Золотая лихорадка. Урал. 19 век

Глава 1

Меня убил медведь на Полярном Урале.

А очнулся я под тёплым солнцем за полторы тысячи километров.

В девятнадцатом веке. В разгар золотой лихорадки.

Но я забегаю вперёд...

Тишина в этих местах наступает сразу после остановки двигателя. Дизель моего «ТРЭКОЛа» еще потрескивал, остывая, и через минуту стало слышно, как в костре лопается сырая кора. В городе такого не бывает: там за стеной обязательно работает лифт, гудит дорога, шуршит вода в трубах или хлопает подъездная дверь. На Полярном Урале звук приходилось ждать.

Мы сидели у огня втроем. Мне досталось рассохшееся бревно; Старый геолог Петрович, у которого ветер избороздил лицо мелкими морщинами, занял складной стул. Молодой аспирант Витька подложив под себя пустой рюкзак, еще посматривал на хребет с восторгом, хотя за день успел набить шишку и промочить обе ноги.

— Душевно, — сказал Петрович и отхлебнул чай из закопченной кружки.

— После двенадцати часов по этому… — Витька поискал слово и махнул рукой. — Сейчас любое ровное место годится.

Я провел ладонью по бороде. Витька умудрился назвать дорогой участок, где сегодня прошел мой шестиколесный «Зверь». В русле колеса ворочали мокрые камни, на бродах вода доходила до ступиц. Один брод пришлось проверить багром. На последнем косогоре зад машины потащило к ручью. Я дождался, пока левое колесо упрется в камень. Потом довернул руль и дал газу. «ТРЭКОЛ» вылез, хотя Витька после этого минут пятнадцать молчал. За такие поездки мне и платили.

— Ты дорог еще не видел, — сказал я и бросил в костер сосновую лапу. Хвоя сразу же дала едкий дым. Витька закашлялся и отодвинулся подальше от костра. — Вот дойдем до болота, тогда и поговорим. Когда под колесами вода, и впереди ещё жижа на сотню километров. И объезд на карте забыли нарисовать. А сегодня у нас так, курорт был.

Петрович крякнул и подвинул кружку ближе к углям. Он ездил со мной четвертый сезон. Когда я останавливался посреди ровного места, вопросов уже не задавал. Он смотрел, куда я пошел с багром, и закуривал. Под снегом могла открыться трещина, под ярким мхом часто скрывалась вода.

— Андрей дело говорит, — заметил он. — В мае буровую на двадцать метров с дороги свели. Мы полдня потом лебедились. Место красивое, конечно. Хоть залюбуйся, но когда уже лагерь поставил и машину проверил.

Петрович разложил на колене карту, и мы прикинули завтрашний переезд. Витька тем временем доел тушенку прямо из банки. Он хвалил мясо; Петрович ворчал про сою. Я больше слушал. После армии я три года отработал фельдшером на скорой. Ночные вызовы, диспетчер в трубке, чужие кухни и бабушки с давлением мне надоели. Здесь начальство оставалось далеко, а рядом были машина и люди, которых следовало довезти обратно.

Солнце опустилось за ломаный край хребта. Небо быстро потемнело, над стоянкой проступили звезды. Я добавил в костер два полена и посмотрел на канистру с водой: до утра должно было хватить.

— Все равно жутко, — признался Витька. — Давит здесь тишина.

— Через пару дней отпустит. От костра только далеко не ходи. Медведь неподалеку бродит.

Витька сразу выпрямился.

— Вы видели следы?

— Помет утром нашли, — ответил Петрович. — Зверь сейчас голодный, злой. Он разбираться не станет, кто перед ним.

Я потрогал карман куртки. Там лежал увесистый цилиндр фальшфейера с пластиковой чекой. Оружием его считать глупо конечно, хотя яркий огонь иногда останавливает зверя.

— Надежды на эту штуку мало, — сказал я. — Один медведь уйдет, другой наоборот полезет на огонь. Лучшая защита – своя голова на плечах. И не совать ее, куда не просят. В кусты поодиночке не суйтесь.

Петрович хотел ответить, но тут за освещенным кругом хрустнула ветка.

Сухой звук донесся совсем близко. Под лосем сучья ломаются часто, только лось не подходит к костру с подветренной стороны. Я поднял руку, останавливая Витьку, и прислушался. В лесу кто-то медленно переступил с лапы на лапу.

Пальцы нашли в кармане корпус фальшфейера. Я тянул его осторожно, стараясь не шуршать тканью. Петрович поставил кружку на землю. Из темноты пришло короткое рычание, затем ветер принес звериный дух: мокрая шерсть и гнилое мясо.

— Отходите к машине, — тихо сказал я. — Смотрите в его сторону и двигайтесь рядом.

Ветки разошлись. В свет костра вышел бурый медведь. Самый страшный зверь тайги. Шерсть на боках сбилась пластами, под ней обозначились ребра. Голова казалась маленькой рядом с высокой холкой. Зверь остановился и втянул воздух. Затем он поднялся на задние лапы.

Я много раз объяснял пассажирам, что делать при встрече с медведем. Сейчас все советы разом потеряли смысл. До водительской двери оставалось шагов восемь, и зверь перекрывал дорогу.

— Назад! — крикнул я и сорвал чеку.

Фальшфейер хлопнул. Красное пламя ударило вверх, осветив морду медведя и застывшего Витьку. Я вытянул руку вперед. Зверь дернул головой, прижал уши, раскрыл пасть и заревел.

Через мгновение он пошел на меня. Земля отозвалась под лапами. Последнее, что я помню – летящая на меня гора мышц и меха, распахнутая пасть с желтыми клыками и удар. Удар, от которого мир взорвался болью. После чего меня сбило с ног. В груди хрустнуло. Когти прошли через куртку и свитер. От боли перед глазами вспыхнуло белое пятно, фальшфейер выпал и покатился по траве.

Сознание оборвалось раньше, чем погас огонь.

***

Я очнулся на мягкой хвое. Первая мысль была до идиотизма простой: «Живой».

Я несколько секунд смотрел в ветви над головой, потом приподнялся на локте. Боли, которой следовало разорвать грудь при вдохе, не было. Я сел и ощупал себя. Куртка висела лоскутами, свитер на груди разошелся до ворота. Под рваной шерстью оказалась чистая кожа. Крови я тоже не нашел. Тело всё ныло, словно после драки, однако ребра под пальцами оставались целыми.

Как фельдшер, я первым делом подумал что это шок и выброс адреналина. При серьезной травме человек способен пройти несколько метров, прежде чем упадет. Я поднялся. Ноги дрожали, однако вес держали.

Поляны вокруг не было. Вместо редких северных сосен стоял высокий лес. Толстые стволы уходили к светлым кронам, между ними росли березы и орешник. Стоянка и машина исчезли. Геологи пропали вместе с ними. На земле не осталось даже продавленного следа от колес.

— Петрович! Витька! — крикнул я.

Голос ушел между деревьями. В листве пошевелился ветер.

Я заставил себя осмотреть ближайшие кусты. Может, медведь утащил меня от стоянки, а ребята побежали за помощью. Версия развалилась через пять минут. Вокруг рос совсем другой лес, да и зверь не мог протащить взрослого мужика по земле, не оставив крови и борозды. Спутниковый телефон, рюкзак, нож и аптечка остались в машине. При мне сохранилась только зажигалка в брючном кармане.

Под ногой промялся теплый мох. Воздух был влажным, от прелых листьев тянуло сыростью. На Полярном Урале в это время резало щеки, а здесь под курткой становилось жарко. Ветром не искривило ни одну сосну. Стволы росли ровно и набирали такую толщину, какую на севере редко увидишь.

За кустами журчал ручей. Я добрался до воды, напился и умыл лицо. В темной заводи я увидел заросшее лицо с двумя неглубокими царапинами возле виска. Выглядел я почти так же, как вечером.

Вопрос о месте пришлось отложить до подъема на ближайший холм. Сверху открылись лесистые увалы и широкая река в низине. Поворот русла я раньше видел на карте. Высота хребтов тоже была знакомой. Местность походила на Средний Урал, хотя до нашего лагеря отсюда получалось около полутора тысяч километров.

Это невозможно. Категорически. Между нашим лагерем и этим местом тысячи полторы километров по прямой. Неделя пути на вездеходе. А тут всего один удар медвежьей лапы.

Кома или лекарства могли объяснить любой бред. Но с этой версией плохо вязались мокрые носки, укусы комаров, дым в волосах и заноза в ладони. Я вытащил занозу зубами. На коже выступила маленькая капля крови.

До вечера я шел на юг. Хотелось увидеть дорогу, столб линии электропередачи, крышу или хотя бы просеку. Надо мной оставалось пустое голубое небо. В тех местах, где я предполагал себя, самолеты проходили регулярно. За несколько часов я не заметил ни одного следа.

Под вечер я нашел углубление под скалой и расчистил камни. Потом собрал сухие ветки и разжег костер. Зажигалка сработала с третьего раза. Я уложил лапник на камни, снял мокрые носки и стал ждать темноты.

Звезды появились после десяти. Их было столько, что знакомые созвездия пришлось выискивать среди мелких точек. Я пролежал у огня больше двух часов, следя за небом. Спутники всегда ползут ровно, один может попасться случайно, второй подтверждает наблюдение.

Ничего.

Здесь ничего не двигалось. Международная космическая станция тоже не показалась.

Чистое небо означало дату раньше октября 1957 года. Эта мысль сначала показалась очередной попыткой больного мозга связать факты. Я снова проверил направление по Полярной звезде. Из всех версий одна учитывала и расстояние, и пустое небо.

И тут до меня дошло.

Не как мысль. Как удар под дых.

Дело было не в том, где я.

Дело было в том, когда я.

Медведь перебросил меня на полторы тысячи километров и заодно отмотал время назад.

Первую ночь после этого открытия я почти не спал. Я просто просидел у углей до рассвета. Мозг, привыкший к логике и порядку, бился в истерике, подсовывая одно объяснение безумнее другого. Кома, сон, бред или это чей-нибудь эксперимент, хотя каждый вариант требовал слишком многого. Комары кусали открытые кисти, ноги мерзли без носков. Под утро рассуждать надоело. Каким бы ни оказался год, голод и холод действовали по известным правилам.

Меня звали Андрей. Я отслужил в армии и поработал фельдшером на скорой. Потом годами водил машину в северных экспедициях. Эти занятия учили одному: в неприятности сначала выполняют ближайшее полезное действие. С объяснениями можно было подождать.

Моя зажигалка «Крикет» стала моим божеством. Я берег ее, как зеницу ока. Воды вокруг хватало. С едой дела обстояли хуже. Я двинулся на юг, рассчитывая встретить жилье и более теплую погоду.

Следующие дни различались погодой и местом ночевки. По утрам я пил из ручьев, находил под листьями прошлогоднюю ягоду. Днем продирался через бурелом, обходил овраги, искал проходы и сверял направление по солнцу. Мох на стволах помогал лишь там, где лес рос ровно. Один раз я прошел полкилометра на восток и вернулся к собственной зарубке.

На второй день живот начало сводить. В прозрачной речушке стояли хариусы. Их серебристые тела едва шевелились против течения. Рыба держалась возле камней и подпускала довольно близко.

Из молодого орешника я сделал острогу. Кварцевый осколок плохо резал древесину, поэтому на работу ушел почти час. Конец я расщепил деревянным клином, потом выточил четыре зубца. Инструмент вышел кривым, зато его можно было направить обеими руками.

В ледяной воде ноги быстро свело. Первые удары пришлись мимо, после каждого рыба исчезала под берегом. Я терпеливо ждал ее возвращения, менял место, наносил новый удар и снова замирал. Когда острога наконец пронзила серебристое тело, я заорал от восторга. Дико и первобытно.

Я зажарил рыбу на пруте. Кожа обуглилась раньше, чем прогрелась середина, и часть мяса пришлось вернуть над угли. Ел руками, обжигая пальцы. Никогда в жизни я не ел ничего вкуснее. Хотя соли очень не хватало. Эта рыба была не просто едой. Она была доказательством. Я смогу. Я выживу.

Постепенно я вспомнил съедобные корни и начал лучше различать следы. На ладонях появились мозоли, лицо обветрилось. Куртка превратилась в лохмотья. Лес оставался уральским по породам деревьев и форме камня, при этом повсюду отсутствовали человеческие следы. За несколько дней мне не попались ни пластиковая бутылка, ни консервная банка, ни окурок.

На шестой день между деревьями открылась просека. Сразу видно было, что её рубили вручную: пни торчали на разной высоте; топор оставил широкие сколы. В грязи отпечатались лапти и подковы. Я присел возле следов, потрогал размятый край одного отпечатка. Люди прошли здесь утром.

По просеке я пошел медленнее. Вскоре впереди раздались голоса, затем металл стукнул о камень. Я спустился на четвереньки и добрался до края оврага под прикрытием папоротника.

Внизу работали около двадцати мужчин. На них были холщовые рубахи и перехваченные веревками широкие порты. Несколько человек были в овчинных тулупах, несмотря на теплый день. Одни носили лапти, другим достались грубо сшитые сапоги. Мужики короткими кирками разбивали склон. Они нагружали породу в деревянные лотки и промывали в ручье.

Золото. Я понял это сразу. Золотая лихорадка. Та самая, про которую я зачитывался еще в школе. Урал, начало 19 века.

Мозг отказывался верить. Одно дело – пустые звезды. Другое – вот они, живые люди из прошлого, в десятке метров от меня. Я лежал, не в силах пошевелиться, оглушенный этим зрелищем. Они кряхтели, ругались, смеялись.

Один рыжебородый мужик разогнул спину и посмотрел на склон. Его взгляд остановился на моем лице.

На секунду он замер. Его глаза расширились. Он что-то промычал, ткнув в мою сторону грязным пальцем.

Разговоры смолкли. Десятки голов повернулись в мою сторону. Наступила звенящая тишина, нарушаемая только журчанием ручья. Я попался. Как мышь в мышеловке. Поднявшись на колени я показал пустые ладони. Бежать через густой лес от двух десятков местных было поздно.

Замешательство продержалось несколько секунд. Затем двое полезли по склону. Впереди шел рыжий, следом двигался жилистый чернявый парень. Он держал руку возле пояса и смотрел по сторонам, проверяя кусты.

Я встал. Оба остановились шагах в трех и осмотрели остатки куртки, штаны с фабричными швами, коротко остриженные волосы и мои ботинки. Обувь сохранилась лучше одежды. Рифленая резина на подошве особенно заинтересовала чернявого.

— Ты чей будешь, барин недобитый? — спросил рыжий.

От него тянуло потом и махрой.

Язык. Они говорят по-русски. Слава богу. Мозг, вышедший из ступора, заработал с бешеной скоростью. Легенда. Срочно нужна легенда.

— Я… дворянин я, — ответил я и откашлялся. — Ехал на завод в карете. В лесу напали разбойники. Людей убили, имущество забрали. Мне удалось уйти, несколько дней плутал.

Рыжий выслушал и хмыкнул. Чернявый обошел меня. Потом он присел возле ботинка и поскреб ногтем резиновый рант.

— Барин, значит. Сапоги у тебя чудные. Одежду тоже у нас так не шьют.

Он шагнул вперед и грубо ткнул меня в грудь. Я пошатнулся, но устоял на ногах. Инстинкт требовал врезать в ответ, но я понимал – меня тут же забьют насмерть.

— Говорю же, разбойники… все сняли, а это тряпье бросили, – соврал я, стараясь, чтобы голос не дрожал.. — Зовут меня Андреем Вороновым.

Рыжий сплюнул в траву.

— Врешь, гладкая морда. Карета по нашей тропе не пройдет. Да и разбойников тут давно не видали.

— Прикопаем? — спросил чернявый. — Мало ли зачем он высматривал.

— Погоди, Захар, — остановил его рыжий. — Вишь, не боится. И говорит чисто. На беглого каторжника не похож. А ну, выворачивай карманы.

Я выполнил приказ. В брюках нашлась только зажигалка. Других полезных вещей у меня не осталось. Красный пластиковый корпус был поцарапан; металлическое колесико забилось грязью.

— Что за штука? — спросил рыжий.

— Огниво.

Я чиркнул колесиком. Пламя появилось сразу. Оба отшатнулись, Захар перекрестился. Из оврага донеслись возгласы, несколько работников подошли ближе.

— Колдун, — выговорил Захар.

— Не болтай, — оборвал его рыжий.

Он осторожно взял зажигалку двумя пальцами, поднес к лицу, покрутил перед глазами и попробовал нажать на рычажок. Кремень щелкнул без огня.

— Откуда достал?

— Заморский подарок.

Другого ответа я придумать не успел. Рыжий сунул находку за пазуху.

– Ладно. Врать ты мастер. Убивать не станем. Пока. Пойдешь с нами в поселок. Там приказчик пусть решает, что с тобой делать. А дернешься – пеняй на себя.

Он начал спускаться. Захар достал из-за спины короткое кремневое ружье и ткнул стволом мне между лопаток. Оружия под его тулупом я раньше не заметил.

У ручья старатели расступились. Несколько человек разглядывали ботинки, остальные следили за моими руками. Сочувствия ждать не приходилось. Я явился из леса в подозрительной одежде. В моих руках только что вспыхнула непонятная штука.

До поселка шли около часа. Просека постепенно превратилась в разбитую копытами и множеством ног дорогу. Грязь доходила до щиколоток, местами в нее бросили ветки. Затем лес закончился; впереди показался высокий частокол с одними воротами. Над воротами стояла караульная вышка. Низкие крыши виднелись за стеной, дым висел над трубами.

Створки открыли после окрика Прохора. За воротами теснились кривые срубы, между ними тянулись канавы с мутной водой. Мужики таскали мешки и кололи дрова. Пахло дымом, кислой брагой, конским навозом и помоями. Люди прекращали работу, когда замечали меня, затем переговаривались вполголоса.

Дом приказчика стоял у дальней стены и был на венец выше соседних. Мужик в засаленном кафтане дежурил на крыльце. Он держал ружье между колен, а ножом срезал грязь с каблука.

— К приказчику, — сказал Прохор. — Возле разреза чудного подобрали.

Дежурный распахнул дверь и подтолкнул меня внутрь. После улицы я почти ничего не видел и задел плечом косяк. Бумаги лежали на полках и подоконнике, часть пачек перетянули бечевкой. Окованный сундук стоял у стены. Мужчина в добротном сюртуке сидел за столом. Он дописал строку в книге и посыпал ее песком. Лицо у него было гладко выбрито. Белый ворот рубахи оставался чистым, хотя вокруг поселка грязь доходила до щиколоток.

Мужчина отложил перо, поднял на меня взгляд, и я понял – мой первый и главный экзамен в этом мире начинается прямо сейчас.

Глава 2

Приказчик выслушал мою историю о карете, не перебивая. Имени его я еще не знал. Пока я говорил, он сделал несколько строк в книге. Затем отложил перо и промокнул запись песком. Его пальцы потерли край разрыва на моей куртке, где торчали белые синтетические нити. Потом он осмотрел фабричные швы брюк и короткие волосы.

— Андрей Воронов, значит говоришь. Дворянин?

— Так точно.

Я выпрямился, насколько позволяли уставшие ноги. В животе громко заурчало. Приказчик услышал, судя по тому, как дернулся угол его рта.

— Ну и на какой же завод ехал, господин Воронов?

Мозг ускорено перебирал обрывки знаний из школьной истории и краеведческих музеев. Демидовы. Строгановы. Кто тут был главным?

— На Невьянский. К родне по материнской линии.

Приказчик поднял бровь.

— Далеко же тебя занесло от Невьянска. Разбойники, говоришь? У нас тут разбойному люду и поживиться то нечем. Купцы идут другой дорогой. Ты на какой ехал?

Он задал вопрос спокойно. Прохор давил голосом и кулаками; этот ловил на подробностях. Я посмотрел на лежавшую возле чернильницы зажигалку и продолжил строить историю.

— Напали на тракте, примерно в ста верстах отсюда. Карету разбили. Кучера с охранником убили, мне удалось уйти в лес. Несколько дней плутал, пока не вышел к вашим людям.

— Сто верст отсюда бывает в разные стороны. С какой ты пришел?

— С северной.

— Там тракта нет.

Я пожал плечами.

— Направление наверное перепутал. Я шел по солнцу, когда его было видно.

— И что же, все отняли, а сапоги диковинные оставили? – он кивнул на мои ноги. – И огниво заморское? Добрые же разбойники попались.

Приказчик взял зажигалку со стола. Он повертел в руках красный корпус и надавил ногтем на металлический кожух. Потом провел пальцем по колесику. Он не попробовал ее зажечь.

— Подарок, — сказал я. — Англицкая работа. Родственник из столицы привез.

— Англицкая… – протянул он, и в глазах его мелькнул алчный огонек. – Что ж, может и так. А может, ты шпынь какой залетный. Или беглый. С каторги нынче много кто бежит.

Он вышел из-за стола и остановился передо мной. Он едва доходил мне до плеча. Но рост здесь ничего не решал: за дверью стоял человек с ружьем, в поселке выполняли его приказы.

Приказчик взял меня за подбородок и повернул лицом к окну.

— Следов от кандалов нет. Морда не битая.

Он отпустил подбородок и потребовал показать ладони. Свежие мозоли от остроги уже вздулись, под ними оставалась мягкая кожа. Приказчик надавил на волдырь большим пальцем. Я удержал руку на месте.

— Не похожи на рабочие. Но и не барские. Кто же ты таков, Андрей Воронов?

Подходящего ответа у меня не было. Новая выдумка запутала бы прежнюю, поэтому я промолчал.

Приказчик подождал и вернулся за стол. Потом еще раз осмотрел зажигалку.

– Значит, так, «господин Воронов», – в голосе его зазвенел металл. – Дворянство свое можешь засунуть… куда подальше. А здесь все равны. Кто работает, тот ест. Кто не работает, тот дохнет. Если хочешь, можешь пойти в артель к Прохору. Будешь породу таскать. За харчи и место на нарах. Ну или если есть чем, то плати. А там поглядим. Если ты и вправду тот, за кого себя выдаешь, то как-нибудь свяжешься со своими родичами. А если нет… – он не договорил, но угроза повисла в воздухе плотнее дыма. – Прохор! Забирай. И глаз с него не спускать.

Зажигалку он убрал в ящик. Дерево сухо стукнуло, когда ящик задвинулся. Последний привет из моего мира только что был конфискован.

Прохор ухмыльнулся.

— Забирай его, — повторил хозяин. — До вечера пусть поработает. И следи, чтобы в лес не ушел.

Прохор ухватил меня за рукав.

— Пошли, барин. До конца смены ещё далеко.

На улице я наступил в жидкую грязь почти по щиколотку. Люди возле конторы посмотрели на нас и вернулись к своим делам. Разговор прошел лучше, чем мог: меня оставили в живых и обещали кормить. Вместе с этим я попал в полную зависимость от приказчика. Прохор мог ударить или лишить пайки. При желании он отдавал меня охране. Жаловаться здесь было некому.

За мою работу назначили похлебку и место в бараке. Свобода пока стоила больше, чем у меня имелось. Даже красную зажигалку забрали в счет самого права дышать.

***

До вечера я носил деревянные бадьи от забоя к промывочным лоткам. Мокрая порода весила килограммов сорок. Ручки врезались в ладони; уже через час оба волдыря лопнули. Я обмотал их полосками подкладки и продолжил. Если бадья задевала камень, Прохор орал, что золото просыпается вместе с моей пайкой.

Мужики посматривали на одежду и ботинки. Вопросов никто не задавал. У каждого хватало своей бадьи, да и Прохор держался рядом.

После очередного рейса седой старатель молча перехватил мою бадью и показал, как держать ручки ближе к корпусу. Так груз меньше тянул плечи вперед. Я повторил хват. Мужчина кивнул и вернулся к своему лотку. Через несколько минут надсмотрщик велел ему не прохлаждаться. Больше мы за смену не разговаривали.

У промывки работали осторожнее. Породу разравнивали деревянными гребками, мутную воду спускали через край лотка. Прохор несколько раз запускал пальцы в оставшийся песок и проверял блеснувшие крупинки. Находки складывали в кожаный мешочек у него на поясе. К мешочку никто даже взглядом не прикасался.

Смену закончили, когда солнце коснулось леса. Старатели выстроили лотки возле ручья и побрели к длинному бараку. Грязь на рубахах успела подсохнуть коркой. Один мужчина шел босиком и нес лапти в руке, второй придерживал перевязанное запястье.

— Эй, барин! — окликнул Прохор. — Пошли, заработал.

В бараке стояли два длинных стола. Жар шел от котла в углу, запотевшие стены блестели при свете лучин. Двое работников разливали по деревянным мискам серую похлебку. Мне дали такую же порцию и краюху липкого черного хлеба.

Я сел с краю, чтобы видеть дверь. В жидкости плавали крупа и волокна мяса. Первые ложки я проглотил почти без вкуса, потом заставил себя жевать. После лесных корней и одной рыбы ужин казался приличным.

Прохор устроился напротив. Он хлебал шумно, втягивая похлебку с края миски.

— Ну как тебе старательский хлеб, барин?

Я показал ложкой на пустеющую посуду.

— Ем же.

— Поешь с наше, станешь разговорчивее. Здесь до темноты спину гнешь, а намытое сдаешь Арсению Семеновичу. Он у нас и приказчик, и лавочник. Иногда еще судью и Господа Бога заменяет. Может и пайку урезать, если порода бедная.

Так я узнал имя хозяина конторы.

Прохор собрал хлебом остатки со дна и сунул корку в рот.

— Пошли в кабак. Горло промочить надо.

— Денег у меня нет.

— Первую кружку поставлю. Вторую сам заработаешь, если доживешь.

Кабак стоял через пять домов, возле ворот. Утонувшие в грязи доски вели к крыльцу. Над дверью висел «Медвежий уголъ»: последнюю букву хозяин вывел мельче и едва уместил на вывеске.

У дверей меня задел мужик с пустым кувшином. Две лампы коптили под потолком. Мокрые тулупы парили возле печи; пролитое пиво хлюпало под лавками. Карточные игроки шлепали ладонями по столу. Двое охранников у стены заняли лавку целиком.

Прохор добрался до стойки и бросил кабатчику две монеты. Одна покатилась по доске. Кабатчик накрыл ее ладонью у самого края.

— Налей две кружки.

Нам налили в кружки пенной, дурно пахнущей жидкости. Мы нашли свободный угол, и я присел, стараясь быть как можно незаметнее. Я не пил. Я слушал.

Прохор осушил половину кружки. Сидевший рядом бородач водил мокрым пальцем по столу, выводя цифры.

— За золотник два рубля дает, ирод. В Екатеринбурге говорят, ближе к трем платят. Рубль себе в карман кладет, ирод.

Сосед затер цифры рукавом.

— Ты Арсению Семеновичу расчет покажи. Он тебе в карцере свою арифметику преподаст.

За другим столом обсуждали самородок размером с кулак, который нашел какой-то Митька. Он спрятал находку и ночью попытался уйти. Его поймали возле ворот, утром высекли перед конторой. Рассказчик уверял, что наказанный до сих пор не встал с нар.

Чуть позже старик заговорил о новой государевой грамоте для вольных старателей.

— Александр Павлович, государь то наш, может и доброе дело задумал, — сказал он. — Но дойдёт ли бумага сюда? А если и дойдёт, то Арсений ее мышам скормит.

Имя императора я расслышал отчетливо. Александр Павлович… Александр I. Я похолодел. Мозг судорожно заработал. Годы правления: 1801-1825.

– …француза-то прогнали, а житья лучше не стало, – вздыхал старик с седой бородой. – Думали, воля будет. Какая там воля… после войны только подати прибавили. Француза. Война 1812 года. Значит, сейчас уже после. Но насколько после?

Я осторожно отпил пива, чтобы Прохор ничего не заметил, и попробовал вспомнить школьную хронологию уральского золота. Первые россыпи нашли примерно тогда же. Точную дату память не выдала.

Теперь пустое небо получило объяснение. Передо мной сидели подданные Российской империи времен Александра Первого. Они ругали приказчика и боялись порки. Медные деньги считали по нескольку раз. Этот кабак существовал убедительнее любой галлюцинации.

Я прикинул разницу во времени. До моего рождения оставалось больше полутора веков. Родители еще долго не появятся на свет. Друзья остались в будущем, куда я не знал дороги. Там же находились документы и прежнее имя. Фельдшерский диплом здесь никого не интересовал. Водительское удостоверение тоже осталось в машине возле Полярного Урала.

Я попробовал вспомнить домашний телефон матери и неожиданно запнулся на последних цифрах. Обычно номер выбирал из записной книжки, самостоятельно набирал его несколько лет назад. Здесь эти цифры ничего не значили, но забыть их сейчас показалось страшнее, чем потерять документы. Я повторил номер про себя и запомнил порядок заново.

Ладони саднило под грязными тряпками. Сегодня этими руками я переносил камень за миску крупы. Завтра предстояло то же самое, если Арсений Семенович не придумает другую работу.

Прохор толкнул меня локтем.

— Ты чего над кружкой уснул? Пей за новую жизнь.

Он допил пиво и вытер рот рукавом. Я посмотрел на посетителей кабака. Большинство сидело здесь годами, судя по лицам и разговорам. Они знали цену золоту и понимали устройство прииска. Добычу все равно отдавали приказчику. Попытка уйти заканчивалась у ворот, как у Митьки.

От страха в лесу хотя бы помогали огонь и сухое место. Здесь требовалось понять местные правила раньше, чем работа добьет меня или Арсений решит проверить легенду.

