Золотая Орхидея

Пролог

На холодных камнях лицом вверх лежал феникс по имени Коуршан. У него больше не было сил, чтобы согреться. Снежинки касались его бесчисленных ран и окрашивались алым. Остывало горячее дыхание. В глазах мерк дневной свет.

Коуршан не знал, как высоко забрался в горы, сколько дней или даже недель блуждал. Границы времени давно стёрлись. Где-то внизу раскинулись рощи благородных деревьев, но Коуршан не помнил живой природы. Только чёрное, ядовитое пламя, поглотившее его город. Только обугленные руины. Тысячи жителей долины сгинули в проклятом огне.

Долго Коуршану казалось, что его преследуют красноглазые чудовища, сотканные из теней. Он падал от изнеможения, засыпал, потом вскакивал и вновь бежал. Обувь он давно истоптал, дорогую одежду — изорвал в лоскуты. Здесь, среди голых серых скал, наконец-то смолкли голоса в голове. Мёртвая тишина окутала мир. Милосердное небо накрывало саваном изувеченное тело Коуршана.

В полудрёме он видел счастливые лица вечно юных сородичей. Коуршана зазывали присоединиться к огненной пляске. Фениксы не боялись пламени, более того, имели над ним власть. Так было... К Коуршану подошел высокий феникс, чей облик смазывался, как отражение в мутной воде. Только никакая пелена не могла скрыть жуткий взгляд, самые отвратительные глаза! Высокий феникс махнул рукой, и огонь почернел. Танцующие сородичи скрючились, а затем с диким воплем попадали на землю, пытаясь потушить себя. «Адзуна!» — прозвенел в ушах Коуршана его собственный крик, и темнота поглотила все образы.

Снегопад прекратился. Ледяное дыхание гор сменилось теплым ветерком, принесшим ароматы неизвестных цветов. Послышался звон колокольчиков, далекий и неземной. Всё вокруг преобразилось до неузнаваемости. Небо стало ясно-голубым, а вместо голой стылой земли под Коуршаном раскинулся луг. Мягкая сочно-зелёная трава стелилась ковром до края плато. Прямо под ладонями распускались цветы. Коуршан резко убрал руки и потёр глаза. Очередное наваждение? Или же он умер и очутился в Абероне — городе Духов.

Шмель сел на руку. Коуршан чуть дрогнул, но не стал прогонять насекомое, только осторожно коснулся его пальцем. Настоящий мохнатый шмель. Настоящий и мир кругом, наполненный живыми звуками. Тепло солнца проникло в сердце Коуршана, ослабив оковы страха и печали.

В центре луга было озерцо, посреди которого возвышался белый соляной столб, из-за отражавшегося в воде солнца, казалось, утопленный в золоте. Коуршан подошел ближе и замер. Обвив столб, к небу тянулась Орхидея с нежнейшими, почти прозрачными жёлтыми цветами, окутанными мягким светом. Коуршан не помнил, видел ли что-то настолько прекрасное за всю долгую жизнь. Над Орхидеей кружились чудесные бабочки, но они не садились на лепестки, словно считали себя недостойными прикоснуться к божественной красоте. Цветы не принадлежали этому миру, но отчего-то появились в нём.

Лиана уходила в глубину, к незримому основанию соляного столба. Склонившись над водой, Коуршан увидел свое отражение над бездной. Белоснежное лицо в царапинах и ссадинах. Под глазами лежали глубокие тени. У висков запеклась кровь. Длинные спутанные волосы коснулись воды, и едва видимый алый след потянулся по зеркальной глади. Коуршан зачерпнул ладонью воды и умылся. Вместо влаги будто солнечный свет коснулся его кожи, и ноющая боль прошла.

Коуршан зачерпнул ещё раз и, взвесив воду в ладони, выпил, не почувствовав ни влаги, ни соли. Это был глоток энергии, которая разлилась по телу, проникла в каждую клетку и напитала её. В тот же миг все раны затянулись. Коуршан долго разглядывал и ощупывал себя. Чувствам он не верил, но каждую секунду убеждался, что не обманывается. Голова пошла кругом, а весь мир перевернулся. Источник не просто излечил тело, но и вернул желание жить. Коуршан понял, что неспроста чудо явилось ему, и всем сердцем возжелал разгадать эту тайну.

Вдруг цветы и стебли Орхидеи пожухли. Страх потерять прекрасный цветок превзошел страх перед водяной бездной, и Коуршан попытался ухватить своё сокровище. Он возненавидел себя за то, что своими руками погубил драгоценное творение, по глупости и малодушию истратил божественную благодать. Феникс неподвижно сидел на берегу озерца и едва касался гибкой лианы рукой, надеясь оживить Орхидею магической силой. Так прошел день, затем второй. С водой озера смешались слёзы Коуршана.

— Неужели, — обратился он к небесам, — неужели Орхидея здесь, только чтобы исцелить раны самого недостойного из фениксов? Невозможно… Неру, Творец, дай ей зацвести вновь, дай принести большее благо…

Силы Коуршана иссякли, и, чтобы не упасть, он отпустил Орхидею.

То ли мольбы подействовали, то ли корни напитались слезами, но лиана позеленела и ожила. Коуршан слабо улыбнулся. Всю силу и волю он собрал в одно желание: укрыть Орхидею, защитить ради высшей цели.

Коуршан постоянно возвращался к заповедному месту. Озерцо, столб и Орхидея не исчезли. Миновала весна, отгремели талые воды в ущелье за чудесным лугом. Пылало лето, но нежные бутоны не распускались. Без золотых цветов вода в озерце стала горько-соленой и не исцеляла.

Коуршан убедил царя фениксов воздвигнуть рядом с лугом храм в честь Творца Неру и всех Великих Духов. Первый камень будущего святилища возложили в день рождения детей государя — близнецов Симериона и Диларам.

— За великими печалями приходят великие радости, — говорили царю подданные, и он соглашался. В тот год и последующие родилось много малышей.

Строительство развернулось грандиозное. Материалы для залов Великих Духов свозили со всех концов мира. Заповедный луг окружили стенами храма. Ни одна тень не падала на Орхидею, и только Коуршан мог пройти к ней. Ему не смели возразить, но недоверие ожесточило сердца строителей. Будто назло они работали медленно.

Дорогая стройка опустошала казну. Царь просил Коуршана повременить с планами, но тот, помня о своей изначальной цели, отказался.

— Всё окупится тысячекратно, — говорил Коуршан, — если Духи дадут Орхидее цвести. Мы исцелим все раны, причиненные Казнью Мира.

Царь принял его доводы, но отправил одного из своих советников наблюдать за ходом строительства. Некоторые фениксы, и не только они, за дела прошлых лет называли этого советника Дознаватель.

Коуршан к гостю отнесся плохо, разговаривал с ним сухо, порой злобно. Присутствие Дознавателя тревожило болезненные воспоминания, а сомнения царя добавляли страданий измученной душе. Только посещая Орхидею, Коуршан успокаивался.

Спустя три года после рождения царских детей в храме началась служба, а Коуршан стал настоятелем. Окружающим казалось, что всё время он молится в зале Неру, который находился на последнем этаже высокого храма.

В такие часы Коуршан думал о том, кто он такой. В холодной ночи он согревался пламенем в собственных ладонях. Власть над огнём фениксам дарована Великим Духом Солнца Анариотом, как и защита от любого жара. Великий Дух Жизни Левантэ дала им знание языка зверей и силу заклинать растения. К этим способностям Коуршан прибегал редко: домашних животных не держал и ничего не взращивал. Но, как и все фениксы, он не боялся хищников и не носил оружия, думая, что у него нет и быть не может врагов.

Коуршан пробудился на заре этого мира уже взрослым и владеющим всеми способностями. Однажды ему довелось видеть новорожденного феникса, окутанного пламенем, которое затем погасло. Через два десятка лет подросший сородич вновь загорелся и тогда подчинил себе огонь, а время потеряло власть над телом. Коуршан узнал, что так происходит со всеми детьми его племени. Сильное потрясение способно прервать бесконечные лета юности феникса. Поэтому, когда неведомый прежде ужас ворвался в жизнь Коуршана, в чёрном пламени сгинул прекрасный феникс, а на его месте остался седой измученный призрак прошлого. Только слепящая надежда исправить былые ошибки не давала сойти с ума и заставляла заботиться о постаревшем теле.

Долгая жизнь накладывала и ограничения. По земле не могло ходить фениксов больше, чем сотворено изначально. Чтобы кто-нибудь родился — кто-то должен умереть, а сородичи умирали редко, многие столетия ничто на земле не угрожало им.

Коуршан не завёл семью и посвятил жизнь служению Неру и Великим Духам. Теперь, когда погибли многие, и на их месте многие родятся, настоятель уже не станет родителем. «Ты ничего не достоин, трус и богохульник, — думал он, глядя на потолочный барельеф с Мировым Древом. — Не удивительно, что Золотая Орхидея не цветёт».

Мысли утекали всё дальше. Коуршан смотрел на знаки народов, вытесанные вокруг Древа. Если их объединить линиями, то получится правильный пятиугольник. Над каменной тюльпановой кроной горело солнце народа Коуршана и полумесяц эльфов. На другой вершине, под знаком фениксов, лежал огненный треугольник драконов, напротив которого отпечаталась узорная лапа оборотней. Оба символа — на высоте середины ствола. Внизу, под корнями — знак людей. Последних Коуршан никогда не видел: они не пробуждены в этом мире. Он знал только, что люди внешне похожи на все остальные народы, и что век их короток.

Драконов Коуршан не любил: они во всём отличались от фениксов. Свою магическую силу драконы использовали, чтобы терзать земные недра и воевать с чудовищами, приплывающими в мирные моря из жуткого океана. Благое дело, но Коуршана каждый раз передёргивало, когда на его глазах дракон принимал обличье гигантского крылатого ящера.

Оборотней Коуршан за жизнь видел всего несколько раз. Они жили на северном краю мира, умели превращаться в диких зверей по своему желанию, а ещё управляли погодой. А вот эльфы, северные соседи — частые гости на землях фениксов. Коуршан избегал никогда не спящий народ ночи и звёзд. Необычная, нестихийная магия эльфов пугала его.

«И всё же, я им завидовал, — с грустью подумал он, переведя взгляд с полумесяца эльфов на настоящую луну. — И оборотням, и драконам… многое могли они, что нам недоступно». В далёкие мирные дни Коуршан не осознавал вес своих желаний. Его направлял Адзуна — первый среди фениксов, учитель всех народов. Он говорил, что сила, доступная всем Живущим на Земле — верный путь. «Но разве это не против замысла Неру?» — спросил тогда Коуршан. «А на что нам дана свободная воля? — отвечал Адзуна. — И печать бога докажет, что наш замысел угоден Творцу».

— Печать бога... Семилепестковый перстень… так, кажется, его потом обозвали…

Коуршан никогда не сомневался в словах Адзуны. Как может Живущий на Земле судить избранного Великими Духами наставника, источник всех знаний о мире? Нет, Коуршан слушал и выполнял всё, что ему говорили. Через некоторое время ему пришлось надолго уехать в столицу, а вернулся он слишком поздно…

— Разве мог я знать, что он на самом деле задумал? — спросил Коуршан у звёзд. Те молчали.

Не было больше Адзуны. Остался лишь Оссэ — так зовется на колдовском языке Тьма, и никак иначе Адзуну теперь не называли, желая забыть о нём навсегда.

Тяжкое бремя вины легло на плечи Коуршана. Слепоту и наивность он ещё мог искупить хоть отчасти, но струсил… И тысячекратно увеличил свой груз.

Пока он бежал, Руна — самая могущественная, самая добрая из фениксов, жена учителя народов — насмерть сражалась с порождениями греховных помыслов Адзуны. Теперь её душа заключена в талисман огромной мощи, и в камень обратилось тело. Руна оставила всю свою силу в этом мире, из-за чего лишилась вечности, настоящей, бесконечной жизни, а не её тленного подобия.

«Орхидею даровали чтобы я вернул её, — подумал Коуршан, теперь глядя на спиральное солнце фениксов, — иначе для чего мне жить? Мне, пыли под ногами Руны и Адз…»

Мысль оборвалась, но тут же продолжилась: «Я верну её, и ничто меня не остановит. Пусть я буду обречён, если не выполню обещание».

Наутро Коуршан узнал, что царь прекращает оплачивать строительство храма и отзывает всех рабочих. Дошли слухи, что император драконов готовит вторжение в царство фениксов. Он хочет навязать свои порядки миролюбивому (по его мнению — слабому) народу, а заодно и прибрать себе часть плодородных земель.

Царский советник посмел вслух сожалеть о храме. Злость охватила Коуршана, и он закричал:

— Твой приезд не дает Орхидее цвести! Ты упустил Оссэ! Будь ты проклят!

Едва отвратительные слова прозвучали, Коуршан испугался их и поспешил скрыться. Оказавшись на заповедном лугу за медной дверью, он упал на колени и заплакал. «Что я наделал? Кем возомнил себя? Я такой же, как Оссэ, в своей гордыне…», — шептал он почти в беспамятстве. Взял на себя непосильное бремя и сломался под его тяжестью.

Когда слезы перестали слепить, Коуршан увидел, что Орхидея расцвела. Над золотыми лепестками порхали бабочки, и, как в прошлый раз, они не смели их коснуться. Коуршан медленно приблизился к границе озерца, опасаясь или тайно надеясь, что перед ним лишь видение. Цветущая Орхидея не думала исчезать. Сердце бешено забилось. «Духи дают мне шанс за мое усердие, и замысел мой богоугоден», — подумал Коуршан.

Он сразу же отправил гонца в столицу. Нетленное тело Руны обещали привезти за неделю в сопровождении высших чинов государства и самого царя.

Часы тянулись, как дни. Коуршан не мог скрывать волнение: забывал вести службу, есть, отвечал невпопад и мыслями был где-то далеко. Дознаватель взял на себя больше обязанностей. Достойная встреча высочайших гостей стала его наиважнейшей задачей, но вдруг нагрянула беременная жена советника, которую он не навещал уже несколько месяцев, а теперь и не писал.

Роды ожидались нескоро, и чувствовала она себя хорошо. Легким шагом ступала по мраморным плитам, останавливалась возле каждого барельефа и непременно расспрашивала обо всем. Советник отвечал, как мог, но ей всё было мало. Иногда его пугала неуёмная жажда знаний супруги. Впрочем, она — более чем достойная пара для Дознавателя, и сейчас от одиночества и тоски терзала мужа вопросами, а он был терпелив и мягок.

— А где Коуршан? — спросила она. — Почему не поприветствовал меня, раз не ведет службу?

— Он… у него есть другие дела, но, если хочешь, я позову его.

Дознаватель шёл медленно. Понимал, что грядущая встреча не выйдет хорошей, и не хотел получить ещё одну порцию гнева. Лишь правила приличия требовали своё. Неожиданно для себя советник осознал, что ни разу не видел Золотую Орхидею, а теперь сможет взглянуть на неё до приезда царя. Хотя бы издалека.

У двери из белого дуба Дознаватель остановился. За ней — зал Силинджиума, Великого Духа Времени. Фениксы не особо его почитали и откровенно не любили его супругу Ларию Санар — серокожую богиню смерти. Путь к Орхидее лежал через этот зал не из-за близости Силинджиума к Творцу, а из-за желания Коуршана оградить от посторонних взглядов чудесные цветы. У него получалось: сам Дознаватель чувствовал себя здесь неуютно.

Внезапно раздался разрывающий душу крик, а следом и топот множества ног. Советник кинулся назад. Он понял: с женой случилась беда. Два служителя придерживали её под локти. Лицо исказила боль. На юбке быстро разрасталось кровавое пятно. В ужасе советник подхватил жену на руки, и, ни секунды не думая, бросился туда, откуда только что вернулся.

В зале Силинджиума Коуршан столкнулся с перепуганным советником, позади которого тлели обломки дубовой двери, снесенной огненным вихрем. Белый мрамор вокруг покрылся сажей.

— Коуршан, помоги! — прохрипел советник.

Слезы катились из его глаз. Коуршан посмотрел на Дознавателя, его жену, а потом на разрушения, и, ничего не говоря, повёл супругов на луг. Никто из служителей не смел пройти следом; все остались на пороге зала Силинджиума, решая, заниматься ли своими делами или дождаться вестей.

Ужасная боль раздирала женщину изнутри. Коуршан постелил на траву свой расписной халат и уложил супругу Дознавателя. Затем опустил руку на её живот и сказал:

— Всё очень плохо. Ребенок внутри неё погибает.

Сердце советника упало. Он произнёс лишь:

— Коуршан, помоги…

— Я попытаюсь. Адзуна… научил меня. Я могу ускорить роды. Возможно, ребенка удастся спасти.

Дознаватель вздрогнул, услышав запретное имя, а жена из последних сил выдавила из себя:

— Делай, что нужно…

— Тогда ты должна мне помочь. Успокойся и глубоко дыши.

Коуршан водил руками по её животу, а женщина дышала, как он говорил, превозмогая боль. Советник наблюдал за ними, не зная, что делать. Коуршан велел ему принести воду, полотенца и ножницы. Дознаватель бросился выполнять, а когда вернулся, всё уже закончилось.

Коуршан держал на руках маленькое бурое тельце. Новорожденная девочка не кричала, лишь слабо кряхтела. Настоятель взял у дрожащего советника ножницы, перерезал и пережал пуповину. Глядя на свою крошку, мать плакала. Кожа малышки — один чудовищный ожог. Коуршан никогда такого не видел у феникса, ведь они не горят. Хуже того, он не может никак помочь. Знаний и сил Коуршана хватало только, чтобы удерживать в тельце угасающую жизнь.

