Золото Дураков в Стране Самоцветов

Глава 1: Пробуждение и Первые Искры

Тишина. Глубокая, бездонная, как шахта. Затем – давление. Со всех сторон. Каменные объятия. Тьма. И вдруг – ЩЕЛЧОК.

Сознание вспыхнуло, как короткое замыкание. Не мысль, а ощущение. Твердость. Неподвижность. Холод. Где я? Что со мной? Последнее, что помнил – пьяные посиделки после сдачи курсовой по минералогии, споры о пирите и его дурацком "золотом" блеске... А потом... провал. И вот это. Каменный кокон.

Попытка пошевелиться. Ничего. Ни рук, ни ног. Только осознание себя. Себя как... чего? Кристалла? Глыбы? Паники не было. Был дикий, необъяснимый интерес. Как у геолога, нашедшего диковинный образец. Чего это я?

И тогда – свет. Сначала слабый, едва различимый сквозь толщу породы. Потом ярче. Теплее. Солнце? Оно проникало сквозь щели, трещины в камне над ним. И с каждым лучом что-то внутри... просыпалось. Мириады крошечных существ, микроскопические жизни – инклюзии – откликались на солнечный привет. Они зажглись, заструились по его внутренней структуре, наполняя неподвижное тело энергией.

ХРУСТ!

Камень над головой треснул, раскололся под натиском внезапно обретенной силы. Пыль, осколки. И он – выпрямился. Вернее, впервые встал.

Первое, что он увидел – свои руки. Руки? Нет. Конечности. Из чистого, ярко-золотистого пирита, с характерным кубическим рисунком граней на предплечьях. Они блестели на утреннем солнце, как полированная латунь. Он поднес их к... к чему? Глазам? Да, глазам! Он повернул голову (голова тоже пиритовая, угловатая, с острым подбородком!), огляделся.

"Ну ни хрена себе!" – грохнул его голос. Не из гортани – ее не было. Звук родился где-то в груди, в вибрации самого минерала, усиленный энергией инклюзий. Он замер, пораженный собственным голосом. Глубокий, немного хрипловатый, совсем не женский. Ага... Так вот как они говорят. Без легких. Крутяк.

Он стоял посреди каменистого склона, на краю обрыва. Внизу простиралось бескрайнее море, бирюзовое и спокойное. На горизонте виднелись очертания других островов. Воздух был чист, прозрачен, пах морем и... пылью. Знакомый пейзаж. Слишком знакомый.

"Да ё-моё... Остров... Море... Самоцветы..." – прошептал он, и в его металлических глазах вспыхнуло чистое, неудержимое веселье. Это же "Страна Самоцветов"! Аниме! То самое, про каменных девчонок, лунян и вечно скучающего Алмаза! Меня, студента-минера Петю Иванова (бывшего!), закинуло в анимешку! И я теперь... ПИРИТ!

Он рассмотрел себя внимательнее. Тело – человеческое, но явно мужское: шире в плечах, уже в бедрах, более угловатое, чем у девушек-самоцветов из аниме. Кожа? Ее не было. Только чистый, блестящий пирит. На ощупь – твердо, прохладно, с легкой шероховатостью граней. Волосы? Не длинные пряди, а короткие, острые, кристаллические шипы латунно-желтого цвета. Ага, Адамант меня не формовал. Проснулся сам где-то на отшибе. Отлично! Значит, я уникальный экземпляр!

Он попробовал шагнуть. Нога (тоже пиритовая) уперлась в камень. Твердость 6-6.5 по Моосу. Не алмаз, но крепкий орешек. Второй шаг. Третий. Он засмеялся – звук, как треск разряда. Я хожу! Я каменный мужик в аниме-мире! Это же полный кайф!

Дни сливались в череду исследований и восторга. Он бродил по острову, один-единственный разумный минерал среди скал и редких, странных растений. Он знал этот мир по аниме, знал его опасности (луняне, адмирабилис), но пока было тихо. Он экспериментировал.

ТЗЗЗЗ-ЩЁЛК! Искра вспыхнула между его пиритовыми кулаками, когда он ударил ими друг о друга. "Ого!" – он повторил удар сильнее. Более мощная искра, маленькая молния. Электричество! Пирит же полупроводник! Он сосредоточился, пытаясь почувствовать энергию внутри. Микроскопические инклюзии откликнулись. По его рукам пробежали синеватые разряды. Он направил руку на небольшой камень. ВЖЖЖ! Разряд ударил в цель, оставив черную отметину. "Я – Человек-Молния! Тор каменного разлива!" – заорал он в пустоту, смеясь своим искрящимся смехом.

Он бегал по склонам, прыгал с уступов (осторожно, помня о хрупкости пирита!), нырял в прибрежные волны (выяснив, что вода не вредит, но заставляет инклюзии внутри "булькать" странно). Он разговаривал сам с собой, с чайками (которые игнорировали каменного чудака), с морем. Он вспоминал сюжет аниме: Фос, ее хрупкость, ее приключения, Киноварь в ее проклятой пещере... Эх, Киноварь... Ртутная девчонка. Интересно, она уже там, одна? И все эти тупорылые самоцветы про нее забыли? Мудаки.

Мысль о других самоцветах не давала покоя. Школа. Адамант. Он знал, где искать. Нужно было двигаться к большому острову, тому самому, с зелеными лугами и зданием Школы. Он шел день за днем, ориентируясь по солнцу и звездам (геологическая практика пригодилась!). Его золотистое тело сверкало на солнце, как сигнальный огонь. Иногда он чувствовал слабые вибрации в земле – возможно, где-то далеко шла битва. Но его пока не трогали.

Наконец, на горизонте показался знакомый силуэт. Большой остров. Зеленые холмы. И вдалеке – строгие, геометричные очертания Школы самоцветов. Сердце (вернее, сгусток инклюзий) забилось чаще. Адреналин. От предвкушения. От "ебанутости" ситуации. Сейчас я ворвусь в их размеренную тысячелетнюю жизнь как шаровая молния!

Он ускорил шаг, почти бежал по цветущему лугу, оставляя на высокой траве легкий налет серной пыльцы ("Серный Дух" пока спал, но его присутствие ощущалось). Он знал, что патрули постоянно осматривают периметр. И не ошибся.

"Стой! Кто ты?" – раздался резкий, высокий голос. Из-за скалы вышла фигура. Девушка-самоцвет. Высокая, стройная. Длинные, струящиеся волосы цвета розового кварца. Родохрозит? – мелькнуло у него в голове. На ней – стандартная "униформа": короткие белые шорты и свободная рубашка с короткими рукавами песочного цвета. В руках – длинное копье. Ее розовые глаза широко раскрылись от изумления при виде него.

Пирит остановился, широко ухмыльнулся (рот у него был, да, для выражения эмоций и речи, хоть и без зубов). "Привет, красотка! Не стреляй, я свой! Вернее, новый!"

Родохрозит замерла. Ее взгляд скользнул по его явно мужской, угловатой фигуре, по коротким золотистым "волосам"-шипам, по блестящему пиритовому телу без намека на пудру. Ужас и недоумение смешались на ее лице. "Ты... ты что? Ты самоцвет? Но ты... ты не похож! И ты... мужчина?" – последнее слово она произнесла с откровенным ужасом, как будто увидела инопланетянина.

"Пирит, дорогая! Золото дураков, в миру! – весело отчеканил он, щелкнув пальцами (искра!). – А насчет похожести... ну, Адамант меня не лепил. Сам проснулся, вот и получилось... оригинально!"

Родохрозит непонимающе покачала головой. "Сам... проснулся? Так не бывает! Всех нас создает Учитель! Ты... ты опасен? Ты лунянин?" – она вскинула копье, но рука дрожала.

"Да ну тебя! – Пирит махнул рукой, игнорируя острие копья. – Какие луняне? Я свой! Смотри!" Он сосредоточился. По его рукам забегали синеватые змейки электричества. ТЗЗЗЗ-БЗЗЖ! Небольшая дуга прыгнула с его указательного пальца на наконечник ее копья. Родохрозит вскрикнула от неожиданности и легкого удара током, отбросив копье.

"Видишь? Электричество! Моя фишка! – самодовольно заявил Пирит. – Так что, проводишь к боссу? К этому... Адаманту?"

Шум привлек других. Из-за холма показались еще двое. Одна – невысокая, с густыми кудрявыми волосами глубокого фиолетового цвета до плеч. Аметист. Вторая – выше, с прямой, аккуратной стрижкой волос цвета зеленого хризопраза и серьезным выражением лица. Берилл? На обеих – те же короткие шорты и рубашки.

"Родо, что происходит? Кто это?!" – строго спросила Берилл, ее взгляд тут же зацепился за Пирита. Шок был еще сильнее. Аметист просто открыла рот, уставившись на него как на привидение.

"Он... он говорит, что он самоцвет! Пирит! – запинаясь, произнесла Родохрозит, поднимая копье. – Он бьется током! И он... он мужчина!"

"Мужчина?" – Аметист фыркнула, но в ее глазах читалось чистое любопытство. Берилл нахмурилась. "Это невозможно. И опасно. Ты, существо! Не двигайся! Мы отведем тебя к Рутил и Учителю!"

Пирит вздохнул преувеличенно театрально. "Ну наконец-то! А то я тут один шатался, скучно! Ведите, девчонки, ведите! Очень хочу посмотреть на вашего лысого гиганта!" Его бесцеремонность и самоуверенность явно сбивали их с толку. Они переглянулись, окружили его (держась на почтительном расстоянии, особенно после демонстрации электричества), и двинулись к Школе, ведя странного золотистого "мужчину"-самоцвета, который шел, весело насвистывая (еще один звук, создаваемый вибрацией) и оглядываясь по сторонам с видом туриста.

Войдя в прохладные, просторные коридоры Школы, Пирит почувствовал на себе десятки взглядов. Самоцветы, занятые своими делами (чинящие оружие, читающие свитки, просто болтающие), замерли. Шепот пронесся по залу: "Кто это?", "Что это?", "Он светится?", "Он... он другой!". Он видел длинные волосы Алмаза (Желтого Алмаза? Да, похож!), мелькнул яркий красный цвет Берилла-портного (она несла рулон ткани и остолбенела), чья-то спина в белой пижаме (Александрит?). Все девушки. Все в шортах или своих уникальных нарядах. Все смотрели на него с немым ужасом, недоумением или жгучим любопытством.

"Ну и гарем у твоего Учителя, Адамант... – пробормотал Пирит себе под нос, но достаточно громко, чтобы ближайшие самоцветы услышали и покраснели (если бы могли). – Падазрительно всё это..."

Его привели в просторное помещение, похожее на мастерскую или лазарет. Запах каменной пыли и чего-то... медицинского? У стола, уставленного инструментами (зубила, пилки, молотки, кисти с цементом), стояла высокая фигура. Очень высокая. Под два метра. Лысая голова. Спокойное, мудрое, но немного отрешенное лицо. Одет он был в простую одежду, напоминающую робу буддийского монаха – коричневую, свободного покроя. Адамант. Он что-то аккуратно подправлял крошечной пилочкой на руке маленького, только что "рожденного" самоцвета с волосами цвета нежно-голубого халцедона.

Рядом с ним, склонившись над другим столом, работала еще одна самоцвет. Высокая, почти с Адаманта ростом. Около 180 см. Волосы – половина головы коротко стрижена и была глубокого, непрозрачного коричневого цвета, вторая половина – длинные, струящиеся пряди прозрачно-золотистого, почти белого оттенка. На ней – белый, слегка запачканный цементной пылью медицинский халат. Ее лицо было сосредоточенным, но в уголках глаз читалась доброта и усталость. Рутил. Главный врач.

"Учитель! Рутил!" – Берилл сделала шаг вперед, ее голос дрожал от напряжения. "Мы... мы нашли его на периметре. Он... он утверждает, что он самоцвет. Пирит. Но он... он не такой, как мы!"

Адамант медленно поднял голову. Его темные, глубокие глаза устремились на Пирита. В них не было страха, лишь бездонное, всепоглощающее удивление и глубокая озадаченность. Он отложил пилочку. Маленький халцедон испуганно прижался к его робе.

Рутил выпрямилась. Ее взгляд, острый и профессиональный, мгновенно оценил Пирита: угловатые мужские формы, блестящее тело без пудры, короткие "волосы"-кристаллы. Ее глаза (один коричневый, как короткие волосы, другой – прозрачно-золотистый) расширились. "Что... что за феномен?" – прошептала она.

Пирит шагнул вперед, широко улыбаясь, его пиритовое тело искрилось в свете, падающем из высоких окон. Он раскинул руки в театральном жесте.

"Приветствую, ваше каменное величество! – звонко заявил он, его голос, глубокий и чуть хрипловатый, гулко отозвался в тишине мастерской. – Пирит, к вашим услугам! Сам проснулся, сам пришел. Слышал, тут самоцветы тусуются? Можно к вам?"

Он видел, как Рутил невольно схватилась за грудь медицинского халата, как Адамант медленно, очень медленно, поднял бровь, а его взгляд стал еще более непостижимым. Тишина в мастерской стала гулкой. Даже инклюзии внутри Пирита на мгновение замерли, ощущая вес этого изумленного молчания. Он стоял перед ними – золотой, искрящийся, невероятный, "с ебанцой", как и хотел. Его приключение только начиналось. И ему это нравилось безумно.

Глава 2: Ртутные Слёзы и Золотые Обнимашки

Месяц. Целый месяц по меркам его бывшей, человечьей жизни. Для самоцветов – миг, пара морганий их тысячелетнего существования. Но для Пирита – это была вечность адаптации, сдобренная щедрой порцией «ёбаного абсурда».

Его «поиски смысла жизни» в рамках самоцветного общества провалились с треском. Рутил, скрипя душой (и инструментами по его пиритовому плечу в попытке «осмотреть»), признала: он слишком нестандартный. Его электричество было непредсказуемым. Одна искра – и цемент на столе застывал раньше времени. Другая – и чувствительные приборы Александрит (а их было немало в ее лаборатории, где он на время притулился) начинали глючить. Попытка приставить его к патрулю днём закончилась тем, что он, увлекшись погоней за показавшимся на горизонте силуэтом лунянина (оказалось, скалой причудливой формы), устроил мини-грозу из искр, напугав до полусмерти (если это слово тут применимо) свою напарницу-Цитрин. Она потом неделю дергалась от любого резкого звука.

«Ты… опасный фактор, Пирит, – констатировала Рутил, поправляя свой медицинский халат и глядя на него своими разноцветными глазами (коричневым и золотым) с усталой беспомощностью. – Ни к медицине, ни к науке, ни к патрулям в стандартном режиме… Пока я не могу определить твое место. И твоя… форма… тоже вызывает вопросы». Она осторожно обвела рукой его угловатые плечи, явно мужской силуэт, столь контрастирующий с плавными линиями других.

Адамант? Лысый гигант наблюдал за ним с тем же отстраненным, непостижимым любопытством, что и в первый день. Как за редким минералом в витрине. Иногда задавал вопросы – тихим, глубоким голосом, без эмоций: «Откуда знаешь термин «электричество»?», «Почему твое пробуждение произошло без формовки?». Пирит отвечал ерундой («Во сне приснилось!», «Сам не знаю, дед, проснулся – вот я!»), но в душе кипел. Двуличная мразь. Говорит «дорожишь всеми», а Киноварь гниет в пещере одна. Говоришь «дочери», а как только кто-то улетает на Луну – сразу враг. «Моление» твое – просто отмазка для бездействия, старый хрыч! Мыслей об этом он, конечно, вслух не высказывал. Пока. Но отношение к «Учителю» у него сложилось предельно ясное: глубокое, искреннее неуважение.

Он сознательно откололся. Днем, когда солнце заставляло инклюзии других самоцветов петь, а они суетились, чинились, патрулировали или просто стояли, «любуясь» пейзажем (что Пириту казалось верхом скуки), он отсиживался в укромном уголке библиотеки Александрит или в пустующей мастерской. Его энергия была иной. Солнце? Приятный бонус, но не необходимость. Движение – вот его солнце. Трение пиритовых граней друг о друга при ходьбе, беге, ударах генерировало микротоки. Эти токи подхватывались инклюзиями, питали их, заставляли его тело жить, думать, двигаться. Он был вечным двигателем в камне. Ночной образ жизни подходил ему идеально. Тишина. Покой. Никаких осуждающих или испуганных взглядов «девушек» в коротких шортах. И… звезды. Бескрайнее море звезд над бескрайним же морем.

И еще одна причина. Она. Киноварь. Его любимица из аниме. Персонаж, чья трагичность и одиночество резали ему душу еще в прошлой жизни. У него даже была маленькая киноварная пирамидка-талисман на столе в общаге и серьга-гвоздик (носить которую было рискованно, но черт, она же красивая!). Мысль о ней, запертой в мертвой пещере на краю света, не давала ему покоя. Он знал, где ее искать. По описаниям из аниме: дальний берег, пещера у моря, мертвая земля вокруг.

В одну из таких ночей, когда луна висела над морем огромным серебряным диском, Пирит решился. Он вышел из Школы бесшумной тенью (его шаги, в отличие от других самоцветов, почти не звенели – пирит не так резонировал). Его золотистое тело лишь слабо отсвечивало в лунном свете, местами, где пудра (которую он наносил кое-как и только для вида) стерлась, обнажая металлический блеск. Он шел быстро, почти бежал по спящим лугам, по каменистым тропам. Электричество пробегало по его конечностям не искрами, а теплыми, живительными волнами, подпитывая инклюзии. Он чувствовал себя свободным. Диким. Не таким, как они.

Путь занял несколько часов. Ландшафт менялся. Зелень исчезала. Появился запах соли, йода и… чего-то тяжелого, металлического. Земля под ногами стала серой, безжизненной. Ни травинки. Ни насекомого (хотя, по логике, они где-то должны быть, но здесь – пустота). Только камни, песок и нарастающее чувство мертвенности. Вот и море. Не бирюзовое и игривое, как у Школы, а темное, холодное, с тяжелыми волнами, бьющимися о скалы. И пещера. Черный провал в скале. Воздух здесь был густым, сладковато-металлическим. Знакомым. Ртуть.

Пирит остановился на краю зоны отчуждения. Перед ним лежала полоса земли, где даже камень казался выжженным, пористым, черным. Амальгамированным. Отравленным. Сердце (сгусток инклюзий) сжалось. Вот она. Её тюрьма.

Он сделал шаг вперед. На черную землю. Ничего. Его пиритовые стопы лишь глухо стукнули по мертвому камню. Ни почернения. Ни жжения. Ни страха. Электрический потенциал его тела просто игнорировал жидкий металл. Он был неуязвим. Для её яда.

«Эй, Киноварь!» – крикнул он, его голос, глубокий и чуть хриплый, гулко разнесся по мертвому пляжу, заглушая шум прибоя. «Тук-тук! Есть кто дома? Новенький пожаловал!»

Тишина. Только море и ветер. Пирит подошел к самому входу в пещеру. Внутри царила кромешная тьма, но его глаза, привыкшие к ночи, различали очертания. И он увидел ее.

Она сидела в глубине, на каменном уступе, поджав колени. Ее фигура была хрупкой, как у всех самоцветов. Длинные, до плеч, волосы цвета свежей крови, тускло отсвечивали в слабом лунном свете, пробивавшемся извне. На ней – стандартные короткие шорты и простая рубашка, но выглядели они… потрепанными, выцветшими от времени и ядовитых паров. Лицо было скрыто в тени, но он чувствовал на себе ее взгляд. Настороженный. Испуганный. Невероятно усталый.

«Кто… кто ты?» – донесся ее голос. Тихий, хрипловатый, полный недоверия и боли. Как скрип несмазанных петель. «Уходи. Ты… ты сломаешься. Здесь нельзя находиться. Ты… почернеешь. Умрешь».

Пирит широко ухмыльнулся, хотя знал, что в темноте она этого не видит. «Да ладно тебе! Я ж не из хлипких! Пирит я! Золото дураков!» Он сделал еще шаг внутрь пещеры. Воздух стал еще гуще. Он видел, как по полу, стенам, даже по потолку струились, сливались и растекались живые серебряные реки. Ртуть. Много ртути. Она собиралась в лужицы, катилась каплями, иногда взлетала в воздух мелкими шариками, ловя лунный свет и превращая пещеру в жутковато-красивый, мерцающий грот.

