Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7

Глава 1

«Ерофеич» жрал версты с таким аппетитом, словно мстил уральскому бездорожью за века тишины. Гусеницы вгрызались в влажный после недавних дождей грунт, выбрасывая из-под траков комья грязи, а паровой котел гудел ровно и мощно, отдавая приятной вибрацией в рычаги управления.

Я щурился от встречного ветра, бьющего в лицо через смотровую щель, но закрывать люк не хотелось. Лес вокруг стоял зеленый, умытый, пахнущий не городскими помоями и пылью, а хвоей и свободой.

В нагрудном кармане, у самого сердца, грела душу бумага с гербовой печатью. Земельный отвод. Наша броня и наш пропуск в высшую лигу. Губернатор Есин ждет керосин и готовит городскую казну к расходам. Мы возвращались не просто домой — мы везли победу.

Аня сидела рядом, укутавшись в дорожный плащ. Она что-то чертила в своем неизменном блокноте, стараясь попадать карандашом в такт тряске, но то и дело поднимала голову, чтобы перекричать шум двигателя.

— Андрей! — её голос пробился сквозь лязг металла. — Ты помнишь про отца Серафима?

— Стараюсь забыть! — крикнул я в ответ, не отрывая взгляда от колеи. Впереди был крутой поворот. — Но ты же не дашь!

— Три беседы! — она показала три пальца в перчатке. — Это не шутки. Он сказал: «Душа должна созреть».

Я дернул левый рычаг, притормаживая гусеницу. Машина послушно вильнула, огибая выдавшийся на дороге валун.

— Созреть, говоришь? У нас нефть созревает, сталь созревает, а душа… Душа у нас и так в мыле.

— Он серьезно, Андрей. Если не приедем — венчать не станет. У него принципы.

Я прикинул в уме логистику. До Екатеринбурга на «Ерофеиче» — полдня ходу, если гнать и не жалеть котел. На лошадях — сутки, а то и больше, если распутица.

— Ладно, — сдался я. — Машина позволяет. Мы теперь мобильные, как монгольская орда, только с паром вместо коней. Приедем утром, отсидим положенное смирение, переночуем у Степана, а к обеду следующего дня уже на прииске.

Аня рассмеялась, пряча лицо в воротник от порыва ветра.

— Смирение! Хотела бы я на это посмотреть. Ты и смирение — это как огонь и вода. Ты там начнешь ему про давление в котлах рассказывать или про химический состав елея.

— Не начну. Буду кивать и делать вид, что я агнец божий. Самый кроткий в губернии. Главное, чтоб он не начал спрашивать, откуда я знаю языки заморские или почему не крещусь на каждый купол.

— Договорились, — она снова вернулась к блокноту, но тут же захлопнула его. — Значит, график такой: первая поездка через неделю. Вторая — в начале-середине августа. Третья — перед самой свадьбой, в конце месяца. Успеем?

— Должны. Если ничего не взорвется и никто не решит на нас напасть.

Разговор сам собой свернул на привычные рельсы — производственные. Романтика у нас была специфическая.

— Пока мы в городе светской жизнью маялись, Сенька с Прошкой должны были три ходки сделать, — сказал я, кивнув вперед, где далеко впереди был Лисий. — Я перед отъездом им строго наказал поставку не прекращать. Так что запасы сырой нефти должны быть. Бочек сорок уже, не меньше.

— И Архипу ты говорил, — подхватила Аня. — чтоб куб не остывал ни на час, помню. Так что готовых фракций тоже скорее всего прибавилось. Керосина твоего уже на пару месяцев вперед хватит, если только не решишь им осветить всю Сибирь разом.

— Это хорошо. Но есть проблема.

Я снова дернул рычаги, выравнивая машину на прямом участке.

— Транспорт, Аня. Это наше узкое место. Мы гоняем тяжелые машины, чтобы возить бочки с жижей. «Ерофеичи» жрут уголь, как не в себя. Траки изнашиваются, пальцы вылетают. Мы сжигаем ресурс техники на рутину. Это как микроскопом гвозди забивать.

Аня задумалась, кусая губу.

— Зимой легче будет, — сказала она громко. — Санный обоз пустим. По снегу бочки сами катятся, трение минимальное. Лошадей запряжем, или те же вездеходы, но уже не с волокушами, а с нормальными санями. Грузоподъемность вырастет раза в три.

— Зимой — да. Зима здесь — лучший дорожный мастер. Всё заровняет, заморозит, хоть боком катись. А сейчас? А осенью, когда дожди зарядят? А весной в распутицу? Мы встанем. Нефть есть, завод есть, а доставки нет.

Я с досадой ударил ладонью по обшивке.

— Мы не можем зависеть от погоды. Город привыкнет к свету. Если мы хоть раз сорвем поставки — нас проклянут и вернутся к сальным свечам. Стабильность — вот что важно. Нам нужно добывать и копить круглый год, без перерывов на «дорога раскисла».

Аня посмотрела на меня с интересом.

— Значит, надо оборудовать место сбора там, на овраге. Капитально. Чтобы зимой, в минус сорок, работа не вставала. Нефть на морозе густеет, становится как патока. Черпать её из открытой ямы будет невозможно.

— Именно. И люди там околеют за час. Замерзший рабочий — плохой работник.

— Тепляки, — вдруг сказала она. — Как ты на золоте делаешь. Они неплохо себя показали. Сруб над шурфом, печка внутри. Только там печку нельзя, но ты что-то да придумаешь.

Идея была простой, как все гениальное. Я даже удивился, почему сам не додумался раньше.

— Точно. Нефтяной тепляк. Ставим сруб прямо над выходом нефти. Утепляем мхом, дёрном обкладываем по самые окна, которых не будет. Внутри безопасную жаровню, в стороне сделать флигель, чтоб искра случайная не попала, сделать что-то по типу батарей, что ли?!

— И пол, — подхватила Аня, загораясь идеей. — Пол сделать наклонным. Доски подогнать плотно, проконопатить, просмолить. Чтобы вся нефть, что из земли сочиться, стекала в одно место.

— В приямок, — закончил я мысль. — Заглубленный обшитый короб. Нефть будет теплой, жидкой. Подходи и черпай ведром в любое время года, хоть в пургу, хоть в стужу. И мужикам тепло, и продукт не стынет.

Перед глазами уже встала картина: засыпанные снегом избушки в глухом овраге, из труб идет дым, а внутри, в тепле и свете масляных плошек, черная кровь земли стекает в накопитель.

— Фома обрадуется, — хмыкнул я. — Ему и карты в руки. Он тайгу знает, плотницкое дело разумеет. Поручу ему до белых мух поставить хотя бы два таких тепляка. Пусть матерится, что воняет, зато деньгу зашибет.

— Главное, чтобы мужики не курили там, — напомнила Аня строго.

— Это я им лично вобью. В голову.

За разговорами и тряской время летело незаметно. Лес поредел, дорога стала шире и ровнее — начались наши, ухоженные участки.

Из-за очередного поворота показался знакомый частокол «Лисьего Хвоста».

Я увидел дым, поднимающийся над кузницей и каменным сараем нефтеперегонки. Услышал далекий лай собак, перекличку караульных на вышках. Ворота медленно поползли в стороны, открывая проезд.

На душе стало тепло и спокойно. Напряжение городской недели, эти бесконечные поклоны, улыбки, хитрости и интриги — всё отступило, стекло, как дождевая вода с плаща.

Здесь был мой мир. Мир, где всё понятно. Где железо твердое, пар горячий, а люди говорят то, что думают.

Я сбросил обороты, и «Ерофеич», благодарно фыркнув, вкатился во двор, замедляя ход.

Мы дома.

***

Архип встретил нас у ворот. Он стоял, уперев руки в кожаный фартук, и в его позе читалось нетерпеливое ожидание, смешанное с гордостью. Стоило мне заглушить машину и спрыгнуть на землю, как он шагнул навстречу, вытирая ладони о ветошь.

— С приездом, Андрей Петрович, Анна Сергеевна! — прогудел он, окидывая взглядом запыленную броню вездехода. — Ну как, не подвела техника?

— Как часы, Архип. Твоими молитвами.

— То не молитвами, то заклепками, — усмехнулся кузнец. — Пока вы там по паркетам шаркали, мы тут тоже не в бирюльки играли.

Он мотнул головой в сторону каменного сарая на отшибе.

— Куб работал как проклятый. Ни одного сбоя. Температуру держали ровно, как доктор прописал.

— И каков итог? — спросил я, разминая затекшую спину.

— Двадцать пять литров керосина за смену. Стабильно. Словно не из жижи болотной гоним, а воду из колодца черпаем.

Я мысленно присвистнул. Двадцать пять литров. Это серьезный объем для кустарного производства.

— Веди, показывай закрома.

Мы прошли к навесу, где Елизар уже распоряжался разгрузкой. Старик поклонился нам степенно, без суеты, поправил бороду.

— С благополучным возвращением, — сказал он. — Тишина у нас была. Порядок. Новички, что от Князя присланные, смирные. Работают, учатся, лишних вопросов не задают.

— Драк не было? — уточнил я.

— Бог миловал. Ермолай за ними приглядывает, а он мужик серьезный, у него не забалуешь.

Я кивнул и направился к складу.

Здесь пахло иначе, чем на всем прииске. Здесь пахло химией. Резкий, чуть сладковатый дух нефтепродуктов перебивал даже запах сырой земли.

Вдоль стены, в прохладном полумраке, стояли ряды пузатых керамических бутылей, оплетенных лозой. Их поставляли староверы — единственные в округе, кто мог делать такую крупную и прочную посуду.

Я прошел вдоль рядов, касаясь плетеных боков.

— Это керосин? — спросил я, указывая на группу бутылей с белыми бирками.

— Он самый. Светлый, чистый. Около ста пятидесяти литров набралось.

— А это?

— Солярка. Восемьдесят.

В самом дальнем углу, словно наказанные, стояли широкогорлые горшки, закрытые деревянными крышками.

— А там то, что осталось после перегонки, — пояснил Архип. — Мазут этот ваш. Тяжелый, зараза, и липкий. Двести литров нагнали, девать некуда, только место занимает. Может, выльем?

— Не вздумай, — отрезал я. — Пусть стоит. Пригодится.

Выйдя со склада, я огляделся. Вечер опускался на прииск, и в окнах начали загораться огни. Но это были не те тусклые, желтушные пятна, к которым я привык за эти месяцы.

Окна конторы светились ровным и белым сиянием. Из казармы бил яркий луч, выхватывая из темноты кусок плаца.

— Игнат! — позвал я начальника охраны, который как раз проверял посты.

— Здесь я, Андрей Петрович.

— Что скажешь? Как народ принял новинку?

Унтер усмехнулся в усы.

— Народ, Андрей Петрович, в культурном шоке пребывает. Сперва боялись — воняет, говорят, непривычно. А как распробовали… Раньше в ночную смену как? Сальная свеча чадит, в двух шагах ничего не видать, только тени пляшут. Того и гляди палец себе оттяпаешь или в шурф улетишь. А теперь — как днем. Сортировка руды идет вдвое быстрее, глаз не ломают.

— Значит, понравилось.

— Не то слово. Бабы на кухне молятся на вас. Говорят, каждую крошку видно стало, — Игнат хохотнул.

Я заглянул в школу. Уроки уже закончились, но окна горели. Тихон Савельевич, наш учитель, сидел за столом и читал вслух какой-то толстый том, а вокруг него, открыв рты, сидела детвора. Керосиновая лампа стояла на краю стола, заливая класс светом. Я заметил, что даже на задних партах, где раньше царил полумрак, теперь было светло.

Зашел в лазарет. Арсеньев сидел у койки больного со свежей раной на ноге — придавило породой.

— Андрей Петрович! — воскликнул он, увидев меня. — Вы посмотрите! Просто посмотрите!

Он поднес лампу к ноге пациента.

— Всё видно! Каждый наложенный шов! Я вчера занозу вытаскивал — так мне не пришлось тащить бедолагу на улицу на холод. Это прорыв! Это же… гигиена, в конце концов!

— Рад слышать, доктор.

— Это не просто свет, — продолжал он вдохновенно, промокая лоб платком. — Это спасение. Сколько раз я шил практически вслепую, на ощупь? А теперь… вы дали мне глаза, Андрей Петрович.

