Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 2

Глава 1

Мы вернулись в лагерь, когда солнце уже перевалило за полдень.

Это было странное возвращение. Не было ни марша победителей, ни радостных криков, ни подброшенных в воздух шапок. Мы втроём — я, Елизар и Кремень — ввалились в ворота «Лисьего хвоста» грязные, мокрые до нитки после работы в ледяной воде, провонявшие болотной тиной и потом. Ноги гудели так, будто вместо мышц в икры залили свинец, а руки, сжимавшие топоры при рубке опор, всё ещё мелко дрожали от перенапряжения.

Те, кто оставался в охранении, встретили нас с облегчением. Игнат, уже успевший выставить усиленные посты, шагнул навстречу. Он и его волки вернулись раньше, ещё до рассвета, и теперь выглядели куда бодрее нас.

— Живые, — выдохнул он, оглядывая нашу промокшую троицу. — А мы уж волноваться начали. Думали, накрыло вас там водой.

— Накрыло, — криво усмехнулся я, чувствуя, как холодный ветер пробирает сквозь мокрый кафтан. — Только не нас, Игнат. Рябова накрыло.

— Сделали? — в глазах бывшего унтера полыхнул хищный огонёк.

— Сделали, — подтвердил Кремень, сплёвывая на землю. — Рухнула, как миленькая. Грохоту было — на всю тайгу.

— Добро, — кивнул Игнат. — Груз на месте, командир. В твоём срубе сложили. Всё до крупинки донесли.

Я кивнул ему, чувствуя, как с плеч сваливается невидимая гора. Главное сделано. Золото здесь, плотина разрушена, мы живы.

— Разбор полётов вечером, — хрипло скомандовал я. — Сейчас — сушиться, жрать и спать. Елизар, Кремень — на отдых. Игнат, держи периметр.

Я зашёл в свою комнату. В углу, накрытая рогожей, лежала куча кожаных мешков. Те самые, что унесли волки Игната. Я подошёл, откинул край рогожи. Тусклый, тяжёлый блеск. Золото Рябова. То самое, на которое он нанимал убийц, покупал чиновников, строил свою империю. Теперь оно лежало здесь, на полу моей избы. Мы вырвали кусок мяса из бока зверя. Но зверь был ещё жив. И теперь он был ранен и взбешён.

Сил не было даже на то, чтобы стянуть сапоги. Я опустился на лавку, чувствуя, как тело начинает бить запоздалый озноб.

— Елизар где? — спросил я вошедшего следом Игната.

— К своим пошёл, — ответил тот, подавая мне кружку с горячим сбитнем. — Сказал, молиться будет. Грех замаливать.

Я усмехнулся, обжигая губы горячим напитком. Грех. В нашем положении понятие греха стало слишком размытым. Грех ли ударить первым, если знаешь, что тебя хотят сжечь? Грех ли украсть у вора, чтобы купить оружие для защиты своей семьи?

— Ладно. Пусть молится. Вечером соберём артель. Надо людям объяснить, что мы натворили и что теперь будет.

Когда Игнат вышел, я наконец стянул сапоги, размотал мокрые портянки. Ноги парили. Я лёг на топчан, глядя в потолок. Перед глазами всё ещё стояла картина рушащейся плотины. Этот стон дерева, этот рёв освобождённой воды… Мы не просто сломали плотину. Мы сломали порядок вещей в этом уезде. Мы показали, что Рябов уязвим.

Сон сморил меня мгновенно, тяжёлый, без сновидений, похожий на провал в чёрную яму.

***

Проснулся я от того, что кто-то тряс меня за плечо. Марфа.

— Андрей Петрович, вставай. Вечер уже. Каша готова. И мужики собрались, ждут.

Я сел, тряхнул головой, прогоняя остатки сна. Тело болело, каждая мышца ныла, напоминая о ночном марш-броске и ледяной воде горной реки. Но голова была ясной. Холодной.

Я вышел на крыльцо. Солнце садилось, окрашивая верхушки елей в багрянец. На поляне, перед срубом, собралась вся артель. Двадцать пять человек. Моя маленькая армия. Они сидели на брёвнах, стояли, опираясь на черенки лопат, курили самокрутки. В их глазах я видел смесь страха, любопытства и жадности. Они знали, что Игнат принёс мешки. И они хотели знать, что им с этого перепадёт.

Нормальное человеческое чувство. Я не мог их винить. Они рисковали головами не за идею светлого будущего, а за возможность накормить свои семьи и вылезти из беспросветной нищеты.

Игнат стоял чуть в стороне, опираясь на свой штуцер. Его волки, отдохнувшие и почистившие оружие, рассредоточились по периметру, ненавязчиво контролируя толпу. Дисциплина.

Я спустился с крыльца и встал перед людьми.

— Ну что, артель, — начал я, и гул голосов стих. — Вернулись мы. Не с пустыми руками.

Я кивнул Игнату. Тот зашёл в избу и вынес один из кожаных мешков, развязал горловину и высыпал на расстеленную рогожу горку тускло поблёскивающего песка.

По толпе пронёсся вздох. Кто-то присвистнул. Глаза мужиков загорелись. Для них это было не просто золото. Это была водка, бабы, новые избы, сытая жизнь.

— Это золото Рябова, — громко сказал я. — Того самого, который хотел нас сжечь. Того самого, чьи люди убили Тимоху.

При упоминании имени погибшего парня лица посерьёзнели. Жадный блеск в глазах чуть померк, уступив место мрачной памяти.

— Мы забрали его. И мы уничтожили его плотину. Сейчас, пока мы тут разговариваем, Рябов подсчитывает убытки. И убытки эти таковы, что ему сейчас не до нас. Мы выиграли время.

Я замолчал, давая им осознать сказанное.

— Но вы должны понимать одно. Это не победа. Это только начало. Рябов — не тот человек, который утрётся и забудет. Он придёт за своим золотом. И за нашими головами. Он придёт с новой силой, с новой злостью.

Из задних рядов подал голос Петруха, тот самый, которому я лечил ногу:

— Так чего теперь, Андрей Петрович? Бежать нам? С деньгами-то сподручнее…

— Бежать? — я усмехнулся. — Куда? В тайгу? Так там нас переловят поодиночке. В город? Там урядник и власть, купленная Рябовым. Нет, братцы. Бежать нам некуда. Наша крепость здесь. И наша сила — только пока мы вместе.

Я подошёл к куче золота, зачерпнул горсть песка. Он был холодным и тяжёлым.

— Это золото, — я поднял руку, показывая песок всем, — пойдёт не на кабаки. И не на перинки пуховые. Оно пойдёт на дело. На нашу защиту.

По рядам прошёл недовольный ропот. Я ожидал этого.

— Но! — я повысил голос, перекрывая шум. — Я обещал вам долю. И я своё слово держу.

Я протянул руку Игнату. Тот достал из-за пазухи увесистый кошель с серебром.

— Здесь серебро. Звонкое, надёжное. Каждому, кто ходил в рейд и на плотину, — по десять рублей. Каждому, кто охранял лагерь, — по пять. Прямо сейчас.

Ропот мгновенно сменился одобрительным гулом. Пять рублей — это были огромные деньги для мужика, который привык работать за копейки. Это была годовая зарплата батрака.

Я начал раздавать монеты. Подходили по одному, брали деньги, прятали в карманы, в шапки, за пазуху. Лица светлели. Страх отступал перед тяжестью серебра в кармане.

Когда раздача закончилась, я снова поднял руку.

— А теперь слушайте главное. То золото, что лежит на рогоже, — это общая касса. Артельная. Мы на него купим порох. Купим свинец. Купим железо, чтобы укрепить ворота. Мы наймём людей — но не сброд, а тех, кто умеет держать оружие. Мы сделаем из «Лисьего хвоста» такую кость, которой Рябов подавится и сдохнет.

— А нам-то что с того золота? — буркнул кто-то из новых, кажется, Семён. — Лежит оно, глаза мозолит…

— А вам с того золота то, что вы живы останетесь! — рявкнул я, теряя терпение. — Или ты думаешь, Семён, что если Рябов сюда ворвётся, он будет разбирать, кто сколько заработал? Он нас всех под нож пустит! И тебя, и меня, и Марфу с внучкой!

Семён опустил глаза, шаркнул ногой.

— Я не к тому, Андрей Петрович… Просто боязно. Война ведь…

— Война, — подтвердил я, уже спокойнее. — И на войне главное — не деньги. Главное — выжить и победить. А когда победим — вот тогда и делить будем. По-честному. Как сейчас серебро поделили. Верите мне?

— Верим! — крикнул Егор. — Ты нас не кинул, когда жарко было. И сейчас не кинешь.

— Верим, Андрей Петрович! — поддержали остальные.

— Тогда за работу. Завтра с рассвета начинаем укреплять позиции. Игнат расскажет, что делать. Расходимся.

Люди потянулись к казарме и срубам. Настроение в лагере изменилось. Напряжение спало, уступив место деловитой сосредоточенности. Серебро в карманах грело души, а вера в то, что у нас есть ресурсы для борьбы, давала надежду.

Я остался у рогожи с золотом. Игнат и Елизар подошли ко мне.

— Хорошо сказал, командир, — кивнул Игнат. — Правильно. Мужику надо дать в руку что-то весомое, тогда он и в чёрта поверит.

— Это только слова, Игнат. Теперь надо действовать. Золото нужно переплавить. В слитки. Чтобы места меньше занимало и спрятать легче было. Займёшься этим ночью?

— Сделаем. Кремень поможет.

— Елизар, — я повернулся к старику. — Ты знаешь тайгу лучше всех. Мне нужны глаза. Не здесь, у лагеря. Дальше. У самого Рябовского посёлка. Мне нужно знать, когда он дёрнется. Когда соберёт людей. Когда и какой дорогой пойдёт.

Старовер пожевал губами.

— Есть у меня человечек в посёлке. Из наших, из старой веры. Нелюдимый, живёт на отшибе, бортничает. Но глазастый. И слух у него, как у рыси. Я схожу к нему.

— Опасно, отец.

— Волков бояться — в лес не ходить. Схожу. Заодно и слухи послушаю. Народ-то простой, он всё видит, всё знает.

Мы занесли золото обратно в избу. Я сел за стол, достал карту, которую мы рисовали с Елизаром, и огрызок карандаша.

— Игнат, — позвал я. — Садись. Будем думать, как умирать не станем.

Игнат присел напротив, положив свои огромные, сбитые в кровь кулаки на стол.

— Рябов сейчас, как подранок, — начал он. — Мечется. Плотина рухнула — это ему удар под дых. Прииски встанут. Без воды промывка не идёт. Значит, денег у него сейчас поток иссякнет. А расходы вырастут. Восстанавливать надо, людей кормить надо, взятки давать надо.

— Именно, — я провёл линию на карте. — Он сейчас будет искать деньги. Быстрые деньги. И виноватого. Чтобы злость сорвать и авторитет вернуть.

— Виноватый — это мы. Тут к бабке не ходи.

— Мы. Но он не может просто так взять и прислать сюда армию. Комиссия в городе. Если он устроит здесь бойню, это всплывёт. Ему нужно сделать всё чисто. Или…

— Или чужими руками, — закончил за меня Игнат.

— Да. Каторжане. Беглые. Те, кого не жалко и кого нет в списках. Он может нанять целую орду. Пообещать им наше золото, нашу землю, свободу, документы — что угодно.

