Золото 3. Назад в Советский Союз

Глава 1

Золотая середина. Умеренность и мужество в одинаковой мере гибнут от избытка и недостатка, в то время как середина спасает их.

Аристотель.

Человеческий вкус противиться чрезмерно низкому и в тоже время чрезмерно высокому.

Мишель Монтень.

Примерно шесть часов назад я окончательно оторвался от преследователей и теперь шел по белой пустыне - заснеженной тундре и пытался осмыслить происходящее.

Угораздило меня, конечно, вернуться в конец семидесятых. Я усмехнулся своей категоричности. Как будто от меня что-нибудь зависело в этом плане. Я до сих пор не понял, как это произошло.

Все что помню – это попытка скрыть данные с разведанными координатами Русского Клондайка, разборка с директором по безопасности НИИ Геологии Куравлевым, драка с охранником, Катюха со стволом, Инфинити, автомобильная катастрофа, радиаторная решетка Гелентвагена, осколки стекла.

Скорее всего я никогда так и не узнаю, чем всё в том мире закончилось.

Я по-прежнему не помню, где находятся открытые месторождения. Ни те, что я открыл в грядущем, в будущей России ни те, которые мы открыли с Гибаряном в настоящем времени в СССР.

Такое ощущение, что судьба или рок прятали их от меня снова и снова и заставляли преодолеть какие-то новые преграды. Вся штука в том, что чем ближе я находился к месторождениям, тем более туманными были воспоминания о них.

Память же наотрез отказывалась хоть немного приоткрыть завесу. Дать подсказку или ключ. Я неплохо помнил все, что происходило после того, как я очнулся в яранге Выквана в обществе его прекрасной внучки.

У меня время от времени всплывали разные воспоминания о детстве Ильи Бурцева, студенческих годах и первых годах работы инженером-геологом, но стоило мне подумать о промышленных залежах золота – память схлопывалась.

Словно со мной не происходило ничего, связанного с геологоразведкой и открытиями месторождений

Моя память, по словам доктора, прекрасной девушки Алены Сергеевны и по совместительству моей будущей невесты, должна была уже постепенно восстановиться.

Но к настоящему времени я помнил не больше, чем до встречи с доктором Гусевой.

Из обрывков воспоминаний о прошлом и упущенных результатах моего кропотливого труда, красивой девушке к реальности меня вернула наледь. Я упал, больно ударившись коленом, и чуть не разбив себе лицо.

Ружье слетело с плеча и гулко стукнулось о грунт. А тяжеленный, килограмм под сорок рюкзак за спиной, сместился вперед к голове и больно ударил по затылку, пока я падал вперед, страхуя себя выставленными вперед ладонями.

Так можно и шею себе свернуть. Хорошо хоть руки в вязаных перчатках, поверх которых натянуты варежки из оленьей шкуры.

Я немного постоял, а потом рухнул набок из положения на четвереньках и стал выбираться из лямок.

Я не сумел бы встать на ноги с рюкзаком на спине и ружьем на грунте из-за скользкого грунта. Я это почувствовал сразу, когда попробовал откинуть тяжелую ношу немного назад на спине.

Перспектива оказаться коровой на льду, с разъехавшимимся ногами и растянутыми связками на ногах на внутренней стороне бедра, мне не улыбалась от слова совсем.

Уж лучше я помучаюсь стоя, накидывая рюкзак на спину. Ну с «накидывать» я явно погорячился, ведь взвалить такой груз на спину без посторонней помощи, будучи одетым в эвенкийский кафтан, тот еще аттракцион.

Кафтан скорее напоминал дубленку до колен из толстой шкуры северного оленя мехом внутрь. Был очень теплым, но сильно стеснял движения.

Относительно светлого времени суток у меня осталось часа три. В сопках на десятки километров вокруг – ни души.

А до точки к которой пролегал мой маршрут еще километров двадцать пять.

Скоро везде будет простираться тьма. Окрестная лесотундра будет угадываться только по веткам берез и кустов.

Даже белоснежный снег не станет осветлять пейзаж. Будет царить полярная ночь.

Я шел к ближайшему балку — домику бытовке.

Так называют разбросанные по всему Северу пристанища для охотников, оленеводов, геологов и прочего бродячего люда.

Балки бывают разными. Неказистыми, продуваемыми со всех сторон со старенькой печуркой, добротными, прочными и хорошо утеплёнными, с сенями, чугунной буржуйкой и посудой.

Но всех их объединяет одно — балок всегда желанен и притягателен для путника.

Балок – это почти сакральное место. Любые странники будь то суровые бородатые мужики геологи или хрупкие женщины геодезисты, оказавшись у балока поют гимны отборными русскими словами радости и благодарности строителям и хозяевам этих неказистых кубометров жилья.

А у них всегда есть хозяева. Без хозяина балок быстро превращается в рухлядь.

В самом балке главная вещь – печка, которая ставится возле двери. Размеры печи зависят от размера балка. В добротных балках печи обкладывают по бокам камнями, чтобы дольше держали тепло.

Это и есть очаг, и, самый что ни на есть, сакральный центр человеческой цивилизации, точнее ее отсутствия на десятки или даже сотни километров вокруг.

Это пространство имеет свои ритуалы. Здесь освещают помещение спиртом, окуривают табачным дымом, и не стесняясь, возносят своими словами благодарственные молитвы всем известным вождям, духам и богам. Кто как умеет.

Раз уж получилась случайная остановка, то я достал немного меда с орехами и коричневое овсяное печенье, которое, впрочем, никогда мне не нравилось на вкус. Я подкрепился разглядывая местность и очертания обледеневшей колеи. Ранней осенью здесь проходил вездеход.

Поев и запив водой печенье, минут пятнадцать накидывал рюкзак на плечи и в конце концов мне это удалось. Я осторожно двинулся дальше по наледи.

Гололед скоро кончился. Снег радовал ноги, а снежный бугры протянувшиеся длинными бороздами вдоль моего пути совпадали с направлением по карте и компасу.

Я не очень люблю передвигаться в это время года в лесотундре в нашей советской спецодежде, выдаваемой на складе в Геологическом управлении.

Все дело в том, что уже ветренно и довольно холодно, но еще не минус сорок—пятьдесят.

Самое противное — это идти по снегу под ветром. Тело потеет, а одежда становится мокрой. Стоит только остановиться на минуту и она от мороза тут же дубеет, превращаясь в ледяные латы. Человек превращается в пингвинчика.

Если простоять на ветру минут десять, то согнуть руку в локте в такой куртке стоит больших усилий.

Ветер в долине может быть очень сильным. Если в городах и поселках его останавливают дома высотки и деревья, то тут ничего нет, вся растительность словно ковер, вьется у ног.

Зимой, так вообще, шквалистые порывы могут буквально снести человека. В самой тундре больших сугробов нет из-за постоянного ветра, который переносит снег с места на место.

Но бывает и такое, что, порой, можно идти по ровному снежному насту и провалиться по плечи в снег.

В тот день мне несказанно повезло. Я шел одетый в удобную одежду одного из братьев Мухутаровых. И хоть она была мне велика, мне очень комфортно и тепло.

В этой местности смерть косила тех, кто не подготовился к походу и мерз. В какой-то момент энергия мерзнущего человека начинает расходоваться с удвоенной силой на движение и на поддержание в норме температуры тела.

Путь к балку казался бесконечным. Я шел уже двенадцать часов подряд. Всего с четырьмя короткими остановками. Останавливаться надолго нельзя. Мои спальник и палатка в рюкзаке не могли бы меня защитить от холода без печки или большого костра.

А вот источника дров или топлива по близости нигде не было видно. Если не считать одинокие кустарники, но ими особо не отогреешься. Поэтому нужно было идти широким шагом, чтобы поскорее добраться до укрытия.

Ведь температура ощущалась, как минус десять, но после того, когда стемнеет она легко могла упасть до отметки в минус двадцать. Идти в такой мороз можно, а спать на вечной мерзлоте в палатке нельзя.

Мне теперь не заботила погоня и преследователи, шедшие за мной, с самого начала. Взобравшись на высокий холм и имея фору часа в три, я видел в бинокль, как они потеряли мой след на каменистой почве лесотундры внизу в долине, постояли и повернули обратно.

В том месте, в низине сильные ветра сдувают снег с серого скалистого грунта, оставляя голые камни на протяжении нескольких километров. По этой причине у них не было ни малейшего шанса определить куда именно я направился.

Меня они видеть не могли, я был скрыт для них каменистым склоном, а вот они были, наоборот, как на ладони.

Они были приезжими, впервые попавшие в эти суровые края. Я лишил их возможности ориентироваться на местности, забрав все карты и компасы.

Им было крайне сложно определяться со своим месторасположением. Я шел местами, где они никогда прежде не бывали.

Весь окружающий ландшафт состоял из бесчисленных повторяющихся сопок, похожих одна на другую, как сестры-близнецы.

Они шли по снежному следу до тех пор пока он не оборвался. Дальше не рискнули.

Мои преследователи понимали, что могут легко потеряться, если новый снегопад или порывы ветра скроют вереницу человеческих следов.

Ведь я намеренно петлял и не шел по прямой, чтобы запутать их.

Я проверялся, еще дважды останавливаясь и кропотливо изучая в бинокль каждый камешек и ложбинку, оставшиеся за спиной. Никого. Вот и отлично.

Они же, пораскинув мозгами, предпочли вернуться в лагерь. Скорее всего они надеялись на то, что я обречен на верную гибель и не выживу один в ледяной северной пустыне.

Я же свои шансы оценивал довольно высоко и не падал духом, хотя прекрасно понимал, что впереди — не сахар и вероятность не дожить до следующего утра для меня абсолютно реальна.

Это не имело значения, я уже не раз подвергался серьезным опасностям в своей нынешней жизни и выходил из тех ситуаций с достоинством и новым опытом.

Тут главное не подсесть на эту адреналиновую волну и по прежнему контролировать себя и свои эмоции.

После того, как мы с моим руководителем экспедиции Семягиным узнали, что в команде нашей геологоразведочной партии присутствуют двое двоюродных братьев, специально приехавших на Север, чтобы отомстить Федору Петровичу сомнения и другие версии отошли на второй план.

Федор Петрович, Петрович, как его называли в экспедиции, был убит, кем-то из членов команды

Петрович был самым старым и опытным рабочим-промывальщиком в экспедиции, работвшим с Семягиным в его команде с самого начала, с первых экспедиций нашего руководителя.

Ему было что-то под семьдесят, но выглядел он, как восьмидесятилетний старик.

У Петровича была сложная и можно сказать несчастливая биография. Он дважды оказывался за решеткой, пока не остепенился и не пошел в старатели.

Старик был бодр и физически активен. Поначалу я ума не мог приложить, кому понадобилось его убивать.

Как оказалось, при всем внешнем спокойствии и благожелательности старика, почти у всех были поводы для конфликтов и даже мотивы для убийства.

Чего я только не узнал. Вот так живешь рядом с человеком общаешься с ним, и даже не подозреваешь, какие черти в тихом омуте водятся. Я никогда не занимался расследованиями, но за короткое время удалось многое выяснить.

Тут и карточные долги, неучтенное золото. Невольное, но неоднократное оскорбление традиций и верований северных народов. Даже возможные доносы, работа на недоброжелателей и конкурентов Семягина – руководителя партии.

Впоследствии стало известно, что Бондаренко и Макаров, двоюродные братья, были племянниками того самого заключенного, которого Перович в результате конфликта сделал инвалидом в зоне.

Они поклялись отомстить и с этой целью устроились в тот же отряд, в котором на уже постоянной основе работал старик.

Все это выяснил Роман Козак. Доказывать ничего не пришлось, потому что почуяв недоброе, братья сумели захватить все медикаменты, оружие, боеприпасы, теплую одежду, палатку с печью и лабаз с продуктами.

Оставшиеся члены геологической группа Семягина оказалась в заложниках у Бондаренко и Брахмана. С последнего слетела вся его индуистская нелепица, как штукатурка со старого фасада.

Стало понятно, что все это была игра, призванная ввести коллег в заблуждение по поводу реальной цели пребывания братьев в отряде.

Надо сказать, что не имея актерского образования, Брахман неплохо сыграл свою роль. Настолько неплохо, что я поверил и не заметил никакой фальши.

Их разоблачение сильно шокировало всех нас. Мне казалось, что с моим «двойным» жизненным опытом удивить меня сложно.

Осознание, что я со стариком все это время находился рядом с убийцей, мы втроем спали в одной палатке, далось нелегко.

Их пытались образумить, но они ранили Семягина с Козаком и дали понять, что готовы положить всех нас, в случае, если мы попытаемся организовать сопротивление.

Братья снова вернули себе два самородка, отобрали ценные вещи и инструменты.

Они привлекли на свою сторону недовольного экспедицией Алеева, пообещав тому выделить денег на свадебный калым по возвращению. Их стало трое.

Таким образом нас осталось трое, я Николай и Василий, не считая раненных в ноги Александра Ивановича и Романа Козака, от которых не было никакого толку в плане сопротивления.

Брахман и Бондаренко были очень осторожными и с первого же дня сумели выстроить почти тюремную систему с нашим содержанием. Питание, туалет, сон по графику. Выходить из палатки без команды запрещалось. Караулили они нас сменяя друг друга на дежурствах.

Состояние Семягина ухудшалось, у него вот вот мог начаться сепсис и стало понятно, что нам нужна помощь. У Козака дела шли пободрее. Братья не предприняли ничего, для того чтобы как-то облегчить им жизнь или оказать медикаментозную помощь.

Они просто проигнорировали просьбу предоставить лекарства и перевязочные средства.

Мы же с Александром Ивановичем ждали, что мимо нас пойдут оленеводы со стадами. Нельзя было допустить, чтобы Брахман и Бондаренко застали их врасплох.

Поэтому было решено устроить побег и идти за помощью навстречу оленеводам. Сначала вызвались Николай и Василий, ссылаясь на навыки выживания в дикой природе.

Но я сумел настоять на том, что бежать должен я. Они были рослыми и в случае чего могли бы тащить раненых. Моя задача заключалась в том, чтобы добраться до балка, в котором оленеводы непременно остановились бы по пути к озеру.

У нас получилось отвлечь внимание Алеева, который караулил нас в свое дежурство. Я выкрал провизию, карты, компас, палатку и спальник, бинты и лекарства для раненых Козака и Семягина, свою винтовку, правда патронов сумел раздобыть только одну обойму - пять штук.

Уходя из лагеря, я принял в дар зимнюю одежду одного из эвенков, пообещав вернуть при первом удобном случае. Николай Мухутаров помог мне взвалить на плечи тяжеленный рюкзак, пожелав удачи и рассказав, как вести себя в пути, если меня застанут сильные морозы.

На дворе, если так можно выразиться, стояла календарная осень. Но по меркам средней полосы России – настоящая зима.

Мое исчезновение заметили не сразу, скорее всего Алеев боялся признаваться Брахману и Бондаренко в том, что прошляпил меня. Он отпустил нас с Николаем «до ветра» раньше графика и поленившись одеваться.

Когда спохватились и отправились в погоню было уже поздно, у меня была фора в пять с половиной километров. В погоню отправились Бондаренко и Алеев, как виновник произошедшего.

Дырку от бублика ты получишь, а не Володю Шарапова. Он уже давно тю-тю, руки у тебя коротки, как говорил знаменитый Глеб Жеглов.

Я прислушивался к своему организму и с удовлетворением отмечал, но не чувствую усталости.

Теперь идти вперед и не останавливаться. Буду надеяться, что наш план сработает. По крайней мере, я делал и сделаю всё, для того чтобы он удался.

Оленеводы выпасают оленей на дальних стоянках до самых холодов, чтобы животные набрали побольше веса перед длинной зимой.

По подсчетам Семягина они должны появиться здесь в ближайшие десять дней.

Оставшиеся восемь с половиной часов пути дались «через не могу». Хотелось сделать большой привал и лечь поспать.

Мозг пытался обмануть инстинкт самосохранения и уговаривал поспать «всего каких-нибудь несчастных пятнадцать минут».

К счастью хватило силы воли не поддаваться этому искушению. Я еще дважды становился, чтобы попить воды из фляги, спрятанной под кафтаном.

Как ни странно, голода я не испытывал, поэтому не снимал рюкзака. Видимо мой организм включил режим «охотника на мамонтов»

Было довольно темно, густые тучи не пропускали свет луны. По совету Василия я, зажмурив глаза, пожевал сухого чая с сахаром, сделал несколько глубоких вдохов.

И через некоторое время мое зрение удивительным образом приспособилось к окружающему сумраку.

Ночной пейзаж с сопками и каменистым грунтом, местами покрытый сероватым от ночной темени снегом, отчасти напоминал какой-то инопланетный ландшафт.

В какой-то момент ветер совершенно стих и наступила такая тишина, что я слышал только свои шаги. Я остановился на мгновение.

Тишина была абсолютной и я она совсем не пугала, а наоборот радовала и успокаивала меня, потому что вокруг ни души. А значит и нет опасности.

В такие часы у человека обостряется не только слух и зрение, но другие органы чувств. Казалось, что километров за пять до балка я учуял запах печного дыма.

Мне стало отрадно на душе от мысли, что я не опоздал и скоро встречу оленеводов.

Но когда приблизился я к балку примерно на полкилометра и увидел тянущийся из трубы дымок, то невольно остановился.

Рядом с жилищем я не обнаружил никаких признаков стада. Ни оленей, ни саней, ни яранг. Странно.

Скинув рюкзак и подняв болтающийся на шее бинокль, я принялся внимательно рассматривать балок и его ближайшие окрестности.

Вдруг я увидел, как дверь жилища отворилась и на порог вышла фигура…

Глава 2

Рядом с жилищем я не обнаружил никаких признаков стада. Ни оленей, ни саней, ни яранг. Странно.

Скинув рюкзак и подняв болтающийся на шее бинокль, я принялся внимательно рассматривать балок и его ближайшие окрестности.

Вдруг я увидел, как дверь жилища отворилась и на порог вышла фигура.

***

Это был совершенно незнакомый мне молодой мужчина. Отблески пламени в печи едва осветили его лицо. Он выглянул повертел головой, вышел без головного убора, зашел за угол, а потом вернулся.

Оружия у него с собой не было, пока это значило, что человек беспечен или не знает местной специфики.

Убедившись, что он вернулся и больше не выходит, я снова нацепил рюкзак и двинулся в сторону балка. Темень прикрывала меня, но все же я старался двигаться так, чтобы оставаться незаметным.

Все время наблюдая за окном, я бесшумно приближался. Когда до жилища в этой безмолвной пустыне оставалось метров пятьдесят, я аккуратно снял рюкзак, спрятал его между крупными камнями.

Затем крадучись, медленно переступая с пятки на носок, направился к единственному окну в балок, которое было забито деревянными досками.

В щели я разглядел, что обитатель балока находится в помещении один. Он лежал спиной к окну и не замечал моего присутствия.

Насколько мне удалось осмотреть ни оружия ни рюкзака с вещами в комнате не было видно.

Стараясь не создавать шума, я с осторожностью обошел балок, чтобы убедиться что меня не подстерегают неприятные сюрпризы.

За торцом стояла аккуратный штабель дров. Это хорошо, значит где-то рядом есть лес и какие никакие деревья.

Не обнаружив ничего подозрительного я подошел к двери и уверенно постучал и тут же отшагнул в сторону.

Мало ли какие мысли у того, кто лежал у печи на койке. Не хотелось бы схлопотать пулю. Но слава Богу, из комнаты стрелять не стали.

Мой стук не должен был напугать человека внутри, но с другой стороны я заявлял о своем праве путника получить тут приют.

— Хозяева, есть кто живой! Обогреться, перезимовать, перекантоваться пустите? — громко и отчетливо выкрикнул я, стараясь придать голосу дружелюбный тон и веселость.

— Кто? — через пару секунд донеслось из чрева балка.

— Свои, геолог Бурцев Илья из экспедиции 3681 Куницына.

Наступила тишина, слышно было только, как с сухими умиротворяющими щелчкаи потрескивали дрова в печке.

Затем за дверью раздались тяжелые шаги. Так бывает когда человек шаркает и подволакивает ноги, обутые в сапоги великоватые по размеру.

Он постоял еще секунду в нерешительности, а потом медленно распахнул дверь, и попытался рассмотреть меня, вглядываясь в узкую щель.

— Можно? — я не сильно потянул на себя ручку двери, открывающейся наружу и широко улыбнулся.

— А. Да. Конечно. — он отступил на шаг, — вы… Ты один?

Зачем-то поправился парень. Его обращение звучало несколько необычно, потому что на вы здесь обращались только к непосредственному начальству при существенной разнице в возрасте.

Как, например, у меня с Семягиным или Куницыным. Остальные в тундре равны, как говорится.

Это хорошо, что он вежливый и воспитанный. Казалось, что мне будет с ним проще найти язык.

— Один я. А что ждешь гостей?

— Да, нет. Ты проходи, тепло из избы выстужается.

Избы? Какая же это изба? Это скорее бытовка-вагончик. Да ты дружок по-моему совсем тут и не жил. Как тебя занесло в этом Богом забытый балок? Но я не стал высказывать свои предположения.

— Меня зовут Илья, — я прошел через сени и осмотрелся. Внутри балка царил беспорядок.

По стенам стояли две дощатые двухъярусные койки, топчанного типа. Посередине буржуйка комнаты и дальше небольшой стол.

Парень почему-то посмотрел на свою руку, на ней заблестели капельки пота. Потом вытер ладонь о грудь и шагнул ко мне с протянутой ладонью

— Андрей. Я тоже…. Я тоже геолог. Латкин.

Он очень волновался и судя по тому как у него бегали глаза врал. Я решил его проверить.

— Не тот ли ты Латкин, который из сто пятьдесят девятого геохимического отряда?

Он помедлили с ответом будто взвешивая последсвтия своих слов, а потом сел и произнес:

— Тот самый, а откуда ты знаешь?

— Ну в Управлении про вас все знают, про ваши подвиги. Вас все считают богами и героями.

Он смущенно улыбнулся, густо покраснел и опустив голову в пол отреагировал на мои слова:

— Ну какие мы герои. А тем более боги. Мы простые геологи.

Парень врал, как сивый мерин. Никакого сто пятьдесят девятого геохимического отряда не существовало в природе. Он должен был на это среагировать. Моя интуиция меня не довела.

Что-то здесь было не так. Это был какой-то залетный чувак, не имеющий никакого отношения к Управлению. Как он сюда попал и что делает в этом балке мне еще предстояло выяснить.

— Я пойду рюкзак принесу, он у меня тяжелый, если не сложно выдели мне одну из коек, любую. — Я показал рукой на вещи, разбросанные на всех четырех койках. По всей видимости он принадлежали моему новому соседу.

— А? — он судорожно переводил взгляд с одной койки на другую, будто что-то искал глазами, потом снова посмотрел на меня, — Да, сейчас уберу. Если рюкзак тяжелый, то можешь оставить ружье здесь.

Я ничего не ответил. улыбнулся, наклонил голову и с укоризной посмотрел на него. Нет мил человек. Я тебе не доверяю. Я теперь с ружьем спать буду.

— Ну нет, так нет. Я не настаиваю, — он приподнял руки, обратил ко мне открытые свои ладони и подтянул их назад к плечам, — и ни на что не претендую.

— Я скоро.

Я прошел мимо него к выходу, когда он стал собирать разбросанные вещи с коек.

Дойдя до рюкзака и взвалив его себе на плечи, по пути обратно я думал о том, что неплохо было бы вывести этого странного путника на свет божий понять, кто он такой.

Человек представившийся Андреем был худощавого телосложения, это читалось по его сутулым и не очень широким плечам, выпирающим кадыку и скулам.

Он скорее был похож на долговязова наркомана, доходягу среднего роста с большими глазами и тонким ртом, чем на геолога.

Хотя конечно всякие бывают, но его выдавал цвет кожи. Трудно объяснить, но у геологов цвет кожи обусловлен питанием, работой на свежем воздухе и отсутствием бани.

Это не значит, что геологи не моются. Но одно дело умываться из ручья, озера или котла с растопленным снегом, а другое мыться с намыленной мочалкой в бане или душевой.

Дорожная пыль, сажа костра, низкая температура и ветры накладывали свой отпечаток. Особенно хорошо его было видно в общаге на контрасте.

Я имел привычку разглядывать и анализировать внешний вид людей и мог безошибочно сказать, кто совсем недавно вернулся из тундры, а кто уже давно прохлаждается на базе в поселке.

Сильно бросалось в глаза, что лицо моего нового соседа было слишком белым. Конечно, его кожа имела розоватый оттенок, но он был едва различим. Складывалось впечатление, что он долгое время не видел солнца.

Ладно, разузнаем всё со временем, тайга не любит спешки. Подумалось мне перед тем как я потянул ручку двери на себя и вошел в балок.

Как ни странно, но в помещении никого не оказазалось. Я не слышал как он выходил на улицу. Все-таки скрипучая дверь в полной тишине должна была оповестить меня об этом.

Интуиция сработала мгновенно, я просто сделал шаг в сторону, наклонился и скинул рюкзак с одного своего плеча. Одновременно с этим, увидел краем глаза нападавшего.

«Андрюша» неудачно пытался размозжить мне голову довольно толстым стволом карликовой березы. Эта дубинка просвистела в нескольких сантиметрах от моего виска.

— Твою мать, ты что охренел?

Его глаза блестели страхом. Он попробовал нанести второй удар, но я уже скинул рюкзак и отбился прикладом.

Я увидел, как от жуковского касания на деревянном овале образовалась небольшая вмятина.

Меня это взбесило. Мне совсем не хотелось портить оружие, нападавший не был Гераклом, но его преимущество заключалось в том, что его дубинка была короче, чем моя винтовка.

Я соизмеряя силы двинул ему прикладом в правую скулу. У меня получился тычок. Хотя и довольно чувствительный.

В тесном пространстве ею не размахнешься. Я запрыгнул на одну из коек, чтобы иметь простор для маневра.

— Остановись! Или я прострелю тебе ногу! — я уже успел вскинуть ствол и прицелиться ему в коленную чашечку.

Мои слова возымели действие. Видимо «Андрюша» посчитал мою угрозу вполне реальной. Он остановился и посмотрел на меня с ненавистью, держа перед собой свою «дрыну» двумя руками на манер японского самурайского меча.

— Теперь медленно опусти палку и отойди назад на один шаг, — скомандовал я спокойным голосом.

Но тут произошло неожиданное. «Сосед» занервничал.

— А-а-а-а-а! — закричал он, потом швырнул в мою сторону свою дубинку, развернулся и побежал к двери.

Я с трудом увернулся и в самый последний момент подавил в себе импульс, подсознательно толкающий меня выстрелить.

По телу прошла волна адреналина, вызвавшая холодную испарину. Я только что чуть его не покалечил.

Тем временем он с размаху налетел на дверь, запутался, споткнулся и с жутким грохотом вывалился наружу. Вот идиот. Он был жалок.

— Давай, побегай немного на морозе. Может ума-разума наберешься. Когда поймешь, что ты полный недоумок и тупоголовый дятел, то возвращайся.

Крикнул я ему в спину и захлопнул за ним дверь. Далеко он все равно не убежит. Снаружи мороз. Нападал он в легком свитерочке, штанах и сапогах. Без варежек.

Я поднял его дубинку, повертел ее в руках и бросил в огонь в печь.

Нужно обыскать его вещи. Я полез в полупустой небольшой рюкзак, который вытащил из под койки на которой я сидел.

Ничего интересного, кроме небольшого перочинного ножа и пассатижей я в нем не нашел.

Там лежала одежда, грязное полотенце, довольно потрепанный журнал женской моды «Работница», видимо за неимением лучшего замещающий эротический стимулятор.

К своей радости я нашел книгу Хемингуэя «О ком звонит колокол».

Кусок колотого сахара завернутого в газету, напоминавшего своими прозрачными стекловидными сторонами какой-то минерал.

Пара ношеных шерстяных носков с дырками. Вот и вся собственность «Андрея».

Я попробовал найти документы, но их не оказалось ни в рюкзаке, ни в карманах куртки. Прям какой-то голодранец. Я стал изучать что есть в балке.

Посуды кроме пары кружек, одной ложки, миски и котелка с чистой водой в моем новом жилище не нашлось. Ну и на этом спасибо хозяевам.

Два коробка спичек, один из которых начат. При этом спички с горелыми головками были аккуратно возвращены обратно.

После нападения сон сняло, как рукой. Я достал пачку чай и заварил себе на печке. Выбрав удобную койку, я переложил с нее вещи сбежавшего соседа на другую, улегся на нее поудобнее на спину, так чтобы находиться лицом к сеням.

Моя винтовка лежалу тут же рядом. Я пил чай, поглядывая на дверь и проглатывал каждую минуту по странице найденной книги.

Минут через десять раздался стук в дверь.

— Входите! – картино произнес я. И направил ствол в сторону двери.

— Стрелять не будешь? — сосед приоткрыл дверь и заглянул в щелочку, — я задубел как цуцык.

— Надо было бы, но пока не стану.

Парень быстро прошел к печке сел на корточки и протянул ладони к теплу.

— Ну, давай знакомиться, путник. Кто ты? Как тебя зовут? Только давай без дураков.

— Андрей Латкин, я же сказал.

— Документ есть, Андрей Латкин? Что-то подсказывает мне, что ты звездишь, как дышишь. Доверия тебе больше нету.

Я не сводил прицела с собеседника.

— Документа нет, я правду говорю. Латкин Андрей Валентинович, одна тысяча девятьсот пятьдесят шестого года рождения, уроженец города Клин, Московской области.

— Что ты тут делаешь, уважаемый уроженец города Клин?

Он опустил взгляд.

— Так, с тобой все понятно. Беглый?

Латкин кивнул не поднимая глаз.

— Давно здесь?

— Тут три дня.

— А в бегах?

— В бегах? Не знаю, чуть меньше месяца.

Вот и ответ на вопрос почему у него толком ни хрена нет вещей. Но все таки он совсем не был похож на зэка. Ни повадками ни внешностью.

— Вы только не сдавайте меня обратно. Как человека, как друга прошу вас.

Тут он поднял глаза, в которых забрезжила надежда. Она была такой силы, что он выпалил фразу с чувством, которая, по его мнению, должна была перевернуть мой мир.

— Я знаю, где золото! Я знаю, где много золота!

— Ты знаешь китайскую поговорку про золото?

— Не знаю, какую?

— За золото можно купить постель, но не хороший сон, дом, но не очаг, компаньона, но не друга.

Он продолжил:

— Можно купить часы, но не время. Книгу, но не знание, положение, но не уважение. Золотом можно заплатить за визит доктора, но не за здоровье.

А потом замолчал.

— Где гражданскую одежду взял?

— Подрезал у рулилы.

