Золотая пыльца - 2

Глава 1

Он ошибся, нужно было сразу, прижав к себе рюкзак, из которого раздавалось жалобное повизгивание Симки, развернулся и бежать, не оглядываясь. Бежать туда, где ходят люди, изо всех сил, стараясь не споткнуться о неровности асфальта. Бежать и бежать, даже если вдруг заболит в боку.

Но он расслабился. В школе и у себя на районе его более или менее знали, а здесь на другом конце Москвы, подловили в тот момент, когда возвращался из Института физических проблем, где он решал глобальные задачи. А тут его подстерегала сравнительно мелкая, частная проблема подростковых банд.

Фима в первый раз встретил этих парней ещё на той стороне Ленинского проспекта, что была ближе к метро. Во второй они подловили его близ Нескучного сада. Их число подозрительно увеличилось, и теперь они плотно окружили его – трое спереди, трое сзади. Это были уже не мальчишки, подростки лет 15-16, одетые типично для московских гопников конца 70-х: кепки-«аэродромы», свитера и поношенные куртки. Их позы были вызывающими, а лица выражали скуку, наглость и желание безнаказанно развлечься. Напали они в безлюдном месте, перекрыв Фиме самый короткий путь к метро.

Он попытался заговорить на блатном жаргоне, надеясь выдать себя за своего, но сразу понял, что это бесполезно. Они скорее всего и сами-то по фене не ботали – это было новое поколение матерящейся гопоты, которое уже довольно скоро должно было потеснить урок старой закалки, матушку принципиально не поминавших. К тому же, его внешность – отсутствие кепки на кудрявой голове – резко выделяла его среди коротко стриженных парней в «кепарях».

Фима осознал, что стоит перед нарождающимся возможным будущим советской и российской улицы, а сам он не принадлежит ни к этому новому миру, ни к сообществу воров в законе, с которым был хотя бы чуток знаком, благодаря соседству с матерью Япончика. Между ним и шестеркой чувствовалась органическая, почти классовая враждебность, основанная на культурных и социальных различиях, на страхе и непонимании. Диалог оказался невозможен.

Предчувствие оправдалось, его грубо толкнули в грудь и подсекли сзади, заставляя падать на спину. Осознав, что удар головой об асфальт и последующее избиение ногами неминуемы, он сумел сгруппироваться. Оттолкнувшись, перекатился через плечо, как кошка, и мгновенно вскочил на ноги, уворачиваясь от первых ударов ботинками.

Началась жестокая драка. Фима, прижимая рукой рюкзак со скулящим от страха щенком Симкой, лихорадочно отбивался кулаками и ногами, уворачивался и атаковал сам. Хотя он был физически сильнее и развитее этих уличных драчунов, шестеро против одного создали критическое преимущество. Гопники сбились в кучу, буквально облепив его, сдавливая так, что дышать стало трудно. Фима, с темнеющим от усилий зрением, бил из последних сил локтями, коленями и головой, пытаясь вырваться из этой теплой мерзости и защитить щенка, мысленно проклиная нападавших, портивших красоту Нескучного сада и берега Москвы-реки.

Ну почему люди всё портят! Даже в Швейцарии, где Ефим Яковлевич жил в последнее время, появилась поговорка, что все бы ничего, но без швейцарцев Швейцария оказалась бы гораздо лучше.

Задыхаясь от навалившихся на него гопников, 14 летний Фима, привычно попавший сегодня утром из 2017-го в 1977-й, до жути захотел ещё куда-нибудь отсюда улетучиться. Прочь из этого скопища пыхтящих тел. Туда, где людей нет вообще. Где про них - даже не слышали, чтобы только щенок Симка и он. Его сдавили со всех сторон, собственные удары по напавшим кулаком, локтем, коленями становились всё менее действенными, хотя гопники тоже запыхались, но явно в шесть раз меньше, чем он. Ударив в последний раз локтем по чьему-то боку, Фима понял, что дыхалка у него сорвана окончательно, а красноватая темнота из-за недостатка кислорода в крови полностью застлала глаза. Он куда-то провалился…

…И тут же почувствовал, что стало свободнее. Он лихорадочно дышал, так, словно пробежал три стометровки подряд. В ушах раздалось повизгивание Симки, чья шёрстка мягкая коснулась его бока. Почему-то обнаженного?

В глазах понемногу начинало светлеть. Он разглядел голубое небо над головой, густую, высоченную траву под собой, которая довольно-таки сильно кололась, и еще через несколько мгновений, когда зрение восстановилось окончательно, понял, что сидит посреди большой поляны, можно сказать луга, со всех сторон окруженного стеной густого леса. Рядом с ним, никуда далеко не убегая, расхаживал туда-сюда, и принюхивался к окружающему Симка - его подросший щенок породы вельш-корги.

Он с трудом, все еще не в силах отдышаться после энергичной потасовки, поднялся на ноги и огляделся. Рядом не было никого, но не было рядом и ничего, что напоминало бы район Ленинского проспекта в Москве. Воздух казался теплее, хотя сам Фима и оказался полностью обнажен, но холода не ощущал.

Взяв Симку на руки, он машинально сделал пару шагов по направлению к виднеющейся вдали опушке леса, по виду смешанного, в некоторых деревьях угадывались дубы и буки, а некоторые он вообще не узнавал, это были какие-то тропические породы. А еще над лесной кроной, то тут, то там, торчали деревья-великаны типа американских секвой.

Вдали раздался звук наподобие трубного гласа. Повернувшись, он разглядел метрах в пятистах между деревьями каких-то больших животных. Присмотревшись, предположил, что это скорее всего слоны, или кто-то очень на них похожий.

Так, вертя головой по сторонам, он увидел летящую высоко в небе некую крупную хищную птицу. Симка кого-то почуял и гавкнул. В высокой густой траве мимо них быстро пронеслось непонятное животное, предположительно крупный заяц.

Осознание того, где он оказался приходило вместе с восстанавливающимися после неравной схватки силами. Он ведь хотел куда-то улететь – вот и улетел. Мечтал о месте, где нет людей и вот он тут. Их здесь скорее всего нет, просто пока ещё не существует в природе. Это ведь какой-нибудь Плиоцен, или как его там называют?

Сначала он научился попадать в себя подростка, перемещаясь из 2017 го года в 1977 и вот теперь переместился за миллионы лет до нашей эры. Вот интересно сможет ли он, отдохнув и отдышавшись, снова попасть в Москву 1977 года? А то ведь, чего доброго, лекарство - окажется страшнее болезни, ведь одно дело обычные московские гопники, а совсем другое саблезубые кошачьи, а также гиены, рыси, волки. Да и мастодонты с мамонтами, хозяева здешних мест и времён, могут быть опасны. Как и просто трехпалые лошади гиппарионы, носороги или какие-нибудь древние олени с быками и кабанами, способные запросто растоптать или насадить на рога и бивни.

Тук что лучше бы вернуться назад и жить более или менее понятной человеческой жизнью, просто-напросто, не нарываясь на незнакомых агрессивных парней из другого района.

Он отдохнул за несколько минут, дыхание восстановилось. Симка доверчиво лежал у него на урках и заглядывал ему в глаза. Надо было подумать куда двигаться: в Париж к Софи, его подруге, красавице мулатке? Он прикрыл глаза и попытался сосредоточится на этом, но ничего не получалось. Тогда он вспомнил Ленинский проспект, место неподалеку от Площади Гагарина, окрестности которой когда-то, давным-давно называли Канатчиковой дачей. И он перенесся туда в мгновение ока, перелетел и оказался стоящим голым с Симкой на руках над копошащейся кучей потных пыхтящих тел.

С ними нужно было что-то делать и Фима, подскочив, стал охаживать кого куда пятками, коленями и кулаками. Это было, как если бы вдруг, посреди спортивного матча одну команду заменять полностью свежими и отдохнувшими игроками, а другая останется уставшей и измотанной, да к тому же потерявшей из вида соперника.

А возникший ниоткуда соперник метил подло в самые уязвимые места. Он, конечно, не умел драться, не любил и не хотел. Но бил при этом изо всех сил и от всей широкой души - удар сверху пяткой в показавшуюся скулу и её обладатель коротко взвыл от неожиданной, пронзительной боли и схватился за покалеченное место. Его лицо исказила гримаса – он явно не ожидал такого, ведь ему больше нравится самому бить, а не получать по роже.

Второй тощий парень, ошарашенный происходящим, попытался оглянутся, но Фима долбануло его что есть силы ребром по показавшемуся горлу. Он не знал никаких приемов, но жалости тоже не знал, так что тощий только захрипел и закашлялся, безуспешно пытаясь вдохнуть.

Третий противник, коренастый, самый серьезный, как помнилось Фиме, молча рванул вперед, сжимая кулаки. Получил пинок в живот. Только четвертый успел ударить, его кулак скользнул по голым ребрам. Боль пронзила бок, но Фима не упал. В этот момент Симка, напуганный тряской и криками, заливисто и пронзительно залаял! Этот неожиданный, громкий звук на секунду ошеломил коренастого, а Фима, используя момент просто ткнул его сначала по носу, а потом ударил по яйцам ногой. Парень ахнул, зажмурился, из носа брызнула кровь. Он повалился на колени, потеряв ориентацию в пространстве и времени.

Все произошло за считанные секунды. На земле корчился от боли валялись гопники, с трудом пытаясь подняться, потирая спины и задыхаясь, коренастый сидел на корточках, зажимая кровоточащий нос и ругаясь сквозь слезы. Фима стоял перед ними, бледный как полотно, трясясь всем телом, с окровавленной губой, которую сам же случайно прикусил при ударе по ребрам и снова дико заколотившемся сердцем. В его глазах горела смесь ужаса и первобытной ярости.

И она заставляла его снова и снова подскакивать к лежащим гопникам и добивать их одного за другим. Ведь они сами пренебрегли простым правилом «двое одного не бьют» напав на Фиму не то, что втроем, а вшестером, так, что и ему можно было добивать уже поверженных. И он делал это методично, до тех пор, пока они не перестали шевелиться.

Затем он собрал среди них свою одежду и рюкзак, принявшись одеваться. Натянул трусы, вытащив их из брюк, майку из рубашки, надел брюки, носки, ботинки в которых бить лежащих стало ещё сподручнее.

Когда он натянул на себя курку, посадил в рюкзак щенка и нацепил свою ношу, как это и было, спереди на живот, на улице наконец появились первые прохожие. Они с удивлением рассматривающие побитых и лежащих на земле парней с разбитыми носами и заплывающими глазами:

- Кто это их так? – спросил пожилой мужчина в сером осеннем пальто и поношенной шляпе.

- Какие-то хулиганы, - ответил Фима неопределенно и зашагал в сторону метро.

Осторожно придерживая рюкзак, он гладил торчащую из горловины голову щенка Симки, перепуганного, но целого, что высунул мордочку и пытался лизнуть Фиме нос. Тот прижимал его к себе, чувствуя его тепло и даже частое сердцебиение, которое перекликалось с его собственным.

Ужас начал понемногу отступать, сменяясь странным смешанным чувством. В основном облегчения? Он не смог бы сразу его объяснить. В последний раз дрался чуть ли не в первом классе, но смог постоять за себя и за того, кто был слабее. Он защитил Симку. Конечно, не все так просто:

— Это случайно не ты нас перенес к… мамонтам? – спросил он домашнего любимца, перед входом в метро.

- Гав, - ответил тот. Вот и понимай, как знаешь.

Фима осторожно вытер кровь с губы тыльной стороной ладони и, прижимая к груди снова успокоившегося, даже задремавшего щенка, вошел в метро. Домой? Лучше заехать ненадолго к Оле и её отцу.

Перед этим он позвонил из метро, где в вестибюле висел целый ряд телефонов автоматов. В серых металлических боках таксофонов АМТ-69, непременных атрибутах вестибюлей московского Метрополитена имени Ленина 1977 года, таилась связь с миром. За две копейки можно было, сняв тяжелую трубку, набрать городской номер, а если контакта не последовало, забрать свою монетку. Эти неприхотливые «монетницы», с их надежной механикой и возможностью бесплатно вызвать «скорую» или милицию, были важной частью повседневного ритма подземки. На этот раз двушка с характерным металлическим стуком провалилась в щель, трубку взяла Оля и очень обрадовалась:

- Привет, Фима, а мы с папой как раз обсуждали мероприятие, приезжай к нам!

Вскоре он, поднявшись по лестнице, звонил в знакомую дверь. Его встретила и проводила опять Оля и она тут же заметила, что с ним что-то не так, куртка в пыли, брюки порвались.

- Что с тобой случилось? – спросила она обеспокоено.

- После Института физических проблем меня приняли местные гопники, - пояснил Фима.

- Ты был у Капицы, - с удивлением спросил показавшийся из кабинета Олег Александрович, уже сменивший тройку английского покроя на более простые брюки и рубашку.

- У Шальникова, - поправил Фима.

- Не знаю такого, - признался Феофанов.

— Это не ваша тема, - пожал плечами гость.

- А что у тебя с губой? – присмотрелся хозяин.

- Прикусил, - ответил юноша с виноватой улыбкой, на что известный советский журналист внимательно оглядел его.

-Я вообще-то не люблю агрессию и насилие, - пояснил Фима, давно уже пришедший в себя после недавнего случая. - Ценю разум, диалог и культуру, а грубая физическая сила, запугивание и немотивированная жестокость — это варварство, можно сказать угроза основам цивилизованного общества.

- Ну понятно, - буркнул Олег Александрович. – Ты же мальчик из интеллигентной семьи, как мне показалось.

— Вот именно, - согласился Фима, в то время как Оля, поворачивала его из стороны в сторону, разглядывая тут и там дефекты его наряда. Симка, в это время, выглядывая из рюкзака, посматривал на всех веселыми глазами, он был только рад пообщаться. – У меня врожденное неприятие нарушения общественных норм. Мы, интеллигенция - хранители социальных, этических и культурных норм. А хулиганство – это их сознательное и демонстративное нарушение, что вызывает наше с вами, дорогие товарищи, осуждение и отвращение. Это какая-то «антикультура» - такое поведение, такие, с позволения сказать, ценности или скорее их отсутствие. Эстетика хулиганов воспринимаются нами как прямая противоположность всему, что мы с вами ценим: образованность, утонченность, сложность мысли, творчество…

- Ефим, мой друг, - прервал его хозяин, - наша с тобой лекция вообще-то давно закончилась. Объясни, что стряслось?

- Балабол, на хулиганов нарвался? – предположила его дочь. – В метро?

- На Ленинском проспекте, неподалеку от Нескучного сада, - ответил Фима.

- Я слышала, что у них там такая мода, – доверительно сообщила Оля. - Подстерегать влюбленные парочки.

Отец с удивлением посмотрел на дочь, но ничего не сказал на это, а только предложил:

- Может ему рюмочку налить, грамм на сорок?

- Я в норме, Олег Александрович, - заверил его Фима.

- Мне после выступления помогли сто грамм «Самтреста», - признался Феофанов. – Но все равно пошли на кухню, расскажешь все подробно.

Там, по русскому-советскому обычаю, Фиму попотчевали «чем бог послал». А послал он на этот раз бутербродами с черной и красной икрой, балыком и сервелатом. Налили Фиме и серебряный наперсток с коньячком. Ефим Яковлевич по жизни был равнодушен к выпивке, мог пить, а мог и не пить, не будучи человеком зажатым, скорее наоборот. Юное же четырнадцатилетнее его тело, было все-таки его телом, с его же генами и ферментами, стремительно расщепляющими С2Н6О, превращая его снова в чистейший сахар.

— Значит, что там у вас в Институте физических проблем? - продолжал «развед. допрос» Феофанов.

- Никаких проблем, - ответил Фима, сначала понюхав, потом пригубив, покатав коньяк во рту. – Просто был инициирован некий анализ декларируемого превосходство некоего устройства, базирующегося на индукции потока по формуле I(r) = I₀ * e^(-Σρ * r), обладающего теоретически способностью к трансмиссии через гетерогенные броневые композиты. Однако, эмпирически верифицируемая величина Σρ атмосферного газа нивелирует радиус гарантированного эффективного распространения, редуцируя его ниже порога эффективности ударно-волнового воздействия, что практически снимает первичный операционный тезис…

- Что-то такое… «некое», - сформулировала область своего понимания Оля.

- Ну, про «ударно-волновое» я, кажется, догадываюсь, - произнес Олег Александрович.

- А вот и зря, - возразил Фима и показал пальцем сначала себе на ухо, а потом на стены. Олег Александрович на это только улыбнулся и пожал плечами.

- Может быть, - неожиданно предложила Оля, – купить и подарить Фиме новую курточку? В «Березке»?

- Вообще-то у Фимы есть кому о нем позаботиться, - поправил её отец. – А тебе пора бы подумать над своим собственным лялькой.

— Вот возьму и рожу! - заявила Оля, отчего-то зыркнув на Фиму.

Глава 2

Они проговорили на кухне у Феофановых часа три. Точнее у Феофановых-Карповых, Оля ведь ещё официально даже не была в разводе, просто уехала от мужа к любимому папочке, благо было куда. Они оба и отец, и дочь оказались людьми очень общительными, хотя Олег Александрович внешне и производил впечатление человека солидного и представительного, но в кругу приятных ему людей он расслаблялся и раскрывался.

Разговор перескакивал с музыки на физику, с физику на подростковые банды. Фима задвигал про то, почему хулиганы не любят интеллигентов - этих «очкариков», что в школе сидят за первой партой и никогда не дерутся. Они же думают: «Ну как можно быть таким, не умеющим давать сдачи?» А сами ещё говорят умные слова и рассуждают о высоком, так что просто теряешься: «О чём это вообще? Лучше бы говорили о футболе или о том, кто кого вчера в подъезде отмутузил». Просто какие-то инопланетяне.

Они странно одеваются, говорят на каком-то другом языке и вообще ведут себя не как все нормальные люди. Вообще не понятно, зачем столько учиться и читать книги: «Ну что за ерунда, лучше пойти и что-нибудь сломать». Может хулиганы просто завидуют интеллигентам: «У них есть образование, работа, а у нас только кулаки?» Но признаться в этом они, конечно, не хотят, поэтому продолжают злиться и дразнить «ботаниками».

Олег Александрович на это лишь вспомнил слова из одной песни Боба Дилана: «Что им за дело до того, как я одет? Почему они должны смеяться надо мной? В этом мире столько места…»

Однако надо было возвращаться домой. Во-первых, родители начнут рано или поздно беспокоиться, во-вторых, Фиме хотелось попутешествовать во-времени. А где это проще сделать, как не в своей постели, коль скоро путешествовать приходится голому?

В какой-то момент он стал собираться. Оля вышла его проводить и провожала минут пять или семь, не меньше. Они стояли и целовались, не в силах оторваться друг от друга. Точнее Оля не отпускала его, а Фиме не хотелось её обижать. Ну и целоваться тоже было приятно, что вполне естественно. Если бы он её поманил за собой, она тут же, прямо в домашних тапочках поехала бы к нему. Но кому-то нужно сохранить разум, вот он и ушел наконец.

Оле действительно было очень трудно с ним расставаться, и она даже пригрозила напрячь папу хлопотами по установке в фиминой квартире телефона, чтобы можно было хоть созваниваться иногда и поболтать о том о сём.

А дома, после того как он проехал полгорода на метро и автобусе, его долго расспрашивали по поводу помятой, испачканной и порванной одежды. И опять ему пришлось рассказывать про столкновение мировоззрений и ценностей, про фундаментальное противоречие между культом силы, агрессии, немедленного удовлетворения желаний с одной стороны и приоритетом разума, знаний, долгосрочных целей, эмпатии, нравственности с другой.

Про социальное неравенство и отчуждение, которое, к сожалению, существует и в социалистическом обществе, что бы там ни говорили, хотя и не всегда выражено оно чисто материально. Разные социальные среды, условия жизни, разные возможности - остаются.

Все ещё существует непонимание и неприятие образа жизни «других». Обе стороны склонны воспринимать друг друга не как индивидуумов, а через призму негативных стереотипов: «все интеллигенты слабаки и зазнайки», «все гопники тупые и агрессивные». Отсюда и отсутствие конструктивного взаимодействия. Как правило, контакты между этими группами носят конфликтный или вынужденный характер, что только укрепляет взаимную неприязнь.

Наконец мама, под все эти разговоры, зашила где нужно, а папа был так любезен, что почистил запачкавшееся. Все-таки травмы сына от родителей тоже не укрылись – синяки и ссадины имелись в изрядном количестве чуть не по всему телу. А завтра, как это часто бывает, начнут болеть натруженные мышцы и жилы.

Наконец все улеглись и Фима, в своей кровати стал готовится к прогулке в Плиоцен. Симка расположился у него на груди и смотрел в глаза. Как это произошло - трудно было понять, взгляд собачьих глаз и мокрый нос не сдвинулись вроде бы ни на миллиметр, просто неожиданно чуждый воздух ударил в лицо влажным, густым теплом, словно он вышел из душа в оранжерею.

Фима ахнул, и как бы потерял равновесие, хотя вообще-то он, как лежал, так и остался лежать на спине, с Симкой на груди, но под ним неожиданно образовалось что-то мягкое, упругое, покрытое слоем прошлогодних листьев и влажным мхом. Взвизгнул, надавив на живот Симка, его маленький корги. Щенок вскочил, ошеломленно тряся головой, уши – смешные радарные тарелки – напряженно ловили каждый звук.

Никакой тишины не было. Её словно разрывали на части. Над ними, невообразимо высоко, смыкались кроны дерев гигантов. Не знакомые Фиме сосны или березы, а мощные дубы с раскидистыми ветвями, увешанными гроздьями желудей размером с куриное яйцо. Рядом высились стройные буки с гладкой, почти серебристой корой, а чуть поодаль, раскинув лапы-ветви, стоял каштан, усыпанный колючими шарами будущих орехов. Воздух был тяжел от ароматов – сладковатый запах магнолий, где-то рядом распустивших огромные кремовые чаши, смешивался с терпким духом хвои и сыростью влажной земли.

«Метасеквойя?» - подумал Фима, вспоминая картинку из какой-то прочитанной им энциклопедии.

Все вокруг оплетали лианы, толстые, как руки, свисающие с ветвей бархатными гирляндами.

- Сим, тут... все не так, – прошептал Фима, покрепче прижимая ошалевшего щенка.

Его собственные инстинкты кричали об опасности. Где-то очень близко, за стеной папоротников, высотой в два его роста, раздался громкий треск ломаемых веток. Земля слегка дрогнула под ногами.

Он быстренько повернулся на живот и встал на карачки, а потом на ноги и рванул в сторону, в гущу незнакомых кустов с кожистыми листьями. Симка, прижав хвост, мотал головой. Они спрятались за стволом огромного платана, его пятнистая кора напоминала армейский камуфляж. Фима затаил дыхание, сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.

Из зарослей на совсем небольшую поляну, или даже прогалину, залитую золотистым, теплым светом далекого заката, вышло... нечто. Огромное, как грузовик, но несравненно более живое. Серо-коричневая, морщинистая кожа. Длинный, гибкий хобот, которым оно ловко срывало листву с высоких веток. Маленькие, умные глаза под нависающим лбом. И бивни – не как у мамонта, а почти прямые, устремленные вперед.

«Мастодонт!», – пронеслось в голове у Фимы. Он видел скелет в музее. Но скелет – это лишь сухие кости. А тут – сама жизнь, тяжело дышащая, шумно пережевывающая, огромная и невозмутимая. Рядом с ним копошилось ещё одно, поменьше, вероятно, детеныш.

Симка тихонько зарычал, но Фима сжал ему мордочку:

- Тише, дурак, они же нас... - мысль оборвалась. Мастодонты были травоядными, он это знал. Но их размер... Один неосторожный шаг – и от них с Симкой останется мокрое место.

Он наблюдал, завороженный мощью древнего гиганта, чувствуя, как пот стекает по вискам не только от жары и влажности.

Потом, после того как он отступил от ужинающих мастодонтов ему встретились какие-то недокони. Невысокие, стройные, с полосатыми ногами и... тремя копытами на каждой ступне! Гиппарионы - табунок из пяти-шести особей, мелькая темными гривами из-за листвы, проскакал по лесу, направляясь к открытому пространству за деревьями. Их копытца лишь шуршали по мягкой подстилке, издавая звук, похожий на шелест сухих листьев.

Фима рискнул пройти дальше. За полосой леса, заросшей болотным кипарисом с причудливо распростертыми корнями, уходящими в темную воду, открывалась широкая долина. По ней лениво, делая огромные петли, текла река. Ока? Она была шире любой реки, которую он знал в Москве и Подмосковье. Берега – пологие, заросшие тростником и кустами незнакомых растений. На отмели что-то большое и темное, похожее на бревно, медленно ползло в воду – болотная черепаха размером с табуретку. А выше по течению, у самой кромки воды, паслось еще одно чудовище – массивное, с короткими ногами и рогом на носу. Носорог... Он мирно щипал сочную прибрежную траву.

Потом Фима увидел их. Высоко в небе, почти сливаясь с синевой, кружили огромные птицы с невероятным размахом крыльев. Не орлы... Что-то древнее, первозданное, какие-то птицы-рух, не иначе. А с открытого пространства, из моря высокой, по пояс Фиме, травы, окрашенной в золотые, рыжие и изумрудные тона, донесся резкий, трубный звук. Мелькнули длинные шеи и быстрые ноги – промчалось стадо стройных, похожих на газелей антилоп.

А за ними? Фима напряг зрение. В высокой траве что-то низкое, длинное, желтовато-песочного цвета, двигалось с кошачьей грацией, но невиданной величины. Оно исчезло так же внезапно, как появилось, оставив лишь колышущуюся траву и ледяной укол страха. Саблезубый? Он не видел клыков, но подозревал, что они там, скрытые пастью.

Он прижался спиной к шершавой коре платана, чувствуя, как Симка дрожит у него ан руках, ловя носом незнакомые запахи, которые обрушивались лавиной: сладкая пыльца, прелые листья, терпкая хвоя, водная сырость, едва уловимая мускусная нота от прошедших животных.

А звуки – пение незнакомых птиц, одна из них трещала, как трещотка, жужжание гигантских насекомых, шелест листвы, отдаленный рев неизвестного зверя, плеск воды. Солнце, висящее выше, чем в его мире, и жарче, припекало сквозь прорехи в листве. Под ногами земля была теплой, красновато-коричневой, усыпанной незнакомыми шишками и орехами.

- Мы... в другом мире, Симка, –шёпотом констатировал Фима, глядя, как закатный солнечный луч пробивается сквозь листву гинкго, освещая резные листья, как веера. Он чувствовал себя песчинкой, затерянной в этом буйном, невероятно красивом и смертельно опасном саду древности. Здесь не было ни намека на будущий город, на морозы, ледники, которые сгладят эти холмы и перепашут эту землю. Тут царили тепло, влага и жизнь в её самом экзотическом, доледниковом великолепии. И он, четырнадцатилетний Фима с дрожащим щенком корги на руках посреди просторов Плиоцена.

Вдруг сверху едва слышно скрипнула ветка, они оба и мальчик, и щенок одновременно посмотрели туда и наткнулись глазами на два желтых глаза. Рысь! Она перебирала передними ногами перед прыжком. Еще миг и она набросится на них. Прочь!

Уже через мгновение Фима и щенок на его руках оказались стоящими посреди степи. Перенос был таким неожиданным, что мальчик чуть не упал, путаясь в подгибающихся коленках. Он оглянулся и понял, что чудесным образом телепортировался за сотни метров от леса, на участок степного разнотравья. Неподалеку паслись травоядные, гиперионы и антилопы, заметившие его, но вроде бы не обратившие внимания.

Однако для первого раза было более чем достаточно. Фима сосредоточился на своей комнате и кровати и в мгновение ока очутился снова там, откуда он начал свое путешествие, только снова голый, трусы и майка остались под одеялом. Он торопливо их натянул и забравшись под одеяло решил уснуть. Но прогулка по древнему лесу так взвинтила его, что нечего было и думать о нормально сне. Поэтому он решил переместиться в Париж 2017 года, благо, когда он такое проделывал, то ощущения были словно он проснулся от хорошего, крепкого, бодрящего сна.

Так оно и случилось. Ефим просто «проснулся» рядом с мирно посапывающей Софи, своей девушкой, очаровательно мулаткой, родом из французского Марселя. Они жили в мастерской художника, уже умершего и любезно предоставленной им его сыном, профессором Сорбонны Сержем Хацинским.

Ефим по-быстрому оделся и вышел погулять с Симкой - другим вариантом щенка, сопровождавшего его в 1977 году, в Москве. Здесь в Париже 2017-го Симон был стар, суперстар и очень мудр. Тишина утреннего Монмартра нарушалась лишь цоканьем его коротких лапок по старым булыжникам. Ефим, ёжась в легкой куртку от утренней прохлады, неспешно шагал по извилистой улочке. Рядом с ним, весело помахивая пушистым бело-рыжим хвостом, семенил Симка, очаровательный корги. Его компактное тельце, большие уши-локаторы и умные глаза по-прежнему были полны любопытства к пробуждающемуся миру.

Но вообще-то, за всеми этими скачками во времени из 2017-го в 1977-й и обратно Ефим совсем забыл про то, что его тут, в 2017-м хотели убить. Они с Софи даже бежали из швейцарского Цюриха сначала в Марсель, а потом в Париж, чтобы укрыться от непонятной опасности.

Конечно, думать обо всем этом не хотелось. Воздух чист и свеж, еще не наполнен дневной суетой и ароматами кафе. Первые лучи солнца золотят верхушки деревьев, кидают длинные тени от знаменитых фонарей и стелются по фасадам домов, выхватывая из полумрака детали: вывески маленьких бутиков, ставни художников, ещё закрытые, виноградники у подножия базилики Сакре-Кёр. Но все-таки, совершенно очевидно, что забывать про такое не стоило бы. Ведь намерения нападавшего в тот раз были более чем очевидны - Ефима намеревались задушить. Удавить! На него набросился с удавкой какой-то мерзавец, когда он точно также утром гулял по Цюриху, как сейчас гуляет по Парижу.

Ефим невольно огляделся по сторонам. Вроде бы все спокойно. Симка, настоящий представитель этой породы – энергичный и неутомимый, несмотря на преклонный возраст, то рвался вперед, увлеченный новым запахом, то останавливался, задумчиво осматривая окрестности, то оглядывался на Ефима, проверяя, идет ли за ним хозяин. Его короткие ножки бодро преодолевают подъем. Иногда он задирал голову, прислушиваясь к чириканью воробьев или далекому колокольному звону.

А сам Ефим не мог не наслаждаться этим моментом покоя. Он смотрел, как Симка с важным видом «патрулирует» тротуар, как его уши поворачиваются на каждый звук. Они проходят мимо тихой площади Тертр, где стулья в кафе еще стоят стопками, мимо уличных художников, только начинающих расставлять мольберты. Влажные от росы ступени, запах свежеиспеченного хлеба из первой открывшейся булочной – все это создает ощущение умиротворенной магии, доступной лишь ранним пташкам и их четвероногим спутникам.

Хотя в тот раз в Цюрихе тоже начиналось не менее идиллично. А потом всё полетело в тартарары. Определенно забывать об этом не стоило. Нужно было все продумать и принять превентивные меры.

Они поднимались всё выше по холму. Вот и белоснежные купола Сакре-Кёр открылись во всем великолепии на фоне светлеющего неба. Ефим сделал паузу в их прогулке, Симка сел рядом, его теплый бок прижался к ноге хозяина. Отсюда, с высоты, Париж раскинулся в легкой утренней дымке – крыши, дымовые трубы, далекие силуэты. Тишина. Только дыхание Ефима, довольное посапывание корги и шелест листьев на ветру.

Это их время – время Ефима и Симки, время утреннего Монмартра, где история, красота и простая радость прогулки с верным псом сливаются воедино в прохладном воздухе наступающего дня. Симка потыкался носом в ладонь Ефима, привстав на задние лапки: «Пойдем дальше?» И они пошли, оставляя за собой едва видимые следы на влажных от утренней росы камнях старого холма.

Ефим был уверен, что рано или поздно разберется с этой загадкой -кто именно его заказал. Скорее всего заказчик там, в его московском детстве? Важно было понять кто он. В веселой суете Ефим Яковлевич забыл про затерявшегося в десятилетиях его жизни злодея. Но найти его сравнительно нетрудно, просто судьба ставит перед ним все новые и новые искушения. Но можно же, в конце концов, действуя по старому принципу - поддаться этим искушениям и затем использовать их против его недругов, в каком бы тысячелетии, в каком бы пространстве и времени, и они не находились.

Глава 3

Вернувшись с прогулки, Ефим накормил пса, сварил кофе и расположился с чашечкой в старом кресле у окна. С третьего этажа уличный шум с Монмартра был слышан не так уж сильно, тем более что на окнах стояли старые, тяжелые жалюзи.

Софи ещё спала и поэтому он решил воспользоваться моментом и поэкспериментировать. Увы, как и следовало ожидать, переместиться за миллионы лет до нашей эры из Парижа 2017-го года не получилось. Зато привычно переместился в осеннее утро 1977 года, в Москву, в Марьину рощу, в собственное детство.

Там, оказавшись в своей комнате со старой, знакомой мебелью, снова прыгать в Плиоцен он не стал - за дверью слышались голоса родителей восьмиклассника Фимы, уже вставших и собиравшихся на работу. Как только он сам вышел к ним со щенком Симкой, они стали расспрашивать его о самочувствии, которое вроде бы оказалось терпимым, так что к Розе Марковне, врачу с тридцатилетним стажем, снова решили не обращаться.

Позавтракав и распрощавшись, родители ушли на работу, как обычно раньше него. Вскоре и Фима, погладив Симку, отправился в школу, в расчете на то, что после уроков можно будет попробовать задержаться в классе и поэкспериментировать-таки с путешествием в Плиоцен? Ведь школа после уроков пустеет.

В свою школу имени Горького, что на Сущевском валу, Фима, как в последнее время получалось частенько, чуть не опоздал. Жил-то он неподалеку, в старом домике на углу Образцовой и Институтского, всего 15-20 минут ходьбы, но опять задержался, возясь со щенком, копаясь в портфеле - эти учебники, которые он уже помнил наизусть. Кое-как, поглядывая на механические часы, облачился в школьную форму и выскочил на улицу.

И вот впереди показалось знакомое серое отштукатуренное здание. В вестибюль он забежал запыхавшись, ни на кого особо не обращая внимания. Посмотрел в расписание - где у них урок, но тут почувствовал кожей и нутром, что именно сегодня вокруг - не совсем так, как обычно. Он немного насторожился и огляделся, быстро смекнув что к чему… все смотрели на него. Некоторые быстро отворачивались, но некоторые продолжали пялится:

- Привет, Фима, - услышал он. К нему подошла, также, как он, немного подзадержавшаяся Марина. Больше ни слова ни говоря, она чмокнула его в щуку у всех на глазах, взяла под руку и потянула за собой.

- П… привет, Марина! – ответил он, не ожидавший такой раскрепощенности от девочки, раньше у неё такого не наблюдалось.

Они пошли в их класс, до начала занятий оставалось буквально пара минут. Пока шли, все, кто им встречался - старшеклассники и учителя, смотрели на него, некоторые здоровались. Только те, кто младше не понимали происходящего, занятые своими обычными делами и не обращали на Фиму никакого внимания.

- Стенгазету мы подготовили, и Юля должна была её утром повесить, - доложила Марина. – А я так устала вчера, что сегодня еле проснулась.

На первый урок математики Фима зашел как обычно, но необычно его встретили одноклассниками - громим восхищенным ором. Он огляделся с улыбкой, вокруг взгляды – от восхищенных до скептических провожали его до парты.

Вскоре вслед за ним и Мариной появилась учительница, строгая Калерия Николаевна, начавшая урок с неожиданного:

- Ну что, Гофман, после вчерашних… как там их… битлов, осилим сегодня теорему Виета?

Класс захихикал, Фима же встал и ответил, почти не задумываясь:

- Теорема Виета, Калерия Николаевна, это не просто набор формул для суммы и произведения корней квадратного уравнения. Это... элегантный мост между алгеброй и геометрией эпохи Возрождения.

Он посмотрел на класс, на глядящих на него Юлю, Наташу, Марину, а также на Антошу с Витей:

- Франсуа Виет, будучи не только математиком, но и блестящим шифровальщиком, - пояснил он специально для них, - увидел в коэффициентах уравнения ax² + bx + c = 0 ключи к… скрытой симметрии. Он понял, что корни x₁ и x₂ – это не случайные числа, а величины, жестко связанные с коэффициентами b и c… гармонией. При a=1, конечно.

Фима позволил себе легкую улыбку, зная, что класс ждет чего-то такого:

- Если представить уравнение как музыкальное произведение… то коэффициенты b и c – это заданный ритм и басовая линия. А теорема Виета говорит нам, что каким бы ни была «основная мелодия» корней x₁ и x₂, их совместное звучание, их сумма – всегда будет строго соответствовать обратному ритму коэффициента b, то есть -b/a. А их переплетение–произведение – даст чистый тон c/a.

Он сделал небольшую паузу, глядя в окно, как бы представляя уравнения на нотной страничке:

- Но Виет пошел дальше простого наблюдения. Он показал, что сама структура уравнения диктует эту симметрию. Если мы представим корни как точки на числовой прямой, то теорема утверждает, что центр их тяжести, среднее арифметическое - всегда находится в точке - b/(2a), что напрямую связано с вершиной параболы – графиком уравнения. А произведение корней - определяет, насколько растянуты или сжаты эти точки относительно нуля, какую амплитуду они имеют.

Возвращаясь к сути, он глянул на учительницу:

- Формально для x² + px + q = 0 (приводим к виду a=1): x₁ + x₂ = -p, x₁ * x₂ = q. Это универсальный закон для любых двух чисел, являющихся корнями такого уравнения. Виет превратил поиск корней из гадания в анализ их неразрывной связи с коэффициентами. Это был прорыв, позволивший позже понять общие свойства многочленов любой степени... хотя для кубических уравнений симметрия уже сложнее, там нужна своя «симфония»…

Фима чуть замялся, понимая, что, наверное, зашел далеко в своим метафорах, но мысль его уже унесла в высшую алгебру:

- Короче говоря, теорема Виета – это фундаментальное открытие симметрии, зашифрованной в самом сердце квадратного уравнения. Она показывает, что корни и коэффициенты – неразрывны, как ноты и аккорды.

Его ответ – оказался четким, глубоким, с неожиданным историческим комментарием о развитии алгебры.

Калерия Николаевна посмотрела на него с уважением:

- Вижу, музыка не отбила у тебя способность мыслить логически. Хорошо. Я не знаю даже, может… тебе больше не ходить на мой урок? Тут и без тебя хватает балбе… «страждущих знаний».

Фима пожал плечами. И в самом деле ему труда не представляло самому вести в этой школе уроки. Только вот стоило ли вообще это делать? В словах учительницы были и грусть, и гордость за своего ученика, поэтому он ответил ей со всей возможной вежливостью:

- Мне приятно ходить на ваш урок, Калерия Николаевна.

- А мне приятно ставить тебе пятерки, коли на то пошло, - ответила та, стараясь не показать ученикам свое легкое смущение.

На перемене Фиму окружила толпа:

- Фима, откуда ты всё это знаешь?

- А правда, что у Боб Дилан развелся с Сарой? – спросила девочка из параллельного класса.

– А где ты кассеты достал? – поинтересовался какой-то мальчишка.

– Спой что-нибудь из «Аббы»! – это уже Марина подошла и по-свойски взяла его под руку оглядев собравшихся свысока, дескать «я имею право, а вы нет».

Фима, немного смущенный, но отчасти довольный, пытался отвечать предельно скромно:

- Ну, книги же есть в библиотеке... оттуда и знаю. Кассеты – привозят. Кто с кем развелся я особо не слежу, тут вы лучше меня знаете.

Он поймал взгляд Наташи, которая вчера слушала лекцию буквально, раскрыв рот. Она улыбнулась, прошептав одними губами: «Газету повесили». Он заговорщицки кивнул ей с улыбкой.

В конце коридора показались вчерашние школьные музыканты, во главе с Сергеем, они издали стали ему махать, а когда подошли тепло поздоровались, обнимая, похлопывая по плечу:

- Ну ты дал, вчера, - похвалил Сергей.

- Мы вместе дали, - поправил его Фима.

- Слушай, ты вроде записывал лекцию? – спросил Сергей. – На мафон?

- Не я, это Витя, вон тот парень, - поправил Фима, показывая на одноклассника. – Я думаю если ему заплатить за труды, он и тебе перепишет на кассету. Скажем за десятку?

- За десятку? – удивился Сергей.

- Так ведь любой труд должен быть оплачен, - напомнил Фима. – От каждого по способностям, каждому по труду.

- Что и для своих тоже? – давил на совесть Серега.

- Если свои приведут двух чужих, то своим можно и бесплатно, - легко согласился Фима.

- Слушай Фим, а ты не пойдешь к нам в группу директором? – спросил Серега с улыбкой.

- Не, Серёж, сегодня точно нет, – отбрехался Фима. - Может завтра?

Фиму подозвала завуч, Анна Васильевна. Он забеспокоился было, но ругаться та настроена не была:

- Выступление было... неординарным, Гофман. Виден твой широкий кругозор. Но помни о чувстве меры и о приоритетах. Учебная программа – прежде всего.

Потом она добавила, чуть смягчившись:

- Хотя... ваш с лектором рассказ о социальном подтексте в песнях заставил задуматься. И пионерская дружина просит подготовить небольшой доклад о... патриотизме в советской песне для школьников младших классов. Сравнительный анализ, так сказать. Сможешь?

Фима быстро смекнул, что это и награда, и проверка на благонадежность. Отказываться было никак нельзя:

- С большим удовольствием, - ответил он. – Может Элеонору Белянчикову пригласим?

- Ой, давай уж своими силами, - рассмеявшись ответила завуч и пошла по своими делам.

На Литературе тема была «Гражданский пафос советской поэзии». Учитель, интеллигентный Александр Христофорович, неожиданно вспомнил:

- Гофман вчера показал глубокое понимание эмоционального посыла западной музыкальной культуры. Давайте попробуем применить этот же подход к Маяковскому.

Однако спрашивать самого вчерашнего выступающего он не стал, из каких-то своих педагогических соображений поднимал для ответа других учеников. В частности, он озадачил Лёньку Розенштока. Когда тот встал, у Фимы включился какой-то его внутренний компьютер и он неожиданно вспомнил печальное будущее этого паренька.

Дело в том, что много лет спустя, когда они уже стали взрослые, на глаза Ефиму Яковлевичу попалась заметка в популярной газете, в которой рассказывалось, что банкир Леонид Розеншток вместе с другими служащими своего банка… изнасиловал свою сотрудницу - на глазах у её парня. Причем там было сказано, что означенный Леонид попался на сексуальном насилии в первый раз вскоре после окончания школы, в 1981 году. То есть уже через четыре года. Но поскольку, как Фима помнил, отец Леонида был ответственный советский торговый работник, то не удивительно, что у его сыночка, Лёни вскоре диагностировали шизофрению. В тюрьму он не попал ни в первый, ни во второй раз.

Эта шизофрения, точнее такой диагноз, стабильно помогал ему избежать ответственности перед законом.

Фима сразу задумался: а не пересекались ли они в бизнесе, не мог ли этот Розеншток как-то случайно затаить на него обиду? Ничего такого в голову не приходило, хотя они с этим одноклассником и встречались после окончания школы, но отношения у них сложились не деловые, а скорее «приятельские», а лучше сказать «как бы лицемерно приятельские». Что-то в Леониде была такое суетное и отталкивающее. Он, конечно, приглашал своего, на тот момент уже бывшего, одноклассника воспользоваться услугами его банка, но этого так и не случилось. Не срослось…

Потом, после перемены последовал самый ненавистный Витин предмет. Сложные формулы на доске уже, благодаря занятиям с Фимой, не казались ему набором бессмысленных значков. Поскольку на физике они сидели вместе, то Фима заметил, что Витя рисует в тетради… гриф гитары. Но их обоих тоже миновала чаша отвечать на уроке. Отдувались другие. Хотя учительница Алла Петровна не преминула саркастически заметить:

- Гофман, законы Ньютона тоже подчиняются рок-н-рольному ритму? Или мы сегодня парим в облаках?

Фима вскочил было и даже начал что-то отвечать, типа: «Рассматривая релятивистскую сингулярность в контексте квантово-гравитационной пены, мы неизбежно сталкиваемся с проблемой калибровочной инвариантности спонтанно нарушенной симметрии в инфляционной фазе горячего кварк-глюонного субстрата. Очевидно, что флуктуации вакуумного конденсата Хиггса индуцируют некоммутативные осцилляции в хронодинамическом поле…» - но физичка только махнула рукой, дескать: «Свободен!»

А там и большая перемена подоспела, можно было идти в столовку обедать. Там ему не давали поработать ложкой, все время приходилось отвечать на какие-то вопросы, которые он пытался переводить на будущую лекцию, на этот раз посвященную советской музыке.

В столовой они уселись вшестером, три девочки и три мальчика, причем к фиминому столику все время кто-то ещё подходил, мешая ему хлебать свой рассольник и есть котлету с макаронами. После компота они вшестером даже успели выйти в школьный двор, подышать свежим воздухом. Ну а последним уроком было Пение или Музыка. Нельзя сказать, что этот урок Фима ждал с трепетом и нетерпением.

На этот раз, учительница музыки, молодая и увлеченная своим делом Инна Викторовна, вместо привычного «Взвейтесь кострами...» поставила пластинку. Не западную, конечно, «Нам песня строить и жить помогает» из кинофильма, «Веселые ребята».

- Фима, – обратилась она к штатному музыкальному эксперту, – ты вчера говорил о значении ритма и мелодии в формировании настроения. Давай разберем это на примере нашей, советской песни?

Он и рассказал о маршевом ритме, о светлой мажорной гармонии, о том, как музыка создает ощущение единства и цели. Инна Викторовна смотрела на него как на единомышленника, время от времени обводя класс глазами.

После урока, который Фима умудрился-таки сжал с помощью интересного рассказа, она прошептала ему: «Если будут свежие записи... можешь показать мне что-то еще? Для общего развития». Фима кивнул.

Он устал сегодня как никогда от этой школы. Все-таки звездность – тяжелая ноша. Пока он собирал портфель на последнем уроке, к нему подошла Наташа:

- Фима, это было потрясающе! Вчера... и сегодня. Если тебе нужны журналы «Кругозор» у папы есть.

Наташу попытался оттеснить Витя:

- Слушай, Гофман, ты, конечно, гений, но это... объяснишь мне сегодня чертову физику? А то мне домой идти страшно!

Фима улыбается своей первой, самой настоящей, не связанной со вчерашней славой улыбкой за день:

- Давай, разберем. Только не забывай, что мне ещё щенка кормить надо.

- Ну ты идешь, - поторопила его Юля, когда последний урок закончился и засобирались. В коридоре его ждали три девочки и Витя. Антошка как обычно оторвался от коллектива и умотал домой.

- Я пока остаюсь, - ответил он.

- Остаешься? - удивилась Мрина, возвращаясь к нему. - Зачем?

Надо было что-то наплести одноклассникам, и Фима стал импровизировать:

- Видишь ли, Марина, есть такое понятие как резонанс! Твой биополевой контур явно синхронизирован с точкой выхода позитивных торсионных полей!

Он сделал вид, что рассматривает её, сощурившись…

- Тут у нас, по сути, место силы. Я проверял маятником – специальной гайкой на нитке. После уроков хочу сесть в позу лотоса, чтобы пропитаться эманациями знаний, закрою глаза и помедитирую. Представляю, как космическая энергия струится из светлого будущего прямо в чакры... Главное – дышать ритмично, под счет: вдох – за пятилетку, выдох – за ударный труд!

Девочки слушали, разинув рты, не понимая как на все это реагировать:

- А еще я тут нашел артефакт! – он торжественно достал из кармана куртки камешек странной форы, который он когда-то, чуть ли не в прошлом году подобрал и так и носил, забыв выкинуть в кармане. — Это не просто кирпич, это фрагмент энергетического аккумулятора! Его излучения гармонизируют пространство! Хотите, проведу сеанс гармонизации? Только чур, не шуметь, а то энергия уйдет в соседний кабинет, а там химичка и так злая как черт.

Фима закрыл глаза, стараясь не засмеяться, и замер, изображая глубокое погружение, пока девчонки тихо хихикали и тыкали друг друга в бок, наполовину веря, наполовину понимая, что Фима опять несет ахинею, но это было так забавно!

- Ты серьезно? – спросила Юля, ушедшая по коридору дальше всех. – Мне на тренировку.

- Юленька, спасибо за стенгазету, - сказал он, догоняя её и подставляя ладошку для ответного шлепка, что Юля и проделала, а потом получила еще и бонус в виде поцелуя в щёчку. Девушка, вздохнув пошла, а Фима остался с Наташей, Мариной и Витей.

- Ты это серьезной про медитацию? - спросила Наташа.

- Более чем, - ответил Фима, - и если кто-то из вас, кому не лень, постоит тут перед дверью и посторожит, то это было бы кстати. Интуиция подсказывает, что это будет Витя?

- А посмотреть можно? – спросила Марина.

- Лучше не надо, - возразил Фима. – Не в этот раз.

Оставшиеся переглянулись.

- Я, наверное, посижу, подожду, физику пока почитаю, - предложил Витя. – А вы как хочете.

Он так и сказал «как хочете». Наташа только прыснула на это, но поставила свой портфель на подоконник. Марине тоже не хотелось уходить.

- Обещаю потом как-нибудь показать, - сказал Фима. – Это прикольно.

- А если нас погонят? – спросила рассудительная Наташа.

- Скажите, что человек занимается по системе йогов, - ответил Фима. – «Хинди руси бхай бхай!»

Глава 4

Фима зашел в пустой класс и закрыл за собой дверь, перед этим разглядев в затворяющейся щели одинокую стройную фигурку в конце коридора. Юля выглядела совсем как тонкий стебелек, легкая, так и казалось, что вот-вот унесет сквозняком. Её внешность словно кричала «не хочу привлекать внимание». Но каждая деталь этого милого облика, немного небрежная, от веснушек до потертой куртки и неубранной челки – рассказывали о чувствительной, творческой и глубоко человечной натуре, которая только начинает находить себя в этом мире. Она очаровывала своей искренностью и непониманием своего совершенства, словно тихая, но упорная бабочка с невидимыми крылышками за спиной.

Впрочем, у двери его ждали две других, в чем-то очень похожих на неё, стройняшки, Наташа и Марина. Разве что они не отправлялись в данный момент на тренировку по фигурному катанию в тот самый ледовый дворец, где занимаются хоккеисты, которых Юля побаивалась с детства. Фиме очень хотелось сделать так, чтобы будущее у них всех: и у юных девушек, и у тех хоккеистов, среди которых пока что был и Валерий Харламов – всё сложилось иначе, лучше, а жизнь получилась - длиннее и счастливее.

Впрочем, сейчас его самого ждало совсем небезопасное путешествие во времени. Про то, что там, за миллионы лет до нашей эры - саблезубые кошки и мастодонты, Фима предпочитал не задумываться. Он подпер дверь в класс изнутри стулом и стал разоблачаться. Разделся догола, засунул одежду в одну из парт, на тот случай если сюда кто-то все-таки войдет и сосредоточился на переносе…

…И сразу ухнул вниз, мимо листьев и лиан. Не успел даже испугаться, как сквозанул куда-то ещё и очутился, качаясь от головокружения, на ровном месте, в степи, вдали от опушки леса. Задним умом понял, что материализовался в этом мире на изрядной высоте над землей, видимо в связи с тем, что школьный класс находился на третьем этаже, вот и полетел вниз. А потом, спасаясь от опасного приземления с высоты, не задумываясь, на одних рефлексах - изменил точку приземления, как в тот раз с Симкой, когда увидел рысь, готовую к прыжку.

Когда они были вместе со щенком, у Фимы даже закралось подозрение, что всё необычное с ним делает его «человекообразный» умный не по годам песик. На этот раз его не было, а он по-прежнему переносился сквозь пространство и время. Значит дело не в Симке, а в нем самом.

Если в лесу вокруг него росли огромные лианы, стояли высокие деревья с широкими кронами и яркими цветами, в воздухе витал запах влажной земли и экзотических растений, то за опушкой расстилалась холмистая равнина, заросшая высокой травой.

Конец Плеозойской эпохи — это время, когда на Земле жили всевозможные млекопитающие, здесь были не только мастодонты, но и предки современных слонов, гиппопотамов, лошадей и хищников. Климат - теплый и влажный, с обильными дождями, тропические леса перемежались саваннами, на которых росли редкие деревья.

Фима понаблюдал за огромными наземными черепахами, которые медленно передвигались среди травы. Табуны древних лошадей — гиппарионов, больше походили, как он понял, разглядев их внимательнее на маленьких безгорбых верблюдов. Он увидел и грациозных предков современных слонов с длинными бивнями. В небе снова парили крупные птицы с длинными крыльями.

Ему захотелось поэкспериментировать, телепортироваться ближе к лесу, и он снова сиганул туда. Момент перемещения снова оказался не очень приятный - кружилась голова. Но зато оглядевшись, Фима заметил группу древних мартышек, предков современных приматов, которые возились на деревьях. Вряд ли именно эти животные стали прародителями человека, как утверждает наука, пришедшими из Африки.

Растительность была пышной: папоротники, лианы, гигантские папайи и банановые деревья создавали буквально зеленое море. Но и вода текла повсюду, ручьями и небольшими речками, наполняя окружающий пейзаж жизнью.

Да, как оказалось, миллионов пять лет тому назад, территория будущей Москвы представляла собой часть тропического или субтропического леса с большим участком саванны. Тогда здесь не было никаких поселений — только дикая-предикая природа. Лишь разнообразные животные: носороги-гиганты и хищники вроде древних львов или гепардов. В воздухе слышались крики птиц и шум ветра среди густой листвы.

Фима, наблюдая удивительных существ Плеозоя, слушая все эти звуки, постепенно начинал ощущать себя частью этого мира. Перед его глазами предстала ожившая история Земли. Его окружают густые леса, болота. Воздух наполняли запахи растений и влажной земли, а вдали слышались крики незнакомой живности.

В несколько прыжков сквозь пространство, он очутился на берегу древней реки. Вода оказалась не слишком прозрачная, но тёплой, а на её берегах росли гигантские папоротники и хвощи. Вокруг летали огромные стрекозы с размахом крыльев сантиметров двадцать, а в воде лениво плавали огромные древние рыбы и земноводные. Фима увидел, как и по берегу медленно ползёт гигантская саламандра. Вот бы поймать и зажарить, мелькнула первобытная мысль.

Оглянувшись, Фима увидел, как между ветвями дерева пробирается гигантский паук. Он почувствовал себя настоящий исследователем, который открывает новый для себя, хотя и старый-престарый мир. Вокруг кипит жизнь, которая сильно отличалась от той, к которой он привык.

Шагнув на звериную тропу, которая вела через густые заросли папоротников и хвощей, углубившись далее в лес, наполненный таинственными звуками и запахами, он вскоре вышел на прогалину, в центре которой высилось нечто удивительное - перед ним стояло гигантское дерево, которое возвышается над всеми остальными. Оно выглядело как настоящий великан, ствол толстый и мощный, а ветви уходили высоко в небо. Фима понял, что дерево — настоящий символ древнего мира.

Подойдя поближе к корням, он увидел, что вокруг кипит жизнь. На ветвях вверху сидели огромные птицы, похожие на древних птеродактилей, а в траве шуршали насекомые. Подняв голову и увидев на высоте, метрах двадцати-тридцати толстую ветвь, он взметнулся туда. Увы, когда он очутился на ней, голова закружилась, он, взмахнув руками полетел вниз, но - повторил свой трюк с телепортацией и во второй раз уже прижался к стволу всем телом.

Отдышавшись и кое-как преодолев ужас, он огляделся по сторонам. Перед ним простиралась бесконечная зеленая даль, вся заросшая тропическим лесом с одном стороны, а с другой - лежала саванна, с пасущимися по ней стадами древних животных. Рядом же с ним, метрах в десяти, на другой толстой ветви дерева сидела огромная птица, размером чуть ли не с него самого, размах её крыльев составлял метра четыре, никак не меньше.

Однако пора было возвращаться в свое время. Для этого он решил выбрать необычный, довольно рискованный способ – оттолкнулся от ветви и сиганул вниз. Земля стремительно приближалась, когда он сосредоточил всю свою волю на будущем и пустом классе, из которого он отправился в прошлое. Но оказавшись там, качаясь из стороны в сторону он услышал голоса:

- Домой идите, не мешайте мне убираться, - говорила немолодая техничка в синем халате, мывшая шваброй класс. Стулья были подняты на столы, а у входа стояли две девочки и Витя. Причем его приятель и подопечный, ждавший своего репетитора по физике – увидел Фиму, его глаза округлились. Пришлось поднести палец к губам в простом и понятном всем жесте, а самому - вновь унестись на плейстоценовую метасеквойю.

Снова взглянув со своей толстой ветви вниз, он увидал там парящую огромную птицу, ту самую, что сидела рядом, но, скорее всего, заметив несущееся к земле тело, его тело, решила поживится свежатиной. Понаблюдав некоторое время за её полетом, Фима, на этот раз не прыгая вниз, просто перенесся в свой класс прямо с ветви. Там уже на этот раз никого не оказалось, только чисто вымытые полы.

Он прошлепал по ним босыми ногами, вытащил из парты свою одежду и быстро натянул все на себя, трусы, носки, рубашку и все остальное. Сунул ноги в ботинки и вышел в коридор. Троица терпеливо топталась там, стоя у окна. Пришлось с ними объяснятся:

- Где ты был? – спросила Наташа. Витя же молчал, он понимал чуть больше её, но меньше, чем требовал его слабый по физической части разум.

- Во-первых, - сказал Фима, подняв кверху палец, — все это должно остаться строго, между нами.

- Мы же туда заходили? – недоумевала Марина.

- Милые мои, - обратился к друзьям Фима. – Вы должны подготовится к тому, что… в действительности всё не так, как на самом деле.

- Куда ты прятался? – настаивала Наташа, но поняв цитаты из будущего.

- Ты что не веришь в систему йогов? – ответил вопросом на вопрос Фима.

- Поверишь тут, - надув губки ответила девочка.

Забрав в раздевалке свои куртки и осенние пальто, они вышли на Сущевский вал. Прохладный сентябрьский воздух бодрил. Серое здание Школы имени Горького теперь выглядело немного иначе на фоне золотой листы.

Но, впрочем, по мере того, как они прошли шагов пятьдесят, пока осенний ветерок коснулся их лиц, все происшедшее недавно - стало забываться как школьниками, так и школьницами, девичья память штука известная. Для того, чтобы девочки вообще забыли все, он решил удивить их, и, взяв за талии, притянул к себе. Так они прошли несколько шагов, глядя на него с удивлением. А потом им пришлось расставаться. Фима с Витей пошли к тому домой, заниматься физикой, а девочки по домам.

После чая с печеньем от витиной мамы, приступили к занятиям:

— Ну, слушай, Витя, — сказал Фима, пододвигая к себе тетрадку в клетку, уже замызганную формулами и чернильными кляксами. — Закон сохранения импульса — это… как у тебя с завтраком. Сколько котлет на тарелке было, столько и должно остаться, если никто не пришёл и не украл.

— А если мама даст добавку? — спросил Витя с тревогой, поднимая голову от задачника Перышкина.

— Если мама добавит — это внешняя сила, мой юный друг. Тут импульс уже не сохраняется. Это как постороннее вмешательство, — добавил Фима с ухмылкой. — Ну, продолжим.

Витя что-то неуверенно черкнул ручкой, задумался и почесал голову. Волосы у него вечно торчали, как у Ломоносова в плохую погоду. Фима вздохнул:

— Ты опять формулу силы перепутал. Где у тебя масса? Где ускорение? Это же не танцы, чтобы на глазок.

— Фим, может, ну её, эту физику? – отчаялся Витя.

— В принципе рано или поздно такое случится, Витя. Но я не хочу, чтобы ты всё лето опять в классе застрял на переподготовке, — строго сказал Фима, но с тем самым добрым снисхождением, с каким он смотрел на Витю уже с класса третьего.

Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. За стенкой звучало радио — диктор неспешно сообщал о новых достижениях в сельском хозяйстве.

— Ладно, — сказал Витя, — давай ещё одну задачу. Но если я решу её правильно, то….

Фима усмехнулся:

— Договорились, - прервал он ученика. - А если неправильно — решаешь две.

Фима почесал нос и перелистнул задачник:

— Вот, слушай. Задача 243. «Два саночника, массы которых 60 и 40 килограммов, толкнув друг друга, разъезжаются в противоположные стороны. Один поехал со скоростью 3 м/с. С какой скоростью поехал другой?»

Витя, наморщив лоб, уставился на задачу. Его губы шевелились — считал про себя. Потом осторожно:

— Так… Это ж что-то про импульс… Тот, который потери не терпит.

Фима поднял палец:

— Именно! Закон сохранения импульса. Математически — m1v1+m2v2=0. А теперь решай.

— Подожди... Первый поехал со скоростью три, и его масса 60, значит его импульс — 180… - задумался Витя.

— Только не забудь знак! – напомнил репетитор. - Они в разные стороны.

— Ага. Значит, 60⋅3=−40. Тогда v2=−4.5 м/с?, - напряг извилины ученик.

Фима откинулся на стул и с видом профессора кивнул:

— Молодец, Витя. Минус — это просто направление. Значит, поехал в другую сторону, и даже быстрее. Понимаешь теперь, почему легче тебя толкать, чем меня?

— Потому что ты тяжелее? — с улыбкой спросил Витя.

— Не только, —сказал Фима, не ставший добавлять, что он еще и умнее. — А теперь давай следующую. Это было разминочная.

Так они прозанимались часа два. Потом, распрощавшись со своим подопечным он за шагал быстрее – домой, к щенку, к новым мыслям, которые уже роились в его голове. День был ошеломительным, и он еще продолжался.

У подъезда их дома с Фимой случилось дежавю, там его ждала Оля, как недавно Юля. Воздух был пропитан запахом свежего асфальта. Все его мысли крутились вокруг того, что он вот уже скоро полетит сквозь время. Но свернув в свой двор, миновав знакомые качели и песочницу, где ещё копошились самые стойкие малыши, подойдя к подъезду, он машинально потянулся к карману за ключами. И вдруг… его рука замерла.

Он стоял здесь, на этом самом месте, у этого самого подъезда, всего пару дней назад его ждала Юля, с которой они потом пошли на её тренировку в ледовый дворец, помнится смеялись, всё было так здорово, он видел самого Харламова, а потом она убежала, обидевшись на что-то, оставив его растерянным и счастливым одновременно. Он тогда долго смотрел ей вслед.

И вот сейчас снова тут, у того же подъезда. Фима даже головой тряхнул, пытаясь сбросить наваждение. Но нет, фигура была реальной. Только это не Юля, а Оля. Ей двадцать. Она вовсе не казалась Фиме существом из другого, взрослого и непостижимого мира. Она как сладка приманка. И вот стоит здесь, у его подъезда. Как тогда не понимающая чего точно хочет другая, юная девушка.

Оля тоже казалась немного растерянной. Она не выглядела ожидающе-напряженной, как Юля тогда. Скорее просто задумчивой. Или уставшей? Взгляд её был направлен куда-то в сторону проезжей части, где с шумом проехал троллейбус.

Фима замер, как вкопанный, в нескольких шагах. Сердце приятно заныло. Мир словно споткнулся и повторил кадр из недавнего прошлого, заменив только актрису. Но он быстро сделал шаг вперед. Скрип гравия под его ногами заставил Олю вздрогнуть и обернуться.

– О! Фима! – её нежный голос со смущенными интонациями. – Ты как раз… вовремя.

– Здрасьте… – улыбнулся Фима, подходя ближе. Он чувствовал себя немного неловко от этого продолжения, от этой второй серии. Оля ведь здесь уже бывала, а сейчас протаптывала тропинку.

– Извини, – Оля, пожала плечами, словно почувствовав его мысли.

Фима кивнул, в голове у него все путались. Он ловил её взгляд, но в её глазах читалась только обычная для неё легкая отстраненность, и, возможно, нетерпение.

– Ладно, – пробормотал Фима, чувствуя, разгорающийся в чреслах огонь. – Зайдем…

– Ага, – кивнула Оля, глядя куда-то за его спину. – Да… здравствуй, Фимочка.

«Фимочка», она теперь так его называла. От этого становилось ещё неловче. Они быстро юркнули в подъезд, хлопнув тяжелой дверью. На лестничной площадке пахло привычной смесью капусты, побелки и мышей. Фима остановился, сердце колотилось.

Оля решительно смяла эту взаимную неловкость, подойдя к нему и обняв за шею, их губы встретились. Потом он торопливо, одной рукой, открывал ключом двери, там его уже ждал очень довольный окончанием своего заточения Симка. Впрочем, щенка ждало разочарование, Фима быстро отнес его в ванну, а забыв его там минут на двадцать. За это время они с Олей оказались в его комнате, где и потеряли последние остатки здравого смысла.

Только потом, когда они лежали какое-то время отдыхая, он сбегал голый в ванную комнату и вытащил оттуда песика, наложив в его тарелочку под столом холодную пайку:

- Ты знаешь, чем от тебя пахнет? – спросила Оля, снова принимая его, вернувшегося к ней, в своим объятия.

- Надеюсь не козлом? – поинтересовался Фима. Она тихо рассмеялась:

- Я даже не знаю, как сказать, - Оля задумалась, прижимаясь к нему и жадно принюхиваясь. – Вроде как ты пахнешь лесом и не лесом, вроде бы полем и не полем. Чем-то таким знакомым и незнакомым. Ветром, простором, зверем…

- Ну и…, - он хотел сказать, «ну и обоняние», но сказал другое, – ну и фантазии у тебя.

Глава 5

Фима с Олей смеялись, болтали, мечтали, им казалось, что минуты замедлили свой бег, мир замер, чтобы подарить нам ещё немного волшебства. Время, проведенное вдвоем, порой возвращает людей в лето, уподобляясь легкому ветерку, который ласково касается и уносится прочь, оставляя лишь едва заметное ощущение. В эти моменты, наполненные нежностью, часы превращаются в мгновения.

Но они тоже улетучиваются, как утренний туман под лучами солнца. Не хотелось думать об этом. Вместе они лепили будущие приятные воспоминания. Зажигали звезды на ночном небе, чтобы те освещали их будущий долгий путь. Но и звезды превращаются в далекие, мерцающие огоньки.

Юноша и девушка словно бы устремились по невидимой реке, которая несла их по своему течению, и каждый миг, каждая секунда становились частью этого вечного потока. Пытались ухватиться за мгновения, ускользающие между пальцами, подобно воде, оставляя лишь ощущение прохлады и легкий блеск на коже. И в этом замедленном танце времени, в этом беге минут, они ценили каждый миг, проведенный рядом, потому что именно эти моменты делают жизнь по-настоящему наполненной.

Но… внезапно раздался звонок в дверь. Фима встал, чтобы открыть:

— Это, наверное, мама с папой, — сказал он, направляясь в прихожую.

Оля почувствовала, как её сердце начало биться быстрее. Она догадывалась, что рано или поздно это случится, но всё равно начала волноваться, почувствовав себя немного воровкой.

В прихожую вошли родители. Мама, Светлана Наумовна заметила Олю и насторожилась. Папа, Яков Исаевич, выглядел более спокойным, но его взгляд стал строгим.

— Здравствуйте, — произнесла молодая женщина, сложив руки за спину. — Я, Оля.

Светлана Наумовна окинула её взглядом:

— Здравствуйте, Оля. Мы слышали о вас, — произнесла она, скидывая туфли и надевая тапки.

Яков Исаевич кивнул и попытался приветливо улыбнуться. Фима решил немного сгладить обстановку:

— Мам, пап, мы обсуждали наши общие дела, — начал Фима, пытаясь сделать так, чтобы это прозвучало уверенно.

Светлана Наумовна подняла бровь, её взгляд стал ещё холоднее:

— О каких ещё делах ты говоришь? Фима, ты ещё… ребёнок. Что ты можешь предложить? — сказала она, глядя то на Олю, то на сына. Гостья же почувствовала, как её щеки запылали, но она собралась с мыслями и начала говорить:

— Я понимаю ваши опасения. Фима действительно молод, но для своего возраста он очень зрелый. Мы с ним общаемся, и я вижу в нём не просто мальчика, а человека с большим умом и здоровыми амбициями, — все это можно было перевести с русского на русский просто: «Он мой, хочу быть с ним!» и мама это поняла хмыкнув, но Яков Исаевич посмотрел на Олю немного мягче, ведь какому отцу не понравится похвала его сына:

— Оля, да мы не против, но вы должны понимать, что Фима ещё учится в школе. У него есть свои обязанности, — сказал он.

— Конечно. Я не собираюсь мешать его учёбе или в других занятиях. Наоборот, хочу поддержать его, — ответила Оля.

Светлана Наумовна вздохнула, принимая ситуацию, её взгляд стал менее напряжённым:

— Хорошо, Оля. Мы доверяем Фиме и надеемся, что он сделает правильный выбор. Но помните, что и ему нужно время, чтобы понять, что для него действительно важно, — сказала она.

- Вообще-то гражданка Карпова у нас замужем, - уточнил на всякий случай Фима, на что его мама снова только хмыкнула, а Фима, в ответ на эти мамины хмыки только улыбнулся и взял Олю за руку:

— Спасибо, мам. Спасибо, пап, за вашу заботу и участие. Я обещаю, что не подведу вас, — сказал он. – А что касается общих планов и проектов, то почему мне можно их иметь с Александром Иосифовичем, который тут у нас был недавно и не могу с Ольгой Александровной?

И в самом деле, этот аргумент подействовал на родителей убедительно. Атмосфера стала немного проще. Они начали обсуждать обыденные темы, типа не поужинать ли им? Оля с облегчением почувствовала, что первый шаг к взаимопониманию сделан. Ей представилась возможность помочь Светлане Наумовне на кухне и вскоре они там уже разбирались, что и как порезать-посолить.

А Фима с папой направились в другую комнату, которая служила и гостиной и родительской спальней:

- Она сюда не «принесет в подоле»? – тихонько поинтересовался отец.

- Ей вообще-то есть куда «нести в подоле», - пояснил Фима, - у них с отцом квартира на Тверской.

- Да, я чуть не забыл, - вспомнил вдруг папа. – Увидел такую красотку и всё смешалось в голове. Нам ведь скоро телефон поставят. Вызывал меня почему-то… перво-отдельщик и сказал, чтобы завтра с утра кто-то из нас: либо мама, либо я - ждали телефонистов.

Фима понял, что это «дзинь» неспроста, и, скорее всего, тут не обошлось без влияния товарищей физиков, которые доложили куда следует о его, или, правильнее сказать о «поступивших от него» расчетах.

Поужинав с фимиными родителями, Оля засобиралась домой, хотя было видно невооруженным глазом, что дается ей это решение совсем непросто. Фима вызвался её проводить до автобуса. Симку взял с собой, чтобы песик привыкал к прогулкам.

Так Фима с щенком на руках и Оля медленно пошли по тротуару, усыпанному золотой листвой, словно бликами заходящего солнца. Фима чувствовал на сгибе локтя Олину за руку, её пальцы искали его тепла. Их тени, длинные и изящные, танцевали на земле, сливаясь в одну. Щенок Симка, маленький и игривый, иногда бегал вокруг них, если улица была пуста, а она чаще всего была пуста, то и дело подбегая и будто напоминая о том, как прекрасна жизнь.

Оля улыбалась, её глаза сияли счастьем, и Фима чувствовал, как его сердце замирает от этого взгляда, представляя, что эти мгновения останутся в его памяти навсегда, как драгоценные камни, бережно хранимые в шкатулке воспоминаний. Вот только немного сковывало то, что другой он - взрослый, если не сказать стареющий Ефим - в это время сидел в кресле, в мастерской старого художника. А рядом - безмятежно спала его подруга Софи. Что это всё если не межвременная измена?

Они подошли к автобусной остановке, где уже собралось несколько человек, ожидающих свой транспорт. Фима остановился, и, повернувшись к Оле, нежно прикоснулся к её щеке:

- До встречи, - сказал он.

Оля закрыла глаза, наслаждаясь этим прикосновением, и ответила:

- До скорого, - целоваться она не стала потому, что, во-первых, вокруг люди, во-вторых, целоваться на прощанье – это, по народным приметам, к разлуке.

Симка, почувствовав, что их прогулка подходит к концу, начал рваться в руках Фимы, будто прося Олю не уходить. Фима погладил щенка, улыбаясь:

- Оля ещё вернётся, Симка, — сказал он, и щенок, словно понимая, радостно завилял хвостиком.

Автобус подъехал, и Оля, вздохнув, поднялась на ступеньку. Она обернулась и помахала Фиме рукой, а он стоял и смотрел ей вслед, пока автобус не скрылся за поворотом.

Вечерний воздух становился прохладнее, и Фима, с Симкой медленно направился домой с сердце наполненным теплом и грустью. Вечер вдруг сделался сырым, пустым и преждевременно темным. В промозглой Марьиной роще висел терпкий запах опавшей листвы. Фонари кое-где боролись с темнотой, отбрасывая на асфальт желтые, расплывчатые пятна.

Пока Фима, кутаясь в поношенную куртку, неспешно шёл по тротуару, его щенок, весь во власти новых осенних запахов, тянулся в сторону каждого куста, радостно сопя. Когда они уже подходили к дому, из густеющей тени, словно из самого осеннего вечера, показалась старая «Победа». Она притормозила вровень с Фимой, словно тень прилипла к нему. Грязное стекло пассажирской двери медленно сползло вниз.

Фима замер. Симка насторожил уши, и тихо зарычал, в первый раз в жизни. Из машины вышли двое мужчин – силуэты в добротных, но немарких плащах поверх спортивных костюмов. Широкие плечи, короткие стрижки. Один – коренастый, с квадратным лицом, другой – повыше и с пустым, ничего не выражающим взглядом. Они двигались легко, но их присутствие сдавило воздух вокруг:

- Гофман? - спросил Квадратный, голосом глухим, будто из бочки, безо всякого приветствия:

- Я... отозвался Фима, чье горло внезапно пересохло, он сглотнул, кивнул. Высокий шагнул вперед, перекрывая Фиму дорогу. Улыбка была натянутой, как старая резина:

- Погуляли? Хорошо. Теперь с нами прокатишься. Ждут тебя. Очень.

Квадратный в это время открыл заднюю дверь «Победы» с глухим лязгом. Из салона пахнуло табаком и ещё чем-то:

- Не задерживай, пацан. Садись. И песика бери, куда ж без него, – в его тоне не было ни капли умиления.

Сердце Фимы заколотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет. Симка прижался к нему, дрожа всем телом.

Квадратный нетерпеливо постучал костяшками пальцев по крыше:

-Эй, баскетболист! Ты с нами или как?

Баскетболист? Фима почувствовал, что всё может быть и не так уж плохо. Сначала-то он подумал, что по его душу явились разбираться по поводу «внезапно ослабевших» гопников с площади Гагарина. Он машинально крепче прижал Симку себе – теплый, дрожащий комочек.

Коснувшись холодной ручки двери, втиснулся в пахнущий тайной салон, усаживая Симку себе на колени. Дверь захлопнулась с дребезжащим, окончательным звуком. Коренастый сел за руль, Высокий – рядом с ним.

Слабо урчащий мотор взревел. «Победа» тронулась, растворяясь в московских переулках, увозя Фиму и Симку в непонятное, навстречу тому, чего даже не называли. Окна запотели, стирая знакомый мир. Оставалось только слушать, как часто-часто стучит маленькое сердце щенка у него на коленях. И ждать. В конце концов они оба и Симка, и Фима всегда могут улететь в тот самый мир без людей, что открылся им недавно, к древним мастодонтам и гиппарионам.

Но ехать пришлось недалеко. Они остановились у спортивного зала. Внутри, под довольно тусклыми лампами, шли занятия. Когда троица, два «шкафа» и Фима если не считать щенка на руках, вошла внутрь, к ним повернулся… Слава Япончик. Крепкий, если не сказать монолитный. Глаза – два бурава, впились в Фиму. Но потом уголки губ поползли вверх в подобии улыбки:

— А вот и сосед! Фима, да? Слышал, мячиком стучишь неплохо? - голос бархатный, но с железной подкладкой. Подросток проглотил комок в горле, пожал плечами.

— Отлично, - Слава подошел, положил руку ему на плече, мельком взглянул на Симку. - Видишь ли, у меня тут коллектив - борцы. Парни крепкие, но... подвижности им не хватает. Вот и подумал: кто лучше научит их резвости? Потренируешь баскетболу?

Видя округлившиеся глаза Фимы, добавил:

- Да-да, именно так. Считай, повышение.

Фима почувствовал, как внутри немного устаканилось:

— Я... никогда никого не тренировал, - попытался возражать он.

— Все когда-то в первый раз, Фима. Главное – желание. А у тебя оно есть? Если нет, то нет. Отвезут обратно.

Повисла пауза. Фима не знал, что сказать, как поступить. Отказываться тоже было не очень разумно.

— Надеюсь, есть? – давил Слава. – А то выходит пацанов моих зря гонял!

Фима почувствовал, как рука Славы чуть сжала плечо. Симка тихонько зарычал. Фима кивнул, едва заметно:

— Можно, - выдавил из себя он наконец.

— Вот и славно! Не затягиваем! Прямо сейчас и начнем! – решил Япончик.

Слава развернулся и повел Фиму в зал, где уже маячили фигуры крепких спортсменов.

- У меня даже кедов нет, - напомнил Фима.

- Будут тебе кеды, - пообещал Слава, весомо хлопнув Фиму по спине так, что тот покачнулся, а сам отошел распорядиться.

В зале витал знакомый запах пота. Тут было человек десять, не меньше, считай две команды. Все смотрели на худощавого подростка со щенком как на диковинку. Особенно выделялся здоровяк со шрамом через всю щеку:

— О! Тренер прибыл! – сказал он с ухмылкой. - Ну что, готовы нас, лаптей, в чемпионов превратить? Или щенок тоже будет тренировать? Он, я смотрю, очень... сосредоточенный.

— Начнем с разминки! – скомандовал Фима. - Побежали! Мягко, пружинисто, как бегает гепард в Африке! Представьте, что пол – горячий!

Несколько человек фыркнули, но пошли. Один, похожий на медведя, неуклюже засеменил:

— Гепард? Я больше на бегемота похож, на разогретого!

— Тише, «гепарды», тренер строгий! Щенок зарычит! – схохмил другой.

После пробежки началась работа с мячами. Фима, пытаясь сохранить серьезность:

— Фокус! Координация! Мяч – не гиря, его не надо давить! Он... как девушка! Нежно! Ведите его, чувствуйте!

— Ой, прости, «девушка»! – предложил бегемот, роняя мяч в пятый раз. - Не хотел обидеть! Может, мне её... борцовским захватом вести?

— Нет уж! Только ласково! – возразил Фима. - Представь, это... пирожок! Ты везешь его домой, и он должен остаться целым!

Япончик принес Фиме пару новых кед с не сорванной ещё этикеткой, взял себе Симку, который настороженно его обнюхал. Юный тренер переобулся и стал показывать работу с мячом. Атмосфера стала почти домашней, но с легким привкусом криминальной экзотики. Фима уже вовсю командовал:

- Не бегаем с мячом. Не толкаться, это вообще-то фол!

Слава Япончик сидел на боковой скамейке со щенком в руках и радом с ним стояли двое его бугаев, с которыми он что-то обсуждал.

После короткой разминки и инструктажа по правилам баскетбола, разбились на команды, начали играть.

Фима никогда не думал, что придется побыть тренером, но постепенно идея ему понравилась. Ребята из команды сначала отнеслись к нему скептически, но Фима быстро завоевал их уважение. Он показал себя знающим и строгим наставником, который требует от своих подопечных максимальной отдачи.

Тренировка в старым и немного обшарпанным спортзале увлекла и парней. Они с энтузиазмом выполняли все задания Фимы, стараясь показать себя с лучшей стороны. Фима внимательно следил за каждым, давал советы и подсказки, помогая улучшать навыки.

Япончик наблюдал за тем, как Фима работает с командой, но рядом с ним находился теперь только один из его помощников.

Борцы играли слаженно и с энтузиазмом, а Фима умело руководил процессом, увлёкшись своей новой ролью. Попутно он рассказывал о стратегии и тактики игры.

Тренировочный матч оказался напряжённым. Спортсмены играли не очень слаженно, но с энтузиазмом, а Фима продолжал их вдохновлять. Так поиграли с полчаса, или минут сорок. После окончания, Фима, увлекшись, решил показать начинающим игрокам несколько приёмов, которые он выучил, изучая технику Майкла Джордана. Он начал с основных движений, которые помогут новичкам улучшить свою игру и почувствовать себя более уверенно на площадке.

С демонстрации правильной стойки, объяснил, что — это основа успешной игры:

- Ноги должны быть на ширине плеч, колени слегка согнуты, а корпус наклонён вперёд. Руки должны быть готовы к действию, а взгляд направлен вперёд, - он показал, как правильно держать мяч, чтобы быть готовым к быстрому старту и маневрам.

Затем перешёл к показу дриблинга. Объяснил, что это один из самых важных навыков в баскетболе, позволяющий игроку контролировать мяч и быстро перемещаться по площадке. Несколько приёмов в его исполнении, например, кроссовер, когда мяч переводится из одной руки в другую перед собой, и обманные движения, помогающие обойти защитника – вызвали восторг борцов, ставших ненадолго баскетболистами по воле их основного тренера.

Еще Фима продемонстрировал, как правильно выполнять броски. Он объяснил, что тут важны и сила, и точность, и техника:

- Нужно правильно держать мяч, сгибать колени и прыгать, выпуская мяч в высшей точке прыжка, - Фима показал, как выполнять броски с разных позиций, в том числе с близкого расстояния и трёхочковые.

После демонстрации основных приёмов, Фима перешёл к более сложным элементам игры. Показал, как выполнять обманные движения, чтобы обойти защитника и создать пространство для броска, это уже требовало хорошей координации и ловкости, но очень эффективно в игре.

Еще он показал, как правильно выполнять подборы — тоже важная часть игры, позволяющая команде сохранить контроль над мячом.

Борцы увидели, как правильно прыгать и ловить мяч после неудачного броска, а также как защищать кольцо и мешать сопернику выполнить успешный бросок.

В конце своего мастер-класса, Фима дал спортсменам несколько советов. Например, им регулярно тренироваться, работать над своими слабыми сторонами и всегда стремиться к совершенству. Он также напомнил им, что баскетбол — это командная игра, и успех зависит от слаженной работы всех.

Ну а завершил своё знакомство пожеланием удачи в их спортивной карьере. Напомнил, что каждый из них может достичь больших высот, если будет упорно работать и верить в себя. Парни были вдохновлены мастер-классом и готовы применять новые навыки на практике.

Глава 6

Родители Фимы, разумеется, забеспокоились из-за долгого отсутствия вечером четырнадцатилетнего подростка. Он ведь вышел проводить девушку, а это десять минут туда, десять обратно. Вернулся же через два часа. Увлекся игрой и новыми знакомыми. Ребята оказались в целом весёлыми, если, конечно, не брать во внимание их тренера Славу Япончика. Скоро Фима почувствовал себя в их компании как рыба в воде.

Когда он наконец вернулся домой, родители сидели в кухне и выглядели очень обеспокоенными. Сразу же начали задавать вопросы: «Где был, да, почему так долго отсутствовал?». Фима, немного смущённый, начал объяснять, что заигрался в баскетбол.

Родители, конечно, недовольно напомнили ему, что нужно мол предупреждать, если он собирается задержаться, чтобы они не волновались. Фима извинился и пообещал в следующий раз так и поступить. Он всё прекрасно понимал, но, с другой стороны, если тебя встречают вечером двое громил, то у кого угодно соображалка откажет.

В конце концов, послушав попреки раздосадованных мамы и папы, он продемонстрировал подарок Япончика – кожаный ошейник, который был Симке велики и поводок:

- Вам привет от Славы. Это его люди меня встретили и увезли. В тот момент мне показалось глупо возражать. Да и струхнул, честно говоря.

- Farshaltener bastard, geferlekher bandit, - вырвалось у мамы, а Фима поспешил с ней согласиться, поскольку её идиш не имел разночтений с его немецким, а «бастрад» и «бандит» вообще слова, ставшие в ХХI веке интернациональными:

- Du hast immerin allem recht, liebeMutter, - сказал он, дескать, ты во всем права милая мама.

- Этот вечер должен стать для тебя хорошим уроком, - продолжила она уже по-русски. – Ты должен осознать, что, несмотря на твое желание быть независимым и взрослым, ты всё ещё школьник. С этого дня тебе нужно стать ответственнее и всегда предупреждать, если собираешься задержаться.

- Но я ведь не собирался, - развел он руками. Тогда мама прибегла к испытанному женскому средству и заплакала, пустив не такую уж скупую слезу настоящей коммунистки, точнее, настоящего коммуниста.

Когда Фима наконец улегся в кровать вместе со щенком, то, даже ещё не заснув… услышал рингтон своего телефона из ХХI века. Открыв глаза, он потянулся за гаджетом и ответил:

- Oui, j'ecoute, - на французский манер.

- Привет, Ефим, это Серж, - раздалось в трубке, в то время как красотка Софи проснулась и потягивалась под одеялом.

- Рад тебя слышать, мой друг, - отозвался Ефим, хлопая глазами и рассматривая свое парижское обиталище на Монмартре.

- Не разбудил тебя? – продолжал вежливые расспросы его давний приятель и хозяин апартаментов, в которых они сейчас жили вме6сте с Софи и Симкой.

- Меня не разбудил, - пояснил Ефим. – Только одну красавицу, но она, скорее всего, будет только рада этому.

- Передай ей мои извинения. А я звоню к тебе по небольшому делу, - пояснил Серж. – Оно касается финансов. То есть всё по твоему профилю.

- Ты хочешь получить консультацию? – задал наводящий вопрос Ефим.

- Консультация понадобилась не мне, - поправил Серж, - а одному очень почтенному господину, которого и я иногда консультирую, но по поводу картин.

Оказалось, что речь идет о графе Парижским, принце Генрихе Орлеанском или по-французски, Henri Philippe PierreMarie d'Orléans. Он же герцог Франции и прочая, и прочая, на тот момент глава Орлеанского королевского дома, в смысле орлеанистский претендент на несуществующий королевский трон республиканской Франции под именем Генрих VII.

Сквозь занавески из льняной ткани проникал золотистый свет, крадущийся по деревянному полу мастерской, оставляя теплые полосы между пятнами старой краски. Монмартр внизу шумел ещё неуверенно — просыпался рынок, открывались булочные, кто-то играл на аккордеоне, перебирая клавиши ещё не разогретыми пальцами. В мастерской же стояла тишина, только прозвучало шлёпанье босых ступней по паркету.

Софи, в халате, чуть сползающем с плеча, двигалась как будто во сне. Художника, хозяина мастерской явно не хватало, чтобы запечатлеть эту сонную красоту. Остались лишь его холсты, незавершённый автопортрет, письма, книги с загнутыми углами страниц. Ефим в одиночестве разглядывал девушку на фоне всего этого, едва не нашептывая «Моя прелесть»:

— Хорошо ли выспалась? — поинтересовался он, глядя, как она неуверенно пробирается в ванную.

— Увидела миллион снов, — ответила девушка, обернувшись. —Немного странно. Как будто живу… во сне другого человека.

Ефим напрягся, поскольку это было похоже на то, что происходило с ним самим. В этой утренней тишине было что-то похожее на меланхоличное ожидание чуда, которое никак не приходит, потому что оно уже здесь, но ты всё равно просыпаешься, завариваешь кофе, открываешь окно. И живёшь дальше.

Пока Софи затворилась в ванной комнате, Ефим набирал номер графа Анри:

— Аллё, месье, - произнес он вежливо, но уверенно. — Это Ефим, звоню по просьбе Сержа Хацински.

— Мсье Ефим! Рад вас слышать, – отозвался собеседник, говоривший с ним по-французски, но в его произношении словно бы чудились разные акценты. - Как у вас со временем?

Опять это Время! Со ним, с одной стороны, у Ефима было всё в полном порядке, ведь он имел возможность бывать уже в целых трех временах: в настоящем, прошедшем и в очень древнем, но проще от этого не становилось.

— Время штука коварная, - ответил он. – Но можно выбрать момент и обсудить интересующие проблемы, если они имеются. И даже попробовать их решить, не затягивая.

— О! Звучит убедительно! - произнес граф. - Предлагаю встретиться.

—Как насчет делового завтрака? – ответил Ефим. - Предпочтения по местам?

— Alors... Le Meurice, скажем, в десять утра? У них превосходный омлет с трюфелями, если вы не против утренней экстравагантности. Хотя… там с утра бывает много народа.

— Тогда быть может ресторан Fouquet's? Я закажу столик часов на одиннадцать, а если что-то пойдет не так, то перезвоню вам.

- Превосходно, вы очень любезны, - ответил граф.

- Тогда до встречи, - попрощался Ефим.

— До встречи, месье Ефим, - ответил аристократ.

Софи показалась из ванной комнаты. Её волосы были живописно, но уже продумано растрёпаны, кожа свежа и нежна, как и должно быть у молодой девушки. Она вернулась к кровати, уселась изящно оттопырив попу, с чувством и толком медленно потянулась, ощущая тепло первых солнечных лучей, пробивающихся через окно.

Ефим присел рядком, наблюдая за ней с лёгкой улыбкой на губах. В его взгляде не было торопливости. Он наслаждался моментом, когда время словно остановилось, и их мир сузился до этой небольшой мастерской на Монмартре. Софи повернулась к нему, глаза ещё немного сонные, но полные доверия. Она протянула руку, касаясь его пальцев — лёгкое, почти неуловимое прикосновение, которое говорило больше слов.

— Ты кому-то звонил? — спросила она тихо. – По делам?

— Прошвырнемся с Симкой по Марсовому полю? — предложил Ефим, осторожно сжимая её ладонь.

В этот миг в этой комнате, в этом утреннем свете, всё было просто — два сердца, которые наконец нашли друг друга. Софи улыбнулась, прижавшись щекой к его руке. Её дыхание стало глубже, а в глазах заискрилось нежное обещание новых открытий. Ефим осторожно наклонился, касаясь губами её виска, и в воздухе повисло лёгкое напряжение — ещё не сказанное, но уже ощутимое.

Утро давно уже стало их маленьким ритуалом — моментом спокойной близости перед дневной суетой. Симон, их старый корги с глазами, полными мудрости и преданности, уже давно устроился на тёплом ковре, поглядывая на хозяев и зевая. А те плюхнулись на подушки принявшись целоваться…

Потом Софи медленно встала — старое деревянное окно было приоткрыто, впуская прохладу утра и запах цветущих каштанов. Её волосы, снова спутавшиеся, ниспадали на плечи, а на лице играла довольная улыбка.

Ефим присел на краю кровати, поглаживая Симона, который шевелил своими ушами локаторами. Взгляд его был полон той тихой любви.

— Кофе? — спросила Софи, приблизившись к нему. - Или мы спешим?

— Нам к одиннадцати, — ответил он. — Сегодня хороший день для разговоров.

Потом они стали собираться. Меньше всего времени на это потребовалось Симке, который был всегда готов. Софи тоже решила сегодня не мудрить, просто футболка и джинсы. Но зато все силы она бросила на одевание Ефима, у которого оказалось с собой два костюма, один дневной, другой вечерний. Естественно, вечерний отпадал. Но над рубашкой для светло серого, дневного - пришлось подумать. Остановились на белой.

Наконец они вышли, Симон семенил за ними. Свежий утренний воздух обдавал лицо, а вид на крыши Монмартра казался бесконечным — город, где всегда смешивались мечты и реальность. Софи обняла Ефима за талию, прижавшись к нему. Его рука ласково скользнула по её спине, а взгляд встретился с её.

— Знаешь, — тихо сказала она, — с тобой я везде чувствую себя дома.

Ефим улыбнулся, и в его глазах блеснула искра, которую Софи распознала уже давно. Утро плавно перетекало в день, наполненный спокойствием, которое бывает только тогда, когда рядом тот, кто стал частью тебя.

Поехали на метро. У входа в ресторан попрощались, Софи отправилась с Симкой обследовать Елисейские поля, а Ефим зашел под навес на встречу с Анри, Графом Парижским.

Главе Орлеанского дома, претенденту на французский трон, в своих глазах и глазах его сторонников - было около 83 лет, но он сохранил аристократическую осанку и манеры. Говорил на безупречном, слегка архаичном французском.

Ефим узнал его сразу и подошел с приветливой улыбкой, а тот в свою очередь увидел успешного австрийско-швейцарского финансиста, лет 50-55 на вид, безупречно одетого, говорящего на нескольких языках, включая беглый французский с легким акцентом. Старик сразу смекнул, что его собеседник обаятелен, умеет слушать, чувствует людей.

Их провели на угловой столик, где они быстро сделали заказ:

- Господин Гофман, благодарю вас за то, что согласились встретиться. И ваше знание парижских ресторанов... впечатляет. Особенно для человека, чей офис, как говорят, находится между Цюрихом и Веной.

- Fouquet's – это классика, - ответил Ефим. - А Париж всегда был и остается финансовым центром, пусть и в компании с другими. Как и ваш Дом, он обладает неповторимой историей и... устойчивостью. Кстати, позвольте поздравить вас с недавней публикацией мемуаров вашего отца. Замечательный вклад в историю Франции.

Здесь, в этом оазисе французской кухни, типичный завтрак начинался ароматов свежеиспеченного хлеба и кофе.

- Merci. История... это и бремя, и привилегия, - Анри кивнул, с легкой тенью грусти. - Иногда кажется, что она накладывает отпечаток на все, даже на самые прозаические решения. Включая управление... ну, скажем так, фамильным достоянием.

- Сразу уточню, что управление активами UHNWI не мой профиль. Я обычный предприниматель, - продолжил Ефим. Разговор, начавшись на светской ноте, быстро перетёк в деловое русло. - Исторический контекст – это тоже уникальный актив, но он требует и уникального подхода к его сохранению. Особенно в нынешние времена. Рынки... - весьма динамичны. Низкие ставки, политические неопределенности в Европе и за океаном... Это создает и вызовы, и возможности для долгосрочного размещения капитала.

Официант принес свежий багет, хрустящий снаружи и мягкий внутри, на который полагалось нанести слой сливочного масла и домашнего джема. Но с багетом ещё и круассаны из слоеного теста, которое таяли во рту, оставляя после себя неповторимый вкус и аромат. И сразу чашки с крепким кофе, который во Франции принято пить маленькими глотками.

- Именно так, господин Гофман, - согласился Анри. - Долгосрочность. Это ключевое слово. Наши активы они должны пережить не только меня, но и моих внуков. Мы всегда опирались на землю, на недвижимость, на определенные традиционные ценности. Но мир меняется. Мой финансовый советник твердит о диверсификации, о «современных инструментах. Кофе подали в кофейнике с маленькими чашками, чтобы гости могли полностью погрузиться в его аромат и вкус. Это не просто напиток, а целое искусство, которое французы умеют ценить. Кофе дополнилось стаканом свежевыжатого апельсинового сока, который добавляет завтраку свежести и бодрости.

- ETF, REIT? – уточнил Ефим, имея в виду Exchange Traded Fund, биржевой инвестиционный фонд, зарегистрированный вне пределов того или иного государства, но акции которого можно приобрести на государственном фондовом рынке и Real Estate Investment Trust, фонды коллективных инвестиций в недвижимость, которые получают доход от её эксплуатации.

- Для меня это звучит как вавилонское столпотворение, - признался граф. В это время принесли омлет с сыром и зеленью, приготовленный на сливочном масле до золотистой корочки. Омлет оказался с тостами и свежими фруктами. Также им принесли йогурт с мюсли и свежими ягодами, что добавило завтраку легкости.

- О, я вас прекрасно понимаю, Мсье ле Граф, - ответил Ефим. - Финансовый жаргон порой специально делают непонятым. Но суть остается классической: сохранение капитала, защита от инфляции, умеренный рост и - что крайне важно для вашей ситуации - конфиденциальность и контроль.

- Конфиденциальность... – Анри произнёс слово с особым весом, - да. Это не просто предпочтение, это необходимость. Освещение в прессе определенных аспектов управления состоянием Дома всегда было... нежелательным.

- Именно поэтому люди придумали структуру семейного офиса со стратегией управления через доверительные фонды, с тщательно выверенной юрисдикцией, – Ефим наклонился чуть ближе, понижая голос до доверительного, но делового тона. - Швейцария, возможно, Лихтенштейн, определенные структуры в Люксембурге – могли бы быть оптимальны. Это не только обеспечивает приватность, но и юридическую защиту, и эффективную передачу активов между поколениями. Позволяет отделить личное, семейное, от исторического.

- Да, эта концепция мне знакома, - сказал Анри. - Но как насчет самих активов? Земля, шато... они имеют не только материальную, но и символическую ценность для Дома.

Атмосфера в зале была наполнена уютом и теплотой. Мягкий свет люстр, уютные столики с белыми скатертями и приятная тихая музыка создавали идеальные условия для спокойного и приятного завтрака. Официанты всегда готовы помочь с выбором блюд и рассказать о каждом из них, добавляя к завтраку частичку французской культуры и традиций.

- Безусловно, - сказал Ефим. - Мы не говорим об их продаже. Речь о том, чтобы дополнить этот прочный фундамент. Представьте себе консервативный портфель высококачественных облигаций – возможно, даже суверенных, для максимальной надежности и стабильного дохода. Плюс диверсифицированные, но тщательно отобранные глобальные акции, дающие потенциал роста выше инфляции. И, возможно, небольшая, но стратегическая доля в альтернативных активах – например, в лесном хозяйстве или сельхозугодьях в устойчивых регионах. Это тоже «земля», но с диверсифицированным риском и доходностью.

- Лес. Это звучит солидно, - подтвердил Анри. - Более осязаемо, чем эти «биткойны», о которых все вдруг заговорили. Ну и золото – вот что проверено веками.

- Золото – важная часть страховки, «тихая гавань», - согласился Ефим. - Можно включить его в портфель как защитный актив, возможно, через обеспеченные ETF, биржевые инвестиционные фонды для удобства и ликвидности, или даже физически, поместив в особых хранилищах в Швейцарии.

Что касается криптовалют... Пока это слишком спекулятивно и волатильно для консервативного долгосрочного капитала. Мы рассматриваем проверенные временем активы и стратегии.

- И доходность? – напомнил Анри. - Мой советник говорит о каких-то жалких процентах...

- В нынешней среде низких ставок, мсье Граф, ключевая цель для значительной части портфеля – реальное сохранение капитала, - пояснил Ефим. - То есть рост, опережающий инфляцию. Лучше не гоняться за двузначными цифрами – это сопряжено с неподходящим для вас риском. Реалистичная цель – 3-5% годовых сверх инфляции в долгосрочной перспективе, при максимальном упоре на сохранность. Это достигается диверсификацией и терпением. Доход может реинвестироваться или аккуратно использоваться на текущие нужды и поддержание исторических активов.

- Терпение... Да, это нам не чуждо, - Анри некоторое время молча смотрел в окно на Елисейские Поля, затем повернулся к Ефиму. - Дом Орлеанов знает цену времени. Ваш подход звучит разумно. Менее экзотично, чем некоторые предложения, которые мне делали. Более солидно. Как и подобает.

- Солидность и надежность – основа нашей философии, - заверил Ефим. - Особенно когда речь идет о наследии, которое должно пережить века. Такие сложные состояния, созданные заботами многих поколений, достойны особых требований к конфиденциальности и сохранности.

- Хорошо, господин Гофман, - сказал Анри с легкой, одобрительной улыбкой. - Вы заронили у меня зерно здравого смысла. Я попрошу моего советника связаться с вами. Возможно, стоит подготовить более детальное предложение? Конфиденциально, разумеется.

- Без сомнений, мсье Граф, - согласился Ефим, слегка наклонив голову. — Это будет для нас высочайшей привилегией. Мы подготовим предварительные соображения, учитывающие все озвученные вами приоритеты: долгосрочность, сохранность, конфиденциальность и уважение к традиционным ценностям. И, конечно, без лишнего финансового жаргона.

- Merci, господин Гофман, - тоже кивнул Анри. - А теперь, позвольте предложить вам дижестив? Старый коньяк здесь должен быть неплох. Поговорим о менее прозаичных вещах... О ваших впечатлениях от последней выставки в Версале, например?

- С огромным удовольствием, Мсье ле Граф, - снова согласился Ефим, улыбаясь. - Версаль – это всегда воплощение величия. И, пожалуй, прекрасная метафора для долгосрочных инвестиций - требует огромных ресурсов и терпения, но результат - вечен.

Они подняли бокалы с коньяком, светская беседа возобновилась, но деловой контакт и взаимопонимание были установлены. А завтрак был не просто приемом пищи, а целым путешествием в мир французской кухни и культуры.

Глава 7

Граф Анри попрощался у выхода из ресторана, сел в своё авто, дверь которого заботливо открыл его водитель и укатил по своим делам, а Ефим обернулся на призывное тявканье Симки.

Рядом с псом шла Софи — стройная, с идеально уложенными кудрями и беззаботной улыбкой на лице. В одной руке у неё был поводок, в другой - капучино из ближайшей кофейни. Она, чмокнув Ефима в щетинистую щеку, сообщила, что хочет «сделать с волосами» что-нибудь, «сменить стиль», «освежить образ», а он слушал, слегка наклонив голову и машинально улыбался, ему было приятно на неё смотреть.

Но на самом деле мысли его снова унеслись далеко. Где-то между «постричься» и «освежить» он начал прикидывать, куда бы подругу ненавязчиво и тактично отправить? В салон, где её примут, как принцессу, и при этом не слишком напрягут его самого, чтобы он мог посидеть в одиночестве. Не потому, что устал, а потому что нужно о многом подумать. Не о Софии и не о бизнесе — тут всё шло своим чередом. А о том, что не давало покоя, не оставляя ощущения, будто что-то важное он не учёл, пропустил.

В витрине напротив отразилась вывеска Christophe Robin — Coloriste Artiste. Место явно пафосное и стильное. Внутри — белые кресла, соответствующий интерьер и вежливые молодые люди в чёрной униформе с выражением священного благоговения при виде женских локонов. Ефим кивнул своим мыслям:

— Милая, как тебе вон тот салон? — спросил он, останавливаясь. — Мне кажется, тебе там сделают не просто прическу, а новый образ.

Софи оживилась, кивнула, посмотрела на своё отражение в стекле витрины, приподнимая волосы пальцами.

— А ты? – она с готовностью передала ему поводок Симки.

— А я… — он сделал паузу, отводя взгляд к небу. — Просто побуду рядом.

Она снова подарила ему поцелуй в щеку: «Ты мой волшебник» и шагнула в мягкие объятия салона. Париж жил своей жизнью: люди спешили, солнце пробивалось сквозь стекла, а Ефим, войдя вслед за девушкой, присел в кресло. Они с Симкой немного послушали щебетание парикмахера и вошедшей Софи:

— Вы решили сделать новую прическу? – обратился к Софи странный парень с выбеленными короткими волосами. – Обещаю, что смотреться будет здорово!

— Серьёзно? – неуверенно переспросила Софи. - А кудри у меня не слишком?

— Нет-нет, всё отлично! Многие мечтают о таких волосах, как у вас, мадмуазель, но не у всех они есть, - заверил парикмахер. - Ну и вам они к тому же идут, вот с моим круглым лицом лучше что-то другое.

— Вы на себя наговариваете! – возразила Софи. - У вас лицо очень красивое, вам бы пошла любая модная стрижка и вы бы выглядели не менее шикарно, чем сейчас! Я вот думала про что-то подобное, но не решилась — не хотела открывать шею.

—У вас шея просто загляденье! – возразил парикмахер. – Не то, что моя шея и плечи, которые сразу в глаза бросаются.

— Вы шутите? – возразила Софи. — Вот у меня, например руки короткие, и из-за этого с одеждой вечно проблема. Может если бы плечи были чуть пошире, то было бы проще?

Этакий типичный разговор двух подружек, полный взаимных комплиментов и сомнений в собственной внешности, но без взаимных шпилек.

Потянув к себе на колени пса, который немного опешил от такого, но не сильно возражал, только лизнул хозяина и обнюхал, определив по его «вкусу и запаху», что тот просто решил заняться решением загадки странного поведения времени, хотя оно ведь не рвется и не прогибается, если его не трогать…

…Утро в квартире Гофманов на первом этаже старенького дома в Марьиной роще началось, как всегда, с радио, щёлкающего у окна на кухне. Потом сквозь его хрип просачивалась музыка, диктор бодро сообщил о погоде в столице: «Облачно, небольшой дождь, днём плюс семь…». В это время на кухне уже пахло манной кашей и растворимым «Кофе с цикорием», как любил уточнять отец.

Фима встал перед зеркалом в коридоре, застёгивая куртку, а за его спиной разгоралась ласковая баталия между родителями. Отец, Яков Исаевич спорил с фиминой мамой, своей женой Светланой Наумовной, которая одновременно с этим необременительным обстоятельством, была ещё заместителем секретаря парторганизации их завода:

— Вообще-то у меня сегодня планёрка, — напомнил папа, глядя на своё отражение. — Если я не появлюсь к девяти, Смирнов опять начнёт брюзжать: «Где Гофман?»

— А мне, по-твоему, делать нечего? — возражала мама, поправляя прядь волос перед зеркалом. — У нас Кац пообещала директору, что мы отчёт сдадим до обеда. Телефонный мастер не станет ждать.

Фима очень сомневался, что мастер не станет ждать. Скорее всего, очень даже станет. Надо полагать, приказ поставить им телефон был спущен откуда-то с самого верху.

— А если он поздно придёт? — ворчал отец. — Они же как эти самые… приходят, когда никто не ждёт.

— Кто эти самые? —полушутя спросила мама, бросив взгляд на сына. — Фима, может ты останешься ждать мастера? Принесёшь в школу записку «по семейным обстоятельствам».

Фима поднял брови, уже представляя, как объясняет классной, что остался дома ради «установки связи с внешним миром»:

— Я могу, — легко согласился он. В общем-то отправляться в школу ему не очень хотелось. Лучше было бы посидеть в одиночестве и поэкспериментировать со временем. — У нас сегодня контрольная по истории на первой пар... на первом уроке. Можно и не ходить.

Он чуть было не сказал на «первой паре», но вовремя вспомнил, что учится даже ещё не в институте, с его учебными парами.

— Нет уж, иди в школу, — нелогично продолжила мама, ничего вроде бы не заметившая.

Отец вздохнул и, словно капитулировав, отставил галстук:

— Ладно. Посижу до обеда, потом сам позвоню Смирнову по новому телефону.

— Только не забудь сказать, да не Смирнову, а мастеру, чтобы провели провод в спальню, — напомнила мама.

Фима, уже в ботинках, стоял у двери и слушал этот мини-инструктаж. Он знал, что день начался по-настоящему, если родители спорят по поводу встречи какого-нибудь мастера или сантехника, или из-за вызова их самих в школу по поводу его поведения. Значит, всё в порядке. Москва жила своей жизнью, и у него впереди была обычная история про взаимоотношения Европы и России в далеком XIX веке, про которые он, кстати, уже на олимпиаде отвечал не так давно. И вот опять.

Когда Фима вышел, на улице оказалось уже по-осеннему прохладно. Серое небо затянуто низкими облаками, а по дворам брели сонные школьники с портфелями за спиной. Одним из них, по иронии судьбы, оказался Фима.

Под мышкой кожаный портфель, туго набитый «Алгеброй», «Физикой», тетрадями, дневником. По дороге в школу он остановился на миг у хлебного, не для того, чтобы зайти, а просто вдохнуть запах хлеба.

У школы его догнал друг Антоша. Вместе они вошли в ворота, где уже толпились другие, кто-то хвастается новой пластинкой, кто-то обсуждает свежий выпуск «Юного техника».

Школа встретила прохладными гулкими коридорами. Путь вел в раздевалку, потом — по лестнице, вверх, в кабинет истории. Учительница Ираида Захаровна, с волосами, собранными в пучок, уже сидела за учительским столом, щёлкая в руке модной шариковой авторучкой. На доске аккуратно выведено: «XIX век. Россия и Европа».

Фима сел за парту. Началось обычное утро, как и все прочие, с мокрой листвой на тротуарах, со скрипом полов в школе, и приятным чувством, что мир, пусть и серый, но такой родной.

Однако в классе разлилась атмосфера легкой паники. Даже портрет поэта Некрасова малость задумался о чем-то своем. Учительница истории, суровая, но справедливая, раздала листочки:

- Ну, наконец-то! - прошептал Фима театральным шепотом. – Щас как подробно распишу про Чаадаева и Палмерстона, жаль листочек маловат.

- Работаем 45 минут, - невозмутимо пропустила мимо ушей его шутливый спич историчка. – Тема вам знакома «Взаимоотношения России и Европы в XIX веке - противоречия и взаимовлияние». Особое внимание следует уделить Крымской войне и её последствиям.

Фима стремительно застрочил свой ответ, периферийным зрением сканируя поле исторического побоища. Марина грызла кончик ручки. Наташа сосредоточено размечала поля. Юля комсорг уже вывела: «Россия всегда была...» и на этом замерла. Антоха тупо смотрит в окно. Витя пытается разглядеть что-то у Сашки, а Юля-фигуристка просто склонилась над своим листочком.

«XIX век — это время больших перемен, как в Европе, так и в России. Именно в это столетие человечество окончательно вошло в эпоху капитализма, а вместе с этим началась и великая борьба трудящихся против угнетателей», - вывел Фима на листе и краем глаза заметил повернувшуюся головку Марины, которая робко поглядывает на него, сидя через ряд от него. Глянув на отвернувшуюся училку, она показала свой пустой лист. Там оказалась только первая строчка: «Россия и Европа в XIX веке были...». Далее – пустота.

Фима, поймав её взгляд широко раскрыл глаза, резко тыкнул указательным пальцем себе в лоб, дескать «Думай», потом, бешено вращая очами, показал три пальца: «Три причины!» - продублировал он гримасами неслышный мимический шёпот. Затем изобразил рукой волну - «Море» и сделал жест, как будто рубит шашкой – «Крымская Война». Марина кивнула неуверенно, но смутно понимающе и начала писать: «Во-первых, противоречия на Балканах...»

Наташа сидела рядом, за одной партой с Фимой, но плавала в датах, написав: «Восстание декабристов произошло в 182...» После чего зависла. Она посмотрела на Фиму с надеждой.

Тот вздохнул: «Ох уж эти даты» - скосив глаза на спину Ираиды Степановны, проходящей радом и на них не смотревшей. Он поднял два раза два кулака: «Двадцать», потом резко показал ещё пять пальцев: «Пять». Сделав вид висельника, высунув язык набок, глаза в потолок – намекнул так на казнь декабриста Рылеева.

Наташа, сделав «О!» лицом, дописала: «1825». Фима одобрительно кивнул ей. Но надо и у себя что-то записать: «В Европе в это время бурно развиваются промышленность, железные дороги и фабрики. Великая французская революция уже отгремела.

В 1848 году в Европе всё забунтовало. Рабочие и крестьяне вышли на улицы. Весь буржуазный порядок зашатался. Как писал Маркс «Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма».

Комсорг Юля, сидящая впереди, важно выводила буквы, пока в голове было о чем писать. Но вот она остановилась. Поворотилась чуть назад, опасливо зыркнула на учительницу, поискала Фиму строгим взглядом, дескать, пионер Гофман, подтверди линию партии, а то в комсомол не примут.

Фима, став серьезным, как на линейке, тыкнул пальцем вверх, изобразил корону на голове жестом Аллы Пугачевой: «Царь», потом резко показал кулак, а губами беззвучно прошептал «Жандарм», и разведя руками в стороны, помогая себе лицом и глазами смодулировал «Всей Европы». Потом делая жест, как будто давит что-то кулаком вниз, попытался передать идею «Революции 1848 года в Европе подавил».

Юля, довольно кивнув, написала у себя: «Николай I, прозванный «жандармом Европы», подавлял революционные движения...».

У него же самого на листочке появились убористые строчки: «А в России в это время — всё по старинке. Крестьяне — крепостные, помещики — богатые, и всё всем привычно. Но недолго. В 1861 году царь Александр II выпускает Манифест об освобождении крестьян.

В.И. Ленин потом писал, что это была реформа в интересах дворян, а не народа. Потому что за землю крестьяне платили выкуп, и работали ещё больше. Но зато всё-таки началось движение: в деревне — капитализм, в городах — заводы, и появляется русский рабочий».

Пробежавшись глазами по сторонам, он узрел Антошу, всё ещё безучастно смотревшего в окно, за которым историей и не пахло. Дождавшись пока Ираида Степановна пройдет мимо, Фима направил в сторону Антона скатанную трубочку из тетрадного листа, вставил туда бумажный шарик и запустил в рассеянного мякиш. Тот вздрогнул и обернулся.

Фима яростно тыкнул пальцем в свой лист «Пиши!». Потом показав один палец произнес одними губами «Александр I», показал два пальца «Александр II», сделал жест освобождения, как будто скидывая с себя цепи – «Освободитель! Крепостное право».

Антоша пожал плечами: «Ну ладно...», начал писать: «Александр II отменил крепостное право».

В классе стояла напряжённая тишина — все сосредоточенно писали, кто-то лихорадочно вспоминал даты, кто-то шептался с соседом, кто-то пытался что-то выцарапать из памяти. И тут — внезапно, как гром среди ясного неба, раздался громкий бум, хлопок учебника обо что-то.

Это Тамара с размаху шлёпнула Сашку учебником по голове. Звук был такой, что на секунду замер весь класс. Как Фима тут же сообразил Александр пытался незаметно списать у Тамары, прилежной, но гордой отличницы. Наклонился поближе, пытаясь разглядеть её аккуратно выведенные строчки, но девочка тут же всё поняла и не церемонилась треснула по башке учебником: «Не замай. Моё!»

Сашка, не ожидавший такого, вскочил и, потеряв самообладание, толкнул девчонку. Но Тамара, вскипев от приступа ярости, взвизгнула и налетела на него как фурия. Началась настоящая потасовка, она вцепилась в него скрюченными пальцами, как когтями, царапала лицо, рвала рубашку, плевалась и что-то кричала сквозь слёзы.

Пацан пытался отбиться, прикрываясь руками, но сопротивление только разозлило Тамару ещё больше. На нём в считанные секунды повисли клочья рубашки, а один рукав так и вовсе остался у неё в руках. Волосы оказались растрёпанными, лицо поцарапанным, и на ухе виднелась кровь от укуса.

Учительница Ираида Степановна, сначала застывшая в полном ужасе, наконец опомнилась и громко крикнула:

— Прекратите сейчас же! Вы что, с ума сошли?!

Но те будто и не слышали. Вся сцена длилась секунды, но показалась вечностью. Остальной класс сидел в ступоре — кто-то приоткрыл рот, кто-то закрыл тетрадь и наблюдал с широко распахнутыми глазами.

Наконец Ираида Степановна кинулась, разняла дерущихся и, пылая от гнева, выпалила:

— К директору! Немедленно! Оба!

И сама же повела их в коридор — взъерошенных, заплаканных, с порванной одеждой. У Саньки на лбу синяк, у Тамары — разорванный воротничок и выбившийся бант. Оба сопели и бросали друг на друга взгляды, полные ненависти и стыда. За спиной ещё долго слышались приглушённые смешки и шёпот: «Ты видел? Она его укусила!». «А он её толкнул!»

Зато теперь без училки можно было списывать сколько угодно. И подсказывать:

- Фима, в каких войнах участвовала Россия? – громко спросила Юля фигуристка.

- В разных, - ответил тот. - Например, в Крымской, где воевала против Англии и Франции. Мы проиграли.

- Почему? – спросила Юля, записывая.

- Потому, что у нас ружья старые, - ответил Фима, - а у них пушки скорострельные. Но не пиши дословно, а то Ираида Захаровна не оценит.

Но надо было дописывать свою работу: «Во второй половине века появляется научный социализм, — строчил Фима, - благодаря Карлу Марксу и Фридриху Энгельсу. В 1864 году был создан Первый Интернационал, а это значит, что рабочие уже не просто бастовали, а объединялись. И в России появляются народники, революционеры, и всё чаще на уроках запрещали читать Чернышевского».

Витя попытался списать с оставшегося от Саши листочка. Спросил:

- Фим, а итоги Крымской войны?

— Вить, пиши, - ответил он. - Крымская война — это когда мы, то есть Россия, воевали против всяких французов, англичан и турков в середине прошлого века, в 1853-м. Там у нас, кстати, был военный флот... но, не надежный. Он утонул.

Так вот, мы бодро начали, Синопская битва, Черное море всё круто. А потом те гады с их пароходами, с винтовками, с телеграфами — оп, и к Севастополю подошли. И нас там, ну, не совсем победили, но нехорошо получилось. Мы Севастополь, считай, почти год держали, героически! Нахимов, Корнилов, Тотлебен — такие фамилии были! Запиши!

А потом в Париже мир подписали. И, представляешь, запретили нам держать флот в Чёрном море! Флоту — кирдык! Как будто Черное море не наше! Унизили, короче. Всё из-за этих британцев с французами, и турки туда же.

Но потом Александр Второй — это который Царь-Освободитель — понял, что армия у нас хромает, а чиновники — как черепахи. И начал реформы! Крестьян освободил, суд реформировал, армию модернизировал. Так что, можно сказать, проиграли войну, но в чем-то выиграли.

Про то, что XXI веке будет ещё одна «Крымская война», только не с кремнёвыми ружьями, а с другими штуками, типа дронов, спутников, интернета, санкциями, он тоже мог бы рассказать, но не стал.

- Короче, Крым в центре бучи, прости господи. Крым, так сказать, наш форева, - что-то у Фимы невольно прорывалось сквозь время. - Все остальные в это время на нас: «Ай-ай-ай, нельзя!», а Россия: «А вот и можно!» И долгая такая... непонятная война. Вялотекущая. Но флот в Черном море у нас снова будет! И крепости, и всё по новой.

Всё, Витя! Пиши: «Причины Крымской войны — спор за влияние на Балканах, борьба за защиту православных...». Дальше сам.

Глава 8

Когда прозвенел звонок на перемену и весь класс вывалил в школьный коридор, толпа восьмиклассников принялась обсуждают только что случившееся на контрольной по истории.

— Я думала, она ему просто скажет: «Не списывай!», - предположила Наташа, у которой аж глаза округлились, - а она бах его учебником по башке!

— Да не просто бах! Там треск был такой, будто кто-то парту сломал! – дополнила Марина взволнованно, - я вздрогнула, у меня уши заложило!

Юля, едва дождавшись паузы вставило свое веское слово:

— А он, этот Сашка, как вскочит — и пих её в плечо! Она чуть не упала!

— Я, между прочим, всё видел в профиль, - с гордостью доложил Антон. - Сидел как раз сбоку. Тамара ему вцепилась когтями в щёку, а потом — плюнула в глаз! Честно, плюнула! У него там аж ресницы слиплись!

— Это была не драка, а настоящая историческая битва, как на Куликовом поле, - заметил Витя. - Только вместо сабель учебник по «Истории СССР».

Фима, а точнее его внутренний, опытный Ефим Яковлевич слушал все эти их разговоры с интересом и симпатией. Любовь взрослых к детям — особенно как в его случае, дедушек к внукам — это одно из самых светлых, но вместе с тем довольно тонко устроенных форм привязанности. Она одновременно безусловная и ранимая, полная тепла, но не лишённая внутренних противоречий. За простыми словами вроде «любят» или «волнуются» часто скрываются глубокие чувства, непроговорённые обиды, столкновения эпох, ожиданий и привычек.

Со своими-то собственными внуками он так и не успел толком пообщаться. Сначала был занят, а они - малы, потом он оказался далеко от них. Он, конечно, вспоминал порой, что пожилые люди часто говорят, что любят внуков «просто так», «всей душой», «от сердца». И это действительно часто правда. Они могут дать ребёнку то, что не всегда получалось давать своим детям: внимание, терпение, нежность, время. Но даже в этой любви бывает примесь ожиданий - внук как продолжение рода, как шанс «исправить ошибки», как возможность передать опыт и ценности. Но Фиме-то было с одноклассниками просто хорошо, приятно, комфортно. И они вроде как похожи на его внуков, но при этом ровесники.

Это со своими внуками у него возникали проблемы в общении, когда ожидания становятся невидимым грузом. Внук же не вторая попытка прожить чью-то молодость, а отдельный человек. Порой пожилым трудно отпустить эту идею. Им хочется, чтобы дети были «хорошими», «воспитанными», относились к ним «с благодарностью», и желательно — «похожими на них». А Фиме ничегошеньки от своих одноклассников не было нужно, кроме может быть самой малости, чтобы они стали по возможности счастливее чем то, как он их запомнил…

— А потом эта Ираида Степановна такая: «А ну, оба вон! К директору!» — продолжала своё Наташа, - и пальцем указала на дверь – прям как в кино. А у неё мел на губе был, представляешь?

— Вот вам и контрольная, - резюмировала Марина. - Тамара юбку порвала, сзади! У неё нитка свисала, я сама видела!

— И Сашка в клочья, - сказала Юля. - У него воротник весь выдран! Ещё и слюной забрызган!

Проходящие семиклассники, начали прислушиваться. Один прошептал другому: «Там что, реально драка была?»

