Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 4

Глава 1

Первые дни обучения новых «специалистов» напоминали попытку научить медведя балету. Усердия было много, грации — ноль, а риск что-то сломать — запредельный. Но я не сдавался, и, что удивительно, мужики тоже.

Каждое утро начиналось не с молитвы, а с лязга, стука и моего хриплого от постоянных объяснений голоса. Кузница Архипа, превращенная в учебный класс, стала центром притяжения всего прииска. Даже те, кто не попал в первую группу, толпились у окон, пытаясь подсмотреть, что же там происходит такого таинственного, за что обещают полтора целковых жалования.

— Прохор, ты куда масло льешь? — я перехватил руку бывшего забойщика, который с энтузиазмом пытался утопить в смазке всё, что видел. — В масленку надо, а не на кожух! Масло — оно денег стоит, да и гореть будет, если на горячее попадет.

— Так чтоб не скрипело, Андрей Петрович, — виновато оправдывался здоровяк, вытирая руки тряпкой. — Кашу маслом не испортишь…

— Машину — испортишь. Ей мера нужна. Капля — там, где трется. А не ведро — там, где блестит. Понял?

— Понял.

Я видел, как меняются их лица. Сначала — страх перед неведомой силой. Потом — напряженная сосредоточенность, как у школяров перед экзаменом. А теперь, спустя неделю, в глазах начала появляться искра понимания. И, что важнее, гордости.

Бывший водовоз Петька, еще недавно сутулый от тяжести коромысел, теперь ходил гоголем. На его куртке появились масляные пятна, которые он не спешил отстирывать — они стали своего рода знаком отличия, медалью за принадлежность к касте «механиков».

— Ты гляди, Степан, — кивнул я управляющему, когда мы наблюдали за пересменкой у котла. — Видишь, как спину держит?

— Вижу, Андрей Петрович. Важный стал, как гусь. Вчера в столовой поучал молодых, что пар — это, мол, «сжатая ярость воды». Где только нахватался?

— От меня, наверное, — усмехнулся я. — Главное, чтоб задвижки крутить не забывал.

Это изменение в людях было для меня важнее, чем сама добыча. Рябов, предыдущий хозяин этих мест, правил страхом и кнутом. Я же пытался править амбициями. Человек, который чувствует себя повелителем стихии, который одним поворотом вентиля заставляет реветь огромную стальную махину, уже не будет смотреть в землю, как раб.

Я заметил, как Сенька, мой лучший кочегар, спорил с казаком Игната. Раньше бы шапку ломал, а теперь стоял, уперев руки в боки.

— Ты мне тут не указывай, где телегу ставить! — горячился Сенька. — У меня тут подвоз угля! Если я топку просажу, давление упадет, насосы встанут — ты шахту ведрами черпать будешь?

Казак оторопел от такой наглости, но телегу отогнал. Авторитет «машинной команды» рос на глазах.

Но технократия — штука холодная. Железо и пар дают силу, но не греют душу. Я чувствовал, что народ начинает делить мир на «до» и «после», и в этом «после» было слишком много лязга и слишком мало привычного, патриархального уклада. Староверы косились, шептались по углам. Елизар, хоть и молчал, но я видел тень беспокойства в его глазах.

Нужен был баланс.

— Степан, — сказал я, разбирая вечерние отчеты. — Как там дела с церковью в деревне за Виширским?

— Архип сказывает, купол закончили. Крест ставить будут на днях. Леса еще нужны, доски…

— Дай доски. И выдели деньги на иконостас. Хороший, чтоб золото горело. И еще… пошли гонца к отцу Пимену.

— Зачем? — удивился Степан. — Вроде ж не праздник.

— Позови его машины святить.

Степан выронил перо. Клякса расплылась по ведомости, как черная медуза.

— Святить? Паровики? Андрей Петрович, вы смеетесь? Это ж… ну, железо бесовское, как бабы говорят. Дым, огонь… Согласится ли?

— Согласится, — уверенно сказал я. — Отец Пимен — мужик умный. Он понимает, что если паству нельзя отвадить от прогресса, то этот прогресс надо возглавить. Или хотя бы благословить. Пиши письмо.

Отец Пимен приехал через два дня. В старой, но чистой рясе, с потертым чемоданчиком. Вид у него был строгий, но в глазах плясали лукавые искорки.

— Звали, Андрей Петрович? — спросил он, степенно слезая с телеги.

— Звал, отче. Дело есть богоугодное. Храм мы восстановили, это верно. Но люди смущаются. Машины новые боятся, думают — от лукавого сила эта.

Священник огладил бороду, глядя на дымящую трубу котельной.

— Сила, сын мой, она от Господа всякая. Вопрос лишь в том, куда человек ее направит. Огонь может дом сжечь, а может и хлеб испечь.

— Вот и я о том же, — подхватил я. — Мои машины воду качают, людям спины берегут. Хлеб, можно сказать, добывают. Негоже, чтоб народ косился. Освятить бы надо.

Пимен хмыкнул, прищурившись.

— Ишь ты… «Механического зверя» святой водой кропить. Нового, однако, времени веяния. Ну, веди. Коли на благо людей трудится — молитва лишней не будет.

Собрали весь прииск. На этот раз — не по приказу, а по зову колокола, который мы временно подвесили у столовой. Люди высыпали на площадь, снимая шапки. Архип, Сенька, вся моя «ученая гвардия» стояли у котла, вытянувшись в струнку, набычившись, но явно гордые вниманием.

Отец Пимен облачился, разжег кадило. Запах ладана поплыл над двором, смешиваясь с запахом угольного дыма и масла. Странная, дикая смесь, но в ней была какая-то особая гармония этого века.

Он начал читать молитву. Голос у него был сильный, густой. Он не просто бубнил, он говорил с небом, и слова его падали в тишину двора весомо, как золотые самородки.

— …и дело рук человеческих благослови, и от всякого зла огради…

Он прошел вокруг машины, взмахивая кропилом. Брызги святой воды упали на горячий кожух котла, зашипели, испаряясь белыми облачками.

Толпа ахнула. Но тут же зашептала:

— Принял! Гляди, принял водицу-то! Не почернела!

Пимен, не обращая внимания на шепот, подошел к маховику, перекрестил его размашисто. Потом повернулся к Сеньке, который стоял ни жив ни мертв, сжимая в руках лопату.

— Ну, что замер, раб Божий? Трудись во славу Господа. Грех не в железе, грех в лености и злобе. А коли трудом честным хлеб добываешь — Бог в помощь.

Он щедро окропил Сеньку, Архипа и стоявшего рядом меня.

— Аминь! — выдохнула толпа единым вздохом.

Напряжение, висевшее над прииском последние недели, лопнуло, как мыльный пузырь. Если уж батюшка окропил, если ладаном окурил — значит, всё чисто. Значит, наш этот «зверь» — он вроде как крещеный теперь. Свой.

После молебна отец Пимен сидел у меня в конторе, пил чай с малиной.

— Хитро вы, Андрей Петрович, придумали, — сказал он, дуя в блюдце. — Народ успокоили. И мне, грешному, урок.

— Какой урок, отче?

— А такой. Что время не стоит. И вера должна не только в прошлом якорь держать, но и в будущем паруса надувать. Иначе отстанем мы, одичаем в лесах своих…

Я смотрел на него и думал, что мне повезло. В другой раз и в другом месте меня могли бы за такие фокусы анафеме предать. А здесь, на Урале, народ суровый, но практичный. И священники им под стать.

Вечер того же дня принес еще одно подтверждение того, что мы на верном пути.

Мы продолжали занятия. В кузнице Архипа я объяснял принцип работы ременной передачи. Группа сидела тихо, внимая каждому слову.

Вдруг дверь скрипнула, и на пороге появился Елизар. Старый старовер редко заходил сюда, предпочитая держаться подальше от «мирской суеты». Я напрягся, ожидая упреков или проповеди о конце времен.

Но Елизар прошел вперед, оглядел собравшихся, задержал взгляд на чертеже на стене.

— Андрей Петрович, — сказал он глухо. — У меня Фома… Это…

— Ну говори уже, Елизар, — подтолкнул его я.

— Он последнее время всё к кузнице ходит. Смотрит. Спрашивает.

Елизар помолчал, теребя бороду.

— Я раньше думал — баловство это. Бесовщина. А сегодня поп ваш… Пимен. Хоть и никонианец он, а дело сделал. И слова правильные сказал про труд.

Старик поднял на меня глаза, в которых светилась какая-то новая, решительная мысль.

— Возьми Фому в ученье. Пусть железо знает. Тайга тайгой, а жизнь меняется. Не хочу, чтоб он темным остался, когда другие вперед пойдут.

Это была победа почище запуска машины. Если даже староверы, эти хранители старины, признали необходимость перемен — значит, мы действительно пробили стену.

— Пусть приходит, Елизар, — ответил я серьезно. — Место найдется. И голова у него светлая, толк будет.

Занятие продолжилось. Я рассказывал про шкивы и натяжение ремней, про то, как передать силу на расстояние. А мужики слушали. И я видел, как в их глазах страх перед будущим окончательно сменяется жадностью до этого самого будущего.

И где-то там, за стеной, мерно ухала паровая машина, теперь уже освященная, благословленная и принятая этим суровым краем как родная.

Глава 2

Золото — металл коварный. Оно ослепляет, оно манит, оно заставляет забыть о том, что на самом деле движет миром. Не жёлтый дьявол, а серое, невзрачное железо. Золотом можно купить всё, но построить из него нельзя ничего путного — слишком мягкое, слишком тяжёлое.

Я сидел в конторе, вертя в руках кусок бурого железняка, который мне когда-то притащил Фома. Тяжёлый, шершавый, пахнущий землёй и обещанием силы.

Откладывать больше было нельзя. Мы уперлись в потолок. Золото текло рекой, машины на «Змеином» и остальных приисках работали исправно, люди учились, богатели и жирели. Но вся эта идиллия держалась на тонкой ниточке поставок извне. Лопаты, кирки, рельсы, металл для котлов, гвозди — всё это мы покупали. Всё это могло в одночасье исчезнуть, если Демидовы или Поповы решат, что выскочка Воронов стал слишком опасен, и перекроют кислород.

Настоящая независимость куется не в золотой кладовой, а в доменной печи.

— Степан! — крикнул я, не отрываясь от разглядывания камня.

Управляющий появился на пороге буквально через несколько секунд. Он уже привык к моему ритму и, кажется, даже научился получать удовольствие от этой бешеной гонки.