— Орда — это плохо, — нахмурился Игнат. — У нас двадцать пять человек. Даже если каждый по пять человек положит… задавят числом. Патронов не хватит.

— Значит, нам нужно, чтобы они до нас не дошли. Или дошли не все.

Я ткнул карандашом в карту.

— Вот здесь. Узкое место. «Чёртов овраг», как Елизар его называл. Единственная дорога, по которой можно провести обоз или большую толпу, не ломая ноги в буреломе.

— Знаю это место, — кивнул Игнат. — Стены крутые, внизу ручей. Засаду там устроить — милое дело.

— Не просто засаду. Мы должны заминировать этот овраг.

Игнат удивлённо поднял бровь.

— Заминировать? Чем? У нас только порох ружейный, да и того…

— Порох есть. У Гюнтера брали с запасом. Сделаем фугасы. Горшки с порохом, камни, гвозди. Закопаем на дороге. Фитиль длинный или… нет, лучше электрический запал бы, да где ж его взять… — я осёкся, вспомнив, в каком веке нахожусь. — Ладно, сделаем тёрочный воспламенитель. Или просто шнур просалим.

В моей голове уже крутились схемы из учебников по партизанской войне и химии. Чёрный порох — вещь капризная, но мощная, если его правильно упаковать. Камни усилят поражающий эффект. В узком овраге взрыв двух-трёх таких «сюрпризов» создаст панику и завал.

— А ещё, — продолжил я, — нам нужна химия.

— Химия? — Игнат смотрел на меня уже с откровенным непониманием.

— Да. У нас есть сера?

— У Елизара должна быть. Но немного, наверное.

— А селитра?

— В городе, прошлый раз взяли для засолки мяса.

— И дёгтя. И масла.

— Ты что задумал, командир? Греческий огонь?

— Вроде того. Если они полезут на стены — мы их встретим не только пулями. Мы их встретим огнём. Пусть попробуют на своей шкуре, каково это — гореть.

Мы просидели над картой до глубокой ночи. Планировали сектора обстрела, места для ловушек, пути отхода.

На следующий день работа закипела с новой силой. Но теперь это была не просто стройка. Это была фортификация.

Мы копали. Углубляли ров, делали его стены отвесными. На дно втыкали заострённые колья, маскируя их ветками.

Мы рубили. Расчищали сектор обстрела перед оврагом, чтобы враг был как на ладони, а нам было где укрыться.

Мы «химичили». Это делали на отшибе. Там я, вспоминая школьный курс химии и армейские наставления, смешивал порох, толок уголь, экспериментировал с составами для зажигательных смесей.

Артельщики смотрели на мои опыты с суеверным ужасом. Когда я взорвал пробный заряд — небольшую жестянку с порохом, закопанную под пнём, — и пень разлетелся в щепки, уважение ко мне выросло до небес. Теперь я был не просто «барин» или «командир». Я был «мастер огня».

***

Письмо от Степана жгло руки, словно я держал не лист плотной гербовой бумаги, а раскалённый уголь из нашего горна. Я перечитывал его в третий раз, и с каждым прочитанным словом в голове, словно пазл, складывалась новая, куда более изящная картина войны.

Мы привыкли думать о войне как о грохоте выстрелов, запахе пороха и хрусте костей. Мы готовились встречать врага свинцом и огнём в Чёртовом овраге. Но Степан, мой спившийся гений канцелярии, открыл второй фронт. Фронт, где чернила опаснее картечи, а вовремя поданная жалоба бьёт больнее приклада в зубы.

— Что там, командир? — Игнат сидел напротив, чистя свой штуцер. В свете коптилки его лицо казалось высеченным из камня. — Беда?

— Наоборот, Игнат. Шанс, — я бросил письмо на стол. — В город приехала комиссия. Из Перми. И не просто с проверкой, а по конкретной наводке. Степан постарался.

Игнат перестал тереть затвор ветошью и поднял на меня тяжёлый взгляд.

— И что нам с того? Комиссия — те же чиновники. Рябов им сунет пачку ассигнаций, они и уедут, написав, что всё чисто. Или ещё хуже — нас виноватыми сделают.

— Обычно так и бывает, — кивнул я, вставая и начиная мерить шагами тесную горницу. — Но не сейчас. Рябов сейчас слаб. У него нет наличных — прииски стоят, плотина разрушена, часть золота мы забрали. Ему нечем «сунуть». А комиссия, судя по письму, приехала злая. Им нужна жертва. Им нужен результат, чтобы отчитаться перед Петербургом.

Я остановился перед картой, висящей на стене.

— Рябов держится на двух ногах: деньги и власть. Деньги мы ему подрезали. Теперь надо выбить из-под него власть. А власть здесь — это Аникеев и урядник. Если мы заставим их бояться комиссии больше, чем Рябова, они его сдадут. С потрохами сдадут, лишь бы свои шкуры спасти.

Игнат хмыкнул, но без прежнего скепсиса.

— Крысы бегут с корабля первыми?

— Именно. И мы поможем этому кораблю дать течь.

Я сел за стол, придвинул к себе чернильницу и чистый лист бумаги. Мне нужно было составить инструкцию для Степана. Не просто письмо, а боевой приказ. Каждое слово должно быть выверено.

«Степан Захарович, — начал я писать, стараясь, чтобы почерк был разборчивым. — Новости твои бесценны. Ты открыл нам путь к победе, о котором мы и не мечтали. Теперь слушай внимательно. Твоя задача — не топить Рябова напрямую. Он слишком крупная рыба, сорвётся. Твоя цель — Аникеев».

Я на секунду задумался, формулируя мысль. В XXI веке это назвали бы «управляемой утечкой информации» и «черным пиаром». Здесь это называлось интригой.

«Первое. Найди способ передать председателю комиссии — аккуратно, через третьи руки, чтобы на нас тень не пала, — сведения о карточных долгах Аникеева. Пусть они узнают, что чиновник горной конторы проигрывает в клубе суммы, превышающие его годовое жалованье в десять раз. И что векселя его держит не кто иной, как купец Рябов».

Это был крючок. Связь казнокрада и его хозяина.

«Второе. Наша артель должна выглядеть святее Папы Римского. Подготовь полный пакет документов: копию устава, списки рабочих, журнал добычи (придумай цифры, скромные, но правдоподобные), копии прошений, которые мы подавали и которые „терялись“ в канцелярии. Мы должны предстать перед комиссией как честные предприниматели, которых душат местные казнокрады и бандиты. Жертвы произвола, взывающие к Государеву закону».

Я макнул перо в чернильницу.

«Третье. Самое важное. Пусти слух — только очень осторожно, шепотком по трактирам, где обедают писцы из комиссии, — что недавний прорыв плотины на прииске Рябова случился из-за того, что он сэкономил на ремонте, разворовав казённую ссуду, выделенную на развитие края. Пусть думают, что это не диверсия, а халатность и казнокрадство. Это свяжет ему руки. Он не сможет заявить о нападении, не признав, что у него под носом орудует банда, с которой он не может справиться. А если признает халатность — комиссия его сожрёт».

Я перечитал написанное. Это была ловушка. Если Рябов скажет «диверсия» — комиссия спросит: «А как же вы, голубчик, допустили разгул бандитизма, имея в кармане урядника?». Если промолчит — его обвинят в халатности. Цугцванг.

— Игнат, — я свернул письмо и капнул сургучом. — Готовь гонца. Самого быстрого, самого незаметного. Того, кто сможет пройти через кордоны. Рябов наверняка перекрыл дороги.

— Фому пошлю, — ответил Игнат. — Сын Елизара лес знает как свои пять пальцев. Пройдёт там, где белка не проскочит.

— Добро. Пусть выезжает немедленно. Это письмо должно быть у Степана завтра к вечеру. От этого зависит, будем ли мы зимой золото мыть или гнить в остроге.

Когда Игнат ушёл, я вышел на воздух. Вечерняя прохлада остудила горящую голову. Лагерь жил напряжённой, скрытой жизнью. У костров не было слышно громкого смеха. Люди чистили оружие, латали одежду, точили топоры. Золото, которое мы принесли, было спрятано, но само его наличие, казалось, наэлектризовало воздух.

Я направился к дальнему краю лагеря, к наспех сколоченному навесу, который мы гордо именовали «лабораторией». Там, в стороне от жилья, пахло серой и дёгтем.

Елизар сидел на корточках, перетирая в ступке древесный уголь. Рядом стояли горшки с селитрой, купленной ещё в первый мой визит в город «для засолки мяса», и комья жёлтой серы.

— Как успехи, отец? — спросил я, присаживаясь рядом.

Старовер поднял на меня взгляд. В его глазах не было осуждения, только глубокая, вековая печаль. Он понимал необходимость того, что мы делаем, но душа его противилась созданию орудий убийства.

— Гремучая смесь выходит, Андрей Петрович, — тихо сказал он. — Дьявольская пыль. Если искру дать — землю разворотит.

Я проверил пропорции. Шесть частей селитры, одна часть серы, одна часть угля. Классический дымный порох. Грубый, грязный, но мощный. Мы не могли сделать гранулированный порох хорошего качества для стрельбы — для этого нужны технологии и время, которых у нас не было. Но для фугасов эта мякоть годилась идеально.

— Нам нужно начинить этим горшки, — сказал я, беря в руки глиняный сосуд с узким горлышком. — Сверху — камни, гвозди, обрезки железа. Всё, что найдём.

— Это против людей? — спросил Елизар, хотя знал ответ.

— Против врагов, Елизар. Против тех, кто придёт нас убивать.

Мы работали молча. Я набивал горшки смесью, вставлял самодельные фитили — просмоленные верёвки, обвалянные в пороховой мякоти. Это были примитивные мины. Ненадёжные, опасные для самого минера, но в узком Чёртовом овраге они могли стать решающим аргументом.

— Знаешь, Андрей Петрович, — вдруг сказал Елизар, запечатывая горшок воском. — Мой дед сказывал, как они от царских солдат в скитах отбивались. Тоже ямы рыли, колья ставили. Но порохом не баловали. Считали, огонь — это Божье.

— Времена меняются, отец. Сейчас Бог на стороне тех, у кого порох суше и калибр больше. Прости, если это звучит бесстыдно.

— Не по-божески, — согласился он. — Но правдиво. Ты человек нового времени. Страшного времени.

Мы подготовили пять зарядов. Пять глиняных горшков смерти. Я смотрел на них и думал о том, как далеко я ушёл от того парня, который просто хотел выжить и построить честную артель. Теперь я был террористом, партизаном, полевым командиром. Я создавал самодельные взрывные устройства, чтобы взрывать людей.

В XXI веке меня бы посадили пожизненно. Здесь я был героем для двух десятков мужиков.

Глава 2

Слухи в тайге распространяются быстрее, чем лесной пожар в сухой год. Казалось бы, глушь, медвежьи углы, где на сто вёрст один человек, а поди ж ты — новость о том, что «рябовскую плотину порушили» и «какой-то Воронов барина в грязь лицом макнул», уже гуляла по заимкам, дальним приискам и кабакам.

Я ожидал этого. Но я не ожидал масштаба.

