Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 3

Глава 1

Подпись на документе высохла быстро. Я смотрел на чернильный росчерк — резкий, финальный.

— Поздравляю вас, Андрей Петрович, — голос Кошкина звучал устало, но с той ноткой уважения, которую за деньги не купишь. — Все права на разработку участков «Виширский», «Змеиный» и «Каменный лог» могут перейти к артели «Воронов и Ко». По казённой оценке, без аукционных накруток. Как возмещение убытков за заслуги в пресечении… гм… беспорядков и в благодарность от губернатора за строительство дороги. Нужно только ваше согласие и конечно же официально всё оформить.

Степан, стоявший рядом, едва сдерживал торжествующую улыбку. Он аккуратно принял бумаги и спрятал в нашу походную папку так бережно, словно это были мощи святого.

Странное дело — я ожидал почувствовать что-то вроде злорадства. Триумф, в конце-концов. Но ничего этого не было. Внутри была лишь холодная, деловая пустота и тяжесть новой ответственности.

Рябов был врагом. Опасным, хитрым, жестоким. Но теперь он стал прошлым. Вычеркнутой строкой в бухгалтерской книге. Тратить эмоции на побеждённого — непозволительная роскошь. Меня интересовало не его падение, а то, что осталось после него.

— Благодарю, Фёдор Ильич, — кивнул я. — Цену мы внесём в казначейство до конца месяца, как и оговорено. Золотом.

— Не сомневаюсь, — ревизор поднялся, поправляя мундир. — Что ж, господа… Полагаю, моя миссия здесь окончена. Доклад губернатору отправлен, преступники под стражей. Остальное — дело суда. А вам… вам предстоит много работы. Я видел описи имущества Рябова. Там… м-да… не всё так блестяще, как у вас.

Кошкин деликатно промолчал о том, что «не всё так блестяще» означало полную разруху. С этим он распрощался с нами и уехал в своем кортеже.

Дождавшись, пока Кошкин скроется за поворотом, Степан развернул папку, достал несколько листов — опись имущества Рябова, конфискованного казной по решению губернского суда.

— Прииски, — зачитал он медленно, водя пальцем. — Три действующих участка на реке Вишере. Два полузаброшенных на Чусовой. Один перспективный на притоке Косьвы. Все с оборудованием, остатками запасов, частично с рабочими бараками. Общая оценочная стоимость по документам — Семнадцать тысяч рублей серебром.

Я присвистнул. Огромные деньги. Состояние.

— Но это только на бумаге, — продолжил Степан, переворачивая страницу. — Реальная стоимость намного меньше. Прииски запущены, оборудование изношено, долги перед кредиторами висят как дамоклов меч. Если продавать с торгов — уйдёт за копейки, потому что никто не захочет связываться с этим клубком проблем.

— Кроме нас, — заметил Игнат, подойдя к столу.

— Все правильно, Игнат, — я кивнул. — Потому что мы знаем, как превратить этот хлам во что-то работающее. У нас есть опыт, технологии, люди. То, что для других — головная боль, для нас — возможность.

Степан перелистнул ещё одну страницу.

— Губернатор разрешил вам выкупить всё имущество Рябова без торгов, в счёт возмещения ущерба от нападения банды Шмакова и компенсации за «содействие в раскрытии преступления». Фактически — по себестоимости. Цена вопроса — пять тысяч рублей серебром. Это покрывает долги перед казной и кредиторами. Остальное — ваше.

Пять тысяч. Огромная сумма, но не запредельная. У нас было золото — добытое честным трудом, накопленное за месяцы работы. Плюс займы, которые я мог взять под гарантии губернатора и Кошкина, ставшего после той истории моим невольным покровителем.

— Сколько у нас есть сейчас? — спросил я Степана.

— В хранилище — двенадцать тысяч, — ответил тот, не глядя в бумаги, всё держал в голове. — Ещё три тысячи можем получить, если продадим часть запасов золота через Илью Гавриловича.

Я задумался, быстро прикидывая в уме. Рискованно. Очень рискованно. У нас впереди предстоят большие траты. Нужно восстанавливать прииски, которые ушли в запустение после Рябова, нужно внедрять новые технологии на них — это тоже деньги, нужно обустраивать логистику…

Но если всё получится…

— Делаем, — сказал я твёрдо. — Покупаем. Всё.

Степан кивнул, ожидал этого решения.

— Я уже подготовил все необходимые бумаги. Нужна только ваша подпись. Завтра утром отправимся к нотариусу, оформим сделку официально. Через три дня прииски будут вашими.

Игнат хмыкнул.

— Значит, теперь мы не просто старатели. Мы промышленники. Крупные.

— Да, — я посмотрел на него. — И это меняет всё. Нам нужно будет думать не только о добыче, но и о логистике, управлении, найме сотен людей, отношениях с властями, конкурентами, банками. Это уже не артель, Игнат. Это предприятие. Настоящее.

Он медленно кивнул, понимая масштаб перемен.

— Справимся, командир. Раз Рябова сломали — и с этим справимся.

Три дня пролетели в лихорадочной суете. Я метался между нотариальной конторой, губернским правлением, встречался с чиновниками, подписывал бумаги.

Кошкин, верный своему слову, действительно дал рекомендательное письмо губернатору, в котором расписал мою благонадёжность, порядочность и «выдающиеся организаторские способности». Это письмо открыло многие двери, которые иначе остались бы закрытыми для провинциального старателя.

Губернатор принял меня лично — высокий, седой мужчина с проницательным взглядом и манерами старой аристократии. Он выслушал мой план по восстановлению приисков Рябова, задал несколько острых вопросов, на которые я отвечал честно и без прикрас.

— Вы понимаете, господин Воронов, — спросил он, глядя мне прямо в глаза и сцепив пальцы на животе, — что берёте на себя огромную ответственность? Прииски Рябова откровенно запущены. Там царит хаос, дисциплины нет, рабочие деморализованы и озлоблены. Вам придётся начинать практически с нуля.

— Понимаю, ваше превосходительство, — кивнул я. — Поэтому я и не боюсь их взять. Потому что знаю, как превратить хаос в порядок. Я уже делал это однажды на «Лисьем хвосте». Сделаю снова.

Губернатор внимательно посмотрел на меня, оценивая.

— Ревизор Кошкин пишет о вас в самых лестных выражениях. Говорит, что ваше предприятие — образец для подражания. Это редкость в наших краях, господин Воронов. Очень большая редкость.

Он помолчал, потом добавил:

— Но запомните: губернское правление будет следить за вами. Внимательно. Если вы повторите ошибки Рябова — жадность, эксплуатацию, беззаконие — вас постигнет та же участь.

— Не повторю, ваше превосходительство, — ответил я твёрдо. — Даю слово.

Он кивнул, протянул руку.

— Тогда удачи вам, господин Воронов.

Сделка была заключена в нотариальной конторе на главной улице Екатеринбурга. Степан, как всегда, подготовил всё безупречно — каждая бумажка на месте, каждая печать проверена, каждая цифра сошлась до копейки.

Я подписал толстую стопку документов, не читая — доверял Степану больше, чем самому себе в юридических вопросах. Нотариус, пожилой мужчина с пенсне и с дрожащими от старости руками, поставил последнюю печать, капнул сургучом, придавил печаткой.

— Поздравляю, господин Воронов, — произнёс он официальным тоном. — Вы теперь крупный владелец золотых приисков, складов, бараков для рабочих и разного оборудования согласно описи. Да хранит вас Господь на этом нелёгком пути.

Я взял документы — тяжёлые, пахнущие свежими чернилами и сургучом. Они весили больше, чем казалось. Потому что это была не просто бумага. Это была ответственность за сотни жизней, за огромные деньги, за будущее, которое теперь зависело от моих решений.

Степан улыбался, довольный.

— Теперь вы, Андрей Петрович, крупнейший золотопромышленник в округе. Больше вас только казённые заводы да пара столичных компаний.

Я выдохнул, чувствуя, как по спине пробегает холодок — не страха, а осознания масштаба того, что я только что сделал.

— Хорошо, — сказал я, пряча документы во внутренний карман сюртука. — Теперь главное — не облажаться.

На следующий день мы выехали на первый из бывших приисков Рябова — тот, что на реке Вишере, в двадцати верстах от «Лисьего хвоста». Ехали — я, Игнат, Савельев и Архип. Взяли ещё десяток казаков на всякий случай — так как, не знали что нас ждёт.

Прииск встретил нас тишиной и запустением.

Ворота были распахнуты настежь, висели на одной петле. Частокол местами обвалился, брёвна лежали в грязи, гниющие и покрытые мхом.

Во дворе — никого. Абсолютная тишина, нарушаемая только карканьем ворон и шорохом ветра в ветвях.

— Как будто мёртвое место, — пробормотал Игнат, оглядываясь. — Как чума прошла.

Савельев спешился, подошёл к ближайшему бараку, толкнул дверь ногой. Та со скрипом отворилась. Внутри — разгром, грязь, сломанные лавки, остатки соломенных тюфяков, разбросанная одежда, пустые горшки.

Я невольно поморщился. Если мой лагерь напоминал крепость или военное поселение, то владения Рябова были похожи на гниющий нарыв.

Везде воняло нечистотами, тухлой водой и безысходностью.

Люди… Это было самое тяжёлое зрелище.

Когда мы въехали внутрь, работа на реке встала. Десятка три мужиков в лохмотьях, больше похожих на тени, чем на людей, сбились в кучу у промывочных лотков. В их глазах не было интереса — только животный страх. Они ждали нового барина. Нового кнута.