Я стал присматриваться к людям. Артельщики сидели вместе и считали оставшуюся медь. Одиночки выбирали темные углы, держали кружки возле груди. Вероятно, кто-то из них прятал золото сверх сданной нормы. Охранники пили у выхода и следили за залом даже во время смеха.

Отдельный стол в дальнем углу был чище остальных. Там устроились двое крепких охранников и пузатый мужчина в суконном кафтане. На мужчине была лисья шапка, хотя в кабаке стояла духота. Ворот кафтана украшала цветная вышивка. Купца выдавали одежда и громкий голос.

— Я им в Екатеринбурге аглицкое сукно выкатил, — рассказывал он. — На ярмарке друг друга локтями мяли. Хороший был торг. Я себя тоже без подарка не оставил.

Купец выдержал паузу и вытащил из жилетного кармана часы на золотой цепочке. Он щелкнул крышкой. На белом эмалевом циферблате блеснули тонкие стрелки.

— Брегет! — объявил купец. — Сам Абрахам-Луи делал. В Париже, между прочим.

Ближайшие старатели повернули головы. Кто-то присвистнул, другой попросил показать часы ближе. Купец поднял цепочку повыше, чтобы пальцы к ней не тянулись. Он полюбовался произведенным впечатлением и спрятал покупку.

Я нащупал под рваным рукавом собственные часы. Я совсем забыл про них, и каким то чудом никто их здесь не увидел.

Перед выездом я надел «Командирские»: стальной корпус, черный циферблат, широкие стрелки и брезентовый ремешок. Они пережили воду и медвежью лапу, продолжали идти с погрешностью в несколько минут. Зажигалку уже отнял приказчик. Часы оставались последней вещью из моего времени.

Я купил их восемь лет назад перед первой длинной экспедицией. Продавец уверял, что механизм не боится ударов; через месяц часы отстали на семь минут и набрали воду под стекло. Мастер в Серпухове заменил прокладку и посоветовал не верить продавцам. С тех пор я заводил их по утрам и сверял раз в неделю. Крышка давно потерлась. Недорогие часы прижились на руке, и без них запястье казалось голым.

Купец заплатил за брегет столько, сколько артель не заработает за годы. Рядом со столом сидели люди в целой одежде. В его кошельке наверняка лежало серебро. Я мог сохранить часы ради памяти и утром снова взять бадью. Второй вариант заключался в продаже.

Я проверил заводную головку сквозь рукав. Механизм работал. Циферблат слабо светился в полумраке. Для купца такая вещь могла оказаться интереснее французской игрушки.

Я поднялся. Прохор заметил движение.

— Куда собрался?

— Сейчас вернусь.

Я прошел к чистому столу. Разговоры вокруг стали тише, охранники положили ладони на пояса. Один держал под тулупом пистолет или короткий нож.

В двух шагах от купца я остановился и слегка поклонился. Поклон вышел, вероятно, слишком современным, хотя никто не засмеялся.

— Господин купец, хорошая у вас вещь. Заморская работа сразу видна.

Он осмотрел мои лохмотья.

— Ты кто еще такой? Милостыню у двери проси.

— Я погорелец. Имущество всё пропало, только одна диковинка осталась. Тоже заморская. Может заинтересовать вас. Мне бы за это получить теплую одежду и немного денег на хлеб.

Я говорил медленно, стараясь не переборщить со старинными словами. Но купец уже заинтересовался товаром.

— Ну показывай, погорелец, что там у тебя. — хмыкнул он. – Удиви меня.

Я закатал рукав. На исцарапанном запястье открылись часы. Стальной корпус не блестел, толстое стекло было покрыто мелкими царапинами. Светящиеся метки хорошо выделялись в кабачном полумраке.

– Это что за шайтан-машина? — выдохнул купец, подавшись вперед. Его маленькие глазки впились в циферблат. — Цифры… светятся!

— Фосфорный камень. Англицкий секрет.

Объяснение получилось глупым, но купец его принял. Я снял часы и протянул через стол. Он взял их за ремешок и положил на ладонь. Потом поднес к лампе. Охранники вытянули шеи.

– Тяжелые… — пробормотал он, взвешивая их на ладони. — И стекло чудное. Не бьется поди?

— Его трудно разбить. Корпус воду держит. Часы делали для морских капитанов.

— Водоходные, выходит?

— Да, водоходные, — согласился я.

Купец перевернул корпус и попытался открыть заднюю крышку ногтем. Резьба не поддалась. Потом он заметил защищенную заводную головку.

— Как заводить?

Я показал резьбу. Купец открутил головку и осторожно повернул. Механизм затрещал, секундная стрелка продолжила ход.

— А эта красная стрелочка зачем все время бегает?

— Секунды считает. Каждую малость. А время, господин купец, денег стоит.

Последняя фраза ему понравилась. Он снова поднес циферблат к свету и прикрыл его ладонью. Затем проверил метки в тени.

– И что ж ты за это… чудо хочешь? — спросил он, уже не выпуская часы из рук. Я понял — он попался.

Он уже не возвращал часы.

— Да что мне надо, горемыке, — я развел руками, изображая крайнюю нужду. — Армяк какой-нибудь, чтобы тело прикрыть. Штаны бы теплые. Да рублей десять серебром, на хлеб и квас.

Купец засмеялся так громко, что люди за соседним столом обернулись.

— Десять рублей за железный круг? Я дам медяк. Поблагодаришь еще.

Начался торг. Тот самый, о котором я читал в книгах. Жесткий, злой, унизительный. Он ругал корпус и грубый ремень. Я напомнил про воду, точность хода, светящиеся метки и единственный экземпляр на Урале. Купец обещал купить в Екатеринбурге десяток таких за рубль. Тогда я протянул руку за часами, и он прижал их к груди.

— В Екатеринбурге и берите, — сказал я. — Эти тогда оставьте мне.

— Ты мне торг не ломай. Железо грубое, крышка потерта. Цепочки к нему даже нет.

— Цепочка в море мешает. Ремень держит часы на руке, когда человек работает.

Купец посмотрел на свои мягкие ладони. За соседним столом кто-то хмыкнул, и он сразу повернулся на звук. Смеявшийся старатель уткнулся в кружку.

— Рубль и старый армяк, — предложил купец.

Я снова потянулся за часами. Охранник положил ладонь на стол между нами. Хозяин остановил его движением пальцев.

— Два рубля, — сказал купец. — Еще получишь тулуп с плеча моего охранника. Это хорошая цена.

Охранник слева нахмурился и посмотрел на хозяина.

– Маловато будет, господин купeц, — я покачал головой. — Вещица-то одна на всем Урале. Эксклюзив, как говорят в Европах. Завтра же к приказчику пойдете хвастать, а он спросит, почем взяли. Неловко будет признаться, что за два рубля у оборванца отняли.

Купец перестал улыбаться. Упоминание приказчика было ударом ниже пояса. Я попал. Это было как пальцем в небо, но попал. Конкуренция есть везде. Желание утереть нос ближайшему чиновнику было для любого купчишки сильнее жадности.

— Пять рублей и вся одежда, — произнес он. — Больше не дам.

Я кивнул.

— По рукам.

Охранник снял овчинный тулуп и бросил его на лавку. Кабатчик принес из подсобки стоптанные сапоги, потом нашел широкие штаны с заплатой на колене. Купец отсчитал пять серебряных рублей и проверил каждый на зуб. Монеты легли на стол возле моей ладони.

Я переоделся в углу. Старую одежду свернул небольшим узлом. Штаны пришлось затянуть веревкой, сапоги оказались велики на один размер. Тулуп пах потом и овчиной. Но он сразу согрел меня.

Купец уже показывал часы новым слушателям. По его словам, английский адмирал заказал этот морской хронометр лично для себя. Я не стал поправлять историю.

Один из старателей спросил, почему адмирал продал такую вещь оборванцу. Купец ответил, что англичанин проиграл мне часы в карты. Полчаса назад меня приняли за нищего, теперь у меня обнаружилось знакомство с иностранным флотом. Посетители слушали хозяина покупки. С новой версией никто не спорил.

Я убрал пять рублей во внутренний карман и поклонился.

— Благодарствую. Пусть часы вам служат долго.

На обратном пути через зал старатели разглядывали мою одежду и перешептывались. Прохор сидел с пустой кружкой. Он посмотрел на мой тулуп и на купца с часами. Потом присвистнул.

— Ловкий ты барин.

— Погорелец, — напомнил я.

— Ну да. Погорелец.

Я вышел из кабака. Ночной холод быстро пробрался под влажную рубаху. Но овчина удерживала тепло. В кармане лежали пять рублей. Этого хватит на еду и несколько ночей под крышей, если местные цены не окажутся совсем грабительскими.

Часы связывали меня с домом. Теперь они остались у купца, и вернуть их я уже не мог. Продажа избавляла меня от утренней бадьи ради одной миски. Деньги покупали время на разговоры и поиски работы.

В памяти всплыли вещи, которые здесь еще не умели делать или делали хуже. Фельдшер знал, как промывать рану и останавливать заражение. Водитель понимал устройство передачи, тормоза, дифференциала и подшипника. Из школьной химии сохранилось достаточно, чтобы не взорваться при первом опыте. Я представлял принцип работы генератора и мог объяснить его грамотному мастеру.

Польза этих знаний пока существовала только в моей голове. Для реле требовалась медная проволока, для хорошего пороха нужны чистые компоненты. Даже простому инструменту требовалась мастерская. Пять рублей не превращали меня в заводчика.

Меди и железа на Урале хватало. Доступ к ним принадлежал владельцам заводов. Для лекарств понадобились бы чистая посуда и весы. Я мог научить местного мастера нескольким приемам. Но сперва следовало доказать, что оборванец понимает ремесло. Ошибка в дозировке или механизме быстро вернула бы меня к бадье.

История тоже могла приносить пользу, но только при точной дате. Я помнил исход войн и фамилии правителей. Нужный год создания заводов или открытия месторождений часто путал. До разговора о платине следовало выяснить, нашли ее уже или только собираются. Про алмазы я помнил лишь то, что их обнаружат на Урале позже. Перед любым предсказанием приходилось проверять факты. Иначе меня могли принять за болтуна или колдуна.

Глава 3

Пять рублей лежали во внутреннем кармане тулупа. Монеты позвякивали при каждом шаге, поэтому я придерживал карман ладонью. Я обменял последний осколок своей прошлой жизни на шанс получить новую. Тулуп пах чужим потом и овчиной, грубые сапоги непривычно сковывали ноги, но я впервые за эти проклятые дни не чувствовал себя жертвой.

В общем бараке серебро быстро нашло бы нового хозяина, поэтому возвращаться туда на ночь я не собирался. Я постоял напротив кабака и дождался купца. Он вышел минут через двадцать. Охранники держали его под локти и направляли между лужами. Купец пытался петь, сбивался и сердился на собственный язык. Они направились к одному из самых добротных срубов, стоявшему чуть поодаль от общей грязи, видимо, местный постоялый двор для тех, кто мог себе это позволить. У крыльца горела свеча в жестяном фонаре.

Я двинулся следом, держась на расстоянии. Это был мой следующий шаг. Чтобы стать купцом, нужно жить как купец. Или хотя бы рядом с ним.

Хозяин постоялого двора, угрюмый мужик, перегородил проход. На нем была длинная рубаха, поверх нее он накинул овчинную безрукавку.

— Чего надо?

— Комнату до утра.

— Мест нет, — буркнул он, уже собираясь захлопнуть дверь.

Я не стал спорить. Я просто вытащил из кармана серебряный рубль и показал ему на ладони. Металл тускло блеснул в свете сальной свечи. Глаза мужика на мгновение расширились. Он посмотрел на монету, и его лицо тут же утратило часть своей деревянности.

— Ну... одна каморка есть. Тесная, под самой крышей. Десять копеек за ночь.

— Идет, — кивнул я, не торгуясь. — Только воды горячей да таз. И чтобы не беспокоил никто.

— Будет тебе и вода, и покой, господин, — он тут же подобострастно согнулся, пряча рубль. — Прошу.

Комната находилась под скатом крыши. Низкая притолока достала меня по лбу, топчан занимал почти весь пол. На соломенном тюфяке лежало серое одеяло. А главное, здесь была дверь, которую можно было запереть изнутри на тяжелый деревянный засов.

Когда хозяин притащил дымящийся таз с горячей водой, я заперся и впервые за неделю смог смыть с себя грязь этого мира. Вода была мутной и пахла дымом, но это было блаженство. Оттирая въевшуюся сажу, я смотрел на свои руки. Это были уже не руки фельдшера или водителя. Они были сбитые, в мозолях и ссадинах. В трещины набились песок и древесная труха. Я промыл руки и вытащил две занозы. Для перевязки оторвал чистые полосы от нижней рубахи.

Тулуп я повесил на засов. Сапоги поставил возле головы, деньги спрятал под тюфяк. После этого лег и услышал, как купец этажом ниже требует еще пива. Следующую его фразу заглушил храп.

Я уснул раньше, чем успел решить, что делать утром.

Проснулся я от яркого солнечного луча, бившего сквозь щель в ставне. В поселении уже кипела жизнь: слышались крики, скрип телег, ругань. Но я лежал неподвижно, глядя в потолок из потемневших бревен. Ночной отдых сделал свое дело. Паника и безнадежность ушли, оставив после себя кристальную ясность. Я нащупал деньги под тюфяком, пересчитал их и сел.

Вчера приказчику досталась история про дворянина и разбойников. Второго разговора она не выдержала бы. Он уже нашел в ней тракт, которого здесь не существовало. Следующая ошибка могла закончиться в яме, обещанной Прохором.

Крестьянином мне представляться было опасно. Руки и речь выдавали отсутствие крестьянского прошлого. Дворянское происхождение требовало родственников, документов, манер и знания множества мелочей. Купеческий сын подходил лучше. Он был грамотным и много ездил, работал с деньгами и знал ремесла.

Имя я решил оставить. Андрей вылетело вчера само, Петровичем я был по отцу. Фамилию Воронов тоже услышали Прохор с приказчиком. Менять ее поздно.

Допустим, я сын сибирского купца из Тобольска. Тобольск находился достаточно далеко. Я знал, что оттуда возили пушнину на Ирбитскую ярмарку. Этого хватало для основы. Мой выдуманный отец торговал соболем и беличьими шкурками, держал небольшой склад. Дом со складом сгорели весной. После пожара отец заболел и умер, сын собрал остаток денег и отправился искать дело в Перми.

Ограбление объясняло отсутствие бумаг и денег. Странную куртку с часами отец якобы купил у англичанина в Ирбите. По дороге, на тракте, нанял неопытного возницу. Напали лихие люди. Не разбойники с большой дороги, а так, местная шпана. Оглушили, ограбили, бросили в лесу. Вот и вся история.

Я проговорил историю дважды и на третий раз запнулся на возрасте отца. Пришлось назначить ему пятьдесят два года и запомнить цифру. Затем возник вопрос о матери. Она умерла восемь лет назад от горячки. Братьев у меня не было, одна сестра жила с мужем в Томске. Имя мужа я выбрал простое: Федор Климов.

Чем больше появлялось подробностей, тем легче было в них утонуть. Я прекратил придумывать родню и сосредоточился на вещах, о которых могли спросить торговые люди. В Ирбите отец снимал лавку. Шкурки закупал у приезжих промысловиков, расчет вел серебром или товаром. Сукно и ножи годились для обмена. Цен я не знал и собирался ссылаться на отцовские книги, погибшие в огне.

Я задавал себе вопросы от имени приказчика. Сколько лошадей держали? Где зимовал товар? Кто вел книги? В какие месяцы ехали на ярмарку? На первые два ответа я наткнулся сразу. Пришлось назначить отцу пару лошадей и холодный склад во дворе. Книги вел я сам, поэтому грамотность получала объяснение. В Ирбит мы отправлялись после Рождества. Последнее я помнил из истории ярмарки и надеялся, что память не подвела.

Маршрут до Перми оставался слабым местом. Названия почтовых станций мне не были известны. Я решил говорить, что поручил дорогу вознице и большую часть пути болел. Такая уловка могла выдержать два вопроса, дальше пришлось бы признаваться в новой лжи.

С местными словами тоже следовало быть осторожнее. За вечер я услышал «поди», «нынче», «значится» и «доколе». Если вставлять их в каждую фразу, получится балаган. Я выбрал два первых; остальные оставил хозяевам кабака.

Через стену купец потребовал рассол. Я повторил легенду еще раз, уже вполголоса. На этот раз она уместилась в несколько минут и не рассыпалась. Я наконец почувствовал себя уверенно, открыл засов и спустился вниз. Хозяин складывал поленья у печи, увидев меня он снова согнулся в поклоне.

Вчерашний рубль сделал меня для него состоятельным постояльцем.

— Кофею желаете? Есть чай кирпичный.

— Давай чай. И хлеба с салом.

Он назвал цену, я отсчитал медь. Пока чай заваривался в маленьком чайнике, я спросил:

— И скажи, любезный, приказчика, Арсения Семёновича, где мне его найти? Дело у меня к нему..

Хозяин удивленно моргнул. Видимо, к приказчику по своей воле ходили немногие.

— Так он в конторе своей сидит. Там где ты вчера был. Сейчас поди бумаги разбирает.

— Принимает сейчас?

Хозяин пожал плечами.

— Тебя вчера принял, еще раз примет. Коли нужда есть.

Чай горчил и оставлял на языке древесный привкус. Я съел хлеб, завернул остаток сала в тряпицу и вышел.

Тулуп был мне широк, веревка на штанах давила на живот. Правый сапог натирал пятку, левый сидел как следует. Одежда делала меня похожим на местных ровно до тех пор, пока я не начинал говорить.

Охранник у конторы узнал меня и выставил ладонь.

— Куда?

— Доложи Арсению Семеновичу: Андрей Петрович Воронов просит принять по делу.

Фамилия не произвела на него впечатления. Он оглянулся на дверь, почесал шею и все-таки вошел. Через минуту вернулся.

— Заходи. Ждёт.

Арсений Семенович сидел за столом и сверял две ведомости. Зажигалки рядом с чернильницей уже не было.

— Воронов? — Он отложил верхний лист. — Вчера ты был дворянином. Сегодня кем назначил себя?

— Вчера я был не в себе, господин приказчик, — сказал я, изображая смущение. — После всего пережитого и не такое сболтнешь. Прошу простить мою глупую выдумку. Андрей Петрович Воронов я, купеческий сын из Тобольска.

Арсений Семенович хмыкнул и указал на лавку. Я сел и рассказал подготовленную версию: Тобольск, торговля мехом, пожар и неудачная дорога в Пермь. Про мать с сестрой он не спросил. Его заинтересовали товары.

— Почем соболя брали?

— Зависело от меха и сезона. Сделки вел отец, я занимался книгами. После пожара книги пропали.

— Удобный пожар.

— Поэтому и пришел сам, пока меня снова не привели.

Он слушал постукивая пальцами по столу. Его лицо было непроницаемо.

— Красиво сказываешь, — произнес он, когда я закончил. — Куда красивее, чем вчера. Но слова это ветер. А у меня тут, Воронов, не богадельня. У меня тут прииски. И не один десяток. И люди либо работают, либо убираются восвояси.

Потом он вытащил из стопки лист с расходами на провиант и подвинул ко мне.

— Грамотный, говоришь. Прочти последнюю строку.

Почерк был незнакомым, буквы соединялись длинными росчерками. Я разобрал муку и солонину, затем нашел итог: восемнадцать рублей сорок две копейки. В соседнем столбце стояло девятнадцать рублей.

— Здесь лишние пятьдесят восемь копеек.

— Может, ты считать не умеешь?

Он дал мне обломок карандаша. Я сложил столбец на обороте листа и вернул ведомость. Арсений пересчитал по моим пометкам. На строке с солью остановился и поморщился.

— Напиши имя полностью.

Я вывел: «Андрей Петрович Воронов». Современный почерк пришлось замедлить, некоторые буквы я копировал с ведомости. Арсений повернул лист к окну.

— Рука странная. Буквы ровные.

— Отец нанимал учителя из отставных чиновников. Он за кляксы бил линейкой.

Приказчик усмехнулся и провел ногтем по написанному имени. Объяснение его не убедило.

— Грамотеев тут и без тебя хватает. Да толку с них? Все норовят обмануть, урвать, своровать. Каждый второй это пьяница и мошенник.

— Я не пью, — твердо сказал я. — И воровать мне незачем. Мне нужно на ноги встать, дело свое снова открыть. А ваше золото мне без надобности. Мне нужен начальный капитал. И я готов его честно заработать.

Это была наглая, но продуманная ложь. И она сработала. Арсений Семёнович увидел во мне не очередного голодранца, а человека с целью. Таких он, видимо, уважал. Или, по крайней мере, считал более предсказуемыми.

— Ладно, Воронов, — сказал он после долгой паузы. — Поглядим, что ты за птица. Но работать за еду и кров на промывке все равно будешь. После смены придешь сюда и проверишь расходы. Жить станешь в людской при конторе. За стены без разрешения не ходи. Еще будешь слушать, о чем артельщики говорят. Имена мне не нужны, пока дело не касается воровства или побега.

Так приказчик покупал мои глаза за койку и доступ к бумагам. Цена меня устраивала.

Арсений вызвал охранника и велел показать мне место в людской. Там стояли четыре койки, свободная находилась возле холодной стены. Я перенес вещи с постоялого двора и вернул хозяину ключ.

На кухне мне выдали оловянную ложку вместо деревянной и налили похлебку до края. Возле конторы охранник перестал толкать меня прикладом. Зато разговоры обрывались, когда я подходил к рабочим. К вечеру весь поселок уже знал, что вчерашний оборванец спит при конторе и считает для Арсения бумаги.

Прохор назвал меня приказчиковым ухом. Он произнес это при всей артели, чтобы каждый услышал. Я ответил, что ухо сегодня таскает такую же бадью. Несколько мужиков засмеялись, напряжение немного спало. Но доверия эта шутка не купила.

После обеда Прохор отправил меня к лоткам.

На промывке я теперь смотрел не только под ноги. Рабочие высыпали породу в короткий деревянный лоток и лили воду ковшами. Крупный камень задерживался у поперечной планки. Мелкий песок вместе с водой уходил обратно в ручей.

Лоток стоял слишком круто. При каждом ковше вода вырывалась через край и тащила за собой черный песок. Рабочий поправлял наклон камнем, однако Прохор торопил его и требовал больше породы. Скорость здесь ценили выше полноты промывки. Приказчик видел число наполненных мешочков, потери в ручье никто не считал.

Я видел чудовищную неэффективность их труда. Они работали, как каторжные, надрывая спины, но их примитивные лотки упускали, наверное, половину мелкого золота, которое просто уходило с водой и пустой породой. Отвалы, которые они считали отработанными, для меня были нетронутым месторождением. Мозг тут же подкинул картинку из учебника: шлюз. Простая наклонная доска с поперечными планками и сукном. Элементарное устройство, которое могло бы увеличить добычу в разы.

В учебниках я видел фотографии промывочных шлюзов. Наклонный желоб делали длиннее, поперек набивали рейки. Между ними укладывали грубое сукно или другой ворсистый материал. Поток уносил глину, золото застревало в складках. Никакой точной механики для этого не требовалось.

Я прикинул размеры на глаз. Доска длиной в три человеческих роста дала бы воде больше времени. Рейки можно было ставить через ладонь, под них уложить старые мешки. Сначала требовался маленький образец и две одинаковые порции отвала. Разница в золоте показала бы пользу лучше любых объяснений.

Доски имелись на лесопилке, сукно продавал вчерашний купец. Еще требовалось место, где опыт не заметят до результата. Если обратиться к Арсению сразу, он заберет идею и поставит над работой своего человека. Тайная промывка без помощников тоже долго не проживет.

Следующие дни сложились в один порядок. До заката я носил породу и наблюдал за лотками. После ужина проверял ведомости в конторе. Степан ошибался в сложении, зато его почерк я разбирал лучше остальных. Арсений иногда спрашивал, что говорят в артели. Я передавал жалобы на пайку и цену золотника, обходясь без имен.

В людской ложились рано. Мне хватало нескольких часов сна, и вечерами я заходил в «Медвежий уголъ». За одну медную монету кабатчик наливал квас. С кружкой в руке я не выделялся среди посетителей и мог слушать.

Арсений не спрашивал о кабаке каждый день. Иногда ему требовалась цена краденой соли, иногда имя затеявшего драку артельщика. Я отвечал только на прямые вопросы. Лишняя услуга быстро сделала бы меня настоящим доносчиком, а от такого помощника отвернулись бы даже пьяные.

Кабак был исповедальней этого поселения. Здесь, развязав языки дешевой брагой, люди выбалтывали все: кто сколько намыл, кто с кем в ссоре, кто о чем мечтает и кого ненавидит. Я составлял в уме карту человеческих душ этого места. А мне требовались помощники, способные держать рот закрытым и работать без постоянного надзора.

И вскоре я нашел первую фигуру для своей будущей «артели».

Он сидел всегда за одним и тем же столом, у дальней стены. Высокий, широкоплечий, с прямой, как палка, спиной, которую не согнула даже работа на прииске. Лицо обветренное, с глубокими морщинами у глаз, но сами глаза светло-серые, холодные и внимательные. Он пил мало. Во время ссор поворачивал голову к шуму, но в разговор не вмешивался.

На следующий день я спросил о нем у седого старателя, показавшего мне правильный хват бадьи.

— Игнат это, фамилию не знаю, — ответил старик.

— Как сюда попал?

— Унтер-офицер, отслуживший двадцать лет в пехоте. Был под Бородино, брал Париж. Вся грудь, как говорили, в георгиевских крестах за храбрость. Но после службы оказался никому не нужен. Скитался, пока не прибился сюда, на прииски.

Он был презираем остальными за свою «выправку» и молчаливость, но его боялись и уважали. Он был один против всех. Как и я.

Позже Прохор подтвердил Бородино и поход до Парижа. Про кресты он сказал иначе: один Игнат пропил, второй у него украли. Самого Игната никто об этом не спрашивал.

Второй нашелся сам. Однажды вечером Арсений Семёнович подозвал меня перед ужином.

— Воронов, найди мне этого пьянчугу, Степана. Опять где-то нажрался, а мне ведомость срочно составить надо.

Степан был местным писарем. Мелкий чиновник, спившийся и сосланный сюда за какую-то провинность. Я обнаружил его под столом в кабаке. Он спал, прижав к груди чужую шапку. До конторы пришлось вести его под руку. Степан дважды садился в грязь и каждый раз спрашивал, далеко ли до Казани.

За столом он долго не мог попасть пером в чернильницу. Но потом произошло чудо, его трясущиеся руки начали выводить буквы. Ровные, каллиграфические, без единой помарки. Этот человек мог быть в невменяемом состоянии, но его навык был отточен до автоматизма. Он мог составить любой документ, любую челобитную, любую расписку. В этом мире, где большинство едва могло поставить крестик вместо подписи, это было мощнейшее оружие. Я смотрел на него и видел не пьяницу, а ключ к бюрократической машине этой эпохи. Утром Арсений принял его бумагу без замечаний.

Писарь знал форму прошения и долговой расписки. Он разбирался в конторских книгах, мог подражать разным почеркам. В трезвом виде Степан избегал людей и начинал дрожать сильнее. Подходить к нему с предложением пока было рано.

Третьих я заметил не в кабаке. На небольшой площади у ворот, где шла торговля, они всегда стояли особняком. Их крытый воз появлялся у ворот по торговым дням. Бородатый хозяин раскладывал товар, жена брала деньги. Взрослый сын снимал корзины, а девочка лет двенадцати, вероятно внучка, сторожила мед. Темная домотканая одежда выделяла семью среди поселковых. Старообрядцы.

В берестяных туесках держали мед и сушеные грибы, рядом торчали связки трав. Покупателей хватало. Старик со свистящим кашлем унес бумажный пакет. Через день за мазью приковылял старатель с воспаленной раной и морщился, пока хозяйка разматывала повязку.

Женщина осмотрела ногу и велела сначала промыть ее кипяченой водой. Рану оставила открытой, затем выдала берестяную коробочку и чистый лоскут. Следом объяснила, когда менять повязку. Я присел у колеса и сделал вид, что выбираю мед, хотя разглядывал травы. Я узнал только тысячелистник.

Девочка заметила мой интерес.

— Для раны ищешь?

Я показал ладони. Девочка покопалась в коробе, достала маленький сверток и назвала цену. Я лизнул краешек: сухая кора резко горчила. Хозяйка посоветовала заварить ее и промывать трещины.

Прохор назвал торговцев кержаками и сплюнул. По его словам, они жили в лесу дальше старого рудника и знали обходную дорогу к большой реке. Охрана относилась к ним настороженно, но пропускала через ворота. Поселку требовались их лекарства и еда.

А мне, как раз, были нужны лесные тропы, писарь, с его знаниям и человек с солдатской выдержкой.

Я выбрал своих союзников. Оставалось самое сложное, убедить их пойти за мной.

С Игната я решил начать потому, что он не торговал чужими разговорами. Два дня я наблюдал за ним на работе. Он ставил ноги шире на мокром склоне и поднимал бадью без рывка. Во время короткого отдыха чинил ремень на лапте. Остальные ходили курить к краю разреза.

В кабаке Игнат выбирал место, откуда видел дверь и стойку. Кружку он растягивал на весь вечер. При появлении охраны его руки оставались на столе. Люди рядом снижали голос, хотя он ни разу этого не требовал.

