Золотая пыльца - 1

Глава 1

Одеяло толчками поползло вниз. Солнце еще толком даже не пробивало через задернутые шторы. Ефим на миг открыл глаза и попытался снова укрыться, но его собака Симка упорно тащила его на себя, подергивая.

- Фу! - скомандовал он, но пес, старый уже подслеповатый вельш-корги, увидев, что хозяин проснулся, подошел к нему, к изголовью кровати, с трудом встав на задние лапки, потянувшись облизал лицо и завилял хвостом.

- Ни Симон, ну дружище, - попытался Ефим уговорить домашнего любимца, хотя уже понимал, что вставать придется. Конечно, его десятилетний старичок был псиной очень воспитанным, терпеливым, но если уж ему под утро приспичило, то значит дело действительно очень серьезное, а сделать его дома где-нибудь в уголке пес по причине своей крайней собачьей воспитанности ни в коем случае не мог. Ему было стыдно, неудобно, категорически невозможно.

Опустил ноги с кровати Ефим обернулся назад. Его подруга Софи мирно спала, подвернув ногу и тихонько сопела, будить ее и посылать гулять с собакой не хотелось. Девушка мулатка, бросившая ради него подиум, была невероятно мила даже во сне. Обычно спящие люди похожи на покойников, пусть и храпящих, как живые, а иногда и пукающих, но вся разумность, а иногда и милота у них куда-то улетучивается, оставляя только грубую телесность.

А вот двадцатилетняя Софи Моретт, с которой они жили в одном доме уже больше года и расставаться не собирались, была невероятно мила всегда. Быть может потому, что годилась Ефиму по возрасту в дочери, да что там в дочери, почти во внучки, в его пятьдесят три бодрых и неутомимых года.

Ему захотелось потянутся к ней и поцеловать, но оказалось, что, также как и собаке что-то требуется -мочевой пузырь за ночь переполнился.

Симка тихонько взвизгнул, поторапливая.

- Д-да, мой хороший, уже идем, - успокоил его Ефим и, поднявшись с кровати, потянулся к спортивным брюкам. Собака не спеша поковыляла к двери из квартиры и остановилась там на коврике.

Надев брюки, Ефим поискал глазами поводок, повспоминал, где он мог быть и, выйдя в прихожую, обнаружил его висящим на привычном месте - на вешалке. Симка снова жалобно взвизгнул, ему было явно невтерпеж.

- Ну милый мой, мне тоже надо, разреши? – попросил Ефим, - я быстро.

Собака в ответ только тихонько, коротко, но жалобно гавкнула.

- Ладно, - произнес Ефим, смирившись, - пойдем, только быстро, договорились?

Он надел куртку, сунул босые ноги в кроссовки, взял висящий рядом с дверью ключ, а также специальный пакет с совочком для уборки за собакой, открыл входную дверь перед этим мельком взглянув на свое отражение в зеркале. Оттуда на него посмотрел в ответ худощавый брюнет с кудрявыми, некогда черными, а теперь полуседыми волосами, которые принято среди собачников называть «соль с перцем» и отросшей за ночь щетиной на щеках, которая, начинаясь под майкой, жадно тянулась к самым глазам, тоже иссиня-черным.

И вообще по виду Ефим Яковлевич больше походил на какого-нибудь бразильца, а вовсе не на московского уроженца, поскольку от природы темнел лицом и прочими частями тела, загорал, как ему казалось, даже от света простой электрической лампочки, а не то, что от жаркого солнца. Где-нибудь на морском пляже он за считанные дни буквально чернел как негр.

Его нынешняя квартира на Этенбахгассе в швейцарском Цюрихе находилась на третьем этаже старого дома, оборудованного, однако, современным лифтом, на котором они и спустились. Ефим вежливо поздоровался с консьержкой:

- Hallo, Frau Martha!

Та с улыбкой отозвалась:

- Hallo, herr Hoffman!

По-немецки Ефим неплохо говорил с детства, потому что учился в школе с углубленным языком. Благодаря музыкальному слуху ему удавалось улавливать языковые интонации и здесь в Швейцарии он не то, что выдавал себя за берлинца, просто имитировал берлинское произношение, что доставляло ему определенное лингвистическое удовольствие.

Они вышли во дворик, и Ефим посмотрел на свою собаку. Та, отбежав на пару метров, стала примериваться. Покрутившись, пес сделал по-маленькому, подняв ноги на стену дома.

- И все? – спросил у него Ефим, подозревая, что на этом утренняя прогулка не кончится. И верно, Симка, а точнее по паспорту Симон, посеменил из дворика на улицу. Мужчина, вздохнув поплелся за ним. Было по-утреннему прохладно, проезжая часть и тротуары - практически пусты, только где-то за пару домов хлопнула дверца припаркованной машины.

Ефим повернул за собакой в сторону Линденхофштрассе и не спеша пошагал за ней. Симка явно направлялся к его любимому скверику, где он любил делать свои дела. Пес семенила трусцой, время от времени на хозяина оглядываясь. Фима нес в одной руку большой пакет с совочком внутри и рулоном других пакетиков - для сбора отходов симоновой жизнедеятельности.

Когда они почти подошли к небольшому скверу близ реки Лиммат, которая несла свои воды из Цюрихского озера, прячась за старинными домами, стоящими на самой набережной, в кармане как-то странно звякнул телефон. Он вынул трубку, продолжая присматривать за собакой, не глядя нажал на иконку с зеленой трубочкой, сказал: «Хеллоу», но - никакого ответа не последовало. Равнодушно сунув смартфон обратно в карман, Ефим пошел дальше за собакой, которая, добежав до долгожданной травы, стала вертеться и, в конце концов примостилась, высунув язык от усердия.

Ефиму и самом не помешало бы облегчится, он ведь так и вышел с полным мочевым пузырем. Фима даже осмотрелся по сторонам, но не решился - на сквер выходили окна домов, да и редкие в этот утренний час прохожие могли увидеть. Когда собака закончила и с улыбкой посмотрела на него, он вытащил из пакета все, что необходимо и сгреб новоявленную кучку в полиэтиленовый пакетик.

Ну вот, теперь можно было с чистой совестью возвращаться домой и там самому наконец сходить в туалет, как это и полагалось приличному европейцу.

- Симка, домой, - скомандовал он по-русски. По-немецки собака не понимала, хотя вообще они могли общаться без слов - одними глазами.

Выйдя на утреннюю прогулку примерно на полтора часа раньше, чем выходили обычно, Симка, сделав свои дела, тем не менее захотел сделать их обычный кружок по району, пройдя под мостом, потом налево, еще раз налево и домой к его мискам и коврику. Он уже успела привыкнуть к этому маршруту. Раньше, в Москве они гуляли по более длинным маршрутам, но здесь, в исторической части Цюриха, было тесновато, много машин. До и сама собака уже немолода, хотя променад по-прежнему любила.

Ефим вытащил поводок, нацепил его на ошейник, и они приготовились перейти совершенно пустую улицу, на которой, пока хозяин с собакой гуляли, появилась только одна единственная машина, черный «Мерседес» с затемненными окнами. У авто горели габаритные огни, внутри кто-то явно находился, но Фима совершенно не обратил внимания на это обстоятельство и спокойно шагнул на проезжую часть, вслед за семенящей впереди собакой на поводке. И тут он услышал, как в тридцати метрах справа взревел мотор и по брусчатке зашуршали шины, «Мерседес» с пробуксовкой рванул вперед.

Остатки утреннего сна мгновенно улетучились. Сердце замерло и потом стукнуло с утроенной силой. Ефим рванул вперед за собакой, схватил ее и что есть силы, как кенгуру скакнул вперед, он даже ничего не успел подумать, сделал это повинуясь то ли инстинкту, то ли интуиции. Тут же почувствовал, как сзади ударило порывом ветра и раздался визг тормозов.

Он обернулся на машину и увидел, как оттуда выскакивает какой-то мужчина с повязкой на лице, точнее натянутым на нос платком-арафаткой. В первое мгновение Ефиму хотелось его как следует отругать, но он зразу понял, что делать этого ни в коем случае не следует, а надо попросту уносить ноги. Что он и сделал, бросившись вперед на лестницу, ведущую вниз.

Побежал он не в сторону своего дома, а просто прочь от опасности. Мохнатый коржик у него на уроках посмотрел на него недоуменно, но быстро понял, что происходит что-то незапланированное.

Однако убежать далеко не удалось, буквально через несколько шагов Фима словно бы напоролся шеей на какое-то препятствие и повалился навзничь, причем случилось это на лестнице и он, упав на спину, больно ударился затылком о ступеньку так, что как говориться из глаз искры посыпались, досталось и спине отчего перехватило дыханье. Зато собака на руках не пострадала. Однако, упав Ефим невольно ослабил держащие четвероногого друга руки, тот начал барахтаться, в потом лаять.

Но встать сам Фима не смог. И вздохнуть тоже, потому что на его шее оказалась удавка.

«Это что у вас тут какая-то секта тхугов душителей?» - пронеслось у него в голове. Он читал в детстве книжку Конан Дойла, в которой был рассказ про них. Впрочем, вспоминать перипетии сюжета явно был в данный момент неуместно. Он попытался засунуть пальцы под веревку, но ничего не получилось. Тогда он стал молотить кулаками, пытаясь достать самого душителя и, кажется, у него даже получилось это сделать, но удавка, к сожалению, совершенно не ослабла.

Симка лаял рядом, потом завизжал, видимо и ему досталось.

«Его-то за что?» - с возмущением подумал Фима, лихорадочно пытаясь вздохнуть. Хотя за что досталось среди белого дня, или ясного швейцарского утра ему самому - он тоже практически не понимал. Ему никто не угрожал, не о чем предупреждал. Наверное, перепутали его с кем-то?

А тут еще, помимо всего прочего, вдобавок ко всем этим неприятностям он обделал штаны, в которые полилась теплая жидкость из переполненного с утра и так и не освобожденного в нужный момент мочевого пузыря. Фима захрипел, захлопал ртом, как рыба, выброшенная на берег, лихорадочно заколотил ногами и руками и наконец потерял сознание, в глазах померкло, наступила темнота…

…И тут же все прекратилось. Никакой боли в затылке от удара головой о старые швейцарские ступени, никакой возни над твоим лежащим телом, никаких мокрых штанов. Все тихо, спокойно и даже мягко, причем не только под ним, но и - на нем. Он открыл глаза, пощупал руками, что это на его животе такое тепленькое и мягкое? Сначала подумал, что это кошка, а затем приподняв голову и скосив туда глаза увидел, что это кутенок. Небольшой щенок, который спал у него на животе и вот сейчас тоже открыл глаза и зыркнул не него.

Рядом раздались какие-то смутно знакомые голоса:

- Яшенька, ну я тебя умоляю, мне же тоже на работу, а еще нужно Фимочку разбудить, - не очень громко проговорила за его дверью какая-то женщина, чей голос он, впрочем, узнал мгновенно, ведь это был мамин голос.

- Хватит баловать парня, эта твоя гипертрофированная опека ему уже давно не нужна, будильник есть, сам встанет прекрасно. Ну что тебе стоит, погладь мою рубашку, - говорил кто-то явно голосом фиминого отца.

Его собственное сердце колотилось точно так же, как минуту назад, когда какой-то неизвестный душитель набросил ему сзади удавку и, повалив на землю, принялся убивать. Ну да его убивали. Неужели убили? Этого еще только не хватало. Интересно как там Софи? А ведь сегодня вечером он должен был участвовать в важном аукционе. Проклятье!

Он машинально погладил щенка по мягкой шерстке. Тот зевнул и обнюхал его руку.

- Я что умер? – спросил его хриплым шепотом Фима. Щенок посмотрел на него заинтересованно. Потом ответил что-то вроде «Ням-ням». В этот момент Фима почему-то словно в зеркале увидел себя лежащего глазами щенка, и увидел он полу-подростка, полу- юношу, довольно милого, хотя и с ошарашенным выражением на лице, с темным пушком под носом.

Тут открылась дверь и в комнату вошла мама. Фима, повернув голову на напряженной шее, молча уставился на нее выпучив глаза.

- Ты уже не спишь, зайчик? – ласково спросила мать. – А что это у тебя? Откуда… такая прелесть?

Сказать, что она была удивлена значит ничего не сказать. Мама подошла, погладила Фиму по голове и с огромным удивлением стала разглядывать щенка.

- Ма-ма! – проговорил Фима таким же хриплым голосом.

- Яша, глянь какое тут чудо, - громко позвала мама отца.

- Ну что тут у вас? – спросил, входя отец, в руке у которого была мужская сорочка, мятая после стирки.

Наконец он тоже увидел щенка и разочаровано произнес:

- Собакин. А я уж думал…

- Что ты думал? – переспросила мать.

- Думал… кто-то еще? – ответил отец многозначительно. Мама коротко рассмеялась.

Женщина аккуратно взяла щенка и принялась рассматривать, держа перед собой, а потом ойкнула – ей на тапки полилось.

- Я сейчас все вытру, - прошептал Фима, неуклюже вставая с постели.

- Откуда он у тебя, почему ты вчера не показал? – удивленно и недоумевающе спросила мать.

- Хотел… сделать… сюрприз, - ответил сын.

- Но ты хоть намекнул бы, - укорил отец Яков Исаевич. - Ладно, сюрприз так сюрприз.

Отец тоже усмехнулся и машинально повесил свою сорочку на спинку стула, на котором уже висела фимина школьная форма.

- Теперь главное, что с этим «сюрпризом» делать будем? – стала размышлять вслух мама.

Фима, обрадованный тем, что родители не ругают его спросил:

- Оставим? Да?

Мама продолжала изучать собачку:

- Он такой маленький! И правда прелесть, - она прижала щенка к себе, и тот тут же принялся лизать ее в подбородок.

- Ну как можно от такого чуда отказаться? – подумала вслух мама.

Отец почесал затылок:

- А кормить-то чем? И куда его? - он огляделся, словно впервые увидел фимину комнату. - И как он ночью спал, кстати?

- У меня… в ногах, - соврал Фима. – Он спокойный.

Ему вдруг стало казаться, что вся его взрослая жизнь - ему приснилась. Не было никакой длинной жизни, закончившейся удавкой в Швейцарии. А что было? Откуда вообще взялся этот щенок? Может это Симка? Ведь он сам помолодел, значит и Симка стал щенком!

- Ну, это пока спокойный, - улыбнулась мама, а потом тоже задумалась о главном. - Явно он кушать хочет. Яша, может, у нас есть что-нибудь подходящее?

- Ох! Поищи в холодильнике, - махнул рукой отец. - А я пока… займусь утюгом, а то чувствую, что тебе теперь не до меня.

Щенок, поставленный на пол тут-же тянулся к его ногам, забавно перебирая лапками. Фима присел рядом и начал гладить щенка по мягкой шерстке. Под босой ногой он почувствовал како-то предмет, пошарил там рукой и пальцами почувствовал, что это симкин ошейник, на котором в качестве брелка была подвешена старинная древнеримская монета. Ошейник был отрегулирован на большую, взрослую собаку и видимо соскользнул на пол с тонкой шеи щенка.

- Он очень хороший, правда? - прошептал он, глядя снизу вверх на родителей.

- Хороший, хороший, - повторила мама. - Пойдем на кухню, я тебе дам тряпочку, и ты вытрешь за ним, а мне надо бы папе погладить сорочку, а то еще сожжет ее сам.

Вскоре перед щенком оказалась небольшая миска, наполненная молоком.

- Ну-ка, давай посмотрим, как ты будешь лакать, - сказала мама. - А имя-то у нашего нового друга есть?

- Есть, - ответил Фима. – Его зовут… Симон, или Симка.

Он позвал песика:

- Симка, Симка!

Тот повернулся на зов и завилял хвостиком.

Мама улыбнулась, глядя как щенок снова с жадностью принялся лакать молоко, смешно фыркая при этом.

Потом она все-таки вспомнила, что ее ждет папина сорочка, а также то, что ей еще ехать на работу и вздохнув сказала:

- Надеюсь в школу с собой ты его не понесешь? Он конечно тут набедокурит пока нас не будет, но делать нечего.

Мама достала из ванной тряпку и протянула ее Фиме:

– Вытри там, пожалуйста, а я пока утюгом и рубашкой займусь, а то папа у нас как индюк надутый – без свежей рубашки на работу не пойдет.

- Я все слышу, - отозвался папа.

Фима машинально взял тряпку и вытерев сначала пролитое щенком молоко, пошел в свою комнату чтобы убрать лужицу. При этом он думал: «Почему родители так спокойно приняли щенка? Ведь еще вчера ничего этого у них не было, а сейчас этот маленький милый комочек, которого он почему-то назвал Симкой?»

Ну да Симка. Это имя звучало таким родным, как будто он знал его всю свою жизнь, Разве такое возможно? Как будто всплывшая из глубин сознания забытая память.

Вытерев лужицу, он вернулся на кухню и осторожно погладил щенка. Тот лизнул его руку, а потом снова принялся изучать пол, по которому прошел, оставляя мокрые следы. Фима вспомнил странное чувство, которое охватило его с утра – будто его жизнь перевернулась с ног на голову. Чувство никуда не исчезло. И что-то подсказывало ему, что Симка – один из ключей к разгадке.

- Ну что, «сюрприз», беги в ванную, умывайся, а то опоздаешь в школу, - голос мамы вывел Фиму из задумчивости.

Он поплелся в ванную комнату, включил воду, умылся, потом вспомнил про чистку зубов, долго выбирал, вспоминая, свою зубную щетку из трех, стоящих в стаканчике. За это время мама почти закончила глажку папиной сорочки.

Выйдя из ванной, Ефим поднял щенка на руки, и тот начал жалобно поскуливать:

- Не бойся, Симка, – прошептал Фима. – Все будет хорошо.

На душе у него самого было, однако же, было немного тревожно.

Мама наконец догладила отцовскую рубашку. Ее лицо выражало одновременно озабоченность и какую-то нежность. Фима знал, припомнил этот ее взгляд. Он знал, что она, как и он, ее сын, немного растеряна, хотя и старается взять себя в руки.

Для того, чтобы успокоится он сел за кухонный столик и стал завтракать. Щенок смотрел на него снизу вверх.

- Будешь сегодня один скучать, - тихо сказал Фима, жуя омлет и бутерброд с черным хлебом и докторской колбасой, наблюдая сверху ха Симкой, который наблюдал за ним.

- В школу не опаздывай! - напомнила мама уже собираясь уходить. - Мы с папой что-нибудь придумаем. А ты, давай, одевайся и иди, а то опять задержишься и… отправишься в пижаме.

Мама улыбнулась своей шутке, и Фима попытался ей улыбнулся. Отец, вдыхая запах свежевыглаженной рубашки, быстро собрался. Они с мамой наскоро попрощались с сыном и ушли.

- Я, наверное, очень сильно опаздываю! - сказал Фима щенку. – Сиди тут в кухне, жди меня. Если хочешь пописать, писай тут на линолеум, я потом вытру. По комнатам не бегай. Понял?

Щенок кивнул. Или просто дернул головой?

- Правда понял? – удивленно переспросил Фима.

Щенок кивнул два раза и гавкнул.

Глава 2

В свою школу имени Горького, что на Сущевском валу, Фима чуть не опоздал. Он, конечно, жил не так уж далеко, в старом одноэтажном доме на углу улицы Образцова и Институтского переулка, добираться буквально минут пятнадцать двадцать, но вышел поздновато, занимаясь со щенком и собирая в портфель учебники, которые вдруг оказались какими-то незнакомыми, подзабытыми, словно он не вчера только их просматривал, а лет сорок пять тому. Впрочем, возможно, так оно и было? Наконец, он собрался оделся в свою школьную форму, вышел и двинулся по тоже полузабытой дороге, которую приходилось узнавать заново. К школе он направлялся едва не перебежками. Наконец показалось смутно знакомое, серое отштукатуренное здание.

Не очень-то понимая, как себя вести, он предположил, что, скорее всего, напрочь забыл всю школьную программу, всех своих одноклассников с учителями. Но, с другой стороны, знал он гораздо больше, чем школьники или даже учителя и самое главное умел больше, например мог сходу выступить публично на любую тему, показав или сымитировав глубокое знание предмета.

На всякий случай решил ничем не выделятся и больше молчать для начала, но чуть не столкнулся в дверях среди прочих школьников с симпатичной девочкой, в которой мгновенно узнал Наташу Смородину, свою одноклассницу. Тут же забыл про осторожность и неожиданно для себя с улыбкой от уха до уха поздоровался с нею:

- Привет, Наташа, - планы по-тихому, и незаметному погружению в новую для себя тему школы, учителей и друзей с подругами пошли прахом.

Это была довольно высокая девочка с длинной русой косой до пояса, и она восприняла эту его искреннюю улыбку как-то странно и только хмыкнув, ничего не ответила, проплыла мимо дальше вглубь их храма науки.

Ефим, повзрослев много имел дела с такими как эта длинноногими блондинками моделями, они ему как правило очень нравились. Для него самого представлялось довольно странным, что он в результате остановился на не очень высокой, хотя и стройной мулатке Софи. Впрочем, где она эта Софи, а Наташа вот идет, покачивая бедрами.

Ему почему-то захотелось понять, что это с нею, или что не так с ним, хотя могло быть, что сорок четыре года назад они, например, повздорили? А может вообще не дружили, не разговаривали? Это совершенно выветрилось из памяти, вытесненное круговоротом лиц и событий. Саму-то Наташу он более или менее помнил, точнее вспомнил, увидев - сразу узнал, но не мог вспомнить никаких обстоятельств с нею связанных.

Он сначала прикинул, что может быть нужно «наехать» на нее по пятому пункту, дескать, что это ты Наташа не уважаешь меня как еврея? Как нехорошо, какая ты после этого комсомолка, в нашей страны все равны и евреи, и чукчи! Но потом он решил, что это вряд ли будет хорошей идеей, ведь по паспорту-то он русский, эта мама у него записана с детства еврейкой, а папа тот вовсе оказался немцем, отнюдь не арийской наружности.

Поэтому он решил зайти с темы учебы:

- Наташа, ты как к контрольной подготовилась? – спросил он озабоченным тоном.

- Ой, Гофман, не напоминай, - махнула на него рукой юная дева и сморщила свое красивое личико без грамма косметики.

- Прости, Наташенька, - затараторил Фима, тут же вспоминая наконец, что в школе они часто называли друг друга по фамилиям. – Я сам, знаешь, пришел и только сейчас вспомнил, что у нас должна состоятся контрольная по русскому языку, будь он проклят.

Наташа, заинтересованная его экспрессией, или ласковым к ней обращением – не просто Наташа, а Наташенька, наконец снизошла до того, чтобы посмотреть на него сверху вниз. В младших классах она сначала была довольно маленькой и, постепенно подрастая, стала перемещаться в строю на физкультуре и линейке все правее и правее с каждым годом и наконец высилась самой первой, что поделать, дети росли неравномерно, одна девочка из их класса в первом - была самой крупной, а к седьмому оказалась чуть не карлицей.

- Приходишь в школу и сразу становится ясно, что русский язык слишком сложен даже для Пушкина, солнца русской поэзии, - продолжал чисто на автомате Фима охмурять юную красавицу, - Александр Сергеич сам в этом признавался. А мы же еще дети, как нам-то с тобой быть… Наташа?

Он едва снова не обратился к ней ласково с добавлением «милая», «солнышко», но вовремя осекся, только посмотрев на нее своими большими черными глазами в окружении не менее черных, густых, изогнутых ресниц и наивно ими пару раз моргнул.

- Ну мы уже не дети вообще-то, - ответила Наташа, как-то не очень уверенно посмотрев на него, и поправила сползшую на румяную щеку прядку густых, мягких волос. Тут она принюхалась своим красивым носиком и осмотрелась по сторонам:

- Ты ничего не чувствуешь? – спросила она его.

- Только твои духи? – признался Фима.

- Это вообще-то мамины, - поправила Наташа, - только ты не говори никому, вдруг классная узнает… Дымом пахнет.

Фима действительно почувствовал запах чего-то горелого. Он огляделся по сторонам и в конце школьного коридора разглядел легкую дымку.

Однако они дисциплинировано поднялись на второй этаж к своему классу. Наташа зашла и села за парту, а Фима, как назло, забыл, где он вообще сидел и стал оглядываться, делая вид, что все в порядке и ему просто для чего-то понадобилось все тут осмотреть.

- Фимка! – позвал его какой-то мальчик.

Все-таки зрительная память очень важна, в этом пацане Ефим сразу узнал Антошу Павленко, своего лучшего дружка и тоже, как и он заядлого коллекционера-нумизмата. Впрочем, Антон и марки тоже собирал.

Подойдя к нему, он не очень уверенно поставил на стул свой портфель и с небольшим запозданием до него начало доходить, вспомнился этот день с отмененной контрольной по русскому. Их тогда распустили по домам, потому что в кабинете труда что-то загорелось, точнее задымило, никакого пожара не было, но на всякий случай учеников отпустили по домам.

Он тогда, в первый раз проживая этот день, ставший сейчас неким дежавю, пришел в школу обреченный и вдруг бац - увидел этот же самый дымок в коридоре. А через какое-то время объявили, что занятий не будет. Как он вообще мог это забыть!

- Спорим занятий не будет, - предложил он Антошке.

- С чего это? - не понял тот.

- Спорим на твой австралийский доллар, - предложил Фима, чья первая коллекция монет, которую он начал собирать, была по теме колоний, оккупаций, ведь когда кто-то кого-то оккупировал, то на этих территориях как правило выпускались колониальные монеты. А значит нумизматам можно было их собирать, покупать, обмениваться.

- А ты что поставишь? - спросил Антон.

- Монету в две лиры, - предложил Фима. Он знал, что Антошка хотел бы себе ту монету, он ему признавался. Ну нравилась она ему.

Приятель задумался, цена вопроса показалась ему интересной – поменять дешевую, довольно распространенную алюминиевую монету на более редкую и ценную серебренную.

- Идет, - он протянул руку для того, чтобы забиться. – Ей, кто нас разобьет?

Один из одноклассников, патлатый парень, у которого их под серой форменной школьной курточки выглядывала клетчатая рубаха шустро подскочил и с удовольствием разбил, спросив при этом:

- На что поспорили?

- Фимка сказал, что уроков не будет, - пояснил Антон.

- С чего бы это? – удивился мальчишка.

Ефим только развел руками, пожал плечами, в то время как на него оглянулась еще одна девочка, сидевшая перед ним, эта, в отличие от Наташи была темненькая, с короткой стрижкой, а звали ее кажется Мариной.

Его же собственный взгляд устремился за окно, где на другой стороне Сущевского вала располагалось Миусское кладбище, там за деревьями была видна кладбищенская церковь. Ефим начал вспоминать: знал ли он про нее? В его детских воспоминаниях ничего про это обстоятельство не сохранилось.

Он уселся было за парту, но тут в класс вошла их классная руководительница и озабоченным голосом произнесла:

- Внимание, сегодня уроков не будет, давайте, не торопясь, организованно, по одному выйдем во двор.

- А что случилось, Алевтина Александровна, - спросила любознательная Марина.

- Я вам все объясню внизу, скорее всего сегодня уроков не будет, - ответила та.

- Ура! – грянуло через секунду, когда смысл сказанного дошел до школьников.

Фима посмотрел на Антона, на лице которого пробежала целая гамма чувств - с одной стороны он был рад, что уроков не будет, но с другой было жаль проигранную монету из своей коллекции.

Он протянул дружку руку ладошкой вверх, и приятель недовольно шлепнул по ней сверху, как бы подтверждая сделку.

- Пойдем сегодня ко мне? – спросил Антон.

- Пошли, - не очень радостно согласился Фима. С одной стороны дома его ждал щенок, которого не стоило оставлять в одиночестве, с другой зачем же он тогда спорил, надо было забрать выигрыш.

Класс дружно спустился вниз, в школьный двор, дыма в коридорах больше не стало, но если классная велела спускаться и расходится по домам, то отчего бы не воспользоваться свободным днем, ведь можно было сходить в кино или просто погулять, съесть мороженное и выпить воды с сиропом из автомата.

- Счастье, это же настоящее счастье, - проговорила, радостно сверкая глазами, Марина.

Когда они оказались вне немного задымленного здания Алевтина Александровна все объяснила:

- Отменили занятие потому, что в кабинете труда что-то загорелось, абсолютно никакой опасности нет, просто на всякий случай решили сегодня занятия отменить.

Этот день был непохож ни на какой другой. Можно было оторваться по полной. Девочки шушукались и улыбались.

Когда Наташа проходила мимо него Ефим с ней вежливо попрощался:

- Пока Наташа, до завтра.

Девочка снова только хмыкнула в ответ, так словно он предложил ей сделать или сделал что-то неприличное. Впрочем, может в ее красивой головке роились мысли об этом неприличном, во всяком случае в голове у самого Фимы они точно имелись.

Когда мимо него проходила Марина он ей просто улыбнулся ничего не говоря. Впрочем, девочка этого, кажется, сначала вовсе не заметила, только что-то смутное почувствовала. Поэтому, уже уходя, обернулась на него, и Фима поймал ее взгляд, широко ей улыбнувшись, точнее растянув губы в улыбке, на что она только одарила его заинтересованным взглядом.

Эти их переглядывания заметил Антон ровно в тот момент, когда Фима подумал, что может зря он все это делает. Ну да, впал в детство. Но если уж впал, то надо оставаться стеснительным пацаном, каким он вроде бы был в те времена, в которые он умудрился возвратиться? Друг посмотрел на Фиму вопросительно, а тот только махнул в ответ рукой, дескать ерунда, не обращай внимания.

Антон жил наискосок от школы, которая виднелась из окон его квартиры на втором этаже. Мальчики перешли улицу по переходу и вскоре поднялись в квартиру на втором этаже откуда был выход на крышу магазина, можно было по ней погулять.

Фима уже бывал тут в гостях у друга поскольку, Антон оказался такой же увлеченный нумизмат, как и он сам. Теперь то, вспоминая прошлое, свою жизнь он знал, что Антон - будущий учащийся высшей школы КГБ и тот самый человек, который украл у него, точнее еще украдет ту самую первую монету в две лиры, которую Фима сегодня поставил на кон.

Обнаружив тогда пропажу, Фима не стал устраивать разборки, а приготовил план мести. Через год, сам навязался к нему в гости, чтобы украсть другую монету. Уже тогда, в детстве он понимал, что нельзя никого самого честного нумизмата или филателиста оставлять наедине с чужой коллекцией, обязательно что-то украдет, не в силах противостоять своей собирательской страсти.

Фима прекрасно помнил и родителей своего приятеля. Знал, что его мама назвала сына Антоном потому, что, во-первых, ей нравился писатель Антон Чехов, а, во-вторых, очень нравился звук колокола. Вот она и назвала своего сына именем похожим на колокольный звон.

Когда Фима услышал от Маргариты Степановны историю про возникновение имени ее сына, то просто обалдел, как же так – называть сына «дон-доном». Самого-то Фиму назвали в честь прекрасного советского актера Ефима Копеляна — это ведь совсем другое дело.

В этот раз тоже, как и раньше мальчишки воспользовались моментом, чтобы выйти на крышу магазина. Фима, стоя там, на просмоленной крыше, смотрел на город, на проносящиеся туда-сюда машины. Ветер трепал его волосы, а в голове уже вовсю роились планы. Он не собирался красть монету у Антона, ведь теперь, в этой реальности тот по уговору отдал ему свою проигранную.

Антон, несмотря на свою дружбу, хранил свою коллекцию, как зеницу ока. Он показывал Фиме новую монету из своей коллекции – «старинный талер», по всей видимости, дешевая копия. Глаза его горели, когда он рассказывал о его «истории». Фима слушал вполуха, его разум был занят немного другим. Антон вдруг замолчал и посмотрел на него подозрительно:

- Ты чего такой задумчивый? – спросил он, прищурившись.

Фима изобразил удивление.

- Да нет, просто рассматриваю, да, очень красивый, - ответил он, стараясь выглядеть как можно более искренним. – Только вот, наверное, поддельный.

- Ну и че! – буркнул Антон недовольно.

Фима не мог не думать об их с Антоном будущем. Или не о будущем, а о каких-то смутных видениях, буквально накрывших и перевернувших его? Его детский мозг отказывался воспринимать такие вещи. Он же обычный школьник, увлекающийся нумизматикой, как и Антоша. Он пристально наблюдал за ним, пытаясь уловить в его поведении хоть что-то, что выдавало бы в нем его будущее.

- Ты куда хочешь пойти после школы, Тоха? - спросил он.

Тот помялся немного потом признался:

- Я пока не строю планы. Вообще чуть не с первого класса хотел бы стать летчиком.

«Врет?», - пронеслось в голове у Фимы. - «А может и не врет?».

Он припомнил, что Антон был очень скрытным пацаном и никогда ни с кем не делился своими настоящими мыслями.

- А чё ты к Маринке то подкатывал? – перевел стрелки приятель.

- Да я просто пошутил, - пояснил Фима. – Что-то захотелось немного подурачится, потом самому стало стыдно.

На самом деле Фима, все еще ощущал тонкие мгновения их переглядыванья с Мариной, не мог выбросить ее из головы. Он понимал, что его улыбка, возможно, была немного натянутой, скорее всего девушка поймет, что он дурачился и не придаст происходящему значения.

«Что я делаю не так?» - спрашивал он себя и представил, как Марина, сбившись в кучку с другими девочками, оживленно обсуждает его поведение. На крыше магазина Фима никак не мог отбросить все эти мысли. Он ведь все понимал про это якобы высокомерное хмыканье девчонок, которые на самом деле могут просто стеснятся. Как ужасно робел он, пока в его голову не попал взрослый дядька, убитый в Швейцарии.

Боже мой, как там Софи без него? И неужели старый Симка погиб?

Ефим Яковлевич, или, как его теперь называли, просто Фима, с любопытством посмотрел на свою руку, сжимавшую монетку. Тонкие пальцы тринадцатилетнего паренька выглядели и неловкими по сравнению с его привычными, взрослыми, волосатыми пальцами. Перевоплощение в подростка – опыт, мягко говоря, необычный. Его мысли, взвешенные и рассудительные, всё ещё принадлежали пятидесятитрехлетнему экономисту, но тело категорически отказывалось их воплощать.

- Ну я, наверное, пойду, Тошка? – предложил Фима, - есть такая поговорка: «Бойся не гостя сидячего, а…»

- «…гостя стоячего», - продолжил за ним Антон. – Ты прям как моя бабушка говоришь. Куда торопишься?

- Да есть одно дело, - пояснил он неопределенно, имея в виду Симку, которого он оставил дома одного.

Конечно, старый Симон был самой настоящей человекообразной собакой. Ефим полностью разделял утверждение, что собаки не могут говорить потому, что они… перестали это делать. С ними и не нужно говорить, ведь они и так прекрасно все понимают.

Они снова забрались в антошкину квартиру через окно и Фима, потихоньку положил выигранную им монету на подоконник. Ему вовсе не хотелось забирать ее у ребенка.

Пока он шел домой в голове вместо планов по оптимизации бизнеса кружились мысли о том, что завтра в школе контрольная по алгебре. Его старый друг – корги по кличке Симка – теперь стал щенком.

Когда Фима вскоре вернулся домой, тот дисциплинированно встретил его на пороге - маленький, пушистый комочек, который не переставал вилять хвостом. Щенок, похоже, узнал его, уткнулся носом в руку и заурчал. Это было… трогательно. Неожиданно трогательно для мужчины на шестом десятке, привыкшего к строгой логике и Excel-таблицам.

Фима, точнее, Ефим-в-теле-подростка, нежно почесал его за ухом. Но Симке этого было мало, он гавкнул и куда-то его позвал. Фима пошел за ним, и они дошли до дверей ванной комнате. Тут щеночек еще раз гавкнул, словно приглашая его в ванную, а когда Фима вместе с ним зашел туда встал на задние лапы и рядом с чугунной ванной.

- Симка, ты такой продуманный, - сказал Фима и взяв щенка за животик поднял его и поставил в ванную. Тот, очутившись там, сделал пи-пи.

Он подумал, что родители, конечно, заметят перемены в нем. Не в плане перевоплощения, а в поведении. Фима-подросток был другим, более эмоциональным, склонным к неожиданным вспышкам активности, а потом к длительным периодам задумчивости. Они могут забеспокоиться.

А ещё была Марина. Его одноклассница. Девушка с яркими глазами и живым характером, в которую Фима-подросток, несмотря на свой сорокалетний опыт, кажется успел немного влюбиться. Хотя, возможно, Наташа ему тоже нравилась? Непонятно какая больше. Впрочем, это чувства наподобие братских или даже родительских. Или, быть может, это было просто любопытство? Взрослый Ефим вовсе не был уверен, что его чувства что-то большее, чем просто подростковая влюблённость, но как объяснить это девочкам?

Ведь он, несмотря на юный возраст, уже пережил любовь, потерю, разочарования. А они хорошо если просто посмеются над его неловкими шутками, может мило покраснеют. Самое сложное было – найти баланс. Как сохранить свою взрослую сущность, не потеряв при этом радость и беззаботность подростковой жизни?

Хотя объяснил же Симка-щенок, что он хочет, не умея говорить, на языке лая и виляющего хвостика?

- Может еще подскажешь как примирить взрослого Ефима с безрассудством юного Фимы? – спросил он, тихо вынимая щенка их ванны. Тот только потянулся к нему мордочкой, намереваясь лизнуть.

Ответ на все эти вопросы загадкой висел в воздухе, с привкусом первой любви, травы и цветов в теплый день конца лета, пришедшегося в этом году на начало школьного сентября. Фима улыбнулся. Жизнь, оказывается, даже в теле подростка, была непростой. Каково распутать все эти загадки. Начиная с загадки марининых глаз. Или наташиных?

Так размышляя, Фима направился в свою комнату рухнул на кровать и почувствовал, что страшно устал. Глаза сами собой закрывались, и он решил подремать буквально несколько минут, хотя было еще только начало длинного дня, но на него столько всего навалилось, что отдых казался вовсе не лишним и так с закрытыми глазами он почувствовал, что все завертелось в его голове и он куда-то улетает.

Глава 3

Страшно болели спина и шея, Ефим с трудом, сдавленно прокашлялся. Рядом поскуливала собака, которую он даже не сразу разглядел. В глазах не сразу, но начало прояснятся. Он повернулся на бок, на живот и кое как поднялся оглядевшись. Он по-прежнему находился на ступеньках, ведущих к паркингу.

- Was ist mit Ihnen passiert, sehr geehrter Herr (Что с вами)? - услышал он вопрос по-немецки и почувствовал, как кто-то трогает его за плечо. Это оказалась женщина средних лет, которую он, проморгавшись и отдышавшись, кое как разглядел.

- Я гулял… с собакой, - произнес Ефим тоже по-немецки и вспомнил подъезжавшую к нему машину и человека с замотанным платком лицом.

- Вы упали на лестнице? – не унималась прохожая.

- Мне надо домой, я тут неподалеку живу, - ответил он и позвал пса. – Симка, Симка.

Пес в ответ пожаловался поскуливанием.

Ефим встал и шатаясь попытался подняться наверх, что пойти по короткому пути, а не по их привычному маршруту, куда шагать не было никакого смысла, совершая привычный круг вокруг квартала. Добраться бы побыстрей до своей квартиры. Но, сделав несколько шагов, он обернулся и обнаружил, что пес остается на своем месте, ему явно было трудно, и, наверное, даже больно двигаться. Тогда Фима вернулся к нему, с кряхтением наклонился, сам морщась от нешуточной боли и, подняв на руки Симку поковылял домой.

Женщина все еще беспокоилась за него, или ей просто показалось любопытно, она проводила его пару шагов, даже порывалась взять под руку:

- Тут рядом была какая-то машина и мужчина, который стоял рядом с вами, а потом сел за руль и уехал, - сказала она.

- На меня напал араб, - пояснил Ефим. – По крайней мере на нем был намотан их платок, ну вы знаете такой черно-белый. Хотя помню в юности, и я сам такой носил.

Он скривился в горькой улыбке.

- Боже мой, - произнесла женщина. – Может позвонить в полицию?

- Звоните, - равнодушно ответил он, - я лично домой, живу тут рядом. Собаке надо успокоится, а то она переволновалась.

Пройдя шагов пятьдесят, он немного пришел в себя и сообразил, что надо бы поблагодарить женщину за ее заботу, ведь, скорее всего, это именно она спасла его, нападавший, наверное, увидел ее и перестал его душить, не доведя дело до конца. Фима повернулся назад, но женщина уже куда-то делась, наверное, пошла по своим прерванным происшествием утренним делам.

Тут Ефим, вспомнив, какие странные видения возникли у него пока он был в отключке, на грани жизни и смерти, даже остановился. Он будто бы возвращался в детство, видел отца и мать молодыми, побывал в своей школе, поговорил с одноклассниками и одноклассницами, все казалось таким реальным:

«Каких только чудес не подбрасывает психика? Или не психика, а все было на самом деле?»

Но это прямо сейчас казалось не таким уж важным. Куда интереснее: «Кто не него напал? Мало вероятно, что какой-то случайный маньяк».

Его скорее всего подкараулили…

Так размышляя, он дошел до своего дома, прошел мимо консьержки, которая тоже начала призывать господа и ему снова пришлось пояснить:

- На нас напал араб, собака плохо себя чувствует, буду обращаться в полицию и к ветеринару. Сначала к ветеринару, потом в полицию.

Ему почему-то показалось, что консьержка сама сообщит о случившемся кому следует и кому не следует, всем.

Войдя в свою просторную квартиру, он первым делом положил Симку на его коврик, снял свои испорченные штаны, куртку, все это засунул в стиральную машину, по-быстрому помылся под душем, смывая пыль, кровь и самое главное запах, которого в приличном городе, от приличного человека исходить не должно. Конечно, нельзя сказать, что он тут никогда ничего подобного не учуивал, а тем более Симка, но тем не менее.

Его возвращение и переодевание не разбудило Софи, которая вчера утомилась, ублажая его, и себя отчасти, наверное, тоже. Хотя Ефим на своей счет не имел больших иллюзий. Как бы то ни было, ему пришлось, облачившись в черный как ночь махровый халат, подойти к ней и будить поцелуем.

Девушка долго потягивалась и попыталась его обнять, поэтому ему пришлось сразу направить ее энергию в конструктивное русло:

- Софи, детка, у нас неприятности, надо заняться Симоном, отвести его к ветеринару или вызвать на дом.

- Что случилось? - резко проснулась она.

- Надеюсь ничего страшного, - пояснил Ефим, не сразу раскрывая ей все неприятные обстоятельства, - просто какой-то мерзавец пнул его.

- Как это случилось? – всплеснув руками удивилась девушка, - кто это мог сделать?

- Радость моя, я ведь говорил тебе как-то раз, что занимаюсь серьезными делами, - напомнил он ей, - и я из России. Хотя напавший на нас человек был похож на араба. Или прикидывался…

- Тебе тоже досталось? – спросила Софи, мгновенье подумав.

Ефим, скинув халат, показал ей свою шею с красной, чуть ли не «странгуляционной», полосой, разбитые затылок и спину.

- Тебе тоже надо к врачу! – констатировала Софи.

- Милая, я - человек и могу о себе позаботиться, по крайней мере, рассказать, что у меня болит, а это голова, спина, и шея, - возразил Ефим, - давай займемся собакой, а мной потом, по остаточному принципу. Я пока не умираю, чего нельзя утверждать про Симку, это нам на известно и в этом нужно для начала разобраться.

- Но разреши хотя бы смазать твои раны перекисью водорода? – предложила девушка.

- Это можно, но главное мой старичок Симон, - настаивал он.

- «Наш старичок», - поправила Софи, вставая наконец с постели.

Девушка это была совершенно неглупая, в чем Ефим за время их знакомства успел убедится. В качестве исполнительницы ей просто не было равных. И сейчас подойдя к собаке, которая лежала на своем коврике она склонилась на ней, погладила, заглянула в глаза, а потом принялась искать в телефоне их ветеринара, к которому они здесь довольно редко обращались, буквально разок.

А ему самому пришлось собираться на аукцион, в котором Ефиму выпала не последняя роль. Конечно, не ведущего, этим занимался специальный нанятый человек, с артистической харизмой, у Ефима Яковлевича была другая функция, не менее, а быть может и более важная.

Он сварил кофе себе и Софи, стал понемногу готовится к мероприятию. Ничего сложного выбрать для этого костюм, но вот только теперь он не мог себе позволить галстук, ни обычный, ни галстук бабочкой, пришлось, покопавшись, найти шелковый платок на шею, коих в его гардеробе ималась всего то пара.

Попутно он рассуждал кому выгодна его смерть, а кто мог пожелать просто припугнуть? Ефим нельзя сказать, что с кем-то открыто конфликтовал, но мотивы для его устранения у некоторых людей иметься могли. Но тут еще важно учитывать, кто именно из недоброжелателей мог организовать покушение чисто технически:

«То есть, кто заинтересован и кто может?», - думал Ефим, повязывая на свою многострадальную шею платок, пряча таким образом красноту и потертость на коже.

Конечно, бывшие партнеры, ставшие конкурентами, у него имели место быть. Первое, что приходило в голову, это его давний знакомый Анатолий Пак. Это был энергичный русский кореец, довольно коварный тип, с которым вести дела было очень непросто. Этого типа вполне можно было назвать «московским следом», коих в жизни Ефима было, конечно, натоптали немало.

Когда Ефим в своем время с ним познакомился, тот был заместителем председателя правления частного банка. Выпускник Химфака МГУ к тому времени вовсю химичил в бизнесе в качестве кандидата всевозможных наук. Самое главное он умел приводить в банк денежных клиентов. Были у него и свои люди и среди сотрудников банка, преданные ему лично.

Вообще Анатолий Анатольевич был человеком весьма и весьма противоречивым, или просто многогранным. Так, например, он, будучи женатым на женщине, и счастливым в браке отцом, умудрялся быть еще и гомосексуалистом. Любовником же его числился внук знаменитого академика Ивана Синицина, эдакий высокий, красивый и по виду как бы бесполый субъект, хотя очень приятный на вид и в обхождении. Эдакий рафинированный мажор-бездельник, у которого с детства было все, и он никогда ничего не хотел.

У Пака был пунктик – учеба. Сначала став кандидатом химических наук, он потом выучится еще на философа, и сдав кандидатскую по этому направлению, принялся затем учится на экономиста. Так, на памяти Ефима он выучился еще и на юриста. И все для того, чтобы создать очень успешную систему быстрых платежей под названием «PATE», где первые две буквы взяты из его фамилии.

Человек это был довольно известный в российском и не только бизнесе, вот только ни в каких своих биографиях Анатолий Анатольевич не указывал своей деятельности в том банке, где они с Ефимом встретились. Потому что там, они, вместе с Ефимом Яковлевичем, занимался темными делишками. На первый взгляд их группа ничем особо не выделялась и называлась «кружок качества». Его члены собирались после работы и устраивали мозговой штурм на тему противодействия мерам Центрального банка по регулированию банковской деятельности.

Вот допустим Центробанк принимает решение как обезопасить от возможного банкротства клиента, чтобы те, кому банк дал кредит, не потянули за собой весь банк, который в свою очередь потянет в бездну и других своих вкладчиков. А «кружок качества», собираясь по вечерам после работы раздумывали как все эти запреты обойти к своей личной выгоде.

Помимо желания учится, у Пака просматривалось целенаправленное желание нарушать все, какие только у него попадутся на его пути, законы. Он не гнушался ничем. Постоянно придумывал что-нибудь преступное. Человек с психологией клинического мошенника мог заказать и Ефима. Ведь возможное наказание его никогда не пугало, он не беспокоился по этому поводу от слова «совсем».

Так размышляя обо всем этом, Ефим, не спеша собрался, дождался приезда вызванных ветеринаров, которые после него и Софи, тщательно осмотрели несчастного старого пса, взяли у него анализы и предложили все-таки съездить в клинику, поскольку им самим все равно придется туда же ехать, отвозить анализы, а так они могут Сомону еще и рентген сделать. Ведь на ощупь было не очень понятно: то ли сломана у пса передняя лапа, то ли это сильный ушиб?

- Софи, детка, ты не могла бы с ним съездить, - попросил Ефим. - Если они выставят счет, то я оплачу, если же нужно что-то сразу купить, какие-то лекарства, или еще что, то я тебе потом переведу на карточку. Ты не сомневайся, моя дорогая, сделай все, что нужно.

Девушка в это время пыталась промокнуть его шевелюру перекисью водорода. Под густыми волосами ничего не было видно, но она пыталась что-то разглядеть и обработать ссадины.

Отправив Софи с Симоном в ветклинику, Ефим вызвал такси себе и отправился на аукцион предметов старины, на котором он сейчас работал. Не то, чтобы он это делал для заработка, денег на банковских счетах у него уже хватало на все и еще оставалось на проценты, просто как это обычно бывает: одна ниточка тянула за собой другую и конца этой истории не просматривалось. Дела наслаивались одно на другое и как-то одномоментно бросить все и поехать на пляж бесконечно загорать, или в горы, нон-стоп кататься на лыжах, казалось хотя и завлекательным, но пока что преждевременным.

Он пришел на место проведения аукциона одним из первых, вскоре показались и его партнеры, с которыми они лишь переглянулись, поскольку Ефим сам изображал сегодня покупателя, одного из многих. Покупать он ничего не собирался, его обязанностями было немного накрутить цену своими ставками.

А пока он размышлял на тему кто его заказал. Другим человеком, который тоже мог желать его смерти мог быть бухарский еврей Муса Абдуразаков, ставший потом самым настоящим немцем, попав в Германию по еврейской линии. В этой стране имеется квота на въезд евреев, и она систематически на заполняется – имеются свободные места.

Там он организовал импортно-экспортную фирму, завозил в Россию обувь. Естественно, был клиентом у одного из российских банков. А когда у того возникли проблемы, подкупил одного служащего и тот выдал ему деньги банкротящегося банка.

Эти оба, во-первых, должны были Ефиму деньги, причем должны вполне легально, без всяких там хитрых схем. Во-вторых, они очень хорошо знали, что он знает всю их подноготную, а значит в случае чего, если они захотят его кинуть, он может им ощутимо навредить.

Ведь и с тем, и с другим они в свое время фиктивно банкротили банки. Одна из схем – кредиты под залог некоего имущества, которое по факту сильно переоценено. Особенно это хорошо работает с предметами коллекционирования и искусства. Залог закладывается по одной стоимости под это дело берется кредит, величина которого намного больше, чем реальная стоимость залога. Таким образом залог остается банку, а взятый кредит - делится между соучастниками. Но между ними может возникнут конфликт, поскольку один может взять себе все и не поделится вовсе или поделится недостаточно, а это - всегда обидно. Очень хочется «рассчитаться».

Вообще рассчитаться по-настоящему в их среде – это на крайний случай. Ведь если со всеми правильно и по-честному рассчитались, то так и выгоду можно и не получить. Останешься на бобах.

Но, с другой стороны, обычно люди ведут переговоры и договариваются на них, пытаются по крайней мере. Ведь нормальная ситуация – это когда партнеры все-таки делятся. А то, что называется беспредел – это тоже другой противоположный крайний случай. Убийства ведь привлекают внимание. Как это было во времена Дона Карлеоне, так осталось и сейчас. Настоящий бизнес любит тишину. Но случается, что у кого-то не выдерживают нервы. Неужели у кого-то не выдержали?

Размышляя обо все этом, Ефим после начала аукциона время от времени поднимал руку, изображая покупателя, цена того или иного лота при этом увеличивалась на один шаг. Конечно, он делал это довольно механически, без энтузиазма. При этом вполне мог походить либо на коллекционера, либо на представителя некоего богатого коллекционера, лениво торгующегося по тем или иным предметам, вызывающим у него определенный интерес.

Да, немного «разводить» людей на деньги можно даже в смокинге с бабочкой. Или как он сейчас в дорогом шейном платке от известнейшего бренда. Абсолютно, кристально честные аукционы по продаже коллекционных предметов — большая редкость. Рынок искусства и предметов роскоши — это особый мир, где богачи, коллекционеры и антиквары, с одной стороны, очень заботятся о своей репутации. А с другой – у всех рыльце в пушку.

Перекупщики активно пытаются дискредитировать или использовать аукционистов, допустим, имеющих монопольную позицию и диктующие свои условия, привлекая коллекционеров, как это было в этот раз, на данном аукционе, где все происходило максимально по-честному. Однако полностью работать честно не получается из-за сомнительных личностей, которых надо было выявить и как-то обозначить, чем Ефим и занимался.

К обеду сначала прервались на кофе-брейк, во время которого деловая часть, общение не только не прекратились, а наоборот усилились. А потом после окончания аукциона всех пригласили на фуршет, на котором за бокалом вина или рюмкой коньяка деловые знакомства продолжились. К Ефиму обращались люди, давая ему визитки, он раздавал свои. Возникали разговоры о лотах и вообще о состоянии рынка предметов искусства и коллекционирования.

Ефим, общаясь с людьми понимал кто разбирается в их кухне, а кто не очень. Ведь аукционы всего мира часто заявляют о продаже лотов, которые на самом деле не проданы. Сотрудники аукционов выставляют предметы, полученные от кого-то, и создают иллюзию их продажи. Опять же фальшивые предметы могут продаваться под видом настоящих. Можно договариваться с продавцами о завышении цен, вызывая у покупателей азарт.

В бухгалтерии ведутся два учета: для публики и внутренний. Публика видит якобы проданные вещи, но деньги двигаются только при продаже. Продавцы всегда завышают цены и продают подделки, легализуя их через аукционы. Эта система работает и за границей, и в России. Контрабанда предметов искусства также распространена. Ловкачи перевозят ценности туда и обратно, используя закон о беспошлинном ввозе культурных ценностей. Таможня в это формально не может вмешаться, если предмету больше ста лет, значит это культурная ценность.

Сегодня Ефим не остался допоздна, отговорившись делами. Он не очень хорошо себя чувствовал и вскоре также сдержанно кивнув коллегам, отправился к себе на такси.

Дома все было более или мнее неплохо. Но с собакой нужно было что-то делать, и Ефим решил поехать в шале, в горах. Там Симке было проще выходить на прогулку. Благо ветеринар разрешил это. К тому же ему хотелось сменить место жительства. На всякий случай. Едва ли за ним следили денно и нощно, скорее всего просто поменяв дислокацию он обезопасит себя и близких ему длинно и коротконогих существ.

Глава 4

Фима проснулся от какого-то странного гула и резкого неприятного запаха. Заснул он в своем шале в предгорье Швейцарских Альп. С собакой все более или менее разъяснилось, поэтому в городе их ничто не держало, наоборот хотелось смотаться подальше от непонятных душителей, вот Ефим и поехал с своей девушкой Софи и старым помятым псом Симоном в горы, чтобы тот отдохнул от городских переживаний походив спокойно на травке.

Кроме того, за городом у него имелась легальная, зарегистрированная винтовка SSG 3000 с оптическим прицелом, с которой он числился в членах стрелкового клуба, а еще у него был пистолет пулемет Brügger & Thomet APC, полулегальный - постоянно лежавший у него в машине, а это что-то типа «скрытого ношения», и в горной республике подобное - не очень приветствуется. В общем в горах Ефим Яковлевич чувствовал себя поспокойнее.

Машиной он пользовался редко, в основном для поездок к себе в шале, а обычно вызывал такси. Вот и в этот раз они выехали туда на его сверкающем «Гелентвагене», то есть Mercedes-Benz G-класса, выкатившись на божий свет из подземного паркинга и уже через пару часов прибыли на месте.

Там все плохое вскоре забылось, они прекрасно погуляли по окрестностям, вкусно поужинали в кафе, чудесно, как следует отлюбили друг друга перед сном и поэтому для Ефима явилось полной неожиданностью почуять у себя, что называется «на даче» какую-то резкую химическую вонь.

Он открыл глаза, огляделся весьма обалдевший и громко чертныхнулся по-немецки:

- Тeufel, verdammt hol mich! Дьявол, черт меня задери! - его снова перенесло в прошлое, в прекрасное подростковое детство.

На его животе опять возлежал щенок, хотя на этот раз родителей в дома не оказалось, часы показывали время около трех, а мама с отцом обычно приходят с работы вскоре после пяти, они трудились на заводе совсем рядом, буквально через дорогу.

Он огляделся и с отвращением принюхался - воняло конечно из окна. Это была страшная подстава, Фима опять проснулся в своем золотом детстве, в их с родителями квартирке, окна которой выходили на стоянку автобусов. И эти пассажирские рейсовые дребезжащие агрегаты, начинавшие чадить и гудеть своими дизельными двигателями, работающими на солярке с четырех часов утра, да и в любое время года, делали то, что умели.

Его любимая мама Светлана Наумовна конечно боролась с этим безобразием как могла. Она ведь родила Фиму довольно поздно, к тому времени уже вступив в партию, заслужив уважение в коллективе и по месту жительства она была на хорошем счету. И эти автобусы, гудящие и смердящие дымом прямо в окошко с тех пор, как у нее появился ребенок, то если Фима, стали предметом ее общественной активности и неусыпной заботы вне родного завода.

Она по поводу их выхлопов несколько раз ходила в райком партии жалуясь на то, что автобусники травят советских людей, как враги народа не травили. И вот Ефиму уже пятнадцатый год, а воз и ныне там: «Ветер дунул, дунул с переулку», кстати с Институтского переулка, на углу с улицей Образцова, где они жили и из автопарка к ним - понесло чадом от работающих двигателей, прямо в окна. А может даже сквозь ветхие стены их старого дома просачивалась сгоревшая соляра.

Эта была квартира маминых родителей, куда мама, выйдя замуж, привела в свое время будущего фиминого папу, отставного моряка-подводника.

Ефим подошёл к окну и выглянул наружу. Автобусы, как всегда, стояли рядами. В таком количестве едва видные за дощатым забором они были немного похожи на какие-то футуристические машины, с гладкими корпусами и странными символами на боках. Двигатели некоторых гудели, совместно издавая низкий, вибрирующий гул, который отдавался, казалось, даже в костях.

— Да вы издеваетесь! — возмущенно прошептал Фима, чувствуя, как его сердце начинает биться чаще. Не понятно, что бесило его больше, то, что он с родителями живет рядом с этой очень далекой от экологичности стоянкой автобусов, или то, что его опять забросило в детство? Сколько можно этого детства! Он в свое время был так рад, что наконец повзрослел и стал самостоятельным и вот опять.

—Что происходит? — спросил он, щенка, примостившегося у него на руках, чувствуя, как его голос буквально срывается от бешенства. — Как мы снова здесь оказалась?

Почему интересно его перекидывает с безголосым Симкой, но без Софи? Его девушка осталось там, в горном шале. Но вокруг все - такое реальное, что опять возникла мысль: а что вообще настоящее? Может быть воспоминания о странной утренней прогулке, закончившейся так неожиданно, об аукционе, о поездке в горы, об их с Софи приятном вечере - это сон, а реальность – вот это вот все?

Он оглянулся. В углу довольно просторной кухни, рядом с раковиной стояла какая-то зеленая бутылка, заткнутая бумажной пробкой. Подойдя к ней, он поднял ее одной рукой, прижимая другой щенка к себе, понюхал чуть влажную пробку - в бутылке плескалось что-то горючее, то ли бензин, то ли керосин. Фима уж и не помнил для чего он у них использовался, скорее всего родители принесли что-то почистить, какое-нибудь пятно на одежде или помыть кисти после покраски чего-нибудь.

- Ладно, - произнес, Ефим, - если вы меня так, то не обижайтесь!

Кто эти загадочные «вы» ему самому было не очень-то ясно. Но кто-то же берет его за шкирку и как щенка сует то под араба, то вообще не пойми куда. В так называемое детство.

Щенок, кстати, что-то, кажется, хотел сказать или спросить, наблюдая с рук за его телодвижениями, во всяком случае пискнул. Впрочем, может Фима его неудобно перехватил.

— Нет времени объяснять, — резко сказал он Симке. — Нас не поймают. Или как там у них было: «Нас не до-го-нят, мы убежим»? Что-то в этом духе пелось в одной дебильной песенке.

Коробка со спичками лежала на столе рядом с газовой плитой. Ее он сунул в карман, а бутылку зажал под мышкой. Нести было неудобно, поскольку щенок тоже был у него в руках.

Он открыл окно и так со щенком и бутылкой выбрался наружу. Между их домом и территорией автобазы располагался небольшой, заросший пожелтевшей крапивой, то ли полисадник, то ли задворки. Фима оглянулся вокруг и почувствовал, осознал, что рядом никого не было - весь их дом на несколько семей сейчас скорее всего опустел, разве что Мариванна Иванькова, нервная суетливая тетка, нигде не работавшая, сидела у себя, но ее окна выходили на другую сторону, да и разглядеть Фиму в этой крапиве трудно. Он пробрался к забору автобусного гаража и тронул знакомую доску, висевшую на одном верхнем гвозде. Они с мальчишками, бывало, лазили через дыру в заборе на автобазу воровать карбид.

На той стороне забора, вплотную к его старым плохо покрашенным доскам стояло два старых автобуса. Оба в нерабочем состоянии, один даже без колес. Он прошел мимо них и увидел одиноко тарахтящий агрегат – тот самый. Почему автобус стоял с заведенным мотором - было не очень понятно, ведь зимой их заводят, чтобы разогреть мотор, а теперь то зачем, в начале сентября? Наверно шофер собирался на смену пошел за путевкой и просто не стал вырубать мотор, топливо то казенное.

Поработать у него сегодня не получится. Фима решительно подошел к автобусу, взглянул нет ли кого внутри, деловито вытащил зубами из горлышка бумажную пробку, полил из бутылки керосином на сиденье водителя и снова все закупорив, достал спички и чиркнув бросил на сиденье.

- Будете знать! - проворчал он и, еще раз воровато оглянувшись, зашагал назад к забору. Отодвинув доску, он протиснулся наружу, или вовнутрь, если смотреть от дома, поставил на подоконник бутылку, водрузил туда же щенка и забрался сам.

Симка, отпущенный на пол погулять первым делом подбежал к бутылке с керосином, которую Фима поставил на прежнее место и снизу вверх взглянул на него, словно осуждающе.

— Симка, надеюсь все это останется между нами? — спросил Фима, чувствуя, как в душе возникает и нарастает запоздалая паника. Песик присел и внимательно, оценивающе посмотрел на него

— Мы в моём прошлом, дружище, — сказала хозяин, неуверенно. — Или в какой-нибудь параллельной реальности, куда попали из-за временного разлома. Как это пишут эти придурки, «пространственно-временного континуума» Я как-то раз читал какую-то книжку про эту мутотень, не помню названия. Да и фильмов на этот счет полно снято… будет снято.

- Мы должны вернуться в наше время, - бормотал он вполголоса. - Если я понял эту систему, то непременно вернемся.

Симка его внимательно слушал, а Фима подумал, что щенка надо бы покормить:

— Это бред какой-то, - самокритично оценил он свою кроткую лекцию, да и вообще все происходящее.

Симка тявкнул, его глаза горели решимостью. Дескать: «Фима, ты сам знаешь, что это не сон. Ты же чувствуешь - всё вокруг настоящее. Доверься мне. Уж я-то знаю!»

Фима хотел возразить, но в этот момент из-за окна раздался гулкий звук, как будто что-то тяжёлое ударилось о стену. Явно в зажженном им автобусе что-то рвануло.

Симка насторожился, посмотрел в сторону окна, но потом снова уставился на хозяина.

- Ладно, - согласился с его просящим взглядом Фима, - соловья баснями не кормят, а пса и подавно.

Он открыл холодильник и, покопавшись там, нашел стеклянную баночку с творогом. Он выложил столовую ложку лакомства в тарелочку, выбрав какую похуже, наверняка из ХIХ века и поставил еду перед щенком.

- Тебе надо расти, - прокомментировал он дельнейшие действия щенка, который, быстренько обнюхав угощение, стал с жадностью поглощать куски творога.

Фима же поглядывал как за окном, за забором автобусного парка, над которым поднимается дым. Сердце по-прежнему колотилось в груди, а в голове крутилась мысль: «Что я наделал?!» Но вместе с этим в нем жило и крепло странное чувство глубокого удовлетворения. Он словно отомстил за все те годы, когда ему приходилось просыпаться от гула двигателей и вдыхать едкий запах сгоревшей солярки. Ну и вообще - отомстил всем и за все. В том числе тому мерзавцу, который набросился… набросится на него в будущем с удавкой.

Симка, между тем, закончив с творогом, подошел к нему и уселся рядом, тыкая мокрым носом, мордочкой в его ногу. Фима опустил руку, чтобы погладить щенка, по-прежнему прислушиваясь к тому, что творилось за окном. Он толком не понимал, что там происходит.

Квартира, дом, этот автобусный парк — всё было смутно знакомым, но, в то же время, бесконечно чужим, давно забытым. Словно придуманным кем-то? Он ведь страшно подумать сколько уже не жил здесь, давно не был тем мальчишкой, который воровал карбид с друзьями и вместе с мамой мечтал о том, чтобы автобусы однажды счастливым утром перестали чадить под окнами.

— Симка, — тихо сказал он, — а может, это не прошлое? Может, это какая-то другая реальность? Или... или скорее всего я сошел с ума?

Щенок посмотрел на него своими умными глазами, словно опять пытаясь что-то сказать. Фима вздохнул.

— Ладно, — пробормотал он, — если это реальность, то надо как-то в нее вписываться. А если это сон... то попробуем проснуться.

Он снова машинально оглядел на кухню. Всё было так, как он помнил: старый диванчик, на котором иногда ночевали гости, газовая плита, холодильник «Саратов», предмет особой гордости, который гудел, как трактор. На столе лежала раскрытая книга, которую он, кажется, читал в детстве. Подойдя к ней, он взял ее в руки, раскрыл. Ну да, Жюль Верн, «Пятнадцатилетний капитан». Придется тебе снова порулить обстоятельствами, Дик Сэнд. Страницы не пожелтели, текст четкий. Он пробежал глазами по строчкам, и вдруг его охватило странное чувство.

— Симка, — сказал он, — а что, если это не прошлое? В смысле, если это... не мое прошлое? Если я - самозванец.

Щенок тявкнул, словно соглашаясь с ним. Или, наоборот, опровергая предположение. Фима задумался. Может, это не его детство, а какая-то альтернативная реальность, в которой он… так и не вырос? Лучше бы конечно если он вернулся, чтобы что-то исправить.

«Ну, да все так говорят», - подумал он.

Дым над автобусным парком стал гуще, и теперь он видел, как на месте происшествия суетятся люди. Кто-то кричал, отдавая распоряжения. Фима почувствовал, как его охватывает успокоительное злорадство.

— Может пойдем подышим свежим воздухом, — предложил он Симке. — Зачем нам с тобой нюхать этот дым.

Он снова аккуратно взял щенка на руки, бросил последний взгляд на комнату. Всё здесь было таким знакомым, но теперь это место казалось ему какой-то ловушкой. Он открыл дверь и вышел в коридор.

На лестничной площадке было по-прежнему тихо. Жильцы на работе, ведь за тунеядство по-прежнему сажают, да и просто без денег в стране победившего социализма прожить трудновато.

Фима вышел на улицу. Воздух был наполнен запахом гари, а не отработанной солярки как обычно, и он видел, как люди, зеваки спешат к автобусному парку, чтобы посмотреть – что там горит? Он же - пошел в противоположную сторону, держа Симку на руках, инстинктивно стараясь не привлекать к себе внимания, ну идет пацан по улице и че?

— Куда мы пойдем? — спросил он у щенка, хотя знал, что внятного ответа не получит.

Он шел, толком не зная, куда направляется. Его мысли были все еще в хаосе. Он по-прежнему не понимал, что происходит, но смутно чувствовал, что все неспроста. Получится ли найти способ вернуться в свое время и больше не возвращаться в это прошлое? Или, может, просто убежать как можно дальше? Или он снова вернется к себе взрослому в определенный момент, как уже было однажды и вообще парится по этому поводу не стоит?

— Ладно, — сказал он, остановившись, — будь что будет.

Так он гулял размышляя, не зная, что ждет его впереди. Но одно он знал точно: ему претило быть тем мальчишкой, который жил в доме у автобусного парка. Это надо же такое придумать: живешь, живешь, стареешь, а вдруг бац – ты снова пацан. Так хотелось вернуться к своей жизни, к Софи, к своему уютному шале в горах, который стоил ему столько времени, сил, нервов, пота и крови!

Симка тявкнул, словно поддерживая его. Фима улыбнулся и обернулся, зашагав назад, в неизвестность.

— Мы должны скоро вернуться в нашу реальность, — произнес он. —Не могут же они преследовать нас вечно! Или могут?

Подойдя к телефонной будке, что стояла в метрах пятидесяти от их дома, он увидел перед ней стоящую маму, а папа находился внутри и кому-то звонил.

- Привет, мама! – поздоровался Ефим.

- А Фима, это ты, молодец, что вышел из дома, - сказал та, - а то огонь мог перекинутся из-за забора. Видишь, как получилось, я все собирая подписи. Теперь то они не отделаются, мы сделаем на месте этого автобусного парка детскую площадку или сквер. Как в школе?

- Нас отпустили, у нас там тоже случился небольшой пожар, - ответил Фима, - точнее задымление было вот всех и отпустили!

- Да что ты говоришь, какое совпадение, - сказала мама. Но в голосе ее звучало недоумение, она явно предполагала, что это вовсе никакое не совпадение, а возможно работают какие-то вредители? В случае с автопарком она была как никогда близка к истине.

Папа вышел из кабинки телефона и взглянув на сына сказал им с мамой:

- Ну вот я дозвонился до директора, поставил его в курс дела. Можно на завод не возвращаться. Посмотрим как там.

Он перевел глаза на щенка на руках у Фимы, тот ему что-то по своему, по-собачьи тявкнул.

Когда они зашли к себе, в комнатах, как ни странно жженной соляркой больше не воняло. Легкий запах гари стоял, но довольно терпимый. Мама довольная принюхалась:

- Рано или поздно это у них должно было случится:

- Да ладно тебе Света, - возразил ей отец, - знала бы ты как воняло в подводной лодке.

- Да знаю прекрасно по твоим рассказам, - привычно пикировалась с ним мама, - ты столько раз вспоминал свою службу.

И действительно папа много раз поминал флот и добрым и недобрым словом, в основном со смехом, конечно. Его рассказы порой напоминали сочинения русских писателей, господ Куприна с Гаршиным.

Он, отучившись в военно-морском училище на лейтенанта, отслужив сколько положено на флоте походив в дальние походы убежденным фанатом морей и океанов, как ни странно, не стал. «Пописай мне на грудь, не могу жить без моря!» – это было не про него. Яков и в училище то пошел в 1951 году только спасаясь от послевоенного голода. В училище хоть кормили, опять же форму красивую выдавали - черные широкие брюки, теплые бушлаты с золотистыми пуговицами.

Но после училища еще пришлось служить на подводной лодке, дыша той самой соляркой, которую так не любила мама. Так что едва у него кончился обговоренный законами срок службы он тут же подал рапорт о списании подчистую на берег, прочь от морской романтики, которая ему буквально осточертела.

Военный коллектив старших товарищей, как ни странно, был решительно против его увольнен6ия на берег и переход в штафирки. Ему даже устроили офицерский суд чести, совсем как это было до великой октябрьской, при проклятом царизме. Но папа устоял против товарищеских порицаний и увещеваний, во флоте не остался. Приехал в Москву, устроился инженером на завод, благо в технике он разбирался неплохо, человеком был компанейским и на заводе встретил будущую фимину маму.

Глава 5

Как оказалось, родители специально прибежали с работы, предполагая, что пожар разгорелся в их доме. Но выяснив, что горел автобус на автобазе, расположенной рядом, убедившись, что сын цел, а с квартирой все в порядке, мама с папой на работу уже больше не пошли, решив немного отдохнуть от трудовых будней, заняться единственным чадом, если уж представился такой редкий случай.

Они втроем разместились на кухне, Фима со щенком на урках, отец, сняв пиджак и галстук, напротив него, мама так и осталась в нарядной кофточке, и принялась разогревать вчерашний суп на плите.

- Ну давай, рассказывай, как у тебя начинается учебный год? – предложил отец. - Что по предметам?

— Это надо дневник посмотреть, - предположил Фима.

- Как будто дневник не твой? – строго заметил отец. – Ты что без дневника не помнишь отметок?

А оба они при этом знали, что фимин дневник – это что-то с чем-то! Он был весь в знаках вопросов, с красными надписями учителей. Точнее, хорошо знал это Яков Исаевич, а его давно уже выросший сын, попавший волей вышних сил в теле подростка, сам знающий не только своих детей, но и внуков - об этом давно забыл, и вот теперь ему приходилось все это припоминать.

Фима встал, сходил в свою комнату с Симкой на руках и, вернувшись с дневником, аккуратно положил его перед отцом, жестом полным уважения и смирения. Он этому научился сначала в институте, подавая так зачетку преподавателям, а потом работая в разных банках, в том числе в советских за рубежом, с которых он начинал свой нелегкий, но такой славный путь, едва не закончившийся трагедией в швейцарском Цюрихе.

Или все-таки закончившийся, а все, что перед ним сейчас происходит, ни что иное как посмертные видения? Что называется «жизнь проносится перед мысленным взором».

«Нет, не может быть, ведь все такое реальное» - подумал на это Фима. Ведь никаких автобусов он, помнится, мальчишкой не поджигал. Именно таких посиделок с родителями как сейчас, у него не было, хотя, конечно, похожие были.

- Фима из хорошо успевающих в классе один такой, - высказалась мама, ставя перед отцом тарелку супа. – Оценки-то у него хорошие, но дневник как у какого-то ужасного второгодника. Сыночка, как объяснить эти все красочные надписи в дневнике?

— Ну, мам, одно из двух: или гены, или воспитание? - предположил Фима, а мама только хмыкнула, не нашедшись, как ему на это ответить.

Отец, не торопясь приступать к первому, сначала открыл дневник и констатировал:

- Ну вот, опять все в записях. Что тут у нас: «Играл в футбол гнилым опе… апе…?» Чем ты играл в футбол, тут неразборчиво?

- Апельсином, - пояснил Фима. – Это от английского apple сin, то есть яблоки, привезенные из империи Син.

Яков Исаевич с удивлением посмотрел на сына, а тот аргументировал свою дотошность:

- Если бы учительница знала от чего произошло это слово, она написала бы его поразборчивее и тебе не пришлось бы после работы напрягать глаза над ее каракулями. Это, я считаю, с ее стороны просто какое-то неуважение по отношению к советским трудящимся.

Все это он произнес серьезнейшим голосом патентованного лектора. Тут уж и мама взглянула на Фиму с удивлением. Раньше, в первых классах, и вообще в начальной школе по поводу фиминых невинных проказ, именно мама ходила в школу на встречу с учителями. Но потом ее вызывать перестали, поскольку учителя поняли, что мама своего сыночка очень любит и буквально все ему прощает, никогда не ругает. Поэтому учителя, а точнее учительницы - стали вызывать конкретно отца.

- Ну что вы на меня уставились? - возмутился Фима. – Я просто по-шу-тил, ну шуток что ли не понимаете!?

- Шутник! – прокомментировал отец. - Аркадий Райкин.

- И в самом деле, очень смешно получилась, - поддержала сына мать. Она поставила тарелку и перед ним, задержавшись рядом на мгновение, погладила его по кудрявой голове.

Фима взял ложку и стал хлебать щи. Обнаружив там кусочек мяса, он аккуратно добыл его и дал щенку.

- А вот это вот лишнее, не надо его баловать, - возразила мать увидев такое издевательство над ее готовкой.

Отец, зачерпнув ложкой суп, остановился, не донеся ее до рта, и объявил:

- Начиналась учеба с тройки по алгебре.

- Я исправлю, - тут же пообещал Фима. – Еще целый учебный год впереди. Обещаю, что в конце года за этот предмет будет «пять».

- А с апельсином с чего началось и чем продолжилось? – полюбопытствовал отец, которого явно заинтересовала эта школьная коллизия.

- Кто-то из мальчишек принес с собой апельсин, а он оказался гнилой, - пояснил Фима, уплетая мамины щи. - Ну мы попинали на переменке.

- И попали в учительницу? - трагическим голосом спросила мама, тоже садясь за стол и взглянув на сына печальными глазами.

- Нет, - решительно возразил Фима, торопясь ее успокоить. – Не надо таких банальных предположений. Я знаю куда попадать, а куда нет. Попал туда, куда и хотел – в дверь. Но на учительницу это произвело впечатление. Она испугалась и… знаете, некоторые свой страх сублимируют в агрессию…

- Субли… что? – притворился, что не понимает отец.

- Ну папа, - укорил Фима. – Не делай вид, что не знаешь этого психологического термина.

— Это не Райкин, Света, - сыронизировал отец, - это сам Зигмунд Фрейд! Ну и что было дальше Herr Sigmund, bitte! (господин Зигмунд, пожалуйста!)

- Vielen Dank, meine sehr geehrten Damen und Herren, ich werde weiterhin (Большое спасибо, мои дорогие дамы и господа, я продолжу), - продолжил в ответ на его реплику по-немецки же Фима, да так, что отец чуть не поперхнулся щами. – Учительница сделала вид, что она ничуть не испугалась, а на самом деле просто выложила свой панический ужас в этом письменном возмущении. Если происшествие на переменке так на неё действует, то, наверное, педагогика – это не её. Шла бы работать на завод, а не с детьми!

- Хорошо сартикулировал, - похвалил сына отец за немецкую фразу, взглянув на жену, по всей видимости продолжение монолога до него вовсе не дошло, - вообще без акцента шпарит.

- А кто меня учил! – попытался вставить комплемент по его адресу Фима.

- Кто же тебя учил? - опять сделал вид, что не понимает отец.

- Ну папа, ты же сам говоришь, - сказал Фима, - что, имея фамилию Гофман, нельзя не знать немецкого языка в совершенстве.

- Я так говорил? - удивился отец. – Когда?

- Говорил, говорил, - продолжал давить на него Фима. – А еще у меня был хороший «стимул».

- Что ты имеешь в виду, какой еще стимул? – попросил уточнить отец.

- Да, да, то самое. – подтвердил его смутные догадки Фима. – Я, наверное, класса до третьего-четвертого был совершенно уверен, что «стимулом» называется белый офицерский ремень, который ты мне не раз демонстрировал.

- По-моему дальше демонстрации дело у нас не шло, - уточнил отец, дочерпав тарелку со щами до дна и отодвигая.

- Но главное, что он сработал, - подытожил Фима.

Мама забрала тарелку отца и поставила перед ним второе – макароны с котлетой. Яков Исаич потянулся за вилкой и взял свою любимую, трофейную, которую он, кроме офицерского кортика, привез в Москву на память о морской службе на Балтийском море. Эта была самая настоящая немецкая военная вилка Кригсмарине с малость затертой свастикой.

Ефим Яковлевич ее хорошо помнил и сейчас ему буквально ком подкатил к горлу, так что он опустил глаза и сделал вид, что гладит щенка. Он после отца сам много лет пользовался именно этой вилкой, в потом она как бы стало частью его коллекции предметов старины, вместе с кортиком отца и другим кортиком, немецким, также привезенным батей из Клайпеды.

Пообедав, попили чаю с халвой, и отец присел в старое кресло, отдохнуть с газетой, а мама продолжила хлопотать по хозяйству. Фима помог ей помыть посуду, пока она с большим удовольствием позанималась вместо него щенком.

Тут ее глаз упал на бутылку с керосином.

- Надо бы ее убрать в кладовку, - подумал она вслух. – Вот ничего себе, только полбутылки осталось!

- С такой бумажной пробкой даже странно, что там вообще хоть что-то осталось, - возразил Фима. - Ведь керосин — это очень, очень легко испаряющееся вещество.

Мама посмотрела на Фиму с удивлением, но потом улыбнулась:

— Ну ты у меня все знаешь, — сказала она, аккуратно взяв бутылку с керосином и отнеся ее в кладовку. — Только вот с апельсинами у тебя, видимо, не очень получается.

Мама покачала головой. Она явно поняла и приняла, что ее сын — настоящий выдумщик, но разве это плохо умение выкрутиться из любой ситуации.

Потом ему пришлось позаниматься уроками. По ходу дела выяснилось, что он еще записан на две олимпиады: ту, что по истории и на районную математическую.

Фима пошел было в свою комнату, чтобы может быть сделать домашку, повторить уроки и даже занялся было этим, но, к его удивлению, он все сделал буквально за минут десять. Ему казалось, что все из школьной программы давно забылось и теперь он не справится с простейшими примерами. В реальности все оказалось элементарно просто – мозг, десятилетиями решавший «примеры» из довольно сложного финансового бизнеса, задачки из школьных учебников решал сходу, если не слету.

Поэтому, когда мама позвала отца сходить в магазин, Фима предложил ей свои услуги к вящей радости Якова Исаевича.

- А уроки? – спросила мама.

- Все сделал, - отчитался сын.

- Так быстро? – удивилась мама, - раньше ты подольше сидел за ними.

- Раньше я просто ленился, - пояснил он. - А сегодня отчего-то настроение бодрое. Может оттого, что у наших соседей-автобусников пожар случился, разрази их Гиляровский!

Мама улыбнулась его шутке по поводу автора книги «Москва и москвичи», переобула тапочки на уличные туфли, и они пошли в магазин, за хлебом, картошкой и прочими овощами.

Проходя мимо двери соседки, мама постучала, приоткрыла и громко спросила:

- Тетя Маша, я в магазин, тебе взять чего?

- Света ты чё ли? - раздалось из глубин соседской квартиры.

- Да, я. Мы с Фимой в магазин пошли, может нужно что? – спросила мама.

Раздались шаги в полутемной прихожей, дверь открылась и показалась сама соседка, а вместе с нею молодой невысокого роста мужчина:

- Привет, Света! – поздоровался он.

- О, Славик, привет, давно не виделись, - улыбнулась тому мать, как старому знакомому.

- Да, вот сын навестил меня, - пояснила Мариванна, взглянув на мужика с гордостью, но немного испуганно.

- А мне пацаны дали раскладку, что тут у вас бедлам какой-то, непонятки, то ли вы сгорели, то ли сами сожгли кого, - с улыбкой произнес тот, кого мама назвала Славиком. – Я щекотнулся и сюда, мамку спасать.

- Мы сожгли, - вставил Фима свое словечко, так как понял, что перед ними — это не кто-нибудь, а тот самый вор Япончик, в мамином детстве бывший ее сосед-приятель, и кто как раз сейчас должен «подняться» в Москве.

- Ну че бахур на бацалки ходишь? – спросил его Славик.

- Некогда, - ответил Фима, хотя не уразумел, о чем его спрашивают. – Учиться надо!

Мама приобняла его, словно пытаясь защитить и также с приветливой улыбкой заговорила:

- А мы с Яшей тоже прибежали с завода, беспокоились, а оказалось, что в автопарке загорелось… Ты-то как живешь, где работаешь, как там Лида?

- С Лидкой мы расстались, - ответил Япончик. – Я сейчас числюсь в магазе, в овощном кстати, а вообще мы с мамашей люди для работы… мало подходящие.

- Да ладно, ну чё ты гонишь, - ласково поправила его мать, - у нас все без несчастья, все слава богу. Живем себе помаленьку.

- Может захватить, что для тебя, теть Маш, хлеба там, картошки? – спросила мама.

- Да я с утра сама сбегала, - рассказала Мариванна. - Как раз перед этим пожаром. Пошла к открытию, там как раз народу никого не было, а сейчас пойдешь - целый час в очереди толкаться.

- Придется идти, а то у нас картошка кончилась, – вздохнула мама.

- Ну идите, – снисходительно разрешила ей соседка.

- Пока, Светуль, - небрежно попрощался и ее сын, закрывая дверь, уперевшись в которую взглядом, Фима с мамой, пошли дальше своей дорогой.

- А ты знаешь какая у этого Славки кликуха? - спросил мать Фима, когда они вышли из дома.

- Славка и Славка, - не поняла мать, - он, конечно, считался у нас раньше бандитом.

- В детстве считался, а сейчас просто бандит и погоняло у него «Япончик», - пояснил Фима.

- Ну да его в детстве вроде Японцем как раз дразнили? - вспомнила мама. – А ты-то откуда все это знаешь?

- Так я же тоже тут живу? – уверенно пояснил Фима. На самом деле он жил в Цюрихе напротив старинной обсерватории, но надо же было маме как-то объяснить эти свои познания.

На покупки у них, и в само деле, как предупреждала соседка, ушло не меньше часа. Сначала в одном магазине: закажи, отвесь, оплати, забери, потом в другом такая же процедура, плюс постоять в очереди к прилавку и в кассу. Хорошо хоть Фима с мамой разделялись - кому куда стоять, а то бы и больше часа получилось.

«Как же хорошо стало в будущем» - невольно подумалось Фиме, - «Никаких тебе очередей, особенно в Швейцарии».

Не обошлось без недоразумений:

- А вы тут стояли, я что-то вас не видела? – проявила бдительность одна вредная тетка.

- Я в кассу отходила, а тут сын стоял, - пробивалась к Фиме мама.

- Да, мы вместе, - подтвердил он.

- Самые хитрые, - недовольно ворчала вредная покупательница. Зато потом они шли из магазинов домой, увешенные авоськами и кошелками с добычей, уставшие, но довольные.

Когда мама и Фима, нагруженные покупками, медленно шли по улице, мама вдруг вспомнила, проговорив, как бы про себя ни к кому не обращаясь:

- Ну и ну, - вздохнула она, - Япончик, значит, вернулся. Интересно, надолго ли?

- Ты же вроде бы с ним раньше дружила? - спросил Фима, стараясь не уронить авоську с картошкой.

- Ну, дружила... - задумчиво ответила мама. – Мы все тут дружили. В детстве он был обычным мальчишкой, хоть и с хулиганскими замашками. Но потом… пошел по кривой дорожке. Попался на краже. А сейчас, видишь, даже в магазине работает. Может, остепенился.

- Сомневаюсь, - усмехнулся Фима. - Такие, как он, редко меняются.

- Да уж, - согласилась мама. - Ладно, хватит о нем. Давай лучше подумаем, что будем готовить на ужин. Картошку пожарим или суп сварим?

- Ты же знаешь, как я люблю твой суп, - сразу вставил Фима.

- Ну, суп так суп, - улыбнулась мама. – Его и завтра на обед хватит.

- Но, если хочешь, я приготовлю на ужин «картошку по-американски», - предложил Фима. Они как раз зашли в квартиру, разгрузили свои покупке на кухне, что-то сунув в холодильник, что-то в овощной ящик.

Фима держал в руке бутылку - они с мамой купили две коричневые пол-литровые с длинным горлышком по рублю каждая. Пробочка на них была алюминиевая, а под ней – круглая коричневая картонка, покрытая тоненьким целлофаном. Бутылка, как всегда, была чуть липкая и пахла подсолнечником. А этикетка на ней - с большим подсолнухом: снизу зелено-желтое поле, а сверху сине-бирюзовое небо. Масло внутри лениво переливалось чуть темноватое с осадком - не рафинированное.

- Как это «по-американски»? – не поняла мама.

- У нас же учится Миша Матлин, - пояснил он. – Он вроде как из семьи дипломата. И вот он рассказал, что в Америке, простые люди, не империалисты, жарят в кипящем масле порезанную на ломтике и предварительно посоленную картошку. Получается очень вкусно.

Мама посмотрела на него недоверчиво:

- А ты справишься? Я понимаю, что голова у тебя хорошо варит, но это папа у нас рукастый, а ты в этом смысле не в него пошел.

- Мы его попросим нам помочь, - легко согласился Фима, так как с мамой трудно было спорить в этом вопросе. – За мной – общее руководство процессом.

- Ну если он согласиться? – неуверенно произнесла мама. Но папа тоже клюнул на картошку по-американски. Он, конечно, вспомнил про какие-то немецкие картофельные котлеты «картофелькюгельдер», но Фима настаивал на картошке-фри, за приготовление которой они дружно и взялись.

Клубни были промыты, почищены, порезаны, подсолены, выложены на чистое полотенце для просушки, а потом в несколько приемов прожарены в кипящем масле и в несколько же приемов съедены Фимой и его молодыми родителями, которые при этом огорчались только одному обстоятельству, что такую вкусноту поглощают сами по себе, а хорошо было бы пригласить гостей и попотчевать едой американских коммунистов.

Решили остатки масло вылить в пустую бутылку, а потом, при случае, пожарить еще, пригласив на дегустацию кого-то из друзей. Приглашать для этого соседей, с которыми они недавно виделись, не хотелось. Вдруг потом милиция явится с расспросами?

Когда к вечеру родители стали укладываться спать, а делали они это довольно рано, к десяти вечера, так как им рано же приходилось вставать, в семь утра, то и Фима пошел к себе. Сейчас, перенесенный в свое детство из ХХI века он понимал, что эта роскошь – двухкомнатная квартира на троих членов семьи была связана не только с тем, что тут жили еще мамины родители, фимины бабушка с дедушкой, но и с тем, что уж очень неудобное соседство было у их дома, радом располагалась коптящая автобаза.

Он не думал, что быстро заснет, но, как ни странно, буквально минут через десять он провалился в дремоту… проснувшись, как это уже бывало, в будущем, в свой широкой постели в горном шале. Софи снова безмятежно и красиво спала, а вот Симон отчего-то не спал:

- Что с тобой дружище, болит что-то? – хриплым со сна голосом спросил Ефим Яковлевич.

Пес, чуть прихрамывая подошел к нему, положил мордочку в опущенную с кровати человеческую ладонь.

Ефим прислушался - за окном была беспросветная темь, в большом незашторенном окне виднелись звезды. За стенами шале вокруг стояла мертвая тишина.

- Ты почуял чего или на улицу хочешь? – спросил его Ефим, - знаешь ведь как выйти через собачий лаз.

Собачьи глаза немного посверкивали в темноте, отражая зеленоватое свечение электронных часов.

- Ты тоже, как и я туда-сюда ныряешь по волнам времени? – спросил его Ефим немного погодя шепотом по-русски, ведь немецкого его собака так и не выучила. Симка в ответ только глубоко вздохнул и улегся на коврик из бараньей шкуры, расстеленный перед кроватью. Постепенно Ефим снова задремал.

Глава 6

Утром все было как обычно: родители собирались на завод, Фима - в школу. На этот раз он встал, проснувшись в теле школьника, уже привычно, смирившись с этим обстоятельством. Прежнего шока и недоумения не было - чего только не происходит с людьми, человек постепенно привыкает ко всему.

Дружное семейство Гофманов оделось, позавтракало, Фима еще накормил щенка, и отнес его в ванную, под удивленными взглядами родителей. Они попрощались с сыном до вечера, ведь на сегодня никаких пожаров уже не планировалось, каждый день таких неожиданностей быть не должно по теории вероятности. Еще он по-быстрому сварил щенку овсянку без соли. Что поделать собачьего корма в стране советов не было.

Потом и Фима попрощался со своим юным Симкой, оставив ему в старой миске воды. Снова сделал песику внушение:

- Если что-то захочется, делай свои дела в кухне, на линолеуме, а не в комнатах на паркете, - Симка весело тявкнул в ответ на эти слова.

Потом Фима вышел и зашагал по тротуару, вдоль трамвайных путей к своей школе. Сегодня, на его счастье, показался трамвай, в который он заскочил и проехал одну остановку бесплатно. Три копейки за билет - деньги небольшие, но зачем же платить если ему всего-ничего ехать, а идти – минут пятнадцать быстрым шагом.

Его путь в школу пролегал мимо старых жилых домов, перемежающихся такими же из красного кирпича небольшими цехами и заводами. В проходные спешили люди, рабочие и служащие, примерно также, как и его родители, работавшие на таком же заводе неподалеку. Кое-где строились новые дома, над площадками возвышались краны. Выйдя на Тихвинскую улицу, он вскоре дошагал до Сущевского вала, где и находилась его школа.

Покрутив головой, ища глазами кого-нибудь из знакомых и никого не увидев, он двинулся на школьную территорию, где чуть не столкнулся с девочкой, обладательницей огромных глаз, смотревших прямо на него:

- Привет, - поздоровался он на всякий случай, а потом в голове щелкнуло, вспомнилось, что это же девочка из его класса. Она, как ему показалось, немного смутилась и после небольшой запинки ответила:

- Привет, Ефим, - и пошла дальше в сторону школьных дверей, время от времени быстро оглядываясь на него.

- Юля! – позвал он, вспомнив как ее зовут. Да, это была Юля Смирнова. Смирновых в их классе было две, но только одна - с этими огромными, восторженными глазами. А еще он вспомнил, что Юля занимается фигурным катанием в ЦСКА. Девочка, услыхав свое имя, тут же задержалась и посмотрела на него немного испуганно.

- Ну как, видела на тренировке Петрова с Харламовым? – спросил он. – Или Третьяка?

Она глядела на него изучающе, оценивающе, ища в невинном вопросе какой-то подвох. Не найдя ничего подозрительного, никакой иронии или издевки ни в глазах, ни в голосе Фимы, ответила:

- Да я их всех уже десять лет время от времени вижу, - говорила она на ходу, время от времени на него посматривая, через плечо. – У нас же иногда бывает так, что мы уходим с тренировки, а они - вываливаются на лед. Или, наоборот, они заканчивают, а мы ждем, когда они пройдут мимо нас в раздевалку, стоим дрожим.

- Почему дрожите? – спросил Фима с улыбкой.

- К этому невозможно привыкнуть, - затараторила Юля, глядя Фиме в глаза своими огромными лучистыми глазами. – Я помню еще маленькая была, мы на этом катке катались, разучивали фигуры, тут, ба-бах, появлялись хоккеисты. Мы прижались к бортам. Мне хотелось куда-то исчезнуть, провалиться сквозь лед!

- Из-за чего? - с улыбкой настаивал Фима.

- Да потому что они такие шумные, - пояснила Юля и ее и без того большие глазищи стали еще больше. - Такие огромные, а мы такие маленькие, как букашки по сравнению с ними. Я до сих пор боюсь этого хоккея, с детства боюсь, с шестилетнего возраста, когда увидела их в первый раз…

- Ты получила психологическую травму, – предположил Фима с улыбкой, и окинул ее взглядом. – Сейчас ты не такая уж маленькая.

- Точно, - подумав мгновение, согласилась Юля, - травму, душевную.

Тут кто-то громко хмыкнул, проходя мимо них. Фима оглянулся и увидев Наташу Смородину:

- Привет, Наташа! - поздоровался он с нею.

Та, снисходительно оглядев их с Юлей, соизволила ответить:

- Привет Гофман, привет, Смирнова.

- А у нас рядом с домом автобус сгорел, - поделился новостью Фима. То, что сам же его подпалил, он и не собирался рассказывать.

- Как сгорел? – удивилась Юля. – С людьми?

- Нет, пассажиров не было, - пояснил Фима. - Я же рядом с гаражом живу. Какой-то шофер завел двигатель и пошел по своим делам. Автобус и загорелся.

- И что, сильно сгорел? – спросила Юля.

- Думаю, что нет, - предположил Фима. – Это же гараж, там народ с огнетушителями выскочил, начали тушить. Потушили скорее всего, но сначала пламя высоко взметнулось…

Так они зашли в свой класс, девушки слушали фимин рассказ, время от времени переглядываясь друг с дружкой, словно бы оценивая: кому он все это рассказывает в первую очередь, ведь Фима, запутав их, поглядывал то на одну, то на другую.

Подойдя к юлиной парте, он с самым невинным выражением на лице, но, по сути, довольно нагло предложил:

- Можно мне с тобой пока посидеть? – и тут же уселся на соседний стул.

Дело в том, что он толком не помнил с кем он вообще сидел. Вроде бы вчера, перед пожаром он сидел с Антоном, но тогда - был другой предмет и другой кабинет. Сегодня первым уроком оказалась алгебра, а он забыл с кем и где его парта была на этом предмете. То ли тоже с Антоном, то ли еще где? Он подумал, что когда все рассядутся и его, к примеру, прогонит юлин сосед или соседка, то он перейдет на остающееся пустующее место.

Юлю его вопрос не на шутку смутил. Она и обрадовалась, и немного растерялась, но быстро взяла себя в руки и ответила:

- Надя Першина вроде заболела, так что ты вполне можешь посидеть на ее месте, если Калерия Николаевна не заругается.

А Юля Смирнова, по взрослым воспоминаниям самого Ефима Яковлевича, была чуть ли не с первого класса безответно влюблена в кудрявого, такого же большеглазого, как и она сама мальчишку. Он ведь такой шумный, веселый, компанейский, и при этом достаточно благовоспитанный, как говорится, маменькин сынок, не хулиган нисколечко. Но Фима в школе, на переменках, как и все остальные мальчишки, занимался своими мальчишескими делами и «играть в домик» ни с кем из девочек не собирался.

А тут - на тебе, он хочет посидеть с нею за одной партой – это практически то самое, о чем она мечтала все это время.

Юля, с чувством глубокого удовлетворения, уселась рядом, положила свой портфельчик, на колени, стала вытаскивать из него учебники. При этом она не забывала поглядывать на других девочек, на ту же Наташу Смородину, на которую сам Фима не оглянулся, но по глазам Юли понял, что та, скорее всего, не очень довольна происходящим.

Класс потихоньку наполнялся народом, пришел фимин друг Антоша, у которого он вчера побывал в гостях, и который простодушно не выдержал «покер фэйс», увидев Фиму вместе с Юлей - лицо его вытянулось, глаза широко открылись, как и рот, челюсть отвисла. Входили и другие мальчики с девочками.

В какой-то момент вошел Саша, мальчик, а потом парень и далее мужчина, с которым, в отличие от других одноклассников, Ефим продолжал время от времени пересекаться. Они общались уже став взрослым. Хотя именно в школе, детьми они не очень-то и дружили, так: «Привет-привет» - не более.

И его приход буквально шарахнул самого Ефима Яковлевича, находившегося сейчас в теле себя самого, мальчишки, перешедшего в восьмой класс. Дело в том, что у Саши судьба после школы сделала странный крюк, если не сказать кунштюк, самый настоящий фортель. Потом-то она его вывела-таки на правильную линию, и он стал работал в сфере безопасности. Именно по этому поводу их с Фимой пути частенько пересекались.

Будущий взрослый Александр мог бы помочь Ефиму Яковлевичу выяснить: кто его «заказал», чьи коварные «мохнатые лапы» достали его в тихом Цюрихе? Поэтому увидев входящего подростка, Фима невольно громче чем нужно поздоровался:

- Привет Сенек!

Тот взглянул на Фиму с некоторым даже недоумением, дескать: с чего мне такое индивидуальное приветствие и только слабо махнул рукой в ответ, принимая фимино внимание как какую-нибудь, то ли блажь, то ли, того хуже - прикол или издевку? А Саша был парень очень правильный, очень домашний и очень хорошо воспитанный.

Ефим Яковлевич понял, что опять поторопился, и нынешний Саша ему явно ничем не поможет. Ему нужно было еще дождаться нового переноса в 2017 год и только тогда набрать по телефону Александра и советоваться с ним о происшедшим. При этом он подумал: а будет ли этот перенос? Вдруг он в какой-то момент уснет и проснется… снова в прошлом, а не в будущем? Вдруг «переносилка» в какой-то момент не сработает? Он даже покрылся холодным потом от этой мысли, потому что оставаться далее подростком и снова поступать в ВУЗ, учиться и переживать заново его сравнительно неплохо сложившуюся жизнь - пусть даже делая ее еще лучше - ему вовсе не хочется! Вдруг он невольно что-то испортит?

Его панические мысли остановило явление учительницы по алгебре. Класс дружно встал, приветствуя ее, преподавательница была довольно строгая и требовательная. И та, без раскачки проверила присутствующих, а затем, после переклички, принялась опрашивать, кто помнит, что они вообще изучили за минувшую неполную неделю едва начавшегося учебного года:

- Смородина, что мы проходили на прошлом уроке?

Наташа встала, Фима глянул на нее из-за плеча и поймал ее растерянный, недовольный взгляд. Дело в том, что он, как ему вдруг припомнилось, обычно сидел сзади нее и в таких случаях, особенно на математике - часто тихонько ей что-то подсказывал. А теперь он сел с Юлей и сделать этого ну никак не мог.

Наташа встала и с выражением отчаянной решимости на красивом личике стала что-то лопотать:

- Ну… мы на прошлом уроке проходили правила… преобразования выражений, то есть алгебраических числовых выражений. И буквенных. Значения…

Тут Калерия Николаевна отвлеклась на кого-то в правом ряду, и Наташа шустренько приоткрыла учебник и подсмотрела там:

- Двух выражений… содержащих одни и те же переменные, буквы — это числовые значения этих выражений, полученные при перестановке одинаковых значений…

- При чем? Перестановке? – переспросила учительница и строго посмотрела на Наташу.

Фима, оглянувшись на Наташу изо всех сил попытался беззвучно сартикулировать ей нужное слово:

- Под-ста-но-вке! – зыркая, чтобы учительница это не увидела. То ли Наташа поняла это по его мимике, то ли вспомнила, но успешно поправилась:

-…Подстановке одинаковых значений переменных. В ходе преобразований получаются выражения, значения которых равны при любых допустимых значениях переменных. Такие преобразования называются...

Она почему-то на секунду, другую замялась.

- То-жде-ствен-ными, - продолжал беззвучно, мимикой лица подсказывать Фима. Наташа опять поняла его или вспомнила:

- Тождественными преобразованиями.

При этом другие дети, видевшие фимины старания, начали шушукаться, что опытная Калерия Николаевна, несомненно, про себя зафиксировала, но дальше мучить бедную Наташу все-таки не захотела:

- Ладно, садись Смородина, - учительница подняла другого ученика, которым оказался Миша Метлин:

- Метлин, продолжи рассказывать нам пройденное на прошлом уроке.

То встал, а поскольку он сидел так, что его парта была не видна Калерии Николаевне, он тоже раскрыл свой учебник и прочитал там:

- Ну мы на прошлом уроке, рассматривали разные примеры числовых выражений. Таких числовых выражений, например, с равными значениями. То есть как можно вычислить что-то, последовательно выполняя действия, или как заменить тождественно равным выражением значение, которое вычислять у-до-бне-е.

Антошку, которого учительница подняла вслед за Метлиным, Калерия Николаевна почему-то озадачила самым простым вопросом:

- Павленко, к чему относится верное числовое равенство?

Но тот и с этим вопросом чуть не засыпался. Пришлось Фиме поворачиваться и подсказывать как Наташе, да и та постаралась, тихо, шепотом чревовещателя подсказывая:

- «К тождествам».

- К тождествам, - в последний момент догадался Антон. Учительница кивнула и больше его ни о чем не спрашивала.

Фима вдруг вспомнил популярный у его детей и внуков, тех, которые остались в будущем анекдот про студента, которого вытягивают на трояк, когда профессор спрашивает: «О чем вообще были лекции? Студент молчит. «Хорошо... Кто читал лекции?» Молчание. «Наводящий вопрос: вы или я?»

Тут же он вспомнился еще один анекдот про урок геометрии в грузинской школе, когда учитель говорит: «Гоги, нарисуй треугольник. Гоги рисует. Учитель просит: А теперь докажи, что это треугольник. Ученик бьет себя кулаком в грудь и говорит: Треугольник, мамой клянусь!»

Фима так, сам себя развлекая, даже улыбнулся, что не осталось незамеченным Калерией Николаевной. Она подняла его и спросила:

- Гофман, приведите примеры из прошлого урока.

А Фима вчера как раз освеживший в памяти всю эту элементарную школьную чепуху и встав затараторил:

- Если требуется вычислить значение выражения при 2а+7а при а=1\9, то можно непосредственно подставить в выражение вместо а число 1\9. А можно сначала упростить выражение, заменив 2а+7а на тождественно равное 9а, и только после этого подставить вместо а число 1\9. Второй способ более удобный. Выражения 2а+7а и 9а называют тождественно равными выражениями, а равенство 2а+7а = 9а — тождеством…

Так он пересказал скороговоркой за три минуты чуть ли не половину урока, которую учительница рассказывала им с чувством, толком расстановкой. При этом он посматривал на окружающих, чьи глаза при этом были либо удивленными, либо совершенно отрешенными.

Он вспоминал как в школе уму представлялось очень странным: почему мало кто любит устный счет? Ему это казался таким увлекательным. Сейчас он прекрасно понимал почему такое происходит и почему Фиме, сыну двух инженеров это давалось легко, то, во что у других буквально упиралась соображалка и что преодолеть не у всех хватало сил и терпения.

- Так, хорошо, Фима, спасибо, - наконец прервала своего любимца учительница, - к олимпиаде-то готовишься?

- Вчера весь вечер, Калерия Николаевна! – немного преувеличил тот.

- Хорошо, садись, а мы продолжим урок.

Ну и началась трахимондия на ближайшие сорок минут, которую кроме Фимы спокойно воспринимались еще только пару человек из класса, а остальные едва переносили. Ему же во время урока вспоминались его пережитые десятилетия, восьмидесятые и девяностые годы, когда, сначала в советских банках, а потом и в российских ему приходилось демонстрировать свои возможности, соревнуясь с калькулятором перед множеством сменившихся на его веку начальников первой половины его жизни. Сначала, в восьмидесятые это были «блатные» детишки советских и партийных функционеров, а потом - просто блатные.

Попадались в этих рядах и бывшие физики с математиками, но, как правило, устный счет безо всяких устройств их тоже слегка напрягал. Да и зачем рассчитывать что-то в уме если счетные машинки. Или вместо них Ефим Яковлевич. Арифмометры Фиме тоже пришлось освоить, но и они, как ранее простые древние счеты с деревянными и пластмассовыми костяшками - понемногу ушли в прошлое.

Когда урок алгебры закончился, и Калерия Николаевна позвала его с собой, чтобы по пути в учительскую еще раз прогнать его по возможным вопросам грядущей олимпиады.

Когда он после этого вернулся в класс, там ждали его недовольные Наташа и Антоша:

- Чего ты пересел? - сразу высказал ему свое отношение Антон. Девушка же просто хмурилась.

- Хотите анекдот? – вместо ответа спросил его Фима.

- Ну давай, - согласился все еще недовольный Антон.

- В грузинской школе, - начал, Фима: «Вано, слюшай, сколка будэт дважды два? Четыре, учитель! Садыс, два, и бэз радитэлэй завтра школа нэ прихады! Гиви, дарагой, так сколка будэт дважды два? Тисача, батоно учытел! Садыс, тры. Но пачаму, учытел? Гоги, скажы для Гиви, сколка будэт дважды два. Пят-шэст, учытел, но точна нэ болше восэм. Ти слишал, Гиви: пят - шэст, но нэ тисача!»

Народ, услышавший новый-старый анекдот, которого в 1977 году по всей видимости еще не сочинили, грохнул мощным зарядом смеха.

- Пят-шэст, учытел, но точна нэ болше восэм, - повторил, смеясь Мишка Метлин.

Глава 7

Вторым уроком после первой перемены был русский язык, тот самый, который Фима с детства считал самым трудным в мире - куда более трудным, чем логичный немецкий и элементарный, упрощенный английский. Точнее правила-то грамматики с орфографией он запоминал, равно как и исключения из них, память была и оставалась хорошая, просто ему почему-то все это казалось скучным и необязательным. Ненужным. Поэтому, когда Антон попросил его на переменке рассказать какой-нибудь анекдот, Фима не стал его разочаровывать:

- Учительница русского языка спрашивает Вовочку: «Вовочка, почему ты никогда не готовишься к моему предмету?» Вовочка ей отвечает: «Потому что я положил на ваш предмет свой предмет».

Антоша сначала секунду вникал, потом хрюкнул, выпучил глаза шлепнул себя ладонью по открытому рту, словно оттуда что-то должно было вывалиться и наконец вовсю захохотал. Естественно, одноклассники заинтересовались: что там происходит? Антон же, отсмеявшись попросил:

- А еще знаешь? Про грузин?

- На уроке русского языка в грузинской школе учитель спрашивает, - тут же продолжил Фима, «Гоги, скажи как будет по-русски самец овцы?» Гоги отвечает: «Баран, учитель!» Учитель: «Сам ты баран. Самец овцы — это овен, а баран — это самец баранки».

- Самец баранки, - смаковал услышанное подошедший Миша Метлин, впрочем, делая это как-то скромно и сдержанно.

- А первый расскажи им, который мне рассказывал, - попросил Фиму Антон, но тот оглядел собравшихся, среди которых были и девочки и вежливо отказался:

- Он неприличный, сам рассказывай.

— Ну это, преподаватель спрашивает Вовочку: «Почему ты не учишь мой урок… э…», - начал было Антон, но смекнул, что перепутал, растерянно посмотрел на Фиму. Ефим, подозвал его к себе поближе и на ухо шепотом повторил все слово в слово. Результатом было то, что Антоша снова буквально согнулся в три погибели от смеха. А сам Фима в это время стоял совершенно серьезный, хотя это общение с дружком и его такая непосредственная, детская реакция его изрядно позабавили - стало не так скучно жить в этом детском мире.

Одна из девочек, Марина, подошла к Антону и попросила:

- Павленко, что он тебе рассказал?

Тот склонился к ее уху, стал что-то шептать и снова невольно залился смехом, но Марина так и ничего не поняла, а только недовольно вытерла свое ухо от брызг его слюны и подошла к Фиме:

- Гофман, Павленко не умеет, ты расскажи!

Она подошла к нему вплотную, подставила свое ушко, прячущееся под локонами коротко стриженных волос, и Фима зашептал ей туда:

- Вовочку спрашивает училка…, - при этом сам он посматривал по сторонам, на других одноклассников, которые тоже хотели быть в курсе происходящего и наблюдали за тем, как Марина прильнула к нему и жадно внимает, почти прислонясь при этом к Фиме, приоткрыв свой прелестный ротик.

- Потом расскажешь мне, - громко велела Марине Наташа, та послушно закивала в ответ, а Ефим между тем заканчивал свой сокровенный рассказ:

- …я положил на ваш предмет свой предмет.

Лицо Марины вытянулось по мере понимания, о чем речь, она слегка шлепнула ладошкой Фиму по плечу и отойдя, прыснула смехом. Тут же к ней подошли девочки, среди которых были Наташа с Юлей и они принялись шептаться. Потом раздался дружный девичий смех.

Но все хорошее в школе - то есть перемена - имеет обыкновение кончатся, прозвенел звонок, и все поплелись в класс.

А Фима смотрел вокруг и думал, что его враг из прошлого пришёл не сразу. Враг ждал. Словно тень, распластавшаяся на лестнице памяти. Его нельзя было разглядеть, но дыхание его было рядом, в каждом скрипе половиц, в каждом полутоне разговора, в каждом отблеске глаз случайного прохожего.

На уроке русского языка к Ефиму со стороны преподавателя, Александра Христофоровича отношение было не очень, или может просто учитель Волков был педантом, потому что, заметив Фиму, сидящего не там, где обычно, а с Юлей, он велел ему немедленно вернуться на законное место, на то, куда их рассадил классный руководитель. Фима спорить не стал, вздохнув, вернулся к Антону.

После переклички начался урок. Как обычно вспоминали пройденное, вызывали к доске. Не миновал сия участь и Ефима, которому захотелось как-то потроллить учителя, прогнавшего его от милой Юлечки к Антону. Поэтому он написал продиктованное предложение из стихотворения Пушкина в стариной, дореволюционной орфографии - с твердым знаком на конце некоторых слов:

- «Морозъ и солнце, день чудесный, ну что ты дремлешь другъ прелестный?»

Затем он, как и полагалось, но быстро и монотонно, лишь бы поскорее отделаться, разобрал это предложение по членам предложения:

- «Мороз» – это подлежащее, выраженное именем существительным, как и второе подлежащее, выраженное также именем существительным – это слово «солнце». «День» - тоже подлежащее, выраженное именем существительным, а «чудесный» - составное именное сказуемое. Предложение по цели высказывания - повествовательное, по эмоциональной окраске - не восклицательное, по количеству грамматических основ - сложное, бессоюзное, состоит из двух предложений. Первое из них - односоставное, именное, нераспространенное, осложнено однородными подлежащими, полное. Второе - двусоставное, распространенное, не осложнено.

- Не осложнено, - задумчиво повторил за ним учители и поверх очков осмотрел класс, который, не смотря на обычный вроде бы урок, чем-то заинтересовался, зашушукался. – Хорошо, садись.

Ефим тут же взял тряпку и старательно стер следы своей очередной невинной шалости, а потом направился на свое место…

Третьим уроком была физкультура. Ее Фима не любил особенно. Так что с нетерпением ждать конца уроке русского языка никакого смысла не было. На нем хоть можно было спокойно посидеть, а на физкультуре бегать надо как бешенному.

К счастью, когда прозвенел звонок к нему подошла Марина и попросила:

- Фима, а ты мне можешь что-нибудь с ятями написать, как при Пушкине?

- А что именно? – переспросил он, посмотрев на нее заинтересованно.

- Ну, например, письмо Онегина к Татьяне, - придумала Марина.

- Давай листочек, - легко согласился Фима. Девушка вместо листочка вытащила из портфеля что-то вроде альбома, толстую тетрадь. Он взял ее, вытащил шариковую ручку и быстро набросал несколько строк и протянул ей.

- Что это? – удивленно спросила она. – Это же без ятей!

- Без ятей, - согласился Фима, - потому что Татьяна Онегину и Онегин Татьяне писали письма… по-французски.

- Тут по-французски? – недоверчиво спросила его Марина. А Ефим Яковлевич немного наловчился в этом языке, потому что сначала не раз побывал на французских курортах, читал там вывески, смотрел фильмы по местным телеканалам. А потом в его жизни появилась очаровательная франкофонка Софи. Грамматикой он практически не владел, но что-то навскидку накалякал.

- Прочитай! – велела недоверчивая Марина.

- Jepeux toutprévoir: vous serezoffensé. Explicationd'untriste secret. Quel mépris amer…, - прочел написанное Фима, а потом и вовсе пропел, изображая Джо Дассена, - Votre fière apparencesera présentée! Qu'est-ce que je veux? dans quel but Dois-je t'ouvrir mon âme? Quelle joie malicieuse, Peut-être que je peux vous donner une raison!

- А с ятями? – обиженно посмотрела на него Марина.

- С ятями я тебе могу… письмо написать и прислать, - предложил Фима, который этот взгляд умирающей лани равнодушно вынести не мог.

- Точно? – с надеждой спросила Марина.

- Диктуй адрес, - предложил он. Девушка тут же достала специальный блокнотик и, вырвав страничку, написала ему записку со своим адресом.

Потом они неспеша потопали на физкультуру в спортзал. Там у раздевалок их пути разошлись. В мужской раздевалке Фима вытащил из портфеля спортивный костюм, кеды, стал медленно переодеваться. Бегать по залу и перебрасываться мячами ему категорически не хотелось, как не хотелось этого и в первом его детстве. Но Ефим себя пересилил, переоделся, вышел в зал, в котором было шумно, отдельные любители порезвится уже шлепали ладошками по баскетбольным мячам, и эхо повторяло их удары, пытались бросать по кольцам.

Вскоре учитель физкультуры дунул в свой свисток, и все построились. Физрук проверил наличие школьной формы, парочка учеников ее не принесла, и они встали в строй в школьной форме и в носках. Им было сделано строгое замечанье, но выгонять их из зала преподаватель не стал, как Фима сейчас понял для того, чтобы не погасить их тягу к знаниям в области физкультуры, их похвальное стремление, несмотря ни на что, совершенствоваться в этой области.

Сначала они размялись, побегав по залу обычным способом, а также спиной назад, затем боком, еще гусиным шагом, и разными другими способами, так что Фима заранее чувствовал, что завтра все тело у него будет болеть. Потом, во второй половине уроке, стали играть в волейбол, время от времени сменяясь, так, чтобы весь класс научился делать подачи и работать под сеткой.

Фима проделывал все это довольно равнодушно, так как никакой потребности самому участвовать в спортивных баталиях он никогда не чувствовал. Другое дело, что болельщиком-то он был. А вот сейчас с удивлением обнаружил, что находится в спортивном зале, бьет по легкому волейбольному мячу ладошкой, посылая его через сетку – без прежнего детского отвращения. Ему теперь даже немного нравилось наблюдать за детьми, особенно, конечно, за милыми девушками, нравилось с ними переговариваться. Все это нравилось ему куда, больше, чем во время его первой жизни в восьмом классе. Поистине повторение в его случае оказалось матерью учения.

Но некоторые мальчишки отдавались волейболу со всей страстью. Среди них были Антон и Миша, причем оба они попали в фимину команду. Оба орали, ругались, командовали, советовали, размахивали руками. Больше, все это творил Миша, который в классе на уроках представлял собой само воплощение спокойствия, а тут - позволил себе расслабиться. Но и Антон мало ему уступал и среди прочего то и дело ругался «самцом баранки», ни к кому конкретно не обращаясь.

В какой-то момент, Антоша, когда Миша пропустил мяч, так раздухарился, что размахнулся и что есть силы шлепнул Метлине по уху. Голова у того метнулась в сторону, но он тут же шлепнул Павленко в ответ. Тогда Антон двинул Мишу кулаком по лицу. Тот опешил, да и сам Антон не сразу, казалось, понял, что это он сотворил, смотрел на Мишу удивленно. А парень пожевал губами и выплюнул себе на ладонь… обломок зуба в кровавой слюне:

- Он мне зуб сломал! - возопил Миша и размахнувшись резко съездил Антона в ответ, попал прямо в нос. Мальчишка едва не свалился с ног, схватился за свой нос, из-под пальцев него потекла кровь. Он взвыл и снова бросился на Мишку с кулаками.

Учитель физкультуры не сразу, но засвистел в свой свисток, однако мальчишки уже мутузили друг друга руками, ногами и всем, чем могли. Фима попытался было броситься между ними, в результате и ему немного попало по касательной. На помощь пришел учитель и они с физруком кое как втиснулись между двумя разъяренными котами. Постепенно и другие ученики стали разнимать дерущихся. А потом, спустя некоторое время, когда все отдышались и как-то пришли в себя, их повели в медпункт.

Как оказалось, не только у Миши сломан один зуб, но и у Антоши сломан нос. Фима, пока вел его под урку к медпункту вспомнил, что в прошлый раз у этих двух мальчишек тоже была драка и тоже кто-то из них кому-то что-то сломал. Но, во-первых, он не помнил, что у кого было сломано, а, во-вторых, он не видел в детстве этого момента, ему только рассказывали. А тут - драка случилось практически на его глазах и чуть ли не при его участии.