В «нефтяном цехе» — том самом каменном сарае — было жарко. Печь уже погасили, но кирпичи еще отдавали тепло. Куб тускло поблескивал медью змеевика.

Аня сразу подошла к столу, где лежал журнал перегонок. Ее палец скользил по колонкам цифр.

— Температура, время… выход фракции… — бормотала она. — Архип, ты молодец. Погрешность минимальная. Помощник твой пишет аккуратно, даже клякс нет.

— Так я его ругаю за кляксы, — буркнул Архип, но было видно, что похвала ему приятна. — У нас тут производство сурьезное, а не мазня.

— Значит так, — сказал я, оглядывая свою команду. — Завтра с утра совещание. Всем быть. Нужно решать, как мы будем возить это добро зимой и, главное, как добывать. Морозы как за сорок ударят — нефть будет как смола густой.

***

Вечером я сидел в конторе один. Аня ушла в дом, утомленная дорогой, а мне не спалось.

На столе передо мной стояла бутыль с мазутом. Я открыл крышку. В нос ударил густой запах асфальта и смолы.

Я взял щепку, макнул в черную массу. Она потянулась за деревом тягучей, ленивой нитью, похожей на расплавленную резину или густой мед.

Керосин — это свет. Солярка — это будущая тяга. А это? Мусор? Отход производства?

Двести литров. И будет больше. Куда его девать? Дороги мазать? Крыши смолить?

Мысль крутилась где-то на периферии сознания, назойливая, как комар. Что-то связанное с этой вязкостью. С тем, как эта дрянь липнет и тянется.

Я сидел на стуле, прикрыв глаза. Перед внутренним взором всплыли картины прошлого — того прошлого, которое было моим будущим.

Север. Тундра. Бескрайние снега. И «ТРЭКОЛ».

Мой старый, добрый вездеход на огромных колесах низкого давления. Как он мягко шел по болоту, не разрывая мох. Как переплывал реки, держась на плаву за счет объема шин.

Колеса. Огромные, черные баллоны. Резина.

Я открыл глаза и уставился на мазут.

Каучука здесь нет. До Бразилии далеко, да и дорого это — возить сырье через полмира. Синтетический каучук — это химия двадцатого века, до которой нам как до Луны пешком.

Но мне не нужна резина, которая держит двести километров в час на автобане. Мне не нужна идеальная эластичность. Мне нужно что-то, что можно надуть. Что-то, что будет держать форму, амортизировать и не лопнет на первом же пне.

Мазут, сера и ткань или даже лучше просто пеньковая веревка.

Если пропитать многослойную парусину этой густой дрянью… Если найти способ ее вулканизировать, хотя бы примитивно… Или использовать как связующее для чего-то другого?

Нет, не резина. Скорее, прорезиненная ткань. Ткань, пропитанная выпаренным мазутом, сложенная в десять слоев, проклеенная и сваренная.

Оболочка. Камера.

Если сделать огромный «бублик» из такой ткани… Набить его не воздухом, который будет травить через поры, а набить его…

Мысль ускользнула.

Я снова макнул щепку. Мазут стекал каплей, не желая разрываться.

Клейкость. Водонепроницаемость.

А что, если…

Я пододвинул к себе чистый лист бумаги и начал рисовать. Не колесо. Пока нет. Структуру материала. Слой парусины. Слой мазутной смеси. Снова парусина.

Если мы сможем создать герметичный баллон низкого давления… Нам не нужны будут сложные подвески. Не нужны будут эти лязгающие гусеницы, которые разбивают дорогу и жрут металл.

Нам нужен пневматик. «Дутик».

Я посмотрел на бутыль с уважением.

— А ты, брат, оказывается, не мусор, — прошептал я. — Ты — обувь для моих машин.

Глава 2

Сон не шел. Я ворочался на широкой кровати, слушая ровное дыхание Ани, но стоит мне закрыть глаза, как передо мной вставала черная, вязкая стена. Мазут.

Он был везде. Лип к рукам, забивал ноздри фантомным запахом асфальта, тянулся бесконечными нитями, как пережженная карамель. Днем я убеждал себя и других, что это топливо, но подкорка бунтовала. Мой мозг, испорченный двадцать первым веком, отказывался видеть в мазуте просто дрова для топки.

Я встал, стараясь не скрипнуть половицей, и подошел к столу, где белели листы бумаги.

Мазут. Тяжелые фракции. Если выпарить их еще сильнее, останется битум. Гудрон. Он твердый на холоде, текучий в жару. Никудышный материал для колеса. Но если…

Рука сама потянулась к карандашу.

Гудьир. Чарльз Гудьир. Человек, который случайно уронил смесь каучука и серы на печку. Вулканизация.

У нас нет каучука. Синтетику делать — нужна химия, до которой еще сто лет. Но химический принцип один: сера сшивает молекулы. Делает текучее упругим.

Я начал писать, боясь упустить мысль.

Рецепт вырисовывался дикий, но единственно возможный. Берем густой, выпаренный до состояния смолы мазут. Это наша база. Но она хлипкая. Ей нужен наполнитель. Что у нас есть под ногами? Сажа. Обычная печная сажа из труб — это же углерод, лучший закрепитель. Зола. Мелкая, просеянная глина.

И сера. Желтый порошок, который свяжет эту грязь в единое целое.

Но сама по себе эта масса форму держать не будет. Её разорвет давлением, даже небольшим. Нужен скелет. Арматура.

Я нарисовал круг в разрезе.

Пенька. Обычная конопляная веревка, пропитанная этой адской смесью. Десятки слоев грубой парусины, промазанные горячим составом, сложенные друг на друга и спрессованные.

Если мы сварим такой «пирог»… Если запечем его в форме при правильной температуре… Мы получим не резину в чистом виде. Мы получим композит. Грубый, страшный на вид, но герметичный и упругий.

Из него можно делать не только баллоны-шины. Прокладки для паровых машин — долой вечно горящую кожу. Подошвы сапог, которые не промокают и не скользят. Приводные ремни, которые не вытягиваются, как сыромятная кожа. Даже гнущиеся шланги для перекачки нефти.

Я отложил карандаш. За окном серело. Голова была ясной и звонкой, как после ледяного душа.

— Андрей? — сонный голос Ани раздался из вороха подушек. — Ты чего вскочил? Опять война?

— Нет, — я обернулся, чувствуя, как губы растягиваются в улыбке. — Хуже, Аня. Химия. Спи. У нас завтра день будет долгий.

Утром на планерку в контору набился весь мой «генштаб». Раевский протирал очки, Мирон Черепанов с интересом разглядывал мои ночные каракули, а Архип стоял у двери, скрестив руки на груди, всем своим видом выражая скепсис старого мастера, которого оторвали от наковальни ради очередной барской причуды.

— Значит так, господа инженеры, — начал я, пододвигая к центру стола бутыль с черной жижей. — Мы с вами уперлись в тупик. Нефть есть, а возить её не на чем. Телеги вязнут, бочки бьются, «Ерофеичи» жрут ресурс. Нам нужно новое колесо. Мягкое.

— Из чего? — деловито спросил Мирон. — Кожу в десять слоев? Так размокнет.

— Из грязи, — отрезал я. — Буквально.

Я обвел взглядом присутствующих.

— Мы будем варить мазут. Долго и нудно, выпаривая все летучее, пока он не станет густым, как замазка. Потом замешаем туда сажу — благо её у нас тонны. И серу.

При слове «сера» Раевский вскинул брови.

— Серный цвет? Андрей Петрович, вы хотите получить… некое подобие гуммиластика?

— В точку. Эрзац-резину.

Я развернул свой ночной чертеж.

— Форма — тор. Бублик. Внутри — силовой каркас из пеньковых канатов и пропитанной парусины. Снаружи — слой нашей вареной смеси. Внутри — пустота, куда мы загоним воздух.

— В печи запекать будем? — тут же уловил суть Мирон. Черепанов хоть и был молод, но был механиком от бога, он уже видел оснастку. — Нужна форма разъемная. Чугунная и полированная, чтоб не прилипло.

— Точно. Две полусферы. Стягиваем болтами — и в печь. Температуру подбирать придется опытным путем. Перегреем — получим уголь. Недогреем — останется липкая мазня.

Архип наконец подал голос от двери.

— Из болотной грязи конфетку лепить собрались? — проворчал он. — Андрей Петрович, ну баловство же. Железо — оно надежное. А это… порвется на первом сучке.

— Не порвется, Архип. Внутри канат будет. Ты когда-нибудь пробовал порвать просмоленный корабельный трос? Вот то-то же. А мягкость нам нужна, чтобы телега не скакала по камням, а облизывала их.

Я посмотрел на кузнеца жестко.

— И вот еще что. С серой шутки плохие. Вонь будет стоять такая, что чертям тошно станет. И ядовито это. Поэтому варить будем только на открытом воздухе, под навесом и с наветренной стороны. Никаких закрытых помещений. Кто надышится — молоком отпаивать и в баню.

Архип помолчал, пожевал губами, глядя на мой чертеж. Потом махнул рукой.

— Ладно. Раз вы говорите… Сделаем форму. Только чугун лить — это к литейщикам надобно, я ж по ковке больше.

— Форму Мирон на себя возьмет, — кивнул я Черепанову. — Твоя задача, Архип — пресс винтовой соорудить, чтоб эту форму сдавливать, пока она в печи томится.

Мы распределили роли быстро, по-военному. Раевский взялся за расчеты пропорций смеси — ему, как человеку образованному, доверия с весами было больше. Мирон с Архипом ушли шушукаться насчет оснастки.

— Ефим! — окликнул я нашего есаула.

— Здесь я, Андрей Петрович.

— Твоя задача как можно быстрее добраться до Степана. Нам нужна сера. Много серы. Пусть ищет её где хочет. У аптекарей, у пороховых дел мастеров, хоть из-под земли достанет. Нам нужны пуды.

Савельев кивнул.

— Еще что-то нужно?

— Нет. Уже можешь собираться. — Тот по военному развернулся и ушел.

Я оглядел присутствующих.

— Елизар. Еще глина нужна, белая и жирная, без песка. И пенька.

— Найдем, — старовер улыбнулся. — Родичи горшки делают — они толк в этом знают.

В дверях показалась борода Фомы. Наш следопыт переминался с ноги на ногу, чувствуя себя неуютно в кабинете.

— А мне чего, Андрей Петрович? Опять в болото лезть?

— Тебе, Фома, самая важная задача. Зима близко. Нефть на морозе густеет. Если мы сейчас не подготовимся, в морозы будем лапу сосать, а не качать.

Я развернул карту с отмеченным оврагом.

— Берешь плотников с инструментом и едешь на точку. Надо поставить два сруба. Прямо над выходами нефти. Добротные, с двойными стенами, просыпанными опилками или землей. Тепляки.

Фома почесал затылок.

— Это чтоб жиже тепло было?

— И жиже, и людям. Внутри печь сложишь, но так, чтобы искра наружу не вылетела. Трубу высокую, с искрогасителем. Пол наклонный, желоб в приямок. Чтоб нефть самотеком в теплое нутро шла, а там мы её черпать будем. До белых мух должен успеть.

— Успеем, — кивнул Фома. — Лес там строевой есть, срубим быстро.

Когда кабинет опустел, я остался один. Тишина постепенно возвращалась, заполняя пространство после нашей бурной дискуссии.

На столе стояла бутыль с мазутом. Темная и густая жидкость едва колыхалась за стеклом.

Я подошел к столу, провел пальцем по горлышку.

Странно все-таки устроена жизнь. В прошлом веке люди голову ломали, как от этой дряни избавиться, сливали в реки, жгли зазря. А здесь, в девятнадцатом, это ключ ко всему.

— Ну здравствуй, резина, — тихо сказал я, глядя в черную глубину бутыли. — Мы с тобой давно не виделись.

Мазут молчал, но мне казалось, что в его густой черноте прячется упругая сила, готовая принять любую форму, которую я ей прикажу. Колесо истории скрипнуло и покатилось немного мягче.

***

Мы выехали затемно. Тайга еще спала, укутанная в сырой предрассветный туман, но «Ерофеич» уже проснулся, недовольно фыркая и поплевывая паром.