Я узнал его историю подробнее обрывками фраз, подслушанных в кабаке. Унтер-офицер Игнат, герой войны, кавалер нескольких «Георгиев». Вернувшись со службы, оказался не у дел. А в этот посёлок попал после того, как в Екатеринбурге в кабаке «приложил» о стол какого-то зарвавшегося штабного офицера, решившего, что ветеран ему недостаточно низко поклонился. За такое полагалась каторга, но, видимо, зачли былые заслуги и просто вышвырнули из города, лишив всех прав. Для него, человека чести и порядка, это было хуже каторги. Здесь, в поселке, он был никем. Просто еще одним бородатым мужиком, ковыряющим землю.

Я ждал своего момента. И на третий вечер он настал.

Глава 4

Игнат сидел на прежнем месте. За соседним столом играли в «свайку»: бросали на доску большой гвоздь, потом набрасывали кольца. Правила я понял быстро. Гвоздь вскоре перестал меня занимать, поскольку руки банкомета оказались интереснее. Узкоплечий сальный мужичок по кличке Шнырь распоряжался банком. Прохор еще вчера назвал его шулером.

Сегодня Шнырь усадил рядом молодого старателя и двух подвыпивших работников. Парень прибыл на прииск недавно и пока пересчитывал каждую монету перед ставкой. Работники уже оставили на доске почти весь недельный заработок. Один моргал, пытаясь разглядеть кольцо, второй сердился на гвоздь и требовал налить еще.

Я взял квас и устроился через стол от Игната. Шнырь балагурил и поправлял ставки. Он сам подливал игрокам брагу. Под шумок серебряная монета скользнула с доски в его рукав. В следующем круге он задел ногтем кольцо и объявил промах. Молодой старатель хотел возразить, но оглянулся на остальных и промолчал.

Ведущий каждый раз брал гвоздь первым, хотя по правилам очередь должна была переходить победителю. Игроки этого уже не замечали. Шнырь ставил перед ними кружки и громко считал чужие деньги. Он торопил каждого с броском, а свою мелочь держал возле правого локтя. Две монеты оттуда исчезли. Горка в рукаве заметно оттянула ткань. Молодой старатель потер еще пятак и долго не разжимал ладонь. По его лицу было видно: этот пятак оставался последним.

Игнат поднял голову от кружки. Он проследил за пальцами Шныря и напряг скулы. Он заметил обман. Я замер, ожидая взрыва. Вот сейчас он встанет, и его солдатская справедливость обрушится на голову шулера. Но Игнат лишь медленно сжал кулаки и снова уставился в стол. Он сдерживался. После истории с офицером любая драка могла отправить его в долговую яму до конца жизни. Арсений Семенович получил бы отличный повод избавиться от неудобного работника.

Я дождался новой ставки и подошел к столу.

— Простите, господа, что мешаю ученой беседе. — сказал я громко и добродушно, привлекая всеобщее внимание. — Но уж больно занятный у вас счет выходит.

Шнырь придержал рукав локтем.

— Тебя не звали. Иди к своему квасу.

— Да я только разобраться хочу. В банке у вас лежало сорок копеек серебром. Молодой человек поставил пятак, сосед добавил гривенник. Получается пятьдесят пять. Верно?

Игроки переглянулись. Трезвый парень кивнул первым.

— Ну, — отозвался Шнырь. — Дальше что?

— А вашей ставки я не видел. Зато после броска все пятьдесят пять копеек ушли к вам. Объясните мне, как к нулю прибавили чужие деньги и опять получили ноль в банке.

Работник возле стены перестал жевать луковицу. За другим столом кто-то фыркнул. Шнырь оглядел кабак и понял, что смеются уже над ним.

— Глаза разуй, щенок. Я ставил.

— Тогда покажите монету. Она, должно быть, заблудилась в рукаве.

Он резко прижал локоть к боку. Этого движения хватило. Молодой старатель отодвинулся от стола, а один из работников потянул к себе оставшиеся деньги.

— Ты честного человека вором назвал! — Шнырь вскочил и зацепил коленом лавку.

— Я попросил показать ставку. Слово «вор» вы произнесли сами.

Шнырь шагнул ко мне. Я успел перенести вес на правую ногу, но удар принимать не пришлось. Игнат встал между нами и упер ладонь шулеру в грудь. Шнырь налетел на нее всем телом и попятился. Край лавки ударил его под колени, после чего он сел на пол возле печи.

— Грамотный человек счет проверяет, — сказал Игнат. — Кулаки тут без надобности, — глухо проговорил он, даже не взглянув на поверженного врага. Он посмотрел на меня. В его серых глазах не было благодарности. Было удивление и что-то еще. Оценка.

Он говорил со Шнырем, а смотрел на меня, прищурившись и осматривая меня с головы до сапог.

Шулер поднялся. Красные пятна выступили у него на щеках. Он выдернул нож из-за голенища и рванулся вперед. Игнат перехватил его запястье и развернул кисть наружу. Под нажимом в наступившей тишине хрустнул сустав. Нож упал возле лавки. Шнырь согнулся и прижал руку к животу.

— Уходи, пока ходить можешь.

Шнырь выругался, однако к ножу больше не потянулся. Он протиснулся к двери и задел плечом косяк. Снаружи еще долго слышались его угрозы.

Никто за ним не пошел. Кабатчик поднял нож двумя пальцами и сунул под стойку. Молодой старатель смотрел на Игната с открытым ртом, а работники поспешно прятали кружки под лавку.

Игнат собрал монеты с пола и доски. Он вернул молодому старателю пятак, потом отсчитал работникам их деньги. Остаток положил перед кабатчиком.

— За лавку.

Кабатчик сгреб серебро и сразу отвернулся. Игнат взял шапку.

— Спасибо, купеческий сын.

Он вышел, оставив недопитую кружку. Игроки заговорили одновременно, и меня тут же принялись расспрашивать про Тобольск. Я отделался двумя фразами и допил квас. Через несколько минут я направился к двери: идти следом сразу было бы глупо.

Через час я нашел Игната за последними сараями. Он сидел на бревне лицом к частоколу. Над заостренными кольями темнел лес, ветви скрипели под порывами ветра. Я сел на другой конец бревна. Игнат не повернулся, просто спросил:

— Зачем полез?

— Шнырь обирал новичка, это несправедливо. А я не люблю несправедливость. Заодно я хотел увидеть, что сделаете вы.

— Увидел?

— Вы остановились до драки. С ножом выбора уже не осталось.

Игнат подобрал щепку и сломал ее большим пальцем.

— Ты не похож на купца, Андрей Петрович. Купцы ищут выгоду. А ты полез в драку, из которой мог и не выйти. Какая тебе с этого выгода?

— Выгода будет позже. Я ищу людей для собственного дела и пришел поговорить с вами первым.

Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Наниматься второй раз? — Игнат усмехнулся. — Мне и одного хозяина хватает.

— Наем я не предлагаю. Я ищу не работников, а партнеров. Я пришел предложить вам не работу, Игнат. Я пришел предложить вам дело. Вы получите долю.

Он повернулся ко мне и некоторое время рассматривал мой новый тулуп, потом осмотрел сапоги. Три дня назад я пришел в поселок в другом виде, и Игнат об этом помнил.

— Долю чего? Какое дело может быть у меня, отставного унтера, с тобой, купеческим сынком? Землю ковырять? Мне это уже осточертело.

— Долю прииска. Я знаю способ удвоить добычу с теми же людьми. На богатой породе выйдет и втрое больше. Для начала потребуется небольшой участок, потом поставим новые желоба. Если расчет подтвердится, расширим работу. Я хочу построить здесь то, чего еще не было. То, что будет работать по-честному. Где каждый получает по заслугам, а не по прихоти начальства. Где порядок и дисциплина — основа всего, а не пустой звук.

Я говорил тихо, но с силой, которая шла изнутри.

— Ты желоб то недавно впервые увидел.

— Зато уже нашел, где Арсений Семенович теряет золото. Крупный песок уходит с водой, а мелочь застревает в щелях. Я могу исправить и то и другое.

Игнат бросил обломки щепки под сапог.

— Допустим, можешь. А я то тебе зачем?

— Мои знания легко отнять, пока за мной никого нет. Мне нужен начальник артели: он поставит работу и удержит остальных от воровства. Вы умеете отвечать за отряд. А разница между отрядом и артелью невелика.

— Отряд получает приказ, а артельщик при первом споре забирает шапку.

— Значит, каждому заранее объясним его долю и работу. За пьянство на промывке выгоняем, за кражу рассчитываем без доли. Правила будут одни для всех, включая меня.

— Себя-то кто выгонит?

— Вы и выгоните. Такое право тоже запишем.

Игнат хмыкнул и провел пальцем по краю бороды.

— Солдату платят жалованье.

— Вам достанется часть добычи после расходов. Пока добычи нет, обещать серебро бессмысленно. Я оплачу жилье и еду, когда соберу деньги на участок.

— Красиво говоришь, Андрей Петрович. Эта грязь много красивых обещаний съела.

— Поэтому запишем условия на бумаге. Вы прочтете их сами или отнесете человеку, которому доверяете. До подписи ничем мне не обязаны.

Наступило долгое молчание. Игнат смотрел куда-то вдаль, за частокол, туда, где начиналась бесконечная тайга. Он думал. Он взвешивал мои слова, пропуская их через свой двадцатипятилетний опыт службы, войн, несправедливости и разочарований. За свою жизнь он видел сотни командиров. Пустозвонов, трусов, героев и тиранов. Он пытался понять, кто я.

Игнат провел ладонью по бороде. Я молчал и смотрел на частокол. Уговаривать дальше означало снижать цену собственным словам.

— Шныря ты разозлил нарочно? — спросил Игнат.

— Я хотел вывести его на чистую воду. Он полез с ножом по собственной воле.

— Ты глядел на него спокойно. Как на задачу, которую надо решить. Холодно. Будто мерил, куда он шагнет.

— Так меня приучила прежняя служба.

Про фельдшерский опыт я умолчал. Игнат мог принять бывшего военного лекаря, но объяснить происхождение моих навыков все равно не получилось бы.

— Пустых речей за двадцать пять лет я наслушался, — произнес он. — На бумагу конечно посмотрю, но если увижу обман, уйду сразу.

— Согласен.

Игнат поднялся и протянул руку. После его пожатия мои пальцы заныли.

— Когда начнем?

— Завтра познакомимся со Степаном, нашим писарем. Он будет вести книги, если сумеет привести себя в порядок.

— Пьяница с кабацкого крыльца?

— Он отлично умеет писать прошения и разбирать счета. Остальное проверим.

Игнат кивнул, надел шапку и ушел к бараку. Клятва от него мне не требовалась. Пока он согласился только выслушать условия и помочь с первым делом.

В каморке я достал огарок свечи и положил на стол обломок угля. Спать мешали цифры. За участок придется платить, древесину покупать или валить самим. Нужны инструменты и лошади. Еду придется запасать отдельно. Даже при удачной промывке первые деньги появятся не сразу. Я записывал расходы на обороте старой приходной квитанции и зачеркивал лишнее. После каждого исправления итог приходилось считать заново.

Пять рублей пока оставались почти целы. Комната съедала десять копеек за ночь, еда обходилась дешевле, зато покупка бумаги опустошит карман сразу. До первой собственной промывки требовался заработок у Арсения Семеновича. Можно было предложить ему новый желоб и потребовать часть прибавки, но тогда приказчик узнает устройство раньше времени. Я оставил этот вариант на случай, если иной дороги к участку не найду.

Первый камень был заложен.

Рукопожатие Игната было последним, что я ощутил в том дне. Тяжелое, как печать на договоре, скрепленном не чернилами, а молчаливым мужским словом. Я вернулся в свою каморку под крышей. В людской жить не захотел. Но сон не шел. Я не лежал, я работал. Мой мозг, привыкший к многозадачности XXI века, наконец-то получил достойную пищу. Я прокручивал в голове все, что знал об этом поселке, о его обитателях, о законах этого времени. Я строил схемы, прикидывал риски, искал слабые места в системе, которую собирался взломать.

Утром я вышел на улицу другим человеком. Не погорельцем и не чужаком, а человеком, у которого есть свой первый союзник. Это меняло все. Воздух казался чище, грязь под ногами — не такой вязкой, а угрюмые лица старателей — не такими враждебными.

Я нашел Игната у колодца. Он, с обнаженным по пояс могучим торсом, покрытым сетью старых шрамов, обливался ледяной водой из деревянного ведра. Простые работяги, стоявшие в очереди, держались от него на почтительном расстоянии. Он был скалой, о которую разбивались их пересуды и косые взгляды. Игнат вылил на голову ведро и отфыркнулся. Затем взял полотенце.

— Доброго утра, Игнат.

— И тебе не хворать, Андрей Петрович.

Он растер плечи и начал натягивать рубаху. Мужики в очереди стали прислушиваться, поэтому я кивнул в сторону конторы.

— Отойдем. Есть разговор.

За углом хранили сломанные лотки. Они закрывали нас от окон. Скрип колодезного ворота заглушал голоса со двора.

— Я думал, мы за писарем пойдём, — сказал Игнат.

— Пойдем позже. Сначала у меня есть для тебя поручение.

— Уже командуешь?

— Прошу об услуге до подписания договора. Откажешься, я найду другой способ.

Игнат продел руки в рукава и дождался продолжения.

— Мне нужны сведения об уряднике Анисиме Захаровиче и чиновнике Аникееве из Пермской горной конторы. Аникеев оформляет заявочные столбы и отводы. Я должен знать, как оба ведут дела.

— Я солдат, а не шпынь какой-нибудь, чтобы по углам подслушивать.

— Я и не прошу подслушивать, — я встретил его прямой взгляд. — Я прошу провести разведку. Ты служил, ты знаешь как собрать сведения о противнике перед боем. А это — бой, Игнат. Просто поле боя другое. Просто поговори со знакомыми и посидите в кабаке. Посмотришь, кто к кому приходит. Кража бумаг нам не нужна.

Игнат застегнул ворот и нахмурился.

— Что про них искать?

— Урядник, кто он? Откуда? Как сюда попал? И главное, это деньги. Берет ли? И если да, то как, через кого, сколько? Есть ли у него враги? Или должники? Кто его люди? Кто ему в кабаке наливает, кто доносы носит? Он трус, который боится тени, или наглец, уверенный в своей силе? Он получает содержание, однако живет явно шире жалованья. Выясни это.

— А чиновник?

— То же самое про Аникеева. Этот еще важнее. Он решает, кому дать богатый участок, а кому всего лишь пустую породу. На чем он сидит? На жадности? На страхе перед начальством в Перми? Может быть, он игрок и просадил казенные деньги? А может, у него хворь какая, на которую ему лекарям платить надобно? Мне нужна вся подноготная, Игнат. Каждая грязная тайна, каждая слабость. Мы должны будем точно знать, за какие ниточки дергать, когда придет время. Слухи записывать не надо: принесешь их мне, и вместе отделим правду.

Я говорил, а Игнат слушал, и его лицо постепенно становилось все серьезнее. Он внимательно слушал своего нового командира, который ставил ему боевую задачу. Сложную задачу, но понятную.

— За день такого не соберешь, — наконец произнес он.

— У нас есть два дня, — отрезал я. — Через два дня я хочу иметь на руках полную картину. Справишься?

— Языки я развязывать умею. И не только кулаками. В полку всякое бывало, приходилось и дезертиров вылавливать, и воров полковых. Есть у меня пара знакомцев тут... из бывших служивых. Один в охране у купцов вертится, другой при обозе. С ними поговорю. В кабаке урядников кучер по вечерам пьет один. Покручусь, поспрашиваю. Люди любят поговорить, если знать, о чем спрашивать.

— Вот именно, — кивнул я. — Действуй. А я пока займусь другим нашим будущим партнером.

Он поправил шапку и направился к воротам. Игнат выбрал путь вдоль конюшен, где обычно крутилась обозная охрана. Я смотрел ему вслед с чувством глубокого удовлетворения. Я не ошибся. Он был не просто солдафоном. Он был разведчиком, аналитиком, человеком, который понимал, что информация это такое же оружие, как и штык.

А я направился на поиски Степана. Он нашелся на кабацком крыльце. Он сидел на верхней ступени и прижимал ладони к вискам. Временами писарь стонал. Вчерашняя брага выходила из него потом. Пальцы дрожали, губы пересохли. Под левым глазом налился отек, которого вечером я не заметил.

Мне хватило прежнего опыта, чтобы оценить его состояние. Обезвоживание можно было поправить водой и горячей едой. Дрожь требовала времени. Резкий отказ от выпивки после долгого запоя мог закончиться судорогами. До разговора следовало напоить и накормить его, чтобы он хотя бы смог взять перо в руки, иначе он не разберет строку перед глазами.

Я не стал подходить к нему сразу. Такого человека нельзя было брать нахрапом. Его нужно было препарировать, понять, где у него под грязью и отчаянием спрятана та самая кнопка, нажав на которую, можно запустить механизм.

Я развернулся и пошел не к нему, а к постоялому двору. Мой позавчерашний «партнер» по сделке, купец в лисьей шапке, как раз выходил на крыльцо, кряхтя и позевывая. Его лицо было помятым, но самодовольным. Он увидел меня и скривился, как от зубной боли..

— Ты еще здесь, оборванец? Я велел тебе убираться.

— Доброе утро, господин хороший. Теперь у меня к вам торговое дело.

Я слегка поклонился. Купец заметил тулуп и новые сапоги. Взгляд задержался на моем внутреннем кармане.

— Еще одну шайтан-машину продаешь?

— Вещица та была одна, и теперь она ваша, — я польстил ему. — Говорят, у вас в обозе всякая всячина заморская имеется. Мне бы для одного важного дела… бутылочку водки французской. Настоящей. А вместе с бутылкой хороший лист гербовой бумаги.

Купец уставился на меня, как на сумасшедшего. Его лицо вытянулось.

— Водки?! Французской?! Да ты в своем уме, парень? Да за нее в столицах золото дают! А гербовая бумага… Ты что, челобитную самому царю писать собрался?

— Почти, — загадочно улыбнулся я. — Дело государственной важности. Так есть у вас товар или нет?

Я видел, как в его голове борются жадность и подозрение. Но жадность всё же победила. Уж очень он хотел вытащить из меня обратно, хотя бы часть денег, которые вчера мне отдал.

— Есть, — процедил он. — Но стоить это тебе будет…

— Полтора рубля серебром, — отрезал я, не давая ему назвать свою заоблачную цену. — За бутылку и один лист бумаги. Идет?

— Три!

— Тогда куплю у другого обоза.

Я развернулся к дороге. Купец окликнул меня прежде, чем я успел сделать второй шаг.

— Два рубля, разоритель. И ни копейкой меньше.

— По рукам.

Именно столько я и собирался отдать. Монеты перешли к купцу, он пересчитал серебро дважды и даже попробовал одну монету на зуб.

Через десять минут охранник принес сверток. Под грубой тканью лежала пузатая бутылка темного стекла с сургучом на горлышке. Гербовый лист был сложен вчетверо. Бумага оказалась плотной, желтоватой, с водяным знаком. В углу виднелся оттиск двуглавого орла.

Я спрятал свое приобретение за пазуху и направился обратно к кабаку. Купец открыл было рот, но затем передумал. Он сунул монеты в кошель и до ворот смотрел на сверток под моим тулупом.

Степан всё так же сидел на крыльце. Теперь он стонал тише и раскачивался, не отрывая ладоней от висков. Я сел рядом. От его одежды несло брагой и старым дымом. Лежавшие на коленях руки непрерывно дрожали.

— Плохо? — спросил я тихо.

Степан ответил невнятным ругательством.

— Лекаря бы… да где ж его взять. А похмелиться не на что, — продолжал я вполголоса, как бы рассуждая сам с собой. — И снова этот круг: выпил — плохо, чтобы стало хорошо, надо выпить, а потом снова плохо, только еще хуже. И так до самой могилы. Жалко.

Он приподнял голову. Красные глаза слезились от света.

— Чего тебе жалко, купец? — вдруг прохрипел он, подняв на меня мутные, красные глаза. — Меня? Не утруждайся. Все жалеют. А толку…

— Не тебя мне жалко, Степан, — ответил я ровно. — Талант твой жалко.

Он замер и уставился на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на осмысленное выражение.

— Талант? Какой еще талант… Сгинул он давно. Пропит.

— Враки, — я покачал головой. — Говорят, талант не пропьешь. Мастерство, оно в руках, в голове. Его можно грязью замарать, в вине утопить, но оно все равно там. Просто спит. Говорят, ты можешь составить такую бумагу, что сам губернатор не подкопается. Говорят, твое перо острее любого ножа, а слово твое может сделать бедняка богачом, а богача нищим. Врут?

Степан посмотрел на руки и спрятал их между коленями.

— Ты меня хвалить пришел? — Степан скосил на меня глаза. — Напрасно стараешься. Степан вытянул руки перед собой. Пальцы ходили мелкой дрожью, и он с досадой прижал их к коленям. — Вот весь мой талант. Перо выпадет раньше, чем ты чернила откроешь.

— Это мы сейчас и проверим, — сказал я.

Глава 5

Я медленно, с расстановкой, достал из-за пазухи свои сокровища. Сначала на ступеньку рядом с ним легла бутылка. Она тяжело стукнула о дерево. Солнечный луч отразился от темного стекла, на котором виднелась витиеватая французская этикетка. Степан вздрогнул, его взгляд прикипел к бутылке. Ноздри его затрепетали, пытаясь уловить несуществующий запах.

Затем я развернул и показал лист гербовой бумаги. Чистый, плотный, царственный.

Степан перевел взгляд с бутылки на бумагу, и в глазах его отразилось что-то похожее на священный ужас. Для него, писаря, этот лист был алтарем. А бутылка — дьявольским искушением, стоящим рядом.

— Что… что это? — просипел он.

— Это вызов, Степан, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Это водка. Настоящая, французская. Не та бурда, что здесь наливают. Один глоток — и руки твои перестанут дрожать. Голова прояснится. Ты сможешь работать. Она твоя. Вся. Но только после того, как работа будет сделана.

Я кивнул на лист бумаги.

— А это — работа. Мне нужно прошение на разработку участка. На имя чиновника из Горной конторы. Но прошение хитрое. Мне нужен участок, который все считают пустышкой. Старый, отработанный, заброшенный. Чтобы все, кто прочтет эту бумагу, посмеялись надо мной. Чтобы сам чиновник, подписывая ее, думал, что делает одолжение дурачку. Но в этой бумаге, между строк, в каждой запятой и завитушке, должно быть спрятано право. Неоспоримое право на все, что на этом участке будет найдено. Не только золото. А «иные ценные минералы и каменья». И право на отвод воды из соседнего ручья «для промывочных нужд». И право на «возведение подсобных строений для хозяйственных надобностей». Ты должен составить не прошение, Степан. Ты должен составить крепость. Неприступную юридическую крепость на одном листе бумаги.

Я замолчал, давая ему осознать масштаб задачи. Я апеллировал не к его жажде выпить. Я апеллировал к его гению. К тому самому таланту, который, как он думал, он давно пропил.

Он смотрел то на бутылку, то на бумагу. В его мозгу, затуманенном похмельем, шла титаническая борьба. Искушение было невыносимо. Но вызов, брошенный его профессиональной гордости, был еще сильнее.

— Никто… никто так не ставил задачу, — прошептал он. — Все просят просто: «Напиши, Степа». А ты…

— Потому что мне нужен не просто писарь. Мне нужен художник, — закончил я за него. — Так что скажешь? Сможешь? Или талант и вправду пропит окончательно?

Он медленно, с видимым усилием, отвел взгляд от бутылки и уставился на свои трясущиеся руки. Затем он сжал их в кулаки с такой силой, что костяшки побелели.

— Воды, — прохрипел он.

Я тут же сбегал к колодцу и принес ему полную кружку ледяной воды. Он пил жадно, захлебываясь, проливая воду на грудь. Выпил одну, попросил еще. После второй кружки его дыхание стало ровнее. Он поднялся на ноги. Его шатало, но он стоял.

— Пошли, — бросил он. — Нужны чернила и перо. Хорошее перо.

Он повел меня в свою каморку. Это была даже не комната, а чулан при общем бараке. Вонь здесь стояла такая, что резало глаза. Пустые бутылки, грязное тряпье, объедки. А в углу, на шатком столике, стояла чернильница и лежало несколько перьев. Это был его рабочий алтарь посреди этого ада.

Он сел за стол, брезгливо отодвинув грязную кружку. Я поставил перед ним бутылку французской водки. Он посмотрел на нее долгим взглядом, сглотнул, но не прикоснулся. Затем он взял в руки гербовую бумагу. Он гладил ее пальцами, как слепой гладит лицо любимой женщины. Его руки все еще дрожали, но уже не так сильно.

— Участок, — сказал он, не глядя на меня. — Какой именно? Мне нужны его номер или приметы.

— Разрез «Лисий хвост», — ответил я, вспоминая разговоры старателей в «Медвежьем угле». — За три версты к северу отсюда. Его забросили прошлой осенью. Сказали, жила иссякла.

Я не случайно выбрал это место. Проходя мимо него несколько дней назад, я заметил то, на что старатели не обратили внимания. Склон оврага был усеян не только обычной галькой, но и тяжелыми, серовато-белыми камнями, которые они выбрасывали вместе с пустой породой. Мои школьные знания по химии и геологии кричали мне, что это не просто булыжники. Это был галенит, свинцовый блеск. А где галенит, там часто бывает и серебро. И, что еще важнее, сама структура породы, слоистая, с кварцевыми прожилками, говорила о том, что основная, материнская жила может лежать глубже, под слоем глины, до которого они просто не докопали. Для них это был отвал. Для меня — неоткрытый клад.

Степан кивнул, что-то прикидывая в уме.

— «Лисий хвост»… Помню. Там еще Прохорова артель работала, материлась, что место гиблое. Хорошо. Это упрощает дело. Никто и не посмотрит в ту сторону.

Он взял перо. Обмакнул его в чернильницу. Его рука замерла над девственно чистым листом бумаги. Дрожь почти прошла. В глазах его вместо похмельной мути загорелся огонь. Огонь творчества.

— Отойди, купец, — проговорил он. — И не мешай. Художнику нужен покой, — хитро подмигнул Степан.

Я молча отошел к двери и прислонился к косяку, наблюдая за этим преображением. Это было похоже на чудо. Рука, еще полчаса назад не способная удержать кружку, теперь выводила на бумаге первую, идеальную по своей красоте, витиеватую букву.

Я стоял и наблюдал за метаморфозой. Перо не скрипело — оно пело, оставляя за собой идеальный, каллиграфический след.

Я не диктовал ему слова. Я диктовал суть, идею, а он, как гениальный переводчик, облекал мои грубые мысли из будущего в изящную, непробиваемую словесную броню этого века.

— Начинай с унижения, Степан, — говорил я тихо, почти шепотом, чтобы не сбить его с ритма. — «Челобитная от безродного погорельца, купеческого сына Андрея Петровича Воронова, волею судеб в сих диких местах оказавшегося…»

— «…и ныне в крайнем утеснении пребывающего», — подхватил он, не отрываясь от листа. Его перо заскрипело, выводя затейливый вензель. — «Господину Аникееву, чей суд и милость известны во всей округе…»

— Хорошо. Теперь суть просьбы. Прошу не милости, а возможности трудом своим кусок хлеба добыть, — продолжал я. — Отвоевать у природы-матушки то, что другим не надобно.

— Так и запишем… «Не смея обременять Вашу милость просьбами о месте доходном и теплом, уповая лишь на собственный труд и мозоли, прошу дозволения на разработку участка земли, всеми оставленного и за пустошь почитаемого…»

— Именно! — я подошел ближе, указывая пальцем на воображаемую карту на столе. — Участок «Лисий хвост». Опиши его так, чтобы урядник, читая, хмыкнул от жалости. «Земля каменистая, жила золотая, по слухам, давно иссякшая, и лишь старое, пересохшее русло ручья напоминает о былых стараниях, да и то, водой не богатое…»

Степан на мгновение остановился, поднял на меня свои прояснившиеся глаза, в которых плясали дьявольские искорки.

— Хитро, купец. Очень хитро. Ты просишь пустошь, но хочешь закрепить за собой воду. «…для промывки скудной породы из оного ручья воду брать дозвольте, хоть и говорят, что к осени он и вовсе пересохнет». Так?

— Так! — я едва сдерживал восторг. Он понимал меня с полуслова. — А теперь главное. Капкан. После описания участка, добавь фразу. Что-то вроде… «И дабы не утруждать более начальство просьбами, прошу закрепить за мной право на все, что на земле сей и в недрах ее промыслом моим отыщется, будь то крупица золотая или камень-самоцвет бесполезный, коим вся земля сия, по слухам, изобилует».

Я сделал ударение на последних словах. «Камень-самоцвет бесполезный». Так они называли все, что не было золотом. Мой галенит, свинцовая руда с примесью серебра, идеально подходил под это определение.

Степан оскалился, обнажив гнилые зубы. Это была улыбка творца, нашедшего идеальное решение.

— Понял, — прошептал он. — «Камень-самоцвет бесполезный». Гениально. Чиновник прочтет и решит, что ты дурак, готовый ковыряться в булыжниках. Он тебе это право швырнет, как кость собаке.

— И еще одно. Строения. Мне нужно право строить. Не дом, нет. Что-то незначительное.

— «…а для хранения инструмента шаткого и защиты от непогоды лютой артели своей, дозвольте возвести на том участке временный сарай бревенчатый аль землянку из подручного материала, дабы казну не обременять».