Разумеется, не обошлось без директора и прочих «прелестей», потому что медсестра, дежурящая в их школьном медпункте, никак не могла о случившемся не доложить в школьную администрацию, как и своему медицинскому начальству. В общем урок физкультуры для Фимы и еще пары тройки учеников, которые сопровождали Мишу с Антошей до медпункта вместе с физруком, был закончен. Их всех быстренько порасспросили по поводу происшествия, потом они вернулись в спортзал только, чтобы переодеться и отправились на следующий урок, биологию.

Но на этом предмете тоже было не до изучение детального строения человеческого тела, которое они сейчас проходили. Все дружно шушукались, то и дело вспоминали происшествие на физкультуре, так что даже их сравнительно молодая биологичка, Валентина Ивановна, иногда участвовала в разборе происходившего, впрочем, тут же пытаясь вернуть класс в русло изучаемого урока, а для этого рассказывая о строении человеческого носа, который оказался травмирован и о том, какой именно из зубов лишился Миша, а это оказался верхний резец.

Последним уроком выпала история, на которой Фиме показалось чуток интереснее. Его вела пожилая учительница Ираида Захаровна. Она решила им рассказать про древнюю Элладу, благо и по программе они это же проходили. Не очень надеясь на самих восьмиклассников, Ираида Захаровна протяжно, нараспев выводила, прохаживаясь по классу словно древний рапсод:

- С начала месяца Пианепсиона многие мальчики в Афинах ждали с большим волнением. Кто из них 7-го числа возглавит торжественную процессию, которая должна пройти по улицам Афин? Обычно жрецы выбирали мальчика из знатной семьи, красивого, сильного и здорового. Здоровы должны были быть и его родители. От выбора жрецов, верили древние афиняне, зависела судьба будущего урожая…. А где кстати Павленка с Метлиным?

Этот вопрос касался отнюдь не с древними событиями в древней Аттике, а напрямую самих, что называется, Ахилла и Гектора из Марьиной Рощи.

- Они в больнице, Ираида Захаровна, - первой вскочила Марина.

- А что с ними случилось? Почему оба сразу? – не поняла Ираида Захаровна, по всей видимости пребывавшая в учительской в состоянии подготовке к уроку, отрешившись от всего суетного.

- Они подрались на физре! – пояснила Марина.

- Ах да, - вспомнила учительница, – так это они? Ну ладно. Продолжим. Итак, в осеннем месяце Пианепсионе греческие земледельцы проводили важнейшие сельскохозяйственные работы. В это время заканчивалась уборка урожая, спадала нестерпимая летняя жара и земля была готова к осенней вспашке и посеву.

В древности люди считали, что вся их жизнь и трудовая деятельность зависит от воли богов. Древним людям казалось, что без благосклонности богов они бессильны. Успех, неудача — все в руках божественных покровителей. Поэтому-то греки начинали всякую работу лишь после выполнения религиозных обрядов.

Учительница осмотрела класс м ее взгляд остановился на Фиме:

- Кстати, Гофман, что это за месяц Пианепсион? — спросила она его.

— Это, как вы и сказали Ираида Захаровна один из осенних месяцев афинского календаря, - ответил тот вставая. – Он соответствует октябрю-ноябрю нашего современного григорианского календаря.

- Совершенно верно Ефим, - обрадовалась учительница. –Значит в Пианепсионе афиняне собирались с факелами и торжественной процессией проходили по улицам города. Впереди шел мальчик, выбранный заранее жрецами. На плече он нес большую ветвь оливкового дерева. В роли этого мальчика мы с вами вполне можем представить себе Ефима, очень похожего на древнего эллина…

Весь класс повернул глаза на Фиму, а тот пригладил пятерней кудрявую голову и со сдержанным достоинством раскланялся на три стороны света.

- Присаживайся пожалуйста, - милостиво разрешила ему учительница, уподобляясь если не Афине Палладе, то по крайней мере ее жрице.

В общем история прошла более или мнее интересно. Фима вполуха слушал учительницу, а вполглаза скользил по страницам учебника, что-то для себя отмечая.

После школы все еще немного задержались, потому что среди девочек появились активистки, хотевшие во что бы то ни стало узнать судьбу пострадавших в честном бою мальчишек. Как ни странно, их классный комсорг, Оля Михайлова такой инициативы не проявляла, по жизни занимаясь исключительно сбором взносов.

- Мне надо бы домой, - попытался отмазаться Фима, - у меня маленький щенок совсем один.

Заниматься подравшимися пацанами одноклассникам, по его мнению, было сейчас довольно глупо. Мишей со сломанным зубом займется стоматолог, а Антошей - хирург.

- Ой, у тебя щенок, - удивилась Юля. – А какой породы, сколько ему?

- Сколько трудно сказать, - пояснил Фима. – А породы скорее всего вельш-корги.

- Что за вельш-корги? – не поняла Юля.

- Да как вам не стыдно! – возмутилась активистка. - Одноклассники в больнице, а у вас - щенок.

- О них позаботятся врачи и родители, - уверенно пояснил свою позицию Фима. – А о моем щенке сейчас позаботится совершенно некому… Но я могу сходить домой, а потом зайти к Антошке.

- Ты знаешь где он живет? - спросила Наташа.

- Я вчера у него в гостях был, - ответил Фима.

- Если ты дашь нам адрес, то мы сходим, - оглядев собравшихся, предложила активистка. Фима вспомнил, что ее кажется звали Татьяной. Он тут же продиктовал адрес и рассказал, как туда пройти, да, к тому же, проводил инициативную группу, так как им было немного по пути.

На развилке, когда все пошли налево, а он направо, Юля увязалась за ним:

- Можно я посмотрю на щеночка? – спросила она.

- Конечно, - согласился Фима.

Вскоре они прошли мимо гаража, за забором которого стоял сгоревший автобус. Потом они обогнули фимин дом и зашли в подъезд и квартиру. Симка уже ждал под дверью, помахивая хвостом и тихонько гавкая.

Глава 8

Первым делом Фима отнес щенка в ванную, где Симка дисциплинировано сделал свое мокрое дело. Потом они все втроем пошли в кухню, в которой была обнаружена… небольшая беловатая кучка:

- Молодец, - похвалил любимца Фима. Юля взяла щенка на руки, а Фима принялся убирать за ним.

- А чего ты его на улицу не выводишь? – спросила по этому поводу Юля.

- Он еще очень маленький для прогулок, - пояснил Фима. – На улице может какой-нибудь вирус подхватить, например чумку. Пусть сперва подрастет.

- Понятно, — кивнула Юля, продолжая держать щенка на руках. Симка, казалось, был совершенно счастлив от такого повышенного человеческого внимания и тыкался мокрым носом в ладонь девочки, пытаясь лизнуть её пальцы. — Он такой милый! А как ты его воспитываешь? Он команды знает?

Фима, закончив уборку, вымыл руки и улыбнулся, ответив расплывчато:

- Обычно в его возрасте собаки могут понимать только самые простые: «сидеть» и «ко мне». Он, мне кажется, все понимает, но не всегда слушается. Умный пес, быстро все схватывает.

- Ты его дрессируешь? — интересовалась Юля, почесывая Симку за ухом.

- Как полагается, - размышлял вслух Фима. - В основном, с помощью лакомств это делают. Когда пес выполняет что-то правильно, дают ему кусочек чего-нибудь вкусного. А если не слушается, то просто надо строго сказать: «Нельзя!» и какое-то время игнорить. Но пока ругать нельзя, он ещё маленький, может испугаться.

- «Игнорить», - повторила девушка со смешком. Фима понял, что немного прокололся, сейчас в 1977 году так кажется еще не выражаются.

Юля явно заинтересовалась его щенком. Она осторожно поставила маленького Симку на пол, и тот сразу же побежал к Фиме, виляя хвостом.

- Ты давно его завёл? — спросила девушка, наблюдая, как Фима, присев, гладит щенка по голове.

- Недели еще нет, — пояснил Фима. — Родители разрешили, но с условием, что я буду за ним полностью ухаживать. Так что теперь у меня полно забот: кормёжка, уборка, когда подрастёт прогулки...

- Здорово, — улыбнулась Юля. — Я бы тоже хотела собаку, но мама говорит, что у нас нет времени на неё. Она всё время на работе, а я в школе.

- Ну, может, когда-нибудь, — предположил Фима. — А пока заходи ко мне, если захочется с Симкой поиграть. Он очень любит, когда ему оказывают внимание. Все это любят.

Юля, посмотрев на него улыбнулась, а щенок начал прыгать вокруг неё, пытаясь поймать её руку.

- Спасибо, я обязательно зайду! — пообещала она. — А тебе не страшно одному с ним оставаться? Вдруг что-то случится?

Фима пожал плечами. Ну да ему время от времени бывает страшно. Вот, например, ему было отчаянно жутко, когда его душили, но не рассказывать же об этом девочке. Он посмотрел на нее с пытливым интересом:

- Ну, я же не один. Родители всегда на связи, да и соседи помогут, если что. А так... я сам справляюсь. Щенок как ребёнок, только маленький и пушистый. Нужно просто быть ответственным.

Он не был уверен, что отвеет так, как ответил бы Юле будь он настоящим подростком. Девушка кивнула, но в её глазах читалось лёгкое сомнение. Она, видимо, всё ещё думала о том, как Фима так спокойно относится к ситуации с одноклассниками. Но, судя по всему, решила не поднимать эту тему снова.

- Ладно, мне пора, — сказала она, взглянув на свои маленькие часики. — Мама скоро с работы придёт, а я ещё уроки не сделала.

- Я тебя провожу, — кивнул Фима. — А ты заходи как-нибудь ещё. Мы с Симкой будем рады.

Юля помахала щенку на прощание, и они снова вышли из квартиры. Фима закрыл за собой дверь ключом. Симка снова остался в комнатах один, где у него было одно единственное развлечение, гоняться за своим хвостом. Ну или спать, свернувшись калачиком. Фима надеялся, что он, как человекообразный пес не станет как другие собаки рвать подушки для развлечения. Впрочем, сейчас он для этого был еще слишком мал.

Фима и Юля, неспешно шагая, сначала зашли к Антону, но того дома не оказалось, как и следовало ожидать. Звонок прозвенел в пустой квартире. Потом парочка направилась в сторону юлиного дома, где они вскоре и распрощались. Фиме показалось, что Юля была бы не против того, чтобы он, к примеру, чмокнул ее в щечку, но делать этого он почему-то не стал. Просто улыбнулся ей, помахал рукой и пошел к себе.

- Ну что, малыш, — сказал он щенку вернувшись домой, — теперь только мы с тобой и не надо никем прикидываться? Давай-ка подумаем, чем тебя занять, чтобы ты не скучал.

Щенок, словно понимая, что речь идёт о нём, подбежал к Фиме и сел перед ним, уставившись и уставившись на него преданными глазами. Фима улыбнулся и осмотревшись взял маленький мячик, лежавший на серванте.

- Лови! — бросил он мячик в сторону коридора. Симка с радостным лаем бросился вслед за игрушкой.

Фима наблюдал за ним, чувствуя, что, несмотря на все сложности и непонятки, им вместе все-таки хорошо. Щенок стал для него не просто питомцем, а настоящим другом, который помогал отвлечься переживаний и трудноразрешимых проблем. Сделать с ними, в сущности, ничего было сделать нельзя, кроме как успешно разрешить.

Потом он поделал уроки, точнее просмотрел заданное на дом по диагонали. Все казалось каким-то уж очень простым, до смешного. Ему и в детстве-то учеба давалась легко, а сейчас и вовсе это была не учеба даже, а непонятно что. Какое-то издевательство над взрослым человеком!

«Ей вы там, наверху», - тихонько запел Фима себе под нос, выражая свое отношение к происходящему. Щенок ему подпел скулежом и потявкиваньем.

Наконец пришли родители. Мама тут же принялась суетится по хозяйству, а отец сначала уселся в кресло, в какой-то своей особой медитации, видимо отрешаясь от навалившегося на работе, а потом, немного отдохнул, и включил радиоприемник, станцию на немецком языке – его любимое времяпрепровождение после работы.

Разделавшись со своими школьными очень странными делами, Фима пошел к маме, которая, возможно просто из вежливости спросила сына:

- Как там в школе?

При этом сама она, возясь за кухонным столом, напевала про себя: «Дурманом сладким веяло от слов твоего поверила, поверила и больше ничего» - видимо эта популярная песня прицепилась к ней.

- Антоха с Мишкой подрались, - сообщил Фима.

- Да ты что! – удивилась мама, взглянув на него. – Из-за девочки?

- Самое смешное, что нет, - ответил сын. – На физре что-то не поделили.

— Вот дурачки, - сделала вывод мама.

— Ты удивишься, мам, но мне на физре сегодня… понравилось, - признался Фима.

— А что тут такого, это нормально, - сказала она. - Ты раньше не любил физкультуру, маленький был. Сейчас подрос, оцениваешь все правильно, в соответствии со своим возрастом. Когда же заниматься спортом, как не в юности!

- У меня даже получилось сделать несколько успешных подач, - вспомнил он. – И под сеткой попрыгать. Это… довольно весело.

Мама улыбнулась, а потом, вдруг что-то вспомнив, неожиданно предложила:

- А хочешь за нашу заводскую команду поиграть?

- Так разве можно? - удивился Фима.

- Можно! – махнула рукой мама. – У нас никто не хочет этим заниматься. Физорг просто стонет. На заводе же в основном взрослые, семейные люди. Им либо побыстрее домой пойти, женщинам, либо - в пивную, если это мужики. А на заводе спущен план по спортивной работе, надо проводить соревнования, выставлять заводских участников на разные спартакиады нашего объединения.

- Откуда ты все это знаешь? - спросил маму Фима.

- Я это все слушаю как минимум раз в месяц, - пояснила она, - все эти жалобы с причитаниями и на профкоме, и на парткоме. Так что мы могли бы тебя как-то оформить, учеником или стажером каким. Даже ходить не придется, просто на бумаге. Только на соревнованиях будешь выступать. Даже ничего выигрывать не надо, главное - участие. Физрук только обрадуется. Может спортивную форму какую дадут, футболки? Она у них красивая и лежит, пылится. Потом списывают.

- Ладно, - подумав лишь мгновение, согласился Фима. Мама взъерошила его волосы, затем поставила перед ним тарелку с перловой кашей. Ужин у них сегодня был незамысловатым: каша да компот. Папа пришел в кухню вполне всем довольный: и прослушанным по радио, и содержимым тарелки.

- Как там загнивающий запад? - спросил его Фима. – Не загнил еще?

- С шумом и треском, - ответил папа. – Там у них есть так называемая Rote Armee Fraktion вот она кое-кого… так сказать….

Папа неопределенно поводил в воздухе ложкой, видимо не зная, как правильно выразится в кругу семьи. Фима же начал вспоминать, что это могло быть и вдруг сообразил, что это наверняка события вокруг левацкой Фракции красной армии, которая в 1977 году действительно кое-кого похищала:

- In Kells war der Vertreter der Deutschen Industriegewerkschaft, - проговорил он по-немецки, - Hans Martin Schleyer.

- Woher weißt du das? – удивленно спросил папа. А знал это Фима потому, что много читал про это происшествие, причем читал по-немецки и оттого сказал по-немецки про похищение представителя Немецкого промышленного союза Ганса Мартина Шлейера.

- Да… я тоже радио послушал, - пояснил Фима. – Пока вас не было.

- Vos tustu do on mir? – недовольно произнесла мама чуть ли не единственную фразу на идише, которую она помнила, потому что ее собственные мама и бабушка частенько это повторяли: «Что это вы тут болтаете без меня?!», или скорее, как в том советском фильме: «А что это вы тут делаете?».

- В Германии творится разная чепуха, леваки, а скорее анархисты похитили почтенного человека, - пояснил ей папа.

- Человек-то он почтенный, но бывший офицер SS, - вставил свои три копейки Фима. Мама уселась к ним за стол, со своей порцией перловки:

- Ну если эсэсовца, то нормально, - предположила она. – Пущай похищают. Лишь бы у нас тут никого не похитили, эти противные похитители.

- Так-то оно так, - согласился папа. – Но не совсем. Они же себя называют Фракция красной армии. Дискредитируют, так сказать…

И началась вежливая, полушуточная, нескончаемая дискуссия, бесконечный родительский вечерний треп. Фима успел покормить щенка той же кашей, что ел сам, разбавленной молоком, помыл посуду, из-за чего последовала мамина реакция: «О, какой ты молодец, не надо было я бы и сама потом».

Родители, попивая компот, балякали о том, о сем, да знай себе посмеивались, как они любили, и со стороны казалось, что никто им не был нужен. А может так оно и было?

Потом они рано, где-то в полдесятого пошли укладываться спать, так как вставать тоже нужно было рано, на завод идти к восьми. Фиме ничего не оставалось, как пойти с Симкой к себе в комнату, но спать ему категорически не хотелось. Он взял было одну книжку, другую, но ему не читалось. Он все это уже читал по нескольку раз.

Почему-то в голове стала вертеться мысль: а вдруг он проснется завтра утром в этой же комнате и никогда не вернется в свое взрослое состояние? У него в какой-то момент даже сердце заколотилось от нахлынувшего волнения. Это было похоже на паническую атаку. С большим трудом ему удалось взять себе в руки, помог Симка, зашевелившийся у него на груди, ткнувшийся носом, немного заскуливший.

Постепенно гладя щенка, он все-таки начал задремывать…

…И чуть ли не сразу, мгновенно проснулся от бьющего в глаза - мимо не плотно задернутой шторы – солнечного луча. Альпийское солнце как раз и должно было, по задумке недешевого архитектора, которого Ефим нанял, насквозь пронизать это модное шале, с большой кроватью, где они лежали вдвоем с красоткой Софи.

Она тоже вскоре открыла глаза, стоило Ефиму пошевелится и потянулась губами к фиминой щетине. А он так обрадовался ей, что крепко прижал к себе, при этом, однако почувствовав боль. Ведь только вчера этой многострадальной спине не повезло с падением о каменную лестницу. Казалось что уже прошла неделя.

- Как я рад, что мы с тобой вместе, - произнес он, и в его хрипловатом голосе звучала такая неподдельная искренность, что Софи радостно засмеялась и сама к нему прильнула всем, что у нее было хорошего: и щеками, и практически обнаженной грудью под легкой ночной кружевной сорочкой, и мягким животиком.

- Quelle joie malicieuse, peut-être que je peux te donner... – продолжил между тем Ефим, вспоминая свою вчерашнюю школу и юную одноклассницу Марину, завершив между тем иначе, не как для школьницы, а определеннее, - mon amour.

Разумеется, все это продолжилось страстными поцелуями и всем, что после них обычно следует у взрослых людей. Софи даже пренебрегла своим обычным: «Ах мне надо в ванную почистить зубы». На свой то счет Ефим Яковлевич никаких иллюзий не питал, ему уже как-то раз доложил его пятилетний внучек: «Хватит меня целовать, у тебя изо рта плохо пахнет!» Деликатная Софи, которая была младше его обеих дочерей, ничего такого ему не говорила.

И только через часок, когда они наконец успокоились и юная подруга отправилась-таки в ванную комнату, Ефим Яковлевич задумался и потянулся к телефону. Нужно было позвонить Саньке. Но сначала он, потыкав, нашел знакомый номер местного частного детектива:

- Привет Фрэд! – поздоровался он с Фридрихом Фогелем, который почему-то не очень любил, когда его запросто называют Фрицем и предпочитал обращение «Фрэд». Они виделись всего пару раз, однажды, когда познакомились и еще потом пересеклись в кафе, где Фред получал небольшие поручения от Ефима. – Это Ефим.

- Привет Йефайм, - поздоровался в ответ детектив. – Могу я тебе чем-то помочь?

Он явно любил все американское и чувствовал себя неким, если не Алланом Пинкертоном, то по крайней мере лейтенантом Коломбо. А ведь это не был романтический юноша, они с Ефимом были практически ровесники, но господин Фогель выглядел куда старше, потому что поседел, а еще курил, любил выпить пива и имел от этого лишний вес. Впрочем, он оставался при всем этом человеком весьма и весьма энергичным.

Говорили они по телефону, который Ефим, по совету Фрэда завел специально для звонков ему, Фрэду. Выезжая из дома и из Цюриха, Ефим, опять же помня ранее полученную рекомендацию детектива, выключил и свой айфон, и телефон Софи.

- То, чего я опасался, вчера случилось, - рассказал Ефим. – На меня напал какой-то то ли араб, то ли еще кто в платке, намотанном на лицо. Ну знаешь, такой их двуцветный платок.

- Да знаю, у меня у самого в юности был такой, - буркнул Фред.

- Как и у меня, - признался Фима и продолжил, - помял меня и собаке досталось. Он хотел сначала сбить своим черным «Мерседесом», потом, когда я отпрыгнул – сам не ожидал от себя такой прыти - выскочил из машины, догнал и принялся меня душить. Но его отвлекли. Он, как ты догадываешься, не доделал начатое. А я пока уехал из дома в горы.

- Ты хочешь, чтобы я выяснил кто это и какова сейчас обстановка рядом с твоей квартирой? – догадался Фрэд.

- Очень хочу узнать кто? А еще больше кто нанял? – подтвердил Ефим.

- Все сделаем Йефайм, прямо сейчас озадачу моих ребят, - доложил Фрэд, - будем там на вашей улице работать круглосуточно. И вообще поспрашиваю: что и как, не интересовался ли кто тобой?

- Рядом с моей халупой и рядом с местом работы, - уточнил Ефим. – По двум адресам.

- Да, спасибо, - отозвался тот. – Если заметим одинаковые машины и людей там и там — это облегчит нам задачу.

- Отлично! - сказал Ефим. – Работаем, мой дорогой друг. Желаю всего наилучшего и «кэш», помимо выставленного тобой счета.

На этом он положил трубку, так как считал, что последнее - обрадует Фрэда куда больше всех возможных комплементов и прочих добрых слов.

В специальный собачил лаз, проделанный в двери, тихо пробрался Симка. Он пролез неторопливо и осторожно, а потом, также не торопясь, проследовал к фиминой кровати. Вообще всё шале представляло собой как бы одно просторное помещение, без внутренних стен, лишь прихотливо разделенное на зоны. Наверху, под крышей располагались гостевые антресоли, к которым вели две лестницы.

- Ты погулял, дружище? – обратился к нему Фима. – Как там погода, нет ли чужих?

Пес немного повилял хвостом, положил морду на низкую кровать и Фима, потянувшись, погладил его по носу. Пес облизнулся.

Нажав на кнопке телефона значок мессенджера, Фима набрал своего бывшего одноклассника Сашу.

Судьба у того была очень интересная. Он вообще-то был, что называется, из советский «золотой молодежи». И при этом в юности хлебнул всего - по полной, опровергая своей биографией популярное утверждение, что обладатели «мохнатых лап» своих деток всегда пристраивают в теплые местечки.

С Саньком это правило не сработало. А ведь его мать - работала ни где-нибудь, а в самом советском Министерстве оборонной промышленности. Была там главным бухгалтером. Правой, или левой, рукой знаменитого маршала Устинова.

Впрочем, и сам Саша был парень более чем самостоятельный. Он занимался модным тогда каратэ. И вскоре после школы, по своей инициативе - пошел в армию. Подумал, что, если его призовут позже, когда он уже станет совсем взрослый, у него может уже появятся жена, дети, и он вдруг окажется на два года от них оторванным: Ведь что-то подобное случилось с актером, игравшим роль ефрейтора Збруева, жениха семи невест. И с другим актером, игравшим веселого метростроевца, шагавшего по Москве и напевавшего об этом песенку.

В общем, Саша психанул, попросил снять с него бронь в его цеху, где он работал под маминым и папиным крылышком, и отправился… чуть ли не прямиком в Афган. А ведь у себя в цеху он числился лучшим работником, мастером золотые руки. Снимать с него бронь ни в какую не хотели. Опать же мама в Миноборонпроме, да и папа непростой, ездит частенько на Байконур в командировки, запускать ракеты. А сын у них – пролетарий.

Сынок же решил, что мама будет каждый день ездить к нему в часть, если вдруг служба окажется близко, где-нибудь в Московской области. А идея такая у родителей естественно появилась, когда они узнали, что сын от них в армию сбегает. Он подумал, что маманя будет к нему мотаться через день, и у нее здоровья никакого на это не хватит! Пожалел свою мамочку, всерьез думая, что она просто умрет, не вынеся всего этого. О том, что она может умереть если с ним что-то случится - не подумал. И попросился куда подальше.

Точнее спутал родителям карты и отправился со сборного пункта не пойми куда - не в свою команду. И так оказался в Свердловской области. А там, в части его встретили «деды» с их обычными неуставными отношениями. Оказалось, что перед ним в роте служило больше десятка москвичей, которые как раз демобилизовалось. А вместо них - приехал он один. Совсем один. Эдакое московское «землячество» в единственном числе. То есть он один - оказался против всех тех, кто вознамерился на нем отыграться за прежние обиды. Да, он, конечно, позанимался каратэ, что-то умел. Но жизнь-то не кино про Чака Норриса.

Его колотили каждый день. В роте оказались молдаване, армяне, а два чечена, которые вели себя очень тихо, слишком их было мало для того, чтобы случилось иначе. Вот Сашка и написал заявление: хочу по своей инициативе добровольно отправится служить, выполняя интернациональный долг в Афганистане.

Глава 9

Не сразу, примерно гудке на девятом-десятом, Александр взял трубку. Все это время Ефим вслушался, как в глубине цифрового пространства, электронный сигнал сначала зашифровывается, потом расшифровывается, и наконец произнес, еще не слыша собеседника на русский манер: «Але!» и услышал после эха, ответ своего старого товарища:

- Привет, Фима! Рад слышать!

- Привет, Саша! – отозвался Ефим Яковлевич. – Как там поживают Чак Норрис, с Жан-Клод Ван Даммом? Все забываю спросить какой пояс у Норриса, белый, желтый или красный?

- Да все по-прежнему, у Ван Дама хорошая растяжка, махание ногами – это его профиль, - ответил школьный товарищ и вообще друг детства. - А пояс у Чака - чернее черного. Помнишь, как в том анекдоте: «Чака спрашивают, а какой нужен пояс, чтобы суметь отнять у вас деньги? Черный, отвечает он, с черными же чулками и мини юбкой»

- А я вспоминаю, что в классическом балете у французских танцоров основная фишка как раз работа руками, а у наших балерунов из Большого театра главное – это ноги, - продолжил приятельский треп Ефим.

- Ты ничего не путаешь? – возразил Александр. – По-моему, всё наоборот.

- Разве? Ну может ты и прав, - согласился Ефим.

- Ни за что не поверю, что ты звонишь мне чтобы просто поболтать про балет и каратэ? - предположил Александр.

В это время Софи наконец выбралась из ванной комнаты и Ефим, не торопясь встал с кровати и совершенно голый тоже направился выполнять утренние надобности в ванную комнату. Вообще-то в их коттедже имелась еще душевая с туалетом, и на улице в гостевом домике с сауной тоже находились разные удобства, но они с Софи ничем этим практически не пользовались, когда жили в горном коттедже совсем одни, на самом краю деревни, или поселения. А если точнее, то, как бы, над деревней, что располагалась в долине.

- Ну не все мои друзья охраняли самого Чака Норриса, - возразил Ефим, зайдя в ванную и занимаясь по мере разговора, своими делами, - а их опыты в кино вы на своем сленге как раз называет «балетом».

- Было дело, меня позвали подстраховать наших бодигардов. Но это не по поводу кому-то навалять, там общую схему охраны и транспортировки пришлось проработать. Надеюсь, ты меня не будешь просить о том, чтобы кого-то замочить лично? – спросил Александр.

- Лично не надо. Дерутся дураки, - ответил Ефим. - Всякие пояса и даны меня не очень интересуют. Я же помню, как ты рассказывал: когда у тебя был красный ты тренировался с обладателями черных поясов и умудрялся их выкидывали за пределы татами!

- Бывало, они меня, бывало, я их, - уточнил Александр. - У каждого, как правило, есть несколько любимых приемов, которыми они и пользуются. Развивают то, что получается и применяют. Ни в обороне, ни в атаке нет универсалов, которые вообще всеми приемами владеют и успешно пользуются. Что-то у тебя в арсенале развито, натренировано лучше, чем у других: физические данные или растяжка — вот этим и пользуешься…

А у Фимы, пока он слушал Саньку, на краю сознания проносились воспоминания их юности, когда, еще во время Афганской войны, сашина мама работала с маршалом Дмитрием Устиновым, сначала министром оборонной промышленности, а потом и министром обороны СССР. Переходя на пост министра обороны, Дмитрий Федорович хотел взять и свою главбухшу с собой, как часть команда, но она отказалась, сославшись на то привыкла на старом месте в Министерстве обороны и промышленности, ей там как главному бухгалтеру было вполне комфортно.

И вот эта мама могла и хотела, чтобы сынок служил в армии под Москвой, раз он вообще туда пошел, хотя родители его пристроили на оборонном заводе, где существовала бронь.

Но сынок сломал ее планы, сначала «пересев» на сборном пункте в другую команду, а потом, с очередным скандалом, после ЧП в части, его взяли в ГРУ, где было всего десяток солдат-срочников, а все остальные офицеры. И дальнейшие полтора года их и его использовали, слегка поднатаскав, в качестве живца, на которого ловили душманов.

- Тут меня немного прессанули, - наконец решился признаться Ефим. – Я, конечно, не такой спец как ты. Но, мне кажется, что убить хотели.

- Если бы хотели, то убили бы, – предположил Александр. – Что там произошло?

- Какой-то мужик в арабском платке на морде попытался меня задавить «Мерседесом», когда я с собакой утром гулял. А вышли мы с ней чуть пораньше, примерно на час. Симка попросился. Идем себе, никого не трогаем, и тут на нас черная машина мчится с пробуксовкой шин, совсем как ты гоняешь.

— Это не я, Фима, у меня алиби, - пошутил Александр. Ефим рассмеялся и продолжил:

- Я такой - хвать Симку на руки и бежать, а этот араб, или кто он там, за мной и шнурок мне на шею. Я думаю все, хана мне. Уже в глазах темно. И тут тетка какая-то местная рядом нарисовалась, и налетчик этот, киллер хренов совсем чуток меня не до-ду-шил. Я практически отключился. Извини за подробность, штаны обмочил, ну просто не успел в туалет зайти, выходя на прогулку. Шея до сих пор болит.

Он, стоя под душем осторожно направлял горячие струи себе на разные места тела, стараясь не замочить смартфон, хотя он, кажется, был водонепроницаемым.

- …Ну может не только женщина, проходившая мимо, тебя спасла, но и мочевой пузырь твой? - подумав немного, предположил Александр, — это ведь очень характерный признак того, что человек кончился.

- Да, наверное, - согласился Ефим. – Я там изрядно напрудил, целую лужу. Точно был похож на труп. Он и ушел. Сбежал. А мы с Софи в тот же день, немного подлечив, точнее обследовав Симку, уехали сюда, в горы.

- И ты кого-то подозреваешь? – предположил Александр.

- Не без этого, - согласился Ефим Яковлевич.

- Ну и кого? – спросил Алесандр.

- Боюсь, что таких наберется немало, - начал размышлять Ефим. – Взять того же Анатолия нашего, свет-Борисыча.

- Ну не смеши меня, - возразил Александр. – Когда ты этой рыжей морде успел дорогу перейти?

- Да давно уже. Он ведь в какой-то момент, даже два раза, пытался приватизировать российские музеи, - пояснил Ефим.

- То есть, идея была какая? – удивился Александр. – Что-то я такого не припомню. Ну, с энергосистемой да, было дело.

- Тебя в это не посвящали. А меня грешного посвятили, - продолжил Ефим. - Более того, я там как бы среди экспертов крутился. Суть там такая была: музеи становятся юрлицами. Потом их банкротят. Все, кроме экспонатов, которые нельзя тронуть без огромного скандала, продается с молотка и дальше - вывозится за границу. В общем, становится частной собственностью. В Исторической музее даже назначали замдиректора, который должен был этим заниматься.

- И что, все российские музеи он хотел так обанкротить? – не мог поверить Александр.

- Конечно. А вначале лишить музеи статуса государственных организаций, - рассказывал Ефим. - Потом долги «нарисовать», банкротить, продавать имущество частным лицам. Если получится, вывозить за границу. Эксперты при этом напишут бумажку, что тот или иной шедевр и не шедевр вовсе, так фигня, а не культурная ценность. Соответственно, их спокойно вывозят за кордон - такой бизнес. И я как бы этому немного помешал. За это мне могут кучу всяких претензий предъявить.

- А чего так долго ждали? – не понял Александр.

Ефим, перекрыв воду, выбрался из ванной и принялся вытираться. Тут к нему на помощь в открытую дверь пришла Софи и принялась его аккуратно вытирать, а он ей с благодарностью улыбнулся.

- Ну не знаю, - пожал плечами Ефим. - По принципу «месть такое блюдо, которое подают холодным». Ну я в то время не подставлялся, старался оставаться в тени. Действовал через историков. Они этих мошеннических схем сначала не понимали, но быстро все схватывали, люди-то неглупые. А сейчас, спустя годы, что-то могло всплыть, кто-то мог сболтнуть.

- Мне надо подумать, так на вскидку не знаю, что тебе и посоветовать, - задумался Александр.

- Откровенно говоря, это даже не самое главное мое подозрение, я просто начал с него, чтобы показать, что много всего такого вокруг, небезопасного. Но на первом месте у меня два мазурика, облапошившие небезызвестного тебе Олега Перова, - сказал Ефим. – Вот, они могли и имели все основания, и возможности.

- Олега? Перова? Самого? И кто же это такие? – спросил Александр.

— Это возня вокруг так называемого «константиновского рубля» 1825 года выпуска, - пояснил Ефим.

- Только не говори, что ты был заодно с декабристами, - в шутку предположил Александр.

Тем временем, покончив с обтиранием, Ефим, опять с помощью заботливой Софи, надел махровый белый халат и тапки.

- Ну если идейно, то да. Но я, конечно, не из их компании, ты же меня со школы помнишь, я вырос на твоих глазах и в зеркалах - хорошо отражаюсь, не вечный вампир, - ответил шуткой на шутку Ефим. - А на роль Конана Маклауда тоже не подхожу, скорее ты подходишь, я драться не очень умею. Точнее, конечно, умею, наверное, просто не люблю. Не пробывал.

- Будешь кофе? – тихонько спросила Софи. Он ей кивнул с улыбкой и вытянул навстречу губы трубочкой, и девушка ткнулась в них своими.

- Короче, Склифосовский, -- поторопил его Александр, который и не догадывался о том, что происходит здесь, ведь они говорили не по видеосвязи.

- Да, я коротенько, часа на два лекция, - ответил Ефим. – Ну в общем после смерти императора Александра Первого, люди, пожелавшие отличится, сделали некоторое количество серебряных рублей с портретом его брата Константина, в надежде преподнести их ему при восшествии на престол. Дескать, вот какие мы молодцы, уже и монеты с вашим профилем отчеканили! Но Константин от трона отказался. И монеты эти с тех пор очень ценятся у нумизматов.

Но после революции заведующий отделом нумизматики Эрмитажа изготовил некоторое количество этих как бы «константиновских рублей» с помощью сохранившихся штемпелей. А не так давно наш общий знакомый приобрел новодел этой монеты, купленный где-то в Азии.

- Новодел? Это тоже подделка? – уточнил Александр.

- Эта тема хорошо известна специалистам: подделывали все, и при царизме, и при советском правительстве. Но известна она - в узком кругу, а вот нувориши типа Олега об этом практически не знают, - рассказывал Ефим, пройдя в тот пространственный закуток его шале, где располагалось что-то типа кухни-гостиной и беря одной рукой чашку с кофе. - А с золотыми монетами иногда даже ничего подделывать не нужно, работают с настоящими старинными предметами, судьба которых детально изучена. Просто накручивается цена. Недобросовестные продавцы продают простодушным покупателям настоящие предметы, но втридорога.

Часто пытаются продать подороже даже не поддельные монеты, а… поддельные сделки. Убеждают клиента, что «рынок растет», что «все продается», а значит следует инвестировать. При этом продавцы, как пауки, долго ждут и ищут покупателя, который может купить именно эту монету. И высасывают из него все, что могут.

- Я, кажется, догадался какого «паука» ты имеешь в виду, - предположил, немного подумав Александр. – Я раньше с Аликом хорошо, плотно общался, но потом мы немного отдалились. У него свои дела, у меня свои.

- Я помню. Потому и звоню тебе. Обманы богатых людей сходны, в них обязательно задействуется человек из ближнего круга, которому богач верит, - сказал Ефим. - А тот, работая вместо с жуликом, своим словом подтверждает, что ту или иную вещь - следует купить, это, мол, «хорошее вложение капитала» на будущее.

- Самойлов Толик давно работает у Перова. А кто через него этот новодел предложил Перову? – спросил Александр.

В это время разбойница Софи опустилась перед Ефимом на колени и сделала вид, а может и на самом деле захотела распахнуть полы его халата и заняться чем-то неприличным. Он улыбнулся ей, сделал круглые глаза и строго показал пальцем на трубку. Она скривила недовольную рожицу.

- Гальперин Сёма, - ответил другу Ефим. - Кусочек серебра, красная цена которому двести рублей, продали за миллиона два-три долларов. Это же типа «наша история». В Америке больше полумиллиона за такое не дают. Даже за самые настоящие, а не новоделки. Я знаю, кто из историков и антикваров делал им заключение, и они знают, что я знаю.

- И что им обязательно тебе убирать? – засомневался Александр.

- Не обязательно, но желательно, - предположил Ефим. – Могли у кого-то нервишки не выдержать.

- И у них что руки дотянутся до такой хорошей страны, в которой ты сейчас обитаешь? – недоверчиво спросил Александр.

- Страна то хорошая, но люди ее населяющие при ближайшем рассмотрении оказываются… самыми обычными, - сказал Ефим, отхлебнув еще один глоток ароматного кофе. – Я тут мог бы тебе порассказать про их соседей, баварцев с австрийцами, которые говорят, что эти швайцагохдойч не заслуживают того, что имеют.

— Это тема неплохая, хорошо бы снова законтачить с Аликом, - подвел итог сказанного и услышанного Александр. – Раньше у меня повода все не было, а сейчас можно сказать ему, что два ухаря его обманули.

- Если уж я нажил врагов на этой почве, то надо хотя бы разоблачить эту аферу, - согласился Ефим. – В качестве ответной меры. Или превентивной.

- Допустим, Олег Перов, узнает, что его обманули, он же может и не поверить нашим словам, - размышлял в слух Александр.

- Твоим словам. На меня по возможности не ссылайся. Только в случае крайней необходимости. Ну да, никто не хочет казаться лохом, даже в собственных глазах, - подтвердил его опасения Ефим. – Ну и вестника с дурными сообщениями раньше вообще убивали. А тем более этот Алик, как ты его называешь, сам товарищ с востока.

— Это было давно и неправда, - возразил Александр. – Нормальный он мужик. Был когда-то. Я попробую аккуратно донести до него все, что ты рассказал. Думаю, он, как минимум, поставит на место этих мошенников. Какое-то время им станет не до тебя.

- Ну а мне ничего другого и не надо. Хоть с этой стороны я себя прикрою, - согласился Ефим. Допив чашку, он встал и отойдя от широкого стала прошел к тому окну, из которого была видна дорога, проходящая по поселению внизу. По ней, среди домов, по улице прокатилась вдалеке, в пятистах-семистах метрах внизу, какая-то белая машина. Фима почему-то немного напрягся, но авто - двинулось дальше по дороге, не повернув на серпантин, который заканчивался у его шале.

- А что еще тебя беспокоит? – заинтересовался Александр.

- Не думаю, что у тебя есть связи в Швеции, вряд ли, - выразил сомнение Ефим. - Много лет, может быть, даже десятков лет в Стокгольме один из хранителей в одном из музеев занимался тем, что воровал экспонаты из разных шведских музеев. И продавал. Как минимум, на сайте шведской полиции болталась одна фотография такой пропажи, а на самом деле их намного больше. И вообще антикварный рынок Европы сейчас трясется от страха, что будет последствия. Потому что много чего из ворованного на разных аукционах проходило. А я за всем этим слежу - чисто по работе.

- В отличие от тебя я далек от всей этой старины и антиквариата, - признался Александр. – Но системы охраны-то везде от одних и тех же производителей.

- Дело не только в технике, - продолжил Ефим. - Тут больше вопрос в людях. Этот хранитель, о котором я говорю, был профессионалом с репутацией. Он знал, как обойти системы, как подменить документы, как скрыть пропажу. И самое главное – он знал, кому продать. Антикварный рынок – это не просто магазин, куда можно прийти и купить что-то. Это сложная сеть связей, основанных на доверии и, к сожалению, на коррупции. Ну или на «взаимной выгоде», так скажем.

- И что, он так долго мог воровать, и никто не замечал? – удивился Александр.

- Заметили, конечно, но не сразу и не всё, - ответил Ефим. - Музеи – это огромные учреждения с тысячами экспонатов. Иногда пропажу обнаруживают только через годы. А к тому времени следы уже холодные. Да и кто будет подозревать своего же сотрудника, особенно если он годами работал и заслужил доверие?

- И как его поймали? – поинтересовался Александр.

- Случайно, - сказал Ефим. - Один из покупателей, который приобрел у него редкую вещь, решил проверить ее provenance – историю происхождения. Оказалось, что она числится в каталоге музея, но никаких документов о ее продаже или передаче нет. Он начал копать, и в итоге все всплыло. Но это только верхушка айсберга. Сколько еще таких случаев, которые не раскрыты, никто не знает.

Глава 10

Пока Ефим разговаривал по телефону с другом детства, Софи завтракала, что-то тихонько, про-себя напевая. Симка тоже получил в лоток самого любимого корма из баночки и старательно вылизал миску из нержавеющей стали, которая у него всегда блестела, безо всякого споласкивания.

- И что теперь с этим хранителем? – спросил Александр, продолжая серьезный мужской разговор.

- Судили, конечно, - ответил Ефим, наблюдая за своими близкими существами, его девушкой и псом. - Но он успел многое продать, и часть предметов уже невозможно вернуть. Они где-то в частных коллекциях, и владельцы, естественно, не горят желанием их возвращать. А некоторые вещи, возможно, уже переплавлены или как-то иначе переработаны. Так что музеи понесли огромные потери.

- И как это связано с тобой? – уточнил Александр, по его тону нельзя было сказать, что разговор ему наскучил. Он, конечно, знал Ефима неплохо, но, конечно, отнюдь не все его жизненные и бизнес-коллизии, которые сейчас открывались в новом свете.

- Напрямую не связано, но косвенно – да, - пояснил Ефим. - Я знаю людей, которые втянуты в эту историю. И если кто-то из них решит, что я знаю слишком много, то это может стать для меня проблемой. Особенно учитывая, что я сейчас нахожусь здесь, в пределах досягаемости для них. Не в России или где-нибудь в Китае.

- Понятно, - ответил Александр. - Но ты же не собираешься принимать какие-то превентивные меры?

- Нет, конечно! - вскинулся Ефим. – Самостоятельно - нет. Я позвонил по поводу случившегося моему… ну, как бы адвокату, точнее местному частному детективу, если это можно назвать превентивной мерой. Вот сейчас звоню тебе. Это ведь скорее меры реагирования. Но знаешь, как бывает: иногда проблемы находят тебя сами, даже если ты их не ищешь.

- Будем надеяться, что тебя это обойдет стороной, - сказал Александр. - А пока давай сосредоточимся на Олеге и его «константиновском рубле». Если мы сможем убедить, что его обманули, это будет справедливо.

- Согласен, - кивнул Ефим. – Но ты действуй осторожно. Олег – человек влиятельный, и если он почувствует, что его сделали дураком, то реакция может быть непредсказуемой.

- Я понимаю, - сказал Александр. - Постараюсь быть максимально дипломатичным. Если все пойдет по плану, то у мошенников начнутся большие проблемы. Это все что ты хотел мне рассказать?

- Ну, не знаю… Есть еще один яркий персонаж из финансовой сферы, и он такой многослойный и противоречий, - продолжил Ефим. – Он имел успех и в бизнесе, и академической среде. Такой любитель теневых дел. Это человек, с которым было сложно не только работать, но и поддерживать более или мнее дружеские отношения, даже их видимость. Вся его деятельность - на грани закона, а порой и за этой гранью. Вокруг него формировалась атмосферу напряженности и недоверия. Возможно, именно такая жизнь придавала ему дополнительную мотивацию для постоянного освоения новых дисциплин — от химии до юриспруденции. Это стремление к знаниям могло бы быть и формой контроля, и желанием не оставаться на обочине жизни, находясь в курсе всего и в центре событий.

— Это случайно не русский ли кореец, Анатолий Пак? - догадался Александр. - Слышал о нем кое-что. Пару раз пересекались. Действительно такой двойственный тип.

- Ну да, со сложными личными перипетиями —семейный человек с тайной гомосексуальной связью — вспоминал Ефим, а сам между тем, по ходу разговора снова подошел к большому обзорному окну, выходившему на деревню, — это могло для него служить какой-то формой психологической защиты, а для окружающих - источником стресса.

- У него же был успешный проект «PATE»? – вспомнил Александр.

— Это хороший пример того, как его умение находить инновации и обходить правила могло принести успех, несмотря на неординарные методы, - сказал Ефим, постучав пальцами по стеклу, выбивая бравурную дробь, - создание системы быстрых платежей было актуальным решением для бизнеса, но его практическое воплощение - всегда шло вразрез с основами финансовой этики и легальности.

Я ведь с ним работал в банке, помню, мы собирались несколько человек по вечерам и обсуждали разные мутные манипуляции в банковском секторе. Это были не просто разговоры, а целенаправленные усилия, мозговой штурм по обходу законов, что требовало высокого интеллектуального уровня, настойчивости и изворотливости. Он превращал финансовые манипуляции в нечто похожее на игру, где цель не просто заработать, а найти лазейки в системе и выжать из них максимум. И что интересно, он никогда и нигде не указывает свою работу в этом банке, не хочет афишировать этот период своей жизни.

- Я думаю, что в каждом банке происходило что-то подобное? - предположил Александр.

- Тут важно понимать, что никакой риск наказания не останавливает этого человека, таков характер Пака, - пояснил Ефим. - В его сознании, вероятно, отсутствовало внутреннее чувство границ — как моральных, так и юридических. Человек, ставший мастером в искусстве обходить правила, мог бы легко находиться в центре любых скандалов и противоречий, оставаясь при этом в тени, управляя событиями из-за кулис.

- Но сам-то ты Ефим, окруженный такими незабываемыми персонажами, понимал же риск, с которым приходилось сталкиваться? - предположил Александр.

- Ну да, вероятно. Я, конечно, не то, что находил в этом какую-то притягательность, - ответил Ефим. При этом его заинтересовала еще одна машина, движущаяся внизу по улице. На этот раз черная. Марку издалека разобрать было сложно, к тому же она то и дело скрывалась за домами и деревьями. – Мы же просто делали деньги! Ну и общение с такими типами, как Анатолий, например, несомненно обогащало определенным жизненным опытом, при этом… ставило под угрозу собственное спокойствие и безопасность.

- Ладно, - сказал Александра, - постепенно что-то придумаем, у меня в голове уже начал формироваться план, как подойти к Олегу и как преподнести ему эту информацию. Главное – сделать это так, чтобы не вызвать его резкого неудовольствия, а направить его эмоции в нужное русло. А по остальным вопросам, с одной стороны проще, там птицы более низкого полета, с другой все менее определенно, поскольку ты рассказал очень общо.

- Если что-то вспомню, то еще позвоню, - заключил Ефим, разглядывая сверху происходящее внизу, в деревне. – И ты держи меня в курсе.

- Обязательно, - пообещал Александр. - Береги себя.

- Этим и занимаюсь, - произнес Ефим, но уже отвечая не только на слова Александра, а на происходящее внизу. Потому, что показавшаяся там машина, это оказался черный седан, притормозила перед попоротом налево, именно к его серпантину, ведущему вверх к шале.

Они попрощались с Александром, и Ефим нажал на значок отбоя, тут же переведя взгляд вдаль. Черная машина внизу, замерев на мгновение, неспеша повернула налево и двинулась по серпантину в сторону фиминого дома по довольно крутой горе. Шале действительно располагалось на серьезном, хотя и поросшем травой, склоне и потому дорога у нему превращалась из двухсотметровой, если двигаться по прямой с перепадом высот в пятьдесят метров, в чуть ли не двухкилометровою, нужно было преодолеть четыре поворота на сто восемьдесят градусов и двигаться по узкому по узкому однополосному серпантину.

К тому же, проложена дорога было чуть ли не полвека назад прежними хозяевами участка. Швейцарцы строили на совесть, но все-таки разогнаться по тут было непросто, черный «Мерседес» двигался медленно.

- Софи, - позвал Ефим спокойно, но очень серьезно, - Симка, ко мне!

Он решительно зашагал к люку в подвал, располагавшемуся у противоположной стены дома. Открыв широкий, современный высокотехнологичный спуск в подвал, мужчина взглянул на девушку, пес уже подбежал к нему, и он аккуратно сграбастал любимца:

- Детка, - позвал он девушку еще раз. – Бросай все и быстро спускайся за мной.

Потом, уже не глядя на Софи он решительно зашагал по ступеням подвальной лестницы вниз, электрический свет загорелся автоматически, да и два окна вровень с землей неплохо освещали помещение - довольно большое, и почти пустое, за исключением биллиардного стола и дивана.

Ефим подошел к чему-то наподобие колонны. В подвале находилось четыре силовые колонны, а эта, пятая представляла собой замаскированный сейф, а точнее оружейный ящик. Распахнув секретную дверцу, в виде большой картины, он набрал на открывшейся взору железной двери сейфа нужную комбинацию и открыл металлический шкаф.

Там находилась та самая винтовка SSG 3000. Он взял ее и магазин с резиновыми пулями. Оптический прицел брать не стал, а его пистолет пулемет Brügger & Thomet APC так и оставался в машине, бежать к которой было, по его мнению, в данной ситуации было менее рационально.

Быстренько поменяв магазин, сунув боевые патроны в карман халата, с винтовкой в одной руке, Ефим помог недоумевающей Софи спуститься с лестницы и погладив ее ладонью по щеке распорядился:

- Посидите тут немного, успокой Симку.

Софи, получив заданье, стала по виду спокойнее, ей стало ясно чем заняться в неожиданной ситуации:

- Что случилось? - спросила она.

- Ты взяла телефон? – ответил вопросом на вопрос Ефим. Девушка отрицательно покачала головой. «Ну вот, вечно она крутит его в руках, - подумал Ефим Яковлевич, а как срочно понадобился так оставила его наверху». Однако вслух он сказал совсем другое:

- Ну ничего, сам позвоню.

- Куда? – не поняла Софи, но у Ефима уже не было времени отвечать, он взбежал на лестницу, опустил дверцу-крышку входа в подвал и бросился сначала к окну, потом к входной двери, отперев запор замка, а затем отошел на шагов пять, проверил винтовку. Еще он взял пульт управления домашними системами, на которой было выведено и освещение, и кондиционер и шторы на окнах, которых было довольно много, не набегаешься.

Он успел как раз вовремя, перед его домом раздался негромкий шум двигателя подъезжающей машины, скрип резиновых шин.

«Надо было поставить железный шлагбаум, - подумал Ефим. - Хотя тогда он оставил бы машину внизу, сам поднялся бы незамеченным сюда и задушил бы нас всех».

Дверца подъехавшего «Мерседеса» открылась негромко. Хотя на окнах и стояли стеклопакеты, но до Ефима, который стоял, напряженно прислушиваясь, донесся едва уловимый шорох, поскрипывание осторожных шагов человека, который не привык красться.

Тот подошел к двери, осторожно нажал на ручку. Проверил, не заперта ли дверь, а она оказалась заблаговременно отперта. Пришедший медленно потянул ее на себя и стал входить. В доме стоял полумрак, большинство окон были предусмотрительно зашторены системой «умный дом», приоткрытыми оставались шторы только на тех окнах, что смотрели на подъездную дорожку.

Человек зашел в дом и аккуратно прикрыв за собой дверь, оказался на прицеле хозяйской винтовки. Ефим тут же нажал спусковой крючок, как только вошедший без стука зашел и сделал первый шаг, не собираясь говорить: «Стой, кто идет стрелять буду!», сразу выстрелил, в потом еще два раза, после того как вошедший, получив резиновую пулю, был отброшен к двери, которая, кстати тоже была стеклянная, с плотными жалюзи.

Все три раза Ефим попал в цель, ведь он же был хотя и не самый прилежный, но член местного стрелкового клуба. И калибр 7,62×51 сделал свое дело, при выстреле с пяти шагов даже облегченные резиновые патроны оказались довольно действенны. Если бы патроны были с обычными свинцовыми пулями и полным боевым зарядом пороха, то они бы пробили насквозь и входившего, и продырявили дверь. А сейчас они просто вошли в тело и отбросили его назад так, что незваный гость ударился затылком о дверь и сполз на пол.

- Не двигаться! Буду стрелять, - крикнул Ефим, и таким образом он теперь мог на любом допросе с честными глазами утверждать, что произносил это, увидев входящего к нему в дом злоумышленника. А в магазине у него оставалось еще два патрона.

Упавший и так не двигался, лежа на полу, а под ним растекалось пятно крови.

- Кто тебя послал? – спросил Ефим на всякий случай, но лежащий ничего не отвечал, либо убитый наповал, либо в отключке. Сделав пару шагов по направлению к телу, хозяин разглядел, что это действительно тот самый тип, который буквально только вчера утром, с шарфом-арафаткой не лице куролесил на ступеньках паркинга. Но на этот раз его лицо оставалось открытым и на араба он не очень походил, хотя волосы имел черные, прямые, довольно длинные или просто давно нестриженные.

Ефим осторожно подошел к лежащему, держа винтовку наготове. Он знал, что резиновые пули редко убивают, но могли оглушить или серьезно травмировать. Кровь, растекающаяся по полу, говорила о том, что пули все же попали в уязвимое место. Возможно, задели артерию или внутренние органы. Ефим наклонился, чтобы проверить пульс, но в этот момент тело немного дернулось.

Лежащий, несмотря на ранение, пошевелился, застонал и взглянул на Ефима. Его движения были неуклюжими, он боролся с болью и разливающейся по телу слабостью. Ефим отскочил назад, подняв винтовку как барьер между собой и нежданным гостем.

- Ты... ты! — прохрипел лежащий, говорил он то ли по-немецки, то ли по-шведски. А еще он зашевелился, чтобы встать.

Ефим не стал тратить время на ответ. Он резко ударил прикладом винтовки в лицо подающего признаки жизни нежданного гостя. Отчаянной борьбы за жизнь на этот раз не получилось, тот снова повалился назад.

- Кто ты такой? — прохрипел Ефим, держа винтовку наготове, все-таки, хотя и не сразу, но им овладел какой-то страх. — Кто тебя послал?

Незваный гость лишь слабо с хрипом дышал. Потом его глаза вообще закрылись, и тело как бы даже немного обмякло.

Ефим постоял над ним, тяжело дыша. Он понимал, что это только начало. Кто-то явно настойчиво хотел его смерти, и этот человек был лишь фигурой в чьей-то игре. Но выяснить это Ефим Яковлевич не сумел, хотя, наверное, можно было как-то попробовать испугать, взяв на мушку, связать, допросить и все такое. Медленно опустив винтовку, он почувствовал, как адреналин постепенно уходит, вытащил телефон из кармана халата, чтобы вызвать полицию, делать нечего, это нужно было сделать еще вчера.

Он набрал «117» дождался ответа и рассказал оператору о случившемся, назвав свой адрес:

— Это Ефим Гофман, ко мне в дом ворвался неизвестный, я применил для самозащиты зарегистрированное оружье и остановил его на пороге внутри моего дома. Он мне угрожал. Пострадавшему нужна медицинская помощь.

Сам перевязывать налетчика он не собирался, просто не знал, как это нужно делать. Сначала сел на диван, намереваясь просто ждать. Потом, посидев так минуты три, вспомнил про закрытых в подвале Софи и Симке, вскочил, подбежав открыл дверцу и крикнул туда:

- Милая! Тут у меня наверху все в порядке, но тебе пока лучше не выходить наружу. Здесь немного… как бы это сказать… «намусорено», - он вспомнил подходящее словечко, которое слышал в каком-то кино про бандитов.

- Что это были за громкие звуки? – спросила Софи. – Кто стрелял?

- Мне пришлось выстрелить резиновыми патронами, - пояснил Ефим. – А еще я вызвал полицию. Тебе лучше пока посидеть внизу, потому что… это лучше. И Симке не надо пока выходить, потому что он может переволноваться.

- Хорошо, дорогой, - мгновение подумав согласилась Софи. – Мы посидим пока тут.

Полиция со скорой прибыли через двадцать минут. Это оказались двое довольно молодых мужчин из муниципальной, межобщинной полиции, один сотрудник в форме, а другой просто в гражданской одежде. Они остановили машину у дома, вышли оглядываясь, вслед за ними по серпантину поднимался медицинский микроавтобус.

Ефим, положив ружье на диван, подойдя осторожно толкнул дверь, стараясь не касаться тела, приглашая их войти. А в голове Ефима, неожиданно пронеслось: «Местные копы тоже всегда ходят парами, потому что один умеет читать, a другой – писать».

- Вы его знаете? – спросил, подходя тот, что в гражданском, показав свое удостоверение и представившись, - я Томас Мейер.

- Я Ефим Гофман, хозяин этого дома. Этот человек напал на меня вчера в Цюрихе, - ответил Ефим, кивнув на лежащее у порога тело. – Я его не знаю. Он бросился на меня с удавкой. Помогло вмешательство прохожей. Пострадала моя собака.

- Вы обращались в полицию? – спросил Мейер.

- Мы с моей подругой очень испугались, - ответил ему Ефим, - к тому же, занимались псом, вызывали ветеринара, и не успели позвонить в полицию. Я как раз собирался это сделать сегодня и вот… так получилось.

Он развел руками. Мейер вытащил свой телефон и набрав номер, представившись назвав себя и наименование коммуны, заговорил:

- Здесь происшествие уровня Управления федеральной полиции со стрельбой и покушением на убийство, нужна помощь специалистов, психолога и баллистика.

После того, как подъехали медики и занялись раненым, который, впрочем, не подавал явных признаков жизни, Меер отдал распоряжение своему коллеге в форме остаться на месте происшествия. Сам же он сел в машину к медикам, загрузившим тело, или раненого, на носилки. Они быстро уехали.

Глава 11

Когда налетчика увезли в карете скорой помощи Ефим вздохнул с облегчением. Еще бы не помешало вытереть лужу крови у самого порога, но делать этого было еще рано, как он помнил, прочтя некоторое число детективов на ночь и посмотрев фильмы такого же плана.

- Кофе? - спросил он полицейского.

- Пожалуй, - ответил тот.

Ефим подошел к автоматической кофеварке и тут до него дошло, что вряд ли он с нею справится. Этот агрегат выбрал и покупал он сам и даже первое время пробовал готовить кофе по инструкции, капучино, горячий шоколад и все в этом роде, но потом этим стала заниматься Софи, и он постепенно забыл какие манипуляции нужно проделывать, какие кнопки нажимать.

Или просто сейчас он был несколько взвинчен. В принципе Ефим знал местные порядки и был долек от мысли, что стражи закона будут на него, что называется «вешать всех собак», в смысле преследовать абсолютно невинного человека, даже если увидят, что тот начал уходить от них по воде, аки по суху. Это только про суровых челябинских полицейских говорят, что они как-то способны задержать дерево, потому что у него ствол, к швейцарским это не должно относиться.

- Вы можете с этим обращаться? – спросил Ефим полицейского. Тот только пожал плечами и отрицательно покачал головой.

- Может сварить кофе в турке? – предложил Ефим.

— Это было бы прекрасно, - согласился полицейский. Но и тут оказалось, что Ефим не знает: ни где у них турка, ни где кофе и вообще - есть ли все это в доме? Пришлось идти к открытому спуску в подвал и звать Софи:

- Милая, у нас тут господин полицейский, хотел угостить его кофе, но не знаю где у нас кофе и турка.

- Меня зовут Андрес, - любезно представился полицейский. Этот высокий, спортивный молодой человек лет двадцати пяти-семи по виду, вел он себя весьма скромно, далеко от входной двери не отходил. А может он караулил, чтобы хозяева не сбежали?

- Я Ефим, а это Софи, - указал Ефим на поднимающуюся по лестнице девушку. Снизу за ней привязался Симка, который тоже хотел в компанию.

- Bonjour… Hallo, - поздоровалась немного растерявшаяся Софи, стараясь прикрыть расползающийся ультракороткий халатик и не пропустить рвавшегося наверх пса. Тот повизгивал и лаял.

- Я боюсь пускать наверх пса, - пояснил полицейскому Ефим, - еще, чего доброго, унюхает кровь и переволнуется. Он у нас уже очень старый, вчера ему досталось от этого же типа.

- Насколько я понимаю, он уже все унюхал, - успокоил полицейский. – Вы же знаете какое у собак обоняние. А что касается волнений… они же охотники. Мне кажется, зря вы беспокоитесь на его счет. Пострадавшего увезли.

Но на всякий случай, Ефим взял поднявшегося наверх пса на руки, тот сразу же принялся его облизывать и вертеть головой по сторонам.

Сев вместе с собакой на диван Ефим стал его строго увещевать:

- Так! Симка, покажи какой ты воспитанный пес, сидеть!

Софи пошла было в кухонную зону, где размещалась кофе-машина, но по пути увидела лужу крови у порога, изменилась в лице. Она поднесла ладонь тыльной стороной к губам - ей явно стало дурно. Остановившись как вкопанная, девушка слегка закачалась. Ефим, заметив это, тут же, очертя голову, бросился к ней, ласково подхватил за талию, и под руку, подвел к дивану.

Симка же в это время, оставшись без попечения, наоборот спрыгнул с дивана и подбежав на своих коротких, толстеньких лапах к темной луже у порога, принялся обнюхивать ее и даже, к ужасу Ефима, пробовать язык, чтобы убедиться — это действительно то самое, о чем он подумал.

- Фу, Симка, фу! Ко мне! - позвал его Ефим. Пес, не торопясь, и предварительно все тщательно обнюхав, неспеша направился к хозяину. Оказалось, что он залез-таки одной передней лапкой в ужасную лужу и теперь пол был в кровавых отпечатках.

- Извините, кажется кофе откладывается на какое-то небольшое время, - посочувствовал Ефим Яковлевич полицейскому. – Софи «расклеилась». Мне кажется, она быстро должна прийти в себя. В принципе девушка стойкая.

- Ничего-ничего, - успокоил его полицейский. - Я вообще-то попил кофе буквально перед выездом.

Софи, бледная и немного дрожащая, сидела на диване, закрыв лицо руками. Ефим, не выпуская ее из виду, быстренько метнулся ванную комнату, стараясь не наступать на кровавые следы, оставленные Симкой. Раздобыв там коробочку с влажными салфетками, он постарался как мог отчистить лапу псу.

— Софи, может, тебе прилечь? — предложил он девушке, не отрываясь от своего занятия. — Я справлюсь тут.

Софи молча покивала, но не двинулась с места. Ее взгляд, сквозь растопыренные пальцы, был прикован к темной луже у двери.

— Симка! — строго сказал Ефим, только чтобы что-то сказать, пес посмотрел на него преданными глазами, продолжая принюхиваться, - охраняй Софи.

Полицейский, Андрес, наблюдал за этой сценой с легкой улыбкой:

— Вы знаете, — предположил он, — собаки всегда чувствуют, когда что-то не так. Пока он у вас не выглядит каким-то испуганным. Хотя быть может я ошибаюсь?

— Да уж, — вздохнул Ефим, продолжая вытирать псу перепачканную лапу. — Мне кажется, что он больше заинтересован в том, чтобы тут всех запутать. Насколько я понимаю должен приехать следователь? А что он тут будет разбирать: собачьи отпечатки?

Он оборотился к Софи, положив руку на ее плечо, мягко поинтересовался:

— Как ты?

— Лучше, — прошептала девушка, но ее голос все еще немного дрожал. — Просто... я не ожидала, что увижу такое.

— Никто не ожидал, — согласился Ефим. — Но теперь все позади. Надеюсь.

Андрес покивал головой, соглашаясь:

— Да, нападавшего уже увезли. Теперь дело за нами, за полицией. Но, знаете, — он посмотрел на Ефима, — вам, наверное, стоит быть осторожнее. Такие происшествия редко бывают случайными.

Ефим только нахмурился на это дружеское предостережение в духе «капитана очевидности». Софи вздохнула:

— Милый, может, нам стоит... уехать куда-нибудь? – предложила она. - Ненадолго? Вообще уехать из этой страны!

Мужчина задумался. Страна то была спокойная. Но у него тут недвижимость, по которой его могли отследить и, как оказалось, успешно это сделали:

— Возможно, ты права, - согласился он. - Но сначала нужно разобраться с происшедшим.

— Давайте я помогу, — предложил Андрес с деликатным смешком. — Есть опыт в таких делах, у меня овчарка.

Ефим Яковлевич кивнул ему с благодарностью и переуступил лапу Симки:

— Спасибо. Не стану отказался.

Андреас, вооружившись другой влажной салфеткой, принялся стирать остатки крови, с лапы пса, пока Софи сидела на диване, стараясь прийти в себя. Когда его оставили в покое Симка, наконец, улегся рядом с нею, время от времени поглядывая на мужчин своими умными глазами.

Ефим принялся-таки за приготовление заявленного бодрящего напитка:

— Ну, теперь, наверное, можно и кофе сварить, — сказал он, шлепнув себя по коленкам и поднимаясь.

Софи слабо улыбнулась:

—Только давайте уж в турке. Она висит на стене – во-о-он там. Это проще чем в агрегате. А баночка с молотым кофе стоит во втором ящичке слева. Сливки в холодильнике. Прости меня, дорогой, боюсь не справиться, в таком состоянии. Я покажу, где все лежит.

Она встала и, осторожно, поддерживаемая под руку заботливым мужчиной направилась к кухонной зоне. Ефим последовал вместе с ней, а Андрес остался сидеть на диване рядом с собакой, наблюдая за Симкой, который теперь спокойно лежал на диване.

— Интересная у вас жизнь, — заметил полицейский с улыбкой, когда Ефим вернулся с кофе, и было не совсем понятно, что он имеет в виду, то ли полураздетую длинноногую красавицу и это роскошное шале, то ли происшествие со стрельбой.

— Да уж, — усмехнулся Ефим. — Только вот я предпочел бы, чтобы она была немного спокойнее.

Ефим, конечно, был в курсе, что после убийства полиция первым делом выясняет, причастен ли к преступлению кто-то из супругов, нет ли любовного треугольника: И, в общем-то, большей частью человечества определено: измены и неизбежные скандалы — это всё, что нужно знать о браке. Однако Ефим, по его мнению, относился к редкому исключению из этого сурового правила. Со всеми своими женами он всегда хорошо ладил и даже расставшись с ними, умудрялся находиться в теплых, приятельских отношениях. Но полиции то это не предъявишь.

Андрес кивнул:

— Понимаю. Но, знаете, иногда такие события... они заставляют нас ценить то, что у нас есть.

Ефим посмотрел на Софи, которая отпивала кофе из своей чашки, и грустно улыбнулся:

— Вы правы. Главное, что мы все вместе.

Он присел на валик дивана, и на какое-то время в доме воцарилась тишина, прерываемая только тихим посапыванием Симки.

Когда они не спеша попили кофе, а потом полицейский еще смолотил пару бутербродов, и попросил себе еще чего-нибудь попить, удовлетворившись «Колой», Софи, переодевшись пошла погулять с собакой. Ефим тоже решил наконец сменить банный халат на более приличествующие джинсы и футболку.

Наконец вдали раздался гул автомобильного мотора.

- Андрес, мой друг, - обратился Ефим к полицейскому. – Взгляните, это ваши едут или еще кто-то по мою душу? Я уже стал боятся собственной тени.

Полицейский подошел к окну и подтвердил, что это скорее всего следователь. На крыше машины была прикреплена мигалка.

Вскоре Ефим опять услышал привычный скрип чужих колес по гравию, звук, который тут не раздавался уже давненько с подобной частой периодичностью. Что-то в его шале повалили гости. Из машины опять вышли двое, мужчина средних лет и молодая женщина с строгом, темном брючном костюме, прекрасно сидевшем на ней.

Женщина первая решительно подошла к дому, вошла и скривившись произнесла:

- Не люблю этот запах, вы бы хоть проветрили.

- А мы принюхались, - ответил ей Андреас. Ефим промолчал, только невольно втянул носом воздух. Он в принципе не мог похвастаться исключительным обонянием, но в комнате и в самом деле чувствовался какой-то хотя и необычный, но нельзя сказать, что очень уж неприятный запах.

- Я Сара Хюбер, следователь, - представилась женщина все с тем же недовольным выражением лица. - А это наш эксперт-баллистик.

Она показала на мужчину с серебристым кофром в руке.

— О, - произнес Ефим уважительно.

— Это у меня первый выезд на происшествие по моему профилю за последний… месяц, - уточнил мужчина, по всей видимости любивший поговорить.

- Чем же вы занимались все это время? - поинтересовался Ефим.

- Да… всем чем угодно! – махнул рукой эксперт.

- Где труп? – спросила следовательница, осматриваясь по сторонам. Ефиму даже захотелось ответить на это: «Встал и ушел!», но поскольку обращались не к нему, он промолчал.

- Труп увезли, в больницу, - поспешил ответить Андреас, - господин Меер сопровождает его.

Тут уж Ефим не мог не вмешаться и уточнил:

- Прошу прощения, госпожа следователь, возможно, что никакого трупа-то и нет. После того, как злоумышленник вчера на меня уже нападавший, сегодня снова ворвался в мой дом, я вытащил винтовку с резиновыми пулями и, выстрелив, остановил его. Насколько я понимаю, пострадавшего увезли в больницу, намерения убивать его у меня на было и нет. Это он на меня накануне набросился со шнурком и душил.

Следовательница, ничего не отвечая Ефиму, и поглядывая на него подозрительно, одной рукой поднесла к носу платочек, а другой достала из висящей на плече сумочки телефон и ловко набрала большим пальцем номер:

- Хелло, это следователь Хюбер, я на месте, - произнесла он в трубку и стала слушать собеседника, прохаживаясь по дому и старательно перешагивая через собачьи следы на полу. Так продолжалось некоторое время, пока она не нажала значок отбоя, и, взглянув на Ефима, спросила:

- Почему вы улыбаетесь? – голос был строг если не сказать требователен.

- Не обращайте внимания, это чисто нервное, - ответил Ефим. – Да и глупый анекдот не к месту вспомнился.

- Что за анекдот? - заинтересованно спросил Андреас, парню явно было скучновато. Ефим взглянул на Сару и начал:

- Полицейский запрашивает подкрепление. Ему задают вопрос: «Что у вас случилось»? Избит шваброй мужчина 38 лет. «За что?» Наступил на мокрый, только что вымытый пол. «Вы задержали преступницу?» Нет, пол пока ещё не высох...

Он развел руками, показывая, что дескать, вы спросили я ответил.

- А почему сразу преступницу? - уточнила недовольная Сара. – Может это преступник!

- Я же говорю, что анекдот вспомнился не к месту, и он очень глупый, - ответил Ефим.

- Зато смешной, - возразил улыбающийся Андреас. Сара и на него бросила недовольный взгляд.

– Что там слышно про моего налетчика? Он жив? – спросил Ефим.

- Жив, но пока без сознания, состояние средней тяжести, - ответила следовательница после долгой паузы большой артистки.

Тем временем за дело взялся эксперт криминалист. Он, напялив перчатки взял с дивана винтовку и сказал:

- Мне придется забрать у вас это орудие прест… э-э-э… самозащиты.

- Конечно, если это необходимо, - согласился Ефим. - Но прошу оформить все должным образом, поймите меня правильно, винтовка недешевая, я купил ее для занятий в стрелковом клубе, в котором состою. Мне бы хотелось получить ее обратно.

- Вообще-то вы стреляли в человека, - хмыкнула следовательница.

- Кстати, что это за человек, нападавший на меня второй раз, - спросил Ефим, - нет ли у него сообщников, не нужно ли мне опасаться за свою жизнь и жизнь близких?

- Пока это не известно, - ответила Сара. - При нем обнаружен шведский паспорт.

Она зыркнула на него раскрывая эту информацию и уточнила:

— Это вам что-то говорит? - Сара внимательно наблюдала за реакцией Ефима. Тот, однако, лишь пожал плечами и ответил:

- Шведский паспорт? Я практически не знаю близко ни одного шведа, кроме, быть может… короля. Да и то, наше знакомство такое… половинчатое - я про него знаю, он про меня нет. Наверняка и этот ваш обладатель шведского паспорта окажется «простым туристом», скажет так, когда очнется. А может, и нет… В смысле, я, конечно, надеюсь, что он очнется и выздоровеет. Но он ведь нападал на меня дважды, это уже не случайность. Так что мне считать его «простым туристом» трудно…

Сара кивнула, делая какие-то заметки в блокноте своего смартфона.

- Мы проверим его личность и связи, - сказала она. - Пока что вам стоит быть осторожным. Если у вас есть возможность, не оставайтесь один. И сообщите нам, если заметите что-то подозрительное.

Ефим кивнул. Ему было беспокойно. Он, конечно, не ожидал, что ситуация зайдет так далеко. Казалось, что все ограничится вчерашним шнурком на его шее. Но ничего этого говорить молодой следовательнице он, разумеется, не собирался.

- А что с моей винтовкой? - спросил он, обращаясь к криминалисту, который уже упаковывал оружие в специальный чехол.

- Отправлю на экспертизу, - ответил эксперт. - После завершения всех процедур, если не будет оснований для ее изъятия, вам вернут оружие. Но это займет время.

- Как будете оформлять? –настаивал Ефим. В принципе ему не так уж и нужна была эта винтовка. Просто ему казалось правильным поступать так, а не иначе - очень по-немецки. Он даже почувствовал себя на миг разведчиком Исаевым, в миру Штирлицем.

Сара, закончив делать заметки, закрыла блокнот и посмотрела на Ефима:

- Вы сказали, что нападавший душил вас шнуром. Можете подробнее описать, как это произошло?

Ефим кивнул и начал рассказывать, делать это было нетрудно, поскольку он уже говорил это полицейскому, а также Александру:

- Какой-то человек напал на меня вчера утром в Цюрихе. Я его не знаю. Он бросился на меня сзади с удавкой. Сначала хотел задавить машиной, потом решил удавить. Помогло вмешательство прохожей. Я в порядке, но пострадала моя собака. Мы с моей подругой очень испугались. Занимались псом, вызывали ветеринара, и поэтому вчера не успели позвонить в полицию. Я как раз собирался это сделать сегодня, когда этот тип тут появился. Хорошо, что я его вовремя заметил, спустился в подвал, взял винтовку. Потом неизвестный ворвался в дом, я применил для самозащиты зарегистрированное оружье и остановил его на пороге внутри моего дома. Он мне угрожал. Мне пришлось выстрелить резиновыми пулями. Сам перевязывать налетчика я не стал, просто не знал, как это делать. Тупо ждал приезда полиции. Полиция со скорой прибыли через двадцать минут…

Глава 12

После того, как Ефим в третий раз повторил рассказ о том, что с ним случилось за эти странные сутки, следовательница резюмировала:

- Ваша ситуация серьезная, - сказала она, - важно обеспечить вашу безопасность. Но действовать надо в соответствии с законом. Необходимо предоставить все детали, включая описание нападавшего, его действия и угрозы. Если у вас есть фотографии, видео или другие доказательства, например, повреждения в доме, следы борьбы, предоставьте их. Также следует записать контактные данные свидетелей, включая прохожую, которая помогла вам в Цюрихе.

- К сожалению телефон той женщины я не взял, а следы вот они, - ответил Ефим, показав свою шею, а потом задрал футболку и повернулся спиной к даме. Только никакой борьбы у меня в тот раз не получилось.

Следовательница тут же достала смартфон и сделала несколько снимков:

- Вам надо было сразу обратиться за медицинской помощью. Если вы, ваша подруга или собака получили травмы, то медицинские заключения могут быть важны для доказательства факта нападения, - сказала Сара, потому что должна была это сказать, что Ефим прекрасно понимал.

- Мне проконсультироваться с адвокатом? - спросил Ефим. - Я применил оружие для самообороны. Теперь еще нужно убедиться, что мои действия соответствуют местному законодательству? Что ж, я, конечно, могу все это сделать.

- В Швейцарии законы о самообороне строго регулируются, и важно, чтобы ваши действия были признаны правомерными, - с важным видом произнесла следовательница. – Откуда вы из Берлина?

- Я из Австрии, - ответил ей Ефим. – И мы были напуганы. Представьте, что на вас набрасывается и душит какой-то незнакомец.

- Обратитесь за помощью к психологу или в службы поддержки, - посоветовала Сара, у которой на все был правильный ответ.

- Непременно, - согласился он. - А еще сообщу о происшествии в мою страховую компанию, чтобы оформить возмещение.

На это следовательница лишь кивнула. Вообще-то этот их диалог с ней стал ему напоминать какое-то шоу биороботов, хотелось в голос заржать надо всем происходящим, но делать этого не стоило. Сара на полном серьезе записывала его слова на встроенный диктофон смартфона. Затем она спросила:

- Вы уверены, что сегодня к вам пришел тот же самый человек, который нападал на вас вчера?

- Я его узнал, - подтвердил Ефим. - Вчера именно он пытался меня задушить, но тогда у него ничего не получилось. Была надежда, что это какая-то дикая случайность, но сегодня он появился снова.

Сара кивнула, в ее взгляде уже не читалось такое явственное сомнение и недоверие, как в самом начале:

- Хорошо, мы проверим все детали, - сказала она. - Пока что оставайтесь на связи. И если вспомните еще что-то важное, сразу сообщите.

Ефим кивнул, и следовательница, закончив осмотр, вместе с криминалистом и Андреасом собрались покинуть его дом. Перед этим они составили на специальном бланке документ об изъятии для экспертизы его имущества, снайперской винтовки. Хозяин попросил расписаться всех до единого.

- Я могу вызвать уборщиков, чтобы они почистили все это? – спросил он у следовательницы и, получив милостивое разрешение, остался наконец один, чувствуя смесь облегчения и тревоги. Он уже понимал, что история далека до завершения, и что нападавший, даже если он сейчас в больнице, может быть не один.

Присев на диван, Ефим закрыл глаза и попытался немного успокоиться. Но в голове крутились вопросы: кто этот тип? Почему он напал? Что будет дальше?

Софи и Симка все еще где-то гуляли. Он почувствовал, что его собранность, владение собой куда-то уходят, ведь постоянно быть в напряжении невозможно. Сначала ему «сделал нервы» налетчик, потом напряженный, но довольно глупый разговор с подозрительно настроенной следовательницей — все это несколько его вымотало. Он откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза.

Ему вдруг на миг показалось, что налетчик с платком-арафаткой на лице снова здесь, он, вздрогнув, открыл глаза и даже опасливо огляделся. Но рядом никого не было, о происшествии напоминало только темное пятно у двери. Ефим снова смежило веки и тут же почувствовал, что куда-то улетает, проваливается…

Его тело как бы становилось все легче, легче, легче, словно растворяясь в воздухе. Веки при этом наоборот налились свинцовой тяжестью, но вместо темноты перед глазами заиграли странные, переливающиеся узоры. Они напоминали то ли калейдоскоп, то ли бурлящую воду, в которой смешивались цвета, не существующие в реальности. Он проваливался глубже, и вдруг его окружили звуки — неясные, отдаленные, будто доносящиеся из другого измерения. Некий переливающийся звонкий шепот, или звон колокольчиков, а может шорох крыльев огромной птицы, которая парила где-то в бесконечной вышине.

Пространство вокруг него начало искажаться. Стены комнаты растягивались, как будто их тянули в разные стороны, а пятно у двери превратилось в черную дыру, которая медленно расширялась, затягивая в себя свет. Ефим пытался сопротивляться, но его словно обволакивала мягкая, вязкая субстанция, которая не давала двигаться. Он почувствовал, как сами его мысли начинают путаться, словно кто-то берет их и переплетает в причудливый узор.

Опять перед ним возникал смутный образ налетчика в арафатке, но теперь его лицо было не скрыто тканью, а размыто, как бы стерто ластиком. Глаза, однако, горели ярким, почти невыносимым светом, и Ефим почувствовал, как этот взгляд проникает прямо в его сознание, вытягивая оттуда воспоминания, страхи, сомнения. Налетчик начал говорить, но его голос звучал как эхо, доносящееся из глубин пещеры. Слова были непонятны, но Ефим ощущал их смысл — они были о чем-то древнем, забытом, о том, что лежит за гранью человеческого понимания.

Потом все вокруг начало вращаться. Ефим увидел себя со стороны, будто он парит над своим телом, которое все еще лежит на диване. Но комната уже не была комнатой — она превратилась в бесконечный лабиринт из зеркал, в каждом из которых отражались разные версии его самого. В одном он был ребенком, в другом — стариком, в третьем — кем-то совсем другим, чужим и пугающим. Зеркала начали двигаться, сближаться, и Ефим почувствовал, как его затягивает в эту бесконечную череду отражений.

Он попытался крикнуть, но звук застрял в горле, превратившись в тихий стон. Внезапно все вокруг погрузилось в абсолютную тишину, и он оказался в пустоте, где не было ни света, ни тьмы, ни времени. Только он и бесконечность, которая медленно, но неумолимо поглощала его. И в этот момент он понял, что это не сон, а что-то большее, что-то, что всегда было рядом, но скрывалось за завесой реальности.

И тут он услышал голос. Тихий, не совсем понятный: «Проснись, — позвал кто-то. Ефиму даже показалось сначала, что он открыл глаза, что над ним склонилась улыбающаяся Софи. Потом улыбка с ее лица исчезла, оно стало выражать беспокойство. Открыв же наконец глаза на само деле, он понял, что опять оказался в своей детской комнате, в московской квартире его родителей в году эдак 1977 году. Родители о чем-то разговаривали за не плотно дверью, папа басил, мама что-то ему весело отвечала. А щенок вовсю лизал ему лицо.

- О, Боже, за что! – произнес Фима и ему отчаянно захотелось снова перенестись в родное, заслуженное им будущее, встретить наконец Софи и старого Симона, вернувшихся с прогулки по альпийскому лугу. Для этого он даже зажмурил было глаза и попытался заснуть. Ничего не получалось, наступило утро, с кухни раздавались голоса родителей, и он сам чувствовал себя необыкновенно бодрым, выспавшимся и ему пора было снова собираться в школу.

Щенок требовательно тявкнул. Фима помедлил еще несколько мгновений, откинул одеяло, сунул ноги в тапки и взяв Симку на руки, направился с ним в ванную.

Мама что-то напевая слегка подкрашивала ресницы перед зеркалом в прихожей:

- Проснулся? А я уж хотела тебя будить, - сказала она, увидев сына. Фима замер на пороге ванной, но щенок Симка заерзал у него на руках, ему было надо, но мысли хозяина были все еще далеко. Он посмотрел на маму, которая привычными движениями наносила тушь на ресницы, и почувствовал, как две реальности снова смешиваются и одна поглощает другую. Он был здесь, в прошлом, в своем детстве, но при этом ощущал все, что происходило в будущем вот только что: нападение, следовательница, Софи, другой, старый, постаревший Симка… Все это тоже казалось таким реальным! Но теперь он снова здесь, в СССР, в своей старой жизни.

Он представил на мгновение, как мог бы признаться матери: «Мам, а что бы ты сказала, если бы узнала, что я твой сын, но только из будущего? Прожил жизнь. Поседел. Как ты на это смотришь?»

Мама повернулась к нему, улыбнулась и слегка прищурилась:

— Фима, ты не забывай, что сегодня школа. Одевайся быстрее, а то опоздаешь.

Фима вздохнул, в который уже раз поместил умного Симку делать его дела в чугунной, старой ванной, чтобы это не произошло где-нибудь на полу.

Конечно, мама ни в какое его пришествие из будущего не поверит. Для этого ей нужно много всего понарассказывать. Кто бы вообще в это все поверил? Он сам бы не поверил, если бы не переживал раз за разом. Особенно в этот раз все случилось как-то особенно красочно, чудно, если это слово конечно подходит для объяснения этой странной, антинаучной, непонятной пертурбации, происходящей с ним раз за разом.

Фима начал умываться, стараясь привести мысли в порядок. Вода была холодной, и это немного помогло ему сосредоточиться.

— Сыночка, — мама положила тушь на полку и повернулась к нему, — ты сегодня какой-то странный. Задумчивый.

Она потянулась к нему, чтобы потрогать его лоб губами, но он ее успокоил:

— Нет, мам, все нормально. Просто… — он замолчал, понимая, что объяснить это невозможно. — Ладно, я одеваюсь.

Выйдя из ванной, юноша направился в свою комнату. Щенок Симка, которому он помог выбраться, бежал за ним, весело виляя хвостом. Фима сел на кровать и посмотрел на собаку.

— Симка, — произнес Фима, — ну сколько это все будет продолжаться? Не знаешь?

Щенок грустно тявкнул в ответ, как будто понимая, о чем он говорит. Фима улыбнулся и погладил его по голове, почесал за ухом. Конечно, от всего этого можно было бы и сойти с ума. Хотя обычно, если люди чувствуют, что сходят с ума, то как правило обвиняют обстоятельства, дескать «не мы такие, мир такой», а с нами-то как раз всё в порядке. Как же не сойти с ума в предлагаемых обстоятельствах! Но суровая правда жизни заключается как раз в том, что те, кто прекрасно себя чувствует в этом мире, кому кажется, что всё вокруг отлично и правильно — они-то и есть настоящие психи.

Одеваясь и собираясь, он думал о том, что делать дальше. Можно было бы, конечно, просто вернуться к своей обычной жизни, зная, наплевав на все эти непростые вопросы, на то, что в будущем его ждут неприятности и опасности. Решать проблемы по мере их возникновения. Или же, может быть, воспользоваться шансом и кое-что изменить? Предупредить какие-то самые несуразные зигзаги судеб его знакомых, близких? Хотя драку пацанов он, например, предупредить так и не смог.

Попрощавшись с родителями, Фима через некоторое время и сам должен был отправиться в школу. Хотя идти туда сегодня ему совершенно не хотелось. Он был рассеян, если не сказать растерян.

Каким-то механическим движение, словно бы не давая отчета, он раскрыл свой старый-престарый, еще видимо дореволюционный платяной шкаф, оставшийся ему то ли от предков, то ли просто от предшественников. Там в самом низу, за его зимним пальто что-то серебристо блеснуло, противоестественное для этого темного, пыльного закоулка. У Ефима что-то по этому поводу мелькнуло в сознании. Он вспомнил каким именно образом у него в юности появился этот двухкассетник Sharp GF-1000. А ведь он его приобрел магнитофон после того, как они с родителями летом съездили на отдых в Грузию. Он тогда в первый раз и очень удачно спекульнул валютой.

Официальный курс доллара в СССР составлял 64 копейки. На самом деле где-то реальные зеленые баксы стоили подешевле, где-то подороже. В Москве они были сравнительно недорогие, от двух, до 8-10 рублей. А вот в солнечной Грузии доллары можно было продать диапазоне за 20 и даже до 30 целковых за один грин. Конечно, все это на «чёрном рынке», у спекулянтов-валютчиков. Купил подешевле в одном месте, продал подороже в другом. На разницу приобрел себе двухкассетник…

А ведь у него еще должны были где-то оставаться доллары от этой покупки. И точно, за магнитофоном завернутые в газету робко притаились «зеленые». Со всеми этими перемещениями во времени Ефим напрочь забыл все это. А ведь он чуть ли не с начальной школы крутится среди всевозможных спекулянтов. Главным образом среди фанатиков нумизматов и прочих коллекционеров, конечно. Но статью №88 УК РСФСР никто для них специально не отменял. И при всем при том он умудрялся оставаться довольно простодушным парнем. Так, например когда его однажды угостили жвачкой, он подумал, что это такая неправильная ириска: жуешь, жуешь, а она - все никак не сжевывается.

Он наконец оделся, собрался, позавтракал и отправился в школу по привычному маршруту с трамвайными путями.

По школьному коридору он шел, словно вне времени и пространства, его мысли были далеко: он вспоминал события последних дней, которые никак не укладывались в привычную картину ни одного из известных ему миров. Щенок Симка, опять остался дожидаться его, не очень-то этим довольный. Он сам, было похоже, проживает один и тот же день снова и снова. Хотя конечно дни-то чередовались, менялись, просто были очень похожи один на другой. Сегодня снова всё казалось таким обычным - никаких тебе пожаров, как в тот раз.

— Фима! — раздался знакомый голос. Это был Витя, его одноклассник, – как дела? Домашку сделал? На физике опять будут эти задачи про ускорение. Ты же знаешь, как я их «люблю».

Фима улыбнулся хорошему приятелю и вспомнил, что тот с родителями то ли дипломатами, то ли какими-то торговыми представителями сравнительно недавно вернулся из Австрии. Что интересно, сам то он - Ефим взрослый, обремененный опытом десятилетий взрослой жизни, эту самую Австрию тоже покинул, но уехал не в Союз, которого уже не было, а в Швейцарию. Витя с его родителями, работавшими за границей, приехали в родной и как им тогда казалось «вечный». Причем и мальчика никакого опыта не было, его ведь возили туда-сюда чуть ли в качестве обременения, этакого живого багажа.

Пока они шли с Витей в класс, Фима вспомнил, что эта семья уезжала из страны как-то сверх экстренно. Вплоть до того, что в школьную сумку сына его мать положила свою помаду. Потом, уже в классе московской школы, Витя эти два тюбика импортной помады вытащил прямо на уроке и подарил ближайшим девочкам. У него по этому поводу случилось закономерные неприятности. Его обвинили в «спекуляции» импортной помадой. И с тех пор пошло-поехало.

У Вити вообще после возвращения его семьи из-за границы, жизнь сложилась не очень гладко. Ефиму захотелось как-то ему помочь, что-то для него сделать. Ведь, в отличие, например, от его друга Саньки, который, не смотря на все свои жизненные перипетии, остался человеком с большой буквы, Витю жизнь очень потрепала. Он стал стремительно увеличиваться в толщину, заедая неприятности.

- Поможешь с физикой и математикой? – сейчас с надеждой в голосе спросил тот.

- О чем речь, конечно, - ни на мгновения не задумавшись согласился Фима.

- Ко мне пойдем заниматься? – предложил Витя. – После комсомольского собрания.

- Замётано! – ответил Фима. – А что будет какое-то собрание?

- Ну да, его же не было после летних каникул, вот и полагается, - пояснил Витя.

Класс понемногу собирался. Пришли даже Антон и Миша, косо поглядывающие друг на друга.

Вот подошла Марина, слегка улыбнувшаяся Фиме, положила портфель на свое место. Тот тоже ей широко улыбнулся, ведь ее присутствие немного скрашивало его ситуацию. Да что там говорить - очень скрашивала. Как и наташино присутствие, с коим блондинка не подвела. С нею они тоже пере-улыбнулись друг другу, уже почти без слов все понимая. Тут мимо него прошла еще одна девочка, не такая красивая, как эти две, но в принципе тоже ничего, ведь в школьном возрасте все девушки такие милые. Вот только Ефим напрочь забыл, как ее зовут. Кажется Тамара?

- Привет, Тома! – поздоровался он. Та недоуменно посмотрела на него и ничего не ответила. «Ошибся номером или она просто такая бука по жизни?» Ну не может такого быть по жизни, почему тогда «наше все Пушкин» взял эпиграфом для одной из глав бессмертного романа в стихах строчки «Она была девушка, она была влюблена». Разве что эта конкретная влюблена странною любовью, что, как он знал из будущего, тоже случается. Влюбленности бывают очень и очень странные.

Он переглянулся с Мариной и Наташей и пожал плечами, дескать, не все тут такие дружелюбные и вежливые, как мы втроем.

Следствие Фимы в прошлом конечно шло ни шатко ни валко ибо всё было противоречием. Никаких улик, но оставалась чёткая уверенность - это не просто случайность. Это — охота. И цель известна заранее. Его имя выбито в сознании его врага, как на клинке из мести, заточенном под одну-единственную руку. Не шизофрения, не вспышка ярости — идеологически выверенная тьма. Хотя шизофрении тоже исключить нельзя.

Глава 13

Первым уроком в этот раз по расписанию cлучилась физика, и все пошли в физический кабинет, где Витя сразу потянул Фиму за свою парту с просьбой объяснить вопрос, с которым он сам не смог разобраться. Пока они разбирались, появилась учительница и поприветствовала класс. Все привстали, преподавательница физики, внешне строгая, при этом еще и стройная Алла Петровна в аккуратном, очень приличном костюме, жакете с юбкой, проверила готовность класса к занятию.

Она посмотрела написаны ли на доске тема урока и план занятия. Дежурные в этот раз не оплошали, все остальные сидели за партами, разложив учебники, тетради, линейки и карандаши, на всякий случай.

- Сначала проверка пройденного ранее, - сказала Алла Петровна, зачитав списочный состав класса и услышав ответы: «Здесь», стала называть фамилии тех или иных учеников, по какому-то только ей ведомому принципу, чтобы проверить, как они освоили знания. На этот раз это было объяснение такого физического явления, как «прямолинейное равномерное движение и относительность движения». Чтобы остальные не бездельничали, Алла Петровна попутно дала задание решать задачу по учебнику.

Витю она почему-то не вызвала, первой подняв ту самую крупную девочку, которую Фима только что поприветствовал и, как это порой бывает, не получив взаимности. Тамаре пришлось рассказывать, что это за такие понятия вообще: «механическое движение», «система отсчета», «закон движения», «скорость», вывести закон равномерного прямолинейного движения, объяснить практическую значимость всего этого.

Ефим, в душе взрослый дядька, многое повидавший и осмысливший в этой жизни, на данном уроке физики вдруг дошел своим умом еще до одного: тут, в школе некие умные люди попытались создать условия для развития исследовательских и творческих навыков у детей. Чтобы они, в том числе старшеклассники, окружающие его сейчас, устанавливали причинно-следственные связи между физическими процессами. Но вообще то существовала и другая цель, поскольку физиками вряд ли станут многие, а только некоторые. Все же остальные - просто воспитывались на примерах познания мира, взаимосвязях процессов и явлений в нем, им прививалась культура межличностного общения, умение слушать друг друга, высказывать свою точку зрения.

- Механика — это раздел физики, который изучает механическое движение физических тел и взаимодействие между ними, - рассказала Тамара, оправляя форму на своем пышущем здоровье теле. - Основная задача механики — определение положения тела в пространстве в любой момент времени. Механическое движение — это изменение положения тела в пространстве относительно других тел с течением времени…

- Хорошо, садись – остановила ее учительница. - По характеру решаемых задач на какие разделы делят механику? Пожалуйста, Смородина.

Наташа вскочила и быстро затараторила, то и дело поправляя челку, падавшую на глаза:

- На кинематику, динамику, статику, - и на этом она замерла, явно экономя силы молодого организма.

- Правильно, а если поподробнее, - подбодрила ее учительница.

- Кинематика – это раздел физики, изучающий способы описания… Механическое движение – изменение положения тела относительно других тел с течением времени, - выдала Наташа то, что запомнила.

- Какого описания? – терпеливо задала наводящий вопрос учительница. Наташа явно поплыла. Ефиму, который на нее обернулся и невольно встретился с девочкой глазами, пришлось вытаскивать учебник и показать на открытой странице на график и формулу.

- Формулами, - догадалась Наташа со вздохом облегчения.

- Формулами, таблицами, графиками. Но как это все называется? – настаивала учительница, буквально прицепившаяся к Наташе. Фиме пришлось достать из своего портфеля учебник математики и ткнуть в его заглавие.

- Математи…ческие… способы описания, - неуверенно предположила Наташа. Тут учительница резко обернулась, и Фима едва успел убрать с глаз учебник математики. Но это не помогло. Алла Петровна что-то явно успела понять:

- Ефим, - назвала она его по имени, как своего фаворита. – Что ты можешь сказать про динамику?

– Что это раздел механики, изучающий взаимодействия тел, - ответил Фима, вскочив, - изучающий причины возникновения движения и его тип. По ходу дела, тела - оказывают друг на друга взаимное действие.

Сказав это, он невольно окинул Аллу Петровну взглядом с головы, изучая ее тело сверху, через приталенный жакет и довольно узкую юбку, вниз до самых ног в туфлях.

- Есть еще статика — раздел механики, изучающий условия равновесия тел, - добавил Фима, вспоминая, что чем больше он, круглый отличник расскажет прямо сейчас на уроке, раскрывая тему, тем меньше достанется другим. – И в физике все взаимодействия обязательно парные. По характеру же движения точек тела выделяют три вида механического движения…

- Достаточно Ефим, - прервала его Алла Петровна.

- Я только хотел рассказать про поступательное, вращательное и колебательное движение, - попытался продолжить Фима, видя при этом краем глаза, как Антон беззвучно шепчет, вращая глазами: «Ты заколебал, Гофман!»

- Про это нам расскажет Анохина, - предложила физичка Алла Петровна. Марина встала и поскольку она все это время сидела, уткнувшись в учебник, то довольно легко ответила:

— Это движение, при котором все точки тела движутся одинаково. Если через тело провести прямую, то после изменения положения его в пространстве, данная прямая останется параллельной… станет параллельной… самой себе.

Выдвинув этот постулат, Марина даже немного растерялась, видимо на миг почувствовав себя эдакой Склодовской-Кюри, разгадывающей страшные, экзистенциальные тайны вселенной...

Немного еще помучив класс, учительница принялась за объяснение новой темы. Физика в советских школах изучалась углубленно, с акцентом на понимании законов природы и их практического применения не только в нужной и важной области деления урана, но и вообще в народном хозяйстве, на фабриках и заводах, с их бесконечно крутящимися фрезами и снующими туда-сюда шпинделями. Учительница использовала наглядные материалы: плакаты с формулами, схемами, изображениями физических явлений. До демонстрации опытов, например, с электричеством, магнитами или оптическими приборами сегодня дело не дошло.

Сорок пять минут урока закончились как-то очень быстро, чуть ли не мгновенно. После физики шла химия и народ потянулся в соответствующий кабинет. По пути Антон попросил Фиму рассказать какой-нибудь анекдот про физику.

- А что есть такие? – удивился Витя, живший пару лет вдали от носителей великого и могучего, вместе с родителями дипломатами.

Фиме тут же вспомнился один:

- Идет урок физики в церковно-приходской школе, - начал он. - Поп задает вопрос: «Дети мои, скажите, что есть самое легкое на земле?» Ученики тянут руки, но больше всех старается один отрок. Поп ему: «Ну, отрок, отвечай». Тот: «Хер, батюшка». Поп удивился: «Обоснуй, сын мой». «От одной мысли поднимается, батюшка». «Дерзновенно, но верно». Поп задает следующий вопрос: «Дети, а что есть самое тяжелое на земле?» Руку все тот же тянет. Поп ему: «Ну, отвечай». «Хер, батюшка». «Обоснуй сие». «Если не поднялся, то уже не поднимется». «Дерзновенно, но верно». Поп: «А что на земле самое твердое?» Опять тот же руку тянет. Поп говорит: «А ты, сын мой, посиди пока, а то ты мне всю физику к херам сведешь».

Парни заржали. Антоша по своей привычке начал повторять «Дерзновенно, но верно!». Девчонки посмотрели на парней обиженно, потому что те смеялись без них и словно бы над ними.

Урок химии в их школе был самым строгим, поскольку химичка требовала дисциплины. Все у нее должны были сидеть с прямой спиной, поднимать руку, если хотели что-то спросить, и не отвлекаться. Учительница, Александра Павловна была довольно авторитарной фигурой, и ее слово было законом - в течение сорока пяти минут урока. Имелись в школе и учителя, которые старались сделать свои занятия интересными, используя примеры из жизни, иногда юмор и наглядные демонстрации. Химичка до таких сюси-пуси не опускалась, преподавала все строго, скучно, а оттого мало кому не понятно.

Фиму ее педантизм не очень волновал, учебник-то был написан вполне доступным языком, с примерами и задачами. И кабинет был оснащен необходимым оборудованием: помимо обычных доски, таблиц, были еще приборы для опытов и вытяжной шкаф. Опыты сами по себе весьма наглядны, не смотря на скучный рассказ.

Фима помнил, как он сам не раз химичил, очищая старинные монеты, попавшие к нему в руки. Пристроившись со склянками в тихом уголке своей комнаты, где свет мягко проникает сквозь занавески, он тщательно готовится к важному ритуалу. Его руки даже слегка дрожали от волнения и предвкушения, ведь сегодня он будет очищать старинные монеты, каждая из которых хранит в себе частичку истории.

Важен был сам выбор кислоты. Он пробовал лимонную кислоту, довольно мягкую. Растворял ее в 5-10% в воде, надеясь, что она нежно удалит окислы с поверхности монет. Результат был не всегда убедителен. Раствор уксусной кислоты, также подходящей для очистки посильнее. Соляная кислота (HCl) мощная, но он знал, что с ней нужно быть особенно аккуратным. Серная кислота (H2SO4) - это мощь.

Никаких защитных перчаток или очки у него, конечно, не было в этой битве с временем. Он бережно опускал монет в приготовленный раствор. Его сердце замирало от волнения, ведь монета — это маленькое сокровище, требующее бережного обращения.

Монета погружалась в раствор кислоты, как в волшебный эликсир. Он периодически проверял ее состояние, чтобы не повредить хрупкую поверхность. Мягкая зубная щетка помогала ему удалить стойкие загрязнения, как скульптор, создающий шедевр.

После очистки он промывал монету в чистой воде, затем погружал ее в раствор пищевой соды, чтобы нейтрализовать кислоту. Проделывая все это, он напоминал сам себе алхимика, вершащего свои таинства.

Монету еще нужно было бережно высушить мягкой тканью. Он смотрит на нее с гордостью, ведь она теперь сияла, как новенькая.

Он знал, что кислоты не подходят для монет из драгоценных металлов. Для реставрации особо ценных или редких монет он уже в детстве обратился бы к профессионалу, к какому-нибудь мудрецу, хранящему секреты времени.

Фима хорошо понимал, что очистка монет кислотами может снизить их коллекционную ценность, ведь патина — это естественное покрытие, которое ценится коллекционерами. Перед очисткой он тщательно взвешивает все за и против.

Александра Павловна решила немного порассуждать своим скрипучим голосом, женщина это была, в отличии от их физички, уже не то, что бы молодая, впрочем, ничуть не старше Ефима Яковлевича, несколько тяжеловатая, особенно в нижней части:

- Атомистические представления позволяют рассмотреть новые понятия, касающиеся состава веществ, - вещала она, - элемент, простое вещество, сложное вещество, атомная масса. Обобщением всех сведений о составе веществ и сущности химических превращений является атомно-молекулярное учение.

Ефим, слушая ее пытался вспомнить: а не была ли она случайно школьным парторгом? Или профоргом. Точно не завучем.

- Приобретенные знания об атомно-молекулярном строении веществ служат основой для формирования первых понятий о химическом языке, - настаивала Александра Павловна, - символах, формулах, уравнениях. Как следствие сохраняемости атомов элементов при химических реакциях рассматривается закон сохранения массы веществ…

«Чего она вообще несет!» - думал Фима. Не смотря на весь ее монотонный гундеж с периодическим замечаниями по поводу согбенных спин и тишины в классе, сорок пять минут тем не менее пролетели незаметно, благо пол урока они узнавали новую тему, а во вторую половину - решали примеры по химическим формулам.

Урок не закончился звонком. Учительница, подводя итоги, не торопилась всех распускать, напомнила о рассказанном напоследок. Ученики же собирали вещи и настраивались на следующий предмет.

- Фимка, - напомнил о себе Антоха, - гони анекдот про химию. Тут уж Марина с Наташей подтянулись заинтересованные:

- Однажды атомы, Кислород, Водород и Углерод встретились и решили сообразить на троих, - тут же вспомнился ему один, вполне подходящий. Фима услышал его от своего его давнего знакомого Анатолия Пака, много лет тому вперед. - Ничего у них не получается. Тогда Кислород, как самый весомый и умный, говорит остальным: «Ты, Водород, слишком лёгкий. Сходи, приведи пятерых своих братьев. И ты, Углерод, тоже приведи хотя бы еще одного брата». Когда все собрались, то получился C2H5OH.

- А что это такое? – не сразу дошло до Наташи.

- Это…, - у Марины в глазах отразилась работа мысли, - этиловый спирт!

В это время ими заинтересовалась учительница:

- Что тут у вас? – строго спросила она.

- Фима смешной анекдот рассказал, - простодушно настучала Наташа, растерянно похлопав своими ясными глазами блондинки.

- Анекдот?! – возмутилась училка, дескать в ее кабинете и анекдот.

- Не политический, - уточнил Фима, - учебный.

- Ну еще бы ты политические анекдоты рассказывал! Дай дневник! – строго велела училка. Фима послушно вытащил свой дневник и понес к учительском столу. Химичка раскрыла, и стала что-то писать красными чернилами. Закончив, захлопнула, не дожидаясь, пока они просохнут и сунула Фиме. Тот взял, не читая сунул в портфель и спросил у нее:

- Алексанпална, а вы знаете, чем отличается физика от химии? Физика - это про тело, погруженное в жидкость, а химия – про жидкость, погруженную в тело.

- А вот грубить учителю – это уже ни в какие ворота не лезет, - строго ответила на это его невинное утверждение химичка, - придется сообщить об этом директору.

- Может для начала завучу? - спросил Фима. Он совершенно не мог ко всему этому относится серьезно.

- Нет, именно директору, - настаивала, сверля мальчика строгим взглядом химичка, но тот почему-то не отводил глаз и во взгляде его было столько безмятежности, что учительница невольно отвела свои глаза, чтобы не распалиться еще больше и не впиться пальцами в эти густые, отросшие за лето, кудри юного фавна и она, от греха, зашагала в свой закуток, в лабораторию, дверь в которую находилась в конце класса.

Когда ее широкая задница проследовала мимо него, Фиме очень захотелось шлепнуть по ней ладошкой, так чтобы шлепок разнесся по всей аудитории, и он едва сдержался, чтобы не проделать это.

А у выхода из химического кабинета в школьный коридор его ждали девочки. Наташа, что называется, заламывая урки, драматически произнесла:

- Прости, Фимка, я не хотела.

- Придется тебя нашлепать, - равнодушно ответил он, как бы «по инерции» вспоминая свой внезапный и очень странный позыв громко шлепнуть по широкому заду училки.

- Нашлепать? – переспросила Наташа удивленно, но с поддельным интересом.

- Да он шутит, - пояснила, семенящая рядом, Марина.

- Конечно шучю, - подтвердил Фима, невольно огладывая аккуратные наташины выпуклости, - куда теперь?

- Математика у нас, - сообщила Марина. – Успеем.

- На математике сядешь со мной, - безапелляционно заявила Наташа.

- Я Вите обещал с ним позаниматься физикой и математикой, - уточнил Фима. Ответом его было чуть не плачущее:

- Ну Фима! – с хлопаньем ресницами, и тяжело вздымающейся грудью. Даже двумя.

- Ладно, - согласился он и не прогадал. Правда Юля Смирнова посмотрела на него с осуждением. Ему пришлось передать ей «привет от Симки». В целом математика прошла конструктивно. В конце учитель напомнил ему про предстоящую математическую олимпиаду.

Затем была большая перемена, во время которой некоторые пошли в столовку. Фима особого голода не чувствовал, но тоже пошел, с удовольствием похлебав на первое рассольника, на второе съев котлетку с картофельным пюре и компот.

Вообще все уроки, что русский, что английский прошли как-то быстро и незаметно. Он даже подумал было, что на самом деле и вся его школьная жизнь пролетела довольно стремительно.

Комсомольское собрание должно было состоятся в тот учебном кабинете, что был как бы закреплен за их классом. Комсоргом оказалась другая Юля, только не Смирнова, а Егорова. Она носила очки и комсоргом класса была никакой, знай себе взносы собирала. Впрочем, Фимы это пока не касалось. В комсомол он еще не вступил и предполагал, что вскоре это сделать придется. Также на собрание пришел комсорг школы, парень старшеклассник, уже перешедший в десятый.

Сначала как обычно была вступительная часть с выбором председательствующего, который должен был спрашивать: «Кто за, кто против, кто воздержался?» и секретаря, считающего всех и записывающего.

Когда с этим покончили, слово предоставили секретарю комитета комсомола школы. Евгений Сидоркин по-деловому рассказал, что ученики, желающие вступить в комсомольскую организацию, должны заранее готовиться, изучить Устав ВЛКСМ, историю комсомола, биографию Владимира Ильича Ленина и основные принципы коммунистической жизни. Потом кандидаты получают характеристики от классного руководителя и пионерской организации - предшествующей ступени, что для школьников средних классов, в младших они вообще были еще октябрятами.

В общем, для вступления в комсомол требовались рекомендации от двух членов ВЛКСМ, например, старшеклассников или учителей. Потом, словно бы вдруг что-то вспомнив, школьный комсорг выдал коротенько про «важность комсомола и его роль в жизни молодёжи».

Глава 14

Насколько Ефим понял, именно про важность ВЛКСМ в жизни страны Евгений должен был рассказать в самом начале своей речи, которая получилась у него не очень-то и пламенной, зато спокойной, деловой и вполне внятной. В том смысле, что откосить от вступления в ярды ни у кого не получится, если, конечно, этот «никто» не намерен пойти работать на ближайший завод и в дальнейшем, после школы не собирается поступать учится в ВУЗ.

— Вот тут у нас еще не вступили… в вашем классе… - он посмотрел в предложенную бумажку, - Анохина Марина и Ефим Гофман. Может эти пионеры что-то хотят сказать?

Они с Мариной переглянулись, и Фима поднялся, выражая готовность выступить:

- В жизни любого школьника вступление во Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодёжи - важное событие, значимый шаг на пути к взрослой жизни и общественной активности. Про мои достижения я говорить не буду, их не так уж много. Про успехи в учёбе все а классе и так знают, как и то, что общественной работой я, к сожалению, практически до сих пор не занимался, от слова совсем. Поэтому даже не знаю достоин ли я того, чтобы вступить в комсомол?

- Нет-нет, - поправила его комсорг класса Юля, - Гофман скромничает, он очень, очень скромный мальчик, при том, что вообще-то круглый отличник. Я не знаю есть ли у него в табеле хотя бы одна четверка?

- По физре у него была четверка, - встрял Антон.

- Я намерен ее в этом году исправить на пятерку, - веско сообщил Фима.

- А то, что общественной работой он не занимается то да не занимается, - продолжила Юля. – Но это, наверное, потому, что много сил отдает учебе… Во-первых, а во-вторых, он чуть ли не с первого класса подтягивает отстающих. И в олимпиадах во всех участвует. Это скорее всего, мне кажется, можно приравнять к общественной работе?

Она вопрошающе посмотрела на неосвобожденного председателя комсомольской организации школы.

- Нет Юля, - мягко возразил Фима. – Мне поблажек не нужно. Да я не отказываюсь никому помогать по учебе, но делаю это вовсе не как общественную работу, а просто по зову сердца, как говориться, чисто по-дружески.

- А еще он очень веселый и с ним не скучно, - вставила Наташа. – Он хороший товарищ.

- Позитив – наше все, - веско поднял палец Фима. – Вспомните Павку Корчагина! Но я хотел бы, для того чтобы полностью соответствовать образу советского комсомольца, все-таки заняться общественной работой.

- У тебя Ефим есть какие-то конкретные предложения? – спросил школьный комсорг.

- Есть! – взмахнул рукой Фима, словно поймав ладонью пролетевшую невидимую муху. – Я хотел бы провести лекцию, разоблачающую тлетворное влияние Запада через, к сожалению, популярную среди нашей молодежи музыку, то есть песни.

- Поясни? – заинтересованно предложил школьный комсорг.

- А вот давайте для примера разберем, - продолжил Ефим. – Проведем, так сказать, краткую музыкальная политинформация. Есть такая песенка группы Slade под названием Look at Last Nite, что в переводе на русский означает «Посмотри на прошлую ночь».

Ну вы помните: Look at last night, look at last night

Everyone trying to know you

Never did try, ever did try

Never would try to know you

You'll be right here today, gone tomorrow

Maybe they'll care today, but not tomorrow – все это он пропел небрежно, но энергично, отбивая себе ритм ладонями. — Это же такая пошлятина, коверкание слов и полная бессмыслица. Самый настоящий бессвязный набор слов.

- А ты понимаешь, что они вообще поют? – полюбопытствовал комсорг.

- Согласен, понять трудно, потому что у певца Дейва Хилла, как говорится «каша во рту», - дисциплинировано поддакнул комсоргу Фима, - хотя может это потому, что и он, и все остальные музыканты родом из рабочего предместья Вулвергемптон и там они у себя на районе балякают по-своему.

В общем и целом, они, конечно, представители пролетариата. Мы их не может осуждать за то, что рабоче-крестьянской революции в Британии не произошло. Но лекцию о недостатках в текстах и музыке самодеятельных певцов из рабочих предместий Англии провести можно бы…

Он опять посмотрел на комсорга. Тот пожал плечами, а Фима продолжил:

- Или взять хотя бы песню той же группы Gud buy T'Jane, которую у нас переводят, как «Пока, Женя». Это же какой-то примитив, хотя и с использованием языка Шекспира, ну там Гамлета или Ромео с Джульеттой…

Фима не стал говорить то, что главный персонаж этой песни был основан на реальной женщине, демонстраторше секс-машины в американском телешоу, в котором участвовала группа Slade. Обо всем этом в советской прессе в семидесятые годы не писали, как и вообще о группе.

- Идея в целом неплохая, - подумав немного, резюмировал комсорг, Женя Сидоркин.

- Комсомол ведь выполняет помимо всего прочего и контролирующую функцию, - осторожно заметил Фима, - он же призван партией следить за поведением и моральным обликом молодёжи. А еще через комсомольские организации осуществлялся контроль за учебой, работой и общественной активностью молодых людей.

- Да ты меня не агитируй, мне твоя идея в целом понравилось, - улыбнулся школьный комсорг Жена. – Ты только сначала письменно изложи тему и направленность своей лекции.

- Хорошо, - согласился Фима, - только мне бы не хотелось, чтобы это потом отрицательно отразилось, сказалось на моих школьных отметках. Вот если бы мне помог в этом деле наш классный комсорг и еще пара тройка комсомольцев. Я бы диктовал, а они хорошим почерком записывали?

Он оглядел класс, посмотрел на Наташу, Марину, Юлю и перевел взгляд на другую Юлю, классного комсорга. Та неуверенно пожала плечами и согласилась:

- Я не против.

- Я тоже могу, - подняла руку Наташа.

- И я, - присоединилась Марина.

Юля привстала и сказала:

- Я тоже могла бы, но я иностранную музыку вообще не слушаю. Просто в ней ничего не понимаю.

- Как будто мы ее слушаем, - сказала Наташа, переглянувшись с Мариной. – Ничего мы не слушаем.

- Иностранная музыка не всегда плохая, - пояснил Ефим. – Уважаем же мы Баха, Бетховена, Моцарта. Да и у современных групп музыка тоже может быть хорошая. Я про слова, которые у нас не все понимают. Среди западных музыкантов есть большие друзья советского союза. Такие как Поль Робсон, Ив Монтан, Симона Синьоре.

- Ну вот, девочки тебе помогут. Но я должен заметить, что все это пока не является комсомольским поручением, - пояснил председатель комсомольской организации школы.

- А что это к нему одни девчонки записываются? – хмыкнул классный хулиган.

- Пиндюрин, - ты тоже можешь записаться, осадила его Наташа.

- Я не Пиндюрин, а Селезнёв, - злобно ответил парень, - пора бы уж запомнить. И никакую лекцию я готовить не собираюсь.

- В первом классе ты был Пиндюрин, - ответила Наташа. – Потом, классу к пятому, уж не помню, твоя фамилия поменялась. Но некоторые по привычке продолжают называть тебя старой фамилией, тут ничего особенного нет.

И в самом деле Фима вспомнил, что у этого пацана мать вышла замуж, сменила фамилию себе и сыну от первого брака заодно.

Может быть этот? Фима, понимал, что его враг был не просто врагом. Он был хроникой прошлого, ожившим огрызком старого времени, когда обиды не прощали, а копили. День за днём он вылепливал свою одержимость, как скульптор создает из глины убийство. Не ради выгоды, не из страха — из зависти, глубинной, прожжённой, похожей на проклятие. Он не мог жить иначе. Его тело шло по городу, но ум его стоял на одной точке — в той самой старой, давно забытой истории, где он проиграл. Или решил, что проиграл. С тех пор он не жил — он ждал. И вот — попытка. Неудачная, но почти красивая. Почти незаметная. Почти совершенство…

- Я хочу, - вызвался Антон, прерывая фимины размышления.

- Ну и достаточно, - подытожила комсорг класса, Юля. – Подготовьте и предоставьте мне, а я отнесу Жене.

Затем комсомольское собрание покатилось по накатанной с голосованием по итогам обсуждения. Большинство участников собрания поддерживали кандидатов, их рекомендовали для вступления в комсомол.

Конечно, окончательное решение о принятии в комсомол принималось на заседании комитета комсомола школы и района. И только после успешного прохождения всех этапов кандидат получал комсомольский билет и значок ВЛКСМ. Это было торжественное событие, часто сопровождавшееся поздравлениями и напутствиями.

Вступивший в комсомол школьник должен был активно участвовать в общественной жизни школы, посещать комсомольские собрания, участвовать в субботниках, помогать отстающим ученикам и демонстрировать примерное поведение.

Сейчас, в качестве «повторения пройденного», Ефим рассматривал комсомольское собрание не просто формальностью, а важной частью идеологического воспитания того времени, в которое он, волею судьбы, попал. Через такие мероприятия школьников успешно приучали к коллективизму. Ну и «преданности идеям коммунизма», что, впрочем, было весьма спорно. Главное, что вступление в комсомол открывало возможности для дальнейшего роста, участия в молодёжных проектах, поступления в вузы и карьерного продвижения.