Я спешился, бросил поводья казаку. Сапоги чавкнули в жирной, перемешанной с навозом грязи.

— Кто старший? — спросил я громко, но спокойно.

Толпа зашевелилась. Вперёд вытолкнули мужика с перебитым носом и бегающими глазками. Приказчик. Одет он был получше остальных — в сапогах, хоть и грязных, и в целом армяке. В руке он судорожно сжимал ремённую плеть.

— Я… это… Ерофей я, — просипел он, кланяясь и ломая шапку. — Смотрим за порядком, ваше благородие. Всё как Гаврила Никитич велели. Добычу сдаём, лодырей наказываем…

Я посмотрел на плеть в его руке. Потом на людей. Худые, измождённые лица, следы побоев, язвы на ногах от постоянной сырости.

— Плеть брось, — сказал я тихо.

Ерофей замер, не понимая.

— Чего?..

— Плеть брось, говорю. В грязь.

Игнат шагнул вперёд, положив руку на рукоять револьвера. Ерофей побледнел, пальцы разжались, и плеть шлёпнулась в жижу.

— Ты уволен, — сказал я. — Собирай свои пожитки и уматывай отсюда. Чтобы духу твоего здесь не было. И молись, чтобы я не проверил кассу прямо сейчас, иначе пойдёшь под суд вслед за своим хозяином.

Приказчик сглотнул, попятился, потом развернулся и, спотыкаясь, побежал к землянке, где, видимо, была контора.

— Савельев, поручи своим, чтоб проследили, чтоб лишнего с собой не прихватил.

Я повернулся к рабочим. Они смотрели на меня с недоверием, боясь даже вздохнуть.

— Меня зовут Андрей Петрович Воронов, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но без угрозы. — Теперь этот прииск принадлежит мне. Купец Рябов арестован и сюда больше не вернётся.

По толпе прошел шелест. Кто-то перекрестился.

— Я не буду обещать вам золотых гор, — продолжил я. — Но я обещаю вот что. С сегодняшнего дня здесь действуют мои правила. Первое: кормить вас будут три раза в день. Горячим. За счёт артели. Второе: жить в этих норах вы не будете. Построим нормальные бараки. Третье: плетей больше нет. Кто будет воровать или пить — выгоню. Кто будет работать честно — получит долю. Не подачку, а долю.

Один из рабочих, старик с седой, свалявшейся бородой, шагнул вперёд.

— А платить-то чем будете, барин? Гаврила Никитич токмо обещаниями кормил, да в лавке своей в долг записывал… Мы тут все ему должны, почитай, до гробовой доски.

— Долги Рябову аннулируются, — отрезал я. — Это я беру на себя. А платить буду серебром и золотом. По весу добытого.

— Игнат, — скомандовал я. — Распорядись насчёт кухни. Пусть привезут котлы и провизию с поселка. Если нужно, пусть в «Медвежьем углу» закажут еду на первое время. Савельев, отправь кого-то из казаков с кем-то из местных, чтоб проконтролировал. Игнат, выдели деньги на провизию и инвентарь. Прямо сейчас. Люди голодные работать не могут.

Это был первый шаг. Самый важный. Накормить. Показать, что власть сменилась не на словах, а на деле.

Осмотр самого производства поверг меня в уныние. Рябов был хищником, но глупым хищником. Они брали только самое богатое, «сливки», варварски раскапывая жилу и заваливая пустой породой перспективные участки. Инструмент был дрянной — лопаты тупые, кайла стёртые. Промывочные шлюзы — дырявые, через щели уходило, наверное, треть золота.

— Архип, — позвал я кузнеца. — Видишь это безобразие?

Архип сплюнул, глядя на кривой, сбитый из гнилых досок желоб.

— Вижу, Андрей Петрович. Руки бы оторвать тому, кто это строил. Тут же песок мимо идёт, как вода сквозь решето.

— Сколько времени нужно, чтобы поставить здесь нашу бутару?

— Если лес подвезут или тут валить будут и помощников дадите… Дня три-четыре. Механизм я в лагере соберу, сюда привезём готовый.

— Действуй. Тут нужно установить две бутары. Нижние шурфы затоплены, а там, я чую, самое золото лежит. Рябов его просто достать не мог, ума не хватило воду откачать.

Я ходил по территории, и в голове уже складывался план. Это была не просто покупка земли. Это была экспансия. Мы не просто захватили территорию врага — мы принесём сюда цивилизацию. Мою цивилизацию.

К вечеру на прииск прибыл первый обоз с нашего основного лагеря. Привезли хлеб, крупу, солонину.

Когда рабочие, впервые за месяцы, получили по полной миске густой каши с мясом, я увидел, как меняются их взгляды. Страх уходил. Появлялась надежда. И преданность. Та самая преданность, которую нельзя выбить кнутом, но можно купить справедливостью.

Я сидел у костра, глядя на карту, разложенную на коленях. Теперь мои владения простирались на десятки вёрст. Три новых прииска. Сотни новых рабочих. Огромные запасы нетронутого золота, которые Рябов не сумел взять.

— Не жмёт корона-то, Андрей Петрович? — тихо спросил Игнат, подсаживаясь рядом и протягивая кружку чая.

— Не корона это, Игнат, — ответил я, обводя карандашом границы новых участков. — Это хомут. Тяжёлый, железный хомут. Теперь за всех этих людей отвечать нам. Рябов их морил голодом, а мы должны дать им жизнь.

— Справимся, — уверенно сказал он. — Ты же видел, как они на кашу смотрели. За тобой теперь в огонь пойдут.

— В огонь не надо, — усмехнулся я. — Пусть в забой идут. Золото само себя не намоет.

Глава 2

Следующие две недели были похожи на вихрь. Я разрывался между «Лисьим хвостом», новыми приисками, городом и дорогой между ними.

На «Лисьем хвосте» оставил Елизара и Волка командовать, они знали дело и могли держать всё под контролем в моё отсутствие. Игната и Савельева отправил восстанавливать первый прииск на Вишере — самый перспективный из всех.

Степан курировал бумажную работу и найм людей. Архип мотался между приисками, чиня оборудование, восстанавливая механизмы, обучая новых кузнецов.

Люди потянулись. Медленно, осторожно, но потянулись. Сначала по одному-двое, потом группами, потом целыми семьями. Крестьяне из окрестных деревень, бывшие рабочие разорившихся приисков, беглые солдаты, искавшие честного заработка, даже несколько бывших людей Рябова, которые раскаялись и просились обратно.

Я вместе с Игнатом отбирали каждого. Смотрели в глаза, задавали вопросы, проверяли руки — рабочие они или нет, слушали, как говорят, ловили ложь. Пропускали тех, кто казался нам честным и готовым работать. Отсеивали пьяниц, воров, тех, кто искал лёгкой наживы.

— Почему хочешь работать у меня? — спрашивал я.

— Слышал, что вы платите… честно, барин, — отвечали мне. — И не бьёте. И кормите досыта.

— Правда. Но и спрос будет жёсткий. Работать придётся много. Если схалявишь — накажу, если украдёшь — выгоню без расчёта. Идёт?

— Идёт, барин. Мы готовы работать. Только дайте шанс.

Я давал шансы. Много шансов. Потому что понимал: эти люди — такие же, как я когда-то. Попали в дерьмовую ситуацию не по своей вине, пытаются выжить, ищут хоть какую-то справедливость в этом жестоком мире.

К концу месяца на новых приисках работало уже сто двадцать человек. Ещё столько же ждали своей очереди — мест не хватало, хоть бараки и строились с утра до ночи.

Я внедрял на новых территориях те же порядки, что и на «Лисьем хвосте». Чистота, дисциплина, учёт, справедливость. Горячая еда три раза в день. Баня раз в неделю обязательно. Отхожие места подальше от жилья и источников воды. Строгий запрет на драки, пьянство в рабочее время, воровство.

Поначалу люди не верили. Ждали подвоха. Думали: сейчас обманет, как все обманывают. Но когда в конце первого месяца на каждом прииске я лично раздал жалованье — серебром, как обещал, до копейки, — атмосфера изменилась.

— Барин, — один из мужиков, здоровенный детина с косой саженью в плечах, подошёл после расчёта, мял в руках шапку. — Я двадцать лет на приисках работаю. У разных хозяев. Но такого… такого ещё не видел. Чтоб честно платили. Чтоб не обсчитывали. Чтоб…

Он не договорил, комок в горле застрял. Мужик, переваливший за сорок, с лицом, избитым жизнью, стоял передо мной и еле сдерживал слёзы.

Я положил руку ему на плечо.

— Работай честно дальше. И будет всё хорошо. Слово даю.

Он кивнул, отвернулся, вытирая глаза рукавом.

Такое было не единожды. И каждый раз я понимал: я делаю правильно. Может, не по меркам XXI века, где я взялся бы за голову от условий труда. Но по меркам этого времени, этого дикого края, где человеческая жизнь стоила меньше мешка зерна, — я делал революцию.

Расширение же — штука красивая только на бумаге. В реальности это головная боль, помноженная на логистику и человеческий фактор. Три новых прииска — это не просто три точки на карте, это триста новых проблем ежедневно.

Я понимал, что меня на всех не хватит. Клонировать себя я не мог, а мотаться челноком между «Лисьим хвостом», «Змеиным», «Виширским» и «Каменным логом» — верный способ загнать лошадь, а потом и себя. Нужны были люди. Не просто надсмотрщики, а те, кто понимает суть метода. Кто видел, как мы поднимались с нуля, кто знает цену порядку и — главное — кто верит мне безоговорочно.