— Надо срочно в стенгазету написать! – схохмил Антон. – «Героическая битва за контрольную». Или «Сражение за шпору».

Витя со знанием дела предположил:

— А я думаю, директор Сашку и Тамару на педсовет вынесет! А может, в родительский комитет вызовут! Представляешь, как мамка его вздует?

- Тамарку тоже накажут родители, - предположил кто-то.

— А если бы у нас кинокамера была? – начала фантазировать Марина. — Вот бы потом всем показать в актовом зале: «Восстание на уроке истории».

— Тамара как Зоя Космодемьянская, - довольно цинично высказалась Юля. - Только против списывания.

Когда прозвучал звонок на следующий урок, восьмой класс, поднявшись с подоконников всей гурьбой направился к кабинету физики, переговариваясь напоследок:

— А прикиньте, если бы это случилось на географии, - сказала Наташа. - Там бы вообще карты порвали!

— А если на труде — предположил Антон, - они бы молотками кидались!

— Точно, - подхватил Витя. - Хорошо, что не на химии. Там же азотная кислота стоит...

Всё ещё вспоминали про последнее событие. Витя с энтузиазмом изображал, как Тамара «всадила» Сашке локтем, а Юля хихикала.

Фиме, все это наконец надоело, он сам не выбрал ни чью стороне, но Саньку ему было жалко, он понимал, что тот попал в дурацкую ситуацию и явно не хотел мутузить эту зубрилу Тамару, видимо перенервничавшую из-за контрольной. А может у неё критические дни? Так что он решил отвлечь друзей от этой нелепой драки, сказав эдак буднично, но с особой интонацией:

— Ладно, всё, хватит про это. У нас сегодня, между прочим, телефон ставят!

Группа замерла. Несколько человек одновременно повернули головы к Фиме, как к космонавту, вернувшемуся с Луны:

— Прямо в квартиру? – произнесла Юля удивлённо.

— Ага, в квартиру. На улице-то уже есть стеклянная будка. И теперь свой будет, настоящий, с номером. Из «Мосгорсвязи» приедут, с отверткой и спецчемоданом.

— Ого! – сказал восхищенный Антон. - Ты теперь как директор школы!

— У нас в подъезде только у Валентины Степановны телефон, - вспомнила Наташа совершенно серьёзно. - Мы к ней зимой бегали звонить в «скорую», когда у бабушки давление было!

— А ты уже придумал, кому первым звонить будешь? - поинтересовалась Марина наполовину в шутку, наполовину всерьез.

— Конечно, - заверил Фима. - Сначала проверим, дозвонимся ли на городского. Потом я сам себе позвоню с автомата. Потом, может, бабушке в Дрезден? А пока по Москве.

У тебя есть родственники за границей? – удивилась и захлопала длинными ресницами Наташа.

— Это ж теперь тебе «девочки будут звонить»! - вырвалось у Вити, немного с завидками, заграницей-то его не удивишь, отец дипломат. - Чё, может, после школы к тебе?

— Приходите, - согласился Фима, оглядев всех. - Только мама пирогов сегодня не пекла... Но обещаю изучать телефон голодными не будете.

— Круто! - произнес Антон восхищённо. - Не то, что звонить из автомата у гастронома.

— А если вдруг позвонят, а вы трубку не успеете поднять? - Юля захихикала. - Она ж будет трынькать!

— Интересно, а если телефон звонит, можно просто сидеть и слушать, как он «трынькает»? – на полном серьезе предположила блондинка Наташа, поделившись своими блондинистыми мыслями.

— Нельзя! – пояснил Фима. - Если долго не брать трубку, соседям беспокойство. И потом вдруг это важный звонок? Например, из правительства!

Все рассмеялись сначала, а потом замолчали, взглянув на Фиму, который посматривал на всех с полуулыбкой Джоконды, но вообще-то был довольно серьезен. И вообще Фима в последнее время стал более серьезен, чем до каникул.

— Ну всё, после последнего урока — к тебе, - заверил Витя, заправляя рубашку.

— А я запишу номер! – сказала Марина. - Потом буду говорить: «Знаю одного мальчика, у кого дома — телефон!»

Уроки после скандальной контрошки по истории пролетели стремительно, словно подхлестнутые утренней дракой. На физике Алла Петровна пыталась всерьёз говорить про законы Архимеда, но класс был по большей части рассеян. Кто-то шептался, кто-то посматривал на Сашу и Тамару, по очереди вернувшихся в класс. Сначала - она, потом, минут через двадцать, он, с кое-как зашитой, приведенной в порядок одеждой и с зеленкой на царапинах.

Химия прошла под легким ароматом реактивов и строгим надзором Александры Павловны. Все делали вид, что внимательно записывают реакции, но мысли были явно не о серной кислоте. Класс по-прежнему изучал, сильно ли порвана юбка у Тамары, а Сашка сидел смирно, как будто его тут не было.

На литературе Александр Христофорович трындел про Онегина, но класс мысленно был далеко от Татьяны и романтических драм. Девчонки обсуждали записками, кто пойдет к Фиме, мальчишки дожидались, когда наконец наступит конец этим древним страданиям. Русский язык с тем же Христофоровичем уже просто слился в общий фон. У доски путали «не с глаголами» и причастные обороты с деепричастными.

После звонка школьники выбежали во двор, шумно и вразнобой переговариваясь. Их оказалось семеро: Юля, Витя, Наташа, Антон и Марина — шли вместе. Шли не просто к другу — они шли к чуду. Фима ещё позвал к себе Саню, и тот не отказался.

Фимин дом знали почти все, кроме разве Саши. В квартире пахло старым паркетом, чаем и царила атмосфера спокойного умиротворения. Встретил всех, конечно, щенок Симка, своим лаем. Но в центре внимания был сегодня не только этот теплый пушистый комочек счастья, но и холодный блестящий телефон, тоже по-своему живой. Его разместили на тумбочке, рядом с газетой и вазой с леденцами — сияющий, новенький, чёрный, с тяжёлой трубкой, с блестящим диском. Словно некий инопланетный предмет среди привычных вещиц.

Ребята столпились вокруг. Никто не решался первым коснуться — как будто аппарат мог взорваться. Наконец кто-то поднёс палец к номерному диску и с замиранием сердца дернув его вниз, увидев, как он потом сам возвращается на место.

Первый звонок в справочную. После набора «ноль-девять» в трубке раздался долгий гудок, потом женский, спокойный, но уверенный голос. Сообщить какой номер у Ефима Гофмана из Марьиной рощи телефонная дама не смогла. Но зато потом, когда набрали «100», другая неизвестная назвала точное время. И это было даже более невероятно - в этой тёмной трубке кто-то знал, сколько сейчас часов. Как будто с ними говорила… сама Москва!

Потом была неугомонная игра набрать какой-нибудь номер, попробовать позвонить пожарным. Фима строго-настрого запретил шалить с «экстренными» вызовами, так что фантазии пришлось обуздать.

Чуть позже всех позвали к чаю. Девочки, пока родителей Фимы не были, решили поэкспериментировать. Сначала хотели сделать шарлотку, но яблок в доме не оказалось. Тогда Фима, имеющий стойкую репутацию знатока всего необычного, решил стать для них проводником в загадочную Италию, о которой пока знали разве что по фильму «Невероятные приключения итальянцев в России». Он словно заправский шеф-повар построил трех девочек: Юлю, Наташу и Марину, нарядив кого в передник, кому просто повязав полотенце вокруг талии, чуть смущённым, но с заинтересованными глазами. Все слушали Фиму:

— Итак, сеньориты, — важно начал он, — сегодня мы с вами приготовим настоящую пиццу. Вернее, её вариацию по-советски. Потому что маслин у нас, к сожалению, нет. Но у нас есть сервелат и докторская. А это уже почти как prosciutto cotto!

Он разложил на столе ингредиенты, начал просеивать муку в миску, оставляя облачко в воздухе:

— Основа — la base, она должна быть тонкой, но не слишком. Я читал в журнале «Наука и жизнь», что в Неаполе пиццу пекут в каменных печах при 400 градусах. Но у нас — газовая духовка, тоже неплохо.

— А тесто как делать? — осторожно спросила Юля.

— Очень просто. Мука, вода, соль, чуть-чуть масла сливочного, burro, — сказал он, будто не заметив, как между делом вставляет итальянское. — И всё это замешиваем руками. Mani calde тёплые руки, вот главное. Пока вы месите, вы уже вкладываете в пиццу любовь.

Марина и Наташа сдержанно улыбнулись, переглядываясь. Фима тем временем нарезал сервелат, аккуратно, почти художественно:

— Сервелат — это наш salame nostrano. А докторская... ну, это почти mortadella. Почти. Главное нарезать тонко, fettine sottili. А помидоры! — он с пафосом показал на миску. — Pomodori freschi! И не стоить жалеть перца. У нас же есть специи, мама из Батуми привезла, тут базилик и что-то ещё, я не уверен, может, origano, но точно пахнет… почти как в Италии.

— А сыр? — спросила Наташа. — Настоящий-то у них какой-то странный, тянется.

— Зато можно натереть «Российский», —сказал Фима. —Главное, чтобы корочка сверху была. Золотистая. Dorata.

Потом они смазывали форму сливочным маслом, Фима уверенно сверху укладывались кусочки докторской, кусочки сервелата, помидоры и посыпал всё тёртым сыро, приговаривая:

— Главное баланс. Equilibrio. Не наваливайте всё в одну точку, пицца должна быть как картина, гармоничной.

Пока пицца пеклась, на кухне стало даже немного жарко. В духовке плавился сыр, тесто начинало пузыриться. Из окна был виден двор, в котором дети гоняли мяч, а у лавки сидела и отдыхала тетя Маша Иванькова. Девочки забыли, что это обычная кухня в Марьиной Роще, и, им начало казаться, что за окнами Неаполь.

Когда Фима вытащил противень, пицца выглядела почти как на картинке, которую, впрочем, они в глаза не видели, но догадывались что такая картинка где-то точно должно быть. Шеф-повар отрезал каждому по кусочку.

— Mangiate, — сказал он с улыбкой. — Это значит: ешьте. Но делайте это с уважением к кухне.

Юля попробовала и выдохнула:

— Вкусно… Как будто не в Москве.

Фима пожал плечами:

— Ovviamente. Это же Италия. Ну почти.

Пока они ели, за окном уже розовело небо, а на плите остывала большущая чугунная сковорода. Родился вечер, пахнущий помидорами, сыром и чуть-чуть мечтами.

Чай был просто в разномастных стаканах с подстаканниками и без, в чашках и кружках. Начался весёлый говор, и у ребят появилось чувство, будто всё это происходит не просто в квартире друга, а в некоем новом измерении. А они теперь почти как взрослые. За окном вечерело. В Марьиной роще ещё не горели фонари.

Все разом притихли, когда пришла мама. Тот редкий случай, когда она была без сопровождения папы, задержавшегося на работе:

- Что тут у вас? - спросила она тоном нежданно появившегося ревизора. Её принялись потчевать готовкой юных фиминых одноклассниц. Кусочек пиццы она оценила очень высоко.

Но вскоре случилось ещё одно маленькое чудо – телефон зазвонил сам. Мама взяла трубку, сказала что-то короткое и будничное, дожевывая пиццу. Оказалось, звонила её знакомая. Поздравила с явлением телефона. И почему-то в этом событии тоже почудилось столько всего, словно в нём отразилась эпоха, как будто и вправду произошёл переход из одного времени в другое.

Мама посмотрела на сына, тот выглядел немного иначе. Старше? А может, просто счастливее? Складывалось ощущение, что все, кто в тот побывал, потом ещё долго будут помнить, как набирается «ноль-девять», как телефон делает тебя ближе к будущему.

В том будущем, конечно, появятся другие телефоны, другие города, другие чувства. Но здесь и сейчас, на московской окраине образовалась настоящая связь. Не только по проводам. Между школьниками тоже. Ну и первая, можно сказать подпольная, или, по крайней мере неофициальная итальянская пицца - тоже чего-то стоила.

Потом Фима пошел провожать друзей, а заодно выгуливать Симку, у которого с недавнего времени имелись подводок и ошейник. Всех он, конечно, до их домов не проводил, поскольку друзья-одноклассники жили в разных местах Марьиной рощи. Их компания постепенно разделалась и, так уж получилось, что с последней Фима расстался с Юлей.

А вернувшись он застал пришедшего домой папу, сегодня задержавшегося на работе, так как ему пришлось дожидаться дома прихода телефонного мастера, а его работу за него никто на заводе не делать не мог:

- К нам кто-то сегодня должен позвонить, - сообщил он жене и сыну, когда мама кормила его на кухне ужином.

- Кто? – удивилась мама.

- Не знаю? – жуя ответил Яков Исаич. – Первоотдельщик что-то такое неопределенное сообщил. Вроде бы ничего особенного. Не то, что «с вещами на выход». Просто кто-то «должен позвонить». Как я понял, он и сам не знает точно кто? Не знает когда именно? Просто кто-то позвонит.

- Мне ничего такого не говорили, - призналась мама.

- Ну, Света, у нас же коллектив-то небольшой, - пояснил папа. – Мне сообщили и посчитали, что этого достаточно.

- Тебе беспартийному сообщили, - ехидно заметила мама, - а мне значит нет.

-Парадокс! – констатировал папа.

Глава 9

Сентябрь в этом году выдался довольно мягкий, с тёплыми сумерками и медленно ржавеющими на кленах листьями. Дворы допоздна гудели детскими голосами, но постепенно опускалась тишина, двери подъездов хлопали реже, окна закрывались.

В квартире Гофманов, на кухонном подоконнике вещало последними известиями радио, мать Светлана Наумовна хлопотала у плиты, готовя что-то, отец Яков Исаевич, вернувшийся сегодня попозже, чем обычно расслаблялся в кресле.

Фима, проводив одноклассников, тоже уселся с Симкой на коленях - примерно также, как Ефим Яковлевич сидел с пожилым псом Симоном, прикрыв глаза, в салоне на Елисейских полях. В другом времени он дожидался, пока приведут в порядок его подругу Софи.

А в этом - раздался телефонный звонок. Длинный, гудящий, будто прорвавший тонкую ткань повседневности. Фима даже вздрогнул, а мама метнулась к телефону, вытирая руки о передник:

— Фим, ты не поверишь, - сказала она громким шёпотом, некоторое время послушав трубку. - Тебя вызывают к…

— Куда на этот раз? – бодро переспросил тот.

— К Косыгину! Алексею Николаевичу, - доложила мама, удивленно хлопая глазами.

- К председателю Совета Министров СССР? – уточнил отец. Мама закивала:

- Какой-то институт Фиму порекомендовал. Что-то про модели управления какие-то, farshaltn zey ale.

Не зря мама помянула всех чертей. Уже через двадцать минут чёрная «Волга» почему-то с пропуском Академии наук не стекле подкатала к их подъезду, и строгий водитель, выглянув, на вышедшего Фиму произнёс:

— Поехали, Гофман. Вас ждут.

Мама только успела почистить и даже немного погладить его школьную форму. Так уж случилось, что костюмчика на выход Фиме так и не завели.

Он снова поехал через темнеющую Москву. Деревья уже вовсю роняли листья. Город жил своей жизнью, за окном мелькали троллейбусы, киоски, вывески.

В приёмной Совмина СССР всё было обставлено неброско, но тщательно. Никто не удивлялся фиминому виду, как будто в кабинет к Косыгину регулярно вызывали школьников. Один из помощников, седой человек в очках с металлической оправой, склонился к нему:

— Алексей Николаевич интересуется, как вы интерпретируете модели принятия решений в условиях ограниченной информации. Особенно на уровне управления сложными системами. Вы ведь говорили про многоуровневое управление с элементами обратной связи?

Фима кивнул:

- Говорить-то говорил. Даже писал, что-то на доске. Но разве председатель нашего правительства интересуется математической теорией?

- В основном практикой, - пояснил помощник, разведя руками.

Они вошли в кабинет. Косыгин сидел за большим столом. Выглядел он немного уставшим, но внимательным. Не улыбаясь, хотя глаза немного потеплели, указал Фиме на кресло.

— Присядь, Гофман. Говорят, ты считаешь хорошо, лучше любого арифмометра?

Фима, улыбнулся:

— Кого сейчас, во второй половине ХХ века, удивишь арифмометром? Мы уже давно вступили в эпоху электронных вычислительных машин, компьютеров.

- Хочешь сказать, что можешь посоревноваться с какой-нибудь… Ай Би Эм? – спросил советский премьер-министр.

- Алексей Николаевич, ну зачем же мне с нею соревноваться? – ответил вопросом на вопрос Фима. — Это все равно что садовнику соревноваться со своей лопатой. Электронные машины создаются для помощи человеку.

— Меня интересует управление системами, —сказал Косыгин. — Страна, министерства, регионы, внешнеэкономические связи — это всё узлы. Связи между ними — потоки, которых много. Они не всегда прозрачны. Что ты можешь сказать про устойчивость системы при хаотических входах?

- В основном мы тогда рассуждали по довольно узкой теме радиуса поражения нейтронами, который может оказаться даже меньше ударной волны, - уточнил Фима. – Но отчасти коснулись и теории игр. Что же касается вашего вопроса про устойчивость, это не всегда оптимален. Иногда система удерживает статус-кво, который на деле деструктивен. Можно сказать «устойчивая патология».

- Теория игр, говоришь? Интересно, - Косыгин улыбнулся. - Но как она поможет нам, скажем, выстроить распределение цемента по регионам, чтобы заводы не стояли? Можно ли рассчитать это, опираясь на математическую модель? А если наоборот нас ждет деструктивная нестабильность? Как в теории игр, где есть стратегические игроки, у каждого своя функция выигрыша. Ты ведь, наверное, изучал Нэша?

Манера общения Алексея Николаевича отличалась сдержанной, деловой строгостью, подчёркнутой конкретностью и почти полным отсутствием риторических украшений. Его речь и стиль диалога были прямыми, ориентированными на смысл, а не на впечатление.

— Ну как изучал, - в задумчивости пожал плечами Фима. –В основном в наших советских и доступных мне математических журналах. В классической модели равновесие, это когда ни одному игроку невыгодно отклоняться. Но в реальности оно часто не оптимально. Например, в дилемме заключённого равновесие есть, но оно хуже, чем кооперация. Проблема в доверии.

— И ты думаешь, плодотворная кооперация возможна на общегосударственном уровне? – спросил Косыгин, тон у которого был ровный, умеренный, без резких перепадов. Алексей Николаевич избегал громких интонаций, акцентов и говорил по делу. - В системе, где игроки — это министерства, ведомства, силовые группы?

Фима замолчал соображая. Потом ответил:

— Почему нет, если создан надсистемный механизм вроде регулятора в модели Штакельберга. Лидер, задающий стратегию, которую остальные вынуждены учитывать. Но для этого у него должен быть не только рычаг влияния, но и авторитет. И информация. А ещё модели, показывающие, к чему ведут те или иные шаги. Сейчас наша система действует реактивно. А надо — проактивно. Как в шахматах, нужно не реагировать, а строить сценарии.

— Ну да, управление — это как игра в шахматы, — согласился Косыгин. — Видишь фигуры, но не знаешь, что задумал противник.

— Даже сложнее, - вздохнул Фима. – Ведь противник порой внутри. Но не как предатель, а как элемент системы, не знающий всей картины. Если дать ему правильную обратную связь, он начнёт действовать в унисон как в хорошо отлаженном ансамбле.

Косыгин помолчал, слушая. Было ощущение, будто и мир вокруг затаился:

— Понимаю, — сказал наконец премьер. — Умные люди предлагали реформы, которые упирались в два барьера: страх и инерцию. Иногда — в саботаж. А иногда — в математиков, которые слишком поздно приходили с нужными моделями.

Председатель правительства был сдержанно доброжелателен, но вовсе не сентиментален. Он явно стремился найти рациональное зерно в разговоре с этим пареньком, о котором ему наговорили много всего. Решил задать уточняющий вопрос:

— Не боишься рассуждать на такие темы? – спросил Косыгин своим монотонным тоном инженера, говорящего про техническую схему. Очевидно, что такая его манера вызывала доверие у людей технического и хозяйственного склада. Но Фима нервно улыбнулся:

— Я вообще-то, анализируя бомбу, исходил из общей линии партии, — аккуратно начал он. — Ведь наш путь — это предотвращение войны. А если не учитывать противоречия в самих военных моделях, можно нечаянно породить ошибочные выводы. Я просто математически обосновал общий смысл марксистско-ленинской стратегии сдерживания.

— Значит, в рамках линии партии, но с линейной алгеброй в кармане, - с улыбкой констатировал Косыгин. - А что ещё тебе интересно?

Фима почувствовал, что это нужный момент. Осторожно начал:

— Меня, конечно, интересуют системы. Любые. Вы упомянули про страну — это ведь тоже система. И тут я ни в коем случае не ставлю под сомнение коллективную мудрость и опыт ЦК КПСС, но можно ведь чисто вспомогательно рассмотреть отдельные её элементы сквозь призму некой модели управления. Исключительно в духе научной прогностики.

— Например? – уточнил Косыгин спокойным, выверенным голосом после паузы. Он не торопился и не перебивал.

— Например, вся плановая экономика, если разрешите так выразиться, — это единый организм. В нём есть органы — министерства. Есть сосуды — каналы распределения. Есть сигналы — информация о спросе и остатках. А если органы не получают сигналов — организм делает лишние движения, расходует ресурсы вхолостую.

— Ты про сбои? – спросил Косыгин.

— Скорее, Алексей Николаевич, про фильтры, а не про сбои, - возразил Фима. –Иногда сигналы с мест приходят до верха запаздывая или искажаясь. Я не говорю, что система не работает, она работает! Но можно оптимизировать циркуляцию. Добавить обратную связь. Как в физиологии: мозг получает от пальца информацию, палец обжегся — отдёргивает.

Собеседник кивнул:

— А если в организме опухоль? – поинтересовался он, глядя на Фиму. - Часть системы, не действует.

— Построение математической модели, позволит нам узнать какие участки расходуют ресурсы нерационально, - предположил Фима. –И, конечно, не надо спешить с политическими выводами. Только техника. Только помощь руководству в принятии правильных решений.

— Я тут видел многих. Одни говорят лозунгами, другие схемами, - произнес советский премьер-министр, - а ты, кажется, пытаешься думать системно. Не все это поймут и оценят. Но ты веришь, что можно реформировать сложную структуру, не разрушая?

Фима задумался. Он понимал, что ответ может стоить будущего:

— Я верю, Алексей Николаевич, что можно уточнить параметры функционирования системы, - ответил он дипломатично. - При этом сохранив генеральную линию и укрепив её научной основой. Ведь даже у Ленина, если взглянуть на его выводы через теорию управления, прослеживается стремление к оптимальной обратной связи между массами и авангардом.

Косыгин впервые улыбнулся, услышав что-то родное «в долгой песне ямщика»:

— Идеологически грамотно, - оценил он.

— Я стараюсь, — выдохнул Фима.

— Да, лозунги важны, я понимаю, - кивнул Алексей Николаевич. - Но за лозунгом должны стоять и смета, и конкретная производственная дисциплина. Мы же не на митинге, должны план выполнять.

- Сначала ставить, - уточнил Фима, - а потом выполнять.

Они поговорили ещё с полчаса. О нелинейных системах. О вероятности и игре с природой. О тонких структурах, которые ломается при попытке жесткого планирования. О том, что самая опасная ошибка — полагать, будто всё под контролем.

На прощание, уже стоя в дверях, Алексей Николаевич вдруг остановился, повернулся, прищурился чуть испытующе. В комнате на мгновение повисла плотная, почти физическая тишина. Потом он сказал негромко, небрежно, как бы мимоходом:

— А вот скажи, Ефим, если взять, скажем, 2713 и умножить на 409, — и, повернувшись к стоящему рядом помощнику, кивнул, — сможешь без бумажки, в уме?

Помощник быстро записал что-то в блокноте и стремительно бросился обратно в приемную, вернувшись оттуда с электронным калькулятором, на котором красовались клавиши белого, черного и синего цветов и красненькое мелькающее табло.

Фима, уже слегка согбенный под грузом сегодняшнего дня, напрягся. Глаза его прояснились, даже заблестели, ведь это простое действие, числовой вызов без политического подтекста, идеологических острых углов — было ему ближе и понятнее, чем весь предыдущий осторожный разговор об управлении, партийной линии и множественных разветвлениях прогноза.

— Сто одиннадцать тысяча сто семнадцать, — сказал он спокойно, негромко, почти шепотом.

Косыгин внимательно посмотрел на него без тени улыбки, без удивления сделал почти незаметный кивок:

— Верно? – спросил он помощника, тот с широкой улыбкой решительно произнес:

- Все точно, Алексей Николаевич!

- Ну вот и хорошо, — сказал Косыгин и, повернувшись, добавил, уже отходя: — А то мы тут про теории, стратегии, а про самое простое забываем.

Это было не похвала, не экзамен, но и не совсем шутка. Это был знак, что разговор состоялся, что собеседник признан, но при этом остаётся ещё дорога, длинная, как бесконечный железнодорожный путь через все Заполярье, с точным графиком, пересадками, и с долгими, тёмными участками между станциями.

Фима стоял и смотрел вслед, пока шаги Косыгина не затихли в конце коридора. Когда же он сам вышел на свежий осенний воздух, мир оказался прежним. Но он-то знал, что вошёл в него глубже. Вошел как носитель языка, которым, возможно, начнут вскоре говорить те, кто принимает решения.

Но почему-то отвозить домой его опять не стали. Хорошо хоть разрешили позвонить по телефону родителям и сообщить, что он выезжает. Добирался он на метро и автобусе. А после того, как подробно, но довольно механически отчитался родителям о поездке, без этого они бы, наверное, не заснули сегодня, уединился с Симкой в своей комнате. Наконец-то можно было в одиночестве поэкспериментировать с третьим подвластным ему временем.

Фима ведь обнаружил в себе способность, о которой не писал даже Жюль Верн, он мог перенестись в палеозой. Вне логики, вне закона сохранения энергии и материи. Просто закрыл глаза, сосредоточился, и вот он уже стоит чуть по колено в тёплой, мшистой жиже у края первичного леса, где в небе летают стрекозы размером с чайку, а в кустах прячется нечто шевелящееся и древнее, как сама геология.

Но проблема была в том, что перенос всегда происходил исключительно одного только тела, обремененного мыслями. Точнее двух тел, одного голого, другого мохнатого. Перенести Симку тоже никакого труда не представляло. Но только тела, всё остальное исчезало: одежда, вещи — всё оставалось в 1977 году, лежащим комочком на полу или на земле. Каждый раз он оказывался там нагим, как неандерталец, с одной лишь своей обширной памятью о советском быте, о таблице Менделеева и способах разведения костра в пионерлагере.

Фима попытался обмануть перенос. Начинал с малого, заворачивался в простыню, крепко обматывая её вокруг себя, как будто собирался с ней слиться, надеясь, что если что-то расположено вплотную к нему, то сможет телепортироваться вместе с ним.

Но ничего не получалось. Он пробовал сжимать в кулаке карандаш, закладывать в рот пуговицу. Безрезультатно. Переход работал жёстко, без пощады к инвентарю. Он исчезал из комнаты, возвращался в кровать с ободранными ногами и щекой, поцарапанной стеблями доисторических папоротников. Симка только отряхивался после всех этих пертурбаций и глядел на хозяина заинтересованными глазками, мол, ну что ещё предпримем.

И Фима не сдавался. Думал, что ещё можно сделать: провести эксперимент, проглотив маленький стальной шарик из подшипника? Неприятно, но терпимо. Но как проконтролировать перенёс ли он его? Допустим перенесется он в знакомом ущелье среди базальтовых останцев, и в животе у него окажется что-то металлическое, пусть и бесполезное, и что?

А ведь в этом странном мире, где крохотные конидии в огромном количестве плавали в болотах, а воздух пахнул смолой древних деревьев, он обнаружил в себе ещё одну способность. Фима мог не только попадать туда, но и перемещаться внутри этой эпохи с помощью телепортации. Пространство, как выяснилось, вело себя здесь с особой отзывчивостью. Стоило ему сосредоточиться на каком-нибудь приметном месте — зубчатом кряже у залива, или на равнине, усыпанной черепками раковин, и в следующий миг он уже стоял там, под жарким светом доисторического солнца.

Фима тренировался. Стоя на склоне, прикрыв глаза, и представлял мысленно: «Болотистый пролесок с красными каплями спор», «Плоскогорье с ветром, где я прятался от летающих трилобитов», «Песчаник, куда ударила молния». Получалось каждый раз. Требовалась точность как при вычислениях. Телепортация была не прыжком, а своего рода вычислением координат по странной, текучей топологии.

Он мог так переноситься на десятки километров. Постоял над океаном, где плавали предки акул, и в следующий миг — оказывался в первобытной пещере с теплым мхом. А потом шагал по чащобе, где ветви деревьев были похожи на клешни. Он увидел материки, которых нет на нынешних картах, Гондвану, Лавруссию, земную сушу до разлома. Всё это он мог начертить в тетрадке между страницами с задачами.

Фима пытался найти структуру, формулу, порядок. Он даже подозревал, что палеозой реагирует на него — как если бы он стал частью самого этого мира. Что-то здесь было не просто древним, а внимательным, живым. Порой он чувствовал, что его кто-то видит, даже если рядом не было ничего живого, кроме гниющего ствола и комаров размером с полпальца. Он начал замечать странные формы, узоры из ветвей, повторяющие геометрию его рисунков в школьной тетради. Словно кто-то или что-то отвечало ему.

Но он не боялся. Ведь он был не просто путешественник. Он был наблюдатель в великом спектакле доисторического мира, где не было руководящей роли партии, отчётности, дефицита и страха наказания. Здесь он был один и, наконец, свободен.

Можно было подготовится системно, учиться делать ножи из кремня, разводить огонь палочкой, строить убежища из коры и мха. Или все-таки попробовать перенести спички? Или хотя бы одну спичку!

Это была его личная борьба с непроницаемой стеной физики, попытка взять в прошлое хотя бы крупицу цивилизации. И каждый раз, возвращаясь из древнего мира в свою квартиру, он чувствовал, что стал немного древнее сам и немного сильнее. Немного опаснее, поскольку он уже знал, как звучит шаг мастодонта. И как выживать среди папоротников размером с дерево.

Глава 10

Всякий раз возвращаясь из глубокого прошлого Земли в свою тесную комнатку в 1977 году, в старый дом, что в Марьиной роще, Фима прислушивался к звукам снаружи – не обратили ли внимание родители на то, что с ним происходит? Но дома всё было спокойно. Сперва они разговаривали, готовясь ко сну, потом в их комнате затихло, только снаружи дома раздавались звуки города, а потом и там стало спокойно, весь город погрузился во тьму и сон.

Результатом многочисленных экспериментов Фимы стало то, что он перенес в Плиоцен лишь крохотную, погнутую металлическую канцелярскую скрепку. Но вернуть её обратно, в период развитого социализма, он уже не смог. В конце концов, утомившись своим увлекательным путешествием по прошлому планеты, и, плюнув на потерянную скрепку, он решил возвращаться в 2017 год. Никаких трудностей с этим не случилось - он уютно устроился с Симкой на животе в 1977-м и вскоре заснул, проснувшись уже от солнечных лучей и французского говора, открыв глаза в салоне-парикмахерской на Елисейских полях.

Старый Симка, задремавший с ним за компанию кверху пузиком и короткими ножками, тоже пробудился, перевернулся и с любопытством обнюхал хозяина так, словно пытался учуять в нем то ли запахи маминой готовки, то ли ароматы древних цветов. У самого Ефима с трудом укладывалось в голове всё происшедшее с ним – разговор с Косыгиным, потом путешествие за миллионы лет до нашей эры. Разумеется, второе было уже лишним, неким перебором. Это конечно было дикое наслаждение, наверное, сравнимое по кайфу с наркотическим бредом и оттого Фима не смог от него отказаться, да и взрослому Ефиму такое едва ли было под силу. Но, тем не менее, следовало себя ограничивать в удовольствиях.

Впрочем, от этой рефлексии его отвлек телефонный звонок. На экране смартфона высветился номер его цюрихского директора:

— Ефим! Это Клаус, — торжественно сообщил голос, в котором звучало сразу: извинение, пафос и, кажется, отголосок паники. — Я подумал, что если гора не идет к Магомету, то Магомет... должен срочно позвонить в бухгалтерию. То есть вам.

— Клаус... — протянул Ефим. — Что случилось на этот раз? Наш офис в Цюрихе сгорел, или ты случайно подписал контракт с арабским ипподромом вместо арабского банка?

— Нет-нет! Всё в порядке, пока, вроде бы. Хотя, если честно, я получил вчера нечто... Но я не уверен, что это договор. Может, поздравительная открытка? Там была фраза «mit besten Wünschen» и швейцарский флаг.

— Это, Клаус, скорее всего, просто приглашение на гольф-турнир, - пояснил Ефим. - Ты ведь не подписал на обратной стороне чего-нибудь?

— Возможно, - ответил швейцарский зиц-председатель. - Там была линия для подписи. Я решил, что это вежливо. Но я, конечно, поставил только инициалы, как ты предписывал.

— Какие? – насторожился Ефим. - Свои?

— Нет, твои. Ты ведь главный.

Ефим на мгновение зажмурился. Потом открыл глаза, снова зажмурился. Потом потянулся налить себе минералку:

— Клаус, — сказал он устало, но мягко. — Помни, ты наш флаг, бронзовый бюст. Ты стоишь красиво, строго и неподвижно. Ты производишь впечатление. Но ты не подписываешь. И уж точно ничего не инициируешь.

— О, да! Я вспоминал, как вы однажды говорили: «Клаус, ты как швейцарский сыр — у тебя должна быть структура, сквозь которую все проходит».

— Прекрасно. Именно так, Клаус. Ты и должен быть с отверстиями, через которые свободно пролетает чуждая нам бюрократия. Но без липкости.

— Ага. Кстати, я хотел бы посоветоваться по ещё одному вопросу, вызывающему беспокойство... Я получил письмо от какого-то норвежца, он хотел что-то купить на нашем аукционе. Я подумал — возможно, это ловушка?

— Почему ловушка?

— Потому что он был слишком назойлив. И знал, как меня зовут. И даже указал дату моего дня рождения. Хотя прямо сейчас, после всего этого, я и сам не уверен, когда у меня день рождения.

— Клаус, это, точно не был Google?

— Ах, тогда понятно! Google — это ваш человек?

— Да, он у нас на подхвате, - произнес Ефим, стараясь оставаться серьезным. В принципе он сам, выбирая номинального директора, остановился в свое время на фигуре Клаусе в том числе из-за того, что тот не проявлял ни малейшего интереса к интернет-серфингу, у него на тот момент даже телефон был кнопочный.

— Хорошо, я тогда пока ни с кем не имею дела, кроме лифта и кофе-машины. Они, кажется, пока не вызывают подозрений.

— Вот и прекрасно. А ты улыбайся. Сиди прямо. Если кто-то подходит с бумагой — зови свою помощницу Анну. Если звонят из банка, говори: «все вопросы к нашему финансовому контролеру в Лихтенштейне». И главное помни: ты солиден и недоступен как швейцарский парламент.

— Принято. Я как парламент. То есть не функционирую, но внушаю уважение.

— Блестяще, Клаус. Вот теперь ты снова на волне.

— Спасибо, Ефим. Рад, что мы всё это проговорили. А то я уже начал чувствовать, что я, как этот... как пепельница на Tesla. Вроде красиво, а никто не пользуется.

— Но зато какая роскошь, - возразил Ефим.

Клаус довольно хмыкнул, и, кажется, слегка выпрямился даже в трубке:

— До связи, Ефим. И... не пропадай, а то я чувствую себя одиноким айсбергом.

— Мы же с тобой и есть в каком-то смысле айсберг, Клаус. Просто ты — его верхушка.

Завершив звонок, Ефим сделал пометку в телефоне: «подыскать Клаусу нового помощника с базовым здравым смыслом».

Софи с улыбкой поднялась из кресла, её прическа стала чуточку иной, в локонах появились многочисленные светлые пряди, а волосы в целом стали светлее и теперь она выглядела скорее, как загорелая европейка с выгоревшими на солнце накрученными кудрями, чем как дочь длинноногой переселенки с Антильских островов. К тому же ей сделали макияж, оттенивший её и без того неземную красоту:

- Прекрасно, - оценил работу случайного парикмахера Ефим. Когда ему протянули счет за стрижку, он добавил к указанной там и без того немаленькой цифре ещё десять процентов чаевых и оплатил телефоном.

Они с улыбками вышли на улицу. Софи шла чуть впереди Ефима — высокая, с ногами, казавшимися длиннее секундных стрелок на часах. Высветленные волосы небрежно заколоты. Ефим шагал немного позади, с Симкой на поводке. Его присутствие читалось, но не кричало. Возраст, походка, взгляд — всё в нём было не вызывающе, но безошибочно указывало на весомость и авторитетность…

Тройка парней появилась резко, как бывает в городе - шумные, с раскачивающейся походкой и острым запахом сложного перегара, залакированного чем-то приторно-сладким, из разряда тех дешёвых аэрозолей, которыми поливаются перед клубом. Они были молоды — лет по семнадцать-восемнадцать, не больше, сливались с городом, с плиткой тротуаров, но при этом казались намеренно театральными — как будто репетировали дерзость.

— Mademoiselle… — сказал один, оглядывая Софи как предмет в витрине комиссионного. — Vous êtes perdue? Parce que vous êtes tombée du ciel…

Слова, конечно, были банальными, мол «не потерялась ли ты, не с неба ли упала?», но произнесены с намеренной ленцой, как у тех, кто давно перестал бояться быть банальным — главное, смотреть дерзко и держаться плотно. Второй и третий рассыпались коротким смешком, тот, что слева, уже отошел на полшага, как будто с фланга собирался отрезать Ефима.

— C’est quoi ça? Un sugar daddy? — этот с усмешкой кивнул на Ефима, даже не спрашивая, а как бы делая Софи одолжение, давая ей шанс выйти из «неправильной» ситуации, дескать зачем нам нужен «папик».

Софи, стараясь не обращать на них внимания, приподняла одну бровь. Она молчала, как молчат те, кто знает цену словам и телу. Но по её микродвижениям Ефим понял, что ей не очень приятно. Он шагнул ближе. Его голос был тихим, но именно таким, от которого если это говорит учитель, в классе замирают даже самые шумные ученики.

— Messieurs, — сказал он на выдохе, без злобы, скорее с легкой грустью преподавателя, уставшего объяснять, — мы сейчас просто сядем в такси. Безо всяких ваших танцев с бубнами.

Один из парней фыркнул и снова уставился на Софи, но взгляд его стал чуть более рассеянным — то ли вещества начинали давать отсроченный эффект, то ли голос Ефима по-своему резонировал. Тот, что оставался с краю, как будто уже жалел, что подошёл, он повертел головой ища возможных стражей закона или камеры наблюдения, потом перевёл взгляд на Ефима и стал отступать.

А первый, явно самый напористый, глянул Ефиму прямо в глаза —чуть дольше, чем нужно. Потому что не заметил страха. Но не были и вызова. Только хладнокровие и некая как бы усталость от всего этого.

— Allez, laisse tomber, frère, — бросил самый разумный из парней. — Pas de drama pour une meuf...

Ну да чего привязываться к проблемной девушке, ведь девушки — это вообще не проблема.

- Но мы же не делаем ничего плохого, - ответил самый наглый красавчик, явно с комплексом полубога, особенно под влиянием опиатов. – Просто покажем девушке Париж. Её дед может ехать за нами на такси, а девушкам всегда бывает весело на заднем сидении мотоцикла с хорошими парнями.

Он сделал жест рукой, и Ефим увидел трех разномастных байкеров, один на старом, но мощном мотоцикле, другой на мотороллере, третий на легком байке, медленно ехавших параллельно с ними, вдоль тротуара. То есть парней было не трое, а целых шестеро. Примерно так, как случилось с ним в Москве.

- Одному из вас не хватит места на мотоцикле, - произнесла Софи равнодушно.

- Так он и сядет рядом с дедом в такси, - широко улыбнулся лидер уличной банды и кивнул на того, что предлагал оставить склонную к драматизации девушку в покое.

Ефиму, пока он отвлекся на мотоциклистов, на Симку, тревожно крутившегося под ногами, приставили к спине что-то острое и жесткое. Лезвие проткнуло рубашку и углубилось в тело на полсантиметра. Очень уж больно не было, так, чувствительно, но по спине потекла теплая жидкость.

Он подумал, что если тот, кто сзади надавит, то лезвие ножа очутится прямиком в его печени. Минуты через две он потеряет сознание от потери крови.

Тонкое лезвие, между тем, острое и уверенное, безо всякой суеты, но ощутимо поселилось у Ефима в спине — чуть правее центра, на уровне нижних ребер. Его тело, прежде чем успел дойти ум, само превратилось в живую диаграмму, кровь отошла от лица, кожа в районе поясницы напряглась, дыхание изменилось. Но паники не возникло. Промелькнуло даже нечто почти комическое: «Ну наконец-то. А то как-то всё чересчур буднично шло».

Следом оценка положения – чуть слева от него стоит тот, что говорит больше других. Нож держит молчун. Вероятно, правша. Давление твердое, уверенное, не любительское. Значит, знает, как держать. Не шутит.

Спокойно, без лишних эмоций, словно внутренний голос делал доклад подумал: «Сразу не воткнул. Значит, ждёт. Я пока не признан опасным. Возможно, хотят её забрать. Меня же надеются только запугать. Или играют на публику?»

На этом фоне откуда-то из недр воспоминаний всплыло: «Так ведь говорил мне когда-то один азербайджанец, если нож вынули и приставили без слов — это хуже, чем если махают на виду. Это значит, не отвлечь, не уговорить, не развести».

Мысли шли не последовательно, а вспышками: «Только бы Софи не рванулась. Сейчас главное — не сказать глупость. Ни бравада, ни суета не годятся. Речь — как трость в гололёд - опора, но не орудие. Плевать, кто они. Не плевать, кто я». И в самой глубине — даже не мысль, а импульс: «Спокойствие — единственная роскошь, которую сейчас могу себе позволить».

Он медленно выдохнул. И впервые за долгое время ясно ощутил биение своего сердца. Не от страха. Просто факт - пока жив. Значит, всё ещё в игре.

Действовать нужно было решительно:

- Софи! Ты поезжай с ними, - сказал он преувеличенно громко, - и Симку забери…

Он проговорил это отчетливо, а сам - тут же крутанулся влево и врезал стоящему сзади левым же локтем в голову, а потом, добавил развернувшись правым кулаком в нос.

Обернулся, быстро подскочил к самом у разговорчивому и также, немедля, выбросил кулак и этому прямиком в нос. Причем целил не просто в кончик, а в самую середину головы, так чтобы вмять туда все выступающие детали. Но парень оказался тоже не промах и довольно резко, ловко отшатнулся назад. Так что кулак Ефима попал только по самому его носу, но и этого оказалось достаточно, чтобы от полученного удара разговорчивый парень на миг потерялся и рухнул назад.

А Ефим обернулся осмотрелся - тот, что был сзади сейчас вяло копошился на тротуаре. Свой небольшой, никелированный, тонкий и острый ножик он обронил, и Ефим тут же наступил на блестящую безделицу, прижимая вещественно доказательство к земле.

Симка залаял и стал, оскалив зубы, бросаться на обидчиков хозяина, шерсть у него на загривке приподнялась.

Первым к эскорту мотоциклистов утек самый благоразумный, следом за ним последовал разговорчивый лидер, поднявшись с пятой точки и придерживая ладонью нос. Последним пополз, чуть ли не на четвереньках тот, что был с ножом. Ему Ефим ещё и от души дал пинка под зад, причем передней частью ступни, а не боком, да и пожалев при этом, что на нём не туристические тяжелые ботинки, а полуоткрытые, довольно мягкие сандалии на босу ногу.

Шестерка смуглых юнцов, получивших неожиданный отпор, забралась на свои мотоциклы и укатила, только один что-то крикнул на ходу, но Ефим не разобрал что именно. Он вытащил из кармана носовой платок и нагнувшись аккуратно завернул в него оброненный нож.

- Милый, у тебя на спине кровь, вся рубашка испачкана, - произнесла Софи. Он с улыбкой обернулся к ней:

- Надеюсь ты не будешь падать в обморок по этому поводу? – спросил он оценивающе на неё глянув. Девушка и сама видимо прислушалась к себе, но отрицательно помотала головой:

- Я в порядке, - не очень уверенно ответила она. – Но как мы в таком виде поедем домой? Давай вернемся в салон и попросим, чтобы тебе отмыли рубашку. Мне они волосы помыли, неужели не помоют твою рубашку!

Так они и сделали. На самом деле пятно крови оказалось не таким уж большим, всего сантиметров десять в длину. Брюки тоже немного испачкались.

В салоне их конечно узнали и выслушав рассказ Софи с охами и ахами, с предложениями вызвать полицию, занялись ефиминой рубашкой и им самим. Ефим оставил в салоне поднятый нож на тот случай если полиция прибудет. Его рубашку застирали, просушили феном, порез на его спине обработали перекисью водорода и заклеили пластырем.

Когда они наконец вышли из парикмахерской, Софи, не говоря ни слова, взяла его под руку. И только тогда, когда они остались одни, сказала вполголоса, по-английски, без всякого выражения:

— I hate being looked at like I’m... a prize (Ненавижу, когда на меня смотрят, как на... приз).

— You’re not a prize, — спокойно ответил Ефим. — But you're not an exhibit either (Ты не приз и не экспонат). Каждый выбирает, кого терпеть рядом.

Он конечно же имел в виду лишь себя. К ней у него никогда никаких претензий не возникало. Далее они ехали молча. На Софи всё ещё висела тень не проговорённого напряжения, но в ней уже прорастала привычная, спокойная, уверенная расслабленность. Ефим молчал, понимая, что в этот раз всё обошлось. А если бы все пошло не по плану, то тогда никаких тебе путешествий в близкое и очень далекое прошлое? Или, наоборот, он улетит туда безвозвратно? Но пока Париж двигался, шумный и многолюдный, как всегда.

Город катился за окнами, как лента фильма, снятого в чуть затертой сепии. Такси мягко шуршало шинами по мокрой мостовой, будто город только что умыли и теперь он сиял, как после душа.

Софи сидела, откинувшись на спинку сиденья, немного склонив голову к плечу Ефима. В её лице было спокойствие манекена, но Ефим знал, что за этой «витриной» бурлили эмоции, тревога, остатки раздражения, и, пожалуй, обида — на улицу, на типаж, на свою уязвимость, и, может быть, даже на него, Ефима, за то, что не вырулил по-умному, а разнес в клочья ситуацию, как герой плохого кино.

Он сидел рядом, с прямой спиной, чуть подавшись вперёд — не столько от боли в спине, сколько от привычки предугадывать маршрут. Лицо у Ефима было внимательным, почти безэмоциональным, но внутри всё ещё гудело эхо короткого стычки — нож, жар чужой руки на спине, неожиданная угроза, как змея, проскользнувшая через городскую трещину.

— Они ведь не из Парижа, — вдруг сказала Софи, не оборачиваясь. Голос её был ровным, но с тем металлическим надломом, который появляется после столкновения с бессмысленным хамством. — Их сюда что, завозят?

Ефим кивнул, хотя она не смотрела. Потом, спустя пару секунд ответил:

— Их сюда везут, как и нас. Только им дали зубы, а нам — манеры. А если серьезно, то из пригорода они, когда я ездил к себе на фабрику, у меня тоже случилась короткая стычка в метро.

- Почему ты мне не рассказал? – оживившись, с укором спросила она. – Ну почему?

- Чтобы не беспокоить тебя понапрасну, детка.

Софи усмехнулась коротко, как кошка, которой больно, но не смертельно. Он поймал её выражение краем глаза.

Машина проскочила мимо Сены, река отражала деревья и дома, словно переводила их на свой язык. Было что-то совершенно выверенное, правильное в этом переходе — от городской тревоги к тихому забвению.

— Они ведь думали, что я твоя… — Софи запнулась, — девушка? Или нет?

— Ну конечно, они все понимали, — сказал Ефим, как будто речь шла о погоде. — Им было важно отбить, доказать. Как в стае. Даже не сексуальность, а территориальность. Ты не человек — ты флаг.

Она чуть посмеялась, впрочем, довольно печально. Потом снова замолчала. Париж за окном пошёл в гору — улицы стали уже, фонари ближе, витрины мелькали чаще. Монмартр приближался. Там, вверху, уже пахло сыростью мастерских, сухим табаком и вином, спрятанным в подвалах за деревянными люками.

Такси остановилось. Водитель не сказал ни слова — только взглянул в зеркало. Ефим расплатился, не глядя на сумму. Софи вышла первой, каблук тонко стукнул по мостовой. Ефим задержался на секунду в салоне и тоже потом выбрался наружу.

На их улице было необычно тихо, как в театре после третьего звонка. Или они уже привыкли к её шуму и перестали го замечать?

— Пойдём, — сказал он, — теперь у нас есть право на бокал хорошего красного. И, пожалуй, по тарелке сыра.

Она посмотрела на него, кивнула и наконец-то её лицо осветилось настоящей, почти детской, доверчивой улыбкой.

Глава 11

Глава 11

В старой мастерской художника было тихо и прохладно. Пес Симка привычно процокал когтями по обшарпанному, в пятнах старой краски, паркету. Ефим включил лампу, не желая распахивать ставни. Теплый, приглушённый свет разлился по комнате, освещая холсты, наброски и пожелтевшие фотографии на стенах. Старый корги засопел в углу, свернувшись, будто понимая, что людям в этот раз нужно больше покоя, чем даже ему.

Мир за пределами мастерской казался далеким, шумным, и чужим. Просился в окна парижский ветерок, с привкусом уличного чада - во всех смыслах этого слова. Здесь, в этой комнате, пахнущей скипидаром, пылью и старой древесиной, жизнь свернулась в тихий, почти медитативный клубочек. Им всем здесь было хорошо.

Ефим с небрежно закатанными рукавами рубашки остановился посреди комнаты глядя в пространство. В его руке спряталась ладошка Софи, которая тут же прижалась к нему, как только они оказались в их парижском гнездышке. Её волосы, ещё пахнущие улицей, коснулись его плеча. Она была рядом — замершая, молчаливая, внимательная. В этом молчании была не пустота, а переполненность всем пережитым, общий выдох после стресса. То самое состояние, когда не нужно говорить, чтобы быть услышанным.

Объятия неизбежно перешли в поцелуи. Они, не сговариваясь направились к постели, на ходу избавляясь от одежды, уже совершенно голые забрались под одеяло. Сквозь щели в ставнях пробивался свет, пылинки танцевали в лучах, как крошечные балеринки, в то время как сильные руки Ефима ласкали Софи, а она, постанывая прижималась к нему, стремясь в этом единении забыть то, что случилось так недавно и быстро.

Те трое на тротуаре Елисейских полей, а на мотоциклах другая тройка. Сначала словесные подначки, потом приставание к Софи, резкие движения, удары Ефима. Всё это у неё вспоминалось как в тумане - шум, крики, скользкая от чьей-то крови плитка, бегство нападавших. Надо будет помыть подошвы обуви.

Теперь эти сцены всплывали по отдельности, как кадры с камеры наблюдения, только больнее, потому что остались у неё внутри. И там же поселилась гадкая мысль – а что было бы если она села к ним, на один из этих мотоциклов? Каково бы это, чем все кончилось?

— Как ты встал между мной и этими, — прошептала Софи, под скрип старой кровати. — Будто тебя ничего не может остановить. Ты мой старый лев.

— Я опасался за тебя, — признался он. —Ты слишком хрупкая для этой грязи.

Она прижавшись щекой к его груди, поросшей седыми волосами, в то время как он менял позицию. Его большое сердце билось глухо, как барабан.

— Но я не сломалась, — прошептала Софи.

— Потому что мы вдвоём, - пояснил Ефим. - А это не так страшно.

Он лукавил, ведь если бы он сам был один, ему бы вовсе страшно не было. В сумраке мастерской, между холстами, старыми книгами, коробками с тюбиками краски, началось нечто большее, чем просто утешение. Это была страсть людей, познавших цену страху и телу.

В какой-то момент она задрожала, завибрировала, но не от холода, а от напряжения. Он же не торопился. В его прикосновениях не было юношеской поспешности, только взрослая, уверенная, искренняя страсть. Она, напротив, была нетерпелива, как будто хотела заглушить своей молодостью выжечь всё, что прилипло к нему за годы без неё. Даже за те, когда она ещё не родилась.

Где-то за стеной мяукнула кошка, что насторожило Симку, кто-то захлопнул дверью, уличный саксофон заиграл вдалеке. Двое не слушали. Их тела взаимопроникали друг в друга, медленно, глубоко, с каждым движением открываясь сильнее. В их соединении не было пошлости, только страсть без масок, без фальши. Софи целовала его ладони, плечи. А он — её шею, веки, ключицы, как будто запоминал на ощупь. Как будто завтра война.

Он целовал её, в висок, в лоб, в щёки, в губы, их языки нашли друг друга. Они замолчали, потому что началось самое интересное. При этом где-то за окном слышались шаги, голоса, кто-то нес багет в бумажном пакете, шуршали велосипедные колеса по асфальту. Париж жил, не зная, что у этих двоих началась своя история — тёплая, горькая, взрослая.

«Если бы они нас тогда разлучили, разорвали… - отрывочно думала Софи, - никто бы не узнал, что мы были. Что мы любили».

Но они остались вместе. А значит — впереди было ещё что-то. И вот оно наступило, чтобы унести их обоих к сладким далям блаженства…

Потом, спустя какое-то время Ефим предложил:

— Надо бы сходить за круассанами. Может, на этот раз обойдется без драки.

Когда дыхание стало ровным, Софи повернулась к нему, провела ладонью по его колючей щеке, по плечу, по груди:

— Если снова нападут, я не стану хлопать глазами, - заявила она. - Тоже буду бить, пинать, кусать, царапать.

Он взглянул на неё с такой нежностью, как будто видел впервые:

— Нет, любимая. Больше не нападут - не так часто.

Потом Софи стояла босиком у раковины, отмывая две чашки от крепкого кофе, сваренного на старой газовой плитке. Ефим сидел за столом, трусах и рубашке, и чистил яблоко складным ножом, которым когда-то, возможно, резали холсты.

Симка устроился у его ног, положив голову на лапы. Мир сделался тихим и приятным:

—Я думала, что мне делать если… ты упадёшь, - продолжала вспоминать Софи то, что должно было уже уйти и забыться.

Ефим пожал плечами:

— Это же подростки. Они тоже перепугать, - не то, что он стал жалеть этих парижских хулиганов, просто взглянул на все по-иному. - Наверное, им казалось, что всё не всерьёз?

Тишина повисла между ними. Но это не была неловкая пауза — это была тишина осознания пережитого.

Сквозь стары рамы окна вновь потянуло улицей, но внутри мастерской было комфортно, пахло старой олифой и сандалом — духом ушедшего художника, чья кисть теперь замерла.

- Сходим в кафе? – спросил он.

- С твоей раной! – возмутилась Софи, которая только что сменила ему пластырь на спине, раздобыв новый в своем чемодане. – Лучше мы с Симкой пойдём, а ты отдыхай.

- Ладно, - Ефим прилег на старый кожаный диван, прикрытый потёртым пледом, который когда-то, возможно, служил покрывалом какой-нибудь натурщице. Рядом пристроилась Софи. Она сидела, поджав под себя ноги, и смотрела на него. В её взгляде не было жалости, только какое-то хищное, женское обожание, такое, которое рождается только после опасности, когда запах крови и адреналина ещё не до конца выветрился из воздуха.

Ефим поднял глаза. Улыбнулся искоса, как умеют те, кто знает, что им досталась роскошь — быть любимыми в свои пятьдесят с длинным хвостом.

— Ты зверь, — прошептала она.

— Старый зверь, - уточнил он вальяжно.

— Всё равно мой, - вздохнула она.

Она наклонилась к нему. Её волосы скользнули по его шее. Он прижал её к себе. Никаких ритуалов, они уже прошли точку, где обязательны слова. Когда Симка тихо подошёл и положил морду на диван, они лежали там обнявшись, и Софи сказала:

— Я бы могла умереть сегодня, — это происшествие явно её не отпускало.

— Не глупи, - возразил он. – Один шанс из тысячи.

—Просто я думаю, что с этого момента всё, что дальше — уже подарок. А ты?

Ефим поцеловал её в висок и усмехнулся:

— Я не собираюсь умирать, - проговорил он твердо. - Ведь я тебе нужен живым.

Кое-как Софи собралась вместе с Симкой на прогулку и за покупками. Ефим остался лежать на старом кожаном диване художника, слушая их исчезающие шаги на лестнице, уже скучая и уже замышляя побег в прошлое…

…Его первой остановкой стала детская комната, в которой они оказались вдвоем со щенком Симкой. На улице было ещё темно - то, что надо. Фима решил поэкспериментировать с перемещением во времени. Все-таки он уже переносил в плиоцен металлическую скрепку, надо было попробовать перенести в глубокую древность ещё что-нибудь.

Откинув одеяло, он сосредоточился на иной эпохе. И вот он уже лежал на покрытой мхом земле, и солнце только начинало подниматься над горизонтом. Его теплое уютное спальное место в московской квартире растворилось в небытие. Ефим оказался в другом мире. Или в этом же самом, на пять миллионов лет ранее.

Вокруг него простиралась бескрайняя дикая природа. Деревья, какие он прежде не видел, возвышались над ним, их листья шелестели на ветру, создавая загадочные мелодии. Воздух был наполнен незнакомыми запахами — свежими, но в то же время дикими и первобытными.

Фима огляделся и понял, что на этот раз он в майке и трусах, в которых лег в кровать: «Для начала неплохо!» — подумал он, ощущая, как сердце начинает биться быстрее. Он встал и осмотрелся. Вдали за листьями виднелись стволы, а вокруг него простиралась бескрайняя чащоба, покрытая внизу высокой травой и кустарниками.

Он начал медленно шагать вперед, стараясь не шуметь. Вдруг он услышал шорох в кустах. Замер на месте, затаив дыхание. Из кустов показалась морда странного животного, напоминающего гиену, но с более массивным телом и длинной шерстью. Оно внимательно посмотрело на человека, но, встретившись с ним глазами, не проявив интереса, ушло обратно в заросли.

Фима продолжил свой путь, исследуя неизведанный мир. Он наткнулся на родник с чистой, прозрачной водой и утолил жажду. Вода оказалась холодной и освежающей, наполняя его новыми силами.

Солнце поднималось все выше, и Фима понял, что ему нужно найти какое-нибудь стационарное укрытие, если он перемещается сюда не в первый раз и ему тут нравиться. Какую-нибудь небольшую пещеру, чтобы внутри было сухо и относительно безопасно.

Ночь в этом диком мире была наполнена необычными звуками. Это были крики неизвестных животных и птиц, шорохи в кустах, шелест листьев — все это создавало атмосферу опасности. Фима, прислушиваясь к каждому звуку, и думал о том, каково это выживать в этом мире. Наступающее утро многое меняло, становилось спокойнее, хотя конечно это была иллюзия безопасности.

А он продолжил свои исследования. Нашел ягоды, которые, как ему показалось, были съедобными, и плоды, напоминающие бананы. Он осторожно попробовал и те, и другие, убедившись, что они не ядовиты, наелся, позавтракав.

Фима уже понял, что ему в этом мире не придется делать примитивные орудия из камней и веток, учиться разводить огонь. Ведь если он смог перенести сюда трусы и майку, то таким же образом может перенести еще что-то, например, оружье, палатку.

С этими мыслями он вернулся в цивилизованное время 1977 года, услыхав как в их квартире поскрипывал паркет. Это папа встал в 6:30 по старой флотской привычке. На нём была фланелевая пижама, купленная в Риге. Он кипятил на кухне воду в эмалированном чайнике с неоднократно побитой крышкой. Радиоприёмник, настроенный на «Маяк», начинал утреннюю зарядку голосом Николая Лаврентьевича Гордеева, который вёл эту передачу аж с 1935 года до своей смерти в 1982 году. В более поздние годы его дело продолжил другой диктор, выступавший под фамилией Лавров, но запомнился меньше.

Мама Света не любила рано вставать, но радио ей ничуть не мешало досыпать. Однако, наступил момент, когда и она встала, принявшись готовить манную кашу. На столе появился голубой заварочный чайник с берёзками, в нём чай со смородиновым листом.

Фиме не нужно было все это видеть, чтобы знать, что происходит в их квартире. Симка, щенок корги, уже носился по ковру, вцепившись в тапок Якова Исаевича. Периодически он лаял на свое отражение в зеркале.

На стенах у них висели не какие-нибудь пошлые олени или вариации птицы тройки, а высоко художественный гобелен «Золотая осень». На полке красовался дефицитный сервиз «Кобальтовая сетка», за стеклом книжного шкафа стояли в ряд Шолохов, Эренбург, и тома Большой советской энциклопедии.

В холодильнике «ЗиЛ» — прятался кусок копчёной колбасы на праздники, полбанки варенья и вчерашний холодец, который Яков решил сегодня съесть на завтрак, вопреки ворчанию Светланы:

— Кто холодец ест в восемь утра, скажи мне, Яша?

К восьми Фима, наконец, облачился в школьную форму, под которую была поддета рубашка с острым воротником. Завтра у него лекция про советскую эстраду. А пока он сидел, подкрепляясь кашей, хотя основательно позавтракал древними бананами, слушал музыку по радио, где только что прозвучала песня Пугачёвой «Ты снишься мне».

Семья потихоньку собиралась, папа искал портфель, мама перчатки, Фима дневник. Симка, вероятно, колбасу. Немного пахло папиным «Шипром», маминой «Красной Москвой», а также свежим хлебом, осенним воздухом и утренней спешкой.

Потом Фима отправился в школу, расположенную неподалеку, если бегом, то можно было успеть минут за десять. Утро выдалось довольно прохладным, так что располагало к энергичной пробежке. Листья на деревьях уже вовсю желтели, предвещая наступление если не зимы, то полноценной унылой осени.

Идя в школу, Фима размышлял о предстоящем учебном дне, с несколькими уроками, включая историю и литературу. За время его перемещений в прошлое, всё это уже порядком ему надоело. Но по дороге в школу он встретил своих друзей, Антошку, Витю, и они вместе продолжили путь, обсуждая последние новости и планы. Шли, наслаждаясь осенним утром, а также своей юностью. Впрочем, это последнее понимал разве что Фима.

Когда они ввалились в школьное здание, его встретил привычный шум и суета. Ученики спешили на свои уроки, учителя готовились к занятиям, и в воздухе витало ощущение начала нового бодрого учебного дня. Фима совсем было направился в свой класс, куда уже спешили его одноклассники, но тут к нему быстро подошел решительным быстрым шагом секретарь школьной комсомольской организации Жена, который по всей видимости ждал именно его:

- Привет, Фима, у меня к тебе разговор, - сказал он с широкой доброжелательной улыбкой.

- Так мне на урок, - не понял Фима.

— Это потерпит, - сказал Женя, увлекая его куда-то, как оказалось к кабинету директрисы. Когда они вошли, та почему-то встала и шагнула навстречу:

- Здравствуй, Фима, - - сказал она. – Здравствуй, мой золотой.

Ирина Романовна, конечно, всегда относилась к Фиме неплохо, но вот «золотым» его назвала в первый раз. Он даже немного растерялся, но потом его недюжинный ум, изрядно отвлеченный путешествиями во времени, всеми этими мастодонтами и всевозможными гопниками, то в Москве, то в Париже - наконец отделил зерна от плевел. Конечно, в понимании этих материей директором школы и вообще администрацией, а также активом, включая секретаря комсомольской организации. Всего-навсего, Фима встретился с самым настоящим «мастодонтом» советского времени, Алексеем Николаевичем Косыгиным!

Это обстоятельство никак не могло пройти мимо советской вертикали власти, как-то: Министерство просвещения СССР, Городское управление народного образования города Москвы и районный его же отдел. Как Фиму не встретили представители этих организаций было не понятно. В принципе должны. Но если не прибыли в школу сами по его душу, то уж директору - вынесли мозг точно. Хотя Ирина Романовна выглядела ничуть не потерянной, была как огурец, в своем обычном бодром виде, о чем Фима и поспешил ей доложить:

- Вы прекрасно выглядите Ирина Романовна.

- Спасибо, мой дорогой, - улыбнулась директриса. – Но вот ты выглядишь не очень. Женя тебе расскажет.

- Понимаешь Фима, - начал тот, - ты хорошо учишься, занимаешься общественной работой и плотно занят, не удивительно, что за некоторыми вещами - не успеваешь следить. Воть тебе уже четырнадцать лет, а ты всё ещё в пионерах числишься.

- Жду, когда примут, - Фима развел руками.

- Ну вот считай, что дождался, - сказал Женя. Он вынул из кармана комсомольский значок и прицепил к фиминой курточке. Потом из другого кармана достал удостоверение и сунул ему в руку. Фима взял удостоверение, раскрыл, там имелась его фотография, правда довольно старая.

- Ты извини, что мы тебя так принимаем, что называется келейно, - сказала директриса, подойдя к Фиме и немного его приобняв, прижав к своим пышным формам, - лучше бы, конечно, на школьной линейке, в торжественной обстановке. Но возникла такая необходимость. Все-таки ты теперь не просто школьник. Понимаешь?

Это она произнесла особо проникновенным голосом. Фима мог бы ей еще более проникновенным сказать, что он прекрасно понимает свою необыкновенность пришельца из будущего. Но ничего этого он, конечно, не сказал, а только скромно улыбнулся и с свою очередь приобнял в ответ директрису, ведь когда ещё представится такая возможность.

С секретарем комсомольской организации они обниматься не стали, обменявшись лишь крепкими товарищескими рукопожатиями.

Глава 12

После того, как с обязательной, не очень-то торжественной частью было покончено, директриса напомнила:

- У нас на завтра запланирована лекция про советскую музыку, - она со значением посмотрела на Фиму, - а то мы провели мероприятие по западной, а про советскую забыли! Непорядок.

- Надо так надо, - с готовностью согласился Фима.

- Но лучше «перед тем как» написать сценарий, чтобы утвердили в Роно и в райкоме комсомола, - директриса взглянула на комсорга Женю, тот кивнул.

- Напишем, - заверил её Фима.

- Затягивать не следует, вот прямо сейчас и напишем, - распорядилась руководительница.

- Так у меня урок, - возразил удивленный Фима.

- Ах, мой золотой, - укоризненно произнесла директриса, - ты ведь, скорее всего, темы уже проштудировал до самого нового года включительно, и, как мне кажется, уже сам можешь провести урок, не так ли?

- Ну, я полистал конечно учебники, - пожал плечами Фима, чтобы не говорить, что он вообще-то уже однажды отучился по программе десятилетки, а память у него от природы неплохая, да ещё потом в институте занимался, углубленно постигая науки, лишь вскользь намеченные в школе. А также у него в «прошлом будущем» происходили бессчетные практики жесткого делового общения, во время которых приходилось демонстрировать высокой уровень своей компетенции, даже если он и не был столь уж высок.

- Я сейчас пошлю кого-нибудь, чтобы предупредили твоего преподавателя, а вы с Женей приступайте к сценарию, - распорядилась директриса поднимаясь. Учительская располагалась рядом с её кабинетом, дверь в дверь.

Женя шустро уселся за стоящую в кабинете пишущую машинку, заправил в неё листы с копировальной бумагой и продиктовал сам себе:

- «Сценарий лекции для младших школьников», - прочитав это, он взглянул на Фиму:

- Тема - «Советская эстрада — зеркало эпохи», исполнитель ученик 8-Б класса Гофман Ефим, - место проведения актовый зал, - продолжил тот. – Аудитория, ученики 2–4 классов. Руководитель, преподаватель музыки, товарищ Сафронова И.В.»

Пока они все это печатали, в свой кабинет вернулась директриса, а вдоль коридора поцокали каблуки завуча.

- «Цель лекции, - продолжил Фима, глянув той вослед, - сформировать у младших школьников представление о значении советской музыки как важнейшего идеологического и воспитательного инструмента. Познакомить с наиболее яркими представителями современной советской эстрады. Сформировать устойчивость к влиянию «буржуазной» музыкальной продукции, популярной в некоторых кругах. Развивать музыкальный вкус, любовь к Родине и идеалам коллективизма...»

- Очень хорошо, - похвалила директриса, усаживаясь за свой стол.

- «Методологические материалы, - продолжил Фима, повернувшись к исполняющему обязанности секретаря машинистки комсоргу Жене, который стучал хотя и двумя пальцами, но уверенно. - Материалы XXV съезда КПСС, 1976 года. «Коммунистическое воспитание молодежи является приоритетной задачей культуры и образования».

— Это надо уточнить, - насторожилась Ирина Романовна, но комсорг Женя лишь скривил скептическую рожицу, уж он то, не смотря на молодость, поднаторел в идеологических вопросах и понимал, что вникать в это - все равно никто не будет. Директор, подумав, кивнула ему в ответ.

- «А также журнал «Советская музыка», №2, за 1977 г. инструкция Министерства просвещения РСФСР «Музыкальное просвещение младших школьников», в которой сказано, что оно «должно опираться на примеры идеологически зрелой советской песни».

Тут уж оба присутствующих с пристальным удивлением воззрились на Фиму, а он только пожал плечами и развел руками, дескать «как можно не знать таких вещей»:

- «Оборудование - магнитофон «Юпитер-201», проигрыватель «Вега», подборка грампластинок фирмы «Мелодия», - продолжил между тем Фима, - иллюстративный стенд с портретами исполнителей, тексты песен, карта СССР с указанием родины артистов»:

— Это географичку придется подключить, - не очень довольно прокомментировала директриса.

- «Ход лекции, - не терял времени Фима, - Пункт один. Вступление - 5 мин. Приветствие. Краткое напоминание о предыдущей лекции по музыкальному просвещению, с напоминанием о том, что западная музыка существует для её критического анализа, а вовсе не простодушного подражания. Подчеркнуть значимости советской музыки как формы идеологического воспитания».

— Вот! Это правильно, - похвалила Ирина Романовна.

- «Пункт два. Основная часть - 25 мин. Главной тезис заключается в том, что советская песня — это не развлечение, а форма участия в строительстве социализма. Пример, песня «Все что в жизни есть у меня» ансамбль «Самоцветы», «С чего начинается Родина», исполнитель Марк Бернес.

- Эдуард Хиль тоже хорошо поет, - вставил свои три копейки Женя.

- Ну пусть будет Эдуард Хиль, - легко согласился Фима. – «Второй тезис, образ советского человека в песне — это образ труженика, патриота, романтика. Примеры: Алла Пугачёва, «Ты на свете есть», Юрий Антонов, «Мечта сбывается».

- Может быть не надо эту вертихвостку? – слабо возразила директриса.

- Ирина Романовна, кому-то не нравится Пугачева, кому-то Антонов, - возразил Фима, - не будем заниматься вкусовщиной, том более, что у нас прозвучат самые разные голоса: «Третий тезис - многонациональность и дружба народов отражается в музыкальном многообразии. Пример: «Песняры» (Белоруссия), «Беловежская пуща», Муслим Магомаев (Азербайджан), «Королева красоты».

- Обожаю Муслима, - вздохнула директриса.

- «Четвертый тезис - песни, которые живут «по дворам», и пусть они не всегда одобрены официально, но в них звучит душа народа. Например, актер театра и кино Владимир Высоцкий, «Песня о друге».

- А может не надо? – засомневалась директриса.

- Пока напишем, - предложил Фима, - а если руководящие товарищи не утвердят, то не будем. У нас много певцов, хороших и разных. «Пятый тезис, советская музыка формирует нравственные ориентиры, в отличие от западной, где господствует культ тела, выгоды, эгоизма. Краткое сравнение: у нас — коллективизм, у них на Западе — эгоизм.

Заключение, 5 мин. Нужно будет сделать обобщение, что советская песня — это и воспитатель, и друг. Должен прозвучать призыв: «Слушайте и пойте хорошую музыку. Любите Родину — не только делами, но и сердцем!» Благодарность за внимание. Вопросы от зала».

- «Вопросы из зала», - кончая печатать, произнес Женя. – Мне кажется Высоцкого посоветуют упоминать осторожно, избегать политических тем, акцент делать на «нравственных» мотивах. Ну и не порекомендуют упоминать имена западных исполнителей, «Битлз», Элвис и прочее без особой необходимости.

Женя вывернул листочки из машинки просмотрел сам, дал почитать директору. Все остались довольны:

- Ну я пойду? – предложил Фима. Директриса и комсорг переглянулись. – Если я больше не нужен?

- Иди Фима, занимайся, - отпустила его Ирина Романовна, - у всех бы была такая тяга к знаниям, как у тебя.

Фима не спеша направился к своему классу, идти на урок не очень-то хотелось, но что же ещё делать восьмикласснику в школе, если он уже написал сценарий для завтрашней своей лекции? Он прошел уже более половины коридора, когда услышал:

— Гофман! К директору! Срочно!

Обернувшись, он увидел идущего к нему навстречу с широкой улыбкой, комсорга Женю. Сначала Фима подумал, что тот шутит, но секретарь комсомольской организации, поравнявшись с ним хлопнул его по плечу сказав:

- К телефону тебя, - а сам зашагал дальше с папкой под мышкой, видимо повез в райком комсомола сценарий на утверждение.

Фима повернул назад, недоумевая. В голове пронеслись все возможные варианты: то ли опять к Косыгину опять вызывают, то ли на этот раз к самому Брежневу, то ли Оля по нему соскучилась. Он, кстати, по ней тоже…

В кабинете директора его ждала телефонная трубка, лежащая на столе.

— Бери, — сказала директриса, и в её голосе было что-то необычное. — Тебя… Сергей Капица спрашивает.

Фима вспомнил свой недавний разговор с двумя Капицами, отцом и сыном ведущим программы «Очевидное – невероятное»? Он поднёс трубку к уху:

— Алло, здравствуйте, Сергей Петрович, - сказал он громко и отчетливо, — это Фима Гофман.

— Фима? — раздался спокойный голос с характерными кембриджскими модуляциями. — Не отвлекаю тебя от твоих дел? Я всё вспоминал наш с тобой разговор, посоветовался с товарищами и вот мы решили пригласить тебя к нам на передачу.

— Кода? — поинтересовался Фима, для которого урок в школе был явно менее интересен чем экскурсия в телецентр «Останкино».

— Значит ты не против? Отлично! — Капица засмеялся. — Когда сможешь прийти к нам на передачу и поговорить о том, как понимает современную науку советский школьник?

Фима вздохнул и почти без ехидства в голоса уточнил:

— Простой советский школьник…

— Ну это же интересно, — ответил Капица. — Наука начинается с любопытства. Ну что ты свободен?

За окном шумели тополя, директор с завучем переглядывались, а Фима понимал, что сейчас решается что-то важное. Не просто звонок из телевизора – звонок в будущее.

— Шутите, Сергей Петрович! — произнес он. — Конечно же когда будет удобно вам. А я-то, конечно, приду! Мне кажется, что руководство школы и мои родители тоже против не будут.

Директриса только молча развела руками, показывая этим жестом «Да кто же откажет ведущему такой серьезной передачи!» Хотя на советском телевидении все передачи были достаточно серьезными и респектабельными.

- Сможешь часа через три-четыре приехать сюда в Останкино? – спросил телеведущий.

- Приехать? – переспросил Фима, взглянув на директора, та закивала. – Конечно. Только у меня к вам будет одна небольшая просьба. У меня щенок дома подрастает совсем один, я – вечно в школе, родители - на работе. А он у меня практически овчарка, любит общение. Можно я его возьму с собой?

- Ну если не на запись то, мне кажется, можно, - неуверенно произнес Сергей Петрович, - на проходной мы договоримся с милиционером.

На том и порешили.

Из школы Фиму отпустили распоряжением директора, и он отправился домой за Симкой. Тот встретил его появление радостным лаем. Фима его покормил и… вспомнил про дивный старый мир, который ждал его. Ну если и не ждал, а жил себе свой жизнью, то прикоснуться к этой древней жизни - было бы интересно, а сейчас - как раз выдалась такая возможность.

А ещё был Оля, которой хотя бы следовало позвонить, благо телефон под рукой. Хотя все это конечно было как-то - не очень правильно. Ведь правильнее - расставлять приоритеты. Да, ему нравилось совершать экскурсии в плиоцен, нравилась Оля, но может быть пришла пора сосредоточится на той пользе, которую он может и должен принести своей стране?

Но, с другой стороны, прямо сейчас стране ничего не угрожает, про бессмысленность нейтронной бомбы он уже кому надо сообщил, так что можно было что-то сделать и для себя. Фима потянулся к телефону, чтобы позвонить Оле.

Он набрал её домашний, но дома взял трубку её отец, журналист Олег Феофанов, которому Фима рассказал про свои планы на завтрашнюю лекцию, про сегодняшний поход в телецентр, сообщил, что им в квартиру поставили телефон. Тот поздравил, записал номер. Потом Фима позвонил Оле на работу, и услышал ее приятный голос:

- Привет Фима, - радостно затараторила она. – Откуда ты звонишь?

Он повторно всё рассказал и в отличие от отца, дочь прореагировала на новости очень эмоционально: «Да ты что!?», «Не может быть!». Она, конечно, не прочь была поехать в Останкино вместе с Фимой, но у неё самой была невыполненная работа, а вот на завтрашнюю его лекцию она обещала прийти, если получится.

Положив трубку, Фима направился в свою комнату, присел на койку и сосредоточился на древнем мире. Он перенесся туда снова в трусах и майке, а не голышом как было вначале. Без Симки, которого в этот раз он не прижимал к себе. Оглянувшись по сторонам, на древнюю чащу, Фима быстренько вернулся в 1977 год. Симка залаял, просясь вместе с ним. Он взял его на руки и вновь совершил скачок за пять миллионов лет до нашей эры, на этот раз со щенком на руках.

Лес пахнул необычно, не как в Сокольническом парке после дождя, а будто кто-то размочил целую библиотеку в болоте. А деревья — стройные, гигантские зелёные — были выше, чем кран на стройке.

Симка, очутившись на земле, тявкнул и рванулся за ящерицей размером с небольшую лисицу.

— Стой! — зашипел Фима, хватая пса за хвост. — Это может быть опасно. Ну её!

Симка благоразумно послушался хозяина. Фима вытер лоб. Солнце пробивалось сквозь густую листву, странное, жёлтое, но как будто чужое. Всё было как будто знакомо, но не совсем. Как будто кто-то нарисовал родной мир заново.

— Мы где-то... за пять миллионов лет до нашей эры, — пробормотал он. — Отлично. Просто отлично.

Надо было вернуться в ХХ века за ошейником для Симки. Перенесясь заново к себе домой, в квартиру в Марьиной роще, Фима нацепил ошейник на своего подрастающего песика и тут заметил, что, пока тот бегал по густой траве древнего мир, к нему на шерсть прицепилась какая-то козявка. Он снял её и рассмотрел, по всей видимости это был клещ. Быть может отнести его в передачу «Очевидное невероятное»?

Нет, не стоит. За ним же сразу начнут бегать зоологи. Фима сходил в кухню, взял пустую баночку из-под майонеза столового «Провансаль», и, сунув туда клеща, закрыл горлышко фольгой. Раздавить членистоногое или спустить его в унитаз Фиме показалось неловко – принести животное в будущее только для того, чтобы убить. Он спрятал восьминогого пришельца в свой шкаф.

Но это событие заставило его задуматься о последствиях – что было бы если он на заметил клеща? Вдруг Симка заболел бы и, к примеру, началась эпидемия древней болезни? Какой-нибудь «зомби-апокалипсис! Лучше щенка больше не брать с собой в путешествие, а самому раздобыть что-то вроде энцефалитки, если они есть в 1977 году.

Фима, раздумав снова прыгать в плиоцен, отыскал свое «Свидетельство о рождении», паспорта у него еще не было. Он немного привёл себя в порядок, почистил и зашнуровал ботинки, нацепил на четвероного друга поводок и отправился в телецентр Останкино, там все-таки, наверное, безопаснее.

Этот осенний день выдался довольно тёплым. Симка рвался вперед от нетерпения. К поводку он ещё не привык, но и недовольства не выказывал. Сущёвский Вал тянулся перед ними, как застывшая река асфальта. Сначала то Фима хотел как обычно поехать на метро, но вспомнил, что Останкино, как и Марьина роща расположены на севере столицы.

Вот они пошли на восток — мимо домов с облупившейся кое-где краской, мимо ларьков с газировкой за две копейки, мимо женщин с сумками-сетками и мужиков в кепках, спешащих по своим делам. Фиме, а тем более щенку, всё было интересно — и старичок, кормящий голубей, и окно, в котором играло радио.

Пройдя метров двести, свернули направо, на Новосущёвскую. Улица была уже потише, заборы облеплены афишами кинотеатров и объявлениями «Сдавайте макулатуру». Симка пытался лизнуть каждую скамейку, словно на ней вчера сидел кто-то важный. Навигатора у них не было, поэтому пришлось расспрашивать прохожих.

2-й Вышеславцев переулок показался тайной тропинкой, почти шёпотом шуршащей под ногами. Щенок вдруг залаял — увидел кота, царственно разлёгшегося на подоконнике. Дальше снова вправо, потом — налево. Здесь уже воздух пах иначе, будто бы чаще проходили грузовики и меньше гуляли дети. Фима задумался, как здорово было бы снять фильм про обычный московский день, где всё важно: и пыль на ботинках, и светофор, и Зилы на дороге.

Шли молча. Вышли на Октябрьскую, улица была короткой, как чужое воспоминание. Через пару поворотов, наконец, вышли к улице Шереметьевской. Здесь Симка замедлил шаг, видно, устал. Но Фима взял его на руки, и они отправились дальше.

Долгая прямая, полтора километра. Шереметьевская тянулась, как радиопередача, скучно и привычно, но иногда попадается что-то неожиданное, то вывеска «Столовая №7», то трамвай, скрипящий на повороте.

Плавный поворот направо, и вот они уже по Новомосковской. Фима представлял, как бы это выглядело на карте, две точки, соединённые петляющей линией, как след улитки на стекле. Они немного проехали на автобусе и вот она, улица Академика Королёва. Самое звучное название из всех. Хотя Шереметьевская тоже звучит гордо.

Телецентр с Останкинской башней стояли в финале их путешествия. Щенок, высунув розовый язык, устал. Фима тоже немного утомился, присел на скамейку. Высоко в небе летел самолет, наверное, в аэропорт Шереметьево.

Глава 13

Посидев немного на лавочке, поглазев на стройку на противоположной стороне улицы, Фима направился к проходной телецентра «Останкино». Пройдя стеклянные двери, глянул вокруг и слева обнаружил надпись «Бюро пропусков». Там за стеклянным же барьером сидела молодая женщина. Он подошел к ней, вытащил из кармана свое «Свидетельство о рождении» и сказал:

- Мне в «Очевидное невероятное», к Сергею Капице.

Та, взглянув на него, и, не трогая документа, недоверчиво уточнила:

- Ты сам решил туда пройти или тебя вызвали?

- Вызвали на съемки, - уверенно ответил он. – Вместе с собакой. Пропуск должен быть заказан.

Вздохнув, женщина стала копаться в своих бумагах и найдя там что-то, равнодушно выписала Фиме пропуск, на котором было написано «Главная редакция кинопрограмм» и номер комнаты, по которому Фима догадался, что ему следует подняться на второй этаж.

Он направился к турникету, рядом с которым стоял милиционер в серой форме и фуражке, протянул ему свой пропуск. Милиционер взял бумаженцию, посмотрел на Фиму, на щенка Симку, снова на мальчика:

- Необходимо распоряжение Сергея Георгиевича Лапина? – проникновенно и со всей возможной заинтересованностью поинтересовался у него Фима.

- Чего? – удивился милиционер.

- Или Николая Анисимовича? – продолжал гнуть свою линию Фима. Милиционер, поправил фуражку и ответил не очень приветливо:

- Проходи, веселый и находчивый.

Фима с Симкой прошли мимо стража порядка, повернули налево к лифтам и лестнице, по которой, не дожидаясь лифта и поднялись на второй этаж своими шестью ногами, причем четырем пришлось помогать.

В нужной им комнате оказалось четыре стола, за двумя из которых сидели люди, точнее две женщины, одна постарше, другая помоложе, а ещё пара столов пустовала. Поскольку Сергея Петровича в комнате не оказалось, Фима решил, что один из этих пустующих - как раз стол Капицы.

- О, это кажется наш специальный участник, - догадалась молодая женщина, поднимаясь и устремляясь к Фиме. – А Сергея Петровича ещё нет, они приедут вместе с академиком Всеволодом Дмитриевичем Корнеевым. Значит милиционер пропустил твоего питомца?

Она с улыбкой посмотрела на Симку.

- Пришлось запугать его возможным вмешательством Лапина и Щёлокова, - признался Фима.

- А они бы вмешались? - недоверчиво спросила телевизионщица, не без драматизма стрельнув в Фиму глазами.

- Не думаю, - честно признался он.

- Вы рановато, - призналась его собеседница. – Наш ведущий с другим гостем прибудут в лучшем случае через полчаса. Может пока сводить вас в буфет? Или в столовую?

Фима только пожал плечами. Денег у него с собой было немного:

- Хочешь покушать, Симка? – спросил он щенка. Тот заскулил. – У меня может не хватить. Здесь кормят в долг? Потом мы отработаем.

- Ну что с вами делать, - со вздохом ответила телевизионщица. – Меня Таней зовут, я администратор передачи.

Они втроем направились в столовую и для этого поднялись на седьмой этаж. Дело в том, что Татьяна договорилась пообедать вместе с какой-то своей подругой из другой редакции, для чего созвонившись с той по внутреннему телефону.

Симка, проехавшись в просторном лифте и пройдя по коридорам, сразу понял, что попал в хорошее место. В обычных пахло не так: дымом, улицей, ботинками, утренней слякотью. А тут - электричеством, мясом, рыбой, овощами, варёными яйцами и много чем ещё.

Фима в это царство запахов вошёл, и Симка, как всякий уважающий себя верный пес, решил, что не следует оставаться у двери, если они открыты. Тоже направился туда, где поселились великолепные запахи. Ну и ещё тут был успевший протереться линолеум, ноги многочисленных женщин на нём. Он их нюхал, и вообще всё осязал, видел, слышал и воспринимал, например, как кто-то принёс алюминиевый бак с манной кашей. С маслом. Он навострил уши и пошел дальше, увлекаемый Фимой.

Поднятый им на руки, ещё и увидел подносы, противни с множеством котлет, пюре, квашеной капусты, и это, не говоря уж про чаны со щами и борщом. А запах рыбных тефтелей? Он был как песня. Как увертюра к новой жизни.

— Господи боже, — сказала женщина в белом колпаке, увидев красивого песика на руках у не менее красивого мальчика. — Кто ж это у нас такой?

Симка чуть склонил голову влево — его фирменный приём, которым он уже не однажды растрогал маму-Свету, да так, что она даже уступала ему свое кресло. И снова сработало!

— Надя, глянь, какой зайчик! — крикнула женщина куда-то. — Это что, собака такая?

Появилась вторая женщина в белом, потом третья.

— Как её звать?

— Симка, — сказал Фима. — Симон, если полностью. У нас с ним съёмка про… гравитацию, кажется.

Вскоре перед щенком на полу сама собой появилась картонка с котлетой, пюре, политое сверху мясной подливкой и даже два вибрирующих конуса холодца. Все вокруг наблюдали, как он принюхивается, не решаясь приступить. Он не торопился, вначале ведь надо понять, что это всё предназначалось именно ему, а не кому-то ещё. Народу то тут много собралось. Может это вон тому мужчине в клетчатом пиджаке и очках на носу? Потом попробовал немного, не горячо ли? В глазах читалась благодарность, но без унижения. И только следом приступил к ням-ням.

Котлета была восхитительна. Даже если её сделали из чего-то не того, подозрение в данном случае лишь признак ума, а не недостатка вкуса. Пюре пошло как фон. А холодец... О, это был космос. Не в смысле метафоры, а в смысле структуры, консистенции, он дрожал, как эфир под гравитационной волной.

Когда Симка закончил, а съел он всё, что дали самым первым, ещё до того, как Фима с Таней и её подругой приступили к своим порциям, женщина в колпаке сказала:

— Ну, ты теперь наш постоянный гость, Симочка.

И он понял, что нашел свой второй дом. Пока Фима будет обсуждать колебания пространства и времени, он уже точно знал, что вселенная концентрируется внутри котлеты, слепленной тётенькой с золотыми руками.

После дальнейшего неспешного обеда трех людей, во время которого Симка успел забыть, что он вообще что-то ел, все двинулись в обратном направлении. Но и по пути назад не обошлось без происшествий. Из-за одной из дверей показалась высокая, стройная, с идеальной укладкой, словно статуя, но с живыми хитрыми глазами дама, в которой Фима без труда узнал Светлану Жильцову:

— Боже мой... Кто же это? – произнесла она, увидев Симку.

Тот встал, натянув поводок. Скромно, но по-королевски.

- Девочки, смотрите кто тут! – продолжала писанная красавица.

В комнате, из которой вышла женщина, было светло от электричества. Там стояли большие зеркала с лампочками по периметру. На стенах аккуратно висели платья в чехлах. За столиками сидели ещё две дикторши. Те самые, что каждый вечер говорили всей стране: «Добрый вечер, дорогие телезрители». Одна из них, кажется, Татьяна Судец в это время репетировала фразу: «И в Магадане сегодня пасмурно, возможен мокрый снег...» — вот уж кто в этой стране родилась красивой. Потом она увидела очаровательного песика:

— Ах ты ж... Господи. Откуда такое чудо?

Симка снова продемонстрировала приём «взгляд с полуповоротом» и попытался шагнуть поближе. Светлана, очаровательная в своем в своем светло сиреневом платье с оборками, сказала:

— У него взгляд, как у чеховского героя. Думающий.

Третья, более зрелая, чем две другие Нонна Бодрова, с голосом в котором звучала вся мощь СССР изрекла:

— Серьезный товарищ.

Сначала хотели дать бутерброд с сыром и колбасой. Он выбрала сыр и колбасу. Затем одна из женщин достала из сумочки конфету «Коровка». Симка вежливо понюхал и отказался.

- Сладкое — это не его, - пояснил Фима.

Потом администратор Татьяна, не переставая гладить щенка, изрекла:

— Пожалуй, надо взять её на прямой эфир. Посадим на диван: «Сегодня в студии с нами — гость, о котором мечтают все зрители».

— Ещё можно сказать, - подхватила другая Татьяна, которая Судец, - «Отвечает не только лаем, но и взглядом».

— Не надо, — сказала Аза Лихитченко серьёзно. — У него слишком умный вид. Он будет только отвлекать зрителя. Люди начнут смотреть и слушать только его, а про вас забудут.

На прощание ему дали ещё кусочек холодной курицы. Ох, какая это была курица! Сочная, мягкая, с лёгкой ноткой лаврового листа. Он благодарно посмотрела на всех троих. Каждая из лично ему улыбалась. Но он вынужден был уйти - дела.

Фима спросил:

— Ну как тебе телевидение изнутри?

Пёс кинул взгляд на хозяина, в котором можно было при желании распознать ответ, что здесь рождаются вечерние новости и покрой платьев для женщин всего Советского Союза.

Вскоре после того, как Фима с Симкой и Татьяной вернулись в кабинет, прибыли и другие участники передачи, телеведущий Сергей Капица и ученый Всеволод Корнеев. Первый был энергичен, второй доброжелателен, но, когда их представили, посмотрел на подростка в школьной форме с затаённым удивлением.

Как бы то ни было, но к определенному часу они вчетвером: Капица с Корнеевым, Фима с Татьяной и привязанным к нему не только при помощи поводка Симкой, направились в студию, причем пёсик так и норовил вырваться чуть вперёд, будто разведчик.

— Удивительно, - улыбнулся Сергей Петрович. - Даже собака у тебя —с характером исследователя.

— Мы всегда сначала наблюдаем, — уточнил Фима, — а потом делаем вывод.

— Ещё чуть-чуть, и он напишет кандидатскую, - поддержал шутку Корнеев, имея в виду Симку.

В студии только-только закончились съемки передачи «Музыкальный киоск». Её ведущая Элеонора Беляева на ногах прощалась со своим гостем, которым на этот раз был Микаэл Таривердиев.

Сергей Петрович вежливо поздоровался с ними, представил своих гостей и между делом отметил, что Фима Гофман, дескать, помимо точных наук имеет склонность к музыке и даже провел в своей школе лекцию о западном рок-н-роле.

— Вот как, - довольно равнодушно произнесла Элеонора. – Боюсь, что это не наша тематика.

- Буду с нетерпением ждать эфира сегодняшней вашей записи, - вежливо сказал Фима, - уверен, что вы расскажите зрителям, среди которых немало знатоков и ценителей, об интересных приемах, которые добавляют произведениям маэстро композитора особой выразительности, ведь в основе мелодики Таривердиева — особый интонационный строй, его мелодии близки к декламации, они как бы «поют речь», особенно это заметно в вокальных циклах и песнях.

— Я стараюсь использую полутона неустойчивые интонации, микромодуляции, - согласился композитор, - они создают ощущение…

- Тонкой психологической выразительности, - добавила Элеонора, когда композитор чуточку замялся.

- Мне кажется если говорить о вашей музыке, то следует называть два слова, лаконизм и камерность, - продолжил Фима.

— Ну да, - согласился тот, - наверное, мне не близки громоздкие симфонические форм. Даже в крупных произведениях я люблю, чтобы было так, знаете, камерно…

- И в результате получается очень исповедально, - продолжила его мысль чуткая Беляева.

— У меня в основном задействован малый состав, - раскрыл свои секреты Таривердиев, - гитара, клавесин, контрабас, виолончель, гобой ну и вокал

— Это подчеркивает интимность высказывания, - продолжил Фима, в то время как Капица с Корнеевым с удивлением смотрели на него, равно как и администратор Татьяна. - Синтез жанров и стилей – тоже нельзя не отметить. Вы ведь соединяете в своем творчестве элементы джаза, барочной музыки, французского шансона, армянской мелодики.

— А ещё в его музыке можно услышать отголоски Баха, особенно в полифонии, сказала Элеонора.

- Ну и что-то есть от Булата Окуджавы чисто интонационно, - решил тоже поучаствовать в разговоре Сергей Капица.

— Вообще я люблю нестандартные, такие мягко диссонантные гармонии, - признался композитор.

— Аккордовая вертикаль у вас обычно деликатная, не режущая, — указал Фима, — это создаёт меланхолическую, задумчивую атмосферу.

- А вы случайно не учитесь в музыкальной школе? – спросила Фиму Элеонора.

— Увы, нет, - ответил он. - Но это не помешало мне заметить, что ваш сегодняшний гость часто использует в своем творчестве параллелизм, модальные обороты, но никогда не увлекается экспериментом ради эксперимента.

Между тем, студия уже преображалась, исчезали декорации «Музыкального киоска», установили свет для «Очевидного невероятного».

- Ну, я думаю, - сказал Элеонора, подытоживая их неожиданный разговор о музыке, - что ваша школьная лекция… была интересной.

- Тем более, что она не совсем моя, а главным образом Олега Феофанова, - уточнил Фима.

- Вы знаете Олега Феофанова? – удивилась Беляева.

- В основном по его книгам, но и дома у него довелось пару раз побывать, - признался Фима, не сказав при этом что уму там оказывали первую помощь после нападения гопников.

- Мне бы хотелось продолжить с вами беседу о музыке, - предложил Фиме композитор.

- Я могу дать вам свой домашний телефон, - легко отозвался Фима и когда Таривердиев вытащил блокнотик, продиктовал цифры. Элеонора тоже, спросив разрешения, записала Фимин телефон и спросила Сергея Петровича:

- А вас-то чем заинтересовал Ефим?

- Ну хотя бы тем, что он… может складывать, вычитать, делить и умножать любые цифры в уме, - сказал Капица младший. – Любые трех-четырех-пятизначные.

Беляева с Таривердиевым откланявшись ушли, а новая группа принялась размещаться в переоборудованной студии. В большей её части стоял сумрак, только столик и три кресла были ярко освещены. Сначала следовало провести небольшую репетицию, под названием «тракт», а затем записать разговор двух ученых и школьника. Фима передал симкин поводок Татьяне, а сам сел в указанное ему кресло:

— Сегодня мы поговорим о границах научного познания, - начал Капица. - Что знает человек? Что ещё предстоит узнать? А главное — кто станет тем, кто эти горизонты раздвинет?

Рядом с ним сидел академик, в темном костюме, с легким южнорусским произношением, профессор-энциклопедист. Он вёл расчёты по космической баллистике, участвовал в запуске первых спутников, а на момент съемки - плотно занимался теорией самоорганизации систем.

И рядом довольно высокий для своих четырнадцати, худощавый подросток с вьющиеся, густыми волосы, в застёгнутой до самого горла рубашке, но в глазах — веселый блеск. Он пришёл на передачу не как зритель, а как равный собеседник.

— Гравитация — это не просто сила, — сказал академик. — Это геометрия пространства. Если в нём происходят катаклизмы — взрываются сверхновые, сталкиваются чёрные дыры, оно колеблется, как натянутая плёнка.

— Мы же пока не видим этих колебаний, — мягко вставил Капица.

— Потому что мы слушаем не тем ухом, — вмешался Фима. — Представьте, что, если попытаться услышать музыку… приложив термометр к роялю.

Возникла пауза. Корнеев сначала нахмурился, а потом улыбается:

— Такого сравнения у меня в голове не возникло, - признался он. - Довольно образно, и метко.

— Более шестидесяти лет назад, в уравнениях Эйнштейна, появились странные предсказания, - продолжил Капица, - если Вселенная — это ткань, то при мощных катастрофах она должна… сотрясаться. Но как мы можем измерить дрожь того, на чём сами же и находимся?

— Теоретически, при столкновении двух массивных тел, скажем, нейтронных звёзд, возникают волны, распространяющиеся со скоростью света, - обстоятельно, уверенно начал рассказывать академик Корнеев. - Но амплитуда этих волн — ничтожна. Речь идёт о сжатии пространства на миллионные доли атома. Поймать такое... ну, всё равно что пытаться заметить, как сотрясается тротуар под шагами муравья.

Фима поднял руку, Капица кивнул ему:

— Можно ещё сказать, что мы пытаемся услышать, - сказал Фима, - кашель пассажира в вагоне поезда, стоя на перроне.

— Я бы продолжил, — добавил Корнеев, - пытаемся услышать, как кто-то переворачивает страницу книги... на Луне.

— Но, может, мы ищем не там? – задался вопросом Фима. - Ведь если пространство колеблется, оно ещё и что называется «гудит» как тот рояль, только на частотах, которые мы не улавливаем. Может, гравитационные волны — это не импульсы, а фон. Такой, что мы его принимаем за тишину.

— То есть вы предполагаете, что сама идея волн может быть не совсем точной? – спросил Капица.

Фима энергично кивнул:

— Да! Мы мысленно натягиваем пространство, как струну. Но что, если это вовсе не струна, а, скажем, гель? В нём может быть не только колебание, но и смещение, вспучивание, эхосигналы. Что, если пространство-время — не просто сцена событий, а… актёр, который сам играет свою роль?

— Это весьма поэтичная гипотеза, - отреагировал Корнеев потирая себе подбородок. - Но хорошая наука начинается с правильного вопроса. Вы ставите вопрос нестандартно.

— А если бы вы могли поставить эксперимент, - спросил Капица, чтобы поймать гравитационную волну — как бы вы это сделали, Фима?

— Я бы построил улавливающие приборы не на Земле, а в космосе, - со всей серьезностью заявил тот. - Три спутника на расстоянии миллионов километров от нас. И пусть каждый из них отражает лазерный импульс друг другу. И если хоть на крошечную долю секунды луч изменит путь — значит, пространство шевельнулось.

Фима, говоря все это, просто уже знал, помнил, что реальный проект LISA (Laser Interferometer Space Antenna) — идея трёх спутников, отражающих лазерные импульсы — был разработан только в 1990–2000-х годах. А первый сигнал гравитационной волны обнаружили и вовсе в 2015 году, спустя почти 40 лет после передачи, в которой он сейчас участвовал.

— Любопытно, - озадаченно проговорил Корнеев. — Именно это... сейчас не то, что проектируется, пока только исследуется, чисто гипотетически, до практических экспериментов дело не дошло.

Капица глядя в камеру, резюмировал:

— А ведь это сказал четырнадцатилетний школьник. Может быть, не так уж и невероятно — что именно дети в будущем услышат эхо далёких движений нашей Вселенной…. Ну давайте теперь поговорим про мозг и машину.

- Сейчас кибернетика даёт нам ЭВМ, способные распознавать образы, анализировать тексты, — сказал Корнеев. — Но понимание их, увы, это пока удел только человека.

— А что, если понимание — это не логика, а побочный эффект? — заметил Фима. — Машина ведь не скучает. Не тоскует. А без этого она не додумается до новой теории относительности.

Капица подался вперёд:

— А ты скучаешь, Фима?

— Редко, - признался он. – А в последнее время всё реже. Но иногда бывает. Скучаю по тому… что ещё не открыто.

Глава 14

В воздухе телевизионной студии висел лёгкий запах горячей пыли — это прогревались лампы накаливания и аппаратные блоки. Свет в теплом спектре давали большие и маленькие прожекторы, подвешенные к металлическим конструкциям под потолком — они гудели, грели, отбрасывали мягкие жёлто-оранжевые тени, тут преобладали коричневые, оливковые и кремовые тона, использовались занавеси из тяжёлой ткани.

- Бывает, читаешь какую-то научную статью, и вдруг ощущаешь, что она неправильная, - с одной стороны раскованно, но при этом корректно и сдержанно, как и полагается советскому школьнику, размышлял Фима. - Но не знаешь — почему. Только что-то внутри протестует.

Они находились в самом центре студии, в освещенной зоне на мягком ковролине. Кресла были из кожзама, без подлокотников. Ведущий в строгом, но неформальном костюме с широкими лацканами, галстук слегка ослаблен. Его голос, довольно высокий, но не резкий:

- Давайте поговорим про климат, химию и планету Венеру, - предложил Сергей Капица.

— Мы вмешиваемся в атмосферу, распыляем йодид серебра, пытаемся вызвать дождь, — рассказал академик. — Это всё допустимо, если с умом.

В студии стояло две больших телекамеры на массивном основании, похожие на головы роботов. Каждая — с логотипом телеканала, а рядом оператор в наушниках, в рубашке с закатанными рукавами. За стеклом режиссёр перед пультом, с кнопками и ручками, управляющими видеомагнитофонами.

— А если без ума? — осторожно вставляет Фима. — То может получится как на Венере, где когда-то возможно тоже был океан? А теперь там 460 градусов по Цельсию и кислотные облака. Может, там тоже венеряне чего-то «распыляли»?

Корнеев рассмеялся, но взгляд его стал внимательным:

— Молодой человек, вы пугающе метафоричны. Это неплохо. Но это и опасно — науке нужен не только ум, но и сдержанность.

— Я вообще-то очень сдержанный, — кивнул Фима. — Просто иногда всё видно слишком ясно. И хочется предупредить заранее.

Звукооператор сидел за пультом рядом с режиссером, все ручки двигались вручную, а индикаторы сплошь были со стрелочками. Всё требовало от них усилий рук, глаз, внимания — автоматики почти не было, но зато в этом чувствовалась душа. Всё работало настроенное на людей.

— Наука, как и музыка, не может быть равнодушной, — подытоживает Капица. — Она либо возвышает, либо разрушает.

Он обернулся к Фиме:

— Что ты хотел бы открыть?

Фима задумался.

— Я бы хотел узнать, можно ли мысль передать не словами, а сразу ощущением. Чтобы человек почувствовал идею, как запах осени. И понял без переводчиков.

Где-то на заднем плане прошла девушка-секретарь с бобиной ленты, ассистент держала в руках бумажный список эфира. Монохромные мониторы, на которых чуть дрожало изображение, показывали, как записывается картинка. Иногда, в моменты ожидания, звучал щелчок — это включили запись или сменили ракурс.

- На этом я бы хотел закончить нашу передачу, напоминаю, что сегодня у нас в гостях были академик Владислав Коренев и простой московский школьник, ну правда ещё и победитель олимпиад по физике Фима Гофман.

Границы возможного всегда там, где их рисует воображение. И, может быть, именно юный ум покажет нам дорогу к невозможному. До новых встреч.

Академик, уже собрав бумаги предложил Фиме:

— Приходите к нам в институт. Будем рады.

- Большое спасибо, - отозвался Фима, - можно будет по этому поводу созвониться.

Ученый протянул ему свои визитку, редкость в те времена. В студии вообще чувствовалась атмосфера простого человеческого тепла. Всё было немного медленнее чем в ХХI веке, чуть уютнее, но каждый знал своё дело. Здесь не было ещё цифровой стерильности — лишь ламповая мягкость, легкий налёт времени и ощущение, будто попал в гости, а не на съёмку.

Они вновь пошли по коридорам, стены которых были обшитые панелями с характерным янтарным отливом. Здесь пахло лаком, местами кофе и озоном от старой техники. Пол покрыт мягким ковролином, потёртым и отставшим в некоторых местах. По потолку в технических коридорах нагло пролегали трубопроводы и кабели, кое-где висели таблички: «Аппаратная №3», «Тон-студия», «Монтаж». Но в коридорах ведущих в кабинеты сотрудников потолки были скромно закрыты белыми в дырочку панелями, гасившими звуки.

Сергей Капица, в неизменном кембриджском пиджаке, с усталой, но вдохновлённой улыбкой возглавлял процессию, вместе со своим гостем академиком. За ним следовала ассистентка с бумагами и Фима, с верным Симкой на поводке. Время от времени проходилось брать усталого песика на руки, и он благодарно лизал хозяина в нос.

— Ну что, Фима, понравилось? — спросил Капица, поворачиваясь к нему, — Телевидение — это такая же лаборатория, только с другим типом энергии.

Фима улыбнулся, но не успел ничего ответить. Раздался скрип модных кожаных явно заграничных туфель, негромкий смех. Им навстречу шествовал сам Эльдар Рязанов, с портфелем под мышкой, большой, внушительный, но с неформальным ярким кашне на шее. Его сопровождала редактор «Кинопанорамы», что-то оживлённо обсуждавшая, но прервавшаяся.

Увидев Капицу, Рязанов сделал шаг в его сторону и приветливо протянул руку для пожатия:

— Сергей Петрович! – громко сказал он, энергичный, но мягкий, - как всегда, иду и на запах науки чувствую, что рядом вы!

Они обменялись крепким рукопожатием, чуть сдержанным, но тёплым. Обоих давно знала и любила вся страна — одного за простоту в рассказах о науке, второго — за иронию и человечность.

В этот момент взгляд Рязанова упал на мальчика с собачкой:

— А это кто у нас такой? — спросил он с живым интересом, слегка приподняв бровь. — Неужто будущий академик Павлов?

Фима показал пальцем на Симку и ответил вопросом на вопрос:

- Вы кого называли Павловым, моего Симона?

— Это Ефим, — сказал Капица, — очень способный юноша. Причем в самых разных областях. Не только в науке. Он всерьез увлекается музыкой. А как у тебя с кино, кстати?

— Кино? — оживился Рязанов. — Ефим, ты «Иронию судьбы» смотрел?

— Два раза, — быстро кивнул Фима. — Вместе со всем СССР.

Рязанов рассмеялся, в глазах вспыхнула радость, хотя наверняка ему об этом говорили не единожды:

—Запомни, мой юный друг: в науке и в кино главное — не спецэффекты, а человеческое лицо.

Он при этом сложил пальцы квадратом, сделав из них рамку и посмотрел на лицо самого Фимы оценивающе:

— Сергей, береги таких. На них всё держится — и будущее, прежде всего.

- Эльдар Александрович, - неожиданно предложил Фима. – Дайте рубль взаймы. А то Татьяна меня накормила обедом. Не хочу быть должен девушке.

Рязанов на миг замер от неожиданности, как и все присутствующие, потом сказал:

- А вот это правильно, это по-нашему, - и полез в карман за кошельком.

- Ну Фима, ты меня просто обижаешь, - шутливо попенял ему Капица. – Ты ведь был у нас дома, значит, должен был попросить у меня. А у Рязанова ты дома пока не был.

- Я прошу при свидетелях, - возразил Фима. – А значит точно отдам. Завтра приеду на «Мосфильм» и отдам.

- Рубля нет, - сказал Рязанов посопев. – Вот, держи трешку.

Фима, взяв, тут же протянул зеленоватую купюру с башней Кремля на одной стороне Татьяне. Та повозражала для приличия, но после его настойчивого давления согласилась взять денежку.

Рязанов ушёл, его шаги затихли в коридоре, оставив после себя запах импортного одеколона и какого-то тёплого, почти театрального присутствия. Фима помолчал, а потом тихо сказал:

— Он как будто из фильма своего вышел...

Капица, глядя вперёд, ответил с лёгкой улыбкой:

— Он вышел. А ты, возможно, только что вошёл в свой.

Дойдя до кабинета, Фима распрощался со своими старыми и новыми знакомыми, ему отметили пропуск, и он направился домой, по тому же самому маршруту. Снова они проехали какой-то участок на автобусе, который ещё пришлось подождать. И вот наконец дом, милый дом, рядом с шумным автобусным гаражом.

Симка страшно обрадовался их возвращению и тут же завалился спать на коврике, все-таки такие длительные прогулки пока не для его молодого организма.

А его хозяин, осмотрев ползающего в баночке из-под майонеза клеща, решил снова отправиться в свой любимый плиоцен. Благо родителей пока ещё не было, а его экскурсии в древность были хороши тем, что там он мог провести сколь угодно много времени и возвращался всегда в то же самое мгновение и в ту же самую позу, из которой он начал свое путешествие-перемещение.

На этот раз он решил взять с собой нож – попробовать что из этого получится? Все-таки в первое время он переносился за пять миллионов лет до нашей эры вообще голым. Потом после длительных тренировок получилось взять с собой канцелярскую скрепку. В последний раз они с Симкой принесли в будущее древнего кровососущего клеща, благополучно попавшего в баночку из-под майонеза. Надо было расширять свой навык и кроме того, в древнем мире не помешало бы хоть какое-то оружие самозащиты.

И у него получилось переместиться в древний мир не только с ножом, но и в полном комплекте своей одежды. Хотя ему тут же пришлось снять курточку и повесить себе на руку, потому что в плиоцене нынче оказалось довольно тепло, хоть догола раздевайся.

Он, оглядываясь по сторонам, совершил несколько прыжков-телепортаций, пока, не увидел местного исполина, предка быков. Он был огромен, мускулы играли под плотной, темно-бурой шкурой, а рога, изогнутые вперед смертоносными полумесяцами, способны были казалось распороть любого хищника.

Но сейчас он осторожно, медленно, с чмокающим звуком вытаскивал копыта из жидкой грязи на краю болота, куда его заманила сочная зелень. Дыхание было гулкое, пар от ноздрей смешивается с испарениями. Над камышами, словно мачты кораблей призрачного флота, покачиваются его рога. Это был древний бык лептобос.

А в тени сухого кустарника, в высокой траве цвета охры, припал к земле плиоценовый лев. Его Фима тоже заметил и аж присел от неожиданности, сжимая в рука кухонный нож. Скорее всего эта слабая защита не сработает ни против того, ни против другого!

Древний лев был крупнее своего будущего потомка, царя нынешних африканских саванн. Его тяжелая голова украшена хорошо заметной гривой-щетиной вокруг мощной шеи. Янтарные глаза, сужены в щели, неотрывно следя за быком. Он явно чувствовал голод. Он, наверное, видел, как стадо прошло мимо, а этот отставший гигант увяз, отвлеченный сочной травой у самой воды. Его ошибка. Роковая ошибка для существа, чья жизнь — это постоянный расчет риска и силы.

Лев замер. Ветер дул от быка, неся его запах – тяжелый, животный, смешанный с болотной гнилью. Идеально. Мышцы под шкурой льва напряглись, как тугие канаты. Каждый нерв натянут до предела. Он – сжатая пружина, энергия смерти, готовая сорваться с места.

Бык поднял голову. Что? Шорох? Шевеление камыша? Его глаза зыркнули в сторону кустарника. Ноздри расширились, втягивая воздух. Миг нерешительности, которого ждал лев.

Из засады метнулась желто-бурая молния. Не рывок напрямик, а стремительный, низкий бросок по дуге, в обход смертоносных рогов. Трава взлетела под тяжелыми лапами. Бык взревел – звук, полный внезапного ужаса и ярости, сотрясший воздух. Он рванулся вперед, пытаясь развернуться, но его переднее копыто с глухим чмоком ушло глубоко в жидкую грязь у самой кромки воды, вызывая потерю равновесия.

Лев был уже рядом. Его прыжок был точен, как удар копья. Мощные передние лапы с когтями-кинжалами впились в могучую холку быка, пробивая толстую шкуру. Вес льва, умноженный на скорость, обрушился на застрявшего гиганта. Раздался глухой стон. Бык рухнул на колени, передняя часть тела погрузилась в черную жижу. Он бешено замотал огромной головой, рога пронеслись в сантиметрах от бока хищника, срезая стебли камыша, как косой. Пена ярости и страха летела с его морды.

Но лев уже сместился к цели – горлу. Шея быка, защищенная складками кожи и мышц, была его единственным шансом. Огромные клыки, способные дробить кости, впились в основание шеи, чуть ниже уха хваткой удава. Бык взвыл, запрокидывая голову, пытаясь сбросить врага. Он бился в грязи, поднимая фонтаны черных брызг, его задние ноги судорожно били по воздуху и топкой земле, выкапывая ямы. Мышцы вздувались под шкурой, жилы налились кровью. Это была агония титана, ослепленная яростью, смешанной с паникой.

Лев висел на нем, как гиря смерти. Его лапы вцепились мертвой хваткой, когти рвали кожу и мышцы на боках быка. Он не отпускал челюстей, чувствуя под зубами пульсацию жизни, вкус теплой крови, хлещущей ему в пасть. Он работал челюстями, вгрызаясь глубже, перепиливая связки, стремясь к главной артерии. Воздух свистел в его ноздрях, смешиваясь с хриплым, клокочущим дыханием жертвы.

Казалось, борьба длилась вечность. Но сила быка, скованная грязью и неудобным положением, таяла. Его взмахи головой стали слабее. Кровь, темная и горячая, заливала шею, смешиваясь с болотной жижей, окрашивая воду в ржавый цвет. Рев сменился булькающим хрипом. Глаза, полные немого ужаса, остекленели.

И лев словно почувствовал под клыками нужный сосуд. Мощным движением челюстей он рванул. Раздался глухой, влажный звук. Хрип оборвался. Тело лептобоса содрогнулось в последней судороге и замерло, медленно оседая в грязь.

Лев разжал челюсти. Он тяжело дышал, бока ходили ходуном. Шерсть на морде, груди и передних лапах была слипшейся от крови и черной грязи. Он наблюдал за добычей. Инстинкт требовал осторожности, мертвый враг может быть лишь ранен. Но бык лежал неподвижно. Жизнь ушла из него, уступив место тяжелой тишине, нарушаемой лишь жужжанием мух.

Хищник с усталой целеустремленностью голодного зверя впился клыками в мягкое подбрюшье, легко прорывая шкуру. Теплый пар и запах свежего мяса ударили ему в ноздри. Он рвал и глотал, погружая морду в еще трепещущие от остаточных нервных импульсов внутренности. Хруст ребер под мощными зубами, скользкость печени, вкус почек – это был пир, оплаченный риском и силой. Он ел жадно, без церемоний, заглатывая большие куски, его грива слипалась от крови. Солнце, клонящееся к горизонту, окрашивало кровавую сцену в багровые и золотые тона.

Насыщение пришло довольно быстро. Огромный кусок мяса, вырванный с бока, был последним. Лев поднял голову. Кровь стекала струйками с его подбородка. Он облизнул морду, шершавым языком, счищая с усов кусочки плоти. Взгляд его, ещё недавно полный хищного огня, теперь стал отрешенным, пустым. Голод утолен, цель достигнута.

Он оглядел тушу. Огромную, всё еще внушительную. Её хватит на несколько дней. Но лев не был склонен к долгому пирам у добычи. Гиены, другие львы, даже старые махайроды могли учуять кровь. Опасность была везде. К тому же, инстинкт гнал его дальше, к новым охотничьим угодьям, к воде для питья.

Без сожаления, без оглядки, плиоценовый лев развернулся, оставил тушу лептобоса там, где та пала – наполовину погруженную в черную болотную жижу, наполовину – на отмели. Кишки, вырванные им, алели на фоне темной грязи. Мухи роем вились над раной на горле.

Лев шагнул в высокую траву, его мощная фигура быстро растворилась в золотистых зарослях саванны. Он уходил, оставляя за собой лишь следы огромных лап и безмолвный памятник минутной ярости и вечному голоду. Туша быка, ещё теплая, но уже стремительно остывающая в вечернем воздухе, осталась добычей мухам, бактериям и ночным падальщикам, которые уже подтягивались на запах смерти.

Солнце равнодушно садилось, освещая и охотника, скрывшегося вдали, и его брошенную добычу, ставшую частью безжалостного круговорота плиоценовой равнины. Пир был окончен одним, не успев начаться для других. Осталась лишь грязь, кровь и бескрайнее равнодушие древнего мира.

Фима, в каком-то оцепенении следивший за всем этим, наконец пришел в себя у в голове у него возникла не лишенная остроумия идея. Он огляделся по сторонам, подошел к лежащему на самом берегу огромному быку и прыгнул на его колеблющуюся тушу, при этом едва не упав в болотную грязь.

Потом он наклонился, и, вырезал своим «охотничьим» ножом большущий кусок из бычей ляжки, кило эдак на пять. А потом с куском говядины в одной руке и с ножом в другой - переместился в свою комнату. И всё получилось – он был дома и с львиной добычей.

Глава 15

Вернувшись из древнего мира доисторических чудищ в 1977-й год, к себе в Марьину рощу, да ещё с добычей, Фима положил шмат мяса большую миску, которую сунул в холодильник. Затем он осмотрел свою одежду и обувь, нет ли там крови, помыл под краном кухонный нож, переоделся в домашние треники.

Вскоре хлопнула входная дверь, и в тишине их старой квартиры послышался звук снимаемых ботинок и шуршание куртки. В кухне загорелась лампа под жёлтым абажуром, чайник встал на плиту, под тихое мамино пение: «Синий, синий иней лёг на провода»

Фима вышел к родителям, немного задумчивый, всё ещё под впечатлением недавнего перемещения во времени, да не куда-нибудь, а за миллионы лет до нашей эры.

— Ну как? —спросила мама, — всё ли хорошо в школе?

— Из школы меня отпустили, - сообщил он, - вызвал на сьемки Сергей Капица, позвонил на телефон директора. Так что я весь день провел в телецентре «Останкино».

- В «Останкино», - удивился папа. – Тебя что теперь по телевизору покажут?

— Вот теперь, наверное, покажут, - согласился сын. - А ещё я там сегодня Рязанова видел. Эльдара Александровича. Встретились в коридоре. Поговорили о том о сём. Очень живой, динамичный, как и его фильмы.

Отец захотел подробностей:

— И что он сказал?

Фима задумался, вспоминая:

— Спросил, не будущий ли я академик Павлов? А потом сказал, что главное — это «человеческое лицо» и в кино, и в науке.

Отец криво усмехается, но не иронично, скорее, с некоторым уважением:

— Умеет он умные фразы отпускать, - произнес Яков Исаевич. - Как будто на плёнку живёт.

- А ещё я у него трояк занял до завтра, - признался Фима.

- С ума сошёл! – удивилась мама, воззрившись на него.

- Подвернулась по случаю парная говядина, решил взять, - оправдывался сын. – Всё в дом.

- Сколько? – удивилась мама.

– Пять кило! – ответил Фима.

- За пять кило парной говядины три рубля? Где она? – не унималась мама. – На рынке она стоит десять рублей кило. В магазине меньше чем за десятку пять кило не купишь, да и то с костями.

- В холодильнике, где же ещё, - ответил сын. Светлана Наумовна подошла к агрегату «ЗиЛ», открыла дверцу и с удивлением воззрилась на шмат свежатины:

- Действительно, мясо, - констатировала она. - Bin mer aun mer iberrasht.

- Все чудесатее и чудесатее, - как смог перевел её Фима.

- Но мы это всё не съедим, - засомневалась мама.

- Съедим, - заверил папа. – Что-то можно соседке отдать.

- Придется котлет накрутить, - обреченно произнесла мама. – Жаль косточки суповой нет.

- Чего-чего, а косточек в магазине полно, - успокоил её папа. – А тут в кои-то веки сын мяса принес. Добытчик!

- И пахнет говядиной, - определила мама принюхавшись. – Это бычатина, ядрено так благоухает. И весу тут килограмм… шесть-семь не меньше.

Мама растеряно упулилась куда-то в пространство, видимо переживая когнитивный диссонанс. Потом она механически налила и поставила перед сыном чай, погладила его по волосам, причем даже запустила пятерню ему в кудри, видимо, чтобы как-то прийти в себя от наваждения и наконец сказала:

— Молодец. Ты слушай, Фимочка, таких людей как Рязанов. Слушай и запоминай. У его мамы знаешь какая фамилия?

- Неужели Рабинович? – предположил Фима, отхлебывая чаю.

- Не Рабинович, но тоже неплохая, - ответила мама. - Шустерман она у него была в девичестве.