Потом, после окончания собрания, пятерка будущих «музыкальных критиков» задержалась в классе, а к ним присоединился еще и Витя, со своими видами на Фиму, которого ему хотелось бы использовать в качестве репетитора. Но тому нужно было побыстрее идти домой, где его ждал скучающий щенок. Юля была не против посмотреть на Симку, как и Антошка, а вот Наташа с Мариной заколебались. Похоже на то, что визит к однокласснику воспринимался ими как что-то запретное. Пугающее. И как бы даже отнюдь не манящее. Какой-то ужас-ужас. Что касается Юли-комсорга, то она сразу исчезла, уйдя вместе с Женей.

- Ничего страшного с вами не случится, вот Антоша с Юлей у меня уже были, - подбодрил их Фима, девочки переглядывались и все никак не могли решиться. – Комсорг сказал, что это у нас пока не комсомольское задание, но может пионерское? На полчаса? У меня есть магнитофон.

- У тебя есть магнитофон? – удивилась Наташа.

- Прикинь, - ответил Ефим. – Импортный.

- Ну ладно, - Наташа посмотрела на Марину, - если только ненадолго.

Та в ответ только закивала головой.

Они повторили их предыдущий маршрут с Юлей. Ефим с этими его скачками из одного времени в другое, долго не мог понять: когда это происходило, то ли вчера по советскому летоисчислению, то ли два дня назад? Нет, скорее вчера, так что Юля к Фиме можно сказать зачастила.

В компании идти было довольно весело.

Когда они пришли, Фима включил везде свет, так как в их квартирке на первом этаже было довольно-таки сумрачно. Щенок прибежал их встречать и был очень доволен обилью гостей. Девочки тоже с удовольствием его погладили и потискали, а он лез ко всем целоваться, время от времени оглядываясь на хозяина веселыми, хотя и по щенячьи наивными, глазками.

- Его надо напоить и накормить, - сразу сказал Фима. – А вас просто напоить чаем.

- Давай я тебе помогу, - предложила Юля на правах старожилки.

- Давай, - согласился Фима, - ты готовь чай для людей, а я займусь кормлением Симки, а то когда еще изобретут специальный корм для собак. Лет через надцать…

Сделав все, что надо, Фима, принес из своей комнаты магнитофон, включил, поставил кассету с записью зарубежной группы, которую ему удалось разыскать. Звуки не очень привычной музыки заполнили комнату, и все замерли, вслушиваясь в мелодии. Для ребят, выросших в советской эпохе, это было как глоток воздуха из другого мира. Даже Наташа и Марина, которые сначала сомневались, стоит ли приходить, теперь с интересом слушали, оглядывая комнату, словно пытаясь понять, как такое вообще возможно.

— Откуда у тебя это? — спросил Витя, с любопытством разглядывая магнитофон. — У меня такой же двухкассетник Sharp GF-1000, но мы то его из-за границы привезли.

Фима улыбнулся, но ответил уклончиво:

— Ну, знаешь, бывают разные пути импорта, белые, серые и черные. Главное, чтобы вам понравилось, правда?

Юля, которая уже бывала у Фимки, кивнула:

— Он всегда что-то интересное находит. Как-то раз показывал журналы с модными картинками. Вы бы видели, какие там причёски!

Фима при этих ее словах насторожился, потому что давно понял про выборочную работу своей памяти, которая у него был очень хорошей, местами просто фотографической, он хорошо запоминал понравившиеся ему анекдоты, то, что нужно было по работе, но не всегда помнил детали обстоятельств. В этот раз он ни про какие журналы кроме полупорнографического, который он по своей неосторожности как-то приволок в класс, ничего не помнил.

Антошка высказал здравую мысль:

—Только давайте потише, а то вдруг соседи услышат.

Фима прикрутил ручку громкости и перевернул кассету. На этот раз зазвучала более спокойная мелодия, но всё равно непривычная для советского уха. Щенок, виляя хвостом, устроился у ног Фимки, словно охраняя этот маленький островок свободы.

— Знаешь, — вдруг сказала Наташа, — это как будто попасть в другой мир.

- Ты даже не представляешь, как ты права, - согласился с ней Фима, думая про свое.

Марина, которая до этого молчала, вдруг спросила:

— А ты, Фима, как считаешь, что будет дальше. Вот это всё... музыка, журналы...

Фима замер на мгновение. Вот ведь человеческая интуиция, особенно в женском ее варианте. Неужели девочка о чем-то догадалась? Он ведь действительно знал, что будет дальше. Он знал, как изменится мир, как рухнет Советский Союз, как появятся новые технологии. Но сказать об этом он не мог. Вместо этого он лишь улыбнулся:

— Просто я верю, что мир огромен и интересен, и в нём есть место для всего. Да и для нас что-то приготовлено.

Ребята задумались, слушая музыку. Для них, выросших в строгих рамках советской системы, такие слова звучали немного двусмысленно. Но, в то же время, они чувствовали, что Фима говорит искренне. Он ничего не замышляет. Хотя в его комнате, наполненной непривычной музыкой, они ощущали себя довольно необычно.

— А ты не боишься? — спросил Витя.

Фима помнивший при каких обстоятельствах, и догадывающийся из-за чего Витя вместе с родителями дипломатами экстренно вернулся в Союз пожал плечами:

— Бояться-то не боюсь. Но лучше быть осторожным и знать, кому можно доверять.

Он посмотрел на ребят, и в его взгляде была уверенность, которая передалась и им. Они чувствовали, что стали частью чего-то.

- А вот и чай с печеньями, - Юля, с большим удовольствием взявшая на себя функции хозяйки, принесла чайник и чашки.

- Спасибо Соф…, - начал было благодарить ее Фима, но тут же осекся, понимая, что чуть не назвал Юлю «Софи» и поправился:

– …солнце мое ясное.

Та зарделась, кажется, ничего не заметив.

Напившись чаю, они принялись за благородное дело развенчания западной музыки:

- Ну извините, у меня не так много кассет, - пояснил Фима, - опять этот поднадоевший «Слайд»:

I can see you here but don't worry

With your hair down in your eyes and you say hi

I had to come back without due warning

Now I caught you making love I'll say goodbye…

Он пропел вместе с магнитофоном, а на куплете перевел:

- Пока, пока, пока, пока. Я просто хочу сказать «прощай». В общем, примитив и коверкание языка великого нашего Вильяма, понимаете ли, Шекспира.

А Марине, которая сидела с раскрытой тетрадью, он продиктовал:

- В наши дни, когда западная культура, включая музыку, представляет собой элемент идеологического противостояния, нужно стараться ограничить её влияние на советскую молодежь. Всевозможных, так называемых, групп в одной только, так называемой, Велико-Британии - очень много. И ничего великого там уже давно нет. Великим себя может называть только Советский Союз.

- Помедленнее, я не успеваю, - пожаловалась Марина.

- Западные музыкальные коллективы, - продолжил Фима, - такие как The Beatles, Rolling Stones, Pink Floyd и другие, к сожалению, все еще оказывают определенное влияние на советскую молодежь. Их музыка распространяется через подпольные записи (на рентгеновских снимках, известных как «музыка на костях»), а тексты песен и стиль жизни артистов воспринимались как символ протеста против системы. Против их, капиталистической системы. Не против нашей.

Невольно, слушая музыку, сам Фима начал пританцовывать. Потом к нему присоединился Антоша. Затем Наташа и наконец Юля. Марина продолжала писать, а Фима, танцуя, диктовать:

- В общем и целом в западной музыке есть определенная угроза для комсомольской молодежи, поскольку западная культура разлагает моральные устои и отвлекает от строительства коммунизма. Однако, несмотря на все старания общественности, интерес к западной музыке только усиливался, становясь частью так называемой андеграундной культуры СССР.

- Какой культуры? – не расслышала Марина, которую отвлекали танцы, ей тоже хотелось потанцевать.

— Это от английского слова underground, - пояснил Фима, - то есть подполье.

Наконец одна песня кончилась и началась другая:

- Baby, baby, baby!

So you think I've got an evil mind

Well, I'll tell you honey

And I don't know why

And I don't know why…

И ее тоже Фима c огромным удовольствием пропел вместе с фронтменом группы Нодди Холдером, а потом и перевел, снабдив своим комментарием:

- Ну разве это слова, разве это поэзия! Это извините за выражение черт знает что: «Почувствуйте этот шум, девчонки, хватайте пацанов, мы будем зажигать, зажигать, зажигать, мы будем зажигать, зажигать, зажигать»!

- Я тоже хочу танцевать, - заявила Марина, бросив ручку. – Наташа, теперь твоя очередь записывать.

Но Наташа вместо того, чтобы дисциплинировано сменить одноклассницу, знай себе подпевала:

- So you say I've got a funny face

I ain't got no worries

And I don't know why

And I don't know why…

Глава 15

В общем, про подготовку лекции дружно забыли, началась импровизированная дискотека. Все принялись танцевать под иностранные, полузапрещенные или по крайней мере не очень рекомендованные, мелодии и ритмы. Только светомузыки не было, а вообще картинка складывалась яркая и немного сюрреалистичная, как будто вырванная из другого времени, другой страны, другого пространства. Старенькая темноватая квартирка в Москве, 1977 года словно растворилась, ее стены раздвинулись…

Хотя может быть не стоит объяснять все так просто и прямолинейно? Мало ли родителей, которые, уезжая куда-нибудь на дачу, оставляют сына-подростка одного на хозяйстве, с наказом «вести себя прилично». И тот, пятнадцатилетний мечтатель с гитарой и любовью к иностранной музыке, решает устроить вечеринку. Так что ничего особенного у Фимы и его одноклассников наверно не происходило.

Разве что в их комнате не было клубов сигаретного дыма и выпивки тоже не потребовалось, их небольшая компания просто веселилась, кроме музыки им не нужно было ничего. Антоша, лучший дружок Фимы, вовсю отплясывал под энергичные звуки, аккорды и переливы. Витя, который всегда был немного застенчив, постоял у стены, но потихоньку начал двигаться в такт музыке.

Девочки: Наташа, Марина и Юля — смеялись, кружась в центре комнаты. Наташа, с растрепавшимися или специально распущенными волнистыми волосами до плеч, была самой активной, её движения отличались уверенностью и грацией. Марина, в неяркой кофте с простым узором, подпевала песням, которые слышала впервые, но уже готова была полюбить. Юля, самая тихая из них, улыбалась и только слегка покачивалась, стараясь не привлекать к себе слишком много внимания.

Даже щенок Симка, маленький и пушистый, носился между танцующими, лая и пытаясь поймать кого-то за ногу. Иногда он подбегал к Фиме, который стал главным заводилой, и начинал прыгать вокруг него, как будто пытаясь повторять движения.

Музыка звучала из магнитофона Sharp GF-1000 не очень громко, но все равно казалось, что весь мир за пределами этой квартиры перестал существовать. Антоша вещал что-то свое про «диско-революцию». Витя наконец решился придвинутся ближе к Юле, а Фима, поймав взгляд Наташи, улыбнулся и подмигнул ей, а потом подошел и взяв за талию, сделал несколько танцевальных па, от которых она пораженно распахнула и глаза, и очаровательный ротик с блестящими губами.

Потом, чтобы не слишком ее пугать, и чтобы она не восприняла это как приставанье, проделал то же самое с другими девочками, Мариной и Юлей.

Четырнадцатилетний Фима до сих пор не был известен своей любовью к танцам и музыке. В те времена собиралась на вечеринках и дискотеках все-таки молодежь более старшего возраста. Фима, конечно, всегда был в центре внимания. Его энергия и харизма привлекали к нему одноклассников, но до сих пор по-другому, лишь какими-то мимолетными веселыми каверзами. А сейчас Фима устроил для них мини танцевальный вечер, где они вместе наслаждались ритмами популярных мелодий. Можно было легко предположить, что эта их репетиция превратится в нечто большее.

Зажигательные композиции создавали особую атмосферу танцпола, заставляя всех присутствующих двигаться в такт музыке. Наташа и Марина танцевали под хиты «Слайда», передавая друг другу в качестве эстафеты танца самого Фиму, который умело чередовал партнерш, уделяя внимание каждой из них и даря им незабываемые моменты веселья и радости.

Этот вечер наполнил их жизнь яркими эмоциями и воспоминания о нем должны остаться с ними навсегда. Под звуки запоминающихся мелодий, они забывали о повседневных заботах и просто наслаждались обществом друг друга, творя свою уникальную историю дружбы и любви… к музыке, которая как известно сближает.

- Где ты всему этому научился? – удивилась Наташа, поправляя локоны и одежду.

- В будущем, - ответил Фима, - вы тоже все это освоите.

Ответ прозвучал несколько неопределенно, но, по сути, верно.

Это был их маленький побег — от рутинной повседневности, от школьных забот, от всех правил. Всего на, может быть, какой-то часок - они стали свободными, как музыка, которая их объединяла. И даже Симка, казалось, чувствовал это.

Когда все немного натанцевались и попадали на диван и стулья, Витя сказал, обращаясь к Фиме:

- Ну ты все это критикуешь и правильно, но нам же не обязательно знать слова песен, чтобы под них танцевать. И есть же и другие артисты. Вот, например, певец Фрэнк Синатра…

- Он связан с американо-итальянской мафией, - безапелляционно заявил Фима.

- Откуда ты это все знаешь? – удивилась Наташа.

- Все просто, - пояснил Фима. – Есть такая книжка советского журналиста и писателя Олега Феофанова, называется «Тигр в гитаре». Там много рассказывается про западную музыку. Вот, например, он пишет, что в одной только Италии ежедневно появляется 80 новых песен. А это 24 тысячи песен в год. Понятно многие быстро забываются, но, как бы то ни было, молодежь там тратит ежегодно на пластинки пятьсот сорок миллиардов лир! Полтриллиона на всякую чепуху.

— Это надо записать, - сказала Наташа, присаживаясь за прерванный конспект, который должен был превратиться в заявку на проведение лекции.

- Кстати Олега Феофанова можно бы пригласить к нам в школу. Как и Элеонору Беляеву. Итак продолжим, - Фима прислушался к звучащей из магнитофона музыке, - что это у нас, о Cum On Feel The Noize Come on feel the noise, что переводится как «Давай почувствуй шум. Будет и так звенеть в ушах», это… практически про нас сегодня!

А теперь переведем, о чем же тут поется:

«Думаешь, я по натуре злой

Я отвечу тебе, милочка

Я не знаю почему,

Я не знаю почему

Думаешь, что мои песни давно вышли из моды,

Но они приносят мне деньги

И я не знаю почему

И хрен, когда узнаю

О нет!» – вот такие частушки нескладушки. Но идеология их понятна, и она нам с вами глубоко чужда – песни приносят деньги. Хотя, конечно, могут и не принести.

- «О нет»! – это ты от себя или это слова из песни? – переспросила Марина.

- Никакой отсебятины, это все «отеготина», в смысле написано все тем же Нодди Холдером, о котором я уже вам рассказывал.

- «О нет!» - проговорила вслух прилежная Марина, записывая.

- Итак, - вслушиваясь в звучанье музыке диктовал Фима, продолжим, это у нас уже не Slilde, а Sweet. И уже не рок, или не совсем рок, а поп скорее. Вот тут они поют: Fox on the run, что значит «Лиса в бегах» … Так что тут у нас: I don't wanna know your name, в переводе это будет «Знать не хочу, как тебя зовут». Откровенное хамство. Ну бросила тебя рыжая девушка, похожая на лисичку, но зачем же так грубить!

- Зачем… же так… грубить, - записывала за ним Марина.

- Мариночка, потом желательно все это изложить связно, - предложил Фима, - может быть Наташа потом поправит.

- Ой какой облом, я хочу танцевать, а не переписывать, - капризно возразила Наташа.

- Для того, чтобы много танцевать, - уточнил Фима, - нужно совсем немного, всего две три странички написать.

— Ладно я почитаю и перепишу, — сказала, вздохнув Наташа, — но нам, наверное, пора. А то родители нас потеряют.

Ребята стали поглядывать на часы, собираться по домам, Фима решил их проводить.

—У меня есть идея, - предложил Антон. - Давайте встретимся снова через неделю. Можно у меня.

- У тебя под окном танцплощадка отличная, - согласился Фима.

— Что за танцплощадка? — не поняла Юля.

— Сюрприз, — улыбнулся Фима. — Доверьтесь мне.

Впрочем, сюрприза не получилось, поскольку первым на пути провожаемых товарищей находился дом Антона и пришлось показать одноклассникам, где он живет и как из окна квартиры можно вылезти на крышу магазина. Следующая по пути была Марина, потом Наташа. Юля жила дальше всех, но она попросила Фиму и Витю не провожать ее до дома, дабы не компрометировать.

Так, проводив всех, Фима с Витей пошли к нему домой, чтобы позаниматься физикой. К тому времени уже вернулась с работу мама Вити, которая первым делом решила их покормить. Это была довольно молодая и миловидна дама лет не более тридцати семи-восьми по виду. Но она была этакой веселой пышечкой. Плотно и, по настоянию мамы одноклассника, очень неспешно пообедав, они затем прозанимались часа два.

Тема у них была «Ускорение при равнопеременном движении». Оно, как известно специалистам и заучкам показывает, насколько меняется мгновенная скорость движения тела за единицу времени.

- Единица ускорения в СИ - м/с2. Например, ускорение равно 5 м/с2 — это значит, что, двигаясь равноускоренно, тело изменяет скорость на 5 м/с за каждую секунду своего движения. Ну что, понял, как работает ускорение? – спросил Фима.

- Ну-у-у... вроде да. То есть, если я на велосипеде разгоняюсь с ускорением 5 м/с², то через секунду я буду ехать на 5 м/с быстрее? – неуверенно спросил Витя.

- Правильно! Молодец, - подбодрил его Фима. - Но только если ты не врежешься в дерево до этого момента.

- А если я врежусь в дерево, то ускорение будет отрицательным? - почесал затылок Витя.

- Ну, это уже будет называться «замедление». Но, честно говоря, в этот момент тебя больше будет волновать не физика, а то, как объяснить родителям, почему у велосипеда руль теперь смотрит в другую сторону, - улыбнулся Фима.

- А если я буду падать с дерева, то ускорение будет 9,8 м/с²?, - спросил Витя.

- Витя, на себе не показывают. Но вообще, верно! – согласился Фима. — Это ускорение свободного падения. Но, знаешь, лучше не проверять это на практике. Особенно если ты не уверен, что под деревом мягкая земля или хотя бы стог сена."

- А если я прыгну с парашютом? - допытывался Витя.

- Ну, тогда ускорение будет меньше, потому что воздух будет тебя тормозить. Но, опять же, лучше сначала научиться правильно раскрывать парашют. А то получится «ускорение» … в сторону больницы, возразил Фима.

- А если я на ракете полечу в космос? – настаивал Витя.

— Вот это уже интересно! - Поощрил Фима. - Там ускорение будет зависеть от мощности двигателей. Но, знаешь, пока что давай сосредоточимся на задачах из учебника. А то я чувствую, что ты уже готов записаться в космонавты, а у тебя ещё контрольная по физике на носу.

- Ладно... – Витя посмотрел в окно, где на детской площадке, в отличие от них развлекалось местная детвора. - А можно я хотя бы на качелях покачаюсь? Там тоже ускорение есть!

- Можно, но только если будешь считать, на какой угол отклоняется качель за единицу времени, - осадил его репетитор-одноклассник. - И не забудь, что ускорение направлено к центру окружности!

- Ой, всё, я передумал, - забеспокоился Витя, не желая усложнять себе жизнь раньше времени. - Лучше я просто порешаю задачи."

— Вот и умница, - согласился Фима. - А то я уже вижу, как ты на качелях летишь в сторону школы с криком: «Это не я, это центростремительное ускорение!»

Мама Вити, Маргарита Степановна, прислушивающаяся к их занятиям, была очень впечатлена познаниями Фимы, по сути, весьма скромными.

Он ведь преподносил их максимально решительно и уверенно, чтобы они лучше «телепортировались» из его кудрявой головы в витину. Витина мама даже сравнила его с физиком Капицей, с которым она была шапочно знакома через каких-то своих знакомых и вспомнив его неожиданно загорелась идеей представить тому Фиму.

- С Сергеем Петровичем? – уточнил Фима, имея в виду ведущего популярной телепередачи.

- И с Сережей тоже, но я-то говорю про самого, Петра Леонидовича, - пояснила мать.

Фима вспомнил, что великий русский и советский физик как раз примерно в эти годы, в конце семидесятых был награжден Нобелевской премией.

- Не стоит отвлекать академика, я, честное слово, не заслуживаю такого внимания, - возразил он.

- Стоит, стоит, - встрял Витя. – Знала бы ты как он уморительно комментирует западные музыкальные ансамбли. Просто камня на камне от них не оставляет.

- Покажешь? – попросила Маргарита Степановна.

- А какая у вас есть музыка? – уточнил Фима, мама посмотрела на сына.

- Smokie, - с гордостью ответил тот. Витя покопался у себя на полках, достал кассету и вставил в магнитофон, который и действительно был двойник фиминого. Они немного послушали музыку и Фиме пришлось «на бис» комментировать тексты некоторых популярных песен.

- Вообще не рок, играют чужую музыку Никки Чинна и Майка Чепмена, - начал он.

- Ну ничего, это же не запрещено, - пожала пухленькими плечиками Маргарита Степановна.

Тут заиграла мелодия песни Living Next Door to Alice и Фима стал пояснять:

- Песня исполняется как бы от имени соседа некой Алисы. Он ждет ее 24 года. Ждёт явно не с пелёнок, а, скорее всего, лет с семи. До 28-30 лет ждёт? Ждет и ждет. Чего он вообще ждет! Маньяк какой-то. Ведь рядом есть Салли, которая те же 24 ждёт… его самого. А Алиса в это время разъезжает на лимузине.

Маргарита Степановна только глубоко вздохнула, то ли от музыки, берущей за живое, то ли от фиминого перевода:

- Так бывает в жизни, - сказал она печально.

- А вот Suzi Quatro и Smokie, - представил Фима новый трек, когда прежний отзвучал, - Stumbling In называется. Что по-русски будет что-то типа «спотыкаясь», или «оступаюсь».

Our love is alive and so we begin

Foolishly laying our hearts on the table,

Stumbling in, - пропел он, - «Наша любовь жива, и поэтому мы начинаем, глупо положив сердца наши на стол, спотыкаясь…» или «оступаясь». Пьяницы какие-то, или че?

- Ну хорошо же поют, - возразила Маргарита, улыбнувшись.

- Поют просто прекрасно! – согласился Фима. – Но о чем?

Наконец они закончили и с уроками, и с музыкой и Фима распрощался с товарищем и его мамой. Отец одноклассника был занят на работе. А его собственные родители, скорее всего были уже дома, подумал Фима, прощаясь и отправляясь домой.

Вечер был тихим. На одном из перекрёстков его внезапно окружили четверо местных парней — типичная шпана, которая явно искала повод для конфликта. Один из них, видимо, старший, с сигаретой в зубах и вызывающим взглядом, шагнул вперёд:

— Эй, пацан, откуда такой нарядный? — усмехнулся он, оглядывая Фиму. — Чё, гулять к нам приперся?

Фима, не теряя спокойствия, улыбнулся и уверенно ответил

— Да свои, — сказал он ничуть не тушуясь. — С Марьиной Рощи, просто домой иду с хазы. Я тут неподалеку живу. Кстати, в одном доме живем с мамкой Славы Япончика. С детства его знаю. Он мне как брат. Старшой.

Тут в глазах шпаны промелькнуло сомнение. Япончик — имя, которое в те годы в Москве знали конечно не все. Но те, кто в теме - кумекали, что это не просто бандит, а человек с определенной репутацией, которого уважали и боялись. Старший парень прищурился, оценивая Фиму:

— С Япончиком, говоришь? — переспросил он, стараясь скрыть неуверенность. — А чем докажешь.

Фима, не моргнув глазом ответил:

- Чё за предъявы! Я Гофман с Образцова, а ты кто? Обзовись.

Он говорил очень уверенно, если вообще не нагло:

— Я ему передам привет от тебя если хочешь. Ты кто?

Шпана замерла. Старший парень замялся, а затем, чтобы не терять лица, кивнул, но оставил за собой последнее слово:

— Ладно, живи пока. Но смотри у меня — если врёшь, найдём. Сказочник.

Фима не торопился сваливать, лишь улыбнулся и спокойно предложил:

- Погоняло твое какое, земляк?

Но тот уже повёл свою компанию дальше.

Фима, благодаря своему хладнокровию и находчивости, избежал конфликта и выкрутился из ситуации, могущей стать неприятной, но которая даже не успела стать таковой.

Родители были уже дома. Мама попеняла ему за позднее возвращение, но он сослался на визит к однокласснику.

- Кстати, насчет спорта, - сказала мама. - У нас на неделе турнир по баскетболу среди команд нашего объединения. Тебя записать? Может кто из одноклассников хотел бы?

- По баскетболу? – удивился Фима. – Мы же про волейбол вроде… но баскетбол тоже можно попробовать.

Он как раз вспомнил многочисленные проходы и броски Майкла Джордана, смотреть которые он был большой любитель.

- Ужинать будешь? – спросила мама.

- Не мам, меня и Витьки так накормили, что я совсем не голодный.

- О! Сын работает. За еду пока, но это же только начало, - пошутил папа.

Фима вернулся к щенку. Он сел на кровать и задумался над тем, должен ли он делиться с этим миром, с этим людьми тем, что знает. Возможно, тогда он немного изменит будущее. Или, по крайней мере, некоторые поймут раньше, что мир не ограничивается рамками комсомольских собраний и идеологических лозунгов.

Щенок, словно чувствуя настроение хозяина, положил голову ему на колени. Фима погладил его и улыбнулся:

— Ну что, дружище, как там эффект бабочки?

Щенок похлопал глазками, вильнул хвостом, словно соглашаясь с тем, что пространственно-временной континуум штука непростая.

Глава 16

Ефим проснулся от хлопнувшей двери. Софи вернулась с прогулки вместе с помахивающим хвостом Симкой:

- Они уже уехали, - произнесла девушка, то ли спрашивая, то ли констатируя факт, покосившись на пятно крови у двери. Фима не стал отвечать, вновь привычно ошарашенный процессом переноса его сознания из советского детства в нынешнюю зрелость. Когда он находился в прошлом, с родителями, в школе, ему казалось, что все происходящее здесь в Швейцарии — это какой-то странный сон. И наоборот, стоило ему только заснуть, даже задремать и вернутся в привычную жизнь, как все менялось - сном начинало казаться детство, из которого он буквально вынырнул.

Только что он находился в родительском доме, листал школьные учебники, готовясь к олимпиаде, потом, едва прилег на подушку, прикрыл глаза и, мгновенно заснул, утомленный дневной суетой. И снова в горном шале, в окна светит утреннее солнце ХХI века.

- Милая, мне приснилось странное, как будто я снова в Москве, и мне опять четырнадцать лет, - поделился он с подругой.

- Надо посмотреть, к чему это? – озаботилась Софи и плюхнувшись на диван стала тыкать в свой телефон.

Ефим тоже взял свой и заказал у своей клиринговой компании внеплановую уборку в шале:

- На меня напали, приезжала полиция, - пояснил он там на всякий случай.

- Школа снится - к жизненным переменам, - нашла наконец то, что искала Софи.

- Наверное нам стоит вернуться в Цюрих, - предположил Ефим. Ему в принципе очень нравилась его горная «дача». Особенно, конечно, зимой, когда тут, неподалеку от горнолыжного курорта становилось весьма оживленно. Можно было и на лыжах покататься и насладиться уютной атмосферой уединенного дома, окруженного заснеженными горами, нежась в тепле у разожженного камина.

Симон как правило укладывался у его ног, лишь иногда подходя к стеклянной двери, чтобы полюбоваться снежным пейзажем или выбирался наружу, погоняться за снежинками. Они проводили время за чашкой горячего шоколада, играя в настольные игры, читая книги или просто наслаждаясь тишиной. Это были идеальные моменты спокойствия и счастья в тихом уюте, как раз такие, которые хочется продлевать вечно.

Летом тут было по-другому, более спокойно, но тоже можно было наслаждаются, хотя и иной, но не менее прекрасной атмосферой. Вместо снега за окном сейчас раскинулись зеленые альпийские луга, усыпанные яркими полевыми цветами. Воздух был наполнен ароматом трав и свежестью горных рек.

Утро здесь частенько начиналось у них с легкого ветерка, который проникал через открытые окна. Ефим и Софи просыпались буквально под пение птиц и шелест листвы. Они завтракали на веранде, наслаждаясь свежими булочками, местным сыром и медом. Симон, их старый корги, всегда был готов к посильным для его возраста приключениям и с нетерпением вилял хвостом, ожидая утренней прогулки.

После завтрака они обычно отправлялись на эту самую прогулку по горным тропам. Симон бежал впереди, исследуя каждый кустик и камень, а Ефим и Софи шагали за ним, держась за руки. Они останавливаются у недалекого ручья, чтобы радоваться от одного только вида кристально чистой воды, и иногда устраивали здесь небольшие пикники.

Возвращаясь в дом, Софи занималась рисованием, у нее это неплохо получалось или читала кнжку в гамаке, подвешенном между деревьями, а Ефим готовил иногда что-то вкусное на гриле. Но чаще они просто садились в машину и ехали в ближайший ресторанчик, где их уже знали. Потом Симон, уставший после прогулки, дремал в тени, изредка открывая один глаз, чтобы убедиться, что все в порядке.

По вечером они зажигали свечи на веранде и ужинали под тихие звуки природы. Небо постепенно темнело, и на нем появлялись мириады звезд. Ефим и Софи кутались в плед, чтобы немного посидеть на улице, наслаждаясь тишиной и теплом летней ночи. Симон устраивается у их ног, изредка вздыхая от удовольствия.

И вот это идеальное место, наполненное любовью, природой и маленькими радостями - теперь было осквернено.

- Можно махнуть в Ниццу, или в Порту? – предложила Софи.

- Наверное мы так и сделаем, - согласился Ефим. О грядущем вскоре приезде бригады уборщиков можно было не беспокоиться - ключ от шале у них имелся.

Возвращению в Цюрих на машине предшествовали неторопливые сборы: они аккуратно уложили в багажник немногочисленные вещи, которые взяли с собой, проверили, чтобы ничего не забыть, и, конечно, не упустили момента полюбоваться напоследок горным пейзажем. Симон, как всегда, в центре внимания, с любопытством наблюдал за происходящим, иногда подбегая к машине, чтобы его не забыли.

Дорога из гор в Цюрих тоже стала настоящим путешествием сквозь швейцарские красоты. Они ехали по серпантинам разной степени извилистости, мимо живописных деревушек, где домики с деревянными ставнями и цветочными ящиками казались игрушечными. Софи время от времени доставала телефон, чтобы запечатлеть особенно красивые виды: сверкающие озера, окруженные лесами, или стада коров, пасущихся на склонах. Ефим, за рулем, наслаждается процессом, иногда включая любимую музыку.

Симон, удобно устроившись на заднем сиденье, то дремал, то просыпался, чтобы тоже посмотреть в окно. Иногда он начинал потявкивать или поскуливать, вызывая беспокойство у Ефима и Софи. Они делали остановку у одного из горных озер, чтобы прогуляться и дать Симону размяться. Софи взяла с собой термос с горячим чаем, и они с удовольствием, сидя на берегу и наблюдали, как Симон степенно прогуливается у воды.

По мере приближения к Цюриху пейзаж менялся: горы постепенно уступали место холмам, а затем и равнине. Они проезжают мимо аккуратных виноградников и ухоженных ферм. Когда на горизонте появились очертания города, Софи с легкой грустью заметила:

- Надеюсь никаких приключений у нас больше не будет.

Ефим улыбнулся ей и возразил:

- Только хорошие. Причем, очень много. В будущем…

А про себя он подумал: «И в прошлом».

В Цюрихе их встретила оживленная городская атмосфера. Они проехали по узким улочкам, мимо современных зданий и старинных кварталов, пока не добрались до своего дома. Симон, почуяв знакомые запахи, радостно завилял хвостом, а Ефим и Софи, разгружали вещи. Воспоминания о короткой поездке в шале, о горах и дороге домой тускнели и словно улетучивались.

- Вам письмо, господин Гофман, - сказала консьержка, когда они, поздоровавшись, проходили мимо нее.

- Письмо? – удивился Ефим Яковлевич, не получавший бумажных писем уже много-много лет. Та протянула конверт. На нем был указан какой-то странный обратный адрес: «Под Мостом, Стокгольм, Швеция».

Когда они поднялись к себе и Ефим хотел распечатать конверт Софи его предостерегла:

- Не открывай, а вдруг там яд!

- Имеешь в виду «белый порошок»? – уточнил Ефим. Софи только пожала плечами. Мужчина сунул конверт понюхать Симке, тот не проявил признаков беспокойства. Но Ефим все равно, вняв предостережениям подруги, надел кожаные перчатки, намотал на лицо в виде защитной маски свое кашне, да и распечатал конверт лишь выйдя на балкон.

Внутри оказался лист бумаги из принтера с напечатанными русскими буквами. Текст письма дышал злобой и яростью, словно автор выплеснул на бумагу все, что копилось годами:

«Привет, Фима, когда ты прочтешь это письмо то будешь уже мертв. Точнее, конечно, ты его никогда не прочтешь, но написать и отправить все это мне очень хочется. Не могу отказать себе в этом удовольствии.

Ты, наверное, удивился бы, получив это письмо. Хотя, кто знает, может, ты уже привык к тому, что тебя ненавидят? Ты всегда был таким... идеальным. Учился на отлично, все тебя любили, все тебя хвалили. А я? Я был для тебя никем. Ты даже не замечал меня, не так ли? Ты и сейчас, наверное, не помнишь, кто я? Но я помню тебя. Каждый твой успех, каждую твою улыбку, каждое твое слово. И знаешь что? Я ненавижу тебя.

Ты думаешь, ты такой особенный? Ты думаешь, что заслуживаешь всего, что у тебя есть? Ты ошибаешься. Ты просто удачливое ничтожество, которое умеет казаться лучше, чем есть на самом деле. Ты украл то, что должно было быть моим. Ты украл мою жизнь.

Я следил за тобой все эти годы. Я знаю, где ты живешь, с кем ты проводишь время. Я знаю о твоей жене, женах, о твоей собаке, о твоем гребанном домике в горах. Ты думал, ты в безопасности? Ты ошибался. Ты никогда не был в безопасности. Я всегда был рядом, даже если ты не видел меня. Я всегда наблюдал. Чтобы однажды. Сделать это. И вот это «однажды» наступило. Надеюсь, что перед смертью ты понял, что твоя идеальная жизнь — это была иллюзия. Ты понял, что ты ничтожество.

Теперь, когда ты наконец в аду, ты все, все поймешь. Ты поймешь, что никто не может быть счастлив, пока я несчастлив. И я был несчастлив, Фим. Из-за тебя. И это твоя вина, только твоя.

До встречи там, где ты сейчас, надеюсь, что очень нескорой».

Ефим, дочитав в высшей мере странное письмо, почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он перечитывает текст еще раз, пытаясь понять, кто мог его написать. В памяти всплывали лица одноклассников, но ни одно из них не казалось ему подходящим. Софи, заметив его беспокойство, подошла к нему и осторожно взглянула на письмо.

— Белого порошка нет? - спросила она очень серьезно.

- Порошка-то нет. Но мы должны что-то сделать, как-то отреагировать — ответил он, - потому что оно все пропитано каким-то… духовным ядом.

Симон, чувствуя напряжение, тоже подошел к ним и сел у ног, поглядывая вверх на людей, как будто пытаясь посочувствовать своим хозяевам.

Ефим обнял Софи, стараясь успокоить ее, но сам ощущал, как тревога сжимает его сердце. Он понимал, что это не пустая угроза. Кто-то действительно следил за ним. Кто-то, знавший о его жизни слишком много. И теперь этот кто-то вышел из тени.

- Что там написано? – полюбопытствовала Софи. Ефим вздохнул и вкратце перевел на французский:

- …quand tu liras cette lettre tu seras déjà morte. Plus précisément, bien sûr, tu ne la liras jamais, mais j'ai vraiment envie de l'écrire et de l'envoyer….

- О ужас! - вырвалось у нее тоже по-французски.

- Tu as volé ce qui aurait dû m'appartenir. Tu as volé ma vie, - переводил Ефим далее.

- Да это больной человек, - возмущалась Софи, - personne malade.

- Je t'ai observé toutes ces années. Je sais où tu vis, avec qui tu passes du temps, - перевел Фима.

- Маньяк, маньяк и больше ничего, - настаивала Софи. – Надо отнести это письмо в полицию!

Ефим вытащил свой телефон и набрал номер следовательницы:

- Сара Хюбер слушает, - раздалось в телефоне.

- Добрый день, Сара, - произнес в трубку Ефим. – Ко мне пришло странное письмо с угрозами.

- Я хотела бы его прочитать, - сразу сказала она.

- Могу вас с ним ознакомить, но вот только вам самой это будет сделать затруднительно, так как оно написано по-русски, - пояснил Ефим. – Что касается содержания, то оно полно неприязни и написано… адресовано как бы ко мне уже мертвому.

— Вот ведь, какой затейник, - удивилась Сара. – Но почему по-русски?

- Потому что я, среди всего прочего, говорю еще и по-русски, - пояснил он, не вдаваясь в подробности. - А также, помимо немецкого, на котором мы говорим, по-английски, по-французски – немного. А еще учу местный швейцарский диалект.

Последнее он сказал просто из элементарной вежливости, никакой необходимости в этом не было, местные прекрасно понимали его очень правильный, литературный немецкий, или точнее сказать эдакой германо-австрийский немецкий, потому что на швейцарском диалекте уже давно и книги писались, и издавались газеты.

- В этом я могу вам помочь, - сказала Сара с какой-то особой интонацией, давно и хорошо ему знакомой, так что он даже с опаской покосился на Софи.

- Можете приехать лично или послать кого-то? – спросил Ефим. – Моя подруга опасается, что письмо отравлено, хотя никакого «белого порошка» мы в конверте не обнаружили.

- Я приеду, - ответила Сара. Тут же Софи посмотрела на Ефима подозрительно, немного надула губки.

Их необычная, довольно трогательная история любви продолжалась и развивалась, не собираясь заканчиваться, не отпуская их из своих тенет. Разница в возрасте стала лишь фоном для глубокой эмоциональной связи. Ефим, пятидесятилетний мужчина с богатым жизненным опытом, и двадцатилетняя Софи, полная энергии и юношеской непосредственности, создали особый союз, основанный на взаимном уважении, интересе друг к другу и взаимопонимании. Их цюрихская квартирка сделалась местом, где их любовь расцветала, а старый корги Симка, верный спутник Ефима на протяжении многих лет, стал неотъемлемой частью их маленькой семьи.

Софи решила чуть приоткрыть окно, в которое тут же залетел ветерок с реки Лиммат, чтобы разбавить собой царящую тут внутри атмосферу продуманного уюта, созданного профессионалом в этом деле. Точнее профессионалкой, которая успела даже здесь немного пожить, еще до Софи.

- Заварить чаю? – предложила девушка.

Ефим плюхнулся в свое любимое кресло у окна, в котором он порой сиживал, читая да поглядывая на Софи, которая, наоборот, предпочитала устроиться рядом, на полу, склонившись над ноутбуком. Она в принципе училась в местном университете, куда Фима после того, как вырвал из мира высокой моды, подиумов и показов, ее пристроил, аргументировав это тем, что молодость – это пора амбиций и мечтаний, которые необходимо реализовывать. Хотя на самом деле Софи ничего особенного не хотела, кроме того, чтобы, совсем как Симка, быть рядом с ним.

Старый корги, улегся на своем любимом коврике рядом с камином. Его движения стали медленными, но он по-прежнему был предан своим хозяевам. Иногда он приподнимал голову, чтобы посмотреть на Ефима, словно проверяя, все ли в порядке. Софи, заметив это, улыбнулась и подозвала его к себе. Симка нехотя встал и подошел к ней, чтобы получить свою порцию ласки.

— Симка, ты сегодня такой важный, — улыбнулась Софи, гладя его по голове. — Как будто ты главный в доме.

Ефим, подумал немного, посмотрел на них с теплой улыбкой, и прокомментировал:

— Он и есть главный, мы всего лишь его слуги. А что касается чая, то давай дождемся следовательницы.

Они посидели в тишине, слушая, как за окном шумит город. Симка, почувствовав, что его хозяева довольны им и друг другом, снова улегся на коврик, удовлетворенно вздыхая. Софи положила голову на плечо Ефима, и он обнял ее, буквально чувствуя, как их сердца бьются почти что в унисон.

До того момента как приехала следовательница, Ефим успел сделать два звонка: своему бывшему однокласснику Александру, работавшему в подразделении безопасности серьезной компании в Москве и частному детективу Фридриху Фогелю, которым подробно рассказал о полученном зловещем письме. Также он отправил им сканы письма.

Действовал Ефим, несмотря на внутреннее напряжение, хладнокровно. Он понимал, что ситуация требует реакции, и он уже обращался ранее к тем, кому доверял. А теперь нужно было лишь откорректировать их возможные действия.

Александр, бывший одноклассник Ефима, был человеком дела. Работая в структуре крупной компании в Москве, он имел доступ к ресурсам и связи, которые могли помочь в любой ситуации. Ефим знал, что если кто-то сможет быстро разобраться в происходящем, то это он:

— Саша, это Ефим, — начал он, как только на том конце провода ответили. — Я снова попал под удар, но на этот раз пристрелил нападавшего. Это был снова тот же человек, что хотел меня задушить. А еще получил письмо... как бы угрожающее. Кто-то следил за мной, знает о моей жизни, возможно о Софи. И это… наш бывший одноклассник, не могу только понять, кто именно.

Александр, привыкший к серьезным разговорам, сразу переключился в рабочий режим:

— Ефим, расскажи все подробно. Само письмо на бумаге или электронное? Есть ли какие-то детали, которые могут помочь идентифицировать автора?

Ефим зачитал письмо, подробно описал его содержание и то, как оно было доставлено. Александр внимательно слушал, изредка задавая уточняющие вопросы.

— Я, наверное, вынужден буду подключить наших аналитиков. Они могут помочь отследить, откуда это письмо. Если автор действительно следил за тобой, он мог оставить следы в сети или где-то еще. И ты держи меня в курсе, и, если что-то еще произойдет, звони сразу.

- Ну по крайней мере можно отмести тех, кого я подозревал, - заметил Ефим. – О ком рассказывал в прошлый раз.

- Да, кстати. Я начал работать по той твоей наводке и небезрезультатно, - признался Александр. - Так что твой предыдущий звонок оказался небесполезен. Для меня по крайней мере …

Второй его собеседник, детектив Фридрих Фогель, человек, которому Ефим вполне доверял. Они познакомились, когда тот помог Ефиму в одном из его прошлых проектов, и с тех пор, уже несколько лет, поддерживали контакт. Фогель, человек дотошный, умел находить то, что другие порой упускали.

Ему Ефим тоже предложил откорректировать действия в контексте получения им письма-несчастья, если работа, конечно, была начата, ведь все развивалось столь стремительно. Рассказал, что кто-то из его прошлого, возможно, бывший одноклассник, следит за ним и его семьей. Во второй раз передал содержание письма, упомянув, что автор явно знает о его жизни. Фогель записал все детали и пообещал форсировать расследование, проверить почтовый штемпель, поскольку письмо было отправлено по почте, и отследить возможные связи.

Глава 17

Через час после того, как Ефим закончил телефонные разговоры, в дверь квартиры позвонили. Это, как и ожидалось, оказалась следовательница, Сара Фогель, стройная, с короткими темными волосами и пытливым взглядом, она поздоровалась, быстро и внимательно осмотрела квартиру:

—Кто-то, кто мог бы держать на вас обиду? — спросила она, беря с места в карьер.

— Не могу вспомнить кого-то конкретного, - так же быстро ответил Ефим, поскольку думал все время именно об этом. - Но в письме чувствуется личная ненависть. Это кто-то из моего прошлого, некто знающий меня давно.

Он протянул ей письмо в конверте, которые они с Софи засунули-таки от греха подальше в небольшой полиэтиленовый пакет-файл.

Сара кивнула:

— Мы проверим почтовый штемпель и попробуем отследить, откуда пришло письмо, - сказала она. - Также я рекомендую усилить меры безопасности: установите камеры, смените замки и будьте осторожны с незнакомцами.

Софи, слушая это, сжала руку Ефима. Ее тревога нарастала, но она старалась держаться ради Ефима и Симки, который, как будто понимая всю серьезность ситуации, не отходил от них ни на шаг. Пес как всегда, был рядом, напоминая им, что даже в самые темные моменты есть место для любви и верности.

Ефим же наоборот не мог отделаться от ощущения некой анекдотичности всего происходящего. Ведь он уже задействовал троих, кроме этой молодой и довольно-таки привлекательной следовательницы, еще и своего школьного друга Александра с местным детективом Фридрихом Фогелем. Они тоже, хотелось бы верить, начали работать над разгадкой «тайны зловещего письма». Ефим, несмотря на страх Софи, который он хорошо чувствовал, едва сдерживал улыбку, и, для того, чтобы не выглядеть глупо, понимая, что они не одни, улыбнулся обернувшись к Софи и погладил ее по руке, как бы ее успокаивая и подбадривая.

- Попьем кофе? – предложила та.

- Я бы и съесть что-нибудь не отказалась, - откровенно призналась следовательница, - меня как выдернули с утра из дома по вашему делу, я так и не перекусила.

- Ну конечно, - гостеприимно согласилась Софи. – У нас полный холодильник всего. Мы заказываем продукты и не успеваем ими воспользоваться.

Они расположились у стола и вскоре перед следовательницей оказались большая кружка кофе, бутерброд и готовый салат из сыра и творога с орехами, на упаковку которого Софи внимательно посмотрела и с радостью сообщила:

- Не просрочено, есть можно.

Сара принялась утолять свой голод, откусывая маленькими кусочками бутерброд с мягким сыром и ветчиной и запивать его кофе. Не отказалась и от салата.

Когда она немного подкрепилась, съев половинку бутерброда и отполовинив упаковку с салатом Ефим спросил:

- Как там мой налетчик?

- Жив, - ответила Сара, жуя и оттого чуть помедлив. - Состояние средней тяжести. Пока еще не допрашивали. Понятно только, что у него шведский паспорт.

- Наркоман? – спросил Ефим еще через некоторое время, чтобы не мешать Саре. Она только покивала головой.

- Скорее всего в Швеции на него сведений не обнаружится? – предположил Фима. – Но я кажется, злоупотребляю расспросами, в конце концов следователь тут вы я не я.

А я тут вспомнил анекдот про маньяка неудачника и пока вы едите, расскажу: «Жила-была одна девушка, которая среди подруг имела репутацию настоящего магнита для неприятностей. Из тех людей, с которыми постоянно что-то случается. Например, она могла облокотиться в общественном транспорте на заднее стекло, а оно вываливалось. Но самый-самый неожиданный случай произошел, когда на неё… напал маньяк.

Но это был не обычный маньяк, а, как оказалось… маньяк-онанист. Да, бывают и такие. Он затащил её в какое-то укромное место — то ли в подъезд, то ли на стройку — и начал своё «дело». Однако, как это часто бывало с героиней истории, ситуация приняла неожиданный оборот. У маньяка внезапно случился… приступ эпилепсии…»

На этом моменте Сара стала вдруг хохотать, прикрывая рот, из которого чуть не выскочило все то, что она пережевывала. Софи тоже захихикала, то ли за компанию, то ли над тем, что творится с Сарой.

- «И что же делает несостоявшаяся жертва? – продолжил Ефим, как только две молодые женщины чуток отсмеялись, - Вместо того чтобы убежать, она, добрейшей души человек, потратила два часа, чтобы доставить его в больницу. Вот такой поворот! Так что, если кто-то говорит, что кому-то не везёт, можно возразить: иногда невезение оборачивается довольно забавными ситуациями. И даже героическими».

Тут опять последовали два синхронных взрыва хохота. Сара и Софи смеялись целую минуту не меньше. Потом следовательница сказала, вытирая слезы:

- Лучше бы вы сразу рассказали эту историю, она вполне могла бы заменить обед. Я обязательно расскажу её коллегам.

— Вот фрукты, - потчевала гостю Софи.

- А как вы познакомились? – спросила Сара, видимо немного освоившись в их компании.

- Думаете это может иметь отношение к происшествию? – с улыбкой ответил вопросом на вопрос Ефим.

- Я пока не знаю, - ответила Сара, разведя руки, в одной из которых был недоеденный бутерброд, с которым она никак не могла покончить, а в другой вилка с кусочком салата. - Но всякое конечно может случится. Хотя, извините, но мне и самой это интересно, чисто по-человечески.

- Вы не замужем? – спросил Ефим. – Простите за этот вопрос, я снова задаю их слишком много, ведь следователь тут вы.

- Я не замужем, - покладисто ответила Сара, - и постоянного парня у меня тоже нет.

- Хорошо, - сказал Ефим. – Но, наверное, у вас есть какое-то предположение по нашему поводу? Расскажите, выдвиньте свою версию. А потом я скажу, насколько вы оказались правы.

- Ну-у, - недовольно протянула Сара. – Так не интересно, но ладно… Ваши отношения начались… неожиданно. Вы, студентка, приехавшая в Цюрих из другой страны… познакомилась с Ефимом в университете, где он иногда читал… лекции по философии. Вас привлекли в нем мудрость и спокойствие, а вас в ней привлекли ее красота, энергия и жажда жизни. Несмотря на разницу в возрасте, вы быстро нашли общий язык и постепенно стали близки.

- Отлично, - похвалил Ефим. – Что-то вы угадали правильно. То, что Софи действительно учится в университете. Но она поступила туда уже после того, как мы подружились и стали жить вместе.

Он посмотрел на Софи и спросил:

- Может ты, милая, хочешь рассказать историю нашего с тобой знакомства?

- Я могу конечно, - согласилась девушка. – Я работала моделью. Однажды мы поехали в качестве таких «живых вешалок» на аукцион драгоценностей.

- Там были и топ-модели? – переспросила Сара заинтересованно.

- Если вы имеете в виду каких-нибудь Жизель Бюндхен или Кендалл Дженнер, то их не было, - ответила Софи.

- Насколько я помню, рассматривалась кандидатура дочери Синди Кроуфорд Кайи, - вставил пару слов Ефим. На что Сара сделала круглые глаза и удивленно приоткрыла ротик. – Но… что-то не срослось.

- Ну, в общем, мы демонстрировали разные драгоценности. Привезли нас из отеля, мы переоделись и стали по очереди выходить. Мой выход. На меня цепляют какое-то тяжеленное золотое колье с бриллиантами в виде рабского ошейника…

- Новодел в восточном стиле, - уточнил Ефим.

- … и тут я чувствую, что у меня натурально закружилась голова, продолжила воспоминать Софи. - Ни до, ни после у меня ничего подобного не было. Видимо просто после перелета немножко устала.

- И что? – с большим любопытством спросила Сара, покончившая с бутербродом и салатом и принявшаяся-таки за фрукты.

- И тут какой-то мужчина спросил меня о самочувствии сначала по-английски, потом по-французски, - продолжила Софи. - Я ответила, что справлюсь, на смотря на легкое головокружение. А он взял меня под за локоть и за талию и… вышел на показ вместе со мной. Получилось, мы демонстрировали это колье вместе.

- Уже объявили показ, публика была разогрета, - пояснил Ефим.- Пора было начинать.

- Я успела его рассмотреть и мне в тот момент почему-о показалось, что он очень напоминает моего папу, - призналась Софи. - Эфим и в самом деле немного похож на Жан-Поля, но совсем чуть-чуть. А тогда, мне почему-то показалось, что ну просто одно лицо.

Пока мы там стояли, и он держал меня за талию и за руку, мне стало гораздо легче. Я могла бы дальше сама продолжить, но вырываться не стала. Точнее… попробовала, но он держал меня очень крепко. Он такой сильный.

Софи с улыбкой бросила на Ефима взгляд, полный нежности.

- И с тех пор так и держит? – предположила Сара. Софи кивнула и продолжила свой рассказ:

- Он проявил обо мне заботу. Предложил сходить пообедать, показать город. Я согласилась, потому что он не выглядел маньяком из того анекдота. После короткого общения я дала ему свой номер телефона и… он стал мне названивать. А потом и я ему. У нас оказалось масса тем для разговоров. Эфим такой прикольный.

- Ваша история — это напоминание о том, что любовь не знает границ, будь то возраст, расстояние или что-то еще, - вздохнула Сара.

- А тут еще Симка! – воскликнула Софи. - Пес и Эфим уже больше десяти лет вместе. Они так понимают друг друга. Сначала Симон отнесся ко мне с недоверием, но вскоре принял в стаю. Теперь он, несмотря на свой возраст, всегда старается быть рядом с нами, как будто чувствует, что его присутствие важно для нашего счастья.

- Нет, Софи, Симка сразу тебя полюбил, - возразил Ефим. Она ему только улыбнулась.

- И какие у вас планы на будущее? - продолжала свой допрос Сара.

- Наши отношения вызывают вопросы у некоторых, - призналась Софи. - Мы научились не обращать внимания на чужие мнения. Я научилась. Эфим как-то всегда был выше этого, мне кажется. Мы знаем, что наши чувства друг к другу настоящие, и это главное. Мы вместе планируем путешествия, разговариваем о новых книгах. Я мечтаю, что одну из них напишет Эфим.

- А я мечтаю о том, как Софи закончит университет и начнет свою карьеру, - вставил Ефим. - А Симка будет рядом, чтобы поддерживать нас.

- Главное — это те моменты, которые мы проводим вместе, - продолжила Софи. – Здесь в этой уютной квартире, каждый день становился для нас маленьким праздником. А там в горах был просто рай. И вот случилось это…

- Я уверен мы всё преодолеем при содействии швейцарской полиции и лично следователя Сары Фогель, - веско заявил Ефим. На самом деле он вовсе не был уверен ни в Саре, ни в швейцарской полиции.

Но та кивнула с одобрением, приняв его высказывание за чистую монету. Она явно проявляла интерес к ним, почувствовала, что перед ней не просто некие люди, попавшие в неприятную ситуацию, а эдакие «крепкие орешки», которые держатся вместе, несмотря на все трудности и вполне способны многое преодолеть.

— Вы сильные, — произнесла она, откладывая вилку и вытирая руки салфеткой. — И ваша история действительно вдохновляет. Но сейчас важно сосредоточиться на том, что происходит вокруг этого письма и нападения. Мы должны выяснить, кто стоит за этим, и убедиться, что вы в безопасности.

- Мы потерпевшая стороны, - поправил ее Ефим. - Но вы тоже по-своему правы. Мы не можем позволить этому человеку разрушить нашу жизнь. А для этого будем сотрудничать с вами и делать всё, что потребуется.

Софи, держа за руку Ефима, добавила:

— Мы справимся. Не позволим никому нас запугать.

Сара улыбнулась, чувствуя, что её первоначальная настороженность сменилась уважением и личной симпатией к этой паре.

— Хорошо, — сказала она, вставая. — Я начну с проверки почтового штемпеля и анализа письма. Свяжусь с коллегами, чтобы узнать больше о нападавшем. А вы пока продолжайте жить своей жизнью, но просто будьте осторожны. Установите камеры, как я советовала, и не открывайте дверь незнакомцам.

— Спасибо, Сара, — сказал Ефим, провожая её к двери. — Мы ценим вашу помощь.

А потом он проводил ее и до лифта, ему показалось, что молодой женщине очень не хочется от них уходить.

Когда дверь лифта закрылась, Ефим обнял Софи.

— Всё будет хорошо, — прошептал он.

Софи кивнула, прижимаясь к нему. И в этот момент, несмотря на тревогу и неопределенность, они чувствовали, что их связь сильнее любых угроз. Вместе они смогут преодолеть всё, что бы ни случилось.

- А еще я хочу сходить в спортзал, - неожиданно сказал он.

- Куда? – не поняла Софи. – В какой еще спортзал?

- Поиграть в баскетбол! – пояснил он. Девушка встретила это утверждение с большим удивлением.

- Ну… я помню, что ты любишь смотреть видео с лучшими моментами Майкла Джордана, - сказала Софи. – Но сейчас это вообще ко времени?

- Да, ты права, - согласился он. – Баскетбол можно отложить на завтра. А сегодня у меня математическая олимпиада.

- Математическое что? Где? Ты о чем Эфим? Родной, ты не переутомился? - она обняла его, встревоженно заглянула в глаза. - На тебя столько всего навалилось! Бедный.

- Ну я же тебе рассказывал, кажется, про мои сны? Или не рассказывал? Мне снится один и тот же сон

- Школа? – вспомнила Софи, - но я же прочитала, что она снится - к жизненным переменам.

- И в этом моем повторяющемся сне у меня скоро математические соревнования, - пояснил он.

- Ты смеешься надо мной, милый! – укорила его юная женщина. – Я считаю, что тебе следует обратиться к психологу.

Софи нежно провела ладошкой по его щеке. Но Ефим ни над кем не смеялся. Он был в привычном уже отчаянии, от невозможности понять ситуацию, в которую он проваливался время от времени. Каждая его линия жизни в отдельности была конечно непростой, сложной, но вполне поддающейся дальнейшему прохождение. Но обе вместе крайне все запутывали.

- Ладно, - согласился Ефим. – Психолог так психолог. Но чур занимаешься этим ты.

У него вдруг появилась интересная идея. Ведь все невероятное на этом свете для кого-то может оказаться совершенно очевидным. Он слышал краем уха, что советские физики круга Ландау были способны на генерацию самых разных идей. Про школу Петра Капицы он ничего такого не слыхал. Но можно было покрутиться там, поговорить, порасспрашивать. Не исключено, что он найдет там ответ на свой не то, что даже непростой вопрос, а на такой вопрос, который может быть и не вопрос вовсе…

Он уже почти смирился с тем обстоятельством, что сегодня вечером, да и не вечером, а в любой момент времени - может неожиданно оказаться в 1977 году. А если это неизбежно, то можно было бы как-то подготовится. Подучить математику, посмотреть, что там такого открыл академик Капица старший, прежде чем его самого закрыли в Союзе, сделав невыездным. Поиграть в баскетбол, в хоккей.

«А почему в хоккей? – подумал Фима. - Хоккей пока не заказывали. Да, я в детстве играл в хоккей и однажды даже чуть не покалечил своего соперника по хоккейной площадке, едва не выбив глаз пацану. Но это были просто бессмысленные и беспощадные дворовые забавы».

- Я могу, - с готовностью согласилась Софи на предложение поискать психоаналитика. - Найду тебе лучшего в городе.

- Ищи на планшете, - распорядился Ефим, - а я, как глава семьи, займу письменный стол.

«Софи конечно права, - подумал он при этом. — Это ненормально, когда взрослый, мягко выражаясь, человек, более чем зрелый тип - готовится прожить жизнь подростка. Чаще, да какое там «чаще», всегда случается наоборот».

Засев за ноутбук он быстро выяснил, что Петру Капице присудили Нобелевскую премию по физике действительно в 1978 году за его выдающиеся исследования в области физики низких температур, в частности за открытие и изучение явления сверхтекучести жидкого гелия.

Капица был скорее экспериментатор, в отличие от Ландау, он разработал уникальные методы получения экстремально низких температур, близких к абсолютному нулю, и смог достичь температуры, при которой гелий переходит в сверхтекучее состояние. Это состояние вещества характеризуется полным отсутствием вязкости, что позволяет жидкости течь без трения и проявлять необычные квантовые свойства.

Но его работы не только расширили понимание квантовой физики, но и заложили основы для дальнейших исследований в области конденсированных сред и сверхпроводимости. Нобелевский комитет отметил, что открытия Капицы имели фундаментальное значение для науки и открыли новые горизонты в изучении материи при экстремальных условиях.

«А ведь эти условия, если подумать, экстремальны повсюду во вселенной и внутри планет со звездами, и в открытом космосе, - пронеслось в голове у Ефима. – А разве то, что со мной происходит тоже не «сверхпроводимость» времени и пространства?»

Глава 18

Долго сидеть за компьютером, ему не дали, отвлек звонок Клауса, номинального директора аукциона, организованного здесь в Цюрихе Ефимом. Это был представительный человек единственной задачей которого было изображать важную персону. Главное для него при этом было как можно меньше раскрывать рот, потому что легкая глуповатость в его голосе нет-нет да и проскакивала. Хотя ведь и до Ефима он уже работал в другой фирме, тоже скорее всего «зиц-председателем».

Он засуетился оттого, что настоящий хозяин их фирмы, неформальный лидер, то есть сам Ефим Яковлевич, не звонил Клаусу некоторое время, отвлеченный неожиданным нападением и последовавшими вслед за этим событиями.

— Ефим, это Клаус, — начинал тот, стараясь звучать солидно, как Ефим его и учил не раз. — Где вы пропадали? Я решил сам позвонить, не дождавшись вашего звонка. Нужны ваши предложения, а я... не хотел бы принимать решения без вас.

Ефим, отвлеченный от рутинных дел бизнеса неожиданными событиями в его жизни, слегка усмехнулся. Клаус специально был нанял в качестве некой ширмы, человека, который нужен для подписи в официальных бумага и представительских функций, единственным его достоинством кроме представительности было гражданство страны.

— Клаус, не волнуйся, — ответил Ефим, слегка растягивая слова, так как, за время общения со своим швейцарским партнером, понял, что это его успокаивает, словно гипнотизирует. — Все под контролем. Ты просто продолжай играть свою роль, а я по мере возникновения проблем разберусь со всем остальным. Если что-то срочное, я всегда на связи. Пока же никаких проблем у нас с тобой нет.

Клаус, слегка смущенный, но довольный, что Ефим наконец его успокоил ответил:

— Хорошо, Ефим, я понял. Но, пожалуйста, не исчезайте надолго. Без вас я как без рук, — добавил он, и из его голоса исчезали нотки беспокойства.

Ефим, которого Клаус обычно лишь веселил, сейчас отчего-то почувствовал к нему что-то вроде легкого раздражения, произнес в трубку:

— Не переживай, Клаус. Ты — наша мощная представительская сила, а я — твои мозги, скромный консультант. Так было, будет и должно быть. До связи, мой дорогой.

И, не дожидаясь ответа, он положил трубку, нажал значок отбоя на экране смартфона. Ефим живо представил себе как Клаус, оставшись наедине с телефоном, вздыхает. Он ведь был вовсе не полный идиот, понимал, что его роль весьма и весьма невелика, но возможно в глубине души надеялся, что когда-нибудь и его голос будет иметь вес. Пока же он снова должен надеть маску представительного руководителя и вернутся к своим обязанностям, оставляя все решения Ефиму.

А тот уже просмотрел письма бухгалтера их предприятия и судя по отчетам, бизнес шел своим чередом, как то судно, которое, однажды отойдя от причальной стенки порта, и, поймав ветер в паруса, отправляется в плаванье и уже, не требуя пристального внимания капитана, если конечно на судне правильная команда.

У Ефима, помимо этого швейцарского аукциона было еще 14 зарегистрированных предприятий в разных странах мира. Они-то как раз требовали подчас большего внимания. Хотя исполнительные директоры на них имелись и даже более самостоятельные, чем Клаус. Среди них были и акционерные общества, и товарищества, и прочие формы собственности, некоторые друг с другом, взаимосвязанные, другие нет.

- Милый, - тем временем активизировалась Софи, - я изучила психоаналитический сегмент города. Ты знаешь предметом консультационных интересов могут быть самые разные темы.

- Я весь внимание, - отозвался Ефим.

- В основном это «истощение, проблемы с производительностью, выгорание и нарушения сна», - перечислила она.

- Слава богу ничего из перечисленного тобой я у себя не чувствую, - возразил мужчина. – Бессонницы нет, есть слишком яркие сны на грани или за гранью реальности.

- Страхи, фобии и депрессия, - посмотрела на него Софи с надеждой. Он отрицательно покачал головой.

- Психосоматические расстройства? – неуверенно спросила она.

— Это когда что-то болит, – уточнил он, – а причины неясны. Все болезни от нервов.

- Откровенно говоря смутно себе представляю, что это такое, - сморщила носик девушка, оправдываясь, – я же, по твоему настоянию, учусь на экономическом, а не на медицинском.

- Ну понятно, для тебя это все равно что… столица Башкортостана, - предположил Ефим.

- Столица чего? – удивилась она. – Милый, не выдумывай, нет такого государства. Вот, тут у них еще – «трудные жизненные фазы или кризисы»!

- Эти ребята консультирую от всего? – предположил он. Софи задумалась на мгновение вчитываясь в объявление и согласилась:

- Вообще-то да, похоже на то, вот смотри: «убытки из-за раздельного проживания, развода или смерти, проблемы в отношениях и парах», - зачитала она, время от времени поглядывая на него. – «Мы поможем вам найти путь к благополучию и равновесию. Вместе разрабатываем решения и определяем шаги, необходимые для преодоления кризиса, и оказывая вам поддержку в их реализации. Мы понимаем консультирование и терапию как поддержку в самопомощи, которая уместна только до тех пор, пока это необходимо. Поэтому укрепление самостоятельности тех, кто обращается за советом, является важной целью каждой консультации и терапии».

- Надеюсь первая консультация бесплатная? – поинтересовался Ефим.

- Можно выяснить, - предложила Софи, посмотрев на Ефима вопросительно. Он только с улыбкой махнул рукой, а Софи присев к нем на колени, откинулась немного назад и набрав тонким пальчиком на своем смартфоне номер, стала ждать ответа. Когда он последовал, Ефим уже гладил ее гладкие коленки, поскольку поза Софи к этому располагала:

- Алло, - откликнулась Софи и поощрительно улыбнулась Ефиму, руки которого с коленок поднялись по гладкой коже девушки все выше и выше. – Нам хотелось бы проконсультироваться по сновидениям и вообще «трудным жизненным фазам или кризисам».

При этом Софи засопела носиком и ее глаза немножко затуманились, потому что Ефим залез к ней под короткие шортики, а другой рукой под майку. В телефоне же вовсю впаривали свои услуги, в надежде заполучить клиента:

- У нас проводится психологическое консультирование и психотерапия. Для нас личность находится в центре внимания. Мы встречаемся с людьми на одном уровне, сопровождаем и поддерживаем в трудные периоды жизни и кризисы. Вместе с вами мы найдем решение ваших проблем...

- Да, да! - Произнесла Софи в трубку, и Ефим понял это по-своему, освободив ее и от шортов, от футболки, потом скинул и с себя все лишнее, пристроил девушку к себе спиной, а она выгнула талию и загоревшись с пол оборота, позволила ему, легко войти в себя.

А в смартфоне вовсю разглагольствовал женский голос:

- Наша психотерапия расположена прямо у главного вокзала Цюриха! Вы найдете нас в самом центре, прямо за Sihlpost и Europapassage, по адресу Lagerstrasse 46, в пяти минутах ходьбы от Центрального железнодорожного вокзала города.

Ефим одной рукой сдавливал грудь Софи, а другой потянулся к ее руке с телефоном, но отчего-то не нашел значок отбоя в смартфоне и на громкой связи продолжалась живая реклама, произносимая специально обученным человеком:

- У нас есть консультационные и терапевтические услуги, а также специальные и групповые предложения.

Вот на «групповых предложениях» Софи отчего то стала постанывать, видимо так совпало.

- Халло? – прозвучало в трубке удивленно.

- Да, - только и смогла ответить Софи, Ефим приник к ее уху и немного сжав его губами поводил туда-сюда языком, на что она изогнулась и умудрилась подставить для этого свой рот. При этом оба тяжело дышали и сопели. Так что не удивительно, что в телефоне сказали:

- У нас есть видеоконсультация онлайн или по телефону… Да, мы также предлагаем наши консультационные услуги онлайн. Если вы хотите провести консультацию онлайн, свяжитесь с нашими контактными лицами. Мы будем рады проинформировать вас о всех возможностях.

- Я так рада, так рада, - сказала Софи, тяжело дыша, после того как они одновременно кончили.

- Мне очень приятно, - сказали по телефону.

- И мне… очень, очень – отозвалась Софи и по ее телу пробежала очередная волна оргазма. – Еще, милый, еще.

Последние слова она прошептала, отодвинувшись от трубки, которую они сжимали оба. Ефим не стал себя долго упрашивать благо это оказалось не трудно, а наоборот очень приятно.

Разумеется, начавшийся так воодушевляюще разговор с психологами не мог кончится ничем. Но Ефим не был бы собой если бы, отобрав из ослабевших рук Софи смартфон, не задал прямой вопрос:

- Могу я рассчитывать на первую бесплатную консультацию?

Собеседница замялась и через некоторое время сказала, видимо с кем-то проконсультировавшись:

- Вам полагается скидка.

- В таком случае я вынужден буду обратиться к вашим коллегам, - пригрозил он.

- Ну ладно, - ответили ему. – Но это будет консультация обычного врача.

- А у вас есть и необычные? – спросил Ефим.

- Да, у нас, например, консультирует знаменитый профессор Жан-Жак Гуйе, но к нему следует записываться на прием заранее.

- Он много потеряет, не изучив мой уникальный случай, - сообщил Ефим не без угрозы в голосе.

Софи предложила поездку на такси от моста через реку Лиммат к площади железнодорожного вокзала, но Ефим отговорил ее это делать, резонно заметив, что на такси придется ехать пятнадцать минут, а пешком тут минут семь, не более:

- Мы ходили туда гулять с Симкой.

Они собрались минут за двадцать, сходив в душ. Вся прогулка, а Симон, конечно, пошел вместе с ними, была с видом на реку, мелькавшую среди зданий и деревьев. По ней скользили лодки, а на берегах тоже кипела жизнь: туристы фотографировали виды, местные спешили по своим делам.

Ефим и Софи жили в Старом города, где казалось, время остановилось. Они прошли мимо уютных кафе, бутиков и антикварных лавок, центр Цюриха сочетал в себе шарм старины и динамику современности.

Через несколько минут они оказались на просторной площади перед железнодорожным вокзалом. Его величественное здание, украшенное часами, встретило их суетой приезжающих и отъезжающих.

В самой клинике их встретил некто Стефан Штайнебах. Не смотря на немецкие имя и фамилию внешность у него была какая-то не очень арийская. Впрочем, про Ефима с его сугубо немецкой фамилией это тоже можно было сказать.

Он, довольно расслабленный, в спортивном костюме, в котором он обычно гулял с собакой был усажен в уютном кабинете психолога, оформленном в спокойных тонах, на полках аккуратно расставлены книги, а за окном виднелись тихие улицы Цюриха. Стефан, молодой мужчина довольно нервической внешности, предложил Ефиму чашку травяного чая, от которой тот отказался.

— Расскажите, что вас беспокоит, — мягко предложил психолог, наклоняясь вперед.

— Меня беспокоят сны, - ответил Ефим. - Они стали слишком яркими, реальными. Иногда я просыпаюсь и не могу понять, где сон, а где явь?

Стефан кивнул, делая заметки в блокноте.

— Яркие сны часто связаны с эмоциональной нагрузкой. Можете описать один из таких снов?

Ефим без раздумий начал рассказывать:

— Я постоянно «впадаю в детство» - вижу своих родителей, школу, одноклассников, с которыми мы учим уроки.

Стефан внимательно слушал, затем задал вопрос:

— Как вы думаете, что символизирует этот сон? Возможно, это отражение вашего ощущения, что вы теряете контроль над чем-то важным?

Ефим задумывается, затем признается:

— В последнее время я чувствую, что с одной стороны слишком многое зависит от меня, и в то же время… не зависит ничего. Не знаю поймете ли вы меня?

Стефан дежурно улыбнулся, стараясь снять напряжение в разговоре, сделав его более откровенным:

— Сны — это способ нашего подсознания обработать эмоции и переживания. Ваш сон может быть сигналом, что вам нужно пересмотреть свои приоритеты.

— А как справляться с такими снами? – спросил он. – Они, конечно, ничуть не мешают мне отдыхать, я встаю бодрым и отдохнувшим. Но они меня беспокоят. А все время боюсь не проснуться.

— Попробуйте практиковать техники релаксации перед сном, — посоветовал Стефан. — Медитация, дыхательные упражнения или просто прогулка помогут успокоить ум. Также полезно вести дневник снов — записывайте их, чтобы лучше понять, что именно вызывает тревогу.

Ефим кивнул, обдумывая слова Стефана. Он почувствовал, что совет про дневник снов звучал довольно практично, хотя медитация и дыхательные упражнения казались ему чем-то из разряда «не для меня».

— Дневник снов, говорите? — повторил он. — А что, если я начну записывать, а потом перечитаю и пойму, что мои сны — это никакие не сны. Сплю же я, например, сейчас? И вы мне снитесь. Полный бред!

Стефан улыбнулся, но не стал поддаваться на шутливый тон.

— Сны редко бывают «бредом». Даже если они кажутся бессмысленными, они всегда что-то символизируют. Например, ваше возвращение в детство может говорить о том, что вы ищете опору в прошлом, когда всё казалось проще.

— Возможно, вы правы, - согласился Ефим, поскольку как не согласиться с трюизмом. - Иногда я действительно ловил себя на том, что вспоминаю те времена. Вот только большой вопрос, когда было проще?

— Естественно, — поддержал его Стефан, но не понятно в чем. — Но важно не застревать в прошлом. Попробуйте использовать эти сны как подсказки. Что именно в вашем детстве давало вам чувство уверенности? Может быть, это были отношения с родителями, друзьями или какие-то достижения?

Ефим пожал плечами, затем медленно произнес:

—В детстве всё казалось таким простым: учи уроки, играй с друзьями, слушай родителей. А сейчас...

Он замолчал, словно не решаясь закончить мысль. Стефан мягко подтолкнул его:

— А сейчас что?

— Сейчас я понимаю, что контроль — это иллюзия, — признался Ефим. — Я могу планировать, принимать решения. Но в итоге всё и так идёт как задумано, катится по своей колее.

Стефан кивнул, его взгляд стал ещё более внимательным.

— Это же совсем неплохо. У меня, например, не все и не всегда идет как задумано! Возможно, ваши сны — это способ вашего подсознания сказать, что пора отпустить эту иллюзию контроля. Попробуйте принять, что не всё зависит от вас, и это нормально.

Ефим вздохнул, словно сбросив с плеч груз, который, однако по-прежнему продолжал лежать себе полеживать на его плечах.

— Звучит просто, но сделать это... сложно.

— Конечно, — согласился Стефан. — Но нужно начать этот процесс. Начните с малого: например, позвольте себе иногда просто плыть по течению, не пытаясь всё контролировать. И наблюдайте, как это повлияет на ваши сны и ваше состояние в целом.

Ефим кивнул, чувствуя, что беседа, конечно, дала ему пищу для размышлений. Но в общем-то она - ни о чем. А рассказывать о происходящем не как о сне, а как о другой реальности он был пока не готов. Он встал, поблагодарил Стефана и вышел из кабинета, в коридор, где ждали его Софи и Симка.

- Ну как? – спросила она. – Ты доволен?

- Тобой да, собой не очень, - ответил он и снова подумал про медитацию, которую посоветовал психолог. Вот только когда и для чего ею заняться: сейчас чтобы попасть в детство, или наоборот не попадать туда, или в детстве, чтобы вернутся назад?

Так размышляя, он, равнодушно мазнув взглядом по железнодорожному вокзалу, чем-то напоминавшему Витебский в Питере, направился вместе с Софи и собакой обратно к своему дому. С площади Банховплац они свернули на довольно узкую улочку с бутиками известных брендов, ювелирными магазинами. На островках земли среди брусчатки тут росли деревья.

Софи держала его за руку время от времени заглядывая ему в глаза. Он ей улыбался, посвящать ее в свои непростые мысли ему не хотелось. Затем они вышли в скверик с небольшой кафешкой, где они уже не раз попробовали традиционные швейцарские десерты, луковые пироги.

Потом Симка потянул их в сторону реки Лиммат, на набережную, где они тоже любили гулять, поскольку место это было весьма живописное. На противоположном берегу виднелись старинные здания, справа и слева мосты через реку и шпиль какого-то собора, кажется Гроссмюнстера, увидев который Ефим подумал: а не заняться ли ему медитацией, о которой говорил психолог в божьем доме? Но переходить по пешеходному мостику на другую сторону реки они не стали, повернув к дому.

Глава 19

Пройдя по набережной, они не спеша вышли к Ратушному мосту, одному из самых интересных в городе, с которого открывается вид на реку и округу. Там расположились уличные музыканты и художники.

Затем они поднялись вверх по улочкам, к холму Линденхоф, историческому месту, где когда-то находился римский форт, а позже — средневековый замок. Теперь это был просто тихий парк с деревьями, скамейками и видом на старый город. Они присели отдохнуть на скамейку. Потом можно было спуститься к улице Линденхофштрассе, с её кафе, сувенирными магазинами. Тихое место, несмотря на то что в самом центре.

Далее, повернув налево, можно было зайти домой или отправиться в одно из близлежащих заведений, чтобы попить кофе со швейцарскими деликатесами, рассматривая в окно прохожих. Город был одновременно оживленный и спокойный. Прогулка из дома до вокзала, а потом назад на Этенбахгассе обычно занимала около 30–40 минут, если они ходили в ту сторону, что и сейчас, но с остановками могла легко и без напряжения растянуться на час-полтора, а то и на пару часов, что с хозяевами и собакой порой случалось.

Ефим огляделся по сторонам, тут в сквере, окруженном каменной балюстрадой, они были не совсем одни. На другом конце на скамейке сидела и копалась в сумочке еще одна собачница, молодая женщина лет тридцати, гуляющая с овчаркой. Симка тут же сдержанно заинтересовался, завилял хвостом. Ефим тоже присмотрелся, но не узнал кто бы это мог быть, оставалась надежда, что пес узнал. При случае, нужно было приветливо кивнуть или помахать рукой.

Слегка напрягся Ефим потому, что совсем рядом с этим местом на него недавно нападал неизвестный швед. Он наблюдал за тем, как его пес заинтересовался «незнакомкой». Хотя не понял: может быть, для него это не такие уж и незнакомцы? Хвост пса ритмично вилял туда-сюда, выражая любопытство и дружелюбие. Сейчас нужно действовать осторожно: вдруг женщина действительно гуляет не по его душу, а он просто не помнит ее?

Во всяком случае, трудно себе представить, что неизвестный злоумышленник, направивший по его душу киллера, которого сейчас лечили в больнице, теперь действует очень хитро и перед ними - второй киллер точнее киллерица, на этот раз под видом собачницы? Как бы то ни было, он решил кивнул женщине. Симка, почувствовав настроение хозяина, сделал пару шагов в ее сторону.

Женщина, наконец подняла голову и на мгновение задержала взгляд на Ефиме с Софи. Ее лицо оставалось спокойным, но на нем мелькнуло что-то неуловимое — то ли удивление, то ли легкая растерянность. Она быстро опустила глаза обратно в сумочку, словно стараясь избежать дальнейшего контакта.

— Ладно, дружище, не будем мешать, — тихо сказал он псу, который переминался рядом, погладим того по голове. Симка продолжал поглядывать в сторону женщины и ее собаки, которая бегала по площадке, время от времени тоже оглядываясь на свою хозяйку. Они не торопились приблизится к чужим. Ефим еще раз оглядел сквер: каменная балюстрада, аккуратные дорожки, деревья, понемногу сбрасывающие свою листву - не раз в год, а в течение всего года, — все это создавало атмосферу уюта и спокойствия. Что-то в этой ситуации заставило его почувствовать легкую тревогу. Хотя не мудрено, если на тебя пару раз покушались, станешь параноиком.

Софи, обратив внимание на беспокойство Ефима встала и предложила:

- Мы сходим поздороваемся с собачкой?

Ефим в ответ только пожал плечами - в принципе событие довольно рутинное, просто с недавних пор он сам сделался чересчур осторожным, вот Софи, почувствовав его настороженность, и отправилась на знакомство с чужой собакой, как на разведку, «в рейд по вражеским тылам».

Овчарка тоже проявила к ним интерес, гавкнула, но сама навстречу не побежала. Ефим подумал, что она уж очень хорошо выдрессирована. Его девушка вместе со старым псом неспеша подошли к ней, собаки обнюхали друг друга, познакомились поближе, стали понемногу играть, в основном конечно овчарка, которая, как это обычно бывает у четвероногих друзей, прижималась к земле, опустившись на передние лапы, скакала туда-сюда. Симон держался спокойнее, хотя тоже был рад встрече. Скорее всего овчарка была дружелюбной, послушной сучкой.

Вскоре к Софи подошла и хозяйка овчарки, они поздоровались и о чем-то заговорили. Ефим еще раз огляделся вокруг, но других людей не увидел и пришел к выводу, что встреченная ими пара гуляющих существ, что четвероногое, что двуногое - опасности не представляют, а двуногое кстати - весьма длинноногое.

Конечно, поговорку про случившееся дважды он помнил, но вряд ли третье покушение на него произойдет также динамично и стремительно, как два первых. Заказчик, пославший из Стокгольма непонятного наркомана, сейчас, наверное, радуется, что уничтожил Ефима, ненавистного ему, по каким-то надуманным причинам. Должно пройти время пока он узнает, что жертва не только жива, но более того, превратилась из жертвы в охотника, посредством ружья и резиновых пуль.

Надо было бы поехать в эту Швецию и самостоятельно поискать недоброжелателя среди русскоязычных переселенцев. А еще - можно было бы поискать заказчика его убийства в прошлом. Для этого и ехать никуда не нужно, сделать это скорее всего можно будет прямо вечером, точнее ночью, когда он ляжет спать. Такое уже происходило, и, опять же по принципу «то, что случилось однажды может и не повторится, а то, что уже происходило дважды случится и трижды, и четырежды», он неизбежно перенесется в свое детство, к родителям, в школу, где придется ехать на олимпиаду по математике.

А можно было бы даже не дожидаться вечера, а попробовать нырнуть в прошлое, как это у него произошло в горном шале, когда он на миг забылся… Конечно, опасения по этому поводу никуда не делись. Он по-прежнему побаивался. По-прежнему было жутковато «заснуть и не проснуться». Обратный процесс переноса сознания из детского состояния во взрослое пугал и по той же самой причине. Но Ефим привык себя преодолевать, страх никогда его не парализовал, как некоторых, а заставлял работать мозг и действовать тело.

Поколебавшись еще несколько мгновений, Ефим стал пробовать. Он закрыл глаза и сосредоточился на переносе. Ничего не получилось. Но он никуда не спешил и решил проделать просто поэкспериментировать. Он несколько раз закрывал глаза и сосредотачивался, потом открыв, обнаруживал себя сидящем на скамейке. Не получалось.

Тогда он, еще раз поглядев на болтающую с незнакомкой Софи, просто расслабился и вспомнил про маленького щенка, Симку. Тут что-то мгновенно переменилось: звуки, запахи и его собственная поза. Кто-то прошел мягкими лапками по нему и лизнул теплым языком щеку. Фима открыл глаза и наконец обнаружил себя в комнате московской квартиры родителей, услышал их голоса за дверью.

Он глубоко вздохнул, снова взял щенка в руках, и, выйдя, снова поздоровался с родителями, пожелав им доброго утра. Снова мама приводила себя в порядок с помощью пудры и помады перед зеркалом, снова, напевая, повязывала галстук отцу.

Учебники, которые он потом складывал, поглядывая в дневник, уже не казались ему такими их чужими, как в первый раз, когда с ним случилось неожиданное возвращение. Собравшись и одевшись, он вышел на улицу и опять отправился по знакомой дороге.

Фима едва успевал добраться до своей школы. Жили они с родителями не так далеко от его школы, в старом одноэтажном доме, и дорога обычно занимала не больше четвери часа. Однако на этот раз он вышел из дома чуть позже обычного, задержавшись из-за щенка, с которым немного поиграл, и из-за сборов.

Его путь пролегал мимо все тех-же старых жилых домов, которые чередовались с небольшими заводами и цехами. К проходным опять спешили рабочие и служащие, совсем как его родители. То тут, то там можно было прочесть лозунг «Слава труду!». Строительные площадки с новыми домами, над которыми возвышались краны не очень-то подросли за эти дни. Выйдя на Тихвинскую улицу, Фима вскоре добрался до Сущевского вала, где и стояла его школа, серое, отштукатуренное здание, куда он почти бежал, торопясь успеть до звонка.

Фима, едва переведя дух, остановился на мгновение перед знакомыми дверями школы. Над входом висела вывеска с названием, выведенным крупными буквами: «Средняя школа № 47 имени М. Горького». И тут на него кто-то едва не наскочил сзади и на глаза легли чьи-то теплые ладошки. Это явно были не Наташа и не Юля, первая слишком важная, вторая – скромная:

- Марина, - назвал он и не ошибся.

Девочка, рассмеялась:

- Привет, Фима! А я смотрю, ты бежишь, - девочка тяжело дышала, она явно неслась за ним, ее глаза блестели. Они вместе вошли в школу, чьи высокие окна смотрели на них словно строгие глаза учителей, а широкие ступени казались теперь не такими уж и высокими, как было в детстве. Фима почувствовал, как сердце заколотилось — от волнения, от ностальгии, от странного ощущения, что он одновременно и здесь, и где-то далеко.

Он оглянулся назад, школьный двор был уже почти пуст. Звонок на урок должен был раздаться уже вот-вот. В памяти всплыли образы: вот там, у старого дуба, они играли, а там, у забора, он когда-то, в классе третьем, спрятал дневник, чтобы не показывать родителям. Все было так, как он помнил, и, в то же время, казалось немного другим.

Фима толкнул тяжелую дверь, и они вошел в здание. Запах школьных коридоров — смесь мела, дерева, краски и чего-то неуловимого, что невозможно описать, вызвал волну воспоминаний. Они прошли через вестибюль, где на стенах висели портреты Ленина и Горького, а рядом — доска почета с фотографиями лучших учеников. Фима мельком взглянул на свою собственную фотку.

Они с Мариной торопливо пошли по коридору мимо непременного плаката с лозунгом: «Учиться, учиться и учиться!» на стене. Из-за дверей классов доносились голоса учеников, учителя деловито шли с папками под мышкой по своим кабинетам. Еще минуту и где-то начнут читать стихи, где-то решать задачи, а из кабинета химии доносился звон приготавливаемых стеклянных колб. Фима с Мариной остановился у двери своего класса, где почти все сидели за партами.

Они зашли почти одновременно с учителем, который строго заметил им:

—Опаздываем? Ну-ка, проходите, садитесь, —сказал Александр Христофорович. — Тот, кто пришёл последним будет отвечать у доски.

Фима вошел в класс, деликатно пропустив перед собой Марину. Некоторые одноклассники посмотрели на них, другие занимались своими делами. Антон помахал ему рукой, показывая на свое место радом. Витя тоже взглянул на него, а Санька что-то шепотом обсуждал со своей соседкой.

Из других парней он хорошо помнил тех, у которых были необычные фамилии: один из одноклассников был Пивдяблик, другой Избудущих. Был еще такой Панфилёнок, который так стеснялся своей фамилии, что просил всех называть себя Нахалёнок, и он действительно в начальных классах был похож на этого героя советского фильма.

Кто из этих или других мальчишек, после того как вырос, отправил к нему киллера? У кого школьная дружба превратилась в ненависть?

Фима сел к Антону, достал из портфеля учебники и тетради, стараясь сосредоточиться на уроке. Однако мысли его все еще рассеивались из-за странного ощущения - все вокруг казалось одновременно знакомым и чужим.

Александр Христофорович воцарился в классе с видом человека, который знает, что сегодня будет непросто для его подопечных. Ученики встали приветствуя его.

- Здравствуйте, ребята, - ответил тот. - Сегодня у нас урок будет посвящен правописанию безударных гласных в корне слова. Надеюсь, все готовы? Начнем с проверки домашнего задания. Кто выполнил упражнение номер три?

Классный хулиган Пиндюрин с ухмылкой неожиданно поднял руку:

- Я выполнил, Александр Христофорович, - но у меня вопрос...

- Да Пиндюрин, давай разберем, - согласился учитель. - Расскажи, что тебя смутило.

- Я не Пиндюрин, - сердито, хотя и привычно, поправил тот, - а Селезнев, и ничего меня не смутило. Я не понял почему в слове «корова» пишется «о», а не «а».

- Да, Селезнев, извини, - строго произнес русист, который, как и все познакомился с мальчишкой несколько лет назад под старой его фамилией, - на этот вопрос ответит опоздавший, Гофман.

Фима встал и с места начал:

- Вова, ты забыл про правило. В корне слова «корова» пишется «о», потому что это безударная гласная. Напомню правило: «Если в корне слова безударная гласная, то пишется та, которая проверяется ударением в родственных словах».

- Верно, Гофман. А теперь давайте все вместе повторим это правило, - предложил учитель.

Класс хором прогундел: «Ес-ли в кор-не сло-ва без-удар-ная глас-ная…», - хотя в старших классах обычно уже не повторяли хором как в младших. Александр Христофорович был консерватор.

- Молодцы, - похвалил пожилой учитель. – А теперь перейдем к новому материалу. Сегодня мы будем учиться различать «е» и «ё» в корне слова.

- Ну «ё», - тихонько протянул со своего места бывший Пиндюрин.

Ученики начинали записывать правила в тетради, шурша страничками и скрипя перьями. Затем сделали практическую работа. Все взяли те же тетради и выполнили упражнение №4 на что было выделено аж десять минут. Ученики начинают соображать, списывать, кто-то что-то шептал соседу. Александр Христофорович же ходил по классу, помогал и иногда подсказывал. А когда время вышло спросил:

- Кто готов прочитать свой вариант?

Тома, девочка с первой парты подняла руку:

- Я готова, Александр Христофорович.

- «Шахерезада Степановна! Я готова» - кто-то из парней, то ли все тот же Селезнев, то ли еще кто, тихонько потроллил пухленькую заучку, еще не зная, что такое троллинг и буллинг.

- Хорошо, - одобрил тамарин порыв учитель. - Читай.

Та начала, старательно выговаривая каждое слово. Затем обсуждали, какие ошибки могут возникнуть при выполнении этого упражнения. Кто-то предлагал свои варианты, кто-то возражал.

Когда раздался звонок ученики начинают собирать тетради и учебники. Некоторые спешили вон из класса, кто-то остался задать вопросы преподавателю, на которые тот, заслуженный работник образования, терпеливо отвечал.

Урок снова промелькнул как-то очень быстро. Когда учитель покинул класс, Фима вышел в коридор. Он и его друзья, скучковавшись, обсуждали свои мальчишеские дела, делились впечатлениями о летних каникулах и планами на предстоящие выходные.

— Фима, ты что-то задумчивый сегодня, — заметил один из одноклассников, тот самый Избудущих Вася. – Смотришь на всех, словно тебе… три рубля должны и не отдают.

— Да, все нормально, — ответил Фима, стараясь улыбнуться грубоватой, но в целом удачной шутке.

К нему подошел другой парень, его одноклассник, которого Фима узнал сразу — это был Сашка, его в будущем лучший друг детства.

- Пошли в столовку, булочек возьмем — спросил он, еще не подозревающей о своей нелегкой, но интересной судьбе.

Фима понял, что, несмотря на всю странность ситуации, он снова здесь, в своем детстве, и, возможно, это его шанс что-то изменить? Или просто прожить эти дни заново? Он даже хотел спросить Сашку, кто же это его «заказал», но вовремя спохватился, что тот еще не стал «безопасником», а оставался просто Саньком, а он сам - просто Фимка, его одноклассник. То, что он в душе взрослый, который вдруг оказался в прошлом знали только двое: он сам и еще кто-то неизвестный, так изощренно над ним издевающийся.

После перемены начался следующий урок, математики и тут учительница, Калерия Николаевна напомнила Фиме, что после большой перемены ему нужно будет поехать в другую школу на математическую олимпиаду. Погрузиться в учебный процесс не получилось. Учительница дала ему что-то вроде шпаргалки для подготовки, к олимпиаде. Время пролетело незаметно, и вскоре прозвенел звонок на большую перемену.

Фима вместе со всеми направился в школьную столовую. Они взяли подносы с едой и сели за столик у окна. За окном виднелись знакомые улицы и дома. Похлебав рассольника, Фима почувствовал, как его настроение улучшается. Он начал рассказывать друзьям о своем новом щенке и о том, как интересно было наблюдать за его играми.

Пообедав, Фима с учительницей, в качестве сопровождающего, направились на олимпиаду.

Глава 20

Фима с Калерией Николаевной поехали на районную математическую олимпиаду на автобусе. В общественном транспорте в это время дня было довольно свободно, и они спокойно уселись рядом на сиденье. Предварительно Фима обилетил себя, бросил свой пяточек в кассу, а математичка гордо предъявила пассажирам свой «Единый», по которому она могла путешествовать по Москве на всех видах транспорта, включая метро.

Сунув проездной документ обратно к себе в сумочку, она спросила Фиму:

- В математическую школу то не хочешь перейти?

Тот в ответ только пожал плечами. А вопрос был вполне закономерный. Он к восьмому классу поучаствовал, наверное, не менее чем в десятке всевозможных школьных олимпиад и по математике, и по истории. Другое дело, что в первой его жизни, к старшим классам он охладел к учебе и стал все настойчивее заниматься практическим вопросами, всевозможной спекуляцией, в том числе валютной. Одним из результатов этого его не просто незаконного в СССР, а просто опасного увлечения, стал магнитофон, на котором они с друзьями одноклассниками недавно с большим удовольствием послушали музыку, готовясь к лекции по теме ее вреда.

Но сейчас его мучало смутное сомнение: стоит ли всем этим заниматься снова, повторяя свою жизнь? Может быть интереснее и правильнее что-то в ней поменять?

- Городская олимпиада будет проходить в МГУ, - напомнила учительница с улыбкой. - В главном здании на Ленинских горах.

Он прекрасно знал и помнил, что с историей, которую он тоже любил – еще так-сяк, а вот в случае с математикой, в Советском Союзе существовала очень развитая и стройная система олимпиад. Успешных участников, не говоря уж о победителях собирали затем в математические школы. После районных олимпиад проводились городские, республиканские, союзные и даже международные. С математикой в Союзе все было очень и очень продумано.

С математичкой же, Калерией Николаевной стоило только ей покинуть здание школы, произошла метаморфоза, сродни сказочной - вся учительская строгость с нее слетела, хотя автобус, на котором они ехали не превратился в тыкву, а строгий костюм в лохмотья Золушки. Просто она из строгой мачехи определенно превратилась в эдакую простушку, милую Пепелянку.

- Ты в кого такой кудрявый? – поинтересовалась Калерия Николаевна. – В папу или в маму?

- Папа коротко стрижется, у мамы прически, - пояснил Фима с широкой и открытой улыбкой. – Так что не знаю.

На самом деле он знал. Кудрявым, как барашек, он был в дедушку по маминой линии, австрийского коммуниста и миллионера Отто Розенталя, большого друга Советского Союза, но рассказывать об этом Калерии Николаевне было не слишком разумно. К тому же узнал об этом Фима… А узнал он об этом, кстати, как раз в восьмом классе, на седьмое ноября, когда иностранный дедушка-коммунист приехал в СССР. Но до этого события было еще далеко.

Момент, когда границы между учителем и учеником, начальниками и подчиненными начинают стираться, может быть очень трогательным. Ефим Яковлевич наблюдал его не раз в своей жизни. Вот и в этот раз Калерия Николаевна, которая обычно держалась в рамках строгого педагогического образа, вдруг показывает свою иную, более мягкую сторону. Возможно, это произошло потому, что чем дальше от школьных стен и формальностей, тем она чувствовала себя свободнее. Или, может быть, разговор с Фимой, который уже не совсем ребенок, но в ее глазах еще и не взрослый, вызвал в ней теплые чувства, напомнили о чем-то личном.

Фима привык видеть Калерию Николаевну в образе строгой учителки, а теперь она предстала перед ним просто обычной женщиной, которая может быть доброй, искренней. Это немножко сблизило их, создало между ними невидимую связь, которая выходила за рамки школьных отношений. За профессиональными ролями и масками частенько скрываются живые люди со своими эмоциями, историями и слабостями. И иногда, чтобы это увидеть, нужно оказаться в необычной обстановке, где все становится проще и естественнее…

Районная Олимпиада по математике в московской школе в 1977 году — это было что-то! Собралось много школьников в белых рубашках и пионерских галстуках. Между ними сновали озабоченные учителя со строгими лицами, а в воздухе витал аромат соперничества и запах свежевыпеченных бубликов из школьной столовой. Атмосфера была изрядно наэлектризована.

Они вошли в чужую школу, зарегистрировались как положено и прошли к отведенному классу, где уже разместились и ждали начала несколько математических вундеркиндов. Фима попрощался кивком с Калерией Николаевной, вошел, уселся за парту, а вскоре им раздали билетики с задачами. В основном они были не чисто математические задачки, а скорее загадки на логику и сообразительность.

Фиме было любопытно, попадутся ли ему именно те, которые он решал, переживая эту жизнь впервые?

Учителя, они же судьи, ходили между рядами, присматривали за детьми и иногда подбадривали: «Не волнуйся, ты справишься!» А кто-то из испытуемых пытался незаметно подглядеть в шпаргалку. Мобильных телефонов, которые отбирали у школьников на экзаменах в ХХI веке еще не было.

Вопросы, конечно, были не из самых легких. Наподобие такого: «Найти сумму всех натуральных чисел от 1 до 100». Кто-то сразу поймет, что нужно использовать формулу суммы арифметической прогрессии, а кто-то начинает судорожно складывать числа на бумажке.

Ответы тоже приходили по-разному: кто-то решал все задачи молниеносно, кто-то мучился до последнего, а кто-то просто сидел и мечтал о том, как бы поскорее закончилась эта чертова олимпиада и можно было бы пойти домой.

В фиминой аудитории оказалось два преподавателя, взрослый мужчина и фигуристая девушка в довольно-таки простом наряде, не в платье, а в юбке и белой рубашке, но все это - в облипочку, по фигуре, так что были подчеркнуты прелести, а на шее повязан чистый, гладко отглаженный пионерский галстук, который Фима, например, в этом году еще ни разу не надевал, хотя в портфеле он все это время болтался. Похоже это была какая-то привлеченная на мероприятие пионервожатая.

Математика, конечно, была на первом месте, но и человеческие отношения, азарт соревнования — никто не отменял. Но Фима, едва взглянув на свой билет с вопросами, поднял руку и сообщил, что может отвечать устно. Просто он обнаружил, что билеты у него - те же самые, что были когда-то.

Старший в небольшой группе экзаменаторов как раз намеревался выйти из аудитории, явно по своим делам, пока участники олимпиады готовятся. Фимина эскапада заставила его задержаться, лицо сделалось недовольным.

А билет Фиме попался с вопросом от Якова Перельмана, из книги головоломок для детей под названием «Веселые задачи», опубликованной еще в далеком 1916 году. Русский ученый разработал их не только на основе математики, но также физики и логики.

Среди них была и такая: «Существует ли на свете два человека с одинаковым числом волос? Про двух лысых с нулем волос говорить не стоит. Хотя и этот ответ правильный». Но Перельман имел в виду не Юла Бриннера или Евгения Моргунова с Никитой Хрущевым, а тех, у кого имеются на голове волосы. Найдется ли в мире два человека, у которых число прямых или кудрявых волос на голове было бы в точности одинаково? А может быть, двое таких людей отыщутся в Ленинграде или Москве?

Эту логическую задачку Фима хорошо помнил. Смысл ее решения заключался в том, что в жизни и в математике есть способ доказательства «от противного». То есть, когда имеются два варианта ответа: да и нет. Если мы предположим, что в какой-то ситуации из предположения выйдет абсурдный вывод, который точно не может быть, значит, предположение «да» неверно, и верно предположение «нет», поскольку вариантов всего два. Этот метод и в данном случае хорошо подходил.

- Молодой человек, подготовьтесь нормально, как все, - предложил Ефиму преподаватель и лицо его при этом скривила некая странная гримаса.

- Но я готов, - встав возразил Фима, растерянно разведя руками.

- Хорошо, тогда начинайте отвечать, а я скоро приду, - предложил мужчина и все-таки покинул аудиторию.

Пионервожатая жестом пригласила Фиму к доске, а сама уселась за стол, прошуршав то ли чулками, то ли колготками.

Фима встал и принялся не спеша рассказывать:

- Следует указать, что среди, например, миллиона человек есть минимум пятеро с одинаковым количеством волос. При том, что у человека в среднем на голове от 50 до 150 тысяч волос на головах. Ну пусть будет 200 тысяч волос, как и меня например...

Пионервожатая окинула его заинтересованным взглядом с головы до ног. А он с улыбкой также внимательно осмотрел ее саму. Не понятно как она, а он оказался доволен осмотром.

-… Не менее 50 из 10 миллионов человек имеют одинаковое количество волос. Предположим, доказывая от противного, что… нет ни одной такой группы, где было бы одинаковое количество волос. В группах же у нас от 200 тысяч до круглого нуля, то есть абсолютно лысые. Соответственно, если нет ни одной группы по 50-200 тысяч и групп меньше, чем по 50 в каждой. Умножаем, грубо говоря, 49 на 200 тысяч, получается 9 миллионов. А у нас народу 10 миллионов. Значит - явные противоречие. То есть если ни в одной группе нет 50, значит всего народу не 10 миллионов, а меньше.

Вот так мы доказываем, что предположение о том, что нет ни одной группы с одинаковым количеством волос не верно. Это доказательство выдает неправильный вывод, соответственно, наше предположение неправильное. А на самом деле имеется хотя бы одна группа, где минимум 50 человек с одинаковым количеством волос.

Девушка, неуверенно покопалась в листочках на своем столе, а Фима, чтобы ее успокоить добавил:

- Ответ на задачу про волосы проще: у человека всего 50-150 тысяч волос на голове. А значит два человека с одинаковым количеством волос найдется не только во всем мире, но и даже в небольшом городе с населением 200 тысяч человек.

Составитель же этой задачки, Яков Перельман, советовал, прежде чем решать её, задать себе вопрос: чего больше - людей на свете или волос на голове одного человека? Разумеется, людей на свете все-таки больше, чем волос на голове, больше на три порядка. А волос на голове всего-то 150-200 тысяч. А если так, то, по его мнению, непременно должны существовать люди с одинаковым количеством волос. И не только в Москве и Ленинграде, но и в каждом многолюдном городе, насчитывающим больше 200 тысяч жителей. Тогда, к слову, в Москве было 1,5 миллиона жителей. Значит, десятки москвичей должны иметь одинаковое число волос.

Но я должен сделать небольшое дополнение, тогда, когда жил и творил Яков Исидорович, еще не получила своего должного развития теория вероятностей. Также не мешало бы проверить выводы Якова Перельмана на основе исследований выдающегося советского математика Андрея Колмогорова.

- Хорошо, - не очень уверенно проговорила пионервожатая, почему-то оставшаяся не то, что наедине с Фимой, в классе были и другие школьники, участники олимпиады, но она была вынуждена принимать решение самостоятельно. – Но вообще-то олимпиада у нас не совсем на эрудицию. Она же… м-м-м на сообразительность. Но у тебя есть еще две задачки. Продолжай.

- На столе лежат три совершенно одинаковы ящика, - продолжил по ее настоянию Фима. – В одном из них лежат два черных шарика, в другом черный и белый и в третьем два белых. На них сделаны надписи: «Два черных», «Два белых» и «Черный и белый». Ни одна из надписей - не соответствует действительности. Как вынув только один шарик, определить, где лежат какие?

Пионервожатая подозрительно посмотрела на Фиму снизу вверх, а он, оглянувшись на аудиторию и пыхтящих там олимпийцев ответил:

- Вынуть один шарик из той коробочки, где написано «Чёрный и белый». Допустим, это окажется белый. Тогда, раз надпись не соответствует действительности, то на самом деле там два белых. Два чёрных окажутся там, где написано «два белых», ну а в третьем — чёрный и белый.

Девушка посмотрела в свою шпаргалку, кивком и движением рукой предложила отвечать на третий вопрос.

Это была задачка по картине «Устный счёт. В народной школе С. А. Рачинского».

- На картине изображена деревенская школа конца XIX века во время урока арифметики, - начал Фима. - Ученики вычисляют в уме написанную на доске дробь. Учитель — реальный человек, Сергей Александрович Рачинский, ботаник и математик, профессор Московского университета. На волне движения народничества он вернулся в родное село, где создал школу с общежитием для крестьянских детей.

Формула там такая…

В это время в аудиторию вернулся старший преподаватель. Лицо его было теперь веселым и довольным.

-… Десять в квадрате, плюс одиннадцать в квадрате, плюс двенадцать в квадрате плюс тринадцать в квадрате плюс четырнадцать в квадрате разделить на триста шестьдесят пять, - перечислил Фима. - Ответ – «два».

Путей решения может быть несколько. Во-первых, сложить квадраты, то есть сто, сто двадцать один и сто двадцать четыре, а также сто шестьдесят девять и сто девяносто шесть. Это будет два раза по триста шестьдесят пять и разделив на триста шестьдесят пять мы получим искомое «два».

И далее Фима подробно рассказал про другие варианты решения задачи, что заняло у него минут десять.

- Ну хорошо, - сказал благодушный преподаватель, - ответ может быть засчитан.

- Но испытуемый, - встряла пионервожатая, - признался, что знал заранее ответы на вопросы.

— Вот как, - удивился и аж в лице изменился и резко построжел старший экзаменатор. – Кто вам их рассказал? Ваш преподаватель?

- Мне подсказали ответы книги, - веско произнес Фима. – Я интересуюсь историей науки и много времени провожу в библиотеках. Странно было бы надеяться, что задачки, придуманные…

Тут Фима едва не сказал «сто лет тому назад», но вовремя поправился:

- … придуманные более полувека тому назад, еще до Великой Октябрьской Социалистической революции не попадутся на глаза человеку, интересующемуся математикой. Например мне. А ведь я еще очень люблю устный счет. Вот, например, как вы считаете, сколько волос на голове людей из первой задачки, живущих, например, в двухсоттысячном городе, если предположить, что у каждого в отдельности по сто тысяч волос на голове?

И старший преподаватель и его помощница пионервожатая замерли в недоумении. А Ефим ответил:

- Двадцать миллиардов.

- Он еще про теорию относительности вспоминал, - настучала пионервожатая.

- Про теорию относительности? – переспросил мужчина. – А что вы, молодой человек, знаете про теорию относительности Альберта… э-э-э … Эйнштейна. И… кто из советских математиков, по вашему мнению, мог бы с ним посоперничать?

- Я ничего не говорил про теорию относительности, - поправил Фима, ласково взглянув на пионервожатую. - Я вспоминал в ваше отсутствие про теорию вероятностей. Это такой раздел математики, изучающий случайные события, случайные величины, их свойства и операции над ними.

В теории вероятностей есть такая Центральная предельная теорема. Из советских математиков, работавших над ней, я могу назвать Александра Ляпунова…

И тут Фима, подойдя к доске, развернуто доложил и вкладе великого математика в развитие теории вероятностей, с начертанием выведенной им формулы. Итогом было то, что преподаватель задал ему традиционный вопрос: не хочет ли он перейти в математическую школу? А также высказал предположение, что Фиме следует присудить первое место.

- О, сразу первое, - заметил тот с улыбкой!

- На математической Олимпиаде, не назначают одно первое, второе и третье место – нет, - уточнил судья. – У нас в математике это все намного, так сказать, более градуировано. Тем, кто заслуживает первое место - тем его и дают.

Будем рекомендовать вас и на городскую математическую олимпиаду. Там тоже первых, вторых и третьих мест много, столько, сколько человек показали лучший результат, столько и будет призовых мест. А еще могут быть похвальные отзывы, для тех которые не заняли ни первое, ни второе, ни третье место. Но это не значит, что участник не отмечен. Похвальные отзывы – это тоже серьезные поощрения.

Преподаватель оглядел поверх очков ребят, решающих свои задачки, в то время как Фима уже отстрелялся. После окончания испытаний они обычно дружно шли в столовую, чтобы отметить победу или утешиться после неудачи.

Глава 21

Фима почему-то казалось, что фигуристая пионерважатая относится к нему с настороженностью, c неким предубеждением и поэтому немного удивился, когда она вышла из аудитории следом за ним и продолжила разговор:

- А какие еще логические задачки ты любишь?

- Мне нравится «Редкая монета», - ответил он, внимательно посмотрев на нее оценивая степень заинтересованности. – Я сам собирал монеты… собираю. И там, в этой задачке, одному коллекционеру редкостей сообщили, что в Риме при раскопках найдена монета с надписью по-латыни: 55-й год до Р. X. «Монета, конечно, поддельная», – ответил тот. Как мог он знать это, не видя ни самой монеты, ни даже ее изображения?»

Фима поощрительно улыбнулся, глядя на девушку. Та наморщила лоб изображая на красивом лице работу мысли и переспросила:

- И как же?

- Ответ на эту задачку простой, - пояснил он все с той же улыбкой, - до Рождества Христова никто не знал, что такой человек родится. По крайней мере, на монете точно такой надписи быть не могло. Ведь только в YI веке Римский папа Иоанн I поручил монаху Бертольду Шварцу рассчитать время рождения Христа и только еще лет триста или пятьсот спустя, начали говорить «Наша эра» и «до Нашей эры».

- Вот ведь, все так просто, - с легкой досадой проговорила девушка, внимательно выслушав фимин ответ.

Тут к ним подошла Калерия Николаевна, поинтересовавшаяся его результатом.

- Очень эрудированный молодой человек, - доложила ей пионерважатая. – И математику и историю знает.

- Это моя учительница математики Калерия Николаевна, - представил Фима свою училку и в свою очередь пытливо посмотрел на девушку.

- А меня зовут Маргарита Петровна, - отозвалась на его немой вопрос пионерважатая. – Рита.

Последнее явно предназначалось для взрослой учительницы, но Фима воспользовался этим и обратился к ней по имени:

- Рита, мне бы надо позвонить. Можно тут это сделать?

Маргарита окинула Фиму оценивающим взглядом и весело спросила:

- Кому это ты собрался звонить? … Родителям?

Судя по ее тону, она намеревалась сделать предположение про «девушку», но осеклась.

- Хочу найти журналиста Олега Феофанова, - признался Фима. - Он пишет про западную музыку. Пригласим его в школу на лекцию.

- Ты знаешь, его номер? – уточнила пионерважатая.

- Нет, но я думаю, что смогу его отыскать, - предположил тот. - Может, через справочную или через редакцию издания, где он печатается.

Маргарита посмотрела на Фиму с лёгким недоумением, но в её глазах обозначился все возрастающий интерес. А Калерия Николаевна озабоченно напомнила:

- Нам с тобой надо вернуться в свою школу.

- У вас еще есть уроки? – уточнил у нее Фима.

- Нет, но так полагается, - настаивала Калерия Николаевна.

- Когда мы вернемся, там уже никого не будет, - напомнил Фима.

- Но я должна тебя сдать с рук на руки, - не унималась учительница.

- Кому, сторожу? – спросил Фима. Математичка наконец стала сомневаться, посмотрела на Маргариту, ища поддержки. Та только пожала плечами.

- Ну хорошо, - согласилась Калерия Николаевна. - Но ты уж меня не подведи, вернись домой в целости и сохранности.

- Буду переходить улицу строго на зеленый, - пообещал Фима.

- Ну и компании разные обходи стороной, - не унималась училка.

- Обязательно! – заверил ее Фима. Наконец, та распрощавшись с ними, ушла, а они с Маргаритой зашли в учительскую, где пионерважатая показала на телефон:

- Звони, только быстро.

Поблагодарив ее кивком, Фима взял телефонную трубку и набрал номер справочной:

- Алло? Мне нужен телефон газеты «Советская культура».

Получив его, он перезвонил туда:

- Это редакция? Могу я поговорить с Олегом Феофановым? Это вас беспокоят из школы имени Горького. Меня зовут Ефим Гофман.

Голос в трубке строго переспросил:

- Имени Горького?

- Мне нужно поговорить с Олегом Александровичем по важному вопросу, по поводу его лекции, - уверенно уточнил Фима тоном не терпящим возражений, в то время как Рита его внимательно рассматривала и он время от времени косил глазом на нее.

В трубке после небольшой паузы попросили:

- Подождите минуту.

Фима спокойно подождал, держа трубку, и через некоторое время снова услышал голос, но уже другой:

- Алло, кто это?

- Олег Александрович, здравствуйте! – заговорил Фима. - Меня зовут Ефим, я из школы имени Горького. Читал ваши статьи и хотел бы пригласить вас в нашу школу, прочитать лекцию о западной музыке. Это очень важно и для нас чрезвычайно интересно. Мы хотим больше знать о музыке и вообще о культуре, о разных культурах, ведь даже Алексей Максимович, чьим именем названа наша школа тоже писал о разных культруах. Вспомните хотя бы его «Сказки об Италии»…

- Из школы? А мне сказали, что из института имени Горького… отозвался журналист. - Дружище, ты меня поймал буквально на выходе. Давай так: приходи ко мне домой, все обсудим. Мой адрес — улица Горького, дом 25, квартира 12. Жду примерно через полчаса.

- Спасибо, Олег Александрович! Я приду! – ответил он.

Фима положил трубку и обернулся к Маргарите, которая смотрела на него все с той же присущей ей легкой улыбкой Моны Лизы.

- Ну что, добился своего? – спросила она. Фима пожал плечами:

- Он дал мне свой адрес. Я схожу.

- Ты, Фима, настоящий проныра, - сказала Рита то ли одобрительно, то ли осуждающе. – Может и в нашей школе проведешь лекцию?

- Можно. Спасибо за телефон! – поблагодарил он. – И если дашь мне свой, то будем на связи.

- Домашнего у меня нет, - призналась она. - А телефон нашей школы есть в справочнике. Спросить старшую пионерважатую.

- Пока, - прощался Фима.

Ему надо было в центр. Из школы он направился к остановке автобуса, где уже собралась небольшая очередь. Люди стояли с сумками и портфелями, кто-то читал газету, кто-то обсуждал последние новости со случайным попутчиком. Подъехал автобус ЛиАЗ-677, желто-синий, с характерным гудящим двигателем. Фима вошел внутрь, заплатив за билет еще один пятачок, и занял место у окна.

Автобус двигался солидно и не очень-то спеша. Фима смотрел в окно, наблюдая за жизнью района. Наконец подкатили к станции метро ВДНХ. Выйдя со всеми, Фима направился к входу в метро. Он купил жетон за очередные пять копеек, прошел через турникет, спустился на эскалаторе.

Он сел на поезд Калужско-Рижской линии. Вагоны метро были заполнены разными людьми: рабочими, студентами, школьниками, пенсионерами. Он нашел свободное место и сел, держа в руках свой школьный портфель. Поезд тронулся, и через минут пятнадцать двадцать Фима вышел на станции «Дзержинская», чтобы сделать пересадку на «Площадь Ногина». Он прошел по переходу и сел на поезд, следующий до станции «Пушкинская».

Выйдя на поверхность, Фима оказался на улице Горького, одной из главных Москвы, широкой, с довольно оживленным движением. По тротуарам спешили люди, мимо проезжали троллейбусы и автобусы. Фима огляделся: рядом был кинотеатр «Россия», памятник Пушкину где-то там, далеко внизу виднелся Центральный телеграф, но ему нужно было в противоположную сторону. Он совсем немного прогулялся по улице, наслаждаясь атмосферой центра, вертя головой. Никакой рекламы, кроме «Аэрофлота», «Сберкассы» и правящей партии на домах еще не повесили.

Вскоре Фима уже стоял на пороге квартиры Олега Феофанова, ничуть не нервничая, с видом решительным и возможно слегка придурковатым. Нажал на дверной звонок. Олег, подготовленный заранее по телефону, быстро открыл дверь. Это оказался внешне очень солидный, представительный мужчина лет сорока на вид, в отглаженных брюках, светлой рубашке, при галстуке, но без пиджака.

- Здравствуйте, - начал Фима. - Олег Александрович, меня зовут Фима, я из школы имени Горького. Можно войти? Мне нужно с вами поговорить на музыкальную тему.

Олег, самую малость озадаченный, но в то же время заинтересованный, с улыбкой в уголках глаз, жестом пригласил Фиму в квартиру:

- Входи, садись, - предложил он. – Разуваться не обязательно. Объясни, как ты меня нашёл и зачем я тебе нужен?

Они прошли через просторную прихожую с вешалкой для верхней одежды и зеркалом, в котором Фима себя окинул взглядом, и никакой придурковатости не обнаружил, в гостиную, где на стенах висели картины и фотографии с видами различных стран, явно привезенные из зарубежных поездок, здесь были еще диван и кресла, обитые бархатом. Стен - почти не видно, но их явно когда-то окрасили в спокойные, нейтральные тона.

По стенам располагались книжные полки с литературой на разных языках, сувениры, статуэтки, вазы, маски. Тут же стояли журнальный столик с пепельницей и лампой, телевизор, рядом проигрыватель для виниловых пластинок. В раскрытую дверь виднелся кабинет с массивным письменным стол, с пишущей машинкой, кресло. В кабинете тоже были полки с книгами, папки с документами или рукописями. Виден был краешек карты мира, еще фотографии известных писателей, политиков, дипломы и награды.

Двери в спальню и на кухню оказались закрыты. Квартира вполне отражала как советский быт, так и космополитический стиль жизни писателя, часто и много путешествующего.

Фима, скромно сев на краешек кресла, уверенно продолжил:

- Я позвонил в редакцию, вот вас и пригласили к телефону. А вообще я с большим удовольствием читал ваши книги о западной музыке, статьи. Вы пишете так, что невозможно оторваться. Что называется «золотое перо». А у нас в школе запланирована лекция с прослушиванием некоторых образцов западной, в том числе британской музыки и я подумал, что вы могли бы прийти и рассказать нам о том, что знаете, о чем пишите.

- Ну, Фима, ты, конечно, молодец, что читаешь, - ответил Олег коротко рассмеявшись. - Но я не уверен, что мои лекции подойдут именно для школьников. Да и времени у меня мало.

- Олег Александрович, вы же сами писали,— возразил Фима, глядя прямо в глаза журналисту, - что музыка это мост между разными культурами. У нас в школе многие даже не знают, кто такие The Beatles. А вы могли бы открыть для нас этот мир.

Олег задумался, всё ещё сомневаясь, изучающе посмотрел на Фиму, исподлобья, но улыбаясь при этом:

- Понимаешь, Фима, - сказал он. - Это всё не так просто. Западная музыка — тема… деликатная. Не всякий директор школы одобрит.

- Я уже поговорил с нашим секретарем комсомольской организации, – пояснил Фима. - Он сказал, что если вы согласитесь, то он в свою очередь всё согласует с райкомом. Мы практически готовы. И ребята тоже. Многие хотят знать больше. Ну и музыку послушать.

