал из чемоданчика специальный бланк и углубился в его заполнение. Суздалев вновь погрузился в свои мысли. «Как же теперь? Зачем мне дальше жить? Да и что теперь будет за жизнь без моей возлюбленной?!»

— Вот что, голубчик, — произнес Франц Каспарович, обращаясь к охраннику. — Я закончил. Здесь мое заключение с рекомендациями о больном. Передашь это своему начальнику. Да, совсем забыл. — Доктор полез рукой во внутренний карман пальто и вынул из него конверт,- вот это передай ему тоже. Что там не знаю. В столице сказали, что важно и срочно.

— Непременно передам, господин доктор, — отозвался Степка.

— Ну-с, любезный, — доктор протянул руку графу — Поправляйтесь. Недели через две увидимся.

— Спасибо вам, доктор, — пожимая в ответ руку эскулапу, ответил Суздалев.

Дверь в его камеру закрылась, оставляя его наедине со своими мыслями.

Доктор в сопровождении Степки, вышел во внутренний двор тюрьмы и оттуда напрямую дошел до ворот. Приехавший с ним клерк, ждал его, болтая о чем- то с часовым. Оба смеялись.

— Закончили. Давайте побыстрее выбираться отсюда. Все же на свободе и спокойнее и воздух иной, — Франц Каспарович сделал рукой многозначительный жест.

— Ну, так мы завсегда рады хорошим людям, — произнес часовой. — Милости, как говорится. Просим.

— Да нет уж, спасибо — доктор закутывался в шарф. — Своя рубашка ближе к телу

Они вышли к пристани и через два часа с небольшим доктор сидел за столом у себя дома и рассказывал любимой Лизхен о поездке в форт. Та благодарно слушала, вставляя изредка в рассказ мужа «Oh, mein Herz! Du bist mein Held! »******

_______________________________________________________________

* домой — пер. с нем

** Надолго, дорогой? — пер.с нем.

*** Этого я тебе не могу сказать. Сам не знаю — пер.с нем.

****Береги себя. Бог будет с тобой — пер.с нем

*****Не переживай, Лизхен. Иди спать. Спокойного сна, дорогая — пер.с нем.

****** О, сердце мое! Ты мой герой! — пер.с нем.

Глава 19

— Что там!? — нервно спросил начальник тюрьмы, когда к нему в кабинет, соблюдая устав, вошел охранник.

— Дык, вот, господин начальник, — Степка, которому доктор, осмотревший графа Суздалева, велел передать заключение с диагнозом, слегка замялся. Он впервые стоял в кабинете вышестоящего начальства. Коленки подрагивали, голос сбивался. По спине пробежал холодок. Начальник после инцидента с побегом Суздалева, лютовал. Он и так был не подарок, чихвостил как простых служак, так и унтеров за милую душу. А как случился эпизод с неудачным побегом заключенного, вовсе озверел. Сам боялся, что об этом побеге узнают в столице, соответственно и с него шкуру спустят, как пить дать. И этот страх выливался в диктатуру над подчиненными. Случая оторваться на своих подчиненных не представлялось, попритихли они после того, как граф этот с крыши форта сорвался, в надежде убежать. Хорошо хоть баркас разнесли в пух и прах, вместе с экипажем. Но душа ждала возмездия и тут под руку подвернулся этот молодой, не обремененный опытом, охранник.

— Что «дык вот»!? — грубо перебил охранника начальник тюрьмы. — Тебя где воспитывали!? Два слова связать не можешь, а прешься ко мне в кабинет с докладом! Да я тебя...Вас всех к аткой то матери, здесь же, в камерах сгною!

Степка стоял ни живой, ни мертвый.

— Отвечай, когда с тобой, свинья необразованная, начальство говорит! — глаза у начальника налились кровью. Вот-вот из орбит вылезут.

— Виноват, ваше благродь... — начал было оправдываться Степка, хотя не мог понять за что именно.

— Благородие, сволочь! Благродь будешь бабе своей говорить! Для тебя я — ваше бла-го-ро-ди-е! — начальник растянул последнее слово, делая ударение на каждом слоге. — Понял, собака!?

— Угу, — промычал испуганно Степка и тут же поймал увесистую оплеуху от начальника. Еле устоял на ногах. Ухо опухло и покраснело. В голове зашумело.

— Я вас, сволочей, вмиг научу уму-разуму, — бешено выпучив глаза орал начальник. — Что ни один сучий сын, глаз не сомкнул! Неделю без сна будете. Замуштрую. Меня под монастырь подвести захотели!

Голос начальника гремел в ушах бедного Степки, оглушая, будто пушечный выстрел. Он стоял, потупив взгляд. Знал, что в такие моменты лучше не смотреть в глаза начальству.

Тот же, выпустив пар, понемногу успокаивался.

— Что там у тебя!? — все еще грубым, но уже без ненависти, тоном спросил он.

— Заключение доктора, с диагнозом и последующим лечением! — выпалил Степка.

— Можешь, когда мозги тебе вправишь! — съязвил начальник. — Вот я вам всем мозги то ваши и вправлю. Так, что головы на бок поворачиваются. Давай сюда!

Степка протянул бланк медицинского освидетельствования, заполненный трудно читаемым почерком доктора Вунша. Начальник бегло пробежался глазами по буквам-загогулинам, так ничего и поняв.

— А что, этот докторишка сам лично не изволил доложить? — в голосе начальника вновь зазвучали металлические нотки.

— Не могу знать, ваше благородие! — Степка вытянулся по стойке смирно.

Кривая улыбка скользнула по лицу начальника тюрьмы.

— Велено было передать это заключение и еще...

— Что еще? — нетерпеливо выкрикнул начальник. — Снова в харю захотел!? Сразу докладывать обо всем мозга не хватает!?

— Виноват, Ваше благородие! — охранник полез во внутренний карман шинели и достал слегка примятый конверт, который ему вручил доктор Франц Каспарович Вунш.

— Давай сюда поскорее! Телишься, как та корова! — рывком выдернул начальник конверт из рук Степки. — Пшел вон!

— Слушаюсь, ваше благородие! — Степка был рад тому, что аудиенция у начальства закончилась, мгновенно повернувшись и стукнув каблуками сапог, он быстрым шагом вышел из кабинета и почти бегом понесся по тюремному коридору к себе в казарму. От греха подальше, с глаз долой.

Не став перечитывать заключение доктора, все равно не разобрать ни единого слова, начальник бросил его на стол и усевшись на стул, взял в руки конверт. «Верховная канцелярия Его Император...» Не дочитал до конца. В глазах зарябило, потемнело. В горле встал сухой комок. Не смотря на холодный воздух в кабинете, обдало жаром. Руки задрожали. В голове стали мелькать мысли: «Узнали. Теперь не сносить мне головы. Пропал по чем зря. Эх...»

Наконец начальник переборол с трудом страх, постарался успокоиться. Заставил себя взять конверт. Дрожащими руками вскрыл его, вынув на свет лист с императорским вензелем.