Я смотрел, как под его пером рождается мой плацдарм. «Временный сарай» мог превратиться в мастерскую. «Землянка» — в склад. «Право брать воду» — в право построить плотину и шлюз. А «камень-самоцвет бесполезный» — в источник моего будущего богатства. Все было спрятано за формулировками, которые звучали как лепет нищего просителя.

Он писал почти час. Это была не работа, это была поэма. Каждая буква была на своем месте, каждая запятая — как солдат в строю. Когда он закончил, она разогнулся на скрипучем стуле, и по лицу его катилась крупная капля пота, смывая дорожку в слое грязи. Руки его больше не дрожали.

— Готово, — выдохнул он. — Эту бумагу можно самому губернатору на стол класть. Не подкопается.

Я взял лист. Читал и восхищение боролось во мне с холодной радостью хищника. Это было произведение искусства. Документ, который мог дать мне все, не прося ничего.

— Степан, — сказал я, и в голосе моем было неподдельное уважение. — Ты не художник. Ты — гений.

Он махнул рукой, но я видел, как вспыхнули его глаза. Он давно не слышал таких слов. Он привык к ругани и насмешкам.

— Я же говорил. Мастерство не пропьешь.

Он посмотрел на бутылку. Я думал, сейчас он вцепится в нее, как в спасение. Но он лишь поморщился.

— Убери ее, — сказал он тихо. — Не хочу.

Я опешил.

— Как… не хочешь?

— После такой работы… пачкаться этой дрянью? — он покачал головой. — Нет. Пойдем лучше щей горячих поедим. И хлеба. И квасу. А потом работать будем.

Он посмотрел на меня своим новым, ясным взглядом.

— Этот документ — только начало, купец. Его нужно подать. Зарегистрировать. Получить на руки с печатью. А это — другая война. И здесь тебе без меня не обойтись. Я знаю все ходы и выходы в конторе Аникеева. Я знаю, к какому писарю подойти, кому медный пятак сунуть, а на кого и прикрикнуть можно. Теперь мы партнеры, Андрей Петрович. И я свою долю отработаю сполна.

Мы вошли в «Медвежий уголъ» не как хозяева жизни, но уже и не как ее жертвы. Степан шел рядом, расправив плечи. Его походка еще была неверной, но в ней уже не было вчерашнего шатания затравленного пьяницы. Он был худ, бледен, но его глаза, ясные и цепкие, смотрели прямо. Это был другой человек, и завсегдатаи кабака обратили на это внимание. Гудение на мгновение стихло, десятки глаз проводили нашу странную пару до свободного стола в углу.

— Щец горячих, да пожирнее, — бросил я кабатчику, шлепнув на стойку несколько медных монет. — И хлеба краюху. И квасу две кружки.

Мы сели. Я намеренно выбрал тот же стол, за которым два дня назад сидел с Прохором, будучи бесправным рабом. Теперь я был здесь с членом своей команды, и это меняло всё.

Еду принесли быстро. Степан набросился на горячие, наваристые щи с жадностью человека, давно забывшего вкус нормальной пищи. Он ел молча, сосредоточенно, не проливая ни капли, и это тоже было частью его преображения. Я не торопил его. Этот ужин был ритуалом. Он закреплял наш негласный договор, становился первой совместной трапезой новой артели, состоящей пока из трех человек.

Доев дочиста, Степан отодвинул пустую деревянную миску и залпом осушил кружку с квасом. Он впервые за все время посмотрел на меня не как на спасителя с бутылкой, а как на партнера. Оценивающе.

— Ну, Андрей Петрович, — начал он тихо, так, чтобы слышали только мы. — Талант мой вы из грязи вытащили, бумагу мы состряпали знатную. А что дальше? Красивым слогом сыт не будешь.

— Ты прав, Степан, — кивнул я, отставляя свою кружку. — Бумага — это только ключ. Дверь нам еще выламывать придется. Денег у меня сейчас почти нет, ты сам видел. Все, что было, ушло на одежду да на наш с тобой разговор.

— Это я понимаю, — он усмехнулся краешком рта. — Человек, способный заставить самого Рябова выложить пять рублей серебром за шайтан-машину, без денег не останется. Меня другое интересует. Каков твой замысел? Просто намыть золотишка и сбежать? Или что-то большее?

Вот он, главный вопрос. Вопрос, который отделял меня от сотен других старателей, мечтавших урвать куш и сгинуть.

— Большее, Степан, — ответил я так же тихо, но твердо. — Гораздо большее. Я не хочу просто намыть. Я хочу построить. Здесь, на этом проклятом клочке земли, я хочу создать артель, которая будет работать по другим правилам. Не на страхе, а на выгоде. Не на кнуте приказчика, а на доле каждого. Я знаю, как из пустой породы, которую они выбрасывают, добывать больше золота, чем они намывают из жилы. У меня есть знания. Но чтобы их применить, мне нужны люди. Игнат — это наши кулаки и порядок. А ты, Степан, — наш ум и наш щит. Ты будешь не просто писать бумаги. Ты будешь вести наши счетные книги, составлять договора, отбиваться от таких, как Аникеев, их же оружием — буквой закона. Твоя доля в артели будет равна доле Игната. По-честному.

Я замолчал, давая ему переварить сказанное. Доля. Равная доля с «солдатом». Для него, спившегося писаря, которого все пинали, это было чем-то немыслимым.

Он долго молчал, глядя на свои руки, лежащие на столе. Чистые, но все еще бледные, с тонкими пальцами.

— Знаешь, купец, — наконец проговорил он, не поднимая глаз. — За свою жизнь я видел много людей, обещавших золотые горы. И все они врали. Но они врали с улыбкой. А у тебя глаза холодные. Ты не обещаешь. Ты рассчитываешь. В том, что ты найдешь способ заработать, я не сомневаюсь ни на грош. Ты хищник, Андрей Петрович. Из новой породы, которую я еще не встречал. А в этой тайге либо ты хищник, либо ты добыча. Я слишком долго был добычей.

Он поднял на меня свой ясный, трезвый взгляд.

— Я с тобой.

Мы не пожали рук. В этом не было нужды.

Когда мы вышли из душного кабака в холодную ночную мглу, на крыльце, прислонившись к столбу, стояла тень. Тень обрела форму, и я узнал Игната. Он не курил, не пил, он просто ждал. Как часовой на посту.

— Игнат, — кивнул я.

Он сухо поздоровался в ответ и едва заметным движением головы указал в сторону темного проулка между срубами. Мы молча последовали за ним. Отойдя подальше от света и любопытных ушей, мы остановились. Игнат смерил Степана долгим, непроницаемым взглядом.

— Он с нами? — глухо спросил солдат, и в его голосе прозвучало откровенное сомнение.

— Он с нами, — твердо ответил я. — Теперь он наш партнер.

Игнат хмыкнул. Этот звук выражал целую гамму чувств: от презрения к известному на весь посёлок пьянице до удивления моему выбору. Но он был солдат и не стал оспаривать решение командира. Он просто принял его к сведению.

— Как скажешь, — бросил он и тут же перешел к делу. Его лицо стало жестким, сосредоточенным. — Я провел разведку, как ты велел. Вот что имею доложить.

Он говорил коротко, рубя фразы, как будто отдавал рапорт.

— Урядник Анисим Захарович. Бывший вахмистр из кавалерии. Списан по ранению. Сюда попал по протекции какого-то свояка из Перми. Трусоват, но жаден до безумия. Берет со всех. Но не сам. У него есть человек, кабатчик наш, Егор. Все дела проворачивает через него. Кто хочет откупиться от порки, замять драку, пронести в поселок лишнюю водку — несет Егору. Тот берет, половину себе, половину — уряднику. Ставка известная. За пьяную драку — полтина серебром. За кражу — смотря что украл, но не меньше рубля. Боится двух вещей: приказчика нашего, Арсения Семёновича, и проверок из города. Если припугнуть жалобой в Пермь — сделает что угодно.

Степан, до этого молчавший, вдруг подал голос.

— Подтверждаю, — проскрипел он. — Я ему в прошлом годе две жалобы на него же и писал от имени заезжего купца. Он потом неделю за мной бегал, медью сорил, чтобы я их обратно забрал. Бумаги боится, как огня. Особенно гербовой.

Игнат удивленно покосился на Степана, в его взгляде промелькнуло уважение. Он не ожидал от писаря такой конкретики.

— Дальше. Чиновник Аникеев, — продолжил Игнат, и голос его стал еще тише. — Этот птица поважнее и похитрее. Он здесь — глаза и уши Горной конторы. Официально — взяток не берет. Боится потерять место, оно у него теплое. Но у него есть другая хворь. Карты. Играет по-крупному. Не здесь, в нашем гадюшнике, а когда купцы заезжие собираются. Проигрывает часто. Долгов у него — как блох на собаке. Главный его кредитор — купец Рябов, тот самый, что у тебя часы купил. Аникеев ему должен, по слухам, рублей сто серебром. Сумма огромная. Поэтому Рябов вертит им, как хочет. Лучшие участки, самые богатые жилы — все достается людям Рябова. Аникеев отводит им землю по бумагам, а Рябов за это списывает ему часть долга.

Игнат замолчал. Картина была полной и безрадостной. Мы были окружены. С одной стороны — мелкий, жадный, но облеченный властью урядник. С другой — ключевая фигура, чиновник Аникеев, намертво сидящий на крючке у нашего с ним «общего знакомого», купца Рябова. Моя сделка с часами теперь выглядела совершенно иначе. Я не просто обменял безделушку на деньги. Я, сам того не зная, вел дела, пусть и мелкие с человеком, который держал в кулаке весь этот прииск.

— Вот оно что, — протянул я, глядя в темноту. — Значит, Рябов…

— Он здесь главный паук, — подтвердил Степан. — А приказчик Арсений Семёнович — второй. Они делят сферы влияния. Приказчик контролирует добычу и рабочих, а Рябов через Аникеева — распределение земли. И мы с тобой, Андрей Петрович, своим прошением лезем прямо в середину их паутины.

Глава 6

Паутина была плотнее, чем я предполагал. Рябов, Аникеев, урядник… Все они были звеньями одной ржавой цепи, опутавшей это место в глуши Урала. И мы, со своей дерзкой затеей, сунулись прямо в ее центр. Воздух в темном проулке казался густым и холодным. Я видел, как помрачнел Степан, осознав, что его гениальная бумага — это пропуск на бой с драконом. Я видел, как напрягся Игнат, просчитывая силы противника и понимая, что их несоизмеримо больше.

— Паук, говоришь… — глухо повторил я слова Степана, глядя в темноту. — Что ж, у любого паука есть слепые зоны. И в любой паутине есть дыры.

— И где же ты видишь дыру в этой, Андрей Петрович? — в голосе Степана прозвучала горькая ирония. — Нас раздавят, как мух. Приказчик, Рябов… они не простят нам такой дерзости. Один — за упущенную выгоду, другой — за то, что мы посмели ступить на его землю без спросу.

— Они раздавят, если мы будем играть по их правилам, — возразил я. — Если мы будем у них на виду. А мы не будем.

Игнат, молчавший до этого, шагнул чуть вперед.

— Что ты задумал? — спросил он. Голос его был ровен, но я уловил в нем нотку напряжения. Он был солдатом, и он чуял подготовку к рискованной операции.

— Нам нужны те, кто знает этот лес лучше, чем Рябов знает свои карманы. Те, кто ходит тропами, которых нет ни на одной карте. Те, для кого этот поселок — лишь временное торжище, а настоящий дом — тайга. Нам нужны старообрядцы.

Степан удивленно хмыкнул.

— Кержаки? Да они же дикие, как звери. Ни с кем, кроме своих, дел не имеют. К ним и подойти-то страшно, глядят так, будто ты сам антихрист во плоти.

— Потому что к ним всегда приходят, чтобы что-то взять, — ответил я. — Обмануть, выменять пушнину за бесценок, выведать дорогу. А мы придем, чтобы дать.

— Дать? — недоверчиво переспросил Игнат. — Что мы можем им дать? Деньги их не интересуют.

— Не деньги, — я повернулся к нему. — Помощь. Я несколько дней за ними наблюдаю. У них на возу всегда сидит девчонка, лет десяти. Внучка их главного, Елизара. Она постоянно кашляет. Сухо, надрывно, до слез. Это не простуда. Это что-то затяжное. Хворь, которую их травницы вылечить не могут.

Степан посмотрел на меня с изумлением.

— Ты еще и в лекари записался, купец? Откуда тебе знать?

— Отец мой, покойник, много чем торговал, — соврал я, придерживаясь легенды. — И с лекарями немецкими дела имел, и книги их читал. Кое-что в голове осталось. Думаю, я смогу ей помочь.

В моей голове это была не ложь. Это была адаптация. Я, фельдшер скорой помощи, видел сотни таких случаев. Судя по звуку, это был либо застарелый бронхит, либо даже коклюш. В XXI веке — пара дней антибиотиков. Здесь — смертельный приговор для ребенка. Но даже без антибиотиков можно было облегчить страдания. Ингаляция. Простое, но для этого мира — почти магическое средство.

— Рискованно, — глухо проговорил Игнат. — Если с девкой что случится, они нас на ремни порежут и по лесу развесят. Народ суровый.

— А если получится, они будут обязаны нам жизнью, — закончил я его мысль. — Такая плата дороже любого золота. Игнат, ты останешься здесь. Продолжай наблюдение, будь моими глазами. Степан, тебе нужен отдых. Завтра утром мы с тобой идем к ним. Ты мне нужен как свидетель и как человек, который сможет, если что, найти с ними общий язык. Они хоть и дикие, но к слову уважение имеют.

На следующий день мы со Степаном подошли к тому месту у частокола, где обычно торговали староверы. Их семья уже была там. Глава Елизар, с окладистой седой бородой и строгими, глубоко посаженными глазами. Его молчаливая жена в темном платке. И внучка, худенькая девочка с огромными, испуганными глазами на бледном личике. Она сидела на возу, закутанная в тулуп, и ее маленькое тело сотрясалось от приступов мучительного кашля.

Староверы встретили наше приближение настороженным молчанием. Их взгляды были как лед.

— Мир вам, люди добрые, — сказал я, остановившись в нескольких шагах и поклонившись, как видел это у них. Степан, к моему удивлению, сделал то же самое, только еще и перекрестился двумя перстами, как было у них принято. Елизар чуть заметно кивнул в ответ.

— И тебе не хворать, мирской, — его голос был низким и гулким, как будто шел из-под земли. — Что надобно? Пушнина? Мед?

— Здоровья вашей внучке надобно, отец, — ответил я прямо, глядя ему в глаза.

Елизар нахмурился, его взгляд стал жестким.

— Не твоего ума дело. Ступай своей дорогой.

— Моего, — мягко, но настойчиво возразил я. — Слышу, как дитя мается, и сердце кровью обливается. Не по-божески это, видеть мучения и пройти мимо. Есть у меня знание одно, от предков доставшееся. Позволь помочь. Не корысти ради, а токмо из сострадания.

Девочку снова скрутил приступ. Она закашлялась так, что, казалось, ее легкие вот-вот разорвутся. Бабка бросилась к ней, начала гладить по спине, что-то шептать. Елизар смотрел на это с мукой в глазах. В этот момент он был не суровым главой семейства, а просто дедом, бессильным перед болезнью внучки.

— Чем ты поможешь? — спросил он глухо, и в голосе его прозвучала слабая надежда. — Наши ведуньи все травы перепробовали. Ничего не берет.

— Мало травы пить, ими дышать надо, — ответил я. — Нужен котелок, кипяток да травы ваши от кашля. Мать-и-мачеха есть? Чабрец?

Бабка удивленно кивнула.

— И полотенце большое или кусок плотной ткани.

Елизар колебался. Он смотрел на меня, потом на Степана, потом на свою страдающую внучку. Степан, почувствовав момент, шагнул вперед.

— Не бойся, отец, — сказал он тихо. — Я за него ручаюсь. Человек он нездешний, но с душой. Худа не сделает.

Это решило дело. Через десять минут у нас был котелок с кипятком, в который я бросил принесенные бабкой травы. От воды пошел густой, пряный пар.

— Теперь смотри, — сказал я Елизару. — Нужно, чтобы она этим паром дышала. Глубоко.

Я усадил девочку, которая смотрела на меня с диким страхом, и накрыл ее голову вместе с котелком плотной тканью. Она сначала задергалась, но я ласково придержал ее за плечи.

— Не бойся, маленькая. Дыши. Просто дыши. Глубоко вдыхай и медленно выдыхай.

Под тканью послышался сначала испуганный кашель, а потом ровное, глубокое дыхание. Я держал ее так минут десять, пока пар не ослаб. Когда я снял ткань, девочка была вся красная, потная, но кашель прекратился. Она смотрела на меня удивленными, прояснившимися глазами.

— Ну как? — улыбнулся я.

Она молча кивнула и вдруг зябко поежилась.

— Это хорошо, — сказал я Елизару. — Хворь через пот выходит. Теперь ее в тепло, укутать и дать чаю с медом. И так делать три раза в день. Через три дня будет бегать.

Я развернулся, чтобы уйти. Я сделал то, что должен был. Теперь их ход.

— Постой, — окликнул меня Елизар.

Я обернулся. Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В его глазах больше не было льда. Было удивление, уважение и что-то еще, похожее на благодарность.

— Как имя твое?

— Андрей Петрович.

— Благодарствую тебе, Андрей Петрович, — он медленно поклонился мне в пояс. — За доброту твою. Если что надобно будет в лесу — зверя выследить, тропу найти — приходи. Не откажем.

Я кивнул и ушел. Это было больше, чем я ожидал.

Три дня я не подходил к ним, давая лекарству и времени сделать свое дело. Игнат докладывал, что в поселении все спокойно, Рябов и приказчик пока не проявляли себя. Степан, обретя цель, приводил себя в порядок и уже начал собирать слухи среди мелких писарей и приказных, создавая свою информационную сеть.

На четвертый день, когда я шел по своим делам, меня догнал сын Елизара.

— Отец тебя кличет, Андрей Петрович, — сказал он коротко.

Елизар ждал меня в стороне от торжища, под старой сосной. Рядом с ним стояла его внучка. Румяная, живая, она с любопытством смотрела на меня. Кашля не было и в помине.

— Как видишь, слово твое крепкое, — сказал Елизар, кладя руку на голову девочке. — Ты жизнь ей спас. Наша семья у тебя в долгу. Долг этот мы не забудем.

Тишина, наступившая после ухода Елизара, была густой и тяжелой, как таежный туман. Мы стояли втроем рядом с грязной, разбитой колесами площади: я — человек из будущего, притворяющийся купцом; Игнат — бывший унтер-офицер, солдат до мозга костей; и Степан — гениальный писарь, вытащенный со дна винной бочки. Три совершенно чужих друг другу человека, связанных одной, пока еще призрачной целью.

— Ну, Андрей Петрович, — первым нарушил молчание Степан, задумчиво потирая подбородок. — Похоже, ты не только в торговле и арифметике силен. Эти кержаки за спасение дитяти горы для тебя свернут. Это союзник посильнее любого урядника будет.

Игнат, стоявший чуть поодаль, молча кивнул. Для него, человека войны, понятие «союзник» было не пустым звуком. Он оценивал не слова, а потенциальную силу. И он увидел, что мы только что приобрели не просто проводника, а целый клан, знающий тайгу как свои пять пальцев. Это был стратегический ресурс.

— Теперь у нас есть разведка, — глухо произнес он, имея в виду староверов. — И есть оружие, — он кивком указал на Степана, который от такой оценки даже приосанился. — Что дальше, командир?

«Командир». Это слово, брошенное Игнатом без тени иронии, ударило меня сильнее любого поклона. Он принял меня. Не как «купца-недомерка», не как временного нанимателя, а как того, за кем он готов идти.

— Дальше — ждем, — ответил я. — Игнат, твоя задача — быть нашими ушами. Любые слухи, любое движение вокруг конторы Аникеева или купца Рябова — все докладывать мне. Степан, тебе — отдых. Приведи себя в порядок. Нам нужен ясный ум и твердая рука. А я… я продолжу таскать камни. Нужно сохранять видимость.

Следующие несколько дней были пыткой ожиданием. Днем я, как и прежде, вкалывал на промывке, надрывая спину с тачкой, полной породы. Я молча сносил насмешки Прохора и косые взгляды других старателей. Но теперь это была не безысходность, а маскировка. Работая, я не думал об усталости. Мой мозг работал как аналитический центр. Я строил в голове свою будущую промывочную фабрику, пока мои руки таскали камни для чужой.

Вечерами мы собирались в моей каморке. Степан, вымытый и одетый в относительно чистое, раскладывал передо мной свои «трофеи». За эти дни он, используя старые связи и свой вновь обретенный авторитет трезвого и грамотного человека, создал настоящую агентурную сеть среди мелких приказных и писарей. Он знал, кто из помощников Аникеева берет на лапу медью, кто переписывает бумаги набело, кто носит сплетни из кабинета в кабинет. Наша челобитная, произведение его гения, лежала на столе, готовая к бою.

Игнат приходил последним, появляясь в дверях бесшумной тенью. Его доклады были коротки, как выстрел.

— Рябов вчера встречался с Аникеевым. Тайно, на заднем дворе кабака. Говорили тихо. Рябов был зол. Кажется, из-за тебя, — Игнат посмотрел на меня. — Мой человек не слышал разговора, но твое имя проскочило несколько раз. Он тебя запомнил, Андрей Петрович.

— Это хорошо, — кивнул я. — Пусть считает меня мелкой фигурой, которая случайно оказалась на его пути. Пусть недооценивает. Это нам на руку.

На следующий день, когда я возвращался с промывки, грязный и уставший, меня окликнул сын Елизара.

— Андрей Петрович, отец тебя ищет, — сказал он, глядя на меня с уважением.

Сердце мое екнуло. Момент настал.

Елизар с внучкой ждал меня на том же месте. Заговорил без предисловий:

— Золота у нас нет, да оно тебе, видать, и не надобно, ты его сам из земли достать хочешь. Но есть у нас то, чего ни у одного купца не купишь. Память.

Он сделал знак сыну. Тот подошел и протянул мне сверток из потемневшей, дубленой кожи. Я развязал ремешок и осторожно развернул его. Внутри лежал большой лист плотного, пожелтевшего от времени пергамента, исчерченный тонкими линиями. Это была карта. Не современная, с градусами и параллелями, а старая, рисованая от руки. Карта сердца тайги.

— Мой дед ее чертил, — Елизар провел морщинистым пальцем по краю пергамента. — Он одним из первых сюда пришел, когда от гонений царских бежали. Исходил эти леса вдоль и поперек. Здесь все отмечено. Тайные тропы, где и конь пройдет, и человек скроется. Родники с живой водой. Места, где зверя и птицы в изобилии. Но есть и другое.

Он ткнул пальцем в несколько мест на карте.

— Вот, видишь, крестики? Это старые русла рек. Вода ушла, а золото в поворотах осталось. Его там никто не искал. А вот здесь, — его палец остановился на значке, похожем на слезу, — «места, где земля плакала золотыми слезами». Так дед говорил. Самородки там находил, прямо на поверхности. Никто про эти места не знает, кроме нашего рода. Теперь и ты знаешь.

Я смотрел на карту, и у меня перехватило дыхание. Это был не просто кусок пергамента. Это был ключ к этому миру, к его сокровищам, к его тайнам. Мои знания из будущего были теорией. Эта карта была практикой, выстраданной поколениями.

— Это… это слишком щедрый дар, Елизар, — проговорил я, с трудом находя слова.

— Жизнь ребенка цены не имеет, — отрезал он. — А мы свой долг заплатили. Теперь мы квиты. Но помни, Андрей Петрович: кто нам друг — тому и мы друзья. А кто враг… тайга большая. В ней легко заплутать.

Он поклонился, взял внучку за руку, и они ушли, растворившись в сумерках.

Я стоял, прижимая к груди бесценный сверток. Я не побежал в свою каморку. Я пошел на холм рядом с поселком, откуда открывался вид на окрестности. Мне нужно было сопоставить карту с местностью, пока последние лучи солнца не погасли.

Я раскрыл пергамент, всматриваясь в него. Вот поселение, вот река, вот основные притоки. Все сходилось. Я начал искать свой участок, «Лисий хвост». По моим прикидкам, он должен был быть здесь, к северу от поселка. Я водил пальцем по карте, и вдруг замер.

Вот он. Неглубокий овраг, который я выбрал. Но на карте Елизара он был не просто оврагом. Он был частью старого, высохшего русла реки, отмеченного теми самыми крестиками. И буквально на границе этого участка, где старатели бросили работу, на карте стоял особый знак. Не крестик и не слеза. Маленький, едва заметный кружок с точкой посередине.

Я вглядывался в этот знак, и мороз пробежал по коже. Я не знал, что он означает. На карте не было легенды. Это был какой-то особый, известный только семье Елизара символ. Но его расположение не было случайным. Он находился именно там, где, по моим прикидкам, под слоем глины и пустой породы должна была залегать материнская, коренная жила.

Мои знания из будущего говорили мне, что золото должно быть там.

Мудрость прошлого, запечатленная на этой карте, кричала о том же.

Это было не просто подтверждение. Это был знак судьбы. Момент, когда наука и магия, знание и предание сошлись в одной точке. В точке, которую я собирался сделать своей.

Я осторожно свернул карту и спрятал за пазуху. Мои сомнения испарились. План был верным. Теперь оставалось только привести его в исполнение.

Я вернулся в поселок, когда уже совсем стемнело. Игнат и Степан ждали меня в каморке. Вид у меня, должно быть, был такой, что они оба вскочили.

— Что случилось, Андрей Петрович? — встревоженно спросил Степан. — На тебе лица нет.

Я молча выложил на стол карту и развернул ее при свете сальной свечи.

— Вот что случилось, — сказал я. — Мы нашли ее.

Они склонились над пергаментом. Игнат, как военный, сразу оценил ее практическую пользу — тайные тропы, пути отхода. Степан же, с его любовью к знакам и символам, впился взглядом в таинственные пометки.

— Что это? — спросил он, указывая на кружок с точкой на краю нашего будущего участка.

— Я не знаю, — ответил я честно. — Но что-то там должно быть, раз отмечено особым знаком.

Я посмотрел на них. На суровое, обветренное лицо солдата и на бледное, интеллигентное лицо писаря.

— Завтра утром подаем в контору нашу челобитную.

Глава 7

Утро встретило поселение стылой серостью. Но для меня оно было наполнено цветом — цветом старой карты, что жгла мне грудь через слой рубахи и тулупа. Мы сидели в моей каморке, ставшей за эти дни штабом нашей маленькой армии. Игнат, неподвижный, как изваяние. Степан, нервно теребивший в руках свое творение — нашу челобитную. Воздух был наэлектризован.

— Значит, так, — начал я, понизив голос до шепота. — Сегодня мы идем не просить. Мы идем ставить капкан.

Я посмотрел на Игната.

— Ты пойдешь со мной. Степан, ты останешься здесь. В канцелярии ты будешь нашим козырем. Поэтому твое появление там раньше времени вызовет подозрения. Ты — наше тайное оружие, и время для твоего удара еще не пришло.

Степан разочарованно, но с пониманием кивнул.

— Игнат, — я повернулся к солдату. — Сегодня у тебя самая сложная роль. Ты должен забыть, что ты унтер-офицер, герой войны и самый опасный человек в этом месте. Сегодня ты — мой телохранитель. Верный, преданный, но… тупой как пробка.

Игнат вскинул на меня свои холодные серые глаза. В них мелькнуло недоумение, переходящее в оскорбленное достоинство.

— Командир… — начал он глухо.

— Это приказ, солдат, — прервал я его, но тут же смягчил тон. — Пойми, Аникеев, к которому мы идем, — это скользкий, трусливый шакал. Он чует силу за версту. Если он увидит рядом со мной тебя — настоящего, с твоим взглядом, с твоей выправкой, — он насторожится. Он начнет искать подвох. Но если он увидит жалкого, разорившегося купчишку, которого охраняет верный, но безмозглый болван, он расслабится. Он почувствует себя хозяином положения, умным и хитрым хищником, который вот-вот обчистит двух деревенских дурней. Нам нужно, чтобы он нас презирал. В этом наша сила.

Я смотрел ему прямо в глаза, и он понял. Понял тактическую глубину этого маскарада. Его лицо разгладилось, на нем снова появилась маска бесстрастного исполнителя.

— Каковы мои действия? — коротко спросил он.

— Стой за моей спиной. Чуть ссутулься. Смотри в пол или на стены, но не на него. Если он к тебе обратится — отвечай односложно. «Так точно», «никак нет». И главное — вид. Сделай вид, что тебе скучно, что ты не понимаешь и половины слов и просто ждешь, когда все это кончится. Сможешь?

Игнат медленно кивнул.

— Будет исполнено.

Я взял из рук Степана бумагу.

— А я… я буду самым жалким человеком, которого этот поселок когда-либо видел.

Мы вышли на улицу. Я намеренно согнулся, втянул голову в плечи. Моя походка из уверенной превратилась в шаркающую. Игнат следовал за мной в двух шагах, и я, даже не оглядываясь, чувствовал, как он меняется. Его пружинистый солдатский шаг сменился тяжелой, неуклюжей поступью. Прямая спина чуть сгорбилась. Он превращался из волка в дворового пса.

Контора Горного ведомства представляла собой небольшой, но крепкий сруб рядом с хоромами приказчика. У дверей никого не было. Внутри, в тесной приемной, за столом сидел молодой писарь и скрипел пером. Он поднял на нас безразличные глаза.

— Чего надобно?