— Здесь я, Андрей Петрович.

— Собирайся. Поедешь в город.

Степан чуть поморщился. Ехать в распутицу, пусть и подсохшую, и по дороге, — удовольствие ниже среднего.

— Опять за припасами? Так вроде склады полные, мука есть, овес закуплен…

— Нет, Степан. Не за мукой. В канцелярию поедешь.

Я встал и подошел к карте. Угольком я уже обвел несколько зон к северу от Волчьего лога.

— Помнишь, Фома находил выходы угля? И еще приносил вот это, — я кинул ему бурый камень. Степан ловко поймал его. — Железо. Богатая руда, почти на поверхности. А чуть дальше, у старой гати, есть выходы медного колчедана.

— Помню, Андрей Петрович. Вы еще с губернатором договаривались, что тот без проволочек вам эту землю даст. Только зачем нам это сейчас? Рук и так не хватает.

— Затем, что мне нужен свой металл, Степан. Свой чугун, своя сталь, своя медь. Я не хочу кланяться каждому купчишке за пуд гвоздей.

Я сел за стол и быстро написал записку на плотной бумаге.

— Вот это передашь лично в руки секретарю губернатора. Скажешь — от Воронова, по нашему с Петром Кирилловичем уговору.

Степан взял записку, пробежал глазами.

— Заявки на отвод земель под рудники… — прочитал он. — И на угольные копи. Андрей Петрович, это ж волокита на полгода, если не на год! Горное правление удавится, но не даст так быстро. Там же межевание, пробы, согласования…

— Не удавится, — усмехнулся я. — Губернатор обещал зеленый свет. Карт-бланш, Степан. Скажешь в канцелярии, что это личный интерес его превосходительства. И чтобы оформили всё «вчера». Денег на взятки мелким клеркам не жалей, но дави авторитетом Есина.

Степан аккуратно спрятал записку в нагрудный карман. Лицо его стало серьезным. Он понимал: если мы лезем в металлургию, мы лезем в огород к самым крупным хищникам Урала.

— А людей где брать будем, Андрей Петрович? — тихо спросил он. — Старатель — он не горняк. Ему кайлом махать в штреке за железную руду скучно. Золотого фарта нет.

— А вот это вторая часть твоей задачи. Пока бумаги будут писать — проедься по заводам. К Демидовым загляни, к Поповым. Только не к самим хозяевам, а в кабаки заводские, на слободки.

— Сманивать? — догадался Степан.

— Сманивать. Ищи мастеров. Доменщиков, литейщиков, угольщиков. Настоящих спецов, у которых руки из плеч растут, а в карманах ветер гуляет.

— Опасно это, Андрей Петрович. Заводчики такого не прощают. Могут и казаков послать, и жалобу накатать.

— Пусть пишут. Людей крепостных я не беру, только вольных или тех, у кого контракт кончился. А чем сманивать — ты знаешь.

Я загибал пальцы:

— Зарплата — в полтора раза выше, чем у Демидовых. Серебром, без задержек и вычетов на штрафы. Жилье — не угол в казарме с клопами, а место в новом теплом срубе, а семейным — сруб отдельный со временем. Мясо в столовой каждый день. Баня — бесплатно. Лекарь — бесплатно. И главное — никаких зуботычин. У нас бьют только за воровство, а за работу платят.

Степан кивнул. Он знал, что это не пустые слова. Он видел, как живут наши люди.

— Понял, Андрей Петрович. Сделаю.

***

Пока Степан обивал пороги в городе и вел тихую войну за кадры в заводских кабаках, мы не сидели сложа руки.

Я поднял Игната, Архипа и Семена.

— Выдвигаемся на Волчий лог, — скомандовал я. — Берем часть людей и начнем строить новый лагерь. Рудничный.

Место там было дикое, угрюмое. Скалы, поросшие кривым лесом, болотина в низине. Но именно здесь, под слоем мха и дерна, лежало то, что мне было нужно.

Работы мы начали по своему, вороновскому стандарту. Никаких времянок из жердей и лапника. Сразу валили лес, делали заделы под срубы, метили фундаменты. Архип ворчал, что тратим время, но я был непреклонен.

— Люди должны видеть, что они приехали жить, а не выживать, — говорил я, проверяя, как конопатят щели в первых венцах будущего сруба. — Печи класть на совесть. Окна большие, света должно быть много. Лавки — не друг возле друга, а вдоль стен, да поближе к печи чтоб.

— Андрей Петрович, — подошел Семен, вытирая пот со лба. — Тут с водой беда. Родник далеко, таскать замучаются.

— Значит, поставим насос.

Я привез сюда одну из наших самодельных машин — ту самую, с бронзовым цилиндром и качающимся механизмом. Маленькую, неказистую, но злую до работы.

Когда мы установили её у ручья и прокинули трубы до лагеря, мужики, которых я перебросил со «Змеиного» на стройку, только хмыкали. Они уже привыкли к паровым чудесам. Но для новичков, которых должен был привезти Степан, это будет шоком.

Архип тем временем готовил площадку под штольню. Уголь выходил пластом прямо в склоне оврага.

— Крепить будем деревом, — командовал он плотникам. — Стойки толстые, дубовые. Кровлю нужно крепкую — тут сланец сыпется. Не дай бог завалит кого. Андрей Петрович голову снимет.

Я ввел те же санитарные правила, что и на золотых приисках.

— Отхожее место — ниже по склону, за сто шагов! — орал я на мужика, который решил выкопать яму прямо за бараком. — Яму хлоркой сыпать каждый день! Воду пить только кипяченую! Увижу, кто из ручья хлебает — штраф рубль!

Фельдшерский пункт оборудовали в первой же готовой избе. Тимофей, наш доморощенный лекарь, уже раскладывал там свои бинты и склянки.

— Андрей Петрович, тут травы хорошие, — говорил он мне. — Зверобой, кровохлебка. Самое то для легочных. Горнякам полезно будет.

— Собирай, Тимофей. Всё собирай. Скоро здесь будет людно.

***

Через пару недель прибыл обоз из города. Это было жалкое зрелище. Люди шли пешком за телегами, нагруженными их скарбом. Одеты кто во что горазд — рваные зипуны, стоптанные лапти, закопченные лица. В глазах — смесь надежды и страха. Они привыкли, что их обманывают. Что «рай», который обещают вербовщики, оборачивается гнилым бараком и плетью приказчика.

Степан ехал в голове колонны, усталый, но довольный. Спрыгнул с коня, подошел ко мне.

— Еле вырвал, Андрей Петрович. На Невьянском заводе чуть до драки не дошло. Приказчик орал, что мы беглых укрываем. Пришлось бумагой губернаторской в харю тыкать.

— Молодец, Степан. Кто они?

— Разные. Есть углежоги старые, есть рудознатцы. Дюжина литейщиков с Нижнего Тагила — звери, а не мужики, только пьют крепко. Но обещали завязать, если платить будем как сговорились.

— Посмотрим.

Я вышел вперед. Пятьдесят пар глаз уставились на меня. Они ждали барина. Пузатого, в шубе, с тростью. А увидели мужика в промасленной куртке, с закатанными рукавами и жестким взглядом.

— Здорово, мастера! — сказал я.

Тишина. Потом кто-то нестройно буркнул приветствие.

— Я Андрей Петрович Воронов. Я вас нанял, я вам платить буду. Правила у меня простые. Работаешь честно — живешь сыто. Воруешь или пьешь на смене — вылетаешь за ворота без штанов.

Я прошелся перед строем.

— Здесь не каторга Демидова. Здесь нет крепостных. Вы все вольные люди по контракту. Видите срубы новые достраиваются? — я указал на стройку. — Это ваше жилище. Заходите, смотрите. Печи уже топятся. Ужин готов. Мясо, каша, хлеб — ешьте. В баню обязательно мыться. Завтра — на работу.

Один из мужиков, старый, с кустистыми седыми бровями и руками, похожими на корни дуба, шагнул вперед.

— А правда, барин, что у тебя машины сами воду качают? Брехали в кабаке, что сила нечистая.

Я усмехнулся.

— Сенька! — крикнул я кочегару у нашей «малышки». — Дай пару!

Сенька, довольный до ушей, крутанул вентиль. Бронзовый цилиндр качнулся, пшикнул паром, и маховик завертелся. Насос мерно зачавкал, гоня воду в бак для бани.

Мужики ахнули. Старик подошел ближе, потрогал теплую трубу, перекрестился.

— Ишь ты… Работает. И нечистым не пахнет, углем только.

— Это наука, дед. И вы с ней работать будете.

На следующий день началась настоящая работа. Я разбил новоприбывших на бригады.

Угольщиков отправил на пласт. Старый дед, которого звали Матвей, оказался опытным штейгером. Он быстро оценил нашу крепь, хмыкнул одобрительно.

— Крепко ставите, барин. Дуб мореный. Не жалеете леса. У Демидова гнилушками крепят, того и гляди задавит.

— Людей жалею, Матвей. Лес вырастет, а человека нового не сделаешь. Давай, гони штрек. Мне уголь нужен «вчера».

Литейщиков я отдал под начало Архипа. Они сначала поглядывали на нашего кузнеца свысока — мол, мы заводские, а ты деревенский. Но когда Архип показал им свои бронзовые цилиндры и рассказал про допуски, спеси у них поубавилось.

— Вагранку ставить будем, — сказал я им. — Малую пока. Будем чугун плавить. Мне станины нужны, колеса для вагонеток, рельсы.

— Рельсы? — удивился рыжий детина по кличке Гвоздь. — Это чугунные дороги, что ли? Как на заводах?

— Лучше. На заводах лошади тягают, а у нас лебедки паровые будут.

Мы строили вагранку неделю. Кирпич огнеупорный я заранее припас (еще одна предусмотрительность или, точнее, паранойя человека из будущего). Вентилятор для дутья подсоединили к той же машине, что и воду качала — благо мощность позволяла.

Через полторы недели, когда пошла первая плавка, я стоял рядом, чувствуя жар лицом. Гвоздь с товарищами работали споро, красиво. Тигель, искры, жидкий металл, тяжелый, густой.

— Лей! — кричал Архип с командными нотками в голосе.

Первые отливки — колеса для вагонеток — вышли корявыми, с пригаром.

— Песок не тот, — сплюнул Гвоздь. — Жирный слишком. Надо кварцевого добавить, иначе газы прут.