«Божией милостию Мы Александр Третий Император и Самодержец Всероссийский и прочая, прочая, прочая...»

Начальник тюрьмы расстегнул верхние пуговицы на мундире. Глаза вновь забегали по строчкам, написанным аккуратным, каллиграфическим почерком.

«...следуя Законам, данным нам Господом и в преддверие Великого Праздника Святой Пасхи...»

В голове начальника тюрьмы стало проясняться и мысли складывались, будто мозаика.

«...объявляем амнистию и замену приговора... Донести до нижеупомянутых особ, не медля»

Далее шли имена и фамилии заключенных кому была дарована высочайшим изволением свобода, чуть ниже этого списка стояли две фамилии, прочитав которые, начальник тюрьмы не удержался от реплики:

— Они что там, в своей столице, совсем ума лишились! Заменить этим двум опасным политическим заключенным срок на...

Тут начальник встал и нервно заходил по кабинету.

— Это же фактически даровать им свободу! — негодовал начальник — Да, что же это за правосудие такое, если «политику» из каталажки выпускают!?

Как гражданин, искренне преданный Государю, начальник тюрьмы осознавал, что просто так подобные указы не издаются, но все его нутро негодовало от такого решения. Пусть это решение и исходило от самого Императора.

— Черт возьми! — чертыхнулся начальник — И за что мне это все!

Он аккуратно вложил Указ в новенькую картонную папку и с недовольным видом вышел из кабинета.

— Жив, искатель приключений!? — в приоткрывшуюся дверь тюремного лазарета просунулась фигура Билого. — Ну, здорово, что ль!

Суздалев молча пожал протянутую руку друга.

— Ты как тут, Николай Иванович?

— Туда написал, сюда сказал. И вот я здесь.

— Понятно.

— И скажи мне, Ванятка, — начал как обычно казак в полушутливом тоне, но закончил более жестко, — кто же так всё делает?

— Так получилось.

— Хреново получилось, — выдохнул Билый, садясь на кровать.

— Да. Нехорошо, — пробормотал граф и потупил глаза. Казак выждал паузу:

— Да, брат, натворил ты дел, — Микола с долей укоризны посмотрел на Ивана. Тот, не желая отвечать, отвернулся к стене. — Ты это оставь, друг сердешный, — голос казака звучал более чем убедительно. — Губы надул, как та барышня. Нам твоя неудавшаяся затея еще ох каким боком вылезть может!

— Оставь, Микола! Не лезь в душу! Тошно мне и без тебя, — пытался отмахнуться Суздалев. — Что мне побег. Я любовьпотерял! Смысл всей своей жизни!

— Тошно ему! Знакомая песня, кстати! Что-то женщины вокруг тебя умирают.

— А Малика здесь причем?! — зло пробубнил Суздалев, снова поворачиваясь к другу.

— Да, собственно, ни при чем. Только и там любовь была неземная и тут, а в итоге сгинули девки. Сгорели в любви. Ваня, что ты с ними делаешь? С женщиной жить надо, а не губить.

Граф привстал слегка.

— Ты. Меня. Обвиняешь?

— А кого? — спокойно спросил Билый.

— Обстоятельства! Ты сейчас даже не можешь понять, как я страдаю! Достань револьвер. Друг, ты же все можешь. Мне патрон то один надобен.

— Этого не могу, — хмыкнул казак, — да и грех — это пулю в висок. Никогда не понимал.

— Не может, — зло и обреченно пробормотал Суздалев, падая на кровать и снова отворачиваясь к стене.

Билый кашлянул, прочищая горло. Так-то он еще и половины не сказал, что задумал.

— А мне, поди, весело! Ты себя чуть не сгубил. Меня под монастырь подвел, — Билый не унимался. — Баронесса не за что погибла. Романтики захотела?

— Отстань, говорю, — отнекивался граф. — Не был бы другом, стрелялись бы давно. Слова твои к чему? Что хочешь от меня? Чего добиваешься? Да. Я. Виноват. Доволен? Теперь уйди. Мне жизнь немила. Нет больше моей возлюбленной. Нет и меня больше!

И Суздалев зашелся в беззвучном рыдании.

— А ну, оставить, ваше сиятельство! — рыкнул Билый — Боевой офицер, нюни распустил! Что случилось, не вернешь! Слезами горе не выправить! Головой нужно было думать, а не чувствами. Вот и поплатился ты, Ваня за грехи свои.

— Ты говори, да не заговаривайся, друже. — Суздалев повернулся к Миколе. В глазах заиграли чертики — За какие грехи? Какую мысль ты хочешь до меня донести?! А нужна ли мне, графу, твоя мысль?! Ты об этом подумал?

— Ну вот! Другой разговор. Начинаю узнавать своего односума, — попытался подбодрить Ваню Билый. — А женщину втягивать в серьезные мужские дела, не грех ли!? Я тебе надежный способ сбежать отсюда предлагал? Предлагал. Ты что? Правильно. Проигнорировал, вроде как оттолкнул своего боевого товарища. Не грех ли?

— Плыть в холодной воде?! Вот что ты мне предлагал! Николай Иванович, оставьте это. Далеко бы не уплыли без баркаса.

— Баркас дело наживное, — ответил Билый, пожимая плечами.

— Скажешь тоже, Микола, — Суздалев укоризненно посмотрел на Билого. — Я что ли ее на такой отчаянный шаг толкал? До последнего верил, что выкупит!

— «Выкупит», — передразнил его казак. — Не выкупила.

Билый вздохнул:

— Не дуйся, как та мышь на крупу. Иди обниму. Сочувствую твоей потери. Но избежать можно было этих нелепостей. Правду тебе кто еще скажет, как не односум. Да и за грехи не журысь. Помню в детстве батько мой подозвал меня как -то. А я намедни набедокурил. Ну, думаю, сейчас подойду, а он меня и оттянет батюгом душевно. Но подошел. А батько взял меня за руку и в глаза так пронзительно посмотрел. Затем говорит: «Одна из базовых ценностей, не узнав которой, невозможно понять казачество — семья. Казаки и к чужим детям относились, как к своим, и считали позором иметь неграмотных сыновей, и мечтали о том, чтобы дочери были счастливыми. И, если казакам были суждено идти на смертный бой, станица не бросала его семью на произвол судьбы» .Я смотрю на него и понять не могу, о чем он речь ведет. Малой еще был, ума не было. А батько видит мое недоумение, усмехнулся и говорит: «Сынок, знаешь, что поистине в Рай входят бесплатно, а вход в aд платный, а иногда и дорогостоящий». «Kак это, батько?» — спрашиваю. А он продолжает: «Да, Миколка, жар ада стоит дорого. Kто играет в азартные игры — платит. Kто употребляет алкоголь без меры или с девками шляется — платит. А рай, сынок даром: молишься даром; держишь пост даром; делаешь угодное Господу даром. Отвернуться от соблазна и греха, боясь Бога, тоже ничего не стоит... Зачем же платить за ад, когда можно получить Рай даром?!» А я смотрю на него, но так до конца и не могу понять смысл сказанного. И лишь спустя годы, я понял слова батьки моего. Ведь мы грехи эти, как какое сокровище собираем на жизненном своем пути. По карманам распихиваем и расстаться с ними боимся. Вот ты, Ваня, давненько на Исповеди был? Причащался святых Тайн давно? Вот и я также. Не далеко от тебя ушел. А ведь за ступеньки лестницы в Рай мы платим своими грехами, оставляя их в Святой почве Исповеди. И чем чаще мы исповедью избавляемся от этого «сокровища» тем карманы наши пустее и тем легче со ступеньки на ступеньку переходить.