- Ты, я вижу, подготовился, – произнес Олег. - Но почему ты думаешь, что я соглашусь?

- Потому что вы в одной из статей написали: «Музыка — это свобода, а свободу нужно нести в массы», - произнес Олег. - Вот я и подумал, что вы не откажетесь помочь нам стать свободнее.

- Я так написал? - Олег с удивлением посмотрел на Фиму, поражённый его настойчивостью и неожиданным аргументом. Он почувствовал, что перед ним совсем непростой школьник, а эдакий симпатичный и улыбчивый «змей искуситель».

- Ну может быть не совсем так, но по крайней мере, читая, у меня возникли такие мысли, - уточнил свой смелый пассаж Фима.

- Ну что ж, старина, - подумав еще немного, проговорил Олег, - ты меня почти убедил. Договорились. Я приду к вам в школу, но…

- Спасибо, Олег Александрович! – поторопился поблагодарить его Фима. - Вы даже не представляете, как это важно для нас.

- … Но! Мне нужно официальное приглашение. Это не должен быть какой-то подпольный междусобойчик. Пойми меня правильно, Фима. Я ведь работаю. Вот прямо сейчас работаю над статьей дома.

- Конечно, все более чем официально, - заверил его Фима. Олег снова рассмеялся:

- Ладно, и еще давай договоримся, - предложил он. - Никаких лишних вопросов от директора. От Роно. Договорились? Все должно быть детально согласовано.

Фима заговорщицки кивнул, доверительно понизил голос и сказал:

- Разумеется. Вы же помните… как Владимир Ильич Ленин высоко ценил революционные песни, их организующую и воспитательную роль. В году эдак 1913-м в своей статье «Развитие рабочих хоров в Германии» он же черным по белому писал: «…во всех больших городах мира, во всех фабричных поселках и все чаще в хижинах батраков раздается дружная пролетарская песня о близком освобождении человечества от наемного рабства», - Фима при этом поднял указующий перст к потолку с люстрой. - Полное собрание сочинений, том 22, страница 276. Ну а где «Развитие рабочих хоров в Германии», там и… развитие музыкальных групп на рабочих окраинах Ливерпуля.

Журналист посмотрел на него со все возрастающим интересом. Фима встал, взял записку с номерами телефонов, пожал протянутую Олегом руку и направился к двери. Олег проводил его до двери, посмотрел вслед, понимая, что этот мальчик, возможно, уже сейчас понимает что-то важное о жизни, чего многие взрослые не всегда осознают:

- Фима! – позвал он.

- Да? – спросил тот, оборачиваясь.

- Ты молодец, - похвалил его журналист.

- Спасибо! До встречи, Олег Александрович!

Дверь за журналистом прикрылась.

Фима вернулся на станцию метро «Пушкинская», чтобы повторить свой маршрут в обратном направлении. Когда он вышел из автобуса у себя в Марьиной роще, он чувствовал себя чуточку уставшим, но вполне всем довольным. Вскоре он уже шагал по знакомым улицам, торопясь домой, где его ждал щенок Симка.

Родители оказались уже там. Подходя, он услышал тявканье Симки из-за двери, тот явно почуял его приближение, а когда открылась дверь, на него сразу же набрасывается маленький, виляющий хвостиком комочек.

- Симка, ну хватит, хватит! – мальчик опустился, чтобы погладить четвероногого друга. Симка продолжил прыгать вокруг него, пытаясь дотянуться и лизнуть в лицо, он явно малость подрос за эти дни, но все еще не дотягивался.

Первым делом Фима понес этого умницу в ванну, чтобы тот сделал там свои дела, более чем уверенный, что ничего плохого песик за время его отсутствия не натворил, ни мебель ни погрыз, ни луж где ни попадя не оставил.

С кухне слышались голоса родителей. Мама готовила ужин, а папа читал газету за столом.

- Фима, это ты? – поинтересовалась мама.

Фима, снимая куртку отозвался:

- Да, кажется я! Но это не точно.

Отец, не отрываясь от газеты спросил:

- Где это ты пропадал, Юрий Никулин?

Фима с Симкой на руках ответил:

- Был в центре, на улице Койкого. По делам.

Родители шутку не очень оценили, фильм, откуда он взял эту хохму только еще снимался. Мама, поставив на стол кастрюлю с макаронами, посмотрела на Фиму с лёгким подозрением:

- Какие такие дела у тебя в центре? – в принципе мама Фиме всегда и во всем доверяла, да и своих дел по работе у нее было всегда полно, выше крыши, просто нужно было немного повоспитывать единственного сына.

Фима, усевшись за стол, и взглянув как Симка устраивается у его ног пояснил:

- Я нашёл журналиста, который пишет про западную музыку. Хочу, чтобы он пришёл к нам в школу с лекцией.

Отец, откладывая газету, удивленно произнес:

- Западную музыку? Ты это серьёзно?

- Абсолютно! – подтвердил сын. - Он здорово пишет, его книги разлетаются как жареные пирожки, и, я думаю, ребятам будет интересно и не только школьникам, но и учителям.

Мама, разложив в тарелки макароны с котлетой тоже села за стол.

- Ну, смотри, Фима, только чтобы это не вышло тебе боком, - сказала она. - Ты же знаешь, как ко всему западному у нас относятся.

- Я всё продумал, мам, - успокоил ее сын. - Комсорг уже в курсе. А лекция будет еще и сеансом разоблачения тлетворного влияния, дабы его предотвратить.

Яков Исаевич посмотрел на Фиму со сложными чувствами, отразившимися на его лице, но одобрил:

- Молодец, что проявляешь инициативу, - сказал он. - Только не забудь, что учёба на первом месте.

- Конечно, пап, - кивнул Фима. – Я сегодня был на олимпиаде по математике, занял первое место.

- Вот, это по нашему, - отозвался отец и протянул ему руку для рукопожатия. Мама подошла и поцеловала Фиму в макушку.

Глава 22

Симка, почувствовав, что его забыли, начал скулить из-под стола. Отломив кусочек хлеба, Фима дал его щенку, который с радостью стал чавкать под столом.

Семья тоже начала ужин. Фима чувствовал себя вполне счастливым, не из-за того, что он добился своего, его поддерживают родители, а рядом верный Симка, просто это был вечер в семье, для него бесценный подарок, преподнесенный не понятно кем, не понятно за что.

- А ты знаешь, что тебе скоро выступать в соревнованиях? – спросила мама, весело жуя свою котлетку.

- Конечно знаю! – ответил Фима, тоже жуя. Кусочком своей котлеты, он не преминул поделился со щенком.

- Откуда? - попалась на провокацию мама, замерев и поглядев на него слегка растерянно.

- Так я же могу предвидеть будущее, как Вольф Мессинг, - с улыбкой ответил сын. – Могу, но не хочу... эффект бабочки и все такое.

- Ой, болтушка, - улыбнулась мама. – В общем, я все рассказала нашему заводскому физоргу. Он обрадовался. Завтра приглашает тебя на тренировку. Можешь взять с собой друзей.

Фима взглянул на нее и почувствовал по ее глазам, что мама еще что-то хочет сказать, но не решается и подбодрил ее:

- И все?

Мама замялась, перекладывая макароны в тарелке:

- Он сказал, что если ты покажешь себя хорошо, то сможешь поехать на городские соревнования. Это уже серьёзно, там будут сильные соперники. Ты уверен, что справишься? Только не переусердствуй. Не забудь, что учёба всё-таки...

- Конечно, мам. Я всё успею, - обнадежил он ее, при этом не сводя глаз с ее лица. – Но наверняка ты что-то еще хотела бы мне сказать. Колись!

- Вольф Мессинг? – спросила мама и вздохнув, покосившись на отца.

- А еще Ури Геллер, - пошутил Фима, - и прямо сейчас согну вилку силой мысли.

Папа на всякий случай отодвинул подальше свою трофейную вилку, привезенную из бывшей Восточной Пруссии, его воспоминание о флотской службе.

- Да ладно уж, рассказывай, - разрешил Яков Исаевич жене, - сейчас, слава богу, не срок восьмой, с космополитами больше не борются.

- Меня в партком вызывали, - подумав, произнесла мама. – Мы тебе ничего не рассказывали раньше, но мой папа, твой дедушка…

Фима посмотрел на маму изо всех сил стараясь не перебить ее, поскольку переживал эту сцену уже второй раз в жизни, и его так и подмывало изобразить из себя эдакого провидца.

… - приедет в Москву из Вены, где он живет, - закончила она, практически выдавив из себя.

- О! у меня есть дедушка! – произнес Фима. – А бабушка?

- Бабушка тоже, - кивнула головой мама. – Но про ее приезд мне ничего не сказали. Я на всякий случай врала, что ничего не знаю про них. Мы старались не отсвечивать, «фун лейдике фесер из дер лярем гресер»…

- «От пустых бочек больше шума», - тут же перевел Фима, идиша еще не знавший и так его никогда и не выучивший толком, разве, что мамины пословицы и поговорки в его памяти прочно застряли.

- Но дедушка - австрийский коммунист, - мама подняла свою вилку кверху. – А ведь у него был брат, мой дядя. Он жил в СССР и его… в общем…

- Откровенно говоря, дедушек у тебя даже целых два. И оба живы, - в свою очередь поделился откровением папа, чтобы не дать маме загрустить от неприятных воспоминаний. - А вот бабушек - несколько больше.

Мама только неодобрительно хмыкнула, а потом глубоко вздохнула.

- Джамиля, Зарина, Гюзель, Саида, Хафиза, Зухра, Лейла, - начал перечислять Фима, вспомнив фильм «Белое солнце пустыни».

- Что-то в этом духе, - кивнул папа.

После ужина Фима помог маме убрать со стола, сел за уроки в своей комнате. Перед сном он ещё раз погладил Симку, улыбнулся, выключил свет и лёг спать не то, что с чувством выполненного долго, ведь ничего узнать про человека, на него покушавшегося в будущем он так и не смог, но ему все равно было очень, очень приятно.

Засыпая, он подумал, что уже привыкает к этим скачкам во времени, они стали для него чем-то вроде если не зависимости, то вредной привычкой, коих у него в жизни до сих пор практически не было.

… Пробудился он от телефонного звонка, сидя в парке. Даже не пробудился, а скорее очнулся, перенесся, отчетливо понимая, что в первый раз сделал это не стихийно, а намеренно. Тут среди деревьев не сразу можно было понять, что находишься в самом центре города, а тем более на небольшом холме. Просто какой-то парк. И не скажешь, что тут все организовали еще древние римляне, а позже здесь находился королевский дворец Каролингов. Шли столетия и его не пощадило время, в Средние века тут проводились народные собрания и принимались разные важные решения демократическим криком.

Теперь мало что напоминало об историческом значении этого места. Так, зелень лужайки, деревья и цветочные клумбы, идеальное место для краткого отдыха. Кусочек спокойствия в центре оживленного города, для наслаждения тишиной.

Порывшись в кармане, он вытащил зазвонивший телефон и коснулся значка приема вызова:

- Привет, Фима, - поздоровался с ним Саня, - решил позвонить тебе, чтобы сообщить результаты работы моих аналитиков.

- Валяй, - согласился Ефим. – Быстро вы.

- А чего тянуть, - ответил Александр. – Мои ребята считают, что письмо, которое тебе прислали, призвано направить следствие по ложному следу.

- Чем они это утверждение обосновывают? – удивился Ефим, которому эта версия совсем не понравилась, поскольку вот только что он пребывал в уверенности, что более или менее определился с подозреваемым, и вот опять его определенность развеивается как дым. Он даже поморщился, постукивая пальцем по доске скамьи, на которой сидел.

— Фима, мои аналитики — не оракулы, - пояснил собеседник. – Но, если письмо фальшивое, значит, кто-то хочет, чтобы полиция копала не там и не туда.

- Но тогда кто это и зачем? – спросил Ефим.

Александр хмыкнул:

— Не знаю я. По их мнению, стилистика письма слишком… книжная. Настоящие угрозы редко пишутся идеальным литературным языком, разве что у нас завелся маньяк-графоман.

— Или просто умный человек, который знает, что делает, — парировал Ефим. — Или даже не умный, а просто хорошо образованный. Тупой заучка.

Саня задумался на секунду:

— Хитро. Но зачем вообще писать? Если хочет отвести подозрения — проще промолчать.

Ефим резко провел рукой по лицу:

— Если бы всё было просто, мы бы с тобой все это не обсуждали. Ладно, пусть твои ребята копают. А я пока еще раз поговорю с нашим главным подозреваемым. Попробую это сделать, если меня, конечно, к нему пустят. Впрочем, местная следовательница очень этим делом заинтересовалась. Она уже побывала у нас дома.

— Симпатичная? — уточнил Саня. — Осторожнее с ней. Как бы Сонька ей глаза не выцарапала.

Ефим усмехнулся:

— Софи разумная девочка. И вообще как-то меня бог миловал от бабских разборок, от всего такого.

На другом конце провода Александр вздохнул:

— Ладно, держи меня в курсе. И… Фима?

— Что?

— Если что-то пойдет не так — звони сразу, - наказал друг.

— Обязательно, спасибо тебе, мой дорогой, —поблагодарил Ефим и вскоре в телефоне раздались короткие гудки.

— Guten tag— раздался рядом спокойный женский голос с легким французским акцентом.

Ефим обернулся. К нему вместе с Софи приближалась элегантная женщина с поводком в руке, немецкая овчарка вместе с Симкой бегали неподалеку.

— Oh, hallo, das freut mich sehr, — Ефим, от неожиданности даже чуть подскочил, затараторив что-то любезное. Он переводил взгляд с собаки на хозяйку, с той на Софи.

— Ваш Симон такой солидный, — женщина махнула рукой в сторону собак. — А моя Грета хотя и служебной породы, но иногда ведёт себя так, будто я её личный секретарь.

Сучка, словно понимая слова хозяйки, гордо подняла голову, но тут же потянулась к Симке, который замер в позе «готов к игре».

— Мадлен, кстати, — представилась незнакомка, протягивая руку Ефиму.

— Ефим, — он слегка прикоснулся к её пальцам, отметив про себя холодноватую уверенность жеста.

— Вы не местные, да? — Мадлен прищурилась. — Французы?

— Точное попадание, — кивнул он, не собираясь рассказывать про себя в первую минуту знакомства. — А вы?

— То во Франции, то-Швейцарии, — она махнула рукой. — Но зато Грета чистокровная немецкая гражданка.

Симка, подошел к овчарке и ткнул носом именно туда, куда собаки любят совать свой нос. Овчарка тоже в очередной раз снисходительно обнюхала корги, затем… легонько толкнула мордой, будто говоря: «Ладно, поиграем».

— О, кажется, они нашли общий язык, — улыбнулся Ефим.

— Редкость, — улыбнулась Мадлен. — Обычно Грета игнорирует других собак.

— Наверное, Симка особенный? – предположила Софи.

— Или Грета сегодня в настроении, — парировала женщина.

Они понаблюдали за собаками, которые теперь носились по парку, хотя бегала в основном молодая овчарка, а старый пес Симон за нею едва поспевал.

— Вы надолго в Цюрихе? — продолжила расспрос Мадлен.

— Зависит от обстоятельств, — ответил Ефим, невольно задумавшись о своих делах. – Они имеют обыкновение меняться.

— Ах, да, все эти ваши «конфиденциальные проекты», — женщина сделала воздушные кавычки. — Угадала?

— Почти, — он вежливо улыбнулся. – Я занимаюсь аукционами антиквариата и предметов искусства.

— Ну что ж, удачи, — Мадлен кивнула Софи и потянула поводок. — Грета, komm!

Овчарка мгновенно отреагировала, но перед уходом ещё раз обернулась на Симку, будто говорила: «До встречи».

Ефим смотрел им вслед, размышляя насколько проще собачьи отношения, пока Мадлен и Грета не скрылись за поворотом, оставив после себя лёгкий шлейф дорогих духов и странное ощущение некоторой недоговоренности.

— Ладно, мои дорогие, — наконец сказал он, глядя на Софи. — Пора и нам. Или нет?

В это время у него в телефоне прозвучало какое-то напоминание, он с недоумением достал его, с удивлением произнеся:

- Милая, с этими всеми неприятностями, я совсем забыл, что мы сегодня с тобой идем в оперу.

Девушка присела к нему на скамейку, обняла и пролепетала:

- То, что ты забыл – это ладно. Но я же для этого спектакля новое платье себе заказала и туфли! И все вылетело из головы. Zut!

Ефим улыбнулся и провел тыльной стороной ладони по ее гладкой бархатистой щеке:

- Не ругайся. Выгуляешь обновку.

- А еще я не помню, на что мы идем, милый? - призналась Софи. – На Чайковского?

- На Вагнера детка, «Летучий голландец», - поправил Ефим.

- Ах да! – Софи потянулась к нему губами, и они замерли в длинном поцелуе, пока Симка не обратил на себя вниманье.

- Но мы же хотели уехать куда-нибудь, - напомнила Софи, когда они встали, направляясь к дому. – Сбежать!

- Надо бы, - без особого энтузиазма согласился Ефим. – Вот сходим на оперу и…

Тут в его голове промелькнуло смутное воспоминание из где-то прочитанного, про то, что в Одессе в 1918 году местные красавицы перед тем, как бежать за границу, спасаясь от наступающих махновцев, петлюровцев или красных, шли в парикмахерскую делать себе прически, ведь как бежать непричесанными!

Когда они оказались дома, Софи принялась собираться. Казалось бы, все известно заранее, и она даже уже примеряла платье, но возникла неожиданная проблема белья, примерка которого неожиданно превратилась в очередное маленькое совместное приключение…

Ефим собрался минут за десять, включая душ. Заказал такси. Погладил, успокаивая Симку.

Софи стояла перед большим зеркалом в спальне, затягиваясь в вечернее платье. Шелк насыщенного изумрудного цвета, переливался при каждом движении, идеально подчеркивая ее стройную фигуру и нежный оттенок кожи. Она осторожно поправила декольте, затем взяла с туалетного столика серьги - изящные золотые подвески с изумрудами, подарок Ефима.

На столе перед зеркалом в аккуратном порядке были разложены все необходимые аксессуары: кружевной веер с перламутровыми вставками, маленькая бисерная сумочка, перчатки до локтя из тончайшей лайки. Софи надела их, тщательно застегивая каждую пуговку, ее пальцы двигались быстро и уверенно - она проделывала подобное множество раз выходя на подиум.

Подойдя к шкафу, она достала коробку с туфлями - изящные лодочки на каблуке, точно подходящие по цвету к платью. Присев на пуфик, Софи надела их, затем встала и сделала несколько шагов по комнате, проверяя, удобно ли будет сидеть в ложе. Плавно повернувшись перед зеркалом, она оценила свой образ целиком - все было безупречно.

Последним штрихом стала прическа. Софи аккуратно поправила несколько выбившихся локонов, закрепив их шпильками, затем нанесла каплю духов на запястья - тонкий аромат жасмина и ванили наполнил воздух. Она сделала глубокий вдох и направилась к двери, туда, где уже ждало такси, чтобы отвезти их в театр:

- Я готова милый, - сказал девушка.

Ехать было минут десять, но в это время кое-где могли быть пробки. Таксист, мужчина европейской наружности, объехал их, но они все равно они прибыли заранее, оглядели большую площадь перед театром, неспеша зашли внутрь, вызвав небольшой фурор в фойе, ощущая на себе заинтересованные взгляды. Изумрудное платье мягко переливалось при свете хрустальных люстр, а золотые серьги мерцали, будто пойманные в ловушку светлячки. В руках она держала веер, слегка обмахиваясь, хотя в зале не было жарко. Это был всего лишь элемент ритуала.

Фойе бурлило жизнью. Отнюдь не все дамы были в шелках и бархате, и ни одного кавалера во фраках, разве что в смокингах, как Ефим, но звон бокалов в буфете, смешанные голоса и смех раздавались как во все времена. Они не заметили знакомых лиц. Какой-то молодой человек замер на мгновение, явно пораженный видом Софи, но подойти или как-то отреагировать не осмелился.

Они медленно прошли через фойе. Проходя мимо зеркал Софи проверила, не выбилась ли непослушная прядь из замысловатой прически, под названием «кудрявый хаос», остановились у окна, выходящего на площадь. За стеклом вечерело.

— Мадемуазель! — раздался за ее спиной хрипловатый баритон.

Они обернулись. Перед ними предстала пожилая пара: невысокий мужчина лет шестидесяти пяти, в смокинге, с безупречными манерами и сединой на висках, а с ним улыбчивая дама, примерно его ровесница.

— Мы хотим выразить свое восхищение, — произнесла та, слегка наклонив голову. — Я и не подозревала, что такие как вы еще остались.

- Вы любите Вагнера? – спросил подошедших Ефим, не сообразив, что еще сказать в ответ.

— Только когда в зале есть на кого посмотреть, — ответил с улыбкой мужчина, и в его глазах мелькнула искорка.

- О, я обожаю эту оперу, - сказала его спутница. – Стоит только заиграть музыку и сразу себе представляешь, как после осеннего равноденствия наступили темнота и грядут полярные бури. Скоро наступит ночь, сменяя короткий, пасмурный северный день. Бледное солнце, едва поднимаясь над горизонтом, слабо освещает мрачное, лилово-синее небо, уступая в яркости ослепительному блеску снега, покрывающего бескрайние равнины. На севере пустыня ограничена берегом с мрачными исполинскими скалами. У их подножия замер в вечных оковах океан, волны которого кажутся цепью ледяных гор. Голубоватые вершины теряются вдали в снежном тумане…

- Моя дорогая, мне, кажется, ты вспомнила Фроманталя Галеви, - обратился к своей спутнице пожилой мужчина. Та обернулась на него, а потом заговорщицки пояснила Ефиму и Софи:

- Мы как-то раз слушали концертное исполнение.

- Даже не знал о существовании такого композитора, - признался Ефим.

- Все так говорят, - рассмеялся мужчина, показав идеальные фарфоровые зубы.

Прозвучал первый звонок, возвещающий о скором начале спектакля. Софи взяла поданную ей Ефимом руку, и они, вежливо раскланявшись с пожилыми любителями оперы, направились к своей ложе, смешиваясь с потоком нарядной публики.

Занавес вот-вот должен был подняться. Вечер только начинался. Погасли люстры, и зал погрузился в трепетную темноту. Последний шепот стих, когда оркестр заиграл первые, аккорды увертюры. Софи слегка поежилась, музыка будто пронизала ее, холодная, как морская пена.

Занавес медленно пополз вверх, открывая мрачную сцену, изображающую бушующее море, корабль, бьющийся о скалы, и в центре — загадочная фигура в черном плаще. Бас, низкий и густой заполнил зал.

Софи невольно сжала веер. Она чувствовала, как Ефим слегка наклоняется к ней:

— Как тебе Вагнер?

— Это мой первый раз, — прошептала она в ответ, не отрывая глаз от сцены.

Тем временем на сцене появилась юная героиня, чье чистое сопрано контрастировало с мрачным мужским голосом. Ее белое платье светилось в полумраке, как маяк во тьме.

Музыка нарастала, оркестр бушевал, словно само море вырвалось на сцену. Софи почувствовала, как мурашки пробежали по ее спине. В этот момент Голландец и Сента протянули друг к другу руки, и зал замер, ожидая рокового поцелуя...

Внезапно Софи осознала, что дышит в такт музыке, полностью захваченная драмой. Она даже не заметила, как невольно сжала фимину руку. А тот… тот в это время уже переносился в собственное прошлое.

Глава 23

Утро на этот раз начиналось с резкого звона будильника «Слава», стоявшего на тумбочке. Фима, спавший без задних ног, зарывшись носом в подушку, потянулся и открыл глаза. Осень вступала в свои права и солнце не спешило осветить его комнату своими лучами, прячась за облаками.

Из кухни доносилось шкворчанье жареных яиц — мама, как всегда, вставала раньше всех. Симки рядом не было, видимо он покинул своего хозяина, привлеченный запахами с кухни. А может быть и не было никакого щенка, а все это ему приснилось?

— Фима, вставай, а то опоздаешь! — донёсся мамин голос, а потом и тявканье песика, немного успокоившее Фиму, уже привыкшего к этой своей странной параллельной жизни в двух временах.

Он сбросил одеяло, потёр ладонь. лицо и потянулся за рубашкой, висящей на спинке стула. Через десять минут, умывшись ледяной водой из-под крана и уселся завтракать.

Мама разливала чай, зазвенев ложкой в стакане. Отец стоял у зеркала в прихожей, поправляя узел галстука и приглаживая волосы.

— Света, не забудь пропуск, — напомнил он, застёгивая пиджак.

— Яша, ты бы хоть яичницу съел, — вздохнула она, но тот только махнул рукой:

- Нет аппетита, на заводе пирожков купим.

Предприятие, где они оба работали, находилось в двадцати минутах ходьбы. Отец был инженером, мама технологом в цеху. Они уходили вместе, как правило, оставляя Фиме записку на холодильнике: «Фимуль, обед в кастрюле. Не забудь хлеб купить».

— Не забудь сменку! — на этот раз напомнила ему мать.

Дверь за родителями захлопнулась. В квартире сразу стало тихо — только тикали ходики на стене кухни, да потрескивал приёмник «Спидола», оставленный на волне «Маяка».

Позавтракав, Фима засунул в портфель тетради, накинул куртку, попрощался со щенком, с которым скоро нужно было начинать гулять.

Двор встретил его прохладным ветром и знакомыми голосами соседских ребят, тоже спешащих в школу. Кто-то бежал к остановке, кто-то шагал пешком, перекидываясь фразами о вчерашнем хоккейном матче или новом выпуске «Юного техника». Фима пристроился к полузнакомой компании, поздоровкавшись за руку с парнями.

- Гофман, не знаешь, кто тут вас автобус поджог? – спросил один из них солидно.

- Я думал ты, - ответил Фима с самой дружелюбной из своих улыбок.

- Балабол, - беззлобно отозвался пацан. – Я серьезно спрашиваю.

- Да откуда мне знать! – возмутился Фима.

- Ну ты же с этим самым в одном доме живешь, - сказал пацан, кажется его звали Колькой, - ну с этим…

- Со Славкой Япончиком что ли? – переспросил Фима. – Во-первых не с ним самим, а с матерью его, а во-вторых, если бы я с милиционером каким-нибудь жил в одном доме - это одно, он бы мне может что и рассказал, а бандит разве расскажет.

Пацаны посмотрели на него, назвавшего вещи своими именами, с уважением.

- Да я так просто спросил, по приколу, - принялся выкручиваться Колька.

- По приколу? А сказал, что серьезно, - наехал на него Фима. – Ты определись серьезно ты говоришь или прикалываешься!

Школа, как всегда, гудела, как растревоженный улей. В раздевалке толкались старшеклассники, пахло мокрыми пальто.

Фима успел перед первым звонком заскочить в кабинет физики, где их учительница, Алла Петровна уже расставляла приборы для опыта.

— Гофман, неси сюда гальванометр! — распорядилась она, и Фима поспешил помочь.

Уроки шли своим чередом: математика с её бесконечными уравнениями, и их властительницей, Калерией Николаевной, литература, английский, где учительница время от времени заставляла их повторять: «London is the capital of Great Britain».

После физкультуры, где все носились как угорелые, играли на этот раз в пионербол, Фима с друзья устроил совещание:

— Кто со мной на соревнование? — спросил он пацанов одноклассников.

— Что за соревнование? — спросил Антон.

- По баскетболу за заводскую команду, - пояснил Фима.

- А заниматься сегодня не будем? – спросил Витя своего репетитора, озабоченный отметками по точным наукам.

- Можем в дороге? И потом, после соревнования? - предложил Фима. – Если учебник с собой возьмешь.

Пацаны молчали, переглядываясь и переваривая предложение. Надо было их чем-то дожать, и Фима сделал это:

- Нас учениками оформят на завод, а это рабочий стаж, может пригодиться при поступлении в институт. Спортивную форму дадут. Обедом накормят, наверное.

- А призы какие, фирменные кроссовки и талоны в столовку? – уточнил с улыбкой Антон.

- Кроссовки, конечно, не фирменные, но какую-то форму выдадут и ее можно будет оставить у себя, - пояснил Фима. - Под роспись. Потом ее списывают и новую покупают.

Витя придумал еще один аргумент:

—Нам по 14, а там мужики взрослые! Наврать про возраст?

Фима хитро прищурился:

— Документы никто проверять не будет. Главное — сказать, что мы ученики при заводе. Там сильных игроков у них нет. Не должно быть. Это же просто самые низовые городские соревнования. Один раз сыгранем, не понравится - не будем. Главное участие.

- А я думал надо будет усы приклеивать клеем БФ, - пошутил Антон. - Чтобы на заводских походить!

- Если хочешь, то пожалуйста, но это не обязательно, - отшутился Фима.

- Я в принципе могу сегодня смотаться, если уроки поможешь сделать, - первым согласился Саня.

- Если физику с математикой с тобой сделаем, - сдался Витя. - Я тоже.

- Ну ладно, тогда и я с вами, - не очень охотно согласился Антон. – Только чур усы клеем БФ не приклеивать.

После школы они направились на завод, где Фима на проходной вызвонил маму, которая тут же их провела внутрь и сдала с рук на урки физоргу, блондинистому худощавому парню лет двадцати-пяти-тридцати по виду, который представился Сергеем. Он тут же за них взялся, принялся оформлять бумаги, потом повел на склад, выдал новенькую еще не надеванную спортивную форму с кедами.

Вскоре они еще с тремя заводчанами погрузились на автобус, ПАЗ-651 и куда-то поехали. Витя сел рядом с Фимой и тут же вытащил учебник по физике:

- Ты обещал, - настаивал он.

- Давай, читай, и спрашивай, что непонятно, - предложил ему Фима. Витя уткнулся в учебник. Сам же Фима обратился к физоргу:

- Состав у нас неполный, нужно двенадцать человек, а у нас всего восемь.

- Да я хотел вообще с тремя ехать, сам четвертый, - ответил тот, - хоть заявиться, нас бы, наверное, играть не выпустили, но галочку бы поставили. Никто не хочет спортом заниматься!

Вскоре, пока Фима с Витей решали задачи и разбирались с темами, они подъехали к дворцу спорта «Труд», у которого стояли такие же примерно заводские автобусы, как у них. Они вышли и под руководством физорга направились внутрь. Там уже играли две какие-то команды. Время от времени в пустом зале раздавались свистки судий.

Сергей уверенно заявил свою команду организатором. Главный судья соревнований, немолодой уже мужчина с залысинами, не вставая с места окинул парней взглядом, равнодушно кивнул. Заводской физорг подошел к своим подопечным и предложил переодеваться.

- Что прямо здесь? – не понял Фима.

- Ну а где еще, вы же не на первенство Союза будете биться. Вот когда до всесоюзного или хотя бы всероссийского уровня дорастем, тогда и раздевалку вам организуют.

Пацаны начали переодеваться. Фима стянул верхнюю одежду, положил ее на одно из пустующих зрительских сидений и, оставшись в трусах, натянул поверх баскетбольные шорты и футболку с номером «5». Васе это было ему слегка широковато.

Переодевшись, он огляделся. На противоположной стороне площадки расположились их противники с другого завода. Это были рабочие в такой же новенькой форме, что и они. Заводчане перешёптывались, лыбились, поглядывая на школьников.

В спортивном зале пахло деревянным лаком паркета и потом. Под потолком гудели желтые лампы, освещая потрёпанные щиты с облупившейся краской.

На какое-то время Фима отвлекся на игру. Шла последняя её четверть, одна команда с небольшим отрывом выигрывала у другой. Наконец прогудел сигнал окончания матча.

Вскоре вызвали их, с командой другого завода. Они немного размялись на площадке. Крепкие мужики, на другой половине поглядывая на мелюзгу, усмехались: «Ну что, пацаны, сейчас вам покажем, где раки зимуют!»

Сергей, физорг с вечно недовольным или просто озабоченным лицом, хрипло скомандовал:

- Фима, ты на защите, Витя — под щитом, Сеня, не зевай!

- Погодь, тренер, - возразил Фима. - У нас, мы с Санькой - хорошо по кольцу бросаем. Ну неплохо. Я планирую Витю с Антоном на защиту поставить. А у вас кто может по кольцу попадать?

- Да никто, - откровенно ответил Сергей. – Если хочешь, будешь капитаном.

- Договорились, - согласился Фима и позвал всех в кружок:

- Так, пацаны. – сказал он. – Ничего не боимся. Играем как на физре. Забудьте, что мы не в школе.

- Так они нас затопчут, - вставил Антон, у которого глаза стали круглыми.

- Минут десять да, будут немного топтать. А потом, скорее всего, выдохнутся. Мы вначале присмотримся к ним, будем держать оборону, а потом - пойдем вперед.

- А мы чё не выдохнемся? – неуверенно спросил Витя.

- Мы моложе, а значит сильнее, - убеждал своих Фима, оглядывая всех. - Если бы это были профессиональные натренированные спортсмены, тогда да, старше – значит, сильнее, значит у них есть навык. Но тут не спортсмены, а рабочие, умеют точить детали на станках, но вряд ли по мячу хорошо стучат. Может в футбол играют, не знаю, но сейчас то у нас баскетбол…

Судья свистнул, матч начался.

Начало игры Фиме совсем не понравилось. Рабочие спортсмены, каждый килограмм на десять-пятнадцать тяжелее фиминых игроков, перли вперед как тракторы, отбрасывая попадавшихся на пути. Судья свистком то и дело останавливал игру, но потом все продолжалось по-прежнему.

Антоша бегал, как заяц, но мяч у него выбивали одним шлепком. Витя в панике бросал и мимо партнера, и мимо кольца. А Саня и вовсе спотыкается о собственные ноги, злясь при этом на самого себя.

— Да что ж вы, черти, как доски деревянные! — орал Василий, самый старший из их команды, вытирая на тайм ауте пот своей же майкой.

Фима тоже не молчал, но он, наоборот, подбадривал всех как мог. В голове постепенно складывались варианты.

В какой-то момент, когда мяч попал к нему, он, вместо привычного дриблинга «туда-сюда», который он с самого начала игры демонстрировал и к которому соперники присмотрелись, вдруг сделал резкий кроссовер, как будто кто-то невидимый вел его руку. Оборона заводчан замерла — такого они не видели.

— Ты че?! — крикнул кто-то.

Но Фима уже был в прыжке, вытянувшись, как стрела, с неестественной для советского школьника грацией. Мяч полетел в кольцо — свисток! Два очка.

— Чистая случайность! — предположил капитан соперников, которого кликали «Бородой», хотя он был чисто выбрит.

Но дальше — хуже. Фима начал закладывать мяч за спину при передачах, делал ложные замахи, обводя взрослых дядек, будто они столбы-столбами. Один раз он даже словно повис в воздухе, меняя траекторию броска прямо перед кольцом.

— Что за чертовщина?! — заорал Сеня, улыбаясь до ушей и хлопая Фиму по плечу.

— Да он жульничает! — возмущались противники.

Но судья только развел руками — формально всё чисто, хотя и непривычно, балет какой-то, фигурное прыганье без батута.

А их соперники при этом действительно утомились, как Фима и предполагал, и стали куда медленнее двигаться. Правда к своему кольцу они все равно не пускали, пробиться сквозь их телеса было трудновато.

После перерыва они на какое-то время взбадривались, но потом снова быстро замедлялись. У них был только один более или менее скоростной и техничный парень под четвертым номером, который в основном и работал на площадке. Но и он понемногу выдохся, бегая в одиночку туда-сюда.

А Фима, который, как ни странно, не чувствовал какой-то особой усталости, хотя и утомился, но вполне себя контролировал, соображать мог, а потому - вспоминал и вспоминал легендарные приёмы Майкла Джордана.

Вот, например, Hang Time, зависание в воздухе и другие фирменные штучки. Конечно, ни рост у Фимы не был джордановский, ни натренированность, но и соперники были не из НБА ни разу. А он просто развлекался и дурачился, расслабившись на всю катушку и получая огромное удовольствие.

Поймав очередной пас на скорости, прыгнул для броска, но защитник вскинул руки. Вместо того чтобы спешно бросать, Фима завис лишь на долю секунды дольше, чем обычно, будто время для него замедлилось. Тяжелый противник уже приземляется, а Фима всё ещё в воздухе мягко бросил. Мяч чисто прошел через кольцо. Еще два очка.

А в голове у него при этом проносилось, что все-таки Джордан был, точнее «будет» мастером этого самого hang time – его способность «задерживаться» в прыжке казалась физически невозможной. Только пересматривая его броски по многу раз, понимаешь, что в принципе ничего фантастического в этом нет. Просто человек быстро и неожиданно двигался, и при этом думал тоже быстро. Самый известный пример – бросок в финале НБА-1991 против «Лейкерс», где он поменял руку в воздухе уже после того, как защитник среагировал.

Парни, глядя на Фиму тоже прибодрились, и Саня даже выбил мяч у наступавшей команды противника, тотчас передав его Фиме, который повел команду вперед, но перед ним - возник крепкий рабочий, с расставленными в стороны руками и выпученными глазами, который уже был готов выбить у него мяч. Но Фима внезапно сделал резкий перенос мяча из одной руки в другую - уличный негритянский финт, которых в СССР 1977-го еще не знали - защитник потерял равновесие, а Фима, вместо того чтобы прорываться дальше, резко отпрыгнул назад и бросил. Мяч, полетев по высокой дуге, скользнул внутрь корзины.

Так ведь и Джордан виртуозно сочетал кроссоверы с фирменным броском с отклонением. Особенно известен его финальный бросок в матче против «Юты Джаз» в 1998 году, после обманного движения он отпрыгнул, создав себе пространство, и забил решающие очки. Кадры этого момента словно бы пронеслись перед Фимиными глазами.

Он так увлекся процессом что начал вполголоса проговаривать про себя - что бы можно еще учудить:

- Reverse Layup, можно бросок из-под щита с разворотом…

- Что ты там колдуешь? - поинтересовался Саня.

- Смотри вперед, - скомандовал Фима, не объясняя и сам бросился к игроку с мячом, тот замешкался, и он снова прорвался под кольцо, но там его ждал огромный дядька с раскинутыми руками. Вместо того чтобы бросать в лоб и получить по мячу, он в прыжке развернулся спиной к защитнику и, не глядя, забросил мяч в корзину через голову.

Все члены фиминой команды заорали и ему даже показалось, что запасные соперников заводчан и судьи - тоже одобрительно загудели. Это был прием, который Джордан часто использовал, а особенно эффектно это выглядело в его игре против «Лейкерс» в 1991 году, когда он пролетел под кольцом и, уже почти падая, развернулся и положил мяч в корзину. А Ефим Яковлевич это дело повторял на своих очень и очень нечастых и совсем не регулярных упражнениях на площадке… которых за годы и десятилетия набралось, тем не мнее, довольно много.

Когда команда Фимы повела в счёте, и начала открываться, противники явно занервничали. Это уже была не спортивная злость — и в их взглядах читалось что-то опасное, и толкаться они стали все энергичнее, и матерились злее.

— Пацаны, вы чего, а? Игра есть игра! — закричал Сергей, физорг, чуть не выбегая на площадку, посматривая на судей.

Один из рабочих соперников, здоровый детина с налитыми кровью глазами, толкнул худенького Фиму в грудь.

— Ты мне тут не финти, щенок! Где ты такому научился, на каких секциях?

Фима огляделся, увидев, как Витя бледнеет, а Антоша сжимает кулаки. Петро, самый спокойный из их команды, уже подходил сзади — явно готовясь встрять в разборку. Но сам Фима неожиданно для всех похлопал обидчика по плечу — не вызывающе, а почти по-дружески.

— Ну что ты дружище? Мы же все свои, старина, с соседнего завода!

Тот поморщился, но уже не так агрессивно. Сергей, почувствовав момент, быстро вклинился:

— Вот именно! Мужики, давайте без дури. После матча — пивка попьем, обсудим, как в будущем играть. Мы же из одного объединения, смежники. А сейчас — давайте доиграем как мужчины!

Капитан соперников, токарь по прозвищу «Борода», нервно рассмеялся:

— Ладно, школота... Только смотрите у меня — если ещё раз так показуху устроите, поговорим по-другому.

Но напряжение уже спало. Матч доигрывали без эксцессов. Ближе к его концу Фима украл мяч у совершенно измученного противника на своей половине поля и понесся к чужому кольцу. Все ждали, что он сделает простой бросок, но он неожиданно с разгона подпрыгнул с линии штрафного, что для школьника 1977 года можно сказать фантастика и вложил мяч в кольцо. Ну, не совсем вложил, все-таки он не был черным атлетом, но и совсем мелким он тоже не был. Оттолкнулся и взлетел.

Глава 24

Этот финт он припомнил поскольку не раз пересматривал знаменитый данк Джордана с линии штрафного в 1988 году. Тогда тот взлетел так далеко, что казалось, будто у него на спине реактивный ранец.

Попав по кольцу, Фима подумал, что если бы кто-то из немногочисленных зрителей этого зале вдруг увидит записи Джордана, потом, лет эдак через 10–15, то очень удивится: «Так это ж того кудрявого пацана приёмчики!»

На последних секундах, когда счёт уже не имел значения, мяч снова оказался у Фимы. Он рванул вперед, но увидел перед собой двух здоровых рабочих, перекрывающих все пути. И тогда он прыгнул. Не просто вверх, а вперёд, вытягивая руку так, будто хочет пролететь сквозь защиту. Мяч покинул его пальцы в последний момент — и залетает в сетку.

Сирена. Победа. Тишина. Все смотрели на Фиму, как на пришельца.

— Где ты этому научился? — прохрипел физорг Сергей, чей голос и до того не идеальный, после матча и его воплей, еще более осип.

Фима пожал плечами:

— Не знаю... просто придумал, - и посмотрел на того честными-пречестными глазами.

Счет был не такой уж большой, всего 71 на 33 в пользу фиминой команды. После финальной сирены соперники даже пожали им руки, правда, некоторые из заводчан явно через силу, преодолевая желание дать оплеуху. Заводской физорг Сергей напомнил им про «Жигулёвское», но «Борода» ворчал:

— Ладно, пацаны... играли чисто. Только этот твой, — он тыкнул пальцем в Фиму, — пусть больше не выёживается, а то отучим!

Фима только ухмыльнулся про себя. Отучиваться он не собирался, только учится, учиться и еще раз учиться, как завещал тот чёрный парень в диковинных кроссовках, который делает… делал… будет делать примерно те же движения, что и он сегодня, только гораздо лучше. Впрочем, того парня ещё нет даже в проектах НБА, ему примерно столько лет сколько сейчас самому Фиме...

После матча пацаны ещё долго его переживали на адреналине. Впрочем, при этом они быстро, в спешке оделись, хотя их номинальный тренер, он же физорг Сергей что-то дотошно решал с соперниками, оформлял бумаги для судей. К Фиме же подошел четвертый номер проигравшей команды и спросил:

- Из спортшколы?

- Нет, из обычной, - заверил Фима. - Мы типа ученики на заводе.

- Да брось, - возразил четверка. - Я тоже такой же «ученик», только на самом деле ни с какого ни с завода, а студент, учусь на первом курсе Института физкультуры. Меня Валерой зовут. Раньше учился в детско-юношеской школы олимпийского резерва.

Фима назвал себя, хотя Валера скорее всего уже знал его имя, поскольку пацаны весь матч ему что-то кричали.

- А мы и в самом деле из обычной спецшколы, не из спортивной, - признался Фима. - С усиленным английским языком.

- Если тебя пригласят в заводское объединение, а скорее всего пригласят, пойдешь? – спросил Валера. – Там тоже с контингентом не очень. Лучше, чем на заводах, но в основном играют такие же «подсадные» как мы с тобой. Я-то хотя и в спортшколе учился, но не в баскетбольной, а в футбольной. В футболе бы я тебя уделал.

- Кто бы сомневался, - согласился Фима. В принципе ему понравилось сегодня играть в баскет, точнее сказать, расслаблено изображать из себя Майкла Джордана.

- Ну так как насчет продолжить? – спросил Валера.

- Я не против, - согласился Фима. - Но про «сегодня» меня мама попросила, она технолог на заводе, в парткоме заседает. А вообще не помешала бы какая-нибудь мотивация.

- Это да, мотивация всегда нужна, - согласился Валера. – А с мотивацией ты значит не против?

- С мотивацией только за, - признался Фима. – А что просить?

- Четвертак, - признался Валера. – За участие, два за выигрыш.

Потом они галдели, перебивали друг друга в автобусе, который вез их в родную Марьину Рощу, тыкали пальцами в свои боевые синяки, сделавшись почти настоящей командой, с помощью которой можно было бы в недалеком будущем делать великие дела.

— Фима, ты видел, как этот здоровяк обалдел, когда ты ему за спину мяч заложил?! — орал Витька, тряся его за плечо.

— А я думал, Саня вообще мяч в руки не возьмёт, а он как дал мне пас под кольцо! — Антошу трясло, он всё ещё не мог успокоиться.

Саня, молчавший все это время, вдруг сказал:

— Ребят, а ведь мы могли и проиграть... Если бы не Фима с его приемчиками.

Все замолчали, уставились на того. Он поковырял ботинком словно пытаясь проделать дыру в полу автобуса:

— Да ладно... Просто финты придумал. Вы тоже молодцы.

— Откуда финты?! — хором завопили парни.

Фима замялся. Не объяснишь же, что он видел матчи 90-х. Попытался выкрутиться:

— В «Советском спорте»… про американцев читал. Ну, и... от балды пробовал.

— Гениально! — Антон вскочил на сиденье коленками. — Значит, так, теперь мы — команда! И тренируемся по-новому. Без этих ваших «передал-принял». Только крутые фимкины финты!

— В школе? — засомневался Саня. — Там же заставят чепухой заниматься.

До Фимы вдруг дошло:

— Скажем, что это «новая советская методика»! Слышал, в Прибалтике так тренируются.

— Ну что, чемпионы? — спросил физорг. – Будете дальше играть за заводскую команду? У нас ведь не только в баскетбол. Есть и по лапте соревнование и по городкам.

— Серега, мы теперь будем каждый день тренироваться! — выпалил Витька. — Фима научит нас «полётам»!

Физорг похлопал Фиму по плечу:

— Смотри, Фима... талант у тебя, надо будет мамке твоей рассказать. Но запомни: чтобы играть — надо пахать. Не только эти твои финты, но и подтягиваться, и кросс бегать.

— Обязательно, — кивнул Ефим, у которого возникла масса планов на эту его вторую жизнь, помимо подтягиваний и кроссов. Хотя, возможно, кроссы ему тоже понравятся? Ведь в первой жизни он ни баскетболом особо не увлекался в юности, ни вообще спортом, играл в основном по обязанности, что в школе, что в институте. Для себя, для души он начал играть только, когда его собственные дети чуть подросли и пришлось сопровождать их на прогулках…

Автобус развез ребят по домам, сначала вышел Антон, потом Саня и наконец вышли Витя с Фимой, чтобы еще раз совместно позаниматься физикой. Фима не стал отказываться, хотя, шагая, пока они поднимались в квартиру предложил:

- Тебе надо учитывать, Витя, что если у тебя нет склонности к точным наукам, если ты чистый гуманитарий, к примеру, тебе нужно чем-то другим брать по жизни. Например спортом.

- Ну мы же договорились, будем заниматься, - подтвердил Витя. Фиму это его желание не могло не радовать, поскольку он помнил, что Витя, не смотря на родителей из хорошей семьи, неплохие «стартовые данные» в жизни вовсе не преуспел, потолстел, опустился.

У него доме их уже ждала витина мама, уже немного беспокоившаяся по поводу долгого отсутствия сына и обрадовавшаяся, увидев его, пропотевшего с какой-то скомканной формой под мышкой. Она тут же кинулась чем-то смазывать продемонстрированный сыном синяк.

- Да потом мам, - отказывался от медицинских процедур Витя. – Мы сейчас должны позанимаемся с Фимкой, а то ему тоже домой надо.

- Ефим, а я как раз говорила с Сережей про тебя, он заинтересовался, - переключилась на Фиму женщина.

- С каким Сережей? – не понял Ефим.

- Ну с Сережей Капицей, - пояснила женщина.

- Не уверен, что Сергею Петровичу будет интересно со мной встречаться, - засомневался Фима. Но Маргарита Степановна была непреклонна:

- Я его заинтересовала! Очень!

Фима посмотрел на совсем нестарую еще, чуточку больше, чем нужно пышную, но пышущую здоровьем женщину и подумал, что она кого хочешь заинтересует, не только знаменитого советского популяризатора науки. Улыбнувшись, он пожал плечами:

- Мы всего лишь закрепляем с Витей программу за восьмой класс, - сказал он. – Это все далековато до современных прорывов в науке.

— Вот и съездите с Витей в гости к Сергею Петровичу и его папе. Ты очень интересно рассказываешь. Ну прямо телеведущий.

- С Витей? –Фиме кое-то стало понятно. Озабоченная будущностью сына мама и одного сыночка отправила бы поддерживать отношения со своим добрым знакомым, но витиных способностей явно было маловато. А с Фимой в виде толкача, это могло, по ее мнению, и сработать.

- Ну конечно, вот в субботу-воскресенье и можно к ним съездить, - настаивала витина мама. – Они вас будут ждать.

Напор у нее был такой, что легче было уступить, чем продолжать сопротивляться. Но Фима подумал, что для него не окажется неожиданностью то, что, приехав, они не обнаружат этих двух знаменитых Капиц дома. Они скроются, буквально по русскому обычаю, когда «с заднего крыльца обыкновенно подавали ему донского жеребца, лишь только вдоль большой дороги…»

Но нужно было заниматься пройденным по школьной программе. Витя, еще больше взлохматил свои взъерошенные вихры, готовя мозги, у него по физике была твёрдая «тройка», а нужна была хотя бы четверка.

Они проходили закон сохранения энергии:

- Энергия не возникает и не исчезает во всех природных явлениях, она только переходит из одного вида в другой или от одного тела к другому, - напомнил Фима. - При этом ее значение не изменяется.

Он посмотрел на Витю. Тот сидел, разинув рот, взгляд был не то, что бы очень понимающим. Потому Фима решил объяснял ему закон так, будто это не скучная школьная тема, а съемки передачи «Очевидное – невероятное», а лучше какой-нибудь научно-популярный фильм Би-би-си.

- Представь, Витя.… - Фима схватил со стола яблоко, заботливо принесенное мамой одноклассника. - Если я скачу его с горки…

При этом он сделал наклон из учебника.

- …его потенциальная энергия, катясь превращается в кинетическую. Но если бы не было трения – оно катилось бы вечно!

- Как вечно? Он же остановится! – недоумевающе переспросил Витя.

- На Земле – да. А вот в космосе – нет! Спутник летит годами, потому… что там почти нет трения. Это и есть сохранение энергии! – пояснил Фима.

Витя снова захлопал глазами. Тогда Фима подбросил яблоко:

—Если бы это яблоко летело со скоростью 11,2 км/с – оно бы преодолело земное притяжение и улетело в космос!

— Ты чего, Фима?! – Витя лихорадочно поймал падающее вниз яблоко, словно баскетбольный мяч в миниатюре. – Оно же упадёт и испортится!

Схватив яблоко, он, откусив изрядный кусок, принялся его жевать.

— Потому что его скорость близка к нолю! – Фима нарисовал на клочке тетрадного листа параболу. – А вот если бы оно двигалось по орбите, как спутник, то падало бы… вечно!

Витя наморщил лоб.

— Спутники не падают…, - в голосе его при этом звучало сомнение.

— Они как бы падают! – Фима изобразил рукой кривую. – Просто Земля из-под них «убегает»! Они вечно «промахиваются» мимо поверхности! И вечно летят в космосе. Вторую космическую скорость неспроста называют «скоростью убегания». Это такое движение по параболе на скорости освобождения. То есть наименьшей, необходимой для покидания замкнутой орбиты, для преодоления гравитации.

Фима понимал, что вряд ли Витя все это запомнит, но он начал что-то вроде научного камлания, чтобы заинтересовать дружка, перестроить его на научную, учебную канву…

- …Речь идет о стартующем с поверхности небесного тела объекте, масса которого ничтожно мала по сравнению с массой небесного тела. Предполагается, что после приобретения телом определенной скорости, оно более не получает негравитационного ускорения ведь двигатель выключен, атмосфера с трением отсутствует, - Фима написал и нарисовал на листке:

- Формула старины Ньютона F=G(Mm)/R^2. Ракета преодолевает земное притяжение, благодаря балансу кинетической и потенциальной энергии это и есть вторая космическая скорость.

Витя задумался.

— …Это как бежать по эскалатору в метро? – в голове у него похоже что-то действительно включилось, щелкнул какой-то невидимый тумблер. Фима поощрительно хлопнул его по плечу.

— Да! Только если бежать со скоростью эскалатора – ты будешь оставаться на месте!

Витина мама, тоже с интересом слушавшая все это, может и не понимая. Но эмоционально принимая, принесла еще угощенье, чай с печеньем, сказав при этом с таинственным придыханьем:

- -А вот еще интересная тема «чёрные дыры»! – это вообще-то было не по теме и ни к селу ни к городу, но может быть в качестве гипнотического внушения она тоже годилась:

- По-моему мы их пока не проходим, - уточил Фима, но взял другое яблоко, взамен съеденного Витей, положил его на длинную ленточку, книжную закладку в учебнике:

— Видишь? Это пространство-время.

— Чё?

— Смотри! – Фима отодвинул ленточку закладку тяжелым пресс-папье. Та отклонилась. – Это звезда. Чем массивнее объект – тем сильнее прогиб пространства!

Витя осторожно ткнул пальцем в «воронку» пространственно-временного континуума.

— А если что-то ещё тяжелее взять? – вопрос явно вложили ему некие высшие силы из космоса.

— Тогда пространство порвётся! – Фима сделал драматическую паузу. – И получится «чёрная дыра»! Из неё даже свет не вырвется!

Витя недоверчиво посмотрел на пресс-папье.

— …А если мы туда залезем?

— Нас расплющит на атомы! – Фима сделал руками выразительный жест, шлепнув одной ладонью о другую. – А потом на кванты. Чёрная дыра – это гравитационный коллапс. Энергия сохраняется, но её форма меняется радикально.

- Ты говорил, что спутник, - ученик напряг мозг так, что аж глаза закосили, - «падает» из-за кривизны… Это как у этой «чёрной дыры»?

- Нет. Спутник «падает» или движется по геодезической линии. А чёрная дыра – это когда такие линии схлопываются. Это как… если бы все наши представление о мире провалилось и исчезло!

— Офигеть… Хорошо, что мы эту чепуху не проходим, - вполне разумно предположил Витя. - И зачем тогда все это учить? А можешь лучше про эту, «относительность» рассказать?

- Учить надо просто по обязанности, или по привычке, или для отметок! – сказал Фима. Но потом вскочил и потащил Витю к окну, за которым вдалеке шел трамвай, медленно ползущий по вечерней улице:

— Вот, - показал он. - Для нас трамвай едет. А для пассажира в трамвае – это движемся мы!

— Ну… да? – Витя неуверенно почесал затылок. – Я же сколько раз в нем ездил.

— А теперь представь, что ты летишь на этом трамвае со скоростью света! – Фима взмахнул руками. – Для тебя время на Земле замедлится! У тебя прошло пять лет, ты вернёшься – а тут уже прошло сто лет!

У Вита загорелись глаза, он посмотрел на друга с видом победителя:

— Я же читал научную-фантастику Сергея Снегова «Галактическая разведка» и «Вторжение в Персей».

— О! Дефицит, - восхитился Фима. – А кроме Снегова об этом еще и Эйнштейн писал!

— Но не так интересно, – возразил Витя. – Фима, как ты все это запоминаешь?

Тот задумывается:

— Не все. Что-то помню. Здесь помню, здесь не помню…

…Потом он шагал домой, где ждали свои собственные уроки, борщ на плите и вечерний выпуск программы «Время» по телевизору.

За окном горели фонари, где-то проехала «Волга», Газ-24. Впереди была целая жизнь — а пока что всего лишь восьмой класс в 1977 году, и шелест осенних листьев под ногами.

В школе Фима был не из тихонь, но и не из самых отъявленных хулиганов. На физике его хвалили, на литературе он чаще зевал, а после уроков с друзьями гонял в футбол во дворе летом, а зимой в хоккей, пока родители не гнали домой.

Они, кстати, сегодня задержались, пришли к семи, пахнущие работой: машинным маслом, или еще чем-то, Фима знал, что в их цехах даже полы мыли не водой, а соляркой. Яков Исаевич принес газету «Правду», Светлана Наумовна буханку «Бородинского» из гастронома, где наверняка пришлось постоять в очереди.

— Ну как школа? — спросил отец. – Ты же еще на заводских соревнованиях сегодня был. Выиграли?

— Все нормально, матч выиграли, — сообщил Фима, ковыряя вилкой котлету с гречкой. - Но мне парень из команды соперников сказал, что ему четвертак за игру платят.

Родители переглянулись. Щенок Симка гавкнул подтверждая, что их сыну не догладывают еды и ему кстати тоже.

После ужина включали телевизор «Рекорд», послушали программу «Время», в которой в самом конце вскользь, после вестей полей и передовиком производства рассказали, что во Франции в Марселе, совершена казнь через отсечение головы гильотиной. Был казнён французский гражданин тунисского происхождения Хамида Джандуби.

- Куда только Жискар д'Эстен, - смотрит, проворчал папа.

«Кабачка 13 стульев» сегодня не показывали. Перед сном Фима поделал алгебру при свете настольной лампы, пока за стеной слышались разговор родителей.

А потом, когда он, уставший после матча и репетиторства в Витей, разделся и положив голову на подушку, буквально в течение минуты куда-то улетел, тут же вернувшись на спектакль, с которого он в этот раз специально и целенаправленно перенесся в собственное прошлое…

…Тем временем на сцене уже бушевал финал всего лишь первого акта — хор матросов, крики чаек, вой ветра в снастях. И над всем этим — роковая клятва Голландца и Сенты, их голоса сплелись в дуэте, предвещающем либо спасение, либо вечную гибель...

Занавес упал под гром аплодисментов. Нарядная Софи выдохнула и откинулась на спинку кресла, словно сама пробудившись от наваждения.

— Ну как? — спросил Ефим, в его глазах светилась улыбка. – Нравится?

— Это... невероятно, — прошептала Софи. — Я будто сама побывала на том корабле.

Он кивнул, довольный ее реакцией:

— Тогда с нетерпение ждем второго акта. Там должно быть еще интереснее.

В фойе во время антракта Софи заметила, что многие дамы, кто украдкой, кто откровенно в упор поглядывают на нее и ее кавалера. Но ее мысли витали далеко — там, на сцене, где разворачивалась история вечной любви и проклятия...

Во время антракта тоже можно было, получать удовольствие от атмосферы старинного здания с его позолоченными лепнинами и бархатными портьерами. Вокруг шумела нарядная публика, в буфете звенели бокалы с шампанским, доносились обрывки оживленных обсуждений первой части оперы.

— Интересно, как они решат финал в этой постановке, — задумчиво произнесла Софи. — Ведь «Летучий голландец» — это не просто история о проклятии, а скорее о спасении через любовь.

Глава 25

Интерлюдия

Зазвонил телефон, гудки которого показались насмешкой. Взял трубку и сразу услышал сопящий, слабый голос этого неудачника:

— Вы должны помочь… - и замолчал. Чего молчит? Пальцы сжали аппарат так, что едва не затрещал пластик. Глаза сузились, будто пытаясь разрезать пространство и добраться до этого ничтожества за сотни километров:

– Ты не боец. - ответил ему. — Дважды обделался.

Мой голос тихий, ровный, но в нём — мощь торнадо. А в трубке в ответ только хриплое дыхание. Потом он что забормотал о какой-то женщине, о каких-то резиновых пулях, о какой-то больнице. Это всего лишь оправдания.

А ведь я уже представлял себе этого козла, истекающего кровью в том переулке. Казалось, вот-вот и он умрёт. Но появляется случайная дура с сумкой из супермаркета. Закричала, принялась звонить в скорую. Этот идиот и сбежал, как крыса. Надо было и ее прикончить. А он «решил, что и так сдохнет».

— Ты даже убить не смог, тварь! — у меня невольно вырывается крик. Не заметил даже, что сам лбом бьюсь о стену, почувствовал, как кровь потекла по лбу на лицо.

Чего он там лопочет во второй раз, я это все уже знаю, видите ли, его поджидали. Сидел этот мудак с ружьем, заряженным резиновыми пулями. Это не самооборона, это наглое послание мне, мол «я тебя вижу», «играю с тобой». Ты, мол, шут.

Это ты шут. А я - боец и ты в этом еще убедишься напоследок, когда будешь сдыхать!

Придурок все хнычет, все жалуется: «Он смеялся, когда стрелял…»

— Заткнись! — рву воздух голосом. В ярости шлепаю телефон об стол, но трубка всё ещё пищит: «Помогите… швейцарская клиника… сбежал…»

Падаю в кресло, сдавив пальцами виски. Перед глазами — он. Всю жизнь он, он и он. С самой школы - стоит у доски, держит мелок, рисует какую-то дурацкую схему. Поворачивается и улыбается, словно бы мне лично, дескать: «Не злись, дружок, я же помог тебе».

— Он и тогда так делал… — шепчу, сжимая руку в кулаке, испачканную в крови с разбитого лба. — Сначала унизит, потом лицемерно протянет руку. Как будто я обязан быть ему благодарным! Благодарность - для слабаков, а я боец.

Встал, меня пошатывает. Подышу у окна. Где-то там, в Швейцарии, этот жалкий слизняк ползёт по канализациям, просит о помощи. Но помочь — значит признать, что он снова выиграл. Что его «резиновые пули» попали точно в цель. Не в него, не в этого неудачника, а в меня!

Кто это смеётся? Ах это мой собственный смех? Звук просто леденит душу:

— Хочешь помощи? Ты ее получишь.

Набираю его номер с треснувшего телефона. Надо на этот раз сделать голос сладким как сироп, как тогда, когда я его уговаривал поехать в эту чертову Швейцарию и уничтожить ублюдка:

— Приезжай. Я тебя вылечу. Отомстим вместе…

В голове уже сложилась картина, неудачника - в подвале. Он не боец. Связать и нож под ребра. Потом порежу на куски и по мусорным ящикам. Закончить то, что начал Ефим.

А потом… Потом выйду сам. Без маски, без посредников. Встречу его там, где всё началось — у старой школьной ограды. Где когда-то упала в грязь моя золотая медаль…

Отключил телефон: «Приезжай-приезжай!» Какие-то осколки на столе сверкают в полутьме, как осколки несбывшихся надежд и разрушенных амбиций.

— Скоро я научу тебя бояться тени… — шепчу в темноту. И впервые за годы чувствую, что улыбка на моем лице — не фальшивая.

Тик-так, тик-так… Часы тоже словно смеются. Опять время упущено. Опять этот выскользнул, как угорь из рук. Как он умудряется? Неужели у него за спиной крылья, черные чертовы крылья, а не просто голый фарт, который любит идиотов?

Сжимаю кулак, так что ногти впиваются в ладонь. Умник. Оборотень. Вечно всё ему сходит с рук… А я? Я тут ничего не делаю только строю планы, пока он наслаждается жизнью, своей якобы «гениальностью», своей «неуязвимостью»… Мама была бы мной недовольна. Да что мне его гениальность! Всё это — ложь, несправедливая удача, слепой случай!

Но я боец! Резко встать. Нет, не надо метаться по комнате. Надо успокоится и сосредоточится. Взгляд невольно цепляется за фотографию на столе.

И этот киллер… Тварь бесполезная! Думал, что профессионал, а оказался просто тупой наркоман. Как можно провалить такой четкий план? Я же всё продумал, каждую мелочь! Может, сам этот… Нет, не может быть. Он никакой не провидец. Просто такая крыса, которая чует ловушку чуть раньше других…

…Фигура с окровавленным лицом останавливается у окна, кажется, смотрит на город, губы искривляются в гримасе:

- Но почему он? Почему ему всё, а мне — крохи? Я работал, пахал кровь из носа… А он? Улыбнулся, блеснул словцом — и вот уже на вершине. Несправедливо. Нечестно.

Вдруг замолкает, прикусывает губу. В голове всплывает давний момент, а может сон или фантазия: кудрявый подросток со смеющимися глазами протягивает руку помощи, а он ее отталкивает. Отбрасывает воспоминание, тряся головой:

«Нет. Не буду жалеть. Не стану. Если мир любит таких, как он, — я стану его язвой. Его антитезой».

Хватает нож, водит лезвием по фотографии, царапая на фото лицо человека:

«Ты думаешь, победил? Это только начало. Я найду твои слабости. Ты же человек — дышишь, ешь, спишь… И ошибаешься. А я буду ждать. Как тень. Как ржавчина».

Голос звучит тише, почти шёпот, но с ледяной ясностью:

- Я сам приду. Лично. Чтобы увидеть, как гаснет свет в твоих «умных» глазах.

Отбрасывает нож, фотография падает на пол. Смотрит на свои дрожащие руки и вдруг усмехается:

- А ведь ты… почти восхищаешься им. Почти, - в комнате никого нет, слова обращены к самому себе.

Задергивает штору, погружая комнату в полную темноту. Остаётся только тиканье часов. И мысль, пульсирующая в такт:

- Рано или поздно, ты проиграешь. Много чести для тебя идти мне самому. Найду еще кого-то. Исполнителя. Следующий киллер не ошибётся…

Тусклые фонари тонут в воде, как несбывшиеся надежды. Вечер будто вырезан из чёрного бархата — тяжёлый, сырой, безжалостный. Город дышит сыростью, и каждый вдох остужает лёгкие:

- Ты там, где-то за этим горизонтом из шпилей и мостов. Радуешься, наверное, в тепле, пока я здесь считаю трещины на стенах своей комнаты-тюрьмы в городе тюрьме.

Прислоняется лбом к холодному стеклу, дыханием рисует туман:

- Всё тут напоминает тебя: канал, что петляет, как твоё коварство. Мосты, что смыкаются и размыкаются — будто твои планы, недоступные, хитрые. Даже чайки кричат так, словно смеются надо мной.

Стучит кулаком в подоконник, но боль не заглушает ярости:

- Ты думаешь, спрятался за своим благополучием? За этими готическими фасадами, за огнями ресторанов, где подают твою славу на серебре? Я вижу сквозь них. Вижу. Ты тоже боишься темноты. Боишься, что однажды она станет гуще, чем этот северный сумрак…

Взгляд цепляется за силуэт мужчины на другом берегу. Сердце замирает: «А вдруг это он?» Но незнакомец растворяется в тумане. Губы дёргаются от досады:

- Почему даже чужие тени здесь похожи на тебя? Город стал твоим союзником, да? Эти узкие улочки, эти замшелые камни — всё шепчет твоё имя. Но я перешёпчу их. Перекрою шепот ножом.

Отходит от окна, включает лампу. Свет жёлтый, больной, льётся на карту, испещрённую пометками. Палец скользит по красным крестам: мечты и провалы, неудачи, нестыковки:

- Ты везде. Даже в моих ошибках. Даже в этом дожде, что стучит по крыше, будто твердит: «Е-фим, Е-фим, Е-фим…»

Внезапно хватает стакан со стола, швыряет его в стену. Осколки падают на пол:

- Нет. Не позволю. Этот чужой город — не твой щит. Этот сумрак — мой. Я растворюсь в нём, как яд в вине. Ты выйдешь однажды вечером — такой же самоуверенный — и не заметишь, как тень за тобой станет плотнее. Как холод проберётся под кожу.

Прикрывает глаза, представляет: его враг идёт по набережной, воротник пальто поднят. Шаги твердые, чёткие. А за ним — тишина. Та самая, что звучит громче выстрела.

- Скоро. Ты слишком любишь эту жизнь… А я научу тебя её ненавидеть.

Гаснет, помигав, лампочка. Перегорела. В комнате остаётся только отсвет уличных фонарей — жёлтых, как старые зубы и экраны гаджетов. И тишина, которую уже не нарушить словами.

Ладонь непроизвольно тянется к старой фотографии. Их третий класс. Не нужно много света, чтобы увидеть, в его памяти все в пионерских галстуках, улыбаются. Кроме него. И еще, кроме того «вечного отличника», что стоит в центре, будто солнце, вокруг которого вращаются все планеты. Сжимает старый снимок:

- Помнишь? Нет, конечно, не помнишь. Ты даже не заметил, как тогда, на линейке, переступил через мою гордость. Она упала в лужу, а ты прошёл, как по ковру. Все аплодировали тебе. А я ползал в грязи, собирая осколки своей мечты.

Глаза закрываются. Перед ними — школьный двор, осень. Мальчик смеётся, окружённый толпой. Его смех звонкий, как колокольчик. А он сам — за углом, с окровавленными коленками от «случайного» подзатыльника старшеклассников.

- Ты всегда умел выглядеть святым. Даже когда раздавал свои «добрые советы»: «Тебе надо стараться больше!» — так отечески, так снисходительно. Будто я был лузером, а ты — владельцем этой песочницы.

Еще одна вспышка воспоминаний: мальчик у доски, решает уравнение. Учительница захлёбывается от восторга. А он, сидит с криво написанной цифрой «4» в дневнике, который отец потом швырнёт в стену: «Почему не пять?»

Ногти впиваются в стол:

- Ты… Ты-ы… Ты украл даже моё имя! Всегда — «Ефим да Ефим», а я — как будто приложение к твоей славе!

В памяти всплывает день, когда они вдвоем сдавали экзамен. Он еще сказал: «Мы сделали это!» — и все лавры достались ему. А после, улыбаясь, выдавил: «Не злись, дружище».

«Дружище»… Тварь! Ты с детства знал, как меня унизить. Даже помощь твоя была ядом. Помнишь, как подсунул мне шпаргалку на экзамене? А потом якобы «случайно» нагнулся, чтобы её поднять… Учителя увидели. Все увидели. И ты стоял, с невинными глазами: «Я же хотел помочь!»

Горло сжимает спазм. В комнате пахнет плесенью и краской, как в том школьном коридоре, куда он сбегал плакать:

- Ты не изменился. Всё тот же актёр. А я… Я стал режиссёром этой пьесы. И финал будет мой.

Подходит к стене, испещрённой газетными вырезками. Приклеивает обрывок школьной фотографии рядом с последним заголовком: «Economic news, our expert Efim Gofman».

- Смотри, «дружище». Мы снова вместе. Как в старые дни. Только теперь я не тот, что рыдал в коридоре. Я вырос из твоих насмешек. Научился ждать.

Проводит пальцем по фотографии из глянцевого журнала, оставляя царапину через лицо.

- Скоро, очень скоро ты узнаешь, каково это — упасть в лужу. И на этот раз… Я не стану подавать тебе руку.

Смех его эхом разносится по комнате. Горький, колкий, как школьный звонок, который он всегда ненавидел.

Вспышка воспоминаний: мальчик в дверях, несёт цветы то ли ко дню рождения преподавательницы, то ли на какой-то праздник. «Спасибо, золотце!» — голос учительницы звучит сладко, как никогда. А он стоит, давясь слезами, пока этот небрежно кидает: «С днем рождения, Калерия Николаевна».

Ногти впиваются в подлокотники кресла.

- Я хотел! Хотел, чтобы вы хоть раз взглянули на меня, а не на него. Проклятые грамоты! Но вы сравнивали даже наши болезни. «Ефим с ангиной уроки делает, а ты сопли размазываешь!»

Резко встаёт, опрокидывая стул. На столе — старый альбом. Страница с фото на выпускном. Учительница обнимает его, словно сына. А настоящий сын — за кадром, с разбитым коленом.

Хочет порвать фото, но останавливается, вдруг затихая:

- Нет. Не стоит. Пусть будет. Напоминанием…

Прикасается к экрану ноутбука. На нём — план новой атаки. Но сейчас в голове — не схемы, а голос: «Ефим — орёл, а ты — ворона. Каркать тебе, каркать…»

Смех. Громкий, резкий, будто ломается стекло:

- Каркать? Да, я научусь кричать. Так, что весь ваш мир — ваши грамоты, ваши «орлы» — рухнет в бездну.

Берёт в руки медаль, которую когда-то сам выбросил в окно, а потом выкопал из грязи. На ней — потускневшая надпись: «За старание». Швыряет её в стену:

- Ты был их идеалом. Но я сделаю так, что твоё имя они будут вспоминать только с ужасом.

Тишина. Где-то вдалеке воет сирена. Он подходит к темному окну, всматривается в своё отражение:

— Ну что, ворона? — шепчет. — Пора полететь.

Другая фотография, матери. Он оставляет её на столе:

— Скоро, мамочка… Ты наконец увидишь, чего я достоин.

Тени за окном шевелятся, как старые призраки. А они — мать и бабка — сидят за столом в его памяти. Лица размыты, но голоса остры, как ножи: «Посмотри на него! Он уже институтский проект сделал, а ты даже контрольную на четверку еле вытянул!»

Карандаш ломается в пальцах.

- Да, мамочка. Я помню: «Ефим маме помогает, а ты?» А бабка добавляла, щурясь в очках: «Гены, наверное… У него отец инженер».

Глаза закрываются, перед ним — кухня, запах горелого пирога. Он, десятилетний, держит в руках свою первую «четвёрку» по математике. Но мать даже не смотрит. «Ефим-то уже олимпиады выигрывает!» Бабка бросает половник в раковину: «Хоть бы в дворники потом устроиться…»

Губы растягиваются в оскале, похожем на улыбку:

- Ты права, бабуля. Я и правда не стал дворником. Стал тем, кто всегда с вами. Но вы бы всё равно нашли, к чему придраться…

Вдруг, почувствовав что-то резко оборачивается, а там - четырнадцатилетний мальчик, московский школьник года примерно из 1977-го, внезапно оказавшийся в Стокгольме 2017-го. Он стоит перед ним, смотрит на него с укором и недоумением. Начинает говорить:

— Вы, гражданин должен понять, что сила народа непобедима! — восклицает, поднимая руку в пионерском салюте. — Мы, пионеры и комсомольцы, всегда готовы к борьбе за светлое будущее!

Ошарашенный таким поворотом, смотрит со смесью удивления и раздражения:

— Что за бред ты несёшь, мальчишка? — рычит он. — Ты что?

Юный Фима, ничуть не смущаясь, продолжает:

— Да, мы, советские люди, верим в будущее, где нет места несправедливости и угнетению! Ваши действия противоречат коммунистическим идеалам!

Услыхав это смеётся, но в глазах мелькает тень сомнения.

— Ты действительно веришь в это? — спрашивает, уже менее уверенно.

— Верю! — отвечает Фима, глядя ему прямо в глаза. — И я знаю, что добро всегда побеждает зло, даже если для этого потребуется сто лет или больше!

В этот момент вокруг них начинает происходить что-то странное, все вокруг мерцает, искривляется, словно реальность пытается перестроиться. Человек, потрясённый, отступает назад, а подросток стоит на своём, уверенный в себе:

— Ты не сможешь победить, — говорит подросток. — Потому что мы, советские люди строим в будущее. И это будущее нашей мечты.

С этими словами галлюцинация исчезает, оставляя его в размышлениях о том, что он увидел. Расплывчатый образ, улыбаясь, словно бы возвращается в своё время, уверенный, что слова изменили что-то, возвращается с чувством глубокого удовлетворения.

Но тени на стене снова и снова сплетаются в знакомый силуэт четырнадцатилетнего мальчика. Того самого, с учебником под мышкой, с глазами, в которых отражалось всё, чего не было у него самого.

Хозяин комнаты медленно раздевается и порывшись в шкафу натягивает на себя шелковое платье — материно, старинное, пахнущее нафталином и… стыдом. Ткань щекочет кожу, как прикосновение давно забытой насмешки.

— Вот так… Теперь мы похожи, правда? — шепчет, обматывая вокруг пальцев кружевные манжеты.

В его воображении его недруг стоит у школьной доски. Он не сопротивляется, когда его обнимают сзади. Платье шелестит, как осенние листья под ногами матери, которая кричала: «Почему не стараешься!»

— Ты всегда был красивее меня… — пальцы скользят к горлу Ефима, тёплому, пульсирующему жилкой. Вены синие, как чернила в его вечных «пятёрках». — Но я научусь. Научусь быть тобой. Или убью тебя во мне.

Сдавливает. Мальчик задыхается, но вместо страха в его глазах — жалость. Та самая, что сводила с ума. «Ты же…»

— Друг? — вопль рвётся из горла, но звучит как смех. Платье трещит по швам, обнажая рубцы на плечах — следы от наказаний, от ремня отца, который орал: «Не позорь семью!»

Внезапно в висках — удар. Реальность раскалывается. На столе, среди флаконов с ядами и сумбурных схем, затерялись белые упаковки таблеток Risperidone. Take daily — напоминает рецепт от врача.

— Нет-нет-нет… Не сейчас… — срывает платье, кожу под ним жжёт, будто оно соткано из крапивы. Видение исчезает.

Потными ладонями берет и глотает таблетки, не запивая. Горько. Как тогда, в детстве, когда он выпил флакон валерьянки, чтобы мать наконец испугалась. Но она лишь сказала: «Посмотрите, до чего дошло»…

Ложится на пол, вжимаясь в паркет. Потолок плывёт, превращаясь в школьный спортзал. Там он, в юбочке, в костюме Снежинки, которую бабка сшила «для настроения». Ребята смеются. Все, кроме него. Он молчит. И от этого — ещё больнее.

— Ты… ты должен был защитить меня… — шипит в пустоту, сжимая кулаки. — Но ты просто смотрел. Как они рвали платье…

Таблетки начинают действовать. Мысли тянутся, как жвачка. Всплывает другое воспоминание: Одноклассник протягивает свою куртку. «Надень, пока твоя мать не увидела». Другое воспоминание -учебник, залитый чернилами: «Прости, я случайно». Но он то знал: это Фимка залил его, чтобы у него был повод не показывать «двойку» матери.

— Зачем? — стонет, впиваясь ногтями в лицо. — Зачем ты делал вид, что жалеешь?

Встаёт, шатаясь. Зеркало показывает ему двойника: полудетское лицо, искажённое взрослой ненавистью. И снова — шепот, как бред:

— Я убью тебя. Или себя. Или… Или надену это проклятое платье и сожгу нашу школу.

Но таблетки гасят пожар в мозгу. Остаётся только усталость. И тихий, детский вопрос, застрявший в горле много-много лет назад:

— Может, мы могли бы… дружить?..

Ответа нет. Только тиканье часов, похожее на хи-хи-хи. И шелковое платье, валяющееся в углу, как сброшенная кожа.

Глава 26

Софи, обмахиваясь веером, посмотрела на своего спутника, чтобы узнать, как он отреагирует на ее глубокую мысль о «проклятии о спасении через любовь» подмеченную ею в оперном спектакле «Летучий голландец». Ефим кивнул, но прежде, чем он успел ответить, к ним подошла пожилая пара — элегантный мужчина с седыми висками и дама в строгом, но изысканном платье, те самые с которыми они перемолвились парой слов перед спектаклем.

— Простите за бесцеремонность, — вежливо начал мужчина, — как вам спектакль? Вы, кажется, тоже поклонники Вагнера?

— Да, особенно этой оперы, — улыбнулась им Софи.

— Ах, «Летучий голландец»! — воскликнула пожилая дама, и в ее глазах вспыхнул живой интерес. — Мы слушаем его уже… сколько, дорогой? Лет сорок?

— По крайней мере, — усмехнулся ее супруг. — И каждый раз находим что-то новое. Вот и сегодня меня поразило, как бас-баритон Альберт Домен передал эту безысходность…

— Но в то же время надежду, — добавила Софи, взглянув на Ефима. — Ведь Сента его спасает в конце.

— Если, конечно, режиссер не решил устроить модерновый финал с открытым концом, — с легкой иронией заметил тот.

Старик рассмеялся:

— О, в наше время такое запросто возможно! Помнишь, Маргарет, в прошлом году нам показывали «Травиату», где Виолетта в финале не умирала, а просто уезжала на поезде?

— Да уж, — вздохнула его жена. — Но все же в «Голландце» главное — это идея искупления.

— Именно, — согласилась Софи. — Вечное странствие, тоска по дому…

— И любовь, которая сильнее смерти, — тихо, со знанием дела, добавил Ефим, шея которого еще немного побаливала.

Пожилая пара переглянулась, и в их взгляде промелькнуло что-то глубоко личное, словно они вспомнили что-то давнее, но очень важное.

- Я Софи, а это мой друг Эфим, - представилась вежливая девушка.

- Меня зовут Оскар, - представился пожилой мужчина, - а мою жену Маргарет.

— Вы знаете, — сказала дама после паузы, — мы с мужем познакомились на этой опере. Примерно полвека назад.

— И с тех пор если появляется такая возможность, когда исполняют «Летучего голландца», мы приходим, — улыбнулся ее спутник.

Ефим и Софи переглянулись. В этом было что-то трогательное — словно сама опера стала частью их судьбы.

— Надеюсь, и вам сегодняшний спектакль запомнится, — сказала пожилая женщина, и в ее глазах светилась теплая искорка.

Прозвенел звонок, возвещающий скорый конец антракта.

— Пора возвращаться, — развел руками Ефим.

— Приятно было познакомиться, — добавила Софи.

— И нам тоже, — ответил старый джентльмен, галантно пропуская дам вперед. И когда они расходились по своим местам, Ефим вдруг представил, что, возможно, спустя годы они с Софи тоже будут вот так же вспоминать этот вечер. Если его конечно не грохнут. Вот ведь, как бывает, пережить девяностые в России и бояться киллера в спокойной Швейцарии…

…Спектакль закончился мощным финалом — хором матросов, грохочущим оркестром и пронзительным дуэтом Сенты и Голландца. Но в душе у Ефима отчего-то не было гармонии. Он почему-то немного нервничал.

— Пойдем пешком? —предложил он Софи, беря ее под руку.

Она кивнула, но вскоре телефон Ефима завибрировал, поскольку он разблокировал аппарат:

— Herr Efim? — в трубке прозвучал напряженный голос следовательницы. — Вы дома, мне надо к вам подъехать?

— Нет, не дома, госпожа следователь, - ответил Ефим, - мы были в опере. Только что закончилось.

— Слушайте внимательно, - тоном, не предвещающим ничего хорошего, заговорила женщина. – Тот швед, которого мы задержали, вчера возле вашего дома в горах, сбежал из госпиталя. Он тяжело ранен, но это его не остановило. Мы не знаем, как он это сделал, но он исчез, и сейчас патрули ищут его. Вам не стоит возвращаться домой.

Ефим почувствовал, что он даже немного успокоился, а то его нервозность казалась ни на чем не основанной.

— Куда нам ехать? – спросил он, - в полицию?

— В этом нет необходимости, поезжайте пока отель, - порекомендовала она. - Выберете что-то центральное, с хорошей охраной. Я свяжусь с вами утром.

Ефим, после прерванного соединения быстро передал суть разговора Софи. Та охнула, но тут же взяла себя в руки:

— Тогда едем в Zum Storchen, — сказала она. — Там хорошо, и он прямо на набережной.

Ефим кивнул и вызвал такси через приложение. Пока они ждали машину, оглядывались по сторонам. Мало ли, в толпе зрителей, выходящих из оперного театра, тоже мог быть кто угодно…

Вскоре их подхватило такси, чёрный Mercedes E-Class с жёлтым кантонским номером, плавно тронувшееся от освещённого неонами оперного театра. Водитель, пожилой швейцарец с аккуратными седыми усами, даже не обернулся, лишь кивнул в зеркало заднего вида.

— Zum Storchen?

— Ja, bitte, - ответил Ефим тоже по-немецки.

Машина нырнула в узкие улочки Альтштадта. Чуточку запотевшие стёкла искажали огни витрин — здесь, в сердце старого города, даже ночью чувствовалась история: вывески старинных банков, тёмные фасады гильдейских домов. Прохожих было уже немного.

Софи молча сжала его руку. В тени салона её лицо казалось каким-то мертвенным.

— Всё в порядке, — шепнул ей Ефим, но сам невольно оглянулся через заднее стекло, хотя никакой погони явно не предвиделось. Какая погоня! Ну сбежал из-под стражи в госпитале полуживой страдалец, которому Ефим всадил несколько резиновых пуль в горах. Он что знает, где они сейчас? Нет конечно!

Такси свернуло на набережную Limmatquai. Слева проплыли силуэты Ратуши и церкви Св. Петра с гигантскими часами — теми самыми, что не так давно, в 2016 году ремонтировали после скандала с вандалами.

— Entschuldigung... — Ефим неожиданно даже для себя, наклонился к водителю. — Können wir einen kleinen Umweg machen? Über die Bahnhofstrasse? (Извините... Можно нам сделать небольшой крюк? Через Банхофштрассе?)

Водитель удивлённо хмыкнул, но взял еще правее.

— Зачем? — прошептала Софи.

— Проверить, не следят ли, - пояснил Ефим, с Софи они как правило говорили по-французски или по-английски.

Банхофштрассе, пустынная в этот час, сверкала огнями. В зеркале чётко отражались фары единственной машины позади — белый фургон Migros.

— Ничего если мы... — начал было Ефим, решив попетлять, но в этот момент фургон сзади резко свернул к подъезду другого отеля Savoy.

Очень скоро такси остановилось у подъезда их отеля Zum Storchen, который на самом деле располагался буквально в пяти минутах от их квартиры.

— Dreissig Franken, bitte.

Ефим расплатился карточкой, переведя и запрошенные тридцать франков и еще пять сверху, добавив пятерку «на чай».

— Vielen Dank. Gute Nacht (Спасибо. Спокойной ночи) – водитель был сдержанно доволен.

Портье в ливрее, молодой парень с проколотой бровью, можно сказать «узнал» их, они конечно бывали здесь, но сам Ефим этого паренька совсем не помнил. А запомнил бы ведь проколотая бровь у портье в консервативном отеле – это что-то с чем-то.

— Oh, unerwartet... GutenAbend, bitte, - парень сделал рукой радушный жест в сторону ресепшен.

— Ja, spontaner trip, - буркнул Ефим. Им быстро оформили номер.

Лифт поднимался медленно. Дверь щёлкнула электронным ключом. Первое, что сделал Ефим непроизвольно проверил балкон и шкафы:

— Всё чисто, - произнес он, чувствуя себя одновременно и глупо, и героически как персонаж некоего сериала.

Номер был просторным, с видом на реку Лиммат и старый город. Но ни роскошь интерьеров, ни мягкий свет ламп не могли заглушить тревогу. Он снял пиджак, и только тогда вспомнил:

- А Симка! – его аж пот прошиб.

— Может, позвоним Фогелю? — предложила Софи, снимавшая туфли. – Пусть его сюда привезет.

— Уже, - сказал Ефим, набирая номер. Но тут же задумался и посмотрел на Софи, - фрау Марта его не пустит.

- Только не вздумай сам туда идти, - пригрозила Софи строгим голосом.

- Попросить следовательницу? – посоветовался он. Софи только пожала плечами. Ефим опять набрал номер полицейской сотрудницы:

- Добрый вечер, Сара! – начал он. – У меня будет к вам небольшая просьба.

- Я вас слушаю, - спросила та заинтересовано.

- Не могли бы вы забрать моего пса из нашей квартиры и привезти сюда? – предложил Ефим. Та некоторое время помолчала, так что Ефиму даже показалось, что звонок прервался, - Халло!

- Да, я думаю, - ответила молодая женщина.

- Если это конечно вас не затруднит, в противном случае придется мне. Я понимаю, что это не входит в ваши обязанности, - продолжил Ефим. – Ну и что-то типа… засады на этого чудака можно было бы сделать.

- У меня тоже что-то такое крутилось в голове, - призналась Сара. – Ладно. Я займусь вашей собакой.

- Большое спасибо, - обрадовался Ефим. - Вы можете заехать к нам в отель за ключом или попросить его у фрау Марты.

- Справлюсь, - пообещала Сара…

… Полицейский «Фольксваген» без мигалки и надписей мягко катил по пустынным улицам. За рулем сидел уставший сержант Мейер, жующий жвачку, с выражением человека, которому «за это не платят». На пассажирском сиденье следователь Сара Хюбер листала досье на экране своего планшета. Когда ей это надоело, она произнесла ни к кому не обращаясь:

— Значит, так. Нам нужен пес. Рыжий. Уши торчком. Кличка Симка, он же Симон.

— А зачем нам вообще этот корги? — проворчал Мейер, все-таки никого другого, кроме него в машине не было, они как раз сворачивали к району Этенбахгассе. — У нас что, в Цюрихе преступлений больше нет?

— Этот пес — ключевой свидетель, - заявила Сара тоном, в котором трудно было уловить иронию. - Он видел, как на его хозяина напали.

— Пес? Свидетель? — Мейер выдавил из себя улыбку, глянув на молодую женщину. — Ну, конечно. А его показания мы в протокол занесем: «Гав-гав, ваша честь»?

Сара вздохнула:

— Мейер, если бы ты читал отчеты, то знал бы, что этот корги — может опознать голос нападавшего.

— Ага, и как он это сделает? – а вот у него в голосе скепсис, так и сквозил. - Лапкой ткнет?

— Нет, — Сара ухмыльнулась. — Он просто залает на правильного человека.

Они затормозили перед домом, вышли оглядываясь по сторонам. В вестибюле после настойчивых звонков их встретила консьержка Марта, закутанная в клетчатый халат, с лицом, выражавшим крайнюю степень «вы это серьезно-сейчас?»

— Guten Abend, — вежливо начала Сара, демонстрируя свое удостоверение. — Полиция. Нам нужно войти в квартиру Гофмана.

— Сейчас? Ночью? — Марта скрестила руки. — А где ордер? Что с господином Гофманом, он арестован?

Сара быстро протянула бумаги:

— Вот. С господином Гофманом все в порядке. Они переночуют в отеле. Срочное расследование.

Марта изучила документы, затем посмотрела на Мейера, который зевал, засунув руки в карманы:

— А он зачем?

— Для моральной поддержки, — бодро ответил Мейер, согнав с лица зевоту и бодро улыбнувшись. Марта фыркнула, но пропустила их.

Лифт поднял полицейских на третий этаж без лишнего шума. В коридоре пахло новой краской и старой роскошью, респектабельностью и кажется тмином, видимо, кто-то недавно ужинал.

Симка, разбуженный посреди ночи, сидел на коврике в прихожей и смотрел на незваных гостей с выражением, в котором смешались: «Вы кто вообще такие?», «Где мой хозяин?», «Если вы думаете, что я вам лапу дам, то не дождетесь».

— Вот он, наш свидетель, — прошептала Сара.

— О, да, — сказал Мейер. — Настоящий гангстер. Видите, как он на нас смотрит? Прямо как Аль Капоне в миниатюре.

Сара присела перед псом.

— Симка, мы из полиции, - сказала она. - Нам нужна твоя помощь.

Пес ч неподдельным интересом наклонил голову.

— Он тебя не понимает, — заметил Мейер.

— Все собаки понимают интонацию, — пояснила Сара.

Она достала телефон и нажала на запись. Раздался голос Ефима:

— «Симка, гулять!»

Уши корги моментально встали торчком. Он завилял хвостом, потом насторожился, оглядываясь — где хозяин?

— Видишь? — торжествующе сказала Сара. — Он узнал голос.

— Боже, — прошептал Мейер. — Мы оказывается только, что провели аудиотест псу.

Симка, тем временем, подошел к двери и ткнулся носом в поводок, висевший на крючке.

— Окей, — вздохнула Сара. — Похоже, он хочет гулять.

— Ага, — сказал Мейер. — То есть теперь мы еще и собачьи няньки по ночам?

— Молчи и иди, - прервала Сара…

Симка семенил по тротуару, явно наслаждаясь внезапной ночной экскурсией. Мейер курил в сторонке, а Сара держала поводок, размышляя, как воспримет начальство, что их свидетель — это корги, которому, возможно, просто нужно облегчится перед сном.

— Ладно, — сказала она, глядя на обернувшегося к ней пса. — Если ты такой умный, покажи, где все произошло. Где все произошло Симка? Где к вам подошел плохой мужчина?

Симка остановился, обнюхал воздух и уверенно поволок Сару к небольшому скверу у реки.

— Опа, — пробормотал Мейер, бросая окурок в урну. — Может, он и правда что-то знает?

Симка подвел их к тому самому месту, где на Ефима напали, сел и жалобно заскулил.

— Вот черт, — прошептала Сара. — Он помнит.

Мейер посмотрел на пса, потом на Сару:

— То есть... наш свидетель — это собака, которая вывела нас на место преступления.

— Да, - подтвердила Сара.

— И что теперь? – не унимался оперативник. - Допрашиваем?

Сара достала лакомство из кармана.

— Нет. Теперь мы его награждаем.

Симка с радостью съел угощение, а Мейер закатил глаза:

— Ладно, - проворчал он. - Завтра я требую перевод в подразделение киберпреступности. Там хотя бы с котами не работают.

Сара рассмеялась. Ночь не то, чтобы удалась, но она по крайней мере, оказалась не лишена маленьких приятностей. Когда они вернулись в дом, Сара, позвонив, отчиталась, что пес выгулен.

Ефим в этот момент как раз подошел к окну. Вокруг мерцали огни Цюриха, по набережной бродили редкие прохожие. Где-то там был и человек, который хотел его убить.

— Ложись спать, — сказал он Софи. — Я пока посижу.

Девушка не стала спорить, только крепко обняла его перед тем, как уйти в спальню…

…Звонок раздался в семь утра. Это была все та же Сара Хюбер, и ее голос звучал резко:

— Вы еще в отеле?

— Да. Что, случилось? – спросил Ефим.

— Ваш дом. Кто-то был там ночью.

- Кроме вас? Как Симка? – тут же спросил Ефим.

- С ним порядок, до квартиры налетчик не дошел, но консьержка ранена — ее ударили, но она выжила. И на вашей двери… Она замолчала на секунду. — Там надпись.

Ефим напрягся, сжимая телефон.

— Какая надпись?

— Три буквы – «dоd», - пояснила она. - Возможно, это значит «tod», то тесть «смерть»? Написано кровью. Кровь может консьержки, у нее голова рассечена, а может самого подозреваемого, он же ранен, мы пока не знаем, будет проводится экспертиза.

Буквально оглушенный всей этой безумной информацией, Ефим замолчал на какое-то время.

— Мы не знаем, был ли это швед или кто-то еще, - сказала Сара. - Но вам пока нельзя возвращаться. Оставайтесь в отеле.

Софи тоже проснулась. По ее лицу было видно, что она ничего поняла:

— Они нашли нас? – спросила девушка хрипловатым после сна голосом.

— Не знаю. Но кто-то оставил нам… послание.

Она закрыла глаза:

— Что будем делать?

— Ждать, - ответил Ефим, а сам подумал, что, кроме этого, им остается надеяться, что если не полиции, то Фогелю или Александру удастся как-то вычислить этого психа раньше, чем он найдет их. Хотя мало вероятно, что у него есть сообщник или сообщники. Это скорее всего какой-то одинокий безумец.

За окном светлело. Над Цюрихом вставало солнце. Где-то в этом городе был человек, который хотел их смерти. И он явно не собирался останавливаться.

- Мы же хотели съездить в Париж, - сказал Ефим. - А по пути можно заехать к твоим родителям.

- Только не говори им про все это, - попросила Софи. – У них в Марселе своих арабов хватает.

- Пойдем домой. Соберемся и рванем во Францию, - предложил Ефим. Софи улыбнулась и призывно протянула к нему голые руки.

Глава 27

Первые лучи солнца едва пробивались сквозь шторы, когда Ефим выбрался из-под гостиничного одеяла, головой все понимая, но в душе недоумевая: почему он сегодня спал тут, а не у себя дома?

От гостиницы до Этенбахгассе Ефим и Софи решились пройтись пешком, не смотря на туфли с каблуками на ногах девушки. Идти было - всего ничего. Они попрощались с парнем в униформе, который вечером встречал их, тот был сонным, но для постояльцев у него нашлась приветливая улыбка.

Пройдя через парк на невысоком холме, в котором на этот раз не заметили женщины с овчаркой, они свернули налево к своему дому, мимо лесенки в паркинг, на которой все и случилось.

Вестибюль в их доме не был пуст, там вместо консьержки фрау Марты дежурил молодой полицейский в форме, с которым они вежливо поздоровались и беспрепятственно прошли к себе на этаж. На их двери едва виднелись какие-то пятна, в которых с трудом можно было различить три буквы, значительно менее жизнеутверждающие чем те, что обычно пишут в России.

Не успели они войти как Симка, различивший их шаги заранее, залаял с подвизгом. Когда они вошли последовала обязательная процедура искренней радости, обнимашек и «поцелуев с языком» на собачий манер.

— Тише, старина, — прошептал Ефим, пока Софи, отобнимавшись с псом, стала готовить кофе. — Давай быстро прогуляемся, пока весь город спит.

Он скинул смокинг, натянул футболку, шорты, пристегнул к собачьему ошейнику поводок и вышел с псом из квартиры, не забыв заперев дверь - раньше он частенько этим пренебрегал. Хотел даже взять с собой кухонный нож, мелькнула такая мысль, но, подумав немного, оставил эту затею. Улицы были пустынны, только мусоровоз лениво прокатил мимо. Симка, довольный привычной прогулкой, важно шел рядом, изредка поглядывая на хозяина, будто спрашивая: «Ну и куда мы идем в такую рань?"

В кармане зажужжал его телефон iPhone 7. Ефим, не глядя, достал его и поднес к уху:

—Хофман, слушаю, - бодро назвался он.

— Вы уже на ногах? Отлично, — в трубке прозвучал голос Сары Хюбер. — Сегодня в 10:00 у нас с вами встреча. И да, ваш пес официально внесен в материалы дела как свидетель.

Ефим недоумевающе переспросил:

— Сара, вы точно уверены, что вам не стоит сегодня немного подольше поспать? Я вчера загонял вас своими просьбами. Очень вам за это благодарен, но настаиваю на вашем отдыхе.

— Но Симон привел нас к месту нападения, и он единственный, кто может опознать голос нападавшего. Так что да, он свидетель, — она сделала паузу. — И мы ему выдали служебное удостоверение. Шутка.

Ефим взглянул на Симку, который в этот момент увлеченно обнюхивал метку какой-то другой собаки:

— Ну что, детектив Симка, поздравляю, - пробормотал он, больше для Сары, чем для Симки. - Ты теперь важная шишка.

Пес вильнул хвостом, а Сара захихикала в телефоне.

- Хочу с вами посоветоваться, - продолжил Ефим. – Мы с Софи хотели бы уехать не время во Францию. Не потому, что не доверяем полиции, просто на всякий случай.

— Это ваше право, - отозвалась следователь, и в его голосе мелькнули нотки разочарования, - но по нашим внутренним инструкциям мне следует встретиться с вами и снять показания.

- Я понимаю, - согласился Ефим, которому было понятно также и то, что Саре, наверное, грустно расставаться с ним, эдаким взрослым, богатым уверенным в себе мужиком, с его старым Симкой, да и с красоткой Софи, у которой Сара бы не отказалась отбить мужика. Уж чего-чего, а такие простые моменты человеческих взаимоотношений он разгадывать научился. – Будем вас ждать.

Он сунул телефон обратно в карман шортов, продолжая прогулку по знакомому маршруту в надежде, что «снаряд не падает дважды в одну воронку». И тут телефон снова зазвонил. Высветился номер с московским кодом:

— Да? – сказал он по-русски.

— Фима, ты ли это? — раздалось в трубке. — Это Сашка.

— Привет, Саня? – его лицо непроизвольно растянулось в улыбке. - Есть новости у твоих аналитиков?

- Нет, но мне почему-то кажется, что ты что-то сообщишь? – предположил друг детства.

—Слушай, я влип по уши, – признался Ефим. - Тот тип, что на меня два раза нападал, сбежал из-под стражи и с резиновыми пулями в груди, снова нарисовался, приперся к нам меня убивать. Нас дома не оказалось, и он удовлетворился консьержкой.

— Интуиция мне подсказывала что-то в этом духе, - сказал Александр, - но думал, что будет хуже. Его явно кто-то очень хорошо накрутил.

— Я не стал геройствовать, извини, - съязвил Ефим. – Переночевал в гостинице.

- Ты, как всегда, все сделал правильно, Фима, - заверил его Александр. – Я не в претензии.

- Хочу вообще уехать подальше от этого упертого маньяка, - признался Ефим.

- Может это и не маньяк, а… эксперт, со своим «авторитетным заключением». Тут у нас очередной ход прослеживается. «Институт экспертов» тебе ведь хорошо известен? – спросил Александр.

- Очень хорошо, - признался Ефим. – Если, конечно, ты имеешь в виде тех, кто изначально свои ксивы получили для того, чтобы вывозить за рубеж какие-нибудь выставки или картины и надо было убедиться, что именно этот предмет из-за границы вернется. То есть чистая утилитарная функция: проверить, то ли вернулось, что уехало? То есть ни историческая подлинность, ничего, никто такого глубокого их не уполномочивал проверять.

- Ну да, - согласился Александр. - Как говорится «тепло, еще теплее». Ведь хитрый люд сообразил, что на этом можно деньги зарабатывать, раз ты получил бумажку, раз ты эксперт. И они начинали торговать этим.

- Сначала это был один крупный музей, - уточнил Ефим. - А вообще говоря, музеям как бы запрещено выдавать свои экспертные заключения. И во Всемирный союз музеев не принимают тех, кто в этом замечен. У музеев не должно быть ситуации двойного интереса, когда с одной стороны он музей, а с другой - ему предлагают деньги за заключение, что тот или иной предмет чепуха или наоборот бесценное сокровище. Поэтому ни один наш российский музей, по крайней мере, когда я этим интересовался, не был членом союза музеев.

- И нашлись те, кто выдавали заключение, - продолжил их беседу Александр. - То есть подписывал какой-то сотрудник, а некий зам директора музея по фондовой работе ставил свою, так сказать, главную подпись, ну и печать музея. Потом был скандал и музеям запретили. А кто этот скандал инициировал? Фима, как много я о тебе не знал!

- Они еще создали «общество друзей музея», - продолжил вспоминать Ефим, не обращая внимания на подколку. - Когда я последний раз интересовался этим, уже было второе такое общество. Немножко другим названием, другие люди, как всегда у нас. То есть выдавал заключение сотрудник организации, у которой уставной капитал минимальный, ни за что не отвечающий. Было такое соглашение, договорились, что они считают эту бумажку, эту филькину грамоту серьезным документом.

- То есть, хочу считаю это документом, хочу бумажкой? - чуть не смеялся Александр.

- Я даже помню собрал досье всех возможных ошибок экспертов, - вспоминал Ефим.

- Ну и зачем тебе это было нужно? - спросил Александр. - Почему? Правдолюб ты наш.

- Потому что, если на так называемого эксперта надавят, или купят, или каким-то образом заставят написать заключение, что тот или иной экспонат «бесценный», - ответил Ефим, – а на само деле это липа, то я перед любым судом докажу, что это не эксперт, а пустое место. Ведь он совершил все возможные виды ошибок. И мелкие, и существенные и непростительные для настоящего эксперта. На суде из него можно сделать пустое место.

- А понятно, то есть ты не просто «за правду пострадавший», а за дело. Ну-ну. А ведь изначальное право у них было только дать заключение, что вывезли тот же предмет, что и ввезли, или наоборот. Я в этом не разобрался до конца. Вот этот формальный пустячок во что превратился, - задумчиво протянул Александр.

- Ходят легенды, что в первые пять минут после того, как закон был принят, вывезли предметы, которые действительно представляли из себя что-то, с заключениями заранее подготовленными, - сказал Ефим. - Эксперт дал мнение свое, предмет ушел за границу. А доказать, что именно ушло, сокровище или пустышка, уже невозможно.

- Соответственно, если это действительно был шедевр, в нашей стране не остается об этом никаких следов, - констатировал Александр.

- Я этому как мог противодействовал. Лет десять после этого обсуждались изменения, - вспомнил Ефим. - Был такой Михаил Леонидсон, владелец какого-то металлургического комбината, который на своей яхте хотел приезжать в Россию с культурными ценностями на борту и не хотел опасаться, что вот приехал, а наши - приняли еще какой-нибудь закон, и он не сможет назад вывезти то, что у него на яхте по каютам развешено. Он хотел, чтобы было четко записано, что если ты ввез, то вывезти сможешь!

- Ну вот на него то мы и выходим, ну не на него лично конечно, а на его окружение, - закончил Александр. – Живут же его сотрудники в Стокгольме.

— Вот как? Но зачем вам нужно было во всем этом самостоятельно разбираться? – посетовал Ефим. – Спросили бы меня я бы все и рассказал!

- Мы не ищем легких путей, - хохотнул Александр. – Ну главное, я рад, что с тобой поговорил и у тебя все ровно, хотя ты и в швейцарских горах.

- Пока да, здесь, в Цюрихе, - ответил Ефим. - Но уже собираюсь к морю.

- Ну счастливо поплавать, - попрощался Александр. – Чтобы море не штормило.

- Пока-пока, - ответил Ефим.

Он медленно опустил телефон, глядя на Симку:

— Ну что, дружище, похоже, у нас сегодня будет насыщенный день.

Они уже подходили к их к дому, когда у подъезда заметили высокую фигуру в плаще.

— О боже, — пробормотал Ефим. — Фогель.

Детектив приветливо улыбнулся и сделал театральный жест рукой:

— Йефайм! Какое совпадение – я как раз шел к вам!

— Вы тоже встаете рано? – предположи Ефим, протягивая руку для пожатия

— Следствие же ждет, — Фогель поправил шляпу. — И, к тому же, я всегда на полицейской волне, вот и узнал о происшествии.

Симка зарычал, недоуменно гавкнул.

— Видите? — ухмыльнулся Ефим. — Он говорит, что нам нужны факты, факты и еще раз факты.

Фогель проигнорировал шутку:

— Йефайм, вы понимаете, что дело гораздо серьезнее, чем кажется?

Ефим нахмурился:

— Что вы имеете в виду? Я лично собираюсь уехать, бежать подальше, предоставив действовать вам и полиции.

— Боюсь, как бы вам не пришлось кроме меня нанимать опытного адвоката адвокатом, — Фогель снял шляпу и стал ею обмахиваться, утро было более чем теплое.

- Имеете в виду соблюдение процедуры или есть основания? – уточнил Ефим.

- Нет ли у вас незакрытых бракоразводных проблем? – ответил вопросом на вопрос Фред.

- Как мне кажется, нет, - ответил Ефим. Потом, подумав над словами детектива добавил:

- Если вы думаете, что у меня возникнут проблемы по поводу выплаты алиментов, как у Аркаши Файнберга, то вряд ли, я, уходя все оставлял, женам и детям, - пояснил Ефим почти правдиво, - никогда не хлопал дверью, да и средств у меня гораздо меньше, чем у него.

Войти в дом детектив отказался, хотя Ефим его и приглашал. Там Софи уже стояла на кухне, разливая свежесваренный кофе.

— Ну что, как прогулка? — спросила она, вглядываясь в его лицо.

— О, просто прекрасно, — Ефим повесил поводок на крючок. — Сначала звонок от полиции, потом старый друг объявляется, и, как вишенка на торте, детектив намекает, на что-то, о чем, как мне кажется сам толком не знает.

Софи протянула ему чашку:

— И все это прямо с утра. Интересно, что будет к обеду?

За окном зазвонил колокол ближайшей кирхи. Симка, устроившись на своем коврике, зевнул и закрыл глаза. День только начинался.

- Детка, - обратился он к Софи. – Когда придет следовательница, будь с нею поласковей.

- С какой стати? - не поняла та.

- С такой, если не тебе, то мне самому придется немного ее… pour plaire, - пояснил он. Девушка пристально посмотрела на него, вздохнула и наконец махнула рукой.

- Мы должны немного подружиться с этой одинокой молодой женщиной, - продолжил между тем Ефим, - ведь она занята, между прочим, вопросами нашей с тобой безопасности, в то время как ей стоило бы больше внимания уделять устройству личной жизни.

Софи, не глядя на него тыкала в свой новенький Samsung Galaxy S8 с изогнутым экраном. Ефим подошел к ней, приобнял ничего не говоря. Девушка немного помолчала, а потом неожиданно спросила:

- Мне что переспать с ней?

- Милая, ну не надо так форсировать события, - уточнил Ефим. – Просто… не будем раздражать людей нашим счастьем.

Она в ответ только провела пальчиком по его горлу, на котором до сих пор красовалась не совсем зажившая красная полоска. Дескать, ничего себе «счастливые отметины». Но акцентировать на этом внимания деликатная особа не стала:

- Мы собираемся в Марсель или как? – спросила она.

- Конечно! - подтвердил он.

Пока они покупали билеты и укладывали вещи, некоторые из которых даже не были распакованы, после поездки в горы, заявилась Сара. Ровно в десять.

Симка радостно тявкнул, и только потом раздались три коротких звонка. Софи бросила взгляд на Ефима, который как раз закончил возится с компьютером, тыкая в клавиши одним пальцем.

— Кто это может быть? — иронически проговорила она, поправляя шелковый халат.

Ефим бросил взгляд на видеодомофон, на экране которого отражалась Сара Хюбер, собственной персоной, в служебном ярком жилете, с каким-то бумажным пакетом в руках.

— О, госпожа Сара, —он широко улыбнулся, открывая дверь, - добро пожаловать, мы вас ждем.

Сара вошла, осмотрелась:

— Должна же я принять ваше заявления о нападении, — она подняла пакет, откуда пахло свежей выпечкой, — а еще я привезла Zuger Kirschtorte из кондитерской у Ратуши.

- Вы нас балуете, - Ефим склонился чуть ли не к самой ее руке принимая пакет, - Софи это дело очень любит.

Девушка, появившаяся в дверях гостиной, подняла бровь:

— Швейцарская полиция теперь проверяет гастрономические предпочтений свидетелей? – впрочем каверзный вопрос она смягчила милой улыбкой.

Сара рассмеялась:

— Только для особых случаев. И для особых людей....

Они уселись за стол за, заваренным по просьбе Сары чаем и Zuger Kirschtorte. Симка устроился у ног следовательницы, с которой он подружился минувшей ночью, явно рассчитывая на свою долю угощения.

— Так вам хотя бы удалось сегодня отдохнуть? — заботливо спросил Ефим, наливая чай в фарфоровую чашку Сары. Та вздохнула, играя ложкой:

— Да я привыкла. Некий Фриц Фогель, как мне рассказывали, тут крутится. Он порой мешает расследованию, - Сара посмотрела на Ефима. - Мой начальник его не любит. Он тут по вашей инициативе, герр Хофман?

- Можно просто Ефим, - улыбнулся ей хозяин. – Фогель кстати предпочитает, чтобы его называли Фред. Да, я его нанял. Но тут он по своей инициативе. Насколько я понимаю, проявляет рвение. Но пока безрезультатно.

- Ифим… Эфим, - попробовала на вкус его имя Сара. - Я этого Фогеля знаю давно, мне про него еще отец рассказывал, они вместе работали в полиции. Он ведь… продаст не задумываясь.

- На, а кто не без греха? - терпеливо развел руками Ефим. – Лишнего я ему ничего не рассказываю. До сих пор он выполнял порученное очень тщательно. Вот и сегодня приехал, хотя мы не договаривались.

— Он напоминает бульдога, который вцепился в кость, - вступила в разговор Софи.

- Ну ладно... — Сара сделала паузу, — главная причина моего визита, я хотела убедиться, что с вами всё в порядке. И убедится лично.

Софи лукаво улыбнулась:

— Сара, вы проявляете трогательную заботу.

— Вы этого заслуживает, — Сара немного покраснела, но выдержала взгляд мулатки.

Когда Софи отошла за вторым чайником, Сара неожиданно наклонилась к Ефиму:

— Ифим, все-таки будьте осторожны с Фогелем. Он как-то слишком увлечён всей этой историей. А я... — она замялась, — я могла бы помогать вам. Неофициально.

— Это как? – переспросил Ефим заговорщическим тоном.

— Например, вот, — она достала из кармана флешку. — Копия видеозаписи с места нападения. Официально её ещё не анализировали.

В этот момент вернулась Софи с подносом:

— Я что-то пропустила? – спросила она.

— Ничего важного, — быстро сказала Сара, но Софи заметила, как флешка исчезла в кармане Ефима.

Потом они переместились в небольшой кабинет, где Сара, сняв-таки своей полицейский жилет, казалась совсем другой, расслабленной, почти домашней. Она села на диване, поправляя прядь волос, которая все время норовила выскользнуть из небрежного пучка и направляла перо Ефима, строчащего очередное заявление.

— Немного шпице? — Софи протянула Саре бокал разбавленного вина, намеренно слегка касаясь ее пальцев.

Сара улыбнулась, принимая бокал:

— Ну, не приглашать же вас заполнять протокол в участке, - улыбнувшись хозяйке.

Ефим, наблюдая за ними с кресла, поднял бровь:

— Я готов на все, лишь бы помочь следствию, - сказал он.

— Ну вот прямо на все? – переспросила Сара, делая маленький глоток вина.

Софи фыркнула, но в ее глазах мелькнула искорка спортивного азарта.

Глава 28

Слушая разговор Ефима с Сарой, Софи не могла не вставить свою настороженную ремарку:

— О, фройлен Хюбер, вы опасны. Что будет дальше?

— Все что угодно, — Сара откинулась на спинку дивана, тоже явно не без удовольствия от этой игры. — Но сначала хотелось бы узнать мнение самого Ифима, с чего, по его мнению, все началось? Из моего опыта выходит, что потерпевшие порой о чем-то таком догадываются.

Ефим отрицательно покачал головой, рассмеялся:

— Признание – царица доказательств? Мне бы и самом у хотелось знать. Очень! Но ничего на ум не приходит.

Симка только наблюдал, никак не участвуя в дискуссии и пикировке. На своем коврике у камина старый корги лежал, положив морду на лапы, и внимательно следил за троицей. Его умные глаза переходили с одного на другого, будто он прекрасно понимал всю подоплеку.

Софи склонилась, чтобы поправить подушку рядом с Сарой. Ефим невольно задержал взгляд на Саре, пытаюсь понять в какую сторону ее направят собственные женские эмоции.

Пес фыркнул, явно давая понять: «Ладно, разрешаю эту ерунду. Но только потому, что вы все мне нравитесь».

— Знаете, — сказала Сара, разглядывая бокал, — я обычно не позволяю себе таких вольностей. Но с вами... как-то все по-другому.

— Это потому, что мы другие и можем при случае за себя постоять? — предположил Ефим.

— О! Определенно, — протянула следовательница притворно серьезно. — Особенно Софи. У нее слишком обольстительный французский акцент. Это должно быть запрещено законом.

Софи рассмеялась:

— Вот видишь, Эфим, меня разоблачили. Теперь мне грозит депортация... или что-то похуже.

— Полагаю, мы сможем договориться, — Сара улыбнулась, и в ее глазах промелькнуло что-то, что заставило Ефима еще больше насторожиться.

Когда хозяева стали поглядывать на часы, Сара наконец поднялась:

— Мне пора, - сказала она со вздохом. Но у самой двери еще задержалась:

— Это был... приятный допрос, - призналась она.

— Мне трудно сравнивать, — ответил Ефим, разведя руки. – Никогда никто кроме вас не допрашивал. Надеюсь и не случится.

Сара улыбнулась, кивнула, затем добавила:

— Но, если вам понадобится помощь, звоните. В любое время.

Дверь за ней закрылась. Софи и Ефим переглянулись.

— Интересно, это было предупреждение или приглашение? — спросила Софи.

Симка, проходя мимо, громко зевнул, будто говоря: «Вы оба слепы, если не видите очевидного».

После ухода Сары, когда дверь за ней закрылась, Софи прижалась к Ефиму сзади:

— Интересно, —произнесла она, - эта следачка действительно переживает за нашу безопасность или...

— Или?

— Или ей просто нравится быть частью этой детективной истории? А что она тебе дала?

- Видео с камер наблюдения, - пояснил Ефим.

- Посмотрим? - предложила Софи.

- Не знаю стоит ли тебе? – Ефиму совсем не хотелось шокировать подругу.

- Если будет страшно, я отвернусь, - обещала она. Уселись на диван. Симка устроился между ними...

Видео началось со съемок статичной широкоугольной камеры, явно расположенной на углу здания:

05:47:32 - В кадр входит мужчина в спортивной одежде, худи и мягких брюках, рядом ним семенит рыжий корги. Собака методично обнюхивает то канализационную решетку, то мусорную урну. Человек довольно нервно оглядывается, левой рукой нащупывая карман.

Ракурс меняется на верхний, это уже другая камера, под козырьком магазина:

05:47:41 – Рука Ефима резко дергается – в кадре мелькает блик экрана смартфона. Губы шевелятся, произнося: «Хеллоу?», но звука не записано. Человек недоумевающе смотрит на свой телефон.

Наклонная съемка с балкона, камера наблюдения кафе «Limmatblick.

05:48:03 – Собака приседает на газоне. Мужчина совершает серию характерных движений, быстро осматривая периметр, его голова поворачивается чуть ли не на 180°.

Микро-жест к поясу брюк, у него сжатые губы и решительный, независимый. Но напряженный, как бы сердитый вид.

Переход на тепловизор (муниципальная система мониторинга):

05:48:17 – Яркое оранжевое пятно, Симка завершает процесс. Силуэт человека наклоняется, пластиковый пакет в руках дает синий контур.

Поворотная камера на светофоре, перекресток Линденхофштрассе:

05:49:55 – Пара, человек и собака, движется к мосту. В нижнем углу кадра появляется черный прямоугольник, Mercedes S-Class W222. Автоматическое распознавание номеров выдает:

ERROR: PLATENOT INDATABASE.

Резкое увеличение, 200% цифрового зума:

05:50:11 – Через тонированное стекло различимы:

Контур головы водителя, баланс белого не определяет цвет кожи.

Мигающий огонек сигареты. Отражение в боковом зеркале –нечеткое.

Камера аварийного реагирования №K12:

05:50:33 – Резкий рывок Mercedes вперед. Анализ движения:

Разгон 0-60 км/ч за 3.2 сек. Левое переднее колесо временно теряет сцепление.

Замедленная съемка (120 fps):

05:50:34 – Мужчина в худи совершает прыжок:

Правая рука сжимает поводок. Левая нога делает неестественно длинный шаг в полтора метра.

Инцидент на лестнице, камера банка UBS, режим ночного видения:

05:50:47 – Падение в три этапа: стоп-кадр, шнур удавки виден как тонкая горизонтальная линия. Удар затылком. Собака выскальзывает из рук – траектория отмечена желтым маркером системы безопасности.