«Пирит?» – она произнесла это слово с непониманием. «Я… я не знаю такого минерала. Уходи. Пожалуйста». Ее голос дрогнул.

«Не знаешь? Ну ничего, познакомимся!» – Пирит бодро шагнул через серебряную лужу. Ртуть обтекала его стопы, как вода, не оставляя следа. Он подошел ближе, остановившись в паре метров от нее. Теперь он видел ее лицо. Бледное (от пудры? От отсутствия солнца?). Огромные глаза, такого же кроваво-красного цвета, как волосы. В них – глубочайшая тоска, вековое одиночество и… страх. Страх за него.

«Видишь? – он поднял руку, ловя пару мелких ртутных шариков, упавших с потолка. Жидкий металл покатился по его пиритовой ладони, не впитываясь, не амальгамируя, лишь оставляя холодные, серебристые дорожки. – Как вода. Ничего мне не делает. Я же говорил – я особенный!»

Киноварь вскочила, отпрянув к стене. «Не трогай! Не трогай ее! Она… она убьет твои инклюзии! Ты… ты сойдешь с ума, забудешь себя!» В ее глазах вспыхнула настоящая паника. Она видела, как другие самоцветы, случайно попавшие сюда в давние времена, чернели, трескались, теряли части себя… и память.

«Успокойся, ртутная принцесса! – Пирит рассмеялся, сжимая ладонь. Ртуть брызнула сквозь пальцы. – Для меня она не токсична. Она…» он подумал, «…вкусна? Нет. Прохладна. Как мороженое. Электропроводна!» Он щелкнул пальцами свободной руки. ТЗЗЗЗ-ЩЁЛК! Яркая искра озарила пещеру на миг. Ртутные лужицы и шарики вокруг вспыхнули в ответ мириадами отражений. «Видишь? Моя стихия! Я – ток, ты – ртуть. Мы как… контакты в выключателе!»

Киноварь замерла, прижавшись спиной к холодной скале. Она смотрела на него, на его блестящее в отблесках ртути и лунного света тело, на его короткие, острые «волосы», на его широкую, бесшабашную улыбку. Она смотрела на его руку, только что державшую ее смертоносную сущность без малейшего вреда. В ее глазах боролись недоверие, страх и… крошечная, дикая, почти забытая надежда.

«Ты… ты можешь… прикасаться? К ней?» – она кивнула на ртуть под ногами.

«К ней? Да запросто!» – Пирит топнул ногой по серебристой луже, поднимая фонтанчик жидкого металла. «А к тебе?» Он сделал шаг вперед, протянув руку ладонью вверх. Не для рукопожатия. Для прикосновения. «Давай проверим?»

Киноварь вжалась в стену сильнее. «Нет! Нет-нет-нет! Я… я коснусь тебя… и ты… ты…» Она не могла даже выговорить ужас последствий.

«И я что? – Пирит стоял неподвижно, рука все так же протянута. – Расколюсь? Почернею? Забуду, как меня зовут? Да ну нафиг! Я же не из обычных! Я – Пирит! Человек в камне! Электро-каменный хулиган!» Его голос звучал уверенно, почти нагло. Но в глубине этих металлических глаз светилось что-то теплое. Понимающее. «Доверься. Хотя бы раз.»

Он видел, как она дрожит. Видел, как по ее щеке скатилась капля. Не слеза. Капля чистой, тяжелой, серебристой ртути. Она оставила блестящий след на бледной пудре. Она плачет. Ртутью. Боже, это одновременно жутко и прекрасно.

Невероятным усилием воли, преодолевая вековой страх причинить боль, Киноварь медленно, медленно подняла свою руку. Тонкую, хрупкую на вид (твердость-то всего 2.5!). Руку, от которой даже воздух вокруг казался отравленным. Она потянулась к его протянутой ладони. Миллиметр за миллиметром. Пирит не шевелился, лишь смотрел ей в глаза, излучая спокойную уверенность.

Кончики ее пальцев коснулись его пиритовой ладони.

Тишина.

Ни треска. Ни почернения. Ни шипения амальгамы. Ни крика боли. Только холодное прикосновение ее минерала к его минералу. И… легкое, едва заметное покалывание. Статическое электричество? Или просто шок от невозможного?

Киноварь ахнула, отдернув руку, как от огня. Она смотрела сначала на свои пальцы, потом на его ладонь. Чистые. Нетронутые. Ни следа ртути, кроме легкого серебристого отлива, который тут же скатился каплей.

«Видишь? – прошептал Пирит, его голос вдруг стал мягким. – Ничего страшного. Просто прикосновение.»

Она снова посмотрела на него. Страх в ее глазах сменился шоком, затем – полным, абсолютным недоумением. А потом… потом по ее лицу хлынули ручьи ртути. Не одна капля. Множество. Они стекали по щекам, капали на грудь, сливаясь с ртутью на полу. Она не рыдала. Она просто плакала. Молча. Сотни лет одиночества, страха быть прикосновенной, страх прикоснуться самой, гнетущая вина за свою ядовитую природу – все это вырвалось наружу в этих тяжелых, серебристых слезах.

«Я… я не… не могу…» – она выдавила сквозь «слезы». – «Как? Почему?»

Пирит не стал ждать разрешения. Он сделал последний шаг и обнял ее.

Он сделал это осторожно, но крепко. Его пиритовые руки обхватили ее хрупкие плечи. Он прижал ее к своей твердой, угловатой груди. Он чувствовал холод ее тела, легкую вибрацию от рыданий (беззвучных, но от этого еще более душераздирающих), запах металла и пыли. И – ничего больше. Ни трещин. Ни боли. Только холод и невероятная хрупкость того, кого он обнимал.

Киноварь замерла. Ее тело напряглось до предела. Потом – обмякло. Она не обняла его в ответ. Ее руки бессильно повисли вдоль тела. Она просто разрешила этому случиться. Впервые за всю свою бесконечно долгую и бесконечно одинокую жизнь она позволила кому-то прикоснуться к себе. И этот кто-то не сломался. Не отвернулся. Не испугался. Он… обнимал. Крепко. По-человечески. По-мужски.

«Вот видишь, – прошептал Пирит ей в «волосы», его голос глухо звучал в тишине пещеры, нарушаемой лишь шумом моря и тихим переливанием ее ртутных слез. – Ты не одна. И ты не проклятие. Ты – Киноварь. Самая красивая, самая ядовитая и самая одинокая девочка на этом ебаном острове. А я – Пирит. Твой личный громоотвод и профессиональный обниматель. Договорились?»

Она ничего не ответила. Она просто плакала. Ртутью. Но теперь эти слезы были другими. В них была боль, но была и надежда. Дикая, немыслимая, как сам факт его существования.

Он стоял так долго, держа ее, пока лунный свет не начал бледнеть у входа в пещеру. Пока первые лучи солнца не тронули горизонт. Пока не пришло время другим самоцветам «просыпаться». Пирит аккуратно отпустил ее. Киноварь стояла, опустив голову, не в силах поднять на него глаза. Ртутные следы на ее лице подсыхали, оставляя причудливые серебристые узоры.

«Я приду снова, – сказал он твердо. – Ночью. Когда они все спят. Ладно?»

Она едва заметно кивнула.

Пирит улыбнулся, повернулся и пошел к выходу, легко перешагивая через ртутные ручьи. На пороге пещеры он обернулся. Она смотрела ему вслед. В ее красных глазах уже не было только тоски. Там горел крошечный, робкий огонек. Удивление. Недоумение. И что-то еще.

«Держись, ртутная, – бросил он напоследок. – Скоро начнется самое интересное!»

Он вышел на мертвый пляж. Солнце поднималось, окрашивая море в розовые и золотые тона. Где-то там, в Школе, самоцветы начинали свой новый, бесконечно длинный день. А он, Пирит, золотой дурак с «ебанцой», шел им навстречу. Он нес в себе тайну ночи. Тайну пещеры. Тайну ртутных слез и первых в истории этого мира настоящих обнимашек. И ему было чертовски хорошо. Лучше, чем когда-либо. Он нашел свое «занятие». Свое место. Рядом с ней.

Дед-мудак со своим «молением» может идти лесом, – весело подумал он, ускоряя шаг. Навстречу новому дню в этой удивительной, удивительно ебанутой Стране Самоцветов.

Глава 3: Счастье, Которое Боится Быть Настоящим

Официально Пирит стал «Вторым Ночным Сторожем». Адамант, после долгих раздумий и тихого, но красноречивого взгляда Рутил (ее разноцветные глаза ясно говорили: «Лучше пусть он шляется ночью, чем днем всех электризует»), дал свое молчаливое согласие. Формальность. Пустая бумажка в архивах Александрит. Для Пирита это был лишь билет на свободу. Билет к ней.

Ночь. Его стихия. Море, окрашенное в серебристо-черные тона лунным светом. Воздух, напоенный солью и странной, вечной тишиной этого мира. И путь – уже не через цветущие луга, а по знакомой тропе смерти. Серый песок, черные камни, пропитанные ртутным ядом. Мертвая зона. Его личный коридор в рай.

Киноварь ждала. Он видел ее силуэт у входа в пещеру, как призрак с кровавыми волосами. Она не выходила за пределы отравленной земли – вековой инстинкт изгоя. Но теперь она ждала. Каждую ночь.

«Привет, ртутная принцесса!» – его голос, громкий и радостный, разрывал тишину мертвого пляжа. Он подбежал, не замедляя шага на ядовитой почве, его пиритовые стопы лишь глухо стучали по амальгамированному камню.

Она не ответила сразу. Ее красные глаза, огромные в бледном лице, смотрели на него с той же смесью надежды и недоверия, что и в первую ночь. Но теперь в них было что-то еще. Ожидание. Голод по чему-то, чего она не знала веками.

«Пирит…» – ее голос был тише шелеста ртути по камням внутри пещеры.

И он не медлил. Первое, что он делал – обнимал. Крепко. Без предупреждения. Его угловатые, пиритовые руки обвивали ее хрупкие плечи, прижимая к своей твердой, блестящей груди. Он чувствовал, как она сначала замирала, становилась невероятно жесткой, как самоцвет под ударом. А потом – медленно, очень медленно, таяла. Ее руки, сначала бессильно висевшие вдоль тела, через несколько мгновений неуверенно, дрожа, обвивали его талию. Слабый возвратный импульс. Но для него – целая победа.

«Вот так-то лучше, – бормотал он ей в макушку, чувствуя холод ее «волос» и легкий металлический запах. – Скучал. Лунян сегодня не было, адмирабилис тоже не маячили. Скукота. Пришлось гонять шаровые молнии над морем для развлечения. Одна чуть не поджарила чайку. Бедолага взвыл как сирена!»

Она не смеялась. Но он чувствовал, как напряжение в ее плечах чуть ослабло. Ее дыхание (чистая условность, но она дышала – вибрацией минерала, имитацией жизни) стало ровнее.

Так начиналась их ночь. Каждую ночь.

Они гуляли. Недалеко. По краю мертвой зоны, где еще сохранились чахлые, полуотравленные травинки. Пирит вел ее за руку. Держал. Его пиритовые пальцы переплетались с ее хрупкими, тонкими пальцами из киновари. Контакт. Постоянный, немыслимый. Она шла, почти не глядя по сторонам, ее взгляд был прикован к их сплетенным рукам. Как будто боялась, что если отведет глаза, он исчезнет, а рука окажется лишь холодной галлюцинацией.

«Смотри! – Пирит вдруг останавливался, указывая свободной рукой на море. – Видишь? Фосфоресценция! Микроскопические водоросли! Как крошечные звезды в воде!» Или: «О! Смотри, как луна пробивается сквозь тучи! Прямо как прожектор космического корабля! Представляешь, луняне на таком летают? Только ихние, наверное, в форме тыквы или там ананаса!» Он сыпал словами, шутками, сравнениями из своего человеческого прошлого, из аниме, из собственного буйного воображения. Он показывал ей жизнь. Ту самую, от которой она была отрезана веками. Небольшие радости ночного мира: игру света, причудливые тени скал, даже уродливого краба, выползшего на черный камень вдалеке. Он пытался вдохнуть краски в ее монохромный, ртутно-серебряный мир.

Иногда они просто лежали. На плоском камне у входа в пещеру, под звездами. Пирит ложился на спину, закинув руки за голову, его тело слабо искрило от накопленной за день энергии движения. Киноварь лежала рядом, на боку, подогнув ноги, ее голова осторожно покоилась на его плече. Он чувствовал ее холод и хрупкость. Он целовал ее волосы. Легко, почти невесомо. Его пиритовые губы касались кроваво-красных прядей, и на миг он ощущал, как мельчайшие капельки ртути, всегда присутствовавшие в них, отзывались легким покалыванием – его электричеством на ее металл.

«Знаешь, – говорил он в тишину, разорванную лишь шумом прибоя и тихим переливанием ртути внутри пещеры, – в моем прошлом мире киноварь была… магией. Краской. Талисманом. Я носил сережку из нее. Рискованно, конечно, ртуть токсична, но черт… она такая красивая. Яркая. Как твои волосы. Как твои глаза.»

Она молчала. Но он чувствовал, как она чуть прижимается к нему сильнее. Как будто впитывала его слова, его тепло (иллюзорное, но для нее – настоящее), его присутствие.

«Пирит…» – ее голос был шепотом, едва слышным над морем. «Да, ртутная?» «…Это сон?»

Вопрос висел в воздухе каждый раз. Как ртутный шарик, готовый упасть и разбиться.

«Нет, – отвечал он твердо, поворачивая голову, чтобы посмотреть ей в глаза. Звезды отражались в ее красных, влажных (не слезами, просто влагой отражения) зрачках. – Я настоящий. Ты настоящая. Вот этот камень под нами – настоящий, и чертовски неудобный. А та чайка, которую я чуть не поджарил – настоящая дура. Все настоящее.»

«Но… – она отводила взгляд, ее пальцы непроизвольно сжимали край его рубашки (он теперь носил что-то похожее на свободную куртку поверх стандартных шорт – «чтобы не пугать девчонок днем своим блеском», как он говорил). – Но так не бывает. Я… я Киноварь. Я – смерть. Одиночество. Я… я не могу…» Она не могла договорить. Слова «быть счастливой» застревали у нее в горле, как нечто кощунственное.

«Можешь, – настаивал он, его голос терял привычную балагурскую нотку, становясь глубже, серьезнее. – Вот прямо сейчас. Здесь. Со мной. Это не сон. Это твоя жизнь. Новая страница. Начатая с обнимашек уродливым золотым парнем.»

Он видел, как она пытается улыбнуться. Уголки ее губ дрогнули, но подняться вверх не смогли. Вместо этого по ее щеке скатилась тяжелая, серебристая капля ртути. Потом еще одна. Молчаливые слезы отчаяния и неверия.

«Я боюсь…» – призналась она, пряча лицо в складках его куртки. Ее голос был заглушен тканью, но он слышал каждое слово. «Боюсь проснуться. Боюсь, что луняне уже забрали меня. Что я уже расколота. Размолота в пыль. И это… это просто последний сон. Последняя милость перед небытием.» Она задрожала. «И… и я не хочу, чтобы он кончался. Потому что если это сон… то после него снова будет пещера. Вечность. Одна. Холодная. Без… без твоего голоса. Без твоих рук.» Ее пальцы вцепились в его куртку с безумной силой, какая только могла быть у самоцвета твердостью 2.5. «Лучше… лучше умереть сейчас. Пока я сплю. Пока мне… хорошо. Чем проснуться… там.»

Ее слова резали его острее любого зубила Адаманта. В них была вековая, выстраданная до дна боль. Иррациональный ужас перед возможностью потерять это хрупкое, только что обретенное счастье. Счастье, которое причиняло боль. Потому что она не верила в его реальность. Не могла поверить.

Пирит крепче прижал ее к себе. Его руки обвили ее полностью, защищая от мира, от ее же страхов. Он чувствовал, как ее тело сотрясают беззвучные рыдания, как ртутные слезы пропитывают его одежду холодными пятнами.

«Слушай меня, – его голос звучал низко, почти как гул подземного толчка. – Я не призрак. Я не галлюцинация. Я – Пирит. Я – твой громоотвод. И я никуда не денусь. Луняне? Попробуют меня тронуть – устрою им электросварку их тыквенных башек! Раскололи тебя? Так я соберу по песчинке! И снова обниму!» Он наклонился, его губы коснулись ее виска, прямо над кроваво-красными волосами. Искра статики щелкнула, заставив пару мельчайших ртутных шариков в ее прядях отскочить. «Чуешь? Настоящий. Грубый. Электрический. И я здесь. Для тебя. Пока ты не поверишь. Пока ты не перестанешь плавить мой прикид своей ртутной грустью.»

Он не знал, как еще убедить. Слова казались жалкими спичками против вековой тьмы ее одиночества. Оставалось только одно. Быть. Быть рядом. Каждую ночь. Говорить. Шутить. Показывать звезды и фосфоресцирующий планктон. Держать за руку. Обнимать. Целовать волосы. Дарить тепло своего электрического, безумного присутствия.

Они лежали так до рассвета. Пока серебристый свет луны не начал бледнеть, уступая место холодной синеве предрассветья. Киноварь перестала плакать. Она просто лежала, прижавшись к нему, ее дыхание ровное, но глаза были широко открыты. Она смотрела на море, но видели ли она его? Или всматривалась в грань между сном и явью, боясь моргнуть?

«Пора, – тихо сказал Пирит, неохотно отпуская ее. – Скоро солнце. Они проснутся.» Он имел в виду самоцветов. Мир, где он был «опасным фактором», а она – несуществующим призраком.

Она села, не глядя на него. Ее пальцы нервно теребили край шортов. «Ты… придешь завтра?» Голос – тонкий, как паутинка.

«Обязательно, – он встал, потянулся, его суставы хрустнули тихими электрическими разрядами. – С новыми байками про чаек и шаровые молнии. И с обнимашками. Обещаю.» Он улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка была уверенной, солнечной, даже в предрассветных сумерках.

Она кивнула, все еще не поднимая глаз. Но когда он уже отходил, она вдруг окликнула: «Пирит!» Он обернулся. «…Спасибо. За… за сон.»

В ее словах не было радости. Была лишь бесконечная, смиренная благодарность обреченного за последнюю милость. Она все еще не верила. Все еще боялась. Но этот «сон» был единственным светом в ее вечной ночи.

Пирит сжал кулаки, почувствовав, как внутри закипает что-то горячее и беспомощное. Гнев на этот мир. На Адаманта-мудака. На судьбу. На ее неверие, которое он понимал. Но больше всего – желание. Желание разбить ее одиночество вдребезги. Заставить ее поверить. Заставить ее улыбнуться по-настоящему. Не как милость за сон, а как отклик на настоящую жизнь.

«Не за что, ртутная, – крикнул он через плечо, уже шагая по черной земле прочь. – Сладких снов! А завтра – новая порция реальности! С ебанцой!»

Он шел навстречу рассвету, навстречу Школе, где его ждали настороженные взгляды и статус «опасного фактора». Но в его пиритовой груди горел новый огонь. Не электрический. Человеческий. Яростный. Он нашел не просто место. Он нашел свою войну. Войну за ее счастье. За ее веру. За ее право не бояться, что завтра наступит утро и окажется кошмаром.

И он, Пирит, золотой дурак с «ебанцой» и искрами вместо мозгов, собирался выиграть эту войну. Любой ценой. Даже если ему придется врезать током самому Адаманту за его лицемерие, или устроить световое шоу для лунян, чтобы доказать Киновари – реальность может быть ярче любого сна.

Ведь его реальность теперь была здесь. В мертвой пещере у моря, с девушкой, чьи слезы были из ртути, а счастье – острее ножа. И это было чертовски правильно.

Глава 4: Искры, Ртуть и Без пудры

Идея родилась у Пирита с характерным для него сочетанием безумия и абсолютной, непоколебимой уверенности в собственной гениальности. Почему тратить часы на дорогу туда и обратно, когда можно быть здесь? Рядом с ней. Всегда. Киноварь сначала оторопела, потом запаниковала, но ее слабые протесты утонули в водопаде его аргументов, подкрепленных искрами, летящими от возбуждения.

«Смотри, ртутная! – он размахивал руками, очерчивая контуры пещеры. – Пещера – огрооомная! Тут есть задние закутки! Сухо! Уютно! Я притащу пару циновок из Школы… ну, или «позаимствую» у спящей Александрит! Солнца мне не надо, тебе – тоже! Твоя ртуть ловит лунный свет, мое электричество питается от движения! Мы – идеальные соседи! Ночные батарейки!»