— Что- то я за тобой раньше не замечал таланта проповедовать, господин казак, — усмехнулся Суздалев. Доброе расположение духа от общения с другом возвращалось к нему. — Неужто готовишься в тюремные попы податься!?

Граф коротко засмеялся, но тут же схватился за бок. Сломанные ребра давали о себе знать.

— Попы не попы, а иной раз о серьезном подумать не помешает, — отозвался Микола — Отрезвляет, знаешь ли. А ты...

Билый не договорил. Дверь в лазарет отворилась и на пороге показался начальник тюрьмы. Егорыч — охранник, следивший за разговором Суздалева и Билого вытянулся в струнку. Начальник грозно зыркнул на подчиненного. Тот смотрел куда -то мимо, казалось, сквозь стену.

Микола нехотя поднялся, Суздалев смог лишь сесть на край нар.

— Вы тоже здесь, — произнес начальник надменным голосом, обращаясь к казаку. — Тем лучше.

По спине Билого пробежался холодок. «Не нравится мне это „тем лучше“. Да и ухмыляется как- то этот цепной пес криво. Не к добру»

— По вашему распоряжению, — вставил на всякий случай Егорыч.

— Да знаю, знаю, — отмахнулся начальник, как от назойливой мухи. И, поочередно переводя взгляд с казака на графа, произнес. — Ну-с, господа хорошие, раз уж так вышло, что вы оба присутствуете здесь, то я смогу сэкономить свое время и донести до вас некий указ. Велено принять к исполнению незамедлительно.

Билый внутренне напрягся, предвкушая недоброе. Суздалев, превозмогая тупую боль в груди, встал с нар и выпрямился.

Начальник неторопливо взял картонную папку с указом в обе руки и раскрыв ее начал читать: «Божией милостию Мы...в преддверие ...заменить тюремное заключение бывшему капитану, графу Суздалеву Ивану Максимовичу и бывшему подесаулу Билому Николаю Ивановичу... учитывая прежние заслуги перед Государством Российским направить унтер-офицера Суздалева и урядника Билого ... на Кавзказ...

Подпись, Вензель, число»

Напряжение, сковавшее мысли обоих заключенных, теперь уже бывших, впрочем, как и бывших офицеров, сошло на нет. Билый с Суздалевым, пытаясь до конца понять, что произошло, не верили своим ушам. «Амнистия! Снова на поле боя! Пусть и разжалованными, пусть не офицерами, но снова там где горячо, там, где отвага и честь — не пустой звук. «Слава Богу!» — вырвалось у обоих.

— Когда можно покинуть ваше гостеприимное заведение? — с долей ехидства спросил Билый начальника тюрьмы.

— Указ вы заслушали. Формальности все выполнены. Я более вас не задерживаю, — голос начальника прозвучал спокойно и ровно, с долей некоторого равнодушия. «Катитесь вы отсюда, мне спокойнее, да и вам радостно». Начальник удивился сам себе. Злобы, которой он захлебывался после неудачного побега Суздалева к этим двум заключенным, сейчас он не испытывал. Им овладело полное безразличие к их дальнейшей судьбе. Единственным желанием начальника сейчас было то, чтобы эти двое как можно скорее покинули стены форта. Так будет спокойнее. Начальник собрался было уходить, в двери лазарета вошел Степка-охранник.

— Ваше благородие,- Билый незаметно усмехнулся, — доктор прибыл, — отчеканил Степка.

— Доктор? — переспросил начальник и вспомнив о причине приезда доктора добавил — Ах, да. Разумеется. Заклю... Суздалев, вам кажется необходимо, как это называется, снять швы. По этой самой причине доктор Вунш, если не ошибаюсь, вновь посетил наше заведение.

— Зови, — повернулся он к Степке. — А с вами, господа, разрешите попрощаться. Хотя, кто знает, может еще увидимся. Кстати, если угодно, то после процедуры, я разрешаю вам обоим воспользоваться баркасом, на котором прибыл доктор. Думаю, он не откажет сим, уже свободным, господам в помощи и любезно согласится взять вас с собой в столицу.

Начальник криво улыбнулся и вышел в тюремный коридор. Почти сразу же в камеру влетел запыхавшийся доктор. Он торопился, так как сегодня обещал своей Лизхен сходить с ней в театр. Давали «Страдания юного Вертера» Гете, да еще и на немецком языке. Такое пропустить Франц Каспарович себе позволить никак не мог, посему наскоро осмотрев рану на ноге Суздалева, он убедился, что воспалительного процесса нет. Быстро снял швы и наложил чистую повязку.

— Я осведомлен, господа, — обратился он к Миколе и Ване. — Что вас освободили и вы намерены немедля вернуться в столицу?

— Мы были бы вам признательны, господин доктор, — ответил Суздалев. — Хотелось бы как можно скорее покинуть эти стены.

— Понимаю, — многозначительно сказал эскулап. — Что ж, даю вам полчаса на сборы. Жду вас внизу, во дворе.

— Увольте, доктор, — улыбнувшись ответил Микола. — Какие сборы. Все вещи, что мы имеем, все при нас. Можем отправляться сейчас же вместе с вами.

Доктор пожал плечами:

— Что ж, извольте. Буду рад такой компании.

Все трое спустились по знакомой лестнице в тюремный двор и соблюдая все формальности, через полчаса уже плыли на просторном баркасе в направлении бухты, откуда более полугода назад Суздалева и Билого, приговоренных к тюремному заключению, везли в форт.

Глава 20

Почти всю дорогу молчали. Неспокойное море мирно качало баркас. Чайки, пронзительно, крича кружились рядом — доктор, забавляясь, и скрадывая утомительное плаванье, время от времени кормил их кусочками хлеба. Птицы ловили подброшенное вверх угощение и дрались за каждую краюху.

Каждый думал о своем. Суздалев переживал, вновь погрузился в мысли о произошедшим с ним. Перед глазами до боли явно проявилось мертвое тело его возлюбленной. Остекленевшие глаза смотрели сквозь него. Холодная бледность лица, словно лунный свет отражалось в ледяной пучине вод. Лиза смотрела и смотрела в самую душу, выворачивая ее наизнанку. Во взгляде было столько укора и удивления, что граф, переживая, скрежетал зубами. Сейчас он винил себя, охранников, начальника тюрьмы и Государя. Обстоятельства! Смешал все в кучу своих мыслей, не находя выхода. «Неужели это рок? Моя судьба? Быть без отношений? Жить, влюбляться и оставаться затем одному. Боже! Как теперь смотреть в глаза родственникам?! Скорее на войну! Погибнуть героем, восстановив честь!» Пальцы его то и дело стискивали борт баркаса, показывая внутреннее давление.

