Золотая бабушка

Глава 1. Твой дом – авгиевы конюшни

Теперь ты тоже в вечности.

Душное лето. Даже мухи летали лениво. В пьяном угаре они перебирали лапками не смело, дрожа от интоксикации организма. Жарой тоже можно было напиться не хуже водки. Однако надоедливые крылатики могли себе позволить расслабленность, в плюс двадцать девять их никто не гонял. Разве что Любовь Михална, она сидела на краю кровати со свернутой газетой в руках. Но ее окно облетали стороной, будто все мухи мира сговорились: «Пс… ты слышал, что на девятом этаже злая бабка с газетой. Ага-ага, сам в шоке, их же уже никто не читает. 9 этаж, 7 окно слева от центрального входа. Передай другому».

Комната Любови Михалны пахла нафталином, потому что… о, неожиданность – она часто им пользовалась. Свои шубы и пальто старуха держала в маленьком шкафу, прятала от любопытных глаз домочадцев. Гробик для вещей по-старушечьи вонял на всю комнату. Зачем ей были эти шубы, если она спускалась только у подъезда посидеть? Любовь Михална и сама часто задавала себе этот вопрос. Скорее, она держала «богатства» из вредности, чем из каких-то ностальгических настроений.

Вж-ж-ж-ж… В помещение залетело несколько мух. Смельчаки или неопытные юнцы? Что ж… Они поплатятся за свою дерзость. Любовь Михална убрала «Обыкновенную историю» на полку, чтобы ненароком не покалечить книгу, и свернула газетку потуже. Теперь это уже не бумажная дубина, а хлыст. На секунду старуха прикрыла глаза. Открывает, а перед ней уже летают не мухи, а головы людей, которые её особенно раздражали.

Первый в списке – нерадивый сын. Но прежде чем вы подумаете (а вы не могли не подумать) о скверном характере старухи, спешу дать оценку этому сыну как непредвзятая сторона этой истории (вру, конечно). Иван – самый настоящий дурак. И дело даже не в том, что он иногда путал индийцев с индейцами. Однажды сын Любови Михалны, начитавшись желтой статьи желтого автора из желтого журнала, решил провернуть тот же фокус, что и героиня материала. Ему тогда уже исполнилось 14 лет. Он взял кошку и засунул ее в микроволновку, кажется, фирмы Samsung. Животное осталось невредимо. С кошкой, к счастью, тоже все хорошо. А вот микроволновке – хана. Погрустил Иван-дурак от того, что мурлыка цела осталась, смог бы больше отсудить у компании. Подумал-подумал и придумал, что и с таким раскладом жалобу можно накатать. Написал сынок руководителям Samsung гневное письмо о том, что техника, мол, ваша не способна даже кошку подогреть, ещё и сломалась. Требую компенсацию и надбавку за моральный ущерб, кошка нелюбимая, очень хотелось от неё избавиться, а теперь по ветеринарам придется таскаться. Ответ не заставил себя долго ждать. Суть письма, если переводить с юридического на человеческий язык, была такой:

«Дорогой вы наш, но не очень далекий Иван Александрович, спешим сообщить, что ни шиша от нас не получите. Если бы вы внимательно читали инструкцию по применению или хоть какую-нибудь умную книжку (настоятельно советуем), то узнали бы, что мы тоже читали статейку про некоторую госпожу Г., которая поджарила свою кошку и отсудила много денег у наших конкурентов, за что большое ей спасибо. В документе четко прописано: «Предназначено исключительно для пищевых продуктов, живых животных греть запрещается». Шах и мат, неудачник».

Так Любовь Михална узнала, почему Маруська внезапно заболела раком. Тогда женщина всерьёз задумалась над вторым ребенком, потому что на этого чубрика надежды не было. Но уже тогда у неё начались проблемы с ногами, и она решила, что беременность её убьет.

Старуха размахнулась и неистово прихлопнула первую муху.

В целом, Иван был просто очень наивным. И Любовь Михална всегда рассказывала о нём с печальной теплотой, хотя лично мне он от этого больше нравиться не стал. Однако тем самым камнем преткновения в отношениях сына и матери стала, как это обычно бывает, новая женщина в доме.

Вторая летающая голова – искаженное мурло невестки. Когда старуха вышла на пенсию, с ногами у неё совсем плохо стало. Сын великодушно предложил матери съехаться и жить одной большой и счастливой семьей. И тогда Любови Михалне пришлось слишком тесно познакомиться с потреблудкой. Так старуха в сердцах называла свою невестку. Это была невысокая женщина с большими глазами, которые съехались у самого носа, от чего лицо казалось глупым. Сначала Любовь Михална даже подозревала, что у жены Ивана врожденная особенность вроде ДЦП. Но нет. Она просто была страшная и тупая.

Внешность и необразованность – меньшее из зол. Главный порок потреблудки – безграничная алчность. У Любови Михалны водились деньги. Волевой характер позволил ей обеспечить себе безбедную старость. Она получала северную пенсию, считай, как зарплата менеджера среднего звена. Также у старухи были акции некоторых заводов. В воздухе появился запах денег, а в ушах раздался звон монет – вот что почувствовала невестка, когда обо всём этом узнала (особенно о ценных бумагах). Это она настояла на переезде. К слову, квартирка тоже была Любови Михалны. Чёрт знает, куда делась жилплощадь Ивана… То ли проиграл, то ли продал. Известно только, что у жены вдруг выросли роскошные волосы, появилось несколько новых нарядов и крутая тачка.

Потреблудка была уверена, что свекровь скоро откинется и прекрасная ЧЕТЫРЕХкомнатная квартира достанется невестке. Она уже представляла, как её переделает. В мечтах вместо классического бежевого дивана стояла леопардовая софа в стиле барокко. Над телевизором висел бы огромный портрет самой потреблудки, на котором она лежит вся такая-растакая и, конечно, голая. Но все филейные части прикрыты мехами. Много мехов, ещё больше. И тяжеловесные шторы будут украшать спальню, без массивного карниза не обойтись. И неважно, что у квартиры небольшие потолки. Кого это волнует, когда в доме висят ТАКИЕ занавески. А ещё невестка вынесет все эти цветы, которые расставлены по всему дому так, будто ты находишься в оранжерее. Кругом должны быть статуи. Нет, бюсты. Бюсты членов семьи невестки. К слову, бабка ещё не умерла. Честно говоря, даже не планировала. Но потреблудка уже подобрала скульптора, который мог бы сделать бюсты.

Любовь Михална старалась дать нерадивой невестке шанс проявить любые свои таланты и положительные черты, но ту ничего не интересовало, кроме цвета ногтей.

– Ты их каждые два часа красишь? – с удивлением спросила старуха.

Потреблудка только закатила глаза, а зря. Любовь Михална хотела пообщаться по-доброму. Но надменное выражение лица жены Ивана просто взбесило её, поэтому старуха нагло плюхнулась на диван с такой силой, чтобы заставить невестку побеспокоится о сохранности лака.

– Вы что делаете!

– Ой, прости, не рассчитала. Ноги порой отказывают, так и плюхаюсь, куда попало. Да ты не нервничай. Диван-то все равно мой.

Женщина недовольно скривила губы. Возразить ей было нечего. Любовь Михалну ничуть не смутил этот ее мелочный порыв, не кольнуть невестку за её потреблудство – это где-то 6 или 5 круг ада. А низенькой блондинке очень хотелось что-нибудь сказать, отвесить какую-нибудь ироничную гадость. Она шевелила шестеренки в голове, но их давно уже надо было смазать книжками, поэтому ничего путного не придумала. Она не понимала, что напрягается зря – одним своим существованием потреблудка оскорбляла чувства Любови Михалны.

– Ну, что ты мне расскажешь?

– Что? – блондинка округлила глаза и даже перестала дышать.

– Мы с тобой не разговариваем почти. А всё же ты женщина, и я. Также в нашей жизни есть один и тот же дурак. Неужели нам не о чем будет поболтать?

У обеих на секунду нахмурились брови, но у потреблудки это состояние быстро прошло. Она вдруг вскочила, совершенно забыв о маникюре, и принялась ходить из стороны в сторону.

– Любовь Михална! Как я рада, что вы наконец смогли оценить меня по достоинству! А то ходите постоянно хмурая и так смотрите, будто я съела ваш последний бутерброд. Ну, может, и было пару раз. Но, честное слово, я не специально!

Потреблудка начала что-то щебетать, но смысл было очень трудно уловить. Она перескакивала с темы на тему. Заговорила сначала про еду, потом вдруг вспомнила, что она вообще-то за животных, и свиней убивать не хорошо. После зоозащитной тирады невестка призналась, что, в целом, неплохо тестировать помады на обезьянах, потому что люди и сами почти обезьяны. Не сама потреблудка, конечно, но некоторые точно обезьяны. В итоге, она залезла туда, куда ей точно не следовало – в дебри теорий о создании мира. А глупые люди почему-то особенно любят порассуждать на тему бытия. Невестка вспомнила какой-то фильм и перешла к Джулии Робертс. И все это произошло буквально за секунду. Настолько быстро, что Любовь Михална физически не успевала открыть рот.

– Это отражает неоднозначность многогранной философии, – закончила свой бесконечный монолог невестка.

– Подожди-подожди. Чего отражает?

– Неоднозначность многогранной философии.

«Значит, не послышалось. Неоднозначность. Многогранной. Философии. Тьфу ты черт. Начиталась слов, а как связать их не знает».

Плотно сжав губы, чтобы не наговорить кучу гадостей, Любовь Михална просто вышла прочь из гостиной. Потреблудка сидела в недоумении, но быстро переключилась на ногти и телевизор.

Старуха вернулась в комнату и принялась судорожно одеваться, попутно шепча проклятия себе под нос. Это надо же! Сама заговорила с этой чёртовой дурой. На что Любовь Михална вообще рассчитывала? Невозможно увидеть солнце в ночи. Мухи опасливо глядели на бабульку, но та перестала их замечать.

Дверь в комнату Любови Михалны со скрипом приоткрылась, оттуда вылезла кучерявая голова её внука. Третья муха. Она было потянулась к газете, но тут же остановилась. Бить детей – не позволяла совесть, хотя мальчику хорошая затрещина пошла бы на пользу. Рос парень настоящим живодером, не хуже папаши своего. Здесь цензура не пропустит откровенных рассказов о том, как мальчик любил ставить эксперименты над дворовыми кошками, поэтому попробую описать в общих чертах.

Стоит отметить, что девятилетний ребенок с удивительной хладнокровностью совершал свои преступления. Сначала он подготавливал жертву: подкармливал её, играл после школы и гладил, проходя мимо. Потом отводил ничего не подозревающих животных в сторону гаражей и там изучал строение их организма. Назовём это так. Любовь Михална не ловила его. Его никто не мог поймать. Но она догадывалась, потому что следила за всем из окна. Но у нас тут не хоррор-история, поэтому не будем останавливаться на этом подробнее. Как-нибудь потом.

Любовь Михална чувствовала себя так, будто это не её внук, не её невестка, не её сын, не её дом – не её жизнь. Хотя вот на столе лежала бумажка, где черным по белому написано, что её. Всё её. Имя её, квартира её, сын её. Но верить в это не хотелось. «Хоть подтереться этой бумажкой», – выругалась старуха, с яростью бросив газету на пол.

Застегнув кардиган на все пуговицы (все же на улице поддувал ветерок) и взяв с собой складной стульчик, Любовь Михална на ослабевших (от долгого сидения) ногах поковыляла в сторону выхода. В дверях они столкнулись с сыном. Оба неловко потупили взгляд. Первым заговорил Иван.

– Мама, ты куда? – спросил он.

– Скажи, Иван, что Бог делал на седьмой день?

– Что?

– Отдыхал! А я чем хуже? По его подобию сделана.

– Ты ж целыми днями дома лежишь. От чего отдыхать собралась?

– От вас.

– А мы, Любовь Михална, – противно проскрипела невестка, – вам и не мешали.

– Арррааа! Да вы вместо углекислого газа тупость выдыхаете. Тошнит уже.

Она не хотела грубить. Но это уже было настолько естественной частью её самой, что неприятные слова выливались непроизвольно. Обычно ей стыдно не было, но сейчас сердце металось. Любовь Михална стала слишком часто задумываться о своей душе. И ей не нравилось, во что превратилась эта самая душа. Если она ещё была внутри Любови Михалны.

Глава 2. Рой мух во сне – вам будут массово досаждать враги

А в подъезде было хорошо. Ай! Так хорошо. Прохладно. Если бы только не воняло этой старушечьей сыростью. Но что поделать, дом был намного старше Любови Михалны и видал столько неприятных жильцов, гадивших и в прямом, и в переносном смысле. Старуха использовала стул как опору при ходьбе и поковыляла наружу. «Зной», – подумала она и, прежде чем выйти на улицу, прихватила соломенную шляпку с цветами. Как только старуха надела головной убор, то сразу почувствовала себя английской королевой, сама не знала почему. «Да я бы этой Виктории зад надрала», – посмеялась Любовь Михална. Ей королева не нравилась, потому что та сочетала в себе чопорность, бездушность и амёбность. Последнее раздражало особенно. Ты, мать твою, королева Великобритании, а не можешь усмирить причиндалы собственного мужа и разгульных сыновей, один из которых обвиняется в сексуальных связях с несовершеннолетними. Позорище. Впрочем, со своей семьёй Любовь Михална тоже справиться не могла, но она и не монарх.

Старуха заблудилась в мыслях и даже не заметила, как очутилась на стуле у дома около своих троих подружек, сидящих на скамейке: настолько её веселили всплывающие в голове картинки свергнутого суверена.

– Глядить-ка, кто к нам пожаловал. Неужели Любава, – процедила Марья Петровна, та ещё зараза.

– ЗдорОво, старухи.

– Нашлась молодушка. Где потерялась?

– Классику перечитывала.

– Ох! Ах! Любовь Михална! Ничего себе! – восклицающая Нюра (как всегда) была изумительно восклицательна.

– Вместо того, чтобы перечитывать старые книжки, которые мы все, – Марья Петровна оглядела Нюру и лузгающую семки Елену, – читали СТОЛЬКО раз, лучше б занялась воспитанием внука. А ещё лучше сына.

– Ты бы на своих детей посмотрела, чем за чужими следить.

– А что мои?! – встрепенулась, даже оскалилась Марья Петровна. – Моя Наташка вот родила!

– Ох! Ах! Счастье-то какое!

– Да она у меня и дом в чистоте держит, и детей воспитывает, и по мужикам не шастает. А Вовка-то какой молодец! Вона деньги какие в дом приносит! Да ещё и метит в мэры города!

– Так Вовка же Наташку бьёт. Это все знают, – послышался голос Елены, которая все это время, не останавливаясь, щёлкала семки, выглядело это довольно мерзко: в жёлтых зубах застревала черная шелуха.

– Э… – Марья Петровна заметно покраснела, – это ж разве бьёт! Если б он серьёзно бил, взаправду, так мы бы и полицию вызвали. А он так… слегка прикладывет и только по делу!

– Это по какому такому делу на женщину руку поднимать можно? – лицо Любови Михалны удивленно вытянулось.

– Ну, всякое в семье бывает. Сама что ли не знаешь.

– У меня в семье такого «всякого» не случалось. Никогда меня муж не бил.

– Ой, – отмахнулась Марья Петровна, – по молодости бабы часто мужиков из-за пустяков тиранят. Выпил с друзьями, вернулся хмельной, а она давай на него кудахтать. Чего человеку и отдохнуть уже запрещено? Он, конечно, разозлился чутка на это. Но извинился же. Я считаю, что деньги зарабатывает – пусть с мужиками иногда гуляет.

– Так он их не зарабатывает, а ворует. Это все знают, – щёлк-щёлк семки, щелк.

– А кто сейчас не ворует? – попыталась оправдаться Марья Петровна.

– Но он же получается у тебя ворует. И у меня ворует, – недовольно поджала губы Любовь Михална.

– Как это?

– Ну и дура ты, Марья Петровна. Как-как. Да вот так. Сидишь ты на этой лавочке, которая завтра развалится. А ведь со всего дома деньги собирали, чтобы двор в порядок привести. Где лавочка наша? А деньги где? Сколько ты проработала у себя в швейном цеху? Лет 50? Шторами всю страну обеспечила. И сколько ты получаешь пенсии? В магазин ты давно ходила? Да и Наташка теперь твоя в этой кабале. Она б может и уйти от него хотела. Да куда теперь с двумя детьми без работы и с твоей копеечной пенсией? На панель разве что. И это ещё не самое худшее. Ведь детей-то у неё вообще отнять могут. А Вовке-то ничего не будет. Бьёт, ну, и чё. Ничего с этим не сделаешь, вызовете вы ментов, когда «серьёзно» побьёт Наташку. Менты и сделать ничего не смогут. Штраф выпишут 500 рублей и ладно.

– Да ну тебя, Михална! У тебя от зависти скоро рожа лопнет. Моя Наташка пристроена. А Витёк мой в Москве работает. Вот ты и бесишься. Твой Иван-дурак тут на попе своей сидит и на твоей шее. На твоей пенсии да акциях существует. Он же на работу почти не ходит. Лентяй и тунеядец.

– Ты в мой огород не лезь, коли в твоем гнили полно. Витёк в Москве наркоманит. А Наташку муж скоро прибьёт. Помяни мое слово.

– Ах! Ох! Девочки, вы что!

Марья Петровна и Любовь Михална с презреньем отвернулись друг от друга. Но как подобает «подъездным подругам», ссора их быстро сошла на нет. Других друзей тут не водилось, поэтому приходилось брать, что имеется. Пусть даже срок годности истёк.

Вскоре их внимание переключилось на прохожих. Любовь Михална со скучающим видом разглядывала тех, на кого указывала Марья Петровна. Но старуха совсем не слушала свою подругу. Она почему-то пыталась среди этих незнакомцев найти того самого Родиона Раскольникова с топором. Так, может, муки её закончатся, и это будет очень прозаично. Может быть, даже в газетах напишут. И кто-нибудь так же, как и Любовь Михална, прибьёт прессой несколько надоедливых мух.

А как хорошо было в молодости с Ниной. Давно от неё никаких писем не было. Завалена что ли своими делами? Обычно она присылала весточку раз в месяц, а тут три – тишина. И послания Любови Михалны оставались без ответа. Впрочем, Нина напишет, это точно, ведь у них были очень нежные и добросердечные отношения.

Они познакомились, ещё когда учились вместе в Академии в Ленинграде. Влюбились в друг друга беззаветно и всюду появлялись вместе. Они даже жили в одной комнате, снимали её у старушки. Хорошее было местечко – Васька! Совсем недалеко от места учебы, выход был ещё на брусчатку, а не на эти ваши безвкусные плиточные тротуары.

Но Любовь Михална в академии так и не доучилась. Пришлось уехать обратно в родной северный городок, чтобы ухаживать за матерью, обезумевшей так, что когда она ходила по дому – не узнавала совершенно никого. Она только бормотала неясные истории про деревню, про картошку, про чёрный снег.

В Ленинграде Любочке с Ниной было весело. Они всегда встревали в странные истории. Прошмыгивали на самые крутые выставки, на цыпочках пробегая мимо охраны. А однажды пытались выкрасть скульптуру одного аспиранта, который пользовался бешенной популярностью у всей Академии. Так девчонки хотели привлечь его внимание. План был прост и незамысловат. Любочка устраивает скандал. Собственно, это она могла сделать всегда на пустом месте. Привлекает всеобщее внимание, а Нина суёт в сумку осла (это и была скульптура) и со всех ног несётся прочь. Все шло очень гладко, так гладко, что не верилось в удачу!

На выходе их поймал сам автор работы. Девочки решили, что сейчас отхватят таких люлей, что никогда в жизни больше не смогут переступить порог Академии. Но парню очень понравился спектакль, который устроили две проказницы. Скульптор отпустил их с миром, даже осла не забрал. Приятный был человек, его голубые глаза никогда не прекращали сверкать.

А что сейчас? Самое главное приключение после переезда случилось с Любовью Михалной полгода назад. Семья уехала в отпуск, оставив пенсионерку одну. Иван предлагал матери поехать с ними, но та наотрез отказалась. Эти ваши Турции – сущий кошмар. Любовь Михална жару не выносила, она всегда была убежденной северянкой и гордой провинциалкой, что бы это ни значило. Одной дома ей было очень даже комфортно. Книги читались быстрее обычного, даже оттёрла многострадальный махровый коврик в гостиной. На него то потреблудка лак проливала, то Иван – пиво. Любовь Михална как раз дочищала последнее пятнышко, когда раздался неожиданный звонок. Глазка в двери не было, поэтому старуха открыла так, она никого не боялась.

Перед ней стоял невысокий мужчина с идеально ровными зубами, из-за чего был окрещен мгновенно «идезубом». Непонятно только: кличку Любовь Михална дала такую из-за словосочетания «идеальные зубы» или «идиот с зубами». Впрочем, впоследствии в её воспоминаниях он всплывал под «динозавром».

Мужчина распластался в своей идеальной улыбке и стал задвигать Любови Михалне длинную речь, в которой смысловая нагрузка была лишь в одном предложении: «Продаю пылесос». Старуха крайне удивилась. Она думала, что такие горепродавцы поумирали в 90-х.

– Давайте я покажу вам наше чудо-приспособление в действии! Разрешите пройти?

– Да, проходите, конечно, – Любовь Михална провела продавца на кухню, и демонстративно воткнула нож в разделочную доску. Выглядело очень эффектно, хотя секрет был прост, там была выемка, в которую можно было воткнуть даже вилку. Но на идезуба спектакль подействовал. Ничего себе бабка ловко ножом управляется! – 50 лет работала с мясом, разделывала. Живьём, – улыбнулась старуха, еле сдерживая смех, продавец побледнел.

– В общем, э… Наш пылесос многофункционален. Его даже тяжело назвать пылесосом, он очищает любые поверхности.

– Даже стёкла? – наигранно изумилась Любовь Михална.

– Даже стёкла! – взбодрился продавец. Он подпрыгнул и принялся чистить старухе окна, которые давно, кстати, пора было помыть, но пенсионерке не хватало на это сил. Любовь Михална поставила чай, ожидая, что общение будет долгим.

Что это китайская игрушка, Любовь Михална поняла сразу. Благо покойный муж Сашка научил её отличать нормальную технику от полного фуфла. Башковитый был мужик. Пылесос, действительно, мог очистить любую поверхность, но прослужил бы не больше трех недель, а выложить за это чудо продавец просил 37 тысяч. Конечно, столько денег старуха отдавать не собиралась. Ни за что и никогда. Но идезуб должен был хоть немного поразвлечь Любовь Михалну.

– Ой, что-то плохо видно, – огорченно помотала головой пенсионерка, – а давайте попробуем в зале, там давно не мыла.

Мужчина с энтузиазмом протер и окна в гостиной. А после с удовольствием избавился от оставшегося пятна на коврике, пропылесосил полы и даже почистил холодильник от наледи. Запыхался он знатно, уже начинал раздражаться и решил, что вредная бабка просто дурит его, но тогда Любовь Михална широко улыбнулась и прижала руки к груди.

– Да за такое и 40 тысяч не жалко! Я сейчас только заначку найду, а вы помогите бабушке, почистите ванну, я вам сверху пять тысяч заплачу.

Прилив сил вновь случился у идезуба, он стал начищать ванную, но уже с помощью обычной тряпки, потому что боялся, что чуду техники скоро кирдык после таких нагрузок.

Тем временем Любовь Михална позвонила в полицейский участок. Все сложилось очень удачно, у них как раз недавно был коррупционный скандал и очень нужно было очистить имя отделения. История про развод на деньги бедной и несчастной пенсионерки – очень кстати. Для виду женщина взяла 10 тысяч. И ворвавшийся в квартиру мент как раз застал момент, когда старуха передавала купюры непонятному криминальному элементу. По башке идезубу настучали, а пылесос всё же оставили Любови Михалне. Он сломался через три дня, поэтому у старухи пропала единственная капля сочувствия к идезубу.

К слову, даже телефон Любови Михалны попал в чёрный список мошенников, так как звонили ей очень редко, а совсем перестали после вот какой истории… Заиграла мелодия, на экранчике высветился неизвестный номер, старуха поднимает трубку:

– Здравствуйте, вас беспокоит сотрудник «Росбанка». Вы знаете, что вам предодобрен кредит на 3 миллиона рублей?

Любовь Михална смотрит на номер телефона и понимает, что это кто угодно, но точно не сотрудник банка. Да и не было у неё никогда кредитки «Росбанка».

– Конечно, знаю, любезнейший! – отвечает пенсионерка на полном серьёзе, голос в телефоне занервничал. Послышалось, как он судорожно пролистывает свои заранее подготовленные ответы на возможные реакции жертв.

– То есть мы можем отдать эти деньги вашему поручителю, Сидорову Петру Валерьевичу? – произносит он в надежде, что старуха просто как-то не так все поняла.

– Конечно, можете. Петрухе от меня привет!

«Сотрудник банка» бросил трубку. Любовь Михална выдохнула и пожала плечами. Обмельчал мошенник. Раньше было лучше.

Глава 3. Скука была такая – чёрная дыра не проглотит

Понедельник был особенным днём для Любови Михалны: надо выбраться в поликлинику к врачу. Ноги в последнее время так ослабли, что иногда от боли в глазах появлялись яркие вспышки и исчезали только спустя полчаса. Эти блики по форме напоминали отпечатки пальцев на мутном окне, из-за чего очень хотелось взять тряпку и оттереть их от сетчатки. Но спасения не было – только время (или смерть). Первое стало течь очень медленно после пятидесяти, а старуха с косой всё в окошко заглядывала, но почему-то заходить не решалась. А Любовь Михална ждала свою подругу в чёрном плаще. Ей, честно говоря, невмоготу стало терпеть эту жизнь.