Фиксация нападения (скрытая камера в соседнем доме):

05:51:02 – Нападающий в кадре ровно 0.8 секунды:

Рост ~178-180 см (по соотношению к перилам)

Обувь: черные Timberland (модель 10061, 95% вероятность)

Автоматическое уведомление:

POLIZEI ALERT: Gewaltverbrechen imGange – Standortbestätigt.

Техническое примечание: «Все материалы были автоматически заблокированы через 1 час 47 минут после события (код доступа 4-Альфа-9). Повторный запрос требует санкции прокурора».

Ефим невольно потрогал свой затылок, взглянул на Софи, лицо которой было вытянуто и растеряно:

- Будем собираться, милая? – спросил он. Девушка вскочила с места и лихорадочно бросилась что-то делать, потом резко остановилась, взъерошив свои волосы двумя руками. – Я же говорил, что не стоило тебе смотреть, - предположил Ефим.

Софи протянула к нему руки, он подошел к ней и обнял:

- Хочешь я сам все соберу? - спросил он.

Продышав уткнувшись ему в грудь, она возразила:

- Ну уж нет! Я сама…

Они кое как собрались, заказали такси и покинули Цюрих, направляясь в аэропорт Клотен. Ехать было всего ничего, минут десять без пробок.

Лучи солнца золотили шпили Гроссмюнстера, когда их авто выскользнуло с Этенбахгассе. В салоне пахло с кофе из термокружки, захваченной Софи и едва уловимым ароматом ее духов - той самой марсельской смесью лаванды и морского бриза, что всегда напоминала Ефиму о их первой встрече.

Симка, устроившись в специальной авиационной переноске, издал недовольный звук, когда машина взяла резкий поворот на набережную.

- Тише, дружище, - Ефим провел ладонью по сетке переноски, - еще немного потерпи.

Его пальцы непроизвольно постукивали в ритме «Симфонии №7» Прокофьева - верный признак нервного напряжения, в то время как из автомагнитолы лился другой музыкальный фон - Despacito.

В зеркале заднего вида мелькнул серый внедорожник, сохранявший дистанцию ровно в три машины. Слишком аккуратно для случайного попутчика?

Софи, будто читая его мысли, как бы невзначай поправила шпильку в волосах, а заодно тоже оглянулась.

- Все идет по плану? – спросила она пытаясь шутить.

- С отклонением в семь минут, - Ефим пожал плечами. Такси резко сменил полосу. Его слова заглушил вой сирены скорой, пронесшейся мимо. Симка заскулил, уловив в этом звуке что-то тревожное.

Тоннель Альбисштрассе поглотил их, как гигантская глотка, так что едва мелькнула надпись с недавнего референдума Ehe für alle. На секунду в салоне воцарилась тишина, нарушаемая только мерным гулом двигателя. Ефим воспользовался моментом:

- Проверь паспорт, - ему пришло в голову чем-то занять Софи.

Софи достала французский документ на имя Софи Моретт-Дюваль, напомнившей ей об отце, владевшем сетью рыбных ресторанов в Марселе, это он занимался passeport de la fille, о чем Софи не раз рассказывала Ефиму. В углу фотографии едва заметно поблескивала голограмма - знак подлинности.

Когда они вырвались из тоннеля, аэропорт уже виднелся вдали, раскинув свои бетонные крылья над зелеными холмами. В этот момент телефон Ефима выдал характерную вибрацию.

Софи подняла бровь:

- Твой друг из службы безопасности?

Ефим достал телефон:

- Если бы. Это Фогель. Брать бессмысленно.

На парковке их встретил молодой человек в униформе:

- Вам помочь с багажом?

Ефим почувствовал, как Симка зашевелился в переноске.

- Danke, мы справимся, - Софи уже ухватила один чемодан, ее каблуки застучали по асфальту.

В зале ожидания царила суета. Запах свежих круассанов из Mövenpick смешивался с ароматом дорогого парфюма и металлическим привкусом кондиционированного воздуха. Их уже ждал пожилой человек с бородкой а-ля Хемингуэй:

- Документы для пса, - протянул он конверт. - И небольшой подарок для старого друга.

«Небольшой подарок» оказался искусственной косточкой. Симка их не очень любил, но Ефим все равно по привычке слегка улыбнулся и кивнул, прекрасно осознавая, что все эти небольшие подарки от ветеринаров обычно включены в счет.

— Документы, пожалуйста, — улыбнулась девушка за стойкой в форме авиакомпании. Ефим молча протянул паспорта. В голове крутился разговор с Александром.

Ефим нервно постукивал пальцами по стойке регистрации, оглядываясь по сторонам он видел, что рядом какой-то паренек ловил Pokemon, пока Софи с невозмутимым видом, не обращая ни на что вниманья разговаривала по телефону:

— Oui, maman... Non, on arrive... Oui, avec le chien.( Да, мама... Нет, мы идем... Да, с собакой.)

- Business class, - наконец улыбнулась девушка, протягивая посадочные.

Симка, сидящий в переноске у её ног, выглядел обиженным на весь мир. Особенно после того, как ветеринар в аэропорту выдал ему успокоительное «Для комфортного перелёта», как уверяла стюардесса.

— Ваш рейс на Марсель вылетает через 40 минут, — голос регистраторши вернул его к реальности. — Вы везёте… собаку? Она наклонилась, заглядывая в переноску. Симка уставился на неё с выражением «Да, я пёс. Да, мне унизительно. Продолжайте».

Софи, закончив разговор, взяла билеты:

—Мама уже заказывает буйабес, сообщила она.

Симка слабо хрюкнул в переноске — успокоительное начало действовать.

В зоне ожидания они прошли мимо кафе, где подавали avocado toast и cold brew coffee, только входящие в моду. Кто-то в очереди обсуждал новый сезон «Игры престолов», на рекламных билбордах мелькал анонс «Мстители: Война бесконечности», с сообщением, что только начались съёмки.

Софи отлучилась ненадолго и вскоре вернулась. Как оказалось она зашла в книжный магазинчик с «Маленькой жизнью» некоего писателя Янагихары.

- Думаешь успеешь прочесть в самолете? – поинтересовался Ефим.

- Начну, - пояснила продуманная девушка. – А закончу на пляже. Ведь мы пойдем на пляж?

Он кивнул.

На табло замигало «Посадка». Где-то за стеклом взлетной полосы частный джет уже запускал двигатели. Симка, почуяв свободу, радостно дернул поводок. Их побег только начинался.

На борту Софи наклонилась к Ефиму, пока стюардесса разносила напитки:

— Как-то глупо получилось. Бросать всё и уезжать? – сказала она с сомнением, видимо у нее началась рефлексия.

Он равнодушно развернул журнал, торчавший в спинке кресла:

- Марсель идеальное для нас место. И мы туда ненадолго. Потом рванем в Париж. Там еще более идеальное место.

Софи улыбнулась. Симка во сне дёрнул лапой — вероятно, представляя, как гоняется за чайками на марсельской набережной.

Ефим откинулся в кресло и решил проверить как там продвигаются его школьные дела. Он закрыл глаза и сосредоточенно расслабился…

…Чтобы опять услышать слабый звон, точнее даже щелчок будильника, который он на этот раз не успел завезти.

Фима неохотно открыл глаза, потянулся и зевнул, сбрасывая остатки сна. За окном еще только начинало светать, и сквозь шторы пробивался тусклый серый свет осеннего утра. Он сел на кровати и потер глаза. В голове еще наподобие ночных снов, стояли воспоминания об их с Софи отлете в Марсель, но сейчас в его параллельной жизни уму пора было вставать. Он надел тапочки и, шаркая ногами, направился в ванную. Звук льющейся воды и зубная паста с мятным ароматом помогли окончательно проснуться.

Из ванной Фима прошел на кухню. Там уже стоял на столе завтрак, приготовленный мамой. Она всегда вставала рано, чтобы успеть собрать сына в школу и приготовить еду. На столе стояла тарелка с овсянкой, чашка с горячим чаем и бутерброд с сыром.

— Доброе утро, мам, — сказал Фима, садясь за стол.

— Доброе, сынок, — ответила Светлана Наумовна, улыбаясь. — Кушай, пока горячее.

Фима принялся за еду, запивая овсянку чаем. В кухню зашел отец, Яков Исаевич, уже одетый и готовый к выходу.

— Ну, как дела, чемпион? — спросил он. – Творческие планы?

— Все хорошо, пап, — ответил Фима, улыбаясь.

— Хорошего дня, сынок, —Светлана Наумовна поцеловала сына в макушку на прощанье. Яков Исаевич только махнул рукой:

— Удачи в школе, — сказал он. — Вечером расскажешь, как дела.

Дом опустел. После завтрака Фима вернулся в свою комнату, чтобы собраться в школу. Он надел школьную форму, галстук и тетради сунул портфель. В коридоре он надел куртку, была еще кепка, но он ее редко надевал.

— Ну, все, я пошел, — сказал Фима, присев к щенку Симке и вышел из квартиры. В подъезде было прохладно, и запах осеннего утра наполнял воздух. Он спустился по короткой в две ступеньки лесенке и вышел на улицу. До школы было недалеко, и он шел, размышляя о предстоящем дне. Впереди его ждали уроки, друзья.

Город был словно окутан золотистой дымкой, которая напоминала о еще не скором, но неизбежном наступлении зимы. В воздухе чувствовалось предвкушение праздников, которые уже не за горами. Листья на деревьях в парках и скверах уже начали менять свои цвета, переходя от зеленого к яркому желтому и оранжевому. В воздухе витал аромат опавших листьев.

Улицы были полупусты, редкие прохожие спешили по своим делам. Женщины в длинных пальто и шарфах, мужчины драповых пальто и куртках, в шляпах и кепках. Дети, идущие в школы, весело перебегали по тротуарам, играя в догонялки.

В это время года Москва казалась особенно уютной и теплой. Городские огни, которые зажигались с наступлением темноты, придавали улицам особое очарование. В кафе и ресторанах можно было услышать звуки живой музыки и смех посетителей. В кинотеатрах шли новые фильмы, а в театрах ставились спектакли, которые собирали полные залы.

Это был город, полный жизни и энергии. Несмотря на приближающиеся холода, он продолжал жить своей насыщенной и интересной жизнью.

Отчего-то его глаз невольно отмечал разные магазины. Они в основном были небольшими и часто специализировались на одном виде товаров: продуктовые, овощные, мясные, молочные. В них продавались товары первой необходимости, но часто в ограниченном ассортименте.

На проезжей части можно было увидеть только автомобили отечественного производства: «Жигули», «Москвичи», «Волги», бывшие символом статуса и престижа. Больше всего машин было на Сущевском волу, как ни странно, в советские времена ни во что не переименованной, тут бегали в основном Газ-53 одна из самых популярных в СССР марок, попадались Зилы-130-е, несколько более грузоподъемные, КамАЗ-ы, Уралы, МАЗ-ы были вообще редки, в основном их можно было заметить возле строек. Эти грузовики были основными рабочими лошадками советской экономики.

Так «посчитав ворон», точнее машины, он привычно зашел в вестибюль своей школы и направился было к своему классу, но тут увидел машущего ему рукой секретаря комсомольской организации. Фима подошел к парню, тот его покровительственно приобняв тихонько проговорил:

- Надо бы тебе в приемную к директору подойти, мы письмо вместе сочиним.

- Так у меня урок, - напомнил Фима.

- Отпросись, - ничтоже сумняшися, посоветовал комсорг.

Глава 29

Ну вот, началась общественная жизнь с пропуском уроков. В первой своей школьной жизни Фима ею пренебрегал и кроме как участия в олимпиадах ничем другим не занимался. Теперь сподобился.

- Сходим вместе к математичке? – предложил он комсоргу.

- А сам не справишься? - спросил Евгений, жизненный принцип которого видимо был «где сядешь та ми слезешь».

- Думаю, справлюсь, - предположил Фима, вспомнив хорошие отношения с Калерией Николаевной.

- Ну так действую, - комсорг хлопнул его по плечу. – Жду тебя в кабинете директора.

Фима пошел в класс, первым уроком была его любимая математика, впрочем, и по всем остальным предметам оценок ниже четверки у него не было.

Он бросил сумку на стул рядом с Витей:

- Привет!

- Здорова Фимка! – отозвался Витя.

Тут к ним подскочила Юля:

- Здравствуй! – вежливо поздоровалась она. - У меня сегодня день рождения и я тебя приглашаю вечером.

- Поздравляю! Только меня? - поинтересовался Фима. - А Витю?

- Меня уже пригласили, - отозвался тот.

- Ты всех приглашаешь или только избранных? - продолжил уточнение Фима.

- Всех, конечно, - возразила Юля, сделав круглые глаза.

- Ну так надо было просто сделать объявление, - предложил Фима. Юля улыбнулась и пожала плечами:

- Как-то неудобно кричать.

- Кричать неудобно, а сделать объявление вполне, - возразил Фима, и, оглянувшись, зычным голосом громкоговорителя произнес:

- Внимание! Прошу минуточку внимания!

Одноклассники притихли, а он продолжил:

- Сегодня у нашей замечательной Юли, День Рождения! Позвольте от вашего имени поздравить ее с этим славным событием, пожелать ей и ее близким здоровья, счастья и благополучия! А от имени Юли я уполномочен пригласить к ней всех присутствующих. Да, Юля и ее родители нас с вами приглашают! Ура!

Все снова загалдели, кто-то действительно выкрикнул «Ура», но не очень громко.

- Спасибо, Фима! – поблагодарила его девочка. – Но ты-то придешь?

- Как же я могу отказаться! – сделал он удивленное лицо, - если ты меня зовешь. Все брошу и приду. А музыка у тебя есть?

- Музыки нет, только торт с чаем, - призналась Юля.

- Тогда я принесу магнитофон, - предложил Фима, - и мы порепетируем нашу лекцию о «противодействии тлетворному влиянию». Ты не против?

- Я только за, - призналась Юля.

Вошла Калерия Николаевна и Фима подошел к ней отпрашиваться, мотивируя вызовом к директору.

- Что ты опять натворил? – забеспокоилась математичка.

- Пока ничего, - заверил Фима. - Надо написать письмо журналисту Олегу Феофанову с приглашением его выступить у нас в школе с лекцией. Поскольку я инициатор этого проекта, то вынужден теперь его реализовывать.

- Ну «проект лекции» — это не «проект тракторного завода», - предположила математичка и взрослый Ефим вдруг понял, что не очень удачно использовал распространенное словечко из ХХI века. – Я думаю реализовать его будут куда проще. Хорошо, Фима, ступай.

- Спасибо, Калерия Николаевна, - поблагодарил Фима и рванул было готовить текст приглашение, но вовремя вспомнил, что он без пионерского галстука, а ведь в школе - либо галстук на шее, либо комсомольский значок, а у него - ни того ни другого. Он быстро кинулся к своему портфелю, вытащил галстук и повязал себе на шею.

В кабинете директора его уже ждали комсорг со старшей пионервожатой, ее кажется звали Верой. Ефим, не смотря на свою весьма неплохую память, помнил не всех, с кем его сталкивала жизнь. А самого директора, точнее «самой» в кабинете не было. Но Вера уверенно уселась за пишущую машинку:

- Что печатать? – спросила она.

- Вверху то же что и обычно, - сказал Фима. Девушка начала:

- Общеобразовательная специальная школа № 47 имени М. Горького с углубленным изучением немецкого языка, Москва, Сущевский вал, д. 8, Исх. № 137/к 15 сентября 1977 года. Уважаемый товарищ…,

Вера прервалась и посмотрела на Фиму, тот бегло продиктовал:

- Уважаемый Олег Александрович! Дирекция и педагогический коллектив средней школы № 47 имени М. Горького обращается к Вам с просьбой выступить перед учащимися 8-10 классов в рамках цикла лекций «Советская журналистика – голос правды и прогресса», приуроченного к 60-летию Великой Октябрьской социалистической революции.

Ваши материалы о международной политике вызывают живой интерес у старшеклассников, пионеров и комсомольцев нашей школы. Мы уверены, что Ваш рассказ о профессии журналиста вдохновит молодежь на активную общественную работу и сознательный выбор жизненного пути.

Форма выступления 45-минутная лекция с демонстрацией образцов зарубежной музыки и рассказе о трудностях, с которыми сталкиваются музыканты с рабочих окраин. Ответы на вопросы учащихся. Возможна экскурсия в школьный музей Боевой Славы

Просим подтвердить возможность Вашего участия, через ответственного Гофмана Е. или секретаря комсомольской организации, товарища Сидоркина Е. С уважением, Директор школы № 47 [подпись] И.Р. Семенова, печать. Он посмотрел на Женю, тот пожал плечами и похвалил:

- Неплохо, - комсоргу придраться оказалось не к чему.

Вера, вытащила из машинки письмо на официальном бланке, аккуратный машинописный текст, с угловым штампом в левом верхнем углу.

- Ну я пойду? – спросил Фима, но Сидоркин его задержал:

- Не спеши, давай директора дождемся.

Вскоре к себе в кабинет вернулась директриса, окинувшая взглядом всех присутствующих, а с нею - физичка Алла Петровна.

- Ну что тут у вас? – спросила хозяйка кабинета. Вера протянула ей письмо на подпись. Директриса пробежала текст быстрым взглядом, по виду осталась всем довольна. Она совсем было собралась подписать, даже взяла ручку, но решила посоветоваться с представителем партии:

- Алла Петровна, - обратилась она, — вот посмотрите свежим взглядом.

Та с очень серьезным видом взяла письмо и после быстрого прочтения, подумав, предложила:

- Надо бы указать, что партийная организация, администрация и комитет ВЛКСМ нашей школы поддерживают инициативу старшеклассников, которые… - она задумалась на мгновение, - после прочтения ваших блестящих репортажей обратились с просьбой организовать встречу с вами, как с одним из самых ярких представителей советской журналистики, чьи материалы… о строителях БАМа и международной солидарности трудящихся, стали образцом партийной принципиальности. Вы сможете рассказать молодежи о роли журналиста как боевого помощника партии, о том, как сочетать творческий поиск с идейной выдержанностью, о вашем личном опыте освещения важнейших строек коммунизма.

- Очень хорошо, - воскликнул Фима, так что женщины вздрогнули. – Очень! Вы совершенно правильно все говорите Алла Петровна! Но вот только я не уверен, что Олег Александрович писал про БАМ. В принципе - должен, конечно, но я ничего такого про него не знаю и как бы нам не попасть впросак.

- В райкоме комсомола согласовано, - хмуро вставил комсорг Женя. Женщины посмотрели на него.

- Но надо по крайней мере список его публикаций для предварительного изучения, вопросы от учащихся составить на комсомольском собрании, - не унималась парторгша.

— Это обязательно! - опять похвалил секретаря партийной организации восьмиклассник Фима, - но, наверное, это лучше разместить в приложении?

- Да, Алла Петровна, в приложении как-то уместнее это все расписать, - неуверенно согласилась директриса, с нескрываемым удивлением посмотрев на Фиму.

- А не указать ли, чтобы он подтвердил свое участие через райком партии? – громко подумала вслух парторг школы.

- Насколько я понимаю, - поделилась опытом директриса, - они обычно выступают через общество «Знание»?

- Ну хорошо, - сдалась парторг, которой видимо нужно было готовится к уроку или идти на урок. Во всяком случае она предупредила директоршу и актив, а уж если они не вняли ее мудрым мыслям, то она не виновата.

Директриса взяла ручку, не спеша отвинтила колпачок и поставила свою подпись, после чего еще и круглую печать.

- Кто отвезет? – спросила директриса.

- Я, - развел руками Фима. – Я уже был у него дома. Только надо предварительно созвониться.

Директриса показала на свой телефон и даже пододвинула его к Фиме. Тот, взял трубку, набрал с помощью круглого прозрачного диска нужный номер:

- Алло! – произнес он, когда гудки прервались и на том конце провода после шороха раздался ответ. – Здравствуйте, Олек Александрович! Это Ефим Гофман из школы имени Горького. Мы подготовили вам письмо. Могу привезти сегодня после уроков.

- Как ты быстро? - удивился журналист Феофанов. Его голос, не басовитый, но при этом очень авторитетный и уверенный в трубке был слышен всем собравшимся и лица их замерли, вытянулись. Все немного походило на немую сцену в комедии Гоголя.

— Это благодаря слаженной работе дирекции нашей школы во главе лично с директором, а также партийной и комсомольской организаций, - отрапортовал Фима, оглядев окружающих, которые при этих его словах немного отмерли. – Они все прямо сейчас передают вам огромный, пламенный привет.

- Спасибо, - отозвался журналист. – Я должен ненадолго отлучиться, но к часу дня буду у себя. Адрес ты знаешь.

Фима положил трубку, оглядел окружающих. Вера вложила письмо в газету чтобы оно не помялось и протянула ему.

- Сегодня повезешь? - спросил комсорг и Фима ему кивнул, но это снова не понравилось парторгу:

- А отчего бы тебе Сидоркин тоже не поехать с Гофманом? – спросила она.

Комсорг посмотрел на Фиму и тот подыскал аргумент:

- Товарищ Феофанов пригласил меня к себе домой, - сказал он. Домой!

- Как-то неудобно без приглашения, - вставил комсорг, которому очевидно не очень хотелось ехать к кому-то, пусть к журналисту, пусть даже знаменитому автору книг, побывавшему за границей. Он ведь в отличие от Фимы не знал, что там кроме маститого журналиста бывает некая фривольная особа женского пола.

- Что значит неудобно! – возмутилась парторгша. – Как будто вы по личной инициативе.

- Поехали вместе, - предложил Фима с улыбкой. – Вдвоем веселее.

Они попрощались с начальством и вышли из кабинета, а в коридоре Фима тут же предложил комсоргу:

- Женя, если ты занят сегодня, то можешь не ехать, я и сам все сделаю.

Тот помялся и кивнул:

- Именно сегодня я никак.

— Значит, все сделаю сам, - заверил его Фима. Комсорг посмотрел на него пытливо. Огляделся по сторонам, кивнул и Фима отправился на математику, где ему тут же предложили решить пример, уже записанный на доске – видимо кто-то не справился с решением.

Фима взял мел и не особо задумываясь начал энергично решать, громко стуча мелом по доске. Через некоторое время он немного засомневался: все ли он делает правильно? Уж очень длинным получалось решение. Потом за спиной послышались шевеление и смешки. Калерия Николаевна неуверенно позвала его:

- Фима…

- Да, уже заканчиваю, - отозвался он и, поставив где нужно запятую, произнес:

- Икс равен ноль целых и после запятой 438654558… и так далее, точного конечного значения у этого примера нет.

- Так-так, - сказала математичка, - ты вроде все верно решал, вот только Пин… Селезнёв вместо минус во второй части примера… поставил разделить. Черточка наклонена больше, чем нужно.

Фима, еще раз взглянув на доску и, поправив знак, быстро в уме решив пример ответил:

- Тогда икс равен трем.

- Садись, пять, - со вздохом произнесла математичка и тут раздался звонок.

Витя подошел к Фиме с его портфелем, и они направились в другой кабинет…

— Гофман, ты видел «Волшебный голос Джельсомино»? — Наташка, перемахивая через две ступеньки, догнала его в коридоре.

— Видел, — Фима поймал рукой летящий в него бумажный самолетик. — Музыкальная сказка по романтической итальянской легенде. Главный герой — мальчик, живущий в бедной рыбацкой семье. Его отец, рыбак, ушел в море и пропал без вести, а мать осталась одна с детьми. Джельсомино обладает удивительным даром — его голос настолько красив и волшебен, что может творить чудеса.

- А ты знаешь, что похож на этого Джельсомино? – спросила Наташа, улыбнувшись и кокетливо наклонив голову, тряхнув при этом локонами.

- И никакая это не легенда, а сказка Джани Родари, - встряла в разговор Марина. – И не похож, хотя и кудрявый. У этого Джельсомино, хорошего мальчика, лицо такое наглое. А Фима пай мальчик. По виду.

- А по сути разве нет? – переспросил Фима с улыбкой. Марина ответила ему улыбкой на улыбку. Что-то подсказывало Фиме, что Марина его пай мальчиком почему-то не считает.

- Однажды главный герой узнает, - продолжил он на пути в класс, - что его голос может излечить больную принцессу. Отправляется в путешествие, чтобы помочь ей. На пути встречает множество препятствий, но его доброта, смелость и волшебный голос помогают ему преодолеть все трудности.

— Это ты про что? – спросил Антошка.

- Про фильм «Джельсомино», - ответили хором Наташа с Мариной, и засмеялись.

- О-о-о! Какой бред! – вырвалось у одноклассника. – Моя мама смотрела эту чепуху, я не смог.

Ну не рассказывать же, что Ефим вынужден был смотреть и пересматривать этот фильм после того, как его показали разок-другой и третий по телевизору. Потом он смотрел его краем глаза сначала на кассете, затем на диске и наконец на Ютубе, сначала вместе с детьми, а потом и с внуками, по привычке. Этот фильм стал классикой советского кино, полюбившись многим благодаря доброй атмосфере, красивой музыке и сказочному сюжету. Сам Ефим Яковлевич его преданным поклонником конечно же не стал, скорее вынужденным, пресыщенным зрителем.

- В финале фильма добрый герой спасает принцессу, а его отец, которого, как оказалось, заколдовала злая волшебница, возвращается домой. Семья воссоединяется, и все заканчивается хо-ро-шо, - произнес Фима.

- Тебе правда понравилось? – спросила Наташа и даже на какой-то момент непроизвольно взяла его под руку, впрочем, быстро отпустила.

- Наташа, ну там же музыка, песни, актеры, один только король – Владимир Басов, чего стоит, - похвалил Фима почти что искренне.

- И Сережа Крупенников какой смешной, - добавила Марина с придыханьем.

- Сережа не такой уж и смешной, - возразил Фима. - В детстве он был посмешнее, в роли Дениса Кораблева.

И тут в его памяти что-то такое зашевелилось по поводу юного актера, но вспомнить что именно он не смог, поскольку не очень-то интересовался всем этим по жизни.

Тут он заметил витины гримасы, тот показывал пальцем в самолетик, который Фима так и держал в руках. Он развернул лист, там оказалась записка от Вити: «Спасай! Геометрия!». Фима, зайдя в класс, на обратной стороне вывел решение задачи в три строчки и протянул его Вите.

На уроке их физичка, она же секретарь партийной организации школы, или правильнее сказать ячейки, не дала ему тихо посидеть у окна, подпирая щеку ладонью, глядя, как луч осеннего солнца играет в стеклянной призме, иллюстрируя закон «Преломление света».

Училка склонила голову, сверкая стеклами очков:

— Гофман, агрегатные состояния вещества. Пожалуйста к доске. Давайте строго по науке.

Ремарка была более чем уместная, поскольку Фима почти всегда умудрялся рассказывая, ввернуть какую-нибудь хохму. Но получив такую вводную, он выпрямился, приняв вид юного академика и неспеша начал, не просто записывая формулы, а превращая школьную доску в научный перформанс:

- Твердое тело, - начал он, рисуя кристаллическую решетку и рядом написав, - F = -kx, это Закон Гука, Δx ~ 1/√T, Амплитуда колебаний. Жидкость - изобразим схему броуновского движения, <r²> = 6Dt по уравнению Эйнштейна-Смолуховского, далее η ~ e^(Ea/kT) Вязкость.

Доска стремительно заполнялась уравнениями:

- Газ. PV = nRT это уже – формула Менделеева-Клапейрона, λ = 1/(√2 πd²n), длина свободного пробега. И наконец Плазма, добавим её параметры: ωₚ = √(ne²/mε₀) Плазменная частота Λ = nλ_D³, Параметр Дебая.

Для полного эффекта Фима подчеркнул ключевые формулы цветным мелом, продолжив устное пояснение:

— С точки зрения молекулярно-кинетической теории, - он заговорщицки оглядел класс и перевел взгляд на училку, - агрегатные состояния определяются соотношением между кинетической энергией частиц и потенциальной энергией их взаимодействия.

Класс затих, впечатлённый его новым, доселе не виданным серьезным имиджем.

— В твёрдом теле — кристаллическая решётка, - продолжил Фима, - где частицы совершают лишь колебательные движения. Совсем как наши знания перед контрольной — жёстко зафиксированы, но дрожат от страха.

Алла Петровна одобрительно кивнула, толком не понимая, сердится ли на эту интересную, вполне комплиментарную метафору или пока погодить.

— В жидкостях — ближний порядок и текучесть, - выдохнул докладчик, можно сказать, со сладкой негой в голоса. — Это как наши мысли на уроке литературы: вроде структура есть, но всё растекается.

Раздался сдержанный смешок. Учительница строго посмотрела на класс, а Фима не унимался:

— Газы же характеризуются хаотичным движением частиц, - сказал он, - и слабым их взаимодействием. Прямо как дисциплина в нашем классе после звонка.

Кто-то на задней парте прыснул от сдержанного смеха, видимо Антоша. Алла Петровна подняла бровь, но не прервала докладчика.

— А плазма — полностью ионизированный газ, - радостно продолжил Фима, так, словно от этой ионизации зависело его собственные счастье и благополучие, — встречается не только в звёздах, но и в люминесцентных лампах. И, как показали мои наблюдения, в головах влюблённых старшеклассников при приближении объекта их симпатии…

- Садись пять, - торопливо произнесла Алла Петровна, чтобы не услышать еще что-то неподобающее. – Можно бы тебе поставить даже пять с плюсом, но эти твои не имеющие отношения к предмету комментарии все только портят! Уж поверь. Без них лучше.

Класс с нею точно не согласился. Все были довольны, наука никогда не была такой наглядной!

Глава 30

Следующим уроком была литература и поэтому неудивительно, что в коридоре Антошка предложил Фиме объяснить закон Ома - как-нибудь по-простому, на литературном примере:

- По-простому это как? – уточнил Фима. - Не на своем же примере надеюсь? На себе не показывают, мы же не Складовские-Кюри

- Ну, на чем-нибудь, - растерялся Антон. - Через историю про… деда Мазая и зайцев к примеру!

- Ладно, пусть будет «Закон Ома для чайников». Представь, что дед Мазай — это батарейка, источник напряжения. Ведь не будь его, не было бы и никаких зайцев, все потопли. Он плывет на лодке по реке, которая типа провод, а вокруг него — зайцы, то есть электроны, которые хотят спастись от потопа, то есть двигаться «по цепи кругом».

Напряжение в Вольтах – это как сильно дед Мазай гребёт. Чем сильнее работает вёслами, тем быстрее плывёт лодка и тем больше зайцев он может перевезти за раз.

- А это… сила тока в Амперах? - включился в игру Саня.

— Это сколько зайцев плывёт в лодке. Если река широкая, электрический провод толстый, то зайцы свободно прыгают в лодку, ток большой. Если река узкая, тонкий провод, то зайцам тесно, и их меньше проплывает, ток слабее.

И тут мы доходим до сопротивления в Омах. Если в реке много коряг, то высокое сопротивление, зайцам в лодке сложнее плыть — ток уменьшается. Если же река чистая, то низкое сопротивление, зайцы несутся быстро — ток растёт.

Формула проще некуда: «Сколько зайцев уплывёт равно тому, как сильно дед гребёт деленное на коряги, попадающиеся на пути. Или по-научному: I (ток) = U (напряжение) / R (сопротивление). Берем пример из жизни: «Дед Мазай (батарейка 9V) плывёт по реке с корягами (сопротивление 3 Ома). Сколько зайцев (тока) спасётся?»

Ответ: «9V / 3 Ома = 3 Ампера это будут три зайца в лодке!»

Если же дед устанет, то напряжение упадёт до 6V, а коряг станет больше 6 Ом, то: 6V / 6 Ом = 1 Ампер, выходит только один зайчик прорвётся.

Значит, чтобы зайцев-электронов текло много, нужно сильнее грести, больше напряжение, убрать коряги - меньше сопротивления. Понял?

- На уроке физике понимал, а теперь, после твоего объяснения только запутался, - признался Антоша. – Мне просто заек очень жалко.

- Ладно, возьмем другой пример, — согласился Фима, на миг задумавшись, - пусть напряжение это морковка в огороде на опушке леса, а сопротивление — колючая изгородь...

- Ну дед Мазай, это как-то не романтично, - возразила, прервав его, Наташа.

- Можно пересказать «Войну и мир» через уравнения термодинамики: «Энтропия Наташи Ростовой стремительно росла...», - предложил Фима. – А если и когда мы устроим школьную дискотеку с разбором спектральных линий, там главное не забыть, что голубой, например, не просто свет прожектора, это линия в спектре, соответствующая водороду, а красный — это просто угар! В смысле углерод.

- Так «когда» или «если»? – спросила Марина.

- Директор уже письмо подписала, - сказал Фима. – Оно у меня в портфеле.

- Покажи! – они остановились у окна и начали перечитывать письмо.

- Поезжай отвези прямо сейчас, - предложил умный не по годам Санька.

- А литература? А физра? – напомнил Фима.

- Ну уболтай преподавателей как-нибудь, - подзуживал Антон, - ты же сможешь.

- Нельзя пропускать, - возразила дисциплинированная Юля.

— Это мне нельзя, - уточнил Витя. – И тебе. А ему можно, он и так все знает.

- Не все, - возразил Фима.

- Но курс школьной программы ты скорее всего можешь выучить… за неделю, - предположил Витя. – Или за день?

- Да он ее уже скорее всего выучил, - предположил Антон.

- Антоха, не выдавай секреты, - пошутил Фима, но скорее всего его ответ был воспринят более чем всерьез.

Однако действительно надо было что-то делать с журналистом Феофановым. Фима решил договорится с литератором Александром Христофоровичем и когда тот показался в классе так ему и сказал: «Надо отлучится по школьным делам».

- Что ты можешь сказать про творчество Пушкина? – спросил преподаватель для проформы.

- То, что поэт относиться к литературе первого периода русского освободительного движения, - ответил Фима. - Так по крайней мере указывается в школьной программе. В его творчестве особо выделяются вольнолюбивые мотивы, что в лирике, что в политических эпиграммах, он был связан декабристами, верен их идеям. А в стихотворении «Пророк» возникает мысль о высоком назначении поэта, а вовсе не о какой Божественной миссии.

- А такое произведение как «Борис Годунов», которое мы начинаем проходить? – уточнил учитель, опустив очки и посмотрев на Фиму поверх.

— Это реалистическая трагедия, Александр Христофорович, Борис Годунов мудрый правитель, способный на добрые и высокие дела. Трагедия народа - в его пассивности, позволении управлять собой.

- А вот есть там такой старец Пимен? – допытывался учитель.

— Это внутренним «двойник» Пушкина, он летописец и тоже пишет историю, как и Алексан Сергеич.

- А самозванец? Гришка Отрепьев? – спросил учитель.

- Борис, Борис! Всё пред тобой трепещет, - вместо ответа пропел Фима чем-то похожим на басок. - Никто не сме-е-ет и напомнить о жре-е-ебии несчастного младе-е-енца. А между те-е-ем отшельник в тёмной ке-е-елье здесь на тебя доно-о-ос ужасный пишет, и не уйдёшь ты от суда людско-о-ого, как не уйдёшь от бо-о-ожьего суда...

Александр Христофорович только махнул рукой, иди мол, занимайся своими делами.

- Саня, на физкультуре ты за старшего, - дал поручение дружку Фима и сам отправился в осенний кросс по марьинорощинским улицам.

Фима бежал вперед, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, а в портфеле болтается газета «Правда» с письмом внутри. Он рванул к автобусной остановке, заскочил в автобус.

Затем он мчался в метро, в центр с письмом, официальным приглашением от школы Феофанову.

У квартиры журналиста Фима, немного запыхавшись, нажал кнопку звонка.

— Кто там? — раздался голос за дверью, но голос не феофановский, а женский.

— Это... это Фима Гофман. Я звонил... насчёт лекции...

Дверь открылась. Перед ним стояла девушка в джинсах и футболке с надписью Deep Purple:

- Привет, - сказала она. – Папа предупреждал, что ты можешь приехать. Он задержался в редакции, проходи. Я Оля.

- Ольга Олеговна? – уточнил Фима.

- Можно без отчества, - сказала она и развернулась, вильнув бедрами обтянутыми «Левис». – Кофе хочешь?

- Мне бы простой воды из-под крана, - признался Фима, проходя вслед за ней в гостиную, в которой он уже раз бывал. – А то я бежал, спешил, запыхался.

- Прямо из-под крана? – удивилась хозяйка, - даже не кипяченой?

- Мой щенок пьет воду из-под крана, а я чем хуже, - ответил Фима.

- У тебя есть щенок, - заинтересованно спросила девушка, отправляясь в кухню, - а какой породы?

- Вельш-корги, - ответил Фима, немного поколебавшись и в принципе угадал, Оля ничего про эту породу не знала, не собачница:

- Вельш что? – переспросила она, возвращаясь и подавая ему стакан с водой. Он взял стакан и осушил:

- Мерси боку, - поблагодарил он со вздохом. – Да не важно, главное, это мой щенок, он меня любит.

- Прелесть, - улыбнулась девушка, забирая стакан. – Да ты садись.

Фима, не став себя долго упрашивать плюхнулся в кресло, вытащил их портфеля проложенное в газету письмо и передал девушке. Та поставила пустой стакан на журнальный столик, аккуратно взяла письмо и отнесла его в кабинет:

- А мы с папой думали, что все это погаснет едва начавшись, а ишь ты, - сказал она, возвращаясь, присела рядом, осмотрела Фиму с головы до ног. Потом показала на его ноги и с улыбкой предложила:

- Можешь свои ботинки снять, кстати. А то, что же в обуви сидеть ждать, парится, я тебе тапки дам.

— Это было бы неплохо, - Фима расшнуровал свои довольно уже побитые ботинки, которые никак не меньше года топтали землю, пинали все что можно и выпростал из них свои ноги в носках, один из которых оказался с небольшой дыркой.

Тут они оба потянулись за этими ботинками, легонько стукнулись лбами и рассмеялись. Девушка оказалась приятная во всех отношениях, милая и очень естественная. Она поманила Фиму к себе пальчиком, и они стукнулись лбами вдругорядь, чтобы, по народной примете, с ними не случилось ничего плохого.

- Давай сюда, - велела она, потирая лоб, а больше поправляя шелковистые волосы, небрежно убранные в пучок. – Я за тобой поухаживаю.

- Мне неудобно беспокоить такую красавицу, можно сказать королеву, чтобы она таскала за мной ботинки, - возразил гость с улыбкой.

- Давай-давай, - настояла хозяйка. – И куртку давай.

Фима вынужден был подчинится и его ботинки вместе с курткой переместились в прихожую, а на его ногах вскоре оказались хозяйские тапки.

- В каком ты классе? - спросила девушка, уперев ладонь в подбородок уставившись на Фиму так словно готова была рассматривать часами.

- В осьмой перешел, - признался Фима тоже не без удовольствия рассматривая девушку, которая была и очень похожа на своего отца, и, в то же время, по-женски отличалась, причем в лучшую сторону.

- Ух ты, а похоже, что в девятом, - прокомментировала она.

- А ты чем занимаешься? - спросил Фима не только из вежливости, но и из естественного любопытства. Оля вздохнула:

- Да статью пробую писать, будь она не ладна!

- Не идет? – догадался Фима.

- Вообще ноль, - вздохнула хозяйка. – Просила папу помочь, но у него своих дел выше крыши.

- А какая тематика? – уточнил Фима. Девушка еще раз тяжело вздохнула. Наморщилась, словно от отвращения, и произнесла:

- Ну, были парламентские выборы в Норвегии, и там победила такая «Рабочая партия», теперь поддерживают их премьер-министра Одвара Нурдли 76 депутатов из 150.

- Большинство с перевесом в один голос, - деловито прокомментировал Фима. – И что тебе велели написать: поругать или похвалить?

- Ну как поругать, партия то «рабочая», - пояснила Оля. – Но, с другой стороны, она же не коммунистическая.

- Есть пишущая машинка? – спросил Фима.

- Ну есть, - посмотрела на него с интересом хозяйка.

- Веди у ней! – он взмахнул рукой в своем любимом жесте ловца невидимых мух.

Девушка посидела немного поколебавшись, потом нехотя встала, пошла в кабинет, оглядываясь на Фиму через плечо и он шагнул за ней.

- Бумагу, - решительно распорядился Фима. Девушка протянула ему несколько листов. Фима заправил в простую, даже не электрическую пишущую машинку Unis пару листов с копировальной бумагой между ними и произнес:

- Заголовок: «В Норвегии победила «Рабочая партия»: новой этап социальной борьбы!»

После этого он начал печатать, диктуя сам себе вслух:

- В преддверии славной годовщины Великого Октября на мировой арене разворачиваются важнейшие события. В наше бурное, интересное время Норвегия, скандинавская страна со значительными трудовыми традициями, стала ярким примером того, как истинные ценности рабочего класса могут осуществиться на практике!

На недавних выборах «Рабочая партия» одержала неоспоримую победу, получив поддержку 76 депутатов из 150. Это стало настоящей сенсацией и символом победы за идеалы социализма, основанные на трудовой солидарности и социальной справедливости!

Оля с интересом слушала вещание Фимы. ГА говорил он все это с загадочной полуулыбкой:

- Под руководством нового премьер-министра Одвара Нурдли, который стал выразителем надежд и чаяний рабочего народа, - пальцы его при этом не переставали работать. - Норвегия делает первые решительные шаги в направлении построения справедливого общества.

Избиратели оказали доверие представителям «Рабочей партии», что подчеркивает стремление граждан к улучшению условий жизни, к их борьбе с экономическими трудностями, вызванными буржуазной системой. Однако сколько еще должно быть пережито страданий, прежде чем все понятия справедливости, равенства и правды навсегда отойдут от притязаний лживого капитала и надолго, навсегда перейдут к простым трудящимся?

Печатать было не так уж трудно. Не компьютерная клавиатура, конечно, но руки мгновенно вспомнили то, что уже испытали, во время печатания курсовых и дипломных работ в ВУЗе:

- Возможная реформа трудового законодательства, на которую так давно надеются норвежцы, вдохновляла массы. Возвращение к идеалам, которые еще во времена Великой Октябрьской Социалистической Революции выдвинул Владимир Ильич Ленин и на которые неоднократно указывал Председатель Президиума Верховного Совета, Генеральный Секретарь Коммунистической партии Советского Союза Леонид Ильич Брежнев — это главный ориентир для всех сторонников социальной справедливости! –приговаривал и припечатывал Фима:

- Наша страна ведет строгую, но мудрую политику, которая обеспечивает благосостояние трудящихся. Это — подлинный пример, вдохновение для всех, кто хочет видеть социализм в действии…

Слушательница повернула голову набок, ее лицо выражало интерес и недоумение, а Фима, словно не обращая внимания продолжал:

- Однако, несмотря на этот замечательный успех, нельзя не указать на зловещие проявления буржуазного строя, ярко демонстрирующиеся в Норвегии. Классовая борьба, как показали многие события, например создание блока НАТО, еще не завершена. Как же еще много преград остается на пути к истинной свободе!

Мучимые неравенством и экономической зависимостью, рабочие продолжают сталкиваться с последствиями так называемой рыночной экономики, навязанной империалистами. Таковы условия повсюду в мире капитализма, где богатеи истязают трудящиеся. В капитальных странах власть денег превратилась в полицейский режим, подавляющий любое стремление к равенству.

Мы надеемся, что «Рабочая партия», осуществляя свои прогрессивные реформы, сможет поднять знамя борьбы и встать на защиту интересов всего рабочего класса. Норвегия, страна с богатым опытом социалистических традиций, вновь встает на путь преобразований. Премьер-министр товарищ Нурдли с уверенным шагом держит курс на укрепление социальной справедливости и капитуляцию недобросовестного классового противника к большому счастью норвежских трудящихся, простых рабочих и рыбаков.

Здесь, в СССР, в товарищеской единой семье народов мы, должны поддержать нового рабочего лидера и продолжить борьбу за социальные достижения. Наша сила в единстве, и вместе с победами «Рабочей партии» мы обязательно сможем достичь еще большего блага для народа. Социализм и коммунизм — это не просто идеологии, но живое благо, необходимость, и мы, следуя ленинским путем, должны смело выстраивать то будущее, где царят справедливость, равенство и братство труда!

Вперед к победе класса трудящихся, восклицательный знак, - закончил печатать и встал Фима.

Оля, еще немного постояв в некоем ступоре, наклонилась к машинке, вывернула лист и, пробежав глазами, резюмировала:

- А что, - она, как бы выходила из наваждения. – Это может и пройти… Ну редактор, конечно, что-то поправит…

— Это его работа, - согласился Фима, проведя пятерней по кудрям.

- А папины книжки ты значит читал? – спросила Оля, откладывая листочек.

— Извини что отвечу вопросом на вопрос, а ты? – переспросил Фима.

Девушка немного передернула плечами, заявочка была, конечно, для нее немного обидной.

— Ну представь себе, что нет. Допустим не читала? – ответила она, сдержав себя. – Что ты мне про них расскажешь?

— Понимаешь, там есть любопытная мысль… — Фима задумчиво вернулся из кабинета опять в гостиную, уселся в кресло, провёл пальцем по журнальному столику. — Вот, весь этот рок-н-ролл, длинные волосы, концерты, где мебель в щепки — кажется, будто молодёжь бунтует. А на самом деле…

— На самом деле? – поощрила она.

— Это контролируемый бунт. — Фима хмыкнул. — Разрушай, но только сцену, а не систему. Кричи, но о любви, а не о войне во Вьетнаме. Носи джинсы с дырками, но купленные за ползарплаты рабочего.

Оля задумалась, машинально возразила:

- Ну не за ползарплаты. Это у нас они ползарплаты, а то и целую… Но разве это плохо? Музыка, мода… Люди же просто хотят жить.

— Хотят, — Фима встал с кресла о прошелся по комнате. — Но вот цифры: в одной Англии — двенадцать тысяч молодежных групп. В Италии — пять тысяч. Каждый день там записывают восемьдесят новых песен. Восемьдесят! И почти все — одноразовый мусор.

— Но есть и хиты, — возразила Оля.

— Именно! — он оживился. — И вся эта индустрия — гигантская машина, которая перемалывает молодую энергию в деньги. Послушай, как называются группы: «Дьяволы с хвостами-гитарами», «Убийцы», «Похитители детей».

— Звучит… колоритно, — как бы возразила Оля.

— Звучать-то звучит! — Фима прищурился. — Но это же бутафория. Настоящие вопросы — о войнах, безработице, лжи — остаются за кадром. Вот, например в ФРГ школьники поют эсэсовские марши. К гимну дописывают: «…и наш рейх восстанет вновь». А рядом — сочиняет стихи подросток: «Я живу в страхе… но мне говорят — всё в порядке. А однажды я пойму: меня обманули».

Оля вздохнула:

— И что, автор предлагает вместо музыки идти на баррикады?

— Нет, - пояснил Фима. - Он просто спрашивает: куда вы пойдёте, когда наиграетесь в бунт?

Если Вам нравится то, что Вы читаете, и Вы хотите увидеть раньше продолжение предыдущих интересных историй, и больше, как мы надеемся, увлекательного текста, не стесняйтесь ставить лайки и подписываться! Ваши поддержка и внимание вдохновляют нас на новые идеи и помогают сочинять еще больше и еще лучше. Каждый Ваш лайк — это как лучик света в темном царстве одиночества, который подталкивает к творчеству. Давайте же вместе сделаем наше общее литературное путешествие еще более увлекательным! Спасибо Вам за Вашу поддержку!

Глава 31

…И чтобы увести молодежь с опасной дороги поисков ответов на эти вопросы, ей предлагают контролируемую «индустрию развлечений», суррогат чувств и мыслей, пустой и банальный, - раздался за спиной Фимы знакомый, уверенный голос. - Используя неудержимую страсть молодежи к танцам, буржуазный мир забивает мысли подростков одним вопросом: как скопить деньги, чтобы купить пластинку с новым боевиком?

Фима обернулся и увидел хозяина квартиры, видимо тихонько открывшего дверь своим ключом, и, не замеченного никем, вошедшего в гостиную.

- О! Папа пришел, - Оля вскочила, бросилась к отцу. – А мы тут с Фимой обсуждаем твою книжку.

- Я только не понимаю, зачем ему я? - признался Олег Александровичем с некоторой даже грустью, - сам бы и провел лекцию.

- Он может, - подтвердила Оля, закивав головой. – Но письмо же прислали тебе, а не ему, и оно в кабинете на столе.

Феофанов, не торопясь, степенно прошел мимо них, надел очки и ознакомился с содержимым письма:

- «Ваш рассказ о профессии журналиста?» - процитировал он недоуменно.

- По вашему усмотрению, - уточнил Фима. – Публику, как мне кажется, в основном интересует та ваша ипостась, которая изучает западную музыку.

- «Ипо» что? – пошутил с почти серьезным лицом Олег Александрович.

- Ну да «Ипполит-ипподром-ипохондрия», а также «Чебоксары-чебуреки-чебурашка», - отозвался Фима, с улыбкой. – Будем откровенны, про «манипуляции массовым сознанием» тема тоже интересная, но школьники пока к ней не готовы.

- - Ты и про это в курсе? Да я и сам не готов детям об этом рассказывать, - припечатал журналист, выходя из кабинета. – Ну хорошо. Письмо подготовили, официально пригласили. На следующей неделе можно и заехать к вам, видимо после уроков?

- Да, видимо, - кивнув, огласился Фима. – Мы повесим объявление.

- Давай во… вторник, – предложил Олег Александрович.

- Прекрасно, - кивнул Фима, сделав свое дело, готовый уже на этом откланяться. – Ну я пойду, а то у меня еще сегодня день рождения у одноклассницы, я обещал ей магнитофон привезти.

- А какой у тебя, «Весна»? – поинтересовался журналист.

- Вообще-то Sharp GF-1000, - гордо признался Фима.

- Ничего себе! - удивился Олег Александрович. – Да твои родители видно буржуи.

- Ни в коем случае, - поправил Фима, который и сам был еще тот «буржуй». – Простые инженеры.

- Не боишься с таким дефицитом по улицам бегать? – предупредил Феофанов. – Могут и по башке стукнуть.

- Ну да, или удавку на шею накинуть, - подтвердил Фима, вспоминая свое, наболевшее.

- Пап, а давай я Фиму провожу на машине, - неожиданно предложила Оля, видимо не желая оставаться ему обязанной.

- Тебе же статью писать, забыла? - возразил отец.

- Статья… написана, - ответила дочь. – Вчерне. Осталось только подредактировать. Вечером я этим займусь. Или завтра утром на работе.

- Ты же жаловалась, что «не идет»? – уточнил отец.

- И вдруг как поперла, как поперла, - сказала дочь. – Там в кабинете у пишущей машинки лежит.

Отец, недоверчиво взглянув на нее, вернулся в кабинет, нашел исписанный листочек и буркнул сначала:

- А почему через один интервал? Учи тебя учи! – затем он вник в текст.

Оля посмотрела на Фиму, состроила ему гримаску, потом перевела взгляд на окно, словно разглядывая там знакомый ей городской пейзаж.

- Вроде неплохо, - неуверенно произнес отец. – Ну, то, что нужно для того, чтобы на «полосу» попасть.

— Так я возьму машину? — спросила дочь.

- Этого пацана отвезешь? – задумчиво проговорил отец. – Он же не ребенок!

- Я ребенок, - возразил Фима. – Мне только четырнадцать.

— А по виду все шестнадцать. Ладно, где ключи знаешь, права не забудь, - согласился Олег Александрович. Дочь подскочила к нему, чмокнула в щеку.

Так что обратно Фима ехал в «Волге», разглядывая в полуоткрытое окно Москву. Оля рулила уверенно, но очень аккуратно, хотя Фима смотрел на нее с несколько мучительным чувством, поскольку сам поездил когда-то, в стародавние времена на старой «Лайбе» и помнил, как трудно на ней бывает крутить тугой руль.

Она очень вдумчиво переключала передачу, плавно отпускала сцепление, и «Волга» ГАЗ-24 плавно то притормаживала, то увеличивала скорость. Оля крепко держала руль обеими руками, внимательно следя за дорогой. Фима, сидевший рядом, с интересом разглядывал то ее, рулящую, то знакомые, но словно бы незнакомые, улицы.

Оля загодя сбавила скорость перед поворотом:

- На Садовое, так быстрее будет, - пояснила она.

Они проехали мимо памятника Маяковскому, подле которого, как обычно, фланировало немало народу. Уверенно развернувшись на перекрестке, Оля осторожно объехала трамвай, следующей по Новослободской. Фима заметил, как она трижды посмотрела в зеркало заднего вида, прежде чем перестроиться.

- Ты очень осторожно рулишь, - заметил он.

- А как же! - Оля на мгновение оторвала взгляд от дороги. - Вон вчера, или позавчера на Ленинградском проспекте «Москвич» с «Жигулями» столкнулись.

Они проехали мимо какого-то магазина, где выстроилась очередь. У мелькнувшего цветочного павильона продавали цветы, но быть настолько галантным, чтобы их покупать Фима не собирался. Он же школьник, что с него взять.

- Смотри, «Чайка»! - показал он на черный правительственный автомобиль.

- Вижу, - кивнула Оля, еще больше сбавив скорость. - Такие машины всегда пропускаем.

Остановились у светофора. Рядом мальчишки пили газированную воду. Фима посмотрел на них и вспомнил, что с сиропом – стоила 3 копейки стакан. В смысле сейчас стоит.

Не доезжая до Сущевского вала, они, по настоянию Фимы, свернули в Вадковский переулок, здесь автомобильное движение было потише, меньше машин, если что-то и двигалось, то грузовики с продуктами для местных магазинов. Через Минаевский переулок они добрались до их улицы Образцова, где Оля аккуратно припарковалась у тротуара, вывернув колеса точно параллельно бордюру.

- Приехали, - объявила она, заглушив двигатель. - Ровно двадцать минут.

Фима решил поддеть свою аккуратную водительницу:

- Могли бы и быстрее...

- Зато живы-здоровы, - парировала Оля, оглядываясь и все проверяя в салоне. - И никаких проблем с ГАИ.

Из открытого окна ближайшего дома доносились звуки, кто-то слушал магнитофонную запись Ободзинского. Оля, вздохнула, осматривая новые для себя места, в которых она еще не бывала прежде:

- Ладно, пойдем. Покажешь своего щенка, - она вышла, тщательно проверив закрыта ли машину. Фима терпеливо ждал, пока девушка трижды дернет за ручку двери, убеждаясь, что «Волга» действительно заперта.

Дома его ждал Симка, скуливший от одиночества. Родителей еще не было.

- Ух ты мой хороший, - тут же наклонилась Оля к Симке. Тот завилял хвостом, плюхнулся, подставил свое голое пузико.

- Сначала пописать и поесть, - Фима сграбастал щенка, который стал чуть больше, крупнее и тяжелее, отнес его сначала в ванную, а потом в кухню, достал из холодильника молока и овсяной каши.

Пока щенок подкреплялся, а Оля рассматривала их полутемную квартирку на первом этаже, Ефим достал из старого-престарого шкафа новенький, сверкающий магнитофон.

- Действительно «Шарп», - с удивлением констатировала Оля. – Откуда?

- Оттуда, - пояснил Фима и в общем-то все всем стало ясно. Он подумал еще не попросить ли Олю помочь поменять ему баксы, но решил, что пока рановато. – Поехали на днюху?

- Куда? – не поняла девушка «привет» из ХХI века, и Фима вынужден был пояснить:

- На День Рождения Юли, моей одноклассницы.

- Неудобно как-то к малышне навязываться, - слабо возразила Оля, которой скорее всего было интересно.

- Мы скажем, что ты моя девушка из другой школы, - предложил Фима с улыбкой.

- О боже, - произнесла Оля. – Мне двадцать!

- Больше семнадцати тебе ни за что не дашь, - ответил Фима, - честное пионерское.

- Я замужем, - призналась Оля, словно бы переступив через себя.

- Мы об этом никому не скажем, - предложил он. - И ты что взяла фамилию мужа?

- Взяла, - сказала она, - вышла в восемнадцать лет и стала Карпова. Пока папа был в командировке.

- Ну и как? – поинтересовался Фима.

- Да никак, - ответила она и дальше ее Фима пытать не стал, захочет, сама расскажет. Он взял магнитофон под мышку, и они вышли, чтобы загрузить аппарат на задние сиденье «Волги» и ехать на вечеринку. На машине добираться до Оли пришлось буквально семь-восемь минут.

— Наконец-то! — обрадовалась Юла, когда Фима с Олей постучав в нужную дверь дождались, когда она откроется. — Почти все уже здесь!

- Привет! Еще раз с Днем рождения, - Фима, пока хозяйка немного растерялась, увидев Олю, чмокнул ее в щечку. – Я без подарка, но зато с мировой девушкой. Это Оля.

Из квартиры доносились смех, неловкие гитарные аккорды и шорох крутящейся пластинки. В тесной, но уютной гостиной собрались почти все одноклассники, сидевшие кто где, даже на полу, кто-то пытался играть на гитаре, в кухне девчонки нарезали бутерброды.

— Фима приехал! С магнитофоном! — закричал кто-то.

Он торжественно поставил аппарат на стол, достал из кармана кассету.

— Это... — он сделал паузу для важности, — «Pink Floyd». Самая прогрессивная рок-группа и ее самый прогрессивный альбом. Попрошу ненадолго остановить пластинку.

В комнате воцарилась тишина. Потом, когда магнитофон включили в сеть, раздались первые аккорды.

- Танцуют все, - свистящим шепотом произнес Фима. – А те, кто не танцует просто раскачиваются.

Он оглядел собравшихся: Наташа и Марина сидели на диване, держа на коленях новый номер журнала «Ровесник». Антон и Витя разместились у окна. Саня, как всегда, был душой компании — разливал лимонад по стаканам и что-то громко рассказывал. В углу двое пацанов пытались настроить гитару, но пока получались только дребезжащие звуки.

Фима услышал знакомый вступительный рифф. Его пальцы непроизвольно забарабанили по крышке магнитофона в такт битам. Гитарный аккорд перекрыл шум и разговоры гостей.

Все аж дышать перестали. Даже Антон с Витей замолчали. Саня замер с бутербродом в воздухе.

— Откуда у тебя?! — ахнул Витя.

Фима только загадочно улыбнулся, чуть прибавляя громкость. Басовая партия заставила дрожать стаканы с лимонадом.

— Вот это да, — прошептала Наташа, но её нога уже отбивала ритм.

Оля, как самая взрослая хотела было сказать что-то про соседей, которые могут заявиться, но вдруг увидела, как Фима сделал странное движение плечом. Потом ещё одно. И вот он уже не стоял на месте, а слегка покачивался, будто пытался удержать равновесие на палубе корабля, но все это как-то очень продумано и уместно, строго под музыку.

— Да ладно, — фыркнул чопорный Антон, но и сам начал притопывать и что-то изображать, копируя Фиму.

Когда после длинного музыкального вступления зазвучал голос исполнителя, Саня вдруг схватил бутылочку лимонада вместо микрофона и начал драматично изображать подпевку. Марина и Юля, забыв про «приличные манеры», закрутились в импровизированном вальсе.

К третьему куплету комната превратилась в странное подобие рок-клуба: кто-то воздушно «играл» на воображаемой гитаре, кто-то отбивал ритм ложками по столу, а Витя, забравшись на табурет, дирижировал невидимым оркестром.

Фима взял за руку Наташу. К всеобщему удивлению, она не стала сопротивляться. Оля сначала прислонясь к дверному косяку, наблюдая за этим детским безумием, но потом и ее забрало веселье. Магнитофон шуршал и даже потрескивал, плёнка была перезаписанная, десятая копия, но в этот момент «Us and Them» звучали как живое исполнение.

- Да благословит Бог всех музыкантов, - произнес Фима, вдруг подтанцевав к Оле, - и людей, которые видят больше, чем ... все остальные.

- Единственный минус этой песни, если слушаешь, то не нельзя заниматься чем-то еще, - ответила ему Оля. – Если включить во время работы, то есть 99% вероятность того, что упулишься в пространство, думая о жизни, а не о деле.

Потом они снова танцевали. До тех пор, пока Юля не поставила торт на стол — домашний, с кремовыми розами, который она сама приготовила.

— Юля, ты как всегда вовремя, — обрадовался Саня, наблюдая, как она режет торт на ровные куски.

— А ты, как всегда, шутишь, — парировала девочка, но улыбнулась.

Вскоре комната снова наполнилась музыкой и танцами, некоторые двигались с кусочками торта в руках, другие вытирали сладкие губы.

— Фим, а давай запишем наши поздравления! — предложила Наташа.

— Давайте! — засмеялся Фима.

Оля, отойдя к окну, наблюдала, как её новый приятель или кто он там, обретенный названный братик, что ли, стоя в центре комнаты напевает и поздравляет вместе со всеми.

— Ну что, тебе понравилось? — подошёл Саня, протягивая ей стакан лимонада.

— Да, — кивнула она. — Очень…

Но её слова потонули в общем смехе и музыке. Саша спонтанно потянул ее танцевать, совсем как взрослый.

Но чего-то Оле все-таки не хватало, она уже отвыкла от безалкогольных вечеринок. Так что, когда Фима часа через два-три выключил свою музыку, вернув права проигрывателю пластинок, и засобираться, она не стала его отговаривать, в отличие от других. И мальчики, и девочки канючили, чтобы Фима еще остался: ну хоть ненадолго.

- Оля привезла меня на машине, - оправдывался он. Та рассматривала компанию школьников, в которой Фима выглядел как ясен сокол среди цыпочек и цыплят. Не по виду, по виду то он был такой же как все, а по уверенной манере держаться, по его движениям и разговору.

- Фима, чуть не забыл, нас с тобой завтра пригласили Сергей Петрович с отцом, - крикнул Витя. – Мама велела передать. В одиннадцать. А в десять нас будет ждать машина.

- Или скорее Петр Леонидович с сыном, - проанализировав услышанное ответил Фима. – Ладно, Витя, до завтра, увидимся.

Когда они вдвоем выходили из квартиры, со всеми распрощавшись, Оля хотела было спросить: кто такие эти Сергей Петрович с Петром Леонидовичем? Но вдруг она почувствовала, что у нее немного заболела нога, а когда они спустились вниз, щиколотка болела уже просто нестерпимо, если на нее наступишь.

— Вот, черт, - ругнулась она. – Кажется ногу потянула. Видно, давно не плясала.

- Давай, - протянул Фима ей ладонь.

Оля, скривившись от боли, вытащила из кармана ключ от машины. Фима открыл дверь, поставил на заднее сиденье магнитофон, помог туда же сесть Оле, подхватив ха руку и за талию:

- Надо папе позвонить, - сказала она.

- Доверься мне, - ответил Фима, садясь на водительское сиденье.

- Не смей, ты что! – чуть не закричала она, сама не понимая то ли от страха, то ли от боли в ноге.

- Что «что»? – переспросил Фима, уверенной рукой повернул ключ зажигания, двигатель взревел, кудрявый подросток потянул подсос, развернул машину и выехав со двора, покатил к своему дому.

- Ты умеешь? – с запозданием спросила Оля.

- Тебе удобно? - ответил он вопросом на вопрос. - Не болит?

- Если ногой не двигать, то нормально, - призналась она.

Вскоре они остановились у Фиминого дома. Он шустро вытащил магнитофон и скрылся в подъезде, чтобы минуты через три вернутся назад, снова плюхнулся на водительское сиденье и убрав подсос, так что двигатель перестал надсадно гудеть, спокойно развернул машину и покатил по знакомой дороге, но в противоположную сторону. Они доехали до дома ровно в два раза быстрее, всего через десять минут.

Фима помог Оле выбраться, поставив авто на привычное Оле место, закрыл все двери машины, демонстративно подергав ручки, как она любит, и повел девушку в подъезд, также придерживая за руку и талию. Они поднялись на лифте, и он вернул ей ключи от машины. Она забрала их и посмотрела на него:

- Кто же ты такой, Фима Гофман? – спросила на прощанье, задав риторический вопрос.

- Швейцарский шпион, - ответил он и тут же лифт закрыл как ширмой его широкую, немного дурашливую улыбку.

«Почему швейцарский?» - подумала Оля, ковыляя к своей двери, это ведь только ножи бывают «швейцарские», а шпионы должны быть либо немецкие, либо английские, но лучше всего американские.

- Что с тобой? – спросил отец, открыв дверь и пропуская ее в квартиру.

- Ты представляешь пап, в подъезде ногу подвернула, - продумано соврала она. – Полежу немного, должно пройти.

А Фима ехал домой в метро, к родителям, к себе в Марьину Рощу. Он молчал, глядя в темные окна вагона. Потом в автобусе думал о будущей лекции Феофанова и чувствовал себя почему-то абсолютно счастливым.

Завтра будет новый день — с новыми формулами и контрольными, новыми проказами и историями, которые потом, возможно, станут легендами старой московской школы.

Можно было, конечно, прямо сейчас попробовать перенестись из движущегося по 1977 году московского автобуса в летящий в 2017 году самолет. Но взрослый Ефим Яковлевич не мог себе позволить оставить юного Фиму, а доехал-таки до дома, чтобы там выслушать наставления родителей, расспросы мамы про новую знакомую Олю и только потом у себя в кровати, со щенком под боком, отключиться от иной реальности…

Глава 32

… И он действительно перенесся в летящий над югом Франции самолет. Вся его детская беготня и суета в школе, танцы на дне рождения юной подружки, знакомство с Олей, не столь уж взрослой дамой - абсолютно не отразились на полете. Здесь, в салоне прошло, может быть, минуты три. Никто не заметил его «отсутствия». Ефим глубоко вздохнул, приходя в себя.

Позади осталась привычная нервозность цюрихского аэропорта, все эти пассажиры на утренний рейс LX 458 в Марсель, неторопливо проходившие регистрацию, поскольку швейцарский порядок не терпел суеты даже перед самым вылетом. Он даже не успел толком полюбоваться на стриженые ели за взлетной полосой, слегка клонившиеся от порывов ветра, когда Airbus A220 Swiss International Air Lines, красуясь красным крестом на хвосте, плавно выруливал на стартовую позицию…

А сейчас в салоне уже пахло свежесваренным кофе и теплыми круассанами – стюардессы и бортпроводники в элегантных бордовых мундирах готовили сервировку для бизнес-класса.

«Добрый день, дамы и господа, - раздалось в динамиках. – Командир экипажа приветствует вас на борту Swiss International Air Lines. Время полета составит один час пятнадцать минут, погода в Марселе солнечная, +25 градусов...»

Внизу оставались зеркальные озера и аккуратные долины Швейцарии, прячущиеся меж склонов, а в иллюминаторах уже разливался ослепительный свет – они поднялись выше облаков, где солнце било в глаза, словно на горнолыжном склоне.

Стюардесса с подносом предлагала швейцарский шоколад Lindt и соки – даже на таком коротком рейсе Swiss IAL умели создать ощущение приятного путешествия, а не просто перелета. Где-то впереди, за экраном голубого неба, ждал Прованс, с его лавандовыми полями и соленым ветром с моря.

Пока они пили кофе, а Софи шелестела страницами купленной в «Дьюти-фри» книги, самолет пролетел большую часть пути. Раздалась команда:

«Мы начинаем снижение в Марсель. Пожалуйста, пристегните ремни...»

Борт мягко кренился, огибая живописные бухты Средиземноморья. Внизу проплывали рыбацкие лодки, белые виллы притаились на скалах, а затем показалась взлетная полоса аэропорта «Марсель-Прованс», встречающая их раскаленным маревом от палящего южного солнца…

— Добро пожаловать во Францию, — улыбнулась стюардесса, провожая пассажиров к выходу, когда самолет приземлился.

Пока они спускались по трапу, где-то вдалеке угадывался шум марсельского порта, крики чаек и даже мнился аромат свежеиспеченного багета. Всего час с небольшим в небе – и другой мир.

Первый глоток южного воздуха: смесь моря, чеснока и машинного масла - Софи, приподняв темные очки, глубоко вдохнула:

— Домой.

Мимо них прошла парочка в ультрамодных рваных джинсах bomber jackets, а у выхода их уже ждал Жан-Поль Моретт, отец Софи, неуловимо чем-то похожий на Ефима, как недоделанная копия.

— Alors, — прищурился он, нежно целуя дочь. — Vous avez? (Ну что?)

Ефим вздохнул, протягивая руку для пожатья:

— Jevais testresser unpeu avecma présence, - желая сказать, что намерен немного потеснить родителей Софи, но не уверенный, что выражается правильно.

- Aucun problème, - заверил его полу-тесть и его-то слова не нуждались в переводе и не несли иных смыслов или недосказанности, тем более что сопровождались энергичной жестикуляцией и похлопыванием по плечу.

— Bienvenue à Marseille! – провозгласил Жан-Поль (Добро пожаловать в Марсель!) тоном Наполеона, ожидающего «своего друга», русского императора Александра.

Пока они грузили чемоданы в старый «Пежо», Симка, наконец очнувшись от транквилизаторов, высунул нос из переноски и тявкнул.

Софи взяла Ефима за руку, заглянула ему в глаза:

— Ну что? Где будем прятаться, у родителей или сразу в Старом порту? – тут она чувствовала себя хозяйкой положения

Он ухмыльнулся:

— Давай для начала к твоим родителям. Ты же хочешь побыть дома, детка. А потом в Париж.

Машина тронулась, оставляя за собой легкий шлейф пыли с запахом прованских трав. Где-то позади оставались Цюрих, следовательница Сара Хюбер. Впереди были буйабес, тёплое море и марсельские улочки…

Дорога из аэропорта петляла между холмов, тоже изрядно нагретых провансальским солнцем. За рулём потрёпанного Peugeot 405 Жан-Поль с грубоватым лицом, покрытым морщинами от солёного ветра, и вечной сигаретой в углу рта, покусывал фильтр, поглядывая в зеркало заднего вида.

Его дочь Софи, уткнувшись в телефон что-то быстро печатала, а рядом сидел Ефим, такой же широкоплечий, как и отец Софи, хотя и более стройный, со спокойной уверенностью человека, который не привык лишний раз суетиться и объясняться.

— Ну что, скоро будем, — проговорил Жан-Поль, резко сворачивая в очередной переулок.

Он не спрашивал у дочери, кто такой этот Ефим, достаточно того, что жена ему об этом прожужжала все уши, мол, богач, миллионер, все такое. Сам он получил бы в ответ от Софи лишь её фирменное «Papa, arrête de faire ton flic» (Пап, хватит меня допрашивать как в полиции). Но в отцовском сердце перекатывалось что-то и тёплое, и колючее одновременно: он не видел крошку почти год, а теперь она вот – здесь, в его машине, с этим невозмутимым типом, за добродушной улыбкой которого угадывалась жесткость - уж кто-кто, а Жан-Поль в таких парнях разбирался - сам был не хуже.

Их дом располагался в хорошем районе Le Roucas-Blanc, был старый, крепкий, хотя и с чуть-чуть облупившейся голубой краской на ставнях и с карабкающимся по стенам плющом. Едва машина остановилась, на пороге появилась Марго – высокая, с кожей цвета тёмного мёда, густыми чёрными кудрями, собранными в пучок, и золотыми кольцами в ушах, блеснувшими на солнце.

— Enfin, mes amours! (Наконец, мои любимые), — воскликнула она, расставляя руки так, будто собиралась обнять весь мир.

Софи выскочила из машины и бросилась к ней, зарылась лицом в её шею, вдохнула знакомый запах – кардамона, масла ши и моря. Марго рассмеялась, прижала её к себе, потом отстранилась, держа за плечи:

— Tu as maigri, ma lionne! (Ты исхудала, моя львица!)

Жан-Поль, выгружая чемоданы, мотнул головой Ефиму:

— Allez, entre. Si t’es toujours là. (Заходи. Если ещё не передумал).

Тот взял свою сумку, улыбаясь одними глазами, и последовал за ними прямо в объятия матери Софи, которая лишь на мгновение помедлив, все-таки аккуратно обняла Ефима, на расстоянии соприкоснувшись с ним щеками.

В гостиной пахло провансальским рыбным супом буйабесом – Марго, конечно, встала ни свет ни заря, чтобы встретить их по-настоящему. На столе уже дымился рататуй, блюдо прованской кухни из перца, баклажанов и кабачков, улитки в чесночном масле возвышались горкой и стоял кувшин с ледяным аперитивом пасти.

— Efim, n'est-ce pas (Ефим, не так ли?)? — Марго протянула ему бокал вина, изучая взглядом – тёмным, проницательным, без тени подобострастия.

— Для вас, да, — он взял бокал, также разглядывая мать Софи и другие детали интерьера.

— А, ну тогда Добро пожаловать! (bienvenue) — Марго рассмеялась, и в её смехе звенели Антильские острова, парижские предместья и вся неукротимая жизнь, которая бурлила в её жилах, словно бы провозглашая: «Здесь у нас все свои – алжирцы, корсиканцы, поляки… Лишь бы человек был стоящий.»

—Ничего не изменилось (Rien n'a changé ici), — произнесла Софи, пройдясь по комнате с видом кошки, которая знает, что её здесь обожают.

Жан-Поль хмыкнул, наливая себе ликера-пасти. Он ещё не решил, нравится ли ему этот поджарый Эфим с вечно немного то ли улыбающимися, то ли наоборот печальными глазами на непроницаемом лице, но Марго уже взяла ситуацию под контроль, а значит, спорить бесполезно.

Софи уловила его взгляд и ухмыльнулась – она знала, что отец будет настороже, но в глубине души он уже смирился.

За окном шумел Марсель – крики рыбаков, рёв мопедов, далёкий гудок парома в Алжир. И где-то там, в порту, качались мачты яхт, уходящих в Средиземное море – то самое, что когда-то принесло сюда Марго, а теперь, можно сказать, привело и Ефима. Жан-Клод подлил Ефиму в его ничуть не опустевший бокал из кувшина:

— Пей. В Марселе все проблемы решаются так: вино, семья и немного… творческого подхода.

Ефим с улыбкой поднял бокал с таким видом, словно только этого и ждал с самого прилета.

Старый корги Симка, с седыми бровями и добрым взглядом, видавшего виды альфа-самца, важно прошествовал по выложенному терракотовой плиткой полу дома. Его когти цокали, будто отсчитывали время: тук-тук-тук — тридцать лет разницы, тук-тук-тук — миллионы в швейцарском банке, тук-тук-тук — эта девушка, пахнущая жасмином и чем-то ещё.

Симка прошелся мимо медного таза с только что сорванным виноградом, фарфоровых тарелок, на которых еще остались следы от завтрака — крошки круассана, капля абрикосового конфитюра. Он флегматично обнюхал воздух: богатый дом, но без вычурности. Хозяева знают цену вещам — и себе тоже.

Жан-Поль закурил на пороге, выпуская дым в липкий марсельский воздух. Из кухни доносился звон посуды и низкий грудной смех Марго – она что-то рассказывала Ефиму.

— Ну и ну, — проворчал Жан-Поль.

Софи, растянувшись в плетёном кресле с бокалом розового, лениво щурилась:

— Ты много куришь, па. Бери пример с Эфима. Он вообще не курит и не пьет. В вашем с ним возрасте этого лучше не делать.

Жан-Поль фыркнул:

- Вот именно, в нашем с ним возрасте.

Ефим же в это время рассказал анекдот по случаю:

- «Теща приехала в гости, вечером спрашивает: «Мне заводить на завтра будильник?» Зять отвечает: «Нет, мы уже завели год назад ребёнка, и он нас ещё ни разу не подводил».

Кухня была сердцем дома – просторная, закопчённая, пропахшая оливковым маслом и тимьяном. Марго ловко орудовала ножом, шинкуя провансальские травы, а Ефим стоял подле, сложив руки на груди.

— О-ля-ля, — подмигнула Марго Жан-Полю, выходя из кухни, — наш гость оказался полезен. Он знает столько анекдотов.

— Надеюсь они приличные? — нахмурился Жан-Поль.

— По-французски я не выучил неприличных слов, — пояснил Ефим.

Марго расхохоталась:

— Эй, матрос, ну порежь хоть одну луковицу, будешь плакать с нами наравне!

Сквозь полуприкрытые ставни лилось солнце, разливаясь по плитке золотыми лужами. Симка прилег в кустике лаванды, до которой не дотянулись садовые ножницы. Где-то за спиной звучали голоса:

— А Софи, дорогая, как же я рада тебя видеть счастливой. Но ты по-прежнему ещё совсем девочка! —Марго не могла нарадоваться встрече, но ее взгляды в сторону Ефима были красноречивы.

Вместо ответа Ефим, подмигнув Симке, чуть прикрыв глаза, поправил свои часы Patek Philippe. Он ничуть не нервничал, владел ситуацией, привык к такому.

Жан-Пьер, и сам хозяин бизнеса, владелец дюжины лавок с провансальскими безделушками, разглядывал Ефима, как раритетную вещь:

— Я не помню сколько ей лет, - произнес папаша. - Я спрашиваю — сколько их у неё впереди?

Ефим улыбнулся — той улыбкой, которая заставляла женщин на коктейльных вечеринках в Монако ронять бокалы.

— Столько, сколько я смогу их сделать счастливыми.

Марго наконец накрыла на стол в саду. Ефим пробовал угощение молча, но уважительно – ложка за ложкой, оценивая каждый вкус. Марго наблюдала за ним с интересом:

— Ну что, матрос, как тебе наш буйабес?

— Рыба свежая. Бульон крепкий. Хорошо, — степенно похвалил он со знанием предмета.

— О-о, да он гурман! — пояснила Софи, - куда только все девается. Не то что Жан-Пьер.

— Нет, — поправила её Марго, — Хорошего человека должно быть много.

Жан-Поль крякнул, отодвигая тарелку:

— Ладно. Раз уж ты здесь, — он ткнул вилкой в сторону Ефима, — расскажи, как ты с моей дочерью познакомился.

Софи чуть прихлебнула вина. Ефим медленно положил ложку, посмотрел Жан-Полю прямо в глаза:

— Я её спас.

— От чего? – удивился тот.

— От ошибки, — сказал Ефим. – От слепящего миража, за которым часто скрываются пустота, как… в «Портрете Дориана Грея». От рабства богачей, прикованных к своим капиталам. В общем сдул с нее золотую даже не пыль, а пыльцу воображаемых славы и богатства, которую так легко сдуть, а не сделай это, последует неизбежное разочарование.

Все притихли, не ожидая афористичного признания в духе старины Мишеля де Монтень. Даже Марго притихла.

Потом Софи фыркнула, Марго рассмеялась, а Жан-Поль пробормотал:

— Ну и ну…

Марсельская жара в тени деревьев не казалась такой уж неприятной. Где-то зазвучала гитара, залаяли собаки. А в этом доме, среди чесночных запахов и невысказанных историй, теперь был ещё один человек – со своей правдой, своей тишиной и - своими границами.

Марго подняла бокал:

— За гостей!

Ефим кивнул. Жан-Поль вздохнул. Софи улыбнулась. Симка фыркнул: «Ох уж эти люди. Думают, будто время можно купить».

Софи опустила руку на голову корги. Её пальцы — длинные, тёмные, изящные.

— Тебе нравится мой славный? — прошептала она.

Симка вздохнул. Она пахнет надеждой. А он — деньгами и старым кожаным чемоданом, в котором когда-то увёз из России больше, чем просто вещи. Но вслух он, конечно, ничего не сказал. Только повилял хвостом, будто отгоняя назойливую муху.

Марго смеялась — уже не так формально. Жан-Пьер подливал всем арманьяк. А Ефим смотрел на Софи.

Симка закрыл глаза - завтра будет новый день. И, возможно, новые глупости. Но пока — запах лаванды, тепло камней и этот странный, сладковатый аромат счастья, которое всегда немного пахнет глупостью…

Тут у Ефима зазвенел телефон:

- Вы разрешите? – посмотрел он на окружающих.

- О чем речь. Ты дома, - разрешила Марго.

- Здравствуйте, Ефим Яковлевич, - раздалось в трубке по-русски. – Это Лёва.

- Привет, мой друг, - поздоровался Ефим по русские же, с этим, еще одним своим управляющим. В отличие от Клауса, Лев был никакой не «зиц-председатель», а полноценный партнер Ефима и даже, по бумагам, практически богатей.

Но Лев Александрович Штейнберг, ефимов однокашник, предпочитал, что называется «работая ну кухне, иметь собственный бульон», он считал, что другие «повара» его непременно испортят. Так что Ефиму он звонил крайне редко и вот сподобился.

Ефим не имел ни малейшего представления, что вдруг заставило Льва позвонить ему? Можно же было СМС-ку направить или электронное письмо. Под надзором Льва в Москве находились несколько точек обмена валюты, занимающихся на самом деле не только этим, но и просто грубой обналичкой.

Организовал все это Ефим, провернув данный проект под эгидой одного не самого крупного банка. Обменники действовали под вывеской данного финансового учреждения, но были в значительной степени независимы. Примерно, как независимы отдельные рестораны «Макдональдс», работающие под общим брендом, если не сказать «франшизой». Только вот про банковскую «франшизу» никто особо не трубил, но по факту это было именно так.

Время от времени вывески этих обменников менялись, если пользоваться ими по тем или иным причинам становилось неудобно. Договаривался об этом Ефим, причем из Швейцарии это было сделать легче, поскольку и сами первые лица банков предпочитали вести свои дела из Европы.

А в Москве простые исполнители менялись мешками наличных: рубли на доллары и доллары на рубли - в основном. Но бывали и другие комбинации валют. Лев всех уверял, что его маржа составляет четверть копейки. Но объемы при этом были такие, что хватало и ему, и нанятым работникам, да и Ефиму что-то капало на счет.

Разумеется, на всех документах, в основном липовых, стояла подпись Льва Александровича. Ефима по этому поводу вряд ли кто то, когда-то смог бы притянуть к ответу. Да и не видел он во всем этом чего-то такого нехорошего. Наоборот, это были обыкновенные бизнес-процессы: кому-то для его дела нужны были наличные, кому-то безналичные средства. И все нуждающиеся сидели у Льва Александровича в подвале и ждали превращения наличных в безналичные и наоборот, в живой очереди на инкассацию.

Он даже налоги платил иногда. Во всяком случае у него имелась масса бумажек на доходы. Для родного государства он был миллионер, чуть ли даже не долларовый. Но все это было естественно вынужденным обманом, как и то, что некоторые его клиенты наоборот себя миллионерами не называли. В общем - все запутано.

Эти мысли за мгновение пронеслись в голове Ефима, когда он, отобедав с родителями Софи, поднял трубку и принял, с любезного разрешения хозяйки, звонок из далекой Москвы…

Глава 33

Ефим чувствовал, что не очень вежливо говорить по-русски по телефону, сидя в компании французов, а потому пытался как-то обозначить свое присутствие здесь, в уютном уголке сада, принадлежащего родителям Софи. Он поднялся со своего стула, обошел вокруг, обмениваясь со всеми взглядами и улыбками, склонился к бархатистой щеке Софи, поцеловал руку ее матери Марго, показал большой палец Жан-Пьеру.

Только после всего этого он спросил по телефону Льва Александровича, своего поверенного в Москве:

- Что-то случилось мой дорогой?

- Случилось то, чего не ждали, Тер-Петросян неожиданно переметнулся к Алику, - признался Штейнберг. – Ну как «не ждали», я пытался удерживать его до последнего, чуть ли не облизал его с головы до ног, сделал большую скидку, предлагая работать на него практически себе в убыток. Но сегодня он поедет на точку Алика.

- Алик это «Компромбанк», - тут же вспомнил Ефим название совершенно ничем не примечательной финансовой организации. – Наверняка оттуда на твоего Тера надавили. Он же переметнулся в контору, находящуюся на грани разорения. Им-то он, конечно, поможет, но себе не облегчит жизнь.

- Насколько я знаю, в последние месяцы тот банк как раз улучшил свое положение, - уточнил Лев Александрович, - но это не суть. Важно то, что Вазген меня кинул, причем грубо.

— Это точно? – поинтересовался Ефим. – Насчет кидалова?

- Да. Я двух пацанов своих подрядил проконтролировать его, один за ним ездит, другой, айтишник телефон прослушивает, - пояснил Лев. - Ошибки быть не может.

- И когда они повезут свои, а правильнее сказать наши с тобой, Лёва, деньги этим жуликам? Или уже отвезли? – уточнил Ефим.

- Еще нет, но сегодня повезут, - признался Лев Александрович и назвал адрес обменника валюты коллег-конкурентов, которые кроме обмена, занимались еще и «обналом».

— Вот как! Ты молодец, красавчик, Лева, раз все это предусмотрел, - похвалил компаньона Ефим Яковлевич, - а сейчас пока, будь добр, повиси на трубе. Я быстро сделаю другой звонок, и мы с тобой вернемся к нашему разговору…

Он перешел в режим «удержание вызова», а тем временем еще раз обозначил свое присутствие в кругу родственников и Софи, которая быстро поняла по глазам и интонации своего мужчины что тот занят важным делом, и поэтому перешла в режим «улыбающейся дурочки». Сама она при этом ловила звуки незнакомой речи, в которой нет-нет да и проскакивали, угадывались международные словечки, типа «банк».

- Привет, Саня! – поздоровался Ефим со своим старым другом. – Я не по тому делу звоню, а уже по-другому. Нет ли у тебя полезных именно тебе, «правильных пацанов» среди «оборотней в пагонах», которые засиделись в своем звании и им срочно нужна очередная звездочка?

- О, Фима! Да таких всегда хватает, - отозвался Александр. - Точнее этим ребятам вечно не хватает звезд.

- Записывай адрес, - Ефим продиктовал. – Туда уже везут примерно лимонов десять зеленых, на отмывку. Есть возможность либо отжать все, тогда нам с тобой десять процентов. Либо можно завести дело по «особо крупному».

- Сколько-сколько!? – удивленно переспросил Александр.

- Ну, таков порядок цифр, - пояснил Ефим, - неужели я стал бы тебя отвлекать по пустякам?

- А сам что не подключишь какого-нибудь своего генерала? – любопытствовал Саня.

- Мои кадры, во-первых, как-то очень резко выросли в чинах за минувшие годы и боюсь не захотят суетиться - им бегать уже не по чину, - признался Ефим. - А, тут надо действовать шустро. Во-вторых, эти деньги на нашу точку должны были приземлиться и… резко поменяли направление движения. Если я сам буду звонить, то засвечусь. Могут меня вычислить. Я же все-таки не тайный агент, в отличии от тебя, нет у меня такого отработанного навыка, сливаться с ландшафтом.

- Ладно, - быстро все просек Александр. – Тогда я попробую и в течение дня тебе доложу.

Ефим, все еще пребывая в неловкой ситуации гостя, вынужденного решать срочные дела по телефону, опять постарался компенсировать своё «отсутствие» улыбками и дружескими похлопываниями по плечу. Впрочем, хозяева все уже поняли, сами занятые люди, частенько живущие в режиме многозадачности. Марго, например, отнесла в мойку лишнюю посуду, Софи присоединилась, помогая ей.

Ефим Яковлевич тем не менее шутливо извинился:

- Простите, вот современная жизнь – даже в гостях приходится тушить пожары.

Он подошел к лежащему в тени Симке погладил его по теплому боку. По поводу же его наводки правоохранителям, благодаря которой, по сути, один преступник может обчистить другого, Ефим не испытывал ни малейших угрызений совести. Он снова набрал Льва Александровича и успокоил его:

- Лева, процесс пошел. Думаю, твой парень, стоящий на стреме, вскоре тебе сообщит, что там и как.

- Маски-шоу? – уточнил сообразительный Лев.

- Они родимые, - подтвердил Ефим, вполне представляя как в дальнейшем будут развиваться события: крепкие парни в сером городском камуфляже, при оружии, в шлемах, бронежилетах и непременных масках - совершат операцию по обыску и захвату, с изъятием «вещественные доказательства» незаконной деятельности.

По дороге в отделение эти вещдоки… благополучно «потеряются» в суете и неразберихе. Возможно позже в каких-нибудь изданиях даже появиться информация о происшедшем: «Ах потеряли валюту, высыпалась!», но вскоре это благополучно забудется всеми, за исключением непосредственных участников и заинтересантов.

Он отлично себе представлял, что если реальный владелец «конфискованного» вдруг решит вернуть себе потерянное, то его жизнь и здоровье начнут стремительно дешеветь в цене. И чем решительнее он начнет рыпаться, тем быстрее сам обесценится. Потому что деньги – любят тишину.

Один его знакомый, тогда еще подполковник любил за рюмкой чая пожаловаться: «Мне нужны две вещи, полмиллиона долларов, и чтобы меня познакомили с тем генером, который, взяв эти полмиллиона, сделает меня полковником». И Ефим выполнил его мечту, найдя и то, и другое. А теперь выполнял ещё чью-то…

Пообедав, долго сидеть дома Софи с Ефимом не захотели, отправившись на экскурсию по городу. Сначала с Жан-Пьером - двинулись втроем из их района Le Roucas-Blanc, с улицы какого-то Этьена - объезжать пару-тройку его торговых точек, одна из которых находилась на рыбном рынке. Там они расстались папашей, чтобы погулять вдвоем по центру, а в случае надобности можно вызвать такси.

Марсель встретил их ласковым бризом, смешанным с ароматом жареных каштанов и морского воздуха с запахом йода. Ефим, наконец на время забыв про телефон, позволил себе расслабиться. Он взял Софи за руку, их пальцы переплелись — теплое, привычное движение, которое всегда заставляло их улыбаться.

Ветерок с моря шевелил им волосы, когда они гуляли по набережной. В старом порту качались мачты яхт, а парочка рыбаков в растянутых свитерах чинили сети, перебрасываясь грубоватыми шутками. Старинные рыбацкие баркасы болтались на волнах рядом с роскошными яхтами.

— Ты опять думаешь о деньгах, — Софи ткнула пальцем в бок Ефиму.

— Мой ангел, я думаю о том, как бы купить тебе что-нибудь абсолютно ненужное и безумно дорогое, — он подтянул к губам её руку, целуя в запястье.

Софи указала ему на группу пожилых мужчин, играющих в петанк на площадке перед отелем. Их громкие возгласы Eh, bouge pas! (Эй, не двигайся!) смешивались с криками чаек.

Ефим улыбнулся, наблюдая за этой сценой. Потом его внимание привлекла витрина небольшого художественного салона, где среди средиземноморских пейзажей висел неожиданный русский пейзаж - зимний лес, явно не кисти Шишкина, но все равно это было очень забавно.

Немного притомившись, Софи вызвала такси. Местный таксист довез их до здания Ратуши XVII века, и они ненадолго вышли, чтобы сфотографироваться у необычного зеркального павильона Ombrière, спроектированного Норманом Фостером. Софи, смеясь, показывала Ефиму, как отражение в зеркалах павильона играет с пространством, создавая иллюзию бесконечности.

Потом они направились к Базилике Нотр-Дам-де-ла-Гард, стоявшей на вершине холма, откуда открывался лучший вид на город. Внутри их встретило богатое убранство, и статуя Девы Марии, покровительницы моряков. Софи, стоя у окна, смотрела на панораму Марселя, а Ефим, рядом с ней, чувствовал, как время словно замедляется.

- Ну что, поедем дальше, в замок Иф? — спросила Софи. - Обычно народ туда ездит.

- Хочешь? – переспросил Ефим.

- Нас туда возили со школьной экскурсией, - призналась девушка.

Тюрьма из «Графа Монте-Кристо» на острове, популярная благодаря роману Дюма Ефима интересовала не очень:

- Не люблю тюрьмы, - сказал он с улыбкой. – Лучше ты мне расскажи, что там и как.

Софи, не ломаясь и пересказывала Ефиму историю графа, а тот слушал, зачарованный ее голосом и атмосферой этого места:

- Эдмон Дантес был счастлив, пока его «друзья» не подставили, - девушка изобразила воздушные кавычки. - Он сел в тюрьму, но сбежал, нашёл сокровища и стал богатым. Назвался графом Монте-Кристо и стал мстить обидчикам, играя с ними как кот с мышками. Но месть — это не сахар, и в конце концов он понял, что счастье — это не только деньги, но и любовь. Это история о том, что месть — это блюдо, которое… лучше вообще не подавать, иначе оно может оказаться слишком горячим!

- В твоем пересказе это гораздо лучше, чем в подлиннике, - признался он.

Вместо несостоявшейся экскурсии они отправились на такси в одну скалистую бухты с бирюзовой водой между Марселем и Кассисом под названием Каланк де Сормиу. Там Софи и Ефим искупались и перекусили, наслаждаясь видами и свежим морским воздухом.

Вернувшись в город часа через четыре, они еще зашли в Собор Сент-Мари-Мажор. Он немного напомнил Ефиму собор Святой Софии в Стамбуле, а Софи, стоя в прохладном интерьере, о чем-то помолилась. Не успели они выйти, как в кармане завибрировал телефон - Александр. Дела ждать не могли:

— Все прошла гладко, — голос Сани звучал довольным. — Твои полмиллиона считай уже в Швейцарии. Как ими распорядишься?

Ефим посмотрел на Софи, которая делала вид, что рассматривает витрину букиниста, но ушко её не дремало, поскольку слово «миллион» оно и в Африке миллион, не говоря уж про Францию.

— Инвестирую в искусство, — рассмеялся Ефим, - спасибо Саня.

- Тебе спасибо, Фима, - ответил тот, - я даже почесаться не успел как все было сделано.

Пока Ефим говорил по телефону, Софи остановилась у лотка с мылом ручной работы. Яркие кубики с запахом лаванды и оливкового масла напомнили ей детство.

После звонка их ноги как-то сами собой привели их к ювелирам на Cours Jean Ballard. В один маленький магазинчик, спрятавшийся между булочной и антикварной лавкой, судя по виду хранивший удивительные сокровища.

- Тут старый мастер Бернар, чья семья работала с золотом еще при короле Луи, - пояснила Софи. – Я помню заглядывала сюда еще девчонкой. Но… никогда ничего не покупала.

Магазинчик был похож на шкатулку — тёмное дерево, бархатные витрины, ну и сам месье Бернар, маленький, с усами как у Сальвадора Дали.

—Oh, mademoiselle, monsieur! — хозяин выбрался из-за прилавка.

- Господин Бернар, здравствуйте, - смущенно улыбнулась Софи. – Не могла не побывать у вас, заехав в Марсель.

- Все что угодно к вашим услугам, - отозвался тот.

Маленький ювелир оживился, как дирижёр перед увертюрой. Его усы подрагивали от старания, когда он начал свой привычный, отточенный годами ритуал:

- Позвольте мне познакомить вас с некоторыми уникальными чудесами.

Он ловко открыл витрину с драгоценностями очень похожими на то, что принято называть Belle Époque, бережно извлекая первое колье:

- Взгляните на эту красавицу – ожерелье из жёлтого золота, усыпанное натуральным жемчугом и старинными бриллиантами. Каждая жемчужина...

Он поднёс лупу, демонстрируя игру света:

—...была лично отобрана моим дедушкой в Бомбее в 1898 году! Взгляните на их блеск – словно слёзы Луны.

Переходя к следующему экспонату, он понизил голос, придавая своим словам налёт таинственности:

—А это... загадочное кольцо. Цейлонский сапфир, огранка «подушка», в обрамлении колумбийских изумрудов. Говорят, оно принадлежало русской графине, которая...

Он многозначительно замолчал, давая покупателям самим додумать историю. Затем, с театральным вздохом, он достал из запертого шкафчика массивные серьги:

—Мои любимые... жирандоли XVIII века. Бриллианты Голконды, оправа из позолоченного серебра. Подарок Наполеона своей сестре Полине. Конечно...

Он лукаво подмигнул:

—...документы были утеряны во время Революции. Но кому нужны бумаги, когда красота говорит сама за себя?

Его пальцы, ловкие, несмотря на возраст, перебирали драгоценности, сопровождая каждую легендой:

—Эта брошь? Дань уважения императрице Жозефине... А эти карманные часы? Подарок на развод от великого князя своей третьей жене...

Завершая представление, он смахнул несуществующую пылинку с бархатной подушки и заключил:

—А теперь, дорогие друзья... какая из дам достойна этих чудес?

Его глаза блестели – он знал, что сегодня хотя бы одна из этих историй обернётся конкретной выгодой.

- Почём у вас часы Жозефины? – поинтересовался Ефим, в чьей голове сразу заработал своего рода компьютер.

- Только для вас отдам за двадцать тысяч евро, - ничтоже сумняшися ответил продавец.

- Вы торгуете… себе в убыток, - огорченно цокнул языком Ефим. – Не так давно в США похожие продали за миллион триста тысяч долларов.

- Ну может быть это часы не совсем с руки Жозефины, а похожие, той эпохи, - быстро поправился продавец. – Скажем так, точно такие, же как у нее.

Ефим посмотрел на Софи, та только пожала плечами.

- Мне почему-то кажется, - предположил Ефим, - что вы бы разорились, торгуя только украшениями венценосных особ. Может быть, у вас есть что-то попроще, вот вроде моих часов.

Он при этом покрутил рукой, на которой поблескивали швейцарские часы стоимостью в пятьдесят европейских косарей.

- Я кажется, вас понял, - кивнул головой продавец и полез в одну из витрин, вытащив оттуда колье, — платина, колумбийские изумруды, идеально подходит для госпожи.

— Combien (Сколько)? — спросил Ефим. – И что вы обычно говорите, показывая его покупателям?

— Пятьдесят тысяч. Но для вас… сорок пять плюс один секрет.

— Quel secret? — насторожилась Софи.

—Мой прадед украл это у русской принцессы в 1917 году.

— Typique, — вздохнул Ефим, — даже здесь меня преследует русский след. Но, увы, я не покупаю краденное.

Приглушенный свет люстры с хрустальными подвесками играл в гранях витринного стекла, а запах старого дерева смешивался с тонким ароматом лаванды. Месье Бернар, вертлявый, с закрученными усами, снова вынырнул из-за прилавка, словно жук-скарабей из древнего свитка.

—Ах, сударь! Это же идеально подходит для сударыни! — Бернар подмигнул, наблюдая за Софи, которая в очередной раз прикладывала вещь и смотрелась в зеркало.

Ефим же взял лупу и профессиональным жестом проверил клейма.

— Мне кажется в 1917 году княгиня Орлова бежала с другим колье, - возразил Ефим. — Это реплика. Но… не позже 1923 года. Смотрите — здесь следы грубоватой перепайки. И изумруды мельче на 0,3 карата. Но я не говорю, что не куплю у вас ничего. Я должен что-то купить, и я сделаю это чего бы мне это не стоило.

Софи, пряча улыбку, примерила колье прямо у витрины. Изумруды вспыхнули на ее шее, как зеленые искры.

Торг длился минут двадцать. Бернар трижды хватался за сердце, Ефим делал вид, что они уходят. В итоге сошлись на пяти тысячах — плюс бутылка Château Lafite 1982 из личного погреба ювелира.

—Вы вор, сударь, — вздохнул Бернар, упаковывая покупку.

— Non, — улыбнулся Ефим, — просто русский. C'est la vie (Такова жизнь).

— Maintenant, c'est à moi, — прошептала Софи, целуя Ефима в щеку. - Теперь это мое.

А за окном марсельское солнце, будто одобряя сделку, бросило последний луч на старую вывеску: Bernard & Fils — depuis 1864.

- Почему ты решил подарить мне винтажную вещицу? – спросила Софи. – Раньше ты говорил, что не будешь мне покупать ничего, что старше меня по возрасту.

- Есть винтаж, есть антиквариат, а есть исторические предметы, артефакты, реликвии, - пояснил Ефим. – Я, конечно, не ювелир, но память, как ты знаешь, у меня неплохая и я помню, читал, лет в четырнадцать, что княгиня Орлова свое колье как раз относила в ремонт… Не исключена возможность, что нам с тобой тоже повезет, подобно тем, кто купил знаменитую картину «Мадонна Бенуа» у бродячих итальянских музыкантов в Астрахани?

Глава 34

Девушка шла, слегка покачивая бедрами, в ритме марсельского порта, где когда-то бросал якорь «Фараон» из знаменитого романа о моряке мстителе. Ее рука, теплая и уверенная, сжимала пальцы Ефима, а ветер, словно режиссер-невидимка, играл прядями ее волос. На Jean Ballard из кафе доносились обрывки французского рэпа, будто сама улица пыталась совместить эпохи. Средиземноморский калейдоскоп заставил их замедлить шаг у витрины букиниста, где висели старые афиши.

- Смотри, здесь все как в старом французском фильме, — улыбнулся Ефим, кивая на уличного артиста в переулке, который с комичной серьезностью «крал» шарфы прохожих. Софи рассмеялась, тоже напомнив Ефиму ту актрису-мулатку, из покорившей весь СССР комедии «Синьор Робинзон», подружки Пятницы, смесью дерзости и нежности.

- Да тут у нас снимали миллион фильмов, - махнула она рукой. Вскоре Софи в очередной раз вызвала такси через телефонное приложение, и на этот раз водитель оказался ей знаком:

- О привет, Хашим, - поздоровалась она. Тот внимательно посмотрел на нее, не сразу узнавая:

- Софи? Мы вместе занимались гимнастикой? – уточнил он. – Привет, как дела? Где ты сейчас?

- Мы приехали из Швейцарии, - призналась девушка. Парень посмотрел на Ефима и вежливо поздоровался:

- Добрый день, сударь!

Ефим кивнул в ответ, оценивая таксиста. Софи, представила его:

— Хашим, это Ефим, мой… — она на секунду замялась, — друг.

— Приятно познакомиться, — улыбнулся Хашим, но в его глазах промелькнуло что-то неуловимое. — Так вы из Швейцарии? Надолго в Марселе?

— Ненадолго, — ответила Софи, бросая быстрый взгляд на Ефима. — Просто по делам…

Такси плавно двинулось по узким улочкам города, солнце отражалось в окнах старых домов. Хашим, кажется, хотел спросить ещё что-то, но, заметив сдержанность Ефима, лишь включил радио.

— Как же давно это было, — все-таки не выдержал он, — наши тренировки… Ты тогда подавала большие надежды.

Софи вздохнула, глянув на Ефима:

— Да. Жизнь распорядилась иначе.

— Ты всё ещё в спорте? — поинтересовался таксист.

— Нет, — ответила она. — Поработала моделью.

В салоне повисло молчание, прерываемое лишь звуками мелодии из динамиков.

— Софи, — вдруг сказал Хашим, — если нужна помощь в городе — обращайся. Это же Марсель, он может быть… непредсказуем.

- Ты что не знаешь кто мой отец? – напомнила ему Софи.

- Подростки не спрашивают кто чей отец, - пояснил таксист. – Выхватят сумочку и уезжают на мопеде.

- Поэтому мы и передвигаемся на такси, - пояснил Ефим, разводя руками, на одной из которых серебристо поблескивали часы.

- Настоящие? – кивнул на них Хащимм.

- Настоящие китайские, – спокойно соврал Ефим. – Час назад купили для смеха в местной лавке.

Они с Софи переглянулись и улыбнулись.

- В какой? – уточнил Хашим. – Я тоже хочу себе такие.

- Да разве запомнишь все эти лавки, - отмахнулся Ефим.

- Давай съездим в «Музей цивилизаций», - предложила Софи, прерывая сомнительную тему. – Я и сама там ни разу не была.

Это и стало следующей их остановкой. Они побродили по залам, погружаясь в историю. Софи, с её грациозной походкой и яркими глазами, казалась воплощением энергии и любопытства. Ефим, спокойный и уверенный, время от времени сосредотачивался на экспонатах, которые они вместе рассматривали.

Начали они свой осмотр с залов, посвящённых древностям. Софи остановилась перед витриной с артефактами фараонов Египта, её глаза загорелись, когда она увидела маленькую статуэтку богини Исиды.

— Смотри, Эфим, какая красота! — воскликнула она, указывая на изящную фигурку. — Представляешь, сколько ей лет?

Ефим кивнул, внимательно разглядывая статуэтку:

— Время бежит так быстро, - тихо произнес он.

Они перешли в зал, где были представлены экспонаты из Древней Греции. Софи задержалась у амфоры с изображением сцен из мифов. Ефим, стоя рядом, вспоминал вслух значении этих изображений и о то, как они отражали культуру и верования того времени.

— Знаешь, — сказала Софи, — я всегда мечтала побывать там, где можно увидеть всё это своими глазами. Ефим улыбнулся и положил руку ей на плечо:

— Вот и побывала, ты в них родилась, детка, - раскрыл он ей глаза. - Рад, что мы здесь вместе.

Они продолжили свою прогулку, переходя из зала в зал:

— Как всё это выглядит загадочно, — прошептала Софи, разглядывая какие-то женские платья без женщин внутри.

Ефим кивнул:

— Сколько там еще нераскрытых тайн.

В конце осмотра они вышли на своеобразную террасу музея, откуда открывался вид на город. Музей был соединен с «Фортом Сен-Жан» пешеходным мостом, туда они и прошли полюбоваться окрестностями. Софи облокотилась на перила, глядя на панораму Марселя.

— Спасибо тебе, Ефим, — сказала она тихо. – Ты подарил мне Марсель.

Ефим обнял её за плечи и поцеловал в висок.

— Спасибо Марселю, он подарил мне тебя.

Они стояли так, глядя на город, погружённые в свои мысли и чувства, пока солнце медленно-медленно двигается от горизонта до горизонта…

Таксист Хашим, который решил их любезно подождать, встретив, подал идею поехать на стадион «Оранж Велодром», домашнюю арену клуба «Олимпик Марсель». Софи, улыбаясь, рассказывала Ефиму о страсти местных жителей к футболу:

- Мы с ним там кстати и занимались, - добавила она.

- Насколько я понимаю, это обычный стадион? - возразил Ефим. – Туда можно поехать во что-то поиграть. А просто смотреть мне кажется скучно.

Поэтому они поехали в квартал Ле Панье, старейший район Марселя, который встретил их узкими улочками, граффити, аутентичными кафе. Здесь находилась «Старая Богадельня», бывший приют, а теперь культурный центр.

Оттуда доносились звуки какой-то этно-музыки и они, переглянувшись, решили зайти, посмотреть и послушать, распрощавшись и щедро расплатившись с Хашимом. Купили билеты и заняли один из столиков, перед которыми, без всякой сцены, на открытом воздухе в палаццо, отплясывал какой-то африканский ансамбль. Танцевал весьма неплохо, зрители смеялись и аплодировали.

В промежутке между номерами, когда музыка ненадолго смолкла, вдруг какой-то человек позвал сзади:

- Софи!

Девушка невольно оглянулась, стала искать глазами: кто это ее зовет? Очередной старый знакомый типа Хашима? Но выяснилось, что это недоразумение - какой-то белый парень, как ни странно, участник ансамбля, звал молодую, красивую черную женщину. Они подошли друг к другу и о чем-то заговорили на незнакомом языке.

А потом продолжили заниматься своими делами, причем черная красавица https://author.today/work/427353, лет тридцати на вид, почувствовав на себе внимательной взгляд девушки, посмотрела на нее в ответ и мягко, но при этом очень уверенно, ничуть не смущаясь, улыбнулась.

Софи отвернулась к Ефиму, заметившему эти переглядывания и пожала плечами, дескать: «Бывает же такое!»

Один из зрителей сидящий рядом, худощавый француз неопределенного возраста спросил их:

- Как вам? – имея в виду представление.

- Мило, - ответил Ефим.

- Это просто бомба! - похвалил шоу зритель, а потом представился:

- Я Франсуа Мерлен.

Ефим в ответ назвал себя и Софи.

- Уже побывали в Дворце Лоншан? — поинтересовался Франсуа, машинально доставая сигарету, в потом, оглянувшись по сторонам, засовывая ее обратно в пачку.

- Я была там в детстве, - призналась Софи. – Там роскошно. Его построили в честь завершения строительства Марсельского канала.

- Это «Музей изящных искусств» и «Музей естественной истории», - уточнил господин Мерлен специально для Ефима.

- Далеко отсюда? – спросил Ефим.

- На такси минут десять пятнадцать, - предположила Софи.

- Придется опять заказывать, - вздохнул Ефим, он уже изрядно сегодня намотался и ехать куда-то еще ему не очень-то и хотелось.

- Я на машине, могу вас отвезти, - бодро предложил новый знакомый.

- Чем вы занимаетесь? – поинтересовался из вежливости Ефим.

- Я писатель, - скромно ответил дружелюбный собеседник. Скромно, но при этом весомо.

- Тогда мы должны купить вашу книгу и попросить автограф, - предложил Ефим.

- У меня как раз есть пара штук в багажнике, - признался Франсуа и расхохотался, увидев немного удивленные взгляды Ефима и Софи. Но он тут же замолчал, будучи зашикан соседкой зрительницей.

Они посидели еще какое-то время и в один из перерывов вышли вместе с господином Мерленом. Рядом обнаружилась припаркованной машина, какой-то кабриолет, не сказать, что новый, на стекле которого обнаружился вставленный под дворник специальный талончик, квитанция штрафа за неправильную парковку:

- О мой бог, - произнес владелец машины, вынимая квитанцию. – Вечно одно и то же.

Вскоре Софи и Ефим уже бродили по залам, наслаждаясь произведениями искусства и прочими экспонатами. Но перед этим они купили-таки книжку писателя, про которого Софи выразилась очень афористично: «Он великолепен!»

Полюбовавшись архитектурными видами, картинами и относительным простором -посетителей было не так уж много - они поехали на «Рынок Ноай», опять потолкаться в, что называется, «гастрономическое сердце» города. Пробовать буйабес не стали, уже пробовали, купили навиты, местные сладости. Посидели в одном из кафе.

Возвращались домой они по узким улочкам Le Panier, где граффити современных художников соседствовали с выцветшими вывесками XIX века. Марсель жил своей вечерней жизнью, такой же многослойной, как и его история.

Солнце садилось, когда они вернулись в Le Roucas-Blanc. День был насыщенным и ярким, полным впечатлений. Софи и Ефим, с балкона, посмотрели на закат, чувствуя, что этот день оставил неизгладимый след в их памяти. Вот уж поистине «Марсель — город контрастов», где история встречается с современностью.

Особняк Жан-Пьера уже тонул в сиреневых сумерках. Марго и Жан-Пьер, порасспросив дочь как прошел день, вскоре удалились на второй этаж. На столе осталась недопитая бутылка Châteauneuf-du-Pape. Мама шепнула Софи прощаясь:

- Ne faites pas trop de bruit (Не шумите слишком много).

— Как мило, — ответила Софи с улыбкой…

Луна лилась сквозь шторы, делая кожу Софи похожей на бронзу. Изумруды колье, которые она примерила на голое тело, холодно скользили по её груди.

— Ты уверен, что это хорошая инвестиция? — она прикусила губу, когда Ефим, коснувшись пальцами колье продолжил путешествие по девичьим прелестям.

— Самая надёжная, — он уловил дрожь её тела. При этом где-то этажом выше… скрипнула кровать:

— Твои родители…, - произнес он, замерев.

— Не обращай внимания, — Софи задушила смех в его плече. — Это просто дом старый… очень старый…

Дом действительно «вздыхал», поскрипывал дубовыми ступенями и стропилами, голубыми жалюзи на окнах. На втором этаже раздались голоса, сдержанный смех Марго. Она, кажется, что-то уронила, послышался воркующий баритон Жан-Пьера. А может это саму Марго слегка уронили на кровать?

— Слышишь? — губы Софи в темноте растянулись в улыбке, когда сверху донесся приглушенный стон.

Ефим приподнял бровь:

— Кажется, наши друзья перешли к... десерту?

Девушка сдавленно захихикала, склонив голову к самому колье, обнажив шею, по которой пробежала тень от ветвей оливы за окном:

— А мы что, хуже? – прошептала она сквозь смех.

В этот момент скрипнула входная дверь в сад. Симка, дремавший на веранде, неспеша пробрался в дом, чтобы убедиться, что его миска с паштетом все еще на месте.

— Тише... —Софи прижала свой палец к губам Ефима.

Где-то над ними застонали пружины кровати. В саду упал какой-то плод, возможно перезревший инжир. А в полумраке комнаты их тени слились в одну, странную и невозможную, как ноты забытого романса на раскрытых страницах или словно значки рассыпавшейся сонаты. Особняк затаил свое дыхание. Лунный свет, пробиваясь сквозь старинные жалюзи, рисовал на паркете причудливый узор.

Симка облизнулся, зевнул и повалился на бок. Некоторые человеческие ритуалы были ему непонятны, но паштет — вот что действительно стоило внимания.

Где-то невдалеке, за холмами застроенными домами и домиками, прогудел поезд, но кто в этот час думал о поездах? Софи провела ладонью по плечу Ефима:

- Как думаешь, – её голос растворился в полумраке, – они там сверху действительно верят, что мы не слышим?

Ефим не ответил. Его пальцы продолжили вечернее узнавание Софи, заставившее Софи глубоко задышать и прикусить губу.

- Кажется, кто-то наконец нашёл свою... до-диез, – прошептала она.

А Симка, свернувшись калачиком уже задремывал, во сне подёргивал лапой. Ему снилась загадочная рыжая такса...

Над морем кто-то пронзительно закричал, то ли припозднившаяся чайка, то ли ястреб? Но в доме, где часы давно остановились на времени «между прошлым и будущим», и на это никто не обратил внимания…

Потом Ефим быстро заснул, не было никакой мочи сопротивляться усталости, накопившейся после перелета, от общения, от Марселя. Но перед сном он, преодолевая себя, все-таки посидел минут десять в телефоне, готовясь к своему привычному «сну наяву», ведь стоило только ему отключился, как он просыпался в своем детстве…

…На этот раз странное пробуждение случилось мгновенно. А ведь в школу было идти не нужно, суббота. Равно как и родителям на работу. Впрочем, оказалось, что у родителей, Якова Исаевича и Светланы Наумовны возникли планы съездить на дачу, которая была пока еще только обычным участком земли за городом, без всякого садового домика.

Родители упаковывали в клетчатый чемодан консервные банки и шерстяные пледы — классический дачный арсенал советского интеллигента. Мама, поправляя платок на голове, заворачивала в газету пирожки с яблоками:

- Фимочка, забыли тебе сказать, поедем на дачу? В лесу черника поспела, - сказала она.

- Никак не могу, - возразил сын, - меня пригласили к Петру Леонидовичу Капице, да и как Симку оставить?

Щенок как раз приковылял к нему, размахивая хвостиком.

- К кому пригласили? - не понял отец. – К телеведущему что ли? Так он вроде… Сергей или как та его.

- Сергей Петрович - это сын Петра Леонидовича, - со всей серьезностью доложил Фима. – Оказывается мама моего одноклассника Вити, старая знакомая этих двух великих Капиц.

Родители переглянулись, видимо сопоставляя для себя знаменитого телеведущего, чей голос из телевизора в передаче «Очевидное — невероятное» они слышали перед сном со своим сыном школьником. Что-то вроде непонятных сказок для взрослых с одной стороны и Фима, которого они родили в муках, а потом, нельзя сказать, что вовсе без труда, вырастили.

- И еще тебя опять зовут играть в баскетбол, - сообщила мама. – В воскресение. Вот телефон оставили тебе, она показала на кухонный стол, на котором белела записка.

- Отлично, - ответил Фима. – И на дачу тоже обязательно съездим вместе, но попозже.

Потом к их дому подкатили «Жигули» сослуживца. Фиме было немножко неловко, что он не оправдал сегодня надежд родителей в качестве помощника и опоры на даче. Те погрузились на заднее сиденье, и помахали сыну рукой.

А он пошагал в сторону витиного дома, чтобы встретить там приятеля, вместе с мамой, стоящих у подъезда. Они поздоровались, подождали еще немного вместе и вскоре за ними приехала машина, черная «Волга» академика.

Их повезли мимо Рижского вокзала, по Олимпийскому проспекту, через центр, Старую площадь, мимо Кремля по набережной, потом водитель сделал ловкий круг и выскочил сначала на Большой Каменный мост и далее по большой Якиманке на Ленинский проспект и мимо Нескучного сада, старого здания Академии наук в какой-то парк, оказавшийся улицей Косыгина.

В этом парке они и остановились у небольшого двухэтажного особняка. Витина мама Маргарита Степановна, нарядная и подкрашенная чувствовала себя очень уверенно. Она явно бывала тут не раз. Ее сын всецело полагался на мать.

Когда они оказались у двери, то там словно их ждали, на пороге появился Капица младший, Сергей Петрович, тепло поздоровался со всеми, с взглянул на Фиму и попросил входить.

Глава 35

Затем последовал ритуал приветствий. К гостям вышли Петр Леонидович, его жена Анна Алексеевна, которые с улыбками встретили Витю с его мамой. Не обошлось без констатации научного факта, что «Витя вырос» с тех пор, как они не виделись, а потом женщины пошли в кухню что-то там приготовить, а знаменитый ученый физик спросил у подростка:

- Чем же таким интересен твой «репетитор», раз мама все уши мне прожужжала про ваши занятия?

Фима на этот вопрос о нем сам ничего говорить не стал, ведь обращались не к нему, а только, широко улыбаясь, с интересом посмотрел на Витю. Тот добросовестно попытался рассказать в чем суть:

- Петр Леонидович, вот недавно Фима сравнил напряжение в вольтах с силой, с которой дед Мазай гребёт вёслами: чем усерднее он работает, тем быстрее движется лодка и тем больше зайцев, то есть, зарядов электричества он может перевезти за раз, - Витя от старания и усердия даже подвигал руками, словно это он и есть Дед Мазай. - Сила же тока в амперах — это количество зайцев, помещающихся в лодке. Если река широкая, это как бы толстый провод, и зайцы по ней свободно плывут, создавая сильный ток. Если же русло узкое, а значит тонкий провод, их меньше — ток слабеет.

Сопротивление тока в Омах похоже на коряги в реке: чем их больше, тем сложнее лодке двигаться, и ток уменьшается. Чистое русло – это низкое сопротивление, позволяет зайцам мчаться быстро. Формула Ома здесь…

Тут Витя замялся, забыл, а Фима подсказал:

- Количество спасённых зайцев, равно усилию деда, то есть напряжение делить на коряги, сопротивление. Например, если дед — это батарейка 9V гребёт через реку с корягами в 3 Ома, то ток составит 9V / 3 Ома = 3 Ампера, то есть три зайца в лодке. Если напряжение падает до 6V, а сопротивление растёт до 6 Ом, то 6V / 6 Ом = 1 Ампер — лишь один заяц прорвётся.

- Да, а можно еще заменить вёсла на «морковку в огороде», а коряги на «колючую изгородь» — вспомнил Витя. – Но девчонкам почему-то больше понравилось описывать «Войну и мир» через уравнения термодинамики, сравнив энтропию с хаосом в душе Наташи Ростовой.