Казак, слегка прищурив глаза, наблюдал за другом. В душе он был готов и к самому отчаянному шагу графа, если тот решит перевалиться за борт. Микола задумался о родных, о семье. Приятным воспоминанием согрел душу момент, когда они втроем, с супругой Марфой и маленьким Димитрием прогуливались по песчаной отмели у реки Марты. В своих воспоминаниях он не заметил, как баркас, толкнув илистое дно, причалил к пристани в небольшой бухте.

Доктор, всю дорогу подгонявший матросов: «Поднажмите, голубчики, опоздать мы никак не можем!», первым выпрыгнул из баркаса, радостно шагнул на деревянный настил пирса, дав, как и обещал, матросам на водку. Чуть поодаль, запряженный двойкой лошадей, стоял экипаж. Извозчик дремал на козлах, в ожидании пассажира.

— Что ж, господа, приятно было познакомиться, — обратился он к бывшим заключенным. — А теперь позвольте откланяться. Спешу-с. Экипаж ждет. Не болейте!

— Не будем, — пообещал за двоих Микола. Суздалев машинально кивнул.

Билый, подумав сначала о том, что странно видеть у пристани извозчика, ведь по сути здесь причаливают лишь служебные баркасы, да и то довольно редко, понял, что извозчик ждал доктора. План в голове родился моментально. Микола толкнул Суздалева, выводя его из состояния оцепенения:

— Слушай, Ваня, ты уже подумал, как до города добираться будем? Не пешком же!? Да и с твоей ногой мы до завтра не дойдем.

— И что ты предлагаешь!? — равнодушно спросил Суздалев. Голос его звучал так, что ему было абсолютно все равно пойдет ли он пешком или останется здесь, у пристани.

— Ого, ваше сиятельство, да ты никак снова захандрил!? — попытался подбодрить друга казак — Это нужно лечить. Знаю одно надежное средство. Но для начала нужно найти иные средства. То бишь средство передвижения и средства, на которые мы с тобой...

Билый не договорил. Видя, как быстрым шагом по направлению к конному экипажу направляется доктор Вунш, он ловко перескочил через борт баркаса и бросился вдогонку.

Суздалев из далека видел, как друг его остановил Франца Каспаровича и о чем то оживленно с ним говорил. Затем Микола повернулся лицом к баркасу и махнул рукой, но постояв секунду, быстрым шагом направился к пристани. Не став дожидаться, когда Билый вновь окажется рядом, Суздалев, сделав усилие и стиснув зубы от ноющей боли в ноге, перевалился через борт и вскарабкался на деревянный настил пирса. Поднялся на ноги и пошел, прихрамывая навстречу другу.

— Что, ваше сиятельство. — Билый светился от радости. — Свезло нам с тобой. Доктор любезно согласился довезти нас до города, а там уж разберемся что к чему.

— Всегда удивлялся тебе, Микола, — вздохнув произнес граф. — Как у тебя ловко получается договариваться с людьми.

— Так люди, что золото, — отозвался довольным голосом казак. — Каждый из нас, что тот самородок. Потри аккуратно и заблещет.

— Скажешь тоже, золото, — пробурчал Суздалев. — Всякого хватает. Да и часто ты что- то стал все с золотом сравнивать. К чему бы это? В мыслях все, поди, Аляска твоя? Далась он тебе. Нет там ничего. Сказки — это. Лиза тоже все про Аляску говорила, но то моя вина, запудрил любимой мозг и вот результат.

— Вань, не начинай.

— Прости. Иногда находит. Не могу себя остановить.

— Ты не журысь, Ваня, — добродушно улыбнулся Билый. — Может и на Аляске побываем. Мечты они на то и мечты, чтобы их осуществлять. Сколько мыслей было отправлено в небо, Чтобы Бог услышал и он не непременно пошлет нам то, что мы просим. Но не сейчас. Всему свое время. А пока нам с тобой о другом думать нужно. И крепко думать.

— Прошу, господа, — учтиво произнес доктор, указывая рукой на экипаж, когда оба друга поравнялись с ним. — Не извольте беспокоиться, извозчик добрый малый. Не первый раз везет мою особу. Домчит до города с ветерком.

Доктор неслышно засмеялся.

— Я в век не забуду, господин доктор, что сына моего от верной смерти спасли! По гроб жизни вам буду обязан, — извозчик смахнул с глаза накатившую слезу. Видно действительно серьезная ситуация была с сыном, в которой доктор Вунш сыграл важную роль.

— Ну, голубчик, полноте, — отмахнулся доктор. — Не стоит благодарности. Работа у меня такая, и я всего лишь пытаюсь ее выполнять так, как учили.

И, обращаясь вновь к Суздалеву с Билым, сказал:

— Извольте, господа. В тесноте, да не в обиде!

Все трое расселись в экипаже и извозчик громко крикнув: «Ииии-хааа, пошли, залетнайя!», — пустил лошадей рысью.

Через полчаса экипаж уже проезжал по Невскому проспекту. Замелькали здания банков и магазинов. В нос ударил запах табака и навоза. Это извозчик вырулил к рынку.

— Здесь ближе дорога к театру, — пояснил доктор. — Мы с Лизхен, это моя жена, собрались в театр, в кое то веки.

Микола усмехнулся. То ли необычному имени жены доктора, то ли тому, что доктор пытался сократить путь к театру, проехав через кучи навоза, которые всегда лежали у рынка. Сколько бы городовые не гоняли извозчиков, воз был и ныне там. Лошади справляли свою нужду прям на дороге, а извозчики всячески старались избежать обязанности за ними убирать.

— Вот и театр, — радостно воскликнул Франц Каспарович. — Вон и моя Лизхен. Я прощаюсь с вами, господа. Извозчик отвезет вас, куда скажете. Всего доброго.

— Храни вас Бог, — ответил Микола, глядя как доктор, спыргнув с подножки экипажа, торопливо подошел к нарядно одетой женщине и поцеловал ее руку. На секунду задумался, вспомнив о Марфе. По губам скользнула улыбка. Взглянул мельком на Суздалева. Тот сидел все с тем же равнодушным взглядом, будто они были и не на свободе вовсе. Микола мотнул головой.

— Слушай, братец, — обратился он неожиданно к извозчику. — А отвези-ка нас к офицерским казармам царского конвоя.

И сам извозчик и Суздалев с удивлением посмотрели на казака. В глазах графа читался немой вопрос.

— Так надо, Ваня, — загадочно произнес Микола и добавил. — Сам не догадываешься?

Тщетно, после всего пережитого, Суздалев пытался вспомнить, что могло заставить его боевого товарища сейчас ехать к офицерским казармам. Ведь чинам конвоя уже давно известно в какую переделку попал один из их офицеров, теперь уже урядник и вряд ли кто- то из них захочет запятнать свою репутацию общением с бывшим политическим заключенным.