В поликлинику Любовь Михална собралась быстро. Как только она поднималась с постели, а это было не позже пяти утра, она мгновенно красилась и завязывала тёмные волосы в тугой пучок. Выглядела старуха после этой процессии, как среднестатистическая городская бабулька: тонкие брови, выходящая за контур губ помада и тяжеловесные темные глаза. К слову, её взгляд сам по себе – нелёгкий, и дело не в тенях на веках, а в природе эвенкийского разреза. Да-да, Любовь Михална, несмотря на славянское имя, была по внешности ближе к северным народам: эвенкам, эскимосам, якутам. Ей повезло, что мать была красавицей, иначе Любовь Михална выглядела бы гораздо безобразнее, чем сейчас. Ох уж эти северные женщины! По молодости удивительные красавицы за один год превращались в кругломордых старух. И это происходило уже к сорока годам.

От северных народов Любови Михалне передалась и тяга к этническим украшениям. Она любила узоры на одежде и сережки, вырезанные из кости. Но теперь ничего из этого не носила. Здесь, на материке (так она называла любую землю, где было теплее -40 градусов) надевать подобные вещи – просто моветон. Иногда старуха с тоской смотрела на янтарные бусы. О какие это бусы! В них нет ни одной части, которая походила бы на другую. И это буйство огненных камней не просто ослепляло, а поглощало тебя. Навсегда человек оставался в плену красоты. Любовь Михална надела синее платье с рюшами на рукавах и воротнике. Она старалась сделать так, чтобы бусы не попали в поле зрения, но старуха чувствовала их презрение. Рюши! Подумать только! Вместо пожара на шее выбрала РЮШИ! Скукотища.

Чтобы пройти от Дружбы до больницы, нужно было скосить через парк до главной городской улицы и там идти еще минут двадцать. Любовь Михална, представив свой маршрут, недовольно поморщилась. В её убогом городке нет симпатичных дорог и ухоженных садов. Вообще ничего. Но всё было лучше, чем жить на крайнем севере, которому она отдала большую часть своей жизни. Дикий холод, серые дома, никакой зелени, и преследовал запах тухлых яиц. Это нужно называть Родиной?

Любовь Михална ковыляла по избитой тропе и плевалась. Пейзаж открывался печальный. На ветках деревьев висели то пакеты с мусором, оставленные после шашлыков, то использованные презервативы, наверное, с той же шашлычной вечеринки. Приходилось аккуратно переступать через камни и шприцы: наркоманы любили отдыхать в этом полупарке-полулесу, как и воняющие алкаши, но это отдельный вид искусства. Дышать приходилось ртом.

Старухе почему-то вспомнился Сашка, умерший муж. Нет, он не был похож на представителей местной фауны. Просто всегда глупо шутил, когда видел подобные картины. Любовь Михална не могла вспомнить ни одной из этих шуток, но его выражение лица так и стояло перед глазами: эти раскрасневшиеся щеки и игривый прищур. Сердце сжалось. «А говорят, те, кто много смеётся, всех переживают. Брехня такая», – подумала она и вздохнула. Сашки не было уже десять лет, хотя сама Любовь Михална всё ещё жила так, словно он рядом, словно над ней кружила незримая тень. Тем временем лес наконец закончился.

Главная улица была полна бездельников. Школьники прогуливали уроки на лавочке напротив здания администрации. С друг другом они не разговаривали, а просто играли в телефон. «И в чём тогда смысл прогулов?» – удивилась старуха. Мимо неё прошел молодой человек: он слонялся от одной витрины к другой, но взгляд его не был особенно заинтересованным. Он показался Любови Михалне похожим на Раскольникова, и она затормозила. Но потом парень подошёл к какой-то обрюзгшей девушке и стал клевать с ней семки. Старуха раздражительно закатила глаза. Снова не тот. Неужели здесь нет ни одного человека глубже деревянной доски?

Один магазин сменялся другим. Они были натыканы так близко к друг другу, что от пёстрости вывесок мутило. Все скука. Одна скука. Ботинки, шляпы, платья. Любовь Михална шла медленно, пытаясь зацепиться глазом за какую-нибудь приятную деталь, но ничего не находила. Только мимо витрин с красками она пронеслась очень быстро. Сердце снова заныло, а нога пуще разболелась.

Сердце города – церковь. И уж храмы в России-матушке строить умели и умеют. Лишь бы не растеряли навык. Старуха никогда не была особенно верующей, но за святилищами, словно Бог присматривал. Похоже, что только церкви Бога и интересовали. Интересно, как бы выглядел человеческий мир, если бы Всемогущему было не так плевать на людей, как сейчас. Любовь Михална помотала головой. Ей очень не нравились такие мысли. Она терпеть не могла людей, которые клянут судьбу почём зря. Купола церкви разрезали небеса, а колонны, как крылья птицы, раскрывались, стремясь улететь ввысь. Вот на этом надо сосредоточиться, а не на обидах на Бога.

Вот и памятник Великой Отечественной войне. Совершенно уродская стела из материала, напоминающего пластик. Возможно, это он и был, но кто теперь узнает, ведь документы подделаны, а к самой стеле не подойти слишком близко. Она огорожена большим забором, на котором висят «таблички памяти». Любовь Михална сомневалась в их достоверности. Ведь там ничего не было ни об ее отце, ни о деде, будто их и вовсе не существовало. Хотя один был военным медиком, а другой – подростком-партизаном.

Городок Любови Михалны был среднестатистическим провинциальным городом. Ни больше, ни меньше. Ничего в нём не делалось. А если и делалось, то тяп-ляп, ведь никто всё равно не заметит. Сюда приезжали, в основном, жители деревень, где воспитанием населения не занимаются. Подумав об этом, Любовь Михална вздохнула. Раньше жить в деревне казалось чем-то роскошным. На её памяти все мало-мальски думающие люди обязательно переезжали в сёла. Сначала учились где-нибудь в Москве или Петербурге (но это если уж совсем одаренные), отрабатывали в провинциальных городах положенные десятки лет, а потом ехали куда-нибудь ближе к природе. Там деревья были выше, солнце ярче, люди добрее и дышалось так, словно и нет никаких болезней лёгких на свете.

Но вернёмся в реальность. А здесь Любовь Михалну ждала местная ЦРБ. В больнице, как всегда, народу тьма тьмущая, будто люди больше ничем и не занимаются – только болеют. Пришлось отстоять очередь на регистрации. И это были адские муки для старухи. Ноги скрутило, аж плакать хотелось, но на скамейку не сядешь, потому что потом в очередь не пустят. Загрызут, как собаки. Здесь же все старухи. И все старухи стоят. А она чем лучше? Драться за место в очереди не хотелось.

Администратор, грузная женщина с темно-фиолетовыми волосами и ужасной грязно-коралловой помадой даже не поднимала глаза на подходивших к ней пациентов, а только что-то записывала, записывала и еле слышно спрашивала: «Вам назначено?» Но, как и положено медработникам, женщина сидела в белом отглаженном костюме. И за это стоило ей отдать должное. Пока Любовь Михална думала о том, почему дама за стойкой так охотно каждый вечер гладит рабочий халат, но не может поискать себе нормальную помаду – очередь наконец дошла до нее.

– Как это доктор не принимает? Но я же записывалась заранее, – всплеснула руками Любовь Михална.

– Форс-мажорная ситуация. Доктор отменил все приемы на сегодня и завтра.

– А вы не могли мне, например, позвонить и сообщить об этом, чтобы я не пёрлась черти куда? Чтобы я не стояла в очереди?

– Нет, – администраторша подняла свои мохнатые ресницы, напоминавшие пауков, – мы вам не справочное бюро. Не мешайте народ лечить.

– Девочка, ты шутишь. Я вообще-то больная старуха, если ты не заметила. Могу прям тут умереть. А ты говоришь подождать ещё два дня.

– Вот когда откинетесь, тогда выдадим вам талончик без очереди. Приходите в среду. Следующий.

Разочаровавшись в этом дне, Любовь Михална развернулась и вышла прочь из треклятой центральной районной больницы. Она достала из маленькой сумки-мешочка телефон и, щурясь, набрала номер сына.

-– Иван, ты можешь приехать за мной в больницу? Доктор сегодня не принимает.

– …ей же наша помощь не нужна! – послышался шипящий голос невестки.

– Жёнушке скажи, что я приеду, и если найду хоть один отпечаток пальцев на чехлах моих шуб, то загрызу.

– Мам, ну, пожалуйста, живите мирно.

– Так ты приедешь?

– … Ваня, нужно забрать Генку со школы! Твоя мать и сама доберется до дома.

– Какая же она стерва. Прости, Господи. Иван, забери меня, потом заедем за Геной.

– … мало ли что с ребёнком может случиться! Езжай за сыном, говорю! – прокричала невестка так громко, что Любовь Михална отодвинула телефон от уха.

– Всё, Иван, я жду тебя, – и старуха положила трубку. «До добра его эта потреблудка не доведёт», – подумала Любовь Михална. Она вспомнила, как недавно гоняла мух, и не могла понять, почему сначала представила Ивана, а не его ненаглядную жену. Вдруг старухе сделалось так совестливо от своей жизни и злых мыслей. Нет, про потреблудку она ничего хорошего сказать не могла. И если бы была такая возможность, то сама бы дала ей пинка из своей квартиры. Ей было жаль Ивана. Жаль, что все считают его дураком, и что сама Любовь Михална так считала.

Была ли это ревность? Всю жизнь Иван был где-то под боком матери и слушался её во всем. А теперь рядом с ним другая женщина, которая то и дело командует. А он её слушает охотнее, закрывая глаза на всю нелепость приказов. Безграничная власть, которую имела потреблудка над Иваном, не давала покоя старухе. Но ведь в этом совершенно не было его вины. Если бы каждого судили за то, что тот полюбил манипулятора, то тюрьмы уже подорвало бы количеством заключенных. Но Любовь Михална ощущала себя так, будто в этой игре её выбрали последней. И она злилась на Ивана. Злилась из-за его наивности, любви к потреблудке, его слабого характера.

Ей казалось, что она сделала всё, чтобы воспитать в нём сильную личность. Она давала Ивану ту свободу, о которой сама часто мечтала в детстве. Мать её очень сильно оберегала и всему учила. И Любовь Михална шла от обратного. Она просто кинула Ивана в речку, чтобы он сам научился плавать. Но он, кажется, просто захлебнулся.

Подъехала машина Ивана, и внутри уже сидел Гена. «Всё-таки послушался жену, а не мать», – Любовь Михална аккуратно села на переднее сидение. Они с сыном кивнули друг другу в знак приветствия и всю оставшуюся дорогу стыдливо молчали.

Кучерявая голова Гены не поворачивалась в сторону отца и бабушки. Мальчишка сосредоточено смотрел в окно. Любовь Михална наблюдала за ним через зеркало. Так и не скажешь, что у него проблемы с психикой. Вроде ребенок, как ребенок. Что же пошло не так? Что, чёрт возьми, пошло не так в жизни этих двух красивых парней… И была ли здесь вина самой Любови Михалны?

Подъехав к дому, Иван и Гена умчались в квартиру, старуха же не спешила. На лавочке сидели три подружки, рядом стоял пустой стул, дожидающийся Любови Михалны, и это не просто так. Настало время вечерних сплетен. Худший день для бабулек – это когда поговорить в такие моменты совершенно не о чем. Вот только за всю историю человечества такого ни разу не случалось. Главную тему для обсуждения подкинула сама Любовь Михална.

– Представляете! Врач пропал!

– Ох! Ах! Любовь Михална… как же так пропал?!

– Ну, так я пришла, мне и говорят, что нет его, разыскивают все. Ни на работе, ни дома не застукаешь. Только записку оставил, мол, дайте мне два дня, я все решу. Да только почерк на его не похож.

– Ох! Ах! Как это не похож?

– Где ты видела у врача почерк разборчивый? А там буковка к буковке, будто на машинке печатали. Строчки ровные и аккуратные.

– Заливаешь ты, Любовь Михална, – совершенно равнодушно проговорила Елена, не убирая с колен шелуху от семечек.

– Да ну, – ехидно улыбнулась Любовь Михална. – Говорю тебе. Всё так и было. Видишь. Вот талончик мой. Но ноги всё ещё больные. Вы же видели, как тяжело я к вам ковыляла, – старуха состроила грустную мину.

– Вот именно! – подхватила Марья Петровна. – Еле шла ты сегодня, Любовь Михална. И я краем уха тоже слышала об этом. Витёк что-то такое говорил по телефону. Вроде как с собаками врача собираются искать.

– Ох! Ах! Что же это получается? Доктора похитили?!

– Или с любовницей сбежал. Кто знает… – загадочно добавила Любовь Михална.

– Записка тогда откуда странная такая?

– А может любовница непростая. Жена мэра, например, никто же догадаться о таком не должен.

– Точно! – всплеснула руками Марья Петровна. – Слышала я такое что-то от Витька! Жена же мэра отменная «простигосподи»…

– Витёк откуда знает, что она «простигосподи»? Сам её навещал? – сплюнула шелуху Елена.

Марья Петровна вся побагровела и стала возмущенно что-то говорить своей подружке, но слов её было не разобрать. Полный рот слюней лишает дикции на все сто процентов. Кстати, отменная хитрость. Если вам очень надо что-то говорить, но сказать по теме нечего, то… вы поняли – просто плюйтесь во все стороны.

В этой беспокойной болтовне Марьи Петровны нашлось место и для тихого шептания Елены в ухо Любови Михалны: «Люба, ты ж это всё с врачом придумала?» Любовь Михална только улыбнулась и пожала плечами.

Когда старушка-подружка успокоилась, и «девочки» еще немного пообсуждали и жену мэра, и врача, и обстоятельства их запретной любви, Марья Петровна внезапно достала из-за пазухи несколько билетов и довольно потрясла их в руке.

– Глядите, чё есть.

– Ну-ка?

– Завтра в Доме Культуры концертная программа. И там, я слышала, выступит даже Рафаэль. Мы же пойдем, девочки?

– Это ещё кто такой? – вскинула бровь Любовь Михална.

– Эка тьма тьмущая! Как же ты Рафаэля не знаешь? Соловьиный голос!

– И чуууудный стан, ах…

– Просто дууушка, – протянули в один голос три подружки.

– Ладно, пойдемте. Посмотрю на вашего дуууушку. Все равно делать нечего.

– Тогда, девочки, увидимся завтра, – на том разошлись.

На следующий день перед Любовью Михалной встала непосильная задача – придумать, чем занять весь день до вечера. Утренних посиделок во дворе не было. И это угнетало. Последние годы она только тем и занималась, что придумывала бредовые истории про запретные чувства для обсуждения на лавочке.

По «России» шли сериалы. И да-да. Любовь Михална знала, что они ужасно глупые, но оторваться от этих историй было невозможно. Ты знаешь весь сюжет наперёд. Жила какая-нибудь Настя. Была она не очень-то богатая. С мужиками не ладилось, но не потому что женщина была дурная. Красивая, умная, заботливая, покладистая. Но мужиков нормальных нет! Все пытаются обмануть! В постель затащить! А Настя не такая! Настя порядочная. Скорее всего, у Насти ещё есть ребенок. Девочка или мальчик – совершенно неважно. В данном случае дитё представляет из себя скорее декорацию, чем человека.

И вдруг с Настей случается беда. Ее подставила подруга, которая вовсе и не подруга, а завистница, мечтающая насолить Настеньке. Получается, главная героиня остаётся без ничего. Ребёнка, естественно, забирают органы опеки (как же по-другому). И нет никакой бабушки, тёти, дяди, которые могут взять шефство над ребёнком. Настя сражается с целым миром одна. Или почти одна…

Появляется рыцарь на белом коне или какой-нибудь красавец-тракторист с добрыми глазами и спасает Настю. Возвращает ей ребенка и решает все остальные вопросы. К слову, завистница главной героини терпит сокрушающее поражение и остается с голой попкой. Вот так, девочки.

Любовь Михална застонала. По телевизору началась только заставка сериала, а она уже знала, чем дело закончится. И название дурацкое. Старуха его даже не запомнила, то ли «Рука судьбы», то ли «Судьба для двоих». А может «Судьба для двоих рук»? Старуха нажала на кнопку пульта и издала такой звук, который мне довольно сложно описать словами. Некое «кхаааа». Поначалу я думала, что Любовь Михална просто не может отхаркнуться. Но слишком протяжным и даже мелодичным было это «кхааа». Будто она пыталась не мокроту выплюнуть на пол, а свою душу.

Лениво открыв шкафчик с книгами, Любовь Михална тоскливо пробежалась глазами по корешкам. Классики было даже больше, чем нужно приличному человеку. Было кое-что и из современной литературы, но её она почему-то не читала. Эта проза стояла на полках из вежливости и уважения к признанным гениям нового времени. Старуха читала редко, потому что после романов она невольно впадала в депрессию на несколько дней. Её Сашка любил книги. И не только Сашка. Все близкие люди, которых она потеряла, удивительным образом обожали читать.

Шкаф закрылся со скрипом, не хотел вновь уходить в забвение.

Глава 4. В силе надежды нет, только в любви

Подъездные бабуськи надели свои лучшие кофточки в цветочек и, не жалея помад, разукрасили губы, которые уже лет десять как потеряли контур. Любовь Михална затянула волосы в узел, как обычно делала при торжественных выходах. Это было дело не из легких, бесноватый локон всегда стремился вылезти наружу и не дать старухе оставаться аккуратной, строгой и неприступной. Четверо подружек взялись под ручку и поплелись в сторону ДК. Правда, Любови Михалне не нравилось идти рядом с Марьей Петровной, та была тучной женщиной, которая ходила, раскачиваясь, и потела. Любое неловкое движение, и Марья Петровна снесла бы Любовь Михалну. По другую руку шла Елена. И она приятнее во всех отношениях, хотя от неё всё ещё несло жаренными семечками.

– В каком хоть жанре поёт ваш Рафаэль? – спросила Любовь Михална.

– Ах…в жанре, ласкающем женское сердце, – Нюра подняла глаза к небу.

Местный Дом культуры был самым обыкновенным Домом культуры в России. Некогда очень симпатичное здание обветшало и его попытались реконструировать. Но, естественно, ничего не получилось. Дело в том, что этакому усадебному дворцу не подходит кислотно-розовый цвет. Да и перекрашивать колонны в синий – тоже хреновая затея. Дырки закрыли плакатами, от лепнины просто избавились, положив мерзкий гипсокартон в крапинку. Пол не меняли, его вообще-то ещё при Сталине отделали, пусть остаётся. Я всё время удивляюсь, как в этих серых стенах вообще смогли прорасти таланты в детях? Впрочем, будь условия жизни в глубинке получше, может, и гениев в наше время родилось побольше. А это уже перенасыщение.

Бабульки прошли в зал и окунулись в мир своих: кругом были женщины, накрашенные слишком ярко и слепящие завивками. Пахло плохо – старухами, которые маскировали запах старого тела въедливыми духами. Больше всего Любовь Михалну пугал запах гниения плоти. Хотя она понимала, что это неизбежно. Только поэтому она особенно тщательно следила за гигиеной даже после смерти мужа: часто мылась, использовала всевозможные гели, крема, молочко для тела. На каждую погоду у неё было своё средство. Любовь Михална тщательно чистила зубы строго два раза в день. И когда стала понимать, что их уже не спасти – поставила себе новые, дорогущие… Большинство же старух не парилось на этот счёт. А чего им? Под венец же не идти. Они и в молодости сильно не заморачивались. Кое-как вышли замуж, кое-как родили и кое-как жили.

Подружки в толпе растерялись. Бабуси отдавливали друг другу ноги и ругались наперебой, уже никто не помнил, с чего началась потасовка, крики доносились со всех сторон. Такой обезьянник оскорблял гордопровинциальные чувства Любови Михалны, поэтому она старалась вообще ничего не отвечать на внезапные склоки и оскорбления. Получишь, даже если скажешь вежливое слово. Такое старух злило даже сильнее. А чё ты вежливая такая мимозина? Тут душно, тут грубят, тут топчутся – такая атмосфера, так что засунь подальше своё никому ненужное миролюбие.

Любовь Михална плюхнулась на своё сидение и тяжело вздохнула. Переднее кресло было совсем близко. Ноги не протянуть, а так сидеть уж точно часа полтора. Подушка жёсткая, спинка – не лучше. И цвет красный в разводах от пролитых напитков. Если у Рафаэля окажется не соловьиный голос, то старуха просто взорвется.

– Начинается! – захлопала в ладоши Марья Петровна, в зале настала гробовая тишина, бабки завороженно смотрели на сцену, ожидая кумира.

Честное слово, это место удивительным образом перевоплотилось! Вдруг все бабки очень помолодели до статуса девушек: их глаза заискрились, на губах заиграла блаженная улыбка, а руки по-девичьи прижались к коротко вздымающейся груди. Когда испарился последний след старухи, пихающей в маршрутке своим баулом всех подряд, на сцену вышел он.

Виновником бабуськиных грёз оказался мужчина лет 35 с кавказской харизмой, но не слишком яркой. Рафаэлем там пахло мало, а вот Рафиком, у которого Любовь Михална недавно покупала арбуз, несло. К слову, она любила Меладзе, старуха считала его настоящим мужчиной. Но он и выглядел статно, солидно. А у Рафика были худые, как спички, ноженьки, странная подростковая челка, осунувшееся лицо. Кто бы мог подумать, что из него выйдет певец.

Танцевал Рафик нелепо, но очень охотно, купаясь в восхищениях толпы, он пристукивал ногой и двигал рукой вверх, указывая на небо.

– А ты одна! В вершине моих грёз. Она! Достойна моих слёз…

Да, с текстами тоже были определенные сложности. Но остальным бабулькам нравилось. Они двигали задами под попсовые мотивчики, то и дело сталкиваясь друг с другом. Некоторые плакали и отправляли воздушные поцелуи на сцену. А Рафик замечал каждый посланный сладострастный луч: ловил и прижимал к груди. Может, именно этим он и растопил сердца местных жительниц? Что Меладзе? Вокруг него красоток тьма тьмущая, он простых старух не замечает, а ведь им тоже нужна любовь, они ведь женщины, хотя порой и сами забывают об этом.

Рафик молодец, нашёл свою нишу недолюбленных и недоласканных, приютил, обогрел и теперь получает с этого неплохой доход. Любовь Михална прикинула: билет на концерт исполнителя местного разлива стоит примерно 500-700 рублей. Но Рафик пользуется популярностью, поэтому может и 1000 брать. Посадочных мест пятьсот. Сейчас зал битком, вот и выходит не хитрая математика: 500 тысяч рублей за один концерт. И даже если сам ДК забирает половину, да пусть все 75%, то всё равно остается 125 тысяч. А сколько таких несчастных бабок по всему региону? Хороший бизнес эта ваша музыка, так думала Любовь Михална.

Всеобщая эйфория её не захватила. Песни были отвратительные, с какой стороны не посмотри: в текстах куча смысловых ошибок, слова приторные и однообразные, мелодия одна напоминает другую, а все вместе напоминают миллион одинаковых популярных треков. Внешне Любови Михалне Рафик совсем не приглянулся. Совершенно никакой радости от этого дня. А ведь она с таким упоением ждала концерта. Старуху накрыло разочарование.

Единственным радостным моментом стало поведение бабулек, которые, забыв обо всех приличиях, вероломно лезли на сцену, тянули за рукава Рафика, кидали ему попеременно то лифчики, то панталоны. В них словно вселился бес молодости, а они, будучи подростками, сбежали со школы на рок-концерт. Только размер трусов неумолимо выдавал возраст. Одна из бабулек так допрыгалась, что для неё пришлось вызывать скорую, но даже лежа в кислородной маске, она продолжала дёргаться в такт музыке. Вот что значит преданность.

Любовь Михална не стала дожидаться конца этой странной оргии, она попрощалась с подругами, сославшись на плохое самочувствие. Впрочем, девчонки не обратили на неё никакого внимания. Только гардеробщицы удивились, что кто-то добровольно покидает великолепный концерт самого Рафаэля.

Старуха плелась по слабоосвещённому тротуару, она была подавлена и разбита. Ей хотелось оторваться и почувствовать вкус жизни, которого она не ощущала уже очень давно. После выхода на пенсию жизнь совсем осела. Любовь Михална так ждала этого мгновения, но оказалось, что без работы жизнь заполнилась тоской. Не то чтобы и раньше старуха не ощущала грусти и боли. Но всегда было так много дел, что на рефлексию не оставалось времени. Сейчас времени полно. Отдыхать уже не хочется, но делать больше нечего. Ты никому не нужен. Ты один во всём этом печальном мире.

Снова вспомнился покойный муж Сашка. Любовь Михална не могла выкинуть его из головы. Хотя прошло уже так много лет. Если бы он был жив, то, конечно, всё было бы веселее. Вдвоем сподручнее. Они бы вместе проводили досуг и придумывали себе занятие, поддерживали бы друг друга, да и просто… Любовь Михална очень давно не общалась качественно. Все разговоры на лавочке заводились только о какой-то пустой фигне. А с Сашкой они были на одной волне. «На кой ты оставил меня одну, прохвост?» – часто в сердцах говорила Любовь Михална.

Она могла бы выйти замуж снова, были даже предложения от мужчин помладше. Многие смотрели на неё восторженно ещё со времен работы. Суровая женщина-начальник, не лишенная обаяния, с подтянутым лицом (вновь спасибо матери за хорошие гены). Как только бывшие коллеги узнали, что Любовь Михална потеряла мужа, полились звонки и предложения. Ухажёры были настойчивы, и один раз женщина сдалась и сходила на свидание, но после послала всех к чертям.

Нет, свидание прошло приятно. С Петром Александровичем они были знакомы ещё со школы, потом стали коллегами и вместе прошли вверх по социальной лестнице – оба начальники, но в разных управлениях. Пётр был хорош. Строг к себе и окружающим, но добр с близкими. Вполне симпатичен, опрятен и с приятным запахом.