Решение лежало на поверхности, но требовало хирургической точности исполнения.

Я собрал своих ветеранов в конторе «Лисьего хвоста». Семён, Ванька, Петруха, Михей. Те самые, кто пришел ко мне первыми, кто спал еще на голой земле, кто строил первый шлюз и кто не сбежал, когда нас давили со всех сторон.

Они стояли передо мной, переминаясь с ноги на ногу, не понимая, зачем я вызвал их всех скопом. Руки в мозолях, лица обветренные, но глаза уже не те, затравленные, что были год назад. В них появилась уверенность. Сытость. Гордость.

— Садитесь, мужики, — я кивнул на лавки. — Разговор есть. Серьезный.

Они расселись, переглядываясь. Семён, самый старший и рассудительный, кашлянул в кулак.

— Случилось чего, Андрей Петрович? Опять воевать?

— Вроде того, Семён. Только теперь война другая. С бардаком и разрухой.

Я развернул карту на столе.

— Вы знаете, что мы забрали прииски Рябова. Там сейчас… ну, сами понимаете. Авгиевы конюшни. Люди дикие, напуганные, привыкшие к кнуту и обману. Оборудование — дрянь. Порядок — никакой. Мне нужны там свои люди. Не приказчики с нагайками, а мастера. Бригадиры.

Я обвел их взглядом.

— Я хочу, чтобы вы возглавили работы на новых участках. Ты, Семён, поедешь на «Змеиный». Ванька с Петрухой — на «Каменный лог». Михей — на «Виширский».

Ванька аж рот открыл.

— Мы?! Андрей Петрович, да куда нам… Мы ж простые мужики. Грамоте едва-едва у Степана Михайловича выучились, только подпись ставить да цифры разбирать. А там народ… Там же волки сидят, бывалые. Засмеют. Или того хуже — пришибут в темном углу.

— Не пришибут, — жестко сказал я. — С вами поедут казаки. На каждый прииск. Савельев выделит лучших. Ваша задача — не кулаками махать, а дело ставить. Вы знаете, как работает бутара. Знаете, как шлюз правильно ставить, чтобы золото не уходило. Но главное — скоро зима. И только вы знаете, как тепляки строить для зимней промывки. Вот этому и будете учить. Вы теперь — моя правая рука на местах. Мои глаза и уши. И платить я вам буду не как старателям, а как управляющим. Процент от добычи всего участка.

При слове «процент» глаза у Петрухи загорелись нездоровым блеском, но Семён остался серьезным.

— Боязно, Андрей Петрович. Одно дело — кайлом махать, другое — людьми командовать. А ну как не послушают?

— А для этого за вашей спиной казаки будут, — усмехнулся я. — Но главное — дело не в их шашках. Главное — вы им покажите результат того, что по итогу от новой работы получится — золото. Много золота. Вспомните себя, когда впервые из тепляков золото выносили. Вот и покажите, что можно работать и зимой. И что это еще прибыльнее даже чем летом. Вот тогда они вас не просто слушать будут — в рот заглядывать начнут.

***

Отправка «десанта» напоминала военную операцию. Обозы с провизией, инструментом и разобранными бутарами, которые Архип клепал день и ночь, растянулись на версту.

Самым сложным оказался «Змеиный». Название себя оправдывало — место гиблое, сырое, зажатое между двумя крутыми склонами. Рябовские люди там были под стать месту — угрюмые, озлобленные, смотрели на нас исподлобья, как звери из норы.

Когда Семён, выряженный в новый кафтан (я настоял, чтобы бригадиры выглядели солидно), вышел перед строем местных работяг, по рядам прошел смешок.

— Ишь, вырядился, пугало огородное! — крикнул кто-то из задних рядов. — Ты, дядя, кайло-то с какой стороны держать знаешь? Или только щи лаптем хлебать учен?

Казачий урядник, стоявший рядом с Семёном, дернулся было, но Семён его остановил жестом. Он медленно снял новый картуз, аккуратно положил на чистый пень. Скинул кафтан, оставшись в простой рубахе. Закатал рукава, обнажая жилистые, перевитые венами руки забойщика.

Подошел к ближайшему шурфу, где двое местных лениво ковыряли мерзлую землю тупыми лопатами.

— А ну, дай сюда, — буркнул он, выхватывая лопату у одного из них.

Инструмент был дрянной, черенок рассохся, железо гнутое. Семён повертел его в руках, сплюнул.

— Этим не копать, этим только дерьмо за баней месить. Архип! — крикнул он нашему кузнецу, приехавшему с обозом. — Тащи нормальный инструмент!

Через минуту Семён уже стоял с нашей, закаленной, остро заточенной лопатой. Он вонзил её в грунт с таким хрустом и силой, что земля, казалось, сама расступилась. Замах, удар, поворот, бросок. Замах, удар, поворот, бросок. Ритм, похожий на работу машины.

За пять минут он выкидал столько породы, сколько те двое не сделали бы и за полчаса. Остановился, утер пот со лба, оперся на черенок. Дыхание даже не сбилось.

— Кайло я держать умею, — сказал он громко, глядя прямо на того, кто кричал. — И работать умею. И вас научу, если не дураки. А кто дурак — тому дорога за ворота открыта. Там, говорят, волки голодные, они дураков любят.

Смешков больше не было. Местные переглядывались, цокали языками. Уважение к мастерству — штука универсальная. Особенно здесь, где от умения работать зависит, сдохнешь ты с голоду или нет.

— Теперь слушай мою команду! — рявкнул Семён, снова входя в роль начальства. — Этот гадюшник сносим. Шлюзы переставляем. Завтра начинаем рубить срубы под тепляки. Зима близко, а мы еще золота толком не видели!

***

С тепляками вышла отдельная история. Местные смотрели на нас как на умалишенных.

На «Каменном логу», куда отправились Ванька с Петрухой, старый штейгер, работавший еще при Рябове, крутил пальцем у виска.

— Вы чего удумали, ироды? Костры в ямах жечь? Угорите же все к чертям собачьим! Или кровлю спалите! Зимой золото не моют, зимой водку пьют да на печи лежат!

— Вот ты и будешь лежать, дядя, если не заткнешься, — огрызнулся Петруха. Он был помоложе и погорячее. — Андрей Петрович сказал — мыть, значит, будем мыть.

Технология, которую мы использовали прошлой зимой на Лисьем хвосте, была простой, но эффективной. Над шурфом ставился сруб, крытый лапником и засыпанный землей для утепления. Внутри разводили огонь — не просто костер, а в специальных жаровнях, чтобы прогревать грунт. Дым выводили через трубы. Земля оттаивала, её поднимали наверх, в теплый предбанник, где стояла бутара с подогретой водой.

Вода — это было самое сложное. На «Каменном логу» ручей промерзал до дна. Пришлось строить огромный чан, под которым круглые сутки поддерживали огонь, топя снегом и льдом.

Когда первый тепляк запустили, местные столпились вокруг, как паломники у святыни. Из трубы валил дым, внутри было тепло, пахло мокрой землей и хвоей.

Ванька, гордый как петух, стоял у бутары.

— Ну, с Богом, — он крутанул ручку.

Первая партия грунта, отогретого и мягкого, пошла в барабан. Вода, теплая, парящая на морозе, смывала грязь.

Через десять минут на дне лотка заблестело.

— Золото! — выдохнул кто-то из местных. — Ей-богу, золото! Зимой!

Это был переломный момент. Жадность победила скепсис. Когда работяги поняли, что можно зарабатывать живую копейку даже в лютые морозы, когда обычно они сидели впроголодь, энтузиазм вспыхнул, как сухой порох.

— А ну, навались! — орал старый штейгер, который еще недавно крутил пальцем у виска. — Тащи дрова! Больше жару! Петруха, давай вторую смену ставь, чего стоим?!

***

На «Виширском» участке Михей столкнулся с другой проблемой. Там народ был потише, но вороватый до ужаса. Рябов их так прижал, что они тащили всё, что плохо лежит, просто по привычке. Гвозди, доски, куски железа.

Михей, человек молчаливый и обстоятельный, решил вопрос по-своему. Он не стал орать или бить морды. Он просто ввел «круговую поруку» наоборот.

Собрал артель, вывалил на стол мешок с серебром — аванс на инструменты.

— Вот деньги, — сказал он. — На новые лопаты, на гвозди для тепляков, на скобы. Я их сейчас Архипу отдам, он всё привезет. Но если хоть один гвоздь пропадет — вычту стоимость из общего котла. Со всех. Поняли?

— Да ты что, Михей! — возмутились мужики. — Из-за одной крысы всем страдать?

— А вы не давайте крысам воровать, — спокойно ответил Михей. — Вы тут все друг друга знаете. Сами следите. Мне полицаем быть недосуг, мне золото нужно.

На следующий день поймали одного хмыря, который пытался утащить моток веревки. Сами же работяги его и поймали. Намяли бока так, что тот три дня сидеть не мог, и приволокли к Михею.

— Вот, — сказал старшой из местных. — Забирай. И верёвку, и дурня этого. Не нужен он нам. Мы из-за него рублем рисковать не хотим.

Михей кивнул, веревку забрал, а парня отправил чистить отхожие места на неделю. Воровство как отрезало.

***

К середине зимы, когда морозы трещали так, что птицы на лету замерзали, все три новых прииска дымили трубами тепляков, как маленькие вулканы.

Я объезжал владения на санях, закутанный в тулуп до самого носа. Игнат правил лошадьми.