Он натолкнулся на мой тяжелый взгляд.

— То есть украл у водителя.

Я продолжал молчать и вглядываться ему в зрачки.

— Нет, нет, вы не подумайте, Илья, — надо же «на вы». Он еще и имя мое запомнил, — я никого пальцем не тронул, вы что? Как вы могли такое подумать?

— Я еще ничего не подумал. Из какой зоны сбежал?

Он назвал номер исправительного учреждения.

— И каким же это образом тебе удалось?

— Меня экспедитором поставили. Рулило же, — он осекся, ему было стыдно передо мной за свой жаргон и он снова поправился, — простите, сам себя ругаю, этот тюремный сленг, так и въедается в речь. Ничего не поделаешь, очень быстро привыкаешь к этим шконкам, шалупеням, шмарам, шарагам. Так вот рулило, так на нашей зоне называли водителей, не знаю, как на других, заехал по пути к оленеводам. Он водку вез по их заказу, а в кузове у него валялся рюкзак в с летними вещами. Пока он с ними вел приятные беседы, я перетащил ящики с водкой, а когда увидел, что на меня никто не смотрит – того.

— Что того?

— Фьють и смотался. Схватил рюкзак из кузова и в сопки. Я думал, там теплые вещи лежат. Не было времени и возможности разбираться.

— И что? Неужели за тобой никто не пошел?

— Водитель решил остаться ненадолго и выпить вместе с местными, но я то знал, что пока они ящик водки не выжрут не остановятся и не хватятся меня. Не в первый раз с ним ездил.

— А что бежал-то?

— Не мог я больше в зону возвращаться совсем меня там заклевали.

Меня осенила неприятная догадка.

— Уж не насильник ли ты? — я даже приподнялся, оторвав спину от подушки.

Андрей выпучил свои, и без того большие, глаза.

— Нет-нет, я бы такой грех. Ни за что. Что вы такое говорите.

— По какой статье отбываешь?

Латкин встал вытянулся по струнке будто отчитывался перед лагерным начальством и глядя перед собой громко выпалил:

— Статья сто девяносто прим. Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй.

Мои брови невольно приподнялись, а Латкин продолжил:

— Систематическое распространение в устной форме заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, а равно изготовление или распространение в письменной, печатной или иной форме произведений такого же содержания.

— Ни хрена себе, так ты антисоветчик? Вот это да! Разве антисоветчики не идут по семидесятой статье?

Все взрослое население Союза знало что, приговор по семидесятой статье это одно из самых презираемых в народе наказаний.

— Нет, семидесятая – пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти. а равно распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания. У меня ничего такого не нашли.

Он смог меня удивить. Я почти не сомневался в том, что передо мной стоял самый настоящий антисоветчик. Диссидент.

Почему? Да просто потому что никому в голову не придет учить наизусть эти статьи уголовного кодекса и различия между ними.

— И сколько тебе дали за то, что ничего не нашли?

— Полных три года. И мне еще повезло.

— А что тебя в СССР не устраивало?

Глава 3

Он смог меня удивить. Я почти не сомневался в том, что передо мной стоял самый настоящий антисоветчик. Диссидент.

Почему? Да просто потому что никому в голову не придет учить наизусть эти статьи уголовного кодекса и различия между ними.

— И сколько тебе дали за то, что ничего не нашли?

— Полных три года. И мне еще повезло.

— А что тебя в СССР не устраивает?

***

Он подозрительно смотрел на меня пытаясь оценить, чем ему грозит разговор со мной и молчал.

— Ладно. Есть хочешь?

Он закивал головой, затрепетал.

— Я два дня ничего не жрал.

— Как же ты тут выживать собрался?

— Не знаю, не выжил бы. Мне тебя ангелы небесные послали.

— Перестань. Противно аж.

Я встал, положил рядом свою винтовку и достал пару галет из рюкзака, банку тушенки и предложил ему самому заварить чай. Сейчас это конечно было расточительным, Андрею Латкину предстоит научиться самому добывать пропитание.

Но я знаю, что голодный человек не может думать ни о чем, кроме еды. Научить его добывать еду было единственной гарантией того, что мы не попытаемся здесь убить друг друга, если застрянем надолго.

Пока я рылся в своих продуктовых запасах Андрей косился то на еду, то на винтовку.

— Даже не думай. Я лимит своего человеколюбие исчерпал полностью. Ты не представляешь каких трудов мне стоило удержаться от желания пристрелить тебя, когда ты набросился на меня с дубиной. Понял?

Латкин шмыгнул носом.

Мне пришлось остановить поиски и встать, снова взять оружие в руки.

— Ты понял, что я тебе сказал?

Я внимательно следил за его реакцией.

— Понял, понял, прости. Я обещаю, что больше не буду на тебя бросаться. Я безумно хочу жрать, мысли о еде сознание туманят.

Я молча подогрел на печи, а потом открыл ножом банку тушенки и вывалив ее содержимое в миску передал Латкину. Саму жестяную банку отдавать не стал. Жесть может послужить оружием в умелых руках, не хуже, чем бритва.

А потом при таких скудных ресурсах всё пойдет в дело. Из нее можно сделать замечательный половник или обогревающую свечу, светильник, фильтр для воды с золой из печи, рыболовные крючки и многое другое.

— Приятного аппетита!

Андрей сначала застучал ложкой по миске, выхватывая и заглатывая большие куски тушенки. Но потом остановился, почувствовав на себе мой взгляд.

Видимо ему стало неудобно, неловко за свое поведение и он, не поднимая головы, стал есть медленнее.

Когда он расправился с тушенкой, которую заедал двум предложенными мною галетами, то встал и начал заваривать себе чай.

Он порылся в своем рюкзаке, достал тот самый сахар, ловко отклолок от него кусочек ударив им о железное ребро миски и опустил в дымящийся чай.

Потом он замер на пару мгновений, косясь в мою сторону все еще не поднимая головы и что-то осмысливая.

Потом он еще раз стукнул сахаром и протянул мне осолок.

— Угощайся.

— Спасибо, – я принял не раздумывая, чтобы наладит контакт

Можно сказать, что ритуал преломления хлебов состоялся.

— Ну вот мы едим сейчас тушенку. Здесь на Севере деликатесом считаем, а у меня одноклассник сын дипломата, который до моего суда из Брюсселя приехал. Так вот он рассказывает, что у них в магазине сорок пять сортов колбасы, — вдруг ни с того, ни с сего сообщил мне Латкин.

Я даже не сразу понял, что он отвечает мне на вопрос заданный несколько минут назад.

— Чего? Какой какой колбасы? Ты о чем?

— Ну ты спросил, что не устраивает в СССР — я и ответил, что партия и плановая экономика не может дать народу элементарных продуктов.

Я сначала опешил.

— Так, продолжай.

— Да ну, ты сдашь меня, мне срок снова накрутят.

— Андрей, ты не бойся, я ничего никому не скажу. Разговор между нами, по душам.

Он бросил взгляд исподтишка, снова оценивая можно ли мне доверять.

— Ну если по душам, то вся страна в нищите живет. Разве не видишь? Нет свободы слова, человек не может ездить туда, куда ему хочется.

Эх, дурачок ты, дурачок Латкин. Если бы ты знал в какую пучину ужаса извергнет тебя и твоих близких эта твоя гонка за сортами колбасы.

У меня из прошлой жизни осталось свое отношение к тому, что он говорил.

К сожалению, я видел, что народ устал и разочаровался в идее построить справедливую страну будущего. Не весь, но почти большинство больше не верило, что коммунизм возможен. И причин тому было несколько.

Советский народ с момента прихода к власти Хрущева, начал осознавать тот мерзкий негативный факт, что у руля оказались люди предлагающие батон колбасы на каждом столе в виде идеи коммунизма.

В недрах народа росло негодование и ощущения обмана. Первый мощный удар по идее, в которую верили если не все то, уж точно большинство, нанесли, когда объявили Сталина преступным вождем, больным параноиком на знаменитом разоблачительном «двадцатом съезде партии». Дело было не в том, какой Сталин, а в том, что чувствовали люди.

Второй мощнейший удар влепили, как пощечину, когда на двадцать втором съезде пообещали построить коммунизм к 1980 году. «Уже нынешнее поколение людей будет жить при коммунизме» Величайшая ошибка, ставшая базой грядущей катастрофы.

Они, те кто был во власти определили коммунизм посредством колбасы. Придали ему материальное описание, ложную цель.

Что бросили в лицо народу, мечтающему о создании страны справедливости, истинного равенства, страны четвертого измерения?

Ему бросили обещание большего количества колбасы, чем в западных странах. Так и сказали: коммунизм — это когда в Советском Союзе будет обеспечен самый высокий жизненный уровень по сравнению с любой страной капитализма.

Такую задачу всемирно-исторического значения поставила КПСС.

А что народ? Народ оскорбился. И опустил руки. Оттого, что он не этой целью считал коммунизм.

В понятии коммунизме имелась какая-то метафизическая таинственность, неопределенность.

Да, все знали, что при коммунизме не будет денег, и каждый может брать все, что его душе угодно. Но не это было главным.

Пусть народ иногда бывал грубоватым, прагматичным и циничными. Но всегда жертвенным. Он был готов жертвовать собой ради высоких целей.

Слово «коммунизм» оставалось сакральным. Люди совершали неимоверные прорывы ради того, чтобы потомки жили в нем. Отдавали свои реальные жизни.

Нельзя было об этом просто так говорить, с усмешкой: могли и по морде дать.

Метафизика революции еще жила по инерции до начала 70-х годов. В слове «коммунизм» еще содержалась сакральность. Сакральность значит священный.

Что такое сакральность в этом смысле? Это когда на слове коммунизм люди прекращают шутить, и лица у них каменеют и вытягиваются. Так же как и когда говорили о погибших на войне. Великой Отечественной Войне.

Про коммунизм говорили с иной интонацией голоса. С другим выражением лица. Без игры желваками, со взглядом, затуманенным тайной мечтой, предстоящим неведомым путешествуем в мир будущего.

Длилось это примерно до семьдесят шестого или семьдесят восьмого года, когда Ильичу, тому, который Брежнев вручили вторую и третью золотую звезду Героя Советского Союза.

А потом ушло, сдулось. У людей перестали гореть глаза. Они начали чувствовать, что проиграли битву за коммунизм.

Будто они представители великого народа победителей тянулись вверх, к свету, с лампочками в руках, которые вот - вот зажгуться, нарушая законы физики, а партийная номенклатура выбила у них из под ног табуретку.

Просто потому что бюрократы, так же как и свиньи — не умеют смотреть вверх на звезды.

После этого двадцать второго съезда исчезла неизвестность, исчез почти религиозный подтекст. К началу семидесятых до народа грубо донесли, что коммунизм теперь это колбаса плюс электрификация всей страны.

Про газификацию, водопровод, канализацию и асфальтизацию и другие «зации» скромно, по-хитрому умолчали.

Определение коммунизма через бесплатную жратву — это была смерть идеи.

Раньше до этого подразумевалось, что коммунизм это такой переход в четвертое измерение.

Состояние, когда человек может менять себя, свою психологию и образ мышления, а вместе с ними и свою реальность.

Состояние, где разум развит настолько, что можно менять по своему усмотрению законы физики. Перемещаться в пространстве за мгновения на любые расстояния, отменять или обращать время, законы Ньютона и термодинамики.

Все это просто обосрали. Хрен вам с сосиской, а не полет разума.

Я вспомнил одну статью, прочитанную в Геологическом управлении в журнале «Знание Сила» о том, что советский человек забыл, что такое мечтать.

Там было написано про то, что исчезла сверхидея, что мы забыли о голубых городах на Марсе, забыли об Аэлите, Гиперболоиде Инженера Гарина.

О стремлении выйти за границы возможного о ноосфере, — ведь ради этого совершалась революция. А мы слишком погрязли в экономизме, в циничном «колбасном» прагматизме.

Он был физик и рассуждал о безграничных возможностях человеческого разума.

Статья была интересной ее обсуждали инженеры и смеялись над ним. Говорили, что эти глупые фантазии никому не нужны, народу нужна жрачка, одежда, дача и машина. И больше ничего

А он писал о ноосфере совершенно серьезно.

Такие люди все еще оставались, но их голоса затихали, словно удаляющееся эхо в горах.

Не знаю, как это произошло, но эта тупейшая и примитивнейшая идея американцев, что счастье — это домик с гаражом, лужайка с газом и машиной сумела захватить не только весь мир, но и большинство нашего народа к началу восьмидесятых.

А такое всегда стояло мне поперек горла. Не то, чтобы плохо. Нет дело не в этом. Не мужское это все. Это ценности какого-то глубинного, сокрытого за семью печатями, матриархата.

Женские ценности — это воля к воспроизводству потомства, к улучшению качества жизни, к безопасности.

К гашению конфликтов под контролем женщин, которые вечно стремятся к тому, чтобы максимально извлекать выгоду для себя и потомства и безраздельно управлять энергией мужчин.

Вся эта конкурентная мышиная возня, все эти получения участков под дачу, чтобы было как у людей, очереди за автомобилем с последующими битвами и инфарктами инициировалось женщиной.

Мужику это все не нужно было.

Мужские ценности, интересы и глубинные инстинкты совершенно другие. Мужские ценности — это война, борьба, открытие новых земель и горизонтов, героизм, преодоление, победа над силами природы, над врагом, над собой, над смертью, воля к жизни и вместе с тем воля к смерти.

Вот и выходит, что мы уже пять десятков лет*(включая десятые и двадцатые двадцать первого века) бежим изо всех сил от этой дикой и неестественной для мужика идеи, пришедшей к нам с той стороны земного шара, из-за океана, из Америки.

Уходим от нее в гаражи, в лес на охоту, на рыбалку, в горы или в море, в геологические партии и научные экспедиции. В самом хреновом случае на дно бутылки.

Некоторые даже полностью воплотили эти дом-лужайку-машину для своих женщин и детей, но все равно в глубине души каждый мужик знает — он рожден для другого.

***

— Ты хорошо себя чувствуешь, Бурцев?, — я приоткрыл глаза увидел трясущего меня за плечо Латкина.

Я тут же схватил ружье, сел и направил на него ствол.

— Тихо, тихо, тихо. Здесь все свои, — он отскочил, поднял руки вверх, так чтобы я видел, что у него нет оружия и стал медленно отходить назад

— Кто свои?

— Ты не заболел, случаем? А то я сейчас такого наслушался, даже не знаю, как это понимать.

Видимо я отрубился. Неужели я проговорил вслух всё, что думал о колбасе и коллапсе коммунизма?

— Что ты не знаешь? Что не можешь понять?

— Я-то как раз очень хорошо понимаю, то о чём ты говорил. Даже в чем-то согласен, но…

— С чем ты согласен? – я нахмурил брови.

— Ну с тем, что народ теперь не верит так, как верил раньше.

Так и есть, я выложил Латкину вслух.

Он направился к выходу.

— Куда? Ты же не собираешься опять бегать от меня на морозе?

— Нет, что ты… Я хотел выйти за дровами, эти уже прогорают, — он ждал моего одобрения.

Я посмотрел на печку. Действительно, полешек уже совсем не осталось. Я молча качнул винтовку в сторону двери.

Он вышел и через некоторое время уже нес на груди большой штабель дров. Латкин встал на одно колено с грохотом выгрузил его на пол перед печью.

— Ты сказал, «но», что «но»? Что ты имел ввиду.

— Ах, ну да. Я имел ввиду, что не знаю, как к этому относиться. По моему ты или наговорил на целый срок, или, как вариант, наговорил на психушку.

— Забей, я просто шел девятнадцать часов пешком или около того, устал и отрубился.

— Забей, отрубился?

Он пытался понять смысл слов из сленга, который еще вошел в речевой обиход.

— Забудь, уснул.

— А ну понятно. Ты во сне разговариваешь?

— Вроде, за мное не замечали. Никто не жаловался.

Он помолчал, потом продолжил

— Вот поэтому я и спросил, здоров ли ты? Откуда идешь девятнадцать часов. Почему так долго без перерыва?

— Нельзя останавливаться, насмерть замерзнуть можно.

— Вот! Смерть! — он воодушевился.

— Что, смерть? — я спокойно наблюдал за его мимикой.

— Ты правда спал? Ничего не помнишь из того что говорил?

Я кивнул головой и сомкнул веки в знак подтверждения, чем, кажется, разочаровал его.

— Ты так хорошо по полочкам разложил мне все. Многое совсем по другому стало видится.

— Что, например?

— Я пока про колбасу говорил, я не имел в виду конкретно колбасу. Точнее не только ее. Каждая семья хочет дачу, машину, отдых в Сочи. Так?

— Допустим, так.

— Но когда человек получает все это, то вначале радуется, но проходит время ощущения притупляются. Как будто и не нужно ему это все было. Сам сколько раз такое чувствовал.

Я встал и заварил себе чая, чтобы не уснуть еще раз. Добавил тот самый кусок сахара, который получил в угощение от Латкина.

— Ты рассказывай, Андрей, я слушаю.

— Вот к примеру, хочешь ты джинсы. Дорогущие, собаки. Левайс или Райфл к примеру. Цена по сто или даже по сто пятьдесят целковых за пару. Копишь, изворачиваешься, подрабатываешь, каждую копейку экономишь. Я, например, когда студентом был, на час раньше вставал и ходил пешком, чтобы за транспорт не платить и экономить. Знакомо?

Я отрицательно помотал головой, медленно так поводил из стороны в сторону, отхлебнул еще чая и стал ждать продолжения.

— Повезло, значит. Так вот пол года копишь. Скопил или накопил, не знаю, как правильно Нашел спекулянтов, примерил. Еще ведь и не все подойдут по размеру и длине. Ну, допустим, повезло с размером. Купил. Радости нет предела. Неделю носишь не снимая, вторую. Месяц прошел. Чувствуешь не то уже, как-то. Нету радости. Понимаешь, о каком чувстве я говорю?

— Да, понимаю.

Я кивнул.

— А вот я с детства любил рыбалку. Меня дед научил рыбачить. Вот я подумал и вправду, бежишь от джинсов к речке, летом в деревне. Там тихо, с утра туманная дымка над водой в человеческий рост. Тишина ни с кем разговаривать не нужно. да, ведь? Знакомо? — мой сосед улыбался.

Я снова кивнул и улыбнулся в ответ.

— Ни с кем говорить не нужно. На душе покой и гармония. Сел в лодку, отплыл к яме где леща прикормил, бросил якорь. У меня из железяки был, типа тонкого рельса. Метра на четыре отплываешь от берега, дальше не нужно. Удочку или донку – бульк, закинул рядом в яму. Ждешь. тихо вдыхаешь полной чистый утренний воздух. А самое охрененное, классное, когда слышишь в тишине: тухк-тухк-тухк-тухк. Это движок подплывающей баржи работает.

Латкин очень красочно рассказывал, что я отчетливо представил эту картину.

— И туман такой расступается на середине реки, а оттуда черный нос показывается, воду разрезает. Из под носа баржи волны идут ласковые такие. Доходят до твоей лодки, покачивают тебя. И ты смотришь как баржа медленно проходит. Думаешь, если есть кто на барже с твоего борта, то обязательно тихо, почти шепотом пожелает тебе удачного клева. А ты ему помахаешь в ответ и так же тихо ответишь спасибо. И вдруг хренакс! Кто-то сильно дергает за леску!

Глава 4

— И туман такой расступается на середине реки, а оттуда черный нос показывается, воду разрезает. Из под носа баржи волны идут, ласковые такие. Доходят до твоей лодки, покачивают тебя. И ты смотришь, как баржа медленно проходит. Думаешь, если есть кто на барже с твоего борта, то обязательно тихо, почти шепотом пожелает тебе удачного клева. А ты ему помахаешь в ответ и так же тихо ответишь – спасибо. И вдруг хренакс! Кто-то сильно дергает за леску!

Сидя напротив печки, он рассмеялся чистым смехом, видя выражение моего лицо. Потому что на последней фразе я невольно поднял брови в ожидании того, что будет дальше.

— И ты тянешь на себя и немного в сторону, стараясь натянуть леску, чтобы лещ не соскочил. Ты уже ощущаешь эту силу, это натяжение. Рыбина немалая, она тоже пока не поняла что с ней. Водит леску вправо, влево. А вы выбираешь и выбираешь. Вот она идет вниз, подлодку. Надо встать так, чтобы не дать ей этого сделать и наде не перевернуть лодку…

Латкин встал и артистично начал руками имитировать хватку удочки и намотку катушки.

— Это целое сражение, битва каждый показывает свою ловкость. И вот ты видишь, как лещ блеснул боком. Не спиной, а непременно боком, никак иначе. Он уже рядом и если ты не хочешь упустить рыбину в самый последний момент, но нужно браться за подсак. Знаешь что это?

— Нет, — я уже и позабыл, что он пытался если не убить, то оглушить меня примерно час-полтора назад, и с интересом слушал моего соседа, он оказался замечательным рассказчиком.

— Это такой сачок рыбака. Длинная рукоять, не меньше метра, кольцо, размером почти как обруч и сетка. Потому что рыбина большая,килограмма на полтора – два, сорваться может с крючка. И вот застопорил леску, подвел подсак под леща и подхватил его снизу. Поднимаешь — он трепыхается, пытается освободиться, а уже поздно. И на душе чувство… Чувство победы.

— И что из твоего рассказа следует?

— А то. На джинсы после покупки больше копить, собирать не хочется. А на рыбалку хочется всегда. Вот я и говорю, что по другому на это можно посмотреть, после твоих слов.

— За что сидишь-то?

— Ну я же назвал статью.

— В чем обвиняли? Чего антисоветского сделал? Не за джинсы же?

— Конечно, не за джинсы, хотя за это тоже сажают. Как у нас на зоне говорили здесь все сидят ни за что.

— Ну не хочешь, не рассказывай. Мне в принципе по барабану.

— Да-не, расскажу. Тебе можно.

— Польщен таким доверием, с чего это ты так расположился ко мне?

— После того, что я услышал, я понял, что ты наш. Хоть и не любишь Запад и США. Зря, кстати.

— Какой такой ваш? Я вашего брата на дух не переношу. Ты просто не представляешь, как сильно я презираю антисоветчиков.

— Это еще почему?

— Пройдут годы, может лет десять-пятнадцать, откроются архивы и всем станет ясно, как вы предавали друг друга, стучали друг на друга, валили вину на следствии. Ваша голубая мечта, — слегка запнулся от этого словосочетания, насколько его испоганили, — ваша голубая мечта, уехать из Союза на Запад. Многие уедут. Но только здесь они известные писатели, ученые, музыканты, актеры, режиссеры, поэты. А там они будут никто. От слова совсем. Большинство там на Западе сопьется, многие покончат жизнь самоубийством, а те кто останутся сдохнут в нищите и безвестности.

Пришла очередь удивляться Латкину.

— Откуда ты знаешь? Что ты выдумываешь?

— Оттуда, от верблюда.

— Брехня все это.

Он разозлил меня. Я не сдержался.

— Бродский, Лимонов, Ростропович, Нуреев, Барышников – вот и весь список, кто чего-то добьется, уехав на Запад. Ах, да еще были те, кто с переменным успехом: тварь Солженицын, клоун Крамаров, немного Довлатов, спился, кстати, остальные тысячи таких как ты просто сгинули. Лучше бы жили, как люди, плодились и размножались в своей стране. Презираю, потому что почти все будут мечтать вернуться, но никогда не признают это вслух, потому что тогда у н

— Ты точно не здоров? Разве Крамаров уехал?

— Если не уехал, то точно уедет. Так что я никакой не ваш. Я презираю, потому что почти все будут мечтать вернуться, но никто и никогда, кроме нескольких человек не признает это вслух. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что, если они публично признаются что им в Союзе было лучше, то их даже туалеты мыть на работу не возьмут. Предателей никто не любит, а дважды предателей и подавно.

— Мы не предатели, мы за демократию боремся

— Какую, на хрен, демократию?

Я с трудом сдерживал гнев, потому что помнил «святые» девяностые. Где она есть? Где вы, дурилки картонные, ее видели? Вы сами от вашей дерьмократии еще кровью умоетесь.

— Ну как какую, свободу слова, свободу выборов.

Он набычился и замолчал. Я понял, что подавляю его и он боиться побоев.

— Слушай, ты не обращай на меня внимания, что я сержусь. Мы с тобой только внешне ровесники, я уже много чего видел. Расскажи мне за какие идеи ты сидишь. Что ты под этим понимаешь, за какие идеи стоит идти в тюрьму.

— Ну в тюрьму лучше вообще не идти, но так и быть я тебе расскажу. Может быть ты и поймешь. С этими, — он махнул куда-то рукой, — бесполезно. Они старперы, с ними говорить бесполезно.

Он сел на свою койку.

— Так что же это за идея, если боишься за нее в тюрьму сесть.

— Что ты знаешь о страхе? — он укоризненно посмотрел на меня, как на двоечника. Но я не обратил на это внимание. Я то знал, что кое-что понимаю в этом.

— Так боялся или нет?

— Да я просто тюрьму боялся. Идея тут ни при чем.

– А сейчас?

— Сейчас уже не боюсь. Самое ужасное это страх в самом начале. Меня когда арестовывали и сажали в черную волгу между двумя хлопцами из КГБ, я думал, что сдохну. Один за правую руку держал крепко, второй за левую. Я их уже знал в лицо, потому что они за мной следили и месяц ходили по пятам. Того что слева я знал давно. Это был «хвост», так мы их называли, такой поджарый блондин с простым народным лицом. Нос картошкой, как у Куклачева. Он запомнился, потому что был всегда улыбчивый — такие, кстати, нечасто встречаются среди комитетчиков. Ничего, что я так долго рассказываю?

— Ничего. Я никуда не спешу, — я чувствоал себя вполне сносно после сна и чая, поэтому решил продолжить наш разговор.

— Хорошо. Когда машина вошла в поворот, ее немного занесло, зима была. Мы наклонились в противоположную заносу сторону. Я инстинктивно хотел схватиться за спинку сиденья впереди. Так этот гбшник мгновенно, с профессиональной жесткостью, сжал мою руку, что я аж закричал. Представляешь. После этого его улыбчивость сошла на нет и он ехал мрачный, как черная туча. И заметно нервничал. Тот, что справа все советовал мне смотреть в окно и запоминать. Говорил, что я вижу Москву в последний раз. А я никак не мог понять где мы ехали. Водила петлял по каким-то закоулкам.

— И куда тебя потом привезли?

— Потом привезли в Лефортовскую тюрьму, я узнал ворота. Я туда одному студенту передачу носил - не приняли.

— Тоже антисоветчик?

— А? Что? Да. Там же кгбшная тюрьма. Там других не держат. Того за издание печать и распространение брошюры «как вести себя на допросах». Но это другая история. К воротам подъехали. Я сказал себе «ну приехали». И я на время перестал бояться. Не знаю, как объяснить. Я почувствовал облегчение от того, что кончилась неопределенность, которая вдруг сменялось надеждой, что меня не поймают, то страхом, что рано или поздно меч правосудия… над моей головой. Ну ты понял.

— То есть вину ты чувствовал?

— Нет. Только страх перед тюрьмой. А когда в нее въезжали, я ощутил вдруг странную расслабленность. Постоянное напряжение, в котором я жил последнее время, внезапно спало, будто кто-то одним поворотом рубильника выключил этот самый страх. Я самого начала знал, что арест — это всего лишь вопрос времени. Всех мели. Вопрос был только когда меня. Иногда мне казалось, что я живу в дурном сне, и надо только заставить себя проснуться.

— Ну и каторгу ты себе выбрал, Латкин. Разве оно того стоило? Вон зажигал бы сейчас звезды с какой-нибудь девахой, или вон на рыбалку ходил бы…

— Подожди, я к этому подхожу. Дай дорассказать.

— Пардон, рассказывай.

— Напряжение спало. Меня завели в помещение к следователю. На двое. Больше никого. Он встает из-за стола, идет ко мне на встречу улыбается. Я аж себя дураком почувствовал. Оглянулся, мне ли улыбается? Больше некому. Мы вдвоем, конвоир за дверью. Я себя чуть ли не самым почетным гостем чувствую. Тоже начал улыбаться, руку протянул чтоб по-мужски поздороваться. А он не дошел, остановился на руку мою брезгливо смотрит, аж очки снял, протер, пока моя рука в воздухе висела. Он не стал пожимать. Улыбка сошла с его лица. Спросил неужто я думаю, что он, подполковник Свиридов, заместитель начальника следственного отдела УКГБ по Москве и Московской области с ним ручаться буду?

Латкин опустил голову будто заново все это переживал.

— Как же это меня унизило. Я улыбался и собирался пожимать руку моему идейному врагу, который меня презирает. А тут еще на столе постановление об аресте лежит, я все заглядываю и пытаюсь вычитать статью. Потому что могут и шестьдесят четвертую впаять. Я то ничего такого такого не делал, но шестьдесят четвертая — это измена Родине. Срок от десяти до пятнадцати или вышка. Высшая мера наказания. Смертная казнь.Он перехватил мой взгляд и снова расплылся в улыбке. Будто прочитав мои мысли спросил боюсь ли я, что там статья шестьдесят четыре уголовного кодекса РСФСР. А это реально страшно. Курево есть?

Он с надеждой посмотрел на меня, но я покачал головой.

— Я сам в зоне бросил, но сейчас все это вспомнил, закурить захотелось. Так вот постановление.

Полковник возвращается за стол и протягивает мне бумагу. Перевернутую. Так чтобы я пока не мог прочитать. Это очень страшно.

Не знаю, кто может выдержать и не показать виду свой страх. У меня руки тряслись ходуном, как у алкаша, который наливая полбутылки расплескивает.

Когда я взял постановление в руки – сердце провалилось куда-то вниз. Но не в пятки. В бездну. Перевернул, а там семидесятая и сто девяностая прим.

Так знаешь, что я тебе скажу? Я только что ненавидел полковника, а как прочитал статьи и не обнаружил шестьдесят четвертую, то готов был ему на шею броситься и расцеловать.

Именно в тот момент я готов был признать любую вину. Ты спросил чувствовал ли я себя виноватым? Нет, но только тогда был готов взять на себя вину и подписать чистосердечное признание.

Но больше ни разу не испытывал такого желания. У них методика такая — контрастный душ. После того, как я ознакомился с постановлением на арест, вошли надзиратели и женщина в белом халате – фельдшер, которая меня обыскивала. Всего лазила в рот и, прошу прощения, в задницу. Грубо и не церемонясь.

Человеку сразу дают понять, что он предмет и его даже его тело ему не принадлежит.

Демонстрируют самым наглядным способом, как сильно изменилось положение человека.

Латкин посмотрел на меня, сочувствия.