Я занял место за рычагами, чувствуя привычную дрожь машины. Аня устроилась рядом, закутавшись в дорожный плащ так, что виднелся только нос да блестящие глаза.

— Ну, с Богом, — пробормотал я, скорее по привычке, чем от большой набожности.

Рывок — и мы тронулись. Гусеницы с лязгом вгрызлись в землю, оставляя за спиной спящий лагерь. Впереди были полдня пути и Екатеринбург.

Странное дело: я ехал в город на беседу. К священнику.

И, честно говоря, я бы предпочел сейчас прорываться через кордон со штуцером в руках.

Я посмотрел на Аню. Она сидела смирно, но я видел, как подрагивают уголки ее губ.

— Чего смеешься? — буркнул я, перекрикивая гул котла.

Она чуть сдвинула воротник плаща.

— Ты такой напряженный, Андрей. Вцепился в рычаги, смотри не оторви их.

— Дорога скользкая.

— Дорога нормальная. Не ври мне, Воронов. Ты боишься.

— Я? Боюсь? — я фыркнул, чуть добавив пару, чтобы «Ерофеич» бодрее перевалил через корень. — Я, душа моя, не боюсь. Я… тактически опасаюсь.

— Кого? Отца Серафима? Старичка божьего одуванчика?

— Этот одуванчик, Аня, может одним росчерком пера перечеркнуть все наши планы. «Не готов, раб божий Андрей. Иди, кайся, постись, молись и приходи через три года». И всё. Никакой свадьбы.

Аня рассмеялась, звонко и беззаботно. Ей было легко. Она выросла в этом времени, для неё церковь, попы и иконы — это часть ландшафта, как березы или снег. А я? Я человек, который в церкви то бывал несколько раз, зато знает, что есть квантовая физика и теория струн. И теперь мне нужно идти к человеку, который свято верит, что мир создан за шесть дней, и убедить его, что я достоин взять в жены дворянку.

— Не перечеркнет, — сказала Аня, успокоившись. — Ты же герой. Спаситель. Народный заступник.

Мы как раз проезжали мимо одной из деревень. Убогие избушки, покосившиеся заборы, лай собак. Но стоило нам показаться на дороге, как мужики, чинившие прясло, побросали топоры. Бабы, шедшие с ведрами, остановились.

Они махали нам. Не как барину, с подобострастием и страхом. А как… как Гагарину, наверное. С искренней и простой радостью.

Один дед даже шапку снял и перекрестил наш дымящий вездеход.

— Видишь? — Аня кивнула на них. — Они помнят пожар. Помнят тиф. Для них ты почти святой. Отец Серафим это знает. Он не глупый человек.

— Надеюсь, — проворчал я.

Лес начал редеть. Мы вышли на тракт. Здесь трясло меньше, и «Ерофеич» побежал веселее.

— Давай прорепетируем, — предложила Аня, доставая свой блокнот. — Представь, что я — отец Серафим.

— У тебя бороды нет.

— Воображение включи. — Хихикнула она. — Итак, сын мой Андрей. Скажи мне, как ты понимаешь долг главы семейства?

Я закатил глаза.

— Долг главы семейства — обеспечить семью, защитить от врагов и не дать помереть с голоду. Построить дом, посадить дерево… ну и так далее.

— Плохо, — Аня покачала головой, делая пометку в блокноте карандашом. — Слишком приземленно. Нужно про духовное. Про ответственность перед Господом за душу супруги. Про то, что муж есть глава жены, якоже и Христос глава Церкви.

— Аня, я инженер! Я мыслю категориями прочности материалов и КПД. Если я начну ему цитировать Писание, он сразу поймет, что я вру.

— Тогда не цитируй. Говори своими словами, но… мягче. Смиреннее.

— Смиреннее… — повторил я, пробуя слово на вкус. — Ладно. «Батюшка, я обязуюсь быть надежной опорой, не обижать, любить и уважать. И детей, если Бог даст, воспитаем в чести и совести». Так пойдет?

— Уже лучше. А если спросит, почему в церковь редко ходишь?

— Скажу правду. Некогда. Заводы стоят, люди работы ждут. Труд — тоже молитва. А сами церкви вон по селам восстанавливаю.

Аня вздохнула и закрыла блокнот.

— Андрей, ты неисправим. «Труд — молитва». Это протестантизмом отдает. Ты смотри, не ляпни это там. Лучше скажи: «Грешен, батюшка, каюсь. Суета мирская заела. Но душой всегда с Богом». И голову опусти. Вот так.

Она показала, как надо скорбно опускать голову. Получилось у неё артистично.

— Аня, если я начну так играть, он меня в скоморохи запишет. Я скажу как есть. Я человек дела. Я не умею красиво говорить о высоком. Я умею делать так, чтобы людям жилось легче. Чтобы они не мерзли, не голодали и не гнили заживо от болезней. Разве это не угодно Богу?

Она посмотрела на меня долгим и внимательным взглядом.

— Знаешь… Может, ты и прав. Врать тебе не идет. Скажи как есть. Только без твоих этих… штучек. Без «КПД», «оптимизации» и «стратегического планирования». Просто по-человечески.

***

Мы вкатились в Екатеринбург к обеду. Город встретил нас привычным шумом торговых рядов и звоном колоколов. «Ерофеич», покрытый слоем дорожной пыли, выглядел здесь чужаком, пришельцем из другого мира — мира железа, пара и тайги.

Мы загнали машину во двор к Степану.

Степан выбежал на крыльцо, протирая очки на ходу. Вид у него был торжественный и немного встревоженный.

— Прибыли! Слава тебе Господи, добрались без приключений.

— Какие приключения, Степан? — я спрыгнул с брони, разминая затекшие ноги. — Дорога есть, машина исправна. Скука смертная. Как тут у вас?

Степан просиял.

— Новости есть, Андрей Петрович! Добрые вести! Вы ж серу заказывали? Для… ну, для того самого дела?

Я кивнул. Сера для вулканизации, для моих будущих колес.

— Так вот, списался я с купцом нижегородским. Есть у него сера. Партия хорошая, чистая. Через месяц обоз будет здесь. Дороговато берет, правда, но зато объем такой, что нам на год хватит.

— Отлично. Бери, не торгуйся особо. Время дороже. Что еще?

— Семён. Ушлый малый, далеко пойдет! — Степан понизил голос, хотя во дворе были только свои. — Оформил еще три участка вокруг нашего оврага. Теперь там мышь не проскочит, чтобы на нашу землю не наступить. Буферная зона, как вы и велели. Расширяемся.

— Молодец Семён. Выпиши ему премию. И сапоги новые купи, а то он босиком скоро ходить будет.

Я глянул на свои сапоги. Тоже не мешало бы почистить. Мы с Аней были похожи на бродяг.

— Ладно, Степан, новости хорошие. Но сейчас не до серы. Нам переодеться надо. И дух перевести. Через час к отцу Серафиму идти.

Степан сразу посуровел.

— Дело важное. Ответственное. Вы уж там, Андрей Петрович, не оплошайте. Отец Серафим — он строгий.

— Да знаю я, знаю! Все меня пугают этим Серафимом, как будто к Ивану Грозному на доклад иду.

Мы поднялись в комнаты. Вода в умывальнике была холодной. Я смыл дорожную грязь, побрился опасной бритвой, стараясь не порезаться.

Аня возилась за ширмой долго. Шуршала платьями, что-то бурчала себе под нос. Когда она вышла, я невольно залюбовался. Скромное, темно-синее платье, гладко зачесанные волосы, минимум украшений. Никакой столичной фифы, просто благочестивая девица. Хамелеон.

— Ну как? — она покрутилась перед зеркалом. — Похожа я на кроткую невесту?

— Ты опасна, Аня. Ты можешь притвориться кем угодно. Даже святой.

— Это комплимент?

— Самый лучший. Пошли. Нельзя опаздывать. Пунктуальность — вежливость королей.

Мы вышли на улицу. Решили идти пешком — погода стояла чудесная, да и растрястись после дороги не мешало.

Екатеринбург жил своей неспешной, сытой жизнью. Купцы степенно вышагивали по тротуарам, приказчики бегали с поручениями, а извозчики ругались на перекрестках. Никому не было дела до нас. Никто не знал, что вот эти двое, идущие под ручку, не так давно обсуждали будущее этой империи.

А у меня в голове крутилось только одно: что сказать батюшке? Как объяснить ему, кто я такой, не раскрывая правды, от которой его удар хватит? «Я пришелец из будущего, батюшка. Там Бога отменили, потом вернули, а потом вообще черт-те что началось. А я вот решил тут у вас порядок навести».

М-да. Прямой путь в сумасшедший дом.

Впереди показались купола Екатерининского собора. Золото горело на солнце так ярко, что больно было смотреть.

Аня вдруг крепко сжала мою руку.

Я скосил на неё глаза. Она смотрела прямо перед собой, лицо каменное, но рука выдавала. Волнуется. Моя железная леди, которая не моргнув глазом лезла в пекло, боялась разговора о душе.

— Эй, — шепнул я. — Ты чего?

— Не знаю, — так же тихо ответила она. — Страшно. Вдруг он скажет «нет»? Вдруг он увидит… что мы не такие? Что мы чужие здесь?

— Мы не чужие, Аня. Мы делаем этот мир лучше. Разве не в этом смысл?

— Смысл — да. А канон — нет.

Мы подошли к массивным дубовым дверям. Я почувствовал себя мальчишкой, которого вызвали к директору школы за разбитое окно.

Я глубоко вздохнул, набирая полные легкие воздуха.

— Прорвемся, — сказал я, скорее себе, чем ей. — Где наша не пропадала.

Потянул тяжелую ручку на себя. Дверь подалась неохотно, с тягучим скрипом.

Нас обдало запахом ладана, воска и вековой прохлады. Гул улицы мгновенно стих, оставшись где-то за спиной, в другом измерении. Впереди был полумрак, тишина и строгие лики святых, взирающие на нас с иконостаса.

Я переступил порог, чувствуя, как Аня прижимается к моему плечу. Начинался очередной экзамен в моей новой жизни. Экзамен не по химии, не по механике, а по человечности. И шпаргалок у меня не было.

***

Отец Серафим появился из бокового придела бесшумно, словно материализовался из воздуха. Сухонький, седой, в выцветшей, но опрятной рясе. Глаза у него были водянистые, но смотрели цепко, без старческой мути. Казалось, он видит не меня, не мой новый сюртук, а всё то, что я пытался спрятать: и «Ерофеича», и нефть, и тот факт, что я вообще не отсюда.

Мы с Аней поклонились. Она — низко, истово, как подобает благочестивой девице. Я — сдержанно, стараясь изобразить почтение, но не скатиться в лакейство.

— Андрей Петрович, Анна Сергеевна, — голос у священника был тихий. — Проходите. Ждал я вас. Степан Михайлович сказывал, дело у вас большое, суетное.

Он повел нас не к алтарю, а в маленькую комнатку при трапезной. Там, на столе стоял пузатый самовар и блюдце с колотым сахаром.

— Садитесь, — кивнул он на лавки. — Разговор у нас долгий будет. О душе, о семье.

Мы сели. Аня сложила руки на коленях, опустила глаза. Я сел рядом, чувствуя себя школьником на экзамене по предмету, который прогуливал весь семестр.

Отец Серафим не торопясь налил нам чаю. Это ожидание выматывало похлеще любого аврала.

— Ну, сказывай, раб божий Андрей, — наконец произнес он, глядя на меня поверх пара. — Зачем тебе венчание? Мода нынче такая пошла, или нужда прижала? Или, может, совесть взыграла?

Вопрос был с подвохом. Скажешь «мода» — выгонит. Скажешь «нужда» — заподозрит грех, «совесть» — начнет копаться в грязном белье.

Я вспомнил совет Ани. «Без своих штучек».

— Семью хочу, отец Серафим, — сказал я просто. — Дом, чтобы не пустой был. Чтобы было ради кого жить и работать. Одному — оно ведь как волк в лесу: вроде и свободен, а выть хочется.

Священник хмыкнул, отхлебнул из блюдца.

— Волк, говоришь… Степан сказывал, ты человек деловой. Машины строишь диковинные, землю роешь. Говорят, гордыни в тебе много. Мол, сам себе хозяин, и Бог тебе не указ.