И он въехал. В прямом смысле. С парой «позаимствованных» циновок, с горстью инструментов (тихо стащенных из мастерской Рутил), с диким энтузиазмом и полным отсутствием понятия о личном пространстве. Киноварь наблюдала, прижавшись к стене, как этот золотой ураган пытался обустроить «спальню» в углу, подальше от главного ртутного «водопада».

«Пирит… это… это слишком. Рутил… Адамант… они…»

«Адамант? – Пирит фыркнул, вбивая зубилом (тихо!) крепление для импровизированной полки из плоского камня. – Пусть этот лысый лицемер помолится за то, что я его не поджарю как шашлык! А Рутил… ну, она добрая. Пожурит, и все. Главное – мы вместе! Ну, почти. Теперь – всегда!»

Первая же ночь под одной… скалой доказала, что соседство Пирита – это стихийное бедствие. Он ворочался во «сне» (периоде пониженной активности инклюзий). Его пиритовые суставы терлись друг о друга. Искры. Маленькие, но упорные. Одна из них угодила прямиком в сухую циновку.

ФУМ!

Небольшое, но яростное пламя вспыхнуло оранжевым языком. Пирит вскочил с воплем «Черт подери!», Киноварь вскрикнула от ужаса. Ртуть вокруг нее заволновалась, пытаясь потушить огонь, но лишь шипела и разлеталась каплями от жара.

«Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо!» – Пирит метался, пытаясь затоптать пламя пиритовыми ногами (искры летели еще веселее), потом схватил один из «позаимствованных» у Рутил инструментов – что-то вроде тяжелого шпателя – и начал бить по огню. Камни сыпались, искры летели во все стороны. В итоге огонь погас, оставив черное, дымящееся пятно на циновке и стене, и прожженную дыру в его собственной рубашке. Половина их «спальни» была покрыта сажей и ртутными брызгами.

Пирит стоял посреди хаоса, задыхаясь (вибрацией), его золотистое тело покрыто копотью. Киноварь смотрела на него, ее красные глаза были огромны от шока. Потом… потом она рассмеялась. Сначала тихо, сдавленно, потом громче. Ее смех был похож на звон разбитого стекла, смешанного с журчанием ртути. Это был первый настоящий, не сдержанный смех за века.

«Ты… ты спалил… половину пещеры!» – она еле выговаривала сквозь смех, указывая на почерневшую стену.

Пирит огляделся, увидел ее смеющуюся – настоящей, пусть и немного истеричной улыбкой – и тоже расхохотался, его громовой хохот сотрясал пещеру, заставляя ртуть на стенах прыгать.

«Ну и что! – воскликнул он, разводя руками и рассылая копоть. – Зато теперь у нас есть… эксклюзивный дизайн! Черно-золотой шик! А дырка в рубахе – это вентиляция! И главное – ты смеешься!» Он подбежал к ней, схватил за руки, не обращая внимания на копоть на ее пальцах. «Видишь? Уже лучше! Жилье – полная жопа, но нам весело!»

И она не смогла с ним поспорить. Несмотря на сажу, дым и вечный риск пожара, его присутствие заполняло пещеру не только хаосом, но и жизнью. Он был рядом. Всегда. Не просто приходил – жил здесь. И она перестала бояться его искр. Его ток скользил по ее ртути, как по проводнику, иногда вызывая легкое, странно приятное покалывание. «Зарядка для тебя, дорогая!» – шутил он, щелкая пальцами возле ее руки и наблюдая, как мелкие ртутные шарики на коже шевелятся в ответ.

Но настоящий переворот случился через несколько дней. Пирит ушел на «разведку» в Школу (то есть, воровать еду для условного чаепития и новые циновки). Киноварь, решив убрать следы пожара, пошла к морю. Она редко покидала мертвую зону, но волны сегодня были спокойными, а соль, как она знала, могла отмыть копоть. Она осторожно зашла в воду, погрузившись по пояс, стараясь смыть сажу с рук и лица. Но волна – коварная, тихая – накрыла ее с головой.

Для самоцвета вода не смертельна. Но это был шок. Холод. Давление. Дезориентация. Паника, вырванная из глубин векового одиночества, накрыла ее. Она барахталась, хрупкое тело (твердость 2.5!) било о камни. Ртуть внутри нее бушевала, пытаясь среагировать, но лишь усугубляя хаос. Ее выбросило на берег, на самый край мертвой зоны, рядом с чахлыми травинками. Она лежала, откашливаясь (условно) морской водой, дрожа всем телом. Вода и трение о камни сделали свое дело. Пудра, покрывавшая ее тело, смылась почти полностью.

Когда Пирит вернулся, нагруженный «трофеями» (булкой спрессованного мха – «чай» самоцветов, парой чистых циновок и… новым инструментом Рутил), он замер на пороге пещеры. Она сидела на камне у входа, спиной к нему, мокрая. И она была… другой.

Без слоя матовой пудры ее тело предстало во всей своей невероятной, шокирующей красоте. Чистый, густой, насыщенный киноварно-красный цвет. Как свежая кровь под солнцем. Как самые дорогие минеральные образцы в его прошлой жизни. Тело сохранило женственную форму, заданную Адамантом – плавные линии бедер, тонкая талия, округлость груди с четко очерченными, темно-красными, почти бархатистыми сосками. И между ног… не просто гладкая поверхность, а аккуратная, неглубокая щель – еще один элемент «формовки» лысого «наставника». Она сидела, поджав ноги, пытаясь прикрыться руками, но ее красота была обнажена перед лунным светом и его взглядом. Вода усилила цвет, сделала его глубоким, живым, мерцающим. Она была оголена не только физически, но и в своей сути – чистым, ядовитым, невероятно красивым минералом.

«Кино…» – выдохнул Пирит, роняя «трофеи». Моховая «булка» покатилась по камням.

Она вздрогнула, но не обернулась. Ее плечи напряглись. «Я… я упала в море… Пудра…» – ее голос дрожал от стыда и чего-то еще. Страха? Что он увидит ее настоящей? Что его оттолкнет эта яркая, ядовитая нагота?

Пирит подошел медленно, как к редчайшему кристаллу, который можно сдуть неосторожным дыханием. Он остановился перед ней. Его взгляд скользил по ее влажным, киноварно-красным плечам, по изгибу спины, по округлостям, которые теперь были лишены матовости, сияя глубоким, запретным цветом. Он видел аккуратную щель между ее ног – деталь, которую Адамант, в своем… совершенствовании форм, счел нужным добавить. И в этом была какая-то извращенная эстетика. Искусственная, но ставшая частью ее.

«Черт возьми…» – прошептал он, не в силах оторвать глаз. Его голос был хриплым, лишенным привычной бравады. В нем было чистое, неподдельное восхищение. «Ты… ты невероятная, Кино. Абсолютно… безумно красивая.»

Он не протягивал руку, чтобы прикоснуться. Не делал резких движений. Он просто смотрел. Смотрел на это чудо природы и странной «заботы» Адаманта. На ее хрупкость и яркость. На ее ядовитую сущность, обнаженную перед ним. Чувство было сложным – эстетический восторг смешивался с жгучей нежностью и… да, желанием. Человеческим, грубым, неподдельным. Но не животным. Адреналиновым. От обладания таким сокровищем. От доверия, что она показала ему это. От понимания, что под этой красотой – век боли. Слово «почти» перед «непорочным» восхищением висело в воздухе, как натянутая струна.

Киноварь наконец обернулась. Ее красные глаза, теперь еще ярче на фоне чистого минерала лица, искали в его взгляде отвращение, страх. Она нашла только захваченность. Восхищение. И что-то темное, горячее, что заставило ее инклюзии внутри сжаться странным спазмом.

«Не… не смотри так…» – прошептала она, пытаясь прикрыть грудь руками, но понимая тщетность.

«Почему? – Пирит наконец присел перед ней на корточки, его глаза были на одном уровне с ее лицом. – Ты – шедевр. Природы и… этого старого извращенца. Яркая. Горячая. Ядовитая. Как и должно быть.» Его палец медленно, очень медленно, протянулся, но не к запретным зонам. Он коснулся ее щеки. Чистого, влажного киноваря. Холодного и гладкого. Никакой пудры. Только минерал. Только она. «И я первый, кто видит тебя… настоящей. Это честь, ртутная принцесса. Честь и восторг.»

Она закрыла глаза, чувствуя, как по щеке, по его пальцу, скатывается тяжелая ртутная слеза. Но на этот раз – не от горя. От переизбытка чувств, которые она не могла назвать.

«Холодно…» – прошептала она.

Пирит сорвался с места. «Щас, щас!» Он схватил одну из новых циновок, но она была грубой. Потом его взгляд упал на его собственную, слегка обгоревшую, но целую куртку – ту самую, выпрошенную у Красной Берилл. Ценой унижения. Вспомнилось: Красная Берилл, с горящими глазами портного-маньяка, заставила его примерить не одно, не два, а семь платьев. От нелепо-пышного до откровенно «девчачьего», со стразами из горного хрусталя. Он стоял, краснея (искрами) от злости и стыда, в кружевном ужасе, пока Берилл визжала от восторга и делала «заметки». Куртка была платой за освобождение. И вот теперь…

Он накинул ее на плечи Киновари. Ткань была плотной, темной, пахнущей дымом, морем и им самим. Она утопала в ней, но куртка закрывала ее наготу, согревала иллюзией тепла.

«Вот… – он застегнул пару пуговиц под ее шеей. – Теперь ты моя бандитка в подполье. Стильно, практично, и никакой пудры не надо!»

Она укуталась в куртку, потянула воротник, вдыхая чужой, но уже знакомый запах. Стыд и страх постепенно отступали. Его восхищение, его быстрые действия, эта куртка… все это создавало кокон безопасности. Она посмотрела на него. На его блестящее, копотью слегка подмазанное лицо, на безумные искры в глазах.

«Ты… примерял платья?» – спросила она вдруг, смутно припоминая его жалобы на Красную Берилл.

Пирит помрачнел. «Забудь. Это никогда не было. Это был кошмар. Но… – он взглянул на нее, укутанную в его куртку, и ухмыльнулся, – …оно того стоило. Чтобы прикрыть такую красоту, я хоть в балетную пачку залезу!»

Она снова рассмеялась. Тихо. Но искренне. И в этот раз в ее смехе не было истерики. Была легкость. Она потянулась и обняла его. Через толстую ткань куртки. Ее руки обвили его талию. Ее чистое, киноварно-красное лицо прижалось к его закопченной пиритовой груди.

«Спасибо, Пирит, – прошептала она. – За… за все. Даже за спаленную пещеру.»

Он обнял ее в ответ, крепко, чувствуя под тканью куртки хрупкость ее тела, лишенного пудры, чувствуя холод ее кожи и странное тепло, которое шло от нее теперь. От доверия. От этого смеха. От этой наготы, которую он видел, и которая не оттолкнула, а притянула сильнее.

«Не за что, ртутная, – пробормотал он ей в «волосы». – Теперь ты моя соседка. И моя бандитка в куртке. И самая яркая штука на этом острове. Без всякой пудры. Так что привыкай. Я от тебя теперь – не отлипну. Как ртуть от золота. Намертво.»

Они стояли так у входа в пещеру, обнявшись, под луной. Он – копченый, в рваной рубахе, но сияющий как победитель. Она – ярко-алая под его курткой, мокрая, но больше не прячущаяся. Пещера за их спиной еще пахла гарью, но это был их дом. Их безумный, опасный, искрящийся и ртутный дом. И в нем не было места страху перед сном. Только реальность. С ебанцой. С искрами. С ртутными слезами и восхищением, где слово «почти» уже не казалось таким важным.

Глава 5: Ртутная Пайка и Доверие на Кончиках Пальцев

Жизнь в пещере обрела свой странный, искряще-ртутный ритм. Пирит все так же периодически устраивал мини-пожары от неосторожных искр (Кино уже научилась тушить их направленным потоком холодной ртути с шипением и брызгами, что неизменно заканчивалось их общим смехом), а Кино, постепенно оттаивая, начала делиться не только страхами, но и… бытом. Оказалось, за века одиночества она превратила дальние закоулки пещеры в склад. Там, в сухом углу, под слоем чистой морской гальки (которую она когда-то кропотливо собирала, чтобы хоть что-то делать), лежали ее сокровища: гладкие камни причудливой формы, обломки раковин адмирабилис (выброшенные морем), и… несколько крупных, глубоко-красных кусков.

«Мертвая киноварь, – объяснила она Пириту, когда он, роясь в ее «кладовой» из любопытства, наткнулся на них. – Нашла давно… в скалах дальше по берегу. Думала… вдруг пригодится.» В ее голосе звучала тень старой, привычной безнадежности. Для чего? Кто ее починит?

Теперь же, спустя несколько недель после «инцидента с купанием», когда Кино полностью высохла и ее тело вновь покрылось тонким слоем пудры (хотя Пирит иногда ловил себя на том, что скучает по той ослепительной наготе), она подошла к нему с необычной просьбой. Было глубоко за полночь. Они сидели на циновках, Пирит пытался «приручить» искру между пальцами, чтобы зажечь импровизированный моховой «светильник», а Кино тихо наблюдала.

«Пирит…» – ее голос был тише обычного, почти робким. «Ммм?» – он не отрывался от искры, которая упорно гасла. «У меня… на спине. Сколы.»

Он тут же выпустил искру и повернулся к ней. «Сколы? Где? Болят?» В его тоне – мгновенная тревога. Он знал, что для самоцветов скол – это не просто косметический дефект. Это потеря массы, потенциальная потеря памяти, уязвимость.

Кино покачала головой, ее кроваво-красные волосы колыхнулись. «Не болят. Никогда не болели. Но… они мешают. Ощущаю их… как неровность. Как камешек в обуви. Только… внутри.» Она нервно провела рукой по своему боку, как бы нащупывая невидимые изъяны под рубашкой и курткой. «Старые… очень старые. От ударов о скалы, когда… когда я пыталась сбежать отсюда. В первые века.»

Пирит придвинулся ближе. «Покажи.»

Кино замерла. Потом, медленно, с видимым усилием, она повернулась к нему спиной. Ее пальцы дрожали, когда она стала расстегивать пуговицы его старой куртки (она почти не снимала ее с того дня), а затем и застежку на своей простой рубашке. Ткань сползла с ее плеч, обнажив спину.

Пирит затаил дыхание.

Спина была… израненной. Не в человеческом смысле крови и плоти, но в минеральном. Несколько глубоких, неровных сколов уходили вглубь ее киноварного тела. Самый крупный – чуть ниже лопатки, размером с его ладонь. Края были острыми, неоплавленными, как у только что отколотого куска руды. Пудра скрывала глубину повреждений, но под ней угадывался более темный, почти черный оттенок мертвой зоны вокруг сколов – следы старых, неудачных попыток ртути «затянуть» рану. Тело самоцвета было мягким на ощупь в спокойном состоянии – эта податливость, обеспечиваемая микроинклюзиями, позволяла им двигаться, гнуться, даже чувствовать прикосновения. Но вокруг этих сколов плоть была напряжена, неестественно твердой, как будто инклюзии боялись приближаться к повреждению, концентрируясь вглубь, чтобы сохранить целостность основной массы. Это делало спину бугристой, неровной.

«Черт, Кино… – прошептал Пирит, его пальцы непроизвольно потянулись, но не коснулись. – Это же… серьезно.» Он вспомнил лор: сколы – это потерянные фрагменты, потерянные воспоминания. Что она забыла из-за этих ран? Радость первого пробуждения? Чей-то давно забытый голос? Саму попытку побега?

«Я знаю, – ее голос дрожал. – Раньше… я просто не думала об этом. Было не до того. Но теперь…» Она обернулась, ловя его взгляд. В ее красных глазах светилась мольба и… стыд. Стыд показать свою несовершенность, свою хрупкость. «Теперь они мешают. Когда ты… обнимаешь меня. Я чувствую их. И боюсь… что твои руки… что ты поранишься об острые края. Или… или что я расколюсь сильнее.»

Пирит кивнул, понимая. Ее тело, всегда на грани хрупкости, теперь еще и источник потенциальной опасности для него? Нет, этого она не могла вынести.

«Ты же собрала мертвую киноварь, – сказал он, глядя на ее «клад». – Для ремонта?»

Она кивнула. «Да. Но… но я не Рутил. Я не умею… А идти к ней…» Ужас мелькнул в ее глазах. Предстать перед другими? Показать свои увечья? Допустить, чтобы кто-то еще прикоснулся к ее ядовитому телу? Невозможно.

«Ты хочешь, чтобы я это сделал?» – спросил Пирит прямо. Его сердце (сгусток инклюзий) бешено колотилось. Ответственность была огромной. Одно неверное движение – и он может причинить ей боль, усугубить скол.

Кино сжала губы, потом решительно кивнула. «Да. Только ты. Ты… ты не боишься. Твоя рука… твой ток… ртуть… она тебя слушается? Немного?»

Пирит подумал. Он чувствовал, как его электричество взаимодействует с ее ртутью – не контролировал ее, но ощущал ее течение, ее сопротивление. Как проводник чувствует материал. «Думаю, да. Вроде как понимаю ее… настроение.»

«Значит… сможешь, – в ее голосе прозвучала твердая надежда. – Для ремонта киновари… цемент не нужен. Нужна… ртуть. Моя ртуть. Она… как клей. Как пайка. Она может сплавить мертвый кусок с живым телом… если правильно направить поток. И… и если есть достаточно тепла.» Она посмотрела на его руки. На искры, что он только что гонял.

Пирит глубоко вдохнул (вибрацией). «Окей, ртутная. Значит, я твой домашний доктор-электрик. Инструкции давай. Только предупреждаю – квалификация у меня «сделаю больно, но с энтузиазмом».»

Процесс оказался невероятно интимным и напряженным. Кино сняла куртку и рубашку полностью, повернувшись к нему спиной. Ее мягкая, бледная от пудры кожа (вернее, минеральная поверхность, сохраняющая податливость) дышала напряжением. Инклюзии вокруг сколов сжались, делая поврежденные участки еще тверже, хрупче – инстинктивная реакция на потенциальную угрозу.

Пирит взял самый крупный кусок мертвой киновари. Он был холодным, безжизненным, но идеально подходил по цвету и структуре. Кино указала на самый большой скол. «Сначала… очисти край. Осторожно. Ртутью. Она… снимет окалину. Старые наслоения.»

Пирит сосредоточился. Он приложил палец к краю скола. Не к самой ране, а к твердой зоне рядом. По его воле микроскопические инклюзии в его пальце активировались, и на кончике возникла крошечная, но стабильная искра. Она не обжигала, но давала тепло. Одновременно он мысленно позвал ртуть Кино. Он не управлял ею, но чувствовал ее присутствие в ее теле, как серебристый океан под поверхностью. Он показал ей место – край скола.

И ртуть откликнулась. Медленно, нерешительно, тонкая серебристая нить выступила из пор вокруг скола, потянулась к его теплому пальцу и искре. Под действием тепла и его направляющего «приглашения» ртуть начала течь по острому краю скола, счищая невидимый глазу слой окислов, старой, неживой киноварной пыли, «окалины» веков. Процесс был медленным, требующим невероятной концентрации. Пирит чувствовал каждую вибрацию ее тела под пальцами, каждое микродвижение ртути. Он видел, как Кино сжимает кулаки, как ее спина напрягается до каменной твердости. Она боялась. Но доверяла.

«Дыши, ртутная, – прошептал он, сам еле дыша. – Все ок. Ртуть – молодец. Моет как заправская горничная.»

Она фыркнула, и напряжение чуть спало. Ртуть выполнила свою работу – край скола стал чище, ярче, как свежий излом.

«Теперь… мертвый кусок, – прошептала Кино. – Приложи… точно. И… тепло. Сильнее. И направь ртуть… между. Она должна заполнить щель… и сплавить.»

Пирит взял холодный кусок мертвой киновари. Он идеально ложился в выемку скола, как пазл. Он прижал его, стараясь не давить на хрупкие края. Затем приложил к стыку оба указательных пальца. С одной стороны – живая Кино, с другой – мертвый камень. Он закрыл глаза, погрузившись в ощущения. Микроинклюзии в его пальцах зажглись ярче. Не искры, а ровный, сильный нагрев. Как паяльник. Одновременно он всем своим существом тянул ртуть из ее тела к месту стыка. Не командуя, а прося. Показывая путь.