Мир замер. Пропали бабочки, затихли шмели. Лишь Золотая Орхидея сияла мягким теплым светом. Миг Коуршан колебался, но подошел к озерцу и на окровавленных руках опустил туда девочку. Её тело коснулось спрятанных под водой белых корешков. Через мгновение Орхидея угасла, золотые цветы увяли. Бездонный колодец наполнился мягким золотым светом, который обволакивал малышку, исцеляя. На лбу девочки проступила сияющая метка — оранжевая круглая спираль, от которой отходило восемь лучей. «Всё же феникс», — выдохнул Коуршан. Он вытащил крошку из воды, и девочка закричала. Молодые родители изумленно наблюдали за происходящим Коуршан обернул ребенка полотенцем и отдал матери. Свет метки померк, оставив на лбу след. Со временем и он пропадёт, как и у всех фениксов, как пропал у Коуршана, когда он пробудился на заре мира.

— Пока твоя дочь будет жить, — сказал Коуршан, обращаясь к Дознавателю.

— Я… да… спасибо…

— Руми! О, Руми! — воскликнула её мать, качая младенца на руках.

— Завтра сюда прибудет царь, — продолжил Коуршан, и в этот момент последний засохший цветок упал на поверхность воды. — Объяснишь им сам, почему всё сделано зря. Сейчас я приведу помощь.

Оказавшись по ту сторону медной двери, Коуршан едва не разрыдался. Его раздавило грузом чудовищной несправедливости. Когда до цели оставался всего один шаг, колесо судьбы, которое вращает Великий Дух Силинджиум, превратило замыслы в пыль и пепел. И ради чего? Эта девочка-феникс всё равно умрет, когда её огненная магическая сила пробудится по-настоящему. Единственным шансом спастись для неё остаётся Золотая Орхидея, но расцветет ли она до этого часа?

Мысли Коуршана устремились к той, кто точно знал ответ. Той, кого он никогда бы не смог заменить. «Нет дара ценнее жизни, потому её надо беречь, даже если миг её краток, — думал он, молча ведя изумлённых монахов на луг. — Так бы сказала ты, Руна».

Часть первая. Руми и Коуршан. Глава 1. В тени

Солнце заглядывало в узкие окна жилой части храма Великих Духов и не давало Руми спать. Она накрылась с головой овечьим одеялом, но, когда стало невыносимо душно, сбросила его.

В день семнадцатилетия Руми освободили от учебы и службы. Родители приедут после полудня, и они спустятся с ней к караванам, которые остановились на пути в столицу у подножия здешних гор. Многие диковинки разных народов Руми там видела прежде и ожидала увидеть сегодня. Не было дней для неё счастливей и краше этих. Долина благоухала чудесными цветами. Каждая травинка и каждый листочек ждали, когда именинница навестит их, не обремененная запретами и обязательствами.

До этого времени Руми предоставлена сама себе. Она смотрела на каменный потолок маленькой, но лучшей в храме комнаты. Здесь были даже мягкий матрас и теплое одеяло. Отец позаботился о дочери и помог завершить строительство храма. Разумеется, Руми ни в чём не нуждалась, кроме свободы. Коуршан невзлюбил воспитанницу, часто отчитывал и многое запрещал. Родители служили в столице, навещали по возможности, а с Коуршаном предпочитали не спорить. «Всё ради твоего блага», — говорили они. Единственным по-настоящему близким другом Руми стала Кимера, которой поручили заботу о девочке. Кимера по-матерински любила подопечную, но чрезмерно не опекала. Коуршан говорил, что Руми растёт излишне резвой и своенравной, что совсем не подходит женщине-фениксу, тем более служительнице Духов.

Руми собрала волосы в хвост на макушке, затем сплела в косу. Основание косы ослабила, чтобы не давило на голову. Две пряди слегка неряшливо выбивались из пучка. Фениксы не носили высокие прически, что Руми мало волновало. Всё равно Коуршан заставлял надевать балахон и покрывать голову, едва она собиралась выйти из храма. Балахон прятал кожу от солнечных лучей, иначе она станет тёмной. А это лишние вопросы. «Меньше будешь заниматься всякими глупостями», — сказал Коуршан, когда Руми посмела пожаловаться на мешковатый вид одежды.

Рождение и жизнь Руми дорого стоили и родителям, и монахам. Все старались это скрывать, но получалось плохо, а хуже всего у Коуршана. Он никогда не поздравлял Руми, более того, в её день рождения предпочитал вообще не показываться. Если она сделает что-то, способное разозлить Коуршана, то лишь на следующий день увидит его гнев. В один момент Руми пожелала, чтобы Коуршан хоть мимолетной улыбкой, хоть жестом показал, что рад её празднику.

Не хотелось встречать родителей в унынии, потому она задумалась о том, как провести день. Конечно, ей купят много подарков в долине: и яркую, расшитую золотыми нитями одежду, и туфли, и украшения. Всё по её статусу. И книги — единственную возможность побывать за пределами храма и долины. Здесь Руми спрятали от мира, за прекрасными стенами святилищ скрыли позор её семьи, но она отогнала и эту мысль. Пусть дурные мысли сдавят голову когда-нибудь потом, не в день рождения.

Раздался стук. В спешке надев рубашку и шаровары, Руми открыла дверь и замерла. На пороге стоял Коуршан. Ледяным взглядом он смерил подопечную, давая понять, что она встретила его в неподобающем виде, но промолчал. В руках настоятель держал сверток.

— Доброе утро, господин Коуршан. Прошу прощения за мою неряшливость, я не готовилась к вашему визиту.

— Доброе утро, — ответил он как будто через силу. — Господин и госпожа Сингардилион передали это. Возьми.

— Родители? Что значит передали? Они не приедут?

— Там есть письмо. Ты всё поймешь.

Коуршан, словно опасаясь дальнейших вопросов, быстро развернулся и ушел.

В свертке оказалась заколка в виде резной золотой пластины с крупным овальным изумрудом в центре. Рядом лежала спица. Руми удивилась: фениксы таких заколок не носили. Ими высокие прически поддерживали драконы. Что могло значить послание? В поисках ответа она открыла письмо.

Дорогая Руми, мы поздравляем тебя с семнадцатилетием. Прости, что не сможем посетить тебя в этот раз. Близится время пробуждения твоей силы, и у нас не остается иного выбора, кроме как отречься от мирской суеты и молитвами просить у Духов для тебя пощады. Имущество наше мы передали на благие дела во имя всех Живущих на Земле. Мы ни о чём не пожалеем, если наши деяния помогут расцвести Орхидее и спасти тебе жизнь. Слушайся Коуршана, он достойнейший из нашего народа, ему открылся дар богов.

Заколка, что в свертке, подарена знатным семейством драконов. Уверены, она будет хорошо смотреться в твоей рыжей косе.

Помни, несмотря ни на что, ты — настоящий феникс и всегда им будешь.

Твои любящие родители, чета Сингардилион.

Дочитав, Руми заплакала. Так долго она ждала встречи, дня рождения с семьей, но мечты стали прахом. «Мама, папа, — Руми роняла слезы на бумагу, — я хочу, чтобы вы были рядом, даже если мне придется умереть».

Солнечный день посерел, вторя настроению Руми. Накинув халат и вытерев лицо широким рукавом, она принялась бесцельно бродить по храму, ожидая, когда Коуршан лишит её свободного времени. Каждый встречный пытался поздравить Руми, но она не обращала внимания. Даже на оклик Кимеры не повернула голову. Руми поглотил мрак. В руке она зажала заколку с изумрудом, забыв о подарке.

По рассеянности она забрела в зал богини Аэлун — полководца небес и одной из Великих. Святилище построили так, что на каменную богиню и днем, и ночью должен падать свет. В центре зала на постаменте из белого мрамора стояла её двухметровая статуя из горного хрусталя. Скульптор, как мог, пытался передать несравненную красоту Аэлун. Богиня прижимала ладони к сердцу, преисполненному любовью к миру и всем Живущим на Земле, а босыми ногами ступала по россыпи кристаллов кварца, сверкающих как звезды. Среди кварцевого великолепия лежал серебряный меч.

Мраморные барельефы зала рассказывали о славных делах Аэлун: сотворении мира, битвах с существами Скверны и создании Аберона. Она — свет и тьма ночи, луна и звезды, мать и воительница. Не счесть её воплощений. Эльфы больше других чтили Аэлун. Их богиня одарила многими колдовскими благами и радела над своим народом больше, чем кто-либо из Великих Духов — над своим. Фениксы уважали её, но не принимали её воинственную природу и противоборство с Анариотом. День прогонял ночь, а ночь поглощала день. Они сменяли друг друга — любящие и ненавидящие.

В зал Аэлун Руми приходила часто. Всё детство она тайно пробиралась сюда, чтобы взглянуть на лик прекрасной богини. Прямой серебряный меч поглощал звездный свет и манил прикоснуться к холодному металлу. Так у Руми пробудилась любовь к оружию. Сначала она брала меч с постамента и неуклюже размахивала им, рискуя пораниться или сбить кристаллы. В эти часы она чувствовала себя свободной, живой. Родители привозили рукописи драконов и эльфов, удивляясь, какой интерес дочь проявляет к истории и культуре других народов, вот только Руми по книгам постигала искусство владения оружием.

День за днём продолжались тайные тренировки. Движения становились быстрыми и отточенными, однако для настоящего навыка этого мало. Руми сбегала из храма в поисках приезжих драконов, способных её обучить. Те недоумевали, когда девушка-феникс обращалась с подобными предложениями, но обычно не отказывали. Более того, соглашались задержаться в долине, чтобы дать Руми больше времени для тренировки.

Однажды она одолела в бою одного из купцов, опытного фехтовальщика. Он преклонил колено и отдал в знак почтения своё оружие: меч в ножнах из сливы. Рукоять идеально подходила для ладони Руми. У меча была узкая, короткая гарда и навершие в форме распустившегося цветка. Клинок, тонкий и изящный, обоюдоостро заточили настолько, что он рассекал парящее перо. На клинке мастера выгравировали чернением с одной стороны надпись: «Стойкость и выносливость», а с другой — «Дивные цветы сливы». Руми полюбила новый меч, тайно принесла его в храм и спрятала под плитой в полу комнаты.

Послышались шаги, и Руми укрылась за постаментом. Она не хотела, чтобы кто-то её видел, хотя ей разрешали ходить во все залы. Дверь отворилась. Руми поняла по тяжелым шагам, что в святилище богини заявился Коуршан. Его ладони коснулись холодного мрамора у ног Аэлун. Сердце Руми бешено колотилось, но, видимо, Коуршан настолько погрузился в себя, что не услышал этого. Следом вошел ещё кто-то.

— Долго будешь прятаться? — узнав голос Кимеры, Руми едва не выглянула из-за постамента, но, к счастью, сразу сообразила, что обращаются не к ней. — Тебе не уйти от этого разговора.

— Оставь меня в покое, — ответил Коуршан. — Я ей всё передал.

— В своей обычной манере. Я уже догадалась. Ты с ней откровенно жесток, все это видят!

Руми ощутила, как мраморный постамент стал теплее. Коуршан злился.

— Ты… считаешь… я… сделал… для неё… недостаточно? — он цедил каждое слово.

Воцарилась тишина. Жар, исходящий от мрамора, заставлял Руми тихо попятиться назад, но Коуршан упорно её не замечал.

— Я бежал тогда… Золотая Орхидея… она — мой единственный шанс, хоть отчасти, искупить вину… я отдал его ей… и вынужден вновь отдать, — продолжил он так же медленно, прикладывая усилие, чтобы выговорить каждую фразу.

— Коуршан, Руна сделала такой выбор ради всех Живущих. Ты бы ничего изменил, — спокойно сказала Кимера.

Настоятель тяжело вздохнул. Жар спадал. Пережив волну удушающего гнева, он ответил:

— Я многое мог. Просто ты не знаешь. Приведи ко мне Руми. Если так хочешь, я поговорю с ней.

Кимера удалилась, и тогда Руми вышла из укрытия. На руке остался след от горячего камня. Коуршан вновь смерил воспитанницу ледяным взглядом, нисколько не выказав удивления её присутствию.

— Если так меня ненавидите, то прогоните! Родители больше не заплатят за меня, вас теперь ничего не сдерживает! — крикнула она.

Коуршан не ответил. Руми, захлебываясь от злости, продолжала:

— Чего ждете?! Я вам мешаю, стою между вами и Орхидеей! Не будет меня, великая Руна вернется! Зачем размениваться на мою жизнь!?

И тут она зарыдала, оценив жестокость своих слов. Истинно, что её судьба — мелочь в сравнении со спасением Руны. Осознавать свою ничтожность, питаемую ненавистью Коуршана — пытка. Он ещё молчал, но тень сочувствия проскользнула по его лицу.

— Руми, Руми, что с тобой? Успокойся, всё не так, — мать Кимера бросилась к ней, пытаясь утешить. На крики стянулись и остальные служители.

— Я часто хожу к Аэлун и преклоняюсь перед её силой и воинственностью! — глядя прямо в глаза Коуршану, произнесла Руми. — Я брала её серебряный меч и тренировалась с ним! И у меня давно есть свой!

Монахи замерли в немом ужасе, не зная, что делать. Кимера, опустив голову, отошла от воспитанницы. Руми же не сомневалась, что признание во всеуслышание вынудит Коуршана прогнать её. В этот миг ей стала безразлична её участь. Пусть она умрет, когда силы её пробудятся, но не останется здесь — брошенная и ненавидимая.

Они стояли друг напротив друга — пылкая наивная юность против мрачной, полной тягот и лишений зрелости. Горячий гнев против холодной ненависти. Годы скрываемой боли наконец хлынули мутным потоком, не оставляя места пониманию и привязанности.

— Все прочь, — сказал, наконец, Коуршан. — Ты тоже, — обратившись уже к Кимере.

Желающих перечить не нашлось. Зал опустел. Коуршан словно сам устал от чувств, тяготивших его душу столь долго. Чтобы оставить их позади, он сказал:

— Меч у тебя заберут. Ты же остаешься в храме до дня пробуждения своей силы. После исцеления иди, куда хочешь. Ты ведешь себя недостойно ни служителей храма, ни своей семьи, ни нашего народа. Твои родители всё отдали, чтобы спасти тебя, и их стараниями Орхидея зацвела.

Руми не поверила. Столько лет ожидания, домыслов и пересудов, и вот она расцвела, таинственная Орхидея, шанс на продолжение жизни. «Я отдал его ей… и вынужден вновь отдать», — эти слова ядом разливались в сердце Руми, не давая смирить гнев. Она быстро покинула зал.

— Неблагодарная богохульница, — услышала вслед, но не оглянулась. Не заметила, как опустела ладонь.

Монахи расплавят её меч — доказательство того, что Руми что-то из себя представляет. Этого нельзя допустить. Руми бежала всё быстрее, пока не оказалась перед заветными дверьми. В комнате уже поджидала мать Кимера.

— Уходите! Я хочу побыть одна!

— Хватит всем меня гнать отовсюду, — сурово ответила Кимера, — Руми, я хочу помочь. И тебе, и Коуршану.

— Мне нельзя помочь. Я проклята. Пройдя через невыносимую боль, я останусь изгоем. Много раз я слышала, что среди фениксов мне не будет места. Так дайте мне уйти сейчас! Я заберу свой меч и пойду жить к драконам! А если и не к ним… Просто оставьте мне меч и дайте уйти.

— Если ты уйдешь сейчас, то всё, что сделали твои родители, сделал Коуршан, всё, через что ты прошла — потеряет смысл.

— Не хочу слышать больше про Коуршана, — злобно ответила Руми. — Он ненавидит меня за то, что я здесь. Если хотите помочь, то отпустите меня, оставьте Орхидею ему.

В тусклом свете померкшего дня Кимера, в развевающихся серых одеяниях, походила на призрака, который из-за скорби не мог найти покоя. На тонкой руке серебряный перстень с круглой печатью Сингардилиона казался тяжелым. Кимера молчала, давая воспитаннице ещё раз подумать и осознать, действительно ли она хочет того, о чём говорит.

— Руми, — наконец, заговорила Кимера, поняв, что её ученица колеблется, — ты ошибаешься. Коуршан сам принял решение спасти тебя и никогда не сомневался, что сделает это снова. Он считает свой выбор правильным. В Коуршане много ненависти, но не к тебе. Он винит себя за судьбу своих друзей и всех жителей Мелеха. Справедливо или нет — каждый судит сам. Соглашусь, что Коуршан чёрств и резок, но попробуй понять его. Наверное, и тысячи Орхидей будет недостаточно, чтобы до конца исцелить его душу, но возможность сохранить жизнь стоит и тонны мертвых камней храма, и бесплотных мечтаний, и божественного дара — так он считает.

Руми не верила, что слышит столь откровенное богохульство. Надо же, мертвые камни, бесплотные мечты… Отец сказал когда-то, что Коуршан жизнь готов отдать ради возведения храма, а теперь выясняется, что для него эти стены — лишь мертвые камни? Мать Кимера наверняка преувеличивала, успокаивая Руми, но и за это стоило поблагодарить. Наставница никогда не упускала возможности упомянуть, что жизнь — самое главное сокровище. Может, она не преувеличивает? Что может ценить выше всего Коуршан как самый правильный феникс? То, ради чего пожертвовала собой Руна. Увы, он не сможет сказать об этом сам.