Суздалев в ответ мотнул отрицательно головой.

Извозчик, пустив лошадей рысью, направил их в сторону улицы, ведущей к офицерскому собранию.

Билый лукаво подмигнул графу и улыбнулся, показав все свои ровные белые зубы:

— Я же тебе говорил про средства? Первое, средство передвижения, мы с тобой нашли, спасибо Францу Карловичу. Теперь время подумать о средствах денежных.

Суздалев еще больше углубился в догадки, но логической цепочки не находил:

— Ты прямо скажи, зачем тебе понадобилось офицерское собрание!? А то говоришь загадками, что ничего понять невозможно! Если дело в деньгах, я дам тебе сколько угодно. Не проще сразу поехать ко мне? — Иван не понимал пронырливого казака. Завихрения в телодвижении друга угнетали и без того плохое настроение. От мысли ехать к себе домой. Видеть вокруг обвиненные взгляды. Стало дурно. Граф крайне не хотел этого. «Разве, что повидать матушку». Но, что-то подсказывало, что дома появляться не надо. Не ждут его там. Одолеют родственники расспросами. А отвечать на каверзные вопросы, сейчас, в таком состоянии очень не хотелось. Иван вспомнил о своем автоконе и печально вздохнул.

Казак истолковал всё по -своему.

— Потерпи чуток, Ваня, — успокоил друга Микола. — Всему свое время. Если судьба к нам повернулась лицом, то средства будут.

Граф Суздалев покосился на товарища и постарался не высказывать удивление. Для него деньги никогда не были каким-то «средством». Они просто были и всё тут.

Через четверть часа экипаж, качнувшись на рессорах, остановился у ворот офицерского собрания.

— Слушай, братец, — соскочив одним прыжком на землю, произнес казак. — Подождешь меня? Если выгорит одно дело, то получишь не только на водку, но и на масло с икрой.

— Да, отчего ж не подождать то? — отозвался извозчик — Знамо дело. Идите, ваше благродь.

— Как догадался? — хитро улыбнувшись, произнес Билый

— Да штука не сложная, — кашлянув ответил извозчик. — Кто еще в этот час к офицерскому собранию то стремится? Только одеты вы, ваше благродь, совсем не по чину.

— Одежда — дело наживное, братец, — весело подметил Микола. — Главное, чтобы голова на плечах была. Правда, ваше сиятельство.

Билый подмигнул Суздалеву и направился к воротам.

Ворота, как и положено были закрыты. В карауле стоял знакомый казак. Будучи офицером конвоя, Билый принимал его на службу. Но прошло достаточно времени, узнает ли?

— Здорово, казак! — начал разговор Микола.

Молодой казак ничего не ответил и стоял не шелохнувшись. Мало ли кто шатается мимо, всякому не на отвечаешься.

— А скажи-ка, братец, — продолжил Билый. Молчание казака совершенно его не смутило. — Как мне с урядником Порохней увидеться?

Казак повернул голову, мельком осмотрел незнакомого мужчину и снова отвернулся: «Не положено!»

— Да я и сам знаю, что не положено. Устав не велит, — поддакнул Билый. — А ты, я вижу, Сашко, добре сей устав усвоил.

Караульный, услышав свое имя, уставился на Миколу. Долго смотрел, пытаясь различить в стоявшем перед ним бородаче, в изношенном бешмете и черных шароварах, знакомые черты. Наконец лицо его просияло:

— Ваше благородие, да как же это?

— Узнал, братец! — улыбнулся бывший подъесаул. — Спаси тя Христос. Так как насчет урядника?

— Вам повезло, ваше благородие, — отчеканил казак. — Урядник Порохня сегодня на смене караула и должен появиться с минуты на минуту.

— Вот и добре, — внутренне Микола ликовал. — Я подожду.

— Да вот и он, — слегка махнув головой в сторону произнес караульный.

К воротам приближался наряд — урядник и два казака. Происходила смена караула и так распорядилась судьба, что именно сегодня разводящим был нужный Билому урядник.

Наряд приблизился.

— Это что такое! — раздался громкий голос урядника

— Господин урядник! — докладывал караульный — За время моего дежурства никаких происшествий не произошло. А это...- казак махнул головой в сторону стоявшего у ворот Миколы.

— Вижу! Не слепой — оборвал казака урядник. — Смирно! Я сейчас!

Наряд и караульный вытянулись в струну и замерли. Урядник сразу признал своего бывшего командира, которого уважал и к тому же они были еще и земляками, из соседних станиц. А землячество для казака не пустой звук.

— Господин подъесаул, здорово живете! — радостно произнес урядник.

— Слава Богу, братец! — отозвался Микола. — Все в руках Его!

— Понимаю, Николай Иванович, — не задавая лишних вопросов произнес урядник. — И знаю, зачем я вам понадобился. Я не забыл. Все сохранил, как велели.

Порохня понял зачем приехал его бывший командир. Когда подъесаула Билого сажали в арестантский экипаж, то он отдал на хранение ему, уряднику Порохне, свою черкеску, шашку да и небольшой кожаный мешочек, туго набитый звонкой монетой. Жалование у офицеров было на порядок выше. Все сохранил Порохня, как зеницу ока. Не мог иначе. Уж больно по душе был ему, старому вояке этот офицер. Частенько балакали они в свободное время за станицы свои, семьи. Да и подарочек внукам нет-нет передавал господин подъесаул и по службе не гонял.

— Николай Иванович, подождите с четверть часа, — произнес Порохня. — Сейчас освобожусь и все принесу.

— Добре, братец, — отозвался Микола. — Подожду.

Порохня сменил караул и, как и обещал, через пятнадцать минут появился у ворот вновь, держа в руках холщовый мешок. Приказав караульному открыть ворота, урядник бережно, как какую драгоценность, передал мешок в руки бывшего своего командира.

— Все в целости и сохранности, господин подъесаул, — негромко сказал он.

— Да я, братец, — ответил Микола. — И не подъесаул уж вовсе. Почитай, как и ты, урядник. А за сохранность вещей моих храни тебя Господь и низкий тебе поклон.

— Да как же это!? — растерянно произнес Порохня. — За какие такие грехи вас в урядники!?

— Если бы я знал, — весело сказал Билый. — Судьба-злодейка куражится.

— Да. Дела, — слетело с уст урядника. — И куда вы тепер!?

— Одному Богу известно, — серьезным голосом ответил бывший подъесаул и добавил. — Ну, прощай, братец. Будет угодно, свидимся.

— Будьте с Богом, господин подъесаул, — перекрестив на прощание Билого, сказал Порохня.

Извозчик с интересом наблюдал за разговором двух казаков. Ему нравилось то, что хоть и бывший, но все же офицер, говорил с урядником, как с равным. Не показывая своего превосходства. «Не то, что у нас, русских, каждый барин норовит унизить. Эх», — стараясь не углубляться в грустные мысли, извозчик развернул коней.

Попрощавшись с урядником, Микола запрыгнул в экипаж. Суздалев, дремавший все это время, очнулся ото сна.