— Не ну ты меня ни разу не растрогал. Андрей знаешь, что нарушаешь закон, знаешь, что работаешь против Советского Союза, рассказываешь мне не страшные страшилки, хотя по моему с тобой еще очень нежно и деликатно обошлись. Знаешь, что наказание неотвратимо, ты же с первого дня сам ждал ареста по твоим словам. Уж извини, что коньяк с лимончиком или шампанское не подали.

— Ты еще не все знаешь, просто без этого рассказа картина не может быть полной. На чем я остановился?

— На том, что твое тело не принадлежит тебе.

— Ах, да. Точно. Это унизительно, но не так страшно. ты привыкаешь, что тело тебе не принадлежит и к тебе в камеру могут в любое время прийти и повторить обыск. Страшно другое, тебе дают понять, что твоя душа и твой разум тебе тоже не принадлежит.

— Как это? Что ты хочешь сказать.

— Все подозреваемый по моим статьям проходят обязательную психиатрическую экспертизу. Я моему следователю сразу сказал, что буду отвечать на вопросы, которые касаются лично меня.

А на те, которые касаются других людей, я отвечать не намерен. Не знаю откуда, но мне хватило твердости не поддаться на его давление. Тогда он решил сменить тактику.

Он, видя, что у него не получается добиться от меня признательных показаний, прямо спросил желаю ли я провести остаток жизни в дурдоме. Он мог бы мне устроить такой вариант.

Вот это было по настоящему страшно. Меня отправили в институт Сербского. Для кого-то дурка — выход и избавление от наказания. Для меня же ничего ужасней в жизни не было.

Дело вот в чем. Врачи могут записывать твои показания в той форме, в которой считают нужным. Очень часто содержание ответов можно было выворачивать наизнанку и трактовать в нужном для следствия русле.

Признаешь себя виновным? Нет? А почему ты, дружок, не признаешь себя виновным? Ты не признаешь себя виновным — следовательно, не понимаешь преступности своих действий, а следовательно, не можешь отвечать за них.

Отличный вариант для насильников и садистов, но не для нормального человека, надеющегося на какое-никакое пусть плохонькое, предвзятое советское правосудие.

Ты что-то толкуешь о Конституции? О законах? Ты не юрист часом? Нет? Тогда скажи, какой нормальный человек, читал Конституцию от корки до корки и запоминал ее статьи наизусть?

Разве нормальные люди, которые ходят на работу, рожают и воспитывают детей, читают Конституцию? Они читают газеты, журналы, книги. Стругацких, например.

А если ты читаешь Конституцию то мы, врачи-психиатры, можем предположить, что ты живешь в нереальном, выдуманном мире, неадекватно реагируешь на окружающую жизнь.

Вот распространяешь самиздат. Ты понимаешь, что искушаешь нестойкие души? У тебя сверхидея? У тебя конфликт с обществом, в котором ты живешь? Не нравятся порядки и правила общества?

И в конфликте между и обществом ты винишь общество? Что же, по-твоему общество целиком не право? Типичная логика сумасшедшего. Нет? Ну общество не идеально, да. И что?

Но если ты считаешь, что ты прав, и хочешь исправить ошибки общества, то почему же ты тогда отказываешься давать показания на следствии? Покажи, ошибки. А если ошибаются те, про кого ты молчишь? А если они используют тебя и таких как ты?

А скольких ты с этими подельниками собьете с нормального человеческого, социалистического пути? Ты сознательно разрушаешь другим жизнь? Ведь они тоже могут попасть в тюрьму.

Горишь, что у тебя не было умысла и ты не собирался ничего разрушать? Тогда получается, что ты опять не способен понять, к чему ведут твои разрушающие действия.

Ты же понимал, что тебя могут за это арестовать? Понимал? Да или нет?

Если понимал и делал действия направленные на разрушение общества, которое тебя, кормило, поило, одевало, лечило, давало образование, то ты или тварь неблагодарная или налицо паранойяльное развитие личности.

Жалобы на слежку, прослушивание телефонов, перлюстрацию ваших писем, увольнение с работы — это чистая мания преследования.

Не сотрудничаешь со следствием? Все понятно. Мнительность, недоверчивость налицо

Знаешь, что это означает? Это, дружок вполне смахивает на психическое расстройство. Такие люди, как ты, впадают в бред и несут свои «сверхидеи» в массы.

Характерной чертой у авторов сверхценных идей является убежденность в своей правоте. Отстаивание «попранных» прав, значимость переживаний для личности больного.

Такие люди, если их не лечить используют судебное заседание как древнеримскую трибуну для речей перед сенаторами. Они не видят разницы.

Но кто же в здравом уме даст тебе оскорблять таким образом наш советский суд?

Но выход есть. Перестань притворяться, валять дурака и сотрудничай со следователем.

И тут человек просто понимал, что может потерять себя. Не только тело, но и разум могут пожизненно заключить в дурку.

Не каждый был готов лишиться рассудка, пожизненно сидеть в сумасшедшем доме, подвергаясь варварскому лечению. А ты говоришь, не страшно…

Глава 5

И тут человек просто понимал, что может потерять себя. Не только тело, но и разум могут пожизненно заключить в дурку.

Не каждый был готов лишиться рассудка, пожизненно сидеть в сумасшедшем доме, подвергаясь варварскому лечению. А ты говоришь, не страшно…

Тут я, конечно, мог бы согласится с Латкиным. С психиатрами по разному бывало. Это действительно страшная штука попасть в лапы к подобным врачам. Они наверняка существовали, но…

Они были не только у нас. Я посмотрел на томик Хемингуэя, лежащий рядом на кровати.

Наверно любой другой на моем месте не стал бы пытаться понять мотивы и чувства этого человека. Как говорили герои фильмов про Великую Октябрьскую Революцию?

«Да что с этой контрой разговоры разговаривать? К стенке и шлепнуть». Но, во-первых, нам предстояло провести вместе какое-то время и возможно длительное. А, во-вторых, мне ни разу не приходилось разговаривать с убежденным антисоветчиком вживую.

— Андрей, я понимаю тебя. Но, к сожалению, к таким методам прибегают везде, и на твоем любимом Западе тоже.

— Это наглая ложь. Та ценят людей.

— Ты просто пока плохо знаешь историю Эрнеста Хемингуэя.

— А что с Хемингуэем?

— За ним следили и прослушивали црушники. А потом его залечили психиатры. Электрошоковая терапия. Ты слышал про нее?

— С чего ты взял, что это правда?

— Придет время сам узнаешь про это. Использование психиатрии в следствии для давления плохо, не спорю. Но не менее мерзко, когда на Западе кучка наследников сдает своих родителей в психушку, где с ними делают тоже самое, для того, чтобы получить в свои лапы недвижимость. Можно вопрос?

— Ну?

— Ты пошел на сделку с совестью и стал давать показания после обследования в психушке?

— Нет, но после недели препирательств и уговоров, мы с врачами наши компромисс. Они задавали вопросы, а я сам записывал их и давали письменные ответы, для того, чтобы они не могли переврать, перевернуть мои слова.

— Ого, ничего себе, так с врачами можно было договориться?

— Ну я понял, что такой прием следствия, как превращение обвиняемого в сумасшедшего, оказался для меня совершенно неожиданным. Мне нужно было две вещи: сделать так, чтобы мои слова в отчетах психиатров не могли извратить, и выбраться из психушки, сделать так, чтобы я не остался там до конца своей жизни. Поэтому я пообещал сотрудничать со следствием по мере моих сил. Собрали комиссию, там были врачи и один представитель КГБ, я его сразу вычислил по отсутствию медицинского халата.

— А может он просто не успел надеть.

— Не. Точно комитетчик, я когда к врачам обратился, он прям чуть не сожрал меня глазами.

— Что ты и сказал?

— Поблагодарил и сказал, что я узнал много высокопорядочных психиатров и помню, что даже в тех случаях, когда имеешь дело с КГБ от которого сотрудники института Сербского зависимы, нельзя забывать, что в институте тоже работают люди. Что я вижу не просто врачей, а людей. Среди них могут быть очень порядочные, и я решил ориентироваться именно на порядочных, потому что они во мне тоже могут увидеть человека.

— Помогло?

— Как видишь, я не в психушке. Хотя тот самый КГБшник задавал мне каверзные вопросы.

— Какие?

— Понимаю ли я, что совершил много ошибок. А я ответил, что наличие ошибок в моих действиях не может свидетельствовать о моей психической невменяемости. Больше всего ошибок делают именно нормальные люди. А он дальше расспрашивает меня, раскаиваюсь ли я в сделанных ошибках.

Он подбросил дров в печку.

— Раскаялся?

— Ну вот это уже для меня был вопрос принципа. Я ответил, что говорить об ошибках в форме раскаяния я не могу. Даже если и было в чем раскаивался, то, находясь полностью во власти КГБ, это почти как с петлей на шее, каяться я не стал бы. Потому что это недостойно. Раскаиваться под угрозой наказания и смерти, значит признаться себе, что ты тряпка.

— То есть настоящий антисоветчик никогда не кается, а если и делает это публично, то держит фигу в кармане?

— Нет, не в этом дело. Раскаяние тогда настоящее, когда идет изнутри, от сердца, от души. А кгбшник говорит, раскаяние может и чистосердечное признание может скостить наказание. Пожурил, что если я психически нормальный и не больной, то должен это понимать. А я спрашиваю, почему это меня непременно ждет наказание? Может быть меня еще не осудят. Я себя виновным не считаю и попытаюсь доказать это суду. Он еще позадавал каверзные вопросы, но выставить меня идиотом и шизофреником у них не получилось.

— Поздравляю.

— На этом и закончилась моя судебно-психиатрическая экспертиза. Заключение института — вменяем. Не всем так повезло, при мне видели люди, которые заехали туда навсегда. Одни пытались доказать, что партия ушла, отступила от заветов Ленина и они знают, что в политбюро сидят одни маразматики, другие доказывали преимущества капиталистического строя перед социалистическим, спорили с Марксом ну и так далее.

— Так они были настоящими сумасшедшими или все же их засадили в дурдом насильно?

— Если честно, то я в институте Сербского мало с кем, кроме врачей общался. Там политические обследуются в особенном режиме. Меня, что называется «с ходу», загнали в одиночку, закрыли на замок. Никто не знает фамилий пациентов, даже персонал института, только имена отчества. Специальная охрана, никого не допускают. Я так понимаю, чтобы с воли или на волю не могли весточку или что-нибудь запрещенное передать. Поэтому я не видел, тех кого здоровым в дурку отправили. Но много слышал о таких до тюрьмы и после нее.

— Кого, например?

— Ну так вот я не помню. Такую фамилию Новодворская слышал?

— Это та, которая в пятнадцать лет пришла в военкомат требовала отправить ее во Вьетнам бить американцев? А потом разбрасывала листовки в Кремлевском дворце съездов?

— Да, я о ней говорю.

— Елки-палки нашел кого в пример приводить. По-моему у нее по настоящему кукуха съехала.

Я вспомнил взгляд внешний облик и интонацию этой крайне неприятной женщины, которая будет кровожадно радоваться расстрелу Верховного Совета в девяностые, русофобствовать и желать развала России.

— Кукуха?

— Ну с головой у нее в порядке, не все дома.

— Не знаю, может быть, — немного подумав он ответил, — но меня же запугивали? Грозились оставить в дурке.

— Но в итоге ты здесь. Ты же здоров, тебя не оставили там навечно. Выходит, что психически здоровых там не держат?

Он замешкался, не зная, что ответить.

— Ладно, что дальше. Рассказывай, интересно же — я решил подбодрить Латкина.

— А дальше меня вернули обратно в Лефортово. В самом начале я чувствовал себя ужасно, меня убивал страх и неизвестность, то после института Сербского я возвращался как к себе домой.

После вручения постановления об аресте и унизительного обыска в самый первый день, я всего настолько боялся, что войдя в пустую камеру мерз всю ночь, не решаясь захлопнуть пустую форточку. Я не знал, что могу это сделать не спрашивая разрешения у надзирателей.

Они когда ввели меня, то оглашая правила поведения заключенных в камере, помимо прочего сразу сообщили, что накрываться одеялом с головой нельзя. И спать я буду с включенным светом. На потолке висел плафон с яркой лампой. Камера голая, узкая, холодная. Не хочется ее рассматривать. Тяжело даже просто вспоминать.

— Почему?

— Там нет пространства. Очень очень тесным все кажется в начале. Я попросил книги по изобразительному искусству, как ни странно мне разрешили и мне прислали альбом о Пушкинском музее. Я наслаждался – там была перспектива, горизонт. И когда я попал из тюрьмы в зону, тоже был вне себя от счастья. Простор. Если не воля, то хотя бы видишь небо, а значит и космос. Пока не сядешь в тюрьму не поймешь.

— Спасибо, я лучше тебя послушаю, ты очень здорово все объяснишь. Что в тюрьме самое тяжелое?

— Там все тяжелое. Из особенного это подъемы по утра в первое время. Каждый раз перед тем, как открыть глаза надеешься, что вчерашний и предыдущие дни это просто сон. Что откроешь глаза дома, на родном диване. Я дома на диване спал.

Пробуждение в первый день после ареста было для меня настоящей пыткой. Проснулся я от каких-то стуков в коридоре и выкриков надзирателя, и сразу все вспомнил. Я не раскрывал глаза, и уговаривал себя, что стук в коридоре, за дверью моей камеры мне сниться. Я попытался снова уснуть.

Но буквально секунд через десять, заскрежетала дверца моей кормушки, откуда голос надзирателя прокричал мне слово «Подъем!». Так сильно я не обламывался никогда. Пришлось все вспоминать.

Дежурные принесли завтрак. Обычный черный хлеб, пшенную кашу и чай. Есть не хочется, я брезгую. Дурак, конечно. Надеялся, вдруг отпустят вот тогда дома поем. Ни к чему не притронулся. Решил ждать. Что будет дальше.

А дальше дежурный спросил объявляю ли я голодовку, я ответил, что просто не хочу есть, тогда он забрал еду и захлопнул кормушку. Совсем без чувств и каких-нибудь эмоций ко мне.

Вначале все ждут, что их тут же станут таскать на допросы, очные ставки и всякая такая чушь. Когда представлял все это, то внутри все дрожало. Чувствовал вялость воли, физическую слабость, но вот мозг работал без остановки.

Взяли меня за то, что перепечатывал, а значит издавал романы Солженицына. Самиздат. Знаешь что такое?

Я кивнул.

— Как уже сказал самое тяжелое это надежда. Вместо того, чтобы трезво проанализировать все что со мной произошло, я погружаюсь в мир иллюзий. Представляю себе, как мои друзья уже сообщили иностранным корреспондентам о моем аресте, поднялась шумиха. Ведь как было дело с самим Солженицыным, чьи книги я тиражировал?

Его тоже арестовали, привезли в Лефортово, лишили советского гражданства за действия, порочащие звание гражданина СССР, обвинили в измене Родине, а на следующий день выслали из Советского Союза.

Фантазия тем временем работает на полную катушку. Я уже вижу в уме, как послы совещаются, в какую страну мне предложить выезд. В Израиль точно не хочу, я же не еврей.

Мне могут предложить во Францию или в Нью-Йорк в США. Но я в интервью газетчикам буду объяснять, что я не хочу уезжать. Россия, СССР это моя страна. Пусть эти уезжают.

Но в воображении мне не оставляют выбора, и мне приходится улетать из страны. После того, как два крепких агента летевших со мной по обеим сторонам, как вчера в черной Волге, только теперь они в светлых костюмах и черных очках, выведут в иностранном аэропорту, меня встретят иностранные журналисты и организуют пресс-конференцию.

Возможно, меня встречает даже сам Солженицын. И вот мы сидим с ним за столом с микрофонами и я отвечаю на вопросы. А в конце Солженицын говорит, что пока такие молодые люди, как я существует, то существует настоящая Россия.

Все мои мечты вдруг прерывали металлический скрежет и лязг отодвигающегося запора замка.

Пока дверь отпирается, в голове проносится куча версий: отпускают? ведут на допрос?

Очная ставка с машинисткой Мариной в ЭНИМСе – Экспериментальном научно-исследовательском институте металлорежущих станков на пятом Донском проезде, где я работал младшим научным сотрудником после окончания Московского станкоинструментального института?

На машинке этой девушки я тайно печатал по вечерам Архипелаг-Гулаг? Ведь Марину наверняка уже замели.

Но все не так.

В камеру входит майор в фуражке, представляется. майор Бухалов, какая зычная фамилия, нарочно не придумаешь и выглядит соответствующе. Заместитель начальника тюрьмы по какой-то части, я не расслышал.

Пришел посмотреть на молодую антисоветскую поросль. Говорит, что эти камеры видели настоящих врагов, а я, мол, так себе рыбешка.

Это даже звучит оскорбительно, как то рыбешка? Что значит рыбешка? Майор Бухалов вообще в курсе, что у меня Таймс, Лё Фигаро, Фашингтон Пост, интервью брать будут по приезд прямо в аэропорту.

Гнев к горлу подступил. Я по глупости чуть спорить с ним не начал, что никакая я не рыбешка, пока не поймал на себе его улыбающийся хитрый взгляд.

Не верь. Не бойся. Не проси. Такие же заповеди у Александра Исаевича в книге. На тот раз помогло. Нельзя верить ни одному слову майора. У них тут везде трюки психологические, подлые приемчики и манипуляции. Поэтому не верю.

Насчет не проси не получилось. Майор стал выяснять есть ли жалобы, просьбы. Я попросил книги и как не звучало бы глупо – соседа.

Он смерил меня взглядом с ног до головы. видно, моя просьба про соседа его в тупик поставила. Мне же казалось, что меня посадили в одиночку. Что просыпаться и засыпать одному до конца следствия еще та мука.

Я думал, что находится одному в этой ужасной мерзкой холодной камере невыносимо. Я же читал в книгах, что это такое наказание, чтобы волю сломить.

По правде говоря иногда в зоне, находясь в обществе людей, зачастую потерявших все людское, я мечтал вернуться в ту мою первую камеру и многое бы отдал, чтобы остаться там одному.

Книги мне принесли на следующий день, с соседом повезло меньше. Видимо, они посчитали, что это мое слабое место и я быстрее сломаюсь без человеческого общества.

Но, как ты уже понял, я быстро привык к одиночеству и даже ощущал себя вполне комфортно. Через пару месяцев я уже изучил все коридоры тюрьмы вдоль и поперек. Все правила и распорядок. И можно сказать, чувствовал себя «как дома».

Так как я перепечатывал для самиздата Архипелаг-Гулаг неоднократно, и многие места помнил наизусть, то я был вынужден признать, что тюремная система сильно изменилась в лучшую сторону со времен, когда в ней бывал Солженицын. Ну или он несколько приукрашивал, а точнее сгущал краски, описывая ужасы ГУЛАГа.

Можно было сказать, что жизнь моя была вполне сносна, к заключенным относились, как бы сказать правильно, относились в соответствии с их статусом подозреваемых.

Но меня ни разу не били, не лишали сна и вообще не пытали. Да, давление психологическое оказывалось постоянно. Очень по разному. Они хорошие психологи. Всегда начинали дружелюбно.

Сравнительно мягкое начало беседы со следователем может способствовать тому, что ты расслабишься, и у тебя появится надежда, что еще можно благополучно, сохранив порядочность и собственное достоинство, выбраться из той бездны дерма, в которое ты вляпался.

Мне следователь предъявил чужую перепечатку Доктора Живаго. А я отвечаю, что в первые раз вижу и понятия не имею, откуда эта книга.

Он доверительно беседовал кивал, водил вопросами, как опытный рыбак водит подцепленную рыбину, направление разговора. В конце концов соглашается, что я не имею никакого отношения к этой прекрасной…

Хотя нет, мы оба приходим к этому мнению — ужасной книге Пастернака.

Я правда так считаю, потому что она очень депрессивная, главный герой там соплежуй и тряпка. Единственный нормальный чувак в романе – это брат доктора, Евграф Живаго, который как мужик вечно спасает недотепу и размазню доктора Юру Живаго.

Опа. Ты не заметил, как почти подружился со следаком. Потом он так же по дружески достает Архипелаг-Гулаг. Ты на измене, нервничаешь, но вдруг замечаешь незнакомый шрифт.

Опять не твое. Ты не имеешь никакого отношения к этой истории. Веря в свою удачу, начинаешь, держась как можно естественней, излагать заранее разработанную версию.

Следователь поддакивает тебе, вы снова обсуждаете сюжет и характер главного героя. Он ничем не отличается от тысяч образованных людей, читавших эту книгу и ужасавшихся кошмарам того времени.

Он даже сочувствует. Ты прям ощущаешь все это. Думаешь, японский городовой, что же со страной-то твориться, если даже здесь в тюрьме КГБ люди так хорошо друг друга понимают без слов.

А потом он достал мою «работу». Знакомо? Нет? Ты как своему, не для протокола говоришь, что если мог бы рассказать, но не можешь. Я опять твержу, что не имею отношения. Он улыбался отвечал, что прекрасно понимает и у него нет претензий.

Дальше он почти всю беседу записал в протокол и дал прочитать. Читаю все нормально, меня конечно не отпустят, но факты изложенные на допросе ничего не доказывают. Отлично. Смело подписываю. «С моих слов записано верно, число подпись, расшифровка».

А потом убирает в папочку. Делает вид, что желает попрощаться, а потом спохватывается. Ах, да. Я забыл, кое-что. Вот про этот расскажите, товарищ Латкин, вам вот известна такая информация, что каждая печатная машинка имеет свой «почерк», свои индивидуальные особенности в виде высоты букв?

И достает из портфеля еще одну копию Архипелага, отпечатанную на печатной машинке. Смотрит мне прямо в глаза, улыбаясь.

Я хмурю брови, придвигаюсь, свешиваясь через стол чтобы лучше рассмотреть. И тут же покрываюсь испариной, потому что узнаю этот экземпляр. В нем некоторые строки подчеркнуты карандашом.

Его я перепечатывал лично для себя, вот этими самыми дрожащими пальцами и надежно спрятал дома за радиаторной решеткой пузатого холодильника ЗиЛ.

Глава 6

Следователь достал из портфеля еще одну копию Архипелага, отпечатанную на печатной машинке. Посмотрел мне прямо в глаза, улыбаясь.

Я хмурю брови, придвигаюсь, свешиваясь через стол чтобы лучше рассмотреть. И тут же покрываюсь испариной, потому что узнаю этот экземпляр. В нем некоторые строки подчеркнуты карандашом.

Его я перепечатывал лично для себя, вот этими самыми дрожащими пальцами и надежно спрятал дома за радиаторной решеткой пузатого холодильника ЗиЛ.

***

Следак счастлив и абсолютно доволен произведенным эффектом. Он продолжает улыбаться и спрашивает меня откуда этот экземпляр у меня дома. А заодно хочет чтобы я рассказал ему о моих тайных связях с зарубежными спецслужбами. КГБ все знает, но хочет проверить насколько я честен со следствием.

А какие у меня связи с зарубежными спецслужбами, если я толком иностранцев не видел? Так, туристов и студентов из Африки пару раз на улице.

Я ответил, что таких связей у меня. Сам в это время пытался подавить в себе безотчетный страх перед этой организацией с ее славным прошлым и не менее героическим настоящим.

Ругаю себя за то, что не догадался про тактику следака. Сравнительно мягкое начало беседы и обсуждения способствовали тому, что я расслабился, появилась надежда, что еще можно благополучно, сохранив порядочность и самоуважение, выбраться из создавшейся ситуации.

Я понимаю, что напуган больше чем в первый день. Ошеломлен, растерян. Как говорят картежники доказать, что я печатал оба экземпляра — дело техники.

Теперь когда мои показания за моей подписью о том, что я ничего не знаю о первом экземпляре лежат в портфеле у следователя, я автоматом становлюсь тем, кто дал ложные показания.

Ведь только что все было просто отлично. Выслушав очередной вопрос следователя, я ловко отводил его. Допрос представляется в своеобразной игрой, от которой со временем ты даже начинаешь получать удовольствие.

Следователь тебе вопрос, ты – ответ. Он нехотя кивает и что-то себе записывает.

Твоя находчивость вселяет в тебя уверенность, что ты отбиваешься, что все не так плохо. Эти мысли помогают победить страх.

А потом понимаешь, что это был срежиссированный кгбшный спектакль.

Вся продуманная заранее система защиты полетела к чертям. Следующим вопросом следователь наносит разгромный удар. Как этот экземпляр оказался у тебя дома? Не ты ли черкал карандашом строчки?

А главное видит, что я в ступоре, повторяет вопрос, но уже не как разбирающийся в литературе образованный человек, а с жестью в голосе.

Единственное что я сумел из себя выдавить, так это то, что отвечать не отказываюсь, но точно не помню.

Следователь начал смотреть на меня с презрением. Ждал прямого ответа на простой вопрос.

Латкин замолчал и опустил глаза.

— И как ты выкрутился?

— А никак. Мне пришлось все признать.

— И машинистку, пардон, свою заложил?

— Нет, сказал, что подделал дубликат ключа и печатал без ее ведома.

— Прокатило? Следователь согласился?

— Дал мне слово, вроде сдержал. Но кажется мне, что он Маринку, так звали машинистку, того.

— Что того?

— Ну использовал. Сделал из нее осведомителя или как говориться сексота, еще и спал с ней. Она девушка видная была, но мягкая. Я точно не знаю. Так не спросил потом.

— Понятно. Что так и сидел один?

Латкин продолжил свой рассказ.

— Нет, перевели в другую камеру, она такая же как и моя, просто обжитая другим человеком была, поэтому казалась мне более уютной, чем предыдущая. Был это Райхельгауз Иосиф Львович.

Он засуетился, дал кучу советов по быту, объяснил, как лучше хранить скудные продукты, мне из дома первую передачу принесли, как поддерживать порядок в камере.

Можно сказать, что он на время стал моим первым наставником в тюрьме. Я все ждал, когда меня на следующий допрос вызовут, а меня все не вызывали. Кстати, ему передач не присылали, поэтому мы питались моими продуктами. я всем делился.

В последующие недели, он стал моим проводником по запутанным правилам тюремной жизни и общения со следствием.

Он арестовывался уже в третий раз, был очень рассудителен и нетороплив, настоящий гуру. Вообще он был очень дружелюбен и неунывающий и его бодрое расположение духа очень подкупило меня.

Никто меня не тянул за язык, но я был не в состоянии сдерживаться, сказались недели напряжения и психологического давления, и я немного рассказал о своем деятельности в самиздате.

Райхельгауз рассказывал, как лучше вести себя с КГБ на допросах, пояснил, что нельзя отказываться от дачи показаний, потому что будет только хуже. Лучше рассказать частичку, правды и иметь железную отговорку о сотрудничестве со следствием на суде.

Пока мы сидели вместе, я всего однажды был вызван на допрос и по его совету частично признал изготовление, точнее перепечатку литературы.

Меня не сразу смутило то, что первые две отсидки у него были по «обычным» уголовным статьям. Оба раза он сидел за хозяйственные, точнее финансовые махинации.

В первые раз за спекуляцию золотыми изделиями, во второй раз за валютные дела. Он убеждал, что им занимался КГБ, потому что купленная валюта оказалась в руках кого-то из тех, кто пытался сбежать за границу.

Сейчас же он был арестован за сущий пустяк. Ему показали фотографию, как он угощается сигаретой из пачки английского дипломата.

По его словам хотели ему пришить измену Родине и шпионаж в пользу Британии. Он довольно подробно рассказывал про старые дела.

Через какое-то время, мне начало казаться, что все его рассказы больше напоминают сюжеты каких-то дешевых детективов, нежели реальные дела.

Моя интуиция меня не обманула. Это был крах. Удар от которого я долго не мог оправиться. За время совместного пребывания я успел выболтать Райхельгаузу все подробности своего дела.

Выяснилось, что он, штопанный кондом, актеришко, какого-то подмосковного театра, которого действительно поймали на валютных махинациях с долларами для еврейских эмигрантов. Будучи стукачом КГБ он взялся «направлять» меня в нужное русло.

Узнал я это, когда следователь показал мне подробные рукописные отчеты о наших разговорах с Райхельгаузом, написанные моим соседом. Тогда же следователь рассказал мне о его профессии. В этот же день меня перевели обратно в первую камеру.

Я был готов сдохнуть от обиды, преданного доверия и дичайшей, можно сказать библейского масштаба, несправедливости. Так я познал второе правило «Не верь», после «не проси».

Мое психологическое состояние было настолько тяжелым, что на следующих допросах я признался во всем, что требовалось следователю, кроме информации о машинистке Марине, подписал абсолютно все протоколы допросов, не читая и не проверяя.

Следователь был очень доволен, я не знаю кем больше — мной или Райхельгаузом, но именно по этой причине он сначала заинтересовался Мариной, но потом заключил со мной джентльменское соглашение насчет неё.

Я думаю, что чувствовал, что он врал насчет того, что проверит ее, а потом тут же оставит в покое. Но мне нужна была хоть какая-то моральная опора для того, чтобы дальше жить.

Я таким образом убеждал себя в том, что спасаю хотя бы ее. Ведь к этому времени я дал показания на своих товарищей, которые были задействованы в самиздате и еще в кое-каких делах.

Потом от других фигурантов, уже на зоне я узнал, что он сделал Марину сексотом и своей любовницей. Скорее всего так и есть.

Очень удобно. Если ты следователь, то у тебя красивая девушка под боком, на крючке, которая сообщает о делах и новых поступлениях в самиздате. Это я ее со всеми познакомил, хотел показать, какой я крутой.

Но теперь ни о чем не жалею, потому что оказалось, что мои подельники и Марина сдали меня намного раньше, чем я их. Чуть ли не на следующий день после моего ареста. Так, что мы вроде квиты — в расчете.

— Андрей, ну неужели тебе за Архипелаг-Гулаг срок дали? Разве за такое сажают?

— Там было еще кое-что.

Я помолчал, предоставив ему право самому выбирать отвечать или нет.

— Пообещай, что никому не расскажешь. Это личное. Касается только меня. Если про это узнают на зоне, то мне крышка.

Он смотрел на меня вопросительно.

— Обещаю. Ну только, если ты своим рассказом не подставишь меня. Поэтому подумай сначала.

— Не переживай, точно не подставлю. Вообщем, я очень люблю фантастику. Вся эта история с самиздатом больше из-за нее. Мне обещали дать перепечатывать книги Брэдбери, если я перепечатаю статьи из журнала «Посев». Мне журнал не нравился, его издавала организация НТС. В «Посеве» эмигранты, новые и старые, в том числе бывшие фашисты, статьи про СССР публикуют. Взялся потому что без этой работы фантастики было не видать, как своих ушей. Если в зоне узнают, забьют как фашиста. А я не фашист. Я за наших.

— Вот не пойму я тебя, Латкин. Как же ты за наших, если ты антисоветскую литературу добровольно распространял?

— Я против коммунистов и советского строя.