Руми вдруг поняла, что выронила заколку, последний подарок родителей на день рождения. День рождения…

Словно угадав её мысли, Кимера сказала:

— Не переживай за заколку. Я найду. Коуршану скажу, что уничтожила твой меч, а ты пообещаешь не доставать его и не рассказывать о нём. Считай, это мой подарок. Тебе нужно отдохнуть, раз сегодня особенный день. Омойся, приоденься, спустись в долину, посмотри на караваны. Думаю, ты уже достаточно взрослая, чтобы я могла тебя отпустить. Но до темноты возвращайся, иначе Коуршан с меня голову снимет.

— Спасибо...

Кимера улыбнулась и вышла. Быстро Руми набрала в чан воды из горного потока, сбросила с себя одежду и ледяной мочалкой протерла своё тело, а затем облилась с шеи до ног. Стуча зубами, она вытерлась и бросилась к сундукам с вещами. Для этого приключения Руми решила надеть персиковую расписную рубашку, что стягивалась на талии шелковыми шнурками, и белые широкие штаны до колен. Подвязав рубашку атласным поясом шириной с ладонь, она обулась в тканевые туфли. В мочки немного торчащих ушей Руми вставила рубиновые серьги-гвоздики. Она чуть стеснялась этого недостатка, однако не считала поводом отказываться от ношения неброских украшений, раз уж служение в храме не воспрещало. Все вещи родители купили на прошлый день рождения, когда вместе с дочерью спускались в долину. Пришло время идти одной. Так, незаметно для себя, Руми стала старше.

Проверив, на месте ли драконий меч, она накинула дорожный плащ, взяла холщевую сумку, высыпав туда все имеющиеся в закромах монеты, и отправилась в путь. За кустами самшита пролегала едва заметная тропа, которую Руми протоптала для тайных ночных путешествий. Около часа нужно спускаться по крутому склону. Дорога к главным воротам храма проще и безопаснее, но ловить лишние взгляды Руми не хотела.

Обувь фениксов мало подходила для ходьбы в необжитых местах, и Руми старалась ступать мягко, не травмируя стопы. Плащ цеплялся за каждую ветку, собирал все колючки. Руми не выдержала и бросила его у ручья. «Так даже лучше, — подумала она, — не будет оттенять мои красивые одежды».

Она продолжила спуск, попутно представляя, что может купить. Вряд ли денег хватит на хорошие кожаные сапоги, которые защитят от острых камней. Тем более — на боевой нагрудник из медных пластин. В воображении Руми рисовала образ воинственной девы в доспехах, не ведающей страха и поражающей врагов не силой стихии, а мастерством мечника. Коуршан бы сгорел от гнева, узнав о её мечтах.

Коуршан… Что, интересно, стало с его друзьями, упомянутыми Кимерой? Руми вдруг подумала, что, хоть и провела в храме всю жизнь, но про настоятеля, по сути, ничего не знала. Только что он из Мелеха — древнейшего города фениксов, уничтоженного во время Казни Мира. Все принимали любые решения Коуршана. Родившейся после войны Руми уже так просто было его не понять, а раскрываться он не хотел.

Неожиданно она споткнулась и едва не полетела кубарем вниз, схватившись в последний момент за гибкую лиану. Кое-как найдя опору, Руми посмотрела на правую ладонь. Красная полоса рассекала её надвое, и новое прикосновение причиняло жгучую боль. Ссадины, царапины, кровоподтеки — вечные спутники Руми. Как бы Коуршан не злился, жизненную энергию не сдержать. Больнее всего обжигаться, и другие фениксы такой боли не знали. Сейчас Руми не куталась в балахон и не боялась, что все в свете дня увидят её израненное тело. Душа требовала свободы от оков.

Глава 2. Странный торговец

В долине лежал небольшой городок. Он служил перевалочным пунктом для караванов, везущих товары из морского порта в столицу и обратно. Местные снабжали служителей храма провизией и прочим необходимым. В каменных домах, несмотря на жару, всегда горел огонь. Теплый свет лился из арочных окон. За низкими узорными оградами цвели османтусы и олеандры, нежно пели соловьи и звенели фонтаны. Руми долго любовалась окружающим великолепием. Здешние фениксы жили ленивой размеренной жизнью, потому приход караванов был единственным событием, способным расшевелить их. Каждый обязательно приветствовал Руми и поздравлял. Она вежливо и спокойно отвечала на вопросы о родителях, хотя внутри всё сжималось. Фениксы не любопытны и не лезут в чужие дела сверх меры. Свежую ссадину обработали, дали вкусной еды и проводили до главной площади города на пересечении четырех дорог.

Сегодня караванщиков собралось необычайно много. Везде на площади стояли ящики, тюки, сундуки, груженные животные. Торговцы делились новостями на разных языках. Прибыли все: драконы в темных тяжелых халатах, перетянутых поясами из кожи и китового уса; эльфы в белых сюртуках и лиловых плащах; оборотни, сбросившие с себя меховые шубы и вытирающие вспотевшие лица платками. Драконы Руми хорошо знали, потому поспешили выразить почтение и показать новые диковинки из своей страны. Руми разглядывала и музыкальные шкатулки, механизмы внутри которых производили сложные мелодии, и сундуки с секретом, в которые можно спрятать важные вещи, заводные игрушки. Однако денег Руми не хватало даже на самую малую безделушку, не говоря уже об амуниции воина.

Краем глаза Руми заметила необычного купца вдалеке, походившего на мешок, сваленный в кучу с другими товарами. Купец отдыхал под сенью старого пробкового дуба, прогоняя насекомых опахалом из листа банановой пальмы. Его ноги в мягких туфлях с длинными носами торчали из-под необъятного халата. Медные колокольчики на носках звенели при малейшем дуновении ветра. Рукава купец закатал, обнажая худые длинные руки, совсем не подходившие его небольшому росту. Коричневые бакенбарды, плавно переходящие в бородку, обрамляли лицо, а длинные спутанные волосы спускались ниже плеч. От расписного халата у Руми заболели глаза, но она уже не могла отвести взгляда от странного торговца и никак не понимала, из какого он народа.

Внезапно зашевелился один из огромных пестрых тюков, лежащих подле купца. Тюк оказался тигром, который тоже решил отдохнуть в прохладной тени. Лениво зевнув, он отвернулся.

Заметив Руми, купец поманил её. Лицом он походил на обезьяну, но никак не на феникса или кого ещё из Живущих на Земле. Он широко улыбнулся, словно не имел ничего против её мыслительных изысканий.

— Приветствую тебя, Руми Сингардилион, да будут благословенны твои дни, — сказал купец, когда Руми медленно подошла.

В тот момент она едва не забыла, как дышать.

— Откуда вы меня знаете? Я вас ни разу не видела!

— О, тебя все здесь знают, а я очень внимательно слушаю. Ты живешь в храме и приходишь сюда каждый год в свой день рождения вместе с родителями. Сегодня, однако, я их не вижу. Если тебе интересно, меня зовут Ханум.

Договорив, Ханум бросил опахало, а затем достал из бездонного кармана курительную трубку из слоновой кости с золотым мундштуком и стал её разглядывать так, будто видел впервые.

— Ханум, откуда вы?

— О, это длинная история. Как-нибудь в другой раз расскажу. Я вижу, тебя удивило, что здесь так много караванщиков. Спроси лучше об этом.

— И почему здесь так много караванщиков?

— В столице большой праздник. Со всех краев царь созвал народ полюбоваться на творение своих детей. Даже правитель драконов обещался. А это отличная возможность найти покупателей, — Ханум опять полез в карман что-то искать.

— Детей? В смысле, Симериона и Диларам?

— Да. Других у царя, вроде, нет, — купец достал бархатный мешочек, перетянутый серебряной нитью, одной рукой ослабил её и отсыпал содержимое в трубку.

— Эээ… а тигр? — только и смогла выдавить Руми, глядя, как купец, зажимая в зубах трубку, принялся снова что-то искать.

— А что с тигром? — спросил он, после того как, чиркнув огнивом, раскурил своё зелье.

— Это странно. Никогда не видела, чтобы путешествовали с тигром, а не со слоном. Неужели я первая, кто об этом спросил?

— Конечно, нет. Согласен, что немного необычно. Однако мы прекрасно ладим. Не представил, виноват, отвлекся. Это Игнэ, мой друг. А тут — Витэ, — он показал туда, где, как казалось на первый взгляд Руми, лежал большой черно-белый тюк, бывший тигрицей. Она тоже пряталась от солнца.

Игнэ проснулся и теперь с интересом изучал Руми. Она продолжала стоять в изумлении, глядя то на него, то на Витэ. Ханум, меж тем, продолжил:

— Руми, почему бы тебе не посмотреть мой товар? Может, выберешь что-то для себя.

— Нет, господин, благодарю. У меня мало денег, и мне жаль отнимать у вас время.

— Ничего, уверен, за твою цену у меня что-нибудь найдется.

Руми показала ему свои медяки. Подумав ещё, Ханум добавил:

— Знаешь, путешествуя по разным странам, я услышал много необычных и невероятных историй. Можешь считать, что я ведаю обо всём на свете. Вот такой у меня личный интерес — собирать легенды, предания, даже слухи и домыслы, а потом их продавать за хорошую цену. Тебе готов сделать большую скидку в честь дня рождения. О чём хочешь узнать?

«Вот хитрец, — подумала Руми, — но ничего, раз так, сыграю по твоим правилам». А вслух произнесла:

— Значит, за мои монетки расскажете любую историю? Всё, что я пожелаю узнать?

— Да, — кивнул купец.

— Хорошо, — она вдохнула поглубже и на выдохе сказала: — Тогда расскажите мне об Адзуне.

На миг Руми показалось, что окружающий мир замер и все на площади повернули в её сторону головы. Игнэ не сводил с неё круглых оранжевых глаз, в которых читалось несвойственное животному осуждение. Витэ проснулась и тоже неодобрительно посмотрела на Руми. Ханум напрягся, хотя старался не подавать виду.

— Что именно ты хочешь узнать об Адзуне? — спросил он спустя несколько минут.

— Как он стал Оссэ, — ещё не до конца веря в то, что говорит, выдала Руми.

— Хм… наверное, я бы предпочел, чтобы ты спросила о чём-нибудь другом… о чём угодно другом. Странно выведывать такие вещи у купца. Что ты уже знаешь?

— Только то, что Оссэ сделал. Но ни слова о том, почему стал таким.

— Мда… ну что ж, уговор есть уговор, присядь на что-нибудь. Мне надо подумать, как начать.

Ханум отложил трубку в сторону и, скрестив ноги, принялся раскачиваться вперед-назад. Игнэ и Витэ легли поближе к нему, решив не упускать возможность послушать рассказ на запретную тему. Руми села на траву рядом, не сводя любопытных глаз с купца, и терпеливо ожидала. Наконец, он начал:

— Все знают, что Адзуне, как первому из Живущих на Земле, выпало бремя быть учителем всех народов, передавать знания о сути всего, что наполняет мир по замыслу Неру. Живущие на Земле друг от друга отличаются очень сильно: спокойные и созидательные фениксы, воинственные и отчаянные драконы, веселые и бесхитростные оборотни, наблюдательные и расчётливые эльфы. Всех подопечных посетил Адзуна и потратил не одну сотню лет на их обучение. Из Мелеха он начал путь на архипелаг Ливнер, затем на ледяной континент Нанрог, а после и в Каталисиан, в будущую империю Нэти. Системы власти, суды, торговля, искусство мира и боя — ко всему он приложил руку. Наделенный исключительным знанием, Адзуна охотно делился им. Более того, он и сам не гнушался обучаться у других. Он отличался от остальных фениксов — молчаливых и созерцающих, любящих мир таким, каким он создан. До времени пробуждения нового народа Адзуна предпочитал странствовать, иногда в компании своей жены, но чаще один, а потом и вовсе остался не у дел. Он прибыл в Мелех и пытался властвовать, но вскоре забросил городские дела, оставив их Руне, а сам коротал дни в тоске. Всё ждал, когда пробудятся люди — народ Силинджиума.

«А люди так и не пробудились», — с грустью подумала Руми. Конечно, когда-нибудь это случится, и бессмертный перворождённый феникс вполне мог дотянуть до этого дня, да только терпение не бесконечно. Ханум продолжил:

— Живущие на Земле должны выживать в хрупком мире. Половина всех земель обращена в пустыни, а моря заселили жуткие чудовища, с которыми без устали борются драконы, наделенные особой силой перевоплощения. Но самое страшное, что Тьма, обитающая меж звёзд, или, как её ещё называют, Скверна, проникла в души каждого, одаренного знаком Великих Духов, неважно, жив он сейчас или будет жить потом. Силинджиум попытался уберечь людей, сдвинув их пробуждение и сделав жизнь скоротечной. Всего век, ты представь! Этого не пожелали для своих народов остальные Великие Духи. Семена Тьмы плотно укоренились в живых душах, и даже свет Неру не смог их уничтожить.

— Интересно, какими будут люди? — прервала его рассказ Руми.

— Я не знаю. Силинджиум, можно сказать, сравнял их с животными (не в обиду Игнэ и Витэ), лишь бы освободить от влияния Скверны. Кто мы, чтобы судить Великого Духа? А пока позволь мне продолжить. Адзуна начал интересоваться Скверной. Он путешествовал в мертвые земли на юге и изучал останки существ, обрушивших гнев на наш мир. Этот черный яд, первородное зло, или, говоря языком эльфов, Оссэ, он по крупицам приносил в свою мастерскую. Вскоре он заметил, как Оссэ меняет Живущих на Земле и самого Адзуну. Скверна, добытая им, и Скверна в душе стремились друг к другу. В этом Адзуна увидел возможность сотворить иную жизнь в обход Неру и существующим законам природы. Богохульные чаяния настолько захватили его разум, что он, преступив совесть и мораль, был готов на любые опыты ради достижения цели. Первым представителем нового народа он решил сделать своего близкого друга, которого обманом заточил в кузнях и мучил разными способами. В конце Адзуна сварил искалеченную телесно и духовно жертву в чане с принесённой из пустыни Скверной. В результате получилось ужасное чудовище, каких мир до этого не видел — перводемон. Способности существа превзошли все ожидания и не походили на дары Анариота и Левантэ. И ничего не осталось от доброго и миролюбивого феникса. Перводемон хотел лишь убивать и разрушать. Не знаю как, но Адзуна нашел способ подчинить это зло. Он использовал свои исключительные знания и изготовил Семилепестковый перстень.

Руми снова показалось, что все слушают рассказ Ханума, и в тревоге она оглядывалась, но никого вблизи не было. Только тигры подняли уши.

— До поры до времени никто не знал о его замысле, а жители Мелеха, меж тем, продолжали пропадать. Так Адзуна создал семь чудовищ-перводемонов. А точнее, изуродовал творения Великих Духов. Более того, его безумные опыты повлияли на души тех, с кем, казалось, он и не пересекался вовсе, побудив их богохульствовать и совершать ужасные преступления. Адзуна искусно лгал про исчезновения жителей и приезжих. Зло, с которым он столь долго работал, изменило и его, но я не уверен, что такие перемены произошли бы, будь на его месте другой феникс. Адзуна чувствовал себя равным Неру, ломал судьбы и калечил жизни. Он не знал, как поступить с новым «народом», но не мог бесконечно скрывать свои творения, даже если это дорого обойдется миру. Так он и стал Оссэ. Его настоящее имя негласно табуировалось, упоминать его — дурной тон. Поверь, твои собратья многое бы отдали, чтобы вычеркнуть из памяти учителя народов Адзуну, феникса, который подарил миру величайший кошмар.

Ханум замолчал и начал спешно искать трубку, видимо, чтобы успокоиться. Руми всё время, пока он говорил, сидела с раскрытым ртом. Она неожиданно почувствовала себя приобщенной к кругу избранных, знающих темный путь учителя Адзуны. Всего за несколько медяков.

— Что с ним стало потом? После Казни Мира? И с Семилепестковым перстнем? — спросила она, нетерпеливо ёрзая на месте.

— Мы так не договаривались. Ты спросила про Оссэ — я ответил. Другие истории за отдельную плату.

Руми надула щеки, отдала монеты и отошла. Купец продолжал сидеть, скрестив ноги, о чём-то глубоко задумавшись. И вдруг спросил:

— Ты сама-то почему решила узнать именно об этом? Вряд ли в твоём храме Адзуну упоминали хоть раз.

— Мама однажды сказала, что его знания помогли мне родиться, — не раздумывая, ответила Руми.

— Интересная история. Поделишься ей, если отдам твои деньги?

Руми сильно пожалела, что сболтнула лишнего постороннему, наведя тень на мать и на себя.

— Нет. Я за свои рассказы беру дороже.

— Ишь, какая жадная! Я к ней со всей душой, а она вот так… — разочарованно пробормотал Ханум.

— Когда у вас будет день рождения, я сделаю вам скидку! — крикнула Руми и поспешила удалиться с площади.

«Он был не таким, как другие фениксы», — звучало в ушах Руми. Она тоже не такая, как остальные. Может, Коуршан потому её не любит, что видит в ней больше, чем она сама? Похожа ли она на Адзуну? Он постигал любые знания и умения, какие могли быть ему доступны, и она так же. Оказался не нужен и одинок, когда не смог делать то, что должен…

— Этого недостаточно, — вдруг сказал кто-то за спиной.

К своему ужасу Руми поняла, что рассуждает вслух. Обернувшись, она увидела Игнэ, который всё это время бесшумно шел за ней следом.

— Ты рассуждаешь неправильно, — перефразировал он. Видно, понял по её лицу, что стоит пояснить прошлые слова.