Тут сын Сергей Петрович вовсю расхохотался, и даже его отец Петр Леонидович немного улыбнулся.

- Мне тоже больше понравилось про зайцев, - сказал академик. - Главный вывод: чтобы зайцы-электроны текли активно, нужно «грести» сильнее, повышая напряжение и расчищать путь от коряг, то есть снижать сопротивление. Впрочем, даже самые яркие метафоры иногда проигрывают сухой формуле I = U/R.

Тут он посмотрел на Фиму, который только развел руками.

- Любите физику? - спросил его академик.

- Только не в ущерб лирике, - ответил Фима. – А если серьезно, то вот прямо сейчас даже не знаю, что вам ответить. Я вообще люблю точность и определенность. Будучи человеком простым, опасаюсь вышеназванной «энтропии хаоса», так что в этом смысле физику люблю, но в самой физике предпочитаю более понятную мне её математическую компоненту, а в математике ценю самое простое, то есть арифметику, ну и больше всего мне нравится устный счет.

- Хорошо считаете? – спросил Петр Леонидович.

- Да его в цирке можно показывать, - пояснил Витя, по своей всегдашней привычке чуть выпятив глаза.

- Можно, - согласился Фима, - но не нужно.

— Вот у меня тут как раз есть арифмометр «Феликс», - сказал Петр Леонидович и сделал знак сыну, который ненадолго вышел из гостиной и вернулся с арифмометром. – Сережа, побудешь судьей, мы посоревнуемся с молодым человеком. Вы не против?

Академик посмотрел на Фиму, тот только с улыбкой развел руками. Отчего бы ему противится одному из своих любимых развлечений.

- Вычислим предел лимит икс эн если эн стремится к бесконечности? – предложил Сергей Петрович?

- Почему нет, - ответил Фима и, вдруг почувствовав себя Остапом Бендеров в Нью-Васюках.

- Тогда икс эн равно два эн в квадрате плюс семь эн плюс единица, деленное на минус эн в квадрате плюс восемь эн плюс два, - предложил Сергей Петрович.

- Так, - Капица старший склонился над арифмометром, приговаривая, - два плюс семь деленное на эн…

- Ответ минус два, - произнес Фима, быстро решив задачку в уме.

- А вот мы сейчас проверим, - заинтересовался Петр Леонидович и принялся крутить ручку и переводить рычажки. Все ждали пока он закончит. Через минуту другую ожидание закончилось, и академик подтвердил:

- Вроде верно! – он чуть внимательнее и заинтересованнее посмотрел на Фиму. – А физику значит не очень?

- Ну почему, - ответил тот. – Разве не интересно найти точку соприкосновения, скажем, между квантовой теорией поля и… историей? Или это утопия?

- Утопия? Ну почему, помню В 20-х годах Резерфорд называл мои эксперименты с магнитными полями «чистой игрой», - прищурился Капица старший, вспоминая. - А теперь это основа термоядерных исследований. Синтез — вопрос времени. Вот смотри...

Он взял со стола модель сверхпроводника:

- Мы научились «приручать» электроны при низких температурах. А что, если найти аналогичные законы коллективного поведения в живых системах? Мозг, например — разве не ансамбль частиц?

— Значит, вы верите, что физика сможет объяснить сознание? – спросил Фима. - Но тогда, где место математики? Мне кажется, топология скоро перевернет всё, даже теорию вычислений!

- Топология? - Капица оживился. - Ах да, этот ваш модный «бублик с чашкой», которые суть одно и то же... Не забывай, что математика — язык, на котором природа написала свои законы. Ты слышал о работах Гельфанда по представлениям групп? Вот где ключ к квантовой хромодинамике! Но... ты ведь не случайно упомянул историю? Догадываюсь — заглядываешь в ХХI век?

Фимeэти слова немного смутили, так что академик, заметив это, даже захихикал, впрочем, быстро снова став серьезен.

- Я… думаю о моделировании нейросетей, - ответил Фима, осторожно подбирая слова, чтобы не сказать «я слежу». - Представьте, электронные машины, обучающиеся как человек! Но для этого нужны новые алгоритмы...

- Ландау утверждал, что вычислительная техника никогда не превзойдёт мозг. А теперь, — академик постучал трубкой по столу, — эти ваши ЭВМ уже считают быстрее нас. Но помни: компьютер лишь инструмент. Учёный должен мыслить несмотря на данные, а не благодаря им.

- То ли еще будет, - сказал Фима, немного успокоившись после того, как Капица вспомнил ХХI век, словно просветив его насквозь. На самом деле Петр Леонидович, наверное, имел виду юный возраст Фимы и его хорошие шансы этот ХХI век встретить. В то время как уму самому в новом столетии и тысячелетии не бывать. Академик встал, подошел к окну и поманил к себе мальчика:

- Ты говорил о будущем, - сказал он. - Видишь вон те антенны на здание Академии наук? Они ловят радиоволны из космоса. Но самые опасные волны — не из галактик. Их генерируют люди, обремененные властью.

- Вы, ученые пытаетесь им противостоять в Пагуошском движении, - блеснул эрудицией Фима. - Пока это у вас получается. Но так будет не вечно.

- В 1955-м мы, десять советских академиков, написали Хрущёву против лысенковщины, - произнес Капица старший. - И победили! Пагуош — не клуб мечтателей. Это — щит против безумия. Когда Оппенгеймер создавал бомбу, он цитировал Бхагавадгиту: «Я стал смертью». Наша задача — вернуть науке роль творца жизни.

- Но как? – спросил Фима. – Возможно ли это в противостоянии двух систем?

- В 1934-м Резерфорд помог мне, советскому физику, получить оборудование из Кембриджа — хотя уже шли аресты «шпионов», - сказал Капица и посмотрел на их совместную фотографию с Эйнштейном. - Альберт говорил: «Наука — это память человечества». Политики разделяют народы, а учёные — хранят общую память. Вот почему надо учить учить языки, следующий прорыв родится между строками русских, английских статей.

- И китайских, - добавил Фима со всей серьезностью, но Капица ничего не ответил, только посмотрел - не шутить ли пацан.

Капица старший подошел к книжной полке, и, взяв неприметный томик, вручил Фиме книгу:

- Держи. Мой экземпляр «Квантовой механики» Ландау, - сказал он равнодушно. - На 529 странице — его заметки на полях. Он там ошибся, между прочим. Найди и скажешь мне в чем.

- Спасибо, Пётр Леонидович! – ответил Фима. - Но… почему вы думаете, что я смогу?

- Потому что будущее — всегда диалог, - ответил Петр Леонидович. - Сегодня ты спрашиваешь меня. Завтра я, может быть, спрошу тебя. И постарайся не повторять моих ошибок. Особенно… с магнитными полями —знаешь ли, до сих пор болят пальцы.

Фима потряс книжкой в воздухе:

- Тогда мне надо посидеть где-то в уголке, подумать, - он осмотрелся по сторонам.

- Ну, знаешь ли, - ухмыльнулся Петр Леонидович и взглянул на своего улыбающегося сына. – Мне казалось, что ты подумаешь над этим денек другой. Недельку другую. Сходишь в библиотеку?

- Тут штамп «Для служебного пользования», - сказал Фима. – Я бы лучше решил эту задачу прямо здесь. Исправил бы ошибку.

- За пять минут? – переспросил Петр Леонидович, глядя на Фиму как на придурка.

- Может за три, - ответил Фима, не обращая внимания на уничижительный взгляд. – Это роли не играет, главное я или решу или не решу.

- Даже гении ошибаются, - вступил в разговор Капица младший. - Лев Ландау, легенда советской науки, в 1944 году опубликовал работу, которая могла бы изменить ход Великой Отечественной войны, но… содержала незаметный физический просчёт. Речь шла о создании принципиально нового оружия — сверхзвуковой струи горючей жидкости, способной уничтожать вражескую технику.

- Хорошо, тогда я вас ненадолго покину, - сказал Фима и отошел в сторонку. А из кухни женщины как раз выносили чай. Фиму позвали к столу, но он вежливо отказался и присев в кресло, открыл книжицу на нужно странице, прочел то, что там было написано и прикрыл глаза.

Он уже отправлялся разок в прошлое по своей воле, а не во сне или в отключке. Но никогда еще по доброй воле не возвращался назад в будущее. Это и предстояло попробовать сделать прямо сейчас.

Вышло все довольно легко. Нужно было только расслабиться, сосредоточиться на цели - на кровати, где спала Софи и… он оказался там, рядом с нею, открыв глаза. Потянувшись за мобильником, он понял, что сейчас в Марселе всего пять утра. К нему подошел старый Симка, тут же почуявший, что хозяин уже не спит:

- Ты можешь тут гулять сколько вздумается, – прошептал ему Ефим. – Просто выходишь в садовую дверь и делаешь свои дела под ближайшим деревцем.

Пес недоверчива посмотрел ему в глаза, словно говоря: «А что, так разве можно? Да у меня ничего не получится в одиночестве».

Ефим, вздохнув, натянул трусы и выпроводил пса в сад, а сам взял телефон и принялся рыться в Интернете.

Он, конечно, знал, что в годы войны СССР активно разрабатывал реактивные самолёты. Тогда наши инженеры столкнулись с проблемой: при сверхзвуковых скоростях газы и жидкости вели себя непредсказуемо. Оказывается, Ландау исследовал устойчивость струи горючей жидкости в воздухе, опираясь на теорию неустойчивости Кельвина-Гельмгольца (НКГ). Его расчёты показали: если скорость струи превышает 2,83 скорости звука, разрыв между потоками становится стабильным. Это означало, что струя не будет распадаться на капли.

Теперь все эти опыты стали общим местом. По всей видимости уже тогда, в 1977 году, из которого Ефим только что вынырнул, «кому следует» - об этом знали. Но вряд ли четырнадцатилетний Фима смог бы самостоятельно выяснить суть ошибки гения - почему именно секретные испытания тогда провалились? Но реактивная струя при опытах разрушалась, несмотря на соблюдение условий Ландау. Причины неудачи тогда не поняли, а работу учёного опубликовали в «Журнале экспериментальной и теоретической физики» как теоретический результат, утративший практическую военную актуальность.

За окном уже рассвело, но Ефим опять присоседился к Софи, которая во сне прижалась к нему, закрыл глаза и снова нацелился на осень 1977 года, коттедж академика Капицы в парке на берегу Москвы реки…

Он открыл глаза, сообразив, что явно «отсутствовал» не больше двух-трех минут. Фима встал и подошел к столу, разговор за которым мгновенно замолк:

- В чем же суть ошибки Ландау? – спросил его Петр Леонидович.

- Лев Давидович учёл только кольцевые возмущения, деформации формы струи, которые действительно стабилизировались при высоких скоростях, - сказал Фима. - Но он проигнорировал винтовые, то есть косые возмущения, спиралевидные искажения, которые продолжали дестабилизировать струю.

Ни Маргарита Степановна, ни ее сын Витя, ни жена академика Анна Алексеевна на эти его слова не обратили никакого внимания, продолжая попивать чай с печеньем и вареньем. Но оба Капицы, похожие друг на друга куда больше, чем обычно бывают похожи отец и сын, сидели с вытянутыми лицами, что называется «с отпавшей челюстью».

- Эти возмущения разрушали её даже при выполнении условия 2,83 скорости звука, - произнес наконец Петр Леонидович. - Лишь в 1954 году физики обнаружили это.

- Ошибка не умаляет гения Ландау, - гнул свою линию Сергей Петрович, - она просто служит уроком: математическая строгость не всегда гарантирует физическую точность.

- Сережа, - обратился к сыну Петр Леонидович и ткнул в сторону Фимы. А тот высказался, просто чтобы что-то сказать:

- Военные задачи стимулируют науку, но обратная связь между теорией и экспериментом хрупка в условиях секретности. Работа Ландау, хоть и ошибочная, я думаю стала ступенью для изучения гидродинамики сверхзвуковых потоков.

— Это область, до сих пор критичная для авиации и космонавтики, - воскликнул Капица старший, - и это все нам объясняет… восьмиклассник?

- А я вам говорила, дядя Петя, - вставила Маргарита Степановна, на что в ответ получила от академика:

- Ай, Ритуся ты хоть помолчи! – впрочем он быстро взял себя в руки и извинился, - ты, как всегда, молодец!

- Кто молодец, я молодец, - рассмеялась Витина мама.

- И при всем при том, ты не любишь физику? – спросил Петр Леонидович у Фимы. – Я вообще-то слабо себе представляю сколько найдется школьников, способных понять то, что сейчас выдал ты. Да и студентов физических ВУЗов, пожалуй.

- Да что же вы стоите, молодой человек, - позвала Анна Алексеевна, - в ногах правды нет. Вот ваш чай, стоит вас дожидается.

- Спасибо, - поблагодарил Фима, присел на свободное место, потрогал граненый стакан в подстаканнике, чай был горячий.

- Во-первых, тебе бы надо перейти в физическую спецшколу, - предложил Петр Леонидович. - Для начала.

- Но я и так учусь в спецшколе с углубленным изучением немецкого языка, - возразил Фима. - But you said that English will be important in science (Но вы сказали, что английский язык будет важен в науке). Просто немецкая спецшкола оказалась неподалеку от моего дома.

- You have good English (У тебя неплохой английский), -похвалил Сергей Петрович, в своей типичной комбриджской манере.

- J'ai un bon français (У меня хороший французский), - признался Фима, хотя возможно делать этого не стоило бы. – Но почему-то в последнее время… мне очень нравится играть в баскетбол.

- Какое это имеет значение? – нахмурился Петр Леонидович. - Баскетбол, крикет, академическая гребля, все это хорошо для здоровья.

- А вот физика, - пояснил Фима, - может аукнутся как на здоровье самих физиков, так и вообще на здоровье человечества в глобальном смысле слова.

- И к чему ты клонишь? - не понял академик.

- Я с раннего детства люблю коллекционировать металлические монеты, - признался Фима, оглядев всех присутствующих. - С тех пор как я полюбил баскетбол, эта моя детская страсть немного поутихла, но, мне кажется, не совсем.

- По-моему он над нами издевается? - посмотрел на жену и сына академик.

- А, по-моему, на что-то деликатно намекает, - возразила ему жена.

- «Все куплю, сказало злато, все смогу сказал булат?» - предположил Сергей Петрович, процитировав стихотворения Александра Сергеевича.

- А что разве эту вечную формулу кто-то отменил? – ответил вопросом на вопрос Фима.

- Ты интересуешься экономикой? - продолжил «вечер вопросов и вопросов Сергей Петрович», хотя еще было только утро. – Он интересуется экономикой!

- Да, я интересуюсь экономикой, а также математикой, историей и баскетболом, - ответил Фима с улыбкой, - а еще люблю коллекционировать монеты.

Глава 36

Пахло свежезаваренным чаем, воском от полированного стола и едва уловимым ароматом увядающей зелени парка из полуоткрытого окна. Фима только что закончил говорить, после чего словно бы оборотившись в чёрную дыру, эдакий гравитационный узел пространства-времени, который можно развязать, разве что через квантовые флуктуации.

Тишина упала мягко, как снег зимой падает на крыльцо, хотя до зимы было еще далеко, как и до ужасов глобального потепления. Даже самовар, только что булькавший, будто затаил дыхание. Пётр Леонидович Капица замер с кусочком сахара в пальцах. Его глаза, обычно острые, как скальпель, смягчились — в них мелькнуло узнавание, как во времена их работы с Резерфордом, участником и зрителем его опытов со сверхтекучестью… Будто Вселенная шепнула ему свой секрет через этого мальчишку.

Сергей Капица тоже приподнял брови, медленно закрывая блокнот. Его пальцы, привыкшие листать сценарии, теперь нервно барабанили по обложке. На лице читалось что-то вроде: «Этому пареньку лет через десять Нобеля дадут. И моя передача должна быть первой, кто о нём расскажет… Если, конечно, в ЦК КПСС снова не решат, что квантовая физика — буржуазный предрассудок».

Маргарита Степановна украдкой поглядела на своего раскрасневшегося Витю. Сын сидел, уткнувшись в тарелку, хрумкая печенье: «И где я ошиблась? – словно бы размышляла она. - Читала же ему Брэдбери вместо сказок, радио он сломал в семь лет… А этот кудрявый словно из «Соляриса» выпрыгнул».

Сам Витя чувствовал, как потеет от горячего чая: «Он вообще дышит? – думал он про одноклассника, - или формулы вместо кислорода вдыхает?» Книжка «Туманность Андромеды», которую он недавно с удовольствием читал, теперь казалась ему детской раскраской.

Анна Алексеевна первой нарушила молчание, но не словами — она пододвинула Фиме печенья, подумав при этом: «Петя сгорбился, как тогда, после разговора с Берией».

За окном пролетела черная птица. Её тень мелькнула на стене рядом с чьим-то портретом. Ландау? Пётр Леонидович наконец опустил сахар в чай. Растворяясь, тот исчезал словно космическая пыль.

— Хм… — академик кашлянул, пряча улыбку. — В моё время тебя бы отправляли в шарашку. Посмотрим, как сейчас все сложиться.

Тишина раскололась, когда Витя неожиданно сказал:

— Фим… ты в курсе, что у тебя варенье на лацкане?

Все отмерли. Даже портрет Ландау казался уже менее загадочным.

Маргарита Степановна вздохнула, смахнув крошку со скатерти:

- Ах, Витенька…

Ангел, пролетевший надо всеми минуту назад, оставил после себя лишь лёгкое недоумение. А будущее сидело среди них, старательно вытирая брусничное пятно салфеткой…

- Но это же очень кстати, старик, - обрадовался Сергей Петрович. – В моей передаче, с любезной помощью Петра Леонидовича недавно записался Леонтьев… – Автор статической линейной модели многоотраслевой экономики!

- Как вообще такое возможно? – изобразил удивление Фима, догадавшись о ком говорят. – Василий Васильевич? Тот который нобелевский лауреат, когда-то уехавший из Советской России?

- Представляешь? – вскричал Сергей Петрович.

- Его жена ненавидела СССР! – тихо произнесла Анна Алексеевна. - Как его вообще пустили обратно?

- Даже невозвращенцев пускает, если они полезны, - пояснил Петр Леонидович. - Леонтьев приезжает чуть ли не каждый год, словно проверяет выжил ли СССР без него?

- И я подумал, вот бы записать с ним передачу, когда встретил его вот здесь, сидящим на твое стуле! – сообщил Сергей Петрович.

- А кто у нас сейчас главный по экономике, вроде бы академик Николай Иноземцев? – спросил Фима, - он не возражал? Такие люди не попадают в кадр просто так?

- Николай Николаевич только и сказал: «Надо согласовать с Лапиным», - признался Капица младший. — Это глава Гостелерадио, который может запретить даже прогноз погоды. Но я позвонил ему прямо из этой гостиной, пока гости пили коньяк. Говорю: «Леонтьев вызывает аллергию у наших экономистов». А он ответил: «Если Иноземцев не против — действуйте». Вот и всё согласование.

- Челночная дипломатия! – многозначительно констатировал Фима. - А дальше?

- Студию дали. Я всем твердил: «Лапин приказал». Но главное dexterity (проворство) - Сергей Петрович вставил английское словечко, - было еще впереди. В пятницу я приехал за Леонтьевым и Иноземцевым на своём «Москвиче» — ржавом, как консервная банка.

Представьте себе: два академика, один из них нобелевский лауреат — и все мы втиснулись в эту тарахтелку! Машины ЦК куда-то исчезли, будто их ветром сдуло. Ехали через всю Москву, окна открыты, жарища… Леонтьев шутил: «В 30-х я на телеге уезжал, тут хоть двигатель есть». А Иноземцев молчал. Наверное, думал, как объяснить Брежневу, почему его видели в развалюхе, а не в «Чайке».

- А передача получилась? – спросил Фима, отхлебывая чай. - Вы говорили о чём-то важном?

- О глобальных кризисах, о противостоянии систем… - ответил Сергей Петрович. - Но главное было не в словах. Ты бы видел это - советский чиновник и американский эмигрант, спорящие у карты мира. И оба понимают, экономика - давно стала оружием. А мы, учёные… словно сапёры.

- И что, после этого что-то изменилось? – спросил Фима ровным голосом. – Как вы думаете?

- Изменения начинаются с малого, - сказал Сергей Петрович, словно бы уловив скепсис подростка. - Иногда с разбитого «Москвича», везущего будущее. Запомни, Фима: настоящая наука — это не только формулы. Это умение переть против ветра, даже если твоя машина еле дышит.

Фиме конечно было приятно смотреть на энтузиазм Капицы младшего, но он понимал, что будущее, в которое тот ехал вместе с научными светилами, то будущее - было всего лишь вероятным будущим. Видимо во взгляде его было что-то такое характерное, что жена Капицы старшего и мать Капицы младшего произнесла:

- Я поняла кого мне напоминает этот мальчик? - Анна Алексеевна улыбнулась.

- И кого же? - спросил ее сын с интересом.

- Он напоминает мне… гимназиста! - ответила пожилая женщина. Сергей Петрович был немного разочарован ответом, зато отец понял, что к чему:

- Ну да, - согласился он. – Нынешние дети инфантильны по сравнению с их предками. Дореволюционные гимназисты часто вели себя как взрослые. Вот как Фима сейчас.

А тот при этом думать кстати или не кстати будет выдать прямо сейчас «прогноз» о грядущем искусственном обесценивании нефти, в результате которой СССР падет?

- И еще среди гимназистов не было принято лгать, - уточнила Анна Алексеевна. – Они предпочитали… уходить от ответа.

- Разве? – удивился ее муж. – Впрочем столько лет прошло, я мог и забыть.

В уютном московском особнячке академика Петра Капицы продолжилась неспешная беседа за большим столом, заставленным тарелками, тарелочками и чашками. В воздухе витал дух научных открытий. Данная интеллектуальная беседа отличалась от обычных обсуждений в среде научных сотрудников, кандидатов и докторов наук лишь тем, что все это происходило за чашкой, а не рюмкой чая.

Петр Леонидович, человек с весьма и весьма проницательным умом и таким же взглядом, размышлял о недавних достижениях в области физики и прочих наук. Он говорил о том, как в этом году запущены космические аппараты «Вояджер-1» и «Вояджер-2», которые должны еще пролететь мимо планет-гигантов и передать на Землю уникальные данные. Фима слушал, прекрасно представлял, как эти аппараты несутся сквозь космическое пространство, открывая новые горизонты для человечества и даже знал когда и какие именно результате земляне получат.

Сергей, который уже успел зарекомендовать себя как талантливый физик, добавил, что программа «Аполлон-Союз» уже показала, как важно международное сотрудничество в космосе. Он упомянул, что совместные усилия США и СССР могут привести к новым открытиям, которые изменят мир. Фима кивал и думал о том, как и чем закончатся все эти проекты. Впрочем, закончатся ли? В его 2017-м эти усилия все еще продолжались.

Компьютерные технологии также стали темой обсуждения. Петр Леонидович упомянул, что недавно представлен свой первый массовый компьютер Apple II, и это может стать началом новой эры в вычислительной технике. Сергей добавил, что новые языки программирования наверняка улучшают производительность ЭВМ, открывая огромные возможности для науки и техники. Фима, представлявший себе основы программирования, что-то двум ученым подкидывал своими репликами в качестве информации для размышлений.

Затем разговор вдруг перешёл на генетику. Петр Леонидович хорошо себе представлял, как новые методы генной инженерии могут изменить медицину и сельское хозяйство.

Его сын, говорил о возможностях рекомбинантной ДНК и о том, как учёные уже начали расшифровывать генетический код разных организмов. Фима школьник, недавно прошедший курс биологии в школе, в другой реальности вполне представлял, как быстро разовьётся эта область знаний и к чему приведет.

Сергей сообщил, что в лабораториях уже активно используются новые методы секвенирования ДНК, такие как метод Сэнгера. Он рассказал, как эти технологии помогают учёным понять, как работают гены, и как это знание может быть использовано для лечения болезней. Фима слушал, и что-то от себя добавлял, а старшие товарищи в какой-то момент даже перестали удивляться его «научному предвидению».

Разговор плавно перетёк на медицину. Петр Леонидович рассказывал о новых лекарствах, которые разрабатываются для лечения различных заболеваний, и о том, как важны исследования в области фармакологии. Сергей считал, что иммунология и вакцины также становятся важной частью медицинских исследований, и что учёные ищут новые способы борьбы с инфекционными болезнями. Фима и тут не остался молчаливым. Что-то припомнил и осторожно, дозированно «выдал на-гора». Ему не хотелось очень уж шокировать присутствующих.

Экология и окружающая среда также нашли своё место в обсуждении. Петр Леонидович говорил о проблемах загрязнения воздуха, воды и почвы, и о том, как важно искать решения для сохранения природы. Сергей Петрович вспомнил, что после нефтяного кризиса 1973 года учёные и инженеры начали искать альтернативные источники энергии, такие как солнечная и ветровая энергия. Фима рассказал о возможных трудностях и сейчас, в 1977 году, не ожидаемых тупиках в развитии всего этого.

В конце беседы разговор перешёл на социальные и гуманитарные науки. Петр Леонидович и Сергей обсуждали политические и социальные изменения, которые происходили в мире, и то, как они влияют на общество. Также немного поговорили о новых направлениях в искусстве, литературе и музыке, которые отражали дух времени. Фима тут же напел им несколько композиций, с его музыкальным слухом это оказалось вполне уместно.

Когда встреча подошла к концу, Фима поблагодарил Петра Леонидовича и Сергея за увлекательную беседу:

- Я чувствую, что этот день открыл для меня новые горизонты и очень вдохновил, - говоря это он оглянулся на всех присутствующих, не только на серьезных мужчин, но и на Анну Алексеевну, Маргариту Степановну, на своего одноклассника Витю, как на свидетелей и соучастников происходившего, во всяком случае, сотрапезников.

Ученое семейство переглянулось, явно оценив вполне уместную хотя и несколько чопорную вежливость подростка, простого московского школьника из Марьиной Рощи.

После того как гости, распрощавшись укатили на черной «Волге» академика, отец и сын остались пребывать в раздумье:

- Ну, вундеркинд, - подытожил Сергей Петрович.

- Так-то оно так, да не совсем, - ответил на это отец академик. – Все-таки уже четырнадцать парню. Раньше в этом возрасте уже женили на Руси.

- Да, какая-нибудь Надя Рушева в пять лет начала рисовать, - согласился Сергей Петрович, а в семнадцать, если мне память не изменяет, уже умерла. Был еще такой Володя Полетаев, поэт. Аналогично мало прожил.

- Этот, как мне показалось, никуда не рвется? - посоветовался с сыном академик. – В баскетбол, говорит люблю играть.

- Ну и пусть себе играет, - ответил Сергей Петрович.

- И что, не хочешь его пригласить в свою передачу? – спросил академик с ехидной улыбкой.

- Хотеть-то может я хочу, - ответил сын, взъерошив волосы. – Пригласить-то можно, например… третьим участником передачи? Сидит пионер между двух ученых и говорит умные слова. А это он может, мы убедились. Но кто мне это разрешит сделать? Его бы куда-нибудь в «А ну ка парни!»

Капица старший пригласил сына за собой, и они поднялись на второй этаж. Там Петр Леонидович остановился у окна, и, отдышавшись, признался Сергею Петровичу:

- Пока мы сидели, говорили, мне время от времени казалось, что… это Лёва вернулся. Причем вернулся такой… поумневший. Похитревший, понявший что-то про этот мир.

- Кстати книжку он оставил лежать, не взял, - доложил Сергей Петрович.

- Деньги он видите-ли любит, - хмыкнув, прокомментировал его отец. – Да ее, наверное, букинистам можно было продать… За большие деньги?

- Рублей… за пятьсот, не меньше, - предположил сын. – Музейная же редкость.

- В общем мальчик непростой, - подытожил отец. – Ты займись им.

- А ты? – переспросил Сергей Петрович.

- Да и я подумаю, - ответил Петр Леонидович. – Тут сообразить надо, это тебе не арифмометра ручку крутить.

За его грустной, немного растерянной улыбкой, при этом угадывалось» «Если успею!»

А машина с довольной Маргаритой Степановной, ее сыном Витей и Фимой снова проехала через всю Москву к ним на Сущевский вал. Мама делилась впечатлениями, охала и ахала, рассказывала про что-то, поведанное ей на кухне хозяйкой дома.

Они снова проехали мимо Кремля, причем Маргарита поинтересовалась у водителя часто ли он возит академика туда? Тот только хмыкнул и улыбнулся. Был этот человек хотя и с открытым, дружелюбным лицом, веселыми глазами, но тоже - непростой, ничего он про посещения Капицей Кремля не рассказал витиной маме.

Когда их привезли к дому, Фима вышел, потоптался рядом с хозяевами, но те на стали его в этот раз приглашать позаниматься математикой. Видимо утомились в поездке, или беседа с двумя физиками сошла за дополнительную работу?

- Меня завтра на игру пригласили, - сообщил Фима однокласснику. – Хочешь со мной?

- В баскет? – заинтересованно переспросил Витя. – Давай!

Но для этого нужно было еще позвонить и два друга отправились к телефону автомату, в том время как витина мама, попрощавшись с Фимой и отчего-то тяжело вздохнув, направилась домой.

Фима, зайдя в ближайшую работающую телефонную будку, положил в ячейку две копейки, набрал номер на записке и когда монетка упала послышалось шуршащее «Алло!»:

— Это Ефим Гофман, по поводу участия в завтрашнем баскетбольном матче, - сказал он:

- Какой еще Гофман? –на проводе ничего не поняли.

- Которого Валера приглашал, – ясно и четко пояснил Фима.

- А! Так ты от Валерки? – сообразил невидимый собеседник.

- Да, насчет участия в завтрашнем баскетбольном матче за заводское объединение, - еще раз, более углубленно, пояснил Фима.

- Ну, так бы сразу и сказал, - проворчал собеседник, до которого туго доходило.

- Я так и говорю, - подтвердил Фима, взглянув на волнующегося и сопящего рядом Витю.

- Где тебя завтра забрать? – спросил неизвестный и чем-то зашуршал, Фима назвал свой домашний адрес:

- Нужен еще кто? – спросил он, снова глядя на Витю.

- Ну, как тебе сказать, - на том конце провода засомневались, - запасной, наверное, пригодится. Дураков мало свой выходной тратить.

- Есть у меня для вас запасной, - твердо заверил Фима, хлопнув Витю по плечу.

- Значит, Ефим Кульман и кто второй? – спросил бестолковый собеседник, так что Фима чуть не прыснул от смеха в трубку.

– Не Кульман, а Гофман, - поправил Фима и назвал простую фамилию Вити, после чего они с неизвестным координатором договорились, что завтра в девять утра его заберет автобус, прогудев под окном.

- Ну вот, играем за объединение, - вздохнув сказал Фима и повесил трубку. – Готов?

- Всегда готов! Но надо потренироваться, - предложил Витя с энтузиазмом, который подтвердил предположение Фимы, что математика точно не его, а вот в спорте у него что-то может получится.

- Не надо, - одернул его Фима. – Мы и так тренируемся на физре. Сегодня просто отдохнем. Ну пока! Завтра я за тобой заеду после девяти.

Глава 37

Фима попрощался с Витей и направился к себе домой, шагая по тротуарам. Ветерок уже гонял по асфальту жёлтые листья, сорванные с клёнов. Воздух пах дымком, где-то уже жгли листву, и этот запах смешивается с ароматом горячих булок из хлебного магазина. Из одного полуоткрытого окна доносится голос Аллы Пугачёвой, а старушка на скамейке у подъезда ворчала: «Опять эта трескотня!»

Подросток замедлил шаг у газетного киоска, где на витрине заметил свежий номер «Пионерской правды». На перекрёстке его обогнал рыжий «Москвич-412». Фима свернул в знакомый проулок, cо стенами, расписанными мелом: «Васька плюс Верка», «Спартак — чемпион!». Тут на ржавой качели сидел мальчишка, жующий булку с повидлом.

— Привет, Фимка! — крикнул он, хотя Ефим его не помнил, но пришлось помахать рукой в ответ.

— К тебе какая-то девчонка пришла!

— Какая еще девчонка? — не понял Фима, у него в голове замелькали варианты: Наташа, Марина, а может Оля?

— Откуда я знаю? — мальчишка потерял к нему интерес.

Как же он удивился, увидев стоящую у своего крыльца и переминающуюся с ноги на ногу, свою одноклассницу Юлю.

- Фима! – она тоже заметила его. – Где тебя носит?!

- И Вити был, - не стал вдаваться в подробности Фима.

- Занимались что ли? – спросила Юля, чуток успокаиваясь. – Я тебя целый час жду.

- Физикой, - ответил Фима, практически не покривив душой, поскольку этот предмет был основным, что обсуждалось в доме академика Капицы. - А ты чего тут?

Он посмотрел на девочку с приветливой улыбкой, та была в нарядном платье, не похожая на себя обычную - в школьной форме с передником.

- Щенка хотела проведать, - пояснила она чуть покраснев. – Ты же приглашал.

- Ну пойдем, проведаем, - согласился он, гостеприимно показывая Юле рукой в сторону их единственного подъезда, войдя в который, он открыл своим ключом дверь, и они вошли в темную прихожую.

Не успел Фима включить свет, как к ним подкатился теплый комочек, виляющий не только хвостом, но и всем телом:

- Он вырос! – подметила Юля, склоняясь к песику.

- Пойдем, - Фима взял Симку на руки и пригласил гостью в комнату. Девочка, скинув туфли, прошла оглядываясь по сторонам:

- А где родители? – спросила она.

- На даче, - сообщил Фима. – Присаживайся.

Но прежде, чем сесть на диван, Юля вытащила из сумочки магнитофонную кассету:

- «Машина времени», - пояснила она, - запись с фестиваля «Таллинские песни молодёжи».

- Хочешь послушать? – спросил Фима и сообразив, что вопрос похож риторический пошел за магнитофоном.

Он включил свой «Шарп», но вставив кассету, сделал чуток потише, чтобы не мешало говорить. Юля разместилась на диване, покрытом вязаным пледом. Её светло-каштановые, чуточку рыжеватые волосы были собраны в небрежный хвост, на коленях ёрзал Симка, щенок в котором уже стала угадываться порода корги с любопытными ушами-локаторами.

— Он всё время такой… активный? — Юля рассмеялась, пытаясь удержать Симку, который рвался лизнуть ей нос.

— Только когда ты приходишь, — пошутил Фима, садясь рядом. Юля гладила Симку, но взгляд её скользил по Фиме.

— Хочешь чаю? — спросил он, будто вспомнив о родительском наказе быть вежливым. — Мама пирог с яблоками мне оставила…

— Давай, — кивнула девочка, хотя пирог ей был не очень интересен. Пока Фима отошел на кухню, Юля шепнула Симке:

— Ну помоги же, глупыш… Скажи ему!

Щенок ответил только вилянием хвоста. Возвращаясь с подносом, Фима застал её уже у книжной полки, заметив там томик «Трех мушкетеров».

— Ты как Арамис, — вырвалось у неё.

— Почему? — он поставил чашки, чуть-чуть зазвенев фарфором.

— Такой же загадочный, — она пожала плечами, развела урками, делая вид, что шутит.

Они уселись вдвоем на диван. Симка, получив свою долю внимания, задремал рядышком.

— Жаль, лето кончилось, — сказала Юля, рассматривая Фиму.

— Ага…, — согласился он, откусывая пирог, крошки попадали на одежду. Юля потянулась к нему и убрала со щеки кусочек яблока, аккуратно положив его на тарелочку. Фима понял, что они, к счастью, играют не в «больничку» с раздеванием, а в «семью».

- Я когда шла к тебе видела, как Тамару Кац ее мама ругалась за четверку. Мы рядом живем, - поделилась Юля. - Просто морально уничтожала. Причем, публично.

- Она же круглая отличница? – вспомнил Фима.

- Знаешь, как учат играть на скрипке? Если не будешь пять часов в день на скрипке заниматься, то тебя устроят не жизнь, а что-то гораздо хуже, - подумал вслух Юля.

Взрослый Ефим при этом понимал почему так происходит. Это из той же области явление, как и немецкая повальная любовь к порядку. В Германии за сотни лет просто-напросто уничтожили всех, кто, по их мнению, к порядку относился неправильно. Всех повывели, кто не способен был принять для себя значение такого святого понятия как оrdnung. Или же как в политике, куда проходят только негодяи, а все, кто не способен на подлость, будут либо отодвинуты на обочину, либо уничтожены.

— Вот так ее учат, - поддакнул он, не углубляясь в детали. - Не будешь отличницей в школе, мы тебя зачморим дома.

- Каждый в классе воспринимался ею как… конкурент, - зябко повела плечами Юля.

- Ну да, - согласился Фима. - Кто-то может ее объехать на крутом повороте.

- Поэтому она никогда никому не давала и не дает списывать, - сказал Юля.

- На этой почве у нее даже однажды жуткий конфликт вышел, - вспомнил Фима. - Наш Саша с Уралмаша как-то раз неосторожно попросил у нее списать. Она ему, естественно, не дала, он ее обозвал, так она вцепилась ему в ухо! Он в ответ ей дал оплеуху, чтобы она отцепилась, а ее похоже учили драться. Помнишь этот случай в пятом или шестом классе?

Юля посмотрела на него припоминая и неуверенно закивала. Для девочки все это казалось чем-то безумно далеким. С тех пор столько всего прошло!

Взрослый Ефим прекрасно понимал, что побеждает не сильнейший, а подлейший. По крайней мере, в уличной драке или в школьной. Ведь там что важно: если нельзя просто убежать, если драться придется - нужно бить в глаз, бросаться землей, пользоваться подлыми преимуществами. Вести себя как последний подлец сложно нормальному человеку.

Но Юля явно была озабочена чем-то другим:

- Ты на моем дне рождения меня поцеловал, - сказал она. – Почему?

- Потому что отношусь к тебе хорошо, - пояснил Фима. - Ты мне приятна.

- И все? – уточнила она с любопытством.

- А что еще? – ответил Фима вопросом на вопрос и улыбнулся. – Испытываю ли я к тебе те же чувства, что испытывал Ромео к Джульетте? Можно сказать, что да. Но при этом я их контролирую. Это же мои чувства, и они должны служить мне, а не я им.

Поэтому Юля, мы с тобой не умрем, как Ромео и Джульетта. По крайней мере, не так быстро, трагично и глупо. Лучше мы проживем лет девяносто, если ты не против?

- Но Ромео и Джульетта… любили друг друга, - напомнила Юля.

- И это – очень правильно, Юленька, - ответил Фима. – Неправильно то, что не любили друг друга, а точнее ненавидели две равно уважаемых семьи, к которым они принадлежали.

Юля замолчала, раздумывая как же ей теперь сформулировать вопрос, который вертелся у нее на языке: «Ты меня любишь?», с одной стороны Фима вроде бы ответил на него утвердительно, а с другой ее неглупую головку терзали смутные сомнения, что он опять вывернется и не станет отвечать напрямую.

Поэтому Фима пошел ей на выручку:

- Юля, мы с тобой дети до шестнадцати, нас даже в кино с поцелуями не пустят. Мы школьники, восьмиклассники. Давай заниматься нашими делами, приличествующими возрасту. Учебой…

- Как Тамарка? – буркнула Юля недовольно.

- Ну а что Тамарка? - возразил Фима. – Ты же зама занимаешься фигурным катанием. Разве у вас там бывают одни только сюси-пуси? Тоже, наверное, жестко?

- Да по-разному бывает, - вздохнула Юля.

- Кстати у меня завтра игра, - признался Фима, - Придешь за мою команду болеть?

- Приду, - ответила Юля. – А ты придешь поболеть за меня?

- Когда? – не понял он. - У тебя тоже соревнования?

- Соревнований пока нет. Но сегодня, например, у меня тренировка. Ты мог бы меня проводить. Если хочешь. Если уж ты не хочешь… - она замолчала и опустила глаза.

- Чего я не хочу? – переспросил Фима, но Юля только отвернулась в сторону. - Да почему же не хочу, все я хочу!

Фима потянулся к ней и смачно чмокнул девочку в щеку. Она тут же обернувшись посмотрела на него широко раскрытыми глазами и приложила ладошку к своей щеке.

- Ну вот, - сказал он. – Получила, что хотела.

- Да ничего я не хотела, - возразила Юля, но взгляд у нее был довольным и веселым. – Но теперь ты должен проводить меня в Дворец спорта.

- Хорошо, что сразу не женится, - прокомментировал он.

- Да кто же нас поженит, мы же школьники, сам же говорил, - припомнила она ему.

Они собрались и отправились сначала на троллейбусе к юлиному дому, потом на метро. Их вагон летел по тоннелю, подрагивая на стыках рельсов. Фима прижимался лбом к холодному стеклу, наблюдая, как за окном мелькают мрачные конструкции и нарядные станции. Юля сидела, перебирая шнурки коньков, завёрнутых в газету «Советский спорт» и уложенных в авоську. От её красного шарфика пахло духами «Красная Москва», как у всех мам в их дворе.

— Ты точно не передумал? — спросила она, поправляя заколку в волосах. — Там будет скучно… Тренер заставит десять кругов «прокатать».

Фима лишь улыбнулся уголками губ. Когда очередной троллейбус плавно затормозил у ледового Дворца спорта, Фима инстинктивно придержал её за локоть. Юля не отстранилась.

Юля потянула Фима к боковому входу с вывеской «Служебный вход». Она прошмыгнула мимо вахтерши поздоровавшись и Фиму пропустили вместе с нею. Юля исчезла за дверью с табличкой «Женская раздевалка», а Фима остался ждать у стены, увешанной плакатами: «Выше знамя советского спорта!», тут же были портреты Родниной и Зайцева.

— Ты чего тут? — внезапно раздался радом мужской голос. Фима обернулся, седовласый мужчина смотрел на него, оценивая.

— Добрый день, — поздоровался Фима.

— А ну пойдем, — тот хмыкнул. — Поможешь лед чистить.

Через пять минут Фима, в громадных валенках поверх ботинок, толкал тяжёлую машину для заливки льда. Дворец встретил его пустыми трибунами.

Вскоре показалась Юля, уже тренировочном костюме, она скользила по арене, рассмеялась, увидев Фиму:

— Тебе идет, - крикнула она!

Он улыбнулся в ответ, потом замер. Юля за кружилась в центре катка, будто вихрь из снежинки, а её тени под лучами софитов повторяли движения. Фима вспоминал термины вроде «двойной аксель» или «бильман», видел, как её руки рисуют в воздухе невидимые узоры, а лед крошится под коньком, оставляя следы-иероглифы.

— Красота страшная сила, — подмигнул Фиме пожилой электрик, когда он утащил свой агрегат с поля, по команде неожиданного начальника.

Показалась юлин тренер, женщина с секундомером. Когда Юля закончила программу, Фима, не думая, захлопал — звук одиноких ладоней разнёсся по залу. Девочка покраснела сильнее, чем от нагрузки.

— Ну как? — спросила она позже, выскочив с площадки, чтобы отдышаться, вытирая шею полотенцем.

— Лучше, чем наш глобус в кабинете географии, — ответил Фима, разглядывая её коньки с зубчатыми лезвиями. — Хотя он тоже вращается.

- Ну Фимка! – Юля пригрозила ему кулачком.

Он так и стоял у бортика, в телогрейке на два размера больше, с подвёрнутыми рукавами, похожий на медвежонка, которого нарядили в спецовку. Ткань пахла машинным маслом и мокрым ватином. Юля, скользя по льду, бросила на него взгляд и улыбалась:

— Тебе бы ещё шапку-ушанку, как у дворника! – сказала она, проезжая мимо.

— Это мой новый стиль, — парировал Фима.

Тренерша, тоже на коньках сделал замечание:

— Смирнова! Не отвлекайся! Двойной тулуп — и без ошибок!

Юля кивнула, приняла стартовую позу, но перед прыжком мельком глянула на Фиму. Он замер. Лёд словно напружинился под коньками, её тело взметнулось в воздух, как птица, но приземление вышло жёстким, хотя она и устояла на ногах, но брызги ледяной крошки долетели до бортика.

— Руки! — рявкнул тренер. — Руки, Юля, это не верёвки!

Фима чуть не шагнул на лёд, как был в валенках, даже ухватился за бортик от волнения, но Юля, ещё не отдышавшись, нервно рассмеялась.

Потом, когда она отрабатывала спираль, он заметил, что её конёк оставляет прерывистую черту, так словно фигуристка время от времени парит надо льдом, оставляя на нем точки и тире.

Фима смотрел, как одноклассница кружится под софитами, и думал о том, как странно устроен мир: вот он, в чужой телогрейке, а она там, в центре, превращается в нечто большее, чем просто девочка из их класса. Вдруг Юля запрокинула голову, выполняя вращение, и её заколка соскользнула, упав с лёгким звоном. Фима, не раздумывая, ринулся подбирать её, но поскользнулся и покатился на льду.

— Ты как Симка, — захихикала Юля, останавливаясь рядом. — Такой же неуклюжий.

Он вручил ей заколку, любуясь распустившимися волосами, пахнущими «Красной Москвой».

— Завтра, — сказала она неожиданно, - ты меня должен удивить.

— Зачем? — возразил он с кряхтением вставая. – Главное удивить соперников.

Фима хотел еще как-нибудь пошутить, но тренер крикнула: «Хватит болтать!», и Юля умчалась. А он понял, что вспоминать все это: скрип льда под коньками, девичий смех – он будут еще долго.

Тут рядом раздались шаги, и кто-то облокотился о бортик:

— Лёд сегодня как? — услышал Фима. — После этих фигуристов обычно каток, как после танков.

Он посмотрел направо и обомлел:

- Привет, Валера, - вырвалось у него непроизвольно, потому что рядом с ним стоял сам Валерий Харламов.

Тот небрежно взглянул на него и с улыбнувшись одними глазами ответил:

- И тебе привет, если не шутишь.

- Могу и пошутить, по просьбам трудящихся, - парировал Фима, - Шайбу, шайбу!

—Видал? Гибкая, как лоза, - произнес Харламов, не реагируя на старанье Фимы, при этом он кивнул на Юлю.

- Она боится вас, хоккеистов, –сказал Фима, вспомнив что Юля про это говорила в классе. – Как напугали ее лет в пять шесть, так вот уже лет десять дрожит, лишь вас увидит.

— А ты то сам на коньках стоишь? — спросил Харламов, видимо оценивающий людей по этому принципу.

— Только во дворе, — признал Фима, - я все больше по баскетболу в последнее время.

— И то и другое как шахматы на скорости, везде думать надо, - сказал Харламов. И тут до Фимы дошло, что вообще-то этот человек - доигрывает свои последние годы. Скоро он разобьется в катастрофе, оставив детей без родителей. В ЦСКА и сборную команду уже назначен тренер Виктор Тихонов с его новыми идеями. А там недалеко и перестройка в стране и вообще развал всего.

- А я люблю хоккей с шайбой, – вспомнил он анекдот, чтобы как-то развеселиться, - треснул соперника со всей дури клюшкой — и всего двумя минутами наказывают!

- Сам придумал? – грустно буркнул Валерий. Тут раздались еще шаги и к ним присоединились еще несколько членов команды ЦСКА, среди которых были Петров и Михайлов.

- Не пора открывать ворота? - поинтересовался Борис, капитан сборной СССР, скользнув по Фиме взглядом.

- А куда спешить? - улыбнулся ему Валерий, - пацан тут вот анекдоты травит.

- А ну давай, - предложил Владимир, - поржем пока. Фима, как всегда, не стал себя долго уговаривать:

- Из телерепортажа с хоккейного матча, - начал он. — «Проброс вдоль ворот. Короткая передача! Удар! Шайба летит в комментаторскую кабину! Шфишток и шмена шоштафа…»

Петров и Михайлов, переглянулись и рассмеялись.

- Спортсмены народ простой, - прокомментировал Валерий, взглянув на партнеров по тройке. – Трави еще.

- Комментатор Николай Озеров, - продолжил Фима, - возмущается: «Оголтелая финская хокейщина без предупреждения обыграла советскую команду в финале».

Это тоже вызвало смех, но с грустинкой, что называется «не сыпь мне соль на раны», поэтому Фима быстро поправился:

- «В 1874 году канадские хоккеисты впервые стали пользоваться раковиной для защиты паха. В 1974 году они впервые стали пользоваться шлемом, - он сделал короткую паузу, - То есть прошло сто лет, прежде чем они сообразили, что мозг также является жизненно важным органом».

Тут уж наши хоккеисты заржали от души, эта тема была им хорошо знакома:

- А вот еще, - не унимался Фима, - интервью со знаменитым хоккеистом Бобби Халлом: «Скажите, трудно было вам научится так здорово играть в хоккей? Как вам сказать, тяжело только… первые два зуба, дальше легче».

Тут к бортику подошла целая толпа хоккеистов, среди которых были Виктор Тихонов и Владислав Третьяк:

- Что не пускает? – спросил тренер, имея в виду Фиму в ватной телогрейке. – Чей пацан?

- Я ваш, Виктор Васильевич, - четко ответил Фима, чем вызвал еще один громоподобный взрыв хоккейного хохота. Ворота на площадку открыли и все хоккеисты, едва не потащив с собой Фиму, вывалились на лед.

Глава 38

На этот раз Ефим проснулся или материализовался у себя в 2017 году в свое обычное время, примерно к восьми утра. В его памяти все еще живо пульсировал привычный его «сон наяву», их с Юлей возвращение с тренировки по фигурному катанию.

На льду девочка превращалась в настоящую фею, грациозную и уверенную. Фима с восхищением наблюдал за её катанием, чувствуя, как его сердце замирает от восторга. Он как мог подбадривал ее. А после тренировки, юноша и девушка возвращаясь назад, к себе в Марьину Рощу, обсуждая всё на свете: от сложных фигур на льду, до математических задач. Фима чувствовал себя вполне счастливым. Эта школьная дружба стала для него важной частью жизни в Москве 1977 года — времени надежд и мечтаний, когда всё казалось возможным.

В какой-то момент Юля, притомившись, даже задремала на Фимином плече. Наконец он проводил ее до дома и вернулся к себе, к скучающему в одиночестве щенку Симке, поскольку родители все еще были на дачном участке и должны были вернуться только завтра, когда у него был назначен матч по баскетболу…

И вот, расставшись с советским прошлым он снова в «светлом будущем», но в голове - мысли о той параллельной реальности, переносясь в которую, он воспринимал свою взрослую жизнь как сон. В том числе красавица мулатка Софи там, в прошлом, не казалась ему такой реальной как здесь и сейчас, когда спала, разметав роскошные кудри на подушке.

Но он не мог не думать о встреченных людях: о семействе Петра Капицы, о Валерии Харламове, с которым столкнулся на тренировке в ледовом Дворце спорта и которому оставалось жить всего пару лет. Хотелось как-то помочь ему и остальным, не знающим своего будущего. В отличие от него. Хотя и он - тоже не был уверен, что в этих его «снах наяву» случится все так, как уже было с ним однажды. Он даже не воспринимал происходящее так уж всерьез, до того момента, пока не оказался нос к носу с трехголовой легендой отечественного хоккея.

Вот об этом он и думал, проснувшись солнечным утром в марсельском коттедже родителей Софи. То, что за ним самим охотились некие недоброжелатели, просто завистники или может быть конкуренты - как-то ушло на второй план. Утро оказалось то ли мудрее вечера, то ли наоборот глупее?

Он не стал будить подругу, тихонько выскользнул из-под одеяла, натянул трусы, джинсы, футболку, вышел из комнаты. В гостиной уже пили кофе хозяева, Марго даже видно куда-то собралась, поскольку поправляла на буйных волосах платок в стиле «тиньен», традиционный способ повязывания головного платка, характерный для креольской культуры Карибских островов. Ефим бывал в туристических поездках и на Мартинике, и на Гаити, видел, как там женщины повязывали себе платки на головы в виде тюрбана.

- Доброе утро! – поздоровался он с как бы тестем и тещей.

- Софи не хочет вставать? – спросила Марго.

- Пусть понежится, - улыбнулся Ефим, принимая из рук хозяйки кофе.

- Знаешь, Эфим, в детстве Софи мечтала стать балериной, - произнесла Марго со вздохом. - А потом — адвокатом. А теперь спит в комнате, где когда-то училась вязать узлы. У нас же морской город и эту чепуху им задавали в школе! Представляешь? Вот и вы с ней — как морской узел: крепкий, но слишком сложный, чтобы его распутать.

Ефим понял намек на некоторую неестественность, с точки зрения матери, их отношений. Её метафора легко бы могла сыграть против неё самой — она ведь тоже когда-то «завязала узел», выйдя за белого марсельца, а теперь не видит в Софи «повторение своих ошибок».

- Ты прости, Ефим, мы не хотим показаться грубыми, - решил чуть смягчить слова жены Жан-Пьер. По всей видимости та - то ли плохо выспалась, то ли он сам, Жан-Пьер сплоховал. - Софи… она же ещё верит, что любовь — это кадр из Инстаграма. А жизнь — нет. Ты говоришь, у тебя в Москве строительный бизнес? Мой дед строил доки здесь, в 50-х. Знаешь, что он говорил? «Кирпичи не лгут. Только люди».

- Почему ты решил, что у меня строительный бизнес? – переспросил Ефим с улыбкой. – Я не помню, чтобы об этом говорил.

- Как-то раз Софи нам звонила, - пояснила Марго, - и ты в это время что-то строил. Она так и сказала: «Эфим строит»!

Подумав немного, он пояснил:

- Наверное не что-то, а кого-то? Я кого-то «строил» в ее присутствии. Ну, это в смысле знаете s'aligner comme un défilé (выстраивал как на параде), руководил, короче говоря.

Жан-Пьер, потомок докеров, тоже решил невзначай проверить Ефима на прочность. Хотя возможно он слышал что-то про «тёмные дела русских бизнесменов», боялся, что дочь может оказаться не в то время, не в том месте, не с тем человеком.

Ефим же смотрел на них своими добрыми, все понимающими глазами. Он не собирался о чем-то спорить или что-то доказывать людям, мелькнувшим сейчас на его пути. Он вспомнил как мама иногда говаривала ему в детстве на идише и тут же переводила: «Даже пробелы в свитке Торы священны». Это что-то вроде русского «Слово серебро, а молчанье золото».

Две жены назад, он порой забывал про это, но теперь ему даже вспоминать это просто правило не пришлось, оно буквально жило в нем. И еще он интуитивно почувствовал некие пробелы в истории Софи, всё, что родители не договаривали, всё, что она прятала от него за улыбкой модели.

Ведь все люди, понимая это или не понимая, непроизвольно вертят в умах, как в руках невидимую игрушку дрейдл с древними буквами «нун», «гимель», «хей» и «пей». У всех все та же вечная игра: чудо, катастрофа, минувшее, обыденность. И что же, он будет теперь как слепой сборщик осколков, пытаться склеить их разбитое зеркало? Ну да, предки Софи плыли в судовых трюмах, в цепях. Теперь она летает бизнес-классом, но цепи всё те же — стыд, молчание.

Ефим неспеша отпил кофе, который оказался очень и очень неплох, медленно, переводя взгляд на фото Софи-подростка на стене на ее родителей с улыбкой произнес:

- Вы по-прежнему думаете, что я её купил? Понимаю…

- Нет, нет, - одновременно замахали руками супруги. Но Ефим не обращал на них внимания, и только что-то сложив в своей голове некий «пазл» весомо произнес:

- В России тоже есть поговорка: «Счастье не продается, но… часто арендуется». Но я и сам не сдаюсь в аренду, и никого не беру. Хотя Софи ни в чем не нуждается, конечно.

Тут к нему пришел на помощь Симка, завилял хвостом, посмотрел в глаза, Ефим нагнулся к нему, погладил по голове:

- Я ведь тоже, как и вы пытаюсь понять: как эта девочка с кудрями, как у вашей статуэтки, - при этом он кивнул головой на антильский сувенир, амулет, - заставила меня лететь сюда, вместо того чтобы спокойно подписывать контракты.

Ефим, конечно, немного передергивал. Ему и самому удобнее было исчезнуть на время из Швейцарии. Не важно куда. Но родителям Софи знать об этом было вовсе не обязательно.

- На Мартинике есть история про Zombi Cayement — мертвеца, который притворяется живым, чтобы обмануть девушек. Он всегда приходит с подарками. Ты не из таких, да? – Марго спросила это все с улыбкой, но в то же время, беспокойство ее было вполне серьезным и, как ей казалось по-матерински, обоснованным.

Ефим взглянул на нее, перевел взгляд на Жан-Пьера:

- Мне что не давать Софи денег? – спросил он, недоумевающе разводя руками. – Может отправить ее работать? Пока я отправил её учится в университет. И, кстати, у них там, в программе нет ничего про зомби, насколько я понимаю.

Ее мать, думал он, Марго боится, что Ефим «новый работорговец». Все чего-то боятся, и он сам тоже боится, что стал тем, о ком меньше всего думалось - купцом, который меряет душу золотом. Но разве не ради золота он жил, оправдывая себя тем, что на него можно однажды выкупить чужую боль и вернуть её как дар, которым человек уже может сам распорядиться, по своей воле. Ведь если на волчке выпадет буква «хей», значит, Бог смотрит, но молчит.

Он и тогда промолчал, когда Софи однажды его спросила: «Ты ведь тоже меня используешь?» Ну что ответить и как сказать, что молчание, может быть, вовсе даже не согласие, а молитва, которую читают шёпотом, стоя перед невидимым Ковчегом. Ефим ясно видел их страхи — две стороны одной монеты. Марго боится, что он купит Софи. А он боится, что не сможет заплатить за её счастье. Ведь одних денег мало. Иногда… нужен еще волчок дрейдл, или его величество случай.

Цена человека не только в монетах, а еще и в пробелах между буквами. В том, что остаётся, когда слова заканчиваются. Жан-Пьер, пытаясь немного смягчить слова не выспавшийся супруги, тоже напомнил ей:

- Марго… Он же не «карибский зомби», это парень с других краев, с востока!

Потом он обратился к Ефиму:

- Знаешь, в Марселе есть правило: «Прежде чем войти в порт, докажи, что твой корабль не дырявый». Может, расскажешь, зачем тебе наш порт?

- Просто-напросто Софи скучала по вашему солнцу, - пояснил Ефим. – А ваш порт мне не нужен. Мы вообще-то проездом в Париж, мой бизнес там.

Неожиданно Софи, в шелковом антильском халате открыла дверь своей комнаты и замерла на пороге, она явно слушала их разговор. В основном то, что говорили родители, причем путано, повторяясь, об одном и том же: о ней, о деньгах, о том, кто кого купил?

Ефим обернулся, посмотрел на неё, перевел взгляд на снимок её же, подростка в балетной пачке, висящий в рамке на стене. Чем только она не занималась в детстве.

- Вы всё ещё видите меня этой девочкой? – она показала на фотографии. - Той, что улыбается, даже когда в раздевалке её дразнили «банановой кожурой»? Или той, что рыдала в метро после кастинга, где продюсер сказал, что «мулатки годны только для нижнего белья».

- Софи… - сказал Марго, - Мы не это имели в виду.

- А я это! Когда я звонила папе, - она посмотрела на Жан-Пьера, - он всегда говорил: «Держись, это же мода — там все нервные». А ты, мама, советовала молиться Святой Люсии, как будто мои слёзы — это недостаток веры!

- Мы растили тебя сильной! – ответил отец. - Думали, ты справишься…

Софи, подойдя к Ефиму, обняла и прижалась к нему:

- А он спросил: «Почему у тебя глаза печальные? И купил билет в Париж лишь для того, чтобы я сожгла там всё: контракты, платья, даже «паспорт модели», Zed Card. Это был не подарок, мама. Это были похороны! Ваша дочка умерла.

- Но не стала зомби, - улыбнулся Ефим. – А возродилась, как птица Феникс.

- И что? Ты думаешь, мужчины в его мире помогают просто так? – решила немного поспорить Марго. - На Мартинике таких называют…

- Не говори мне больше про эту Мартинику! Ты сама сбежала оттуда в 20 лет, чтобы выйти за белого парня! Ты сменила «вуду» на «вуаль» католички, только чтобы тебя не считали дикаркой! А теперь учишь меня, как жить?»

- Софи! – Ефим нежно похлопал ее по обнимающей его ладошке. — Это твои родители, имей уважение.

- Да! И поэтому они должны услышать, - возразила девушка. - Вы спрашиваете, купил ли он меня? Да, купил. За ту цену, которую вы не заплатили — за счастье здесь и сейчас. Когда я сказала ему, что ненавижу своё тело за то, что оно всем «нравилось», он нанял мне психолога, а не стилиста. Да, мне иногда бывает стыдно, что он платит. Но вам разве не стыдно, что вы не меня не слушали?

Никому не нравится, когда обнажает раны. Родители наконец сообразили, что их «сильная» дочь возможно жертва системы, которую они несколько романтизировали, либо чего-то про не хотели знать.

Ефим тоже смекнул, что его роль несколько сложнее, он явно недооценивал свое реноме «спасителя». А Софи, защищая его, впервые открыто заговорила о своей боли:

- Помню лет в 17, стою перед зеркалом в узкой раздевалке, кожа блестит от слоя масла для съёмок «тропической коллекции». За спиной — шепчутся две модели-блондинки: «Смотри, «шоколадка» опять вся в жире. Может, её на мыло пустят?» А другая: «Мулатки только для экзотики. Следующий кастинг — нижнее бельё, там её и место». Я хотела воткнуть в них кисть для макияжа, словно нож.

Она явно переживала это снова и снова, судя по затуманившимся глазам, но наконец вернулась в настоящее из воспоминаний:

- Они называли меня «шоколадкой», — голос Софи задрожал, но она держалась. Пока. — А ты знаешь, мама, что хуже всего? Я начала верить, что моя кожа — это костюм, который можно снять!

Марго невольно уронила ложку, услышав такое.

- Я бежала по парижской улице, смывая дождевой водой «тропический» бронзер, пальцы набирали твой номер мама, а ты в ответ: «Софи, ты же взрослая. Не ной, а работай!» Ты сказала: «Не ной», —повторила Софи. — А я хотела умереть!

Марго вскочила, опрокидывая стул. Её тиньен сполз набок, обнажая седые корни. Она сделала шаг к дочери, но останавливается, будто ударилась о невидимую стеклянную стену.

- Однажды фотограф на съёмках «случайно» порвал платье, а когда я вам позвонила вы ответили: «Не драматизируй, это же профессия!»

Ефим увидел, как Софи наконец плачет — беззвучно, по-детски всхлипывая. Он понял, что пока можно остаться в тени.

Марго, уронив на пол платок, произнесла:

- Прости, — уронила слова в тишину. — Я… я боялась, что моя боль тебя заразит.

Софи смотрит на платок, затем на мать. Между ними дни, месяцы. Сложившиеся в годы молчания, как пропасть. Софи, машинально поднимая платок, вдруг ощутив ткань — ту самую, из детства. Она помнит, как мама повязывала ей тиньен перед школой: «Пусть видят, какая ты королева».

Первой двинулась к дочерни Марго. Она обняла Софи так, будто та всё ещё та девочка с косичками, которую дразнили в школе. Её пальцы гладят спину дочери, как клешни краба, неуклюже, но Софи не отстраняется.

- Ты не костюм, — шепчет Марго. — Ты мой огонь.

Софи всхлипывает в её плечо: «А ты… ты мое море.

Ефим отвернулся на мгновение, наблюдая, как за окном пролетела большая чайка. Он понимает, что эти их «обнимашки» — это не полное примирение, а начало долгого пути. Как репатриация через поколения.

Жан-Пьер, стоявший в дверях, неслышно ушел варить кофе. Через пять минут он поставил перед женщинами две чашки — с ромом для Марго, с мёдом для Софи.

Марго, попробовав, рассмеялась сквозь слёзы

- Слишком сладенько.

- Как мы с тобой, — отвечает Софи, и впервые за годы их смех зазвучал в унисон.

- Ой, надо же вас накормить, - опомнилась Марго, - вы едите с утра яичницу с луком?

- С луком, солью, - ответил Ефим? - и слезами. Как полагается,

- Но я надеюсь вы не торопитесь, побудите у нас? – взяла себя в руки Марго, почувствовав, что кажется сама наговорила немного лишнего. А все из-за мужа, который становится с годами слишком торопливым.

В общем, утро началось с трещины. Точнее говоря, фактически возникла раньше, просто сейчас ее все почувствовали. Софи еще ощущала на губах горьковатый, сквозь сладость меда привкус утреннего кофе и слов матери.

Ефима, молча отнес чемоданы к двери. Он ни с кем, ни о чем не спорил. Софи вызвала такси. Жан-Пьер вяло попытался предложить себя в качестве шофера, но этого явно не требовалось. Прощанье было скомканным.

Только пес Симон пару раз недоуменно гавкнул, пытаясь навести порядок в этой пестрой стае.

Поезд TGV отходил из Марселя ровно в полдень. Они сели у окна. Симка привычно улегся на полу, высунув язык. Софи прижала лоб к стеклу, наблюдая, как город растворяется в золотистой дымке. Рельсы запели стальную песню, и вагон рванул вперед, унося прочь крики чаек, запах лаванды и недоговоренности.

- Париж через три часа, — прошептала она, будто пытаясь приноровится ко времени. Ефим посмотрел на ее пальцы, нервно перебиравшим бахрому полупрозрачного шелкового шарфа.

Поля, мелькавшие за окном, сменялись лесами, потом снова полями — словно страницы старого альбома, где время течет иначе. Где-то под Лионом Софи накрыла его ладонь своей:

- Ты считаешь, что я не права? — конец фразы потерялся в грохоте тоннеля и мельканье ламп, в свете которых она видела глаза Ефима, почему-то показавшиеся ей такими бездонными и загадочными, словно в них отражалось все время нашего мира, все его радости и горести.

Поэтому, когда грохот закончился и они снова вынырнули на свет божий, Софи сама же себе ответила:

- Ну конечно я была не права. Я ведь так много хотела еще показать тебе в Марселе.

На Лионском вокзале их встретили трепещущие огни, равнодушные ко всему, в том числе и ссорам с родителями. Ефим взял чемоданы, а Софи задержала взгляд на электронном табло: «Марсель — 775 км». Столько же километров было между небольшим утренним скандалом, погасшим едва начавшись, и этим мигом, где ее пальцы вновь искали его руку.

Глава 39

Пока поезд проносился сквозь живописные пейзажи Франции, Ефим, глядя в окно на мелькающие за окном поля и виноградники, размышлял, вспоминал. Софи хотела было с ним перемолоть косточки своей матери, но в какой-то момент, наткнувшись на его спокойный, доброжелательный взгляд, только махнула рукой и сказала:

- Забудь! – и уткнулась в «Маленькую жизнь», купленную еще в аэропорту Цюриха. Ефиму на минутку стало неудобно, но в конце концов он решил, что едва ли сможет развлечь Софи лучше, чем профессиональный «убийца» времени.

На подъезде к Парижу он решил позвонить своему давнему приятелю Сержу Хацинскому. Достал телефон и набрал номер. Звонок был привычным для них обоих ритуалом — они всегда созванивались перед его приездом в Париж.

— Серж, привет! — произнёс Ефим, когда на другом конце провода раздался знакомый голос.

— Ефим! Как ты? — ответил по-русски Серж, со своим лёгким французским акцентом. — Ты в пути?

— Да, мы с Софи едем из Марселя, - признался Ефим. - Как твои дела?

— Всё отлично! – по-американски ответил Серж, который, как Ефим хорошо знал, был довольно такие меланхоличным по жизни, грустным человеком, склонным к бесконечной рефлексии. - Я только что провел выставку в галерее. Там несколько работ отца, которые хочу показать тебе.

Ефим улыбнулся. Серж всегда с энтузиазмом говорил о своём покойном отце — художнике и антикваре, чьи работы были не очень известны широкой публике, но его жилье в центре города оказалось настоящей сокровищницей - стены украшали картины, а полки ломились от старинных предметов.

— Я помню квартиру твоего отца. Она как музей! — сказал Ефим.

— Мастерская в твоем распоряжении, у тебя есть где остановиться! — ответил Серж.

- Ты же знаешь, что я как правило живу в «Рице», - возразил Ефим, оценивший, тем не менее, тепло их дружбы, поддержку своего друга. Приятно было осознавать, что всегда можешь рассчитывать на кого-то в этом городе, который благодаря Хацинскому, стал для него родным. — Но мы с Софи будем рады повидать тебя!

— Отлично! Жду вас с нетерпением. И обязательно ужин в Le Printemps — я прямо сейчас бронирую столик на троих!

Ефим машинально кивнул, хотя Серж этого не видел. Он уже чувствовал, что этот вечер станет началом их новых приятных мгновений в Париже:

— Спасибо, Серж! Мы скоро. Увидимся!

Положив телефон в карман, Ефим посмотрел на Софи, которая, читая книгу, время от времени отвлекалась на пейзажи за окном, а ее ушки были проводниками ее любопытства. В её глазах, когда она к нему повернулась, прозрачно отражалась мечта о новом погружении в мир искусства и богемы. Поезд мчаться к их общей цели, которую они понимали каждый по-своему.

— Знаешь, — произнесла Софи, отрываясь от своих и прочитанных мыслей, — я представляю себе, как однажды мы будем рассказывать нашим детям об этом дне, когда мы с тобой снова отправились в Париж.

Ефим улыбнулся, немного печально, вспомнив анекдот из СССР про «снова хочу в Париж», в котором некто, никогда там не бывавший, туда «уже однажды хотел». Он знал, что для Софи это не просто символ человеческих свершений, а в недалеком прошлом еще и олицетворение мечты о свободе и новых горизонтах. Ну и - немного символ разочарования, как же без этого.

Когда поезд наконец остановился на парижском вокзале, они вышли на платформу под звуки далеких гудков, шороха и повизгивания чемоданных колесиков. Париж встретил их своим обычным шармом, для кого-то кажущегося неповторимым. Хотя и неповторимого тут тоже конечно хватало более чем.

Жизнь давно уже сделала Ефима гражданином мира, так уж сложилось. Вот и сейчас, по прибытии поезда на вокзал, в его глазах светилась уверенность, а на губах играла лёгкая улыбка. У него уже не было ощущения, как в первый раз, что впереди их ждёт нечто особенное, но все равно, что-то в этом роде в душе приятно теплилось.

Софи с ее ненадолго потускневшими, но опять яркими глазами, мечтательным взглядом вся была как тепло южного солнца. Как свежий морской ветер, который приносит с собой ароматы моря и свободы. Её смех напоминал звуки флейты, а мысли о жизни и любви были снова полны искренности и девичьей непосредственности…

Отель «Риц» в который они приехали, в свое время стал большим разочарованием Ефима. Но он был запечатлен в его любимом фильме «Как украсть миллион». Это было именно то место, где жил главный герой в исполнении Питера О Тула. И Одри Хепберн кажется тоже там бывала, если не во время съемок, то после.

В СССР этот фильм показали только в 1975 году, лет на пять-шесть позже, чем во всем остальном платежеспособном мире, который принято называть цивилизованном. Советским властям, наверное, хотелось, чтобы зрители увидели: на проклятом Западе одни мошенники и обманщики. Однако большинство советских зрителей идеологии показа не просекли. Они просто восхищались великолепной Одри Хепберн и с интересом следили за развитием авантюрного сюжета, фильм посмотрели почти 25 миллионов человек, в том числе и юный Фима Гофман.

Когда Ефим впервые оказался у этого отеля вживую, выяснилось, что это просто… небольшая секция на довольно скучной, геометрически правильной Вандомской площади. Но голливудские операторы так все обыграли в том кино, что это выглядело великолепно - суметь надо. Сняли так, как будто на площади возвышается нечто - отель Ritz! Знаменитый отель Ritz. Может быть, один из самых знаменитых, если самый в Париже. По крайней мере так казалось юному Фиме, после сеанса. На деле это была довольно скромная роскошь буржуазии. В Париже предостаточно другой, настоящей королевский роскоши…

Потом Ефим регулярно останавливался в этом отеле, не смотря на заоблачные цены. Иногда он встречался там со своим партнерами по бизнесу, но в этот раз - просто так. Типа по привычке.

Когда они вошли в отель, Ефим почувствовал себя частью чего-то большего. Элегантный интерьер, изысканные детали и атмосфера сдержанного шика, продуманной утончённости сразу же окутали их. Софи тут же надела на себя маску красивой куклы, эдакой смуглой Одри - не разглядывала в упор хрустальные люстры с мраморными колоннами, разве что, краем глаза. Ефим же пытался осознать, что вот он – здесь, в одном из самых престижных мест. Но в четвертый или пятый раз, и, скорее всего, не в последний - это уже было трудновато.

На ресепшен их встретила приветливая девушка, которая, извинившись за то, что в отеле идет ремонт, быстро оформила регистрацию. Ефим и Софи ничего такого не заметившие, во всяком случае рабочих в касках. Они получили ключи от своего номера, поднялись на лифте, и когда двери открылись, перед ними предстали просторные, роскошные комнаты и великолепный вид на площадь с той самой колонной. Пес Симка проследовав в номер, растянулся ан ковре и зевнул.

— Это просто невероятно! — воскликнула Софи, глядя в окно. — Я никогда не думала, что окажусь здесь.

Ефим улыбнулся ей в ответ. Он догадывался, что присутствует в моменте «записи» ее новых воспоминаний об их совместной жизни:

- Вечером прогуляемся, а прямо сейчас мне надо смотаться в пригород, - сообщил он.

- Я с тобой, - тут же сказала Софи. Ефим недоуменно показал рукой на интерьер:

- А как же все это? Тут тебе делать-не-переделать селфи? И кто выгуляет Симку.

Пес жалобно заскулил. Софи заколебалась, потом лукаво улыбнулась, и, подойдя к Ефиму, прислонилась всем своим теплым телом.

- Ну, это само собой, - тут же согласился он, обнимая девушку и погружались в магию города любви и вдохновения. Впрочем, Цюрих и Марсель были для них двоих точно такие же…

Через час он вышел из своего отеля на Вандомской площади и направился к станции метро. Ему не хотелось брать с собой Софи на фабрику, точнее в цех, где на него работали сорок или пятьдесят вьетнамских швей, под руководством надежного французского араба. Или арабского француза. В том районе жизнь текла своим чередом, вдали от туристических маршрутов. Поездка в пригород по желтой ветке должна была занять в один конец меньше часа.

Подъезжая, позвонил своему управляющему. Тот сделал вид, что очень рад его неожиданному визиту. Когда Ефим вышел на улицу, он оказался в парижском предместье, где среди серых многоэтажек и шаурмичных, ковался «французский шик» для тех, кто верит в сказки, но не хочет платить за них полную цену. Ефима встретила атмосфера рабочего района: шумные улицы, запах свежей ткани и гудение машин.

— Ну что нет «Gucci» с одной «С»? — вздохнул радостно встреченный Ефим, заходя в цех и разглядывая свежую партию сумок.

— Нет проблем! — бодро отрапортовал мастер Самир. — Это может быть не ошибка, а винтаж! Итальянцы в 70-х тоже экономили буквы!

Портнихи лихорадочно пришивали подкладки к курткам «Moncler», которые через час должны были отправиться в аутлет под Версалем. Бабушка Тхи, старейшая работница цеха, как всегда, пришивала бирки Fabriqué à Paris.

— А если проверка? — спросил Ефим.

— Какая проверка? — фыркнул Самир. — Мы не подделываем, мы… локализуем производство! Франция — мультикультурная страна, вот и у нас интернациональный коллектив!

Вьетнамские швеи работали в цехах, сосредоточенно создавая небольшими партиями одежду и текстильные изделия. Ефим был впечатлён их мастерством и трудолюбием.

На стене висел сертификат: Goffman & Co. — Partenaire officiel de la mode parisienne.

— Главное — презентация! — снова вздохнул Ефим. — Если продавать дешёвку с пафосом — это уже не дешёвка, а «доступный люкс»!

Но ведь все работало. Клиенты — русские туристы, африканские дилеры и даже парочка парижских инфлюенсеров. Самир умел рассказывал им про «эксклюзивные фабричные секреты» с таким выражением лица, будто вот-вот раскроет тайну масонов.

Он прошёл по цеху, наблюдая за процессом работы. Портнихи с ловкостью управлялись с машинками, их руки двигались быстро и уверенно. Ефим заметил, как они общались между собой на родном языке, создавая атмосферу дружелюбия и сплочённости.

Но, конечно, главное, что его интересовало это бумаги, которые иногда не мешало проверить собственноручно. В свое время он выкупил фабрику за бесценок у человека, который был недоволен положением дел. Ефим предполагал, что этот актив должен стать проблемным, если не хуже. Он не предполагал, что производство задержится в его руках на годы. Однако стоило заменить управляющего, соединить его с мелкооптовыми покупателями в Москве и вот уже года три, цех приносил ему стабильный, ощутимый доход.

После экскурсии по фабрике Ефим еще встретился со случайным менеджером, чтобы обсудить условия сотрудничества. Обычно этим занимался управляющий. Они поговорили о качестве продукции, сроках выполнения заказов и возможностях расширения. Ефим очень и очень приблизительно понимал важность этих переговоров для своего удаленного бизнеса.

По завершении встречи он вышел на улицу, чтобы ехать назад, в Париж с чувством удовлетворения. Поездка укрепила его связи с производством, и позволила лучше понять людей, которые на него работали. Возвращаясь в центр, Ефим немного поразмышлял о том, как важно правильно оценивать каждого человека в цепочке создания и продвижения продукта…

Но очень скоро его мысли вернулись к происходящему в 1977 году, к людям, с которыми он ненадолго расстался. Очень не хотелось быть хроно-штрейхбрехером. Он уже немного скучал по тому времени, по людям.

Поэтому где-то у станции «Олимпиад» он прикрыл глаза и сосредоточился на Москве 1977 года, чтобы туда перенестись, то мгновенно проснулся в своей комнате, в квартире родителей. До звонка будильника оставалось примерно полчаса.

Фима, не торопясь встал, покормил щенка, позавтракал сам. Потом стал дожидаться Юлю, которая обещала прийти чтобы, в благодарность за вчерашнее сопровождение её на тренировку, сегодня поболеть за Фиму на баскетболе.

Тем не менее, он гадал: придет девочка или нет? И она пришла, что было приятно - раздался звонок, Фима бросился к двери и обнаружил немного смущенную, но решительную Юлю на пороге. Обрадовался ей, но не удержался, чтобы ее не подколоть:

— Ты? Чего тут? — спросил он, сделав вид, что забыл свое приглашение.

— Ну… ты же говорил, что важный матч… — начала бормотать Юля, глядя куда-то в сторону.

— А это что такое зачем? – указал он на рулон ватмана у нее под мышкой.

— Ну… чтобы поддержать… - тихо проговорила девочка, готовая уже рвануть назад и поэтому Фима чтобы не бежать за ней вдогонку, заключил ее в объятия и раскрыл свой мимолетный заговор:

- Шутка! Ну Юля! Надо же понимать юмор! Я очень рад тебя видеть! Очень! - и он дважды чмокнул ее в щеки.

- Дурак, самый настоящий, - проговорила она, не пытаясь вырваться из его объятий, а он колебался не запечатлеть ли третий поцелуй - на устах растерявшейся девушки, но решил, что не стоит торопить события.

Вскоре под окнами прогудел автобус, и Фима с Юлей вышли из дома и присоединились к команде с болельщиками. У некоторых игроков тоже были свои фанаты, родственники и знакомые, не только у Фимы.

Еще они заехали за Витей, который уже ждал у своего подъезда и покатили в дворец спорта. Играли снова в зале Дворца спорта «Труд», со слегка потертым, но еще крепким паркетом, с немного выцветшими плакатами на стенах: «Спорт — норма жизни!», «В здоровом теле — здоровый дух!». У одной из стен красовался бюст Ленина, словно наблюдающего за игрой, точнее эдак задумчиво глядящего поверх всего. Трибуны были не вовсе пустые, заполнены рабочими, их семьями и коллегами, атмосфера сложилась самая дружелюбная. Некоторые жевали утренние бутерброды с вареной колбасой. В зале волнами появлялись и исчезали запахи одеколонов «Красная Москва» и «Шипр», новых спортивных костюмов.

Переодеваться снова пришлось прямо на трибунах. Опять предматчевая суета. Судья в синей форме поднял мяч «Орлёнок» советского производства, чуть жестковатый, но уже привычный для игроков.

Наконец раздался стартовый свисток и сразу же стало понятно, что в их команде «Металлург» сделали ставку на молодежь. Фима был не единственный такой.

Несмотря на юный возраст, он не растеряется, его дриблинг был быстр и выверен, пасы — резкие и неожиданные, но точные. Однако соперники оказались физически сильнее, и первые очки все-таки достались им. Валера пока присматривался, действуя осторожно, но вскоре мощно атаковал под кольцом.

«Энергия», команда противников резко усилила давление, используя грубую силовую игру. Фима получил пару неприятных толчков, но не собирался сдаваться, а наоборот, принялся заводить команду. Он обвел двух защитников, сделал проход под щит и отдал эффектный пас за спину Валере

Похоже Фима в свои 14 лет, худощавый, не очень высокий, но быстрый, с цепким взглядом, несмотря на юный возраст, стал уже известен в узких кругах как перспективный и опасный игрок.

Как и Валера, студент физкультурного института, высокий, довольно мощный, с уверенной игрой под кольцом. Он был взят в команду как самая настоящая «тяжелая артиллерия».

Остальные в их команде заводчане разного возраста, игравшие кто для поддержания здоровья, кто-то — по старой привычке. А вот их соперники другая полузаводская команда «Энергия» были по виду и настрою более опытные, физически крепкие игроки, без ярких «звезд», конечно, но с ровным составом.

«Металлург» снова начал атаку. Фима получил пас от соратника по команде, видимо некоего заводского слесаря, дяди Васи:

— Держи, пацан! — крикнул тот хриплым голосом.

Поймав мяч, Фима, двигался как ртуть: два быстрых удара мячом об пол, финт и вот он уже проскочил мимо коренастого защитника из «Энергии».

— Ого, шустрый! — крикнул кто-то на трибунах.

Но соперники не лыком шиты — их центровой, здоровый детина с усами выбил мяч из рук другого фиминого одноклубника и рванувшись вперед мощно закатил первые два очка.

Валера, высокий, довольно широкоплечий парень, хотя и мирный, дружелюбный по виду, присматривался, изучая игру соперника. Разыгрывая, он передал пас Фиме, скомандовав «Вперед!», тот снова бросился на прорыв, но его грубо остановили мощным толчком в бок.

— Фол! — негодующе закричали немногочисленные болельщики.

Судья свистнул, но игра продолжилась, любители баскетбола 70-х жили своей жизнью. Пришлось судье свистеть повторно и долго… Но Фима этого уже не видел, снова перенесшись в парижское метро 2017 года. Последнее, что он почувствовал и услышал это арбузный «бум» его головы о паркет.

Глава 40

Ефим открыл глаза в поезде парижского метро и увидел перед собой ухмыляющееся смуглое лицо. Поскольку его только что в 1977-м толкнули так, что он повалился на площадку, в нем бурлили по этому поводу недовольство и гнев, и мужчина не нашел ничего лучшего как без размаха отмахнуться ладонью справа, отвесив хорошую оплеуху склонившемуся над ним человеку, словно его голова была баскетбольным мячом.

Тот оказался совсем нетяжелым, словно этот самый пустой мяч и полетел вслед за своей головой на тонкой шее влево по проходу вагона, к счастью, оказавшегося не заполненным пассажирами. На Ефима тут же начали «наезжать» два других смуглых парня, видимо приятели того худощавого, что оказался кверху тормашками:

- Espèce de bouc, qu'est-ce que tu fais! (Козел, что ты делаешь!)

Ефим встал, показал им на отлетевшего и очень весомо распорядился:

- Подберите. Своего. Приятеля, - но эти три слова были высказаны столь безапелляционно, что два арабских юноши без лишних раздумий и препирательств отправились выполнять порученное.

А он снова сел на прежнее место, извинившись перед соседями за причиненное неудобство. Слева от него оказалась женщина весьма неопределенного возраста, крашенная блондинка лет то ли сорока, то ли шестидесяти, худощавая особа, которая с приветливой улыбкой сообщила ему:

- Вы, наверное, задремали? Эти типы не меньше минуты подшучивали над вами.

- Да, задремал, - ответил Ефим, не говорить же, что он путешествовал во времени. – Мне казалось, что ненадолго?

- Когда я подсела, вы вовсю сопели, - пояснила пассажирка со смешком и Ефим подумал, что хроно-вояжи, которые он предпринимал не в первый раз, находясь в каком-нибудь транспорте, нужно как-то упорядочить. Лучше не делать этого в общественном месте. Если они, конечно, еще повторятся? Вдруг Фиме на соревнованиях по баскетболу проломили череп?

- Эти арабы обнаглели, - склонившись к нему сказал другой пассажир, тот, что справа.

- Наверное я был неправ, - предположил Ефим, пожав плечами. – Не разобрался спросонья.

Но пассажир, а это был довольно молодой, но при этом представительный мужчина, коротко стриженный, в темной куртке и солнечных очках, задранных на макушку, только ухмыльнулся, одобрительно сжал ему руку ниже локтя и произнес:

- Нам французам нужно держаться друг за друга!

Ефиму не осталось ничего другого как кивнуть на это странное по отношению к нему предложение.

А на выходе из метро он позвонил Софи, и та сообщила, что сидит в баре отеля со встреченной тут знакомой. Туда он и направился.

В вестибюле, плавно перетекающем в бар, Ефим обнаружил, что подруга находится в компании высокой блондинки и какого-то плотного и тоже не мелкого парня, одетого довольно небрежно для интерьера отеля «Риц», в каком-то как бы потертом, местами рваном худи и только подойдя поближе, он смекнул, что потертость - явно искусственная, живописная, продуманная неким дизайнером с мировым именем.

Он чмокнул Софи, широко улыбнулся и поздоровался с новыми знакомыми своей подруги.

- Представляешь, Эфим, - сообщила Софи. – Я встретила Нину, мы работали вместе.

Белокурая модель протянула ему руку, он вежливо поклонился, подержав нежную ладошку в своей. Затем они обменялись рукопожатиями с ее парнем в худи, и Ефим решил немного пошутить, сказав ему с приветливой улыбкой:

- Я подумал: что за парижский клошар заскочил к нам на огонек в такой рванине?

Парень, чье лицо показалось Ефиму смутно знакомым, подумав мгновение над его словами, тоже улыбнулся, поняв намек, и пояснил:

- Если клошар, то из Лос-Анджелеса, потому что это худи мне подарил Джастин Бибер, он как раз собирается запустить свою линию одежды. Оно вообще-то пока существует чуть ли не в единственном экземпляре. Джастин стянул его с себе и натянул на меня. Прикинь!

- Я Ефим Гофман, – представился Ефим, надеясь, что после того, как он представился, собеседник тоже назовет себя, но тот молчал. И девушки не торопились его называть, так что Ефим решил не форсировать события и разузнать все потом у Софи.

Ведь в роскошном лобби парижского отеля царила атмосфера утонченности и элегантности. До прихода Ефима разговор троицы был веселый и легкий, а он не собирался портить компанию своем появлением.

Нина посмотрела на Софи:

— Ты выглядишь потрясающе! Какой у тебя стильный наряд! — сказала она, по всей видимости искренне восхищаясь. - Помню пару лет назад ты была девчонка-девчонкой, а потом раз, куда-то исчезла.

- Спасибо, Нина! – поблагодарила Софи. – Но до тебя мне далеко.

При этом она посмотрела на спутника модели, парня в модном худи, чье лицо по-прежнему казалось Ефиму знакомым, но возможно это было просто некое типичное лицо, подумалось ему.

- Мы должны еще встретиться с Сержем, – напомнил он Софи, и пояснил новым ее знакомым, — это мой старый друг, профессор Сорбонны, историк искусств господин Хацинский.

- Он русский? - спросил парень в худи. – Моя бабушка русская.

- Да, он российского происхождения, хотя сам родился тут, во Франции. «А вы говорите по-русски?» – тут же спросил Ефим на великом и могучем.

- «Ньемного», - ответил тот с улыбкой и таким акцентом, который явно выдавал, что это видимо единственное русское слово, которое он знал. – Аre you also from Russia? (А вы тоже из России?)

- Да, но сейчас мы живем в Швейцарии, в Цюрихе, - ответил Ефим по-английски, на что его собеседник тут же перешел на немецкий:

- Я частенько бываю там, катаюсь на лыжах и просто отдыхаю.

- Прошу прощения! – обратился к нему Ефим по-немецки, пока девушки обсуждали что-то свое. - Я не знаю вашего имени.

- Извините, я Лео, - наконец назвался он и еще раз протянул руку.

- О чем это вы секретничаете? – поинтересовалась Нина с улыбкой, глядя на мужчин.

- Мы обсуждаем странности немецкого языка, - начал выкручиваться Ефим, перейдя на международный английский. – Вот, например, в русском языке есть слово «парикмахер», вроде бы совершенно немецкое по слышимости, но сами немцы называют мастеров ножниц friseur, позаимствовав слово у французов.

- И у нас в Дании также, - сказала Нина.

- Если вы не заняты, можно прошвырнуться, - предложил Ефим. – Сходить к моему другу Сержу. Он человек гостеприимный. Не прогонит.

- Лео, - спросила Нина, - когда тебя в последний раз прогоняли?

- Я стараюсь до такого не доводить, ухожу сам, - ответил тот, по-прежнему эдак скромно и как бы немного смущенно.

- Мы уже побродили вчера по Монмартру, - призналась Нина, - там художники рисуют портреты прохожих на фоне старинных зданий. Чувствуешь себя частью волшебного мира, словно оказался в каком-то романе. Море эмоций. И еще там мы видели… три или четыре портрета Лео.

Тут явно был какой-то заговор против Ефима. Он недоуменно посмотрел на нового знакомого:

- Ну… я актер, - пояснил тот, пожав плечами.

— Это Леонардо ли Каприо, - тоже немного смущенно пояснила Софи, наконец догадавшись, что Ефим просто не узнал человека, которого, по их с Ниной мнению, можно было не представлять, его и так «все знают». - Ну помнишь мы ходили с тобой в кино? «Выживший».

- Тот, что на острове… современный Робинзон? – переспросил Ефим, фильмы года после восьмидесятого и до последнего времени включительно не считавший своим коньком.

- Нет, тот фильм с Томом Хэнксом, - терпеливо поправила Софи, - мы его тоже с тобой смотрели, но на Ютубе, а это в кинотеатре.

- И я говорю, - решил взять инициативу в свои руки Ефим. – Там Том, а здесь-то вовсе Лео! А вы знаете, друзья, когда я однажды бродил по Парижу, я понял, почему тут случилась Великая французская революция.

— Вот об этом я точно никогда не задумывался, - призналась кинозвезда в худи. – И в самом деле почему? Казалось бы, вот место - меньше всего для этого предназначенное! Может просто французы такие… задиристые?

При этом он украдкой повертел головой, чтобы убедиться, что из местных никто его не подслушивает.

- Париж – это переизбыток роскоши, - пояснил Ефим. - Каждый следующий король, каждый аристократ пытался построить что-то затмевающее предыдущих. А поскольку Париж не горел лет 600 или 700, то эта роскошь накапливалась.

Взять Лувр – это огромный комплекс, в котором каждый следующий король, вместо того чтобы счастливо жить в Лувре его предков… пристраивал очередной дворец, И в итоге этот Лувр превратился в полтораста тысяч квадратных метра роскоши. То есть вот это вот все в Париже - стало мне очевидно. Только тут я обнаружил, что она, эта роскошь просто бесит!

- В точку, - оживился Леонардо, глаза которого загорелись при этих словах. – Я ведь тоже чувствовал, что-то такое, но… не мог сформулировать.

- Тут даже деревянные дома простых людей, старые-престарые, облицовывали штукатуркой, - продолжил Ефим. - И поэтому они не горели. В Париже не было пожаров. Соответственно, все оставалось: и хижины, и все эти роскошные королевские дворцы. Правда хижины потом снесли во временя барона Османа.

- Вы историк? – поинтересовался Лео.

- Вообще-то по образованию я экономист, а по опыту работы финансист, - пояснил Ефим. – Но я из тех людей, кто во всем хочет дойти до самой сути. Поэтому так сложилось, что с самого детства я увлекся коллекционированием старинных монет, нумизматикой. А где нумизматика, там и история.

Лео посмотрел на свою подругу Нину:

- Пожалуй с таким человеком будет интереснее, чем с обычным гидом?

- Вы не похожи на сумасшедшего ученого, - ответила та, окинув Ефима взглядом. - Вам бы впору самому сниматься в кино в роли какого-нибудь… испанского инквизитора. Скажи, Лео?

Тот только пожал плечами. Его явно интересовало другое:

- Я заметил еще, - сказал актер, что самые, так сказать, невзрачные здания здесь — это церкви.

— Это потому, что государство не дает денег на реставрацию церквей, - пояснил Ефим. - Великая французская революция отделила церковь от государства, некоторые храмы были вообще разрушены.

- А давайте съездим в Лувр, - предложил Лео. – Мне хочется посмотреть там на все новым взглядом, после того, что нам тут рассказал Ефим… Ефим.

- Тут и ехать никуда не надо, - возразил Ефим. - Идти всего минут пятнадцать.

Они вышли из отеля и направились по направлению к Лувру по улице Saint-Honoré. Буквально метров через триста-пятьсот, Лео обратил внимание на большие полиэтиленовые мешки, стоящие на проезжей части неширокой улицы, то ли служившие для сбора бытового, то ли строительного мусора:

— Вот, живой город, какая бы не было историческая достопримечательность, а без мусора не обойтись, - прокомментировал он.

- В Париже, по-моему, вообще нет огороженных мусорных площадок? – поддакнула Софи.

— Это из-за терактов, - пояснил Ефим, - прозрачный пластиковый мусорный пакет затрудняет злоумышленникам возможность тихонько положить в мусор что-то взрывающееся. Поэтому тут все мусорки такие, с пластиковыми прозрачными пакетами.

- Их очередной мэр, женщина, и она борется за экологию, - добавила Нина.

Воздух был довольно чистым, машин было мало, если чем-то и пахло, то разве что парфюмом из магазинчиков и ароматами свежей выпечки из булочных и кафе, мимо которых они проходили. Четверка еще не успела устать, когда впереди, чуть справа замаячил величественный силуэт Лувра.

— Вы только посмотрите на это! — воскликнула Софи, указывая на огромные стеклянные пирамиды, которые контрастировали с историческими зданиями музея. А Ефим начал рассказывать о своих любимых произведениях искусства.

— Хорошо бы увидеть «Мону Лизу». Говорят, что её взгляд меняется в зависимости от того, с какой стороны на неё смотришь!

Лео усмехнулся, поднимая очки, которые вместе с капюшоном худи и кепи с длинным козырьком были его защитой от любопытных взглядов:

- Ну вот, я прочувствовал ход истории. Действительно, тут понимаешь, почему произошла та революция. Париж — это город, где роскошь переполняет, где величие и блеск накапливались веками, как слои пыли на старинных книгах. Лувр, Версаль— все эти шедевры архитектуры - не просто здания, они были символами амбиций и тщеславия. В этом бесконечном соревновании королей в величии, роскошь становилась не только украшением города, но и… его бременем.

Нина, которая шла рядом с ним, добавила:

— Можно посмотреть картины Делакруа, ну там, где Свобода с голыми сиськами. Его работы полны жизни и эмоций!

Когда они подошли ближе к Лувру, остановились на мгновение, чтобы полюбоваться красотой длинного дворца. Фасад был украшен изысканными скульптурами и колоннами, а вокруг царила атмосфера ожидания и вдохновения.

— Давайте сделаем фото на память! — предложила Софи и достала свой телефон.

Они встали в ряд перед входом в музей, улыбаясь и поднимая кто два пальца в знак победы, кто большой палец. Тут уж на Лео стали оглядываться и пара-тройка самых смелых попросила сделать селфи с ним, а Ефиму пришла мысль пошутить, и он громко сообщил по-французски:

- Лёва, тебя опять путают с тем американским актером? – на что Лео, среагировав на интонацию, и, поняв, что говорится по-русски, ответил единственным русским словом:

- Ньемного!

То ли эту шутка, принятая всерьез, то ли народ тут бродил сдержанный, но больше с фотографированием к ДиКаприо не приставали и они вчетвером пошли внутрь, где предъявили свои билеты. Оказалось, что и у голливудского актера, и у Ефима, у обоих имелись постоянные абонементы на проход во все парижские музеи.

Войдя внутрь Лувра, они оказались в мире искусства и истории. Огромные залы с высокими потолками были заполнены шедеврами мастеров разных эпох. Каждый шаг открывал новые горизонты: картины Рембрандта и Вермеера соседствовали с античными статуями и египетскими артефактами.

— Это просто невероятно! — прошептала Нина, глядя на «Мону Лизу», окружённую толпой туристов. Её глаза светились от восхищения.

Ефим подошёл ближе к картине тихонько произнеся:

— Ах ты моя маленькая!

Лео заметил группу зевак у другой картины:

— Пойдёмте туда! – так они перемещались по залам музея как будто по волшебному лабиринту, погружаясь в историю человечества через искусство. Каждый из них находил что-то своё: кто-то восхищался красотой форм и цветов, кто-то размышлял о смысле изображённых сцен.

Поблуждав по Лувру, они вышли на улицу полные впечатлений.

— Как же здорово! — сказала Софи с улыбкой.

— Тут каждый раз открываешь для себя что-то новое! – сказал Лео обняв Нину за талию. – и кого-то нового.

- Я по-прежнему пригашаю вас на Rue la Morgue, к моему другу Сержу https://author.today/work/79643, - повторил Ефим. Лео и Нина переглянулись.

- Он, этот ваш друг живет так же, неподалеку? -- поинтересовался Лео.

- За Марсовым полем, минут сорок, если пешком. – пояснил Ефим. – Проще вызвать такси.

- Ну хорошо, - согласился Лео. – Может быть ненадолго.

- Конечно ненадолго, - успокоил его Ефим. – А потом он обещал нас сводить в какой-то ресторан.

- В течение ближайшей недели я на отдыхе, - признался Лео. – Так что выбор только идти ли пешком или вызвать такси.

При этом его лицо на автомате изобразило, что его обладатель - добрый, отзывчивый, приятный во всех отношениях человек, а еще тактичный и заботливый друг, обладающий весьма и весьма здравым рассудком.

Ефим позвонил Сержу и сообщил ему, что их с Софи компания пополнилась двумя американцами, но что Нина поспешила уточнить, что она датчанка.

Они вышли на набережную Франсуа Миттерана у Моста искусств, дождались своего такси, загрузились и поехали мимо Сены и садов Тьюльри. У моста Леопольд Седар образовалась небольшая пробка, впрочем, довольно быстро рассосавшаяся. Они поехали дальше мимо мостов, в том числе моста Александра Третьего благословенного, на что Ефим не преминул заметить:

- Тут много исторических мест, но, если вы заметили, полное забвение Второй мировой войны. В Париже сделали вид, что ее не было.

- Ну еще бы они ее вспоминали, - тихонько произнес Лео, поглядывая на водителя, который был арабом, но, как знать, может это был убежденный французский араб-патриот, - они же её, по сути, проиграли. Если бы не высадка союзников в этом, как его… в Дюнкерке, то не понятно, что бы было.

- Есть памятник Черчиллю, есть площадь Рузвельта и куча памятников Первой мировой войне, - вспоминал Ефим. - Когда французы победили. Все памятники военачальникам – это Первая мировая война. Они сделали вид, что Второй мировой войны - не было. Как известно, французское сопротивление в основном состояло в том, что немцам подавали холодный кофе.

Лео на это только прыснул в кулак.

Глава 41

Такси двигалось по набережным Сены. Ефим сидел на переднем сиденье, рядом с водителем, а Лео сзади, в окружении двух красавец моделей. Они проехали мимо какого-то странного памятника целеустремленному путнику, когда впереди, между деревьями показалась Эйфелева башня.

— Смотрите! — Софи дернула Ефима за рукав, которому было не менее интересно чем красоты Парижа наблюдать ее на них реакцию.

- Тут столько же видимых прелестей и искушений, сколько скрытых, - улыбнулся Ефим. – Там, на набережной есть ресторанчик Flying flies, в котором мы с тобой побывали в прошлый раз.

- Мухи? – удивился Лео.

- Мы там бывали? - тоже удивилась Софи.

- Ну помнишь, где еще скелет динозавра выставлен? - попытался оживить в памяти подруги обстоятельства места и действия Ефим.

- Скелет динозавра? Настоящий? – тоже заинтересовалась Нина.

- Нет конечно, - уточнил Ефим. – Реконструкция. Но очень эффектная.

- Не «Летающие мухи», а… «Речные суда», - вспомнила наконец Софи, повторив слова Ефима по-французски и по-английски. – Это Ефим шутит над нашей грамматикой. Да, я вспомнила, мы действительно заходили в этот плавучий ресторан. Вечером.

Вскоре такси повернуло налево, на Мост Альма и все повернули головы тоже налево и вытянули шеи, пытаясь рассмотреть то, о чем рассказал Ефим, который вскоре заставил всех повернуть головы направо:

- А вот тут Свято-Троицкий русский собор, открытый недавно, в прошлом году.

Через несколько минут они, проехав мимо златоглавого храма, оказались у Эйфелевой башни, вышли, рассчитались с водителем, чтобы далее дойти до дома Сержа уже пешком. Подниматься на башню они полка не планировали.

Леонардо, словно бы забыл о своих спутниках, куда-то неспешно шагая, наслаждаясь каждым мгновением, отрешившись от всего. Поскольку шел он в правильном направлении, Ефим его не отвлекал. Вокруг кипела жизнь: туристы фотографировались на фоне башни, влюбленные парочки гуляли, держась за руки, а уличные художники предлагали свои работы. Но знаменитый актер, казалось, был погружен в свои мысли, не замечая суету вокруг.

Ефим же наблюдал, как под башней негры торгуют дешевыми подделками: сувенирами, очками. Некоторые из них раскидывали перед собой что-то типа простынки, к краям которой были приделаны цепочки. Стоило только появляется где-то полицейскому, как они, сразу это потянув, в течение нескольких секунд, превращали раскладку товара в заплечный мешок, который на цепочках повисал за спиной у афро-француза и тот ничем не напоминал нелегального торговца.

Однако присутствие кинозвезды не осталось незамеченным. Лео ведь забыл натянуть на голову скрывающий его капюшон худи. Группа молодых девушек, проходя мимо, вдруг остановилась и начала перешептываться. Одна из них, смущаясь, подошла к нему и робко спросила:

— Простите, вы не могли бы сделать с нами фото?

Леонардо улыбнулся своей знаменитой улыбкой, которая заставляла женские сердца таять, и кивнул:

— Конечно, с удовольствием.

Он сфотографировался, потом сам взял смартфон и сделал несколько снимков, позируя вместе с девушками. Те были в восторге, благодарили его и просили автограф. Леонардо с улыбкой подписывал их блокноты и фотографии, обмениваясь с ними шутками:

- Ой, а можно с вами сфотографироваться? – попросила еще одна женщина. - Вы так похожи на Леонардо Ди Каприо!

- Да, мне часто это говорят, - ответил Лео. - Наверное, у меня просто хороший стилист!

- Вы часто бываете в Париже? – спросила собеседница.

- Да, я люблю этот город, - ответил он. - Здесь так много красивых мест, что иногда кажется, будто ты в кино!

- А вы не в кино? – не унималась туристка.

- Ну, иногда и в кино тоже! – улыбнулся ей Леонардо.

- Можно вас попросить сделать селфи? – на этот раз к нему подошел парень.

- Конечно! – ответил Лео. - Но только если не будете выкладывать его в Instagram с хэштегом #ЛеонардоВПариже!

- Обещаю, только #ЛеонардоСТуристами! – парировал парень.

- А вы действительно актер? – спросила какая-то пожилая дама небольшого роста. - Или это просто шутка?

- Да, я актер, - признался Лео. - Но иногда мне кажется, что я лишь играю роль человека, который умеет ходить по красной ковровой дорожке!

- А вам нравится погода в Париже? – поинтересовалась бабуля.

- О, да! – ответил Лео. - Особенно когда она меняется каждые пять минут. Это как в Голливуде — всегда некстати!

- А вы говорите по-французски? - спросила какая-то французская туристка.

- Немного, - ответил актер. - Но, честно говоря, я лучше разбираюсь в языке жестов. Особенно когда речь идет о еде!

Ефим, который решил, что пара бы выручать звезду, громко произнес, указывая куда-то вдаль:

- А вон так кажется Джонни Депп! – с этими словами он под локоть повел Лео дальше, Софи и Нина с улыбками прикрыли звезду своими телами и вскоре все четверо уже отошли подальше от опасной зоны, продолжая свой путь, прочь от берега, от прогулочных катеров, направляясь далее по Марсову полю. Широкая аллея, обсаженная деревьями, порадовала его тишиной. Вдали виднелась Школа военного флота, ее строгие линии контрастировали с пышной зеленью вокруг.

Они шли, вдыхая аромат цветов и свежести. Вокруг звучали смех детей, играющих в парке, и шелест листьев под легким ветерком. Остановившись у фонтана, где вода, сверкая на солнце, создавала радужные блики, Леонардо закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Продолжая свой путь, все четверо прошли мимо статуй и памятников, каждый из которых хранил свою историю. Марсово поле, где когда-то собирались революционеры, а сейчас гуляли люди, тоже оказалось символом вечности и перемен.

Направляясь к жилым кварталам, оставляя позади величественный и неповторимый символ Парижа, возвышался над городом, оплотом вечности и продуманного инженерного мастерства, группа во главе с Ефимом, который знал дорогу, остановились и посмотрели назад, на башню. Все это казалось приятным сном, который не хотелось покидать.

Квартира Сержа располагалась на третьем этаже старого дома с высокими потолками и большими окнами. Все стены там были густо заполнены, заставлена книгами, завешаны картинами и различными сувенирами, собранными им за годы путешествий. Гости вошли в просторную гостиную, встреченные хозяином с теплой улыбкой.

– Добро пожаловать, друзья! – сказал профессор, открывший дверь и жестом пригласивший их к себе. – Рад видеть вас в своем доме.

Ефим первым поздоровался с Сержем:

– Спасибо за приглашение. Приятно тебя повидать и вообще быть здесь, - он жестом показал на обстановку, после чего друзья неспеша обстоятельно обнялись и обхлопались.

Софи улыбнулась и сообщила:

– Ваш дом просто потрясающий. Такое ощущение, что попали в музей, - на что она получила ответ в виде двух поцелуев – в руку и щеку.

Лео огляделся вокруг и подтвердил:

– Да, здесь действительно есть на что посмотреть.

Нина, которой тоже досталось такое же приветствие, что и Софи заметила:

- Вы не похожи на профессора! – при этом она улыбнулась и села на диван.

- На кого же я похож? - спросил Сердж. Нина, пожав плечами, предположила:

- Может на боксера тяжеловеса на пенсии?

- Помнится Ласло Папп захаживал к нам в гости, - тоже пожал плечами Серж. - Но мама ничего такого мне про него не рассказывала.

Профессор предложил гостям чай и начал расспрашивать, как они провели утро, на что все четверо стали рассказывать, перебивая и дополняя друг друга, что «Париж это как тренировка в гонках «Формулы-1», но… на узких улочках». И далее в том же духе, дескать «как можно умереть, не сделав селфи с «Джокондой»? Хотя её все равно не разглядишь за толпой туристов.

Главное открытие: Лувр — это не музей. Это квест «Найди выход, пока твои ноги не объявили забастовку». Схемы бесполезны — они нарисованы теми же людьми, что проектировали лабиринт Минотавра. Можно трижды обойти «Нику Самофракийскую», пока поймешь, что это не большая статуя, а твой внутренний компас давным-давно сломан. Спасение приходит только в виде кофе с круассаном.

— Ветреная богиня, — фыркнула Нина, поправляя очки. —Мы даже не нашли ту самую картину с арбузами…

— «Арбузы» Мане висят в Орсе, — вежливо поправил Серж, оживившись. — В Лувре — только «Мона Лиза».

Дальше — больше. Прогулка по Парижу, попытки выглядеть «естественно» на фоне Эйфелевой башни, пока ветер не превратил прическу в абстракционистский шедевр. Местные голуби, видимо, прошедшие курсы психологической войны. Потом, присев на берегу Сены, невольно задумаешься: «Почему в Париже даже собаки выглядят аккуратнее?» В общем: «Mon dieu!»

- Я понял, Париж — это город, где ты вечно чувствуешь себя вторым актером в чьем-то изысканном спектакле, - подытожил Лео.

Ефим возразил:

—Вовсе нет! Париж — это место, где даже бродячие артисты страдают синдромом самоповтора.

— А я хотела бы тут остаться, - призналась Нина. - Ненадолго. Просто… перестать все время бегать.

Время от времени они выходили на балкон, чтобы полюбоваться окрестностями и убедится, что Эйфелевой башни из квартиры Сержа не видно:

- Мне достаточно того, - пояснил хозяин, - что, когда я качу на велосипеде на работу, вижу её сначала слева, а потом, когда возвращаюсь, справа по курсу.

Софи прижалась к плечу Ефима:

— Завтра — никаких планов, - предложила она. - Только круассаны, скамейки и, может, один маленький музей?

— Только если без арбузов Мане, — проворчала Нина.

Их поход в запланированный ресторан начался с изысканной чопорности: хрустальные бокалы, тихие разговоры о последних арт-аукционах и легкие шутки Сержа о философии французского экзистенциализма. Потом, выпив бокал сухого вина, он также пошутил о своей склонности зацикливаться на проблемах и воспринимать их как непреодолимые преграды.

Раньше ему казалось, что неприятности легко обходят его стороной. На самом деле ему, по его словам, трудно находить общий язык с людьми и стать частью коллектива. Иногда ему казалось, что он «в обойме», но это ощущение редко совпадало с реальностью. Ему хотелось бы развить гибкость в поведении и сочетать свои этические взгляды с общепринятыми нормами общества.

Ефим подтвердил, что хотя Серж и производит впечатление человека, который уважает закон и беспрекословно выполняет свои обязательства гражданина, но внутри него - живёт искатель приключений, на что друг признался, что ему порой казалось, что ангел-хранитель оставил его на произвол судьбы, и он в такие минуты надеялся лишь на спокойную смерть. В общем это был их с Ефимом старый, незаконченный разговор, который продолжался всегда при их встрече.

Софи, словно сошедшая со страниц модного журнала, ловила восхищенные взгляды с соседних столиков. Леонардо и Нина, казалось, играли в чопорную голливудскую пару из 50-х, 60-х годов.

Всё изменилось, когда к ним подошла и поздоровалась приятная женщина в платье, которое смело можно было назвать «искусством на грани». За ней на расстоянии следовала небольшая, но шумная свита девушек и молодых людей, смех которых взорвал тишину, как шампанское пробку. Леонардо, узнав подошедшую, вскинул бокал:

- Париж всегда возвращается! — воздух наполнился флюидами старых знакомств и новых интриг.

- Привет, Лео, я Ванесса Паради, - скромно назвала себя женщина, с приветливой улыбкой кивнув всем присутствующим. – Мы виделись в Лос-Анджелесе на вечеринке у Джонни.

- И не раз, - подтвердил Леонардо, вставая и целуя ее в щеку. – Вы что-то отмечаете?

- Я просто поздравляю друзей, - пояснила Ванесса. – Здесь Люк Бессон, а также Ален, Полин, Матьё и Луи. Они закончили съемки фильма, собрались отметить. Я увидела тебя и решила, что команде будет приятно услышать поздравления еще и от тебя.

- О, круто! - произнес Лео, оглядываясь на собравшуюся за их столом пятерку его новых знакомых. Ему явно было не ловко уходить, но и отказываться поздравить коллег тоже выглядело невежливо.

Нина привстала, намереваясь пойти вместе со своим кавалером. Серж, вдруг показав себя светским человеком заявил:

- Мы отпустим наших спутников только если вы ненадолго их замените, скрасив наше общество.

Ванесса улыбнулась и не стала жеманиться, плюхнувшись на опустевший стул и оглядела собравшихся еще раз, повнимательнее.

- Я Серж, - представился Хацинский, - профессор Сорбонны. А это мой старый друг Ефим и его очаровательная спутница Софи. Вам вина или чего покрепче?

- Плесните немного вашего арманьяка, - согласилась Ванесса, взглянув на бутылку. – А то наши заказали на американский манер виски и текилу.

Софи уступила ей свою рюмку, так как не собиралась пить крепкие напитки, ограничившись вином. Впрочем, Ванесса тоже употребила чисто символически, понюхав напиток, оценив букет и слегка намочив губы.

А Леонардо в это время поздравлял собравшихся за другим столом, до компании Ефима долетали его слова:

- Дорогой Люк, друзья, какая же у вас замечательная команда! Сегодня вы собрались здесь, чтобы отметить важное событие – окончание съемок вашего фильма. Это был долгий и нелегкий путь, полный вызовов, творческих поисков и, конечно же, незабываемых моментов…

Лео сделал паузу, оглядывая всех, улыбаясь и видимо, выдерживая паузу большого актера, у которого как известно и паузы тоже большие, собираясь с мыслями.

- …Я хочу выразить искренне восхищение каждому из вас. Режиссеру, который вдохновлял вас и вел к общей цели. Сценаристу, который создал удивительную историю, ожившую на экране. Оператору, художнику по костюмам, гримерам, декораторам – всем, кто вложил свой труд и талант в этот проект…

Он поднял свой бокал повыше:

- Вы сделали это вместе. Вы создали что-то особенное, что, я уверен, найдет отклик в сердцах зрителей по всему миру. Этот фильм – результат вашей совместной работы, вашего единства и… нашей с вами общей страсти к искусству.

Леонардо сделал еще одну паузу, его голос стал более проникновенным:

- Я сожалею только об одном, что не был частью этой вашей прекрасной команды. Мне бы хотелось поработать бок о бок с такими талантливыми и преданными своему делу людьми. Вы прошли через многое, и сегодня можете сказать: мы сделали это!

Он, улыбаясь, развел руки, словно бы обнимая слушателей:

- Так что давайте поднимем наши бокалы за этот прекрасный фильм, за вашу команду и за всех, кто помог вам дойти до этого момента. За новые горизонты, за новые победы и за то, чтобы ваше творчество всегда вдохновляло и радовало людей!

Все за столом подняли свои бокалы и дружно, хотя и наперебой, произнесли:

- За наш фильм! За нашу команду! За новые победы! Спасибо Леонардо!

И весь зал ресторана наполнили аплодисментами и радостными возгласами. Актер обнял толстенького, невысокого роста режиссера, других, кто подошел к нему, поделиться с ним радостью приятного момента.

Потом режиссер фильма проводил Лео до его места, и они еще немного поговорили. Как водится выпили за знакомство.

- А как называется ваше кино? – спросил Ефим, присевшего на предоставленный официантом стул.

- «Валериан и город тысячи планет», - сообщил режиссер.

— Это по комиксу, - догадалась Софи. – Я его читала в детстве.

Серж, тоже оживившись, высказал предположение о сюрреализме в современном фантастическом кино, что очень импонировало режиссеру, а Ефим, подливая всем арманьяк, неожиданно процитировал Бодлера:

— «И душу разорвав напополам, её в забвенье бросил я к иным мирам», может сказать любой артист.

За это тоже очень захотелось выпить. А когда заиграла музыка, Софи с Ниной пустилась танцевать с молодыми актерами и актрисами. Потом, вернувшись, Нина вовсю смеялась над шутками Леонардо, который, разыгрывая сцену из «Титаника» с салфеткой вместо Розы, сам чуть не рыдая от смеха.

В общем в какой-то момент ресторан забурлил, вино лилось рекой. Серж и Ефим тоже немного подвигали чреслами на танцполе, вместе с девушками. Ванесса в какой-то момент даже приобняла Леонардо, напевала «Joe le taxi».

Но все хорошее рано или поздно заканчивается, надо было откланиваться. Ведь шумная вечеринка оказалась незапланированной. Кое как расплатившись, точнее долго споря с Лео, «кто кого ужинает», они впятером вышли на свежий воздух, чтобы сесть в вызванное Софи такси. А пока они ждали машину еще немного похохотали над припаркованным велосипедом, на сиденье которого красовалась яркая надпись: «Lève tes fesses, allez aux élections! Parti communiste français» (Подними свою задницу, сходи на выборы. Компартия Франции».

Шустрое такси снова притормозило у их отеля. Город, смешавший века и стили, будто подмигнул двум подвыпившим парочкам фонарями, приглашая затеряться в своих переулках еще хотя бы на чуть-чуть, опасаясь, в полном соответствии с пророчеством Бодлера, что «songes viennent en foule Pour se désaltérer à ces gouffres amers» (сны приходят толпами утолить жажду в этих горьких безднах).

А ведь Ефиму еще предстояло погулять с Симкой, которого они чуть ли не на весь день оставили в номере.

Глава 42

Глава 42

Фима, не успев среагировать на грубый толчок соперника, рухнул на пол, ощутимо приложившись о паркет головой. На мгновение звуки с трибун растворились в тишине, а яркий свет спортзала померк. Потом, когда сознание вернулось, всё плыло, он, озираясь, поднялся, отмахнувшись от протянутой руки товарища. Он не помнил, как упал, кто пихнул, только резкий толчок в спину, мелькнувший потолок спортзала, и глухой удар затылком о лакированные доски… И вот голова чуточку кружилась, будто после карусели, но Фима постарался взять себя в руки:

- Всё норм, играем дальше! - в любительском матче не бывает ни медика, ни даже тренера с холодным компрессом. Игра продолжилась под одобрительные крики десятка другого болельщиков.

Впрочем, за грубый фол надо было бросать штрафные. Паркетный пол все еще слегка дрожал под ногами, словно живой. Фима, поймав брошенный ему мяч, подошел к точке броска, прищурился, пытаясь поймать взглядом кольцо, словно бы дрожащее, оно немного расплывалось в глазах, как луна в тумане. В голова тоже малость шумело, а тут еще крики с трибун: «Бросай уже, малец!».

Руки, сжимавшая мяч, вспотели. Теперь всё вокруг казалось немного чужим: судья, щелкнувший секундомером, тренер, что кричал: «Не трусь!», даже мяч — слишком тяжелый.

- Два броска, — прошептал он про себя, отбивая мяч об пол. Ноги, чуточку дрожавшие, понемногу успокаивались, обретая твердость и послушность, но запах лака, которым был покрыт паркет, все еще стоял в носу.

