Золотая погоня

Пролог

Жизнь замкнулась на кабинете 228М, утонула в ворохе исписанных расчётами черновиков.

Хотя на что ещё тратить время, как не на работу? Уподобиться некоторым беспечным дурням и праздно шарахаться по барам, флиртовать с медсёстрами и хихикать с идиотских шуток? Что толку? Никаких достижений, никакого прогресса.

Пустая трата времени — слабость. Неприемлемо!

Вперёд к открытиям!

Декита немедля приступила к работе — подгонял интерес, помноженный на амбиции и возведённый в степень дела чести.

Она включила камеру и бойко начала:

— Дневник лейтенанта Эдисон. Звёздная дата — 226510.02. Командование Звёздного Флота направило «Энтерпрайз» на помощь вулканским учёным, восстанавливать заброшенную станцию Джи-Эм-Ви-девяносто шесть. И пока мои коллеги возятся со всякой ерундой и топчутся на месте, я за этот месяц намерена разобраться со своей уникальной находкой. Среди здешнего хлама и старых документов пряталось настоящее сокровище, изобретение Куина Мелори — таймер Скольжения. — Декита показала в камеру прибор, скрупулёзно продемонстрировала его со всех сторон. — Решу уравнение — докажу состоятельность многомировой интерпретации ЭПР-парадокса. Во чтобы то ни стало я сделаю это. Не выйду отсюда, пока не найду решение! На ошибку я не имею права. Никогда не имела. Своим ошибки легко прощают, ну а я…

Давно доказанная гипотеза: дашь слабину перед иллионцами — услышишь «ну конечно, чего ожидать от человека», дашь слабину перед людьми — начнётся «как так, я думал иллионцы всесильны».

Полукровка равно чужая для всех. Застрявшая на пересечении двух миров, не принятая ни одним.

Ни человек, ни иллионец. Просто Декита Эдисон, сама по себе.

Ну и ладно. Одинокие птицы летают выше стай. Ничто не держит, никто не тормозит и не тянет на дно, вся жизнь — свобода и стремление к новым вершинам.

Надо сосредоточиться на том, что действительно важно!

— Я провела первичный анализ дневника Мелори, отследила ход его мыслей, выписала известные переменные, — Декита сделала глубокий вдох. Предаваться безрадостным воспоминаниям — удел слабых. Сильные же смотрят вперёд и только вперёд. — На очереди таймер. Скажем так, это — мой первый отчёт. А сегодняшний день — начало новой страницы в квантовой механике.

Первая запись дала старт исследовательской деятельности.

А потом пошли тяжёлые трудовые будни и бессонные ночи. За что бы Декита ни бралась — углублялась в изучение известных переменных, копошилась в механизмах или точила карандаши — делала это энергично, с энтузиазмом, с напором. Отдавая делу всю себя, без остатка.

Только ни первый день, ни последующие не принесли желаемых результатов. Напряжённый труд и недосып вымотали физически и эмоционально.

Но сдаются одни слабаки, а Декита Эдисон не из их числа, кто бы что ни говорил.

Она продолжала марать листы в попытках подобрать ключ к уравнению, по несколько раз разбирала и пересобирала таймер, отмечая каждую мелочь. Потому что не имела права опустить руки. Потому что гордо носила звание «исследователь».

А исследователь — само стремление любой ценой докопаться до истины и доказать свою правоту, вопреки всем существующим правилам и препятствиям, вопреки самому себе.

За верой приходило отчаяние. За отчаянием — снова вера. Впустую выматывающий бег по кругу.

Видеодневник ему свидетель:

Звёздная дата — 226510.03. (День второй)

6:32

— Доброе утро, спящая Джи-Эм-Ви-девяносто шесть! — Декита говорила бодро, хотя только оторвала голову от подушки. — За вчерашний вечер я существенно продвинулась в изучении устройства таймера. К записи прикладываю файл со схемами основных механизмов, с описанием принципов их функционирования. Что касается планов на сегодня, то сегодня я займусь самим уравнением. — Она положила перед собой дневник Мелори, достала из выдвижного ящика бумагу и карандаши. — Ради его усиленного изучения мне пришлось отложить уборку. — Декита обернулась. Да уж. Ох непросто будет привести в порядок пыльный, захламлённый старой мебелью кабинет. А, к чёрту, потом! — И я отменила ежедневную тренировку. Пока не разберусь со Скольжением, придётся позабыть и о плавании, и о занятиях с Сулу. Некогда. Помашем мечами позже. Впрочем, я отказываюсь от физических упражнений без сожаления. Подумать только, моё открытие станет эпохальным!

22:16

— Я провела весь день в активной мозговой деятельности. Но усталости нет и в помине. Вообще, ни капли! — протараторила Декита, размахивая любимой кружкой — белой, с синим штурвалом. Подарок от мамы, напоминание об иллионских морях. Мелочь, но дорогая сердцу. Согревающая не только горячим чаем, но и приятными воспоминаниями. — Я знаю, в чём ошибся Мелори: из-за того, что он решил вернуться домой раньше установленного времени, координаты его родной вселенной сбились. И теперь нельзя правильно рассчитать количество энергии, необходимое для обратного Скольжения. Прикладываю отчёт о системе координат. В общем, я продолжаю работать над уравнением, намерена уравновесить эти расчёты. Не кончилась бы только бумага… Ох уж эта грёбанная современность, вести записи на падде! Это ведь совсем не то. А как же зайти в тупик, взбеситься и разорвать в мелкие клочки неудачный черновик? — усмехнулась Декита, перебирая исписанные листы. — Мне так проще. Проще, когда я могу прикоснуться к своим трудам. Раз могу до них дотронуться — всё реально, всё возможно!

Звёздная дата — 226510.04. (День третий)

7:42

— Только проснулась. Сейчас… — Декита сонно протёрла глаза. — Без двадцати восемь! Поздно, время надо тратить эффективнее. Точно не на сон в таком количестве. — Оставив попытку расчесать спутанные волосы, она наспех завязала их в небрежный пучок. Посмотрела на черновики. — Тем более вчерашний вечер выдался непродуктивным, похвастаться нечем. К тому же… всё, Эдисон больше никакой не математик! — раздражённо смяла бумаги. — Я допускаю элементарные ошибки в собственных расчётах! Математических, чёрт возьми, расчётах! Я будто совсем отупела. Ещё чуть-чуть и, пожалуй, не смогу сложить два и два… Но это не значит, что я готова всё бросить!

Звёздная дата — 226510.05. (День четвёртый)

2:31

— Уже совсем поздно. Ещё чуть-чуть, и медики начнут свои смены, поднимут на уши весь этаж. А я и не ложилась, — Декита устало прикрыла глаза, зевнула. Нет, спать не хотелось. — Я рассчила… рассчит… А-а-а, не могу! Продолжу работать, а рассказы оставлю на завтра.

6:23

— Чай с бергамотом творит чудеса: едва рассвело, а я полна сил для нового дня, — Декита поставила кружку на стол. И тут же отодвинула с края. Мало ли, столкнёт случайно. Рисковать ни к чему. — Не вчера, так сегодня, не сегодня, так завтра, но я докажу всем, что была права! Я близка к разгадке как никогда. Вся гамма моих чувств: стремление, волнение, злость, радость, вера и тревога вместе взятые! В ней есть место всему, кроме спокойствия.

15:17

— Всё, я в тупике! Эти проклятые переменные завели меня с этим проклятым уравнением чёрт знает куда! Три дня потрачены впустую! — Декита вскочила и стала расхаживать по кабинету. — Не понимаю, где я могла что-то упустить! Я же каждую цифру проверяла сотни раз! Мне не везёт, я неудачница! — пнула ногой лежавшую на полу подушку. Бесит, всё бесит! — Это всё из-за сна, надо меньше тратить времени на эту совершенно бесполезную вещь! Только время впустую!

В дверь кто-то постучал. Очень вовремя!

— Эдисон, — из коридора послышался звонкий мальчишеский голос. — Ты здесь?

И следом — женский смех.

О’Коннор! Только не он, не сейчас!

Припёрся внести беспорядок в её и так спутанные мысли? И дальше бы гулял со своей красоткой-доктором — или это новая подружка? — и не отвлекал от работы. Как попадёт под горячую руку…

Декита сделала глубокий вдох, успокоилась. Нет, лишние проблемы не нужны. И так хватает, с грёбаным Скольжением.

— Пошёл вон!

— Но…

Ещё спорить хочет, наглец? С первого раза не дошло? Видимо, надо выучить пару-тройку ирландских оскорблений — может, так ему понятнее будет.

— Я сказала, убирайся! Ты мешаешь!

— Мистер Спок сказал, тебе бумага нужна. Так нужна?

Декита машинально заглянула в ящик стола, проверила тоненькую стопку чистых листов. И правда вовремя.

Ну почему из всех мальчиков на побегушках мистер Спок выбрал именно О‘Коннора? Как на зло!

— Нужна.

— Окей, оставлю у двери.

Выждав пару минут, когда шаги и голоса утихли, Декита выглянула из кабинета.

В белоснежном коридоре — ни души. Зато у порога лежала новенькая пачка бумаги.

Декита вернулась за стол, раскрыла пачку, взяла чистый лист. И вперёд, за расчёты!

— Ну спасибо, — пробормотала под нос, вырисовывая очередную схему.

И тут же нахмурилась. Никто не слышал, кроме камеры, никто не уличил бы в благодарности, и всё же… Да какая тут благодарность! Придурок остался придурком, это аксиома.

Искупить старый грешок он хотел. Или подлизаться к старпому — не по доброте душевной помог, как ни крути.

Да пошёл он!

Чёртов О‘Коннор, каждая встреча с ним — затмение холодного разума. Проходящее по одному алгоритму: ловишь озорной взгляд тёмно-карих глаз, видишь красивую, но глупую улыбку на бесячем веснушчатом лице, слышишь сбивающий с толку смех — все выверенные планы вместе с точными расчётами гарантировано летят на фиг, за горизонт событий.

А в этот раз ему даже не пришлось мелькать перед глазами, чтобы притянуть к себе всё её внимание.

Нет слов — одни эмоции.

Слабая позиция. Слабая — значит неприемлемая.

Хватит! Пора вернуться к работе.

Декита уставилась в камеру. Мерцание объектива кололо пересохшие, должно быть, припухшие глаза.

Страшно будет пересматривать эти записи — увидит там заместо молодого и перспективного астрофизика городскую сумасшедшую. То ещё чудовище — лохматое и слишком бледное даже по меркам чистокровных иллионцев. С растрёпанным пучком спутанных волос, не знавших расчёски пару дней. Со злыми красными глазищами.

Конечно, уродство — мелочи. Главное, чтобы это чудовище по итогу представило решённое уравнение.

Звёздная дата — 226510.06. (День пятый)

5:57

— Светает, а я так и не ложилась. И ничего! Но мне надо продолжать… Всё это злит. Злит, что я упускаю из виду что-то важное и, скорее всего, совсем очевидное! В уравнении есть ошибки, но в самой гипотезе их не может быть, как и в схемах! Мелори смог совершить это Скольжение, так что мешает мне повторить?

14:28

— Сейчас самое время сказать: я ненавижу всё! Абсолютно всё! — вскричала Декита. — Чёртовы цифры, чёртова бумага, чёртов чай! — в ярости смахнула всё со стола. Кроме любимой кружки. — Ненавижу! — встала, достала с полки старый трикодер и швырнула его в стену. Вложила в бросок всю силу и злость, и трикодер разлетелся в щепки. Так его! — Жалкая, ничтожная, безмозглая девка! Я ни на что не способна… Это позор, провал! Будь ты проклят, Мелори! И твоё идиотское изобретение! — Она схватила дневник и со всей силы бросила его на пол и пнула. К чёрту эту рухлядь! — Ненавижу! И камеру эту, поганую!

23:52

Декита поправила покосившуюся камеру и, апатично сев на стул, завела новую запись на фоне полного погрома: постель скомкана и отброшена в дальний угол, документы — вывалены из шкафов на пол и разбросаны по всему 228М. К обломкам мебели добавились осколки побитых сканнеров и трикодеров. Полный хаос.

Да нафиг её, эту чистоту. К чему наводить порядок в кабинете, когда в душе — точно страшный шторм прошёлся?

Внешний лоск — бессмыслица. Бессмыслица — слабость. Неприемлемо.

— Я так и не сдвинулась с мёртвой точки, — равнодушно пробормотала Декита. — Знаменательное время. Ещё чуть-чуть, и я сдамся. Грёбанный факт: иллионцы тоже сдаются. Что тогда говорить о полукровке, в которой немало человеческих слабостей?

Она тяжело вздохнула. Достала из-под футболки висевший на шее кулон — золотистый компас. Самая дорогая сердцу вещь — ещё один мамин подарок. На пятнадцатый день рождения, иллионское совершеннолетие. Знак того, что и ей, одинокой птице, есть куда возвратиться. В родительское гнездо — странное, не похожее на чужие гнёзда, свитое на стыке разных миров. Но родное.

Наверное, это глупо — привязываться к чему-то чисто символическому и чуть ли не чтить симпатичную безделушку, как святыню, но… Отказаться от памяти — невозможно.

Память — якорь в переменчивых мирах людей и илионцев. Напоминание о том, кто она и к чему стремится.

— Мама учила меня всегда бороться до конца. До победного. Со всей настойчивостью. Особенно когда кажется, что ты проиграл. Помню, она говорила, что искушение сдаться особенно велико перед победой. Может, моё отчаяние добрый знак? — Декита горько усмехнулась и, недолго повертев компас в руках, спрятала его обратно под одежду. Хватит сантиментов. Личное должно остаться личным — спрятанным в глубине души. Да и пора было взглянуть правде в глаза. — Нет, конечно. Моё отчаяние — это просто отчаяние, банальная слабость моей земной половины. Думаю, увидь меня мама сейчас… — Озвучить мысль, так и вертевшуюся на кончике языка, оказалось тяжело. Почти болезненно. Декита выпалила на одном дыхании: — Ненавижу её разочаровывать! — и принялась машинально чертить очередную копию схемы внутреннего устройства таймера. Собственное бессилье не просто злило — сводило с ума. — Но не разочаровывать не получается. Никаких слёз, никаких соплей, пустых, глупых нежностей… Только природу не обманешь. — Резким штрихом Декита завершила схему. Посмотрела на неё, сравнила с предыдущим чертежом: ничего нового. Смяла оба черновика, швырнула за спину. Взяла новый лист. — Я всё-таки не могу сдаться. И… — На полуслове прервал звук уведомления.

Новое сообщение

23:59

От кого: Томас О’Коннор

Как твои исследования? Бумаги хватает? ;)

Декита закатила глаза. Мистер Спок, что ли, рассказал?

К чёрту О’Коннора! Да-да, будет она отчитываться перед малолеткой-кадетом!

— Спокойной ночи, детское время давно кончилось.

Допечатав сообщение, Декита оторвалась от коммуникатора, подняла голову. Светящийся объектив будто подмигнул ей, дразня. Чёрт, не выключила камеру! На всякий случай надо будет обрезать эту запись.

Субботнее утро началось в полдень: раздосадованная, Декита легла спать рано, проснулась поздно. Едва поднявшись с постели, заварила очередную кружку листового чая и села за уравнение. Обошлась без привычной дневниковой записи — сразу взялась безразлично марать бумагу неверными расчётами.

Надо же было нарисовать себе в голове картины, на которых она — гениальный учёный, совершающий невероятные и потрясающие разум открытия одним взмахом руки!

Какая дурость. Неудивительно, что реальность оказалась иной. Реальной.

Первая неделя на GMV-96 подходила к концу, принеся, как итог, лишь удар по самолюбию.

И всё же, что-то тянуло к поганым цифрам. Научный интерес, честолюбие, помешательство или чутье? Кто бы знал! Но руки сами хватались за новый лист, а мозг и дальше выдавал возможные ходы для решения.

Час, второй, третий… Декита отложила карандаш, встала из-за стола и принялась медленно кружить по кабинету, пытаясь распутать клубок смешавшихся мыслей-вопросов-идей. Кружила, пока взгляд не упал на валявшийся на полу раскрытый дневник Мелори.

Странно. Такое чувство, будто эти строки появились уже после её истерики… Как такое могло случится? Неужели пропустила их? Но Декита изучила дневник вдоль и поперёк. Неужели, ослеплённая сперва самонадеянностью, а после гневом, проглядела важное примечание, оставленное мелким почерком на полях?

Декита подобрала дневник, прочитала заметку. Теперь всё сойдётся!

Она схватилась за карандаш. С прежним энтузиазмом, с прежней верой.

Глава 1. На пороге открытия

Вулканская станция GMV-96 угнетала. В интерьере — сплошной минимализм и неестественная, раздражающая идеальность. Словно находишься не в космическом научном центре, оживлённом исследователями со всех концов Федерации, а в стерильной операционной. Или в морге. Ничего хорошего, как ни крути. Белые стены, белые потолки, белые полы и безупречно чистые окна — ни пылинки, ни царапинки. Скучно!

Однако покой GMV-96 был нарушен сразу же, как туда прибыли офицеры «Энтерпрайза». Инженеры взялись изучать энергосети, врачи и медсёстры заняли лазарет, учёные разошлись по лабораториям — эмоциональные обсуждения, жаркие споры и расспросы раскачали тухлую вулканскую тусовку.

Только в бесконечном лабиринте стеллажей архива по ушам била мёртвая тишина. Не просто оглушая — угрожая расколоть голову.

Тесно, неуютно, мрачно.

И отовсюду веяло пробуждавшим тревогу и старые страхи холодом…

Проходя мимо архива, Томас вздрогнул. Вроде как суббота, выходной, и он шёл к друзьям, а не на смену, и всё равно — вблизи архива было не по себе. Томас ускорился.

От перспективы провести целый месяц за бумажной вознёй хотелось взвыть. И помчаться прочь в медотсек. По-дружески просить у Тесс — ой, извините, у доктора Гарвей! — больничный. До конца месяца.

Но врать плохо, подставлять рассчитывающее на тебя начальство — подло. А подлость — последнее дело. Будущие офицеры ничего не боятся, даже архивного плена!

Тем более сегодня будущие офицеры отдыхают. Днём — играют в футбол, вечером — зависают в местном баре, знакомятся с практикантками других звездолётов, тоже прибывших на помощь вулканским ученым. И беззаботно разгоняют тоску — минувшей трудовой недели и грядущей — в объятиях симпатичных старшекурсниц. Идеально!

Томас не успел далеко уйти от архива, как перед лицом мелькнуло что-то тёмное. И тут же — грохот! Томас выронил коммуникатор, отскочил назад, а, опомнившись от первого испуга, повернулся в сторону ближайшего кабинета. Двери были распахнуты: на него, безумно сверкая, смотрели ярко-синие глаза «иллионской поганки» — на контрасте со светлой кожей и чёрными волосами казавшиеся ещё ярче.

Красивые. Но холодные до жути.

— Ты меня чуть не убила!

— Но не убила же. Вот и иди, куда шёл, пока цел! — Декита Эдисон, лохматая и какая-то взбудораженная, выглядела как злобная ведьма, переквалифицировавшаяся в сумасшедшую учёную. Острые черты лица прибрели воистину хищный вид — того гляди укусит. А то и вовсе набросится и разорвёт в клочья.

Томас подобрал коммуникатор и огляделся. Возле кабинета 228М всюду валялись обломки мебели. Похоже, тут приключилась настоящая бойня. Эдисон избавлялась от потеснившего её хлама, что ли? Суровая уборка! Не испугалась пришибить коллег старыми стульями и тумбами.

Каждая встреча с ней — прямо мороз по коже. И ток по телу.

Томас был рад последовать совету-угрозе и поскорее смыться. Но Эдисон, не глядя на него, взялась за старый, застрявший в узком дверном проёме стол. Настырные попытки вытащить или выпихнуть эту рухлядь не увенчались успехом. Вопрос не силы — её у иллионцев значительно больше, чем у людей, даже у полукровки Эдисон. Просто одной было не удобно.

— Помощь нужна? — Томас подошёл ближе.

Эдисон подняла голову. В её презрительном взгляде так и читалось: «Ну и чем ты, худощавый мальчишка, можешь помочь мне, иллионке?»

— Говорю же, иди, куда шёл!

Она снова яростно толкнула стол, но тот, застряв в проёме, не сдвинулся с места. Лишь затрещал, того гляди готовый рассыпаться. Нет, сама ни за что не вытащит, максимум — разнесёт его в щепки. Нужен помощник.

— Вдвоём проще будет. — Томас ухватился за столешницу со своей стороны.

Эдисон недовольно хмыкнула. На удивление, больше не возражала. Только предупредила:

— Осторожно, могут торчать гвозди.

Вместе они перевернули стол, постарались просунуть его боком. Не вышло. Томас перехватил поудобнее и сильнее дёрнул на себя. Что-то острое кольнуло ладонь. Чёртовы гвозди!

Он прикусил губу от боли, сдерживая ругательство. Опустил взгляд: на пол упала пара крупных алых капель.

— Что ты там возишься? Давай, наклоним его ещё.

Точно, стол. Главное — вытащить стол. Плевать на царапину, не смертельно.

Не сразу, но они наконец-то выволокли его и поставили в коридоре у стены. Сияя довольной улыбкой, Эдисон похлопала по столешнице. А потом повернулась к Томасу и грубо бросила:

— Сделал доброе дело? Молодец. Вот и гуляй с чистой совестью.