— Ищите песок, — сказал я. — Экспериментируйте. Мне нужно качество.

Через месяц Волчий лог изменился до неузнаваемости. Тихая, угрюмая лощина превратилась в гудящий улей. Стучали топоры, звенели кирки, пыхтел паровик, гудела вагранка. Из штольни пошли первые вагонетки с углем — блестящим, жирным антрацитом, который горел в топках наших машин жарко и долго, не чета дровам.

Мы начали плавить и железо. Из того самого бурого железняка. Первая крица вышла так себе, шлака много, но Архип уже колдовал над пудлинговой печью, чтобы получать ковкое железо.

На золотых приисках тоже всё шло своим чередом, но теперь у нас появился новый тыл. Надежный, железный тыл.

Одной ночью, сидя у костра с Матвеем и Архипом, я слушал их разговоры.

— А у нас на заводе, — говорил Матвей, раскуривая трубку, — мастер если увидит, что ты сидишь — палкой по хребту. А тут барин сам говорит: перекур по графику. И чай горячий в бачок наливают. Чудно.

— Не чудно, дед, — ответил Архип, подкидывая ветку в огонь. — А умно. Уставший мужик, как говорит Андрей Петрович, — плохой работник. Ошибется, машину сломает или сам убьется. А ему живые нужны и с руками.

Я молчал, глядя на звезды. Они привыкали. Они уже считали это нормой — человеческое отношение, машины, безопасность. И они будут за это драться. Если кто-то придет отобрать у них эту жизнь — они зубами за неё вцепятся.

***

«Земля не прощает ошибок, Андрей Петрович. Наверху солнце, а здесь — тьма и камень. Он давит. Он ждет, когда ты моргнешь».

Эти слова Матвея, старого штейгера, крутились у меня в голове, пока я спускался в штрек. Воздух здесь был тяжелым, влажным, пахнущим сыростью и угольной пылью. Закрытая керосиновая лампа в моей руке выхватывала из мрака грубо отесанные стойки крепи. Свет плясал на черных, маслянистых боках угольного пласта.

Это была не золотая россыпь, где можно просто мыть песок. Рудник — это война с геологией. И мы только начали эту войну.

— Осторожно иди, барин, — пробурчал Матвей, идущий впереди. Его сгорбленная спина казалась частью этого подземелья. — Тут кровля «сыпучая». Сланец слоится. Чуть тронь — и посыплется на голову.

Я остановился, поднял лампу выше. Потолок штрека действительно выглядел ненадежно. Слои породы нависали слоистым пирогом, готовым рассыпаться от любой вибрации.

— Архип! — кликнул я, хотя кузнец и так дышал мне в затылок.

— Здесь я, Андрей Петрович.

— Видишь? — я указал на кровлю. — Обычный «оклад» здесь не пойдет. Если просто стойки поставим, между ними вывалится. Надо затягивать наглухо.

Архип подошел, потрогал шершавый камень, цокнул языком.

— Доски нужны, Андрей Петрович. Горбыль. Много горбыля.

— Ну так возьми. Лесопилка на «Змеином» работает. Но мне нужно, чтобы ты подумал над замками.

Я присел на корточки и начертил пальцем на пыльном полу схему.

— Смотри. Стойки — дуб. Перекладина — тоже. Но соединять их не просто «в лапу», а с клином. Чтобы, когда кровля давить начнет, конструкцию только сильнее распирало. Понимаешь?

Кузнец прищурился, вглядываясь в рисунок.

— Понимаю. Распор. Чем сильнее давит, тем крепче держит. Умно. Только плотникам мороки много — подгонять каждый стык.

— Пусть морочатся. Лучше лишний час топором помахать, чем потом кишки с сапог соскребать. Матвей, ты проследишь? Каждую раму проверять лично. Если увидишь халтуру — гони в шею из забоя. Мне мертвецы не нужны, мне уголь нужен.

Штейгер хмыкнул, одобряя.

— Прослежу, барин. За это не переживайте.

Мы прошли дальше, вглубь забоя. Здесь, в тупике, двое забойщиков кайлами врубались в угольный пласт. Стук металла о камень был глухим, вязким. Пыль стояла столбом, забивая ноздри, оседая на зубах скрипучим песком. Мужики работали голые по пояс, черные как черти, пот прочерчивал на их спинах светлые борозды.

Дышать было трудно. Лампа горела тускло — кислорода не хватало.

— Стоп! — скомандовал я.

Забойщики опустили кирки, тяжело дыша.

— Чего, барин? — спросил один, сплевывая черную слюну.

— Не пойдет так, — я повернулся к Архипу. — Видишь пламя? Оно тускнеет. Воздуха нет. Они тут задохнутся через час или угорят.

Вентиляция. Проблема, о которой я знал в теории, но которую здесь, в тесной норе девятнадцатого века, ощутил физически. Без свежего воздуха добычу не поднять.

— Трубы, Андрей Петрович? — спросил Архип. — Те, жестяные?

— Трубы. Но не только. Нам нужно гнать воздух принудительно. Та «вертушка», что на вагранке стоит — она слабая для такой длины. Да и паровая машина далеко.

Я задумался. Тянуть привод сюда — безумие, нагрузка будет колоссальная. Ставить отдельный котел у входа в штольню? Можно, но это время и лишний человек.

— Архип, помнишь схему ручного вентилятора? С редуктором?

— Колесо с ручкой и шестерни? Помню.

— Значит так. У входа ставим будку. Там этот вентилятор. От него — деревянный короб, проконопаченный глиной, прямо сюда, в забой. На ручку сажаем самого ленивого или провинившегося. Пусть крутит. Свежий воздух — в лицо забойщикам. Отработанный сам выйдет по низу.

Матвей покачал головой.

— Хитро. Обычно-то шурфы бьют для тяги… печи внизу разводят…

— Печи в угольной шахте? — я посмотрел на него как на умалишенного. — Матвей, ты смерти ищешь? Метан скопится — рванет так, что Волчий лог станет братской могилой. Никакого огня внизу! Лампы — только закрытые и под присмотром. Как только появится запах, похожий на тухлые яйца или чеснок — всех вон. Понял?

Старик побледнел под слоем угольной пыли.

— Понял, барин. Не дурак. Про «гремучий газ» слыхал.

Но главной проблемой оставалась порода. Уголь шел тонким пластом, а чтобы добраться до него, нужно было вгрызаться в пустую породу — твердый песчаник и гранит. Кайлом его бить — всё равно что ложкой туннель копать. Годы уйдут.

Нужен был порох.

Я знал, что это риск. Огромный риск. Одно дело — рвать породу на поверхности, в карьере. Другое — здесь, в замкнутом пространстве, где крошится кровля.

Вечером я собрал совет в своей конторе. Архип, Матвей и Игнат.

— Будем рвать, — сказал я, положив на стол мешочек с черным порохом.

Игнат нахмурился.

— В забое? Завалит же.

— Не завалит, если с умом. Архип, мне нужны буры. Длинные, из хорошей стали. Закалишь их так, чтоб гранит брали, но не крошились.

— Сделаем, Андрей Петрович.

— Матвей, твоя задача — шпуры. Отверстия в породе. Будем бить их под углом. Закладываем заряд… немного, на пробу. Фунт. Забиваем глиной наглухо. Фитиль длинный — чтобы успеть добежать до выхода.

— А как рвать будем, чтобы крепи не сложило? — спросил штейгер.

— Рвать будем только забой. Перед взрывом — всех людей на поверхность. У входа — пост. Пока дым не выветрится — никого не пускать. И после каждого взрыва — полная ревизия крепи. Если где стойку выбило или треснула — менять немедленно.

На следующий день мы начали подготовку.

Архип выковал буры — шестигранные ломы с победитовыми (шучу, конечно, просто закаленными до звона) наконечниками. Я сам показал мужикам, как бить шпур: один держит бур, поворачивая его после каждого удара, второй бьет кувалдой.

Дзынь! Дзынь! — звон стоял на весь Волчий лог.

Работа адская. Руки немеют, пыль летит в глаза. Но за смену пробили три шпура в песчанике, преграждавшем путь к жиле.

Я лично готовил заряды. Бумажные гильзы с порохом, просмоленные фитили. Никому не доверил.

— Все наверх! — скомандовал я, когда заряды были заложены и забиты пыжовкой из глины.

Люди высыпали из штольни, отошли за бруствер. Остался только я и Матвей.

— Поджигай, — кивнул я.

Матвей, крестясь левой рукой, поднес фитиль лампы к шнурам. Змейки огня побежали вглубь камня.

— Бегом!

Мы рванули к выходу, спотыкаясь о шпалы. Вылетели на свет божий, втянули холодный воздух.

— Сейчас… — посчитал я про себя. — Раз… два…

БУМ! БУМ-БУМ!

Земля под ногами слегка дрогнула. Глухой, утробный звук ударил по ушам, словно великан плюнул в колодец. Из зева штольни вырвалось слабое облако пыли и дыма.

Птицы взлетели с веток. Мужики притихли.

— Ждем, — сказал я, глядя на часы. — Пусть проветрится. Включай вентилятор!

Двое парней навалились на ручку «вертушки». Лопасти зашумели, гоня воздух в короб.

Через полчаса я, Архип и Матвей, обмотав лица мокрыми тряпками, вошли внутрь.

Лампа едва пробивала черную мглу. Запах сгоревшего пороха драл горло. Но когда мы добрались до забоя, я выдохнул.

Песчаниковая стена рухнула. Груда битого камня лежала на полу, открывая черный, блестящий срез угля. Крепи стонали, но стояли. Только одну стойку перекосило.

— Получилось, барин… — прошептал Матвей, трогая черный пласт. — Прошли! За один раз — как за недели работы!

— Получилось, Матвей. Теперь — разгребать, крепить и снова бить.

Работа пошла быстрее. Намного быстрее. Порох крошил камень, паровые машины качали воду и крутили вентиляторы, а люди… люди учились доверять моему безумию.

Первые телеги с углем пошли на склады «Змеиного» уже через неделю. Антрацит, жирный, дающий жар, от которого плавились колосники, если не следить.

Но это был только уголь. Топливо. Теперь мне нужен был материал.

Рыжий железняк, который мы нашли, был хорош, но его было мало. Аппетит приходит во время еды. Я хотел большего.

— Архип, — сказал я вечером, разглядывая опытный образец крицы, полученный в нашей примитивной вагранке. Железо было пористым, грязным. — Это не сталь. Это даже не хороший чугун. Это губка.