Немолодые голубки посидели в кафе, пообщались, а потом пошли гулять по парку. Любовь Михална показывала окрестности города. Пётр Александрович приехал из родных мест специально ради встречи с женщиной его мечты. Так он и сказал Любови Михалне, а она вся зардела. В общем, всё предвещало хорошее сотрудничество не только в работе, но и в семейной жизни. Но Любовь Михална струсила, увидев дома портрет Сашки с чёрной полосой. На фото он не осуждал её, а лукаво глядел исподлобья. Но в груди женщины забурлило чувство стыда. Это предательство! Нельзя так с Сашкой! Он был неидеальным, но хорошим. Лучшего мужа и не пожелаешь!

Хотя сама Любовь Михална понимала, что если бы умерла раньше Сашки, то тот точно бы женился, и это никак не обижало женщину. Но сама она не могла. Призрак мужа всё ещё ходил где-то рядом. Он был единственным светлым пятном в её непроглядно тёмной жизни. И вот так просто отказываться от него… Как можно?

Люба и Саша познакомились в Драмтеатре. Парень увидел грустную девушку, которая сидела одна и сосредоточено глядела на сцену, ждала, когда начнётся спектакль. Друзей у Любы не было. Она вернулась в родные края после учебы в Ленинграде уже как год, но новых знакомств не завязала, а старые друзья были потеряны навсегда. Но всего этого Саша, конечно, не знал, парень просто видел красивую и печальную девушку, которой нужна была приятная компания. Он подсел и завязал разговор, хотя Люба смотрела на него так, словно рядом низшее существо из низших существ. Но парень не обиделся: для него это был вызов. В итоге, Саша и Люба прожили вместе большую часть жизни. Саша победил.

Глава 5. Недуги головы прежде всего поражают тело

Наконец-то врач смог принять Любовь Михалну. Но перед этим ей пришлось ещё долго просидеть в коридоре перед дверью. Она с кислой миной осматривала облупившийся потолок. Неужели больницы специально делают такими отталкивающими, чтобы люди не хотели возвращаться? Дело даже не в грустных выцветших стенах или странном запахе хлорки и сырости. У медработников, особенно работающих на государство, такое выражение на лице, будто каждый из них мечтал о большом успехе в балете, музыке или космонавтике. Но рок судьбы привел их сюда для спасения жизней, а они хотят, чтобы всё человечество вымерло.

Напротив сел дед и раскрыл газету, он причмокивал и мычал. Старик был таким жёлтым, словно его окунули в краску. Или же он тот самый «жёлтый человечек», из которого нелицеприятная пресса получила своё название. А глаза на выкате – это всегда страшно и напоминает куклы из фильмов ужасов. «Может, и хорошо, что Сашка не дожил до этого возраста. Жалкое зрелище», – подумала Любовь Михална. А дед продолжал читать, хотя больше похоже на то, что он просто бесцельно блуждал по страницам, пытаясь узнать буквы. И не узнавал…

Старуха прислушалась. Нечленораздельные звуки превратились в слова. Дед рассказывал, как в 42-ом бил французов где-то под Карелией. Волшебная история. Оказывается, «жемапельные» морды до сих пор в плену у русских и доедают за теми картон. Только не очень понятно, кем был старик – казаком, кавалеристом или мушкетером. Любовь Михална боялась, что с ней произойдет то же, что происходит неизбежно почти со всеми – слабоумие. И хуже всего в этой болезни то, что ты её не осознаешь. Это произошло с её матерью. Она медленно сходила с ума, пока в один день не перестала узнавать свою семью. А начиналось все с простого: характер матери был всё невыносимее. Она поругалась со всеми друзьями и родственниками по сущей ерунде: то обвиняла в краже серебряной ложки, то сама крала золотые цепочки, то просто цапалась из-за дурного настроения. Никто не понимал, что вот тогда-то женщина начинала впадать в старческое безумие. Что-то щёлкает в голове, и ты больше не способен воспринимать мир адекватно. Каждый человек становится для тебя потенциальным врагом, а любая коряга ночью – злым духом.

Мать сидит на краю жесткой кровати, расплетая всё ещё толстенную косу и, молча, смотрит на дочь так, словно та ей самая чужая на свете. Это воспоминание до сих пор мучает Любовь Михалну. Мёртвая мать снится ей часто. Последние десять лет – почти каждый день. Раньше они любили друг друга такой нежною любовью, что некоторых брала зависть. Это мать настояла на том, чтобы Любочка уехала в Ленинград учиться в Репина. «Кто-то из семьи должен спасти души остальных», – женщина была абсолютно уверена, что искусство способно на всё. Ведь иконы – те же картины.

Ноги резко заныли. Иногда от плохих или скорбных мыслей такое случалось, но сейчас было особенно больно. Будто пульсация отдавала в самое сердце. Эта боль, как клетка с шипами для сердца, ему бы хотелось биться быстрее, но это невозможно. Любовь Михална собрала все оставшиеся силы в кулак, надела на лицо маску спокойствия и открыла дверь кабинета. За столом сидел молодой, но очень замученный парень. Он тяжело взглянул на старуху и скорбно улыбнулся. Она сделала вид, что не заметила, хотя в тот момент все поняла.

Врач готовил Любовь Михалну к неутешительному диагнозу ещё давно. Хотя она не придавала большого значения своему состоянию, даже не стала говорить о нём домочадцам. Подумаешь, атеросклероз. Болят ноги и болят. Но, честно говоря, дело было куда серьёзнее, чем думала старуха. Это ей и объяснил врач, напугав возможной ампутацией конечностей.

Как вышло, что она оказалась в такой ситуации? Вроде бы шла на поправку, и боль утихала. А потом РАЗ и всё. Это же Любовь Михална спросила у юного врача, тот вновь грустно улыбнулся. Пожалуй, это какая-то суперспособность медиков: поднимать уголки рта, оставаясь при этом абсолютно безрадостными. Доктор ответил что-то пространственное – «такое случается», «процент низок, но не исключает…», «не предугадаешь». В общем, выражения и слова, которые ничего не значат. «Почему же именно со мной?» – невольно задавалась вопросом Любовь Михална и, поникши, поплелась домой сама. Ей не хотелось звонить Ивану. Ей хотелось позвонить Сашке, но Сашка был мёртв уже очень давно.

Сначала у неё откажут ноги, и Любовь Михална вообще не сможет никуда выходить. Надежды на семью нет, никто ей не поможет, не будет гулять с ней в коляске по улице, мыться как-то тоже придётся самой. А потом ещё и башка откажет, как у мамы. И всё. Тогда Любовь Михална не сможет сделать абсолютно ничего. Немощь. Это страшное слово пугало гораздо сильнее, чем смерть. А, может… Может, ну его всё? Застрелиться, пока ещё не потеряла способность ходить, пока ещё в сознании, пока ещё голова полна мыслей? Любовь Михална плелась по разбитому городу, цепляясь за пробитый асфальт, и думала о суициде всерьёз. Сейчас это казалось единственным выходом.

Она не винила обстоятельства и людей в своих несчастьях. Любовь Михална понимала, что во всём виновата сама, но ей уже было ничего не исправить, время не щадило. Однако уходить из мира полным сожалений и в отчаянии тоже претило. Для чего старуха тогда всю жизнь боролась? Она превозмогала мороз и шла в художку, мечтая поступить в Академию. В Ленинграде усердно трудилась, чтобы оставаться на плаву, чтобы стать великим мастером и не умереть с голодухи. Но все пришлось бросить – вновь улететь на север ухаживать за больной матерью, снова превозмогать мороз, учиться земной профессии, стать начальником. И что теперь? Просто взять и уйти после всех страданий, которые пришлось пережить Любочке?

Любовь Михална подошла к своему потёртому дому, цвет которого напоминал грязь развозюканную по асфальту. И тогда ей в голову и пришла эта сумасшедшая идея. А что если всё бросить и поехать в Петербург? От Нины давно не было писем, так Любовь Михална заявится собственной персоной. Старуха пока не знала, что вообще планировала делать в Северной столице. Но идея бросить к чертям этот унылый город не давала ей заснуть всю ночь.

Она ничего уже не теряла, потому что ничего и не было. Акции разве что, которые можно прихватить с собой. А так: ни друзей, ни работы, ни семьи (нормальной). Теперь ещё и жизнь ускользала меж высохших пальцев. Не лучше ли отгулеванить своё, а потом уж и застрелиться, когда окажется привязанной к стулу. Пока ходится – надо ходить. Сейчас всё казалось таким очевидным, что Любовь Михална диву давалась. И почему в жизни ответы всегда не приходят так просто?

На утро Любовь Михална внимательно следила за домочадцами. Иван ушёл на работу, потреблудка отвела Гену на подготовительные (бедный ребёнок занимался даже летом). Только тогда старуха вылезла из комнаты. Любовь Михална снарядилась в поход…ой, то есть в поездку в Петербург. Все вещи она положила в кожаный кейс. Такие остались в прекрасных фильмах о прошлом, советском прошлом. Да, эти чемоданы красовались в кинолентах «Любовь и голуби», «Три тополя на Плющихе», «Москва слезам не верит» и у Любови Михалны. Пожалуй, у неё было всё, что так или иначе люди относили к советскому времени: котелки, платья и блузки с отглаженными воротничками, печатная машинка, фотоаппарат «Зенит» и детские хлопковые платочки в цветочек. Если бы хипстеры были более агрессивными, то точно устроили бы старушке тёмную. За адреском обращайтесь к автору в лс.

Сама того не понимая, Любовь Михална была полностью в тренде. Точнее, она и была этим трендом. Она настолько долго не выходила из дома, что её стиль снова вошел в моду, а из тёмных хипстерских закоулков только и слышен дьявольских шёпот: «Винтаж….винтаж….винтаж».

Бабуськи уже сидели на лавочке, пройти мимо них незамеченным не было никакой возможности. Любовь Михална стояла в подъезде, крутя шестеренками, но так и не придумала достойную отмазку, куда это она собралась и зачем. Так она и стояла минут пять в холодном подъезде. Можно было ляпнуть, что поехала на лечение в более крупный город. Но тогда будут судачить, что Любовь Михална при смерти. Просто к подруге поехала в гости! Какая такая подруга… Темнишь, Любовь Михална. Не поверят, ведь у самих друзей нет, к которым приехать можно. А что родственников у старухи не осталось, все и так знают. В данной ситуации обманывать означает выставить себя в нелепом свете. А Любовь Михална ненавидела выглядеть глупо, она ведь дураков призирала. И как же можно самой дурою показаться… нутро бунтовало. С другой стороны, а чё? Всё равно скоро помрет. Она уже всё решила. Как только ноги откажут – сразу пуля в лоб.

Любовь Михална плюнула и дерзко вышла наружу, подружки захлопали глазами.

– Ах! Ох! Любовь Михална! Вы куда это?!

– Куда надо, туда и пошла.

И старуха промчалась мимо бабок, те только и успели покрутить пальцем у виска. Вот пусть что хотят, то и думают. Достало! Как будто Любови Михалне когда-то было важно их мнение.

Поезда вообще не изменились с тех пор, как старуха путешествовала в последний раз. Ей даже казалось, что она сидела на том же красном обшарпанном диванчике, что и лет 50 назад. Когда там покинула Ленинград? Давно Любовь Михална давала себе зарок никогда в город не возвращаться, десятки лет она была верна своей клятве. Но обстоятельства оказались сильнее. Старуха смотрела в окно, думая, что не сможет пережить этой встречи.

В вагоне уже воняло потными ногами, хотя поезд только-только тронулся. Видимо, кому-то было невтерпёж забраться на верхнюю полку и немного похрапеть. И судя по вони, таких мужиков было несколько. Или же запах усугубляла курица, которую судорожно стали доставать торопливые мамашки. «Да, жизнь идёт, а плацкарты не меняются», – подумала Любовь Михална и улыбнулась. Машина времени РЖД пробудила воспоминания, которые, как известно, не бывают плохими, если случились полжизни назад. Да что там! Это уже и не воспоминания. Так… сон.

Вместе с Любовью Михалной ехала семья. Одна расторопная и полная женщина с двумя детьми: непоседливый мальчишка и отстраненная девочка. На вид школьнице было лет 14, её всё пытались вернуть в реальность брат и мама, но она упорно их не замечала – глядела в окно с тоской. Было в её лицо нечто такое глубокое, что мгновенно вызвало волну уважения в душе старухи

Конечно же, грузная мать девочки сразу «установила контакт» с Любовью Михалной. И вновь начались эти обязательные разговоры, которые за время сидения у лавочки вместе с Марьей Петровной стали механическими. Коротко познакомились, рассказали о своих детях, посетовали на бестолковых родственников, поругали местную власть, обсудили погоду. Оказалось, что семья Вергильевых не просто поехала в путешествие. В Петербурге работал отец, который решил забрать всю семью с собой. Мать выказывала сильное беспокойство, ведь это ж надо менять и привычки, и быт. А говорят в Питере холодно до жути зимой. А вот лето это такое жаркое, что люди не выдерживают – прыгают в каналы, в чём мать родила. Однако глаза женщины блестели бесноватым огнём. Она предвкушала стать не просто женой, а «городской» женой. Для неё это было равноценно выражению «выбиться в люди». О, она об этом просто мечтала. Об этом говорили её потертые джинсы, которые носят провинциалы, думая, что именно такой крой моден в большом городе. Хотя кто я вообще такая, чтобы осуждать чужой вкус.

Сын без конца прыгал вокруг матери и баловался, та только изредка одергивала его, но ругала несерьёзно, будто играючи. Такие мальчики особенно раздражали Любовь Михалну своей неуёмной энергией и желанием привлечь больше, ещё больше внимания. Ничего путного из них не выходило – мамкины подъюбники. Старухе больше была интересна девочка, которая так и сидела, не двигаясь. Она совершенно не реагировала на слова матери, будто не существовало ни её, ни этого поезда. Все смотрела без эмоций в окно, хотя снаружи была непроглядная темень.

– А дочка ваша что? Такая тихая, – вдруг не выдержала Любовь Михална.

– Ай, – женщина махнула рукой, – дуется на меня, что я забрала её дурацкую тетрадку, в которой она что-то калякала. Сама виновата, – мать Вергильевых обратилась к дочери и погрозила пальцем, – нечего думать о всяких глупостях. Надо об учебе думать! Чтобы в люди выйти!

– А разве я не человек? – пробурчала девочка.

– Ещё не человек! – воскликнула женщина. – Вот когда выучишься и получишь хорошую профессию, тогда человеком и станешь.

– А если я выучусь, получу хорошую работу, но буду при этом есть младенцев. Я всё ещё буду человеком?

– Нет, ну, вы на неё посмотрите!

Их перепалка ещё длилась долго, несмотря на то, что девочка ничего больше не говорила. Мать такое безразличие даже сильнее бесило. Она орала и орала, пока в горле не пересохло. Попила водички и снова начала причитать. У Любови Михалны уже уши в трубочку сворачивались. Она решила уйти подальше от этих тяжёлых разговоров. Совсем рядом был вагон-купе, там точно будет потише. Немного передохнёт и вернётся, когда крикливая мамаша успокоится.

Ох, это был совершенно другой мир. Зачем она денег зажала? Ведь вполне могла себе позволить взять место в одном из этих прекрасных купе. Наверное, по старой памяти. Любовь Михална положила локти на поручни и наслаждалась проносящимися мимо деревьями. Лето прекрасно, когда его не приходится проводить у подъезда. Рядом с ней кто-то встал, и она почувствовала запах финского мыла. Это показалось ей забавным. Она убегала от этого запаха, наверное, всю свою жизнь, потому что именно таким мылом пользовался парень...её первая любовь. Всегда стоял тюбик, и всегда только с ромашкой.

Любовь Михална повернула голову. Рядом стоял мужчина её возраста, крепкого телосложения с светло-седыми вьющимися волосами. В его глазах мелькали грозовые облака, мужчина чему-то улыбался, но Любовь Михална не придавала этому значения, пока он с ней ни заговорил.

– Жизнь – удивительная штука. Никогда не знаешь, кого встретишь в коридоре, – он обернулся и посмотрел глубоко в Любовь Михална. Смутное узнавание, но всё же... Нет... Она не поняла, кто это, хотя мужчина улыбался так, словно они были давними приятелями. – Только не говори, что не узнаёшь меня, Люба.

И Люба наконец узнала. Голубые, почти бесцветные глаза разрезали время и вернули Любу в далёкое прошлое, где она студентка первого курса Академии попала на свою первую выставку. Её отправили в Москву вместе с молодым, но преуспевающим скульптором. Они тогда уже были влюблены. Прятались за колоннами станции "Комсомольская" и целовались. Девушка запускала пальцы в кудряшки любимого и перебирала один локон за другим. Ромашка, ромашка, ромашка. Запах мыла был на руках, на щеках, на губах. Он летал в воздухе и прятал влюбленную пару от всего мира. Они тогда опоздали везде. Но кому какое дело?

Люба пошатнулась, словно её ударили по щеке. Боже мой. Скульптор. Это он...это ведь точно он. Она развернулась на пятках и ушла прочь, делая вид, что ничего не произошло. Сердце её колотилось, как бешеное, давление, наверное, подскочило... Срочно уйти. Морок... Всё это только морок. Она перекрестилась в надежде, что это происки дьявола, хотя в него она, как и в Бога, мало верила.

Скульптор не стал её догонять. Если говорить совсем уж откровенно, то он и сам очень уж разнервничался. Они не виделись 50 лет. О чём вообще говорить с человеком, которого ты любил 50 лет назад, особенно когда расставание было таким тяжёлым.

Любовь Михална вернулась на своё место. Вергильевы уже спали. Только дочка сидела на краешке кровати и продолжала смотреть в окно. У неё было очень умное лицо. Сложно ётко описать таких людей и объяснить, чего такого можно углядеть в профиле, чтобы поставить в деле пометку «с мозгами». Вот увидишь и только тогда поймешь. Внешность у девочки была выразительной, хотя красавицей не назовешь: большой поломанный нос, острый подбородок и огромные усталые глаза. Она теребила белёсые волосы и сосредоточено о чем-то думала. Любовь Михална тихо спросила:

– И стоила та тетрадка ссоры с матерью?

– Нет, – тихо проговорила девочка, повернув голову на старуху. – Я новую давно завела.

– А чего тогда на неё злишься?

– Ну, – она пожала плечами, – я в общем-то не злюсь, просто не очень-то люблю с ней разговаривать. Она сбивает меня с мыслей.

– Каких же?

Школьница подозрительно посмотрела на Любовь Михалну. Минуту она таранила старуху взглядом, но потом коротко кивнула и потянулась за рюкзаком.

– Понимаете, я рисую мангу.

– Чего?..

– Ну…манга, это такая книжка с картинками. Что-то вроде японских комиксов, – девочка вытащила из рюкзака школьную зеленую тетрадь, но вместо задач и примеров в ней были наброски людей. – Понимаете, я все никак не могу понять, чего не хватает моему герою. Я смотрю на него, и он кажется мне совершенно обычным.

– А что плохого в этом? – Любовь Михална потянулась за тетрадкой и принялась рассматривать эскизы мальчика с большой головой.

– Нет ничего плохого, но он – главный герой, поэтому должен чем-то выделяться. Мальчик мечтает совершить кругосветное путешествие и собирает команду.

– Угу… – протянула старуха, – теперь я понимаю, о чём ты. Он ведь совершенно не похож на мальчика-исследователя.

– Да… я перепробовала разные варианты, но когда я добавляю детали, то мне кажется, будто он получается каким-то ненатуральным…

Любовь Михална почесала за ухом. Она всегда так делала, когда нужно было решить сложную задачу. В этот момент старуха совершенно не думала о том, зачем вообще этим занимается и забыла о роковой встрече. Уже гораздо позже она призналась мне, что её тогда перещёлкнуло: где она находится и кем является? Любовь Михална забыла о том, что ей уже очень много лет, а это дурацкое баловство с картинками – не солидно.

– Нарисуй карманы и жилетку.

– Что? – удивилась юная мангака.

– Есть карандаш?

Девочка протянула Любови Михалне розовый короткий карандашик, который, к слову, был очень хорошо заточен ножиком.

– Всё просто. Если ты добавишь на его штаны больше карманов, то он сможет туда положить разные штуки для путешествия. Пусть у него всегда будет с собой всё, как у Васермана.

– Кого?

– Не бери в голову, – Любовь Михална выдохнула, посетовав на необразованность нового поколения, – Вот. А если ты добавишь жилетку с высоким воротом, то она сможет спасти его, например, от ветра, – старуха зачиркала на бумаге, добавляя деталей. – И пусть ещё будут какие-нибудь напульсники или браслеты на руках. Не знаю… просто хочется.

Любовь Михална протянула тетрадь с пометками, и лицо девочки просияло.

– Как же я сама не догадалась… Решение было так просто. Спасибо вам большое. Я знала, что вы мне поможете. Художник художника издалека заметит.

Школьница весело улыбнулась, а старуху передернуло. Любовь Михална стала доказывать юной спутнице, что никакая она не художница, а самая обыкновенная пенсионерка. Но девочка уже ничего не слушала, только бесконечно рисовала – всю ночь напролёт. Иногда она протягивала старухе тетрадь, чтобы та помогла ей решить какую-то проблему. Для Любови Михалны это было довольно просто. Она знала, как рисовать, у неё была база, которой не было у девочки, поэтому та жадно глотала всё, что скажет Любовь Михална.

А на прощание уже на платформе девочка бросила простое: «Удачи вам в поисках!» Любовь Михална даже не смогла ничего сказать, семья Вергильевых быстро затерялась в толпе. И только сейчас, спустя время, старуха поняла, что означали слова юной мангаки.

Любовь Михална постаралась как можно быстрее сбежать с вокзала, чтобы не столкнуться со скульптором. Но всё равно его увидела. Он шёл с небольшим чемоданчиком, его красный шарф развевался на ветру. Он очень любил эти красные шарфы.

Воспоминания: Прощание

Чемодан не был тяжёлым, но поднять его оказалось очень трудно. В нём лежало что-то потяжелее одежды – в нём лежал груз прощания. Нужно было ехать: бросать учёбу и Ленинград. Это её испытание на прочность. Злая судьба хотела Любу сломать, но девушка не намерена сдаваться. Для неё главное – прожить жизнь и остаться человеком. Нина не понимала, ей было плохо, она сидела на кровати и заливалась слезами.

– Как я буду без тебя, – рыдала подруга, её голос был непривычно визгливым. Люба выдохнула, подошла к ней и взяла за руку.

– Ты как будто меня хоронишь. Ладно тебе. Будем писать друг другу. У тебя-то жизнь продолжается.

– Но как же… как же… – Нина не могла закончить фразу, потому что захлёбывалась, тогда она просто плюнула на это и обняла любимую подругу. Ей было тяжело смириться с потерей, ведь Люба была первым настоящим другом Нпны. Раньше девушку всюду преследовали неудачи. Она бегала за девчонками, помогала им с домашкой, выслушивала часовые сопли о неудачной любви, делилась едой и разными безделушками. Но в ответ на любовь получала сплетни за спиной, упрёки и беспросветное одиночество. А потом пришла Люба, которая сказала, что Нине не нужно стараться, что она нравится Любе такой, какая есть. Вспомнив об этом Нина зарыдала с новой силой.

Люба же погрузилась в себя. Придётся возвращаться домой. Мама стала совсем плоха. Родственники писали, что она никого не узнаёт, писается на ходу, ест только с ложечки. Конечно, никому такая обуза не нужна. У Любы сердце сжималось, когда она представляла беспомощную мать, которая с растерянным видом бродит по своей маленькой квартире в хрущёвке и не понимает, как тут оказалась. Что она чувствовала? Было ли ей одиноко? А, может, страшно? Конечно, на душе Любы скребли кошки, потому что приходилось оставлять в Ленинграде кое-что очень дорогое: лучшую подругу, любимое дело и Скульптора. Собираясь в дорогу, Люба храбрилась, но, по правде, она не знала, что ей делать. Как пережить?

– Ты погоришь с ним? – с любопытством спросила Нина, она перестала плакать. Девушка прижимала ноги к себе, она дрожала, но не хотела, чтобы Люба заметила.

– О чём?

– Брось! Ты знаешь… Ему предложили стажировку в Италии.

Это была большая мечта. Всё, что касалось Микеланджело было для Пашки априори великим. И ему очень хотелось прикоснуться к этому величию. Подумать только… Его позвали работать в Италию. Он будет ходить по тем же улочкам, что и когда-то ходил его кумир.

– Предложили, и что? – бросила Любочка. – Пускай мотает.

– Он же не знает, что ты знаешь. А если узнает… – Нина немного запуталась в своих словах, поэтому встряхнула головой, чтобы привести мысли в порядок. – Если ты скажешь, что любишь его, что хочешь прожить с ним всю жизнь, то он откажется. Или после поездки приедет сразу к тебе.

– В Сибирь? А оно ему надо?

– Но как же вы! Как же ваша любовь! – воскликнула Нина, но Люба промолчала. Она и сама пока не знала, что делать, надеялась, что решит, когда они с ним встретятся. Пашка собирался проводить Любочку. Ей нужно было доехать на поезде до Москвы, а оттуда уже лететь на самолёте.

Нина помогла спустить чемодан, к дому как раз подошёл Скульптор. Он, как назло, был особенно красивым в этот день. Грусть на худом лице придавала ему вид странствующего дворянина Пушкинских времён. Девочки поцеловались и крепко обнялись, Нина снова расплакалась.

– Обещай, что ты будешь писать… – сказала она, старательно утирая слёзы рукой. – Обещай, что мы навсегда останемся лучшими подругами! Поклянись! – Нина протянула мизинчик. Любочка почувствовала глубокую нежность к этой милой девчонке, у которой от чувств отвисла нижняя губа, словно ей было лет пять.

– Клянусь, – Люба протянула мизинец в ответ.