— Спасибо, что разрешила.

Отвернувшись, Томас посмотрел на ладонь. Рана выглядела глубокой, гораздо глубже, чем он думал.

— Поранился всё-таки? — послышался за спиной не то рассерженный, не то испуганный голос Эдисон.

— Ерунда.

Если бы это угомонило её! Но нет: она шагнула к нему, потянулась к раненой ладони. Томас одёрнул руку.

Эдисон усмехнулась. Как-то невесело — в её взгляде не мелькали привычные насмешка и раздражение.

— Это старый ржавый гвоздь. Подцепишь какой-нибудь вулканский столбняк, а на меня потом убийство повесят.

— Не переживай. Зайду в медотсек.

— Идём, я обработаю, — Эдисон перехватила его запястье — уверенно, настойчиво, но осторожно. Даже бережно — с неожиданной для грубых иллионских рук мягкостью. — Не смей упрямиться.

Пришлось покориться. Томас обречённо вздохнул и, отчётливо слыша в голове её любимые ругательства, вошёл в 228М.

Всё, можно отменять футбол — с Эдисон по-быстрому не получится! Незапланированные посиделки пройдут по привычному сценарию. Сейчас как сцепятся языками… Скажет слово, Эдисон — десять, половина из которых — оскорбления. Он же раздражает её каждым взглядом, каждым жестом — всем, вплоть до усеявших лицо веснушек!

С веснушками особенно обидно — другие девушки называли их милыми.

Из 228М хотелось бежать со всех ног. Ещё темнее и холоднее, чем в архиве, ещё больше пыли, да и пахло мерзкими травами, как будто лечебными… Но главное — было ужасно неловко перед Эдисон: она вроде как терпеть его не может за сам факт существования, а на деле — решила помочь. Даже, вопреки репутации чуть ли не отшельницы, запустила к себе в кабинет.

— Садись. Возражения не принимаются. — Бесцеремонно скинув весь хлам со стола, Эдисон наспех смахнула пыль.

Томас опустился на стул. Ни к чему давать поводов для спора.

За столом было ужасно тесно. Длинные ноги удалось пристроить с трудом, подогнув к себе. Долго так не просидишь. Хотя задерживаться и не хотелось.

Скорее, к пацанам, на футбол!

Оттолкнув валявшиеся на полу обломки мебели, разрушенной то ли временем, то ли «уборкой», Эдисон пробралась к шкафу, откопала стеклянный пузырёк.

Мутная жидкость внутри не внушала доверия.

— Столетний антисептик? — Томас нервно усмехнулся.

— Конечно, буду я ещё на тебя тратить новые лекарства, — фыркнула Эдисон, откупорив крышку.

Томас поморщился. В нос ударил запах спирта и тухлятины — противный до тошноты. Хочет всё-таки добить? Пускай добивает стульями, так гуманнее!

Она приблизилась, и Томас отдёрнул руку. Но Эдисон не тронула его: протёрла зловонной жидкостью стол, а после достала аптечку — совсем новую, не старьё. Обработала руки антисептиком и скомандовала:

— Дай гляну.

Какое счастье, непросроченный антисептик! Значит, правда решила помочь — это обнадёживало.

Томас показал ладонь: рана всё кровоточила. Эдисон взяла бинт, наложила на порез, надавила. Белоснежная ткань побагровела.

Томас поёжился. Вид собственной крови — неприятная картина. Наблюдать её в неловком молчании — неприятно вдвойне. Хорошо хоть, Эдисон не буравила тяжёлым взглядом.

Остановив кровотечение, она промыла рану, стала обрабатывать её. Действовала с прежней аккуратностью. Никаких резких движений, только осторожные, почти невесомые прикосновения слегка дрожащих рук. Боится, что ли? Чего? Не операцию на вопрос жизни-смерти выполняет и не с хрусталём работает — это просто небольшой порез, пустяк и для слабых землян.

Антисептик защипал, Томас дёрнулся. Эдисон перехватила его запястье цепкими длинными пальцами — неожиданно крепко, после всей осторожности! — и сурово взглянула исподлобья.

— Ну давай, расплачься!

Ага, конечно. С Эдисон не то что заплакать — пискнуть нельзя. И в глаза её безумные лучше не смотреть.

Томас стиснул зубы и отвернулся. На краю стола стоял картонный стаканчик с остатками листового чая — гадость, травяной! — и лежала книга. Старая, растрёпанная. Такая, что коснёшься — и она развалится. Среди родных жёлтых листов торчали несколько совсем свежих, белых, исписанных мелким кривым почерком. Беспорядочные линии и множество цифр, оставленные чьей-то небрежной рукой… Интригующе!

Понять бы ещё эти каракули.

Ладони коснулся приятный холодок, Томас отвлёкся от книги — Эдисон помазала рану заживляющим кремом, наложила повязку. Закончив, заметила, с каким интересом Томас косился на её записи.

— Что надо? — Она убрала аптечку, с грохотом захлопнула ящик и притянула к себе книгу. — Это не твоего ума дело, свободен. Иди, поплачься своей подружке, пусть даст тебе выпить какую-нибудь антибактериальную дрянь.

Эдисон права. Свободен! Надо сказать ей «спасибо», попрощаться и…

Стоило записям очутиться у неё в руках, Томас наконец разобрал не дававшую покоя надпись. Так вот что мистер Спок назвал «серьёзным исследованием»? Эдисон что, не озвучила ему тему?

— Параллельные вселенные! — Томас весело прочёл вслух.

— Неблагодарный гадёныш! — вспыхнула Эдисон. — Я его от столбняка спасла, а он смеётся над моим открытием! Проваливай!

Надо извиниться. Вернее, надо было бы, будь это не Эдисон. Потому что она — особенная.

Томас попятился к двери, но от насмешки не удержался:

— Так вот чем ты занимаешься, твоё открытие — путешествия в параллельные вселенные? Эдисон, ты серьёзно в это веришь? Но это же фантастика, сказки!

Эдисон отложила книгу и встала из-за стола.

— Ты знаком с реальной наукой? Или можешь только убивать чужие труды?

Надо же было им столкнуться в коридоре в первый же день службы на «Энтерпрайзе»! Почему именно с ней?!

Ненароком испортил её научный проект, и всё — случились искра, буря, безумие.

— Во-первых, у тебя тогда сохранились копии. И во-вторых, сколько раз я ещё должен перед тобой извиниться? Прошёл почти год, пора двигаться дальше.

— Пора двигаться дальше, — передразнила Эдисон. — Забавно слышать такое от человека, не умеющего «двигаться дальше» без мозгоправов.

О да, это же так позорно — лечить травмы психотерапией! Гораздо круче вываливать злость непроработанных обидок на каждого встречного.

— Не смешно… В отличие от сказочек про параллельные миры.

Томас улыбнулся. Не сдержался от соблазна подразнить её. А нечего давить на больное!

— Ты хоть знаешь о парадоксе Эйнштейна-Подольского-Розена? — Эдисон перешла в наступление, подкрепляя гневные слова активными жестами. — О многомировой интерпретации Эверетта? А про мост Эйнштейна-Розена? Да можешь не отвечать, по твоим напуганным глазкам вижу, что нет. А раз нет, заткнись и не лезь в мою работу. На уроках физики надо было слушать, а не спать!

Эдисон завелась — теперь хоть в ноги падай, хоть в рабство ей продайся, всё равно не остановится. Уйти по-быстрому точно не получится.

Ладно, часок в запасе есть. Сначала Эдисон и параллельные вселенные, потом — футбол.

Томас опёрся спиной о стену.

— Мне это ни о чём не говорит. Но, видимо, не я один спал на физике, раз ты веришь в такие сказки.

Эдисон покраснела. Угомонилась бы лучше, в её годы опасно так злиться. Опасно и для неё, и для окружающих. Сейчас как подберёт с пола первый попавшийся под руку обломок, зашвырнёт…

— Да чтоб ты знал, О’Коннор, в Академии я была лучшей в физике. А ты? Два и два сложить не можешь! Тебе спорить со мной о многомировой интерпретации?

Она гордо вздёрнула длинный острый нос. Как же соответствовали резкие черты её лица не менее резкому характеру!

Хотя её слова прозвучали здраво. В физике Томас действительно понимал в разы меньше, чем Эдисон: целое ничего, если точнее.

Но споры с ней — дело принципа. Разве можно отступить?

— Раз ты такая умная, докажи, что права. Одни названия мне ни о чём не говорят, объясни!

Эдисон хитро улыбнулась. Ох не к добру это…

— А голова не заболит? — неожиданно спокойно съязвила она. А её спокойствие куда страшнее вспышек гнева. — Словишь ещё паническую атаку, а я с тобой больше нянчиться не буду.

Томас закатил глаза. Да сколько можно-то? Все травмы — в прошлом. Он же не зря сказал «пора двигаться дальше»!

Эдисон облокотилась на стол и с выражением полного осознания собственного интеллектуального превосходства заговорила:

— Раз ты так уверен в своих умственных способностях и стрессоустойчивости, слушай: парадокс Эйнштейна-Подольского-Розена — мысленный эксперимент, доказывающий неполноту квантовой физики. Ты понимаешь, о каком эксперименте я говорю?

Она точно объяснялась на английском? Какой парадокс? Какой эксперимент? Квантовая физика — это же что-то из области фантастики, да? Томас потупил взгляд на записи.

Да уж, стоял сейчас перед Эдисон как накосячивший старшеклассник-разгильдяй перед строгой училкой!

— Тот самый, в котором частица С распадается на частицы А и В. — В этот раз они с Эдисон были на одной волне. Должно быть, почувствовав себя той самой строгой училкой, она тяжело вздохнула. — Тот самый, в котором вопреки всем законам возможно одновременно измерить координату частицы и её импульс. Вспоминай, давай! В Академии вы должны проходить основы квантовой механики, в том числе ЭПР парадокс! Это же азы!

— Может, и проходили, я не помню, — отмахнулся Томас. — Светило науки, давай попроще.

— А про кота помнишь?

— Про какого кота?

— Кот Шрёдингера. — Эдисон скорчила недовольное лицо, но снизошла до объяснений: — Эксперимент, показывающий, что есть квантовая суперпозиция всевозможных состояний…

Вникнуть в тему хотелось, даже в отрыве от спора. Но суть объяснений ускользнула от Томаса.

— Притормози, — он развёл руки в стороны. — Квантовая что?

— Суперпозиция состояний. Не будешь перебивать — может, что-нибудь и поймёшь.

Как же бесил этот постоянный насмешливо-высокомерный тон! Томас устало опустился на стул.

Коммуникатор в кармане завибрировал новыми сообщениями. Томас достал его, посмотрел на экран. Круто, Тесс придёт смотреть игру!

Но сейчас не до этого. Томас выключил уведомления.

— Ладно, давай про кота.

— Про кошку. Изначально это была кошка. Но это не важно. Куда важнее ведь переписка с красоткой-доктором.

Правильно, пускай отчитывает за переписки во время лекции, как настоящая училка!

— А тебе завидно? — усмехнулся Томас. — Дать ей твой номер? Ты ей понравишься!

— Хорош паясничать. — Эдисон села рядом, достала из ящиков бумагу и карандаши. — Все сопли потом, сейчас представь следующее: кота поместили в коробку, закрыли. Внутри есть счётчик Гейгера…

— Что это?

— Хватит перебивать! Прибор такой, радиоактивные частицы считает. Короче, есть коробка, в коробке: кот, счётчик, радиоактивное вещество и колба с ядом, — перечислила Эдисон, дополнив рассказ схематическими зарисовками. — Будет радиоактивный распад — счётчик сработает, разобьёт колбу, кот сдохнет. Но радиоактивный распад непредсказуем, так что шансы кота — пятьдесят на пятьдесят. Мы не узнаем, жив кот или нет, если не заглянем в коробку, так что для нас он существует в двух позициях. По сути, есть две альтернативные реальности, с живым котом и с мёртвым.

Суровый приговор для криво нарисованного на скорую руку котёнка! Ох уж эта бессердечная Эдисон — никого во имя науки не пощадит.

— Стой, они что, убили кота? Вы, физики, такие жестокие…

— Ты вообще меня слушал? Это мысленный эксперимент, мысленный! Нет никакой коробки, яда, никакого кота, идиот! — рассердившись, Эдисон отбросила карандаш и бумагу. И сразу успокоилась. — В чём смысл: суперпозиция — состояние частицы в момент, когда её не наблюдают. Раз не наблюдают — неизвестно её состояние, оно может быть буквально любым. Смотри.

Она взяла со стола стаканчик и вылила чай на пол. Какой же отвратительный запах!

Кофе в разы лучше. Простой чёрный, крепкий-крепкий, без молока, без сахара…

— Мы ещё не взаимодействовали с этой лужей, а значит, вариантов, чем закончится соприкосновение, огромное множество, — протараторила Эдисон, топчась вокруг. Должно быть, кайфует с этих горьких трав. Точно, ведьма. Эх, не дала насладится кофе, даже мысленно. — Я могу убрать лужу, обойти её, могу забыть о ней. Или ты можешь поскользнуться и упасть. Можешь напороться на какой-нибудь гвоздь, как ты любишь. Или отделаться синяком. А можешь и сломать что-нибудь. А может, вовсе расшибёшься и никакая красотка-доктор тебя не спасёт. В любом случае возможностей сотни!

Томас подобрал изрисованный лист, повертел его в руках. Нет, Эдисон, не убедила. Звучит круто, но всё это — лишь теории. Ни одного факта — только мечты ботаников с манией величия.

— И этим обосновывают сказку о параллельных вселенных? Хочешь сказать, ты разлила чай и создала сотни альтернативных реальностей?

— Да! — воскликнула Эдисон, всплеснув руками. — Любые наши действия, глобальные и повседневные пустяки, создают новые вселенные, бессчётное количество. «Энтерпрайз» тогда подобрал тебя, полудохлого, неделю назад я нашла таймер, ты сегодня со своим порезом отвлёк меня от работы, мы сейчас завели этот разговор… Всё это меняло изначальную траекторию событий. А какая была изначальная траектория? Есть ли она вообще? Мы же не знаем, что должно было случиться. И что случится ещё после наших действий. Почему бы не случиться всему и сразу?

Голова пошла кругом. Полегче, Эдисон! Слишком сложно. Слишком странно.

— Полный бред. — Томас встал из-за стола. Всё, хватит. — Удачи, Мисс Научная фантастика!

Взгляд упал на порезанную ладонь — на аккуратно наложенную повязку. А ведь грубиянка-Эдисон бывает отзывчивой. И с раной обращалась так бережно, с такой заботой… Смеяться над ней как-то подло. Как минимум надо поблагодарить на прощание.

— Спасибо. — Томас помахал ей перевязанной рукой.

Лёгкий румянец тронул впалые щёки Эдисон. Какая стесняшка.

Не успел Томас шагнуть к двери, как потерял равновесие. Блин, чай!

Не упал — успел схватиться за шкаф.

— Вот она, судьба моего чая в нашей вселенной, — съехидничала Эдисон. — А где-то в другой реальности другой О’Коннор упал и расшиб голову. Что, в общем-то, нестрашно: в его рыжей башке всё равно нет ни грамма мозгов.

Не самый приятный расклад — надо исправить.

— А ведь в какой-то из реальностей Эдисон посочувствовала О’Коннору, а не нагрубила ему!

Эдисон рассмеялась, раскатисто, так по-настоящему.

— Нет, ну это уже точно фантастика! В отличие от квантовой механики. — Смех прекратился. Она преградила путь, аж притопнув. За физику порвёт!

Значит, придётся ещё задержаться — от неё ведь не убежать, как бы быстро ни бегал. Догонит, затащит к себе в 228М, привяжет к стулу и затянет лекцию по физике. Страшная пытка!

— Это был тебе знак свыше, чтобы не рыпался. Я не договорила. Просто выслушай до конца, и я докажу тебе, что это не сказки, — отрезала Эдисон. Жёстко, уверенно. Холодным голосом. Но глядя прямо в глаза сумасшедшим горящим взглядом. Завораживает, куда тут бежать! — Если коротко, если очень сильно утрировать, вся квантовая механика со всеми парадоксами и мысленными экспериментами сводится к одной истине — нет фантастики, сказок, магии и чудес, есть просто вещи, которые мы пока что, в силу недостаточного развития науки, не можем объяснить. Но в теории они возможны!

Звучало эмоционально, восторженно, красиво. Но неправдоподобно.

— Ладно, теории не отрицаю. Но на практике никто не…

Томас умолк.

Эдисон рассмеялась, громко и искренне. Уже во второй раз.

При других обстоятельствах этот смех сразу бы накинул сто очков к её нулевой привлекательности. Но сейчас он озадачил.

Разве Томас сказал что-то смешное?

Ох уж этот непривычно-озорной блеск в холодных синих глазах напротив! Похоже, Эдисон ещё не закончила. Неужели последнее слово осталось за ней? Неужели она сейчас переубедит его? Какая жуть…

— Знаешь, я ведь в Академии изучала многомировую интерпретацию, — она сложила руки на груди. Деловито, важно. — Точнее, её исследовал доктор Браун. Но на первом курсе он заметил во мне немалые способности к физике и предложил дополнительные занятия. Мы обсуждали вероятность существования параллельных вселенных и возможность путешествий по ним. Доктор Браун искренне верил в эти идеи. Я всегда оставалась беспристрастной: не отрицала, не верила, просто изучала факты. Мы решали уравнения, изучали идею моста Эйнштейна-Розена, но всё это были лишь теории, которые мы не могли доказать…

Бла-бла-бла о себе любимой — захватывающий рассказ! Пыльные полки, уставленные покрытыми паутиной трикодерами и прочим оборудованием образца прошлого века и то казались интереснее, в разы. К делу, к квантовой физике, к путешествиям в альтернативные реальности!

— История твоей научной карьеры, конечно, увлекательна. — Томас смахнул пыль с ближайшего трикодера. — Только мне до сих пор непонятно, почему ты улыбаешься.

Эдисон улыбнулась ещё шире, хитро прищурилась, выждала паузу. Вот интриганка, она же сейчас убьёт весь его напускной скептицизм!

— Потому что сегодня я узнала: доктор Браун был прав. Более того, один человек доказал, что параллельные вселенные реально существуют. Более того, по ним реально путешествовать. Более того, он сделал это. И с сегодняшнего дня я могу повторить это!

С каждым словом голос её звучал всё громче и громче. Энтузиазм в чистом виде. Будоражащий и сбивающий с толку. Рассказ Эдисон, что бы она ни говорила о магии квантовой механики, звучал как сказка. Но неужели кто-то реально доказал все эти безумные гипотезы о других мирах? Кто он, этот гений, где доказательства? Как они могут повторить его путешествие?

Тысячи вопросов рвались наружу.

— Тебе о чём-нибудь говорит имя Куина Мелори? — с тем же хитрым прищуром вкрадчиво спросила Эдисон.

— Нет. Но, как понимаю, это он и есть — путешественник по вселенным?

— Да, только он называл «путешественников по вселенным» Скользящими, а сам процесс перемещения из одной реальности в другую — Скольжением. Неделю назад я нашла это, — Эдисон вручила ту самую потрёпанную книгу, вытащив из неё листы с собственными записями. — Это дневник Мелори.

Томас взял книгу. Бережно, боясь лишний раз вздохнуть. Она же рассыпалась в руках! Досадно было бы потерять такую уникальную находку, тупо чихнув в пыльном кабинете.

— И что же он пишет? — Напускной скептицизм исчез. Рухнул перед напором наконец объявившихся фактов.

Любопытство разъедало, но признать его перед Эдисон было немыслимо. Не только иллионцы бывают упрямыми!

Хотя… Глупо упрямиться, когда речь зашла о реальных путешествиях в параллельные миры. Это же невероятно!

— Что студентом открыл мост Эйнштейна-Розена и с помощью вот этого, — Эдисон достала из шкафа некий прибор, пульт с парой кнопок и табло, — таймера, вместе с другими людьми перемещался в альтернативные реальности. В своём дневнике Мелори подробно расписал его устройство. В своих расчётах Мелори допустил неточность, и попытка покинуть мир раньше срока сбила настройку координат. Скользящие не смогли вернуться домой, — рассказывала Эдисон, со своих рук показывая таймер. — Эти люди путешествовали из вселенной во вселенную, но так и не нашли свою. Все его друзья погибли в разных мирах, а сам Мелори попал в наш мир, на станцию Джи-Эм-Ви-девяносто шесть, и продолжил работать над уравнением. И почти решил его. Не доставало одной переменной, чтобы всё сошлось, чтобы таймер работал корректно.

— То есть этот таймер сейчас работает? — Вражда окончательно позабылась, Томас нисколько не скрывал интереса.

Всё, финиш. Забрав у него дневник, Эдисон рассмеялась в голос. В третий раз. Похоронный.

Она кивнула, протянув таймер.

— Я сделала это, я решила уравнение! Всё работает. Только представь: теперь и мы сможем побывать в альтернативной реальности!

Почти что детский восторг никак не вязался с привычной грубостью Эдисон. Её, такую счастливую, с горящими глазами, не выкрикивающую оскорбления налево и направо, было просто не узнать. Как будто подменили. Подкинули очаровашку вместо стервы. Просто прелесть.