На «Змеином» Семён встретил нас с отчетом. Он раздобрел, отрастил бороду лопатой и выглядел настоящим купчиной, только глаза остались цепкими, внимательными.

— Андрей Петрович, — он протянул мне кожаный мешочек. — Недельная выработка. Три фунта с гаком. И самородок один, грамм на пятьдесят, Гришка нашел. Я ему премию выписал, как велено.

Я взвесил мешочек на руке. Тяжелый. Приятная тяжесть.

— Молодец, Семён. Как люди? Не бузят?

— Куда там, — хмыкнул он. — Они теперь на меня молятся. В соседних деревнях голод, хлеб подорожал, а у нас сытно, тепло, и деньга капает. Тут намедни приходили с дальнего кордона артельщики, просились к нам. Говорят, возьмите Христа ради, хоть за еду работать будем.

— Взял?

— Взял десяток, самых крепких. Остальных завернул. Мест в бараках нет, спать придется стоя.

Мы ехали дальше, к «Каменному логу». Там Ванька с Петрухой устроили натуральное соревнование. Разбили рабочих на две смены и спорили, кто больше намоет. Азарт — великая сила.

— Гляди, командир, — Игнат указал кнутом на дымы над лесом. — Работает машина. Твоя машина.

— Наша, Игнат. Наша.

Это было странное чувство. Я смотрел на эти дымы, на суетящихся людей, на горы отработанной породы, и понимал: мы победили систему. Мы доказали, что можно по-другому. Без кнута, без обмана, без звериной жестокости.

И самое смешное — это оказалось выгоднее.

— Знаешь, Игнат, — сказал я, пряча нос в воротник от ледяного ветра. — Мне кажется, мы только что изобрели капитализм с человеческим лицом. Лет на двести раньше срока.

— Чаво изобрели? — не понял Игнат.

— Да так. Способ жить хорошо и другим давать.

Игнат хмыкнул, стегнул лошадей.

— Ну, ежели так называется, то пусть будет этот… капитализм. Главное, чтоб золото шло и люди не мерли.

Сани летели по накатанной дороге, полозья скрипели, а впереди, сквозь морозную дымку, уже виднелись огни «Каменного лога», где Петруха, наверное, сейчас орал на своих, подгоняя смену, чтобы обогнать Ваньку хоть на золотник.

Жизнь кипела. Даже в минус сорок.

Производительность росла. За месяц мы намыли золота больше, чем Рябов добывал за полгода на этих же приисках. И это при том, что рабочих было меньше, а условия труда — лучше.

Степан, подводя итоги, не скрывал восхищения:

— Андрей Петрович, вы гений. Или колдун. Как вам это удаётся?

Я усмехнулся.

— Никакого колдовства, Степан. Просто здравый смысл. Сытый, довольный работник трудится в три раза эффективнее, чем голодный и озлобленный. Это не магия.

Игнат, сидевший рядом за столом в конторе «Лисьего хвоста», добавил:

— И страх. Они уже боятся облажаться. Боятся до чертиков потерять это место. Потому что знают: лучше здесь нигде не найдут.

— И это тоже, — согласился я. — Но главное — они знают, что здесь всё честно. Что если работаешь хорошо — получаешь по заслугам. А если халявишь — наказание будет справедливым, но не зверским. Это создаёт доверие. А доверие — основа любого крепкого дела.

Савельев, зашедший доложить о состоянии дел на Виширском прииске, кивнул одобрительно:

— Вы, Андрей Петрович, не просто золотопромышленник. Вы строите маленькое государство. Со своими законами, своей армией, своей экономикой. И оно работает лучше, чем большая часть настоящего государства.

Я задумался над его словами. Он был прав. «Воронов и Ко» перестала быть просто артелью старателей. Это была структура со своей иерархией, правилами, территорией, вооружёнными силами (казаки), судебной системой (я сам), экономикой (добыча и продажа золота), социальной политикой (жильё, еда, медицина).

Маленькое государство внутри большого. И законы в нём были мои.

— Тогда давайте делать это государство ещё крепче, — сказал я, глядя на всех троих. — Савельев, удвой количество казаков на охране новых приисков. Пусть знают: здесь порядок, и никакие бандиты не сунутся. Игнат, организуй патрули между приисками — пусть дороги будут безопасными. Степан, найди учителей — несколько. Хочу открыть школу для детей рабочих. Пусть учатся грамоте и счёту. Это инвестиция в будущее.

Степан удивлённо поднял бровь.

— Школу? Для детей рабочих?

— Да. Грамотный работник ценнее неграмотного в разы. Сегодня это дети, завтра — квалифицированные мастера.

Он задумался, потом медленно кивнул.

— Разумно. Найду учителя. Отставного дьячка, например. Недорого, и грамоте научит.

Прошло ещё два месяца. Зима начала отступать, весна вступала в свои права. Снег таял, реки вздувались, обнажая новые россыпи золота.

Я стоял на холме над Виширским прииском — самым крупным из всех, что теперь принадлежали мне. Внизу кипела работа. Промывочные барабаны вращались с мерным гудением, рабочие сновали между лотками, казаки патрулировали периметр.

Рядом стоял Игнат, молча глядя на эту картину.

— Думаешь о чём? — спросил я.

— О том, что мы прошли, — ответил он тихо. — Год назад ты был никем. Я был списанным солдатом. А теперь…

Он обвёл рукой горизонт.

— А теперь мы — сила. Настоящая сила. И это пугает, командир. Потому что с силой приходит ответственность. А с ответственностью — враги.

Я кивнул. Он был прав.

Рябов был побеждён. Но появятся другие. Более умные, более опасные. Губернские чиновники, столичные компании, конкуренты из Екатеринбурга или даже из-за границы. Все они будут смотреть на «Воронов и Ко» с завистью и злобой. И каждый захочет откусить кусок.

— Пусть приходят, — сказал я спокойно. — Мы будем готовы.

Игнат усмехнулся.

— Я с тобой, командир.

Я протянул ему руку. Он пожал — крепко, по-братски.

Глава 3

Весна в этом году выдалась бурная, но короткая. Снег сошел стремительно, превратив ручьи в ревущие потоки, сносящие всё на своём пути. Большая вода пришла и ушла за какие-то две недели. Стоило солнцу пригреть по-настоящему, как реки начали стремительно мелеть.

Я стоял на берегу Виширы у «Змеиного» прииска, глядя на обнажившиеся каменистые отмели, которые ещё неделю назад были скрыты бурлящей мутной жижей. Уровень падал не по дням, а по часам. Для обычного человека — радость: рыбалка, переправы проще. Для старателя — катастрофа.

— Андрей Петрович, — Семён подошёл неслышно. — Вода совсем ушла. Бутара еле крутится. Ещё пара дней — и встанем.

Я кивнул, не отрывая взгляда от жалкого ручейка, который ещё недавно был полноводным потоком. Проблема была очевидной и предсказуемой. Бутара — зверь прожорливый. Ей вода нужна постоянно, много и под напором. Нет воды — нет промывки. Нет промывки — нет золота. Встанет работа — начнутся простои, а за ними и ропот среди рабочих. Сытый мужик добрый, пока работа есть. А безделье развращает быстрее водки.

На «Лисьем хвосте» проблема стояла не так остро — там ручей питался несколькими родниками и не пересыхал даже в самую жару. Но новые прииски, особенно «Змеиный» и «Каменный лог», зависели от больших рек. А большие реки летом в пригорье мелели.

— Мелеет, Андрей Петрович, — констатировал подошедший Игнат. — Ещё неделя такой жары, и ручей, что на шлюзы заведён, в нитку превратится. Вёдрами таскать замучаемся.

— Вижу, Игнат. Вижу.

Первая мысль была привычная, дедовская: запрудить. Навалить камней, брёвен, глиной промазать — поднять уровень. Плотина. Дамба. Но я тут же отмёл эту идею, ещё раз прокручивая в голове все последствия.

— Дамба, — пробормотал я вслух, больше самому себе, перепроверяя свою же логику.

— Какая дамба? — переспросил Семён, не понимая слова.

— Плотина, — поправился я. — Перегородить реку выше по течению. Чтобы вода собиралась в запруде. Оттуда можно будет брать воду для промывки круглый год.

Семён задумался, почесал затылок.

— Ну, можно попробовать. Только вода-то выше по течению всё затопит. Луга, может, чьи-то покосы. А ниже — пересохнет совсем. Люди жаловаться начнут, что мы реку погубили. Да и комары разведутся — болото будет.

Он был прав. Дамба решала одну проблему, но создавала десяток новых. Затопленные земли выше, пересохшее русло ниже по течению, конфликты с соседями, возможные претензии от властей. А ещё — застойная вода, комары тучами, болезни. Нет, дамба — это не выход. Нужно что-то другое. Что-то, что позволит брать воду из основного русла, даже если оно просядет, и подавать её наверх, к бутарам, не калеча при этом саму реку.

Я ходил по берегу, пинал камни, смотрел на воду. Мозг судорожно перебирал варианты. Арык? Канал? Водопровод? Слишком долго, дорого, технологически сложно для наших условий.

Насос. Нужен насос.

Но насосы в XIX веке — это примитивные поршневые конструкции, которые требуют постоянного привода, ломаются каждые два дня и качают воду со скоростью слезы младенца. Паровые машины были, но редкие, дорогие, и их обслуживание требовало квалифицированных механиков, которых в глухой тайге днём с огнём не сыщешь.

Я присел на камень, закрыл глаза, пытаясь вспомнить всё, что знал о водоподъёмных устройствах. Архимедов винт? Слишком сложно для местных условий. Колесо с черпаками? Годится только для плоских местностей. Поршневой насос? Ненадёжный и капризный.