Скульптор взял чемодан, и вместе с Любочкой они направились на Московский вокзал. Решили прогуляться пешком. Всё-таки последний день. Шли в молчании, хотя так много хотелось сказать. Пашке хотелось схватить Любочку, поцеловать, выбросить этот треклятый чемодан в Неву, подхватить её на руки и убежать, украсть. Лишь бы не отдавать её, не прощаться. Люба тоже хотела, чтобы Скульптор украл её. Она хотела, чтобы они поселились в деревне, в маленьком домишке, где держали бы хозяйство: огород, кур, свиней, барашков. Последних ей особенно хотелось, чтобы долгими зимними вечерами вязать тёплые носки. Она бы завалила весь дом носками, словно они были мерилом её любви. Как бы хорош Пашка был в телогрейке и толстом свитере. Волосы пришлось бы долго и тщательно распутывать, они у него такие непослушные, как и сам Пашка.

Но этим мечтам не суждено было сбыться.

Они проходили мимо столовой, в которой очень любили перекусывать. Художники вечно забывают о желудке, поэтому их всегда так спасало это место и прекрасная Ангина Львовна. Вот и сейчас она встретила гостей с присущим только ей задором.

– О ребятишки! Здравствуйте, мои хорошие! Сейчас вам и кофеёк, и пышечек принесу. Всё будет.

Ребятишки горько улыбнулись. Ничего уже не будет. Вместе с едой они сели за столик и молча смотрели на тарелки. Честно говоря, есть не хотелось, им просто нравился запах. Теперь он казался каким-то ностальгическим, словно ушла целая эпоха. Скульптор нежно гладил пальцы Любочки, запоминая каждую выпуклость. Это настолько отпечаталось в его памяти, что всю оставшуюся жизнь он будет лепить только её руки. Конечно, ненамеренно. Так уж выходило. Вроде хочется что-то другое слепить, а не получается.

А Любочка всё думала. Может, стоит сказать? Может, признаться Пашке в своих чувствах, сказать, что она умирает от любви. Если они расстанутся, то в её жизни больше не будет места ничему, что хоть как-то соприкасалось с ним. Сказать? Тогда они пообещают друг другу, что обязательно ещё увидятся, что ещё будут вместе. С другой стороны, такие обещания дают ложные надежды. А надежда причиняет невыносимую боль. Девушка приложила одну руку к щеке и почувствовала запах ромашкового мыла. Ну, вот даже она вобрала в себя запах Скульптора. Будь проклято это мыло.

Ангина Львовна подозрительно косилась на ребят, поэтому они решили для виду всё-таки съесть пышки. Вкуса никто из них не почувствовал. С таким же успехом они могли съесть резину. Кофе же только заставил сердце биться чаще, хотя куда уж…

В столовую влетел Жорик, милая болонка одного из частых посетителей. Вообще гостям не разрешалось приводить животных, но Жорик был настолько очаровательным, что Ангина Львовна сжалилась. Её душевных сил не хватало на то, чтобы выгнать сорванца. Пёс сразу подбежал к Пашке. Жорик обожал Пашку, потому что тот всегда с большим удовольствием игрался с четвероногим другом. Жорик облизывал любимому человеку руки, и Пашка слегка улыбнулся. Он любил животных. В груди у Любочки кольнуло. Когда в последний раз они были в деревне у подружки Лёли, то бродячий пёс увязался за Пашкой, и они не смогли не забрать его с собой в дом. Вот Лёля удивилась своему новому жильцу…

– Пообещай, что присмотришь за Чаком, – сказала Люба, отведя взгляд к окну.

Чак был большим и страшненьким псом. Он был супердворняга, даже больше напоминал волка. Весь плешивый, клыки торчали в разные стороны, хвост неоднократно был погрызен, лапы тощие. Но он так нежно тыкался носом в Любочку, что она не удержалась и погладила его, а потом ещё, и ещё. И как-то незаметно Чак зажил вместе с парочкой.

Имя псу дала именно Люба. И если уж ничего не утаивать, то полное имя Чака звучало так: Влчак Чак-чак. Он всюду ходил за девушкой и жутко её ревновал к Пашке. Каждый раз, когда парень касался Любочки, Чак щетинился и скалился. Сначала Пашка поднимал руки, словно пёс был полицейским, а потом привык. Тем более, когда Люба бросала недовольный взгляд на Чака, он уныло прижимал уши и прятался.

– Он не остался там один, – сказал Скульптор, но Любочке всё равно было неспокойно.

Допив кофе, пара выдвинулась в путь. Ангина Львовна бросила на них озадаченный взгляд, но ничего не сказала. Всё было не так, как прежде. Обычно парочка не замолкала. Они часто ссорились по пустякам, спорили из-за искусства и, казалось, что дело дойдёт до драки, но уже через секунду любые темы казались неважными. Если честно, они просто любили много и бурно болтать о чём-нибудь.

Сейчас вновь шли, молча. Чем ближе к Московскому вокзалу, тем сильнее глаза их наливались кровью. А ужасный звон в ушах заглушал даже мысли. Любочке не хотелось оставлять Пашку. Она любила его до безумия. И эти чувства задурманили ей голову, она даже сама себе казалась одержимой.

У каждого обязательно появляется кто-то, кому очень хочется убирать волосы с лица, наглаживать непослушные пряди, говорить, что этот человек прекрасен, пусть у него имеется тысяча изъянов. Даже когда он стесняется своей грязной головы, невозможно остановиться, хочется перебирать один волосок за другим.

Люба слышала о таких историях раньше, но ей всегда они не нравились. Такую любовь она называла «стодневной», потому что «счастливое время» не длилось дольше трёх-четырёх месяцев. Обычно влюбляются хорошие девочки в плохих или странных мальчиков. Такие мальчики привносят в жизнь девочек несоизмеримое чувство любви и покорности, а после исчезают, оставляя в душе пропитанный ядом мокрый след. Натоптав в гостиной ранимого сердца, такой человек уже не вернётся прибраться. Найдет тысячу причин, оправдывающих его, но, по правде, ничего из этого не смогло бы загладить вину.

Да… Любочка слышала сотни таких историй. И теперь это случилось с ней. Она оправдывалась, говоря, что у них со Скульптором всё иначе. Вообще-то роман длился больше года. А ещё он тоже её любил. И, между прочим, совсем не обижал. Только почему на душе так тяжело? Почему сердце щемит и плачет от несправедливости.

Поедет ли Пашка за ней, если она попросит? Бросит ли работу? Пашка… Тот самый Пашка, который дышал, только ради того, чтобы лепить. Ничто и никто не способен был отобрать первое место у её величества Музы в сердце Скульптора. Люба это понимала головой, но чувства распирали.

Вот уже вокзал – люди встречаются, люди прощаются. Шаги стали такими тяжелыми, что ноги не поднимались. Любочка шла на одной только силе воли.

Мы редко знаем, что это наша последняя встреча с любимым и часто жалеем о том, чего не сделали, не сказали и не запомнили. Вот бы ещё раз вдохнуть запах, прикоснуться к тёплой коже, посмотреть в любимые глаза. Вот бы продлить миг ещё на пару… жизней. Почему бы вообще не запретить прощания? За что это так трудно?

Когда Люба ступила на перрон, то она уже чётко знала: это их последняя встреча. Не стоит просить Скульптора поехать за ней, стоит закончить всё сейчас, пережить этот ужас. Отрезать.

– Я хотел тебе сказать, – вдруг начал Пашка, но Любочка остановила, приложив ладонь к его губам.

– Давай простимся здесь и больше не встретимся. Нам было здорово вместе, но пора идти дальше.

Девушка хотела выдавить из себя улыбку, но не успела. Пашка прижал её к себе. Такой он был родной. Снова замаячила картинка двух русоволосых мальчишек, бегающих босиком по траве. Любочка помотала головой. В первый раз она увидела их, когда пила чай на кухне. Сидит себе, никого не трогает, а голова вдруг показывает этих ребятишек, играющих под столом в машинки. Ужасно. Ужасно, что она, которая не очень-то любила детей, вдруг всей душой захотела заполонить весь мир маленькими копиями Скульптора.

Поезд прогудел. Пора расставаться. Пашка затащил чемодан в вагон и вышел. Люба за ним не пошла. Они смотрели друг на друга через стекло до тех пор, пока поезд ни поехал. Казалось, они за всё время знакомства никогда так много не молчали, как сегодня.

Может, и стоило сейчас поговорить? Может, нужно было обсудить, поплакать, поругаться, чтобы не давить чувства в себе, а понять друг друга. Ах если бы Люба сказала о своих опасениях Пашке. Если бы она сказала, что не хочет терять его, но боится, что испортит ему всю жизнь, что он не схватится за шанс, который предоставила ему судьба, то вся карьера пойдёт насмарку. Если бы она заплакала, прижалась к груди и сказала, что мечтает всю жизнь провести рядом, но бросить мать в беде не позволяет совесть. Что было бы тогда?

А Пашка… Как бы сложилась их дальнейшая жизнь, если бы он открыл свои чувства? Никто не понимал его так хорошо, как Люба. И ни с кем ему не было так комфортно. Она не заставляла парня любить её сильнее, чем работу. Для Пашки это очень много значило. Он и не думал о том, что Люба переживает о нём. Переживает, что он откажется от предложения стажировки. Ему казалось, что Люба не хочет бороться, что ей проще всё закончить. Пашка её не винил. Будет лучше, если он сейчас отступится, чтобы не сделать жизнь Любы ещё невыносимее.

Поезд тронулся. У Пашки вскипело в груди, когда лицо Любочки пропало. Он побежал за вагоном, но не сумел его догнать. А она ехала вся бледная, прижимала руки к лицу и жадно вдыхала запах ромашкового мыла – единственное доказательство того, что её любовь не была сном. Скульптор существовал, он был рядом с ней. Но на этом всё. Люба решила всё бросить. Всё и навсегда. Это чёртово мыло, его рубашку, даже краски. Нет, она никогда в жизни больше не притронется ни к чему, что хоть чуточку будет напоминать ей о Скульпторе.

Это обещание она пронесёт через всю жизнь. Впрочем, прошло время и чувства поутихли. Так бывает со всем. Какими бы ни были сильными чувства – они стираются из памяти. Забывается голос, жесты, мимика, даже само лицо – от человека остается только мыльное пятно с примерными чертами. Также медленно забывался Пашка. Появились другие дела, другие заботы, другие цели. Но рисовать Люба не рисковала, словно это напомнило бы о чувствах. Тогда бы она поняла, что совершила большую ошибку

Глава 6. Романтика белых хлопковых трусов и эмалированного чайника

Нина так и осталась в Петербурге навсегда. Об этом Любовь Михална знала, потому что поддерживала с подругой связь через письма, которые они по старинке отправляли. Иногда даже открытки слали. Нинка объездила уже весь мир. Так странно... Из них двоих, именно Нина рвалась домой и была уверена, что большой город отверг её. Именно Нина боялась выйти дальше двора. Но уехать и жить взаперти пришлось сильной Любови Михалне, а ведь казалось, что её создали ради начальственной (читай «царственной») проездки по Невскому. А теперь у Нинки квартира на Ваське. Да не просто какая-нибудь, а та самая квартира, в которой они вместе жили во всей красоте жизни. Повезло же им тогда. Все в общаге ютились, да в коммуналках. А у них — целая квартира на двоих!

Любовь Михална, не спрашивая дороги, двинулась от вокзала до автобусной остановки около станции метро. Она всегда любила наземный транспорт. Какой смысл, живя в Ленинграде, передвигаться под землей? О нет! Нужно наслаждаться красотой, в которую столько души вложил Пётр — отобрал у всех регионов камень, лишь бы любимый Петроград отстроить.

Номер автобуса уже был не тот, что раньше, но маршрут не изменился, потому что такие дороги остаются на века: вдоль по Невскому проспекту, мимо Зимнего дворца и Александровского сада. Да, Любовь Михална хорошо помнила это место. Здесь недалеко от «Медного всадника» блевала Нинка. Вчера они гуляли и праздновали поступление, а сегодня Любочка вместо бокала вина держит трость. Старуха сошла на остановке и промокнула глаза платком.

Бырк-бырк. Это капли дождя разбивались о котелок Любови Михалны. Негоже портить такую добротную вещь. Старуха раскрыла зонт и стала наблюдать за людьми. Они словно тараканы расползлись по разным углам. Любовь Михална ухмыльнулась. Сцена напоминала ее прощание с однокурсниками в Репина. Жалкие людишки, которых пугает дождь в Петербурге.

Но один парень не торопился уходить с лавочки, несмотря на ливень, который упорно размывал дорожки парка. Любовь Михална как ответственный гражданин, гордый провинциал и вообще советский человек просто не могла пройти мимо. Приготовившись к нравоучениям, старуха подошла к парню вплотную. Тот не реагировал.

— Ты чего, осталоп, сидишь? Ливень не видишь, что ли?

Молчание. Капли стекали по его нелепым толстым очкам. К слову, видок у молодого человека сам по себе был дурацкий. Это старуха отметила, когда подошла к нему поближе. За высветленными патлами всегда скрывается неуверенность в себе — Любовь Михална была в этом абсолютно и бесповоротно уверена.

— Экая молодежь пошла, даже не отвечает старикам. В наше время такого не было! Если подходил кто-нибудь из старших, мы тут же подскакивали и честь отдавали.

Такого во времена Любови Михалны, конечно, не было. Она вообще любила посочинять и приукрасить.

— Понятно, из-за проститутки страдаешь, — парень дрогнул, старуха приулыбнулась. — Точно из-за проститутки: помада красная, стрелки до ушей, принципов — ноль. Но я вот, что тебе скажу. Всё это бесполезно. Чтобы ты ни сделал, ни сказал, она бы всё равно ушла, потому что не твоя. Твоя бы не ушла, даже если бы ты сидел под ливнем, как полный придурок.

Ей хотелось поехидничать ещё, но сердце неприятно сжалось от воспоминаний. Такой весь несуразный когда-то на этой скамейке... впрочем, может, и не на этой? Когда-то тут сидел Он. Запах ромашек ещё щекотал нос. Только переступила порог Ленинградской области, как обязательно нужно было натолкнуться на призрак прошлого. Скульптор был похож на этого паренька. Он тоже любил драматично сидеть под дождём. Не то чтобы привлекал внимание. Он просто не замечал. Как можно не замечать капли, бьющие тебе по темечку? Любовь Михална не знала ответа.

Старуха дрогнула, ощутив на пальцах гриф карандаша. Сплюнула, а после пошарилась в своём чемоданчике и достала зонт: у неё всего было по паре. Любовь Михална всё-таки советский человек. Она вручила его парню и умчалась, забыв о больных ногах. Честное слово, Любовь Михална, иногда вы поражаете меня своей безрассудностью.

Повезло, что к остановке вновь пришёл нужный автобус. Так что теперь прямиком через мост, проехать Кунсткамеру и вырулить к дому. Любовь Михална ругала себя. На кой черт полезла к незнакомцу? Застыдилась и убежала, даже не прочувствовала ностальгию, памятник не осмотрела и не услышала все запахи сада. Надо было покрасоваться, наверное. Иногда она сама поражалась тому, какие глупости приходили в старую голову. Хотелось много внимания. И неважно негативные это эмоции или положительные. Организм физически требовал, чтобы мир крутился вокруг Любови Михалны. И она не могла остановить эти позывы.

Проезжая Академию Репина, Любовь Михална отвернулась. Не будет она смотреть на эти колонны. А Минерва на крыше пусть глаза свои выпучивает до скончания времён — Любовь Михална не удостоит её вниманием. Нечего смотреть, внутри всё давно обветшало, ещё когда она училась, а сейчас там точно... точно-точно. Так старуха себя и успокаивала, но она видела здание. Смотря на другой берег Невы, она невольно перемещалась в стены университета. Любовь Михална смотрела на реку так, как на неё смотрят не из автобусов.

Поворот. Наконец ушли в глубину Васьки. Плотно прижатые дома, разделенные на линии, приносили счастья больше всяких там академий. Двери отворились. О! Хорошо-то как! На Ваське был совсем другой воздух. Для Любови Михалны Васька — больше, чем весь Питер. Старуха направилась к нужному дому, благо, что он был совсем рядом с остановкой. Парадная такая же «музейная». Раньше подружки часто рисовали на подоконнике. Хорошее освещение из окна, которое выходит на оживленную улицу. Нина и Люба часами могли делать зарисовки людей бесконечно, но их постоянно гоняла старушенция. Она то ли страдала кратковременной потерей памяти, то ли просто была вредна до чёртиков. Просто девчонки снимали у неё комнату. И всегда очень удивлялись, когда она их выгоняла с собственной парадной. Художницы возвращались домой, и эта же старуха готовила им чай, будто пять минут назад не орала благим матом.

Нина купила квартиру — бывшая хозяйка давно умерла. Гоняла ли юных художников подруга «дней суровых»? Всё-таки преемственность поколений нужно соблюдать. Любовь Михална настойчиво позвонила в дверь и уже предвкушала, насколько глупым будет лицо у Нины, когда они встретятся. «Люба! Ты умерла и явилась ко мне призраком?!» Но открыл дверь огромный бородатый мужик с грустными глазами. Таких обычно встречаешь на кассе в магазине с тележкой полной сосисок, пива и подгузников.

— А ты кто?

— Извините, — тихо проговорил тот, — а вы?

— Экий, придурок. Ты кто, я тебя спрашиваю! Я подруга хозяйки квартиры! Сейчас полицию вызову! Совсем вы в Петербурге оборзели. В Ленинграде у нас такого не было: по чужим хибарам лазили, но скромнее себя вели.

— Но...я...

— Уже звоню.

Вот только набирала Любовь Михална не полиции, а Нинке. Ленинградские менты — бесполезнее болванчиков в машинах. Покачают головой, да и всё. Не созванивались подруги очень давно, в письмах изъясняться привычнее. И, казалось, что так связь не теряется, а становится крепче.

Но Нина трубку не брала, а мужик всё так растерянно и смотрел на старуху. У него были огромные руки в мозолях. Пожалуй, если бы он хоть слегонца приложил Любовь Михалну, то она умерла бы на месте. Но на фоне грозной старухи мужичок казался крошечным и несерьёзным.

— Я тут... — снова попытался вставить слово.

— А ты молчи уж, окаянный. На твое счастье не поднимают трубку. Дай пройти. И чемодан мой возьми, — Любовь Михална вручила мужику сумку и чинно вошла в квартиру. Тот только удивленно похлопал глазами.

Квартирка была такая же, как прежде: высокие слегка потрескавшиеся потолки, белые стены и фактурные косяки. Отхватила Нинка лакомый кусочек. «Жупоглазка», — с теплотой и небольшой завистью добавила про себя Любовь Михална.

— Ставь чайник, — приказала она бородатому мужику. — Как зовут?

— Виталик...

— Здравствуй, Витася. Я Любовь Михална. А теперь рассказывай, как здесь оказался.

— Да я...

Витася ничего ответить не смог, ненароком он ударился о живописный косяк двери и завыл. Старуха, выгнув бровь, наблюдала, как здоровенный мужик прыгает на одной ноге и активно махает руками, словно пытается потушить пожар. Любовь Михална хотела дождаться окончания спектакля, но не выдержала — тяжело вздохнула и достала из морозилки кусок мяса. Витася проскрипел «спасибо». Старуха только покачала головой и принялась разливать чай.

— Вот это воры нынче пошли. Жалкое зрелище.

— Я не вор... Я тут живу.

— Эвано как! Не может такого быть!

— Извините, — само по себе вырвалось у Витаси, — мы тут с другом снимаем комнату.

В дверь позвонили, и мужик выразительно посмотрел на Любовь Михалну. Мол, вот и друг мой пришел. Жестом старуха заставила Витасю сидеть на месте и пошла открывать. С другом сама разберется, а то бугай очень уж робок оказался. Старуха с силой раскрыла дверь, сделав самый грозный вид. Перед ней стоял уже совершенно другой экземпляр — не похожий на Витасю. Это был невысокий парниша с пережженными блондинистыми волосами и смешными очками.

— Хагрид и Гарри Поттер. Версия 2.0... — Любовь Михална внимательно прищурилась. — Да я тебя, кажется, знаю.

Парень стоял в изумлении. Поначалу он даже решил, что случайно позвонил не в свою квартиру, начал оглядываться по сторонам, но место было слишком знакомым.

— Женщина, вы кто?

И тут Любовь Михална опустила глаза, и все встало на свои места — в руках у парня был советский бордовый зонтик.

— Вот уж надо ж. Ты тот проститутолюб.

Странный говор навёл парня на мысль, что это та самая дикая бабулька, которая час назад облила словесным поносом и подарила зонт. Лицо его вытянулось в изумлении. Петербург — большая деревня, но не настолько же.

— Вы что тут делаете?!

— Проходи.

Любовь Михална по-хозяйски пригласила парня в его дом и пошла доставать третью кружку. Абсурдность ситуации заставляла того думать, что происходящее — запутанный сон.

— Как звать?

— Анатолий...

— А меня Любовь Михална. Ну, садись, Толик, чего встал, как истукан.

— Спасибо... — выдавил тот и послушно сел. — А вы что делаете в нашем доме?

Любовь Михална наконец объяснилась с жильцами. Она рассказала, что приехала к подруге, но вместо неё встретила их двоих и теперь не очень понятно, а когда Нинка-то вернется. Парни смутились и переглянулись. В их глазах явно читалось: «Надеемся, что никогда».

— Нина Ивановна уехала в Америку где-то месяц назад. И мы не знаем, когда она вернётся. Так что вы явно не вовремя приехали. Она дала нам свой скайп для связи. Если хотите, то мы можем сейчас ей позвонить.

«Точно жупоглазка!» — подумала Любовь Михална и раздражённо сложила руки на груди. Старуха буквально потребовала, чтобы парни связались с нерадивой Нинкой. Они уже стали доставать телефоны, но Любовь Михална настаивала, чтобы тащили ноутбук (желательно, с самым большим экраном) и настроили всё так, словно это был телемост между Россией и Америкой. Мальчишки засуетились — и вот уже через десять минут наладили изображение, поставили колонки и большой микрофон. С экрана телевизора (да, они подключили телек) на Любовь Михалну смотрела постаревшая Нинка. Внешне она не сильно изменилась — всё такие же большие зелёные глаза с огромными мешками и маленькие поджатые губы. Морщин стало больше, но время никого не щадит.

Признаться честно, у Любови Михалны защемило сердце, она смотрела на Нинку, а перед глазами проплывали воспоминания. Бессонные ночи за рисунками, празднование сдачи зачёта, бесконечные разговоры о будущем. О чём они тогда мечтали? Сейчас уже тяжело было вспомнить. Нину эта интернет-встреча тоже поразила. Она сидела, раскрыв рот, и боялась пошевелиться, спугнуть видение. Но мы же знаем. Любовь Михална — точно не видение.

Старые подруги вдруг рассмеялись и наперебой начали рассказывать друг другу о своих чувствах, подкалывать и вспоминать былое. Витася и Толик сидели чуть поодаль и перебрасывались многозначительными взглядами.

— Я вообще позвонила спросить, ты когда вернёшься в Ленинград?

— Ох, Любочка, не раньше, чем через месяц. Кира рожает, нужно дочь поддержать, а то её Эрик — бестолочь несусветная, хоть и красивая бестолочь.

— Ах, да. Ты же мне писала об этом. Ты, получается, совсем скоро бабушкой станешь? Поздравляю!

— Ай... — Нина махнула рукой, — толку от этого мало она тут, я там. И не увижу, как растёт. В любом случае, ты сама надолго? Успею я тебя застать? И с чего ты вдруг?

— Вот приедешь, я тебе всё расскажу.

— А ты Его видела?

— Нинка, ты не исправима.

— Ладно-ладно, не бузуй. Я просто... Даже не знаю. Это мой любимый роман, — Нинка усмехнулась. — Оставайся у меня, сколько тебе угодно. Наша с тобой бывшая комната свободна. Ты сама знаешь, где ключ. Ребят только не сильно стесняй.

— Пф... да я разве кого-то когда-нибудь стесняла?

Парни вновь переглянулись. Ну, как бы... Толик был крайне недоволен возможным соседством, но возникать не хотелось, потому что найти квартиросъемщиков — не проблема. А вот отыскать квартиру в центре Петербурга с винтажным шиком за 15 тысяч — это невозможно. Формально ребята снимали комнату, но по факту — хозяйка в квартире практически не жила. Да и Нина Ивановна была не последним человеком в творческой элите города. Порой связи важнее комфорта. Поживёт с ними немного сварливая старушенция, зато потом у хозяйки можно будет попросить выступить на одной из её выставок. Впрочем, петь всё равно нечего. Толик погрузился в тоску, а Любовь Михална уже прошла рассматривать свои новые (или надо сказать «старые»?) апартаменты.

Это была не комната, а фильм из прошлого. Реальность ушла от Любови Михалны, и она уже была не старухой, а 18-летней студенткой Любочкой, которая за ногу стаскивала подружку на первую пару по цвету. Удивительно, что за столько лет Нина совершенно не изменила антураж этой комнаты, наверное, для неё она тоже много значила.

«Здесь чувствуется романтика белых хлопковых трусов», — так рассказывала мне Любовь Михална. Позже она объяснила, что в этих трусах в СССР делали все. А когда в квартире живут одни девчонки, то только и мелькают белые попы. Они с Нинкой любили по вечерам долго рисовать так в труселях, а с утра и пить чай в том же виде. Целая эпоха. Любовь Михална с трепетом провела рукой по развешенным эскизам, время их, конечно, очень потрепало. Но парочку она даже узнала — это были её рисунки. Вернее, не её, уже давно не её: то были наброски юной девушки с копной чёрных волос, которые она закалывала то кистью, то карандашом. Любовь Михална очень давно не ощущала себя этой девушкой. Она не чувствовала, что самая лучшая часть прошлого принадлежала ей. Старухе вспомнилось лицо девочки из вагона и старательно заточенный инструмент художника.

Любовь Михална легла на одну из кроватей, только сейчас почувствовала, как гудели ноги. Но хоть вырвите их с корнями, так хорошо и сладко, что глаза сами закрываются, а на лице появляется блаженная улыбка. Какая короткая, но счастливая молодость была у Любови Михалны.