Планы на выходные померкли — в мыслях остались только мечты о Скольжении. Это же просто фантастическая, невероятная, сумасшедшая теория!

Какие тайны скрывают иные миры?

Гордость гордостью, упрямство упрямством, но как же хотелось, чтобы Эдисон оказалась права и дневник Мелори оказался настоящим дневником настоящего путешественника по параллельным вселенным, не чьим-то глупым розыгрышем. И чтобы таймер заработал.

Сердце забилось чаще. Неужели Эдисон правда смогла? Невероятно! Когда первое испытание? Пусть только позовёт — Томас готов в любое время!

— Поверить не могу… — заворожённо прошептал он, рассматривая прибор. Таймер Скольжения. Исправный. И в его дрожащих руках. Это точно взаправду? — Скольжение реально?

— Более чем, — Эдисон выловила среди черновиков один помятый лист, показала Томасу. — Вот, причина моих бессонных ночей — оконченное уравнение Скольжения!

То, что всю жизнь казалось сказкой, стало явью. В руках Томас держал ключ к двери от параллельных миров, перед собой видел уравнение — научное обоснование, превратившее фантастику в реальность.

Случилось нечто, разделившее жизнь на «до» и «после»!

— И что теперь будешь делать?

— Для начала закончу с уборкой. Потом схожу к мистеру Споку, доложу о результатах исследования. Он не знал, над чем конкретно я работала, так что устрою сюрприз. А там обсудим мою дальнейшую работу. Потом разберусь с таймером. Он исправен, всё хорошо, единственное — нельзя настроить время самого Скольжения. — Заговорив о своих дальнейших планах, Эдисон мгновенно переключилась с режима восторженной энтузиастки на режим прагматичной учёной. — Да и надо бы изучить систему энергопитания, подумать о запасном аккумуляторе. Как закончу — соберусь и в дорогу. А как опробую Скольжение и добуду доказательства — представлю начальству, всё запатентую, согласую дальнейшее изучение моста Эйнштейна-Розена.

Её планы впечатляли. Смеяться над ней теперь? Ни в коем случае. Скрывать свой восторг? Зачем? Пускай знает, что она — крутая!

— И сколько времени тебе ещё нужно? Когда мы сможем…

— Мы? Нет никакого «мы»!

В смысле? А зачем тогда рассказала про Скольжение, даже раньше, чем мистеру Споку? Зачем чуть ли не силой удерживала в своём кабинете, так настойчиво требовала выслушать её? Надо всё прояснить!

Томас попытался подобрать нужные слова:

— Но…

Но Эдисон не дала договорить.

— С ума сошёл?! Ты серьёзно думал, что я возьму тебя на роль подопытного кролика? Кадета? Да ещё и больного на голову? Если с тобой что-нибудь случится, ответственность буду нести я. А я не хочу стать для всех ненормальной учёной, устраивающей эксперименты над детьми, и поставить крест на своей карьере!

Понятная логика. Только вот вопрос ответственности — решаемый. Тем более Эдисон как раз собиралась согласовать всё с руководством.

Да и Томас не ребёнок уже, вообще-то.

— Но…

— Не желаю ничего слышать! — Эдисон упрямо мотнула головой. Заметив, что Томас всё ещё держал таймер, она протянула руку и приказала: — Так, отдай сюда!

Грубый голос резанул слух. Стерва, слова не даст сказать!

Наверное, правильно было бы вернуть таймер и уйти, не нарываться на неприятности. Остыть, дождаться, пока Эдисон доложит командованию о своём открытии и попытаться навязаться в Скольжение, когда за эти разработки отвечать будет мистер Спок. Или вовсе капитан — с ним точно можно договориться.

Но Томас всё ещё держал таймер. И соблазн подразнить Эдисон оказался слишком сильным, чтобы не поддаться ему.

— А это для чего? — Томас во всю выкрутил колёсико мощности. Не страшно — прибор всё равно выключен. Просто безобидное баловство — поиграет и отдаст.

Одно касание к кнопкам — и без того разгневанная Эдисон пришла в бешенство. Она попыталась выхватить таймер, но Томас поднял руку: Эдисон, конечно, высокая девушка, но до него ей не дотянуться.

— Не смей, не трогай!

Она не дала смеяться над собой — ловкой подсечкой сбила с ног, набросилась, придавила к полу всем весом. Дышать стало тяжело.

Эдисон вцепилась в таймер, готовая вырвать его вместе с пальцами. Рывок, одно неосторожное движение — точь-в-точь раздался выстрел.

Яркая вспышка озарила кабинет. Из ниоткуда подул сильный ветер. Он разбросал черновики по всему кабинету, опрокинул пару трикодеров.

И, что куда страшнее, с силой потянул в неизвестном направлении.

Глава 2. Скольжение

Томас не успел сообразить, что к чему — яркая вспышка ослепила, пол ушёл из-под ног, неведомая сила подхватила и с бешеной скоростью закружила, словно щепку. Томас падал в бездонную пропасть, не ощущая ни времени, ни пространства. Как долго это длилось? Секунды или часы? Но вот! — новая вспышка, новый рывок, удар… И Томас уже лежал на жёсткой земле, ничего не понимая и отплёвываясь от пыли.

Мутило. Голова всё ещё кружилась, горячий воздух не давал вздохнуть полной грудью, а звон в ушах мешал сосредоточиться хотя бы на собственных мыслях. Перед глазами плыло: мир превратился в одно неразличимое цветастое пятно.

Томас попытался встать, но стоило приподняться, как ноги снова подкосились. Ещё одного падения в пропасть… не случилось. Кто-то помог сесть и опереться спиной на что-то твёрдое. А следом звонкая пощёчина вернула способность соображать.

— Да очнись, идиот! — раздался над ухом крик Эдисон. — Посмотри, что ты натворил!

Томас открыл глаза и увидел её перед собой. Эдисон аж перекосило от гнева, а он наконец осознал случившееся и растерянно огляделся. Они сидели в узком тёмном закоулке старинной улочки. Улочки из параллельной вселенной. Над головой — ясное небо, вокруг — деревянные дома и деревья.

Так далеко от дома — не другая планета, даже не другая галактика. Другое измерение…

— Доигрался, упрямый сопляк? — Эдисон встряхнула за плечи, не дала снова забыться. — Поздравляю, мы теперь Скользящие. На семнадцать суток. На четыреста двенадцать часов и тридцать четыре минуты. До двадцать четвёртого октября. Спасибо, хоть этого года.

Она сунула ему под нос таймер. На табло светились страшные цифры: семнадцать суток!

— Доволен? Добился своего?

Упрёк отрезвил не хуже пощёчины. Сознание окончательно прояснилось. Он не хотел никакого Скольжения!

— Чего «своего»? Да, я вёл себя как придурок. Не стоило тебя дразнить…

— Конечно, не стоило.

— …но не сваливай всё на меня. Я не собирался включать таймер. И не включил бы, если бы ты не…

— А, так это я виновата?!

Эдисон выпрямилась, стиснула в кулаках таймер, едва не смяв металлический корпус. Сильная и вспыльчивая — пугающее сочетание. Но промолчать нельзя — пускай учится слушать.

— Мы оба. Ничего бы не случилось, если бы ты не стала выхватывать таймер. А ты бы не стала выхватывать таймер, если бы я не дразнил тебя. Итог — мы оба идиоты.

— То есть ты уже забыл, как выкрутил мощность на полную? — Эдисон скрестила руки на груди. — А, между прочим, мы попали сюда именно поэтому. Если бы ты не играл с таймером, портал не потянул бы нас с такой силой. И я бы закрыла его. И всё, не было бы никаких семнадцати суток!

Томас устало вздохнул. Нет, её не переспоришь. Всё равно останется при своём мнении.

— Окей, если тебе так легче — обвиняй меня.

Эдисон презрительно фыркнула, но угомонилась. Убрала таймер в карман брюк, прислонилась к стене и уставилась на землю.

— А что насчёт нашей вселенной? — уточнил Томас. — Это время…

— Будет идти параллельно. — Эдисон смерила его суровым взглядом. — Они на то и параллельные вселенные. Семнадцать суток здесь — равно семнадцать суток у нас.

Прозвучало, как приговор. Гораздо жёстче обвинений и оскорблений. Их не будет в родной вселенной целых семнадцать суток, и главное — никто не знает о Скольжении!

— Нас же будут искать… А как же мистер Спок, Тесс, родители…

— О них надо было думать раньше.

Воображение подкинуло стрёмную картину. Он не придёт на сегодняшнюю игру, подставит парней, которые рассчитывали на него, а хуже всего — Тесс будет переживать. В понедельник не вернётся в архив, подведёт мистера Спока. За семнадцать суток ни разу не отчитается Академии, не позвонит родителям. Ни он, ни Эдисон ни с кем не выйдут на связь, и их объявят пропавшими. Родители второй раз получат страшную новость, «похоронят» единственного сына. Мама будет много плакать, припоминать, как была против ранних полётов, как уговаривала вернуться на Землю. Отец станет винить себя за то, что поддержал решение продолжить практику, после скандала с «Форвардом» помог всё уладить и остаться на «Энтерпрайзе», за то, что всегда потакал жажде приключений, за то, что не предостерёг, не проявил строгость там, где должен был…

Опробовать таймер и увидеть параллельные миры — круто. Но семнадцать суток в статусе пропавших без вести — слишком высокая цена.

— Мы не можем вернуться домой раньше? Ты ведь наладила всё…

— Нет, не всё. Попытаемся скользить сейчас — собьём к чёртовой матери настройки, и уже никогда не вернёмся домой, с вероятностью в девяносто девять и девять процентов. Готов рискнуть, придурок?

Последняя надежда рухнула, вместе с ней — и гора с плеч. Раз случившееся точно не исправить, чего себя грызть? Лучше учиться играть по новым правилам.

— Что ни говори, но мы вместе вляпались в это дерьмо. Значит, и выбираться из него будем вместе. Хочешь или нет, а придётся сработаться.

Эдисон наклонилась и строго посмотрела в глаза.

— И мы сработаемся. При одном условии: на эти семнадцать суток ты засунешь куда подальше своё упрямство и всю свою дурь и будешь делать то, что я скажу.

Справедливо: Эдисон вредина, но она — не враг. Скорее, подруга по несчастью. И лейтенант Звёздного Флота: взрослая, более опытная, умная, имеющая право требовать от кадета подчинения.

Хочешь стать настоящим офицером — умей находить общий язык с разными командирами. Даже с самыми заносчивыми — вам бороться за общее дело, за общее благо.

— Как прикажете, мэм.

Эдисон высунулась из проулка, подозвала кивком. Пора вставать! Только слабость не пустила: придавила к земле, словно сковала ноги неподъёмными цепями. Всё ещё мутило. Томас уткнулся лбом в согнутые колени, зажмурился.

— Совсем херово?

Разлепил глаза: Эдисон стояла рядом. Смотрела встревоженно, спрашивала — привычно грубо. Что это, забота по-иллионски?

Томас усмехнулся:

— Мне уже лучше. Спасибо, что поинтересовалась. Мило с твоей стороны.

Эдисон раздражённо цокнула.

— Это научный интерес. Мне надо сделать выводы, как процесс Скольжения влияет на организм. Проанализировать разные реакции, вывести закономерности, учесть, как предотвратить такое вот… — Похоже, уже предвкушая возвращение к записям, она перешла на рассуждения вслух: — Раньше, кстати, ни у кого не было такой реакции. Наверное, дело в энергии. Мелори заменил аккумулятор с первоначального на новенький дилитиевый. У таймера поменялись свойства и мощности. Странно только, он ничего не написал об этом в дневнике. Почему не учёл возможные изменения, то же влияние на хрупкий человеческий организм? — она окинула Томаса оценивающим взглядом. — Ты очень бледный. Голова кружится? Тошнит? Идти вообще сможешь? Нам нельзя засиживаться на одном месте. Попадёмся местным в таком виде — будут проблемы.

Конечно нельзя. Но Томас не рискнул резко вскакивать: не хотелось блевать, особенно на Эдисон. Она же сразу добьёт, чтобы не мучился. Рановато как-то, пожить бы ещё.

— Дай пару минут, и я буду в норме.

Эдисон развела руками.

— Да пожалуйста. Ты только подумай, как всё это на самом деле глупо. У нас даже нет с собой аптечки или элементарно воды! Ладно, ты просто отключился. А если бы случилось что серьёзнее?

Зачем накручивать себя, если всё обошлось? А вот за глоток воды сейчас Томас бы отдал многое.

Впрочем, тишина на пару с покоем и так сделали своё дело. Выждал несколько минут — стало легче. Раненная рука разве что сильнее заболела. Прям разнылась после Скольжения.

Томас встал, отряхнул брюки от пыли, выглянул из переулка. И тут же юркнул обратно. Прогуливавшиеся по улице люди будто сошли со страниц учебников по истории: женщины в длинных платьях со множеством юбок и мужчины, одетые в рубашки и камзолы. В форме Звёздного Флота к ним в тусовку не впишешься!

— Таймер — не машина времени, — опережая вопросы, пояснила Эдисон. — У нас тут просто вселенная с альтернативным летоисчислением, Мелори и компания попадали в подобные истории. Конкретно по этому миру: у нас сейчас двадцать третий век, а у них развитие где-то на уровне…

Она замешкалась, вроде как даже смутилась. Не шарит в земной истории хотя бы по верхам? Да ладно, не страшно. Зато она в физике разбирается, считай, почти волшебница.

— Земли века так восемнадцатого, да? — подхватил Томас.

— Возможно, — сухо согласилась Эдисон. — А вообще это не важно. Сейчас, главное, разобраться, где мы. Это Джи-Эм-Ви-девяносто шесть, Земля или какая другая планета? Пока не ясно. Могу сказать одно — где-то здесь поблизости есть море, — сделав глубокий вдох, она расплылась в улыбке. Хищные черты её лица на мгновение смягчились.

Оснований не доверять иллионскому нюху не было: в горячем, влажном воздухе пахло солью.

— Поймём, куда попали, решим, что делать и как нам быть, — подытожила Эдисон. — Тем более у меня уже есть кое-какие мысли. Давай чётко установим — нам не нужны приключения. Только протянуть эти грёбаные семнадцать суток. И для начала — принарядимся.

Где она собралась искать одежду? «Одолжит» у неосторожных местных? Как-то неэтично, что ли.

— Ты предлагаешь…

— Да, предлагаю. А что ты предлагаешь? — Эдисон сбила с толку своим напором. И проницательностью. Желание спорить с ней пропало. — Мелори и компания таскали шмотки, значит, и мы стащим. Для здешних людей это — всего лишь тряпки. А для нас вообще-то вопрос безопасности.

Оправдание слабое. Но, в принципе, оправдание.

Они нашли одежду в одном из соседних двориков.

Чужие шмотки сели ужасно, смешно повисли на угловатых плечах. Сколько бы Томас ни заправлял, ни выпускал свободную рубашку из еле державшихся на костлявой заднице штанов, всё было бестолку. Как ни крути — точь-в-точь оборванец, запрыгнувший в одежду с широкого плеча старшего братца или отца. Да уж… Но выбора не было — пора возвращать в моду оверсайз!

Посмотрев на Эдисон, Томас прыснул от смеха: у неё другая беда — высоченная и крепкая, она со скрипом протискивалась в узковатое для подкачанной спины и рельефных плеч платье. Взгляд невольно скользнул по её телу и задержался на ногах. Офигенно длинные, сильные, с брутальным шрамом на левом бедре. Просто фантастика…

Чёрт, он же пялился на Эдисон, это так неправильно, некрасиво, подло! И потенциально опасно — заметит ещё и офигенно зарядит офигенной ногой по шее. Томас отвернулся, чувствуя, что вот-вот сгорит от стыда.

Но от усмешки не удержался — поддался соблазну пощекотать нервишки:

— Помощь нужна?

— Отвали!

Когда Эдисон предстала в новом образе, захотелось заорать в голос. Вместе они смотрелись «гармонично»: он, утонувший в гигантской одежде, и она — нелепо обтянутая платьем, которое не прикрывало даже икры. Контрастно, один круче другого!

Скорчив недовольное лицо, Эдисон проворчала что-то под нос. Наверное, послала к морскому чёрту. Жаль: умей она хоть иногда посмеяться над собой, жить стало бы проще — и окружающим, и в первую очередь ей самой.

Форму спрятали в ближайшем тёмном проулке, зарыв поглубже в небрежно наваленное у погреба сено. Но прежде Томас отцепил со свитера дельту, убрал в карман на штанах.

Это совсем не по-офицерски — предать символ Звёздного Флота. И плевать, что офицером Томас пока не был, — он уже часть большой команды исследователей, ведущих Федерацию в светлое будущее. Предать символ — значит предать идею, предать доверие.

— Нафиг она тебе нужна? Мы должны слиться с толпой! — возмутилась Эдисон. — Про первую директиву и невмешательство забыл?

— Ты чего взъелась? Я не собираюсь ни во что вмешиваться. Она просто будет лежать у меня, никто про неё не узнает.

— Тогда зачем оставил?

Сказать правду? Так ведь она не поймёт, иначе бы не спросила.

— Отвечу, если расскажешь, как такой шрам получила. — Томас весело подмигнул.

Впалые щёки Эдисон вспыхнули.

— Ты что, подглядывал?!

— Не льсти себе, случайно увидел.

— Да пошёл ты!

Эдисон ускорилась. Не хотела иметь ничего общего с умалишённым мальчишкой, который держал при себе странную брошь и смущал приличных дам непристойностями? А сама чем лучше? Свой кулончик оставила, гордо нацепила прикольную безделушку поверх платья. И выражаться не стеснялась — того гляди, вот-вот пошлёт по конкретному непристойному адресу. Но, конечно, это другое.

Семнадцать суток в компании «иллионской поганки» — целая вечность!

Они покинули лабиринт тёмных двориков и переулков.

Вместо привычных летающих автомобилей и шаттлов по улице рассекали экипажи, запряжённые лошадьми. Не было никаких высоток — только двухэтажные домишки, никаких манящих в бары и клубы неоновых подсветок — только приглашающие в трактиры кованые вывески. Ноги топтали не высокотехнологичное покрытие, а мощённую неровными булыжниками дорогу. Подумать только, альтернативная реальность: всё вокруг — в целом знакомое, а по факту — далёкое от родного. Восторг и страх в чистом виде!

До сегодняшнего дня первая миссия — попытка вырваться за пределы галактики на звездолёте USS «Форвард», где Томас проходил практику под командованием тёти Джо, официально капитана Гаттерас — казалась самой фантастической.

Но нет же! Что такое соседняя галактика по сравнению с другим измерением?

Вот оно, по-настоящему захватывающее дух приключение!

Вдоль улицы тянулись торговые лавки. Недостатка в еде не было: лотки ломились под тяжестью спелых фруктов и овощей, специй, свежей рыбы, ещё блестевшей на солнце капельками воды. Смесь разных запахов — обострившихся в раскалённом воздухе — кружила голову. Рынок пестрил людьми. Купцы наперебой зазывали глянуть их товар, покупатели спорили о последних новостях и сплетнях, из трактиров доносились ругань и смех. Джентльмены в накрахмаленных рубашках с важным видом осматривали прилавки сквозь линзы очков и моноклей. Простые мужики торговались. Прячась от солнца под белоснежными зонтиками, неспешно прогуливались леди. Некоторые из них — и совсем юные, и те, что постарше, — были красотками: нежными, миловидными, грациозными и плавными. Зачаровывали! За ними семенили скромные служанки в широких соломенных шляпках. Тоже хорошенькие девчонки, просто не такие утончённые и нарядные, как их госпожи. Но такие же кокетливые, готовые обменяться игривыми улыбками и взглядами с симпатичным незнакомцем, не обращая внимания на его стрёмные шмотки.

Жгучее солнце, далёкий шум моря и английская речь фрагментами мозаики сложились в цельную картину — Скольжение забросило их в британскую колонию где-то в тёплых морях.

Название города — Порт-Ройал — узнали из объявления о щедром вознаграждении за поимку пирата Джеймса Уолла, обещанном губернатором Ямайки, Александром Маркусом.

Призрак прошлого потревожил память. Томас прогнал жуткое видение, сосредоточившись на настоящем.

— Порт-Ройал — британская колония на Карибах. Это я так, на всякий случай, не знаю, как у тебя с земной географией, — пояснил он, когда Эдисон закончила читать. — Жди пиратов на проклятых кораблях!

— Между прочим, Мелори много писал о встречах с двойниками. — Эдисон буравила объявление задумчивым взглядом. — Не исключено, что этот Александр Маркус — наш покойный адмирал. Почему бы и нет. И имя Джеймс Уолл мне знакомо, только откуда…

— Новости о мятеже на «Форварде», — Томас ответил с непривычной резкостью. — Второй помощник капитана и правая рука коммандера Шандона.

Эдисон ухмыльнулась. Так, будто оскалилась.

— А, твои старые друзья! Соскучился? Не переживай: кто знает, может, вы ещё встретитесь.

Ну зачем опять давить на больное?! Посмотрела ещё так насмешливо. Нифига не весело вообще-то, из-за Шандона и его прихвостней погибли люди!

— Нет, не надо мне такого счастья.