— И чем же тебе советский строй не нравится?

Он еще раз подозрительно посмотрел на меня, вспомнив про правило «не верь» и актера Райхельгауза.

— Эх, я и так много наговорил. Если продолжу, то еще на один срок наговорю.

— Да ты не бойся, я не стану на тебя стучать.

— Ну хорошо, во-первых, меня не устраивает то, что везде идеологическое засилье и цензура. Причем в тех вопросах, которые вполне можно было отпустить. Давление идеологии, которая не может ответить на вопросы.

— Тогда это не давление, а вакуум. Старая кончилась, ее мало кто воспринимает всерьез. Новой нет. Партбилет - уже не та ценность. Вернее, ценность для меньшинства. Что значит засилье?

— Ну это значит, что перебор с тупым навязыванием идеологии, понимаешь. В некоторых ВУЗах примерно четверть времени на первых двух курсах изучаются непрофильные, идеологизированные предметы. Марксистско-Ленинская теория История КПСС, Диамат. Про диамат загадку знаешь?

— Нет, расскажи.

— Ну у студента спрашивают: В чем различие между матом и диаматом? Он отвечает: Мат все знают, но притворяются, что не знают. Диамат никто не знает, но все притворяются, что знают. А в чем сходство? И то и другое является мощным оружием в руках пролетариата.

— Кхех, — я улыбнулся, а Латкин продолжил:

— При этом самое страшное в том, что эти захватившие власть идеологи были абсолютно безграмотны во всех вопросах, в том числе и в самой марксистской теории. А ты знаешь, что Маркс не очень то и жаловал царскую Россию?

Он посмотрел на меня испытующе. Я кивнул.

— Не любить Русскую монархию и Россию не одно и тоже, они с Энгельсом так «не любили» Россию, что начали в 1869 году учить русский язык. Допустим, идеология, что еще не нравится

— Долгострой. Просто огромные объемы замороженного долгостроя. Ты видел, как долго строятся дома в городах?

— Долго по сравнению с чем или с кем?

— Да с той же Америкой.

— Есть такое, наши могут строить долго. Проблема с проектами, со стройматериалами, персоналом. У нас климат сам знаешь какой, но как построят, то моментально заселяют. На Западе строят быстро, но полно жилья пустует. Стоят невыкупленные и уже построенные дома, которые даже в аренду трудно сдать.

— Ну тебя послушать у нас все хорошо. Где производство ТНП? Мы же отстаем в производстве ТНП. Одни танки и ракеты. Нам говорят, что мы превосходим НАТО в обычном вооружении. По ядерному оружию, чуть ли не в десять раз. Нужно ли СССР такое превосходство? Зачем иметь возможность уничтожить Землю десять раз, если мы можем это сделать пять раз? Лучше пустить эти деньги на производство джинсов или кроссовок.

— Объемы производства ТНП в стране большие, просто огромные. В Госплане и у заводов иная проблема: делается много ненужного и не производится то, что нужно. Это действительно проблема, только не совсем понятно кто ее создал: Госплан или советская торговля, дающая статистику. По оружию сложно ответить. Но армия должна быть сильной. Еще Наполеон сказал: «Кто не хочет кормить свою армию, тот будет кормить чужую». Что еще?

— Вранье сплошное несут отовсюду: из телевизора, по радио, с партийных трибун. В новостях, во всех нам рисуют картину полного и абсолютного благополучия во всём, чего в жизни не бывает. Ведь люди видят в реальности косяк на косяке. Лицемерие. В кино, газетах и книгах мясники, торгаши, директора универмагов и рынков воспевались, как «люди труда». Разве они «люди труда»?

— Ну тут может и соглашусь.

— Какие они «люди труда»? Спекулянты, наживающиеся на всем. Но в жизни простой народ очень старается иметь таких знакомых, чтобы что-то можно было достать. Понятно, за исключением тех, кому по должности было положено. Эти бояре имеют доступ ко всем благам, не зависящим от таких знакомств.

— Мне много не надо, поэтому от них не завишу. Хороший инструмент, одежда и обувь для геолога, пока еще на Севере вполне доступны. Вот когда женюсь не знаю, что делать. Наверно заведу знакомого мясника или директора магазина.

Я от души улыбнулся. Латкин завелся и продолжал. Если бе не ружье в моих руках, при взгляде на нас со стороны, то можно было подумать, что мы с ним не беглый зэк и выживший инженер-геолог, а два друга сидящих на кухне и травящих обычные советские споры

— Нет ты мне скажи, а эти бояре, точнее партийные бонзы себя кем считают? Ты в курсе, что у нас есть касты не подсудных и неприкосновенных. Та самая партноменклатура. Знаешь, что существует целый перечень должностей, против которых не то что выдвигать обвинение, допрашивать в качестве свидетелей милиция и КГБ могли только с разрешения вышестоящей партийной организации?

— Да перестань, могу тебя успокоить, что на Западе есть такие же. Пойди засуди королеву Великобритании или ЦРУ.

— Мало того неподсудная, так еще и получает все по спецраспределению. А для народа хрен поймешь, как все организовано. Крайне непрозрачная система распределения. Очереди на жилье, авто, мебель и прочие ништяки.

— Да чего она непрозрачная-то та система распределения? Иди в профком и узнавай как твоя очередь на квартиру или чешскую стенку продвинулась. Тебе список покажут. Иное дело, что годами ждать приходится и не совсем честно очередь двигается. Очереди, конечно, пакость. Во многом искусственная.

— И кого благодарить за дефицит? Прошла зима, настало лето, спасибо партии за это! Знаешь, что мне еще не нравиться?

— Что? Неужели мы не исчерпали список твоих претензий? Валяй, рассказывай. Я весь - внимание.

— Бытовое пьянство, повальное. Неважно к какой социальной группе ты относишься. Вероятно, это "внутренняя эмиграция", бегство от счастливого развитого социализма.

— Ну не знаю. Наши пьют примерно так, как пьют сейчас во Франции или Италии. Или даже в Британии и Ирландии и Штатах. Если мне не изменяет память, то на Западе своих алкашей хватает. Сколько их среди писателей, вон Джек Лондон всю жизнь бухал, Фицджеральд умер от алкоголизма. А уехавшие на Запад эмигранты через одного в запой там уходят.

— Вот мы и к главному подошли. У Меня до боли в зубах мучает вопрос: «Если СССР такой прекрасный, почему из него нельзя свободно уехать»?

— Уехать куда?

— Да хоть куда за границу.

— Э, нет, Латкин. Хоть куда не ответ. Ты понимаешь, что у людей разные допуски к гостайне есть? Запад ведет холодную войну. Старается заполучить наши мозги, разработки, технологии. В кап страну не каждый может, конечно, поехать. Но на самом деле, большинство желающих или уже свалило, или скоро уедет.

— Знаешь, сколько образованных людей, тех же евреев желает свалить в Израиль?

— Знаю, думаю именно поэтому их не выпускают. Плохо, конечно. Но если ты не носитель гостайны и просто турист, то делай паспорт, покупай путевку и езжай в любую страну соцлагеря. Да дорого, но не дороже денег. Если у тебя востребованная специальность, то езжай работать в Африку, на Кубу, в Латинскую Америку. С руками оторвут, если ты хороший специалист.

— Ну, конечно, молодым везде у нас дорога старикам везде у нас почет.

— Да, вот именно, что ты ноешь, как старик? Разве нет у нас ничего хорошего?

Глава 7

Знаю, думаю именно поэтому их не выпускают. Плохо, конечно. Но если ты не носитель гостайны и просто турист, то делай паспорт, покупай путевку и езжай в любую страну соцлагеря.

Да дорого, но не дороже денег. Если у тебя востребованная специальность, то езжай работать в Африку, на Кубу, в Латинскую Америку. С руками оторвут, если ты хороший специалист.

— Ну, конечно, молодым везде у нас дорога старикам везде у нас почет.

— Да, вот именно, что ты ноешь, как старик? Разве нет у нас ничего хорошего?

***

— Что, например? Стариковские войлочные боты и валенки?

— Ну почему, боты. У нас много плюсов, только ты их не замечаешь, ценишь. Пока не ценишь. Потом с будешь с ностальгией вспоминать. У нас, например, бесплатные школы и университеты. За границей на Западе бесплатное высшее образование редкость.

— Ну подумаешь, что платное

— Что значит подумаешь? Это значит, что если ты не сын супер богатого человека, то твоя семья берет кредит, которые потом отдают лет десять–двадцать. А еще знаешь чего у них нет, а у нас есть?

— Чего?

— У них нет распределения после окончания вуза. Тебе у нас работу предоставят, а у них надо искать. И попробуй пикнуть, что тебе не нравиться. В США моментом выкинут.

— Да на хрен это распределение? Как будто не знаешь, как оно работает? Блат при распределении после ВУЗа устроен так: родственникам больших людей - Москва, Питер, а закончившему ВУЗ товарищу без связей - какая-нибудь дыра, деревня, горный аул вдали от цивилизации.

— Ну тебе никто не заставляет там работать всю свою жизнь. Три года оттарабанил и возвращайся в родной город. Кстати если ты женат работу предоставляют обоим супругам. *Где такое на Западе?

— Ну хорошо, предположим. Что еще у нас хорошего?

— Знаешь, у нас, например, отличное кино.

— Какое отличное? Ты что? Расскажите мне, как живя в СССР, я могу посмотреть выдающиеся фильмы современности? Всякие «Звездные войны» и «Роки»?

— А что, ты считаешь, что кроме американцев в Голливуде больше никто не снимает выдающихся фильмов? А итальянцы, французы. Смотрел я твои «Звездные войны» — муть редкая.

— Нет, я тебя не понимаю, ответь мне на вопрос: как может кинематограф, в котором нет проката лучших мировых фильмов, быть отличным или хорошим? Ты же сказал не подумав, верно? Или тебе шедевры вроде «Крестного отца», получившего Оскара в 1973 году не нужны, поскольку у нас есть Афоня?

— Латкин, понимаешь, смотреть фильмы и разбираться в кинематографе совсем не одно и тоже.

— Ну просвяти.

— Для начала, чтобы судить о русском кинематографе ты должен кое-что знать о ней. Мы оказали колоссальное влияние мировое кино. Во-первых, в миру сущетсвет только две формы сценарной записи. Русская и американская. Это стандарт. Вся Европа Италия, Франция и другие развитые страны, как ты их называешь пользуются именно русской сценарной записью. Знал?

Он удивленно повел бровями.

— Нет.

— Во-вторых, всю драматургию американского кино создавали на основании труда нашего великого ученого Проппа, на основе его работы «Морфология волшебной сказки».

Они действительно до сих пор учатся по этим учебникам. И совсем скоро дойдет до того, что они станут учить весь мир. В том числе и нас, потомков Проппа, Эйзенштейна, Рома.

— В третьих, в девяносто девяти случаях, они берут только один сюжет, который гарантированно окупается и приносит деньги. Его можно назвать «Святой Георгий убивает дракона и получает в конце девушку». Сам персонаж может быть кем угодно, военным, боксером, космонавтом, а да пардон, у них нет космонавтов, только астронавты. Мы же не связаны необходимостью получать высокие кассовые сборы могли позволить себе снимать кино - как искусство.

— И что?

— А то, что у нас спектр шире мы больше охватываем. У нас кино это и искусство, и развлечения, и инструмент воспитания подрастающего поколения. У американцев и близко нет такого детского и подросткового кино. Ни качественно, ни количественно. У них сюжет максимум про то, как учитель со школьной бандой справился. Они снимают кино ради денег. Среди их фильмов встречаются жемчужины, я не спорю. Но разница в этом, как, понимаешь писать картины из вдохновения и на продажу по заказу. Или писать книгу для души и на заказ, за деньги. Еще мы, в отличии от Голливуда, не используем клише и матрицу «пути героя». Я знаю заранее, где зритель американского фильма будет смеяться, плакать и чем закочиться история. Ну них все просчитано до минуты.

Ему нечем было крыть, в его глазах читалось смятение. Но ненавидел «совок», но вместе с тем ничего не мог противопоставить моим аргументам. Поэтому от ответил:

– Все равно, пусть они снимают за деньги, но их фильмы цепляют.

— Твоя проблема в том, что превознося американское и ненавидя все наше, советское, ты трусливо ненавидишь себя. Но не можешь себе в этом признаться. Ты часть страны пусть одна трехсот миллионная, но все равно часть. Ты считаешь, что они выше, всего лишь потому, что у них все «американское». Ты не желаешь сделать свое лучше, ты сдаешься.

— Бред. При чем тут я и то, что вокруг.

— Некоторые эмигранты будут выезжать со своими женщинами убеждая своих вторых половинок, что там все лучше. Потом, когда им там придется начинать с нуля, женщины будут заглядываться на западных мужиков, сравнивать и соглашаться, что там все лучше. Эмигрантских жен будут трахать чужие, а эмигранты будут подписывать про это книжечки. И виноваты в этом будут не женщины.

– Ну у меня девушки нет, точнее уже нет, поэтому такое мне не грозит.

— А представь будет, вы поженитесь, она родит тебе детей.

— Ну такое может быть.

— Знаешь, на Западе есть такое явление киднеппинг называется. Это когда детей ради выкупа или чего похуже похищают. У нас же дети в безопасности, их никто пальцем не тронет. Их спокойно отправляют к бабушкам, дедушкам на автобусах, поездах, самолетах. Никаких охранников в школе, металлодетекторов итд. Все дети поголовно играют на улицах допоздна, сами ездят в кружки, секции, библиотеки. И у них самое вкусное в мире мороженное. Вообще у нас безопасно. Отсутствие терактов, заказных убийств, слава правоохранительным органам банды которые беспредельничали после войны, переловили и пересажали.

— Все равно, сколько бы ты плюсов не приводил мне не нравится. Вообщем я понял, что дело не в отсутствии западных фильмов, джинсов, Дело в отсутствии выбора. Ты не сам выбираешь, что тебе хочется. За тебя решает кто-то другой.СССР это закрытое учреждение с жесткими порядками. За тебя решают: что ты ешь, что одеваешь, чем занимаешься. И так далее, вплоть до того, в какое время ложишься спать. Насчет мороженого. Дайте мне возможность самому выбрать, что мне хочется: пломбир, газировку или пиво. И еще: откуда вы знаете, что советский пломбир - самый вкусный в мире? Вы другие пробовали?

— Да Бог с тобой, Кто за тебя может выбирать, кто за тебя может решать, там на воле? Не смешите мои тапочки, как говорят в Одессе.

— В СССР? Да хотя бы продавщица из продуктового магазина. Которая стояла за прилавком и рявкала на "надоедливого" покупателя: "Жри, что дают!" После того, как он возмутился, что при покупке полкило сыра она ему отрезала обветренный кусок, да еще отрезков сыра насыпала, реальная ситуация в советской торговле с моим знакомым произошло. А сам он подходящий кусок выбрать не может, все товары находятся за прилавком, решает она. Да и выбрать другой магазин наш человек не может, везде одна советская торговля. Затем заходит этот советский человек в книжный магазин, а там к томику Пушкина ему дают "в нагрузку". Знаешь такой популярный советский термин том Брежнева "Ленинским курсом". Вот и платит он за книгу вдвое больше. Так кто за кого выбирает, кто за кого решает?

— Да что же за несчастная жизнь у вас у диссидентов. Все вам коммунисты и Советский Союз испортили. У меня тоже анекдот есть.

Идет диссидент по осеннему Ленинграду. Тут ветер срывает с его головы шляпу и бросает ее в лужу. Диссидент озлобленно поднимает он шляпу, стряхивает и жалуется в пространство:

- Бляха-муха! Коммуняки,совсем оборзели, творят что хотят!

Латкин вымученно улыбнулся.

— Если честно, вам удивляюсь. Один так любит фантастику, что готов фашистские статьи перепечатывать. Второй не мог дать отпор продавщице, орущей "Жри, что дают" и соглашался терпеть унижения и нес домой обветрившийся кусок сыра и обрезки. Ну, наверно, этому твоему знакомому не только Брежнева, но еще и томик Суслова или Молотова прикладывали к Пушкину. Не удивительно.

— Ну тебя послушать, у нас все отлично. Меня не устраивает многое, есть куча претензий чисто бытового плана. Коммуналки, многие города и села утопают неустроенности, грязи и мрачности, какой-то. Что предлагаешь делать?

— Я уже сказале тебе, что нужно не жаловаться, что все плохо, а стараться сделать лучше жизнь вокруг себя. Поверь мне, если ваш брат придет к власти, то это будет ужасная катастрофа и беда. Вы не умеете вести хозяйства, все рухнет. Будете валяться в ногах у американцев и выпрашивать бесплатную продовольственную помощь. Потому что начнется голод, как это было после Революции.

— Все равно ты меня не убедил.

— Я тебя не убеждал, я постарался объяснить и рассказать кое-что из того, что мне известно. Ты не вечно будешь сидеть в тюрьме рано или поздно выйдешь.

На этих словах Андрей напрягся. Они у меня вылетели естественно я не задумывался о его нынешнем положении беглеца. Он снова посмотрел на оружие.

Мы с ним не обсудили дальнейшее будущее и совместные действия, и видимо перспектива возвращаться в зону его совершенно не прельщала.

— Так дружище. Утро вечера мудренее поэтому давай закругляться с разговорами, я безумно устал и измотан. Так как ты пытался то ли оглушить, то ли убить меня – у нас с тобой два выхода.

Он смотрел на меня недоверчиво. Я продолжил.

– Первый вариант: мы спим вместе в одном помещении, но я буду вынужден связывать твои руки каждый раз. Второй вариант заключается в том, что ты берешь всю теплую одежду, идешь наружу и сидишь у костра пока я высплюсь, а потом мы меняемся, — я постарался разрядить обстановку, — видишь, тебе, как человеку, которому важно иметь выбор, даже здесь предлагается альтернатива.

Чувствовалось, что Латкину не нравился ни один из вариантов, но деваться ему было некуда.

— На улице я сидеть не хочу, ты мне все равно ружье не дашь, так?

— Ты как воду глядишь – конечно не дам.

— Тогда я выбираю вариант с веревкой.

— Вот и ладненько.

— Тока ты, это, вяжи так, чтобы у меня кровь не остановилась. А то оставишь меня еще без конечностей.

И отвел глаза.

Он сомневался, но в глубине души надеялся, что сможет распутать узлы и освободиться. Э нет, дружок. Я такой возможности тебе не дам. Не надейся. Я тут в этой халабуде не просто так. От моих действий жизнь людей зависит. Я вязать, так что невозможно освободиться я умею.

— Не переживай, руки останутся целыми. Как назовем наше поселение? Стихи пишешь? — весело спросил я Латкина доставая из рюкзака альпинистский канат.

— Нет, не пишу, даже не пробовал. Нет у меня к стихам таланта, — он угрюмо смотрел в пол. Хороший признак, скорее всего он принял решение не бузить.

— Жаль если бы ты писал стихи, то мы назвали бы это место Республика Фиуме. Слышал про такую?

— Неа

— Давай сюда кисти. Это такое непризнанное государство, фактически созданное двенадцатого сентября тысяча девятьсот девятнадцатого года, итальянским поэтом и военным лётчиком, графом Габриеле д’Аннунцио в городе Фиуме.

Я рассказал ему, что сейчас этот город находится в Югославии. Государство образовалось тогда, когда Италия и Сербско-хорватско-словенское государство делили территорию Австро-Венгрии.

Непонятно как, но Д’Аннунцио захватил город, выгнал оккупировавших его американцев и англичан, не признал Рапалльский договор, по которому Фиуме не входил в состав Италии, а объявлялся вольным городом, и сам объявил Италии войну.

Д’Аннунцио был мечтателем и провозгласил свободу мысли и печати, религии. Достойную пенсию и работу для всех. Отменил собственность, но ввел коммуны и корпорации, которые могли распоряжаться собственностью для развития человека, технологий и жизни Республики.

По конституции это было свободное государство поэтов, музыкантов и художников. Он составил ее со своими такими же безбашенными друзьями.

Д’Аннунцио от себя добавил в документ несколько курьёзных пунктов, в частности, обязательное музыкальное образование, которое провозглашалось фундаментом политического строя государства.

Латкин меня внимательно слушал с раскрытым ртом. он был поражен тем, что ничего не знал про это.

— Может ты рисуешь? — спросил я, готовя канат.

— Тоже нет. Пробовал, но получалась мазня.

К разочарованию Латкина я связал ему руки японским узлом. Он лег, а потом я зафиксировал его руки привязав к основанию кровати. Шансов освободиться практически никаких. При этом сам узел не останавливал кровоток.

— Ладно, тогда предлагаю назвать наш балок «Последний приют диссидента», — как тебе такой вариант?

— Почему последний? Последний приют звучит мрачновато, так обычно кладбища называют, диссидент тут один, я же умирать не собираюсь.

— Последний потому что я надеюсь, что, возможно, отсюда ты уйдешь другим человеком, оставишь здесь всё своё диссидентство.

— Я был назвал просто «Приют диссидента», это еще может быть ты отсюда уйдешь другим человеком.

— Давай ложиться наши дискуссии отложим на потом.

Я действительно нуждался в отдыхе и быстро вырубился, но сон у меня был в тот вечер чуткий. Я засыпал и тут же просыпался от любого шороха или потрескивания дров. Это совсем не мешало восстанавливаться и набираться сил. Они должны понадобится в ближайшее время.

Я вставал проверял печку, подбрасывая поленья время от времени. Пока в балке было очень тепло. Не знаю, как здесь ощущаются настоящие морозы, но это все лучше, чем проводить ее в палатке.

Все-таки нам здесь вдевятером было бы очень тесно.Это одна из причин по которой Семягин не пошел сюда. Вторая это вода. Пока не понятно, как с ней обстоят дела. Нужно будет завтра разведать окрестности пока мы ждем оленеводов.

Латкин все это время спал. Он очень быстро заснул, по всей видимости, сказалось напряжение последнего дня. Лежа на спине, мой сосед громко и музыкально храпел, выдавая разнообразные «мелодии».

В том, что он спит не было никаких сомнений, так подделать храп невозможно.

В какой-то момент мне показалось, что я провалился в глубокий сон. От осознания того, что могу потерять бдительность ощутил какое-то леденящее чувство и тут же проснулся, открыл глаза и резко сел.

В балке было темно. Можно сказать, что даже слишком…

Я встряхнул головой. В мгновение, когда просыпался я потерял ориентацию в пространстве и не мог понять, где нахожусь. По мере того, как глаза стали привыкать к темноте предметы стали обретать свое привычное очертание.

Ремень моей винтовки по прежнему дважды обхватывал правую кисть. Спросонья я не сразу сумел понять что именно было не так в окружавшем меня кромешном сумраке.

Точно! Холодно! Я поежилися. Значит, печка потухла и довольно давно. Я вспомнил, где нахожусь и как сюда попал. Так бывает, когда спишь в первый раз в незнакомом месте.

Все описанное выше длилось может быть секунду, максимум две с момента пробуждения

Что-то еще тревожило меня, что-то еще было не так. Холод и… Тишина! Я не слышал храпа Латкина!

Глава 8

Точно! Холодно! Я поежилися. Значит, печка потухла и довольно давно. Я вспомнил, где нахожусь и как сюда попал. Так бывает, когда спишь в первый раз в незнакомом месте.

Все описанное выше длилось может быть секунду, максимум две, с момента пробуждения

Что-то еще тревожило меня, что-то еще было не так. Холод и… Тишина! Я не слышал храпа Латкина!

Я уставился в то место, где оставил связанного соседа, пытаясь разглядеть в темноте его фигуру.

— Латкин? — негромко позвал я. Но никто не откликнулся. Я резко встал с постели, зацепив ногой эмалированной кастрюле, которая с диким грохотом покатилась по полу.

— Твою жеж мать! — на этот раз я выругался в полный голос, едва не упав.

Я торопливо достал из кармана штанов коробок, извлек спичку и зажег ее.

Над вспышкой серы появилось маленькое облачко дыма, наполнившее прохладный окружающий воздух характерным запахом. Немного едким, немного приятным.

Почему то некоторые запахи в промерзлом помещений всегда бывают более резкими. Видимо, холод обостряет обоняние и оно передает запах более ярко.

Колеблющееся пламя пришлось прикрыть ладонью, чтобы дать разгореться единственному источнику света внутри балка.

Когда огонь выровнялся и стал давать свет я медленно развернулся к топчану Латкина и наконец сумел осветить его.

На меня смотрела молчаливо улыбающаяся физиономия Латкина. Он лежал в той же позе и на том же месте, где я его оставил. Спичка погасла я ее отправил в печку. И присел перед ней.

— Ты что молчишь? Я же тебя звал. Давно проснулся?

Обратился я к Андрею не поворачиваясь к нему, разжигая щепки в чреве пузатой буржуйки.

— В шесть утра. Минут пятнадцать назад.

Когда пламя схватилось я добавил внутрь ветки тонкого стланика, которые тут же объялись пламенем и ненадолго осветили помещение. Поискав глазами часы на стене и не найдя их,я с удивлением перевел взгляд сначала на мой наручный «Полет», а потом на соседа.

— Ты наверно привык к ранним подъемам в зоне, но как ты понял сколько времени?

— Дело не в зоне. Хотя и это тоже. У меня отличное зрение. Я разглядел время на твоем циферблате.

Я не поверил. Стрелки действительно показывали пятнадцать минут седьмого. Но для того чтобы увидеть светящиеся деления, нужно было охватить ладонью корпус, образовав своеобразное кольцо и заглянуть в него, как в окуляр бинокля или микроскопа.

Все дело в том, что после того, как в нашей часовой промышленности перестали применять радий и заменили его на соединения трития, свечение стало более тусклым и разглядеть в полной темноте стрелки и деления на таком удалении было практически невозможно.

— Да ну, не верю.

— Дело твое, можешь проверить. И если ты выспался, то не мог бы ты меня отвязать. Мне на двор п нужде надо.

Я посмотрел на него, задумался стоит ли развязывать его полностью или только можно только отвязать от кровати.

— Ты дров принеси, будь так добр. Я пока над завтраком поколдую. Что тут с водой?

Спросил я, развязывая узлы на запястьях Латкина.

— А что с водой? Я просто снег растапливал.

— Это не самый лучший способ, пить можно если больше нечего. Местные вообще не топят снег, только лед или воду из озер и ручьев.

— Почему?

— Дистиллированная вода, в ней отсутствуют не только вредные бактерии и компоненты, но и полезные соли. Если всю зиму пить воду из талого снега, пусть и чистейшего, то к весне можно загнуться. Есть большой риск навредить обмену веществ. В дистиллированной воде нет минеральных солей и низкий уровень кислотности. Короче, в двух словах, вода из талого снега забирает и вовсе вымывает соли из организма, включая такие важные, как кальций, фосфор, калий, железо или медь. Это прям очень вредно для организма.

— И что с этим делать? — растерянно посмотрел на котелок Андрей потирая свои запястья, свободные от альпинистского каната.

— искать нормальную воду. Понимаешь, балок не ставят, где попало. Место выбирают с толком. Тут где-то недалеко должен быть источник питьевой воды. После завтрака сходим и разведаем округу.

Латкин кивнул и вышел на улицу. Через некоторое время он вернулся с вязанкой поленьев на руках. Вывалив их перед печкой он спросил разрешения воспользоваться водой из котелка, пообещав принести еще снега и снова растопить.

Все таки зона сыграла некую положительную роль. Он научился учитывать чужие интересы.

— Хоть и талая, умываться-то можно ею? Ты не против, если я немного этой воды использую?

Я ответил, что не возражаю. Тогда Латкин скинул верхнюю одежду залил часть теплой воду из котелка в висящий в углу рукомойник, подобный тем, что использовались практически во всех русских деревнях летом и стал умываться над подобием мойки.

Я бы не стал обращать на это никакого внимания, но на глаза попалась татуировка с изображением несущегося на всех парах паровоза на плече. Он меня заинтересовала, но я решил не пялиться на нее, чтобы не пугать соседа.

Латкин все таки заметил. Стоя боком, он искоса, наклонив голову наблюдал за тем, как и что я готовлю. Я взглянул на наколку мельком, она не походила на тюремные татуировки потому что была слишком детальна и художествена. Ее наверняка делал мастер.

И тут меня кольнула неприятная догадка. Цепь интуитивных озарений проскочившая в сознании можно было представить следующими образами: паровоз, железная дорога, паровоз, пассажирские вагоны, проводник.

«Проводник»! Мне вспомнились детали поисковой операции, происходившей буквально несколько месяцев назад. Этот самый мифический проводник, незримо присутствовал и в некоторых ситуациях направлял события.

Видимо все эти мои мысли отразились на моем лице, поэтому Латкин быстро повернулся другим боком, натянул на себя верхнюю одежду поежился и обратился ко мне

— Бррр, прохладно все таки без одежды, — он достал ведро из под рукомойника, и направился к выходу, — пойду вылью, а то еще вода замерзнет, ну его на фиг. Что на завтрак, начальник?

Было очевидно, что он пытается отвлечь меня от мыслей о паровозе. Жаль, что я не эксперт по тюремным татуировкам. Насколько я помнил, изображение паровоза или не было позорными и не компрометировало владельца.

Зато благодаря Никулину и его персонажу Балбесу из «Операции Ы» в народе до сих пор была популярна песня со словами: «Постой паровоз, не стучите колеса…»

Ее исполняли на гитаре как «приблатненные», так и студенты, собираясь в общагах на свои импровизированные творческие вечера.

Мог ли этот несуразный с виду парень, быть тем самым проводником, который подчинил себе матерых бандюганов Сержа и его приятеля.

Тем, кто способен дистанционно организовать побег троих заключенных, привести их на гору, куда даже самые отважные местные не решаются ходить?

А потом хладнокровно убить обоих, задушив их? Ничто в его внешнем облике не говорило о таких способностях и чертах характера. Он запросто мог играть роль.

Но после того, как я узнал, что безобидный с виду Петрович оказался для многих костью в горле, ничего нельзя было исключать.

Ведь Бондаренко с Брахманом ничем себя не выдали. Если бы Козак случайно не узнал бы, фамилию человека которого Петрович бил половником в молодости, то никто и не заподозрил их до конца экспедиции.

Я сам повелся на безобидный образ человека, ударившегося в йогу и религию.

Был ли у меня способ выяснить всю подноготную Андрея Латкина прямо сейчас? Пожалуй нет. Доказать, что он проводник, не имея веских аргументов на руках невозможно.

Но истина рано или поздно, так или иначе проявит себя. Я сейчас мне нужно было быть начеку.

Пока он был похож на заблудившегося в поиске себя молодого парня, совершившего кучу глупостей политического характера. Ели Андрей и является тем самым проводником, то мне выгодно не показывать свои догадки. А если он тот, кем представляется, то и слава Богу. За дверьми послышался топот ног, Латкин возвращался и стаптывал снег со своих сапог.