Первыми пришли трое. Вернее, их привели наши дозорные. Оборванные, худые, с глазами, в которых читалась та самая безнадёга, которую я видел у своих первых артельщиков. Они вышли к «Лисьему хвосту» на рассвете, держа руки на виду, чтобы часовые не пальнули сдуру.

— К Андрею Петровичу мы, — просипел старший, мужик с перебитым носом. — Слыхали, людей набирает. Справедливый, говорят.

Игнат встретил их хмуро. Он вообще в последнее время стал похож на сжатую пружину. Война войной, а тут ещё и непонятные гости.

— Кто такие? Откуда? — спросил он, не опуская штуцера.

— С «Медвежьего ключа», — ответил мужик. — Рябовский дальний прииск. Бросил он нас там. Приказчик сбежал, как плотину прорвало, жрать нечего, инструмент поломан. Помирать там, что ли? Вот, пришли. Говорят, у вас кормят.

Я вышел на крыльцо, наблюдая за этой сценой. Трое. Это немного. Но за их спинами я видел не просто рабочие руки. Я видел риск.

— Пусти их, Игнат, — сказал я, спускаясь. — Но оружие, если есть, пусть сдадут. И ножи тоже.

Мужики переглянулись, но спорить не стали. Выложили на землю два затупленных тесака и одну старую, ржавую пистоль, которая, наверное, ещё при Екатерине стреляла.

— Проходите. Каши дадим. А там поговорим.

Это было только начало. На следующий день пришли ещё пятеро. Потом — двое беглых с солеварен. Потом — целая семья: муж, жена и двое подростков, которые батрачили на лесоповале и сбежали, не выдержав побоев.

К концу недели скопилось человек тридцать. Это была пёстрая, грязная, голодная толпа. Старатели, которых кинули скупщики. Беглые крепостные (хотя официально крепостных на Урале было мало, но заводские крестьяне жили не лучше рабов). Мелкие авантюристы, проигравшие всё в карты.

Мой лагерь превращался в проходной двор. И это было опасно. Чертовски опасно.

— Командир, — Игнат зашёл ко мне в контору вечером, злой как чёрт. — Ты что, богадельню решил открыть? Или ночлежку? Мы их не прокормим. Муки осталось на месяц, если экономить. А эти жрут как саранча.

— Эти люди — ресурс, Игнат, — ответил я, разглядывая список новоприбывших, который составил дотошный Елизар. — Нам нужны рабочие руки. Нам нужно расширять добычу, чтобы были деньги, в том числе и на войну. И нам нужны солдаты.

— Солдаты? — фыркнул Игнат. — Из этого сброда? Да там половина нож в спину воткнёт за штоф водки. А вторая половина разбежится при первом выстреле.

— Вот поэтому нам нужен отсев. Жёсткий.

Я встал из-за стола.

— Завтра утром строй всех. Будем проводить собеседование.

— Чего проводить? — не понял Игнат.

— Смотрины, Игнат. Смотрины.

Утро выдалось туманным и сырым. Толпа новоприбывших топталась у ворот, ёжась от холода. Мои «волки» стояли по периметру, держа пальцы на спусковых крючках. Атмосфера была напряжённая. Люди не понимали, чего ждать: то ли работы, то ли пули.

Я вышел перед ними. Рядом встали Игнат и Елизар.

— Слушайте сюда! — мой голос разнёсся над поляной. — Я не барин. Я не благотворитель. И кормить дармоедов я не буду. Здесь — артель. Здесь работают. Много и тяжело. И здесь воюют. Потому что нас хотят уничтожить.

По толпе пробежал ропот.

— Кто ищет лёгкой жизни — вон ворота. Скатертью дорога. Кто думает, что здесь можно отсидеться и на халяву пожрать — лучше уходите сейчас. Потому что за воровство, за пьянку, за лень у нас спрос один — суд Линча. Или просто выгоним в тайгу без штанов.

Я сделал паузу, вглядываясь в лица. Кто-то опустил глаза. Кто-то сплюнул. Но большинство смотрело с надеждой. Им не нужна была лёгкая жизнь. Им нужна была хоть какая-то жизнь.

— Теперь по порядку. Игнат!

Бывший унтер шагнул вперёд.

— Разбиться на десятки! — рявкнул он так, что пара мужиков присела от неожиданности. — Кто служил — шаг вперёд! Кто с ружьём обращаться умеет — шаг вперёд! Кто плотники, кузнецы — в другую сторону! Остальные — стоять и не мычать!

Начался хаос, который Игнат умелыми пинками и командами быстро превратил в подобие строя.

Я ходил между ними, вглядываясь в лица. Мне не нужны были просто руки. Мне нужны были глаза. Честные, злые, умные.

— Ты, — я остановился перед высоким, жилистым парнем с бегающим взглядом. — Откуда?

— С завода я, — буркнул тот. — Демидовский.

— Врёшь, — спокойно сказал я. — Руки покажи.

Он нехотя протянул ладони. Кожа была мягкая, без характерных мозолей от молота или кирки. Зато на пальцах — следы от карт. Шулер. Или мелкий вор.

— Гнать его, — бросил я Игнату. — И проверить карманы, не стянул ли чего.

Парня вытолкали за ворота под одобрительное улюлюканье остальных. Это был первый урок: я вижу всё.

Затем я подошёл к мужику лет сорока, с тяжёлым, угрюмым взглядом. Он стоял прямо, не горбясь, как большинство.

— А ты кто будешь?

— Кузнец я. Архипом звать. Сгорела кузня моя. Рябовские подожгли, когда дань платить отказался.

Я посмотрел на его руки. Огромные, чёрные от въевшейся угольной пыли, с ногтями, похожими на роговые пластины. Такие руки не врут.

— Кузня сгорела, а злость осталась? — спросил я тихо.

— Осталась, — так же тихо ответил он. — Если дашь молот — отработаю. Если дашь ружьё — тоже не промахнусь.

— Берём, — кивнул я. — Елизар, запиши. На довольствие, в первую категорию.

Процесс шёл медленно. Игнат проверял физическую силу и навыки обращения с оружием. Тех, кто держал ружьё как палку, отправляли в рабочую команду. Тех, кто знал, с какой стороны заряжать, Игнат отбирал в свой резерв.

Елизар же занимался другим. Он отводил людей в сторонку и беседовал. О жизни, о вере, о прошлом. Старовер был моим полиграфом. Он чувствовал гниль в человеке за версту.

К обеду мы отобрали десять человек. десять из тридцати. Остальным дали по ломтю хлеба и указали на ворота. Жестоко? Да. Но у меня не было выбора. Я строил не богадельню, а боевой отряд.

Среди отобранных оказался Архип-кузнец, двое бывших солдат (один дезертир, другой отставной, спившийся, но с твёрдой рукой), трое крепких лесорубов и семья беглых — муж с женой и двое сыновей лет по четырнадцать и пятнадцать. Женщину Марфа сразу забрала на кухню — рук там не хватало катастрофически.

— Ну вот, командир, — Игнат вытер пот со лба. — Пополнение. Десять ртов. Но вроде толковые. Кузнец так вообще клад. Он нам такой инструмент накует — любо-дорого.

— Инструмент — это хорошо, — согласился я. — Но мне нужно другое.

Я отвёл Игната и Архипа в сторону, к нашей импровизированной лаборатории, где всё ещё пахло серой.

— Архип, ты чугун лить умеешь? — спросил я в лоб.

Кузнец почесал бороду.

— Чугун? Это дело тонкое. Формы нужны, печь добрая. Но ежели постараться… А чего лить-то? Горшки?

— Нет, Архип. Не горшки. Гранаты.

Он уставился на меня.

— Чего?

— Ядра маленькие. Пустотелые. Чтобы внутрь порох засыпать, фитиль вставить — и бабах.

Глаза кузнеца расширились, а потом в них заплясали весёлые искорки.

— Эк ты загнул, Андрей Петрович… Гранаты… Это ж как у гренадёр?

— Вроде того. Только самодельные. Сделаешь форму?

— Попробую. Глину хорошую надо. И металла ломаного.

— Металл найдём. Тут на прииске после прошлых хозяев много чего поломанного осталось. Главное — начни.

Вечером, когда лагерь затих, я сидел в конторе и сводил дебет с кредитом. Золото, принесённое с рябовского прииска, давало нам запас прочности. Но расходы росли. Людей надо было кормить, одевать. Нужно было строить новые бараки — зима близко, в палатках не поживёшь.

Внезапно в дверь тихо поскреблись.

— Войдите.

На пороге стоял Фома, сын Елизара. Он только что вернулся из города, куда я посылал его с пакетом для Степана. Парень валился с ног от усталости, весь в грязи, но глаза горели.

— Андрей Петрович, — выдохнул он, протягивая мне письмо. — Степан Захарович велел передать лично в руки. Срочно.

Я сорвал печать. Почерк Степана был, как всегда, безупречен, но строки прыгали — видно, писал в спешке.

«Андрей Петрович!

Дела принимают оборот неожиданный и зело опасный. Комиссия, о коей я писал ранее, взялась за Аникеева всерьёз. Моя «утечка» про карточные долги сработала как фитиль в бочке с порохом. Председатель комиссии, статский советник фон Бюлов, человек желчный и до денег не жадный (что редкость), устроил Аникееву форменный допрос с пристрастием.

Аникеев, будучи натурой трусливой, поплыл. Он ещё не сдал Рябова полностью, но уже начал бормотать про «давление» и «некоторые неучтённые обстоятельства». Рябов в бешенстве. Мои люди видели, как он выходил из здания Горной конторы — лицо красное, кулаки сжаты. Он понимает, что земля уходит из-под ног.

Но главное не это. Сегодня утром в городе появились странные люди. Не местные. Выправка военная, но одеты в гражданское. Ходят по кабакам, расспрашивают про «Лисий хвост», про вас лично. Не рябовские это, Андрей Петрович. Слишком… аккуратные. И оружие у них под полами сюртуков не охотничье.

Есть подозрение, что это люди из Петербурга. Или частные сыщики, или, что хуже, жандармы в штатском. Кто-то очень заинтересовался вашей персоной. И интерес этот может быть опаснее гнева Рябова.

Будьте осторожны. Рябов загнан в угол. А загнанный зверь, как известно, бросается на всё, что движется. Ждите удара. Скорого.

Ваш покорный слуга, С. З.»

Я отложил письмо. Жандармы? Частные сыщики? Этого мне ещё не хватало. Моя легенда про «сына купца» трещала по швам. Если начнут копать глубоко, выяснится, что никакого Воронова в Тобольске никогда не было. И тогда мне конец. Каторга за самозванство и подделку документов — это в лучшем случае.

Но сейчас важнее было другое. «Ждите удара. Скорого».

Утро выдалось таким, что дыхание застывало в воздухе ледяной крошкой, едва вырываясь из груди. Я вышел на крыльцо конторы и поежился. Тайга, ещё неделю назад горевшая багрянцем и золотом, теперь посерела, сжалась, словно готовясь к долгой, смертельной спячке. На лужах во дворе хрустел первый, пока ещё тонкий ледок, похожий на мутное бутылочное стекло.

Зима шла. На Урале она не приходит, она обрушивается.