Руки и ноги похолодели, в и без того спёртом воздухе дышать стало совсем нечем, когда позабытый кошмар предстал перед глазами в деталях. Транспортаторная «Форварда». Лицо Шандона — грубое, тронутое морщинами, изуродованное злобным оскалом. Не ехидным, как у лающей, но не кусающей Эдисон — настоящим, животным. Заряженный, приведённый в боевой режим фазер. Выстрел, следом — разряд, пронзающий тело. А дальше только тьма, холод и страх…

Из оцепенения вывел крик. Громкий, командный голос пронёсся по рынку, за ним послышался стук колёс и копыт. Народ бросился врассыпную, Эдисон отскочила с дороги.

— Чего завис?!

Томас не успел и дёрнуться, как она схватила за одежду, притянула и, опалив шею горячим дыханием, прижала к себе — вплотную, крепко-крепко, до мурашек. Где же хвалёное иллионское пуританство? Лучше не спрашивать — ещё психанёт и толкнёт под колёса. Эдисон может: разгоняется от ненависти до заботы и обратно в считаные секунды…

Отставить хи-хи и ха-ха, стоять тихо, не рыпаться! Хоть это и тяжело, когда она стоит так близко. Так близко, что чувствуется напряжение в каждой мышце её окаменевшего тела.

А ещё бешеное биение сердца. Неужели оно у неё есть?

Томас отвёл взгляд: шутки-шутками, но смущать Эдисон правда не стоило. Она вообще-то доброе дело сделала, считай, спасла. Спасибо!

Мимо промчался экипаж — четвёрка вороных коней стремительно тянула за собой резную карету. Сопровождали их шесть прекрасных белых жеребцов с наездниками, одетыми в красные солдатские мундиры. Точь-в-точь личный звездолёт какого босса, с кортежем боевых шаттлов — версия Ямайки восемнадцатого века!

Экипаж исчез из виду, и гул рыночной улицы заглушил далёкий стук копыт. Эдисон оттолкнула Томаса, продолжила путь.

Томас замешкался. Взгляд зацепился за лоток яблок — крупных, зелёных и спелых. Попробовать бы их: наверное, жёсткие, сладкие, с лёгкой кислинкой. Такие, что едва надкусишь — и сразу побежит сок. Самое то…

— Напоминаю: по твоей милости мы оказались в Скольжении неподготовленными. У нас нет ни еды, ни денег, ни драгоценностей, которые мы могли бы продать или обменять, — раздавшийся над ухом строгий голос вернул в суровую реальность. — Так что фиг тебе, а не яблоко.

Висевший у Эдисон на шее компас заманчиво сверкнул в лучах карибского солнца. Томас ухмыльнулся.

— Почему это «нет драгоценностей»? Ты можешь продать свой…

Она вцепилась в кулон так, что её костяшки аж побелели.

— Ни за что, это не обсуждается!

Такая бурная реакция — перебор, даже для Эдисон. Интригует.

— А в чём дело?

Казалось, вопрос разозлил её ещё сильнее.

— Решил, раз нам теперь тусоваться вместе семнадцать суток, значит, надо влезть ко мне в душу? То шрам, то компас… А не хочешь рассказать про мятеж на «Форварде»?

Специально, что ли? Решила ужалить побольнее? Стерва!

Первый полёт врезался в память горечью первой потери. «Форвард» не прожил и года. Свою амбициозную миссию не завершил.

— Что про него рассказывать? Я ничего толком не видел. В меня выстрелили, я потерял сознание и ударился головой о транспортатор. И всё. Очнулся уже на «Энтерпрайзе».

И узнал страшную новость: вскоре после мятежа, «Форвард» со всеми оставшимися на нём разорвало в космической аномалии. Около сотни человек погибли по вине одного мудака, захватившего власть на корабле. Шандон обманул их и повёл на смерть.

Урод, лжец, предатель и убийца!

Томас плотно поджал губы. Больно, обидно, но если он ненароком задел триггер Эдисон — всё по-честному, один-один. Окей, никаких больше разговоров про шрам, про компас и про «Форвард» — пусть будут запретными темами.

— Так это тогда тебе мозги отшибло? — Эдисон не унималась. — Что ж, это многое объясняет.

Давай, продолжай, это же так весело — топтаться по старым ранам! Огромным усилием Томас промолчал. Отвечать нельзя, иначе перепалка будет бесконечной — упрямства ведь обоим хватит хоть все семнадцать суток кидаться дерьмом. Кто-то должен капитулировать. Не хочешь ссоры — первым поднимай белый флаг.

Сработало — игнор смягчил Эдисон.

— А вообще… Нечего нам привлекать лишнее внимание. — Раздражение в её голосе исчезло. Она как будто даже повеселела. — Хорош таращиться, пойдём, заценим товар. Иди, поговори с мужиком, спроси что-нибудь. Только ненавязчиво.

Эдисон подтолкнула к лавке. Подтолкнула слишком решительно, ясно дала понять: назад дороги нет. Томас подошёл к торговцу.

Немолодой, тучный мужчина аккуратно раскладывал яблоки. Вблизи — не только красивые, но и ароматные до помутнения в глазах… Пустой живот жалобно заурчал. Знал бы Томас, чего ждать от сегодняшнего дня, на завтрак бы не ограничился кофе. Если б не голод, сосредоточился бы на поручении, не на еде.

Он с трудом оторвал взгляд от прилавка.

Торговец хмуро посмотрел на него из-под густых бровей. Так хмуро, что Томас растерялся. Робко улыбнулся, взял яблоко, повертел в руках, задал первый пришедший на ум вопрос:

— Сэр, не подскажете, как пройти к морю? Нет никаких указателей…

— Малахольный, что ли? Прямо иди, не прогадаешь! — Торговец недоверчиво покосился на яблоко. — Чего смотришь голодными глазами? Есть деньги — покупай, нет — проваливай!

Как грубо… Что дальше? Смыться пободрее, сгорая от стыда? Включить дурачка, расспросить о городе? Томас повернулся к Эдисон: она разглядывала товар. Демонстративно, даже надменно. С лицом «у-меня-хватит-денег-купить-все-яблоки-мира». На него не обратила внимания — прикинулась, будто не знает жалкого оборванца.

Томас положил яблоко на место. Уходя, услышал брошенный вслед наиграно-возмущённый — о, он хорошо знает, как звучит её реальное возмущение! — возглас Эдисон:

— Да уж, какая молодёжь пошла!

— И не говорите, — торговец охотно поддержал её. — Эти оборванцы давно не дают мне покоя!

Ну ты и крыса, Эдисон! И, видать, не такая уж и отшельница — сумела ведь найти общий язык с торговцем. Язык негатива, но всё же — главное, контакт налажен, верно?

Надолго Эдисон не задержалась. Догнала, едва фруктовая лавка скрылась за поворотом улицы. И сразу подразнила:

— Ты чего смотрел так, голодными глазами? Надо было поплакаться, может, мужик пожалел бы тебя, бедняжку. — Она добавила с особой язвительностью: — Или пофлиртовать, раз ты всё равно успел состроить глазки половине города.

Завидно, что ли? У самой не получилось устроить гляделки с кем-нибудь симпотным? Надо научить её. Пускай тратит энергию на любовь, не на разборки.

Словно прочитав мысли — а может, гении квантовой физики и на такое способны? Чем вообще можно удивить после Скольжения! — Эдисон сказала нечто здравое:

— На крайний случай мог бы узнать насчёт работы.

Томас кивнул. Точно, работа! И как он сам не додумался? Идеальный способ решить проблему с деньгами и едой: надёжный, честный, реалистичный.

— Давай вернёмся…

Эдисон хмыкнула, махнула рукой.

— К чёрту яблоки, у меня есть идея получше. Мы должны наняться на какой-нибудь корабль и выйти в море! — Её глаза заблестели, как тогда, когда она говорила о Скольжении у себя в 228М. Почаще бы так: Эдисон-энтузиастка куда приятнее Эдисон-стервы, вдохновляет! — Там у нас будет и ночлег, и еда, и досуг на ближайшие семнадцать суток.

Море? Отлично! Тоже вариант надёжный и честный, но гораздо более романтичный, нежели перспектива таскать ящики с фруктами. Надо только узнать о нём побольше, о всех нюансах — это Эдисон прирождённый моряк, с солёной водой, бегущей по венам вместо крови, а Томас о морских экспедициях знал лишь из старых приключенческих книг и фильмов. Хотя главный недостаток он и сам мог озвучить: семнадцать суток на корабле — семнадцать суток без единой хорошенькой девчонки поблизости.

Томас не успел задать ни одного вопроса. Вихрем, чуть не сбив с ног, к ним выскочили дети: трое мальчишек и две девчонки. Малые, все не старше десяти лет, в потёртой одежде, загорелые, непричёсанные. Они путались под ногами, тянули грязные ручки, хватались за одежду. И наперебой лепетали что-то про монеты, больную маму и маленьких братиков-сестричек. Бедняги, лишённые детства. Как быть? Нужно остановится, нужно узнать как им помочь, если не монетой!

Томас наклонился к детям, но Эдисон взяла под руку, потащила за собой.

— Нашёлся сердобольный! Идём!

Дети обступили, ещё настойчивее цепляясь за одежду, ещё громче, слёзно причитая — теперь не про монеты, а еду. Как жаль, что у них нет ничего — совсем ничего!

Эдисон достала из кармана платья крупное зелёное яблоко — то самое, красивое, сочное яблоко! — и кинула его ребятам.

— Всё, у нас больше ничего нет, пошли вон!

Откуда взяла? Стащила? Так вот зачем она велела поговорить с торговцем — нужен был отвлекающий манёвр. Вот же хитрюга!

Самый высокий мальчишка поймал яблоко. Дети весело заверещали:

— Спасибо! Спасибо, мэм!

И за секунду скрылись в толпе — так же внезапно, как и появились. Все, кроме самой маленькой девчушки. Едва доставая Эдисон до пояса, малышка обняла её, звонко засмеялась и убежала следом за товарищами. Так мило!

Эдисон замерла. Растерянная, беспомощная. Впервые познала обнимашки?

Томас не удержался от сарказма:

— Яблоко? Очень интересно. А ты, оказывается, не такая уж и стерва. Благородная воровка, прям Робин Гуд в платье. И какая щедрая, ничего для детей не жаль.

Эдисон покрутила пальцем у виска. Ага, конечно, тронут её обнимашки, смешно!

— О’Коннор, ты хоть иногда включаешь голову? Ты видел, какие они настырные? Ещё чуть-чуть, и они стащили бы таймер! — она похлопала по карманам платья. А вот это было опасно, без шуток. Как он сам не сообразил? — Считай, отдали яблоко — отделались малой кровью… — Эдисон умолкла, будто решая, стоит ли договорить мысль до конца. Похоже, решила, что стоит: — Всё равно оно для тебя было.

Вот как? Томас хитро прищурился.

— Ты украла для меня яблоко?

— Да, что с того?

Да ничего, собственно. Просто как-то… приятно. Пускай воровать плохо, пускай яблоко он так и не попробовал.

Эдисон недаром любила квантовую физику. Запутанную, парадоксальную, не поддающуюся здравому смыслу, не вписывающуюся в рамки привычного — сама такая же. Сложная, многоуровневая загадка. Стерва или нет? Раз способна на заботу, хоть и своеобразную, выходит, что нет. Тогда зачем играет такую роль двадцать четыре на семь? Зачем оскорбляет, вместо того чтобы вдохновлять своими знаниями, теориями, энтузиазмом, огнём в глазах? Зачем постоянно перебивает, если на самом деле умеет не только слушать, но и чувствовать чужое настроение? Зачем сводит всё к холодному расчёту, не признаёт за собой ни жалости, ни сострадания?

Эх, и ведь не спросишь её напрямую! Остаётся одно — отшучиваться:

— Ты ещё милее, чем я думал. Спасибо.

Казалось, на слове «милее» Эдисон стошнит.

Они остановились, впереди — развилка. Дорога налево продолжала шумную улицу, направо — вела к пристани. Сквозь проулки уже виднелось море.

Наспех осмотревшись, Эдисон распорядилась:

— Сделаем так: ты пойдёшь в порт искать нам корабль. Я пока поищу себе мужскую одежду, как найду — присоединюсь. Говори всем, что ты и твой приятель хотите наняться матросами, и вы готовы к любой работе за минимальное жалование. Главное, чтобы нас взяли двоих. Понял? Договаривайся о двоих! — закончив с указаниями, она похлопала Томаса по плечу. — И не ввяжись ни в какую историю. Проблем у нас и так хватает, — и отправилась в сторону рынка.

Томас едва осмыслил последние слова, как её и след простыл. И хорошо: они обязательно найдут общий язык и сработаются, но при одном условии — если периодически будут отдыхать друг от друга. Стерва-не стерва, но Томас не технарь — от тяжёлых задачек закипает мозг.

Выйдя на пристань, он наконец — впервые с момента Скольжения — вздохнул полной грудью. У самой воды царила свежесть — бодрящая и вместе с тем пьянящая до головокружения. Приятного, несравнимого с тошниловкой безумной встряски Скольжения.

В безоблачном высоком небе ярко светило солнце. В его лучах весело сверкали разбивавшиеся о берег лёгкие волны. Томас улыбнулся: когда солнечно на улице, и на душе становится светлее. Морской бриз, обдавая прохладными брызгами, сдувал тревоги, сомнения и страхи.

Внимание привлёк корабль, на полном ходу покидавший Порт-Ройал. В шелесте его парусов слышался призыв к плаванью по полным опасностей водам Карибского моря. Какая романтика! Величественное судно, гордо расправив белоснежные паруса-крылья, отплывает от берега — спешит на встречу приключениям, открытиям, подвигам. На край света, заполнять белые пятна на картах. Смело идти туда, где не ступала нога человека. На своём пути отважная команда встретит много врагов: шторма, ветра, других людей. Но из всех передряг они выйдут победителями и вернутся домой. В родную гавань, к тем, кто любит и ждёт. Иначе быть не может — только счастливый конец.

Должно быть, родись Томас в восемнадцатом веке, мечтал бы о море так же, как с детства мечтал о космосе — о чём-то далёком, неизведанном, таинственном и потому таком привлекательном!

Внезапные детские воспоминания нагнали тоску. Злая насмешка судьбы! На мечты о космосе в своё время вдохновили рассказы не столько родителей-офицеров или тёти Джо, сколько её мужа.

Сперва — дяди Рика, кумира детства, живой легенды, примера для подражания. Затем — старпома «Форварда», коммандера Ричарда Шандона, строгого, но справедливого наставника. По итогу — мудака-предателя, чьё имя хочется стереть из памяти.

Детские мечты не носят статус «неприкосновенных» — и над ними могут надругаться.

От неудач не застрахуешься, остаётся только выбирать — рисковать или нет.

Рисковать!

И хватит этих флешбэков! Ричард Шандон, как бы ни хихикала Эдисон — в прошлом. Мёртв и всеми позабыт. А Томас О’Коннор жив, и должен жить здесь и сейчас.

Здесь и сейчас — Скольжение, параллельная вселенная, будущее плаванье.

Над скрипучей пристанью возвышались пришвартованные парусники. С разными флагами, с украшенными резными фигурами носами. Как круто, настоящие старинные корабли — не привычные современные яхты и катера — и так близко! В порту, где всё и все пропитались дёгтем, солью и жаждой свободы, как и на рынке, кипела жизнь. Дюжина кораблей мирно покачивалась на воде, моряки — и простые рыбаки, носившие густые бакенбарды, и гладко выбритые британские офицеры — распевали песни, бранились, спорили, драили палубы, латали паруса, загружали на борт бочки. Порох? Ром?

Но что это? В толпе суетившихся на пристани моряков мелькнуло знакомое лицо — Джеймс Уолл. Томас оторопел. Встряхнул головой: быть такого не может! Британская колония, всюду стройные ряды солдат. Никакой пират, тем более разыскиваемый, по доброй воли сюда не сунется. Это обострившееся воображение сыграло злую шутку. Подыгрывать коварным страхам нельзя. Надо сделать глубокий вдох, привести разум в порядок и…

— Эй, парень, поди сюда! — окликнул низкий мужской голос.

Томас отозвался. Кричал пожилой мужчина, выглянувший на пристань из тёмного переулка. Его внешний вид выдавал настоящего морского волка, такого, какие до сих пор встречались только на страницах старых книг: густые седые бакенбарды и борода обрамляли загорелое лицо, грубые руки были покрыты татуировками якорей, парусов и канатных узлов. Мужчина был невысок ростом, но широк в плечах и грузен. Бывалый моряк той давно ушедшей эпохи!

Томас подошёл к незнакомцу.

— Ты чего слоняешься тут без дела да чаек считаешь?

— Работу ищу, сэр. Мы с приятелем в море хотим пойти, матросами. Готовы взяться за любое дело!

Моряк погладил недлинную, но густую бороду.

— Вот как? Прямо за любое? Ты мне уже нравишься! Знаешь, а ведь мы можем друг другу помочь. В море я пока не собираюсь, но работёнку подкину. Есть одно дельце… Пустяковое, а плачу хорошо.

Моряк похлопал по карманам. Зазвенели монеты.

— Что от меня требуется?

— Доставить письмо.

— Доставить письмо, и всё?

— И всё. Письмо, правда, очень важное. Понимаешь ли, мальчик мой, — моряк, будто они были старыми приятелями, закинул руку Томасу на плечо, — сынок мой столько хлопот семье доставил. А жена сколько перестрадала из-за него, сколько намучилась… Года два мы с ней уже считали, что там он, у Господа! Так весточка от него пришла. Порадовать жену хочу, чтоб была спокойна, чтоб знала, жив-здоров её сынок. Сам не могу, дела здесь есть. А порадовать её хочу скорее. Вот и прошу тебя, доставь ей письмо.

Безутешные родители, пропавший любимый сын, долгожданная радостная новость… Как знакомо! Вот было бы здорово, если бы и его родителям кто-то мог в своё время — да и сейчас — передать, что он жив…

— Конечно, сэр. Куда доставить?

— Спасибо Господу, что послал мне тебя! — Подняв глаза к небу, моряк перекрестился. — Письмо отнеси в старый трактир «Адмирал Бенбоу», что на другом конце Порт-Ройал. Моя жена, миссис Пью, как раз там хозяйничает. Вот ей и отдай письмо, — он достал из-за пазухи смятый запечатанный конверт. — Держи. Вот, плата монетой. И я тебе даже больше скажу: у старика «Бенбоу» всегда полно гостей, все — бывалые моряки, бравые парни. Если и найдёшь где себе судно — то только там. Ну, ступай, ступай!

Миссис Пью — хозяйка «Адмирала Бенбоу»? Забавно!

Томас взял письмо и монеты и отправился искать трактир. Как удачно всё сложилось!

Ведь удачно же?

Глава 3. Слабая позиция

Декита разгонялась с каждым шагом. Хотелось не бежать — лететь со скоростью света. Быстрее найти укромный уголок, а в нём — оставленные без присмотра тряпки. Быстрее переодеться. Быстрее выйти к морю, разыскать О’Коннора…

Быстрее, быстрее, быстрее!

Но, конечно, полетаешь на многолюдной, плотно уставленной торговыми лавками улочке. Разогнать всех к чертям!

Грёбаное платье сковывало движения, стоило дёрнуть рукой — трещало по швам. Для полного счастья надо бы засветить бельё, как будто без этого на неё не таращился весь рынок. Не только прохожие — косые взгляды прилетали из-за прилавков, из окон. Правильно, не каждый день встретишь чокнутую дылду в короткой юбке, бледную назло жгучему солнцу!

И воровато осматривающуюся. Подозрительную. Чужую.

Декита хмыкнула, пнув попавшийся под ноги камушек. Нащупала в кармане таймер, стиснула его в кулаке. Парадокс: Скольжение реально, всё получилось, а досадно до трясучки. До желания разбить своё же детище. Вырвать поганую кнопку с «корнем» проводков и…

Декита сделала глубокий вдох.

Успешные шансы выбраться из передряги и так можно делить на двое, раз уж у них нет ни оружия, ни еды с водой на первое время, ни аптечки. Есть разве что коммуникатор, без связи — бесполезный кусок металла. При таких вводных данных и истерики не нужны для коллапса: вернуться домой — уже задачка со звёздочкой!

Усложним условия: а как долго таймер продержит заряд? Второго нет, запасной батареи — тоже. Да и местные, те же долбанные попрошайки… Так себе математика.

Декита крепче сжала таймер. Выдохнула. Он всё ещё при ней. Целый. И даже дурацкая судьбоносная кнопка на месте.

Первое Скольжение должно было пройти совсем по-другому! Организованно. Спланировано. Согласовано с начальством. В виде научной экспедиции — не в паре с сопливым мальчишкой. Но…

…но О’Коннор ворвался в идеальный день и нарушил покой наивным: «Помощь нужна?». Отвлёк и спутал все карты. Херово солнышко, которое никто не звал выглянуть из-за туч и отсвечивать тут, бесить, мозоля глаза. И уж тем более — в опасное путешествие!

О’Коннор вообще худший напарник из возможных. Напугал внезапной отключкой и перевернул всё с ног на голову: это ему не хватило силёнок перенести Скольжение в сознании, а беспомощной себя почувствовала Декита. Без аптечки смогла лишь проверить, дышит ли идиот, и привести его в чувство пощёчиной.

Повезло, сработало. Но рассчитывать на одну удачу нельзя — шаткая позиция. Слабая, и это отвратительно.