К тому времени у меня уже были готовы оладьи. Я достал совсем немного меда и заварил чай.

В зеленом чайнике, который отмыл, после того, как нашел валяющимся под своим топчаном. Скорее всего в балок залезала росомаха и переворачивала посуду в поисках остатков пищи. Я это определи по следам зубов на топчане.

Росомаха — хищник из куньих и только кажется мохнатой миниатюрной и безобидной копией медвежонка, скрещенного с куницей.

На деле этот зверь - пусть и всего метровой длины, может весить до двадцати килограмм и обладает очень острыми когтями и невероятно мощными челюстями.

Местные рассказывали, как не раз видели картину в которой отставшего от стада домашнего оленя, росомаха выслеживает а потом атакует, затаившись в кустах или в снежной норе, устроенной около оленьей тропы.

Проходящего мимо оленя зверь настигает в четыре-пять прыжков и заскакивает ему на холку. Потом убивает мощными укусами в шею, позвоночник, реже - между глаз.

Если оленеводы подходят к месту нападения, то видят на снегу беспорядочные следы оленя, пытающегося сбросить с себя росомаху.

Но это почти невозможно. Если зверь промахивается, то олень уходит невредимым росомаха не преследует его. А вот если олень тяжело ранен, то она будет гнать его еще четыре пять километров, пока он не падет обессиленный и обескровленный.

Оленья туша выедается росомахой за недели за две. На месте остаются изодранная шкура и многочисленные осколки костей. А вообще в еде она совершенно не разборчива, часто ест падаль.

Мощные челюсти росомахи с крепкими зубами способен за считанные минуты разгрызть олений череп. Росомаха расправляется с костью быстро, перетирая их коренными зубами на куски.

Ни один, зверь, обитающий в тундре, не способен на такое. Росомаха может перепилить рог толщиной до шести сантиметров. Костяные и роговые опилки - одно из лакомств росомахи.

Зажимает рога коренными зубами и, вращая головой в горизонтальной плоскости, перепиливает, при этом передними лапами удерживает рог в неподвижном положении.

В тундре часто можно найти куски оленьих рогов длиной от десяти до сорока сантиметров. Это ее рук дело. Она хитрая и умная тварь.

Один егерь мне рассказывал, как в лесном хозяйстве, по соседству с его зимовьем жила росомаха. Она знала, когда егерь уходил из жилища с собакой, и сразу залезла в зимовье.

Зверь устраивал жуткий беспорядок, разорял зимовье и истерзывал все, что ему попадалось под лапу. Егерь несколько раз ставил капканы, но все тщетно, росомаха легко их обходила.

Если росомаха проникла в жилище, то она вычищает и объедает буквально все до последнего, если не съест, то попортит, как бес какой-то. Местные ее так и называют: «Хитрый дьявол».

Она чистит от живности охотничьи капканы, но сама в капкан попадается крайне редко.

Еще росомаха выслеживает охотников, чтобы питаться их добычей. А ее почти невозможно выследить. Росомаха тут же прячется.

Ловко лазит она и по деревьям и по всяким неудобным для человека местам.

Еще среди местных ходит легенда, что росомаха плод дьявольской любви медведя и барсука. Рассказывают, что хочешь того или нет, поверишь в легенду, глядя в ее холодные глаза, в которых смешалась медвежья сила и барсучья хитрость.

Говорят, что росомаха такая сильная и невероятно ловкая, что может скрываться от охотников высоко на дереве, держа в зубах целую голову лося или огромный кусок мяса.

Поэтому догнать и пристрелить ее сложно, а значит и нет управы. Тот егерь ходил за ней месяц, оставив все дела, пока наконец не добрался и не пристрелил ее.

Они часто залезают в зимовья.

Забравшись в балок, росомаха может жить в нем несколько дней, прячась под нарами. Поэтому заходя в балок опытные тундровики заглядывают сначала именно туда.

Геодезисты рассказывали случай, когда после тяжелого перехода, они добрались до своего дальнего балка и сели вечером выпить и закусить, как полагается.

Один из мужиков проснулся, чтобы выйти по нужде и увидел, как из под соседних нар вылезла росомаха. Он вскочил на кровать и заорал. Проснулись все.

Они орали стучали в посуду, и лишь одна росомаха не подалась общему возбуждению, а спокойно, царской походкой приблизилась к выходу и прошмыгнула в приоткрытую дверь.

Латкин вернулся улыбаясь, и неся в руках дрова. Когда он заходил в балок я видел, что снаружи все так же было темно.

С чего он такой счастливый? Будто угадав мои мысли, он стал объяснять:

— Я вот, о чем подумал, что если есть на свете ангел хранитель, то он послал мне тебя. Если бы не ты, то я сегодня, как Чарли Чаплин начал бы варить свою обувь. И доставать из нее гвоздики, как косточки от рыбы. А еще через пару недель я бы обезумел или сдох бы от голода.

Я не делиться своими подозрениями и не стал рассказывать, что скорее всего его здесь нашли бы оленеводы.

— Ну сахар бы тебя какое-то время поддержал бы. Ты верующий? Веришь в ангелов-хранителей, Бога?

— Ну нет, конечно, я атеист. Это просто фигура речи.

— Знаешь, был такой математик, Блез Паскаль. Он предложил и обосновал идею о том, что человеку верить лучше, чем не верить. Слышал?

— Неа.

— Садись завтракать, вон там чай, сразу с заваркой – указал я рукой на зеленый чайник, — суть идеи такая: если ты атеист и не веришь в Бога, то если Его нет, то после смерти ты ничего не теряешь. Если ты атеист и не веришь в Бога, а он есть, то после смерти ты теряешь всё, и попадаешь навечно в ад. Если же ты веришь в Бога, то после смерти получаешь всё, если Он существует. И не теряешь ничего, если его нет.

— Гм, интересно, — так отвечают, когда делают вид что слушают, но на самом деле думают о другом.

У него горели глаза, при взгляде на мои оладьи, но он не решался взять без моего предложения. При этом он водил носом как пес учуявший запах лакомства.

Я не был уверен, что он понял смысл рассказанного мной «пари Паскаля».

— Приятного аппетита, налетай, кого ждешь? — сказал я дружелюбно.

Он с жадностью набросился на первый оладик, макая его в небольшую плошку с медом.

Мой новоиспеченный сосед-диссидент по балку жевал так быстро, что складывалось впечатление, что он действительно неделю не ничего не ел.

В том, как алчно он проглатывал оладьи один за другим было что-то звериное. Читалась какая-то медвежья манера быстро работать челюстями и проглатывать пищу недожеванной.

Такое поведение тоже было трудно сыграть. Я незаметно наблюдал за поведением Латкина.

Мог ли такой человек возглавить серьёзных уголовников, бросить вызов гаглаям и пытаться подмять под себя обширные районы нелегальной золотодобычи?

— Нам с тобой нужно решить один важный вопрос, — сказал я поев пару оладьев и запив их чаем.

Латкин отвлекся от еды, дожевал, проглотил пищу, стряхнул отсутствующие на руках крошки на пол, обтер ладонью свои губы, потом вытер руки о грудь одетую в старую гимнастерку и уставился на меня.

— Какой вопрос, ты чем? — он собрался внимательно слушать.

— Надо решить, что будет с тобой потом.

— Когда потом?

— Когда все это закончится, ты же не собираешься всю жизнь здесь сидеть?

Он задумался, помолчал и опустил глаза.

— И что ты предлагаешь? На зону я обратно не хочу. Мне там еще пятерку за побег накинут.

— Как бы по-идиотски это не звучало — когда все закончится я предлагаю по прибытию в поселок прийти в милицию и сдаться. сам посуди, куда ты здесь денешься? Если согласишься со мной и дашь слово, то сейчас я буду относиться к тебе, как своему коллеге, другу или даже брату.

— Ты будешь относиться ко мне, как к брату, даже если я убил человека? — он сделал наивное выражение лица, приподняв брови.

Возникла пауза, я посмотрел ему прямо в глаза.

— А ты убил человека?

— Да, шучу я, шучу, — он замахал рукой, — нет конечно, я никого не убивал. Клянусь тебе. Мне бы духа не хватило.

— Ну, если ты шутишь и никого не убивал, и ничего от меня не скрываешь, тогда я подтверждаю, что буду относиться к тебе, как к брату, пока мы здесь.

— И руки мне на ночь связывать не будешь? — он наклонил голову и хитро, по-торгашески улыбнулся.

— Я тебе честно скажу, я пока не тебе не доверяю. Не знаю, что у тебя в голове, и что ты решишь выкинуть. Но обещаю, что если почувствую доверие, то в этот же день перестану привязывать тебя к кровати.

Он немного подумал. Мои слова произвели на него благоприятное впечатление, он как-то внутренне посветлел приосанился и ответил:

— Хорошо, ты прав. Сколько веревочке не виться… Тут убегать некуда. Это не Москва. Сколько я протяну? Бичом без документов и будущего мне становится не хочется, я не безродная собака, а человек. Даю, слово, что как только вместе с тобой или без тебя попаду в цивилизацию, туда где есть менты, то пойду и сдамся. А пока вверяю тебе свою судьбу.

Он встал и, протянув мне руку спросил:

— По рукам?

Он спокойно смотрел мне в глаза. Голос Латкина прозвучал очень искренне, было очень трудно ему не поверить, но он не учел одного.

Его гладкие подбородок, скулы и щеки прямо сверкали и кричали о свежем бритье. Так бывает, если человек бреется каждое утро, и сегодняшнее не было исключением.

Глава 9

Он встал и, протянув мне руку спросил:

— По рукам?

Он спокойно смотрел мне в глаза. Голос Латкина прозвучал очень искренне, было очень трудно ему не поверить, но он не учел одного.

Его гладкие подбородок, скулы и щеки прямо сверкали и кричали о свежем бритье. Так бывает, если человек бреется каждое утро, и сегодняшнее не было исключением.

***

Казалось бы я попал в довольно незавидную ситуацию, сидя в вагончике в далекой глуши, в тысячах километров от большой цивилизации с беглым диссидентом и ограниченным запасом патронов и еды.

Ведь большинство моих сверстников имели образование, профессию, стабильную зарплату и работу. Кто-то жил перспективой, будущим, кто-то с пользой или без пользы растрачивал настоящее. Люди ходили в кино, в кафе и на танцы.

Они получали от государства жилье – благоустроенные квартиры со всеми удобствами и как могли, строили в них уют. Мало кто захотел бы поменяться со мной местами.

Но я не испытывал никакого дискомфорта и знал, что у меня есть то, чего им никогда не увидеть и не ощутить.

Они не знают, что такое крепчайший, но чуткий сон, волчий аппетит, крепчайшее здоровье. Они скорее всего никогда не испытают, что такое настоящий голод, настоящая многодневная усталость.

Им незнакомо опьянение работой геолога и суровое очарование Севера, когда кровь в венах бурлит от найденных золотых чешуек, песчинок и камешков или открытия золотоносных районов.

И пусть для этого мне нужно трижды сидеть в это балке с уголовниками, давать отпор гаглайским кланам и блатным группировкам, выдерживать штормовые ветра, проваливаться в болотные топи и медвежьи ямы в экспедициях и бороться с недоброжелателями в Геологическом Управлении.

Я ни за что не поменялся бы местами с теми, кто на Большой Земле. Нам дворцов, заманчивые своды, не заменят никогда свободы.

Потому что у меня есть свобода и цель. Найти те самые потерянные месторождения. Иначе зачем это всё? Зачем существует этот Северный край, созданный для того, чтобы его покорял человек и узнавал, чего он стоит на самом деле.

Я не торопился разоблачать Латкина, которого могли звать и вовсе по другому. Север сам сбрасывает покровы, заставляет обнажить душу и показать кто есть человек в своей сущности.

Он сделал вид, что принял мои условия. Ну что же, я сделаю вид, что поверил. Я все думал когда и каким образом он успел побриться? и пришел к выводу, что брился он насухо, снаружи, когда выходил за дровами.

С утра узлы на кистях выглядели точно так, же как и вечером, когда я связывал. Значит где-то там у него припрятана бритва. Я позже обыщу все вокруг, а пока буду относится к нему как и обещал. как к другу и брату.

Ведь между братьями очень по-разному складываются отношения. Я заметил, что очень часто между старшим и младшим братом, а в советской семье часто было по двое детей, возникает и сохраняется всю жизнь напряжение.

Двое самых близких по крови людей, тянутся к друг другу и в тоже время взаимно отталкиваются.

— Андрюха, собирайся пошли искать воду.

— Что вместе пойдем?

— Конечно, нужно пройтись, размять косточки

— Если честно, то я вчера наразминался, пока тут по улице бегал. Но раз ты у нас старший, то слово твое закон.

Я пропустил мимо ушей последнюю колкость, только вытащил из рюкзака и бросил ему свой запасной свитер. Он бы связан из красных шерстяных нитей, рисунком в широкую косичку, с горлом, как у водолазки.

Его мне подарил Гибарян. Моему другу обе бабушки не сговариваясь связали по два свитера. И каждая проследила, чтобы он непременно взял именно ее вязание.

— С возвратом! Носи бережно, этот свитер подарил мне дорогой сердцу человек.

— Девушка?

Я отдал именно это свитер не просто так. Я внимательно следил за его мимикой. Узнал ли он? Точно такой же свитер носил Гибарян, в те злополучные дни с поломанной ногой в окружении беглых уголовников.

Если проводник маячил, где-то недалеко от них, то он обязательно узнает этот вязаный рисунок.

— Нет, мой напарник. Мы с ним в геологоразведовательную партию ходили в конце весны, в начале лета.

Я прямо сканировал его лицевые мышцы, но если он и узнал свитер, то ни один мускул на его физиономии не дрогнул.

— Повезло ему с напарником.

— Это еще почему?

Я достал из рюкзака еще пару запасных шерстяных носков.

— Основательный ты. Опытный. Хоть и молодой, но чувствуется уже много повидал.

Хотел бы ему рассказать сколько мне лет на самом деле, и что это не первая моя жизнь, но не стал, потому что знал – любой слушатель сочтет такого рассказчика за сумасшедшего.

— На держи, — я протянул ему носки, — не побрезгуй они чистые, я ни разу не надел еще.

— Не, благодарю, не надо. У меня свои есть.

— Держи я тебе говорю, надевай сверху своих, чтобы не мерзнуть. Ты же не хочешь ноги отморозить, чтобы потом пальцы чернели и отваливались. Бери, я от души, как у вас в зонах говорят.

Он помедлил посмотрел на меня исподлобья без агрессии, как нашкодивший ребенок в принял их.

— Ну раз от души, то возьму. Спасибо. Это тоже с возвратом?

— Нет, носки можешь оставить себе, потом как-нибудь отблагодаришь если пожелаешь.

Латкин стал скидывать сапоги и натягивать носки пришедшиеся впору.

Разбирая рюкзак я прикинул, что нам может пригодиться в поисках воды. Нужно было идти налегке, поэтому я разложил все ненужное на полках и моем топчане.

Я вытащил не все запасы еды из рюкзака, кое-что оставил памятуя о росомахах и отметинах их зубов на топчанах. Раз она тут паслась, значит может прийти еще в наше отсутствие.

Еду оставшуюся в балке, я уложил в большую двадцати литровую кастрюлю, накрыл крышкой и привязал крышку к ручкам, так чтобы кастрюли можно было перевернуть вверх дном.

Такая защита росомаху не остановит, но все же в случае появления непрошеной гостьи, ей придется основательно повозиться, чтобы добраться до наших запасов.

Саму кастрюлю я поставил под топчан. Вытащить ее не поднимая тяжелое дощатое ложе было совершенно невозможно.

Латкин надев носки и снова обувшись, молча, с удивлением, наблюдая за моими действиями. В его глазах читался немой вопрос, но он не стал его задавать

— Это от росомах, тыт в балке какое-то время назад шарилась росомаха, — я указал пальцем на следы зубов, — не видел ее?

— Росомаха?

— Да, по цвету шерсти выглядит, как медвежонок, морда больше похожа на барсучью или собачью. Лапа меньше, но когти как у медведя сантиметров по пятнадцать - двадцать. Сама где-то метр в длину, ну и сантиметров сорок сорок пять в холке. Вообщем как крупная собака.

— Не не видел, а что прям стоит еду прятать?

— Та еще тварь, пойдем расскажу.

Я снял две старые наволочки с подушек засунул их в свой рюкзак, оделся и взяв ружье, направился к выходу. Выйдя из балка, я отошел метров на пятнадцать и остановился.

Латкин последовал за мной.

Уже вовсю рассвело. На небе сгустились тучи, но судя по их форме снега сегодня не предвиделось.

Я достал бинокль и стал вглядываться в окружающие сопки.

— Что там видно? — поинтересовался переминающийся с ноги на ногу сосед. Он подошел и встал рядом со мной.

— Ищу места где есть пещеры, трещины, расселины на склонах сопок. Или где растительность более густая и яркая, — ответил я не отнимая бинокль от глаз.

Латкин продолжал стоять плечом к плечу справа. Он немного вытянул шею приложил козырьком ладонь к бровям и тоже стал всматриваться в окружающий пейзаж, это было забавно потому что солнца нигде не было видно, и казалось что в этом нет никакой необходимости.

Нас окружало семь или восемь сопок высотой метров пятьсот-семьсот.

Здесь на местности воду нужно искать в глубоких трещинах. ее обычно источником обычно являются родники.

Темные пятна, проступающие на склонах, или яркая, сочная растительность иногда указывают на наличие в этом месте питьевой воды.

Практически все ручьи в этих сопках текут к подножиям в каньонообразных оврагах, на отвесных бортах которых, можно увидеть всю геологическую историю сопки за последние пару-тройку миллионов лет.

— Вон! Вон там вижу расселину, и, по-моему, вижу белый застывший лед водопада.

Я вспомнил часы, и про то, что по словам Латкина у него отличное зрение.

Посмотрев в бинокль в сторону направления, которое указывал мне мой спутник, я отыскал указанное место. Похоже, что в той трещине могла быть вода, но сама сопка находилась далеко. Примерно в десяти километрах.

— А где нибудь еще видишь? Может поближе? Смотри густую растительность.

— Дай-ка мне бинокль.

Он протянул руку. Я снял бинокль с шеи и предал ему. Он зачем-то подкрутил фокусное расстояние, видимо, у него имелся имелся какой-то особый дефект зрения, и стал переводить линзы бинокля с одной сопки на другую.

– Вон там! Я вижу густую растительность, а с вершины к подножию идет то ли овраг, то ли трещина.

Он вернул мне бинокль. И вправду, он нашел ближнюю сопку и расселину, в которой летом явно текла вода, питающая буйную растительность внизу.

— Точно. То что надо, там должна быть вода.

— Почему бы им не поставить балок прямо у воды, если она так важны.

— Не знаю, причины могут быть разными, иди впереди, а яза тобой.

Мы пошли друг за дружкой

— Что там про росомаху ты хотел рассказать?

— Росомаха — наверно самая страшная зверюга в этих краях.

— А медведь? Разве медведь не страшнее?

— Медведь старается уходить от человека. Хотя всякое бывает. А росомаха не очень-то и избегает общения. плюс она довольно агрессивная. Даже медведь, зная о вспыльчивости характера, уходит от росомахи, если они просто встречаются по пути.

— В спячку ложиться?

— Нет росомаха зимует и охотиться на все что можно задрать. На оленей или лосей. Но нападает когда сто процентов уверена в успехе.

Пока мы шли я рассказывал ему об этом звере. Грунт под ногами был каменистый, с лежащим местами снегом. В этой долине основной снежный ковер еще не выпал, а тот что имелся, переносился ветром с места на место, образуя узкие белые полоски.

Вдруг впереди на снегу я увидел мелкие следы. Они были свежими.

— Стоп! Стой и не двигайся!

Латкин замер и медленно повернулся ко мне.

— Следы, видишь? Не наступи, — пояснил я, указывая рукой в варежке на тропу, — заячьи. Беляк пробегал здесь совсем недавно, под утро может час, максимум три часа назад.

Андрей осторожно отступил назад и стал ждать.

Я проследил взглядом направление движения и увидел на соседней белой полоске такие же следы.

— Умеешь ставить проволочные петли?

— Нет.

— Сейчас научу. Раньше это называли силками. Пошли, только на заячью тропу не наступай, а лучше иди за мной. Люди с незапамятных времен практиковали искусство добычи зверей. Про охотников собирателей слышал? – Я не останавливаясь, обернулся к Латкину через плечо.

Он кивнул на ходу.

— Все придумано до нас, уже и не скажешь, кто и где изобрел петлю. Ее использовали все народы, во всех странах и на всех континентах. Просто сейчас появились новые материалы. Если раньше ловили на шнурок сделанный из коры или пеньковой бечевки или конского волоса, то сейчас из проволоки.

Мы шли рядом с заячье тропой, пока не дошли до места где она проходила между двумя с небольшими деревцами, карликовыми соснами, на которых уже не было шишек.

Однако, но деревцах было все еще много хвои, которую зайцы обглодают по зиме. Я остановил Латкина метрах в четырех в позиции, позволяющей наблюдать за тем, как я ставлю силок.

Я достал из рюкзака пару перчаток и оторвав небольшую веточку тщательно обмазал их смолой.

— Тут главное постараться не оставлять человеческий запах, если зац учует, то скорее всего запах его отпугнет. Он вернется но через неделю. Нам так долго ждать не нужно.

Достав тонкую проволоку, я сделал самозатягивающуюся петлю, которую тоже предварительно смазал сосновой смолой.

Наклонив одну из веточек, я подвесил петлю диаметром сантиметров в пятнадцать.

— Он скачет по своей тропе просовывает голову и застревает.

Для большей наглядности я просунул в петлю руку, имитируя голову зайца.

— Все так просто? — Латкин наблюдал за моей работой с неподдельным интересом. В детстве он определенно был типично городским мальчишкой, как и я. Все эти премудрости выживания, охоты я узнал только здесь, на Севере.

Андрей был внимателен. Для того чтобы лучше видеть он подался вперед и наклонился, упершись ладонями в свои колени.

— Вечером или самое позднее завтра утром я накормлю тебя шашлыком из зайчатины,- я улыбнулся, глядя ему в глаза, — это будет шашлык, который ты будешь вспоминать всю свою оставшуюся жизнь. Я тебе это гарантирую мой дорогой диссидент!

Он довольно улыбался, как кот объевшийся сметаны.

— Главное, чтобы этот самый шашлык решил еще раз пройти по этой тропе, а то вдруг куда налево к соседской зайчихе свернет.

— Не переживай, не свернет. У них гон, то есть брачный период длится всю весну и лето. Знаешь, как узнать брачуются ли зайцы?

— Нет, как?

— Они начинают прыгать, как дурные акробаты.

— Как это?

— Ну смотришь в поле или в долину. А самец устраивает показательные демонстрации, чтобы привлечь внимание самок. Они начинают кочевряжиться, выделываются и так и эдак. Устраивают высокие прыжки над полем, повороты в воздухе, чуть ли не сальто и другие акробатические действия.

— Все, как у людей.

— Примерно. Только у людей еще шампанское, конфеты и букеты. Пошли, дальше. К вечеру вернемся проверим наш силок.

— Можно спросить, Илюх?

Я кивнул.

— Валяй, давай так же ты впереди, — я пропустил Латкина мимо себя.

— У тебя девушка или жена есть?

— Есть, только она еще не знает об этом.

С чего бы ему интересоваться? В таких случаях, чем меньше про тебя знают, тем лучше. Если он Проводник, то ему будет сложнее найти мои слабые точки.

— Кто она? Там на материке?

— Она просто хороший и добрый человек. Не заставляй меня вспоминать о ней. А у тебя?

— Я же рассказывал, что была, но сплыла.

— Жалеешь?

— Уже нет. Но как только сел, сразу писать мне перестала, я ей слал письма, но она обрубила все концы.

— Ну что ты хотел? Небось ей все тыкали тем, что ты антисоветчик. Ты же про машинистку говоришь?

— Нет про другую. Это она меня в диссидентские круги ввела, познакомила со всеми. А я ее не сдал. Считал своей невестой.

— Ну и не переживай тогда, если от тебя сбежала невеста,то это еще большой вопрос, кому повезло больше. Может ее тоже посадили? Или она уехала за границу?

— Да нет, я писал знакомому, он ответил, что видит ее регулярно. Не посадили и не уехала. Женщины странный народ. Ну напиши ты мне, что всё, наши дороги разошлись, прошла любовь, же некзисте па, итд, итп . Что бы я знал, чтобы определенность была.

— Так если не пишет, то и так все понятно. Или ты еще на что-то надеешься?

— У меня такое чувство, что она и разрывать не хочет, и говорить, что будет ждать тоже не желает. Будто я запасной аэродром. Если она никого не найдет до окончания срока, когда я выйду, она скажет я тебе так ждала…

— Послушай, Андрюх, иногда не нужно гадать – ответы все на поверхности. Был у меня знакомый Толик. Ходил за одной, а она с ним вроде как и дружила, встречалась, но так высокомерно, как бы делала одолжение. Ленкой Белоусовой ее звали. Мы ему говорили Толик, что же ты себя так не ценишь? Бегаешь за ней? Она же к тебе, как к мебели относится. А он всех убеждал, что она его любит. Повел он свою Белоусову как-то раз в ресторан. Выпили, закусили, танцуют, веселятся. Ленку пригласил какой-то хмырь с соседнего столика.

Они потанцевали раз и два, и три. Лена привела хмыря за столик, посидели. Толик хмурится. Но молчит. Хмырь снова ее приглашает танцевать и руку уже на бедро ей кладет. Толик вежливо так намекает, что мол, Ленок его невеста, и вообще, хорошего помаленьку.

А хмырь, не говоря ни слова, как врежет Толику в лоб. Тот вместе со стулом назад опрокинулся. Елена хохочет. Толик промолчал, потом позвал хмыря в туалет и там отметелил по полной программе. Хмырь завалился и даже мычать не может. А Толик умылся, причесался, поправил галстук и пошел домой.

— Ты это к чему мне все рассказываешь?

— К тому, что мораль этой басни такова, что пока Толик не получил в лоб, но не понял, что Ленка его ни на грош не ценит и никогда не ценила.

— И что ты мне советуешь?

— Если не пишет, то мой тебе совет - забудь. Хотя есть один способ проверить твою мадам окончательно…

Глава 10

— Ты это к чему мне все рассказываешь?

— К тому, что мораль этой басни такова, что пока Толик не получил в лоб, но не понял, что Ленка его ни на грош не ценит и никогда не ценила.

— И что ты мне советуешь?

— Если не пишет, то мой тебе совет - забудь. Хотя есть один способ проверить твою мадам окончательно…

***

— И каким же образом?

— Есть ее телефон?

— Конечно, я помню на память и домашний и рабочий.

— Все просто. Ты сейчас не в тюрьме. Когда мы доберемся до поселка, то сходим на междугородний телефон, я оплачу тебе разговор.

— И что я ей скажу?

— Ты можешь сообщить, что сбежал и тебе нужна ее помощь. По ее реакции станет понятно, как она к тебе относится.

— Действительно просто, мне в тюрьме эта мысль не приходила в голову.

— Так у тебя там и телефона в тюрьме не было, ты не мог позвонить.

Он переживал, по разным поводам. Переживал, что когда он дозвониться, то его подруга может соврать, что ее нет дома и н подойти к телефону. Или ее домашние не станут подзывать девушку к трубке.

Я внимательно следил за его мимикой и реакцией. Он не был похож на расчетливого бандита, криминального лидера захватывающего нелегальную добычу золота.

Но внешность бывает обманчива. А люди умеют притворяться. Время должно все расставить по местам.

Мы двигались в сторону сопки с расселиной и нам оставалась примерно полтора километра последние минуты мы молчали, каждый из нас был погружен в собственные мысли. И вдруг,идя впереди меня, он резко остановился, повернулся ко мне и произнес:

— Пожалуй ты прав, не буду я ей звонить, раньше хотел бы наверно даже жениться на ней, семья, может детишки там, но теперь нет.

— Почему?

— Я понял, что противно мне. Знаю почему не пишет. Знаю. Предала она меня. Ей зэк не нужен. В зоне, по первоходу, ну так называется первая отсидка, у многих мужиков со сроком больше трёшника, жены на развод подавали. Тут все тоже самое. Даже если она заговорит со мной по телефону, это будет, как конфеты со вкусом предательства жрать.

— Что за конфеты?

— Разве я тебе не рассказал?

— Вроде нет. Не помню.

– Была у меня одна мерзейшая история, которую я никогда в жизни не забуду. Пойдем, дальше? По дороге расскажу.

— Пошли.

— Это было почти в самом начале отсидки. Меня в Ташкент почему-то этапировали в ташкентскую пересылку тюрьму. Я долго пор думал, что где-то в документах напутали и по зонам бродит мой полный тезка-однофамилец.

И меня отправили туда вместо него. Не на Север а на Юг, представляешь?

— Обрадовался ошибке-то?

— Нет, конечно, ты слушай дальше. Это только в кино на Югах лучше, чем на Севере. Во-первых, кинули меня в вагонзак. Это такой вагон для перевозка заключенных.

Его еще называют «столыпин» — устроен так же, как обычные купированные вагоны. Вдоль стен с одной стороны узкий проход, по другую сторону — отдельные кабины-купе. Только двери купе не сплошные, а с решеткой.

Одна сторона вагона глухая, а окна в коридоре забраны решетками, только снаружи этого не видно — решетки закрыты шторами. Шторы эти никто никогда не стирает и не вытряхивает.

От них удушливо пахнет пылью, не приведи ангелы небесные, туда аллергику попасть. Спасения нет даже тем, кто здоров. Едут все с красными глазами.

Если снаружи смотреть — вагон как вагон, никто не догадается, что в нем везли арестантов.

Внутри купе полки, по три. Одна над другой с каждой стороны. Между средними полками можно перекинуть щит — получаются сплошные нары. В общем, лежачих мест здесь — семь, если потесниться — восемь.

А набивают в каждую кабину-клетку обычно человек двенадцать-пятнадцать, а то и больше. Вдобавок — вещи заключенных.

И все закупорено, свежему воздуху и попасть неоткуда, разве когда на остановке откроют дверь, чтобы кого-то ввести или вывести.

В коридоре конвоиры с оружием. Бывает попадется нормальный человек, откроет в коридоре окно, тогда в отсеках заиграет свежий ветерок. Я иногда едут такие уроды — проси, не проси ни за что не откроет. Сам будет потеть и парится, лишь быть тюремному люду было несносно.

Это они себя к тем, кто воздает заслуженное наказание причисляют. Карают так сказать. Каратели хреновы, хуже фашистов.

Слава Богу, что не все такие.