Лагерь просыпался неохотно. Люди выходили из казарм, кутаясь в новые тулупы, хмуро поглядывали на низкое свинцовое небо. Я чувствовал их настроение кожей. Это был страх. Не перед Рябовым, не перед пулей — перед голодом и холодом. Для местного люда зима означала конец сезона. Золото мыть нельзя — вода стынет, песок смерзается в камень. Обычно в это время артели распускали, оставляя лишь сторожей, а работяги разбредались кто куда: кто на заводы, к домнам греться, кто в деревни, на печи лежать и лапу сосать до весны.

Но я не мог позволить себе распустить армию. Если люди уйдут — они не вернутся. Рябов перехватит, запугает или купит. А без людей я — труп.

— Игнат! Елизар! Архип! — крикнул я, спускаясь с крыльца. — И десятников ко мне. Живо.

Через пять минут мой «военный совет», усиленный кузнецом и старшими рабочих десятков, стоял в конторе. Теснота, запах махорки и немытых тел.

— Зима на пороге, — начал я без предисловий, глядя на карту, разложенную на столе. — Вода в ручье падает, скоро лёд встанет. Шлюз придётся остановить.

Послышался тяжёлый вздох Семёна.

— Вот и я о том, Андрей Петрович. Пора, значит, шабашить. Инструмент в масло, сами — по домам, у кого есть. А у кого нет… — он безнадёжно махнул рукой.

— Никто никуда не пойдёт, — отрезал я.

Тишина стала плотной, как вата. Мужики переглядывались.

— Это как же? — осторожно спросил Михей. — Зимой золота не берут. Земля — камень. Её и ломом не возьмёшь, не то что лопатой. Да и промывать как?

— А мы не будем брать верховое золото, — я ткнул пальцем в карту, в то место, где ручей впадал в обширную, заболоченную низину. — Мы пойдём вниз. Вглубь. Под болото.

Елизар нахмурился, опершись на посох.

— В болото? Зимой? Андрей Петрович, побойся Бога. Там же топь. Летом не сунешься, засосёт, а зимой промёрзнет так, что тверже камня будет. Гиблое место. Деды говорили — там кикиморы живут, золото стерегут.

— Кикиморы, говоришь? — я усмехнулся. — Ну, значит, подвинутся кикиморы. — Все засмеялись. — Слушайте меня внимательно. Летом там и правда не копнуть — вода сразу яму заливает. А вот зима нам в помощь. Мороз скуёт верхний слой, сделает крышу крепкую. А под ней, если с умом подойти, земля мягкая. Там, на глубине, самое богатое золото лежит. Веками с гор смывало, там оно и оседало, на плотике коренном.

— Да как ты её достанешь-то? — не выдержал Архип, разминая свои кузнечные ручищи. — Сказано же — мёрзлая земля. Кайло отскакивает, искры летят, а толку — чуть.

— Огнём достанем, Архип. Огнём.

Я взял уголёк и начал рисовать на чистом листе схему.

— Смотрите. Ставим сруб. Прямо на болоте, где наметим шахту. Невысокий, временный, из жердей и лапника, сверху землёй присыпаем. Чтобы тепло не уходило. Внутри разводим костёр. Большой, жаркий. Прогреваем землю за сутки. Она оттаивает на полметра-метр. Выбираем грунт. Снова жжём костёр. И так — пока до золотоносного слоя не дойдём.

Мужики смотрели на мой рисунок, как на китайскую грамоту. Скепсис был написан на лицах аршинными буквами.

— Пожоги… — протянул Елизар задумчиво. — Слыхал я про такое. Старики сказывали, в Сибири так колодцы били в мерзлоте. Но чтоб золото… Угарно это, Андрей Петрович. Дым, чад. Задохнутся люди в яме-то.

— Не задохнутся, если вентиляцию сделать. Трубу из бересты или жести. Тяга будет — дым вытянет. А породу будем поднимать бадьёй на вороте.

— А мыть где? — встрял Семён. — Ручей-то встанет.

— А для промывки мы построим тепляк. Большой сарай, утеплённый. Внутри — печь, котёл с водой. Будем греть снег, и в тепле, в корытах, промывать то, что из шахты поднимем. Не в промышленных масштабах, конечно, шлюз не запустишь. Но нам сейчас главное — самородки и богатый песок. А то, что останется уже летом промоем на нашем шлюзе.

Я обвёл их взглядом.

— Поймите, мужики. У нас нет выбора. Если мы сядем на жопу ровно и будем ждать весны — мы проедим всё, что заработали. И станем лёгкой добычей для Рябова. А если будем добывать зимой — у нас будут деньги. Будет еда. Будет оружие. Мы сохраним артель.

Игнат, молчавший всё это время, кивнул.

— Дело говорит командир. Солдат без дела — не солдат, а баба базарная. Разлагаться начнёт дисциплина. А тут и работа, и польза.

— Но это ж каторга… — пробормотал кто-то из десятников. — В дыму, в грязи, под землёй…

— А здесь что, курорт? — рявкнул я. — Или вы забыли, как на Рябова горбатились? Там лучше было? Я никого не держу. Кто хочет валить — валите. Рассчитаюсь в полной мере, как и обещал… Только весной назад не приму. А кто останется и поверит в мою науку — тот весной богачом станет. Потому что зимнее золото — оно самое тяжёлое.

Архип крякнул, хлопнул себя по коленям.

— А что… Интересно. С огнём работать — это по мне. Сделаем тепляк, Андрей Петрович. Печку я сварю из листов железных, что с рябовского прииска приволокли. Жару даст — чертям тошно станет.

Лёд тронулся. Скепсис ещё оставался, но появился интерес. Интерес к невозможному.

***

В тот же день мы начали подготовку. Я выбрал место на краю болота, где, по моим расчётам и чутью Елизара, русло древнего ручья делало поворот. Там, в кармане, должно было скопиться золото.

Работа закипела, но теперь она была другой. Злой, упрямой борьбы с наступающим холодом. Мы рубили жерди, таскали лапник, копали дёрн, пока земля ещё поддавалась лопате.

Пока часть мужиков ставили еще один сруб для проживания, я лично руководил постройкой первого «тепляка» над будущей шахтой. Это было сооружение неказистое, похожее на чум или юрту, только прямоугольное. Стены из двойного ряда жердей, между ними — земля и мох. Крыша — накат из брёвен, сверху — толстый слой лапника и снова земля. Дверь — тяжёлая, обитая войлоком, чтобы не пускать мороз.

Когда закончили, внутри было темно и сыро.

— Ну, с Богом, — сказал я и чиркнул огнивом.

Костёр, сложенный прямо на земле в центре тепляка, занялся неохотно, дымил. Но когда разгорелся, потянуло теплом. Дым, как я и рассчитывал, уходил в самодельную трубу, сделанную из бересты, обмазанной глиной.

— Греем сутки, — скомандовал я Семёну, которого назначил старшим на этом участке. — Дров не жалеть. Земля должна стать мягкой, как пух.

Сутки тянулись мучительно долго. Артельщики ходили вокруг тепляка, прислушивались, перешёптывались. Для них это было колдовство. Андрей Петрович опять чудит. Землю греет.

Через двадцать четыре часа мы открыли дверь. В лицо пахнуло жаром и запахом пареной земли. Я вошёл внутрь. Земля под кострищем парила. Я взял лом и ударил. Острие вошло в грунт по самую рукоять, мягко, с чавкающим звуком.

— Работает! — крикнул я. — Налетай, братцы! Выбирай грунт, пока тёплый!

Работа пошла. Тяжёлая, адская работа. В тепляке было жарко, как в бане, люди раздевались до пояса, пот лил ручьём, смешиваясь с грязью и копотью. Выбрав оттаявший слой, снова разводили огонь. Шахта уходила вниз медленно, метр за метром. Стенки крепили брёвнами — «венцами», чтобы не задавило плывуном.

На третий день, на глубине четырёх метров, кайло Михея звякнуло обо что-то твёрдое. Не о камень. Звук был другой. Глухой.

— Коренник! — заорал он из ямы. — До скалы дошли!

Я спустился вниз по сколоченной из жердей лестнице. Воздух здесь был спёртый, тяжёлый. На дне шурфа, в свете факела, блестела мокрая серая глина, перемешанная с галькой. Это были «пески» — тот самый слой, лежащий на скальном основании, где скапливается золото.

— Бадью давай! — скомандовал я наверх.

Мы набрали полную бадью этой грязи. Подняли наверх. Потащили во второй тепляк — промывочный, где Архип уже соорудил печь и грел воду в огромном чане.

Вся артель сгрудилась у дверей. Ждали.

Я сам взял лоток. Зачерпнул тёплой воды, начал мыть. Глина растворялась неохотно, вода мутнела. Я крутил лоток, сливал муть, снова доливал. Сердце стучало в рёбра. Если там пусто — мой авторитет рухнет. Меня поднимут на смех.

Осталась горсть чёрного шлиха. Я плеснул ещё воды, сделал последнее, аккуратное движение, смывая лёгкие песчинки.

На чёрном фоне, в углу лотка, ярко, вызывающе жёлто блеснула полоска. Не пыль. Не чешуйки. Зёрна. Крупные, с рисовое зерно, тяжёлые золотины.

— Есть! — выдохнул я и поднял лоток, показывая всем.

Тишина взорвалась криком. Мужики лезли смотреть, толкались, тыкали пальцами.

— Золото! Настоящее! Зимой!

— Ай да Петрович! Ай да голова!

Елизар подошёл, глянул на лоток, перекрестился.

— Против природы идёшь, Андрей Петрович. Но Господь, видать, попустил. Богатое золото. Жирное.

С этого дня жизнь в лагере изменилась. Скепсис испарился, сменившись золотой лихорадкой. Теперь мне не нужно было подгонять людей. Они сами рвались в шахту, спорили за очередь спускаться в забой. Мы заложили ещё два шурфа. Дым от труб тепляков поднимался над тайгой, как дым от деревни, которой здесь не должно было быть.

Мы добывали. Мы жили.

Глава 3

Вечер выдался на редкость тихим. Мороз, прихвативший тайгу за горло ещё с утра, к ночи окреп, выморозил из воздуха всю влагу, и звёзды над «Лисьим хвостом» горели ярко и зло, как глаза волков в зимнюю ночь. В такие вечера звук разносится далеко, каждый скрип снега под сапогом слышен за версту, поэтому дозорные на вышках не дремали, кутаясь в тулупы по самые носы.

Я собрал людей в большом срубе, который мы теперь использовали и как столовую, и как зал собраний. Теснота, жар от печи, запах распаренных тел, махорки и щей — всё это создавало атмосферу почти домашнего уюта, насколько он вообще возможен в артельском лагере посреди тайги.

На столе передо мной лежали весы. Те самые, аптекарские, с маленькими гирьками, которые я купил у аптекаря. Рядом — кожаный мешочек.

— Подходи, артель! — громко сказал я, и гул разговоров стих.

Люди потянулись к столу. В их глазах я видел то, ради чего они терпели холод, грязь, дым в тепляках и страх перед Рябовым. Надежду. Осязаемую, тяжёлую надежду.

— Семён! — вызвал я первого.

Семён, всё ещё придерживая больную руку, вышел вперёд.

— Отработал ты на совесть, хоть и калечный пока, — сказал я, отмеряя на весах золотой песок. — Вот твоя доля. И премия за то, что в тепляке не ныл, а дело делал.

Я ссыпал песок в маленький бумажный кулечек, скрученный из обрывка старой газеты (бумага здесь ценилась, но для такого дела не жалко). Семён взял её дрожащими пальцами, взвесил на ладони, и лицо его расплылось в щербатой улыбке.