Декита замедлила шаг. Щеки точь-в-точь горели — не обжигаемые палящим солнцем, а изнутри. В висках пульсировало. По рукам, всё ещё сжимавшим таймер, шла мелкая дрожь.

И снова — вдох-выдох. Истерики — тоже слабость. Неприемлемо!

Хорошо О’Коннору, он не горячится. Очнулся, похлопал большими чёрными глазами, похихикал и, улыбаясь до дурости восторженно, побежал навстречу приключениям. Легко и весело. Не глядя по сторонам, не думая об опасности. Готовый поиграть в гляделки с каждой второй симпатяжкой в старинном платьице и поверить слезливой истории каждой встречной попрошайки. Сама невинность, ага.

Беспечность плюс глупость минус здравый смысл — равно Томас О’Коннор. Убийственная формула. Разобраться с уравнением Скольжения и то оказалось проще!

Хотя… что, если и здесь от её внимания ускользнуло важное примечание на полях?

Да нет, бред. Бред — вообще думать о нём. Проклятый мальчишка пропал из поля зрения, а до сих пор перетягивал на себя все мысли… К чёрту это солнышко, пора сменить орбиту!

И скорее выйти к морю. А там — и в море.

Наконец выпустив таймер, Декита потянулась к компасу, прижала его к сердцу. Без дрожи. И гудевшая в висках буря утихла.

Морская жизнь сурова, но иллионцам привычна, знакома с пелёнок — на Иллионе детей учат плавать прежде, чем ходить. И отправляют в море, едва стукнет пятнадцать. Не покажешь, на что способен под парусом — не признают взрослым. Не примут. Бортанут к чертям, и барахтайся по жизни сам. Как дерьмо в проруби.

Ничего не поделаешь, традиция такая: в день совершеннолетия каждый должен отправиться в одиночную кругосветку.

От жалкой недо-иллионки никто не ждал подвигов. Никто не верил, что девчонке, в жилах которой текла кровь землян — чуть ли не самых слабых гуманоидов альфа-квадранта! — было по плечу пересечь иллионские воды в одиночку. Это на Земле её считали слишком сильной, слишком крупной, до уродства — по сравнению с иллионскими ровесницами она выглядела мелкой и худой.

Неправильная, как ни крути. Недо-иллионка. Недо-человек.

Декита последовала традиции. Вышла в море, показать всем, что она не боится принять вызов стихии наравне с настоящими иллионцами. И ведь справилась! Проходила бури, управлялась с течениями и ветрами, боролась с морскими гадами — победила всех на гордость матери. Не спасовала перед могучей стихией, доверилась ей, и — надо же! — само море признало в ней полноправную дочь Иллиона.

С тех пор прошло двенадцать насыщенных лет: поступление в Академию, учёба, первые проекты, исследования, полёты, боевые действия, пятилетняя миссия «Энтерпрайза»… Тосковать было некогда. Но теперь, когда в воздухе как и в старые добрые времена пахло солью, Декита была готова поклясться: море звало к себе!

Море было спасением.

Долго бродить она не стала. Притормозила сразу, как увидела одежду — свернула в первый же тёмный двор. Но стащить тряпки не успела: потянулась за ближайшей вещью — свисавшим к самой земле плотным плащом — и из дома послышались шаги и голоса. Дверь протяжно скрипнула.

Декита сорвала плащ, накинула на себя, закрыла лицо капюшоном. Быстрее, спотыкаясь на ходу, выскочила из переулка и нырнула в толпу. Плевать на упущенное барахло! Плевать, в какую сторону идти, главное — затеряться!

На рынке не осталось и намёка на прежнюю будничную суету. Удивлённые, напуганные и взволнованные люди шумели, растерянно переглядывались, что-то выкрикивали. Декита не смогла разобрать что конкретно. Только различила отдельные, не внушавшие спокойствия слова: «Ловите его!»

К голосам прибавился нараставший топот копыт. Следом за горожанами Декита прижалась к лавкам — люди расступались перед стремительно мчавшейся пятёркой всадников.

Мчавшейся. Прямо. На неё.

Вновь забившийся в висках пульс зашептал: «Неужели спалилась? Из-за плаща? Из-за яблока?»

Чувствуя на себе до колкости пытливые взгляды «соседей», Декита натянула капюшон ниже на лицо, опустила голову. Подсматривала за всадниками исподтишка. Может, всё же не заметят?

Всадники пронеслись мимо. Но далеко не ускакали: вниз по улице, по направлению к морю, собиралась толпа. Оттуда доносились крики, там и спешились солдаты — с ружьями наперевес.

— Ловите его! — раздавалось всюду.

— Шпион!

— Пираты!

Декита выдохнула. Ухмыльнулась. Должно быть, теперь если кто и обнаружит пропажу яблока или плаща, уже не спохватится — не до этого! Что же это получается, спасибо шпиону?

Случайно подслушанный разговор торговок стёр ухмылку с её лица:

— Что стряслось? Кого там взяли?

— Да какого-то мальчишку!

Декита нахмурилась. Гул в голове стал громче — заглушить его разве что смог стук забившегося чаще сердца. В висках, в груди — сплошное тревожное тук-тук-тук! Только бы не…

Стоп. Что за иррациональная тревога? Дура! Разве в Порт-Ройал нет других дурных мальчишек?

Здравый смысл просил не поддаваться панике, помнить об осторожности, избегать лишних неприятностей. А взыгравшее любопытство послало его ко всем чертям и потянуло к толпе. Надо увидеть арест собственными глазами! Увидеть схваченного мальчишку, доказать гипотезу «О’Коннор — не единственный на все миры идиот». И тогда уже лыбиться с чистой совестью.

Дамочки в поганых шляпах с гигантскими перьями закрывали обзор — пришлось протискиваться сквозь них, кого-то даже оттолкнуть — аккуратно, это же хрупкие земляне! — и ловить каждое неразборчивое слово.

— Да поймите, я невиновен, это ошибка! Я не знал, что было в письме, меня обманули!

Звонкий голос прорезал забивший голову шум. Оглушил на мгновенье. И по новой запустил дурацкое тук-тук-тук. Ещё громче, ещё бодрее.

Худшее предположение оказалось правдой: О’Коннора схватили. Он упрямо вырывался, пока один из солдат не ударил его прикладом ружья по спине. Не жалея сил, с энтузиазмом — почти с удовольствием. Да так, что у бедняги подкосились ноги, и он обмяк в державших его руках, не то простонав, не то зашипев от боли.

Кулаки засечались. Вырвать бы у гадёныша ружьё и огреть им!

— Командор, мы нашли у него это, — другой солдат обратился к главному, единственному, носившему синий офицерский мундир. — Он точно один из них.

Декита сощурилась, разглядывая командора: рослый и худощавый мужчина возвышался над мельтешившими у него под ногами солдатиками. Мелкие, близко посаженные на вытянутом лице глазёнки презрительно смотрели на всех и всё сверху вниз. Крысиная морда, какая-то до жути знакомая…

Да ладно, Джон Харрисон, старый «друг» «Энтерпрайза»? Неожиданная встреча!

Солдат протянул Харрисону сверкнувшую на солнце дельту.

Чёрт! Декита ударила по лбу. Как в воду глядела… Почему только упёртый мальчишка не послушался?

Снова тук-тук-тук. Снова вдох-выдох. И ещё раз. И ещё.

— И ты будешь отрицать свою вину? — Харрисон размахивал дельтой у О’Коннора перед лицом. — Тогда откуда у тебя это?

Тот выпрямился, посмотрел в глаза Харрисону. И промолчал. Правильно, что тут скажешь!

Должно быть Харрисон принял его молчание за дерзость. И, замахнувшись как следует, зарядил ему пощёчину. О’Коннор пошатнулся, вновь устояв лишь потому, что его держали.

— Завтра тебя повесят.

Нет, ни за что! Пока Декита отвечает за этого кадета, ни один волос не упадёт с его рыжей башки!

— Не троньте его, он не виновен! — она вынырнула из толпы. — Вы что-то путаете, мы прибыли в город пару часов назад и…

Декита не договорила. Один из спутников Харрисона весь аж скривился и, крестясь, заорал:

— Святые небеса, да это же она! Бирмингемская ведьма! Из самого ада!

Голову напекло? Какая ведьма?

Декита оглянулась: интерес в тупых глазах зевак сошёл на ноль — остались лишь испуг и злость. Кто-то ломанулся прочь с улицы, налетая на соседей. Кто-то уставился на них стеклянным взглядом и замер, тоже стал крестился. И почти все — параллельно сыпали проклятьями:

— Смерть ведьме! Смерть изменнику!

— Взять их, взять обоих!

Стоять и ждать, когда и её скрутят? Ага, конечно!

Декита достала коммуникатор — оказывается, не такой уж бесполезный кусок металла! — и нажала одну из кнопок. Отвратительный писк вдарил по ушам и утонул в криках и оханьях.

Она швырнула коммуникатор в толпу. Народ с воплями бросился врассыпную. Харрисон и его крысята замешкались. Суеверные придурки не знали, что делать: палить из всех ружей по колдовскому прибору, ловить шпиона или уже молиться.

О’Коннор вырвался из рук растерянных солдат.

— Бежим, туда! — Декита растолкала путавшихся под ногами паникёров. Сорвалась с места.

К чёрту всё, к чёрту вновь забившее в голове и груди проклятое тук-тук-тук! Перед глазами цель — узкий переулок. Единственная лазейка. Единственный шанс на спасение.

— Серьёзно, Эдисон, коммуникатор? А как же первая директива? А невмешательство? — на бегу передразнил О’Коннор.

Нашёл время хихикать!

— Заткнись!

За спиной послышался приказ Харрисона:

— В погоню!

И следом — топот копыт и лязг оружия. Всё нараставший грохот, давивший на уши.

О’Коннор в один рывок обогнал её. Втопил на всех скоростях. Побежал быстро и легко — всё как обычно, даже любимые хиханьки и хаханьки не забыл. Только поспевай за мелькающей впереди рыжей макушкой!

Быстрее, быстрее, быстрее!

Бешеный стук в висках затмил всё. До ряби в глазах. По макушке будто застучали молотком. Крупные капли пота выступили на лбу, покатились на горящие щёки. Спазм скрутил живот. Сердце приготовилось выпрыгнуть из груди. Застрять в горле и перекрыть кислород — иначе чего стало так тяжело дышать?

Ещё и грёбанное платье опутало неподъёмные ноги. За шустрым мальчишкой не угнаться!

Поворот был так близко, до спасительного переулка оставалось всего-ничего — пара широких прыжков — как земля исчезла из-под ног. На миг. И тут же жёстко притянула к себе.

Приподнявшись на трясущихся локтях, Декита закашлялась — пыль пощекотала нос. Тупая боль заныла в коленях. Падение — и так не вовремя…

Чьи-то пальцы сжали плечи и резко потянули вверх.

— Вставай, Эдисон!

Правильно, отставить нытье! Декита поднялась. Сама не зная как влетела в тёмный переулок на негнущихся ногах. О’Коннор — следом. Обгонять не стал — поравнялся с ней, взял за руку.

Они ускорились. Теперь вместе. Шаг в шаг.

Быстрее, быстрее, быстрее!

Декита энергичнее перебирала ногами. Пыталась, насколько позволило дурацкое платье. И дрожь в коленях, в окаменевших икрах. Словом — фигово.

Чёрт, она тормозила О’Коннора! Она была балластом. А от балласта, по уму, избавляются…

— Вон они! Не упустите!

Декита обернулась на вопли Харрисона: оставив лошадей, несколько солдат погнались за ними.

В затылке закололо. Они подобрались так близко, уже наступали на пятки, горячо дышали в спину! Казалось, стоит им протянуть руки — и они поймают её. Схватят за долбаную юбку и всё — финиш.

Срочно остановиться и что-то придумать! Вдох-выдох…

Декита замедлилась. Резко свернув, потянула О’Коннора — к одному из домов.

— Сюда!

О’Коннор не сопротивлялся — полетел в новом направлении, потащил за собой и её.

Они перескочили через невысокий забор. Во дворе их встретили охами — перепуганная клуша-хозяюшка выронила корзину с бельём. Растерялась. Захлопала круглыми глазёнками, схватилась за голову. А опомнившись, рассвирепела и потянулась за вилами.

Гнать непрошенных гостей не пришлось — сами бросились к другому концу забора. Пронеслись прямо по белью, втоптали его в грязь. Ничего, отстирается! Не смертельно — в отличие от дышащих в спину преследователей. Быстрее, к черту вежливость, нахер матюки хозяюшки!

Перемахнули через ограду — короткий полёт закончился мягкой посадкой, в телегу с сеном.

Декита спрыгнула с телеги, осмотрелась. У соседнего трактира отдыхал экипаж — пара холёных лошадок, запряжённых в карету. Кучер стоял рядом, на пороге трактира, курил и собачился с каким-то выпивохой. Словно специально дал им фору.

Они подбежали к карете. Декита запрыгнула на козлы, О’Коннор — за ней. Он подобрал вожжи, стегнул лошадей, и те с громким ржанием рванули по улице. Сидушка на миг ускользнула из-под задницы. Слишком резко! Декита вжалась в сиденье. Не слететь бы к чертям… Ладно, самой — не слетел бы этот дурень!

— Поймать их!

Уловив далёкий крик, Декита повернулась: к погоне присоединилась конница.

Над головой тут же прогремел выстрел. Грёбаный хлопок, заставивший всё внутри сжаться. Команда «марш» для задолбавшего тук-тук-тук!

А О’Коннор, похоже, ничего не услышал. Бледный-бледный, уставившись на дорогу перепуганным взглядом готовых выпрыгнуть из орбит глазищ, он вцепился в поводья. Напрягся, до дрожи в побелевших пальцах. И не только в пальцах — весь трясся. Машинально погонял и погонял лошадей.

Что, идиот, любишь приключения? Небось в детстве читал долбаные сказочки и представлял, как сам бы мчался на бодрых скакунах, рассекал бы воздух. Герой, чёрт возьми!

— Вон они, догоняют! — наконец заметив погоню, воскликнул О’Коннор. Надо же, очнулся, и без пощёчины!

— Я тебе больше скажу, они ещё и стреляют!

Лошади выскочили на широкую площадь. Разъярённые, они скакали так резво, что О’Коннор не мог их угомонить. Пытался управлять ими, пилот херов, но не смог — слишком вдарил по газам.

Люди разбегались врассыпную перед чокнутым экипажем. Карета дрожала и вздрагивала. Треск и стук колёс, соскакивающих с осей, смешались с гулом толпы. Тук-тук-тук в висках разошлось до космических масштабов — уже не шептало, а в панике орало: «Вот-вот всё рухнет, вы разобьётесь!»

Декита обернулась: с десяток преследователей стегали лошадей. И стреляли. По одному, хаотичными вспышками, раздиравшими поднявшееся над площадью облако пыли. Пара самых резвых, не стрелявших, вырвалась вперёд — остальные остались смазанной тенью.

Безликой и опасной. Вот-вот готовой поглотить.

Декита подпрыгнула — с новым рывком карета накренилась. О’Коннор чуть не слетел с козел — Декита схватила его под локоть. Вцепилась крепко-накрепко, удержала на месте.

— Ай, больно! — вскрикнул он, вырываясь.

Она не пустила. Ага, иллионская хватка — это больно, а попасть под колёса адской повозки — так, фигня!

— Заткнись и смотри, куда едешь!

Вовремя! Из неоткуда навстречу им выехала троица всадников — три крысёныша с ружьями на перевес. О’Коннор дёрнул поводья, лошади свернули в первый же переулок. Правильно, надо уходить дворами! На повороте карету занесло, она затрещала пуще прежнего. И едва выровнявшись, полетела по узкой улице с новой скоростью. Бешено. Неукротимо. Разбегайтесь, кто может!

Декита обернулась. За каретой, занявшей переулок чуть ли не во всю ширь, она не увидела преследователей.

Но услышала их голоса. Отчётливо:

— Прыгайте, парни!

Декита вскинула голову — на одной из крыш показалась пара солдат. Вооружённых, в боевой позиции. Хлопнул выстрел — в затылок полетели щепки.

Декита согнулась, закрыла голову.

И тут же выпрямилась. О’Коннор! Не ранен? Его не задело? Она посмотрела направо: к счастью, он всё ещё сидел рядом. Такой же бледный, нервно сжимавший поводья, но целый и невредимый. Просто весь взлохмаченный и обсыпанный щепками и деревянной стружкой. Фигня, жить будет.

Если будет смотреть по сторонам.

— Они наверху! Сворачивай!

О’Коннор направил лошадей в новый переулок, стегнул посильнее.

Голоса дышавших в спину преследователей внезапно стали громче. И ещё громче. И ещё. Солдаты приближались. С грохотом, как надвигается мощная волна. Сейчас ка-а-ак накроет — и всё, не всплывешь.

Пара-тройка всадников окружили карету. Непрошенные, мать их, гости!

Один вырвался вперёд. Краем глаза Декита заметила его, прижавшегося к ним слева. Его конь, сделав мощный рывок, поравнялся с экипажем.

— А ну стоять! — солдат достал пистолет, взвёл курок.

Над головой раздался тяжёлый грохот, и следом — приказ:

— Именем короля, остановитесь!

Декита подняла голову — на карету запрыгнул ещё один. Чёрт, уже двое!

Изловчившись, первый гадёныш заступил на козлы. Так не пойдёт! Декита подалась навстречу, вцепилась в пистолет и пнула солдата по коленям, столкнула к чертям.

А пистолет оставила. Скорее выстрелила по второму — и промахнулась. Солдат ухмыльнулся и, сохраняя равновесие, осторожно шагнул к ней. Лыбится, гад? Ну ничего, она сотрёт дурацкую улыбочку с этой красной рожи и…

Декита спустила курок. И ничего. Нет пуль!

О’Коннор вопросительно посмотрел на неё. А чего тут смотреть?

— Не сбавляй скорость! — она сняла плащ, кинула ему. — Не потеряй.

Подобрав юбку, взобралась на крышу. Едва выпрямилась — солдат прыгнул на неё. Декита оттолкнула его — жаль, не скинула. Устоял как-то! И потянулся за шпагой.

Надо нападать! Сейчас, пока силы равны, пока у обоих из оружия лишь кулаки. Древняя мудрость: если драка неизбежна — бей первым.

Декита набросилась на солдата, заехала по лицу. Кулаком, с размаху. Платье треснуло по швам — ветерок пощекотал оголившуюся руку. Ну конечно, без этого никак! Впрочем, к чёрту платье. Главное — гадёныш пропустил удар. Из смятого носа хлынула кровища — и прямо на алый мундир.

Солдат пошатнулся, но не слетел. Ну что за цепкий гад! Декита замахнулась, но он перехватил её удар. Молодец, что тут скажешь!

Ловкая подсечка выбила опору из-под ног — Декита упала и растянулась на крыше. Солдат навалился сверху. Припечатал всем весом, заломил над головой руки. Она дёрнулась, попыталась сбросить его откормленную тушу. Не получилось — как намертво приклеился. Затрясла головой, в надежде скинуть с лица хотя бы колющие глаза волосы — тоже тщетно.

В слепую, со всей дури ударила ногой. Интуитивный прицел сработал идеально — прямо в пах, точное попадание. Получай, ублюдок!

— Проклятая стерва! — завизжал солдат, подскочив на месте.

Стерва? Та, которая защищается? Декита вынырнула из-под противника. Смахнула с лица бесячие пряди. И снова заехала ему по роже.

Солдат в долгу за разбитый в хлам нос не остался — схватил её за волосы, дёрнул назад. Да так сильно, что аж искры из глаз. Острая боль пронзила затылок, Декита заорала. Чёрт, запрещённый приём!

Она попыталась вырваться, а нифига — солдат вцепился в волосы мёртвой намертво. И потянул за них, вновь сбив с ног. Вновь припечатал к крыше. Так разозлился, что ли? Откуда такая сила у землянина?

Вдруг напор ослаб — карету повело, и она подпрыгнула, наверное, наскочив на камень. Извернувшись под противником, Декита обернулась: О’Коннор отпустил вожжи и уже собирался лезть к ним. Идиот, без управления они же мчат чёрт знает куда!

А хотя, понятно куда — в стоявший посреди улицы роскошный экипаж, запряжённый белоснежной четвёркой. Летели прямо на них, на всей скорости.

Всё, приплыли — убьются сейчас и никакая виселица нахер не понадобится!

— Осторожно! — Декита кивнула на дорогу.

О’Коннор опомнился, подобрал вожжи. Непослушные лошади забрыкались — грёбаную трещётку на колёсах опять затрясло! — но пошли вправо.

Секунда, одна, решающая секунда… Декита затаила дыхание. Солдат, должно быть, тоже — обмяк, почти не держал её. Страшно? Нечего было лезть к отбитым напрочь!

Проскочили! Промчались в жалких сантиметрах от экипажа. Как же рискованно!

Карету занесло — левая сторона оторвалась от земли. Внезапно стало совсем легко и свободно — солдат отпустил, вцепился в корпус. Перепуганный хлеще О’Коннора. И с глазищами побольше. Растерялся? Получай под зад! Замахнувшись, Декита столкнула солдата.

Красный мундир исчез в облаке пыли — точно растворился.

Порадоваться не успела — О’Коннор не дал.