— К господину Аникееву мы, — пролепетал я заискивающим, тонким голосом, который отрепетировал ночью. Я протянул писарю медный пятак. — По делу крайне важному, неотложному.

Писарь смерил меня презрительным взглядом, но монету сцапал с ловкостью фокусника.

— Ждите, — буркнул он и скрылся за дверью.

Ожидание было частью игры. Аникеев заставлял нас ждать, чтобы показать свою значимость. Мы простояли минут десять. Я смиренно переминался с ноги на ногу, Игнат тупо разглядывал паутину в углу. Наконец, дверь отворилась.

— Заходите.

Господин Аникеев оказался именно таким, каким его описывали. Маленький, юркий, с редкими сальными волосенками, прилипшими ко лбу. Одет он был в потертый, но чиновничий мундир. Он сидел за большим столом, заваленным бумагами, и это несоответствие — крошечный человек за огромным столом — делало его похожим на паука в центре паутины. Его глаза, маленькие и острые, как буравчики, впились в меня.

— Кто таков будешь? — проскрипел он. — Что за дело такой важности, что ты отрываешь меня от службы государственной?

Я поклонился так низко, что заныла поясница.

— Простите великодушно, ваше благородие, — зачастил я, теребя в руках шапку. — Андрей Петрович Воронов я, купеческий сын. Погорелец. Всё, всё, что нажито было отцом, в огне сгинуло. — Про себя, чуть не засмеявшись, подумал: куртка замшевая — три, портсигар отечественный… — А что осталось — разбойники на тракте отняли. Вот, на остатки денег человека в охрану себе нанял, — я кивнул за спину, на Игната, который при этих словах тупо моргнул и переступил с ноги на ногу, издав сапогами гулкий скрип.

Аникеев брезгливо поморщился, оглядев Игната, как предмет мебели.

— Короче, Воронов. Денег не дам. Здесь тебе не богадельня.

— Да что вы, ваше благородие, ни в коем случае! — взмолился я. — Не за милостыней пришел, а за возможностью! За последней надеждой! Вот, — я с трепетом положил на край его стола нашу челобитную. — Бумагу вам составил. Прошение.

Аникеев с опаской, двумя пальцами, придвинул к себе лист. Его глаза пробежались по каллиграфическим строчкам Степана. Я видел, как при словах «в крайнем утеснении пребывающий» на его губах появилась самодовольная ухмылка. Он читал дальше, и ухмылка перерастала в откровенное презрение.

— «Лисий хвост»? — он поднял на меня взгляд, в котором смешались удивление и насмешка. — Ты просишь отвод на «Лисий хвост»? Да ты в своем уме, купец? Да там же пустошь! Прохорова артель в прошлом годе все жилы выбрала, одни булыжники остались.

— Знаю, ваше благородие, знаю, — закивал я, как китайский болванчик. — Все знаю. Да только куда мне деваться? На хороший участок у меня денег нет, с артелью сильной не снюхался. А тут — хоть какая-то земелька. Думаю, может, поскребу по сусекам, авось на краюхе старой жилы какая кроха и осталась. На хлеб да на воду хватит — и то слава богу. Руки-то вот они, не барские, работать привыкли.

Аникеев поднял голову, глядя на меня, как на диковинного идиота.

— Да ты там и на воду не наскребешь. А просишь еще и «камень-самоцвет бесполезный»… — он фыркнул. — Что, булыжниками торговать собрался?

— Так то ж для порядку, ваше благородие, — развел я руками. — Чтобы потом лишний раз порог ваш не обивать, не отвлекать от дел государственных. Мало ли, какой камушек красивый попадется, так хоть будет бумага, что он мой, а не казенный.

Он снова впился взглядом в бумагу. Я видел, как его мозг, заточенный на поиск выгоды, лихорадочно работает. Он не видел подвоха. Он видел только дурачка-погорельца, который от отчаяния готов ковыряться в пустой породе. И для него это было идеально. Никакого риска. Никакой упущенной выгоды. Можно даже сделать вид, что он проявляет милость. А за милость, как известно, благодарят.

— Хм-м-м, — протянул он, постукивая пальцем по столу. — Бумага составлена грамотно, не придерешься. Но дело это хлопотное. Заявку регистрировать, в книги вносить, столб заявочный готовить… Казне убыток.

Вот оно. Началось.

Я внутренне напрягся. Клюнуло. Шакал почуял запах крови и теперь кружил, набивая себе цену. Главное — не спугнуть. Не предложить взятку в открытую — это было бы оскорблением его чиновничьей чести и прямой дорогой в карцер. Нужно было разыграть спектакль, где он сам, по своей милости и доброте душевной, согласится помочь несчастному, а деньги… деньги просто материализуются на его столе, как дар небес.

— Убыток? — переспросил я, и в голосе моем зазвенели слезы отчаяния. — Ваше благородие, да как же так… Я же не задарма прошу. Я готов понести все издержки! Вот, у меня тут… что осталось…

Я полез за пазуху, где в тряпице был завернут мой «капитал». Руки мои, совершенно искренне от волнения, слегка дрожали. Я начал развязывать узелок, и в этот момент, «случайно» зацепившись за полу тулупа, выронил его.

Мелочь со звоном рассыпалась по грязным половицам. Несколько медных пятаков и гривенников, тускло блеснувших в полумраке конторы, и одна, единственная, ярко сверкнувшая на фоне грязи серебряная монета. Мой последний рубль.

— Ох, чтоб тебя! Руки-крюки! — вскрикнул я, изображая панику и крайнее смущение. Я тут же бросился на колени, спешно собирая свое сокровище. — Простите, ваше благородие, ради Христа простите! Неуклюжий я, от горя совсем разум потерял…

Аникеев смотрел на эту сцену свысока, с выражением крайнего омерзения на лице. Но я видел, как его маленькие глазки прикипели к серебряной монете. Она лежала чуть поодаль от остальных, прямо у ножки его стола.

Я ползал по полу, сгребая в ладонь медяки. Игнат, мой верный «болван», сделал неуклюжее движение, будто хотел помочь, но я шикнул на него: «Не тронь! Сам!». Он замер, снова уставившись в стену. Идеально.

Я собрал всю медь, до последней копейки. Подполз к столу, чтобы забрать серебряный рубль, но тут же, будто испугавшись близости к чиновничьему сапогу, отпрянул.

— Вот… вот, все, что есть, ваше благородие, — пролепетал я, поднимаясь с колен и протягивая ему горсть меди. — Заплачу, сколько скажете за столб да за бумагу. Не побрезгуйте…

Мой взгляд был умоляющим, полным собачьей преданности и страха. Аникеев скривил губы.

— Убери, — процедил он. — Не пачкай мне стол. Казна медью не принимает.

Он сделал вид, что снова углубился в бумаги, но тут же, вроде нечаянно, наступил своим сапогом на монету. Всё. Капкан захлопнулся.

Наступила тишина. Я стоял, переминаясь с ноги на ногу, и ждал.

— Ладно, — произнес он наконец, не поднимая головы. Голос его волшебным образом смягчился. Исчезла скрипучая враждебность, появилась усталая снисходительность. — Вижу, человек ты и вправду в крайнем положении. А служба наша государева хоть и строга, но и о милосердии забывать не велит.

Он взял в руки мою челобитную.

— Участок пустой, никому не нужный. Вреда казне от того, что ты там будешь ковыряться, никакого. А может, и вправду на хлеб себе наскребешь.

Он взял перо, обмакнул его в чернильницу и размашисто, с затейливым росчерком, вывел на бумаге: «Дозволяется. К исполнению». Затем достал из ящика стола тяжелую печать и с силой вдавил ее в сургуч, который тут же приплавил к бумаге с помощью свечи. Запахло воском и властью.

— Вот, — он протянул мне документ. — Держи, Воронов. И помни доброту мою. Иди, работай. Да не попадайся мне на глаза без дела.

— Ваше благородие! — выдохнул я, и в этот раз мне даже не пришлось играть благодарность. Она была искренней, хоть и направленной не на него, а на собственный, сработавший план. — Да я вам… я за вас… до конца дней своих молиться буду!

Я схватил бумагу, прижал ее к груди, как икону, и, пятясь и кланяясь, двинулся к выходу. Игнат, неуклюже развернувшись, последовал за мной.

Когда дверь за нами захлопнулась, я позволил себе выдохнуть. Мы прошли несколько шагов в тишине. Я чувствовал, как бумага в моих руках, еще теплая от сургуча, пульсирует, как живое сердце. Это был не просто лист пергамента. Это был акт о рождении моего нового мира.

Я остановился, прислонился к стене сруба и развернул документ. Вот она. Подпись. Печать. Неприступная юридическая крепость Степана, освященная алчностью и глупостью Аникеева.

— Получилось, — прошептал я.

Игнат, стоявший рядом, выпрямился. Вся его напускная тупость слетела, как шелуха. Передо мной снова был солдат. Он посмотрел на бумагу в моих руках, потом на меня. В его серых глазах не было радости. Было холодное, трезвое удовлетворение от успешно выполненной боевой задачи.

— Первый рубеж взят, командир, — глухо сказал он.

— Да, Игнат, — я усмехнулся, сворачивая бумагу и пряча ее за пазуху. — Первый рубеж взят. Теперь пора готовиться ко второму.

Я чувствовал ледяное, пьянящее удовлетворение. Я не просто выжил. Я не просто выкрутился. Я начал свою игру. И первый ход в этом уральском гамбите был за мной.

Мы шли из конторы Аникеева, и мир вокруг казался мне оглушительно тихим. Я ожидал погони, криков, чего угодно, но за спиной была лишь тишина кабинета, в котором маленький, скользкий человек только что продал мне моё будущее за один серебряный рубль. Я жадно глотнул холодный, пахнущий дымом и навозом воздух. Это был воздух свободы.

Мы не пошли в кабак праздновать. Праздновать было нечего и не на что. Мы вернулись в мою каморку, где нас ждал Степан. Он вскочил, едва мы переступили порог, его глаза впились в мое лицо, ища ответ. Я молча достал из-за пазухи документ и развернул его на столе.

Подпись. Печать.

Степан выдохнул так, будто из него выпустили воздух. Он осторожно, двумя пальцами, коснулся сургуча, затем провел по размашистому росчерку Аникеева.

— Сработало… — прошептал он. — Черт возьми, сработало! Он подписал!

— Он не просто подписал, — сказал я, забирая бумагу и снова пряча ее. — Он сам, по своей воле, отдал нам ключ. Теперь у нас есть законное право на землю. А это, в здешних краях, дороже золота.

— Но у нас нет ничего, чтобы эту землю обрабатывать, — трезво заметил Игнат, его эйфория от успешной операции уже прошла. — Руками породу не разгребешь.

— Верно, — кивнул я. Я вытряхнул на стол все, что осталось от моих денег после «сделки» с Аникеевым. Горсть медяков. Жалкое зрелище. — Вот наш бюджет.

Степан посмотрел на монеты, и его лицо снова вытянулось.

— На это и бочонка пива не купишь на троих.

— Нам не пиво нужно, — я сгреб монеты и протянул их Игнату. — Это все что у нас сейчас есть. Слушай задачу. Первое: сухари. Много. Насколько хватит. Второе: посуда. Пара котелков, кружки, ложки. Самое дешевое, можно битое, чинить будем сами. И третье, самое главное: инструмент. Топоры, лопаты, кирка, пила, пара хороших ножей.

Игнат взвесил на ладони жалкую горсть меди.

— На это, командир, и одного топора не купишь. Если нового.

— А нам новый и не нужен, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Нам нужен рабочий. Иди на толкучку. Ищи пьяниц, которым нужно опохмелиться. Ищи работяг, проигравшихся в карты. Ищи тех, кто готов отдать за бесценок топор, чтобы купить бутылку браги. Торгуйся, как дьявол. Дави, угрожай, если надо. Ты знаешь, как это делать. Мне неважно, как ты это достанешь. Но к вечеру у нас должен быть инструмент.

Игнат кивнул. В его глазах не было сомнения. Была задача. Он спрятал деньги и, не говоря ни слова, вышел.

— А мы что? — спросил Степан, глядя ему вслед.

— А мы, Степан, идем на постоялый двор. Забирать сдачу, — я хитро подмигнул ему. — И обедать. Война войной, а кормить армию нужно.

Хозяин постоялого двора, увидев меня, скривился, но, завидев у меня за спиной посвежевшего и подобревшего на вид Степана, вернул мне остаток серебра без лишних слов. На большую часть этих денег мы позволили себе по тарелке горячих щей и по куску хлеба. А после обеда я оставил Степана отдыхать и набираться сил, а сам направился к тому месту у частокола, где обычно стояли староверы.

Елизар был там. Он продавал какому-то старателю пучок сушеных трав. Увидев меня, Елизар закончил торг и отошел в сторону, поджидая. Его внучка, теперь уже без платка, заплетала косу. Здоровая, румяная. Мое сердце наполнилось теплом, не имеющим ничего общего с расчетом и планами.

— Здрав будь, Андрей Петрович, — он поклонился мне, и в этом поклоне было глубокое уважение.

— И тебе не хворать, отец, — ответил я тем же. — Пришел я к тебе не с просьбой, а с вестью. Получил я отвод на землю. На «Лисий хвост». Завтра с людьми своими ухожу туда. Обживаться будем.

Он внимательно посмотрел на меня. Его глаза, казалось, видели меня насквозь.

— Место гиблое, — сказал он без эмоций.

— Для кого гиблое, а для кого — начало, — ответил я. — Вот и пришел сказать, что буду рад, если ты с семьей своей ко мне присоединишься. Места там много. Вместе сподручнее будет отстраиваться. Лес большой, зверь дикий ходит. А у тебя и глаз наметан, и рука тверда. Да и бабы твои в хозяйстве — цены им нет.

Елизар долго молчал, глядя куда-то поверх моей головы, на зубцы частокола, на хмурое уральское небо. Он взвешивал мои слова. Я не предлагал ему работу. Я предлагал союз.

— А жить мы там где будем, Андрей Петрович? — спросил он наконец, и это был не отказ, а вопрос по существу. — Ночи-то холодные. Девке моей тепло надобно.

— Завтра с первыми лучами мы с людьми начнем землянку делать, — ответил я. — Если на троих — к ночи управимся, будет где головы приклонить. А если с нами пойдешь, дай знать. Тогда будем делать большую, общую, чтобы и твоей семье место нашлось. Думай, отец. Но знай, слово мое крепкое. У меня не будет ни приказчика, ни урядника. Будет общий котел и честная доля.

Я поклонился и пошел прочь, не дожидаясь ответа. Я бросил семя. Теперь оставалось ждать, прорастет ли оно на этой каменистой, недоверчивой почве.

К вечеру в нашу каморку, как призрак, материализовался Игнат. Он вошел молча и с грохотом свалил на пол два грязных мешка. В комнате запахло ржавым железом.

Я развязал первый мешок. Внутри, завернутые в какое-то тряпье, лежали два топора с растрескавшимися, но крепкими топорищами, пила с ржавым, но целым полотном, и тяжелая кирка. Во втором мешке обнаружились две лопаты, котелок, закопченный дочерна, три щербатые оловянные кружки и увесистый сверток с каменными на ощупь сухарями.

Степан присвистнул.

— Игнат… Да как тебе это удалось?

Игнат пожал плечами.

— Один проигрался в карты. Отдал топор за долг в десять копеек. Второй менял пилу на бутылку. Я ему нашел бутылку. За полцены, — в его глазах мелькнул холодный огонек. — Остальное выменял у обозников на обещание, что урядник не будет проверять их завтрашний груз.

Я расхохотался.

— Ты не просто солдат, Игнат, ты еще и дипломат от бога! А урядник что?

— А урядник об этом ничего не знает, — невозмутимо ответил Игнат.

Глава 8

Мы вышли из поселения, когда последняя звезда еще цеплялась за посветлевшее небо. Тьма была не черной, а сизой, предрассветной. Ворота, скрипнули за нашими спинами, отрезая нас от того мира грязи, отчаяния и рабства. Я вдохнул полной грудью. Воздух был чистым и в нем не было вони перегара и нечистот. Это был воздух свободы.

Игнат шагал рядом, беззвучно, как тень. Его плечи были расправлены, а в руке он нес мешок с нашим жалким скарбом так, будто это было полковое знамя. Степан, кутаясь в свой тулуп, семенил чуть позади, с опаской оглядываясь на темные стены поселения, словно боялся, что нас окликнут и вернут обратно.

Мы не успели отойти и сотни шагов, как из-за холма вынырнули три тени. Они двигались быстро, почти бегом, и встали перед нами, перегородив дорогу. Я инстинктивно положил руку за пазуху, где лежал тяжелый нож, купленный Игнатом. Игнат, не меняя выражения лица, шагнул вперед, загораживая меня и Степана своей широкой спиной.

— Стоять, — глухо бросил он.

Но это были не разбойники и не стража приказчика. Трое мужиков, худых, жилистых, с изможденными, но не пьяными лицами. Они остановились, подняв пустые руки.

— Господин купец, — обратился ко мне тот, что был постарше, с впалыми щеками и лихорадочным блеском в глазах. — Андрей Петрович. Слыхали мы, ты на свой участок уходишь. Возьми нас с собой.

Я молчал, оценивая их. Одежда — рванье. Руки — в кровавых мозолях. Но во взглядах не было ни хитрости, ни подлости. Только отчаянная, выстраданная решимость.

— Работать будем, как волы, — подхватил второй, помоложе. — За еду, за долю малую. Сил нет больше в артеле Прохора с приказчиком спину гнуть. Они ж не люди, звери.

Я перевел взгляд на Игната. Он медленно, едва заметно кивнул.

— Знаю их, — тихо произнес он, не поворачивая головы. — Артельщики. Не пьяницы, в шулерстве не замечены. Работают молча, пока с ног не свалятся.

— Долги есть? — спросил я прямо. — Перед кабатчиком, перед приказчиком?

— Нет, — твердо ответил старший. — Все, что были, отработали. Мы чисты. Просто… так дальше нельзя. Это не жизнь, а каторга.

Я смотрел на них и видел не просто трех работяг. Я видел первые кирпичи своего будущего. Людей, доведенных до ручки, готовых пойти за любой надеждой.

— Как звать? — спросил я.

— Семён, — ответил старший.

— Тимоха.

— А я Петруха.

— Хорошо, — сказал я после паузы, которая показалась им вечностью. — Идете с нами. Но знайте: работы будет больше, чем в поселке. Порядки у меня свои, строгие. Кто не выдержит — пусть пеняет на себя. А кто выдержит — тот голодным и обманутым не останется.

В их глазах вспыхнула то ли облегченность, то ли благодарность, даже не не по себе стало. Они были готовы целовать мне руки за право работать до седьмого пота, но уже на других условиях.

— Забирайте один мешок, — скомандовал Игнат, и Семён с готовностью подхватил тяжелую ношу с инструментом.

Теперь нас было шестеро. Маленький, но уже отряд. Мы двинулись дальше, и рассвет, разгоравшийся над тайгой, казался мне добрым знамением.

На полпути, там, где разбитая колея превращалась в едва заметную тропу, нас ждали. Из-за стены густого ельника на дорогу вышел Елизар. За его спиной стояла жена, сын и внучка. Рядом с ними — небольшая, но крепкая телега, запряженная низкорослой, выносливой лошадкой. В телеге был уложен их нехитрый скарб: туески, мешки, какой-то инструмент, завернутый в рогожу.

— Решил я, Андрей Петрович, — сказал Елизар, и его голос гулко разнесся в утренней тишине. — Слово твое показалось мне крепче стен этого поселка. Вместе оно сподручнее будет.

Я молча кивнул. Моя артель росла. Теперь у нас был не только закон, не только сила, но и мудрость этих мест.

Два часа пути пролетели незаметно. Мы шли молча, единой группой, и само это движение наполняло меня силой. Когда мы вышли к «Лисьему хвосту», солнце уже поднялось над верхушками сосен.

Картина открылась унылая. Каменистый, развороченный склон оврага. Редкие, чахлые кусты ивняка. Старое, почти пересохшее русло ручья, где на дне поблескивала лишь тонкая струйка воды. И тишина. Не живая, лесная, а мертвая тишина заброшенного места.

Мои новые артельщики, Семён, Тимоха и Петруха, растерянно переглянулись. На их лицах я прочел откровенное сомнение и разочарование. Они ожидали увидеть что угодно, но не эту пустыню. Даже Степан, до этого державшийся бодро, как-то сник.

— И… это все? — нерешительно спросил Семён, обводя рукой безжизненный пейзаж. — Тут и копать-то негде. Камень один.

Я видел их растерянность, чувствовал, как тает их хрупкая надежда. Они ждали, что я сейчас схвачу кирку, укажу на самый перспективный, по их мнению, участок и скомандую: «Копать!».

Но я сделал то, чего они не ожидали.

— Лопаты и топоры сюда, — скомандовал я. — Первым делом — лагерь.

Я повел их вверх по склону, подальше от разрытого оврага, на ровную, поросшую травой поляну, с трех сторон защищенную стеной леса.

— Здесь будет наш дом, — объявил я. — Игнат, Семён, Петруха — валите лес. Нужны крепкие сосновые бревна. И жерди потоньше. Пока будем строить навес. Тимоха, твоя задача — лапник. Много лапника. Так, чтоб из жердей сделать подпорки, а между ними лапником плотно уложить тоже. Степан, ты отвечаешь за костер. Елизар, — я повернулся к староверу, — ты знаешь эти места. Найди нам родник с чистой водой.

Все замерли, глядя на меня с откровенным недоумением.

— Навес? — переспросил Тимоха. — Андрей Петрович, так зима скоро. Может, землянку лучше? Теплее будет.

— В землянке сырость и хворь, — отрезал я. — А под навесом — сухой лапник и живой огонь. И воздух свежий. У меня никто болеть не будет. А сруб чуть позже начнем ставить — за день же не управимся, а ночевать где-то нужно…

Я видел их недоверие. Землянка была привычным, понятным жилищем. А навес казался им блажью, временным укрытием.

— А золото-то когда мыть будем? — не выдержал Петруха.

— Золото от нас не убежит, — ответил я жестко, обводя всех тяжелым взглядом. — А вот если мы свалимся от лихорадки или напьемся гнилой воды из ручья, то никакое золото нам уже не понадобится. Сначала — порядок, потом — работа. Это мой главный закон. Кто не согласен — может возвращаться в поселок.

Воцарилась тишина. Мои слова, подкрепленные стальным взглядом, подействовали. Игнат первым взял топор и без лишних слов направился к лесу. За ним, чуть помедлив, пошли остальные. Работа закипела.

Следующие три дня были проверкой на прочность. Не столько физической, сколько психологической. Я гонял их нещадно, но заставлял делать вещи, которые казались им странными и бессмысленными.

Мы соорудили не просто навес, а добротное, длинное строение с односкатной крышей из плотно уложенных жердей и лапника, способное укрыть под собой десять человек. Перед ним мы вырыли длинную яму для костра, обложив ее камнями, чтобы огонь грел спящих, а не уходил в небо.

Затем я заставил их копать яму в стороне от лагеря, метрах в двадцати.

— Это еще зачем, Петрович? — спросил Семён, вытирая пот. — Под погреб, что ли?

— Под отхожее место, — ответил я.

Они уставились на меня, как на сумасшедшего. В поселении все справляли нужду где придется. Понятие «туалет» для них не существовало.

— Чтобы зараза по лагерю не расползалась, — пояснил я. — Сходили, присыпали землей. И руки после этого мыть. Обязательно.

Насмешки, поначалу скрываемые, стали почти открытыми. Я слышал, как они шепчутся за моей спиной: «Купец-то наш, видать, чудной», «Чистоплюй какой-то, не иначе». Но Игнат, с его армейской хваткой, пресекал любое неповиновение. Его молчаливого взгляда и тяжелой руки, ложившейся на плечо, было достаточно, чтобы заставить любого взяться за лопату.

Елизар нашел родник в пяти минутах ходьбы от лагеря. Вода в нем была ледяная и кристально чистая. Я поставил у костра большой котел.

— Он всегда должен был быть полон кипятком. — Сказал я на общем сборе. — Пить — только отсюда! Сырую воду из ручья или лужи если увижу, что пьете — выпорю, как мальчишку. Понятно?

Все угрюмо кивнули. Это правило казалось им верхом самодурства. Но они подчинились.

К концу третьего дня наш лагерь был не похож ни на один старательский стан, который они видели. Он был чистым. Упорядоченным. У каждого было свое место под навесом. Инструмент был сложен в одном месте, припасы — в другом. И над всем этим витал дух не привычного им хаоса, а строгой, почти военной дисциплины.

Вечером, сидя у большого, жаркого костра, они ели горячую кашу, сваренную женой Елизара, и молчали. Их насмешки сменились задумчивостью. Они были измотаны, но впервые за долгое время они засыпали в сухом, теплом месте, не боясь, что их ночью обворуют или пырнут ножом. Они пили чистую воду и ели горячую пищу. И никто из них не кашлял от сырости и не маялся животом.

Я сидел чуть поодаль, глядя на огонь и на усталые лица своих людей. Я знал, что это был самый важный этап. Я не просто строил лагерь. Я строил новую модель поведения. Я ломал их привычки, веками вбивавшиеся в головы их предков. Привычки к грязи, к болезням, к безразличию к собственной жизни.

— Они не понимают, — тихо сказал Игнат, подсаживаясь ко мне.

— Скоро поймут, — ответил я, не отрывая взгляда от огня. — Когда через месяц на соседних приисках половина людей будет лежать в лихорадке, а у нас все будут на ногах. Они поймут, что порядок — это не прихоть, а способ выжить.

— А когда мы начнем? — спросил он, и я понял, что речь идет о золоте. Даже он, мой самый верный союзник, начинал терять терпение.

— Завтра, — сказал я. — Завтра мы начнем подготовку. И уже послезавтра они увидят, ради чего все это было.

На четвертое утро я проснулся не от холода или неудобства, а от тишины. Не мертвой тишины заброшенного места, а живой, рабочей тишины лагеря, где каждый знал свое дело. У костра уже возилась жена Елизара, от котла шел пар. Мои новые артельщики, еще сонные, но уже не угрюмые, пили горячий отвар из принесенных ею трав. Они молчали, но это было не молчание враждебности, а молчание ожидания. Они прошли мой тест на дисциплину. Теперь пришло время показать им, ради чего все это было.

После скудного, но горячего завтрака из размоченных в кипятке сухарей я собрал всех у костра.

— Начинаем, — объявил я, и по рядам прошел гул сдержанного воодушевления. — Работа будет у всех разная.

Я повернулся к Елизару.

— Отец, ты — наш добытчик. В силках и рыбалке ты разбираешься лучше нас всех. Нам нужно мясо и рыба. Много. Чтобы люди были сыты и сильны. Это твоя задача.

Елизар, не говоря ни слова, кивнул сыну. Тот поднялся и пошел к телеге. Елизар тоже подошел, взял с неё какие-то снасти, проверил нож и, бросив короткий взгляд на жену, растворился вместе с сыном в лесу. Для него это был не приказ, а признание его роли в нашей маленькой общине.

— Семён, Тимоха, Петруха, — я посмотрел на троих бывших артельщиков. — Ваша задача — дорога. От лагеря до ручья и вдоль него. Нужно расчистить тропу, убрать камни, выровнять землю. Чтобы можно было без труда носить тяжести. Степан, — я обернулся к писарю, который стоял, зябко кутаясь в тулуп, — ты наш завхоз. Ведешь учет всему: сколько у нас сухарей, сколько соли и прочего. И помогаешь следить за огнем, чтоб всегда было что подбросить. Огонь — это жизнь.

Они разошлись, взявшись за дело с непривычным рвением. У них была понятная цель. А я, забрав из общей кучи инструмента два топора и пилу, посмотрел на Игната.

— Пошли, — бросил я. — И смотри в оба. Никто не должен видеть, что мы делаем.

Мы отошли от лагеря на порядочное расстояние, скрывшись в густом подлеске, откуда, тем не менее, просматривались и лагерь, и подход к нему. Я сбросил на землю инструмент.

— Здесь, — сказал я. — Будем строить наше главное оружие.

Игнат окинул взглядом место, потом меня. В его глазах читалось откровенное недоумение.

— Оружие, командир? Против кого? Против Рябова? Так его топором не возьмешь.

— Не против Рябова, — я усмехнулся. — А против глупости. Против тяжелого, бессмысленного труда. Мы будем строить машину, которая сделает нас богатыми.

Я нашел две молодые, прямые сосны, толщиной в мою ногу.

— Вали, — скомандовал я Игнату. — Нужны два бревна, длиной шагов в пять.

Пока он работал топором, с каждым могучим ударом посылая в воздух фонтан щепок, я подготавливал остальное. Нашел несколько крепких жердей, обтесал их ножом. Работа шла быстро. Мы понимали друг друга без слов. Он был силой, я — мыслью. Вместе мы были эффективным механизмом.

Через час перед нами лежали два длинных бревна. Я заставил Игната обтесать их с одной стороны, сделав плоскими, а затем, используя толстые ветки как клинья, мы раскололи их вдоль. Получились четыре грубые, но прочные доски.

— Теперь складывай, — сказал я.

Мы соединили их, получив длинный, узкий и глубокий деревянный желоб. Игнат смотрел на эту конструкцию, и на его лице было написано полное непонимание.

— Корыто? — спросил он, вытирая пот со лба. — Мы строим корыто для стирки?

— Почти, — я не стал спорить. — Теперь нужны перегородки.

Я нарезал из жердей несколько коротких планок и показал, как их крепить поперек дна желоба, на расстоянии примерно в пол-локтя друг от друга.