Глава 7. Как мы жили – не тужили… и чуть не поубивали друг друга

Жить с двумя парнями-холостяками, у которых «беды с башкой», как говорила Любовь Михална, то ещё удовольствие. Старуху раздражало буквально всё. Она уже отвыкла от разбросанных носков и забитой грязной посудой раковины. Ивана она приучила к порядку в младенчестве. Он даже если писался в памперсы, то в определённом месте. Малышу и года не было, а порядки знал. Мать его не била, но так смотрела, что стыдно становилось мгновенно.

А тут взрослые мужики, которые не могут запомнить, что для вещей человечество придумало шкаф, а не кресло. Оно для другого предназначено. Про стульчак можно просто забыть — проще его и вовсе снять, чем постоянно за пацанами опускать. В туалете волновала другая проблема...

— Мать твоя француженка! Втулку кто выкидывать за тобой будет? Старуха Любовь Михална?

— А что такое втулка? — спросил Витася.

Любовь Михална кинула оставшуюся от туалетной бумаги картонку прямо в лицо парня.

— Запомни! То, что сейчас лишило тебя глаза, называется ВТУЛКА.

В сказках или мультиках за волшебными существами тянется магическая пыль или из-под копыт антилопы — золотая дорожка. Так вот за парнями тянулся шлейф из мусора. Толик просто прошёл из кухни в ванную, но за ним гуськом шла вереница разбросанной посуды, вещей, фантиков.

Готовить приходилось на десятерых. Сначала Любовь Михална просто бесилась из-за того, что парни ели ужасную пищу. Завтракали конфетами или намазывали на хлеб ореховую пасту, не обедали вовсе, а ужинали картоном (так Любовь Михална называла чипсы). И с одной стороны, ей не было дело до двух мало знакомых пацанов. Ну, помрут, жизни не повидав. Ей что? Но под ложечкой сосало. И то ли это были установки гражданина СССР, то ли просто человеческое сочувствие. Она-то знала, какими болями плохое питание отразится в старости. Муж от этого страдал, даже плакал, несмотря на то, что во дворе по морде за слёзы били. Перед глазами до сих пор стояло его жёлтое исхудавшее лицо. Любовь Михална целовала холодный лоб Сашки и проклинала весь мир. Молодые дураки думают о сиюминутном удовольствии и забывают, на что обрекают себя и близких в будущем.

Каждое утро все собирались за столом и ели кашу. Толик сначала сильно бунтовал, ругался с Любовью Михалной и пытался ей доказать, что она им не мамка, поэтому не имеет права указывать, что есть. Он обращался за поддержкой к Витасе, но тот только пожимал плечами: «Вкусно». Бабушки умеют варить кашу. Не все, конечно, но Любовь Михална делала это виртуозно, так что протесты Толика быстро закончились.

После завтрака ребята расходились работать. Витася трудился на стройке, и это очень возвышало его в глазах Любови Михалны. Ей вообще Витася был симпатичен — добрый огромный человек, который мало говорит, много ест и закатывает рукава. Толик был его абсолютной противоположностью — очень шабутной, активный, почти не затыкался. Любовь Михална первое время даже не могла поверить, что это тот самый парень в очках, который так одиноко сидел под дождем.

Толик подрабатывал, где придется — озвучивал персонажей малобюджетных фильмов, играл разных страшилок на квестах в реальности и развлекал детишек на днях рождениях. Проще говоря, был творческой массовкой, пользовался своей энергичностью и хорошим голосом, как мог. Да, связки у него были, что надо. Из нелепой шиншиллы в глазах Любови Михалны он превращался в цунами, которое накрывает весь город своей неуемной силой.

Сама же Любовь Михална в обед обычно бродила по городу. С непривычки ноги сильно гудели, но старуха не обращала внимание. А чёрт с ними! Всё равно скоро помирать. Жалеть себя не стала. Однажды дотопала до Морского вокзала на Невской губе, сейчас там сделали общественное пространство. Молодёжи много, все снуют туда-сюда, кушают мороженое и булки, пьют кофе, сидят на газонах. Любовь Михална последовала их примеру: плюхнулась на траву, сняла туфли и устремила взгляд в бесконечную морскую гладь.

Вода имеет удивительное свойство успокаивать мятежную душу. Любовь Михална всегда отмечала, как хорошо ей становилось около водоёмов, она забывала обо всех невзгодах и улыбалась. Петербург, конечно, не самый зеленый город, зато воды тут полон рот. И это была ещё одна причина, почему Любовь Михална так любила культурную столицу. Впрочем, нет. Это не верное утверждение. Любовь Михална была уже достаточно стара, чтобы знать, что нет ничего идеально подходящего тебе: ни места, ни человека. Они друг друга дополняют.

Молодёжь была громкая и веселая, с цветными волосами и татуировками во все руки. Красивые юноши с острыми скулами щёлкали по носу красивых девушек с пухлыми губами. Они выглядели странно для мировоззрения Любови Михалны, словно лесные чудики вышли погулять среди людей. Или же это она попала в сказочный лес где-то на окраине мира? Девочки и мальчики бы сами назвали это: «Крипово». Вот слово, которое сейчас очень подошло бы для ощущений Любови Михалны, но она его не знала.

Новый мир был другой, совершенно не похожий на тот, что старуха видела в свои 18 лет. Теперь тут обосновался Петербург, а старичка Ленинграда можно увидеть только на фасадах. И вот островок счастья, мечта, которая грела душу испарилась, потому что её просто больше не существует. Нет того места, где ей 18 лет, и больше никогда не будет. «Точно застрелюсь», — Любовь Михална спокойно и счастливо выдохнула. Когда она приняла решение убить себя, отношение ко всему стало проще. Больше не нужно ругать загнивающую молодежь. Они пусть как-нибудь сами строят новое общество, а ей уже начхать, Любовь Михална планировала удалиться в темноту и гнить себе в земле.

— Держи, — вдруг послышался чей-то хрипловатый голос. Любовь Михална подняла глаза.

— Снова ты, — вздохнув, сказала она.

— Снова я, — улыбнулся тот.

Постаревший Пашка стоял со своей восемнадцатилетней ухмылкой и протягивал Любови Михалне ванильное мороженое в вафельном рожке. Оно не было похоже на советское: то было кособоким и неуклюжим. А сейчас мороженое делали холёным.

— Странный ты человек, Скульптор, — Любовь Михална приняла мороженое. — Шарф надел летом и мороженое ест. Ни туда ни сюда.

— Мороженое я люблю, а старость мороженое не любит. Вот мы с ней и нашли компромисс, — Скульптор присел рядом и тоже вытянул ноги. — Значит, ты приехала.

— Значит, приехала.

Повисла томящая пауза. Если по правде, то сердце у Пашки колотилось, как бешенное. Он не мог подобрать слов. Что следовало сейчас сказать? Они не виделись столько лет и сейчас хотелось узнать всё о жизни Любы. Ветер был неслаб. Хотелось распустить женщине волосы, чтобы они, как в молодости, забились по его щекам. Раньше это так раздражало. Куда ни глянь — волосы Любы. Он находил их в самых неожиданных местах, где им не положено было лежать. Один длинный волос однажды нашёл залепленным в скульптуре. Как он туда, лазутчик, пробрался? Любины дикие волосы жили своей жизнью и были прекрасны. Но нет... она стянула их в тугой узел. Зачем? Ах, зачем...

— За мной приехала? — усмехнулся Пашка.

— Господи ты Боже мой, — Люба закатила глаза. — В моём городе полно старых пердунов, зачем мне ещё таких в Ленинграде искать?

Любовь Михална бросила короткий взгляд. Хорошо, что Скульптор сбрил свою страшную бороду, которую как будто Моисей на двое разделил. Нет, это даже слишком красиво звучит. Просто басурманин порезал да не дорезал. Без бороды скулы лучше видно. Потрепала старость, конечно, щёки ещё сильнее впали. А так вроде и ничего...бодренький мужчина. Любовь Михална сплюнула и поднялась. Её взбесила одна только мысль о «мужчине». Дохлый старик, и всё тут.

— Чао, — бросила женщина.

— Пока, — хмуро ответил Скульптор.

Дома Любовь Михалну ожидал типичный «срачельник». Даже если старуха оставляла квартиру в идеальном состоянии, парни лёгким взмахом руки превращали жилище в берлогу пьяного медведя, танцующего брейк. Тогда в ход шли мокрые полотенца. Не в том смысле, что Любовь Михална вновь принималась за уборку. Старуха мочила тряпки и сворачивала их жгутом. Жгли они знатно, словно тебя самым настоящим бичом били, а не простыми полотенцами. Любовь Михална чем-то напоминала Чака Норриса с нунчаками. Толик, конечно, бунтовал. Выкрикивал что-то про общечеловеческие ценности. Но Любовь Михална имела привычку чистить рыбу на Конституции. Да и споры ни к чему не приводили, но могли оставить Толика без вечерних пирожков. А выпечка Любови Михалны ему нравилась.

Витася был хоть и менее красноречив, но гораздо смекалистее своего друга и приноровился к жизни со старухой. Если убраться быстро и сыграть на гитаре песню прошлого, то можно растопить даже суровое сердечко Любови Михалны. Тогда не то что пирожки — кастрюлю отменного борща получишь. Что есть ваши бургеры в сравнении с наваристым бабушкиным борщом.

Пожалуй, пора и побольше рассказать об этих героях. Витася с Толиком приехали с самого обыкновенного города самой обыкновенной области. Учились вместе, в седьмом классе подружились и тогда заручились создать крутую группу. Получалось плохо, потому что ни у кого, кроме них, не было такого энтузиазма. Ни барабанщики, ни гитаристы, ни клавишники — никто не задерживался надолго.

Надежда была лишь на Петербург. В родном городе ребята уже и так обошли все рестораны со своим репертуаром, на всех свадьбах отпели и на юбилеях отплясали. Впрочем, я не права, не было у ребят «своего репертуара». Тогда они делали каверы, а в Северную столицу приехали наконец продвигать свою музыку. Только вот найти её никак не получалось. Тексты писались исправно, но душа не читалась в строчках. Музыка из-под пальцев выходила, но одинаково скучна. Бросать не хотели, никак нельзя плевать на своё творчество. Что поделать: путь творца — одни падения. В душе теплилась надежда. Надежда и упрямство — Витася и Толя верили, что обязательно найдут себя в музыке. Музыка — всё, что у них было. Она делала их людьми. Бросить музыку означало бросить дышать, проще сразу запрыгнуть в петлю. Человеку нужен смысл в этой бессмысленной жизни.

Но это мы говорим о высоком — пора вернуться к обыденности. К Толику пришёл заказ от хоррор-квеста, там парня уже хорошо знали, поэтому всегда звали, когда болели основные актёры. Он, не хотя, стал собираться. Ему не нравилось пахать на квестах: работа пыльная, и всегда высока вероятность того, что неадекватный гость заедет тебе локтём прямо в зубы. Но от приработка отказываться нельзя. В большом городе выжить тяжело. Любовь Михална на дорожку перекрестила и сунула пирожки в целлофановом пакете.

— Ты бестолочь, не догадаешься поесть. А то страшненький такой, тебе нельзя ещё и худеть, совсем девку не найдешь.

— А чего крестите. Вы же вроде не особо верите.

— Да тебе только Бог поможет.

Парень фыркнул, но еду взял. Какая же она всё-таки грубиянка!

В метро куча народу, зажимали со всех сторон. Толику казалось, что сейчас точно рёбра сломают, а их он старался беречь. Однажды ему сильно заехали в бочину, несмотря на это, он отправился на выступление, но петь было так больно, что за кулисами парень почти задыхался. Лучше пусть тычутся в локти и плечи. Пальцы зажимал в кулак — нельзя лишиться возможности перебирать струны. Ни в коем случае! Сейчас пальцы и голос — самое дорогое, что было у Толика. Парень улыбнулся: печально, но ни вокал, ни гитара денег не приносили и не могли прокормить. В рюкзаке помялись пирожки Любови Михалны. Пожалуй, это первое, что он заработал музыкой за последние три-четыре месяца. Вчера спел для неё про сирень — она и растаяла.

По иронии судьбы, поднявшись из метро, Толику совсем скоро вновь пришлось спустисься под землю. Эти бизнесмены без ИП отстраивали свои локации для квестов только в пучине морской, словно так они были неуязвимы для налоговой. Парень прошёл через красную гостевую, где обычно сидели гости и ждали начала шоу, прямо в каморку с оборудованием и мониторами наблюдения. На стуле сидел админ Никита, а на его коленях — милая актрисочка Анечка. Они целовались, и кудрявые локоны Анечки волнами спадали на плечи хмурого и лысоватого Никиты. Такие доходяги вообще имеют особенную популярность у женщин. Есть в них харизма избитого жизнью Печорина, хотя по факту получается просто лузер и лентяй обыкновенный.

Толик поморщился. А ведь он мог быть сейчас на этом месте щупать Анечку за маленькие и аккуратные булочки. Но Толик дурак. Самый настоящий дурак, который бросил простую актрисочку, польстившись на жирный кусок блудницы со сделанными губами, сиськами, чрезмерно чёткими бровями. Анечку бы щупал и не парился. Девушка, словно услышала мысли Толика и оторвалась от Никиты.

— Ой, Толя, привет.

— Хало, Толян, — спокойно проговорил админ без капли стеснения. — Ты сегодня вместо Сереги?

— Привет, да, — коротко кивнул Толик.

— Играем в психушку, по классике. Ты доктор-зомби, полная темнота, уровень супер хард, так что оторвись там. Но шокер тебе не дам, он у Анечки будет.

— Так мы вдвоем будем? Нафиг там два актера? Комнаты небольшие.

— У нас важные клиенты, босс хочет произвести на них впечатление.

Перекинулись ещё парой слов о делах и погоде. Никита откинулся на спинку стула и задымил, не смущаясь кашляющей Анечки. Загадочно романтичный герой её романа должен быть небрежен и брутален, так что приходится вонь терпеть. Впрочем, Анечка была не очень прихотлива и быстро находила себя в разных обстоятельствах. Вот с Толиком она, например, томно вздыхала, когда тот играл на гитаре. Парень забрал из шкафа халат, измазанный красной краской, и маску изуродованного человека. Если это месиво вместо лица вообще можно было назвать человеческим.

Дальше самое скучное — ожидание начала работы. Чтобы не мешать милующимся, Толик прошёл внутрь самого квеста. Там была лишь одна комната с нормальным светом: кабинет, в котором игроки должны были искать подсказки. Парень лег на диванчик и достал телефон. Только толку от него было мало. Сеть не ловила. И чем же заняться пока ВИП-гости не соизволят прийти? Если они такие важные, что сам босс хочет их впечатлить, значит, опоздают на час. В голове возник образ целующихся Анечки и Никиты. Мог же, блин, вот так время скоротать. Зачем? Ну, зачем он Анечку отшил? Боже мой! Глупая, да и ладно! Инфантильная, но он с ней жизнь-то не собирался строить, просто целоваться, пока квест не начнется.

Но Толика поглотила любовь. Впрочем, разве ж это любовь, когда человек оказывается совсем не таким, каким ты его представил? Толик думал, что Вика сильная, независимая и не похожа на других девушек, для которых самое главное в жизни — найти мужчину. Для самого Толика было абсолютно очевидным то, что жизнь — это гораздо больше, чем просто отыскать папика и тусить с ним до скончания веков (веков папика, разумеется).

С Викой Толик познакомился на выступлении. Она пила коктейли, когда Толик и Витася играли на сцене бара, куда их вообще чудом взяли спеть три песни. В гримёрку девушка вошла сама, без стука и приглашения. Ребята сидели и пили коньяк из пластиковых стаканчиков, обмывая свои хорошие каверы. Девушка подсела и улыбнулась винирами.

— Эй, парни, круто сыграли. Я Вика.

— Толик, — бодро отозвался он, девушка была красивая.

— Виталик, — неохотно отозвался гитарист, впрочем, Вике он не был интересен.

— Ну, что? Нальёте даме?

Ребята налили, а потом ещё. И снова налили. Так продлилось до самого утра, но не с Витасей, тот умчался подальше от пугающей девицы. Толик настроений друга не разделял. Рядом с такой Викой он ощущал себя успешным — магическая аура подобных куколок. Они всегда забирают своё: либо большие деньги, либо связи, либо талант, даже несмотря на нищету его обладателя. Девушки хотят слушать серенады под луной.

Толик и не заметил, как оказался в квартире у Вики, горячо целовавшей в шею. Ласковые пальчики медленно сползали к ширинке. Вика знала своё дело, то самое счастливое стечение обстоятельств, когда твоё хобби превратилось в работу. На утро парень проснулся в таком блаженстве, что на год попал в сети. Тогда он порвал все контакты с другими девушками: дружеские или с полунамеками. Всё полетело в топку. Месяц с Викой было очень хорошо, в основном, потому что они не вылезали из постели. Второй месяц оказался сложнее. Толику приходилось очень много работать и почти не есть самому, чтобы удовлетворить аппетиты Вики. На третий месяц девушка кинула его в игнор. Тогда он ещё не понимал — это бесповоротное всё. Три месяца Толик страдал, волочился за ней, преследовал, падал на колени, плакал. Вика подарила ему ещё парочку умопомрачительных ночей. Но на этом точно всё. А вот недавно Толик увидел её на улице.

Сердце защемило. Парень уже давно окрестил Вику своей единственной. Ежедневно просматривал соцсети и мечтал, как станет большим музыкантом ради того, чтобы однажды на сцене перед тысячами людей признаться ей в любви. Спустя столько лет? Всегда.

Толик подошёл к девушке и поздоровался, она улыбнулась, он пригласил её на кофе. Что может быть прекраснее, чем разделить крепкий напиток с любимой женщиной. Но кофе приготовили со вкусом разочарования. Толик ничего не чувствовал. Вика оказалась глупой, скучной и надменной. Как он раньше в ней всего этого не замечал? Жалко было потраченного на страдания времени. Жаль нервов. Жаль денег. Но пуще всего жаль потерянной мечты. А в его голове всё выглядело так красиво. Что же это была не любовь, а простое наваждение? И что такое тогда эта ваша любовь? Вика уехала к какому-то старому деду. Туда ей и дорога.

— Толик, гости пришли, — прозвучал в колонках страшно искаженный голос Никиты.

Парень поднялся и направился в первую локацию. Начальная точка квеста — тюрьма. Там Толику было находиться стремновато. Дело не в решетках, а в сомнительных аквариумах с настоящими ядовитыми пауками, змеями и прочей нечестью. Гостей привели в тюрьму и закрыли на замок. Они сняли повязки с глаз, и Толик с воплями принялся кидаться на клетку, как обезьяна. Две девушки, которые там были, зажали уши и прижались к мужчинам. Бравый из троих был только один. Самый крупный. Беда, такого не потаскаешь по полу, придётся что-то выдумывать.

Главное, что первое впечатление он произвел. Хотя дело было в громких звуках, мигающем свете и смертоносных тварях. Актёр скрылся и прозвучал искажённый голос администратора, где он рассказал гостям предысторию и правила игры. Толик же пошёл в следующую локацию, до неё нужно ползти на карачках через небольшой лаз. Там они и столкнулись с Анечкой.

— Я выйду в сквозном проходе и буду их пугать, пока они ползут, а ты в чёрную комнату, хорошо?

— Да.

«Паршиво», — подумал Толик. Ему придётся где-то спрятаться до того, как Анечка доберется после лаза в чёрную комнату. Одному там тяжело, нужно, чтобы она шокером отвлекала. Парень огляделся. Вообще чёрная комната от того и имела такое название, что была абсолютно чёрной: ноль света. Но актёры настолько привыкли ориентироваться в этих потёмках, что видели всё очень отчетливо без специальных приборов. В помещении стояли разные вещи: комод, шкаф, тумбочки, стол с допотопным компьютером, холодильник, диван. На кой черт всё это нужно в месте, где ни черта не видно — загадка. Хочешь спрятаться хорошо — спрячься на видном месте. Толик сел на тумбочку и поджал ноги. Если кто-то наткнется на него, то испугается и напугает остальных.

В темноте время шло медленно. Иногда тишина разрывалась криками и щелчками шокера. Глупое положение, в котором он оказался, угнетало Толика. Взрослый талантливый парень играет дерево на школьном спектакле. И выхода нет, потому что кушать хочется. Вот так и стой, шелестя листочками. Толик мечтал о приключении, которое бы изменило жизнь. Пусть случится что-то, отчего в его голове всё перевернётся, он осознает истину и наконец будет заниматься любимым делом. Но чудес не бывает, по крайней мере, так думал Толик.

В чёрную комнату ворвались гости.

— Нифига не видно! И чё делать-то!

— Вы выбрались из тюрьмы, — прозвучал голос админа, — осмотрите комнату и найдите путь на свободу.

Вот и блуждали пятеро слепых котят, пытаясь найти то, не зная что. Одна девушка подошла так близко к Толику, что он напрягся. Значит, нужно будет сейчас прыгать на неё и менять место положения. Анечка должна подойти уже совсем скоро. Незнакомка подходила ближе и ближе. Она ощупала шкаф, затем комод и вот добралась до тумбы и коснулась ноги Толика.

Кажется, я забыла упомянуть, что в подвале всегда было жарковато, поэтому преимущественно Толик работал в длинных шортах. Девушка озадаченно гладила ногу парня. Тот очень напрягся. Чего это она не кричит и не убегает?

— Эй, ребят, — вдруг произнесла она. — Тут кошка.

ЧТО?! Толик зажал рот рукой. Лишь бы не рассмеяться сейчас, в самый не подходящий момент. Слёзы потекли из глаз и предательский смех вырывался наружу. Нет-нет! Нельзя! Могут дать меньше денег! «Уйди! Уйди, дура проклятая», — думал Толик. А сам уже задыхался от смеха, застрявшего внутри. На помощь подоспела Анечка, которая как вскрикнула, как ударила шокером одного из ребят. Тут Толика и прорвало, но вместе с дикими воплями Анечки смех казался устрашающим. Кошка! Надо же! «Ноги что ли побрить?» — хохотал Толик.

Анечка без устали била шокером направо и налево. Гости так напугались или обезумели от боли, что начали сильно махать руками в разные стороны. Самый большой бугай зарядил Толику по скуле, парень завыл от боли и пообещал отомстить. Актёры скрылись в админке. Никита уже достал лёд.

— Чё сильно хренанул?

— Нормально, — сквозь зубы проговорил Толик. — Есть цепь?

— Есть, — пожал плечами Никита и достал цепь из шкафчика. — А тебе зачем?

— Увидишь. Я прилягу. А ты позови, когда они в кабинет зайдут.

Анечка и Никита переглянулись, но отговаривать не стали — только пожали плечами. Толик расстроился. В скулу попал, гадина. Да парень в метро борется изо всех сил, чтобы сберечь речевой аппарат. Его пение бесценно. Если оно пропадёт, то пропадёт вся жизнь. За такое не прощают. Толик лежал с закрытыми глазами и разрабатывал рот. Вроде ничего не повредилось. Слегка побаливает, но, видно, только небольшой ушиб. Будет синяк — не страшно. Внешняя красота для музыки неважна, хотя современные продюсеры, конечно, считали иначе.

Толик точно знал, что вся проблема лишь в том, что они с Виталиком никак не могут найти нужное звучание, не могу подобрать ключик. Но как только они сумеют прорвать эту блокаду, их обязательно заметят. Их полюбят и можно будет навсегда забыть о дурацких квестах. Многие, читая эти строки, могут закатить глаза. Ишь какой придирчивый. Люди на заводах пашут или в менеджерах сидят на звонках, а ему не нравится такая веселая работа. Но, по правде, хорошего мало. Денег платили неприлично мало. За одну такую игру актёр получал 500 рублей. Квест длился около часа-двух. В выходные дни обычно было игр пять или семь, в будние, дай Бог, две. В теории, если работать каждый день, то максимально ты можешь выручить за неделю двенадцать тысяч. Но по факту так никогда не получается.

Голос после такой работы приходится восстанавливать долго, а ещё дольше приходится мириться с количеством синяков. Гости пугаются и бьют актёров как попало и чем попало. На голову может случайно свалиться шкаф, потому что весь реквизит — настоящая рухлядь. И, конечно, «заряжать квест», то есть готовить локации к приходу новых гостей, оказывается часто травматично.

— Они в кабинете, — послышался голос Никиты.

Толик встал с дивана, натянул маску, взял цепь и двинулся в сторону квеста. Над кабинетом сверху была довольно широкая щель. Достаточно встать на стул и из чёрной комнаты сверху подглядывать, что там делают в кабинете. Гости обычно не замечают сталкеров, потому что мало кто догадывается посмотреть на потолок. Толик высунулся из щели и огляделся. Ему повезло. Бугай стоял у нужной стены. Парень приготовил цепь. Толик был хорошим работником, где бы ни работал. И на квесте его любили особенно, потому что он умел выдумать такое, что гости могли наложить в штаны прямо посреди коридора, в чём и был главный смысл этого бизнеса. Но секрет прост. Толик просто был зол на мир, на жизнь, на людей, на самого себя. А ещё у него было слабо с эмпатией. Он был немного социопатом. Парень перекинул цепь и схватил гостя. Цепь перекатилась выше плеч и зажала бугаю горло.

Мужик метался, пытаясь вырваться, но цепь только сильнее сдавливала. Его друзья смотрели на эту картину и не могли пошевелиться. Толик работал механически, пустота в душе. В нём не было упоения и вообще понимания того, что он может задушить человека. Актёр просто продолжал крепко держать цепь. Это сам гость убивал себя.

Когда Толику надоело, он бросил цепь и исчез, бугай плакал, как и остальные гости.

— Ты же чуть не убил его! — воскликнула Анечка, когда увидела напарника в коморке.