Я почувствовал, как Аня напряглась рядом. Ее носок туфельки легонько коснулся моего сапога под столом. «Осторожно».

— Гордыня — грех, батюшка, знаю. Но и уныние — грех. А если сидеть сложа руки и ждать манны небесной — так и с голоду помереть недолго. Бог дал руки, дал голову. Разве не для того, чтобы ими работать? Я ведь не для себя одного стараюсь. Люди при деле, сыты, одеты.

— Сыты… — протянул он. — Это хорошо. Тело накормить — дело благое. А душу чем кормишь? Слыхал я, в церковь ты не ходок. Некогда, говоришь?

— Некогда, — подтвердил я, глядя ему в глаза. — Завод не остановить, печь не погасить. Там люди. Если я уйду молебны служить, а котел рванет — кто ответит? Я отвечу. И перед людьми, и перед Богом. Так что моя молитва — в труде.

Отец Серафим прищурился.

— «Труд — молитва»… инаковерием попахивает, сын мой. Но, — он помолчал, разглядывая меня, — глаза у тебя честные. Не бегают. И то, что не юлишь, не притворяешься святошей — это мне нравится. Иной придет, лоб расшибет в поклонах, елеем течет, а нутро гнилое. Ты же… жесткий. Как железо твое. Но ржавчины пока не вижу.

Он перевел взгляд на Аню.

— А ты, дочь моя? Готова за таким идти? Он ведь не спросит, устала ли, не спросит, хочешь ли. Попрет вперед, как тот его железный зверь, и тебя за собой потащит. Выдержишь?

Аня подняла голову. В глазах ее уже не было притворного смирения.

— Выдержу, батюшка. Я ведь тоже не из киселя сделана. Где он попрет — там я дорогу проложу. А где застрянет — там подтолкну.

Отец Серафим смотрел на нее долго, изучающе. Потом вдруг улыбнулся — морщинки разбежались от глаз лучиками.

— Ишь ты… «Подтолкну». Демидовская порода, видать. Крепкая. Ну что ж… Вижу, не по прихоти жениться надумали. Есть стержень.

Он достал из ящика стола толстую книгу в кожаном переплете.

— Запишу я вас. На второе сентября. Но условие мое помните? Еще две беседы. И исповедь перед венцом. Без этого — ни-ни.

— Помним, батюшка, — кивнул я. — Будем. Как штык.

— «Как штык»… Вояка, — он покачал головой, но уже без строгости. — Идите с богом. И это… Степану скажи, чтоб свечей прислал тех, новых. А то глаза к старости слабы стали, а при лучине Писание читать — мука.

Я чуть не поперхнулся. Ай да Степан! Ай да «коммерческая тайна»!

— Пришлем, отец Серафим. Самых лучших.

Мы вышли из храма, щурясь от яркого солнца.

— Пронесло, — выдохнул я. — Я уж думал, сейчас начнет катехизис гонять.

— Он умный, — сказала Аня, беря меня под руку. — Он людей видит. Ты ему понравился.

— Я? Понравился? Да он смотрел на меня, как на еретика, которого сжечь жалко, а крестить поздно.

— Нет. Он увидел, что ты настоящий. Здесь, в городе, много фальши, Андрей. Купцы, чиновники — все играют роли. А ты пришел такой… как есть. С мазутом под ногтями и правдой на языке.

— Ладно, философ ты моя. Пошли к Степану. Надо собираться. Домой хочу. К железу. Там все проще.

Глава 3

В доме Степана царила благословенная тишина. Мы ужинали поздно, при свете той самой керосиновой лампы, которую я запретил продавать, но разрешил использовать своим «в служебных целях».

Свет падал на скатерть ровным белым пятном, выхватывая крошки хлеба и уставшее лицо Степана. Он потер переносицу и с облегчением выдохнул, словно сбросил мешок с цементом.

— Ну, слава тебе Господи, — пробормотал он, глядя на пламя. — Отец Серафим — человек строгий, но отходчивый. Я уж грешным делом думал, загоняет он вас по канонам, как зайцев по полю. А тут, гляди-ка, обошлось без богословских диспутов.

— Он умнее, чем кажется, Степан, — я отломил кусок пирога. — Он не каноны проверял, а человека. Смотрел, не бегают ли у меня глазки, и не держу ли я фигу в кармане.

Аня сидела рядом, задумчиво вертя в руках чайную ложку.

— Он почувствовал, — тихо сказала она. Но принял.

— Главное, что принял дату, — усмехнулся я. — второе сентября. У нас есть месяц, чтобы перевернуть мир и не порвать штаны.

Степан встрепенулся, вспомнив о делах насущных. В его бухгалтерской душе романтика всегда уступала место отчетности.

— Кстати, Андрей Петрович. Пока вы духовные беседы вели, я Семёна гонял по присутственным местам. Он-то парень простой, но хваткий.

Он полез в ящик стола и выложил передо мной стопку бумаг.

— Вот. Купчие. Семён смог оформить еще три участка казенной земли вокруг того оврага. На артель, комар носа не подточит.

Я взял верхний лист. Гербовая печать, подпись столоначальника. «Неудобные земли», «для хозяйственных нужд».

— А что со слухами? — спросила Аня. — В городе все еще шепчутся про «черную жижу»?

Степан махнул рукой, наливая себе чаю.

— Да поутихло всё. У народа память короткая, как у курицы. Сейчас новая потеха — бал у предводителя дворянства. Говорят, супруга его учинила скандал из-за рассадки гостей, чуть ли не веером кому-то по физиономии съездила. Весь город только это и обсуждает. Ваша нефть им теперь до лампочки.

— Вот и славно, — я посмотрел на лампу. Она горела ровно, без копоти и запаха, заливая комнату уютным светом. — Пусть обсуждают вееры. Нам тишина нужна. Ладно, — сказал я, вставая. — Спать пора. Завтра с рассветом выезжаем. Домой хочу. Там хоть и пахнет мазутом, зато воздух чище.

***

Обратный путь занял ровно столько, сколько мы и рассчитывали. «Ерофеич» шел ходко, дорога, хоть и разбитая, уже подсохла после дождей. Мы выехали, когда город еще спал, укутанный утренним туманом, и к обеду, когда солнце стояло в зените, уже видели дымы родного прииска.

Архип встретил нас у ворот. Он стоял, уперев руки в бока, весь в саже, но довольный, как кот, объевшийся сметаны.

— С прибытием! — прогудел он, перекрикивая шум остывающего котла. — Ну что, не сломалась техника?

— Как часы, — я спрыгнул на землю, разминая затекшие ноги и подавая руку Ане. — Что у вас тут? Не взорвали ничего без меня?

— Бог миловал. Но новости есть, Андрей Петрович. Интересные новости.

Он повел нас к кузнице, где на верстаке, среди инструментов и обрезков металла, лежал черный и невзрачный на вид брусок.

— Вот, — Архип ткнул в него пальцем, черным от угольной пыли. — Варили мы ту жижу, мазут ваш, как вы велели. Выпаривали долго, пока густая не стала, как смола сапожная.

Я взял брусок в руки. Он был теплым. На ощупь — плотный и слегка пружинящий под пальцами, но не липкий.

— Глину добавляли?

— А как же. Раевский настоял. Белую такую, жирную. Просеяли через сито, чтоб ни песчинки не попало. Замешали горячую. Сначала думали — ерунда выйдет, рассыпется. А оно, гляди-ка, схватилось.

Я надавил ногтем. След остался, но масса не крошилась. Она была вязкой, густой и податливой, но держала форму.

— Не течет? — спросил я.

— На солнце выносили, — кивнул Архип. — Лежал брусок на припеке часа три. Чуть мягче стал, но не поплыл. Раевский говорит, глина связала масло.

В кузницу зашел Мирон Черепанов, вытирая руки ветошью.

— О, Андрей Петрович! Видали наш «кирпич»?

— Видал. Неплохо для начала.

— Я тут форму выточил, — Мирон достал из-под верстака деревянную колодку с углублением. — Пробную. Хотим попробовать отлить что-то фигурное.

Я повертел брусок в руках. Взял молоток, лежавший рядом, и с размаху ударил по черной массе.

Звук был глухой. Брусок не раскололся и не разлетелся осколками, как застывшая смола. Он спружинил. Вмятина осталась глубокая, но материал выдержал удар.

— Амортизирует, — констатировал я. — Это уже не просто замазка. Это… почти резина.

— Вам виднее, — согласился Раевский, появляясь в дверях с неизменной тетрадью под мышкой. — Но есть проблема, Андрей Петрович. Пластичность. При нагреве он все же поплывет, если нагрузку дать. А на морозе станет хрупким, как стекло.

— Знаю. Сера нужна. Вулканизация. Без нее мы молекулы не сошьем. Степан обещал партию серы через месяц, а пока…

Я посмотрел на Архипа и Мирона.

— Пока будем тренироваться на кошках. То есть на пеньке. Армирование. Если внутрь загнать витые веревки, пропитать их этой смесью, сложить слоями… Оно будет держать форму даже без серы. Как временное решение — пойдет. Накладки на траки сделать, чтобы по камням не лязгали. Или прокладки под станины машин, чтоб вибрацию гасили.

Архип почесал бороду.

— Веревку, говоришь… Просмолить, значит, этим варевом? Можно попробовать. Вонь только стоит, когда варим — хоть святых выноси.

— Терпите, мужики. Скоро противогазы изобретем, легче станет.

Я вышел из кузницы, оставив мастеров колдовать над черной жижей. Дела на прииске не ждали.

Ноги сами принесли меня к бараку, где разместили учеников, присланных Николаем. Пятнадцать парней, собранных со всей империи. Разные, настороженные, но с огоньком в глазах. Семён-старший, которого я поставил над ними наставником, встретил меня у входа.

— Здравия желаю, Андрей Петрович.

— Как твои орлы, Семён? Не разбежались еще?

— Да куда им бежать, тайга кругом. Работают, учатся. Толковые ребята. Шлюзы освоили, бутару крутят так, что только шум стоит.

— Золото есть?

— А то. Вчера съем делали — три золотника намыли на учебном полигоне. Но тут вот какое дело…

Семён понизил голос и кивнул в сторону ручья, где сутулый парень с всклокоченными волосами бродил по колено в воде, что-то рассматривая на дне.

— Ермолай этот. Странный он. Чутьё у него, Андрей Петрович, звериное. Вчера пошел на отвал, где мы уже все перемыли, копнул в стороне, под корнями — и на тебе, самородок с ноготь. Говорит: «Там земля теплее». Я ему: «Дурак, какая земля, там пустая порода». А он смеется и моет. И находит.

Я посмотрел на Ермолая. Парень казался блаженным, но он не суетился, как новички, а словно слушал реку.

— Береги его, Семён. Таких людей земля любит. Геолог от бога. Пусть ходит где хочет, моет где хочет. Его задача — не план давать, а жилы искать.

— Понял. Пригляжу.

Вечером мы собрались в нашем срубе. Фома расстелил на столе карту, на которой карандашом были отмечены новые точки.

— Вот здесь, Андрей Петрович, — его палец ткнул в место, где овраг делал крутой поворот. — Самое гиблое место. Нефть прет так, что яма, в которой та собирается, через верх вытекает и дальше в ручей себе путь нашла. Тут и будем тепляки ставить.

— Лес есть рядом?

— Сосна корабельная. Срубим быстро. Только вот я думаю…

Фома помялся.

— Говори.

— Пол наклонный — это хорошо. А как мы эту жижу теплую в бочки загонять будем? Ведрами черпать — спину надорвешь, да и грязно.

— Насос нужен, — вмешалась Аня. Она сидела у окна, штопая рукав куртки, которую порвала о рычаг. — Ручной, поршневой. Как для воды, только клапана побольше, чтобы густоту пропускали. И прокладки кожаные не пойдут, нефть их сожрет.

— Сделаем из нашей новой «резины», — я кивнул. — Архип отольет кольца. Если с пенькой замешать — выдержат.

— Значит, план такой, — подытожил я. — Фома, как я и говорил, берешь людей, инструмент и выдвигаешься завтра. Пока земля мягкая, копаете приямки под накопители. Срубы ставите. Печи кладете. К первым заморозкам там должен быть курорт.