— Эдисон, осторожно!

Смахнув с лица настырно тянувшиеся к глазами волосы, Декита повернулась: на пути — каменная арка с низким потолком, и они вот-вот въедут внутрь! Три, два, один…

Мелькнула каменная стена. Декита схватилась за выступавшую балку, потянулась, перекинулась через хрупкую ограду.

Сидевшая на веранде за вечерним чаем пожилая чопорная пара не ждала гостей. Тем более взлохмаченную девку в порванном пыльном платье. Седой господин с жёнушкой синхронно охнули и пороняли чашки. Звон разбитой посуды прозвучал свистком на старте.

Внимание, марш! Декита вскочила на ноги, оттолкнула окружившую её прислугу, рванула вперёд. Напролом снесла преграду — плетённый чайный столик — увернулась от полетевшей в спину тарелки, ускорилась, услышав внизу топот копыт и уже знакомый треск.

У самого края веранды она, зажмурившись, на бегу перемахнула через перила. Опора исчезла из-под ног. Сердце замерло.

А потом застучало с новой силой — секунды свободного падения закончились во внезапных объятиях. Чьи-то руки поймали, притянули к себе. Декита открыла глаза: да что ж такое то, О’Коннор опять выпустил вожжи!

Декита оттолкнула его. Малость не рассчитав — чуть не спихнула ко всем чертям. Ничего, поделом!

— Идиот, лошади!

Она подобрала поводья — они летели прямо на торговую лавку! — и свернула в первый же поворот.

Лошади резко остановились, встали на дыбы в тёмном узком проулке. Пыль поднялась столбом, защипала глаза. В горле запершило, точь-в-точь кто-то пощекотал изнутри. Декита подавила кашель.

Ни черта не видно. Кроме грёбаной стены перд носом. Всё, финиш!

— Бежим! — подобрав плащ, проворно накинув его на плечи, она соскочила с кареты. О’Коннор — за ней, не то кашляя, не то задыхаясь.

Декита взяла его за руку. Давай, задохлик, надо быстрее-быстрее-быстрее убираться отсюда!

Нет времени на раздумья. Нет времени даже чтобы перевести дыхание. Или хотя бы смахнуть прилипшие к вспотевшему лицу волосы — пора бежать!

Поздно: над ухом щёлкнули взведённые курки. Завеса пыли развеялась — на них в упор глядели дула ружей.

Декита попятилась к карете, дёрнула О’Коннора за собой. Пальцы против воли впились в его ладонь. Стиснули её до боли. Как проклятый таймер. Или компас.

Но О’Коннор даже не пискнул — сам сжал её руку в своей. Встал между ней и солдатами.

Декита закатила глаза. В защитника решил поиграть? Захотят солдаты расстрелять их на месте, здесь и сейчас — ничто и никто не поможет. Теперь-то точно финиш: они окружены, враги — вооружены.

Чертовски слабая позиция.

Глава 4. Новая-старая проблема

Голова шла кругом, точно Томас не стоял на твёрдой земле, а всё ещё мчался с бешеной скоростью на трясущейся карете. Пыль колола глаза. И драла горло — да так, что ни вздохнуть, ни выдохнуть. Отступившая тошнота не вовремя напомнила о себе, но блевануть бы тоже не получилось — глотку точно свело болезненным спазмом.

И самое ужасное — куда ни глянь, отовсюду на него в упор смотрели дула ружей. Одно-два-три-пять-десять… хоровод мелких чёрных дыр. Настырно заглядывающих в душу и по-любому чувствующих страх. Слившихся в один сгусток тьмы, вот-вот готовый поглотить и задушить.

Вот-вот солдаты спустят курки. Вот-вот прогремят выстрелы. Вот-вот случится старое-доброе «вспышка — грохот — разряд — мрак, холод». Вот-вот всё кончится, трепыхающееся сердце замрёт навсегда, мысли оборвутся одним движением руки, спустившей курок…

Так стреляйте! В спёртом воздухе, пропитанном тревогой, порохом и пылью и так нечем дышать — не мучайте, пусть всё закончится быстрее!

В конце проулка под звонкое, до боли в ушах, цок-цок-цок от лошадиных копыт показался размытый силуэт всадника. Силуэт приближался, надвигался как в заме-е-едленной съёмке.

Оглушительное «цок» в последний раз стрельнуло в виске — догнавший их командор остановил своего белоснежного скакуна. Он — весь из себя важный, даже шляпа у него не покосилась! — не спешился.

— Вы арестованы! — командор посмотрел на Томаса свысока. С мерзкой злорадной ухмылочкой, и что реально жутко — глаза в глаза. Так, будто рядом больше никого не было. Ещё и… подмигнул?

Отстойный выбор из двух зол: решай, с кем играть в стрёмные гляделки, с командором или с ружьями!

— Именем Его Величества короля, ты обвиняешься в сговоре с пиратом Ричардом Шандоном. Повторю: завтра в полдень тебя повесят. Приговор окончательный.

Сговор с Шандоном? Да они рехнулись! Какая ирония — не в одной вселенной, так в другой Шандон его убьёт. Не пристрелит, так приведёт на виселицу, какая разница. Офигенно!

Томас попятился. Земля чуть было не ушла из-под ног, но Эдисон крепче перехватила его похолодевшую руку. Сжала так, что раненную ладонь аж защипало. На удивление, приятно — боль отрезвила.

Один, перед местным копом со взглядом маньяка, ты ничто, но двое — уже целая команда!

Томас вскинул голову. Хочет гляделки? Будут ему гляделки!

— Вы казните меня без суда? — Вопрос прозвучал неожиданно дерзко. И неожиданно твёрдо. Пускай!

Мерзкая ухмылочка снова расползлась по вытянутому лицу командора.

— Тебя взяли с поличным. По распоряжению губернатора Ямайки этого достаточно, чтобы повесить тебя без суда, — тот говорил медленно, кайфуя от каждого слова. А потом повернулся к солдатам и небрежно бросил им: — Уведите их в крепость.

Хватка Эдисон ослабла — пара солдат взяли её под локти и, угрожая ружьями, оттащили от него. Она не то чтобы не рыпнулась — даже бровью не повела. Только сурово зыркнула на них исподлобья.

Пронзительный щелчок резанул слух, Томас встрепенулся — и у него на запястьях замкнулись местные наручники.

Солдаты сжали заломленные за спину, скованные руки. Сейчас и правда закинут на шею петлю и… Нет-нет-нет, это не конец, всё не может закончиться так! Так просто нельзя — нельзя сдаваться. Надо бороться. Надо бежать. Всё что угодно — только не стоять на месте!

Томас засопротивлялся. Попытался вырваться — и в спину прилетел размашистый удар чем-то твёрдым. Опять. Тупая боль растеклась по телу, согнула пополам.

Командор спрыгнул с коня. Вальяжно шагнул к нему — ну да, ему торопиться некуда, не его завтра повесят! — и резко вцепился в ворот рубашки. Не церемонясь, дёрнул на себя и вниз. И, наклонившись, прошептал на ухо, по-ирландски — без ошибок, хоть и с лютым акцентом:

— Не дури, О’Коннор. Забыл нашу прошлую встречу? Я могу напомнить. Предпочтёшь провести последние часы как мужчина? Или как портовая шлюха?

От тёплого дыхания, пощекотавшего висок, по спине пошли мурашки.

Командор назвал его по фамилии. Командор знает его двойника. Похоже, даже слишком близко. Мерзкая ухмылочка вдруг заиграла другими красками… Господи, во что он вообще ввязался?!

Томас тряхнул головой. Сбросить крепко державшую его руку не смог — командор только сильнее стиснул пальцы.

— Прекрати! Угомонись! — сбоку донёсся голос Эдисон.

Томас покосился: раскрасневшаяся, готовая растолкать солдат и ломануться в драку — а Эдисон, оказывается, ещё как может навалять! — она замерла на месте, в секунде от рывка.

Командор разжал пальцы-тиски так же внезапно, как и сомкнул их. Достал из кармана мундира дельту и, хмыкнув, нацепил её на мешковатую рубашку.

— Пусть все видят: мы поймали очередную шавку Шандона.

Опять Шандон? Издевается?!

Командор вернулся к оставленному скакуну, вскочил в седло. Брезгливо смахнул с мундира пыль, по-пижонски поправил съехавшую шляпу и отдал приказ:

— Уведите их сейчас же!

Солдаты грубо подтолкнули следом за поскакавшим лёгкой трусцой командором.

Первый шаг дался большим трудом — ноги отказывались вести к смерти. Но, поймав взгляд Эдисон «я-сейчас-вырвусь-и-втащу-не-солдатам-а-тебе», Томас заставил себя сойти с места. Не упираясь, не дёргаясь.

Огрести на десерт ещё и от иллионки — так себе перспектива.

Попался — значит, попался.

Попался — значит, через силу переставляй чуть ли не онемевшие ноги. Под конвоем иди по улицам городка — тем самым, которые совсем недавно рассматривал с таким восторгом. Смотри под ноги в надежде не встретиться глазами ни с кем из толпы зевак, провожавших громкими проклятиями. А то и вовсе — плевками.

Всё, кончились гляделки с симпатичными девчонками — остались только ружья и шаловливый командор.

Томас опустил голову. Да уж… Мог ли он, утром попивая кофе вместе с Тесс, представить, как, где и с кем закончит день! Одно угадал — побегал сегодня на славу, перевыполнил план на выходные.

С одним «но»: бежать планировалось за мячом, не от альтернативных копов. Чтобы под ногами — не пыль старинных улиц, а мягкая трава, зелёная-зелёная. Перед тобой — не загнавший в ловушку тупик, а чужие ворота. Чтобы уверенно обвести защитника, выйти на вратаря и полететь вперёд со всей дури. Быстро-быстро, оставляя позади опомнившихся соперников — не наступающих на пятки солдат.

Чтобы на миг всё утратило смысл — всё, кроме скорости. Чтобы не было душащего страха — только ощущение свободы. И азарт — лёгкость и приятная дрожь.

И чтобы никакой маячившей на горизонте петли. Ни себе, ни Эдисон — вовсе случайной жертве, не виноватой в чужой дурости.

Внутри всё сжалось, заныло, точь-в-точь совесть стала грызть буквально. Как вообще так вышло? Как он так накосячил с этим письмом?

С одной стороны, логично: поверил первому встречному — жди внезапностей, в том числе — подстав. А с другой, что, если бы этому мистеру Пью реально была нужна помощь, а он бы просто прошёл мимо?

Вечная проблема — хотел как лучше, а получилось как всегда.

Совесть кольнула злее: не то же самое случилось на «Форварде»? Там Томас тоже хотел как лучше. Подумал, что ему по силам справиться с Шандоном, возомнил себя спасителем, а на деле — ничего не смог сделать. Только сам чуть не погиб и усложнил друзьям жизнь на М134 — стал обузой, лишний раз помотал им нервы.

В спину прилетел новый толчок. Брыкаться Томас не стал — поделом. Лучше бы вовсе офигачили по затылку и выбили одним махом всю дурь! Или хотя бы оглушили — уж лучше туман в башке, чем несмолкающее «что, если».

Что, если бы тогда он послушался советницу Джонсон? Если бы проигнорил сообщение Шандона, явно завлекавшее в ловушку, и не попёрся бы ни в какую транспортаторную в одиночку? Может, с советницей они бы остановили мятежников? Может, у неё уже был какой-то план, а он со своей самодеятельностью просто не дал ей воплотить его в жизнь? И обрёк команду на гибель…

Томас прикусил губу, до металлического привкуса во рту. Плевать на кровь — это мелочи. Не смертельно. Ничто в сравнении с разбушевавшимся внутренним голосом. Который всё подкидывал и подкидывал дровишек в давно горящий, но так и не потухнувший костёр.

Сколько раз эти мысли терзали его? Сколько раз Томас видел во снах лица старых товарищей, и в кошмарах — гибель «Форварда», как тот разорвало аномалией в щепки? Сколько выпил алкоголя, таблеток и всякой дряни, пытаясь если не залить этот огонь, то хотя бы ненадолго забыться?

Увы, подававший надежды кадет из офицерской семьи, гордость родителей и тётушек-дядюшек, на поверку оказался глупым, самоуверенным мальчишкой-без-пяти-минут-торчком…

… который всё же нашёл в себе силы жить дальше. Не сразу, но нашёл. И даже на новые мечты хватило. И новые приключения.

Томас сделал глубокий вдох. В лёгкие ворвался прохладный воздух — солёный и свежий-свежий. Приводящий в чувства. Томас поднял голову, сощурился — людные улицы Порт-Ройал остались далеко позади, здесь шумело только море. Окрашенное во все оттенки красного-бордового-розового уходящим за горизонт солнцем.

Мягкий свет закатных лучей пощекотал глаза. И своим теплом легко коснулся щеки, приласкал. Да так, что Томас не сразу заметил возвышавшуюся над скалистым берегом крепость — сегодняшний ночлег.

Этот день — теперь тоже прошлое, а загоняться о прошлом по большому счёту напрасно, его всё равно не изменить. Другое дело — будущее.

Как там Тесс учила, «безвыходных ситуаций не бывает»? Не доверять ей причин нет: врач, умудрившийся с минимальным набором медикаментов спасти дурного пациента на безжизненном ледяном планетоиде на отшибе галактики, знает, о чём говорит!

Надо взять себя в руки. Полной грудью вдохнуть морской воздух, надышаться им, пока петля ещё не затянулась на шее. И улыбнуться, хотя бы самыми краешками губ, просто чтобы на душе стало легче — раз уж ведут его ещё не на эшафот.

Пока он жив, пока у него есть эти несколько часов до полудня — целая ночь и даже больше, на минутку! — рано опускать руки.

Томас обернулся: Эдисон шла рядом — вроде спокойная и послушная своим конвоирам, но всё равно какая-то дёрганная. Всё оглядывалась, будто что-то высматривала, оценивала, прикидывала. То и дело едва уловимо хмыкала или хмурила брови.

Не похоже, чтобы она сдалась… Скорее притаилась перед прыжком, взяла разгон.

На душе стало легче. Останутся одной командой — и у них всё получится!

***

Каменные стены поглотили свет и тепло. Привет, тьма, «старый друг».

Томас зябко поёжился. Холод сковал по рукам и ногам почище любых наручников, пронизывающая до костей сырость бросила в дрожь почище любой паники. Всё внутри сжалось в трясущийся комок. А вокруг — только решётки, решётки, решётки! Даже на мелком окошке под потолком — железные прутья перечеркнули единственный проблеск света. И надежды.

Прежде чем запереть в камере, солдаты обыскали их. Отобрали таймер, деньги. Правда, с компасом командор пожалел Эдисон: бедняга и так вся напряглась и раскраснелась, пока солдаты лапали её и лазили по карманам, но когда они потянулись к кулончику… Казалось, у Эдисон пойдёт пар из ушей. И вообще, она сейчас плюнет на угрозы и ка-а-ак вырвется, ка-а-ак надаёт всем!

— Оставьте ей компас, — получив таймер и деньги, он жестом остановил солдат. — Рано или поздно мы и её повесим, и я хочу, чтобы люди знали — мы казнили Бирменгемскую ведьму собственной персоной. На сегодня вы свободны.

Прекрасно. Но таймер…

В глазах зарябило — мир окончательно зачеркнула решётка. Неприятно капец, пускай весь мир и свёлся к темнице и довольной физиономии командора. Маньячный взгляд которого в полумраке заблестел особенно жутко.

Проводив растворившихся во тьме коридоров солдат, командор упрятал монеты в карман и стал рассматривать таймер. С интересом повертел его в руках, потрогал все кнопки. Блин, хоть бы он ничего не нажал!

— Что за дьявольский прибор? Отвечай, ведьма!

Эдисон вцепилась в решётку. Ух, того гляди, погнёт!

— Сэр, я не ведьма, вы ошиблись! Я учёная, это моё изобретение, отдайте, оно не безопас…

— Учёная? Ты? Женщине не дано познать науки!

Глаза Эдисон округлились. Она офигела настолько, что аж выпустила из рук железные прутья. И тут же сжала кулаки. Да ладно, неужели с историей у неё всё настолько плохо?

— То, что я женщина, не делает меня ведьмой!

Забавно, случись похожий диалог где-нибудь на рынке, хотя бы с тем же токсиком-продавцом яблок, посмеяться можно было от души. Только здесь, среди глухих стен, так и пахнущих сыростью и смертью, было совсем не до веселья…

Так, отставить панику! Не пора ли познакомиться и с местной Декитой Эдисон?

Томас шагнул к решётке, схватился за прутья, подался вперёд.

— Командор, вы обвиняете эту девушку голословно. Это клевета, недостойная офицера!

— Голословно? — командор раздражённо повёл плечом. — Ты рехнулся!

— Тогда расскажите, в чём её вина.

— В колдовстве! — он ткнул пальцем на Эдисон. — Она еретичка и гелиоцентристка. Она отвергает законы и традиции, считая себя умнее учёных мужей. Она — женщина, но смеет лезть в вопросы науки, носить мужское платье и подрывать веру в церковь. Но главное: два года назад она обнародовала свои вздорные труды в Бирмингеме, за что её судили и повесили, как ведьму. И что же, сам Дьявол вернул её на землю! Видать, даже в аду её не стерпели.

Томас усмехнулся. Пожалуй, на Эдисон и правда никакого терпения не напасёшься. Ни ангельского, ни дьявольского.

Эдисон выслушала «свои» обвинения молча, гордо задрав нос. И правильно — с таким-то крутым двойником!

— С завтрашнего дня начнётся судебное разбирательство. Молись, чтобы оказаться невиновной, — командор оскалился на неё, но быстро отвязался. Повернулся к Томасу. Расплылся в своей любимой ухмылочке. — А ты… Какая дурость: бегать от виселицы в Ирландии, но попасться на Карибах. Сдохнуть вдали от дома, как пиратская подстилка… — Он выдержал паузу, будто подбирая издёвку побольнее. — Ты самый жалкий революционер из всех, кого я казнил.

И промахнулся.

— Вы меня ещё не казнили, — Томас пожал плечами.

— Дело времени, каких-то часов, — командор пожал плечами в ответ. Дразнится? Красавчик, легко выпендриваться перед заключённым!

Уходя следом за солдатами, он на последок бросил насмешливо-задумчивое:

— От судьбы не уйдёшь, О’Коннор.

— А я не верю в судьбу.

Бред. «Суждено-не суждено» — оправдание бездействию.

Командор хитро прищурился.

— Не судьба ли это, при стольких возможностях подохнуть, подохнуть всё же из-за Шандона?

Томас отшатнулся от решётки. Напускная беспечность исчезла. Нашёл же куда ужалить! Как?! Откуда он… мысли прочёл?

Чьи-то руки схватили за рубашку, развернули. Оп — и ещё одни стрёмные гляделки. С взбешённой Эдисон, решившейся выпустить пар, стоило им остаться наедине.

— Ты нахера ему огрызался? Нахера? — зашипела она, встряхнув за плечи. — Бессмертный? — и ещё раз. — Всё, допрыгался, тебя завтра повесят! — и ещё. Чуть ли не припечатав к стене. Полегче! — Угомониться, усыпить их внимание? Не-е-ет, мы будем выделываться! Да мы знать не знаем, какие у них тут порядки, законы. — Цепкие пальцы смяли ткань. Эдисон перестала ёрничать, в её тоне больше не звучало ни нотки язвительности. Только… страх? — Может, он свернул бы тебе шею в этом тупике и всё, и ничего бы ему не было — преступник сопротивлялся, преступника ликвидировали! И я бы ничего не сделала, ничего!

С каждым новым выпадом её крик шёпотом всё сильнее и сильнее напоминал начинающуюся истерику.

— Успокойся… — Томас попытался обнять её за плечи.

— Успокойся? — Эдисон увернулась. — Не я там дёргалась, как припадочная, кретин! — и резко разжала руки, оттолкнула.

Она смахнула с красного лица спутанные влажные пряди, одёрнула задравшийся край плаща. Глубоко вздохнула, запустила пальцы в волосы, малость поправила «гнездо».

— Ссанного часа не прошло, а ты успел вляпаться в дерьмо. Что ты натворил?

Все оправдания, вертевшиеся на языке, позабылись. Да и что тут говорить? Он дурак, усложнивший и так непростую ситуацию. Эдисон имеет полное право злиться. Даже если размажет его по стене будет права.

— Прости…

— Что. Ты. Натворил.

Гневный взгляд исподлобья орал «засунь эти извинения себе в задницу!», и спорить с ним не хотелось.

— Мне предложил работу один мужчина в порту, доставить письмо.

— И ты ничего не заподозрил? — Эдисон аж задохнулась от возмущенья.

Да, не заподозрил. Растрогался, идиот.

— С чего бы? Он сказал, что это письмо его пропавшего сына, которое нужно срочно доставить его жене. И клянусь, он так искренне это говорил! — Томас опёрся спиной о стену, опустил голову, закрыл лицо руками. Как этот Пью так попал, прямо в яблочко? — Я аж своих родителей вспомнил. Подумал, вот было бы здорово, если бы и им кто-то тогда… ну, после «Форварда», передал бы, что я жив… — Томас сделал глубокий вдох и, разведя руки в стороны, на выдохе добавил: — Просто решил, раз у нас так не случилось, пускай у этих людей всё сложится. Прости, я не знал, что всё так выйдет…

— Не знал? Да ты и с дельтой ничего не знал. Ну как, полежала она у тебя в кармане? — Эдисон ткнула в дельту. — И что теперь? Таймер мы просрали, ты для них стопроцентный преступник, а я — ведьма! — перечислила она, загибая пальцы.