— Так дутья не хватает, Андрей Петрович, — вздохнул кузнец. — Печь малая, температуру не держит. Шлак не отходит полностью.

— Значит, будем строить домну. Малую, но настоящую.

Я развернул на столе лист бумаги.

— Кирпич огнеупорный у нас есть. Глина шамотная — нашли выходы у реки. Нам нужен кожух. Железный бандаж, чтобы печь не разорвало.

— Склепаем, — тяжело вздохнул Архип. — Листового железа в городе докупим.

— И воздухонагреватели. Кауперы, — я нарисовал рядом две башни. — Холодным воздухом дуть — только уголь переводить. Будем греть воздух отходящими газами.

Архип смотрел на чертеж с уважением и страхом.

— Андрей Петрович, это ж завод целый. Демидовы такое годами строят.

— А мы построим за месяцы. У нас нет выбора, Архип. Либо мы льем свой металл, либо мы зависим от каждого чиновника и купца. А я не люблю зависеть.

— Завтра начинаем котлован под домну, — решил я. — И пошли людей на разведку к старой гати. Мне нужен известняк для флюса. Без него железо не потечет.

Глава 3

Письмо пришло с вечерним обозом, мятое, заляпанное дорожной грязью, но пахнущее городской пылью и чем-то неуловимо тревожным — безысходностью. Мне передал его Степан в моем кабинете, когда я заканчивал проверять ведомости по углю.

— От моих людей, Андрей Петрович, — сказал он, понизив голос, хотя мы были одни. — Почитайте. Любопытная оказия вырисовывается.

Я развернул плотную бумагу. Почерк был незнакомый, торопливый, но твердый. Речь шла о людях. О «бывших». О тех, кого жернова истории и имперской бюрократии перемололи и выплюнули на обочину жизни, но забыли добить.

Ссыльные офицеры, дворяне. Не декабристы, конечно, до тех еще история не дошла, а те, кто попал под раздачу при восстании Семёновского полка. В итоге — пять семей. Сидят в городе, проедают последние гроши, закладывают фамильные перстни ростовщикам, но гонор держат.

— «Ни туда, ни сюда», — процитировал я строчку из письма. — «Привычка быть дворянином осталась, а власти и ресурсов как таковых нет». И что ты предлагаешь, Степан?

Управляющий почесал лысину.

— Они грамотные, Андрей Петрович. Там учителя есть, инженеры недоучившиеся, даже один лекарь полковой, правда, старый уже. У нас в школе детей учить некому скоро будет — поток растет. Да и с бумагами вам помощь нужна, я один уже зашиваюсь. А эти… они сейчас, как вы говорите, как чемодан без ручки. Городу не нужны, сами ничего делать не умеют — руками, в смысле. А голод — не тетка.

Я задумался. Грамотные люди. Это был дефицит страшнее, чем уголь или железо. Мужика с лопатой найти можно, а вот человека, который отличит сложение от умножения и сможет вести складской учет — днем с огнем не сыщешь.

Но дворяне… Это гонор. Это «честь», которая часто идет вразрез со здравым смыслом. Это обиды и интриги.

— Рискованно, — сказал я. — Притащим сюда павлинов, а они начнут мужикам нос воротить. Работать они не привыкли.

— Так ведь и выбора у них нет, — возразил Степан. — Либо к нам, либо в петлю, либо по миру. Зима близко. Жрать захотят — спесь поубавят.

Я барабанил пальцами по столу. Пять семей. Если там есть хоть пара толковых голов — это того стоит. А спесь… Спесь лечится трудом и моей властью.

— Собирайся, Степан, — решил я, резко вставая. — Завтра выезжаем. Возьмем Игната, Савельева и десяток казаков.

— Зачем столько охраны? — удивился Степан. — Война вроде кончилась.

— Береженого Бог бережет. Да и впечатление произвести надо. Поедем не как просители, а как сила. Пусть видят, к кому на поклон идти придется.

***

Дорога до города заняла весь день. Ехали быстро, не жалея лошадей. Я смотрел на мелькающие деревья и думал о том, что строю странное государство. Беглые каторжники, староверы, казаки, теперь вот ссыльные дворяне. Ноев ковчег, честное слово. Только вместо потопа — уральская глушь и мои амбиции.

В город въехали уже в сумерках. Ефим Савельев, есаул, держал своих ребят в строгости: шли красиво, стремя в стремя, сабли не звякали, только храп лошадей да мерный стук копыт по мостовой. Прохожие шарахались, провожая нас настороженными взглядами. Воронов приехал. С силой приехал.

Я остановился у постоялого двора, бросил поводья подбежавшему мальчишке.

— Степан, — сказал я, отряхивая дорожную пыль с плаща. — Сними таверну на завтра. Целиком.

— Целиком? — переспросил он. — Дорого встанет, хозяин заломит…

— Плевать. Плати сколько скажет. Мне нужно, чтобы там не было ни одной лишней пары ушей. Ни пьяниц местных, ни шпионов купеческих. Только мы и эти… «благородные».

— Сделаю, Андрей Петрович.

— И приглашения разошли. Прямо сейчас. Напиши так, чтобы поняли: это их последний шанс.

***

Утро выдалось серым, промозглым. Таверна обычно гудела с самого рассвета, но сегодня там было тихо. Хозяин, получивший, видимо, двойную плату за простой, лично выставил за дверь всех завсегдатаев и теперь суетился, расставляя стулья в общем зале.

Я сидел во главе длинного стола. Справа — Степан с бумагами. Позади, у стены, замерли Игнат и Савельев. Руки на эфесах, лица каменные. Десяток казаков ожидал на улице, создавая недвусмысленный намек на серьезность намерений.

Они начали приходить к десяти. Степан шептал мне на ухо кто есть кто.

Первым явился высокий, сухой старик с безупречной осанкой и штопаным сюртуком — барон Корф, как шепнул мне Степан. За ним — семья Бельских: муж, одутловатый, с красным лицом, жена, кутающаяся в потертую шаль, и двое сыновей-подростков. Потом подтянулись остальные.

Всего набралось человек пятнадцать. Мужчины, женщины, несколько детей. Они рассаживались неохотно, косясь на меня, на казаков, друг на друга. В воздухе пахло нафталином, старым сукном и той особенной, кислой гордостью, которая свойственна людям, потерявшим всё, кроме фамилии.

Они ждали. Ждали, что я — купец, выскочка, «чумазый» — начну расшаркиваться, предлагать чаю, уговаривать.

Я молчал. Я просто смотрел на них, изучая. Кто сломлен, а кто еще барахтается. Кто зол на судьбу, а кто готов грызть землю.

Когда последний стул скрипнул, и тишина стала вязкой, я заговорил. Не вставая.

— Господа, — мой голос был ровным, без тени заискивания. — Я знаю, кто вы. И я знаю, в какой вы… ситуации.

Барон Корф дернулся, словно от пощечины.

— Для чего вы нас пригласили? — Начал он дребезжащим, но надменным баритоном, приподнимаясь. — Если вы собрали нас здесь, чтобы читать нотации о нашем положении, то смею заверить…

— Сядьте, — оборвал я его. Тихим голосом, но так, что старик осекся и медленно опустился обратно. — Я собрал вас не для нотаций. Времени у меня мало, а дел много. Поэтому буду краток и говорить как есть.

Я обвел взглядом зал. Бельский нервно теребил пуговицу, его жена смотрела в пол. Молодой парень с горящими глазами — кажется, из семьи Раевских — сжимал кулаки под столом.

— Вы здесь никто, — сказал я, чеканя каждое слово. — В этом городе, в этой губернии ваши титулы не стоят и ломаного гроша. Вы не нужны губернатору, вы смешны купцам, вы чужие для простого люда. Ваши поместья далеко или проданы, ваши связи оборваны. Что вас ждет? Долговая яма? Голодная смерть на чердаке? Или ваши дети пойдут просить милостыню на паперти?

Слова были как удары хлыста. Женщина в шали всхлипнула. Бельский побагровел, его шея налилась кровью.

— Да как вы смеете! — вскочил он, опрокинув стул. — Мы дворяне! Мы служили Империи! А вы… вы кто такой?! Купчишка!

Он двинулся ко мне, сжимая кулаки.

Игнат просто сделал полшага вперед и положил руку на рукоять револьвера. Щелчок взводимого курка в тишине прозвучал громче пушечного выстрела.

Бельский замер. Савельев, стоявший с другой стороны, лениво поправил портупею, глядя на «бунтовщика» как на пустое место.

— Сядьте, — повторил я, не повышая голоса. — Игнат не любит крика. Он его раздражает. Может и не сдержаться.

Бельский медленно, тяжело дыша, поднял стул и сел. В зале повисла мертвая тишина. Они поняли. Игры в благородство кончились. Здесь, в этой таверне, есть только одна власть — моя.

— А теперь слушайте, — продолжил я, словно ничего не произошло. — Я предлагаю вам сделку. Не милостыню, не подачку, а сделку.

Я положил ладони на стол.

— Мне не нужны ваши титулы. Мне плевать на ваши гербы. Мне абсолютно все равно, кто были ваши предки. Но мне нужны ваши знания.

Я посмотрел на Раевского-младшего.

— Вы учились в инженерном корпусе?

Парень вздрогнул.

— Да… Не закончил. Два курса.

— Чертежи читать умеете? Нивелиром пользоваться?

— Умею.

— Хорошо. А вы, сударыня? — я кивнул женщине рядом с Корфом. — Мне говорили, вы преподавали французский и арифметику?

— Да… — тихо ответила она.

— У меня в поселке школа. Дети рабочих. Они хотят учиться. Им неважно, баронесса вы или нет, главное — чтобы объясняли понятно.

Я перевел взгляд на Корфа.

— Мне нужны управленцы. Люди, которые умеют вести учет, писать бумаги так, чтобы чиновники не подкопались, следить за порядком. Мне нужны врачи, инженеры, учителя.

Я следил за их реакцией.

— Я предлагаю вам работу. Тяжелую. Грязную. В глуши. Там нет балов и театров. Там угольная пыль, стук машин и тайга на сотни верст. Но там вы будете сыты. У вас будет теплый дом. У ваших детей будет будущее. И, самое главное…

Я сделал паузу.

— Там вы снова станете уважаемыми людьми. Не за фамилию, а за дело.

Молчание стало другим. В нем больше не было только обиды. В нем появилась растерянность и… надежда. Слабая, робкая, но надежда.