Губы его не размыкались, голос шел изнутри. Руми с нескрываемым любопытством уставилась на тигра. Как и всякий феникс, она могла понимать животных и даже общаться с ними, но ум этого существа поражал. На этот счет у неё была лишь одна догадка…

— Вы — оборотень? — спросила она.

— Знаешь, если Коуршан выставит тебя из храма за непочтительность, я не удивлюсь. Нет, я не оборотень.

Руми смутилась и извинилась, не став дальше уточнять, кем может быть странный тигр. Он, меж тем, тяжелым телом упал на брусчатку, не сводя пытливого взгляда с новой знакомой. Затем произнес:

— Не сердись на Ханума. Он тоже не всегда уместно выражается. Если отбросить его привычки, то он хороший и преданный друг.

— Понятно.

— Позволь мне тебя проводить, — предложил тигр.

Вместе они пошли вдоль вековых деревьев и благоухающих садов к горе. Руми чувствовала себя неуютно в такой компании, а вот тигру было хорошо. Он без конца обсуждал всё, что видел, перескакивая с темы на тему. Ни один яркий цветок, ни одна певчая птичка на их пути не оставались без внимания и пары слов. Руми даже начала завидовать его искренней восторженности и непосредственности.

— Ты очень грустная. Нельзя быть такой в день рождения, — сказал он, провожая взглядом очередного шмеля. — Посмотри только, какая кругом красота! Как чудесен мир Неру, не перестаю поражаться.

— У меня непростая жизнь, — ответила она, — я даже не знаю, как вообще могу жить.

Тигр вздохнул, издав подобие рыка. Через несколько секунд он так же неожиданно продолжил:

— Приходи завтра. Мы ещё будем здесь. Расскажешь свою историю. Если нужно, Ханум хорошо заплатит. Он только притворяется скрягой, но за интересный рассказ готов вознаградить щедро.

— Нет, прости, господин Игнэ. Я не приду. У меня служба в храме, лишь сегодня удалось вырваться. И я не расскажу ту историю никогда. Очень жалею, что заикнулась о ней.

— Тебе следует перестать бояться. Уж не знаю, в чем дело, но я вижу внутри тебя испуг, который пророс как сорняк. Ты — необычная девушка-феникс, я сразу это понял. Необычный — не всегда плохой. Возможно, будь наш мир более открыт для перемен, мы избежали бы многих бед.

— Здесь я тебя оставлю, — сказал он, когда дорога резко повела вверх, — под покровом Великих Духов мне делать нечего. Называй меня просто Игнэ, если мы вдруг встретимся. Нет здесь господ. А пока прощай.

— Прощай, Игнэ. Извинись за меня перед Ханумом за мою грубость, пожалуйста, — сказала Руми и уже одна побрела к храму.

Глава 3. Кошмар наяву

Солнце медленно катилось за горизонт. Фениксы расходились по домам, чтобы в свете пламени и вечерних звезд любоваться чудесными садами. Руми прибавила шагу. Если Коуршан всё же обратит внимание на её отсутствие, матери Кимере будет плохо. Руми уже скучала по странной компании купца и грустила, что больше никогда её не увидит. Мир снова сужался до облицованных мрамором холодных стен, за которыми обитают каменные идолы. А у Ханума и тигров приключения, дальние страны, новые невероятные истории…

Рассказ об Адзуне ещё тревожил Руми, хотя слова Игнэ немного обнадеживали. На миг она подумала, что стоило бы поговорить с Коуршаном, который лично знал учителя народов. Может, это рассеяло бы сумрак в её душе. Вот только было бы между ней и Коуршаном больше доверия…

Руми поймала себя на мысли, что ей всё ещё неприятно думать о настоятеле. Завтра она снова услышит его упрёки. Но он спас её жизнь… Руми понимала, что придется говорить с ним. Орхидея расцвела. Если задуманное свершится, Руми станет, наконец, свободной. Если нет, то Коуршана она больше не будет раздражать.

Пришло время свернуть с главной дороги. Руми ловко карабкалась, стараясь не цепляться за сучья дорогими одеждами. Всё же наряд для такого похода она выбрала неудачный. К тому же в горах холодало быстро, и Руми жалела, что не взяла балахон. Не стоило бросать и плащ.

У ручья Руми остановилась передохнуть. Грубая серая ткань, усеянная колючками, лежала на прежнем месте, смиренно дожидаясь хозяйку. Смахнув с плаща сор, Руми закуталась так плотно, как могла, и села на камень возле воды. Ледяной поток несся в долину, где становился настоящей рекой, питающей поля и сады, а не горные тернии. Веки Руми тяжелели. Больше всего на свете она хотела оказаться в кровати под теплым овечьим одеялом. Всё равно, что будет завтра, что родители никогда не приедут. Безразлична даже Орхидея, что удерживает её в этом унылом месте ради призрачного шанса спасти и так никчемную жизнь…

Внезапно Руми ощутила ужас, который не испытывала ещё никогда. Внутри словно появилась холодная мгла, давящая и душащая. Мир вокруг оставался прежним, но Руми остро чувствовала: что-то не так. Забыв про сон, она осторожно осмотрелась, опасаясь обнаружить затаившегося врага. На темной земле Руми заметила огромное черное перо, принадлежавшее какой-то горной птице, хотя оно оказалось слишком велико для здешних обитателей. Никакой угрозы, впрочем, рядом не было, а птиц бояться не стоило. И всё же Руми тревожилась.

Она поднялась и поспешила к храму, надеясь, что там станет спокойнее. Сердце бешено билось. Руми больше не волновали ни колючки, ни острые камни. Скорей бы к другим фениксам, и она будет не одна…

Руми не заметила, как вышла к тайной тропе, укрытой вечнозеленым самшитом. Уставшая и израненная, она стремительно пробиралась через кусты к своим покоям. Резко открыла дверь. Нисколько не волнуясь, есть ли кто в комнате, Руми бросилась к мечу. Никого и не было. Она отодвинула секретную плиту и увидела своё сокровище на месте. Сердце немного оттаяло. Руми достала меч из укрытия и решила, что спать будет с ним. Завтра будь что будет, пусть Коуршан хоть убьет её. Плотно затворив дверь, она сбросила с себя дневную одежду и легла, надеясь наконец-то обрести покой.

Тишина волновала Руми. В это время служители храма уже готовились ко сну, но неужели с начала дня её никто не искал, не караулил… уж мать Кимера дождалась бы, отдала заколку. Никакое одеяло не могло согреть Руми, когда она думала об этом. Ужас сковывал, и Руми никак не могла с ним справиться. Не было причин так бояться, не было…

«Что-то случилось!» — мелькнула мысль. Собрав всю волю, какая только была, Руми вскочила с кровати и до онемения в пальцах сжала ножны. Затем кое-как оделась, и, даже не обувшись, отправилась выяснять, где все. Для уверенности она держала ладонь на рукояти меча.

Кругом витал мертвый покой. Исчезли все сверчки-светлячки, птицы и грызуны. Небо затянуло тучами, темнота стояла непроглядная. Мрачные залы храма пугали, и сердце, и рассудок говорили Руми, что идти туда не стоит.

Какой-то странный предмет оказался под ступней. Наклонившись, Руми подняла огромное перо, которое уже встречала. Стало совсем нехорошо. Голова закружилась. Не удержавшись на ногах, Руми упала и ползком добралась до священной части храма. Ощутив под собой холодный мраморный пол, она легла, плача от бессилия.

— Руми, быстрее! Коуршан разозлится, если ты опоздаешь…

Голос матери Кимеры бил по ушам, хотя её нигде не было. В храме по-прежнему властвовала давящая тишина. Руми почувствовала, что сходит с ума. Не могло происходящее быть правдой. Хотелось позвать кого-нибудь, но не нашлось сил выдавить крик. «Если это безумие, Золотая Орхидея исцелит меня…» — подумала Руми, и вмиг ей стало легче, спал груз гнетущего мрака. Она доползла до ближайшей колонны и, опираясь на неё, поднялась, а затем на ощупь двинулась к залу Силинджиума.

— Анариот, рассей тьму, прогони ночь, Анариот, рассей… — бормотала Руми молитву, хотя прежде всегда полагалась лишь на себя.

— Ничего путного из твоей дочери не выйдет! Такого отвратительного поведения я ещё не видел. Едва Орхидея исцелит её, она вылетит из храма прочь! — сказал кто-то.

Голова Руми раскалывалась.

— Повежливее со мной, Коуршан! Я всё ещё советник царя,— ответил другой.

— Ты много требуешь от меня, Сингардилион, хотя я тебе ничем не обязан! И не смей мне говорить, что достроил храм! Ты не для меня это делаешь, и не для Великих Духов, а для своей порченой дочери! Посмеешь мной понукать, мало не покажется! Только с моих слов все знают, что она — феникс!

— Забыл своё место?! Решил мне угрожать?! Орхидея — не твоя собственность, а лишь доверена тебе царем, что легко исправить! Смотри, как бы не вспомнили, кто изготавливал форму для Семилепесткового перстня!

Голоса стихли. Руми, тяжело дыша, брела вдоль стены. С трудом понимала, что слышала и почему. Кровь стучала в голове, ужас сковывал сердце.

— Если это безумие… найду Орхидею… она исцелит меня… — шептала Руми.

— Я понимаю, тебе с ним непросто, но он спас тебя, помог тебе родиться способом, который узнал от Адзуны, а потом отнес к источнику с Орхидеей. Так это было, — произнесла какая-то женщина. — Беги к папе. Мне нужно переговорить наедине с Кимерой.

– Госпожа Мирами! Вы же знаете, что не следует называть это имя! — возразила другая женщина.

— Глупости. Мы лишь перечеркиваем свою память и не получаем должных уроков. Я царю говорила об этом, но он остался глух. Кимера, пока мой муж не слышит, я хочу, чтобы в моё отсутствие ты воспитывала Руми, не ограничиваясь правилами поведения фениксов. Пусть у неё будет возможность познать и испытать больше, чем мы. Быть может, это убережет её от наших ошибок.

— Да, госпожа, но…

— Вряд ли она, когда вырастет, захочет остаться в храме. Если ей суждено жить дальше, то пусть она проживет полную жизнь, как хочет, среди тех, кого выберет сама.

— Конечно, госпожа, хоть я и не считаю этот путь верным. Не просто так мы рождаемся теми, кто мы есть. К сожалению, ваша дочь всегда будет чужой для всех, как бы мы себя ни обманывали…

Руми прислонилась к каменному барельефу. Слёзы душили. Зачем тяжёлые стены решили раскрыть свои тайны сейчас, напомнить о минувшем и рассказать новое? Руми не знала. Ей казалось, что она идет по храму уже несколько часов, так мучительно растягивались минуты.

Ещё один шаг, и что-то кольнуло ступню. От неожиданности Руми даже тихонько вскрикнула, но голос поглотил мрак. Наклонившись, она подобрала исчерченный узорами продолговатый предмет с выпирающим овалом посередине. Через пластину была продета спица. «Моя заколка!» — поняла Руми. Но что она делала здесь?

Ледяная волна ужаса захлестнула разум, а сердце чуть не выпрыгнуло из грудной клетки. Моля всех Духов о милосердии, Руми наклонилась снова и стала ощупывать пол вокруг. Рука коснулась чьей-то остывшей ладони. По перстню с печатью отца Руми узнала мать Кимеру. Пульса у неё не было. Одежда оказалась мокрой насквозь. Кровь. Голова Руми налилась свинцовой тяжестью. Сознание едва выдерживало случившееся. Мир рушился.

Рок настиг Кимеру, когда она спокойно шла к покоям Руми, чтобы вернуть родительский подарок. Добрая, заботливая мать Кимера… Чем она заслужила это? Кто мог такое сделать?

Руми держала наставницу за руку и лишь горестно хрипела. Слёзы лились градом, а гул нарастал. Всё плохое, что говорили ей и о ней — от упреков до откровенной ненависти, похороненной во времени — всё обрушилось на Руми. Ей казалось, что она тоже скоро умрет. Такую пытку невозможно вынести. Водоворот отчаяния поглощал юную, не готовую к таким испытаниям Руми, а мрак храма цепкими лапами вырывал всю боль из её сердца.

«Скверна, добытая Адзуной, и Скверна в душе стремились друг к другу…» — вдруг всплыли в памяти слова Ханума. Страшная мысль захватила разум, но Руми не сомневалась в её истинности. Поцеловав в последний раз мать Кимеру, она положила заколку в карман. В руке Руми оставила только острую спицу, затем закрепила ножны на поясе и обнажила меч. Внезапно вой утих. Остался лишь один голос, потусторонний и злой, речь которого ядом разливалась в сознании Руми:

— Все твои слуги мертвы. Никто тебя не защитит. Помолись своим каменным богам напоследок, мне некуда спешить, я подожду…

Руми пробиралась сквозь густую мглу к залу Силинджиума. Она не сомневалась, что Коуршан там, но не знала, живой или уже мертвый.

— Твои руки в крови больше, чем мои. Долго тебе удавалось уходить от судьбы, но она тебя настигла…

Тёмному каменному коридору не было конца. Несколько раз Руми спотыкалась о чьи-то тела, но, боясь лишиться рассудка, не смотрела на них. Мысли об утренних улыбках, которые померкли навсегда, могли накрыть новой волной безумия. Если Руми наступала в кровавые лужи, её сердце разрывалось, но она не переставала идти. Ещё оплачет каждого феникса, чей путь прервался сегодня по злой воле, а сейчас важно двигаться. «Кто бы это ни устроил, я всё сделаю, чтобы он об этом пожалел!» — осталось лишь одно желание.

Жизнь заканчивалась. Руми понимала, что убийца пришел за Орхидеей, и чем ближе подходила к залу, тем чаще ощущала под ногами огромные перья.

— Как я хочу, чтобы ты испытал ту же боль, тот же ужас, что и я. Если бы я смог достать поганый перстень из кузен Адзуны, ты бы осознал, что натворил. Тьмой бы захлебнулся…

Тяжелую дубовую дверь в зал Силинджиума вырвали, как и медную. Осколки камня царапали ноги, но тело достаточно исстрадалось и не чувствовало боли.

— Помоги мне, Неру, в последний раз, — шепнула Руми, глядя на затянутый мраком луг. Полноликая луна выглянула из-за туч, открыв жуткую картину. Руми бросилась к озерцу.

Ещё живой Коуршан лежал на спине. Белые благородные одежды окрасились темно-красным, струйка крови стекала по щеке на траву. Пряди каштановых волос колыхались на поверхности мёртвой воды. Руми упала перед Коуршаном на колени, не зная, как помочь.

— Перстень… уничтожен… — прохрипел он из последних сил в пустоту.

Через миг он заметил Руми, и его лицо исказила гримаса ужаса.

— Беги!

От скалы отделилась длинная тень и расправила огромные птичьи крылья. Крик застыл в горле Руми. Рогатая змеиная голова на полуметровой шее уставилась на неё пустыми глазами, сияющими красным светом. Балахон существа стелился по траве, как стелется туман. Неизвестный враг походил на плотный туман, только крылья выглядели осязаемыми. В когтистой лапе он держал увядшую Орхидею.

— Нет! Перстень ещё существует! Умри с этим знанием! — не раскрывая рта, со злобной торжественностью произнёс тенеподобный зверь.

Ужас накрыл Руми, и она едва не потеряла сознание, но совладала с собой. Враг разрушил её дом и погубил тех, кто ей дорог. В неистовом порыве она кинулась на него и отсекла черную руку. Та истаяла. Орхидея упала на траву. Тут же драконья сталь меча и спицы вонзились в грудь существа, где могло быть сердце.

Враг не дрогнул и отбросил Руми далеко от себя, будто она ничего не весила. Перелетев через Коуршана, она упала на спину почти у края луга, где холодом дышала горная бездна. Из ночной мглы зверь соткал новую руку и ей же извлек меч из теневого тела. Капли раскаленного металла с шипением падали на траву. Ничего не осталось от подарка драконов.

Руми не ранила врага, но по его взгляду поняла, что удивила. Такой атаки он никак не ожидал от феникса. И вот теневые веки прикрыли два красных огня до узких щелей: изумление сменилось злобой. Правой рукой чёрный зверь поднял Орхидею, а левая обратилась в клинок. Враг двинулся к жертве, решив расправиться с ней тем же способом, каким она пыталась с ним. Руми медленно отползала в сторону пропасти, понимая, что всё кончено. Нет возможности ни сражаться, ни бежать. Одна рука провалилась в пустоту.

Вдруг враг остановился: Коуршан держал его за маховое перо. Через миг чёрное крыло вспыхнуло ярким пламенем. Трава загорелась, и Руми бездумно отклонилась назад. Она успела увидеть лишь то, как чудовище, погасив огонь, отрубило Коуршану голову. Теперь настоящий крик вырвался из Руми, и она полетела вниз, в объятья так долго ожидающей смерти…

Часть вторая. Руми и Ханум. Глава 4. Прощание

Руми снился жуткий сон, тягучий, как смола. Хор тысяч голосов гулом прорывался сквозь толщу стен. Храм окутала удушающая тьма. Фениксы лежали мёртвыми. Сотни веков они ещё прожили бы, но зло вторглось в их судьбы. Нет больше Золотой Орхидеи. Нет больше ничего, кроме ветра.

Боль разбудила Руми. Голова гудела, перед глазами плясали тёмные пятна. Внутренности словно отбили и перемолотили. С трудом приподнявшись, Руми посмотрела на руки, покрытые ранами и синяками. Тоже и с ногами. Грудь и живот кто-то перебинтовал. Руми попыталась встать, но застонала и отбросила эту затею, лишь прикрыла искалеченное тело одеялом. Надеялась согреть. Грязная изодранная одежда лежала в углу, поверх неё — сливовые ножны от сгинувшего драконьего меча.