И тут в голове всплыл образ. Смутный, из какой-то старой книжки по истории техники, которую я когда-то листал в библиотеке. Или, может, из энциклопедии юного техника, которую читал в детстве. Древний Египет? Китай? Нет, скорее средневековая Европа. Шахты. Откачка воды.

Цепной насос.

Нория, только не с колесом-черпаком, а именно с цепью и поршнями. Принцип до смешного прост: бесконечная цепь, на ней закреплены «тарелки» или кожаные пробки, которые идут внутри трубы, толкая воду вверх. Как лифт, только для жидкости. Или бесконечная лестница, по которой вода поднимается ступенька за ступенькой.

Китайцы использовали такие устройства ещё тысячу лет назад. В Европе они были распространены в средневековье для осушения шахт. Простая, надёжная, эффективная конструкция. И главное — её можно было приводить в движение чем угодно: водяным колесом, конной тягой, даже вручную.

Я резко вскочил на ноги, отряхивая штаны.

— Игнат, найди Архипа, — сказал я, разворачиваясь. — И скажи, чтобы горн раздувал. Мы с ним на пару дней из жизни выпадем.

— Опять что-то мудришь? — усмехнулся Игнат.

— Мудрю. И если получится — у нас будет вода, хоть река вовсе пересохни.

***

Архип приехал на следующий день, грязный, потный, явно недовольный тем, что его оторвали от работы на «Каменном логе», где он налаживал новую бутару.

— Чего случилось, Андрей Петрович? — спросил он, спешиваясь. — Игнат сказал — срочно. Пожар? Обвал?

— Хуже, — ответил я. — Вода кончается. Нужно придумать, как её поднимать из реки наверх, к промывочным лоткам…

В кузнице было жарко и пахло окалиной. Архип, вытирая закопчённое лицо ветошью, скептически смотрел на мой рисунок, нацарапанный углём на широком куске бересты.

— Ну, можно вёдрами таскать. Или коромыслами, — предложил он без особого энтузиазма.

— Архип, мы десятки тонн породы в день промываем. Вёдрами не натаскаешься. Нужна машина. Механизм.

Кузнец поморщился, почесал бороду.

— Ну, паровую машину я тебе не сделаю, Андрей Петрович. Это уж извини. Не умею.

— Не нужна паровая, — я показывал на бересту, потом развернул её на верстаке, придавив углы камнями. — Смотри. Значит, лестница для воды…

— Лестница для воды? — Архип недоверчиво переспросил, щурясь на рисунок. — Андрей Петрович, ты это сам придумал или в книжках своих иностранных вычитал?

— Вычитал, Архип, вычитал. Немецкая механика, — соврал я привычно. Проще сослаться на мифических немцев, чем объяснять про XXI век. — Вот, смотри сюда.

Я ткнул пальцем в рисунок.

— Два колеса. Одно сверху, другое снизу. Между ними — цепь. Бесконечная цепь, понимаешь? Она идёт по кругу, как… как…

Я судорожно искал сравнение, которое было бы понятно человеку XIX века.

— Как чётки! — выпалил я наконец. — Видел же чётки? Бусины на нитке, идут по кругу. Вот так же и цепь. Только вместо бусин — диски. Кожаные, деревянные, не важно. Главное, чтобы они плотно входили в трубу.

— Цепь… — Архип почесал бороду задумчиво. — Цепь ковать — дело долгое, Андрей Петрович. Звенья подгонять надо, чтоб не клинило. И длинная она должна быть, сажени три, не меньше.

— Сделаем. Не обязательно корабельную, нам слонов не тягать. Главное — гибкость.

Архип наклонился над рисунком, прищурился.

— А это что за блины? — он ткнул пальцем в кругляши, нарисованные на цепи.

— Это поршни. Или, скажем так, пробки, — я начал объяснять быстрее, воодушевляясь. — Смотри. Нижнее колесо опускается в воду. Цепь с дисками проходит через трубу. Когда цепь движется, диски захватывают воду между собой и стенками трубы, поднимают её наверх. Вода как бы… застревает между дисками и ползёт вверх вместе с цепью. А наверху выливается в желоб. Понял?

Архип молчал, глядя на схему. Его лицо было непроницаемым — он прокручивал идею в голове, оценивал.

— Хитро придумано, — произнёс он наконец. — Только… А трубу такую где взять? И чтоб не текло? Вода же сквозь щели уходить будет.

Архип хмыкнул, взял уголёк и дорисовал жирную линию поперёк «трубы».

— Если дерево по дереву тереть будет — сотрётся за неделю. Да и разбухнет — заклинит к чертям. А высверливать бревно? Так у нас свёрла такого нет, да и поведёт его от воды, треснет. Железом ковать — золотая труба выйдет.

Я задумался. Да, труба — это проблема. А потом выдал:

— Не трубу, — сказал я медленно, соображая на ходу. — Желоб. Деревянный короб. Квадратный, из досок. Подгонишь плотно, законопатишь мхом, просмолишь — и не будет течь. Сколотим короб из досок, — я начал чертить рядом сечение. — Доски подгоним рубанком в ноль, чтоб щелей не было. Мхом проконопатим, смолой прольём — будет как лодка, только наоборот. Вода внутри, а не снаружи.

— Квадратный… — Архип задумался, прокручивая идею в голове, его глаза прищурились. — Ну, допустим. Это может сработать. А «блины» эти твои?

— А блины мы сделаем из кожи. Самой толстой. Два слоя такой кожи, между ними деревяшка для жёсткости. Кожа намокнет, разбухнет, станет мягкой и плотной. Скользить будет как по маслу, и воду держать. Прижмётся к стенкам короба, щели закроет. Воде деваться некуда — только наверх ползти.

Кузнец посмотрел на меня уже с интересом. В его глазах зажёгся тот самый огонёк инженера-самоучки, который я в нём так ценил.

— Кожа… Хм. Это может сработать. Только цепь… — он снова вернулся к больной теме. — Если одну пустить посерёдке — блины перекашивать будет. Застрянут.

— Верно мыслишь, — кивнул я. — Твои предложения?

Архип взял другой уголёк и уверенно перечеркнул мою схему.

— Двойную надо. Или звенья делать хитрые, с ушами. Вот так, гляди… — он нарисовал звено, похожее на восьмёрку. — Чтобы диск насаживался жёстко, не болтался. А лучше — две цепи по краям, а диск меж ними. Устойчивее будет.

— Две цепи — это в два раза больше ковки, Архип.

— Зато работать будет, а не мозги нам сношать, — отрезал он. — Делать так делать.

Мы спорили до хрипоты. Я пытался объяснить ему про привод, про передаточное число, используя слова вроде «редуктор» и «подшипник», а потом, видя его стеклянный взгляд, переходил на «маленькое колесо крутит большое» и «железная втулка в сале».

— Значит, тут ось, — я тыкал в центр верхнего колеса. — На ней ручка. Крутим ручку — цепь бежит, вода льётся.

— Тяжко крутить будет, — заметил Архип. — Вода тяжёлая.

— Пока руками покрутим, сменными. А потом, если пойдёт, приладим конную тягу. Лошадь по кругу ходит, вал крутит, вода идёт. Автоматизация!

— Чего? — переспросил Архип, его лицо стало совершенно непроницаемым и местами багровым.

— Само всё делаться будет, говорю.

— А, ну это дело богоугодное. Андрей Петрович, ты по-русски говорить умеешь? — спросил он наконец, бросая на меня тяжёлый взгляд. — Или это опять твоя… как ты её называешь… наука?

— Наука, — вздыхал я. — Забей. Просто сделай колесо побольше, чтобы крутить было легче.

— Ну вот! Колесо побольше! Нормальные слова! А то редукция твоя… Голова кругом от твоих словечек!

Постепенно мы нашли общий язык. Я научился переводить свои мысли на простой, понятный язык XIX века. Вместо «герметизация» — «законопатить, чтоб не текло». Вместо «подшипник скольжения» — «втулка смазанная». Вместо «крутящий момент» — «сила, с которой крутить надо».

Архип, в свою очередь, научился улавливать суть моих объяснений, даже когда я нёс полную техническую околесицу.

— Ты главное суть говори, Андрей Петрович, — говорил он, размахивая молотком. — Суть я понимаю. А словечки твои… ну их к лешему.

К концу вечера у нас был готов план. Мы спорили, чертили, переделывали схему десять раз.

Желоб — квадратный, из досок толщиной в два пальца, внутренний размер примерно двадцать на двадцать сантиметров. Длина — метров пять-шесть, под углом градусов тридцать к горизонту, чтобы вода не стекала обратно слишком быстро.

Цепи — две, параллельные, из железных звеньев толщиной с мизинец. Длина каждой — метров двенадцать, чтобы образовывалась замкнутая петля.

Диски — кожаные квадраты размером чуть меньше, чем внутренний размер желоба. Крепятся к цепям с интервалом примерно в полметра.

Колёса — деревянные, диаметром с телегу. Верхнее — ведущее, к нему крепится рукоять для вращения вручную. Нижнее — натяжное, чтобы цепь не провисала.

Оси — кованые из толстого железа, на подшипниках скольжения в деревянных опорах.

— И что, эта штука правда работать будет? — спросил Архип, глядя на финальную схему с недоверием.

— Работать будет, — уверенно сказал я, хотя внутри тоже сомневался. Одно дело — теория из книжки, другое — реальная конструкция.