— И что мы должны делать? — спросил Корф. В его голосе уже не было надменности, только усталость. — Стать вашими приказчиками?

— Стать моими соратниками, — поправил я. — Но на моих условиях. Забудьте, что вы баре. Там, на приисках, барин один — я. И закон один — мой. Будете нос воротить от мужиков — выгоню. Будете лениться — выгоню. Будете интриги плести — выгоню.

— Это… жестко, — пробормотал Раевский.

— Это честно. Я даю вам кров, защиту и деньги. Хорошие деньги, серебром. Вы даете мне свой ум и труд.

Я встал.

— Я не требую ответа прямо сейчас. Думайте. Совещайтесь. Но времени у вас мало. Завтра утром, с рассветом, мой отряд выезжает обратно.

Я кивнул на окно, где маячили папахи казаков.

— Дороги нынче неспокойные. Лихие люди по лесам шалят. Со мной ехать безопасно. Кто надумает — приходите к заставе в шесть утра.

Я пошел к выходу. Степан собрал бумаги и поспешил за мной. Игнат и Савельев замыкали шествие, прикрывая тылы.

Уже в дверях я обернулся.

— И помните, господа. Гордость — хорошая штука, когда живот полный. А на пустой желудок она только язву наживает.

***

Мы вышли на улицу, втянув сырой воздух.

— Ну ты им и выдал, Андрей Петрович, — выдохнул Степан, вытирая пот со лба. — Я думал, Бельский кинется. Здоровый бык.

— Не кинется. А вот парень молодой, Раевский… в нем стержень есть. Из него толк выйдет.

— Думаете, придут? — спросил Игнат.

— Придут, — уверенно сказал я. — Не все, может быть. Корф, старый пень, может и остаться, гордость свою нянчить. А те, у кого дети… придут. Куда им деваться?

— Ну, коли придут, — усмехнулся Савельев, — так мы их с ветерком домчим. Заодно поглядим, как благородные в седле держатся.

***

Туман над дорогой висел густым молоком, скрадывая очертания домов и деревьев. Мы стояли у городской заставы, кони нетерпеливо перебирали ногами, фыркая в сыром воздухе. Степан ходил кругами вокруг телеги, то и дело доставая карманные часы, щелкал крышкой и прятал обратно.

— Пять минут осталось, Андрей Петрович, — пробормотал он, поймав мой взгляд. — Пусто. Неужто не придут? Неужто гордость пересилила?

Игнат, сидевший в седле чуть в стороне, молча раскуривал трубку, всем своим видом показывая безразличие солдата к штатским метаниям. Савельев поправлял подпругу.

— Жди, Степан, — ответил я, не сводя глаз с темного зева ворот. — Голод — лучший будильник. А страх за будущее детей — лучший компас.

И они пришли.

Сначала из тумана вынырнула доверху груженная телега, которую тащила тощая, но жилистая кляча. На облучке сидел Раевский-младший, натянув картуз на самые глаза. За ним пешком шли люди.

Четыре семьи. Не пять, как было вчера в таверне. Барон Корф все-таки остался. Видимо, фамильный гонор и впрямь оказался дороже куска хлеба. Что ж, это его выбор. Естественный отбор, как сказал бы Дарвин, будь он уже широко известен.

Подошли Бельские. Глава семейства выглядел помятым, но смирившимся, его жена куталась в ту же шаль, а мальчишки угрюмо волокли узлы. Раевские — молодой инженер с матушкой и сестрой. Семья Арсеньевых — тот самый полковой лекарь с женой и дочерью на выданье. И, наконец, учительница французского, мадам Леблан (чудная фамилия для русской глубинки, но тут всякое бывает), с сыном-подростком.

Скраба у них было немного, но он был громоздкий и нелепый для тайги. Какие-то резные стулья, перевязанные бечевкой, стопки книг, сундук, обитый медью. Жалкие обломки прошлой жизни, которые они тащили с собой как якоря.

— Доброго утра, господа, — я кивнул им, не слезая с коня. — Рад, что разум возобладал. Грузитесь на наши телеги, если своего транспорта не хватает. Лошадей жалеть не надо, они крепкие.

Никто не ответил. Только лекарь, Иван Сидорович Арсеньев, устало приподнял шляпу.

— Благодарствуем, Андрей Петрович.

Они грузились молча, суетливо, стараясь не смотреть на казаков, которые с любопытством разглядывали «благородных». Бельский что-то бурчал жене, когда та неловко ставила корзину.

— Поехали, — скомандовал я, когда последний узел был увязан. — Путь неблизкий.

Дорога обратно заняла весь день, но теперь обоз шел медленнее. «Новые люди» к такой тряске не привыкли. На привалах они держались особняком, жевали свои припасы, пугливо озираясь на лес — тот самый лес, который для моих мужиков был домом и кормильцем, а для них казался дикой, враждебной чащобой, полной разбойников и медведей.

В «Лисий хвост» мы въехали уже затемно.

Ворота распахнулись, и обоз втянулся на вытоптанный двор. Здесь уже горели фонари — не лучины, а нормальные керосиновые лампы под стеклом, еще одна моя «роскошь», которая здесь стала нормой. Гудела паровая машина, отбивая ритм новой жизни. Пахло углем, дымком бани и ужином.

Встречал нас Архип. Он стоял у нового сруба — длинного, добротного, еще пахнущего свежей сосной. Я приказал построить его «на вырост», с четырьмя отдельными входами, словно чувствовал, что пригодится.

— Принимай пополнение, Архип, — сказал я, спешиваясь. — Это наши новые… специалисты. Заселяй в «длинный дом».

Дворяне вылезали из телег, озираясь. Они ожидали увидеть землянки или грязные бараки, но «Лисий хвост» встретил их порядком, чистыми дорожками, посыпанными галькой, и светом.

— Казармы? — брезгливо спросил Бельский, глядя на сруб.

— Квартиры, — жестко поправил я. — Печь в каждой секции своя. Дрова заготовлены. Вода в колодце. Ужинать идите в общую столовую, там сытно. Сегодня отдыхайте, завтра покажу хозяйство.

Они побрели к дому, волоча свои узлы. Я смотрел им вслед и думал: выживут ли? Приживутся ли эти комнатные растения на каменистой уральской почве? Или засохнут от тоски по балам и эполетам?

***

На следующее утро я лично повел их на экскурсию. Нужно было сразу показать масштаб, сбить спесь и дать понять, куда они попали.

День выдался ясным. Артель гудела, как растревоженный улей.

Мы шли по территории. Я указывал на шлюзы, на паровую машину, которая качала воду (Бельский при виде работающего «монстра» аж перекрестился, словно увидел черта), на кузницу, где Архип с учениками колдовал над новыми деталями.

— Здесь мы моем золото, — говорил я без пафоса. — А здесь, в механических мастерских, делаем то, что помогает его мыть.

Но больше всего их поразили не машины. Их поразили дети.

В школе как раз закончились уроки, и ребятня высыпала на улицу. Шумная, но не дикая ватага. Одеты чисто, в добротные рубахи и штаны, а не в рванье. Лица умытые, глаза живые, смышленые.

Они рассыпались по двору, и каждый занялся делом. Две девчонки-подростка побежали на кухню к Марфе — чистить картошку, таскать воду. Мальчишки постарше деловито направились к поленнице, взялись за колуны.

— Кто это? — спросила мадам Леблан, глядя на вихрастого паренька, который ловко управлялся с поленом. — Это дети рабочих?

— В том числе, — ответил я. — А вот те, — я кивнул на группу, бегущую к лечебнице, — сироты. Из города.

Дворяне переглянулись.

— Сироты? — переспросил Арсеньев, старый лекарь. — И что они здесь делают? Милостыню просят?

— Работают, — отрезал я. — И учатся. У нас здесь никто не просит милостыню. Видите вон ту девочку, что бинты стирает? Она будущая сиделка. А тот парень, что уголь тащит — ученик кочегара. У каждого есть дело по душе и по силам. Они сами зарабатывают свой хлеб и свое будущее.

Бельский хмыкнул, но промолчал. Раевский смотрел на все это с нескрываемым интересом. В его инженерных мозгах явно происходил какой-то сдвиг. Он видел систему.

Мы зашли в школу. Пустые классы пахли мелом и деревом. На доске остались формулы — простые, арифметические, но аккуратно выведенные.

— Здесь будете преподавать вы, сударыня, — я обратился к Леблан. — И вы, мадам Раевская. Арифметику, письмо, географию.

Потом повел их в лечебницу. Тимофей, наш фельдшер, как раз перевязывал руку горняку. Арсеньев профессионально принюхался — пахло карболкой и чистотой. Никакого гнилостного духа, привычного для лазаретов.

— Инструмент есть, медикаменты закупаем, — сказал я лекарю. — Но рук не хватает. Тимофей справляется с порезами и ушибами, но нужен врач. Настоящий. Это теперь ваша вотчина, Иван Сидорович.

Старик подошел к шкафу с инструментами, потрогал блестящий ланцет. Руки у него, я заметил, не дрожали.

— Недурно… — пробормотал он. — Весьма недурно для тайги.

Кульминацией экскурсии стала баня.

Я загнал туда мужчин, пока женщины обустраивались в новом доме. Банька у нас была знатная, по-черному уже не топили, поставили каменку с дымоходом, полки из липы.

После дороги, после вчерашнего нервного напряжения, горячий пар и березовый веник сделали свое дело. Спесь выходила вместе с потом.

Вечером я пригласил глав семейств к себе в контору. Стол накрыли не богатый, но достойный: соленые грибочки, сало, картошка с укропом, пироги с капустой и графинчик моей фирменной настойки на кедровых орешках.

Сели. Сначала молчали, чувствуя неловкость. Я разлил по стопкам.

— Ну, господа, — поднял я свою. — С новосельем. Пусть земля эта будет к вам добра, а вы — к ней.

Выпили. Закусили. Потом по второй, третьей. Тепло пошло по жилам, языки начали развязываться.

— А знаете, Андрей Петрович, — вдруг сказал Арсеньев, вертя в пальцах пустую стопку. — Я ведь думал, вы нас в каторгу заманили. А у вас тут… Порядок. Странный, непривычный, но порядок.

— Порядок — это то, чего не хватает России, — ответил я. — А скажите мне, Иван Сидорович, как так вышло, что вы, боевой лекарь, оказались не у дел?