Кровать стояла в комнате, заваленной пестрым барахлом. Приглядевшись, Руми заметила среди груды вещей Ханума. Вид у него был изнеможенный, он явно не спал всю ночь.

— Хорошо, что ты пришла в себя. Ух, и набегался же я с тобой, — сказал он и спешно вышел.

Сознание Руми понемногу прояснялось. К своему ужасу, она поняла, что ночной кошмар случился наяву, но чудом она осталась жива. Мертвы Коуршан, Кимера и остальные. Мрак ночи поглотил их навеки, замкнув уста и закрыв глаза.

Сегодня Руми полагалось возносить молитвы и проводить обряды в залах Великих Духов. Настоятель наблюдал бы за ней и ворчал. Она, по его мнению, всё делала неправильно. Потом мать Кимера утешила бы, сказав, что жизнь в храме не так плоха и вокруг много удивительных вещей. Может, она убедила бы Коуршана показать воспитаннице цветущую Орхидею, прикоснуться к тайне её появления. Может, сердце настоятеля освободилось бы от ледяной брони, и вышло поговорить по душам…

Когда Ханум вернулся, Руми тихонько выла, повернувшись к стене. Купец дал лекарства и воду, промыл и перевязал её раны, а синяки и ссадины обработал пахучей мазью, от которой у Руми заслезились глаза. Боль начала отступать.

Руми почти не слышала, как вошли тигры. Игнэ положил тяжелую голову ей на колени, а Витэ просто улеглась рядом. Руми вздрогнула, а затем, превозмогая боль, дотянулась до большой белой переносицы и погладила ту. Тигрица довольно прищурилась, и Руми улыбнулась, как улыбалась в прошлом. Вся нынешняя жизнь окрасилась в цвета страха и отчаяния.

Наконец, немного оклемавшись, Руми спросила:

— Где я?

— В долине. Этот дом я снял, чтобы не возиться с тобой на улице, — ответил Ханум. — Это, кстати, вышло мне в весьма приличную сумму.

Вдруг лицо купца исказилось. Его правая рука оказалась в пасти тигра, который был не прочь её хорошенько пожевать.

— Ладно, я понял, отпусти, — сказал Ханум, и Игнэ послушно отпустил руку. — Руми, тебе надо поесть. Я принесу.

Она не возражала. Тигры умиротворенно урчали. За окном сияло солнце, благоухал османтус, порхали бабочки и гудели шмели. Словно вчера ничего не случилось, и всё было страшным сном. Полусидя Руми смотрела в окно, на мир, которого могла лишиться по воле злой судьбы, что свела её с невиданным чудовищем. Мысли смазывались, порой Руми забывалась, уносясь сознанием в эфемерные дали. К еде она не притронулась, поэтому Ханум, разочарованно ворча, съел всё сам. Тигры были рядом, иногда напоминали о себе, тыча в ладони большими мокрыми носами.

Вечером купец всё же заставил поесть кашу с фруктами, выпить травяного чаю, после помог сменить повязки и уложил спать. Тигры охраняли от зримых и незримых кошмаров.

На следующее утро Руми чувствовала себя значительно лучше. Она поблагодарила Ханума за заботу и пообещала, когда сможет, щедро вознаградить его и тигров, а после принялась собираться путь.

— Очень интересно, куда ты пойдешь? У тебя ни одежды хорошей, ни денег, — с усмешкой произнёс Ханум.

Пересилив себя, Руми ответила:

— В храм.

— Что ты там будешь делать? — не унимался купец.

— Я должна… проститься, — сказала она, чувствуя, как остывает кровь при мысли о страшной гибели всех, кого Руми знала.

— Что ж, думаю, их тела уже привели в порядок, потому сходи. Игнэ, проводи её, а если нужно — отвези на себе. И поменьше говорите с местными. Благо, остальные караванщики ушли прошлой ночью. Глядишь, слухи расползутся не так быстро.

Купец выдал ей траурное одеяние, за что Руми искренне его поблагодарила. Не заплетая волос, она перешагнула порог дома и побрела в сторону храма. Каждый шаг давался с трудом. Игнэ неслышно ступал следом. Как только они пересекли сад, тигр предложил сесть верхом. Руми поначалу отказалась, но вскоре передумала, осознав, что не сможет дойти. На них недоумённо смотрели фениксы.

Добраться до храма по основной дороге удалось быстро и легко. Руми, успев позабыть о ранах, резко соскочила со спины тигра, о чём сразу же пожалела. Ноги подкосились, а от боли проступили слёзы.

— Будь аккуратней, — сказал Игнэ, мордой помогая ей устоять. — Я тебя подожду здесь.

Руми шагнула в кружевную тень резного свода, и сознание на миг померкло. Не зазвенели злые голоса, не засияли из темноты красные глаза. Волна страха отступила. Тяжело дыша, Руми медленно шагала по мраморным плитам.

В кадках у колонн распускались двухцветные кустовые розы. Их привезла и посадила мама, госпожа Мирами. Ещё один подарок храму за опеку над дочерью. Руми коснулась бледными пальцами бархатного бутона, готового раскрыться со дня на день. Если о нём позаботятся. Прежде растениями заведовала Кимера.

Дневной свет не мог разогнать тоску, пронзившую сердце Руми. Её окликнули, но она не ответила, погрузившись в мрачные думы. Лишь когда позвали во второй раз, обернулась и увидела городского стража в траурных одеждах. На его бледном лице застыло недоумение.

— Руми Сингардилион, зачем ты пришла? — холодно поинтересовался он.

— Проститься с погибшими фениксами, — она дрогнула, остро почувствовав его неприязнь.

— Кимера в своей комнате. Поторопись, её скоро унесут на погребальный костер.

— А Коуршан? — быстро спросила она, опасаясь, что больше феникс не захочет говорить.

Собеседник помолчал некоторое время, оценивающе глядя на Руми. Словно размышлял, достойна ли она знать, где лежит тело настоятеля. Потом всё-таки произнёс:

— В зале Анариота.

— Спасибо, — она бросилась к покоям Кимеры, и вслед услышала:

— Не понимаю, почему Великие Духи оберегают её за счёт тех, кто больше достоин жизни.

Колкие слова ранили Руми, но она поспешила забыть обиду. Голову заняла встречей с Кимерой. Последней встречей в этом мире. Руми бежала через боль, плача, а на пороге комнаты упала и застонала. Не сумев подняться даже с опорой на дверь, она вползла в покои Кимеры.

Она лежала на кровати, сложив руки на груди. На бледном красивом лице застыла маска покоя. Каштановые волосы немного неряшливо выбивались из-под покрывала. Наверное, так сделали, чтобы Кимера казалась спящей. Серые легкие одеяния складками скрывали раны. Руми всхлипнула, и положив ладонь на ледяные руки своей наставницы, зарыдала в голос.

— Орхидею, бессмертие — всё забирайте, только верните её! — хрипела она, но никто не откликнулся.

Она слышала голоса фениксов в коридоре, но не обращала на них внимания, и они не вмешивались в её горе. Руми не могла перестать плакать, словно в ней море, которому не терпелось затопить всё. На этот раз Кимера не могла утешить, хотя была рядом. Сознание Руми не выдержало и погасло, но ладонь ещё лежала на руке наставницы.

Кто-то потряс Руми за плечо, и она очнулась. Над ней стояло несколько фениксов с хмурыми лицами.

— Пора Кимере вернуться в огонь. Скажи последние слова и уходи.

— Я… да…

Склонившись над покойной, Руми поцеловала её в лоб. Предательская слеза скатилась по щеке и упала на скулу Кимеры. Будто прервался смертный покой, и без времени погибшая тоже заплакала.

— Прости меня. Я должна быть с тобой, — сказала Руми, через силу не давая себе больше плакать.

— Глупости говоришь, — ответил один из фениксов. — Она этого не хотела.

Глядя в пол, Руми направилась к залу Анариота. Она быстро добралась до места, хоть путь по лестнице вверх принес ей страдания.

Немногие оставшиеся тела, накрытые саваном, лежали у постамента статуи Великого Духа Солнца. Время от времени их уносили из зала на костер. После смерти фениксы теряли неуязвимость к огню и воссоединялись с ним. Таков последний путь.

К ногам позолоченного Анариота фениксы подняли одно тело. Руми сразу подошла к нему.

— Ты спас меня в первый миг моей жизни и в последний своей, а я ни разу не поблагодарила тебя, — произнесла она тихо, чтобы другие точно не услышали.

Откинув покрывало, Руми оцепенела. Голова Коуршана отделилась от тела и, зацепившись за ткань, повернулась набок. В памяти ожили жуткие образы и зазвучал хор ядовитых голосов.

— Прочь! Молчать! — закричала Руми и закрыла уши ладонями.

Всё фениксы в зале резко повернулись к ней. Двое подхватили смутьянку под руки и оттащили от тела Коуршана, другие накрыли его саваном. Руми не сопротивлялась, только бессвязно хрипела. Когда её вывели из зала, один из фениксов сурово произнёс:

— Зря ты не сдержалась. Нельзя тревожить покой мёртвых, когда их готовят в последний путь.

— Я лишь хотела попрощаться с ним! — воскликнула она и рванула вперед, но фениксы не ослабили хватку.

— Поставь на алтарь Силинджиума, — сказал второй и сунул её связку тонких свечей. — За милосердный суд и скорейшую новую жизнь. Их тут двадцать четыре, ровно на всех.

— На всех… все погибли, кроме меня…

Совесть не позволила Руми отказаться. Пришлось идти к алтарю Духа Времени навстречу новым ужасным воспоминаниям. Крепко сжимая в руке свечи, она думала о безнаказанном преступлении. Гнев помогал справляться со страхом, и в зал Силинджиума Руми вошла уверенно.

Свороченную дубовую дверь унесли, осколки убрали. Половину лика Духа Времени отбил враг, сломал и все четыре крыла. Постамент же, служивший одновременно и алтарём, почти не повредился.

Выдохнув, чтобы освободить разум от ненужных мыслей и чувств, Руми начала убирать потухшие огарки и вставлять свои свечи в особые выемки у ног Силинджиума. Каждый раз она называла имя того, за чью душу возносила молитвы. Места для свечей едва хватило. Фениксы редко сталкивались со смертью, и лишь Казнь Мира показала, что могут погибать многие за раз.

Закончив, Руми поняла, что свечи зажечь не может и стукнула кулаком по алтарю. Вдруг на конце фитилей заплясало пламя. Руми внимательно осмотрела свои руки. Нет, не могли они сотворить чудо до вспышки. И после вспышки не сумели бы.

За спиной раздалось покашливание. Обернувшись, Руми увидела городского стража, которого сегодня в храме встретила первым. Тогда обо всём догадалась.

— Спасибо.

Она смущенно смотрела в его глаза, ожидая новых и более серьезных упреков. Страж спокойно произнёс:

— Пожалуйста. И прости за опрометчивые слова. Я не вправе судить о помыслах Духов.

— А… да… не стоило извиняться, — она повернулась обратно к алтарю. — Я и сама не знаю, почему меня защищают. Такую убогую.

— Всякая жизнь ценна в своем виде и со своими возможностями. Только Оссэ считал иначе.

Страж быстро ушел, и Руми снова осталась одна. Пока свечи не догорели, она стояла недвижимо в тени изувеченного Силинджиума. За его спиной лежала поляна, где вчера цвела Золотая Орхидея. Где погиб Коуршан. Его кровь напитала землю. Его огонёк потух последним.

— Это чудовище! — взвыла Руми, едва переступила порог снятого купцом дома. — Оно убило всех! Прекрасных, праведных фениксов! Я найду его, и он пожалеет! Не знаю как, но я отомщу!

— Успокойся, — ответил Ханум, попивая чай, — ты даже не представляешь, как тебе повезло выжить после встречи с ним! Воистину, тебе благоволят Великие Духи! А пока набирайся сил, хорошо кушай. Я отвезу тебя в столицу.

— Кто он?

— Я не уверен, но судя по тому, что рассказали Игнэ и Витэ, это Аймери.

— Аймери?! — Руми казалось, что на её грудь упал камень, который не давал вздохнуть. — Перводемон?!

— Да, — кивнул Ханум. — Оттого я искренне удивлен твоей удаче.

— Но он же погиб… всех перводемонов убили… — еле выговорила Руми. От напряжения у неё потемнело в глазах.

— Значит, не всех. Досадное упущение, которое уже дорого обошлось твоим товарищам, и может принести ещё много горя царству. Здешние расслабленные фениксы уже отвыкли от такого ужаса.

— Я слышала Скверну! — резко выдала Руми, перескочив с одной мысли на другую. — Что это значит для меня?

— Ничего не значит. Все слышат, — после этих слов Ханум вышел, видимо, опасаясь нового потока вопросов и возражений.

— Руми, — продолжил за него Игнэ, — то, что случилось прошлой ночью — ужасная трагедия, каких на этой земле не было уже несколько десятилетий, и этого не исправить. Лучшее, что ты можешь сделать — ухаживать за ранами и поправляться.

— Он прав, — сказала Витэ, такая же разумная, как её товарищ, — и давай подберем тебе одежду, от твоей одни лоскуты остались. К любой цели следует двигаться постепенно, я думаю, начать стоит с этого.

Тигры стали ворошить вещи огромными лапами. Руми поначалу наблюдала за ними почти безучастно, но по мере разведения беспорядка решила вмешаться. Она взяла первые попавшиеся рубашку и штаны, чтобы хотя бы часть товара Ханума осталась нетронутой. В душе Руми была приятна забота тигров.

Новые вещи оказались удивительно похожи на те, что она надевала в свой день рождения, разве что расшиты скромнее. Руми вытащила из кармана старых штанов драконью заколку с крупным изумрудом. Вымыв и расчесав волосы, она заплела любимую косу и закрепила на ней пластину найденной среди вещей спицей. После перевязки ран Руми переоделась и решила выйти в сад, чтобы немного проветрить голову. Тигры, терпеливо ожидавшие, когда она закончит, двинулись следом. Они гуляли в тени каштанов и дубов, беседуя о всяком. Так Руми узнала, что упала на раскидистые ветви орешника, что разросся прямо на скале. Игнэ и Витэ услышали крик и бросились на помощь, заметив между тем Аймери с Золотой Орхидеей. Тигры смогли подобраться к кусту и снять с него Руми, которая, к их удивлению, не только выжила, но даже серьезно не пострадала. После они отнесли её к Хануму, спешно изменившему свои планы.

— Я даже не знаю, как ещё вас отблагодарить, — сказала Руми, выслушав до конца историю своего спасения. — Ваша доброта ко мне не знает границ. А ведь я вам в тягость.

— Да брось, — ответил Игнэ. — Если хочешь нас поблагодарить, расскажи историю, ту, о которой заикнулась в прошлый раз.

Руми взяла оторопь. Не ожидала такого, однако теперь терять нечего. Родители отреклись от мирской жизни, в храме все мертвы, Орхидея похищена. Какое теперь имеет значение её секрет?

Они дождались Ханума — главного любителя интересных историй. Когда все расположились под старым каштаном, Руми заговорила о себе. Ханум и тигры слушали внимательно, ни разу не перебив. Рассказывать увлекательно Руми не умела и не хотела, но в конце купец поблагодарил её. Отметил, что своим откровением новая подруга перекрыла все траты на себя, и он готов помогать и впредь. За прогулками и беседами прошел ещё один день.

Ханум решил, что нет больше смысла задерживаться. Руми уже не нуждалась в тщательном уходе, а прибыль от торговли в столице могла пройти мимо купца. Местные сказали, что все тела преданы огню. Разрушенное Аймери отстроят, и со временем храм вновь оживет.

Глава 5. Огненное сердце

Через пару часов Ханум начал прохладно относиться к собственной затее отвести Руми в столицу, однако лучше ничего не придумал.

— Нужно представить царю дочь Сингардилиона, — сказал он. — Да и потом, там красиво. Не то, что здесь — захолустье.

Руми согласилась, хоть и не сомневалась, что жить в столице среди фениксов не будет. Сил же идти куда-то в одиночку она в себе не находила. На том и порешили.

Они выдвинулись ещё до рассвета, чтобы не привлекать лишнее внимание, которого и так за два дня получили много. Ханум шёл впереди почти налегке, покуривая трубку. Игнэ и Витэ двигались следом, загруженные товарами. Руми тоже взвалила на себя часть вещей, чтобы не стать для группы бесполезной обузой. Спина и ноги ещё болели, но Руми крепилась, всеми силами показывая, что её ничто не способно сломить.

Гора, на склоне которой находился храм, тонула в сизой дымке. Позади остались мраморные колонны и прекрасные барельефы, рассказывающие о славных деяниях Великих Духов, всегда сияющий лик воительницы Аэлун, мистический луг, где посреди озерца на соляном столбе цвела Золотая Орхидея. Позади осталась вся прежняя жизнь. Какой будет новая, Руми не знала.

Пока она смутно осознавала утрату Орхидеи из-за других пережитых потерь. Скрывала слёзы от друзей, утирая лицо рукавом. Думала о бремени Коуршана. Души фениксов-служителей обрели покой в огне, но обрёл ли его несчастный настоятель? Создание Семилепесткового перстня и постыдное бегство, вместо помощи Руне, отравляло его жизнь. Он не смог искупить вину, в его судьбе появилась Руми — насмешка провидения над сломленной личностью. И всё же он оберегал её до последнего, а она никогда этого не ценила.