Толик ничего не ответил. Да, он душил другого человека почти взаправду. Мог ли убить бугая? Духу бы не хватило. Но промелькнула секунда, когда парень хотел смерти гостя. Вот тогда-то Толик и подумал. Пора завязывать. Всё. Баста. Надо что-то менять, ведь так недалеко и до лечебницы дойти. А укоренилась идея, когда он закончил работу. Выходя из подвала, всегда ощущаешь себя, словно поднялся из ада на землю. Это что действительно был он? Безжалостный робот, способный душить человек, не дрогнув ни единой мускулой на лице? Толику стало противно от самого себя. Он так всерьёз думал о желании целоваться с Анечкой, а у человека, которому причинил реальную боль, даже прощения не попросил. Это был не тот Толик, которого хотел видеть сам Толик.

Дома тоже была напряженная обстановка. Любовь Михална хандрила. Попросила Витасю сыграть одну грустную мелодию. Настроение такое отвратительное, что не получалось и спрятаться под панцирь иронии. Во-первых, сказывалась изменчивая петербургская погода: то солнце, то дождь, то туман. Во-вторых, в старухе вдруг вспыхнул огонь воспоминаний. И этот огонь пожирал изнутри. Она смотрела в окно, а перед глазами проносились забытые картины: вот Пашка Кислый стоит под окном и ждёт её. Такой смешной со своей растрёпанной причёской. От наваждения не избавиться. Расставаться с жизнью печально, но ещё печальнее, когда жизни вообще не было. О горе, горе печальной Любови Михалны.

Мелодии, которая волновала душу старухи, Витася не знал. Любови Михалне приходилось напевать, а парню подбирать аккорды на слух. Толик заинтересовался, он любил сунуть нос в трудную загадку и найти решение. Страдал от комплексов. Да и после плохого дня лучше всего обратиться к любимому делу. И вот ребята уже сидят с двумя гитарами, пытаясь найти то самое: «Тататааа-ааа-татата-тара-ра-ааа».

Старуха не возмущалась и не называла музыкантов дураками, а напротив была очень вежливой. Она напевала мелодию столько раз, сколько её просили, терпеливо ждала. Нельзя творцов отвлекать от работы, нужно время и сосредоточенность. И тут бац! То самое. Любови Михалне не пришлось даже ничего говорить, парни всё поняли сами, когда мелодия наконец зазвучала.

Текст старуха не помнила. Да и разве это было важно? Иногда музыка так плывет, что оказывается выразительнее всяких признаний. Бабулька раскачивалась в кресле и уже совсем тихонько мычала в такт. Гитары сливались воедино. В этом была бардовская красота — нет ничего, только струны двух прекрасных девушек, которых ласкают любимые мужчины. Это была не музыка, а слёзы молодой Любаши, которой стукнули по голове граблями. И так больно... Она всё плачет и плачет, и солёная лужа превращается в океан. Некуда грести, некому утешить.

— Виталик, — вдруг Толик резко остановился, — слышишь?

Друг только молчаливо кивнул и слегка ускорился, после чего немного поигрался с аккордами, и мелодия изменилась, в ней появилось что-то совершенно новое, но пока неуловимое.

— А что если здесь вот так сделать?

— Чаго ты там делать собрался? — возмутилась Любовь Михална.

— Точно! А вот тут снова заунывно.

— Толик, послушай, — Витася наиграл мелодию.

— Просто невероятно!

— Экие дураки. Такую песню испортили, — плюнула Любовь Михална, хотя в душе её появился луч надежды, словно чья-то очень знакомая рука погладила Любашу по голове. Чья-то знакомая...большая рука.

Трое людей сидели в тёмной комнате, по которой лилась долгожданная музыка. Любовь Михална никогда не смотрела на свои руки так, как сейчас. Живые руки. Она подергала пальцами. Надо же, какие они живые. И тонкий луч света осязаемый. Старуха коснулась его и почувствовала форму, цвет и температуру. Она оглянулась на мальчиков. Они так радовались. Играли и улыбались, покачиваясь в такт. Им просто нравилось играть.

Любовь Михална не помнила, как улыбается Иван. Наверное, в молодости у него была такая же широкая улыбка, когда он стукал по своим барабанам. Интересно, почему он бросил? Мать никогда не спрашивала у него об этом.

Воспоминания: Семейный вечер

— Какой же дом из грязи лепить? Ты дурак? — Любочка прищурилась и стукнула себя по лбу. — И чего я вообще спрашиваю. Как будто не знаю, что дурак.

— Будет тебе, Люба. Красиво сделаем макет нашего идеального дома.

Пашка плюхнулся на землю и принялся сгребать грязь, получился миниатюрный вулкан. Девушка присела на карточки. Она наблюдала, как молодой человек с любопытством ребёнка рассматривает комья земли.

— У тебя штаны грязные будут, потом не отстирается.

— И ладно. Буду ходить с пятном на заднице, тоже мне беда. Зато какой дом отгрохаем.

Любочка посмотрела на Пашку и тяжело вздохнула. Как будто кто-то вообще способен научить его уму разуму.

— Встань, пожалуйста, я быстро сбегаю за газетами. Тогда вместе дом и «отгрохаем».

Парень вскочил и отряхнулся.

— Да ну. Бежать тебе долго придётся. Я же на велосипеде. Быстрее будет.

Прошла секунда, и Пашки уже не было видно на горизонте. Люба смахнула пот со лба: в последнее время парень был утомительно бодр. Иногда на него находили «фазы счастья». Тогда он становился невмоготу разговорчив, хотя это было несвойственно его натуре. Обезумевшее состояние подогревалось и успехами на скульптурном поприще. Его работу очень тепло приняли на последней выставке. Теперь постоянно куда-то звали и всюду расхваливали его талант. Талант-то у него всегда был, но просто раньше важные шишки о нём не говорили, это немного вскружило голову начинающему скульптору. Любочка предложила Пашке развеяться в деревне у их подружки Лёли. Он согласился, не раздумывая. Похоже, его самого отягощала «фаза счастья». Обычно, чем бодрее он был в этот период, тем дольше приходилось потом отсыпаться.

Люба взяла палочку и принялась водить по чистому полю — его сделал Пашка, когда сгрёб свой вулкан. Ой, то есть будущий идеальный дом. Люба, конечно, не показала этого, но ей было приятно, что Пашка думает о таких вещах. Хотя не стоит особо доверять всему, что он говорит и делает в период маниакальной радости. Но было бы здорово помечтать о том, как сложится их жизнь в будущем. Пока всё хорошо. Дай Бог, так будет всегда.

С языком на перевес Пашка вернулся обратно.

— Вот это скорость. Ты в порядке?

Дорога от дома до озера занимала 15 минут на велосипеде в одну сторону. А Пашка отсутствовал не больше 10 минут. Оставалось только гадать, с какой скоростью он летел по несчастной деревне.

— Да я… Фух… Я… Кхе… — Люба передала парню воды, он сделал пару глотков и отдышался. — Зато я немного успокоился. Всё-таки нагрузки помогают привести голову в порядок.

— Значит, ты передумал строить дом из грязи?

— Шутишь! — Пашка с энтузиазмом потёр руки. — Я даже ветки собрал, чтобы наша конструкция была прочнее. И проволоку прихватил.

Расстелив газеты для себя и для Любы, Пашка уселся поудобнее и воткнул в землю четыре толстые палочки.

— Здесь будет дом.

— А я думала, что твой вулкан будет домом.

— Где ты видела, чтобы люди жили в вулканах? Нет! Я передумал. Гора пусть будет. Доминанта! А мы вокруг наше хозяйство расселим, — Пашка воткнул ещё четыре палочки, но поменьше. — Здесь будет моя мастерская, чтобы я пешочком прогуливался почаще.

— Можно вокруг горы сделать дорожку, чтобы мы на велосипеде катались.

— Да, хорошая идея. А ты можешь собрать листики опавшие? Травинки? Чтобы мы как-то деревья показали. Пустырь грустный, мне не нравится.

— Хорошо.

Любочка отошла чуть поодаль, где начинался лесок. Она очень тщательно всматривалась в листочки: ей хотелось, чтобы маленькие деревья были пышными, красивыми. И пусть это всего лишь грязевой домик, пусть Любочка при Пашке закатывала глаза, но так хотелось немного помечтать о счастливом совместном будущем. Ради этого будущего девушка принесла много-много «деревьев». Пашка улыбнулся так, как умел только он: игриво и пронзительно.

Вместе ребята принялись лепить. Дом вырос двухэтажным, потому что в слишком большом жилище можно потеряться, а это ни к чему в семье, где все друг друга любят. Выросла собачья будка. Нет, две! Чтобы собачкам тоже не было одиноко. Небольшой огородик. Детская площадка с качелями и горкой. И никуда без лавочки на вершине горы. Люба пыталась вразумить Пашку. Часто ли вообще они будут туда подниматься? А в старости они просто не смогут дойти — лавочка зачахнет. Только лишняя трата денег и сил.

Парень обычно только пожимал плечами на недовольства Любы и всё делал по-своему, но в этот раз он решил объясниться:

— Мне хочется, чтобы мы, когда поругаемся, забирались на эту гору, садились на лавочку и смотрели на дом сверху, вспоминая как когда-то лепили его из грязи.

Что поделать, Любочка растаяла.

— Лепи свою лавочку, — буркнула девушка, но уголки рта невольно поползи наверх.

Вечерело, пора было идти, но так не хотелось. Было приятно смотреть на грязевой домик, который казался более настоящим, чем все прочие дома. Но с озера подул зябкий ветер. Любочка вздрогнула и, к её несчастью, Пашка это заметил — настоял, чтобы они возвращались.

Сев на багажник велосипеда, Люба прильнула к спине Пашки. Несмотря на крутость дорог, парень ехал плавно, словно рассекал волны. Закат подступал к небу, освещая влюблённых оранжевым светом. Было так хорошо, что хотелось застыть в этом моменте. Люба закрыла глаза, проникая ещё глубже. И на секунду показалась, что она порвала материю, и часть девушки так и осталась на багажнике потрёпанного велосипеда.

Пашка затормозил. Хоть он и пытался не показывать, но усталость взяла вверх, когда они добрались до вершины пригорка. Мягкий свет озарял поля и домишки, которые уже виднелись на горизонте. Ребята ничего не говорили друг другу, а наслаждались. Солнце засыпало медленно, оно уже расплылось в сонной неге, реальность держалась на тонкой нити. Солнце было прелестно, как спящий ребёнок.

— Нарисуешь потом? — обратился Пашка к Любочке, она взглянула на него с лёгким удивлением.

— Ты в последнее время постоянно просишь меня нарисовать всё на свете.

— Я так люблю, когда ты рисуешь.

Любочка зардела и неловко ткнула кулаком в плечо Пашки, он посмеялся и снова сел на велосипед.

— Нарисую, — тихо сказала Люба, схватившись обеими руками за багажник. Парень промолчал, но по его затылку можно было понять, что он улыбается.

Волшебство закончилось, когда ребята подъехали к дому Лёли. У порога их встретила сестра Пашки. Удивительно, как она была на него непохожа. Внешне вроде и один человек: всё те же русые кудри, голубые глаза. Но не было в ней очарования — только пустая игра на люди.

— Оксана, привет. Чего ты тут делаешь? — спросил парень.

— Как чего! С родителями приехали. А ты уже и забыла обо всём, — Оксана бросила презрительный взгляд на Любу. — Здрасьте, — но Люба отвечать не стала, чтобы ненароком не выцарапать глаза этой стерве. — Пойдём…поговорим, — вновь обратилась Оксана к брату. Тот пожал плечами и отправился за сестрой, попросив Любу поставить велосипед в сарай.

Любочка смотрела на спины Кислых и поняла, о чём будет разговор. Рядом стояло ведро с водой, и девушка глянула на своё отражение. Она была такой обыкновенной. Простая девчонка с крайнего севера. Да, её узкий разрез глаз был нов для местных, но всё же это не значило, что за одну только азиатскую внешность она сможет войти в ИХ круг. Кислые были известны (в узких кругах). По крайней мере, старались вести богемный образ жизни. Быть интеллигенцией. И спины у них были… Несмотря на очевидный недостаток харизмы Оксаны, та ходила с осанкой настоящей аристократки. Люба бросила велосипед и побежала за Кислыми. Окна были нараспашку, поэтому услышать разговор не составило труда.

Это было не совсем в стиле Любы, но тогда ею овладел неведомый доселе зверь… то ли зависть, то ли жалость.

— И ты собираешься её познакомить с родителями? — спросила Оксана брата.

— Можно, — строго ответил он.

— Ты понимаешь, как они на тебя посмотрят и что скажут?

— Думаю, ничего. Это не их дело.

— Нет, это их дело. Это НАШЕ дело. Дело НАШЕЙ семьи. Я тебе уже много раз объясняла, но ты такой упрямый. Ты хоть понимаешь, что с младенчества помолвлен?

— Боюсь, я тогда не мог отказаться. Хотя думаю, что пытался.

— Не ёрничай, Павел! Ты прекрасно понимаешь, что будет для всех нас, если ты откажешься от помолвки. Нашу семью занесут в чёрные списки. Никаких выставок, Павлик. Баста! Ни тебе, ни мне, ни отцу, ни матери. Ты загубишь не только свою жизнь, но и нашу, понимаешь ты это?! Нашёл себе какую-то замухрышку страшненькую! И всё теперь! Голова кругом! — Оксана начала переходить на визг, но быстро взяла себя в руки. — Мне тоже не прельщает, что моя жизнь зависит от твоего благоразумия. Все мы знаем, что у тебя нет благоразумия. Но хотя бы преданность? Я не прошу тебя бросать твою замарашку. Можешь сейчас просто не вести её к родителям? Приди с нами поужинать один. Будем надеяться, что либо ты когда-нибудь передумаешь и женишься на Аделине, либо она передумает выходить за тебя.

Ответа Люба не услышала, потому что попросту сбежала. Ей и не хотелось знать, что скажет Пашка. Девушка схватила велосипед и повезла его в сарай, а там уже зарылась в стог сена и зашмыгала носом вдоволь.

— Истедура, бесталанная болонка. Только о шкуре своей печётся, плоская марашка, — бурчала проклятия Люба. Она сидела в сене, сжавшись в комочек. Травинки сползали на неё, превращая в чучело. Почему Пашка не рассказал, что не так уж и свободен? А то как ухаживал! Какие слова говорил! Всё хвостом за Любой плёлся: какая ты красивая, какая ты удивительная, какая ты мудрая. Получается, лапшу на уши вешал? Люба-то как поверила… Эх, не похож Пашка на такого подлеца.

Так бы девушка потонула и задохнулась бы от злости и обиды, если бы вихрь не ворвался в сарай. Это была Лёля. Увидев шевелящуюся гору, она вскрикнула и направила вилы в сторону неизвестного монстра. Ещё пара секунд и кирдык.

— Аррра! Да это же я! — воскликнула Люба и выбралась из-под сена, Лёля вздохнула и опустила вилы.

— Ну даёшь! Я почти окочурилась. Чё чудишь?

— Да ничего, — Люба отряхнулась и принялась вытаскивать сено из волос. Занятие это оказалось не простым, так как у девушки волос был ладный, густой. Лёля посмотрела на потуги подруги, сплюнула и принялась помогать.

— Чуется мне: тяжко на сердце тебе, — сказала Лёля, Люба промолчала.

Было тошно. От самой себя тошно, потому что подслушала разговор и пошла против своих принципов. Мерзко, потому что в глубине души она завидовала Оксане из-за её происхождения. Всё было бы проще, будь и Люба из семьи интеллигентов. Тоскливо, ведь мог Пашка пойти на этот ужин. Прямо сейчас.

Девушка не понимала, чего хотела. Чтобы он ворвался сюда в сарай, подхватил её на руки и сказал, что весь мир ему не мил без неё? Или наоборот, чтобы он вернулся после ужина и честно признался во всём Любе? Мол, так и так, обручён не по своей воле, но деваться некуда. Он ведь мог остаться без работы. А Люба хорошо знала, что для Пашки значили его скульптуры. Девушка ведь и это в парне любила: обезумевшую страсть к искусству, страсть такой сил, что ураган позавидовал бы.

Может, Люба вообще ничего не хотела знать? Просто вернуться на полчаса назад… в закат.

Лёля убрала последнюю травинку и обняла подругу, нежно так погладив по голове, словно слышала все мысли Любы.

— Не дай трудностям испортить тебе жизнь. Жизнь хороша, ведь она одна у тебя такая.

Иногда Лёля выдавала философские фразы. Есть такие люди, у которых внутреннее чутьё сильно развито, с самого рождения мир для них — открытая книга.

— Вот тебе и на. Оставил на секунду и уже потерял в чужих объятиях, — в сарае появился Пашка с нестираемой ухмылкой. Может, Лёля и была права. Чёрт с этими мыслями. Надо жить.

— Украли невесту твою! Еле отбила её у травы!

Пашка не понимающе оглядел помещение и понял, что стог сена разворочен, а Люба глядит на парня виноватым взглядом. Лёля передала ему девушку, и тот крепко обнял её.

— Что-то случилось?

— Я глупость сделала, прости, — Люба вдавила позыв шмыгнуть носом. — Подслушала ваш с Оксаной разговор.

Челюсти Пашки так сильно сжались, что послышался скрип.

— Нехорошо, — сказал он.

— Да, я поступила неправильно, за это извиняюсь, — девушка не поднимала глаз.

— И чего думаешь?

— Ничего не думаю. Не моё это дело, — она отпрянула. — Ругать тебя не буду. Может, и ругала бы, если бы сама сейчас не оплошала.

— Да, уж лучше бы ругала, — Пашка отвернулся от Любы. — Я просто не понимаю. Как к тебе в голову могло прийти подслушивать! Я думал, что ты принципиальная, твёрдая, решительная. А оказалось так.

Сначала на Любу нахлынул стыд: она вся покраснела, взгляд упал и даже по щеке скатилась слеза. Но на смену тянущему вниз чувству пришла остервенелая злость. С какой стати он вообще смеет говорить ей подобные вещи, когда сам не был святошей.

— Вот уж на уж! Ты меня ещё стыдить будешь! Ага! Ща! Размечтался. Гляньте на него, с первой секунды меня обманывал, а я ещё плохая оказалась.

— Я тебя не обманывал.

— Да ладно, — Люба недовольно фыркнула. — Молчать — то же, что и обманывать, милок-рот-на-замок. Ты ту не строй праведный гнев. Сама хорош! Облажался!

— Ничего не облажался, — Пашка кинул суровый взгляд на Любу, но та под ним не согнулась.

— Ой ты. А как же это называется: шашни с одной крутишь, а с другой помолвлен. Герой любовных романов!

— Я её и не знаю толком.

— А что это меняет? — Люба развела руками. — Ты ни ей ответа ни даёшь, ни мне, ни родителям. Я говорила, что ругать тебя не буду. Но ты сам напросился! Не строй из себя правильного такого! Мы все ошибаемся. Так что и не думай осуждать меня! Мы не чужие люди друг другу, чтобы закидывать грязью.

— Чем же ты сейчас занимаешься?

— Обороняюсь, Скульптор. И пытаюсь показать тебе, что мне не всё равно.

Пашка расслабил челюсть и обессилено плюхнулся на остатки сена.

— Я не знаю, что делать, Люба. Я и не думал о семье никогда, — лицо Пашки посерело, было видно, как тяжело ему даётся этот разговор, он ведь никогда не говорил Любе всю правду, все свои мысли. — Женюсь, какая разница на ком? Может, и не женюсь. Никакой разницы. Но когда в моей жизни появилась ты, то я понял, что не хочу тебя потерять. Я не буду врать: мне ещё всё равно на семью со всеми вытекающими: свадьба, быт, дети. Меня это не трогает. Но мне не хочется разлучаться с тобой. Но теперь на меня постоянно давят, мол, ты должен жениться на Аделине, потому что иначе смерть всем нам. Я чувствую вину. Перед всеми. Перед матерью с отцом и перед тобой. Я останусь виноват, что бы ни выбрал. Поэтому я и не знаю, чего мне делать.

Пашка запустил мясистые пальцы в волосы и потёр голову. Так он обычно делал, когда был совершенно сбит с толку и не мог решить задачу. Или даже не хотел её решать. Взгляд парня блуждал по полу, надеясь, что ответ найдётся сам собой. Люба взяла его руки и заглянула в глаза.

— Поступи по совести, не думая о призрачной возможности что-то потерять или что-то получить. И не делай большие шаги. Не шагай далеко в будущее. Шагай в настоящем. Сделай то, что сделал бы сегодняшний Пашка. Чего ты хочешь сегодня? Нет правильных и неправильных выборов. Больше жалеешь, когда ничего не делаешь.

Если уж по правде, то Люба сама удивилась мудрости своих слов. Это как будто даже не её рот произнёс. Умудрённая опытом бабка вселилась на время и смогла подобрать нужные выражения. Но главное, что это сработало на Пашке, он вдруг принял своё обыкновенное игривое выражение лица. Подскочил. Снова блеснул глазами… так нездорово оптимистично. Люба не успела ахнуть, как парень схватил её за руку и куда-то повёл. Он шагал решительно и смело, как лепил их домик из грязи.

Парень думал о том, что всё происходящее вокруг не имеет никакого смысла. «Это всего лишь ужин, — пролетела мысль в голове. — А я понапридумывал ерунды».

Действительно. Пашка привёл Любу в «имение» Кислых. Хотя дом был построен по последней моде, легко можно было заметить, что чета лишь подражала успеху и богатству, мечтая войти в круг, куда доступ им был закрыт. Паша ненавидел это в своей семье. Сейчас ему было мерзко и противно. Наплели интриг, пожалуйста, но он не собирался в этом участвовать. Парень просто хотел жить в сегодняшнем дне: лепить, любить и наслаждаться.

Все уже сидели за столом, когда Пашка ворвался с испуганной Любой. Кислые окаменели. Ложка на полпути застыла в руках главы семейства. Мать прижала руки груди, а Оксана скривила лицо. Никто не решался нарушить это молчание. Тогда Пашка галантно отодвинул стул для своей спутницы. Люба тяжело выдохнула и села. Всё же она сама надоумила его поступать по совести, вот такая у Пашки была совесть — экстравагантная.

Сев рядом с девушкой, Пашка буднично налил вина в фужер и задорно подмигнул Оксане. Она, конечно, первой не выдержала, потому что терпеть не могла Любу ещё по университету. Оксане казалось, что «этой» всё даётся легко. У Любы было внимание всех: педагогов, однокурсников, старшекурсников. Её замечали среди огромной аудитории.

— Да ты просто издеваешься! — воскликнула младшая сестра. — Какого рожна ты привёл сюда свою замарашку!

— Что происходит? — задыхаясь, спросила мама.

— Здравствуйте, — кивнула Любочка, ситуация ей не нравилась, но она считала себя достойным человеком и гражданином. — Меня зовут Любовь, Павел пригласил меня к вам на ужин.

— Да, привет, — бодро сказал Пашка, — я думал, что вы не будете против, если со мной будет спутница, — от потухшего, запутавшегося парня не осталось и следа, Пашка был весел и полон энтузиазма: он наконец-то смог найти ответ к задаче, которую не получалось решить. Всё оказалось очень просто — быть собой, потому что будущее может и не наступить. И вот таким был Пашка. Семья это знала. И им следовало давно от него отказаться или же смириться и ничему не удивляться. Собственно, его отец это понимал. Он пришёл в себя довольно быстро и заел смущение вареньем.

— Здравствуйте, Любовь. Меня зовут Юрий Владимирович. Я папа этого невоспитанного молодого человека, приношу свои извинения. Мне приятно с вами познакомиться.

Люба и Юрий Владимирович обменялись благожелательными улыбками.

— А вы точно папа? Я думала, что вы, минимум, должны опрокинуть стол или запрыгнуть на него и начать читать стихи. Что-нибудь в стиле Павла.

Юрий Владимирович рассмеялся.

— Хорошо подмечено, но если бы нас таких было двое, то дом бы уже развалился.

— Критикуете меня? — усмехнулся Пашка.

— Констатируем факты, сынок.

— Так, я не поняла, — наконец очнулась мама, и по её тону можно было сразу понять, что больше разговор приятным не будет. — Что здесь происходит? Что это за девка?

— Дорогая, какая девка, будь вежливей… — прошептал Юрий Владимирович, но его жена даже не сделала вид, что слушает.

— Ты кого привёл? — грубо добавила женщина.

Пашка сложил руки на груди. Он не нервничал, хотя знал, что мама умела давить на чувство вины гораздо сильнее, чем сестра.

— Некрасиво, мама. Я пришёл поужинать, вы же сами меня звали. Приехал я сюда не один. Конечно, я взял с собой спутницу. А чего ты ожидала?

— Оксана мне всё рассказала. Я ожидала, что ты будешь благоразумным сыном. Я напомню, что мы с тобой уже однажды говорили об Аделине, и ты дал своё добро.

— Это было год назад, сейчас моя жизнь изменилась.

— Обещания на ветер не бросают, сынок. Мужчина должен держать своё слово, иначе чего стоит он? Я думала, что ты это понимаешь.

— О нет, мама. Не пытайся меня запутать. Никакого слова я не давал. Я лишь сказал, что мне всё равно, я просто хочу заниматься скульптурой.

— Ну, так из-за своего «всё равно» скульптурой ты больше заниматься не будешь. Кислород нам всем перекроют. И тебе тоже перекроют. Уж поверь! Там такие люди. Ты глины в глаза больше не увидишь.

— Какая чушь, мама. Единственное, что изменится — ты больше не будешь «дружить» с семьёй вице-губернатора. Всё. Да, возможно, кто-то и не захочет иметь дел со мной. Ну и пусть сорвутся выставки. Мне-то что? Как будто мир замкнулся на одном Ленинграде. Даже смешно.

Женщина оскалилась, увидев, что сын настроен решительно против неё. Она повернулась к мужу, ища поддержки — тот, подперев рукой щёку, глядел в окно.

— Милочка, — тогда женщина решила зайти с другого фланга, она обратилась к Любе, которая дышала очень медленно и размеренно. — Вы сами-то знаете, что ваш спутник обручён? Почти женат уже, между прочим. Пока вы тут с ним шашни крутите.