И ртуть послушалась. Серебристый поток хлынул из ее пор, устремился к горячим пальцам Пирита и в щель между живой плотью и мертвым камнем. Под действием тепла ртуть не просто текла – она активировалась. Ее атомы стали подвижнее, она начала проникать в микротрещины как живой киновари, так и мертвой, смешиваясь, образуя тончайший слой амальгамы, который на молекулярном уровне начинал «спаивать» две части.

Пирит чувствовал, как под его пальцами мертвый камень… оживает. Не в смысле обретения сознания, а в смысле интеграции. Ртуть Кино была мостом, проводником, а его ток – катализатором. Он чувствовал слабый толчок в месте стыка – как будто инклюзии из тела Кино робко протянули щупальца к новому куску, начиная заселять его, оживлять минеральную структуру.

«Да… так… – прошептала Кино, и в ее голосе было облегчение и что-то вроде изумления. – Я… чувствую. Как тепло… и… связь. Там, где была пустота.»

Процесс занял долгие минуты. Пирит поддерживал нагрев и направлял ртуть, капля пота (вибрация повышенной частоты) стекала по его виску. Он повторил процедуру для других, меньших сколов. Каждый раз – очистка ртутью, приложение кусочка, нагрев и спайка ртутным «клеем». Каждый раз – волна напряжения от Кино, сменяющаяся волной облегчения и странного, нового ощущения цельности.

Когда последний скол был залатан, Пирит убрал руки. Его пальцы дрожали от усталости концентрации. Спина Кино теперь была гладкой. Не идеально ровной – новые участки выделялись чуть более насыщенным красным цветом, как заплатки на старой одежде. Но острые края исчезли. Напряжение вокруг повреждений ушло. Мягкость вернулась. Инклюзии уже спокойно текли под поверхностью, включая новые участки в общую сеть.

Кино осторожно провела рукой по спине. Ее пальцы дрожали. Она ощупала места, где раньше были болезненные неровности. Гладко. Цельно. Она медленно обернулась. Ее глаза были огромны, полны невысказанных эмоций – благодарности, изумления, снятого груза веков. По ее щекам катились ртутные слезы, но теперь это были слезы освобождения.

«Гладко?» – спросил Пирит, пытаясь улыбнуться, но чувствуя, как его собственное тело дрожит от перенапряжения.

Она не ответила словами. Она просто бросилась к нему в объятия. Ее руки обвили его шею, ее лицо прижалось к его груди. Она дрожала, но теперь это была дрожь не страха, а снятого напряжения, потрясения от возвращенной целостности.

«Спасибо… – выдохнула она ему в грудь. – Спасибо, Пирит…»

Он обнял ее крепко, чувствуя под руками теперь уже абсолютно гладкую, мягкую спину. Никаких острых углов. Никакой скрытой угрозы. Только она. Целая. Доверяющая ему настолько, что позволила войти в самое уязвимое свое пространство – в свои раны.

«Не за что, домашний доктор в наличии, – пробормотал он, целуя ее макушку. Его губы ощущали мягкость ее волос, тепло (относительное) ее тела. – В следующий раз, если что – сразу ко мне. Не к тому старому извращенцу и его зубилам.» Он поморщился, представляя, как Адамант грубо подгонял бы куски зубилом, без понимания тонкой ртутной «пайки».

Кино рассмеялась, ее смех был чистым, без тени прежней горечи. Она откинула голову, глядя ему в глаза. Ее красные зрачки сияли. «Ты… ты лучше Рутил. Лучше всех.»

Пирит фыркнул. «Да ну, я просто золотой дурак с паяльником вместо рук. Но… – он серьезно посмотрел на нее, – …для тебя – всегда. Латать, чинить, обнимать. Да хоть искрами светильники зажигать. Договорились?»

Она кивнула, прижимаясь к нему снова. Они сидели так на циновках в их пещере, пахнущей теперь не только ртутью и морем, но и слабым запахом озона от его работы и чем-то новым – доверием, сплавленным жаром его электричества и ее ртути, крепче любого цемента. Это был не секс. Это было глубже. Это было восстановление. Слияние. Обещание. И в этой интимности починки они стали ближе, чем когда-либо прежде. Теперь их связывали не только общие ночи, но и общие шрамы, залатанные золотыми руками и серебристой верой.

Глава 6: Доказательство Плотью (От первого лица Киновари)

Тьма. Густая, липкая, как старая ртуть в щелях скал. Я бегу. Ноги – ватные, стучат по чему-то твердому, но звука нет. Только тишина. Давящая. Бесконечная. И холод. Ледяной, пробирающий до самых инклюзий, заставляющий их сжиматься в комок страха.

Пирит?

Я кричу его имя. Рот открыт, горло напряжено, но звук не выходит. Как будто меня обернули слоями мертвой ткани. Я мечусь, руки нащупывают стены пещеры – знакомые, шершавые, мои. Но они пустые. В них нет его искрящегося тепла, нет запаха дыма и моря, который въелся в его куртку. Нет него.

Пирит! Где ты?!

Паника. Острая, знакомая, как старый скол. Она сжимает горло ртутным кольцом. Он исчез. Его никогда не было. Это был сон. Красивый, яркий, болезненный сон. Сон безумия. Я сошла с ума от одиночества. Выдумала золотого идиота с искрами вместо мозгов. Выдумала его смех, его объятия, его… его прикосновения к моим ранам. Выдумала чувство целостности на спине, где теперь снова должна быть рваная пустота.

Я проснулась.

Нет. Я уснула. Уснула в своем вечном кошмаре одиночества. А все это… пещера с черным пятном пожара, его запах, его куртка на мне… это сон. Сладкий, жестокий, последний сон перед тем, как луняне размолотят меня в пыль или вечность окончательно съест мои инклюзии. Я сижу на циновке, дрожа. Рядом лежит оно. Теплая, блестящая, ложная форма. Кукла. Моя кукла. Изваяние из пирита, которое я слепила в бреду, чтобы не сойти с ума окончательно. Я вцепилась в его куртку – свою последнюю ниточку к миражу.

Но он дышит. Грудь поднимается и опускается ровно. Искры слабо мерцают в суставах. Ложь. Изощренная ложь моего сломанного разума. Даже во сне оно имитирует жизнь! Ярость, отчаяние, безумие – все смешалось в ртутном вихре внутри. Нет. НЕТ! Я заставлю его исчезнуть. Разобью этот сон. Вернусь в свою правду. В холод. В пустоту. Это будет больно, но это будет настоящее.

Я вскочила. Мои движения резкие, как у загнанного зверя. Я плюхнулась сверху на эту… форму. На его живот. Он теплый. Слишком теплый. Обман. Я трясу его за плечи.

«Проснись!» – мой голос – хриплый визг, рвущий тишину пещеры. – «ПРОСНИСЬ! Ты не настоящий! Исчезни! ДАЙ МНЕ ПРОСНУТЬСЯ!»

Мои пальцы впиваются в его пиритовые плечи. Но что это? Тело под ними… не твердое. Оно податливое. Мягкое, как плоть в моменты покоя. Как моя собственная кожа, когда инклюзии расслаблены. Мои ногти не скользят по камню, а вминаются в него, оставляя вмятины. Как на глине. Бред. Самый изощренный бред. Даже тактильно мой мозг рисует иллюзию.

Он застонал, глаза открылись. Золотистые, мутные от сна, полные мгновенного недоумения, а потом – тревоги.

«Кино? Что…?»

Его голос. Его голос. Резанул по инклюзиям. Слишком реальный. Слишком его. Нет! Он не смеет звучать так правдоподобно!

«ЛОЖЬ!» – я закричала, и ртутные слезы хлынули градом, оставляя холодные дорожки на щеках. Я набросилась на него. Не чтобы ударить. Чтобы ощутить. Чтобы доказать себе, что это призрак. Я обвила его руками, вцепилась, прижимаясь всем телом, пытаясь вдавить себя в него, раствориться в иллюзии или разбить ее. Мои губы нашли его губы – твердые, но опять же… странно податливые. Я целовала их отчаянно, кусала, чувствуя под зубами не хруст камня, а сопротивление, как у плотной кожи. На его шее, на плече оставались не сколы, а… синяки? Темные вмятины, куда ушла ртуть с моих губ. Его тело поддавалось. Оно стало для меня мягким. Как будто инклюзии внутри него инстинктивно перестроились, стали жидким металлом в гибкой оболочке, лишь для меня.

«Докажи!» – я рыдала, ртуть заливала мне рот, горькая и холодная. – «Докажи, что ты РЕАЛЕН! Сделай что-то! Скажи что-то, чего я не знаю! Причини мне боль! ЛЮБУЮ! Только докажи! Я не выдержу… не выдержу, если ты исчезнешь, и окажется, что это сон… что я снова ОДНА!»

Я билась о него, как мотылек о стекло, обжигающее иллюзией света. Мои пальцы рвали его обгоревшую рубаху, цеплялись за его пиритовую грудь, оставляя царапины-вмятины. Безумие пожирало меня изнутри. Я видела его глаза – золотые, широко раскрытые, в них мелькали искры не гнева, а… понимания? Глубокой, жгучей жалости? И чего-то еще. Темного. Решительного.

Он поймал мои запястья. Не грубо. Твердо. Его пальцы были горячими от только что пробужденных инклюзий. Он не оттолкнул. Он притянул меня ближе. Его взгляд пригвоздил меня.

«Хочешь доказательств, ртутная?» – его голос был низким, хриплым, как гром перед бурей. В нем не было привычной бравады. Была какая-то… опасная тишина. «Хочешь чего-то, что не придумаешь во сне? Чего твой лысый «творец» не вложил в твою голову? Чего не знает ни один самоцвет?»

Он не ждал ответа. Его руки скользнули вниз, к моим бедрам, подхватили меня. Я висела над ним, ничего не понимая, захлебываясь слезами и страхом. Потом он перевернул нас. Теперь он был сверху. Его вес прижал меня к циновке. Не больно. Надежно. Его глаза горели не искрами электричества, а каким-то иным, незнакомым мне огнем.

«Ты просила боли, – прошептал он. Его губы коснулись моей шеи, ниже уха. Не поцелуй. Что-то большее. – Но я дам тебе не боль. Я дам тебе… правду.»

Его язык. Горячий, шершавый. Не как у самоцветов (у нас язык – просто форма, имитация для речи, холодный и гладкий). Его язык был живой. Он скользнул по моей ключице, потом вниз, к груди. К соску. Тому самому темно-красному, бархатистому выступу, что так смущал меня без пудры. Он обхватил его губами. Его язык – горячий, влажный, чужой – кружил вокруг него, а потом… взял в рот. Сосал.

Я вскрикнула. Не от боли. От шока. От невероятного, дикого ощущения. Тепло. Давление. Влажность. Что-то внутри меня сжалось, потом расплылось горячей волной. Инклюзии взорвались фейерверком сигналов, которых я не понимала. Это было… неприлично? Постыдно? Невыносимо… хорошо? Я закусила губу, чувствуя, как ртуть пульсирует под кожей там, где он касался.

Он отпустил сосок, оставив его странно набухшим, чувствительным. Его язык скользнул ниже. По животу. К тому месту. К той самой щели, которую Адамант, в своем извращенном стремлении к «совершенству», вырезал между моих ног. Пирит приподнялся на локтях, его взгляд скользнул вниз, по моему телу, потом снова встретился с моим. В его глазах не было насмешки. Была концентрация. И та же темная решимость.

«Видишь это, Кино?» – он взял мою руку, поднес к своему низу живота. Туда, где у него, под тканью шорт, было… что-то. Не гладкость, как у меня. Не пустота. А выпуклость. Твердая, горячая, пульсирующая под моими дрожащими пальцами. Мужское. Человеческое. То, чего не должно быть у самоцвета. Никакой Адамант такого не создавал. Это было… его. Только его. Наследие его человеческой души, застрявшей в камне.

«Это – я, – прошептал он. – Настоящий. Весь. И я сейчас докажу тебе это так, как не сможет ни один сон.»

Он не стал медлить. Его пальцы скользнули между моих ног. К той самой щели. Я вскрикнула от неожиданности. Его прикосновение было… прямым. Грубым? Нет. Уверенным. Он нашел вход. Тот самый «проход», который был лишь бессмысленной деталью формы. Но под его пальцами… там стало влажно. Не ртутью. Чем-то другим. Теплым. Липким. Как будто инклюзии внутри отозвались на его прикосновение, создав смазку из ничего. Или из всего.

«Ты… реальна, – пробормотал он, и его палец вошел внутрь. – Теплая. Тугая. Живая.»

Ощущение было шокирующим. Чужеродное вторжение. Давление. Наполнение. Но не боль. Странное… раздвижение. Как будто я раскрывалась. Для него. Я зажмурилась, чувствуя, как ртутные слезы текут по вискам.

Потом он убрал палец. Я услышала звук – ткань шорт. Он освобождал тот самый орган. Я не смотрела. Боялась. Но чувствовала его взгляд. Горячий. Голодный. Настоящий.

Он приподнял мои бедра. Его руки были твердыми, но держали нежно. Я чувствовала его напряжение, его готовность. И его… твердость у самого входа.

«Смотри на меня, ртутная, – его голос был командой. – Смотри и чувствуй.»

Он вошел.

Боль. Резкая, разрывающая. Как глубокий скол. Я вскрикнула, вцепившись ему в плечи, чувствуя, как его тело на миг напряглось до каменной твердости под моими пальцами, а потом снова стало податливым. Но это была не просто физическая боль. Это было нарушение всех границ. Вторжение в самое сокровенное. В ту пустоту, что вдруг стала местом.

Но боль быстро сменилась… наполнением. Он был внутри. Весь. Горячий. Живой. Чужой. Настоящий. Его движения были сначала осторожными, потом увереннее. Каждый толчок – доказательство. Каждый стон, вырывавшийся у него, – гимн реальности. Я чувствовала каждую его мышцу (или то, что их имитировало), каждый изгиб, каждую пульсацию внутри себя. Это было невыносимо. Это было… все.

Он наклонился, его губы нашли мои. Поцелуй был уже не отчаянным, а глубоким, влажным, требовательным. Его язык снова в моем рту. И я чувствовала… песчинки. Мельчайшие частички меня. Киноварную пыль, слизанную им с моей груди. Они осели на его языке, смешались с его пиритом. Как будто он вбирал меня в себя. Как будто внутри него теперь горело маленькое красное сердце из моей сути.

Он двигался быстрее. Глубже. Я не понимала, что со мной происходит. Во мне что-то сжималось, разжималось, нарастало. Волна за волной. Не ртуть. Что-то другое. Огонь. Электричество? Нет. Сильнее. Я задыхалась. Цеплялась за него. Мои ноги обвились вокруг его бедер сами собой. Я не думала. Я чувствовала. Каждое движение. Каждый стон. Каждую искру, прыгавшую от его кожи к моей, где мы соприкасались.

«Вот видишь…» – он прошептал мне в губы между тяжелыми толчками. – «Это… не придумаешь… Это… Я… Здесь…»

Он вошел в последний раз. Глубоко. Замер. Я почувствовала, как внутри меня что-то пульсирует, изливается тепло. Не ртуть. Нечто жидкое, чуждое, но… его. Доказательство. Физическое, неоспоримое. Он дрожал всем телом, тяжело дышал, его лоб уткнулся в мою шею.

Тишина. Только наше дыхание. Треск его остывающих инклюзий. Шуршание ртути где-то в пещере. И… тихие всхлипы. Мои. Но теперь это были не слезы отчаяния. Это были слезы… потрясения. Осознания.

Он медленно вышел. Ощущение пустоты было почти болезненным. Но он не ушел. Он рухнул рядом, тяжелый, настоящий, его рука легла мне на живот. Я осторожно дотронулась до себя. Там, между ног, было влажно. Его влагой. И… немного больно. Но боль была реальной. Яркой. Честной.

Я повернула голову. Он смотрел на меня. Его золотые глаза были темными, усталыми, но в них светилось что-то невероятно нежное и… извиняющееся?

«Доказал?» – он прошептал.

Я не ответила. Я прижалась к нему, вжавшись лицом в его грудь, впитывая его запах – дым, море, озон, и теперь что-то новое, мускусное, мужское. Я чувствовала его кожу – теплую, мягкую для меня, с вмятинами от моих пальцев и зубов. Я чувствовала его руку на моем животе. Его дыхание.

Он был здесь. Весь. Со своей странной человеческой плотью, заключенной в пирит. Со своей «деталью». Со своей сумасшедшей, электрической душой. Он был реален. Этот кошмар одиночества… он был сном. А этот безумный, ртутно-искрящийся мир с ним – моя новая, пугающая, невероятно хрупкая и бесконечно дорогая реальность.

«Не уходи…» – выдохнула я, цепляясь за него. – «Даже если это сон… не просыпайся…»

Он обнял меня крепче. Его губы коснулись моих волос.

«Я никуда, ртутная. Доказательства теперь… внутри тебя. Навсегда.»

И я поверила. Потому что боль была настоящей. Его тепло – настоящим. А та странная, чужая влага внутри меня… была самым неоспоримым доказательством из всех. Он был здесь. Он был ее. Пирит. Мой золотой дурак. Мое доказательство против вечности одиночества. Даже если весь мир был сном, он был моей правдой. И я цеплялась за него, как утопающая за соломинку, боясь, что если засну, то проснусь в пустоте. Но теперь в пустоте было бы уже не только холодно. Там было бы пусто от отсутствия его.

Глава 7: Двести Лет Электричества и Ртути (Вид с Охоты)

Двести лет.

Для самоцветов – пара вдохов. Для Адаманта – миг его вечного, бесплодного моления. Для Школы – потеря пары десятков сестер (Аквамарин, Гематит, та чета Нефритов... ушли к лунянам, стали "украшениями", предателями в глазах оставшихся). Родилась Фосфофиллит – хрупкая, нелепая, вечно ломающаяся зеленая искорка, источник новых забот для Рутил и тихого отчаяния Желтого Алмаза. Мир катился по накатанной колее вечности.

Для нас? Для Пирита и меня? Двести лет – это целая эпоха. Революция, выкованная в ночи, в прикосновениях, в тихой пещере у моря, пахнущей теперь не только ртутью и озоном, но и... жизнью. Странной, невозможной, нашей жизнью.

Я сижу на краю скалы, свесив ноги над бескрайним, лунным морем. Патруль. Формальность. Лунян не видно, адмирабилис спят. Мои пальцы (все такие же тонкие, хрупкие на вид, твердость 2.5 – это не изменишь) перебирают прядь волос. Волос. Настоящих. Длинных, тяжелых, цвета запекшейся крови, спадающих мне на плечи и спину. Не кристаллические шипы Пирита, не стилизованные пряди других самоцветов. Мягкие, живые волосы. Они растут. Медленно. Как трава на краю мертвой зоны. Я их стригу иногда его искрами – быстро и безболезненно. Он смеется: "Ртутная Рапунцель!". Абсурд.

Внизу, на узкой полоске неотравленного песка, мечется золотая молния. Пирит. Он не бегает – он носится. Отрабатывает удары по воображаемым лунянам, его кулаки мелькают, оставляя в воздухе синеватые шлейфы статики. Его тело... оно изменилось сильнее моего. Угловатость смягчилась. Не женственностью, а мощью. Мускулистой податливостью. Под блестящей пиритовой "кожей" теперь не просто кристаллическая решетка, а переплетение минеральных волокон, как стальные канаты, обтянутые жидким металлом. Они сокращаются, растягиваются, придавая его движениям нечеловеческую силу и плавность кошки. Он стал... больше похож на хищника. Электрического гепарда.

Но главное изменение – внутри. У него. У меня. Сердца.

У Пирита, чуть левее центра груди, под слоем пирита, пульсирует сгусток густого, ярко-красного света. Это – я. Частицы моей киновари, слизанные им когда-то, впитанные, не отвергнутые его телом. Они сконцентрировались, срослись с его инклюзиями, образовав орган, бьющийся в такт его энергии. Киноварное сердце в золотой груди. Оно светится сквозь минерал, как уголь в печи, когда он возбужден или... когда смотрит на меня.

У меня, зеркально, чуть правее – его ответный дар. Золотое сердце. Скопление пиритовых частиц, его электрической сути, вплетенных в мою киноварь. Оно не бьется – оно искрит. Мерцает теплым, золотистым светом, излучая слабые волны энергии, которые поддерживают мои инклюзии, делают меня... крепче? Устойчивее? Не только физически. Оно греет меня изнутри, когда холодно в пещере. Это его частица. Всегда со мной. Доказательство, вшитое в плоть.