Фима отхлебывал из чашки чая, грея об неё ладони, а мама принялась хлопотать с его древней добычей.

— Знаешь, мама... у них там в Останкино, как в другом мире. Всё гудит. И такие люди ходят знакомые. Будто с экрана вышли, только живые, а не плоские. У Капицы манера, будто он что-то знает, чего мы ещё не поняли. А у Рязанова — будто он уже понял, но не спешит рассказывать.

Сделав глоток, он добавил:

— Мне кажется, я там среди них не смотрелся белой вороной.

Отец кивнул:

— Ну что ж... Только не забудь, что умных много, а настоящих мало.

Фима постеснялся ему сказать, что хотя он, вроде как, и его сын, но тоже - не совсем настоящий. Так что отец в чем-то оказался прав буквально как пророк.

За окном проезжали редкие в их краях машины. Включился свет уличных фонарей за кронами лип. Где-то в доме говорил и показывал чёрно-белый телевизор, раздавалась негромкая музыка. Фима смотрел в окно, отнюдь не впервые чувствуя, осознавая, что жизнь — это не только школьные уроки, хотя там конечно спокойно, уютно, приятно. Но требовала от него чего-то гораздо большего. И, очевидно, местами невероятного. Требовало сурово и неудержимо.

- Фима, меня как-то тревожит эта твоя говядина, - снова сказала мама. – В тот раз ты ездил к этому Славке Иванькову…

- Япончик не при чем, - спокойно сообщил Фима, посмотрев на маму честными глазами. – Не ворованное это мясо. Другое дело, что оно может не прошло каких-то санитарных инспекций – это да. Тут я никакой гарантии дать не могу.

- Ну, это ничего, - успокоила мама. – Не страшно. Подольше потушить только надо, всего и делов.

Когда мама уже навертела и наготовила котлет, раздался телефонный звонок. Папа, взявший трубку, с удивлением сказал Фиме:

- Тебя! Какой-то Тарабердыев…

— Это композитор Микаэл Таривердиев, - поправил Фима. – Я забыл вам сказать, что кроме Рязанова встретил там ещё Элеонору Беляеву и Микаэла Таривердиева.

- Элеонору… Беляеву, - повторил папа. – Самое главное ты и не сообщил! А ещё сын называется.

Мама только неодобрительно хмыкнула:

- Пусть Таривердиев приезжает к нам на котлеты, - предложила она в пику папе, о чем Фима и не преминул сообщить маэстро:

- Котлеты? - удивился тот. – Заманчиво, конечно, но сегодня не смогу. Я решил вам позвонить потому, что меня заинтересовал ваш анализ моей музыки. Не сказать, что я обделен вниманием музыкальных критиков, но они как правило говорят то, что кому-то нужно. Может быть им самим, может быть мне? А от вас я, как мне показалось, услышал объективную оценку, а это дорогого стоит. И ещё мне важно то, что говорил всё это молодой человек, можно сказать юный. А мне очень хочется, чтобы после меня что-то осталось в этом мире.

Услышав эти последние слова, Фима вспомнил, что композитор прожил не так уж много. Не то, что Валерий Харламов, но к числу долгожителей его тоже не отнесешь. Так что на сердце у него стало тоскливо. Он лихорадочно стал вспоминать что бы собеседнику посоветовать? Может быть привести пример Юла Бриннера, который перед смертью записал послание «Не курите!», но Бриннер пока жив, умрет только году в 1985-м примерно.

- Вы уже написали столько прекрасной музыки, что можете про «осталось» вообще не думать, - ответил он. – А я, конечно, не профессиональный критик, но вашу ритмику и метр чувствую. Да и все её чувствуют, только не все сказать могут. А я замечаю, что вы предпочитаете используете неустойчивую метрику, свободный ритм, часто гибкую фразировку, как в речитативе и с большим удовольствием вам об этом сейчас сообщаю.

— Мне кажется у меня выходит синкопированная джазовая пульсация, - сказал на том конце провода Таривердиев.

- Более чем, - согласился Фима. – Но вы её соединяете с почти «барочным» остинато.

- Мало кто из широкой публики это осознает, - сказал композитор, - только некоторые музыканты. Почему-то нас со Шнитке считают эдакими модернистами, хотя мы те ещё архаики и консерваторы. В «Сюите в старинном стиле» Шнитке — есть явное влияние барочной музыки, но переосмысленное.

- Обычным традиционалистом вас тоже не назовешь. Ну Моцарта тоже некоторые называют новатором, а что собственно говоря нового он привнес в музыку своей эпохи? – задался риторическим вопросом Фима. – Да ничего. Он просто сочинял прекрасную музыку и всё. Она была самая лучшая, а потому - звучала по-новому.

Тут он заметил, что папа и мама с открытыми ртами смотрят на него и слушают всё что он говорит в трубку. Он с улыбкой помахал им рукой и продолжил:

- Я, конечно, сужу по тому, что слышал, поскольку не знаю всего, что вы написали. Ну вот, например, в фильме «Семнадцать мгновений весны» главная тема — камерная, почти монохромная по звучанию, с клавесином и гобоем. Вы использовали фактуру совершенно барочного типа, трио-соната: гобой - мелодия, клавесин - дает гармоническую поддержку, и струнный бас.

- Ну в фильме же действие происходит где? В Германии, на родине Баха, - уточнил композитор.

- А потому саундтрек фильма звучит как стилизация под старинную музыку, — согласился Фима, - создается эффект историзации, при этом с сугубо кинематографической функцией, чтобы подчеркнуть отстранённость и драму главного героя и вообще трагедию того времени.

- «Саунд-трек»? – переспросил композитор. – Это такое молодежное словечко?

- Просто глупый англицизма, - ответил Фима, сообразив, что он как Штирлиц близок к провалу. – А в «Иронии судьбы» ваши песни на стихи Бориса Пастернака, Беллы Ахмадулиной, Александра Кочеткова, Марины Цветаевой и Александра Аронова — это высокий образец вокальной лирики. Простые, запоминающиеся мелодии, тонкая гармония, камерная оркестровка.

- Там фортепиано, гитара, виолончель, - вспомнил композитор.

— Это и городской романс, и французский шансон в джазовой гармонии, - оценил Фима.

- Вообще вокальные партии у вас требуют актёрской интонации, - продолжил Фима, - эмоциональной подачи. Это сближает вас с авторской песней, при том, что конечно сложность гармонии и фразы — на самом высоком уровне академической музыки.

- Знали бы вы сколько я намучился с исполнительницей, - признался композитор. Быть может кто-то из- моих коллег композиторов обиделся за сравнение с авторской песней, но я пишу самые разные вещи. Хочу написать органный концерт, мечтаю об опере.

- С удовольствием бы её послушал. В ней скорее всего органически соединятся речитатив, джазовая импровизация и симфоническая драматургия, - предположил Фима, смутно припоминающий, что композитор такую оперу напишет. - Почему бы вам не написать оперу по стихам Рождественского?

- Хорошая мысль, - согласился Таривердиев. – Да, Роберт очень музыкален.

- Вы слышали «Вокальные циклы»? – спросил Таривердиев.

- Не все, - признался Фима, — но по тем, что я знаю, могу судить, что это сделано на грани камерной музыки и театральной песни, с подчеркнуто лирическим психологизмом. Но там есть какая-то незавершенность, недоговоренность

- На самом деле я часто пишу в открытых формах, — признался композитор, - мне нравится, когда произведение заканчивается на недосказанности.

- Ваша музыка — это музыка чувств, интонации, интимного переживания. Вы стоите немного особняком в советской академической традиции… - сказал Фима.

- Только не говорите это пожалуйста никому, - прервав фимино словоизвержение, наполовину в шутку, наполовину всерьез попросил Таривердиев.

- Но ваше творчество — образец интеллигентной, тонкой, лирической и при этом ультрасовременной музыки, в которой выразительность выше любого показного мастерства, - заверил его Фима.

- Большое спасибо за такую вашу оценку, - сказал композитор. – Знаете, в эту субботу у меня небольшой концерт в Доме композиторов. Я вас приглашаю, могу оставить пару билетов?

- Тогда, если можно, я отправлю своих папу с мамой, которые прямо сейчас смотрят на меня во все глаза, - сказал Фима.

- Большой привет вашей матушке. Ну, в таком случае, пусть будет три билета. Хотя вы, наверное, пойдете с девушкой? Тогда запишу на вас четыре билета.

- Большое спасибо. Мне тоже лестно ваше внимание, - ответил комплементом на комплимент Фима. – Но нужно посоветоваться насчет девушки и похода на концерт с родителями и либо вы немного повисите на трубке, либо скажите ваш номер, и я перезвоню.

Композитор назвал цифры своего номера телефона и Фима, распрощавшись с ним положил трубку, после чего в телефоне тут же, мгновенно раздался звонок:

- Але! – Фима испуганно поднял трубку думая, что это какой-то технический отзвон, но там раздался голос Оли:

- Фима до тебя невозможно дозвониться я звоню уже минут двадцать и все время занято. Может быть, у вас телефон уже сломался?

- Телефон работает, - заверил её Фима. – А ты случайно не хочешь ли пойти со мной и моими родителями на концерт Таривердиева в Дом композиторов в эту субботу.

- Конечно хочу, - ответила Оля. – А почему с родителями?

- Потому что маэстро пригласил нас вчетвером, - пояснил Фима. – Маму с папой и меня с девушкой если, ты не против побывать в этом качестве…

Мама при этом посмотрела на папу, тот на сына. Явно им следовало смирится с фактом что придется идти ещё куда-то, помимо работы, а оттуда домой, а также иногда на дачу, как они привыкли.

- Товарищи, вас вообще-то лично композитор пригласил, - оценив эти переглядывания, возмущенно высказался Фима.

- Ну мы, конечно, сходим, да, Яша? – неуверенно спросила мама.

- Надо же поднимать свой культурный уровень, имея такого сына, - ответил отец.

- В общем решено, идём на концерт, - резюмировал Фима. – Всей семьёй, в расширенном составе. А ты мне что хотела сказать моя радость?

Это он уже спросил Олю. Родители деликатно удалились в кухню, благо там было чем заняться с таким количеством свежих говяжьих котлет.

- На самом деле я хотела просто услышать твой голос хоть на минуточку… произнесла Оля. -Ты вообще не против?

— Нет, я всегда тебе рад, - заверил он её. - А ты чего сегодня делала?

— Да так… - ответила она. - Сначала на работе. Писала скучную статью. Потом в очереди за кефиром стояла. Всё о тебе думала.

— Ну надо же, работа и кефир, а между ними я, - оценил её откровенность он. - А ты знаешь, у тебя голос как у Вертинской в кино… только лучше.

— А когда мы увидимся, Фимочка? – спросила Оля. - Я скучаю.

— Ну так на концерте он? – напомнил он. – Если бы я знал, помог бы тебе со скучной статьёй. Благодаря тебе я понял, что скучные статьи — это промо моё!

— Да, ты в тот раз здорово мне помог, - призналась Оля. - Но я не хочу тебя эксплуатировать. Ты же маленький.

— Да я древний как этот мир, - возразил он, причем сказав чистую правду. - Олечка, ты… спать-то скоро собираешься?

— Наверное, - сказала она неуверенно. - Только… ещё чуть-чуть побудь со мной. Мне с тобой спокойно. Ты у меня самый-самый! Правда. Я почему-то не стесняюсь тебе это говорить.

— И ты у меня — как весна в декабре, - повторил он фразу, которую уже говорил Софи.

— В смысле ты как братец Май из сказки? - уточнила Оля, - а я твой старый декабрь? Зимушка зима.

— Нет-нет, - возразил Фима, - тебе в этой сказке отведена роль капризной, глупенькой юной королевы. Ведь женщина и должна быть капризная и глупенькая.

Оля рассмеялась, а от души нахохотавшись наконец ответила:

— Да ладно, ладно. Ты такой тёплый… Я рядом с тобой как будто таю. Ты как батарея, когда её наконец-то включают в октябре.

— Отличное сравнение, - ответил Фима, - сначала гремлю, потом шиплю, потом какие-то стоны — и вот наконец тепло!

— Именно! А потом они вырубаются без предупреждения и… спят, - и девушка снова захохотала своему неожиданному сравнению.

— А я бы для тебя не отключался ни на день, - заверил подругу Фима. - Ты бы просыпалась утром, и я уже у тебя под боком.

— Мне нравится, как ты говоришь, - призналась Оля. - Словно живёшь сразу в двух измерениях: в реальности и в кино. Всё немного красивее, чем есть на самом деле.

— Это ты моё кино, - подхватил он метафору. - Чёрно-белое, но каждый кадр пронизан светом. Если б я был режиссёром, ты бы у меня снималась во всех моих фильмах.

— Тогда, может, и я тебе скажу одну вещь… - спросила она. - Я когда тебя слышу, у меня сердце как лифт. Сначала гудит, потом вздрагивает, потом куда-то летит…

— Только не застревай между этажами, - предупредил он. – Тогда мне придется приехать и толчками вытолкнуть твой лифт на самую крышу.

— Из тебя бы вышел отличный поэт, - предположила Оля. - Новый Маяковский. Ладно, мой герой… Напиши мне что-нибудь, ладно? Хочешь — про батарею, хочешь — про декабрь. Только чтоб от тебя. А я буду читать и прятать под подушку.

— Завтра же, - заверил он. - На листочке из школьной тетради.

— Ты самый лучший, - прошептала она. - Спокойной ночи, Фимочка, лифт моего сердце.

— Очень удобно, можно нажимать все кнопки подряд, лишь бы не отпустить, - сказал он. - До завтра. Спокойной ночи.À demain. Bonne nuit.

Глава 16

Интерлюдия

Иногда Том заходит в старый секонд-хенд на углу — тот, где продавец с зелёными волосами всегда путает его с кем-то. Он присматривает пальто, похожие на те, что носил отец, и галстуки, какие мог бы выбрать Фима. Галстуков у Тома теперь накопилось много. Он не носит их, но развешивает вдоль стены, как боевые трофеи: «Этот — когда я впервые выступил на английском. Этот — когда меня приняли в научный совет. А этот… просто потому, что зелёный».

Он всё ещё варит гречку. Всё так же стирает полотенца отдельно от простыней. Порядок — это его религия. Иногда ему кажется, что, если сложить носки идеально, исчезнет тревога. Не исчезает.

Дневник он ведёт уже не в тетради, а в разросшейся папке с письмами на компьютере. Письма эти без адресата. Каждое начинается одинаково: «Привет, Фим. Сегодня я проснулся в шесть, как всегда…». Иногда, перечитывая их, он путается: то ли это исповедь, то ли научный отчёт, то ли всё сразу? Некоторые письма заканчиваются фразой: «Мне стало легче». Но это неправда.

Шведы привыкли к нему. Он стал частью городского ландшафта - высокий, сгорбленный, с тёмной сумкой через плечо. В университете его уважают, но не зовут на вечеринки. Он не обижается. Он и раньше не умел быть в центре внимания. Только в углу — как на той фотографии, что стоит у него в спальне. А в центре там Фима.

Недавно он выступал на конференции. После доклада к нему подошёл студент и сказал: «Спасибо, профессор. Я чувствую, будто вы рассказали мою историю». Том улыбнулся и пожал юноше руку. Потом, вернувшись домой, лёг на диван и подумал: «Вот зачем всё это? Чтобы кто-то, кого ты не знаешь, вдруг понял, кто он на самом деле?»

И всё же по вечерам он открывает какое-нибудь письмо, оценивая годится ли оно, чтобы стать тем самым, единственным, последним и читает его вслух, будто проверяя, не пропал ли голос. Голос есть. Значит, он тоже.

Иногда, ложась спать, или ворочаясь без сна, он думает: может быть, всё это не зря? Жизнь, боль, попытка стать тем, кем не был. Потому что в этом и есть правда. А правда - как боль, не врёт.

Порой, особенно в скверную погоду, Том ходит на станцию метро просто так — не чтобы ехать, а чтобы постоять на перроне и слушать, как поезд уходит в тоннель. Это напоминает ему детство: зима, подземка на Рижской, и как он тогда думал, что поезд — это дракон, который может унести тебя в другую жизнь, если стоять достаточно близко.

Теперь у него нет родины, но зато есть расписание. Во понедельник, вторник, среду — работа. В четверг — звонок матери, которая не слышит его тоски, не хочет слышать. Иногда Том открывает одну из банок её варенья, ест прямо ложкой, стоя на кухне. Это не варенье — это мост, липкий, но настоящий мост между ним и прошлым. Кстати, сегодня как раз четверг:

— Алло? Это ты, Том? – отзывается мать. - Я уж думала, опять не позвонишь…

— Привет, мама. Ты просто в тот раз не взяла трубку.

—Наверное, когда я в аптеке стояла, - ворчит мать. - У тебя ж, как всегда, всё вовремя…

— Не начинай. Как ты себя чувствуешь?

— Как я себя чувствую? – вздыхает мать. — Вот иду с палочкой, колено ноет, давление скачет, а ты спрашиваешь, как я себя чувствую… Мне, кроме тебя, и пожаловаться-то некому. Соседка умерла, та, с третьего. Я тут опять вспоминала отца твоего. Как он мог взглянуть — только бровь поднимет, и всё, уже готова провалиться сквозь землю. Не человек был, а скала…

— Да, помню. Особенно, когда я по математике четвёрку принесу, вместо пятерки. Даже разговаривать не будет.

— А бабушка как тебе говорила? – вспоминает мать. - «Ты, внучка, не позорь нас», — вечно своё твердило. Как будто четвёрка — это конец света. Свекровка моя покойная.

— Ты, мама, с ними вместе была. В дневник заглядываешь и сразу: «Почему не пять?» Не обнять, не похвалить, только... «Подтяни химию».

— Ну, а, что ты хочешь? – возразила мать. - Время было такое. Всё надо было «на отлично». Всё — через напряжение. А теперь вот сижу одна, и думаю: а надо ли было так строго?

— Все ушли. А у меня память осталась — не о тепле, не о праздниках, а как я с синяком от линейки сижу, молча, чтобы не расплакаться. «Потому что я боец»!

— Том… Прости меня, - в голосе матери слезы. - Тогда казалось — так правильно. Мы все тогда думали, что строгость — это забота.

— Я знаю, мама. Но иногда, правда, снится, как я пишу диктант, а ты за спиной стоишь с ремнём. А мне всего восемь лет...

— А теперь только ты и я остались, - напомнила мать. - Как-то всё растаяло...

— Но ты есть. Я — тоже. Может, хоть сейчас… будет по-другому?

Они помолчали некоторое время в трубку:

— Ты… еду купила? Перевод на карточку видела?

— Купила, купила, - ответила мать. – Картошку, как всегда. Это в детстве я тебя с пирожками встречала? А теперь внуков нет, даже прийти некому…

— Мама, мы это уже обсуждали.

— Конечно, обсуждали, - соглашается мать. - Всё обсуждали. Только кто меня теперь на кладбище проводит? Я тебе вот что скажу: никому сейчас старики не нужны.

— Ну почему ты всё время так? Я ведь, пусть не каждый день, но звоню.

— Ага, по телефону, - недовольна мать. - Ну хоть это. Слава богу и на этом…

— Я тебе ещё позвоню. Давай отдохни. Попей свой корвалол. Ладно?

— Ладно… - отвечает мать. - Звони уж, коли больше никому я не нужна.

Он не плачет. Почти. Но иногда, когда на экране компьютера появляется системное сообщение «невозможно сохранить» — у него перехватывает дыхание. Он смотрит в это окно, как в бездну, и думает: «А если всё исчезнет? Даже эти письма? Даже слова?»

У него есть коробка в шкафу. Чёрная, с замком. Он иногда открывает её. Внутри — детская игрушка-юла, старая фотография на чёрно-белой бумаге, билет в планетарий с оторванным уголком. На обороте — надпись: «Звёзды никто не гасит». Почерк — уверенный, хотя и чуть кривой. Фимин.

Нет он не злодей, а результат. Ошибка, запущенная на ранней стадии, оставшаяся без исправлений. Беженец, тень. Делает то, что должен, не потому что хочет зла, а потому что иначе сгорит. Потому что, если не действовать — придётся чувствовать, а это уже слишком.

Зайдя в кухню, нажимает на кнопку кофеварки, старой, как и он сам. Пока сочится коричневая жидкость, включает компьютер, на котором иногда под настроение раньше печатал: «Привет, Фим. Сегодня я проснулся в шесть, как всегда» … Но в этот раз всё иначе. На экране — новое письмо:

«Re: Привет, Фим» - он замер. Долго, слишком долго смотрит на это «Re:», как будто оно нож. Или свет в конце тоннеля? А может, поезд?

Открывает с замершим дыханием: «Привет, Том. Я прочитал. Долго не знал, как ответить. Или — нужно ли? Я не Фима. Мне странно читать чужую боль. Особенно если она лучше объясняет тебя самого, чем всё, что ты слышал от психотерапевтов. Спасибо. Я не знаю, кто ты. Но ты мне нужен. Пиши.

D».

Том встал. Медленно. Сел обратно. Долго молчал. А потом, впервые за много лет, рассмеялся. Скверно, глухо - как будто кто-то забыл выключить вентиляцию внутри груди:

«Что это за D? Дмитрий? Буква как будто простая — имя? Вариант из реальности? Возможно, молодой человек, которого тут усыновили? А почему, собственно, тут! Он может быть ив России и где угодно. «Дима» — имя, которое Фима мог бы выбрать себе, если выжил и решил стать другим? И тогда D — это призрак выбора, который не случился, но ожил.

— Значит, шутка... — сказал он в пустую комнату. — Получился анекдот без поучения. С одним только незаживающим рубцом.

Он начал печатать. Пальцы дрожали.

- Привет, D. Я — Том. Когда-то я хотел быть кем-то другим. Спасибо, что ты отозвался. Иногда, чтобы не исчезнуть, надо, чтобы кто-то появился тебя случайно. Как пыль в шкафу. Как потертость от одежды. Давай молчать вместе. Или говорить. Я не знаю, как правильно. Но, чёрт возьми…

Спасибо».

Он нажал «отправить», выключил экран и долго сидел в темноте. Письма не спасают, нет. Но иногда... на них отвечают…

…Том проснулся от звука дождя, стучащего в окно. Он лежал на кровати, не двигаясь, и слушая, как капли воды падают на подоконник. В комнате темно, только слабый свет от компьютера освещает угол стола. Он вспомнил письмо, которое получил вчера, и почувствовал, как что-то внутри него начинает меняться.

Он встал, подошел к компьютеру и включил его. Экран ожил, и он увидел новое письмо от D. Сердце начало биться быстрее, когда он открыл его:

«Привет, Том. Я рад, что ты ответил. Я тоже не знаю, как правильно. Но, может быть, нам не нужно знать. Я нашел ещё несколько твоих писем. Они были спрятаны в папке с названием «Фима». Я не знаю, кто это, но я чувствую, что это важно для тебя. Я хочу помочь. Если ты позволишь.

D».

D как Doubt, сомнение? Письмо пришло от самой неуверенности. Не человек, а мысль, которая прорывается сквозь логичную ткань. D — голос в голове, который решил действовать от имени кого-то живого - мистическая версия. Сбой в алгоритме одиночества. Том долго смотрел на экран, затем начинал печатать. Его пальцы больше не дрожали:

«Привет, D. Спасибо за письмо. Я не знаю, что сказать, но я рад, что ты есть. Фима был моим…

Он задумался на минуту, потом решился:

… братом. Он умер много лет назад, но я всё ещё пишу ему письма. Это глупо, но это помогает мне чувствовать, что он все ещё здесь. Я не знаю, как ты можешь помочь, но я рад, что ты хочешь попробовать. Спасибо.

Том».

Он нажал «отправить» и откинулся на спинку стула. Внезапно он почувствовал, что не один. Кто-то знает его тайну, кто-то читает его письма, и это странным образом успокаивало.

Встав, подошел к окну. Дождь всё ещё шёл, но небо начинало светлеть. Он подумал о том, что можно бы позвонить матери и сказать ей, что всё в порядке, хотя сегодня и не четверг. Он подумал о том, что возможно, купит ещё один галстук. Улыбнулся. Это маленькая, почти незаметная улыбка, но она есть. И это уже что-то.

D как Data? Что если письма, которые Том писал «Фиме», действительно сохранились на бэкапах? Или это его собственный Dвойник? Отсюда и фраза: «Ты мне нужен». Потому что они — одно. Или D как Deus? Более поэтично и пугающе. Письма были как молитвы — и кто-то всё-таки ответил. Но бог у Тома странный, он не даёт спасения, он просто пишет ответ. D — не решение, а Dоказательство, что ты не совсем один.

Или D как Dругой? Тот, кем он мог бы стать, если бы тогда пошёл за Фимой. Письма, по ошибке отправленные не во вне, а в обратную сторону. Парадокс, ты находишь себя, но позже.

Но тут холодный пот покрыл виски Тома, когда он перечитал последний абзац своего же письма к D: «Я не знаю, как ты можешь помочь, но я рад, что ты хочешь попробовать» Наивность фразы резанула, как стекло. Помочь? Кто, призрак? Его собственная трещина, заговорившая чужим голосом?

Он резко встал, сбивая стул. Налил кофе в кружку с надписью «Лундский университет» — подарок к десятилетию работы. Кофе был горьким, как всегда, но сегодня горечь отдавала металлом: «Я нашел ещё несколько твоих писем. Они были спрятаны в папке с названием «Фима» Как? Архив на его компьютере был зашифрован. Он проверял это. Пароли не хранились нигде, кроме его головы.

Однако, пора идти на работу. Так, собраться! Сосредоточиться!

В шкафу среди галстуков, которые он не носит, мелькнуло что-то незнакомое… Платок арафатка? Откуда он тут? Это как предупреждение. Чёрно-белая клетка, будто сетка, в которую тебя уже поймали. Глаза цепляются за узор, как в ловушку — и не выбраться. Эта вязь, словно язык тайной секты, которую ты не понимаешь, но которая всё о тебе уже знает.

Материя шуршит, как шелест пакета у параноика. Накинешь — и будто кто-то сзади давит. Преследует. Это не просто платок — это маска, личина, символ чего-то враждебного. Ты глянешь в зеркало, а там не ты, а кто-то другой, человек, у которого внутри что-то сломано?

Ты ведь знаешь, он завязывается особым образом. Как будто ритуал. А кто тебе показывал — зачем? Почему ты до сих пор не выбросил? Зачем он тут, на вешалке? Сунуть в карман, чтобы выбросить по дороге…

На пороге лаборатории его встретила аспирантка. Её улыбка показалась ему неестественно широкой, почти гримасой:

— Профессор! Утро доброе! У нас небольшой сбой с холодильником для образцов. Система показывает колебания температуры.

— Колебания? — Голос Тома прозвучал хрипло. Он откашлялся, пытаясь себя успокоить. — Какие именно?

— То минус семьдесят, то вдруг плюс три. На графике… похоже на сердечный ритм. — Анна нервно засмеялась. — Глюк, наверное.

Сердечный ритм. Слова D эхом отозвались в голове: «Я читал. Всё» Всё? Включая то, что Том писал Фиме о своем сердце, которое колотилось, как бешеное, а потом замерло, будто решило последовать за ним.

Внутри лаборатории пахло озоном и холодом. Том подошел к монитору холодильника. График температуры действительно прыгал, глубокие провалы в крио-зону, затем резкие, неестественные скачки в плюс. Линия напоминала кардиограмму в момент панической атаки.

Его собственной, описанной в дневнике три года назад. Он потянулся к клавиатуре, чтобы сбросить настройки. На экране мелькнуло системное окно: «Введите пароль администратора для изменения параметров системы».

Он начал печатать сложную комбинацию цифр и букв — F1m@_RijsK@k@i@_1977. Его пальцы замерли над клавишей Enter. По спине пробежал ледяной паук. Этот пароль… он использовал его только для архива писем. Только там.

Он не нажал Enter. Вместо этого резко выдернул шнур питания холодильника. Жужжание компрессора стихло. График на мониторе погас. Тишина лаборатории внезапно стала гулкой, давящей.

— Профессор? Все в порядке? — аспирантка смотрела на него с беспокойством.

— Да. Это глюк. — Он отвернулся, избегая ее взгляда. — Я… проверю позже. У меня срочное дело.

Он почти бежал по коридору обратно в свой кабинет. Расписание рушилось. Его сердце стучало в такт тому графику на экране холодильника. Минус семьдесят - плюс три. Заморозка и оттепель. Как его эмоции. Как письма к Фиме — ледяные констатации фактов, перемежающиеся редкими вспышками боли.

В кабинете он бросил сумочку, не полюбил рассовывать вещи по карманам, запустил компьютер. Ящик электронной почты был пуст. Ни нового письма от D, ни обычных уведомлений. Тишина. Он открыл архив «Фима» - папки, подпапки, сотни файлов с датами. Он щелкнул на самый первый: «Привет_Фим.txt.» Текст был знакомым до боли. Описание того утра. Сухие строчки: «Мама ругалась на кухне. Папа сломал стул. Я стоял у окна и смотрел на ворону. Она клевала что-то черное».

Том прокрутил вниз. Конец письма. Его собственные слова: «Мне кажется, я тоже что-то сломал». А ниже… появилась новая строка. Не его стиль:

«Ты сломал время, Том. И теперь оно просачивается обратно. Как холод из треснувшей трубы.

D».

Он отпрянул от экрана, будто от удара током. Текст горел на мониторе неестественно ярко. Он щелкнул правой кнопкой, выбрал «Свойства файла». Дата изменения: сегодня, 11:03. Прямо сейчас. Пока он бежал по коридору, пока его сердце билось в ритме сломанного холодильника.

Вскочил:

— Кто ты?! — Его хрип сорвался в пустой кабинет. — Что ты хочешь?! Покажись!

В ответ зазвонил телефон - стационарный, на столе. Звонок был резким, настойчивым. Том замер посреди хаоса. Он поднял трубку - молчание. Только ровный, едва уловимый фон — белый шум? Дыхание? Потом… звук. Глухой, ритмичный. Тук. Тук. Тук. Как каблуки по бетону. Как сердце под ребрами. Как поезд, уходящий в тоннель.

Звук нарастал - ТУК. ТУК. ТУК. Становился громче, ближе. Том прижал трубку к уху, впиваясь пальцами в пластик. Это же… звук из его детства. Из метро, из того дня, когда он стоял на Рижской и смотрел, как уходит поезд, увозящий Фиму навсегда. А Том остался стоять.

Он выронил трубку. Она повисла на шнуре, раскачиваясь, как маятник. Из динамика всё ещё несся тот адский гул приближающегося поезда. Или… удаляющегося?

Том подскочил к окну. Улица была обычной: серое небо, мокрый асфальт, люди под зонтами. Никакого поезда. Никакого метро. Но гул в ушах не стихал. Он схватился за голову. Порядок. Нужен порядок. На компьютере горел текст: «Ты сломал время, Том».

Гул в ушах сменился на шепот. Слов не разобрать. Шепот нарастал, заполняя комнату, как вода. Он зажмурился. «Порядок. Порядок. Порядок» Мысль билась, как птица в стекло. Гречка. Нужно сварить гречку. Всегда в обед, по расписанию.

Он шагнул к двери. Когда он открыл глаза, шепот стих. Гул поезда исчез. В виске пульсировала боль. На экране компьютера по-прежнему горело письмо с текстом D. Реальность? Галлюцинация? Или время действительно треснуло, и через щель просачивалось то, что он похоронил вместе с Фимой. И собой?

Он медленно поднялся. Шаг. Ещё шаг к компьютеру. Сел, игнорируя боль в висках, хаос вокруг. Его пальцы легли на клавиатуру. Он открыл новое письмо. Адрес: пусто. Тема: Re: Re: Re: Привет, Фим.

Он начал печатать. Медленно. Каждое слово давалось усилием, как вытаскивание ножа из раны:

«Привет, D.

Ты спрашивал, как помочь? Ответь на вопрос. Что означает буква D?

Том».

Он нажал «Отправить». Экран погас, отразив его собственное лицо — бледное, с тенью сумасшествия в глазах и струйкой пота от виска, медленно сползающей к скуле. В отражении ему показалось, что за его спиной, в темном углу комнаты, на мгновение мелькнуло движение. Как будто кто-то только что отдернул руку из полосы света.

Порядок умер. Безумие нарастало, волна за волной, и Том больше не пытался строить дамбы. Он ждал ответа. Или поезда. Зная, что теперь это, возможно, одно и то же.

Глава 17

Едва он закрыл глаза в 1977 году, как его разбудили в 2017-м - гавкнул пес, скрипнула старой дверью, входя в мастерскую художника, Софи. Симка, подойдя к дивану, встал на задние лапы, упираясь передними в диван, вовсю улыбаясь ему и махая хвостом. Ефим был и рад их появлению, но вместе с тем возникло и чувство ностальгии, смешанное с легкой дезориентацией, стало чуточку тревожно из-за ощущения некой потери связи. С прошлым? реальностью?

Девушка, которая едва вошла, разулась, упёршись правой рукой в стену, а левой поправляя свои густые, обильные, почти африканские кудри, способные, однако, не только торчать во все стороны пружинками, но иногда и причудливо извиваться. От недавнего посещения салона мало что осталось, за исключением, конечно покраски и мелирования.

- Что вы видели, милая? – спросил Ефим, когда она, подойдя к нему, села рядом и нежно провела ладонью по заросшей щетиной щеке.

- Этот чертов Париж, - пожав плечами, ответила девушка, с улыбкой. – Этот шумный Монмартр.

Длинный, предельно реальный «сон» Ефима сегодня был впечатляющим, вместив чуть ли не всю жизнь. Да почему «чуть ли»? Это и была целая вечность, учитывая миллионы лет, отделяющие его здесь и сейчас от того времени и места, где ему довелось побывать. В этот раз он даже почувствовав какие-то странное физические ощущения, вроде головокружения, лёгкой тошноты, «двоения» в глазах. Или это было из-за раны?

Ефим взглянул в отражение застекленного старого шкафа, увидев своё лицо, взрослое, чуть усталое. Но внутри всё ещё было четырнадцать. Бледности он не заметил. В пальцах оставалась фантомная тяжесть от того кусища мяса, который он принес родителям и из которого мама навертела вкусных котлет. В носу запах родного дома, маминых духов. И ещё — чувство, что вот-вот она позовёт: «Фим, поди на минуточку».

Софи, босая, легкая, родная и одновременно немного чужая, вскочила, бросившись разбирать свои покупки. За ней, виляя хвостом, пробежал Симка. Девушка улыбнулась и что-то сказала, но её слова растаяли в воздухе. Ефим смотрел на неё и не воспринимал как реальность, эту гостью из будущего, словно аккуратно подрисованную, цифровую. Как будто он не здесь, а поднимет глаза и увидит не стены мастерской на Монмартре, а старый ковёр, черно-белый телек и алюминиевую кастрюлю с варёными макаронами.

Он медленно сел на край дивана и прошептал себе: «Там уже не тут. Сейчас уже не тогда. И я теперь - не я».

- Что ты говоришь? - переспросила Софи, проносясь на кухню и складывая в старый холодильник сырный квартет от Fromagerie Androuet. — Ты знаешь, что я купила? Козий «Sainte-Maure» с золотой соломкой, «Époisses», пахнущий осенним лесом, кусок выдержанного два года «Comté», маленький «Banon», завернутый в каштановый лист!

— Ностальгия по Провансу, - прокомментировал он.

- Контрабандный юг в банках, - подхватила его шутку Софи. — Паста «Tapenade noire» с оливками Ниона, «Moutarde violette» из Мо — это подарок специально для тебя, помню в Цюрихе тебе не хватало остроты…

- Теперь хватает, - ответил Ефим и Софи замолчала и замерла, виновато посмотрела на него:

- Прости милый, я не это имела в виду, - повинилась она. Ефим улыбнулся и махнул рукой:

— Это ты прости меня, не хотел тебя огорчать, со мной всё в порядке, - он потрогал рукой свою поясницу, в которую недавно слегка ткнули ножом парижские «гопники» и почувствовал боль, убеждающую его в реальности происходящего.

- Тут у меня ещё десерт, - продолжила Софи перечисление свои покупок. — «Macarons Pierre Hermé», фиолетовый фиалковый — эксперимент смелой кондитерши и мини-торт «Opéra» со сладким миндалем.

Ещё она выложила из пакета на кухонный стол пару длинных багетов, которые принято ломать, а не нарезать.

- Хвастайся дальше, - предложил Ефим, потихоньку приходя в себя и смиряясь со своим существованием в ХХI веке. – Купила кофточку?

- Нет. Тут кое-какой винтаж с блошиного рынка Сен-Уан, - пояснила Софи, - шёлковый шарф 70-х с космическими узорами André Courrèges, серебряная брошь в форме цикадки, такая была у бабушки в Марселе!

Она протянула ему вещицу, и Ефим с улыбкой повертел её в пальцах.

- А вот книжный трофей, - продолжала Софи. — Альбом художницы Сони Делоне для вдохновения.

- Выбери себе какую-то из её картин, и я тебе её куплю, - предложил Ефим, а Софи скорчила на это его щедрое предложение неопределенную гримаску:

— Это тебе, аптечные трофеи, - продолжила она, - купила что-то по совету провизора, сама не очень поняла, кроме крема «Biafine», ну и мыло «Savon de Marseille» с выдавленными якорями.

- И всё? – спросил Ефим.

- Ну, тут кое-какие ностальгические мелочи из киоска у базилики Сакре-Кёр, открытка с акварелью Монмартра 1970-х, пакетик конфет «Carambar». Они мне в детстве всегда очень помогали.

- И мне помогут, - заверил её Ефим.

- Ну и главная находка, - доложила Софи, - виниловая пластинка Сержа Гинсбурга Histoire de Melody Nelson в идеальном состоянии.

- Обожаю эту психоделику! – заверил Ефим. – Всё?

Софи, молча поискав на дне пакета, достала смятую бархатную коробочку. Внутри оказалась пара серёг из черненого серебра в форме крошечных минометов. Она поставила пластинку на проигрыватель, откусила фиалковый макарун и улыбнулась, розовый крем остался у нее под носом.

Ефим хотел было что-то сказать на тему милитари по поводу сережек, но тут раздался звонок, и он потянулся к своему смартфону:

- Алё, - отозвался он на русский манер, увидев, что на определителе - Александр, его старый московский друг и даже более того, школьный одноклассник, Санька:

- К тебе дело на $200 млн, - с места в карьер начал тот.

- Кто кому должен эту сумму, я тебе или ты мне? - уточнил Ефим, вслушиваясь в звуки начавшейся песни.

- Знаешь такого Ива Бувье? – спросил Александр.

- Лично незнаком, но репутация у него подпорчена, - признался Ефим. – Это арт-дилер, недавно немного надувший одного российского миллиардера. Ну как «надул», так сам миллиардер считает, а дилер-то просто «купил подешевле, продал подороже» «Спасителя человечества». Даже не за верхнюю цену, определяемую специалистами по творчеству Леонардо. Лет пять назад рыночная стоимость оценивалась... да, как ты и говоришь в 200 миллионов. В 2012 году картину попытался приобрести Музей искусств Далласа.

- А Демьян Револовин за 127 млн долларов полотно купил, - сообщил Александр. - Самому же Бувье картина обошлась почти в два раза дешевле.

- В 2015 году в Монако разразился скандал вокруг обвинений в мошенничестве, выдвинутых Револовиным против Бувье, - начал вспоминать Ефим. - Писали, что по наущению Револовина местным министром юстиции Нармино был организован арест Бувье. Потом министр был вынужден уйти в отставку.

- И вот сейчас, чтобы компенсировать убытки, нанесённые махинациями этого Бувье, Демьян собирается выставить картину на продажу.

- Он не вернет деньги, - сразу предупредил Ефим. – Картина, как говорят, в плачевном состоянии. - Оригинальный слой красок ужасный. Стартовая цена лота больше 100 млн долларов оценена не будет. Поверь мне.

— Вот я и решил тебя подключить, а то у нас много желающих «разводить лохов» надев смокинг с бабочкой, - закинул удочку Александр. - Демьян Револовин поссорился с аукционным домом к Sotheby's. Надо что-то делать.

- Ну, так кристально честный аукцион, по продаже предметов коллекционирования – это скорее исключение, чем правило, - неопределенно ответил Ефим. – В Sotheby's. думаю уверены, что миллиардер сам виноват - недосмотрел за своими деньгами?

- Демьян не тем людям доверился, - пояснил Александр. - Этот Ив Бувье десять лет проводил для него сделки, приобретая предметы искусства. Сейчас чухнулись, что он оказывается систематически завышал цены.

- В долгосрочной перспективе он все равно ничего не потерял, - успокоил Ефим.

- Рынок искусства и предметов роскоши — особый мир, стабильный, респектабельный, - сказал Александр. - Богачи, коллекционеры и антиквары - эдакие снобы, заботящиеся о репутации. У многих на слуху этот Sotheby's и ещё один влиятельный, другой конкурирующий дом, забыл название…

- Christie's, - напомнил Ефим. - Вообще этих аукционов - множество, имя им легион. И есть мнение, что честные аукционы – это скорее нонсенс, как бельмо на глазу для всех прочих. Перекупщики произведений искусства и исторических редкостей очень активны. Увидев честного и открытого аукциониста, сразу пытаются его как-то подставить, дискредитировать, а лучше выдавить из данной сферы деятельности, поскольку он, не такой как все, мешает. Либо они пытаются как-то с выгодой для себя использовать работающего в открытую.

- А ты, Ефим? – спросил Александр. – У тебя же тоже есть свой аукционный дом?

- Мы смогли переломить тенденцию, - заверил тот. – Однажды получили самую большую в истории коллекцию. Нас ругали, скрежетали зубами, но… сделать ничего не могли. Мы имели возможность диктовать условия, имея монопольную позицию. Коллекционеры приезжают к нам раз в год, все это время копили деньги на покупки. Они знают, что, приехав, увидят то, чего не рынке не было десятки лет.

Конечно, работать на сто процентов честно по разным причинам не получалось и у нас. Да, сомнительные личности к нам приезжали, но мы с ними ни в какой сговор не вступали. Я там несколько лет числюсь экспертом.

- А что значит «честно» и «не честно» применительно к аукционам? – уточнил Александр. Ефим объяснял ему, как устроена система некоторых аукционов. Те регулярно объявляют о проданных лотах — будто бы работа кипит, публикуются брошюры, выкладываются отчёты в интернет. Но если заглянуть в их бухгалтерию, выясняется, что большинство этих предметов никогда не были проданы на самом деле.

Другу казалось странным: как можно вести бизнес без прибыли? Ефим пояснил, что один из аукционистов, например, восемнадцать раз выставлял один и тот же предмет, каждый раз заявляя, что продано. На деле же продажа состоялась лишь через полтора года. Аукционы работают по схеме, когда сотрудники за копейки нанятые выставляют предметы от сомнительных лиц. Эти вещи кочуют от одного лота к другому, будто бы переходя из рук в руки, тогда как на деле — они всё это время остаются у тех же людей.

Александр задал вопрос о фальшивках, которые могут попадать на торги, на примере того же «Спасителя человечества», картины, приписываемой да Винчи. Ефим ответил, что даже без подделок есть простые способы манипуляции. Всё держится на сговоре между аукционом и продавцом. Предмет выставляется с символической начальной ставкой, и создаётся впечатление, что его можно купить задёшево. Это привлекает азартных покупателей, которых втягивает сам процесс.

Пока они разговаривали, Софи приготовила Ефиму бутерброд с сыром, и он уже жуя рассказывал, что такие аукционы играют на эмоциях — люди начинают верить, что смогут урвать «сокровище» в десять раз дешевле реальной стоимости. Всё это напоминает механику казино, где система всегда выигрывает. При этом финальные деньги за лот перечисляются только в случае реальной продажи, но для публики ведётся отдельный учёт, где создаётся иллюзия активных продаж.

Есть ли в этом смысл, кроме как «развести простака», усомнился Александр. Ефим привёл пример: некий продавец предлагает предмет, который хочет продать за 10 тысяч, а потенциальный покупатель считает, что цена - пять. Аукцион с продавцом «разгоняют» цену до желаемого уровня, объявляют, что лот продан. А потом появляется подставной «покупатель», с каталогом в руках и рассказом о срочных нуждах — например, умерла бабушка — и предлагает тот же предмет за 8 тысяч, будто бы со скидкой.

Есть и другой приём — на аукцион специально заносят подделку, лишь чтобы она «прошла через торги» и легализовалась. Дальше — та же схема с продажей по завышенной цене. И таких схем много.

Собеседник удивился, что предметы, подчас дорогостоящие, могут годами кочевать по миру. Ефим пояснил, что их действительно возят туда-сюда: попробовали продать за границей — не вышло, везут обратно. Никакой романтики, просто логистика и изворотливость. Он знал людей, которые годами занимались этим.

Он напомнил Александру известную им обоим историю с нефтяным магнатом https://author.today/reader/417879/4012101, которому продали набор платиновых монет за два миллиона, уверяя, что существует всего два экземпляра. На деле — было как минимум пять. Когда магнат узнал правду, он сделал вид, что ничего не произошло - признать себя обманутым — слишком унизительно. Александр усмехнулся: может, пара миллионов для того человека — не такие уж большие деньги. Ефим, однако, добавил, что даже разовый обман может повлиять на репутацию — и вызвать желание у других «попробовать ещё». Реноме, в этих кругах, всё-таки решает многое.

- Но мы говорим об аукционах, где лоты описаны в интернете и указано происхождение – иностранный аукцион, - сказал Ефим. - Провозили же их, по сути, контрабандой.

- Что значит контрабандой? – не понял Александр. - А таможня куда смотрела?

- Человек, обманувший олигарха, утверждал во всеуслышанье, что когда-то он «в ГРУ работал», хотя не похоже, он по виду как актер Зиновий Герд в роли Паниковского, маленький, плюгавый. Делается это следующим образом: умелец приобретает предметы за границей, спокойно летит на самолете в Россию. А у нас давным-давно существует закон, пролоббированный нашими олигархами для ввоза исторических предметов роскоши.

Раньше их возились как товары, и за картину стоимостью миллион долларов нужно было заплатить таможенную пошлину в 30%. А теперь культурные ценности можно провозить в Россию бесплатно, то есть даром. Государство лишилось доходов, а люди, пробившие этот закон, получили возможность сэкономить.

Ловкачи, естественно, этим воспользовались и стали возить чемоданы ценностей беспошлинно. Таможня скрежетала зубами, но формально если предмету больше ста лет, он представляет собой культурную ценность.

- Ну а если мы вернемся к теме нашего разговора, - спросил Александр. – Возьмешься помочь Демьяну.

- Тебе я всегда помогу, - заверил его Ефим. – Причем безвозмездно, то есть даром. Что касается неизвестного мне и уже обманутого, как он считает, коллекционера, то прямо сейчас не возьмусь.

- Что так? – поинтересовался Александр.

- Во-первых у меня сегодня уже состоялся разговор о возможном управлении активами, – признался Ефим. – Не хочу встревать в два новых дела. А во-вторых, у меня тут в Париже начались какие-то непонятки с арабами. Меня немного пощекотали ножиком.

— Это связано с тем твоим случаем в Цюрихе? - встревоженно спросил Александр.

- Скорее всего, просто совпадение, - предположил Ефим. – Просто в жизни случилась полоса движухи.

- Что слышно от швейцарской полиции? – поинтересовался Александр. Ефим оживился:

- Да, кстати, спасибо Саня, что напомнил, мой друг. Оттуда что-то ничего не слышно и боюсь, придется напомнить моему очаровательному следователю https://author.today/reader/417879/4013608 о своем существовании, - сказал он.

- Ну я как насчет предложения поучаствовать в реализации картины? – напомнил Александр. – У тебя же тоже есть подконтрольный аукцион.

- Заняться этим можно бы, - согласился Ефим. – И это подняло бы аукцион на невиданную высоту, но пока он небольшой и специализированный. Придется оповещать возможных покупателей и делать это, что называется «вручную».

Он со всей очевидность, понял, что, не колеблясь занялся бы этим, не появись в его жизни помимо управления собственным разветвленным бизнесом, помимо встречи с другим Леонардо, актером, помимо наклевывающимся взаимодействием с графом Парижским ещё и увлекательная обязанность ежедневных путешествий во времени в собственное детства.

Глава 18

Поговорив с Александром, Ефим тепло с ним распрощался, и, нажав на кнопку отбой, отложил телефон. Все это время Софи была рядом, не подслушивая явно - в этом смысла не было, собеседники общались по-русски, а этого языка она не знала, но слушала довольно внимательно. Проявляла ненавязчивый интерес к жизни своего мужчины, поддерживала лёгкий зрительный контакт, мило улыбалась, не мешая, а лишь тактично показывая свою вовлечённость.

Во всяком случае подруга не дёргала его вопросами «долго ещё?», не демонстрировала свою скуку или даже раздражение. Такие спутницы у Ефима тоже бывали и порой это в их исполнении даже выглядело мило.

Софи была другая, у неё получалось показывать уважение к происходящему и не отвлекать Ефима от его не требующих отлагательства дел, но при этом оставаться женственной, спокойной и самое главное уверенной в себе. В такие моменты она могла спокойно заняться чем-то своим: открыть книгу, полистать журнал или почитать новости на телефоне или делала какой-нибудь напиток по случаю, готовила махито, чай или кофе — ненавязчиво позаботившись о комфорте своего мужчины и своем собственном заодно. Да и моментов такого рода у него с годами становилось всё меньше, бизнес был налажен и стабильно приносил доход.

В этой благородной сдержанности Софи чувствовалась особая мягкая сила, которая Ефиму очень нравилась. Она могла, пока он был занят, на чем-то сосредоточен, составить список занятий или спланировать что-то полезное, например, где им вместе пообедать, или поужинать позже.

Поэтому Ефим, кончив говорить с Александром, и задумавшись над предстоящим звонком следовательнице в Цюрих, не стал звонить, сразу, посчитав невежливым. Он с улыбкой спросил подругу:

- Так что ты там говорила про «чертов Париж»?

- Я говорила про Париж? – удивилась Софи, которая очевидно уже забыла свою мимолетную фразу, которая у неё непроизвольно вырвалась.

- Ну да! Ты как-то очень нелицеприятно отозвалась и о Париже, и о Монмартре, - напомнил Ефим и протянул к ней руки, Софи с удовольствием подсела к нему, но осторожно, так, чтобы не побеспокоить его рану, заклеенную пластырем:

- Ах это, - вспомнила Софи. – Мне не понравилось, что ты пострадал в этом городе.

- И все? – уточнил Ефим. - Других предубеждений у тебя нет?

- Ну, - протянула Софи. – Как тебе сказать. Мне, конечно… раньше не очень нравился Париж.

— Вот как? – сделал вид, что удивился Ефим. Софи ему это уже говорила когда-то, но ему было приятно её милое щебетание, и он готов был послушать его ещё. – А как же еда, эти парижские кафе и всё такое?

- Ну да Париж — это город гастрономии, - согласилась Софи. - Великолепные рестораны. Даже маленькое кафе на углу может удивить. Но мне-то ничего этого было нельзя. Мы в кафе заходили выпить чашечку кофе и всё. Боялись растолстеть.

Конечно, тут культура и искусство: Лувр, Орсе, Центр Помпиду — одни из лучших музеев мира. Париж буквально дышит историей и искусством, но я-то никуда не ходила. Вот только с тобой начала. Париж — это для меня ты.

- Я? То есть улицы Парижа — это мои руки, - – опять улыбнувшись, сделал вид, что удивляется Ефим и приобнял подругу. – Это значит я музей под открытым небом с величественными зданиями, элегантными бульварами, уютными площадями и знаменитыми монументами вроде Эйфелевой башни или Нотр-Дам?

- Да, особенно Люксембургский сад, Бут-Шомон, набережные Сены, это ну прямо ты, — с улыбкой согласилась Софи, - в тебе можно отдохнуть от суеты, устроить пикник или просто прогуляться.

- Но я стал Парижем во многом благодаря одной марсельской девушке, - признался Ефим. – Вроде бы мы с тобой не так уж часто говорим по-французски, но, тем не менее, недавно парижане меня приняли за своего в метро.

- Et en effet, nous parlons français, pas anglais, et vous parlez clairement, sans accent, - Софи удивилась, сообразив, что они на самом деле говорят по-французски, а не по-английски как обычно и Ефим выражается правильно. – Ты что раньше разыгрывал меня изображая акцент?

- Вовсе нет, - возразил Ефим, — это только и исключительно твоя заслуга. Но если Париж это я, то почему ты меня ругала? Меня и мой личный Монмартр.

- Не тебя, - поправила Софи. – А твоих парижан. У них повсюду грязь и мусор. Милый, ты страдаешь от этой их уличной неопрятности. Переполненные урны, а в некоторых районах — специфический запах.

Твое метро часто переполнено, старое, не всегда чистое. Бывают забастовки, которые могут парализовать город на целые дни. О, сколько раз это было: прилетаешь, а добраться до места нельзя - бастуют. У нас в Марселе нет столько забастовщиков.

И дорогой, ты очень, очень дорогой — жильё, рестораны, даже просто продукты стоят дорого. Особенно в туристических местах.

А твои жители они такие высокомерные и равнодушные. Хотя это, конечно, не все и не всегда.

— Париж город контрастов, - подытожил Ефим. - Его легко полюбить, но также легко начать критиковать… Но мне надо бы сделать ещё один звонок. Дальше я буду целиком в твоем распоряжении.

Софи в ответ только чмокнула его в заросшую трехдневной щетиной щеку.

Ефим снова вооружился телефоном, и, поискав в контактах, набрал цюрихский номер, представляя как Сара Хубер сидит за своим письменным столом, прислушиваясь к далёкому гулу города за распахнутым окном. Вот её телефон зазвонил — длинный, упорный звонок. Она взяла трубку, а он вложил в свой голос самые дружеские и проникновенные интонации, на которые только был способен:

— Sarah, hier ist Efim. Guten Tag! — сказал он, и её губы чуть скользнули в улыбке, почти невидимой. Она поправила прядь волос, хотя никто не мог её видеть. Ефим - очень приятный взрослый мужчина с вечной легчайшей, почти незаметной иронией в голосе, с тем шармом, который, казалось, был способен растопить даже её профессиональную сдержанность. А ведь именно он был объектом расследования, пострадавшим по делу о покушении в самом центре Цюриха. Но сейчас, в этой минутной паузе между служебной необходимостью и неожиданным волнением, он звучал как приглашение к воспоминанию.

— Ах, Ефим… — чуть протянула Сара, позволяя себе на короткий миг забыть о сухих протоколах. Она наклонилась ближе к телефону, опираясь локтем о стол. — Я уже начала скучать. Всё ли у вас в порядке?

В её голосе слышалась обволакивающа, мягкая полуулыбка.

- Более или менее, хотя нельзя сказать, что наш побег удался в полном мере, - ответил Ефим. – Вряд ли это имеет отношение к происшествию в Цюрихе, но к нам с Софи подкатили мальчишки на байках. На этот раз пострадавшими можно признать их, но и мне воткнули нож в спину. К счастью, не глубоко, просто порез кожи.

В противоположной части комнаты, полусидя на подоконнике, Софи слушала разговор, на этот раз на немецком языке, хотя громкая связь телефона и не была включена, но немецкий она худо-бедно понимала, причем именно швейцарский диалект. Сейчас Ефим и Сара говорили на немецком литературном, поскольку Ефим швейцарский немецкий не освоил.

Софи не вмешивалась, лишь смотрела, слегка прищурившись. Отношение к происходящему стало чуточку более настороженным и внимательным, но в её взгляде сквозило усталое терпение.

- Расскажите поподробнее? – попросила Сара, встревожившись и напрягшись. Ефим поведал ей, что с ними произошло на парижской улице, причем средь бела дня. Педантично рассказал, как Софи шла чуть впереди, он следовал позади с собакой на поводке. И вот на улице к ним подошли трое довольно развязных молодых людей в возрасте около 17–18 лет, возможно младше, их поведение было не то, что вызывающее, но они явно находившихся подшофе, или chauffe, как говорят французы, «подогретые», а, вероятно, и под наркотиками тоже. Молодые люди начали грубовато приставать к Софи, сопровождая действия комплиментами в её адрес и попытками унизить её спутника, Ефима. В ходе этого странного общения, один из агрессивных молодых людей оскорбительно намекнул на возраст Ефима.

В общей сложности парней было шестеро, подошедших к ним сопровождали ещё трое на мотоциклах и мотороллерах, но те ехали по проезжей части вдоль тротуара, а запугивали Ефима и предпринимали попытки заманить, забрать, увезти Софи только трое.

Один из нападавших встал сзади Ефима и незаметно приставил нож к его спине, слегка надавив. Потекла кровь. Несмотря на рану, Ефим сохранил самообладание и, воспользовавшись элементом внезапности, отвлекая словами, резко развернулся, нанеся удары локтем и кулаком парню с ножом и второму наиболее активному говоруну – по носу. В результате двое из нападавших были выведены из строя, а третий оказался разумным либо просто трусливым.

В конце концов участники странного инцидента отступили и прыгнув на мотоциклы укатили. Ефим забрал нож, наступив на него, и предотвратил дальнейшее обострение ситуации. Симка поддержала хозяина лаем, что, наверное, также способствовало отступлению противников, что называется, скрывшихся с места происшествия.

После инцидента Ефим и Софи вернулись в ближайший салон красоты, где девушку только что причесывали, ему оказали первую помощь: рану обработали, одежду отмыли, а нож остался в салоне для возможного расследования. Хотя полицию вызывать не стали ведь инцидент завершился без тяжёлых последствий, никто, можно сказать серьезно не пострадал. И персонал салона был уведомлён о случившемся.

Сара задавала Ефиму вопросы о деталях происшествия. Она говорила, как будто между ними было что-то большее, чем формальности расследования:

— И всё же, Ефим, ты не боишься? — спросила с лёгким беспокойством.

— Боюсь, — с показным драматизмом ответил он, и в трубке прозвучал его короткий смешок. — Но я знаю, что если кто и найдёт нужную ниточку и вытащит на белый свет мерзавца, желающего моей смерти, то только ты, Сара.

В это время Софи встала с подоконника. Её глаза потемнели, но она молчала, прислушиваясь к их, как ей показалось, легкому флирту. У неё было своё мнение на этот счёт. На её лице читалась ирония женщины, которая слишком хорошо знает цену подобным разговорам.

Ефим, продолжая говорить с Сарой, перешёл на деловой тон:

- А у тебя что-то продвинулось?

— Да, кое-что обнаружилось, - Сара, тоже мгновенно вернулась в профессиональную колею. - Ты удивишься, но тот машинописный лист с угрозами… он был написан на бумаге А4, партия, которой была приобретена университетом в Брюгге. Представляешь?

— На университетской бумаге? – переспросил Ефим. — Это подтверждено?

— Подтверждено, — с лёгким вздохом подтвердила Сара. — Бумагу закупали для философского факультета, пару лет назад. Теперь кусочки начинают хоть как-то складываться.

Софи, не очень-то понимающая быструю немецкую речь Ефима, но ловящая его интонации, стояла с рукой на бедре, чуть заметно усмехаясь, глядя на того, кто в последнее время умудрялся оказываться в центре странных историй. Но в её усмешке была усталость — ведь она знала, если этим делом опять займутся другие женщины, такие как Сара Хубер, с их лукавыми интонациями, то следует быть настороже.

Когда этот телефонный разговор закончился. Сара, отключившись посмотрела в окно, глядя, как медленно меняется освещение над Цюрихом, а в голове уже выстраивалась цепочка новой догадки. В это время в Париже Софи задумчиво смотрела на Ефима, предполагая, что игры закончились, близится охота.

Пёс Симка подошел к ней, посмотрел снизу вверх, повел ушами. Потом он глянул на хозяина словно тоже о чем-то догадавшись.

За стеклом плавно тянулись серые облака. Софи бросала на Ефима быстрые, изучающие взгляды, словно прицениваясь — что это у него за выражение лица, слишком собранное для простого времяпрепровождения?

— Ты что-то задумал? — не выдержала она первой. Голос был обычный, но в нём проскальзывало то самое чутье, с которым женщины распознают подводные камни задолго до того, как их коснется киль.

Ефим повернулся, с тем самым видом, с каким профессор обводит взглядом аудиторию перед началом важной лекции. Легкий изгиб губ, светская доброжелательность, аккуратный подъем бровей.

— Я подумал… поехали в Брюгге, — произнёс он как бы между делом, делая вид, что главное уже сказано и обсуждать тут особенно нечего.

Софи замерла и прищурилась.

— Брюгге? — уточнила она, как бы примеряя на вкус само слово. — Ты вчера ловил кулаком морды уличных малолеток в центре Парижа, получил ножом в спину, не доспал, а теперь ты хочешь поехать в другой город?

Ефим пожал плечами, отставил чашку, будто подтверждая невинность своего предложения:

— Брюгге — идеальное место, Софи. Старые мостовые, каналы, дома, как из марципана. Воздух чище, люди медленнее. Там можно гулять спокойно, не оборачиваясь, не ловя взглядов. Просто ходить, смотреть на воду, на кирпичные фасады, пить кофе с настоящими круассанами, а не этими столичными понтами за восемь евро. Там спокойно.

Софи вздернула бровь:

— А я думала, ты любишь Париж. Или тебя испугали вчерашние подростки на мотороллерах?

Он усмехнулся, но уголок губ дёрнулся чуть натянуто:

— Париж прекрасен. Но иногда, как сказал один мой знакомый хирург, нужно выйти из зоны воспаления. Дать организму, и психике, возможность зажить без постоянного раздражения. А Брюгге… он как компресс из ромашки. Остынешь, выдохнешь, и потом Париж снова станет вкусным.

Софи отошла к дивану, села, не спеша подогнув под себя ногу:

— Ты уворачиваешься от прямого ответа, — сказала она тихо, с легкой ленью. — Давай так. Брюгге красив, я согласна. Но ты слишком спокоен. Ты… ты не бываешь спонтанным, особенно с раной в спине.

Она сделала паузу, потом прищурилась, насмешливо:

— Ты решил меня прятать или себя?

Ефим наклонился чуть вперед, в глазах играли искорки:

— Я решил нас с тобой поместить в пространство, где меня никто не собирается резать, а тебя не будут измерять взглядами, как кусок вырезки в магазине. Я хочу послушать, как мокрая брусчатка под ногами скользит, я хочу лечить спину не бинтами, а прогулками вдоль канала с хорошим кофе в термосе. И я хочу видеть твоё лицо на фоне старых фламандских окон, а не в отражении полицейских мигалок.

Софи задумчиво провела пальцем по краю чашки:

— Так, значит, мы бежим? — с напускной серьезностью спросила она. — От Парижа? От опасности? От дурного настроения? От плохих шутников с ножами?

Ефим пожал плечами с видом старого лиса.

— Мы не бежим. Мы... стратегически выравниваем наше внутреннее давление, — сказал он с деланной строгостью. — В Брюгге я буду не покусанной собачкой Парижа, а сытым котом, который дремлет на подоконнике с видом на канал.

Софи посмотрела на него, долго и внимательно, в глазах появилось что-то между смешинкой и любопытством.

— А если я скажу, что хочу остаться и посмотреть, что будет дальше? — спросила она медленно.

Ефим склонил голову:

—Париж иногда нуждается в перерыве. А мы оба — в небольшом бельгийском отпуске.

Софи наклонилась к нему, положила ладонь на его колено, слегка нажала, чувствуя упругость под тканью:

— Хорошо, бельгийский кот, — протянула она задумчиво. — Только я буду держать тебя за хвост. Ты явно что-то недоговариваешь. Но мне любопытно, что ты прячешь.

— Тогда съездим, — тихо сказал Ефим. — Тебе понравится. А если не понравится — устроим обратный марш-бросок в Париж.

Она улыбнулась, ленивой, почти кошачьей улыбкой.

— Только чтобы не оказалось, что ты гонишь меня в Брюгге за каким-то университетским странным делом, а не за круассанами. Я это вычислю.

Слово «университет» универсально. Ефим приложил руку к сердцу и изобразил театральную обиду:

— Клянусь круассанами Брюгге. Хотя... там действительно есть кое-какая зацепка, — добавил он с улыбкой, чуть потупившись.

Софи закатила глаза:

— Вот оно как, начинается! - Но продолжила она уже спокойнее, — если ты не слушаешь меня, поговори с Сержем, что он посоветует?

Ефим встал, расправил плечи, почувствовав неприятное ощущение, легкую боль в месте повязки.

— Конечно. Спасибо, что теперь рядом со мной есть ты — мой личный напоминатель и погонщик.

И Софи неожиданно легко рассмеялась.

Глава 19

Ефим позвонил чтобы сообщить о своих изменившихся планах хозяину их временного пристанища. Софи на этот раз активно крутилась рядом, чуть ли не вырывая трубку из его рук, так что ему пришлось волей-неволей рассказать и о прошествии на улице. Серж, узнав об этом, решил, что ему непременно нужно прибыть к старому другу, посмотреть на него своим, не просто невооруженным взглядом, а вооружившись знакомым врачом, даже небольшим светилом, преподававшем на медицинском факультете Сорбонны. Видимо других, кого попроще в окружении Сержа просто не нашлось.

Началась суета, в которой, впрочем, Ефим особого участия не принимал, Софи уложила его на кожаный диван, и даже сама принимала вызовы на его телефоне, благо они были только от Сержа.

Наконец раздался деликатный звонок в дверь. Ефим со своего потертого ложа наблюдал как Софи бросилась открывать, хотя у Сержа имелся свой ключ. Он привез доктора Пьера Дюбуа. Когда дверь открылась, их верный корги Симка сразу же насторожился и начал негромко, чисто для порядка, лаять на незнакомца, не то, что, защищая свою территорию, а скорее защищая хозяина, который недавно пострадал. При этом он время от времени поглядывал на него, ища подтверждения правильности своего поведения.

— Bonjour, je suis le docteur Dubois, — самостоятельно представился врач, входя в мастерскую. Симка продолжал тявкать, его уши торчали настороже, а хвост поджат. Он внимательно следил за каждым движением вошедшего чужака. Софи, пытаясь успокоить пса, грациозно присела и погладила его:

— Тихо, Симка, это доктор, — сказала она. — Он пришёл помочь Ефиму.

Симка, хотя и продолжал оставаться настороже, постепенно начал успокаиваться, наблюдая за тем, как врач осматривает спину Ефима. Дюбуа, явно опытный специалист, занятый привычным делом, не обращал внимания на рычание и гавканье и аккуратно осмотрел рану на пояснице пациента:

— Alors, monsieur, расскажите, что произошло, — попросил Дюбуа, глядя на Ефима с профессиональным интересом.

— Глупое происшествие на улице, хулиганы, — начал Ефим. — Они были не в себе, вот я и получил это ранение-не-ранение, так царапину.

Дюбуа кивнул, продолжая осмотр. Он задавал вопросы, и внимательно выслушивал ответы. Его манера общения была спокойной и уверенной.

— Вам повезло, — сказал Дюбуа после завершения осмотра. — Рана, конечно, поверхностная, но глубина не меньше полутора сантиметров, два сантиметра в длину, её нужно продезинфицировать и правильно перевязать. Конечно, я бы на всякий случай порекомендовал на недельку отправиться в стационар.

Ефим скорчил на эти слова гримасу. Врач аккуратно обработал рану, нанес антисептик и неспеша наложил повязку, точнее нашлёпку, а также сделал укол. Его движения были точными и уверенными.

— Вот несколько советов по уходу на дому, — сказал Дюбуа. — Меняйте повязку каждый день и наносите эту мазь. Избегайте интенсивных физических нагрузок в течение нескольких дней. Желательно неделю. Есть у вас термометр для измерения температуры тела?

Градусника, естественно, не оказалось, но все трое внимательно выслушали инструкции.

— Merci, docteur, — поблагодарил Ефим. – Но я собирался съездить в Бельгию.

- Не стоит этого делать, - решительно возразил врач. – Если поедете на машине, то спина затечет, если же на общественном транспорте, то вас могут толкнуть, всякое случается.

Я понимаю, что вы сейчас выбиты из привычного ритма, но в нашем с вами возрасте работа должна отойти на второй план, а на первый - выйти забота о своем здоровье. После пятидесяти раны затягиваются уже не так, как в двадцать лет. А для того, чтобы вы не суетились, я выпишу вам легкое успокоительное. Покой и сон - лучшее лекарство.

Черкнув что-то на бланке, он положил на стол рецепт. Когда осмотр был завершён, Дюбуа аккуратно сложил инструменты и резиновые перчатки в свою сумку и повернулся к Ефиму:

— Monsieur, на этом мой визит, завершен, — сказал он.

Ефим кивнул:

— Bien sûr, docteur, — ответил он. — Сколько я вам должен?

Дюбуа начал было отнекиваться, глядя на Сержа, но Ефим настоятельно попросил назвать сумму, которая включает в себя стоимость консультации, обработки раны и материалов. Врач быстро ответил, что всё это не более ста евро. У Ефима наличных не оказалось, и он посмотрел на подругу, негромко сказав ей по-немецки: «Zehn Prozent hinzufügen» - эту фразу она освоила, и Софи, быстренько пошарив в кошельке, передала врачу бумажные деньги: сотенную и десятку сверху – не самый маленький прибыток, к тому же не облагаемый налогами.

— Merci, monsieur, — сказал Дюбуа, не считая, по виду равнодушно, приняв деньги. - Vous êtes charmante, madame.

Напоследок Ефим рассказал ему старый московский анекдот про врачей и пациентов: «Доктор, ну почему у всех вас такой непонятный почерк, вот что вы мне ту понаписали? Что тут непонятного: атипичный гемолитико-уремический синдром, идиопатический легочный фиброз и мукополисахаридоз. Черт, да вы и говорите, как пишете!»

Когда доктор со смехом уходил, Симка снова поднял голову и наблюдая за ним, но уже без лая. Он понял, что этот человек не представляет угрозы. Серж и Софи проводили врача до двери, благодарные за оказанную помощь, а Ефим лишь смотрел на их спины, понимая, что конечно важно иметь рядом заботливых близких, способных помочь в трудные моменты. Данный момент таким уж трудным не казался, но все равно приятно. Симка, как всегда, служил верным защитником, готовым поддержать людей в любой ситуации.

Серж остался с Ефимом, присев в кресло рядом с его диваном, а Софи с Симкой отправились сделать в ближайшем кафе заказ с доставкой на дом и принести из аптеки всё, что нужно, да и размяться заодно.

Ефим на диване потянулся всем телом, но поморщился — порез на спине чуть тянул кожу.

— Софи… ах, Софи, ты счастливчик, Ефим, - произнес Сердж, как только дверь за юной расторопной прелестницей затворилась, голос его зазвучал чуть мечтательнее, чем полагалось. — Глаза словно бритвы, но ты этими бритвами… можешь бриться каждое утро! Хотя и пренебрегаешь, как и я, кстати.

Он потрогал свои небритые щёки. Ефим хмыкнул на этот двусмысленный комплемент:

— Она скорее утренний кофе с перцем. Обжигает, бодрит, но, если не привык — можно поперхнуться. Кстати, Софи закажет нам с тобой обед и купит аптечные штучки, — Ефим потянулся рукой к телефону, чтобы перевести Софи потраченные на него деньги. — Ты бы видел, как она смотрела, когда я брякнул про поездку Брюгге.

— Софи не из наивных, — протянул Серж с профессиональной ноткой наблюдателя. — Она всё чувствует насквозь. Ты не сможешь её дурить. Особенно после этого инцидента. Ты должен быть честнее с ней.

— Сегодня всё вышло случайно, - поправил Ефим, откинувшись назад, разглядывая серый потолок. - А что значит быть честным, Серж? Признаться, что у меня личный интерес в Брюгге, но я не хочу, чтобы она оставалась одна в Париже?

Серж развел руками:

— Или сказать ей, что ты элементарно ревнив, даже к городу, который её к себе прижимает? Париж отравляет женщину, Ефим. Он делает её нервной, ищущей, алчной. А ты хочешь вернуть её себе — мягкой, внимательной. В Брюгге, для этого все условия, верно?

Ефим усмехнулся, криво, почти с горечью:

— Ты знаешь, в этих городах типа Брюгге я обычно чаще молчу. Меньше спорю. Мне там не хочется никого учить жизни. Даже себя самого.

— Ах, — протянул Серж с удовольствием. —Ты расписываешь свои внутренние мучения вкуснее, чем мои студентки свои дипломные работы.

Ефим приподнял бровь, прекрасно понимая, что про «внутренние мучения» экзальтированный искусствовед, Серж говорит больше про себя, невольно, перенося собственные привычки и комплексы на собеседника, у Ефима-то никаких внутренних мучений отродясь не бывало:

— Ты всё по студенткам? – спросил он.

Серж не смутился ни на секунду:

— А что мне ещё остаётся? Молодость, свежесть, амбиции, наивная вера в искусство, - поведал он. - Они смеются моим шуткам, и с удовольствием слушают истории о фламандских мастерах. Иногда их даже интересует искусство. Или, по крайней мере, вид делают.

- Ну так женись на какой-нибудь, - с улыбкой предложил Ефим.

— Вот сам и женись, - парировал Серж. – Мне кажется, что вы ещё не формализовали ваши отношения? По крайней мере на свадьбу меня никто не приглашал.

— О, Серж… ты как будто не понимаешь, — уточнил Ефим с ласковой усмешкой, - что я не хочу привязывать её к себе. Если надоем, встанет и уйдет.

Серж вздохнул:

— Иногда они уходят. А ты, между прочим, так и не сказал главного: зачем тебе Брюгге прямо сейчас? Только не ври.

Ефим вздохнул, откинул голову назад:

— Там есть… или был один человек, о котором мне сегодня сообщили. В голове витают дурные предчувствия… мне захотелось разобраться, посмотреть, что за клубок тянется из Бельгии в Стокгольм, а затем в Цюрих. Можно, конечно, попросить одного знакомого частного детектива, а не ехать туда самому… Посмотрим.

— А Софи знает? – спросил Серж.

— Софи знает всё, кроме деталей, - ответил Ефим. - А детали… возможно, пока не знает никто.

Серж тихо рассмеялся, почти по-отечески продолжил:

— Ты как всегда — бегаешь за приключением, прикрываясь девизом «я только посмотреть». С тобой всегда одно и то же: идёшь «посмотреть», а потом либо в драку, либо в ещё большую тайну, либо в чьи-то ласковые объятия.

Ефим ответил ещё тише:

— Главное, чтобы не в морг.

— Или не на лавочку у канала с видом на красивую брюнетку, которая терпеть не может, когда её обманывают, — подытожил Серж с мягким сарказмом. — Береги спину, Ефим. И сердце тоже.

— И не забыть про душу. Она стареет быстрее тела, когда увлекаешься студентками, — усмехнулся Ефим.

— Студентки – это моя работа, — небрежно отмахнулся Серж. — А работу свою нужно любить.

Ефим улыбнулся:

— С этим не поспоришь. Хотя я, пожалуй, исключение из правила. Моя работа как опостылившая жена, к которой привык. Лишь бы она меня не разлюбила.

— Это точно не про тебя, я же имел удовольствие видеть всех твоих жен, а Людмила Сергеевна даже приезжала сюда без тебя. Но разговоры у нас с ней были только о тебе.

- Ну так она и приезжала сюда на полученный от меня грант, - уточнил Ефим.

Вскоре вернулись Симка и Софи с лекарствами и градусником. Температура к вящей радости собравшихся, оказалась нормальной, 36,6.

- Я заказала еду из миленького бистро в двух кварталах от нас, Le P’tit Vélo, - сообщила девушка.

- О, мое любимое! – вспомнил Ефим.

- Там помнят Ефима, - подтвердила Софи, глянув на Сержа, - и с полуслова собирали для него «корзину удовольствий».

- Ну ещё бы, он тут живет не в первый раз, - подтвердил Серж.

Париж томился в мягкой духоте, но на Монмартре всё, как всегда, жило своим неспешным, чуть артистичным ритмом. Окна в мастерской были открыты, но жалюзи затворены, снаружи доносились уличные голоса, звон бокалов из соседних кафе, где туристы неспешно закусывали.

Вскоре курьер на мопеде доставил всё в фирменных крафтовых пакетах. На столике перед диваном разместились богатства французской летней кухни. Большая миска тёплого салата из утиной грудки с инжиром и бальзамическим соусом, тартар из говядины с каперсами и молодым шалотом, запечённые баклажаны с пармезаном.

Для Софи — салат с козьим сыром и мёдом, для Сержа — жареный сэндвич крок-месье с салатом из свежих томатов. Ефиму положили двойную порцию конфи из утки с картофелем «савояр», помня его вкус к сытной кухне.

Аппетит у него остался хороший, что не преминула заметить Софи, с улыбкой подмигнув Сержу

На журнальном столике разместились бутылки: розовое Bandol с фруктовыми нотами для Софи, лёгкий красный Beaujolais для Сержа и Ефима, а для Симки в миске — свежая охлаждённая вода с кубиком льда, Софи не упустила эту деталь. Подкармливали же его все.

Разговоры потекли легко, с налётом воспоминаний и не без чуточки иронии. Серж, опять с наслаждением вспоминал своих студенток, которые летом не могли толком писать курсовые, потому что «Париж их отвлекал». Ефим, лениво потягивая бокал, вспоминал свою первую поездку на Монмартр в конце 80-х, когда вино стоило дешевле багета. Софи подтрунивала над обоими, попутно рассказывая последние сплетни о новом шеф-поваре в кафе La Maison Rose, который, по слуху, который ей успели передать, пока она делала заказ, якобы крутит роман с галеристкой с Рю Лепик.

Симка вальяжно устроилась у ног Ефима, лениво кося глазом на кусочек конфи, который в итоге ему всё-таки перепал.

Они обсуждали жару в городе, предстоящий фестиваль короткометражек в кинотеатре Studio 28, новую выставку в Musée de Montmartre, чуть подшучивали над туристами, которые сплошным потоком шли вокруг Сакре-Кёр, и сошлись во мнении, что, несмотря на суету, Монмартр летом — лучший уголок Парижа.

Всё оказалось просто и вкусно, по-парижски. Но вот только все изрядно объелись и упились так, что глаза стали слипаться. Ефиму оказалось проще всех, ведь он уже лежал на диване, Софи деликатно пристроилась к нему под бочок, Симка же забрался к ним в ноги, за компанию.

А вот Сержу ещё предстояла встреча с аспиранткой, которой необходима была консультация по поводу её научной работы, так что он, с легкой грустью, поблагодарил своих квартирантов за обед, сказал, что пройдется вниз по лестнице, чтобы взбодриться и вышел, закрыв дверь своим ключом, оставляя трех путешественников продолжать их сиесту.

На этот раз Ефим проваливался в сон и уносился сквозь время рывками, медленно и поэтапно. Его что-то явно удерживало в настоящем. Или кто-то - Софи сопела рядом, положив на него ногу и откровенно наслаждаясь его близостью и покоем.

А в его сознании вихрями разрывалось пространство, клубилось и переливалось радугой неведомых оттенков, будто сама ткань мироздания разрывалась в ослепительном танце бытия. Рвались цепи обыденности, и он всё нырял и нырял в бездонную даль.

В одно мгновение исчезал привычный облик мира — каменные здания превращались в призрачные силуэты, размытые в урагане перемен, а солнце, словно пульсирующее сердце Вселенной, взмывало ввысь и опадало за горизонт с пугающей стремительностью, меняя краски неба с ярких алых до мрачных багровых тонов, а затем обратно в холодные, фиолетовые и бирюзовые.

Что-то вырастало из пустоты, вздымаясь в небеса, чтобы в следующий миг пульсации осыпаться пеплом. Где-то далеко, великие реки меняли свои русла, леса покрывали землю зелёным ковром, лишь для того чтобы уступить место железным путям, лязгу фабрик и стеклянным великанам будущего. Звуки мира смешивались в могучую симфонию времени.

Часы и календари бешено вращались назад, и в вихре временных токов он уже не в силах был различить лица — только смену энергий, дыхание поколений и пронзительный клич времени.

Его ждал сверкающий горизонт нерождённого мира, где сама реальность дрожала в неустойчивом равновесии, в некоем предвкушении. Там, за гранью видений, его звал вечный проводник по дороге без конца, шепчущий об открытиях, потрясениях и чудесах, ещё не познанных ни одним смертным сердцем.

Сверкая и пульсируя невидимыми для прочих огнями своего эфемерного вихря, он неподвижно несётся всё дальше, сквозь вечность, оставляя за собой лишь зыбкую, пульсирующую тропу перемен.

И только когда сытая послеобеденная дремота доконала его наконец, он все-таки заснул, чтобы проснуться бодрому и другому - стройному четырнадцатилетнему мальчишке, который открыл глаза и посмотрел в сероватый потолок своей детской комнаты.

Все было, как всегда. Минувшее вновь показалось ему странным далеким сном, в который, однако, он в любой момент способен был вернуться по своей воле. А ещё он мог унестись за миллионы лет в прошлое, которое манило, как древний первозданный Эдем.

Глава 20

Фима почувствовал себя бодрым и ко всему годовым. Проснулся? Можно и так сказать. Больше всего ему хотелось сразу же пуститься в исследование того мира без людей, который стал ему доступен, снова посмотреть на мастодонтов, побродить по опасному лесу, но… на кухне тихо потрескивал радиоприёмник, шелестел утренний голос диктора, перемежаясь с глухими хлопками кастрюль. Опять же, подрастающий на глазах щенок, спавший этой ночью, как и все предыдущие, вместе с ним, прошёлся по нему лапами и обнюхал лицо.

Надо бы его выгулять с утра. По большому счету рано ему ещё гулять, но если он уже побывал в древнем, доисторическом мире, то до прогулки по Марьиной роще точно дорос.

За окном висел влажный московский туман, а на подоконнике стояли в литровой банке последние в этом году астры, срезанные вчера мамой.

Светлана Наумовна, уже готовая идти на работу, в нарядной кофточке, гладила утюгом воротничок фиминой рубашки. Это был редкий случай — мама сама собирала сына в школу. Обычно она уже с утра исчезала, уходя вместе с папой на их передовой завод.

— Ты ничего не забыл, уроки сделал? — строго, но с мягкой улыбкой напомнила она, протягивая Фиме ещё тёплую рубашку.

«Все мои уроки сделаны уже сорок лет назад», - хотелось ему ответить, но он промолчал. А что касается рубашек, раньше-то он и в мятых ходил вполне нормально, но теперь он был не просто восьмиклассник, не просто круглый отличник и в скором будущем золотой медалист, не просто победитель всевозможных олимпиад, как это было прежде, а ещё и без пяти минут телевизионная знаменитость, принятая в самых высоких правительственных сферах.

Сын, натянув рубашку и застегнувшись, стоял, переминаясь, и, сам не до конца понимая: правильно ли он поступает - снова и снова пытаясь продлить этот момент счастья? Тут в комнату вошёл Яков Исаевич — высокий, по-флотски прямой, с газетой в руке. Он остановился на пороге кухни:

— А это что у нас тут? Света, ты что, сына в школу собираешь? — в голосе слышалась легкая, почти добродушная ирония, но в глазах — удивление, даже лёгкое смущение, ведь такое происходило нечасто. Светлана Наумовна не обернулась, только повела плечом:

— А что, нельзя? Сегодня я успеваю. У тебя возражения?

Яков Исаевич усмехнулся, прошёл на кухню, сел к столу и отложил газету. Он молча посмотрел на сына, потом на жену. И в этой паузе было что-то почти торжественное, как в театре перед репликой героя:

— Ну что ж, — сказал папа наконец, — редкое прямо историческое явление. Запиши в дневник: «Утро. Мать лично выдала бутерброд». Подпись — «мать».

Сын хмыкнул, но ничего не ответил, понимая, что утро сегодня и в самом деле необычное. Только вот с некоторых пор у него все утра необычные, как и дни с вечерами. Но четверть часа счастливой семьи, не занятой строительством социализма – это тоже неплохо. А ведь оное строительство должно плавно перейти в строительство коммунизма году эдак к восьмидесятому… Хотя нет, к восьмидесятому должно было случится только обеспечение каждой советской семьи отдельной квартирой.

Светлана Наумовна окинула одевшегося сына внимательным взглядом. Провела рукой по плечу курточки, пригладила лацкан, нахмурилась:

— Ты посмотри … Да он из формы почти вырос. Рукава уже короткие, штанина — еле до щиколотки. Мы что, тебя в этой же форме отправим?

- Так другой нет, - напомнил с улыбкой Фима, отродясь не заморачивающийся ни своей внешностью, ни одеждой. Мама покачала головой и, прищурившись, глянула на Якова Исаевича:

— Ты, кстати, замечал? Или тебя устраивает, что он как политкаторжанин в ссылке — в чужой шинели?

Яков Исаевич с видом специалиста взглянул на сына:

— Да, коротка кольчужка. Подрос, акселерат, молодец! Как раз к ноябрю, к празднику пролетарской революции будет тебе новая форма. Эдак символично.

Сын стоял, терпеливо позируя перед родителями. Он не возражал, просто надеялся, что разговор об одежде всё-таки не очень затянется. Светлана Наумовна, уже мягче, прошептала как бы сама себе:

— В «Детском мире» надо будет посмотреть. Или в ГУМе, там бывает приличное. Вот бы ещё покрой посовременнее…

Яков вздохнул, но спорить не стал. Он знал — если Света сказала, что надо — значит, надо. Тем более, что в её голосе, впервые за долгое время, прорвалось сквозь железную несгибаемость коммуниста, что-то нежное.

Фима, молча выждал момент, когда разговор о коротких штанинах начал затихать, полез в нагрудный карман пиджака и вытянул комсомольский значок. Почти торжественно, показал родителям, слегка понизив голос, словно это было что-то секретное произнес:

— Вот что мне недавно выдали, - увидев новенький комсомольский значок, алый, блестящий, с профилем Ленина, Светлана Наумовна аж задержала дыханье:

— Так! Комсомолец? Это ж событие! А ну-ка, - она взяла значок в ладошку, как будто тот был не алюминиевым, а золотым, и внимательно разглядела. Потом улыбнулась, — Ну всё, теперь ты взрослый. Осталось только жениться и в партию вступить.

Яков Исаевич подошёл ближе, тоже взял значок, покрутил в руках. Кивнул:

— Ага… У меня не такой был, на закрутке. По-моему, мой был потяжелее, металл другой, у меня медный был.

Всё-таки отец был инженер до мозга костей. Фима приколол значок к лацкану, получилось чуть криво, но сойдет:

— В школе все теперь с ними ходят. Кто без значка тот не с нами.

— Ну-ну, — пробормотал отец, просчитывая фимину постиронию. — Главное, чтобы голова на плечах был. А значок — это конечно хорошо.

Сам то отец в партию не вступал, в отличие от мамы, его и так ценили.

Фима в лицах представил родителям как их школьный комсорг Женя достал из кармана комсомольский значок и аккуратно прикрепил его к куртке Фимы. Из другого кармана он вынул удостоверение и передал. Внутри обнаружилась фотография, заметно устаревшая, класса эдак из шестого.

Директриса слегка обняла Фиму, извинилась за то, что церемония вступления получилась скромной, кулуарной. По её словам, было бы гораздо уместнее провести всё на школьной линейке, торжественно, при всех, но сложились такие обстоятельства. Она подчеркнула, что теперь он уже не просто школьник, а нечто большее, в новом статусе.

Слова директрисы прозвучали проникновенно, хотя и - несколько двусмысленно, точнее многозначительно. Он и сам слегка приобнял директрису в ответ, не упустив такого случая. С секретарём комсомольской организации обошлось без объятий — ограничились крепким товарищеским рукопожатием.

Светлана Наумовна, выслушав, посмотрела на сына внимательно, и взгляд её вдруг стал чуть печальным:

— Наш уже большой… А только вчера ещё с игрушечным автоматом вокруг дома бегал…

Фима ответил на это:

— Однако теперь надо бы побегать вокруг дома с нашим псом, - и оба родителя, хоть и с разными мыслями, почти одновременно кивнули…

Вскоре Фима уже держал в руке поводок, а на его другом конце — шустро семенил коротконогий щенок Симка, корги с огромными ушами и взглядом, в котором больше упрямства, чем у некоторых взрослых. Щенок принюхивается к каждому столбу, каждому пучку жухлой травы между трещинами асфальта. Листья, сухие и пахнущие прелью, шуршали под лапками, и когда пёсик семенил по ним, слышался едва уловимый, живой шепот осени.

Фима зябко кутался в осеннюю куртку, утро выдалось сырым и прохладным, и воздух пахнул одновременно угольным дымом и мокрым металлом: железными качелями, влажными трамвайными рельсами, а также старым забором. Где-то вдалеке гудел мотор троллейбуса — низкий и густой. Всё было так, как будто город сам протирает глаза после сна.

Под ногами скрипел песок и кусочки асфальтовой крошки, намокшие от ночной росы. Из подворотни медленно выполз соседский «Москвич», одинокий дворник в ватнике, шуршал метлой по ступенькам. Где-то из открытого окна доносилась хрипотца радиоприемника, кто-то слушал утренние новости.

Фима почувствовал, как московская осенняя сырость поселилась в носу, и поднес руку к лицу — пальцы пахли щенком. Симка в это время тянул к какой-то птичке, прыгающей на пожухшей клумбе.

Рядом стоял дом с облупленной штукатуркой, под окнами деревянный забор с почерневшей доской, где кто-то нацарапал знакомое слово из трех букв. Он бросил взгляд, надпись знакомая. Щенок гавкнул. Где-то за углом знакомо пахло свежим хлебом — магазин открылся. До школы оставалось ещё с полчаса.

И тут Фима подумал: «О почему бы и нет!» Ведь он все равно возвращался из глубокого прошлого Земли в то же самое мгновение, как и уносился из него. Так что прогулку с Симкой можно было совместить с его личной прогулкой по доисторическим временам…

Он представил себе то месте в древнем лесу, в котором уже бывал, и тут же пришли необычные ощущения: странная вибрация, которой, по сути, не было, она существовала лишь в его сознании, услышал, опять же в своем воображении, низкий гул, ещё более басовитый, чем звук мотора троллейбуса, который тоже как бы ощущался всем телом, будучи иллюзорным. Все вокруг начало мерцать, как над летний раскаленным асфальтом, искажая очертания окружающего пейзажа. Цвета становились то неестественно яркими, то наоборот тусклыми. Опустился внезапный туман, превратившийся в странное свечение. Земля под ногами показалась неустойчивой.

Фима сделал шаг, затягиваемый в некую воронку, чувствуя стремительное падение или вращение среди мелькающих, неразборчивых образов. Это были хаотичные, яркие силуэты, наброски доисторического мира: бегущие стада гигантских зверей, извержение вулкана, ледяные просторы. Он даже испытал что-то вроде внезапного приступа головокружения. Зрение его померкло, потом случился резкий толчок снова возникшей гравитации.

Первое, что он ощутил, переместившись – новый запах. Воздух пахнул по-другому, смесью незнакомых растений, влажной земли, чего-то дикого и звериного. Звуки тоже были иные, незнакомый щебет, ведь многие виды древних птиц давно вымерли, далекое рычание или рев неизвестных животных, шелест листвы гигантских растений, шум ветра в иной листве. Незнакомые виды хвойных и широколиственных деревьев, отсутствие многих современных цветов и трав - вокруг снова расстилался чуждый, но чудесный пейзаж, буйная, непривычно яркая растительность.

Сделалось влажно и тепло. И полное отсутствие цивилизации, осознание абсолютной тишины в человеческом понимании, не было ни звуков машин, ни голосов людей – только шумы дикой природы, которые казались оглушительными на фоне этой новой, странной тишины в привычном нам смысле слова.

Одежда его повлажнела от росы, вскоре подернулась пыльцой неизвестных ему растений. Мир вокруг не просто изменился, он стал другой на фундаментальном уровне, воздух сделался чище, словно плотнее от непривычных запахов.

И вот он уже шагал по туманной, теплой земле, похожей на зыбкий сон доисторического художника. Плиоцен — это его новое хобби, его тайное убежище, его призрачная вольница. Совсем недавно у него открылась эта странная способность, перемещаться сквозь время, но не куда угодно, а почему-то именно сюда. Он ещё не разобрался, почему так и пока что его это не слишком волновало.

Среди высокой травы шелестели гигантские цикады, мимо редких деревьев, похожих на акации, в выцветшем небе тянулись в неведомую даль стаи птиц, которых в его Москве 1977 года никто и не видел. Было жарко, но не удушающе. Воздух благоухал запахом земли и чем-то ещё, каким-то особым терпким ароматом древности.

Вдалеке медленно брёл, нелепый, будто изуродованный то ли безрогий лось с горбом и загнутыми когтями, то ли худощавый медведь? Он не производил впечатление опасности, хотя Фима это ещё не выяснил, ещё не зная его научного названия, но все равно впечатляясь. Ближе к холмам, в овраге, копошились более мелкие существа. Кое-где были видны странные следы — как будто кто-то катил бочку по сырой земле.

Фима шагая по плотной траве, чувствуя ступнями упругость земли, словно живую. Ему будто бы дали прочитать книгу, написанную на языке, которого он не знал, но смутно понимал. Всё здесь было не просто живое, оно словно шептало: «Ты пришёл вовремя. Мы тебя ждали».

Он размышлял о том, что его скатывание в древность не плавный переход, а скорее шоковая, травмирующая катастрофа для любого современного ему человека. Это мгновенное попадание из комфорта и безопасности в абсолютно враждебный, незнакомый, полный смертельных опасностей мир. Выживание в таких условиях без знаний, инструментов и подготовки было бы невероятно сложным и скорее всего кратковременным. Само путешествие во времени ощущалось как неестественный, болезненный разрыв реальности, а прибытие – как падение в абсолютно чужую, первозданную и безжалостную вселенную.

Анализируя свои ощущения, он понимал, что сначала происходит выплеск адреналин, сопровождаемый гипер-бдительностью - каждый шорох воспринимается как угроза. Хочется искать укрытие, какую-нибудь пещеру или густые заросли, начинаешь думать про воду и пищу, хочется узнать какие растения съедобны, как одолеть какого-либо зверя, как защищаться. В общем-то здесь полная беспомощность перед дикой природой. Если бы он не умел перемещаться по этому миру со скоростью света в любой его уголок и не мог возвращаться в будущее, которое прошлое, то ему пришлось бы туго. Одиночество и осознание себя единственным человеком на всей планете стало бы психологически невыносимым.

И, несмотря на непрекращающиеся восторги, он начинает улавливать тень беспокойства. Не потому, что здесь плохо, а потому что он человек, который всегда ищет, что бы ещё открыть. И Фима чувствовал: скоро ему придётся идти дальше. Или глубже. Или назад, чтобы снова понять, зачем он сюда вообще попал.

Он ведь так и не узнал, не почитал, кто все эти мамонты, шерстистые носороги, гигантские олени, пещерные медведи и львы, саблезубые кошки и гиены. Где-то в Америке, ещё не отделенной от Евразии, вроде бы бродят гигантские ленивцы, саблезубые тигры, ужасные волки, гигантские броненосцы…

И он не без легкого сожаления вернулся снова в 1977 год после Рождества Христова. Возвращение было мгновенным для мира, но полным его личных неслышимых звуков и невидимых цветных переливов. Подросший щенок корги, приземистый, но уже крепкий на лапах, с упрямо задранным носом, замер на мгновение и обернулся. Хозяин вроде бы никуда не уходил и поводок не опускался, но он явно что-то почувствовал.

Симка замер на мгновение, потом бросился назад, с характерным для корги переваливанием с бока на бок, виляя хвостом. Он не залаял — не до этого. Его нос заработал в полную силу.

Сначала обнюхал ботинки. Корги зарылся в них мордой, с шумным, почти деловым фырканьем втягивая запах. Новый, точнее другой запах - не московской улицы, а аромат древних трав. Потом — колени, ладони, рукава. Обнюхивал, будто читал новости: «О, здесь ты стоял у дерева. А это — какой-то зверь. Что за зверь? Где ты был? Почему без меня?»

Фима рассмеялся, погладил щенка по голове, а тот не отвлекался, занятый делом. Только когда убедился, что обследовал все, что это он, его родной хозяин, всё в порядке, никакой пылинки он не пропустил, можно облегчённо фыркнуть, облизать нос мальчишке и ткнуться в его колени. Всё. Мир снова на месте.

Их дорога домой уже была менее интересна для Симки. Он то и дело поглядывал на Фиму и тому пришлось пообещать ему как-нибудь взять его снова на экскурсию в древний мир:

- В следующий раз снова отправимся туда вместе!

Теперь его ждала школа, а Симку одинокое заточение в двухкомнатной квартире и воспоминание о совместных прогулках.

Глава 21

Интерлюдия

Меня зовут Симон, но почти все называют Симкой, на что я естественно не обижаюсь. Прежде у меня была простая жизнь: гулять, нюхать, охранять и быть рядом с хозяином. Он пахнул кофе, вкусной едой, металлом монет и старыми бумагами, иногда дорогими сигарами. Этот запах я любил, он был мой.

Мы жили в старом городе, где всё казалось спокойным, размеренным. Хозяин, занимался своими делами, разговаривал по телефону с какими-то людьми, рядом была Софи, пахнущая очень приятно, если не побрызгается этими свои духами. Я просто радовался, что мы вместе.

Но в то утро всё изменилось. А виноват во всем я, который съел слишком много накануне и выпил, в смысле попил. Я, конечно, смутно почуял беду. Ветер донёс запах чужого пота и железа. Зарычав, я потянул хозяина. Но он только усмехнулся. И тогда — рывок! Петля затянулась на его шее.

Хозяин захрипел, глаза выпучились. Я перепугался, хотел что-то сделать, но получил ногой такой удар в бок, что в глазах у меня потемнело, и в тот миг мир разлетелся…

Когда я снова вдохнул, пахло уже иначе, старым домом и влажной штукатуркой. Я огляделся — незнакомый дом. И хозяин… он стал мальчишкой. Лицо щенячье, но глаза остались те же.

Мы оказались в совсем другом городе. Я снова стал щенком, лапы мягкие, когти короткие. Но моя память осталась взрослой.

Фима — так теперь называли моего хозяина — вёл себя отчасти уверенно, отчасти не очень. Он пошёл куда-то, меня оставил дома. А я сидел под дверью и думал: «Как же так? Мы там жили в этом, как его… Цюрихе, а теперь будто ничего этого и не было вовсе никогда, это как сон».

Но когда ночью он заснул, мы возвратились обратно туда, откуда перенеслись. Хозяин снова взрослый, с морщинами у глаз. Он говорил с этими как их, полицейскими, вот уж собачья работа, искали того - с платком на морде. Я лег на диван и делал вид, что дремлю, но сам думал: «Может, наш враг сидит не в настоящем, а в прошлом?»

А Ефим разговаривал с женщиной-полицейским. Сара пахла строгим парфюмом и тем местом, откуда она здесь появилась. Она смотрела на него внимательно, задавала вопросы. Я лежал рядом и думал: она не знает, что он прыгает во времени! Для неё это просто очередное дело. Но я-то видел всё сам: два мира, две жизни, а всего четыре если брать его и мою.

Сара иногда клала ладонь мне на голову. Я чувствовал её мягкое тепло. «Если бы ты могла понимать запахи, — подумал я, - ты бы все про нас с Ефимом поняла».

Фима, тот который в детстве, был беспокойный. Шустро поджёг автобус у соседней автобазы. Я завыл, запах горящего бензина и резины лез в нос. Но он делал это с такой злостью, что даже я понял — он хотел сжечь своё прошлое?

После пожара появился тот, кого кликали Слава-Япончик. Я его учуял раньше, чем увидел: табак, кожа, запах крови. Он смотрел на Фиму, как на равного, не на мальчишку. Я зарычал, и Слава лишь усмехнулся. Этот человек ещё вернётся, я был уверен.

Школа куда Фима уходил, была особым миром. Оттуда он приносил запах мела, мокрых ботинок и девичьих простеньких духов. Там все смеялись. Вот бы мне туда с ним!

Там девочки: Юля, Наташа, Марина — смотрели на него широко распахнутыми глазами. Антоша, его приятель со старыми монетами, и Витя, все они стали его верными товарищами. Ну прямо как я.

А я, когда лежал у его ног и всё думал: «Люди слишком любят слова. А ведь главное всегда в запахах и движениях».

В одну ночь мы очутились даже не в Цюрихе, а в других местах. Софи открыла дверь своего родного дома и улыбнулась. Я сразу забрался на ковёр у кровати: мягкий, но чужой.

Хозяин — теперь это был снова взрослый Ефим — сел в кресло. В нём чувствовалось напряжение. Я уловил: его тело пахло адреналином, словно он всё время ждал удара.

А потом, уже в Париже я подружился с человеком по имени Леонардо, хорошая была бы кличка для пса. Его запах оказался тяжёлым: вино, дорогой табак и немного усталости. Он долго говорил о чем-то. Я зевал, разговоры о деньгах казались мне бессмысленными. Но Ефим улыбался. Я понял, хозяину - нравится. Он умел считать.

А в Москве юный Фима что-то устроил в школе. Он ставил пластинки, объяснял про «Битлз», про «Пинк Флойд». Одноклассники хлопали, смеялись, спорили. Запахи это все оставило странные: восторг, недоверие, тайный страх. Учителя шептались, а потом приехала милиция на лошадях. Лошади фыркали, я бы залаял им в ответ, если бы меня взяли. Они бы поняли меня — у животных всегда проще, чем у людей.

Фима стоял на деревянном возвышении и говорил о музыке. Я бы завыл на его месте. Я понял, что он в глубине души хочет оставить в прошлом след, которого у него не случилось в первой его жизни.

А еще он побывал в каком-то в доме. Там пахло старой бумагой, древесиной и чем-то очень чистым, как свежий снег. Главный там был немолодой, да что уж говорить, древний, серьёзным, но доброжелательный.

Фима объяснял ему что-то. Они поладили. Фима отвечал спокойно, словно сам был учёным. Он вообще спокойный пёс, в смысле человек.

Я, кажется, тогда впервые в мыслях назвал его «Фимой». Уже не «хозяином» и не «Ефимом». А просто — Фима. Потому что он был мальчишка, но с огромным умом.

Была ещё приятная сучка Ольга, в смысле не сучка, конечно, а самка. Молодая, пахла типографской краской и духами. Фима помогал ей в чем-то не очень понятном. Помог.

Я видел, как она смотрела на него. Не как на школьника, а как на кобеля. В её взгляде было то, чего я не понимал, но чувствовал по запаху — волнение и тайная симпатия.

Её отец, известный, уважаемый пес, фу ты, человек, конечно. Вокруг него люди толпились, пахло чернилами и бумагой. Это было важно. Важно для его будущего, для всего. Ну разве люди смогут понять это просто по одному лишь запаху!

А вернувшись мы скрывались в горах. Там было тихо, пахло травой и солнцем. Я бегал по траве, оставлял следы. Ефим сидел у окна и думал. Я чувствовал его тревогу. Он искал врага, подозревал всех — одноклассников, деловых партнёров. А я думал: враг — это само время. Оно хочет, чтобы он искал, но никогда не находил. Я присел рядом и посмотрел на него. Назвал его «Ефим». Чётко, как человек. Вот бы еще это повторить вслух, да язык мешает.

Однажды, когда мы снова очутились в Москве, я бежал рядом, чувствуя на себе взгляды. Люди смеялись, шутили, кто-то даже гладил меня по спине.

Мы шли по улице. Воздух пах мокрым асфальтом и бензином. В голове у меня возникло понимание странного порядка: здесь — подросток Фима, там — взрослый Ефим. А я — между ними.

Потом мы с ним вышли на площадь. Людей было мало. Фима взял меня на руки: щенок корги не слишком быстрый пешеход. Я прижался к его груди и чувствовал, как сердце бьётся чаще, чем обычно.

И вдруг запах. Дешёвые сигареты, алкоголь, пот, агрессия. Несколько подростков вышли к нам. Я зарычал. Они засмеялись. Для них я был просто маленькая собачка. Но я чувствовал за их смехом пустоту и опасность.

Они окружили нас. Один сказал что-то грубое. Я рычал всё громче, гавкнул. Фима шагнул вперёд. Но он ведь всего лишь четырнадцатилетним мальчишкой, хотя смотрел прямо на них, без страха. Я прижался к его груди и подумал, тоже как человек: «Фима, держись. Мы вместе».

Они тоже приблизились — и началось. Я не помню деталей, крики, удары, запах крови и пота. Я тянулся зубами к их рукам, Фима отбивался. Всё происходило быстро, внезапно. Не было никакой подготовки, просто улица, просто случайная встреча. Но я понял, это не случайность. Это время снова испытало нас.

Я помню тесноту и запах Фимы, моего человека. Я прильнул к его боку, дрожал, тихо поскуливал — вокруг было страшно. Чужие голоса, шаги, угрожающие, злые. Я чуял их намерения — они несли опасность. Хотелось вырваться наружу и бежать куда угодно, только подальше. Но Фима прижимал меня к себе, и я знал, он будет защищать.

Вдруг нас толкнули, Фима дернулся, упал — я громко тявкнул от ужаса, но тут же почувствовал, как он перекатился, снова встал и держит рюкзак крепко. Всё вокруг грохотало, стучало — ботинки, крики, удары. Рюкзак трясся, я летал внутри, больно ударяясь о стенки. Я слышал его дыхание — тяжелое, прерывистое, слышал, как он рычит почти по-звериному, отбиваясь от тех, кто хотел нас раздавить. Я скулю и лаял, будто мог помочь ему, но на самом деле только боялся.

Я чувствовал, что ему больно, что силы уходят. Воздуха становилось всё меньше, и я сам задыхался вместе с ним.

И вдруг — будто земля ушла из-под лап. Всё изменилось.

Запахи стали другие: трава, лес, солнце. Тепло и просторно. Вокруг поле, высокая трава, незнакомые следы и звериные запахи. Огромные звери вдали, птица в небе — всё новое. Я лаял, обнюхивал воздух, бегал вокруг, пока Фима приходил в себя. Но я не убегал далеко — нельзя было оставлять его одного. Он был бледный, но живой. Я снова прижался к его ногам.

А потом, я не понял как, всё опять вернулось. Вокруг опять был асфальт, люди-звери, те самые, что окружали нас. Но теперь Фима стал другим — сильным, яростным. Я залаял во всю силу, и мой голос сбил их с толку, а он - бил их, бил, пока они не попадали. Я гордился им, потому что он защитил и себя, и меня.

Когда всё закончилось, он снова надел на себя одежду, а меня — спрятал в рюкзак, но уже нежно гладил, успокаивая. Я чувствовал, как его сердце бьётся часто-часто, почти как моё. Я пытался лизнуть его лицо — ведь я жив, и он жив, а значит, самое страшное позади.

Когда всё кончилось, я посмотрел ему в лицо и произнёс в мыслях: «Фима!» И он посмотрел на меня так, словно услышал. Не знаю, куда нас зашвырнёт дальше. Может, в прошлое, может, в будущее. Может, мы встретим врага лицом к лицу, а может, никогда не узнаем, кто он.

И когда мы шагали в сторону метро, я понял главное: рядом с ним я в безопасности. Даже если на нас нападут целые стаи — он всё равно будет бороться. А я всегда буду рядом, скулить, лаять, радоваться и любить.

С тех пор мы вместе, но чаще, конечно, он без меня путешествовали в неведомое. Это происходит так: сначала жёстко, холодно и страшно, а потом вдруг — мягко. Я пискнул, потому что Фима всей тяжестью навалился на меня. Под ним что-то пружинило, шуршали сухие листья, пахло сырым мхом. Я вывернулся, тряхнул головой, уши-локаторы дернулись — вокруг грохотало и шуршало, никакой тишины.

Воздух уже знакомый, густой, сладкий, душный. Столько запахов сразу: влажная земля, незнакомые деревья, липкая пыльца, цветы такие большие, что их аромат забивал всё остальное. Я не узнавал ничего! Это был не двор, не парк, не город, ни один из знакомых мне городов. Слишком много запахов, слишком громко кричали птицы, слишком тяжёлая трава.

Фима прижал меня к себе, его сердце билось быстро-быстро. Я тоже дрожал. За кустами что-то треснуло, земля дрогнула — я поджал хвост и едва не заскулил. Огромный зверь вышел к нам, размером с дом. Пахло травой, листьями, влажной кожей и силой. Я зарычал, но Фима зажал мне морду. Он знал, что этот великан не хищник, но я чувствовал — одно его движение, и нас не станет.

В какой-то момент всё вокруг ожило. Скакали странные кони с тремя копытами, шурша как ветер. В реке плеснуло что-то тяжёлое, на берегу жевал траву зверь с рогом, от которого тянуло прелой тиной и силой. Над нами кружили птицы-гиганты, их тени падали на траву, и я от ужаса снова поджал хвост.

Я ловил носом каждый запах: сладкая магнолия, прелые листья, хвоя, мокрая земля, мускус зверей. От этого голова шла кругом. Жужжали насекомые размером с мой глаз, где-то рядом хрустнула ветка — и я встретился взглядом с жёлтыми глазами хищника. Рысь! Она готовилась прыгнуть. Я залаял бы, но дыхание перехватило — и вдруг всё исчезло.

Мы снова стояли в траве, но уже совсем другой, вдали паслись звери. Уже не так страшно, но лапы дрожали. Я прижался к Фиме, пока он шептал что-то и снова закрывал глаза. И опять — темнота, а потом - его кровать, знакомые запахи, его руки. Я забрался к нему под одеяло, прижался и понял: всё хорошо, мы вернулись.

А потом опять был знакомый Париж, которому я успел привыкнуть. Камни мостовой, утренний воздух, запах хлеба и кофе, птицы. Я шёл рядом, нюхал всё подряд, то убегал вперёд, то возвращался проверить, идёт ли он за мной. Мой Ефим снова был спокоен, и я гордился собой: ведь я всегда с ним, хоть в страшном лесу среди чудищ, хоть на утренних улочках, где пахнет теплом и домом.

Я, хорошо запомнил один вечер, во время которого всё видел, всё чувствовал и даже немного участвовал.

Сначала всё было очень мило. Мы втроем: я, мой Фима и та самая девушка Оля – шли по тротуару. Листья шуршали под лапами, пахло солнцем, которое уже садилось, и чем-то сладким от Оли – может, духами? Она держалась за Фиму, а я бегал кругами и показывал: «Эй, жизнь прекрасна! Бегите за мной!» Я был уверен, что они тоже это понимают, потому что у обоих в глазах светилось что-то очень теплое.

Но у остановки всё изменилось. Я чувствовал просто Оля не хотела уходить. Я тоже не хотел чтобы она уходила! Я даже вырывался из рук Фимы, пытаясь удержать её, мол, оставайся! Но автобус пришёл, и она уехала. Мы посмотрели ей вслед, мой хвост сам собой завилял, когда Фима сказал: «Оля ещё вернётся». Я понял, что да вернётся.

А потом… потом стало совсем не так уютно. Вечер сделался сырым и холодным, запахи осени стали резкими и тревожными. И вдруг – машина. Старая, тяжелая, пахнет железом и чем-то неприятным, я сразу напрягся, уши поднялись. Из неё вышли двое, огромные, как шкафы. Двигались медленно, но в их запахах было что-то опасное. Я зарычал. Маленькое щенячье горло дрожало, но я хотел показать: «Не подходите к моему человеку!»

Они позвали Фиму с собой. Я чувствовал – это опасно. Фима сжал меня крепко, а сердце его билось так, что я сам застучал в такт. Но он всё равно пошёл. Мы оказались внутри этой колымаги. Там пахло табаком, потом и тайной. Я дрожал, прижимался к нему и тихо сопел. Но, знаете, рядом с Фимой показалось не так страшно. Я знал, если что, мы сбежим туда, где мастодонты и странные лошади с тремя копытами.

Остановились мы в спортзале. И вот тут всё пошло совсем по-другому. Там был главный – Слава. Уверенный с глазами, которые будто насквозь смотрят. Я обнюхал его. Не очень мне понравился его запах – властный, тяжелый, но... в нем не было прямой злобы.

А дальше случилось чудо. Фима, мой мальчик, вдруг стал не мальчиком, а настоящим вожаком. Он учил этих больших мужиков бегать, прыгать и даже обращаться с круглым пахучим мячом. Они сначала смеялись, но потом слушались! И я видел – у Фимы глаза загорелись. Он командовал, показывал, объяснял. Он стал главным среди тех, кто в два раза шире его!

Япончик сидел на скамейке, а я рядом. Я видел, как он смотрел на Фиму. И понял – он уважает его, даже если не показывает. А эти огромные «шкафы» бегали, как гепарды (ну, почти), и пытались обращаться с мячом так, как Фима говорил – нежно, будто это пирожок. Я фыркнул носом – смешно, конечно, но все старались.

Я гордился своим человеком. Пусть он струхнул в машине, но на площадке был сильным и смелым. Виляя хвостом, я даже хотел подбежать, но Слава крепко держал меня.

В тот вечер я понял главное: мой Фима может справиться с чем угодно – хоть с мастодонтом, хоть с бандитами, хоть с десятком шкафообразных парней. А я всегда рядом. Маленький, но настоящий защитник.

И ещё я понял одно: я не просто собака. Я — часть его жизни, его памяти, прошлого, настоящего и будущего. И если время снова накинет на нас петлю, я всё равно пойду рядом. Потому что это мой путь.

Собаки живут не годами. Мы живём верностью. Я был щенком, был старым, снова становился молодым. Но это неважно. Важно, что где бы он ни оказался: в Цюрихе, Париже, Москве или ещё где-то — я всегда рядом. И всегда готов снова сказать: «Я с тобой, Фима»

Глава 22

Не успел Фима зайти в дом, как услышал настойчивый телефонный звонок. Он бросился снимать трубку и произнес:

- Аллё, Ефим Гофман у аппарата!

- Здравствуйте, Ефим, - раздалось в трубке, - кое-как до вас дозвонился. Это экономист Авел Аганбекян. Хотел бы пригласить вас к нам в лабораторию по применению статистических и математических методов в экономике. Поговорим. Как мне сообщили, у вас есть интересные идеи, что называется свежий взгляд.

- Здравствуйте, Авел Гезеевич, - отозвался, Фима, который по прошлой жизни неплохо знал научные труды этого ученого экономиста. – А когда?

- Да хоть сейчас, - предложил ученый.

- Прямо сейчас не могу, - с сожалением произнес Фима. – Мне же в школу, хотя бы отпросится надо.

На том и порешили, и Фима, быстренько позавтракав овсянкой с компотом, покормив щенка остатками вареного доисторического мяса из супа и маминой котлеткой из того же животного, поспешил в школу.

Но не успел он туда прийти и повесить куртку в раздевалку, как его перехватил школьный комсорг, Женя, который именно его и поджидал, чтобы сообщить о предстоящей после уроков его, фиминой лекция для учащихся, на этот раз младших классов, на тему советской музыки:

- А меня в лабораторию по применению статистических и математических методов в экономике пригласили, - сообщил ему Фима.

- Отменяй, - ничтоже сумняшеся предложил Женя. – Переноси.

Повинуясь комсомольской дисциплине, пришлось Фиме привычной дорогой направиться в директорский кабинет, для того чтобы позвонить видному советскому экономисту, который наверняка утром связался с ним не сам по себе, а по просьбе высокого руководства, проигнорировать которую никак не мог.

Услыхав фимино огорченное и виноватое пояснение, что сразу после уроков он никак не может приехать, так как у него лекция о современной советской музыке, ученый экономист сначала согласился перенести встречу на более позднее время, но потом, быстренько подумав и переиграв, предложил встретиться в фиминой школе. Причем решил приехать на его лекцию вместе со своим маленьким сыном, который в следующем году сам должен был стать первоклассником.

Свои школьные уроки у Фимы опять как-то не задались. И директриса, и комсорг школы, а также нарисовавшийся фронтмен школьного ансамбля настаивали на том, что перед лекцией необходима репетиция.

Вдобавок к лидеру ансамбля, то есть к Сергею, к уже знакомым Фиме Коле-клавишнику, бас-гитаристу Лёхе, ударнику Виталику, в этой репетиции неожиданно поучаствовали ещё три девочки, которых Фима прежде знал только в лицо, встречая в школьных коридорах, да в столовке, это были: десятиклассница Лена, Таня из девятого, обе шатенки и юная, но жгучая брюнетка, семиклассница Соня.

Они направились в актовый зал, под напутствие директрисы Ирины Романовны - не просто развлечь младшеклассников, а зажечь в них пламя любви к советской музыке. Фима, не то, что вдохновлённый директрисой как Ленин Марксом и Энгельсом, а просто преисполненный здорового пофигизма, энергично поднялся на пустую сцену:

— Ну что друзья, значит так, ключевые слова «музыка — это дух эпохи», и как только я их произнесу — БАЦ! — ты, Виталик, бьёшь по барабанам. Все должно быть очень чётко! Как пятилетка в четыре года!

Виталик засмеялся:

— Бац — это всегда пожалуйста! А ты уверен, что малыши не разбегутся от такого… духа?

— Не разбегутся! Учителя на что? — уверенно возразил Фима и повернулся к Коле-клавишнику, который в это время подбирал аккорды к «Траве у дома». — Когда я дойду до Гагарина и космоса, ты, Коля, включаешься, понял? Не забудь добавить вибрато — это наше всё!

Лёха-басист, сидя в уголке и перебирая струны, недовольно буркнул:

— «Землю в иллюминаторе» тоже играем? Дети, что любят погрустить о космосе.

— Посмотрим! — пожал плечами Фима. — Это конечно лирично, но мы не размазываем сопли, а мобилизуем!

На него смотрели три девочки, с одной стороны очень похожие, все в школьной форме: Лена с идеальной прямой осанкой и поставленным голосом, Таня — явно ответственная за артистичность, потому что у неё оборочки на фартуке были в кружевах и Соня — семиклассница, немногословная, но с глазом, светящимся как у пионерки, которой впервые доверили знамя.

— Лена, какие у тебя отношения с Пахмутовой и Добронравовым? — спросил Фима.

— Никаких, - ответила девушка, улыбнувшись и немного растерянно оглядев окружающих.

- А надо спеть так, как будто ты лично держала им ноты, - проникновенно выдал Фима.

Лена с достоинством кивнула и начала отрабатывать текст:

— «Александра Пахмутова — это не просто композитор, это… дух… душа нашей… эпохи!»

Фима поощрительно кивнул, добавил:

— Больше чувства! Представь, что у тебя в руках сама история! Песня — это не просто вокал, аккомпанемент и немного сценического движения, это движение масс!

Сергей лениво поднялся с табуретки, потянулся, хрустнул пальцами и с ледяным спокойствием выдал:

— Движение масс — это хорошо. Только ты, Фимочка, не забудь, что в «Траве у дома» гитара вступает на второй части, а не когда тебя «озарит». Мы всё же не на митинге, а на сцене.

Все заулыбались и захихикали. Сергей подошёл к не включенному ещё микрофону и, примеряясь, произнёс в пустой пока зал:

— Товарищи младшеклассники, сегодня у нас на повестке дня удар по скуке и наш главный боеприпас — музыка советской эпохи! - Он посмотрел на Фиму и добавил с прищуром: — Правда, наш дорогой идеолог, кандидат в будущие министры культуры, называет это каким-то «духом эпохи». Но вы не пугайтесь. Мы сыграем и вам понравится.

Фима, не собираясь ни обижаться, ни делить с Сергеем сферы влияния в школьном ансамбле, только поощрительно кивнул и энергично махнул рукой, говоря всё тем же воображаемым зрителям и слушателям:

— Дети, слушайте дядю Серёжу. У него гитара.

Сергей подмигнул и пояснил своим музыкантам:

— Если что, я всегда прикрою его экспромт гитарным соло. Главное, чтобы малышня не начала убегать и галдеть раньше нашего прощального «Голубого вагона».

Таня между тем, по ходу дела, репетировала танцевальные движения, напевая лёгкий пионерский марш из песни «Взвейтесь кострами».

— А финал значит закроем «Голубым вагоном»? — спросила она. — Дети будут в восторге.

— Уже в плане, — покладисто согласился Фима. — Сразу после «Чунга-Чанги», но до Владимира Ильича Ленина с Леонидом Ильичом Брежневым. У нас, товарищи, чёткие хронологические блоки: веселье — идеология — ликование.

Соня, молча кивала, что-то соображая:

- А может мы возьмем себе какие-то образы: вот мне, например, Фима почему-то напоминает Чиполино. А Сережа похож на Трубадура из «Бременских».

- Зачётно! – похвалил Фима. – Только начать и кончить надо очень прилично. А по ходу спектакля можно и какие-то образы примерить. Вот ты этим и займись.

- А почему я? - возмутилась Соня.

- Parce que c'était ton idée, Sophie! – ответил Фима, вспомнив свою французскую Софи, к которой он в любой момент мог вернуться.

- Чего? – не поняла девочка-москвичка.

- Кто придумал, тот и реализует, Сонечка, - перевел Фима.

Точно также как во время подготовки к первой лекции, по западной музыке, в этот раз на переменах на репетицию набивались болельщики, фимины одноклассники с одноклассниками, а также друзья и фанаты членов школьного ансамбля.

Тут оказалось, что Витя снова притарынил свой магнитофон, в то время как Фима это дело проигнорировал, поскольку он ведь был уверен, что уж чего-чего, а записей советской музыки и без его коллекции много. Его порадовала такая инициативность одноклассника.

А на одной из перемен все дружно отправились в столовку.

К моменту окончания репетиции ребята были разгорячённые, но вдохновлённые. Коля сыграл заключительный мажорный аккорд, и Фима объявил:

— Всё, мы готовы. Дети не просто послушают вашу музыку. Они её прочувствуют, и она останется в их в сердцах как свежий ветер с БАМа.