Когда работа была закончена, перед нами лежало странное сооружение. Длинный деревянный ящик с порожками на дне.

— Это и есть твое оружие? — в голосе Игната звучало откровенное разочарование. — Похоже на кормушку для скота.

— Это шлюз, — поправил я его. — Промывочный шлюз. Сюда, — я указал на один конец, — подается вода с породой. Вода несет песок и легкую гальку дальше, а тяжелые частицы, золота, оседают перед этими планками. Это в разы быстрее и эффективнее, чем лоток.

Игнат нахмурился, в его глазах появился аналитический блеск. Он присел на корточки, провел рукой по шершавому дну, потрогал порожки.

— То есть, золото тяжелее камней и остается здесь? — он смотрел на меня, как ученик на учителя.

— Верно. Но это только половина секрета. Так делают многие. Но они теряют самое ценное. Мелкую золотую пыль. Она слишком легкая, и поток воды уносит ее вместе с песком. А мы ее поймаем.

Я полез за пазуху и достал свой главный козырь. Кусок грубого, толстого сукна, который я взял у хозяина постоялого двора за медяк, якобы для починки тулупа.

Я развернул его и аккуратно уложил на дно нашего шлюза, под порожки, прижав его края мелкими деревянными клиньями.

— Вот, — сказал я. — Вот наше настоящее оружие.

Игнат уставился на сукно. Он смотрел на него долго, не моргая. Кажется, его мозг, привыкший к простой и понятной логике боя, пытался обработать эту новую информацию.

— Ткань? — прошептал он. — Зачем здесь ткань? Она же намокнет и сгниет.

— Она намокнет и станет ловушкой, — я присел рядом с ним. — Смотри. Золотая пыль, которую не удержат порожки, будет катиться по дну. Но она зацепится за ворс этой ткани. Она завязнет в нем, как муха в паутине. А легкий песок проскочит дальше. В конце дня мы снимем эту ткань, отнесем в лагерь и аккуратно вымоем в бочке с чистой водой. И все золото, до последней пылинки, будет нашим.

Я замолчал, давая ему осознать.

Тишина была почти оглушительной. Игнат перевел взгляд с сукна на мое лицо. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. В его глазах больше не было ни удивления, ни сомнения. Там было нечто иное. Смесь благоговения и легкого страха. Того самого страха, который испытывает дикарь, впервые увидевший ружье. Он понял, что имеет дело не с магией, а с чем-то куда более могущественным — с чистым, холодным знанием, которое было ему недоступно.

— Ты… — начал он и осекся. Он искал слова, но не находил их. — Откуда ты это знаешь, Андрей Петрович? Ни один купец, ни один рудознатец на всем Урале такого не ведает. Это… так никто же не делает.

— Я же говорил, отец мой много с кем дела имел, — повторил я свою заготовленную легенду, но голос мой звучал неубедительно даже для меня самого.

Игнат медленно покачал головой.

— Нет, — сказал он тихо, но твердо. — Не ври мне, командир. Я видел людей, которые много знают. Они гордятся этим, хвастаются. А ты… ты будто не знаешь, а просто помнишь. Как будто это для тебя так же естественно, как дышать.

Он встал, отряхнул колени.

— Я не буду спрашивать, кто ты. Не мое это дело. Но теперь я понимаю. Понимаю, зачем был нужен чистый лагерь, кипяток и отхожее место. Ты воюешь не так, как все. Ты бьешь туда, куда никто даже не смотрит.

Он посмотрел на шлюз, потом снова на меня.

— Когда мы его установим?

— Завтра, — ответил я. — Установим на ручье. И тогда все увидят.

Он кивнул, и в этом простом кивке было больше, чем в сотне клятв. Он больше не был просто моим союзником. Он стал моим последователем. Первым человеком в этом мире, который понял, что я не просто умный купец. Я — кто-то совершенно иной. И это понимание связывало нас крепче любой присяги.

Глава 9

Мы вернулись в лагерь, и я чувствовал на себе взгляды. Семён, Тимоха и Петруха, закончившие расчистку тропы, сидели у костра, с сомнением поглядывая на наш странный деревянный желоб. Они ждали от нас золота, а мы притащили из лесу то ли кормушку для скота, то ли заготовку для гроба. Разочарование витало в воздухе, густое и кислое.

— Завтра, — коротко бросил я, не вдаваясь в объяснения, и велел Игнату убрать шлюз под навес, подальше от любопытных глаз. — Завтра все увидите.

Спасение пришло в лице Елизара. Они с сыном появились из леса так же беззвучно, как и ушли, но теперь на его плече висела связка из пяти упитанных куропаток, а в руках сына была бечева, на которую была нанизана крупная рыба.

— Уха будет, — пробасил он, и это простое слово прозвучало музыкой.

Его жена тут же принялась за дело. Мелкая внучка стала чистить рыбу, пока та перебирала какие-то коренья. Вскоре над лагерем поплыл густой, сводящий с ума запах наваристой ухи. Мужики, забыв про свои сомнения, сгрудились у котла. Этот ужин был не просто едой. Это был первый плод нашего нового уклада. Мы не купили эту рыбу, не выменяли. Мы взяли ее у тайги, потому что в нашей артели был человек, который умел это делать.

После ужина, когда сытая дрёма начала одолевать артельщиков, я подозвал Игната.

— Отдыхать некогда, — сказал я тихо. — Пора обезопасить лагерь.

Мы отошли на край поляны. Я достал нож.

— В поселке нас защищал частокол. Здесь наша защита — лес и наша собственная хитрость. Нам нужны ловушки. От зверя… и не только.

Игнат кивнул, его лицо в свете костра было серьезным и сосредоточенным.

— Силки? Петли?

— И да, и нет, — ответил я. — Нам не нужно убивать. Нам нужно знать, что к нам идут. И выиграть время. Веревок у нас пока нет, так что будем использовать то, что под рукой. Лозу.

Я показал ему, как из длинной, гибкой лозы, которой здесь было в избытке, можно сплести грубую, но прочную веревку. Затем мы начали обустраивать периметр. На тропах, ведущих к лагерю, мы установили простейшие сигналки: низко натянутая лоза, привязанная к стопке камней, сложенных на сухой ветке. Чужак зацепится, камни с грохотом упадут. Примитивно, но в ночной тишине этот звук разбудит и мертвого.

В других местах, где мог пройти человек, мы делали «спотыкачи» — петли из лозы, привязанные к колышкам и замаскированные в траве. Они не удержат человека, но заставят его упасть, нашуметь, выдать себя. А на самом опасном, открытом направлении мы соорудили «волчью яму», но неглубокую, по пояс, и без кольев на дне. Сверху замаскировали ее хворостом и лапником. Не убьет, но враг, провалившись, сломает или подвернет ногу и станет легкой добычей.

Мы работали молча, в сумерках, как два ночных хищника, обустраивающих свое логово. Я показывал, Игнат исполнял. Его солдатская смекалка мгновенно схватывала суть каждой ловушки, и он тут же предлагал, как ее улучшить.

— Теперь это твоя забота, — сказал я ему, когда мы закончили. — Охрана периметра, проверка и установка новых ловушек, наблюдение. Ты — наша охрана. Твоя задача — сделать так, чтобы мы всегда знали о гостях раньше, чем они увидят дым нашего костра. Бери себе в помощники сына Елизара.

Игнат выпрямился. Это была не просто задача, это был пост. Должность. Он был не просто охранником, а ответственным за безопасность всей нашей маленькой крепости.

— Будет исполнено, командир, — глухо ответил он.

На следующий день, едва рассвело, я разбудил Семёна, Тимоху и Петруху. Они встали неохотно, ожидая очередного бессмысленного, по их мнению, приказа.

— Инструмент в руки, — сказал я, указывая на навес. — Сегодня начинаем строить дом.

Они переглянулись.

— Так навес же есть, Петрович, — пробормотал Семён. — Тепло, сухо…

— Навес — это на время, — отрезал я. — А мы здесь надолго. Мы строим сруб. Большой, чтобы у каждого была своя отдельная комната, где можно и вещи сложить, и отдохнуть в тишине. И еще пару комнат про запас. Для новых людей, которые к нам придут.

Вот тут они и замерли. В их мире, где люди годами жили вповалку в грязных, тесных бараках, сама мысль об отдельной комнате была чем-то из разряда фантастики. А слова «надолго» и «для новых людей» звучали как обещание будущего, в которое они до сих пор не верили.

— Каждому… по комнате? — недоверчиво переспросил Петруха, будто ослышался.

— Каждому, — подтвердил я. — Кто этого заслужит своим трудом. Вы начинаете с фундамента и первых венцов. Елизар с сыном покажут, как правильно лес валить и пазы рубить, они в этом деле мастера. А мы с Игнатом сегодня покажем вам, откуда мы будем брать деньги.

Их взгляды изменились. Насмешливое недоверие сменилось изумлением, а затем — уважением. Они смотрели не на чудака-чистоплюя, а на хозяина. На человека, который думал не о том, как пережить ночь, а о том, как они будут жить через год. Который строил не временное убежище, а настоящую усадьбу.

Работа закипела с невиданной энергией. Звон топоров наполнил поляну. Мужики, воодушевленные перспективой собственного угла, работали так, будто за спиной у них стоял сам приказчик с кнутом.

Я оставил их, оглушенных моим обещанием, и направился к ручью. Игнат шел за мной, неся на плече наше «оружие» так легко, будто это была обычная охапка дров. Мысли в моей голове роились, как пчелы в потревоженном улье. Теория, расчеты, чертежи из памяти — все это было прахом по сравнению с тем, что предстояло сейчас. Здесь, на берегу этого безымянного уральского ручья, решалось всё. Либо моя идея сработает, и я стану для этих людей не просто хозяином, а пророком, либо она провалится, и я останусь в их глазах чудным купцом, который заставил их строить отхожее место вместо того, чтобы мыть золото.

Мы спустились в овраг. Воды в ручье было мало, едва по щиколотку, но течение было достаточно быстрым. Это хорошо.

— Сюда, — указал я на узкое место, где ручей делал небольшой поворот. — Нужно перегородить русло. Не наглухо. Сделаем небольшую запруду из камней, чтобы поднять уровень воды, и пророем отводной канал. Вода должна идти не по ручью, а через наш шлюз.

Игнат молча кивнул, аккуратно спустил с плеча желоб и взялся за кирку. Я — за лопату. Работа была тяжелой, монотонной. Мы таскали скользкие валуны, выстраивая из них стенку. Мы вгрызались в каменистый берег, прокладывая неглубокую, но ровную канаву. Я работал, не чувствуя боли в стертых ладонях и ноющей спине. Адреналин, холодный и острый, как сталь, гнал кровь по жилам. Это был мой первый бой в этом мире. И я не имел права его проиграть.

Через час к нам спустился Степан. Он нес в руках две кружки с дымящимся отваром. Его лицо было серьезным, но в глазах плясали любопытные искорки.

— Армия строит, а завхоз ее кормит, — проговорил он, протягивая нам питье. — Ну что, Андрей Петрович, готова ваша шайтан-машина к бою? Мужики там уже пари заключают: намоет что-нибудь ваша колода или только лягушек напугает.

— Скоро узнают, — ответил я, жадно глотая горячий, горьковатый напиток. — Как они там?

— Работают, — Степан с неподдельным удивлением кивнул в сторону поляны, откуда доносился мерный стук топоров. — Как заведенные. Я таких глаз у них в поселке ни разу не видел. Будто не избу рубят, а дворец себе строят.

— Так и есть, — сказал я, возвращая ему пустую кружку. — Они же для себя строят. Просто еще не до конца это осознают.

Когда отводной канал был готов, мы с Игнатом вдвоем установили шлюз. Я долго возился, подкладывая под него плоские камни, вымеряя угол наклона. Слишком круто — вода смоет все, включая золото. Слишком полого — порода забьет порожки, и промывки не будет. Я действовал по наитию, по памяти, вспоминая картинки из документальных фильмов и статей в интернете, которые читал когда-то от скуки. Сейчас эта бесполезная информация из прошлой жизни была дороже всех сокровищ мира.

— Готово, — выдохнул я, выпрямляясь. — Зови всех сюда. Представление начинается.

Через пару минут вся наша маленькая артель стояла на берегу. Семён, Тимоха и Петруха смотрели на деревянную колоду с откровенным недоверием. Елизар с сыном — со сдержанным любопытством. Даже его жена и внучка подошли поближе, чтобы посмотреть на диковинку.

— Значит, так, — начал я громко, чтобы слышали все. — С сегодняшнего дня мы работаем по-новому. Никакой каторги от зари до зари, пока с ног не свалишься. Работать будем посменно. Два часа работаешь — полчаса отдыхаешь.

Мужики недоуменно переглянулись. Такого они еще не слышали. Работать — значило работать, пока солнце не сядет. Отдыхать — значило спать.

— Это еще зачем, Петрович? — не выдержал Петруха. — Чтобы время зря терять?

— Чтобы силы зря не терять, Петруха, — ответил я терпеливо. — Уставший человек делает вдвое меньше, а ошибок — втрое больше. А нам нужны свежие руки и ясные головы. Первая смена — Семён и Тимоха. Ваша задача — таскать породу. Вон с того отвала, — я указал на груду камней и песка, оставленную артелью Прохора. — Носите сюда и складывайте вот здесь, у начала шлюза. Вторая смена — Петруха и ты, — я посмотрел на молодого сына Елизара, — будете засыпать породу в шлюз. Но не валом, а понемногу, равномерно. Я покажу как. Игнат, ты со мной. Мы отвечаем за машину. Степан, ты — хронометр. Следишь за временем. Как два часа прошло — объявляешь смену. Все понятно?

Они молчали, ошарашенные. Система была настолько непривычной, что ломала все их представления о работе. Но возражать никто не посмел.

— Тогда за дело! — скомандовал я. — Игнат, ломай запруду!

Игнат одним мощным ударом кирки выбил ключевой камень. Вода хлынула из запруды и, повинуясь новому руслу, устремилась в наш отводной канал. Она быстро ворвалась в деревянный желоб, ударилась о первый порожек, вспенилась и побежала дальше, выливаясь с другого конца уже в основное русло ручья.

Я стоял по колено в ледяной воде, регулируя поток, подправляя камни. Сердце колотилось где-то в горле. Все работало. Пока работало.

— Породу! — крикнул я Петрухе.

Он с сомнением зачерпнул лопатой серой, каменистой земли и высыпал ее в начало желоба. Поток воды тут же подхватил ее. Легкий песок и мелкая галька пронеслись по всей длине и вылетели с другого конца, окрасив воду в ручье в мутно-серый цвет. Камни покрупнее застревали у порожков, перекатывались и медленно сползали вниз под напором воды.

— Еще! — командовал я. — Равномернее!

Работа пошла. Семён и Тимоха, кряхтя, таскали породу в старых плетеных корзинах. Петруха с сыном Елизара методично загружали ее в шлюз. Я и Игнат стояли у «машины», как жрецы у алтаря. Я следил за потоком, он длинным шестом разгребал заторы из крупных камней. Степан сидел на берегу на большом валуне, как судья, и сосредоточенно смотрел на солнце, отмеряя время.

Час сменялся часом. Система работала. Никто не надрывался. Смена, отработав свои два часа, уходила к костру, пила горячий отвар, отдыхала, а затем с новыми силами возвращалась на свой участок. Не было ни криков, ни ругани, ни понуканий. Только мерный шум воды, скрежет камней и стук лопат. Это было так не похоже на адский гвалт прииска в поселении, что казалось, мы находимся в другом мире.

— Петрович, а толк-то будет? — спросил меня Семён во время своего перерыва, с сомнением глядя на мутный поток, вытекающий из шлюза. — Вода-то пустая уходит. Все добро, поди, с собой уносит.

— Наше добро от нас не уйдет, Семён, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя у самого внутри все сжималось от напряжения. — Оно в ловушке.

К вечеру, когда солнце начало клониться к лесу, мы переработали огромную кучу породы. Я посмотрел на измотанные, но не измученные лица своих людей и понял — пора.

— Стоп работа! — скомандовал я. — Игнат, перекрывай воду!

Игнат, не дожидаясь повторного приказа, вонзил кирку в основание нашей импровизированной плотины. Раздался глухой треск, и ключевой камень, поддавшись, вывалился из кладки. Поток, до этого послушно бежавший по отводному каналу, дрогнул, замедлился. Вода в шлюзе начала стремительно убывать, обнажая мокрое, блестящее дно, усеянное застрявшими камнями и темным, тяжелым песком. За спиной повисла тишина. Не просто отсутствие звука, а плотная, осязаемая тишина ожидания. Семён, Тимоха, Петруха, Елизар с сыном — все стояли на берегу, боясь подойти ближе, и их взгляды были прикованы к нашему странному деревянному корыту.

— Ну что, глядите, — сказал я нарочито спокойно, хотя у самого сердце стучало о ребра, как пойманная птица.

Я шагнул к опустевшему шлюзу. Ледяная вода все еще хлюпала под сапогами. Я присел на корточки и осторожно, двумя руками, снял первую поперечную планку — наш первый порожек. За ней, в образовавшемся пазу, лежала плотная, утрамбованная водой масса.

— Что это, Петрович? Грязь одна, — с горьким разочарованием в голосе протянул Петруха. Он был самым нетерпеливым и самым скептичным из всех.

— Не торопись, Петруха, — ответил я, не оборачиваясь. — Не все то грязь, что черное.

Я зачерпнул горсть этой «грязи» на ладонь. Это был тяжелый, почти черный песок с синеватым металлическим отливом. Магнетит. Верный спутник россыпного золота. Я поднес ладонь к их глазам.

— Видите?

Сначала они видели лишь мокрую черную массу. Но потом солнечный луч, пробившийся сквозь сосновые лапы, скользнул по моей ладони, и в черном песке что-то вспыхнуло. Одна, другая, третья крошечная искра. Желтые, наглые, без сомнения настоящие.

— Золотинки… — выдохнул Семён, неверяще подавшись вперед. — Батюшки, да тут их…

— Это крупняк, — прервал я его, высыпая песок в специально принесенный деревянный таз. — То, что и дурак с лотком намоет. Самое ценное не здесь.

Я снял вторую планку, третью. За каждой из них обнаруживалась такая же картина: плотный слой черного песка, и в нем — видимые глазу, хоть и мелкие, крупицы золота. Ропот за моей спиной нарастал. Разочарование сменялось изумлением, а изумление — жадным, лихорадочным азартом. Петруха, забыв о своем скепсисе, уже тянул шею так, что казалось, она вот-вот вывихнется.

— И это все? За целый день? — спросил он, и в голосе его звучала уже не насмешка, а нетерпеливая жадность. Он уже считал в уме, сколько это может стоить.

— Все? — я медленно выпрямился и посмотрел на него. — Петруха, ты смотришь на крошки со стола и думаешь, что это весь пирог. А пирог… — я указал на мокрое, грязное сукно, устилавшее дно шлюза, — вот он.

Я подошел к началу желоба и осторожно, сантиметр за сантиметром, начал отгибать деревянные клинья, державшие ткань. Затем, так же медленно, я свернул сукно в тяжелый, мокрый рулон. Оно выглядело как обычная грязная тряпка, пропитанная илом и песком. Никакого блеска, ничего, что могло бы намекнуть на сокровище. Я видел, как снова вытянулись их лица. Они не понимали.

— Игнат, таз с чистой водой. Сюда, — скомандовал я.

Игнат, чье лицо оставалось непроницаемым, как гранит, принес большой деревянный таз, который жена Елизара использовала для стирки. Я поставил его на ровный камень.

— А теперь, господа старатели, — я обвел их взглядом, — смотрите внимательно. И запоминайте. Вот так выглядит настоящее богатство.

Я взял тяжелый, мокрый рулон сукна и опустил его в таз с чистой водой. Затем начал методично, не торопясь, полоскать его. Вода в тазу мгновенно стала мутно-серой. Я выжимал ткань, снова полоскал, переворачивал, тер ее руками, выбивая из ворса каждую застрявшую частицу. Когда я закончил, сукно стало просто мокрой серой тряпкой. Я отложил его в сторону. В тазу плескалась непрозрачная, грязная жижа.

— Ну и? — не выдержал Тимоха. — Грязи наболтали, только и всего.

— Терпение, — сказал я, и это слово прозвучало как заклинание.

Я дал воде в тазу отстояться. Минуту. Другую. Тяжелые частицы оседали на дно. Затем я осторожно, одним плавным движением, начал сливать мутную воду. Медленно, чтобы не взболтать бесценный осадок.

Вода уходила, и дно таза начало обнажаться. Сначала показался слой обычного серого песка. Потом, когда воды осталось совсем на донышке, я увидел его.

Это был не блеск отдельных крупиц. Это было сплошное, густое, матовое сияние. Тонкий, но плотный слой мельчайшего золотого песка покрывал дно таза, как будто кто-то рассыпал в нем солнечный свет. Когда я легонько качнул таз, этот слой пришел в движение, заиграл, переливаясь, как живой.

На берегу ручья воцарилась мертвая тишина. Было слышно, как ветер шумит в соснах и как потрескивают дрова в далеком костре. Никто не дышал. Семён, Тимоха, Петруха — трое измученных, забитых жизнью мужиков — смотрели на таз с таким выражением, будто перед ними явился ангел господень. Их рты были приоткрыты, а в глазах стояла смесь священного ужаса и детского, чистого восторга. Елизар медленно снял шапку и перекрестился двумя перстами. Его сын посмотрел на золото, потом на меня, и в его взгляде читалось благоговение. Даже Степан, мой циничный и все повидавший писарь, подался вперед, и его бледное лицо залилось румянцем.

— Батюшки… святы… — прошептал Семён, и голос его сорвался. — Да тут… да тут…

— Больше, чем вся Прохорова артель дней за пять намывает, — закончил за него Петруха. Он говорил шепотом, будто боялся спугнуть видение. — А мы… за один день. Из пустой породы…

Он сделал шаг вперед, протянул руку, чтобы коснуться чуда, но Игнат, стоявший рядом, молча положил свою тяжелую ладонь ему на плечо. Петруха замер, как будто наткнулся на стену.

— Не трогать, — глухо произнес солдат.

Я взял таз обеими руками. Он был тяжелее, чем казался. Золото — металл коварный, плотный. Я подошел к ним, показывая каждому.

— Вот, — сказал я, и голос мой прозвучал в оглушительной тишине, как выстрел. — Вот ради чего мы строили чистый лагерь. Вот ради чего мы пьем кипяток. Вот ради чего мы работаем по часам, а не до гроба. Это — не удача. Это — порядок. И ум.

Я посмотрел на троих бывших артельщиков.

— Вспомните, сколько вы получали в поселке? Сколько золотников в день сдавали приказчику? А сколько он записывал вам в ведомость?

Они молчали, опустив головы. Эти воспоминания были унизительны.

— А теперь смотрите. Здесь, — я качнул таз, и солнце снова заиграло на золотом песке, — я думаю, не меньше чем грамм триста-четыреста. За один день. И это все — наше.

Слово «наше» подействовало, как удар. Они привыкли, что все, что они добывали, принадлежало хозяину. Приказчику, купцу — кому угодно, но не им. Мысль о том, что эта гора сокровищ принадлежит и им тоже, была настолько ошеломительной, что они не сразу смогли ее осознать.

— Так мы ж… мы ж теперь богачи, Андрей Петрович! — наконец выкрикнул Тимоха, и его крик разорвал оцепенение.

— Мы не богачи, — поправил я его, ставя таз на землю и накрывая его чистой тряпицей. — Мы — артель. И это только начало. Завтра мы намоем еще. И послезавтра. И с каждым днем мы будем становиться сильнее. Но помните: об этом золоте никто за пределами нашего лагеря не должен знать. Ни единая душа. Слово, вылетевшее отсюда, принесет за собой не богатство, а смерть. Понятно?

Они закивали так яростно, что, казалось, готовы были откусить себе языки. Страх перед приказчиком и Рябовым был все еще силен, но теперь к нему примешивался новый, куда более мощный стимул — страх потерять то, что они только что обрели.

— А теперь, — я выпрямился, отряхивая руки, — ужин. И спать. Завтра будет тяжелый день.

Вечером у костра царила непривычная атмосфера. Усталость была, но она была легкой, приятной. Люди ели уху, и на их лицах играли отблески пламени и отсветы будущего богатства. Они перешептывались, бросали на меня уважительные, почти благоговейные взгляды. Я больше не был для них чудным купцом. Я стал кем-то вроде колдуна, вождя, человека, который знает тайну.

Когда все улеглись, ко мне подошли трое. Игнат, Степан и Елизар. Мой военный совет. Мы отошли в сторону, подальше от спящих.

— Ну, командир, — первым заговорил Игнат, и в его голосе я впервые услышал что-то похожее на улыбку. — Теперь они твои. С потрохами. Скажешь им рыть землю зубами — будут рыть.

— Это не просто золото, Андрей Петрович, — подхватил Степан, и его глаза горели трезвым, расчетливым огнем. — Это власть. Чистая, концентрированная власть. С такими деньгами мы можем купить все. Инструмент. Провизию. Людей. Мы можем купить молчание урядника и даже самого Аникеева.

— Можем, — согласился я. — Но покупать — значит признавать их власть над нами. А я хочу такое, где мы будем сами себе хозяева.

— Сын мой, — заговорил Елизар, и его тихий, гулкий голос заставил нас замолчать. — Ты нашел великую жилу. Но чем богаче жила, тем больше хищников она привлекает. Дым вашего костра виден издалека, а слухи летят быстрее дыма. Скоро сюда придут гости. Незваные.

— Я знаю, отец, — ответил я, глядя в темноту, туда, где за стеной леса прятался поселок.

Глава 10

Я смотрел в темноту, туда, где за стеной леса прятался поселок, и слова Елизара гулким эхом отдавались в моей голове. «Скоро сюда придут гости. Незваные». Старик был прав. Успех первого дня был яркой вспышкой, но теперь, когда эйфория прошла, наступил холодный расчет. Наше маленькое золотое пятно на карте тайги было слишком ярким, чтобы его долго не замечали.

— Они придут, — глухо подтвердил я слова Елизара. — И будут бить в самое слабое место.

— В какое же? — напрягся Игнат, его рука легла на рукоять ножа. — Людей у нас мало.

— Не в людей, Игнат. Они ударят в наш порядок, — ответил я. — Посмотри на нас. Мы — горстка людей, у которых вдруг появились деньги. Что делает обычный старатель, намыв немного золота? Правильно, идет в кабак и пропивает его. Что делает артель, наткнувшись на жилу? Начинает рвать ее, забыв про сон и еду, пока половина не свалится от усталости и хворей. Они ждут, что мы поступим так же. Ждут, что мы передеремся из-за добычи, сопьемся, ослабнем. И тогда нас можно будет взять голыми руками.

Степан и Елизар молчали. Мои слова были не откровением, а констатацией жестокой правды их мира.

— Наша главная защита — не топоры и не ружья, которых у нас нет, — продолжил я. — Наша защита — это сытый, здоровый и трезвый работник. С завтрашнего дня мы начинаем жить так, будто уже готовимся к осаде.

На следующее утро, когда поляна наполнилась стуком топоров, я собрал всех. Мои артельщики, окрыленные вчерашним успехом, работали с лихорадочным рвением. Но это был порыв, эмоция. А мне нужна была система.

— С сегодняшнего дня обновляем порядок! — объявил я громко, и все уставились на меня в немом непонимании. — Шлюз будет работать без остановки, с утра до вечера. Две смены. Первая — с утра и до полудня. Вторая — с полудня и до вечера. Десять часов работы на человека, не больше. Будете меняться. С обязательными перерывами на отдых и еду. Степан составит график.

Повисла тишина. Они переглядывались, не понимая.

— Как это — десять часов? — первым нашелся Петруха. — Да нас приказчик за такую работу на смех бы поднял! Работать надо, пока светло!

— Приказчик поднимал бы на смех, потому что ему плевать, свалишься ты от усталости или нет. К нему на твое место завтра придет другой дурак, — отрезал я. — А мне не плевать. Мне нужен не измотанный за неделю каторжник, а сильный и здоровый работник, который и через месяц, и через год будет в строю. Уставший человек — плохой работник. Запомните это.

Затем я подозвал к себе жену Елизара, Марфу.

— Матушка Марфа, — обратился я к ней с поклоном. — С этого дня ты у нас главная по хозяйству. Твоя задача — чтобы в котле всегда был кипяток, а к обеду и ужину — горячая еда. Продуктами обеспечим. За твой труд — доля, как у любого старателя.

Женщина вспыхнула, опустила глаза, но в ее взгляде я увидел не только смущение, но и гордость. Елизар одобрительно крякнул. Я не просто дал ей работу. Я признал ее труд равным мужскому, старательскому. В этом мире это было немыслимо.

Артель загудела, как растревоженный улей. Но это был гул не протеста, а обсуждения. Мои правила ломали все их представления о жизни, но где-то в глубине души каждый из них чувствовал: в этом есть смысл.

Система заработала. Шлюз гремел с утра до вечера, увеличивая нашу добычу. Люди, работая меньше, успевали больше. А регулярная горячая еда и полноценный отдых творили чудеса. Через неделю моих артельщиков было не узнать. Исчезла землистая бледность с лиц, в движениях появилась уверенность. Они меньше кашляли, реже жаловались на боль в спине. Они начали смеяться. Этот звук, редкий гость в поселке, здесь, на нашей поляне, стал раздаваться все чаще.