Горестная мысль уносилась всё дальше и дальше. В царском дворце лежит лучшая из Живущих на Земле — Руна. Её душа не вернется в мир с рождением нового существа. Руми много раз слышала легенду о ней, и каждый последующий рассказ казался невероятней предыдущего. Но финал был един — Руна лишилась сердца, которое превратили в талисман безграничной силы, а сама окаменела навеки. Коуршан надеялся оживить её с помощью Орхидеи, объединив силу божественного цветка с силой талисмана, но свыше решили иначе. Благодаря жертве Руны сражены перводемоны, закончилась Казнь Мира. Живое сердце — величайшее сокровище фениксов — могло бы убить Аймери.

От этих мыслей кровь закипала. У Руми никогда не хватит сил отомстить чудовищу, разорившему храм. Аймери никогда не ответит за боль, что причинил Коуршану, за судьбы, которые разрушил по прихоти. Руми никогда не сможет сжечь его, ведь день, когда ей откроется дар огня, станет её последним днём.

На привале она держалась в стороне от остальных. Ханум весьма живо и весело что-то рассказывал тиграм, а Руми не хотела участвовать в беседе. Спина устала, ноги ныли. Купец выдал походную кожаную обувь, но и та натирала ступни до мозолей. Руми разулась и прошлась босиком по мягкой траве. Сразу полегчало.

К солнцу тянулись нежные цветы. Звенели прозрачными крыльями насекомые, не унывавшие оттого, что век их короток, и никто о них не вспомнит. Мир продолжал жить, и Руми взбодрилась. Если станет придаваться унынию, Аймери всегда будет побеждать, лишать душевных сил ядовитой Скверной. Нужно выдержать все невзгоды и удары судьбы. Если Руми доведется вновь столкнуться со смертельным врагом, то поединок духа она не имеет права проиграть.

Что-то блеснуло в траве. Руми подняла золотую монету драконов, и, недолго думая, предложила Хануму её за помощь и заботу. Купец только головой покачал.

— Оставь себе. Царь и так меня вознаградит.

— Хорошо. Тогда я хочу, чтобы за неё ты рассказал мне историю.

Ханум посмотрел на Руми с осуждением.

— Я готов помогать тебе сколько угодно, даже без платы давать в пользование свой товар. Но уж извини, мои истории стоят дорого. Они добывались в долгих странствиях, иногда непростыми способами, — сказал он, и хотел было продолжить беседу с тиграми, но Руми не сдалась:

— Дороже золота?

— Всяко дороже одной мелкой монетки.

— В прошлый раз ты мне рассказал историю всего за несколько медяков.

— Тогда был твой день рождения. И да, я жалею об этом. Игнэ сказал, что твоё душевное здоровье пострадало, — продолжал упрямиться Ханум.

— За душевное здоровье не волнуйся. Хуже ему быть уже не может. Господин, прошу…

— Да ладно тебе, Ханум, — вступил в разговор Игнэ. — Руми наконец-то взбодрилась и хочет поговорить. Я и Витэ с удовольствием послушали бы.

— Точно, — присоединилась к нему Витэ, — не будь жадным.

Ханум раздраженно грыз трубку. Видимо решил, что все его предали. Всё же, немного справившись с собой, спросил у Руми:

— Про что хочешь узнать на этот раз?

— Как появился Гранатовый Камень.

Купец аж поперхнулся. С искренним удивлением он посмотрел на Руми, явно не понимая, всерьез ли она или издевается.

— Я ни за что не поверю, что Коуршан допустил такое невежество. Все фениксы выучили эту историю, она самая значимая в мировой летописи.

— Я не исключение, — ответила Руми, — но хочу послушать именно тебя. Сам ведь говорил, что знаешь обо всем на свете. Может, тебе известны какие подробности, о которых обычно умалчивают.

— Убедила. Занимай место поудобнее, а я тоже подготовлюсь.

Ханум засыпал побольше курительной травы в трубку, чиркнул огнивом, и, пуская кольца ароматного дыма, начал:

— Незадолго до того, как чёрная огненная буря обрушилась на Мелех, Руна покинула свой дворец, чтобы встретиться с Адзуной в его кузнях. Она хотела обсудить странные события, происходившие в городе и его окрестностях, а также причастность супруга к ним. Учитель народов не явился к ней сам, а пригласил в своё убежище. Там, за печатью Семилепесткового перстня, он из последних сил сдерживал перводемонов. Может, Адзуна тайно надеялся, что Руна поймет его безумный замысел. Может, хотел её саму обратить в перводемона исключительной мощи. Не знаю точно. Никто не знает. Но зло разрослось так, что перестало быть подвластно Адзуне и прорывалось из кузен. Быстро чахла растительность здешних гор. Все животные покидали становившиеся гиблыми места.

Руми и тигры слушали, почти не шевелясь.

— Адзуна, — Хануму каждый раз приходилось делать усилие, чтобы произнести это имя, — показал жене свои творения, не утаивая природы их происхождения. В слепой гордыне он не замечал ужаса, который испытывала Руна из-за теневых чудовищ, бывших некогда Живущими на Земле. Адзуна сказал, что освободит перводемонов, что не может больше неволить их. Фениксов он обещал защитить силой Семилепесткового перстня, «если что-то пойдет не так», и ждал похвалы, восхищения, признания, но получил лишь презрение и ненависть. Преодолев силу Скверны, отравляющей сознание, Руна объявила, что за похищения, пытки и надругательство над мироустройством Адзуну казнят. Слова жены, которую первый феникс любил больше всех, глубоко ранили его сердце и пробудили неукротимую ярость. В гневе он ударил Руну и тут же освободил перводемона Руата, велев последнему убить жену. Однако она оказалась не из тех, с кем можно легко расправиться даже противнику такой мощи. Огненным хлыстом Руна рассекла лицо чудовища и бросилась из кузен в город. Она не разбирала дороги, но тернии расступились перед ней и сомкнулись на пути Руата. Природа ожила и взбунтовалась против святотатства Адзуны.

Ханум остановился и начал заправлять курительную трубку, переминая пальцами сухие листья в мелкую пыль. На его лице появилось задумчивое выражение. Руми заёрзала, и он продолжил:

— В Мелехе Руна рассказала всем о преступлении мужа и велела готовиться к встрече с жуткими врагами. Но больше ничего не успела: на город обрушился черный огненный вихрь. Все, кто оказался поблизости, мгновенно погибли. Кожа фениксов не защищала от проклятого пламени.

Первым в город явился Сарпентьяр, создатель губительного вихря. Многокрылое чудовище с сотней переплетенных змеиных голов одним своим видом внушало смертельный ужас. Любой, кто оказывался на его пути, сгорал. Следом пришел Руат — творец чумы, накрывший город ядовитым облаком болезней и недугов. На лице перводемона сиял огненный след, который он не мог исцелить. Настолько сильным оказался удар Руны.

— А как выглядел Руат? — влез Игнэ.

— Ни у кого не осталось об этом воспоминаний. Голова точно была одна, — проворчал Ханум, недовольный, что его рассказ резко прервали.

— Но ты же знаешь, что у него остался огненный след, а больше про внешность — ничего? — не унимался тигр.

— Игнэ, давай потом, я хочу послушать дальше, — остановила его Руми.

Она внимала, как зачарованная, боясь упустить хоть одну деталь истории.

— Спасибо. Фениксы отчаянно сражались, но не могли одолеть перводемонов. Тела пожирало пламя и болезни, а души — Скверна.

Руми тяжело вздохнула, и Ханум замялся, но ненадолго:

— Это был самый страшный день за всю историю. Руат и Сарпентьяр за несколько часов разрушили первый город фениксов, простоявший многие века. Адзуна наблюдал за гибелью десятков тысяч фениксов совершенно спокойно, словно, по его разумению, всё шло должным образом. Руна отчаянно боролась с перводемонами, чтобы дать собратьям спастись. На всей земле не было столь же могучего и искусного заклинателя стихии. Но и того оказалось мало. Зло, дававшее силы Руату и Сарпентьяру, древнее жизни в нашем мире. Перводемоны не ведали усталости, в отличие от Руны. В конце концов, она упала, покрытая ожогами и моровыми язвами. В город явился Аймери...

Ханум остановился и посмотрел на Руми. Её глаза наполнялись слезами, но она пыталась это скрыть, отвернувшись. Жестом попросила купца продолжать.

­— От фениксов он отделил тени, сделал их плотными и поднял на ноги. У каждого выжившего появился личный враг, хитрый и проворный, от которого не скрыться. Враг, способный менять форму и уклоняться от пламени. Фениксы не могли бороться со слугами Аймери, но не потому, что те были очень сильны, а из-за воя Скверны. Какой рассудок способен выдержать присутствие трех перводемонов? Горожане спасались бегством, только Руна уже не могла бежать.

След, оставленный огненным хлыстом, ещё тлел на лице Руата. Из последних сил Руна протянула руки к чудовищу и заставила рану пылать. Невообразимой мощи крик разорвал небеса. Руат схватился за голову, пытаясь излечить ожог, но Руна не сдавалась, заставляя врага корчиться от боли. Перводемон когтями разрывал собственное тело, сотканное из мрака до тех пор, пока не пал окончательно. Его поганый труп долго источал яд. Ни Сарпентьяр, ни Аймери не заметили гибель «собрата».

Руна лежала среди пыли и пепла. Был побежден лишь один перводемон, не самый могущественный, а оставались ещё шестеро и Адзуна, который в своей гордыне любой ценой решил превзойти Творца.

Из последних сил Руна воззвала к Неру и всем Духам. Умоляла спасти мир ценой единственного, что она сохранила. Свет символа фениксов засиял как никогда ярко. В этот миг был сломлен барьер между Землёй и Абероном. Великие Духи спустились в подлинных обличиях. Силинджиум остановил дыхание Руны, Анариот огненным мечом разрезал её грудную клетку и извлек пылающее сердце. Левантэ сохранила сердце живым и исцелила тело Руны. Волей Лингвэ первая среди фениксов стала камнем, как и её сердце, и никакой тлен, никакое разрушение не могло их коснуться. Великие Духи переместили свет Неру, горящий в каждом Живущем на Земле, в каменное сердце. Тогда Магикор объявил последнюю волю Руны: душа её будет пребывать в Камне, пока Живущие на Земле не одержат над Скверной окончательную победу. Своей жизнью, бессмертием, возможностью переродиться и жить вновь добрейшая и сильнейшая из фениксов пожертвовала ради создания Гранатового Камня — сердца Руны. Камня, с которым каждый феникс становится сильнее в десятки раз.

Едва Магикор договорил, как Корень Древа Жизни, принадлежавший Руне, распался на четыре золотые нити. Их Великие Духи передали остальным народам с искрами пламени Сердца, выковав священные артефакты для борьбы с демонами. Так жертва Руны распространилась на всех Живущих.

Благодатное сияние, исходившее от Камня, рассеяло тени Аймери, погасило чёрное пламя Сарпентьяра и погнало перводемонов прочь от Мелеха. Вмешательство Великих Духов, столь необходимое тогда, дорого стоило всему миру. Живущие на Земле ощутили тяжесть вечности, и собственные долгие года стали им не в радость. Можно сказать, что каждый внес свою плату.

Руми жадно внимала каждому слову, и Ханум это заметил.

— Ну, теперь ты понимаешь, почему я так дорого беру за свои истории. Добыть и собрать крупицы мыслей в единую нить, скажу я тебе, труд весьма непростой, но того стоящий. В такие моменты я чувствую себя мудрецом, — Ханум горделиво поднял подбородок. Тигры, если бы умели смеяться, наверное, лопнули бы от хохота.

— А как дальше использовали Гранатовый Камень? Что стало с Адзуной? Ведь он был в Мелехе. А остальные перводемоны? — вопросы сыпались, и Руми не думала униматься.

— Ты хотела про Сердце — я рассказал. Остальные истории за отдельную плату, — остановил её Ханум.

Она разочарованно посмотрела на хитрого купца. Потом всё же спросила:

— Почему никто не слышал о последней воле Руны?

Руми сомневалась в правдивости некоторых моментов рассказа. Действительно, как Ханум может всё знать, а остальные, даже царь фениксов, оставаться в неведении?

— Слышал, — глаза торговца блеснули хитрецой.

— Значит, затея Коуршана оживить Руну была обречена на провал?

— Да, — и тут же Ханум, не переставая ухмыляться, добавил:

— Духи неплохо его проучили за самонадеянность, подкинув тебя.

Тяжелая рыжая лапа ударила его по затылку, а затем и вторая — белая. Руми замолкла и отошла, не понимая, чем заслужила язвительные слова. Чтобы не взращивать обиду, она решила переосмыслить рассказ Ханума. Какой огромной силой обладала Руна, что смогла сжечь перводемона? Коуршану не удалось ранить Аймери. Даже, будь у Руми пламя феникса, она бы не справилась. Только с помощью Гранатового Камня можно победить зло…

— Ну, молодец. Умнее ничего не придумал? — сказал Игнэ купцу, и, обеспокоенно глядя на Руми, добавил:

— С тобой всё в порядке? Мы идем дальше.

Она покорно взяла свою ношу, и компания отправилась в путь. Ханум объявил, что в следующий раз они остановятся только на ночлег. Никто не спорил. Дорога шла в гору, а выбранная купцом тропа давно поросла ежевикой.

— Это самый короткий путь в столицу, — ответил Ханум на вопрос Игнэ.

Руми оставалось только дивиться, как купец, при его страсти к курению, так легко поднимался по тропе, успевая на ходу срывать ягоды и засовывать в широкий рот. Обида ещё тлела в душе, как ни старалась Руми отвлечься. Извиниться Ханум и не думал. Игнэ сказал:

— Он и нам с Витэ иногда выдает такое, за что хочется его убить.

Руми поблагодарила тигров за заботу, но с Ханумом решила больше не разговаривать.

Глава 6. Драконы

Стемнело. Показались первые звезды. Компания выбрала для ночлега небольшую поляну на краю утеса, с которой открывался вид на долину и главную дорогу. Вскоре тигры ушли поохотиться.

Купец достал ржаной хлеб, горшочек с мёдом, и, уже аппетитно жуя, предложил Руми присоединиться. Она отказалась, молча рассматривая сливовые ножны — всё, что осталось от её оружия. Разумеется, Ханум не мог долго обходиться без бесед, оттого первый начал:

— Если ты сердишься на меня, то знай, я не хотел тебя задеть. Это было про Коуршана.

Руми с интересом взглянула на него. Слова Ханума совсем не походили на извинения, но он говорил с такой искренностью, что не хотелось больше на него обижаться. Руми согласилась поесть. Вместе с купцом жевала и смотрела на покрытые синей дымкой горы.

— Ты знал Коуршана? Почему так про него сказал? — спросила она, проглотив последний кусок.

— Да, знал. В своё время он был весьма известен. Что взять, близкий друг Адзуны.

Руми даже поперхнулась водой.

— Как? Коуршан? Быть не может!

— Почему не может? Вполне себе, — Ханум растянулся на траве. — Гордец, каких поискать. Я ничуть не удивлен его желанию вернуть Руну. Он тоже мнил себя богом.

«Смотри, как бы не вспомнили, кто изготавливал форму для Семилепесткового перстня!» — прозвучало из глубин времен. Действительно, картина вырисовывалась.

— Понятно, что он никогда тебе об этом не рассказывал, — продолжал купец. — Кому будет приятно вспоминать о таком?

— Скажи, — поинтересовалась Руми, — а Адзуну ты знал?

— И его знал, — спокойно ответил Ханум.

— Как он выглядел?

— Очень сложно сказать. Так получилось, что черты его в моем сознании смазались, оттого вспоминается он… как бы выразиться… очень условно, как будто я видел лишь его силуэт издали в полумраке. Странно, но не у меня одного такая беда. Если хочешь представить себе Адзуну, то вообрази обычного феникса. Не такого круглолицего и лопоухого как ты… всё-всё, не продолжаю! И даже не рыжего. Теперь точно всё про тебя!

— Многие фениксы рыжие, — буркнула Руми. — Даже Руна была рыжей.

— Кажется, он не имел никаких выразительных черт, — продолжил Ханум — волосы у него точно вились, как у всех, но, кажется, были всё же не каштановыми, а более тёмными. Глаза, наверное, тоже темнее твоих. А, точно: он вроде был довольно высоким. И, пожалуй, крепким.

— А Аймери? Его ты знал? — любопытство Руми уже не могла унять.

— Аймери тоже знал, — Ханум встал и пошел к тюкам с товарами. — Хватит осыпать меня вопросами, они тоже имеют цену. Гляди лучше, что у меня есть.

Он вернулся с длинной подзорной трубой. Всем своим видом купец показывал, что сейчас будет нечто, но Руми никак не удивлялась.

— Отец как-то раз привозил мне такую, — сказала она.

— Нет, нет, вот там, — Ханум передал трубу.

Руми посмотрела в сторону главной дороги и увидела множество огней, медленно плывущих во мраке. Она с интересом приложилась к трубе и разглядела большую богатую процессию. В центре шла панда высотой с дом. На её спине разместился внушительных размеров паланкин с загнутыми вверх углами крыши. Возчик держал бумажный фонарь на длинном шесте. Сквозь тонкую ткань паланкина просвечивало два силуэта.

Позади первой панды шла ещё одна, поменьше, и без паланкина. На ней Руми разглядела темную одинокую фигуру, сидящую в деревянном седле. Должно быть знатный чиновник или богач, раз удостоился такого почетного места. Руми смутило, что он ехал без возчика и сам вёл панду, а небольшой фонарь, полный живых огоньков, висел у него на поясе. Со всех сторон панд окружала вооруженная стража верхом на гигантских горных медведях с чёрной шерстью. Четыре медведя тянули резную повозку с такой же гнутой крышей, как у паланкина. Несколько стражей ушли далеко вперед, вероятно, чтобы выбрать место для ночлега.