Фима посмотрел на часы — до начала мероприятия оставалось всего ничего. Он расправил пионерский галстук, который нацепила на него чёрненькая Соня, формально он уже сутки числился комсомольцем, но в качестве яркого атрибута, по мнению девочки галстук был очень кстати, кивнул соратникам и торжественно сказал:

— Вперёд, товарищи. За Родину! За музыку! Под музыку!

При этом Виталик тихо шепнул Коле:

— Он это всё серьёзно?

Коля улыбнулся, пожав плечами:

— В этом весь Фима…

После окончания уроков в зал стати организованно, по классам вводить и рассаживать учащихся начальной школы. Если бы на них дело ограничилось, то актовый зал оказался бы просто полон, но многие запомнили первую фимину лекцию, так что зал снова наполнился под самую завязку, за счет старшеклассников, которые сегодня не спешили уходить домой. К счастью, до конной милиции дело не дошло.

Но Фиме пришлось зарезервировать два места на первом ряду для экономиста Авела Аганбекяна с сыном. Те прибыли без опоздания, минут за десять до начала. Фима усадил их на свободные места и поднялся на сцену, ожидая отмашки от директрисы. Та ему кивнула и присела не в первом ряду, а где-то в отдалении, скромно, на краешке.

А лектор предстал перед залом, худощавый, с торчащими во все стороны кудряшками, чуть длиннее, чем полагалось в 1977 году, но глядя на его роскошную каштановую шевелюру, мало у кого поворачивался язык вспомнить про парикмахера. Прямо перед ним рассаживались младшеклассники, некоторые любопытные, некоторые скучающие, ёрзающие на скамьях из толстой желтой фанеры, покрытой лаком.

— Дорогие ребята и уважаемые товарищи взрослые! — фимин голос прозвучал громко и уверенно. — Сегодня мы поговорим о великой советской музыке — музыке народа, музыке Победы, музыке нашего с вами общего коммунистического будущего!

Он сделал паузу, окидывая взглядом аудиторию. Кто-то в первом ряду ковырялся в носу, две девочки шептались, но Фима - заслуженная гордость школы и специалист широкого профиля - уже разгонялся, чтобы провести перед младшими школьниками и примкнувшими к ним средне- и старшеклассниками, не говоря уж про педагогов, свою зажигательную лекцию.

В белой рубашке выглаженной мамой, в коротковатых и прямо скажем, чуть тесноватых брюках, которые он ещё и чуток подвернул, он ворвался в школьный актовый зал, как ветер перемен. Оглядел аудиторию, а та упулилась на него, конечно же не понимая, что с этим пареньком не так? На самом деле Фима - очень напоминал своим образом Майкла Джексона, разве что без бриллиантовой перчатки. Но не понимая этого, присутствующие, и большие, и маленькие, тем не менее догадывались, понимая нутром, что всё это неспроста, за всем этим что-то стоит.

— Товарищи! — начал Фима с улыбкой питона. — Наша музыка — это не просто звуки! Это… дух эпохи, закалённый в битвах за урожай, в стройках века!

На этих словах музыка и полилась из-за его спины, так, что его слова про битвы и стройки в ней потонули.

— Возьмём, к примеру, «Песню о Родине»! Это же не просто марш — это музыкальный призыв в чистом виде! Вот поэтому советская музыка — это музыка победителей!

Сегодня мы поговорим о советской популярной музыке. Не только о детской, которую вы уже полюбили, но и о взрослой. Это не только весёлые песенки с радио, но и настоящее искусство, отражение времени и духа нашей с вами огромной, необъятной и непостижимой страны.

Некоторые дети переглядывались, кто-то шептался, а некоторые, открыв рты, смотрели на ведущего в коротких штанах, из-под которых торчали белые спортивные носки.

— Начнём с самых известных исполнителей. Вы, наверное, слышали «Песню о тревожной молодости» или «Подмосковные вечера». Это песни, которые знали ваши мамы и папы, когда были в вашем возрасте. Они — как памятники в звуке.

Из динамиков мягко полился голос Юрия Гуляева. В зале стало тише.

— Или вот, например, Муслим Магомаев — это не просто певец, это бархатный голос советской сцены. Он исполнял как оперные арии, так и эстрадные шлягеры. Вот послушайте его «Королеву красоты».

Щёлкнула кассету. Кто-то в зале стал подпевать. Далее последовали София Ротару с её песней «Лебединая верность», Лев Лещенко – «Родительский дом», Алла Пугачёва – «Все могут короли». Фима хитро прищурился: «Короли, конечно, не наш формат, но тётя Алла Борисовна — вне критики!»

Мальчик в первом ряду зевнул. Фима прищурился, понял, что момент требует шоу, и резко сменил тон:

— Внимание! — хлопнул он в ладоши. — Какая песня помогает советскому человеку просыпаться?

Повисла тишина. Какая-то третьеклассница, девочка с косичками робко подняла руку:

— «С добрым утром»?

— Правильно! — радостно вскрикнул Фима, будто она расшифровала радиограмму с орбиты. Он вытащил потёртую пластинку с надписью «Марк Бернес», поставил на магнитофон и торжественно объявил:

— Это — будильник для всех советских людей! Музыка — Ян Френкель, слова — Игорь Шаферан, поет Марк Бернес, человек, чьё «Доброе утро!» пробуждает не только тело, но и - чувство долга!

Зазвучала песня, дети оживились.

— А теперь — ритм зарядки! — Фима вскочил на стул и начал махать руками. — Хлопаем в такт! Слева — труд, справа — весна, посередине — октябрята и пионеры!

Затем зазвучала музыка песни «Солнечный круг», зал взорвался радостью, потому что к Фиме на сцену ворвалась, солируя Соня. Она исполнила песню очень аутентично, высоким детским голоском.

— А теперь вашему вниманию ансамбли, - объявил Фима, когда соня закончила, «Самоцветы», «Песняры», «Весёлые ребята». Они сочетают в своем творчестве народные мотивы с современной аранжировкой. Их песни звучат в каждом доме: «Мой адрес — Советский Союз», «Беловежская пуща»... Это не только модно, это ещё душевно. И при этом — патриотично.

И для того, чтобы дети не заскучали под попурри из взрослых песен, Соня воткнула Фиме в кудряшки несколько свернутых в виде листьев зеленого лука листов цветной бумаги, закрепив их резиночками, а Лена с Таней на два голоса исполнили под аккомпанемент живого ансамбля и фимину подтанцовку песенку из мультфильма «Чипполино».

А вскоре он словно фокусник уже показал конверт с не по-советски яркими, но на само деле довольно скромными по западным меркам обложками. Кто-то из задних рядов недоуменно произнес:

— А «Машина времени» — это тоже советская музыка?

Фима развел руками:

— Да. Только их песни не слышно по радио. Но они о настоящем — о сомнениях, мечтах и свободе. Это и есть голос молодёжи. Как, например, «Поворот» — одна из самых честных песен.

Он сделал паузу. Зал — затих:

— Понимаете, советская музыка — это зеркало нашей жизни. В ней — радость, труд, любовь, война и мир. В ней вся наша страна. Мы должны её знать, чтобы понимать не только ноты, но и историю.

Есть у нас и другие полу-признанные кумиры: Владимир Высоцкий с его «Охотой на волков», Фима резко перешел на театральный шёпот: «Волки — это, конечно, аллегория. Но какая!» И Булат Окуджава – «Молитва Франсуа Вийона» - идеологически сомнительно, но ведь это же так романтично!»

— Вот она — наша музыка! От пионерских песен до… джазовых импровизаций! Главное — помнить: если слушаешь не то, что надо, — слушай тихо!

Зал взрывается недружным смехом, поняли не все. Директриса слегка нахмурилась, но Фима уже поставил «Песня остаётся с человеком». Дети не хлопали, они просто слушали. Некоторые начинали задавать вопросы. И кто-то тихо говорил, перешептывался:

— А он и правда, как взрослый…

Фима только улыбался. Ему уже хотелось прочитать следующую лекцию, может, про бардов? Или про винил? Да мало ли подходящих тем. Он-то знал: музыка — это не просто фон, это код времени. И он его уже почти расшифровал.

— А теперь — экзамен на музыкальную зоркость! — предложил Фима. — Кто узнаёт эту мелодию?

Зазвучала «Чунга-Чанга». Дети завизжали от восторга. Один мальчик крикнул: «А «Голубой вагон» можно?!»

— Не можно, а нужно как витаминку веселья! — тут же ответил Фима и нажал на кнопку. Зал затянул нестройно «Голубой вагон» в разных тональностях.

— А теперь — представьте, что вы не просто дети, а юные космонавты, и вас несёт в космос... на песне «Я - Земля»!

Он включил её — и весь зал как будто на секунду завис в невесомости. Мальчики изображали ракеты, девочки — звёзды.

Ну а в конце Фима, а точнее Витя по его просьбе, поставил кассету с записью «Мой адрес — Советский Союз». Лекция пролетела быстро и не напряжно. Не понятно только, что это вообще было, то ли в самом деле лекция, то ли концерт после уроков. А для того, чтобы никто не пожурил его за легкомыслие, Фима произнес со всей серьезностью:

- Не зря же говорил Владимир Ильич Ленин: «Искусство принадлежит народу. Оно должно уходить своими корнями в самые широкие массы трудящихся. Оно должно быть понятно этим массам и любимо ими. Оно должно объединять, возвышать и вести вперёд», все это он произнес в разговоре с Корнеем Чуковским в 1920. Такова роль музыки и других видов искусства в социалистическом обществе.

А дорогой Леонид Ильич Брежнев, лично выступая на XXV съезде КПСС, в 1976 году высказался так: «Советская культура, в том числе музыкальное искусство, должны утверждать в людях добро, гуманизм, чувство патриотизма и преданности нашему обществу».

Генеральный секретарь нашей партии говорил о задачах всей культуры, включая музыку, как инструменте воспитания советского человека.

Вот только про бумажные стебли лука в своих кудрях Фима забыл и выглядело это цитирование не очень серьезно, а довольно забавно.

Глава 23

После того, как лекция-концерт закончилась, Фима спустился к своему гостю, видному советскому экономисту. В 1977 году тот был ещё молодым и энергичным в свои сорок пять лет, но уже доктор наук и академик.

Тем временем маленьких зрителей и слушателей стали организованно уводить их учителя. Директриса, увидев, что Фима общается с каким-то неизвестным ей мужчиной с маленьким мальчиком, подошла к ним и была представлена ученому, а тот соответственно ей. Она тут же предложила воспользоваться в случае необходимости для беседы её кабинетом. Вскоре они все вчетвером неспеша направились туда. По пути Агамбекян поделился своим общим впечатление от выступления:

— Это был очень нестандартный школьный доклад, не просто лекция — это была попытка некоего синтетического культурного акта, - с доброжелательной улыбкой вслух размышлял Авел Гезеевич, - эстрадно-музыкальный материал использовался не только как объект рассмотрения, но и как инструмент воздействия на аудиторию. Налицо редкое для четырнадцатилетнего подростка понимание действенности такой формы.

В общем мне многое понравилось. Во всем этом чувствовалась некая коммуникативная энергия, Ефим в полной мере овладел вниманием зала. Да, часть младшей аудитории вначале ерзала, но уже через пять-семь минут все, включая педагогов, слушали, затаив дыхание. Это свидетельствует о чувстве темпа выступающего и продуманном эмоциональном плане выступления.

- Но вы должны учитывать, что мне помогали, а точнее участвовали в лекции наши школьные музыканты, а это очень и очень продвинутые ребята, так что ваша похвала целиком относится к ним, - скромно прокомментировал Фима.

- В выступлении чувствовался музыкальный и культурный диапазон, от «Песни о Родине» и Марка Бернеса — до «Машины времени» и Высоцкого, - продолжил молодой академик. - Подбор материала, на мой взгляд, выстроен с пониманием социокультурных пластов — от разрешённого до полузапрещённого, и, можно сказать, маргинального.

Фима только вздохнул, а директриса строго погрозила ему пальцем.

- Особенно удачным считаю момент с песней «Трава у дома» — как метафоры коллективной мечты и научно-технической эпохи, - продолжил экономист, поднимаясь по лестнице на второй этаж и ведя за руку своего маленького сынишку. - Невероятная харизма и чувство сцены. Без лишнего пафоса, но с внутренней убедительностью. Динамика смены форматов — от монолога к вопросу, от шутки к песне — была на уровне настоящего эстрадного артиста.

- Я ведь у себя, в родной школе, - вставил Фима. – Кого мне тут стесняться. Меня тут знают как облупленного с первого класса.

- Удивительно зрелая ирония, - продолжил ученый, - когда они поднялись и направились прямиком к кабинету директора. - Его фраза: «Если слушаешь не то, что надо — слушай тихо» — это же практически… политэкономический афоризм! Он балансирует на грани дозволенного, но звучит как некий дружеский сигнал эпохе. И это делает выступление гораздо глубже, чем просто музыкальная самодеятельность.

- Авел Гезеевич, - ответил Фима, приложив руку к груди. – В вашем случае сработал эффект зрительской эрудиции. Ваша оценка – это оценка интеллектуала, скорее всего, подтягивающего наше скромное выступление до своего высочайшего уровня.

- Фима, но мне понравилось не все, - уточнил экономист. – Что-то требует доработки. Вот, например, методологическая база и структура. Лекции, на мой взгляд не хватало чёткого деления на блоки. Было бы уместно предварить выступление тезисным планом: например, «истоки советской популярной музыки», «песни как идеологический инструмент», «отражение поколений в музыкальной культуре», и так далее. Сейчас же у вас получился некий сумбур вместо музыки, порой выдающий искру, но не удерживающий правильную траекторию.

- С этим не поспоришь, - согласился Фима. – Откровенно говоря, я не большой эксперт в советской эстраде. Просто так уж случилось, что я сначала организовал и провел совместно с Олегом Феофановым лекцию по западной музыке, вот меня обязали прочитать ещё и по советской…

- Вы знаете, у нас тут конная милиция была, - тихонько призналась Ирина Романовна.

- Ну я не в курсе всей предыстории, тем не менее мне лично не хватило какой-то аналитики, - признался ученый. - При всей эмоциональной насыщенности, не ясно, собственно, почему, например, «Песняры» сочетают народное и ультрасовременное? Какова причина успеха Пугачёвой именно в наши годы? Какие культурные процессы определяют запрос на бардов, таких как Окуджава или Высоцкий?

- Ну Авел Гезеевич, - запросил пощады Фима. – Лекция же рассчитана на малышей, на первоклашек и вообще младших школьников! Вот когда вы меня пригласите выступить с лекцией у себя, тогда я учту все эти ваши пожелания.

- Ловлю на слове, - сказал экономист. – Но когда вы будете выступать у нас в лаборатории или на факультете, то отсутствие идеологической оговорки будет уже недопустимо. Введение в повествование Высоцкого и «Машины времени» требует осторожности. Хотя… для взрослой аудитории - такое вполне допустимо, но для школьной — требовало бы разъяснений. Стоило подчеркнуть, что они вне официальной сцены, но интересны как социокультурный срез времени, а не как альтернатива советскому искусству.

- Целиком и полностью с вами согласен, - сказал Фима.

- В общем, юный Гофман совершил акт публичной интеллектуальной провокации, - подытожил ученый. - Он замаскировал его под детскую самодеятельность. Своим выступлением он открыл пространство для обсуждения, что в стенах средней школы уже само по себе — культурный подвиг.

Я думаю, такую лекцию можно рекомендовать к повторному проведению для старших классов, но - с доработкой содержательной части, с включением слайдов или плакатов, расширением блока по музыкальным стилям, например, о советском джазе, оркестрах Олега Лундстрема, Эдди Рознера. И желательно — с осторожным включением раздела о контроле — то есть, о связи между правильным вкусом и свободным творчеством.

Фима явно опережает свой возраст. А возможно, не только возраст…

- Ну, а что же ещё? – не поняла директриса, заходя в свой кабинет и приглашая гостей разместиться.

- А вот это мы сейчас выясним, - ответил Аганбекян, усаживаясь вместе с сыном на диван. — Так ты, значит, восьмиклассник? И уже интересуешься экономическим моделированием? Смелая заявка, Фима. Ну что-ж... расскажи, как ты сам видишь развитие нашей экономики, скажем, лет на двадцать вперёд.

— Я пробовал построить динамическую модель отраслевого баланса, по типу расширенной схемы Леонтьева, - ответил Фима, ничуть не солгав, поскольку занимался этим в институте, - но с учётом не только материальных потоков, но и информационных. Информация ведь тоже ресурс. Особенно в плановой экономике.

Аганбекян промычав что-то, заинтересованно переспросил:

—То есть ты хочешь ввести в расчет нематериальные параметры? Например, эффективность передачи управленческих решений?

— Вот именно! – кивнул Фима. - И ещё инерционность реакций на них в отраслях. Я построил уравнение с запаздыванием, и при определённых параметрах оно даёт устойчивую траекторию роста… но только если включить обратную связь и допустимую адаптацию плана.

— По сути, ты предлагаешь не жёсткий директивный план, - задумался его собеседник, - а нечто вроде регулируемой модели с коррекцией? Эдакий квазирынок внутри плана?

— Скорее — адаптивный план, - поправил Фима, вспоминая свою беседу с Косыгиным. - Цели задаются сверху, но пути достижения могут меняться на основе оперативной информации. Как в системе «управление с предсказанием».

— Хм… - Аганбекян старший потер лоб. — Это напоминает дискуссии в Госплане про «план-прогноз». Но мы боимся отклониться от строгой вертикали…

- Папа, я писать хочу, - признался тут маленький Аганбекян.

- Я могу вас проводить, - тут же предложил Фима и все трое шустро отправились из кабинета директора в туалет для мальчиков, по пути беседуя. - Если вертикаль не реагирует на внешние возмущения, она может рухнуть. Я подсчитал, что если не изменить структуру инвестиций, то к 1990 году рост ВВП упадёт до 1–2%, а фондоотдача начнёт снижаться.

— Ты это сам посчитал? – спросил экономист Аганбегян удивлённо.

— На «Искре-226» в школьном кружке, – ответил Фима. - И ещё мне кажется, что ключ к эффективности в децентрализации анализа. Пусть регионы сами оптимизируют свою структуру, но по общим критериям.

Аганбегян старший помог своему сынишке справиться со штанишками, продолжая диалог:

— Ты сейчас, не зная того, озвучил основную мысль новой модели хозрасчёта, которую я пытаюсь продвинуть. Не хочешь постажироваться у нас в ЦЭМИ? С ребятами, которые пишут «ОГАС»?

— С теми, кто проектирует Общегосударственную автоматизированную систему учёта и планирования? – уточнил Фима.

— Именно, - улыбнулся ученый. - У них не хватает дерзости ума. А у тебя, Фимочка, похоже, дефицит скромности, но при этом избыток таланта. Главное — чтобы власть нас с тобой не испугалась раньше времени.

— Или чтобы система не отвергла перемены как чужеродное тело, - уточнил Фима.

— Вот это ты уже говоришь не как школьник, - вздохнул Аганбегян. - А как человек, который видит не только числа.

Они вышли из туалета и не доходя до директорского кабинета расположились у окна. Ученый улыбался немного растерянно, видимо не совсем понимая в каком направлении двигать разговор. Может быть, чтобы немного отвлечься, он спросил маленького сына:

- Арменчик, а как тебе понравился концерт?

- Про Фиму? – уточнил малыш.

- Ну да, в котором Фима участвовал, - согласился любящий отец.

- Он, ещё мальчик, но выглядел как артист, — начал Армен, - с кудрями, как у клоуна, только красивее, и в коротких штанах. Он пришёл и сразу стал говорить громко: про музыку, про то, что она — победная.

Сначала он включал какие-то песни, которые знают взрослые — про Родину, про вечера, про каких-то королей, но он сказал, что короли нам не нужны, а певицу он всё равно любит. Потом пел дядя с красивым голосом тоже про королеву красоты, а потом была тётя с песней про лебедей.

А ещё Фима спросил, какая песня помогает проснуться. Оказалось, что «С добрым утром». Он даже подпрыгнул, когда девочка угадала. Ещё он танцевал на стуле и заставил всех хлопать. Мы пели «Солнечный круг», и другая девочка вышла петь как будто по телевизору.

Когда Фиме кто-то в волосы вставил зелёные листики, и он стал Чиполино, и мы пели песенку из мультика. Он показал нам пластинки с красивыми картинками. Один мальчик спросил про какую-то машину, а Фима сказал, что эта машина наша, но не по радио. И ещё он рассказывал про волков, про космонавтов и про то, что музыку надо знать.

В конце мы пели «Голубой вагон» и «Трава у дома» и играли как будто летим в космос. Я был ракетой. Было весело. А Фима сказал, что музыка — это как кот времени. Не знаю, какой ещё кот, но звучит очень умно…

Отец с большим удовольствием выслушал сына и рассмеявшись поцеловал в пухлые щёчки:

- Фима, забудь всё, что я тебе говорил про твою лекцию, - сказал он. – Я просто в этом ничего не понимаю.

- Нет, мой папа самый умный, - возразил маленький Армен.

- Ты прав, Армен, - согласился Фима. – Твой папа в самом деле очень умный.

Они зашли к директрисе, чтобы попрощаться и неспеша пошли на выход из школы:

- Мы могли бы прямо сейчас поехать к нам в лабораторию, чтобы ты мог взглянуть на наши разработки критически, - предложил сорокапятилетний академик.

- Авел Гезеевич, - ответил Фима. – Прямо сейчас я не могу. У меня щенок, с ним надо время от времени гулять, он и так подолгу сидит дома, и скучает. Мы можем созвониться, и я приеду к вам на метро. Но ваши работы наверняка имеют сугубо прикладной характер и вряд ли в них содержаться какие-то грубые ошибки. Они случаются, но вы и ваши сотрудники скорее всего умеете их находить и исправлять. И вообще по большому счету дело ведь не только и не столько в экономистах…

- А в чем же тогда по-твоему? – спросил ученый пока они неспешно спускались по лестнице. – В тех, кто дает нам задание и принимает от нас готовую работу?

- В рамках марксистско‑ленинской концепции политической организации социалистического общества особое значение придаётся руководящей и направляющей роли авангардной партии рабочего класса, - начал издали Фима. - Эта роль закреплена в Основном законе страны и проявляется в том, что выработка и принятие важнейших государственных решений - осуществляется в неразрывной связи с решениями партийных органов.

- Все верно, - согласился ученый, в то время как они, пройдя мимо школьной раздевалки забрали свою верхнюю одежду и вышли на улицу. – А сейчас у нас ещё активно обсуждается и близиться принятие новой Конституция СССР. Забегая вперед, скажу, что этот важный документ закрепит понятия «развитого социализма» и новый статус «общенародного государства», в том время как раньше мы были «государством рабочих и крестьян».

- Из-за высокой степени идеологического и программного единства партии, а также совпадения стратегических ориентиров различных звеньев государственного и партийного аппарата, процесс корректировки курса развития общества имеет планомерный, эволюционный характер и осуществляется в соответствии с утверждёнными директивами, - продолжал между тем Фима. — Это обеспечивает политическую стабильность и преемственность в работе государственных институтов, хотя и предполагает, что постановка и обсуждение принципиальных вопросов государственной политики проходит в особых формах и в рамках определённых структур, обладающих необходимой компетенцией и полномочиями.

- Что-то я не совсем пойму всю эту твою политинформацию? – задумчиво произнес ученый, в то время как они подошли к его персональной «Волге». А Фима в свою очередь обнаружил во дворе школы своих одноклассников, девочек, Наташу, Марину и Юлю и мальчиков, Антона, Витю и Саню, которые явно его дожидались.

- Такой порядок, исключает резкие и непродуманные колебания в политической линии, принятие решений по принципу «не ошибается тот, кто ничего не делает», - подытожил Фима, на самом деле имеющий в виду очень слабую гибкость политической системы страны, несовершенную однопартийная модель, непроработанный механизм смены лидеров, а также их недостаточную компетенцию, - а их принятие требует высокой ответственности руководителей и глубокой проработки, что обуславливает особое внимание к их подготовке на уровне сначала профильных комиссий, затем пленумов и наконец съездов.

Экономист, посадив маленького сына в машину, задумчиво уставился на Фиму, который не мог ему сказать напрямую, что сейчас страна вступила в пятилетку застоя, но пытался завуалированно донести то, что у учёного наверняка у самого вертелось в голове. Он наконец сел в машину и водитель, повернув ключ, зажигания завел мотор, а Агамбекян, открыв окно, крикнул Фиме напоследок:

- Я, кажется, понял, что ты имеешь в виду, позвоню тебе по домашнему, Фима-джан.

Машина выехала их школьного двора, а Фима подошел и оглядел своих друзей:

- Пошли ко мне, я вас угощу вкусными мамиными котлетами.

- А музыку послушаем? – спросила Наташа.

- Позанимаешься со мной физикой? – спросил Вита. – Хотя котлеты — это тоже неплохо.

Осенняя Москва была полна приглушённого света, запаха прелых листьев, легкой сырости и чего-то едва уловимо сладкого — может быть, из булочной на углу. Семеро одноклассников шли по своему району, и только один из них точно знал, что это и есть счастье. Остальные разве что догадывались.

Куртки нараспашку, портфели болтались в руках или перекинуты за спину, в пальцах — кленовые листочки, из тех, что шуршат под ногами, а над головой провода от ветерка гудят тонко и почти музыкально. Осень в Москве — это ведь торжество перед близкой зимой. И всё вокруг будто знает, что это время - самое драгоценное.

Они о чем-то добродушно спорили, как это бывает в 14–15 лет, когда хочется быть остроумным, особенным. Но за этим спором — общее чувство, что всё впереди. Что этот город их, и страна их, и небо, и всё вокруг.

Фима был в своей вечно короткой куртке, с вечно подрагивающими кудрями. Девочки вдруг начали петь «Чунга-Чангу», и остальные подхватили, потому что это весело и уместно прямо сейчас.

Слева замер на мгновение трамвай, от него пахло железом и смазкой. За стеклом кабины водитель в вязаном жилете кивнул детям и включил звонок, будто это не сигнал, а приветствие. В газетном киоске лежали «Пионерская правда», свежий «Огонёк», ещё не ставший дурным дефицитным, «Крокодил», который ещё выходил.

Иногда они замолкали, иногда смеялись. Иногда пинали камешек по асфальту. И каждый в душе был герой, будущий взрослый, который всё поймёт и всё всем объяснит. Но пока — просто осень, просто Москва, просто школьная форма и лёгкая влюблённость в жизнь — это и есть счастье, когда всё это вместе, когда рядом друзья, когда впереди вся жизнь.

Глава 24

Когда школьники зашли в фимину квартиру, их радостно встретил маленький рыжий корги Симка. Он весело засеменил навстречу, уши торчком, язык высунут в собачьей улыбке «рот до ушей». Первой его схватила обласкала Юля, как старого знакомого, склонившись к этому пушистому комочку, который тут же перевернулся на спину, предлагая почесать живот. Марина и Наташа наперебой тянулись к нему, а Антон, делая вид, что равнодушен, не смог сдержать смеха, когда песик начал крутиться у его ног.

Витя достал было печенье, и Симка моментально преобразился — встал на задние лапы, выполняя команду «служить». Фима с улыбкой наблюдал за этим представлением, рассказывая, как его питомец иногда «поет» под музыку.

Но помимо развлечений и радости этого домашнего любимца нужно было ещё выгулять, поэтому хозяин спросил, кто пойдет с пёсиком гулять? Вызвались все и даже стали спорить кому идти! Тогда Фима предложил пойти погулять с Симкой всем по очереди, нацепил на него ошейник с поводком, а первым послал на улицу Антона.

А остальные расположились на кухне, Фима и девочки принялись собирать на стол. Благо в этот раз угощений оказался полон холодильник. Натуральные говяжьи котлеты пахли более чем завлекательно, по сравнению с теми, что предлагали в школьной столовке.

Наташа, Марина, Юля и Витя расселись на диване и табуретках. Фима снял школьную куртку, оставшись всё в той же белой рубашке.

Наташа, завлекательно поправляя русую косичку вспомнила:

— Фим, ну ты даёшь! Как так, запомнить все эти песни? Я только «Чунга-Чангу» помню, - наверняка это было продолжение разговора, который одноклассники впятером вели, дожидаясь Фиму, пока он беседовал с академиком Аганбекяном.

— Ну да, Наташ, тебе бы только детские песенки, «Чунга-чангу», да про «Голубой вагон», - сыронизировал Витя. - А вот про Высоцкого — это серьёзно. Его «Охота на волков» — это же про тех, кто не вписывается!

Витя похоже привез это знание из-за границы, откуда его семью по-быстрому вернули обратно в страну. Марина поддержала его, но с лёгким скепсисом:

— Витя, ну ты как всегда… Фима же не просто про «не вписывающихся» говорил, а про то, что музыка —разная. И «Песняры», и «Машина времени» — всё наше.

Марина, оживляясь:

— А мне понравилось, как он в конце всех «Травой у дома» в космос отправил! Я реально почувствовала, будто куда-то улетаю!

Наташа вдруг вспомнила:

— Ой, а как Соня вышла петь! Она же совсем как Тамара Миансарова спела!

Марина возразила:

— Я мне больше нравится Майя Кристалинская. Фима, ты сам-то кого больше любишь, Майю или Тамару?

Все затихли, ожидая ответа. Фима, улыбнувшись признался:

— Я любою Наташу с Мариной и конечно Юлю. А музыку - всякую. В том числе и ту, которую сейчас приходится слушать втихаря. В этом я не отличаюсь от всех прочих.

Наташа, немного зардевшись, решила видимо сменить тему сказав:

— Фима просто зажег! Такой концерт прямо в школе — и про музыку, и про страну. Мне понравилось, как он рассказывал. Особенно про «Песню о Родине» - настоящий патриотизм!

— Он такой энергичный! – согласилась на этот раз Марина. - И вообще он как взрослый, а говорит так просто и по-дружески. Мне кажется, он реально любит и страну, и музыку. И ещё у него кудряшки такие забавные!

— А мне понравилось, как он включил «Голубой вагон», и все начали петь! – призналась Юля. - Такой классный настрой. Он ведь говорит, что музыка — это зеркало нашей жизни. Это правда!

— Он выглядит немного странно с этими кудряшками и подвернутыми штанами, - признался Витя. - Но, когда он начал рассказывать про советскую музыку и петь — прямо захотелось слушать ещё.

Тут вернулся с прогулки Антон и Фима жестом послал Витю сменить того на почетной прогулке с Симкой. Мальчик вскочил и напоследок признался:

— А особенно мне запомнилось про космос и песни космонавтов! Мне тоже представлялось будто мы сами летим в космос на песне «Трава у дома». Класс! А ещё интересно было узнать, что есть такие песни, которые не крутят по радио.

Наташа в целом была настроена патриотично:

— Ещё он говорил, что музыка помогает понять историю страны, - сказала она. - Мне кажется, это очень важно.

— А ещё было смешно, когда он предложил угадать мелодию! Все начали смеяться и подпевать, - призналась Марина.

— Ну да! Он такой забавный был, - вырвалось у Юли. - Как настоящий артист, даже немного на негритенка похож из мультика с этими его кудряшками.

— В общем, всем понравилось, - резюмировал Антон, поглядывая на котлетки. - Можно было бы ещё послушать разные песни и узнать больше о нашей истории под музыку.

Тут резко зазвонил телефон, Фима, догадываясь, кто это мог быть, кивнул друзьям и отправился в прихожую, где совсем недавно поставили аппарат.

Академик начал разговор без предисловий:

— Привет Фима, мы тут сейчас ведем расчеты по оптимальному распределению станков между заводами, хотел бы назавтра после школы тебя ангажировать, чтобы ты показал себя не вообще, а на частном случае.

Фима, не совсем понимая, о чем идет речь, тем не менее решил взять с места в карьер:

— Просто о станках или учитывая систему поощрений за перевыполнение норм, как в модели Немчинова? – спросил он.

— Модель Василия Сергеевича хороша на бумаге, — ответил академик, — но в цеху станок может сломаться, а рабочий — заболеть… Вот реальная история — в прошлом году Мытищинскому заводу по плану выделили 15 новых фрезерных, а они простаивают. Почему?

Фима пожал плечами:

— Не хватает квалифицированных рабочих? Или кого-то ещё...

— Именно! — голос академика оживился. — Наладчиков этих станков маловато на три завода. Кадровый дефицит. А теперь представь: станки есть, рабочие есть, но...

— ...но детали некому собирать, — подхватил Фима, — потому что жилья для новых рабочих не построили?

— Примерно так! — Аганбекян довольно грустно рассмеялся. — И вот уже готовые станки ржавеют на складах, в то время как где-нибудь в Уфе завод месяцами ждет оборудования. Это и есть цепная реакция дефицита.

— Вот если бы существовала обратная связь между заводами и Госпланом..., - начал было Фима.

— Теоретически да, — академик внезапно понизил голос. — Но представь: директор завода сообщает о простоях. Ему тут же снижают план на следующий год и урезают фонды. Какой у него стимул обо всем этом докладывать?

— Получается, сама система отчетности создает дефицит? — Фима осознал, что этот парадокс давно известен, или точнее уже известен.

— Вот почему Немчинов настаивал на экономических рычагах вместо административных, — голос в трубке стал почти заговорщическим. — Но это уже... другая история. Значит на завтра мы договорились?

- Конечно, - заверил его Фима.

— Кое-что тебе уже сегодня расскажут и объяснят. Сделают это лучше, чем я, - начал было, но не договорил академик Фима его перебил:

— Кстати насчет дефицитов. Если бы магазины могли напрямую сообщать заводам, что не продается...

— Тогда это будет уже не плановая экономика, — усмехнулся Аганбекян. — Хотя... Венгерские товарищи пробуют нечто подобное. Но у нас другие масштабы.

Они ещё немного пообсуждали ценообразование, Фима предложил использовать теорию игр для балансировки спроса и предложения. Академик парировал примерами из сельского хозяйства, где урожайность непредсказуема. В конце разговора Аганбекян произнес, завершая ранее начатую мысль:

— Я снова убедился, что вы мыслите и мыслите нестандартно, юноша. Сейчас с вами свяжется по телефону Леонид Канторович. Василия Сергеевича уже нет с нами, а Леонид тоже любит раскладывать жизнь на формулы. Я, собственно, только поэтому и позвонил.

Оказывается, Фиме должен был позвонить сам академик Леонид Витальевич Канторович, уже два года как лауреат Нобелевской премии по экономике, отец линейного программирования и один из тех, кто верил, что советскую плановую экономику рационализировать можно.

Фима даже не стал ничего говорить своим одноклассником, просто показал пальцем на Наташу, которая, после того как Витя вернулся с Симкой, боролась за право выйти погулять за щенком.

Вскоре опять раздался звонок. Подняв трубку и назвавшись, Фима услышав в ответ:

— Ты, стало быть, тот самый Гофман?

Фима скромно ответил, что он вовсе не «тот самый»:

— Я самый обычный Гофман. Тот самый — это вы, Леонид Витальевич. Тот самый советский экономист, получивший два года назад Нобелевскую премию.

— «Самый обычный»? Серьёзно? - переспросил Канторович, который по всей видимости сам-то не был так уж серьезно настроен, скорее скептически. - И что же тебя больше всего интересует в экономике?

— Почему при всех расчётах, планах, нормировках у нас в магазинах очередь за колбасой? – ответил Фима. - Вроде всё учитывается, ресурсы считаются, а дефицит — как будто наш постоянный спутник.

— Вот ты, Фима, почти сформулировал главный вызов, - ответил Канторович. - План — это хорошо, особенно когда он сбалансирован, но в реальности задача куда сложнее. Число переменных — тысячи, а возможностей — миллионы. Потому я и разрабатываю методы линейного программирования, чтобы найти оптимум.

— Но, Леонид Витальевич, оптимум в математике — это максимум или минимум, а в жизни ведь не всё так просто? – спросил Фима. - Разве нельзя сделать гибкую модель, которая бы учитывала, например, неожиданное изменение спроса?

— В точку! – произнес Канторович. - Именно из-за этого я говорил, что нужна динамическая модель планирования с возможностью адаптации. Но ведь мы всё ещё работаем в условиях административной системы. Экономику двигают не стимулы, а приказы.

— А если бы добавить в модель элементы самоорганизации предприятий? – снова задался вопросом Фима. - Чтобы они сами решали, что выгодно производить, в рамках общих задач пятилетки. По сути — микрооптимизация внутри макроплана.

— Молодец, - немного подумав одобрил Канторович. — Это идея, которая у нас обсуждается в узком кругу. Но тут мы натыкаемся на вопрос контроля. Если дать предприятиям больше свободы, то как быть с централизованным управлением?

— Леонид Витальевич, а разве нельзя было бы построить модель, где центр задаёт цели, а исполнители выбирают средства? – настаивал Фима. - Например, через систему оценки эффективности. Пусть получат больше ресурсов те, кто показал лучшие результаты.

— Теоретически да. Практически — сложнее, - возразил ему ученый. - Такая система потребует прозрачности, достоверной информации, мотивации. Но у нас пока информация, как правило, искажается на каждом уровне отчётности.

— То есть мы как бы строим модель с некорректными данными? – уточнил Фима.

— Увы, часто так и есть, - со вздохом ответил его телефонный собеседник. - А без точной информации и самая совершенная модель станет фикцией. Но ты прав, Фима, будущее за системами, которые соединят план и саморегуляцию. Вопрос в том, позволят ли нам с тобой такие эксперименты.

— А если бы можно было просто протестировать на одной отрасли? – предположил Фима. - Ну, скажем, на текстильной промышленности? Пусть бы фабрики сами выбирали, что шить, в каких объёмах, и кому продавать — в пределах плана. Всё записывается, анализируется...

— Вот это уже научный подход, - в голосе собеседника прозвучали бодрые нотки. - Ты мыслишь, как настоящий экономист. В малом — эксперимент, в большом — трансформация. Но, Фима, главное помнить - человек в центре модели. Экономика должна служить ему, а не наоборот.

— Тогда надо спрашивать и с тех, кто выстраивает модель, и с тех, кто её реализует. Без обратной связи ничего не выйдет, - предложил Фима.

— Ты уже понял больше, чем многие, - признался Канторович. - Возможно, однажды сам будешь строить эти модели — новые, честные, устойчивые. Главное не разочаровываться.

— Если разочаруюсь — переделаю по-другому, - заверил Фима. - Главное, Леонид Витальевич, чтобы уравнение сошлось.

Напоследок второй советский экономист за вечер договорился с восьмиклассником о встрече, пригласил посетить его лично, чтобы продолжить это заочное телефонное знакомство. А у Фимы в душе поселилось двойственное чувство, что в СССР хватает вроде бы светлых голов и многие из них - вполне доступны и открыты всему новому, интересному в какой-бы форме это интересное к ним не пришло.

Вот, например, Фима привносил в ряды советских интеллектуалов и даже высшего руководства доступную ему информацию из будущее и её пока воспринимали вполне адекватно. Не понятно только как эта полезная информация опуститься вниз, дойдет до непосредственных исполнителей, которые наверняка менее сообразительны, а подчас и более косны.

Но делать что-то было нужно, как-то не хотелось бросать на произвол судьбы девочек и мальчиков, собравшихся у него на квартире, буквально нагрянувших к нему в гости по старой-доброй советской привычке. Так уж получилось, что судьба развела по жизни его с этой пятеркой, хотя они и не забывали друг друга, созванивались по возможности, узнавали, что с нем происходит.

Антон вообще был в школе его лучший друг, такой же увлеченный нумизмат, как и Фима. Потом он поступил в высшую школу КГБ. А ещё он украл у него монету в две лиры. В прошлой жизни, обнаружив пропажу, Фима сам ответил тем же, украл у Антоши другую монету по принципу Антон мне друг, но собирательство дороже. В новом фимином воплощении ничего этого не случилось. Может быть, не случится и такого, что бывший лучший друг, повзрослев, устроит на Ефима охоту?

Что касается Вити, то ему предстояло с возрастом превратиться в толстяка, заедающего неприятности. Занимаясь с ним физикой и математикой, привлекая к занятиям спортом Фима надеялся, что это в дальнейшем поможет ему по жизни, даст заряд бодрости.

За Саню Фима был спокоен. Ему предстояло многое пережить и романтических глупостей он понаделал немало, но в результате остался или просто стал самостоятельным человеком. Вот и сегодня он не присоединился к своеобразному отмечанию успешной лекции. И вообще в прошлой жизни они сблизились уже после школы, а во время учебы их общение было просто шапочным.

Девочки: Наташа, Марина и Юля, с которыми Фима в новом, втором своём детстве сблизился и совершенно неожиданно для себя подружился, тоже в первой его жизненной круговерти никогда не приходили к нему в гости. Дело в том, что тот вариант его детства и юности продолжился переходом в другую физико-математическую школу. Там он встретил свою первую настоящую, хотя и скоропалительную любовь, закончившуюся потом женитьбой на однокласснице вскоре после окончания школы. А потом случился неизбежный развод.

Сейчас же он вообще не собирался переходить ни в какую другую школу. В этом попросту не было ни малейшей необходимости. Если уж что-то такое предпринять, то сдачу экзаменов экстерном. Хотя ему нравилось ходить с школу, общаться с одноклассниками и конечно с одноклассницами. Особенно с пятеркой этих друзей и подруг.

Все они, заявившись к нему в гости, простодушно позабыли его спросить, не хочет ли он заняться чем-то другим? Например, переместиться в иное время, в древний плиоценовый лес, чтобы понаблюдать там за охотой ещё какого-нибудь древнего льва на не менее древнего тура! Они думали так, что если им с ним хорошо, то значит и ему с ними тоже прекрасно. И в общем-то они были правы.

Нагулявшись не то, что за двоих, а за пятерых, корги улегся у ног хозяина, лишь изредка поглядывая на стол в надежде на очередное угощение. Симка, свернувшись калачиком, задремал под гул голосов. Его лапки иногда подрагивали — казалось, даже во сне он продолжал бегать за воображаемой «Чунгой-Чангой». Вечер тянулся неспешно, наполненный уютом, музыкой и мирным сопением рыжего мечтателя.

Глава 25

Вечера в Москве всегда умели хранить тайны, особенно осенью. Город в это время становится мягче, будто пряча свой шум под слоем жёлтых листьев. Тротуары словно отполированные дождём, отражали свет фонарей так, что казалось, идёшь не по асфальту, а по рассыпанной золотистой фольге. Запах свежей листвы смешивался с бензиновыми выхлопами. В воздухе растворялось как дым уходящее воспоминание о школьном первом сентября и тихая грусть о лете, которое уже не вернётся в этом году, но наверняка случится в следующем, после веселой, морозной зимы.

Москва 1977 года была молода и серьёзна, как строгая учительница, но на её вечерних улицах жила своя нежная поэзия юности, состоящая из неуверенных взглядов, слов, сказанных вполголоса, и шагов, звучащих чуть тише, когда рядом тот, кто так важен.

Этим вечером Фима и его друзья шли рядышком, стараясь говорить просто, но каждое слово выдавало чуть больше, чем хотелось. А он слушал, кивал, отвечал, догадываясь, что сам для них уже стал частью тех самых воспоминаний, которые будут храниться годами, как запах горячих пирожков из школьной столовой или звук первого медленного танца.

Только фонари знали, чем закончится эта прогулка.

Осенний вечер дышал прохладой. Вслед за лёгким, почти ласковым ветром и уже ощущалось дыхание приближающейся поздней осени, спешащей после короткого бабьего лета. Лампы уличных фонарей подмигивали сквозь кроны каштанов, и в их свете блики ложились на асфальт переливались с жёлтыми листьями, словно невесомые золотые монетки. Вдалеке глухо гремел трамвай, а с соседнего двора доносились звуки чьего-то пианино — простые аккорды, повторяемые снова и снова, как будто кто-то пытался на ощупь найти верную мелодию.

Пятеро шли вместе — три девочки, одноклассницы, и Фима с Витей. Антошка, быстро попрощавшись со всеми, убежал в сторону своего дома.

Наташа, светловолосая и яркая, время от времени чуть ускоряла шаг, чтобы идти рядом с Фимой. Она задавала вопросы — вроде бы про уроки или предстоящую контрольную, но в её тоне всегда скользило что-то личное, едва заметная проникновенная мягкость. Марина шла чуть сзади, но внимательно слушала, готовая в нужный момент вставить свою реплику, поправить, блеснуть эрудицией — ей так хотелось, чтобы её ум заметили. Юля то отставала, то подбегала вперёд, играючи касаясь фиминого плеча, как бы случайно — она не вела беседу, та сама создавалась вокруг неё, наполняя пространство смехом и короткими взглядами.

Фима шёл спокойно, отвечал всем по очереди — ровно настолько, чтобы никто из девочек не почувствовал себя забытой. Ведь любая из трёх будет расстроена, если он явным образом выберет какую-то одну. А он не любил ссор, особенно между друзьями. Скромный, но всё-таки заметный - кудри, чуть длиннее, чем полагалось в школе мальчикам, светлый взгляд, в котором было больше чем обычно просматривается у мальчишек в его возрасте наблюдательности и та редкая спокойная и какая-то даже веселая серьёзность, которая действовала на девочек сильнее, чем они готовы были признаться даже сами себе.

Фима улыбнулся краешком губ — всё это казалось ему чуть-чуть театром, в котором он почему-то оказался в главной роли, хотя не писал себе такой сценарий.

Они дошли до перекрёстка. Мимо них грузно прокатила «Волга», фары скользнули по мокрому асфальту. Девочки ещё переглядывались, каждая, втайне надеясь, что он пойдёт провожать именно её. Но Фима, задержав взгляд на них, мягко пояснил:

— Я обещал Вите помочь с математикой… Но мы вас обязательно проводим всех вместе и каждую в отдельности. Да, Витя?

Тот кивнул. Проводили сначала Наташу. Она снова шагала чуть впереди, как будто невзначай, но так, чтобы каждый шаг длинных ног звучал по-особенному — каблучки стучали чуть громче, чем нужно, свет каждого фонаря на секунду цепляется за золотистые пряди. У своего подъезда она поглядела на Фиму из-под длинных ресниц и сказала что-то незначительное, вроде «спасибо за вечер», но не спешила уходить, как будто ожидая, не задержит ли он её. Фима тепло улыбается, чуть наклоняется, поправил ей шарф, который сбился набок, и, пожелав спокойной ночи, уверенно повернувшись шагнул прочь, оставляя дверь подъезда за спиной.

Потом наступила очередь Марины. Её тёмные волосы блестели от уличного света, и она шла не спеша, чтобы разговор о чём-то смешном растянулся до самого крыльца. Уже на ступеньках она останавливается, чуть прикусывает губу, что в её представлении должно было сразить наповал кого угодно. Но Фима, будто не замечая этого маленького трюка, вежливо произнёс: «До завтра, Марина», и, коснувшись её локтя, жестом дружеским и нейтральным.

И наконец Юля. Она шла рядом, чуть ближе, чем нужно, словно на ходу пробуя, будет ли он держать дистанцию. У подъезда задержалась, подняв взгляд прямо в его глаза, как будто ожидая, что он вот-вот скажет или совершит что-то особенное — не как со всеми остальными. Но Фима только мягко кивнул, желая ей удачи, слегка склонился, так словно хочет чмокнуть в губы, но только улыбнулся, легко тронул за плечо, коротко, почти незаметно и отступил, оставляя за спиной ещё одну закрывающуюся подъездную дверь.

И в каждом этом прощании был тонкий баланс, ни капли холодности, но и ни малейшего обещания. Фима ушёл, оставив за спиной лёгкий аромат соперничества и недосказанности, а три девочки разошлись по домам, каждая, наверное, думая, что в следующий раз он выберет именно её.

Вскоре Витя открыл дверь своей квартиры тихо, как будто боялся потревожить вечерний уют. В прихожей пахло свежеиспечённым Маргаритой Степановной, витиной мамой пирогом. Они повесили куртки на вешалку, прошли на кухню, где на столе вскоре оказалась тетрадь с задачами по алгебре, карандаш и чашка чая для каждого, благодаря заботе тёти Риты, которая, приготовив все, что нужно отправилась в гостиную, смотреть телек.

— Ну что, начинаем? — спросил Фима, пододвигая к себе листок с задачами среди которых давно уже не было про те два поезда, которые выехали навстречу друг другу, но явно не собирались встретиться раньше, чем ученики успеют решить эту задачку.

Минут десять они добросовестно решали абстрактные числовые примеры, Витя сосредоточенно выводил формулы, Фима иногда подсказывал, где поставить скобки, а где упростить дробь. И вдруг из комнаты донёсся голос диктора:

— Сегодня в передаче «Очевидное — невероятное» мы расскажем…

Витя, насторожившись, машинально поднял глаза от тетрадки в сторону открытой двери, в которой виднелся экран телевизора. Камера плавно наезжала на студию, ведущий сидел за столом… а рядом с ним — вполне себе живой, вежливо улыбающийся Фима, в той же распахнутой школьной курточке с белой рубашкой, выглядывающей наружу, что и сегодня, но с чуть более задумчивым выражением лица.

— Э-э-э… — выдохнул Витя, переводя взгляд с экрана на друга, который сидел на расстоянии протянутой руки от него и совершенно спокойно занимаясь уравнением. — Это… как?..

Фима чуть пожал плечами, даже не поднимая головы. Витя вскочил и побежал ближе к телевизору. Его мама с улыбкой поставила на стол блюдце с яблоками, налила в гранёные стаканы сладкий чай из заварочного чайника с розочкой. Фима шагнул вслед за своим подопечным, понимая, что Витя сейчас не способен заниматься, но прихватив с собой тетрадку. Они уселись у телевизора «Рубин» с выпуклым экраном и поблескивающей окантовкой из пластика.

У Фимы был вид человека, который уже знает, что сейчас произойдёт, но всё равно ждёт с лёгким внутренним напряжением, как выходя на сцену.

В студии, на экране, преобладал мягкий коричневый и оливковый колорит. Лишь небольшой столик и три кресла были выхвачены светом прожекторов, от которых тянулись жёлто-оранжевые блики.

Сергей Капица, серьезный, подтянутый начал: «Сегодня мы поговорим о границах научного познания. Что знает человек? Что ещё предстоит узнать? А главное — кто станет тем, кто эти горизонты раздвинет?»

Витя украдкой взглянул на своего одноклассника репетитора. На экране сидел другой Фима — такой же худощавый, с вьющимися волосами, но чуть более сосредоточенный, чем тот, что сейчас жевал яблочную дольку в полутёмной комнате, Маргарита Степановна чуть приглушила свет, чтобы было лучше видно.

Дальше — гравитация, геометрия пространства, чёрные дыры, сверхновые. Корнеев, сухощавый академик с южнорусским оттенком речи, говорил о колебаниях Вселенной, которые «сжимаются на миллионные доли атома». Капица поддакивал.

«Потому что мы слушаем не тем ухом, — вдруг сказал экранный Фима. — Представьте, что пытаетесь услышать музыку… приложив термометр к роялю».

Витя тихо прыснул в кулак, а в студии на экране раздался мягкий смех. Корнеев признался: «Такого сравнения у меня не возникло. Довольно метко».

Фима в телевизоре продолжал про фон Вселенной, про то, что пространство-время может быть не струной, а «гелем», который не только колеблется, но и «вспучивается». Про три спутника, отражающие лазер друг другу в космосе.

Витя слушал, но не всё понимал. Его больше поражало само зрелище: рядом сидит человек, который только что помогал ему решать задачу, а на экране он же человек говорит так, что академик кивает, а ведущий смотрит с уважением.

«Телевизионный» Фима уверенно рассказывал о чём-то научном, сдержанно жестикулируя так же, как «живой» Фима сейчас постукивал карандашом по раскрытой тетради. Витя сидел с полуоткрытым ртом, разрываясь между задачей и тем странным ощущением, что в комнате их двое… но один — в телевизоре.

А с экрана раздавалось: «И тогда я подумал, что решение должно быть гораздо изящнее…» Фима у стола произнёс почти теми же словами:

— Витя, тут можно решить проще…

Ученик невольно рассмеялся, покачал головой и понял, что вряд ли сможет теперь до конца вечера воспринимать математику серьёзно.

Когда экранный Фима сказал: «Машина ведь не скучает. А без этого она не додумается до новой теории относительности» — Витя поймал странное чувство. Как будто этот ламповый, чуть дрожащий квадрат экрана — это окно в какую-то другую, параллельную Москву, где всё чуть ярче, слова чуть весомее, а до будущего кажется рукой подать.

Камера показывала студию крупным планом, а не все её закоулки. Фима, побывавший там, вспоминал проводку под потолком, блеск линз телекамер, режиссёра за стеклом, ассистентов с бобинами ленты, лёгкий запах горячей пыли и металла, который зрители не ощущали у своих телевизоров, а для него он словно шёл прямо с экрана.

«Я бы хотел узнать, можно ли мысль передать не словами, а ощущением, — сказал экранный Фима под конец. — Чтобы человек почувствовал идею, как запах осени».

Капица чуть приподнял брови, и на секунду в комнате наступила полная тишина — даже за окном стихли редкие шаги прохожих. Потом пошли титры, и экран погас до тусклого прямоугольника.

Витя вздохнул и повернулся к другу:

— Слушай… а ведь это правда круто.

Фима только пожал плечами, в глазах мелькнуло что-то вроде тихой грусти. К славе он был равнодушен, к чему она приведет не знал, хотя и предполагал.

За окнами уже повисла плотная, осенняя темнота, фонари во дворе давали тёплые, чуть размытые пятна света, а над крышей соседнего дома лениво крутится жёлтый дым из труб котельной. В кухне тёти Риты ещё держится запах тушёной капусты с морковью, жареного лука и свежего хлеба из булочной на углу, куда она ходила после работы.

В гостиной, под светом абажура с бахромой, вещал уже о чём-то другом тяжёлый телевизор с лакированной тумбочки, едва на экране закончились титры программы с Сергеем Капицей. Фима всё еще испытывал ощущение, что он там — в студии, под светом софитов, где только что отвечал на вопросы о физических парадоксах.

— Фимочка! — тётя Рита, полная, но подвижная, с лёгкой походкой и руками, всегда готовыми обнять, подошла к нему, — ну это же надо! Как ты там держался! Не дрогнул! Говорил, как взрослый учёный!

Её сын Витя, сидя на подлокотнике кресла, с видом соавтора научной статьи добавил:

— Мам, ты видела? Он там всем… ну прямо всем показал, как надо!

Та захлопала в ладоши, как будто надеялась, что её аплодисменты услышат в телестудии:

— И ведь не заученно, не как эти… — она отмахивается в сторону условных «этих» с чужими, вымученными фразами, — а живо, умно, понятно! Капица прямо в тебя влюбился, я видела!

Фима пытался объяснить, что вопросы были несложные, что это просто удача, но его никто не слушал. В чашке, стоящей на блюдце, остывал некрепкий чай с лимоном, а из соседнего двора доносится глухой стук мячика об стену и далёкие голоса мальчишек.

В комнате тепло, но от батарей, а от того редкого, плотного общения, когда за тебя радуются по-настоящему, как за родного. И в этот момент Фиме показалось, что этот вечер с запахом капусты, мягким светом абажура и голосами тёти Риты и Вити, в которых искренняя гордость звучит громче любых аплодисментов ничуть – ничуть не менее приятен чем запись в студии.

Он попытался еще пару раз заставить одноклассника позаниматься, но передача того выбила из нужной колеи. Посидев ещё немного, Фима начал прощаться, надеясь от всей души, что хотя бы родители его передачу не посмотрели.

Но надежды не оправдались. Фима открыл дверь ключом, и сразу услышал:

— Наш герой пришёл! — громко, почти торжественно, объявила мама. Она сидела за столом с ещё не убранными со скатерти тарелками после ужина и с видом секретаря райкома, который только что закрыл собрание. — Я тебе так скажу, Фимочка, вся школа завтра будет знать, что у них учится будущий академик.

Фима снял куртку, скинул ботинки и стал отнекиваться:

— Мам, ну… там же Капица говорил больше, чем я.

— Не скромничай! — отрезала Светлана Наумовна. — Капица, конечно, замечательный ученый, но и ты говорил по существу. И вообще, это пропаганда науки, очень важна, она, по сути, воспитывает не хуже газетных передовиц.

Папа, в клетчатой домашней рубашке тоже вставил свое веское слово:

— Молодец, — сказал он, кивнув. — Уверенно держался. И главное — без этих… «э-э-э» и «ну, как бы». Я слушал и думал: вот же, не зря по вечерам с задачками возится.

В глазах его светилось что-то вроде тихой гордости, хотя и спрятанное, как всегда, за практическими делами.

Светлана Наумовна тем временем уже принесла — явно из- их заводской столовки какие-то пирожки и разлила чай в тонкостенные стаканы в подстаканниках. За окном вяло шелестели листья, где-то далеко глухо звякал трамвай. Вечер был из тех, когда кажется, что впереди ещё целая жизнь, а сегодня всё идёт именно так, как надо.

Симка, корги с весёлыми и хитрыми глазами и с ушами, будто постоянно подслушивающими, первым понял, что в доме происходит что-то особенное. Он устроился под столом, положив морду на Фимины тапки, и ловил каждое слово, как будто понимал, что речь идёт о его маленьком хозяине.

— Ты правильно заметил, Яша, как он уверенно отвечал на вопросы, — продолжала Светлана Наумовна, потчуя сына пирожком. — Ни одного сбивчивого слова, всё чётко. И это при том, что рядом сам Капица!

— Ну, так мы же с ним дома репетировали, — пошутил Яков Исаевич, отпивая чай.

— Ой, если бы, — мама вздохнула, как будто подводя итог заседания метод. совета. — А вот в школе… Я бы на месте их физички организовала открытый урок и показала бы запись передачи всему классу. Пусть вдохновляются.

Симка в этот момент тихо тявкнул, как будто поддержал идею, и получил под столом маленький кусочек пирожка от Фимы.

— А я думаю, — папа отставил стакан и погладил собаку по спине, — что главное — не загордиться. Передача пройдёт, и завтра всё будет по-старому: школа, задачи, Симка гулять проситься…

— Передача не просто пройдёт, — возразила мама, — она останется в истории. Ну в истории нашей семьи это точно. Я уже решила: мы эту плёнку обязательно достанем и сохраним.

— И поставим на полку? — усмехнулся Яков Исаевич.

— Именно! — отрезала она.

Симка между тем перевернулся на спину, вытянув лапы, и, кажется, решил, что этот вечер можно смело считать удачным.

Глава 26

На какое-то мгновение Ефиму показалось, что он видит самый обычный сон и в этом сне Софи по телефону разговаривает со своей матерью. Но радость оказалось преждевременной, он тут же понял, что никакой это не сон, а его вырвал из прошлого настоящий телефонный звонок. Так что снов в обычном понимании в его жизни как не было, так и нет.

Софи, сонная, взяла трубку, хотела было нажать отбой, но потом увидела, что на экране высветился номер матери и шёпотом, раздражённо стала выговаривать Марго:

- Алло… Мама! Ты знаешь сколько времени? Полвосьмого утра!

Телефон не был включён на громкую связь, но Ефим вполне мог себе представить как Марго драматично отвечает дочери что-то вроде: «Ох, ma chérie, прости… Но я не могла больше терпеть! Мы не разговаривали целых три дня! Это же пытка!»

Софи тихо вздохнула:

- Мама… Мы в тот раз слегка повздорили из-за твоего невысказанного желания, вернуть меня назад в модельный бизнес. Забудь! Я же сказала, что больше туда не хочу!

Марго что-то обиженно затараторила в ответ, что именно было непонятно, но что-то в таком духе: «Ты же так прекрасно выглядишь! А теперь что? Живешь на деньги этого русского или кто он там, то ли австриец, то ли швейцарец. Mon Dieu, это же так ненадежно!»

Софи прошипела, чтобы не разбудить Ефима:

- А мне нравится!

Тот поворочался, чтобы обозначить свое присутствие, представляя, как Марго снисходительно отвечает что-то вроде: «D’accord, ладно… А как он? Вы ещё вместе? Или он тебе уже надоел?»

Софи немного раздражённо ответила:

- Ма-а-ам! Он спит прямо здесь! Или уже не спит…

Марго оживлённо что-то заговорила в таком духе: «Ах, вот как! Ну тогда скажи ему, что в следующий приезд его ждет тарт татен».

Ефим пробормотал про себя:

- Я люблю тарт татен.

- Всё, мам, мы потом поговорим, - произнесла Софи шёпотом, - Je t’aime, но я не хочу, чтобы ты будила нас с утра пораньше!

- Pardon, ma petite! – оправдываясь ответила мать. - Enfin… доброго утра!

Софи положила трубку, и вскоре уже снова упала на подушку под бочок к Ефиму, который посмотрел на неё ясным взглядом хорошо выспавшегося человека.

- Спи, mon chou. Это просто мама… - проговорила Софи закрыв глаза. – Я ещё пять минуточек.

А Ефим, побыл немного рядом с нею, размышляя о том, что сам-то он никогда не спит. Вернее, спит, но не так, как все. Когда его веки смыкаются в одном мире, они тут же раскрываются в другом. Взрослый мужчина слегка за пятьдесят, хотя больше сорока пяти ему не дают, не то что уставший от жизни, но и относящийся к ней без прежних восторгов юности, он ложась в постель в 2017 году, или просто смежив веки, просыпался собой же, но четырнадцатилетним, в 1977-м. А когда он подростком засыпал, набегавшись за день, то приходил в себя в теле взрослого в будущем.

Он так и не понял, болен ли он или здоров, благословлен или проклят? Врачи развели руками - мозговая активность в норме, никакой, прости господи, нарколепсии. Психотерапевт осторожно предположил «крайне редкую форму осознанных сновидений», но и сам явно не верил в это. Ведь это не сон, а вторая жизнь. Впрочем, когда он там, в 1977-м, ему казалось, что именно там первая и главная его жизнь.

Взрослый мир — это бизнес, миллионы на счетах, с которыми надо что-то делать, красотка подруга Софи и весь этот мир если не у ног, то где-то рядом. Подростковый — первые влюблённости, именно так, во множественном числе, и вообще бесконечная влюблённость во всё вокруг, ощущение, что вся жизнь впереди. Конечно, эти ощущения подростка корректировал зрелый ум. Пытался, по крайней мере.

Он научился жить в этом рваном ритме. Вспоминал детали, запоминал новые, коих не было прежде. Фима и в первой своей жизни был круглый отличник и душа компании, а когда эта жизнь покатилась по второму кругу, он превратился в ураган обаяния и наглости. И он, вольно или невольно, менял ход событий. Желание «исправить» прошлое не очень-то ему было свойственно, но мимо чего-то пройти бывало трудно…

Конечно, он немного скучал по обычному сну. По тому, как раньше, закрыв глаза, проваливался в тёмную бездну, где нет ни прошлого, ни будущего, только хаотичные образы, забывающиеся к утру. Теперь же его сознание всегда где-то. Нет забвения, нет отдыха. Видимо от такой жизни просто не устаешь? Но всё-таки он завидовал людям, которые, проснувшись, могут сказать: «Мне снилось что-то странное» — и тут же выкинуть это из головы. Ему не снится - он живет в двух мирах, и оба - одинаково реальны.

Иногда он ловил себя на мысли, что немного боится: а что, если однажды он заснёт — и не проснётся ни там, ни здесь? Впрочем, и третье место тоже было – тот самый божественно прекрасный мир без людей. Как такое появилось в его жизни! Или не в жизни, а в воображении? Он ведь всегда жил среди людей, которые часто становились одним из его инструментов. Помимо цифр, конечно. А тут доисторический мир, где человек ещё не образовался. Интеллектуальная пустота.

Его состояние — метафора человеческой памяти. Все, в каком-то смысле, живут в двух временах: в настоящем и в прошлом, которое тянется за нами, как тень. Но в отличие от него, эти все - могут забывать. А он нет. Что же касается страхов, то никто не вечен, рано или поздно всё должно как-то закончиться.

Ему начало казаться, что, возможно, это и есть настоящая жизнь — существование одновременно во всех своих возрастах? Ведь и обычный человек, глядя в зеркало, видит не только сегодняшнее отражение, но и мальчика, которым был, и старика, которым станет. Просто у Ефима нет возможности сделать вид, что прошлого не существует. Оно напоминает о себе…

Нет это всё чепуха! Ефим аккуратно высвободился из объятий Софи и направился к телефону. Ему срочно хотелось посмотреть, обновив в памяти, что происходило в СССР с учётом и контролем. Ведь его сегодня, или завтра, трудно сказать, когда, но пригласили посетить святая святых советского планирования. Так с телефоном в руках, упулившись в экран он и зубы чистил, и пил кофе, чтобы потом уютно усесться в кресло старого художника и тихонько возразив старому псу Симону: «Я только на минуточку!» - перенестись в конец сентября 1977 года. Из парижского лета в московскую очень…

…Утро был тихим и прохладным, с прозрачным, чуть влажным воздухом, в котором запахи осенних листьев перемежались с дымком далеких дворовых костров - где-то жгли листья. На кухне мама наложила сыну овсянки, приговаривая в ответ на его слова о том, что его пригласили в лабораторию Госплана:

- Фимочка, запомни, всё надо делать во благо страны.

Отец буркнул:

- Только смотри, чтобы тебя там, в этих кибернетиках, не использовали как мальчика на побегушках.

- Ну Яша, - пыталась возразить мать.

Отец с полуулыбкой, пояснил свою мысль:

- Главное, чтоб пацана не замотали.

Щенок Симка, корги с белой мордочкой, крутился у ног и норовил выпросить кусочек котлеты. Родители с нежностью и интересом, но не без некоторой настороженности посматривали на сына. Его кудрявые волосы, как всегда, торчали в разные стороны, а глаза горели тем особенным блеском, который мама называла «опасным».

— Я хочу дальше учиться экстерном, — сказал он, не повышая голоса, но так, что даже чайник на плите, казалось, притих.

Отец, с матерью переглянулись:

— Опять твои фантазии? – сказала мама. - Тебе четырнадцать, а не сорок. Школа — это не только уроки, это дисциплина, коллектив. А ты – бросить.

— Я не бросаю, - уточнил Фима, говоря это всё спокойно, почти по-деловому. - Я заканчиваю - быстрее. Чтобы поступить в университет. Или в институт. Или куда угодно, где меня не будут учить тому, что я и так знаю. Я уже прочитал программу по математике и физике до десятого класса. И историю, и литературу. And english, und deutsch, et le français…

Мама вздохнула и положила руку на его плечо:

— Фимочка, ты умный. Очень. Но жизнь — это не только формулы и книги. Ты должен научиться общаться, терпеть, иногда делать то, что тебе не нравится. Это называется взросление.

— Я и так общаюсь, — возразил он. — С Витей, Саней, Наташей. И с учителями. Но я трачу время на то, что ни для меня, ни для них не очень важно. А время - оно ценное.

Отец хмыкнул:

— Значит, ты теперь сам решаешь, что ценное, а что нет? В твои-то годы?

— В мои годы Ньютон уже формулировал законы механики, а Паскаль изобрёл калькулятор, — парировал Фима. — И оба не тратили время на ненужные занятия, на повторение мать-перемать учения.

Родители снова переглянулись. Мама нахмурилась, но в её глазах была смешинка:

— Ладно. Давай так: ты закончишь этот год нормально, без двоек и без скандалов. А летом мы поговорим с директором школы об экстернате. Но если что-то пойдёт не так — вернёшься в класс. Договорились?

Фима кивнул, переговоры начались, но в его голове уже крутились планы, как их продолжить. Он знал, что если он захочет, то всё получится. Как всегда.

Отец поднял стакан компота:

— Только запомни, получается не у тех, кто всё знает. А у тех, кто умеет жить. И иногда это сложнее, чем решить уравнение.

Фима вздохнул и кивнул, на все сто процентов уверенный, что отец конечно-же прав.

Потом, погуляв со щенком вокруг их дома, распрощавшись с родителями, которые поспешили на свой завод, Фима снова отправился в школу.

Вскоре он уже сидел на третьей парте, облокотившись на руку и слушая учительницу Ираиду Захаровну, которая с пафосом рассказывала о Великой Отечественной войне. Его кудрявые волосы, никогда не желающие лежать ровно, торчали в разные стороны, а в тетради вместо конспекта красовались схемы его возможного разговора в лаборатории экономиста Агембекяна.

В голове вертелись мысли о том, что в 1970-е годы советское руководство предприняло какие-то шаги по корректировке издержек реформы 1965 года. Хотели сдержать рост цен и отказаться от затратных хозяйственных схем, ориентированных исключительно на валовую выручку.

Так в 1971 году были возвращены директивы по росту производительности труда и выпуску новой продукции. Управление промышленностью упростили до двух- и трёхзвенной системы: министерство — объединение — предприятие. Число хозрасчётных объединений выросло, усилилась кооперация между предприятиями, министерства сосредоточились на стратегии — всё это он освежил в памяти, пошарив в интернете, перед возвращением в 1977 год.

Но вот беда, предприятия игнорировали стратегические цели ради быстрой прибыли. Не обновлялись основные фонды, усилился криминалитет в экономике, то есть росло число «цеховиков». Попытка ввести показатель «чистой продукции» в 1979 году не решила проблем, так как мотивационные и системные искажения сохранялись.

Да, учёные предложили концепцию Систему оптимального функционирования экономики или СОФЭ —управление математическими моделями, без товарных отношений. Увы, она была отвергнута из-за политической и управленческой неприменимости, как тогда казалось, стареющим членам Политбюро. Реформа тормозилась внутриэлитными конфликтами, консерватизмом Брежнева и его окружения, и страхом перед возможным «хаосом свободы». Отчасти старики были правы.

К тому же рост нефтяных доходов в 1970-х позволил временно маскировать экономические проблемы за счёт импорта и дотаций.

В результате попытка перехода к интенсивному росту провалилась. Системные ограничения советской модели, то есть жёсткое планирование, отсутствие стимулов к инновациям, монополизм - сделали реформу если не обречённой, то трудновыполнимой. Да, опыт 1970-х использовался в перестроечных реформах конца 1980-х годов, но фундаментальные проблемы остались нерешёнными…

— Гофман, что ты там рисуешь? — внезапно раздался голос училки.

Фима поднял голову:

— Ираида Захаровна, я проектирую альтернативный исход Сталинградской битвы с учётом чисто гипотетического применения квантовых технологий, - отшутился он.

В классе захихикали, кто удивленно, кто заинтересованно. Учительницу это не смутило, она уже привыкла к его выкрутасам:

— Тогда тебе грозит двойка за отклонение от темы. Но если к следующему уроку принесёшь хороший доклад — поставлю пять.

— Договорились, — улыбаясь, ответил Фима. – «Сталинградская битва: квантовый поворот истории» Что, если исход Великой Отечественной войны зависел не только от сил и стратегий, но и от гипотетических технологий будущего? Альтернативные сценарии с применением квантовых вычислений для моделирования стратегических и тактических решений. Анализ, как изменение одного параметра, например, скорости передачи информации - могло повлиять на ход сражения. История — это не только прошлое, но и лаборатория для экспериментов с возможным будущим.

Сзади Витя шепнул:

— Ты опять влип.

— Не влип, а получил шанс, — поправил Фима, не поворачиваясь к друзьям.

Наташа, сидевшая рядом, предостерегла:

— Ты вообще понимаешь, что говоришь?

— Конечно. История — это не только про прошлое, но и про будущее, которое мы можем смоделировать, - уверенно пояснил Фима.

Тамара, сидевшая на первой парте, обернулась и скривилась:

— Какой ты высокомерный, Гофман. Думаешь, все вокруг идиоты?

Фима только мило улыбнулся.

- Нет-нет, - поправила учительница, - только в рамках школьной программы. На кружке каком-нибудь можешь отвлекаться от темы.

- Ладно, - согласился Фима. – Тогда пусть тема будет «Сталинград не просто переломный момент Великой Отечественной войны, а символ стойкости, где человеческий дух преодолел законы военной логики». В докладе мы разберём ключевые стратегические ошибки вермахта, от отказа от маневренной войны до фатального решения Гитлера удерживать город любой ценой. Особое внимание уделим тактике Красной Армии, как советское командование, несмотря на недостаток ресурсов, сумело организовать оборону в условиях уличных боёв, где каждый дом становился крепостью. Проведем анализ архивных документов, воспоминаний ветеранов и оперативно-стратегических карт, что позволит нам понять, почему именно здесь немецкий «блицкриг» потерпел окончательное фиаско.

Но Сталинград — это не только генералы и планы. Это история простых солдат, медсестёр, рабочих и даже детей, которые в условиях жесточайшей блокады продолжали сражаться и работать. Мы обсудим роль тыла, эвакуации промышленности и психологического фактора, как в условиях тотального хаоса удавалось сохранять дисциплину и волю к победе. Доклад будет основан на малоизвестных свидетельствах участников, данных разведки и анализах историков, чтобы показать Сталинград не как миф, а как реальный поворотный пункт войны, изменивший ход истории.

Учительница согласилась с его трактовкой:

- Ну вот это совсем другое дело.

Урок, перемена и последовавшая за ней литература прошли под впечатлением фиминого спича на истории. Даже преподаватель, Александр Христофорович что-то заметил и в конце своего урока, привычно оттарабанив тему и поспрашивав учеников, поинтересовался - что произошло? Узнав, взглянул на Фиму проницательным, но несколько утомленным взглядом. Русист и литератор был уже пенсионного возраста, преподавал уверенно, но без фанатизма.

Потом на переменке Наташа рассказала, что сегодня читала всю ночь «Мастера и Маргариту».

— Бегемот — это не просто кот, - сообщил Фима, когда она на минуточку прервалась. — Это олицетворение хаоса, который необходим для разрушения старого мира и создания нового. Как в термодинамике: энтропия должна возрасти, чтобы система эволюционировала.

Друзья уставились на него с изумлением:

— Гофман, ты уверен, что мы говорим об одном и том же произведении? – от неожиданности назвав его по фамилии спросила Наташа.

— Абсолютно, — кивнул Фима.

Саня, почесав затылок предположил:

— Ты опять всё усложняешь.

— А что, по-твоему, Булгаков писал для первоклашек? — переспросил Фима. – Хотя… возможно, ты и прав.

Тамара, почему-то сегодня крутившаяся рядом, которая терпеть не могла, когда Фима блещет эрудицией, фыркнула:

— Да ты просто выпендрёжник, Гофман.

Фима в ответ на это только пожал плечами.

Хорошо хоть на физкультуре в школьном спортзале можно было просто побегать и попрыгать. Фима обожал физру. Причем эта странная любовь появилась у него во второй серии его детства. Раньше ему в спортзале было просто скучно.

А сегодня после разминки играли в его любимый баскетбол. Парни быстро разбились на две команды, на фимину и другую.

— Давай, Фимка, покажи класс! – предложил Антоха.

— Давненько я не держал в урках шашек, — ответил с долей неуверенности Фима и всё же бросил мяч с дальней дистанции и попал в кольцо.

— Видал?! — закричал Антоша.

Витя и Саня подбежали, хлопая Фиму по плечу. Но этот мяч не считался, свистка на игру не ещё было.

Довольно просторный спортзал был освещен светом из высоких окон, плюс к которым горели лампы под потолком. Стены, выкрашенные в тускло-зеленый, кое-где несли на себе следы от былых баталий. Пол тоже весь в следах от обуви. Корзины чуть помяты, сетки порваны.

Но вот раздался свисток учителя, тренера и в данный момент судьи. Фима чуть выше прочих одноклассников, в коротковатых трениках, в полинялой тенниске и в старых кедах резко развернулся, оторвавшись от соперника, красного от напряжения и в прыжке, на самой высокой точке замер на мгновение перед броском, взгляд прицельно устремлен на кольцо…

Остальные, Антон, Витя и Саня готовились подобрать мяч или ринуться в атаку, их позы — напружинены, вот-вот сорвутся, на лицах азарт, желание оказать поддержку, ожидание чуда от броска Фимы. И оно случилось. Мяч попал в кольцо.

Старая, низенькая деревянная скамейка болельщиц у стены взорвалась криками. Там сидели втроем, плечом к плечу, с ножками в белых гольфах: Наташа, разрумянившаяся после разминки, она вскрикнула, прикрыв рот ладошкой, Марина, стройная, с прической каре захлопала в ладоши чуть раньше всех, глаза её сияли, а Юля уже подпрыгнула на скамейке, готовая сорваться с места, её смех был самый звонкий. Их лица были обращены к Фиме, с мячом, в них неподдельный восторг, вера в своего, общее упоение игрой.

Глава 27

Оранжевый мяч басовито и гулко шлепал о паркет, и над сеткой корзины то и дело бренчало кольцо. Команда Фимы выглядела собранной, будто натренированной не в школьном спортзале, а где-то в серьёзной секции. Хотя на самом деле просто их соперники играли слабовато.

— «Двойка!» — коротко крикнул Фима, и некоторые поняли, что сейчас будет классическая комбинация. Витя выскочил, получил пас и сделал вид, что готовится бросать. Соперник, обрадованный возможностью перехвата, простодушно рванул к нему, но в этот момент он, не глядя, отпасовал Антоше, который уже нырнул под кольцо. Ещё мгновение и лёгкий, точный бросок, мяч, коснувшись дужки, скользнул в сетку. Соперники только тяжело вздохнули.

Но едва они начали новую атаку, Фима снова перехватил мяч и скомандовал:

— «Треугольник!»

Саня двинулся по дуге, увлекая за собой защитника. Витя сделал заслон, Антоша проскочил под него и вышел на идеальную позицию. Всё выглядело так просто и так отработанно, что зрителям, а точнее зрительницам, оставалось только ахнуть. Пас, прыжок — и снова ещё два очка.

Противники пытались отвечать, но их атаки выглядели рваными, нестройными. У фиминой команды всё получалось иначе - один заслон сменял другой, передачи шли в такт, будто мяч сам находил нужного игрока.

— Команда работает, а не каждый сам за себя! — напутствовал своих Фима, отскакивая назад в оборону. И правда, не было лишних отчаянных бросков, не было суеты, всё решали комбинации, которые раз за разом разрывали защиту одноклассников.

В какой-то момент зал уже не столько болел, сколько любовался как школьники, играя «по науке», превращали обычный матч в настоящий урок баскетбольной тактики.

Атмосфера была как на большом, важном матче, воздух буквально звенел от напряжения, от топота кед по дереву, от гулкого удара мяча о щит, от сдержанных выкриков мальчишек: «Дай! Сюда! Бросай!» и особенно — от взрывов девичьего ликования. Заливистый смех Юли, ахание Наташи, ритмичные хлопки марининых ладоней — всё сливалось в единый гул поддержки.

Даже учитель физкультуры, мужчина, в синем тренировочном костюме, со свистком на груди, стоящий в сторонке у шведской стенки, снисходительно улыбался этому всплеску эмоций.

В зале, в этот момент, не существовало ничего важнее летящего к кольцу мяча из рук Фимы или других мальчишек и этой искренней, громкой радости от общей причастности к некоему маленькому, незапланированному чуду. Это был самый чистый, хотя и пахнущий школьным спортзалом, шумный восторг юности. Казалось, что мяч Фимы обязательно попадет, ведь за него так дружно болеют! Но не все…

— Вот, опять, — раздосадовался кто-то «с трибун» в виде низкой скамеечки, когда Саня проскочил заслон и спокойно уложил мяч сверху. — Они будто тренируются по ночам.

— Не по ночам, а на переменах, — буркнул сосед. — У Фимы тетрадки всегда пустые, зато мяч под мышкой.

Физрук, ходивший вдоль бровки, был настроен так, словно комментировал финал НБА:

— Посмотрите, посмотрите, как разыграли! А заслончик! Это классика жанра — стеночка! Ух, красота, просто учебник!

Одноклассники из другой команды тем временем тяжело топтались на паркете, пытаясь придумать хоть что-то. Их капитан замахнулся на дальний бросок и почти попал, но мяч, звякнув о дужку, отскочил прямо в руки Вити.

— Спасибо, — весело сказал тот, хотя соперник даже не успел понять, кого он благодарит.

И снова началось, Фима поднял руку, показывая условный знак, Антоша сделал круг по дуге, Саня загородил защитника — и через три секунды мяч уже плавно ложился в кольцо.

— Да это не игра, а цирк какой-то! — возмутилась болельщица проигрывающих.

— Цирк, — согласился физрук, — только с тиграми. Они же рычат! Спокойно ребята, это просто игра, в следующий раз перетасуем состав.

Счет уже выглядел издевательски, а команда Фимы уверенно уходила вперёд. Но самое обидное для соперников было даже не это, а то, что всё происходило слишком легко. Каждая атака выглядела так, будто ребята репетировали её десятки раз, и теперь отрабатывали домашнее задание прямо на глазах у всего класса. Дело конечно было в лидере команды, который опытно дирижировал игроками, направлял их куда надо.

Это всё не понравилось Коле Пивдяблику, одному из игроков команды соперников. Как только прозвучал финальный свисток, он, куда-то целеустремленно шагнул, полетел, решив со зла как бы случайно шибануть Фиму плечом, но тот вовремя почувствовав исходящую от пацана агрессию и отошел на шаг в сторону, отклонился с улыбкой, надеясь, что на этом всё и закончится. Но Колька, неуклюже споткнулся о его ногу, едва не упав, развернулся и с претензией: «Ей, ты чё подножки ставишь!» и хотел снова толкнуть обидчика со всей дури, на этот раз не плечом а рукой.

Фиме бы ещё раз отскочить, но вся эта суета-толкотня и его вывела из равновесия в буквальном смысле этого слова и он, чтобы не повалиться, невольно схватился за пихающую его колькину руку, да так они и повалились, но не назад, а куда-то…

Всё опять знакомо закружилось, завертелось, мир стал тягучим, как мёд. Фима почувствовал это ещё до того, как осознал происходящее, воздух вокруг него загустел, каждый вдох, казалось, требовал усилий, хотя на самом деле - длилось всё это короткие мгновения и вздохнуть-то не успеешь. Звуки растянулись, потеряли чёткость — голоса одноклассников превратились в медленный, искажённый гул, словно пластинка, играющая на не той скорости. Его тело стало тяжелее, как будто гравитация усилилась в десять раз, а ноги прилипли к полу, как к смоле.

Но самое ужасное было, что он при этом держал за руку Кольку, и, по всей видимости, тот испытывал примерно такие же ощущения, уносясь сквозь время вместе с ним.

Потом началось мерцание. Свет в зале запульсировал, как перегорающая лампа. Контуры предметов расплылись, стены то приближались, то отдалялись, будто дышали. Всё стало слоистым, как отражение в луже, по которой пробежал ветер. Фима увидел себя сбоку, как будто его сознание отделилось от тела и парит под потолком. Звуков уже не было. Только вибрация — глухая, пронизывающая кости, как ноты самого низкого регистра органа.

Затем пришло тепло. Не обычное, а лишь ощущение, как будто его тело стало проводником для какой-то неведомой энергии. Фима увидел цвета – не обычные, те, а которых не должно быть: фиолетово-зелёные спирали, красные вспышки, как молнии в крови, синие тени, ползущие по краям зрения. В ушах зазвенело — высокий, почти невыносимый звук, будто кто-то вёл пальцем по краю хрустального бокала, только громче, пронзительнее, внутри сознания.

И наконец — падение. Не вниз, а сквозь. Мир вокруг него сложился, как гармошка, и Фима почувствовал, что его растягивает, крутит. На мгновение он увидел всё сразу: свой класс, и улицу за окном, и небо над Москвой. Его охватило леденящее спокойствие, как будто он стал частью чего-то огромного, непостижимого, вечного.

А потом — хлопок, точнее ощущение хлопка, Фима открыл глаза и увидел ставший родным плиоценовый лес. Но вообще-то он сюда не собирался, да ещё и с Колькой под руку. Надо было срочно возвращаться назад. Он тут же напряг всю свою волю, намереваясь сделать это и тут же завертелся обратный процесс - воздух вокруг него снова стал тяжёлым, как перед грозой, когда молнии ещё не ударили, но электричество уже витает в атмосфере, заставляя кожу пощёлкивать.

Потом началось искажение. Звуки вокруг него стали сжиматься, словно кто-то крутил ручку старого радиоприёмника, пытаясь поймать станцию. Фима увидел, как реальность вокруг него начала дрожать — сначала едва заметно, как марево над асфальтом в жару, а затем всё сильнее, будто мир превратился в отражение в луже, по которой бросили камень. Краски поблёкли, контуры предметов расплылись, и на мгновение он увидел двойные образы, которые кто-то пытается совместить.

Затем почувствовалось давление. Не физическое, а внутреннее, как если его сознание сжимали невидимые тиски. Фима ощутил, как его растягивает и одновременно сдавливает, будто он оказался между двумя зеркалами, которые приближаются друг к другу. В голове зазвенело — странно, подобно тому, если кто-то дотронулся до мозга пальцем, обмотанным шёлком. Он закрыл глаза и увидел вспышки — не свет, а воспоминания, которые не принадлежали ему, чужие лица, незнакомые улицы, голоса, которые он никогда не слышал.

И наконец — рывок. Мир схлопнулся, как воздушный шарик. Фима почувствовал, как его выталкивает обратно, как будто он был рыбой, которую невидимая рука швырнула в родную реку. На мгновение он увидел себя 14-летнего, и взрослого себя, который наблюдал за ним из будущего, как призрак. Затем всё сверкнуло — яркий, ослепительный свет, как от магниевой вспышки, и он услышал звук, не гром, не шум, а что-то вроде щелчка, как будто кто-то перевёл выключатель.

Фима, вновь увидев себя своём прежнем месте в зале, они точно также толкались с Колькой, но тот, похоже на то, не выдержал всех этих пертурбаций с перемещением во временах, колени у него подогнулись, он опустился на пол, поддерживаемый Фимой и у него изо рта, после мгновения конвульсий, полилось все, что он съел за обедом.

- Что ты с ним сделал? - спросил, подскочив какой-то одноклассник.

- Ничего я с ним не делал, - ответил Фима, - просто человеку стало плохо.

К ним подошел физрук и тоже стал приводить в чувство Кольку.

После звонка на перемену школьный коридор мгновенно ожил. Быстренько переодевшись, Фима, ещё не остывший после игры, хотя и изрядно ошарашенный случившимся спонтанным временным скачком, который он невольно вызвал на волне эмоций, шёл рядом с Витей, Антошей и Саней, обсуждая удачные моменты матча, странное поведение Кольки. За ними тянулись девочки. На полпути в свой класс, они встретились с Сергеем и другими ребятами из школьного ансамбля.

— Ну что, разнесли всех? — усмехнулся Сергей. – Или продули?

— А что делать, — пожал плечами Фима. — Мы не собирались, само так вышло.

Слово за слово, разговор сам собой скатился в шутки про спорт, про музыку. Сергей на ходу наиграл пальцами по гитарному чехлу ритм, а Саня подхватил, отбивая такт по батарее. Витя вдруг сказал:

— А если бы про нашу школу песню написать?

Антоша ухмыльнулся и, будто на спор, пробормотал первые строчки: «В старом классе, где окна в сад…». Сергей мигом подхватил: «Солнце яркое светит лаской», потом добавился припев, и уже через пару шагов по коридору компания дружно распевала набросок новой песни.

Когда они дошли до своего класса, текст был почти готов — пусть наивный и смешной, зато полный энергии. Снаружи это выглядело так, будто ребята тащили за собой целую волну звуков: шаги, смех, хлопки ладоней, обрывки мелодии. И уже никто не делил друг друга на восьмиклассников и десятиклассников — всё смешалось в один небольшой школьный оркестрик…

На математике учительница накануне грозилась объяснить новую тему. Зловеще скрипнув, дверь закрылась за вошедшей, строгой, но справедливой Калерией Николаевной, чьи очки так угрожающе поблескивали, что класс замер на секунду, притворяясь примерным. Её взгляд медленно скользил по рядам, проверяя наличие учеников. Были все, даже растерянный, бледноватый Коля Пивдеблик, который явно ничего не понял по причине своей туповатости. Потом всё вернулось в привычное русло: шёпот, шуршание тетрадей, поскрипывание парт.

Фима сидел на своем месте, облокотившись на руку и глядя в окно, где за стеклом медленно падали жёлтые листья. Он слушал краем уха, а в основном думал. Его кудри, никогда не желающие лежать ровно, торчали во все стороны, а в тетради появлялись все новые и новые схемы, которые он чертил автоматически, как курильщик смолит сигарету за сигаретой. Иногда он внезапно улыбался чему-то своему, и тогда Наташа, на этом уроке сидевшая рядом с Фимой, тихонько обернулась к Юле, сидевшей сзади: «Смотри, опять улетел». Так уж получилось в последнее время, что уроки распределились между пятеркой фиминых друзей и подруг, так что на математике установилась очередь сидеть рядом с Фимой Наташе, хотя Витя и возражал.

Юля, аккуратная и собранная, с короткой косичкой и идеальными тетрадками, пыталась не смотреть в его сторону. Но иногда её глаза сами собой скользили по его профилю, и тогда она быстро отводила взгляд, невольно краснея. Она старалась запомнить все теоремы, потому, что хотела была быть среди лучших. Но сегодня что-то отвлекало её. Может, то, как Фима небрежно откинулся на спинку стула, будто весь этот урок — не более чем досадная пауза в его собственной вселенной.

Наташа, напротив, не стеснялась пялиться на Фиму открыто. Она время от времени касалась его локтем, что-то просила. Когда Калерия Николаевна оборачивалась к доске, Наташа ему шептала: «Если бы ты мог уехать куда угодно, ты бы выбрал Москву или какое-нибудь тёплое море?» «А ты слышала, у Юльки комсорга теперь настоящие американские джинсы! Говорят, дядя из-за границы привёз!» «Как ты думаешь, если я косынку так завяжу, будет похоже на иностранку из журнала «Работница»?» Тот реагировал слабо, занятый своими мыслями, просто улыбался, на что следовал еще один вопрос: «Ты на самом деле такой серьёзный или просто делаешь вид, что всё знаешь?»

Он то прекрасно понимал, что девочек интересует мода и внешность – несмотря на дефицит, они старались выделяться, носили джинсы-клёш, если удавалось достать и конечно не в школу, косынки с узорами, блузки с рюшами или вязаные жилеты. Обсуждали, как сделать волосы объёмными с помощью бигуди или фена, и где достать модные туфли на платформе. Впрочем, все это кажется ещё не в восьмом классе, а чуть позже.

А еще он успевал замечать, что твориться в классе, краем глаза, как краем уха слушал училку: Марина старательно выводила цифры в тетради, но её глаза блуждали по классу. Она наблюдала, как Антоша, сидевший через проход, пытается незаметно что-то сообщить Сане. Тот сосредоточенно слушал урок. Витя рисовал что-то в тетради.

А в первом ряду, как всегда, сидела Тамара, со своим вечным недовольством на лице. Она ни на что и ни на кого не обращала внимания. Знай себе следила за ни о чем не подозревающей училкой, как ястреб за мышью, готовая в любой момент ответить на любой вопрос. Разве что на фимин взгляд она реагировала. Но молча. Может, в глубине души ей было интересно, о чём он думает? Он улыбнулся и ей. Тома тут же отвернулась.

После уроков на школьном дворе друзья собрались у входа, обсуждая планы на вечер. Витя предложил пойти в кино, а Наташа — в кафе мороженое.

— Я не могу, — сказал Фима с глубокой печалью. — У меня встреча. Пригласили в одну экономическую лабораторию.

— Опять твои взрослые занятия, — вздохнул Антоша.

— Да ладно вам, — улыбнулась Юля. — Фима, ты хотя бы иногда отдыхай.

Тамара, проходя мимо, бросила:

— Да он и не умеет отдыхать. Он же робот.

Фима подтвердил:

— Робот-Роберт, - и изобразил неуклюжего человекоподобного робота, по поводу которого никому ничего объяснять не пришлось, поскольку фильм с Олегом Стриженовым, вышедший лет за десять до того смотрели все.

Пацаны, Витя с Антоном подхватили шутку и тоже каждый на свой лад стали изображать роботов.

— Вот сейчас выгуляю Симку и пойду, - продолжил Фима. – Кто со мной?

Девочки переглянулись. У Юлу на лице были написаны все её мысли: «Он снова приглашает нас к себе! Это же не просто так… Или просто? Но почему тогда посмотрел на меня, когда говорил? Или мне показалось? А если мама спросит, где я была?»

Её чувства – это волнение, смешанное с лёгким ужасом: «А если он заметит, что я краснею?», надежда: «Может, он наконец-то обратил внимание?», тайное ликование: «Наташа с Мариной теперь точно будут думать, что он пригласил меня!» и легкое стеснение, хотя, казалось бы, что тут стесняться, ведь она была в гостях у Фимы пару раз. Внешне она старалась выглядеть спокойно улыбается, но пальцы нервно теребили край косынки.

Наташа, озорная, прямолинейная, лидер в любой компании, улыбалась, её мысли тоже читались легко: «Наконец-то! Он неравнодушен ко мне! Хотя… почему он пригласил всех? Ладно, ничего, я сейчас так разговор поверну, что он забудет про Юлю и Марину. Надо только сесть рядом с ним на диване. А если он включит музыку — можно будет «случайно» коснуться его руки. Или нет, лучше сначала пошутить над ним».

В глазах её горел азарт — это же как игра! Надо выиграть! Уверенность, лёгкая ревность - пусть только Юлька не думает, что у неё есть шансы!

Марина тоже что-то соображала про себя: «А что, если он на самом деле влюблён в Юлю? Нет. Или это ничего не значит? Взять его под руку? Или это будет слишком навязчиво? А если он подумает, что я странная?»

Трепет, робость - только бы не сказать что-нибудь глупое, восторг - может, это начало чего-то большого и прекрасного? Страх - а если он пригласил нас по-дружески, а я всё выдумала? Внешне это выглядело так, застывшая улыбка, глаза блестят, руки инстинктивно поправляют волосы.

Каждая надеялась, что она — та самая. Каждая старалась придумать, как выделиться, Юля готовилась его внимательно слушать, Наташа — шутить, Марина — пока пребывала в растерянности. И все старались не показать своих чувств и думали, как я будут выглядеть в его глазах.

Глава 28

Один за другим друзья начали расходиться. Сначала Наташа громко сказала:

— Всё, я домой, а то мама уже ворчит наверняка. Завтра всё расскажете! — и небрежно махнула рукой так, будто ей всё равно.

Марина чуть виновато улыбнулась, пробормотала что-то про уроки, и поспешила в сторону своего дома. Антошка с Витей переглянулись, и Витя неуверенно сказал:

— Ну, я тоже пошёл. Увидимся завтра в школе.

А вслед за ним и Антоша зашагал к себе. Юля и Фима остались вдвоем. Только редкие желтые листья кружились над ними, где-то вдали прошелестел троллейбус.

Девочка при этом отнюдь не выглядела победительницей, на лице её читалось: «Вот и всё... теперь я должна что-то сказать. Что? Про уроки? Про собаку? Только бы не молчать неловко...» Она чувствовала, как щеки горят, и старалась держать голову прямо, чтобы он вдруг не заметил её неловкости.

Фима засунул руки в карманы куртки, вздохнул и посмотрев на подругу сказал как будто между прочим:

— Симка тебя, кажется, больше слушается, чем меня.

Юля выдавила улыбку:

— Наверное, он просто знает, что я его боюсь потерять, - сказав это она тут же осеклась, подумав, не примет ли Фима эти слова на свой счет, а голове пронеслось: «Ну всё, сейчас он увидит, какая красная. Господи, хоть бы он отвернулся!»

А он и отвернулся, неспеша шагнув по тротуару вдоль школьного забора, а потом вдруг сказал:

— Спасибо, что осталась. А то одному скучно.

Слова прозвучали обыденные, вызвав у Юли чувство некоторого облегчение. Хотя у неё немного дрожали пальцы, и она быстро спрятала руки в рукава: «Он благодарил меня. Меня! Не Наташу, не Марину…»

Она хотела что-то ответить, но слова застряли в горле, поэтому только кивнула.

Фима поглядывал на неё время от времени, будто тоже что-то намеревался сказать, не решаясь. Это же было так естественно — два восьмиклассника, которым казалось, что любое слово может изменить слишком многое. Но тишина между ними получилась не тяжёлой, а какой-то особенной — новой, тревожной и в то же время сладкой. Ведь когда компания расходится, порой остаётся нечто большее, чем дружба, момент зарождения первой, ещё неуверенной близости…

По крайней мере Симка был очень рад Юле, бросился к ней. Вскоре он уже радостно тянул поводок, виляя пушистым хвостиком. Ему было всё интересно: трамвай, гремящий по рельсам, запах булочной за углом и даже прохожие в строгих костюмах, торопящиеся по своими делам.

Юля шагала рядом, посмеиваясь над щенячьим азартом. Прогулка с пёсиком совсем успокоила её. Марьина роща жила своей неторопливой жизнью, бабушки сидели на скамейках, обсуждая последние новости, дети катались на велосипедах «Орлёнок» и «Ласточка», а из открытых окон доносились мелодии радиоприёмников.

Симка то и дело пытался сорваться к клумбам у обочины, к ларьку с газировкой, к ребятишкам с мороженым. Юля крепко держала поводок и улыбалась — ей нравилось, как город, казавшийся иногда слишком серьёзным, через этого щенка вдруг становился добрее и ближе.

Они прошли вдоль Сущёвского Вала, где старые дома чередовались с новостройками, и, свернув к тенистым дворам вглубь Марьиной рощи. Щенок, побегав немного притих, а Юля погладила его.

Когда они вернулись, Фима встретил их с надкусанным бутербродом в одной руке и с чашкой чая в другой:

- Будешь? – предложил он Юле, та отрицательно помотала головой:

- Не, я пойду, - предложила она.

- Вместе пойдем, - возразил Фима. - Я провожу тебя, а потом двину дальше, по своим делам.

Тут зазвонил телефон:

— Алло? — Фима поднял тяжёлую, чёрную, блестящую трубку, голос его зазвучал чуть важнее, чем обычно. В квартире пахло свежезаваренным чаем, Симка радостно крутилась у ног Юли и Фимы, глаза которого оживились. На другом конце провода ожидаемо оказалась Оля, его двадцатилетняя подруга. Разговор начался с лёгкой болтовни, но в словах угадывались или домысливались интонации, которые могли показаться странными для постороннего уха: то она называла его «ты мой учёный», то спрашивала, «не скучает ли он без неё», то смеялась каким-то особенно мягким, доверительным смехом.

Юля, невольно вслушивающаяся, гладила щенка, взгляд её скользнул на Фиму, стоящего с трубкой. Девочка старалась не обращать внимания, но невольно оценила несколько фраз, типа: «Ты же знаешь, я жду, когда мы снова увидимся…», «Только никому не рассказывай о нашем секрете» - женский голос в трубке звучал доверительно и немного игриво, хотя что там могло звучать, телефонная связь искажала звуки.

Девочка замерла, не зная, то ли усмехнуться, то ли сделать вид, что она ничего не заметила. Ситуация выглядела чуть двусмысленной — разговор взрослой девушки и четырнадцатилетнего Фимы выглядел как что-то запретное. Но в нём при этом витала вовсе не давящая тяжесть, а скорее лёгкая, щекочущая, интригующая тайна.

Юля кашлянула, давая знать о своём присутствии. Фима сказал в трубку:

— Оль, может вечером созвонимся, я прямо сейчас еду в одну экономическую лабораторию…

- Такие тоже есть? - удивилась Оля. – Расскажешь, как все прошло. А может заедешь ко мне по пути туда? Или по пути обратно?

- По обстоятельствам. Я позвоню, - ответил он неопределенно, положил трубку и встретился глазами с Юлей, которая приподняла брови и спросила:

— Ну что, умник, кто это тебе и про какие тайны рассказывает?

Фима пожал плечами:

- Глупости все это, - его взгляд при этом был взглядом абсолютно честного советского школьника - ещё бы не глупости если одна грань твой личности можно сказать осязает в непосредственной близости спящую красавицу мулатку, а обе грани вместе остро озабочены ответом на опрос, что может сделать четырнадцатилетний школьник для того, чтобы предотвратить развал страны?

Оставив щенка наедине с его миской, Фима и Юля вышли из дома. Девочка опять была не очень довольна своим визитом. Впрочем, в конце концов, когда они прощались, она взяла с него обещание, что он как-нибудь снова сходит с нею на тренировку по фигурному катанию. Фима в ответ взял её за ладони и наклонившись деликатно коснулся губами теплой нежной щеки.

Когда Юля, отстранившись от него пошла домой, в голове у неё крутились разные мысли: «Фима, конечно, хитрец - «Глупости всё это» — ага, как же. А эта взрослая девушка его «учёным» называет. Да он даже не покраснел, делал вид, что серьёзен. Наверное, правда думает, что я не заметила? А я заметила! И это странно, вроде бы я должна ревновать, но в то же время смешно и даже интересно. Ну и пусть у него есть какие-то свои тайны… Но он ведь всё равно сказал «спасибо, что осталась». Значит, я для него важнее, чем эта Оля с её секретами? Вот завтра Наташе и Марине расскажу… но не всё. Пусть думают!»

А рассказ её должен был выглядеть примерно так: «Представляете, мы сидим у Фимы, он такой весь важный, чай пьёт, а ему звонит та девушка, ну помните они еще вместе заявились. Голос у неё прям… как у актрисы по радио! И всё про секреты, про «ждёт встречи»… Я чуть со стула не упала! Я, конечно, виду не подала, только улыбнулась. А потом говорю: «Ну что, умник, кто тебе такие тайны рассказывает?» — а он, представляете, покраснел и отмахнулся: «Да глупости всё это!» Вот он у нас какой — с одними девчонками серьёзный, с другими — скромный». Впрочем, времени до завтра было ещё много и можно было всё как следует обдумать…

Фима же минут через пятнадцать спокойно заходил в метро, которое и довезло его, грохоча стальными колесами на Юго-Запад Москвы в экономическую лабораторию. Еще минут через сорок на метро, десять на автобусе, он очутился в сером здание института, в коридорах которого пахло табаком и горячим канифольным клеем для перфокарт. Его встретил помощник Агамбекяна на проходной, после звонка по внутреннему телефону.

Сначала тот, представившись Алексеем, повел Фиму в кабинет Авелю Гезеевичу:

- О! Это Фима, - Агамбекян вышел к юному гостю, - ему всего четырнадцать, но он умеет разбирать задачи, над которыми аспиранты корпят неделями. Знает наизусть не только формулы, но и… названия всех музыкальных ансамблей, что люди передают друг другу на магнитофонных бобинах.

При этом Агамбекян с улыбкой окинул его взглядом, будто сам не веря своим словам:

— Ну что, Фимочка, напоить тебя чаем или сразу пойдём? Пусть ребята посмотрят на нашу надежду.

От чая Фима отказался и вскоре они вошли в зал, ярко освещённый неоновыми лампами дневного света. Там один из столов был завален стопками перфокарт и графиками. Несколько сотрудников негромко обсуждали, как Фима понял, схему межотраслевого баланса:

- Смотрите, если в таблице затрат-производства у нас по металлургии коэффициенты тянутся выше единицы, значит, мы неправильно закрываем баланс по энергозатратам, - говорил высокий, несколько сутуловатый мужчина, с резкими чертами лица в слегка поношенном сером костюме, с очками в роговой оправе на носу, волосы с заметной сединой зачесаны набок, в пальцах зажата погасшая «беломорина», - где-то завышение!

- Это наш методолог, — пояснил Агамбекян, склонившись к фиминому уху, - Сергей Павлович всегда говорит о принципах и не любит приблизительных решений.

- Не забывайте, что в схеме каждый лишний процент в одной отрасли растягивает по цепочке весь блок, - ответил на это невысокий, с заметным животиком, аккуратно подстриженными усами и добрыми глазами мужчина в жилете и с часами на цепочке. Этот говорил мягко, с еврейскими интонациями. - Здесь ведь не бухгалтэрия, тут взаимозависимость!

- Михаил Израилевич, - также тихонько прокомментировал Авел Гезеевич, - авторитет в области межотраслевого баланса, его слово решающее.

- Товарищи, у нас опять расхождение по сельскому хозяйству, - высказалась стройная, с каштановой косой женщина, одетая аккуратно, в темно-синюю юбку, выглаженную белую блузку, на шее красовался кулон. - Поставки зерна в пищёвку не сходятся с потреблением комбикормов в животноводстве. Значит, в ресурсоёмкостях ошибка!

- Нина Алексеевна, - вставил Агамбекян. - Строга к себе и к коллегам, но умеет спорить без повышенного тона. Часто именно она держит в руках практическую часть расчётов и работу с ЭВМ.

- Пока мы не увяжем материальные потоки с трудовыми затратами, никакой реальной картины не будет, - немного волнуясь радом со старшими товарищами, высказался высокий, худощавый молодой человек лет, не более тридцати на вид, с длинными пальцами и неуклюжими движениями. - Баланс — это же зеркало всей экономики.

- Саша Литвиненко, - назвал говорящего Авел Гезеевич. – Тоже, как и ты, молодое дарование. Иногда слишком горячо спорит, но потом извиняется.

- Слишком красивые цифры по машиностроению, я бы перепроверила, - сказала невысокая, полноватая женщина, в платье тёмно-зеленого цвета с белый воротничком. - У нас что, отрасль вдруг перестала быть энергоёмкой? Не верю.

- Раиса Моисеевна Левина, - услышал её данные Фима. - Любит «приземлять» коллег. Заведует связями с Госпланом, потому все боятся её замечаний.

- Баланс хорош тем, что он вскрывает скрытые дефициты, - снова заговорил Михаил Израилевич. - Бумага всё стерпит, а межотраслевой баланс — нет.

- Но если мы здесь заложим неправильный коэффициент, у нас потом весь прогнозный вариант пятилетки посыплется, - вставил свое веское замечание Агамбекян. – Кстати, товарищи, вот познакомьтесь с Ефимом Гофманом, прошу любить и жаловать, он вундеркинд математик.

Когда экономист представил Фиму, в зале повисло некоторое недоумение.

—Простите, у нас тут государственное планирование, - произнес Михаил Израилевич. — а не школьный кружок.

— Может я не дослушал, или это раньше обсуждалось, но, если ввести транспортные коэффициенты и решать задачу через линейное программирование, может получиться экономия до двенадцати процентов, - как ни в чем ни бывало парировал Фима. Все на секунду замерли.

— Это именно то, о чём я твердил, - первым отмерев, оживился тот, которого назвали Сашей Литвиненко, - надо уходить от тупого суммирования и работать с моделями, как у Леонтьева.

— Модели… Таблицы… - проворчал Михаил Израилевич, причем было не совсем понятно, в шутки или всерьез, - а план кто выполнять будет? Госплан требует тонны и штуки, а не эти ваши «алгоритмы».

— Без автоматизации можно захлебнуться. ОГАС для того и создана — централизованный учёт, прогнозирование, модели, - скромно напомнил Фима.

— ОГАС, — насмешливо повторил Михаил Израилевич. — Она ведь в Киеве. Тоже хотите, чтобы машина решала вместо людей, молодой человек?

— Не вместо, а вместе. Математика может показать оптимальный ответ, – возразил Фима. - Зачем тратить тысячи часов на ручной счёт?

- Где вы тут видите ручней счет, - развел руками Михаил Израилевич. И в самом деле, вокруг шумели ЭВМ.

Дверь открылась и вошёл человек с неприметный с лицом, на котором словно написано: «чужих здесь быть не должно».

— Кто дал допуск этому мальчику? - холодно произнёс он. - У него даже паспорта нет, а у нас тут данные под грифом.

Молодой экономист, не особо обращая внимания на вошедшего, продолжал гнуть свою линию:

— Товарищи, это будущее науки! Если мы не внедрим модели, страна останется в XIX веке.

— Хватит, — отрезал Михаил Израилевич. — У нас экономика плановая. Плановая, а не рыночная. Нам нужен вал, тоннаж и выполнение указаний ЦК.

— Вал без эффективности мёртв! — горячо выкрикнул аспирант. — Алексей Николаевич был прав, надо стимулировать рентабельность.

— Рентабельность?! — ехидно переспросил противник. — А завтра вы прибыль поставите выше политических задач? Так и до капитализма рукой подать!

— Вот, видите, чем кончилось, - вошедший с улыбкой подвёл черту, - уже политические дискуссии вместо работы.

— Давайте поручим Фиме составить новый пятилетний план, - тоже шутливо предложила Нина Алексеевна, - быстрее будет, чем в Госплане!

— Да, и пусть сразу выделит «коммерческую прибыль» в графе «итоги», - не унимался Михаил Израилевич.

Раздался недружный смех. Фима сообразил, что скорее всего вахтер доложил в «первый отдел» о прибытии некоего странного подростка. Никакой математический расчёт не справится со стеной ведомственных интересов.

- Авел Гезеевич, - корректно обратился представитель «первого отдела» к Агамбекяну, - берите своего парня и пройдемте к директору.

- Фима, ты познакомился к нашими сотрудниками, - сказал ученый, как ни в чём ни бывало, - а теперь пойдем побеседуем с Евгением Ивановичем и может быть мы сюда ещё вернемся.

- Если в этом будет необходимость, - с сомнением произнес Фима. Он догадался, что в этих стенах как и повсюду кипели интриги. Одни сотрудники тянулись к «косыгинской линии» — чуть больше хозяйственной самостоятельности, чуть больше науки. Другие замыкались на «байбаковской» верности жёсткому центру, верные линии председателя Госплана Николая Байбакова. И появление мальчика лишь высветило гнойник противоречий, ведь были еще «андроповские», которые за всем этим присматривали. Фима рисковал стать тем зеркалом, в котором система увидела собственные страхи.

Фима понял, что его ведут не на выход, а всего лишь к директору института и начал вспоминать, что он знает про Евгения Ивановича Капустина? В свое время в ВУЗе пришлось почитать его труды. Это был один из ведущих советских экономистов, специализировавшихся на политической экономии социализма, научной организации труда и социально-экономических аспектах развития советского общества. Его научные и политические взгляды формировались в контексте советской идеологии, но при этом он стремился к практическому анализу реальных экономических процессов, что делало его работы актуальными и востребованными в период позднего СССР.

В приёмной все трое могли бы на какое-то время задержаться, во всяком случае первоотдельщик поспешил к секретарше, но Агамбекян, улыбнувшись Фиме и ласково похлопав его по плечу, решительно шагнул в начальственные двери. Через пару минут их с чекистом вызвали через секретаршу.

Фима увидел, что чернявый Авел Гезеевич, посреди просторного кабинета стоя беседует с совершенно лысым Евгением Ивановичем, причем последний, слегка откинув голову и выпятив губу, внимательно его слушает, время от времени, как бы свысока, кивая.

Глава 29

Фиме показалось, что директор института Капустин не слушает, а скорее примеривает каждое слово Агамбекяна на весах своих собственных расчётов —политических, бюрократических, а может быть и личных. В углу тихо щёлкал вентилятор «Огонёк», гоняя запах паркетной мастики и мебельного лака.

– Так вот, Евгений Иванович, – закончил Агамбекян, – мальчик умен, сообразителен и, главное, не отягощён старыми схемами. Я вижу в нём будущего исследователя.

Капустин прищурился и перевёл взгляд на Фиму, словно оценивая не человека, а материал, который ещё предстояло обработать.

– Ты, значит, математикой интересуешься? – спросил он сухо, как будто проверяя, не робкий ли гость.

– Экономика ведь тоже определяется формулами, – ответил Фима, чувствуя, что голос звучит достаточно твёрдо, – только их мало кто хочет понимать.

На мгновение в кабинете повисла тишина. Первoотдельщик хмыкнул, но сдержался. Агамбекян едва заметно улыбнулся, уголком губ, довольный тем, как уверенно держится его протеже.

– Формулы, говоришь… – Капустин скрестил пальцы на причинном месте. – Напротив, формулы у нас любят. В Госплане от них только пыль стоит. Но там, где заканчиваются цифры, начинаются… интересы.

Он обернулся на первоотдельщика:

– А интересы у каждого свои.

Фима уловил в этих словах скрытый вызов, тебе, мол, мальчишка, придётся столкнуться не с задачниками, а с живыми людьми и их аппаратными играми.

– Да вы присаживайтесь, Авел Гезеевич, – заключил Капустин, слегка насмешливо выделяя каждое слово. – Ваш энтузиазм, как всегда, несколько опережает время.

Первoотдельщик сделал шаг вперёд, как бы напоминая о себе, но хозяин кабинета едва заметно скривился и покачал головой. Сам же он подошел к Фиме, и, приобняв, подвел к столу, усаживая.

Представитель КГБ СССР в данном учреждении тоже подошел к краю длинного стола, но дисциплинировано не стал садиться, поскольку ему не предложили этого сделать, а, упершись папкой, которая была у него в руках в столешницу, заговорил:

- Юноша завел речь о капиталистических методах хозяйствования…

- Товарищ не понял, - резко и твердо поправил Фима, - а может быть сознательно сгущает краски. Ни о каком капитализме я и не заикался. Меня только вчера приняли в комсомол, между прочим. А про капитализм в шутку вспомнил Михаил Израилевич. Причем вспомнил не совсем уместно.

Фима взглянул на сидящего рядом Агамбекян. Тот кивнул и подтвердил:

- Вы же знаете Штерна, вечно любит пошутить.

- Про что же они там шутили? – спросил хозяин кабинета стоящего навытяжку первоотдлельщика, сам он при этом тоже не торопился садится в свое руководящее кресло.

- Обсуждали текущие задачи, - ответил тот после довольно долгой задержки.

- Межотраслевой баланс сводили, - пояснил Агамбекян, на которого Капустин перевел взгляд. Фима, воспользовавшись секундной заминкой в разговоре, во время которой Евгений Иванович окинул строгим взглядом секретчика, вклинился:

- В зале обсуждали таблицу затрат производства. Сергей Павлович указывал на то, что по металлургии коэффициенты выше единицы, и это означало неправильное закрытие баланса по энергозатратам и явное завышение. Ему возразил Михаил Израилевич. Он отмечал, что каждый лишний процент в одной отрасли растягивал по цепочке весь блок, и напоминал, что здесь не бухгалтерия, а система взаимозависимостей.

Нина Алексеевна указала на очередное расхождение по сельскому хозяйству: поставки зерна в пищевую промышленность не совпадали с потреблением комбикормов в животноводстве. Она сделала вывод о наличии ошибки в ресурсоёмкостях. Александр Литвиненко заметил, что пока материальные потоки не будут увязаны с трудовыми затратами, реальной картины не получится, ведь баланс - зеркало всей экономики.

Раиса Моисеевна выразила сомнение по поводу чрезмерно красивых цифр в машиностроении, предполагая, что отрасль вряд ли вдруг перестала быть энергоёмкой. Михаил Израилевич напомнил, что межотраслевой баланс хорош тем, что вскрывает скрытые дефициты, и никакая бумага этого не замаскирует. Авел Гезеевич, вступив в разговор, добавил, что ошибка в коэффициентах могла обрушить весь прогноз пятилетки.

Прежде чем я предложил ввести транспортные коэффициенты и решать задачу через линейное программирование, что могло бы дать экономию до двенадцати процентов, возникло недоумение, мол, планирование дело государственного уровня, а не школьного кружка. Но меня поддержал Литвиненко, заявивший, что именно так и нужно уходить от тупого суммирования к моделям Леонтьева. Михаил Израилевич на это скептически заметил, что Госплану нужны тонны и штуки, а не абстрактные алгоритмы.

Я напомнил о значении автоматизации и ОГАС, предназначенной для централизованного учёта, прогнозирования и моделирования. Михаил Израилевич насмешливо заметил, что ОГАС, мол, в Киеве, и задался вопросом, не хотим ли мы заменить человека машиной? Я возразил, что речь не о замене, а о совместной работе, где математика могла бы показать оптимальный ответ и сэкономить тысячи часов. Вот и всё, о чем там говорили.

Агамбекян сначала захихикал, а потом и вовсе громко рассмеялся, даже шлёпнул ладонью по столешнице и проговорил, вытаскивая носовой платок и вытирая навернувшиеся от смеха слезы:

- Всё точно! Ну и память у пацана, как магнитофон, честное слово.

Представитель первого отдела негромко заговорил, обращаясь к директору института:

- Позволю себе напомнить, что у товарища Агамбекяна уже были грубые нарушения требований режима секретности. При подготовке и издании докладов он допустил разглашение совершенно секретных сведений, составляющих государственную тайну о запасах меди, золота, сурьмы, олова, вольфрама и ртути на Северо-Востоке страны.

- И не я один тогда опростоволосился как директор института, мой заместитель, начальник отдел и ученый секретарь тоже оказались растяпами, - напомнил Агамбекян, глядя на Капустина, который ему кивнул. Между двумя учеными не возникло непонимания, Фима тоже сообразил, что, по всей видимости, заместитель, начальник отдела и ученый секретарь - чего-то недоглядели.

- По заключению специалистов Госплана СССР, в научном докладе также содержались секретные сведения об эффективности экспорта алмазов, нефти, угля, чугуна и других полезных ископаемых, разглашение которых, по мнению Министерства внешней торговли СССР, может отрицательно повлиять на конъюнктуру рынка и нанести ущерб интересам Советского государства, - гнул свою линию секретчик. - В соответствии с действующим законодательством Агамбекян и другие ответственные работники Сибирского отделения Академии наук СССР, допустившие разглашение государственной тайны, подлежали уголовной ответственности. Однако учитывая, что в их действиях злого умысла не установлено, как ученые и специалисты они характеризовались положительно, по мнению Комитета государственной безопасности, можно было ограничиться в отношении их мерами административного воздействия и к уголовной ответственности не привлекать.

- Я читал личное дело товарища Агамбекяна, - ответил на это Капустин. – Вы пока можете идти заниматься своими делами.

Человек с чистыми руками горячим сердцем и холодной головой тут же повернулся и вышел.

- Чей-то кадр? – спросил Агамбекян, когда дверь за ним закралась, на что Капустин только небрежно махнул рукой и спросил у Фимы:

- Ну, а вас молодой человек что интересует в сфере экономике?

- Политическая экономия социализма вообще интересна, - ответил тот пожав плечами и спокойно глядя в глаза Евгению Ивановичу. – Мне кажется развитие марксистско-ленинского представления об экономике социализма, особенно важно в практических аспектах её функционирования. Социалистическая система может эффективно распределять ресурсы, во имя социальной справедливости. Я знаю, Евгений Иванович, что и ваши научные работы направлены на то, чтобы доказать превосходство плановой экономики над капиталистической, причем с учётом реальных вызовов, с которыми сталкивается советское общество.

- Ты прав, я занимаюсь трудовыми ресурсами и благосостоянием населения, - согласился Капустин. – Считаю, что необходимо уделять больше внимания человеческому фактору в экономике.

- Уровень жизни советских граждан, растет, - продолжил Фима, - но можно, проанализировав понять, как именно экономические реформы влияют на рост этого благосостояния трудящихся. Участие работников в управлении предприятиями — тема, очень актуальна в свете решений партии и правительства. Социалистическая демократия на производстве – это непочатый край для исследований, и, я уверен, самых неожиданных выводов.

- Образ жизни и его связь с экономическими отношениями, важны для понимания социальной стабильности в стране, - вставил свое веское слово Агамбекян.

- Ваши исследования помогают обосновать необходимость улучшения условий труда и повышения заработной платы как факторов роста производительности, - говорил и говорил Фима, который в свое время проходил всё это в институте, а перед погружением в прошлое, основательно освежил в памяти. То, что любому человеку интересно услышать про себя самого он конечно хорошо знал.

- Да, заработная плата и материальное стимулирование важны, - согласился Капустин, по сути дела сам с собой. - Я критически отношусь к уравнительному подходу в оплате труда, который был до последнего времени у нас распространён. Нужна дифференциация заработной платы в зависимости от квалификации, сложности труда и его результатов. Важно развитие системы премирования и, так сказать, бонусов, которые должны мотивировать работников к более эффективному труду.

- Но материальные стимулы могут сочетаться с моральными, - вставил Агамбекян, - например, почётные грамоты, звания, чтобы формировать у работников не только материальную, но и, скажем так, душевную, заинтересованность.

- Но всё-таки, мне кажется, во главе должна стоять научная организация труда, - продолжил Фима, - разработка её методов, направленных на повышение производительности труда без ущерба для здоровья работников. Важно рационализировать трудовые процессы, улучшить условия труда и сократить потери рабочего времени. А всё это использовались на предприятиях для оптимизации производства.

Конечно, лучше всё осуществлять без спешки. Работники должны осознанно и квалифицировано участвовать в управлении предприятиями. Не только в рамках партийного контроля, но и в процессе производственных совещаний, в ходке социалистического соревнования.

- Марксистско-ленинская идеология не теряет своего значения в советской экономике, - сказал Капустин. – Что бы там не говорили всякие диссиденты или реформаторы в духе рыночных преобразований. Просто необходима определенная гибкости в экономической политике. В частности, плановая экономика, но с элементами хозяйственной самостоятельности предприятий.

- Нужна социально ориентированная экономика, где благосостояние народа поставлено во главу угла, - поддакнул ему Фима, прекрасно знающий, какой будет следующая мысль ученого.

- Ну так реформы в духе социалистического хозяйственного расчёта, понемногу продолжаются, - подтвердил Агамбекян, - они должны повысить эффективность производства без отказа от социалистических принципов.

- В ЦК КПСС нас поддерживают, - заверил Капустин, - да советская экономика нуждается в модернизации, но не в виде неких радикальных изменений.