Накопленное золото жгло мне руки. Это был наш капитал, наша кровь, и его нужно было пустить в дело. Я призвал к себе Игната. Мы отошли к ручью, где шум воды скрывал наш разговор. Я высыпал на кусок кожи примерно треть нашего запаса — увесистую горку сияющего песка.

— Твоя задача, Игнат. Пойдешь в поселок. Один.

Он кивнул, его лицо было непроницаемо.

— Что купить?

— Первое — провизия. Мука, соль, крупа. Бери с запасом, на месяц или два. Второе — инструмент. Еще топоры, пилы, лопаты. И обязательно — буравы и скобы. Мы строим крепость, а не хижину. Третье, — я понизил голос, — зайдешь к лекарю. Если он есть. Если нет — к бабке-знахарке. Мне нужен йод.

— Йо-од? — он споткнулся на незнакомом слове.

— Скажешь, настойка для заживления ран. Коричневая, вонючая жидкость в склянке. Скажи, для меня. Что я, мол, в этих снадобьях разбираюсь. Скорее всего, это будет настойка на дубовой коре. Дай ему за это не песком, а серебром. И вот еще что, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Ты идешь туда не просто как покупатель. Ты идешь как разведчик. Слушай. Смотри. Кто что говорит про нас? Не следят ли за тобой? Запомни каждое косое слово, каждый подозрительный взгляд. Нам нужно знать, что о нас думают.

Игнат молча ссыпал золото в кожаный кисет, спрятал его за пазуху.

— Будет исполнено, командир.

Он ушел на рассвете, а я остался, ощущая себя полководцем, отправившим своего лучшего воина в тыл врага.

Два дня его отсутствия тянулись мучительно долго. Мы продолжали работать, рубить сруб, мыть золото, но в воздухе висело напряжение. Каждый шорох в лесу заставлял вздрагивать. Наконец, на исходе второго дня, на тропе показалась его фигура. Он был не один. За ним, нагруженные мешками, шли двое рослых мужиков.

Я встретил его у края поляны, жестом остановив остальных.

— Пополнение? — спросил я, кивком указывая на незнакомцев.

— Так точно, — отрапортовал Игнат. — Встретил в кабаке. Навел справки. Косяков нет, в пьянстве и шулерстве не замечены. Один, тот что рыжий, — Егор, бывший егерь, списан по ранению. Другой, чернявый, — Михей, из беглых крепостных, мужик молчаливый и сильный. Работали вместе в одной артели, от хозяина ушли. Без долгов. Просятся к нам.

Я подошел к ним. Они стояли, понурив головы, как на суде. От них пахло потом и дорогой.

— Зачем пришли? — спросил я прямо.

— Правды искать, господин начальник, — хрипло ответил рыжий Егор. — Слыхали мы, у вас тут не по-зверски, а по-людски с работным человеком обходятся. Честный труд. А мы работать умеем.

Я долго смотрел им в глаза, пытаясь разглядеть ложь. Но видел лишь усталость и отчаянную надежду.

— И откуда слыхали такое? — Спросил я.

— В поселке всякое говорят. Кто байками считает, а кто вымыслами. А мы вот понадеялись, что взаправду все это, вот и просимся к вам.

— А откуда ноги растут у разговоров таких? — Продолжил допытываться я.

— Как я понял, — говорил Егор, — соглядатай был тут. И не раз. Издалека наблюдают за вами…

— Хреново… Ладно, — сказал я. — Оставайтесь. Но порядки у нас строгие. Вечер вам на отдых, а завтра — в общую работу.

Они просияли. Игнат проводил их к навесу, а сам вернулся ко мне.

— Докладывай, — приказал я, когда мы остались одни.

Он кивнул на тяжелый мешок с провизией и сверток с инструментами у навеса, а сам протянул мне маленькую, темную склянку, туго заткнутую пробкой. Йод. Отлично.

— В поселке неспокойно, — начал он глухо. — Про нас говорят. Везде. В кабаке, на рынке, у конторы. Кто шепотом, кто в открытую. Называют тебя «чудным барином». Говорят, нашел ты колдовскую жилу, раз у тебя люди не работают, а золото рекой течет. Приказчик и Рябов пока молчат, но это затишье перед бурей. Я чувствовал на себе взгляды. Постоянно.

— Ты видел, кто следил? — спросил я.

Игнат на мгновение замялся.

— Нет, командир. Не видел. Они хорошо прятались. Я только чувствовал.

Я остановился и посмотрел на него.

— Ты не видел, потому что не смотрел, Игнат. Ты шел выполнять приказ — купить, принести. А надо было думать, как враг. Предвидеть. Ты был уверен в себе, в своей силе. А они использовали это против тебя. Они наблюдали за тобой, как за медведем, который идет к своей берлоге. И теперь они знают, что берлога полна меда.

На его лице впервые отразилось что-то похожее на неуверенность. Он, герой войны, непобедимый унтер, был переигран безымянными шпионами.

— Я… виноват, командир, — глухо произнес он.

— Ты не виноват. Ты получил урок, — поправил я его. — И я вместе с тобой. Я понадеялся на твою силу, а надо было положиться на твою хитрость. Запомни этот урок. В нашей войне побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто видит на шаг вперед.

Он молча кивнул, и я понял, что этот урок он усвоил на всю жизнь. Теперь он будет не просто солдатом. Он начнет думать, как шпион.

— Что ж, — я хлопнул его по плечу. — Раз за нами наблюдают, дадим им то, что они хотят увидеть. Пусть видят, что мы не прячемся. Пусть видят, что мы строимся. Пусть видят нашу силу и наш порядок.

С этого дня темп нашей стройки ускорился. Новые люди, инструмент — все это превратило нашу поляну в гудящий муравейник. Стены сруба росли на глазах. Это был уже не просто дом, а настоящее укрепление. Толстые, подогнанные друг к другу сосновые бревна, высокий фундамент из камней, узкие, похожие на бойницы окна. Я сам спроектировал его, вспоминая картинки старых русских острогов. Один большой общий зал, кухня и несколько маленьких комнат-клетей, где могли разместиться по одному-два человека. А еще было несколько комнат, где можно было поставить до трех-четырех лавок — про запас.

Именно в разгар этой кипучей деятельности, когда, казалось бы, все шло как по маслу, и ударило. Не из леса, не из поселка. Удар пришел изнутри, порожденный нашим же трудом.

Раздался короткий, вскрик, полный боли и удивления. Стук топоров и скрежет пил мгновенно смолкли. В наступившей тишине я услышал тяжелое, хриплое дыхание. Все головы повернулись в сторону фундамента, где Семён и Петруха укладывали валуны.

Петруха, самый нетерпеливый и порывистый из моих артельщиков, сидел на земле, привалившись спиной к недостроенной стене. Его лицо было белым, как полотно, а глаза — огромными от ужаса. Он смотрел на свою ногу. Я проследил за его взглядом и почувствовал, как внутри все похолодело.

Тяжелая кирка, сорвавшись с камня, вошла ему в голень чуть выше сапога. Грубая ткань штанины пропиталась кровью, которая густыми, темными толчками вытекала из раны, образуя под ногой быстро растущую лужу.

— Черт… черт… — шептал он, пытаясь зажать рану руками, но от этого становилось только хуже.

Семён, стоявший рядом, растерянно хлопал глазами. Остальные замерли, как стадо, почуявшее кровь. В их глазах я увидел не столько сочувствие, сколько первобытный, суеверный страх. Для них это был знак. Плохой знак. И еще они знали, что означает такая рана здесь, вдали от лекарей и городов. Рана от грязного железа, в которую попала земля. Это была не просто травма. Это был смертный приговор, отложенный на несколько дней. Сначала жар, потом нога распухнет и почернеет, а потом… мучительная смерть от «антонова огня», как здесь называли гангрену.

— Несите его к костру! Живо! — скомандовал я, и мой резкий, властный голос вывел их из оцепенения.

Игнат и Семён подхватили обмякшего Петруху под руки и поволокли к навесу. Я бросился следом.

— Марфа! — крикнул я жене Елизара. — Воды! Воды кипяченой неси, и соли туда брось, горсти две! Быстро! Степан, неси мой мешок! Тот, что с инструментами!

Я опустился на колени рядом с Петрухой. Он стонал, его тело била крупная дрожь.

— Все, Петрович… отработался я, — прохрипел он, глядя на меня полными слез глазами. — Пропал я…

— Молчать! — оборвал я его жестко, но тут же смягчил тон. — Ты в моей артели, Петруха. А у меня люди не пропадают. Понял?

Я взял нож и одним движением распорол пропитанную кровью штанину. Картина была скверной. Рваная рана, глубокая, до самой кости. Кровь продолжала сочиться, но уже не так сильно. Это хорошо — значит, крупная артерия не задета. Я тут же перетянул ногу выше ранения, чтоб остановить кровотечение.

Вся артель сгрудилась вокруг, наблюдая за мной в гробовом молчании. Они ждали, что я начну делать. Засыпать рану золой? Прикладывать паутину? Читать заговоры? Прижигать каленым железом?

Марфа принесла котелок с соленой водой. Я зачерпнул кружкой.

— Терпи, Петруха. Будет больно.

И, не давая ему опомниться, плеснул теплый раствор прямо в рану.

Петруха взвыл, его тело выгнулось дугой. Игнат, как скала, держал его за плечи, не давая дернуться.

— Еще! — скомандовал я Марфе.

Я промывал рану снова и снова, вымывая из нее грязь, мелкие камешки и обрывки ткани. Мужики смотрели на это с ужасом. Лить соленую воду в живую рану — это казалось им верхом жестокости и безумия.

Когда рана была промыта, я достал из мешка свой главный козырь — склянку с йодом. Открыл пробку. В нос ударил резкий, аптечный запах.

— Это еще что за отрава? — прошептал кто-то за спиной.

— Лекарство, — ответил я, не оборачиваясь. Я обмотал палец чистой тряпицей, смочил ее в йоде и, кивнув Игнату, чтоб тот держал Петруху, чтобы он не дернулся, тщательно промазал всю кожу вокруг раны и ее края. Петруху потряхивало от боли, но вой его был уже тише.

Затем я достал чистый кусок холстины, который всегда носил с собой, и туго перевязал голень. Кровь почти остановилась.

— Все, — выпрямился я, вытирая руки. — Теперь лежать. И никакого самолечения. Никаких подорожников, никакой мочи и прочей дури. Понятно? Пить только кипяток.

Я встал и обвел взглядом застывших артельщиков.

— Вы все видели. Эта хворь, что убивает от таких ран, живет в грязи. На железе, в земле. А боится она двух вещей: чистоты и огня, — я поднял склянку с йодом. — Вот это — огонь в бутылке. Он выжигает заразу. А чистота — это то, что я требую от вас каждый день. Мыть руки, пить кипяток, не гадить где попало. Это не моя прихоть. Это закон выживания. Сегодня повезло Петрухе, что я был рядом. Завтра может не повезти вам.

Я замолчал, давая им переварить услышанное. Они смотрели на меня, как на колдуна. Я не просто спас человека. Я на их глазах показал им невидимого врага — микробов — и способ борьбы с ним. Я объяснил им их мир так, как им не объяснял никто.

В этот момент вперед шагнул Игнат. Его лицо было суровым, как никогда.

— А теперь слушайте внимательно, — его голос прозвучал как удар кнута. — Командир спас жизнь этому дурню. Но так будет не всегда. Но тем не менее, Андрей Петрович рассчитывал на него, на его труд. А сейчас этот дурень выпал на несколько дней из работы. А всё почему? Потому что браги хлебнули перед работой! В общем, запомните: любая попытка утаить золото, хоть одну крупицу, — изгнание. Без доли, без разговоров. В чем пришел, в том и уйдешь в тайгу. Дальше: пьянство на рабочем месте или перед работой — изгнание. Хотите пить — пейте в свой выходной, если он у вас будет. Но если я увижу хоть одного пьяного у шлюза или с топором — изгнание. Еще: любая драка, любая поножовщина — изгнание обоим. Спорные вопросы решаются через командира или через меня. Мы здесь строим артель, а не волчью стаю.

Он обвел всех тяжелым, не предвещающим ничего хорошего взглядом.

— Я буду следить за каждым. И пощады не будет ни для кого. Кто не согласен — может уходить прямо сейчас. И еще одно. Пожалуй, это самое важное. Любое. Любое неповиновение Андрею Петровичу — туда же, — он указал рукой в тайгу в сторону поселка.

Никто не шелохнулся. Они смотрели на Игната, потом на меня, потом на лежащего под навесом живого Петруху. Они видели не просто двух начальников. Они видели систему. Один спасает, другой карает. Один дает жизнь, другой следит, чтобы эту жизнь не просрали по глупости. И в этой системе была железная, понятная логика. Это был не произвол приказчика, а суровый, но справедливый закон. Закон, который защищал их же самих.

Люди молча разошлись по своим местам. Но работали они уже по-другому. Осторожнее. Внимательнее. Они поняли, что их жизнь и здоровье — это тоже часть общего капитала.

К концу второй недели наш сруб был готов. Стены возвышались над поляной, пахнущие свежей смолой. Оставалось самое главное — крыша и печь. И тут проявились новые таланты. Рыжий Егор, бывший егерь, и молчаливый Михей, как оказалось, в своих прошлых жизнях имели дело с камнем.

— Мы бы печь сложили, Андрей Петрович, — сказал Егор, когда мы обсуждали дальнейшие планы. — Русскую. Чтобы и грела, и хлеб пекла.

— Русскую печь не надо, — возразил я. — Это половину места в срубе будет занимать. Будем делать по-другому.

Я взял прутик и начал чертить на утоптанной земле. Мои новые каменщики смотрели на чертеж с недоумением.

— Вот, смотри. Здесь — топка. С дверцей чугунной, чтобы закрывалась плотно. Над топкой — не лежанка, а ровная чугунная плита. С кругами, чтобы котелок поставить или сковороду. Это будет плита. Готовить на ней в сто раз удобнее, чем в печи.

— А хлеб как же? — не понял Михей.

— А для хлеба — вот, — я начертил рядом с топкой еще одну нишу, сзади. — Это духовка. Горячий воздух из топки будет идти не сразу в трубу, а сначала сюда, обтекать эту камеру со всех сторон. В ней жар будет ровный, сильный. И хлеб пропечется, и мясо затушить можно. И все это будет топиться по-белому.

— По-белому? — переспросил Егор. — Это как?

— Это значит, что весь дым уйдет в трубу, — я начертил дымоход, сложной, коленчатой формы. — В избе будет чисто и свежо. Никакой сажи и угара.

Они смотрели на чертеж, и на их лицах отражалась работа мысли. Это было так не похоже на то, что они знали, но в этом была своя, инженерная логика.

— А это еще что за завитушки? — спросил Михей, ткнув пальцем в странные каналы, которые я начертил отходящими от основной плиты.

— А это, Михей, — я улыбнулся, — центральное отопление.

Они уставились на меня, как на полоумного. Слово «центральное» они, может, и слышали, но «отопление» было для них пустым звуком.

— Вы же знаете, как дымоход греется, — начал я объяснять, как детям. — Жар от плиты будет такой, что рукой не дотронешься. А куда этот жар уходит? Правильно, только в комнату, где плита расположена. Там и будет греть. А мы его заставим работать на весь сруб. Мы сделаем от плиты что-то по типу дымохода на несколько ответвлений. Не для дыма, а для горячего воздуха. Проложим из глины трубы во все комнаты. Горячий воздух от плиты пойдет по этим трубам, будет нагревать их, и они будут отдавать тепло. В каждой комнате будет свой теплый лежак. Будет тепло, как в царских палатах.

Егор и Михей долго молчали, вглядываясь в мой чертеж. Затем Егор осторожно провел мозолистым пальцем по чертежу.

— Хитро… — пробормотал он. — Ой, хитро, Петрович. Если сработает… да это ж…

Он не находил слов. А я видел, как в его глазах загорается огонь творца. Не просто каменщика, а инженера. Ему не просто приказали сложить печь. Ему дали задачу, которая будоражила воображение.

Работа над печью и «центральным отоплением» стала главным событием в лагере. Все, кто был свободен от шлюза и валки леса, помогали каменщикам: месили глину, таскали камни. Это был уже не просто труд, а совместное творчество. Они строили. Свой дом.

Через три дня Петруха, бледный, худой, но уже без лихорадки, впервые встал на ноги, опираясь на палку. Он подошел к своей лавке, где лежали его вещи, порылся в них и достал что-то, завернутое в тряпицу. Он подошел ко мне и протянул сверток.

— Вот, Андрей Петрович. Возьми.

Я развернул тряпицу. На ладонь мне упал маленький, но увесистый самородок, похожий на кривой коготь. Золото, которое он, очевидно, утаил от приказчика и хранил на черный день.

— Ты что, Петруха? — удивился я. — Зачем?

— За жизнь, — просто ответил он, глядя мне в глаза. В них больше не было ни страха, ни хитрости. Только искренняя, выстраданная благодарность. — Ты мне жизнь спас. А она этого стоит. И большего стоит.

— Оставь себе, — сказал я, возвращая ему самородок. — Это твое. Ты его честно заработал. А мне твоя лучшая плата — это твои здоровые руки да ноги, чтобы мог трудиться в артели наравне со всеми.

Я видел, как дрогнул его подбородок. Он не ожидал этого. Он привык, что за все надо платить. А я показал ему, что есть вещи, которые не продаются и не покупаются.

Глава 11

Я стоял посреди нашего нового дома. Сруб пах смолой и свежим деревом и он уже жил. В центре, как огромное, теплое сердце, гудела наша печь-голландка, собранная по моим чертежам Егором и Михеем. Она не чадила, не дымила. Весь дым уходил в трубу, а в общем зале было так тепло, что мужики ходили в одних рубахах. На плите, в большом котле, булькала похлебка, распространяя по избе умопомрачительный запах мяса и кореньев. Из духовки тянуло свежеиспеченным хлебом — настоящим, пышным, а не каменными сухарями, к которым все привыкли. А самое главное — по глиняным трубам, скрытым в стенах, тепло расползалось по маленьким комнатам, где у каждого теперь была своя лавка, застеленная сухим лапником.

Мои артельщики, еще недавно похожие на забитых каторжников, сидели за длинным столом, который мы сколотили из толстых досок. Они ели. Ели не торопясь, с достоинством, как люди, знающие, что завтра их снова ждет горячая еда, а не пустые щи. Они смеялись, переговаривались. Петруха, чья нога заживала с поразительной скоростью, уже вовсю травил байки, опираясь на самодельную палку. Это было не просто пристанище. Это была цивилизация. Маленький, но работающий островок XXI века посреди дикого девятнадцатого.

Но, глядя на их сытые, довольные лица, я ощущал не радость, а растущую тревогу. Наш дом был крепостью, но крепость эта стояла на вулкане. Под полом, в тайнике, который знал только я и Игнат, лежало то, что могло как вознести нас до небес, так и сжечь дотла. Золото. Его было уже много. Слишком много для кожаного кисета. Оно лежало мертвым грузом, не работало, но с каждым днем увеличивало риск.

Вечером, когда артель угомонилась, я собрал свой «военный совет» в отдельной комнате, которую мы отвели под контору. Игнат, Степан и Елизар. При свете сальной свечи я высыпал на стол лишь малую часть нашего богатства. Горка золотого песка тускло замерцала, отражая пламя.

— Это красиво, — первым нарушил тишину Степан, задумчиво потирая подбородок. — Но это просто желтый песок, пока мы не превратим его в деньги. А деньги — это мука, это соль, это ружья, в конце концов.

— Верно, — кивнул я. — Нам нужно выходить на рынок. Но делать это нужно осторожно. Как разведка боем.

Я посмотрел на Игната.

— Пойдешь в поселок. Вот, — я отмерил небольшую часть песка, граммов сто, не больше, и ссыпал в кисет. — Продашь это местному скупщику. Не Рябову, найди кого-нибудь помельче. На вырученные деньги купишь все, что сможешь унести: муку, крупу, порох, свинец. Но главное — слушай. Все, что говорят о нас. Нам нужно знать, что зреет в этой паучьей банке.

— Не лучший это путь, Андрей Петрович, — вдруг подал голос Елизар. Его глубоко посаженные глаза серьезно смотрели на меня. — В поселке золото принимают за бесценок. Приказчик с урядником и прочие кровопийцы на том и живут, что старатель из тайги в город с золотом не пойдет. Далеко, опасно. Вот и отдают за полцены, лишь бы на хлеб да на водку хватило. Обдерут твоего солдата как липку.

— Я знаю, отец, — ответил я. — Это не для прибыли. Я хочу, чтобы они увидели, что мы начали продавать золото. Что оно пусть и немного, но появилось у нас. Хочу посмотреть на их реакцию. Игнат, — я снова повернулся к солдату, — твоя задача сильно не торговаться. Отдай за столько, за сколько возьмут. Но запомни лицо скупщика, запомни, как он будет смотреть на песок, что будет говорить. Что будут говорить остальные. И возвращайся как можно быстрее.

Игнат молча кивнул, спрятал кисет и на рассвете растворился в лесу.

Вернулся он к вечеру следующего дня, нагруженный двумя тяжелыми мешками. В них была мука, соль, крупы. И еще он принес то, о чем я просил его отдельно — два старых, но исправных кремнёвых ружья и бочонок пороха. Он вошел в избу, молча свалил мешки на пол и протянул мне маленький кошель с серебром. В нем звенела жалкая горстка монет.

— Как и говорил Елизар, — глухо доложил Игнат, когда мы снова уединились в конторе. — Скупщик, некто Силантий, вертел песок в руках, цокал языком, говорил, что грязный, с примесями. Дал втрое меньше, чем он стоит на самом деле. Но глаза у него горели. Жадные, злые.

— А слухи? — спросил я.

— Слухи есть. Весь поселок гудит. Говорят, ты колдун, что землю видишь насквозь. Что нашел демидовский клад. Рябов, говорят, рвет и мечет. Его артельщики, которых он держит впроголодь, начали роптать. Двое вчера от него сбежали. Ищут дорогу к нам.

Степан, слушавший все это, нервно хмыкнул.

— Клад, говоришь? Колдун? Они скоро на нас охоту объявят, как на нечистую силу.

— Да, так себе новости, — буркнул я.

— Но есть и хорошие. — Игнат выпрямился. — В кабаке я разговорился с одним обозником, что ходит с караванами в губернский город. Он подтвердил — там, в казначействе, за золото дают настоящую цену. Официальную. Почти втрое больше, чем здесь. Но…

— Но туда нужно еще добраться, — закончил я за него. — Три дня пути по тракту, где шалят разбойники. И везти с собой не кисет золота, а в разы больше…

В комнате повисла тишина. Это был риск. Огромный, почти безумный риск. Но и куш был соответствующим. Продать золото по настоящей цене — это значило не просто купить провизию. Это значило получить капитал, который позволит нам перевернуть игру.

— Я пойду, — сказал Игнат. — С ружьем, ночью…

— Нет, — прервал я его. — Ты нам нужен здесь. Ты — наш единственный военный. Если ты уйдешь и они нападут… Пойдет другой человек.

Я посмотрел на Елизара. Старовер сидел, поглаживая свою окладистую бороду, и его лицо было спокойным, как лесное озеро в безветренный день.

— Отец, — обратился я к нему. — Ты знаешь эти леса лучше, чем Рябов свои карманы. Ты знаешь тропы, которых нет ни на одной карте. Ты сможешь дойти до города, минуя тракт и заставы?

Елизар медленно поднял на меня свои глаза.

— Смогу, Андрей Петрович. Наши деды еще от царских слуг этими тропами хаживали. Но одно дело — самому пройти, а другое — с таким грузом. И в городе меня многие знают. Сразу поймут, от кого я пришел. Слух пойдет еще быстрее, чем я обратно вернусь.

— Тут уже как получится, — я хлопнул ладонью по столу. — В конце концов, у нас есть документ на эту землю и мы ничего противозаконного не делаем. А если пойдут на нас силой… что ж — когда-то это всё равно должно случиться…

Решение было принято. Следующие два дня мы готовились. Я отмерил недельную добычу — почти килограмм сияющего песка. Мы упаковали его в двойные кожаные мешки, а затем зашили в простой холщовый куль с мукой. Елизар взял с собой только своего сына, ружье и краюху хлеба.

Провожая их, я чувствовал, как холодеет внутри. Я отправлял старика и парня в пасть льва, доверив им все, что мы заработали потом и кровью.

Неделя их отсутствия была самой длинной в моей жизни. Мы работали, как заведенные, шлюз гремел, стены крепости росли, но все это было механически. Каждую ночь я выходил на крыльцо и смотрел в сторону тракта, вслушиваясь в ночные шорохи. Игнат удвоил посты, наши новые артельщики, Егор и Михей, спали с ружьями в обнимку. Мы ждали. Ждали либо вестей, либо беды.

Елизар с сыном вернулись на восьмой день. Они появились на опушке леса так же внезапно, как и исчезли. Усталые и исхудавшие. За плечом Елизара был пустой мешок из-под муки, а за пазухой — нечто куда более ценное.

В конторе он выложил на стол несколько тяжелых мешочков с серебряными рублями и пачку новеньких, хрустящих ассигнаций. Сумма была ошеломляющей. Она была больше, чем все, что я видел за свою короткую жизнь в этом мире.

— Все, как ты и говорил, Андрей Петрович, — его голос был ровным, но я видел, как блестят его глаза. — В казначействе приняли без звука. Чиновник только головой качал, глядя на чистоту песка. Спросил, не с демидовских ли приисков товар. Я сказал, бог послал.

— А слухи? — спросил я, с трудом отрывая взгляд от денег.

Елизар помрачнел.

— Слухи пошли, едва я на базар зашел за солью. Меня там каждая собака знает. Сразу начали шептаться: «Елизар-кержак в городе! А он ведь у этого, у Воронова теперь живет! Видать, с золотом пришел!». Когда обратно шел, уже в открытую спрашивали, правда ли, что ты нашел жилу, где самородки с кулак величиной.

Степан, пересчитывавший ассигнации, присвистнул.

— Ну, Андрей Петрович, поздравляю. Теперь ты не просто колдун. Теперь ты легенда. А у легенд жизнь, как правило, короткая и яркая.

Он был прав. Наша дерзкая вылазка в губернский город была подобна удару грома в тихий летний день. Мы не просто продали золото. Мы бросили вызов всей системе, выстроенной здесь Рябовым и приказчиком. Мы показали, что можем играть без них. И они этого точно не смогут простить.

Я смотрел на пачки ассигнаций и мешочки с серебром, разложенные на столе. Это был не просто успех. Это был приговор.

— Собирай, Степан, — тихо сказал я. — Веди учет. Каждый рубль, каждая копейка. Это наша казна, наш военный бюджет.

Степан принялся за дело с благоговением ювелира. Игнат и Елизар молча наблюдали.

— Они знают, — глухо произнес Игнат. — Теперь они точно знают. И они придут.

— Значит, нужно будет быть готовыми, — ответил я.

На следующее утро я собрал всю артель в общем зале. Шлюз молчал, топоры не стучали. Люди стояли вдоль стен, переминались с ноги на ногу, с любопытством и тревогой глядя на меня. Они чувствовали, что что-то произошло.

Я вышел в центр избы. Рядом со мной Степан поставил на стол тяжелый деревянный ящик.

— Мужики и дамы, — начал я, подмигнув внучке Елизара, и голос мой гулко разнесся под бревенчатым потолком. — Месяц назад мы пришли на это место. У нас не было ничего, кроме пары ржавых топоров и желания работать на себя, а не на чужого дядю. Мы работали честно. Мы строили дом, мыли золото. Мы не голодали, не болели, не резали друг друга по пьяной лавочке. Каждый из вас вложил в это дело свой труд.

Я сделал паузу, обводя их взглядом. Семён, Тимоха, Петруха, чьи лица из землистых превратились в обветренные и здоровые. Егор и Михей, перебежчики с другого прииска. Сын Елизара, поглядывающий на отца вопросительно.

— Я обещал вам честную долю. Пришло время платить по счетам.

С этими словами я открыл ящик. Внутри, тускло поблескивая в утреннем свете, лежали серебряные рубли. По рядам пронесся сдавленный вздох. Для них, привыкших к ничтожным медным грошам и записям в долговой книге приказчика, это зрелище было сродни чуду.

— Степан, — кивнул я.

Степан, с видом важного казначея, взял в руки ведомость, которую мы составили сегодня утром.

— Артельщик первой категории Семён! — С важным видом зачитал Степан.

Семён, вздрогнув, вышел вперед. Он смотрел на ящик с деньгами с суеверным ужасом, будто это были раскаленные угли.

— За двадцать два отработанных дня, — зачитал Степан, — положено тебе жалованья… два серебряных рубля.

И он протянул Семёну две монеты. Тот взял их так осторожно, словно они могли его обжечь. Повертел в мозолистых пальцах, поднес к глазам. Он не верил.

— Петрович… Андрей Петрович… — пролепетал он, глядя на меня. — Ты не ошибся? Два рубля серебром? За месяц? Да мне приказчик за такое и пяти алтын не писал…

— Я не ошибся, Семён, — ответил я твердо. — Ты заработал их. Своим потом. Это твое.

— Тимоха! — звал Степан. — Два серебряных рубля!

— Петруха! Жалованье за четырнадцать дней, с учетом хвори, — один серебряный рубль!

Каждый, кто выходил вперед, испытывал шок. Они мяли в руках это маленькое, тяжелое серебряное чудо, и я видел, как в их глазах что-то меняется. Это были не просто деньги. Это было зримое, осязаемое доказательство их новой жизни. Доказательство того, что их труд имеет цену. Что они — не рабы, а вольные люди. Особенно радовались живым деньгам Марфа и сын Елизара. Они с явным недоверием смотрели на серебряные кругляши в своих руках.