Мы не просто близки. Мы... сплетены. На уровне, который другим самоцветам не понять и за тысячу лет. Двести лет ночей. Двести лет патрулей. Двести лет... этого. Того, что началось как отчаянное доказательство реальности и превратилось в наш воздух, наш язык, наше тайное богослужение реальности плоти.

Взгляд Пирита находит меня на скале. Он замирает, ухмыляется своей безумной, золотой ухмылкой. Машет. Потом указывает большим пальцем в сторону глухого грота дальше по берегу. Вопрос. Приглашение.

Мое золотое сердце отвечает всплеском искр. Тепло разливается по низу живота. Да. Всегда да.

Я спускаюсь с легкостью, которой позавидовала бы Фосс. Мои движения стали увереннее, плавнее. Волокна под моей кожей работают слаженно, как настоящие мышцы. Я не просто иду – я скольжу по камням. Пирит ждет у входа в грот, скрытый от посторонних глаз. Его глаза горят в темноте, как фонари.

"Лунян – ноль, адмирабилис – ноль, скукота смертная, ртутная," – шепчет он, но в его шепоте – знакомое напряжение. Голод. Наш голод.

Он заходит в грот первым, я – следом. Здесь тесно, сыро, пахнет морской водой и иодом. Не пещера, но сойдет. Для быстрого подтверждения реальности. Для нашего ритуала.

Он поворачивается ко мне, и я сразу прижимаюсь к нему. Его руки обхватывают мою талию, мои – впиваются в его спину, чувствуя под пальцами мощные жгуты минеральных волокон. Его губы находят мои – горячие, требовательные. Поцелуй – не нежность, а искра, поджигающая порох. Мы не тратим времени. Двести лет отточили наши движения до автоматизма, до животной грации.

Одежда – помеха. Его обгоревшая рубашка (он упорно отказывается от новой, это его "боевой шрам") рвется под моими пальцами. Мои шорты и легкая туника (подарок Красной Берилл, вымученный Пиритом, который отсидел еще три унизительные примерки) сползают в мгновение ока. Нагота под луной, пробивающейся в щель грота. Наши тела светятся изнутри – его красным светом моего сердца в его груди, мое – золотым светом его сердца во мне.

Он прижимает меня к холодной скале. Шероховатость камня – контраст с его горячей кожей. Его руки, сильные и умелые, исследуют меня, будто впервые, но с абсолютным знанием каждой реакции. Я вскидываю голову, стон застревает в горле, когда его пальцы находят влажную щель между ног. Она отзывается сразу, как натянутая струна. За двести лет она стала не просто деталью формы. Она стала... чувствительной. Живой. Источником той самой влаги, что уже не просто смазка, а часть меня. Часть нас.

"Ты... вся дрожишь, Кино," – его шепот обжигает ухо. – "Как в первый раз. Каждый раз."

"Докажи... что не сон..." – выдыхаю я ритуальную фразу, но теперь в ней нет отчаяния. Есть вызов. Ожидание. Наркотик.

Он входит одним мощным толчком. Боль – призрачная, знакомая, мгновенно тонущая в волне принадлежности. Он заполняет меня. Весь. Реальный. Горячий. Его киноварное сердце бьется у моей груди, мое золотое отвечает ему всплесками внутри. Мы движемся в едином ритме – нежная податливость моей киновари и стальная мощь его пиритовых волокон. Каждый толчок – подтверждение. Каждый стон – гимн. Его губы на моей шее, на груди, слизывают соленые капли морской воды, а может, и ртутной смазки? Неважно. Он вбирает меня. Я чувствую его внутри, вокруг, везде.

Это не просто секс. Это... перезагрузка реальности. Наш способ сказать вселенной: "Мы здесь. Мы живые. Мы другие". Наше электричество и наша ртуть сплетаются воедино, создавая короткие замыкания удовольствия, разливающиеся по нервным путям, которых не должно быть у камня. Я кричу. Не от боли. От переполняющего чувства бытия. От его имени на своих губах.

Он изливается в меня – горячими волнами энергии, не жидкостью, а сгустком чистой силы, которая впитывается моим телом, подпитывая золотое сердце, заставляя его сиять ярче. Его рывки замедляются. Он тяжело дышит, его лоб прижат к моему плечу. Мы замираем. Сплетенные. Дрожащие. Настоящие.

Тишина грота нарушается только нашим дыханием и далеким шумом прибоя. Я глажу его спину, чувствуя под пальцами знакомые шрамы, вмятины от старых сколов, залатанных его руками. Его киноварное сердце медленно успокаивается, но светится ровным багровым светом.

"Доказал?" – он поднимает голову, ухмыляясь. В его глазах – усталость, но и знакомое безумие, смягченное нежностью.

"Всегда доказываешь, золотой идиот," – отвечаю я, целуя его в уголок губ. На вкус он – море, озон и что-то невыразимо его.

Он отходит, помогая мне спуститься со скалы. Мы одеваемся молча, в полной синхронности. Он достает из кармана шорт... яблоко. Красное, сочное, украденное, наверное, из оранжерей Александрит. Он откусывает, жует с преувеличенным удовольствием. Сок стекает по его подбородку. Я смотрю, завороженная.

"Хочешь?" – он протягивает мне.

Я беру. Откусываю. Вкус. Острый, сладкий, кислый. Взрыв ощущений на языке. Настоящий. Наши тела... они научились это делать. Расщеплять органику. Превращать яблоко в чистую энергию и минеральные отходы, которые потом выйдут без следа. Мы едим. Мы чувствуем вкус. Еще одно доказательство нашей аномалии. Нашего побега из каменного гетто.

"Вкусно?" – он ухмыляется, видя мое выражение лица.

"Как жизнь," – говорю я просто и отдаю ему яблоко.

Мы выходим из грота. Ночь еще в разгаре. Патруль продолжается. Где-то там, в Школе, спят самоцветы в своих коротких шортах. Желтый Алмаз переживает за Фосс. Рутил устало чинит очередную трещину. Адамант... молится. Или делает вид. Им кажется, что прошло всего ничего. Что двести лет – это миг.

"Мало времени прошло," – вдруг говорит Пирит, глядя на море. Его голос ироничен. – "Всего двести лет. Еще пару тысяч – может, привыкнут, что мы не просто самоцветы. Что мы... люди в камне. Почти."

"Или сожгут нас на костре из суеверий," – отвечаю я, но без страха. С его рукой в моей, с золотым сердцем внутри, страх ушел. Осталась только наша реальность. Наша ночь. Наша вечность из двухсот лет, которая только началась.

"Пфф," – он фыркает, выпуская маленькую шаровую молнию в море. – "Попробуют. Устроим им светопреставление." Он обнимает меня за плечи. – "Пошли, ртутная. Домой. К нашей пещере. На завтрак у меня припрятана копченая рыба. Слышал, адмирабилис чем-то ее коптят. Интересно, на вкус как?"

Мы идем по берегу, оставляя следы на мокром песке. Двое изгоев. Двое аномалий. Камень, который научился любить, есть и чувствовать. Электричество и ртуть, сплавленные в одно целое на двести лет. И нам плевать на вечность самоцветов. У нас есть наша ночь. Наше завтра. Наше невозможное, ебанутое, прекрасное сейчас. И никакой Адамант с его молчанием не отнимет его у нас. Мы – Пирит и Киноварь. И мы – реальны. До последней искры. До последней капли ртути. До последнего укуса украденного яблока.

Глава 8: Оранжевый Миг и Корни из Камня

Двести лет их ереси закалили Пирита и Кино словно сталь в горниле. Они патрулировали не из долга, а из привычки к ночному простору, к шепоту моря, к свободе быть собой – электричеством и ртутью, сплетенными в одно целое. Их шаги по знакомой тропе были синхронны, плечи соприкасались – Пирит сознательно смягчал свою теперь уже волокнистую, мощную структуру для нее, Кино инстинктивно направляла потоки ртути подальше от растений на краю мертвой зоны. Контроль. Не идеальный, но достаточный, чтобы не оставлять за собой выжженной пустыни.

"Слышал, Рутил опять копается в складе корундов?" – Пирит лениво швырнул камешек в море. Искра чиркнула в воздухе. "Слышала, – Кино кивнула, ее длинные, теперь уже настоящие волосы цвета запекшейся крови колыхались на ветру. – Говорят, нашла несколько перспективных кусков. Из старой шахты на севере." "Перспективных, – Пирит фыркнул. – Как будто подобрать запчасть для допотопного двигателя. Бедолага." В его голосе не было насмешки. Было… понимание. Он знал цену каждому мгновению жизни. Знать, что твое существование измеряется часами раз в столетие… Это было хуже их изначального одиночества.

Они вышли на высокий утес, откуда открывался вид на луга, спускавшиеся к Школе. И тут Кино замерла, схватив Пирита за руку. "Смотри…"

Внизу, по цветущему склону, медленно двигались две фигуры. Одна – высокая, узнаваемая даже с расстояния: Рутил в своем вечно запачканном цементной пылью халате, ее двухцветные волосы (короткая коричневая сторона и длинные прозрачно-золотистые пряди) колыхались. Но не она привлекла внимание Кино. Рядом с ней шел мужчина.

Высокий, почти вровень с Рутил, а то и чуть выше. Стройный, но не хрупкий. Длинные, огненно-оранжевые, вьющиеся волосы спадали ему на плечи, переливаясь на лунном свете всеми оттенками заката – от медового до кроваво-красного. На нем была простая светлая туника и брюки, непохожие на стандартные шорты самоцветов. Он шел медленно, осторожно, словно боясь спугнуть само мгновение, но его осанка была гордой. Его рука лежала на руке Рутил, и даже отсюда было видно, как она светилась – не метафорически, а буквально, мягким, теплым оранжевым сиянием, исходившим изнутри его тела. Падпараджа. Оранжевый Сапфир. Легенда, призрак, трагический возлюбленный Рутил. Он был на ногах.

"Черт возьми… – пробормотал Пирит, его золотистые глаза широко раскрылись. – Получилось. У нее получилось." Кино не могла оторвать взгляда. Другой мужчина-самоцвет. Не такой, как Пирит – дикий, электрический, взрывной. Этот… он был как пламя свечи – теплое, мудрое, обреченное погаснуть, но невероятно красивое в своем мимолетном сиянии. И в нем… в самой его ауре… она чувствовала что-то знакомое. Глубину. Тень чего-то большего, чем просто минерал. Как будто глядя в глубокий колодец, где отражается небо.

"Пойдем?" – спросил Пирит, уже направляясь по тропинке вниз. Его голос звучал необычно серьезно. Кино кивнула, чувствуя, как ее золотое сердце (частица Пирита внутри нее) учащенно заискрило. Волнение? Любопытство? Или… надежда, что они не единственные безумцы в этом мире камня?

Они спустились быстро, легко, их измененные тела не знали усталости. Рутил заметила их первой. Она остановилась, ее разноцветные глаза (коричневый и золотой) мелькнули настороженностью, а потом – теплой усталостью. Она слегка прижалась к Падпарадже, как бы защищая его.

"Пирит. Киноварь, – поздоровалась она, ее голос был ровным, но в нем слышалось напряжение. – Патруль?" "Патруль, – подтвердил Пирит, но его взгляд был прикован к Падпарадже. – Тишина. Как в гробу. Ой, – он спохватился, но Падпараджа лишь мягко улыбнулся. Улыбка тронула его лицо, обрамленное огненными кудрями, и сделала его невероятно молодым и печальным одновременно. – Извини. Не к месту."

"Не извиняйтесь, – голос Падпараджи был удивительно глубоким и мелодичным, как звук далекого колокола. Он звучал… настояще. Не вибрацией минерала, а чем-то более органичным. Его оранжевые глаза, яркие и мудрые, внимательно изучали Пирита, потом Кино. Взгляд был проницательным, словно видел глубже поверхности. – Вы – те самые? Пирит и Киноварь? Рутил… упоминала вас. Говорила о… необычных." "Необычных – это мягко сказано, – фыркнул Пирит, но беззлобно. Он шагнул вперед, протянул руку. – Пирит. Золото дураков, по совместительству." Падпараджа посмотрел на протянутую руку, потом на Рутил. Та едва заметно кивнула, ее взгляд говорил: Он безопасен. Странный, но безопасный. Падпараджа осторожно пожал руку Пирита. Его пальцы были длинными, изящными, и… теплыми. Не как у самоцвета. Тепло шло изнутри, из тех самых светящихся полостей.

"Падпараджа, – представился он. – Оранжевое Несовершенство, по совместительству." В его тоне была легкая самоирония, но без горечи. "Киноварь, – тихо сказала она, не протягивая руки. Ее инстинкт изгоя все еще был силен. Но она смотрела на него, на его волосы – настоящие, живые, как ее собственные. На его глаза – полные спокойной мудрости и… странного сочувствия? – Вы… вы выглядите хорошо." "Спасибо, – Падпараджа кивнул, его взгляд скользнул по ее длинным алым волосам, потом по Пириту, отмечая мускулистую податливость его формы, непохожую на обычных самоцветов. – Я чувствую себя… живым. Пока хватает сил корунда." Он слегка коснулся груди, где под тканью туники пульсировало оранжевое сияние. "Рутил… она волшебница. Находит кусочки жизни для меня среди мертвого камня."

Рутил покраснела бы, если бы могла. Она опустила взгляд, но ее рука крепче сжала руку Падпараджи. "Просто… удача. И терпение." "Терпение – твоя вторая натура, Рутил, – мягко сказал Падпараджа. Он повернулся к Пириту и Кино. – А вы… вы пахнете морем. И… жизнью. Настоящей. Гораздо более дерзкой, чем моя короткая вспышка." Пирит насторожился. Фраза "пахнете жизнью" прозвучала слишком… осознанно. Не как констатация факта их ночных вылазок, а как понимание их сути. Он посмотрел в оранжевые глаза. Глубину. Мудрость не самоцвета, прожившего тысячелетия в забытьи, а… человека. Прошедшего огонь и воду. Как он сам. Как Кино.

"Жизнь – она такая, – ответил Пирит небрежно, но его золотистые глаза прищурились, изучая Падпараджу. – Цепляешься за нее зубами, если надо. Особенно если тебя кинули в этот каменный ад без спросу." Падпараджа замер. Его оранжевый взгляд стал еще более проницательным. Почти… узнающим. Он медленно кивнул. "Да. Особенно тогда."

Молчание повисло между ними, тяжелое, наполненное невысказанным пониманием. Рутил смотрела на них с легкой тревогой, не улавливая подтекста. Кино чувствовала дрожь в собственных руках. Он знает. Он тоже… из там. Оттуда. Мысль была безумной, но… столько совпадений? Волосы? Эта глубина во взгляде? Осознание себя не просто минералом?

"Вы… гуляете?" – Кино нарушила тишину, указывая на тропу. Ей нужно было перевести тему, спрятать бурю внутри. "Да, – Рутил улыбнулась, с благодарностью подхватывая спасительную тему. – Пока светится корунд… мы идем. Смотрим. Дышим. Каждую секунду." Ее голос дрогнул. "Это прекрасно, – искренне сказала Кино. Ее золотое сердце сжалось от сочувствия. Они знали цену каждому мгновению вместе, но их вечность была открытой книгой. У Рутил и Падпараджи – лишь несколько хрупких страниц. – Цветы… они особенно красивы в этом году." "Они красивы всегда, когда видишь их не из окна медпункта, – сказал Падпараджа, его взгляд смягчился, глядя на Рутил. – Особенно в твоей компании, моя дорогая." Он поднес ее руку к губам, поцеловал тыльную сторону ладони с нежностью, которая заставила Рутил замереть и вспыхнуть внутренним светом.

Пирит наблюдал. Он видел любовь – тихую, жертвенную, отчаянную. Совсем непохожую на их с Кино бурю электричества и ртути. Но от этого не менее настоящую. И в Падпарадже… он больше не сомневался. Тот был их. Заброшенной душой в камне. Но в отличие от них с Кино, он не мог позволить себе бунт. Его существование висело на волоске и на любви Рутил.

"Нам пора дальше, патруль не ждет, – сказал Пирит, неожиданно для себя самого. Он чувствовал, что их присутствие отнимает драгоценные секунды у пары. – Удачи с… корундами, Рутил." "Спасибо, – прошептала Рутил. Падпараджа кивнул Пириту. Его взгляд был полон немого понимания. "И вам удачи. Берегите… то, что у вас есть. Это бесценно." Его слова прозвучали как напутствие, как благословение старшего брата по несчастью.

Кино вдруг сделала шаг вперед. Ее рука дрогнула, но она протянула Рутил то, что держала в кулаке. Несколько длинных, своих собственных, алых волос, перевязанных тонкой золотой проволокой (явно работа Пирита). "Возьмите, – прошептала Кино. – На… память. Чтобы знали, что… возможное – существует." Она не знала, зачем это делает. Может, в надежде, что ее жизнеспособность, запечатленная в этих волосах, как-то поможет Рутил? Может, просто как символ того, что они не одни в своем безумии?

Рутил взяла волосы с благоговейным ужасом. Она смотрела на них, потом на длинные волосы Кино, потом на огненные кудри Падпараджи. Что-то в ее взгляде дрогнуло – понимание? Надежда? Она крепко сжала волосы в руке. "Спасибо. Я… сохраню."

Пирит и Кино повернулись и пошли прочь, оставив пару в лунном свете среди цветов. Они шли молча, плечом к плечу, слушая шум моря и тихий шепот сзади – голос Падпараджи, рассказывающий Рутил что-то, от чего она тихо смеялась.

"Он… один из нас?" – наконец спросила Кино, когда они скрылись из виду. "Сто пудов, ртутная, – Пирит положил руку ей на плечо, чувствуя знакомую мягкость под пальцами. – Старая душа в каменном мешке с дырками. Как мы. Только его мешок дырявее." "Но он… не бунтует." "А зачем? У него есть Рутил. Она его якорь. Его смысл. И он… он светится. Буквально. Для нее. Этого ему хватает." Пирит замолчал, потом добавил тихо: "Сильнее нас, пожалуй. Я бы с ума сошел в его шкуре." "Мы тоже могли бы сойти с ума. В своей, – Кино прижалась к нему. – Но не сошли." "Потому что нашли друг друга, – он обнял ее. – Как они. Просто у нас… способ доказательства реальности оказался горячее. И волосатее." Он ткнул пальцем в ее алые пряди.

Они дошли до своей пещеры. Мертвая зона казалась теперь не тюрьмой, а крепостью. Их крепостью. Пирит развел маленький, аккуратный костер (научился-таки контролировать искры) из сухого плавника. Они сели рядом, глядя на пламя. Пирит достал заветный кусок копченой рыбы – подарок застенчивого адмирабилиса, которому он однажды помог выбраться из сети.

"Держи, – он отломил кусок, протянул Кино. – Говорят, на вкус как надежда с привкусом вечности." Кино откусила. Жирный, дымный, соленый вкус заполнил рот. Органика расщеплялась, давая энергию ее золотому сердцу. Она смотрела на пламя, потом на Пирита, на его профиль, освещенный огнем.

"Они… счастливы?" – спросила она, имея в виду Рутил и Падпараджу. "Сейчас – да, – ответил Пирит, жуя рыбу. – На эти несколько часов – абсолютно. А что будет потом… потом Рутил снова пойдет копаться в корундах. Как она делала всегда. Как будет делать всегда. Потому что эти часы… они того стоят." Он посмотрел на нее. "Как и наши двести лет. И следующие двести. И все, что после."

Кино кивнула. Она чувствовала тепло костра, тепло его тела рядом, тепло золотого сердца внутри. Она чувствовала вкус рыбы – вкус жизни, которую они отвоевали у камня. Они были другими. Падпараджа был другим. И где-то в этом невероятном мире камня и вечности, возможно, были и еще такие же. Безумцы. Еретики. Люди.

Она обняла Пирита, прижалась к его груди, слушая ровный гул его киноварного сердца – своего сердца – внутри него. Завтра будет новый патруль. Новая ночь. Новая попытка понять этот мир. Но сейчас, у огня, в их крепости из мертвого камня, они были просто живыми. И этого было достаточно. На двести лет. Навсегда.