— Ну, коли говоришь… — Архип вздохнул тяжело. — Начнём завтра. Только ты, Андрей Петрович, никуда не уезжай. Будешь мне объяснять, если что не так пойдёт.

— Никуда не уеду, — пообещал я. — Буду торчать здесь, пока не соберём.

***

Работа закипела. Следующие три дня мы из кузницы почти не вылезали. Эти дни превратились в ад. Нет, даже так — в творческий, изматывающий, но чертовски увлекательный ад.

Мы с Архипом практически поселились в кузне. Спали урывками, прямо на полу, завалившись среди стружек и железных обрезков. Ели, что приносила Марфа, не отрываясь от работы. Я чувствовал себя как в университете на сессии — та же лихорадочная концентрация, то же ощущение, что время сжимается, а мир вокруг перестаёт существовать.

Архип с помощниками звенели молотами так, что уши закладывало. Они ковали звенья — простые, овальные, но крепкие цепи. Это была адская работа — каждое звено нужно было раскалить, согнуть, продеть через предыдущее, заклепать концы. И так сотни раз.

— Твою мать, Андрей Петрович, — выдохнул он, вытирая пот со лба. — Я за всю жизнь столько цепей не ковал, сколько за эти три дня. Я вот тридцать лет по кузням работаю. И всякого насмотрелся. Молоты, плуги, подковы, решётки. Но такого… такого я ещё не делал.

— Терпи, Архип, — подбадривал я, подавая ему очередную раскалённую заготовку щипцами. — Это же история! Мы сейчас изобретаем то, чего здесь никто не видел!

— История, — проворчал он, но я видел, что в глазах у него азарт. — Скоро у меня руки отвалятся от твоей истории.

Я помогал, чем мог. Таскал железо, раздувал мехи, держал заготовки. Архип научил меня основам кузнечного дела — где бить молотом, как держать щипцы, когда нужно опускать металл в воду для закалки.

— Не так! — рявкнул он в очередной раз, выхватывая у меня молот. — Ты ж не гвоздь забиваешь, а металл куёшь! Плавно, с чувством! Железо слушать надо!

— Какое, на хрен, чувство, Архип?! — огрызнулся я, потирая отбитые пальцы. — Оно раскалённое! Оно не слушается!

— Потому что ты с ним не как с бабой — грубо! — он оттолкнул меня, взял молот сам и продемонстрировал: плавные, размеренные удары, металл послушно изгибался под его руками. — Видишь? Ласково, но твёрдо.

Я молчал, глядя на его работу. Это было искусство. Настоящее, древнее искусство, которому сотни поколений кузнецов учились годами. А я пытался освоить его за три дня.

Короб мы собирали вместе с местным плотником — старым Митричем, который умел подгонять доски так плотно, что сквозь щели свет не проходил. Сколотить идеальный короб оказалось задачей нетривиальной. Доски должны были быть пригнаны идеально.

— Андрей Петрович, ты ж барин вроде, а рубанком машешь ловчее меня, — кряхтел Митрич, вытирая пот.

— Жизнь заставит, — буркнул я.

— Ровнее! — орал он на одного из своих помощников. — Ты чё, слепой?! Видишь, щель! Вон туда ещё мху заткни!

Мы с плотником Митричем строгали их до зеркального блеска, потом промазывали стыки густой, вонючей смесью смолы и жира, стягивали струбцинами. Доски были тщательно остроганы, подогнаны, проконопачены мхом и вываренной смолой. Короб получился крепким, герметичным, пахнущим сосной и дёгтем.

Колёса вырезали из толстых дубовых кругляков. Архип ковал железные шипы, которые вбивались в обод колеса по кругу, образуя своеобразную зубчатую поверхность. Звенья цепи должны были цепляться за эти шипы и тянуться вверх. Архип принёс готовую цепь — тяжёлую, маслянистую, ещё тёплую. Мы начали сборку.

— А если соскочит? — спросил кто-то из помощников, с сомнением разглядывая конструкцию.

— Не соскочит, — уверенно сказал я, хотя сам не был уверен. — Мы сделаем направляющие. Чтобы цепь шла строго по дорожке.

Это напоминало конструктор для великанов. Вставили оси, насадили деревянные колёса с набитыми железными скобами-зубьями. Протянули цепь сквозь короб.

— Тяжёлая, зараза, — пропыхтел Архип, натягивая нижнюю петлю. — Не порвало бы.

— Не порвет. Железо у тебя доброе.

Самой большой проблемой стали «блины». Диски. С ними была отдельная морока. Кожу пришлось искать по всему лагерю. Пустили в расход старые седельные сумки, пару рваных сапог, даже кусок сыромятной шкуры, который Елизар припас для лыж. В общем, в ход шло всё. Марфа кроила круги по шаблону, который я нацарапал углём на доске. Вырезали круги, пропитывали их жиром, крепили к деревянным основаниям. Потом их нужно было крепить к звеньям цепи.

— Как крепить-то будем? — спросил Архип. — Гвоздями?

— Не, порвутся, — я покачал головой. — Нужно… ремнями. Кожаными ремешками. Продень сквозь диск, обмотай вокруг звена, завяжи. Кожа к коже — крепко будет.

Это была кропотливая работа — Марфа с двумя помощницами сидели весь день, кроили, резали ремни, крепили диски к цепи. К концу третьего дня у нас была готова первая секция — метра три цепи с прикреплёнными дисками.

— Проверим? — предложил Архип.

Мы опустили секцию в бочку с водой, начали медленно тянуть вверх. Диски, разбухая от воды, плотно прижимались к стенкам короба, образуя своеобразные поршни. Вода оставалась между дисками, поднималась вверх.

— Чёрт, — выдохнул Архип. — Работает же!

Я почувствовал, как внутри всё ликует. Это же охренительно! Это работает! Принцип, который я вспомнил из книжки, реально функционирует!

— Ещё бы, — усмехнулся я, скрывая облегчение. — Законы физики одинаковы что в моём времени, что в вашем.

— В каком времени? — не понял Архип.

— Забудь. Просто… это наука, Архип. Она работает везде и всегда.

Глава 4

Первый запуск решили проводить прямо на берегу, не отходя от кассы. К концу недели мы собрали всю конструкцию на берегу Виширы, возле «Змеиного». Верхнее колесо установили на деревянной раме, нижнее опустили почти к самой воде. Короб закрепили между ними под углом. Цепи с дисками пропустили через короб, соединили в замкнутую петлю. К верхнему колесу приделали длинную деревянную рукоять — для вращения вручную. Установили конструкцию наклонно, нижний конец опустили в заводь.

Собралась толпа — человек тридцать рабочих со «Змеиного», Семён, Игнат, даже несколько казаков из охраны. Все молчали, глядя на эту странную, непонятную конструкцию. Рабочие, казаки, даже бабы с кухни прибежали поглазеть на «барскую затею».

— И что, это вправду воду качать будет? — скептически спросил один из рабочих, жилистый мужик с рыжей бородой.

— Сейчас увидим, — сказал я, подходя к рукояти.

— Ну, Андрей Петрович, крути, — сказал Архип, вытирая руки о фартук.

Я взялся за кованую рукоять. Она была холодной и шершавой. Глубокий вдох. Мы вдвоём взялись за рукоять с разных сторон. Колесо было тяжёлым, особенно в начале, пока цепь не натянулась. Я толкнул изо всех сил. Архип налёг с другой стороны.

Пошла.

Сначала туго, со скрежетом. Колесо медленно, со скрипом, начало вращаться. Кожаные диски входили в сухой короб с натугой. Но как только нижний конец хлебнул воды, звук изменился. Скрежет сменился чавканьем. Цепь пришла в движение. Звенья, цепляясь за шипы, поползли вверх. Диски, один за другим, начали входить в нижнюю часть короба, погружаясь в воду.

— Ещё! — крикнул я, толкая рукоять. — Давай, Архип!

Я крутил, чувствуя сопротивление воды. Раз оборот, два, три… Мы крутили, потея, задыхаясь. Колесо набирало инерцию, вращение становилось чуть легче. Цепь бежала по кругу, диски поднимались по коробу вверх, увлекая за собой воду.

— Идёт! — заорал Ванька, стоявший у верхнего среза короба.

Прошло где-то пол минуты.

И вдруг из верхнего конца короба, торчащего над рамой, пошла вода — сначала робко, а потом мощной, толстой струёй. Мутная, холодная речная вода.

Не капли. Не слабый ручеёк. Вода. Настоящий поток. Она ударила в подставленное ведро, моментально наполнив его и перелившись через край.

Толпа ахнула.

— Гляди-ка! Сама лезет!

— Без вёдер!

— Чудеса!

— Твою мать, — прошептал кто-то. — Оно работает…

— Работает! — заорал Семён, подскакивая. — Андрей Петрович, да ты чародей! Вода сама лезет вверх!

Я крутил быстрее. Вода шла сплошным потоком. Ровным, мощным. Никаких вёдер, никаких коромысел. Просто крутишь ручку — и река течёт вверх.

Я отпустил рукоять, тяжело дыша, вытирая пот, разминая плечо. Архип стоял рядом, скрестив руки на груди, и улыбался в бороду. Он остановился тоже, глядя на льющуюся воду с таким видом, будто увидел воскресшего святого.

— Работает, чертяка, — пробормотал он. — И правда, немецкая механика.

— Ну, — сказал я, еле сдерживая улыбку. — Теперь у нас есть способ поднимать воду из реки, сколько угодно. Хоть всё лето. Хоть всю жизнь. Наша это механика, Архип. Наша. Теперь слушай задачу. Таких штук нам нужно по две на каждый прииск. И приводы под лошадей продумать. Вода будет, мужики. Золото мыть не перестанем, хоть река вовсе пересохни.