Когда с рядовыми артельщиками было покончено, я подозвал к себе свой «совет».

— Елизар. За твою мудрость и верность, за твой поход, который сделал нас всех богаче, — я протянул ему несколько хрустящих ассигнаций. — И вот, — я добавил сверху серебряный рубль, — как и всем. На мелкие расходы.

Старик молча принял деньги, поклонился и спрятал за пазуху. Его лицо было непроницаемо, но в глубине глаз я увидел уважение.

— Степан. За твой ум, за твою гениальную бумагу, что дала нам эту землю, за твой порядок в делах.

Степан взял ассигнации дрожащей рукой. Он смотрел на них, и я видел, как в нем борются два человека: старый, спившийся писарь, который тут же променял бы эти бумажки на бочку вина, и новый, возрожденный мастер слова, для которого эти деньги были символом его возвращения к жизни. Второй победил. Он аккуратно сложил ассигнации и убрал во внутренний карман своего сюртука.

— Игнат, — я повернулся к солдату. — За твою верность, за то, что ты — опора нашей крепости.

Я протянул ему его долю. Он взял деньги, не глядя, и так же молча убрал. Для него это не было главной наградой. Его наградой был порядок, строй, командир, которому он служил. Но деньги были частью этого порядка.

Мы вернулись в общий зал.

— А теперь, мужики, — я повысил голос, обращаясь ко всем. — Вы получили свое. Но это только начало. Впереди работы еще больше. И еще больше трудностей. Но теперь вы знаете, за что работаете. За дело!

Артель взорвалась нестройным, радостным гулом. В этот день они работали с утроенной силой. Они не просто отбывали повинность. Они строили свое. Каждый удар топора, каждый камень, уложенный в стену, был вкладом в их собственное будущее.

А я стоял на крыльце и смотрел на этот кипучий муравейник, и тревога в моей душе не утихала. Мы стали слишком заметны. Слишком богаты. Слишком другие. И я знал, что первые гости не заставят себя долго ждать.

Они появились через три дня.

Утром, когда работа была в самом разгаре, наш дозорный, сын Елизара, прибежал с дальнего поста, запыхавшийся и бледный.

— Гости, Андрей Петрович! Верхом! Двое!

Сердце ухнуло и забилось ровнее, холоднее. Началось.

— Всем оставаться на местах! — скомандовал я. — Работаем, как работали. Игнат, Егор, Михей — ко мне. Ружья взять, но на виду не держать.

Через несколько минут из-за поворота тропы показались два всадника. Они ехали неспешно, с той наглой уверенностью, с какой хищник обходит свою территорию. Впереди, на коренастой кобыле, сидел мужик в добротном, но засаленном армяке. Его лицо было непроницаемо. Нога в стремени была вывернута под неестественным углом — он был хром. За ним, на такой же неказистой лошаденке, ехал детина с рябым, одутловатым лицом и маленькими, глубоко посаженными глазками. Я не знал их, но сразу понял — это не старатели. Это псы, спущенные с цепи.

Они остановились у края нашей поляны, не спешиваясь. Хромой смерил взглядом наш лагерь. Я видел, как его глаза скользнули по срубу, по ровным поленницам, по чистоте вокруг. В этом взгляде не было удивления, только холодная оценка. Он ожидал увидеть добычу, а увидел крепость.

Я вышел им навстречу. За моей спиной, в нескольких шагах, беззвучно вырос Игнат. Егор и Михей, работавшие у поленницы, замерли, и я знал, что их руки уже лежат на спрятанных под тулупами ружьях.

— Что-то потеряли, люди добрые? — спросил я ровным, холодным тоном, давая понять, что я здесь хозяин.

Хромой усмехнулся кривым ртом.

— Мы не теряем. Мы находим, — его голос был хриплым, прокуренным. — Гаврила Никитич, хозяин наш, велел проведать соседей. Узнать, как живете-можете. Не обижает ли кто.

Он лгал, и ложь его была тяжелой и липкой, как болотная грязь. Это была не разведка. Это была демонстрация силы.

— Благодарю за заботу, — ответил я так же холодно. — Как видите, не жалуемся.

— Видим, видим, — протянул он, и его глаза впились в меня. — Отстроился ты, Воронов. Не по-людски как-то. Быстро. Будто нечистый помогает. Поговаривают, золото у тебя само в руки прыгает.

— Языки у людей длинные, — парировал я. — А правда в том, что земля здесь скупая. Берем не фартом, а горбом. Порядком да работой.

— Порядком? — он хмыкнул, и в его голосе прозвучала откровенная угроза. Он кивнул на Игната, стоявшего за моей спиной, как скала. — С таким-то вертухаем любой порядок наведешь. Знаем мы таких.

— У меня люди вольные, — отрезал я. — И работают за долю, а не из-под палки.

В этот момент его взгляд зацепился за ручей. Шлюз мы, по моему приказу, остановили и прикрыли лапником, но следы нашей бурной деятельности скрыть было невозможно.

— А это что за хитрость у тебя там? — спросил он, дернув подбородком в сторону оврага.

— Не твоего ума дело, — глухо, как из бочки, произнес Игнат, делая полшага вперед.

Хромой перевел взгляд на Игната, и на мгновение в его глазах блеснул интерес хищника, встретившего равного. Он оценил его рост, плечи, мертвую неподвижность.

— Ты что себе позволяешь, служивый?! — рявкнул рябой детина, дернувшись вперед, но Хромой остановил его движением руки.

— Он исполняет мой приказ: посторонним на рабочий участок не заходить. Место опасное. Вдруг оступишься, ногу сломаешь. Вторую. Кто лечить будет? — Я улыбался, но улыбка моя была холоднее льда.

Хромой понял, что к шлюзу ему не подойти. Он снова повернулся ко мне, и в глазах его была нескрываемая злоба.

— Хитришь, Воронов. Ох, хитришь. Думаешь, самый умный? Думаешь, отстроился тут, солдафона нанял и можешь Гавриле Никитичу дорогу переходить?

— Я никому дорогу не перехожу, — ответил я. — Я работаю на своей земле. И никому не мешаю.

— Твоя земля? — он расхохотался, коротким, лающим смехом. — Бумажку у Аникеева за рубль купил и думаешь, хозяином стал? В тайге, Воронов, закон один — право сильного. А сила здесь, на этой речке, всегда была за купцом Рябовым.

Он наклонился в седле, понизив голос до змеиного шипения.

— Хозяин мой предлагает по-хорошему. Продай нам свою диковинку, что в ручье стоит. И участок свой продай. Дадим столько, что до самой Москвы хватит. И уйдешь отсюда. Живым.

— Мой участок не продается, — отчеканил я. — И секретов у меня нет.

Лицо Хромого окаменело.

— Ну, смотри, Воронов. Везение — девка гулящая. Сегодня оно с тобой, а завтра — с другим. Сегодня у тебя дом стоит, а завтра — одни угольки дымятся. Сегодня работники твои здоровы, а завтра — хворь на них нападет. Тайга, она, знаешь ли, большая. Всякое случается.

Это была прямая угроза. Поджог, отрава, убийство из-за угла. Стандартный набор методов решения проблем в этом мире.

— Благодарю за предупреждение, — сказал я, не меняя тона. — Мы люди осторожные. А гостей незваных не любим. Особенно тех, кто приходит с дурными вестями.

— Пожалеешь, Воронов! — выплюнул он. — Слово Рябова — кремень. Он сказал, что твоего здесь не будет — значит, не будет!

Он зло дернул поводья, разворачивая лошадь так резко, что та захрипела. Его рябой напарник бросил на меня злобный взгляд и поспешил за ним.

Я долго смотрел им вслед, пока они не скрылись за деревьями. А потом медленно выдохнул.

— Ну что, командир, — глухо произнес Игнат, подходя ко мне. — Войну объявили.

— Да, — выдохнул я. — Объявили. Время спокойной работы кончилось.

Я обернулся к своему дому, к своей маленькой крепости. Я видел встревоженные лица своих людей, прекративших работу и смотревших на меня. Они все слышали.

— Ну и чего встали?! — крикнул я им так громко, чтобы не осталось сомнений в моей уверенности. — Гости уехали! Работаем!

И они, поколебавшись секунду, снова взялись за топоры. Каждый понимал: отсидеться не получится.

Глава 12

Тишина, повисшая после отъезда «гостей», была тяжелее и опаснее, чем любая угроза, высказанная ими вслух. Она была пропитана страхом. Я видел его в глазах своих людей: в том, как Семён сжал топорище до побелевших костяшек, как Петруха зябко поежился, несмотря на то, что на улице было тепло. Они были похожи на стадо, почуявшее волков. Их хрупкий мир, построенный на горячей еде и честном заработке, мог в любой момент рухнуть, сгореть дотла, как и обещали гости.

Мой крик, призывающий к работе, был блефом. Чистым, наглым блефом, рассчитанным на то, чтобы погасить панику. И он сработал. На время. Стук топоров возобновился, но он был другим — нервным, рваным. Люди работали, но уши их были напряжены, а глаза то и дело косились в сторону леса.

Вечером, когда мы собрались в общем зале за ужином, атмосфера была гнетущей. Смех умолк. Все ели молча, и только стук ложек о миски нарушал тишину. Я знал, что должен что-то сделать. Страх — это ржавчина, которая разъедает дисциплину и веру быстрее, чем любая кислота.

— Боитесь? — спросил я громко, откладывая ложку.

Все вздрогнули и подняли на меня глаза.

— А чего не бояться-то, Андрей Петрович? — глухо отозвался Семён. — Рябов — не пьяный мужик в кабаке, языком зря молоть не станет. Сказал «угольки» — значит, будут угольки. У Рябова людей, что собак нерезаных. Придут ночью, подожгут с четырех сторон — и поминай как звали.

— Придут, — согласился я. — Обязательно придут. И что вы предлагаете? Разбежаться? Вернуться в поселок, к Прохору, на колени к приказчику? Снова жрать гнилую капусту и получать запись в долговой книге вместо денег?

Мужики молчали, понурив головы.

— Они думают, что мы — стадо овец, — продолжал я, и голос мой крепчал, наполняясь сталью. — Они думают, что если припугнуть, мы разбежимся, оставив им все, что нажили. Но мы не овцы. Мы — артель. Они придут, чтобы жечь и убивать. А мы их встретим.

Я посмотрел на Игната.

— Солдат, ты знаешь, что такое оборона?

— Так точно, командир, — его голос прозвучал в тишине, как удар в барабан. — Оборона — это подготовка. Это знание местности, это ловушки и пути отхода.

— Вот именно, — кивнул я. — Они ждут, что мы будем сидеть здесь и дрожать от страха. А мы будем готовиться. Начинаем жить по-военному.

На следующее утро я разделил артель. Основная масса продолжала работу на шлюзе и достройке дома — вид кипучей деятельности должен был усыпить бдительность рябовских шпионов. А мой ударный кулак получил другую задачу.

Я отвел в сторону Игната и сына Елизара, Фому — который знал лес не хуже отца.

— Ваша задача — ловушки на подходах, — сказал я им тихо, когда мы скрылись в лесу. — Игнат, твой опыт. Фома, твои глаза и знание троп. Вам нужно предусмотреть все возможные подходы и сделать их непроходимыми для потенциального врага.

Я разложил грубый план местности, который начертил на куске бересты.

— Они не пойдут в лоб. Побоятся наших ружей. Они пойдут ночью, скрытно, с нескольких сторон. Вот, — я указал на самые вероятные пути подхода к нашему лагерю, — здесь, здесь и здесь. Нам нужно превратить эти тропы в ад для любого, кто сунется сюда без приглашения.

Игнат понимающе кивнул.

— «Волчьи ямы», «спотыкачи», сигналки. Я понял, командир.

— Не просто «волчьи ямы», — возразил я. — Нам не нужны трупы. Нам нужны крики. Раненый враг страшнее мертвого. Он кричит, зовет на помощь, сеет панику среди своих. Ямы делайте неглубокие, но с острыми, обожженными кольями на дне, направленными под углом. Не насмерть, а чтобы проткнуть ногу. Петли ставьте не на шею, а на уровне голени, с противовесом. Зацепил — и тебя рывком подбрасывает вверх, подвешивая вниз головой. Шум, крик, полная дезориентация.

Фома, слушавший меня с открытым ртом, восхищенно покачал головой.

— Лихо, Петрович. Прямо как на медведя капканы.

— Именно, — подтвердил я. — Мы и будем охотиться на двуногих медведей. Игнат, обучи Фому и еще кого-то. Егора, например. Вы должны превратить лес вокруг нашего дома в минное поле. Чтобы ни одна мышь не проскочила незамеченной. И еще, — я посмотрел на Игната, — найдите пути отхода. Две, лучше три тропы, по которым мы сможем быстро и незаметно увести людей, если станет совсем жарко.

Пока они превращали лес в смертельную ловушку, я занялся вторым, не менее важным делом. Я подозвал Елизара.

— Отец, нам нужен тайник. Надежный, как сердце матери.

Старовер ничего не ответил, только пристально посмотрел на меня и кивнул. Мы взяли лопаты и ушли в противоположную от лагеря сторону. Елизар вел меня тропами, которых, казалось, не существовало. Мы петляли, пересекали ручьи. Наконец он остановился у подножия старой, вывернутой с корнем сосны. Ее корневище, огромное, переплетенное, как клубок змей, образовало глубокую нишу, скрытую от посторонних глаз.

— Здесь, — коротко сказал он. — Дед мой тут от гонений прятался. Место верное.

Мы копали молча. Под корнями земля была сухой и плотной. Мы вырыли глубокую яму, стенки и дно выложили плоскими камнями и берестой, чтобы защитить от сырости. Получился настоящий сейф.

Той же ночью, когда лагерь спал, мы вдвоем перенесли туда все. Тяжелые мешочки с серебром. Пачки ассигнаций. И главное — наше золото, рассыпанное по кожаным кисетам. Я было задумался о том, что неплохо бы его переплавить, но заниматься подготовительными работами для нагнетания стабильной температуры в более чем тысячу градусов, сейчас было просто некогда.

Ящик, в котором еще вчера лежало целое состояние, теперь был набит обычными камнями.

— Теперь об этом месте знаем только мы с тобой, — сказал я Елизару, когда мы завалили вход в тайник землей и замаскировали его мхом и валежником. — Если со мной что-то случится, ты знаешь, что делать. Это — будущее артели.

Старик положил мне тяжелую руку на плечо.

— С тобой ничего не случится, Андрей Петрович. Бог не выдаст, свинья не съест. А тайну твою я в могилу унесу.

Я вернулся в свою комнату с чувством огромного облегчения. Я разделил риски. Теперь, даже если наш дом сожгут, а нас перебьют, наше богатство не достанется врагу. Оно останется ждать своего часа.

А через два дня случилось то, чего не мог предвидеть никто.

Это был обычный рабочий полдень. Шлюз гудел, артельщики, разделенные на смены, работали уже без прежнего страха. Я стоял у «машины», наблюдая за процессом, когда раздался крик. Но это был не крик боли или страха. Это был сдавленный, изумленный возглас.

— Андрей Петрович! Сюда!

Кричал Михей, молчаливый бывший крепостной. Он стоял у кучи породы, которую только что притащили для загрузки, и смотрел на что-то в своих руках, как на змею.

Я подошел к нему. Вся смена замерла, работа остановилась.

— Что там у тебя? — спросил я.

Михей, не говоря ни слова, протянул мне большой, комковатый булыжник, густо облепленный серой глиной. Но с одного края глина отвалилась, и оттуда, из серой невзрачности камня, на меня смотрел тусклый, жирный, маслянистый блеск.

Сердце пропустило удар.

Я взял камень. Он был неестественно, абсурдно тяжелым для своего размера. Я донес его до бочки с водой и опустил туда. Глина начала медленно расползаться, обнажая то, что скрывалось под ней.

Я вытащил его на свет.

Наступила звенящая тишина. Было слышно, как гудит в ушах.

В моих руках лежал самородок. Он не был похож на ювелирное изделие. Он был похож на застывший кусок расплавленного солнца. Неправильной, комковатой формы, размером с крупное перепелиное яйцо, он весь состоял из чистого, первозданного золота. Он был теплым от солнца, тяжелым, как сама земля, и абсолютно, невероятно реальным.

— Матерь божья… — выдохнул кто-то за моей спиной.

И тишина взорвалась. Это был не крик, а рев. Первобытный, восторженный рев людей, увидевших чудо. Они сгрудились вокруг меня, толкаясь, вытягивая шеи. Они тянули руки, чтобы коснуться, чтобы убедиться, что это не сон, не наваждение.

— Тихо! — рявкнул Игнат, и его голос, как удар кнута, заставил толпу отхлынуть.

Но они не расходились. Они стояли и смотрели на самородок в моих руках, и в их глазах горел огонь. Жадность, восхищение, суеверный ужас, благоговение — все смешалось в этом огне. Я видел, как Семён украдкой крестится, как Петруха шевелит губами, что-то беззвучно шепча. Они смотрели не на меня. Они смотрели на золотого идола, который я держал в руках.

И в этот момент я понял, что этот кусок металла опаснее, чем весь отряд Рябова. Он мог сплотить их, а мог и разорвать артель на части. За такой камень брат пойдет на брата, а сын — на отца. Он мог породить зависть, недоверие, убийство. Я должен был действовать. Немедленно.

— Он тяжелый, — сказал я, и мой спокойный голос прозвучал в наступившей тишине неестественно громко. Я перевел взгляд с самородка на Михея, который все еще стоял, как громом пораженный. — Спасибо, Михей. Ты глазастый.

Я подошел к нему и вложил самородок в его руки. Тот отшатнулся, едва не выронив сокровище.

— Не-не, Петрович, ты что! Это ж общее! — пролепетал он.

— Общее, — согласился я. — Но нашел его ты.

Я повернулся к замершей артели.

— Слушайте все! — я повысил голос так, чтобы слышно было даже на дальнем конце поляны. — Этот самородок — наша общая удача. Он пойдет в казну артели, как и все остальное золото. Но человек, который его нашел, не останется без награды.

Я сделал паузу, ловя на себе десятки жадных, вопрошающих взглядов.

— Любой, кто найдет самородок, получит премию. Лично себе, в руки. Пять процентов от его стоимости.

Снова тишина. Они переваривали. Пять процентов. От стоимости этого монстра. Это были не просто деньги. Это были безумные, немыслимые деньги. Больше, чем они могли заработать за всю свою жизнь.

— Михей, — я снова повернулся к нему. — Когда мы продадим этот камень, ты получишь свою долю. Как и каждый, кто тоже найдет самородок. А пока… — я улыбнулся, — прими поздравления. Ты сегодня стал богатым человеком.

И тут случилось то, чего я не ожидал. Первым к Михею подошел Семён. Он молча, с уважением посмотрел на него, потом на самородок, и хлопнул по плечу.

— Ну, брат, везучий ты.

За ним подошел Тимоха, потом Петруха. Они не смотрели на Михея с завистью. Они смотрели на него с надеждой. Потому что я только что показал им, что на его месте мог оказаться любой из них. Я дал им мечту. Осязаемую, реальную, золотую мечту. Я превратил слепую удачу в законную возможность для каждого.

Рев, который поднялся после этого, был уже другим. Это был не просто восторг от найденного золота. Это был рев преданности. Они орали, хлопали Михея по спине, жали ему руку. Они радовались не только за него. Они радовались за себя, за свою артель, за своего командира, который установил такой справедливый, такой понятный закон.

Я отошел в сторону, оставив их праздновать. Ко мне подошел Игнат.

— Хитро, командир, — глухо сказал он, глядя на ликующую толпу. — Очень хитро. Ты только что купил их всех. С потрохами. За их же собственные деньги.

— Я не купил их, Игнат, — поправил я, глядя на счастливое, растерянное лицо Михея. — Я дал им то, чего у них никогда не было и чего не купишь ни за какие деньги. Справедливость. И надежду.

Праздник был недолгим. Он схлынул, как весенний паводок, оставив после себя гул в ушах и тревожное, илистое чувство на дне души. Я смотрел, как мои артельщики, буквально только что были готовы разорвать друг друга за право коснуться золота, а теперь с братским уважением хлопают по плечу растерянного Михея. Я погасил пожар зависти, залив его бензином надежды.

Вечером, когда эйфория сменилась сытой усталостью, я собрал свой совет в конторе. Игнат, Степан, Елизар.

На столе, на куске чистой холстины, лежал он. Самородок. В тусклом свете сальной свечи он не блестел, а скорее впитывал свет, казался сгустком застывшей тьмы, из которой пробивалось внутреннее, маслянистое сияние. Он был пугающе жив.

— Красив, чертяка, — первым нарушил тишину Степан, но в его голосе не было восхищения. Была трезвая оценка ювелира, разглядывающего проклятый бриллиант. — За такой иное имение купить можно.

— И умереть по дороге к этому имению, — глухо добавил Игнат, не сводя глаз с камня. — Такая штука притягивает к себе смерть, как падаль — ворон. Слух о нем дойдет до Рябова раньше, чем мы успеем его спрятать.

— Он уже дошел, — подал голос Елизар. — Пока вы тут плясали, мой Фома на дальнем дозоре был. Видел дымок в лесу. Один. Там, где дымку быть не положено. Кто-то сидел и смотрел. Ждал. А потом передал сигнал.

Внутри у меня все похолодело. Они уже здесь. Рябовские ищейки. Они не ушли. Они наблюдали. И они видели все. Видели, как мы нашли самородок. Видели, как ликовала артель. Они слышали этот рев, донесшийся до них через лес, и прекрасно поняли, что он означает.

— Значит, они знают, — констатировал я очевидное.

Я подошел к ящику, где теперь хранились камни, и вытащил из-под него доску. Под ней был второй тайник, о котором знал только я. В нем лежала пачка ассигнаций, вырученных Елизаром. Наш военный бюджет.

— Вот деньги. Много, — сказал я Игнату. — Твоя задача — найти людей. Не работяг. Солдат. Отставных, списанных по ранению, без дела — неважно. Главное, чтобы они умели держать в руках ружье и знали, что такое приказ. Обещай им хорошее жалованье, кров и еду. Нам нужно минимум десять человек. Десять штыков.

Игнат взял деньги, и его глаза загорелись холодным огнем. Это была задача по его душе. Не торговать, не прятаться, а формировать боевое подразделение.

— И второе, — продолжал я. — Оружие. Не два ружья, а десять. Лучше — больше. Винтовки, штуцеры — все, что сможешь найти. Порох, свинец. Если нужно, давай взятки. Покупай у армейских каптенармусов, у кого угодно. Мне нужен арсенал.

— Но, командир, это займет время, — трезво заметил Игнат. — Неделю, не меньше. А они могут напасть в любую ночь.

— Знаю. Поэтому, ты пойдешь только послезавтра. А завтра мы будем делать ближнюю линию обороны. А пока тебя не будет, мы будем играть в спектакле. Мы покажем им то, что они хотят видеть — страх и растерянность.

Ночь после находки самородка стала первым боевым дежурством. Я разделил всех мужчин, включая Степана и себя, на смены. По два часа каждый. Мы не просто сидели у костра. Мы заняли позиции по периметру, в темноте, с заряженными ружьями, сливаясь с лесом. Я показал им, как не смотреть в одну точку, а сканировать местность, Елизар объяснял как слушать лес, как отличать треск ветки под лапой зверя от шага человека.

Эта ночь изменила все. Артельщики, еще вчера бывшие просто работягами, превращались в гарнизон осажденной крепости. Страх никуда не делся, но он переплавлялся в холодную, сосредоточенную злость. Они защищали не просто свою жизнь. Они защищали свое право на честный труд, свое будущее, которое теперь имело вес, цвет и сияние чистого золота.

Следующий день превратился в театр абсурда. Я отдал приказ работать спустя рукава. Мужики, не понимая моего замысла, но доверяя мне, слонялись по поляне, вяло перебрасывали камни, то и дело с опаской поглядывая на лес. Я сам играл роль растерянного хозяина: ходил из угла в угол, хмурил брови, показательно ругался со Степаном из-за какой-то мелочи. Наши невидимые зрители должны были видеть картину распада, страха и неуверенности. Пусть думают, что мы сломлены и напуганы. Пусть расслабятся.

Возле дома же собрал мужиков: Игната, Елизара с Фомой, Егора и Михея. Делая вид, что пьем чай, стал объяснять задачу.

— Внешний периметр с ловушками — он для шума, для дизориентации врага — объяснял я шепотом, чертя прутиком на земле. — Чтобы предупредить и напугать. Нам же нужно сделать ближний рубеж — через который пройти живым было бы сложно.

Я объяснил что нужно сделать и мы парами попеременно уходили в лес для осуществления задуманного.

Мы копали настоящие «волчьи ямы», но уже не для того, чтобы просто задержать. На дно каждой мы вбивали заостренные, обожженные на костре колья, густо смазанные болотной грязью для верной заразы. Сверху — тонкий настил из веток, присыпанный листьями и землей. Шаг — и ты уже не боец, а кусок мяса, воющий от боли на дне ямы. Мы располагали их в шахматном порядке на самых широких и удобных для атаки участках.

Но главной моей задумкой были самострелы. Примитивные, но смертоносные устройства. Игнат, с его солдатской смекалкой, мгновенно ухватил суть. Мы брали тугой, гибкий тис, который показал Елизар. Закрепляли его между двух деревьев, как арбалет. Тетиву делали из воловьих жил, которые нашлись у Елизара в телеге. В качестве стрелы использовали заостренную ровную ветку с запястье толщиной. Присоединили к этому агрегату с помощью простого спускового механизма, тонкую, почти невидимую бечеву, которую протянули через всю тропу.

— Они пойдут ночью, гуськом, друг за другом, — шептал я, пока Игнат и Егор натягивали очередную тетиву. — Первый зацепит веревку. Копье ударит второму или третьему прямо в грудь. Они даже не поймут, откуда прилетела смерть. А главное — это тишина. Ни выстрела, ни крика. Просто один из них молча упадет, и остальные в ужасе залягут, не зная, что делать.

Мы установили пять таких самострелов на самых вероятных направлениях. Каждый был нацелен на уровне груди взрослого мужчины.

Елизар с Фомой отвечали за ловушки попроще, но не менее коварные. Они ставили «вьетнамские петли» — замаскированные ямки с доской, утыканной гвоздями, которая проворачивалась под ногой нападающего, пробивая сапог и ступню. А еще они соорудили несколько «завалов». К вершине молодой, упругой березы привязывали бревно, утыканное острыми сучьями. Дерево сгибали почти до земли и удерживали одной-единственной веревкой, перекинутой через тропу. Стоило ее задеть, и «еж» с чудовищной силой летел наперерез, сметая все на своем пути.

Два дня мы работали как проклятые, превращая лес вокруг нашей усадьбы в смертельный лабиринт. Пока одни играли в запуганных овец, другие делали смертельные ловушки вокруг нашего жилища.

На вторую ночь, едва мы забылись тревожным сном, наши усилия дали результат.

Меня разбудило легкое прикосновение к плечу. Я рывком сел на лавке, рука сама метнулась к ножу под подушкой. Передо мной стояла тень. Игнат.

— Командир, — прошептал он так тихо, что я скорее угадал, чем услышал. — Гости. Сработала растяжка на дальней тропе. И спотыкач, судя по звуку.

Сон слетел мгновенно. Я вскочил, натягивая сапоги. Сердце стучало ровно и холодно, как метроном. Началось.

— Пошли, — бросил я.

На улице нас уже ждал Елизар, бесшумный, как лесной дух. В руках он держал одно из наших ружей.

— Пойдем, — так же тихо сказал он. — Я знаю, где.

Мы двинулись тремя тенями в сторону, где только что услышали сдавленный, оборвавшийся хрип и тихий мат. А ловушки-то работают, с удовлетворением подумалось мне. Мы не шли, а плыли во тьме, ступая след в след за Елизаром. Он вел нас одному ему известными тропами, обходя наши же собственные смертоносные сюрпризы.

Воздух был холодным и пах прелой листвой. Предрассветная мгла сгустилась до черноты. В лесу стояла абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь редкими стонами непрошенных гостей.

И вдруг эта тишина раскололась. Не выстрелом, не криком. Впереди, там, где должна была быть наша сигнальная растяжка, зажегся один факел. Потом второй, третий. Словно кто-то дал команду.

Через десять минут медленного, осторожного передвижения мы залегли за толстым стволом поваленной ели. Картина, открывшаяся перед нами, заставила меня забыть, как дышать.

Два десятка факелов, как рой огненных шершней, медленно, но неотвратимо приближались к нашему дому. Они шли широким фронтом, освещая стволы деревьев и свои собственные озлобленные, решительные лица. Это были не просто наемники. Это была облава. Сброд из поселка, каторжники, пьяницы, готовые на все ради дармовой выпивки. Они шли, уже не таясь, уверенные в своей численности и безнаказанности. Впереди я разглядел знакомую фигуру Хромого и его рябого подручного.

— Двадцать три, — прошептал Игнат, и в его голосе не было страха, только холодный расчет снайпера. — Против нашей горстки.

— Они не знают, что мы их ждем, — ответил я так же шепотом. — И они не знают, что идут по минному полю. Елизар, возвращайся к дому. Предупреди остальных. Поднимай всех. Пусть занимают позиции у окон. Но огня не открывать до моего сигнала.

Старик молча кивнул и растворился в темноте.

— А мы? — спросил Игнат.

— А мы, Игнат, сделаем всё, чтоб ни одна тварь к нашему дому живой не дошла.