— Курорт с запахом преисподней, — ухмыльнулся Фома.

— Зато тепло и мухи не кусают.

***

В нефтяном цехе, который мы с пафосом назвали «Лабораторией № 1», пахло не наукой, а преисподней, в которой черти решили заасфальтировать сковородки.

Я стоял над бочкой с мазутом, чувствуя себя алхимиком-недоучкой. Позади меня Архип скреб бороду с таким звуком, будто точил косу, а Раевский, наш интеллигентный инженер, выглядел так, словно его пригласили на бал, а привели в кочегарку.

— Ну что, господа концессионеры, — сказал я, засучивая рукава. — Приступим к таинству превращения грязи в золото. Или хотя бы в подошву.

Процесс очистки мазута мы начали еще с утра. Это в теории всё звучит красиво: «отфильтровать». На практике это означало, что мы с Архипом и парой дюжих помощников цедили густую, вонючую жижу через слои речного песка и прокаленного древесного угля.

Мазут сопротивлялся. Он тек лениво, неохотно, забивая фильтры каждые полчаса. Мы матерились, меняли уголь, снова цедили. К обеду я был черен, как негр на плантации, а Архип смотрел на меня с немым вопросом: «Барин, а оно того стоит?».

— Стоит, Архип, стоит, — ответил я на его взгляд, вытирая руки ветошью, которая тут же стала черной. — Если мы хотим, чтобы наши колеса не развалились на первом же морозе, база должна быть чистой.

Теперь предстояло самое интересное. Химия.

В прошлом, точнее, в будущем, я знал, что в мазуте полно кислот и прочей гадости, которая сожрет любую ткань за месяц. Нужно было это нейтрализовать.

— Раевский, зольный щелок готов? — спросил я.

— Так точно, Андрей Петрович. Слабый раствор, как вы велели. Процежен через три слоя марли… простите, холстины.

— Лей.

Мы залили щелок в бочку с очищенным мазутом. Жижа зашипела, пошла мутными разводами. Я взял здоровенную мешалку — обычное весло, выструганное из доски, — и начал работать как миксером.

— Мешаем, пока рука не отвалится, — скомандовал я. — Потом дадим отстояться и сольем воду.

Архип подошел, отобрал у меня весло и начал ворочать им с такой легкостью, будто мешал манную кашу, а не сто литров вязкой смолы.

— Кашу из грязи варить — дело дурное, — пробурчал он себе под нос, но ритм держал идеально.

Я знал, почему он это делает. Не из-за жалованья и не из страха. Он просто верил. Верил, что этот сумасшедший барин, который притащил в тайгу паровые машины и заставил Демидова плясать под свою дудку, знает, что делает. Это доверие давило на плечи похлеще любого атмосферного столба. Ошибиться было нельзя.

Когда щелочная вода была слита, мы перешли к огню.

На дворе, под навесом, уже был сложен очаг. На нем стоял широкий, низкий котел — бывшая ванна для закалки клинков.

— Огонь малый! — крикнул я кочегару. — Едва-едва чтоб лизало дно. Если перегреем — полыхнет так, что до самого Екатеринбурга светло будет.

Мазут перелили в котел. Он заблестел на солнце черным зеркалом.

Я приладил к краю котла медную трубку, изогнутую буквой «Г», второй конец которой уходил в ведро с водой.

— Это зачем? — спросил Мирон Черепанов, который крутился рядом, с интересом наблюдая за процессом.

— Чтоб легкие фракции отводить. То, что испаряется, лучше сконденсировать, чем дышать этим. Нам с вами легкие еще пригодятся.

Нагрев пошел. Над котлом поплыло марево. Запах изменился — стал резким и удушливым, с нотками горелой резины.

Раевский стоял рядом с часами и тетрадью. Он был в своей стихии. Для него это была не грязная работа, а эксперимент.

— Температура? — спросил я, макая палочкой и стряхивая каплю на камень. Капля зашипела.

— Градусов сто двадцать, по ощущениям, — прикинул я. Термометра у нас не было, приходилось работать «на глаз» и «на плевок». — Держим так. Пусть лишнее выкипает.

Час. Два.

Массе в котле становилось тесно. Она пузырилась и густела. Мешать становилось все труднее.

— Хватит! — скомандовал я. — Снимайте с огня. Теперь самое главное. Наполнители.

Мы заранее подготовили ингредиенты. Глина — белая, жирная, смолотая в пудру. Зола — чистая, березовая и просеянная через сито для муки. И сажа — жирная, черная копоть, которую мы соскребали с труб всю неделю.

— Глина даст вязкость, — комментировал я, пока Архип сыпал порошок в густую смраду. — Чтобы форму держало.

Масса жадно поглощала белый порошок, становясь серой и грязной.

— Зола, — скомандовал я. — Чтобы не липло к рукам и всему на свете.

Следом полетела сажа.

— А это — крепость. Углерод, братцы, всему голова.

Я мешал уже сам, чувствуя, как весло вязнет. Это больше напоминало замес крутого теста на пряники, только черного и вонючего. Руки гудели. Пот заливал глаза.

— Всё, — выдохнул я, бросая весло. — Остывает.

Мы смотрели, как варево в котле перестает парить и застывает, превращаясь в плотную, матовую субстанцию.

Когда температура упала настолько, что можно было терпеть рукой, я зачерпнул комок. Он был теплым и податливым, как разогретый воск, но гораздо плотнее.

Сжал в кулаке. Разжал. На ладони лежал черный слепок моих пальцев. Четкий, как гипсовая отливка. Я нажал пальцем — вмятина осталась, но края чуть спружинили назад.

— Не липнет, — удивленно сказал Архип, трогая массу.

— Сухо, — подтвердил Раевский, записывая в журнал.

Я оторвал кусок и со всего размаху швырнул его об верстак.

Звук был глухой — шмяк. Комок расплющился в лепешку, но не треснул и не разлетелся брызгами.

— Живучая, зараза, — хмыкнул я.

Взял молоток и ударил по лепешке. Молоток отскочил, едва не дав мне в лоб. На черной поверхности осталась вмятина, которая на глазах начала медленно выправляться.

— Ведьмино тесто, — вдруг сказал Архип.

Я посмотрел на него. Кузнец улыбался — впервые за весь этот каторжный день. В его бороде застряла сажа, на лбу были черные разводы, но глаза смеялись.

— Похоже, — согласился я. — Только печь из него мы будем не пироги, а дорогу в будущее.

Мирон Черепанов, который до этого молча щупал остывающий в котле монолит, поднял голову.

— Андрей Петрович, а может, не ждать серы? Давайте сейчас прям попробуем. На обод накатать. Деревянный.

— Без серы это не резина, Мирон, — покачал я головой. — Это… эрзац. Гумми-заменитель. На жаре поплывет, на морозе треснет. Нет сшивки, понимаешь? Молекулы не держат друг друга.

— Понимаю, — задумчиво кивнул механик. — Но форму-то отработать надо? Набить руку. Понять, как ее, проклятую, на колесо сажать, чтобы ровно было. А то придет сера, а мы будем гадать, с какой стороны к ней подойти.

Я задумался. В словах Мирона был резон. Практика — критерий истины.

— Дело говоришь. Давай так. Возьми старое колесо от телеги, сними железо. Обмотаем пенькой, пропитанной этой дрянью, а сверху накатаем слой потолще. Посмотрим, как ляжет.

Архип отковырнул кусочек массы и начал раскатывать его в пальцах. От тепла рук черная «глина» становилась мягче и пластичнее.

— Глядите, — сказал он. — Она ж как живая. Если где дырка или порез будет — нагрел кусок, прилепил, разгладил — и как новое. Сама залечивается.

Я выхватил у него кусок, смял, разорвал и снова слепил. Шов исчез.

— Точно, — я хлопнул себя по лбу. — Ремонтопригодность! Пока мы не вулканизировали её в камень, она ремонтопригодна. Для прокладок — идеально. Для изоляции крыш. Для заделки щелей в лодках.

Я повернулся к Раевскому.

— Пиши, друг мой, пиши жирными буквами: «Рецепт номер один. Без серы». Назначение: гидроизоляция, прокладки низкого давления, временный ремонт. Для колес не годится, но для хозяйства — вещь незаменимая.

Раевский старательно заскрипел пером, выводя в журнале историческую запись.

Я стоял над котлом с остывающим «ведьминым тестом» и чувствовал странную, дикую радость. Мы сделали это. Из грязи, мусора и золы мы создали материал, которого здесь быть не должно.

Это был еще не Goodyear. Но это уже был Воронов.

— Архип, — сказал я, вытирая черные руки о штаны (всё равно стирать, или сжигать). — Закрывай лавочку. Завтра попробуем накатать это на колесо. А сейчас — всем в баню. И молока. Каждому по кринке, за вредность.

— Молока — это можно, — одобрил кузнец. — А то во рту вкус такой, будто я это тесто жевал.

— Привыкай, Архип. Это вкус прогресса. Он, брат, не всегда шампанским отдает.

Я вышел из цеха на свежий воздух, посмотрел на свои руки. В поры, в линии жизни въелась черная копоть.

— Отмоем, — сказал я сам себе.

И пошел к дому, где горел мой керосиновый свет — чистый и белый.

Глава 4

В «Лаборатории № 1» уже с утра стоял такой дух, что глаз резало. Химический эксперимент, проводимый там, балансировал на грани гениальности и безумия.

Я стоял у верстака, разматывая моток грубой и волокнистой пеньковой веревки. В двадцать первом веке из такой разве что декорации для лофт-кафе делали. Здесь же это была единственная надежда для моих будущих колес.

— Гляди сюда, Архип, — я отрезал кусок каната ножом. — Сама по себе наша «каша» форму держать не будет. Под нагрузкой она поплывет, как жир на сковородке. Нам нужен скелет. Кости.

Кузнец скептически посмотрел на веревку.

— Веревка вместо кости? Андрей Петрович, так она ж мягкая. Гнется.

— В том и суть. Нам не жесткость нужна, а связь. Чтобы когда колесо на камень наедет, масса не разлезлась в стороны, а сжалась и вернулась обратно. Как мышцы на костях.

Раевский, стоявший рядом с неизменным блокнотом, быстро что-то зарисовывал.

— Армирование, — подсказал я, видя его замешательство в определении процесса.

— Ар-ми-ро-ва-ние, — пробормотал он по слогам, пробуя слово на вкус. — Весьма… инженерно. Но как заставить эту пеньку держаться внутри массы? Она же гладкая, выскользнет.

— А мы ее обманем, — усмехнулся я. — Вон, видишь, котел с жидким мазутом? Кидай туда нарезку. Пусть пропитается, напьется горячей жижи до самой сердцевины. Тогда так прилипнет, что зубами не оторвешь.

Мы принялись за работу. Нарезали веревку на куски разной длины. Длинные — для продольной укладки вдоль обода, короткие — поперек, для связки слоев. Бросали их в чан с разогретым мазутом, где они шипели и пузырились, темнея на глазах.

Мирон тем временем колдовал над формой. Он вытесал её из цельного дубового чурбака. Получилось что-то вроде гигантской бубличницы: глубокий желоб, повторяющий профиль будущего колеса, только с запасом.

— Три пальца толщины хватит? — спросил он, сдувая опилки. — Или жирнее делать?

— Делай с запасом. Она ещё усадку даст, да и стираться будет быстро. Сантиметров пять, не меньше.

Началась самая грязная часть марлезонского балета.

Обод — обычное деревянное колесо от телеги, с которого мы безжалостно сбили железную шину — я лично обмотал первым слоем просмоленной веревки. Туго, виток к витку, с натягом. Это была основа. Грунт.

— Ну, с богом, — скомандовал я. — Тащите «тесто».

Архип и Мирон приволокли бадью с горячей массой. Она была густой, черной и вязкой, как грехи казначея.

Работать пришлось быстро. Горячая смесь жгла руки даже через толстые рукавицы, но стоило ей чуть остыть, как она становилась неподатливой и каменной.

— Клади слой! — орал я, вдавливая черный ком в деревянную форму. — Мирон, веревку давай! Поперек клади, крестом! Теперь продольную! Вдавливай! Сильнее!