Фыркнув, Эдисон плюхнулась на кучу накиданной у стены соломы — должно быть, кровать на последнюю ночь — протянула свои длиннющие ноги, скрестила руки на груди, сердито уставилась на решётку.

Желания садиться рядышком, на грязный пол — или на эту «подстилку», по-любому прятавшую армию клопов и тараканов — не было ни капли. Понятно дело, всю ночь не проспишь, рано или поздно придётся засунуть брезгливость куда подальше. Но лучше поздно.

Томас устало потёр глаза. Блин, как всё… по-идиотски вышло. Просто комбо — поставить разом под угрозу жизнь, свободу и возвращение домой!

— А я думал, это будет скучный месяц. — Нервный смешок вырвался против воли.

Эдисон отвлеклась от решётки.

— Скучно было в архиве? — она изогнула бровь. — Ну-ну, зато ждать казнь весело.

Да, обхохочешься. Со стендапом от командора так вообще надорвёшься. Жаль только, «смех продлевает жизнь» тут не сработает.

Каменные своды давили. Грозно нависали над ним — массивные и в то же время того гляди готовые рухнуть как хрупкий карточный домик и похоронить под обломками. В тесной камере, несмотря на холод, не было ни намёка на свежесть — плесень душила не хуже пыли. Бодрящий морской воздух не спасал — казалось, толстые стены поглотили и его. Поглотили и в замен выдали блевотный запах сырости. О близости моря напоминал только плеск воды. Монотонный, как тиканье часов. Отсчитывающих время до казни.

Томас повернулся к окошку — увы, слишком высоко. С его ростом в метр-восемьдесят-шесть не дотянуться, не выглянуть подышать свежим воздухом или оценить обстановку вокруг крепости. Можно только полюбоваться на небо в клеточку.

Что ж, однозначно лучше считать бледные звёзды, чем бившихся по углам пищащих крыс.

Если время в параллельных вселенных идёт параллельно, то, должно быть, на GMV-96 уже тоже опустилась ночь. Пацаны закончили матч, всей толпой повалили в единственный на базе бар — кто отмечать, кто «зализывать раны». А может, они вовсе откатали ничейку и пьют за «победила дружба» — было бы очень в духе капитана устроить примирительную тусовку. Наверное, они уже угомонились, пришли в себя и теперь с ненадолго трезвыми мозгами разбирают игру, обсуждают удачные моменты, лучшие удары, делают работу над ошибками. Живо, бурно, эмоционально. Под пивко спорят, смеются, стебут друг друга, извиняются за косяки и планируют новые игры. Может, и матерят его за то, что так безответственно прогулял игру, даже никого не предупредил. Ох, знали бы они, как всё вышло на самом деле…

Томас должен быть с ними, во всём этом движе. А если не в нём, то гулять с Тесс по ночной GMV-96. Любоваться первыми звёздами в чистом небе, не перечёркнутом железными прутьями. На эмоциях делиться впечатлениями с игры, не испытывать вину за свою дурость. Слушать рассказы Тесс о космических путешествиях, о дальних планетах, о самых смелых теориях тёти Джо — не упрёки Эдисон, колющие не резкостью, а своей справедливостью.

Должен настраиваться на новую трудовую неделю, на смену в архиве под руководством мистера Спока. Не прозябать в сыром вонючем клоповнике, ожидая виселицу — глупую, бестолковую, бесславную смерть.

Томас опёрся на стену согнутой рукой, уткнулся лбом в локоть, закрыл глаза. Башка раскалывалась. То ли в камере в самом деле не хватало воздуха, то ли целый день неожиданной голодовки дал о себе знать, то ли это всё потряхивало от дурацкого Скольжения. А может, и всё в месте.

— А мог бы, кстати, убежать, если бы не затупил, — издёвка Эдисон донеслась будто эхом, откуда-то издалека.

И осознание, что она имела в виду, пришло с опозданием. То есть… надо было скрысятничать и воспользоваться её падением?

Томас оторвался от стены, посмотрел на Эдисон. Стерва, казалось, замерла на месте, вообще не двигалась — сидела всё в той же позе, скрестив руки на груди. Точь-в-точь притаившийся подле наивной жертвы хищник. Что, всё-таки надумала напасть и добить?

— Э-э-эдисон, ну нельзя же так плохо думать о напарнике, даже обо мне! — он откинулся спиной на стену. — Ещё раз, мы вместе вляпались в это дерьмо. И выбираться будем вместе. Мы команда.

Эдисон закатила глаза. Хотя, ждать от неё другой реакции было слишком наивно. Спасибо хоть, не налетела с кулаками.

— На этот раз в дерьме только ты. Моё-то положение не так критично, — как будто беспечно отмахнулась она. И поёрзала на месте. Ага, «не критично», а сама тоже на нервах. — Так что и шевелить мозгами тебе. Если тебе вообще есть, чем шевелить. Давай, выкручивайся!

Томас молча кивнул. Эдисон права, сотню раз права. Он вляпался — ему и выкручиваться.

Утро обещало жизненный экзамен без права на ошибку.

Глава 5. Целая ночь и даже больше

Декита села перед решёткой. Прикоснулась к дверце. Прищурившись, заглянула в замочную скважину.

Уже. В который. Раз.

Ну-ну, за последние пять минут ведь многое изменилось! Проклятая луна вот сжалилась и врубила свет поярче. А дурной мальчишка перестал метаться из угла в угол и мозолить глаза бесячей рыжей макушкой. Ещё один заключённый, прятавшийся во тьме коридоров и время от времени поднимавший нечленораздельный вой, наконец заткнулся. Как же — всё для неё!

Да уж, денёк выдался: проснулась перспективным астрофизиком, а спать ляжет ведьмой с того света. Потрёпанная, голодная, злая. В перепачканном и вонючем местами тесном, местами уже рваном платье. Осуждённая за чужие попытки в феминизм, лишившаяся изобретения всей жизни и возможности вернуться домой — список антидостижений можно продолжать до бесконечности.

Злилась внезапному Скольжению в паре с сопливым кадетом? Думала, хуже быть не может? Ха-ха, вот проблемы двойников на сдачу, получи-распишись!

Хорошо, если к её безобидному придурку не приплюсуется местный, агрессивный. Ирландия Ирландией, но Харрисон не удивился мамкиному революционеру на Карибах — есть о чём побеспокоиться.

Декита украдкой посмотрела на О’Коннора: идиот всё мерил камеру шагами. Бездумно, потупив невидящий взгляд в пол.

Это же так сложно, сесть и сидеть на жопе ровно! Лёг бы уже спать: толку от него было ноль, так ещё и нервные шаги сбивали с мыслей — в принципе спутанных. Да и банально, после Скольжения и погони, забравших и без того скудные силёнки, отдых ему бы не помешал.

Впрочем, Деките тоже. Как минимум хотелось поужинать — то и дело урчащий живот отвлекал не хуже, чем шаги и вздохи.

Она отвернулась обратно к двери — чёрная дыра от замочной скважины по-прежнему не пускала за горизонт событий.

Декита ударила кулаком по решётке — металлический звон пронёсся по коридорам и отозвался протяжным эхо. Крепко перехватив дрожащие железные прутья, Декита остановила их. Глубоко вдохнула и выдохнула, уткнувшись лбом в дверь.

Раз уж ей выпала честь думать за двоих, надо успокоиться. Сосредоточиться. Ухитриться в потёмках и безо всяких приспособлений вскрыть проклятый замок, улизнуть из этой клетки. Пробежаться по коридорам, каким-то чудом остаться незамеченными. Вырваться на крепостную стену — надо же, их как на зло посадили в самую задницу, подальше от выхода! — и прыгнуть морю в объятия.

Разве что с последним не должно возникнуть проблем: ещё по пути сюда Декита подметила — они окружены водой, от неё никуда не деться. К счастью.

Она вцепилась в болтавшийся на шее компас, прижала к груди. Если и довериться кому-то, то только морю.

А потом уплыть как можно дальше от крепости, нахер забыть её, как страшный сон! Выйти на берег, скрыться в тропических лесах, увести О’Коннора от города. В одиночку вернуться за таймером — время ещё есть, спланировать кражу успеется, если безмозглые крысёныши Харрисона не поотрывают все кнопки прежде, чем она соберётся на дело.

И всё, к чёрту Порт-Ройял, к чёрту всех ведьм, революционеров и пиратов, не хватало впрячься в чужую войну! Уж лучше скоротать оставшиеся дни, бомжуя в лесу, и скорее домой — в мир, где победили свобода-равенство-братство. Актуальные для всех — даже для женщин и ирландцев.

Декита отстранилась от решётки, посмотрела снизу вверх на замок. Нахмурилась. Ну, вскроет она его, а смысл? Есть одна переменная, которая всё равно пустит под откос её план, и без того «надёжный, как вулканские часы» — О’Коннор. У него же что ни действие, так непредсказуемое, мать его, явление!

По закону подлости выяснится, что придурок не умеет плавать. А если и умеет, то прыгать никуда не станет — заупрямится и полезет на баррикады. От него и не такое ожидать можно. Почему бы и нет? Что может быть веселее и романтичнее путешествия в параллельную вселенную? Разве что устроить переворот в альтернативном мире и сдохнуть в альтернативной петле!

Так или иначе, О’Коннор что-нибудь выдаст. Это константа. Грёбаная аксиома.

Поднявшись на ноги, Декита отряхнула платье, плащ.

О’Коннор наконец угомонился: стоял под окошком и таращился на неё. Бойко, больше не пряча взгляд с видом обделавшегося на ковёр глупого котёнка.

Надо же. Неужели в его бестолковой башке нашлось, чем пошевелить?

Декита скрестила руки на груди. Давай, О’Коннор, удивляй!

— А что, если нам не сбежать, а отсрочить казнь? — начал тот, прежде чем она успела открыть рот. — На побег шансов мало. Но можно протянуть оставшееся время, попытаться…

Не договорил — сразу же заткнулся, едва вдалеке послышались шаги, и шугано прижался к стене.

С каждой секундой тяжёлое топ-топ-топ звучало всё громче, пока, вынырнув из темноты, как будто из-под земли, перед камерой не возник солдат. Он осторожно приоткрыл скрипучую дверцу и швырнул миску.

Спасибо, что не плюнул.

— Приятного аппетита, голубки, — приподняв шляпу, солдат отвесил дурацкий поклон. И пошёл прочь, что-то насвистывая себе под нос.

Декита покосилась на подачку. Какое-то дерьмо, размазанное по дну миски. И торчавшая из этой массы деревянная ложка. И всё.

Хоть бы воды дали, ублюдки.

— Эй, здесь на одного, а нас двое, — схватившись за прутья и подавшись вперёд, она окликнула солдата. — Дайте на двоих!

Крысёныш не притормозил, не повернулся.

— Он не успеет подохнуть от голода. Всё равно утром вздёрнут.

Его силуэт быстро исчез в темноте. Зато остался помноженный на эхо издевательский свист.

— Но сейчас он жив!

О’Коннор, казалось, позеленел от этих слов, чуть ли не готовый сползти по стенке.

Вот ему бы точно вода не помешала. И вообще, они не видели, что он из себя представляет? В тряпках не по размеру О’Коннор выглядел совсем дохлым — насчёт «не успеет подохнуть от голода» можно было поспорить.

Солдат ничего не ответил. Голос, свист и шаги утихли — растворились во мраке коридора. Так же внезапно, как и раздались.

Ну и пошёл он. Сами как-нибудь разберутся.

Декита уселась на солому, придвинула к себе еду. В тусклом свете луны тяжело было разглядеть, какой дряни им «щедро» навалили — тухляком не воняло, уже хорошо.

Мечты материальны, ага. Правда «заказывать», видимо, надо было конкретнее.

Декита взялась за ложку, попробовала — густая похлёбка из какой-то разваренной крупы и размоченных сухарей оказалась отвратительно вязкой, клейкой и абсолютно безвкусной. Но выбирать не приходилось — пришлось проглотить. И зачерпнуть ещё раз. И ещё. И ещё.

Дерьмовый ужин — тоже ужин. Для непутёвых путешественников с пустыми желудками и грандиозными планами — не худший вариант.

Тихий смешок отвлёк от еды. Декита подняла голову — убрав руки за спину и тупо уставившись куда-то в потолок, О’Коннор всё стоял у стены, хихикал. Фиг его знает, не истерически ли.

— Че смеёшься? — Декита с грохотом поставила миску на пол.

О’Коннор вздрогнул, точно очнулся.

— Да так… догонялки наши вспомнил, — он улыбнулся, поджал губы. Видно, держался, чтобы не заржать во весь голос. Прелесть, никаких истерик, только старый добрый идиотизм. — Пару раз я чуть было не потерял штаны.

Декита закатила глаза. Да уж, обхохочешься. Стоило ли ради этого отвлекаться от еды? Вряд ли. Дрянная похлёбка и то большего внимания заслуживает, чем хихоньки-хахоньки.

Не, наверное, голожопый забег может быть смешным. При удачном исходе — не с тюрьмой и виселицей в качестве финиша.

— Надо было терять. — Декита подобрала миску. — Может, так и договорился бы с Харрисоном.

О’Коннор вскинул брови, улыбнулся ещё шире.

— Если не придумаю ничего лучше, завтра обязательно попробую.

Декита цокнула, стиснула ложку — чуть не надломила. Зря съязвила — ему, вон, теперь ещё веселее! Сейчас ка-а-ак разойдётся…

Но нет, худшее не случилось — О’Коннор утих. Вылупился на решётку и завис — не то призадумался, не то окончательно отключил мозги.

Второе казалось более вероятным.

И правильно. Долгой работы они не вывезут — случится «перегрев системы» и всё, пока.

— Харрисон — это же командор?

Декита замерла, поднеся ложку ко рту. Неожиданно.

— Ты что, не помнишь… а, точно.

Точно, О’Коннор же малолетка. Так, совсем зелёный новичок. Куда ему знать врагов «Энтерпрайза» в лицо.

— Чего не помню?

— Да было дело, длинная история. — Декита продолжила есть. Меньше всего хотелось пускаться в ненужные долгие рассказы и смаковать подробности старых приключений. Нахера ворошить прошлое, не имеющее к делу никакого отношения? В моменте дерьмо разгребать и разгребать! — И это неважно. Важно, что в этой вселенной вы знакомы. Что он тебе сказал?

Опустив ложку, она прищурилась, посмотрела на О’Коннора. Глаза в глаза. Хихоньки и хахоньки про гипотетический голожопый забег это конечно мило, но что насчёт реального диалога? Что-то дурень не смеялся, когда Харрисон страстно таскал его за шкирку!

И сейчас не стал лыбиться.

— Так, ничего особенного, ерунда, — отмахнулся он, слишком уж стараясь не подавать виду. — Я вот что подумал: бежать отсюда почти нереально.

Ладно, к чёрту Харрисона и все страсти, есть вопросы поважнее. Даже глючный мозг О’Коннора заработал — нельзя отставать.

Декита отставила миску — еду тоже к чёрту, пускай голод, нагулянный за день, не утих от пары ложек похлёбки.

Да и в конце концов, она с «командой» — нельзя давиться дерьмом в одиночку.

— Мы заперты здесь, и нам нечем взломать замок. И даже если мы его как-то взломаем, тюрьму охраняют солдаты. Мы безоружны, а у них — пушки и численный перевес. — О’Коннор отлип от стены, подошёл к Деките. Брезгливо скривившись при виде соломы, присел на корточки. Вот же чистоплюй! — Может, лучше подумаем, как нам отсрочить казнь и вернуть таймер? Нам ведь не принципиален побег — главное, остаться в живых и вернуться домой. Может, предложим Харрисону сдать Шандона? Назовём любую точку на карте и поставим условия — так и так, приведу к Шандону, если возьмёшь нас с собой. Двоих.

— И таймер.

— И таймер. Возьмём точку подальше отсюда, чтобы плавание затянулось. А там уже Скользим домой, как время придёт. И мы, живые-здоровые, возвращаемся в свою вселенную, — выпрямившись, О’Коннор восторженно всплеснул руками. И улыбнулся, такой довольный, тип «зацени, что придумал».

Нет, конечно, предложение, если сделать скидку его на авторство, — гениальное.

Но по факту — вариант рабочий, хотя рискованный. Очень и очень.

— А если Харрисон уже поймал Шандона? Или по какой другой причине откажется от «помощи»?

Нужен запасной план, обязательно. В идеале — вытащить бы мальчишку из этой проклятой тюрьмы и увести как можно дальше от Харрисона, чтобы наверняка.

Задача номер один: вернуть таймер до обратного Скольжения, дедлайн — шестнадцать суток. Задача номер два: спасти О’Коннора от виселицы, дедлайн — утро. Приоритет очевиден.

О’Коннор призадумался. Свёл брови у переносицы, подпёр голову рукой.

— Ну хорошо. Они приняли нас за наших двойников? Так давай подыграем им. — Он встал напротив Декиты. Заговорил на удивление уверенно. На удивление настойчиво. — Сдадим ему не Шандона, а моих друзей-революционеров. Может, я прибыл сюда не с пиратами тусоваться, а в интересах революции. О, так даже лучше! — рассуждая вслух, О’Коннор подхватил собственную идею. Весь оживился, аж глаза загорелись. — Он назвал меня по фамилии дважды. Тогда, по-ирландски, и здесь, когда мы остались одни. При солдатах — обвинил лишь в связях с пиратами. Как будто он и не знает моего двойника, как будто я для него ноунейм, как и для остальных. Заметила?

Декита кивнула. Заметила.

— Зачем он так? Почему хочет скрыть от своих людей, что «я» — не пират, а революционер? Хочет побыстрее от меня избавиться и казнить без суда и следствия? Ну, другого Томаса О’Коннора. Харрисону есть чего бояться? На этом мы его и подловим! Может, у них тут угроза какого восстания? И помощь мятежника, готового сдать своих, была бы не лишней?

Не сдержавшись, Декита присвистнула. Зашибись, пока она думает, как свалить подальше от всего этого карибского дурдома, О’Коннор собирается посерьёзнее в него вписаться!

Допрыгается. Играть революционера — заведомо проигрышная стратегия. Не на виселице сдохнешь, так на баррикадах. Или как предатель пулю словишь от разгневанных «своих». Или вовсе вскроется, что кто-то тут самозванец, и вот тогда…

Нет, ну их нафиг эти спектакли. Влезть в чужие шкуры и решать чужие проблемы — вариант, рассматривать который можно исключительно как запасной план. И то, на самый-самый-самый крайний случай.

— Ты же понимаешь, что это блеф чистой воды? Мы ничего не знаем о политической обстановке в этой вселенной, ни-че-го! Хочешь поиграть в революционеров и пиратов? Пожалуйста. — Декита развела руки в стороны. — Но я не хочу разыгрывать перед ними дохлую ведьму, нам хватает проблем и без этих игр. Я хочу вернуться домой сама и вернуть домой тебя. Желательно целого и невредимого.

Только попробуй верни их обоих домой, когда и в карманах, и в башке — пустота, и вдобавок дурацкий О’Коннор хочет новых приключений на одно место. Вот где, оказывается, настоящая задачка со звёздочкой!

Хотя нет, эта — уже с целым созвездием.

Декита схватилась за голову, помассировала вновь застучавшие виски — даже бегать не пришлось для проклятого тук-тук-тук! Поправила упавшие на лицо волосы, убрала крупную прядь за ухо. Исподлобья зыркнула на О’Коннора — в надежде, что до него дошло.

— Я так-то тоже с Харрисоном ни во что не хочу играть. — Тот облокотился на стену. — Но у нас нет вариантов. И таймера тоже. Тупо сбежать — не выход.

Декита шумно выдохнула и, задрав голову, уставилась в чёрный потолок. Беспросветный как эта задница, в которой они оказались.

— Я понимаю, ты не хочешь всё усложнять, но мы уже попались, — продолжил О’Коннор, чуть ли не умоляя. — Нас уже приняли за наших двойников. Да и что… что, если у нас не получится завтра сбежать? — голос стал тише. Даже дрогнул. — Эдисон, они казнят меня…

И тогда придётся перейти к ненавистному запасному плану, уже без обсуждений.

Глюки глюками, но О’Коннор прав. Как ни крути, в стороне совсем уж остаться не получится. Нравится ей это или нет, но ни уже в деле. Вопрос лишь в том, насколько соваться в здешние разборки — аккуратно войти или с ноги ворваться в мир альтернативных политических интрижек.

И пока Декита борется с головной болью и думает над ответом, О’Коннор не должен расслабляться.

— Окей, готовься убеждать Харрисона. Продумай речь со всеми аргументами. И на всякий случай подготовь танец без штанов.

О’Коннор, ещё секунду назад готовый не то обделаться со страху, не то снова отключиться, ухмыльнулся.

— Для иллионки ты какая-то слишком… развратная.

Развратная?! Декита хмыкнула, чувствуя, как глаза вот-вот выпрыгнут из орбит.

Ну-ну. Настолько развратная, что ни с кем даже за ручки не держалась. До сегодняшнего дня, но это другое.