Глава 9: Ртутная Плоть и Золотая Искра (От первого лица Киновари)

Пятьсот лет. Пять столетий ночей, наполненных электрическими искрами Пирита, шумом моря, вкусом украденных фруктов и… им. Его телом. Его смехом. Его безумной, всепоглощающей реальностью, которая стала моим воздухом, моей плотью, моим законом.

Но что-то изменилось. Нет. Все изменилось. И это пугает меня сильнее, чем когда-то луняне.

Я стою у края мертвой зоны, глядя на свое отражение в тихой луже морской воды, отгороженной от моей яда скалами. Луна освещает его ярко. Слишком ярко. И я вижу… себя.

Красные волосы – длинные, тяжелые, живые – спадают на плечи. Лицо… оно знакомое. Но кожа под пудрой (я все еще наношу ее по привычке, хоть и редко) – она не та. Не просто гладкий минерал. Она выглядит… мягкой. Податливой. Как у тех девушек из древних человеческих книг, что Пирит иногда описывал. Я осторожно подношу палец к щеке, надавливаю. Кожа прогибается! Легко, эластично. Я отпускаю – она медленно, плавно возвращается назад. Никакой твердости камня. Никакой хрупкости. Плоть. Настоящая, живая плоть. Только… киноварно-красная.

Я опускаю взгляд ниже. Рубашка Пирита (старая, вечно пахнущая им, моя любимая) облегает тело… иначе. Грудь. Она всегда была просто округлостью, деталью формы, выточенной Адамантом. Теперь… она наполнилась. Стала чуть тяжелее, ощутимее под тканью. Не сильно, но достаточно, чтобы изгиб стал мягче, женственнее. И когда я осторожно касаюсь ладонью… О, Боги Камня. Чувствительность! Не просто давление. А волна тепла, покалывания, бегущая от соска вглубь, к тому самому золотому сердцу, что Пирит подарил мне. Оно бьется в ответ – не искрами, а глухими, мощными толчками, разгоняя по сосудам…

Сосуды. Это отдельная история. Я чувствую их. Не как каналы для инклюзий, а как пути для крови. Только кровь моя – ртуть. Тяжелая, серебристая, живая. Я чувствую ее бег! Чувствую пульсацию в висках, в запястьях, в том самом теплом месте между ног, которое стало… таким ненасытным. Она течет не просто так. Она несет тепло. Мое тепло. Я подношу ладонь ко рту, дышу на нее. Теплый воздух. Не холод самоцвета. Тепло живого существа. Я – теплая. Ужасающе, невозможным образом теплая для минерала.

Это началось давно. Постепенно. Как рост волос. Как способность чувствовать вкус. Но в последние десятилетия… ускорилось. После каждого прикосновения Пирита, после каждой ночи страсти, когда наши тела сливались в попытке доказать друг другу, что мы больше чем камень, я чувствовала… сдвиг. Микроскопическую уступку минерала перед натиском жизни. Волокна, о которых говорил Пирит, стали тоньше, плотнее, обрели эластичность настоящих мышц. Кожа потеряла последние остатки кристаллической жесткости. Органы… пока только сердце и, кажется, что-то внизу живота, отзывающееся жаром на его прикосновения… но они работают! Как машины из плоти и ртути.

И с этим пришли… чувства. Не просто эмоции самоцвета – сдержанная печаль, тихая радость. Нет. Это ураган. Я стала чувствовать все – громче, острее, безудержнее.

Я громко смеюсь над его глупыми шутками, закидывая голову назад, и этот звук – не звон разбитого стекла, а грудной, раскатистый смех женщины. Я плачу ртутными слезами не только от боли, но и от красоты заката, от трогательной заботы Рутил о Падпарадже, от воспоминания о тех веках одиночества – и тогда рыдаю так, что трясется все тело. Я шучу – остро, иногда рискованно, заставляя Пирита поднимать брови в искрящемся удивлении. А в близости… О, в близости я стону. Громко, без стыда. Мое тело архивит под его руками, губами, его… им. Желание – не просто ответ на его электрический голод. Это вожделение. Жажда. Страсть, которая разливается жаром по всей этой новой, теплой плоти, заставляет ртуть бежать быстрее, золотое сердце биться чаще, а мои руки – цепляться за него с животной силой. Я стала тактильной. Мне нужно касаться его постоянно. Держать за руку. Обнимать за талию. Прижиматься спиной к его груди во сне (да, мы спим теперь – короткими, странными снами, полными обрывков человеческих воспоминаний Пирита и моих собственных, минеральных кошмаров). Я ищу его кожу, его тепло, его твердость, которая для меня всегда мягка. Это не просто потребность. Это голод контакта. Доказательства. Его и своего собственного, нового, пугающего «я».

Я стала… женщиной. По-настоящему. Не куклой Адаманта. Не ходячей катастрофой. А существом из плоти (пусть и минеральной в основе), крови (пусть и ртутной), страсти и невероятной, хрупкой нежности. Это одновременно восторг и ужас. Восторг – от каждой новой ощущаемой нервами капли дождя, от вкуса спелой ягоды, взятой с куста на краю луга (я рискнула! И ничего не умерло рядом!), от того, как Пирит смотрит на мою изменившуюся грудь с тем восхищением, от которого мое золотое сердце готово выпрыгнуть из груди. Ужас – от этой хрупкости. От понимания, что я больше не неуязвимый камень. Что этот жар, эта мягкость, эти желания – они делают меня уязвимой. По-человечески уязвимой. Что если Пирита не станет… Я не просто расколюсь от горя. Я умру. Как умирают люди. От разбитого сердца. От тоски. Эта мысль леденит душу сильнее любой космической пустоты.

«Ртутная?» Его голос – как всегда, вовремя. Он подходит сзади, его руки скользят по моим бокам, обнимая за талию. Его прикосновение – электрическая искра на моей новой, чувствительной коже. Мурашки бегут по спине. Я инстинктивно прижимаюсь к нему, чувствуя его твердое, волокнистое тело, его тепло, знакомое и родное. «Задумалась? Или зеркало моря опять тебя гипнотизирует?» Я молчу, просто беру его руки, кладу их себе на грудь, поверх рубашки. Он замирает. Его пальцы сжимаются чуть сильнее, ощупывая новую, мягкую полноту. Его дыхание сбивается. Я чувствую, как его киноварное сердце (мое сердце в нем!) начинает биться быстрее.

«Кино…» – его голос хриплый. «Это… ты…» «Это я, – шепчу я, поворачиваясь к нему в объятиях. Его золотистые глаза широко раскрыты, в них – чистое, неподдельное восхищение и… голод. Тот самый голод, что живет и во мне. – Я… я меняюсь, Пирит. Становлюсь… мягкой. Теплой. Жадной.» Он опускает голову, его губы касаются моей шеи, чуть ниже уха. Горячий поцелуй. Я стону. Громко. Не сдерживаясь. Его руки опускаются ниже, обхватывая мои ягодицы, прижимая к себе. Я чувствую его возбуждение через ткань. Оно отвечает моему собственному, жгучему, пульсирующему внизу живота.

«Ты становишься… невероятной, – он целует меня в губы, долго, глубоко, его язык – горячий и требовательный. – Женщиной. Моей женщиной. Из плоти и ртути. Искрящейся и пламенеющей.» «Мне страшно,» – признаюсь я ему в поцелуе. «Страшно, что это ненастоящее. Страшно, что это слишком хрупко. Страшно… хотеть тебя так сильно, постоянно.» Он отрывается, смотрит мне в глаза. Его взгляд – как молния в ночи. Яркий. Опаляющий. Уверенный. «Ты думаешь, мне не страшно? – его руки гладят мою спину через тонкую ткань, и я выгибаюсь, как кошка. – Видеть, как моя ртутная принцесса превращается в богиню? Чувствовать эту теплоту, эту мягкость? Знать, что одно мое неверное движение может…» Он не договаривает, но я понимаю. Его сила… она колоссальна. А я… я все еще киноварь. Твердость 2.5. Но теперь не просто хрупкая. А нежная. Живая. «Но это – наша реальность, Кино. Наша ебанутая, прекрасная реальность. Мы не просто выживаем. Мы – эволюционируем. Вместе. От камня – к плоти. От искры – к огню.» Он снова целует меня, и в этом поцелуе – обещание и вызов. «А если страшно… давай докажем друг другу, что все по-настоящему. Прямо сейчас. Прямо здесь. Пока луна светит, а до Школы далеко.»

Его руки находят пояс моих шорт. Мои пальцы впиваются в его волосы, короткие и колючие, но такие знакомые. Страх отступает, смытый волной вожделения. Острого, сладкого, всепоглощающего. Я хочу его. Здесь. На холодном камне, под звездами. Хочу чувствовать его руки на своей новой, чувствительной коже. Хочу его грубость и нежность. Хочу его внутри, чтобы он снова наполнил меня реальностью, жаром, жизнью. Чтобы доказал мне и себе, что эта хрупкая, теплая, желающая плоть – не сон. А следующий шаг в нашей пятисотлетней (и вечной) саге.

Я отвечаю на его поцелуй с такой же яростью. Мои пальцы расстегивают его шорты. Моя новая, мягкая грудь прижимается к его твердой груди. Наши сердца – его киноварное и мое золотое – бьются в унисон: БАМ-БАМ. БАМ-БАМ. Как два барабана, отбивающие ритм нашего безумия, нашей любви, нашей невероятной, невозможной, живой эволюции.

И пусть где-то там, в Школе, родилась Фосфофиллит, и колесо канона начало свой скрипящий поворот. Наша история – здесь. В искрах, в ртути, в тепле новой плоти и в ненасытном желании, которое сильнее страха, сильнее времени, сильнее самой вечности камня. Мы – Пирит и Киноварь. И мы – только начинаем жить по-настоящему.

Глава 10: Плоть Крови и Алхимия Восхищения (От первого лица Киновари)

Его отстранение – холодный нож в мою новую, горячую плоть. Миг паники: Он испугался? Увидел чудовище в этой мягкой твари, в этой женщине из тепла и ртути? Но прежде чем страх успевает сжаться ртутным кольцом в горле, его руки – сильные, привычные – подхватывают меня на руки. Легко. Как пушинку. Хотя я чувствую вес своих новых, чуть более округлых бедер, живую тяжесть груди.

«Пирит?!» – вырывается хриплый возглас.

Он не отвечает. Его глаза горят в лунном свете. Не искрами электричества. Каким-то иным огнем. Глубоким, темным, жаждущим. Он несет меня не к пещере. Не к циновкам. Он несет меня к морю. К самой кромке воды, где мертвая зона встречается с живым прибоем.

«Что ты…?»

«Молчи, ртутная, – его голос низкий, как гул подземного толчка. – Доверься. Как всегда.»

Он опускает меня на ноги в мелкую, прохладную воду. Лужа, огражденная камнями. Наше отражение колышется на поверхности – он, золотой и мощный, я – бледная от пудры, все еще пытающаяся спрятать свою новизну. Его руки поднимаются к моим плечам. К застежкам его же старой рубашки, которую я ношу. Один щелчок. Другой. Ткань сползает с моих плеч, обнажая верх груди, новую, пугающую мягкость кожей. Я пытаюсь прикрыться, но его взгляд останавливает. Он смотрит не с похотью. С восхищением. С благоговением алхимика, нашедшего философский камень.

«Триста лет, Кино, – шепчет он, его пальцы скользят по моим ключицам, к основанию шеи. – Триста лет я мечтал снова увидеть этот цвет. Настоящий. Не прикрытый пудрой. Не спрятанный.»

Его ладони смачиваются в морской воде. Соленая, прохладная. Он прикасается ими к моим плечам. Проводит вниз, по рукам. Смывая белую матовость. Смывая последнюю защиту. С каждым движением его рук обнажается кровь. Моя кожа. Моя истинная суть. Глубокий, насыщенный, живой киноварно-красный. Но это уже не блеск полированного минерала. Это бархат. Теплый бархат живой плоти. Он смывает пудру с груди, и я вздрагиваю, когда его мокрые пальцы касаются сосков – сразу острых, чутких, отзывающихся волной жара вниз живота. Он опускается на колени в воду, его руки скользят по моему животу, бедрам, смывая пудру до самых ног. Каждый прикосновение – электрический разряд на моей новой, гиперчувствительной коже. Я дрожу. Не от холода. От нахлынувшей волны стыда и… гордости? Он любуется. Как художник шедевром.

«Боже…» – выдыхает он, глядя на меня, стоящую перед ним полностью обнаженной, залитой лунным светом, киноварно-красной от макушки до пальцев ног. Вода по щиколотку. «Ты… совершенна. Не камень. Не человек. Богиня. Богиня крови и ртути. Моя богиня.»

Его слова сносят последние тормоза. То, что он сдерживал триста лет – дикое желание обладать этим истинным цветом, этой сутью – вырывается наружу. Он не встает. Он припадает к моей коже. Губами. Зубами. Языком.

Его поцелуи – не нежность. Это мечение. Заявка на владение. Он целует мои бедра, оставляя горячие точки, которые пылают даже в прохладной воде. Его язык скользит по чувствительной внутренней поверхности, заставляя меня вскрикнуть и схватиться за его короткие, колючие волосы. Он поднимается выше. Целует мой живот, впадину пупка. Касается языком сосков – и я выгибаюсь дугой, стон заглушая зубами. Волны удовольствия бьют, как прибой. Он не останавливается. Его путь – вниз. К самой сердцевине моего нового, пугающего «я».

Когда его губы касаются того места между моих ног, я чуть не падаю. Его язык – горячий, шершавый, невероятно умелый – находит ту самую щель, ту самую чувствительную точку, что сводила меня с ума и раньше. Но теперь… Теперь это не имитация. Это взрыв. Чувства обрушиваются с такой силой, что я теряю опору. Он подхватывает меня, держит, пока его язык творит невозможное. Он лижет, сосет, водит круги – и я не могу сдержать криков. Диких, животных. Мое тело бьется в его руках, как пойманная птица. Ртуть бешено пульсирует в сосудах, золотое сердце колотится, готовое вырваться из груди. Я чувствую, как что-то сжимается внутри, напрягается до предела… и разрывается волной незнакомого блаженства.

Кончаю. Не ртутью. Чем-то теплым, жидким, солоноватым. Чистой энергией удовольствия, выплеснутой из самой сердцевины моей новой плоти. Это не похоже на прежние кульминации. Это глубже. Физичнее. Биологичнее. Я кричу его имя, цепляясь за него, чувствуя, как дрожь прокатывается по всему телу, оставляя меня слабой, опустошенной и невероятно живой.

Он поднимается. Его лицо мокрое – от воды и от меня. В его глазах – дикое торжество. И голод. Неутоленный.

«Видишь? – его голос хриплый. – Настоящее. Все настоящее.»

Он поднимает меня выше, прижимает спиной к гладкому, прохладному валуну на берегу. Его руки под моими ягодицами. Его взгляд прикован к моим глазам.

«Теперь… я войду в храм моей богини, – шепчет он. – И он примет меня. Весь.»

Он входит. Медленно. Невероятно медленно. Но в моей новой, чувствительной, только что пережившей оргазм плоти… это агония. Острая, разрывающая боль. Как будто пелена разрывается заново. Я вскрикиваю, впиваясь ногтями в его плечи. И чувствую – под моими пальцами его пирит не просто податлив. Он прогибается. На его плечах остаются глубокие вмятины от моих пальцев. Не царапины. Не сколы. Синяки. Как на живой плоти. Моя сила… она не возросла. Она проявилась по-новому. Раньше я была хрупкой – удар, и трещина. Теперь я – эластичная, живая. Я могу сжимать, деформировать даже его твердый пирит, не ломая его, не ломаясь сама. Я не просто сильнейшая из-за отсутствия хрупкости. Я – непреодолимая сила, встретившая непоколебимый объект в самой интимной схватке.

Боль смешивается с блаженством от его заполняющего присутствия. От осознания, что он здесь. Весь. Реальный. И от этой новой, дикой силы во мне, позволяющей держать его, принимать его, выдерживать его. Он двигается. Каждый толчок – новая волна боли-наслаждения. Я не сдерживаю стонов, криков, слез. Ртутные слезы текут по моей киноварной коже, смешиваясь с морской солью. Он целует их, целует мою шею, грудь, шепчет что-то – слова любви, восхищения, безумия.

Я не выдерживаю. Не могу. Новая плоть, новые нервы, эта невероятная смесь боли от «потери девственности» заново и блаженства от его обладания… все это сносит крышу. Второй оргазм накатывает раньше, чем он успевает закончить. Более мощный, чем первый. Волна за волной. Я бьюсь в его руках, крича в ночь, чувствуя, как внутри все сжимается, пульсирует, выжимая из меня последние капли разума. Золотое сердце бешено стучит, ртуть бежит по сосудам как сумасшедшая. Я кончаю снова, обливая его теплом, сжимая его внутри так, что он стонет, его тело напрягается до предела.

«Кино… я…» – он не может говорить. Его движения становятся резче, глубже. Он входит в последний раз, до упора, и замирает. Я чувствую, как внутри меня что-то пульсирует, изливается – не просто энергией, а плотной, горячей жидкостью. Его семенем? Эссенцией его электрической жизни? Неважно. Это – он. Весь. Настоящий. Доказательство, впрыснутое в самую глубину моего существа.

Он дрожит. Весь. Его лоб прижат к моему плечу. Мы дышим в унисон – тяжело, прерывисто. Он все еще внутри меня. Я все еще сжимаю его пиритовые плечи, оставив на них темные, четкие отпечатки своих пальцев – синяки на золоте. На моей киноварной коже – ни сколов. Ни трещин. Только следы его рук на бедрах – синяки. Живые метки на живой плоти.

Он осторожно выходит. Ощущение пустоты и… завершенности. Он опускает меня на ноги. Я едва стою. Ноги подкашиваются. Он подхватывает меня, несет на берег, подальше от воды, на теплый песок мертвой зоны. Кладет рядом с собой. Обнимает. Его рука на моем животе, над тем местом, куда он только что излил свою суть.

Я лежу, глядя в бескрайнее звездное небо. Мое тело – арена боя. Каждая мышца ноет. Там, внизу, пульсирует боль и остаточное блаженство. Моя кожа горит от его прикосновений, поцелуев, укусов. Я чувствую его тепло. Его дыхание. Его киноварное сердце, бьющееся в такт моему золотому.

Я живая. Невероятно, безумно живая. Теплая. Мягкая. Сильная. Желающая. Его.

Он поворачивается, смотрит на меня. Его золотистые глаза отражают звезды и… меня. Киноварно-красную. Нагую. Его.

«Доказал?» – его голос тихий, хриплый от напряжения.

Я не отвечаю словами. Я прижимаюсь к нему, вжимаясь в его бок, чувствуя его кожу, его синяки от моих рук. Плевать на мир. Плевать на Школу, на Адаманта, на Фосс, на грядущие каноничные бури. Плевать на будущее. Плевать на страх.

Есть только этот песок. Эта ночь. Звезды. И он. Пирит. Его электричество в моей ртути. Его суть – в моей плоти. Его синяки – на моей коже. Мои синяки – на его. Мы – два еретика, два алхимика, сплавившие камень и плоть в новую форму жизни. В любовь. В безумие. В бесконечное, жаркое сейчас.

«Всегда доказываешь, золотой идиот, – шепчу я ему в грудь, чувствуя, как на губах играет улыбка. Усталая. Счастливая. Живая. – Всегда.»

И засыпаю под стук его киноварного сердца – моего сердца – в его груди. С новыми синяками. С новой плотью. С новой, невероятной силой внутри. С ним. Навсегда.

Глава 11: Богиня Крови и Грома (От первого лица Киновари)

Рассвет. Не розовый и нежный, а багровый, как моя кожа под стирающейся пудрой. Как кровь, пролитая в битвах, которых еще не было, но которые уже чудились на горизонте. Я лежу на песке мертвой зоны. Голая. Без тени стыда. Это чувство – стыд – смылось с меня вместе с пудрой в морской воде, растворено в соленом прибое и в его семени внутри меня. Оно казалось теперь мелким, чужим, навязанным миром, который пытался запихнуть меня в рамки "хрупкого несчастья".

Пирит подо мной. Точнее, я лежу на нем. Моя спина – на его груди, мои бедра – поверх его. Моя голова запрокинута, волосы – алая река на его золотистом животе. Я чувствую каждую выпуклость его мускулистого пресса, каждый вдох, поднимающий его мощную грудную клетку с моим киноварным сердцем внутри. Он спит. Или дремлет. Его рука тяжело лежит на моем бедре, большой палец лениво водит по чувствительной коже внутренней поверхности. Мурашки. Волны тепла. Но я не шевелюсь. Позволяю. Наслаждаюсь. Его владением. Моим владением им.