— А то вы не знаете, Андрей Петрович, почему мы на самом деле здесь? — ответил Арсеньев, продолжая рассматривать пустую стопку.

— Почему?

— Потому что нас предали. Не солдаты. Солдаты у нас золотые были, герои двенадцатого года. Нас свои же и предали.

Раевский ударил кулаком по столу.

— Я в тот день был в карауле, — глухо сказал он. — Когда Шварц приказал пороть фельдфебелей… за то, что у них мундиры «не так сидят». Старые солдаты, с Георгиями на груди! Я видел, как у них скулы ходили. Я пытался доложить командиру бригады… Меня вышвырнули из кабинета. Сказали: «Молокосос, не лезь, это дисциплина». Дисциплина! Издевательство это, а не дисциплина!

— А я рапорты о хищениях писал, — мрачно добавил Бельский. — Шварц урезал пайку, экономил на сукне, а разницу — себе в карман. А когда бунт начался, он первым делом на нас, квартирмейстеров, всё свалил. Мол, из-за плохой каши солдаты взбунтовались, а не из-за его жестокости. Сделали меня крайним. В растратчики записали, хотя я ни копейки не взял.

Арсеньев кивнул.

— Я освидетельствовал тех, кого он порол. Писал в журнале: «Вред здоровью, не годен к строю». А он рвал листы и орал, что я щенок и потакаю черни. Когда полк раскассировали, мне предложили остаться… если подпишу бумагу, что солдаты были пьяны и буйны. Я не подписал.

Он поднял глаза на меня.

— Я честь не продал, Андрей Петрович. Но у меня дочь на выданье. И жена больная. А меня лишили права практики в столицах. Я думал — конец.

Я налил им еще.

— Не конец, господа. Начало. Здесь, в тайге, Шварца нет. И Петербурга нет. Здесь правда простая: сделал дело — молодец. Ошибся — исправляй.

Я чокнулся с ними.

— Поручик Раевский, завтра идете к Архипу. Золотниковый механизм на паровике барахлит, посмотрите своим инженерным глазом. И мост через Виширу надо пересчитать, хлипковат он.

— Есть, — выдохнул Раевский, и я увидел в его глазах тот самый огонь, который гаснет в затхлых канцеляриях, но разгорается на передовой.

— Штабс-капитан Бельский, принимаете склады. Ревизия полная. Каждый гвоздь на счет. Если увижу недостачу — не взыщите, трибунал у нас скорый. Но если наведете прусский порядок — озолочу. Степан вам в помощь.

— Рад стараться, — буркнул Бельский, расправляя плечи.

— А вы, Иван Сидорович… У меня там Тимофей-фельдшер толковый, но знаний маловато. Сделайте из лазарета госпиталь. Чтоб как в Гвардии было. Чистота, уход, наука.

Лекарь выпрямился, словно сбросил лет десять.

— Будет исполнено, Андрей Петрович. Будет госпиталь.

Мы выпили.

За окном гудела паровая машина, стучали колеса вагонеток. Моя маленькая армия получала свой офицерский корпус. Обиженный, битый, озлобленный на Империю, но верный тому, кто дал им второй шанс. И эти люди, прошедшие через унижение Семёновского плаца, теперь будут грызть землю зубами, чтобы доказать всему миру — и в первую очередь самим себе — что их рано списали в утиль.

Глава 4

Утро началось не с кофе — его в наших краях отродясь не водилось, да и цикорий был на вес золота, — а с ощущения надвигающейся катастрофы. Оно висело в воздухе, плотное и липкое, как туман над Виширой.

Я сидел в конторе, пытаясь свести дебет с кредитом в ведомости по углю, когда дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Степан. Вид у моего управляющего был такой, словно он только что лично похоронил любимую тещу, но выяснилось, что она восстала из мертвых.

— Беда, Андрей Петрович, — выдохнул он, стряхивая с плаща капли мороси. — Обоз из Тулы… встал.

Я отложил перо. Внутри похолодело. Тульский обоз — это не просто телеги. Это инструменты. Это пятьсот лопат из хорошей рельсовой стали, это кайла, это, черт возьми, гвозди и скобы, без которых все наше строительство — просто куча бревен.

— Где встал? — спокойно спросил я, хотя пальцы сами собой сжались в кулак. — Размыло дорогу? Разбойники?

— Хуже, — Степан прошел к столу и бросил передо мной мятый конверт с сургучной печатью какой-то транспортной конторы. — В Казани тормознули. На перевалке. Пишут — «карантинные меры», «неясность в накладных». Но возчик наш, который с оказией добрался, другое сказывает.

— И что он сказывает?

— Перекупили, Андрей Петрович. Прямо с колес. За тройную цену.

Я почувствовал, как дергается веко.

— Тройную? Степан, у нас контракт подписан. Залог внесен. Это же купеческое слово, мать его!

— Слово — оно слово и есть, пока звон золота не заглушит, — мрачно усмехнулся Степан, наливая себе воды из графина. Руки у него дрожали. — Приказчик тульский, что обоз вел, продал груз другим людям. А нам отписку кинул, мол, товар испорчен в дороге, вернем залог с неустойкой.

Неустойка. Слово-то какое придумали. Мне не нужна их неустойка. Мне лопаты нужны. У меня в Волчьем логу три смены людей, а инструмент уже на ладан дышит. Сталь там — одно название, гнется об твердый камень, как жесть.

— Кто? — спросил я. — Кто перекупил? Тут я основной золотодобытчик! Кому мы так поперек горла встали?

Степан вытащил из внутреннего кармана еще одну бумагу. На этот раз — официальный бланк с гербом Горного правления.

— А вот это, Андрей Петрович, час назад Федька, мой человек, привез. Из Екатернбурга.

Я развернул плотный лист. Строчки, написанные каллиграфическим почерком, прыгали перед глазами.

«…ввиду перераспределения казенных нужд… аннулировать квоты на отпуск сортового железа и инструментальной стали… приостановить действие лицензий на закупку… до особых распоряжений…»

Я швырнул лист на стол.

— Они издеваются? Казенные нужды? Страна не воюет! Какие к черту нужды?

— Демидовские, — тихо произнес Степан.

В кабинете повисла тишина. Такая, что слышно было, как за окном стучит дождь по крыше и далеко, на реке, свистит наша паровая машина.

Демидовы. Хозяева Урала. Люди, которые владели горами, заводами и душами задолго до того, как я вообще узнал, что такое девятнадцатый век. Я знал, что рано или поздно мы пересечемся. Но я думал, что я для них — мелкая сошка, комар, которого лев не замечает.

Ошибся. Комар начал пить слишком много крови.

— Значит, заметили, — констатировал я, откидываясь на спинку стула. — Не стали мараться с бандитами, решили задушить чисто, по-деловому.

— Им не нравится, что вы платите серебром, Андрей Петрович, — продолжил Степан. — Им не нравится, что мужики с их заводов на нашу сторону поглядывают. Что вы школы строите, лечите бесплатно. Это дурной пример. А дурной пример для их крепостных порядков страшнее бунта.

— И они перекрыли кислород.

— Именно. Тульский груз — это полбеды. Я узнавал, наши заказы в Екатеринбурге на складах «потерялись». Гвозди, скобы, цепи для насосов — всё под арестом или «продано». Нас в кольцо берут, Андрей Петрович. Блокада это.

Я встал и подошел к окну. Внизу, во дворе, кипела работа. Люди тащили бревна, стучали топоры, дымила кухня. Огромный, сложный механизм, который я запустил, который набрал инерцию.

Но любой механизм встанет, если в него перестанет поступать смазка. Или запчасти и инструмент.

Мы привыкли, что всё можно купить. Было бы золото. А золото у нас было. Я совершил классическую ошибку человека из будущего — понадеялся на глобализацию, на рынок. Я забыл, что в этом времени рынок — это базар, где прав тот, у кого дубина больше. А у Демидовых дубина размером с губернию.

— Сколько у нас запаса? — спросил я, не оборачиваясь.

— По инструменту? — Степан пошуршал бумагами. — Лопат целых — десятка три на складе. Кайл — побольше, но они тупятся быстро, а точить уже нечем, напильники тоже в том обозе ехали. Гвоздей… на неделю стройки, если экономить. А дальше — хоть зубами бревна грызи.

Неделя.

У меня холодок пробежал по спине. Через неделю у мужиков в руках останутся черенки от лопат. Через неделю встанет проходка в Волчьем логу, потому что бить шпуры будет нечем — буры стачиваются. Черт, да мы даже барак достроить не сможем без гвоздей!

Это крах. Не громкий, с перестрелками и взрывами, а тихий, унизительный паралич. Всё просто задохнется.

— Андрей Петрович, — голос Степана вывел меня из ступора. — Что людям говорить? Бригадиры уже шепчутся. Архип вчера ругался, что железа полосового нет, не из чего оковку для тачек делать.

Я повернулся. Лицо у меня, надеюсь, было каменным. Паниковать нельзя. Стоит мне показать страх — и всё посыплется. Люди верят в меня, как в чудотворца. Чудотворец не может не знать, что делать.

— Ничего не говорить, — жестко сказал я. — Панику не разводить. Скажи сорокам своим, чтоб языки прикусили.

— Но, Андрей Петрович, шила в мешке…

— Я знаю! — рявкнул я так, что Степан вздрогнул. — Я знаю, Степан! Но если сейчас скажем, что нас душат, завтра треть артельщиков из новых сбежит. Скажешь бригадирам — задержка временная. Разгильдяйство дорожное. Пусть берегут инструмент как зеницу ока. Сломал лопату — штраф. Потерял кайло — вычет из жалования в тройном размере. Старый инструмент не выбрасывать, всё в починку, до последнего обломка.

— Это жестко, мужики роптать будут.

— Пусть ропщут. Это лучше, чем если завтра я их всех распущу по домам, потому что нам копать нечем.

Я снова сел за стол, потер виски. Голова гудела.

Эта война была страшнее, чем перестрелки с бандитами Рябова. Там я мог ответить пулей, хитростью, ловушкой. Там враг был виден. А здесь… Как воевать с бумажкой? Как воевать с тем, что тебе просто не продают товар?

— Они ждут, что я приползу, — вслух рассуждал я. — Что «Воронов и Ко» встанет, люди взбунтуются, и я приду к ним на поклон. Продавать прииски за бесценок. Или проситься под их крыло.

— Скорее всего, — кивнул Степан. — Демидовы конкурентов не терпят. Они их или поглощают, или уничтожают.