— А, это ты! — заспанным голосом приветствовал он своего друга. — Сделал свои важные дела?

— А ты, Ваня, кого хотел увидеть? Не государя ли? — пошутил Микола. Он был доволен, что его черкеска и шашка снова при нем. Развязав мешок. Он запустил внутрь него руку. Пошарив, нащупал кожаный мешочек, набитый монетами.

— Вот и средства! — подбросив в руке мешочек, радостно сказал казак. — Живем, Ваня! Что ты так смотришь на меня? Или может ты домой собрался? — Билый приподнял бровь. Иван отрицательно покачал головой. — Я так и думал.

— Куда теперь? — спросил извозчик, слегка хлестнув лошадей.

— Вези-ка, братец, нас в гостиницу, — отозвался Микола. — Где- нибудь поблизости. Чтоб с ванной была.

— Хм, по близости? — переспросил извозчик. — Тогда извольте к хранцузу Кулону. Его гостиница в аккурат на углу Невского проспекта и Новомихайловской улицы. Через полчаса будем там.

— Добро. Вези к французу, — сказал Микола. — Мы с Ваней, только особо турков не любил. Французы нам по душе — кухня что надо. Хотя по мне — наши лягушки в станице, так вкуснее. — Казак подмигнул, извозчику.

Билый шутил без умолку. Настроение у него было преотличное. Все складывалось, как нельзя лучше. Дарованная свобода, на удивление легкая дорога до города и наконец, его вещи, среди которых накопленные за службу царские рубли. На первое время хватит с лихвой, а там поглядим, куда шлях выведет.

Суздалев, напротив, отмалчивался. Ушел в себя. Мысли о доме. О несчастной матушке убитой горем. О смерти кузины. Об авто, которое могли продать за долги. Разрывали душу. Нога ныла. Иван косился на друга. Действительно, нужно сперва отмыться, заказать костюм приличный, а потом уже появляться дома. Хоть ненадолго повидаться с матерью. Или уехать к ней имение, если ее нет в столице.

Через минут двадцать извозчик остановил экипаж у парадной гостиницы, принадлежащей французу Кулону. На тот момент это была одна из лучших гостиниц в столице.

Микола расплатился щедро с извозчиком, тот расшаркался в благодарностях и попрощавшись, скрылся в покрытых туманом сумерках, опустившихся на столицу.

— Нам бы номер, братец, — произнес Микола, когда они с Суздалевым вошли в небольшой холл гостиницы.

— Остались лишь два номера, — отозвался халдей.

— Давай тот, что получше, — распорядился Микола. — Чтоб ванна была.

— С вас... — халдей озвучил цену, заходясь в торжественном кашле. Билый рассчитался золотыми червонцами.

— Ваши ключи, — стелясь словесно перед гостями, не смотря на их весьма неприглядный вид, но заметив набитый монетами мешочек, произнес халдей. Его уже начинало распирать от новостей. Можно было позвонить в местную газетенку и заработать пару монет — наверняка перед ним скрывались знатне особо. Да и в полицию можно было тоже по привычке донести, а то мало ли что.

Билый взял ключи и они с Суздалевым прошли в свой номер.

Войдя внутрь, друзья поморщились. В номере было три комнаты, прихожая, гостиная, спальня и крохотная ванна. Духота, отсутствие штор или жалюзи, пахло пылью, насекомыми и мускусом. Но главная проблема — клопы. Они атаковали сплошным шевелящимся покровом всякого, кто по незнанию не туда сел и, особенно, прилег. На диванах в гостиной спали всегда только слуги. Благородному человеку проще всего было — вообще не приближаться к мягкой мебели.

— Даааа... — протянул Суздалев. — В камере в форте и то было уютнее. Хоть и нары, но без клопов.

— Не журысь, Ваня — подбодрил его Микола. — Найдем выход.

Он вышел в коридор и через какое -то время вернулся в номер, принеся две абсолютно новые походные кровати. Затем взял чистые матрасы и набил его свежей соломой. Кровати поставил в самом центре одной из комнат. Ножки кроватей Микола установил в тазы с водой. Уровень комфорта был достигнут вполне приемлемый, да и спать после таких мер можно было относительно спокойно.

Приняв ванну по очереди, друзья бухнулись на кровати и тотчас провалились от усталости в глубокий сон. Проснулись лишь на следующий день к полудню.

— Уже и не помню, когда так спал, — потягиваясь произнес Суздалев.

— Согласен, — ответил Микола. — В последнее время нам с тобой, односум, спать приходилось в полглаза.

В животе обоих урчало. Голод давал о себе знать. Суздалев с Билым переглянулись и засмеялись.

— А что, ваше сиятельство, не изволите ли отобедать? — шутливо спросил Микола

— Изволю, непременно, чего и вам, господин казак, желаю, — голос Суздалева зазвучал с нотками некоторой веселости.

— Узнаю своего друга! — отозвался Микола. — Тогда подъем и пойдем на поиски более-менее сносного трактира.

Друзья наскоро привели себя в мало-мальски надлежащий вид и вышли на улицу. Буквально через квартал они наткнулись на заведение, над которым красовалась вывеска «Трактир У Федотыча»

— Ну, что ж, Ваня, пойдем посмотрим, чем угощают у этого Федотыча.

— Выбора нет, пошли. Желудок уже к спине прилип.

Друзья отворили дверь трактира и оказались в полутемном помещении. В воздухе стоял запах чего- то жареного, табака и перегара.

Оба друга поморщились. Осмотревшись, нашли свободный столик и гремя скамейкой уселись за него. Кроме них в помещении уже находилось человек восемь-десять. Все в изрядном подпитии. Это было видно по тому какой гул голосов стоял в трактире. Мальчик-официант, в грязном переднике, как из -под земли вырос у стола.

— Неси что-нибудь мясное, закуски, там селедочку и водки, только хорошей. Графин. — Микола сделал заказ и они с Суздалевым, наблюдая за другими посетителями сего заведения, стали ждать.

Водку и закуски принесли быстро. Микола разлил из графина по стаканчикам. Поднял.

— Что, Ваня, будем живы, не помрем!

— Точно. За это и выпьем, — сказал Суздалев.

Стаканчики звякнули и приятное, слегка обжигающее тепло, разлилось по телу. Закусили соленой селедкой с лучком. Суздалев икнул, беря в руку графин. Сразу налил по второй.

— Однако, ваше сиятельство. Не торопитесь ли вы? — поддел друга казак.

— В самый раз. Между первой и второй пуля не должна пролететь, — парировал Суздалев.

Вторая доза горячительного прошлась по телу. На этот раз слегка отозвалась теплой волной в голове. И снова кусочки подкопчённой, соленой селедки отправились вслед за водкой.

— Хорошо! — сказал Суздалев. Плохие мысли отступали под воздействием спиртного. Голова понемногу туманилась, тело расслаблялось.

— А тебе о чем говорил!? Самое что ни на есть верное средство лечить рану душевную, — коротко ответил Билый. — Наливай.