А во-вторых, Благодаря своей статье, я ехал в ташкентскую пересыльную тюрьму как король. Один. Один в отсеке. Скорее всего боялись, что я попутчикам начну читать Архипелаг-Гулаг по памяти. Я, кстати, и сейчас его наизусть помню. Мне еще Райхельгауз в следственном изоляторе говорил, что политические не сидят вместе с уголовниками.

Это было смешно, потому что потом я с этим же арестантским людом делил все тяготы и лишения, как говорится, в камерах пересыльной тюрьмы. Не не скажу, что в поезде я был сильно опечален, тем, что еду один.

Но в остальном мне было так же хреново, как и другим.

Разговаривать с соседями за перегородкой запрещено, просить воды запрещено, конвоир отвечает: «Когда всем, тогда и тебе», оправка по одному, по графику. Жара, потом обливаешься, мухи.

Одно слово пытка. А поезд идет медленно, как товарняк. У каждого столба стоит солнце раскаляет крышу внутри как в адском пламени.

Вообщем, после этого в кавычках замечательного путешествия в Среднюю Азию, я решил пусть лучше мороз, от холода сдохнуть, чем такую жару терпеть.

Я и сейчас так думаю. Лучше уж здесь, чем там.

Привезли выгрузили, как в автозаке нас перевозили – отдельная песня, потом как-нибудь расскажу. Там тоже места человек на десять — и сидячих и стоячих — не больше. А нас в автозак человек тридцать набили.

А народу было столько, что даже пошелохнуться невозможно, не то что переменить положение. Но даже если у тебя подгибаются ноги, то ты не упадешь. Просто некуда, тебя подпирают тела других зеков.

Так вот привезли в тюрьму отправили в баню, думал, что это награда за мучения в дорого. Смыть с себя эту этапную грязь и запах вовек не смоешь, но хотя бы кожа перестанет липнуть.

Мы входили в банное помещение черные не от загара, а от налипшей за много дней грязи.

В предбаннике две скамейки и раздеваются человек сто народу. Толчея мат, все хотят побыстрее помыться.

Над входом в баню, как издевка висел советский лозунг: «От жаркой работы тает твой срок». «На свободу с чистой совестью». Все вроде по чистоту и жара адская присутствует. Но я лично чувство юмора администрации не оценил, потому что во-первых, Под ногами чавкает мокрая каша из обвалившейся, осыпавшейся штукатурки, уличной грязи и воды. А во-вторых, помыться мне и еще двум десяткам осужденных так и не дали.

Пока все в очереди дважали свои вещи и белье на прожарку, пока медленно раздавали по маленькому обмылку, пока медленно придвигались к воде, пришел надзиратель и приказал одеваться.

Тем кто возмущался огрызался и отвечал что-то типа: «Здесь вам не Сандуны, никто бани с пивом и бассейнами не обещал, хорош намываться, вы в зоне. Кому не повезло, тот в следующий раз помоется»

А все потому, что нас долго не выгружали из вагона, медленно грузили, автозаки пришли позже графика и у надзирателей заканчивался смена.

Вообщем ад кромешный.

И вот нам выдали обратно белье с пропарки отправили сначала в карантинную, потом в этапную камеру.

В ней человек восемьдесят. Голые нары без матрасов, мизерное оконце от которого и вовсе нет света. Потому что зарешечено двумя рядами таких толстых прутьев что они перекрывают весь поступающий свет.

Зэки кое-как с грехом пополам разместились, надолго никто не засиживался: скоро будут разводить по этапным.

Ни прогулок, ни хрена. Вместо прогулок получасовая оправка дважды в день. Баланда отвратительная, от нее несет тухлятиной. Настоящая отрава.

Мне досталась какая-то совсем остывшая бурда. Сесть поесть негде. Одним словом совсем не курорт.

Я бы без претензий был, если бы нам хотя бы положенное доставалось. Понятное дело – никто не будет осужденному создавать условия, как королю Людовику четырнадцатому.

Попал на зону, как сказал мне один мудрый старик, значит - рябчиков, столового серебра и пуховых перин не жди.

Злой был из-за бани, зэков рядом, несвободы и от этого всего. Злился прежде всего на администрацию и надзирателей, следаков и судей.

Это сейчас я понимаю, что нужно было злиться на свою глупость, приведшую меня в эту преисподнюю. А тогда нет.

Там, глядя на более опытных зэков, бывавших в местах не столь отдаленных, я научился мыться при помощи влажного полотенца.

В этой камере я пробыл дней десять. Кое-как обжился, познакомился с другими старожилами. Справил себе место на верхних нарах. С едой была беда, но и к баланде привыкаешь.

В камере содержались те, кого отправляли дальше по этапу. Постоянно происходило какое-то движение. То выводились человек двадцать, то поступали новые зэки.

Появление новых в камере — событие: других-то событий нет. Все отрывались от своих занятий, разглядывали новоприбывших, иногда происходили неожиданные встречи, кто-то узнавал и окликал знакомых.

В начале в первые дни я как и все, слезал со своих нар — посмотреть, кто прибыл. Но потом мне это просто надоело.

Я совсем не рассчитывал увидеть там каких-нибудь своих знакомых. Откуда они у меня среди уголовников?

Но вот однажды я проснулся, от звуков лязгающих замков и лениво обернулся к тем, кого ввели в камеру. И тут я увидел Эдика Комарова.

Вот так встреча! Я чуть с третьего яруса нар не закувыркался вниз. Если и испытывал в жизни когда-нибудь настоящий шок, то это было именно тогда. Я просто остолбенел. Даже дышать не мог.

В тот момент я понял, что все таки меня притарабанили в Ташкент не по ошибке.

Эдик был моим подельником, заказчиком и поставщиком моей любимой фантастики в одном лице. Именно его показания подтвердили мои признания.

Я-то написал чистосердечное, но Эдика не сдавал. Нигде. Ни разу не упомянул имя. Пояснял, что получал тексты для перепечатки от незнакомого мне человека.

Мои волосы встали дыбом, когда следак в очередной раз предложил мне его сдать и после моего отказа расхохотался мне в лицо. Представляешь? А он смеялся в голос, а я не понимал и думал, что он просто немножко сошел с ума.

Следак, как всегда дал подписать мне протокол допроса и я уже чувствовал, что он снова будет получать удовольствие от того грандиозного разоблачения мой глупой лжи.

Я хорошо его изучил, и видел, как он торжествовал, когда я совершал ошибки, давал неверные, а точнее сказать ложные, показания и зарывал себя все глубже и глубже.

В трясину, из которой выбраться на свободу не было никакой возможности. Только через суд и зону.

Так вот, когда следователь отсмеялся, а смеялся он будто услышал какой-то шикарный анекдот, то он достал из портфеля папку и дал прочитать показания Эдика, в которых он топит меня полностью и вешает еще и чужих собак, к которым я никогда никакого отношения не имел.

Мы с Эдиком, будучи на свободе по-мужски договорились, что если вдруг, когда-нибудь попадемся, то не будем друг друга сдавать.

Он старше меня лет на пять. Сам понимаешь, когда тебе двадцать с небольшим хвостиком такая разница в возрасте как бы обязывает относиться к нему, как к старшему и более опытному.

До ареста он вращался среди поэтов, художников, писателей из диссидентского подполья. Рассказывал, что видел и общался с Ростроповичем и его супругой Вишневской. И был для меня самым влиятельным человеком в моем круге, с которым все хотели быть на короткой ноге, дружить, обсуждать жизнь и философию.

А надо сказать, что он далеко не все становились его друзьями. Уже и не помню чем-то заслужил доброе и доверительное отношение к себе, которое продлилось ровно до ареста Эдика Комарова.

Его показания рассматривали целый один день на суде, который длился всего два заседания. И с этими показаниями мой адвокат ничего не смог сделать.

Хотя может быть и не пытался. Говорят адвокаты делятся на две категории: одни хорошо знают закон, другие хорошо знают судью. По-моему мой защитник не ведал ни первого, ни второго.

Судья совсем не усомнился в его словах. Бог любит праведника, а судья ябедника, как говорится.

Так вот Эдик Комаров быстро окинул взглядом нары, зэков, и наконец, он увидел меня. Моментально переменился в лице. Опустил глаза, прошел мимо меня, будто и не знал меня никогда.

Дверь за новыми закрыли и заперли. Тогда я слез с нар и сел внизу, глядя прямо на Эдика. Как ни странно, рожа у него была сытая, отъевшаяся.

Эдик забился в дальний угол камеры, следит за мной, но не подходит.

Он, конечно, боялся, что я расскажу другим арестантам о его предательстве и тогда его отметелят по самое небалуйся, а может быть и еще чего хуже.

За колючкой свои порядки там тех, кто топит своих ненавидят всеми фибрами души.

Многие бы мечтали вот так столкнуться в зоне лицом к лицу с теми, кто их предал, стал давать показания и свалил на чужие плечи. Чтобы месть праведную свершить.

Такого будут бить и с особой жестокостью те, кто пострадал от предательства. А могут и просто — замочить. Убить то есть.

Продал кореша — получай свое, собака!

Я сел рядом. Молчу. А он начал рыдать. Я его успокоил и говорю тихо. Нас никто не слышит.

— Ты это, не рыдай. Я тебя не убьют и не подставлю, никому не скажу, каких ты бед натворил. Но поговорить мне с тобой хочется.

Он кивает, страшно ему, он все еще ссыт. А потом тихо говорит, что мол, прости меня, Андрюха. Я не мог, я боялся. Мне следователь сказал, что ты дал показания, какие надо, и если я не подтвержу их, значит, я стану виноватее тебя. Тогда все равно обоим вышка.

Уж не знаю его ли это желания и фантазия про меня такие цветастые рассказы родили или следователь давил. Не важно.

Он, падло, показал, что я давно имел враждебные намерения против СССР, хотел предать Родину, искал кому из западных разведок прислуживать, чтобы потом сбежать за рубеж.

Не смотри на меня так, Илюха. Это все не правда. Про эмиграцию я думал, но продавать никого не собирался.

Следак ему за показания на меня обещал всего шесть лет, вместо расстрела. По нашей статье и вышку могут дать. Вот и пугали его. Он намного быстрее меня раскололся ему никакой артист-лицедей Райхельгауз не потребовался.

Вообщем, если честно, я, конечно, тоже на суде представлял, как выйду, вернусь, найду и просто удушу его.

Ведь я все еще помнил про нашу мужскую договоренность о том, что, если попадемся, то не будем друг друга сдавать.

Он, значит, хотел спастись, а меня к стенке под дуло подвести. В такой момент в ступор впадаешь.

Но он сидел рядом жалкий и обосранный, что мне даже бить его не хотелось. Я даже не знал, что еще у него спросить можно.

А он все причитал прости, да прости. Тут кипяток в камеру дали, я оставил его и пошел за своей кружкой.

Достал остатки своих припасов. У меня немного сахара оставалось остатки пайки. Немного черного хлеба. За столом было место и я присел. Смотрю Комаров маячит рядом. Думаю, дай поделюсь с этапа никого не кормят почти сутки.

Это стандартно, пока всех не пересчитают не внесут журналы на содержание, а администрация не то, что не торопится просто поток такой, что не сразу команда на кухню идет, поэтому жрачки им не дают.

Отломил ему половину своего, протянул. Он улыбается оттого, что чувствует, что его большая беда миновала, не стал я его с грязью смешивать и под шконку загонять, а главное кивает головой. Отказывается.

А потом отходит к своим вещам и приносит кулек. Развернул, а я просто охренел. Там и конфеты и печенье. Я уже и забыл, что на свете такая еда бывает. Он протягивает мне, говорит, что от души.

Я спрашиваю, а откуда такое богатство? Он повертел головой по сторонам, объясняет, что посылку за хорошее поведение получил от нашего общего хорошего знакомого и называет фамилию следователя…

Глава 11

А потом отходит к своим вещам и приносит кулек. Развернул, а я просто охренел. Там и конфеты и печенье. Я уже и забыл, что на свете такая еда бывает. Он протягивает мне, говорит, что от души.

Я спрашиваю, а откуда такое богатство? Он повертел головой по сторонам, объясняет, что посылку за хорошее поведение получил от нашего общего хорошего знакомого и называет фамилию следователя…

***

Мне, как дубиной по морде засадили. Кровь тут же прилила к лицу и запульсировала.

Я, прикинь, какой дурак — за секунду до того, как он сказал про хорошее поведение и следователя, я чуть было не взял конфету. Не представляешь, что я в тот миг пережил.

Я просто представил какой был бы вкус конфеты, если бы я попробовал бы ее. А мне очень хотелось. Тебе не понять,насколько сильно мне хотелось эту конфету.

Я хотел ее больше, чем вчерашний ужин, который ты готовил. Ведь за те месяцы, которые я провел в заключении я ел в лучшем случае пресную безвкусную кашу.

В остальное время я питался помоями. По другому эту бурду назвать невозможно. Несколько месяцев нормальная еда мне только снилась.

Но потом вопросы выживания в заключении заставили позабыть ее вкус и привыкнуть к тому что есть.

И вот, мои рецепторы, обоняние кричали, нет неистово голосили, предвкушали . Я уже знал, что буду чувствовать и вдруг неожиданно мне бьют молотом по голове.

Вкус превратился в тошнотворную горечь. В это время горло будто каменеет, челюсть сводит от боли. Я понимаю, что чуть было не отведал угощения из рук своего палача, хохочущего надо мной.

В тоже время у меня снова возникло желание убить Эдика. Вся камера обернулась на нас будто была в курсе наших отношений с Комаровым.

На самом деле никто ничего не знал, просто их тоже привлекли конфеты и печенье. Я посмотрел в его сытое, но заплаканное лицо. Это был настоящий мальчиш-плохиш. Сияющий от того, что и рыбку съел и косточкой не подавился.

Он так ничего не понял. Если бы ему через два дня предложили предать меня еще раз, то он не задумываясь сделал бы это повторно.

Весь его образ влиятельного молодого повесы, без пяти минут революционера, занятого серьезным делом – пробуждением спящего народа, улетучился. Все за что он якобы боролся, оказалось не настоящим.

Все его горячие эмоциональные речи с требованиями свободы слова, религии, открытия границ, теперь казались мне анекдотом, фарсом и комедией.

Человек призывавший всеми силами бороться с СССР в лице государства и его служащих, при первом же нажиме продался этому самому государству фактически за «фунт изюма». Эдик оказался изюмительным диссидентом.

Но ничего. Тюрьма быстро показывает, кто чего стоит.

Я не допил свой кипяток и молча ушел от него на свои нары, приказав больше никогда ко мне не приближаться. Он так и остался стоять с глупой улыбкой на лице и кульком в руках.

Я понял, что такое настоящее презрение и брезгливость. Если ты думаешь, что выражение «не сяду на одном поле оправляться» это метафора, то нет.

Он был мне настолько противен, что я не мог находится с ним в одной камере. Вонявшая параша, стала для меня еще более мерзкой и вонючей, после того, как Эдика привели в камеру для тех, кто уходит на этап. Не мог в его сторону физически смотреть.

Поначалу все же хотел я выставить его в истинном свете Мужики-то там бесцеремонные, быстро его кулек опустошили, если бы я рассказал, могло бы выйти так,что они по своим арестантским понятиям тоже бы себя замарали. Я был бы причиной, не сказав народу что за человек в камере.

Поэтому промолчал я.

Через несколько дней Эдика отправили по этапу куда-то на стройку моста. Слышал я, что он вроде стучал хозяину зоны, начальству то есть и добром это для него не кончилось.

Теперь мне как-то по барабану. А так еще неделю в себя приходил от гадливости к этому таракану.

Вот такая вот история. Бывают конфеты с повидлом, шоколадом, а бывают вкусом предательства. Поэтому-то и говорю, что с девкой моей все ясно. Ты прав, Илюх. Пошлю ка я ее к черту.

— Да. Целая драма у тебя разыгралась.

Латкин умел рассказывать. Не скрою, что эта история тронула меня, хотя я продолжал относиться к нему с большой осторожностью. Я не забывал про бритву, спрятанную где-то поблизости от балка.

Но в этом рассказе, в отличии от предыдущих наших разговоров, была какая-то искренняя человечность. Я верил ему. И был убежден, что все, что он рассказывал правда.

Мы походили к подножию сопки молча. Видимо Латкин хотел перевести разговор на другую тему, поэтому довольно бодрым, жизнерадостным голосом спросил:

— Как искать воду? Научишь меня находить? А то я загнулся бы без тебя. Спасибо, что предупредил про снег.

— С водой все и сложно и просто. От местности зависит. Я вспомнил пруд Выквана и запрет на умывание питьевой водой. там где горы и сопки воду разыскать не очень сложно.

Труднее всего в голой тундре, там, где она пересекается с морскими косами. Потому что одни из самых безводных мест - это морские косы.

Как правило эти узкие отрезки земли с двух сторон окруженные морской водой. С одной стороны море, с другой солёная лагуна.

На косах не только удобно строить жилища, в большинстве случаев, грунт на них галечно-песчаный, но и пасти оленей и добывать рыбу.

Но только на косах нет пресной воды. Только соленая. Нередко бывает, что на косах есть небольшие озёра, но чаще всего вода в них солёная.

— И как быть?

— Местные очень трудолюбивы. Они создают водохранилища рядом с поселением. Водохранилища простейшие и от этого гениальные. Они срезают верхний слой тундры. Толщина плодородного дерна невелика, всего сантиметров тридцать сорок.

— Такой мелкий колодец?

— Нет, такой колодец, мягко говоря, не важный. Но это не колодец. Колодец не получится. Потому что подземных источников пресной воды здесь нет. Они создавали водосбор талой воды, поэтому брали не глубиной а площадью.

— А что не соленая это вода то? Море же рядом?

— Близость моря всё равно давала о себе знать, но эту воду уже можно смело пить. Они ледяные глыбы выпиливают и топят их в яранге, ну или плавят, не знаю какое слово лучше. Подобным же образом, но в уменьшенном варианте они создают холодильники из ледяных глыб.

— Понятно, а нам как искать вот тут в сопках?

— В горной же местности с этим попроще. В осенне зимний период в горах выпадает снег, и как правило, его там больше, чем на равнине. Хотя, как видишь сейчас сопки почти голые из-за ветров. Но в январе-феврале все наверстается и снег возьмет свое.

— Ты бывал здесь в этих местах?

— В этих нет, но они почти ничем не отличаются от тех, где бывал. Те же сопки, тот же скалистый грунт.

Я рассказал, как образовывается вода в сопках. В горных складках он накапливается громадными массивами. С наступлением летнего тепла,снег тает. Естественно, часть образовавшейся воды стекает сразу, часть уходит под землю фильтруется и превращается в грунтовую воду. На склонах снег тает до середины лета, а повыше в горах и дольше. Временами такая вода выходит на скалистые породы и тогда ты можешь увидеть видим, как ниоткуда течет водопад. Система подземных сообщающихся сосудов всегда очень сложная.

Иногда идешь по горе и видишь, что родник бьет из «ниоткуда». На самом деле вся масса грунта где довлеет над грунтовыми водами и в этом месте происходит ее исход. Природа образовывает исток ручья. Очень условно это может быть вода с соседней более высокой и мощной сопки, на которой весь год не тает снег. Как в школьном опыте с сосудами, трубками и уровнем воды.

Бывает, что на невысоких горах, сопках снег или полностью тает, а более мощные далеко. Имеющиеся на сопке речки и ручьи к концу лета пересыхают. Найти воду в таких местах чрезвычайно трудно. Самый верный способ спускаться по высохшему руслу к подножию и уже искать песчаные отмели на подошве, а дальше копать колодец.

Обычно хватает полметра Но иногда грунт состоит из сплошных валунов. Тут придется помучиться. Поискать каменистое дно с меньшими по размеру камнями.

Как-то в одной из экспедиций у нас был случай, когда мы целый день проходили по горам и не могли найти воду, ручьи. Весь район полностью высох. Пришлось уходить дальше. Хорошо что у нас собой еще оставался запас.

— Сейчас нам нужно выбрать удобный участок, где мы будем откалывать лед, а возможно, что подо льдом все еще продолжают течь грунтовые воды. Так будет до самых сильных морозов.

Двигаясь к склону, мы вскоре подошли к замерзшему водопаду. Он был не очень широкими, не более метра. Меня еще раз удивила его зоркость. Разглядеть тоненькую нить, даже в бинокль, на значительном расстоянии было проблематично.

Место было неплохим, не так далеко от балка и добывать тут лед было удобно. Его запасов хватило бы нам двоим на целую зиму.

Набрав полные наволочки и рюкзак, мы двинулись в обратный путь.

— А чем ты занимаешься? Почему решил стать геологом? Романтика нехоженых дорог, Песни под гитару? Или может ты из династии геологов? Может по натуре бродяга?

Я понял, что он пытается навести мосты, интересуясь выбором профессии неспроста.

— Все банально, мне нравились фильмы про геологов, которые я смотрел детстве.

— Неужели так бывает? Мы все мечтаем стать космонавтами, летчиками, потому что смотрим фильмы и читаем книжки. Но в жизни мечты достигают единицы. Я вот мечтал изобрести Гиперболоид инженера Гарина. Как видишь, доизобретался

— Поэтому ты хотел поступить в Станкостроительный?

— Ну туда я поступал по инерции, что ли. К тому времени я прекрасно понимал, что создание подобного гиперболоида невозможно. Хотя, не скрою, что интерес к инженерному делу, зажженной этой книгой, держался у меня довольно долго. Я придумывал всякие механизмы, разбирал и собирал часы, мопеды, электро двигатели. Но в какой-то момент твоя мечта исчезает, растворяется в обыденности. Ты забываешь о ней, больше она тебя не зажигает так, как в детстве.

— Что тебе больше понравилось в Гиперболоиде инженера Гарина? Ты хотел создать гиперболоид для того чтобы разрушишь все заводы США или ты хотел получить безграничные запасы золота? Кто для тебя Гарин? Герой или чудовище?

Латкин ответил не сразу.

Я спросил потому что меня заинтересовал выбор Латкина. В том романе, который читал почти каждый советский мальчишка, инженер Петр Гарин самого начала одержим золотом.

Он откупает от мобилизации своего друга и ученого Манцева в тысяча девятьсот пятнадцатом году и отправляет его на Север на поиски золота.

Потом создав гиперболоид уничтожив конкурентов Гарин стремиться к захвату власти во всем мире.

Основываясь на открытиях и разработках своего друга Манцева, Гарин хочет добыть немереное количество золота и пробивает своим гиперболоидом восьмикилометровую шахту к оливиновому поясу, где золото можно черпать ведрами.

Наконец, добравшись до океана кипящего золота. Начинается его промышленная добыча и подготовка к захвату США. В той книге было наглядно показано, что золото равно власти.

Гарин абсолютный фашист моему мнению. Он мечтает кардинально изменить общественное устройство. В центре будет сам Пётр Гарин, которому принадлежит всё, вплоть до права дышать.

Далее два-три миллиона пар патрициев, предающихся наслаждениям и творчеству на особом режиме, чтобы не вырождались.

Великолепие их жизни обеспечивает строго определённое количество трудовиков, людей подвергшихся операции на мозге и неспособных к возмущению.

Наконец, отдельная группа «размножителей» содержится изолированно, «где-нибудь на прекрасном острове», исключительно для размножения. Все остальные подлежат уничтожению за ненадобностью.

Латкин шел и думал, не сразу отреагировал, но потом все же ответил вопросом на вопрос.

— Скажи мне начистоту, Бурцев. Ответь, как на духу, разве ты пошел в геологи, не для того, чтобы добывать золото? Разве не все мечтают иметь много золота, чтобы жить и наслаждаться? Вот в эти прикрытия-лозунги «на благо страны, во имя народа, партии, будущих поколений» я совершенно не верю. Так же как и большинство в стране.

— Я отвечу тебе. Можно сказать, что профессию геолога я выбирал дважды. Династия и гитары у костра тут ни причем. Не знаю являюсь ли я по натуре бродягой. Вряд ли про меня можно так сказать, хотя ходить в экспедиции я люблю. Бродяга - это такой бездомный, который не заботится о завтрашнем дне. Первая причина такая: я просто посмотрел хороший фильм. Главный герой Дмитрий Каширин - Митя, - истинный геолог, который горит желанием отыскать лучистый колчедан и не сдается при неудачах. Упорно ищет и ищет. Но все никак не моет найти.

Я порылся в кармашке и извел небольшой осколок минерала блеснувшего золотисто-бронзовой. И передал Латкину.

— На. Посмотри. Вот он. В том фильме про него рассказывали. Я его везде таскаю с собой это мой талисман. Митя ищет не может никак найти, но не сдается, преодолевает все новые трудности.

— Лучистый колчедан? Красивый. Я бы перепутал его с золотом он вернул мне минерал, — Он драгоценный?

— Нет, даже не очень используемый в промышленности.

— Тогда зачем он ему?

— Зачем ему колчедан? И что это такое? Лучистый колчедан в минералогии называют марказитом. Он использовался для получения серной кислоты. Была попытка использования его в строительных целях, как добавки к цементу, но из-за своей нестойкости в атмосферном воздухе он оказался ещё более опасен, чем пирит. Лучистый колчедан достаточно редкий минерал и вообще не образует промысловых скоплений, поэтому он в промышленности не используется. Но в то время это еще не было известно. Сам колчедан очень красивый. Сейчас я его таскаю, как символ недостижимой или трудно достижимой красоты.

— И ты достиг ее… Каково это достигать того, о чем мечтал.

— Каково это? Обыденно. Сначала испытываешь что-то типа восторга. Может даже гордости. Где-то в глубине души ты говоришь себе, что ты молодец, ты крут! Но разумный человек не говорит об этом вслух.

— Да понимаю.

— Потом ты начинаешь внимательно изучать этот лучистый колчедан, который искал всю жизнь, ищешь, и вот вроде нашел, в руки взял — и вот оно, счастье за которым охотился. Ощущение счастья не может долго длиться. Присмотришься внимательней - и что-то он не такой красивый, как в мечтах казалось, да и пахнет оловом каким-то. И вот и счастья уже нет, и мечты нет, а лучистый колчедан есть. Он из разряда мечты перешел в разряд трофеев. Надо искать новую мечту.

— Ты прям философом мне кажешься. Целым Гегелем и Кантом. А второй раз? Ты сказал, что выбирал профессию дважды?

— А ты так и не ответил на мой вопрос, что тебя больше привлекло к книге? Давай уж по очереди.

— Хорошо, я отвечу. Да мне понравилась идея иметь море золота, чтобы все подчинялись мне. Ответил?

Я утвердительно кивнул.

— Теперь твоя очередь. Ты сказал, что выбирал дважды профессию геолога, верно? Что толкнуло тебя во второй раз?

— Причина, по которой я выбрал занятие геологией и работу по этой специальности еще раз — это желание найти самое большое месторождение. Это и есть новая цель и новая мечта.

— Новая цель после лучистого колчедана?

— Ага.

— А какую цель ты поставишь себе, когда найдешь это самое месторождение?

— Я не думаю об этом. Зачем? Зачем мне думать об этом, если я еще не добился поставленной. Вот добьюсь, тогда и посмотрим.

— Илюха, у меня есть еще один вопрос. Можно?

— Конечно, если я смогу ответить, то я к твоим услугам. Какой вопрос?

— Как и почему ты оказался здесь один, в это время года. Ведь геологи не ходят в экспедиции по-одиночке? Где твой напарник? Или напар...

Глава 12

— А какую цель ты поставишь себе, когда найдешь это самое месторождение?

— Я не думаю об этом. Зачем? Зачем мне думать об этом, если я еще не добился поставленной. Вот добьюсь, тогда и посмотрим.

Илюха, у меня есть еще один вопрос. Можно?

— Конечно, если я смогу ответить, то я к твоим услугам. Какой вопрос?

— Как и почему ты оказался здесь один, в это время года. Ведь геологи не ходят в экспедиции по-одиночке? Где твой напарник? Или напар…

***

Тут он умолк и остановился и указал левее от балка.

— Там вдали.

— Что?

— Дай бинокль.

Я снял с груди бинокль и передал ему. Он недолго вглядывался.

— Похоже, что стая волков.

— Ты уверен?

Он вернул мне оптику.

— Уверен, примерно в двух километрах от балка. Он находятся на таком же удалении от него как и мы.

Пока я смотрел в бинокль, Латкин предложил отогнать их.

— Надо стрелять в них.

— Зачем?

— Отпугнем, чтобы больше сюда к нам не совались.

После некоторой паузы он добавил

— Если ты боишься не попасть, то дай мне. Я умею стрелять.

— Во-первых, я сильно сомневаюсь, что на таком расстоянии можно попасть, во-вторых, мы их не отпугнем. Выстрела они не услышат. В-третьих надо экономить патроны. Ну и самое главное. Надо пойди и изучить следы. Если стая появилась в поле нашего зрения, то скорее всего это их территория. Возможно они идут по следу и гонят добычу.

— И что это значит?

— Это значит, что они могут сослужить нам добрую службу. Мы будем видеть за кем они идут. Иногда они устраивают засады на оленьих и лосиных тропах. Значит и мы сумеем.

— А нельзя пойти за ними и отобрать у них добычу, – с надеждой в голосе спросил Латкин

— Эк ты, Латкин, крут, — рассмеялся я, — для начала их надо догнать. Даже трусцой он идет со скоростью десять-пятнадцать километров в час. А максимально может развивать сорок-пятьдесят кэмэ в час. И при том скакать галопом минут двадцать не уставая. Пока мы дойдем до добычи, от нее даже костей не останется. Только рога. Отсюда выражение остались «рожки да ножки».

— Паскуды, значит, сожрут они нашего лося. Так и знал, что не видать мне шашлыка из лосятины.

— А что ты там лося видел? — я не отрывался от бинокля.

— Нет, ну ты же сказал, что там может быть лосиная тропа.

Наконец в перекрестии объектива я увидел силуэты животных. Стая из шести волков. на таком дальнем расстоянии мне было сложно оценить насколько крупными они были.

Они перемещались цепочкой между сопок, сливаясь с каменистым пейзажем. Мы находились выше поэтому заметить двигающуюся группу без бинокля было очень сложно.

Я вспомнил слова Латкина про хорошее зрение. Выходит он действительно разглядел деления циферблата на моих часах.

Если он увидел волков на таком расстоянии, то значит вполне мог видеть меня, когда я приближался вчера, еще до нашей встречи. Несмотря на все откровения Латкин был человеком с двойным дном, как говаривала моя бабушка по материнской линии – Евдокия Тимофеевна Мещерякова.

Когда я спросил ее что это значит, то она объяснила, что люди с «двойным дном» – очень сложные и очень мутные.

C ними никуда лучше не соваться — ни в разведку, ни в огонь, ни в воду. Такие люди улыбаются и клянуться в верности, но сразу ставят подножку как только вы оказываетесь в неблагоприятном для вас положении. «Крылья за спиной и ангельские перышки, адские горящие глаза и волчьи клыки в пасти».