Мама Пашки глядела на Любу своими бесцветными, круглыми от злости глазами. Если бы она могла, то сейчас бы превратилась в гарпию и сожрала девушку на месте, чтобы не было никаких проблем. Лицо Оксаны оставалось таким же кривым, как будто от Любы воняло.

— Я думаю, хватит, — Люба поднялась из-за стола. — Слушайте, я обычная студентка, но даже у меня хватило ума не набрасываться на вас сразу с претензиями и воплями. Вы вообще сами-то уверены, что он обручён? Или вы всё себе нафантазировали, потому жена вице-губернатора как-то пошутила, что ваши дети стали бы красивой парой? Честное слово, на дворе не 18 век. Мы тут социализм строим, где все равны. Проснитесь уже.

На этом Люба ушла. Жаль, что она не увидела, каким восхищённым взглядом провожал её Пашка. Правда, он быстро одумался и пошёл за девушкой следом.

Глава 8. Ах как прекрасна русская деревня! Сколько в ней души и горечи

Любовь Михална мучилась воспоминаниями. И чем дольше оставалась в Петербурге, тем меньше спала из-за мыслей. Витася переживал, старуха слишком побледнела — это было заметно даже через слой пудры. Мама парня, оказавшаяся очень приятной женщиной и замечательной медсестрой, посоветовала Любови Михалне таблетки, вот только не придумали ещё лекарства от прошлого. Скульптор не выходил из головы. Две случайные встречи казались чуть ли не божественным проведением. Но в Высшие силы Любовь Михална не особенно верила. Да и… Где-то внутри ещё сидела эта обиженная девочка «не того круга».

Старуха щёлкала каналы телевизора, пытаясь найти что-то стоящее, но отвлечься не получалось, потому что все казалось Любови Михалне гротескно тупым. Вот инопланетяне устроили на свалке вечеринку и позвали туда бомжа Билла, продающего покрышки. Вот женщина родила мутанта, а муж сомневается в верности жены. «Пора бросать этот телек», — подумала старуха.

Плюнув, она нажала «выкл» и села у окна. Любовь Михална смотрела на невысокие домики, но взгляд блуждал где-то не здесь. Старуха будто на что-то решалась, но оказалось, что сделать шаг в таком возрасте невозможно, не осталось никаких душевных сил. Парни осторожно вглядывались в неё из-за косяка, даже побросали гитары. Видеть, как Любовь Михална молчит, им ещё не доводилась. Ребята даже втулку оставили в туалете, но старуха не реагировала. Подумать только… Толик первый отважился нарушить томительное молчание, но Любовь Михална просто стукнула парня газетой по лбу. Не хотелось ни с кем говорить о своих мучениях. Старуха всегда думала одна и делала шаги сама. Идти и тащить на себе всё — по-другому Любовь Михална не умела. Сашка пользовался этим, засранец. Но если бы он был жив, то ей бы сейчас и в голову не приходили эти навязчивые мысли о другой жизни. О той жизни, которую она упустила.

— Толик! Помоги бабке.

Вдруг послышалось в квартире. Парни, как суслики, вытащили головы из-за косяка, но заходить в комнату полностью не решались.

— Чем помочь, Любовь Михална?

— Женщину мне бы одну найти…

— Какую ещё женщину?

— Такую же старую, как и я, – Любовь Михална прикусила губу и отвернулась. – Оксана Кислая. Найдешь?

— Давайте попробуем.

В соцсетях оказалось огромное количество Оксан Кислых. Парни этому не очень-то удивились. Был один популярный скульптор в Петербурге – Кислый, а женщины любят примерять чужое, особенно фамилию. Шутить так про дам Толик при Любови Михалне не стал, к юмору она сегодня не была расположена.

В каждое фото старуха вглядывалась очень внимательно, но не узнавала черты той самой Оксаны. А может, её и не было на просторах сети, как и самой Любови Михалны. «Нет, Оксана точно должна быть. Вездесущая заноза», – подумала старуха. И как только мысль пришла ей в голову, тут же заметила Оксану Кислую, у которой на месте аватарки стояла икона.

— А ну-ка стой. Вот эту посмотри.

Толик пожал плечами, открыл страницу и дощёлкал до настоящих фотографий. А щёлкать пришлось три лета и три зимы, но они выдержали это нескончаемое виртуальное приключение. Любовь Михална победоносно улыбнулась.

— Глядите на неё, икону поставила. Бог тебя и так видит. И он знает, что ты сволочь.

Парни улыбнулись. Это уже было похоже на настоящую Любовь Михалну. Она принялась листать страницу женщины. Надо сказать, что Оксана не отличалась особенной красотой: ни в молодости, ни сейчас. В Академии Оксана очень старалась, чтобы все думали о ней, как о красавице: дорого одевалась, душилась и носила сережки размером с ладонь. Но художников этим не впечатлишь. Вот если бы пришла босиком в хлопковом платье с вьющимися блестящими волосами, то тогда обратили бы внимание. Художники – это другое. Их взгляд не поймешь. О мыслях вообще лучше молчать.

Мне Олеся тоже никогда не нравилась, но об этом придется рассказать позже.

— Сколько негатива она пишет, – заметил Толик.

— Это потому что старики злые, – сказала Любовь Михална.

— Я думал, дети злые…

— Старики, дети — всё одно!

И вот старуха наконец остановилась в поисках. Оно. Любовь Михална разглядывала монитор и даже легонько его погладила. На фото была Оксана, а сзади — памятник бородатому мужчине. Люди прошлого очень любят такие фотографии. Стоишь ты такой маленький и никчёмный на фоне чего-то могучего. Могучести от этого тебе не прибавляется, но выглядит вроде бы статусным.

Любовь Михална с любопытством разглядывала фотографию. Толик отметил, что старуха напоминала ребёнка, который увидел суперкрутую игрушку. Её глаза горели.

— Хочу посмотреть вживую. Я оставлю вас, ребята, на несколько дней.

Челюсти пацанов чуть не выпали.

— Чего?! — воскликнул Толик.

— Мне нужно съездить кое-куда. Я ненадолго. Туда и обратно. Без меня попляшете, но если зайдете в комнату, то я вас загрызу.

— Куда вы?

— Да туда… — Любовь Михална тыкнула в монитор. Витася поднялся с места и внезапно направился в комнату парней.

—А ты ещё куда? — всплеснул руками Толик.

– М? Вещи собирать. Поедем… — здоровяк обратился к Любови Михалне. — Вы же не собираетесь тащиться одна на поезде? Поедем на машине с комфортом.

Толик положил ногу на ногу и почесал подбородок. В первые за долгое время они с Виталиком написали нечто стоящее. И в этом есть часть заслуги сварливой старушенции. Её взгляд на мир, её постоянные подколки и особенная живость в слоге и уме разбудила творческий потенциал. Толик ухватил за хвост музу, и даже если ею оказалась такая противная бабулька, он не собирался просто так отпускать её. Впрочем, приключения всегда на пользу.

— Согласен. Хоть развеемся. Достал меня этот Петербург. Виталик! Мою гитару тоже запакуй! Прогуляю красавицу.

— Вы идиоты? Я вас с собой брать не собираюсь.

— А нам просто по пути, — пожал плечами Толик и убежал.

Любовь Михална осталась сидеть в полной растерянности. Хотя чему удивляться? В жизни так всегда случается. Стоит тебе решиться на что-то важное, как вокруг начинают происходить чудеса. Заклятому врагу падает кирпич на голову. Знакомые неожиданно вызываются помочь тебе спустя пять лет молчания. И вдруг все, кто долго не мог простить тебя, прощают и отпускают. Такие «случайности» возникают разом и вдруг. Они выкладывают тебе дорожку, осталось только набраться смелости, чтобы покатить эту телегу.

Останавливать взбалмошных музыкантов Любовь Михална не стала и из практичных побуждений. У Витаси имелась плохенькая машина, на которой всё же можно доехать с ветерком и комфортом. Лучше, чем в поезде тащиться, это правда. А чёрт с ними! Пусть поедут с ней! Так хоть она за дураками присмотрит, ребята ведь без неё пропадут. Может, и песню смогут намалевать красивую про заливные луга и деревенское масло.

На сборы ушло несколько часов. Под чутким руководством Любови Михалны парни сумели убедительно отмазаться от работы. О что творит с людьми жалобное покашливание больной бабушки в трубке! Вещи понакидали сначала как попало. Пришлось переделывать, потому что беспорядок Любовь Михалну не устраивал (даже в чужих вещах). Прыгнули в машину. Витася оказался ещё и прекрасным водителем, не реагирующим на возгласы старухи о том, что «понакупают права в переходах».

А Толик был непривычно молчалив, он смотрел в окно и думал о том, что жизнь как-то странно переменилась, когда пришла Любовь Михална. В Питере ты живешь размеренно, перебиваясь тоской. А тоска волной накрывает тебя довольно часто. Наверное, дело в нехватке солнца. Но сейчас он не испытывал пустоту. Он чувствовал наполненность и волнение от внезапного путешествия, да и… Ему было приятно и уютно. Так он себе представлял семейные поездки. Что вот они с мамой берут чемодан и едут к бабушке в деревню — впереди ещё сотни километров, но, когда вместе, не страшна никакая дорога.

Толик повернул голову и посмотрел на лицо Любови Михалны. Она разглядывала пролетающие мимо деревья и слегка улыбалась. Совсем чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы лицо её преобразилось. Теперь хотелось назвать бабушкой, но никак не старухой. «Иногда нам неведомы замыслы собственной головы», – подумал Толик и отбросил все мысли. Всё оказалось очень просто. Он чувствовал, что ехать надо. Так ли важна истинная причина?

Помните, как Гарри Поттер получил жидкую удачу? Иногда мы все принимаем это зелье. Я бы сказала, что оно всегда живет внутри нас. И если мы выпиваем его до дна, то порой сами не можем объяснить, зачем нам непременно надо идти к Хагриду.

— Вы были правы, Любовь Михална, — вдруг сказал Толик. — Когда мы с вами встретились в первый раз, я страдал из-за одной…

— Простикрутки?

— Как вы вообще выдумываете такие слова? Что это значит?

— Это значит, что у неё повадки проститутки, но те хотя бы работают честно. Заплатил, она дала. А простикрутка просто деньгами крутит, а взамен ничего не дает, — немного помолчав, Любовь Михална добавила. — Вы, мужчины, очень тонкий и нежный народ. Женщины признаны слабым полом, но вас чувства ломают гораздо сильнее нас. Мы поплачем, устроим истерику, обрежем волосы, и боль пройдет. А вы сидите под дождём и молчите. И боль становится тоской, тоска становится депрессией. Но молчите, продолжаете сидеть под дождем. Толик, человечество придумало зонтик, чтобы не намокнуть. Тебе следует об этом знать. Открыть зонтик можно, нужно только найти в себе силы.

— Любовь Михална, а как вы поняли, что она простикрутка?

— Араааа! Да ты себя вообще видел? Такие идиоты в нормальных девушек не влюбляются.

— Ну, спасибо…И что же во мне не так?

— Ты говоришь «что во мне не так». Вот это и не так. У меня знаешь ли глаз-алмаз. У тебя фактурное лицо, таких людей берут в натурщики для художников, вот только обычный человек этого не разглядит, потому что и лицо, и личность прячутся за не твоей прической, за не твоими очками, за не твоей кофтой. И ты сам это чувствуешь. Прячешь себя, может быть, за модой. Может быть, за внутренними идеалами красоты. Смотришь в зеркало и думаешь: «Я выгляжу всё ещё не так, как надо». Но в тебе всё так. И когда ты сам начнёшь это понимать, то удивишься, как сильно преобразишься. А простикрутки неуверенность чуют за километр и знают, как с ней управляться и как высосать из неуверенности побольше того, что им нужно. Деньги, секс, подарки или знакомства. Смотря, чего хотят.

— Вот в этих ваших нотациях есть противоречие, — обидчиво сказал Толик.

— И какое?

— Вы говорите, что у меня не такая прическа, очки и одежда. Но при этом во мне «всё так». Это невозможно. Как же тогда меняться?

— В голове, — Любовь Михална постучала по Толику и отвернулась снова к окошку.

Уж она-то это проходила всё и прекрасно знала это чувство, когда ты прячешься за модной погоней. Чем больше стараешься выглядеть, как идеал, тем дальше от него становишься.

А дорога становилась всё тяжелее… Для Витаси. Останавливаться приходилось часто, потому что и Любовь Михална, и Толик оказались вредными пассажирами: то покушать, то прогуляться, то в туалет. Попутно они успевали ругаться друг с другом, но это уже не касалось личных тем. Всё больше спорили об искусстве и молодёжи. Любовь Михална увидела в окне девушку с розовыми волосами, в чёрной одежде и с довольно необычным макияжем. Хотя больше всего старуху смутил пластырь, налепленный на нос.

— Что это? — спросила она. — Выглядит ужасно

— Это называется «E-girl».

— Это называется «рак мозга».

— Любовь Михална! Это субкультура! Неужели в ваше время не было никаких субкультур? Я уверен, что и в СССР жили люди, которые как бы обособились от остального общества. Они вели себя противоположно общепринятым нормам. Они отрицали всё происходящее и жили согласно своим убеждениям, сбивались в группы и проводили время вместе.

— В моё время были алкаши. Это считается субкультурой? — Толик не нашел, что ответить.

Приехали на место, когда было уже совсем темно. Несколько километров навигатором была Любовь Михална, потому что «Яндекс.Карты» уверяли, что не существует деревни Петроса. Но старухе знать лучше.

Справедливости ради скажу, что это место сложно назвать деревней. В Петросе были заселены 10 домов, остальные пустовали и сгнили. Любовь Михална сначала ругалась на власть, что не следят за развитием сельской местности, но после двадцатого покосившегося и одичалого дома она замолчала, слышались только редки шмыги. Место почти как в фильмах ужасов. Если бы мимо проходил ведьмак, то вряд ли бы нос туда сунул. Зато небо звёздное. Небесные фонари светили так ярко, что и столбы освещения не понадобились.

Путешественники подъехали к большому синему дому. Из реденького забора выглянула совсем уж низкая бабушка в белом платочке. Такие бывают только на этикетках с творогом.

— Ета хто исчо? Ась?

— Доброй ночи, хозяйка, извините, – Любовь Михална вышла из машины и подошла к старушке, внимательно пригляделась к её лицу, после чего всплеснула руками. – Лёля! Лёля, здравствуй!

— Аки странь. Так давно меня не кликали.

— Господи, Лёля прекрати! Ей-Богу, как была ты скоморохом, так и осталась. Не притворяйся! Это я, Любаша Дурманова.

— Дурманова?

Лёля вывела старуху на свет, чтобы взглянуть повнимательнее.

— Да ну! Любочка! Вот это надо же ты как пошутила надо мной! Сколько лет мы не виделись?

— Столько не живут, — рассмеялась Любовь Михална. – Я к тебе в гости с внуками. Примешь?

— Отчего не принять. Конечно! Надо же подруга приехала, да и в какое время, словно ты чувствовала.

— В какое?

— Всё потом! Сейчас проходите в дом, вы, наверное, устали с дороги. Охламоны, заходите, — Витася вышел из машины, Лёля выкатила глаза, – ого! Вот уж Илья Муромец.

Толик ожидал тоже комплиментов, но услышал только: «Зачем вы взяли с собой шиншиллу?» Обиделся. Но Леёя не со зла, она такая – смешливая бабулька. Хозяйка стала хлопотать, усадила всех гостей за стол и расправила белую скатерть, расшитую красными цветами. Да расправляла её с таким усердием, что у Любови Михалны не оставалось никакой возможности не спросить, откуда Лёля такую красоту взяла.

— А ко мне туточки птички залётные прилетели, да только вы немножко разминулись. Вот судьба неугомонная. Даже смешно, – заметив любопытный взгляд гостей, Лёля отмахнулась, – всё потом, Любочка! Потом! Вы поешьте, а потом спать. Путь не близок был.

А новенькая скатерть почти что скатерть самобранка. На ней в миг оказались и соленья, и картошечка, и селёдочка, и квас добротный. Витася так и застыл, стесняясь пошевелиться. Любовь Михална чуть ли не с ложечки его кормила, чтобы здоровяк ожил. Лёля подлила ему стопарик водки. Так Витася замертво упал.

— У… давно я такого не видела. В наше время не наклюкивались с одной стопки, – рассмеялась Леля, — это был СССР, и кто напивался в СССР?

— Вы? — спросил Толик, бабульки рассмеялись.

— О да… мы напивались в СССР.

Подружки смотрели друг на друга и будто не было этих лет, словно миг прошёл. Только кожа слегка сморщилась. Любовь Михална набрала воздуха в грудь, чтобы разом выдать всё, что случилось с ней за десятки лет молчания. Однако Лёля подняла ладонь и сказала, что говорить надо завтра с толком и расстановкой, но только после того, как они сгоняют «в то самое место». Старушка уже догадалась, на что так хотелось посмотреть Любови Михалне. На том все и разошлись. Витасю Толик еле доволок, хотя тот вполне сносно перебирал ногами. Если честно, то Витася не чувствовал себя очень-то пьяным, просто безумно устал, будто на его плечах бетонная плита, которую нельзя скинуть.

Когда парня свалили на кушетку, он открыл глаза и всмотрелся в темноту. У другой стены стояла такая же кровать, на ней уже расположился Толик. Витася глубоко вдохнул. Свежо. Голова кругом. Он подумал – хорошо бы задержаться здесь подольше. Столько песен на чистую голову можно сделать, столько мотивов вспомнить, забыв о шумных выхлопах большого города. Витася любил деревню, сильнее любил только музыку, поэтому и переехал в Питер — так бы колол дрова где-то в селе. Так бы остался здесь. Он снова поднял глаза на Толика. Не мог Витася друга оставить. Он верил в стихи приятеля…а отсюда он действительно напоминает шиншиллу…

Словно услышав мысли Витаси, Толик встрепенулся и нахмурился. Какая же он шиншилла. Люди — такие ужасные. Никто не думает о том, как легко надломить душу музыканта, поэта. Шиншилла… Не такой уж и плохой зверёк: дикий, бойки, милый. Может, и неплохо шиншиллой быть. Но странно жить шиншиллой, притворяясь, например, медведем. Кто получится тогда? В лучшем случае опоссум. В худшем — сумасшедший, который чувствует себя ни мальчиком, ни девочкой, а то ли медведем, то ли шиншиллой. Да Толик и рад бы просто щёлкнуть пальцами и осознать, кто он, что он и с чем его едят. Хотя лучше обойтись без каннибализма.

Но всё не так просто. Голова взрывается, когда он пытается понять, что чувствует. Иногда ему даже йогурт тяжело выбрать. Покупает просто тот, у которого самая симпатичная наклейка. От таких мыслей начало сводить живот, пришлось искать в ночи туалет. По пути он столкнулся с Любовью Михалной. Она поругалась на него, но дорогу показала. «Хорошая, но немного сварлива», – подумал Толик.

Любовь Михална же ничего не думала, она просто жадно вдыхала влажный воздух. Мало что изменилось с тех пор, как она приезжала сюда совсем молодая. Домик должен был покоситься от времени, стать дряхлым и облупиться. Но его хранили. От этого тепло разлилось по душе. Приятно видеть, что кто-то заботится о частичке твоего прошлого. Но легла Любовь Михална в уже более скверном настроении. В её голову вдруг влетела шальная мысль: «Отчего же я всё это время не удосуживалась приехать, и сама не помогла сохранить всю эту красоту?» Сама Любовь Михална на месте Лёли не пустила бы ту на порог. Пошла вон, шваль блудливая. Припёрлась, когда припёрло. Кыш. Кыш!

Себя старуха утешала лишь тем, что вернуться в место, где произошла первая большая любовь, при живом муже – стыдоба, да и только. Но также Любовь Михална понимала, какое это гнусное оправдание. Они ведь уже давно не молодые юноши и девушки. Могли бы спокойно общаться, дружить, смеяться, приезжать на праздники. Так может, после смерти мужа остались бы друзья. А так никого.

Что если Кислый приезжал сюда? Ну, да. Кто бы ещё подарил такую скатерть. Может, он тут. Любовь Михална не знала: хочет ли она увидеть его вновь.

И потом настало утро…

Глава 9. Заварили кашу с утра

На утро была каша. А чего вы ожидали от деревенского утра? Никак лучше нельзя описать настоящую сельскую жизнь. В этих четырех словах и заключаются огромные описательные предложения классиков.

«Деревца обнимали наш слегка потрескавшийся, но ещё очень добротный домик, который помнил и царей, и вождей, но дела ему не было никогда до званий. Что при первых, что при вторых домик жил своей мирной жизнью, утопая в трелях соловья и запахе утреннего навоза. Выглянув из окна, ты непременно встретишь ещё один такой домик и пробегающих мимо гусей. Где-то вдали встревожит тебя звук удаляющихся копыт – это дед поехал по делам в город, а ты опять, дурак, всё проспал. Мог бы с мальчишками бежать за телегой и смеяться. Тёплая и ласковая бабушка уже хлопотала по дому и нарочно погромче гремела посудой, чтобы все дети наконец встали и подошли к столу, а то еда совсем остынет. И ты медленно потягиваешься, наконец поднимая голову с подушки в горошек. Ах, эта деревня! Есенинская деревня!»

Но если я так буду писать каждый абзац, то придётся век рассказывать историю. Поэтому ограничимся этим: «На утро была каша». Витася особенно ей порадовался, потому что уже был приучен Любовью Михалной, а тут ещё и большой бутер с колбасой дали. Да такой ломоть отрезали… Наверное, внушительный рост Витаси делал ему честь.

Лёля бегала между гостями, как заводная, голова кругом шла. Старушка гостей любила, у неё часто останавливались люди самых разных мастей – иногда даже друзья друзей. И всем в этом доме были рады. Этакий островок счастья, когда ты устал от жизни. Но не все оставались тут надолго. У Лёли были хорошие друзья, которые не позволяли залётным птичкам паразитировать на деревенской простоте.

– К вечеру ливень обещают, так шо ежели ты, Любочка, собиралась к памятнику Перхина, то лучше сейчас езжай, а то назад не воротитесь. В машине придётся ночевать. Дороги у нас развозит не хуже дяди Вани после литрухи водяры.

– Мда, есть такое. Тогда сейчас и поедем. Витася, ты как? – парень молчаливо кивнул и принялся быстрее дожёвывать свой бутерброд.

– Я поеду с вами, – тут наконец показался Толик, которого не дождались на завтрак. Любовь Михална недоуменно всплеснула руками, потому что, ну, не совсем это был тот «шиншилистый» Толик, которого она знала.

Оказалось, что опьяненный мыслями и свежим навозным воздухом Толик решил изменить свою жизнь раз и навсегда. И начал он её с армейской стрижки. Вместо завтрака парень решил сбрить свои жженые волосы и оставить небольшой ежик. Очков на нём тоже не было, он разбил их в приступе гнева на свою прежнюю жизнь. Вот только теперь Толик ни рожна не видел и приходилось сильно щуриться, чтобы отличить Любовь Михалну от Витаси.

– Милок, мож, тебе очки одолжить? – забеспокоилась Лёля.

– А у вас есть?

– Да, давно уж один писатель оставил. Вряд ли вернётся, так шо забирай, не стесняйся.

Довольно быстро Лёля принесла небольшие очки в коричневой оправе наподобие тех, что носил когда-то Джонни Депп. Теперь это был другой Толик, по крайней мере, внешне. Его нос уже не казался большим, а глаза – маленькими. Это был интеллигентный паренёк, который любил почитать на досуге Пелевина и даже понимал все его отсылки. Порой удивляешься, как сильно может преобразить человека другая прическа. Витася так бы и смотрел на Толика всю поездку до памятника, но вот только приходилось следить за дорогой. А Любовь Михална не стеснялась даже вслух говорить о метаморфозе парня. В целом, такие вещи её не смущали. Она ведь так много времени провела на лавочке с семечками.

– Это ж надо ж! Как хорош стал – загляденье. Вот теперь мы тебе и девушку под стать найдём. Пусть будет и умницей, и красавицей… Из хорошей семьи. Теперь тебя вообще не стыдно людям показать.

– Я вот не знаю, злиться на вас, Любовь Михална, или благодарить.

– Одно другому не мешает, – махнула та.

Путь был не очень далёк, так что старуха не успела заскучать, и ломота не сильно беспокоила. Навигатор дорогу распознавал легко, так что указывать Витасе не приходилось, Любовь Михална просто наслаждалась пейзажем за окном. А он был до боли родной, словно она обходила здесь каждую берёзку, хотя, конечно, так лишь казалось. И раньше женщина лишь проезжала мимо, но в воспоминаниях юности – всё краше.

Витася остановился на парковке, но уже с неё памятник хорошо просматривался. Любовь Михална одобрительно кивнула. Мол, славно выбрали место. Она двинулась вперёд, ребята за ней. Сердце волнительно трепетало. Так странно увидеть большую скульптуру, хотя ты помнишь её как косой набросок на листе.

Мужчина сидел на огромном постаменте. Поза его была небрежна, как и пиджак, плохо выглаженный перед «съёмкой». Он не улыбался, но и вид не был грозным. Спокойные и вдумчивые глаза, лёгкая рука, держащая маленькое яйцо – самый обычный мужчина, который жил по соседству. Хотя это был великий человек. Известный русский ювелир, работавший над яйцами «Фаберже».

Но…

Единственное, что очень выбивалось из образа – раздвоенная борода. У всех нормальных людей борода растёт себе вниз, а у него словно разрубили эту самую бороду пополам. Так она и осталась торчать. От нелепости Любовь Михална расхохоталась. Старуха смеялась так заливисто, что на миг превратилась в 18-летнюю девчонку.

– Почему вы смеётесь? – озадачился Толик

– Я целовала руки человеку, который слепил эту ужасную бороду, – Витася с Толиком переглянулись и напряженно ожидали продолжения. Но дальше ничего не последовало. Любовь Михална всё хохотала и хохотала, и смех этот наполнял её душу светом.