— Видела, да?! Император драконов нагрянул, — сказал Ханум, и Руми от неожиданности вздрогнула. — Едут в столицу на праздник.

— Надо же, — раздался зычный голос за их спинами. Обернувшись, они увидели Игнэ и Витэ, сытых и довольных.

— Как думаешь, они знают про Аймери? — спросила тигрица у купца.

— Даже если сейчас не знают, то скоро узнают, — ответил он. — Чует моё сердце, будет большой скандал. Царю бы перенести праздник и устроить траур, но не знаю, как он поступит, он вообще не очень умный…

— Ханум! Не смей так говорить! Он твой царь! — вспылила Руми.

— Царь не царь, а ошибок совершил много, и неизвестно, сколько ещё совершит, — Ханум оставался спокоен. — Ходят слухи о скорой помолвке царевича Симериона и дочери императора, Мэйджины. Правдивы ли они, откроется только в столице. Боюсь, всё пойдет прахом.

— А что хорошего в этой помолвке? Дракон хочет и над фениксами власти. Как раз в интересах царя противиться такому браку, — сказал Игнэ.

— Поддержу. И потом, у них даже детей не будет. Ты сам понимаешь, — добавила Витэ.

— Я бы согласился с вами, друзья, будь царь способен управлять своим государством, а уж тем более защищать подданных. Но, увы, чего нет, того нет, — грустно заметил Ханум. — Уж не меньше вашего я хочу счастья и процветания для фениксов.

Тем временем императорский кортеж разбил огромный лагерь прямо на дороге. Высокий шатер правителей драконов вызвал у Руми зависть. Ей-то придётся спать на камнях и земле. Паланкин спустили с панды и отнесли к шатру. Наездник второй панды направился в шатер поменьше. Руми опустила трубу. На душе стало тоскливо от слов Ханума, но дрёма окутывала разум. Тигры, зевая, легли на траву, положив тяжёлые головы на огромные лапы. Руми устроилась под боком Игнэ и сразу уснула.

Ночные шорохи не тревожили её, но странная темнота закралась в сознание. Руми плыла в лодке по океану тягучей тёмной жижи и не видела берега, к которому могла пристать. На поверхности появлялись лица. Оскорбления, упреки, словесный яд лились из беззубых ртов. Лица с пустыми глазницами пугали, Руми пыталась отплыть от них, но возникали новые. Чёрные руки тянулись к ней из воды, чтобы задушить, убить…

— Сожги их, сожги, — шептал чей-то голос.

—Но я же умру!

— Умри, — отвечал голос, — как Коуршан и Кимера. Вы все сгниете в этом болоте, и только царство Оссэ будет стоять вечно, пережив звёзды и Мировое Древо!

Руми проснулась. На месте Игнэ лежала Витэ и наблюдала за лагерем драконов. «Просто кошмар», — хотела сказать Руми себе, но отсутствие тигра тревожило её. Она встала под недовольное ворчание тигрицы.

— Спи. Дорога завтра предстоит долгая.

— Где Игнэ? — поинтересовалась Руми.

— Отошёл. Я же с тобой, не волнуйся.

— О чём я могла бы волноваться?

— Знаешь, когда придем в столицу, тебе нужно будет вести себя сдержанней. Почему не попробовать прямо сейчас?

На душе Руми было неспокойно. Тигрица продолжала смотреть на драконов, и, видимо, чтобы отвлечься, сказала:

— Драконий князь необычайно красив. Таких я, наверное, не видела.

— Это тот, который один ехал на панде?

— Да. Дайерин Дер-Су. Даже имя звучит, как мелодия, — Витэ прикрыла глаза, замечтавшись.

Меж тем вернулся Игнэ и невозмутимо лег рядом с ними. Руми не стала интересоваться, где он был, чувствуя, что не ответит. Тигр же спросил, отчего она не спит. Руми рассказала про дурной сон.

— Тут ничего не поделаешь. Места здесь такие. Не так далеко отсюда была последняя битва с перводемонами. Видимо, их тёмные останки тревожат твоё сознание, — договорив, он зевнул.

— Заплатить Хануму за историю о том бое? — спросила Руми.

— Мне кажется, тут он нового для тебя ничего не расскажет. Хотя всё бывает. Ханум ушлый. Я сам иногда удивляюсь, откуда он знает всё, о чём рассказывает.

Возле теплых тигриных боков Руми вновь захотела спать. Мурчание прогоняло мрачные мысли и тревоги, и она задремала. Игнэ тихонько поинтересовался у Витэ:

— Заглядываешься на Живущих на Земле? Я думал, ты их не любишь.

— Я такого не говорила. Да и этот особенный. Не могу пока знать, почему, но чувствую, — тигрица положила голову на траву.

В глубине души Руми ожил страх. Он, как паук, длинными мерзкими лапками копошился внутри, свивая давящую паутину. Сознание погрузилось в серый непроглядный туман. Сон на этот раз был пустым, но Руми слышала далекие, едва различимые голоса.

— Я должен был умереть вместо неё, — сказал кто-то, а второй ему отвечал:

— Хватит казниться. Ты ничего не мог сделать тогда, но можешь сейчас.

— Я не просил меня жалеть! Иди и приглядывай за этой дурной девкой, пока она куда-нибудь не убежала и не опозорила нас всех!

Сбросив дрёму, Руми резко поднялась. Сердце бешено колотилось. Тигры громко сопели, их ничто не беспокоило.

Вдали красной полоской зажигался рассвет. Тихо кругом, ничего пугающего, как и в прошлый раз… В тревоге Руми начала перебирать товары Ханума, пока не наткнулась на длинный узорный кинжал. Не самое любимое оружие, но выбора не было. Она прижала холодную сталь к груди, надеясь успокоиться, но невольно взглядом искала в траве чёрные перья.

Взяв подзорную трубу, Руми основательно осмотрелась. Сменялись часовые драконов. Князь, который так понравился Витэ, не спал, а расхаживал вдоль своего шатра. Значит, и драконы не углядели опасности. Руми очень хотела верить, что голоса из прошлого — всего лишь эхо душевной травмы, но сердце подсказывало, что всё не так просто. Она медленно побрела через кусты, планируя осмотреть и их, как вдруг кто-то схватил её за рукав.

— Ты что делаешь? — спросил Ханум, не сводя с неё глаз.

— Я слышала голос Коуршана. Аймери где-то рядом, — шепнула она и попыталась двигаться дальше в обход купца.

— Игнэ всё проверил. Да и нечего ему здесь делать, — он потянул назад. — Тебя пугает твой кошмар. Иди спать. Как только солнце встанет, будем выдвигаться.

— Ты мне не веришь, но я не ошибаюсь!

Обида сдавила сердце Руми. Неужели её считают больной, сумасшедшей? Купец тяжело вздохнул и отпустил рукав.

— Даже если Аймери недалеко, нам ничего не угрожает. Кортеж императора всегда перевозит с собой Пламя Земли. Перводемон слишком рискует, если вздумает нападать. Что до нас, вряд ли мы ему интересны.

— Я выжила после его нападения. Наверняка он захочет меня убить, если увидит, — продолжала напирать Руми.

— Тем больше у тебя поводов сидеть тихо.

На спор подтянулись тигры, и, немного послушав препирательства, заняли сторону купца. Руми хотелось взвыть.

— Ты и в прошлый раз не почувствовал присутствия Аймери, — бросила она Игнэ. — Не верите — не надо. Я спущусь к драконам и предупрежу их, а вы как знаете.

— Пойдешь — назад не вернешься! Слишком смело ты пользуешься моей добротой! — тут уже разозлился Ханум.

Он напоминал Коуршана, разве что был не статным и внушительным мужчиной, как настоятель, а красным и пыхтящим карликом. Решение Руми менять не хотела. Краем глаза она уловила странную суету в лагере императора, но без трубы не могла понять, что происходит.

Небо затянуло чёрными тучами, спрятав рассвет. Резко похолодало. Тут же Ханум перестал хмуриться и начал крутить головой по сторонам. Тигры, прежде уверенные и спокойные, зарычали. Руми бросилась с утеса к лагерю драконов, но через миг Игнэ настиг её и коротким движением головы велел взбираться себе на спину.

Ветер засвистел в ушах Руми. Тигр мчался быстро и легко, словно под его лапами не земля, а мягкие облака. Тьма продолжала сгущаться. «Что за чудовищная сила противостоит мне? — Руми всеми силами держалась за шею Игнэ. — Как может кто-то один быть так могуч?»

Близость тигра придавала Руми уверенности. Злые голоса пытались говорить о ненависти, но она старалась их не слушать. Лишь бы успеть предупредить, помочь…

Драконы в полной боевой готовности выстроились вокруг большого шатра. Беспокоились на привязи чёрные медведи и панды. Враг по-прежнему не показывался. Сам император в тяжелом изумрудном халате, расшитом драгоценными камнями, вышел, чтобы встретить неведомую опасность. В руках дракон держал вольфрамовую, с нефритовым древком, глефу. Пламя Земли. Руми издалека узнала легендарное оружие, похоронившее под земной твердью перводемонов. Рядом с правителем стоял невысокий дракон, приглянувшийся Витэ. Он действительно был исключительно прекрасен. Даже император драконов не мог превзойти по статности своего подданного. Вооружился князь длинным мечом с хромированным клинком.

Крик Руми поглотил ветер. Тени отделились от своих хозяев и напали. Не меняясь в лице, князь-дракон разрубил свою тень от плеча до пояса одним движением. Плотный мрак распался.

Это было только начало. Темным колдовством Аймери разворошил окрестные могильники, и его новые слуги заполняли лагерь. Чёрные лоскуты мрака развевались на копьях и мечах воинов.

Враг всё чаще находил способы увернуться от кованной стали. Едва дракон принимал обличье гигантского ящера, с ним перевоплощалась и его тень. Всюду пылал огонь, пламенным дыханием воины рассеивали тьму. Перводемон не появлялся, опасаясь оружия императора. Однако расчет Аймери был верен. Хотя тёмные существа падали, один за другим сраженные Пламенем Земли, полную силу глефы правитель использовать не мог, не поставив под удар своих подданных.

Руми помогала, как могла. Колола тени кинжалом, а Игнэ рвал их зубами, перерезала привязь драконьих зверей и велела им защищать своих хозяев. Теперь медведи грызли и топтали врагов. Стонала земля, разрываемая императорским копьём и тенями, и багрилась кровью. Под ногами и мощными лапами хрустели кости.

Вскоре Руми поняла, что, хотя драконы сильнее теней, Скверна не даёт победить. Тысячи голосов вторили шуму боя, вливая яд в живые сердца. Зло Адзуны выше стихии. Драконы ошибались, промахивались и падали в объятия смерти.

Самым стойким оставался князь Дер-Су. Меч пел в его руках, поражая тень за тенью. На секунду оказавшись рядом, Руми почувствовала, что Скверна давила на князя сильнее, чем на кого-либо. Только понять, почему, не успевала. Бойня поглощала, не давая времени на размышления. Стоит дать слабину, и тёмная мощь сломит, как это случилось в храме.

К обороняющимся присоединились служанки в виде огромных крылатых ящеров, но и это не помогло. В итоге все драконы, кроме прекрасного князя, сменили обличья на те, что даровали им Великие Духи Огня и Земли — Дезескурант и Лингвэ. Император драконов обратился в неистового зверя с бронёй из тысяч алмазов и десятками уничтожал ненавистные тени.

На поле боя Руми находиться стало очень опасно. Решив отступить, она заметила тень, змеей заползшую в императорский шатер. Ни секунды не размышляя, Руми кинулась за врагом. Огонь коснулся её кожи, но не было времени отвлекаться на боль.

Женский крик на миг заставил сражающихся замереть. Отважный князь бросился на помощь — но хитрая тень сбила его с ног. Алмазный дракон взлетел — но чёрные чудовища обрушились на него волной и прижали к земле. Император принял прежний облик и сразил врагов Пламенем Земли, что появилось в его руках. Только к шатру он уже не поспевал…

Ужас сковал прекрасную императрицу, и она не смогла перевоплотиться. Аймери через свою тень смеялся над ней, занося клинок для смертельного удара.

— Бесплодная Нанаян… как император мог жениться на ней? Видимо, совсем голову потерял от горя…

— Где же обещанный наследник? Сколь долго император будет её терпеть?

— Безродная вдовица, если бы жива была прежняя императрица…

В Руми закипела злоба, когда она услышала издевательства перводемона над испуганной женщиной. Кинжал пробил шею врага. Мерзкие голоса тут же затихли, но Руми била и в остервенелой, неестественной жестокости разрывала на части создание тьмы, пока оно не истаяло окончательно.

От усталости Руми упала на мягкие подушки, пахнущие лавандой. Императрица лежала рядом, потеряв сознание. В шатер вбежал драконий князь, запнулся о Руми, но, удержавшись, бросился к своей госпоже. Уверившись, что её жизни ничего не угрожает, он поднял Руми на руки и вынес наружу. Она плохо соображала, потому не противилась. Как в тумане видела прекрасное, но суровое лицо, ледяные темные глаза. Даже у Коуршана не было настолько холодного взгляда. На фоне светлеющего неба Руми заметила изумрудного дракона с прозрачными крыльями, стремительно уносящегося ввысь, и провалилась в забытье.

Глава 7. Оковы

Очнулась Руми на поляне недалеко от главной дороги. Сияло солнце, на небе не осталось следа чёрных туч, что сгустились перед приходом Аймери. Пёстрым халатом Ханум накрыл Руми, а сам сидел рядом в одежде попроще и раскуривал трубку. Тут же были и Игнэ с Витэ. Тигр зализывал раны, в чём ему помогала подруга. Руми попыталась приподняться, но скорчилась от боли. Левая рука горела под влажной повязкой. Опираться получалось только на правую.

Мощеная дорога уничтожена. На месте побоища появились пузырящиеся стеклянные скалы, в которых навеки замер легион теней. Чуть поодаль лоскуты мрака, нанизанные на длинные металлические копья, догорали на солнце. Сами копья походили на гигантские спицы для женской прически.

От количества мертвецов рябило в глазах. Не менее половины стражи императора и почти все животные погибли. Выжившие драконы в обличье крылатых ящеров оттаскивали убитых в сторону и там же сжигали вместе с амуницией. Крылья многих были изорваны, лапы изранены.

На том же месте стоял шатёр. Ветер развевал дорогие, но оплавившиеся ткани покрова. Возле шатра на камне сидел князь Дер-Су, а рядом лежала его чудом уцелевшая панда. Руми не могла рассмотреть его лица, но не сомневалась, что он оставался так же спокоен, как накануне. По её впечатлению, ничто не могло его сломать.

— Жаркая у тебя выдалась ночка, но ты в очередной раз легко отделалась. Не перестаю тебе поражаться, — сказал Ханум, пуская колечки дыма.

— Как всё закончилось? — Руми пытливо посмотрела на купца.

— Как видишь, не очень хорошо. Про беды царя говорить не хочу. Аймери потрепал окрестных мертвецов для своих теней и доставил хлопот, но это мышиная возня. Явись он самолично, было бы гораздо хуже, — Ханум невероятно легко рассуждал, а Руми в услышанное не верила.

— Мышиная возня?! Эта мясорубка?!

— Ну да. Радуйся, что плохо представляешь, какова сила перводемона. Троих оказалось достаточно, чтобы уничтожить двухсоттысячный Мелех. Благо для всех нас, что Аймери осторожен, ведь у драконов есть смертельное для него оружие.

— Как думаешь, почему он напал? — поинтересовался Игнэ у купца.

— Полагаю, хотел отомстить императору за поражение в долине. Копье и Камень тогда едва не завели Аймери в одну могилу с другими перводемонами, — и тут Ханум продолжил уже более напряженно. — Из-за вашего нежелания сидеть на месте будут проблемы. С императором у меня случилась одна, скажем так, неприятная история, а ещё неприятней то, что он об этом очень хорошо помнит. Лишь потому, что мне великодушно позволили ухаживать за спасительницей императрицы, я ещё жив.

— Ну, надо же! А как ты торговать хотел? Император бы тебя всё равно приметил, — сказал Игнэ.

— Может, не приметил бы. Вот приехал бы в столицу и подумал об этом, — купец махнул куда-то в сторону, и все повернули голову.

К компании приближался князь Дер-Су верхом на панде. Руми стало неуютно. Одежда её была изодрана и перепачкана, потому она спешно натянула просторный халат, под которым лежала, кое-как перевязала его поясом, и в таком нелепом виде решила встречать делегата. Князь оставался холоден. Её выходка его не впечатлила. А вот панда немного повеселела.

Князь спешился и подошел к Руми. Теперь она смогла получше рассмотреть прекрасного дракона. Лицо его было как из белого мрамора, каждая черта словно высекалась скульптором, которому велели создать статую бога. Никаких лишних чувств, лишь спокойное принятие и немая скорбь. Глаза князя сияли тёмными звёздами. Ни единой пряди не выбилось из-под тугого пучка, который венчал изумрудный гребень-полумесяц. Чёрный доспех помялся, наплечники сбились, зеленая рубашка изорвалась. Руки были перебинтованы, а на одну ногу князь хромал. Досталось и ему, однако. Он поклонился Руми, и она ответила ему тем же.

— Госпожа Сингардилион, Его Иператорское Величество хочет вас видеть, — спокойно сказал он, развернулся и пошел обратно, нисколько не сомневаясь, что Руми отправится следом.