Колени успокоились, уняв дрожь, молодое тело, словно бы само вспомнило движение: сгиб в локте, толчок кистью. Первый бросок, мяч, описав дугу, ощутимо задев железо, протырился, все-таки попав в корзину с глухим шуршанием сетки. Зал ахнул — то ли от одобрения, то ли от насмешки.

- Ты чего, как пьяный? — с издевкой произнес кто-то из соперников. Не иначе тот самый, кто его толкнул. Фима потряс головой, пытаясь прогнать туман. В глазах вообще малость двоилось: два кольца, два мяча, два судьи. Он вытер ладони о майку, снова принял стойку. Сердце колотило, просясь наружу. Второй бросок. Затуманенный мозг не послушался, рука дрогнула, мяч пролетел мимо кольца, ударившись о щит с гулким стуком.

- Следующий! — рявкнул судья, и Фима принял мяч, каким-то чудом оказавшийся в его руках. А в глазах - те же самые два, или уже только полтора кольца? Он прикрыл веки - попытаться бросить вслепую, доверяя мышцам больше, чем подводящему зрению? Руки помнили угол, силу толчка, изгиб пальцев, но голова с туманом внутри и глаза наотрез отказывались работать.

Бросок. Вращение мяча замедлилось, как во сне. Кольцо, сетка, щит — всё погрузилось в некую золотистую дымку. Ш-и-к — мяч едва слышно прошел сетку, даже не задев обод. Тело подарило идеальный бросок. Впрочем, куда он вообще спешил? Можно было уступить штрафные Валере. Буквально полминуты, за которые он, не торопясь к ним готовился и проводил, позволили уйти головокружению с двоением в глазах.

Немногочисленные зрители в зале заорали. Партнеры по команде обнимали и тормошили его. Приняв поздравления, Фима немного попрыгал, подвигал головой из стороны в сторону, чтобы убедиться, что неприятные ощущения больше ему не мешают.

Соперники начали от своего кольца, выверенно наступая. Но фимина команда тоже заиграла настырнее и грубее, быстро отобрав у них мяч. Валера наконец включился полностью, на сто процентов. Он получил мяч по высокой дуге, сделал мощный проход, оттолкнув защитника локтем, по-тихому, чтобы судья не заметил, и направил мяч сверху, правда, без данка, но с сильным броском в прыжке.

— Вот это да! — восхитился кто-то из зрителей.

Но «Энергия» не сдавалась. Их разыгрывающий ловко организовал атаку с пасом под кольцо, и форвард противника ответил удачным броском.

— Не даём им разыграться! — прокричал капитан «Металлурга», бригадир сборочного цеха.

Фима не особо его слушал, играя на интуиции. Его дриблинг — это не какие-нибудь американские «улитки», а резкие, почти футбольные рывки, он ведь ещё и в дворовый футбол играл, а зимой в хоккей. Прошел больше половины площадки и быстро пасанул Валере, который начал вовсю доминировать под щитом, используя финты из арсенала студенческого баскетбола — поворот на пятке, бросок с отклонением. Даже попытался сделать крюк, но получилось не очень.

Прозвучал свисток на перерыв. Тренер, а по совместительству начальник цеха не читал нотаций, пока игроки пили газировку «Буратино» из гранёных стаканов, а просто коротко высказал:

— Фима, не крутись как юла — пасуй быстрее. Валера, дави их под щитом, ты ж здоровый! Эй, пацан, как тебя там, выходи на замену, — сообщил тренер уже Вите, у которого из сумки торчал потрёпанный томик Ивана Ефремова. У одного из игроков случилось растяжение, захромал поэтому сидел, растирая колено. Пришлось запасному выйти на поле.

Во второй половине началась настоящая борьба, «Энергия» усилила давление. Их защитники ставили жёсткие заслоны, Фиму толкали, но он был уже внимателен, научен.

Потёртый паркет, запах мастики и лампы под потолком, больше похожие на этажерки из ржавых труб. Для Вити арена была другой. Он представлял трещины на стенах как карты далёких галактик, а шум трибун — гул двигателей звездолёта из «Туманности Андромеды». Даже неформальный лидер команды, Фима, с его просторной майкой и наметившимся синяком под глазом, напоминал ему космодесантника.

Соперники переглядывались, против них вышел еще один странный паренёк, который, до этого тихо сидел с книжкой. Может ли он вообще мячом орудовать? Но Витя уже включил свой «режим разгона», представляя, что каждая передача — это послание с другой планеты, а каждый бросок — запуск спутника. Сегодня он решил, что матч — это дуэль с инопланетянами.

— Лови! — Фима в какой-то момент швырнул ему мяч.

Витя рванул вперёд, стуча мячом по полу. В голове у него всплыла сцена из «Туманности Андромеды» - луч, рассекающий тьму. «Если бы у меня был бластер…» — мелькнуло, и он резко остановился у трёхочковой линии. Защитник, здоровенный парень в растянутой майке, загородил путь. Витя замер на миг, вспомнив, как герой писателя Станислава Лема, Ийон Тихий выбирался из ловушки на Альдебаране.

Витя сделал шаг влево, потом рывок вправо — и мяч уже летел к кольцу. Не по дуге, а почти вертикально, будто ему помог невидимый звездолет с орбиты.

— Щит! — заорали трибуны. Однако мяч ударился о дужку, подпрыгнул, и… провалился в сетку.

— Молодец, — Фима хлопнул Витю по плечу.

«Энергетики» снова бросились в атаку, но мяч выскользнул у их разыгрывающего, словно тот споткнулся о воображаемую «гравитационную аномалию», которую Витя мысленно создал. Или придумал…

В 3-й четверти соперники перестроились. Против Фимы поставили самого рослого защитника, против Валеры — вообще двойное блокирование. «Металлург» начал немного проигрывать в счете. Фима подустал, но Валера взял игру на себя, зрители криками встречали его мощные проходы, подборы, и даже дальний трехочковый.

В последней четверти пришлось пережить решающие минуты. Счет оказался равный. Фима, несмотря на усталость, сделал перехват и стремительно повел мяч к чужому щиту. Его попытались остановить фолом, но он все равно бросил и попал! Но судья назначил-таки дополнительный штрафной.

Фима давно уже забыл про свое первое падение и удар головой о паркет. Он был спокоен и осознанно решил еще раз попробовать бросать по кольцу с закрытыми глазами. Для этого пришлось долго стучать мячом об пол и мерно дышать, сосредотачиваясь.

Наконец он встал на линию штрафного броска, в зале воцарилась тишина. Все взгляды были прикованы к «юному дарованию», которое уже успело покорить сердца немногочисленных любителей баскетбола, собравшихся здесь. Фима прикрыл глаза, но зрителям могло показаться, что он просто прищуривается. Время словно замедлилось, и каждый затаил дыхание, ожидая, что произойдет.

Так с закрытыми глазами, Фима сосредоточился, его руки крепко сжимали мяч. Он сделал еще один глубокий вдох, и затем, с грацией и точностью, которая казалась почти сверхъестественной, выполнил бросок. Мяч взмыл в воздух, описывая идеальную дугу, и, словно по волшебству, прошел сквозь кольцо, снова даже не коснувшись его краев.

Зал взорвался нестройными аплодисментами.

Юля уже не стесняется — кричит вместе со всеми:

— Да-ва-ай!

Когда Фима забрасывал, и команда получала очки, она всегда вскакивала с места, забыв про плакат, который теперь валялся под скамейкой. Лучший моменты матча, по ее мнению, были, когда юноша, перехватив передачу, делал стремительный дриблинг через всю площадку. Его останавливали по двое, но он в последний момент выкручивался, давая хитрый пас, иной раз через спину прямо в руки Валере! Тот не церемонился — мощно, а иногда и точно бросал по кольцу

— Та-а-акой баскетбол! — орал кто-то с трибун.

В последние минуты Фима забил решающие очки — быстрый прорыв, бросок в прыжке.

— Мал, да удал! — смеялись зрители.

«Металлург» вырывался вперед. «Энергия» пыталась что-то предпринять, сравнять счет или даже вырваться вперед, но Валера поставил хороший блок-шот — матч окончен!

Свисток. 68:65.

Игроки «Энергии», конечно, были недовольны, но пожали руки соперникам.

— Ну ты, пацан, даёшь… — пробормотал их защитник, изрядно потрёпанный Фимой, если не сказать униженный.

Валера тоже хлопнул юного баскетболисты по плечу:

— Когда в институт будешь поступать — приходи к нам. Будет из кого чемпиона растить.

Победа «Металлурга», а Фима и Валера — настоящие герои матча. Впрочем, остальные тоже старались. Заводчане заслуженно радовались, а тренер соперников с уважением сказал:

- Ну что ж, как с такими молодыми да ранними нам теперь соперничать...

Фима скромно улыбался.

Матч запомнился всем: и азартом, и неожиданными поворотами, и настоящими талантами заводского спорта.

Фима, вытирая лицо майкой, оглянулся, выискивая Юлю. Когда она подошла со своим слегка измятым и надорванным плакатом он, сдерживая улыбку, состроил очень серьёзное лицо:

— Спасибо. Нам помогло.

Юля улыбнулась и протянула ему свёрток:

— Это тебе… бутерброд с колбасой. А то после игры есть хочется.

Фима взял, чуть смущённый, но довольный.

— Поедем домой вместе? — спросил он.

Юля с улыбкой кивнула.

Валера, проходя мимо, одобрительно подмигнул Фиме. Тот, вспомнив обещанное, подошел к тренеру. Причастным вручили премиальные в конвертах. Все было обставлено так, чтобы обошлось без лишних глаз и ушей. Но, кроме того, тренер вручил Фиме баскетбольный мяч со словами:

- Владей, заслужил!

Это дело нужно было отметить, и Фима с Юлей, а также примкнувший к ним Витя договорились съездить на улицу Горького в кафе «Север». Минут через тридцать потрёпанные, но торжествующие, они уже стояли у витрины с надписью «Мороженое. Карманы жгли новенькие червонцы в количестве 50 рублей, которые тренер вручил им со словами: «Только не пропейте, герои»:

— Вы что, на самом деле премию получили?

— Честное комсомольское, — побожился Витя.

- На всякий случай, ни слова по-русски, - предложил Фима, направляясь ко входу в модное, молодежное кафе и начав бессмысленно трепаться на чистом французском языке, в котором он не считал себя докой, но поскольку его буквально недавно приняли за своего несколько французов подряд, то выходит он себя недооценивал:

- Pour vous rendre du Musée du Louvre au Champ de Mars, - начал он громко декламировать по-французски, проходя мимо швейцара, - vous devrez prendre un taxi et longer les quais le long de la Seine, à ce moment-là vous passerez par....

- My name is Vitya, - вторил ему Витя первое, что пришло на ум по-английски, - I live in the capital of our homeland, the hero city of Moscow…

- Die Hauptstadt Deutschlands, - неуверенно присоединилась к ним по-немецки Юля, - Berlin, ist eine Großstadt, die in zwei Teile geteilt ist.

Кафе «Север» встретило их приветствием швейцара:

- Гутен таг! - и голосами посетителей, запахом кофе. Витя, разглядывая меню, шептал:

— Смотри, Фим, тут даже торт «Прага»!

— Какая «Прага»? — Фима уточнил, — мы будем «как взрослые» три порции пломбира, кофе по-варшавски и… — он на секунду задумался, вспоминая мамины наставления о вреде шипучки, — ...и бутылку «Буратино»!

Юля, смеясь, уселась на стул:

— Вы хоть знаете, что на 50 рублей можно два месяца в кино каждый день ходить?

— Ну мы же за один раз все не потратим! — Витя выложил купюры на стол, так же хладнокровно, как капитан Кирк, которого он успел узнать, проживая с родителями за границей. — Представляешь, Юль, это как получить премию за спасение галактики.

Официантка в белоснежном фартуке, глянув на их заказ, хмыкнула:

— Мальчики, вы точно не перепутали «Буратино» с лимонадом? Там же спирт!

Фима улыбнулся и подтвердил:

— Совершенно верно, 0,2—0,3 %! Это для гостя, — и он кивнул на оранжевый баскетбольный мяч, лежащий на четвертом стуле.

Долго ждать заказа не пришлось, вскоре перед ними стояло мороженное и газировка. Но олины бутерброды пригодились, как раз по одному на каждого. Витя, размахивая ложечкой, объяснял, как победный бросок Фимы был похож на сцену из «Туманности Андромеды»:

— Если бы у меня был лазерный луч, я бы…

— Ты и так был хорош, без лучей, — возразил Фима, — мы же в кафе, а не на съёмках фильма «Москва-Кассиопея».

— Вы как… послезавтра на физику готовы? У нас же контрольная. Говорят, задачи про космические скорости будет давать. — Юля показала ложкой на Витю. — Ты, наверное, уже всё знаешь, Циолковский.

Витя погрустнел:

— Ну, я прочитал параграф… — он посмотрел, с надеждой на Фиму:

— Успеем добежать до канадской границы, - успокоил тот. - Но не будем о грустном у нас во вторник еще и музыкальная лекция.

Юля посмотрела на него круглыми глазами:

— Это точно?

Фима перестал тереть ноющее колено:

— Точнее не бывает. Нам надо бы еще объявление написать.

- Так что мы тут сидим? - Юля обвела взглядом кафе.

- Посидим немного и пойдем, у меня вообще одинокий щенок в квартире, - напомнил ее Фима.

— Знаете, что, а давайте… - предложил Витя, - давайте… Встретимся тут же через десять лет!

Он поднял стакан с «Буратино»:

— Давайте поклянёмся. В 1987-м. Даже если кафе «Север» переименуют в «Марс».

Фима чокнулся с ним, ухмыльнулся:

— А почему не в 2017-м? Я притащу этот баскетбольный мяч. Пусть будет свидетелем.

На самом деле свидетелем был он сам. Фима, понимал, что его враг, возможно когда-то бывший другом, был не просто врагом. Он был хроникой прошлого, ожившим огрызком старого времени, когда обиды не прощали, а копили. День за днём он вылепливал свою одержимость, как скульптор создает из глины убийство. Не ради выгоды, не из страха — из зависти, глубинной, прожжённой, похожей на проклятие. Он не мог жить иначе. Его тело шло по городу, но ум его стоял на одной точке — в той самой старой, давно забытой истории, где он проиграл. Или решил, что проиграл. С тех пор он не жил — он ждал. И вот — попытка. Неудачная, но почти красивая. Почти незаметная. Почти совершенство…

- Давайте, - Витя прервал фимины размышления.

Потом они все вместе поехали к Фиме…

Солнечные ленивые осенние лучи едва пробивались сквозь штору, рисуя на полу золотистые пятна. Симка, моргая своими умными глазами-пуговками, сидел у порога, уткнув нос в щель под дверью. Тишина. Только часы на кухне мерно отсчитывали секунды. Он вздохнул, свернулся калачиком на коврике и замер, прислушиваясь к отдаленным шагам за окном.

Но вот — звонок! Дверь распахнулась, и в дом ворвались ветер, смех и топот ног.

— Симка, привет! —Фима, взъерошенный и потный, упал на колени, обнимая щенка. За ним вприпрыжку забежали Юля, размахивавшая рулоном ватмана, и Витя. Симка завилял хвостом, как пропеллером, и пустился в пляс вокруг ребят. Одиночество растворилось в мгновение.

Покормив щенка, они вчетвером, если считать с повеселевшим песиком принялись на обороте большого листа уже использованного ватмана, разрезав его не четыре части, сочинять объявления по поводу музыкальной лекции. Так они провозились до прихода фиминых родителей.

Тени удлинились, когда ключ щелкнул в замке. В дверях замерли Яков Исаевич, с дачным рюкзаком под мышкой, и Светлана Наумовна, снимающая шарф.

— Мы дома! — голос Светланы прозвучал устало, но тепло.

Симка бросился к ним, подпрыгивая, словно мячик. Его рыжая шерсть пахла травой и летом, а глаза светились: «Вы вернулись! Я так ждал!»

— Ну что, наш мохнатый? — Яков Исаевич потрепал его за ухом, а Симка тыкался мордой в ладонь, требуя ласки.

И тут Юля неосторожно рассказала родителям о падении их сына. Те тут же принялась его ощупывать, осматривать:

— Упал, как мешок с картошкой! – пытался отшутиться Фима. - Немедленно надо меня завернуть в вату чтобы не шевелился.

Но мама была искренне обеспокоена, даже голос немного задрожал, когда она посоветовалась с мужем:

- Яша, у Фимы не будет последствий падения?

— Света, мне кажется это ничего? — ответил с некоторым сомнением Яков Исаевич. – Можно, конечно, Роза Марковне потом позвонить, она же врач с 30-летним стажем.

—Зачем я только его послала на эти соревнования, - тяжко вздохнула мама.

Глава 43

Родители и одноклассники, Юля с Витей дружно смотрели на Фиму, который, выглядящий довольно странно с фингалом под глазом, переводил свой взор то на одного, то на другого.

— Света, может, ничего страшного? - предположил отец по поводу неожиданного сообщения Юли, что их сын долбанулся головой о паркет спортивного зала.

— Ты терял сознание? – мать строго посмотрела на Фиму.

- Ну, как тебе сказать… – замялся он. – А сейчас я в сознании?

- Фима! Ты меня удивляешь – возмутилась мама, всплеснув руками.

—Все нормаль…, - пытался он ее успокоить.

— Молчи! – мама была архисерьезно настроена.

- Какое сегодня число, Фима! – включился в проверку папа. - Какой год? Помнишь?

— 2017-ый, – машинально произнес, уставший за день Фима. – Числа не помню. День воскресенье.

- Что? – ничего не поняла мама.

- 1977…, - быстро поправился Фима, поняв, что он, как Штирлиц, на грани провала.

— Это он так шутит! – пояснила Юля, которая сама же это все устроила. – Мы в кафе договорились встречаться каждый десять лет. Сначала в 1987-м, а потом… когда-нибудь, и в 2017-м!

- Через срок лет, или четыреста восемьдесят месяцев, по-другому две тысячи восемьдесят семь недель или четырнадцать тысяч шестьсот десять дней! – с улыбкой уточнил Фима, посчитав это все в уме, и на этот раз радуясь юлиной сообразительности. - Срочно в институт Склифосовского! Нет, лучше в Курчатовский — пусть меня проверят на радиацию!

— Света! – подумал вслух отец. - Слушай, если он помнит дату, то…

— Он же ее не помнит! – ответила мама. - Это травма! Пусть лежит в постели пока не приедет скорая!

— Холод к месту удара приложили? – тревожно спросил у сына отец.

— Конечно! – подтвердил Фима. – Мороженое, принимали внутрь!

— У него ещё ушиб колена, - не унималась Юля. - И синяк.

—А головокружение? Тошнота? – поинтересовалась мама.

— Тошнота скоро будет, от этих ваших разговоров, — пробурчал Фима. — Можно я пойду провожу Юлю с Витей?

—Ты будешь лежать, и есть куриный бульон! А еще я договорюсь, завтра тебя посмотрит Роза Марковна! Полный покой. Никаких книг, телевизора, - безапелляционно заявила мама.

— Вот видишь, —подытожил папа, обращаясь к Фиме. — Теперь ты понял всю серьезность?

Тут в дверь позвонили, родители переглянулись, отец быстро пошел открывать и вскоре вернулся с телеграммой:

— Это тебе, - сказал он, протягивая бланк. Фима взял телеграмму и прочел: «Перезвони если не сложно Оля».

- Мне надо дойти до телефонной будки позвонить. Есть двушка? – спросил Фима. - Я ненадолго.

- Я пойду с тобой, - настояла мама, вытаскивая из кошелька двухкопеечную монетку.

Поскольку Юле и Вите тоже пора было уходить, то вышли все, кроме папы и Симки, который тоже хотел, но его не взяли. Они направились толпой к одиноко стоящей телефонной будке, метрах в двадцати от их дома, у стены многоэтажки.

Фима зашел внутрь, в то время как его мама, Юля и Витя остались стоять снаружи:

- Алё, привет Оля! - поздоровался Фима, услышав ответ.

- Здравствуй, Фима, как хорошо, что ты позвонил, - искренне обрадовалась девушка.

- А мы как раз писали объявления по поводу лекции твоего отца в нашей школе, - доложил Фима и Юля, державшая листы в руках, кивнула.

- Я не по этому поводу прислала тебе телеграмму, - сказала Оля. – Помнишь, ты мне помог в тот раз статью написать?

- Опубликовали? – спросил Фима.

- Да, все в порядке, - сообщила Оля, - конечно, многие уверены, что это папа постарался. Но все рано я теперь стала как бы специалистом по написанию таких статей… ну таких, правильных, выверенных, что называется «на первую полосу».

- И что? – спросил Фима, поглядывая сквозь приоткрытую дверь на ёжащихся на улице маму, Юлю и Витю. – Еще одну такую же статью поручили написать?

Оля на том конце провода тяжело вздохнула:

- Не мне, подружке.

- И подружка попросила тебя ей помочь? – предположил Фима.

- Какой ты умненький мальчик Фимочка, - прощебетала Оля. - Все сразу понял.

- Как зовут подружку? – спросил Фима.

- Таня Гольдмахер, но она печатается под псевдонимом Златцева, - пояснила Оля.

- Странно что товарищ Гольдмахер не справилась с порученным делом, - выразил свое непомерное удивление Фима. – Уж от кого-кого, а от товарища Гольдмахер я такого не ожидал.

- Таня талантливая, - заверила его Оля. – Она собрала нужный материал и все отлично изложила. Но… предложили вставить пару абзацев… правильных слов, как в тот раз.

- Так сказал Заратустра, в смысле редактор? А что за канва? - поинтересовался Фима.

- Жизнь и подвиг генерала Армии, товарища Ветхого Владимира Анатольевича, - пояснила Оля, - которому исполняется шестьдесят лет и в нашей газете решено его… прославить что ли.

- А почему не в «Красной звезде»? – уточнил Фима.

— Вот этого, Фимочка, я не знаю, - откровенно призналась Оля.

- Должно быть не любят его в армейской газете? – предположил Фима.

- Трудно себе такое представить, - раздался олин голосок в трубке, - но чего только в жизни не бывает.

- Есть у тебя диктофон или авторучка? – спросил Фима.

- Конечно! – тут же отозвалась Оля. - Ты что прямо сейчас продиктуешь? Я думала, что может мы где-то встретимся? У меня, например? Или в кафе?

- Я не против, - заверил ее Фима. - Но могу и прямо сейчас продиктовать. Записываешь?

- Записываю, - раздалось в трубке после короткой заминки и дышания в трубку.

- Итак заголовок: «Верный сын партии, доблестный защитник Социалистической Родины! – начал Фима свою диктовку. - Подзаголовок: «К 60-летию генерала армии Владимира Анатольевича Ветхого».

Сегодня, в день 60-летия выдающегося военачальника, Героя Советского Союза, генерала армии Владимира Анатольевича Ветхого, весь советский народ с гордостью и глубоким уважением чествует верного сына Ленинской партии, чья жизнь стала образцом беззаветного служения Родине и делу коммунизма…

- Я не уверена, что он герой, - робко вставила Оля. – Но, может, орденоносец?

- Поправите в случае чего, - предложил Фима и продолжил:

- Он прошел славный путь, озарённый светом Великого Октября. Владимир Анатольевич Ветхий родился в 1917 году — в год, когда трудящиеся массы под руководством большевиков, совершили исторический перево… то есть я хотел сказать поворот, открыв эру социализма. С юных лет он связал свою судьбу с защитой завоеваний революции. В 1939 году, окончив Военную академию имени М. В. Фрунзе, товарищ Ветхий вступил в ряды Красной Армии, где быстро проявил себя как талантливый стратег и преданный делу Ленина командир.

- Откуда ты знаешь про академию? – спросила Оля.

- Да ничего я не знаю, - пояснил Фима. – Просто представляю себе, как это могло быть. Но ты же сказала, что твоя Татьяна все про него выяснила? Может Академию Фрунзе, может Военную академию Генерального штаба. Ненужное - зачеркнуть.

Итак, его воля закалилась в огне Великой Отечественной. С первых дней войны Владимир Анатольевич сражался на передовой. Участие в обороне Москвы, Сталинградская битва, освобождение Украины и штурм Берлина — везде он демонстрировал мужество, железную волю и умение побеждать. В 1943 году, командуя стрелковой дивизией, Ветхий умело организовал прорыв вражеской обороны под Курском, за что был удостоен звания Героя Советского Союза. «В бою он был как скала — непоколебим и мудр», — вспоминал маршал Советского Союза А. М. Василевский.

- Ну и соответственно маршал Василевский ничего такого не говорил? - предположила Оля.

- Маршалы ничего такого вообще и не говорят, разве что по пьянке, - уточнил Фима. – Я подозреваю, что они ничего такого даже не думают. Но зато у них есть специально обученные люди, которые для них что-то в этом духе пишут.

В обще далее: На страже мира и социализма. После войны генерал Ветхий посвятил себя укреплению обороноспособности СССР. Возглавляя ключевые управления Министерства обороны, он внёс неоценимый вклад в модернизацию Вооружённых Сил, развитие ракетно-ядерного щита Родины. Его трудами укреплялся мир во всём мире, срывались планы империалистических агрессоров.

«Сила Советской Армии — в верности партии, в единстве с народом», — подчёркивал Владимир Анатольевич в своих выступлениях…

Тут Фима отвлекся и посмотрел, что происходит за тонкими стенами стеклянной телефонной будки. Там все было по-прежнему: удивленные мама с Юлей и Витя стояли и слушали фимино вещание. А он продолжил:

- Слово товарищей по оружию: Генеральный секретарь ЦК КПСС товарища Л. И. Брежнев сказал: «Владимир Анатольевич Ветхий — гордость нашей партии и народа. Его жизнь учит нас, как надо любить Родину, бороться за идеалы социализма!». Министр обороны СССР Д. Ф. Устинов отметил: «Под его руководством воспитано поколение офицеров, для которых долг перед Отчизной — высшая ценность».

Даже в 60 лет генерал Ветхий полон сил. Возглавляя военную академию, он передаёт молодым бойцам бесценный опыт, воспитывая их в духе преданности делу Ленина—Сталина… Пардон! Сталина не пиши… Его грудь украшают четыре ордена Ленина, три ордена Красного Знамени, орден Октябрьской Революции и множество медалей.

Советский народ желает Владимиру Анатольевичу крепкого здоровья, новых свершений во имя торжества коммунизма! Пусть его жизнь, озарённая знаменем Октября, остаётся маяком для всех защитников Социалистического Отечества!

От редакции: Слава генералу Ветхому — верному рыцарю Революции!»

- Ну, насчет верного рыцаря – это, наверное, перебор? - неуверенно предположила Оля.

- Возможно, - легко согласился Фима. – Но твоя подруга Татьяна все равно должна бороться за каждое слово, как за свое собственное!

- Ой спасибо тебе Фимочка, - поблагодарила Оля, - ты нам очень помог.

- Давай так, - предложил он. – Ты помогла, своей подруге Золотницкой-Гольдмахер, а я тут вообще не при чем.

- Златцевой. Но я все равно не забуду твоей отзывчивости, - заверила Оля. - и обязательно тебя отблагодарю, тем более что ты не первый раз мне помогаешь.

- Я помогаю тебе потому, что мне это ровным счетом ничего не стоит, - объяснил Фима. - Мне приятно тебе помогать. И вообще это нормально помогать людям. Пионер должен помогать комсомольцу… комсомолке.

- Я тебе тоже обязательно в чем-то помогу, - сказала Оля и ее голос при этом сделался каким-то особенным, она как-то необыкновенно это все произнесла, так что Фима даже еще раз оглянулся на свою свиту за мутным стеклом.

- Ты же придешь во вторник к нам в школу с Олегом Александровичем? – предположил он.

- Приду, - согласилась Оля.

— Вот и увидимся, - сказал Фима. – До встречи.

Ответа долго не было, и он решил первым повесить трубку.

- Ну вот, - сказал Фима, выходя из кабинки. – Мама, можно мне…

- Да иди уже, - махнула рукой Светлана Наумовна. – Не похож ты на контуженого.

Троица отправилась по домам, провожаемая Фимой. Ему можно было не делать этого, но было как-то неудобно. Тем более, прогуляться было приятно, вокруг царила спокойная атмосфера, желтеющие деревья слегка колыхались на лёгком ветерке, а солнечные лучи пробивались сквозь листву, играя пятнами света на асфальте. Они шагали рядом, не спеша, наслаждаясь простым моментом — без особых слов, просто вместе.

Юля украдкой поглядывала на Фиму. Её сердце билось слегка учащённо, но она молчала, позволяя прогулке говорить за себя. Фима тоже не торопился — его мысли были где-то рядом, но он не прерывал молчания.

Прохожие вокруг казались далекими и незаметными — важным было только это тихое единение подростков, которые шли бок о бок по знакомым улицам своего города. В воздухе витало ожидание чего-то нового, что ещё только должно было начаться.

Вечерело. Рыжие листья шелестели под их ногами. Троица шла по нешироким улочкам. Из приоткрытого окна донеслась хриплое «Родная земля» в исполнении Льва Лещенко — люди слушали радио «Юность», пока на плите закипал чайник. Где-то вдалеке гудел тепловоз с Рижской ветки. Наконец Витя спросил, прервав молчание:

— О чем это ты целый час трещал сегодня в автомате?

- Оля попросила ей помочь, - пояснил Фима.

— Оля? — Юля замедлила шаг. — Та, что приходила с тобой ко мне на день рождения.

— Она, — кивнул Фима, ловя взгляд Юли. Её глаза, серые, как московское небо перед снегом, немного сузились.

— Товарищ Сталин, вы большой учёный, — Витя процитировал старую песенку, которую видимо ему напомнил фимин монолог в телефоне-автомате

— Витя! — Юля пихнула его в плечо, но продолжения не последовало.

— Ладно. Я пришел, — Витя махнул рукой, указывая на свой дом, — Оле передавай привет.

Когда Витя, не торопясь скрылся в своем подъезде, Юля остановилась, будто наткнувшись на невидимую нить.

— Фима… — она потянула слово, разглядывая трещину в асфальте. — Вы дружите с этой Олей.

— По мнему ты уже спрашивала… — он улыбнулся и посмотрел Юле в глаза как честный человек. – Похоже на то, что у нас с ней деловые отношения.

- Деловые? – удивилась Юля. – Это как?

- Не так, как у Онегина с Татьяной, - пояснил Фима. - Скорее, как у Германна и…

- Не такая уж она старая чтобы сравнивать ее с Графиней, - возмутилась Юля. – Сколько ей, двадцать?

Она улыбнулась при этом, и Фима невольно залюбовался ею.

- При чем тут Графиня, там есть еще Лиза, вообще-то, - пояснил Фима. – И в нашем случае не понятно, кто из нас с ней Германн, а кто старуха с тремя картами. Может это я?

— А почему ты не позвал её на твои соревнования? — Юля остановилась, будто случайно. Она с любопытством поглядела на Фиму, пытаясь понять, как он вообще к ней относится? Предполагала, что между ними есть что-то особенное, но не могла понять, что именно он чувствует? Не смотря на интенсивную работу мысли, в разговоре она старалась быть непринужденной:

— Фима, а ты как думаешь, что нас ждет в следующем году? — спросила она с улыбкой, предполагая развитие их отношений.

— Да не знаю… соврал он с лёгким смущением, все-таки врать ребенку может не каждый. - Новые предметы, новые учителя. И мы — старые.

Юля заметила его реакцию и решила продолжить разговор в том же духе.

— А ты вообще любишь нашу школу? — спросила она, с акцентом на слове «любишь», надеясь в дальнейшем углубить тему.

— Люблю, особенно перемены! — засмеялся Фима. — А ты?

— Я тоже! Но знаешь, мне кажется, что в школе есть что-то ещё важное… — Юля сделала паузу и посмотрела на него. — Например, дружба.

Фима кивнул и задумался, чувствуя, что разговор принимает более личный оборот:

— Да, дружба важна. Особенно когда есть такие друзья, как ты! — сказал он вполне искренне.

Юля почувствовала тепло от его слов и решила сделать ещё шаг вперёд:

— А как ты думаешь… может быть, у нас с тобой есть что-то большее? — спросила она с надеждой в голосе.

Фима посмотрел на Юлю и увидел в её глазах ожидание.

— Не знаю точно, но мне очень приятно проводить время с тобой. Ты для меня важна! — признался он.

Юля зарделась от счастья. Её сердце забилось быстрее: она поняла, что их дружба может перерасти во что-то большее. Трамвай прогрохотал за спиной, заглушая его ответ, но Юля поймала обрывки фраз. Ей вдруг захотелось спросить прямо: «А ей ты нравишься?» — но язык будто прилип к нёбу. Вместо этого она спросила:

— Фима, —вдруг коснулась его рукава, чувствуя шершавую ткань куртки. — Помнишь, как мы в прошлом году ёлку украшали? Ты тогда на стул полез, а он сломался…

— И я упал прямо на тебя, — он ухмыльнулся. — Ты кричала, что я раздавил твой новый бант.

— А ты сказал, что бант похож на помидор, - тоже вспомнила она. Они замолчали, глядя на желтеющие листья. Юля знала, что если сейчас не спросит, то потом будет грызть себя всю ночь, переворачивая в голове его слова:

— Она красивая? — выпалила она, краснея.

Фима замер. Где-то за спиной захлопнулась форточка, и в воздухе поплыл запах жареного лука — кто-то готовил ужин.

— Оля? — он провёл рукой по затылку, потом завал, и Юля почувствовала, как что-то холодное сжимается у неё под рёбрами. Оля действительно была красивой — с гордой осанкой и уверенным смехом. Не то что она, Юля, в своём потёртом пальто и с косичками, как у третьеклассницы.

Фима посмотрел на неё — долго, как будто впервые замечая, что её глаза не просто серые, а с золотистыми крапинками, как осенние листья в луже.

— Нет, — она сделала шаг назад от этого взгляда. — Мне… мама велела раньше вернуться.

И ушла, не оборачиваясь, но Фима видел, как она поправляла шарф — нервно, быстрыми движениями. Ветерок над Марьиной рощей свистел в проводах, запутывая робкие надежды.

Глава 44

За ужином, после того как родители рассказали о свой поездке на дачу, Фима подробно отчитался про матч. А в это время щенок корги лежал под столом, положив голову на тапок Светланы. Ему было тепло и приятно, но не от плиты на кухне, а от голосов, сверху, перебивающих друг друга.

Этот их общий вечер: Фимы с родителями и подрастающем щенком - как и многие другие, не попал газеты, будучи обычным воскресным вечером, обычных людей. Но Симкой он воспринимался как очень важный - ароматные крошки печенья под столом и руки, которые чесали за ухом именно тогда, когда нужно. А еще к нему пришло понимание, что даже если мир, судя по запахам, огромен и сложен, самое важное всегда быть в доме, где тебя понимают.

Родители напомнили Фиме, что важна взаимная поддержка, похвалили что он это осознаёт, умеет радоваться не только своим успехам, но и достижениям других. Возможностей у него много. Спорт — это замечательно, но важно также учиться и развиваться в других сферах. А они всегда будем рядом и поддержат.

Светлана Наумовна и Яков Исаевич чувствовали себя счастливыми, гордясь тем, каким растет их сын. А тут он и еще их приятно огорошил, выложив из кармана остатки премии:

- Ничего себе, - неплохо платят начинающим баскетболистам, - прокомментировал отец это обстоятельство. Фима решил вручить свою первую спортивную зарплату маме. Та была довольно, хотя и для порядка, поотнекивалась немного, дескать, ты растешь, самому нужнее.

Потом, улегшись в постель, Фима быстро уснул, с улыбкой на лице, зная, что впереди его ждет много чего интересного. И это интересное - тут же предстало перед ним…

…В виде проснувшейся Софи. Утренний свет мягко пробивался сквозь занавески, создавая уютную атмосферу. Ефим открыл глаза, чувствуя, как тело наполняется энергией нового дня. Софи, лежащая рядом, улыбнулась и потянулась к нему.

Утро проникало в их шикарный номер отеля Ritz Paris сквозь шелковые шторы цвета шампанского, рассыпав по стенам блики, похожие на тающие монеты. Воздух был сладок от аромата пионов, что стояли в хрустальной вазе на мраморном комоде.

Ефим пытался продлить приятный момент с прижавшейся к его плечу щекой красавицы мулатки. Ее пышные черные волосы, рассыпавшиеся за ночь, напоминали дождевую тучу над Сеной, из-под которой - поблескивал молнией взгляд прекрасных глаз.

— Ты уже не спишь? — прошептала она, проводя пальцами по его широкой, покрытой полуседыми волосами груди. Ее французский акцент смягчал слова, превращая их в музыку.

— Наоборот, — улыбнулся Ефим, целуя ее висок, —сплю и вижу сон.

— Врешь, — она засмеялась, наконец взглянув на него. – У тебя взгляд не сонный. Иногда мне кажется, что ты вообще никогда не спишь, а только притворяешься. Ты случайно не робот терминатор из будущего?

«И она в чем-то права», - подумал Ефим. – Только для нее я пришелец из прошлого».

За окнами оживал Париж: стрекот байков на Вандомской площади, тихие шаги горничных в коридоре, звон посуды. Мир за стенами номера требовал дел, встреч, масок. Здесь же, в постели время текло, как мед по лезвию ножа. Софи потянулась за хрустальным графином, наливая воду в бокал.

— Мы вернемся в Цюрих? — спросила она, выпив глоток.

— В любой момент… или никогда, — ответил Ефим, играя ее локоном. —Ты же здесь, рядом. Чего еще хотеть!

Она приподнялась, опершись на локоть и осторожно, чтобы не уколоться, приникла влажными губами к его густо заросшим щетиной губам. После этого время для них вообще остановилось. Двое, он и она - занялись привычным, приятным для них ритуалом, ежевечерним, а порой и ежеутренним, с улыбками, объятиями, стонами и походами в ванную. Им злостно и грубо пытались помещать бестактные люди, но они ни на что не обращали внимания, даже на телефонные звонки, которые пару раз пытались их разлучить.

Наконец Софи решила, что для одного утра достаточно и лениво потянулась к своему телефону, хотя Ефим останавливал её руку:

— Не надо, — сказал он. — Давай украдем еще часок.

— Какое прекрасное утро, а впереди прекрасный день, — произнесла она, как всегда, заставив Ефима невольно улыбаться. — Что мы будем делать сегодня?

— У нас в планах переезд — напомнил он со вздохом. — Но это не займет много времени. Потом мы свободны, а Париж полон чудес.

Но постучала горничная, видимо, чтобы сменить постельное белье, они неспеша натянули халаты — белый, его, и перламутрово-розовый, ее. В этот момент Ефим обратил внимание на какой-то шум за окном. Подошел, выглянул из-за шторы. Внизу под небольшим балконом оказалось необыкновенно много какого-то пестрого народа с камерами. Эти люди буквально окружали вход в отель:

— Посмотри! — предложил он Софи, указывая на улицу. Вандомская площадь, залитая светом июльского солнца, была самой обычной, витрины Chaumet и Cartier мерцали алмазами. Но именно в это утро внимание толпы притягивал не блеск бриллиантов, а двери их отеля Ritz Paris — легендарного убежища королей, миллиардеров и… кинозвезд.

Симка тоже вышел из-под стола, где он дремал и посмотрел на хозяина, дескать, что там твориться? А так у парадного входа, между двух уличных фонарей в старинном стиле, кучковались папарацци. Их фотокамеры, словно стволы, нацелились на каждую тень за зеркальными стеклами. В том числе кто-то щелкнул выглядывающего из-за шторы Ефима.

«Они знают, что внутри, за мраморными стенами, находится Леонардо Ди Каприо», - понял Ефим. Актер, чье имя давно стало синонимом Голливуда, а еще чьи речи на экологические темы гремели в ООН, а личная жизнь - лакомый кусок для таблоидов.

— Он выйдет через черный ход? — крикнул один из репортеров, вертя головой.

— Нет, здесь, — уверенно бросил другой, указывая на темный лимузин у тротуара. — У Лео хватит наглости пройти сквозь нас.

Софи подошла и тоже взглянула в окно, опершись на плече Ефима. Она была поражена количеством народа:

— Что это? — спросила она. — Как же теперь быть?

Ефиму была безразлична жизнь знаменитостей, полная не только славы, но и постоянного внимания со стороны прессы. Ну да, карьера суперзвезды непроста.

—Может быть тут есть черный ход? — предложил он. Софи задумалась на мгновение, растерянно пожала плечами.

Репортеры ждали, как хищники у водопоя. Вспышки камер словно тренируясь посверкивали, в ожидании нужного мгновения. Охрана отеля в строгих костюмах от Dior зыркала по сторонам. Французские законы о приватности запрещали слишком наглые вторжения, но что значат законы перед большими гонорарарми за кадр с тем самым американцем!

И вот — он появился! Но не внизу, а… за спинами Ефима и Софи, в номере их отеля пройдя туда вслед за горничной:

- Привет, друзья, мы с Ниной вам звонили, но вы не брыли трубку, -раздался знакомый приятный голос.

- О привет, Лео! – обернулся Ефим. – Это все по твою душу?

- Я вчера расслабился, - развел руками актер, - дал свой номер какому-то французскому коллеге. – Теперь мне вовсю названивают местные репортеры: «Вы с Камилой Морроне или нет? Правда, что помолвка сорвалась?»

Софи посмотрела на Нину, та только хлопнула длинными ресницами. Ефим решил уточнить:

- Ты из-за этого опасаешься? – он вопросительно взглянул на Нину. Но Леонардо отрицательно покачал головой:

- Камилла в Курсе. Мне плевать на всех этих репортеров, я в отпуске и вообще думаю над завершением актерской карьеры... но скандал может разгореться на ровном месте. Трудно предугадать, что они там понапишут и понапридумывают, и как на все потом отреагирует публика.

- Мы собираемся отсюда съезжать и поселиться в студии покойного отца Сержа. Вы тоже могли бы поехать вместе с нами, - подумав немного, предложил Ефим. – И да, извини, что я соблазнил тебя вчерашней поездкой к моему другу. И потом, там, в ресторане, эта неожиданная вечеринка…

Лео подошел к Ефиму и с улыбкой дружески приобнял его:

- Не извиняйся, вы тут абсолютно не при чем, - заверил он. – Эти волны интереса возникают спонтанно. Их невозможно предугадать. Иной раз мы платим газетам и телеканалам большие деньги для раскрутки фильма, и реакция бывает слабая. А иной раз и фильмов никаких нет и не нужно ничего, и вот…

Актер махнул рукой в сторону окна.

Софи, потерев пальцем подбородок предложила:

- Эфим мог бы надеть худи, кепку и очки Лео, и выйдя из отеля отвлечь этих папарацци? Только тебе надо немного подбрить бороду.

Ди Каприо взглянул на Софи с интересом, потом перевел взгляд на Ефима. Тот пожал плечами:

- Я не очень люблю бриться. Не чаще раза в неделю.

- А это неплохая идея, - оценил инициативу Софи Лео. – Я уже вызвал пару охранников из агентства. Ты мог бы выйти с ними, сесть в лимузин, покататься по городу? И репортеры потеряют след.

- Ладно, - покладисто согласился Ефим. – А вы в это время с вещами сядете в какой-нибудь неброский микроавтобус и поедете в мастерскую. Пошел подбривать щетину.

Ему действительно пришлось сбрить недельную растительность со щек, благо он и сам не любил обрастать длинной бородой. После этого Леонардо вручил ему свои худи, кепи и очки. Нина и Софи еще поработали над его лицом, чтобы с помощью тонального крема и теней его нижняя часть лица стала похожей на губы и подбородок Лео.

После этого Софи занялась отъездом, Нина и Леонардо любезно договорились с администрацией отеля о вызове микроавтобуса с затененными стеклами, для синхронного выезда из отеля: Ефим в образе Ди Каприо, а две подруги и Лео в микроавтобусе с вещами. Один - через парадный вход, а троица - через черный.

Вскоре «Леонардо Ди Каприо» неспешно, словно герой одного из своих фильмов, в привычном для некоторых парижан и гостей столицы Франции модном худи, в солнцезащитные очки, в кепи, с козырьком надвинутом на самый нос, с улыбкой, которой хватило бы, чтобы обезоружить кого угодно, направился к лимузину в сопровождении двух охранников мордоворотов.

— Леонардо! Посмотрите сюда! — кричали папарацци, толкаясь и чуть не падая на мостовую ради удачного ракурса.

Человек в худи не отвечал. Его охрана, два исполина в черном, расчищала путь сквозь стрекот затворов фотокамер. На мгновение их взгляды словно встретились: холодная сталь глаз актера за очками и жадные вспышки камер. Это был молчаливый диалог — между тем, кто хотел остаться частным лицом, и теми, кто превращал его в товар.

Лимузин тронулся, оставив за собой шлейф бензинового выхлопа и разочарования. Папарацци, словно стая ворон, рассыпались по площади, спеша кто преследовать, а кто и продать свою добычу. А Вандомская площадь, умытая за ночь, снова замерла в своем строгом величии. Где-то в глубине Ritz звенели хрустальные бокалы, а на столике у Лео, возможно, оставалась недопитая вода, из которой даже не успели исчезнуть пузырьки — он давно отказался от алкоголя, предпочитая трезвость бегству от реальности.

Другая троица, а точнее четверка, если считать пса Симона, покидающая отель, быстро собрались и вышли из номера. На улице еще царила остаточная суета. Лео, Нина и Софи осторожно загрузились в микроавтобус и поехали по нужному адресу с противоположного конца здания гостиницы. Леонардо выглядел немного растерянным, но при этом сохранял спокойствие. Пытался улыбаться, но было видно, что ему все происходящее не очень приятно:

— Мне кажется я что-то где-то не рассчитал! — подумал он вслух, глядя в пространство, а не на красавиц-моделей, одну бывшую, другую действующую.

- Если что-то нужно подсчитать, Эфим поможет, - предложила помощь и выход их положения Софи. – Он легко умножает в уме четырех и пятизначные цифры.

- Человек калькулятор? – спросила Нина.

- Правильнее сказать, мужчина… со встроенным калькулятором, - поправила Софи, у которое еще не забылись недавние утренние впечатления, как и вечерние. – Если не сказать со встроенным компьютером.

При этом девушка назвала это воображаемое устройство в голове любимого, французским словом ordinateur.

А Ефим действительно поездил по городу на лимузине минут двадцать. Потом вышел, демонстративно снял кепку, очки и откинул капюшон. К нему тут же подскочили преследующие лимузин фоторепортеры, стали снимать, но после того, как он напомнил им о недопустимости вторжения в частную жизни, их пыл поугас. Ведь перед ними был не звезда Голливуда, а некий высокий тип с подбритой бородкой, по виду лет сорока пяти, пятидесяти.

Еще и телохранители вступили в действие, поясняя, что съемки нежелательны и начали технично отбирать фотоаппараты. Ефим не стал за всем этим следить, просто спустился в метро и поехал в мастерскую художника и антиквара, предоставленную ему во временное безвозмездное пользование старым другом…

- Давно ждете? – спросил он Софи, которая, с Симкой на поводке, стояла рядом с белым фургоном перед, дверью, ведущей в мастерскую умершего художника. Пес, увидев хозяина улыбнулся и тявкнул, а девушка ответила:

- Недавно, еще не успело надоесть.

Мастерская располагалась на втором и третьем этажах старого дома на Монмартре. Девушки вышли на воздух, а Леонардо сидел внутри, прячась за чемоданами. Прибытие Ефима его весьма обрадовало.

Они выгрузили чемоданы и отпустили водителя микроавтобуса, склонного к полноте не очень разговорчивого типа, возможно просто державшегося за свою работу и потому не задававшего лишних вопросов.

Воздух в мастерской, куда они вскоре поднялись, был густой, как застарелый лак, и словно бы пропитался запахом скипидара и времени. Лучи солнца, пробиваясь сквозь пыльные окна, выхватывали из полумрака осколки прошлого: рамы, бронзовые статуэтки с пустыми глазницами, холсты, чьи краски потускнели, но не смирились.

На одной стене, будто случайный мазок судьбы, висел эскиз — женский портрет с миндалевидными глазами.

- Модильяни? — узнал по манере Леонардо.

- Похоже на то, но этот портрет, судя по манере 1919 года толком не атрибутирован, - вспомнил Ефим. — Искусство — это сделка с вечностью. И то, и другое должно быть зафиксировано.

Его взгляд скользнул по стенам и полкам, но не заметил изменений. Похоже он был одним из немногих посетителей этой «капсулы времени».

Леонардо тоже наблюдал. Он был здесь чужой и чувствуя эту чуждость, решил… сыграть художника. Пройдясь по комнатам, взял с полки потертую тетрадь, оказавшуюся дневником с инициалами. По-французски он и не читал, его практиче6ски не знал потому быстро открыл тетрадь на последней странице и увидел запись от 1944 года: Ils recherchent un trésor, mais la vérité est cachée dans l'ombre (Они ищут сокровища, но правда скрыта в тени). Попробовал прочитать слова, не очень-то понял их смысл, хотя l'ombra это по-итальянски «тень». Пальцы невольно сжали обложку —ключ к роли.

Нина в это время провела ладонью по раме небольшого холста с подписью художника в углу:

— Это же Эрик Хеннингсен, — произнесла она тихо, будто пробуя вкус имени. – Не ожидала здесь увидеть. Его картины все наперечет.

Софи, отойдя от китайской вазы, подошла к работе Моди: изгиб шеи, горькая линия губ. Но здесь что-то не так — в уголке холста пятно, похожее на… кровь?

Леонардо же надел поношенное пальто художника, запах которого хранил воспоминания. Старый алый шарф обернул вокруг шеи, добавляя к образу небрежной элегантности, а чудной берет, слегка сдвинутый набок, завершал картину. Леонардо посмотрел на себя в старое зеркало, висевшее на стене, и улыбнулся. Он выглядел как настоящий парижанин, хотя его французский был далек от совершенства:

— Bonjour, mes amis! — произнес он с напускной серьезностью, разводя руками, словно приветствуя публику. — Comment ça va?

Он сделал паузу, будто ожидая ответа, и продолжил, импровизируя на ходу:

— Aujourd'hui, je suis un artiste! Un vrai artiste français!

Леонардо взял старую кисть, обмакнул ее в воображаемую краску, сделал несколько мазков на холсте, изображая полную погруженность в процесс:

— Vous voyez? C'est l'art! L'art de la vie!

Он повернулся к немногочисленной аудитории, подняв палец вверх, как будто делясь важной мыслью:

— La vie est belle, n'est-ce pas? Mais parfois, elle est... comment dit-on?... difficile.

Сделав театральный вздох, закатил глаза и продолжил, жестикулируя:

— Maisl'amour! Ah, l'amour! C'est la plus belle chose au monde!

Стянул берет и слегка поклонился, будто приветствуя аплодисменты:

— Merci, merci beaucoup! Vous êtes formidables!

Затем он снова повернулся к холсту, сделал несколько быстрых мазков и отступил назад, оценивая результат.

— Et voilà! C'est fini!

Потом Леонардо рассмеялся, осознавая абсурдность ситуации, но в то же время наслаждаясь моментом. В этой мастерской, среди старых картин и запахов краски, он, с помощью сеанса игры, почувствовал себя свободным, словно настоящий художник, который не боится экспериментировать и играть с реальностью.

У стены остался стоять мольберт с незавершенной работой — пейзаж, который художник так и не успел дописать. Ди Каприо, оказавшись здесь случайно, решил немного поиграть, чтобы развеять грусть, которая витала в этом месте, и незримая тень улыбнулась в углу.

Глава 45

Берет набекрень, как парижская луна на рассвете. Пальто, пахнущее нафталином, но уже не одиночеством. Шарф на шее не по сезону, но актер улыбался: «Парле ву… франсе?» — дирижируя старой кистью. Его французский звучал почти идеально, благодаря музыкальному слуху, а берет — сидел как корона.

Нина прищурилась – вруны и фантазеры в чем-то близки. Но разве Париж — не город лжи, застывшей в позолоте?

— А слабо пройтись так по улице? — произнесла она по-английски, но Леонардо сделал вид, что не слышит – мало ли что говорит женщина.

Его рука потянулась к пустой бутылке из-под абсента на полке, но полой зацепил вазу в стиле ар-деко, и та едва упала, но Софи поймала ее и установила на место:

— Осторожнее, мсье, — предупредила она. — Мертвые не любят, когда их переигрывают.

Леонардо вскинул бровь — он снова в роли. Подошел к зеркалу в тонкой раме из черного дерева. Отражение играло чуть ли не лучше его самого. Фраза из дневника прозвучала фонетически верно:

— L’art est un mensonge qui dit la vérité (Искусство — ложь, которая говорит правду), - но соглашаться с этим утверждением или нет личное дело каждого. Ефим, услышав это, подумал, что актеры как дети. Знали бы они каково это – возвращаться в детство каждый божий день:

— Прекрасное воображение также необходимо историку, как и артисту, без воображения ничего нельзя понять, - произнес он, переиначив чью-то мысль.

Леонардо резко повернулся, подражая жесту Чарли Чаплина из «Великого диктатора» —единственное, что пришло ему в голову. Пальто взметнулось, как крылья летучей мыши, и в этот момент из его кармана выпал ключ. Старый, ржавый, с гравировкой в виде лилии:

— О, «магический ключ судьбы»! — продекламировал он, поднимая с пола оброненное. — Наверное, это «привет» от старого хозяина мастерской?

Софи закусила губу, ей отчего-то сделалось немного жутковато:

- Ты похож на призрака. Может, ты и есть…?

— Призраки не потеют, — пробормотал Лео по-английски, чувствуя, как капли скатываются по спине.

- Скорее всего это второй ключ от квартиры? – предположил Ефим. – Мне кажется Серж не будет возражать, если ты этим воспользуешься на время, пока мы тут.

- Так ты предлагаешь мне выйти так на публику? – вспомнил Лео злостную провокацию своей подруги Нины, взглянув на неё.

- Кто испытал наслаждение лицедейства, для того уже все другие наслаждений не существуют, - прокомментировал Ефим.

- Не знаю как вы, а мы с Эфимом не завтракали, - призналась Софи. – Так что выйти в любом случае придется.

Леонардо еще больше преобразился, его всего согнуло перегнуло, он взял стоящую у двери старинную толстую трость и шаркающей походкой направился к двери.

Пришлось брать с собой и пса, который этому был только рад. На улице солнце золотило брусчатку площади Тертр. Воздух пропитался запахом чего-то жареного и сигаретного дыма. Из кафе La Maison Rose доносились переливы джаза, смешанные со смехом туристов, щелкавших селфи на фоне Сакре-Кёр. В этом хаосе вечного карнавала, шествие их группы выглядело как живая инсталляция: Ефим рубашке от Brioni, его подруга Софи и ее близнец-негатив, другая модель и обе по случайности в платьях Balenciaga, хотя и разного покроя, с аксессуарами Gucci. Взгляды обеих, ловя интерес прохожих становились профессионально ледяными.

Между ними, опираясь на старинную клюку, то ли из черного, то ли из почерневшего от времени дерева, шаркал ногами согбенный «старик». Его берет — полосатый, как тельняшка мима — кричал о богемном прошлом, алый же шарф, выцветший до оттенка старого вина, обвивал шею, словно последний всплеск страсти. Лицо его казалось морщинистым ликом старика, и спина, согнутая в три погибели, говорили больше слов - каждая морщинка и каждый натруженный позвонок хранит память о взлетах и падениях, о холстах и покупателях, об абсенте и женщинах, чьи имена стерлись, как краска на палитре.

— Нина, ты уверена, что старичок нас понимает? — Ефим с улыбкой бросил взгляд через плечо на стройную девушку в очках Ray-Ban. Девушка, шедшая позади, словно строгий наблюдатель, пожала плечами:

— Он… не говорит ни слова с 1968 года. После того… как Сюзен ушла с англичанином-галеристом. Говорят, он сжег все свои работы… - фантазировала она и ее голос оборвался от визга скейтборда, пролетевшего мимо, подросток рванул вниз по лестнице.

«Старик» внезапно остановился, пальцы, сведенные артритом, сжали рукоять клюки. Его глаза, словно бы выцветшие, как старая акварель — уставились на стену, где граффити Джоконды с селфи-палкой, соседствовало с афишей выставки Бэнкси. Уголки губ дрогнули, будто пытаясь сложиться в улыбку, или гримасу боли. Софи фыркнула:

— Может, хватит нянчиться с этим дедом? Я проголодалась. Давайте оставим его умирать здесь.

Они с белой «близняшкой-негативом» переглянулись, одна достала смартфон-зеркальце, другая картинно зевнула, прикрыв ладошкой зубы, белые, как снег. Ефим с улыбкой оценивая игру этой троицы, не зная, зачем они это делают - искусство для искусства, озорство? Кем же ему стать для их фона? Спонсором «забытого гения Парижа»? «Старик», казалось, давно продал душу иным демонам.

Нина подошла ближе, заметив, как дрожащая рука «дедушки французского искусства» потянулась к стене с граффити. Кончики пальцев коснулись краски — алой, как его шарф. И в этот миг где-то в переулке заиграла аккордеонистка, наяривая La Vie en Rose. Он обернулся, и Нина увидела в его глазах вспышку… Тоска по прошлому старого художника? Или недостаток лицедейства у актера заставляющий его делать маленькие глупости? И вот он, хрипло кашлянув, двинулся дальше, волоча за собой группу, словно призраков былой славы. Но почему собственно «былой»?

Они прошли мимо афиши с лицом Макрона — молодого, улыбающегося. En Marche! — кричали буквы политической рекламы, но ветер уже рвал плакат в клочья, унося обрывки туда, где дремали призраки Тулуз-Лотрека и Далиды…

Леонардо показалось мало одной клюки, он потянулся еще к поводку старого пса Симона и тот взглянул на нового поводыря своими веселыми глазами приколиста.

Зато в кафе на них посмотрели с некоторым подозрением и строгая девушка метрдотель, сначала попыталась предложить «старому художнику с клюкой» и старой же собакой на поводке взять «с собой на вынос за счет заведения», но Ефим безапелляционно заявил, что они хотят позавтракать здесь и сейчас в максимально приватной обстановке, а для этого он не поскупится на чаевые.

Оценив его метрдотельша решила, что спорить себе дороже. Их тут же провели к столику в углу. Лео, присев и отложив клюку, ослабив шарф, в котором ему было жарко, тут же оставил свою роль старика и обратился к Ефиму:

- Я даже не спросил, как все прошло, когда ты меня подменял?

- Никак, - Ефим пожал плечами, наклоняясь к Симону, который тут же пробрался к нему под столом, обнюхал и лизнул руку. – Я ведь никого не играл, просто прошел мимо фотографов и всего лишь сел в машину.

- Но все равно, ты как бы… поработал моим дублером, - настаивал Лео. – Ты знаешь как это распространено в нашем бизнесе?

- Откровенно говоря я почти ничего не знаю про этот бизнес, - откровенно признался Ефим.

- Один мой друг… собирается снимать кино про двух парней, звезду золотого века Голливуда и его дублера, - рассказал Лео.

- Мартин? – уточнила Нина.

- Нет, Квентин, - пояснил Лео.

- Квентин Тарантино? – удивилась Софи. Лео кивнул, но тут к ним подошел официант актер снова надел на себя маску «старого художника», у него задрожали руки и затряслась голова. Друзья заказали себе прорву всего: яичницу с ветчиной, круассаны, кофе, сыр, апельсиновый сок, воду.

Поскольку на лице Софи отразился восторг после ответа Лео, то у Ефима тут же затрепетала бизнес-чуйка:

- Я мог бы поучаствовать в проекте, скажем, миллионом долларов? - предложил он, поглаживая одной рукой собаку. Лео тут же кивнул и, вытащив телефон, что-то набрал там. Потом он посмотрел на Ефима по-новому, его глаза блеснули:

- Квентин сам продюсирует этот проект, я тоже вкладываюсь, но и миллион не будет лишним, - сказал он.

Вскоре им принесли заказ и все четверо набросились на еду. Впрочем, тут завибрировал телефон Ефима:

- Привет, папа! – раздалось в трубке.

- О привет, детка, - ответил Ефим по-русски, улыбнувшись и разведя руками в извиняющемся жесте. Его пальцы невольно принялись нервно разминать воротник рубашки. Дочь редко звонила ему, когда у нее все было в ажуре. В основном жаловалась:

— Пап, ты… помнишь, как мы катались на лодке в Переделкино? — голос дочери пробивался сквозь шум, словно сигнал из другого измерения. На столе перед ним остывал эспрессо. — А теперь я даже сходить в парк не могу. Кажется, будто все на меня смотрят.

- Смотрят, - согласился он, - потому, что ты же красавица.

Он прикрыл глаза, пытаясь вспомнить: ее смех, восьмилетнюю Жанку в красной панаме, всплеск весел, разбивающих отражение сосен. Но вместо этого увидел образ Нины, они были немного похожи, обе отбеливали волосы.

- Одинокая красавица, - уточнила дочь в трубке.

— Что случилось? — спросил он.

— Олег… Он сказал, что я «слишком сложная», — ее голос сорвался. — А я ведь купила то платье, о котором ты говорил… то самое, из бутика на Патриарших. Надела его вчера. Сидела одна в «Шоколаднице» три часа. Он даже не пришел.

В памяти всплыла Жанна в пятнадцать лет - стоит у зеркала перед школьным балом, спрашивает: «Пап, я красивая?» А он тогда спешил на встречу с партнером.

— Ты найдешь другого, — проговорил он, наблюдая, как Софи и Нина аккуратно уминают свои порции завтрака. — Точнее этот другой непременно тебя найдет. Но и ты не зевай, эти московские мальчики…

— Не в мальчиках дело! — она была сердита, и Ефим представил, как дочь сжимает телефон в руке с облупившимся лаком — фиолетовым, как синяки под глазами. — Я… будто прозрачная. На работе все шепчутся.

В их кафе ворвалась группа молодежи с селфи-палками, заказав латте с кокосовым молоком. Ефим отвернулся к стене, где висел постер «Амели» — девушка с вызовом смотрела на него, словно упрекая:

— Приезжай ко мне в Париж, — предложил он неожиданно для себя. — Взять тебе билет на завтра?

— Ты опять в Парижике? Круто! Но я не могу бросить маму… — Жанна замолчала. Где-то у нее на фоне заскрипела дверь — наверное, та самая, с расшатанной ручкой на их подмосковной даче. — Она опять пьет те таблетки-нейролептики, что прописал врач.

Ефиму неожиданно представился старик в алом шарфе, но не тот которого изображал Лео, а настоящий - призрак его собственной наступающей старости.

— Жанна… — он напряг всю свою волю. — Ты умница, ты лучшая, ты справишься!

— Ладно, пап, — дочь не прервала его фальшиво-бодрый лозунг, каким говорят «я в порядке» перед зеркалом. — У тебя там Софи, наверное, ждет.

«Целую!» - то ли сказал он, то ли подумал. Связь оборвалась. Ефим застыл, смотря на экран, где подсвеченные иконки приложений напоминали о встречах, переговорах, переводе денег.

— Elle pleure? (Она плачет?)— спросила Нина, указывая бокалом на его телефон.

— Non, — ответил Ефим. — C’estjuste… lapluie (Это просто... дождь).

Он вдруг подумал, что дочь тоже становится для него призраком, незнакомкой, голосом в трубке, пятном света на экране, девочкой в красной панаме.

Сидя в затемненном углу кафе, где когда-то Ван Гог пил своей абсент, а теперь туристы фотографировались в инстаграм-рамах он рассматривал свой пустой стакан. Но тут ему сунули в руку другой телефон, из динамика которого полился резкий голос, будто пережевывающий гравий:

— Listen, Yefim, это будет не фильм — манифест. Представь, Лос-Анджелес-69, хиппи, Шэрон Тейт, ковбои в кислотных грёзах…

Квентин Тарантино говорил так, словно рубил монтажные склейки голосом. Ефим прищурился. В голове мелькали цифры: миллион долларов, возможная окупаемость, налоги, репутация. И Софи, которая словно шептала безмолвно: «Ты это всерьез?»

— Квентин, — перебил Ефим, вертя в руках пустой стакан. — Помимо ваших с Лео имен есть какие-то гарантии? Все-таки сейчас не 90-е. Зрители привыкли к супергероям, насколько я понимаю, а не… к ретро-историям.

На другом конце провода грохнуло, будто что-то уронили. Послышалось чавканье — Тарантино, как всегда, жевал что-то во время разговора:

— Гарантии? — режиссер фыркнул. — У меня в гараже Оскар за «Джанго». А еще… — пауза, звук открываемого холодильника, — … посмотри на Лео. Он уставший ковбой. И Питт — его каскадер. Бред Питт! Это как вложиться в «Макдональдс» в 50-х.

Ефим вздохнул. В кафе зазвучала Bang Bang Нэнси Синатры — ирония судьбы, будто саундтрек из прошлого фильма Квентина. Он вспомнил Жанну, как-то раз недели две назад она прислала ему фото из «Бешеных псов», с подписью: «Пап, это про тебя?»

— Хорошо. Допустим, я даю деньги. Что я получу на выходе? — Ефим поймал взгляд Лео. — Процент с проката? Или…

— Или место в титрах: «Спасибо Ефиму за яйца из стали». — Тарантино рассмеялся, сплевывая что-то. — Серьезно, чувак. Это история о конце эпохи. О том, как кино убивало реальность. Ты же русский — вы в этом шарите. Ваш Эйзенштейн, блин, монтаж аттракционов крутил…

Ефим вдруг представил, как его миллион превращается в пленку, в свет софитов, в кровь из фейковых ран. И как Софи, сидящая сейчас рядом, скажет: «Пойдем в кино, посмотрим, что получилось?» Или это будет Жанна?

— Ладно, — сказал он подумав. — Но если бюджет превысит…

— …не превысит, — перебил Тарантино. В трубке затрещало, возможно, он зажигал сигару. — Я сниму это дешево, как гребаный шедевр 70-х. Только пленка, только хардкор. И еще… — голос снизился до конспирологического шепота, — …там будет сцена с Брюсом Ли. Тот еще ублюдок, но зрители обожают такие сюрпризы.

А потом — премьера, красная дорожка, Жанна в платье от Valentino, которую он купит, чтобы компенсировать все пропущенные дни рождения.

— Договорились, — сказал он. — Но если что-то пойдет не так…

— Не будет такого, — Тарантино рассмеялся. — Это Голливуд, чувак. Здесь все окупит попкорн. Обговорите детали с Лео, он тоже продюсер и шарит в этом лучше меня.

Связь оборвалась. Ефим допил остывший кофе. В кафе вошла еще пара туристов. На экране iPhone мелькнуло уведомление от Жанны. «Привет от мамы?» Он улыбнулся.

- Ты в деле? – спросил Лео.

- В деле, - подтвердил Ефим, - но надо бы мне пообщаться еще и с бухгалтером, а не только с режиссером и исполнителем главной роли.

- Я никогда еще не видела его таким скучным, - прокомментировала Софи, запивая омлет апельсиновым соком.

Позавтракав, они отправились «немного погулять» и это затянулось на целый день. Лео очень быстро надоело изображать из себя немощного старца, и он поочередно примеривал на себя разные другие роли, не совсем понятные трем людям и старому псу.

А тут еще Сена, словно разговорчивая старушка, пересказывала бликами отражения Эйфелевой башни — железной кокетки, что балансировала среди облаков, будто на шпильках. Четверка друзей, покатавшись по реке, ныряла и выныривала из лабиринта улочек Монмартра, устремлялась далее за запахами и звуками, споря о Ван Гоге, который когда-то топтал эти же булыжники с мольбертом за спиной, переходя с одного на другое.

Ефим тыкал пальцем в готические завитки базилики Сакре-Кёр, вспоминая что-то о «византийских капризах» XIX века. Софи, как ходячий томик Аполлинера, парировала цитатами о «пьяном корабле», пока они сидели и ходили, ходили и снова сидели, там, где тени Ренуара и Пикассо не давали им остановится.

Лео, вечный бунтарь, утверждал: «Париж — это джаз, а не нотная тетрадь», словно бы с ним кто-то спорил. Нина, чей легкий шарфик трепетал как флаг моряка Сюркуфа, задирала подбородок в сторону Мулен Руж и напоминала всем о Тулуз-Лотреке — «маленьком великане, превратившем грех в искусство». Они швыряли друг в друга именами как конфетти: вспоминали Жоржа Брассенса и его песни о Марне или спорили о том, чья тень чаще бродит по подвалам Пантеона, Вольтера или Кюри?

День рассыпался как крошки от багета. Они ныряли в бистро с названиями вроде «Ле Тамбурин», где когда-то сидела Жорж Санд. Заказывая шампанское, которое взрывалось смехом, обсуждали силуэт Центра Помпиду и сравнивали его с скелетом кибер-динозавра. На мосту Искусств, где замки любви давно срезали во имя спасения ограждений, Нина напевала «La vie en rose», поправляемая Софи, а Лео выкрикивал строчки из «Улисса», будто бросая вызов самому Джойсу.

К вечеру они увидели Нотр-Дам — еще не опаленный и гордый своей ажурной кожей, но уже начинающий сливаться с сумерками. Они снова забрели в сад Тюильри, откуда вчера началась их общая прогулка. Четверо, не считая собаки снова вызвали тень Людовика XIV, смешавшуюся с тенью от пирамиды.

Ефим нашел этому определение:

- Прах фараонов в желудке постмодерна.

Софи напомнила о том, как Жюльетта Бинош бежала здесь в «Рассекая волны», и для нее время стало кинопленкой. Лишь бы кадры Люмера не сменялись вспышками фотографов-папарацци, недавно досаждавшими Лео.

Но все обошлось. Наконец они расстались и Ди Каприо вернул Ефиму свой реквизит: пальто, шарф и берет, милостиво назначив его, после роли двойника, еще и ассистентом по костюмам. Лео с Ниной отправились к себе в отель.

Ночь накрывала город синим бархатом. Поднимаясь по лестнице в сторону мастерской старого художника, Ефим и Софи уже слегка пошатывались от усталости. Старина Сомон тоже притомился, так что Ефиму пришлось взять его на руки, а Софи напялить на себя пальто, шарф и полосатый берет:

- Тебе этот костюм идет гораздо больше, - заверил Ефим.

— Вот и мне посчастливилось дублировать нашу приземлившуюся звезду, - устало ответила девушка.

Город внизу уже горел огнями как карта сокровищ. До Ефима вдруг дошло:

- Знаешь, что общего у нас и у готических гаргулий? - спросил он у единственной оставшейся полноценной собеседницы.

- Не знаю, но сейчас узнаю, - ответила она с улыбкой.

- Мы пытаемся удержать время… ртом, - пояснил он.

- Как это? - прыснула она, озорно свергнув глазами.

- Когда мы говорим о нем, - улыбнувшись сказал Ефим, которому идея Софи тоже очень понравилась.

Они нагулялись и наговорились до безумия. У девушки в головах витали обрывки фраз: «Монмартр — это холст без рамок», «Сена — самая длинная метафора», «Лувр — зеркало, в котором Европа делает селфи». Ей нужно было срочно лечь в постель и закрыть глаза.

Глава 46

Фима быстро собрался в школу. Он позавтракал сам, накормил Симку, которому все меньше хотелось куковать дома одному. Этот маленький корги с большими ушами и глазами, полными любопытства, пушистый комочек радости всегда готов к приключениям! Каждый день для него — это новая возможность исследовать мир вокруг. А приходилось почему-то сидеть в одиночестве.

Надев свою тёплую куртку, Фима вышел из дома. Осеннее утро было прохладным и свежим, типичным для московского сентября. По дороге он встретил Антошку, который сегодня оказался сонным. Вместе они дошли до школы, болтая о том, о сем.

В школе уже ждали Юля, Наташа и Марина. Юля принесла объявления, которые предстояло развесить. Она еще немного дулась на Фиму за его к ней, по ее мнению, недостаточное внимание, но уже малость успокоилась. Тем более, что и Наташа, и Марина тоже готовы были подключится к соперничеству за фимино внимание. В общем, начинался ещё один обычный день из жизни московской школы.

— Фима! Ты что, забыл? Надо было заранее все согласовать с директором, — забеспокоилась Наташа. Она всегда была организованной и старалась быть в курсе всех дел.

—Помню! — поспешно ответил Фима, хотя на самом деле прямо сейчас думал о том, как бы заставить Юлю сменить гнев на милость. Он чувствовал себя немного неловко, когда рядом кто-то не в настроении. Марина же просто разглядывала их, замечая, что тут что-то не так.

Фима, конечно, таял в этом «цветнике», разрываясь между Юлей, в голову которой втемяшилась идея, что между ними промелькнуло нечто особенное, но также он чувствовал симпатию к Наташе — её доброта и забота притягивали не только его. А ещё была Марина — весёлая и общительная девочка.

— А ты что думаешь? — сдержанно спросила Юля, обернувшись к нему.

— У нас же есть комсорг класса! – напомнил он, помахав рукой другой Юле. – Секретарь комсомольской организации школы наконец. Мне кажется, организационную часть работы они могли бы взять на себя?

Он понимал конечно, что лучше всего сделать самому, но всего сам не переделаешь, делегировать полномочия приходится. По крайней мере, попытаться надо.

Фима предложил это так уверенно, что аж сам почувствовал облегчение девочек, которым, с одной стороны не нужно было суетиться, с другой они свою часть дела сделали. А он был просто рад видеть своих друзей и подруг увлечёнными общим делом:

- Но объявления при этом повесить нужно, - продолжил он, прекрасно понимая, что если уж объявление висит, то скорее всего повисит, радуя глаз и оповещая проходящих, ведь большинству народа, как взрослого - учителей, так и юного - учеников все равно кто чего повесил и на законных ли основаниях. Администрация же и общественные организации - подумают друг на друга:

- Так что ты Наташа озадачь Юлю-комсорга и вместе идите к Жене, секретарю комсомольской организации школы, а мы с Мариной и Юлей развесим объявления, - предложил Фима, в глубине души всё ещё терзающийся вопросами о своих юношеских чувствах, той их части, что возникали и развивались в теле четырнадцатилетнего мальчика. Как ему разобраться в этом многоугольнике? Как выбрать между тремя замечательными девочками? А ведь есть еще и взрослая Оля. В конце концов, он решил просто наслаждаться моментом — ведь впереди ещё много времени для размышлений о будущем. Точнее о размышлениях о будущем из прошлого.

Новость о вывешенных объявлениях действительно дошла до коллективного разума школы не сразу, а ведь объявления было сделано три. Одно на улице, другое - в вестибюле и третье - в столовой. То, что в вестибюле увидели все ответственные школьные начальники: и директриса, и парторг, и профорг и единственный, так сказать, мужчина, старшеклассник Жена, он же комсорг.

Директриса Семенова, дама строгая, но сдержанная, с чувством юмора, беспокоилась не за само событие, а за тот факт, что ребята осмелились повесить объявление без разрешения: «Кто же им позволил такую дерзость?» — думала она, как до этого думали, потирали и почесывали другие школьные дамы.

Комитет комсомола и профком тут же подключились к расследованию. В коридорах школы разгорелись споры, одни утверждали, что это дело рук старшеклассников, другие настаивали на том, что кто-то из учителей мог распорядиться. Каждый пытался отвести от себя подозрения и найти виновного.

А кто-то бурчал о «молодежном бунте». В воздухе витала атмосфера детектива. В конце концов, после долгих обсуждений и споров, все пришли к единому мнению: объявление — это не просто бумажка на стене, а символ молодежного самовыражения. Директриса собрала всех заинтересованных лиц и с улыбкой произнесла:

- Ну что ж, если мы не можем остановить их, то как говорится, давайте лучше поддержим!

- Почему же не можем остановить? – возразила парторг Алла Петровна! – Можем и должны.

- Сначала сами разрешили, - возразил комсорг Жена, - а потом будем запрещать?

- Я была против, - напомнила представитель руководящей и направляющей.

- Но потом согласились с коллективом, – подытожила Ирина Романовна. – Но этого Гофмана считаю нужным вызвать.

Фима тем временем занимался обычным для себя делом, поскольку первым уроком была математика, он тянул руку, подсказывал одноклассникам с помощью шепота, мимики и жестов. Но как только в руководстве школы сложился некий консенсусу, хотя и слова такого в 1977 году еще не знали, Фиму пригласили к директору:

- Гофман, к директору, - оповестила старшая пионерважатая, заглянув в их класс.

Но в коридоре его задержала историчка, Ираида Захаровна, в своем строгом коричневом костюме и с неизменной указкой под мышкой:

— Гофман, ты помнишь? – спросила она, - Сегодня у нас районная Олимпиада по истории после уроков!

Фима удивлённо моргнул:

— Олимпиада?

— По истории! Ты же в списках! – напомнила учился.

Фима, редко что-то забывавший буквально поплыл. Он же не подавал заявку. Да, в прошлом и позапрошлом годах участвовал в олимпиадах по истории и вот его видимо заявили «автоматом».

- Меня никто не предупреждал, - растеряно сказал он.

- Но ты же не против? – обеспокоилась историчка. Спорить Фима не стал — если что-то и нравилось ему больше, чем узнавать новое, так это проверять себя. Он кивнул.

А вскоре уже стоял перед директорским столом, заваленным всевозможными бумагами. Вдоль стены на стульях, изображающих лавку, сидели парторг, комсорг и еще кто-то, возможно, профорг. Да, повод был серьезен - самовольное развешивание объявлений о предстоящей лекции журналиста Феофанова.

— Здравствуй, Гофман! — начала директор Ирина Романовна, чей пучок волос трепетал, как антенна, поймавшая «Голос Америки». — Вы сознаёте, что нарушили…школьную и комсомольскую дисциплину.

- В чем же это выразилось? – заинтересованно, но скромно уточнил Фима, хотя примерно представлял, каким будет разговор и какова тема.

- Ну нельзя вешать в школе самовольные объявления, - включилась в разговор парторг Алла Петровна, чей голос был очень по-педагогически мягок, она же закончила вуз и знала, что дети весьма ранимы. Еще повесится этот Гофман, обидевшись, а ей потом отвечать.

— Товарищ директор! — Фима прервал парторга тоже негромким, но твердым голосом, мельком окинув взглядом: Карла Маркса на томе «Капитала», стоящего не полке и другие присутствующие лица. — Разве Владимир Ильич Ленин не учил нас, что «жить в обществе и быть свободным от общества нельзя»? По крайней мере именно так говорится в его знаменитой статье «Партийная организация и партийная литература», опубликованной в 12-м томе полного собрания сочинений, страницы простите не помню, но Алла Петровна должна знать. Народ жаждет культурного роста!

Комсомольский секретарь Жена, улыбнувшись пожурил:

— Но где разрешение профкома? Где виза парторга? – при этом глаза его были веселы.

Фима, не моргнув глазом, парировал:

— Визы на объявлении нет, - согласился Фима. - Но в объявлении нет и ничего нового по сравнению с письмом, которую вы уважаемая Ирина Романовна подписали. Ни-че-го! А ваша подпись на том письме чем не виза? И позволю себе напомнить, что Фридрих Энгельс писал: «Свобода — это осознанная необходимость». А мы с вами не можем отрицать необходимость… просвещения масс. Это же очевидно!

Представительница профкома, которую Фима помнил смутно, кажется ее звали Зоя Ивановна, попыталась вставить:

— А почему лекцию читает Феофанов? В прошлом году он в «Юности» хвалил… этот… джаз!

— Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза, председатель Президиума Верховного совета СССР, дорогой товарищ Леонид Ильич Брежнев говорил: «Экономика должно быть экономным, а искусство — народным!» — Фима словно бы включил невидимый громкоговоритель. — Насколько я помню, джаз – это жанр трудящихся и жестоко эксплуатируемых американских негров. К тому же, даже просто кузнец, когда стучит своим молотом по наковальне, делает это в ритме!

При этом Фима поднял палец кверху, а потом звонко, два раза хлопнул в ладоши, один раз себя по коленке с глухим стуком и повторил это во все увеличивающимся темпе.

Директор, чувствуя, что теряет контроль, попыталась вернуть дискуссию в бюрократическое русло:

— Но процедуры…

— А ведь еще великий Карл Маркс предупреждал: «Бюрократия — это круг, из которого никто не может выйти»! — Фима улыбнулся, показывая ладонью на томик «Капитала» за спиной у директора, словно только что поставил мат в идеологических шахматах. — Неужели мы позволим формальностям затмить свет знаний?

Он оглядел присутствующих, сдержанно развел руками и укоризненно покачал головой. Актив замер. Женя посматривал на старших товарищей: Зоя Ивановна теребила брошь, а директор Семенова, вдруг вспомнив, как в юности мечтала играть на аккордеоне, тихо прошептала:

— Но… Феофанов как, уже едет?

— Самое главное, товарищи, поезд истории не остановить! — провозгласил Фима. – А с журналистом Феофановым мы договорились на завтра.

Тут раздался телефонный звонок. Директор недовольно взяла трубку и назвалась…

… В сумраке кабинета, озарённого ровным светом настольной лампы, Петр Леонидович присел на краешек своего кожаного кресла. Тлеющая в его руке трубка отбрасывала тень на книжный шкаф. За окном стояло уже позднее утро, но кабинет с тяжелыми шторами, к тому же расположенный в особняке, окруженном деревьями, еще не сбросившими листву, был сумрачен.

Обычно это помогало думать, однако сегодня мысли все время сбивались на воспоминания об Игоре Курчатове, Льве Ландау. Их уже нет, а Андрей Сахаров под старости лет угодил под странную зависимость от вздорной бабы.

Дымок от трубки вился к потолку, напоминая призрачные грибы ядерных взрывов. Как-то раз, давно уже, лет, наверное, двадцать прошло с тех пор, как ему показали фильм, где некий придуманный ученый, неплохо сыгранный актером, говорил: «Все остается людям!»

Подрагивающей рукой академик Капица достал лист бумаги. Начал писать — не для кого-то, не для потомков, просто для себя. Где-то юные умы спорили сейчас о кварках и магнитных полях, но здесь, в сумрачном кабинете, поседевший вьюнош начала XX столетия, формулировал смыслы, что, быть может, переживут многое. Или раздувал последние искры в надвигающейся тьме. Его личной тьме, о которой думать не хотелось:

- Есть моральная ответственности ученых и этика в науке, - выводило чернилами его перо. - Гейландте и Габере ярко иллюстрируют, как достижения науки могут быть использованы как во благо, так и во вред. Гейландт, несмотря на свои инженерные таланты и вклад в криогенную технику, оказался связан с разработкой технологий, которые использовались для создания оружия. Его история подчеркивает важность осознания последствий своих изобретений и их применения.

Другой пример, Габер ставший символом двойственности научного прогресса. Его открытия в области фиксации азота принесли огромную пользу человечеству, но также он ответственен за создание ядовитого газа, использованного на войне. Его судьба после прихода к власти нацистов показывает, как личные качества и моральные убеждения ученого могут быть поставлены под сомнение в условиях политических репрессий.

Ученые должны подходить к своим исследованиям и изобретениям ответственно. Слова Резерфорда о том, что нельзя служить одновременно богу и мамоне, становятся актуальными в контексте разработки новых технологий, их применения в военных целях или для манипуляции общественным мнением.

Эта моральная дилемма остается важной для ученых всех времен. Как использовать свои знания и способности во благо человечества и избегать участия в разрушительных или аморальных действиях?

...Перо поставило большой вопросительный знак и тут он вспомнил того мальчика, что ему показали недавно, как некую диковинку. Эдакий живой арифмометр, умеющий считать и пересчитывать огромные числа. Их было двое, но один - никакой. А другой веселый, самоуверенный и… словно бы закрытый. Закрывшийся.

О встрече настояла его жена Анна Алексеевна, они дружили с этой Ритой, приятной во всех отношениях женщиной. Кажется, за ней приударял кто-то из его сыновей? Так что этот Витя возможно его внучек?

Он подрос. А другой мальчик вроде как его репетитор. Для простоты он использует метафоры физических понятий. Рассказал о… сравнении электрического напряжения с усилием деда Мазая, который гребет в лодке, и о том, как сила тока зависит от ширины реки и наличия препятствий.

Метафора с зайцами неплоха. Фима, да так его зовут, рассказал о своей любовь к точности и математике, особенно арифметике. Петр Леонидович предложил провести соревнование по вычислениям с использованием арифмометра. Мальчик быстро решил задачу, что впечатлило.

Разговор перешел на более глубокие темы, такие как связь физики с историей и сознанием. Фима высказал мнение о моделировании нейросетей и необходимости новых алгоритмов для обучения машин. Мак-Каллок и Питтс разработали математическую модель нейрона головного мозга, введя в научный оборот понятие еще в 1949 году. Но ведь мышление ученого важно вне зависимости от данных. Вот и Лев так считал.

Они затронули тему ответственности в контексте политических конфликтов и необходимости сохранения научной памяти человечества. Мальчишка, кажется, знает что-то про международное сотрудничество в науке и понимает необходимость изучения языков для будущих прорывов. Он еще что-то говорил о значении китайского в научных исследованиях будущего. Это кажется странным, хотя…

Но главное конечно не все это, а какая-то легкость, которую он тогда ощущал рядом с пареньком. Они с сыном Сергеем, известным телеведущим, решили его не беспокоить. Положится на судьбу – захочет заниматься наукой, пусть занимается. Нет, так нет. Ну можно, конечно, по телевизору его показать… Или не нужно этого делать?

Петр Леонидович встал, прошелся по кабинету. Еще раз взглянул на фото Льва Ландау. Может дело не в абстрактной всеобщей науке? Этот мальчик ему лично бодрит мозг, как недавно бодрил Лев. «Будем веселится мы…», как поется в студенческой песне. Но, конечно, не мешало бы в порядке эксперимента натравить на этого пацана еще кого-то. Алексеевского Николая? Нет он такой же, как сам Петр Леонидович, человек зацикленный на науке и своих экспериментах, своих учениках. Поручить ему, попросить встретиться с парнем можно, но - это будет немного неудобно. Еще подумает, что старик сошел с ума. Кто же еще?

А если Александра Иосифовича к этому делу подтянуть? Он более легок на подъем, чем Николай. И постарше того на пару лет.

«Решено, попрошу Шальникова, - решил Петр Леонидович. - Он ведь научным журналом занимается общается с разными людьми».

Академик, взяв в руку большую, тяжелую черную трубку, набрал на аппарате номер, предварительно полистав телефонный справочник Академии наук СССР:

- Здравствуй, Александр! – произнес он, когда ему ответил. – Это Петр.

- Апостол Петр? – пошутил собеседник, который мог себе позволить шутить с Петром Леонидовичем.

- Всего лишь академик Капица, - поправил Петр Леонидович, которого сравнение с апостолом никак не должно было обидеть.

- Ну апостол же советский науки, – не унимался собеседник.

- От апостола слышу, - вынужденно поддержал шутку Капица, - когда ты только посерьезнеешь, Саша!

- Как только примете меня в академики, Петр Леонидович, - не унимался собеседник.

- А членкора тебе мало? Но мы же с тобой работаем в этом направлении, и ты знаешь, что у меня никаких возражений на этот счет нет и быть не может, - заверил его Капица.

- Да я не всерьез, Петр Леонидович, - попытался оправдаться собеседник.

- А вот и зря, - поправил Капица. – Впрочем я тоже звоню тебе по… не сказать, что очень серьезному вопросу…

И он вкратце, но ничуть при этом не спеша, рассказал старому другу, коллеге, а когда-то, в прошлом, ученику суть проблемы. Поведал о том, что привели к нему мальчика-вундеркинда, который может соревноваться с арифмометром, о том, что мальчик не только в числах разбирается, но и в мире вокруг, и о том, что никуда он при всем при этом не стремится.

- А я ведь слыхал краем уха про этого Гофмана, - сообщил Шальников. – Он не первый год участвует в школьных олимпиадах, побеждает. Даже хотели его и еще каких-то ребят перевести в физико-математическую школу, но перевели или нет, я не знаю.

- Не мог бы ты узнать и вообще оценить потенциал этого мальчика? – попросил Петер Леонидович. – У меня по нему какая-то точка зрения сформировалась, но хотелось бы понять, насколько она объективна.

- Все настолько интригующе? – спросил Александр Иосифович.

- Как тебе сказать, - ответил Петр Леонидович. – Вундеркиндов я видел на своем веку немало. И, заметь, я не прошу тебя ничего оценивать в исторической перспективе, так как понимаю, что мы с тобой не пророки, а в жизни происходят разные случайности…

- Некий Эдвард Лоренц еще в 1961 году написал, - блеснул эрудицией Александр, - что в теории хаоса присутствует эффект бабочки, когда незначительное изменение начальных условий может привести к значительным изменениям в конечных условиях.

- Вот и я не хочу раздавить этого залетного мотылька, - согла

Глава 47

Поговорив с академиком Капицей, доктор физико-математических наук Александр Шальников крепко задумался. За семьдесят два года жизни он повидал много чего разного, немало чего понял, в том числе и то, что, хотя они с Петром Леонидовичем люди неглупые, но в основном их ум проявляется в избранной сфере деятельности. Так что ему не показалось удивительным, что старый друг обратился за помощью, решив узнать его мнение по некоему предмету. Пусть и одушевленному.

Обычно-то они оба, что Капица, что Шальников занимались как раз неодушевленными предметами, под названием «изделия». И проблемы они тоже решали из области неживой природы. Порой запредельно неживой, но очень нужной в народном хозяйстве. Зато сами-то они были люди живые и даже иногда веселые, более или менее общительные. Кто-то более, кто-то менее.

Александр Иосифович вспомнил свое детство, дореволюционные времена. В далеком 1915 году, когда ему пришла пора учиться в школе, его семья отдала предпочтение не частному заведению, а казённому училищу, неподалеку от их дома. Экзамены он сдал легко, но потом началась канитель из-за ограничений для инородцев. Но ничего, мало-помалу влился в школьный коллектив, став даже душой класса. Старательно учился на уроках, но и детская дружба на переменках и после занятий запомнилась надолго.

Интересно каково сейчас этому пареньку? Конечно, многое изменилось в стране. Он нажал на кнопку селектора и попросил свою немолодую, опытную секретаршу соединить его с нужной школой:

- Алло, здравствуйте! Это доктор наук Шальников из Института физических проблем вас отвлекает, - назвался он, услышав высокий, но при этом начальственный голос школьной директрисы, когда его соединили. –Я не помешал?

- Здравствуйте, чем я могу вам помочь? – отозвалась директриса.

- В вашей школе учится такой Гофман Ефим, - пояснил ученый физик. – Хотелось бы мне с ним встретиться и поговорить. Не поможете в этом вопросе?

- …Нет ничего проще, - ответила женщина. – Фима как раз сейчас зашел ко мне в кабинет. Он ведь не только круглый отличник, но и школьный активист. Организовывает мероприятие на музыкальную тему. Мы пригласили к себе на выступление известного журналиста.

- И что, можно с парнем поговорить с вашего разрешения? – вежливо спросил Александр Иосифович.

- Конечно, я прямо сейчас передаю ему трубку, - сказала директор и в эбонитовом наушнике раздались какие-то звуки, означающие, что устройство переходит из рук в руки.

- Алё! Ефим Гофман у аппарата, - раздалось в трубке, на этот раз голосом подростка, прорезающимся лирическим баритоном.

- Здравствуй Ефим, - произнес ученый. – Тебе большой привет от Петра Леонидовича. Он меня просил с тобой связаться.

- Спасибо, - ответил школьник. – Мне очень приятно, что сам, не побоюсь этого предположения, будущий нобелевский лауреат, Пётр Леонидович Капица, может помнить обо мне. Какие у вас цели и задачи, могу ли я вам чем-то быть полезен?

- Для начала приглашаю приехать к нам, сюда в институт? – предложил ученый, машинально взяв карандаш и начав вертеть его в руке.

- В принципе мне это нетрудно, но, к сожалению, именно сегодня, никак, - ответил мальчик. – У меня оказывается после уроков олимпиада по истории. А потом домой надо, у меня щенок целый день один сидит. Если у вас что-то срочное, приезжайте к нам, в Марьину рощу, познакомитесь с моими родителями. Завтра у меня тоже напряженный день, школьное мероприятие, как вам и сообщила Ирина Романовна, к нам приедет журналист Олег Феофанов, расскажет о западной музыке. Как вы, кстати, относитесь к музыке вообще и к западной в частности?

- Откровенно говоря, никак, - признался физик. – В этом отношении я тёмен. Молодое поколение пыталось меня просветить, но безуспешно. Хотя Вертинского, например, в свое время слушал на концерте.

- «В бананово-лимонном Сингапуге, в бугю», - пропел в трубку мальчик, причем довольно бегло. - Может быть, предпримем с вами еще одну попытку, и вы все-таки придете?

- Видишь ли мой друг, - пояснил ученый. – Я ведь звоню тебе не просто так, по своей прихоти, мне поручил встретиться с тобой мой старший товарищ, много сделавший для мировой и советской науки. Так что музыка для нашего с тобой общения будет лишней – это, во-первых. А, во-вторых, зачем же я буду мешать проводить ваше мероприятие, путаться под ногами? Лучше встретимся в другое время.

- Тогда приезжайте сегодня к нам, посмотрите на моего щенка, - предложил мальчик, - после трех я буду дома.

- Хорошо, - согласился ученый, немного подумав, – диктуй адрес…

…Фима назвал ему улицу, дом и квартиру, и, положив трубку, оглядел собравшихся, которые молча слушали его диалог:

- Ну я пошел? – спросил он у директрисы, - а то переменка заканчивается.

- Гофман с кем это ты… кому это ты? – недоуменно спросила парторг.

- Ирина Романовна в курсе, - ответил тот, кивнув на директрису. Парторг перевела взгляд на начальницу, которая только устала махнула рукой и сказала:

- Иди Фимочка, иди родной… занимайся.

И он пошел решать свое сегодняшнее, не очень сложное уравнение с тремя переменными, под названиями литература, физика и химия. Но в последнее время к этой формуле добавились еще Наташа, Юля и Марина.

На уроке литературы опытный Александр Христофорович Фиму не донимал, так что Наташа даже умудрилась показать ему из-под парты старенький, затрепанный томик Ахматовой. Учитель не замечал, возможно и сам в юности переписывавший запрещенные стихи.

Портом Юля неожиданно решила помочь Фиме собирать прибор для измерения сопротивления на физике. Они ведь изучали Закон Ома для участка цепи с последовательным и параллельным соединением проводников. Витя, первоначально претендовавший на место радом с ним, был решительно отодвинут.

- Ты уверен, что это сработает? — спросила Юля, напряженно морща лобик и закусывая губу. Фима только рассеянно кивал, впереди его ждали сначала олимпиада по истории, а потом еще и встреча с живым светилом советской физической науки.

Из-за всего этого, отвлекаемый посторонними мыслями, во время объяснения таблицы Менделеева на уроке химии, Фима чуть было не сболтнул лишнего. Учительница Александра Павловна рассказала про Сиборгий, радиоактивный элемент, известный также как эка-вольфрам, 7-го периода, с атомным номером 106. А он возьми, да и ляпни про созвучный Сиборгию Борий, тоже нестабильный радиоактивный химический элемент с номером 107.

Училка удивленно на него посмотрела. А Фима опомнился, подумав: «Может он еще не открыт?». Пришлось срочно, для отвлечения внимания, шпарить анекдот в тему. Их он помнил лучше, чем химические элементы, и, что самое главное, годы их открытия:

- На уроке учитель просит химии: «Вась, опусти руку в этот стакан», - быстро начал он. - «Опустил». «Что-нибудь чувствуешь?» «Нет». «Значит серная кислота в другом стакане».

Химичка еще более удивилась, хотя к его шалостям и привыкла. Когда же он сел за парту, Марина призналась ему:

- Ты похож на Эйнштейна, только красивее…

Перед школьной олимпиадой Фима, Антон, Витя, а также Юля, Наташа и Марина как-то спонтанно задержались в пустом кабинете химии. Отчего-то заспорили о Тарковском, потом о термояде, о будущем. Фима вдруг осознал, что присутствующие здесь, особенно девочки для него - сильнее гравитации.

Антошка в шутку предложил запустить в небо самодельную ракету с капсулой, чтобы через много лет её нашли в лесу археологи, а Фима, ставший к тому времени нобелевским лауреатом, прилетит в Москву из новосибирского академгородка и скажет: «Это было начало всего».

Наконец пришлось переться на эту неожиданную олимпиаду, свалившуюся на его голову. Фима попрощался с друзьями и подругами, зашел в выделенный для этой цели класс, уселся за парту, вместе с ребятами из других школ. Кто-то нервно ёрзал, кто-то листал конспекты. Не успел он сесть как ему положили листочек с вопросами:

«1.Кризис феодально-крепостнической системы в России первой половины XIX века; 2. Международное рабочее движение в конце XIX – начале XX века; 3. Великая Отечественная война: основные этапы и значение победы СССР» - билеты раздавала школьная старшая пионервожатая Елена Дмитриевна, девушка невысокого роста и худенькая, но зато очень энергичная. Её иногда принимали за школьницу, но она ничуть не смущалась.

Темы оказались стандартные. Фима ожидал чего-то сложнее. Он тут же поднялся и заявил, что хотел бы ответить без подготовки и в устной форме.

Присутствующий в классе учитель из другой школы, он же беспристрастный судья посмотрел на него оценивающе, уточнил:

- С датами и цитатами? – это был по виду тоже энергичный, высокий молодой человек в костюме.

- Карл Маркс и Фридрих Энгельс в своей «Манифесте коммунистической партии» писали: «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов», - громко начал Фима, восприняв вопрос как согласие. - Эти слова как нельзя лучше характеризуют первую половину XIX века в России, когда прогнивший крепостнический строй тянул страну ко дну, подобно тяжелому камню. Царская Россия, оставаясь оплотом реакции в Европе, всё глубже погружалась в пучину кризиса, предвещавшего неминуемую гибель феодализма…

Далее он бойко задвигал про крепостничество, упоминая Александра Герцена, цитируя Владимира Ильича Ленина. Разглагольствовал про трёхполье, соху, истощённые земли, «картофельные бунты» 1840-х годов, все то, о чем они проходили на уроках истории.

Помянул добрым словом Николая Чернышевского, снова Ленина с его «верхи не могут, а низы не хотят». Николай I, палач декабристов и его жандармская длань Бенкендорф. Крымская война 1853–1856 годов. Попытки «реформ сверху» Петра Киселёва.

«Революционная ситуация созревала!» Крепостные жгут усадьбы под споры западников со славянофилами. А пролетариат при этом ещё только формируется: «Нас ждёт Петербург с рабочим людом… в нём сила и надежда России», — писал поэт-демократ Николай Некрасов.

К 1861 году царизм, запуганный растущей революционной волной, вынужден был отменить крепостное право. Но, истинное освобождение пришло лишь с Великой Октябрьской социалистической революцией, когда рабочий класс, взяв власть, открыл путь в светлое будущее!

- Неплохо, - похвалил арбитр. – А вот вы говорили про восстание военных поселений, назовите хоть одно.

- Чугуевское, - ответил Ефим, - в 1819 году.

- Хорошо, - согласился преподаватель, - Следующие вопросы тоже хотите сдавать без подготовки и устно?

- Я просто спешу, - пояснил Фима, - у меня щенок один дома.

- А какой породы? – поинтересовалась Лена, поправляя красный галстук.

- Да беспородный, - соврал Фима и начал трындеть про Международное рабочее движение в конце XIX – начале XX века, с Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом во главе. Вспомнил Первый Интернационал, созданный ими 1864 году. В начале XX века рабочее движение продолжало набирать силу. В 1905 году в России произошла первая русская революция, а в 1917 году Великая Октябрьская Социалистическая приведшая к созданию первого в мире социалистического государства, что стало примером для рабочих всего мира.

Без Ленина, конечно, не обошлось. Он ведь показал, что рабочие могут и должны бороться за свои интересы, объединяясь и действуя сообща.

Фиме показалось, что молодой препод в конце его выступления уже даже его не слушал. А вот третий вопрос про Великую Отечественную войну, основные её этапы и значение победы СССР - потребовал от него определенного напряжения, поскольку между учебниками 70-х и тем, что сначала просто Фима, а затем и Ефим Яковлевич читал и слышал в последующее годы, имелись разночтения. Они, например, касались потерь СССР в той войне. Миллионы росли с каждым десятилетием, начав с цифры восьми, затем пятнадцати, двадцати пяти, наконец остановившись на цифре около 27 млн сгинувших в пучине военных и гражданских жертв. Но вроде бы Фима рассказал о предмете выверенно, в духе текущего времени.

Уходя, он пригласил молодого преподавателя посетить завтрашнее мероприятие в их школе.

Дома его встретил Симка, отсыпавшийся, пока в доме никого не было, а как только дверь открылась, стал носится, как настоящий маленький вихрь, бегал по квартире, выражая свою радость. Он так забавно перебирал короткими лапками, что казалось, будто он танцует свой собственный танец счастья. Тут же принес мячик, с которым он обожал играть, и который всегда закатывался в самые неожиданные уголки.

Но вскоре под окнами остановилась машина, в подъезд послышались шаги, в дверь постучали. Фима открыл, на пороге стоял пожилой довольно худощавый мужчина с седыми, кудрявыми, но коротко стриженными волосами:

— Александр Иосифович Шальников, - представился он. – Российская Академия наук.

Фима пригласил гостя войти, машинально пожал его ладонь — сухую, тёплую, с тонкими пальцами.

— Милости прошу, - сказал он, проходите. – Можно не разуваться. У нес тут первый этаж, холодно.

Физик снял плащ и шляпу, повесив на вешалку, причесал расческой седые волосы перед зеркалом, и они пошли в кухню, где Фима стал хлопотать насчет чая, попутно из вежливости интересуясь научными интересами Шальникова, о коих он ничегошеньки не знал:

- Да у меня это так же, как у Петра Леонидовича, это крайние холода, - пояснил Александр Иосифович, - можно сказать «окрестности» абсолютного нуля, –273°С, суть царство, где всякое тепловое движение замирает, а газы преображаются в иные состояния.

- –270°С это, насколько я помню, 3 Кельвина, - продемонстрировал Фима свою эрудицию, собирая на стол нехитрую снедь, типа старого печенья.

- Температуры сии исчисляют от нуля и нарекли «градусами Кельвина», — в шутку заговорил старинным выспренным слогом физик, - в честь лорда Кельвина, мужа британского.

- Ну и наш с вами соотечественник, тогда еще не академик Капица к исследованиям руку приложил, - поддержал разговор Фима, подливая гостю чай. – Вам сколько кусочков?

- Мне – ноль, - ответил физик и продолжил. - Семь десятков лет минуло с той поры, как голландцу Камерлинг-Оннесу посчастливилось обратить гелий в жидкость.

- Сей подвиг возжёг светоч новой науки, коя явила миру откровения дивные, - с улыбкой подхватил его упражнения ы древнерусском Фима.

- В лето 1911-е тот же учёный открыл сверхпроводимость ртути, сопротивление её электрическое, испарялось при 4 К. За сей труд удостоился он Нобелевской премии в 1913-м, а лаборатория его в Лейдене стала Меккою для мужей науки, взыскующих тайн холода.

- Якоже на небеси и на земли, - вспомнил Фима церковно-славянские словечки. – Иже херувимы.

- А на исходе 1920-х годов явил себя достойный соперник лейденцам — Пётр Капица, юный россиянин, трудившийся под сенью Резерфорда в Кембридже. Столь блистательны были его свершения, что ради него воздвигли целый храм науки — Лабораторию Монда при Королевском обществе. Там, до 1934 года, Капица создал машину для обращения гелия в жидкость в количествах небывалых, что стала основой для прорывов последующих 25 лет.

- И чего ему в этом Кембридже не сиделось? – поразмышлял вслух Фима.

- Возвратясь в отечество, Капица, как зодчий, воздвиг институт новый на пустом месте, - продолжал физик, прихлебывая свой пустой чай. - И вот в 1938-м потряс он мир, открыв сверхтекучесть гелия ниже 2,2 К, внутреннее трение сей жидкости исчезало, будто по велению волшебства. Любопытно, что в те же дни сходное откровение явил миру Аллен, трудившийся отдельно от Капицы, — символ того, как истина порой рождается в умах разных, но - готовых к озарению!

- Ну от меня то вам что нужно, милостивый государь? – спросил Фима без обиняков. – Помощь в исследовании мира сверхнизких температур или все-таки… сверхвысоких?

- Есть желание помочь? – спросил физик.

- Так выпьем за то, - ответил Фима, приподнимая чашку чая, - чтобы наши желания совпадали с нашими возможностями!

Дорогие читатели!

Если наши истории находят отклик в вашем сердце, и Вы мечтаете о новых главах полных приключений, а также ждёте необычного — смело отмечайте публикации сердечком и присоединяйтесь к нашему сообществу! Ваши участие и искренний интерес заряжают нас энергией для воплощения творческих замыслов и улучшения каждого текста. Даже мимолётный лайк - становится подобен волшебному посылу, он рассеивает туман сомнений, усиливая в нас жажду созидания. Объединившись, мы превратим наши литературные странствия в фейерверк эмоций и открытий. От всей души спасибо за то, что Вы часть этого волшебства!

Глава 48

Фима внимательно посмотрел на Александра Иосифовича, который, разумеется, как и академик Капица, был ему весьма интересен. Уж очень необычную жизнь в последнее время пришлось вести, мелькая подобно кванту, то тут, то там, живя в двух мирах и находясь в двух разных точках пространства и времени одновременно.

Поэтому и взор его оказался, что называется, пронизывающим. Гость даже чуть откинулся на стуле и сам в свою очередь отгородился от глазастого подростка настороженным взглядом.

Непонятно было с чего начать. Да и чем продолжить – тоже. Поэтому Фима и сверлил глазами гостя. Заранее как-то ничего толкового ему не пришло в голову. Хорошо хоть Шальников решил взять инициативу на себя:

- Как прошла твоя олимпиада по истории? – спросил он.

- Не без труда, - признался Фима. – Я историю, конечно, люблю, знаю ее немного и тут самое главное не всё выложить экзаменатору. Не шокировать его чем-то несвоевременным.

- Что ты имеешь в виду? – насторожился Александр Иосифович.

- Вы же наверняка слышали выражение, что «история – это политика, обращенная в прошлое»? У нас происходила и происходит постепенная эволюция государственной идеологии и политических приоритетов. В целом подход к истории базируется на марксистско-ленинской методологии, но время от времени усиливается акцент то на патриотизме, то на интернационализме.

- Одно другому не мешает. Идеологическая же основа у нас одна, классовая борьба, - согласился ученый физик, - Октябрьская революция 1917 года — величайшее событие, начало новой эпохи.

- А индустриализация с коллективизацией тоже прошли успешно, несмотря на человеческие жертвы, - поддакнул Фима. – И победа в Великой Отечественной войне — триумф социализма.

Все это он произнес спокойно, ровным голосом, без какого-либо намека на некую критику. Однако, то ли физик что-то уловил, то ли у него самого где-то на душе не все было по этому поводу спокойно, но он признался:

- Было у нас замалчивание некоторых тем, например репрессии 1930-х, голод, - сказал он и посмотрел на Фиму, а тот, не заставив себя долго ждать продолжил свою мысль:

— Осторожно покритиковали культ Сталина при Хрущеве, сохранив общий позитивный образ, но про… культ Ленина никто даже не заикнулся.

- Ну почему культ, какой еще культ? - недовольно пробурчал Александр. – Это память умершего.

- Хорошо, не культ, - тут же согласился Фима, - а лишь безмерное уважение…

Физик с готовностью кивнул, а подросток продолжил:

- …как у французов к своему Наполеону Первому, тело которого после смерти перевезли с острова Святой Елены в Париж.

Тут уж собеседник посмотрел на Фиму несколько удивленно. Явно он не сравнивал раньше мавзолей на Красной площади в Москве и саркофаг императора французов во Дворце инвалидов, в Париже. Но юноша между тем продолжал:

- Начнись только у нас деконструкция некоторых исторических мифов, открой власть доступ к архивам, как примутся досужие историки изучать репрессии, ругать ГУЛАГ, и тыкать советскую власть в её ошибки.

- Без ошибок не бывает, - наставительно произнес ученый.

- Вот именно, - согласился Фима. - Но все равно начнется критика революции 1917 года, как источника всех трагедий, ведь грянула гражданская война, начался террор. Еще, чего доброго, произойдет реабилитация дореволюционной России, а там и идеализация имперского периода, ведь Золотой век всегда в прошлом, вернется внимание общества к роли церкви, монархии.

Физик крепко задумался. Ведь он не всегда был ученым. Когда-то тоже бегал маленький с кудрявой головой, а потом поступил в школу при приюте принца Ольденбургского. Его юный собеседник же все тем же рассудительным голосом без каких-то экзальтированных модуляция продолжал:

- Чего доброго введут в научный оборот темы, ранее запрещенное, например, Белое движение! Заговорят про «плюрализм мнений». Появятся альтернативные оценки, такие как дают у себя на кухнях разные диссиденты, типа Солженицына с Сахаровым.

Александр Иосифович посмотрел на юношу с опасливым интересом. Тот, не изменившись ни в лице, ни в голосе, размеренно говорил, не доказывая и не споря, а просто размышляя вслух:

- Так дооцениваемся до социального, а затем и экономического кризиса.

- Вполне возможно, кстати, - оживившись, согласился ученый.

- Да, - сказал Фима. – Хотя экономические кризисы на пустом месте не возникают, их еще подготовить надо… Но после их преодоления снова неизбежна консолидация государственного нарратива, если, конечно, само государство сохранится. Последует усиление патриотизма, ведь история – это инструмент воспитания «национальной гордости».

- Ну почему же государство-то не сохраниться? – возмутился ученый.

- Ну развалились же Древний Рим и Британская Империя, - уточнил Фима свою мысль.

- Откуда у тебя такой интерес к истории? – поинтересовался историк. Фима улыбнулся и подняв палец вверх произнес:

- Лучше один раз показать, чем сто раз рассказывать.

Он сходил в свою комнату и вернулся с вместительной деревянной коробкой, поставил её на кухонный стол и открыл перед Александром Иосифовичем, который потянулся к содержимому:

- Это небольшая медная монета с острова Святой Елены, отчеканенная в год смерти Наполеона, - пояснил хозяин гостю, разглядывающему кругляш. - В нумизматике очень популярна тема под названием «наполеоника», монеты, имеющие отношения в императору французов. Чеканили их не только во Франции, но и в Италии, где Бонапарт своих братьев рассадил. Его зять Мюрат, например, владел куском этой страны в какой-то момент…

- …По-моему, у него было звание «неаполитанский король», - блеснул эрудицией физик.

- Вот-вот! – согласился Фима. - И еще интересная вещь, серебряный Франк на которым изображен Наполеон III, правивший во время Франко-Прусской войны, это, кстати, было время Парижской коммуны. И у него на физиономии начеканено слово «Седан». Битва при небольшом французском городе Седане, также известная как Седанская катастрофа — это генеральное сражение той войны, произошла в 1870 году. Случился полный разгром основных сил французской армии и пленение самого Наполеона III, что и определило исход войны.

Это было очень тяжелое поражение французов. И вот на его физиономии они сделали самодельный оттиск «Седан», наискосок на профиле этого бездарного императора. Он, кстати, был нашим врагом во время Крымской войны.

Гость вынул другую монету:

- А эту денежку называли «черная собака», - пояснил Фима. - Французская колониальная монета быстро окислялась, поэтому в Карибском море очень быстро становилась черной.

Физик доставал следующие предметы из коллекции.

- Это с Андаманских островов, – рассказал Фима, - помните, у Конан-Дойля был дикарь в рассказе «Знак четырех»… А это монета из «Новой Гвинеи». Там когда-то у немцев были колонии ещё до Первой мировой войны, и они отчеканили очень красивый выпуск «Новая Гвинея с райскими птицами».

- А это что? Неужели древне-римская? – спросил ученый.

- Порой кажется, что римские деньги - это такая экзотика, им же тысячи лет! На самом деле их как грязи, - пояснил Фима.

- Ну да, это же бронза, она не ржавеет, - догадался ученый.

- Может окислиться, может быть потертая, еще какая-то, - пояснил Фима. – Вообще даже дорогие монеты и очень дорогие могут быть все избиты, живого места нет, самое главное их редкость.

- О! Наш рубль серебряный. Царский, - узнал физик. – А это что?

- Голландский таллер, из него потом получился американский доллар, - пояснил Фима.

Физик вытащил на этот раз не круглую, а квадратную штучку:

- Такое тоже бывает? – спросил он недоуменно.

- Да, в нашей стране чеканили квадратные монеты. Эта медная 1726 года, вес 100 грамм. Шведы подобные выпускали и наши решили взять пример со своих врагов. При Петре у нас была введена самая прогрессивная в мире денежная система, рубль сделали равным 100 копейкам. Мы были впереди планеты всей.

- Вот тут у тебя есть наши памятные медали, - разглядел физик. – «Полет Гагарина», «Полет Терешковой».

- Это уже не нумизматика, а фалеристика, - пояснил Фима, - нумизматы, как правило не разделяют монеты и медали. Если попадается какая-то интересная вещь, то, хватают, пусть будет в коллекции.

- Вот у тебя тут есть и бумажные деньги? – спросил физик.

- Это тоже не нумизматика, а банистика. 500 рублей с Петром Первым и 100 рублей с Екатериной, знаменитая «Катя», крупная, красивая банкнота. Она больше, чем наша сторублевка раза в 3-4.

- Да, интересно, - произнес ученый, вертя старинную купюру в руках.

- Хочу сделать вам маленький подарок, - предложил Фима, - преподнести эту дореволюционную 500-рублевку, её можно использовать в качестве книжной закладки.

- Спасибо, - сказал физик разглядывая купюру. – Жаль мне не подарили такую купюру году эдак в 1913-м.

Фима только развел руками.

- А что тебе самому в твое коллекции дороже всего? – спросил физик.

- У одной монеты очень интересная история, - начал Фима, подумав. - Мальчишки в деревне нашли клад, дореволюционное серебро. Я целый год копил жвачку из Болгарии, Чехословакии. Мне что-то привозили, что-то я выменивал. Целый год ни одной не прожевал, все копил. И через год приехал с этой кучей жвачки на дачу, бросил клич. Ничего от того клада не осталось, но один серебряный знак с шапкой Мономаха, венками, позолоченными вставками для камней и тремя вензелями в середине, я-таки сумел на жвачку поменять. Потом этот знак поменял на серебряный рубль 1924 года, а его - на нужную мне монету с Цейлона. История приобретения оказалась длинная.

- А это что у нас? – спросил физик. – Что-то смутно знакомое.

- Советские продуктовые карточки 1947 года, - уверенно рассказал Фима. - «При утере не возобновляется». Не все использованные, их как раз отменили в том году.

- Да, непростые были времена, - вздохнул ученый. – Мне почему-то кажется, что ты это тоже понимаешь, хотя, в отличие от меня, не пережил всего этого. Но как ты, отчасти понимая все это, намерен жить дальше? Что ты хотел бы выбрать, какой путь избрать?

Это был главный вопрос, с которым Александр Иосифович, собственно говоря, и приехал.

- Мы предполагаем, а жизнь располагает, - ответил Фима. – До недавнего времени я вообще ничего не предполагал. Жил себе и жил, рос понемногу. Что папа с мамой скажут, то и делал. Сейчас я предполагаю, что скорее всего, я, как и все люди, буду жить, учиться, работать и дальше «коллекционировать» монеты и купюры, только… те, по большей части что находятся в обороте… Ну нравится мне это дело, ничуть не меньше, чем музыка, математика, история или спорт…

Ученый, услышав это кивнул и улыбнулся. А кому это не нравится! Лишь бы получалось.

… Выбрать, конечно, придется, - продолжил Фима. – Но ухватиться ли мне прямо сейчас за любезно протянутые вами с Петром Леонидовичем руки, и так, направляемому вами, идти по жизни, расширяя горизонты науки? Я не знаю! Но и отвергать протянутую руку не хочу.

Александр Иосифович внимательно смотрел на него ожидая продолжения.

- Мне кажется, - предположил Фима, - после того, как мы с вами поговорили, просто по-человечески, поняли, как я надеюсь, друг друга, нам пришла пора перейти на другой язык.

- Язык цифр имеешь в виду? – догадался ученый.

- Математический язык, ученым понятнее, — предположил Фима. - Это ведь строго формализованный способ выражения идей, теорий и доказательств, не только с помощью определенных символов, но и терминов, правил. Этот язык включает в себя и математические символы, обозначения, формулы и логические конструкции, позволяющие описывать абстрактные концепции и отношения между ними без всякой двусмысленности. Он обеспечивает точность, однозначность и универсальность коммуникации. Благодаря такому языку, вы, ученые можете обмениваться сложными идеями, проверять гипотезы и строить доказательства с высокой степенью ясности и надежности. Разве не так?

- Кто же будет с этим принципиально спорить, - улыбнувшись сказал ученый. - Хотя по конкретным формулам споры, увы, случаются.

- Но, по крайней мере, можно начать научный диалог и понять, насколько далеко он нас уведет, - предположил Фима.

- К чему это ты клонишь? – спросил Александр Иосифович, - предлагаешь нам с тобой начать научный диалог?

- Можно даже научный диспут, — ничтоже сумняшися предложил Фима, - этакое организованное обсуждение или даже спор по определенной научной проблеме или вопросу. Обмен мнениями, проверка гипотез, выявление недостатков и достоинств какой-то теории, с поиском наиболее обоснованных её решений или объяснений. Ведь в ходе научного диспута участники приводят аргументы, представляют доказательства и критически анализируют позиции друг друга, что способствует развитию науки и углублению понимания исследуемой темы.

- Но ты ведь восьмиклассник, мой друг, - напомнил ученый с улыбкой, - а я доктор наук.

- Только не говорите мне, - возразил Фима, - что доктора наук не упираются рогом в какую-то невидимую стену и не мечтают её разрушить или обойти.

- И не собираюсь такое утверждать, - возразил ученый, - поскольку «знаю, что ничего не знаю», как сказал кто-то из древних, то ли Сократ, то ли Демокрит.

- Мне почему-то кажется, - предположил Фима, - что в последнее время выявились некие технические сложности, а также неопределенность эффективности в разработке какого-нибудь очередного «устройства». Его разработка неожиданно потребовала сложных технологий и точных расчетов. Появляются сомнения в его реальной эффективности в случае применения, а также опасения, что использование может привести к непредсказуемым последствиям.

- То, что ты говоришь случается у нас сплошь и рядом, - признался физик. – Еще можно сказать, что разработка и производство того или иного изделия требуют значительных затрат ресурсов, что подчас делает его менее привлекательным по сравнению с другим… «устройствами».