— Благодарствую, Андрей Петрович. Век помнить буду.

— Егор! Михей! — Мужики подошли, я отвесил им золотого песка. Делал это нарочито медленно, чтоб все видели сам процесс. — Тебе, Михей, с учетом премиальных за самородок. — Он расплылся в улыбке и благодарностях. Остальные смотрели с уважением и некой толикой зависти. Но не злобно.

Очередь двигалась. Я не просто раздавал зарплату. Я укреплял фундамент своей власти. Золото — лучший цемент. Когда мужик чувствует тяжесть драгметалла в кармане, он перестаёт быть просто батраком. Он становится партнёром. Младшим, зависимым, но партнёром.

— А теперь, — я поднял руку, когда последний кулечек перекочевал в мозолистую ладонь, — слушайте внимательно. Завтра на рассвете обоз в город пойдёт.

По рядам пронёсся одобрительный гул. Город — это жизнь. Это табак, сахар, новые портянки, вести.

— Игнат старшим пойдёт. С ним Фома — дорогу покажет, чтоб на рябовские посты не нарваться. И двое волков для охраны.

Я кивнул Игнату, который стоял у двери, скрестив руки на груди. Он был спокоен, как скала.

— Задача у них простая, но важная. Закупить всё, что нам на зиму нужно. Муку, крупу, соль, порох. Инструмент новый — пилы, топоры, гвозди. Игнат список составил, но если кому что лично надо — подходите к нему после собрания, деньги давайте, он привезёт. Табаку там или сапоги новые.

Мужики оживились. Начали переговариваться, считать мелочь.

— Но главное, — я понизил голос, и все снова затихли, — Игнат повезёт наше золото. То, что мы намыли, и то, что с собой принесли. Он передаст его Степану Захаровичу. А тот превратит его в деньги и ресурсы для нашей войны.

Я достал из-под стола тяжёлый, обшитый кожей ящик. В нём лежали слитки. Не те, кустарные, что мы плавили в начале. А ровные, аккуратные бруски, отлитые Архипом в новых формах.

— Здесь наше будущее, мужики. Если обоз дойдёт — мы зиму переживём королями. Если нет… — я не стал договаривать. И так понятно.

— Дойдёт, командир, — глухо сказал Игнат. — Зубами грызть буду, а донесу.

— Знаю. Фома проведёт вас козьими тропами. Главное — в городе не светитесь. К Илье Гавриловичу сразу и к Степану. И назад. Не задерживайтесь.

Когда собрание закончилось и мужики, довольные, начали расходиться по нарам, обсуждая заказы, я отозвал Игната, Елизара и Архипа.

— Ну что, мастера, — сказал я, разворачивая на столе большой лист грубой обёрточной бумаги, на котором углем был набросан чертёж. — Золото мыть научились. Теперь надо научиться мыть его много. И быстро.

Они склонились над столом. Архип почесал в затылке, разглядывая мои каракули.

— Это что ж за зверь такой, Андрей Петрович? Вроде на бочку похож, а вроде и на мельницу…

— Это, Архип, называется бутара. Или, по-научному, барабанный грохот с промывочным шлюзом.

В XIX веке на Урале уже знали, что такое вашгерд и простые шлюзы. Но то, что я рисовал, было шагом вперёд. Не революция, но эволюция. Принцип, который использовался в моем времени на небольших артелях.

— Смотрите. Вот здесь — воронка. Сюда сыплем породу. Вода подаётся сверху, под напором. Всё это падает во вращающийся барабан. Барабан из железных прутьев или листа с дырками. Мелкое проваливается вниз, на шлюз, а крупные камни выкатываются с другого конца.

— А крутить кто будет? — спросил Елизар. — Лошадь?

— Можно и лошадь. А можно и водяное колесо приспособить, если на ручье поставить. Но пока зима — будем крутить вручную. Ворот приделаем — как на вентиляторе у горна. Один крутит, один сыпет, один воду льёт. Производительность вырастет раза в три по сравнению с лотком или простым вашгердом.

Архип прищурился, мысленно разбирая конструкцию на детали.

— Барабан… Это ж железо надо гнуть. И дырки бить. Много дырок.

— Вот этим ты и займёшься, пока Игнат в городе. Железо есть — листы с заброшенных приисков насобирали, притащили. Гвозди есть большие — из них пробойники сделаешь.

— А шлюз? — спросил Елизар. — Он у тебя тут хитрый какой-то. Ступеньками.

— Это, отец, трафареты. Рифли. Золото тяжёлое, оно на дно падает. А песок лёгкий, его водой уносит. Если сделать дно не гладким, а ребристым, да ещё сукно подстелить, да ещё коврики резиновые… тьфу, резины нет… войлок плотный положить, то мы даже самую мелкую пыль поймаем. Ту, что сейчас у нас с водой уходит.

Я видел, как в их глазах загорается понимание. Они были практиками. Им не нужны были формулы гидродинамики. Им нужно было объяснить на пальцах: тут крутится, тут льётся, тут оседает.

— Сделаем, — наконец сказал Архип. — Барабан я склепаю. Тяжело будет, но склепаю. Ось нужна крепкая.

— Ось возьмём от телеги, что сломалась, — подсказал Игнат. — Она калёная, выдержит.

— Добро. А деревяшки — это к Михею. Он плотник справный.

Следующие дни превратились в гонку изобретателей. Пока Игнат с обозом пробирался тайными тропами к городу, артельщики доставали породу в тепляках, мы в лагере творили технический прогресс из говна и палок. В буквальном смысле.

Архип, заняв один из тепляков под кузницу, гремел там с утра до ночи. Он рубил листовое железо зубилом, матерился, гнул его в кольца, клепал. Звук ударов металла о металл разносился по морозному воздуху, пугая ворон.

Я же работал с Михеем и Елизаром над деревянной частью. Нам нужно было создать раму, желоба и систему подачи воды. Самым сложным было объяснить принцип центробежной силы.

— Смотри, Михей, — я взял ведро с водой и начал крутить его на верёвке над головой. — Видишь? Вода не выливается. Её прижимает к дну. Так и в барабане. Порода будет прижиматься к стенкам, тереться, размываться. Мелочь вылетит в дырки, а камни очистятся и выкатятся.

Михей смотрел на меня с опаской, но кивал.

— Понял, Андрей Петрович. Сила, значит, такая.

Мы строили монстра. Он получался громоздким, неуклюжим, скрипучим. Но когда мы собрали его в большом тепляке, установили барабан на ось, подвели желоба на которые пока вручную будем лить воду… это было красиво. Грубой, промышленной красотой.

— Ну, запускай! — скомандовал я.

Дюжий мужик навалился на рукоятку ворота. Барабан, скрежеща и постанывая, начал вращаться. Архип, кряхтя, поднял бадью с оттаявшей породой и опрокинул её в приёмный бункер. Семён плеснул воды из ведра.

Грохот стоял невообразимый. Камни бились о железо, вода шумела, шестерни (деревянные, смазанные салом) скрипели. Грязь летела во все стороны.

Но внизу, под барабаном, на наклонный шлюз, устланный войлоком и перегороженный рейками, полилась ровная, серая жижа. Камни, чистые, отмытые до блеска, выкатывались с другого конца и падали в кучу.

— Стоп! — крикнул я через десять минут.

Мы остановили машину. Я подошёл к шлюзу, аккуратно поднял верхний трафарет. Под ним, на сером войлоке, жёлтой сыпью горело золото. Много золота. Куда больше, чем мы намывали лотками за то же время.

— Работает… — прошептал Архип, вытирая потное лицо грязной тряпкой. — Гляди-ка, работает, чертяка!

— Это бутара, Архип, — улыбнулся я. — Теперь у нас дело пойдёт. Если мы поставим таких три штуки… мы это болото за зиму вычерпаем до дна.

— Три? — ужаснулся кузнец. — Ты меня в гроб загонишь, Андрей Петрович.

— Загоню, — пообещал с улыбкой я. — Еще как загоню.

***

Через неделю вернулся Игнат.

Мы ждали его каждый день, вглядываясь в кромку леса. И вот, когда солнце уже клонилось к закату, дозорный на вышке дал сигнал.

Они выехали из леса не на телегах, а на санях — снега в тайге навалило уже по колено. Двое саней, гружённых так, что лошади шли шагом, проваливаясь в сугробы.

Я выбежал встречать. Игнат спрыгнул с передних саней, пожал мне руку. От него пахло морозом, городом и усталостью.

— Дошли, командир. Всё сделали.

— Золото?

— Сдал. Степан принял. Цена хорошая вышла, даже лучше, чем в прошлый раз. Степан говорит, в городе золотой голод, скупщики за каждый грамм дерутся. Не сезон.

Он кивнул на сани.

— Тут всё по списку. Мука, крупа, солонина. Пороху взяли пять пудов. Свинца. Инструмент — пилы, топоры. Вот, у тележников с санниками договорились — обменяли телеги на сани. К весне обещали старые поправить и обменять обратно. С доплатой небольшой, само-собой. И ещё…

Он хитро прищурился и откинул рогожу на вторых санях.

Там, среди мешков, лежал странный, укутанный в тряпки предмет. Длинный, тяжёлый.

— Что это?

— Подарок от Степана, — усмехнулся Игнат. — Говорит, случайно наткнулся. Какой-то офицер проигрался в пух и прах, продавал имущество.

Он размотал тряпки.

Я ахнул.

Это была подзорная труба. Морская, латунная, в кожаном футляре. Вещь дорогая и редкая в этих краях.

Мы занесли всё в контору. Мужики разгружали сани, радуясь новой провизии, одежде и табаку. А я, заперев дверь, вскрыл письмо Степана.

Новости были тревожные.

«Андрей Петрович!

Комиссия фон Бюлова работает, и работает жёстко. Аникеева отстранили от должности, он под домашним арестом. Но Рябов… Рябов исчез. Его нет в городе. Дом его закрыт, прислуга распущена. Ходят слухи, что он подался в бега. Но мои люди говорят другое. Его видели на заимке у староверов-беспоповцев, в верховьях Вишеры. И с ним были люди. Много людей. Не городские, не местные. Пришлые. Похожи на казаков, но без формы.

Есть мнение, что он собирает ватагу. Не для того, чтобы судиться. А для того, чтобы воевать. Он понял, что законом нас не взять. И теперь он пойдёт ва-банк.

Будьте готовы. Удар будет не зимой. Зимой в тайге воевать трудно. Он ударит по весне, как только реки вскроются.

Ваш С. З.»

Я отложил письмо.

Это меняло многое.

— Что там, командир? — спросил Игнат, видя моё лицо.

— Рябов собирает армию, — тихо сказал я. — И у нас есть время до весны.

Зима обещала быть жаркой.

Зима на Урале — это не просто время года. Это осадное положение. Тайга замирает, укрытая белым саваном,. Рябов затих, зализывая раны где-то в своих берлогах, но я знал: это обманчивая тишина. Как затишье перед лавиной.

Мы научились добывать золото из-под мёрзлой корки болота, мы построили бутару, которая перемалывала породу с жадностью голодного зверя. У нас была еда, тепло и оружие. Казалось бы, сиди, копи силы, жди весны и неизбежной атаки. Но сидеть я не мог. Мозг, привыкший к темпу двадцать первого века, требовал действия.