В дверь постучали. Вошел Архип, черный от копоти, злой как черт.

— Андрей Петрович! — с порога начал он. — Там на «Змеином» ось у вагонетки лопнула. Опять! Я говорил, металл дрянь! Мне перековывать не из чего, запасы кончились. Где сталь, которую обещали?

Он смотрел на меня с надеждой и требованием. В его глазах читался немой вопрос: «Ты же главный, ты же всё можешь. Дай мне железо, и я переверну мир».

Я посмотрел на свои руки. Чистые, не в мозолях. Руки управляющего, который загнал своих людей в ловушку собственной самонадеянности.

— Будет сталь, Архип, — соврал я, глядя ему прямо в глаза. Голос звучал уверенно, по-хозяйски. — Обоз задерживается. Дожди, дороги развезло. Потерпи пару дней. Свари ось кузнечной сваркой, наложи бандаж.

— Да какой бандаж, Андрей Петрович! — взвыл кузнец. — Не держит оно! Сыромятина!

— Придумай что-нибудь! — отрезал я. — Ты мастер или кто? Выкручивайся. Снимай с нерабочих телег, ищи металлолом. Но чтобы вагонетки ходили.

Архип постоял, тяжело дыша, сжимая в огромных кулаках замусоленную кепку. Потом махнул рукой и вышел, хлопнув дверью так, что жалобно звякнули стекла.

Степан посмотрел на меня с жалостью.

— Долго мы так не протянем, Андрей Петрович. Кузнечной сваркой Демидовых не победишь.

— Знаю, — я смотрел на закрытую дверь.

Я чувствовал себя загнанным зверем. Шах и мат в два хода. Перекрыть поставки, аннулировать договоренности. И сидеть ждать, пока выскочка сам себя сожрет.

— Степан, — тихо сказал я. — Готовь людей. Архипа, Матвея, Раевского.

— Зачем? Будем склад заводской грабить? — невесело пошутил он.

— Нет. Грабить мы никого не будем. Мы сделаем то, чего от нас Демидовы точно не ждут.

Я подошел к карте на стене, где был отмечен Волчий лог и выходы руды.

— Если нам не дают железо… мы возьмем его сами. Из земли. Напрямую. Без квот, без купцов и без их поганых разрешений.

— Андрей Петрович, — Степан побледнел. — Это же завод строить надо. Полного цикла. Это… это невозможно так быстро.

— А у нас есть выбор? — я повернулся к нему. В глазах Степана я видел страх, но мне нужно было зажечь в них хотя бы искру той самой безумной веры, которая вела нас до сих пор.

— Выбора нет, Степан. Либо мы станем железом, либо нас сотрут в порошок. Экономическая война началась. И пленных в ней не берут.

Ночь опустилась на «Лисий хвост» тяжелым, влажным одеялом. За окном моросил мелкий, противный дождь, превращая двор в грязное месиво, но мне было плевать на погоду. Внутри меня бушевал шторм куда страшнее — шторм из страха, злости и отчаянной решимости.

Я сидел за своим столом, заваленным бесполезными теперь накладными и отказами, и смотрел на пламя керосиновой лампы. Она коптила, стекло почернело, но света хватало, чтобы видеть лица людей, которых я выдернул из постелей посреди ночи.

Степан, мой верный управляющий, сидел с краю, бледный, нервно теребя пуговицу на жилете. Архип, кузнец с руками-молотами, хмуро смотрел в пол, его одежда пахла окалиной и потом. И Раевский — наш «инженерный гений» из ссыльных, с тонкими чертами лица и горящими, умными глазами, в которых сейчас читалась тревога.

Они ждали. Ждали, что я скажу: «Всё кончено, расходимся». Или: «Завтра идем на поклон к Демидовым».

— Мы в заднице, — сказал я просто, без предисловий. — Глубокой и беспросветной. Лопаты кончились. Гвоздей нет. Сталь для осей вагонеток — миф. Демидовы перекрыли всё.

Архип тяжело вздохнул, будто кузнечный мех спустил воздух.

— Так я ж говорил, Андрей Петрович… Сыромятина не держит. Встанем через неделю.

— Встанем, — согласился я. — Если ничего не сделаем.

Я встал и подошел к карте на стене, где углем был обведен Волчий лог. Резко развернулся к ним и хлопнул ладонью по столу, заставив лампу подпрыгнуть.

— Но мы не встанем. Мы будем строить завод. Сами. Здесь. Тянуть и откладывать уже некуда. Полумеры не прокатят.

Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Степан перестал теребить пуговицу. Архип поднял на меня взгляд, в котором читалось откровенное сомнение в моем психическом здоровье. Даже Раевский, обычно готовый к экспериментам, нахмурился.

— Андрей Петрович, — осторожно начал Степан, прочистив горло. — Вы… шутите? Завод? Казенные заводы годами строят! Там тысячи людей, там инженеры из столиц, там бюджеты как годовой доход губернии! А у нас что?

— А у нас есть то, чего у них нет, — отрезал я. — Необходимость. У них есть время воровать и писать отчеты. У нас времени нет. У нас есть выбор: сдохнуть или сделать.

Я вытащил из ящика стола стопку грубых, наспех набросанных чертежей. Листы были изрисованы схемами: профиль домны, разрезы кауперов, схемы литниковых каналов. Я рисовал это по памяти, выскребая знания из тех уголков мозга, где хранились лекции по истории металлургии и хоть какая-то информация из будущего.

— Смотрите сюда, — я ткнул пальцем в чертеж домны. — Это не монстр, которого строят на Невьянском. Это малая домна. Компактная. Но принцип тот же.

Архип наклонился над столом, щурясь в полумраке. Его грубый палец прочертил линию по бумаге.

— Кирпич огнеупорный… Кожух железный… — бормотал он. — Андрей Петрович, вы хоть понимаете, сколько тут кладки? Печники нужны, мастера! А у меня кто? Ванька Косой да Федька? Они печку в бане два раза перекладывали, пока тяга пошла!

— Значит, научатся с третьего! — рявкнул я. — Архип, ты меня слышишь? Нет у нас мастеров! Нет! Есть ты, есть твои руки, и есть моя голова. Всё!

Кузнец набычился, его шея покраснела.

— Да не сдюжим мы! — грохнул он кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула. — Это ж не подкову ковать! Это стихия! Рванет — пол-леса снесет! Металл лить — это вам не песок мыть! Флюс нужен, шихта правильная… Где я это возьму? Я кузнец, а не доменщик!

Я схватил его за грудки. Архип дернулся, но я не отпустил.

— А я фельдшер, Архип! Фельдшер! Я людей лечил, а не золото мыл! И паровые машины я в глаза не видел, пока сюда, на прииск не попал! Но они работают? Работают, черт побери?!

Мы смотрели друг другу в глаза. В его — страх перед невероятным. В моих — бешенство загнанного зверя.

— Мы либо делаем свое железо и посылаем Демидовых к черту, либо завтра ты идешь к своим парням и говоришь: «Извините, братцы, барин обосрался, идите по миру». Ты этого хочешь?

Архип отвел взгляд, тяжело дыша. Желваки на его скулах ходили ходуном.

— Не хочу, — выдавил он глухо.

— Тогда слушай и не ной.

Я отпустил его и повернулся к Раевскому. Молодой дворянин сидел тихо, внимательно изучая чертежи.

— Поручик, — обратился я к нему. — Вы в Инженерном корпусе статику проходили? Сопротивление материалов?

— Проходил, Андрей Петрович, — кивнул он, не отрываясь от бумаги. — Только теории мало. Здесь расчеты нужны точные. Давление газов, температура дутья…

— Расчеты будут, — пообещал я. — Я дам формулы. Твоя задача — превратить эти каракули в рабочие чертежи для плотников и каменщиков. Фундамент должен быть железобетонным… тьфу, каменным, монолитным. Ошибемся на вершок — печь треснет.

— Кауперы… — Раевский ткнул пальцем в странные башни рядом с печью. — Воздухонагреватели? Чтобы дуть горячим воздухом? Это… ново. На заводах обычно холодным дуют.

— На Демидовских заводах — да. Они уголь не экономят, у них леса казенные. А мы будем дуть горячим. Экономия топлива и выше температура плавки. Это наше преимущество.

Степан, всё это время молчавший, наконец подал голос:

— Андрей Петрович, а материал? Вы сказали, кирпич огнеупорный есть, сделаем. А железо на кожух? Сами же говорите — поставок нет. Из чего печь опоясывать будем?

Я усмехнулся. Улыбка вышла кривой, злой.

— А мы Демидовское железо используем. То, что уже есть.

— Какое? — не понял Степан.

— Лом. Старые котлы, прогоревшие трубы, полосы от сломанных телег. Архип, — я снова посмотрел на кузнеца. — Перекуешь всё. Соберешь по всем приискам, по каждой щели. Склепаешь из кусков, но бандаж сделаешь.

Архип почесал затылок, уже не с такой безнадегой, а с деловой задумчивостью мастера, которому бросили вызов.

— Через задницу это, Андрей Петрович… Клепать из кусков — мороки много. Но если припрет… можно. Только заклепки нужны.

— Нарежем из проволоки. Сами сделаем.

Я снова сел, чувствуя, как адреналин понемногу отпускает, уступая место усталости. Но главное я сделал — они перестали паниковать и начали думать. Механизм запущен.

— Значит так, — начал я подводить итог. — Завтра с рассветом. Степан — мобилизуешь всех свободных людей. Снимаешь с промывки две бригады. В Волчьем логу начинаем рыть котлован.

— Две бригады? — ахнул Степан. — Добыча упадет!

— Плевать на добычу золота сейчас! Золото мы не едим и им не копаем. Без железа мы трупы. Приоритет — стройка.

— Раевский, — продолжил я. — Ты берешь своих… «коллег» из ссыльных. Кто там в математике рубит? Корф? Пусть считает объемы кладки. Бельский? Пусть организует подвоз камня и глины. Мне нужно, чтобы логистика работала как часы.

— А я? — спросил Архип.

— А ты, Архип, самое главное. Ты готовишь «нутро». Фурмы для дутья, летки для металла. И кожух. И еще… найди Матвея-штейгера. Пусть ищет известняк. Много известняка. Без флюса мы получим не чугун, а кашу.

Мы сидели еще час. Спорили, рисовали, черкали. Лампа чадила, тени плясали по стенам, превращая нас в заговорщиков.