Мы лепили этот «слоеный пирог» с остервенением голодных пекарей. Слой массы — слой веревки. Слой массы — слой веревки. Архип пыхтел, как паровоз, пот заливал ему глаза, борода склеилась, но он не останавливался.

— Да чтоб тебя! — рычал он, когда очередной кусок норовил прилипнуть к рукавице, а не к колесу. — Липучая зараза! Андрей Петрович, если оно не поедет — я из этой дряни ваше чучело слеплю и сожгу!

— Поедет, Архип! Куда оно денется! Дави!

Вонь стояла такая, что слезились глаза. Смесь мазута, глины и золы пахла преисподней, но для нас это был запах победы. Мы выкладывали профиль, стараясь выгнать пузыри воздуха, уплотняли и били деревянными молотками.

Когда последний слой был уложен и выровнен горячим железным шпателем, мы все пятеро рухнули на лавки, тяжело дыша. Колесо стояло посреди мастерской — черное, грубое и еще парящее теплом. Оно выглядело уродливо и величественно одновременно.

— И что теперь? — спросил Ефим, вытирая сажу с лица рукавом, отчего стал похож на шахтера после смены.

— Теперь сушка, — я поднялся, чувствуя, как гудит спина. — Три дня на воздухе. Пусть лишняя влага уйдет, глина схватится. А потом…

Я сделал паузу.

— Потом в печку.

— В печку? — удивился Раевский. — Сгорит же. Там пенька внутри.

— Не в открытый огонь. В яму с углями. Температуру дадим градусов сто сорок, не больше. Как для хорошего запекания окорока.

— Но серы-то нет, — напомнил Архип. — Вы ж говорили, без серы «вулканизации» этой вашей не будет.

— Не будет. Химической сшивки не будет. Но нагрев спечет смолы. Мазут потеряет последние легкие фракции и станет тверже. Глина запечется. Это, конечно, полумера. Но лучше, чем ничего.

Три дня мы ходили вокруг сохнущего колеса, как коты вокруг сметаны. Трогали, давили ногтем. Оно твердело, но оставалось липким.

За эти дни мы выкопали яму. Нажгли углей, засыпали их слоем песка, чтобы жар был ровным и мягким. Опустили туда наше творение, накрыли железным листом и завалили землей.

Сутки мы дежурили у этой «земляной духовки», поддерживая жар.

Когда мы откопали колесо и дали ему остыть, результат удивил даже меня.

Черная масса изменилась. Она перестала быть липкой. Поверхность стала матовой и плотной, похожей на очень твердую кожу или подошву старого кирзача.

Мирон подошел первым. Он взял кувалду, примерился и со всего размаху опустил ее на нашу «шину».

БАМ!

Звук был не звонким, как по дереву, и не лязгающим, как по железу. Глухой, утробный звук удара, как по чему-то живому. Кувалда отскочила.

На черной поверхности осталась вмятина. Мы склонились над ней, затаив дыхание.

Медленно и неохотно, но вмятина начала выправляться. Не до конца, след остался, но материал сыграл! Он поглотил энергию удара и попытался вернуть форму.

— Глядите-ка, — прошептал Архип потрясенно. — Дышит…

— Демпфер, — выдохнул я. — Работает! Даже без серы, черт бы ее побрал, работает!

Конечно, это была не современная резина. Это был скорее очень плотный, упругий композит. Но он не крошился, не трескался и амортизировал.

Я схватил нож, отрезал тонкую полоску от края, где наплыло лишнее. Полоска гнулась, пружинила.

— Архип, тащи лист железа! И ножницы!

Мы раскатали остатки массы в тонкий блин, прогрели и вырезали прокладку. Архип тут же раскрутил фланец на старом паровом котле, выкинул прогоревшую кожаную манжету и поставил нашу. Затянул болты.

Дал давление.

Тишина. Ни свиста пара, ни капель конденсата. Держит. Мертвой хваткой держит.

— Андрей Петрович, — глаза Мирона загорелись фанатичным блеском механика. — А ведь если полосу раскатать… да веревку внутри пустить в три ряда… Это ж ремень приводной! Кожаные тянутся, сохнут, рвутся. А этот — вечный будет! На станки да на пилораму!

Я хлопнул его по плечу, оставляя черный отпечаток.

— Молодец, Мирон! В корень зришь. Ремни, прокладки и уплотнители. Мы теперь сами себе хозяева.

Я посмотрел на наше первое черное колесо, кривое и грубое, пахнущее гарью, но наше.

— Но сначала — колеса, братцы. Сначала колеса. Потому что нефть сама себя не привезет. А без нефти вся эта империя, — я обвел рукой дымящие трубы, — просто куча холодного железа.

— Значит, ставим на поток? — деловито спросил Архип, уже прикидывая объем работ.

— На поток, — подтвердил я. — Варите мазут, режьте веревки. Зима близко, а нам еще обоз обувать.

***

Вечером в конторе было тихо, только трещала остывающая печь да шуршала бумага под пером Раевского, который дописывал дневной отчет. Я сидел за своим столом, вертя в руках кусок нашей черной резины.

Он был странный. Плотный, тяжелый, похожий на кусок старого, задубевшего гудрона, но теплый на ощупь. Сжимаешь пальцами — он поддается неохотно и туго, но возвращает форму. И не скользит.

Я плеснул на стол немного воды из кружки и провел этим бруском по мокрому дереву. Скрипнул, затормозил, вцепился в поверхность.

— Любопытно, — пробормотал я.

Раевский поднял голову от бумаг.

— Что именно, Андрей Петрович?

— Сцепление. Гляди, Илья. Вода ему ни по чем. Дерево мокрое и скользкое, а эта дрянь держит. Как кошка когтями.

Я снова потер бруском о столешницу. В голове сразу закрутилась мысль, простая и навязчивая, как комариный писк. Если он держит на столе…

Я посмотрел на свои сапоги. Добротные, яловые сапоги, сшитые местным шорником, но подошва — обычная чепрачная кожа. На сухой земле — отлично. На мокрой глине — как на коньках. А на камнях в ручье? Сколько раз мужики ноги ломали, поскользнувшись на мокром валуне?

Кожа намокает и разбухает, становится склизкой. Деревянные набойки стучат и скользят. Подковы — вообще смерть на гладком камне.

А это…

Я снова сжал черный брусок. Водонепроницаемый. Износостойкий — мы его молотком лупили, ему хоть бы хны.

— Саша, — сказал я, вставая. — А ну-ка, дай нож. Тот, сапожный, острый.

Я отрезал от бруска пластину толщиной в полпальца. Она отделилась с трудом, материал был вязким. Положил на пол и наступил сапогом. Поерзал.

Нога стояла как влитая.

— Вот оно, — выдохнул я. — Подошва. Вечная подошва.

Раевский подошел, поправил очки.

— Для обуви? Но она же… тяжеловата будет. И дышать нога не станет.

— Зато сухая будет, Саша! Ты вспомни Сеньку нашего. У него сапоги вечно каши просят, пальцы наружу торчат. А тут — приклеил, прошил, и ходи хоть по болоту. Ни вода не возьмет, ни грязь.

Я схватил лампу.

— Мне нужен сапог. Старый, который не жалко.

— Сейчас? — удивился инженер. — Ночь на дворе.

— Сейчас. Мысль — она как рыба. Упустишь — уйдет на дно.

Я вышел в сени и крикнул в темноту двора:

— Марфа!

Тишина. Потом скрипнула дверь людской, и на крыльцо вышла заспанная Марфа, кутаясь в шаль.

— Чего стряслось, барин? Пожар?

— Хуже, Марфа. Изобретение. Найди мне сапог. Любой. Чей-нибудь старый, дырявый, который на выброс готовили.

Марфа зевнула, перекрестила рот.

— Ох, Андрей Петрович, не спится вам… Ну, щас гляну. У Сеньки вроде были опорочки, он их в углу бросил, хотел собакам отдать.

Через пять минут она вернулась, держа двумя пальцами нечто, отдаленно напоминающее обувь. Сапог был страшен: подошва отходила, подметка стерлась до дыр, кожа задубела и потрескалась.

— Вот, — брезгливо сказала она. — Только вы бы его помыли, а то дух тяжелый.

— Помоем, — я забрал трофей. — Спасибо, Марфа. Иди спи.

В конторе я водрузил сапог на стол, предварительно подстелив ветошь. Раевский смотрел на это с ужасом эстета.

— Операция «реанимация», — объявил я. — Разогревай горелку, Саша. И мазут в баночке принеси, тот, жидкий, для склейки.

Мы работали часа два. Срезали остатки старой подметки, зачистили кожу рашпилем до шершавости. Вырезали из нашего листа новую подошву — с запасом, чтобы края загнуть.

Запах стоял специфический.

— Теперь клеим, — скомандовал я.

Намазали горячим мазутом и сапог, и резину. Приложили. Я вдавил изо всех сил, используя вес тела.

— Держи так, — бросил я Раевскому, а сам схватил шило и суровую дратву.

Без серы, без настоящей вулканизации, надеяться на один клей было глупо. Нужна механика.

Я пробивал отверстия, протягивал нить, затягивал узлы. Стежок за стежком, по кругу. Руки в мазуте, шило скользит, но подошва садилась намертво. Она облегала старую кожу, закрывала дыры, создавала новый, непробиваемый низ.

Когда я закончил и обрезал лишнее ножом, сапог выглядел… брутально. Как будто его готовили для прогулки по аду. Черная и массивная подошва с протектором из грубых насечек, которые я нанес раскаленным гвоздем.

— Готово, — я вытер пот со лба. — Выглядит жутко, но надежно. Завтра испытаем.

***

Утром Сенька — тот самый, чей сапог мы реанимировали — стоял у крыльца конторы, переминаясь с ноги на ногу. Одна нога была в лапте, вторая — в моем творении.

— Ну чего, барин? — шмыгнул он носом. — Идти-то можно? А то тяжелый он стал, как каменный.

— Иди, Сенька. Иди и не жалей. В лужи лезь, в грязь, по камням прыгай. Если к вечеру отвалится — я тебе новые яловые сапоги с ярмарки привезу. А если выдержит — премию получишь.

Сенька недоверчиво топнул «модернизированной» ногой. Звук был глуховатый и мягкий.

— Ишь ты… Пружинит.

Он сделал круг по двору. Потом, осмелев, с разбегу прыгнул в лужу у коновязи. Брызги полетели во все стороны, но Сенька не поскользнулся.

— Сухо! — заорал он, выбираясь на сухое. — Ей-богу, Андрей Петрович, сухо! Вода не проходит!

К вечеру Сенька вернулся героем. Он специально искал самую глубокую грязь, лазил по отвалам породы, пинал острые камни. Сапог был грязен по голенище, но подошва сидела намертво. Ни трещины, ни отслоения. И главное — нитки не перетерлись, потому что утонули в мягком материале.

— Барин! — Сенька сиял, как начищенный пятак. — Это ж чудо! Нога в тепле, камни подошву не бьют! А цепляет как! Я на мокрое бревно встал и хоть бы хны — стою!

Вокруг него уже собралась толпа артельщиков. Мужики щупали сапог, ковыряли ногтем черную резину, цокали языками.

— Мне бы такие, Андрей Петрович, — прогудел басом Тимоха. — А то мои прохудились совсем.

— И мне!

— И нам бы, на шахту! Там сыро, ноги гниют!

Я поднял руку, успокаивая галдеж.

— Будет, мужики. Всем будет. У нас этой «каши» — хоть завались. Наладим поток — всю артель обуем. Будете у меня ходить как короли, с сухими ногами.

Я заметил Аню, которая стояла, внимательно разглядывая чудо-обувь. В глазах ее горел тот самый огонек, который я уже научился узнавать — огонек инженера, почуявшего идею.

Когда народ разошелся, она подошла ко мне.

— Впечатляет, — кивнула она на Сенькин след, четко отпечатанный в грязи. — Но грубовато. Для мужиков в забой — самое то. А вот для города…

Она скорчила гримасу.

— Представь, Андрей, даму в таких… колодках. Или чиновника. Они же в салон не войдут, паркет поцарапают, да и вид… каторжный.

— Зато сухо, — парировал я. — Эстетика — дело десятое, когда у тебя насморк от сырости.