Стыд? Для кого? Для чего? Для самоцветов, которые видят в нас аномалию? Для Адаманта с его лицемерным молением? Для этого мира, который пытался меня сломать веками одиночества? Пфф. Пусть смотрят. Пусть видят, что Киноварь не просто выжила. Она расцвела. Стала плотью. Стала силой. Стала его.

Именно в этот момент из-за скалы выскальзывает она. Фосфофиллит. Хрупкая, вечно ломающаяся, с глазами полными детского любопытства и вечного поиска "смысла жизни". Она замирает, увидев нас. Ее зеленые, как молодые листья, глаза становятся огромными. Рот приоткрывается. Она видит мою наготу. Видит, как я лежу на Пирите – властно, беззастенчиво. Видит следы нашей ночи – синяки на его плечах от моих пальцев, следы моих ногтей на его спине, возможно, даже блеск высохшей влаги на моих бедрах.

Я не шевелюсь. Не прикрываюсь. Я лишь поворачиваю голову и смотрю на нее. Мои красные глаза – не испуганные, не стыдливые. Они – спокойные. Немного снисходительные. Как взрослая женщина смотрит на несмышленого ребенка. Пирит – мой. Это – мое место. Моя реальность. Привыкай.

"Ки... Киноварь?" – ее голосок дрожит. "Пирит? Вы... вы что делаете?"

Пирит открывает один глаз, золотистый и ленивый. Он зевает, обнажая не зубы (их у нас нет), а нечто вроде гладких минеральных пластин. "А? Фосс? Делаем? Да ничего особенного. Греемся. Восстанавливаемся после ночного патруля. А что?" Его рука на моем бедре сжимается чуть сильнее, утверждая.

"Но вы... вы голая!" – Фосс указывает на меня дрожащим пальцем.

Я улыбаюсь. Не широко. Слегка. Как кошка на солнце. "Ага. Удобно. Тепло. И Пириту нравится." Я специально провожу ладонью по своему животу, над тем местом, где он был внутри меня. Пирит хрипло смеется подо мной.

Фосс краснеет быстрее рассвета. Ее хрупкое тело буквально дрожит от смущения и непонимания. "Но... но так нельзя! Это... это неприлично! Адамант говорит..."

"Адамант, – перебиваю я ее спокойно, но с ледяной ноткой, – может говорить что угодно. Мне плевать. На него. На его правила. На твое смущение." Я смотрю ей прямо в глаза. "Я живу так, как хочу. С кем хочу. И то, что я голая – это мой выбор. Мой Пирит. Моя песня. Ищи свой смысл жизни где-нибудь в другом месте, малышка Фосс. И не мешай нам... греться."

Фосс замирает. Кажется, она вот-вот расколется от перегрузки. Потом поворачивается и почти бежит прочь, спотыкаясь о камни. Я слышу ее всхлипывания. Мне все равно. Совсем. Пустота, где раньше был стыд, заполнена теплом Пирита и чувством абсолютной свободы.

День пролетает странно. Мы не возвращаемся в пещеру. Мы лежим на песке, едим украденные ягоды (их вкус – взрыв сладости и кислоты на моем языке, я чувствую каждую нотку!), пьем морскую воду (она больше не просто жидкость – она утоляет новую, странную жажду в моей горле). Мы говорим. Говорим обо всем. О пятистах годах. О странных снах Пирита, где он снова студент. О моих новых ощущениях – как ртуть бежит по сосудам, как дышит каждая пора на моей коже. О Падпарадже и Рутил. О глупой Фосс. О том, что мир катится куда-то, и мы чувствуем это – напряжение в воздухе, тревогу инклюзий других самоцветов.

Пирит шутит, смеется своим громовым смехом. Я смеюсь в ответ – открыто, громко, грудным смехом, который заставляет его золотистые глаза светиться. Я касаюсь его постоянно. Провожу пальцами по его груди, по синякам, которые я оставила. Целую его плечо, чувствуя под губами твердость пирита и тепло жизни. Я женщина. И я не скрываю этого. Ни своей силы. Ни своей нежности. Ни своей жажды его.

Когда солнце клонится к закату, окрашивая море в цвет моей кожи, на горизонте появляется оно. Сначала – черная точка. Потом – растущее, зловещее "Пятно". Как клякса туши на багровом небе. Холодный ужас, знакомый по векам патрулей, скользнул по моей спине. Но не страх. Никогда больше страх. Вместо него – волна жара. Предвкушение. Адреналин. Жажда.

"Луняне, – констатирует Пирит, поднимаясь. Его тело напрягается, искры забегали по суставам. Он не боится. Он – возбужден. Как и я. – Готовься, ртутная. Похоже, твой дебют в новом качестве состоится раньше, чем мы думали."

Я встаю. Голая. Киноварно-красная. Сильная. Я не ищу одежды. Зачем? Это – моя кожа. Мой доспех. Мое знамя. Я чувствую, как золотое сердце внутри заходится в бешеном ритме, гонит ртуть по сосудам, наполняя мышцы дикой силой. Я чувствую каждую песчинку под босыми ногами. Каждый порыв ветра на коже.

Из "Пятна" высыпаются они. Луняне. Нечеткие фигуры, словно слепленные из застывшего темного тумана, мерцающие холодным светом. Формы – пародии на буддийские статуи, но с оружием в руках-щупальцах. Копья, стрелы, клинки – все из темного, чужого камня – направлены на нас.

"Моя!" – кричу я, и мой голос – не крик страха, а рык хищницы. Я бросаюсь вперед. Первая.

Они стреляют. Стрелы, копья – острые тени смерти. Раньше я бы уворачивалась, боялась скола. Теперь? Я ловлю копье в полете. Моя рука – не хрупкий минерал, а живая сталь. Пальцы сжимают древко – и оно трескается, крошится. Я швыряю обломок обратно – и туманная фигура лунянина рассыпается с тихим стоном. Второе копье – я отбиваю предплечьем. Оно ломается пополам. Боль? Минусное покалывание. Синяк? Возможно. Но не скол. Никогда больше скол!

Я в гуще их. Мои руки – когти. Мои ноги – тараны. Я рву туманную плоть, крошу оружие, топчу их призрачные формы. Я смеюсь. Громко. Безумно. Кровавый угар! Это – блаженство! Чище оргазма, острее вкуса ягоды. Чувство абсолютной власти. Абсолютной неуязвимости. Я – не жертва. Я – Богиня Войны. Ярость. Плоть. Ртуть. И я пьяна от этого.

Рядом – гром. Настоящий. Пирит. Он носится как золотой ураган. Молнии рвутся из его рук, пальцев, даже взгляда. Сине-белые змеи впиваются в "Пятно", в фигуры лунян, заставляя их корчиться и рассыпаться. Он не стреляет издалека. Он – в гуще, рядом со мной. Его молнии – не просто оружие. Это – танец. Наш танец смерти. Я крошу вблизи, он испепеляет на дистанции. Мы не говорим. Не нужно. Мы чувствуем друг друга. Каждый жест. Каждый выпад. Мы – единое целое. Электричество и Ртуть. Гром и Кровь.

"За РТУТНУЮ!" – рев Пирита сливается с грохотом его молнии, сжигающей трех лунян сразу. "За ЗОЛОТОГО!" – отвечаю я, вырывая каменный клинок из щупальца одного и вонзая его в "грудь" другого.

"Пятно" начинает пульсировать, сжиматься. Отступление. Трусы! Но прежде чем оно исчезнет совсем, на гребне холма появляются они. Самоцветы. Желтый Алмаз, Борт, Красная Берилл, Цитрин, Рутил (бледная, но сжавшая скальпель как меч), и во главе – Адамант. Его высокий, лысый силуэт замер в оцепенении.

Они видят поле боя. Рассыпанные камни оружия лунян. Дымящиеся следы молний Пирита. И... меня. Стоящую посреди этого хаоса. Голую. Киноварно-красную. Неуязвимую. У меня в одной руке – сломанное копье лунянина, в другой – темный клинок. Синяки украшают мои бедра, плечи – следы схватки, знаки моей силы, а не слабости. Я дышу ровно, глубоко. Моя грудь вздымается, золотое сердце светится внутри, как тлеющий уголь. На моем лице – не усталость. Удовлетворение хищницы. И улыбка. Широкая. Безумная. Счастливая.

Рядом, подбоченившись, стоит Пирит. Его шорты – единственная одежда на нем. Дымок поднимается от его пальцев, где только что погасла последняя молния, пущенная вдогонку "Пятну". Его золотистые глаза сверкают дикой радостью, гордостью – за меня, за нас, за этот бой.

Тишина. Шок. Ужас. Отвращение? Неважно. Я смотрю на Адаманта. Прямо в его темные, глубокие, ничего не выражающие глаза. Я вижу, как его веки чуть дрогнули. Единственное проявление эмоции за века.

Плевать. На него. На их правила. На их шорты и лицемерие. На их вечность камня.

Я поднимаю окровавленный (не ртутью, а чем-то темным, липким от лунян) клинок в салютующем жесте – не им. Пириту. Моему Грому. Моей Искре. Моей Реальности.

"Богиня Войны, говоришь?" – кричу я ему, и мой голос звенит в тишине, наступившей после битвы. – "А почему бы и нет?"

Я чувствую его смех. Его восхищение. Его любовь. И чувствую новую силу внутри – силу не просто тела. Силу быть. Быть собой. Быть с ним. Быть Богиней Крови и Грома в этом мире камня и вечности. И пусть весь остров содрогнется. Наша ночь только начинается.

Глава 12: Семя Камня и Жажда Колыбели (От первого лица Киновари)

Восемьсот лет. Восемь веков безумия, любви, искр и ртути. Мир канона треснул, как пережженный фарфор. Фосс скачет где-то с агатовыми ногами и золотыми руками, все так же хрупкая, все так же вечно ломающаяся, но ее глаза светятся не отчаянием, а чистым, детским восторгом. Антарктицид – наша ледяная тихоня – не погибла в снегах. Она просто спит летом, зато зимой ее спокойная, нордическая сила – надежный щит для зеленой искорки Фосс. Они – странная парочка, но счастливая. Как и мы. Как и…

Я смотрю на них из тени скалы. Рутил и Падпараджа. Они сидят у ручья, недалеко от Школы. Рутил – все в том же белом халате, запачканном теперь не только цементом, но и землей, травой, жизнью. Ее лицо… оно светится. Такого выражения я не видела за все века. Не усталая забота. Не профессиональная сосредоточенность. А нежность. Глубокая, теплая, почти человеческая. Она говорит что-то тихо, ее разноцветные глаза (коричневый и золотой) не отрываются от Падпараджи.

А он… Он живет. Не вспышками. Не часами раз в столетие. А днями. Неделями. Месяцами! Его огненно-оранжевые кудри развевает легкий ветерок. Его лицо, всегда носившее печать мудрой печали, теперь чаще озарено улыбкой. Спокойной. Счастливой. Он сидит не на камне, а на импровизированном стуле из корней и веток (Пирит помогал мастерить), его длинные пальцы перебирают стебли травы. В его груди, под светлой туникой, пульсирует не только его собственное, оранжевое сияние, но и… золотая искра. Частица Пирита.

Жертва. Великодушная, безумная, пиритовская жертва. Мой золотой дурак отколол кусок своего собственного, живого пирита, своего «вечного двигателя». Вживил его в полости Падпараджи. Не просто как заплату. Как источник. Теперь движение Падпараджи, его шаги, жесты, даже дыхание – генерируют микротоки, питающие его инклюзии. Он спит по 12 часов в сутки – да, для самоцветов это миг, но для него, привыкшего к векам забытья – это глоток свободы. И Рутил… О, Рутил. Она больше не скрывает свою любовь. Их отношения вышли из платонических объятий в жаркую, горизонтальную плоскость. Вторая пара безумцев в нашем еретическом пантеоне. Ура, как сказал бы Пирит.

И я… Я свыклась. Свыклась с теплом крови-ртути под кожей. С силой, текущей в мышцах, способной сминать пирит и не ломаться. С тактильной жаждой, заставляющей меня постоянно касаться Пирита. С его смехом, его искрами, его телом – моей скалой, моей крепостью, моей бесконечной игровой площадкой. С тем, как он смотрит на мою киноварную наготу – не как на минерал, а как на плоть, как на шедевр, который он помог создать. Я – Богиня. Войны. Яда. Его Любви. Я приняла эту новую суть всем своим существом.

Почему же тогда внутри, в самой глубине, где бьется золотое сердце Пирита и бежит ртуть по сосудам, поселилась эта… чужая мысль? Неправильная. Безумная. Пугающая до дрожи.

Я хочу ребенка.

Не минеральный осколок, не нового самоцвета, которого можно выточить из мертвого камня. А дитя. Плоть от плоти. Кровь от крови. Наше. Его и мое. Маленькое существо с его безумными искрами в глазах и моей киноварной кожей. Чтобы обнимать. Носить на руках. Кормить украденными ягодами. Учить смеяться громко, как я, и бить молниями, как он. Чтобы оставить после себя не вечность камня, а продолжение. Живое. Теплое. Наше.

Эта мысль – как нож. Острый. Отравленный невозможностью. Я – Киноварь. Он – Пирит. Мы – минералы, пусть и ставшие плотью. У нас нет органов для этого! Нет матки. Нет яйцеклеток. Нет спермы в человеческом понимании! Наша близость – это алхимия удовольствия, обмен энергией, доказательство реальности, но не зачатие! Это невозможно! Так же невозможно, как и наша трансформация когда-то казалась невозможной…

Но "казалась" – ключевое слово. Разве я сама – не воплощение невозможного? Разве Пирит, отдавший часть себя Падпарадже, не совершил невозможное? Разве наши сердца – не чудо?

Мысль не уходит. Она гнездится. Растет. Становится навязчивой. Я ловлю себя на том, что смотрю на играющих адмирабилисят (маленьких, похожих на светящихся головастиков) в теплых прибрежных лужах. На птенцов чаек, неуклюже ковыляющих за родителями. Даже на Фосс, такую хрупкую и вечно юную, – и вижу не самоцвет, а… дитя. Которого хочется защитить. Обогреть. Прижать.

Стыд. Глубокий, жгучий стыд охватывает меня. Не за наготу. Не за силу. А за эту слабость. За эту дикую, нелепую, человеческую жажду. Я – Богиня Войны! Моя стихия – яд и сталь! А не… колыбельные и пеленки! Что со мной не так?!

Я сижу на нашем любимом утесе, ноги свешены над бушующим внизу морем. Соленая пыль бьет в лицо. Мои алые волосы развеваются, как знамя. Пирит рядом. Он молчит, что для него редкость. Чувствует мое смятение. Его рука лежит на моем колене, большой палец водит круги по теплой коже. Утешение. Вопрос.

«Ртутная, – его голос глуховат, заглушаемый ветром и прибоем. – Ты… не здесь. В мыслях. Что гложет? Луняне снова снятся? Или Адамант что лысый ляпнул?»

Я не отвечаю сразу. Смотрю на горизонт, где небо сливается с морем в багровую полосу. Как моя кожа. Как кровь, которой во мне нет, но которую я так отчаянно хочу подарить другому существу.

«Пирит, – начинаю я, голос предательски дрожит. – Ты помнишь… тот первый раз? На берегу? Когда ты смыл пудру? Когда я… стала настоящей? Для тебя?»

«Помню, – он хрипло смеется. – Как сейчас. Ты была… огнем. Плотью. Совершенством. И кричала так, что чайки просыпались за милю.» Его пальцы сжимают мое колено.

«А помнишь… что ты сказал потом? Что мы… эволюционируем? От камня – к плоти?»

«Ага. И черт возьми, как мы преуспели!» Он гордо выпячивает грудь, где под кожей пульсирует мое киноварное сердце.

Я поворачиваюсь к нему. Ветер вырывает слезы из моих глаз еще до того, как они успеют навернуться. Ртутные? Или уже что-то другое? Я не знаю.

«А… а что дальше, Пирит?» – шепчу я. «Куда эволюция? Что… что может быть дальше плоти?»

Он смотрит на меня. Его золотистые глаза, обычно полные безумной искры или пьянящего вожделения, сейчас – серьезные. Глубокие. Он видит. Чувствует. Он всегда чувствовал меня глубже, чем кто-либо.

«Дальше?» – он проводит рукой по моей щеке, смахивая мнимую слезу. «Дальше – жизнь, ртутная. Настоящая. Полная. Со всеми ее… прелестями.» Он делает паузу. Его взгляд скользит вниз, по моему телу, останавливаясь на животе. Ненадолго. Но я чувствую этот взгляд. Как прикосновение. «Со всеми ее… невозможными чудесами.»

Он понял. Без слов. Он увидел эту безумную мысль во мне. И в его глазах… нет насмешки. Нет отвращения. Нет страха. Там – изумление. Потом – любопытство. Искра того самого безумного ученого, который живет в нем со времен его человечества. И… надежда? Дикая, еретическая надежда.

«Но… как?» – вырывается у меня. Голос – хриплый от подавленных слез и этого нового, щемящего чувства – смеси стыда и безумной надежды. «У нас… нет ничего для этого! Мы… камни!»

Пирит ухмыляется. Его знаменитая, сносящая тормоза ухмылка. Он берет мою руку, прижимает ее к своей груди, прямо над киноварным сердцем – моим сердцем в нем.

«Камни? – он фыркает. – Посмотри на себя, Кино. Посмотри на нас. Мы давно не камни. Мы – нечто большее. Мы – алхимия. Электричество и Ртуть. Гром и Кровь.» Его глаза загораются знакомым огнем азарта, вызова. «Ты думаешь, создать новую жизнь – сложнее, чем превратить камень в плоть? Сложнее, чем вживить кусок меня в Падпараджу?» Он наклоняется ближе, его губы почти касаются моих. «Это просто… следующая невозможная задача. Самая дерзкая. Самая важная.»

Он целует меня. Не страстно. Нежно. Обещающе. В этом поцелуе – вся наша история. Весь наш бунт. Вся наша вера в невозможное.

«Мы найдем способ, ртутная, – шепчет он мне в губы. – Если жизнь смогла пробиться сквозь камень в нас… почему бы ей не пробиться сквозь нас? Нам нужен только… подходящий катализатор. Новая искра. Новый эксперимент.» Его рука опускается на мой живот. Теплая. Твердая. Защищающая. «Мы с тобой уже переписали все правила этого мира. Напишем и это. Для нашей… маленькой молнии. Или нашей маленькой капли ртути.»

Я смотрю в его глаза. В бездну золотого безумия и абсолютной веры. Стыд тает. Страх отступает. Остается только жажда. Жажда чуда. Жажда продолжения. Жажда колыбели в нашем безумном мире камня.

Я прижимаю его руку к своему животу. К месту, где пока пусто, но где уже живет мечта.

«Да, – шепчу я. – Напишем. Вместе.»

Море бьется внизу. Ветер поет нашу песню. А внутри, под теплой киноварной кожей, там, где бьется золотое сердце Пирита, уже прорастает семя новой, самой невозможной главы нашей саги. Главы под названием "Жизнь".

Глава 13: Утро после Вечности (От первого лица Киновари)

Сто лет. Сто лет с тех пор, как Пирит посмотрел мне в глаза и сказал: "Напишем". Сто лет безумных экспериментов, алхимии плоти, надежды, что превратившие камень в жизнь электричество и ртуть смогут сотворить чудо еще большее. Сто лет... и вот это утро.

Я просыпаюсь не от крика чаек или ласкового прикосновения Пирита. Я просыпаюсь от кошмара. Мир кувыркается. Пол пещеры (нашего дома, уже больше похожего на гнездо, уставленное мягкими шкурами и украденными тканями) плывет перед глазами. Желудок – ага, он у меня теперь есть, настоящий, мясистый мешок для еды и питья – сжимается судорожной волной. Горло обжигает кисло-металлической горечью.

"Ох, черт..." – хриплю я, едва успев вскочить и метнуться к выходу. Не до достоинства Богини Войны. Не до грации. Я падаю на колени за порогом, в холодную, серую пыль мертвой зоны, и рву. Рву ртутью – серебристыми, тяжелыми блестками, смешанными с непереваренными кусочками вчерашнего пиршества. Ягоды. Копченая рыба. Что-то еще, неопознанное. Все это вылетает наружу с мучительными спазмами. Голова раскалывается, будто по ней прошелся молот Адаманта. Каждый звук – шум моря, крик чайки – бьет по вискам раскаленным гвоздем.