В какой-то момент Раевский поднял голову от чертежа воздухонагревателя.

— Андрей Петрович, — тихо сказал он. — Если это сработает… Это же революция. Горячее дутье на малой домне. Такого на Урале никто не делает.

— Вот именно, поручик, — я посмотрел ему в глаза. — Они думают, что задушили нас. Что перекрыли кран. А мы сейчас не просто выживем. Мы построим то, что им и не снилось. Мы станем независимыми. По-настоящему.

Когда они ушли, я остался один. Подошел к окну. Дождь перестал, но небо было черным, ни одной звезды.

Я прильнул лбом к холодному стеклу.

Безумие. Чистой воды авантюра. Строить домну силами старателей и ссыльных интеллигентов, из говна и палок, без поставок, на одном упрямстве. Любой горный инженер из столицы покрутил бы пальцем у виска.

Но я не был горным инженером из столицы. Я был Андреем Вороновым. Человеком, который знает, что будущее не ждут. Его куют. И если в процессе придется спалить себя дотла — значит, так тому и быть.

Завтра начнется ад. Но это будет наш ад. И мы в нем станем чертями, которые варят свой собственный металл.

***

Огонь я почуял раньше, чем увидел. Запах гари — едкий, смоляной, химический — просочился сквозь щели оконной рамы, перебивая спертый воздух кабинета, пропитанный табаком и нервным потом недавнего совещания.

Я дернулся к окну. Над лесом, там, где мы совсем недавно поставили длинный навес для инструмента и всякой скобяной мелочевки, поднимался столб черного, жирного дыма. В ночной мгле он казался особенно зловещим, подсвеченный снизу багровым заревом.

— Твою мать! — выдохнул я, уже срывая с вешалки куртку.

Степан, задержавшийся у двери, побелел.

— Склады?

— Они самые. Беги к насосам! Пусть качают воду как только могут!

Я вылетел на крыльцо. Во дворе уже началась суматоха. Люди бежали с ведрами, кто-то орал дурным голосом, лошади ржали, шарахаясь от огненных отсветов.

— Дорогу! — рявкнул я, расталкивая толпу зевак.

Когда я добежал до складов, стало ясно: спасать там нечего. Огонь ревел, пожирая сухое дерево с жадностью голодного зверя. Крыша уже обвалилась, посылая в небо фонтаны искр. Жар стоял такой, что кожа на лице натягивалась и сохла мгновенно.

Это был не просто пожар. Дерево так быстро не разгорается, даже сухое. Здесь помогли. Щедро помогли.

— Воду лейте на соседний сарай! — орал Архип, черный от копоти, пытаясь перекричать гул пламени. — Там пакля и масло! Если займется — всему поселку хана!

Артельщики, казаки — буквально все действовали быстро. Струя воды от насоса, питаемого паровым двигателем, заливала все вокруг, воду черпали с нее, с земли, сбивая пламя, норовящее перекинуться дальше. Пар шипел, окутывая людей белым туманом.

Я стоял и смотрел, как догорает наше будущее. Там, внутри этого пекла, плавились последние лопаты. Превращались в бесполезные железки кайла. Сгорали черенки, ящики с гвоздями, запасы канатов.

Всё, что оставалось на Лисьем. Всё покупное.

— Андрей Петрович! — ко мне подбежал Игнат. Лицо у него было страшное, перекошенное злобой, глаза горели не хуже пожара.

Он тащил за шкирку какого-то мужичонку. Тот упирался, скулил, ноги его волочились по грязи. Одежда на нем была рваная, от него несло сивухой и дымом.

— Поймали, — выдохнул Игнат, бросая пленника к моим ногам как мешок с тряпьем. — У леса взяли, за оврагом. Бежал, сука, как заяц. Руки в смоле, видали?

Я присел на корточки перед поджигателем. Тот сжался в комок, прикрывая голову грязными руками.

— Не бейте, дяденька! Христа ради, не бейте! — завыл он.

Я схватил его за волосы и запрокинул голову. Глаза бегали, зрачки расширены от страха и алкоголя. Местный. Из тех, кто за шкалик мать родную продаст.

— Кто? — тихо спросил я.

— Дяденька, я не хотел! Бес попутал!

Игнат молча пнул его сапогом под ребра. Мужик охнул и свернулся калачиком.

— Кто дал огниво и смолу? — повторил я, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость.

— Городские… — прохрипел он, кашляя от боли. — На тракте встретили… Вчерась… Дали рубль серебром… Сказали, просто попугать… Чтоб дыма побольше… Я ж не думал…

— Опиши.

— В сюртуках… добротных… На приказчиков похожи. С большого завода, сказывали. Говорили: «Пусть твой барин знает, как поперек батьки лезть».

Рубль серебром. Цена нашего краха. Цена труда сотен людей. Рубль.

Я поднялся. Смотреть на это ничтожество было противно.

— Убрать его, — бросил я Игнату. — В холодную. Утром разберемся. Если еще что вспомнит — запиши.

— А если не вспомнит? — мрачно спросил казак.

— Значит, напомнишь.

Игнат кивнул своим парням, и те уволокли скулящего поджигателя в темноту.

Я вернулся взглядом к пожарищу. Огонь стихал, дожрав свою добычу. Остались только черные, обугленные скелеты балок да груды раскаленного металла, бывшего когда-то инструментом.

Ко мне подошел Степан. Вид у него был потерянный.

— Андрей Петрович… Там же всё было. Последние запасы. Завтра на смену выходить не с чем.

— Знаю, — ответил я, не глядя на него. — Теперь знаю точно.

Это была не просто конкуренция. Не экономическая блокада. Это была война. Демидовы перешли черту. Им надоело ждать, пока мы загнемся сами. Они решили ускорить процесс. Террор. Самый примитивный, подлый и эффективный способ ведения дел.

Поджог склада — это послание. «Мы достанем тебя везде. Твоя крепость — картонная коробка. Твои люди — продажны».

Я повернулся к Степану.

— Собирай командиров. Всех. Савельева, Игната, десятников. Прямо сейчас, у меня в конторе.

— Ночь же, Андрей Петрович…

— Плевать! Это приказ!

***

Через полчаса в моем кабинете было тесно. Люди стояли у стен, сидели на лавках, мрачные, промокшие, злые. Запах гари въелся в их одежду, в волосы, в саму атмосферу комнаты.

Я стоял у стола, опираясь на него кулаками.

— Склад сожгли, — начал я без предисловий. — Инструмента нет. Работать завтра нечем.

По рядам прошел гул.

— Это сделали Демидовы, — продолжил я, повысив голос. — Через своих шестерок. Они думают, что мы сейчас заплачем, сядем на жопу и поползем просить пощады.

Я обвел взглядом присутствующих. Савельев крутил ус, глядя исподлобья. Игнат чистил ногти кинжалом. Архип сжимал и разжимал огромные кулаки.

— Мы не поползем.

Я подошел к карте поселка.

— С этой минуты поселок переходит на военное положение. Игнат, Савельев — это ваша епархия.

— Слушаю, — коротко отозвался есаул.

— Усилить караулы. Периметр держать наглухо. Ни одна мышь не должна проскочить без ведома. Ввести комендантский час. После заката — любое движение только с вашего или моего разрешения. Увидите кого чужого в радиусе десяти верст — стрелять без предупреждения. Ну или если не оказывает сопротивления, то брать живьем и тащить ко мне, если сможете. Но лучше стреляйте. Мне трупы врагов сейчас нужнее пленных. Только так, чтоб жандармов сюда не прислали — с умом.

— Будет сделано, — кивнул Савельев. — Казаки и так на взводе. Руки чешутся.

— Пароли менять каждую ночь. Любого, кто шляется без дела у важных объектов — насосов, котлов, складов с продовольствием — мордой в землю и в карцер. Свои, чужие — плевать. Разберемся потом.

Я перевел взгляд на Степана и Архипа.

— Стройка домны теперь — не хозяйственная задача. Это боевая операция. От этой печи зависит, будем мы жить или сдохнем. Все ресурсы — туда. Снимайте людей с золота, с леса, откуда хотите. Мне нужны землекопы, нужны каменщики.

— Инструмента-то нет, — тихо напомнил Архип.

— Значит, руками рыть! — рявкнул я. — Палками копать! Обломками лопат! Соберите всё, что уцелело на пожарище, перекуйте, насадите на новые черенки. Спать не будете, жрать не будете, но чтоб к утру у каждой бригады было чем работать!

Тишина в кабинете была тяжелой, но не безнадежной. Это была тишина перед боем. Люди понимали: шутки кончились. Нас приговорили, и теперь мы сами себе судьи и палачи.

— Игнат, — я посмотрел на своего начальника безопасности. — Тот упырь, что поджег… и другие, если есть такие в поселке… Прошерсти всех местных. Каждого пьяницу, каждого ненадежного. Если есть хоть малейшее подозрение — гони их в шею. Или сажай под замок. Мне не нужны крысы в тылу.

— Понял, Андрей Петрович. Сделаю жестко.

— Еще — людей на другие прииски шли. Там чтоб тоже в кулаке все держать. Ане утром скажу — передаст информацию.

— И последнее, — я выпрямился. — Завтра собрать всех. Всю артель. Я сам им скажу. Врать не будем. Люди должны знать, что нас хотят сжечь. Что нас хотят заморить голодом. Злость — лучшее топливо. Пусть они ненавидят Демидовых так же, как я. Пусть каждое кайло, вбитое в землю, каждый камень в кладке домны будет ударом по демидовской морде.

Я замолчал.

— Вопросы есть?

— Нет вопросов, Андрей Петрович, — гулко ответил Архип. — Понятно всё. Война так война.

— Тогда за дело.

Они выходили один за другим, оставляя за собой запах мокрого сукна и решимости. Я остался один.

Подошел к окну. Пожарище уже дотлевало, чернея проплешиной на теле поселка. Дождь усилился, смывая следы, но не смывая память.

Демидовы разбудили зверя. Они думали, что имеют дело с интеллигентным купчишкой, который играет в прогресс. Они ошиблись. Сейчас перед ними был не купец Воронов. Перед ними был Андрей, который выживал в тайге, который прошел через девяностые, через кровь и грязь двух эпох.

Я посмотрел на свои руки. Они не дрожали.

«Хотите огня, господа заводчики? — подумал я. — Вы его получите. Только это будет не пожар на складе. Это будет пламя доменной печи, в котором сгорит ваша монополия».