Дружелюбность — образ, за ширмой которого люди с «двойным дном» прячут всю свою настоящую сущность.

Бабушка Евдокия, а ее в семье никогда не называли Дуней, рассказывала, как работала учительницей во время войны и ходила пешком через лес между уральскими деревнями, и как они с бабами — мужик все ушли на фронт, год бились в волчьей стаей.

Из воспоминаний детства из связанных с этой бабушкой по материнской линии, в памяти почему-то всплыл небольшой полированный рабочий письменный стол, на котором неизменно стояла прямоугольная чернильница начала двадцатого века из яшмы, которая всегда была заполнена чернилами.

Сами чернила, поверхность которых частично была покрыта золотистой пленочкой, были для меня каким-то магическим веществом.

Они обладали своим запахом и непостижимой для меня вязкостью. Мне ни разу не удалось накарябать красивые буквы и цифры, не говоря уже о рисунках при помощи чернил.

Они то и дело капали, превращаясь в страшные кляксы или неожиданным обрывались под пером во время письма.

Тут же находились салфетки, которыми можно было убрать капли чернил с поверхности стола.

К тому времени в школах уже вовсю использовались шариковые ручки и искусство письма, освоенное родителями, дедами и бабушками, оказалось мне совсем не доступным.

Я просто обожал наблюдать, как бабушка что-нибудь писала перьевой ручкой. Я садился рядом, складывал ладони на краю стола, опускал на них подбородок и смотрел на сферическое углубление, куда наливались чернила, на грани и стороны квадратной чернильницы.

Это сейчас я понимаю, что для того чтобы получить такой изящный предмет требовалось вложить титанические человеческие усилия.

Нужно было найти и освоить месторождение яшмы, потом для добычи камня в подножье горы был пробит туннель и откачана вода.

Каменщики работали до седьмого пота, чтобы добыть камень необходимого размера и качества. Порода-то не вся однородная.

Прежде чем стать чернильницей, камень должен пройти трудоемкий процесс доставки, обработки, который включал придачу формы камню, гравировку и фрезеровку и наконец полировку.

Бабушкина чернильница была идеально отполирована. Я любил ее за гладкую поверхность, которая всегда блестела своими природными, словно зеркало, сохраняя изящные природные узоры и прожилки. Настоящее произведение искусства.

Но еще большим искусством были буквы которые выводила пером бабушка. Она умела писать роскошным каллиграфическим почерком на любой поверхности, как настоящий японский или китайский мастер письма.

Плавные, равномерно меняющиеся, по толщине линии, завитки и соединения между букв, появляющиеся на листах тетради, открытках, бланках завораживали меня и вводили меня в какой-то эстетический транс

К тому времени в школах уже вовсю использовались шариковые ручки и искусство письма, освоенное родителями, дедами и бабушками, оказалось нас совсем не доступным.

А жаль. Мне кажется, что эта часть советской школьной программы незаслуженно отвергнута и забыта.

Бабушка рассказывала про волков и в то время все ее рассказы казались сказками, жаль, что мы в детства так редко внимательно слушаем и запоминаем рассказы наших бабушек и дедушек.

В уральской глуши в эвакуации, их разместили в селе. Бабушка, молодая симпатичная незамужняя девушка, только закончившая ВУЗ, пришлась не по вкусам местным женщинам.

Возможно, в ней видели конкурентку в борьбе за уменьшающееся мужское население, а быть может просто потому что «москвичка», но ее назначили учителем начальных классов в трех окрестных селах.

До войны детей возили на телегах в одну школу, но после возить стало некому.

Председатель колхоза, тоже женщина в первое время отказывалась даже лошадь с телегой или санями выделять, поэтому приходилось бабушке ходить пешком одной. Через лес.

Оружия естественно никакого не выделили. Но бабка моя, Евдокия, видно была девушкой не робкого десятка и ходила через лес.

Через какое-то время по дороге она будто стала замечать за собой движущиеся тени. Рассказала в селе, но никто ей особо не обратил на ее слова внимания.

Евдокия не унималась и спрашивала могли ли это быть волки местные бабы только отмахивались рукой, а одна недоброжелательница, как бы в шутку, сказала: «Да хоть бы и волки, сожрут смазливую учительницу, и хрен бы ней, никто особо не расстроиться и траур держать не будет».

Зря злопыхательница так сказала, потому что ее слова потом против нее самой же и обернулись. Хотя бабка моя была ни при чем.

И все же в ближайший лесах обитала волчья семья.

Стая, считающая территорию, где располагались три села, своими охотничьими владениями.

Со временем, бабушка научилась их видеть, отличать друг от друга. Они, время от времени, пересекались с ней, наблюдали, но близко не подходили или избегали встречи вовсе.

За несколько месяцев, она привыкла к волкам настолько, что дала им имена.

Мощного вожака назвала Иваном, а его волчицу Марьей. Вот такое у нее было чувство юмора. Ей в лесу время от времени встречались Иван да Марья.

Еще в стае было два молодых волка переярка, которых она назвала Федором и Дмитрием, и пришлая, совсем недавно «чужая» молодая волчица с кличкой Елизавета.

Пару раз она видела, как они охотятся. В прошлый раз они гнали здоровенного лося, и Евдокия, никогда бы не поверила, что стая может в ним справиться, пока случайно не увидела заключительную часть охоты.

Волкам удалось настигнуть окружить этого быка. Несмотря на сложность своего положения, сильный и смелый лось упорно оборонялся, не подпуская волков, не давая им зайти сзади. Он все время угрожал смертоносными передними копытами и рогами.

Иван неудачно приблизился и чуть было не был проткнул и поднят на рога. Лось понимал, что нужно атаковать самого крупного и сильного противника.

И в этот самый момент,когда матерая волчица Марья отвлекала лося и в очередной раз отскочила от быка, уворачиваясь от удара. Из леса молнией вылетела незнакомая волчица, прыгнула, мгновенно рванула зубами, вырвал большой кусок мяса из ляжки лося.

Кровь брызнула на снег, хлестнула алой струей — как сигнал, как призыв к всеобщему нападению.

Стая мгновенно кинулась на жертву. Чужая волчица не была отвергнута — она почувствовала в охоте и помола завалить добычу.

Три дня волки жили возле туши, пока не было съедено все, кроме рогов нескольких костей. Присутствие и участие в трапезах Елизаветы они принимали мирно и молча.

Вожак Иван не возражал. Его стая, до этого небольшая семья, состоявшая всего из четырех волков, — пополнилась еще одним сильным и опытным бойцом, хоть и самкой.

Семейные узы, почтение и забота играют у волков куда более важную роль, чем просто поиск пропитания.

После того, как стая завалила лося, появилась Елизавета, Остальные трое волков настороженно ждали, что будет дальше. Это была семья Ивана, поэтому его подруга Марья, матерая, мудрая и спокойная, много раз приносившая ему щенков, стояла и ждала.

Она стояла ближе всех к своему повелителю и другу, внимательно, очень внимательно наблюдая за выражением его волчьих губ и глаз, за движениями. Но Иван не стал отгонять Елизавету, лизнул Марию в морду и принялся за еду.

Так стая поняла, что у них новый член.

Елизавета пришлась по душе и переяркам, в том числе. Она стала вместе с ними занимать в стае место бойца. Самкам, если ее принимает старший волк, попасть в эту когорту также легко, как и самцам. Главное, чтобы в этот момент волчица не вскармливала потомство — декрет есть декрет, даже в волчьей стае.

А еще она станет «нянькой» и молочной матерью для волчат из будущего помета.

В семье все самки воспитывают и кормят волчат.

Марья отнеслась к появлению Елизаветы так же спокойно как и Иван она позволила ей встать рядом с собой и рвать мясо лося. С этого момента, она стала контролировать и управлять местом Елизаветы в иерархии.

Марья альфа-самка. Она вела себя, как верная и рассудительная особа. На другую вожак и не посмотрел бы. Любовь любовью, тем более, что волки выбирают себе пару на всю жизнь, но лезть в вопросы женской половины стаи глава клана не видит смысла.

Все женские стычки вожак переводит в компетенцию собственной супруги.

В самой волчьей стае иерархию соблюдают беспрекословно, причем уважение не доказывают агрессией. В почете у волков мудрость, как бы сказали в будущем – «харизма» и сила. Принято не давить авторитетом, а его демонстрировать.

***

Со временем, среди бойцов обязательно определиться самый сильный — что-то типа старшего смены, именно он возглавит клан, если с лидером приключится беда.

В этот и другие дни волки издалека провожали бабку Евдокию взглядами. Иногда, они начинали выть при ней то ли рассказывая свои волчьи баллады, то ли отгоняя чужие семьи от своей территории. Никогда не подходили близко.

Моя бабушка настолько привыкла к ним, что перестала их бояться. Они и вправду мирно существовали. Бабушка не мешала ии охотиться на лосей и другую дичь в лесу, они не мешали ей заниматься своим делом – обучением детишек.

Ей хватило ума не пытаться подкармливать их и помнить, что волк все таки дикий зверь, который может напасть и убить человека.

Правда волк делает это редко. Обычно в целях самообороны и или когда наступало голодное время.

Ближе к середине осени дни стали короче и темнело намного раньше.

Евдокия не видела стаю Ивана да Марьи и не ощущала их присутствие уже пару недель, а может и больше. Точнее сказать сложно она не запоминала в это не было нужды.

Она уже свыклась с их отсутствием, решила что они ушли охотиться на другую территорию.

Но в один из дней вернувшись в свое село, она увидела, как несколько теней, одна за другой метнулись к колхозному коровнику.

Не долго думая, она отправилась к женщине председателю, предупредить. Хорошо, что председатель у себя в контре была не одна, а сидела с бухгалтером. Евдокия рассказала, что видела волков на окраине, но от нее опять отмахнулись, мол, везде тебе волки мерещатся.

Бабка моя пожала плечами, не побоялась и отправилась в сторону коровника, чтобы предупредить, тех кто живет рядом и держит дома другую скотину.

Но было поздно. Дойдя до крайнего дома она увидела, что во дворах и у коровника на недавно выпавшем бело снегу, валялись истерзанные и порезанные волками на куски домашние животные.

Евдокия посмотрела в сторону леса. Ночь была безоблачной и прозрачной. Большая круглая луна лежала на вершинах дальних елей, словно опираясь на них.

Мелкие звезды рассыпались на черном небе. Волчий вожак, стоял на заснеженном пригорке, и, подобравший закинул наверх голову разглядывал яркую луну. Он выделялся темной фигурой на молочном диске луны.

Дорога уходила от человеческого жилья через поле, опушку и просеку к снежному бугру на которой стоял волчий вожак.

Из его приоткрытой пасти вырвался, понесся в ночной простор мощный, звонкий и тягучий вой, будто прорвалась через горло волка, выплеснулась в ночь вся тоска, которая накопилась, наболела.

Евдокия по вою, по его тембру и продолжительности поняла, что это пришлый вожак. Это не Иван или кто-то из его стаи. Она поняла, что пока стая Ивана да Марьи охотится вдалеке, кто-то чужой пришел и нарушил хрупкое равновесие между людьми и местными волками.

Чужак прекратил выть и посмотрев напоследок в сторону села затрусил со своей стаей прочь. Их было семь, в отличии от пятерки Ивана да Марьи.

Когда подсчитали ущерб то ужаснулись и ахнули. Волки перерезали больше трети и без того скудного колхозного стада. А некоторые дворы и вовсе вогнали в плач.

Та самая сельчанка, которая в шутку сообщила, что не расстроится, если волки загрызут мою бабушку пострадала больше всего.

У нее разорили все хозяйство, птицу, коз и зарезали колхозную лошадь, стоявшую запряженной в телеге.

Люди собравшись начали обсуждать, что делать. Ведь прийдя раз и не получив отпора, волки наверняка придут еще.

Тут он вспомнили, про то, что говорила Евдокия. Некоторые жители, когда собирали в лесу ягоду, тоже видели тени, там же где рассказывала молодая учительница.

Начали выспрашивать у бабушки, что да, как. Призывали идти за волками прямо сейчас. Когда она попыталась спокойно объяснить, что это две разных стаи и одна появилась здесь совсем недавно и пришла с юга, а Иван да Марья с бойцами обитают на северо-западе, то ее подняли на смех и стали говорить, что у нее от страха двоиться в глазах.

Они снарядили людей с оружием и отправились на северо-запад в поисках волков. Но это было...

Глава 13

Люди собравшись начали обсуждать, что делать. Ведь придя раз и не получив отпора, волки наверняка придут еще.

Тут он вспомнили, про то, что говорила Евдокия. Некоторые жители, когда собирали в лесу ягоду, тоже видели тени, там же где рассказывала молодая учительница.

Начали выспрашивать у бабушки, что да, как. Призывали идти за волками прямо сейчас.

Когда она попыталась спокойно объяснить, что это две разных стаи и одна появилась здесь совсем недавно и пришла с юга, а Иван да Марья с бойцами обитают на северо-западе, то ее подняли на смех и стали говорить, что у нее от страха двоиться в глазах.

***

Они снарядили людей с оружием и отправились на северо-запад в поисках волков. Но это было большой ошибкой.

Стаю Ивана да Марьи искали двое суток в направлении противоположном тому, откуда пришли чужие волки.

Пока ходили там, стая явилась на следующую ночь и несмотря на предпринятые меры предосторожности, случилась новая беда.

В середине ночи звери вновь подошли к избам и коровникам. Вблизи человеческого жилья внимание вожака, и без того острое, удваивалось. Они сумели сделать это скрытно.

Хитрый, скорый на решения, готовый мгновенно исчезнуть, раствориться вместе с послушной стаей во мгле, этот вожак чужой стаи быстро, точно и беззвучно привел своих волков к намеченной цели.

Село лежало на плато, окруженном лесами. Яркая луна вторую ночь подряд высвечивала каждое строение, чернеющее на фоне яркого, светящегося снега.

Только в одной избе светились окна — словно огромные огненные глаза с пугающе неподвижным взглядом.

Волки держались подальше от этой избы. Вчера они устроили в хозяйстве этой избы ад.

Это была изба той самой «шутницы». В эту ночь, они знали, что там больше нечем поживиться и там их ожидает опасность.

К селу подошли с подветренной стороны, чтобы собаки не подняли панику и не оставили стаю без добычи.

Вожак остановился невдалеке от крайнего коровника, принюхиваясь и приглядываясь. Остальные замерли рядом.

Место подхода выбрали удачно — собаки, поставленные человеком, пока не чувствовали приближения стаи.

Впрочем собаки были обречены с самого начала. Посаженные на цепь он не могли оказать сколь нибудь серьезного сопротивления. Два пса даже не успели залаять и заскулить прежде, чем были разорваны.

Потом стая чужаков прорвалась в коровники и хлева и перерезала еще половину оставшейся скотины.

Люди повыскакивали из изб на поднявшийся шум. Кто-то выстрелил и даже убил одного волка, но стая ушла практически безнаказанной.

Утром Евдокия ходила смотреть на ущерб учиненный зверями.

Волки иногда впадают раж и начинают резать скотину просто так, даже не для еду, а ради какого-то дьявольского удовольствия.

Такое чувство что они их по своему волчьему кодексу не считают домашний скот за животных и просто истребляют.

Потери предыдущей ночи поставили колхоз в тяжелейшее положение. Ни о каком выполнении плана больше не могли идти и речи. Правда, час от час не легче.

Теперь же волки сотворили настоящую катастрофу. Речь шла о выживании жителей деревни.

Евдокия посмотрела на убитого волка и убедилась в том, что она была права. Это были чужаки, не имеющие отношения к стае Ивана да Марьи никакого отношения.

Люди, в основном бабы причитали, удивлялись напасти и сетовали на то, что не знали о волках раньше. Это была неправда. Ведь Евдокия уже полгода как, пыталась предупредить местных жителей.

Но у председательши хватило смелости при всех признать свою ошибку и осадить ту самую тетку, договорившуюся до того, что она начала обвинять Евдокию в колдовстве и тайном заговоре с волками.

Было решено завтра добираться до областного центра, чтобы получить разнарядку на новых лошадей, которых придется одалживать у соседей, а потом идти за волками на юг, не дожидаясь тех, кто ушел на северо-запад.

Ведь во всем селе осталось две старые клячи, которые скорее служили бы больше помехой, чем помощью в охоте на волков.

Председательше в областном центре вынесли строгий выговор за халатность, лошадей не дали, но ей сказочно повезло.

Ей выдали во временное пользование не совсем исправные экспериментальные аэросани, которые никто не хотел брать к себе на баланс. Ездила она с трактористом, хромым Витькой, имевшим бронь от армии из-за своей хромоты.

Витька неплохо шарил в технике, поэтому сходу нашел неисправность в двигателе, заменил шланги и хомуты и запустил машину. Проверил гидравлику, лыжи. Испытал на ближайшем поле.

Вести ее по заснеженным просторам было одно удовольствие, поэтому они вместе с председательшей, обрадовавшись своему временному новоприобретению, отправились в обратный путь.

Она еще получила в придачу две бочки топлива, так как аэросани работали на бензине.

На следующее же утро четверо отправились в погоню за стаей. Они довольно быстро нашли следы, идя по полям. Сани действительно почти летали.

Двигатель мощно взревел и напористо вытолкнул машину. Аэросани понеслись вперед, и вскоре они въехали в село подняв за собой тучи снега.

Народ повалил на улицу осматривать диво дивное.

На следующее же утро четверо во главе с председательшей отправились в погоню за стаей. Идя по полям, они довольно быстро нашли следы.

Но теперь оказалось, что стая состоит не из шести семи особей, как казалось Евдокии в начале. На снегу были отчетливо видны следы то ли десяти, то ли одиннадцати особей.

Загадка разрешилась довольно быстро. Люди на аэросанях достаточно быстро нагнали волков. Они увидели трагический финал великой волчьей битвы.

Оказалось, что стая Ивана да Марьи бросилась в погоню за чужаками, готовая сразиться и прогнать тех или погибнуть в битве за свои владения.

Из всех одиннадцати волков в живых остались трое: истекающий кровью Иван, умирающая рядом с ним Марья и подраненный, но непобежденный чужак. Он тут же бросился прочь огромными скачками, галопом, когда услышал звук приближающихся аэросаней. Остальные же волки пали в ожесточенной схватке между стаями.

Выходило так, что местная стая была, как бы заодно с людьми. Они пришли выгнать непрошеных захватчиков, перерезавших стадо в селе и нарушивших баланс – равновесие между человеком и волком в этой местности. До появления чужаков все было спокойно. Волки не трогали людей и скот, люди не трогали волков.

Но это не остановило людей преследующих зверей. Иван да Марья были добиты выстрелами из ружей.

После аэросани понеслись в погоню за чужаком. Они летели по белому снегу подминая под себя длинную вереницу звериных следов.

Вначале след вожака чужих шел ровно, словно по натянутому канату. А потом волк совершил крутой поворот, будто решил запутать преследователей или, вполне вероятно, что хищник засомневался и потерял веру в себя, в свои силы, потому захотел скрыться.

Его пока не было видно, но аэросани неумолимо настигали его и сокращали расстояние.

Он то летел галопом, то сбавлял скорость, то останавливался. Наверно, прислушивался к дальнему шуму мотора, словно пытаясь убедится, что пожаловали именно по его душу.

Затем рисунок следа сделался другим. Нервным и прерывистым. Здесь волк почуял, что идут точно за ним и ускорил свой бег. Он очень устал. Волк шел теперь стремительной рысью, то и дело переходя на гигантские скачки.

Аэросани быстро нагоняли беглеца и с каждой минутой приближались к волчьему вожаку. Большой пропеллер аэросаней, расположенный за кабиной рассекал морозный воздух, толкая машину вперед. Наконец водитель и пассажиры увидели его. Они почти догнали беглеца.

Преследователей шокировали огромные размеры волка. Можно сказать, что это был гигантский зверь. Почти из сказки. Длина его тела без хвоста составляла метра полтора.

Это был матерый волчара черно-серого окраса с внушительной широколобой головой и белоснежным загривком загривком, кольцом овивающим его мощную шею.

Направив большие уши назад, он, так же как аэросани, почти летел над снежным настом. Его движения завораживали. Он был чертовски красив. Мощными толчками сильных ног зверь делал гигантские скачки, то группируясь в сгусток силы, то вытягиваясь в стрелу.

К удаче для преследователей, с этой стороны от села поблизости не было ни рослого кустарника, ни оврагов, ни деревьев, ни леса, где мог бы укрыться хищник.

Бескрайняя равнина, лишенная тени деревьев, простиралась до самого горизонта. Морозный воздух, пронизанный ледяным ветром, щипал щеки, а солнце, отражаясь от снега, слепило глаза. Вдали, на востоке, словно мираж, виднелось другое село, его деревянные избы казались крошечными точками на фоне бескрайнего белого поля.

Над равниной, ревя мотором, мчались аэросани, оставляя за собой шлейф снежной пыли.

Сани догоняли волка-чужака. Они теперь находились так близко к волку, что люди видели мелькающие подушки его лап.

Люди в аэросанях достали ружья и открыли дверь. Волк почувствовав новую угрозу начал идти зигзагом, или точнее синусоидой, не давая нормально в себя прицелиться.

Водитель то и дело выруливал на удачную позицию, но стрелок лихорадочно, поспешно прицеливался, стрелял и мазал. Он снова стрелял и снова промахивался.

Когда аэросани проносились позади хищника, зверь бросался в сторону или поворачивал назад.

Через некоторое время стало понятно, что волка не было достаточно сил, чтобы уйти от погони. У людей же отсутствовал навык охоты на крупного зверя с движущихся аэросаней. Они никогда раньше не выезжали на аэросанях в поля на охоту.

Даже в своем изнеможении, волк сохранял агрессивный настрой, периодически бросаясь в сторону аэросаней, словно пытаясь отбить у преследователей желание продолжать погоню.

Он беззвучно смыкал челюсть при таких наскоках. Казалось, что это лучшие моменты для стрельбы. Рев двигателя заглушал звук прогремевших еще несколько раз выстрелов - и опять неудачно.

Дробь, предназначенная для охоты на более мелкую дичь рвала шкуру хищника, но не могла свалить его с ног. Кровь, окрасившая его спину и шею, рубиновыми каплями собиралась в кровавые пятна на туловище, но он продолжал скакать и метаться в прежнем темпе.

Будто бы дробь его даже не коснулась.

Он продолжал неутомимо скакать, совершая большие скачки, будто одержимый безымянным инстинктом. Преследователи, застигнутые врасплох агрессией зверя, не могли понять, что движет несущимся вперед волком. На страх это не было похоже.

Люди не заметили, как оказались на краю деревни. Опасаясь задеть кого-нибудь из мирных жителей, все чаще опускали ружья.

Может быть, волк инстинктивно тянулся к защите, к людскому сообществу, где его шансы на спасение казались ему выше. Но, возможно, зверь просто был охвачен паникой, отчаянием, вызванным страхом перед преследующим его чудовищем - аэросанями.

Грохот мотора, вибрация земли, рев глушителя - все это внушало ужас не только волку, но и местным жителям. С испугом они выбегали из своих домов, собаки, обычно храбрые защитники своих хозяев, прятались в подворотнях, жались к стенам, сверкая белками глаз.

Вскоре матерый хищник и аэросани почти одновременно влетели на деревенскую улицу и понеслись по ней.

Неистовый волк, как бешеная тень, мчался по заснеженным улицам, отчаянно пытаясь найти спасение. Аэросани неотступно гнались за ним, словно судьба, с которой зверь не мог справиться.

Его просто гнали. Палить в зверя на улице, среди людей, было опасно. Преследователи стремились снова выгнать волка в поле и там уже добить зверя.

Но волк упорно отказывался уступать и уходить из села. Он не хотел отдаляться от людских домов, от жилья, где его вероятность погибнуть казалась меньше. При этом его не пугал ни лай собак, ни крики жителей, ни рев аэросаней.

Он мчался из одного конца селения к другому, а когда до последней избы оставались считанные метры, резко поворачивал назад и буквально из-под винта аэросаней бросался обратно в сторону темных зданий.

Пока сани разворачивались, зверь переходил на легкую трусцу и отдыхал. Он переводил дух и снова мчался впереди преследователей.

Погоня за волком затягивалась. Местные жители - старики и бабы, вооружившись вилами, кольями, повыскакивали на улицу, чтобы дать отпор хищнику.

Аэросани наконец остановились.

Этот раз волк добежал до избы, люди начали двигаться за ним. Он устал и был оглушен, поэтому не видели их и когда развернулся обратно, вожак чужаков встретил на своем острые концы вил, кольев, то ему пришлось уходить в проулок, ведущий на колхозные коровники.

Это был тот самый двор, где он со своей стаей бесчинствовал в последние несколько дней. Здание коровника было П-образной формы.

Волк стал метаться то вправо, то влево. Но натыкался на возвышающиеся стены. А с тыла на него шли вооруженная толпа вилами с собаками.

Это была самая настоящая западня. Хищник обводил это зловещее для него место сверкающим взглядом, возбужденно искал выхода. Слюна из его пасти шла пеной.

Казалось, он верил, что выход еще есть, должен быть. Люди приближались и он сделал вид, что принял вызов и готов драться. Шерсть на его загривке встала дыбом.

При этом зверь судорожно дышал впалыми боками. Его ребра то сильно расширялись, то наоборот делали его бока плоскими. Снег под его брюхом окрашивался красной волчьей кровью. Она сочилась из ран на шее, голове и спине. Но он не смотрел на нее.

Некоторое время назад, тут, в этом скотном дворе его заводила чужая кровь. Вот такая волчья ирония

Снова раздались выстрелы. В него нова попали дробью.

Но хищник, на удивление всем, продолжал жить. Из последних сил он повернулся и рванувшись вперед и сделал попытку вскочить на крышу длинного здания.

Однако оно оказалось не по силам. Могучие лапы волка судорожно проскребли когтями по скату крыши, но не смогли удержать ослабевшее тело.

Через секунду-другую, зверь сорвался и глухо ударился спиной о мерзлую землю. Людям даже показалось, что зверь умер.

Несколько мгновений он лежал неподвижно, но вдруг вновь вскочил и взвился в воздух. Снова ему удалось уцепиться за край крыши, и опять послышался глухой удар упавшего тела.

Волк был и страшен, и прекрасен в неистовом порыве вырваться на волю. Худой, окровавленный, он все еще надеялся выбраться из западни.

Предыдущие выстрелы и потеря крови дали о себе знать. Его задние ноги подкосились.

Он попытался тащить их. Но это был конец. Смерть настигала гиганта и волк, вероятно, понимал это.

Он перебегал взглядом своих горящих желтым глаз от человека к человеку, словно пытался угадать, кто добьет его. В его взгляде не было уже прежней суеты, так же как и не был страха.

А люди, вышедшие из аэросаней приближались. Председательша стояла чуть поодаль. Она все еще побаивалась и спросила, кто завершит дело

Один из тех, что был в аэросанях бледный и решительный, хромая, шел прямо на волка с большим топором в руке.

Это был тракторист Витька. Его двор тоже пострадал больше других. Но у человека не было ненависти. Он просто шел с топором в руках так, будто это была его работа.

Когда Витька доковылял до зверя, то бить не пришлось. Волк задрожал всем телом, оскалился, но этот оскал уже никого не мог испугать, а потом хищник замертво рухнул на землю с открытыми глазами.

Теперь, когда все было кончено, люди стали приходить в себя. У некоторых дрожали ноги. Они, жившие только что азартом борьбы, погони, вдруг поняли, что у волка свои права и смыслы.

Наверно это была самозащита. Или конфликт с природой.

Когда Евдокия подъехала к скотному двору, волк уже был мертв. Он лежал на боку, широко раскинув тело.

Подходили люди. Кто-то обратил внимание на уши зверя: кончик левого уха был надорван. Подошли отставшие старики. Они внимательно, по-деловому, осмотрели хищника и многозначительно переглянулись:

- Не тот ли это, что приходил пять лет назад на пастбище летом.

- Точно. Он самый.

Было ясно, что они знакомы с этим волком. На его шкуре, кажется, не было живого места. Старые рубцы и шрамы.

Свежие раны. Евдокия стала расспрашивать стариков о звере. Они разговорились и, как могли, поведали ей не то историю, не то легенду о страшном волке. За ночь перетаскал в лес всех коров. Тридцать голов.

То была большая потеря для колхоза. Дело было темное, в райцентре решили, что волки не смогли бы перетаскать так много коров и председатель списывает свои хищения или вредительство.

Пастух о рассказывал об огоромном размере, о порванном ухе и всех шрамах на шкуре волка. Но его показания не приняли во внимание.

Старого председателя судили, а на его место выбрали новую председательшу.

Считалось, что рядом с селом нет волков, как нет их и далеко в округе. Зверей давно истребили, а председатель и пастух всё врут.

Пастуха отпустили, что возьмешь с пьяницы? А председатель ответил по полной. Времена-то какие? Шутка ли тридцать голов.

А оно вон как вышло. Действительно, оказалось волк такой был, то приходил со своей бандой, то уходил.

Евдокия спросила у председательши намерена ли она сообщить о волке в областной центр?

Глава 14

Пастуха отпустили, что возьмешь с пьяницы? А председатель ответил по полной. Времена-то какие? Шутка ли тридцать голов.

А оно вон как вышло. Действительно, оказалось волк такой был, то приходил со своей бандой, то уходил.

Евдокия спросила у председательши намерена ли она сообщить о волке в областной центр?

— Это еще зачем? — спросила председательша

— Ну человека-то, ни за что посадили, получается. Прошлого председателя. Раз этот волк объявился, может нужно сообщить?

Председательша нахмурила лоб и высокомерно ответила:

— Молода ты еще на такие темы рассуждать. Что значит ни за что? А тридцать голов было и не стало, это как? — она огляделась в поисках поддержки у жителей села, те закивали головами, — ишь, какая! Посмотрите на нее. Ты место-то то свое учительское знай, да не выскакивай.

Бабка моя промолчала, ничего не ответила. Если уж кому-то предъявлять халатность, то это действующей председательше.

***

— И что? того мужика, предыдущего председателя колхоза не реабилитировали, не отпустили? — спросил Латкин

— Не знаю, на этом эта история закончилась, бабушку буквально через неделю перевели в школу в райцентр. А на ее место поставили другу учительницу. Уж было ли это желание председательши или так сложились обстоятельства в райцентре не известно.

— Что будем делать с этой стаей? Что-то не уверен я, что они как волчья семья Иван да Марья, гармонии с нам ищут.

Мы уже час шли к нашему пристанищу.

— Волки уходят от человека. Не хотят с ним сталкиваться. Но если они решат напасть на Приют Диссидента или на нас, то мы примем бой, — улыбаясь ответил я, уверенный в том, что это исключено.