- Пользуясь случаем, - сказал Фима, - я хотел бы поздравить вас с избранием членом-корреспондентом АН СССР. Да, это случилось уже давно, ещё в прошлом году, но мне до сих пор не довелось с вами встретиться. Это событие подчёркивает признание ваших научных заслуг. Ваши работы актуальны для понимания того, как советская экономическая мысль сочетает марксистко-ленинские постулаты с практической деятельностью, с важными реформами. Ваши труды интересно читать в контексте социально ориентированной экономики…

Фима конечно же не добавил, что объективный анализ причин распада СССР также не обойдется без изучения работ Капустина, которые в том числе показывают, как даже прогрессивные экономисты того времени оставались в рамках определенной парадигмы, не сумев предложить изменения, которые могли бы спасти систему. Впрочем, возможно, это был не его уровень.

Старшие товарищи переглянулись — в кабинете академического учёного и директора института восьмиклассник рассуждал языком как минимум аспиранта, да ещё и по темам, которые прямо затрагивали политику партии. В советской научной среде ценили идейную «правильность», но столь зрелая, стройная и уверенная аргументация из уст подростка вызвала конечно лёгкое восхищение, но одновременно удивление и недоверие.

— Замечательно видеть, что столь юный товарищ способен рассуждать о вопросах, которые волнуют и нас, старших, - медленно, с лёгкой улыбкой, глядя на Фиму проговорил Капустин, - политическая экономия социализма — вещь непростая, и не каждый аспирант так уверенно строит суждения. Конечно, многое потребует от тебя дополнительного осмысления и опыта, но уже сама постановка вопросов дорогого стоит.

— Евгений Иванович, вы правы, - живо, доброжелательно подхватил Агамбекян, - я бы даже сказал, что свежий взгляд юноши помогает нам не зацикливаться на привычных схемах. Юность тем и ценна, что не боятся соединять абстрактное мышление с практикой. Ведь иногда именно такие неожиданные мысли дают толчок для поиска новых решений.

— Конечно, теория не должна опережать реальность слишком далеко, - чуть прищурившись, осторожно продолжил Капустин. - Экономика требует взвешенности. Но в любом случае, интерес к труду, к жизни людей, к их благосостоянию — это очень важно. Пусть молодой человек продолжает свои занятия, но при этом помнит, что за цифрами всегда стоит живой трудовой человек.

— Запомни, Ефим, научная смелость — это прекрасно, - сказал Агамбекян, покивав на слова Капустина и обратившись к Фиме. - Но ещё важнее уметь слушать и учитывать опыт тех, кто прошёл долгий путь. В сочетании это даёт настоящего учёного. Ты уже показал, что способен мыслить самостоятельно, а значит, и дорога у тебя открыта.

— У нас всем дорога открыта. Мы рады, что молодёжь интересуется такими вопросами, - мягко, почти наставительно заключил Капустин, - держитесь, молодой человек, учитесь, не торопитесь с выводами. Знания и терпение — вот что сделает из вас настоящего исследователя.

Фима понял, что ему пора откланиваться. Он вскочил и приготовился прощаться. Хозяин кабинета поручкался с ним очень радушно и приветливо, но при этом настороженно. Капустин внутренне, скорее всего, отметил в мальчике необычное дарование. С одной стороны, настораживала его зрелость речей подростка. Он мог подумать, что за Фимой стоит кто-то из взрослых — наставник или «куратор».

С другой стороны, теплые слова льстили ему, директору было приятно, что юный собеседник фактически пересказывал в комплиментарном ключе его собственные работы, подтверждая значимость научных трудов. Для Капустина, человека, погружённого в аппаратную борьбу, это звучало как необычайно своевременное признание. Он, однако, вряд ли бы открыто проявил эмоции — ограничился лёгким кивком, подчеркнуто официальным согласием и, возможно, сухим замечанием о том, что «юношам важно учиться на классиках и избегать поспешных выводов».

Ефим знал, что Институт экономики долгие годы занимался преимущественно идеологией. Однако в середине 60-х годов его работники приняли активное участие в проводимой в стране экономической реформе. Ряд ведущих деятелей аппарата ЦК КПСС тогда поддерживал институт. Он стал теоретическим штабом этой реформы. Увы, в начале 70-х годов, когда реформа была существенно свернута, Институт экономики был подвергнут резкой критике в постановлении ЦК КПСС, писал об этом Арон Каценелинбойген, сначала советский, а затем американский экономист. Но конечно же этих своих знаний Фима демонстрировать не собирался. Не сейчас во время первого знакомства.

В приёмной, когда двери кабинета закрылись, Авел Гезеевич негромко сказал:

– Запомни, Фима, скрупулезные расчёты здесь начинается не с формул, а с людей. И решать их куда труднее.

Агамбекян был по виду куда теплее, чем его шеф Капустин, он, кажется, оценил талант и возможно видел в мальчике то самое чистое зерно, которое стоит развивать. Его реакция, вероятно, вызывалась лёгкой гордостью «нашедшего бриллиант» и осторожностью, ведь «такая смелость может дорого обойтись».

Впрочем, вряд ли он сам этот «бриллиант» нашёл, скорее всего ему сообщили о фимином существовании из аппарата Косыгина. А значит он был косыгинский, в то время как Капустин - стоял ближе к Байбакову. Так что Авел Гезеевич предполагал мягко сместить их общение в практическую плоскость, чтобы Фима выглядел скорее «одарённым учеником», а вовсе не непонятным предвестником чего-то нового, привлекающим излишнее внимание.

Глава 30

После того как Агамбекян с мальчиком ушли, Капустин хотел было заняться прерванными делами, просмотреть бумаги, порешать административные и хозяйственные вопросы, но образ необычного подростка всё никак не выходил у него из головы. Он ведь уже видел Ефима по телевизору в передаче «Очевидное невероятное», изрядно удивившись раскованности и разумности парня и вот сейчас произошло «второе пришествие», уже не на экране, а в жизни.

В целом после появления Фимы во взрослой компании в голове Евгения Ивановича образовалась смесь удивления - такой молодой, а рассуждает как кандидат наук, скрытого удовольствия, ведь паренёк цитировал и поддерживал именно их взгляды и аппаратной осторожности, поскольку этот не по годам умный мальчик оказался в не очень подходящее время и в неподходящем месте. В телевизоре-то пусть его показывают, там чудес разных много, а тут, в его институте этот странный вьюнош мог стать катализатором нежелательных или неподконтрольных процессов.

Однако привлекать к обсуждению этого явления коллег экономистов Евгений Иванович не хотел, решив взвалить всё на плечи представителя «первого отдела», который и так уже в курсе дела:

- Алё, Сергей Валентинович, зайди ко мне, - позвал его Евгений Иванович по внутреннему телефону. Уже через пять минут комитетчик, как штык, появился в его кабинете:

- Вызывали Евгений Иванович? - спросил он входя.

- Проходи-проходи, садись, - на этот раз с доброжелательной улыбкой поприветствовал его Капустин. – Как тебе пацан вообще?

- Ну, как… подросток, свободно рассуждающий о политической экономии и щёлкающий как орешки эти ваши термины выглядит либо гением, либо… подозрительной фигурой, - признался чекист, сделав круглые глаза. - Такой юный «знаток» вполне может быть чей-то «прикормленный мальчик».

- А значит и потенциальный «объект разработки»? – продолжил с улыбкой Евгений Иванович, который давно уже нашел общий язык с этим прикомандированным в его организацию представителем другого ведомства. - У вас же есть привычка повсюду искать второе дно.

- Откровенно говоря в качестве объекта разработки я его не воспринял, - признался собеседник, - ну школьник же.

- А ты подумай над этим вопросом, посоветуйся с руководством, - продолжил Капустин, - хотя это конечно не мое дело. Со своей же стороны я хотел попросить, просто попросить, не в службу, а в дружбу, заняться этим Гофманом. Ведь скорее всего Агамбекян снова будет его приглашать. Запрещать же… как-то глупо выглядит. Получится, что мы восьмиклассника боимся…

- Ну да, ну да, - согласился Сергей Валентинович.

- Так вот надо его чем-то загрузить так, чтобы и к серьёзным вопросам его не подпускать на пушечный выстрел, и чтобы мы с тобой не выглядели как некие косные ретрограды. Ну у нас же есть комитет комсомола в институте, профком, общественная деятельность идёт вовсю, спортивная жизнь опять же. Вот ты и направь его туда. Только слегка направь, а наши девушки его с большим удовольствием проглотят так, что ему станет не до серьезной науки.

- Сделаю, - решительно ответил Сергей Валентинович. – Сегодня же этим займусь. Разрешите выполнять?

- Ну вот ведь, чувствуется, что ты до нас в ракетной части исполнял свои обязанности, - укоризненно заметил директор. – А сейчас ты в Москве, тут похитрей надо. Тут всё с улыбкой делается, как бы так играючи. Я же сказал, не в службу, а в дружбу. У тебя же свои дети есть…

- Да у меня девчонки, - признался первоотдельщик, - ими жена в основном занимается. Но я понял…

…Фима же в это время в кабинете Агамбекяна пил за низким журнальным столиком сладкий чай с лимоном. Авел Гезеевич что-то вполголоса обсуждал по телефону, оставив мальчика наедине с собственными мыслями.

Привыкший замечать больше, чем показывал, Фима прекрасно понимал, что его выступление у Капустина произвело двойственный эффект. С одной стороны, экономисты восприняли его как некое чудо, «маленького Лейбница» в пионерской упаковке. С другой, он чувствовал на себе пристальный, холодный взгляд системы, для которой каждый «слишком умный» был под подозрением. Да, он уже побывал у Косыгина, его «показали по ящику», это с одной стороны что-то давало, но с другой, всё на свете можно если не запретить, то заболтать.

Он мысленно улыбался: «Ну конечно, они сейчас думают, чей я кадр. Если звезды зажигают, значит это кому-то нужно. В общем-то пока я кадр, вроде как косыгинский».

В то же время его занимала практическая сторона происходящего. Он уже прикинул, что одно из двух, либо будут не пущать, что нужно было делать с самого начала, но ничего не мешает сделать позже, если Фима попадется на какой-то явной глупости, расходящуюся с генеральной линией партии, либо был ещё классический способ системы нейтрализовать неудобные инициативы – усыпить в мягких перинах: «Возможно пробуют утопить меня в каких-нибудь комсомольских вопросах, — думал Фима. — Что ж, пусть».

Он ловил себя на том, что общение с настоящими интеллектуалами конца семидесятых не пугало его, а скорее веселило вкусом игры — несложной, хотя и многоуровневой, где у каждого свой интерес.

Чай в гранёном стакане остывал, а Фима, прищурившись, уже выстраивал в голове стратегию: «Скорее всего у меня останется доступ к общению с людьми у ЭВМ. А значит, у меня будет главное — возможность убеждать, подталкивать, настраивать. А думать людям запретить невозможно, особенно если у них работа такая».

В этот момент Агамбекян закончил телефонный разговор, повернулся к мальчику и, улыбнувшись, сказал, что теперь можно обсудить кое-что серьёзное. Он какое-то время смотрел на Фиму, вынашивая определенную мысль:

— Знаешь, Ефим, — наконец сказал он негромко, как бы доверительно, — Ты уже понял, что каждая цифра в таблице для кого-то — аргумент, а для кого-то — угроза.

Он сделал паузу, словно проверяя, воспринимает ли его подросток, Фима кивнул, а Авел Газеевич и продолжил:

— Поэтому начнём с простого, но тоже нужного. У нас в вычислительном центре как раз висит задача по оптимизации распределения транспорта между снабженческими базами и заводами. Вроде бы технический вопрос: составить схему, как возить быстрее и дешевле. Никому в голову не придёт, что это тоже в принципе фундаментальная модель. На самом деле — это чистая математика. Там и можно применить линейное программирование.

Агамбекян улыбнулся своей обаятельной улыбкой:

— Никто не обидится, если ты туда приложишь руку. Наоборот — скажут: «Мальчишка помог с формулами» и всё! А мы с тобой будем знать, что это репетиция для решения более серьёзных задач.

Фима, слушая, невольно улыбнулся. Он понял, что Агамбекян хочет дать ему некое прикрытие. Под видом «занятного пионера с интересом к ЭВМ» он мог тихо двигаться в сторону реальных экономических моделей. Впрочем, старшие товарищи могут ещё всё откорректировать.

- Давайте не будем откладывать в долгий ящик и ковать железо пока горячо, - предложил он. – Вдруг вас отправят в командировку или загрузят другими задачами. А прямо сейчас это можно сделать?

- А давай! - махнул рукой Агамбекаян лишь мгновение подумав.

Вскоре они опять спустились в вычислительный центр, в котором пахло горячим металлом и озоном от ламповых шкафов «Минска-32». Девушки-операторы привычно тасовали перфокарты, чиркали карандашами в журналах, а над всем этим гулом возвышался строгий плакат: «Экономия времени — экономия государства!»

По принятой на начало семидесятых классификации, агрегаты относились к ЭВМ средней производительности. Несколько машин можно было объединять в многомашинный комплекс, что кажется и было сделано.

Агамбекяну, который дал начальственное распоряжение о новом задании, принесли пачку таблиц, на которых строки снабженческие базы, столбцы — заводы. Учёный передал их Фиме. В каждой клетке условные километры и тоннаж. Для сотрудников это был рутинный подсчёт, требовавший сотен карточек, а порой и бессонных ночей.

Фима же, глядя на цифры, видел перед глазами не таблицу, а словно карту страны, где между базами и заводами натянуты невидимые линии — одни тугие, дорогие, другие гибкие, лёгкие. В его голове задача сразу оформилась в виде классической транспортной модели, в которой минимизация суммарных издержек происходила при условии удовлетворения спроса заводов и полного использования запасов баз.

«Мы имеем лишние 300 тонн на южной базе, — отметил он мысленно. — Если их повезти на ближайший завод, получится плюс 120 километров в сумме, а если перегрузить через центральную магистраль, уже минус 80. Нужно построить матрицу потенциалов…»

Внутри него словно бы всё загудело, как в тех ламповых шкафах. Не от напряжения, а от легкого, азартного возбуждения. Этот запах озона и горячего металла казался будущим, а перфокарты предстали олицетворением прошлого. Девушки с ними возились, как с пряжей, привычно, неторопливо. Они не видели, что цифры на их карточках, которыми они время от времени обменивались с Фимой — это не просто числа, для них они не ожили.

Фима даже не достал блокнота для расчётов. Всё происходило мгновенно, в уме, где выстраивался алгоритм метода потенциалов, затем происходили шаги «венгерского метода», определенного математического алгоритма для решения задачи о назначениях, то есть нахождения оптимального соответствия между двумя наборами объектов, например, километров и тоннажа с минимальной суммарной стоимостью или затратами. И вот уже цепочка корректировок давала новый оптимальный план. Сумма издержек на глазах сокращалась: минус 2 %, минус 5 %, минус 11 %.

Он почти не смотрел на таблицы, и бумага как бы растворялась перед его глазами. Внутренний взор представлял огромную карту с городами-заводами, словно звездами, и базами-складами — более тусклыми, но тяжелыми точками. Между ними тут же, сами собой, натягивались нити-маршруты. Одни — толстые, налитые стоимостью, тугие и не эффективные. Другие — тонкие, почти невесомые, идеальные. Задача сразу сложилась в голове в готовую, изящную модель. Не как в учебнике, а как нечто самоочевидное, настоящее.

Когда Фима, словно между прочим, произнёс:

— Экономия получится примерно двенадцать процентов, — девушки с перфокартами переглянулись и рассмеялись: «Ну, сказочник!» Он нисколько не обиделся. Их смех был таким же фоном, как гудение «Минска». Они жили в мире перфокарт, где результат рождался долго и трудно. Они не могли понять, что для него это мир идей, где всё происходит мгновенно. Их недоверие казалось ему милым.

Но Агамбекян, заглянув через его плечо в таблицу, вдруг понял, что подросток не фантазирует. Его поправки к маршрутам — это не «детская арифметика», а настоящее оптимальное решение. Если проверять на машине, всё скорее всего совпадёт.

Фиме же даже мысленно не понадобилось произносить термины. Это был не то что алгоритм, а чистая музыка, которая сама собой зазвучала в сознании. Он не решал задачу — он видел решение. Цифры начинали двигаться, перестраиваться, как стая птиц, находящая более совершенный строй. Он наблюдал, как суммарные издержки, эта огромная, неповоротливая величина, на глазах сжимается, тает, как снежный ком на солнце.

Он же, крутя в пальцах карандаш, продолжал рассуждать:

- Чисто транспортная задача — всего лишь начало. Если сократить ограничения по времени доставки, получится многокритериальная оптимизация. Если связать с энергозатратами, выйдет почти модель, только динамическая. А если ещё учесть возможные перебои поставок — можно строить сценарный прогноз, близкий к реальности.

Фима крутил карандаш и этот простой деревянный предмет казался ему единственным якорем в этом бурном потоке мыслей, которые рвались наружу, чтобы сложиться в новые, еще более сложные модели.

Говорил он при этом спокойно, словно объясняя очевидные вещи. И эта уверенность убеждала сильнее, чем сами цифры. Но что-то оставалось не озвученным: «Лишние триста тонн на юге? Глупость! Если толкнуть их на соседний «Красный пролетарий», и суммарный пробег вырастет на 120 условных километров. Бессмысленно. А вот если… да, если пропустить их через центральную магистраль, вот он, резерв - минус 80. И это только начало».

Агамбекян, не скрывая довольной улыбки, тихо сказал:

— Ну что ж, товарищи, похоже, наша ЭВМ сегодня сэкономила целый вечер работы. Хотя, по правде говоря, «ЭВМ» тут вот, — и он кивнул на Фиму.

Сравнению с компьютером Фима улыбнулся, осознавая, что он не эта железная «Минск-32», с её лампами и проводами. Он был другим, чистым сознанием, на мгновение увидевшим идеальную, скрытую от всех формулу реальности. И это было гораздо сложнее, чем любая машина. Это было красиво. Так же красиво, как выведенное идеальным почерком решение сложной теоремы. Экономия же для государства явилась просто приятным побочным эффектом от этого изящного танца математической логики.

Когда Агамбекян получил конечный результат, на его лице заиграла самая довольная, хотя отчасти растерянная улыбка:

- Самое потрясающее даже не скорость счета, - сказал он. - Счетчиков, пусть и не таких, я тоже видел. Некоторые аспиранты на интегралах собаку съели, но так и остались ремесленниками. А этот мальчик... Он словно бы видит насквозь. Смотрит на эту кипу бумаги, на этот сухой отчет, и для него это - не цифры, а живая, пульсирующая система. Он различает потоки, напряжения, узлы. Задача для него — не «решить», а словно бы «увидеть» ответ. Метод потенциалов и венгерский алгоритм для него — просто... очевидный способ думать. Как для нас — сложить два числа.

Мгновенный переход от констатации факта к многокритериальной оптимизации. К динамическим моделям! Я-то только подбираюсь к этим темам с группой аспирантов, а для него это естественное продолжение мысли. Как дышать.

И при этом он абсолютно спокоен. В нём не чувствуется желания удивить. Он просто констатирует: «если сделать так, будет лучше». Для него это так же очевидно, как то, что снег белый и холодный. Эта абсолютная уверенность... она шибает сильнее любых рекордов.

И знаете, что меня больше всего поразило? Его замечание про «сценарный прогноз, близкий к реальности». Он уже мыслит категориями не идеальной, а реальной, сложной, непредсказуемой экономики. Он интуитивно чувствует необходимость теории игр и стохастического моделирования там, где мы только строим детерминированные модели…

Впрочем, ученый быстро взял себя в руки и прервал свой восторженный монолог, а Фима, чтобы как-то сгладить ситуацию предложил:

- Рассказать свежий анекдот? «В одном НИИ украли важный блок из ЭВМ «Урал-2». Директор в панике созвал совещание: «Что делать? Без этой детали машина не будет работать, а новая придет только через полгода! Не волнуйтесь, — сказал главный инженер. — Мы временно посадим вместо блока десяток математиков. Они будут выполнять его функции вручную. Но это же несерьёзно! — возмутился директор. Ничего, — ответил инженер. — Зато теперь у нас самая интеллектуальная вычислительная машина в стране! И к тому же — с функцией самопроверки: математики ещё и ошибки в расчётах искать будут».

Агамбекян же смотрел на него и думал: «Это как найти алмаз размером с кулак. Необработанный, но идеально чистый. И сразу возникает мысль: что с этим делать? Сунуть его под пресс нашей системы? Заставить считать планы для «Минска» до конца дней? Забросать его задачами, чтобы проверить, на что он еще способен? А это не убьет в нем всё? Он же не ЭВМ. Он ум, чистая математическая мысль.

Его конечно нужно учить. Но не так, как всех. Ему нужны не задачи, а ориентиры. Ему нужно показать вершины, до которых мы сами ещё не добрались, высоты Неймана, Колмогорова, а то и фон Брауна. Его нужно знакомить с людьми, которые говорят с ним на одном языке, которых в нашей стране, к счастью, ещё хватает. В Физтех, в МГУ... Ему нужна не зубрежка, а пища для ума.

И одновременно его нужно беречь. От зависти, от бюрократии, от нас же самих, от нашего желания немедленно использовать его дар для сиюминутных отчетов. Потому что такой талант — это не наше, а общее достижение. Наша задача — не загубить его и дать ему вырасти в то, кем он должен стать.

Ведь сегодня он сэкономил нам вечер работы. А завтра... завтра он может перевернуть целую науку. И я почти уверен, что так и будет».

Глава 31

- Давайте перепроверим, - распорядился Агамбекян.

Операторши ЭВМ, поначалу посмеивавшиеся над школьником, принялись механически набивать перфокарты с его поправками. Щёлканье клавиш, шелест бумажных лент, и через десять минут в гулком зале вычислительного центра, «Минск-32» начал прогон программы.

На зелёном экране терминала замелькали первые цифры. Девушка в белом халате нахмурилась, сверяясь с распечаткой, и вдруг позвала:

— Авел Гезеевич, смотрите…

Экономист склонился монитором, провёл пальцем по строкам.

— Чёрт возьми, — пробормотал он уже не стесняясь. — Совпадает. Не просто совпадает — точка оптимума. Машина подтверждает предыдущее решение.

На лице Агамбекяна было то самое выражение, с каким старый педагог смотрит на ученика, превзошедшего его надежды. Он чуть склонил голову и сказал вполголоса, как бы самому себе:

— В уме… Практически в уме сделал то, на что у нас уходят часы машинного времени.

Фима стоял в сторонке, будто всё это не имело для него особого значения. Ему действительно было важнее прямо сейчас не столько доказать взрослым свою правоту, сколько самому увидеть, как оживающая математика превращается в конкретные проценты экономии.

Пока лента выплёвывала финальный результат, девушки-операторы уже перестали смеяться. В их взглядах появилось нечто вроде суеверного уважения к человеку, который умудряется «угадывать» ответы машины.

Старший программист, взяв итоговую распечатку, поднёс её к свету и произнёс, словно подводя черту:

— Снижение совокупных затрат на транспортировку ровно двенадцать целых и одна десятая процента. До копейки так, как сказал мальчик.

В зале воцарилась тишина. Только машина гудела своим металлическим басом.

Агамбекян, наконец, хлопнул ладонью по столу:

— Вот вам и юное дарование. Товарищи, если мы таких не будем привлекать, то сами останемся с дырявыми балансами.

Фима же, ничуть смутившись от всеобщего внимания, спокойно сказал:

— Но ведь это только частная задача. Настоящая сложность будет, когда к транспортным издержкам прибавить ещё энергетические, а потом увязать их с производственными циклами. Тогда и выйдет модель, достойная Госплана.

Он говорил так буднично, будто предлагал новую партию в шахматы.

И взрослые впервые почувствовали, что рядом с ними не просто талантливый школьник, а ум, способный бросить вызов самой громоздкой системе планирования.

- Он словно бы заранее знал ответ, - высказалась одна из девушек, сама не предполагая, насколько она близка к истине.

Агамбекян энергично схватил Фиму под локоть и потащил в коридор:

- Пойдём снова к директору, надо ему всё рассказать, - пояснил он, увидев недоумевающий взгляд мальчика.

- А стоит ли? - засомневался тот.

- Как не стоит, как не стоит! – недоумевал экономист.

- Евгений Иванович уже сформировал своё мнение, - пояснил Фима. – Менять его важному руководители так быстро не пристало. Не лучше ли вам, Авел Гезеевич, порешать все эти вопросы с ним в рабочем порядке?

Экономист остановился, посмотрел на Фиму:

- Ты не понимаешь, - возразил он. – Это же квартальная премия как минимум. Минимум!

- Тем более, - ответил Фима. – И случилось это всё в рабочую смену, так что на эту премию будут претендовать человек десять пятнадцать, сколько тут у вас трудится народу?

- Операторы ЭВМ работают посменно, управляют вводом-выводом, загружают программы, следят за работой системы. Обычно 3–4 человека на смену, - начал непроизвольно перечислять Агамбекян. - Инженеры по аппаратуре отвечают за техническое обслуживание, настройку, замену блоков. Обычно 2–3 специалиста на машину, но у нас их вечно не хватает. Системные инженеры-программисты обеспечивают сопровождение операционной системы «Диспак», помогают пользователям, их пара человек. Персонал ввода-вывода данных: операторы перфораторов, верификаторов, печатных устройств. Десяток человек, технических специалистов да плюс административный персонал: заведующий вычислительным центром, диспетчер и другие. Честно говоря, я и сам всех не помню.

- Ну вот, - подытожил Фима. – И все они захотят премию. Так что ваша задача доложить обо всём директору сугубо в рабочем порядке, так чтобы не ущемить его начальственное самолюбие. Думаю, вы это умеете. Помните, как в том анекдоте:

- Умирает старый армянин, говорит сыновьям: «Берегите евреев, покончат с ними, за нас возьмутся».

Агамбекян от неожиданности хохотнул и тут же посмотрел по сторонам, не слышит ли кто.

- И к тому же у меня сегодня ещё планы, - продолжил Фима.

- Да какие планы! – возмутился его старший товарищ.

- С девушкой встречаюсь, – признался Фима.

- Симпатичная? – уточнил мужчина.

- Не то слово! – возвёл очи долу Фима…

Вскоре он, в своей поношенной школьной форме, уже толкнулся плечом в тяжёлые массивные двери станции метро «Академическая». Разменял у кассирши десятикопеечную никелевую монетку на два медных пятачка. Тяжёлый кругляш скользнул в прорезь турникета, который щёлкнул, клацнул и Фима оказался в скромном потоке людей.

Эскалатор тут был не длинный. По бокам перила, лампы, громкоговоритель протяжно вещал: «Граждане пассажиры, стойте справа, проходите слева», хотя этих пассажиров всего-то кот наплакал.

В вагоне привычный коричневый дерматин сидений, на дверях надписи: «Не прислоняться!». В руках у пассажиров авоськи, из которых торчали у кого батоны, у кого бутылки с кефиром и молоком. Студент читал «Технику молодёжи», женщина в платке окинула равнодушным взглядом Фиму.

Через несколько пересадок, наконец, станция «Пушкинская». На выходе киоск «Союзпечати», в котором разложены открытки с видами Кремля и фото артистов. Фима снова оказался на улице Горького, в самом центре столицы.

Поток машин здесь был не то, что в ХХI веке, «Волги» ГАЗ-24, редкие «Жигули» в основном «Копейки», автобусы ЛиАЗ гармошкой. Над домами красные транспаранты: «Слава КПСС!», «Да здравствует 60-летие Великой Октябрьской социалистической революции!», портрет Брежнева с усталым прищуром. На той стороне улицы в глубине — кафе «Лира».

Прогулявшись, Фима поднялся по знакомой лестнице сталинского дома. Подъезд пах свежей краской и чем-то ещё, какой-то странной смесью сугубо советского и слегка буржуазного. Дверь открылась быстро, Оля его ждала. Она была в домашнем, а точнее сказать импортном желто-зелененьком халатике по колено, видимо страшно модном, на ней он сидела так, что Фима — или, вернее, Ефим Яковлевич внутри него — отметил, что мода конца семидесятых умела быть куда опаснее любых задумок «Плейбоя», которых тут всё равно не достать.

— Ну заходи, восьмиклассник, — усмехнулась Оля, пропуская его внутрь. От неё завлекательно пахло духами, а под плотным, теплым халатиком явно ничего не было. Фима, проходя, потянулся губами к её щеке, которая оказалась не против чмока.

Квартира не изменилась, на столике, печатная машинка, рядом газета «Правда» и пачка сигареты «Ява». В углу радиола «ВЭФ». На полке с книгами соседствовали Аркадий Гайдар и Илья Эренбург.

— Чаю? — спросила хозяйка, уже ставя на плиту эмалированный чайник.

— Можно, — ответил Фима, устраиваясь за столом. И сразу же получил от Оли испытующий взгляд:

— А может, вина? «Агдам» найдётся… - она тут же рассмеялась. Смех был лёгкий, звонкий, чуть насмешливый, но Фима, ничтоже сумняшися, ответил:

- Я, пожалуй, воздержусь, а ты как хочешь.

— Не смотри так по-взрослому, — попросила она, присаживаясь рядом. — Я же шучу. Помню, что ты ещё маленький.

— И намерен этим обстоятельство пользоваться на всю катушку — хмыкнул Фима. — Чего и тебе желаю.

Оля удивлённо приподняла брови.

— Это как? — спросила она. — Поясни.

- И расскажу, и покажу, если ты не против, - ответил он с улыбкой.

Она наклонилась ближе, поправила ему воротник школьной рубашки, коснулась пальцами его шеи. Движение вроде бы заботливое, но в нём было что-то домашнее и даже интимное.

— Ну всё, — сказала она, будто сама себя одёргивая, — сижу тут с мальчишкой, а выгляжу, как старая тётка.

— Пока ты выглядишь как вчерашняя школьница, — почти автоматически ответил Фима. – Но лет через тридцать лет обязательно станешь теткой, что естественно. А что естественно, то…

- …То не безобразно, - подхватила Оля.

- Как говаривал своему другу Луцию философ Сенека, аж в четвертом веке до нашей эры, - блеснул эрудицией Фима. - Naturalia non sent turpia, так это звучит по латыни.

За окном шумела улица Горького, целый мир, целая эпоха, до которой в этой комнате не было дела ни ей, ни ему.

— Ты мой мудрец, — сказала Оля, и как-то очень натурально из губы сблизившись соприкоснулись.

— Хорошо, что папа уехал в командировку, - сказала Оля примерно через минуту. - Никто не погрозит нам из кабинета.

Фима невольно задумался:

—У меня и без папы совесть есть, - ему вспомнилась Софи. – Хотя она кажется ещё спит.

Оля прыснула смехом, поправила вазочку с карамельками «Дюшес» на журнальном столике.

— Тебе то, что философ, - вздохнула Оля и ойкнула, потому что фимина теплая, сухая ладошка скользнула ей под халат, под которым и в самом деле ничего не оказалось, кроме гладкого тела.

После того, как он там, под халатом обследовал её всю, от шеи до обеих коленок, внимательно останавливаясь на некоторых точках между этими коленками, Оля сама скинула с себя этот красивый халат и взяв его за руку потянула в свою комнату, и там принялась разоблачать уже его.

Он ей всячески в этом помогал и вскоре они довольные и счастливые, оказались под одеялом, ни на секунду не прекращая шептаться:

— Фимочка, а ты просто какое-то воплощение благородства! – сказала Оля, в ответ на его вопрос удобно ли ей. - Если бы рыцари прошлого знали, какой ты джентльмен, они бы свои шпаги сразу побросали.

— Да что там рыцари! – возразил он в перерывах между долгими поцелуями, - я рядом с тобой вообще чувствую себя скромным жуком подле утренней розы.

— А я рядом с тобой, — ответила она, - как простая песчинка у океана таланта. Тебе, моя кудрявая радость, хочется непрерывно аплодировать, причем стоя!

— Лучше, лёжа, как сейчас, - предложил он. - Зато ты так улыбаешься, что кажется солнце… ушло на пенсию.

— Ну тогда остаётся только признать, - говорить Оле становилось всё труднее, она тяжело задышала, - что мы с тобой — двойной… шедевр.

— Ты выглядишь так, будто художник сначала нарисовал тебя, а потом уже вспомнил про весь остальной мир, - проговорил Фима, чуть приподнявшись и совершая поступательные движения телом и ловя себя на мысли, что думает по-французски, и, прежде чем сказать, переводит на русский.

— Ох, Фима, не скромничай! – девушка снова притянула его к себе, вжимаясь в него, - если бы тебя поставили на обложку журнала, с надписью «самый симпатичный мальчик месяца», продажи бы взлетели, а все другие просто закрылись бы… от зависти.

— Я готов, но только рядом с тобой я приложением к твоей красоте… красоте… красоте, - ему тоже трудно стало продолжать диалог.

— Приложение? Тогда самое полезное и нужное! – заверила Оля, извиваясь под ним. - И вообще — твои глаза такие, что даже зеркало им улыбается.

— А твоя улыбка — это такой лайфхак, - сказал он, - чтобы все вокруг чувствовали себя счастливее.

- Что за лайфхак? – не поняла она. – Это по-английски да? Что-то такое, такое про… про… жи-и-изнь…

Они так и не попили приготовленный чай. Точнее попили, но не сразу, через полчаса снова вернулись к этой идее. Оля налила чай в тонкие чашки.

— Вот смотри, — сказала она, — в «Правде» сегодня статья. Опять пишут про успехи сельского хозяйства. А я вчера ездила в Можайск — там всё по талонам! Как это называется?

Фима усмехнулся.

— Это называется «парадокс системы». В газетах одно, на прилавке другое. И так ещё будет какое-то время.

— Ты откуда знаешь? — подозрительно спросила она.

— Читаю много, — не моргнув глазом ответил он.

Оля закурила «Яву», чуть наклонилась, стряхивая пепел в блюдечко. Дым смешался с запахом чая и карамели.

— Ну а ты что посоветуешь журналистке? Бросить это дело? – спросила она.

Фима сделал глоток и сказал слишком серьёзным для восьмиклассника тоном:

— Писать правду можно. Но сложно. Это целое искусство, которым я, увы, не владею.

— Вот умник! — засмеялась Оля. — Ты мне нравишься. Ты будто… старше и опытней меня.

Она подалась вперёд, положила локти на стол, и Фима поймал себя на том, что смотрит не в глаза, а на то, что ниже. Ну вот опять — тело реагирует, а мозг иронизирует.

— А ты как думаешь, — продолжила она, — я правильно сделала, что развелась? Все говорят: оторва без мужа — что за пример младшему поколению! Повод для порицания для старших.

— Ты правильно сделала, — уверенно сказал Фима. — Если муж не надежный, проверенный спутник, а словно якорь, то надо от него избавляться. Не придавай такое уж большое значение общественному мнению.

Оля прищурилась от сигаретного дыма:

— Прямо как оракул. Откуда ты это всё знаешь?

Фима пожал плечами:

— Это не важно, для простоты представь себе, что я… такой взрослый дядька, просто замаскировавшийся под школьника.

Она улыбалась:

— Тогда поведай мне, что будет дальше, - спросила она с улыбкой.

— Будут перемены, потом вообще могут получиться «качели». Но музыка Таривердиева всё равно останется.

— Кстати! — спохватилась Оля. — Скоро же его вечер! Идём вместе?

Он ответило ей поцелуем, который снова затянулся. Так между поцелуями и чаем текло их общее время. За окном медленно сгущались ранние сумерки. Улица Горького, широкая и торжественная, уже зажгла свои желтые фонари, и огни машин сновали туда-сюда. Но здесь, в олиной квартире, высоко над уличным шумом асфальта, царил свой, отдельный мир — теплый, уютный и наполненный тихим счастьем.

Воздух стал густой и сладкий от аромата телесной близости запаха духов «Красная Москва». На столе, под бра, явно доставшимся «по случаю», стояли блюдце с конфетами «Белочка» и едва початая пачка сигарет.

Фима полулежал на пышных подушках с белыми наволочками, а Оля устроилась у него на плече. Из динамика радиолы лился негромкий, хрипловатый голос Высоцкого:

«Если друг оказался вдруг…

И не друг, и не враг, а так…»

Оля лениво водила пальцами по фиминому обнаженному худощавому, но мускулистому торсу, слушая и песню, и стук его сердца где-то совсем рядом. На стене тикали часы, а за окном, как призрак, проплыл троллейбус.

— Ты только не засни, — прошептала она, улыбаясь.

— При тебе? Невозможно, — он обнял её крепче и поцеловал в макушку. — У тебя волосы пахнут чем-то… знакомым.

Оля поёрзала:

— Это ополаскиватель с ромашкой, Фимочка, - ответила она, тронув свои локоны. – Просто аптечной отвар.

Они замолкли, слушая песню и звуки с улицы. В этой их маленькой вселенной, им было уютно, вдалеке от очередей за колбасой, комсомольских собраний, не было необходимости говорить правильные слова. Только они, их тихие разговоры и музыка, песня о самом главном.

Фима взял её руку, переплел её пальцы со своими и смотрел на них, как на величайшее чудо:

— Знаешь, — сказал он совсем тихо, — мне кажется, именно так должно быть всегда.

Оля ничего не ответила, лишь прижавшись к нему еще теснее. Они были всего лишь двумя маленькими людьми в огромной стране, но в этот миг их хрупкое, нежное счастье казалось им самым прочным на свете.

В какой-то момент Фима с неохотой взглянул на часы на стене, стрелки неумолимо приближались к девяти, время промелькнуло незаметно.

- Надо идти, Олечка, – тихо сказал он, не отпуская её руку.

Молодая женщина знала, что этот мальчик как всегда прав. Они поднялись с неоднократно поправленного и снова скомканного ложа, и уютная комната вдруг показалась пустой. Процесс прощания растянулся на добрые пятнадцать минут, сначала в комнате, потом в гостиной и наконец в прихожей.

— Я бы остался, — он наклонился и прошептал ей в ухо, — но мама будет волноваться.

Наконец, он был полностью одет. Оля, в лёгком домашнем халатике, подошла к нему вплотную, запрокинула голову.

— Ты позвонишь? – спросила она, поправляя на нём воротник.

- Первым делом, - ответил он. - Как только доберусь. Обещаю.

Он обнял её за талию, притянул к себе, и сквозь куртку едва ощутил тепло её тела. Поцелуй был долгим, сладким, но с привкусом грусти расставания. В нем было всё: и нежность сегодняшнего вечера, и обещание завтрашней встречи.

Наконец, Фима с силой вздохнул и оторвался от неё:

— Всё, точно всё, - сказал он.

— Я буду смотреть в окно… Хотя нет, я… провожу тебя! - она тут же сбросила свой домашний халатик, напоследок одарив его видом своих прелестей и торопливо начала лихорадочно собираться.

Сначала она надела лифчик, потом трусики, натянула чулки, платье через голову, собрала волосы в пучок на затылке, накинула на них косынку.

Потом она достала из шкафа красивую явно импортную длинную куртку, напоминающую короткое пальто с широким воротником, завязала на шее яркий шарфик под цвет косынки. Фима натянул в своей короткой курточке почувствовал, что выглядит рядом с ней почти комично.

Вскоре они вышли на улицу. Москва красовалась огнями: вывески кафе «Мороженое», витрины книжных магазинов, редкие «Жигули» и «Волги» с таксистами в кепках. На каждом шагу какие-то транспаранты: «Слава Великому Октябрю!», «Шестьдесят лет по ленинскому пути!».

Оля взяла его под руку:

— Ну что, мой философ, завтра увидимся?

— Конечно, — заверил Фима, глядя на неё. Вокруг проходили люди, иногда поглядывающие на них, но целомудренно чмокнуть её напоследок в щёку это ему не помешало.

Глава 32

Едва Фима доехал до дома, он, чтобы не слушать мамино ворчание по поводу позднего возвращения домой, тут же отправился гулять с Симкой, неспешно двинувшись по знакомому маршруту их района Марьиной рощи. Щенок то и дело тянулся к кустам, нюхая землю и играя с падающими листьями, а Фима при этом напевал под нос какую-то мелодию без слов. Воздух был пропитан запахом влажной пожухлой травы и города, а в густой вечерней тени казалось, что и само время течет медленнее.

В какой-то момент Фима вспомнил своего старого пса Симона, который вроде как остался ждать его в летнем Париже 2017 года и вместо тихого эклектичного попурри на рок-н-рольные темы, вдруг выдал погромче любимый симкин «Марш Радецкого», Штрауса старшего. Его старичок пёс всегда оживлялся, когда слышал в исполнении хозяина этот, где-то прицепившийся к Ефиму, бодрый марш из далекого ХIХ века, когда выражать верноподданические чувства было вполне нормально. Впрочем, как и всегда.

Марш начинается с бодрого и энергичного призыва: «Вперед, товарищи, вперед к победе!» — так и представлялось, как бравые вояки с галунами на мундирах строятся, готовясь к параду. С первых звуков угадывался ритм шага, торжественное звучание духовых инструментов и барабанов задавало настроение торжества: Vorwärts, Kameraden, Vorwärts zum Sieg! Heil unserm Kaiser, Heil, Heil, Heil!

Строки «Да здравствует наш император! —кульминация первого куплета. Повтор отражает восторг, словно весь полк каких-нибудь «черных гусаров» или просто гвардейских гренадеров в унисон выражает свою преданность.

И вот юный Симка 1977 года, точно также как и его старый двойник из будущего, а может и он сам в несколько другом обличии, с большим удовольствием воспринял мелодию марша, оглянулся на хозяина и одобрительно гавкнул. А Фима продолжил: Schlagt die Trommeln, Hört die Hörner klingen, Jubel, Freude Sollen wir bringen! «Бейте в барабаны, слышны трубы, несём радость и ликование!». Эдакое приглашение к совместному празднованию, где музыка объединяет, создавая атмосферу триумфа и почти детского восторга.

Фима и сам невольно зашагал энергичнее. Щенок тоже поддал, иногда делая неожиданные рывки, норовя погоняться за чем-то невидимым в сумерках. Фима посмеивался, поправляя поводок и думал о том, как здорово так просто гулять без спешки, без уроков и домашних обязанностей.

Где-то неподалеку доносился смех припозднившейся молодёжи и лай собак. Иногда Фима останавливался, чтобы дать щенку проделать свои важные собачьи дела. Порой тот смотрел на хозяина глазами, полными доверия и радости. Тогда Фима, склонившись, гладил щенка, чесал за ушком и тихо приговаривал:

— Вот так вот, дружище… мы с тобой почти как эти настоящие Mutig im Gefecht.

Воздух был прохладный, если не сказать холодный. Марьина роща в этот вечер показалась Фиме отдельным миром, где существовали только он и с Симкой. Так что не удивительно, что, вернувшись домой, он по инерции продолжил напевать по-немецки: «Слышны фанфары, поют хоры, принося мир и честь, счастливую жизнь!», как ему казалось с ощущением праздника, светлых чувств и общего ликования. Финальные строки снова повторились: «Да здравствует наш император!», закрепляя впечатление триумфа, торжественного парада и единства партии и народа. В смысле народа и императора.

Впрочем, Светлана Наумовна ничего этого не поняла и не оценила:

- Что за фашистский марш ты тут поешь? – спросила она растерянно и при этом несколько возмущенно.

- Мама, это вообще-то сочинение Штрауса, не просто музыка, а маленькая история о верной преданности и торжестве ордунга, где каждый такт создают праздничную атмосферу, а повторяющиеся «Heil!» служат эмоциональными восклицаниями всеобщего ликования.

— Это ты готовишься дедушку встречать? – уточнил папа, вспомнивший, что уже довольно скоро, к ноябрьским праздникам, в Москву должен приехать из Австрии, после длительного отсутствия, его тесть, австрийский коммунист, а по совместительству миллионер.

- Можно и так сказать, - согласился Фима. – А почему вы не спрашиваете, как у меня всё прошло в Институте экономике?

- И как же? – по прежнему недовольным тоном спросила мама и Фима поведал родителям как они начали с простой, но нужной задачи - оптимизации распределения транспорта между снабженческими базами и заводами.

Он рассказал им, что на первый взгляд это техническая работа — составление схемы более быстрой и дешевой доставки, на деле та же фундаментальная математическая модель, где можно применить линейное программирование. Ему дали возможность поучаствовать, чтобы под видом «занятного пионера с интересом к ЭВМ» он мог спокойно изучать реальные экономические модели, а старшие товарищ корректировали ход работы.

В вычислительном центре пахло горячим металлом и озоном от ламповых шкафов «Минск-32», операторы вертели свои перфокарты. Фиме дали таблицы с данными о базах и заводах, включая километры расстояния и тоннаж. Для сотрудников это был рутинный подсчёт, требовавший множества карточек. А у него перед глазами словно возникала карта страны с базами и заводами.

Задача сразу оформлялась в виде транспортной модели, ведущей к минимизации суммарных издержек при удовлетворении спроса заводов и полном использовании запасов баз. Он без особого труда, отчасти при помощи машинных вычислений, отчасти самостоятельно, рассчитывал распределение грузов, выстроил матрицу потенциалов, прогнал шаги алгоритмов, таких как метод потенциалов и венгерский метод, для нахождения оптимального соответствия километров и тоннажа. Результаты корректировок сразу отражались на суммарных издержках, которые уменьшались на глазах.

Он нащупал решение сразу, без необходимости записывать шаги, а алгоритмы и методы воспринимал как чистую музыку. И простая транспортная задача раскрывала потенциал многокритериальной оптимизации, динамических моделей и сценарных прогнозов даже при учёте перебоев поставок.

Фима рассказал всё это родителям, упомянув о возможностях прокладки маршрутов, оценке резервов и сокращении издержек. О том как он убедил экономистов, что это действительно правильные пути решения, которые при повторной проверке совпали с его результатом.

- Может и у нас на заводе что-то предложишь? – спросила мама.

- Нет уж, я лучше буду за вас в баскетбол играть, - возразил Фима. – Когда кстати следующий матч?

- Узнаю, - пообещала мать…

…А потом он снова вернулся в лето 2017-го. Оно в Париже оказалось, в отличие от прохладной московской осени 1977-го довольно душным, а кондиционера в мастерской художника не было. Монмартр, где жили Ефим и Софи уже шумел, туристы облепили ступени к Sacré-Cœur, уличные музыканты играли на аккордеонах, запах жареных каштанов смешивался с ароматом кофе из маленьких кафе.

Раскрывать окна мастерской настежь не было никакого смысла. И так снизу доносился человеческий гул, разговоры на десятке языков, звон бокалов с вином из лавочек на rue des Abbesses, басы диджея с летней террасы чуть ниже по склону.

А сигналом для его возвращения из детства послужил звонок от Сары Хубер:

- GutenTag, HerrHoffman, hierist SarahHuber ausZürich, - послышалось в трубке, которую он машинально схватил.

- Добрый день, Сара, рад вас слышать, - отозвался Ефим. – Как ваши дела? Мы по-прежнему в Париже.

- А меня направляют в Брюгге, - сообщила следовательница. – Завтра вылетаю.

Звонок заставил проснуться и потянуться Софи.

- Надеюсь, я не застала вас в неподходящий момент? - деликатно поинтересовалась Сара.

— С некоторых пор это почти любой мой момент, - ответил Ефим, поворачиваясь в кресле так, чтобы не болел порез на спине. - Но для вас в любом случае сделаю исключение.

Сара издала сдержанный смешок, призванный дать понять, что она оценила ответный шаг на встречу:

— Какой галантный ответ. Записываю. Но к делу, я направляюсь туда, где всплыл след листа бумаги с угрозами. Ваш «доброжелатель» оказался не слишком осторожен.

— Брюгге… город каналов и туристов. Не то место, где обычно замышляют страшную месть, - подумал вслух Ефим. - Хотя и там можно, как оказалось.

— Вы всегда так мрачно поэтичны? – спросила Сара. - Осторожно, я могу увлечься вашей меланхолией.

— Уже увлеклись, - возразил Ефим, но довольно ласково, - поисками того, кто решил меня убрать.

— Не волнуйтесь, - заверила Сара. - Сначала работа. Но обещаю, если Брюгге даст нам ответы, я сама позвоню вам оттуда. Возможно… из какого-нибудь уютного кафе на площади. И тогда мы поговорим уже не только о делах.

— Вы опаснее, чем все покушения вместе взятые, госпожа следователь, - ответил Ефим, поглядывая на Софи.

Сара чувственным шёпотом, чуть растягивая слова отозвалась:

— Тогда вам придётся быть особенно осторожным. До связи, Ефим.

- Возможно мы с вами там встретимся, Сара, - ответил Ефим. – Так что до скорой встречи, ведь у меня и самого были такие планы, но случай в Париже их отодвинул.

Софи окончательно проснулась и проговорила с некоторым холодком в голосе:

— Эта следовательница из Цюриха? Чего это она так шепчет в трубку.

— Софи… Ты проснулась? Извини если разбудил, - повинился Ефим.

— Проснулась. И услышала достаточно, - буркнула Софи. - Неужели теперь, чтобы выжить, тебе нужны не только врачи, но и… женское внимание на расстоянии?

— Ты ревнуешь к женщине, или к функции, - спросил Ефим. - Мы её даже не видим, она в другой стране.

— Иногда опаснее та, кого не видишь, - возразила Софи. - Она может выскочить неожиданно и набросится.

— На мне и так слишком много всего, Софи, - возразил Ефим. - Для предмета твоей ревности и места не осталось.

Софи, немного поразмыслив, сказал уже чуть потише и поспокойнее, чем раньше:

— Прости, я не хотела подслушивать. Просто... ты говорил с ней так, будто она важна для тебя.

Ефим со вздохом ответил на это:

— Она важна как следовательница. Как шанс найти того, кто хотел, а возможно до сих пор мечтает меня убить. Больше ничего.

Софи, немного смущенная, глядя в сторону, произнесла и её голос снова задрожал от эмоций:

— А если она станет для тебя чем-то большим? Ты ведь так хорошо умеешь слушать женщин. И они тянутся к тебе, даже когда вокруг опасность.

Ефим, поднявшись и пересев к ней взял её за руку и мягко произнес:

— Софи... Детка, я слишком устал для новых историй. С меня хватает старых.

— Я не хочу потерять тебя, Эфим, - призналась Софи со слезами на глазах. - Ни из-за пули, ни из-за другой женщины.

— Ты моя единственная, - произнёс Ефим, хорошо знающий, что следует говорить в таких случаях. - Рядом с тобой я забываю обо всём на света.

— Тогда не отпускай меня, - Софи прошептала это окидывая его взглядом, - даже когда звонишь кому-то ещё.

Успокоительные поцелуи, поглаживания, ласковые целомудренные обнимашки неизбежно переросли во что-то другое. Они оба и не заметили даже, как оказались вовсю заняты привычными супружескими обязанностями, теми из них, которые самые необременительными и желанные из обязанностей, наложенных на людей.

А когда Софи отдышалась, решено было ехать в Брюгге. Только она настояла: «Тебе нужен не только носильщик, но и кто-то с головой».

Подруга всё взяла на себя, даже пыталась сама позвонить Сержу, хозяину их жилища на Монмартре, но Ефим настоял, что сделает это сам. Тот, давно знающий Ефима понял, что старому другу надоело сидеть без дела на одном месте и он решил развеяться. Хацинский даже ключ от мастерской не стал забирать, настояв, что по пути назад в Швейцарию парочка опять заскочит в Париж и тогда уже отдаст ключ.

Ефим, привыкший к удобствам бизнес-класса, в этот раз подчинился обстоятельствам, после появления пореза-царапины на спине врачи настойчиво рекомендовали избегать лишних нагрузок. Софи же восприняла всё это буквально. Уже на вокзале в Париже, когда сотрудник службы Acces Plus подвёз к ним аккуратное инвалидное кресло, Ефим попытался отказаться:

— Милая, у меня лишь заклеенная пластырем царапина, - возражал он, - а не перелом позвоночника. Я могу дойти до поезда.

Но Софи смотрела так строго, что он, вздохнув, сел в кресло. И, пока сотрудник катил его к платформе, подруга шла рядом и поправляла легкое кашне на его шее, словно боялась, что сквозняк станции окажется сроковым.

Симка воспринимал поездку проще всех. Пока Софи хлопотала вокруг Ефима, проверяя каждую мелочь, он мирно семенил рядом, а при первой возможности укладывался у ног хозяина, будто говоря: «Ну вот, вы суетитесь, а я уже на месте».

Посадка в поезд была отдельным спектаклем - помощники выкатили аккуратный пандус, всё вокруг зашуршало, а Софи держала руку на плече Ефима, словно он ступал не в вагон, а на зыбкий помост. Внутри она заранее заказала места с дополнительным пространством, и, пока Ефим устраивался, она подложила ему подушку, припасённую заранее.

На вокзале в Париже, когда сотрудники катили кресло, Симка гордо шёл сбоку, не позволяя никому слишком приблизиться к Ефиму. Иногда он даже тихо рычал на слишком любопытных прохожих, и это выглядело так, будто у мужчины в инвалидном кресле не только подруга-опекун, но и личный телохранитель на четырёх лапах.

В поезде пёс снова улёгся в ногах, положив морду на лапы, и посапывал. В моменты, когда Софи начинала чересчур активно поправлять подушку Ефиму, он лениво приподнимал голову и смотрел на неё, словно спрашивал: «А оно тебе самому не надоело?» — после чего снова прикрывал глаза.

Из Парижа до Брюсселя на прямом скоростном поезде Thalys или TGV дорога заняла примерно час пятнадцать минут. Поезда отправлялись часто, примерно каждые полчаса с вокзала Paris Gare du Nord.

Пересадка в Брюсселе прошла по тому же сценарию: снова кресло, снова сопровождающий, снова её непреклонное «Нет, Ефим, ты не понесёшь портфель. Даже ручку чемодана не трогай!». Он вяло протестовал, но уже втянулся в этот ритуал и даже заметил, что впервые за долгое время едет, ни о чём не думая, ему не нужно искать платформу, проверять расписание, таскать вещи. Всё это Софи и сотрудники служб делали за него. Ну правда за его же деньги.

На пересадке Симка терпеливо ждал, пока Ефима перемещали в другое кресло, а Софи следила за каждой деталью. И только когда они оказались на платформе, пёс оживился, виляя хвостом, для него путешествие было не в поездах, а в том, что рядом были его люди.

На этот раз их встретили сотрудники специальной службы Handicap-Car, три человека в специальных куртках, помогшие перебраться на другую платформу:

— Ты понимаешь, что превращаешь меня в ребёнка? — тихо ворчал он, пока они катились уже на другом кресле каталке по коридору вокзала.

Софи посмотрела на него с улыбкой:

— Иногда позволить себе быть ребёнком полезнее, чем казаться непобедимым. Ефим, Софи и Симка прибыли из Парижа на вокзал Bruxelles-Midi и там же сели в сопровождении троицы специально обученных людей на региональный поезд SNCB до Брюгге. Из Брюсселя до Брюгге дорога заняла около часа. Туда тоже поезда ходили довольно часто, примерно 2–3 раза в час.

Большую часть времени Ефим находился под пристальным наблюдением Софи и не мог сбежать, переместившись в свою любимую иную реальность. Но когда они со всеми мерами предосторожности пересели в поезд, следовавший в Брюгге, и он покатил, Софи наконец раскрыла свою книжку «Маленькая жизнь». Ефим решил, что вполне может улететь по своим делам и прикрыв глаза снова очутился в 1977 году…

…И вот ему снова пришлось погулять с собакой. На этот раз утренняя прогулка перед школой. Он также наблюдал за прохожими и прислушивался к шумам большого города. Солнце только-только выглянуло из-за облаков, и тротуары еще не просохли. Впрочем, они уже не просохнут до весны.

Когда подошло время идти в школу, Фима оставил щенка хозяйничать в одиночестве. В классе он встретился с одноклассниками: Юля обсуждала с Наташей последние новости, Марина что-то повторяла перед уроком, а Антоша и Витя, увидев его тут же направились к нему. Фима присоединился к друзьям.

Первый урок была история. Учительница, строгая, но доброжелательная Ираида Захаровна, рассказывал о событиях XX века, а Фима наблюдал за Юлей, которая старалась писать конспект аккуратно, и за Мариной, которая едва сдерживала улыбку, когда Антоша тихо перешучивался с Витей.

На перемене ребята вышли во двор школы. Солнце чуть пригрело. Антоша показал друзьям свое новое приобретение, старинную медную монету в пять копеек. Потом Витя пытался угадать, кто быстрее пронесется по школьному коридору.

Выбрав момент, Юля тихонько попросила Фиму сходить с ней на тренировку. Он сразу вспомнил про хоккеистов, про Валерий Харламова и тут же не раздумывая согласился…

После уроков они вышли на улицу. Марьина роща была в этот день особенно живая и родная, на лавочках сидели старики, играли дети, а из окон квартир доносилась музыка.

Глава 33

Съездив домой и выгуляв Симку, Фима написал родителям записку, что идет с Юлей во Дворец спорта. Можно было бы и позвонить, благо телефон был, но Фима решил ограничится запиской.

Ещё он на всякий случай сунул в карман пару магнитофонных кассет и направился сначала к её дому, потом вместе с нею на автобусе к метро. Из окна было видно, как проносятся мимо знакомые места. Фима стоял, держась за поручень и покачиваясь на поворотах, а Юля сидела, прижимая к себе сумку с коньками. От её красного шарфика пахло духами «Красная Москва», как у всех мам в их дворе, в том числе и её мамы.

— Ты точно не передумал? — спросила девочка, поправляя заколку в волосах. — Тренер опять заставит десять раз «прокатать», это же скучно…

Фима лишь молча улыбнулся уголками губ. Когда автобус затормозил у метро он первым соскочил с подножки и придержал спутницу за локоть. Юля не отстранилась, а потом с улыбкой потянула Фиму внутрь. Когда он попробовал отобрать у неё сумку она возразила, решив повредничать:

— Не тяжёлая. Это у тебя характер тяжёлый — всегда умничаешь.

Толпа понесла их к эскалатору. Фима шел чуть впереди.

— «Весёлые ребята» снова выступят в «Олимпийском», - сказала Юля, вспомнив висевшую у метро афишу и глядя на Фиму. - Я бы пошла. А ты?

— Пошёл бы, - ответил он и тут же вспомнил, что скоро они с Олей идут на концерт Таривердиева. А надо бы и Юлю куда-то выгулять. — У тебя руки музыкальные.

— У меня руки кривые, если честно, заявила она самокритично. - Только ты почему-то всё время смотришь на меня так, будто я уже чемпионка.

— Когда ты на льду у тебя и глаза другие. Ты не просто делаешь элементы, — Фима на мгновение задумался. - Ты как будто общаешься с музыкой.

Юля чуть покраснела, отвернувшись от него, но губы её затрепетали в восторженной улыбке:

— Вот ещё! – ответила она. - Я что, по-твоему, балерина на коньках?

— Почти. Только лучше, - продолжил Фима. – Лучше некоторых, по крайней мере, потому что у тебя характер есть.

Они зашли в вагон. Метро грохотало, люди вокруг сидели кто с книгами, кто с газетами, а кто-то держал сетку с картошкой. Юля, смеясь, схватила Фиму за рукав:

— Смотри, там дяденька с авоськой! У нас дома такая же. Тебе не кажется, что все взрослые одинаковые? Только ты всё время какой-то… другой.

Фима улыбнулся, глядя на неё и подумал, что она, кажется, поместила его в категорию взрослых, но развивать эту тему не стал. Юля, прикусив губу, посмотрела в окно, на свое отражение, за которым мелькали огни тоннеля. Её глаза светились, но она старалась казаться равнодушной:

— Фима… мне с тобой не скучно, - сказала она почти шёпотом. - Даже в метро. А это уже подвиг с твоей стороны.

Когда они приехали, пошли опять не к главному входу, а к неприметной двери с вывеской «Служебный вход». Девочка прошмыгнула мимо вахтерши, поздоровавшись, и Фиму пропустили вместе с нею. Юля исчезла за дверью с табличкой «Женская раздевалка», а Фима остался ждать у стены с плакатом: «Выше знамя советского спорта!», тут же висели портреты прославленных хоккеистов.

Вскоре Юля, переодевшись, занялась тренировками с тренером. Всего в зале было несколько фигуристов со своими тренерами, как одиночники, так и парные. Как Фима понял, Юля со своим тренером готовилась к выступлению, подбирая музыку, которая не очень громко играла из большого потертого магнитофона. Тренер оценивала движения Юли, время от времени меняя кассеты. Это были и «Всё могут короли» в исполнении Аллы Пугачёвой, и «Ты мне не снишься» группы «Синяя птица», и «Алия» в исполнении Розы Рымбаевой, и «Беловежская пуща», спетая большим детским хором, и «БАМовский вальс» ВИА «Самоцветы», и «Всегда и снова» в исполнении Людмилы Сенчиной с Евгением Головиным, и «Помнят люди» в исполнении Людмилы Зыкиной.

Фима сидел неподалеку, прислушиваясь к командам тренера. Когда Юля, откатавшись, в очередной раз вернулась к бортику, он тоже подошел поближе и спокойно, с определенной уверенностью, глядя на Юлю высказался:

— Слушайте, я просто подумал… Чтобы музыка подходила к вашей программе, важно, чтобы она отражала ритм и характер движений.

— Правильно подумал… - отозвалась тренерша, - и что предлагаешь?

— Взять что-то из хитов 1977 года. У меня есть ABBA — Knowing Me, Knowing You, ритм плавный, лёгкие переливы. Или Bee Gees — Stayin’ Alive, которую можно ускорить для динамичных прыжков. Но главное, чтобы не было резких скачков в темпе, фигурное катание как мне показалось любит равномерное движение.

Тренерша скептически, но заинтересованно хмыкнула:

—А как это будет сочетаться с элементами, которые она готовит?

—ABBA подходит для связки скольжений и вращений, - Фима обвёл взглядом лёд и Юлю, заговорил спокойно, но уверенно, - смотрите, у этой песни структура очень ровная. Начало — мягкое, почти разговорное: No more carefree laughter. Silence ever after. Walking through an empty house, tears in my eyes. Here is where the story ends. This is goodbye… Юля может начать с плавного скольжения вдоль бортика, руки тянутся в стороны, как будто рассказывают историю. Это позволяет ей войти в музыку и почувствовать ритм.

— А потом? – переспросила женщина тренер, склонив голову на бок и рассматривая изгаляющегося Фиму. Тот, чуть кивая под музыку продолжил:

— После вступления идет припев, — пояснил он, - ритм чуть ускоряется, но всё равно плавный. Здесь можно делать вращения на одном месте, переходящие в серийные шаги: Knowing me, knowing you, uh-huh. There is nothing we can do Knowing me, knowing you, uh-huh. Главное — не спешить, каждое движение должно ложиться на один удар музыки.

— А что с прыжками? – спросила тренер.

— Вот, посмотрите на припев, - ответил Фима с энтузиазмом, - он эмоционально сильнее, но ритм предсказуемый. Туда можно вставить двойной тулуп или сальхов. Главное, чтобы движение не нарушало линию мелодии, прыжок — на сильный удар, приземление — на лёгкую долю.

— А вращения? – не унималась тренер.

— В конце куплета есть инструментальные переходы, — пояснил Фима, - отличное место для спиралей и комбинаций вращений. Музыка становится чуть тише, её можно «почувствовать через лед», сделать длинные скольжения, руки и тело следуют мелодии.

— То есть не просто крутиться, а как будто танцевать с песней? – деловито уточнила тренер.

— Именно, - согласился Фима с лёгкой улыбкой. - Каждый элемент — это как фраза в песне. Когда чувствуешь мелодию и ритм, тело само подсказывает, где скольжение, где прыжок, где вращение. Тогда программа смотрится цельной, а зрителю кажется, что музыка и движения — одно целое.

Тренер, кивнув ответила:

— Ладно, попробуем. - Начнём с плавного скольжения, потом вращения на куплет, прыжки на припев. Посмотрим, как выйдет.

— Главное — слушай музыку, - посоветовал Фима Юле, - не спеши. Музыка сама поведёт.

Юля кивнула и начала пробовать, а Фима стоял рядом, подсказывая лёгкими жестами ритм. Магнитофон тихо заиграл, лёд ожил, другие фигуристы тоже оживились.

- Можно ещё вставить короткий отрезок с лёгким инструменталом, чтобы Юля успевала подготовиться к тройному тулупу, - сказал Фима тренеру, но Юля все услышала:

— Правда?! Фима, ты серьёзно считаешь, что я смогу тройной? – прокричала она со льда, продолжая кататься.

— Да. Музыка не просто фон. Она диктует телу. Если ритм совпадает с движением, прыжки могут стать точнее, вращения — увереннее, а программа в целом смотрится цельной.

- Тебя Фима вроде зовут, - спросила Тренер. – Я Тамара.

— Очень приятно, - тут же ответил он. - Уверен, Тамара, Юля справится. Главное для неё почувствовать музыку и не спешить.

Из потёртого магнитофона, стоящего у краю бортика, зазвучали первы такты. Музыка немного глуховата, как это бывало на советской аппаратуре, но всё равно узнаваемая: лёгкая гитара, мягкий вокал.

Юля в простом тренировочном платьице, явно сшитом мамой, волосы аккуратно собраны в хвост. Она ничуть не смущалась, это ведь не турнир, а всего лишь тренировка, а в зале сидит Фима и от этого сердце бьётся сильнее.

Девочка плавно оттолкнулась и выкатилась на середину льда. Скользила широко, уверенно, будто раскрывая пространство. Движения лёгкие, чуть задумчивые, руки, где надо, разводятся в стороны, корпус мягко наклоняется. Она действительно словно «рассказывала» зрителям об истории грустной песни, никуда не торопясь.

Но вот музыка набрала ритм, и Юля сделала серию шагов, затем — двойной сальхов. Приземлилась мягко, почти беззвучно. В этот момент даже Фиме показалось, что прыжок родился прямо из мелодии. Дальше вращение в арабеске, корпус вытянут, рука тянется вперёд, будто к чему-то далёкому.

Голоса ансамбля из магнитофона стали эмоциональнее. Юля, почувствовав силу музыки, сделала серию более энергичных шагов, затем прыгнула двойной тулуп. На good bye — резкое вращение со сменой позиций, сначала сидя, потом в спираль. Элемент не то, что бы сложный, но он совпал с кульминацией песни.

Юля расслабилась в движении, длинное скольжение по диагонали, руки свободные. В этот момент она больше походила на юную актрису, чем на спортсменку, музыка как бы зазвучала внутри неё. На последних аккордах сделала вращение с тремя сменами позиций, закончив резкой остановкой у бортика. Секунду стояла, тяжело дыша, но глаза сияли.

Для Юли это не просто прокат. Ей всего 14, она ещё школьница, но уже почувствовала, что катание — её способ говорить с миром. В песне она услышала не только чужую историю прощания, но и свою юношескую тоску и мечту. Её порывы немного наивные, но в этом — сила и искренность.

А сидящий на трибуне Фима увидел в Юле не только школьную подружку, но и настоящую артистку. Разгоряченная девочка обняла его с разбегу, шепча:

— Спасибо, ты волшебник!

— Ладно, смотрите, не расслабляйтесь, - сказала тренер с улыбкой, но строго. - Музыка — хорошо, а техника всё-таки важнее…

Когда время тренировки фигуристов закончилось, со стороны раздевалок хлопнули тяжёлые двери, раздался смех, громкие голоса, в проходе показались хоккеисты. Юля хотела было тут же уйти, но Фима попросил её ненадолго задержаться.

На лёд один за другим начали выкатываться игроки ЦСКА в темных тренировочных свитерах без всяких надписей. Кто-то стучал клюшкой по борту, кто-то шутливо разгонял последних фигуристов: «Давайте-давайте, теперь мы тут порядок наведём!»

Там, где только что Юля скользила под плавные аккорды ABBA, теперь грохотали удары шайбы о бортик. Вместо плавных спиралей — резкие развороты, остановки, взрывы скорости. Лёд будто стал другим, строгим, боевым, пахнущим потом.

Юля прижалась к Фиме, надевая на коньки специальные накладки, с полушутливым испугом произнесла:

— Ого, вот это толпа… Они же нас сейчас растопчут!

— Это ЦСКА, - согласился Фима. - Они никого не жалеют, ни других, ни себя, ни даже лёд.

А там уже вовсю шла разминается Владислав Третьяк — сосредоточенный, вратарская маска на верху ворот. Несколько нападающих, среди которых Валерий Харламов переговариваясь, катали шайбу друг другу. В зале чувствовалось напряжение, будто на тренировке присутствует что-то большее, чем просто подготовка.

Юля, глядя на Фиму, произнесла чуть завистливо:

— Вот у них сила. Смотри, какие они уверенные. У меня так никогда не выйдет…

Фима, не сводя глаз с льда возразил:

— У тебя своя сила. Ты музыку превращаешь в движения. А у них сила в скорости и ударах. Просто разные миры на одном и том же льду.

Юля улыбнулась, в глубине глаз остаётся восторг, рядом с ней шум, мощь хоккеистов, и она понимала — всё это часть одного большого спортивного мира, куда и ей хочется попасть.

И у Фимы был свой план, точнее не то, что план, а смутная идея. Он, пожав Юле руку, покинул её и спокойно, уверенно подошел к тренеру:

— Товарищ Тихонов… Виктор Васильевич, можно спросить?

Тихонов, не оборачиваясь, глухо буркнул:

— Только быстро. У меня люди работают.

— А зачем вы сейчас нагрузку им даёте без шайбы? – спросил Фима. - Они же уже третий круг бегают.

Тихонов, резко обернувшись, холодно оглядел кудрявого подростка:

— А ты кто такой?

— Ефим Гофман, - назвался Фима. - Люблю хоккей. Слежу за играми. Вижу, что у ваших бывших, рижских динамовцев коньковая готовность выше, чем у других клубов.

Тихонов, пожав плечами, непроизвольно ответил на это:

— Ну это же ключевой аспект, обеспечивающий мобильность, координацию и выносливость игрока. Но ты то откуда это понял? Кто тебе сказал?

— Просто сравниваю, - ответил Фима, глядя своими честными глазами. - «Крылья» к концу второго периода уже подсаживаются, а «Динамо-Рига» ещё держатся.

Тихонов после паузы, с некоторым интересом переспросил:

— И что же ты предположишь, зачем это упражнение без шайбы?

— Ну, наверное, чтобы в голове у игрока было: скорость и без шайбы — часть игры, - подумал вслух Фима. - Чтобы ноги привыкали работать без шайбы. Тогда, если шайба попадет к нему, мозг включался для решений.

- Во-от! – непроизвольно протянул Тихонов, помолчал, негромко усмехнувшись. – Непонятно только откуда ты такие слова берёшь?

— Так телевизор смотрю, - развел руками Фима. - Думаю. Иногда — записываю. У меня даже тетрадка специальная есть.

Про последнее он конечно не то, что соврал, специальных тетрадок у него было много, а просто несколько преувеличил. Тихонов же строго, но уже без прежней ледяной холодности спросил:

— Телевизор телевизором, а сам то в хоккей играешь?

— Во дворе, играю зимой, - ответил Фима. - Не в школе олимпийского резерва. Там своих хватает.

Тихонов, вглядываясь в него внимательнее, тоном, где уже сквозила не только сталь, но и некоторое уважение произнес:

— Знаешь, парень, разговоры-то у тебя, конечно, взрослые. Но хоккей — это не только и не столько ум. Это ещё ноги, спина, руки, и то, что внутри держит, когда лёгкие огнём горят.

— Вот тогда ум и включается, - вставил Фима. - Главное конечно воля, но, если знаешь, ради чего терпишь, как-то получается лучше.

Тихонов, всё ещё глядя испытующе, коротко кивнул:

— Верно говоришь. Ради чего — вот главный вопрос.

На льду послышался свисток второго тренера, команда менять упражнение. Тихонов обернулся, дал знак рукой. Потом снова посмотрел на Фиму:

— Ладно, иди пацан. У меня работа. Но ты… приходи. С трибуны тоже можно многому научиться…

- Если смотреть правильно, - словно бы продолжил его мысль Фима. — Спасибо, товарищ Тихонов.

Фима отошел в сторонку, а Тихонов задержав взгляд на его спине, тихо буркнул себе под нос, с едва заметной улыбкой:

— Хитер чертёнок. Всё видит…

А «чертёнок», подойдя к Юле спросил:

- Тебе не холодно тут сидеть в одном тонком платьице?

- Пока терпимо, - ответила та. – А ты что вообще не собираешься уходить.

- Мы с тобой пойдем домой, - заверил он её. – Скоро. Но я хотел бы ещё кое-что тут сделать. Ты пока переоденься не спеша и возвращайся. Ладно?

Юля кивнула и направилась в раздевалку, а Фима подошёл ближе к бортику. На льду в это время тренировались вратари, делая свои движения. Фима, что-то сообразив, начал выкрикивать ритмичные слова, словно болельщик на матче:

— Ва-ро-тай! Ва-ро-тай! Держи, не сдавай!

Вратарь, не обращая внимания отразил бросок.

Фима перешел на английский:

— Goalie! Goalie! Stand your ground!

Некоторые игроки на льду стали оборачиваться в сторону трибуны, с улыбками, а Фима вдруг по-немецки, чётко прокричал:

— Torwart! Halt den Puck! Lass ihn nicht rein!

Вратарь, резко отреагировав на очередной бросок, выбросив свою ловушку, шайба глухо хлопнула в кожаный карман. Фима продолжил своё, словно дирижируя:

— Браво! Genau so! Вот это сейв!

Тихонов, резко свиснув, повернул к трибуне каменное лицо:

— Это что за балаган?!

— Подбадриваю! – пояснил Фима. - Так будто тут вся трибуна с болельщиками, причем иностранными!

— Ты думаешь, он шайбу ловит потому, что ты ему кричишь? – скептически спросил Тихонов.

— Отчасти, - предположил Фима. - Вратарь он как гладиатор. Ему нужно чувствовать, что за его спиной кто-то в него верит.

Игроки переглядывались, кто-то усмехался. Вратарь же, а это был Александр Тыжных поправил маску.

К Фиме подъехал Борис Михайлов:

— Ну-ка, скажи ещё по-английски. Что ты там кричал?

— Goalie! Stand your ground! — стой до конца, держи позицию!

— Смотри-ка, - произнес тоже подъехавший Владимир Петров. - Иностранные языки знает.

— Немного, - отозвался Фима. - Слов мало, но зато все нужные.

— Ладно, хватит орать, - распорядился Тихонов. - У нас же пока тренировка, а не матч.

Фима шустро и дисциплинировано стушевался, хотя ему трудно было усидеть спокойно. На льду снова пошла обычная тренировочная работа. Тихонов стоял, держа руки за спиной, глядя на площадку, но иногда бросая взгляды в сторону Фимы.

Тренировка продолжилась. На льду игроки выполняли упражнения, Тренер ходил вдоль бортика, строго всех оценивая. Фима, сидя на трибуне, терпеливо сдерживал желание что-нибудь отчубучить.

Глава 34

В огромном помещении ледовой арены появились ещё два человека, переодевшаяся Юля со своей сумкой и ещё какой-то мужчина в костюме, оказавшийся сотрудником дворца спорта, который торопливо подойдя, обратился к Тихонову:

- Виктор Васильевич, вас к телефону. Госкомспорт.

- Кому я ещё понадобился? - недовольно проворчал тот. – Виктор Григорьевич побудь тут за старшего.

- Понял! – отозвался второй тренер Виктор Кузькин, а Тихонов, проходя мимо Фимы, проговорил ему, как припечатал, вроде серьезно, но с улыбкой в глазах:

— Слово «понял» в хоккее — значит больше, чем слово «хочу». Запомни это.

Фима, конечно, кивнул. Он ведь помнил то, чего про себя не знал и сам Виктор Васильевич, что под его началом сборная СССР по хоккею станет трехкратным олимпийским чемпионом и многократным чемпионом мира и Европы.

А тем временем в ежедневной тренировке команды началась серия бросков по воротам, в которых на этот раз встал Владислав Третьяк. Фима хотел было вместе с Юлей отправиться домой, но тут его позвали:

- Эй, пацан, - хочешь по воротам щёлкнуть?

Фима обернулся, на него с улыбкой смотрел Владимир Петров.

- А можно? – переспросил у него Фима.

- Ну вот, ты что теперь разрешение что ли стал спрашивать? - ответил тот и показал глазами на запасные клюшки, сложенные в углу у скамейки запасных.

Больше не раздумывая, Фима вытащил одну их кучи и без коньков осторожно, в своих поношенных ботинках, из которых выглядывали носки, так как школьная форма стала маловата, посеменил по люду на полусогнутых, иногда поскальзываясь.

Когда он оказался на точке броска, все игроки и даже тренер замерли, увидев такую наглость. Вратарь Владислав Третьяк взглянул в сторону Виктора Кузькина, но тут Валерий Харламов с улыбкой паснул Фиме шайбу. Голкипер слегка сгруппировался, готовясь отражать бросок, а Фима, остановив шайбу, посмотрел на Третьяка, словно бросая вызов и произнес:

— Наши хоккеисты самые честные в мире…

Он сжал клюшку, которая казалась слишком длинной, чужой, но в тот миг всё стало неважно. Перед ним Третьяк, живая стена советского хоккея. Фима, проделав несколько скользящих шагов, и, поиграв дриблингом, сначала от души размахнулся, а потом едва заметно качнул клюшку к шайбе.

Он поднял чётный диск на крюк и внутри него словно бы что-то привычно щёлкнуло. Мир вокруг опять разлился густым сиропом, звуки потонули, крики игроков распались на растянутые, бесконечно долгие слоги. Лезвия коньков застыли в воздухе, снежная крошка зависла над льдом, словно стеклянная. Только он и шайба остались в движении.

Он привычно ощутил, как реальность вокруг него исказилась. Время замедлилось, воздух стал густым и тяжёлым, а звуки превратились в невнятный гул. Его тело налилось свинцовой тяжестью. Затем мир начал мерцать и пульсировать, предметы потеряли чёткость, а собственное сознание Фимы отделилось от тела, и он увидел себя со стороны.

Искажения сменились взрывом цвета и пронзительным звуком в голове, а его будто вырвало из реальности — он проваливался сквозь пространство, ощущая ледяное спокойствие и единение с чем-то грандиозным.

Фима проделал то, что случалось в процессе его перемещений во времени, но на этот раз он не собирался сигать на миллионы лет назад, а только лишь переместить шайбу, подправив её своей необычной способностью, в которой и сам ещё толком не разобрался. Но он понимал, что главное для него было удержаться на «лезвии бритвы».

В время снова побежало, но не для всех одинаково. Шайба рванула вперёд быстрее любой мысли. Третьяк метнулся в угол, не успевая, слишком медленно. Шлёп! — сетка дрогнула, приняв первый гол.

- …Они никогда не обманывают вратарей, - продолжил Фима свою мысль. – Сказал забью, вот, получите.

— Повезло! — донеслось до него сквозь вязкое вневременное эхо.

А Фима вернулся на исходную точку, готовый убраться с площадки. И в самом деле раздался голос тренера:

- Кто разрешил, почему пацан на льду, а если он башку себе расшибет, тогда кто отвечать будет?

В ответ на это проезжавший мимо Фимы Валерий Харламов снял с себя шлем и напялил мальчику на голову.

- Погодь, погодь, Виктор Григорьевич, - обратился к тренеру капитан команды Борис Михайлов, - один раз не считается, пусть второй раз попробует. Слава, а ты повнимательнее, повнимательнее, не зевай.

Фима сосредоточился, он почувствовал, что в руках у него не деревяшка с изолентой, а некий проводник в самое сердце времени. И он снова принялся «накручивать» на этот свой «магический жезл» пространство и время, а сам увидел, как маска Третьяка поворачивается, как его глаза цепко и внимательно следят за шайбой.

Опять неуклюжее скольжение на ботинках, опять простой дриблинг и вот уже после хитрого замаха черный диск пронёсся сквозь миллисекунды, как раскаленный нож сквозь лёд. Хлоп! — и шайба снова сетке ворот.

На трибунах, пустых и гулких, эхом отозвался удивлённый девичий смех. Фима посмотрел в ту сторону и увидел сидящую на их месте Юлю, которая захлопала в ладоши.

На третий бросок Фима уже не ждал команды. Теперь он действовал уверенно. Для него шайба сделалась огненной искрой, которую можно пустить по любой траектории, стоит лишь подумать об этом. Мир вокруг опять застыл, красные свитера хоккеистов, поднятые брови, капли пота на лбу Третьяка. Фима едва коснулся клюшкой, как «искра» скользнула точно под ловушку на руке вратаря, с таким расчётом, чтобы рука опоздала на какую-то долю мгновения.

Снова гол.

Четвертый бросок был уже вызовом самому себе. Фима, не замечал ни льда, ни ворот, ни даже великого Третьяка. Перед ним была лишь чистая геометрия возможностей, сияющая паутина траекторий, и он стал пауком в её центре. Время замедлилось, пространство раскрылось, он различал каждую крошечную трещинку на поверхности шайбы, видел, как напряглись жилы на шее Владислава, как дрогнула его перчатка в предчувствии движения.

На этот раз Фима не стал приближаться, пошлёпал вдоль ворот, легко, почти небрежно, подцепил шайбу кончиком крюка. Она полетела не быстро, словно пушинка, пойманная ветром. Третьяк на мгновение опешил, двинулся навстречу, но шайба описала немыслимую дугу, обогнула его щиток и, будто нехотя, коснулась самой дальней штанги. Тихий, звенящий «динь» прозвучал громче любого хлопка о сетку, но шайба при этом отскочила на лёд, не пересекая линию ворот.

Гола не было. Но прежде, чем кто-то успел выдохнуть, мир для Фимы снова замер. Он увидел отскок, траекторию, точку, где шайба должна была коснуться льда. И он поспешил туда, проскользил на попе, протянул клюшку и дослал шайбу туда, куда следовало.

Пятый гол шевельнул в сетку, когда время только-только успело сделать свой первый новый вздох.

Тишина на площадке стала абсолютной. Даже тренер онемел. Третьяк медленно выпрямился, снял маску. Его лицо было серьезным, в глазах, прищуренных от концентрации, плескались недоумение и азарт. Он уже смотрел на этого странного мальчишку не как на досадную помеху, а как на настоящего соперника.

— Ладно, — тихо, но чётко произнёс Владислав, бросая шайбу под ноги Фиме. – Твоя взяла.

Игроки все как один уставившиеся на эту дуэль стали переговариваться друг с другом:

— Да это как?

— Без коньков!

— Пяти шайб за пять бросков…

Третьяк с лёгким раздражением, откатился от ворот снял маску, подкатил к Фиме, строго потребовал:

— А ну рассказывай, как ты это делаешь?

Фима спокойно улыбнулся ему в ответ:

- С одной стороны, просто бросаю, вроде как обычно, - Фима выждал драматическую паузу. - Но… во всем нужна сноровка, смекалка, тренировка.

- Я должен это переварить, - заявил Третьяк тренерам. – Иначе сегодня просто не засну от… удивления. Такое ощущение, что шайба у него… зигзагами летит.

- Брось, - возразил тренер Юрий Моисеев, - нормально она у него летит. Три по прямой, две слегка закрученные по дуге. Довольно технично. Ты всё время чуть-чуть не успевал.

- Пусть Саша ещё попробует, - предложил Владислав, махнув рукой. – А я со стороны посмотрю.

Когда ворота занял Александр Тыжных, Фима уже чувствовал себя дирижёром. Один взмах и время тянется, как резина. Второй и шайба летит, скользя по линии, которую никто, кроме него, не видит.

Тыжных бросался, выгибаясь как кошка, но всё напрасно, для него эти обычные с виду броски, но слишком быстрые, но слишком точные. Для Фимы же — некий тайный договор со сжатой и растягивающейся по его воле секундой.

И каждый раз, когда сетка колыхалась, Фима делал вид, что это — просто случайность, детское везение.

Тренер, Виктор Григорьевич, сжал губы. Его первоначальное раздражение сменилось холодным, пристальным интересом. Он видел за свою жизнь в спорте тысячи бросков, и эти вроде выглядели обычно. Но это было не везение. Везение — это когда шайба отскакивает от штанги и залетает. Здесь же шайба будто бы слушалась мальчишку.

— Хватит цирка, — резко сказал тренер, прерывая общий гул. — Пацан, ко мне.

Фима, с залихватски сдвинутым набок шлемом Харламова, посеменил к тренерской скамейке. Клюшка уже не казалась ему чужой; она была продолжением его руки, волшебной палочкой, открывшей ему секрет вселенной.

— Как говоришь твоя фамилия? — строго спросил тренер.

— Гофман, — выдохнул Фима.

— И как, ты это делаешь? Где тренируешься?

— Да… нигде, — искренне ответил Фима. — Во дворе иногда, я уже рассказывал Виктору Васильевичу.

Тренер молча посмотрел на его потёртые ботинки, коротковатые брюки, на эту худющую, не очень-то атлетическую фигурку.

- Во дворе так не бросают, - сказал подъехавший капитан команды. - Так даже в самой сильной спортивной школе… не все бросают.

— Да нигде так не бросают, — без эмоций припечатал Моисеев. – Так, чтобы десять бросков и десять голов от какого-то мальчишки пропустили два опытных вратаря, не бывает.

Он обвел взглядом своих звезд: Харламов с непроницаемой улыбкой наблюдал за происходящим, Петров что-то шептал Михайлову, Третьяк, уже без шлема, тер затылок, не сводя с Фимы взгляда.

— Ладно, — тренер вздохнул, приняв решение. — «Во дворе». Отдай шлем и дуй отсюда. И клюшку на место положи. Пусть Виктор Васильевич, когда вернется сам с тобой решает.

Фима кивнул, стараясь не показывать своего удовольствия. Он сделал это… теперь на очереди следующие шаги. Хотел снять шлем, но тут вмешался сам Валерий Харламов. Он мягко положил тяжелую руку в перчатке руку на голову Фимы.

— Виктор Григорьевич, минуточку, — голос Харламова был спокоен. — Раз уж «во дворе» так не играют, может, стоит посмотреть, как «дворовые» на коньках стоят? Чисто из интереса. А то вдруг мы нашего Бепа Гвидолина упускаем, который, говорят, в семнадцать лет за «Бостон Брюинз» играл. Дадим ему ещё и коньки.

Предложение повисло в воздухе. Тренер скептически хмыкнул. Капитан Михайлов хлопнул по бортику:

— Ребят, коньки ему кто-нибудь одолжите, сорок… первый размер! — крикнул запасным.

Через минуту Фима, подрагивая от невольного волнения, сидел на скамейке и затягивал шнурки на хоккейных ботинках с коньками. Мир снова вернулся к своей обычной скорости, магия ушла, оставив лишь свежее послевкусие и лёгкую дрожь во всём теле.

Напялив коньки, он быстро вышел на лёд. Сначала покатил неуверенно, едва не падая, просто худощавый мальчишка в коротковатой одежде.

— Обычный пацан, - сказал тренер Харламову. – Просто… стечение обстоятельств.

Харламов покачал головой, не отрывая глаз от Фимы.

— Не, Виктор Григорьевич. Бросок — необычный. А к конькам привыкнет сейчас. Ему бы размяться чуток.

Фима, добравшись до шайбы, снова поднял голову и посмотрел на ворота, куда откатился Тыжных. Он попытался поймать то самое чувство, тот странный «щелчок». Но ничего не выходило. Время текло, шайба была просто шайбой, а коньки предательски разъезжались.

Он качнул клюшкой и со всей силы бросил шайбу вперёд. Бросок был сильным, отчаянным, но абсолютно прямым и предсказуемым. Александр Тыжных спокойно поймал шайбу в ловушку.

Раздался дружный, добродушный смех игроков.

— Вот видишь? — снова обратился тренер к Харламову. Тот улыбнулся ещё шире, подъехал к Фиме, обнял его за плечи:

— Ничего. Чудеса по расписанию не случаются. Но они, как мы убедились бывают. — Он повернулся к тренеру. — Это был разминочный. Еще пару раз пусть попробует.

И пока тренер раздумывал, Фима стоял на льду среди своих кумиров, и старался поймать ускользающее чувство времени. Здесь, на сверкающем льду, пахло холодом и ожиданием настоящего чуда, которое никак не начиналось.

Наконец реальность вокруг Фимы потеряла свою привычную форму, закружившись в медленном, тягучем вихре, где звуки растягивались и сплетались в гудящий хор, а движения требовали невероятных усилий. Физический мир подвёл его, гравитация усилилась, разрывая во все стороны, а свет начал безумно пульсировать.

Восприятие Фимы раздвоилось, он словно воспарил под потолком, наблюдая за своим телом, в то время как привычная реальность растворилась в какофонии невиданных цветов и оглушительного звона в ушах.

Финалом стал провал, не падение, а стремительное прохождение сквозь слои мира. Пространство сжалось, и на миг он увидел всё одновременно, охваченный внезапным и безмолвным умиротворением, став частицей бесконечности.

Увы, он не удержался на тонкой грани, а улетел в плиоцен, очутившись на знакомой поляне в древнем лесу:

- Перелет, - проговорил он с досадой, оглядывая огромные деревья и не задерживаясь сиганул назад, чтобы опять познать знакомые физического ощущения, вязкого как сироп мира. Фиме стало трудно дышать, хотя времени почти не прошло. Звуки превратились в гул, тело стало невыносимо тяжёлым.

Затем подключилось зрение, свет замигал, очертания поплыли, и он будто вышел из собственного тела, наблюдая за собой со стороны. Звук сменился вибрацией, а затем реальность взорвалась вспышками несуществующих цветов и пронзительным высоким звуком.

Всё завершилось ощущением провала — не вниз, а вглубь. Пространство сложилось, и его выбросило за пределы обычного мира, в состояние абсолютного, почти ледяного покоя, где он стал частью чего-то невообразимо огромного.

И всё это только для него одного. Потому, что он вернулся в те же миллисекунды, никто ничего не заметил. Но Фима, постаравшись нащупать тонкую грань, принялся управлять временем в локальном пространстве между ним, клюшкой и воротами для того, чтобы шайба преодолела медленно движущееся препятствие в лице вратаря.

Итогом стало то, что шайба проскользнула в миллиметре от стража ворот и снова попала в сетку. Потом еще и еще раз.

Фима так навострился это делать, что в какой-то момент решил просто обыграть Александра Тыжных, зарулил за ворота, объехал их, прокатился мимо него и каким-то хитрым движением протолкнул шайбу в ближний от него угол ворот.

- Так! Что тут у вас происходит? – раздался голос вернувшегося Виктора Тихонова. – На пять минут нельзя оставит команду, тут же начинается какой-то бардак. Виктор Григорьевич, что тут у вас за спектакль?

Второй тренер подскочил к Тихонову и что-то негромко принялся объяснять, показывая на Фиму.

- Команда продолжает тренировку, - громко произнес Тихонов, махнув рукой мальчику. Тот снял с головы шлем Харламова и подъехав протянул ему со словами:

- Спасибо, Валер, - звезда советского хоккея забрал свой шлем и водрузив себе на голову, но успел при этом дружелюбно шлепнуть Фиму по плечу.

Атмосфера изменилась, игроки с уважением посматривали на пацана. Он подъехал к двум тренерам присел рядом на скамейке с клюшкой, невольно сияя от восторга.

- Варнаков и Капустин к нам переходят, - между тем сообщил Тихонов. Кузькин, которому эта информация предназначалась, быть может, должен был воспринять это с энтузиазмов, но после фиминых выкрутасов сообщение об укреплении команды как-то побледнело.

- Сколько ты голов-то забил нашим парням? – спросил у Фимы Тихонов.

- Да штук пятнадцать, - ответил Фима. - Не считал.

- «Не считал», - повторил Тихонов. – Ты что Александр Якушев, чтобы не считать забитые Третьяку шайбы?

- Так на тренировке же, - ответил Фима.

- Надо бы тебя в детской школе ЦСКА посмотреть, - предложил Тихонов.

- Можно бы сразу в молодежку, - негромко произнес Кузькин.

- Говоришь в хоккей дворовый играл? - поинтересовался Тихонов.

- Я вообще-то на баскетболе до сих пор специализировался, - признался Фима. – За заводскую команду играл, за сборную объединения.

— Это что «Крылья Советов»? – уточнил Тихонов.

- Да, вроде как «Труд», - пожал плечами Фима. – Я так-то не вникал. Отыграл, получил пятьдесят рублей, до-свидания.

- Наш человек, - произнес Виктор Григорьевич с улыбкой. Виктор Васильевич тоже чуть улыбнулся:

- Пойдешь к нам в молодежку? – спросил Тихонов.

- Можно, - ответил Фима.

Глава 35

– Ну что ж, – сказал тренер Тихонов после короткой паузы. – Попробуем тебя в деле. Завтра приходи, покажись руководству спортшколы. Может и молодежки? Хотя… какое «завтра», в понедельник конечно!

Фима только кивнул. Он вообще-то не собирался менять баскетбол на хоккей, но мы предполагаем, а жизнь располагает.

– Не думал, что из баскетбола к нам люди перебегают, – продолжил Тихонов, словно уловив его мысли, почти с улыбкой. – Но раз уж шайбой владеешь, грех тебя не проверить.

– Баскетбол – это моя любовь, – признался Фима. – Первая. А зимой во дворе всегда был хоккей.

Тихонов посмотрел на него испытующе, словно проверяя даже не слова, а то, как они сказаны. Потом махнул рукой:

– Ладно, садись, смотри, как мужики работают. Не мешай больше.

Харламов, пронесшийся мимо на коньках, задержал взгляд на мальчишке, и, не сбавляя хода, поднял вверх большой палец. Игроки снова закружились по льду, будто ничего не случилось, но атмосфера в зале стала иной - все посматривали на неожиданного новичка с любопытством.

Фима некоторое время посидел на скамейке. Юля была рядом с ним, уже привыкшая к грубоватому хоккейному мужскому обществу.

Когда разминка и тренировка с элементами закончилась Тихонов хлопнул в ладоши:

– Двусторонка! Налево Петров, Михайлов, Харламов, Гусев, Фетисов. Направо Волченков, Анисин, Балдерис, Лутченко, Цыганков. На ворота – Третьяк и Тыжных.

Зал оживился — это должна была получится игра равных по мастерству, в Союзе тогда не так уж много было таких, как они, и каждая «внутренняя» схватка превращалась в маленький «финал чемпионата мира», который стоило посмотреть.

Сразу с вбрасывания Петров выиграл шайбу у Балдериса, откатился назад, начал атаку. Харламов мгновенно рванул по правому краю, и, получив передачу, изящно обыграл защитника. Казалось, вот он, момент, но вратарь уже перекрыл угол, а шайба, едва не угодив в «девятку», с гулким звоном чиркнула по перекладине.

– Валера, выше берёшь! – крикнул Петров, но больше для завода. Он чувствовал, что, если Харламов разогрелся, через минуту-другую всё равно забьёт.

Но им назло пошёл вперёд Балдерис, с его фирменным катанием, прокатился вдоль противоположного борта, легко ускользнул от Фетисова и отдал пас в центр. Анисин одним касанием бросил низом — и теперь уже Третьяк блеснул реакцией, выдернув шайбу кончиком щитка.

Темп рос. Игра шла без пауз: смены быстрые, резкие, каждое касание отточено. Тренировка выглядела так, будто это настоящая игра, крики на лавке, щёлканье клюшек, жёсткие стычки у борта.

Михайлов несколько раз «взрывал» левый фланг, наваливаясь всей массой на оборону противника. Его умение держать шайбу создавали моменты, но соперники отвечали тем же, зажимая его мини-команду в зоне.

И вдруг — настоящий шедевр: Петров в центре площадки вильнул корпусом, уводя соперника в сторону, протолкнул шайбу направо Харламову, а тот, не глядя, выкатил пас в свободное место под бросок Михайлова. Щелчок и шайба в сетке, пролетев над щитком вратаря, который не успел дотянуться.

– Вот так надо! – проговорил Михайлов, поднимая руку.

Соперники тут же собрались, после вбрасывания Балдерис перехватил шайбу, сыграл в стенку с Анисиным, словно танцуя, обыграл молодого Фетисова. Бросок – и уже Третьяк капитулировал.

Счёт резко сравнялся, а игра продолжилась с ещё большим ожесточением. Тихонов у борта сосредоточенно хмурился, но глаза его блестели, именно такие тренировки закаляли чемпионов.

Когда первые составы отыграли, на скамейку запасных ввалились разгоряченные, но довольно спокойные игроки, ведь это была их обычная тренировочная работа.

- Ты вроде был тут у нас как-то раз, не так давно? - спросил у Фимы Владимир Петров, вытирая пот с лица, - анекдоты, по-моему, рассказывал. Давай, потрави ещё.

Фима секунду подумав тут же вспомнил парочку:

- После игры хоккеисты обсуждают матч: «Эх, не пропусти мы два гола за последние пять минут матча, то... – начал тренер. - … То не скоро я смогу позволить себе покупку новой машины – продолжил его мысль вратарь».

Довольно циничный для советских времён анекдот, но хоккеисты грохнули дружным смехом.

- А ещё знаешь про вратарей? - спросил Борис Михайлов. – Только про нападающих не надо.

На этих словах друзья-коллеги по тройке опять дружно заржали.

- Николай Озеров, - продолжил Фима, -комментирует хоккейный матч: «Опасный момент, нападающий выходит один на один с вратарем! Удар! Удар!! Ещё удар!!! Да-а... Таких люлей вратарь не получал уже давно».

Смех тройки заглушил даже шум с хоккейной площадки. Тренеры недоуменно покосились на отдыхающих игроков. Сидящая рядом Юля тоже смущенно захихикала…

…Когда тренировка близилась к завершению, Фима с девочкой вышли из Ледового дворца спорта в прохладу осеннего вечера. Воздух пах мокрым асфальтом, где-то гудел автобус. Москвичи спешили по своим делам, а у Фимы и Юли в памяти всё ещё гремели клюшки и шайбы.

Метро встретило их привычным гулом и тёплым потоком воздуха из тоннеля. На эскалаторе Юля положила руку на резиновое подрагивающее перило и посмотрела на Фиму:

– Ну, герой, доволен? – спросила она с улыбкой.

Фима пожал плечами, но глаза его блестели.

– Это как во сне! – признался он, причём Юля и не подозревала насколько он близок к истине.

– Ты ж видел, как они на тебя смотрели, – возразила она. – Даже Михайлов смеялся. Значит, приняли. А Тихонов сказал «посмотрим», похоже, шанс есть.

Поезд подошёл, они вошли в вагон, сели рядышком друг с другом. Двери закрылись, среди пассажиров кто-то читал «Правду», кто-то уткнулся в книгу.

– Баскетбол бросать жалко, – тихо признался Фима, глядя в окно, где туннель мигал редкими лампами. – Я же там уже свой.

– А здесь, – перебила Юля, – ты можешь стать… настоящим. Понял? Не «за заводскую команду», а за ЦСКА.

Фима усмехнулся:

– Ты прямо как Тихонов.

– Кто-то ж должен, – возразила она и чуть сжала его руку.

Поезд качнуло на остановке. Поток людей хлынул наружу, а они сидели, пока вагон снова не тронулся.

– Ладно, – вздохнул Фима. – В понедельник посмотрим, как оно выйдет. Ты значит одобряешь?

Юля кивнула:

– Я твоя болельщица номер один.

Он снова улыбнулся. За окнами мелькал тёмный туннель с фонарями, а внутри у Фимы начиналась новая жизнь, ещё неясная, но уже интересная.

Они вышли из метро уже в сумерках. Ветер носил по двору жухлые листья, редкие фонари освещали облупленные стены домов. Юля шла рядом, молчала, но её ладонь в его руке говорила больше слов.

У подъезда она остановилась, обернулась к нему. Несколько секунд просто смотрела, будто хотела запомнить его лицо именно таким счастливым.

– Всё у тебя получится, – сказала она тихо. – Я знаю.

Подъезд встретил их привычным коммунальным запахом и лампочкой на первом этаже, которая упорно мигала, как на дискотеке для эпилептиков. Фима и Юля замерли у двери в её подъезд, затянув прощание:

— Ну, значит, я пойду… — прошептала Юля, не делая ни малейшей попытки двинуться с места.

— Да… — вздохнул Фима, любуясь её юной свежестью.

Они стояли так близко, что Фима мог различать запах её шампуня и духов. Он наклонился. Юля приподняла подбородок. Мигающая лампочка выхватила из полумрака её полуприкрытые глаза. И в этот миг над их головами, на площадке второго этажа, с грохотом распахнулась дверь. Послышался дребезжащий, но властный старушечий голос:

— Барсик! Барсик, иди кушать!

Фима и Юля инстинктивно отстранились друг от друга, как застигнутые врасплох диверсанты. Сердца заколотилось где-то в районе горле. Мяукнул пушистик, с достоинством реагирующий на призывы. Он лениво прошел из темного угла, сверкая в темноте глазами-фарами.

Когда дверь закрылась, воздух вокруг них снова наполнился взаимным притяжением. Фима потянулся к Юле, она к нему. Их тени на стоне слились в одну. Он уже почувствовал тепло её дыхания, положил руки ей на плечи. Юля решительно обвила его торс. Они уже не ждали подвоха их губы вот-вот должны были встретиться…

И тут лампочка на первом этаже, которая всё это время героически мигала, решила, что с неё хватит. Она с тихим хлопком погасла, погрузив подъезд в кромешную тьму.

Они замерли. Фима почувствовал, как Юля беззвучно смеется у него в объятиях.

— Фима, — прошептала она в темноте. — Похоже, все против.

— Может, наоборот «за»? — предположил он. – Вот и свет выключился.

— Нет, это знак, - ответила Юля со смехом. - Мне правда пора.

Он уже не видел её лица, только слышал шаги на лестнице и щелчок ключа в замке на третьем этаже.

— Спокойной ночи, Юль, — сказал он пустоте.

Фима постоял еще секунду в темноте, пахнущей кошкой и несбывшимися надеждами, потом повернулся, чтобы идти. И в этот момент лампочка, словно издеваясь, снова загорелась ровным, немерцающим светом.

«Ну конечно!», — с улыбкой подумал Фима, выходя на улицу, поднял голову - в темнеющем небе горели редкие звёзды, и казалось, что одна из них светит теперь только ему.

Фима вернулся домой с лёгкой усталостью, но с каким-то внутренним сиянием. Дверь открылась, и сразу почувствовался запах ужина, мама Света стояла у плиты, а отец читал газету на диване.

– Ну Фима! – строго проговорила мама. - Отчего ты мне не позвонил? Я хотела с тобой в ГУМ съездить, купить тебе на завтра костюмчик.

- В закрытую спец секцию? Сходим как-нибудь, - отозвался он, скинув куртку и шапку.

- В какую ещё спецсекцию, - возмутилась мама, а отец поинтересовался:

- Как всё прошло?

– Очень интересно, - ответил сын.

Папа приподнял бровь:

– Интересно? Это что за «интересно» такое на фигурном катании?

– Ну… там же после фигурного хоккеисты ещё тренируются, – Фима не мог скрыть восторг. – Пообщался с тренерами и игроками, двадцатиминутка почти как на олимпиаде!

Симка, их рыжий щенок, тут же выскочил из угла, обнюхал Фиму и стал прыгать вокруг него, задевая за ноги.

– Ладно, Симка, идём гулять, – сказал Фима, улыбаясь. Щенок радостно завилял хвостом, почти таща его к двери.

Когда они вышли во двор, Фима опять невольно посмотрел на ясное звёздное небо. В голове крутились воспоминания.

– Знаешь, Симка, – сказал он тихо, поглаживая щенка по голове, – расти скорее, чтобы не пропустить самое интересное.

Щенок лизнул ему ладонь, будто соглашаясь, и побежал дальше, гоняясь за опавшими листьями. Фима сжал поводок и глубоко вздохнул, тут дома, рядом с родителями мир казался одновременно огромным и добрым.

Он знал, что скоро снова вернётся суета, но сейчас, на мгновение — мог просто быть обычным четырнадцатилетним мальчиком.

Однако не успели они с Симкой вернутся, как мама, со странным выражением на лице, протянула ему трубку. Звонила Оля:

— Ты знаешь, я слушала пластинку с музыкой Таривердиева к «Иронии судьбы». Она такая… грустная и светлая одновременно. Как будто он понимает, что жизнь — это не только смех, но и какие-то размышления о чём-то важном.

— Да, — кивнул Фима. — Есть у Микаэла Леоновича такая способность — задевать за живое. Как будто он не просто музыку пишет, а разговаривает с тобой. Как будто знает, о чём ты думаешь.

— Ты опять философствуешь, - констатировала Оля.

— А что, разве не к месту? — удивился Фима. — Музыка Таривердиева как раз для этого и предназначена. Чтобы думать, вспоминать, даже погрустить немного. Впрочем, не стоит переусердствовать в этом деле.

— Или просто помечтать, — тихо сказала Оля.

На мгновение в кухне стало так тихо, что слышно было, как тикают часы на стене. Родители, конечно, не подслушивали, они просто слушали.

— О чём ты мечтаешь? — спросил он.

Оля замялась, потом ответила:

— О том, чтобы такие вечера никогда не заканчивались. Чтобы мы всегда могли вот так говорить о музыке, или о кино, или о книгах… Чтобы всё было просто и в то же время невероятно важно.

— Легко, — кивнул Фима. — Ты знаешь, иногда я думаю, что мы с тобой… как будто живём в своей собственной книге. Или в фильме!

Оля помолчала?

— В каком? — спросила она. – Это комедия или в драма?

— Ну может приквел «Служебного романа»? Не важно, в таком, где всё важно: каждый взгляд, каждое слово, каждая пауза между словами… — он замолчал, держа эту театральную паузу. — И где ты - главная героиня.

— А мне иногда кажется, что я не героиня, — сказала она. — Просто трусиха. Вечно боюсь, что ты ... или я, что мы что-то сделаем не так.

Фима почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Он никогда не думал, что Оля может бояться. Она всегда казалась такой уверенной в своих суждениях, в своих поступках.

— Мне кажется, что ты всё делаешь правильно, — сказал он твёрдо. – А рефлексия — это нормальное состояние думающего и чувствующего человека.

— Знаю, — ответила она. — Но всё равно иногда боюсь … что, по сути, мы друг другу не подходим.

— Как раз по самой сути мы подходим, — ответил Фима. — «В работе в поиске пути, в сердечной смуте». Мы как звуки в музыке — отдельно они могут звучать странно, но вместе… создают что-то такое, что невозможно забыть.

— Ты всегда находишь такие слова, — сказала она, — как будто знаешь, что мне нужно услышать.

— Потому что я всё больше узнаю тебя, —ответил Фима.

Они замолчали. В кухне тоже было безмолвно, только часы тикали на стене, отмеряя секунды, которые казались одновременно и бесконечными, и слишком короткими.

— А если завтра на концерте… — начала Оля и вдруг остановилась, будто боялась нарушить хрупкое равновесие этого момента.

— Что? — мягко подтолкнул её Фима.

— Если завтра на концерте мы услышим что-то, что нас растрогает…, ты будешь держать меня за руку? — наконец спросила она.

Фима улыбнулся. В её вопросе не было кокетства, только честность, которая всегда пугала и одновременно притягивала его.

— Да, — ответил он. — И не только завтра...

… А вскоре прохладный московский осенний вечер 1977 года, обернулся тёплым днем на вокзале в бельгийском Брюгге, стоило только Фиме, приняв душ после хоккейной тренировки, забраться в свою постель.

Он открыл глаза в вагоне поезда, когда они, наконец, добрались до цели своего вояжа. Троица вышла на свежий воздух, Симка первым вдохнул аромат каналов и мощёных булыжником улиц. Пёс залаял негромко, будто подытожил: «Ну наконец-то, добрались! А теперь хватит церемоний — пора гулять!»

Ефим рассмеялся, наклонился и почесал его за ухо. И в этот момент он впервые за весь путь почувствовал себя не пациентом и не «антикварной вазой», а просто человеком, которому повезло — рядом с ним заботливая Софи и верный старый Симка.

Город будто вышел им навстречу, влажные камни мостовых блестели после летнего дождя, а быть может заботливо политые из шланга, каналы отражали дома на набережных. Очередной сотрудник специальной службы опять помог Ефиму и Софи поддержала за руку, не спеша отпускать на свободу.

Он снова глубоко вдохнул теплый воздух:

— Ну вот, я дошёл сам. Царапина осталась со мной, но я всё-таки живой человек, а не музейный экспонат, — сказал Ефим.

Софи посмотрела на него с нежностью и тихо добавила:

— Главное, что мы рядом. Всё остальное — мелочи.

Они очутились среди старинных фасадов, тихих улиц и звона далёких колоколов - на площади Бург звучал колокольный карильон, а на террасах кафе посетители попивали пиво Brugse Zot в высоких стаканах и смеялись. Но в этом праздном умиротворении чувствовалась и другая нота — словно город хранил что-то, о чём не говорили вслух.

Ефим почувствовал, что это путешествие не про города и маршруты. Оно про то, как позволить себе быть слабым рядом с тем, кто готов любить тебя даже чрезмерно. Причем эта забота навязчивой не кажется.

Солнце освещало красные черепичные крыши и каналы, по которым лениво скользили лодки с туристами.

— Красота, — сказала Софи, щурясь на золотистый свет. — А мы приехали за… мраком.

Ефим, глянув на неё, кивнул. Их цель — университет, его библиотеки, пахнущие старыми книгами, между которых затерялось объяснение покушения на него.

По настоянию Софи, они заселились в номер в Hotel Dukes’ Palace — бывшем дворце XV века с готическими сводами, витражами и садом с жасмином.

Им не преминули сообщить на рецепции, что их принимают в бывшей королевской резиденции, возведенный первоначально аж в далёком 1429 году Бургундским герцогом Филиппом III Добрым. Специально обученная девушка оттарабанила, что они «гости уникального отеля, являющегося историческим и архитектурным памятником», что в давно ушедшие столетия в стенах дворца обитали короли и герцоги. А ещё они в средневековом центре очаровательной «бельгийской Венеции». Большинство помещений их- отелей, как и сам дворец, занесены в список исторического наследия.

Потом Софи с удовольствием разложила свои платья в шкаф, словно они приехали не на расследование, а на очередной уик-энд. Их номер по виду оказался не очень-то средневековым, наоборот, просторным, почти королевским, сияющим новизной и чистотой.

Глава 36

Уж если Ефиму в этой поездке помогали социальные работники, было решено также подсобить полицейскому следователю из Швейцарии, Саре. Точнее сказать, помочь расследованию дела в Бельгии. А для этого наняли частного детектива Лиама Ван дер Смиссена. Ну как «наняли» Ефим просто кивнул в какой-то момент, все сделала Софи. Особого труда это не составило, ничуть не более, чем вызвать сопровождающих с креслом коляской. И первым порученным ему заданием, оказалось встретить Сару.

Их знакомство произошло в аэропорту Брюсселя под электрическим табло. Девушка увидела высокого, спортивного телосложения молодого человека с густыми темными волосами, причёсанные с продуманной небрежностью. Так и хотелось верить, что это от природы. Его выразительные карие глаза казались невероятно внимательными. На лице играла легкая, немного загадочная улыбка.

Одежда в стиле бельгийского минимализма, но, при этом, вещи качественные: темные джинсы, рубашка и легкая летняя куртка, на ногах удобные, стильные кроссовки от Maison Margiela. Из аксессуаров — часы скелетон на кожаном ремешке на левой и тонкий серебряный браслет на правой руке.

Следовательница узнала его по картонке со своим именем и фамилией. Он в свою очередь тоже безошибочно определил нужную ему молодую женщину, строго, но элегантно одетую следовательницу из Цюриха, когда та спустилась по эскалатору в брюссельском аэропорту. Её небольшой чемодан катился позади с лёгким жужжанием колёсиков, а настроение соответствовало предвкушению нового дела… и новых знакомств.

— Лиам, частный детектив, к вашим услугам, — представился высокий, обаятельный брюнет со сдержанной улыбкой, слегка поклонившись.

Сара оценила уверенный голос, подтянутую фигуру: «Такой напарник — одно удовольствие», - подумала она, и в её взгляде промелькнула искорка.

На этой пересадке в Брюсселе её встретил запах бельгийских вафель и кофе, шум студентов в футболках с надписью «Erasmus 2017».

Из аэропорта в Брюссель на вокзал они добрались на машине Лиама, который вёл плавно, уверенно. Сара решила немного разрядить обстановку:

— Знаете, Лиам, тут в вас, в Бельгии всё такое красивое… и даже детективы, — заметила она с лукавой улыбкой.

Лиам улыбнувшись, ответил не сразу, сначала он плавно вырулил с парковки и последовал за зелёными указателями на дороги A201 и R0 в сторону Брюсселя. Это короткий отрезок — ровно такой, когда шум самолётов остаётся позади. Через пару минут они оказались на E40, автостраде ведущей на запад, по которой движутся все, кто направляется в центр.

Наконец напарник посмотрел на неё в зеркало заднего вида и спокойно ответил на комплемент:

— Сара, вы тоже восхитительны. Думаю, что… мой парень разделил бы это мнение.

В машине повисла пауза. Сара чуть не поперхнулась собственной кокетливостью. Промелькнул указатель Brussels-Centre.

— Ваш парень… — невольно повторила она.

- Его зовут Люка, он художник-авангардист, - пояснил Лиам. – Вообще наши отношения — это столкновение двух миров, моего логичного, структурированного и его хаотичного, эмоционального. На первый взгляд мы союз полных противоположностей, но всё идеально работает. Люка часто служит мне «проводником» в мир искусства, который иногда приходится исследовать и своим творческим безумием помогает взглянуть на то или иное дело под неожиданным для меня, но верным углом.

Километры мягко утекали за стеклом. Вскоре зачастили вывески уже на двух языках Bruxelles Brussel — Centre Centrum, и тогда Лиам начал готовиться к съезду в сторону южного вокзала. Здесь приходилось следить за указателями, чтобы не промахнуться. Общее расстояние между аэропортом и вокзалом — около 16 км, дорога занимает примерно 20–30 минут в зависимости от трафика.

Сара думала про себя, поглядывая на Лиама: «Жаль… Как будто кто-то тихо выключил свет. Я ведь уже успела вообразить, что с ним может быть легко и красиво. Но — нет. Он не для меня. Странно, снаружи он идеален, но внутри… я не нахожу того, что ищу. И всё же почему это так больно? Может, он обманывает, наговаривает на себя? Я сама не подхожу? Может, что-то во мне не дотягивает? Нет… дело не только во мне. Просто мы разные, и красота — это ещё не всё».

Наконец она переспросила:

- На чем вы специализируетесь?

- Частные расследования дел о мошенничестве в сфере искусства и антиквариата, поиск пропавших людей, проверка благонадежности партнеров для бизнеса, - ответил Лиам. – Меня нанимают состоятельные клиенты и члены ЛГБТ-сообщества, которые не всегда доверяют официальной полиции.

Собеседница вздохнула:

— Ну что ж, - сказала она, - по крайней мере, у нас с вами точно не будет служебного романа. Значит, всё внимание — делу!

Лиам улыбнулся:

— А это, поверьте, будет намного интереснее любого романа.

На съезде в город он свернул в направлении, помеченном как Gare du Midi и продолжил по Boulevard du Midi, затем плавно выехал на Avenue Fonsny (N265) — это те самые улицы, подводящие прямо к переднему фасаду вокзала, который Сара увидела, величественный и немного сумрачный, как театр.

Лиам выбрал подземный паркинг неподалеку, Q-Park Bruxelles Midi, подъезд проходил с Rue de France рядом со станцией. Оставив машину, они поднялись эскалатором прямо в зал вокзала, поскольку некоторые парковки соединены напрямую с платформами и терминалами. Вокзал словно застыл, готовый разнести суетящихся людей по городам и странам, Лиам приветливо поманил Сару к выходу на платформы.

Последний отрезок пути, местный поезд, оказался не очень пафосным, на скрипучих сиденьях, размещались люди, говорящие на фламандском, то тут, то там чувствовался запах пива, которое кто-то употребил. В вагоне оказалось прохладно, кондиционер гудел, а за окнами тянулись золотящиеся пшеничные поля и линии ветряков.

- Отчего мы не поехали сразу на автомобиле? – спросила Сара.

- Такова инструкция нанимателя, - развел руками Лиам. – Билеты куплены. Не то, что я такой дисциплинированный, но мне это удобно - автомобиль, стоя на паркинге, не расходует свой моторесурс.

Поезд мягко покачивался, уносясь сквозь дождливый бельгийский пейзаж. Сквозь мутноватое стекло вагона то и дело мелькали зелёные поля, кирпичные домики и дорожные указатели на Брюгге.

- Вы не введете меня в курс дела? – спросил Лиам. – В принципе я не настаиваю, поскольку в полном вашем распоряжении, готов делать всё, что скажете. Мне заплатили вперёд.

Сара, сидя напротив Лиама проговорила негромко, будто опасаясь, что другие пассажиры могут услышать.

— У нас странное дело. Потерпевший… Йэфайм… Ифим… Ефим Гофман. Бизнесмен, то ли австриец, то ли россиянин. Живёт в Цюрихе. У него многое получается по жизни… не всё, но почти.

— Из какой сферы бизнес? - спросил Лиам, наклонившись ближе, - финансы, недвижимость, технологии?

— Скорее инвестиции, - пожала она плечами. – Не вникала. Вообще он ведет жизнь буржуа. - Но важнее другое, кто-то накинул ему на шею удавку.

— Но он жив! - констатировал Лиам.

Сара кивнула:

— Удивительно, но да. Ефим вообще не из простых. Как-то вывернутся. Более того, начал, кажется, собственное расследование, хочет выяснить, кто его «заказал». По крайней мере я так думаю.

Лиам улыбнулся краешком губ:

— Самодеятельность потерпевших… И что, он один?

— Нет, - пояснила Сара. - С ним его подруга, Софи Моретт, бывшая модель, французская мулатка. И ещё корги, Симон, очаровашка, которого они зовут Симкой.

— Забавная компания, - с улыбкой сказал Лиам. – И он думает, что заказчик покушения… где-то рядом?

— Мне кажется, что, по его мнению, всё слишком личное. Он ведь спокойно жил себе в Цюрихе, и вдруг - покушение.

— Какие шаги он предпринял помимо того, что обратился к вам? Спрятался, нанял охрану? – уточнил Лиам, внимательно глядя на Сару.

— Пытался обезопасить себя по-своему, - пояснила та. - Уехал в своё горное шале, потом ещё дальше — в Марсель, в Париж. Но всё время контролирует, хочет понять, кто послал киллера.

- А сам исполнитель? – поинтересовался Лиам.

- О, это ужасная, кровавая история, происшедшая чуть ли нет на моих глазах, - содрогнулась Сара. – Этот тип ворвался в шале, Йэфайм подстерёг его и выстрелил. Кажется, резиновыми пулями. Его положили в госпиталь, но он сбежал. Исчез!

— А полиция? - спросил Лиам. – В смысле, вы преуспели в расследовании?

— Разумеется. Только у нас своя процедура. А у него… своя логика и привычка действовать. Взаимоотношения с полицией у Ефима… ровные. Он сотрудничает с нами, но иногда мне кажется, что скрывает какие-то детали. Не договаривает.

- Так всегда бывает, - проговорил Лиам посмотрев в окно на проплывающий мимо канал. — И вы хотите, чтобы я был кем? Посредником? Тенью? Или просто человеком, который задаёт лишние вопросы?

— В идеале — всем сразу, - сказала Сара, улыбнувшись устало. - Он, конечно, доверяет полиции. Но, возможно, вам, как частному детективу, откроется больше?

- Ну, а что нас ждет в Брюгге? – спросил Лиам.

- Бумага для письма куплена там, - ответила Сара. – А послано письмо с угрозами из Стокгольма.

— Это очень… очень повышает шансы, - произнес Лиам разведя руками.

Поезд тряхнуло на стрелке, и объявление на двух языках известило, что следующая остановка — Брюгге. Сара и Лиам замолчали, слушая, как колёса отбивают мерный ритм их нового дела. Каждый думал о своем. Сара про свои не очень успешные отношения с мужчинами. И вот опять – не тот: «Смешно, наверное, столько обаяния, а суть — не моя. Даже обидно. Но, может быть, это и хорошо? Лучше узнать сразу, чем застрять в пустых надеждах. Наверное, это даже облегчение. Значит, где-то есть другой, тот, кто будет звучать в унисон. А его красота пусть останется, чтобы кто-то ещё ею восхищался. Он будет чьим-то идеалом. Просто не моим»…

А Лиам уже все что нужно для себя выяснил, умело задавая вопросы так, что люди сами выдают информацию, даже не понимая этого. Ещё он прекрасно читал язык тела, замечал детали, которые другие упускали: оторванную пуговицу на пиджаке клиента, неуместную картину в чьей-то гостиной, легкую дрожь в голосе. Его главный инструмент — не пистолет, а смартфон с мощными приложениями для поиска информации и старый, но надежный ноутбук.

Он не был разочарован поездкой, у него не было классического офиса с матовым стеклом на двери. Работал из кафе, знал чуть ли не всех бариста в районе или из своей просторной квартиры-лофта, совмещенной с художественной студией его парня.

Его открытая нетрадиционная идентичность — не была его «призванием» и даже не главной чертой характера, а просто частью его естества. Он вполне комфортно ощущал себя в своей шкуре, и это чувствовали окружающие, что делало его очень обаятельным и располагающим к доверию.

Этой парочке, в отличие от Ефима и Софи, достался куда более скромный Hotel ‘t Putje, напротив концертного зала. Номера оказались тесные, с неширокой кроватью и видом на крыши.