Суздалев налил по третьей. Хотели было выпить, но мальчик-официант принес заказ. Жаркое из утки с яблоками и картошкой дымилось на блюде. От аромата оба друга чуть не поперхнулись слюной. Третью выпили не чокаясь и тут же ложки потянулись за горячим жарким. Обжигаясь наполняли рты мясом и картошкой. Ели молча, пока не насытились. Блюдо почти опустошили. Микола взял графин, чтобы налить по четвертой.

— Эй, может и мне нальешь? — раздался голос откуда-то справа.

Микола, не обращая внимания, разлил по стаканчикам водку, потянулся вилкой за кусочком селедки.

— Эй, ты, — снова донеслось до слуха. — Я тебе сказал. Водки мне налей!

Микола протянул руку со стаканчиком к Суздалеву, тот ответил взаимно. Выпили, закусили.

— Ты че, не понял!? — пьяный голос прозвучал совсем близко.

Микола медленно поднял взгляд. Перед ним, нависая шатающимся телом над столом стоял человек, ростом метра под два, грузный, в глазах светилась злость.

— Это вы мне? — как можно спокойнее спросил казак.

— Тебе заморыш, кому же еще. Кошель срезал у господ? Теперь развлекаетесь? Хотите дальше хорошо сидеть?!Я здесь главный! Мне все наливают.

Микола понял, что без мордобоя не обойдется. Амбал был приличных размеров. В голове, слегка затуманенной спиртным, стало проясняться. Следуя тактике, бить нужно было первым. Иначе, если нападет первым амбал, то придется туго.

— Хорошо, — спокойно ответил Микола, наливая в стаканчик водку. Суздалев смотрел на друга стеклянным взглядом. Спиртное на него подействовало сильнее. В голове шумело. Он пытался связать обрывки услышанных фраз и понять о чем эти милые люди говорят.

— Вот так- то лучше. Смотри, а то голову вмиг откручу, — мордоворот, довольный тем, что его требование исполнили, сделал шаг к столу. Билый взял стаканчик с водкой в руку и не раздумывая выплеснул противнику в глаза. Тот замычал от боли. Микола, сгибая руку выкинул вперед локоть и попал точно в нижнюю челюсть. Затем вскочил на скамейку и оттолкнувшись от нее, подпрыгнул. Тяжелый кулак казака с силой опустился на затылок детины и тот рухнул, теряя сознание, перед столом.

— Наших бьют! — раздался писклявый голос и к столу, где сидели Микола с Ваней с разных концов трактира понеслось человек семь.

Суздалев в миг протрезвел и только приподнялся на ногах, как получил сзади увесистый удар по спине. По инерции подался вперед, но устоял. Выпрямился и с разворота всадил сжатый кулак в пропитую морду нападавшего. Тот раскинув руки, распластался на полу. Микола тем временем отбился от двух нападавших, коротко и жестко калеча мужиков, сломав одному ребро, второму раскроив правую бровь, едва не выбив глаз. Не было передышек. Чужие удары посыпались со всех сторон. Знатно зарядили увесистым поленом в голову и казак рассмеявшись, вскочил на стол и выбросил ногу вперед. Еще один нападавший отлетел в сторону, получив в лоб и теряя сознание.

В порыве драки друзья не заметили как хозяин трактира выбежал на улицу, истерично крича. Буквально через пять минут в трактир вбежали два городовых. Пронзительный свисток раздался в воздухе. Но в горячке боя, пусть даже и кулачного, разве услышишь. Микола уложил на глазах полицейских еще одного пьянчужку, попытавшегося угодить графином по голове казака. Суздалев в азарте драки, не обратил внимание на то, что к нему подбежал один из городовых и со всей силы обрушил свой кулак на голову полицейского. Тот замер на секунду, закатил глаза и рухнул на пол как столб.

— При исполнении! Убью, сволочь! — второй полицейский нервно доставал дубинку из-за пояса и шел в направлении графа. — Стоять, гад!

Рука уже было поднялась, но так и застыла в воздухе вместе с дубинкой. Ловкий удар Билого в затылок, отправил городового в нокаут.

Рядом раздался шорох. Казак мгновенно развернулся, сжав кулак и готовясь всадить его в очередную жертву, но увидев, что это всего лишь мальчик-официант, опустил медленно руку и осмотрелся. Перед ним на полу в совершенно бессознательном состоянии лежали одиннадцать тел, среди которых выделялись два городовых. Билый с Суздалевым переглянулись. Ничего хорошего это им не сулило. Оставалась надежда на то, что в трактире был полумрак и их лица толком разглядеть не могли.

— Поели, — фаталистически вздохнув, сказал Иван.

— Бежать сможешь? — спросил Билый

Суздалев пожал плечами. Мол не знаю.

— Тогда ноги в руки и айда! — Микола бросил на стол деньги и хватая друга за руку, потащил к выходу. Хозяин трактира, не желая ввязываться, присел за стойку. Односумы выскочили на улицу. Где- то вдалеке раздался протяжный свисток городового.

— То ли еще кто набедокурил, а то по наши души. Гайда, Ваня! Окольными путями!

Через час, петляя по знакомым улочкам, стараясь не бежать, Суздалев с Билым сидели в своем номере, в гостинице. Халдей принес им чая с бубликами и друзья с удовольствием отхлебывали обжигающий напиток, заедая мягкими бубликами.

— Явно судьба нам благоволит! — сказал наконец Суздалев — Из такой переделки выбрались. Только вышли! Поневоле начнешь верить в судьбу.

— В Бога нужно верить, Ваня, а не в судьбу, — мрачно заметил Микола. — В Него одного. Вера — это сокровище, данное нам Господом.

— Ну да, — усмехнулся граф. — Ты еще скажи, золото!

— Золото — это иное, а вера — истинное сокровище, — парировал Микола.

— Ты мне как -то про золото Империи говорил. А где оно это золото? — вопрошал Суздалев. — Гроша всё ломаного не стоило.

— Иной раз под золотом можно подразумевать нечто иное, — сказал Билый. — Порой золото — это не материальная сущность. Взять тот же форт — сказал казак. — Ты считаешь, что там мы не столкнулись с золотом? А, к примеру, доктор? Чем не золото? А те же охранники, что помогали.

— Ага. Ты еще начальника в золото одень, — съехидничал граф.

— Чудак-человек. Золото — это то, что нам дается на жизненном пути. То, чему мы учимся. Вроде дерева познания, — продолжил Микола

— Это как?

— Да все просто, друг. Золото форта — это то, чему нас научило время, пока мы сидели в камерах. Это наши грехи и расплата за них. Вспомни наш с тобой разговор в лазарете. Все это, с чем мы столкнулись в неволе и есть золото форта, — подытожил Микола.

На утро следующего дня зашили в магазин готовых костюмов и наскоро переодевшись, посетили войсковую канцелярию, части к которой были приписаны. В полутемном кабинете грозный подпоручик полистал приказную ведомость и хмыкнул, откидываясь в деревянном кресле.