— А если не пришивать? — вдруг спросила она. — Если сделать ее съемной? Как… чехол.

Я уставился на нее.

— Как чехол?

— Ну да. Поверх туфли. Вышла на улицу, где грязь — надела. Пришла в гости, где чисто — сняла в прихожей. И туфельки чистые, сухие, и вид приличный.

В моей голове что-то щелкнуло. Громко, как выстрел.

Точно! Галоши.

Господи, как я мог забыть? Галоши!

Да их еще толком нет! Американцы вроде что-то делают из каучука, но он на морозе дубеет, а в жару течет. А наша смесь — она держит!

Я хлопнул себя по лбу так, что, наверное, остался красный след.

— Аня! Ты гений! Галоши!

— Галоши? — она попробовала слово на вкус. — Звучит смешно.

— Звучит как миллион, Аня! Это революция! Здесь же полгода слякоть! Представь: врач идет к больному, адвокат в суд или даже дама на бал. У всех ноги мокрые, обувь гниет от грязи, сырости и навоза. А тут — бац! Надел резиновую «лодочку», прошел по жиже, снял и ты чист!

Я схватил ее за руки и закружил.

— Это товар номер два! Сразу после керосина! Керосин дает свет, а галоши дают комфорт! Мы озолотимся!

— Тише ты, золотопромышленник, — рассмеялась она, высвобождаясь. — Сначала сделай. Форма нужна. Не плоская, как блин, а объемная. Чтобы на нос надевалась, на пятку.

— Мирон! — заорал я так, что вороны с сосны взлетели. — Мирон, тащи стамески! Будем болванку резать!

Вечер мы провели в мастерской. Мирон, ворча что-то про «сапожника из него не выйдет», вырезал из липового чурбака колодку — точную копию изящной женской туфельки, только чуть больше размером.

— Нос загнуть немного надо, — командовал я. — И бортик давай, вот тут, повыше. Чтобы вода не заливалась.

Наша смесь, пока теплая, лепилась отлично. Мы раскатали тонкий, миллиметра в три, лист. Обернули им колодку. Загладили швы горячим железом, так что они слились в единое целое.

Получилось нечто, похожее на глубокую, черную лодочку с загнутым носом. Грубовато конечно и матово, без того глянцевого блеска, к которому я привык в будущем, но форма была узнаваемой.

— В печь! — скомандовал я. — Запекаем!

Утром, когда «протогалоши» остыли, настал момент истины.

Аня принесла свои выходные туфли. Те самые, которых брала с собой, когда мы ездили в город. Кожа тонкая, нежная, для паркета.

Она с опаской вставила ногу в резиновую «лодочку». Черная резина плотно обхватила туфлю. Сидела как влитая.

— Туговато, — заметила Аня, пошевелив пальцами. — Но держит.

— Пошли, — я открыл дверь.

На дворе, после ночного дождя, стояла знатная лужа — гордость нашего прииска, которую мы никак не могли засыпать. Грязная, мутная жижа с радужными разводами масла.

Аня подошла к краю. Посмотрела на свои туфли, потом на меня.

— Если испорчу — купишь новые. Из Парижа.

— Клянусь.

Она шагнула прямо в центр лужи. Вода чавкнула, обступила черную резину, но внутрь не попала. Бортик был выше уровня воды.

Аня постояла. Потопталась. Прошлась туда-сюда, поднимая брызги.

Вышла на сухое. Сняла галошу.

Туфля была сухой. Девственно чистой.

— Это… — она подняла на меня глаза, полные восторга. — Это невероятно, Андрей. Знаешь, сколько пар туфель я испортила в этих екатеринбургских грязях? Десятки!

Она снова надела галошу, любуясь, как черная матовая поверхность контрастирует с её туфелькой.

— Если ты привезешь это в город… Если покажешь женам купцов и чиновников… Тебя порвут на сувениры. Женщины Екатеринбурга будут носить тебя на руках. Они памятник тебе поставят. Прижизненный. Из этой самой резины.

Я смотрел на это черное, неказистое изделие и видел не просто обувь. Я видел заводы. Я видел «Красный Треугольник», который еще не построен.

Я прикинул список в голове.

Сера. Нужно много серы. Без вулканизации это все баловство, на жаре поплывет, форму потеряет. Галоши. Нужны размеры. Женские, мужские, детские. На валенки, на сапоги, на туфли. Ну и в конце концов, нужен рынок сбыта. Бесконечный. Думаю, это Степан организует в два счета.

— Ждем обоз, — сказал я, закрывая блокнот. — Как только придет сера, запускаем линию. К черту колеса, то есть колеса конечно же тоже, но галоши… галоши — это быстрые деньги.

— А пока, — Аня хитро улыбнулась, — эту пару я оставлю себе. Буду первой модницей на болоте. Мадам Дюбуа оценила бы.

У меня от этого имени непроизвольно дернулся глаз. Аня лишь рассмеялась, заметив мою метаморфозу на лице.

Она повернулась и пошла к дому, шлепая своими новыми вездеходами, и я подумал, что никогда еще женщина в резиновых галошах не выглядела так прекрасно. Обоз с серой должен быть здесь через три недели. Три недели — и мы переобуем этот мир. А пока… пока будем тренироваться на Сенькиных сапогах.

Глава 5

День начался с ощущения пристальных взглядов. Пятнадцать пар глаз буравили мне спину, пока я шел к учебному полигону. Это были не просто работяги с большой дороги, готовые махать кайлом за миску похлебки. Это был «спецназ» Николая Павловича. По крайней мере, так задумывалось в высоких кабинетах с моей подачи.

— Семён! — гаркнул я, подходя к шлюзам.

Семён-старший, которого я поставил нянькой над этим «детским садом», тут же вырос передо мной. Вид у него был бравый, но слегка замученный. Видимо, педагогика давалась ему тяжелее, чем махание лопатой.

— Здесь я, Андрей Петрович.

— Докладывай. Как твои орлы? Летать научились или всё еще из гнезда выпадают?

Семён окинул строй подопечных критическим взглядом.

— Да вроде ничего, Андрей Петрович. Руки из нужного места растут. Шлюз освоили быстро — угол наклона держат, сукно стелют ровно. С бутарой поначалу возни было много, крутили невпопад, воду лили без меры, но сейчас приноровились. Вчера норму дали, даже с гаком.

— Норму — это хорошо. А качество?

— Песок чистый идет. Шлих не теряют. Старательные.

Я прошел вдоль строя. Парни вытянулись. Одежда на них была добротная, казенная — суконные куртки, крепкие сапоги. Не чета тем лохмотьям, в которых приходили ко мне первые беглые. Император денег на эксперимент не пожалел.

— Ну что, гвардия, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Теория — это прекрасно. На бумаге и овраги гладкие. Но золото любит руки, а не языки. Сегодня у нас экзамен.

По рядам прошел легкий шепоток.

— Не бойтесь, розгами пороть не буду. Задача простая: вот вам участок. Он уже разведан, золото там есть, но лежит хитро. Каждому нарезаю делянку. К вечеру я хочу видеть результат. Кто намоет меньше золотника — тот завтра на пересдачу. Кто намоет больше — получит премию и штоф водки к ужину. Вопросы?

Вопросов не было. Стимул был понятен и прозрачен, как слеза младенца.

Я махнул рукой, и работа закипела.

Некоторое время я просто наблюдал. Золотодобыча — процесс монотонный и гипнотизирующий. Шуршание песка, плеск воды и ритмичный стук лопат. Но в этом ритме опытный глаз сразу видит сбой.

Вон тот, рыжий, слишком торопится. Кидает породу на решетку бутары огромными комьями, не разбивая. Вода не успевает размыть глину, золото уходит в отвал.

— Эй, рыжий! — крикнул я. — Ты куда спешишь? На пожар?

Парень вздрогнул, чуть не выронив лопату.

— Дроби комья! Глина золото держит крепче, чем купец копейку. Не размоешь — потеряешь.

Я подошел к другому. Этот, наоборот, был слишком медлителен. Он разглядывал каждый камешек, словно искал какой-то грааль.

— А ты чего застыл? — спросил я, вставая рядом. — Вода идет, время капает. Золото любит темп. Ритм нужен, понимаешь? Раз-два взял, раз-два кинул.

Я отобрал у него лопату.

— Смотри. Движение должно быть плавным, но в тоже время сильным. Спиной работай, а не руками, иначе к обеду сдохнешь.

Я сделал несколько замахов, показывая технику. Парень кивнул, перехватил инструмент. Получилось лучше.

— Вы ж с начала лета учитесь у меня, неужто не приноровились? — буркнул я и парень опустил глаза.

Так я и ходил от одного к другому. Поправлял, подсказывал, иногда давал подзатыльник — не зло, а для науки. Это была не просто работа. Это была настройка инструмента. Каждый из них должен был стать живым продолжением бутары, чувствовать поток воды, понимать тяжесть металла.

Ермолай выделялся из всех.

Он работал на самом краю выделенного участка.

Другие парни рыли там, где им указали колышками. Ермолай же сделал пару шурфов, покрутил песок в ладони, понюхал (!) глину и сместился на пару метров в сторону, прямо под корни старой сосны.

— Семён, — тихо позвал я инструктора. — Этот как всегда самовольничает?

— Ермолай-то? — Семён махнул рукой. — Да, вы ж сами велели ему свободу давать. Вчера вон тоже так: все моют по жиле, а он в сторону ушел. Я уж хотел окликнуть, а он приносит лоток — там знаков десять, жирных таких. Говорит: «Там земля теплее».

— Теплее? — переспросил я.

— Ага. Блаженный, поди. Но фартовый. Золото к нему само липнет.

Я подошел к Ермолаю. Он не заметил меня, увлеченный процессом. Работал он странно. Не монотонно, как машина, а какими-то рывками. То копает остервенело, то вдруг замрет, запустит руку в ледяную воду, пощупает дно, и снова копает. Но аккуратно, словно хирург скальпелем.

— Бог в помощь, — сказал я.

Ермолай вздрогнул, выпрямился, вытирая руки о штаны.

— Здравия желаю, ваше благородие… то есть, Андрей Петрович.

— Что ищем под корнями, Ермолай? Я же колышки в другом месте ставил.

Он посмотрел на меня прямо. Взгляд был не испуганный и не заискивающий. Спокойный взгляд человека, который знает что-то, чего не знают другие.

— Так там, Андрей Петрович, пусто, — сказал он просто. — Ну, не то чтобы совсем пусто, но мелочь одна. Пыль. А здесь ручей старый поворачивал. Лет сто назад, может. Он под корень валун подмыл, там карман должен быть. Ловушка для золота.

Я посмотрел на рельеф. Действительно, едва заметная ложбинка уходила под корни. Обычный человек прошел бы мимо, не заметив.

— Откуда знаешь про ручей? Карту видел?

— Какую карту? — усмехнулся он. — Земля сама говорит. Вон, видите, галька окатанная, плоская? А там, у колышков — острая и свежая, с осыпи. Значит, здесь вода долго работала, терла. А где вода трет, там тяжелое на дно садится.

Я хмыкнул. Логика у него железная. Геологическая.

— Ну, показывай свой карман.

Ермолай вогнал кайло под корень, навалился всем телом, выворотил ком земли. Потом спокойными движениями набрал полный лоток грунта и пошел к воде.

Я смотрел, как он моет. Это было искусство. Вода в его руках не плескалась, а танцевала, вымывая легкую пустую породу и оставляя на дне серый тяжелый шлих.

В конце он резко крутанул лоток, плеснул остатками воды.

На темном дне ярко, вызывающе желтела полоска. Не пыль, а хорошие и увесистые чешуйки.

— Грамма полтора, — навскидку оценил я. — С одного лотка.

Ермолай удовлетворенно кивнул.

— Я ж говорил. Карман.

— Откуда ты такой взялся, Ермолай? — спросил я, чувствуя, как внутри разгорается азарт кладоискателя. — Кто учил?

— Так говорил же, что был опыт. Десять лет горбатился на казённых приисках.

— Помню, да всё-равно удивительно это, Ермолай, чтоб так землю чувствовать.

Я обернулся к Семёну, который наблюдал за нами издали.

— Семён! Подойди.

Тот подбежал рысцой.

— Ермолай же у тебя назначен старшим над группой?