И она пошла за ним. Игнэ поднялся было, но через миг передумал и лег обратно к своей тигрице. Зато толстая, неповоротливая панда вразвалку шагала за спинами Руми и князя.

— Панда говорит, что её зовут Онцидия. Это ведь сорт орхидей? — спросила Руми, чтобы не идти в угнетающей тишине туда, где горят мёртвые тела.

— Верно.

— Это вы ей дали такое имя? А почему?

— Да. Мне нравятся эти цветы.

«Как будто второй Коуршан, — думала Руми. — Наверное, его тоже что-то гнетёт».

Панда же охотно делилась подробностями своей жизни. Старший брат её служил императору с самого рождения. Благо, в эту поездку взяли другую панду. Онцидии досталась должность попроще, но тоже очень почётная. Она всё говорила и говорила, найдя в Руми благодарного слушателя.

Вид у императора, восседавшего на каменном троне, был изнуренный. Он сменил изумрудный халат на черно-белый, расшитый алыми и золотыми нитями. Широкий атласный пояс перетянут шнурком из китового уса. В короне спицей сияло Пламя Земли.

Императрица сидела рядом, опустив голову. В голубом шелковом платье поверх белой рубашки она походила на фиалку. Множество драгоценностей украшало её тяжёлую, причудливо уложенную причёску. Женщины-драконы любят творить невероятные вещи со своими волосами, превращая их в подобие замков. Служанки, стоявшие чуть поодаль, также отличались замысловатыми причёсками. Печаль не могла затмить красоту императрицы. На мгновение Руми стало грустно, что её никогда не назовут красавицей, но она сразу же опомнилась. Вслед за Дер-Су она низко поклонилась императорской чете.

— Приветствую тебя, Руми, дочь Сингардилиона. О славных деяниях твоего отца рассказано множество историй, но, видимо, тебе суждено превзойти его, — император говорил необычайно выразительно, его голос моментально запоминался так, что не спутать ни с одним другим.

— Мы для тебя никто, дитя, однако ты помогла нам, рискуя собственной жизнью, — продолжал дракон. — Нельзя измерить мою благодарность тебе… и твоим спутникам. Позволь для начала дать тебе возможность выглядеть более опрятно пред глазами нашего народа. Слуги! Выдайте Руми Сингардилион платье и туфли и помогите ей одеться, чтобы мы могли продолжить нашу беседу.

Руми сдержанно поблагодарила императора за подарки. В его первом широком жесте она прочла легкую насмешку над своим видом. Служанки увели её, принесли чан с теплой водой, гребень и чистую одежду, омыли лицо, кисти рук и стопы. Драконессы, устав после ночной бойни, не обратили внимание на повязку. После они забрали грязные лохмотья и нарядили Руми по моде их империи. Подол нижнего простого платья волочился по земле и цеплялся за всё, как и длинные рукава. Верхнее бирюзовое платье уже без рукавов было расшито узорными цветами. Подвязывалась вся эта красота сначала широким атласным поясом, а затем туго — шелковой лентой, концы которой болтались спереди. Туфли выдали атласные на кожаной подошве, необычайно узкие. В другом случае Руми бы только посочувствовала драконессам, которые ради красоты терпят такое неудобство. Только всё ещё уносили с главной дороги тела тех, кто погиб ночью по прихоти Аймери.

Когда рыжие волосы расчесали и заплели вновь, Руми повторно представили императору. Теперь рядом с ним стоял князь Дер-Су, который переодеваться не спешил. «Что позволительно мужчине, не позволительно женщине», — читалось в его глазах. Драконья стража привела Ханума и тигров. Купцу было явно неуютно, и держаться гордо он не умел или не хотел. Игнэ и Витэ приходилось проще, ведь какой спрос с животных? Онцидия близко с хищниками общаться не хотела, поэтому отошла жевать бамбук.

— Совершенно другое дело. Теперь можно беседовать о серьёзных вещах. Я рад, что твои спутники решили присоединиться.

В голосе по-прежнему слышалась насмешка, и Руми поняла, почему Дер-Су говорит исключительно кратко. По-другому вести дела с императором нельзя, иначе легко навести на себя большую беду.

— Ваш путь лежит в столицу. Почему бы нам не разделить тяготы путешествия, которое у всех нас не задалось? — предложил он.

Ханум скривился, но Руми согласилась: глупо отказывать правителю. Более того, неизвестно, последнее ли это нападение Аймери. Вместе всё же спокойнее.

— Я вижу, господин Ханум недоволен моим предложением. Что же вызвало такое бурное неприятие? — поинтересовался император.

— Нет, что вы, Ваше Мудрейшее Алмазное Величество, всё прекрасно, я до глубины души польщен вашей милостью к нам, недостойным, — ответил купец.

— Чудно. Мои слуги помогут грузить товары. Ваши тигры заслужили отдых. Почему бы вам не подыскать других животных для перевозки скарба? А госпожа Сингардилион разделит трапезу с императорской семьей.

Ханум поклонился и ушёл по поручению. Император и императрица направились к небольшой поляне в полукруге слоистых скал, а следом — Руми и тигры. Там уже ожидал широкий низкий столик с яствами в маленьких расписных тарелочках. Правители драконов опустились на колени среди груды цветных подушек, Руми указали место напротив. Она еле присела в неудобном платье и без конца елозила. Император наблюдал за ней с едва уловимой усмешкой. Служанки разливали ароматный напиток в чашечки из тонкого фарфора. Угощение было скромным, но изысканным. Руми хотелось накинуться на маленькие порции морских деликатесов, но, превозмогая голод, сдерживалась. По драконьему этикету трапезу начинают мужчины, однако и император не спешил прикасаться к еде. Создавалось ощущение, что стол вовсе для красоты.

— Скажи, Руми Сингардилион, что дочь советника царя, Дознавателя, делает в таком месте в столь, скажем так, необычной компании? — спросил император, прикоснувшись к красивой чашечке с напитком, но ничего более не делая.

— Я иду в столицу, Ваше Величество, — ответила Руми, — на праздник царевича Симериона и царевны Диларам. Остальное, позвольте, оставить при мне.

Император нахмурился. Пальцы его дрогнули на тончайшем фарфоре.

— Ты дерзко разговариваешь, Руми. Тот, кому выпало бремя твоего воспитания, не вынес его, раз ты связалась с Ханумом.

Она молчала, потупив взор. С повелителем драконов явно не стоило вступать в спор.

— У тебя сильный характер, — продолжал император. — Я ценю это в своих подданных. Однако, в силу своей юности, игру ты ведешь слабую. Кое-что я о тебе знаю. Дважды пережить нападение перводемона не каждый способен!

Руми замерла. Значит, драконам известно, что случилось в храме! Имя царя находится под угрозой, и возможность примирения, пусть даже путем династического брака, таяла, как дым.

— Ханум спас меня. Поэтому я иду с ним, — ответила она, стараясь подавить страх.

— Руми, ведь я тебе не враг. Во всяком случае, пока. Я искренне хочу помочь вашему царству, а ваш правитель старательно его губит. Я давно потерял к нему всякое уважение, и сомневаюсь, что его можно вернуть. Неудивительно, что после всех бедствий, обрушившихся на наши земли, перводемон вновь творит зло, — сказал он уже с нотками угрозы.

Очень сильно Руми хотела возразить, поспорить, но сдерживалась. Император устроил ей пытку самообладания, зная, что рано или поздно она сдастся, но супруга его сочувственно смотрела на Руми.

— Ваше Алмазное Величество, госпожа Сингардилион измотана и ранена. Позвольте дать ей отдохнуть, — сказала она, и сразу опустила взор.

— Ты права, мой свет. Не стоит пока дергать бедную девушку. Твои служанки проводят её в шатер и принесут ей обед. А уродливый Ханум пусть за ней ухаживает. У нас ещё будет возможность поговорить, — император улыбнулся, но улыбка была холоднее горного ветра. — Дитя, за спасение моей супруги я готов вознаградить тебя, как пожелаешь. Подумай, чего бы тебе хотелось, у тебя есть время.

Руми вежливо поблагодарила за оказанные почести и трапезу (к которой так и не притронулась) и, дождавшись служанок-сопроводительниц, направилась в императорский шатёр. Князь Дер-Су, мимо которого она проходила, посмотрел на неё неодобрительно. Видимо, посчитал непочтительным покидать императора драконов, но идти отдыхать в его шатёр. На это Руми не обращала внимания. Драконий правитель давил на неё, скрытно и искусно издевался. Неужели и царь фениксов терпит подобное? Отец бы этого не допустил…

В шатре Руми чувствовала себя неуютно. Воспоминания о прошлой ночи лезли в голову, эхо голосов Скверны продолжало обитать здесь. Как победить Аймери, если драконы, способные превращаться в гигантских ящеров, обладающие силой огня и земли, с помощью мощнейшего колдовского оружия своей страны едва смогли отбить нападение теней, когда сам перводемон даже не явился? Как вернуть Орхидею?

Руми тихонько плакала от бессилия перед императором, Аймери, судьбой. Так и задремала, а проснулась, когда наступили сумерки. В шатре сидел Ханум, и в свете лампы изучал какие-то свитки. Едва Руми зашевелилась, купец повернулся к ней.

— Ты теперь всё время будешь лежать? — ехидно поинтересовался он.

— Что случилось, пока я спала?

— Драконы решили с завтрашнего утра добираться до столицы по воздуху. Для них это нежелательно, но ничего не поделаешь. Животные не хотят помогать, как я их не убеждал. Страх перед Аймери сильнее. А ещё мы вынуждены идти с императорской процессией, так как стража изъяла весь мой товар, и я не до конца уверен, что мне его вернут даже в столице. Ну, хоть тебе дали неплохое место. Всё лучше, чем спать на земле.

— А как же император и императрица? Где они будут ночевать?

— За них не беспокойся, сотворят себе что-нибудь. Эх, связались на свою голову! С императором вообще нельзя иметь дел, запомни это, если ещё не поняла! Он искренне ненавидит всех фениксов. Поверь, даже то, что ты спасла его жену, не очень сильно возвышает тебя в его глазах! Он не откажется загрести когтями всё царство!

Руми замахала руками, чтобы Ханум замолчал, но поздно. В шатер вошел князь Дер-Су. Его меч пока лежал в ножнах, но всем своим видом дракон показывал, что готов извлечь клинок.

— Смелые рассуждения для купца, — сказал Дер-Су. — Не советую злоупотреблять великодушием Императорского Величества.

— Простите его, Ваша Светлость, князь Дайерин! — взмолилась Руми, бросившись наперерез Дер-Су. — Ханум плохо следит за языком, но он больше не будет!

Она запуталась в платье и растянулась прямо перед ногами князя. Он равнодушно смотрел на её потуги подняться, даже не предложив помощь. Когда она, наконец, встала, произнес:

— Ваш поступок и уважение к вашему отцу позволяют мне поверить вам, если вы ручаетесь за товарища. Я не сообщу императору на первый раз, но советую вам стать мудрее. Друг ваш ядовит не только на речи.

Когда князь Дер-Су вышел, Руми кинулась к Хануму, который сидел чуть живой.

— Что значат его слова? Отвечай! — злобно прошептала она, опасаясь снова привлечь ненужное внимание.

— Неважно. Не думай об этом, — ответил купец, стараясь отодвинуться, но она схватила его за рукав.

— Нет, важно! Долго ты скрывал свои тайны! Теперь отвечай, кто ты и что у тебя за счёты с императором?!

Она не узнавала собственный голос. Странный гнев поглотил изнутри и теперь рвался наружу. Руми на миг показалось, что рядом очередной враг, который вьет кругом паутину из недоговорок и лжи. Не он ли наводит на неё зло? Может, надо было дать Дер-Су зарубить карлика?

Руми посмотрела в глаза Хануму и замерла. В них читался немой ужас, которого она прежде не видела и поняла, что боится купец именно её. Ту, кого спас, о ком заботился. Она отпустила рукав, села на мягкие подушки и схватилась за голову, с трудом осознавая, что эти жестокие, крамольные мысли принадлежат ей. С таким диким страхом мог смотреть Коуршан на перводемона.

— Прости, Ханум, — хрипло выдавила Руми. — Ты столько для меня сделал, а я лишь требую всё больше.

— Ничего. Я понимаю, как тебе сейчас тяжело, — ответил он, ещё не до конца придя в себя. — Ты поступила правильно. Спасение жизни важнее всего.

— Я пойду к императору. Попрошу вернуть твой товар и отпустить вас.

— Руми, нет! Ты с ума сошла! Останься! Хочешь, я отвечу на твои вопросы, только не ходи! — вскликнул купец и попытался её остановить, но она только улыбнулась.

— Расскажешь свою историю, когда я смогу хорошо за неё заплатить. А сейчас у меня есть дело, — и вышла из шатра.

Сияла бледная луна. Где-то в небесах на незримом корабле плыла богиня Аэлун, разворачивая над миром покрывало ночи. Ветер доносил ароматы цветущих садов. Руми дышалось легко, всё тяготы враз отпустили. Она шла мимо стеклянных пузырей с тенями и больше их не боялась. Драконы немного передвинули свой лагерь, а новый императорский шатер стоял в гордом одиночестве среди слоистых скал. По роскоши он ничуть не уступал предыдущему. Стража не хотела пропускать Руми, ведь император уже готовился ко сну, но она не отступила и принялась громко звать на помощь князя Дер-Су. Он был здесь же, сидел, облокотившись на объемные бока Онцидии.

Руми напомнила о награде. Дер-Су только холодно посмотрел на неё и ответил, что с покоем императора она обязана считаться, и, коль ей совсем нечего делать, пусть ждет утра у входа в шатер. Не теряя хватки, Руми согласилась и уселась на траву в подаренном драконами платье. Она могла поклясться, что впервые разглядела на лице князя удивление.

— Чего ты хочешь добиться своими выходками? — спросил он, «забыв» о вежливости. — Неужели не понимаешь, чем обернётся такое поведение? Иди спать, пока не стало поздно.

— Я не подданная Ливнера, чтобы вы мне указывали, — с легкой усмешкой ответила Руми. — Подожду императора здесь, если он решил почивать.

Дер-Су обнажил меч, но она не дрогнула и продолжала улыбаться. Не решаясь на серьёзные меры, князь оставил в руках только сливовые ножны, но был в шаге от того, чтобы больно ударить ими смутьянку, решившую откровенно дерзить.

— Помнишь, — в его глазах горела злоба, — я пожалел тебя и твоего торгаша! Я могу и передумать!

— Всё лучше, чем о нас будут вытирать ноги.

Терпение Дер-Су иссякло. Он замахнулся. Засвистел воздух. Через миг Руми одним движением, не поднимаясь с места, перехватила сливовые ножны из рук князя.

Стражники от неожиданности застыли. Руми сидела перед ними в драконьих одеждах, с драконьей заколкой в волосах, драконьими ножнами в руках и ощущала свой триумф. Сейчас она была сильнее их всех, пусть даже они обернутся ящерами и разорвут её на части. Ножны упали перед ногами Дер-Су. Взгляд князя стал пустым и бессмысленным.

Из шатра вышла служанка и жестом пригласила Руми войти. Она предстала перед грозными очами государя, сидевшего на резном каменном кресле.

Император велел супруге и всем служанкам покинуть шатер. Руми осталась одна. В глубине души она боялась, но твёрдо решила идти до конца.

— Я слушаю, — кивнул император.

— Ваше Величество, вы говорили, что исполните любое моё желание.

— Так и есть.

— Я хочу, чтобы вы вернули товар Хануму и отпустили его и тигров. Они не должны становится заложниками из-за меня.

— Кто и что должен — решать мне! — и тут император рассмеялся так жутко, что острыми, как в пасти ящера, стали его зубы. — Вот так ты тратишь милость правителя драконов?! На этого урода Ханума, торговца зельями и дымом?! Тебе хоть известно, кто он такой?!

— Известно. Он мой друг.

Император с интересом наблюдал за ней, не зная, веселиться или злиться.

— Играешь со смертью, Руми. Ты достаточно надерзила, чтобы я велел тебя казнить, но за спасение императрицы я дам тебе ещё один шанс. Попроси что-нибудь стоящее.

— То, что мне нужно, вы не сможете дать, Ваше Величество.

— Любопытно. Что ж, я, раз обещал, выполню твою просьбу, пусть твои друзья идут прочь и добираются в столицу своими тропами.

— Благодарю, Ваше Величество, — Руми поклонилась.

— Я вижу, что это не всё. Ещё что-то хочешь?

— У меня просьба — не оскорбляйте Ханума. И царя фениксов. Духи создали нас всех равными, и никто не вправе судить других, — сказала она, глядя императору в глаза.

— Убирайся! — прошипел он. — Увижу — прикажу убить!

Не обращая ни на кого внимания, Руми пошла прочь. Лишь Онцидия пожелала с ней попрощаться, остальные проводили молчанием. Дер-Су и вовсе смотрел в другую сторону.

Ханум и тигры ждали внизу со всеми тюками. Руми улыбнулась друзьям, попросила подобрать ей наряд, а сама за кустом самшита сбросила с себя тесные драконьи одежды. С дорогими платьями падали на землю оковы, которые надел на неё император, но не успел застегнуть. Руми не могла больше выносить это горделивое, чуждое её природе общество. Нет, она не дракон, она больше, сильнее, сегодня это доказала им и самой себе. Ей нужен свой путь.

— Надеюсь, ты понимаешь, чего стоят твои слова? Император драконов очень мстительный и не терпит, когда его смеют поучать. Чувствую, нам это выйдет боком, — сказал Ханум, подавая Руми одежду.

— Это неважно, — с воодушевлением ответила она. — Главное, что мы вместе и больше ни от кого не зависим.