Сара не привыкла к командировочным гостиницам, но делать было нечего, в любом случае, хотя какое-то незапланированное путешествие. Ей бы очень хотелось почувствовать себя праздной туристкой…

В Dukes’ Palace Софи в это время настояла на позднем втором завтраке в саду: серебряные кофейники, свежие круассаны, земляника, привезённая из Зеландии. Ефим напомнил было, что у них вообще-то дела, но Софи только улыбалась:

- Если нас хотят убить, пусть подождут, пока я выпью кофе, - он не стал её поправлять, уточняя, что убить вообще-то хотели только его.

А в ‘t Putje еду подали попроще, хотя примерно тот же неплохой кофе, но в больших термосах, булочки, сыр и джем. Лиам ел энергично, Сара, попивая кофе, листала газету De Standaard.

Через полчаса все встретились у площади Маркт, где к ним стекались туристические толпы. В воздухе пахло пивом, шоколадом и лошадьми — кареты катали туристов мимо Belfort, колокольни, чей звон разносился по всему городу.

Они неспеша направились к университету, расположенному чуть в стороне от туристических улиц, за каналом. Корпус, выстроенный в стиле неоготики, возвышался среди лип и старых домов с резными фронтонами. Внутри, в прохладных коридорах, висели портреты профессоров. Именно здесь их ждала канцелярия, бумага из которой могла совпасть с письмом, пришедшим Ефиму в Цюрих.

Вход в кампус в дневное время был свободен, за исключением лабораторий. Сара заранее, ещё из Цюриха направила полицейский запрос, а Лиам уже из отеля позвонил и назначил встречу в администрации университета.

И вот две парочки, Ефим с Софи, которая вела на поводке пса Симку и Лиам с Сарой неторопливо прошлись по узким мощёным улочкам Брюгге. Лёгкий ветерок колыхал листву, в каналах тихо струилась вода, а вдоль фасадов старинных зданий то и дело встречаются яркие витражи и резные двери.

Они зашли во внутренний двор кампуса, старинные готические здания с высокими окнами и арками, где слышится тихий звон колоколов с ближайшей башни. Ефим что-то припомнил про историю университета, рассказал Софи показывая на барельефы, а та, держась за его руку, время от времени делала снимки на телефон.

Лиам и Сара шли чуть впереди. Мужчина в шутливой манере пересказывал байки о студенческих проделках, а женщина, улыбалась, поправляя волосы, которые растрепал ветер — всё это ей было знакомо по собственной учёбе.

По пути прогулялись по университетскому саду с аккуратными клумбами и лавочками, где очень удобно читать конспекты. Но пока тут было пусто. Атмосфера казалась лёгкой, но четыре взрослых человека прибыли сюда неспроста. Лиам заговорил, обращаясь к Ефиму:

— Есть предчувствие, что стоит искать ответы именно здесь? Университет хранит много теней из прошлого.

Ефим пожал плечами:

— Может быть. Это место объективно связано с тем, что случилось. Хотя я ничего такого не чувствую.

Сара остановилась, развернулась к нему лицом:

— Если разгадка тут, мы её найдём.

Здание администрации университета Брюгге оказалось строгим и сдержанным, белёные стены, запах бумаг, смешанный с прохладой каменного пола.

Сара вошла первой — уверенным шагом. Её тон не был жёстким, но в голосе слышалась та интонация, которая сразу задаёт рамки.

— Нам нужен список иностранных гостей, — после приветствия и первого знакомства сказала она по-английски, — особенно тех, кто приезжал из Швеции на конференции за последние годы.

Лиам, мягко уточнил по-фламандски:

— На самом деле, речь идёт всего о нескольких именах. Мы пытаемся уточнить детали, чтобы не тревожить лишний раз руководство университета.

Секретарь, женщина средних лет в очках, сначала удивлённо смотрела на них, на печати в документах Сары. Настороженность на её лице сменилось пониманием:

— Подождите немного, я уточню у архивариуса, — сказала она и скрылась за дверью.

Минуты ожидания тянулись. Лиам рассматривал расписание конференций на стенде:

— Вечно мы в архивах копаемся, — заметил он вполголоса.

Сара равнодушно ответила:

—Бумаги — не врут.

Когда секретарь вернулась, в её руках был листок с коротким списком.

— Всё, что мы нашли по вашей просьбе, — сказала она, протягивая лист.

На нём — всего несколько фамилий: двое исследователей из Уппсалы, один доктор из Лунда и некий профессор из Стокгольма.

Сара быстро просмотрела список: «Нильссон, Эрикссон, Густавссон и Свенссон», затем взглянула на Лиама:

— Этого достаточно, чтобы продолжить. Но уже в Стокгольме.

Лиам, улыбнулся краешком губ:

— А теперь самое интересное, кто из них мог пересечься с Ефимом? Вот, только не знаю, продлят ли со мной контракт?

В окно падал мягкий летний свет, где-то вдалеке звонили велосипеды. Но здесь в строгой тишине ощущалось, что в старом Брюгге скрыта еще одна его история, куда мрачнее туристических открыток.

Выйдя наружу, Сара с улыбкой доложила Ефиму:

- Здесь побывали четыре шведа.

- Можно поподробнее? – попросил он.

- Это конфиденциальная информация, - замялась она. – Но поскольку вы лицо заинтересованно я скажу. Это…

Она достала из папки листочек и прочла:

- Гуннар Нильссон и Кнут Эрикссон из Уппсалы, Ян-Эрик Густавссон из Лунда и Том Свенсон из Стокгольма. На мой взгляд, типичные шведы.

- Вы не могли бы подробнее про этого стокгольмского Тома, - попросил Ефим. – Именно Том, а не Томас?

- Да, просто Том, - зачитала Сара.

- А Свенсон через ви или даблью? – настаивал Ефим.

- Через даблью, - сообщила Свра, - да простите, Ефим, это скорее должно читаться Суонсон.

- Видимо американец, - показал свою эрудицию Лиам и Ефим, оценив её, кивнул ему с улыбкой.

Они вышли из университета и пошагали по старым улочкам. Брюгге сиял, каналы отражали красные крыши, узкие мостики казались игрушечными, а в кафе на углах туристы поднимали бокалы с Kriek и Duvel.

- Боже мой, - произнес Лиам. – Я вспомнил наконец, где я вас видел. Это ведь вы засветились в скандале с Лео ди Каприо, приезжавшим в Париж?

- Понятия не имею, о чем вы, - пожал плечами Ефим.

- Но ваше фото на всю страницу опубликовал Genre, - я не могу ошибиться, у меня неплохая зрительная память, - настаивал Лиам. – Эх, если бы знать заранее, захватил бы журнал, чтобы попросить вас расписаться.

Ефима этот восторг не очень обрадовал, хотя пока и не особо огорчил. А вообще он почему-то чувствовал легкую настороженность. Даже карильон на площади звучал не празднично, а как предостережение.

Софи, наоборот, наслаждалась прогулкой. Она то и дело останавливалась, фотографировала витражи, пробовала на вкус клубнику в бумажном стаканчике, рассматривала лебедей, дремавших у каменных набережных.

— Если нас и убьют, — заметила она, — то хотя бы в красивом месте.

- Повторяющаяся шутка не становится смешнее, - укорил её Ефим.

- Я просто хочу жить с тобой долго и счастливо и умереть в один день, но знаю, что жизнь не идеальна и согласна «на коротко и счастливо», но непременно чтобы умереть с тобой в один день, - сказал она, вешаясь ему на шею.

- Но прежде, чем умереть, ты же родишь мне ребенка? – поинтересовался он. – И дашь мне возможность наслаждаться твоим обществом ещё девять месяцев?

- Mon chéri, que tu es tendre, - произнесла Софи, невольно переходя на французский.

- Avec toi, il est impossible d’être autrement, - ответил Ефим и услышал от фронкофона бельгийца Лиама:

- Так вы оба французы?

- А как бы вы хотели? – по-еврейски ответил вопросом на вопрос Ефим. - Учтите, французские чаевые могут иногда, в редких случаях, оказаться меньше швейцарских.

Глава 37

Лиам искренне рассмеялся. Чувствовалось, что он может быть снисходительным к людям, чьи истории его так или иначе тронули, хотя порой такого рода эмпатия мешает человеку быть полностью объективным:

- Я готов на швейцарские чаевые, если мы с вами пройдемся по городу, купим тот журнал, и вы дадите мне автограф, - предложил он.

- Ну хорошо, - согласился Ефим, - а потом направимся в какой-нибудь ресторанчик, куда пускают с собаками и отметим наше небольшое продвижении в расследовании.

Сара, на которую он при этом взглянул, только пожала плечами, но по загоревшемся глазам было понятно, что она обеими руками «за».

Уже во втором ларьке Krantenwinkel обнаружилось то, что надо. Впрочем, и первый не был обойден покупками. Оказалось, что Лиам большой поклонник бельгийских комиксов, «Смурфики», «Приключение Тинтина», но особенно современных авторов, типа Франсуа Скотьена.

Купив нужный журнальчик, Лиам быстро пролистал, и, открыв на нужной странице, с видом победителя представил фото Ефима в худи Леонардо ди Каприо, точнее по дизайну Джастина Бибера, в котором ди Каприо гулял инкогнито по Парижу и одолжил ненадолго Ефиму, скрываясь от папарацци:

- «Охота за Лео: как неизвестный в надвинутом на голову капюшоне сбил с толку полгорода, - начал читать заметку Лиам. - Несколько команд журналистов уверенно шли по следу Леонардо Ди Каприо. Мгновения напряжённого ожидания и вот перед ними появляется фигура в свободном худи, до боли напоминающая силуэт звезды. Камеры щёлкали с такой скоростью, что прохожие вздрагивали от вспышек.

Однако вскоре стало ясно, что вместо знаменитого актёра на снимках оказался… совершенно другой человек. Незнакомец не ускорял шаг, не скрывался за машинами, словно даже не подозревал, что стал объектом фоторепортажа. Но было уже поздно, кадры разлетелись по редакциям и соцсетям, вызвав бурю догадок.

Кто это? Случайный прохожий, невольно оказавшийся в эпицентре охоты? Личный двойник, нанятый для отвода глаз? Или это тщательно спланированная операция по дезориентации прессы?

Одни издания поспешили назвать это курьёзом, другие превратили событие в сенсацию: «Таинственный мужчина оказался слишком похожим, чтобы быть совпадением». Третьи даже заговорили о «масштабной игре с фанатами», где подмена стала частью голливудского сценария.

На деле же остаётся одно - человек в трикотажном свитшоте с капюшоном - сумел отвлечь внимание десятков фотокамер. Возможно, это и есть самая точная иллюстрация силы образа — ведь иногда достаточно только намёка на Ди Каприо, чтобы запустить настоящую информационную бурю.

Как бы то ни было, неизвестный в худи будто выгулял своего «внутреннего Леонардо Ди Каприо» - расслабленный, задумчивый и чертовски притягательный. Иногда простая повседневность выглядит гораздо сексуальнее глянцевых съёмок».

Лиам купил и авторучку, чтобы Ефиму было чем расписаться:

- Только чур уговор, мои имя и фамилия должны остаться строго между нами, - попросил он, написав по-французски: «Моему дорогому другу Лиаму, верному спутнику в Брюгге, в знак признания его высоких профессиональных достоинств».

- Bien sûr, monsieur, - пообещал Лиам. – Я вечный конфидент моих клиентов.

А вскоре все пятеро собрались за длинным деревянным столом в маленьком ресторанчике, на тихой улочке Брюгге. Точнее за стом было четверо, пятый скорее под ним.

Ефим, предложив своим гостям выбирать всё, что им заблагорассудится, скромно заметил официанту, что бочонка пива и жаренного поросенка им будет более чем достаточно. Рядом с ним Софи поправляла тёмный локон, откинутый на плечо, и гладила по шёрстке Симку, устроившегося у её ног. Пёс лениво прислушивался к смеху и суетливым шагам официантов.

Сара позволила себе впервые за долгое время снять напряжение и спрятала служебный блокнот. Она улыбнулась:

— Я надеялась, что в Брюгге мы поставим точку. Оказывается, он станет лишь транзитом.

Лоран наклонил бокал и слегка стукнул им о её бокал:

— Вовсе не точку, ма chère collègue. Скорее красивую запятую. Но сегодня — празднуем.

Ефим поднял свой бокал, взглянув на Софи:

— За жизнь.

Та легко коснулась его плеча, добавив с мягкой ироничной улыбкой:

— И за то, что рядом всегда есть тот, кто вовремя удержит от безрассудства.

Симка тявкнул разок будто подтверждая тост.

…Официант принёс на массивном деревянном подносе тарелку с мидиями в белом вине, корзинку с хрустящим хлебом и плошки с майонезом. Ефим удивлённо поднял бровь:

— Я же просил поросёнка…

Лоран пояснил:

— Bienvenue en Belgique, mon ami. Здесь в Брюгге всегда сначала идут мидии. Это почти ритуал.

Сара, взяв раковину, кивнула:

— Если таковы правила, то мы им подчиняемся.

Лиам обмакнул кусочек хлеба в бульон и добавил:

— И это тот случай, когда правило работает только на пользу.

Симка снова тихо тявкнул, а потом решительно сунул мордочку к своей мисочке. Все дружно заулыбались, и накопившееся напряжение исчезло окончательно. В маленьком ресторанчике пятеро — четверо за столом и один под ним — впервые за долгое время чувствовали себя не участниками расследования, а просто доброй компанией.

Вслед за Moules-frites, культовым бельгийским блюдом из мидий в белом вине, с чесноком и сливками, последовало Carbonade flamande, фламандское рагу из говядины, тушёной в тёмном бельгийском пиве с луком, специями и горчицей. Впрочем, Сара выбрала себе Waterzooi, густое блюдо, похожее на суп из рыбы с овощами и сливками, а Лиам предпочёл Stoofvlees, тушёное мясо с картофелем фри.

Софи себе ничего дополнительно заказывать не стала, пробуя всего понемногу, из тарелки Ефима, маленькие серые креветки, поданные к пиву, сыры.

Пиво пили Brugse Zot и Straffe Hendrik, крепкий тёмный эль от той же пивоварни De Halve Maan. Не удивительно, что в какой-то момент пришлось отлучится. В отличие от Лиама с Ефимом, которые ходили в туалет по одиночке, Софи и Сара направились туда, в глубину ресторана, за витражную дверь с табличкой Dames, вместе. Тихий коридор благоухал цветочным освежителем, плитка поблёскивала в мягком свете.

Софи, поправляя волосы перед зеркалом, вдруг рассмеялась:

— Как же мы налегли … будто завтра война.

Сара тоже улыбнулась краем губ, но взгляд у неё был чуть отрешённый. Она промокнула уголки глаз салфеткой и, помедлив, сказала:

— Знаешь… я думала, что у меня получится с Лиамом. Он красивый, умный, обаятельный. Всё складывалось так естественно…

Софи повернулась к ней, чуть приподняв бровь:

— Tu parles sérieusement? Ты серьезно? Неужели он тебя продинамил?

Сара кивнула, нервно постукивая ногтем по фарфоровой раковине:

—Оказался геем… — она вздохнула. — Наверное, я слишком быстро вообразила что-то.

Софи мягко коснулась её плеча:

— Поверь, дорогая, с мужчинами вообще редко выходит «как воображаешь». Но, знаешь, в этом есть своя прелесть. Лиам ведь всё равно с тобой. Может, он не твой любовник, зато может быть хорошим гидом. Он проводит тебя, посадит на самолет.

- Да я бы, и сама добралась, - возразила Сара.

- За все заплачено, - успокоила её Софи.

Сара посмотрела в зеркало на их отражения — на себя и на Софи, тёплую, уверенную, живую. И впервые за вечер её улыбка стала не только формальной.

Из зала доносился радостный лай Симки. Брюгге за окном тихо подавал о себя знать, а между двух женщин, в этом освещённом кафельном пространстве, возникло редкое ощущение доверия и близости, которое не требует тостов.

Когда девушки, освежившись, вернулись, подали шоколадный горячий напиток с пряностями и кофе с ликёром Irish coffee. На десерт оказалось Speculoos, пряное печенье с корицей и гвоздикой.

После ресторанчика, Брюгге встретил их прохладным воздухом и запахом свежей выпечки с Рыночной площади. Четвёрка вынужденных туристов, Ефим, Софи с Симкой на поводке, Сара и Лиам неторопливо поднялись по узким винтовым ступеням средневековой колокольни Белфорт.

Они перешёптывались на ходу и переводили дыхание на крутых поворотах винтовой лестницы. Ефим шагал первым, Софи следовала рядом, удерживая на поводке мохнатого «историка», обнюхивающего каменные стены. Сара и Лиам шли позади, посмеиваясь, то ли от усталости, то ли от бельгийского пива.

В окна время от времени открывали вид на черепичные крыши и каналы. Симка, казалось, воспринимал подъём как увлекательное приключение, то тянул вперёд, то останавливался, чтобы оглянуться на Софи, словно поторапливая. Впрочем, в какой-то момент он притомился и Ефиму пришлось взять его на руки, получив благодарный «поцелуй» в щеку.

Сара фотографировала детали лестницы и пыталась посчитать количество шагов, делала селфи, а Лиам, подбадриваемый принятым алкоголем, время от времени отпускал неожиданные комментарии. В какой-то момент он выдал, что «Ди Каприо непременно должен был здесь побывать», вызвав глупый смех у остальных.

Наконец, наверху их встретил гул колоколов и захватывающий вид, город раскинулся как на ладони, с красными крышами, узкими улочками и мелькающими то тут, то там каналами. Симка устроился у ног, а друзья замерли на несколько минут, просто наслаждаясь моментом, тем самым, который хочется сохранить надолго…

Спустившись, компания потекла к театру. Фасад Stadsschouwburg был подсвечен мягким золотым светом, колонны и арки отбрасывали длинные тени на брусчатку, и здание выглядело почти волшебно.

Ефим и Софи, ведя Симку на поводке, задержались у ступеней, рассматривая детали, резные камни, витражи, старинные двери. Сара с Лиамом шли чуть позади, обмениваясь тихими шутками, что звучало особенно нелепо и мило на фоне торжественного фасада.

Внутри ждал красный бархат кресел, золочёные украшения, огромная хрустальная люстра, отражающая свет в сотнях бликов. Симка осторожно ступал по мягкому ковру, то и дело поворачивая нос в сторону новых запахов — деревянные перекладины, старые декорации, легкий запах пыли, смешанный с духом сцены. Их встретила тёплая полутьма фойе, где мягко звучала музыка.

Софи заметила афишу на стенде: «Carrousel — совместный проект театра Noord Nederlands, Asko|Schönberg и Club Guy & Roni». Спектакль обещал быть необычным: танцевальная драма о марафонах танцев 1930-х годов в Нью-Йорке, где зрители становились частью действия. Это интригующее сочетание театра, музыки и танца привлекло внимание как минимум троих из их компании.

Симку, по настоянию корректных служителей, проводили в специально оборудованную комнату для животных при театре. Там он устроился на мягком ковре, с новой игрушкой рядом, и внимательно слушала звуки, доносившиеся сквозь стены, музыку, шаги, а потом и шум аплодисментов. Даже не видя сцены, он ощущал атмосферу спектакля, напряжение и ритм, переливы музыки.

Остальная компания устроилась в фойе. Казалось, воздух сам по себе был наполнен ожиданием, магией, лёгкой дрожью перед началом чего-то большого. Ефим, глядя на сверкающую люстру, почувствовал, как каждый звук, каждый шорох, каждый взгляд обретает особое значение. И все вместе они впитывали атмосферу театра, торжественную, немного таинственную и живую.

Потом они заняли свои места в зале, где тоже царила атмосфера ожидания. Наконец свет погас, погрузив всех в темноту. На сцене и в зале начали разворачиваться события, в которых не только танцоры и музыканты создавали живую картину, но и каждый зритель становился частью истории.

Carrousel разворачивался на сцене, пары кружились, музыка наполняла пространство, а зал постепенно превращался в единый организм, где каждый зритель вовлекался в действие. Лиам то и дело подскакивал на месте и пытался повторять движения, вызывая смущенный смех Сары и Софи.

В какой-то момент пространство театра словно ожило. Музыка, то взлетая, то мягко падая, обволокла зал. Казалось, что даже стены дрожат в такт ритму. Ефим, Софи и остальные почувствовали, как тело невольно реагирует на движение — ритм захватывал с первых секунд. Сара схватила Ефима за руку, и они начали покачиваться в такт музыке.

Постепенно границы между сценой и залом исчезали. Зрители вставали со своих мест, смех, аплодисменты и восторженные крики переплетались с шагами и поворотами танцоров. Ефим не удержался и тоже включился в импровизированный танец, Софи смеялась, кружась вместе с ним.

Лиам, вдохновлённый сдержанным, упорядоченным хаосом, пустился в энергичный, почти комический в своём энтузиазме, танец. Сара присоединилась, и вскоре вся компания уже кружилась в зале, смеясь, запыхавшись и наслаждаясь моментом абсолютной свободы:

- Как же мне хочется на сцену, - признался Лиам, устав, усаживаясь на своё место.

- Искусство — это не только сцена, но и то, как мы его вместе проживаем, - успокоил его Ефим.

Музыка продолжала накатывать волнами, а друзья танцевали до упаду, пока сценические огни не погасли, а зал снова не наполнился мягкой полумглой. Сердца были переполнены радостью, а ощущение, что они пережили что-то большее, чем просто спектакль, сохранялось ещё долго после того, как музыка стихла.

После финальной сцены, когда зал взорвался аплодисментами, друзья неспеша вышли в фойе, где Симка радостно встретила их, и уже вместе они покидали театр, обсуждая увиденное и пережитое…

Когда Ефим, Софи и Симка вернулись в отель, зазвонил телефон. На экране высветился французский номер. Ефим вышел в сад отеля, где журчал фонтан, и ответил:

— Мсье Ефим? — голос был смутно узнаваемым, бархатным, с лёгкой театральной интонацией. — Это Анри.

Последнее было излишне, Ефим уже вбил в память устройство имя владельце, графа Парижского. В их знакомстве было что-то почти анекдотическое, французский аристократ, державший себя так, словно Бурбоны по-прежнему правят Францией, вдруг решил поговорить с ним о финансах.

— Я тут подумал, — продолжал граф, — ваш ум и главное ваша осведомленность и осторожность мне нравятся. Консультации по капиталу, по инвестициям не будут лишними… вы ведь знаете, как в современном мире легко потерять и как трудно преумножить.

Ефим смотрел на идеально подстриженные кусты сада и ощущал лёгкий абсурд, он в Брюгге пытается предотвратить опасность, а из Парижа звонит человек с титулом из другого века, и думает о диверсификации портфеля.

— Мы всё это непременно обсудим, — сказал Ефим рассеянно. — Но прямо сейчас я в Бельгии, в Брюгге.

— Ах, Брюгге! — воскликнул граф. — Прекрасный город для долгосрочных вложений. Там недвижимость как старинное вино. Купил и через десятилетия - она ещё дороже. Подумайте, мсье Ефим. Мы непременно должны встретиться, когда вы вернётесь…

После того, как звонок оборвался, Ефим ещё минуту сидел на скамье. В голове мешались два мира. В одном некий Том Суонсон, смутное московское прошлое, угроза и попытка убийства. В другом — Граф Парижский, инвестиции и разговоры о капитале.

Софи выглянула из окна:

— Кто это был?

— Друг, — ответил Ефим. — Очень старомодный друг.

И он ощутил, что мир снова показал своё многообразие…

Ночь в Брюгге накрывала город мягким колоколом тишины. За массивными окнами отеля гасли огни, и только редкие шаги по брусчатке да звонкий велосипедный звонок прорывались сквозь стекло. В просторном номере царил полумрак. Тяжёлые шторы, белоснежное бельё, приглушённый аромат свежего дерева и бельгийского шоколада с подушки.

Ефим лежал на спине, вслушиваясь в ритм города за стенами — ровный, убаюкивающий, как дыхание самого Брюгге. Софи рядом уже задрёмывала, её волосы рассыпались по подушке, а босая ступня лениво касалась симкиной спины. Пёс, уютно свернувшись клубком у их ног, посапывал и иногда подёргивал лапами, будто продолжал дневные прогулки по снам.

В тишине слышался шорох, где-то за стеной сдвинули кресло, по коридору мягко прошуршали шаги горничной. Всё это не мешало, а наоборот, становилось частью медленно пульсирующего ритма старого замка-дворца.

Мысли Ефима текли свободно, дневная суета растворялась, уступая место тихой благодарности за этот вечер: за башню Белфорта, за смех Сары и Лиама, за тёплый бок Симки и мягкое дыхание Софи рядом. В груди было простое и ясное чувство, всё сделано правильно. И с этой мыслью глаза сами собой закрылись. Брюгге колыбелью покачивал своих гостей, и ночь в отеле становилась частью города так же естественно, как вода в каналах или звон колоколов.

Глава 38

— Фимочка, вставай. Сегодня важный день, — раздался голос мамы и шуршание отодвигаемой шторы, когда она впускает в комнату тусклый осенний свет с улицы.

Фима сонно отворотился к стене, глаза слипались, вставать не хотелось, суббота, можно было бы поспать.

— Какой ещё «важный»? — пробурчал он, натягивая одеяло на голову.

— Концерт, помнишь? Таривердиев. Мы с тобой и папой идём… И Оля придёт, - напомнила мама.

Это имя прозвучало как самый громкий треск будильника. Только мгновение назад Ефим Яковлевич, казалось, полностью обратился в свою детскую ипостась, а всё из-за того, что накануне они вчетвером как следует погуляли по Брюгге, сходили на спектакль концерт с танцами для зрителей и он так притомился, что, заснув детским сном в ХХI веке, не сразу смог проснуться даже в 1977 году. Обычно моменты переноса были мгновенными - раз и всё!

Но Оля — они с ней сегодня должны встретиться. Он как ванька-встанька принял в кровати вертикальное положение, присев. Мама посмотрела на него испытующе, и добавила:

— Но сначала в ГУМ надо съездить. Тебе новый костюм купить.

Фима сидя в кровати, растрёпанный, но уже проснувшийся начал возражать:

— Зачем? У меня же есть, — он показал рукой в сторону шкафа, где висел его единственный коричневый костюмчик, еще более короткий, чем школьная форма, рукава уже чуть выше запястий, штанины подскакивали, когда он садился. — В нём же можно!

— Коротковат, — мама констатировала это спокойно, но решительно. — Ты же растёшь. На концерте надо выглядеть прилично.

Сын вздохнул. Он знал, что спорить с мамой, с одной стороны, бесполезно. Но, с другой, примерка — это такая скука. К тому же, накануне мероприятия всё это в спешке закупать не очень разумно:

- Мам, - сказал он, - вложив в голос всю свою решительность и харизму, - а тебе самой разве не надо подготовится?

- Да я уж как-нибудь, быстренько соберусь, - возразила она. – Пойду в том же, что, на работу хожу. Губы накрашу, да ресницы подведу.

- Ну вот, тебе значит можно, а мне нельзя пойти как обычно? – спросил он.

- Не меня же по телевизору показывают, - напомнила мама совершенно очевидное для неё обстоятельство хотя в чём-то и невероятное.

- А ты не устанешь мотаться на метро туда-сюда? – напомнил заботливый, рассудительный сын.

- Завтра в воскресение отдохну, - возразила мама.

- Давай так, - предложил Фима, наращивая настойчивость и включая на полную эмпатию и обаяние. – Я поеду к Оле, мы с ней купим что-нибудь приличное и встретимся с тобой и папой перед началом концерта. Она живет в центре, там до этого ГУМ-а рукой подать. И тебе не придется напрягаться. А то ведь у меня будет сердце кровью обливаться, глядя как ты трясёшься в метро.

- Все трясутся, - пожала плечами мама, несколько стушевавшись перед ораторскими навыками сына, перед его интонацией, темпом речи, даже паузами, и вообще умением вовлекать собеседника одним только голосом. – А я, между прочим, так редко выбираюсь в центр, мы же на завод пешком ходим с папой. И удобно ли будет ехать к Оле?

— Вот сейчас и проверим, - сказал Фима, вскакивая с кровати и как был, в трусах устремляясь к телефону. Мама проводила его взглядом, а Симка, соскочив с кровати, побежал, виляя хвостиком, вслед за ним.

- Алё, - отозвалась Оля после череды звонков, чуть ли на десятый раз. Голос был сонный.

- Извини что разбудил, - повинился Фима. – Отец вернулся из командировки?

- Нет, он же за границей, - пояснила Оля. – Как правило, это надолго. Я совсем одна.

- Хочу съездить купить себе костюмчик, - огорошил её Фима. – Пойдешь со мной.

- Давай, - обрадовалась Оля. – У меня есть чеки.

- А у меня баксы, - признался Фима, - вспомнив про доллары, добытые ещё «первым» Фимой, помешанным на «взаимовыгодных» ему лично обменах и фарцовке, ещё не имеющий отношения к Ефиму взрослому из 2017 года. Сейчас они лежали в шкафу уже довольно долгое время безо всякого движения. – Тогда мы с Симкой приедем к тебе и займёмся всем этим.

И столько в его словах было авторитетности, полученной на самом деле в результате многолетнего переговорного опыта, только и создающего настоящее доверие к словам, такая в них сквозила целеустремлённость, весомость внутреннего стержня, понимания, куда и зачем идти, что Оля и не подумала возражать:

- Конечно, приходи, - собственно говоря, она и не собиралась ему противоречить, и так была только за.

Фима быстро умылся, оделся и пока родители пребывали в растерянности, убежал с Симкой, прихватив только завернутую в газету пачку долларов, из шкафа. Даже завтракать не стал.

На остановке автобуса он пошарил по карманам, и с облегчением обнаружил там пару десятикопеечных монеток. Поделился одной из них с пассажиром, который вручил ему пятачок сдачи, оторвав в кассе самообслуживания билетик. Полученный пятачок он вскоре потратил в метро, опустив его в щель турникета.

А вскоре стоял у знакомой двери и нажимал на звонок. Оля встретила его с улыбкой и Симке она тоже очень обрадовалась.

Пёс почувствовал, что девушка смотрит на Фиму так, будто он для неё не мальчишка, а долгожданный гость. Ею тут пахло повсюду - свежий шампунь, чуть сладкий крем для рук, и лёгкая кислинка помады. Симка бежал за этим манящим запахом, точнее букетом ароматов, хвост у него вертится, как пропеллер.

— Симка! — воскликнул Фима, и его голос прозвучал ещё более радостно чем обычно. Он гладил пса по шерсти, чесал за ухом. Потом они все направились на кухню. Пёс, конечно, не отстал, вдруг перепадёт что-то со стола. Кухня сразу ожила стуком тарелок, шуршанием хлеба по разделочной доске, запахом поджаренного масла и сладкого чая. Оля смеялась, её смех звенел, как ложка в стакане. Фима тоже улыбался. Люди щедро поделились с псом, кусочек колбасы попал прямо в пасть, Симка схватил его, и счастье заполнило всё собачье нутро.

Но потом эти двое - уединились в комнате Оли. Пес побежал было за ними, но дверь прикрылась у него перед самым острым носом. Но этим носом он чувствовал всё, гавкнул протестующе, поскулил, пошаркал когтями доски. Там в комнате был немного другой воздух, наполненный запахом книжных страниц, ткани пледа на кровати. От Оли даже через дверную щель тянуло духами, теплом кожи и чем-то ещё, что подрастающий щенок не умел толком назвать, но уже соображал, что от всего этого у Фимы обычно учащалось дыхание.

Симка услышал, как скрипнула пружина кровати — они сели. Лёгкое постукивание — может, ручка о тетрадь или ноготь о чашку? Тихие голоса, как будто они боятся, что кто-то подслушает. Фима говорит быстрее, его слова сплетаются, Оля отвечает медленнее, но мягче, и её голос обволакивает. Иногда они опять смеялись — и у пса внутри отзывалась радость, ведь если радуются, значит, всё хорошо.

Он лёг у двери, растянувшись на чистом полу, и задремал под их голоса и другие ритмичные звуки. Для него этот день пах хлебом, чаем, духами Оли и руками Фимы…

— Ты же не можешь всё время ходить в этом костюмчике, - через некоторое время сказала Оля, выйдя из комнаты и возвращаясь к теме одежды, которой у неё самой было минимальный минимум. – То, что на тебе уже прямо видно, что из младших классов.

- Вообще-то из средних, - уточнил Фима, на котором в данный момент были надеты только трусы. — Нормальный костюм. Ещё год протянет.

— Ага, протянет, только ты сам-то посмотри, — засмеялась Оля, — рукава чуть ли не выше локтя, штаны короткие. А ты же у нас настоящий джентльмен.

Фима хотел возразить, но вдруг Оля наклонилась ближе и шёпотом сказала:

— Знаешь, в «Берёзке» в ЦУМе я видела такие вещи. Но ходят туда только те, у кого чеки или валюта.

— Да без проблем… — он вытащил из кармана скомканных брюк завернутые в газету баксы. – Я ведь в том числе и для этого к тебе приехал.

— У меня есть чеки, - замахала на него урками Оля. - Они лежат без дела. Не хочется связываться с валютой. Кстати, откуда она у тебя?

— Представляешь, Оль, это такая история, - начал Фима. - Ты же помнишь мой двухкассетник «Шарп» GF-1000, я ведь его не просто так взял. Мы прошлым летом ездили с родителями отдыхать в Грузию, и там у меня получилось… ну, можно сказать, настоящее дельце. Ты, наверное, знаешь, что доллар «по курсу» стоит шестьдесят четыре копейки, смешно. А реально — совсем другая цена.

- Что-то слышала краем уха, но я этим не занимаюсь, - равнодушно призналась Оля.

- В Москве «зелёные» идут где-то от двух рублей, а можно и за восемь-десять загнать за один. А вот в солнечной Грузии — там спрос такой, что отдают и по двадцать, и даже по тридцать целковых за один бакс! Конечно, всё это через валютчиков, у кого ещё. Ну, я и прикупил подешевле тут, перепродал подороже там и на разницу купил себе этот самый магнитофон.

И, знаешь, самое забавное — у меня ещё остались доллары. Я их завернул в газету, засунул в шкаф и совсем про них забыл. И только сейчас вспомнил!

Хотя, если честно, я же с малых лет постоянно вертелся вокруг этих спекулянтов. Правда, в основном это были коллекционеры, нумизматы всякие, филателисты, ну и те, кто фанател по значкам.

- Но, как ни крути, статья-то в уголовном кодексе есть, - напомнила Оля.

- Восемьдесят восьмая — никто специально для нас её не отменял. Так что все мы ходили по тонкому льду, - согласился Фима. - И при этом я оставался, этаким простачком. Ну правда! Помню, как мне однажды кто-то дал жвачку. Я всерьёз решил, что это какая-то странная ириска: жуёшь, жуёшь — а она всё никак не кончается. Я тогда даже смутился, думал, может, у меня с организмом что-то не так…

Вскоре Оля и Фима вышли из её подъезда на Тверской, Симка на поводке следовал за ними. Улица дышала осенью, на широком тротуаре шуршали жёлтые листья.

Фима в своей старой школьной форме, где рукава уже значительно выше запястья. Оля же рядом с ним и держа его под руку сияла как бриллиант, вся в заграничном. На ней были надеты светлые джинсы Wrangler, слегка клёш, при этом туго сидящие на бёдрах. На плечах — короткая замшевая куртка цвета табака, купленная отцом в ФРГ. Под курткой — тонкий свитер с высоким горлом цвета индиго. На ногах белые кроссовки Adidas, такие, что прохожие оборачивались. Волосы собраны в свободный пучок, а в ушах маленькие серьги-капли, «Made in Italy». В придачу ещё сумка через плечо из мягкой кожи, тоже импортная.

Осенний день, дышал гулом троллейбусов и неторопливым шумом праздной толпы. Пахло мокрым асфальтом, дымом папирос и сладковатой ванилью из кондитерской. Оля и Фима, довольно легко одетые, будто бросая вызов хмурому небу, шли по Театральной площади, и за ними тянулся шлейф удивленных взглядов.

Виной тому, кстати, была не только Оля, но и необычный пёс. Небольшой, на невысоких лапах, с лисьей мордой и большими, стоячими ушами, он семенил по мокрому асфальту на поводке, и его золотисто-рыжая шерсть казалась ярким пятном в серо-коричневой гамме московской улицы.

— Мамочки, смотри, какой заяц! — прошептала женщина с авоськой, тыча локтем в спутницу.

Но это был не совсем заяц. Люди замедляли шаг, оглядывались. Дети тянули родителей за рукава: «Пап, а кто это?» Солидный мужчина в кашне остановился как вкопанный, снял очки, протер их и снова надел, будто не веря глазам.

Наконец, пожилая женщина в сером платочке не выдержала и шагнула навстречу:

— Простите, а это что за зверь такой диковинный? Уж очень необычный!

Фима, на лице которого играла едва уловимая улыбка человека, привыкшего к такому вниманию, мягко дернул поводок. Пес дружелюбно поднял голову.

— Это корги, — просто сказала Оля, поглаживая собаку по холке.

В её голосе звучала легкая гордость.

— Коржи? — переспросила женщина, не поняв. — Как печенье?

Фимины глаза весело блеснули. Он обменялся с Олей быстрым взглядом и произнес ту самую, отточенную фразу, которая разом снимала все вопросы:

— Порода называется «корги». Как у английской королевы.

Эффект был мгновенным и магическим. Лицо женщины просияло от внезапного озарения:

— А-а-а-а! — протянула она, и в этом звуке было все: и узнавание, и причастность к великой тайне. — Ну, конечно! По телевизору показывали! Такой же пушистый, у неё там, в замке... Ну, вы понимаете.

Она еще раз с почтительным восхищением посмотрела на пса, кивнула Оле и Фиме и пошла своей дорогой, оборачиваясь, чтобы поделиться открытием с другими прохожими.

Их останавливали ещё пару раз. Какой-то молодой человек в очках, похожий на студента-филолога, воскликнул: «Вельш-корги-пемброк! Я читал!» — и был счастлив, получив подтверждение. Фима кивал с легкой снисходительностью просвещенного человека.

Пестрый поток Тверской сомкнулся за ними, унося в сторону Пушкина и Маяковки других прохожих, с другими заботами. Вскоре, они, обогнув Большой театр, свернули в сторону ЦУМа, оставив за спиной шепоток и любопытные взгляды — Оля, Фима и их маленький, рыжий кусочек далекой Англии, ставший главным чудом для сотни обычных людей на серой московской улице.

Оля умела держаться так, будто всё это для неё естественно, и ещё — вставляла иногда английские словечки, отчего прохожие принимали её за иностранку.

— Come on, dear, hurry up, — поддразнила она Фиму, когда они поднимались по ступенькам ЦУМа. Так они и договаривались, болтать по-английски.

Внутри — совсем как в обычных магазинах. Но, конечно, чисто, светло, витрины блестят. По залу разносился особый запах: чуть сладкий аромат импортного мыла и новой ткани. Люди заходили сюда осторожно, будто в храм.

Оля достала из сумки чеки «Внешпосылторга» и уверенно похлопывала ими по ладони:

— Let’s see what we can find for you, — улыбнулась она Фиме. Сотрудницы «Берёзки» привыкли к иностранцам, и вид её джинсов, сумки и английской речи сразу сделал своё дело, на них никто особо не обращал внимания.

Они выбрали тёмно-синий костюм с узкими лацканами, фасон slim по тем временам, не советский мешковатый, а аккуратный, что называется «итальянский» крой. На бирке красовалась надпись: Pierre Cardin. Ткань тонкая, с лёгким фиолетовым отливом, стрелки острые, как лезвие.

Светло-жёлтая, хлопковая рубашка с мягким воротником на пуговках button-down и тонкой голубой полоской. Фирма Van Heusen, американская, о которой Фима что-то слышал. Рукава длинные, манжеты застёгиваются на пуговицы из перламутра.

Оля настояла:

- Без обуви костюм не костюм.

Они выбрали чёрные полуботинки Clarks с мягкой кожей, тонкая подошва, блестят так, что Фима сразу почувствовал себя другим человеком.

Он стоял перед зеркалом и не узнавал себя. Вполне счастливый, он пробовал улыбнуться, поправлял светлый галстук. Для четырнадцатилетнего Фимы Оля выбрала тонкий шёлковый и тоже от Pierre Cardin яркого голубого цвета, достаточного, чтобы оживить тёмный костюм, но при этом классического типа. Такой галстук сразу делал образ взрослым.

— Ну что, теперь ты как настоящий джентльмен, — сказала Оля и слегка коснулась его плеча.

Фима тихо сказал:

— Спасибо, Оля…

Впрочем, одним «спасибом» дело не обошлось, Оля присмотрела себе голубой шарфик, под цвет фиминого галстука и такого же цвета перчатки. Девушка всё это время вертела в руках чеки, но, когда пришла пора расплачиваться, Фима незаметно сунул ей под руку доллары. Ему не хотелось быть обязанным доброй к нему и чрезвычайно приятной девушке. Никто, ни сама Оля, ни кассирша возражать не стали.

Из «Берёзки» они вышли с покупками в ярких пакетах, которые сами по себе казалась прохожим сокровищем. Они оглядывались на них обоих: на девушку в джинсах и кроссовках, легко бросающую английские фразы, и на её спутника — подростка, в старом костюмчике и на собачку рядом с ними. Впрочем, впереди его ждал совсем другой образ. И другие примерки, уже в интимной обстановке.

- Уф, пронесло, - констатировал Фима, когда они уже далеко отошли от ЦУМа.

— Глупенький, — рассмеялась Оля. — Там не паспорт спрашивают, а чеки. А я с тобой, так что всё в порядке.

— Ну ладно, — выдохнул он. — Пошли. В старом-то удобнее…

— В старом ты снова стал мальчишкой, — пояснила Оля. – И мне ты такой очень нравишься. Зато в новом будешь молодой человек.

Если не трудно, ставьте лайки, пишите комментарии и делитесь впечатлениями.

Глава 39

Первым делом, вернувшись к Оле, Фима позвонил по стационарному телефону родителям, чтобы отчитаться про купленную себе на вечер, да и не только на этот вечер, одежду.

— Фимочка, ты где сейчас? Ты хоть поел? — строго, но с неизбывной теплотой спросила мама.

— Мам, всё в порядке, я у Оли, — быстро заговорил он, стараясь звучать уверенно, рассказав, что они только что вернулись на Тверскую, купив костюм в ЦУМе.

— В ЦУМе? — переспросила мама. — А денег-то хватило?

— Я ещё рубашку взял, желтовато-белую, с мягким воротничком, — поспешно уточнил Фима, —и галстук очень современный. А ещё туфли, кожаные. Теперь у меня полный комплект, как раз идти на концерт.

— Ты совсем взрослый уже… — сказала мама чуть растеряннее, но всё равно радостно. — И когда увидимся, перед концертом?

— Ну да! — подтвердил Фима. — Ты с папой, я с Олей. Она как раз сейчас задумалась над своим нарядом. Мы ей тоже обновили гардероб, перчатки и шарфик. Вот только тебе ничего не купили, извини, но надо же знать твой вкус.

Мама вздохнула, в её голосе прозвучала какая-то неопределенность, когда она говорила обычные в таких случаях слова, что сын и в самом деле растёт, передала почему-то Оле благодарность и пожелав, чтобы та «присматривала за ним».

Фима, обещав всё это, хотел было положить трубку, обменявшись с мамой искренними любезностями и услышав в ответ: «Got zol bentshn меня таким сыночком», но тут Светлана Наумовна спохватилась:

- Тебе же звонили, этот дядечка, который к нам приходил, как его… Александр Маркович, - вспомнила она.

- Шальников, Александр Иосифович? – переспросил Фима.

- Да, он, просил тебя перезвонить, - сказала она.

- Ладно, спасибо, конечно же перезвоню, - пообещал сын.

А в это время Оля вертелась перед высоким зеркалом. На диване, на кровати в её комнате с распахнутой дверью, на спинке стула, даже на подоконнике теснились наряды: пёстрые платья из Югославии, строгие костюмчики из ГДР, лёгкие блузки из Венгрии и даже одно французское платье с завышенной талией и широкими рукавами.

Фима начал было вспоминать цифры телефона Александра Иосифовича, но некоторые вещи на Оле сидели уж слишком плотно, грудь и бёдра выдавали её двадцатилетний половозрелый возраст без всякой пощады:

— Выбросить не хватало духу, - призналась она, увидев заинтересованный взгляд Фимы. – Всё думала жалко, вдруг ещё пригодится.

Оля, перебирая блестящие ткани, бархат с золотыми прожилками и вещи таких фасонов, от которых на московских улицах все оборачивались. Девушка, напевая примеряла всё по очереди. Сняв одно, надела через голову другое платье с узким ремешком пояснила, почему-то обращаясь к пёсику:

— Видишь, Симка, это ещё начало семидесятых. Сейчас уже старомодно, но цвет-то какой! — и пёс, как понимающий собеседник, взмахивал хвостом и гавкал одобрительно.

— Ага, — вставил Фима, как сомнамбула положив трубку телефона, которую он продолжал вертеть в руках, — прямо как на плакатах с фестиваля молодёжи.

Оля, повертевшись сбросила и это платье, оставшись в тонкой комбинации, поднесла к лицу светлый, почти прозрачный шарфик:

— Итальянский, мама берегла, а мне к глазам не идёт, - сообщила она со вздохом.

— Тебе всё идёт, — уверенно произнес Фима. — И одному советскому человеку от другого советского человека скрывать нечего, так что можешь не прятаться за этим шарфиком.

Симка гавкнул, будто поддерживая хозяина. Но тут Оля, смахнув с глаз слезу, шмыгнув носом, направилась в ванную комнату. Фима, подумав лишь мгновение, последовал за ней, прикрыв за собой двери и пока Оля приводила себя в порядок, подошел к ней сзади и приобнял таким образом, что её грудь оказалась у него в ладошках.

Девушка смотрела на него в зеркало, мало-помалу успокаиваясь. Он поцеловал её в шею, девушка прильнула к нему, чуть откинув голову, потом повернулась, ища его губы своими. При этом она по-прежнему косила глазами в зеркало.

Фима просунул пальцы под её импортный модный-премодный бюстгалтер, обнаружив набухшие соски. Тут её язычок проник к нему в рот. В ответ он одной рукой освободился от брюк школьной формы, которые соскользнули вниз по его ногам, также стащил с девушки трусики, которые также скользнули по гладким девичьим ножкам, повинуясь силе тяжести, при этом Оля чуть наклонилась, забралась своими пятками к нему на ноги в штопаных носках, изогнулась, ловко сняла бюстгалтер, оставшись голышом.

Она снова повернулась к зеркалу, но уже не столько ради нарядов, сколько ради Фимы. Он тоже смотрел на неё открыто, будто хотел запомнить каждую черточку, каждое её движение.

— Знаешь, — сказала она, облизывая губы и обращаясь к его отражению, — ты сегодня не мальчишка. Прямо взрослый.

Фима улыбнулся:

— А ты, Оля, самая красивая девушка, которую я встречал. И не потому, что у тебя платья из Югославии или шарфики из Италии. Ты и без всего этого чудо как хороша.

Оля прикрыла глаза, словно чуть смущаясь:

— Вот умеешь так сказать, что веришь. А ведь ты ещё и умный, Фимочка. Рассуждаешь, как будто тебе не четырнадцать, а все тридцать.

— Ну, значит всё в порядке, и ты зря комплексовала, — ответил он, в то время как его тело продолжало мерно двигаться. — Ты красивая и взрослая, а я умный и отнюдь не мелкий. Очень удачное совпадение.

Оля заглянула ему в глаза и тихо добавила, вдумчиво извиваясь:

— Умный, красивый и ещё такой… на-сто-ящий. Умеешь и подбодрить, и рассмешить, когда нужно, и никогда не прячешь глаз.

Фима продолжал улыбаться широко и тепло:

— А у тебя обаяние такое, что даже если бы на тебе был самый обычный рабочий серый халат, всё равно люди бы оборачивались. Потому что это не платье красят тебя, а ты сама светишься свозь платье.

Оля вздохнула, протянула свои руки назад и прижимая его к себе ещё плотнее сказала:

— Хорошо, что мы встретились, Фимочка. Очень, очень хорошо. Мне так хорошо.

Фима кивнул:

— Ты лучшее, что со мной случилось.

И в эту минуту ни зеркало, ни платья на кровати ни даже сама кровать уже не имели никакого значения. В зеркале они отражались оба — он как юный Адам, она с чуть растрёпанными волосами. На секунду им показалось, что зеркало стало не стеклом, а дверью, и там, за ней, они вместе — взрослые, равные, без возраста и условностей.

Фима посмотрел прямо в её глаза, и это был тот взгляд, когда не нужно подбирать слов, потому что всё уже понятно. Он чуть склонил голову, будто хотел что-то сказать, но не сказал, только улыбнулся уголками губ, мягко и доверчиво. Она ответила тем же — лёгкой, почти невидимой улыбкой, в которой было и признание, и обещание, и тихая радость от того, что он настолько близок, насколько это вообще возможно между юношей и девушкой.

В какой-то момент Оля уже не могла ничего говорить, а только тяжело дышала и постанывала, её тело покрылось бисеринками пота, а потом она сладко запела и тогда она наконец почувствовала всю его юную мужскую силу.

Сладкие мгновения длились долго, но в какой-то момент им пришлось разъединяться. Отдышавшись, они вместе забирались под душ, где весёлое общение продолжилось под горячими струями. Фима, стоя в просторной чугунной ванне, рассматривал бутылочки с шампунями и гелями для душа. Оля по-хозяйски регулируя теплоту и напор воды, касаясь его округлыми ягодицами:

- Что же здесь у нас..., - он погладил её по мокрой тёплой попе, - шампунь «Ланолин», гель для душа «Морская свежесть», ополаскиватель «Крапива»... А это что за бутылочка с иностранными буквами?

Оля, наконец отрегулировав воду, отдуваясь и щурясь от струй, посоветовала:

- Бери шампунь «Ланолин», он хороший, и пахнет приятно.

Фима же продолжил читать этикетки:

- А что это за импортный? Head andShoulders, «Голова и плечи»... Звучит как-то странно.

— Это же американский шампунь! – пояснила Оля со смехом. - Его сложно достать. Если у тебя появилась возможность попробовать, бери, он очень хороший.

- А что он такого особенного делает? – уточнил Фима. – По сравнению с обычным хозяйственным мылом?

- Считается, что он лучше моет волосы и при этом не сушит голову. Но если ты не уверен, бери наш советский, он тоже ничего.

- Ладно, попробую эти «Голову и плечи», - согласился Фима, намыливаясь. - А что это за гель для душа с надписью «Нивея»?

— Это немецкий, - пояснила Оля, сверкая красивой, подрагивающей грудью. Он очень нежный и подходит для кожи. Но если ты хочешь что-то наше, советское, бери «Морскую свежесть».

- Хм, интересно, какой же все-таки лучше? – продолжил Фима, быстро смыв шампунь с себя и принявшись помогать Оле.

- Ну, попробуй и сам увидишь, - рассмеялась Оля. - Главное, не смыль меня в вниз!

- Хорошо, хорошо, я уже вижу, ты почти вся смылилась, - пошутил Фима.

- Нет, давай, - непоследовательно возразила Оля. – Продолжай, не останавливайся.

- А вот «Крапива», Житомирский химкомбинат, — жидкость для ополаскивания волос, «укрепляет и даёт блеск», - прочитал Фима, повышая свою эрудицию. Он сначала сполоснул свои волосы, а потом принялся за Олю, которая, взвизгнув спряталась от него в его же объятиях:

- Прекрати!

- Го-ото- во! – порадовался он своей работе, - спасибо за советы, Оля.

- Всегда пожалуйста, - ответила та, не спеша разжимать свои объятия. - Ну, как ощущения?

Она, не переставая обнимать его заглянула ему в глаза:

- Приятно, - признался он. – И даже очень.

Оля, подумав о чём-то своём, медленно опустилась на колени продолжая глядеть ему в глаза и загадочно улыбаться. Нашла маленькой ладошкой его ощутимое мужское достоинство. Стала нерешительно разглядывать.

- Что ты затеяла? – поинтересовался он.

- Но это же так… неприлично, - возразила она, неуверенно глядя снизу вверх.

- Никто же не видит, - подбодрил он с улыбкой.

- Ладно, я только слегка прикоснусь, - решилась она и сделал это.

- Ну вот, ничего страшного, - прокомментировал Фима, - тут же почувствовавший предварительную готовность.

- Тебе приятно? – переспросила Оля, по-прежнему стоя на коленях под струями теплой воды и держа в кулачке теплую, затвердевшую игрушку.

- Странный вопрос, - подтвердил он.

- Хочешь еще? – настойчиво спросила она.

- Самое главное не останавливаться на достигнутом, - подтвердил Фима. Оля уже решительнее взялась за дело, попробовала даже что-то неуверенно делать языком.

- А что ты так и кончить можешь? – поинтересовалась она через некоторое время, облизываясь, когда его инструмент превратился во что-то вроде твердой кости, и не дожидавшись ответа, лишь что-то почувствовав, продолжила действовать и при этом обвивая торс Фимы своей гибкой рукой.

Юноша технично взял её за голову и осторожно задвигал туда-сюда и этой её податливой головой, и своим телом. Оля при этом скользила ладонями по нему. Еще через несколько мгновений Фима почувствовал, что блаженство накатывает на него и он извергнул из себя нечто напоминающее янтарный шампунь, а струи горячей воды неспеша это всё смыли.

- Какой же ты всё-таки бесстыдник, Фима, - укорила Оля, по-прежнему стоя на коленях и держась за него, его левая рука скользила по стройному мускулистому телу, а правая не желала расставаться с любимой игрушкой.

- Можем потом попробовать ещё раз, - предложил Фима.

- Обязательно, - согласилась она одними губами, счастливо улыбаясь.

Наконец они выбрались из ванной, вытершись одним полотенцем, под олины охи и ахи:

- Давай, вытирайся, а то простудишься.

И вот уже отражение двух обнаженных фигур мелькнуло в другом зеркале, в комнате. Оля набросила на себя халат и направилась на кухню. Вскоре оттуда запахло борщом и свежим хлебом из булочной, а из холодильника выбрались маленькие сокровища: банка шпрот, кусок сыра и немного сервелата.

Оля накрывала на стол, расставляя тарелки и кружки, а Фима наблюдал за ней, слегка подначивая пёсика Симку:

— Ну и обед у этих центровых москвичей.

Оля рассмеялась:

— Не правда ли? Борщ, хлеб, шпроты. Я тебя кормлю как заботливая хозяйка!

Когда Фима попробовал ложку борща, то изобразить удивление труда не составило:

— Оля, ты волшебница. Это самый настоящий праздник.

Она подала кусочек хлеба с поблескивающими словно старая бронза небольшими рыбками. Фима улыбнулся, пробуя кусок:

— Борщ и шпроты — это всего лишь бонус. Ты праздник сама по себе.

Симка завилял хвостом, напоминая, что ему тоже надо бутербродик со шпротиком и он его получил. Оля склонилась к нему и в её взгляде было и радость, и нежность:

— А мне нравится, что ты умеешь видеть праздник даже в обычном обеде.

— Потому что праздник там, где мы, - заявил Фима.

Пообедав, Оля продолжила примерку, надела чёрное платье с глубоким вырезом, посмотрела на себя и с лукавой улыбкой заметила:

— Ну это уж чересчур, Фиму можно смутить.

Тот присел на подоконник, скрестил руки и невозмутимо сказал:

— Смутить? У меня теперь не смутительное настроение, а культурно-развлекательное.

Оля прыснула от смеха, а Симка подпрыгнул и радостно залаял.

— Вот так компания, — подвела итог она. — Мужчина с галстуком и пёс с хвостом. А я мучаюсь, выбираю, что надеть.

— Надевай то, что особенно жалко выбросить, — с видом специалиста предложил Фима. – Или скорее отнести в комиссионку.

Оля прыснула снова, а Симка завилял хвостиком так, что едва не сбил стул…

Однако надо было звонить Александру Иосифовичу. Фима, поцеловав хозяйку, благодаря за обед, направился к телефону и набрал-таки его номер, который всё это время вертелся у него в памяти.

Шальников не стал ходить вокруг да около, вспоминать их встречи, во время которых Фима предоставил точные расчеты, убедительно доказывающие бессмысленность дальнейших разработок нейтронного оружия, а сразу с места в карьер заявил:

- Есть такой человек, мой тезка, Александр только не Иосифович, а Павлович, мы с ним встретились в одном месте… не будем говорить по телефону в каком, а место это очень и очень серьезное, и не будем называть должность того человека, скажем так, мы с ним отчасти коллеги, только он чуть больше инженер.

А поскольку место было серьезное и меня он хорошо знает, то после того, как я ещё вспомнил Петра Леонидовича, который о тебе хорошего мнения, Александр Палыч заинтересовался в том, чтобы встретиться с… «живым арифмометром».

У Фимы в голове завертелась смутная мысль, что это мог быть за Александр Павлович? Но думать и гадать показалось бессмысленно, если он это и сам вскоре всё узнает, поэтому, тепло распрощавшись с Шальниковым, он положил трубку и вскоре набирал на вертящемся диске уже другой номер, который тот ему продиктовал и который Фима, не записывая запомнил, как он всегда это делал:

— Да, я слушаю, - раздался в трубке солидный голос.

— Здравствуйте, Александр Павлович. Это Фима Гофман. Меня порекомендовал вам Александр Шальников. Он сказал, что вы встретились с ним в каком-то очень-очень серьёзном месте.

- В отделе науки ЦК КПСС, произошел наш с ним разговор… - ничтоже сумняшися пояснил телефонный собеседник, видимо, ни в грош не ставящий прослушку. - А обсуждали мы там пути развития советской космонавтики, к которой я имею прямое и непосредственное отношение. И вот он там сообщил, что есть такой вундеркинд. Чем удивишь сегодня меня, как удивил Капицу с Шальниковым?

— Удивлять так удивлять, - Фима стал лихорадочно вспоминать, что он вообще читал, видел по телевизору, смотрел в интернете на эту тему, за те сорок лет, которые прошли уже разок с момента окончания им восьмого класса, - если с круговой орбиты 200 километров поднимать корабль на 350 по траектории Гомана, то ∆v «дельта-ви» получается около 130 метров в секунду… Это похоже на ваши данные?

— …Похоже, - ответил собеседник после небольшой задержки. - Только в реальности мы закладываем ещё процентов двадцать — сопротивление верхних слоёв атмосферы и мелкие возмущения. Бумага всё терпит, а двигатель не всегда.

— А для полёта к Луне я прикинул, - продолжил Фима, около 3,1 километра в секунду дополнительно нужно после выхода на опорную орбиту. Правильно?

— Правильно-то правильно. Но вот тут вступает в игру реальная жизнь: ограничение по массе, тяговооружённость, топливные баки. И ещё — точность выхода. Ошибка в сотню метров на старте обернётся тысячами километров промаха у естественного спутника нашей планеты.

— Но ведь можно использовать гравитационный манёвр? – продолжил Фима. - Я читал, что с Луной можно выиграть ∆v.

— Верно, и мы это рассматриваем, - продолжил собеседник. - Но учти, за каждым выигрышем стоит риск. Манёвр - это красиво мелом на доске, а там, в космосе, одна ошибка и корабль улетит… в вечный холод.

— У вас, наверное, суперкомпьютеры для таких расчётов? – поинтересовался Фима.

— Ну как, - опять задержался с ответом собеседник. - Считаем на «Больших электронно-счётных машинах», БЭСМ-6 и «Эльбрусах», а кое-где и на арифмометрах. Баллистики ночами не спят, пишут упрощённые модели, решают трёхтельные задачи по частям. Иногда специалист с логарифмической линейкой может помочь не хуже машины.

— Значит, я мог бы вам чем-то помочь? – поинтересовался Фима.

—Ты главное помои самому себе — учись, - наставительно произнес Александр Павлович. - И не забывай, за нашими с тобой уравнениями — судьбы людей. Каждый лишний килограмм топлива — это минус один научный прибор. Каждый миллиметр ошибки в стыковке — это угроза экипажу.

— Я понимаю… - заверил старшего товарища Фима. - Но всё равно хочется думать о будущем. Будет ведь станция больше «Салюта»? И Луна и Марс!

—О будущем можно мечтать, - голос собеседника стал тише. - Про Марс пока мы с тобой точно только мечтать и можем, пока. У каждой мечты есть цена. Запомни это, Фима.

Он со всё большим и большим интересом слушал мальчика, которому исполнилось четырнадцать, и удивлялся, как легко тот оперирует словами «орбита», «гравитационный манёвр», «дельта-ви» — так, словно речь идёт… о правилах некой настольной игры. Генеральный конструктор, привыкший к тяжести ответственных решений, говорил неспешно, осторожно, вдумчиво и взвешено. Но чем дольше они рассуждали о будущем советской науки, тем явственнее учёный ощущал, что перед ним не просто школьник, а словно голос грядущего, поколения которому предстоит решать задачи, о которых ему пока даже боязно мечтать.

Фима же его старательно убеждал, что однажды космос станет не только ареной подвигов, но и пространством повседневной жизни, там будут построены сначала надежные жилища и лаборатории, а затем и города, фабрики, обсерватории, а полёты покажутся не трудным достижением, а обыденной дорогой на работу.

Глава 40

Фима старательно убеждал своего телефонного собеседника, что однажды космос станет не только ареной подвигов, но и пространством повседневной жизни, там будут построены сначала надежные жилища и лаборатории, а затем и города, фабрики, обсерватории, а полёты покажутся не трудным достижением, а обыденной дорогой на работу.

Учёный же, сам подготовивший проект лунного жилого модуля «Звезда» со всеми детальными просчетами, мягко возражал, что для этого нужно ещё тысячу раз просчитать каждую траекторию, придумать новые материалы, двигатели, способы защиты человека от радиации. Но в глубине души он согревался от этого общения, ведь именно такая дерзость мысли и заставляет науку двигаться вперёд.

Они говорили и о том, что будущее не только в полётах. Космос открывает путь к новым источникам энергии, к пониманию природы материи, к развитию вычислительных машин, которые должны будут заменить и ускорить медленные арифмометры и даже громоздкие БЭСМ. С одной стороны это было как чтение фантастического романа, а с другой, как напоминание, что за каждым сегодняшним чертежом стоит завтрашний мир, где мечты школьников могут превратиться в новые станции, корабли и, возможно, первые шаги человечества за пределы Солнечной системы…

— Спасибо вам, Александр Павлович, - в заключении произнес Фима, - за уделённое мне время.

— Ну что ж, спасибо и тебе. Ты меня сегодня, конечно, удивил, признаюсь. И порадовал. Главное, учись, работай, может, через двадцать лет и сам будешь решать задачи - для Марса...

...Оля, всё это время, пока шёл телефонный разговор, внимательно прислушивалась к фиминому диалогу, благо стояла она рядом, и едва он положил трубку, нетерпеливо заговорила:

— Фима, стой, стой, стой! Это что было? Ты сейчас разговаривал как минимум… с каким-то замминистра! И с кем это вы обсуждал все эти орбиты и топливные баки! С кем это ты… на «ты»?

— Ну, не совсем на «ты», - спокойно ответил Фима, пожимая плечами. - Я же вежливо. Просто разговор получился больше по делу. А кто он такой я и сам толком не знаю, какой-то Александр Павлович, спросить было неловко.

— По какому-такому делу? – удивилась она. - «Дельта», «Лямбда», откуда у тебя это? Я, конечно, тоже читаю научные статьи, но это максимум научпоп. А ты щеголяешь словечками, которые только инженеры какие-нибудь на своем птичьем языке могут выговорить. Ты у нас тайный аспирант МАИ, в свои четырнадцать лет?

— Мне это интересно, - пояснил Фима. - Когда хочется разобраться, сам ищешь ответы.

— Ага, «сам ищешь», - возмутилась Оля. - У тебя дома под кроватью БЭСМы эти стоят?

— Ты же была у меня на кровати, - напомнил он с улыбкой. – Под ней ничего не поместится, Оль. Но мне можно помечтать, а им приходится отвечать за каждую цифру.

— Вот! Это я заметила, - наклонилась ближе продолжила девушка, - он-то говорил осторожно, взвешенно, а ты легко, будто космос для тебя… как дача под Москвой. Ты это понимаешь? Ну да, разница в поколениях, дядька привык к ответственности, а ты - к полёту фантазии.

— Может быть, фантазии иногда тоже нужны, - предположил Фима, любуясь олиным азартом, и тем, что её халатик распахнулся, показывая прелести, - чтобы потом было что взвешивать на весах холодного анализа. Без мечты и расчёт окажется пустой, не так ли?

— Я завидую тебе, Фима, - ответила Оля уже мягче, посмотрев на него внимательно, - ты рассуждаешь о будущем так, будто оно у тебя в руках. Я в свои двадцать пока учусь задавать вопросы, чтобы понять хотя бы настоящее. А ты споришь с людьми, которые…!

— Не спорю, Оль, - поправил юноша. - Только спрашиваю. Предлагаю – это ж две большие разницы. У них опыт, у меня только интерес. Но спасибо, что ты так высоко меня оценила.

— Ну, вот скажи, - настаивала девушка, - ты говоришь, что космос станет «будничной дорогой на работу». А мне как журналистке хочется спросить, а что тогда останется для романтики? Не потеряется ли то чувство полёта, восторга?

— Романтика никуда не денется, - заверил её Фима. - Просто она станет другой. Переместится в пассажирский салон. Знаешь, это как в поезде, или в самолете, для пассажира дорога — это романтика, а для машиниста или пилота — всегда ответственность и рутина. Так и тут станет.

— Ладно... Но скажи честно, - спросила Оля, - ты это всё сам выдумал или у тебя есть какой-то секретный источник?

— Главный источник, - ответил Фима, - книжки в библиотеке и воображение. А если и есть какие-то секреты, то я с тобой ими непременно поделюсь, ты их узнаешь рано или поздно, ведь всё тайное становится явным. Но не прямо сейчас.

— Вот врать журналисту последнее дело, Фима, - сказала Оля с нажимом, прищуриваясь. - Я ведь всё равно докопаюсь.

— Я тебе в этом помогу, - заверил он её с честными глазами. - И не вру я, просто некоторые вещи лучше обсуждать в своё время. Не потому, что секретно, а потому что... ну, не всё и не сразу.

— Хитрец, - сказала Оля, обняв его за шею и заглядывая в глаза. - Уклоняешься, как опытный дипломат.

— А ты, кстати, в этом наряде точно затмила бы всех на концерте, - Фима быстро поменял тему, глядя на её распахнувшийся халат, - и вот тут у тебя - прямо космос.

Оля засмеялась, чмокнув его в губы:

— Ага, нашёл, как уйти от темы — комплиментами. Журналистку цветочками не задобришь, так и знай!

— Это лишь искреннее восхищение, - поправил он. - И вообще, у нас концерт. Если будем спорить, опоздаем. Ты ведь ещё не выбрала в чём идти.

— Так вот кто меня на землю возвращает, — ответила Оля, продолжая обниматься, - четырнадцатилетний космонавт!

Они не сводили глаз друг с друга, она с бесконечной страстью и при этом с лёгкой иронией, а он со сдержанным теплом - этим наполнялись их слова, её насмешки и его уклончивые ответы, а сквозь паузы – просачивался, по сути, открытый и бесконечный космос…

Разумеется, Фима, не будучи железным человеком, отреагировал на распахнутый халат засунул туда руки, заставив наконец девушку замолчать.

Осеннее небо в окне медленно меняло свои краски с голубого на оранжевый и фиолетовый. Оля и Фима стояли рядом, глядя друг другу в глаза, вжимаясь друг в друга. Они ничего не говорили, но их глаза безмолвно общались. Они видели друг в друге отражение своих мечтаний и надежд.

Будто ангел пролетел между ними, когда они замолкли так, глядя друг на друга. Их руки медленно скользили по телам, и пальцы переплетались в нежном единении. Двое чувствовали тепло друг друга, и оно наполняло их сердца радостью и покоем.

Они понимали, что их связь — это что-то особенное, что-то, что выходит за пределы слов и объяснений, поэтому просто наслаждались моментом единства, зная, что он останется с ними навсегда. Природа и городская жизнь вокруг тоже как будто замерли, всё вокруг стало тише, словно боясь нарушить этот волшебный момент. Они стояли, держась друг за друга, упиваясь общим чувством…

…Но наступил другой момент, когда пришлось одеваться и идти вниз. Они попрощались со щенком Симкой, оставшемся за хозяина. Внизу толпа перед светофором переминалась, машины проносились с рыком, гудели автобусы. В витринах кафе светились огни, на афишных тумбах пестрели плакаты.

Оля, выбравшая себе строгий костюмчик производства ГДР, с любопытством, оглядывала свою родную, такую знакомую улицу Горького, словно увидев её в первый раз:

— Всё-таки Москва — это что-то особенное. Глянь, какие вывески! Вчера мимо гастронома шла, очередь за сервелатом аж до угла стояла. Вот это событие! И ведь все терпеливо стояли, никто не роптал.

— Ага, за сервелатом стоять — это тоже подвиг советского человека, - отозвался Фима. - У нас в Марьиной роще недавно за синими курами толкались.

— Тебе курица ни к чему, мама купит, - сыронизировала Оля. - А вот я бы за шоколадом постояла. Или за туфельками модными.

— Туфельки у тебя и так хорошие, - глянул он вниз на олины ножки. - И в этом наряде ты выглядишь так, что даже афиши тускнеют.

— Вот, опять комплименты пошли, - констатировал Оля. - Спасибо. Просто у нас девушек так, все стараются наряжаться, как на праздник, даже если просто идут в соседний Дом композитора.

Они перешли улицу, вошли в арку. В дверях толпились зрители. Из-за распахнутых дверей уже доносился гул голосов.

В Брюсовом переулке ветер гонял по асфальту мокрые листья, и их шуршание сливалось с запахом кофе и сигарет, который проникал из небольшого буфета Дома композиторов.

— О, сколько тут концертов, - взглянула Оля на афишу у дверей, - кроме Таривердиева, тут ещё Шнитке скоро, и Хренников. Представляешь? Ты любишь классику?

— Мне нравится, когда в музыке есть ритм, который держит. Но, например, Чайковский даже когда грустно — всё равно красиво.

— Умница, - похвалила подруга. - А то я боялась, что ты скажешь: «Люблю только «Машину времени».

— А что, тоже неплохо, - отозвался Фима. - Хотя ближе к сути сказать: «Люблю только Битлз!»

— Какой же у меня кавалер! – позавидовала самой себе Оля. - В четырнадцать лет и классику ценит, и про подпольные песни знает.

Постояв немного, они увидели идущих под руку фиминых родителей. После взаимных приветствий и оценивающе-подозрительного переглядывания мамы с Олей, направились к дверям:

— Ну вот, я же говорил, — вздохнул отец Фимы, поправляя плащ. — На Таривердиева давка. Народ стремится, как в Большой театр.

Перед входом теснилась разномастная публика, дамы в ярких махеровых шарфах и таких же беретах, студенты в мятых пиджаках, серьёзные мужчины. Каждый — со своим способом «пробиться внутрь», кто размахивал билетом, кто шептался о «списках», кто ссылался на важного знакомого.

Оля, приосанившись, держала сумочку под мышкой и пыталась хоть что-то рассмотреть:

— Господи, не думала, что в Москве на простого композитора будет такой ажиотаж.

Фима потащил её за собой, протискиваясь сквозь толпу. В глазах у него горел интерес, здесь было и весело, и нервно.

— У Таривердиева музыка такая, что каждый считает, будто она лично для него написана, — пробормотал он.

Толпа двигалась рывками. У дверей строгий швейцар в фраках и женщина с толстой тетрадью проверяли фамилии.

— По билетам — сюда! По спискам — стойте справа! Не толкаться! — командовал кто-то, стремясь упорядочить процесс, но люди все всё равно пихались.

— Мы по списку, — деловито сообщила мама Фимы, пробившаяся вперёд.

— Все норовят по каким-то спискам, — недовольно пробурчал кто-то сзади.

— Вы не курей покупать идете, гражданин, - строго заметила Оля.

Фима огляделся, кто-то пытался пролезть, кто-то спорил с женщиной со списками, один седой мужчина всё время повторял: «Я член Союза композиторов! Меня пустить обязаны!»

Наконец, семья Гофманов с Олей оказалась у дверей. Нашли их фамилии. Толпа позади недовольно зашумела.

— Проходите! — кивнул швейцар и они, проскользнув через гул и давку, вошли в вестибюль, где уже пахло свежим лаком по дереву. Толкучка осталась за спиной, а впереди ждала музыка — живая, трепетная, ради которой стоило терпеть все эти списки, перепалки и очередную нервотрёпку.

Фима, задержавшись на секунду, обернулся к двери:

— Духовной жаждою томим… Такое ощущение, будто мы пробились не просто на концерт, а в другой мир.

Оля улыбнулась и подтолкнула его вперёд:

— Вот и напишем потом заметку. Только подпись будет моей.

— Простое, и великое рядом и вместе с тем далеко-далеко. Может, в этом и будет её суть? - предположил он.

— Знаешь, Фима, ты рассуждаешь как взрослый, - ответила Оля. - А потом вдруг смотришь — и всё равно мальчишка. Но в этом твоё обаяние.

В помещении Союза композиторов пахло общественным местом, поднятой в воздух невидимой пыльцой. Гардеробщик, усталый пожилой человек, взял у них верхнюю одежду. Фима обратил внимание на гостей, люди пришли не как в школу или на работу, а нарядные, необычные, даже более свободные.

В дальнем углу фойе обнаружился сам маэстро Таривердиев, стройный, в сером костюме с узким галстуком, он разговаривает с молодой женщиной, Фима сразу узнал блистательную Алису Фрейндлих. Она чему-то, тихо и деликатно улыбалась.

По соседству стояла пара — невысокая энергичная блондинка и её спокойный спутник Александра Пахмутова и Николай Добронравов.

- Она пишет музыку, он стихи, — объяснила мама, увидев вживую людей, чьи фамилии написаны на пластинках.

Оля толкнула Фиму локтем:

- Смотри, смотри! — и он заметил Андрея Миронова. Тот разговаривал с другими актерами, высоким, с мягкими чертами Олегом Янковским и Галиной Волчек. Они оживлённо обсуждали что-то, смеялись.

Чуть в стороне, сутулый мужчина в кожаной куртке, с цветастым шарфиком на шее, не похожий на «официальных», глаза прищурены. Оля прошептала:

- Это же Вознесенский.

В углу стояли двое кавказца в модных джинсах «Монтана», в остальном ничем не выделяющиеся, один высоченный, с оттопыренной губой и выпяченным пузом, другой пониже, но тоже весьма плотный. Чуть расслабленнее остальных, они смотрели вокруг с видом людей, которые знают всех и всё. Тот, что повыше держал в руках маленький блестящий прямоугольник, зажигалку «Зиппо» и играл ею в пальцах, хотя курить тут было нельзя.

Когда двери в зал открылись, людской поток начал двигаться внутрь. Шуршали юбки, отстукивали каблуки, слышно были лёгкое покашливание — привычный шум перед концертом. Фиму увлекли в зал родители, мама торопила, чтобы занять места поближе.

Зал был скромен, слегка затёртые кресла, приглушённый свет, но в этом простом интерьере царила странная магия, казалось, он сам дожидался музыки, как старый друг визита близкого человека. Внутри мягкий, жёлтый свет, лампы под потолком горели неярко. Ряды сидений и этот особый запах старого дерева и лака.

В зале уже начинали рассаживаться зрители. Вечерняя Москва осталась за дверями — со своими витринами, очередями, огнями, а впереди их ждала музыка. Оле здесь было интересно, она уже чувствовала себя «внутри» богемы своей, тем более что в первом ряду было оставлено четыре места, на которых оказались листочки с двумя словами «Фима Гофман».

Люди переговариваются, махали друг другу, будто все знакомы. Фиме впервые отчетливо представилось, что есть какой-то другой мирок — не тот, где строгие учителя, контрольные и очереди в гастроном, а мир красивых голосов, бликов света на лакированных ботинках, шуток, которые понимают только «свои». И он, восьмиклассник в новых мягких ботинках, которые совсем не жали, вдруг тоже ощутил себя частью этой блистательной Москвы деятелей советской культуры.

Перед самой сценой мелькнул силуэт - высокий, сухощавый человек в строгом костюме. «Шнитке», — прошептал кто-то позади, и у Фимы промелькнуло воспоминание об обсуждаемом маэстро, который то ли сочиняет «совсем новую музыку», то ли просто повторяет Баха.

Оля, обернувшись кивнула куда-то, там, чуть поодаль, сидела Белла Ахмадулина со своей знаменитой чёлкой. Её силуэт выделялся, будто проступая из другой, почти книжной реальности. Фима тоже вертел головой по сторонам.

Но вот в зале чуть пригасили свет. Шорох стих, замерли последние шаги опоздавших. Наступила тишина — напряжённая, сладкая, как перед началом волшебства. И вот на сцену вышла стройная женщина в длинном золотистом платье:

- Добрый вечер, дорогие друзья. Сегодня мы с вами встречаемся в этом зале из-за музыки, той, которая умеет говорить с каждым из нас, - с улыбкой сказала телеведущая Элеонора Беляева, практически процитировав Фиму. - Имя Микаэла Леоновича Таривердиева известно миллионам — по песням, по музыке из кинофильмов, которые мы любим и пересматриваем снова и снова. Но сегодня у нас особый вечер, перед вами не только композитор кино, не только автор популярных мелодий, но и человек, который доверяет нам свои самые сокровенные мысли — в романсе, в живом звучании рояля.

Эта музыка не требует громких слов. Она сродни тихому разговору, в котором каждый услышит что-то своё. Я приглашаю вас провести этот вечер в окружении искусства, которое рождается для сердца.

Итак, на сцене — Микаэл Таривердиев…

Она отошла в сторонку, где для нее было установлено кресло и журнальный столик, а на сцену вышел сам Таривердиев, остановился на мгновение, осмотрел рукоплещущий зал, словно проверяя, все ли готовы слушать. Затем сел к роялю. Его пальцы коснулись клавиш легко, как если бы он дотрагивался до струн чужих воспоминаний.

Первой прозвучала «Мне нравится». Объявленная ведущей в микрофон, к роялю подошла актриса Алла Демидова, стала рядом, одетая в черное платье с блестками, её голос тихо заскользил по залу, хрупкий и проникновенный, словно шелест страниц книги, которую читали вслух, голос и мелодия, создавали невидимые мосты между музыкой и душами слушателей.

Те сидели, почти не дыша, а в воздухе висела прозрачная тишина, наполняя зал звуками. И тут, на втором или третьем куплете, над Фимой склонился какой-то мужчина и зашептал, сверкая золотыми зубами и благоухая коньячным перегаром:

- Мальчик, надо уступить место уважаемому человеку.

- Какому ещё человеку? – поинтересовался Фима, в то время как как азербайджанец настойчиво тащил его за рукав из его кресла и вытащил бы, силы в нём было изрядно, а весил он раза в два больше Фимы. Он показал налево от себя, там у стенки стоял и слушал музыку, Муслим Магомаев.

Фима тоже глянул туда сюда, на растерянную Олю, которая переводила взгляд с со сцены на толстяка, потом налево на маму. Конечно, ему больше всего хотелось оттолкнуть золотозубого, или сослаться на Япончика, или ещё как-то самоутвердится. Но это значило испортить праздник себе и людям. А тут ещё, Муслим Магомаев, про смерть которого Ефим Яковлевич читал лет восемь-девять назад, стоял в зале, живехонек, здоровёхонек, молодой и красивый, внимательно глядя на сцену:

- Ну хорошо, - сказал он кавказцу, - зовите его.

Но крепыш продолжал тянуть его из кресла. Тогда он привстал и брезгливо стряхнув с себя волосатую руку, направился к Магомаеву, чтобы, показав на свое освободившееся кресло, предложить тому:

- Прошу присядьте.

Глава 41

На сцене, в краткой, зыбкой тишине чуткое ухо музыканта уловило странный звук из зала, замершего завороженного только что отзвучавшей мелодией, негромкий шорох, суету, приглушенные голоса. Он бросил туда взгляд. Но в первом ряду партера, у сцены, происходило нечто непозволительное - кто-то опаздывал, но при этом решительно занимал место первому ряду.

Микаэл присмотрелся. При свете софитов было трудно разглядеть детали, но он узнал знакомую всей стране фигуру Муслима Магомаева в прекрасном костюме. Великий, обаятельный, неподражаемый он пытался бесшумно сесть в уже занятое кресло. Некий суетливый человечек при этом, с озабоченным видом усаживал его, словно закладывая живую бомбу в ряды чинной публики.

Таривердиев едва уловимо улыбнулся: «Ну, Муслим, Муслим… – промелькнуло у него в голове. – Только ты мог так эффектно опоздать на мой вечер».

И тут его взгляд, скользнув чуть правее, наткнулся на другую фигуру. У стены стоял юноша. Он, сложив руки на груди, уставился на сцену со спокойной серьезностью. Это был Фима, его юный знакомый, для которого по его поручению и оставили четыре места.

Ситуация была в чем-то комична и у Микаэла она вызвала улыбку. В партере - сияющая звезда советской эстрады и оперы, устроившая маленькое представление одним своим появлением, а у стены – стройная тень, стоящая часовым пред храмом музыки. Один сидел, другой стоял, словно вкопанный, отдавая дань уважения происходящему…

По окончании следующей песни в зале Дома композиторов снова воцарилась та особая тишина, которая наступает только в момент, когда музыка уже закончилась, но аплодисменты ещё не грянули. Микаэл Таривердиев, убрав руки с клавиш, позволил последнему аккорду растаять под сводами потолка. Он сидел, слегка склонив голову, прислушиваясь к эху.

Когда аплодисменты отзвучали, Таривердиев медленно перевел дух и снова положил пальцы на клавиши. Зал затих в предвкушении. Но прежде, чем начать, Микаэл позволил себе маленькую вольность. Он чуть склонился к микрофону и, глядя куда-то в пространство между Фимой и Муслимом, тихо, почти интимно произнес:

– Музыка… одна для всех, – тихо произнес он в микрофон с улыбкой. – Для тех, кто слушает её сидя, или стоя. И то, и другое по-своему почтенно.

И маэстро снова начал играть – и для сидящих, и для стоящих аккорды текли один за другим, как потоки осеннего дождя по мокрому асфальту – пронзительно, но удивительно уютно. В этой камерной тишине слышались не только мелодии, но и шорохи, легкие вздохи, едва заметные шаги в проходе – всё это становилось частью концерта.

Потом, взяв микрофон, озаренная улыбкой, поднялась со своего кресла Элеонора Беляева. Ее голос, знакомый миллионам, зазвучал мягко и доверительно:

– Друзья, музыка Микаэла Таривердиева – это не просто ноты. Это тонкая материя, в которой живут наши чувства. И сегодня её нам поможет познакомится с нею лучше молодой человек, для которого эта музыка – родной язык. Фима, прошу к нам.

Юноша у стены замер. На сцене, между тем, менялась мизансцена, какой-то работник, водрузил на авансцену ещё одно кресло и торопливо удалился, а Элеонора, указала на него. Под одобрительный гул зала, Фима поднялся по ступенькам короткой лесенки и сел рядом с теледивой, словно только и ждал этого момента. В зале раздался смех и аплодисменты и громче всех аплодировал из первого ряда сам Магомаев.

Когда отзвучала музыка из «Иронии судьбы», Беляева назвала мелодию «Снег Ленинградом». А Фима, приняв у нее микрофон, добавил:

– Эта музыка не просто светит негасимым светом… она отбрасывает длинные зимние тени… это тени наших воспоминаний.

Дуэт ведущих превращался в ещё одну приятную ноту концерта. Беляева создавала поэтический образ, а Фима, с его невероятной интуицией, как казалось присутствующим, юного гения, точно обрамлял его музыкальную плоть: «Ритм – это шаги по пустому переулку», «а эта диссонансная нота – как треснувшее стекло на морозе».

Песни Таривердиева в этот вечер исполняли Галина Беседина и Сергей Тараненко. Когда же к ним присоединился Иосиф Кобзон, зал замер в предвкушении. А после, комментируя его мощное, удивительно исполнение, Фима заметил, заполняя возникшую паузу:

– Этот голос возводит из нот звуков настоящую грандиозную архитектуру. И в ней есть местечко для каждого из нас.

Когда прозвучала тема из «Семнадцати мгновений весны», Беляева вздохнув сказала:

- Порой тишина – тоже инструмент музыканта.

Фима, кивнув, добавил:

– Да. И пауза здесь – не отсутствие звука, а его продолжение в пространстве зала. Мы, слушатели сами становимся частью этой тишины, наполненной ожиданием.

- Музыка Микаэла Таривердиева — это уникальное сочетание свободы и порядка, - сказала Элеонора Беляева, получив от Фимы микрофон. - С одной стороны, его мелодии гибкие и живые, как разговорная речь, с неожиданными акцентами и паузами. С другой — они всегда четко организованы, чтобы слушатель не терялся в звуках.

Произнеся это, ведущая снова вернула микрофон Фиме и тот, как ни в чём ни бывало продолжил:

- Часто мастер смешивает современные ритмы с приемами старинной музыки, например, повторяющимися паттернами, которые использовали композиторы эпохи барокко, - при этом Фима посмотрел на композитора, который ему поощрительно кивнул. - Яркий пример — фильм «Семнадцать мгновений весны». Действие происходит в Германии, и музыка стилизована под старинные произведения. Она построена как барочная трио-соната: мелодия гобоя звучит на фоне клавесина и баса. Это не просто для красоты — такая музыка помогает передать внутренний мир главного героя, его отстраненность и переживания.

- Особое место в творчестве композитора занимают песни, - наклонившись к Фиме заговорила Элеонора. - Например, те, что звучат в «Иронии судьбы». Это не просто красивые мелодии — это настоящие шедевры камерной музыки. В них чувствуется влияние и русского романса, и французского шансона, но при этом они звучат современно и глубоко. Простые на первый взгляд, они обретают особую выразительность благодаря тонкой аранжировке, где каждый инструмент: фортепиано, гитара или виолончель — ведет свой рассказ.

- А вокальные циклы Таривердиева — это что-то среднее между академической музыкой и театральной песней, - продолжил Фима, внимательно окинув зал и обнаружил, что в принципе зрителям интересно. - Они требуют от исполнителя не только хорошего голоса, но и умения передать эмоции. Иногда может показаться, что мелодия не завершена — но это не недостаток, а осознанный прием. Такая «незаконченность» дает пространство для личных переживаний слушателя.

- В целом, музыка Таривердиева — это сплав разных стилей, - заговорила Беляева, ей словно бы нравилось быть тут с мальчишкой и рассуждать. - Но главное в ней — это искренность. Для него важнее передать чувство, чем показать виртуозность…

В какой-то момент, ещё раз посмотрев на композитора, Фима понял, что тот достаточно отдохнул и может продолжать, поэтому дуэт ведущих ушёл в свой уголок сцены на кресла. А в третьей части Таривердиев остался один за роялем. Его пальцы импровизировали.

Финальным аккордом вечера стала «По улице моей который год» в исполнении всех участников концерта. На сцену снова вышла Алиса Фрейндлих, поднялся и Муслим Магомаев, а Фима встал рядом с маэстро у рояля.

Когда последний звук растворился под сводами, Микаэл Таривердиев обнял юношу за плечи. Зал взорвался овациями, а Фима, стоя в сиянии софитов, осознал, что когда первая нота прозвучала для него, открыв маленькое окошко в другой мир, то теперь, с финальной нотой это окно распахнулось настежь. Он понял, что музыка – это не что-то далекое, доносящееся из радиоприемника, а живое, настоящее, что рождается здесь и сейчас, и ты, затаив дыхание, становишься его частью. Музыка оставалась в воздухе, в аплодисментах, в хлопании сидений уходящих зрителей, в биении его собственного сердца – невидимая, но ощутимая, как легкое, неизгладимое прикосновение к душе.

Микаэл Таривердиев, тихо сказал ему на ухо, пока вокруг царила неразбериха окончания концерта:

— Не уходите, зайдите ко мне в гримерку. Хорошо?

Фима лишь кивнул. Он чувствовал себя так, будто всё его внутреннее устройство кто-то бережно разобрал, а потом собрал заново, чуть иначе. Музыка, которая всегда была для него чем-то приятным, но довольно далеким, хоть и бесконечно желанным берегом, вдруг оказалась почвой под ногами, воздухом вокруг. Он не просто услышал её, он в неё вошел.

В гримерку он явился вместе с родителями и Олей. Таривердиев сидел в кресле, сняв пиджак, и неспеша пил воду из простого граненого стакана.

— Входи, входи, — он улыбнулся, и усталость в его глазах была светлой и глубокой, как озеро в сумерках. — Садись. Ну что, как?

— Как во сне, — честно выдохнул Фима, опускаясь на стул. —Я боялся сказать какую-нибудь глупость.

— Глупость? — Микаэл Леонович усмехнулся. — Ты говорил так, как мало кто может: «Тени наших воспоминаний»... «Продолжение звука в пространстве зала»... Это не просто слова. Это от души.

Он помолчал, глядя на юношу, в котором ещё трепетала энергия только что пережитого.

— Ты знаешь, в чем главная тайна? — спросил композитор, и голос его стал тихим и доверительным. — Музыка жива ровно настолько, насколько живо её восприятие. Один слушает ушами. Другой — сердцем. И сегодня ты заставил многих в том зале услышать музыку по-новому. Не только твои слова, но и то, как ты… стоял у стены.

Вскоре они все вчетвером плавно переместились в буфет Дома композиторов. Воздух был густ, как симфония Малера, и столь же насыщен противоречиями. После оваций, цветов и возвышенных речей настал час вина и водки с коньяком под хорошие закуски.

Во главе длинного стола, ломившимся от тарелок с канапе и бутербродами с красной икрой, посадили самого Микаэла Таривердиева. Рядом, затмевая своим бархатным баритоном даже звон посуды, уселся Муслим Магомаев, тут же закуривши и начавший рассказывать анекдот:

— На одном из выступлений Леонид Ильич заговорил об искусстве, о том, что настоящая музыка может тронуть даже самого черствого человека. Говорил долго и красиво. Потом взял паузу, для драматического эффекта, и, оглядев зал, ласково спросил: «А где же скрипка?»

Смех музыкантов был громоподобным. Иосиф Кобзон, сидевший с видом государственного мужа, случайно оказавшегося на пикнике, сдержанно улыбался, поправляя галстук. Алла Демидова, вся — изящный профиль и загадочная полуулыбка, наблюдала за происходящим как будто со стороны, из своей вечной роли Гамлета в юбке. Алиса Фрейндлих и Галина Волчек, сцепившись языками, о чем-то горячо шептались, периодически вставляя: «А помнишь, в Ленинграде?»

И вот в этот звездный расклад, в это гнездо гениальностей, как три скромных безымянных астероида, затесавшихся в пояс Койпера, влетела и расселась семья Гофманов.

Яков Исаевич, папа-инженер, в своем лучшем костюме, поздравил Таривердиева, назвав его Михал Львовичем. Ещё он пожал руку Кобзону и поинтересоваться, не родственник ли он тому Кобзону, что на МЭЛЗе работает. Напоследок сунул свою вилку в салат «Оливье» с видом победителя, за что получил от мамы тычок в бок.

Его супруга, Светлана Наумовна, в нарядной кофте с брошью, сидела, завороженно глядя на Магомаева, и беззвучно шептала: «Яков, он же прямо с открытки!»

Их 14-летний проныра и красавчик сын, Фима был усажен по правую руку от маэстро, а рядом с ним, держась за его руку под столом, разместилась двадцатилетняя подруга Оля, которая смотрела на собравшихся хотя и во все глаза, но с легкой иронией, словно попала на этнографическую выставку.

— Микаэл Леонович, — продолжил Фима сквозь общий гул, — хотел сказать на выступлении, но не успел, что ваше использование лидийского лада в «Мгновениях» это не просто цитирование Баха, это какой-то диалог через века!

Таривердиев, наклонив голову задумался, но тут Магомаев, поперхнувшись минеральной водой, возразил интеллектуальному юноше:

— Фимка, ты либо гений, либо тебя дома не кормят. Дай ты людям просто музыку послушать.

— А вы, Муслим Магометович знаете, как отличить популярного певца от рядового? – мгновенно перешёл не его ноту Фима.

- Как отличить? И какой у тебя вариант? – переспросил певец с настороженностью.

— Рядовой собирает стадионы, а популярный за те же деньги пятьдесят человек в ресторане, - пояснил Фима.

— Это про ночной клуб Миши Звездинского в ресторане «Сатурн» на улице Кирова? – спросил подошедший к ним один из неизвестных Фиме кавказцев, тот, что поменьше. - Входной билет там 200 рублей.

Впрочем, Таривердиева всё это не очень занимало, он принялся, чуть запаздывая отвечать на серьезное музыкальное высказывание Фимы:

- Натуральный лад мажорного наклонения повышен на полтона четвертой ступенью, такое «сверхмажорное», светлое звучание. Это один из наиболее диатонических ладов, который легко получить, взяв белые клавиши на фортепиано от ноты Фа или повысив IV ступень в натуральной мажорной гамме.

В этот момент Яков Исаевич, желая поддержать сына и влиться в беседу, решил блеснуть эрудицией.

— Да-да, Михаил Леонтьевич, я вас прекрасно понимаю! —заявил он. — У нас на производстве та же история. Вот, скажем, вибрация подшипников качения… Её же можно описать как шумовые помехи в электронном синтезаторе! Одни гармоники!

Магомаев аж перестал жестикулировать. Кобзон тоже поднял бровь. Демидова, кажется, впервые за вечер увидела перед собой не абстрактный образ, а конкретного человека.

— Вы сейчас открыли мне глаза, — медленно, с непередаваемой интонацией произнес Таривердиев. —Всю жизнь я шёл к этому интуитивно, а оказывается, всё уже давно изобретено в подшипниках. Выпьем же за это?

Все дружно подняли рюмки и фужеры. Даже Фима, правда только сок.

Тем временем Светлана Наумовна, оправившись от первого культурного шока, нашла в себе силы и обратилась к Алисе Фрейндлих:

— Алиса… Бруновна, это же вы в «Служебном романе»? Ах, какая картина! Я за Новосельцева так переживала! Мой Яков тоже таким был в молодости, непоседливый.

Галина Волчек фыркнула:

— Алиска, слышишь? Ты тогда у Рязанова снималась, а я-то надеялась, что ты у меня в «Трехгрошовой» королеву сыграешь.

— Галя, не ревнуй, — парировала Фрейндлих с улыбкой.

Оля, наблюдая за фимиными родителями прошептала на ухо своему парню:

— Фимочка, твои сейчас заключат контракт на вступление «Современника» на заводе.

— Ничего, — философски ответил Фима. — Папа сейчас дойдет до службы на подводной лодке, и на этом всё закончится. Его всегда выручают флотский опыт.

Муслим Магомаев внезапно сказал, обращаясь к Якову Исаевичу:

— Дорогой мой! Ты — прямо поэт металла и прогресса! Давай выпьем за них!

Все снова выпили с еще большим энтузиазмом.

К концу вечера Яков Исаевич и Иосиф Кобзон о чем-то жарко спорили, но уже на «ты». Светлана Наумовна получила автографы на салфетке от женской части стола. А Микаэл Таривердиев, глядя на Фиму и Олю, сказал Магомаеву:

— Муслим, гляди-ка. Он в четырнадцать лет с двадцатилетней девушкой, а я в его годы с нотами спал. Неправильно я жил.

— Да брось, Мика, — засмеялся Магомаев. — Зато твои ноты тебя никогда не бросят. А тут еще неизвестно.

И под звон бокалов, смех великих актрис и баритон певца семья инженеров на один вечер стала частью самой что ни на есть музыкальной истории, только вместо тенора самородка таксиста Пети Говоркова был другой самородок, хотя и не поющий, а так, слегка иногда напевающий, Фима Гофман.

После концерта в Доме композиторов вечер растянулся, все были возбуждены, оживлённы, говорили наперебой, спорили, смеялись.

Когда за окнами стало совсем темно, и бутылки шампанского на столах опустели, люди начали расходиться. Большая часть компании уже намечала продолжение — в Дом актёра, «допеть вечер». Но Светлана с Яшей, родители Фимы, уже собирались домой. Мать устало, но довольно улыбалась решила:

— Всё, хватит, мальчику пора спать.

Фима с Олей переглянулись. С родителями спорить не хотелось, но у них намечалось своё «продолжение банкета».

— Можно Фиме меня проводить? — неожиданно спросила Оля. – Кстати можно у нас переночевать.

У кого это «у нас» она не уточнила, ведь её отец был в командировке.

Она стояла рядом, в красном беретике, тонкая, подвижная, двадцатилетняя, почти волшебное существо, умеющая смеяться, слушать и, главное, задавать вопросы.

Мать на мгновение задумалась. В Оле она чувствовала надёжность и ту особенную интеллигентную теплоту, что не давала повода для тревоги.

— Ну… если под твою ответственность, — тихо сказала Светлана, — только чтобы без глупостей.

Фима на «глупостях» чуть было не рассмеялся, но почувствовал, что ему доверяют.

Распрощавшись со всеми, они пошли пешком своему пешеходному переходу. Листья под ногами скользили, на асфальте блестела влага. Оля говорила вполголоса о музыке, о том, что у Таривердиева всегда есть что-то киношное, будто каждая мелодия ждёт кадра. Фима слушал и кивал, боясь вставить слово, чтобы не разрушить этот уютный поток речи.

Глава 42

Пришло ощущение тяжести в онемевшей руке, тепла близкого тела, шелковистой ткани женской ночной сорочки, аромата духов. Других духов. Ефим открыл глаза, уставившись в потолок. Не тот, советский, с простой тяжеловатой лепниной в квартире олиного отца, а другой. Свет из окна сделался теперь не вечерним, от уличных фонарей, тусклым, осенним, а наоборот светлым, утренним, летним.

Он медленно, чтобы не разбудить, повернул голову, посмотрев на Софи. Её кудрявые густые волосы рассыпались по подушке. Она была реальной, теплой, красивой, но в первый миг показалась чужой.

Противоречивые чувства захлестнули его - тут же вспомнилась Оля с её сдержанным смехом, её пальцы, касающиеся того 14-летнего мальчика, что остался там, в 1977-м, в той уютной московской квартире на улице Горького. А здесь, в Брюгге 2017-го, таял его призрак, по мере осознания тела взрослого мужчины. И вот так каждый раз он просыпался с надеждой некой определенности, которая разбивалась о мерцание экрана смартфона на тумбочке.

Его разум цеплялся за детали: тело сильное, но немного чужое... языки, на которых он говорил попеременно то английский, то французский были ему более чем знакомы, но всё-таки не его родная русская речь… за окном не московская улица, перетянутая транспарантами, а идиллическая, словно игрушечная, фламандская архитектура, которая от своей нереальности на миг показалась сказочной. Мир-то был удобным, ярким, технологичным и абсолютно чуждым в первый короткий миг, пробуждения так, словно он теперь сделался здесь лишь постояльцем.

На его руке всё ещё лежала мирно спящая Софи - добрая, веселая, заботливая, любящая именно этого «Эфима» — того, в чьем теле он просыпался. А он... как бы предавал её в ином времени, можно и так сказать, хотя, с другой стороны - мы не властны над снами.

Его мысли, чувства, его самое сокровенное принадлежало другой девушке в другом времени, которую он словно бы предавал тут. Для Оли он просто уснул, чтобы проснулся в другой реальности, а можно сказать был «дезертиром», невольно сбежавшим с поля боя своей собственной жизни, своих чувств и пристрастий.

В какой-то тридцать третий раз в его горле вставал ком. Почему он? Какая насмешка, какая бесцельная сладкая пытка — раз за разом просыпаться в золотой клетке, которую он не осознавал прежде, пока не стал пленником судьбы. Хотелось развидеть этот идеальный Брюгге, к которому он оказался прикован как к скале.

Но когда он смотрел на спящую Софи, и его сердце сжималось от жалости. Она ничего не знала. Для неё он был просто её мужчиной, который иногда по утрам бывал странно задумчив. Она была заложницей ситуации, которой не осознавала. И от этой несправедливости рождалась какая-то отстраненная, горькая нежность. Он был ей обязан какой-то долей тепла, ведь единственное живое, постоянное существо в этом бесконечном меняющемся цикле, путешествии. За исключением Симки, конечно. Ефим осторожно убрал свою онемевшую руку из-под спящей девушки и поднялся с кровати. Подошел к окну. Вдали по каналу плыла лодка с туристами.

Внутри него продолжалось противостояние двух реальностей, но текущая версия окружающего закономерно побеждала. 14-летний мальчик, полный надежд и переполненный музыкой таял, исчезал. Мужчина на шестом десятке, утомившийся от бесконечного возвращения, смирялся и напяливал маску нормальности. Сегодня он снова будет, улыбаясь, говорить с Софи и прочими о пустяках, или наоборот о чём-то важном. Будет целовать её, жить жизнью, которая ему подарена и как второй шанс, ценность которого он не мог оценить, и как некое проклятие.

Он глубоко вздохнул, понимая, что завтра, когда он заснет, снова, в «тридцать четвертый» или какой уж там раз, вдохнёт аромат «Красной Москвы» и звуки той музыки, чтобы потом снова проснутся здесь, если не в Брюгге, то в другом месте с этой сладкой горечью иных жизней на губах.

И тут раздался звонок. На этот раз граф Парижский был особенно оживлён.

— Мсье Эфим, — сказал он, не дав поздороваться. — Я упомянул о вас в разговоре с одним моим добрым другом. Его высочество принц Лоран Бельгийский проявил любопытство по вашему поводу. Вы знаете, человек он… своеобразный, но с большими амбициями. Он ищет умных советчиков в области экологии и инвестиций. Я сказал, что у меня есть знакомый, человек с академическим умом и практическим чутьём. Он был очень доволен этой рекомендацией. Весьма заинтересован.

Ефим оглянулся на кровать Софи, пытаясь не разбудить её громким голосом:

— Простите, граф, вы… - уточнил он, - меня рекомендуете принцу?

— Именно так. Вы же всё ещё в Брюгге? – ответил тот. - Это всего час-полтора езды до Брюсселя. Я полагаю, встреча может быть устроена.

Софи, всё-таки открывшая глаза, протерла их и прислушавшись прыснула от смеха:

— Мы приехали сюда расследовать покушение, а ты ещё и становишься советником бельгийской короны? – произнесла она хрипловатым со сна голосом, быстро ориентируясь. – Наш друг Лиам, узнав об этом сказал бы: «Стоит русскому приехать в Европу — и его тут же зовут в высокие кабинеты». А Сара… про неё вообще ничего не придумывается.

В этот момент из-под кровати с легким шуршанием и стуком когтей по паркету появился Симка. Коротколапый, упитанный корги, рыже-белый комок флегматичного достоинства. Он подошёл к Ефиму, сел на пол и, запрокинув голову, уставился на хозяина своими тёмными, умными глазами. В них читалось не требование прогулки или еды, а тихое, вопрошающее участие. За свою долгую собачью жизнь он, казалось, научился считывать настроение хозяина с сверхъестественной точностью.

Вообще-то в лучшем отеле Брюгге, бывшем княжеском дворце Dukes' Palace, для пса породы корги было предложено роскошное проживание, удобная постель для собак, игрушки и аксессуары. Была даже специальная зона для отдыха питомца. Но Симка сегодня предпочёл ночевать под хозяйской кроватью.

Тут было предусмотрено специальное меню для собак, включая деликатесы и лакомства, органические и натуральные продукты в меню, услуги по уходу за собакой, такие как прогулки, игровые сессии и даже спа-процедуры. Могли и присмотреть за собакой, если хозяева хотят провести время без питомца…

Софи, увидев Ефима с телефоном у окна и сидящего Симку, снова улыбнулась. Ефим, кивнув ей, быстро завершил разговор с графом, присел на корточки перед псом, погрузив пальцы в густую, теплую шерсть на его шее.

Симка живое подтверждение его истинной жизни. Он-то понимал растерянность в глазах хозяина по утрам, его задумчивость, но не выдавал их общего секрета. Эта собачья верность, не знающая сомнений, заставляла Ефима чувствовать себя обманщиком.

И, в то же время Симка, оставался его якорем в этом хаосе. Оля и Софи привязаны к конкретному «я», к определённой роли, а пёс любил его всяким. Он был мостом между реальностями. Может быть, в его простой собачьей душе не было противоречия? Для него хозяин всегда одно и то же существо, которое нужно любить и которому следует служить, независимо от того, «какой он» сейчас смотрит на мир этими глазами?

Пока мир снова не набросился на него звонками, требуя играть роль, тёплое тело Симона под рукой оставалось единственной по-настоящему простой и осязаемой вещью. Он не требовал ничего, кроме ласки. В этом был жестокий и прекрасный парадокс «точки опоры», в виде этого молчаливого пса.

— Ну что, Симка, — тихо прошептал Ефим, почесывая его за ухом. — Поедем ко двору? Гавкнешь на принца?

Симка в ответ лишь глубже вздохнул, словно говоря: «Неважно, куда. Я с тобой». И в этот миг это было единственным ответом, который имел для Ефима какой-то смысл. Всё остальное: Брюгге, покушения и даже воспоминания о 1977 годе — казалось просто декорациями. А настоящей, необъяснимой реальностью было вот это тепло под рукой и безграничное доверие в глазах старого пса.

А ещё Ефим чувствовал, что в городе, где каждый шаг напоминал о загадочном прошлом, он вдруг оказался на линии между ещё двумя мирами: одним — мрачным, неясным, не понятым до конца, полным непонятных угроз, и другим — блестящим, с принцем бельгийским, графом парижским, а также их инвестициями.

Но надо было позавтракать. Не спеша собравшись, они с Софи прошли спустились вниз и вскоре прошли мимо рецепшн, где Ефима вежливо окликнули: «Мосье Эфим, Вам письмо!»

Ефим взял конверт, увидел штемпель с гербом, быстро его распечатал:

- Его Высочество принц Лоран приглашает Вас в Брюссель на частную встречу, - прочёл он вслух. - Дата обсуждается. Тема - консультации по устойчивым инвестициям.

Софи посмотрела на приглашение и сказала:

— Брюгге становится для тебя слишком тесным.

Стол для них был накрыт белоснежной отглаженной скатертью. Серебряные приборы: ножи, вилки и ложки — аккуратно разложены по обе стороны от фарфоровых тарелок с золотой каймой. Хрустальные бокалы для воды, сока и шампанского стояли на столе, отражая свет из окон. Салфетки добавляли последний штрих к общей картине.

Завтрак начинался со свежих фруктов, нарезанных кусочками и аккуратно уложенных на фарфоровую тарелку. Яркие цвета: красные ягоды, желтые ананасы, зеленые киви — создавали аппетитную картину. Они похрустели дольками, поглядывая друг на друга. На столе красовалась корзина с мини-круассанами, бриошами и другой выпечкой, поданной в корзинке на белоснежной салфетке:

- Они хотят, чтобы я растолстела, - пожаловалась Софи.

Яйца вкрутую, омлет на фарфоровых тарелках, украшенных веточками зеленого лука и петрушки. Хрустящий бекон аккуратно уложен на тарелке, рядом с томатами-черри и грибами. Свежевыжатые соки были поданы услужливым официантом в высоких хрустальных бокалах со льдом и веточкой мяты.

Кофе, свежесваренный и ароматный тот разлил для них в фарфоровые чашки с серебряными ложками и сахарницей. Маленькие вазочки с джемами и мармеладами, масленки с свежим сливочным маслом, соль и перец в серебряных солонках и перечницах — добавляли уюта и комфорта.

Ефим и Софи, смакуя каждый кусочек, каждый глотком, наслаждались не только едой, но и обществом друг друга. В заключение им принесли сверточек с завтраком Симки. Ефим отдарился бумажным евро, который припас специально для этой цели.

В номере пса покормили говяжьим фаршем с вареными овощами, в которых просматривалась морковь, зеленые бобы, тыква, а ещё специальными собачьими печеньями в качестве лакомства, и конечно свежей водой.

Потом они вышли на прогулку, начав свой путь с улочки Принсенхоф, где время, казалось, притушило звуки. Мостовая, отполированная веками, мягко вела их мимо молчаливых кирпичных фасадов, в которых жила история сама.

Солнце, пробиваясь сквозь легкую утреннюю дымку, играло в окнах домов, дробясь на тысячи золотистых бликов. Утренний воздух был густым и сладким — пахло свежим хлебом из пекарен и восковым ароматом цветущих гераней на подоконниках ресторанчиков и кафе. Ефим вдыхал этот запах, и он был таким осязаемо-европейским, что на мгновение ему снова стало малость не по себе. Но тепло руки Софи в его руке возвращало его в «здесь и сейчас».

Их уединение плавно растворилось в легком гуле Нордзанлстрат. Улица, как неспешная речка, понесла их мимо пестрых витрин, где смешивались запахи шоколада, кожи и кофе. Софи, с улыбкой, тащила его то в один, то в другой магазинчик, и Ефим смотрел на нее, ловя это сиюминутное счастье, словно пытаясь удержать в ладонях воду. Он улыбался, кивал, рассматривая местные безделушки, но часть его сознания оставалась сторонним наблюдателем.

Затем они свернули на Копстрат. Узкая улочка, будто специально созданная для влюбленных, сжала их в своем объятии старых стен. Они шли так близко, что их плечи постоянно соприкасались. Шёпот Софи, отдававшийся эхом от древних камней, казался здесь единственно уместным звуком. В эти мгновения маска «нормальности» почти прирастала к его лицу, и он позволял себе просто быть мужчиной, гуляющим с красивой женщиной по сказочному городу.

На Сильверстрат они зашли в маленькую лавку, и блеск серебра на мгновение ошеломил Ефима. Он вспомнил тусклый блеск мельхиоровых ложек в московской квартире олиных родителей и провел пальцами по холодной поверхности изящной броши. «Для кого? — подумал он. — Для Софи? Или для призрака из 1977-го?» Они таки купили пару простых серебряных ложек на память.

Далее следовали Кемельстрат и Стинстрат, на которых Симка оставил свои отметины, подняв ногу. Ефим слушал рассуждения Софи об архитектуре, поддакивал. Этим камням действительно несколько сотен лет. Они помнили рыцарей и купцов. А он помнил Москву. Две несовместимые линии времени сплелись в нем в один тугой узел.

На небольшой площади или правильнее сказать в сквере Симон Стевинплейн они присели на скамейку потому, что Симка тоже присел по своим делам. Ефим обнял Софи за плечи. Он наблюдал за прохожими, пытаясь угадать их истории — простые, линейные, без разрывов и петель, почти завидуя их обыденности.

- Что за Симон Стевин? – поинтересовалась Софи, рассмотрев какой-то памятник. – Рыцарь?

- Скорее купец, - стал вспоминать Ефим. – Он приобрёл известность после публикации в ХIY века своего трактата «Десятая» про десятичные дроби. Вскоре они начали активно использоваться в европейской науке и на практике.

- Интересно, а арабские цифры к тому времени, что разве не были известны? – спросила Софи.

- Известны, но с дробями тогда работали в основном в виде отношений целых чисел, - пояснил Ефим. - Стевин не только подробно описал арифметику десятичных дробей, но и убедительно доказал практическую пользу этого для таких областей, как метрология и денежное обращение.

Десятичного разделителя, запятой или точки тогда ещё не придумали, и Стевин для обозначения разрядов целых и дробных заключал цифры в кружочки.

Ещё одним революционным достижением стал тогда отказ от античного догмата о неравноправии чисел. В своей «Арифметике» он провозгласил, что любое число, включая иррациональное, является законной мерой величины, и что единица тоже делима. Это уравняло в правах все типы чисел и открыло путь для дальнейшего развития математики…

Убрав за довольным жизнью Симкой в полиэтиленовый пакетик и сунув это в мусорный бак, они продолжили свой путь, упершись у Церковь Богоматери, колокольня которой, внушала не столько восторг, сколько невольный трепет. Внутри, в прохладном полумраке, стоял запах ладана и старого камня. Ефим присел на жесткую скамью, отпустил руку Софи и посмотрел ввысь, на устремленные к небу своды.

Служба закончилось, в гулкой тишине его две реальности на мгновение перестали бороться. Он не был ни московским подростком, ни взрослым, просто песчинкой в потоке времени, и это осознание принесло странное умиротворение. Он почувствовал руку Софи на своей — легкое прикосновение еще одного его якоря в этом море вечности. И сейчас, в этом прекрасном «сейчас», этого было более чем достаточно.

Потом Ефим и Софи подошли к капелле. За пуленепробиваемым стеклом, на расстоянии четырех метров, в лучах направленного света парила в полумраке беломраморная Мадонна с Младенцем работы Микеланджело.

— Смотри, — тихо сказала Софи, прижав ладонь к холодному стеклу. — Она же не смотрит на него.

Ефим молча кивнул. Взгляд Богородицы действительно был опущен и отведен в сторону, в какую-то незримую точку за пределами этого мира. Её лицо, прекрасное и бесстрастное, хранило отпечаток не кричащей скорби, а тихой, смиренной печали.

— И младенец не на руках, — добавил Ефим. — Он прислонился к её коленям, но она его не удерживает. Как будто... уже отпускает его.

— Именно, — прошептала Софи. — Она знает, что ждет её сына. И готова принять эту жертву. Это не материнская нежность, а предвидение Голгофы.

Они молча рассматривали мраморные фигуры, и Софи снова нарушила тишину, указав на Младенца:

— А тебя не смущают его пропорции? Он такой... странный. Щечки пухлые, будто ему только год, тельце крепкое, а ростом — чуть ли не с семилетнего мальчика. Никто так и не смог объяснить, зачем Микеланджело так изменил реальность.

— Может, в этом и нет никакой загадки, — задумчиво ответил Ефим. — Мастер не считал себя обязанным следовать анатомии. Смотри, как он пытается встать! Он не пассивен, как все младенцы на руках у мадонн до этого, хочет освободиться, сделать свой первый шаг навстречу судьбе. Говорят, Микеланджело боялся, что эту идею у него украдут. И был прав — её потом копировали веками.

Они постояли еще несколько минут, вглядываясь в детали: в складки плаща Марии, в мощные аллегорические фигуры Веры и Надежды по бокам, в сияющий черный бельгийский мрамор алтаря. Всплывали мысли о том, что этот шедевр пережил кражи, хранился в соляной шахте и чудом уцелел после взрыва, так что этот осторожный город тоже не застрахован ни от чего.

— Пойдем, — выдохнула Софи, отрываясь от стекла.

И, выходя из церкви на залитую солнцем Мариастраат, они уносили с собой образ матери, провожающей в страшный путь своего ребенка, уже готового этот путь начать.

Глава 43

Для поездки в Брюссель Софи опять собралась было проявить инициативу и транспортировать туда Ефима в инвалидном кресле, но после очередной перевязки, точнее говоря, смены пластыря, оказалось, что рана на пояснице почти затянулась. Он настоял на аренде машины - не хотелось опять повторять многочисленные промежуточные операции, погрузки-разгрузки багажа, включая себя, а ведь если ехать на четырех колесах, то всё просто -погрузился в начале и разгрузился в конце.

- Надо было брать такси, Эфим, вот честное слово, — оценила вскоре Софи, откинувшись на кожаном сиденье «Ауди А6», с опаской поглядывая на стрелку спидометра, ползущую за отметку сто сорок.

Брюгге, их отправная точка, остался позади, словно сошедшая со страниц средневекового романа декорация - залитые солнцем площади, зеркальная гладь каналов под ажурными мостами. Теперь же их мир сузился до ленты автобана Е40, несущейся на восток, к Брюсселю.

За рулём сидел Ефим, в тёмных очках «Ray-Ban», его руки уверенно лежали на руле. Он наслаждался скоростью и чёткой геометрией дороги.

- Таксист не промолчит полтора часа, Софи. А нам с тобой ещё подготовиться надо, — его голос был спокоен, но в нём слышалась лёгкая напряжённость предстоящей встречи. – И, кроме того, не стоит афишировать цель нашей поездки.

На заднем сиденье, на специальной подстилке, восседал Симка. Его добродушная мордочка с умными глазками была поднята к приоткрытому окну, а уши держались по ветру, как и нос, ловящий запахи проносящейся мимо Бельгии: сладковатый дух зерна с полей Восточной Фландрии, резкую ноту навоза, сменившуюся ароматом свежескошенной травы.

Они миновали развязку под Гентом, где шпили средневекового старого города, исторического центра уступали место суровой индустриальной эстетике портовых кранов и зерновых элеваторов. Далее, за Алстом, пейзаж стал более урбанистическим, предвещая агломерацию столицы. По обочинам мелькали рекламные щиты, афиша нового сезона «Игры Престолов», вездесущий жёлтый значок Pokеmon Go, напоминая о недавнем безумии, которое уже шло на спад.

На магнитоле, через Bluetooth с телефона Софи, тихо играл плейлист мировых хитов этого лета, меланхоличный фальцет Луиса Фонси в Despacito сменялся пульсирующим битом Shape of You Эда Ширана - саундтрек к их недолгого путешествию.

- Смотри, опять, — заметила Софи, указывая на очередную белую фуру со словно бы гигантской нашлепкой, великанским «наушником», или «летающей тарелкой» на крыше — тестовый беспилотный автомобиль Waymo, уже ставший привычным зрелищем на европейских трассах.

Ефим кивнул, его мысли были уже в Брюсселе: «Лоран, наверное, человек дотошный, - думал он. - Интересно, нужно ли ему что-нибудь, или просто проверяет горизонты?»

- Ваше Высочество, я, как человек осторожный, купил билет в оба конца, — словно уловив его мысли с иронией произнесла Софи, поправляя солнцезащитные очки «Prada», это она типа его троллила.

Ефим, глянув на неё усмехнулся:

- С Симкой в первом классе.

Тот, сразу почуяв, что разговор зашёл о нём, издал короткий, одобрительный «гав». Он видел, как мир за окном меняется, уютные фламандские домики с ступенчатыми фасадами окончательно растворились, уступив место бетону, стеклу и сталебетонным конструкциям развязки в Андерлехте — преддверии Брюсселя.

Поездка подходила к концу. Средневековая сказка Брюгге осталась далеко позади. Впереди ждала встреча с реальностью, где надо будет, скорее, всего вспоминать язык алгоритмов, криптовалют и геополитики. И Ефим был готовы войти в этот новый, непростой мир. Его подруга и их верный корги Симка слабо себе представляли, что их ждет, но им тоже было интересно.

Атмосфера стала другой — напряжённой, наполненной гулом мегаполиса и запахом раскатанного асфальта. Когда пришла пора свернуть с E40 налево, на внутреннюю брюссельскую кольцевую дорогу R21, Ефим набрал номер, который ему прислали заранее, а потом, свернув уже направо, когда впереди, как мираж, начали проступать где-то вдали стеклянные башни европейских институтов Евроквартала и знаменитый «Атомиум», сверкающий на солнце своими сферами.

Он сбавил скорость и стал присматриваться к обочине. В одном месте у старой кирпичной стены стояла припаркованной полицейская машина. Ефим, действуя по инструкции, сбавил скорость ещё, съехал на обочине и включил аварийку.

Из машины неспеша вышел полицейский, подошел к нему, попросил документы. Убедившись, что он это он, сел снова к себе и не спеша двинулся далее, не включая мигалки. Что же касается Ефима, он так и ехал с включенной аварийкой, поскольку следовал как бы в небольшой колонне.

После того как старая кирпичная стена закончилась, сменившись черной железной оградой, их небольшой «кортеж» быстро заехал в тут же открывшиеся старинные, помпезные ворота с позолотой, которые за ними закрылись.

Выехав в парк, Ефим притормозил у скромного павильона справа, под каменным львом, куда направилась полицейская машина. Их уже ждали:

- Господин, Гофман, госпожа Моретт, - поприветствовал их с улыбкой распорядитель, средних лет мужчина в костюме. – Ваши вещи доставят, прошу со мной.

Они втроем, вместе Симкой выбралась из арендованной машины, ключи от которой Ефим отдал распорядителю, а тот ещё кому-то.

Вскоре они уселись в небольшой открытый электромобиль, и, не спеша, покатили по каменным дорожкам, чтобы через пару минут оказаться у правого от них флигеля Дворца Лакен, королевской резиденции.

Ефим не был впечатлен. Если говорить не с политической, исторической, архитектурной, а с сугубо инженерной точки зрения, то дворец - представлял собой нечто вроде изогнутого двухэтажного таунхауса из тех, что в изобилии строились по всему миру и в том числе в Подмосковье.

Их электромобиль остановился, и они вошли в застеклённую дверь флигеля, в коридоре которого им на встречу привстал то ли охранник, то ли слуга в белых перчатках, по всей видимости привратник. С их сопровождающим они явно были знакомы и уже сегодня виделись, но Ефим и Софи с ним поздоровались, а Симка обнюхал и остался доволен.

Ещё через пару шагов они зашли в какие-то комнаты, встретивший и привёзший их служитель сообщил:

- Здесь вы можете привести себя в порядок, а ваши вещи вскоре прибудут.

Так оно и случилось, буквально минут через пять, их чемоданы занес тот самый привратник в белых перчатках. Ефим сначала хотел было дать ему купюру номиналом в пять евро, но потом протянул десятку с воротами и арками, от который белые перчатки не отказались.

Они только и успели, что глянуть в окно на простирающийся вокруг парк, обследовать удобства, как в дверь постучали. Это оказался уже другой человек, в чем-то похожий на первого, привезшего их на электроавтомобиле, хотя и ниже ростом, который сообщил, что Принц Лоран ждёт Ефима.