— Ну, что господа, готовы к службе?

— Так точно, — отчеканили товарищи привычно.

— Похвально ваше рвение. Все бы так рвались на Кавказ. Но у вас отпуска до осени. Сейчас документы подготовлю и выдам денежные аттестаты.

— Как отпуск? — выдохнул казак. Он поверить не мог словам помощникам интенданта. — Домой можно что ли ехать? — Билый растеряно посмотрел на Суздалева. Тот хмыкнул.

— До первого сентября свободны. Куда хотите можете ехать. Таков приказ.

Только через час они вышли на крыльцо канцелярии.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Микола, бережно сворачивая купюры и пряча их в мешочек. — За что такие щедрости.

— Может разобрались, — Иван раскурил папироску и затягиваясь свозь дым, посмотрел на золотые купола церквушки выглядывающей из-за домов.

— Тогда почему в звании не восстановили? — недоверчиво спросил Билый.

— Не всё сразу, — спокойно сказал граф. — Раз дают отпуск после форта, значит чувствуют за собой вину и дают таким поступком отдохнуть перед Кавказом. Ты мне скажи, что дальше делать будем? Может в Италию? Там всегда тепло, курорт, знойный песок и женщины-красотки.

— Нет. Какая Италия? У меня сейчас нет денег на курорты. Я домой. На побывку! Куплю подарков чемодан. А то и два! Чтоб всех в станице одарить и осенью вернусь на службу.

Граф зевнул. Достал из кармана свои отпускные, отслюневал две бумажки, остальное отдал казаку.

— Что еще удумал? — хмуро ответил на поступок тот.

— На подарки для станицы и петушок для сына от меня. Раз ты домой, то и я поеду. Заждались, наверное. Мне на извозчика хватит.

— Ванятка! А давай со мной?! В станицу?! Женим тебя там. У нас девки лучше, чем в Италии. Соглашайся!

— Нет, друг. Домой. К себе. Давай прощаться до осени.

Они крепко обнялись, хлопая друг друга по спине. Билый не выпускал Суздалева, цепко держа за плечи и заглядывая в глаза.

— Не хочу я тебя одного оставлять. Не готов ты!

— Нянька, -усмехнулся Иван. — Как же я Кавказ смогу пропустить?! Ты же там без меня пропадешь!

— Да-да-да, — огрызнулся, так же усмехаясь Микола. — Посмотрим кто за кем еще будет присматривать.

Граф хлопнул примиряюще казака по плечу, свистнул извозчику и укатил по грязной улице, величественно держа голову и спокойно покуривая.

Билый покачал головой и отправился по мануфактурам. Остаток дня он выбирал подарки. Покупал самые дорогие рулоны тканей, платки, фирменный табак, чай и конфеты, среди крупных покупок было отличное новое ружье и гармоника для деда Трофима. Весьма довольный собой, Микола напевая себе под нос добрую песню, упаковал подарки в чемоданы и вязал большой баул. Времени до ночного поезда оставалось еще добрых три часа. Надо было еще купить в дорогу снеди и вязанку свежих баранок к чаю. Настроение было приотличным, в мыслях он уже прижимал Марфушку к груди и гладил по голове выросшего сына. Как вдруг, ломая настрой и песню, под окном раздались длинные гудки.

Билый нахмурился. Осторожно подошел к окну, отодвигая шторки. Внизу, в открытой машине сидел граф Суздалев и спокойно курил папироску. Выглядел он уже, как последний франт: в соболевой шубе, в белой рубашке с четкими усиками и привычной ухоженной прической — тоже видно времени зря не терял. Иван небрежно махнул рукой, отрывая ее от руля, давая понять, что заметил друга в щели занавески. Билый вздохнул, раздвинул шторки и с трудом распахнул рамы, заклеены на зиму. Облокотился на подоконник и крикнул с третьего этажа:

— Это, как у Императора?

— Почти, — небрежно согласился граф.

— Соскучился? Приехал проводить?

— И тут почти угадал! — крикнул в ответ Суздалев, пугая прохожих.

— Не нравится, мне это «почти», — пробормотал Микола и криво усмехнулся в ответ.

— У меня новость есть хорошая! Спускайся. Поехали в ресторан.

— Новость? Так поезд у меня. Скоро.

— Там уха из стерляди лучшая в столице. Холодная водка с икрой. Тебе перед дорогой поесть надо.

— Ага, — расстроено протянул Билый. — Опять баранок в поезд не успею купить! Иду. Я живо.

Через минуту он уже сидел в авто графа. Суздалев кивнул и медленно тронулся с места.

— Видно дома всё хорошо?! —кивая, сказал Микола.

— Почти, — неопределенно сказал Иван, чуть заметно морщась.

— Что за новость?

— Газеты читал?

— В поезд купил две штуки! Хотел там почитать. Дорога дальняя. Не всё время же думать и пейзажами восхищаться. А что там?

— Почитай статейку, — сказал Иван, кидая сложенную газетку. На черном рисунке отчетливо засел парусник между льдинами. Заголовок был соответствующий: «Пропавшая экспедиция!»

— Интересно, — буркнул Микола. Граф по обыкновению своему флегматично кивнул. Казак бегло прочитал текст. Из текста выходило, что собирают команду добровольцев, хорошо финансированных, на поиски затерянной экспедиции в Арктики. Смельчакам предстояло проделать уже проложенный известный маршрут, прочесать окрестности, и спасти уцелевших. Рассчитывали, что выживших осталось немного.

— Интересная статья.

— Не то слово, — поддакнул Суздалев.

— Отчаянные смельчаки — эти добровольцы. Наверное, лучшие из лучших.

— Конечно! Я тоже записался.

— Что?! — изумился Билый. — Жить надоело?! Ты хоть раз во льдах ночевал?! Знаешь, что это такое?!

— Чепуха. За то у меня есть деньги. Меня с радостью приняли в добровольческий отряд.

— Иван Матвеевич!

— Николай Иванович, -протянул Суздалев и улыбнулся, видя такое нервное возбуждение казака. Тот искренне беспокоился за друга. — Ну, представь какая эта возможность сейчас отличиться. Потом газеты будут писать. Восхвалять. Такая известность может и до Императора дойти. Мне честь свою отмыть надо. Без нее нет жизни дальше!

— А мне значит не надо? — буркнул Билый.

— Тебе в станицу. На побывку.

— Ага. Тут могут и в звании восстановить. Да и куда я тебя во льды одного отпущу.

Суздалев улыбался. Казак еще немного погорячился и тоже расслабленно откинулся в кожаном кресле. Холодный ветер бесцеремонно хватал за щеки, выбивал слезы. Но Билый улыбался. Вернуться в станицу и повидать родных очень хотелось, но приехать восстановленным в звании и снова стать офицером, пускай для этого предстояло прошагать пол Арктики — это по -настоящему окрыляло.

— Подарков то много купить успел?

— Чуток, — уклончиво ответил казак. — А, что?

— Отправим поездом без тебя.

— Добре, — протянул Микола и довольно улыбнулся. — Добре.