Рябов придёт весной. Это факт. Он придёт когда вскроются реки с армией наёмников. Это угроза. Но была и другая сторона медали. Если мы выживем, если отобьёмся — что дальше? Мы так и будем сидеть на одном пятачке «Лисьего хвоста», выжимая его досуха?

— Знание — это не только сила, Игнат. Это деньги. Большие деньги, — сказал я однажды вечером, когда за окном выла вьюга, а в нашей конторе трещали поленья в печи.

Игнат сидел напротив, чистя шомполом ствол штуцера. Это занятие успокаивало его, как перебирание чёток.

— Ты о чём, командир? Книжки читать будем?

— Будем. Но не романы. Мы будем читать землю.

Я разложил на столе карту. Не ту, тактическую, с секторами обстрела, а другую — большую, склеенную из нескольких листов, где Елизар по моей просьбе отметил все известные ему ручьи, скалы и старые выработки.

— Смотри. Вот наш участок. Вот прииски Рябова. А вот здесь, — я обвёл рукой огромное белое пятно между ними, — пустота. Ничья земля. Казённая. Дикая.

— Там пусто, — пожал плечами Игнат. — Старатели ходили, ничего не нашли. Болота да скалы.

— Старатели ходили на удачу. Ткнул лопатой — повезло, не ткнул — ушёл. Это метод слепого котёнка. А мы будем действовать как хирурги.

Я достал из ящика коллекцию камней, которую собирал последние недели, копаясь в отвалах и шурфах. Кварц молочно-белый, кварц дымчатый, куски породы с вкраплениями пирита — «золота дураков», тяжёлые куски гранита.

— С завтрашнего дня, Игнат, ты, Фома и ещё двое смышлёных парней — скажем, Петруха и тот молодой из новеньких, Ванька, — поступаете в моё личное распоряжение. На полдня. Бубнить теорию не буду, будем учиться видеть.

— Видеть что?

— Кости земли, Игнат. Мы будем искать не золото. Мы будем искать то, что на него указывает.

На следующий день мы вышли на лыжах, которые еще в начале зимы сделал Михей. Снег был глубокий, рыхлый, идти было тяжело, но морозный воздух бодрил. Я повёл их не к шурфам, а к скальным обнажениям у реки, где ветер сдул снег, оголив каменные рёбра.

— Вот, смотрите, — я счистил рукавицей иней с шершавого камня. — Что видите?

— Камень и камень, — буркнул Петруха, переминаясь с ноги на ногу. — Серый.

— А ты приглядись. Видишь эту жилу? Белую, как молоко?

— Ну, вижу.

— Это кварц. Золото любит кварц. Оно часто живёт вместе с ним. Но не во всяком кварце есть золото. Если кварц чистый, белый, стекловидный — он, скорее всего, пустой. А вот если он рыжеватый, ноздреватый, будто ржавчиной побитый, или если в нём есть серые кубики пирита — вот тут, братцы, надо делать стойку, как гончая на зайца.

Я достал молоток — с острым клювом, который мне выковал Архип по моему эскизу. Ударил по жиле. Осколки брызнули в стороны. Я поднял один, послюнявил, чтобы лучше была видна структура.

— Видите эти мелкие кубики? Это сульфиды. Они разрушаются от воды и воздуха, освобождая золото. Если найдёте такое место, где кварц крошится в пальцах и весь в ржавых пятнах — там, внизу, в россыпи, будет богато.

Игнат слушал внимательно, его цепкий взгляд скользил по скале. Он был военным. Для него это была разведка. Только вместо вражеских позиций мы искали позиции природы.

— Значит, мы ищем признаки? — уточнил он. — Как сломанная ветка в лесу говорит о том, что прошёл зверь?

— Именно. Геология — это следопытство. Река не течёт как попало. Она размывает породу, тащит её вниз. Тяжёлое падает сразу, лёгкое несёт дальше. Если мы найдём коренную жилу здесь, на верху, то внизу, в русле, будет россыпь. И наоборот — если в ручье нашли золото, но оно острое, с неровными краями, не обкатанное — значит, жила где-то совсем рядом, выше по склону. А если чешуйки плоские, гладкие, как блинчики — значит, тащило их издалека.

Мы бродили до темноты. Я учил их рисовать кроки — схематичные карты местности, отмечая не просто «кривая сосна», а «выход серых сланцев» или «кварцевая жила, простирание на северо-запад».

— Зачем нам это, Андрей Петрович? — спросил как-то вечером Фома, когда мы сидели в конторе и наносили данные на общую карту. — Мы же и так на золоте сидим. Вон, бутара работает, шурфы бьём. Куда нам больше?

Я посмотрел на парня. Он был сыном тайги, жил одним днём. Поймал белку — сыт. Не поймал — голоден.

— Затем, Фома, что война выигрывается не только пулями. Рябов думает, что он хозяин тайги. Но он знает только те места, которые ему показали старые карты или случайные находки. Он слеп. А мы будем зрячими.

Я ткнул карандашом в карту.

— Вот здесь, в десяти верстах выше по течению, приток впадает в Безымянный ручей. По рельефу — идеальная ловушка для золота. Узкое ущелье, потом расширение. Там скорость воды падает, и всё, что она несла, должно осесть. Если мы сейчас, зимой, проведём там разведку, возьмём пробы и убедимся, что там есть металл…

— То что? — спросил Игнат.

— То Степан в городе подаст прошение на этот участок. Тихо, без шума. Застолбит его за нами. За копейки, как за «пустопорожнюю землю». И тот участок будет наш. По бумагам и со всеми правами на него.

В глазах Игната мелькнуло понимание.

— Хитро.

Работа пошла системная. Я разбил своих «геологов» на пары. Они уходили на лыжах утром, брали пробы грунта из береговых обрывов, скалывали образцы породы. Вечером они возвращались, обмороженные, усталые, но гордые, и вываливали на стол мешочки с камнями и землёй, помеченные где и на каком участке их взяли.

— Вот, Андрей Петрович, глянь, — Петруха высыпал горсть серой крошки. — С Чёрного распадка. Там скала голая торчит, вся в трещинах, и в них вот эта дрянь набита.

Я взял лупу. Под стеклом серая крошка ожила. Среди кварцевых обломков тускло поблёскивали крошечные, с игольное ушко, золотины. Не обкатанные. Острые.

— Жильное, — выдохнул я. — Петруха, ты, кажись, коренное месторождение нащупал.

— Да ну? — он расплылся в улыбке.

— Точно тебе говорю. Это не россыпь, это сама жила разрушается. Если там копнуть поглубже…

Мы наносили эти точки на карту. Карта оживала. Белые пятна заполнялись пометками, линиями, значками. Я видел структуру недр, скрытую под снегом. Я видел древние русла рек, которые текли здесь миллионы лет назад. Я видел разломы, где магма вырывалась наружу, неся с собой металлы.

Это было чувство, сравнимое с наркотиком. Я чувствовал себя рентгеном, просвечивающим землю.

Но была и другая цель у этих походов. Дисциплина и тренировка. Мои люди учились ходить по лесу тихо, наблюдать, ориентироваться. Они привыкали к зимней тайге, переставали бояться её пустоты. Они становились не просто работягами с ружьями, а настоящими егерями.

Однажды, вернувшись из такого рейда, Игнат зашёл ко мне, плотно прикрыв дверь.

— Командир, есть разговор. Не про камни.

— Выкладывай.

— Мы когда на Дальний ручей ходили, пробы брать… наткнулись на следы. Лыжня. Свежая. Дня два ей, не больше.

Я напрягся.

— Чья? Охотники?

— Не похоже. Охотник ходит петлями, зверя тропит. А эти шли прямо. Группа, человек пять. Шли тяжело, гружёные. И шли они, Андрей Петрович, не к нам. А в обход. К верховьям реки. Туда, где Рябов, по слухам, ватагу собирает.

Я подошёл к карте. Верховья реки. Там, где горы сходятся, образуя узкие ворота.

— Разведка? — спросил я.

— Или снабжение. Или гонцы. Но ходят они уверенно. Знают места.

— Значит, Рябов не спит. Готовится.

— Готовится, — кивнул Игнат. — И мы готовимся. Только он думает, что мы тут кротовьим трудом заняты, в земле роемся. А мы карту рисуем.

— Покажи на карте, где следы видел.

Игнат провёл пальцем.

— Вот здесь пересекли. И ушли на северо-восток.

Я смотрел на линию, которую прочертил его палец. Она проходила через узкое ущелье, которое мы ещё не обследовали.

— Игнат, — медленно сказал я. — А ведь это идеальное место для наблюдательного пункта. Высота, обзор на долину реки. Если они там ходят, значит, считают эту тропу безопасной.

— Хочешь секрет поставить?

— Хочу. Но не просто секрет. Мы сделаем там схрон. Запасной. С едой, патронами. И будем держать там человека. Сменяемого. Чтобы он видел всё, что движется к Рябову и от него.

— Это далеко, командир. День ходу.

— Зато мы будем знать, когда он двинется к нам. Мы увидим их за два дня до того, как они появятся здесь. Два дня, Игнат. Это вечность на войне.

Мы продолжали нашу геологическую разведку. Каждый новый образец, каждая новая отметка на карте были маленькой победой. Мы отвоёвывали у Рябова будущее. Он хотел забрать у нас золото, которое мы уже добыли. А мы забирали у него золото, о котором он даже не знал.

К концу февраля у меня была карта, которая стоила дороже, чем все слитки в моём сундуке. На ней были отмечены три потенциально богатых россыпи и одно возможное коренное месторождение. И все они находились на землях, которые формально были ничьими.

— Готовь письмо Степану, — сказал я однажды утром, сворачивая карту в тубус из бересты. — Пусть подаёт заявки. На «Медвежий холм», на «Черный распадок» и на «Кривой ключ».

— А деньги? — спросил Елизар, который теперь заведовал нашей хозяйственной частью. — Пошлины платить надо.

— Денег дадим. Не скупись. Пусть платит вперёд, пусть даёт взятки писарям, чтобы оформили вчерашним числом. Эти бумаги должны быть у нас до ледохода.

Когда Фома с пакетом и золотом ушёл в город, я вышел на улицу. Солнце уже пригревало не по-весеннему, конечно — морозы ещё трещали. Снег искрился, слепил глаза.

Я посмотрел на вышки, на дымы над тепляками, на своих людей, которые деловито сновали по лагерю. Мы пережили зиму. Мы стали сильнее.

— Ну что, Гаврила Никитич, — прошептал я, глядя на север, туда, где за перевалами копилась вражеская сила. — Посмотрим, кто кого переиграет.

Глава 4

Тайга вокруг нас перестала быть белой. Она была чёрной.

Если смотреть с высоты птичьего полёта — а я часто представлял себе этот вид, стоя на краю обрыва — наш лагерь, наверное, напоминал гноящуюся рану на чистом теле зимнего леса. Или вход в преисподнюю, который по недосмотру открыли не в пустыне, а посреди сугробов.

Столбы жирного, тяжёлого дыма поднимались к небу круглосуточно. Снег в радиусе полукилометра был покрыт слоем сажи и копоти, превратившись в грязное, серое месиво. Пахло не хвоей и морозной свежестью, а гарью, паленой землёй и мокрым войлоком.

Это была моя преисподняя. И я был её главным чертом.