Толпа одобрительно загудела.

Игнат подошёл, молча посмотрел на конструкцию, потом на меня.

— Ты это… откуда берёшь-то, командир? Эти штуки свои?

Я пожал плечами.

— Из головы, Игнат. Просто из головы.

Он покачал головой, усмехнулся.

— Голова у тебя, Андрей Петрович, не простая. Точно говорю.

Я смотрел на струю воды, стекающую обратно в реку, и понимал: мы снова выиграли время. А время здесь — это золото.

***

Вечером мы сидели у костра — я, Архип, Игнат, Семён. Пили самогон, закусывали солониной и хлебом. Говорили мало — устали все до одури.

Архип, раскрасневшийся от выпивки и гордости, первым нарушил молчание:

— Знаешь, Андрей Петрович… Я вот тридцать лет по кузням работаю. И всякого насмотрелся. Но такого… такого я ещё не делал.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде читалось что-то похожее на благоговение.

— Ты не просто хозяин, не просто купец. Ты… мастер. Настоящий мастер. Который знает то, чего другие не знают.

Я усмехнулся, качая головой.

— Я не мастер, Архип. Я просто помню то, что когда-то прочитал. Или видел. Или… — я замолчал, осекшись. Чуть не проговорился.

— Или что? — спросил Игнат, глядя на меня внимательно.

— Или придумал, — закончил я, отпивая из кружки. — Не важно. Важно, что это работает. И теперь мы сможем добывать золото даже когда реки мелеют. А это значит — больше денег, больше людей, больше возможностей.

Семён кивнул, жуя хлеб.

Мы сидели, молчали, смотрели на огонь. Где-то вдали ухала сова, шумел ветер в соснах. А за нашими спинами, на берегу реки, стояла странная деревянная конструкция с цепями и дисками — моя первая по-настоящему инженерная победа в этом мире.

Цепной насос. Машина, которая изменит всё.

***

Прототип, конечно, — это хорошо. Это победа мысли над материей. Но один насос, который нужно крутить вручную, — это все еще полумера. Два мужика на рукояти выдыхаются через час. Им нужна смена. Значит, чтобы качать воду с утра до вечера, нужно задействовать четыре, а то и шесть человек. Шесть здоровых мужиков, которые могли бы махать кайлом или кидать породу, вместо этого изображают из себя тягловый скот.

Не пойдёт. Экономика не сходится.

На следующий день я снова затащил Архипа в кузницу. Он шел неохотно, потирая ноющую поясницу — последние дни дались ему нелегко, но глаза горели. Он уже попробовал вкус инженерной крови и теперь, как и я, хотел большего.

— Значит так, Архип, — я разложил на верстаке новый лист бересты, прижав его молотком. — То, что мы сделали — это игрушка. Теперь нам нужны настоящие машины. Большие. Мощные. И главное — они должны работать сами.

Кузнец скептически хмыкнул, скрестив руки на груди.

— Сами, говоришь? Святым духом, что ли? Или опять про пар сказки рассказывать будешь?

— Водой, Архип. Водой. Река сама себя поднимет.

Я нарисовал круг. Потом еще один, поменьше.

— Водяное колесо, — пояснил я, тыкая в большой круг. — Ставим его в поток. Течение крутит лопасти. Колесо вращает вал. Вал крутит наш насос. Всё просто. Мужиков убираем, ставим их в забой. Машина работает, вода льётся, золото моется. Целый день, без перекуров и обеда.

Архип почесал в затылке, разглядывая схему.

— Гладко стелешь, Андрей Петрович. Только река-то… сам видишь. Еле дышит. Течение слабое. Колесо-то мы поставим, лопасти приладим. Но силенок у реки не хватит, чтобы ту цепь с водой переть. Там же вес ого-го. Встанет колесо. Завязнет.

Он был прав. Прямой привод здесь не сработает. Крутящего момента не хватит. Но я это предвидел.

— А для этого, друг мой кузнечный, мы применим хитрость. Механическую хитрость.

Я начал рисовать рядом с колесом систему шкивов.

— Смотри сюда внимательно. Вот вал от водяного колеса. На него мы насаживаем большое колесо… нет, погоди, наоборот. На вал водяного колеса ставим шкив. Деревянный круг, широкий, но не большой. А на вал насоса — шкив побольше. И соединяем их ремнем.

Архип нахмурился, его лоб прорезали глубокие морщины.

— Ремнем? Кожаным?

— Да. Тугим, широким ремнем. Сшитым в кольцо.

— И чего? — он искренне не понимал. — Скользить же будет. И как это силы добавит?

Мне пришлось объяснять долго. Я рисовал рычаги. Объяснял на пальцах принцип «проигрываем в скорости — выигрываем в силе». Рисовал маленькие круги и большие круги, показывая, как один оборот большого колеса заставляет маленькое крутиться быстрее, но слабее…

— А нам же, Архип, вот что нужно — гляди. Нам нужно силу увеличить. Значит, водяное колесо крутит маленький шкив. А на насосе стоит большой. Водяное колесо делает десять оборотов, а насос — только один. Зато этот один оборот будет с такой силой, что быка свернет. Понял? Медленно, но мощно.

Архип смотрел на меня как на умалишенного.

— То есть… мы специально замедляем машину? Чтобы она сильнее была?

— Правильно! Это как ломом камень ворочать. Длинным ломом легче, хоть и руку дальше вести надо. Вот ремень и шкивы — это наш бесконечный лом.

Он понял только с третьего раза. Когда я уже отчаялся и просто заставил его попробовать покрутить тяжелый ворот сначала за саму ось (что было невозможно), а потом за длинную рукоять.

— А! — его лицо просветлело. — Рычаг! Так бы сразу и сказал. Кручу долго, зато легко. Значит, ремень — это как рука на длинном рычаге?

— Вроде того, Архип. Вроде того.

***

Работа закипела с новой силой. Теперь масштаб был другой. Нам нужно было оснастить все четыре прииска.

Архип ругался, плевался, но ковал. Он набрал себе в помощники троих толковых парней из местных, учил их на ходу. Кузня дымила круглые сутки. Звенья цепи летели в кучу, как горячие пирожки.

Плотники под моим руководством собирали колеса. Не те, что для телег, а широкие, лопастные. И шкивы. О, со шкивами пришлось повозиться. Выточить из дерева идеально круглый барабан, да еще и с бортиками, чтобы ремень не слетал — задача не для кривых рук.

Ремни шили из самой толстой сыромятины, какую нашли. Елизар пожертвовал запасы шкур, которые берег на упряжь. Марфа с бабами (благо, когда народ к нам проситься стал, то и семейных шло немало) сшивали полосы в несколько слоев, пропитывали их дегтем и жиром, чтобы не гнили от воды и не тянулись. Вонь стояла страшная, но дело шло.

Через неделю мы повезли первые комплекты на установку.

Начали с «Виширского». Там река была пошире, но течение совсем вялое из-за засухи.

Установка заняла два дня. Вбили сваи в дно, закрепили раму. Опустили водяное колесо. Оно лениво плюхнулось в воду и… замерло. Течение едва шевелило лопасти.

— Ну вот, — сплюнул Семён, наблюдавший с берега. — Говорил же, не потянет. Мёртвая вода.

— Погоди, — я проверил натяжение ремня. — Архип, давай, подтолкни.

Мы крутанули колесо вручную. Оно неохотно провернулось, ремень натянулся, скрипнул. Малый шкив на водяном колесе потянул большой шкив на насосе.

И чудо произошло.

Медленно, очень медленно, с натужным скрипом, но система заработала. Водяное колесо вращалось довольно шустро, подгоняемое даже слабым течением, потому что нагрузки на нем почти не было — оно крутило лишь малый шкив. А вот передача делала свое дело. Большой шкив на насосе вращался медленно, величественно, но с неумолимой силой выбирал тяжелую цепь с водой.

Из желоба потекла вода. Не фонтаном, как при ручном бешеном вращении, но ровной, густой струей. Ведро за ведром. Секунда за секундой.

— Гляди-ка… — прошептал Семён. — И правда, сама.

Мы стояли и смотрели. Машина работала. Скрипело дерево, шлепали лопасти по воде, чавкали кожаные поршни в коробе. Но людей рядом не было. Никто не потел, не надрывал спину. Река работала на нас.

— Это… это сколько ж мужиков теперь освободится? — спросил Семён, быстро прикидывая в уме.

— На одном насосе — четверо в сутки, — ответил я. — Если поставим два насоса — восемь человек. Восемь лишних лопат в забое, Семён. Считай прибыль. А еще накинь тех, кто таскал бы ведра для бутары…

Глаза бригадира загорелись алчным блеском.

— Архип! — заорал он. — А ну, давай вторую налаживай! Чего стоим?!

***

К сожалению, физику не обманешь, и природу не всегда удается прогнуть под себя.

На «Змеином» и «Виширском» нам удалось запустить автоматику. Там течение, хоть и слабое, но было стабильным. Ременная передача, понижающая скорость, но увеличивающая силу тяги, справилась. Вода шла непрерывно, бутары крутились, золото оседало на шлюзах.

А вот на «Каменном логу» и на нашем самом первом — «Лисьем Хвосте»… Там реки обмелели настолько, что превратились в цепочку луж, соединенных едва заметными ручейками. Водяному колесу просто не за что было зацепиться. Даже наша хитрая система шкивов не помогала — колесо просто стояло, как вкопанное.