— Серьёзно? За ручки не держалась? — не то весело, не то удивлённо спросил О’Коннор, посмотрев ей прямо в глаза.

Чёрт, она сказала это вслух!

Щёки загорелись. Вообще всю бросило в жар под разогнавшееся в висках и груди тук-тук-тук. Какой ей костёр, пара неосторожных фраз — сама себя сожжёт изнутри!

Лучше бы на неё в самом деле сейчас в упор глядел палач с пылающим факелом, не этот дурной мальчишка!

— Забудь что услышал.

Отвернувшись, Декита подобрала миску — та чуть не выскочила из пальцев, на мгновенье ставших непослушными — и вцепилась в неё намертво. Прикинув, какой должна быть половина пайки, быстро проглотила ещё пару дозволенных ложек.

Уж лучше давиться дрянным ужином, чем сгорать от стыда в этих грёбаных гляделках — не хватало ещё как школьнице сидеть-краснеть перед задирой!

Задира, правда, сжалился — больше и не пискнул.

Доев свою долю — может и хапнув чуточку лишнего — Декита отдала О’Коннору оставшееся.

Тот с ужасом поковырял ложкой жуткое на вид, но в целом съедобное месиво, понюхал его. И с таким кислым лицом, будто вот-вот заблюёт всё камеру, поставил миску на пол. Слабак.

— Я не буду это есть.

— Худеешь?

— А то. Мне же танцевать без штанов.

Декита закатила глаза. Снова. Зря она начала эти шутки. Гадёнышу, оказывается, палец в рот не клади: дашь повод — всё, не отцепится. Но кто ж знал.

Ладно, не страшно, надрессирует.

— Хорош капризничать, ешь.

— Нет, меня и так тошнит весь день. До сих пор. Это Скольжение… — вздохнув, О’Коннор закрыл лицо руками. Обессиленно откинулся спиной на стену. — Надо будет в следующий раз…

Как далеко он строит планы — для человека с его-то приговором!

— В следующий раз? Поразительный оптимизм! Даже не знаю, он восхищает или бесит меня.

О’Коннор убрал руки от лица.

— А чего ты хочешь? Слёзы и истерики? Могу расплакаться, это без проблем.

— Нашёл, чем удивить, я же твоих истерик не видела.

— Это когда?

— Когда ты очнулся у нас в лазарете и стал ныть в режиме нон-стоп.

— А, тогда… — он нахмурился. И наконец опустился на пол. Вернее, всё-таки сполз по стене. Сел рядом, обхватил руками согнутые колени. — Иллионцы настолько суровы, что принимают новости о гибели друзей-товарищей с каменными лицами? Даже если погиб лучший друг?

Горькая усмешка резанула слух. Приглядевшись, Декита заметила: а глазёнки-то у шутника забегали. И заблестели — без намёка на веселье. Точно скомандуй «вперёд!» — и О’Коннор в самом деле разревётся.

Жалкое зрелище.

Потеря близких — боль, от которой можно оградиться, если хватит мозгов ни к кому не привязываться. Никому не довериться.

— С каждой историей очередного «мы команда» всё сильнее убеждаюсь: как же хорошо жить, не имея ни друзей, ни врагов. — Декита потянулась к компасу.

Только море. Только наука. Только сила. И никаких сантиментов.

Как ни странно, О’Коннор взбодрился. Без хи-хи и ха-ха, но огрызнулся:

— Ты, наверное, хотела сказать «существовать».

— Жить. — Декита повторила с нажимом, перебирая пальцами цепочку. Будет он её ещё исправлять, пускай сначала со своими соплями разберётся! — Без боли, без разочарований. Без страха кого-то потерять…

— … и не чувствуя себя живой.

— Боль — обязательное условие для жизни?

— Нуу… Ошибся — значит пытался, верно? А тут болит — значит, чувствуешь. А если чувствуешь — значит живёшь. Всё просто.

Да конечно, всё у него так просто. Философ доморощенный.

— На минуточку, «мыслю — значит существую».

— Вот именно. Су-ще-ству-ю. А живу — только если чувствую.

— Но живёшь недолго, если не мыслишь. — Декита разжала пальцы, резко выпустив кулон.

— Тут не поспоришь.

— Вот и включай мозги, думай, надо ли оно тебе.

— И дружба, и любовь — риск. — О’Коннор вскинул голову, задумчиво уставился на потолок. — Как ни крути рискуешь кого-то потерять и в ком-то разочароваться. Но я не могу представить свою жизнь без всего этого.

— Не рано ли такие выводы делать? Сколько ты прожил?

— Достаточно, чтобы успеть и подружить, и полюбить, и во всём обжечься.

Декита фыркнула. Ох уж эти школьные-студенческие «великая любовь» на две недели и «вечная дружба», тоже со строгим сроком годности. Видела она таких романтиков, не раз. Хорошо хватило ума ни с кем не связываться.

— И что же? Жизнь ничему не научила?

— Даже зная, чем всё кончится, я бы всё повторил. — О’Коннор пожал плечами. — Тут я ни о чём не жалею. Уж лучше рискнуть и обжечься, чем прожить всю жизнь отшельником и умереть, так и… — он опустил голову, просмотрел Деките в глаза. Улыбнулся, до ямочек на щеках, мило и невинно. Только его жгучий взгляд невинным совсем не казался. — …ни с кем не подержавшись за ручки.

Ручки — эти самые, «не тронутые» — зачесались влепить придурку подзатыльник. И следом — себе, чтобы в следующий раз держала язык за зубами.

— Правильно понимаю, ты теперь не отстанешь?

— Не отстану. Получается, я у тебя первый?

— И надеюсь последний. Хватит заговаривать зубы, ешь. — Декита ткнула пальцем в похлёбку. Пора заканчивать внезапное философское отступление. — Неизвестно, когда ещё будет такая возможность.

Скривившись, О’Коннор вжался в стену.

— Не, не буду.

Декита забрала миску. Не хочет — как хочет.

***

Закончив с остатками похлёбки, Декита покосилась на О’Коннора: стеклянным взглядом уставившись на решётку, тот молчал. Не издал ни звука, пока она ела. Слегка дрожа, всё прижимал к груди согнутые колени и нервно теребил то длинные рукава своей рубашки, то ослабшую повязку на ладони.

Зато не хихикал.

Видать, в башке у него снова что-то перемкнуло — вот и сидел такой, напуганный и растерянный. Один-в-один несмышлёный взъерошенный котёнок, загнанный на дерево стаей собак.

Харрисон, чтоб его, нашёл опасного преступника, Порт-Ройял может спать спокойно!

— Как ты? — Декита придвинулась к О’Коннору, наклонилась, всматриваясь в его бледное лицо. — Всё ещё херово?

— Нет, мне уже лучше. Просто… — на пару секунд замешкавшись, он вздохнул и быстро выпалил на выдохе: — Тьма и холод. — Должно быть, поймав вопросительный взгляд Декиты, уточнил: — Всё как я люблю. Как на Эм-сто-тридцать-четыре…

Хмыкнув, Декита машинально кивнула. Понятно, воспоминания нахлынули. Непонятно откуда взявшиеся.

— Ты же ничего не помнишь про мятеж.

— Про сам мятеж не помню. Но я был там, на Эм-сто-тридцать-четыре. Какие-то воспоминания остались. Очень размытые, скорее, просто ощущения. Тьма и холод. — О’Коннор прикрыл глаза и, опустив голову, уткнулся лбом в колени.

Всё верно, тьма и холод, ни больше, ни меньше. Что ж, он со своей амнезией ничего не потерял — едва ли Декита дорожила собственными воспоминаниями об Эм-сто-тридцать-четыре: никому не всравшийся кусок льда где-то на отшибе галактики и небольшая группа людей — офицеры, подло брошенные товарищами, чудом уцелевшие в снежной пустыне.

Измученные, голодные-холодные, еле дождавшиеся помощи.

Так себе зрелище.

— Я была на Эм-сто-тридцать-четыре. В спасательном десанте. Считай, видела тебя в худшем виде.

О’Коннор поднял голову, уставился на Декиту округлившимися глазищами.

— О не-е-ет!

— Да ладно, полутрупом ты раздражал гораздо меньше, чем ожившей ходячей катастрофой.

Не соврала: того О’Коннора, замёрзшего, раненного, застрявшего где-то между жизнью и смертью — в отличие от дебила напротив — даже жаль было.

Ещё совсем мальчишка, который не успел ничего увидеть, узнать, сделать. Который едва шагнул во взрослую жизнь, как тут же вляпался в дерьмо — по собственный глупости и чужой подлости. И которому было чертовски рано помирать…

Хотя, если честно, про дебила напротив можно было сказать то же самое.

— Получается, ты меня спасла, и не только от вулканского столбняка! — Охеревание во взгляде О’Коннора сменилось щенячьим восторгом.

— Не я непосредственно. Спасательный десант.

— Всё равно, ты была там. Почему никогда об этом не рассказывала?

— А нахера тебе это знать?

— Зачем тогда сейчас рассказала?

И правда, зачем?

— Как ты там любишь говорить, мы команда, — передразнив, Декита кивнула на перебинтованную ладонь. — Покажи.

О’Коннор протянул руку.

Стоило Деките коснуться его холодных пальцев, как по спине тут же пошли мурашки. Она потупила взгляд на ладонь, и, чувствуя, как щёки снова загорелись, поспешно развязала бинт.

Быстрее, быстрее, быстрее!

— Спасатель, боец, офигенно дерёшься… Скажи честно, ты мой ангел-хранитель?

Декита в который раз закатила глаза. Захотелось просто взвыть. С этим клоуном ей коротать оставшиеся дни Скольжения — и это в лучшем-то случае!

Хорошо хоть про «ручки» не вспомнил.

— Я похожа на ангела? — она резко вскинула голову, хмуро зыркнула на О’Коннора.

Пускай «полюбуется» сердитым «ангелом», скорее похожим на хищную птицу с дурацким носом-клювом, которой можно пугать непослушных детишек — ему самое то.

О’Коннор не смутился. Как обычно — пожал плечами и усмехнулся.

— Ну, про демонов-хранителей я не слышал…

— Пошёл к чёрту.

— … а они, похоже, существуют.

Больше похоже на правду.

Декита рассмотрела его ладонь. Медицина родного двадцать третьего века не подвела — рана затянулась, оставив едва заметную царапину.

— Это можно выкинуть, — Декита отбросила смятую повязку в сторону, — только грязь собирает.

— Что бы завтра ни случилось — спасибо, за всё. — О’Коннор потёр «освобождённую» руку. Слабо улыбнувшись, поднял голову, посмотрел на Декиту. Неожиданно робко, после всех-то шуточек. — Спасибо, что вмешалась.

— Не за что.

Декита хмыкнула. Ну да, конечно, по доброте душевной она ему помогла. Ни разу не потому, что, как офицер, просто не имела права пройти мимо и бросить кадета в беде. Тем более, в параллельной вселенной, в которую он попал волей её же изобретения. Какая наивность!

Декита осмотрелась: подняла глаза к потолку, повернулась к двери, глянула на окошко. Чисто теоретически, она могла бы сейчас сидеть в этой камере в гордом одиночестве. В тишине продумывать побег и возвращение таймера, зная, что у неё в запасе — целых шестнадцать суток, а не одна ночь. Не отвлекаться на разговоры — во многом бессмысленные — и на чужое, сбивающее с толку присутствие. Тем более О’Коннора, просто не способного не перетянуть на себя всё внимание.

Но нарисовавшаяся в голове картина привлекательной не выглядела.

Да, одной бежать было бы проще. Только всё равно сидела бы сейчас как на иголках — всё думала, а где О’Коннор, как с ним встретиться, не попадётся ли и он Харрисону…

Лучше держаться вместе, раз уж вместе Скользили. Они же команда, чёрт.

— Спасибо, что не убежал.

О’Коннор понимающе кивнул.

— Да уж, одному в этой заднице совсем стрёмно было бы. Вдвоём как-то…веселее.

И улыбнулся. Опять со своими дурацкими ямочками.

Желание втащить идиоту за секунду выросло в несколько раз. Декита скрестила руки на груди, от греха подальше.

— Так долго подбирал слово, чтобы выбрать самое неуместное!

— Ладно-ладно, не веселее. — О’Коннор побеждённо вскинул руки. — Но спокойнее.

Декита покачала головой. Сомнительное спокойствие, конечно.

Но, если задуматься, что-то в этом в самом деле было. Что-то большее, чем просто желание знать, где твой напарник и что с ним. Что-то, заглушившее тук-тук-тук в висках.

Что-то сродни квантовой физике — когда по идее должно быть научное объяснение, а ума пока не хватает его найти. И остаётся ломать голову, как так получилось, что с О’Коннором вроде тяжелее выкручиваться из передряги, а вроде и… чёрт, веселее!

С ним всё всегда идёт не по плану. Не по логике. Не по уму. Ну просто мальчик-парадокс.

Самому О’Коннору, видать, надолго веселья не хватило — он умолк, призадумался.

— Если честно, мне страшно. Очень, — повернувшись к окошку, прошептал он. — Эдисон, не хочу умирать.

Обхватив колени, О’Коннор зябко поёжился и опустил взгляд — туда, где на рубашке издевательски сверкнула грёбаная дельта, жестокое напоминание об ошибке, которая очень даже может стоить ему жизни.

Захотелось взять его за руку. Снова.

Снова почувствовать холод его пальцев на своих — неизменно тёплых, благодаря иллионской терморегуляции, более совершенной, нежели у людей. Почувствовать дрожь — неприкрытый страх, показать который не позволил бы себе ни один иллионец, ни при каком приговоре.

Прикоснуться к чему-то… Совершенно другому. Незнакомому. Неправильному.

Декита сдержалась. Пальцы до боли впились в предплечья, подальше от ещё большего греха.

— Ты не умрёшь, — стараясь звучать как можно увереннее, пожалуй, убеждая в первую очередь себя, ответила она. — В смысле, не завтра.

Так и просилось добавить «я всё сделаю для этого», но Декита промолчала, чуть прикусив губу.

Она откинулась спиной назад, упёрлась в стену. Повернула голову в сторону двери. Сделала глубокий вдох. Прикрыв глаза, медленно выдохнула.

Да, надо сосредоточиться. Вскрыть замок. Пробежаться по коридору и не попасться. Вырваться на стену. Прыгнуть в море. Уплыть. Вернуться за таймером…

Увы, недо-план выглядел красивым лишь в теории, а по факту, стоило задуматься о его воплощении в реальность, как тут же всплывали всевозможные «как» и «если».

Как и чем взломать замок? Как остаться незамеченными? Как быть, если все выходы к стенам будут заперты? Что делать, если солдаты их всё-таки заметят? А если им всё же и удастся вырваться на волю, куда плыть, в какую сторону? Как далеко от города? Что, если их буду искать в лесу? Где спрятаться? Где добыть пресную воду и еду?

Заглядывая дальше — как пробраться обратно в крепость и выкрасть таймер? Что, если его к тому времени уже уничтожат?

Надо подумать. Обозначить все возможные ходы. Представить все возможные сценарии, даже самые жуткие. Проанализировать. Определиться. Заготовить пару запасных вариантов. И в конце концов — действовать.

Декита открыла глаза — взгляд упёрся в долбанную решётку.

Она всё ещё сидела в камере. И всё ещё не знала, что делать и как быть.

Может, стоило согласиться с О’Коннором, рискнуть? При таком раскладе и с такими ставками нельзя пасовать — похоже другого выбора, кроме как скрестить пальцы и пойти в ва-банк у них просто-напросто нет!

Теперь только и могут, что вслепую довериться удаче — последней, кто заслуживает доверия. Отвратительно слабая позиция.

— Ну как, решил, что предложишь Харрисону, кроме своей задницы? Или с козырей пойдёшь?

В ответ — тишина.

Декита обернулась: О’Коннор уснул, пристроившись на краю подстилки.

Да уж, его способности спать в любом месте — даже на сраной соломе, ха-ха — можно было позавидовать.

Спал он, правда, херово — весь сжавшись, дрожал. Ну в самом деле — беспомощный глупый котёнок. Замёрз? Странно, в камере не то чтобы было холодно — от каменных стен веяло прохладой и сыростью, но не настолько…

А, точно. Он же человек. Земляне в целом — обнять и плакать, но О’Коннор в этом плане — выдающийся представитель своей расы.

Декита сняла плащ и укрыла его.

Что ж, все обсуждения придётся приберечь до утра — пускай дурень отдохнет несколько часов, денёк у него выдался сумасшедший.

В конце концов, офицер из них двоих — она, и это её ответственность — вернуть мальчишку домой.

В идеале бы — на Землю, непутевому кадету не место в опасной миссии на дальних рубежах галактики. Но принимать такие решения уже не в её полномочиях, увы.

Осторожно, стараясь лишний раз не коснуться О’Коннора — только бы не разбудить, это ж какое позорище будет! — Декита поправила плащ.

Всё-таки повезло ему, что он нарвался на приключения с размазнёй-полукровкой, не с настоящей иллионкой. Хер бы настоящую разжалобил своей трясучкой. Жалость — человеческая слабость, от которой Деките при всём желании никогда не избавиться.

А тут ещё и ночь — время, когда проще всего дать слабину.

Чёрт, попалась.

Вот Иллион сопляков не щадит — море в любое время суток не прощает ошибок. И местные с ним никогда не стали бы возиться — в первое же плавание вышвырнули за борт, рыбам на корм, делов-то.

Его иллионцы в принципе никогда бы не приняли — он же весь неправильный, буквально с ног до головы!

Потому что иллионцы не бывают такими мелкими и дохлыми. Разве что, болезненные недоноски — те, кому по-любому не стать полноценными членами общества, кому никогда не заслужить уважения окружающих.

Потому что черты лица у них совсем другие — крупные, грубые, неподвижные. Не аккуратные и тонкие, как у смазливого О’Коннора.

Потому что у иллионцев не бывает ни карих глаз, ни рыжих волос. Тем более — веснушек.

Потому что для них нет большего унижения, чем вызвать жалость. От них не услышишь «мне страшно», тем более сказанное без колебаний и стыда.

И улыбаются они нечасто. А так широко и восторженно, как любит этот дурень — почти никогда.

Интересно, а какой он, его двойник? Декита усмехнулась. Воображение мигом подкинуло картинку: О’Коннор-революционер, променявший жёлтый свитер пилотов на здешние рубашки с дурацкими воротниками, собравший отросшие волосы в идиотский хвостик, но оставшийся всё тем же наивным болваном. Сопливый юнец, не понимающий, что творит. Просто тонкий-звонкий дурень с кашей идеалистической чуши заместо мозга.

Взгляд невольно скользнул по его лицу, задерживаясь на каждой детали.

Двойник же точная копия? Значит, у О’Коннора-революционера такие же высокие скулы. Такой же прямой, слегка заострённый нос. Такие же озорные глаза, аж горящие при виде баррикад или виселицы, или какого другого шанса пафосно умереть. Такая же улыбка — обманчиво милая и невинная, сбивающая с толку. Такие же веснушки на симпатичной мордашке. И он такой же невозможно рыжий…

Будто ощутив на себе её взгляд, О’Коннор пошевелился, пробормотал что-то невнятное.

Опомнившись, Декита отшатнулась от него, как ошпаренная. Чёрт, это ж надо было тупо зависнуть над придурком и рассматривать его!

Захотелось провалиться сквозь землю. Предварительно сгорев от стыда, конечно же.

Чувствуя, что краснеет, Декита резко отвернулась, отошла к решётке. Шумно выдохнув, плюхнулась на пол, скрестила руки на груди. Потупила взгляд на замок.

Но сосредоточиться уже не смогла.

Вот зачем она пялилась на О’Коннора? Ладно, двойник, это научный интерес, но этот О’Коннор, её…. Зачем? Впервые увидела? Даже если и впервые так близко — не похер ли, какие у него там черты лица и столько на этом лице грёбаных веснушек? Такая прям новость, О’Коннор не похож на иллионца от слова совсем — сенсация!

А зачем укрыла его? Не околел бы за ночь, да ничего страшнее соплей бы с ним не случилось, а к соплям ему не привыкать!

Хотя, можно задать ещё много «зачем», связанных с О’Коннором. Зачем прижала к себе, когда могла просто оттолкнуть с дороги? Зачем стащила это проклятое яблоко, рискуя нарваться на неприятности прежде, чем он нашёл бы приключений им на задницы? Зачем вообще впустила его в 228М? Да не помер бы он ни от какого вулканского столбняка, и даже если б и подхватил что-то, как будто его подружка-доктор не позаботилась о нём!

И вопрос номер один — зачем она рассказала ему про Скольжение и дала таймер? Дура! Разгребай теперь…

Голова отяжелела от всех мыслей и вопросов, так и оставшихся без ответа. Декита схватилась за железные прутья, уткнулась лбом в решётку.

Вернулась к тому, с чего начала.

Что, если завтра у них ничего не получится? Если она придумает сотню планов, но они все провалятся и О’Коннора убьют, плевать, как пирата или как революционера, плевать, повесят или застрелят? Что, если…

Стоп.

Оторвавшись от решётки, Декита глубоко вдохнула и выдохнула. Крепче стиснула железные прутья.

К чёрту все «зачем» и «если»! Главное — пережить эту ночь.

Целую ночь и даже больше — грядущее утро.