Семён моргнул.

— Да, Андрей Петрович.

— Отлично, Семён. Мне вожаки нужны. Те, кто знает, куда стадо вести. Когда на Алтай поедете, ты там, Ермолай, за главного будешь по разведке. Твое слово — закон. Сказал копать здесь — значит, все копают здесь. Сказал «пусто» — значит, сворачиваемся. Понял?

— Понял, Андрей Петрович, — тихо ответил парень. Но плечи его расправились.

К вечеру мы подвели итоги.

Результат был предсказуем. Ермолай и трое парней, которые держались рядом с ним и копировали его приемы, намыли почти вдвое больше нормы. Остальные уложились в минимум, никто не провалился.

Я собрал их у костра. Парни были уставшие и мокрые, но довольные. Добытое золото грело душу.

— Молодцы, — сказал я. — Экзамен сдали. Руки у вас крепкие, глаз, как я погляжу, намыливается. Через месяц-другой будете работать самостоятельно. Но есть один нюанс.

Я сделал паузу, обводя их взглядом.

— Зима близко.

Кто-то хмыкнул. Уральская зима — не новость.

— Обычно прииски зимой спят. Вода встает, земля каменеет. Золотоискатели сидят по избам, пьют водку и ждут весны. Но мы с вами — не обычные старатели. Мы — артель «Воронов и Ко». Мы не спим.

По рядам прошел ропот.

— Как это — не спим? — спросил один из парней, бойкий кудрявый малый. — А мыть-то как? Лед долбить?

— Мыть будем в тепле, — ответил я. — Технология так и называется «тепляк». Ставим сруб прямо над шурфом. Внутри печь. Греем землю, греем воду. Работаем в три смены, круглосуточно. Огонь не гаснет, вода поэтому не мерзнет. А золото идет еще лучше чем летом.

На лицах я увидел скепсис. Такой густой, что хоть ножом режь. Они смотрели на меня как на городского сумасшедшего, который предлагает выращивать ананасы в сугробе.

— Андрей Петрович, — подал голос Ермолай. — Земля-то промерзнет на три-четыре сажени. Её ж кайлом не возьмешь, она как гранит становится. Дров не напасешься оттаивать.

— Возьмешь, — твердо сказал я. — Если с умом подойти. Пожоги будем делать. Укрывать землю лапником и снегом, чтоб тепло держала. А главное — сруб. Внутри будет жара. Вы еще потеть будете, рубахи снимать.

Не верили. Видел, что не верили. Для них зима была приговором, мертвым сезоном. Закон природы.

Я усмехнулся.

— Я знаю, о чем вы думаете, — сказал я, подбрасывая ветку в костер. — Что барин белены объелся. Что против природы не попрешь. Но запомните одно: здесь, на Лисьем Хвосте, мы природу не ломаем, мы с ней договариваемся. Мы её обхитрить можем.

***

Когда солнце скатилось за кромку леса, и тайга начала наливаться синими сумерками, лагерь изменился. Дневной грохот машин, лязг железа и крики десятников стихли, уступив место более тихим и домашним звукам. Трещали дрова, звякали ложки о миски, где-то негромко переговаривались караульные.

Ученики, присланные Николаем, собрались у большого костра на краю плаца. Это было их время. Днем они ломали спины на промывке, а вечером превращались в обычных работяг, оторванных от дома.

Я подошел к огню, держа в руке миску с гречневой кашей.

— Подвинься-ка, — сказал я рыжему парню, который сидел на бревне, уставившись в пламя.

Тот вздрогнул, вскочил, пытаясь вытянуться.

— Сиди, сиди. Вечерняя поверка окончена.

Я устроился рядом, зачерпнул ещё каши. Она была густой, с тушенкой. Простая еда, но после дня беготни ничего лучше и придумать нельзя.

Парни притихли. Присутствие «самого Воронова» их сковывало. Для них я был кем-то вроде местного божества: человек, который приручил пар, построил машины и заставил Демидова уважать себя. Они смотрели на меня со смесью страха и благоговения, боясь лишний раз звякнуть ложкой.

— Ну, чего замерли? — усмехнулся я. — Или каша в горло не лезет? Ешьте, пока горячая. Завтра сил много надо будет, Семён вас гонять начнет по сопкам.

— Едим, Андрей Петрович, — тихо отозвался Ермолай. Он сидел напротив, скрестив ноги по-турецки, и внимательно смотрел на меня своими умными и темными глазами. — Вкусно. У нас в Березовском так сытно не кормили. Там всё больше баланда пустая.

— То-то и оно. Голодный старатель — плохой работник. Золото сил требует.

Мы поели в тишине, нарушаемой только треском сучьев. Потом кто-то подбросил в огонь лапника, и сноп искр взметнулся к черному небу.

— Андрей Петрович, — вдруг спросил Ермолай, отставляя пустую миску. — А правда, что говорят?

— Смотря что говорят, — сказал я. — Народу лишь бы языком почесать.

— Что вы сюда пришли один. Совсем один. Без денег, без людей, без охранной грамоты. И что чуть ли не с голыми руками против всего мира встали.

Парни замерли. Вопрос был дерзкий, но в глазах у всех я читал тот же немой интерес. Легенды обо мне ходили разные: от «колдуна, знающегося с нечистой силой» до «тайного советника императора».

— Правда, Ермолай. Почти.

Я откинулся назад, опираясь спиной на поленницу дров.

— Пришел я сюда… скажем так, из далека. И в карманах у меня было пусто, хоть шаром покати. Ни золота, ни бумаг с печатями, ни друзей. Только злость и желание не сдохнуть.

— А как же вы начали? — подал голос кудрявый паренек, имени которого я пока не запомнил. — Шлюзы, бутары… это ж денег стоит уйму.

— Я искал людей. Не золото, парни. Людей. Золото — оно мертвое. Оно лежит в земле и ждет. А люди — они живые.

Я кивнул в темноту, где у границы света стоял Игнат, прислонившись плечом к столбу навеса.

— Вон, спросите у Игната. Он первый кто со мной пошел. Он да Елизар.

Игнат хмыкнул, вышел на свет. Его усы топорщились в улыбке.

— Было дело, — пробасил он. — Подходит ко мне оборванец какой-то. Глаза горят, в одёжке необычной. И говорит: «Идем со мной, Игнат. Я тебе другую жизнь дам. Не службу собачью, а дело». Я тогда подумал — совсем умом тронулся мужик. Или белены объелся, или от горячки бредит.

— А почему пошли? — спросил кто-то из учеников.

— А потому что он не просил, — Игнат серьезно посмотрел на ребят. — Он предлагал. И в глазах у него страха не было. Я тогда подумал: «Или он пророк, или сумасшедший. Но с ним веселее помирать будет, чем „Медвежьем угле“ гнить». И пошел.

Парни засмеялись. Смех был нервный, но добрый.

— А Рябов? — не унимался Ермолай. — Купец этот страшный, про которого старухи до сих пор шепчутся? Как вы его одолели? У него ж сила была, деньги, власть.

— Рябов… — я усмехнулся. — Рябов думал, что он здесь царь и бог. Что все продается и покупается. Он силу мерил кулаками да золотыми червонцами. А мы его умом взяли. И наглостью. Когда он думал, что мы в обороне сидим и дрожим, мы ему плотину сломали. Когда он ждал, что мы пощады просить приползем, мы ему бумагу с печатью в нос сунули, которую Степан за ночь состряпал.

— Степан Михайлович? Писарь наш? — удивился кудрявый.

— Он самый. Пьяница был беспробудный, под забором валялся. А теперь — главный управляющий, уважаемый человек. Без него я бы и шагу ступить не мог в этих ваших канцеляриях.

Я обвел взглядом притихших учеников.

— Вот и думайте, парни. Я здесь не один побеждал. Мы побеждали. Артелью. Потому что один в тайге — не воин, а завтрак для медведя.

Ермолай задумчиво вертел в руках прутик.

— Это здесь, Андрей Петрович. На Урале. Здесь вы уже силу взяли. А на Алтае? Нас туда пошлют… А там что?

— А там, Ермолай, всё по-другому, — я стал серьезным. — Алтай — это не Урал. Там горы выше и реки быстрее, а люди… люди там жестче. Кабинетские земли — это личная собственность Императора. Там чиновники сидят, которые за каждую крупинку золота удавятся. Там беглые прячутся в скитах, кержаки живут, которые чужаков на дух не переносят. А еще там соседи наши с другой державы есть. Китайцы. Но те без спроса наше золото берут. С вами армия пойдет, вот и будут гонять их.

— И как там быть? — тихо спросил он. — С теми, кто не иноземцы?

— Так же, как и здесь. Искать подход. К каждому свой ключик нужен. Чиновника — напугать бумагой или купить, если дешево возьмет. С кержаком — по совести говорить, веру его уважать, бороду не дёргать. С беглым — хлебом поделиться, но спину не подставлять.

Я задумался на мгновение. Мужики ждали, никто не решался перебить новым вопросом.

— Там, на Алтае, закона нет. Закон — это тайга и медведь. И тот, у кого ружье заряжено. Вы туда не просто копать едете. Вы едете порядок устанавливать. Мой порядок.

Глаза у парней загорелись. Они вдруг поняли, что их готовят не в землекопы, а в наместники. В конкистадоры нового мира.

— А если… — голос Ермолая дрогнул, но он продолжил, — если там найдется свой Рябов? Какой-нибудь местный царек, который захочет нас подавить? Что тогда?

Я посмотрел на него в упор. Прямо в глаза.

— Понимаешь, Ермолай. Вы все, — я обвёл взглядом учеников, — пойдете туда с вояками, да с грамотой от государя. Правда всегда будет на вашей стороне. Только палку не перегибайте.

Ермолай медленно кивнул. В отблесках пламени его лицо казалось старше.

— Понял, Андрей Петрович.

Повисла тишина. Только трещали угли да где-то в лесу ухнул филин. Парни переглядывались, осмысливая услышанное. Шутки кончились. Начиналась взрослая жизнь.

— Ладно, — я хлопнул себя по коленям, вставая. — Хватит баек на сегодня. Завтра рано вставать. Семён!

Семён, который всё это время сидел чуть в стороне, слушая разговор, поднялся.

— Здесь я.

— С завтрашнего дня меняем программу. Хватит им песок в лотках гонять на полигоне. Бери их в поле. Настоящая разведка.

— Куда, Андрей Петрович?

— Гони их на дальний ручей, к Волчьему логу. Там места дикие, порода сложная. Пусть учатся читать землю. Искать знаки. Где кварц выходит, где сланец. Как русло старое найти.

Я повернулся к ученикам.

— Каждый из вас к вечеру должен принести мне карту. Сами нарисуете. Угольком на бересте, карандашом на бумаге — мне плевать. Главное — чтобы там было понятно: где мыли, что нашли, и сколько там, по вашему разумению, золота лежит. Кто не справится — неделю будет дрова колоть.

— А кто справится? — спросил рыжий, осмелев.

— Тот получит настоящий геологический молоток. Стальной и кованый лично Архипом. Инструмент мастера.

Глаза у парней загорелись алчным блеском. За такой молоток здесь можно было полжизни отдать.

Вечер заканчивался. Костер прогорал, превращаясь в груду мерцающих углей. Парни, возбужденные разговором, начали расходиться по баракам, тихо переговариваясь. Я слышал обрывки фраз: «А он ему…», «А плотину-то…», «На Алтае покажем…».

Я стоял и смотрел им вслед. Плечи у них расправились. Походка стала тверже. Это уже были не растерянные мальчишки, которых привезли из-под палки. Это была стая. Молодые волки, которые скоро попробуют мир на зуб.

— Хорошие ребята, — тихо сказал Игнат, подходя ко мне. — Крепкие. Ермолай этот — далеко пойдет.

— Если не сломается, — ответил я. — Но мы его закалим. Как сталь. Сначала в огонь, потом в воду, а потом под молот. Время еще есть до весны.

Я посмотрел на звезды, рассыпанные по черному бархату неба.

— Знаешь, Игнат, я думаю, у нас получится. Если хоть половина из них станет такими, как Семён или Петруха… Если они поймут, что главное — не золото, а порядок… Алтайские прииски будут в надежных руках. И нам не придется краснеть перед Императором.