— Не тянет, Андрей Петрович, — развел руками Архип, вытирая мазут со лба. — Тут хоть десять ремней поставь. Силы нет. Вода стоячая.

Я смотрел на жалкий ручеек и понимал: тут мы проиграли. Пока.

— Ладно, — махнул я рукой. — Снимайте колесо. Здесь придется по старинке. Ставьте ручной ворот. Или… — я посмотрел на пасущихся неподалеку лошадей. — Или приладим конный привод. Лошадь по кругу ходить будет. Всё одно лучше, чем людей мучить.

Но даже половинчатый успех был триумфом.

Два крупнейших прииска перешли на «автоматическое водоснабжение». Десятки рабочих рук, освобожденных от тупой, изматывающей работы на насосах и таскании ведер, вернулись к добыче породы.

Объемы промывки выросли сразу на треть. Вода не кончалась, бутары не останавливались. Золото шло.

Вечером, сидя в конторе и просматривая отчеты, я слышал через открытое окно мерный, ритмичный скрип работающего на реке механизма. Для меня это была лучшая музыка. Музыка прогресса.

Игнат зашел, стряхивая пыль с сапог.

— Был на «Виширском», — доложил он, наливая себе воды из графина. — Мужики ходят вокруг твоей машины, крестятся. Говорят, нечистая сила воду таскает. Но довольны. Семён говорит, за сегодня намыли на четверть фунта больше обычного.

— Нечистая сила, говоришь? — усмехнулся я. — Пусть говорят. Главное, чтобы руки в механизм не совали.

— Я предупредил, — кивнул Игнат. — Сказал, оторвет — новые не вырастут. Слушают. Андрей Петрович, а ведь если так пойдет… мы к осени удвоим добычу.

— Удвоим, Игнат. Если ремни выдержат и Архип не сбежит от моих идей.

Игнат рассмеялся.

— Как в город обоз пошлем — нужно будет закупить еще кожи, а то Елизар все свои запасы израсходовал на твои идеи.

— Да, нужно. Но главное — мы сделали это. Мы заставили реку работать на нас, даже когда она почти умерла. Мы применили знания, которые здесь казались магией, и получили результат, который можно взвесить на весах.

— Архип не сбежит, — уверенно сказал Игнат. — Он теперь важная птица. Главный механик. Ходит гоголем, на кузнецов покрикивает. Ему нравится.

— Это хорошо. Потому что у меня для него есть еще пара идей.

— Опять колеса?

— Нет, — я посмотрел на карту, где были отмечены наши дороги. — На этот раз кое-что посерьезнее. Но сначала пусть насосы отладит.

За окном скрипело колесо, перемалывая время в деньги. Моя маленькая империя обрастала мускулами. Железными, деревянными и кожаными мускулами.

***

Лето входило в полную силу, и вместе с зеленью и теплом на меня навалилась новая гора забот. Но это были приятные заботы — заботы роста, а не выживания.

Я сидел в конторе, перебирая бумаги. За окном привычно шумел лагерь: стук топоров, скрип телег, далекие окрики артельщиков. Этот шум теперь казался мне самым естественным звуком на свете, биением сердца огромного живого организма, который я создал.

Отодвинув стопку отчетов по добыче (цифры радовали глаз, насосы Архипа работали исправно), я потянулся за чернильницей. В голове крутилась мысль, которая не давала мне покоя последние пару недель. Школа.

Идея казалась простой, но чем больше я о ней думал, тем больше подводных камней всплывало. Найти помещение — полбеды, выделим один из старых срубов, подлатаем, печь переложим. Парты сколотить — Архип с плотниками справятся за день. А вот люди…

Где взять учителя в этой глуши? Нужно будет у Степана уточнить — удалось тому найти кого для этой роли или нет. И, что еще важнее, как убедить местных мужиков отдать своих чад «грызть науку», вместо того чтобы те помогали по хозяйству или мыли песок на мелководье?

Дверь скрипнула, и на пороге появился Степан. Выглядел он, как всегда, безупречно — даже здесь, посреди тайги, умудрялся сохранять вид столичного чиновника, пусть и слегка помятого жизнью. Пенсне блестело, сюртук был вычищен, а под мышкой он сжимал неизменную папку с документами.

— Андрей Петрович, — кивнул он, проходя к столу. — Сводки за неделю готовы. По «Виширскому» прирост, по «Змеиному» — ровно идем.

— Оставь пока сводки, Степан Михайлович, — я жестом указал ему на стул. — Присаживайся. Разговор есть, не про золото.

Степан сел, аккуратно положив папку на край стола. В его взгляде мелькнул интерес.

— Слушаю вас внимательно. Неужто опять какую машину придумали?

— Нет, на этот раз про людей. Помнишь, я говорил про школу?

Степан чуть нахмурился, снял пенсне и начал протирать его платком.

— Помню, конечно. Дело благое, но хлопотное.

— Хлопотное, не спорю. Но нужное. Я тут подумал… Как там у тебя с поисками учителя? Ты обещал отставного дьячка поискать или кого из грамотных.

— Есть на примете один человек в городе, — медленно произнес Степан, водружая пенсне обратно на нос. — Семинарист-недоучка, выгнали за вольнодумство и пристрастие к… гм… горячительным напиткам. Но парень толковый, пишет грамотно, считает бойко. И, что важно, с детьми ладит. Сейчас перебивается перепиской бумаг в суде, живет впроголодь. Думаю, за стол, кров и небольшое жалованье побежит к нам вприпрыжку.

— Пьющий? — уточнил я.

— В меру. Здесь, под вашим присмотром да при сухом законе на прииске, думаю, будет держаться. Выбора у него особого нет.

— Добро. Тащи его сюда. Посмотрим, что за фрукт. Но это полдела. Главное — ученики.

Я встал и прошелся по комнате, заложив руки за спину.

— Степан, я хочу, чтобы ты взял Игната, пару казаков для охраны, и проехался по окрестным деревням. И по нашим дальним приискам тоже. Нужно пустить слух. Не просто объявить, а именно разнести весть.

— Какую именно весть? — уточнил Степан, доставая блокнот.

— Что «Воронов и Ко» не только золото моет, но и уму-разуму учит. Скажи им так: беру детей от семи до двенадцати лет. Обучение бесплатно. Кормежка — за мой счет. Одежду, может, какую справим, если совсем рвань.

Степан поднял брови.

— Бесплатно? Да еще и кормить? Андрей Петрович, мужики решат, что вы умом тронулись. Или что в солдаты готовите. Зачем вам это? Траты лишние.

— Это не траты, Степан, это инвестиции, — отрезал я. — Мне не нужны тупые рабы с лопатами. Мне нужны мастера. Мне нужны десятники, которые ведомость прочитать могут. Мне нужны механики, которые чертеж Архипа поймут, а не будут на него как баран на новые ворота смотреть. Через пять лет эти пацаны вырастут. И они будут преданы мне, потому что я дал им путевку в жизнь. Понимаешь?

Степан задумчиво постучал карандашом по столу.

— Дальновидно… Весьма дальновидно. Но мужики народ темный. Скажут: «На кой-ляд ему грамота? Пусть лучше корову пасет или отцу помогает».

— А ты им объясни, — я наклонился над столом, глядя Степану в глаза. — Скажи, что грамотный на прииске получает в три раза больше простого землекопа. Что грамотный — это писарь, это учетчик, это приказчик. Скажи, что это шанс выбиться в люди. На жадность дави, Степан. Жадность — лучший двигатель прогресса в наших краях.

Степан усмехнулся.

— Это они поймут. Рубль — аргумент весомый.

— Вот и отлично. Игнат тебе в помощь, он с простым народом говорить умеет, по-солдатски, доходчиво. Если кто сомневаться будет — пусть Игнат авторитетом надавит. Мол, сам Андрей Петрович велел, дело верное.

— Когда ехать? — деловито спросил Степан, пряча блокнот.

— Завтра с утра и отправляйтесь. Чем быстрее начнем, тем быстрее…

Договорить я не успел.

Снаружи раздался нарастающий топот копыт. Кто-то гнал лошадь не жалея, галопом, прямо по территории лагеря, где обычно ездили шагом. Стук подков был неровный, сбивчивый, словно животное было на пределе сил.

Я замер, прислушиваясь. Сердце кольнуло нехорошим предчувствием. Просто так лошадей здесь не загоняют.

Топот оборвался у самого крыльца. Раздалось фырканье, тяжелое дыхание загнанного зверя, и тут же — торопливые, грохочущие шаги по ступеням.

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

На пороге стоял молодой парень, один из подручных Михея с «Виширского». Лицо бледное, перемазанное грязью и потом, глаза шальные, грудь ходит ходуном, хватая воздух. Одежда в пыли, на штанине кровь — то ли лошадиная, то ли своя.

— Андрей… Петрович… — выдохнул он, сгибаясь пополам и опираясь рукой о косяк, чтобы не упасть.

Я мгновенно оказался рядом, подхватил его под локоть. Степан тоже вскочил, опрокинув стул.

— Что?! — рявкнул я. — Говори! Нападение? Бандиты?

Парень замотал головой, глотая воздух.

— Нет… не бандиты… Беда, Андрей Петрович… На «Виширском»…

— Что на «Виширском»?!

— Михея… — он всхлипнул, пытаясь выровнять дыхание. — Михея придавило.

В комнате повисла тишина, тяжелая, как могильная плита.

— Жив? — спросил я тихо, чувствуя, как холодеют руки.

— Живой был, когда я ускакал… Но там… камни… бревна… Ногу ему… сильно… Кровь не остановить… Кричит…