Тот кивнул на прощанье Софи, и они с новым сопровождающим прошли по коридорам с короткой галереей и вскоре Ефим оказался у кабинета Принца, сначала в приёмной, в которой его сопровождающий остался.

Кабинет же за массивной дверью был не столько рабочим помещением, сколько продолжение личности и статуса хозяина. Воздух здесь был неким коктейлем из ароматов дуба старого махоганского письменного стола, воска, которым столетиями натирали паркет, и другие, едва уловимые, но стойкие ноты чего-то вековечного.

В тишине комнаты раздавалось ритмичное, потрескивание поленьев в камине. Пламя, живое и изменчивое, невольно тянуло к себе взгляд. Ещё глаза скользили по позолоте корешков, ласкали бронзу часов, выхватывали из полумрака суровый взгляд с какого-то портрета.

Сам Принц Лоран стоял у массивного камина, его плотная фигура в безупречно сидящем мягком твидовом пиджаке казалась одновременно и расслабленной, и собранной. В его руках было два грузных хрустальных бокала, ловящие отсветы огня. Он держал их с сосредоточенным вниманием хирурга.

- Сто лет в бочке из-под хереса. По-моему, неплохое начало для разговора, — его голос, тихий и немного глуховатый, вполне соответствующий полноватой фигуре, идеально вписался в атмосферу кабинета, не нарушив её гармонии.

Он не наливал виски просто так. Это был ритуал, жест знатока, предлагающего равному. Затем последовал мерный, бархатный звук льющейся жидкости, по виду густая, как масло, которая играла в свете пламени всеми оттенками темного золота.

Этим своим действием Лоран не просто предлагал выпить. Он выстраивал пространство доверия и интеллектуального равенства. Демонстрировал уважение, тонкий вкус и желание создать комфортную, почти интимную обстановку для откровенного разговора. Это был неформальный жест в формальных рамках, попытка снять условности.

Ефим, приняв предложенный бокал, совершил ответный ритуал, не отпил сразу, оценил цвет, поднеся бокам к свету камина, вдохнул аромат, позволив сложному букету — орехи, сухофрукты, дым — заполнить ноздри. Его пальцы, крепкие, с коротко подстриженными ногтями, мягко обхватили ножку бокала. Он стоял, не опёршись, а так, слегка прикоснувшись к спинке кожаного кресла, его поза была спокойной, но внутренняя пружина внимания сжалась. Он чувствовал вес момента, ответственность и скрытое любопытство в глазах Принца.

Тишина в комнате стала содержательной, насыщенной, как этот виски. Она висела между ними, наполненная треском огня и грузом невысказанных вопросов. И в этой звенящей тишине, окрашенной золотым светом огня и патиной веков, Принц Лоран наконец нарушил молчание, задав свой первый, обманчиво простой вопрос, который и запустил их беседу:

- Спасибо, что нашли время, Ефим, - произнёс он весомо. - Для меня было бы крайне ценно ваше мнение о текущей ситуации на рынках. Все эти разговоры о биткоине, технологиях... Честно говоря, голова идёт кругом… Если бы вам самому нужно было сегодня, в этом 2017 году, расставить приоритеты — куда бы вы посмотрели в первую очередь?

Ефим видел перед собой человека со сложным, многогранным кодом поведения и системой внутренних координат. В нём прежде всего имелся внутренний стержень, который проявляется независимостью от внешней оценки, обретая уверенность в себе не в титулах или богатстве. Он не нуждается в постоянном одобрении толпы. Его самоценность не колеблется от похвалы или критики. Это та самая «опора в себе», о которой писали философы стоики.

- Ваше Высочество, рынок сегодня — это дитя, объевшееся шоколадом, - ответил Ефим. - Эйфория и дрожь. Самый громкий крик, конечно, исходит от криптовалют. Биткоин, Эфириум... Это уже не чистая идея, это настоящая лихорадка.

- И вы считаете, это всего лишь лихорадка? – уточнил Лоран. - Я читал, что это финансовая революция.

- Революции редко бывают удобными и предсказуемыми, - ответил Ефим. - Да, блокчейн — это прорыв. Но то, что происходит сейчас — это «золотая лихорадка». Люди покупают цифровые «монеты» с названиями, которые не могут выговорить, веря, что они станут миллионерами за ночь. Это рискованно. Но... игнорировать — значит не замечать дух времени.

— Значит, вы бы посоветовали вложиться в биткоин? – спросил Принц напрямую. В нём явно говорило чувство долга. Не право на привилегии, а бремя ответственности перед семьёй, традицией, своими принципами, перед делом, которым занимался, и перед людьми, которые от него зависят. Как говорили в древнем Риме: Noblesse oblige — «Знатность обязывает».

- Посоветовать — нет, не стал бы. – Ефим, в мыслях которого это все пронеслось, покачал головой с усмешкой. - Держать небольшой процент капитала, как будто купил очень дорогой лотерейный билет — возможно. Но для серьёзных, фундаментальных инвестиций мой взгляд обращён на другую группу «титанов».

- На американские технологические компании? – угадал Лоран. - FAANG, как их называют?

- Именно так, - подтвердил Ефим. - Facebook, Apple, Amazon, Netflix, Google. Это уже не просто компании, это цифровые государства со своими законами, валютой в виде данных, информации и населением - пользователями. Amazon убивает традиционную розницу, Netflix — телевидение. Они не просто растут, они поглощают целые индустрии. Это мощные, пусть и дорогие, активы.

- Не слишком ли они дороги? – спросил Принц. - Я слышал сравнения с пузырём доткомов.

- Сравнения не беспочвенны, - ответил Ефим, невольно отмечая культуру сдержанности и достоинства, которую демонстрировал его собеседник. Речь не о высокомерии, а о естественном самоуважении, которое не позволяет суетиться, жаловаться публично, быть навязчивым или выпячивать свои достоинства и богатство. Это была сила, которая не нуждается в демонстрации. - Но между 2000-м годом и тем, что сейчас, есть разница — у этих гигантов появилась колоссальная прибыль и реальное влияние на всю экономику. Это уже не обещания, а факт. Однако, если вам претит мысль выбирать отдельные акции, есть элегантное решение.

- Какое? – заинтересовался Принц.

- Индексные фонды, - ответил Ефим. - Купить сразу всю корзину, например, S&P 500, 503 акции пятисот избранных торгуемых на фондовых биржах США публичных компаний. Вы не обгоните рынок, но и не отстанете от него. Это как поставить не на отдельную скаковую лошадь, а на всё ипподромное дело. Скучно, но надёжно.

- «Скучно, но надёжно» — повторил Лоран с улыбкой. — Это часто лучшая стратегия для сохранения капитала. А что насчёт Китая? Все говорят о его росте.

- Китай — это отдельная партия в шахматах, - ответил Ефим. - Alibaba, Tencent... Они создают собственную, закрытую от Google и Facebook, вселенную. Для смелого инвестора — обязательный элемент диверсификации. Риски есть — политические, регуляторные. Но размер рынка оправдывает их.

- И такой вопрос, Ефим, как человеку с вашим опытом, - спросил Принц. - Что из того, о чём мы не говорили, вызывает у вас любопытство? Ваш взгляд в будущее.

- Искусственный интеллект и машинное обучение, - ответил Ефим, сделав небольшой, чуть ли не микроскопический глоток виски. - Сегодня это как интернет в начале 90-х. Все слышали, все знают, что это важно, но немногие понимают, как на этом заработать? Прямо сейчас это скорее тема для венчурных инвестиций, для тех, кто готов к долгой игре и множеству неудач. Но через пять-десять лет он будет во всём: от медицины до вашего автомобиля. Это не хайп— это следующая платформа.

При этом Ефим указал на смартфон Лорана, лежащий на столе.

- Итак, хайп криптовалют, мощь технологических титанов, надежность индексов и китайский дракон... – подвел итог Лоран. - И тихая ставка на искусственный разум. Кажется, мне есть над чем подумать. Ефим, благодарю вас. Ваша ясность мыслей освежает.

- Всегда к вашим услугам, Ваше Высочество, - слегка поклонился Ефим. - Важно помнить, что шум — это не то же самое, что рост. Иногда они идут рука об руку, но часто — нет.

- Вы не против сегодня пообедать со мной? – спросил Лоран, отставив бокал и протягивая руку для пожатия, обменявшись которым Ефим без обиняков ответил:

- Тема, которую вы подняли не терпит суеты, а что касается меня, я всегда рад помочь, Ваше Высочество.

Он вышел из кабинета и в приемной его тут же поприветствовал сопровождающий, снова проводивший по коридору до их с Софи комнат. Но дверь к ним оказалась открыта и перед нею Ефим обнаружил Софи с Симкой, радом с которым сидел на корточках и гладил пса человек примерно его возраста, лет пятидесяти на вид, в рубашке поло, мягких брюках и туфлях топсайдерах на босу ногу.

— Это наш сосед, - пояснила Софи, - Симка захотел на улицу по-маленькому.

- Добрый день, я Шарль, - мужчина поднялся и дружелюбно протянул Ефиму руку. – Вы тут впервые?

- Тут вообще можно гулять с собачкой? – встряла Софи.

- Почему нет, - развел руками их новый знакомый. – Это общественное место, сегодня пока не видно экскурсий, а вообще тот ходит много народа. Не как на пляже в Сан-Тропе, но тоже немало.

- Надо бы выгулять Симона, - высказался Ефим и чуть запоздало назвал себя.

- Ваша подруга мне уже сказала, - успокоил его мужчина. – Я могу вас проводить если вы чувствуете себя в новом месте неловко. Покажу что тут и как.

- Вы здесь часто бываете? – спросила Софи.

- Не так уж, но бываю здесь с давних пор, – ответил мужчина. - Я тут бывал с детства, ещё со своими родителями. Так что успел всё изучить.

- Людям тоже было бы неплохо размяться после поездки, - согласился Ефим. Они вышли на воздух мимо привратника и снова взглянув на королевский дворец Ефим сообразил, что элегантность — это не нагромождение дорогого, а отказ от лишнего.

Люди, которые тут живут и бывают, воспринимают себя как звенья в цепи поколений. Это порождает «длинную волю» — способность мыслить категориями не сиюминутной выгоды, а стратегии, наследия, долгосрочных проектов, которые переживут тебя самого. Это умение сажать деревья, в тени которых самим никогда не посидеть.

Ваше королевское высочество, дорогой читатель, если этот текст зажег в Вас искру симпатии, или просто не оставил равнодушным, поддержите его своим лайком. Ваша оценка — это та самая вежливость королей, которая невероятно вдохновляет Ваших верных и покорных слуг, авторов.

Глава 44

Парк вокруг королевского дворца раскинулся мягким зеленым ковром, где свет позднего лета струился сквозь листву вековых платанов. В этом сиянии даже воздух казался драгоценным, наполненным ароматом скошенной травы.

Шарль, мужчина со спокойными глазами и чуть насмешливой линией губ, вёл свою небольшую компанию по гравийной аллее. Он был одет с небрежной элегантностью, а свои яхтенные туфли быстро поменял на мягкие лоферы на толстой подошве. Рядом, весело помахивая хвостиком, семенил корги Симка.

Ефим поднял с земли одинокую ветку, которую не успели убрать садовники и пёс, издав «гав», замер в стойке:

— Вот, смотрите, - сказал хозяин. - Симка знает четкий принцип «палку бросают-палку приносят», простая, честная игра.

Он метнул палку вдоль бесконечного газона, и корги ринулся в погоню:

— У людей подчас правила куда сложнее, - продолжил Ефим. - И палка не то, за чем мы обычно бегаем.

Софи, улыбнулась, наблюдая за собакой. Её наряд — платье в стиле новой лондонской волны — был вызовом материковой классике, но вызовом изящным:

- Речь о политике? – уточнила она.

- Думаю, что нет, - высказал предположение Шарль.

- О династических связях? - продолжила Софи с очаровательной улыбкой, задав вопрос, который в устах очаровательной девушки прозвучал нисколько не вызывающе. Шарль с честью отреагировал на него, как ловкий фехтовальщик на выпад:

- Мы с Лораном — кузены в каком-то колене. Наши генеалогические древа напоминают запутанный лабиринт, где все дороги рано или поздно сходятся. Но сегодня важнее не родная кровь, а общие интересы и взгляды на мир.

Он перевёл взгляд с Софи на Ефима. Тот почувствовал, как разговор входит в нужное русло:

- Преемственность важна, - сказал он. - Но лучше без оков прошлого. Идея моего здесь появления, наверное, в том, чтобы старые стены заговорили на языке нового поколения? Не все это приветствуют.

- Одни приветствуют, другие нет, — легко согласился Шарль, жестом приглашая их к озеру, по которому лебеди чертили по воде свои линии. - Моя семья научилась гибкости, потеряв официальную власть, но, по крайней мере, сохранив жизнь. Иногда такой как у нас с вами тихий спокойный разговор, в подобном парке, значит больше, чем заседание в парламенте. Согласны?

Это был уже не зондирование, а тест, Ефим развел руками и показывая, что это само собой разумеется:

- Мне всегда импонировало мужество принятия реальности, - признался он. - Важно не прятаться от жизни за иллюзиями, а смотреть на мир трезво, без розовых очков, и принимая его таким, какой он есть, но действуя при этом - в рамках своих принципов, даже когда это трудно.

Софи же, указав на дворец вклинилась в мужской разговор:

- А внутри так же строго как снаружи? Или там есть место чему-то личному?

Шарль оживился:

— Это же самое ценное, - ответил он с приятной улыбкой. - Уверяю вас, в личных покоях многое выглядит иначе. Фасад — для публики. Истинный человек виден в деталях. В том, как он обращается с собакой, например.

Он наклонился, чтобы почесать за ухом вернувшегося Симку, и его лицо на мгновение стало открытым. Ефим уловил момент:

- Детали определяют если не всё, то многое, - сказал он. – Необходимо доверие для доступа к определенным темам, с одной стороны, а с другой - к мнению, которое имеет вес.

Шарль выпрямился, машинально потёр руки. Его взгляд снова стал непроницаемым:

- Вес… — он кивнул в сторону дворца. — Видите тот флаг? Когда он поднят, король в стране. Простой сигнал, понятный всем. Иные сигналы сложнее. Но их тоже можно научиться читать «с одной стороны», и посылать – «с другой».

Ефим добродушно рассмеялся, разве, что, не сказав в ответ: «Один-один». Они дошли до той части парка, откуда открывался вид на раскинувшийся внизу Брюссель, столицу объединенной Европы:

- Бельгия страна консенсуса, —произнес Шарль, глядя на город. — Здесь редко кто-то побеждает однозначно. Здесь договариваются. Это хорошее место для начала… долгой игры.

Он повернулся к ним, и в его улыбке было уже не только гостеприимство, но и молчаливое признание. Разведка и прощупывание, кажется, заканчивались. Стороны более или менее поняли друг друга, обменявшись не столько словами, сколько намеками. Но даже гравий под их ногами захрустел уже по-другому — как будто отмеряя шаг к началу новых, пока ещё неясных решений.

Они оценили такт и эрудицию друг друга. Всё-таки если встречаются люди вкус и образованность, которых как вторая натура, договориться им проще. Речь не об ученых дипломах, а о подлинной, глубокой интеллектуальной любознательности. Это может проявляться в умении ценить что-то от науки и искусства, до спорта и политики не для статуса, а как необходимое условие полноценной внутренней жизни. Это то, что делает человека интересным прежде всего самому себе, а потом уже и другим.

Свет, пробиваясь сквозь купола вековых платанов, отливал на ухоженных гравийных дорожках золотой пыльцой. Именно в этом сиянии Шарль, а если точнее Карло Бурбон-Сицилийский вел свою небольшую свиту – Ефима, Софи и неторопливого Симку, чей хвостик энергично вилял впереди. Его лоферы, бесшумно ступали по гравию, спокойные глаза внимательно скользили по спутникам:

- Весь фокус в том, чтобы видеть не стены, а то, что между ними, – продолжил он разговор, кивнув в сторону неоклассического фасада Дворца, видневшегося сквозь деревья, и его ровный голос идеально лег на окружающую тишину. - Наполеон строил этот дворец для императрицы Жозефины. Ирония в том, что он стал домом для тех, кто пришел после них. Наполеон думал о сиюминутном, а мы… ценим перспективу.

Симка весело тявкнул и принес упавшую шишку к ногам Софи. Девушка улыбнулась, подбирая трофей.

- Взгляд в перспективу может объединять, а может и разделять, – продолжил Ефим словесную игру, изучая не дворец, а самого Шарля.

- Никогда, – парировал тот, легко подхватывая мысль. – Всё на свете рано или поздно сходится. Моя семья, например, давно научилась смотреть на троны не как на конечную цель, а как на… одну из точек на карте. При этом важно видеть всю карту целиком.

Они свернули на тропинку, ведущую к знаменитым Королевским оранжереям. И вот тут пейзаж преобразился. Из элегического английского парка они шагнули в футуристический сон XIX века. Грандиозные купола из стекла и стали, творение архитектора Бала, вздымались к небу, словно хрустальные дворцы.

- Мой любимый «салон», – сказал Шарль, останавливаясь перед входом. - К счастью для нас, лето то время года, когда сокровища Леопольда II ненадолго открываются миру. Он был прагматиком до кончиков пальцев. Но здесь… сделался поэтом и безумцем. Хотел заключить мир в стекло и сталь, приручив заморскую экзотику.

- Нас туда вообще пустят? – спросила Софи и в её голосе прозвучала неуверенность. Их экскурсовод «рассмеялся»:

- Каждый наш шаг контролируется, скорее всего охрана уже предупредила администрацию, что «эти бездельники из флигеля припёрлись к вам».

Поскольку они говорили по-французски, это прозвучало как: Ces fainéants du pavillon ont pointé le bout de leur nez chez vous, на что Софи делано возмутилась надув губки:

- Я не бездельница!

- О, конечно, мадмуазель, конечно, но поймите спецслужбы и войдите в их положение, - со смехом замахал руками Шарль, на минуточку, кавалер десятка-другого всевозможных орденов. – У них скучная рутинная работа.

Их в самом деле, можно сказать, ждали. Войдя же внутрь, они буквально ахнули. Воздух тут был густым, влажным и пьянящим. Глицинии свисали с арок лиловыми каскадами, вековые камелии стояли в рубиновых и белых одеяниях, гигантские пальмы едва не пронзали стеклянные своды. Симка, притихший, с любопытством внюхивался в незнакомые ароматы.

- Контролировать природу – амбициозно, – заметил Ефим, скользя пальцами по бархатистому лепестку орхидеи. – А людей?

Шарль повернулся к нему, и в его глазах заплясали зеленые искорки:

- О, люди – те же орхидеи, только капризнее. Им нужен особый микроклимат: «правильная температура» доверия, «влажность» взаимных интересов, «освещенность»… возможностей. Леопольд не просто собирал растения. Он через них демонстрировал свою мощь и дальновидность. Сегодня делается то же самое, но инструменты иные.

Софи, чувствуя, как разговор становится слишком острым, жестом указала на причудливый изгиб ветви.

— Это так красиво. Но не чувствуют ли они себя в плену в этих стенах?

- Отличный вопрос, – оживился Шарль. – Но взгляните на корни. Они в плодородной почве. Защищены от бурь. У них есть всё для роста. Иногда определенная степень… ограничения свободы – плата за процветание. Как в бизнесе, не так ли, Ефим? Соглашения, договоренности…

Побродив по оранжереям, они снова вышли из пышной тесноты на простор парка, и глазам открылся вид на Японскую пагоду – ещё один каприз короля-строителя.

- Леопольд обожал привозить в Бельгию целые кусочки иных цивилизаций, – продолжил Шарль, – чтобы изучать их. И чтобы не забывать, что мир велик, но познаваем. И, в конечном счете, доступен.

Он обернулся к Ефиму:

- Как вы относитесь к тому, чтобы старые стены заговорили на новом языке? - его лицо стало серьезным.

- Деньги меня в данном случае не интересуют, – прямо ответил Ефим, - а вот доступ… если его удастся получить, то я смогу что-то сделать. Может быть, получится ответить на волнующие ваших родственников и друзей вопросы.

Шарль остановился и посмотрел на Симку, который, наконец, устав, улегся у его ног, высунув язык:

- Видите? – показал он. - Ваш пёс доверяет мне. Всё дело в понимании момента.

- И в том, чтобы предлагать не просто наем на ту или иную работу, или сделку, а… синергию? – предположил Ефим.

- В точку, - согласился Шарль, - как глицинии и эти стальные арки. Одно без другого – просто растение и кусок металла. Вместе – архитектурно-ботанический шедевр.

Они не спеша пошли обратно, к дворцу, а когда распрощались на пороге их комнаты Софи спросила:

- Ты что специально хотел их отшить?

- Можно и так сказать, - признался Ефим. – Мне это всё не очень-то интересно. Насколько я понимаю предстоит либо рутинный аудит, либо какая-нибудь запутанная бухгалтерия, даже в том случае если схемы окажутся не вполне легальны.

Ефим уселся в удобное кресло, а Софи забралась к нему на колени обняв за шею:

- Как тебе этот дядька? – спросила она и аж отстранилась от удивления, услышав ответ:

- Приятный человек с развитой интуицией. А вот принц «дипломат с ножом в кармане»… Ты его не видела, - пояснил Ефим. - Возможно увидишь на обеде, если его не отменят, или отменят наше с тобой присутствие не нём.

Лоран — это человек, в котором происходит постоянное и довольно драматичное противоборство двух начал, стремления к гармонии, красоте и равновесию и страстной, всепоглощающей глубины эмоций и воли.

Он, конечно, утонченный, стильный, с приятными манерами. В его присутствии чувствуется какое-то спокойствие. Одежда, интерьер, речь – всё продумано и гармонично. Но если присмотреться, в глазах можно заметить напряженность, скрывающую бурю эмоций.

- Наверное так можно сказать про любого? – засомневалась девушка.

- В том числе про меня? – уточнил Ефим.

- Разве что кроме тебя, - согласилась Софи. – А вообще - про многих.

— Значит, он из тех людей, которые одной своей частью стремятся к миру, компромиссу и дипломатии, - продолжил Ефим. - Но другая их часть создаёт внутренний ураган страстей, подозрительности, жажды тотального контроля. Они всеми силами стараются сохранить лицо и равновесие, но внутри бушуют ревность, страсть и память о каждой нанесенной обиде.

- Что всегда? – спросила Софи, - устраиваясь в его гостеприимных объятиях поудобнее. – Со всеми?

- Нет, конечно, - пояснил Ефим, играя её волосами. – С дамами он вероятно эдакий очаровательный провокатор. Душа компании, ведущий умные беседы, делая изящные, хоть и слегка язвительные, комплименты. Его дипломатичность позволяет говорить правду, не раня чувств собеседников, но… его скрытая природа всегда вставляет в речь некий провокационный вопрос или наблюдение, чтобы увидеть реакцию.

- Мне уже любопытно, жду не дождусь, чтобы не него посмотреть, - призналась Софи.

- Он излучает мощную энергетику, - продолжил Ефим. - Люди интуитивно это чувствуют.

- По-моему я уже слышала такое определение, - призналась Софи. – И не раз. В том числе про тебя.

- Про себя не знаю, но к нему оно подходит, - сказал Ефим. – А еще он перфекционист-визионер. Это делает его блестящим, но сложным руководителем. Он не будет выполнять свои обязанности «абы как». Либо всё, либо ничего. Ненавидит рутину. Ему нужен простор для идей. Его ум служит не для сбора фактов, а для выстраивания глобальных концепций.

- Нормальный король, - пожала плечами Софи.

- В том то и дело, - уточнил Ефим, – что королем ему, скорее всего, не стать.

- А тот, что уже стал будет на обеде? - поинтересовалась Софи?

- Об этом я не спросил, прости, - признался Ефим.

- принц тебя заболтал, – поняла Софи.

- Он такой интенсивный собственник, - признался Ефим. – Однако, его главный секрет –ранимость. Глубина его чувств делает его уязвимым для любой критики или грубости. Его дипломатичность и стремление к миру – щит, защищающий его гиперчувствительную душу. Он может долго взвешивает все «за» и «против» мучительно раздумывать, советоваться…

…А в это время принц Лоран действительно советовался с Шарлем в своем кабинете, куда тот направился немедленно после прогулки с гостями.

- Как тебе этот Ефим? – спросил его принц заинтересованно.

- В целом понравился. В нем чувствуется внутренняя сила, - ответил Шарль. - Но он хочет действовать если не на своих условиях, то по крайней мере используя ясные правила.

- Ну да, у него такая манера держаться, - согласился Лоран, - эдакая интеллектуальная независимость.

- Есть люди, добивающие личной свободы с помощью дисциплины, образования, чувство долга, - сказал Шарль, плюхаясь в кресло. — Это можно в себе воспитать, независимо от того, в какой семье ты появился на свет.

- А бывает и природное, как музыкальность, - дополнил принц. – Ничего и воспитывать не надо.

- Может быть и так, - кивнул собеседник. – Какие наши дальнейшие планы?

- Попрошу ещё Клэр за обедом на него глянуть, - ответил принц, имея в виду свою жену. – Граф Парижский, я, ты и пусть всех нас дополнит или поправит женская оценка.

- А Филиппа не будет, - произнёс Шарль скорее утвердительно, чем вопросительно, имея в виду короля Бельгии, старшего брата принца Лорана.

- Во-первых, не хочу его загружать лишней информацией, - прокомментировал это высказывание принц, - во-вторых, присутствие короля ко многому обязывает. Главным образом, самого брата. А и он и так устает, я же это вижу.

— Значит, мы обедаем впятером? – теперь уже спросил Шарль.

- Нет, почему, дети тоже будут, - ответил принц, - мне кажется им это не повредит.

- Нисколько, - кивнул Шарль…

… А Софи и Ефим неспеша разбирали чемоданы в своей комната в левом крыле дворца, где всё дышало прохладой, несмотря на августовское солнце. Воздух был насыщен сложным букетом запахов вощёного дуба панелей, сладковатого аромата цветущих за окнами клумб и едва уловимого, но стойкого оттенка дорогой мебели.

Софи, стоя на коленях перед распахнутым чемоданом, извлекала из него аккуратные стопки одежды. Её движения были точными и спокойными. Чемодан Rimowa салатового цвета, уже немало поколесивший по миру, стоял теперь на паркете королевского дворца.

— Ефим, ты не помнишь, где зарядник от MacBook? — не поднимая головы, спросила она. На прикроватном столике из тёмного ореха её ноутбук был уже раскрыт.

Ефим, сидевший в кресле, встал, подошел к другому раскрытому чемодану:

— Он тут, — через мгновение его рука торжественно извлекла зарядное устройство Apple и белую коробку с наушниками Beats. — Вот… А это случайно не из отеля?

- Упс, - смущённо произнесла Софи, оглянувшись на появившийся гостиничный халат. – Неловко вышло. Просто в спешке.

- К счастью, я оставил персоналу хорошие чаевые, - успокоил её Ефим.

В углу комнаты, на широкой мягкой тахте, обтянутой бархатом, старый корги, тяжело вздохнул. Его тело оставалось неподвижно, лишь умные, тёмные, как маслины, глаза следили за хозяевами. Он-то давно перестал волноваться из-за чемоданов.

Обстановка комнаты была в чем-то парадоксальной: высокие потолки с лепниной в виде дубовых листьев, портрет какого-то сурового господина в напудренном парике работы, возможно, ван Дейка, массивный камин из мрамора — всё это говорило о веках и традициях. Но приметы настоящего вписывались в этот интерьер - гаджеты на зарядке, книга «Маленькая жизнь» на тумбочке у Софи. Она аккуратно повесила в огромный, как грот, платяной шкаф простое, но безупречно скроенное платье.

Девушка подошла к зеркалу в золочёной раме, чтобы поправить изящную цепочку на шее — тонкую работу марсельского ювелира. В её отражении, в глубине старого стекла, на мгновение он поймала себя на мысли о странности этого дня. Вот они, двое готовятся к обеду с принцем и принцессой Бельгийскими, а их старый пёс принял такой вид, словно знает больше королей, чем они прочли в учебниках.

— Симка? — позвала она мягко.

Пёс, услышав своё имя, лениво спрыгнул с лежанки и его когти зацокали по паркету. Подойдя, он ткнулся холодным носом в её ладонь.

Ефим посмотрел на них и улыбнулся. Всё было готово, чемоданы стояли распакованными, их вещи рассованы по шкафам чужой, но на какое-то время их комнаты, а из-за тяжёлой дубовой двери доносились звуки голоса и пиканье рации привратника - то ли слуги, то ли охранника. Им предстоял скромный семейный обед, за которым придется предстать лёгкими, умными и абсолютно естественными, примерно такими… какими они были по жизни.

Уважаемый ценитель истории современности, Ваше внимание — лучшая награда для скромнейших из автора, один из которых кстати, живет именно там, где происходит всё описываемое. Если Вам было интересно провести время в компании Ефима и Софи, пожалуйста, поддержите сей труд лайком — он будет совсем как комплемент при дворе коронованных особ)

Глава 45

Столовая оказалась не парадной, а скорее просто большой, но уютной комнатой, которую столетия наполнили не пафосом, а семейной памятью. На стенах — акварели и детские рисунки в рамочках. Серебро на столе оказалось старым, с потертостями.

Принцесса Клэр, женщина с тёплым, но немного отстранённым взглядом, следила за всем вокруг с мягкой улыбкой. Дети составляли живописную группу: Луиза, лет по виду пятнадцати, с умными, насмешливыми глазами, погружённая в смартфон, но улавливающая каждую реплику, и близнецы Николай с Эймериком, два неугомонных энергетических сгустка в одинаковых рубашках, которые только и ждали повода, чтобы улизнуть от взрослых разговоров. Им всем представили Ефима и Софи перед тем, как рассесться.

Принц разместился не во главе стола, а посерёдке, но пара официантов, прислуживающая за обедом, начала разносить блюда с него. Шарль, он же принц Карл Сицилийский, сидел на другой стороне стола с видом человека, который видел всё и теперь наблюдает за миром с лёгкой усталостью. Ефим и Софи, «полезные гости», тоже были помещены хозяевами напротив себя - рассадка больше походила на деловой обед.

Застольная беседа началась с лёгких шуток Шарля, заговорившего, поглядывая на хозяев и гостей, про оранжерею, в которой они недавно побывали, про то, что её реставрацию можно бы финансировать за счёт продажи излишков урожая лимонов на местном рынке:

— Просчитайте, пожалуйста, рентабельность, - Шарль с улыбкой обратился к Ефиму.

— Услуги одного официанта стоят дороже, всех лимонов, - ответил тот с ответной улыбкой, обращённой в том числе к этому самому вышколенном официанту, который, тем не менее, улыбнулся ему в ответ, разнося закуски, кому-то устрицы, классическое начало обеда, кому-то креветки в пиве — традиционное бельгийское блюдо, а кому-то фуа-гра — деликатес, часто подаваемый в высшем обществе.

— Вообще это называется «поддержка малого бизнеса», - продолжил Ефим, предполагая, что разговор рано или поздно свернет в практическую плоскость, интересную хозяевам. - Я может быть предложил бы создать «Фонд сохранения исторических цитрусовых садов» и… найти спонсора.

Взгляды обратились к нему. Он, откладывая нож и вилку, продолжил всё с той же улыбкой:

— Лимон — это стратегический актив. В нём и витамин C для моряков, и натуральный антисептик, и ароматерапия для повышения боевого духа. В бюджете ВМС должна появится статья «Обеспечение неспецифической резистентности организма и психологической устойчивости личного состава».

Луиза фыркнула, не отрываясь от экрана, но её плечи задрожали от смеха. Клэр покачала головой, но в уголках её глаз заплясали весёлые морщинки.

— Браво! — произнес Лоран, но как-то довольно серьезно. — Вот он, современный подход!

В этот момент близнецы, которые до этого вели себя прилично, устроили тихую, но стремительную битву за кусок основного блюдя, фламандской говядины, тушёной в пиве, одного из самых известных бельгийских блюд. Был ещё карбонад из той же говядины, тушёный с луком и специями, филе какой-то рыбы и фрикадельки, которые, как оказалось, любила Луиза.

— Вы в России живете во дворце? — неожиданно спросила она Софи, оторвавшись от телефона.

— Некоторые — да, — ответила та, ловя на себе ещё и одобрительно-заинтересованный взгляд Клэр. — Но это нужно спросить у Ефима. Я в России, к сожалению, не была пока ни разу. Мы постоянно живем в Цюрихе и там у нас просто квартира. А ещё есть шале в горах.

Ефим в это время вполголоса объяснял принцу Лорану разницу между «прямыми инвестициями» и «портфельными», проводя параллель с посадкой дуба и покупкой букета цветов. Лоран слушал с преувеличенно-внимательным видом, то ли ученика, то ли наоборот учителя на экзаменах.

Принцесса Клэр улыбаясь порекомендовала гостям белое вино к креветкам:

- Ефим, Софи, надеюсь, вам нравятся? Это местный рецепт — мы их готовим в светлом пиве с добавлением сливочного масла и немного зеленого лука. Николай особенно любит их ловить на побережье, когда мы бываем в Остенде.

— А карбонад наше семейное блюдо, - пояснил принц Лоран, показывая на говядину. - Тушат его в тёмном пиве с луком и специями почти три часа. Клэр всегда говорит, что это слишком долго, но иначе мясо не получается таким нежным!

Близнецы Николас и Эймерик, перебивая друг друга, сообщили:

- А ещё у нас есть домашний майонез к картошке фри! Папа говорит, что это секретный рецепт, но на самом деле там просто больше горчицы!

Софи с Ефимом уже хорошо понимали, что бельгийский картофель-фри часто подаётся с майонезом. Были ещё овощи на пару и в соусе, а также салаты с местными ингредиентами, например, с эндивием и спаржей.

- Да, и не забудьте попробовать наш сыр — это местный лимбургский, - потчевала гостей принцесса Клэр. – У нас его подают с грушами и орехами. А если хотите что-то более лёгкое, у нас есть салат с яблоками — это рецепт из Валлонии… Дорогая Луиза, перестань показывать братьям эти видео с котиками.

В какой-то момент Лоран поднял бокал.

— За новых друзей! Они напоминают нам, что в любом месте есть крыша, которая может течь, и что лучший способ решить проблему — иногда просто посмотреть на неё под другим углом. Или найти того, кто этот угол знает.

На десерт принесли бельгийские вафли с фруктами, взбитыми сливками и шоколадом, пралине и шоколадные конфеты. Не обошлось и без Тарт Татина, французского десерта, который популярен и в Бельгии.

- Софи, давайте поговорим о чём-то, кроме цифр, - предложила принцесса Клэр. – Как вы относитесь к «Трём билбордам на границе Эббинга, Миссури». Вот это сила характера! Фрэнсис МакДорманд — это просто что-то такое не передаваемое.

—Это про ту мамашу, которая всё крушит? - переспросила Луиза, отрываясь от телефона. - Да, это мощно. Но такое мрачное и жёсткое... Мне больше «Прочь» понравилось. Все думали — ужастик, а там про расизм. Ну и троллинг.

— О, да! Джордан Пил всех обвёл вокруг пальца, - подхватила Софи с облегчением переключаясь на более или менее знакомую ей тематику. И «Три билборда» — это не просто история о мести, а о ярости, отчаянии и о том, что в каждом человеке есть и свет, и тьма. Мне кажется, оба фильма говорят об одном, просто с совершенно разных сторон.

— Именно! – согласилась Клэр. - Боль находит выход — иногда в ярости, как у героини Фрэнсис, а иногда в лицемерной, замаскированной улыбке, как в «Прочь». Это очень... современно. И сложно. Хотя, признаюсь, некоторые сцены в «Прочь» заставляли сжиматься от неприятного предчувствия.

— А мне нравится, когда кино заставляет думать, а не просто развлекает, - призналась Луиза. - «Прочь» — это как пазл, который собираешь потом в голове. А «Билборды»... Ну, это просто честно. Иногда хочется всё крушить.

— Искусство — это безопасный способ прожить такие сильные эмоции, - включился в разговор Ефим. - А вы заметили, что в обоих фильмах нет однозначно положительных героев? Все в каких-то серых зонах. Как и в жизни.

— В нашем окружении... мы часто видим только публичные маски, да и сами их прилежно носим, - призналась Клэр. - А такие фильмы напоминают, что за всем этим скрываются живые, страдающие, ошибающиеся люди. Со своими «билбордами» и своими «солнечными местами», из которых так хочется выскочить.

— А ещё я смотрела «Дюнкерк»! – сообщила Луиза словно бы внезапно вспомнив что-то. – Это без всякой политики, просто люди и война. Но после него я неделю не могла нормально спать.

— Какой контраст, - оценила Софи.

- «Дюнкерк» — о внешней угрозе и физическом выживании, а «Билборды» и «Прочь» — о внутренних демонах и выживании социальном, психологическом, - предположил Ефим.

Клэр кивнула, и в её взгляде читалось одобрение. Ей явно больше нравилось, когда говорили не о деньгах, а о сложных чувствах, социальных язвах и силе характера. Это была та редкая нить, что легко связала бельгийскую принцессу, её гостью и юную девушку, начинающую видеть сложность мира.

- А вы пробовали бельгийские вафли? – спросила Луиза. – Тут их делают с персиками и свежей клубникой — это мой любимый десерт! Иногда шеф Дюпон добавляет в тесто немного корицы, и тогда они пахнут как на Рождество!

Когда обед подошёл к концу, близнецы, наконец получив разрешение, сорвались с мест.

- У нас еще не покормлен наш Симон, - призналась Софи.

- Кто это? – удивилась принцесса Клэр.

- Наш корги Симка, - с улыбкой сообщила Софи. Женская часть компании, а также примкнувшие к ним близнецы тут же решили что-то из еды отнести в комнату к гостям. Мужчины же после обеда отправились выкурить по сигаре и выпить диджестив.

Впрочем, Ефим ничего кроме воды и сока не пил, разве что сам поднял тост за хозяев и процветание страны, причём не вставая. Что же касается двух принцев, то они хорошо поели и выпили и сейчас были настроены решительно благодушно.

- Вас что-то беспокоит в финансовых вопросах, Ваше Высочество, - спросил Ефим Лорана, когда они остались втроём.

- Разумеется беспокоит и таких вопросов не счесть, - ответил принц.

- Расскажи про те четыреста тысяч евро, - подтолкнул его Шарль.

- Ну, пожалуй, можно, - согласился Лоран после того, как подумал. – Я ведь капитан флота его Величества. И вот моё руководство было так любезно, что предоставило мне и моей семье виллу. И недавно какие-то журналисты пронюхали про это и выяснили, что на меня потрачено 400 тысяч евро из бюджета ВМС...

- Есть смета строительства? – спросил Ефим, обративший внимание на выражение «флот его величества», а не «флот НАТО», как это было на самом деле.

- У меня? – переспросил принц. - Откуда!?

- Достать не сложно? – настаивал Ефим, рассматривая дым своей сигары.

Лоран, ещё раз переглянувшись с Шарлем достал телефон и набрал кого-то:

- Привет Жан-Поль, - произнес он в трубку. – Как твои дела?

Он выслушал длинный обстоятельный ответ, а затем попросил:

- Ты можешь мне скинуть смету этой злосчастной виллы? Будь добр.

Он положил трубку, а Ефим, кстати, вспомнил анекдот по случаю:

- Плох тот адмирал, который уже не мечтает, чтобы потенция у него была как у сержанта.

Оказалось, он попал в точку, Лоран действительно звонил адмиралу. Оба принца долго ржали, практически до тех пор, пока вежливый, корректный секретарь не принес толстую распечатку, которую Лоран протянул Ефиму:

- Итак, - тот начал всматриваться в бумаги на английском, — наша задача усыпить бдительных журналистов, спрятать виллу в бухгалтерских проводках. Для этого подходит метод «Очень специальная мебель» The Very Special Furniture. Бюджет ВМС ведь предназначен для закупки «специального оборудования для повышения эффективности управления и отдыха личного состава в условиях повышенной стрессовой нагрузки» … Что это? А, это… кровать. Стоимость: 50 000 евро. Но почему просто кровать, а не «эргономичный модуль для восстановления оперативного персонала»?

Ефим обвел взглядом собеседников. Те поёрзали в своих креслах:

- Диван, — продолжил Ефим. – Стоимость: 75 000 евро. А мог бы стать… «многофункциональным центром коммуникации и планирования». Барбекю-гриль, он же — «полевая кухня для проведения неформальных стратегических сессий. стоимостью 25 000 евро.

Ландшафтный дизайн — «оптимизация периметра стратегического объекта для обеспечения визуальной конфиденциальности». Стоимость: 150 000 евро. В итоге, в отчетах могло бы и не оказаться никакой виллы, а только супертехнологичное оборудование вблизи «мест дислокации».

Оба принца стали необыкновенно задумчивы. Лоран похоже не мог поверить, что всё так просто.

— Теоретически, — продолжил Ефим, — можно забыть слово «вилла». В бухгалтерии его вообще не нужно. Пусть будут «объекты инфраструктуры». Да, как угодно, хоть «стационарный пост наблюдения за прибрежной метеообстановкой» с панорамными окнами для обзора горизонта. Бассейн — «резервуар для аккумулирования и экстренного использования пресной воды». Дом — «помещение для дежурной смены гидрографов». А камин — «источник аварийного обогрева и утилизации секретных документов». Стоимость легко размазывается статей на десять — от «закупки специализированной мебели» до «ландшафтного камуфляжа».

Шарль фыркнул, но в его глазах вспыхнул интерес:

— Слишком грубо, — покачал он головой. — Любой журналист увидит в бинокль «пост наблюдения» с… шезлонгами!

— Тогда план «В», — ничуть не смутился Ефим. — «Метод бесконечного цикла». У ВМС может оказаться старый склад на побережье. Начинается его «капитальная реконструкция». Сначала проводятся «работы по укреплению фундамента от размыва» — заливается фундамент. Потом происходит «замена несущих конструкций». Затем «модернизация систем вентиляции», под которую подпадают кондиционеры и камин, и так далее. Каждый год осваивается понемногу, 50-100 тысяч, а через пять лет склад чудесным образом превращается в виллу. Но главное - ремонт не прекращать!

— Гениально! — Лоран сделал сложное движение сигарой.

— Подожди восторгаться, — Шарль повернулся к Ефиму. — А если кто-то спросит, почему «ремонт склада» стоит как дворец?

— Очень просто, — Ефим сделал глоток кофе. — Это же стратегический объект! Там применяются материалы повышенной стойкости к солёному воздуху, спецсвязь, защита от прослушки. Высокие технологии всегда дороги. Ещё и сэкономили, используя армейских строителей!

Наступила пауза, наполненная глубокими размышлениями.

— Но самый изящный способ, — тихо продолжил Ефим, — это даже не прятать деньги в расходах. Помните лимоны? Можно создать «Фонд изучения и сохранения морской фауны Северного моря». Попечительский совет возглавит, конечно, Его Высочество. Фонд получает грант от Министерства обороны на исследования. Для учёных вилла на побережье, идеально подходит, как и для приёма высоких гостей. Потом она выкупается за символическую сумму «за неимением дальнейшего финансирования». Главное, что деньги потрачены на науку. Вилла же как бы возникла сама собой, для блага общества.

Крайне заинтересованное молчание становилось всё более глубоким. Потом принц Лоран почти неслышно проговорил:

— Ну и дураки же мы все!

А где-то вдали, за тёмными силуэтами деревьев, раскинулась спокойная Бельгия, даже не подозревающая, какие изящные и весёлые головоломки решаются в её королевском парке.

- Важно запомнить ключевые термины учёта и распределение затрат, - продолжил свою небольшую лекцию Ефим. - Калькуляция, капитализация, например «капитальное вложение в основной актив», что сгладит удар по бюджету и скроет реальные масштабы. Бывают также отложенные расходы, например, «расход будущих периодов» на… «оздоровительные мероприятия для личного состава», который растянет учёт на годы.

Есть ещё накладные расходы - идеальная «свалка» для любых мелких, но дорогих предметов интерьера. Постепенно происходит амортизация - списание стоимости допустим виллы как «спецоборудования» в течение… 50 лет, чтобы её ежегодная стоимость в отчётах выглядела незначительной.

Выделяются резервы под предстоящие расходы на «внеплановый ремонт плавсредств», который потом можно использовать на что угодно.

Трансфертное ценообразование - если работы ведёт «дочерняя» строительная фирма, она может выставить счёт ВМС по завышенным «внутренним» ценам, раздувая стоимость. Или аффилированное лицо – это предположим строительная компания, формально независимая, но управляемая ВМС.

Ну и документооборот с оформлением. Те же спецификации - в техзадании на закупку «мебели для казарм» можно указать особые требования: порода дерева, фурнитура, дизайн, чтобы им соответствовал только дизайнерский гарнитур для виллы.

Ну и «Акт выполненных работ» - подписание акта о «реконструкции склада» по факту постройки виллы, и счёт-фактура - главный документ, где вилла будет называться, предположим, «Комплекс бытового обеспечения персонала категории «А».

Не забудьте про юридические и корпоративные конструкции: офшорная компания подходит для проведения платежей через юрисдикцию с банковской тайной, некоммерческая организация (НКО) или благотворительный фонд - идеальный посредник для получения «грантов» от государства на «научные» или «культурные» цели.

Есть ещё услуги консалтинга, универсальная статья для вывода денег. Прочие расходы – вообще классика жанра. Всё, что нельзя вписать в другие статьи, уходит сюда.

А ведь не запрещено оперировать понятием «фонд экономии средств»! Парадоксально, но можно заявить, что строительство виллы — это «инвестиция», которая позволит сэкономить на аренде жилья для офицеров в будущем.

В общем, «в рамках оптимизации налоговой нагрузки и капитализации активов, средства из резерва под предстоящие расходы направлены на модернизацию центра финансовой ответственности через аффилированного подрядчика. Затраты были калькулированы и отнесены на себестоимость основных услуг, что позволило амортизировать их в течение длительного срока. Спецификации закупок соответствовали целям повышения операционной эффективности. Все трансфертные цены были согласованы с дочерними структурами» - прочитав такое, любой бухгалтер скажет: «Формально всё сходится». А не-бухгалтер просто зевнёт и перевернёт страницу. В этом и заключается магия терминов.

- Ты что-нибудь запомнил, Лоран? – спросил принца Шарль.

- Я понял только, что всё это звучит очень весомо и убедительно, - признался тот.

Любитель тонкого юмора и крутых афер, Вы — наш самый взыскательный судья. Если история вызвала улыбку и заставила сопереживать, дайте знать об этом лайком. Для авторов - это важнее троекратного ура на воинском плаце любой страны.

Глава 46

Послеобеденное солнце мягко освещало старый камень дворца, деревья отбрасывали уже довольно длинные тени. Обед подошел к концу, и принцесса Клэр с Софи обменялись заговорщицкими взглядами.

Когда они прошли по коридору до нужной двери, из-за неё послышался знакомый цокот когтей по паркету. Навстречу им, виляя хвостом и высунув язык, уже направлялся корги, давно уже их услышавший и почуявший. Его глаза, подернутые легкой дымкой преклонного собачьего возраста, засияли ожиданием.

Луиза, с серьезностью старшей сестры, заранее раздала всем угощение, предусмотрительно собранное в старинную тарелку. Софи получила кусочек нежного филе. Клэр прихватила ломтики отварной моркови:

— Для его пищеварения, ну вы понимаете, — сообщила она Софи полушепотом. Николай принёс немного сыра. Эймерик выбрал для угощения фрикадельку из телятины.

- Ну, кто первый? — спросила мама, принцесса Клэр.

- Я! — выкрикнул Эймерик, но Луиза мягко остановила его:

- Сначала Софи!

Та протянула свой кусочек. Симка аккуратно, почти церемонно, взял, быстро проглотил и тут же уставился на хозяйку с интересом, как на владелицу бездонных запасов.

Но тут подошла очередь морковки от Клэр, которую корги съел с несколько меньшим энтузиазмом, но, из уважения к руке дающего, не отказался. Сыр Николая исчез мгновенно. Даже хлебушек от Луизы был принят благосклонно, с последующим тычком мокрого носа в её ладонь, обладательница которой, принесла кусочек из самых лучших побуждений — «чтобы не было слишком жирно» и был это с одной стороны просто хлеб, а с другой очень даже непростой, а королевский.

И, наконец, звездный момент Эймерика. Мальчик с торжествующим видом протянул фрикадельку. Симка на секунду замер, обнюхивая, а потом проглотил угощение одним махом и принялся радостно вылизывать пальцы мальчика, вызывая его смущенный смех.

После этого довольный пес умиротворенно вздохнул и развалился у ног младшей принцессы. Николас и Эймерик тут же устроились рядом, осторожно поглаживая его рыжую шерсть.

Софи смотрела на эту картину: королевская семья, знаменитый дворец, а суть происходящего до смешного проста и человечна — дети, собака и остатки с обеда. Она поймала взгляд Клэр и улыбнулась. В этом не было ничего царственного, и в то же время покормить четвероногого это самое высшее удовольствие, какое только можно представить.

- Софи, скажите честно, где вас угощали лучше всего? – спросила Клэр. - В Париже, конечно, высокая кухня, но я слышала, в Марселе есть чудесные рыбные ресторанчики?

Софи, с улыбкой ответила:

- О, это совершенно разное! В Марселе — буйабес в Старом порту, такой вкусный и горячий, как и сам город. А в Париже мы с Ефимом знаем небольшое кафе, где готовят прекрасно. Вот в Брюгге нас покорили не рестораны, а вафли и шоколад. Ваш повар тоже выше всяких похвал.

Николай тут же спросил:

- А швейцарский шоколад разве не лучший? Вы же живете в Цюрихе?

- Каждый по-своему хорош, но лучше угощаться лакомствами там, где их делают, - дипломатично ответила Софи.

- Мне всегда казалось, что Цюрих такой... безупречный. Идеальные улицы, чистейшее озеро. Брюссель же немного более хаотичный, живой, с легкой потертостью. Вам не кажется? - спросила Клэр

- Да, в Цюрихе чувствуется размеренность, спокойный ритм, - согласилась Софи. - Мне нравится наш старый район. Но здесь, у я есть какое-то своё лицо, смесь готики и современности. И ваш парк совершенно волшебный. Такая зелень в центре города!

Эймерик, услышав про города, переключился на самое для него интересное:

- А на чем вы ездили? На поезде? На самолёте?

- Из Парижа в Брюссель мы приехали на скоростном поезде, - с готовностью ответила Софи. - Это так быстро! А в Марселе я всё детство катались на маленьком туристическом поезде по Старому городу. У моего папы есть лодка.

- Наш папа говорит, что за поездами будущее. Он их очень любит, - призналась другая «папина дочка», Луиза. – Хотя и морской офицер.

Хозяйка мягко поинтересовалась:

- А как ваш Ефим? Надеюсь, Лоран не слишком загружает его?

Софи улыбнулась:

- Они, кажется, нашли общий язык! – уверила она. - Знаете, после всех этих путешествий начинаешь немного скучать по своему углу. По утреннему кофе, по прогулкам вдоль берега Лиммат. Но благодаря вам я забыла о доме.

Клэр кивнула с пониманием:

- Я знаю это чувство, - сказала она. - Здесь наш дом, но иногда он больше похож на музей. А вот такие моменты как этот делают его по-настоящему домашним.

Софи напоила пса из специальной дорожной пластмассовой миски, извлеченной из чемодана, и Симка, гавкнув, предложил снова прогуляться. Вскоре маленькая процессия, во главе с виляющим хвостом корги, двинулась на лужайку, обрамленную вековыми деревьями. Симка шел, оглядываясь, чтобы убедиться, что вся его свита в сборе. Они устроились под раскидистым буком. Солнечные зайчики играли в траве.

Николай и Эймерик устроили догонялки на газоне, вяло поддержанные пожилым псом. Клэр и Софи удобно устроились в подвернувшихся плетеных креслах, а вскоре они уже попивали травяной чай, волшебным образом принесенный служанкой.

- Ну, слава Богу, мальчишки сами себя развлекли, - сказала старшая принцесса, взглянув на младшую. - Признавайся, Софи, как вам с Ефимом удается путешествовать и не разбежаться по разным отелям? Мы с Лораном после двух дней в Париже с детьми чуть с ума не сошли.

- О, это вечная битва! Я в Марселе родилась, а Ефим устроил нам поиск «той самой» набережной из какого-то старого французского фильма, - тоже пошутила Софи в ответ. - Спасает только то, что мы договорились: утро — его, вечер — мой. И обязательный кофе с выпечкой. Это святое.

- Надо запомнить, - оценила Клэр. - Кстати, о выпечке... Ты заметила этот безумный тренд на радужные торты и единорогов в инстаграме? У Луизы вся лента завалена этим…

- Ну мама, - пробурчала на это дочь.

- Я иногда смотрю и думаю: «Боже, мы что, в сказке для малышей?» - продолжила Клэр.

— Это повсюду. Слышала где-то кафе открылось, всё розовое и с рожками единорогов, – деликатно поддакнула Софи.

- Мальчики вдруг увлеклись Pokemon Go в прошлом году. Представляешь? – продолжила жаловаться Клэр. - Принцы бегают по парку в поисках Пикачу. К счастью, этот бум поутих.

- Зато сейчас все сходят с ума по какому-то танцевальному приложению... – вставила Софи. - Дети моих знакомых в Цюрихе только и делают, что записывают свои видео.

- Слава Богу, мы пока до этого не доросли, - кивнула Клэр. - Но я уже дрожу от страха. Знаешь, что меня действительно беспокоит? Все эти «фейковые новости» и хакерские атаки. Иногда читаешь утренние сводки и не понимаешь, чему верить? Мир стал каким-то очень сложным.

- Полностью согласна, - подтвердила Софи. - Мы в Швейцарии чувствуем себя в некоем коконе, но даже оттуда замечаешь это напряжение. А ещё весь этот хайп вокруг сериала «Рассказ служанки». Все мои подруги смотрят и в ужасе обсуждают. Наводит на мрачные мысли.

- Ты видела, что MeToo стало таким глобальным движением? – спросила Клэр. — Это, конечно, давно назрело. В нашем, скажем так, консервативном кругу, об этом пока говорят шепотом, но ветер перемен чувствуется. Даже Лоран стал как-то внимательнее следить за своими шутками.

Наступила короткая пауза, во время которой обе женщины посмотрели на играющих детей. Луиза сидела рядом, но больше смотрела экран своего смартфона.

- Я далека от всего этого, - призналась Софи. – В Париже встретила случайно одну знакомую Нину, с её парнем, и она тоже ничего про это не вспоминала.

- Нина, редкое имя, - прокомментировала принцесса.

- Нина Агдал, она датчанка, - пояснила Софи.

- Я её помню, - призналась Клэр, махнув рукой. – А теперь вспомнила и тебя, видела пару лет назад на показе Карла Лагерфельда. Там ещё у кого-то из моделей упала бретелька и обнажилась грудь.

- Специально так задумано, - раскрыла маленький секрет Софи. – А грудь показала как раз Нина.

- И кто же её парень? – уточнила принцесса.

- Ты его знаешь, - интригующе улыбнулась Софи.

- Просто теряюсь в догадках, - ответила улыбкой на улыбку принцесса.

- Лео ди Каприо, - вздохнула Софи, разведя руками.

- Он такой ветреный, - скорчила укоризненную гримаску Клэр.

- Нина умная девушка, - заверила её Софи, - и прекрасно всё понимает.

- Знаешь, а ведь это так здорово — так, просто сидеть и болтать, - призналась Клэр. - Без протокола.

- Иногда в Цюрихе, в идеальной, но немного стерильной стране, и мне не хватает вот таких откровенных разговоров, - снова поддакнула Софи, хотя до этой самой секунды вовсе не чувствовала себя обделенной общением, но чего только не скажешь, общаясь с принцессой, которая никогда не станет королевой.

- Для этого дворец и построили, - заметила Клэр. - Приёмы проходят в другом, а этот чтобы подруги могли посплетничать о глупых трендах и пожаловаться на своих чудаковатых мужей. Это лучшая терапия. Обещаю, к ужину наши мужчины покажутся нам такими милыми.

Они рассмеялись. Их разговор мог бы длиться ещё долго, плавно перетекая от глобальных трендов к обсуждению моды, книг и простых женских радостей, создавая ту самую невидимую, но прочную связь, которая только и рождается в таких вот непринужденных послеобеденных беседах …

… Что касается мужской компании, то бухгалтерские правки задним числом, если не сказать «ретроградная» бухгалтерия, достигнув своей кульминации, запахла уже не скандалом, а лишь дорогим кофе, дымом гаванских сигар и тонким ароматом разумной предосторожности.

Ефим, чьё пробное ядро «очень специальной мебели» попало в цель, наблюдал, как в умах его высокородных собеседников начался сложный процесс — нечто среднее между бухгалтерским учётом, дипломатическим протоколом и минным полем. Он видел, как задумчивость Лорана сменилась не просто пониманием, а своего рода интеллектуальным восторгом сапёра, обнаружившего, что опасность можно не обезвреживать, а аккуратно переложить в другое место.

Благо гриф на документах стоял всего-навсего NATO restricted. Были ведь и другие NATO confidential, NATO secret и cosmic top secret.

Шарль, чей ум был холоднее и прагматичнее, уже оценил ситуацию не как угрозу для дальнего кузена, а как внезапно открывшуюся возможность для нового, более сложного расклада. Взгляд, которым он окинул Ефима, был взглядом стратега, оценивающего внезапно появившуюся на карте уникальную комбинацию.

И Ефим, с виртуозностью финансовой эквилибристики, перевел разговор в свою родную стихию: «только цифр и статей расходов». Он же и не был ни чей шпион. Только экономист-художник, чьей кистью являлись цифры. Чужие же секреты для него — просто не очень удобная, хотя и привычная фактура, на которую нужно лишь наложить правильные штрихи.

Проблема была очевидна. Шарль констатировал, что «гипотетическая задача переросла в практическую». Это можно было уже считать предложение о новом, более тесном партнёрстве. Фактически, его фраза означала: «Дорогой Ефим, вы только что доказали, что можете спрятать виллу. Теперь докажите, что можете спрятать последствия этого доказательства. И мы, возможно, станем не просто клиентом и консультантом, а… соучастниками в самом изящном смысле этого слова».

То, что осторожность не помешает подтвердил звонок Лорану. Насторожившийся адмирал, долго расспрашивал принца про изменения в бухгалтерии. Тот время от времени обращался к Ефиму за советом по поводу возникающих к нему и не твёрдо усвоенных вопросов по оптимизации налоговой нагрузки, то по поводу средств из резерва под предстоящие расходы. Ефим как мог суфлировал.

Всё ещё держа в руках злополучную смету, он многозначительно аккуратно положил её на стол, сделал над ней что-то вроде руками пассов:

- Мою безопасность отныне предлагаю считать частью нашего общего «проекта», - пояснил он, тут же услышав в ответ многочисленные велеречивые заявления, слышанные уже не рез и не два.

Но заключить не просто сделку, а своего рода «пакт о взаимной невредимости» было нужно. Он ведь элегантно подстелил соломку не только там, где теперь не суждено упасть, но и там, откуда могли подуть нежелательные ветры. И теперь их объединяла уже общая, тайна с непростым грифом.

В какой-то момент принц так утомился что предложил переместиться на теннисный корт, на котором мячик, отскакивающий от ракеток с сухим стуком, стал с нервным смехом назвать «тренировочным снарядом для повышения стратегической координации». Он явно был на грани.

На корте Лоран действовал с прямолинейной силой, словно штурмуя вражеский редут. Шарль же предпочитал изнурительные свечи и обводящие удары — его игра была похожа на метод того самого «бесконечного цикла», о котором говорил Ефим, выматывающая и незаметно приносящая очки.

Ефим, наблюдая с трибуны, сам в игру не рвался, но Принц Бельгийский быстро выдохся и ему пришлось заменить его и заставив понервничать Шарля, тоже принца, но уже Сицилийского, не совсем настоящего.

Затем последовал визит в конюшню. Здесь, среди топота копыт, Лоран с гордостью демонстрировал скакунов, чьи родословные были длиннее, чем отчёты о движении средств по офшорным счетам.

- Этот красавец обошёлся казне немало, — не без умысла бросил он, похлопывая по шее гнедого, глядя на Ефима, словно проверяя его на прочность. Но тот лишь одобрительно кивал, глядя на животное взглядом оценщика:

- Превосходная капитализация актива. Его победы на скачках окупят содержание. Это не расходы, Ваше Высочество, в инвестиция в национальный престиж.

Шарль, стоя поодаль слушал этот разговор, с лёгкой улыбкой, подтверждающей, что они нашли не просто бухгалтера, а того, кто способен облечь в благообразные формулировки саму суть их с Лораном существования.

Кульминацией вечера стало приглашение в театр. В бархатной ложе, скрытой от посторонних глаз, Лоран с Клэр и Ефим с Софи наблюдали за трагедией, разворачивающейся на сцене. Но реальность не отпускала. Принца донимали смс-ки:

- Итак, об этих ваших «аффилированных подрядчиках, чьи затраты калькулированы и отнесены на себестоимость», — сказал Лоран в антракте, когда в королевскую ложу принесли закуски из буфета. — Адмирал, выразил желание… как-то легализовать вашу позицию. Сделать её официальной. Скажем, как вам должность советника комитета по аудиту оборонных заказов. С минимальным окладом, разумеется, но с максимальным доступом к… творческим задачам.

- Как он догадался, - спросил Ефим, - что вы не сами это всё придумали?

- Он адмирал, я всего лишь капитан, - развел руками Лоран. Да и капитан в общем-то он был скорее «почётный».

Ефим кивнул, глядя на сцену. Он видел перед собой не предложение о работе, а финальный акт «пакта». Его молчание и талант получали официальную, хоть и тщательно засекреченную прописку. Ещё один бизнес-проект, то ли пятнадцатый, то ли шестнадцатый по счёту. На этот раз апофеоз камуфляжа — его самого прятали в недрах бюрократической машины.

- Меня всегда восхищала театральная бутафория, — тихо сказал он в ответ. — На расстоянии выглядит как настоящее золото. Вблизи — лишь крашеное дерево и картон. Но это создаёт иллюзию, ради которой все пришли. Я полагаю, наша дальнейшая совместная деятельность на благо Бельгии, Европы в целом, и всего цивилизованного человечества предполагается как создание чего-то безупречного для зрительного зала и… безопасного для тех, кто посвящен.

В его словах не было ни согласия, ни отказа, лишь констатация факта. Он принимал правила игры, но давал понять, что его кисть краски — по-прежнему главный актив.

Когда занавес опустился под гром оваций, они поднялись с мест, объединённые общим, бодрящим секретом. Они увозили с собой из театра в «Роллс-Ройсе» с королевским гербом надежду на спокойное будущее...

… Поздний вечер, отшумевший театральными овациями, постепенно впускал в нынешнюю спальню Ефима тишину. Воздух был густ от запахов дорогого паркета, воска и чужих духов, которые Софи смывала с себя, возвращая свое привычное «я».

Потом она рассказывала о принцессе, но не историю о титулах, про двух женщин, оказавшихся вначале по разные стороны витрины роскошной жизни, и вот теперь встретившихся. Оказалось, что Клэр провела Софи по детским комнатам с игрушками, в которых, как она с усмешкой призналась, «можно было бы устроить музей современного абсурда»:

- Я завидую ей, Эфим, — голос подруги прозвучал приглушённо, словно капля, упавшая в колодец. — Не этому дворцу, в нашем шале не хуже, а тому, что в этом дворце есть детский смех. У неё есть будущее в её детях. А мы с тобой как эти прекрасные, идеально подстриженные деревья в парке. Эффектные, но не способные дать побег.

- И кто же тот садовник, который посмеет покуситься на мой побег, - произнес Ефим, притягивая Софи к себе. – Или как говорят у нас в России «struchiok».

Он, конечно, понимал и принимал, что вся его изящно решённая бухгалтерская головоломка, тонкая игра в кошки-мышки в миг обесцветились, стала лишь мишурой. Проведя день, конструируя фиктивные реальности, чтобы скрыть чью-то виллу, он почти забыл про собственную реальность, куда более хрупкую.

Поэтому у он просто обнял Софи, чувствуя под ладонью тонкую ткань её ночной рубашки, самой целомудренной из припасенных ею в путешествие. Его ум, справляющийся с многоходовыми комбинациями, столкнувшись с проблемой естественного женского желания, послушно отключился. Ведь детей незачем прятать в бухгалтерских проводках, капитализировать или амортизировать, их надо для начала просто родить.

Друзья, привет! Понравилось путешествие с Ефимом? Если да, то не оставляйте нас без Вашего лайка! Он для авторов — как пропуск в свЕтское общество! А уже очень скоро - нас ждёт общество сОветское.

Глава 47

Фима почувствовал кончиками пальцев щёлк женской ночной рубашки, когда дребезжащий механический звонок пронзил предрассветный осенний сумрак квартиры. Он открыл глаза и понял, что юное тело женщины ускользает из-под его руки. Почему-то попытался её задержать, но она шустро исчезла, шлёпая босыми ступнями по полу. Его рука шлёпнулась на то место, где только что была Оля. Не Софи. Пустота была тёплой, а из коридора уже донёсся приглушённый, сонный голос: «Алло?», за которым последовала тишина. Потом её голос, мгновенно проснувшийся и натянутый, как струна озвучил их судьбу:

— Катя? Что так рано?

Свет раннего утра, грязновато-молочный, пробивался сквозь щели в портьере, выхватывая из полумрака книжные полки, груду пластинок и его же собственные брюки, висящие на спинке стула. Он повернулся на спину, ловя обрывки разговора:

— Нет, всё в порядке… Просто ещё спала… Конечно, я рада… Да, понимаю, «просто так, мимоходом»…

Оля появилась в дверях, прижимая тяжёлый телефонный аппарат к груди. Её распущенные волосы были в прекрасном беспорядке, а в широко раскрытых глазах читалась паника, которую она пыталась скрыть:

— Да тёть Кать, минут через сорок? — сказала она в трубку уже сладким, приветливым голосом. — Да… Жду.

Она положила трубку и прислонилась к косяку:

— Фим, вставай. Тётя Катя едет. Говорит решила заскочить, кофе попить. — Оля фыркнула, и в этом слышалась вся многолетняя история «идеологической несовместимости» с тётей. — На самом деле, конечно, проведать. Узнала, наверное, что папа в командировке. Решила проверить мой моральный облик.

Фима спустил ноги на пол. Комната, ещё минуту назад бывшая их уютным убежищем, вдруг наполнилась невидимыми угрозами. Его собственная растрёпанная, несоветская внешность — всё это вдруг стало опасной уликой.

Он хотел было что-то пошутить про обоснованность тётиных подозрений про этот самый моральный облик, но поостерёгся.

— Сорок минут, — констатировала Оля, уже хватая с пола его носки. — Быстро! Ты только что пришёл, понял?

— Всё понял, — Фима встал с постели. — Успокойся. Мы же ничего плохого не делали.

— Для тёти Кати сам факт твоего появления здесь у меня в… восемь утра — уже подозрительно, — парировала Оля, сгребая в охапку его вещи. — Она же считает, что «девушка должна хранить себя». А делать это лучше всего в одиночестве или с проверенным комсомольцем, а лучше партийцем. Но не пионером же. О Боже!

Через десять минут квартира преобразилась - одеяло аккуратно сложено, застелено покрывалом. Фима, уже одетый и даже приглаженный, накрывал на кухне стол, стараясь придать этому действу вид привычной, дружеской церемонии, а не поспешной инсценировки. Оля, причёсываясь, металась между комнатами, поправляя занавески и сдувая невидимую пыль с телевизора.

Она остановилась посреди комнаты, вдруг улыбнулась тревожной, виноватой улыбкой.

— Прости. Это же смешно, правда? Мне двадцать лет, а мы прячемся, как школьники.

— Это просто жизнь, — серьёзно ответил Фима, поправляя на столе вазу с печеньем. —Если кому-то нужна игра в моральную устойчивость, сейчас сыграем.

Оля подошла и на секунду прижалась к нему всем телом.

— Главное — не вздумай при ней назвать меня на ты.

Они стояли среди прибранной квартиры, словно два заговорщика, на пороге нового дня, где главным сражением будет не работа и не учёба, а виртуозная ложь во спасение их маленькой, хрупкой свободы.

Тут снова зазвонил телефон:

- Алё, тетя Кать? – начала было Оля, но осёкшись прервалась и посмотрела на Фиму. – Тебя.

При этом она одними губами произнесла слово «мама».

- Алло, мам? – сказал Фима, взяв трубку.

- Фима! – заговорила Светлана Наумовна. - Тут тебя обыскались. Какой-то Валера тебе звонил! Спрашивает: «Где ваш парень?» А я не знаю, что сказать! – ответила мать.

- Дала бы олин телефон, - как ни в чём ни бывало предложил Фима и глянул при этом на подругу, которая неопределенно пожала плечами.

- Они едут в Чехов, на товарищеский матч, - пояснила мама. - Лучше ты сам ему звони. Я не стала давать телефон, незачем людей тревожить.

- Спасибо, мама, и пока, я позвоню, - заверил Фима и нажав на рычажок набрал знакомый номер:

— Ефим Гофман, — представился он тут же, когда на другом конце прервались длинные гудки и ему ответили. — По поводу матча по баскетболу.

— Какой Гофман? — не поняли на том конце провода и Фима убедился, что всё на свете повторяется как в некой «матрице».

— Меня Валера приглашал, — четко и ясно пояснил он.

— А-а, так ты от Валерки! — наконец сообразил невидимый собеседник.

— Именно, — подтвердил Фима. — Насчет игры за заводское объединение.

— Так бы сразу и говорил, — проворчал тот, до которого всё доходило медленно.

— Так и говорю, — невозмутимо продолжил Фима, бросая взгляд на Олю.

- А вот кстати и он тут тянется за трубкой хочет с тобой поговорить, - сообщил невидимый собеседник и вскоре в трубке раздался знакомый голос:

- Привет, Фима, у нас тут двое основных центровых с утреца и бодуна не сдали норму, команда не набирается! А ты довольно высокий и самое главное шустрый! Тебя на матчах приметили. Проедешь с нами? Главное под кольцом постоять и не мешать особо.

- А можно разок бросить по кольцу? – сыронизировал Фима.

— Это по желанию, - ответил Валера. - Автобус заводской минут через сорок у тебя будет.

- Я не дома, на Тверской, - уточнил Фима. – И формы у меня с собой нет.

— Где-где тебя забрать? — спросил Валера, и в трубке послышалось шуршание бумаги.

Фима назвал свой адрес.

— Продиктуй нашему организатору? — попросил Валера. – Будь другом.

— Значит, так... Ефим Кульман? — снова переспросил первый собеседник, включаясь в разговор, Фима чуть не прыснул в трубку:

— Не Кульман, а Гофман, — поправил он, без особого нервного напряга переживая дежавю и назвал олин адрес.

- Договорились, к дому подъедет автобус и прогудит, - пообещали ему.

— Ну вот, — вздохнул Фима, вешая трубку. — Играю за объединение.

Он не скрывал счастливой улыбки, на которую Оля обратила внимание:

- Ты весь сияешь, - прокомментировала она немного недовольно.

- Пригласили на баскетбол! – пояснил он. - Против чеховских! Серьезный матч!

Оля невольно улыбается его радости:

- Вернешься к вечеру? – спросила она.

- Обязательно, - пообещал Фима. – Я и костюмчик новенький, и колесики со скрипом у тебя оставлю, если ты не против. Жалко будет из трепать в раздевалке, если она там вообще есть.

Тётя Катя, оказавшаяся довольно молодой, приятной во всех отношениях женщиной, прибыла практически одновременно с гудком заводского автобуса. Фима проскочил мимо неё, выскочив из квартиры и пулей полетел вниз по лестнице, на ходу застегивая молнию на куртке.

Оля, оставшись одна, продолжила было наводить порядок, но тут из-под стола в кухне донёсся лёгкий цокот когтей и короткий, вопросительный вздох. Маленький корги Симка, оставленный Фимой «на хранение», вылез из своего укрытия и уселся перед ней, склонив набок рыжую голову с умными глазками-пуговицами. Во всём его виде читался немой вопрос: «А где мой большой двуногий?»

Оля присела на корточки и почесала щенка за ухом:

- Всё, Симка, остались мы с тобой, — прошептала она. — Двое брошенных.

В её голосе была шутка, но на сердце ныла тревога. Щенок, получив свою порцию ласки, деловито протрусил в комнату и улёгся посреди ковра. Он свернулся калачиком, положил морду на лапы и уставился на входную дверь, приняв классическую «позу ожидания»…

…Дверца автобуса, шипя, отъехала вбок, открыв сумрак салона, пропахший бензином и табаком, резиной и дермантином. Фима вскарабкался по ступенькам.

— Гофман? — окликнули его.

— Я, — отозвался он.

— Садись, места хватит, — мотнул головой шофер вглубь салона. — Только не в задний ряд, там запаска.

Автобус тронулся с места, словно нехотя. Фима пробрался между рядами, кивая незнакомым и высматривая Валеру. Команда представляла собой сборище разновозрастных мужчин и парней в очень разной степени спортивной внушительности. Только один оказался настоящий гигант лет тридцати.

На него особо не обратили внимания, или не отреагировали. Говорили про розыгрыш Кубка европейских чемпионов и 16-ю победу рижского ТТТ. В финальном матче в Барселоне советская команда как раз победила французский КУК со счётом 79:53.

Найдя Валеру, Фима поздоровался с ним и пристроился у окна, глядя, как за стеклом проплывает Москва. Они ехали по довольно пустынным утренним улицам, где редкие прохожие кутались в воротники.

В салоне заспорили о том, кто виноват в провале баскетбольного ленинградского «Спартака», ругали начальство, зажимавшее премию, смачно зевали.

— Пацан, а ты откуда к нам примазался? — обратился к Фиме обернувшийся сосед, мужчина с умным, насмешливым лицом. — Валериных рук дело?

— Его, — подтвердил Фима. — Говорит, вас недобор.

— Да сыграем как-нибудь, матч то товарищеский, — поправил сосед. — А ты, значит, та самая надежда баскетбола?

— Пока велели просто под кольцом постоять, — поскромничал Фима.

— И то дело, — буркнул сосед. — Главное не мешай. А бросишь разок по кольцу так тебе зачтется.

Вскоре вместо многоэтажек поплыли, тёмные островки леса, дымящие деревеньки с покосившимися заборами. Автобус, набрав скорость, понёсся по шоссе, подпрыгивая на стыках бетонных плит. В салоне стало шумно — загудел мотор, задребезжали стёкла:

— Далече нам, — словно угадав мысли Фимы сказал сосед. — Ну ничего, Чехов не за горами, конечно, но на этой колымаге часа полтора. Расслабься.

Но Фима смотрел на убегающую дорогу, на редкие встречные машины, в основном «Москвичи» и «Жигули», потёртые грузовички. Его охватывало странное чувство будто он сбежал из своей обычной жизни, из тревог про тётю Катю в этот дребезжащий, пахнущий табаком и людьми мир, где главное не промахнуться мимо кольца. Он поймал себя на том, что беззвучно улыбается, глядя на своё отражение в стекле, накладывающееся на мелькающие сосны.

И от этой мысли по телу разливалось чувство предвкушения чего-то настоящего. Чехов, матч, чужие стены раздевалки — всё это было не страшно, а наоборот, заманчиво. Он ехал навстречу не просто баскетбольной игре, новому дню.

Раздевалка в спортзале на этот раз оказалась в наличии. Не пришлось снова переодеваться в зале, как это часто бывало прежде. Фима получил свою форму — синие трусы и майку с потёртым номером «13» на спине, пахнущую хлоркой, зато кеды оказались новые, белые, правда ему чуток великоваты. Переодевался молча, слушая, как ветераны команды обсуждали тактику:

— С чеховскими просто так не выйдет, — говорил капитан, брюнет с бычьей шеей. — Они под щитом давят. Загидулла, тебе придётся поработать.

Гигант мрачно кивнул, натягивая кроссовки. Фиму в расчёт как-бы не брали, и он это понимал. Его задача «не мешать».

Выйдя на площадку, он почувствовал знакомый трепет. Зал был не очень большой, «Труд» был побольше, трибуны деревянные, но зрителей собралось порядочно, в основном явно рабочие с местного завода. Воздух гудел от голосов.

Матч начался. Первую четверть Фима тупо отсидел на скамейке, в качестве зрителя, наблюдая, подавая полотенца и воду. «Чеховские» и впрямь были сильны, рослые, сыгранные, они уверенно повели в счёте. Их команда проигрывала шесть очков, и в перерыве капитан хмуро спросил:

— Ну что, Гофман, постоишь под кольцом? Сыграешь вместо Сергеева.

Фима вышел на площадку. Первые минуты он, как и велели, просто занимал позицию, стараясь не путаться под ногами. Соперник, видя нового, по виду юного игрока, сразу же начал играть через его зону, считая слабым звеном. Один из форвардов противников, рыжий и верткий, получил мяч и рванулся к кольцу, явно собираясь обвести Фиму по дуге.

Но тут что-то пошло не так. Фима не стал отступать, а наоборот, сделал резкий выпад вперёд, точным движением выбив мяч из рук рыжего. Мяч подхватил Валера, и их команда пошла в стремительную контратаку, технично забросив мяч.

Однако следующую атаку чеховские почему-то снова построили через фимину зону, ничему не научившись, а может это у них была сыгранная комбинация. На этот раз центровой соперника, могучий детина, получил пас под кольцом и, не сомневаясь в лёгкости броска, пошёл на добивание. Но Фима, отдав полкорпуса, вдруг взлетел вверх, как пружина, и чисто, по-кошачьи, накрыл бросок, отправив мяч в аут. В зале пронзительно свистнули.

— Так держать, пацан! — крикнул с лавки Загидулла, и в его голосе прозвучало явное одобрение.

С этого момента игра для Фимы перестала быть просто игрой, он полетел, ловил каждый отскок на своём щите, его длинные руки казались вездесущими. В одном из эпизодов, поймав мяч в защите, он не отдал его пасом, а сам рванул через всю площадку. Его скорость была неестественной для его роста. Он обвёл одного, второго, и, не снижая темпа, взлетел из-за зоны трёх секунд. Тело вытянулось в струну, рука с мячом, казалось, зависла в воздухе на мгновение дольше, чем должно было по законам физики, и послала мяч по высокой, идеальной дуге. Зашелестела сетка - три очка.

В зале на секунду воцарилась тишина, взорвавшаяся затем оглушительными аплодисментами. Таких бросков здесь просто не видели.

— Да как ты это делаешь? — только и смог выдохнуть рыжий форвард, стоявший рядом.

Фима не ответил, просто отбежал назад в защиту, и по лицу его расползалась неконтролируемая, счастливая улыбка. Он поймал кураж, тот самый, когда кольцо кажется бездонным колодцем, а ты невесомым.

Фима бросал отовсюду — с дистанции, в прыжке, с разворота. Со стороны казалось, что он не целится, а просто чувствует траекторию. Защитники команды противников уже не улыбались, они пытались его опекать вплотную, но он был неуловим, как ртуть, предугадывая их движения.

Матч закончился их победой. Фима, набравший личных 22 очка, стал героем матча. Его хлопали по плечу, трясли руку, заглядывали в глаза.

— Да тебе в ЦСКА надо, пацан, а не на наш завод, — сказал капитан, обнимая его. — Откуда ты только взялся?

- В ЦСКА зовут, только в хоккейный, - признался Фима, но ему кажется не поверили. Он шёл в раздевалку, слушая гул трибун и возбуждённые голоса товарищей. И этот день, пропахший потом, закончившийся победой, оказался даже лучше, чем он мог себе представить.

Наскоро переодевшись в свою школьную форму, Фима вместе со всеми потянулся к автобусу, парни уже были в предвкушении получения гонорара или премиальных за матч. Но получить купюры, будь то пять чириков или два четвертака у Фимы получилось не сразу.

Рядом с их уже знакомым Фиме шофером сидел какой-то другой мужик, по виду тоже водитель.

- Ефим Гофман? — осведомился он, когда их водитель кивнул на Фиму. Его лицо было приятное и добродушное. Фима лишь кивнул, оглядываясь на автобус, где уже выдавали заветные хрустящие бумажки.

- За тобой отдельную машину прислали, - сказал мужчина. – Так что айда за мной.

Он вытащил из кармана ключи, возражать не приходилось.

— Премию можно взять? – спросил Фима.

- Нужно, - все с той же улыбкой ответил мужик. – Только быстро. Земляки, герою без очереди.

Получив свои заслуженные пять червонцев, он мазнул рукой недоумевающему Валере, прошел вслед за сопровождающим через ещё не рассеявшуюся толпу зрителей к стоявшей неподалеку чёрной «Волге». Дверца открылась, он взглянул внутрь, не очень понимая куда садится, то ли сзади, то ли спереди:

- Садись рядом, - подсказал добродушный водила.

- А куда едем то? - спросил Фима. – Домой?

- Сначала куда пригласили, а потом могу и домой отвезти, мое дело маленькое шоферское, - улыбнулся дядька. Машина, рыкнув на подсосе, мягко тронулась с места.

Сердце Фимы невольно заколотилось. Он смотрел на уплывающие за окном огни чеховских улиц, на знакомый заводской автобус, у которого столпилась его команда. Оттуда на него смотрели раскрытые рты и округлённые глаза Валеры и капитана. Потом всё скрылось за поворотом.

- Вы не от Япончика случайно? — наконец поинтересовался Фима, вертя головой по сторонам, чтобы определить куда они едут.

- От Япончика? – искренне удивился его водитель. - От какого такого Япончика?

В голосе его было столько спокойного недоумения, что Фима понял — это не то, о чём он подумал. Чёрная «Волга» мчалась по шоссе, увозя его с честно заработанными деньгами, с непреходящим ощущением полёта в очередную неизвестность, пахнущую кожей салона.

Ну что, наша славная команда? Если Вы, как и одноклубники Фимы, готовы поддержать нашу общую игру, ставьте лайк! Это наш с Вами тайный знак, что мы - на правильном пути к новым главам!

Глава 48

Московская осень окнами машины была серой и неподвижной, как застывшая дымка. Фима сидел в чьей-то персональной чёрной «Волге» и смотрел на проплывающие за стеклом сначала виды, потом улицы. К кому? Да какая разница, привезут скажут.

В результате он оказался у подъезда дома на Кутузовском проспекте. «К Брежневу что ли везут?» - пронеслось в голове. Оказалось, что не к Брежневу, а только к Николаю Константиновичу Байбакову, председателю Госплана СССР. Машина, посланная за ним, мягко припарковалась у подъезда, они с добродушным водителем вышли, и Фима почуял запах власти.

Его уже не удивляли такие визиты. Он ведь пил чай с Косыгиным, а ранее беседовал с Петром Капицей, побывав не только в его квартире, ставшей потом мемориальной, но и в институте.

Общался с ведущими экономистами страны в залах, наполненных гулом ЭВМ и здоровыми амбициями. Главным для него была правильная реализация этих чужих амбиций.

Всегда он ловил на себе одни и те же взгляды – любопытные, снисходительные, изучающие. Смотрели на него как на диковинку, как на цирковую собачку, умеющую решать интегралы. На вундеркинда, чьи размышлизмы об «экономике на грани исчерпания экстенсивного роста» слушали с улыбкой, как ребёнка, декламирующего стихи с табуретки.

Шофёр, дружески поздоровавшись с представительным консьержем, провел его до двери, и Фима ступил вступил в святая святых. Его встретила женщина с мягким, чуть уставшим лицом и добрыми руками повелительница домашнего уютом.

– Проходи, проходи, замерз, наверное, – засуетилась она. – А у нас сегодня борщ, настоящий, украинский.

И вот он усажен за большой стол в столовой, где тяжёлая мебель и хрусталь в серванте. Напротив уселся сам Николай Константинович. Лицо простое, но с внимательными, пронзительными глазами. Он не просто улыбался, как некоторые другие, а изучал.

Клавдия Андреевна разлила по тарелкам борщ – густой, томлёный, рубинового цвета, с горкой сметаны, плавающей в центре. Пахло свёклой, мясом, тмином и чем-то домашним.

– Ну, как тебе? – спросил Байбаков, взяв ложку. Его голос был доброжелательным и спокойным.

– Очень вкусно, – честно признался Фима, обжигаясь. Простой борщ был куда реальнее всех абстрактных экономических моделей. Ели молча, несколько минут. Потом Николай Константинович отложил ложку:

– Алексей Николаевич говорил, ты у него в кабинете целую лекцию прочитал о товарно-денежных отношениях, – начал он, глядя на Фиму поверх тарелки. – А Петр Леонидович Капица восхищался твоей логикой. Но все они смотрят на тебя как на чудо. А я вот не люблю чудес. Люблю конкретику.

Фима, облизнув ложку, взглянул на собеседника и быстро почувствовал, что перед ним, по сути, наоборот прирожденный романтик и мечтатель, чье сознание редко пребывает в мире сухой рациональности. Его стихия — это океан фантазий, где он возводит воздушные замки и предается гуманистическим идеалам.

Он, скорее всего прекрасно осознает эту свою особенность и полон тонкой самоиронии, однако не позволит окружающим переступить грань и посмеяться над его внутренним миром. Внешне-то он производил впечатление человека уравновешенного и миролюбивого, но это спокойствие — лишь гладь глубокого озера, под которым скрываются бури чувств.

– Конкретика, Николай Константинович, в том, – голос Фимы прозвучал твёрже, чем можно было ожидать, – что мы строим планы от достигнутого. Как будто завтра будет таким же, как вчера. А оно другое. Нам не хватает гибкости. Мы боимся рынка, как чёрт ладана, а он мог бы стать вовсе не хозяином, а инструментом. Как манометр в паровой машине, поставленный, чтобы видеть перегревы или датчик давления нефти в трубе, что вам как нефтянику может быть ближе.

Байбаков послушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым:

– Инструмент, говоришь… – спросил он, с доброй улыбкой. - А кто его контролировать будет этот «манометр»?

– Люди, руководствуясь его данными, – спокойно ответил Фима. – Данными из вычислительных машин. Но не просто для отчётности, а для моделирования. Если бы мы могли просчитать последствия решений до их принятия… Не в лоб, как сейчас, а учитывая миллионы переменных…

– Утопия, – тихо оценил Байбаков, но в его глазах не было решительного отказа, лишь тяжесть груза ответственн6ости. – Ты предлагаешь управлять страной, как сложным уравнением. Но страна – это не уравнение. Это люди, Ефим. Люди, которые хотят есть, одеваться, жить в тепле. Им нужны не модели, а колбаса за два двадцать и сапоги, которые не промокают.

– А чтобы была колбаса и сапоги, – парировал Фима, – и нужны правильные модели! Не закупать зерно за золото, а производить его здесь. Не строить гигантские заводы, которые потом простаивают без комплектующих. Мы тратим силы, а результат… ощутим не всеми.

Наступила пауза. Байбаков смотрел на этого худого мальчика со слишком взрослыми глазами, который в его доме, за тарелкой борща, говорил о вещах, за которые иного могли снять со всех постов. А этого и снимать то некуда.

– Знаешь, что я думаю? – медленно проговорил Байбаков. – Я думаю, что ты не чудо. Чудес не бывает. Ты – симптом. Симптом болезни, которую мы не хотим замечать. Но лечить её будем мы, коммунисты.

- А мы комсомольцы вам в этом поможем, - не заставил себя ждать Фима. Собеседник его помолчал, а потом улыбнулся, и улыбка сделала его почти родным:

– Доставай, Клавдия, твои пирожки, - позвал Байбаков супругу. - Раз уж мы тут о судьбах страны рассуждаем, надо ещё подкрепиться.

И Фима, вдруг осознал всю курьезность с одной стороны, а с другой правильность этой сцены, и понял, что его наконец-то перестали считать совсем уж диковинкой. Его увидели, разглядели. Возможно, как проблему, возможно, как надежду? Но увидели, приняли всерьёз. И в этом горьком, трезвом взгляде хозяина квартиры, где тоже порой вершились судьбы пятой части суши, было куда больше, чем во всех восторгах.

Фима отпил компота, поставил стакан с легким стуком и посмотрел прямо на Байбакова. Домашний уют всё-таки столкнулся с холодной сталью проблем, и мальчик заговорил, отбросив дипломатию:

– Николай Константинович, болезнь видна в симптомах. Дефицит – это не только сам по себе недостаток товаров. Это ещё и ошибка в формуле. Наша экономика – гигантский конвейер, который не может быстро свернуть, перестроиться. Нужно параллельно создать – маленькие, гибкие контуры. Не вместо плана, а для его корректировки.

Он начал раскладывать свои предложения, как шахматист расставляет фигуры:

- Хозрасчет должен быть не на словах, а по сути. Вы говорите: людям нужна колбаса. Так дайте им возможность её произвести. Может и не нужно строить очередной гигантский мясокомбинат, который будет завален планом в тоннах и станет производить одну несъедобную резину. Разрешите местным совхозам создавать кооперативные цеха по переработке. Пусть они сами, на свой страх и риск производят колбасу, сосиски, копчености - то, что нужно их же району. Производят и продают прямо у себя в совхозе или через свои лавки. Цены – договорные. Вы увидите, через год, в этом районе, исчезнет дефицит мясопродуктов. Потому что они будут работать не для галочки в отчете, как бы из Москвы не наказали, а для своего желудка и кармана, для своих соседей и земляков.

Фима видел, что в глазах напротив светилась мысль, отражающая работу интуиции. Перед ним был дипломатичный собеседник, способный уловить малейшие эмоциональные вибрации:

— Вот, мы боремся с разными «цеховиками» и спекулянтами, - продолжил подросток. - А они все вместе порой решают проблемы, которые Госплан решить не в состоянии. Может не сажать тех, кто шьет джинсы в подпольном цеху, а легализовать их? Обложить налогом. Сказать: «Плати государству 30% с прибыли, используй легально рабочих, соблюдай стандарты – и работай». Эти умельцы как сорняки – прорастают там, где плановая экономика не смогла заполнить пустоту. Мы тратим миллионы на борьбу с ними, вместо того чтобы получить с них эти самые миллионы и заполнить образовавшиеся недочёты.

Быйбаков молчал, глядя на Фиму с интересом, который в свою очередь тоже сообразил, что главной истиной для того является лишь та, что рождена его внутренним опытом. Внешние факторы, будь то моральные нормы и чужие мнения мало влияют на его глубинное «я». В попытке обрести некую справедливость и гармонию он сформировал свою уникальную, личную систему координат, основанную на богатом опыте. Его разум постоянно изучает сам себя, стремясь к внутреннему богатству, способному сравниться с возможностями внешнего мира, что часто выливается в чувство неудовлетворенности и духовное беспокойство. При этом он схватывает суть идей, пренебрегая деталями, и обладая почти пророческой способностью оценивать ценность сложных проектов.

- Технологии нужны не для парадов и отчётов, а… для кухни, - Фима развел руками, показывая на помещение, в котором они находились. — Вот вычислительные машины мы используем, чтобы просчитать - выполнили ли мы план? А нужно – чтобы просчитать сам план. Создайте при Госплане не отдел, а целый институт системного моделирования. Не для отчетности, а для учёта и обработки данных: урожайность, запасы ресурсов, мощности заводов, транспортные потоки.

И можно строить модели: «А что будет, если завтра цены на нефть упадут вдвое?» «А что, если мы перенаправим инвестиции с тяжелой промышленности на легкую?» Сейчас такие вопросы задавать просто боятся даже сами себе. А машина - не боится! Она покажет тупик до того, как мы в него въедем. Это и есть тот самый «манометр».

С Фимой явно не собирались спорить. Его пригласили, чтобы послушать. Но что-то такое мелькнуло в лице и движениях Николая Константиновича, страстным желанием которого, его сутью было вообще-то именно взаимодействие с людьми, причём отношения эти были требовательные и инициативные. Его поступками несомненно двигали амбиции, жажда признания и главенствующей роли. Он не принимал положение ведомого и стремился к власти и влиянию. Его неукротимая воля могла трансформироваться в жестокость, сметая все на пути к цели.

Фима, не будь дурак, отреагировал на этот опасный импульс широкой, простодушной улыбкой, продолжив:

- Золотой рубль - для своих, - он даже слегка шлепнул ладонью по столешнице. Помните раньше все говорили о мировой революции, а при этом… не моли накормить даже свою страну. Нужен не «железный занавес» для идей, а «золотой шлюз» для технологий. Разрешите тем же кооперативам, которые будут делать хорошие товары, экспортировать их через специальные внешнеторговые фирмы. Часть валютной выручки – государству, часть – им на закупку современного оборудования за границей. Пусть наш условный совхозный колбасный цех купит импортную варочную камеру или коптильню, станет делать продукцию мирового уровня. Можно зарабатывали не только нефтью и газом, но и умом, и руками.

Байбаков слушал, не перебивая. Его лицо было почти непроницаемым, но уже и не столь добродушным как вначале. Когда Фима закончил, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов в гостиной:

– Ты предлагаешь пустить волка в овчарню, – наконец резюмировал Байбаков. Его голос был глухим. – Кооперативы? Частная инициатива? Легализация спекуляции? Это не просто реформы, мальчик. Это смена фундамента. Ты вообще понимаешь, что предлагаешь?

– Я не предлагаю менять фундамент, – тихо, но уверенно ответил Фима, для которого этим фундаментом была страна, а не государство. – Я предлагаю поставить подпорки, пока фундамент не рухнул вовсе. Потому что, если он только лишь треснет для начала, то вскоре рухнем все - и овчарня, и волки, и пастухи. Мы пытаемся управлять экономикой XX века методами XIX-го. Можно называть это по-разному, но суть не изменится: либо мы сами создадим эти гибкие контуры и научимся ими управлять, либо они возникнут стихийно и сметут нас вами, уважаемый Николай Константинович.

Тот медленно поднялся из-за стола, подошел к окну, машинально чуть отодвинул тяжелую портьеру. За стеклом лежала Москва – огромная, казавшаяся незыблемой.

– Подпорки… – повторил он, глядя в даль. – Знаешь, какая самая прочная подпорка? Страх. Он держит всё. Но ты прав в одном – бетон этого страха со временем тоже - трескается. Твои идеи… опасны. Для тебя в первую очередь.

Он обернулся. Его взгляд был усталым и бесконечно тяжелым:

– Но я передам кое-что в Политбюро - «предложения молодого экономиста». Один пункт - про модель дефицита. Только один. Большее сейчас – невозможно.

Это была не победа, но признание того, что четырнадцатилетний мальчик увидел пропасть, к которой они все подходили, чуть раньше, чем те, кто был у руля.

Фима вытер губы салфеткой и отодвинул тарелку:

– Спасибо, Клавдия Андреевна, борщ – замечательный, – сказал он вежливо, посмотрев на свои раскрасневшиеся от мяча пальцы. – Я сегодня, перед тем как меня вырвали и привезли сюда с мячиком баловался. Тренер сказал, что у меня дар – видеть поле.

Он поднял глаза на Байбакова. В них не было ни вызова, ни подобострастия, только усталость и какая-то тоскливая ясность:

– Вы знаете, Николай Константинович, я могу вообще этим не заниматься. У меня и так пятерка по физре будет и по всем остальным предметам тоже. А через пару лет… – он сделал паузу, подбирая слова, – хоть в Израиль рвануть по еврейской линии? Говорят, там своя куча проблем, но можно жить, учиться. Играть в баскетбол. Не ломать голову над тем, как спасти то, что, может быть, уже… и не спасти?

Байбаков, слушавший его предыдущие тирады с непроницаемым лицом, теперь изменился. Его брови сдвинулись, но не от гнева:

- Да с чего ты взял, что кого-то спасешь, Ефим? – спросил он. - Не многовато ли ты на себя берешь?

– Я вот сижу тут, у председателя Госплана, несу какие-то идеи… А зачем? – Фима горько усмехнулся. – Меня как цирковую обезьянку возят – посмотрите, какой умный мальчик! А к словам моим не прислушиваются. Косыгин улыбался, Капица восхищался «свежестью мысли», а толку? Ноль! Мне просто… помните, как в том фильме: «За державу обидно!» Николай Константинович. До слез.

Он выдохнул и откинулся на спинку стула, глядя в потолок. В его позе была вся горькая усталость подростка, который понял, что его крика никто не слышит.

Байбаков медленно прошелся по комнате. Скрестил за спиной руки. Его фигура казалась сейчас не воплощением власти, а скорее тяжести ноши.

– Обидно, – тихо повторил он. – Это самое честное слово, что я слышал в этих стенах за последние пять лет. «Обидно».

Он остановился напротив Фимы:

– Ты думаешь, мне не было обидно? – его голос внезапно сорвался, в нем прорвалась давно сдерживаемая ярость. – Мы страну поднимали! Всю войну наркомом нефти был, под бомбежками, чтобы танки были заправлены! А теперь я вижу, как она опять буксовать начала. С тем, что было, конечно, не сравнить. И я знаю, что делать, но не могу! Система как бетон. Застыла.

Он умолк, переводя дух.

– А ты говоришь – «уеду». Понятно. Уедут самые умные, самые упрямые, самые талантливые. Те, кому «обидно». И останутся те, кому не обидно. Кому все равно. Или кто боится. И тогда – конец. Вот тогда твои прогнозы сбудутся со стопроцентной точностью.

Николай Константинович подошел вплотную к столу и уперся в него костяшками пальцев:

– Ты сказал, что видишь поле в баскетболе, - вспомнил он. — Вот и здесь ты поле видишь. Скорость, направление, слабые места. Это дар. Или проклятие? Но сдаться и уехать – это не для комсомольца. Я в тебе за пять минут это понял. Ты будешь биться. Даже если проиграешь. Потому что иначе – сам себе станешь противен.

Фима прямо смотрел на него, не отрываясь. Детская обида и юношеский максимализм сталкивались с этой суровой, выстраданной правдой.

– Ну а по сути проблемы, Николай Константинович? – тихо спросил он. – Будем ставить подпорки?

Байбаков тяжело вздохнул:

– Пока одну, - ответил он. - Очень маленькую. Очень осторожную. А ты готовься. Расти. Играй в свой баскетбол. И не вздумай сбежать! Потому что держава – она ведь не только пятилетки и тонны стали. Это и мы с тобой. И если нам за неё обидно – значит, она будет жива.

В глазах Байбакова мелькнул некий внутренний космос человека, чьё сознание лишено временных границ обычных людей, способного пребывать в некоем потоке, где прошлое и настоящее образуют единую, вечно сущую реальность. Он сейчас ощущал себя одновременно в множестве похожих моментов, что наделяло его восприятие широтой, при этом лишённой четкой точки опоры. Он чувствовал себя как дома везде, где ему резонировали глубинные истины, обретая в этом ощущении желанный покой. В общем, Фима отчасти обрел в нём родственную душу:

— Думаешь мне легко, - признался государственный деятель не по годам умному подростку, - вызвали однажды сказали, что Президиум ЦК считает целесообразным назначить тебя председателем Госплана СССР. Это было совершенно неожиданно. В таких случаях принято благодарить за доверие, а я и не вспомнил об этом от растерянности. Думал: «По силам ли мне такое огромное и новое для меня дело?» Я ж не экономист. С планированием народного хозяйства страны не справлюсь.

Потом постигал сложнейшую механику сбалансирования всех отраслей экономики, тайные силы гармонии всех составляющих единого, многовекторного государственного организма, улавливал и обозначал тенденции его развития. Выделял главное.

Работа над шестым пятилетним планом шла дни и ночи. Нужно было вовремя получить и обработать данные с мест, а туда, где дело застопорилось посылали на помощь плановикам знающих специалистов. Сотни людей были командированы на места и это дало свои результаты.

Потом Госплан СССР подготовил свой первый доклад об итогах рассмотрения предложений трудящихся по проекту директив шестой пятилетки, предложений, поступивших в ЦК партии, Совет Министров, Госплан и в редакции газет. Приходили тысячи предложений, проектов, замечаний, касающихся нужд и забот простых людей.

Много лет прошло с тех пор, всякое было в жизни — и хорошее, и не очень. В трудную минуту всегда вспоминались слова товарища Сталина, что советскому руководителю нужны «Бичьи нервы плюс оптимизм» — чаще всего на посту председателя Госплана…

- А потом были хрущевские Совнархозы, - вспомнил Фима.

— Точно! И снова меня вызвали и сказали: иди и работай! — подтвердил Байбаков. – На этот раз Леонид Ильич. «О твоих, говорит, способностях не тебе судить!» Я отказывался, мол, слишком долгий перерыв в этой работе, трудно включаться. Косыгин, выслушав мои доводы, заметил, что, напротив, проработав в совнархозах пять лет, я приобрел ценный опыт, прошел солидную школу управления различными отраслями промышленности и сельским хозяйством и отказываться мне не следует.

Привет, товарищ любитель классных историй! Если этот текст скрасил твой день, поддержи автора лайком — а в ответ тебе будет одобрительный виляющий хвост Симки - просто, искренне и очень ценно!

Глава 49

Дверь закрылась с тихим, но каким-то неприятным щелчком. Фима убежал, комната, только что полная им, опустела, хотя только что казалось - у них впереди целый день вместе, до самого счастливого вечера. Но он ушел. В опустевшей прихожей Оля замерла, чувствуя, как солнечное воскресенье за окном резко потемнело. С поникшими плечами она не успела даже устроится на диване с книгой, у её ног, теплым плюшевым бочком, прилёг корги Симка. Но пришлось сразу вскакивать, словно сама судьба, напоминая о своем капризном нраве, постучала в дверь раньше времени - раздался звонок, на пороге стояла Катя, как живое воспоминание, призрак из другого времени.

Младшая сестра рано ушедшей мамы, явилась почти как снег на голову, своим визитом неосторожно перечеркнув планы. Гостья втянула носом воздух, разместила свой плащ на вешалку, с улыбкой поглядела на племянницу, и в доме сразу стало тесно от её духов:

— Ну что, Олюшка, показывай, как живёшь, — предложила она, оглядывая квартиру. – Папа не звонил?

Оля обычно всегда была рада тёте. Искренне. Но не сейчас, не в это воскресенье. Катин визит оказался внезапным сквозняком, несущим с собой тени прошлого, легкую печаль и душевный разлад. А будущий идеальный вечер растаял, не успев начаться. Теперь у Оли единственным понимающим существом остался лишь верный Симка, тыкающийся влажным носом в ее ладонь:

— Прости, я не думала... — голос Кати, такой знакомый и в то же время чужой, прозвучал смущенно. Она явно почувствовало настроение хозяйки. – Ой, а это кто тут у нас?

Симка приветливо завилял хвостиком. Оля медленно поправила волосы, жестом сомнамбулы:

- Да нет, я рада тебе, тетя, — сказала она, глядя в лицо, в котором с такой болью и тоской угадывались мамины черты. – Правда рада.

— Откуда это чудо? – улыбалась, глядя на Симку Екатерина.

- Просили ненадолго приютить, — пояснила Оля, и слова повисли в воздухе холодными камешками. — Пойдём чай пить.

Они разместились на кухне, за столом, залитым косыми лучами осеннего солнца. Между ними стоял мамин сервиз с незабудками — молчаливый свидетель счастливого прошлого. Оля разлила заварку по тонким чашкам, а Катя, словно оправдываясь, расставляла привезенные плюшки-ракушки, крошки от которых падали на скатерть. Каждая их фраза была шифром:

— Какой-то мальчик по лестнице пролетел мимо меня. Напомнил того артиста, —тихо сказала Катя, глядя то на золотистую жидкость в чашке, то на Олю. — Ну, того, на которого твоя мама водила нас в театр. Помнишь?

— Вечного Принца? Помню, — Оля улыбнулась. — Она ещё говорила: «Смотрите, как он держится».

Эти воспоминания были и бальзамом на душу, и укором. У Оли крутилось в голове: «Ты своим приходом его прогнала!», хотя в общем-то всё было не так, Фима ушел играть в этот чёртов баскетбол! Мог бы и не ходить, а побыть с нею.

Тишина снова наполнила комнату, став почти осязаемой. Она была полна знакомых образов, в том числе и самой Оли — маленькой, в платьице с бантами.

Симка, чувствуя напряжение, подошел и положил тяжелую голову на колено хозяйки, утешая. Мелкий дождь робко стучался в окна, а улица Горького поблескивала за окном. Оля чтобы отвлечься от грустных мыслей, нащупала, что тётю могло бы заинтересовать:

— Ты представляешь, - начала она. - Я вчера в «Берёзке» видела сервиз! Чешский!

— А я тебе колготки привезла, «Чайка». Самые прочные, — Катя достала из сумки аккуратный газетный сверток.

Они его тут же развернули:

— Спасибо! – поблагодарила племянница, рассматривая колготки, - ты видела, какие сейчас платья в «Модах» рисуют? Всё с воланами! Я себе из польской ткани хочу сшить. Выкройку у портнихи хорошие.

— А я себе блузку с жабо сшила. Да что платья! У нас все джинсы носят. Знаешь, как достают? В ГУМе видела — очередь на три этажа, — Катя вздохнула. — У спекулянтов они пятьдесят рублей — полугодовая зарплата! И в «Берёзке» теперь тоже их продают.

— Ты слышала новую Пугачёву? «Арлекино» — просто с ума сойти! Мне переписали, — Оля включила магнитофон, и комната наполнилась задорным голосом.

—А ты Boney M слышала? – поинтересовалась Катя. - У меня пластинка есть, если хочешь, перепишу.

Они слушали музыку, и им казалось, что они не в Москве, а где-то там, далеко.

— «Служебный роман» смотрела? Ахеджакова — просто чудо! Все на работе теперь только и цитируют: «Красота — это страшная сила!» — Оля улыбнулась.

— Да, я плакала, как дура— сообщила Катя и улыбнулись в ответ. - А ты знаешь, что Гайдай новую комедию снимает? Говорят, про лётчика-грузина…

Кино было окном в другой мир, где можно было и поплакать, и посмеяться, и на час-другой забыться.

— Ты видела, какие теперь стенки в мебельном на Проспекте Мира продают? С резными дверцами! Мы с мужем копим — хотим на кухню поставить, — Катя провела рукой по краю стола, как будто гладя кошку.

— Да что там стенки! У нас соседка себе польский гарнитур привезла — просто загляденье! И ковёр. Теперь вся комната у них как в восточной сказке, — Оля улыбнулась, и в этой улыбке было столько всего недосказанного. Мебель, ковры, стенки — всё это не просто вещи, а кирпичики простого человеческого счастья, но Оле сегодня это было не интересно.

— У вас обсуждали новую Конституцию? — спросила тётя, на что Оля нахмурилась, как будто ей в чай бросили соль. - Теперь партию официально в текст внесут!

— Да у нас на собрании редактор говорил про «развитой социализм». А я думаю: когда же, наконец, колбасу без очереди купить можно будет? — Оля усмехнулась, и в этой усмешке было всё и ирония, и усталость, и обречённость.

О политике говорить не хотелось. Что толку?

Они молчали, попивая чай. Дождь всё стучал в окно, а в комнате было тепло — от чая, от разговоров. На улице шумел город, а здесь, за этими стенами, было их маленькое царство — из дефицита, мечтаний и надежд.

Наконец чай остыл, печенья разломаны, ритуал был соблюден. Катя вздохнула и поднялась:

— Мне пора. Спасибо за чай, Олюшка.

Оля молча кивнула, проводя её до двери. Они постояли на пороге:

— Приходи... — с усилием выговорила хозяйка. — И звони... пожалуйста.

— Хорошо, — Катя потянулась и на мгновение прижалась щекой к ее волосам. — Я позвоню.

Дверь закрылась. На этот раз Оля испытала только облегчение, прислонилась лбом к прохладной деревянной панели, слушая, как затихают шаги в подъезде. Комната, ещё не так давно наполненная светом и ожиданием счастья, опять сделалась пуста и молчалива. Она снова осталась совсем одна, если не считать теплое, дышащее существо у её ног, которое смотрело на неё преданными глазами, полными безмолвного вопроса и простой, собачьей любви.

Прошёл час. Два. Оля пыталась читать, но буквы сливались. Она включала телевизор попав на «В мире животных». Николай Дроздов с энтузиазмом рассказывал про змей и ящериц. Потом показали мультфильмы, пару выпусков «Ну, погоди!». И наконец «Клуб кинопутешественников». Но всё её внимание было приковано к щенку и к молчаливой телефонной трубке.

Симка временами вставал, подходил к двери, обнюхивал щель внизу и, тяжело вздыхая, возвращался на свой пост. Казалось, он понимал всё — и утреннюю суету, и внезапный отъезд, и теперь — это томительное, полное дурных предчувствий ожидание.

- Вернётся, — говорила Оля, гладя его по мягкой спине. — Обязательно вернётся. И мы ему устроим встречу.

Но чем дальше, тем неувереннее звучали эти слова. А корги Симка не сводил умоляющего взгляда с двери, будто в силах его щенячьего терпения вернуть обратно того, кто для него был целым миром.

В какой-то момент Оля обнаружила себя сидящей на подоконнике, обхватив колени руками, и смотря в окно. Симка, внизу свернувшись калачиком. Время от времени он вздыхал и приоткрывал один глаз, будто проверяя, не вернулся ли наконец хозяин. Часы на кухне отсчитывали время с такой назойливостью, будто специально подчёркивали, как медленно оно тянется.

Юная женщина соскочила с подоконника, склонилась к своему четвероногому «сокамернику», погладила пса по голове и вспоминала о том, как Фима обнимал её утром…

Когда наконец раздался стук в дверь, Оля так резко рванула туда, что Симка испуганно вздрогнул. Дверь распахнулась — и на пороге стоял он, растрёпанный, с сияющими глазами и широкой улыбкой.

— Фима! — Оля больше не хотела сердиться. Она бросилась ему на шею, чувствуя, как её обнимают в ответ. — Почему так долго?

— Оля, — он прижался губами к её виску. — Я же быстро! Ну, почти …

— «Почти» — это четыре часа?! — она отстранилась, но не могла сдержать радостную улыбку. Её печаль таяла, как снег под солнцем.

— Да там такое дело, — Фима махнул рукой. — После матча за мной ещё машину прислали. Понимаешь, там такой человек, которому не откажешь. Ну, в общем, поговорили за жизнь, как в Одессе.

— За жизнь? — Оля не поняла.

— Да и не за одну. За мою короткую и его длинную, — Фима улыбнулся, а потом посерьезнел. — Оля, ты только не думай, что я про тебя не вспоминал…

— Я ничего не думаю, — она перебила его, хотя на самом деле как раз таки передумала слишком много всего. Но сейчас, когда он стоял перед ней живой, целый, с этой своей безбашенной улыбкой, ей хотелось только одного, чтобы он был всегда.

— Привет Симка! — Фима присел на корточки и подхватил щенка на руки.

Оля хотела сказать, что он безумец, что она волновалась, что так больше нельзя. Но вместо этого вдруг рассмеялась почти истерично, от облегчения, от счастья, от того, что он вернулся.

— Ты сумасшедший, — сказала она, обнимая его снова. — Совершенно сумасшедший.

— Зато богатый, — Фима поцеловал её в обе щеки и потом в губы. — Заработал пятьдесят рублей. И весь вечер ещё впереди.

Оля прижалась к нему, чувствуя, как Симка тычется холодным носом в её голую ногу, требуя внимания. За окном всё так же моросил дождь, а в квартире вдруг стало тепло — не от батарей, а от того, что они снова вместе. Пусть на несколько часов.

— Ладно, — сказала Оля, отстраняясь и вытирая слёзы. — Есть хочешь? И рассказывай всё по порядку.

— По порядку так по порядку, — согласился он. – Есть не хочу, накормили борщом и пирожками, а вот ты, наверное, голодная и злая?

Оля улыбнулась и покачала головой. Она знала, что его история будет невероятной, неправдоподобной и, скорее всего, полуправдивой. Но сейчас, в этот момент, ей было всё равно:

- Вы тут сидели четыре часа и тупо куксились? – спросил Фима. – Вместо того, чтобы просто сходить погулять!

- Сначала куксились с тётей Катей, потом одни, - призналась Оля. – Погулять действительно не догадались.

- Ну так пошли, - предложил Фима.

Оля ни слова не говоря бросилась собираться и вскоре, взяв на руки Симку, они спустились на улицу. Фима улыбался. Щенок Симка, опущенный на флажный асфальт, вертелся у них под ногами, пытаясь обнюхать каждый столб и каждую скамейку.

Фима протянул ей руку, и Оля положила в его ладонь свою. Они двинулись по улице Горького вниз, в сторону Кремля, воздух был наполнен запахами осени, влажной листвы и лёгкого дымка. Симка, не часто гуляющий по такой просторной улице, замер от восторга, пытаясь уследить за проезжающими машинами и многочисленными прохожими.

Они миновали магазины с пустыми витринами, спустились в переход, повернули направо, мазнув взглядом по курящим у входя в ресторан посетителям. Площадь «50-летия Октября», на который во время военных парадов скапливались танки и другая военная техника, была пуста.

Вскоре они шли мимо старого Манежа, где проводились выставки:

— Ты обещал рассказать, — напомнила Оля, — куда тебя возили?

Скупое осеннее солнце, проглядывало между облаков и фимина тень, худая и длинная, то и дело наскакивала на Олину. Между ними, на поводке, семенил щенок Симка, неуклюже обнюхивая каждый столб.

— Ну и? — не выдержала Оля. — Не томи! Как он, этот член правительства?

Фима усмехнулся не то, чтобы радостно:

— Борщ у него замечательный. Украинский.

— Фим! — Оля остановилась и схватила его за локоть. — Я не про борщ!

— А я про борщ, — он обернулся к ней, и в его глазах, таких взрослых, запрыгали оранжевые отблески солнца. — Потому что это тоже важно. Сидишь, понимаешь ли, в столовой, где мебель казенная, тяжелая и хрусталь в серванте поблескивает. А напротив — сам председатель Госплана. Человек, в чьей голове, как в сейфе, лежат все эти наши тонны стали, нефти и урожая страны, о которых нам рассказывают по телевизору. И он ест борщ, и ты ешь борщ. И пахнет свёклой и мясом, а не канцелярскими папками. И вот этот простой запах… реальнее всех пятилетних планов на свете. Потому что планы эти, по сути, для этого борща и составляются.

Оля слушала, разинув рот. Симка, воспользовавшись паузой, запутался в поводке вокруг её ног.

— И что же ты ему наговорил? — спросила она немного испуганно.

— А я, Оль, начал с манометра, — Фима снова тронулся с места, глядя куда-то вдаль, поверх кремлёвской стены. — Предложил представить нашу экономика как паровую машину, раскочегаренная до предела. А манометра, чтобы давление померить, нет. Так и взорваться можно.

Говорил про хозрасчет, про то, чтобы разрешить людям самим делать колбасу и сапоги, которые не промокают. Про то, чтобы легализовать цеховиков-спекулянтов и брать с них налоги, а не сажать. Про вычислительные машины, которые должны не отчитываться, а просчитывать будущее.

— И он согласился? — глаза Оли стали круглыми, как два пятака.

Фима горько хмыкнул:

— Он сказал, что я «симптом» болезни, которую не хотят замечать. А лечить будут они, коммунисты. Я в свою очередь заверил, что мы, комсомольцы, им в этом поможем, — он передразнил свой же пафосный ответ и невольно оглянулся по сторонам. — А потом… я не выдержал. Сорвался.

Оля смотрела на него, не отрываясь.

— Пожаловался, что меня как цирковую обезьянку водят, все мне улыбаются, восхищаются, а толку — ноль. И что… — Фима замялся, подбирая слова, которые уже раз произнес сегодня, но которые было в сто раз труднее повторить здесь, под холодным московским небом, —мне за державу обидно. До слез, Оль.

Он замолчал. По площади гулял ветер, гоняя по асфальту бумажку:

— И знаешь, что было потом? — продолжил Фима тише, глядя на двадцатилетнюю девушку, которая вцепилась в его руку. — Он изменился. Весь его начальственный пафос куда-то испарился. Он признался, что ему тоже обидно. Стал вспоминать, как всю войну наркомом нефти был, чтобы танки ехали, а теперь видит, как все снова буксовать начало. И он знает, что делать, но не может. «Система как бетон, застыла», — говорит. Представляешь? Сам Байбаков!

— Господи, — прошептала Оля, наконец распутав поводок.

— А потом сказал, что если такие, как я, кому обидно, уедут, то тогда и наступит тот самый конец, - продолжил Фима. - И наставительно велел мне никуда не сбегать. «Держава, мол, это и мы с тобой. И если нам за неё обидно — значит, она будет жива».

Фима остановился, потянул к себе Симку, стал теребить его за ухом. Щенок блаженно зажмурился.

- А куда ты хотел сбежать? – не сразу поняла Оля.

- Куда-куда, в Израиль по еврейской линии, - пояснил Фима. – Я хотя и русский по паспорту, но теоретически имею право. Хотя мама, конечно, не захочет. Пока.

— Ну ты даешь, такое самому Байбакову сказать! - удивилась Оля.

- Мне показалось, что для него это не новость, - признался Фима.

- И что в итоге? Он передаст твои предложения кому надо? — спросила Оля. – Они ими воспользуются?

— Одно. Самый безобидный пунктик про модель ликвидации дефицита. Сказал: «Пока одну. Очень маленькую. Очень осторожную».

— Но это же победа! – у Оли загорелись глаза.

— Это не победа, — Фима покачал головой, и в его улыбке была горечь. — Это, как если бы на «Титанике» кто-то согласился переставить шезлонг с левого борта на правый, потому что заметил, как судно кренится.

Но это признание. Меня уже не как диковинку увидели. Как проблему. Или как надежду? Не знаю. Но увидели по-настоящему. В его взгляде было больше перспективы, чем во всех восторгах академиков.

Они пошли дальше, молча, слушая, как цокают когти Симки по асфальту.

— А борщ, правда, был замечательный, — вдруг снова сказал Фима, и в его голосе прорвалась совершенно детская интонация. — И пирожки Клавдия Андреевна потом подала. И вот сидишь, жуешь пирожок, и понимаешь, что от этого пирожка до судьбы пятой части суши, если считать Восточную Европу и Монголию, один шаг. И этот шаг я только что попытался сделать.

Оля молча прижалась к его плечу. Гулять по Москве, чувствовать тепло друг друга и простое счастье щенка, который тащил их к очередному фонарю — может, это и есть та самая, единственно верная подпорка против всех бетонных систем на свете...

Товарищ читатель! В то время, как весь наш дружный коллектив, под чутким руководством, готовится к новым главам, каждый на своем посту должен выложиться на все сто! Ваш лайк — это реальная польза для нашего, хотя и неутомимого, но творческого процесса. Ставьте, не стесняйтесь!

Глава 50

— Это моя «Альма Матер», - довольно равнодушно, мазнув глазами по чугунной решётке, по сидящему на пьедестале бронзовому Михаилу Ломоносову сообщила Оля, когда они проходили мимо Факультета журналистики МГУ, - я тут учусь.

Пройдя мимо приёмной Верховного Совета, они ступили на ту часть Проспекта Маркса, которая в советские времена была тихим, практически безлюдным уголком Москвы. Справа возвышалась Библиотека имени Ленина, а слева, через улицу, неприметная пельменная:

- Что-то есть захотелось, - призналась Оля. Фима, не стал её укорять тем, что дома не перекусила. Когда загорелся красный свет для машин и зеленый для пешеходов, они шустро перешли по «зебре» улицу и зашли в кафе-стекляшку. Симка устал от новых впечатлений, успокоился наконец и шёл рядом, лишь время от времени останавливаясь, чтобы понюхать очередную интересную вещь, так что полные красавицы в белом, на раздаче и у кассы, особого внимания на четвероногого посетителя не обратили.

Фима, когда они отстояли в очереди, взял три порции пельменей с уксусом, сметной и маслом, три компота и три булочки. Они устроились с двумя подносами у высокого столика.

— Вот где настоящая жизнь! – оценила Оля, — Я сюда весь год обедать ходила, пока на заочное не перевелась.

— Но ваша квартира совсем рядом, - не понял Фима, дуя на горячую пельмешку. – Можно было бы домой бегать.

— Страшно хотелось самостоятельности, - призналась юная женщина. – Примерно так, как сейчас хочется, чтобы обо мне заботились.

— Обращайтесь, - предложил ей Фима с улыбкой.

— Обращаюсь, - согласилась Оля. – Прошу больше меня не бросать. Как бы мне хотелось присутствовать на твоём разговоре с председателем Госплана.

— Чтобы потом статью написать? – спросил Фима. Оля пожала плечами:

— Понимаю, что публикация потребует миллиона разрешений и согласований, - продолжила она, - но помечтать-то не вредно.

— В принципе можно попробовать, - Фима задумался, а потом по своему обыкновению начал выдавать «нагора» готовый текст:

— Заголовок может быть таким «Творческий поиск: опыт старших и энергия молодых».

В эти дни, когда вся страна активно выполняет задачи десятой пятилетки, как никогда важно единство поколений, преемственность опыта и новаторского подхода. Не случайно в центре внимания партии находятся вопросы эффективного использования экономического потенциала, поиска оптимальных путей развития народного хозяйства.

На днях у одного из виднейших хозяйственных руководителей страны, ветерана пятилеток, Героя Социалистического Труда председателя Госплана СССР Н.К. Байбакова состоялась необычная, но весьма показательная встреча. В гости к Николаю Константиновичу пришёл комсомолец Ефим Гофман, чьи свежие взгляды на экономику уже обратили на себя внимание некоторых наших ведущих ученых…»

Когда пельмени остыли, ими покормили и молодой растущий симкин организм, все напились компота и пошли дальше. Шли, впрочем, недолго, на пути попался «Музей квартира Михаила Ивановича Калинина», в который праздношатающаяся троица тоже заглянула.