- В народе в последнее время заговорили про… хитрую нейтронную бомбу, - сказал Фима, - которой мы можем так шарахнуть по врагу, что никого не останется. А вот вся инфраструктура - останется стоять целехонька.

- Это конечно не совсем мой профиль, - ответил ученый. – И мне, откровенно говоря, странно слышать про неё от школьника.

- А вы почаще спускайтесь из своей башни из слоновой кости, - с улыбкой ответил Фима, - и общайтесь с простыми людьми вроде меня. Они вам много чего по рассказывают.

- На самом деле в нынешних условиях так называемой холодной войны и гонки вооружений все эти слухи могут оказаться неким элементом информационной борьбы или психологической дезинформации? – предположил Александр Иосифович – Хотя они могут возникать из-за секретности наших разработок и глухой закрытости в области стратегического вооружения.

Важна обоснованность и реальность этих слухов. На самом деле, насколько мне известно, официальных подтверждений о наличии у нас нейтронных бомб или их активной разработки не было.

- В общем, слухи несколько преувеличены в результате недопонимания народом сложных технических характеристик, - предположил Фима.

- Можно и так сказать, - согласился ученый.

- Если хотите, - предложил Фима. – Но только если вы этого хотите. Потому что, если нет, то нет… Но если хотите, я мог бы попробовать… только попробовать… и затем предложить вам свой вариант применения и обоснование эффективности того, о чем мы сейчас говорим, чтобы появилась некая точка отсчета для дальнейшего структурированного обсуждения по данной конкретной научной проблеме. Ну, а в процессе диалога, участники, если они, конечно, появятся, поделятся своими взглядами, проверят гипотезы, выявят сильные и слабые стороны различных теорий, отыскав, быть может, наиболее обоснованные объяснения...

- Стоп-стоп, - улыбнувшись, прервал Фиму ученый. – Мне кажется ты так можешь рассуждать бесконечно.

- И каков же ваш положительный ответ? – выдал Фима дежурную хохму из первой половины ХХI века.

- Мой «положительный ответ» да, - проговорил ученый отсмеявшись. – Валяй.

Глава 49

Фима, набравшись наглости, предложил свое обоснование действенности нейтронного оружия гостю, доктору физмат наук Шальникову, чтобы тот представить его на суд научного коллектива института, в котором работал. Он, восьмиклассник что-то посчитает Свежим не замыленным взглядом, а взрослые - обменяются мнениями по его придумке, проверят предположения. Начнется систематизированное обсуждение этой научной темы с новых позиций. Используя различные подходы, можно отыскать наиболее логичные объяснения возникающих проблем и пути их преодоления.

Даже и наглости особой не было, а только полная уверенность в том, что в 2017 году все эти проблемы уже решены, как и многие другие.

Тут дал о себе знать Симка. Ведь это был не просто щенок, а воплощение веселья и беззаботности, не перестающее напоминать о том, как это наслаждаться простыми радостями жизни. И вот сейчас этот источник любви почувствовал, что за дверью - появились другие хорошие люди, покинул общество Фимы с Александром Иосифовичем и бросился в прихожую.

Фима, сообразив, что к чему, тоже пошел встречать родителей, а когда ключ в двери завертелся и она открылась предупредил:

- Мама, папа, у нас гость.

Физик тоже вышел с улыбкой встречать хозяев.

- Моя мама Светлана Наумовна и папа Яков Исаевич, - представил вошедших примерный сын. – А это Александр Иосифович Шальников, физик, доктор наук, коллега Петра Леонидовича Капицы.

- Очень приятно, - направился к гостю с протянутой рукой папа, - и Сергея Петровича, наверное, знаете?

- С младенчества, - подтвердил Шальников. – И брата его младшего Андрюшу. Да и маму их Ольгу Иеронимовну успел застать.

- А Роза Марковна Шальникова не родственница вам? - поинтересовалась Светлана Наумовна.

- Я вообще-то сам питерский, - пояснил Шальников. – Если эта уважаемая женщина москвичка, то вряд ли её знаю.

- Divelt izazoy kleyn, - произнесла мама со вздохом, на что физик с улыбкой ответил:

- Идиша я, кстати, тоже не освоил, - и он с сожалением развел руками.

- И я не освоил, только некоторые мамины словечки выучил, - встрял Фима. – И сейчас она сказала что-то типа «Мир тесен».

- Demoltvestu mirzogn voseretsrus duhost faraurzakht! – строго осадила его мама.

— Вот про «vos tsrus» кажется припоминается, - с оживлением отозвался физик. – Бабушка что-то похожее говорила, когда я шалил в детстве.

- Пообедаете, то есть поужинаете с нами? – спросила мама.

- С удовольствием бы, - развел руками физик, - но я по делу заезжал. Там, на улице меня машина ждет, тогда и шофера придется приглашать. Так что пойду с вашего разрешения, и, может быть, Ефим меня немного проводит - только до машины?

Фима накинул куртку, сунул ноги в старые ботинки, и они с Александром Иосифовичем вышли на воздух:

- Когда ты сделаешь то, что задумал? – спросил он. – Заметь, я тебе ничего не говорил, ты сам что-то решил просчитать.

- Завтра позвоню вам и скину формулу, или формулы, - ответил Фима.

- Завтра? Я думал это займет неделю, месяц, может год! – удивился физик. – Выслать за тобой машину?

- Я мог бы прямо сегодня попробовать, но вы уходите. А завтра, после занятий, у меня еще лекция по рок-музыке, - сказал Фима. – После неё я могу на метро приехать куда скажете.

- В общем, звони, - Александр Иосифович вытащив из кармана ручку с золотым пером и блокнот, вырвал листочек и, написав на нем номер, протянул его Фиме:

- А помимо технического, то есть математического и физико-химического взгляда, есть у тебя на этот счет ещё какие-то мысли? – неожиданно спросил физик, сжимая в пальцах записку.

- Конечно есть. Этические и гуманитарные соображения, - ответил Фима. — Это же оружие массового поражения, способное уничтожать живую силу, не нанося урон инфраструктуре. Такое не может не вызывать опасений по поводу его использования, люди вообще-то задумаются о допустимости применения такого оружия.

- Имеешь в виду международные договоренности и политику контроля? – спросил ученый.

- Да, будут выдвигаться инициативы по ограничению вооружений, о запрещении разработки, производства и накопления. Они и поспособствуют снижению интереса к его развитию в ученых кругах.

- Ну да, ну да, - согласился физик, - и выпустил-таки из пальцев записку со своим номерам телефона. - Будут опасения эскалации гонки вооружений, а то и конфликта с применением. Многие предпочтут сосредоточиться на более традиционных или проверенных видах вооружений.

- Совокупность этих факторов, - уточнил Фима, - приведет… может привести к тому, что развитие нейтронного оружия свернут или значительно замедлят, а внимание международного сообщества переключится на контроль за распространением и на сокращение существующих арсеналов.

Александр Иосифович кивнул, сел в машину на переднее сиденье, и его черная «Волга», чихнув и рыкнув двигателем, укатила, скрывшись за поворотом, оставив после себя лишь облако сизого дымка.

- Что он приходил то? - спросила мама, когда Фима вернулся.

- Его направил Капица, - ответил Фима. – Посмотреть на вашего необыкновенного школьника.

- В телевизор тебе позовут? – поинтересовался папа.

- Там другой Капица, - пояснил Фима.

- Ты хочешь в телевизор? – настороженно спросила мама, у которой явно не сформировалось мнение по поводу появления сына на телеэкране, она не знала хорошо это или плохо.

- Если партия скажет надо, то комсомол ответит есть, - легкомысленно ответил Фима.

- Кстати, приняли тебя в комсомол? – спросила мама.

- Похоже, что опять про меня забыли, - ответил сын.

- Ну, а на какую темы вы вообще разговаривали с этим Александром Абрамовичем? – спросил Яков Исаевич.

- Он Иосифович. На разные темы, но в конце я решил его спросить про нейтронное оружие, - пояснил Фима. – Вызвался сделать расчеты по нему.

— Это вообще-то секретная информация, - удивился папа. – Нам про нее на политзанятиях рассказали, но ты ведь знаешь какой у нас завод.

- Знаю, помню, а потом вы с мамой целый вечер это обсуждали, а я как раз не спал, - признался Фима. – И так везде. Представляете, дефицит колбасы, а народ в очереди в магазин шепчется про какую-то «нейтронную бомбу». Типа, наши ученые, видите ли, придумали такую штуку — взорвёшь, и все помрут, а дома-дороги целыми останутся! Ну прям мечта - заселяйся и живи.

- Говорили, что радиация там особая, нейтронная, - вспомнил папа. - Не то, что обычная, которая танки плавит. Эта - проникнет сквозь бетон.

— Вот я и предложил ученым выяснить, как это будет происходить на самом деле, - признался Фима. – Может быть надежды у них завышенные?

Родители только удивленно посмотрели на сына.

- Запад, как всегда, панику раздул! – высказалась мама. - Сидят там, в своих штабах, и думают: «Ой, русские опять что-то замышляют! Наверное, бомбу, которая только людей убивает».

- В общем, правда это или нет — непонятно, - высказался папа. - Может, есть бомба, а может, просто народ отвлекали. Но одно ясно — страху нагнали.

- Зато теперь, - заметила мама, - есть о чем байки травить.

- Есть уже анекдот, - вспомнил Фима. – Американец говорит русскому: «Мы сбросим на вас нейтронную бомбу, люди погибнут, а ценности останутся. Русский отвечает: «А мы забросим вам батальон прапорщиков, ценности исчезнут, а люди останутся!»

На улице уже начинало смеркаться. Мама, грустно улыбнувшись отправилась на кухню готовить ужин.

Фима мог бы посидеть в своей комнате, слушая радио или читая журналы. Потом можно было бы посмотреть по телевизору мультики или фильм. Но сейчас ему хотелось больше быть с родителями. Он даже помог маме почистить картошку. Ну, а щенок Симка — верный игривый питомец, которого вообще тут изначально не предусматривалось —вилял хвостиком рядом с хозяевами. Он мог лежать у ног у телевизора или играть в коридоре, радуясь вниманию всей семьи.

Вскоре на столе уже стояли котлеты с картофельным пюре. Вечер прошел за общими разговорами, обсуждением новостей и планов на следующий день - уютный и спокойный семейный вечер...

… А утром Ефим проснулся уже в мастерской старого художника в Париже. Проснулся от звуков с улицы: дворик подметал, машины подвозили в кафе припасы, какие-то либо ранние, либо наоборот припозднившиеся туристы переговаривались и смеялись.

В мастерской вечером было душновато, поэтому он открыл форточку и вот теперь его рука, выпроставшаяся из-под одеяла, замерзла. Зато уж Софи сопела, зарывшись под теплым одеялом, свернувшись калачиком, только её буйная кудрявая шевелюра выдавала ее положение. Поумилявшись на неё немного, Ефим аккуратно встал и его тут же поприветствовал Симка, встав на свои коротки ножки и уставившись на хозяина. Нужно было идти на прогулку.

Вскоре они вышли на прохладную в ранний утренний час улицу и направились по полупустой в этот утренний час Мон-Сени. Спустились по лестнице и повернули направо, чтобы снова совершить в обход холма по улице Сен-Винсен и далее на улицу Бон. У базилики Секре-Кёр им встретились гуляющая собачница со своим питомцем и все дружно поздоровались, собаки обнюхались и повиляли хвостами, а люди обменялись короткими приветствиями и доброжелательными улыбками.

Все это время Ефим пытался что-то накопать в телефоне про нейтронную бомбу - то, о чем он собрался рассказать физику Шальникову. Эта идея посетила его в 1977 году можно сказать спонтанно, но вообще-то сделать что-нибудь такое ему подспудно хотелось уже давно.

А по нейтронной бомбе он смутно помнил, что СССР и Америка занимались её разработкой, потом это дело забросив. Но сначала были потрачены огромные средства на исследования, оказавшиеся бесперспективными. Хорошо было бы если с его помощью, точнее с помощью школьника Фимы Советский Союз занялся бы производством масла и колбасы, и таким образом сохранился. Можно же накормить недовольных людей, а не тратить средства, по сути, впустую.

Так занятый своим телефоном и мыслями Ефим чуть было не оставил симкину кучку на тротуаре и только уловив на себе недовольный взгляд какого-то прохожего вернулся и аккуратно собрал все в пакетик, донес до урны.

Вернувшись в мастерскую, Ефим продолжил серфить в интернете по интересующей его теме, а попутно, на автомате, тихонько сварил себе кофе. Он вернулся к реальности только когда Софи стала потягиваться и улыбаться в постели.

К сожалению, в открытых источниках Ефим ничего интересного для себя не нашел ни на русском, ни на немецком, ни английском языке. Он перешел было на французский, но тут вспомнил, что вообще-то находится в Париже, а тут есть Сорбонна. Он набрал телефон Сержа:

- Привет, мой друг!

- Как вы устроились? – поинтересовался тот сквозь какой-то шум.

- Отлично, вчера вечером прогулялись по Монмартру впятером, сегодня утром вдвоем с собакой, - доложился Ефим. – Но я хочу обратиться к тебе с неожиданной просьбой. Нет ли у тебя на примете физика-ядерщика, который мог бы просветить… швейцарскую студентку по вопросом нейтронного оружья?

— Это что-то такое далекое и уже почти забытое, что-то из восьмидесятых, - припомнил Серж. – «Лучи смерти» убивают все живое, а дома и техника остаются.

- Ну да, - согласился Ефим.

- Самый знаменитый наш физик ядерщик – это Бернар Биго, - начал размышлять вслух Серж. - Но он важная шишка. Так сразу и не вспомнишь, кого бы тебе ещё посоветовать. Если ты не забыл, я сам - скорее гуманитарий.

- Поэтому я тебя и не тороплю, - согласился Ефим.

- Можно попробовать обратиться к Анне-Марии Меланшон, она внучка самого Луи Де Бройля, и тоже физик, - подумав, предположил Серж, рядом с которым явно прогудел автомобиль.

- Знакомая фамилия, - сказал Ефим.

- Так это жена политика, Жана-Люк Меланшона, - подсказал Серж. – У меня, по случаю, есть её телефон. Я сейчас еду на велосипеде на работу и, как приеду, позвоню ей.

- Извини, - сказал Серж. – Тогда я отключаюсь, чтобы с тобой ничего плохого не случилось.

- Пустяки, у меня наушник, - отозвался Серж.

Он и в самом деле вскоре, не прошло и получала, перезвонил и сообщил, что Ефима и Софи ждут в университете, он выписал на них пропуска.

Впрочем, встать и быстро собраться у Софи не получилось. Сначала ей показалось, что она плохо себя чувствует. Потом стала вспоминать родителей и рефлексировать по поводу того правильно ли она поступила с мамой. Затем призналась, что отчего-то скучает по их дому в Цюрихе.

Ефиму пришлось её успокаивать и все это невольно закончилось пылкими объятиями, взаимными ласками и долгими поцелуями. А потом еще пришлось завтракать, одеваться и собираться. Наконец они вызвали такси и покатили в университет, строго-настрого наказав Симону не грустить одному без них, а они отлучатся по делу и быстро к нему вернутся.

Такси забрало их с живописных улиц Монмартра и направилось по Rue du Mont-Cenis мимо уютных кафе и маленьких магазинчиков, которые наполняют воздух ароматами свежеиспеченного хлеба и кофе. Продолжая движение по Rue Cortot и Rue Saint-Vincent, они заметили, как улицы постепенно оживают, наполняясь звуками города.

Таксист, француз оказался разговорчивым, сразу стал что-то рассказывать:

- Недавно один наш подвез русскую даму с Шарля де Голля. Разместилась на заднем сиденье, никакая. А с ней целый зоопарк: три чемодана размером с Эйфелеву башню, кошачья переноска, да футляр для гитары, который она на соседнее кресло усадила, будто пассажира…

Поворачивая на Rue Caulaincourt, они оказались на более широкой и оживленной улице, где движение стало более интенсивным. Здесь можно было наблюдать разнообразие парижской архитектуры, от старинных зданий до современных. Продолжая путь по Rue de Saint-Pеtersbourg, они приблизились к центру города, где улицы становились все более оживленными.

- Говорит, инструменту этому лет десять, а цена как у новенького Пежо-308 — тысяч пятнадцать евро! Ну не Страдивари, конечно, но для неё — как ребёнок. Говорит, на других гитарах играет «как на расстроенном аккордеоне» — её слова, - таксист посматривал на Софи и Ефима, те даже ничего не успели ему ответить и вообще сказать, только адрес назвали.

Между тем он вез их уже по Rue de Rome и забирая правее, они оказались на Rue Pasquier, где можно было увидеть красивые фасады зданий и ощутить дух парижской элегантности. Далее их путь лежал через Rue Royale и Place de la Concorde мимо величественных памятников и фонтанов.

Продолжая двигаться по Quai des Tuileries и Quai François Mitterrand, они проехали вдоль Сены, где открылись виды набережные, наполненные туристами и местными жителями. Этот участок пути оказался особенно живописен.

- Довез её до квартиры возле Пляс Пигаль, - продолжал рассказывать водила. - Пока грузчики чемоданы таскали, пока кошку выпустила, час точно прошёл. Уехал, отвез одного, другого. Тут-то она его и поймала на улице Лафайет, через два часа, глаза блестят: «Он здесь!». Действительно, на заднем сиденье - футляр с гитарой…

А сами они, направляясь по Rue de la Cité в сторону Rue Saint-Jacques, приблизились к Сорбонне. Здесь улицы снова стали более узкими и тихими, создавая атмосферу уюта и спокойствия…

- Обратно вез её уже с гитарой на заднем сиденье, - продолжал их развлекать таксист. - Говорит, теперь инструмент будет стоять у неё в гостиной на постаменте. Как вообще этот футляр не «испарился» вместе с кем-то из пассажиров? Чудеса!

Затягивается сигареткой, таксист стряхивал пепел в пепельницу с надписью «I сердечко Paris»

Их путешествие, начавшись в одном, завершилось в другом историческом районе, где можно было ощутить дух академической и культурной жизни Парижа:

— Вот так, месье. А вы говорите — скучная работа у таксистов.

А Ефим с Софи вообще ничего не говорили, только слушали и смотрели, ведь маршрут такси с Монмартра в Сорбонну оказался не только быстрый, но и наполненный разнообразными видами.

Когда они, распрощавшись с таксистом, взяли пропуска и вошли в университетское фойе, их вскоре встретил и отвел куда нужно Серж. Он познакомил их с улыбчивой дамой очень средних лет, с пышной шевелюрой.

- Так что вас интересует в той старой бомбе, - спросила она, - в бомбе, которой не случилось?

Глава 50

Интерлюдия

Родился он в Хабаровске, в 1962 году. Отец был военным, и они переехали в Москву. Детство прошло между двором, подъездом и школой. Уже тогда научился не задавать вопросов, а копить ответы — как старые пуговицы в коробке из-под ирисок. У него был острый подбородок, вечная простуда и феноменальное стремление к порядку.

Но настоящая его драма началась не с родителей и не со слабого тела, а с Фимы. Это был первый ученик школы, красавчик и победитель олимпиад. От него пахло грушевым мылом и он, кажется, читал Булгакова в седьмом классе? Впрочем, может читателем какой-то другой мальчишка? Или девчонка? А от него самого ни пахло ничем. Быть может, библиотекой и слабым уксусом?

Он залип на Фиму в классе восьмом, да так, как случается лишь в том возрасте — с жуткой преданностью, как между богом и его собакой. Он шёл за ним, смотрел, как пацан завязывает шнурки, заучивал, как держит ручку. Ему казалось, если стать таким же, то Фима обратит на него внимание? Нет, не полюбит, но хотя бы спросит, как его зовут? Но тот не спрашивал.

Потом он перестал надеяться, но подражать продолжил. Стал отвечать на уроках его словами, копировал его интонации. Его можно было назвать «Фимой на минималках» и он бы не обиделся. Это было почётно — стать хотя бы копией.

Когда Фима перевелся в другую школу, его мир рухнул. После него осталась гирлянда медалей, украденная тетрадь с химическими формулами и несколько фоток, где он улыбался, не замечая Тома в углу кадра. Тогда он впервые почувствовал, что быть таким - невыносимо. Он полюбил ждать, но не проигрывать. Мужчина действует, достигает, уходит и не оглядывается.

С этим осознанием он и жил. В институте выбрал физику, хотя любил литературу — так сделал бы Ефим. Работал в лаборатории, ходил в одинаковых серых свитерах. Иногда коллеги звали его «Тимати» — по ошибке. Это радовало. Он тихо и старательно стирал буквы в своих имени фамилии, подписывая отчеты.

В начале 2000-х Том рванул в Швецию по программе обмена научными кадрами. Было холодно, дорого, одиноко. Он жил в маленькой квартире в Уппсале, варил гречку, гладил брюки и продолжал писать Фиме письма, которые никогда не отправлял. Подпись: «Том».

В 2014 году, после долгих раздумий и консультаций с психоаналитиком по имени Свен, он официально сменила имя. Сказал себе: «Теперь ты победил. Стал тем, кого желаешь».

Не заметил, как стал стареть. Только по голосу в телефоне, когда мама спрашивала: «Том, ты почему не звонишь?»— он понимал, что она всё, что осталось от прошлого. Пусть же оно уйдет!

Когда Том шёл по улицам, высокий, сгорбленный, в старом пальто, шведы улыбались, кивали. Иногда они спрашивали: «Как долго вы здесь живёте?» Он отвечал: «Достаточно, чтобы забыть, кем был». Порой добавлял: «И недостаточно, чтобы понять, кто я теперь».

Его близкие — мама, пара каких-то знакомцев из Хабаровска, даже старая учительница — постепенно приняли его новое имя. Не из любви, нет. От нежелания спорить, от бессилия. Один раз ему сказали по скайпу: «Ты же не мужик, Том. Ты просто хотел быть тем, кто ушёл, и стал его тенью». Том кивнул: «Но тень ведь тоже реальна?» А может быть это он говорил сам с собой?

У него появилась коллекция журнальных фото, на которых мужчины смотрели уверенно и прямо в камеру. Он думал: «Так смотрел бы я, если бы…» Один раз в баре рассказал бармену, что в России был чемпионом по подлёдной рыбалке, но теперь ловит себя на крючок каждый день — и с каждым разом наживка всё горше. Бармен не понял, налил ещё.

В баре всё и началось. Или продолжилось? Помнится запах перегара, дешевого парфюма и отчаяния. Том тогда все продумал - вырядился в женскую одежду. Он выглядел не просто как пожилая трансвеститка. Он выстроил монумент из кружева, жемчуга и рассчитанной хрупкости. Макияж, боевая раскраска, скрывающая карту прожитых лет на лице. Голос – сиплый шелест опавших листьев.

Маркуса заметил сразу: трясущиеся руки, ввалившиеся глаза, пустота во взгляде - идеальная глина. Пригласил к столику. Предложил… не деньги – облегчение. Укол, который смоет боль, хотя бы на время. Тот согласился глазами умирающей рыбы.

Накануне он снова получил письмо. Бумажное: «…я нашёл старую фотографию нашего класса. Ты стоишь в углу, как всегда. Прости, что не замечал тебя». Том не ответил. Он вставил письмо в рамку и подписал: «Тому, кого больше нет». Впрочем, быть может, он и это письмо написал сам, а потом забыл?

Теперь ведь он пишет много, это статьи. Он выступает в университете, где его принимают всерьёз. Он говорит студентам: «Иногда, чтобы стать собой, надо сперва исчезнуть». Они аплодируют, пишут в Твиттере, цитируют. А он идёт домой, пьёт пиво и смотрит в зеркало. Иногда кажется, что отражение Фимы всё ещё мелькает за плечом — неуловимое, как призрак подростковой боли.

Он лишь улыбается, понимая, что боль — это единственное, что не врёт. Она стала материальной. Как будто под ребрами поселился холодный камень. Или спрессованный комок тишины, оставшейся после невысказанных слов. Иногда он даже шевелится, пытаясь принять форму забытого имени или несостоявшегося поступка. Положив на это место ладонь, он чувствует, как холод просачивается сквозь кожу, стекая по венам. Врачи только разводили руками, снимки показывали пустоту, которая имела вес и температуру…

…Нет, нет, нет это не просто школьный обидчик. Золотой мальчик из Марьиной рощи видел в нем «извращение» ещё до того, как он сам это понял. Травля была изощренной - записки с угрозами, «случайные» толчки под лестницей, шепот в раздевалке, ледяной, как московские лужи из плевков зимой. Они не замечали его! Уничтожали будущего Тома, чтобы создать весь этот кошмар.

Фотографии - коллекция унижений: «На память». Том показал Маркусу одну из них на экране телефона, все подробно рассказав. Маркуса даже вырвало в туалете пока Том ждал, спокойный, как гроб.

А ещё он любил рассматривать стеклянные шарики в магазине мелочей и сувениров. Те, что с цветными спиральками внутри. Каждый хранил отблеск чужого взгляда, случайно в него угодивший и запертый навеки. По вечерам он высыпал их на пол и слушал, как они гремят, перекатываясь. Звук напоминал детские погремушки. Иногда шарик лопался без причины, рассыпаясь холодной пылью, пахнущей озоном перед грозой. Он собирал пыль в спичечный коробок.

Его отражение в витринах стало непослушным. Особенно в темное время суток, в длинных зеркальных окнах магазинов, уже закрытых на ночь. Отражение отставало на полшага или замирало, когда он уже шёл дальше. Оно могло поправить несуществующий галстук или провести рукой по волосам – движения, которые он никогда не делал. Однажды, в витрине цветочного магазина, отражение обернулось и посмотрело ему прямо в спину. Холодным, чужим взглядом. Он не обернулся. Просто ускорил шаг, чувствуя, как этот взгляд впивается в его позвонки, как морозный гвоздь. Зеркала учились предательству.

А этот подонок жил себе безбедно в своём Цюрихе, ни о чем таком даже не подозревая. В собственной квартире. Богат, уважаем. Нет, этой болью нужно поделиться. Убить его, но не просто выстрелом из-за угла. Сделать так, чтобы он всё узнал в последний миг. Чтобы понял, откуда пришла расплата.

Том протянул Маркусу конверт, в котором был билет на самолет, адрес дешевой квартиры в Цюрихе, а также адрес и фото Ефима - надменного, но с тем же выражением вечной печальки на лице, и толстую пачку евро. И удавка: «Найдешь его. Накинешь на шею. Таков финал». Глаза Тома стали абсолютно черными, бездонными: «Это моя боль. Пусть он её разделит со мной».

Он уже забыл, когда начал получать письма без обратного адреса. Конверты из плотной, желтоватой бумаги, штемпель – размытое пятно, похожее на высохшую кровь. Почтальон молча отдавал их. Глаза его как два его стеклянных шарика – мутные, с пойманным и запертым светом.

Том водил по пыльным поверхностям пальцем. А потом разговаривал с этой пылью. Не вслух, конечно, мысленно. Пыль отвечала ему шелестом, медленно сползая по корешкам книг, которые никто не открывал годами. Она рассказывала истории о прежних жильцах, о снах, впитавшихся в стены, о частичках перхоти, унесенных сквозняком в чужие жизни. Одна только пыль знала, почему молчит телефон и откуда берутся желтые конверты.

Она знала настоящее имя камня под ребрами. Но называть его отказывалась. Просто оседала толстым слоем на его ладони, когда он протягивал руку, пытаясь поймать нить ответа. Он сдувал её, и пыль кружилась в луче света, принимая на мгновение очертания ушедшего голубя или лица, которое он не мог вспомнить. Пыль была его летописью и насмешницей.

По дороге в ад у Маркуса началась в ломке. Швейцария – стерильный кошмар. Квартирка Ефима оказалась не такой уж и роскошной. Наблюдение превратилось в паранойю. Маркусу казалось, что за ним самим следят старые тени. Детские тени? В его квартире пахло плесенью и... жасмином? Это ведь запах духов Тома. По ночам сквозь стены доносились сдавленные рыдания и звук рвущейся ткани. Он кололся тем, что нашёл в аптечке. Но галлюцинации только усиливались. В зеркалах ванной мелькало не его отражение, а искаженное лицо юного Тома. Он слышал шёпот: «Сделай это. Для нас».

А у того в это время единственным якорем, цепляющим за жизнь, оставался вкус старого пива из потрескавшейся кружки – терпкий, с горчинкой остывших надежд. Он пил его медленно, ощущая, как жидкость растекается внутри, натыкаясь на холодный камень, пытаясь согреть негнущуюся пустоту. Этот вкус не обманывал. Он был констатацией: вот он, момент. Вот он, ты.

Пыль на губах. Холод под ребрами. Гул стеклянных шариков в кармане. И отражение в темной витрине, которое, кажется, наконец-то перестало тебя догонять и просто стоит там, смотря в никуда своими мутными, выщербленными глазами. Он поднимал кружку в тост за это беззвучное стояние. Вкус был горьким, как правда. Как камни. Как пыль.

В первый раз Маркус действовал на автопилоте, отработанными рывками. Дверь «Мерседеса» хлопнула, и он выкатился наружу, как разгружаемый тюк. Арафатка, натянутая на переносицу, въелась в потную кожу. Цель – мужчина с собакой – замер, как олень. Глаза расширились, губы сложились для крика или ругани. «Сейчас побежит» – пронеслось в голове со скучной уверенностью механика.

И тот побежал. Не к дому, глупец, а просто - от. По лестнице вниз. Маркус рванул следом, ноги сами знали дистанцию. Собачонка, мохнатая глупая тварь, тявкнула, крутя головой.

Расчет был точен. Тело – цел. Оно понеслось вперед, шея неестественно выгнулась, наткнувшись на трос, который Маркус мгновенно затянул удавкой. Удар затылка о бетонную ступеньку – глухой, сочный.

Собака забилась на асфальте, заливаясь истеричным лаем. Надоедливый, пронзительный звук. Он наступил ногой на поводок, придержав тварь. Она завизжала – резко, обиженно: «Закрой пасть», – мысленно рявкнул он, но визг лишь впивался в виски.

Главное – цель. Она лежала на спине, глаза выпучены, рот ловил воздух, как рыба на сковороде. Из горла вырывались хриплые, пустые звуки. Встал над ним. Петля туго обвила шею жертвы. Пальцы жертвы, слабые, дрожащие, полезли под удавку. Лишь сильнее натянуть концы троса, уперев ногу. Кулаки замелькали, один задел по поношенной куртке. Слабак. Он даже не пошатнулся. Удавка не ослабла ни на миллиметр.

И тут запах - резкий, теплый, человеческий - моча. Разлилась по штанам жертвы, темное пятно поползло по ткани. Знакомый запах страха. Он фыркнул сквозь арафатку. Вот так, грязно, унизительно. Но это маркер. Знак, что сопротивление кончается.

Жертва захрипела. Рот открывался и закрывался в немом крике. Ноги дергались в последних конвульсиях, били по пустому воздуху. Глаза – огромные, налитые кровью – смотрели куда-то сквозь, в небо или в пустоту. В них не было понимания, только животный, слепой ужас: «За что?» – мог бы прочитать Маркус в этом взгляде, если бы смотрел. Он не смотрел. Считал удары собственного сердца. Гулкий стук в висках. Раз, два, три.

Дыхание жертвы превратилось в хриплый присвист, потом в затихающий булькающий стон. Движения ослабевали. Руки упали на мокрый асфальт. Ноги вытянулись - последний толчок. Глаза закатились, оставив лишь белесые щелочки. Свет в них померк, будто кто-то выключил лампочку изнутри. Наступила тишина. Только прерывистый визг собаки под ногой и далекий гул города.

Но тут раздался женский крик неподалеку. Он все равно подождал. десять секунд. Сердце вроде бы уже не билось. Готово, резко ослабил трос, петля провисла. Тело безвольно сползло по ступеньке. Маркус быстро смотал трос, петлю – в карман. Огляделся. Собака под ногой затихла, забилась в комок дрожащего меха. Пнул её ногой, освобождая поводок. Тварь с визгом откатилась. Пусть воет. Он, не оглядываясь пошел назад к машине. По спине стекала струйка пота. В ушах ещё стоял хрип. В ноздрях – смесь пыли, мочи, собачьего страха и железистого запаха крови, которой, кажется, не было. Или была, но позже? Он провел рукой по арафатке. Все хорошо?

Какое там! Надо же таком случится, он выжил. Пришлось ехать за ним в горы. А там все произошло очень быстро. И кроваво - приехал, открыл дверь, вошел и тут же - удар в грудь и дальше только чернота. Очнулся в больнице. Сбежал, как только смог.

Охота началась сызнова. Двери скрипели, как кости. Внутри – минимализм и тишина, давящая на барабанные перепонки. Маркус крался по коридору. Его трясло. Ему привиделся кабинет, в котором за массивным столом сидел Ефим. Он читает, спокоен. Маркус вышел из тени с ножом. Ефим поднял голову. В его глазах – не страх, а скука.

- Он прислал тебя? – спросил с улыбкой. - Том? Или то, что от него осталось?

- Я пришел сам! – завопил Маркус. – А ты должен заплатить!

Ефим медленно встал. Его тень на стене неестественно велика, изломана:

- Милый мальчик, - Ефим сделал шаг вперед. Его лицо поплыло. Кожа будто восковая, течет, обнажая черноту. - Он не просил тебя убить меня, глупец. Он прислала тебя накормить меня - твоим страхом. Твоей болью.

Из тени Ефима выползло нечто. Не человек - сплетение детских страхов, клочья платьев, окровавленных ножниц. Оно шипело голосом Тома: «Он всегда голоден!»

Маркус осознал весь ужас. Том – не мститель. Он – жертва. Его ненависть, его трансформация, его боль – все это лишь питательная среда для чего-то, что он взрастил в себе с детства. Демона садизма, пожирающего страдания.

И вот последний дар. Ефим двинулся к Маркусу, теряя четкость, превращаясь в живую, пульсирующую тень голода. Тварь визжала от предвкушения. Маркус в ужасе отмахнулся от Ефима. Тот замер, начав смеяться.

Звук – как скрежет металла по стеклу. Видение расправилось, наполняясь силой. Его глаза стали угольными ямами: «Благодарю за боль, она была изысканной» Тварь бросилась на Маркуса. Последнее, что он увидел – открывающаяся пасть, бездонную, пахнущую разложением. И шепот Тома, уже неотличимый от его собственного крика.

А он в это время сидел стокгольмском баре. Смотрит в пустой бокал. На лице – не облегчение, а пустота. Он достал маленькое зеркальце. В отражении, на миг, мелькнуло не его лицо, а искаженная гримаса ужаса Маркуса.

Захлопнул зеркальце. Заказал еще выпивки. Цепочка продолжается. Голод в Цюрихе лишь притупился. Ненадолго. И Том знает – он уже ищет следующего. Следующую порцию боли для ненасытного молоха. Его собственного личного демона.

Глава 51

Учёная дама, Анна-Мария Меланшон с интересом поглядывала то на Сержа, которому не преминула слегка, по-быстрому улыбнуться, то на Ефима, от которого не понимала, чего ожидать. Но на этих двух импозантных мужчин она смотрела как на одушевленные предметы, в отличие от Софи, удостоенной едва полувзгляда, хотя и ей тоже улыбнулась, но так, формально.

- Ваши работы в области ядерных исследований действительно впечатляют, - начал между тем Ефим, - и ваш вклад в данную область науки поистине неоценим. Хотя понятно, что и вся французская наука и наследие вашей семьи, переданное через поколение, действительно вдохновляют. Но ваша страсть к науке и преданность делу заслуживают беспримерного уважения, а способность сочетать глубокие знания с элегантностью и стилем просто восхитительны.

Мадам после этих слов засветилась от счастья. Конечно, это была довольно грубая лесть и на самом деле Ефим узнал о её существовании совсем недавно, но слушать все это от представительного красавца, женщине было необыкновенно приятно:

- Вы не только блестящий учёный, но и очень обаятельный человек, - продолжил между тем тот. - Ваша эрудиция и интеллект делают вас поистине уникальной личностью. Я бы очень хотел узнать больше о ваших исследованиях. Ваши научные работы всегда вызывали у меня большой интерес…

- Как вам удаётся находить такие необычные и важные темы для исследований? - вставила свои три копейки, а точнее три су, Софи, нарядившаяся на эту встречу как приличная студентка, убравшая под резинки свои роскошные кудри и даже нацепившая на нос дорогущие очки без диоптрий.

- Нам с моей помощницей, студенткой Цюрихского университета, - поспешил уточнить Ефим, - хотелось бы узнать ваше мнение об эффективности, точнее неэффективности разработки и изготовления нейтронного оружия в конце 1970-х годов. Получить от вас научное обоснование этого…

Еще раз покосившись на лучащуюся свежестью девицу, Анна-Мария ответила, пожав плечами:

- Сейчас об этом вам расскажет любой старшекурсник. Нейтронное оружие — это разновидность ядерного, в котором значительная часть энергии выделяется в виде нейтронного излучения, а ударная волна и тепловое воздействие - минимизированы. Теоретически, такое оружие предназначалось для, как это говорят военные, «поражения живой силы противника», особенно защищённой бронетехникой, при минимальном разрушении инфраструктуры.

- Однако его разработка и производство в конце 1970-х годов столкнулись с рядом фундаментальных проблем, - уточнил Ефим, в то время как Софи достала блокнотик и стала там что-то записывать, - которые делали его неэффективным с военной, экономической и политической точек зрения.

- Ослабление нейтронного потока в атмосфере вызывает, точнее, могло бы вызвать ограничение эффективности, - продолжила госпожа Меланшон. - Нейтроны, испускаемые при взрыве, быстро поглощаются и рассеиваются в воздухе.

Она встала из-за стола и подошла к висевшей в кабинете небольшой белой доске, взяла маркер и продолжила, записывая:

- Интенсивность потока нейтронов, назовем его I на расстоянии r от эпицентра описывается законом ослабления:

I(r)= I₀ умножить на⋅e−μrI(r).

Здесь I₀ — начальная интенсивность нейтронного потока, μ — коэффициент ослабления, который весьма зависим от плотности воздуха. Это уравнение I(r) = I₀ умножить на e^(-μr) описывает ослабление интенсивности с расстоянием. Оно обычно используется в оптике и других областях для моделирования интенсивности луча или сигнала, уменьшающегося по мере его прохождения через среду. Начальная интенсивность равна I₀, а μ — коэффициент ослабления, который определяет, насколько быстро уменьшается интенсивность.

- В том числе и для типичного термоядерного заряда с усиленным нейтронным излучением? – спросил Ефим.

- Например, заряда W70 для ракеты Lance? – блеснул эрудицией Серж, в то время как Софи только хлопала глазами.

- Насколько я понимаю, радиус гарантированного летального поражения не превысит 500–700 метров в сухом воздухе и сократится метров до 300–400 во влажных условиях во время дождя и тумана, - ответила Анна-Мария, разведя руками.

— Значит, нейтронное оружие не могло эффективно поражать цели? - настаивал Ефим.

- По крайней мере на дистанциях, существенно превышающих радиус поражения обычных тактических ядерных зарядов в одну-две килотонны, но при этом требовало сложных технологий. К тому же быстро придумали защиту для бронетехники.

- Хотя предполагалось, что нейтронное оружие будет эффективно именно против танков, - подумал вслух Ефим.

- Да, однако появились боросодержащие броневые покрытия, поглощающие нейтроны, многослойная защита, полиэтилен плюс металлы, снижающая дозу в пять–десять раз, - напомнила дама. - Если хотите я просчитаю для вас эффективную дозу поражения за броней?

Она принялась интенсивно записывать на доске, а Ефим все записанное столь же интенсивно запоминать:

- D(x)=D₀⋅e−ΣxD(x)=D₀⋅e−Σx, где Σ — макроскопическое сечение поглощения нейтронов. Для танков с борной защитой Σ≈0,5–1 см−1Σ≈0,5–1см−1, что снижало летальную дозу до безопасного уровня уже при x≈20–30 смx≈20–30см.

- В общем, - прокомментировал Ефим, вчитавшись в формулы, - нейтронное оружие быстро теряло предполагавшиеся преимущества перед обычными тактическими ядерными зарядами.

- А тут еще экономическая нецелесообразность, связанная с высокой стоимостью разработки, - добавила Анна-Мария. - Создание компактного термоядерного заряда с усиленным нейтронным выходом требовало дорогостоящих материалов, это тритий, дейтерид лития-6, а также сложных систем подрыва, им нужна точная синхронизация.

- Вы не помните оценочную стоимость одной нейтронной боеголовки в те годы? – спросил Ефим.

— $2–3 млн, - ответила Анна-Мария, - в пересчёте на сегодня примерно $10–15 млн. Для сравнения, обычная тактическая ядерная бомба стоит миллион, полтора.

- В общем, затраты не оправдывали ограниченный тактический эффект, - резюмировал Ефим. – Не говоря уж о стратегическом.

- А кроме того были политические ограничения, - напомнила Анна Мария. – Это же нарушение доктрины сдерживания. Ведь нейтронное оружие воспринималось как «оружие первого удара», что провоцировало гонку вооружений, ухудшало переговоры по ограничению стратегических вооружений.

Если хотите, можно составить несложную математическую модель эскалации конфликта, в которой реэскалация равна некоему коэффициенту политической напряжённости, помноженному на N, в смысле запасы нейтронного оружия, которые увеличивали вероятность превентивного удара…

Тут у Ефима некстати зазвонил телефон, он с виноватой улыбкой достал его и прошептав: «Это бизнес!» - нажал на значок вызова, тут же перейдя на английский и поздоровался со звонившим ему Ди Каприо:

- Привет Лео!

- Хелло, Ефим! – отозвался Ди Каприо. - Как твои дела?

- Всё хорошо, спасибо, - ответил Ефим. - А у тебя?

- Всё просто отлично, - ответил тот, - но я хотел бы обсудить с тобой наш последний разговор. Ты помнишь, мы говорили про твою инвестицию в миллион долларов? Потом вы обсудили это с Квентином…

- Конечно помню, Лео, - заверил Ефим. – И я всё ещё заинтересован в этом проекте.

- Замечательно! – обрадовался Лео. - Мы уже на стадии препродакшн и было бы кстати саккумулировать дополнительные средства, чтобы начать съёмки.

Телефон Ефима не был на громкой связи, но тембр голоса и интонации кинозвезды оказались довольно-таки узнаваемыми, так что Анна-Мария стала удивленно поглядывать то на Сержа, то на Софи, которая ей понимающе улыбнулась и закивала, беззвучно прошептав с доверчивой улыбкой: «Да, вы не ошиблись!», после чего две женщины, юная и уже весьма повзрослевшая, объединенные общей тайной, стали, также беззвучно, переговариваться: «Сегодня в новостях было много чего про него!» - сообщила женщина физик, тыча на телефон, на что Софи пояснила: «Да, все это происходило на наших глазах!»

- Понял тебя мой дорого друг, - ответил между тем Ефим своему телефонному собеседнику. - Я как раз собирался обсудить это с моим финансовым директором. Думаю, что в течение пары дней смогу всё уладить. Дайте мне хотя бы день, два. Но может получится сделать уже сегодня к вечеру…

— Это отличные новости! – отозвался Лео. - Если у тебя будут какие-то вопросы или понадобится дополнительная информация, дай знать.

- Конечно, Лео. Спасибо за напоминание, - ответил Ефим. - Я тут же свяжусь с тобой, как только всё будет готово. А пока привет Нине!

- Спасибо, Ефим, передам, - ответил ди Каприо. - Будем на связи!

- Прошу прощения – произнес Ефим, закончив разговор по телефону, а увидев, что лица женщин изменились, оживились добавил в шутку:

- А лет сорок тому назад на эти деньги, что я вкладываю в проект, можно было бы… запросто купить атомную бомбу. Но ни тогда, ни сейчас этого не было в числе приоритетов моего бизнеса.

- Ну вот, я вам практически все рассказала, - подытожила Анна-Мария. – Далее могу добавить вкратце про то, что уже не касается узкой сферы ядерных вооружений. Появились так называемые «альтернативные технологии». К концу 1970-х создали более эффективные средства поражения высокоточными обычными боеприпасами. Соответственно уменьшилась потребность в тактическом ядерном оружии. Кассетные боеголовки поражают площади без радиации.

- А нейтронное оружие в конце 1970-х годов оказалось тактически ограниченным, - вторил ей Ефим, - из-за малого радиуса поражения, новой защиты бронетехники, а также экономически невыгодным из-за высокой стоимости при малой эффективности и политически рискованным, в связи с дестабилизацией ядерного паритета.

- Эти факторы и привели к отказу от массового развёртывания нейтронного оружия, сказала Анна-Мария, - несмотря на первоначальные ожидания.

Ефим и Серж сердечно поблагодарили ученую даму за ее подробный рассказ, и та, растроганная, даже решила проводить их до выхода.

В коридорах Сорбонны, где обычно царила атмосфера академической строгости, их шествие стало чем-то явно отличающимся от обычных рутинных лекций и семинаров. Профессор Серж Хацинский, гуманитарий с многолетним опытом, шёл рядом с другим профессором Анной-Марией, физиком-ядерщиком. Ефим, умеющий находить общий язык в том числе с академической элитой, тоже выглядел импозантно.

Но настоящей звездой их квартера была, безусловно, Софи, юная «ассистентка» Ефима, красавица-мулатка, чьё присутствие заставляло студентов и студенток забывать о предстоящих занятиях. Её улыбка освещала коридоры ярче, чем любые научные открытия, а грация модели заставляла даже самых серьёзных профессоров вертеть головами, забывая о своих лекциях.

Студенты, обычно погружённые в учебники и планшеты, не могли оторвать глаз от этой необычной компании. Кто-то шептал предположения о том, что же могло собрать вместе таких разных людей, а кто-то просто разглядывал, что безусловно, было интереснее, чем любая лекция по квантовой механике или философии.

Серж, Анна-Мария и Ефим, казалось, не замечали этого внимания, погружённые в свою легкую беседу, а Софи грациозно шла рядом, добавляя в этот академический ансамбль нотку свежести.

— Mon Dieu, regardez-moi ça, — прошептал один студент, не сводя глаз с Софи, — c'est comme un rêve éveillé (Боже мой, посмотрите на это, это как сон наяву).

— Oui, et ces messieurs ne sont pas mal non plus, — ответила его соседка, бросая восхищённые взгляды на Сержа и Ефима (Да, и эти господа тоже неплохи).

— Je me demande ce qu'ils peuvent bien discuter, — задумчиво произнёс другой студент, наблюдая за группой (Интересно, что они обсуждают).

— Peut-être un nouveau projet révolutionnaire, — предположила его подруга, — ou peut-être simplement le déjeuner (Может быть, новый новаторский проект, а может быть, просто обед).

В любом случае, этот день в Сорбонне обещал быть запоминающимся, и студенты, безусловно, не собирались упускать ни единой детали.

Впрочем, у Ефима появились и другие дела. Ему нужно было перевести с разных банковских счетов, из разных принадлежавших ему фирм необходимую сумму, а затем обдумать и составить правильные документы, чтобы обезопасить себя после того, как он вложит деньги в кинопроект.

Они тепло попрощались с Сержем и Анной Марией, Ефим предложил Сержу встретиться поужинать вместе, но тот сослался на какие-то дела вечером, предложил перенести встречу на послезавтра.

- Детка, может поедем на метро? – выдвинул идею Ефим, которого немного достала болтливость предыдущего таксиста. Софи была не против.

В двенадцатом часу они покинули стены Парижского университета, на улице Виктора Кузена. Прогулка пешком до станции метро Одеон заняла меньше десяти минут, даже особо не полюбовались архитектурными красотами исторического района.

Спустились в метро, где сели на четвертую линию, следующую к Порт-де-Клиньянкур. Вагон был наполнен разнообразием шумов, гулом приближающегося поезда, низким, нарастающим рокотом, особенно в старых тоннелях, скрипом тормозов, пронзительным металлическим визгом, когда состав останавливается. Ну и стук колёс по стыкам рельсов, ритмичное постукивание, особенно на поворотах. Громкий грохот в тоннелях из-за акустики иногда усиливался, создавая впечатление, что поезд «рвётся» через пространство. На остановках автоматические двери издавали шипение и лёгкий стук при открытии и закрытии. А объявления динамиков – голос диктора, знаменитое «Attention à la marche en descendant du train!» и электронные сигналы перед закрытием дверей. А еще шум толпы – смешанный гул голосов, шагов, особенно в час пик.

Поезд мчался сквозь туннели, и за минут пятнадцать они проехали одиннадцать остановок. Ефим на всякий случай вертел головой по сторонам, чтобы не получилось к в тот раз с арабами, но на этот раз все обошлось.

Наконец вышли на станции Барбес-Рошшуар, где снова предстояла пешая прогулка. Еще минут пятнадцать ходьбы по оживлённым улицам, мимо магазинов и кафе, привели их к подножию Монмартра. К двенадцати Ефим и Софи уже стоял у лестницы, готовясь подняться на её верх. А там и до предоставленной им Сержем мастерской его отца рукой подать.

Там у двери их уже ждал меланхолично помахивая обрубком хвостика Симон.

- Милая, ты на какое-то время будешь предоставлена сама себе, - виновато улыбнулся Ефим, когда они оказались на месте. – Точнее вы с Симкой предоставлены друг другу. Мне надо порешать вопросы с нашим общим другом Лео.

- Конечно, - тут же согласилась Софи. – А у меня есть моя «Маленькая жизнь». Точнее не моя конечно, а Ханы Янагихары. Это очень увлекательная история о дружбе, любви и… страдании.

- Про трех товарищей? – уточнил Ефим.

- Про четырех, - пояснила Софи. – они познакомились в колледже, это актер Уиллем, художник Джей Би, архитектор Малкольм и талантливый юрист Джуд. Их дружба становится опорой в жизни каждого из них, особенно для Джуда, его жизнь оказывается самой сложной и трагичной.

- Ну, значит, тебе скучно не будет, - предположил Ефим и принялся вытаскивать из чемодана ноутбук. Обычно ему хватало телефона, но сейчас представился случай особый.

А Софи с собакой отправилась на прогулку вокруг Монмартра.

Ефиму было проще чем многим, потому что он мог стать сам себе бухгалтером. Делал он это не часто, но в этот раз для того, чтобы не затягивать, решил поработать сам, ну сколько можно руководить.

У него среди прочих было ООО «Иностар», на счету которого лежали восемьсот тысяч евро. Лежали, по сути, мертвым грузом. Вывести напрямую значило схлопотать вопросы от налоговой. Ефим быстро нашел выход, организовал договор займа. Скажем пятьсот тысяч. Естественно, сам себе и занял. На бумаге — под смешной процент, один годовых, будто бы на «развитие кинопроекта».

«Возвратными платежами можно пренебречь, — подумал он, — главное, чтобы цифры сходились. А если спросят — скажу, что кинобизнес штука рискованная, прогорел, прощу себе долг».

Еще у него имелся офшор на британских Виргинских островах под названием «Sunrise Ltd», где лежало даже больше миллиона. Но просто перевести их на личный счет — все равно что надеть мишень на спину. Ефим разыграл схему с факторингом, его российская фирма якобы продала офшору «дебиторку» — долги какого-то мифического заказчика.

«Пусть проверяют, — усмехнулся он, — только попробуйте найти того, кто должен мне эти деньги»…

Глава 52

Когда Софи вернулась с Симоном после длительной прогулки вокруг знаменитого холма, комиссия банка уже съела у Ефима три процента. Увы, такова плата за невидимость, твердил в голове голос его величества холодного расчёта.

Иногда на автомате Ефим принимал от Софи чёрный кофе, без сахара, гладил по голове отметившегося подле него Симку. Он не спешил - пару лёгких касаний пальцев по клавишам и та или иная операция закрыта.

«Просто бизнес, – мысленно констатировал он, время от времени откидываясь в кресле. – Ну или же, правильнее сказать, такой бизнес».

На самом деле это была «тихая война» за прибыль. Или, по крайней мере, диверсия в тылу у налоговиков.

А солнце между тем медленно ползло за окном, отражаясь тенями по стене, а он этого даже не замечал. Время для него тоже превратилось в простые цифры на экране: 14:25 – созвон, 15:40 – пересмотр результата, 16:30 – жёсткий разговор с партнёром, которому Ефим когда-то оказал услугу.

Звонки были с видео и без, голос его неизменно ровный, без особых эмоций. Переговоры шли фоном, пока он параллельно проверял отчётность. Иногда пауза, иногда короткое: «Да, все в порядке, это я». На другом конце провода затихали, знает, что его слово стоит дорого.

И так, сплошная цифровая медитация, экран светится в полутьме. Где-то за окном Париж зажигал свои огни, но он на них в этот раз не смотрел. Курсор двигался по графику, палец замирал над клавишей – ещё одна операция.

«Да, я согласен», - и вот оно, тихий щелчок подтверждения, и где-то в мире переписываются цифры на счетах.

Ефим не хмурился и не улыбался. Просто тянулся за стаканом воды, делал глоток, никакой суеты – деньги любят тишину. Никаких эмоций – только решения. Никаких «удачных дней» – есть только системная работа.

Это не кино – здесь нет музыки и драмы. Просто человек, экран и цифры, которые складываются в результат…

В какой-то момент деньги пришли в криптовалюту USDT, а потом растворились в P2P-сделках, купля-продажа криптовалюты без посредников, превратившись в «чистые» евро.

«Крипта — это современная швейцарская ячейка, — подумал Ефим. — Только без лишних вопросов».

Но и здесь комиссия взяла свое — пять процентов.

Потом, когда средства были собраны, их нужно было вложить так, чтобы они не только принесли прибыль, но и остались «чистыми».

Ефим взял дожидавшуюся своего часа подставную фирму, зарегистрированную на доверенное лицо. Через неё он и вложил деньги в фильм.

Но перед этим контракт тоже был составлен хитро. Инвестиция-инвестицией, гласила бумага, но, если проект окажется успешным, Ефим получает бонус — ещё двадцать процентов от бюджета, ведь Ефим действовал как французский инвестор. А это ни много, ни мало, получалось, по бумагам дополнительные пятьсот тысяч, евро. Возврат своих же денег, но уже как «вознаграждение за консультации.

А что если фильм провалится? Ефим на этот случай подстраховался, права на картину были застрахованы на миллион:

«Пусть даже сгорят все плёнки — хотя бы часть верну», — рассчитал он. Причем все договора были подписаны не им. Сам Ефим нигде не светился.

«Если что — я просто зритель в этом кино», — усмехнулся он про себя.

Оставалось только нажать кнопку «перевести». Ефим замер на секунду, глядя на экран.

«Деньги — как пули. Одна ошибка — и они летят в тебя самого».

Но он все проверил: документы, схемы, отступные пути. Наконец курсор мигнул и миллионы ринулись в путь, оставляя за собой лишь шелест цифр да безупречные бумажные следы. Теперь оставалось только ждать. И снять, наконец, это кино. Впрочем, это уже не его забота.

Наконец усталый он закрыл ноутбук. День закончен. Завтра – новый. Проблем быть не должно, по крайней мере в области финансов…

... А юный Фима проснулся утром тоже с мыслями о транзакциях. При этом он тут же почувствовал, что по его животу, поверх одеяла, ступают лапки щенка, намеревающегося облизать его физиономию своим теплым язычком. Он резко встал и со Симкой на руках направился в ванную.

Открыв дверь в свою комнату и пожелав родителям доброго утра, Фима по их вытянувшимся лицам понял, что они прервали разговор и говорили скорее всего о нем, точнее об их вчерашнем госте. Вчерашнем для них, а для него в лучшем случае позавчерашнем, но поскольку день у него снова оказался насыщенным, то создавалось ощущение, что прошла чуть ли не неделя. Про сорок лет разницы и говорить нечего.

- Я все выяснил, - сказал он, направляясь мимо них.

- Что ты выяснил? – растерянно спросила мама, когда он, через пару минут, закончил все необходимые утренние процедуры себе и щенку и снова вышел в кухню к родителям.

- То, что пока, в нынешних условиях, разработка и внедрение той, вчерашней идеи, напрасная трата времени и ресурсов, - пояснил Фима, садясь за стол завтракать. – У заказчиков явно были завышенные ожидания. На самом деле оптимально применение в космосе, в безвоздушном пространстве. А на земле, грубо говоря, все мешает.

- Когда это ты успел? – спросил папа, на что Фима только улыбнулся и пожал плечами.

- Зря ты с этим связался, - посетовала мама.

- Если уж делать пушки вместо масла, то нужно чтобы они хотя бы стреляли, - пояснил сын, пробуя овсянку на предмет не горяча ли. – А тут может получится очередная «Царь-пушка», которая не способно правильно выстрелить в принципе.

- И что тебе поверят? – спросил отец.

- Физики и математики должны, - уверенно ответил Фима, - а уж они могут доложить наверх, распорядителям кредитов.

Но, впрочем, как бы не было тревожно родителям, как бы не хотелось Фиме бросить все и звонить ученым, но всем приходилось выполнять свои обязанности, ему идти в школу, там сегодня после уроков должна была состоятся музыкальная лекция, а родителей - ждал их завод.

Перед выходом из дома Фима долго в задумчивости разглядывал своей магнитофон. У него была мысль притарынив его в школу, записать лекцию Феофанова. Но потом он решил не заниматься этим самостоятельно, а делегировать полномочия Вите. Однако магнитофон тащить пришлось, чтобы музыкальными композициями проиллюстрировать рассказ Олега Александровича.

Фима загрузил мафон в большой папин рюкзак. Туда же была рассована по карманам коллекция его кассет. Так и направился, таща в стареньком рюкзаке японскую чудо-технику, за которую и прибить невзначай могли.

А как только он явился в школу, понял, что уроки сегодня у него пойдут побоку. Сначала перед аудиторией его встретила какая-то стремная четверка старшеклассников, от которых несло чем-то неуловимо бунтарским. В прежней своей жизни он редко с ними пересекался, хотя музыку и любил, но от школьных ВИА не фанател. Может быть это естественно, а может он не мог преодолеть свой снобизм.

— Здравствуйте, товарищи музыканты! — вежливо улыбнулся Фима. Фронтмен в клетчатой рубашке с растрёпанными патлами отозвался первым:

— Гофман? Это ты, лектор? Ну, здорова, - его звали Серега, вспомнилось Фиме.

Второй, Коля-клавишник, щуплый, но серьёзный. И ладошка у него была оказалась неожиданно крепенькая. Бас-гитарист Лёха, вечно хмурый, лишь буркнул что-то неразборчивое, а ударник Виталик в строгом пиджаке ограничился тем, что шлепнул своей ладонью по подставленной фиминой:

— Привет, Фим. Про битлов рассказывать будешь? – спросил он.

Фима снова улыбнулся. Да, действительно, школьная администрация разрешила провести «воспитательную беседу о западной музыке» для расширения кругозора школьников. Но вообще-то о «правильном подходе к молодёжным увлечениям» должен был рассказывать вовсе не Фима, хотя он тоже мог, а журналист Олег Феофанов.

— Сегодня у нас не столько про битлов, сколько про западную музыку вообще, — пояснил он. — В общем, ритм-энд-блюз, рок-н-рол и pop music.

Серёга переглянулся с Лёхой, а Фима стал припоминать, что эта их школьная группа, или ВИА, вроде бы пыталась исполнять что-то в духе «Весёлых ребят», но с намёком на хард-рок. Сейчас их скорее всего подрядили поучаствовать в программе, хотя возможно им самим предстоящий вечер тоже небезынтересен.

— Ладно, — вздохнул Серёга. — Пошли актовый зал готовить.

- Так у меня уроки, - возразил Фима.

- У всех уроки, - констатировал Виталик.

- А что там готовить в этом актовом зале? – не понял Фима.

- Сцену, трибуну с президиумом убрать, а вместо них поставим инструменты, - пояснил фронтмен, Серега.

- Ладно, но отпроситься же надо и ребят предупредить, - сказал Фима и зайдя в класс вручил недоумевающему Антошке свой портфель, а Вите предложил:

- Можешь принести из дома магнитофон и записать лекцию?

Тот только похлопал глазами, а девочкам Фима напомнил, что на их совести - его отмазка на уроках:

- Комсорг Юля в курсе, помните?

Затем они пошли готовить актовый зал, располагавшейся на первом этаже школы в одном из флигелей пристроек. Здесь были высоченные потолки и большие окна, с плотными шторами, задернув которые, из актового зала можно было сделать кинозал.

Сцена, расположенная в передней части, украшена бордовыми кулисами, которые обычно не закрывали. На сцене стояли столы и стулья для участников мероприятий. Над сценой висел большой портрет Ленина.

Перед сценой и вдоль стен зала стояли ряды специальных деревянных соединенных друг с другом кресел для зрителей, с откидывающимися сидениями.

На стенах висели плакаты с лозунгами, призывающими к учебе, труду и патриотизму. Также на стенах, только пониже можно было увидеть стенды с информацией о школьных достижениях, фотографии с прошлых мероприятий и различные награды, полученные школой.

Аудиоаппаратура тоже имелась, включая проигрыватель виниловых пластинок и магнитофон, которые использовались для музыкального сопровождения мероприятий.

В целом, актовый зал был местом, где царила атмосфера торжественности, что важно для проводимых мероприятий. Он был центром школьной жизни, где собирались ученики, учителя и родители для участия в различных событиях, и праздниках.

Фима сразу вытащил и включил свой магнитофон. Из динамиков полился Paint It Black, и Витька невольно начал отстукивать ритм на столешнице. Коля задумался — а нельзя ли этот мотив обыграть на синтезаторе? Лёха скривился, но под такт всё же начал притопывать.

— Ну как? — спросил Фима. — Это же чистая энергетика!

— Энергетика-энергетикой, — проворчал Серёга, — но районо такое не оценит.

— А что, надо слушать только то, что оценит районо? — простодушно парировал Фима.

Школьные музыканты переглянулись. Даже Витька перестал барабанить.

— Ладно, — первым отмер Серёга. — Двигаем трибуну и столы. Потом послушаешь нас и скажешь, кто круче, Мик Джаггер или мы.

Фима заценил его апломб. Школьный ансамбль может, и не The Rolling Stones, но своя атмосфера тут точно была.

И пока за окном Марьина роща думала разродиться ли ей осенним дождём, в школе имени Горького рождалась своя маленькая rock’n’roll-история во главе с фронтменом, он же ритм-гитара в модной рубашка с широким воротничком, и, о боже, в расклешенных джинсах.

В его руках появилась электрогитара «Аэлита». Бас-гитарист Лёха пользовался советской бас-гитарой «Тоника», клавишник играл и на фортепиано, и на советском синтезаторе «Электроника ЭМ-25». Мог и на баяне, если ансамбль исполнял народные или патриотические песни. Ну, а ударник стучал на некой барабанной установке, в которой смутно угадывался «Ритм».

Когда они всё установили Фима спросил:

- А какой у вас репертуар?

- «Самоцветы», «Весёлые ребята», «Машина времени», - перечислил Сергей.

- Неужели и «Машина»? – удивился Фима.

- В основном что-то в духе «Песняров» или «Цветов» играем, - то ли в шутку то ли всерьез вставил Витька.

- Так их же запретили, – показал свою начитанность Фима. – А ещё участники у вас есть?

- Соло-гитарист иногда подключается, - признался Сергей. – Еще саксофон бывает. Ну и бэк-вокалистки, девушки из школьного хора.

- «Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко», - дурашливо сымитировал Витька. Его перебил Лёха:

- «Умчи меня олень, в свою страну оленью!»

- Да ну, это за счастье, в основном мы поем «Главное, ребята, сердцем не стареть», - поправил их Серега.

- Ну можно и такое спеть, - предложил Фима, - «Я хочу вам рассказать, как я любил когда-то, правда это было так давно…».

- «Помню часто брел я по аллеям сада…», - подхватил Сергей.

- «Чтоб шепнуть в раскрытое окно», - продолжил Лёха. И все вмести они подхватили:

- «Гё-о-о-о-л! Гё-о-о-о-л! Гё-о-о-о-л!»

Тут хлопнула двери и в актовый зал вошел комсорг школы Женя:

- Фима, - строго спросил он. – Ты созванивался сегодня с приглашенным товарищем?

- Пока нет, как раз собирался, - ответил Фима.

- Быстро созванивайся, - распорядился секретарь комсомольской организации и Фима, взглянув на музыкантов, пошел в учительскую, ведь телефон имелся только там.

Он прошел по школьным коридорам, мимо закрытых классных дверей, за которыми учителя вели свои уроки. Учительская располагалась в довольно большом кабинете, с высокими потолками и светлыми окнами, выходящими во двор школы. На окнах тут, в отличие от классов, висели плотные шторы, обычно никогда не задернутые, просто для уюта.

У одной из стен стоял столик, на котором были разложены стопки тетрадей, журналы успеваемости и методические пособия. На другом столе осталось несколько стаканов для чая и тарелку с печеньем в спешке не убранные кем-то из учителей.

В углу комнаты высился большой шкаф, в котором хранились учебные материалы, бланки документов, рядом с ним — книжный шкаф, заполненный учебниками, книгами по педагогике и различными методическими рекомендациями.

На стене, на видном месте висела доска объявлений с расписанием уроков, графиками дежурств, информацией о предстоящих педагогических советах и различных школьных мероприятиях. Повыше портрет Горького. Брежнева чего-то не повесили. Кроме того, на стене висели часы, тихо отсчитывающее время 1877 года, и несколько плакатов с лозунгами, призывающими к усердной работе и воспитанию подрастающего поколения.

В целом все выглядело опрятно и функционально, но в то же время, в обстановке чувствовалась атмосфера спокойствия и порядка, уверенности в завтрашнем дне, столь характерной для советских времен.

Посреди кабинета тоже размещались столы с приставленными стульями. Но телефон размещался на столе завуча.

Однако сразу к нему Фима не пошел. Рядом с учительской находился кабинет директора и дверь в него была открыта. А это значило, что директриса на месте. Он заглянул в кабинет:

- Здравствуйте, Ирина Романовна!

Директриса подняла глаза от какой-то брошюрки, видимо методички, которую читала:

- А, Гофман, - узнала она его. – Заходи.

- Не хочу вас отвлекать, мне просто позвонить сегодняшнему выступающему, - сказал Фима, показав пальцев в сторону учительской. - Актовый зал мы с ребятами подготовили.

- Звони тут, - распорядилась директриса. Фима подошел к ее столу и стал набирать нужный номер Олега Феофанова.

Процесс этого набора и соединения с нужным абонентом на старинных телефонных аппаратах с диском и механическим звонком, которые применялись в ХХ веке, был по-своему непростым. Сначала следовало поднять трубку, сняв её со специальных рычажков или кнопок.

Так вот, подойдя к телефонному аппарату Фима и взял в руку трубку, довольно тяжелую, сделанную из прочного пластика. Послушал длинный гудок, который сигнализировал о том, что линия свободна.

На передней части телефона располагался диск с отверстиями для пальцев, в каждом из которых виднелись цифры от 0 до 9. Чтобы набрать нужную, приходилось вставлять палец в соответствующее отверстие и поворачиваете диск по часовой стрелке до упора. Затем диск аккуратно отпускался и плавно, с тихим жужжанием возвращался в исходное положение. Этот процесс порой сопровождается характерными звуками, количество которых соответствует набранной цифре, или даже позвякиванием.

Этот процесс казался довольно медленным и механическим по сравнению с телефонами ХХI века, но в то время он был обычным и привычным способом связи. Фима услышал в трубке длинные гудки, но увы никто не отзывался.

- Набери еще раз, - посоветовала Ирина Романовна и Фима так и сделал. Увы результат оказался абсолютно тот же.

Глава 53

В те времена, когда мобильных телефонов ещё не существовало, люди пользовались стационарными с вращающимся диском. Чтобы позвонить кому-то, нужно было снять трубку и дождаться гудка, указывающего на готовность линии. Затем следовало набрать номер, прокручивая диск до нужной цифры, а возвращался в исходное положение он сам.

После нескольких попыток и долгого ожидания, когда становилось ясно, что абонент не отвечает, приходилось вешать или класть трубку и начинать всё сначала и надеясь, что в следующий раз повезёт. Иногда приходилось звонить несколько раз, прежде чем удавалось дозвониться.

Вот и у Фимы последовало повторение процесса, нужно было прокрутить каждую цифру в телефонном номере. Набор номера требовал некоторого терпения, так как диск нужно поворачивать аккуратно, чтобы аналоговая автоматика не ошиблась.

После набора номера в трубке ещё слышно было какое-то шебуршание, свидетельствующее о том, что телефонная станция пытается соединить его с абонентом. Если трубку взяли, гудки прекращались, и можно было начать разговор. Но никто не брал, длинные гудки продолжались.

Тогда Фима решил набрать олин рабочий номер и тут - быстро произошло соединение. Причем взяла трубку именно Оля. Её голос на другом конце провода звучал немного приглушенно, но достаточно четко, чтобы можно было понять, что это именно она.

- Привет Оля, это Ефим, - назвал он себя. – До Олега Александровича никак не могу дозвониться.

- Фима, ты? – обрадовалась Оля. – А папа должен быть дома. Так что ты звони, и я тоже могу ему позвонить. Он вообще-то помнит про сегодня и приедет к вам, к часу, и я тоже хочу приехать, но видимо немного опоздаю, потому что по работе занята.

- Тогда увидимся, - сказал Фима и положил трубку на рычаги телефона. Ведь если её положить, к примеру, на стол или на те же рычажки, но неровно, то дозвониться до этого телефона станет невозможно.

- Его дочь говорит, что все в порядке, - сообщил Фима директрисе.

- Но ты все-таки и отцу дозвонись, - посоветовала Ирина Романовна. – Не торопись.

Но тут у них самих раздался звонок. Это мог быть Феофанов и Фима быстро поднял трубку. Так оно и оказалось.

- Здравствуйте, Олег Александрович! – обрадованно произнес Фима.

- Это ты звонил? - в голосе Феофанова было удивление и какие-то теплые нотки. – А я получил одну новость, хотел поделиться ею с вашим руководством. Каким-то образом на «Маяке» прознали, что я выступаю в вашей школе и просят разрешение записать мое выступление, хотят прислать своего корреспондента.

Фима тут же протянул трубку директрисе, та взяла, сразу как-то собравшись, навесила на лицо приветливую улыбку и поздоровалась:

- Здравствуйте, Олег Александрович! Мы с нетерпением ждем вас сегодня у себя в школе.

Потом в трубке что-то заговорили, это явно Феофанов докладывал о «Маяке», а Ирина Романовна, иллюстрировавшая своим лицом появляющуюся в ухе, а затем с запозданием переходящую в голову информацию, ответила после короткого раздумья:

- Ну как я могу против такого возражать, ведь это наша советская радиостанция «Маяк», а школа у нас не какой-нибудь режимный, секретный объект.

Потом Феофанов ей еще что-то говорил, а она слушала и тоже согласилась, хотя при этом возражая:

- Ну что вы такое говорите, Олег Александрович, и в мыслях не было загонять в зал первоклашек, конечно они ничего не поймут в вашей лекции. Только желающие и только старшеклассники, да у нас зал вообще-то не резиновый и вся школа в него не поместится.

Потом она положила трубку и сказала Фиме с чувством глубокого удовлетворения на лице и в голосе:

- Ну все в порядке.

Впрочем этому благостному настроению, как потом оказалось, оставалось еще недолго радовать директора и её подчиненных.

Вскоре к серым отштукатуренным стенам школы потянулись первые зрители и слушатели. Сперва поодиночке, как бы стесняясь, потом – группами, оживленно переговариваясь. Листок с не очень умело начертанными Юлей буквами, пришпиленный к доске объявлений, манил как запретный плод: «Лекция о западной музыке. Ведущий – журналист Олег Феофанов».

То ли имя Феофанова, будто искра, пролетело по московским переулкам и дворам от учителя к его соседу, от старшеклассника к студенту, вызвав самый настоящий пожар ажиотажа, то ли словосочетание «западная музыка»? Но желающих о ней послушать - оказалось чуть больше, чем рассчитывал даже Фима.

А он между тем не о чем не подозревая кайфовал в актовом зале, сбежав от опостылевших уроков под благовидным предлогом подготовки к лекции. Время от времени к нему на переменках приходили девочки: Юля, Марина и Наташа, а также Юля комсорг, которые и докладывали, что все в порядке, его «отмазали» от алгебры, химии, геометрии. Пришел Антоша с его портфелем, отдав и буркнув, что он де замотался его таскать из класса в класс. Потом прибыл взмокший Витя, принесший в большой сумке свой магнитофон, брата близнеца фиминого. Он тоже с важным видом разместился на сцене.

А между тем, к полудню тротуар перед школой загудел. Но тут были отнюдь не только знакомые лица учеников «Горьковки», сюда шли старшеклассники из соседних школ, втискиваясь в уже тесный двор. Мелькали строгие костюмы чужих учителей, не из этой школы, даже редкие седые головы пенсионеров с тросточками.

Молодые рабочие, снимая кепки, протискивались сквозь толчею. Запах пота, дешевого одеколона и нагретого асфальта смешивался в густой коктейль. Школьные коридоры, обычно гулкие лишь на переменах, превратились в медленную, вспотевшую реку тел. Голоса сливались в сплошной гул, прерываемый криками: «Пропусти!» или «Тут уже не пройти!».

Обо всем этом и сообщил Олег Феофанов, показавшийся наконец в актовом зале незадолго до объявленного времени начала мероприятия:

- Привет, Фима, еще раз, - поздоровался он со своими невольным кудрявым «импресарио» и даже руку ему пожал, когда Фима спустился ему навстречу со цены. – Желающих то много оказалось. Я-то думал, что придет человек десять, ну может двадцать.

Директор, бледная, с взмокшим воротничком, металась у парадного подъезда, её голос терялся в нарастающем гуле. Учителя в бессилии разводили руками, пытаясь хоть как-то сдержать напор у ворот.

Решили прежде всего впускать, своих, никуда из школы не уходивших, так что на первых рядах разместились учителя и старшеклассники. А давка у входа между тем усиливалась, кто-то полез через забор. Напряжение висело в воздухе, густея с каждой минутой. Во взглядах организаторов мелькал немой вопрос, иногда резко озвучиваемый: «Что нам за все это будет!». Кто-то побежал к телефону куда-то звонить…

Небольшой актовый зал школы заполнился на удивление быстро, после того как туда вошла только часть желающих. Олег Александрович смотрел на все увеличивающуюся толпу алчущего народа и понемногу бледнел лицом. Фима понял, что нужно что-то делать и взял микрофон:

- Товарищи! - сказал он, - прошу тишины. Скоро состоится лекция известного советского журналиста Олега Феофанова. Все желающие смогут её послушать. Если вдруг кто-то не попадет в зал, то это не страшно, ведь лекция будет записываться и передаваться по радиостанции «Маяк».

В это время как раз корреспондент с радио, мужчина лет тридцати с бородкой, в кожаной куртке пристраивал на сцене свой магнитофон «Репортер» и микрофон. Он на слова Фимы отреагировал тем, что обернулся и повертел головой по сторонам с довольно растерянным видом.

- Для того, чтобы лекция прошла на должно уровне, - продолжил Фима решительным голосом, - попрошу ребят из тех, что покрепче, встать у дверей и регулировать поток желающих. Вот, например, вы в клетчатой рубашке, да-да, вас имею в виду, и вы, в сером пиджаке, поработайте немного общественными контролерами.

Парни, на которых он указал, послушно протиснулись в сторону дверей и встали там с важным видом.

- Двери закрывать не будем, наоборот, лучше их открыть нараспашку, - продолжал между тем Фима. – А пока объявляется минутная готовность. Повторяю, через минуту, после наступления полной тишины, мы начинаем!

Гул в зале действительно начал стихать, люди шикали друг на друга, кто-то напоследок решил покашлять. Фима посмотрел на Феофанова вопросительно и показал ему на микрофон. Олег Александрович, судя по его виду, был не очень готов и Фиме пришлось продолжить после короткой паузы:

- Итак, дорогие друзья, позвольте вам представить известного советского журналиста, автора популярной книги, разошедшейся миллионными тиражами по всему СССР и даже за границей, это жесткое исследование буржуазного образа жизни и того, какую огромную роль в нем играет популярная музыка… «Тигр в гитаре». Для вас сегодня выступает Олег… Феофанов! Прошу поприветствовать.

Представляемый с некоторый удивлением посмотрел на представляющего, ведь Фима сымитировал западный стиль, что-то вроде «ринг-анонсера», специального конферансье, объявляющего спортивные матчи и особенно боксерские поединки. Журналист уже увереннее взял микрофон под вспыхнувшие снова крики и под аплодисменты и начал, когда шум зала стих.

Феофанов оглядел толпу, голос его был чуть приглушен, но говорил он с нарастающей энергией:

- Представьте себе, певец стоял примерно, как я перед вами, на сцене, ослепленный прожекторами. Ноги его неестественно широко расставлены. Штаны – черные, совершенно мятые. Ботинки – белые, парусиновые. А поверх рубахи... – он сделал паузу, для эффекта - ...поверх пиджак. Не просто пиджак. Ослепительный! Сотканный… из настоящего золота! Четыре тысячи долларов на нем висело! Четыре тысячи!

Лектор оглядел зал, повернулся вбок, взглянул на Фиму, который с улыбкой стоял рядом:

- И он... был чертовски красив, этот парень. Стройный, светлый, глаза – огромные. А улыбка... ярче этих самых прожекторов! Король рок-н-ролла! Бог всех тех мальчишек и девчонок, скопившихся перед ним! Элвис! Сам Элвис Пресли!

А я... сидел вон там, недалеко. Оглушенный! Оглушенный этим... ревом! – лектор даже поднял руки к ушам, - визг стоял такой, что стекла дрожали! И все они... все эти подростки – на одно лицо! Девчонки – белые носки до колен, туфли на плоском каблуке, юбочки плиссе, свитера мешковатые... Мальчишки – джинсы синие, кожаные куртки, полусапоги на молнии... Форма! Почти одинаковая военная форма!

И полиция... – он кивнул в сторону, как бы указывая - ... в проходе, здоровенный полицейский. Уговаривает: «Леди и джентльмены, ведите себя прилично!» Кто его слушал? Кто слушал десятки таких же, расставленных по залу, как пешки? Никто!

Напряжение... оно висело в воздухе, как перед грозой. И вдруг – бах! Мне по плечу! Я думал – началось драка! Ан нет... – он понизил голос - ...это девчонка рухнула в обморок! От крика своего же, от этого дикого возбуждения! А её подружки? - махнул рукой с презрением. - Глаза у них впились в Элвиса! Никто и не взглянул на упавшую! Только парень какой-то помог поднять. По щечкам похлопали и через пять минут она орала пуще прежнего!

А на лице «короля» – тень! Тревога мелькнула! Он – бац! – микрофонную стойку отшвырнул! Присел резко, на тех самых широко поставленных ногах, коленями затряс... И заорал: Can't Help Falling in Love…

Фима, между тем, подойдя к своему магнитофону вставил и запустил кассету с этой песней, сначала тихо, потом чуть погромче.

- Гитаристы остервенело дёргали струны! – продолжал лектор уже медленнее, словно прислушиваясь к музыке. - Барабан с медными тарелками дрыгал! Но я, сидящий рядом, ничего не слышал! Ни-че-го! Звук рева идолопоклонников такой, что его ничем не пробить!

Потом после концерта все расходились. Выжатые, пустые. Как будто все соки, всю душу – отдали своему кумиру. Такова их жертва!

Это было в Оттаве, столица Канады. И не только там! Везде! В Торонто – сотня копов сопровождала его на концерт от «нападения» фанатов! Он появился за полчаса – только для прессы. И знаете, что ляпнул? «Я в музыке ни бум-бум! И не надо мне этого!» Прямо так и сказал!

И вот тогда... меня пронзило - это психоз! Эпидемия! Тысячи простых рабочих ребят! Хороших ребят! Кому это нужно, кому выгодно доводить детей до такого скотского состояния? Самому Элвису? Или... он всего лишь инструмент? Марионетка в чьих руках? Кто дергает ниточки этой адской машины? Кому нужно это массовое... одичание?!

Неспроста взлетел этот Элвис! Неспроста накрыла подростков волна бессмысленного рока!

Знаете сказку про Золушку? Американцы её обожают! Бедняжка – раз и в принцессах! И каждый тайно надеется: вот и мне повезет! Газеты, кино, ТВ – все подкармливают эту сказочку. Удобная сказка - сиди и жди, авось фея прилетит. Терпи и не рыпайся.

Так вот, нашего Элвиса тоже называют «Золушкой в джинсах». Аарон Элвис Пресли Родился в 1935-м. Обычный пацан. Кино смотрел, мороженое уплетал. В церкви пел. Купил как-то дешевую гитару. Зашел в студию Sun records – маме песенку записать. Четыре доллара отдал, «Все хорошо, мама» спел. Руководитель студии, Сэм Филлипс, парня приметил - видный, голос приятный. Телефончик записал. Мемфис, городок небольшой.

Школу кончил в 53-м. Мечтал в полицейские пойти! А Филлипс тем временем пластинку его по радио крутанул. Людям понравилось! За неделю – семь тысяч пластинок продали! Филлипс зовет Элвиса – еще пять песен записали.

Но Элвис-то... он и не думал петь! Устроился шофером грузовика. И гонял бы, наверное, фуры до скончания века... если бы не фирма RCA. Это гигант! Электроника от розеток до ракет! А Victor – их граммофонная лавочка. Золотое дно! Полмиллиарда баксов в год только в Штатах! Заводы по всему миру! Штампуют миллионы пластинок!

Но напечатать – полдела. Главное – продать. И RCA Victor – они не просто штампуют. Они решают, что людям слушать! Кого им боготворить!

Деньги, друзья! Только деньги! Пластинка расходится – значит, хорошая! Даже если там пошлятина и ужас! Не расходится – плохая! Даже если Бах или Моцарт! Посчитали, что во всем мире 80% пластинок – попса! Классике – 20%! А современной серьезной музыке... жалкие 5%!

Чувствуя, что Олег Александрович много может порассказать о короле рок-н-рола, когда он на мгновение задумался, Фима взял другой микрофон и встрял со своим видением:

- Олег Александрович, - сказал он. - В мире музыки есть имена, которые навсегда вписаны в историю. Это и Элвис Пресли, прозванный «Мистер Динамит» за свой неукротимый темперамент, он зажег сцену и сердца миллионов. Его энергия и страсть сделали его легендой, символом эпохи.

А есть еще, например, Гарри Белафонте, преодолевший бесчисленные препятствия на пути к славе, стал одним из самых знаменитых певцов США. Его история — это история борьбы и победы, вдохновляющая многих.

- В тот период очень популярным стал латиноамериканский танец ча-ча-ча, - подхватил его вопрос Феофанов. - Люди проявляли интерес к народной музыке, особенно к песням в стиле «калипсо» — карибским песням, которые мастерски исполнял Гарри Белафонте. Были и другие исполнители, некоторые талантливые, другие — менее, похожие друг на друга как внешне, так и по стилю исполнения…

Потом они так вспомнили Битлз, четверку из Ливерпуля, завоевавшую мир не только своими необычными прическами, но и талантливыми песнями. В их музыке слышатся отголоски старинных английских баллад, создавая уникальное звучание, которое покорило сердца поклонников по всему миру.

А еще Вуди Гатри, знаменитого американского певца, чье имя стало символом народной музыки. Почти все современные исполнители народных песен в США считают его своим учителем, чьим наследием они гордятся…

Примерно в это время в дверях появилась Оля. Ей кое-как удалось протиснуться в переполненный зал. Пришлось показать «общественному контролеру» свое редакционное удостоверение. Бордовая книжечка возымела действие. А в зале в это время даже окна стали открывать, потому что под ними - толпились желающие послушать, из тех, кто не попал внутрь.

А на сцене между тем Олег Феофанов, которому умело ассистировал Фима, а может даже отчасти направлял, уже рассказывал про Хадди Ледбеттера, более известного под именем Лидбелли, знаменитого тем, что он впервые стал исполнять негритянские народные песни о простых людях, а не о библейских героях. Его музыка — это голос народа, его борьба и надежды.

Оля кое-как протиснулась через толпу слушающих к самой сцене и сначала разместилась рядом с корреспондентом радио, а потом, по приглашению Фимы, скромно поднялась на сцену и встала в уголке, посматривая то на Фиму, то на отца. Последнему, судя по его взглядам, это не очень понравилось, видимо дочь его немного отвлекала от лекции.

Глава 54

Все окна школьного актового зала были открыты, на подоконниках сидели люди, некоторые из которых пробрались снаружи. Хорошо хоть стекла не выбили. Но все равно от обилия народа в зале было душновато. Однако лекция о тлетворном влиянии западной музыки успешно продолжалась.

Олег Феофанов рассказал про Пита Сигера, ведь это целая эпоха в истории американской народной песни. Поэт, композитор, журналист, неутомимый борец за мир, он олицетворял прогрессивную Америку. Его песни вдохновляли на борьбу за мир и справедливость. Вот и Леонид Ильич также говорил.

Вспомнил он и про трио «Питер, Поль и Мэри» исполняющих народные песни, а также песни их друзей: Боба Дилана, Пита Сигера, Джоан Баэз, а также собственные композиции. Их музыка — это гармония голосов, звучащих в унисон, что и проиллюстрировал Фима, на своем магнитофоне, вовремя воткнув кассету с Диланом.

- Боб Дилан, пожалуй, самый популярный в мире поющий поэт, - рассказал Олег Феофанов внимающей аудитории переполненного школьного зала. - Он один из тех исполнителей народных песен — фолксингеров, которые воплощают в своих песнях мысли молодой Америки. Его слова и мелодии трогают сердца и заставляют задуматься.

То, что Боб, он же Роберт Аллен Циммерман в 2016 году получит Нобелевскую премию аж по литературе, ни Олег Александрович, ни кто-то из присутствующих в зале ничего не знал, кроме разве что Фимы Гофмана, перенесшегося в текущий 1977-й аккурат из 2017-го.

Вспомнили и про мужественную американскую певицу Джоан Баэз, которая посвятила свою жизнь и творчество борьбе против войны. Ничто не могло остановить её песни — ни судебные процессы, ни полицейские кордоны. Ее голос — это голос протеста и надежды.

А между тем снаружи в открытые окна сперва послышался отдаленный вой сирен, потом люди, слушающие лекцию у открытых окон школьного актового зала, различили еще и мерный цокот. К школе прибыли не привычные «газики» милиции, а кони. Два всадника в серых мундирах, величественные и чуждые этой городской суете, медленно продвигались сквозь толпу вокруг школы.

Лошади фыркали, нервно переступая копытами по асфальту, бросая испуганные взгляды на людей. «Расступитесь! Назад!» – команды милиционеров скорее вызывали любопытство, чем страх. Люди тянули шеи, дети лезли на плечи отцам: «Кони! Смотри, кони!». Всадники пытались создать хоть какой-то коридор, оттесняя толпу от входа, но кучки людей лишь к смыкаясь за их спинами.

А в зале ничего об этом не знающий журналист Олег Феофанов рассказывал о том, что американская молодежь в последнее время часто собирается на своеобразные «митинги песни» — «синг-ин», как их называют сами американцы. Эти встречи становятся символом единства и борьбы за общие идеалы.

Вспомнил он с подачи Фимы и про «Волосатую пару» Сонни и Шер — типичных, по его мнению, представителей коммерсантов от искусства. Они привлекают аудиторию подростков не столько своими песнями, сколько необычностью нарядов. Их образ — это смесь гламура и бунтарства.

Ну, а марши протеста редко обходятся без народных певцов. Их песни звучат как гимны свободы и справедливости, вдохновляя людей на борьбу за лучшее будущее.

- И вся эта сложная, отлаженная машина... её как на ладони видно, - взмахнул рукой лектор... - на примере того, как слепили из шофера грузовика... «короля»! Элвиса Пресли! Вот она, изнанка их кумира! Вот они, руки, что дергают ниточки!

На этом решили заканчивать лекцию, которая длилась без перерыва более двух часов. Но сначала нужно было еще ответить на вопросы. И главным был такой: кто вообще придумал этот рок-н-ролл? Этот вопрос, воспользовавшись свой близостью к лектору, задал Фима:

- Термин «рок-н-ролл» придуман диджеем Аланом Фридом из Кливленда, - ответил Олег Александрович. - В начале 1950-х годов в США был популярен ритм-энд-блюз, в котором часто встречалась фраза We gonna rock, we gonna roll, что означает «Мы будем качаться, мы будем вертеться». Алан Фрид использовал эту фразу для описания новой музыки, которую он транслировал по радио, и термин рок-н-ролл быстро вошел в обиход.

До 1954 года рок-н-ролл был популярен только в некоторых регионах США. Настоящую популярность по всей стране он приобрел после выхода фильма «Школьные джунгли». В нём звучала музыка в стиле рок-н-ролл, исполняемая оркестром Билла Хейли. Фильм рассказывал о школьной жизни и подростковых бандах, что вызвало беспокойство у родителей. Они выступали как против фильма, так и против музыки, которая, по их мнению, негативно влияла на подростков.

Последовали еще вопросы из зала, потянулись записки и лектору пришлось рассказать, что Билл Хейли был одним из первых исполнителей рок-н-ролла, но его музыка не вызвала такого энтузиазма, как песни Элвиса Пресли, чья музыка была более эмоциональной и динамичной, а сам он - более харизматичным исполнителем. Кроме того, Хейли было уже 30 лет, и он не совсем подходил на роль молодежного «короля рок-н-ролла». Также важно, что у него не было такой мощной поддержки в виде граммофонной компании Victor.

В общем рок-н-ролл танцевали все — от подростков до английской королевы. Газеты сообщали, что на балу в честь своего кузена, герцога Кентерберийского, королева Елизавета II танцевала рок-н-ролл с лордом Порчестером. Пресса отмечала, что королева танцевала с большим увлечением, заканчивал лектор уже изрядно подсевшим и усталым голосом…

Фима же смотрел, размышлял, анализировал мелькающие фразы и чувствовал, что где-то тут, среди всей это кутерьмы - он. Темный разум, способный ждать десятилетие ради одной, всего лишь одной попытки покушения. Но в тот раз смерть не пришла. И теперь — началась охота в обратную сторону. Тот, кто жил одной целью, сам стал целью. Его замысел — зеркало, в котором его уже видно. И расследование продолжалось. Не как погони за человеком. А как раскопки смысла – почему это произошло...

А в переполненный актовый зал, где воздух был густым от дыхания сотен людей сквозь открытые окна доносилось фырканье лошадей и окрики милиционеров, пытавшихся удержать порядок во дворе – странный аккомпанемент к рассказу об Америке.

Тут еще в зал протиснулось несколько милиционеров, сообщивших, что пора заканчивать лекцию. Караул, мол, устал. Народ стал неохотно покидать помещение. Но долго после окончания лекции, когда уже стемнело и даже милицейские всадники куда-то ускакали, у подъездов близлежащих домов еще кучковались людей, пересказывая услышанное и обсуждая невиданное зрелище.

Ведь обычная школа на Сущевском валу на полдня превратилась в эпицентр всеобщего вожделения к далекой музыке. Для усмирения этого порыва потребовалась даже конная милиция. Полдня пыли, давки, фыркающих коней и слабого голоса журналиста, пробивавшегося наружу сквозь гул сотен не попавших в зал. Все это надолго запечатлелся в память Сущевки, как городская легенда.

А что касается лектора, то он только, дождавшись, когда народ схлынет, покинул сцену, как и его окружение. Олег Александрович направился в кабинет директора, чтобы решить кое-какие вопросы финансового характере, поставить отметку на бланке общества «Знание».

Фима же и Антон, один с тяжелой сумкой, другой со старым рюкзаком, потянулись за ним. Оля взяла фимин портфель с учебниками, сегодня вообще не понадобившимися. Он сам уже переключился с музыки на что-то другое, ему нужно было позвонить доктору наук Шальникову, что он по-быстрому и сделал, зайдя в учительскую. Находившиеся там педагоги смотрели на него как на некое чудо, кто-то с симпатией, кто-то с неодобрением. Слышались восклицания: «Ну, Гофман, ну учудил!»

На этот раз телефон сработал просто на загляденье быстро, с первого раза он соединился с приемной физического института, называл себя, завуалировано сообщил про цель своего звонка и вскоре его переключили на Александра Иосифовича:

- Здравствуйте, это Фима, - назвался он – Я все сделал, как и обещал. Проанализировал, скажем так изделие N, о котором мы с вами недавно говорили и пришел к выводу, что это полнейшая ахинея! Причем ахинея строго математически доказанная!

- А-а, Фима... – обрадовался Шальников - Ну-ну, доказывай и нас. Только с формулами, пожалуйста, без эмоций. Хотя... эмоции тоже что-то значат. Я-то к своим годам их подрастерял. Прислать за тобой машину?

- Спасибо, не надо! – вежливо отказался Фима. – Ведь не в тайге живем. Я пока в школе. Вот дойду до дома, отнесу кое-какие вещи и сразу к вам на метро.

- Ну хорошо, - согласился физик. - Жду тебя. Я приглашу ещё пару коллег, мы тебя послушаем. Не забудь какой-нибудь документ с собой прихватить, хотя… какой у тебя документ. Ладно, я распоряжусь.

Когда он закончил говорить, к нему подошла и коснулась плеча математичка, Калерия Николаевна. Он взглянул на нее, в её глазах была нешуточная обеспокоенность:

- Шалость удалась, Калерия Николаевна, - повторил он фразочку-заклинание литературного героя, которому ещё только предстояло появиться, пытаясь её как-то успокоить. – В тюрьме тоже люди живут.

Впрочем, вот это последнее говорить явно не стоило. Поняв, что у него сегодня не очень получается успокаивать людей, может просто он исчерпал свой лимит, Фима решил сбежать с поле выигранного им боя.

Когда он вышел из учительской, в коридоре стояли, дожидаясь его, помимо Оли с его портфелем в руке ещё и две поглядывающие на взрослую соперницу Юли, та, что фигуристка и та, что комсорг класса, а также Наташа с Мариной и примкнувший к ним Витя, со своей поклажей. Антон уже видимо пошел домой.

- За мной, я знаю дорогу, - распорядился Фима, поправляя тяжелый рюкзак. Его разновозрастная из-за Оли и разнополая из-за Вити команда пошагала за ним. Витю-то и проинструктировал Фима в первую очередь:

- Видел какой ажиотаж вызвала наша лекция? - спросил он, пока они неуклюже спускались с лестницы, сгибаясь под тяжестью своих мафонов, - надо пойти навстречу пожеланиям трудящихся. Ты попробуй всё записать на одну кассету и…

Он склонился к уху приятеля и предложил шепотом: «Можно загонять эти кассеты для начала по пятерке. Если народ заинтересуется, то и по десятке, а если нет, то хоть по трояку».

Витя захлопал на него глазами.

- А что разве это плохо помогать людям? - пресек его возражения Фима, - предложи им то, что для них интересно.

Когда они спустились на опустевший школьный двор, Фима оглядел девочек:

- Юля и Юля, - распорядился он строгим, командным голосом. – А также Наташа и Марина. Мероприятие, которое мы с вами подготовили прошло просто блестяще. И во многом заслуга принадлежит вам. Но для того, чтобы все это поняли, нужно срочно выпустить соответствующую школьную стенгазету и затягивать с этим не стоит. А то ведь раздаются панические голоса, что народа, мол, слишком много пришло. Народа же слишком много не бывает, до тех пор, пока этот народ не начинает сам себя затаптывать. Поэтому вам маленькое, но ответственное поручение – стенгазета. Да, Юля?

Он посмотрел на Юлю-комсорга. Та в свою очередь взглянула на Юлю художницу и фигуристку:

- Может у тебя этим займемся? – спросила та, взглянув на него своим ангельскими очами, а потом снова покосившись на Олю.

- Милая Юленька, - возразил Фима. – Мне ещё сегодня предстоит ехать в физический институт. Я только заброшу домой эту бандуру…

Он поправил на плече папин огромный туристический рюкзак из прочного зеленого брезента.

- А я только помогу Фиме донести его портфель, - словно оправдываясь, произнесла Оля. Конечно, все девочки понимали, что носить портфель должны мальчики за ними, а не наоборот. Моложавая Оля таким образом добровольно переходила в статус мамочки, но подозрения у них все-таки оставались.

- Можно у меня заняться стенгазетой, - неуверенно предложила разумная Наташа. - Вчетвером мы быстро сможем все сделать.

- Не обязательно чтобы было идеально, - посоветовал Фима – главное сделать вовремя. Оптимально к завтрашнему утру.

Они тронулись в путь все вместе, чтобы уже за воротами школьного двора разойтись в разные стороны.

- Я хотела поблагодарить тебя за помощь, - сказала Оля, когда они с девочками наконец и Антоном разошлись в разные стороны.

- Ты меня ничуть не затрудняла своими просьбами, - ответил Фима, глядя на нее сбоку. – Откликнуться на них мне было очень приятно.

Конечно, он почувствовал в олином голосе, что её благодарность может быть очень и очень приятной для них обоих, но заострять на этом внимания не стал, просто мило улыбнулся.

- Ваше с папой выступление сегодня было просто сногсшибательное, - продолжила она.

- Рад, что тебе понравилось, - ответил он. – Тут тоже по большей части папина заслуга, а я так, рядом постоял.

- Не скромничай, без тебя бы народ тоже смотрел и слушал, - возразила Оля, - но ты внес… струю живости и непосредственности.

- Мне приятно, что тебя понравилась моя бобровая струя, - пошутил он все с той же улыбкой.

Оля невольно рассмеялась:

– Ну хватит меня смешить.

Она взмахнула рукой, а потом взяла его ладошку в свою и вздохнула, поглядывая на него оценивающе. Этот восьмиклассник Фимка был такой забавный.

Так болтая и переглядываясь, улыбаясь друг другу, они дошли до его дома и зайдя в темный подъезд оказались потом в такой же темной прихожей фиминой квартиры. И тут, в прихожей, наедине с ним Оля взволнованно задышала. А щенок Симка некстати запрыгал под ногами.

- Я буквально минутку, - сказал Фима, и, притянув к себе Олю, чмокнул её в трепетные губы. Она ничего не сказала, но на его поцелуй ответила.

Однако ещё нужно было проделать необходимые процедуры со щенком, отнести его в ванную, а потом накормить. Что и было проделано быстро, а когда Симка жадно набросился на еду в кухне, Фима принялся за Олю:

- Тебе не нужно помыть руки и напудрить носик?

Та не отказалось, ни от одного, ни от другого, ни от третьего.

А потом он повлек ее к себе в комнату целоваться. И одними поцелуями дело не обошлось. Шепча девушке разные приятные и ласковые словечки типа «какая ты красивая», «ах, какая у тебя нежная кожа» и все такое прочее, Фима технично стянул с Оли платье, и все остальное. На ней остался только серебряный кулон:

- О! Как у Сьюзен из «Старски и Хатч», - сказал Фима.

- Сьюзан Тайррелл? Люблю её, - ответила Оля и доверчиво повернулась на живот, после чего он начал делать им обоим разные приятности.

Девушка по его прикидкам испытала оргазм раза два не меньше. А потом он перевернул её на живот, затем еще закинул длинные ноги себе на плечи, после чего его собственная перламутровая жидкость обильно окропила всю прекрасную подругу, к её вящей радости.

Впрочем, рассиживаться и разлеживаться времени не было, хотя Фима, как бы и потерял невинность, но впереди предстояло еще много дел, так что он быстренько достал из олиной сумочки носовой платочек и показал, как следует им пользоваться для ликвидации последствий, а сам направился на кухню разогревать для них борщ.

Вскоре они сидели там и хлебали мамину готовку. Оля немного её покритиковала, заявив, что она сама варит борщ по-другому. Хотя конечно, больше её занимала не суповая тема, а то, что произошло между ними:

- У тебя, что были девушки? – спросила она.

- Нет, ты первая, - признался Фима, пережевывая маленький кусочек говядины.

- Но ты показал себя таким опытным? – удивилась Оля.

— Это инстинкт, - соврал Ефим Яковлевич в теле юного Фимы. – Просто мы созданы друг для друга.

У Оли, конечно, был роман с Игорем Карповым, сыном партработника, брак с ним казался билетом в стабильность, но их отношения очень скоро оказались холодны, как речи на XXV съезде КПСС. Они быстро разъехались по разным квартирам.

Потом она встретила Алексея, художника-нонконформиста, который рисовал разные абстракции в своей «мастерской». На самом деле, в комнате, которую ему дали как дворнику. Он открыл ей мир андеграунда - чтение Бродского, споры о Солженицыне. Но налицо был конфликт, выбор между безопасностью с равнодушным к ней Карповым и чем-то таким запрещенным с Алексеем, что грозило не только карьере, но и свободе.

И вот теперь этот школьник! Она и думать не думала, что он технично затащит её к себе в постель. Ну, в крайнем случае, можно было сделать ему минет. Ведь жирный редактор ей на это уже не раз намекал, но с ним было выше её сил. А этот мальчик казался таким чистым и приятным. Оказался же даже лучше, чем она могла себе представить. Теперь ей никуда не хотелось отсюда уходить. Хотелось снова с ним в постель. Ну если не в постель, то просто побыть рядом, держа его за руку.

Глава 55

В гостях было так хорошо, что идти домой Оле совершенно не хотелось. Но вскоре должны были прийти фимины родители, да и он сам, хотя и был довольно мил, не прогонял её, но явно куда-то торопился. Он написал записку маме с папой, что отправляется по делам и прикрепил её на холодильник. Пришлось и ей тоже собрать всю свою волю в кулак и собираться восвояси.

Но тут, когда Фима открыл входную дверь, чтобы уходить, к ним с лаем прибежал Симка и стал так жалобно скулить, что сердце сжалось:

- Он всегда так? – удивилась Оля, взглянув на Фиму.

- Нет, в первый раз такое с ним, - растерянно признался тот, попытавшись тихонько отпихнуть щенка и закрыть-таки дверь, но песик визжал и тявкал, похоже не намереваясь успокаиваться. Оля смотрела на Фиму осуждающе.

- А-а! Рано или поздно пришлось бы выводить его на прогулку, - произнес Фима и снова открыл дверь. Щенок поднялся на задние лапки и передним уперся ему в ногу, обрадовавшись, что хозяин вернулся домой. Пришлось сажать его в папин рюкзак на место, освободившееся от магнитофона.

Фима повесил ношу с домашним любимцем к себе на живот и довольный Симка выглядывал наружу, время от времени глядя на хозяина, чтобы по возможности лизнуть его.

- Ну поехали, - сказал Фима и они направились в сторону Сущевского вала, чтобы сесть на автобус до метро.

- А может вечером. На обратном пути к нам заедешь? – предложила Оля. Он посмотрел на нее с интересом, улыбнувшись пожал плечами:

- В принципе можно, почему бы и нет.

Дождавшись автобуса, они от метро проехали вместе до Тургеневской, где Оля сошла чтобы перейти на Кировскую и ехать до Проспекта Маркса, чтобы оттуда идти домой пешком. Снова одной. Фима, поцеловал её, точнее просто чмокнул, поехав дальше до Ленинского проспекта, а потом пешком к институту Физики. Но на лице её он прочитал это невольное «снова одна».

А он хоть был со щенком на животе. И какая тетка даже пошутила, что таким малышам как Симка можно и без билета.

Выйдя на Ленинском проспекте, он попал в сравнительно новый для себя район. В будущем ему приходилось бывал здесь частенько, но в основном - проезжая на машине. На углу он заметил троицу каких-то парней, проводивших его недобрыми взглядами. Но в целом они с Симкой довольные и счастливые добрались до Института физических проблем без каких бы то ни было проблем и благополучно вошли внутрь. Вахтер на проходной тоже не возразил против щенка в рюкзаке.

- О, старые знакомые, - вышел встречать гостя, а как оказалось «гостей» Александр Иосифович. – Ждем тебя давно и в ожидании уже и сами начали что-то придумывать по теме.

В его кабинете разместились еще пара человек, один постарше, другой помоложе и в очках.

- Знакомьтесь товарищи, это Ефим Гофман, московский школьник, - представил Фиму хозяин кабинета. – А это Андрей и Захар Сергеевич, которые любезно согласились послушать новые аргументы. Может чаю?

От чаю и от калача Фима отказался и решил сразу приступить, выпустив Симку погулять по просторному кабинету:

- Начнем с основы, с тактической «фишки», - произнес он уверенно, но не нагло. - Главный козырь предлагаемого устройства – убийственная радиация, особенно нейтроны, способные, как представлялось ранее, проникать сквозь броню!

Фима заметил стоящую в кабинете небольшую, практически обычную, школьную, хотя и меньше размерами, доску с мелом и тряпкой, подошел к ней и быстро начертал:

- Интенсивность потока нейтронов I(r) падает с расстоянием r по классическому экспоненциальному закону: I(r) = I₀ * e^(-Σ * ρ * r)! Вот ведь незадача!

Захар Сергеевич, бывший, наверное, как предположил Фима, в присутствующей троице ученых более математиком чем другие или же просто более разговорчивым прокомментировал:

- Естественно, Σ – макросечение, ρ – плотность воздуха. Ну да, воздух – не вакуум, нейтроны любят… «пообщаться» с азотом-кислородом, это мы уже знаем.

- Именно! – согласился Фима, - И этот Σρ для воздуха – величина весьма солидная! Расчеты показывают, что радиус гарантированного поражения живой силы нейтронами, R_нейтр., для бомбы мощностью, скажем… одна килотонна – смехотворно мал по сравнению с радиусом поражения ударной волной R удар. от той же самой бомбы!

Формально: R нейтр. < R удар.! Получается, чтобы достать кого-то нейтронами, надо взорвать бомбу так близко, что ударная волна - все равно все разнесет! Где тут выигрыш?

- Гм... А защита? Броня? – вступил в разговор Шальников, - ведь расчет был для открытой местности. Идея-то бить по танкистам внутри железяк.

- А вот тут – самое сладкое! – произнес Фима торжествующе, - представьте себе некий танк самого недалекого ближайшего будущего. Броня у него не просто из стали. Там слои! Композиты, полимеры... Водородосодержащие материалы! А что лучше всего замедляет быстрые нейтроны? Водород! А дальше...

Он снова принялся выводить на доске формулы:

- Толщина защиты d, чтобы ослабить поток в k раз: d = ln(k) / (Σ защ * ρ защ)! Для боросодержащего пластика или резины Σ защ просто огромное! Даже 20-30 см такого броневого «пирога» и поток нейтронов внутри кабины - падает на порядки! Доза D пропорциональна потоку и времени. Экипаж получает… легкую бодрость от испуга, вместо гарантированной лучевой болезни. А если добавить борную пропитку? Кадмиевые прослойки? Это же все элементарная ловушка для нейтронов! Получается, современная техника – это «свинцовый зонтик» от радиации вообще, но специально против нейтронов, в частности! Эта ваша бомба теряет свой единственный смысл!

- Во-первых, никакая она не наша, - обиделся, взглянув на коллег Захар Сергеевич. – А в целом конечно всё логично. Техника не стоит на месте. Разрабатывали «чудо-оружие» против армады танков, как в Курской битве. Сейчас броня уже становится… умнее. Твои расчеты убедительно показывают, что главный аргумент нейтронщиков разбивается о современные композиты. Ну, допустим, техника окажется старая... все равно применять – безумие.

- Абсолютно точно! – согласился Фима. – Это путь к стратегической нестабильности! Вводим переменные: P прим. – это вероятность применения ядерного оружия. Она зависит от воспринимаемого «порога» T и накала конфликта C: P прим. = f(T, C). Нейтронную бомбу позиционируют как «чистую», «тактическую», «нестрашную», мол, «разрушений мало»! Значит, психологически T нейтр. – этот порог гораздо ниже, чем для большой бомбы, стратегической: T нейтр. < T страт.!

- И вот какой-нибудь горячий генерал в кризисной ситуации думает, - начал размышлять вслух Шальников с кривой улыбкой: «Э-э! Да это же почти и не ядерное оружие! Шлепну парочкой, проучу!» Опаснейшая иллюзия.

- Точно! – снова согласился Фима. - А раз T ниже, то при высокой C вероятность P прим. резко растет: ∂P прим. / ∂T < 0! И вот он – первый «тактический» взрыв. А дальше? Вероятность эскалации P эскалац. | прим. Нейтр. – стремится к единице! Любое ядерное применение, даже как считается «чистое» – это красная черта! Ответ последует – и не факт, что тоже нейтронной бомбой. И понеслось... P катастр. = P прим. Нейтр. * P эскалации ≈ P прим нейтр. * 1! Риск глобальной катастрофы становится неприемлемо высоким из-за ложного чувства «безопасности» маленькой бомбы. Разработка такой штуки – это игра в русскую рулетку с мировой стабильностью!

- Мне кажется, это блестящий, хладнокровный анализ, Фима, - подумав высказался Шальников. - Страшно именно это снижение порога из-за иллюзии управляемости. А на деле – спусковой крючок для катастрофы под названием «гуманизм»...

- Ну да, - подхватил его мысль Фима, - под лозунгом «сохраняем материальные ценности»! Это ловушка для гуманистов! Допустим, взорвали над танковой колонной. Да, здания целее, чем после фугаса. Но что с людьми? У незащищенных солдат – гарантированная лучевая болезнь, мучительная смерть. А гражданские? Что и говорить!

Он снова принялся стучать мелом по доске:

- Жертвы гражд. = ∫ ρ_нас(r) * P смерти(D(r)) dA! Плотность населения ρ нас., вероятность смерти от дозы D(r)... Радиус поражения нейтронами может быть меньше ударной волны, но доза на границе все равно запредельная! И это, не считая наведенной радиации в грунте, остаточного гамма-излучения...

Фима опять принялся заполнять доску формулами:

- Ущерб долгоср. = ∫ Активность(r,t) dt!

«Чистота» – это миф. Данное оружие убивает людей и оставляет землю зараженной. Какая уж тут гуманность?

- Убийство излучением не гуманнее убийства осколком, - констатировал Шальников горькую правду. А долгосрочные последствия - рак, мутации. Страшная штука. И дорогая, кстати.

- О, экономика! Это я люблю, - обрадовался Фима, принявшись строчить формулами по доске. - C разв. – затраты на НИОКР, производство. А что делает противник? Видит новую игрушку, снижающую порог! C ответ. – его затраты на разработку защиты (ту самую бор- и прочее содержащую броню), а то и свои нейтронные бомбы! Гонка вооружений! А итоговый выигрыш в безопасности Выигрыш = Безопасность – C разв.? Практически ноль! ΔБезопасность ≈ 0, потому что противник адаптировался! Значит Выигрыш ≈ -C разв.! Чистый убыток! Ресурсы на ветер!

- Классическая дилемма заключенного в теории игр, - вступил в обсуждение Андрей, поправляя очки. - Обе стороны тратятся, а безопаснее не становится. Только напряженность растет. И репутация падает...

- Да! – воскликнул Фима. - Страна, разрабатывающая оружие специально для массового поражения живой силы «гуманным» способом... Это же цинизм в квадрате!

Ущерб репут. – огромный! – он обвел это понятие на доске кружком. - Осуждение, санкции. Политическая токсичность зашкаливает.

Подводя итог, хотел бы сказать, что функция нецелесообразности N: N = w1 * Эффективность(↓) + w2 * Стабильность(↓) + w3 * Гуманизм(↓) + w4 * Экономика(↓) + w5 * Репутация(↓).

Все слагаемые – с жирным минусом! Низкая эффективность против современной техники: малый радиус, защита, высочайший риск эскалации, сомнительная «чистота», экономическая неэффективность гонки вооружений, репутационные потери. Математика просто вопиет – нецелесообразно!

- Молодец, Фима, - сказал, подойдя к доске Шальников, после того как долго изучал сначала формулы, потом самого Фиму. - Очень четко. Свежо.

- И главное – верно, - подтвердил Андрей с некоторым даже удивлением в голосе.

- Помню, еще Сахаров сомневался... – пробурчал Захар Сергеевич. - Хотя и участвовал в разработке.

- Ты учел ключевое, - подытожил Александр Иосифович, - оружие не существует в вакууме. В прямом и переносном смысле. Его эффективность – против современной защиты. Его применение – в реальном политико-стратегическом контексте, где снижение порога вообще-то - смерти подобно.

- А «гуманизм»... – вздохнул Андрей, - это просто красивая упаковка для… ужаса! Твоя, Ефим, математика - не просто числа. Это какой-то строгий расчет… здравого смысла.

- Вывод в общем-то абсолютно корректен, - резюмировал Захар Сергеевич, - разработка и применение нейтронного оружия – глубоко нецелесообразны. И очень опасно… Ты с доски то не стирай ничего, оставим пока как иллюстрацию к нашей дальнейшей дискуссии о так называемом «лучевом» оружии. Мы то не первые люди в этом процессе.

Потом они попили чай с бутербродами, Симке очень понравилась вареная колбаса. Да и Фима себе ни в чем не отказывал. Дальнейший разговор с физиками касался самых разных тем, но по большей части того, что Фиме надо бы в дальнейшем развиваться по физико-математическому пути. Может быть перейти из языковой в физико-математическую школу, не исключено, что закончив её экстерном и поскорее поступать в институт. А попутно заниматься наукой.

Это все было конечно очень хорошо и здорово, но в голове у Фимы крутилось его расставание с грустной Олей. Можно было бы действительно заскочить к ней в гости, поэтому он, сославшись на то, что надо мол «домой, уроки делать», поторопился откланяться, на том основании, что уже заложил зерно истины в научные головы и пусть оно там прорастает, пускает корни, а он свое дело сделал.

Он попрощался с учеными, и они с Симкой пошли назад к метро. Но, надо же такому случится, теперь уже на другой стороне Ленинского проспекта, в тихом месте, Фима опять наткнулся на знакомых парней, которые разглядывали его давеча. Причем число их отчего-то увеличилось, словно они размножились клонированием:

- Ой ты, чего ты тут ходишь по нашему району, - спросил один перегораживая дорогу. Как на грех, прохожих вокруг никого не было. А ведь это самая короткая дорога к метро. Такое ощущение, что они именно ему тут путь преградили? Трое спереди, трое сзади. Не мальчишки, уже почти парни, лет 15-16, в нарочито развязных позах. Прикид на них типичный для московских гопников и подмосковных люберов конца 70-х, у троих кепки-«аэродромы», на одном – поношенная кожаная куртка. На лицах – смесь скуки, наглости и желания развлечься.

В исторических масштабах очень скоро, лет через тридцать-сорок этот район полностью цивилизуется, а сейчас тут едва начали строительство будущего высотного корпуса президиума Академии наук. Народ вообще не знал, что тут будет. Просто стройка какая-то и соответствующей ей окрестности.

- Чего лупаешь?» – гаркнул самый крупный, явно главарь, широкоплечий, с туповатым лицом. Его Фима мельком видел у метро и запомнил.

- Рюкзак-то у него шевелится! – хихикнул второй, тощий, с бегающими глазками. - Контрабанду везешь?

Третий, коренастый и молчаливый, просто переступил с ноги на ногу. А что там было за спиной Фима вообще не имел представления.

- Вы чё, абшабились? – решил зайти он с козырей, - побагрили что-то не то? У нас с Япончиком тут быза. Хорош бакланить, пацаны, не на того напали.

- Ты кого бакланом назвал, фраер, - осерчал главный. Фима понял, что за своего они его не принимают и главное было, что, что они - все коротко стриженные и в кепарях, а он обросший, да к тому же кудрявый и без головного убора.

- А ты на вора гонишь? – пытался было заболтать ситуацию Фима, но уже понимал, что эти, попавшиеся ему по дороге пареньки – нарождающееся новое поколение, которое вскоре будет делить с теми самыми ворами территорию. А он-то Фима был вообще-то ни тот ни другой, ни за тех, ни за этих. За своего они его точно не примут, а значит - будут бить. Шестеро одного, причем ногами. Следовательно, нужно было бить первому, причем тоже ногами и только лишь одной единственной рукой, поскольку другой пришлось придерживать рюкзак со щенком.

Ведь у него с встретившейся ему шестеркой, причем во всех смыслах шестеркой, была органическая взаимная неприязнь – не просто личная антипатия, а буквально классовое отражение, глубокое культурное, социальное и ценностное размежевание. Эта чуждость подпитывалась непониманием, страхом, стереотипами и фундаментальным различием в понимании того, что такое сила, уважение и «правильная» жизнь. Преодоление этой пропасти потребовало бы огромных усилий от обеих сторон и диалога, что в реальности происходит крайне редко. У него не получилось их уболтать.

Все эти мысли пронеслись у него в голове, когда он уже падал. Падал потому, что его толкнули в грудь, а сзади - кто-то услужливо подсел под коленки и он летел назад. Неминуемо треснулся бы своей кудрявой головой об асфальт и был бы запинан, если бы не полетевшие вскачь мысли, еще все усиливавшие и усиливавшие свой бег. Он понял, что падать - никак нельзя, хотя он уже и падал по факту.

Так что он сгруппировался и стал падать не на спину, а, оттолкнувшись чуток ногами напоследок, как-то по-кошачьи вбок и на плече, что и проделал, перекатившись колобком, потом еще раз и очень шустро вскочил, сначала на коленки, видя уже летящие ему в голову ботинки, а потом уворачиваясь от них ещё и на корточки, а затем и на ноги.

И он стал лихорадочно отмахиваться кулаками и ногами. Уворачиваться, отскакивать и снова напирать. К сожалению, полностью сохранить хладнокровье у него не получилось, кровь буквально отхлынула от лица. Сердце заколотилось о ребра. Он инстинктивно прижимал руку к рюкзаку, в котором испуганный Симка скулил все громче, почуяв опасность. «Не трогайте щенка...» – хрипел он, точнее пытался.

Его соперники не были такие уж подготовленные бойцы, драчуны - да, махались умело и не в первый раз. Но он оказался явно более физически развит. В какой-то момент вокруг него образовалась настоящая куча мала, гопники облепили его так, что он уже и вздохнуть толком не мог, только пытался, чтобы не задавили песика.

Рядом несла свои воды Москва река и Нескучный сад располагался не первое столетие, прекрасные места, которые портили - только люди: «Эх, почему это они портят прекрасное, ведь тут мог бы быть настоящий райский сад, если бы не шестерка этих сволочей, провались они сквозь землю».

У него потемнело в глазах от усилий вырваться, но он их последних сил колотил, коленями, локтями и лбом, пытаясь попасть в облепивших его как мерзкое теплое говно гоп-стопников…

Продолжение следует. не забываем пойти на 2 том https://author.today/work/455650