— Ещё дров! — заорал я, перекрикивая треск пламени. — Семён, не спи! Жар уходит!

Мы стояли у края шурфа номер три. Это была уже не просто яма, а полноценная шахта, уходящая вниз метра на четыре. Сверху, над срубом, мы соорудили временный навес из жердей и лапника, присыпав его снегом, чтобы хоть как-то держать тепло. Но мороз давил под тридцать, и тепло выдувало мгновенно, стоило только огню ослабнуть.

Семён, кашляя от едкого дыма, подтащил к краю ямы охапку сушняка и скинул её вниз. Оттуда, из глубины, пахнуло жаром, как из открытой печи крематория.

— Хватит! — крикнул снизу Михей. Его голос звучал глухо, будто из бочки. — И так дышать нечем! Сейчас угорим к чертям собачьим!

— Не угорите! — рявкнул я в ответ, хотя сам чувствовал, как першит в горле. — Труба тянет?

— Тянет! — отозвался Михей. — Да только дым быстрее!

— Вылезай! Смена!

Из ямы показалась голова Михея, повязанная мокрой тряпкой. Лицо — чёрное, только белки глаз сверкают да зубы в оскале. Он выбрался наверх, тяжело дыша, и тут же упал на кучу лапника, жадно глотая ледяной воздух. От его тулупа валил пар.

Следом за ним вылез Ванька, молодой парень из новеньких. Его шатало.

Я подскочил к нему, схватил за подбородок, заглянул в глаза. Зрачки расширены, губы синеватые.

— Гипоксия, мать твою… — пробормотал я по-русски из двадцать первого века, а вслух скомандовал: — Игнат! Этого — в казарму, отпаивать сбитнем! И пусть на воздух не лезет час! Угар хватанул.

— Понял, командир, — Игнат подхватил парня под мышки и поволок к жилым срубам.

Работа шла адская. Мы дрались за каждый сантиметр глубины. Технология была примитивной до безобразия и эффективной до жестокости. На дне шурфа разводили костёр. Жгли его часов шесть-восемь, накрыв яму щитами, чтобы жар шёл вниз, в землю. Потом, когда угли прогорали, спускалась бригада. Выгребали золу, долбили оттаявшую на штык-два землю, грузили в бадьи, поднимали наверх. И снова закладывали дрова.

Цикл за циклом. Сутки за сутками.

Земля сопротивлялась. Мерзлота здесь была каменной. Она звенела под кайлом, отстреливалась ледяными осколками, норовила схватиться обратно, стоило только зазеваться. Но мы её грызли. Огнём и железом.

Я подошёл к бадье, которую только что подняли. Жирная, чёрная грязь, перемешанная с галькой и пеплом. Она парила на морозе.

— В тепляк её! Живо, пока не схватилась! — скомандовал я.

Двое мужиков подхватили бадью на шестах и потащили к большому, приземистому строению, похожему на курган. Это был наш промывочный цех. Наша гордость и наша каторга.

Я нырнул следом за ними, откинув тяжёлый войлочный полог.

Внутри было темно, сыро и жарко, как в турецкой бане. Посредине, на кирпичном основании, стояла огромная железная печь, сваренная Архипом из листов металла. Она гудела, раскалившись докрасна. На ней стоял чан с водой, которая постоянно кипела, наполняя помещение густым паром.

В углу, скрипя и грохоча, вращалась бутара. Один из мужиков, голый по пояс, блестящий от пота, крутил ворот. Мышцы перекатывались под грязной кожей.

— Давай, родимая! — кряхтел Архип, опрокидывая бадью с породой в приёмный бункер.

Грохот камней по железу на секунду заглушил всё. Семён, стоявший на подаче воды, плеснул кипятком из ковша. Грязь, шипя, потекла внутрь барабана.

Я подошёл к нижнему концу шлюза. Здесь, в свете масляных ламп, происходило главное таинство. Серая жижа стекала по наклонному желобу, перекатываясь через деревянные порожки-трафареты. Под ними лежал грубый войлок.

Я смотрел на поток, как заворожённый. Это была не просто грязь. Это были деньги. Это были винтовки. Это была жизнь.

— Стоп машина! — крикнул я, когда бадья опустела.

Ворот замер. Вода стекла. Я аккуратно поддел пальцами верхний трафарет. Под ним, на серой шерсти войлока, лежала тяжёлая, жёлтая сыпь.

— Есть контакт, — выдохнул я.

Архип вытер пот со лба тыльной стороной ладони, оставив грязную полосу.

— Богато идёт, Андрей Петрович. Жирно. Не зря землю палим.

— Не зря, Архип. Ой не зря. Вынимай.

Процесс съёма золота был священнодействием. Войлок аккуратно вынимали, полоскали в бочке с чистой водой, выбивали каждую песчинку. Полученный концентрат я забирал лично. Никому не доверял.

Я вышел из тепляка, сжимая в руке тяжёлый кожаный кисет с дневным намывом. Мороз ударил в лицо, мгновенно высушивая пот. Контраст температур был таким, что голова закружилась.

На улице уже темнело. Костры у шурфов горели ярче, отбрасывая длинные, пляшущие тени на грязный снег. Люди двигались в этом мареве, как демоны. Грязные, уставшие, злые.

Я видел, что они на пределе.

Гонка с зимой выматывала. Мы спали по четыре-пять часов. Ели на ходу. Мышцы болели постоянно, руки были сбиты в кровь, ожоги и обморожения стали привычным делом. Но никто не роптал вслух. Золото, которое я каждый вечер взвешивал у всех на глазах, действовало лучше любого кнута.

Они видели результат. Они понимали: то, что мы делаем — невозможно. Никто на Урале не мыл золото зимой. Никто. А мы мыли. Мы ломали систему. И это чувство собственной исключительности, смешанное с жадностью, держало артель в кулаке крепче любой дисциплины.

Я дошёл до конторы, запер дверь на засов. Зажёг свечу. Высыпал содержимое кисета на весы.

Двести тридцать граммов. За один день.

Я сел на стул, чувствуя, как гудят ноги. Почти четверть килограмма. В переводе на деньги того времени — это состояние. За неделю мы доставали столько, сколько иная старательская артель не брала за сезон.

Зимнее золото и правда оказалось тяжёлым. Мы вскрыли то самое древнее русло, о котором говорил Елизар. Там, под коркой мерзлоты и торфа, лежали пески такой концентрации, что у меня перехватывало дыхание.

В дверь постучали. Условный стук — три коротких, один длинный.

— Войди.

На пороге появился Елизар. Старик выглядел уставшим, его борода была в саже, но глаза горели ясным, спокойным светом.

— Ну как, Андрей Петрович? — кивнул он на весы.

— Бог милует, отец. Гребём лопатой, — улыбнулся я.

Елизар присел на лавку, прислонил посох к стене.

— Люди устали, Андрей. Сильно устали. Семён сегодня чуть в шурф не свалился, ноги не держат. А у Васьки-плотника кашель нехороший, грудной.

Я нахмурился. Этого я боялся. Простуда, болезнь легких — спутники горняков. А в наших условиях, с дымом и перепадами температур, это вопрос времени.

— Ваську — в отдельную комнату. Пусть отлежится пару дней, попьёт жир барсучий. На работы не выпускать. Сделай ему точно такой же отвар, как внучке твоей делал — пусть дышит им три раза в день.

— Хорошо. А кем заменить его? — тихо спросил Елизар. — Нас и так в обрез.

— Перекинь кого-нибудь с заготовки дров.

— Ладно, разберусь, — кивнул старик. — Но я о другом, Андрей. Злоба в людях копится. Не на тебя, не на работу. На жизнь такую собачью. Они как звери стали. Едят, спят, копают. Души черствеют.

— Здесь не монастырь, Елизар. Здесь война. На войне души не спасают, на войне тушки берегут.

— И всё же… — он пожевал губами. — Надо бы им… отдушину. Праздник какой, что ли. Или хоть баню по-человечески истопить, с вениками, с квасом. А то сорвутся. Перегрызут друг друга.

Я посмотрел на него. Он был прав. Я, увлечённый погоней за граммами и килограммами, забыл о психологии. Я превратил их в машины, но они оставались людьми.

— Завтра воскресенье? — спросил я.

— Завтра.

— Объявляй выходной. Полный. Шурфы только на прогрев поставить, дежурных оставить минимум. Остальным — баня, двойная пайка мяса, и… — я полез в сундук, достал бутыль мутной, крепкой самогонки, которую мы купили в городе. — И вот это. По чарке каждому. Но только по одной! Чтобы без пьяного дебоша.

Елизар улыбнулся в бороду.

— Добро, Андрей Петрович. Это ты правильно. Людям выдохнуть надо.

— И ещё, отец. Собери вечером всех в большом срубе. Почитаешь им. Не проповедь, а просто… из Писания что-нибудь. Про терпение. Про исход из Египта. Им сейчас нужно знать, что они идут к Земле Обетованной, а не просто грязь месят.

— Сделаю.

Утро началось не с привычного матерного рева десятников и лязга лопат, а с тишины. Звенящей, морозной тишины.

Я вышел на крыльцо сруба, когда солнце только-только позолотило верхушки елей. Мороз стоял такой, что дым из труб тепляков поднимался строго вертикально, словно белые колонны, подпирающие небо.

Артель копошилась на улице. Хмурые, сонные, в натянутых наспех тулупах. Они переминались с ноги на ногу, скрипя снегом, и косились на меня с опаской. Елизар вчера вечером читал им про исход евреев из Египта, про терпение и манну небесную. Читал хорошо, с чувством, мужики слушали, разинув рты, но утром магия слова выветрилась, уступив место суровой реальности: сейчас снова работать в дымных ямах, в грязи и холоде.

— Ну что, православные, — громко сказал я, оглядывая строй. — Как спалось?

— Да как спалось… — буркнул Семён, кутаясь в воротник. — В тепле и уюте. Только вот работать пора, Андрей Петрович. Чего зря морозиться?

— Работать, говоришь? — я усмехнулся. — А вот хрен тебе, Семён, а не работать.

По рядам прошел недоуменный шепоток. Игнат, стоявший рядом со мной, хмыкнул в усы, но промолчал — он знал план.

— Сегодня, — я повысил голос, — кирки в сторону. Лопаты — в сарай. Сегодня у нас, братцы, банный день. Выходной.

Тишина стала еще плотнее. Они не верили. Для них, привыкших пахать, слово «выходной» звучало как ругательство или издевка.

— Что, оглохли? — рявкнул я весело. — Сказано — выходной! Баню топите, говорю. Марфа на кухне уже стряпней занимается… солонины наварила так, что ложка стоит. Сегодня жрем, моемся, вшей гоняем и спим.

— А шурфы? — подал голос Архип-кузнец, почесывая огромной пятерней затылок. — Земля-то остынет. Схватится за день, потом неделю долбить будем.

— А шурфы мы не бросим, — кивнул я. — Договоримся так: дежурных назначать не буду. Мы же артель, а не каторга. Каждый по совести. Проходил мимо — кинул охапку дров, посмотрел, чтоб горело ровно. Справимся?

— Справимся! — гаркнул Михей, первым осознав счастье. — Да мы за такой расклад, Андрей Петрович, зубами дрова грызть будем!

— Вот и добро. А для сугреву души… Елизар!