Рассказ про волков, которые повстречались Евдокии в молодости, произвел на Латкина неизгладимое впечатление. Весь обратный путь он вглядывался в даль, пытаясь разглядеть ушедшую по своим делам стаю.

Через час мы вернулись в балок. Здесь все оставалось не тронутым, так же как и когда мы уходили.

Слава Богу ни медведей, ни росомах, ни других непрошеных гостей к нам не явилось.

— Ты обещал рассказать, как оказался здесь один, — вежливо напомнил мне Латкин.

— Только после того, как ты расскажешь мне про большую кучу золота, которую ты обещал мне когда просился вчера обратно.

— Ну ты теперь мне будешь всю оставшуюся жизнь напоминать про то, что я на тебя напал и потерпел позорное поражение.

Я посмеялся

— Заметь, я ни слова про это не сказал. Ты сам страдаешь из-за своего опрометчивого поступка.

— Что и сегодня будешь меня привязывать?

— И сегодня, и завтра, и все то время пока мы с тобой здесь будем вдвоем находится.

Я сказал это твердым и спокойным голосом не терпящих возражений. Он должен был понимать, что у него нет шансов заполучить ружье. Что же касается бритья, то я найду его бритву и заберу ее у него.

— А долго мы планируем тут пробыть?

Он сразу смягчил тон, демонстрируя полную лояльность.

— Как у вас там говорят — как фишка ляжет.

Я тоже вернулся к дружелюбной интонации

— У нас? — он сделал вид, что удивлен обобщением.

— Ну у вас, у блатных, — я заулыбался

— Э нет, — обиженно протянул Латкин, — я не блатной ни в каком смысле. Это даже меня задевает.

— В каком смысле, задевает?

— Ну, у слова блатной, как известно два значения. Во-первых, зэковское: блатной – это, буквально вор, урка, вечный враг ментов и враг любого честного советского обывателя. А во-вторых, это человек обладающий блатом. Связями. Иметь блат означает иметь такие знакомства, что тебе море по колено. Блатной человек он неприкосновенен. Эти блатные связи, используемые в личных целях делают блатного успешным и влиятельным в обществе. И дают хорошую должность, и деньги, и всякие другие блага. Какой же я блатной?

Я слушал его и думал, что если он прибедняется и играет, то я его лице пропадает великий актер.

— Не блатной? — переспросил я с улыбкой

— Ну посмотри на меня? Какой же я неприкосновенный, скитающийся в черти какой жопе мира и боящийся всего на свете? Сбежавший из зоны. Разве я вор и урка? Мне их порядки вот где, — он упер ребро ладони под подбородок, — диссидент – да. Зэк - да. Но не вор. Среди них, конечно тоже, выдающиеся личности попадаются, грамотные и образованные. Но вот это вот –человек человеку волк, не по мне. Не мое это.

— Ладно, не буду больше вас блатным называть, господин диссидент.

— Ну вот все тебе надо мной поиздеваться. Я можно сказать, тебе душу раскрыл, самое сокровенное и болезненное рассказал, а ты…

Латкин обиженно отвернулся.

— А ты, Андрюха, не пытайся меня разжалобить. Оставайся мужиком. Я тебе не священник на исповеди и не психолог. Мне тебя в этом плане не жалко. Каждый сам свой жизненный путь выбирает. Кто тебя фашистские статейки не заставлял перепечатывать?

Я вспомнил либералов, типа злобной психопатки Новодворской, которая считала, что место нашего народа в тюрьме и называла нас раковой опухолью человечества.

— Твои игры и перепечатки только кажутся безобидными. Не спрашивай откуда я знаю, но ваши либеральные твари погубят страну и миллионы советских людей. И все это во имя мифической свободы.

— Я-то тут при чем? И с чего ты это взял, что кто-то кого-то погубит? Не преувеличивай,Советский Союз настолько мощная страна, что даже Америка, с Британией и Францией не могут ее разрушить. Ты пойми - мы, диссиденты, как ты нас называешь, не хотим вреда стране. Не хотим ее разрушения. Мы хотим быть едиными с народом. Хотим, чтобы люди могли читать, что угодно, ездить куда угодно и работать, где человеку хочется, а не в той заднице, куда его пошлют.

— Ваши хотелки до добра не доведут.

Еще вспомнилось то, что после девяносто первого отменят многие советские праздники, а вместо них напридумывают «дни народного единства» и «дни независимости».

Независимости и суверенитета от кого? От своих сограждан? От своей истории?

Или день «Народного единства» кого с кем? Наивная, нелепая попытка, которая, впрочем, не удалась – она никого не зацепила, большинство людей в будущем даже не подозревает, что четвертое ноября хоть чем-то отличается от третьего.

Если спросить, что символизирует праздник, то многие будут удивляться тому, что это какой-то особый день. Старшее поколение пожимает плечами и отвечают, что праздник ввели вместо дня Великой Октябрьской Революции.

Абсурд. Все реагируют на седьмое число. Его как праздник никто не воспринимает. Так что четвертое ноября – это какой-то лютый политтехнологический провал либералов из двухтысячных.

В создании праздников эти дилетанты проявили полную безграмотность в сравнении со своими большевистскими предшественниками.

А так четвертое ноября – это будет праздник для олигархов и бюрократии, с помощью которого они будут тешить сами себя, тем, что они типа едины с народом.

День национального единства звучит скорее как издевка: единство Чубайса и ему подобным с бабушкой с очень скромной пенсией из Кемеровской области?

Если бы оставили седьмое ноября – реальный день национального единства, то будут недовольны олигархи, будет недовольна «илита».

Но всем не угодишь. Не сделаешь же им день олигарха и чиновника. создать отдельный праздник для олигархов. Их же могут и на вилы поднять остальные девяносто девять процентов населения России.

Ведь именно седьмое ноября большинство людей воспринимают как подлинный день национального единства. Хотя это, по сути, политический праздник.

Сколько бы не дрессировали людей постсоветские медиа в сознании большинства думающих людей это дата означает переход от сословного общества к обществу бесклассовому, основанному на равенстве всех перед законом.

День отмены денежной иерархии, существовавшей в Российской Империи до 1917 года.

Все дело в том, что толстый кошелек, как у Карабаса Барабаса, перестал быть гарантией дополнительных прав. Дворяне и богатеи больше не могли смотреть свысока на других людей и иждивенствовать.

И вот это уже сидит у людей в подкорке и никакими новыми праздниками этого не выбить.

— Ладно, ладно. Согласен, Я, видишь, уже за свои действия ответил. И еще буду отвечать, отсиживать. Я не жалуюсь, — мой сосед быстро понял, что жалостью меня не взять, — так что та насчет фишки? Как долго ты планируешь тут оставаться.

— В течении нескольких ближайших дней здесь должны будут проходить оленеводы. Обратимся к ним за помощью, потом пойдем вместе с ними.

— Куда?

— Сначала на стоянку экспедиции, потом уже в Поселок.

— Хорошо, что придут оленеводы, нам бы лошадей.

— Не тешь себя иллюзиями, здесь почти нет лошадей. Местные на оленях ездят.

— Эх жаль, ну тогда хотя бы собак и собачьи упряжки. Снег же выпадет, неохота пешкодралом топать.

— Латкин, ты меня извини, но твоя наглость переходит все границы. — я дружелюбно посмеялся, — ты хочешь чтобы тебя поили, кормили. Так тебе еще и собак подавай? Такси не желаешь?

— Не, наши люди в булошную на такси не ездят.

— Имей совесть, позавчера у тебя была воздушная диета, а еще ранее балансовая.

— Всё-всё, прости. Вопрос с ездовыми собаками снят. А кому нужна помощь?

Я вкратце не вдаваясь в подробности рассказал, что в геологи в лагере ждут меня и оленеводов. Я сообщил, что ему придется идти с нами, если он не хочет оставаться тут в одиночестве до конца зимы.

Латкин выслушал, не стал возражать, расспрашивать детали и попросился приготовить ужин.

— Все понятно, давай я приготовлю ужин. Я умею готовить изумительную перловую кашу. Насколько я видел у тебя есть крупа. Правда у нас нет масла или жира. Но это не беда.

— Почему нет? Во-первых этого добра есть в тушенке, а во-вторых сало пойдет?

— Сало? — он засиял, его глаза округлились, а лицо просветлело, — у тебя есть сало? Обалдеть!

— Есть немного, — я улыбнулся ему в ответ.

— Боже мой! Я даже не мечтал попробовать сала до возвращения в Москву. Тогда, я сделаю кашу со шкварками. Можно?

Я кивнул

— Еще лучка бы, но я понимаю, что это фантастика, откуда здесь лучок?

— Да не скажи, — я извлек железную баночку в которой у меня хранилась сушеная зелень.

В здешних местах в сезон дикий лук рос в изобилии, и если я находился в партии, то обязательно собирал его.

Еще с детства из прочитанных романов и рассказов про Скотта и Амундсена все мы помнили, что у матросов, уходящих в дальние походы часто развивалась цинга.

У людей выпадали зубы и волосы, кровоточили десны, возникали страшные боли в мышцах, опухали ноги, появлялись трупные пятна на теле.

От цинги страдали не только моряки. Первые поселенцы из России Якутского острога начали болеть цингой, покорители Камчатки и Чукотки страдали от отсутствия витаминов.

Лук, чеснок, картофельный сок первое средство от цинги

Путешественники, отправляясь в северные края, всегда запасались луком, а те, кто этого не делал, часто погибали от цинги и других болезней.

Лук помогал людям пережившим блокаду Ленинграда. Говорят, что еще помогала кислая капуста.

В здешних местах в сезон дикий лук рос в изобилии, и, если я находился в партии, то обязательно собирал его.

Несмотря на то, что нас обеспечивали аскорбиновой кислотой, пришедшей на смену луку в борьбе с цингой.

— Вот это да! — воскликнул Латкин, — я кажется попал в сказку. Как думаешь, лучше использовать вчерашнюю воду из снега или будем растапливать принесенный лед?

— Давай оставим вчерашнюю воду для умывания, а готовить и пить будем ту которую притащили.

— Есть, товарищ геолог! Так и поступим.

Латкин взялся за готовку напевая какую-то песенку про шкварки. Что-то про: «журчание на сковородке шкварок, судьбы немеряный подарок».

Мне даже показалось, что он на ходу придумывал слова и у него это стихоплетство неплохо получалось.

Сразу было видно, что в поварском деле Латкин знал толк.

Его действия были четкими и уверенными. Можно было бы предположить, что он проработал в ресторане, если бы я не знал, что он инженер-станкостроитель.

Растопив воду на печи и вскипятив ее, он засыпал туда крупу. Взяв немного сухого лука – не больше трех щепоток, он обдал его кипятком и оставил в воде.

Потом он ловко нарезал мелкие брусочки сала, бросил их на раскаленную сковороду. Наш ветхий «Приют диссидента» наполнился божественными ароматами жарящихся и шипящих шкварок.

Мой желудок был готов свернуться в морской узел. Но можно было сказать, что Латкин был неумолим и безжалостен.

На каком-то этапе он добавил в сковородку лука, который разбух от кипятка.

Еще один удар в мозг через обоняние. Мне было интересно наблюдать за его манипуляциями с продуктами.

Помещение наполненное этими вкусными запахами вдруг стало отдавать домашним уютом и теплотой.

За окном быстро стемнело и мы зажгли свечу и лучину.

Несмотря на то, что я был готов проглотить свой язык, хотелось, чтобы это продолжалось бесконечно.

В какой-то момент, Латкин виртуозно перевернул содержимое сковородки в кастрюлю с крупой.

Когда каша была готова, и Латкин начал раскладывать ее в две зеленые эмалированные миски. Наложив порции он отложил их, повернулся ко мне и заговорил.

— Внимание дамы и господа, поверьте мне, сегодня у нас особый деликатес! — декламировал голосом конферансье мой сосед по балку, — нет-нет, это не черная икра, так же, как и не балык, и не осетрина. Как в могли такое подумать о нашем заведении?

Он сделал вид что снял шляпу перед публикой, которая состояла из одного меня, поклонился и продолжил:

– Это не рябчики, не расстегаи и не засстегаи! Не крабы, не раки, не устрицы! Забудьте все, что вы знали до этого дня об утонченной еде. Все что, вам раньше казалось изысканным и пикантным, с сегодняшнего дня вам покажется пресным. Я вам ответственно заявляю: в вашей жизни сейчас произойдет революция! Те, кто пробуют впервые, должны знать, что вкушение этого блюда опасно!

Он сделал паузу, взял миски поставил их перед нами на стол, положил ложки и продолжил:

— Опасно потому что вы не сможете контролировать себя, будьте внимательны, не откусите себе пальцы и не прокусывайте ложки! Зализывать посуду до дыр так же не рекомендуется! Итак, товарищи и товарки, мэдам и мсьё, дамы и господа, леди и джентльмены, встречайте: ее Величество, Перловая Каша со шкварками! Всё честь по чести, как на большой земле! Приятного аппетита!

Свежий воздух и физическая нагрузка сделали свое дело. Я чувствовал, что безумно проголодался.

— Ну после такой рекламы, я даже съесть ее не смогу. Ведь место этого кулинарного шедевра в художественном музее Эрмитажа.

— Нет нет, ешь, пожалуйста. Ведь если будут продукты, я еще приготовлю.

Мне кажется, что вкус этой каши мне запомнился на всю жизнь. Она действительно была идеальна.

После ужина, я помог убрать посуду. Мы еще немного поговорили о жизни на Материке, пришли к выводу, что человек слишком избалован всеми современными удобствами в городах, поэтому разучился ценить то настоящее, что ему дает жизнь.

Вкус настоящей еды, можно почувствовать после того, как привыкнешь к тюремной баланде или неизменной строганине, как в яранге у Выквана в моем случае.

Общая изнеженность человека такова, что приводит к потере связи не только с природой, но и реальностью.

Латкин надеялся, что я не стану его привязывать в тот вечер. Но я не забыл про бритый подбородок и не стал отказываться от своего намерения соблюдать осторожность до тех пор, пока я не начну ему доверять на сто процентов и не выясню кто он такой на самом деле.

Я повторил процедуру с альпинистским канатом и на это раз.

После отхода ко сну, я не забыл, что собирался обыскать все сусеки и уголки снаружи, для того, чтобы обнаружить и забрать бритву Латкина.

Я вышел из балка, предусмотрительно взяв с собой винтовку. Когда я подошел к поленнице, то увидел,, как из-за угла появился горящий красный уголек, напоминавший волчий глаз.

Глава 15

Латкин надеялся, что я не стану его привязывать в тот вечер. Но я не забыл про бритый подбородок и не стал отказываться от своего намерения соблюдать осторожность до тех пор, пока я не начну ему доверять на сто процентов и не выясню кто он такой на самом деле.

Я повторил процедуру с альпинистским канатом и на это раз.

После отхода ко сну, я не забыл, что собирался обыскать все сусеки и уголки снаружи, для того, чтобы обнаружить и забрать бритву Латкина.

Я вышел из балка, предусмотрительно взяв с собой винтовку. Когда я подошел к поленнице, то увидел, как из-за угла появился горящий красный уголек, напоминающий волчий глаз.

Сначала я не поверил. Мне хотелось думать, что увиденное померещилось. Я же был уверен в том, что волки не станут подходить к балку, зная, что в нем находятся люди.

Но если у волка тысячелетиями сохраняются инстинкты, то и у человека они никуда не делись.

Я буквально кожей почувствовал присутствие зверя. Сознание может не верить глазам, но видимо сигналы поступающие через слуха и обоняние, на каком-то тонком молекулярном уровне сообщают мозгу об опасности.

Мгновение и я на автомате скинул с плеча ружье и направил его в то место, где, как кричало мое шестое чувство, находился хищник.

Пока я это все осозновал, даже не обдумывал, а скорее чувствовал где-то глубоко в подсознании, красный огонек исчез, пропал погас.

Может мне показалось? Может не было никакого глаза? Почему один? Ведь должны светится две точки, два глаза.

Мне не очень хотелось верить в то, что это был зверь. Я с большей радостью принял бы такое предположения, что это всего лишь игра моего воображения, навеянная рассказами и воспоминаниями бабушки об охоте с аэросаней.

Я медленно стал двигаться вперед, выставив вперед и оружие, с готовностью выстрелить в любой момент. Но как только я дошел до угла, то мне показалось, что я увидел мелькнувшую тень. Будто зверь бесшумно отпрыгнул в сторону и скрылся в тени.

Я не могу сказать, что стояла кромешная темнота. Небо все еще было затянуто густыми тучами не пропускающими лунный свет, но все же силуэты окружающих предметов и камней вполне можно было разглядеть.

— Что за хрень, ядрена вошь? — вслух спросил я сам себя и почувствовал чей-то взгляд в спину.

Мне не очень хотелось верить в то, что это был зверь

Я сейчас же резко обернулся и увидел теперь пару отвратительных волчьих глаз за пригорком неподалеку, метрах в сорока. Однако, они тут же исчезли будто кто-то заставил их погаснуть.

Я видел их лишь долю секунды. Мне стало не по себе. Во-первых, потому что мое предположение относительно игры сознания оказалось несостоятельным, а во-вторых, я чувствовал, что этих зверюг не двое, а больше.

Возможно, эта та самая стая, которую мы видели днем. Это их территория. Странным было то, что они решились подойти к нам.

Где-то недалеко находились остальные.

Вдруг, краем глаза, где-то сбоку справа я приметил еще движение. Резко нацелившись туда, я попробовал поймать животное в прорезь прицела, но, как мне показалось, успел захватить только хвост.

Потому-то животное скрылось между двумя большими камнями.

Эти бестии были чертовски осторожны. Мне никогда ранее не приходилось слышать о таком поведении волчьей стаи, а тем более видеть.

Так теперь совсем не до бритвы спрятанной Латкиным где-то здесь снаружи. Я принял единственно верное решение – возвращаться обратно в балок.

Закрыв за собой, я запер ее изнутри на широкий и внушительный металлический засов. Казалось, что он может выдержать настик медведя.

Обернувшись к Латкину я увидел его спокойный взгляд с кровати.

— Ну, чё там? Все нормально снаружи?

Я не ответил и направился к кровати. Андрей проводил меня взглядом.

— Вообщем, не хватало нам с тобой проблем и геморроя, так еще и волки прибавились.

— Волки? Ты же сказал, что они не подходят к жилищу человека без особой надобности.

— Тут два варианта: или я сильно ошибался, или выходит, что такая надобность у них появилась.

— Какая такая надобность, что эти тварям здесь надо?

— Надобность – это голод. Других причин я не вижу. Они бы не стали рисковать и подходить так близко. Видать, волки тоже гурманы. Учуяли твой супер деликатес, кашу со шкварками и пришли на званый ужин.

Я попытался его немного успокоить.

— Близко? Как близко ты их видел? — он немного нервничал и пытался скрыть свое беспокойство. Я не стал его обманывать и успокаивать и сказал как есть:

— Одного видел почти, как тебя. В полутора метрах. Еще двоих подальше. Метрах в тридцати-сорока. Темно там. Толком не видно.

— Может, все таки это были не волки? Может быть это был медведь?

— Нет это волки, сто процентов. Если бы это был медведь, то я бы с тобой уже не разговаривал.

Он закивал. А я продолжил, вспомнив про Петровича и тушу.

— Медведь бы уже напал на таком расстоянии. Да и медведем нам пришлось бы туго. Его не всегда можно завалить с первого раза, даже, если стреляешь в упор.

— Знаю, знаю.

— Откуда?

— Дед рассказывал, что как-то выпустил в медведя весь магазин от ППШа

— И чем закончилось, завалил?

— Нет не смог. Его завалил мужик, который был с дедом, считай без оружия.

— Как это?

— Ну точнее большим ножом.

— Расскажи…

— Деда, двадцать лет уже как нет с нами, к сожалению. Но в общем и целом дело было так. Дед рассказывал, как воевал. После Сталинграда дед служил водителем. Ближе к концу войны в Белоруссии довелось ему возить неделю участкового по местным лесам. Сам знаешь, там леса дремучие, почти как в тайге.

Я прикрыл на секунду веки, одновременно слегка кивнув головой, в знак того, что знаю.

— И вот как-то наткнулись они на медведя. Медведь встал на дыбы и попер на деда, тот с испугу выпустил весь магазин из ппш, медведь только рассердился. Спас его тот самый участковый - местный охотник, он убил медведя ножом, пока тот пытался убить деда. Вот такая история, рассказана была давно, но вроде в главном я не наврал. Если я не ошибаюсь, ППШ стрелял патронами от ТТ.

— Может, дед промазал?

— Нет это врядли.

— Мне рассказывали байку про армию: мужик знакомый в учебке в городе Бузулук в Оренбургской области рассказывал, как стоявший на посту молодой солдатик, жутко бдительный и инструктированный до нельзя, стоя в карауле и не дождавшись ответа на «стой, кто идет?» выпустил со страха в другого солдата полный магазин, что-то около метров с десяти-пятнадцати. Не попал ни разу.

— Да нет, дед говорил, что попал, ни разу не промахнулся, но медведю хоть бы хны. А солдат не попал, может потому что не хотел попасть.

— Мне как-то не очень уютно после наших разговоров, — сказал Латкин, — что-то я представил, что ты снаружи, на тебя бросаются волки, а тут лежу, привязанный к кровати. Не хочется воображать себя ужином для кого-то может все же отвяжешь меня?

— Давай спать, — это означало, что я не собираюсь его отвязывать, — мы сегодня вымотались. Чувствую, что в ближайшие дни. Силы нам еще понадобятся.

— Не будешь отвязывать? Это вообще не по-человечески, — я не ответил на его вопрос. Хотя я привык к нему и начал привязываться, испытывая почти дружеские чувства, я не забыл, что он пытался покалечить меня.

— Что мы будем делать, если они решат напасть на балок? — не унимался Латкин.

— Думать, чем твои единственные штаны стирать.

Я подошел к единственному окну в помещении и посмотрел на окружающий пейзаж сквозь прутья решетки. На окне нашего вагончика была наварена решетка с шипами из арматуры против медведей, отчего оно издали напоминало дикобраза.

Странно, что такой решетки не было на двери, обычно они дублируются. Может валяется где-то рядом, надо будет позже обследовать окрестности.

Я внимательно вглядывался в ночную темень. Разглядывая долину вглубь насколько позволяло давно не мытое, и от того, мутное, стекло.

В окно никого не было видно. У меня немного отлегло от сердца. Несвойственное поведение волков, все еще вызывало тревогу, он так, как я больше не видел горящих в ночи угольков, то я подумал о том, что стая могла уйти.

— Нет, ну я серьезно? А что, если они всё же нападут?

— Если серьезно, то будем защищаться и отстреливаться. Но я ни разу не слышал, чтобы волки пытались пробраться в жилище человека. Так может медведь поступить, а волки слишком осторожны для этого, они боятся всего что связано с человеком, начиная с ружья, заканчивая огнём и дымом.

Я посмотрел на стопку дров у печки. В железной буржуйке, капитально установленной в нашем четырехместном «люксе» палатку по центру от входа потрескивали горящие поленья.

Раскаленные ярко желто-оранжевые угли светились в самом сердце очага и причудливо меняли оттенки, обдуваемые легкими веянием воздуха.

Горящие угли были в тот момент единственным источником света в помещении, одновременно скрывающие всю простоту обстановки и придающие этому месту какой-то необычный, особый уют.

Порядок. Дров достаточно! Хорошо, что я натаскал засветло, выходить еще раз наружу не было никакого желания.

Было тепло не только телу, но и душе.

Но я осознал, что если нам понадобятся еще дрова, а волчья стая продолжит бродить по-близости, то их добыча превратиться в тот еще атракцион. То же самое с походом за водой.

Латкин замолчал. Он обдумывал свое положение. А я лег положил ружье рядом и прикрыл глаза. Конечно, когда ты находишься вдалеке от человеческой цивилизации и жилья, у тебя одно ружье на двоих, мало патронов, то ты уязвим.

Но я надеялся на то, что наши с Семягиным расчеты на встречу с оленеводами оправдаются и поэтому не сильно переживал.

Главное в этом деле сохранять твердую волю и здравый рассудок. Нельзя давать страху и волнению управлять собой.

Когда-то в детстве, моему соседу из второго подъезда родители подарили самую настоящую восточно-европейскую овчарку. Это был сын пограничного пса и какой-то очень породистой суки, победительницы множества собачьих выставок.

Я иногда виделся с этим мальчишкой на улице, когда он прогуливал свою собаку.

Нам с ним было примерно лет по тринадцать-четырнадцать. Мы не были друзьями, но приятельствовали. Здоровались и перебрасывались при случае парой слов, как все пацаны в то время в СССР.

Пока Ральф, так звали пса Мишки, был маленьким щенком, пушистым и забавным толстяком, все его очень любили, и как водится, старались погладить и потискать.

Но стоило ему чуть вырасти, а к девятимесячному возрасту пес вымахал в здорового кабана, то Ральф стал проявлять характер.

Примерно в год он стал агрессивным псом, кидающимся на прохожих и других собак. Как только его не воспитывали, нанимали кинологов, кстати, пустая трата денег во все времена, надевали строгий ошейник.

Ничего не помогало. Он лаял и бросался на всех, кто к нему подходил кроме хозяев. С хозяевами он был просто душка.

Мише не нравилось, что пес не подпускал к себе его друзей и знакомых. Именно тогда он открыл мне один секрет обращения с подобными собаками. И после этого Ральф на меня больше не бросался.

Дело в том, что нельзя дать псу почувствовать, что человек боиться его. По словам Мишки, обоняние овчарки позволяет почувствовать выделение адреналина и кортизола. Видя такую злобную собаку, непосвященный человек начинает испытывать тревогу и страх.

Ральф это прекрасно чувствоал и это был тем спусковым крючком, который запускал агрессивное поведение.

По совету Мишки, я буквально усилием воли подавлял в себе тревогу, думая о чем-то постороннем, и, действительно, собака, вообще не обращала на меня никакого внимания, когда я подходил близко.

Не знаю, на сколько это теория с кортизолом и адреналином подтверждается в общении с другими злобными псами, но у меня она работала как часы.

Поэтому из опыта я знал, что с псовыми нельзя две вещи: показывать свой страх и смотреть в глаза.

Даже ребенку известно, что животным нельзя смотреть в глаза. Это относится скорее не ко всем животным, а только к хищникам.

Прямой, пристальный, долгий взгляд они могут воспринять, как некий вызов или угрозу для себя, а это чревато нападением.

Не факт конечно, что животное атакует, но такая вероятность очень возрастает. К не хищным животным, или домашним, это утверждение точно не относится

Именно поэтому «гляделки» с волком или собакой могут привести к печальным последствиям.

Все это я вспоминал лежа на своем топчане и прикрыв глаза. Мне даже показалось, что я на мгновение заснул, как это бывает, когда очень уставший человек смыкает за рулем глаза и тут же просыпается от «клевка» нос.

Но тут же проснулся и открыл глаза, услышав протяжный и басистый вой исходивший из-за двери балка.

«У-у-а-о-о-о-о-о-о-о-а-у-у», леденящая душу песня раздавалось совсем рядом. Я посмотрел на секундную стрелку на часах.

— Ты это слышал, Илюх?

Голос Латкина встревожено звучал в темноте.

— Развяжи меня, я тебя прошу! Развяжи.

Еще чуть-чуть и он начнет истерить.

— Тихо, помолчи! — грозно цыкнул я на своего соседа. И тот тут же замолк.

Вой все еще продолжался. Я вспомнил рассказ Мухтарова и считал в уме секунды.

Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть. Двадцать семь.Едрен-батон. По словам эвенка, так мог выть только очень крупный и сильный вожак.

Потом наступила тишина. Если попробовать соотнести расстояние, с которого доносилось волчье завывание, то можно было предположить, что оно исходило от зверя, находящегося в десяти-пятнадцати метрах от балка.

Я встал и снова принялся рассматриваться в окно. На этот раз я увидел приближающиеся пары горящих глаз. Они то появлялись, то исчезали, но очевидно было одно: они двигались в сторону нашего балка.

Сомнений никаких не осталось. Я начал считать пары глаз вслух. Шесть, семь, восемь.

Не очень-то приятное открытие. Вряд ли волки шли только с одной стороны. Сдается мне, что стая насчитывает особей пятнадцать-двадцать. Если не больше.

Я направился к нарам, к которым был привязан напуганный Латкин и отвязал его.

— Ты не помнишь сколько волков видел в бинокль сегодня днем, когда мы ходили за водой?

— Двадцать один.

— Уверен?

— Конечно, я имею дурную привычку считать все подряд.

— Дурную привычку считать? — переспросил я, — что это значит?

— Арифмомания. Некоторые это даже считают болезнью. Но болезнь – это такое состояние организма, которое выражается в нарушении нормальной деятельности. Иными словами мешает нормально жить. Мне мои подсчеты совсем не мешают жить. Почему ты спросил про количество волков?

— Как всегда есть плохая новость, и она состоит в том, что. на всех волков патронов не хватит.

— А хорошая?

— Хорошая в том, что патроны у нас все же еще есть, и мы находимся в помещение, где тепло. У нас есть еда и вода.

— А если дрова закончатся?

— Пока будем экономить…

Вдруг сверху с крыши послышался грохот,стук, это один из волков запрыгнул на балок.

Жестяные листы кровли ухали громом,, выгибаясь и возвращаясь в исходное положение под его тяжелыми лапами.

Латкин вскинул голову вверх, следя за теми местами, откуда доносился звук.

Я спокойно подошел снизу. Поднял винтовку, прицелился в потолок. Зверь наверху будто почувствовал и замер, перестал двигаться. Мы все замерли в ожидании. Я с Латкиным внизу и волк на крыше. Первым двинулся зверь. Я тут же выстрелил.

В следующее мгновение мы услышали звук падающего на поленья тела. Судя по услышанному животное упало на поленницу и повалило дрова. Балок заволокло небольшим облаком порохового дымы.

— Да! Да! Ты попал в него! На тебе зверюга! — вскочил со своего места мой сосед. Он испытывал азарт и возбуждение.

— Да подожди ты орать, — я бросился к окну. Волчьи глаза-угольки исчезли. Мне показалось, что я увидел как силуэты удаляются от балка в бешенном галопе. Но выходить наружу пока нельзя. Надо убедиться, что ушли все звери.

— Драпайте, драпайте! У твари! – услышал я из-за спины уже уверенный голос Латкина. Он стоял рядом.

— Ты их видишь?

— Конечно, семь голов, вон они, — он постучал согнутым указательным пальцем по стеклу, показывая на тени.

Он явно повеселел, направился к двери, и взявшись за засов обернулся ко мне с широкой улыбкой.

— Ну что пойдем? Глянем, кого мы сегодня грохнули?

— Латкин! Ты…