Очереди желающих туда, в отличие от пельменной, не наблюдалось. Они оказались в музее совершенно одни, за исключением нескольких смотрительниц и экскурсоводов, которые показали им обстановку, в том числе токарный станок, на котором «всесоюзный староста» работал на досуге, а также туалет, в который быть может тоже ходил.

Но самое главное было не это, а простой карандаш и листок писчей бумаги, которые Оля попросила у музейщиков, чтобы записать начало наговоренной Фимой статьи. Девушка предложила ему диктовать дальше. Тот не стал ломаться:

— «…За дружеской беседой, в атмосфере сердечности и взаимного уважения, зашел разговор о путях совершенствования планового управления, - диктовал Фима. - Молодой собеседник, с энтузиазмом, присущим юности, поделился своими соображениями о применении современных вычислительных машин для более глубокого моделирования сложных экономических процессов. Он говорил о необходимости повышения гибкости и оперативности в реагировании на изменяющиеся условия, о важности укрепления хозяйственного расчета на местах.

«Наша сила – в единстве», – подчеркнул в ходе беседы Николай Константинович. – Опыт, добытый в годы индустриализации и в суровое военное лихолетье, и энергия, целеустремленность молодежи – вот надежная основа для движения вперед. Важно, чтобы каждый молодой гражданин, каждый комсомолец чувствовал свою ответственность за судьбу Родины, видел свое место в общем строю созидателей».

— Он что так и сказал? – переспросила Оля, кончив записывать своим мелким бисерным почерком.

— Нет конечно, - признался Фима. – Но мне кажется он и его коллеги, из числа старших товарищей, очень бы хотели что-то подобное прочесть.

Оля кивнула, соглашаясь:

— «…Н.К. Байбаков с большим вниманием отнесся к продуманным предложениям молодого человека, отметив, что партия и правительство постоянно ведут работу по совершенствованию методов планирования, сочетая проверенные временем подходы с последними достижениями научно-технического прогресса, - продолжил диктовать Фима. - Было указано, что ряд конструктивных идей, высказанных в ходе подобных дискуссий, берется на вооружение и будет тщательно изучен в рамках подготовки дальнейших народнохозяйственных планов.

Эта встреча – яркий пример того, как в нашем обществе стираются грани между поколениями, объединенными общей целью – построением коммунизма. Доброжелательный и в то же время требовательный разговор старшего товарища с представителем молодежи лишний раз подтверждает: партия видит в молодом поколении не только преемников великих традиций, но и активных, мыслящих участников грандиозной стройки...»

С листочком бумаге и позаимствованным карандашом в олиной сумочке, они пошли дальше, покинув гостеприимный, хотя и пустующий музей.

— А это что, знаешь? — Оля кивнула на старинный особняк с башенкой.

— Да, вроде бы знаю, «Дом Пашкова», — ответил Фима. — Как бы часть «Библиотеки Ленина»?

— А для меня это место, где стоял, прощаясь с Москвой Воланд, - призналась Оля заговорщическим шёпотом.

— Это из книжки? – равнодушно, хотя и с улыбкой, спросил Фима.

— Из «Мастера и Маргариты» - уточнила Оля, беря его под руку. Она улыбнулась задумчиво, возможно представляя сюжет, который Ефима, в своё время, оставил довольно равнодушным.

Они свернули на улицу Волхонка, где старые дома казались хранилищами тайных историй, прошли мимо «Музея изобразительных искусств», продолжили путь, и вскоре перед ними открылся Гоголевский бульвар. Здесь тоже было красиво: жёлтые листья покрывали тротуары.

Они двинулись дальше, мимо Кропоткинской площади. Вышли на Метростроевскую улицу, пошли по ней неспеша. Симка, уставший, но счастливый, шёл между ними, иногда останавливаясь, чтобы его взяли на руки отдохнуть.

— Смотри, Крымский мост! — воскликнула Оля, когда они, дойдя наконец до Садового кольца, подошли к набережной. Внизу текла Москва-река, отражая серое небо. Троица ступила на мост, и Симка, впервые увидев воду, замер от удивления.

— Он никогда не видел реки, — сообщил Фима.

И вот они у Парка Горького. Здесь было довольно шумно и многолюдно, вдали играла музыка, где-то там дети и взрослые катались на каруселях, или просто гуляли, наслаждаясь последними тёплыми днями.

Симка, уставший от прогулки, даже закрыл глаза на руках у Фимы. Ветер колыхал листья, а город жил своей жизнью — сложной, противоречивой, но такой родной.

Постояв у помпезных врат, они всё-таки зашли в Парк культуры, заплатив сорок копеек за двоих. В принципе Фиму могли бы пустить и по детскому билету, как школьника, но он не стал качать права, поскольку выглядел не на свои четырнадцать, а на все шестнадцать.

Троица разместилась на ближайшей скамейке, рассматривая гуляющих людей и Оля спросила:

— Статья готова или ещё есть мысли?

- Мыслей много, на целых сто статей, но эту можно закончить, например, так:

— «…Энергия и знания молодежи, умноженные на мудрость и опыт старших, – вот тот неиссякаемый источник, который позволяет нам с уверенностью смотреть в будущее, преодолевать любые трудности и неуклонно двигаться вперед по пути, указанному XXV съездом КПСС».

Симка, отдохнув, опять побежал вперед, его короткие лапы быстро перебирали по опавшим листьям, иногда поднимая их в воздух золотыми всплесками, когда он работал задними лапами. Деревья уже сплошь пожелтели, и аллеи казались выложенными мягким ковром красных, жёлтых и коричневых оттенков. Воздух и так сырой, смешивается с легким туманом, висевшим над Москва-рекой.

Фима и Оля шли медленно, держась за руки. Они остановились у фонтана, который уже не работал — воду отключили до весны. Они попили газировки с сиропом за три копейки из автомата, напоили Симку из ладошек водой без сиропа за копейку. Не сговариваясь, пошли назад к выходу, обсуждая как они могут прогуляться по Крымской набережной до кинотеатра «Ударник».

Москва вся куталась в «прохудившееся пальто» из рыжей листвы. Вокруг была сплошная позолота кленов, свинцовая гладь Москвы-реки, скупые лучи солнца, пробивающиеся сквозь пелену облаков. Воздух пах мокрым асфальтом, дымком из труб и опавшей листвой.

Оля и Фима вышли из ворот парка, унося с собой осколки смеха и воспоминания о легкости, которую дарили друг другу, особенно заметную на фоне угрюмой озабоченности большинства посетителей парка, развлекавшихся со всей серьезностью строителей коммунизма. На них двоих были похожи разве что некоторые группы молодежи, да подвыпившие граждане.

А Фима с Олей и примкнувший к ним Симка были движущимся островком свободы в море советских условностей — двое говорящих на одном языке полутонов и иронии, непонятном для остального мира. Оле было двадцать, но в эти минуты — она ощущала себя на все шестнадцать. Фима, с его глазами, видевшими мир иначе, возвращал ей ощущение, что жизнь не сводится к очереди за колбасой и собраниям.

Однако именно этот их хрупкий мирок вдруг рухнул у самого выхода из парка. Этот человек возник из ниоткуда, как будто материализовался из серой толщи осеннего воздуха:

— Сергей? – произнесла Оля, удивленно, увидев какого-то у синих «Жигулей» третьей модели.

Тот резко обернулся, захлопнув боковую дверь. Он хотел было сесть за руль, сделал движение, но подумав, помедлил. Запахнул добротное драповое пальто и посмотрел на Олю. Он был воплощение советской правильности: прямая спина, аккуратная стрижка, лицо, на котором уже проступали черты солидного советского служащего, из мира, где у всего имеется утвержденная инструкция.

— Здравствуй, Ольга, — произнес он, не повышая тона, не глядя ни на Фиму, ни на Симку.

Оля тоже не смотрела на своих спутников, двуногого с четвероногим, чего не сказать про Фиму, который за ней наоборот внимательно наблюдал и явно почувствовал её глухую неприязнь, ненависть, смешанную со стыдом. Скорее всего стыдом не за себя саму или за Фиму, а за эту встречу, за её прошлое, от которого она бежала, и оно настигло её здесь, на виду у всех.

— Сергей Карпов, — кивнула она, и её голос прозвучал чуть хрипло. – Мой официальный муж по закону.

Фима замер, понимая всю щекотливость момента, ощущая не только карповское молчаливое неприятие, но и некоторый даже его испуг.

— Гуляешь? — спросил Сергей, и его взгляд равнодушно скользнул по Фиме.

В этой фразе была не забота, а контроль. Не любовь, а право собственности человека, женившегося на восемнадцатилетней девушке, наивной и восторженной, желая слепит из нее идеальную советскую жену — верную, послушную, незаметную. Но глина оказалась с булыжником внутри.

— И ты тоже, — отрезала Оля, демонстративно, чуть пригнувшись, рассматривая внутренности захлопнувшейся машины, в которой на переднем сидении разместилась какая-то молодая, очень серьёзная женщина.

— Вижу, что у тебя всё в порядке, — ответил Сергей его губы искривились в подобие улыбки. — Целый год не живешь дома, я волнуюсь. А ты вот гуляешь себе.

— Мы с тобой не живем вместе, Сергей. Мне казалось, что это было обоюдное решение, — ответила Оля.

— Решение? — он сделал шаг вперед, и его фигура на мгновение заслонила тусклое солнце. — Ты решила, что жизнь — это роман. А жизнь, Ольга — это ответственность перед семьей, перед обществом.

Явно происходило столкновение двух правд 1977 года. Его — правда дисциплины, партбилета в нагрудном кармане. Её правда, робко пробивающаяся сквозь асфальт запретов — это правда чувства, внутренней свободы и права на ошибку.

— Моя жизнь, — возразила Оля, - ответственность тоже моя.

— Твоя жизнь, — голос Сергея чуть сорвался, выдав заклокотавшую ярость, которую он так тщательно скрывал. - Какой эгоизм!

Впрочем, Сергей, видя, что публичная сцена грозит перерасти в скандал, сдал назад, снова становясь солидным гражданином:

— Я заеду к тебе на неделе. Мы поговорим как взрослые люди.

Это не было предложением, это была установка:

— Заедешь? На моей машине? – ехидно спросила Оля.

Она кивнула в сторону сверкающих «Жигулей», у которых они стояли. Удар пришелся точно в цель. Сергей весь аж содрогнулся, словно от пощечины. Вся его напускная солидность испарилась, обнажив уязвимое нутро.

— Ты совсем обнаглела, — прошипел он, и его лицо из бледного стало землистым. Глаза сузились, превратившись в щелочки. Он снова шагнул к Оле, на этот раз стремительно, забыв о прохожих. — Хвастаешься папочкиными деньгами? Хочешь сказать, что твой папаша «Жигули» купил? Мои родители тоже добавили!

Фима инстинктивно двинулся вперед, подставив свое худощавое тело между Олей и надвигающейся громадой мужского «праведного» гнева:

— Сергей, успокойтесь, давайте не здесь... — начал он, но его голос, тихий и интеллигентный, потонул в ответном рыке:

— Молчать! — рявкнул Сергей, отшвыривая Фиму в сторону так, что тот едва удержался на ногах. — Ты кто такой, чтобы вмешиваться в семейные дела? Хлюпик шелудивый! Она тебя на папины деньги кормит?

Люди, выходя из парка, начинала останавливаться, некоторые замедляли шаг, чувствуя запах скандала — самого доступного развлечения. Кто-то осуждающе качал головой, кто-то ухмылялся.

— Не трогай его! — крикнула Оля, и в её голосе прозвучала вся ярость собственницы. Она бросилась к Фиме, но Сергей перехватил её движение, цапнув за руку выше локтя. Его пальцы впились в тонкую ткань с такой силой, что олино лицо перекосилось от боли.

— Ты что с ним живешь? — догадался Карпов и Оля почувствовала запах дешевого одеколона и перегара. — Папаша вам отдельную квартиру купил?

— Отстань! Выпусти! — она попыталась вырваться, но его хватка оказалась железной. Это была та самая сила, что давила её все два года брака — грубая, неоспоримая, мужская.

— Я тебя спрашиваю, живешь с ним? — он встряхнул её, и голова Оли мотнулась туда-сюда. В глазах потемнело от унижения и боли.

Это явилось последней каплей. Фима, до этого момента казавшийся испуганным тщедушным существом, вдруг выпрямился. В его глазах вспыхнул неожиданный огонь:

— Оставь её! Сию же минуту! —голос подростка прозвучал громко и отчетливо, заставляя даже любопытных отшатнуться.

Сергей на мгновение опешил от такой наглости. Но он выпустил руку Оли, чтобы развернуться к Фиме:

— Ах ты, стервец! — проревел он и размахнулся, чтобы со всей дури припечатать Фиму по лицу.

Но ни звука удара, ни шлепка не последовало. Фима, отпрянул назад, резко изогнулся, при этом ловя приближающуюся правую руку своей левой. Время замедлилось, чтобы начать стремительный бег назад, туда за миллионы лет до нашей эры.

Кругом никто не успел даже ахнуть. Вот только что Сергей бросился на Фиму с ненавистью. Его охватила такая ярость, что он готов был разорвать подростка на части. Тот вроде как даже не особо сопротивлялся. Но мир для них двоих взорвался.

Это было одновременно и падение, и удар, и разрыв. Резкий толчок, будто земля ушла из-под ног, но не вниз, а как бы - во все стороны сразу! Холод, жгучий, как ледяной огонь, пронзил тело до костей, а затем вспышка, ослепительная, как взрыв сверхновой.

Сергей закричал, но не услышал собственного голоса, звук растворился в гуле, который не был даже звуком, а скорее вибрацией, пронизывающей в каждую клетку. На секунду он ослеп. Или это была не слепота, а другой свет, хаотичный, пульсирующий, как будто реальность треснула, и сквозь трещины хлынуло нечто: бегущие тени гигантских зверей, клубы пара над извергающимся вулканом, ледяные просторы, где ветер режет как нож.

А потом Сергей упал лицом в какую-то мягкую густую, высокую траву. Первая мысль: «Обморок. Просто обморок». Но пахло вокруг чем-то живым. Подняв голову, он увидел сквозь стебли недалёкое озеро или болото. Вода местами была прозрачна, берег порос странными, огромными папоротниками, а воздух… был другим - плотным, насыщенным, с резким запахом неизвестных растений и чего-то живого Сергей сел, сердце колотилось, как будто пыталось вырваться из груди.

Он огляделся. Рядом стоял парень. Лицо его было совершенно спокойным.

— Где мы? — начал Сергей, но голос его потерялся в незнакомом низком гуле. Не было машин, не было города, не было даже привычного шелеста осенней листвы. Но вместе с тем — раздался какой-то рёв-не-рёв, а глухой, протяжный рык, как будто где-то вдалеке проснулось нечто огромное и голодное.

Одежда Сергея стала мокрой от росы, тяжелой, почти липкой, с незнакомым ароматом. Руки и ноги дрожали, он попытался встать, но члены подкосились, тело ломило, будто он прошел пешком тысячу километров. В голове пульсировала одна мысль: «Это сон. Это бред. Мы не там, где были».

И тогда он увидел их - меж гигантских деревьев, к ним двигались темные тени. Огромные, с бивнями, которые не могли принадлежать ни одному современному животному. Слоны? Или что-то на них похожее?

Сергей обернулся к Фиме. Тот смотрел в ту же сторону прищуренными глазами.

— Что ты наделал? — прохрипел Сергей, но пацан даже не взглянул на него, потому что к ним подступало что-то ужасное. Они с этим вдвоём были тут чужими. И этот мир не ждал их. Первозданный ужас охватил его.

При этом воздух был чист, как никогда. Вокруг бушевала буйная растительность, агрессивная, словно природа здесь ещё не научилась сдерживаться. Ей ничто не мешало, не было ни дорог, ни людей. Ничего, что могло бы хоть как-то напомнить о доме, о привычном мирке.

Уважаемый соратник по диалектическому материализму! Количество прочтений неизбежно переходит в качество текста. Помогите этому процессу — поставьте лайк! Это высшая форма соблюдения правил хорошего тона в нашем общем деле.

Глава 51

Тишина была не той, что в библиотеке, а густой, живой, наполненной шепотом гигантских папоротников, стрекотом невиданных насекомых и далекими, непонятными звуками. Воздух, тяжелый, словно сироп, буквально обволакивал легкие:

— Где это? Что! — голос Сергея прозвучал жалко и сипло, заглушаемый сыростью доисторического леса. Но ответа не последовало. Вместо этого земля вздохнула. Сначала ощутился низкочастотный гул, исходящий из-под ног, заставляющий вибрировать кости. Потом — глухой, нарастающий ритм, как будто по миру бьют сотня гигантских барабанов.

Чаща затрепетала в ста метрах от них, а затем разорвалась. Из зеленой стены леса, ломая как спички стволы толщиной в бетонный столб, повалили не картинки из учебника, не музейные скелеты, а живые, дышащие, ревущие горы мышц и ярости. Они были огромнее, чем можно себе представить. Спины, головы, бивни, хоботы, сами похожие на вывернутые корни древних дубов, выдергивали с корнем всё на своем пути.

«Беги!» — погнал Сергея инстинкт, но его ноги стали ватными, словно вросли в землю. Он был сильным, но здесь, перед этим катящимся, дышащим ураганом, его сила была смешной, ничтожной, как у муравья под гусеницей танка.

Стадо неслось прямо на них. Сергей видел, как из-под копыт, размером с автомобильное колесо, взлетали комья земли и куски дерна. На него смотрели подслеповатые, залитые яростью глазки бегущего впереди вожака. Почувствовался запах — терпкий, животный как в конюшне или в цирке, но сильнее. Это был запах тотального ужаса.

— Откуда это? — его крик сорвался в визг. Он посмотрел на мальчика и обомлел, тот вовсе не суетился, а стоял, слегка расставив ноги, его стройное тело было даже немного расслаблено. Лицо, которое Сергей ожидал увидеть испуганным и невыразительным, как собственное отражение, было сосредоточенным, словно у дирижера перед мощнейшим крещендо. В глазах не было страха, только расчет.

— Они... не свернут! — закричал Сергей, слыша, как рев заполняет вселенную, вытесняя воздух, мысли, саму жизнь.

Земля заходила ходуном. Это был конец. Он понимал, но мозг отказывался принять реальность. Он закрыл глаза, вжав голову в плечи, ожидая, что его кости вот-вот превратятся в кашу под многотонным весом.

И в этот миг абсолютного ужаса, он почувствовал, как чья-то уверенная рука вязла его за запястье. Мир дрогнул, но не просто дернулся, а взорвался. Давление, шум, свист и все исчезло в одно мгновение, будто его выдернули из шумного зала и поместили в звуконепроницаемую капсулу. Сергей дернулся, ожидая удара, который так и не последовал, и открыл глаза.

Они находились в каком-то другом месте. Лишь где-то вдалеке всё еще неслось ревущее стадо, мчась там, где они только что стояли и вытоптав всё в грязь. Мастодонты казались уже не богами разрушения, а всего лишь далёким шумным стадом.

Сергей осознал себя полулежащим на холодном камне, судорожно хватая ртом воздух. Все его тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Он посмотрел на Фиму, который спокойно оглядывался по сторонам.

— Ты... ты... — Сергей не мог вымолвить слова, горло сжал спазм.

Он посмотрел на свои дрожащие руки, тоже машинально огляделся по сторонам, а потом снова глянул на Фиму. И впервые в жизни Сергей, для которого мир был прост, понял одну страшную вещь - все что он знал прежде, было чем-то вроде иллюзии, карточным домиком, который развеялся от дуновения некоего ветра времени. А настоящая сила, прежде тихая, безмолвная, сделалась всесокрушающей, представ рядом с ним… в облике щуплого мальчишки, который мог играть судьбами, как пешками, и передвигать людей сквозь эпохи одним усилием мысли или воли.

И этот паренёк сейчас смотрел на него не с насмешкой, а с холодным безразличием. И Сергею снова стало страшно. Его лицо, ещё несколько минут назад искаженное злобной усмешкой, когда он отшвыривал Фиму в сторону, теперь стало бледным от ужаса, который, однако, мало-помалу начал сменяться животной яростью. Ведь он был сильнее, всегда кого-то сильнее и это был закон его природы:

— Эй, ты! — прохрипел он, делая движение к мальчишке. — Верни всё как было! Немедленно!

— Попроси вежливо, — ответил Фима, пожав плечами, и в его голосе впервые зазвучала сталь, он больше не был жертвой, да и вообще был ли ею хоть когда-нибудь?

Но Сергей уже не думал. Он рванулся вперед, чтобы схватить Фиму за горло. Однако в этот момент из-за глыбы базальта, огромного валуна на котором они находились, бесшумно, как тень, вышел пещерный лев. Огромный кот, чьи клыки длиннее кухонного ножа. Его шерсть бурого цвета лоснилась, а глаза — как два куска янтаря, полных холодного, безличного интереса.

Зверь не рычал. Он издал низкое, урчащее шипение, и слюна упала с его клыков. Сергей снова замер, парализованный страхом. Его разум опять отказывался воспринимать эту древнюю, совершенную машину для убийства.

Лев прыгнул к ним — на эту случайную, шумную, пахнущую адреналином цель. Сергей вскрикнул, закрываясь бесполезными голыми руками — тысячекратно проигранный жест обреченной на смерть жертвы.

Фиме даже не нужно было махать рукой. Просто прикосновение, щелчок в сознании, смещение. И вот они уже стоят на другом берегу широкой реки. А на том поросшем мхом камне, где они находились мгновение назад, лев в ярости воевал с пустотой, его рев сливался с отдаленным ревом мастодонтов в один сплошной кошмар первозданного мира.

Сергей снова опустился на колени на подогнувшихся ногах. Его тело била мелкая дрожь. Он смотрел на свои руки, на грязь под ногтями, на царапины. Он прекрасно видел, как с противоположного берега на них смотрит тот лев, взглядом, полным алчной ненависти, прожигая насквозь.

— Хватит... — выдавил он, и его голос звучал надтреснуто, как те деревья под ногами мастодонтов. — Пожалуйста, хватит.

Фима подошел и посмотрел на него сверху вниз. Не с триумфом, а с почти научным интересом:

— Здесь, Сережа, наши с тобой жизни ничего не стоят, — тихо сказал он. — Меньше, чем жизнь какого-нибудь жука. Его хотя бы лев жрать не станет.

Он протянул руку, чтобы помочь встать.

— Понял теперь? — продолжил он, и в его глазах плескалась не детская, а какая-то древняя, как эти окрестности, уверенность.

Сергей, всё еще дрожа, посмотрел на протянутую руку, потом на спокойное лицо мальчика, который мог бы оставить его здесь на растерзание, но не сделал этого. Он медленно, будто его суставы окаменели, поднял свою руку и взял Фимину.

Воздух в легких Сергея все ещё горел огнем паники. Он смотрел на Фиму, и его мозг отказывался складывать образ щуплого мальчишки с той непостижимой силой, что только что спасла их.

— Как... — начал Сергей, но его голос сорвался. Фима не ответил, лишь слегка улыбнулся. Это была не добрая, а какая-то отстраненная улыбка:

— Давай проветримся, Сереж, — тихо сказал он и мир снова куда-то провалился. Они просто перестали быть на земле и материализовались в небе. Под ногами у Сергея не оказалось ничего, кроме воздуха на высоте в несколько тысяч метров. Он завис в пустоте, и только мертвая хватка фиминой руки, казалось, удерживала его от падения, хотя, на самом деле, они падали вместе, неслись к земле оба.

Крик застрял в горле, вырвавшись беззвучным стоном. Он видел, как далеко внизу петляет серебряная лента незнакомой реки, а стадо мастодонтов казалось рассыпанным зерном:

— Нравится вид? — крикнул Фима, глядя щурясь вниз, как пассажир из окна самолета.

Прежде чем Сергей успел что-то понять, мир снова дернулся. Теперь они очутились на краю кипящего гейзера, и брызги обжигающей воды чуть не попали Сергею в лицо. Пахло серой и ещё чем-то.

Потом — мгновенная темнота и давящая тишина пещеры, где с потолка гулко капала вода. И снова из тёмной пещеры в небо, но теперь они неслись прямо на пути гигантской стаи перелетных птиц, и Сергей зажмурился, ожидая столкновения, которое так и не произошло.

Это было насилие над восприятием. Его вестибулярный аппарат запротестовал, желудок сжался в тугой комок. Он ничего не понимал, кроме одного - его жизнь, каждая её секунда, зависит от прихоти этого мальчишки.

В очередной раз, зависнув в воздухе на большой высоте, Сергей почувствовал, как пальцы Фимы разжимаются.

— Нет... — успел он прошептать.

И они полетели, кувыркаясь, в разные стороны. Ветер завывал в ушах, срывая с губ последние остатки крика. Земля, зеленая и безжалостная, неслась навстречу с умопомрачительной скоростью. Он видел, как на него надвигаются вершины деревьев, обещающие страшную, колющую смерть.

Он успел осознать весь ужас конца — не героем, а вот так, бессмысленно, падением в пустоту чуждой эпохи. В его сознании, как в калейдоскопе, пронеслись лица родителей, обшарпанная дверь своего подъезда — крошечные, хрупкие детали жизни, которая уже… закончилась?

Когда мозг Сергея уже почти отключался, приняв необратимость конца, и превратился в сгусток чистого, животного ужаса, падение прекратилось. Произошел резкий, выворачивающий душу рывок. Он не просто остановился, его тело бессильно качалось в воздухе, оказавшись на ветке, под остроконечной вершиной гигантской секвойи. Один из сучков, сухой и острый, как копье, торчал вблизи его глаза, виднелась каждая трещинка на коре.

Он медленно, с трудом повернул шею, опасаясь соскользнуть вниз и поднял голову. Фима стоял рядом ним, придерживая, касаясь рукой. Выражение его лица было невозмутимым, лишь в уголках губ играла тень чего-то пострашнее злорадства. Он смотрел на Сергея, как биолог смотрит на подопытного кролика, переживающего самую острую фазу эксперимента.

— Испугался? — спросил Фима, и его голос, тихий и четкий, прорезал свистящий ветер и бешеный стук крови в висках Сергея.

Сергей не мог ответить. Он пытался, но из горла вырывался только хриплый, клокочущий звук. Его тело выкручивала судорога, слезы текли по щекам, смешиваясь с потом и пыльцой плиоцена. Он был уничтожен. Не просто напуган — раздавлен. Всё его «я», вся его личность, построенная на силе и доминировании, рассыпалась в прах, оставив лишь дрожащий, примитивный комок страха.

Фима смотрел на это преображение несколько секунд, словно запоминая каждую деталь. Потом слегка вздохнул. И тут мир снова сместился. Больше не было ветра, неба и смертоносных ветвей. Они приземлились на мягком, упругом ковре мха, посреди тихой, солнечной поляны. Пели странные, незнакомые птицы. Воздух был теплым и спокойным, пах хвоей и медом.

Рука Сергея, затекшая и побелевшая, безжизненно упала после того, как Фима разжал свои пальцы. Сам он рухнул на землю, поджав колени к груди, и продолжал беззвучно трястись, уткнувшись лицом в колени. Его плечи судорожно вздрагивали.

Фима молча подошел, сел на поваленный ствол папоротника напротив и подпер подбородок рукой. Он не торопился, давая своему «гостю» время осознать новую реальность.

— Теперь, — тихо сказал он. — Поговорим о том, кто тут главный и сильный. И о том, что будет, если ты когда-нибудь снова посмотришь на Олю косо в… нашем с тобой времени и пространстве.

В голосе не было ни злорадства, ни гнева. Только холодная, бездонная уверенность существа, для которого все вокруг как страницы в раскрытой книге.

Сергей не ответил. Он мог только кивать, не в силах оторвать лица от коленей. Он понял всё. Сообразил, что настоящее могущество не кричит о себе, не трясёт кулаками. Оно молчаливо, как сдвиг тектонических плит, и так же необратимо меняет ландшафт человеческой души, неосторожно подвернувшейся на пути. Больше не было прежнего Сергея, а только грязь чужой эпохи, ужас и пустой взгляд. Фима наблюдал за ним, и зрелище было ему неприятно если не сказать отвратительно.

— Встань, — тихо сказал Фима. Его голос больше не был оружием, просто голос уставшего мальчика.

Сергей медленно, словно его суставы поржавели, поднял голову. Глаза были красными и пустыми.

— Я... больше не буду... — прошептал он, и в этом шепоте было больше истины, чем во всех его прежних угрозах.

— Хорошо, — кивнул Фима. Он протянул руку жестом примирения, а не власти. Сергей колебался секунду, затем, замирая от страха, взялся за тонкую, но твердую ладонь.

— Запомни это чувство, Сережа, — сказал Фима, глядя куда-то вдаль, на незнакомые звезды, начинающие проступать на странном небе плиоцена. — Каково это быть бессильным. И больше никогда, никого не заставляй чувствовать так же: «Если настоящему не дано свершиться, лучше быстренько что-нибудь сочинить»— звучит непонятно, да и название «Барракуда» — как метафора хищника с двойным символом - и острые зубы тех, кто хочет нас проглотить, и стальная воля, благодаря которой можно не стать добычей. Клич самозащиты, вырвавшийся из самой глубины души…

Сергей молча кивнул, хотя вряд ли что понял. Фима, имевший в виду песенку 1977 года вздохнул и - всё вокруг начало мерцать. Свет вокруг стал пульсировать, предметы потеряли чёткие очертания, окрестности то приближались, то отступали, словно дышали. Картина мира расплылась, стала слоистой, как отражение в воде, которую колышет ветер. Они вдруг увидели себя со стороны — сознание отделилось от тела, звуки исчезли, осталась только вибрация — глухая, пронизывающая до костей, как низкие ноты органа.

Потом нахлынуло тепло — необычное, как будто тела стали проводниками для неизвестной энергии. Перед глазами вспыхнули цвета, которых не должно существовать: фиолетово-зелёные спирали, красные молнии, синие тени. В ушах зазвенело — пронзительный, почти невыносимый звук, будто кто-то вёл пальцем по хрусталю, но громче и внутри самой головы.

И вдруг падение не вниз, а сквозь пространство. Мир вокруг сложился, как гармошка, и их начало растягивать, крутить.

Возникло странное спокойствие, как будто они стал частью чего-то огромного, вечного. Затем — хлопок. Началось искажение. Звуки стали сжиматься, будто кто-то крутил ручку радиоприёмника, пытаясь поймать сигнал. Реальность вокруг задрожала — сначала едва заметно, как марево над асфальтом, а потом сильнее, будто мир превратился в отражение в луже, по которой бросили камень. Краски поблекли, контуры расплылись, и на мгновение он увидел двойные образы, которые кто-то пытался совместить.

Потом появилось давление — не физическое, а внутреннее, как будто его сознание сжимали невидимые тиски. Их растягивало и сдавливало одновременно, будто они оказался между двумя сближающимися зеркалами. В голове зазвенело — странно, как будто кто-то коснулся мозга пальцем, обёрнутым шёлком. Можно было закрыть глаза и всё равно видел вспышки — не свет, а чужие воспоминания, незнакомые лица, улицы, голоса, которые никогда не слышал.

И наконец — рывок. Мир схлопнулся, как воздушный шарик. Их вытолкнуло обратно, будто невидимая рука швырнула рыбу в родную реку. Воздух затрепетал, зазвенел, и первозданный лес забылся, как мираж, уступая место знакомым очертаниям города, запаху бензина и асфальта.

Они находились на том же месте, в тех же позах. Но всё было иным. Для Сергея мир теперь был больше, страшнее и полон невидимых сил.

Кто-то крикнул: «Мужик, что делаешь?!» Из окна «Жигулей» высунулось испуганное лицо женщины — той самой, что сидела внутри. Оля, онемев от ужаса, бросилась к Фиме, лежащем на боку, прижимая ладонь к разбитой губе, из которой сочилась сукровица.

Оля прильнула к нему, глотая слезы, которые не хотела показывать. Фимa шустро вскочил, отряхнулся, с улыбкой положил руку ей на плечо.

Легкий осенний ветерок донес до них обрывки музыки. Где-то там продолжалась жизнь, не прописанная толком ни в одном пятилетнем плане. А здесь и сейчас, у выхода из парка, пахло опавшими листьями и несмываемым привкусом прошлого.

— Это называется сходили в кинотеатр «Ударник», посмотрели кино, - проворчал Фима.

Сергей, оглянулся по сторонам, отскочил назад, потом сунул руку в карман, вытащил оттуда ключи от машины и швырнув их на землю, большими шагами побежал прочь в сторону метро.

- Сережа, ты куда? – позвала его выходящая из машины молодая женщина, оказавшаяся пухленькой блондинкой, но беглец, не оборачиваясь, нёсся вдаль.

Если было интересно — Ваш лайк наш лучший ориентир в древнейшем из миров! Спасибо за поддержку!

Глава 52

Воздух был влажный и прохладный, пахло облетевшими листьями, сыростью и выхлопами бензина. Небо низкое, свинцовое, но дождя временно не было, остался только блеск на асфальте от недавно прошедшего.

Солнце ненадолго выглянуло из-за низких туч золотя всё вокруг, в том числе глянцевый бок «Жигулей». У входа в Парк культуры и отдыха царило оживление, были слышны смех, обрывки музыки с аттракционов, голоса продавцов и покупателей мороженого. Но для троицы этот веселый гул был лишь фоном для их внезапно разыгравшейся странной драмы.

Оля застыла со связкой ключей, которые Сергей швырнул ей под ноги, а она механически подняла. Её взгляд был пуст и устремлен в ту сторону, где только что растворилась в толпе гуляющих спина бывшего мужа. В голове образовалась каша: обида на Сергея, стыд перед Фимой, неловкость перед этой новой девушкой и полное непонимание, что делать с машиной, символом их недолгого короткого благополучия, а теперь — просто дорогим куском стекла и металла, брошенным на асфальте в странной, непонятной, никчемной ссоре.

Фима тоже чувствовал себя немного потерянным. Но вовсе не из-за того же, что Оля. Она не была для него воплощением взрослой жизни, манящей, и непонятной, а Сергей не представлялся этаким крутым большим парнем, на которого он должен был стремится походить. Вовсе нет. И даже то, что олин бывший показал некрасиво, его тоже беспокоило мало — всё это было понятно и предсказуемо. Фима испытывал совершенно иные чувства, не связанные со «здесь и сейчас».

В его памяти, перед внутренним взором всплывало то, что он увидел во время своего очередного путешествия вглубь времен: туман, готовность к очередному прыжку, прерванному растерянностью от увиденного, чего-то непонятного, возвышающегося посреди дикого леса, где такого попросту не могло и не должно быть. Угольно-черный, матовый, вобравший в себя весь свет, совершенной форма, необъяснимый предмет, или строение? Мозг отказывался его воспринимать.

И в тот миг как он это увидел, многое если не всё в нём изменилось. Его планы, злость — всё осыпалось прахом. Осталось лишь понимание, что непонятная игра закончилась. Он и его «ноша» в виде Сергея - сами оказались пылинками перед лицом чего-то бесконечно большего. Весёлая преамбула кончалась, начиналось его настоящее путешествие в неизвестность…

Хотя желание помочь Оле у него по-прежнему осталось, как и полное неведение, что сделать. Вот он и переминался с ноги на ногу, глядя то на неё, то на незнакомку, новую подругу Сергея, которая медленно, в некотором ступоре выбралась из машины. Её растерянность, возможно, была даже больше олиной. Она-то явно не ожидала, что её кавалер способен на такое, чувствовала себя чужой в этой внезапной мелодраме. Находилась не в своей тарелке, как и остальные, включая Симку. Её взгляд бегал по асфальту, она не знала, куда деть глаза и что сказать.

На несколько мгновений воцаряется неловкая тишина, которую прорывал лишь смех проходящей мимо компании. Новая подруга Сергея первая нарушила молчание сказав:

— Извините... Я даже не знала.

Оля перевела на неё взгляд, увидела в её глазах неподдельную растерянность и поняла, что девушка ей не враг, а такая же жертва:

— Садись, — неожиданно предложила Оля, махнув на машину. — Он убежал, а мы тут втроем стоим. Отвезу тебя. Куда надо?

— Да мне на метро по прямой, - возразила новая знакомая.

— Садись, машина же есть, - распорядилась Оля на правах хозяйки роскошного средства передвижения.

Они расселись и «Жигули» резко дернулись с места, чуть не сбив при этом пару прохожих с мороженым в руках. Те отскочили, взволнованно размахивая эскимо. Оля, судорожно сжала руль, мотор заглох.

— Да ты гляди на дорогу! – строго произнёс, наклонившись к водительскому окну пожилой мужчина, проходивший мимо.

— Может в самом деле лучше на метро? – испуганно предположила их новая знакомая, мне вообще-то в Бабушкино!

Фима, сидящий на пассажирском сиденье с рыжим корги Симкой в ногах, повизгивавшим в предвкушения поездки, распахнул дверь, вышел сосредоточенный и уверенный:

— Не со зла! – его голос прозвучал твердо и убедительно. – Она мужа в… командировку проводила, расстроена очень.

Едва ен пострадавший парень с мороженым, уже собиравшийся разразиться гневной тирадой, посмотрев на подростка, потом на красавицу за рулем, махнул рукой:

— Да ладно… Смотри, паренёк. Баб за руль не пущай, нервные они.

Фима, кивнув, обезоруживающе, по-свойски улыбнулся. Не состоявшийся конфликт оказался исчерпан, он, обойдя машину, открыл дверь со стороны водителя:

— Оль, я поведу. Ты пока успокаивайся.

Девушка ловко перебиралась на пассажирское сиденье, утирая слезы кулачком. Оценив её ловкость и формы, Фима сел за руль.

— Умеешь? - удивленно спросила его Оля.

– Дядька один учил, – спокойно ответил он, не покривив душой, поскольку в его жизни было великое множество всевозможных дядек и тёток, - и вообще готов к труду и обороне.

Он быстренько отрегулировал под себя сиденье, которое ему пришлось чуть пододвинуть, пристегнулся, и, с деловым видом, запустил заглохший двигатель:

— Ну что, поехали? – бодро предложил он, глядя направо на Олю, в зеркало заднего вида на пассажирку. Симка, почувствовав старт, радостно гавкнул из-под олиных стройных ножек.

«Жигуль» плавно тронулся с места и, урча, влился с поток машин на Садовом кольце. Оля смотрела то в окно, то на водителя, а Фима, сосредоточенно сжав губы, вез свою небольшую, странную компанию.

Они плавно и уверено покатили вперед, Фима сидел за рулем, глядя на дорогу перед собой, ловко объезжая трамвайные рельсы и троллейбусы. Рыжий Симка, мирно посапывал, раскачиваясь в такт движению.

В салоне малость успокоились. Слезы Оли высохли, оставив лишь легкую влажность на ресницах. Она повернулась к Гале, которая, устроившись на заднем сиденье, тоже, от нечего делать, разглядывала улицы:

— Как вы с ним познакомились? — спросила Оля, переходя на доверительный шепот, как бы предназначенный только для Гали. Та пожала плечами раздумывая:

— Вместе работаем, - наконец ответила она. – Как-то раз вечером оказались в вагоне метро...

Фима, занятый обгоном грузовика, краем уха ловил обрывки разговора. А по тротуарам шли пешеходы в плащах, драповых пальто, кепках и шляпах. Изредка мелькала модница в кримпленовом плаще и сапожках. Все куда-то спешили с портфелями, авоськами, с батонами хлеба.

— … Он такой красный сидел! И глаз отвести не мог.

— Ну, а ты? — подзадоривала Оля…

Фима невольно улыбнулся их трёпу. Вскоре он плавно свернул с Садового на Проспект Мира.

— А я чё… У меня до него был парень, Колька, — Галя понизила голос, — мы на танцах в ДК ЗИЛа познакомились. Тоже подошел, такой разбитной, пригласил. А танцевать не умеет совсем!

Молодые женщины с головой ушли в обсуждение достоинств и недостатков кавалеров. Фима уже не слушал, ведя шуструю «ласточку» по все более пустеющим улицам, мимо панельных домов, появлявшихся среди старых деревянных. Он свернул на Енисейскую, и вскоре показались силуэты Бабушкино.

Оля и Галя болтали без умолку, а Фима молча вез их, чувствуя себя немножко волшебником. А почему, собственно, «немного»? И почему только чувствуя? Он до сих пор не могу осмыслить до конца, что же именно увидел, совершая свои прыжки, и поэтому был поглощен своими мыслями по поводу того, что это было среди диких зарослей папоротников, в эпоху, где не должно быть ничего, кроме первозданной природы. А там высилось Это. Идеально гладкое, тёмное как сама бездна, настолько правильной формы, что кричало о неестественности. Казалось, сама Вселенная допустила опечатку, вписав в древний текст символ, не имеющий к нему никакого отношения.

Вся его тогдашняя решимость, все его расчеты рассыпались перед этим молчаливым колоссом. Он тогда невольно отпустил Сергея. Его личный бой внезапно показалась так ничтожен. Осталась только всепоглощающая, жгучая тайна, манившая и пугавшая одновременно. Он стоял «на пороге», за которым заканчивалось всё известное, по крайней мере виденное им лично, и начиналось нечто новое, такое же невообразимое…

А вокруг катились в основном другие «Жигули», «Москвичи», «Волги», как правило такси, троллейбусы и разные автобусы. Изредка проплывал какой-нибудь солидный «Икарус».

В машине пахло кожзамом, немного табаком и духами. Фима включил радиолу, из динамиков раздался бодрый голос диктора, а по другому каналу музыка, что-то из ВИА: «Самоцветы», «Веселые ребята».

Окна «Жигулей» запотели изнутри от дыхания. Оля по-хозяйски включила печку и время от времени водила по стеклу пальчиком.

Когда они подъехали к галиному дому, она вышла, улыбалась Гале, но взгляд её скользил по темным окнам, будто пытаясь за что-то зацепиться в чужом районе. Она отчасти чувствовала себя режиссером, сводящим на одной сцене актеров из разных пьес. Это предложение подвезти — было её попыткой доказать себе самой, что прошлое больше не имеет значения. Но сейчас, она ловила себя на мысли: а не выглядит ли эта демонстрация, а на самом деле нет ли в ней неуместной ревности?

Галя, выбравшись из салона, наоборот выглядела уверенно, ведь она оказалась на своей территории. Её «спасибо» прозвучало чуть громче, чем нужно. Она мазнула взглядом по Фиме, роль которого скорее всего не поняла. В её душе боролись благодарность, может быть симпатия к Оле и ностальгия по несостоявшемуся, по нереализованным планам. Впрочем, быть может, Сергей ей ещё позвонит? Она поймала себя на желании поскорее скрыться за дверью подъезда, раствориться в безличном полумраке.

А Фима за рулем наблюдал эту сцену через лобовое стекло, как немое кино. Его пальцы всё ещё лежали на ручке КПП, и он ощущал легкую вибрацию двигателя — единственное, что было сейчас реальным и простым. Он видел напряженную спину Оли, понимал, что происходит что-то личное. Он был её настоящим, но в этот миг его роль сводилась к тому, чтобы выпроводить призраков из жизни молодой женщины, ощущая странное, щемящее чувство сложности происходящего.

Дверь подъезда захлопнулась. Оля обернулась к нему, и её лицо, ещё меняя маску, на миг стало беззащитным и уставшим. А когда она уселась рядом, в салоне повисло чувство облегчения и легкой грусти. Но предстояло ехать, жить дальше, увозя с собой это молчаливое, невысказанное напряжение, которое стало их общим багажом.

Машина снова тронулась, и с первым переключением передачи отсекла версию вероятного будущего, что могло бы быть. Теперь они остались вдвоем в коконе «Жигулей».

— Проводили привидения к их склепу? – пошутил Фима. - Кажется, твой бывший оставляет после себя более живучих фантомов, чем та думала?

— Она-то ни при чем, - пожала плечами Оля. - Просто... дурацкий долг вежливости.

— Вежливость — это когда пропускаешь вперед в дверях, - возразил Фима. - А то, что было сейчас —красиво, но бесполезно.

Оля смотрела в окно, чувствовала на себе его взгляд. Ей следовало бы что-то сказать, объяснить этот странный клубок чувств, осознание какой-то своей вины. Но слова застревали. Вместо них звучал лишь ровный гул мотора, будто навязчивый аккомпанемент к её смутным мыслям.

— Ты тут совершенно не при чём, - наконец решила она.

— Я ведь твой пожарный, - ответил он. - Приехал, когда уже все выгорело. Осталось только разгрести золу и смотреть, как ты ищешь в ней… осколки разбитых сердец.

— Когда тебе будет двадцать, тогда у тебя появится свой… шлейф, - сказала Оля.

— Главное, не запутаться и не поверить, что этот шлейф и есть ты сама, - возразил Фима.

Он молча вел машину, пропуская через тонкий ободок руля вибрацию асфальта, понимая больше, чем могла предположить Оля, чувствуя её напряжение, хрупкость. Его собственная гамма чувств тоже была сложной, но касалась совершенно иной области.

— А кто я тогда? – спросила Оля, – если не шлейф неприятностей?

— Моя девушка, которая рядом, - ответил он, думая про своё. - И для меня, в это время, никакого прошлого не существует. Как и будущего. Всему своё время.

Оля откинулась на подголовник, закрыла глаза. Словно решаясь поверить ему в надежде, что к утру эта хрупкая уверенность не растает.

Он больше не включал радио, изредка, на поворотах, его взгляд скользил к её профилю. Они не просто ехали через город, а пересекали незримую границу, где её прошлое с неловкостями и тенями, должно было остаться за бортом. И от того, удастся ли им оставить его там, зависело, каким воздухом они будут дышать, когда переступят порог его, или уже их общего, дома.

— Иногда мне кажется, мы просто два пассажира в одном купе поезда, - сказала она, открывая глаза, - идущего в никуда. И нам просто... повезло оказаться рядом.

— И это уже неплохо, - ответил он. – «Повезло» хорошее слово. А завтра посмотрим. Может, выйдем на какой-нибудь станции, где пахнет свежим хлебом? А может, так и будем ехать. Вместе.

Фима привёз Олю к себе в Марьину рощу. Он сделал это особо не задумываясь. Они и в Бабушкино ехали мимо их района и соответственно возвращались по тем же дорогам, просто в какой-том момент пришлось свернуть направо.

А вот для Оли остановка у старого дома, к которому она уже приезжала на отцовской «Волге», явилась некоторой неожиданностью. Симка, узнав знакомые места весело загавкал:

— Мне же завтра в школу, - пояснил Фима на её недоуменный взгляд. Оля закивала. Они закрыли все двери, Фима поставил на руль противоугонное устройство, найденное в багажнике, и они зашли в единственный подъезд их старого, сыроватого и подслеповатого дома на задворках автопредприятия, на котором всё так же коптили моторами автобусы.

Родители встретили их радостными улыбками, не обошлось без родственных объятий с поцелуями, все-таки сына не было дома некоторое время, родители успели по нему соскучится. Всё это, после короткой паузы досталось и Оле.

Пошли на кухню, заставленную кастрюлями. Родители, Светлана Наумовна и Яков Исаевич, смотрели на Фиму с привычной смесью безграничной любви и некоторой озабоченностью от грандиозности его жизненных свершений, вылившихся в данный момент в присутствие Оли, взрослой девушки, практически молодой женщины, которая уже бывала у них дома.

На обед была говядина, тушёная с луком и морковью в густом соусе. Сытно, вкусно и по-домашнему на гарнир картофельное пюре. Знали бы они только происхождение этой говядины.

— Фимочка, Олечка, чаю? Вот ещё пирог с капустой.

— Спасибо, мам, я сыт, - он пододвинул пироги Оле. Та тоже с улыбкой отрицательно покачала головой.

Яков Исаевич резюмировал:

— Сытый, счастливый, на машине приехал.

— Фим, Оль, мы, конечно, очень рады, что так у вас всё хорошо. Оля девушка, в общем-то, интеллигентная, видно сразу. Но ей же больше лет чем тебе, сынок. А тебе...

— … Мне четырнадцать, мам. Я знаю, - ответил непростой мамин сын. - Но я себя чувствую на… все пятнадцать. А больше чем на семнадцать чувствовать себе вообще вредно. Разве не так, ну признайтесь?

— Но машина то откуда? Вождение — это занятие для совершеннолетних. А ты, я случайно увидел в окно, с шоферского места вышел, - Яков Исаевич констатируя факт. - И это, мягко говоря, сомнительное дело. У тебя же прав нет. Ты нам расскажи, как это вообще произошло. Мы хотим понять.

Фима сделал глубокий вдох. Он уже привык, что с ним разговаривают как со взрослым, и ценил это. Он не оправдывался, а объяснил, как учёный докладчик:

— Сергей, олин бывший, человек оказался неуравновешенный. Он унижал её когда они были вместе. Машину им купил на свои деньги её отец, известный советский журналист. После расставания бывший её просто оставил себе, хотя ни морального прав на это не имел ни вообще какого-то. Это несправедливо. Мы чисто случайно встретились, я с ним поговорил. Объяснил возможные последствия. Он всё понял и добровольно отдал ключи. В общем он оказался твёрдый мужик, нельзя сказать, что слабак.

— «Поговорил»! Фима, он же мог тебя... ударить! – мама сделала круглые глаза. - Он же взрослый!

— Мам, он попробовал, не получилось, - пояснил Фима. - И я не один был. Там много было народа.

Отец посмотрел на сына с нескрываемым, хоть и омрачённым некоторым беспокойством, восхищением - умён, смел, находчив:

— Сын, ты всё, наверное, просчитал, математик ты наш, силу, право, моральный перевес. Молодец, по-своему. Рыцарь! Но ты не просчитал то, что если этот Сергей придёт к тебе с дружками?

— Давайте решать проблемы по мере их поступления, - ответил Фима. – У меня тоже есть друзья.

— Ты думаешь, что ты взрослый, потому что можешь, – поддержала отца мама. - А взрослый — это тот, кто думает о последствиях в том числе для своих близких.

— Давай договоримся, - продолжил отец. - Мы не запрещаем тебе встречаться с Олей. Она, кажется, хорошая девушка, и ей, видимо, нужна поддержка. Но ты хоть советуйся иногда с нами.

— Обязательно буду советоваться, - пообещал Фима. - Если мне что-то станет непонятно, то я сразу к вам. Просто в этот раз пришлось импровизировать. Вас рядом не было.

— Лучше решать вопросы через взрослых, - сказала мама. - Если Оле правда, её папа может помочь, то хорошо. Или мы сходим с ней к юристу. Есть законные пути, Фим. Они подольше, но зато потом не придётся смотреть в окно.

Фима предположил:

— Со Славой можно поговорить? Он в авторитете.

— Ой только Славку не надо нам сюда, - махнула рукой мама.

— Ладно, обойдемся без него, - покладисто согласился послушный сын. - Хорошо. Машину мы завтра отвезём Оле. Пусть её отец решает, как ей быть.

— Да там её и поставить негде, - возразила Оля. – И папа пока в командировке.

— Правильно. Надо уметь не только забирать, но и возвращать, - похвалил отец. — Это вызывает даже большее уважение.

— Ну пока пусть тут постоит, рядом с нашим домом, где бывает иногда Япончик, тут его мать живет, - предложил Фима. – Пока Олег Александрович не вернется.

Светлана Наумовна, встав погладила сына по волосам:

— Всё, разобрались, - этим жестом она сняла невидимое напряжение, потом наклонилась к Оле и чмокнула и её в щёку.

Этот трогательный жест заставил девушку, которая росла без матери растрогаться до слез.

— Вырастили мы Лобачевского с Эйнштейном, - шутливо проворчал папа. – В одном лице.

— Зато нашего, марьинорощинского, - продолжила мама. - И, слава Богу, не обделённого совестью.

Наш верный Симка на пассажирском сиденье, Его виляние хвостом вы, наверное, чувствуете? А чтобы и авторы знали, что они движутся в правильном направлении, оставь, пожалуйста, лайк. Без твоей поддержки далеко не уедешь, а тем более на "Жигулях"!

Глава 53

После обеда Симка попросился на прогулку. Фима собрался было с ним, но Оля вызвалась сделать это сама, сказав, что они с пёсиком хорошо поладили, пока он был у неё. Фима не стал её переубеждать, решив, что Оле может быть хочется показать его родителям, какая она «полезная в хозяйстве».

Когда девушка ушла, Яков Исаевич, обменявшись с женой взглядами, ещё раз, но аккуратно, без давления предложил:

— Сын, садись, поговорим.

Фима чутка насторожившись, уселся:

— Мы тебя понимаем, — начала Светлана Наумовна, подбирая слова. — Оля, девушка симпатичная... Но сынок, тебе же всего четырнадцать. Ты ребёнок! А ей лет двадцать? Это большая разница. У неё институт, работа. Скоро, взрослые заботы. А ты ещё в восьмом классе.

— Мы просто не хотим, чтобы тебе было потом больно, — пояснил Яков Исаевич.

Фима помолчал секунду, потом поднял на них свои ясные глаза и начал:

— Я ведь знаю и про Наташу Ростову, и про Джульетту с её Ромео тоже слыхал, — напомнил он. — Но давайте поговорим о разнице между нами, ведь это вас интересует. Хотя мне с детства говорили: «Человек человеку — друг, товарищ и брат». Брат, прошу заметить, а не волк. Верно?

Оля из семьи советской интеллигенции, я отпрыск советских же инженеров. Что, разве между нами есть какая-то пропасть? Мы не только представители одного советского народа, но даже социальная прослойка у нас одна. Она учится на вечернем, работает в газете. Я пока в школе, но надеюсь, что это не затянется надолго. Оля строит коммунизм по-своему, я — по-своему. Мы оба как умеем трудимся на благо страны. Где здесь противоречие?

Родители застыли в немом изумлении. Яков Исаевич попытался вставить: «Но интересы-то разные...»

— Почему разные? — парирует Фима. — Страна готовится к Олимпиаде-80! Весь мир на нас смотрит! И что он увидит? Молодых, полных энтузиазма строителей светлого будущего! А некоторые говорят: «Бабе цветы, а детям мороженое», как в том фильме. У Оли статьи одна за другой идут в печать! Она стахановка в журналистике!

Светлана Наумовна, зрящая в корень, тихо почти шёпотом проговорила:

- Люди могут начать говорить... Сплетни пойдут.

Фима вздохнул, как умудрённый опытом секретарь парткома:

— Мам, чьё мнение нам, советским людям, должно быть важно? Мнение передового рабочего коллектива? Да! Мнение партийной и комсомольских организации? Безусловно! Ну, а что нам с вами пересуды обывателей, которые вместо того, чтобы повышать производительность труда, вместо борьбы за мир во всем мире, вместо ускорения научно-технического прогресса, что лично мне очень близко и я бы даже сказал дорого, вместо спорта и здорового образа жизни, лично мне опять-таки не чуждого, вместо культурного развития, то есть посещения музеев, театров, чтения правильной литературы, одобренной классики и советских писателей, а не какого-то самиздата, вместо всего этого, они обсуждают - личную жизнь ни пойми кого. Мы с Олей решительно против этого. Надеюсь, что Юля, Наташа и Марина меня в этом поддержат.

Родители опять переглянулись, на этот раз более растерянно. Вроде всё правильно сын говорил, но в душе у них возникло какое-то неопределенное чувство, что их разводят или по крайней мере ощущение некоторой странности происходящего:

- Нам советским людям вообще присущи коллективизм и товарищеская взаимопомощь, - продолжал между тем их сын, - один за всех, все за одного. Честность и правдивость, моральная чистота, простота и скромность в общественной и личной жизни — это же не пустой звук. Отношения должны быть честные и чистые! А что, тайком что ли встречаться, как это произошло в средневековой Западной Европе с вышеназванными Ромео и Джульеттой, которые могли бы жить, если бы не социальные рамки? Это как-то не по-комсомольски, неправильно как-то.

Мама опять хотела что-то сказать, но Фима, словно поняв её мысль добавил:

- А сплетни не обязательно поддерживать, - сказал он, подняв кверху указательный палец. - Если спросят скажите, что это дальняя родственница из Ванкувера… в смысле из Винницы.

Он сделал паузу, а потом добавил:

— Вы посмотрите, что в мире то творится! В Англии — кризис, в Америке — безработица. А у нас — великие стройки: БАМ, целина, Нечерноземье! Стране нужны сильные, целеустремлённые люди, которые преодолевают трудности. Вместе со всей страной и друг с другом. К чему вообще говорить об этих мелочных, бытовых предрассудках. Не по-нашему это, не по-коммунистически, дорогие товарищи родители.

Закончил это всё Фима с самой доброй, самой искренней улыбкой и по ней непонятно было: серьезно он это всё или не совсем? Воцарилась тишина. Слышно было, как тикают ходики на стене.

Яков Исаич посмотрел на сына, переваривая его по виду искреннюю, хотя и демагогическую белиберду, которую он сам многократно слышал на собраниях, хотя партийным не был. Недоуменно посмотрел на жену, которая как раз членом КПСС являлась и увидел в её глазах то же самое смятение, но отчасти и странную гордость за сына, смешанную с недоумением.

Они как бы проиграли. Не потому, что аргументы Фимы были неожиданными, но при этом убедительными, наоборот, он бил их знакомым оружием — лозунгами, которые они сами ему иногда, хотя и нечасто, озвучивали, повторяя, быть может не совсем всерьез. Про все эти «высокие идеалы», в которые, скорее всего, не очень верили сами, а если верили, то не слепо. Но все эти слова и идеи всё ещё были официальной правдой жизни.

Яков Исаич тяжело вздохнул, сдаваясь:

— Ладно, сын. Иди уроки делай.

Фима кивнул, вставая. На пороге своей комнаты он обернулся:

— Спасибо, что поняли и я надеюсь поддержали нас. Мы с Олей с вашего разрешения тут заночуем, потому что ей, кажется, дома одиноко, отец-то в командировке, а завтра вместе пойдем, она на работу, я в школу, на хоккей и далее везде.

- Ты бы не переутомлялся сынок, - сказала мама.

Он, кивнув прикрыл за собой дверь. Светлана Наумовна с Яковом Исаичем в очередной раз переглянулись, посидели молча:

— Ну и что мы ему скажем? — тихо спросила мать. — Что все это — для газет, а жизнь... другая?

Яков Исаич пожал плечами, разводя руками:

— А чего тут сказать. Он же получается прав по всем пунктам. Остаётся только надеяться, что эта Оля действительно умная и сознательная, как он говорит.

- Да она самая обыкновенная девочка, - махнула рукой Светлана, — это наш развит не по годам, весь в деда растет, про которого говорили, что купит, продаст, перекупит, перепродаст и ему же должен останешься…

А Фима, наконец оставшись один в своей комнате, уселся на кровати и детально восстановил в памяти происшедшее с ним во время последнего путешествие в плиоцен. Ведь в тот момент, когда он, почти беззлобно, устав от «воспитательной работы» по отношению к мужу Оли, Сергею, готовился к очередному телепортационному рывку, его взгляд, скользящий по бескрайним просторам плиоцена, наткнулся на нечто, что заставило его буквально похолодеть.

Они только что в очередной раз материализовались в воздухе, на большой высоте. Сергей, уже превратившийся в бесчувственную куклу, лишь судорожно зажмурил глаза, ожидая новой встряски. И тут Фима увидел в туманной дымки, окутавшей лес, Это.

Внизу, в разрыве тумана, посреди дикого, нетронутого цивилизацией древнего бора, лежал огромный, идеально гладкий эллипсоид. Угольно-черный, матовый, словно вобравший в себя весь окружающий свет. Он не отражал ни солнца, ни неба — только поглощал. По форме напоминал гигантскую, неестественно правильную тыкву, или невероятных размеров мяч для игры в регби, застывший в падении. Возвышаясь среди деревьев, папоротников и хвощей, он был будто брошен там гигантской невидимой рукой.

С высоты аномалия виделась во всей своей пугающей противоестественности. Угольно-черный эллипсоид покоился среди растительности и ветер, наверное, огибал его огромные идеально гладкие бока.

«Что это?» — невольно пронеслось в голове. В душе возник трепет, фимин мозг, способный в мгновение ока просчитывать многое, лихорадочно анализировал известные ему данные: динозавры вымерли, человека разумного нет и в помине, никаких цивилизаций.

Непонятно. И непонимание этого далось ему тяжелее, чем любая демонстрация силы. Он невольно выпустил тогда руку Сергея. Необходимость в наказании обидчика испарилась, съеденная всепоглощающей загадкой.

Фима хотел было метнутся туда и выяснить что это. Его сердце заколотилось где-то в горле. Любопытство затмило все остальные чувства. Хотелось потрогать неведомую округлую поверхность, отделяющую его от новой тайны. Но Фима ничего этого не сделал просто потому, что был тогда не один, с ним оказался… этот чертов Сергей. Нужно было его возвращать в привычный мир, ведь он ничего плохого вроде как не сделал, а за то, что он оказался плохим мужем, особо не наказывают.

Сам же Фима смотрел в ту черноту, чувствуя, как его дар, все его способности меркнут перед этим молчаливым воплощением загадочности из глубин времени. Он притарынил сюда Сергея, чтобы преподать ему урок. Но теперь сама Вселенная, казалось, готовилась сделать это ему самому…

…И вот он сидел на кровати и вдумчиво вспоминал всё это, намереваясь снова нырнуть в прошлое, за миллионы лет до нашей эры. Но тут Оля с Симкой вернулись с прогулки, а вскоре они с улыбками показались в фиминой комнате.

Подросший щенок привел в порядок свою шубку, встряхнувшись как следует, и посмотрел на Фиму снизу вверх, а Оля, по-хозяйски подойдя к стоявшему теперь на столе, а не в шкафу серебристому магнитофону, поставила кассету. Музыка тут же заполнила комнату. Оно посмотрела на Фиму, тот поднялся, и они стали танцевать, прижавшись друг к другу, а Симка кружится у их ног, словно пытаясь поймать ритм.

Песня, под которую они танцевали была прошлогодняя, 1976-го года из альбома Arrival группы ABBA, пели Агнета и Анни-Фрид. В ней чувствовалось влиянием американской диско-музыки, особенно филадельфийского соула. Это была Dancing Queen — жизнерадостная диско-композиция о молодой девушке, которая наслаждается танцами в клубе. Она стала единственным хитом шведов, достигшим вершины американского чарта Billboard Hot 100, а ещё её представили на свадьбе шведского короля Карла XVI Густава и Сильвии.

Позднее песня стала своеобразным гимном диско-эры и долго оставалась одной из самых узнаваемых в истории популярной музыки. Это был действительно вневременной хит, под который Фиме неплохо думалось.

— А что, если мы когда-нибудь уедем отсюда? — вдруг спросила его Оля. Она явно захотела устроить побег в музыку и мечты. Для неё эти песня и танец уже стали частью побега из серой повседневности, порталом в другой, яркий мир дискотек, свободы самовыражения, моды и легкости.

У неё возникло ощущение ценности момента. Она цепляется за этот миг. Прижавшись к Фиме в такт музыке, чувствуя, что это и есть настоящее счастье — укромное, свое, спрятанное от всех. Она чувствовала себя той самой «танцующей королевой», но только в стенах этой комнаты, и это чувство одновременно и окрыляло, и вызывало легкую грусть.

— Куда? — улыбнулся Фима.

— Не знаю, - пожала плечами Оля. - Туда, где всегда лето.

— А Симка? — улыбнулся Фима. — Он с нами?

Они улыбались, переглядываясь и эти улыбки были как обещание того, что всё будет хорошо, потому что у неё есть он, у него она, есть Симка, есть Москва, которая, несмотря на серость и холод, всегда остаётся тёплой — благодаря возможности послушать музыку и потанцевать.

Музыка не заглушала мысли, а, наоборот, структурировала их, давая фон для размышлений. Фима думал в том числе о них, их отношениях, их жизни, приходя к выводу, что пока всё прекрасно. Его счастье было вокруг и очень конкретным: Оля, Симка, родители и любимый город.

Он понял, ощутил, что у него есть глубокая привязанность к своему «углу». Для Фимы «тепло» создавалось не погодой, а людьми и моментами. Он не стремился сбежать от системы, найдя способ создать внутри нее свой уютный островок. Очень кстати хрупкий и шаткий.

Их объединяло в этот момент ощущение своего маленького кружка. Они стали крепостью в миниатюре: музыка, домашний любимец, их объятия — все это стало частью их личного андеграунда.

Конечно, Фима думал и о том, что можно бы взять Олю в путешествие в плиоцен, но для этого её нужно как следует подготовить. Вряд ли имея в виду тепло, она подразумевала это вечное лето пять миллионов лет назад. Да, её бывший, Сергей, показал себя там неплохо, но вообще-то, кто-то другой, менее стойкий мог бы и свихнутся.

- Обещаю свозить тебя в Крым, если захочешь, или в Сочи, - предложил он. - А пока потерпи и… я кое-что принесу из машины.

Оля немного удивилась, но возражать не стала. Отпустила его плечи. Фима вышел на улицу, сел в салон «Жигулей», но не для того, чтобы что-то оттуда взять, а для того, чтобы спокойно переместиться в глубокое прошлое планеты. Туда, где лежал, возвышаясь над лесом, черный эллипсоид.

Казалось бы, ну и что! Лежит какая-то штуковина не пойми где и пусть себе лежит. Фима не то, что был педант, хотя не без того, просто память была его главным инструментом. А тут у него наклёвывался свой собственный «белый кит» — огромный, личный, не имеющий значения ни для кого, кроме него, черный эллипсоид. Нечто необычное и вообще непонятно что.

Он снова сделал телепортационный прыжок, один, другой, но того места, где лежал странный огромный черный камень, или может космический корабль неведомых пришельцев, он не нашёл. Где это должно быть он примерно понимал.

Сердце Фимы билось как сумасшедшее. Но, как на зло, нигде ничего видно не было, ни камня, ни даже следов, только лесные заросли, облака, птицы в небе, животные на земле.

Он искал до темноты. Безуспешно. При этом догадывался, был почти уверен, что этот мимолетный контакт - определил его жизнь. Причем не только будущую, но, возможно, и прошлую. Важно было найти, удостовериться, что это не обман зрения.

«Не та точка», — шептал он себе, методично, по квадратам, прочесывая окрестности. Сумерки сгущались, но камня нигде не было видно.

Наконец, отчаявшись что-то найти, он вернулся на прежнее, знакомое место, на поляну в лесу, уселся на поваленное дерево, перепроверил все свои воспоминания. К сожалению, он не запоминал осознанно того места, растерялся, его отвлек Сергей. Или камень исчез словно его не бывало, или же он просто не нашел его? Неудача в поисках немного огорчила. Он-то хотел действовать, а не наблюдать, но действовать как раз не получилось.

Тут он услышал характерное пощелкивание. Оглянулся. Это оказался древний предок глухаря, скорее всего известный учёным по окаменелым останкам. Наверное, палеонтологи спорили о его окраске, о размерах шпор, о тембре его брачной песни. Фима же решил просто добыть его тушку, чтобы услышать хруст хрящей под своими пальцами, как неоспоримый факт. Если уж не получилось найти место расположения эллипсоида, то пусть будет хотя бы глухарь.

Всё с тем же сердцебиением, в котором смешались страх и торжество, он одним стремительным прыжком сквозь пространство настиг птицу, огромного, почти с индейку, петуха. Его оперение отливало медью и изумрудом, о чем не догадывался ни один ученый. Птица важно похаживала, склевывая семена, не подозревая, что за ней наблюдает существо из другого времени.

Фима действовал с холодной эффективностью. Оказавшись позади птицы, чей клюв приоткрылся для тревожного крика, который никто никогда не слышал, он схватил птицу за шею. Та забилась, мощные крылья хлестали, когти царапнули землю. Это оказалось не так просто, началась отчаянная борьба за жизнь. Но тщетная, и вот — последний, тошнотворный хруст. Тело птицы обмякло.

Фима стоял, тяжело дыша, держа в руках тушку ещё теплой птицы. Он ощутил при этом не триумф, а только пустоту. Он почувствовал себя каким-то вором и убийцей в безразличном мире. В тот раз срезать филе с убитого львом огромного тура было как-то проще чисто с моральной точки зрения…

Вскоре он перенесся в 1977 год и очутился в салоне «Жигулей». Посидел там несколько минут, потом вернулся в дом, держа большую птицу за задние ноги:

- Знаете есть такой магазин «Дары природы» называется, - сказал он родителям вручая глухаря.

Он помнил, что в такого рода магазинах можно было купить и глухарей, и прочую дичь, типа тетеревов, куропаток, уток и других птиц, а также мясо диких животных: лося, оленя, косули, медведя, кабана, зайцев и даже сайгаков. Ну и рыбу с морепродуктами: редкие виды, такие как омуль, кижуч, муксун, китовое мясо, консервы с трепангами, мидиями, крабами. Это, уж не говоря про грибы и ягоды, сухофрукты и орехи, особенно кедровые. Мёд, варенье, соки, от берёзового сока до экзотического сока лимонника, там тоже стояли на полках. Торговали там и алкоголем, медовухой, настойками, болгарскими винами, портвейном и другими напитками.

Туда приходили не только за продуктами, но и за впечатлениями. Здесь можно было встретить известных актёров, спортсменов и писателей, а дети после школы заходили выпить сока и полюбоваться необычными товарами. Такие магазины были не просто торговыми точками, а настоящими клубами по интересам.

- Добытчик, - сказала мама, с удивлением разглядывая птицу. – Это же мне теперь до утра это ощипывать?

- Я помогу, - вызвался папа. – Давненько мы не заходили в эти «Дары природы».

Понравилось? Поддержите авторов лайком — им есть чем Вас удивить в дальнейшем!

Глава 54

Солнечный свет мягко заливал небольшую столовую в личных апартаментах дворца Лакен. Ефима и Софи ждал на завтраке изящно накрытый «шведский стол», ломящийся от яств, позади которого стояли пара официантов. В воздухе распространялись ароматы свежесваренного кофе и только что испеченных круассанов.

Принц Лоран лично пришел пригласить их и сопроводить. Он был в своих неизменных бежевых брюках чиносах и рубашке с расстегнутым воротником и выглядел скорее, как довольный хозяин загородной виллы, чем брат короля:

— Ну вот и Филипп, — весело произнёс он, увидев входящего из противоположной двери монарха с семьей, — сегодня у нас никакого протокола. Только хорошая компания.

Король улыбнулся, увидев их, рядом с ним шла королева Матильда, элегантная в простом льняном платье. Их дети, шестнадцатилетняя Елизавета, обладающая врожденной грацией будущей королевы, её братья Габриэль и Эмманюэль, и юная Элеонора, с любопытством оглядывавшая стол, видимо в поисках сладостей.

Ефим распространял вокруг себя уверенность ко всему привыкшего успешного человека, почетного гостя королевской семьи. Но он при этом остро ощущал послевкусие осенней Москвы, Марьиной рощи, за сорок лет до этого солнечного утра.

Сырой подъезд, пахнущий кошками, «Беломором» и вареной капустой, что томится в кастрюле у соседки. Сердце, которому как известно не прикажешь, немного щемило по всему этому. Это не была ностальгия, по безвозвратно ушедшему, ведь он ведь мог легко вернуться туда, снова услышав скрип двери родного дома, увидеть родителей, почувствовать вкус того самого советского какао «Золотой ярлык», густого, с комочками, сладкого и горького одновременно. И запах непросохшей за ночь шерстяной ткани курточки, которую нужно надеть, чтобы идти в школу, тоже ждал его в любое время.

— Месье, вам кофе? Эспрессо, капучино? - его вернул к реальности тихий голос официанта. А ещё перед ним было лицо короля, Ефим поймал на себе его взгляд, старясь освободится от пьянящего и влекущего тумана воспоминаний.

— Спасибо, — поблагодарил он. — Я уверен, что кофе превосходен. Мне, пожалуй, капучино.

Сердце всё ещё немного ныло, звало к родному дому, который стал для него не только реален, но и желанен. Вместе со страной, которая для него тоже не исчезла навсегда. Он мог вернуться к отцу с матерью, которые его успехов дождались, хотя и со второго раза. Впрочем, эти приятные воспоминания понемногу уходили, вытесняемые новой реальностью.

При всём при этом, он улыбался, стараясь не подать виду, что внутри него живёт тот мальчик, которому ещё предстоит столь многое разгадать…

Софи рядом с ним включила всю бездну своего обаяния, она казалась ярким тропическим цветком в сдержанной бельгийской оранжерее семьи Саксен-Кобург-Гота.

— Ефим, Софи! — Лоран радушно приобнял своего консультанта. — Вы сегодня как две вишенки на нашем торте.

Его жена Клэр широко улыбнулась шутке, будучи всей душой со своим шумным семейством в виде сыновей близнецов и дочери, посматривая за ними, уже смешавшимися с кузенами и кузинами.

— Ваше Величество, — с легким поклоном обратился Ефим к Филиппу, тот ответил кивком и рукопожатием:

— Добро пожаловать, сегодня у нас запросто. Лоран немного рассказал про вас, Эфим.

Его брат засуетился вокруг гостей:

— Софи, вы просто обязаны всё тут распробовать! — предложил он, подводя ее к столу. — Это обязанность всех приезжающих в Бельгию.

Софи рассмеялась:

— О, принц, в Марселе наш завтрак — это круассан на бегу, пока не обжег пальцы об чашку эспрессо. А тут целая церемония! Это восхитительно.

Тем временем Ефим, наложив себе яичницу с трюфелями, оказался рядом с королем. Не сговариваясь, мужчины уселись за одним стоиком, женщины за другим, а дети за третьим:

— Как вы находите ведение бизнеса в сегодняшней Европе, Ефим? — вежливо поинтересовался Филипп, прихлебывая кофе. — Много ли сложностей с регуляциями?

— Это вечная головоломка, Ваше... Филипп, — поправился Ефим. — Но тем интереснее. Ваш брат с одним… «экологическим приморским проектом» подкинул мне новую задачку. Без его энтузиазма жизнь была бы куда скучнее.

Король, держа чашку, внимательно посмотрел на собеседника, на брата. Его вопрос о бизнесе был не просто вежливостью, скорее разведывательным зондом, запущенным в темные воды:

— Верю, — ответил король с дежурной улыбкой. — Энтузиазма у Лорана хватит на всех.

Тот, взяв кусок сыра «Олд Брюгге», жестикулируя, обратился царственному брату:

— Представляешь, Филипп, мы бы никогда не нашли того интересного решения! Для этого должен чудесным образом был появится нужный специалист, откуда-то из глубин России. Его ещё надо отыскать, уговорить. Но теперь я самый счастливый человек в Бельгии!

— Не преувеличивайте, Лорн, - возразил Ефим. – Достаточно было связаться с графом парижским и вот я здесь, по первому вашему приглашению.

«Экологический приморский проект» – фраза, от которой у Филиппа появился настороженный холодок в глазах. Он знал о щекотливых проектах брата, о его долгах и о том, что люди вокруг него редко бывают просто энтузиастами. Ответ Ефима про графа парижского показался ему элегантным фехтовальным парированием, демонстративным отмежеванием от «глубин России», с демонстрацией респектабельных европейских связей. Хотя на самом деле Ефим ничего такого в виду не имел.

Но Филипп видел и то, как взгляд гостя на секунду стал стальным, оценивающим. Он прикидывал, что человек перед ним не просто бизнесмен, он чувствовал слабые места системы. И его брат, увы, был одним из таких мест.

— Каковы ваши дельнейшие планы? – спросил король.

— Мы собирались съездить в Стокгольм, - ответил Ефим, оглядываясь на женский столик, за которым разместились и старшая дочь короля Елизавета, с тарелкой, на которой лежал один идеальный круассан. Софи что-то спрашивали о стереотипах, с которыми той приходилось сталкиваться в модельном бизнесе.

Ефим, в общем-то тоже читал короля как открытую книгу. Эта показная расслабленность, семейная идиллия – были частью их привычного семейного спектакля. Он чувствовал исходящее от Филиппа тщательно скрываемое беспокойство: «Проверяет, – пронеслось у него в голове. – И не доверяет».

План поездки в Стокгольм был брошен как нейтральная, светская тема, чтобы показать, что они не задержатся тут надолго, не обременят долгим гостеванием. Он понимал, что доверия не будет, лишь взаимная настороженность.

Лоран, жестикулируя и смеясь, казался душой компании. Но его веселость была слегка преувеличенной. Он ловил на себе взгляд брата и в его глазах мелькала тень вины. Он знал, что Филипп не одобряет его поступки, видит в Ефиме ещё один риск. Его громкое «Представляете!» и «Я самый счастливый!» было попыткой убедить всех, и в первую очередь себя, в правильности своего выбора, в безоблачности ситуации. Он был немного похож на ребенка, который слишком громко смеется, чтобы не заплакать.

— Знаете, Филипп, я всегда восхищаюсь бельгийской экономикой, - сказал Ефим. - Страна настоящий тихий гигант Европы. Ваш ВВП на душу населения один из самых высоких в мире, но при этом у вас особая модель устойчивости. Вы смогли построить экономику, которая меньше зависит от экспорта, чем, скажем, немецкая, и больше опирается на внутренний спрос. На фоне всех этих торговых войн и протекционистских рисков, это особая стратегия. Правда, ставка на внутренний рынок делает вас чувствительными к внутреннему согласию при сложной федеративной структуре.

— Он хвалит Бельгию, но тонко указывает на ее главную слабость — политическую нестабильность и сложность управления, - запросто прокомментировал слова Ефима Лоран. – Хочет сказать: «Ваша экономика сильна, пока вы внутри не перессоритесь». Вечные наши трения между Фландрией и Валлонией, которые король, как символ единства, хорошо знает.

Филипп только улыбнулся словам младшего брата, а тот продолжил:

— Король Альберт II когда-то сказал, что Бельгия — это «искусственное создание, которое должно быть искусственным вдвойне, чтобы выжить.

— Ваша экономика — блестящее тому подтверждение, - продолжил Ефим. - Вспомним цифры, корпоративный налог снижается до четверти в рамках борьбы с уходом от налогов, но при этом ваш «налоговый рай» понемногу сворачивается.

Развлекая так царственных братьев умным разговором, Ефим успевал краем уха слушать как Софи что-то отвечала женским про «экзотику на подиуме», в качестве которой её воспринимали, говоря, что на самом деле у них в Марселе полно такой экзотики, как она.

В это время младшие, принц Эмманюэль и дети Лорана уже вовсю обсуждали футбол, а маленькая Элеонора, поймав момент, украдкой намазала себе третью вафлю густым шоколадом. Королева Матильда заметила это и подмигнула дочери, делая вид, что не видит маленького преступления.

— А на море в этом году поедете? — спросила Софи, обращаясь ко всем. — В Марселе вода теплая, как парное молоко. Не то что ваше Северное море!

— Мы обычно на Лазурном берегу, — ответила за всех Елизавета. — Но Северное море — это сила! Габриэль там виндсерфингом занимаюсь.

За женским столом царила своя атмосфера. Софи, отвечая на вопрос Елизаветы о стереотипах, внешне была легка и остроумна. Но внутри она чувствовала себя так, будто снова идет по подиуму. Она видела в глазах королевы Матильды вежливую, но непреодолимую дистанцию. Видела пытливый взгляд Елизаветы, изучающей её как незнакомый социальный вид. Она была всего лишь декоративным элементом, диковинкой, приложением к Ефиму и время от времени поглядывала на него, встречаясь глазами.

Завтрак длился около часа, наполненный смехом, легкими спорами и звоном приборов за детским столом. Официанты, будто тени, подливали кофе и уносили пустые тарелки.

Только дети, особенно младшие, оставались по-настоящему свободны от незримой игры. Смех Эмманюэля и его кузенов, тайная шалость Элеоноры с шоколадом – были островки подлинной жизни в море условностей без деловых амбиций, политических подтекстов, социальных барьеров.

Когда завтрак подошел к концу и пришла пора прощаться, на лицах у всех оставались улыбки. Солнечный свет всё так же заливал комнату, высвечивая не только очередную семейную встречу, но и тонко сыгранную постановку, где у каждого была своя роль.

Женщины и дети, включая Софи отправились по своим делам, в том числе снова проведать старого пса Симку, оставленного в апартаментах для гостей, а мужчины отправились в кабинет Лорана, по пути беседуя о своём, серьезном:

— Вы пытаетесь угнаться за Ирландией и Нидерландами, но делаете это элегантно, не теряя лица, - сказал Ефим. - Брюссель — столица ЕС, Антверпен — алмазная столица мира. Вы создали уникальные «нишевые» монополии в сердце Европы.

— Интересно, что будет, если эти ниши начнут сжиматься? – поинтересовался Филипп, входя в кабинет Лорана, в который двое других мужчин церемонно пропустили его первым. – На наших шеях…

— Пока Бельгия — это микромодель будущего Европы, - продолжил Ефим, тоже входя в кабинет и усаживаясь в кресло. - С одной стороны, Фландрия с ее высокой производительностью и почти нулевым госдолгом, с другой Валлония, с её традиционной промышленностью.

— И у всех свои интересы, - добавил Лоран. - И в Брюсселе приходится балансировать между ними. Финансировать в социальные программы, сохраняя при этом доверие международных рынков ко всё ещё высокому госдолгу — выше 100% ВВП.

— Меня, как инвестора, это восхищает, - сказал Ефим. — Это высший пилотаж управления.

— Но один неверный шаг... и равновесие может быть потеряно, - продолжил Лоран. - Надеюсь, наш следующий федеральный бюджет примут быстрее, чем предыдущий.

Филипп поднял бровь, слегка удивленный глубиной суждений и видимо не утруждающий себя политэкономией:

— Вы хорошо осведомлены, Ефим. Баланс — это наше постоянное состояние. Вечный компромисс.

— Я не сомневаюсь в правильности такого выбора, - сказал Ефим. - Только лишь восхищаюсь мастерством.

Он поймал на себе взгляд короля, который можно было понять как признание в нём серьезного игрока, который видит его страну насквозь, со всеми её сильными и слабыми сторонами.

Лоран приоткрыл окно, выпуская воздух с улицы. Ефим посмотрел на идеально подстриженный парк, но видел не его, а дальше. Его визит в Стокгольм был следующим ходом. Там его ждал человек из прошлого, вышедший, как и он, из тех самых «глубин России». Встреча с королем была интересна, но следовало вести свою собственную игру на опережение.

Филипп наконец-то отложил в сторону роль гостеприимного монарха. Его взгляд стал прямым:

— Месье Ефим, — начал он, отчеканивая каждое слово, — ваш анализ нашей экономики оказался исчерпывающим. Но что заставляет человека, обладающего таким видением, заниматься... «экологическим проектом» моего брата, чья ценность для вас лично… сомнительна?

Лоран при этом заёрзал на месте, его веселье испарилось, сменившись напряженным ожиданием. Вопрос висел в воздухе, как обнаженная сталь. Ефим медленно повернулся от окна. Его улыбка была тонкой и тоже лишенной какого бы то ни было тепла:

— Ваше Величество, устойчивое развитие относится ко всей системе, — его голос был тихим, но заполнил всю комнату. — Иногда чтобы укрепить фундамент, нужно вложиться в самый хрупкий его сегмент. Я никого не спасаю, а просто «инвестирую в стабильность», и, следовательно, в предсказуемость.

Он, по сути, назвал вещи своими именами: Лоран — слабое звено, а он, Ефим, — тот, кто может это звено либо поддержать, либо обрушить.

В тишине, последовавшей за его словами, Филипп перевел глаза с брата на Ефима и обратно, причём король явственно чувствовал в госте человека, строящего собственную реальность, в которой короли — лишь часть ландшафта.

А Ефим, глядя на успокоившегося короля и его недоумевающего брата, вновь почувствовал в душе тот самый холодок из Марьиной рощи. Щемящая тоска по прошлому странным образом видоизменилась в леденящую решимость продолжить действовать здесь и сейчас.

— Вас, кажется, интересует происходящее в Антверпене? - спросил наконец король, прервав затянувшуюся паузу и поглядывая то на Ефима, то на брата. – Я иногда играю в гольф с почтенными жителями этого города.

— Я тоже люблю гольф, - кивнул ему Ефим.

— Но вы должны… сыграть на пару с Лораном, - продолжил король. - Он вообще-то неплохой игрок.

- Конечно, Филипп, - тут же согласился Ефим. — Это будет правильно и разумнее, чем сомнительные «экологические проекты» на свой страх и риск.

Лучи утреннего солнца, словно позолоченные струны, тянулись через высокие окна. Густая атмосфера кабинета, ещё секунду назад наполненная намёками и недомолвками, начала разрежаться, возвещая о конце разговора.

Король отодвинул свой стул, и этот негромкий звук стал точкой в утреннем общении. Ефим встретился взглядом с королем Филипом — тем проницательным, обезоруживающе внимательным взглядом человека, несущего бремя целой нации. А также собственной семьи глазах монарха он прочел не просто формальную учтивость, а мимолетную, но искреннюю тень сожаления о том, что часы не резиновые, а день уже расписан по минутам.

— Ваше Величество, благодарю за оказанную честь разделить с вами это утро, — голос Ефима был негромким и полным достоинства. — Я понимаю, что время — самая ценная валюта, и потому не смею отвлекать вас дольше.

Король Филипп ответил сдержанной, но теплой улыбкой, пожав его руку на прощании:

— Надеюсь, ваше пребывание в Брюсселе будет и дальше столь же плодотворным, Ефим, - сказал он. - До новых встреч.

Затем Ефим обратился к принцу Лорану, чья живая, энергичная натура казалось, уже рвалась куда-то. Принц кивнул ему и в его взгляде читалось понимание, молчаливое «мы оба в круговороте дел».

И вот, переступив порог кабинета, Ефим оставил за спиной мир церемоний и недоговоренностей. Впрочем, за всеми ими он успел понять, что его пригласили стать «кошельком принца Лорана». Массивная дубовая дверь бесшумно закрылась, разом отсекая время аудиенции. Он оказался в длинной, залитой солнцем галерее, где его шаги отдавались глухим эхом по паркету, сияющему, как поверхность озера.

Стены галереи, увешанные полотнами фламандских мастеров, были немыми свидетелями истории. Сквозь арочные окна открывался вид на парк Лакена — идеально подстриженные газоны, тенистые аллеи, уводящие вглубь, к оранжереям. Здесь, в этой тишине, нарушаемой лишь пением птиц из сада, время текло иначе — медленно, вязко, по-домашнему.

Он не спеша двигался по знакомому маршруту, его гостевые апартаменты находились в восточном крыле дворца. Секретарь Лорана, появившейся словно из неоткуда сопровождал его, как тень. Ефим ловил себя на том, что его плечи понемногу расслабляются, с них спадает невидимая мантия официальности.

Наконец, он подошел к резной двери из темного дерева. Раскланявшись с секретарем, он бесшумно открыл её, попадая в личное пространство, в оазис покоя. Дверь закрылась, и наступила тишина — полная, обволакивающая, принадлежащая только ему. Он подошел к окну. Внизу раскинулся дворцовый парк, величественный и умиротворяющий. Завтрак с королевской семьей остался там, в другом измерении — важном, но мимолетном.

За окном раздавались голоса, лай Симки голоса Софи и детей: Simon, viens ici! Он уселся в кресло и решил пока есть возможность «вернуться к себе», в ставший родным мир детства.

Глава 55

Утром в квартире творилось нечто среднее между эвакуацией во время пожара и утренним прогоном в цирке. Семейство Гофманов, внезапно увеличившееся на одну персону, пыталось одновременно стартовать в разные стороны вселенной, которая ждала за дверью, нетерпеливо гудя моторами прогреваемых автобусов в соседнем гараже, пованивая выхлопами дизельного топлива.

Рассветный хаос возглавлял Яков Исаич, как ведущий инженер своего завода, пытавшийся наладить конвейер по сборке бутербродов. Его супруга, Светлана Наумовна, металась между плитой, где малость пригорала манная каша и зеркалом, пытаясь одновременно доделать причёску, ещё и решая мысленно предстоящую производственную задачу. Она отдавала команды, которые никто не слушал, кроме щенка.

А Симка, явился живым воплощением общего настроения. Коротколапый ураган носился по коридору, хватая тапочки и принимая всё происходящее за игру. Его задача была проста - пойти погулять. Но непонятно, чьи ноги прикрепятся к его поводку. В эпицентре этого шторма, у недавно поставленного телефона в коридоре, скромно притаилась Оля, пытаясь прикинутся если не ветошью, то вешалкой. Фима же заверял её, что ей вовсе не обязательно снова выгуливать щенка, как она это героически сделала вечером накануне:

— Оль, ты можешь спокойно поехать на своей машине, — предложил он девушке, которая хотела обязательно выйти из дома вместе с ним.

— Что значит «спокойно», я ведь водительские права с собой не взяла и техпаспорта на машину у меня нет, - дернула плечами его подруга.

— Вчера же мы как-то приехали сюда без всего этого, - возразил Фима, в котором заговорил Ефим из ХХI века, когда всё было цифровизировано и о «бумажках» люди беспокоились меньше.

- Ты сел за руль без прав. Это просто какое-то наваждение, - всплеснула руками Оля, считавшая себя «без бумажки», скажем так, неполноценной. — Кто пойдет гулять с Симкой? Он уже третий раз мне на ногу наступает.

— Вопрос с выгулом пса не решен! — прокричала с кухни Светлана Наумовна. — Яков, может, ты?

— Я? — недоумённо переспросил Яков Исаевич. — Никогда такого не было, весь район удивится! К чему людей пугать?

— Значит придется мне! — согласился Фима, бывший совсем не против.

Оля вздохнула и посмотрела с улыбкой на её личного гида по миру сложных идей:

— Ладно, Эйнштейн, — сказала она, накидывая платок. — Давай вместе, я довожу его до сквера, он делает свои дела, ты возвращаешься с ним домой, а я поеду дальше.

— Но ты даже не позавтракала! — возразил Фима. — Ты опоздаешь. А у меня первый урок география. Пока класс нашу страну будут изучать, я совершу с Симкой небольшое кругосветное путешествие вокруг дома.

В этот момент Симка, поняв всё, запрыгнул на табурет виляя хвостом-пропеллером, словно давая сигнал к старту. Его энтузиазм был заразителен и поставил точку в утренних дебатах.

Решение было принято. Светлана Наумовна, наконец, выключила пригоревшую кашу и вручила Оле сверток с бутербродами: «Пригодятся!». Вскоре их маленький отряд вывалился на лестничную площадку, неся с собой утреннюю суматоху, теперь, наконец, получившую цели и направления.

Воздух во дворе был свеж и прохладен. Симка, почуяв свободу, рванул вперед, увлекая за собой Фиму, а Оля, смеясь, бежала рядом. План сработал безупречно, в сквере, пока Симка с важным видом исследовал каждый кустик, девушка успела даже откусить пару кусочков от бутерброда.

Через пятнадцать минут, красный от быстрой ходьбы, Фима уже расстался с Симкой на пороге квартиры, в которой воцарилась тишина. Гул голосов, звон посуды сменился ровным гулом уличного движения за окном. Воздух, ещё хранил ароматы каши и кофе с цикорием.

Все были накормлены, хоть и на бегу, и благополучно отправились по своим делам. Родители — на завод, Фима — изучать экономическую географию СССР, а Оля — разбираться в хитросплетениях редакционной жизни. Симка остался сторожить квартиру.

Он прошелся по опустевшим комнатам, обнюхивая углы и свернулся калачиком на коврике в прихожей, на том самом месте, где недавно кипели страсти. Его бока мерно вздымались, уши изредка подрагивали, улавливая отдаленные звуки города. Он не спал, лёжа «стоял на посту» хранителя этого тихого уголка, наполненного воспоминаниями, в ожидании чего-то нового в очередной день…

…А на Фиму, когда он запыхавшийся, влетел в класс, все обернулись, географичка же Надежда Ивановна замерла с указкой у карты СССР:

— Ефим, наконец-то! Мы уже пол-урока Уральский экономический район разбираем. Опоздание на 15 минут! У вас есть что сказать по этому вопросу?

Разгорячённый Фима, стараясь отдышаться подошел к карте:

— «Урал — опорный пункт всей державы», «Кузбасс — угольная кочегарка» — это всё детали «мотора» нашей великой страны. Но мотор, работающий на принципе оптимального размещения производительных сил!

Надежда Ивановна, смягчаясь, но все ещё настороженно, разрешила:

— Продолжайте, Гофман.

— Возьмем Урал, - не заставил себя упрашивать Фима, забирая у учительницы указку. - Почему здесь металлургия? Потому что в основе лежит идея второго металлургического центра на Востоке! Ведь везти уголь с Донбасса на Урал — признано нецелесообразным. Партией и правительством было в свое время принято решение создать мощную угольную базу на востоке. Сначала на Урале, а затем в Западной Сибири используют руду для производства чугуна, стали и алюминия! Это не просто заводы, это звенья одной цепи, части единого народнохозяйственного комплекса!

Он перевёл указку на европейскую часть:

— Легкая промышленность тяготеет к местам сосредоточения трудовых ресурсов. Перевозить лен и хлопок дешевле, чем станки или готовый металл. Логистика… извините за англицизм, транспортный фактор — ключевой!

Фима перенес указку на Западную Сибирь:

— А вот тут нефтегазовый комплекс! В наши дни мы осваиваем новые ресурсные базы, но принцип тот же! Строим не гигантские заводы в безлюдной тайге, а тянем мощнейшую трубопроводную транспортную систему! Советский народ во главе с коммунистической партией передаёт энергию туда, где её используют — в Европейскую часть, на Урал! И на концах этих труб растут новые промышленные узлы!

Он вернул указку учительнице:

— Так что, Надежда Ивановна, экономическая география СССР — это не статичная карта, а динамичная система, где все связано единым народнохозяйственным планом! Изучать надо не только точки, но и эти связи, как высшую форму экономической целесообразности, как говорил лично генеральный секретарь политбюро ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев!

В классе воцарилась тишина. Надежда Ивановна даже икнула от неожиданности и медленно поправила очки, которые, кажется, поднялись на лоб от напора и терминологии, несвойственной восьмикласснику.

— Садись, Гофман. Пять, - сказала она. – Но опаздывать всё-таки не хорошо. И... на перемене подойди. В методическом кабинете есть книжка «Территориальная организация производительных сил СССР». Думаю, тебе будет интересно. А всем остальным — откройте учебники. Вернемся к Уралу…

Фима между тем уселся на свободное место, которое по случайности оказалось рядом с Юлей. Та недовольно посмотрела на него. Принюхалась, прошептала:

— От тебя пахнет женскими духами!

— Какими именно? – деловито уточнил Фима.

— Откуда я знаю, - прошептала Юля.

— А я тебе поясню, - также шёпотом ответил Фима, настраиваясь на аромастилистику, представляя себя экспертом эвалюатором. – Это запахи зажмина… то есть жасмина, с его насыщенным, медово-сладким оттенком, майской розы — нежной, но со своим характером, иланг-иланга — экзотический, с пудро-бальзамическими нотками. Они сплавлены в единую гармонию, не совсем природного, а скорее идеализированного свойства. По мере того, как аромат живет на коже, он открывается своей самой теплой стороной. В игру вступают базовые ноты ветивера, дающего дымную, слегка горьковатую основу, сандала, с его бархатистой мягкостью, ванили и амбры, дарящие легкую сладость, тепло и стойкость.

— Я тоже хочу такой, - призналась Юля. - Пахнет дорого.

— Это запах безупречной ухоженности, классической женственности, которая не кричит, а говорит шепотом, - также шёпотом ответил однокласснице Фима. –Chanel №5, символ парижской элегантности. Но мне кажется тебе больше подойдет Christian Dior, особенно Diorissimo. Можно L'HeureBleue или NinaRicci. Ну, а уж Opium — это вообще отпад, дерзкий и чувственный.

Юля посмотрела на него подозрительно:

— Какой ещё «отпад»? У тебя кто-то работает на парфюмерной фабрике? – спросила она немного насмешливо.

— Родители работают на заводе, а пахнет у нас дома соляркой из гаража, - напомнил Фима…

Звонок с урока прозвенел, как лавина, и они, собравшись двинулись по длинному коридору, этаким нестройным созвездием веселых, блестящих глаз и улыбок. Фима, задавая общий курс, был его условным центром. Он не шёл впереди, а скорее был ядром, вокруг которого вращались разговоры. Антон, например утверждал, что «Высоцкий круче «Битлз».

— Это ты просто не слышал A Day in the Life! — возразил Фима.

Рядом шли три девицы под стать любой из сказочных царевен. Юля слушала спор с чуть насмешливой улыбкой. Наташа пыталась вставить слово, но её голос тонул в общем гуле. А Марина лишь посматривала в окна на голые ветки клёна за окнами, кажется, мысленно была где-то там.

Антон и Саня подталкивали друг друга локтями и что-то шептались про «подкинуть кнопку на стул училке», но это были лишь пустые мечты, рождённые от избытка беззаботности. Витя, самый тихий из всей компании, плёлся чуть позади, переходя из царства строгих линий меридиан и параллелей в царство бушующих страстей, метафор и рифм. Из мира, где всё можно измерить и объяснить, туда, где главным аргументом было чувство.

Но они несли с собой вдох географии с запахом дальних странствий, чтобы вдохнуть его в следующем кабинете, где на стенах висели портреты тех, кто эти страны придумал. Шли все вместе, потому что этот пятиминутный переход между уроками был, возможно, дополнительным уроком дружбы, родственной в чем-то литературе, подчиняющейся, среди прочих законов, ещё и закону сердца.

Когда все расселись, дверь с тихим скрипом распахнулась и в класс вошёл Александр Христофорович, представительный преподаватель, с седыми висками и строгим взглядом из-под очков в металлической оправе. На нём был серый костюм, а в руках он держал потрёпанную книгу с закладкой. Ученики, сидевшие за партами, моментально вскочили.

— Здравствуйте, ребята, — сказал он, положив книгу на стол. Голос у него был глухой, но спокойный, как у человека, который привык, что его слушают. — Сегодня мы порассуждаем о «Евгении Онегине» Пушкина.

Класс замер, кто-то украдкой переглянулся с соседом, кто-то открыл тетрадь и взял ручку.

— Роман в стихах, — продолжил Александр Христофорович, медленно прохаживаясь между рядами. — Это не просто история о любви и судьбе, а портрет целой эпохи. Пушкин вложил в него всё: иронию, грусть, философию. Ваша задача — понять, почему Онегин так и не нашёл счастья. Почему Татьяна, такая чистая и искренняя, сначала осталась одна, а потом предпочла другого?

Он остановился у окна, за которым серым пятном виднелся школьный двор. На улице шёл мелкий осенний дождь, и стекло было в тонких ручейках.

— Напишите сочинение на тему: «Можно ли назвать Евгения Онегина счастливым человеком?» — предложил учитель.

В классе зашушукались. Кто-то сразу начал писать, кто-то задумчиво упулился в пространство вспоминая, а Александр Христофорович сел за стол и открыл свою книгу.

А Фима уверенно начал строчить: «Евгений Онегин» Александра Пушкина — это не только прекрасно рассказанная в стихах история о любви, о том обществе и определенном времени, но и неявная, часто недооцениваемая, а то и просто не замечаемая притча о внезапном богатстве, наследстве, которое способно изменить жизнь человека, не принеся ему истинного счастья.

Евгений Онегин — молодой дворянин, родившийся в Петербурге. Он ведёт праздную жизнь: балы, светские развлечения, интриги. Его отец прожил жизнь в расточительстве и в долгах. Сыну он не оставил, кажется, ничего. Во всяком случае на этом поэт внимания не акцентирует. Зато «дядя самых честных правил» умирает, оставив племяннику наследство — имение в деревне. Онегин, уставший от светской суеты, решает уехать из столицы и поселиться в своём новом поместье.

Оно даёт Онегину финансовую свободу, но не приносит удовлетворения. Он пытается заняться хозяйством, но быстро теряет к этому интерес. Его имущество не наполняет жизнь смыслом, а лишь подчёркивает внутреннюю пустоту.

В деревне Онегин знакомится с молодым поэтом Владимиром Ленским, который влюблён в Ольгу Ларину. По сути, в девочку. Владимир представляет Евгения семье Лариных, где тот встречает старшую сестру Ольги, Татьяну, мечтательную и романтичную девушку, которая влюбляется в него и пишет признательное письмо.

Тот, привыкший к вниманию, не воспринимает чувства Татьяны серьёзно. Он не то, что отвергает её, просто его жизнь наполнена поверхностными удовольствиями, А ещё, наверное, он привык к женщинам своего круга, а не к полудетям из провинции. О жене надо заботится, любовница обходится дешевле.

Потом он, чисто шутки ради, флиртует с Ольгой, невестой Ленского. Тот вызывает его на дуэль. Онегин случайно убивает друга, и это событие становится переломным моментом в его жизни. Он осознает, что его поступки приносят только разрушение.

Онегин бежит от проклятого места дуэли, от некоего «троянского коня», оставленного ему родственником. Отправляется в путешествие. Его статус, традиции того времени позволяют ему избежать последствий убийства, но не дают покоя. Он остаётся одиноким и несчастным, несмотря на все материальные блага, о которых в поэме не говорится, как о само собой разумеющихся.

Спустя какое-то время Онегин возвращается в Петербург и встречает там Татьяну, теперь замужнюю княгиню, жену влиятельного генерала. Онегин влюбляется в неё, но Татьяна, хоть и сохраняет к нему чувства, отвергает его. Она говорит, что остаётся верна своему мужу и своему долгу.

Онегин получает всё, чего мог желать: богатство, свободу, внимание женщин, но теряет способность любить и быть любимым. Его дядюшкино наследство не принесло счастья, потому что он не научился ценить истинные чувства.

Пушкин, среди прочего, показывает, что богатство, наследство не могут заменить внутреннюю гармонию, любовь. Онегин — жертва собственной поверхностности, его деньги и свобода становятся не благом, а бременем. Роман учит в том числе и тому, что счастье не в материальных благах, а в способности любить, быть любимым, уметь дружить и жить осознанно. Ефим Гофман».

Он отложил листочек на край парты и прислушался к классу, который строчил ручками и сопел. Фима посмотрел, что пишет Наташа, на литературе сидевшая рядом с ним: «В этот миг между ними, через хрустящий морозный воздух, легла незримая трещина. Не было дружбы, уже отравленной скукой и светской усмешкой, но и не вражды, еще не созревшей до кровавой развязки, а чего-то третьего — понимания одиночества. Онегин вдруг с пронзительной ясностью осознал, что этот юноша, которого он так снисходительно поучал, так же одинок в своем мире восторженных идеалов, как и он сам в своем мире разочарования».

Наташе явно не нужна была его помощь. Он обернулся назад к Вите. Тот, увидев это спросил:

— Как пишется язвительный, через «я» или через «е»?

— «Я» звительный, - подсказал Фима.

Когда урок закончился и все сдали сочинения некоторые еще некоторое время отходили:

— Если бы можно было крикнуть им: «Остановитесь! Не стреляйте!», я бы крикнула, - призналась Наташа.

— Но история уже написана рукой Пушкина, - возразил Фима.

— И на душе, когда читаешь, становится и грустно, и светло. Грустно — потому что жаль Владимира. А светло — потому что была же дружба, пусть и оборвавшаяся так страшно, но все равно была. Она была настоящей, - продолжала размышлять Наташа, собирая портфель.

Мимо них, прошла, прислушиваясь к наташиным словами, Тамара, скользнув по ним вечно настороженными глазами.

Глава 56

Закончилась «литра», все дружно вывалились из класса в коридор.

— В столовку? – предложил Антоша. Школьники начали прислушиваться к своим ощущениям.

— Пошли, - предложил Фима и все потянулись за ним в сторону столовой. Рядом пристроилась Юля, с её довольно длинные, чуть ниже плеч рыжевато-каштановыми волосами, которые иногда казались просто светло-каштановыми, а иногда темно-рыжими, в зависимости от освещения. Обычно они были собраны в низкий, небрежный «хвостик» резинкой, чёлка, часто спадала на лицо. Волосы слегка вились на концах, особенно в сырую погоду. Иногда, на Новый год или просто на танцы, она их распускала.

Фима невольно залюбовался ею, этими большими, выразительными, ярко-голубыми глазами, часто смотрящими с легкой неуверенностью, задумчивостью или удивлением, будто она постоянно что-то рассматривает внутри себя. Они очень хорошо передавали её эмоции, радость, грусть, смятение.

Лицо у неё было миловидное, с мягкими чертами, с россыпью веснушек на носу и щеках, что добавляло ей наивного вида. Выражение лица у неё часто становилось задумчивое или слегка растерянное, особенно когда к ней обращался кто-то из одноклассников.

Она была худощавая, невысокая для своего возраста, выглядела хрупкой. Держалась немного сутуло, совсем чуть-чуть, как будто старалась быть незаметной или постоянно носила в портфеле слишком много книг. Это на катке она преображалась, становилась прямой как тростинка.

Одежда у неё была очень скромной, удобной и собранный из того, что можно было достать или перешить. Это в школе девочки постоянно были в коричневых платьицах с чёрными фартуками, а поверху она практически всегда носила коричневую или синюю куртку-ветровку или вязаный жакет поверх простых блузок, белых, или с каким-нибудь малозаметным рисунком или полоской.

Юля выглядела как типичная застенчивая, творческая и немного «не от мира сего» школьница, нежелающая выделяться, но при этом был заметен её тонкий вкус. Одежда выглядела слегка поношенной, но чистой и аккуратной. Её внешность излучала доброту, чувствительность и внутреннюю незащищённость, но при этом в глазах был виден ум, наблюдательность и глубина.

— Что? – спросила Юля, заметив фимин взгляд.

— Ничего, просто любуюсь твоей милотой? – как ни в чем не бывало пояснил тот.

— Влюбился что ли? - спросила Наташа.

— Ну это же так естественно в нашем возрасте, - ответил Фима.

— «Милотой», - хмыкнула Марина. – Скажешь тоже.

— А мне нравится, - возразила блондинка Наташа.

Сама Юля немного зарделась, и Фима, решив, что он её неосторожно смутил, согнул руку в локте и предложил однокласснице. Она, немного подумав, взяла его под руку, при этом пацаны вокруг заржали и стали довольно ощутимо и от души пихать Фиму так, что ему впору самом у было держаться за девочку, чтобы не упасть.

Они прошли по длинному школьному коридору, где из открытых дверей доносились голоса, по полу, покрытому серым линолеумом, громко шлёпали подошвы ботинок, а где-то впереди уже слышался звон посуды и голоса из столовки.

— Только бы сегодня не макароны, — пробормотал Витя.

— Ага, опять липкие и без масла, — добавил Саня, закатив глаза.

— Зато компот нормальный! — возразил Антоша. — Вчера был почти как у бабушки.

Юля тихонько улыбнулась. Её ладонь на фиминой руке чувствовала себя непривычно, но приятно. Было как-то спокойно, даже уютно. Фима, заметив это, только крепче сжал локоть.

В столовой стоял привычный гул голосов, смеха, алюминиевых ложек, стука подносов. На раздаче, полная подавальщица привычно черпала суп половником и ворчала:

— Проходим! Чего лезем гурьбой, как будто последний раз кормят!

Фима, остановив свой выбор на щах, котлете с гречкой и компоте, неспеша подхватил поднос, подмигнул раздатчице:

— Нам, пожалуйста, самое вкусное, сегодня особый случай.

— Это какой же? — прищурилась та.

—Сочинение написали, - пояснил Фима.

— Ха! Каждый день у вас такой особый случай. Ладно уж, держи супчик погорячее, чтоб грел дольше.

Сели они за свой привычный столик у окна, где от неплотно закрытой рамы тянуло лёгким сквозняком. Но зато там виднелся двор — облезлые качели, голые кусты и черные силуэты ворон на тополях.

— Ну, за вас, восьмой класс! — торжественно произнёс Антоша, поднимая стакан с компотом. — За то, что мы ещё живы после литературы!

Все поддержали тост, и даже Юля, обычно тихая, рассмеялась.

— Ты сегодня прям сияешь, — сказал Фима, глядя на неё.

— А ты как будто нет, — дерзко ответила она.

— «Гляжу в тебя как в зеркало!», - начал было Фима, но осёкся, ведь эта песня в 1977-м году ещё не прозвучала.

Юля опустила глаза в тарелку, но похоже была довольна его вниманием.

— Вот сейчас ещё по алгебре объявят контрольную, — жуя сказал Антоша. —, посмотрим, кто кого любит, а кто кого ненавидит.

— Если что, я у тебя спишу, — застолбила Юля, искоса взглянув на Фиму.

— Вот она настоящая любовь! — раздалось дружное хихиканье.

А за окном моросило, то ли дождь, то ли снег, лёгкий, как пыль. Так со смехом и шутками, они пообедали и неспеша, гурьбой двинулись на математику. Но там оказалось не всё так просто. Перемена закончилась, прозвенел звонок, а учительницы, Калерии Николаевны всё не было, и не было.

Наконец пришла завуч и объявила:

— Сидите тихо, преподаватель заболела… О, Гофман, - Анна Васильевна увидела Фиму, - можешь провести урок вместо Калерии Николаевны?

— Конечно, а что с ней? – спросил тот.

— Небольшое недомогание, - неохотно пояснила завуч. – Ты же в стольких олимпиадах вышел победителем, неужели не объяснишь обычную текущую тему?

Фима Гофман тут же поднялся и подошел к доске раскрыв учебник, все поняли, что урок будет необычным. Завуч, между тем, села за преподавательский стол.

— Ну что, Фимка, ты теперь у нас за учителя? — прошептал Антоша.

Фима лишь улыбнулся:

— Пока что заменяющий состав, - поправил он. – Итак, здравствуйте, ребята, меня зовут Ефим Яковлевич. Тема сегодняшнего урока: «Решение систем уравнений методом подстановки».

Записав тему на доске, он обернулся и увидел на «камчатке» поднятую руку Пиндюрина, точнее того мальчишки, которого весь класс запомнил под этой фамилией с первого класса, хотя она у него поменялась и теперь он официально был Селезнев:

— Да, пожалуйста, - разрешил Фима.

— Ефим Яковлевич, – начал школьный хулиган с ехидной улыбкой, - а правда, что вас показывали по телевизору? В программе «Очевидное – невероятное»?

– Это к уроку не относится, – поправил Фима, не меняя выражения лица. – Но… да, показывали. Откройте, пожалуйста, учебники на нужной странице.

Он вел урок с методичностью, которой позавидовала бы сама Калерия Николаевна: «Повторим основные понятия», «решим пример у доски», «самостоятельная работа» - всё как положено. Но чуть конкретнее, когда он объяснял сложное место про перенос неизвестных, вдруг сказал:

— Представьте, что «икс» и «игрек» – это не абстрактные величины. Допустим вы – директор завода. Нужно произвести 100 единиц продукции, например галош. У вас есть два цеха, «икс» и «игрек», с разной производительностью. Ваша задача – распределить заказы так, чтобы оба цеха работали без простоев. Вот вам и система уравнений. Математика – она не только в учебниках, она и в жизни тоже.

Класс затих. Даже Витя перестал рисовать танки на обложке тетради, Фима говорил о математике так, как будто рассказывал приключенческий роман.

Настало время самостоятельной работы. Видя, что в классе всё нормально, завуч тихонько сказала Фиме:

— Ты продолжай, а я сейчас учителя физкультуры к вам пришлю.

Она, встав вышла, а Фима тут же сел за учительский стол, изредка поглядывая на класс. В его взгляде не было ни снисхождения, ни заигрывания. Была спокойная, почти профессиональная строгость.

Но как только завуч ушла Пиндюрин тут же громко произнёс:

— Фигня вся эта квадратура круга, в жизни не пригодится.

— Очень спорное утверждение, - решительно заявил Фима и подойдя к доске нарисовал там квадрат, подрисовав к нему два эллипса сверху и снизу, так чтобы получился цилиндр в проекции и спросил:

— Можно ли вычислить площадь круга, зная только объём цилиндра? Тамара?

Класс удивленно зашевелился, а девочка, к которой Фима обратился, ответила:

— Конечно, нет! Это же два разных неизвестных! Нужна ещё хотя бы высота!

— Вот именно! — подтвердил Фима, с улыбкой глядя на неё. — Но давайте проверим, всегда ли это «нет» такое уж окончательное. Представьте стопку монет в виде цилиндра, где каждая монетка — это его сечение.

Он обратился к Антоше:

— Допустим это золотые червонцы 1923 года с сеятелем на одной стороне и гербом на другой.

Тот с удовольствием поднял кверху большой палец, так как не отказался бы иметь столько раритетов в своей нумизматической коллекции.

— Формула объёма V = S * h. Всё гениальное просто…

— Да какие червонцы, откуда? Какие ещё стопки? - скривился на заднем ряду Пиндюрин, - если уж стопка, то стопка водки! А лучше стакан!

Он заржал своему тупому юмору.

— Вопрос на засыпку, - резко обратился к нему Фима, - если у двух стаканов донышко одинаковое, но один высокий, а другой низкий, у какого объем больше?

— У высокого, конечно, — парень пожал плечами.

— Верно! — Фима постучал пальцем по доске. — Значит, если известен только объём, мы не можем найти ни S, ни h. Но задача имеет решение.

Фима сделал драматическую паузу, глядя на Юлю, которая скептически поджала губки.

— Что, если я скажу вам, - начал он проникновенно, - что в одной особой ситуации — это сделать можно? Но для этого не нужна никакая дополнительная информация.

— Не может быть, — иронично прошептала Юля, вертя ручку.

— А вот и может! — воскликнул Фима. — Всё дело в том, что у цилиндра, в отличие от того же конуса, нет своей «волшебной» формы, где высота жёстко связана с радиусом. Его высота и радиус — независимы! А значит… единственный случай, когда это работает — если нам дано значение высоты по условию задачи!

Он показал на Тамару и крупно написал: «Дано: V = 200 см³, h = 10 см. Найти S. Пишем: V = S * h. Выражаем S»

— S = V / h! — с интересом подсказала Тамара.

— Молодец! – поощрительно произнес Фима, - S = 200 / 10 = 20 см² - всё! Никакого мошенничества, только чистая незамутнённая алгебра.

— Фим, а в жизни-то это зачем? — спросила Наташа, немного скучая.

— Отличный и очень своевременный вопрос! – похвалил её Фима. - Представь, ты автомобильный инженер и проектируешь поршень для двигателя внутреннего сгорания. Известен его рабочий объем и ход (это и есть наша высота h). Как ты узнаешь диаметр поршня, чтобы он поместился в цилиндр?

— Найти площадь S = V / h, а из неё — радиус и диаметр! — подсказала Тамара, оборачиваясь к блондинке.

— Прекрасно! – одобрил её Фима. - Без этого мы не сможем заказать на завод материалы и начать изготовление деталей.

Или мы строители, заливаем бетонную колонну будущего Дворца культуры. Объем бетона известен, высота известна. Какого диаметра копать фундамент? На глазок? Снова S = V / h, а потом диаметр. Всё решает одна и та же формула!

В классе воцарилась тишина. Фима же, будто настоящий лектор, прошелся вдоль рядов, посматривая на одноклассников:

— Или мы химики в лаборатории. Налили в мерный цилиндр 50 мл жидкости, и она поднялась на 10 см. Какова цена деления? S = V / h = 5 см². Значит, каждый сантиметр высоты — это 5 мл. Понимаете? Эта вроде бы скучная формула — ключ к миру реальных расчётов!

Он закончил, повисла пауза, а потом раздался робкий смешок Тамары, вслед за которым последовали аплодисменты, подхваченные всем классом:

— Кто молодцы? Мы молодцы! – подытожил Фима.

Юля смотрела на него с новым, уважительным интересом. А Фима знай себе улыбался:

— Просто иногда нужно увидеть не только формулу, а причину её использования. Эта история про то, как одно лишь деление объёма на высоту помогает строить двигатели, здания и вообще понимать мир лучше.

Не успел он вернутся на своё место, как в коридоре прозвучал звонок, возвещающий окончание очередного урока, а в классе ещё долго стоял гул обсуждений, перемешанный с удивлением.

Лишь к концу урока пришел учитель физкультуры, в котором уже не было никакой необходимости. Но зато он сообщил Фиме:

— Тебе там звонили на директорский телефон.

Друзья переглянулись, физрук, стоял в дверях:

— Гофман, говорят, срочно.

Фима кивнул, собрал свои учебники, и, бросив взгляд на класс, сказал:

— Урок окончен. Сдайте тетради с самостоятельной работой, - получив тетрадки, он вышел в коридор, оставив за собой недоумение - его не в первый раз куда-то вызывали, но тем не менее.

— Наверное, из-за телепередачи! — предположила Наташа, потянувшись вслед за Фимой, которого у директорского телефона поджидала завуч Анна Васильевна, но лицо у неё было не строгое, а скорее озадаченное и даже немного торжествующее.

— Ну, Ефим, — протянула она, показывая на лежащую на столе трубку. Директрисы в кабинете не было.

Фима взял трубку, оглянувшись на подошедших к кабинету друзей:

— Алло? – произнес он и услышал:

— Ефим, здравствуйте! — раздался в трубке хорошо женский голос, который он не узнал.

Фима поздоровался в ответ, не понимая, к чему это приведёт.

— У нас в Институте экономики в восторге от вашей методики, — продолжала девушка или молодая женщина. —Так вот, Ефим, у нас запланирован тематический вечер. Мы хотели вас пригласить.

Фима посмотрел на завуча, которая, судя по её сияющим глазам, уже кое-что поняла из его разговора и на её лице явственно отражалось, что-то в таком роде: «Институт экономики! Сами звонят школьнику! Да мы о такой связи для школы могли только мечтать. Надо срочно доложить в РОНО о росте уровня преподавания. И фамилию Гофмана в характеристике для поступления выделить. Хотя, с его-то талантом, его и без нас в любой вуз возьмут».

— Сегодня я немного занят, — произнес Фима, о котором все это думалось.

— Конечно, конечно! — затараторила женщина в трубке. —Но, знаете, Ефим, настоящие ученые встречаются редко.

— А где это всё будет? – спросил он, пропуская мимо ушей комплемент.

— В нашем загородном пансионате, - ответила незнакомка. - Мы как раз бьёмся над внедрением системы оптимального планирования на ряде предприятий лёгкой и машиностроительной промышленности. Проблема — низкая восприимчивость линейных инженеров и мастеров к абстрактным математическим моделям. А ваш метод, как оказалось, позволяет проще выявить суть линейного программирования. Так вот, мы хотели бы пригласить вас для консультации. Не хотите ли поучаствовать в семинаре для наших молодых специалистов? Тема «Математические модели в народном хозяйстве, задачи планового задания». Как вам это?

Фима посмотрел на завуча, которая, судя по её сияющим глазам, была совсем не против этого.

— Я, конечно, польщён, — сказал он. — Но я всего лишь школьник.

— Нам нужен свежий взгляд, — заверила его собеседница. — Начнём ломать стереотипы, Ефим! Это будет наш с вами вклад в выполнение решений XXV съезда КПСС по повышению экономической эффективности!

— Машину пришлёте? – спросил Фима, оценивая серьезность намерений. Конечно, если бы звонил директор или Агамбекян, он так наглеть не стал бы. Женщина на том конце провода ненадолго зависла, а потом неуверенно произнесла:

— Надо посоветоваться, - ответила собеседница, в то время как на лице завуча отражался весь их разговор: «Машину пришлёте? Ах ты ж! Да он как заправский номенклатурный работник торгуется! Словно не школьник, а молодой учёный из Академии наук. С одной стороны — наглость несусветная. С другой — именно такие пробивные и нужны. Но как это в докладе в РОНО оформить: «Ученик 8-го класса в рамках шефской помощи участвовал или провёл семинар...»

— И отдельный номер на двоих, - продолжил гнуть свою линию Фима.

— Отдельный? На двоих? – удивилась девушка.

— Я буду с секретаршей, - уточнил Фима самым серьезным тоном.

— Н-у-у, - протянула невидимая собеседница удивленно, и Фима поспешил её и всех причастных успокоить:

— Я пошутил. Насчет секретарши, но не по поводу двухместного номера. У вас есть мой домашний? – переспросил он и услышав положительный ответ продолжил. – Звоните лучше по нему.

Положив трубку, восьмиклассник несколько секунд молча смотрел в стену. Друзья через открытую дверь поглядывали на Фиму. Их лица ничуть не меньше, чем физиономия завуча реагировали на разговор, так, например Наташа явно думала: «Он с секретаршей? Конечно, с Юлькой, наверное? Это она у него в секретаршах ходит, или он у неё. А мог бы меня взять... я бы тоже поехала в загородный пансионат! Это же почти как в «Служебном романе» – институт, семинары, взрослая жизнь. А мы тут сиди «иксы» решай».

Анна Васильевна первая нарушила тишину:

— Ну что, Гофман? Какие новости?

— Всё идет по плану, - ответил Фима. – Ведь в нашей стране, как вы все хорошо знаете, плановое хозяйство.

Антошка не стал держать свои мысли в голове, тут же их выплеснул:

— Фимка, ну ты даешь! Машину выбиваешь! Как будто тебе и не четырнадцать, а все сорок один. Теперь вот институтские барышни сами звонят. Вот это жизнь!

— Наверное, Фима маму свою хочет свою взять, - предположила правильная Юля, заметившая косой взгляд Наташи.

Учитель физкультуры одобрил:

— Правильно насчет машины – это сильно. Настоящий мужчина должен уметь ставить условия. Молодец. И на уроке ты чемпион, и голова у тебя работает.

— Надо держать марку – раз звонят, значит, я нужен, - пояснил Фима. - А насчет машины — это проверочка, насколько я им вообще нужен, сильно, или не очень?