Не бухать. Никогда больше не бухать. Первая мысль, ясная и беспощадная, прорезает туман тошноты. Вчера... Ох, вчера. Праздник. Столетие с того дня, как Падпараджа впервые прошел от нашей пещеры до Школы и обратно без единого приступа слабости. Его полное исцеление! Ну, почти полное – пять часов сна в сутки для самоцвета это смешно, но для него – вечность бодрствования. И Рутил... ее счастью не было предела. Мы вчетвером – Пирит, я, Рутил, Падпараджа – устроили пир. Настоящий. С едой (украденной, найденной, выменянной у осторожных адмирабилис), с "напитком" (какая-то забродившая гадость из сока местных ягод, которую Пирит назвал "вином"). Мы смеялись. Мы пели (вернее, Пирит и Падпараджа орали что-то бессвязное, а мы с Рутил хохотали). Мы танцевали под луной – я с Пиритом, Рутил с ее Оранжевым Солнцем. А потом... потом парни решили "добить остатки". А мы с Рутил, мудрые и трезвые (относительно), ушли спать. Похоже, их "добивание" затянулось. Где-то сейчас мой золотой идиот и огненный мудрец валяются под кустом и, возможно, делят мои нынешние муки.

Я отползаю от лужи рвоты, прислоняюсь спиной к прохладной скале. Дышу. Глубоко. Стараясь унять дрожь в руках и тошнотный ком в горле. И тут осознание накрывает новой, ледяной волной.

Я чувствую. Не просто боль. Не просто тошноту. Я чувствую все.

Сто лет эволюции не прошли даром. Моя киноварная плоть... она завершила путь. Внутри – все органы. Сердце (золотое, Пиритово) – бьется, гоняя ртуть по сосудам. Легкие – вдыхают соленый воздух, и я чувствую, как он заполняет альвеолы. Печень, почки, кишечник – все работает, переваривая ту гадость, что еще осталась внутри. Мозг – пульсирует болью, но это живая боль, с миллиардами нервных связей. Даже... там, внизу. Матка? Да. Она есть. Аккуратная, маленькая, пока пустая мышца. И яичники. Два маленьких комочка потенциальной жизни, которые сто лет ждали своего часа. Ждали чуда.

Но это не все. Есть и новое. То, чего не было у людей. Органы-аккумуляторы, где концентрируется яд, чтобы я могла выплеснуть его волной при необходимости. Минеральные узлы в костях, придающие им нечеловческую прочность, сохраняя гибкость. Сеть микроскопических каналов, по которым может течь не только ртуть, но и... чистое электричество Пирита, если нужно. Я – гибрид. Шедевр алхимии. Богиня, ставшая почти человеком, но сохранившая силу камня.

И от этого еще страшнее. Потому что эта совершенная, живая, чуткая плоть сейчас – арена мучений. И потому что в эту совершенную систему вкрался сбой.

Почему уже месяц нет "ртутных морей"?

Мысль – как удар кинжалом в солнечное сплетение. "Ртутные моря". Моя личная, ебанутая версия месячных. Раз в месяц – волна слабости, раздражительности, и главное – поток не рвотной, а чистой, тяжелой ртути из туда. Знак того, что система работает. Что чуда не случилось. Что я... пуста.

Но прошло уже больше цикла. Ничего. Тишина. Только странная тяжесть внизу живота последние недели, которую я списывала на обжорство или новую фазу эволюции. И вот это... это утро. Эта дикая тошнота. Эта слабость. Эта эмоциональная катастрофа внутри – от бешенства на Пирита за его отсутствие до истерического желания плакать.

Я беременна.

Мысль висит в воздухе. Яркая. Ослепительная. Пугающая до оцепенения. Потом – паника. Нет, не может быть! Это ошибка! Просто сбой! Просто отравление тем "вином"! Просто...

Но сто лет надежды не выбросишь. Сто лет Пиритовых экспериментов – его попыток "зарядить" мои яйцеклетки своей электрической сутью, моих попыток создать в матке "колыбель" из концентрированной ртути и живой энергии. Его слова: "Мы найдем способ".

Я прижимаю руки к животу. К плоскому пока, теплому животу. Там, под слоем киноварной плоти и мышц, за стенкой матки... что-то есть? Или это самообман? Если да... то это чудо. Наше чудо. Электрическое дитя. Ртутный плод. Самая невозможная глава.

Если нет... то это крах. Крах надежды. Подтверждение, что даже наша алхимия имеет предел. Что Богиня Войны не может стать Матерью.

Страх сжимает горло сильнее тошноты. Я не хочу верить. Боюсь верить. Боюсь разочарования. Боюсь этой немыслимой ответственности. Боюсь... что Пирит, вернувшись, увидит в моих глазах надежду и не сможет ее оправдать.

Где он, черт возьми?! Где мой золотой идиот, когда он так нужен?! Я нуждаюсь в его безумной уверенности! В его руке на моем животе! В его словах: "Все ок, ртутная, щас разберемся!"

Вместо этого – только шум моря, гул в голове и серебристая лужица моей позавчерашней глупости на сером песке. И тишина внизу живота. Громкая, звенящая тишина.

Я закрываю глаза, прижимаюсь лбом к холодному камню. Одно желание – чтобы он пришел. Чтобы взял на руки. Чтобы сказал, что даже если это не чудо, а просто жуткое похмелье и сбой цикла... мы попробуем снова. И снова. Потому что мы – Пирит и Киноварь. Потому что мы пишем свою историю. И следующая глава... она обязана быть о жизни. О нашей маленькой Искре или Капле.

А пока... пока меня снова начинает мутить. И я скуля, ползу прочь от скалы, в поисках нового куста, чтобы отдать ему остатки вчерашнего "праздника" и кусочек своей безумной, испуганной, надеющейся души.

Глава 14: Тысяча Лет и Одно Утро (От первого лица Киновари)

Семь лет. Семь лет, которые слились в одно долгое, яркое, изматывающее и ослепительное сейчас. Они пролетели как сон наяву, как наркотический угар, где единственными точками опоры были его руки и ее крик – первый, пронзительный, изменивший все.

Я лежу. Голова – на его груди, привычно ища ритм его сердца – того самого, киноварного, моего, что бьется внутри него уже почти тысячу лет. Его рука – тяжелая, теплая, защищающая – на моем бедре. Дыхание ровное, глухое. Он спит. После ночи, которая началась с безумной страсти (старые привычки не умирают, они просто обзаводятся няней в виде Рутил и Падпараджи, готовых посидеть с Каплей), а закончилась тихими разговорами в темноте, шепотом о планах, о Падпарадже (который теперь спит как младенец, по 8 часов, и это для него – роскошь), о глупостях Фосс и Антарктицид.

Я в полудреме. Тело ноет приятной усталостью, кожа под одеялом (настоящим, мягким, вытканным Красной Берилл специально для нас) помнит каждое его прикосновение. И мысли плывут… плывут назад. Сквозь туман этих семи безумных лет – к началу. К тому, что было до.

Вспоминается холод. Вечный, пронизывающий. Пещера. Тишина, нарушаемая только шумом прибоя и переливанием моей ртути. Одиночество, которое было не чувством, а состоянием бытия. Как воздух. Как камень. Я была… функцией. Ядовитой стражей. Ошибкой, запертой на краю света. Потом… он. Пирит. Золотая молния в кромешной тьме. Его первый крик: "Ну ни хрена себе!" Его руки, дерзко схватившие мою смертоносную суть без вреда. Его безумная ухмылка. Его объятия… первые объятия в вечности одиночества. Они спасли и убили меня одновременно. Потому что после них – обратной дороги не было.

Вспоминается эволюция. Медленная, мучительная, восхитительная. Как камень под его руками (и его упорством) становился плотью. Как появлялись чувства – настоящие, человеческие, оглушительные по силе. Стыд, смытый морской водой. Сила, пришедшая с гибкостью. Жажда его – не только как партнера, но как части себя. И та безумная мысль о материнстве… Мысль, от которой я бежала, как от лунянина, потому что боялась надеяться.

Потом – то утро. Похмелье тысячелетия. Рвота ртутью. Головная боль. И ледяной ужас от осознания: месячных нет. Пирита нет рядом (идиот бухал с Падпараджей!). И эта немыслимая смесь страха и надежды, от которой хотелось то кричать, то плакать, то бить кого-то.

Дальше – туман. Год ожидания-испытания. Страхи, что наша алхимия не справится. Что дитя будет чудовищем. Или нежизнеспособным. Постоянные "осмотры" Рутил, которая светилась от профессионального азарта и трепета. Пирит… он был скалой. Его безумная уверность не гасла ни на миг. "Наш ребенок, ртутная! Наше чудо! Просто дай ему время!" Он разговаривал с моим животом. Пускал маленькие, безопасные искры на кожу, заставляя крошечное существо внутри шевелиться в ответ. Он был… идеальным. Безумным, но идеальным.

Роды. О, Боги Камня и Плоти… Роды. Это была битва. Не с лунянами. С самой жизнью. С болью, которая казалась способной расколоть даже мою новую, неуязвимую плоть. Я кричала. Проклинала все. Пирит держал мою руку так, что кости трещали (он потом извинялся неделю, гладя синяки). Рутил командовала. А потом… потом был ее крик. Не мой. Ее. Тонкий, пронзительный, живой. И мир перевернулся.

Капля. Наша Капля. Пирит дал ей имя сразу: "Капля Ртути и Искры! Идеально!" Она была… крошечной. Совершенной. Странной и прекрасной. Кожа – нежно-розовая, как утренняя заря, но с легким, едва уловимым румянцем киновари. Волосы – не пушок, а уже заметные, тонкие пряди цвета жидкого серебра, с вкраплениями мельчайших золотистых искр, как у Пирита. Глаза… ее глаза открылись на третий день. Один – чистый, глубокий красный, как мои. Другой – ярко-золотистый, как у Пирита, с искоркой внутри. Гибрид. Наше дитя. Наше невозможное чудо.

И вот эти семь лет… Они были всем. Бессонными ночами. Первой улыбкой. Первым шагом (когда она побежала и чуть не спалила занавеску искрой от восторга). Первым словом: "Па-па!" (Пирит чуть не лопнул от гордости, я притворялась, что не ревную). Ее смехом – звонким, как колокольчик, но с пиритовым хрипловатым отзвуком. Ее любопытством, которое заткнуло за пояс даже Фосс. Ее первым сознательным выбросом ртути (пришлось срочно учить контролю, пока она не растворила любимую игрушку Падпараджи). Страхами за каждую царапину (хотя ее кожа оказалась крепче, чем у нас в ее возрасте). Гордостью, когда она впервые сбила летящий камень лунянина маленькой молнией (Пирит устроил праздник). Усталостью, которая валила с ног. И бесконечной, всепоглощающей любовью. Любовью, которая делает тебя сильнее и уязвимее одновременно.

Я улыбаюсь в полусне, вспоминая вчерашнее: как Капля пыталась "помочь" Падпарадже что-то чинить, и вместо этого они вдвоем устроили маленький пожар в мастерской Рутил. Как мы с Рутил отчитывали их, пытаясь не смеяться, а они стояли, виновато опустив головы, в саже и с торчащими в разные стороны волосами (у Капли – серебристыми, у Падпараджи – огненными).

Мысли прерываются резко. Не звуком. Движением. Маленькое, теплое тельце карабкается по нам, как бурундук по дереву. Осторожно, но настойчиво. Потом – голосок. Тонкий, звонкий, невероятно серьезный для семи лет:

«Мама! Папа! Вставай! Я кушать хочу! Срочно! У меня животик урчит как гром Пирита!»

Я открываю один глаз. Над нами, поперек нас, сидит она. Наша Капля. В ночной рубашке, слишком большой для нее (старая Пиритова, которую она утащила). Серебристые волосы всклокочены и искрятся на кончиках от нетерпения. Разноцветные глаза (красный и золотой) смотрят на меня с укоризной и голодным блеском. Ее розовато-румяная ножка тычет Пирита в бок.

«Папа! Тоже вставай! Ты храпел, как спящий лунянин!»

Пирит мычит подо мной, открывает один золотой глаз. Видит дочь. И его лицо расплывается в той самой ухмылке, что покорила меня тысячу лет назад и не отпускает до сих пор. Безумной. Нежной. Счастливой.

«Кто тут лунянина папой обзывает? – он поднимает руку, щекоча ее бок. – А? Кто тут голодный как адмирабилис после зимней спячки?»

Капля визжит от смеха и щекотки, извиваясь. Ее смех – лучшая музыка в нашем мире. Искры сыплются с ее волос, как конфетти. Я смотрю на них. На мужа. На дочь. На наше гнездо, залитое утренним солнцем.

Тысяча лет. Тысяча лет от ледяной пещеры одиночества до этого теплого, шумного, пахнущего морем, Пиритом и ею утра. Тысяча лет пути от камня к плоти. От изгоя к Богине. От отчаяния к… этому. К маленькой руке, которая сейчас хватает меня за палец и тянет:

«Ма-а-ам! Ну пожалуйста! Каша! Или яишница! Как папа делает! Срочно!»

Я смеюсь. Глубоко, грудным смехом, который когда-то был ей чужд. Целую макушку Капли, чувствуя под губами мягкие серебристые волосы и легкое покалывание искр. Потом смотрю на Пирита. Он уже смотрит на меня. В его золотых глазах – вся наша история. Вся наша безумная, ебанутая, прекрасная сага. И бездна любви. Ко мне. К ней. К нашей жизни.

«Встаем, золотой, – говорю я, откидывая одеяло. – Богине Войны и Яда приказано накормить Богиню Голода и Искр. Иначе восстание.»

«Есть, ртутная! – он подмигивает, ловко подхватывая визжащую Каплю на руки. – А потом, может, и нам перекусить? После ночных... упражнений.»

Я швыряю в него подушкой. Он смеется. Капля визжит: «Подушечный бой! Ура!» И утро начинается. Обычное. Шумное. Счастливое. Первое утро из следующих тысячи лет нашей вечности. Вечности, которую мы выковали сами. Из искр, ртути и невозможной, безумной любви.

Эпилог: Мир, Который Мы Выковали

Я стою на утесе, том самом, где когда-то Пирит впервые смыл с меня пудру и показал мне саму себя. Но вид открывается уже не на мертвую зону и пустую пещеру. Передо мной – жизнь. Буйная, шумная, невероятная.

Внизу, на лугу, что когда-то был безжизненным краем моего проклятия, теперь бушует не трава, а… детский сад. Наш маленький, безумный, невозможный детский сад.

Вот мчится, оставляя за собой искрящийся след, наша Капля. Моя серебристо-розовая, огнеглазая девочка. Ее смех звенит громче всех, а маленькая молния щелкает с пальцев, подгоняя мяч из спрессованного мха. Рядом с ней, пытаясь успеть, семенит Янтарь – сынок Рутил и Падпараджи. Мальчик унаследовал огненные кудри отца и спокойную мудрость матери, но сейчас его золотисто-коричневые глаза полны азарта. Его ручонки светятся мягким, целебным светом – дар Рутил, уже проявляющийся.

Чуть поодаль копошится двойня Фосс и Антарк – Крио и Топазик. Мальчик и девочка. Крио – весь в маму, хрупкий и зеленый, как весенний побег, но с ледяным блеском в глазах Антарка. Топазик, наоборот, крепкая и шумная, с волосами цвета зимнего солнца и вспышками веселья Фосс, но с нордическим спокойствием в основе. Антарк, наш "папа-айсберг", наблюдает за ними, его обычно холодное лицо смягчено улыбкой, а Фосс визжит от восторга, гоняясь за Топазиком.

Под тенью старого камня сидит Корди – дочь Алмы и Борт. Высокая, стройная, с волосами цвета чистого снега (в честь Алмы) и пронзительно-черными, серьезными глазами Борт. Она что-то сосредоточенно мастерит из камешков и веточек, ее пальцы удивительно ловкие. Борт, окончательно сменившая имидж на брючный костюм и короткую стрижку, с гордостью смотрит на дочь, а Алмаз, сияющий нежностью, поправляет ей воротничок.

А рядом – настоящий хаос! Это Рубинчик и Оникс – дети Алек и Красной Берилл. Два маленьких урагана. Рубинчик – копия Берилл в миниатюре, огненно-рыжий и громкий, носится с игрушечным мечом из ткани. Оникс – темноволосый и задумчивый, как Александрит, но с таким же блеском в глазах, когда что-то изобретает. Кто отец, кто мать? Да какая разница! Обе их "мамы" (или "папы", кому как удобнее) сидят рядом: Алек что-то чертит на свитке, а Красная Берилл, сияя, пытается поймать Рубинчика для починки оторванного рукава. Гермафродиты? Создатели новой жизни? Счастливы? Безусловно. И это главное.

И над всем этим… сидит он. Адамант. На своем камне для "моления". Но не молится. Он просто… смотрит. Его высокий, лысый силуэт кажется съежившимся. Его некогда непостижимые глаза теперь просто… пустые. Потрясенные. Он видит то, во что не мог, не хотел поверить. Жизнь. Продолжение. Любовь, давшая плоды там, где по всем законам его мира должно быть лишь вечное камнеподобие. Дети. Дети тех, кто не должен был давать жизнь. Авторитет его "моления" разбит вдребезг, как его челюсть тогда… Помню, как Пирит, взбешенный его годами бездействия и лицемерия, первым врезал. Потом Падпараджа, обычно мудрый и спокойный, не удержался. Мы с Рутил… да, тоже добавили. Не гордимся, но черт возьми, это было катарсисом. Теперь он просто… реликт. Указатель на прошлое, которое мы с радостью похоронили.

И ведь как ирония судьбы! Лунян упокоили не его вечные, бесплодные молитвы. А… наша Капля. Вернее, ее болезнь. Помню, как Пирит, места себе не находя от страха за дочь, от беспомощности, начал молиться всему подряд: и богам его прошлого мира, и святым, и звездам, и даже духам камней. Искренне, отчаянно. И тогда пришли они. Не как охотники. Как тени благодарности. Принесли послание – скрижаль из лунного света. Благодарность за то, что их души, наконец, услышали зов и начали уходить в вечный покой. Оказывается, им нужна была не молитва бесчувственного камня, а искренний крик души отца, боящегося за дитя. Пирит, своим безумным человеческим сердцем, сделал то, чего Адамант не смог за тысячелетия.

Я вдыхаю воздух. Он пахнет морем, нагретым солнцем песком, дикими цветами и… детским смехом. Пахнет будущим. Таким хрупким. Таким живым. Таким невозможным.

Кто-то подходит сзади. Теплые руки обвивают мою талию. Губы касаются шеи.

«Любуешься нашествием маленьких монстров, ртутная?» – голос Пирита, глубже, спокойнее, но все с той же безумной искоркой.

«Любуюсь миром, который мы создали, золотой идиот, – отвечаю я, прижимаясь к нему. – Миром, который должен был быть невозможен. Миром из искр, ртути и… чистой, безумной любви.»

Он смеется. Его смех сливается с криками детей внизу. С криком Корди, зовущей Алму показать свое творение. С визгом Рубинчика, удирающего от Берилл. С возгласом Фосс, подхватившей на руки Крио.

«А знаешь, – шепчет Пирит мне на ухо, – это все потому, что когда-то один дурак полез в запретную пещеру к самой страшной и одинокой девочке на острове.»

Я поворачиваюсь к нему. Смотрю в его золотые глаза. Вижу в них тысячу лет пути. От страха и одиночества – к этому. К Капле. К этому детскому саду. К этому новому миру.

«Лучшая ошибка в его жизни, – говорю я, целуя его. – Самая прекрасная, безумная, невозможная ошибка. Наша ошибка. Наше чудо.»

И мы стоим так, обнявшись, на краю утеса, на краю нашей старой жизни, глядя на новый мир. Мир, где камень обрел плоть, любовь – плод, а молитвы отца упокоили древних духов. Мир, который мы выковали вопреки всему. Искрой. Ртутью. И бесконечной верой в то, что невозможное – всего лишь вопрос времени, усилий и пары золотых рук, не боящихся сломать все правила.

Конец. Или просто начало новой, шумной, прекрасной главы.