Старовер выступил вперед. В руках он держал ту самую пузатую бутыль мутного стекла, которую я вручил ему вчера. Он поднял её, как священную чашу, и солнце сыграло на мутной жидкости веселым бликом.

— Лекарство, — степенно произнес Елизар. — От хвори душевной и телесной. По чарке каждому. Но токмо после бани!

Строй взорвался. Гул, свист, смех. Угрюмые, серые лица вдруг ожили, на них проступили улыбки — щербатые, кривые, но настоящие. Напряжение, копившееся неделями, лопнуло, как перетянутая струна.

— Ну, барин! Ну, удружил! — Семён сорвал шапку и ударил ею о колено. — А я уж думал, сдохну сегодня в той яме!

— Не сдохнешь, — пообещал я. — Тебе еще внуков нянчить. Всё, разойдись! Первая десятка — баню топить, остальные — дрова колоть и воду таскать!

***

Баня была нашей гордостью. Срубленная на скорую руку, проконопаченная мхом, она стояла на берегу ручья, наполовину врытая в землю. Топилась она по-черному, и когда я вошел внутрь, там стоял такой густой, плотный дух березового веника, дымка и распаренного дерева, что хоть топор вешай.

Внутри был ад. В хорошем смысле.

На полке, в клубах пара, ворочались голые тела. Архип, похожий на медведя, которого ошпарили кипятком, охаживал веником Семёна. Тот орал благим матом, но не уходил, подставляя спину под хлесткие удары.

— Поддай, Михей! — ревел Архип. — Мало жару! Кости ломит, выгнать хворь надо!

Михей плеснул на раскаленные камни ковш воды с настоем мяты и пихты. Камни шикнули, выстрелив облаком невидимого, яростного пара. Уши свернулись в трубочку.

Я сидел чуть ниже на скамье, намыливаясь поташом, и чувствовал, как с меня сходит не просто грязь. Сходила усталость. Сходил страх. Сходила ответственность, которая давила на плечи пудовым грузом каждый день.

Здесь, в этом полумраке, среди голых, потных, красных мужиков, не было командиров и подчиненных. Были просто люди. Живые, настоящие.

— Эх, хорошо! — выдохнул Игнат, сползая с полка. — Как заново родился.

— А то! — Архип слез следом, отдуваясь. — Андрей Петрович, а правда, что в городе бани каменные? И вода сама в трубы течет?

— Правда, Архип.

— Скукота, — вынес вердикт кузнец. — Ни духа, ни жару. То ли дело у нас! Ну что, мужики, в снег?

— В снег! — подхватили остальные.

Дверь распахнулась, и ватага голых, дымящихся на морозе мужиков с диким улюлюканьем высыпала на берег ручья.

— А-а-а! — заорал Семён, плюхаясь в сугроб.

Снег зашипел, соприкасаясь с раскаленными телами. Я прыгнул следом. Тысячи ледяных иголок вонзились в кожу, сердце ухнуло куда-то в пятки, перехватило дыхание. Но через секунду по телу разлился такой жар, такая дикая, первобытная энергия, что захотелось перевернуть горы.

Мы растерлись снегом, красные как раки, хохочущие, живые, и бросились обратно в спасительное тепло предбанника.

Там уже ждал Елизар. На столе, застеленном чистой тряпицей, стояла бутыль, нарезанное ломтями сало, лук и черный хлеб.

— С легким паром, работнички, — улыбнулся старик.

Он разливал сам. Строго по одной кружке. Самогон был мутный, пах сивухой и хлебом, но шел на удивление мягко, разливаясь внутри теплым маслянистым шаром.

— Будем, — коротко сказал я, поднимая кружку. — За то, что живы. И за то, что победим.

— Будем! — рявкнули мужики.

Выпили. Крякнули. Захрустели луком.

Алкоголь ударил в голову почти мгновенно — на распаренное тело много не надо. Но это был не тот пьяный угар, от которого тянет на подвиги или драку. Это была добрая, ленивая расслабленность. Языки развязались.

— А я вот помню, под Парижем дело было, — начал травить байку Игнат, закусывая салом. — Зашли мы в деревню одну, а там вино — в бочках, как у нас квас. И бабы… ух, чертовки! Глазами стреляют, лопочут чего-то по-своему…

— Да брешешь ты, дядь Игнат, — лениво отмахнулся молодой Ванька. — Какие бабы? Тебя ж, поди, и не пускали к ним.

— Это меня-то? — Игнат притворно возмутился. — Да я, щенок, тогда усы крутил так, что мадамки сами в обморок падали!

Хохот сотряс бревенчатые стены. Смеялись легко, до слез. Архип рассказывал, как ковал то самое ядро, на котором Мюнхгаузен летал (врал, конечно, но красиво врал). Михей вспоминал, как они с братом медведя в берлоге будили, а тот оказался не медведем, а беглым каторжником, который там от зимы прятался.

После бани был обед. Марфа с Татьяной (из семьи, что беглецами были) постарались на славу. Щи были густые, наваристые, с огромными кусками мяса. Каша гречневая с салом. Чай с травами.

Ели молча, основательно, выскребая миски хлебными корками до блеска.

Весь остаток дня лагерь жил в ленивом, сонном ритме. Кто-то спал, завалившись на лавку. Кто-то чинил одежду, неспешно работая иголкой. Кто-то просто сидел у печки, глядя на огонь.

Шурфы не остыли. Мужики сами, без понуканий, по очереди ходили к ямам.

Вечером я вышел проверить посты. Небо было чистым, усыпанным звездами так густо, что казалось — протяни руку и зачерпнешь горсть. Мороз крепчал, деревья трещали от холода, стреляя, как ружья.

У ворот стоял Игнат. Он не пил больше той единственной чарки. Стоял, опираясь на штуцер, и смотрел в темноту.

— Тихо? — спросил я, подходя.

— Тихо, командир. Зверьё только ходит. Волки выли недавно, далеко, у Чёрного распадка.

— Пусть воют. Главное, чтоб двуногие волки не лезли.

Игнат помолчал, потом повернулся ко мне.

— Спасибо тебе, Андрей Петрович.

— За что? За баню?

— За то, что людьми нас считаешь. Мужик — он ведь как лошадь. Его гнать можно долго, он терпеливый. Но если только кнутом — он либо сдохнет, либо взбесится и телегу разнесет. А ты… ты овса дал. И холку почесал. Это не забывается.

Я посмотрел на звезды.

— Мы в одной упряжке, Игнат. Если телега разлетится — нам всем конец.

— Это верно. Теперь до весны дотянем. Зуб даю.

— Иди грейся. Моя очередь стоять.

Игнат хотел возразить, но посмотрел мне в глаза и кивнул.

— Добро. Но через два часа сменю. Нечего командиру на морозе торчать.

Он ушел в тепло сруба, а я остался один на один с тайгой. Холод пробирал даже сквозь тулуп, но внутри было тепло. Этот день, этот простой день без войны и работы, дал мне больше уверенности в завтрашнем дне, чем все килограммы золота в моем сундуке.

Внезапно краем глаза я заметил движение. Там, у кромки леса, где начиналась тропа к дальнему шурфу. Тень.

Я напрягся. Дозорные? Нет, дозорные на вышках. А это…

Тень отделилась от дерева и метнулась к поленнице дров. Движения были быстрыми, крадущимися. Не походка рабочего, идущего отлить. Это была походка хищника. Или разведчика.

Я положил руку на револьвер — тот самый, капсюльный, купленный у Гюнтера. Я слегка сместился, прижался к частоколу.

Тень была уже у стены кузницы. Человек. Одет в белое — маскхалат? Нет, просто вывернутый наизнанку тулуп. Умный. На снегу почти не видно.

Он присел у окна кузницы, заглядывая внутрь.

Чужой.

В лагере двадцать пять человек. Я знаю походку каждого. Я знаю каждую заплатку на их одежде. Этот был чужой.

Как он прошёл мимо постов? Фома на вышке спит? Или…

Холодок пробежал по спине. Если сняли часовых…

Я взвёл курок. Щелчок прозвучал в тишине, как выстрел.

Тень у кузницы замерла. Человек медленно повернул голову в мою сторону. Расстояние — метров тридцать. Для револьвера далековато, но попасть можно.

— Стой! — крикнул я.

Человек не стал ждать. Он рванул с места с невероятной скоростью, зигзагами уходя к лесу.

Я выстрелил. Раз, второй. Пули взбили снежные фонтанчики рядом с бегущим. Он нырнул за поленницу, перекатился и исчез в темноте деревьев.

Лагерь взорвался мгновенно. Игнат выскочил из казармы в одних подштанниках, с винтовкой наперевес. За ним посыпались «волки».

— Тревога! — заорал я во всю глотку. — В ружьё!

— Что? Где? — рявкнул Игнат.

— Чужой! У кузницы был! Ушёл в лес! — я махнул рукой в сторону просеки. — Проверь часовых! Быстро!

Игнат, не задавая вопросов, бросился к ближайшей вышке.

Я побежал к месту, где видел чужака. Следы. Глубокие, чёткие отпечатки на свежем снегу. Валенки. Но подшитые кожей. Не наши.

Через минуту вернулся Игнат. Лицо бледное, губы сжаты в нитку.

— Фома… — выдохнул он.

— Убит?

— Жив. Но вырублен. Удар по затылку. Профессионально.

— А второй пост?

— Там чисто. Никого не видели.

Я выругался. Профессионал. Одиночка. Прошёл сквозь нашу оборону, как нож сквозь масло. Разведал. И ушёл.

— Он был один? — спросил подошедший Елизар, кутаясь в армяк.

— Следы одни, — я посветил факелом на снег. — Уходил на лыжах. Вон там, за поленницей, лыжню видно. Пришёл пешком, чтобы не шуметь, лыжи спрятал.

— Кто это, Андрей Петрович? Рябовский?

Я покачал головой.

— Не похоже. Рябовские — бандиты, нахрапом берут. А этот… этот смотрел. Он не поджигал, не крал. Он изучал. Смотрел, что мы делаем. Как куём, как моем.

Я вспомнил письмо Степана. «Люди из Петербурга». «Странные люди».

— Это разведка, Игнат. Серьёзная разведка. Нас щупают.

— Догонять будем? — Игнат передёрнул затвор. — На лыжах — свежий след…

Я посмотрел в чёрную стену леса.

— Нет. Не догоним. Он на легке, а мы пока соберёмся… К тому же, он может вести нас в засаду. Или их там группа прикрытия.

— И что делать? Ждать, пока он своих приведёт?

— Усиливаем охрану. По два человека на пост. Секреты выставить в лесу, на подходах. И растяжки… — я прищурился. — Игнат, помнишь те «сюрпризы», что мы в овраге ставили? Ставь по периметру. На всех тропах. Если кто сунется — пусть ноги оторвёт.

— Понял.

Ночь перестала быть тихой. Лагерь гудел, как растревоженный улей. Сон слетел со всех. Люди проверяли оружие, перешёптывались.

Я вернулся в контору, но спать не ложился. Сидел, глядя на пламя свечи, и крутил в руках револьвер.

Кто ты? Жандарм? Сыщик? Или наёмник новой формации, которого выписал Рябов?

Одно я знал точно: время работает против нас. Мы думали, что у нас есть фора до весны. Мы ошибались. Весна может прийти раньше. И принесёт она не капель, а кровь.