Тут, пожалуй, и я наконец-то полноценно войду в эту историю. Дело в том, что человек, «который слепил эту ужасную бороду» напрямую связан с вашей покорной слугой. И я приехала в Петрос в то же время, чтобы взглянуть вживую на творение отца. Мы с ним не очень тесно общались, а мне хотелось узнать его получше. Но разговаривать смысла было мало – он не очень-то болтлив. Да и мне хотелось понять папу через его искусство. Да и вообще зачем художникам лясы точить, правильно? В общем, стою я около памятника, которому папа отдал несколько лет жизни, а рядом со скульптурой пенсионерка смеётся, тыча пальцем в бороду. Я должна была разозлиться, но мне вдруг тоже стало смешно.

– Зато, наверное, Перхин мог развеселить дам на свидании, – мы с Любовью Михалной тогда посмотрели друг другу в глаза и влюбились отчаянно. Это была та любовь, когда ты точно знаешь, что встретил родственную душу, с которой тебе обязательно будет, о чём поговорить.

– Надеюсь, он не пытался девушек этой бородой пощекотать, – сказала женщина.

– Судя по всему, пощекотал, и вот её почикали.

Мы разулыбались и принялись наперебой придумывать комплименты бороде Перхина. О, вы умеете разделять не только интересы. Вы случайно не Моисей? Можете разделять что-то ещё, помимо волос? И всё в таком духе. Ладно, когда пересказываешь, это звучит не так забавно. Но когда вы человеку нравитесь (а он вам) и наперебой придумываете каламбурчики, шутки кажутся во много раз смешнее, чем есть на самом деле.

Дальше, как в тумане, уже ясно, что необходимо срочно где-нибудь бахнуть по стопочке и лучше не одной. Любовь Михална без лишней прелюдии взяла меня под руку, и мы направились в ближайший кабак, а старуха уже напрочь забыла о своих спутниках.

Пока ещё ни я, ни Любовь Михална не знали, как много общего имели, но уже тянулись к друг другу. Внешне мы были совершенно непохожи. Она – темноволосая северянка с монголоидными глазами. Я, что называется, мэйд ин Раша: русая коса до пояса и большие голубые глаза. Но несмотря на внешние различия, у нас было абсолютно одинаковое выражение лица. Я называю это так: убейтесь сами, пока я не взяла патроны. Не то чтобы мы совсем не любили человечество, просто видели в нём мало смысла.

Заходим, значит, в бар в два часа дня, отчего бармены напрочь обалдели. Заказываем сухое красное вино, садимся напротив друг друга и, задыхаясь, говорим обо всём на свете. Удивительно, но только через часа два нашего общения мы коснулись планов Высших сила на нас обеих.

– Оля, что же делает такая девушка красивая у памятника старому хрычу? – спросила Любовь Михална.

– Да, Любовь Михална. Хорошо, что Перхин умер, он бы не пережил вашего отказа. Старый хрыч, хах.

– А он и не пережил.

– Только не говорите, что вам больше ста лет.

– Куда там, девочка моя, по ощущениям мне все двести. Устала, чёрт бы всё побрал! Вот умру и заживу.

– Зачем же вы так, Любовь Михална, ваша жизнь ведь ещё не закончилась.

Она ласково улыбнулась.

– Ну, да. И что же у тебя со старым хрычом?

– Этого старого хрыча сделал мой папа, вот решила съездить глянуть, на что он променял общение с дочерью.

Я запомнила навсегда выражение лица Любови Михалны в этот момент: оно побелело и вытянулось, точно я не человек, а призрак какой-то. Женщина застыла и уже не так крепко держала мою руку.

– А вы почему здесь? Знаете папу?

– Знаю, – кивнула она.

– Интересное совпадение? А откуда?

– Вместе ходили на концерт «Машины времени».

Больше я не спрашивала её, хотя мне очень хотелось узнать подробности. Мы перевели тему на шутки о Репина, где я на тот момент закончила третий курс, как оказалось, Любовь Михална проучилась там два года. Но у меня остался осадок: загадка, покрытая туманом, что связывало Любовь Михалну и отца.

Вернёмся к нашим братьям-трубачам. Всё это время, пока мы общались с Любовью Михалной, они шли позади, словно секьюрити. Такие грозные – аж лица лопались. Со мной никто из них на заговаривал, хотя Толик постоянно смотрел в мою сторону. Кажется, я уже тогда ему понравилась, но в моей жизни было достаточно проблем и без мужского внимания. Например, я книгу собиралась писать, но всё никак не могла начать, потому что не было подходящего сюжета, мотивации, да и слог мой простоват.

Да, давайте немного поговорим об авторе этой истории, отдадим дань несостоявшемуся биографическому роману о моей жизни. Я вот полюбила литературу в 13 лет, когда прочитала девчачьи детективы. Там крутые девчонки расследовали дела о воровстве и убийствах. Потом в мою жизнь вошел Стайн с его подростковыми ужастиками – сердце было потеряна навсегда. Однако, когда ты растешь в доме художников, твоя судьба предрешена. Не самая худшая участь, и всё же грустно.

Но рисовала я всегда лучше, чем писала литературные произведения. О чём мы говорим, если за сочинения в школе мне порой с трудом ставили четверку. Да и не умела я рассказывать истории «художественно». Дичь. Зачем? Это поэзия или музыка должны услаждать уши, а проза с болью вонзаться в грудь, разрывая все прошлые убеждения. Впрочем, наверное, я просто лишена таланта писать красиво. И я настолько себя в этом убедила, что даже никогда не пробовала.

Что изменилось с тех пор? Читайте дальше.

После неловких вопросов о моём отце, Любовь Михална трудно шла на контакт. Тут даже парни начали вступать в разговор, чтобы разрядить обстановку. И это получилось. Вообще у Толика была магическая способность переключать внимание людей. Скажу так: в питерской «Угрюмочной» в этот день нам бы бесплатно точно не налили, а выставили бы счёт в два раза больше. Смеялись много – челюсти сводило. Уже плохо помню суть разговора, но пришли мы к тому, что у парней, оказывается, группа. И меня понесло. Говорят, людей больше всего оскорбляет то, что их раздражает в самих себе. Думаю, в этом много правды. Когда Толик сказал, что они не могут зарабатывать своей музыкой, делом своей жизни, я взбесилась и начала спорить. Найдите хотя бы маленький фан-клуб просто, даже если вам кажется, что песни отстой.

– Важно просто, чтобы твоя аудитория тебя услышала!

– Люди не буду слушать говно, – уверял Толик.

– Люди тем каждый день и занимаются, что слушают говно. И я говорю не только о музыке, я говорю о политике, плохих книгах, убогих выставках. На этом строится масс-культура.

– Окей, но не всё же говно становится популярным говном.

– Да, только те, кто действуют становятся популярными.

– А если я не хочу писать говно, то мне умереть на нелюбимой работе?

– Как вариант. Или взять себя в руки и понять, что для кого-то ты всё равно будешь говном, но найдётся процент людей, который будут считать тебя гениальным. И если этот процент сумеет убедить других, что ты гениален – дело в шляпе.

– Это так сложно, я ничего не понимаю.

– Тебе не надо понимать, надо идти и петь.

– Ага, – Толик рассмеялся, – может, прямо здесь?

– Можно организовать, – уже успевшая заскучать Любовь Михална встрепенулась.

– Вы серьёзно? – Толик запаниковал.

– Нет таких дверей, которые не может открыть старушечий скандал. Бегите в машину за гитарами.

Толик сидел на месте, а вот Витася ринулся. Он вообще слушал Любовь Михалну беспрекословно, она внушала ему уважение. Наверное, дело было всё-таки в еде, которая всегда появлялась перед Витасей, как только он садился за стол. Хоп! Перед ним тарелка борща. Магия – не иначе.

Гитары были уже в руках у Толика. Причём зачем-то Витася вручил другу обе… Видимо, нервяк даже на здоровяках отражается. А Любовь Михална уже договаривалась о выступлении. Брала на абордаж какого-то очень неуверенного менеджера. Она упёрлась в «мой внук хочет играть», и против этого не попрёшь. Говорит, что даже денег с заведения не потребует, а могла бы и коллектором подработать. Но Любовь Михална решила, что это как-то очень стыдно для гордого провинциала. Так что дрожащий от страха тощий администратор даже раскланялся перед волевой старухой, которая проявила настоящее великодушие, не снимая с него последние штаны.

Вопросы Любовь Михална решать умела, некогда у неё в подчинении была орава сибирских мужиков, так что с какими-то ресторанными доходягами не справиться было бы просто стыдно. Ей-богу.

Надо ли мне говорить, что Толик трясся хуже всякого чихухуа? Я протянула ему граненный стакан.

– Пей.

– Что это?

– Лучше тебе не знать. Средство для снятия стресса. И вообще, когда девушка даёт, то надо брать, а не мямлить. Или ты девственник?

Вопрос, который действует на мужика любого характера и сословия. Реагируют на него по-разному: злятся, закатывают глаза или посмеиваются, – однако результат обеспечен. Они сделают то, о чём ты их просишь. Толик «пфыкнул», но выпил залпом, наморщился, вытер губы и поблагодарил. Бармен, который, видимо, был самым обаятельным и артистичным в этом заведении, вышел на небольшую сцену, чтобы представить ребят. Когда оба парня появились у микрофонов с гитарами, я посмотрела на них по-другому. Оглянулась на Любовь Михалну, для неё метаморфоза неожиданной не оказалась.

На обшарпанной сцене стояли два парня. Они были очень разные. Бородатый бугай держал гитару так, словно она была игрушечная, а рядом – очень болтливый и активный парниша. В его же руках инструмент казался чем-то сакральным. Он держал гитару, как женщину. Песни были наполнены светлой грустью. Вот опять мне надо это расписывать литературно. Что-то вроде:

«Первый аккорд врезался в меня молнией. Он пропустил электричество в тело, и дальше по душе разливалась любовь. Да, щипало. Но преследовало чувство упоения от этой боли. За такой болью всегда следует счастье. Это не падение, а подъём в гору, а там ждёт сногсшибательный рассвет. На вершине по-другому не бывает.

На припеве я уже покорила собственный Эверест. Мне не страшно, я в потоке. Я плыву по течению. Я и есть течение. Моё нутро раздирается по кускам и сливается со всем миром, что окружает меня. Мой мир становится единой любовью и даёт жизнь всему остальному. Рождаются цветы, птицы, паучки, все мяукающие и гавкающие. Рождаются звёзды и солнце. Рождаются люди».

Как же трудно мне даются эти лирические отступления…

Хочу снова заметить, как преобразился на сцене Толик. Это был остроумный и обаятельный парень, который пел так, словно лично тебе признавался в любви. Образ разительно отличался от настоящего Толика – от вспыльчивого и одновременно робкого парниши. Позже я спросила его: почему с ним происходит такая перемена на сцене? И он сказал то, что надолго отпечаталось в моей голове: «Когда музыка – это всё, что у тебя есть, а её слушает неприлично мало человек, то становится невыносимо больно. И ты живешь с этой онкологией изо дня в день. Единственным обезболивающим становится сцена».

Глубоко, согласитесь. Я от него такого не ожидала. Впрочем, и когда он выходил на сцену, я не ожидала, что зеваки хлынут к музыкантам поближе и всего за 10 минут станут их поклонниками.

Любовь Михална сидела за столиком в одиночестве, когда вся толпа щемилась у сцены. Женщина улыбалась. И её улыбка подействовала как свет на мотылька. И этим мотыльком стал мой отец. Он присел рядом с женщиной – от него снова повеяло приставучим запахом ромашкового финского мыла.

Кислый остановился в городе, потому что местный музей приобрел его новую работу, нужно было уладить пару вопросов. Буквально за день до приезда Любови Михалны он был у Лёли: заехал, попил чай, подарил скатерть. Намекнул, что видел Любочку, но поговорить об этом по душам – не решился. И теперь он тут. Хотел поужинать. Он любил этот ресторан, мне же его когда-то показал. Как оказалось – не зря.

– Что… думаешь станут знамениты? – спросил Кислый Любовь Михалну.

– Я ещё не ошибалась, Скульптор. Они талантливы. Талант найдёт дорогу.

– Твои дети?

– Можно сказать внуки.

– Ты слишком молода, чтобы иметь таких взрослых внуков.

– Ой, Скульптор, давай без этих льстивых речей. Я старая, и ты старый. Будем честными.

Кислый развёл руками.

– Я всегда был старым.

– Это правда, – усмехнулась Любовь Михална. – Ты родился старым.

Женщина не смотрела на свою первую любовь. А вот Скульптор пожирал глазами Любочку. Он почти не моргал. Честно, он даже не верил, что это действительно она, а не галлюцинации. Внутри него что-то забурлило, как в прежние молодые годы: захотелось зарыться в её волосы, поцеловать в ухо. А казалось, что волна возбуждения уже давно прошла и забыта. Слишком он был стар и уныл к жизни. Не говоря уже о том, что было странным находить пожилую женщину такой привлекательной. Привлекательнее даже, чем та двадцатилетка, которая прыгала в топе без лифчика недалеко от столика.

– Как ты? – Кислый даже растерялся. Ему хотелось продолжить общение.

– Как подгоревшая картошка на сковородке – скоро превращусь в пепел.

– Все там будем. А ты… – Кислый неловко прокашлялся. – Замужем?

Любовь Михална наконец одарила его взглядом, но ничего хорошего это не предвещало: взгляд был острым, как нож.

– Может, и замужем, – строго сказала женщина и продолжала внимательно смотреть на Кислого.

Его совсем уж бросило в жар. Потерял хватку за годы: так привык к подобострастному общению. Он же был настоящей легендой искусства. Великий Кислый. Да он ворота делал Храму Христа Спасителя! А тут на него смотрят так, словно он сдающий экзамены первокурсник. Да и говорила Любовь Михална лениво, как общаются с надоевшими ухажёрами. Любочка всегда была грубоватой. Но сейчас стала ещё и самоуверенная. Какая разница, что думают о твоей личности люди, когда ты одной ногой в гробу. Старики больше думают о том, что скажу об их семье. Но семья, за которую Любови Михалне было стыдно, была далеко.

– А я уже подумал, что наша встреча – это судьба, – Кислый раскаянно улыбнулся, Любовь Михална тоскливо опустила глаза.

– Скорее уж шутка. Чья-то неуместная шутка.

Скульптор не стал больше надоедать Любови Михалне – откланялся. Женщине стало совсем уж грустно на сердце. Да ей хотелось поговорить. Нет, она вдова уже довольно давно. Но что там… помнишь, как молоды, как горячи и безрассудны мы были? Любовь Михална ничего не сказала. И никто не узнал про это встречу. Мы вернулись за столик, когда Кислого уже и след простыл.

Толик подошёл к Любови Михалне, как будто что-то почувствовал, а может был просто благодарен за неожиданно организованный концерт. Парень наклонился к женщине и обнял. Витася поступил так же. Можно было подумать, что они втроем близкие родственники.

Ребята подбросили меня до дома. У отца была дача по соседству, на которой, впрочем, он не был со дня моего совершеннолетия, чаще оставаясь с Лёлей, чем со мной. Мы расцеловались с Любовью Михалной на прощание. Она сказала, что мечтала бы о такой прекрасной невестке. А я подумала, что мечтала бы о такой маме. Но говорить вслух об этом не стала.

Воспоминания: Танцы с «Машиной времени»

Нинка строчила на швейной машинке, как сумасшедшая белка, пока Люба аккуратно пришивала цветные бретельки к платью. Работа требовала особенной внимательности, потому что наряд, который Люба получила в наследство то ли от бабушки, то ли от прабабушки, казался опасно ветхим. Впрочем, ерунда. Платье было, что надо! Жаль, Люба этого не понимала.

– Если оно развалится прямо на мне? Или Скульптор вообще засмеёт меня?

– Да чего за ерунду ты придумала?! – вскипела Нина. – С чего оно должно развалиться? Ты видела, какая ткань хорошая? Такая должна ещё сто лет прослужить. Да и красиво же, ну. Кра-си-во.

Подруга говорила искренне – Люба это понимала, но внутренняя тревога не отпускала. Плохие мысли сами лезли в голову, потому что сегодня она увидится со Скульптором… И это свидание. Настоящее такое, как бывает у взрослых. Тьфу ты. Она же сама взрослая. Люба никак не могла к этому привыкнуть.

Так вот свидание – это вам не товарищеские прогулки по парку. Это ведь признание, что девушка нравится молодому человеку. А Любе… Любе так он нравился. Она не могла насытиться общением с Пашкой. Она бежала в Академию чуть только первый солнечный лучик касался ночного неба. В самом же Репина девушка жадно искала глазами Пашку, цеплялась за большие спины и впивалась взглядом. Ей хотелось говорить-говорить-говорить. Смеяться-смеяться-смеяться. Улыбаться… Один раз только потому что Пашка улыбался в ответ, а там уже всё – потеряли девку.

Но сильные чувства сопровождались резким падением самооценки. Никогда раньше Люба не ощущала такую неуверенность в себе. Ей всё казалось не так: маленькие глаза, непослушные волосы, высокий рост и эти ляжки… Будь прокляты эти взбитые ляжки! Нинка сочувственно качала головой. Уж она-то знала, что такое комплексы, потому что каждый месяц влюблялась в нового парня. И эта влюбчивость не давала Нинке передышки от раздувания в голове собственных недостатков.

Сейчас подруги перешивали платье, которое мама отдала Любочке перед отъездом. Это была единственная нарядная вещь в гардеробе начинающей художницы. Обычно она носила самые простые платья, рубашки, брюки, предпочитая комфорт и натуральные ткани. Но не пойдёшь же на танцы в уродливой хлопковой юбке, когда ты и сама уродина (как считает любая юная и влюблённая барышня). В общем, перешивали бабкино платье на современный лад. Должно было выйти красиво и самобытно. Нина предлагала свои наряды, но Люба посчитала неправильным таскать вещи подруги. Словно если Пашке понравится наряд, то ему понравится Нина, а не Люба. Страшно, ой, так страшно не понравиться Пашке.

***

Очень удобно дружить с талантливым художником, а если это ещё и скульптор, то приятнее вдвойне. Пашку приглашали на все самые интересные мероприятия. Обычно он отказывался, но сейчас… Эх, это всё Нина. Уболтала Пашку позвать Любу на танцы. Сказала, что он ей голову заморочил: то ли друзья они, то ли не друзья. А танцы – сами собой скажут о чувствах парня. Сам Пашка и не думал об этом. Он же знал, как внутри всё трепещет, когда думает о Любе. Она-то почему не знает? Неужели эта толкучка и дрыганье филейными частями под «брыньк-брыньк» скажет что-то больше, чем глаза, наполненные восхищением?

Парень осмотрел помещение. Нет, ему, конечно, не место среди всех этих чрезмерно весёлых людей. Пашка толпу не любил. Да и Любочка вряд ли обрадуется. Она ведь такая же нелюдимая. Всё-таки зря Нина взбаламутила. Эти ваши танцы – ерунда. Пока не поздно надо развернуться, поймать Любу по пути к её дому и сказать, что всё отменили. Пойдём в парк погуляем, найдём тихое место, побеседуем… Здесь ребята будут чувствовать себя глупо. Художники привыкли к запаху пыли и красок, привыкли к тишине и одиночеству. От гула только голова разболится.

Пашка уже было направился к выходу, но Люба оказалась даже больше, чем пунктуальна.

– Привет, – девушка подошла к парню. – Прости, я что-то рано. Просто… не знаю… – она отряхнула платье. – Мне кажется, я так странно выгляжу.

Люба не была похожа на ту Любу, которую Пашка знал. Его Люба ходила в простых вещах спокойных цветов. А тут… Пёстрое платье, где собрали все известные человечеству цветы, выглядело бы неуместно в любом другом месте. Но среди кружащихся девушек и парней в смешных рубашках эта лёгкая юбка, брызгающая яркими лепестками, казалась такой красивой, что и помереть прямо сейчас не жалко. Люба распустила свои шикарные длинные волосы – они вились сами по себе и не нужны никакие средства. Лёгкими волнами локоны падали на голые плечи Любочки.

– Ты... – Пашка не мог подобрать слов.

– Выгляжу глупо, –вздохнула Люба. – У меня не было ничего подходящего. У меня не было ничего подходящего. Только это бабушкино платье… Я попыталась перешить его, но… В общем… Ну, его… – девушка развернулась, чтобы выйти из зала. Ей хотелось разревется от ощущения никчёмности, но гордость не позволяла. Добежит до дома – там и даст волю чувствам. Она уже сделала первый шаг, но Пашка схватил Любу за руку и притянул к себе.

– Ты самая красивая девушка на всём свете, – он прошептал ей это на ухо, и они закружили в танце таинственно и нежно. Парень сам себе удивился. Неужели это действительно он двигается так грациозно и ловко?

Влюблённых всегда видно в танце – они забывают о других и несутся, рассекая волны музыки. Вроде песня весёлая, не медляк, и молодая парочка друг друга почти не касалась. Но лукавая улыбка, кокетство в движениях и желание в глазах выдавали всю правду. Люба чувствовала, что утонула в вечере. Её даже немного потряхивало. Она не могла остановиться: ноги несли её и несли, заставляя кружиться. Комната уже переворачивалась перед глазами, но она всё равно танцевала. Может, если сейчас она закружится до обморока, то время начнёт идти по-другому: в пользу Любы. Она боялась будущего, потому что настоящее было так прекрасно.

Когда смотришь на танцевальную вакханалию со стороны, то она тебя пугает. Тебе становится страшно, душно и тесно, хотя стоишь далеко от танцпола. Но внутри – всё иначе. Пашка отметил, что он не чувствует страха или отвращения. Ему даже нравилось. Подумать только! Он ведь чуть ли не самый закрытый человек на планете! И ему нравится. Нравится не так, когда у него маниакальная фаза, а по-настоящему. Взаправду. И это всё она. Люба. Когда он рядом с ней, то происходят чудеса.

Бодрая музыка не сбавляла ритм, словно исполнители поймали настроение очаровательной пары, определённо самой красивой пары в этом зале. Пашка уже был на исходе. Он сам от себя не ожидал такого рвения. Парень и танцевать-то не умел. Мама говорила, что сын слишком неуклюж во всём, что не касается скульптуры. Дыхалка у Пашки заканчивалась, но он продолжал двигаться. В глазах уже всё расплывалось: только и мелькала разноцветная юбка Любы.

Наверное, так бы сейчас Пашка и плашмя упал на танцпол. Но Любочка схватилась за его плечо.

– Мне совсем дурно стало. Может, сядем? Ты не подумай, мне весело, но дыхалка у меня…как у художника.

Оба раскраснелись, волосы взъерошенные. Да, пора отдохнуть. Ребята разулыбались и направились в сторону стульев. А когда плюхнулись на сидения, то с облегчением вздохнули. На сцене зажигали парни с пышными прическами и узкими брюками. У лидера были большие зубы, как у лошади, но это только добавляло ему очарования. Он покачивался в такт музыке, кажется, совсем забыв про публику. Песня была ласковой и грустной – про двух разных подруг. Одна веселилась на танцах, а другая переживала расставание с любимым. Любочка не понимала, что чувствовать: то ли радость, то ли грусть. Девушка прищурилась.

– Что думаешь? – спросила она у Пашки, кивнув в сторону исполнителей.

– Хорошая музыка, – пожал плечами парень.

– Есть в этом что-то. Говорю, они станут знамениты. Дай им ещё пару лет, об этих парнях весь Союз заговорит.

– Давно ты в музыке разбираешься?

– Ни рожна в ней не смыслю, – улыбнулась Люба. Пашка так и застыл: шальной луч упал на лицо девушки. Парень даже дышать перестал – так красиво. В романах обычно пишут: «Ангельский лик». Ерунда. Не было такого сравнения в голове у Пашки. Он смотрел на этот луч, ласковые линии лица и пропал. На целую секунду он перестал существовать. С губ само сорвалось:

– Пойдём, я покажу чего, – сказал Пашка. А ведь не хотел! Не хотел! Думал, оставить в секрете. Думал, что это будет его очередной шуткой или через много-много лет посланием из прошлого. Но не удержался. Подумать только – причудливый лучик убил такой грандиозный план. Ему шибко хотелось прямо сейчас показать Любе своё творение, которое родилось благодаря ей.

Пашка привёл Любочку в «коробку»: так скульпторы называли мастерскую около академии. Девушке было очень любопытно, что же такого хочет показать Пашка — его ухмылка казалась игривее, чем обычно. Он не мог сдержать наплыва эмоций и даже шёл вприпрыжку.

В огромном помещении, которое напоминало ангар, как всегда было пыльно. Всюду стояли перемотанные плёнкой скульптуры. Кто знает, что скрывалось под каждым плащом? Гений или бездарь? Пашка провёл Любу в самую глубину ­– там обычно стояли уже загипсованные небольшие бюсты. В закутке под испачканной простынёй скромно покоилась чья-та работа. Одним лёгким движением Пашка раскрыл скульптуру – Люба замерла. Это был бюст нежной девушки, которая склонила голову, обнажая шею для поцелуя. Так и хотелось оставить на белоснежном теле пару влажных отпечатков.

– Это я? — удивлённо спросила Люба, но Пашка не ответил на вопрос, а лишь мечтательно погладил по голове гипсовую красавицу.

– Музей хочет купить. Представляешь? Какой-то смотритель мимо проходил, увидел, как я работаю. Ещё в глине была скульптура, но понравилась. Я подумал, что это здорово. Музей ведь веками стоит. Странно, что именно эта скульптура оставит меня в вечности, – Пашка перевел взгляд на Любу. – Не хотел тебе показывать. Думал, что умру и оставлю тебе в завещании адрес музея. Ты придёшь, а там – твой портрет. Смотри, я и ты в одной работе… навечно.

«Навечно» – беззвучно повторила Любочка. Девушка повернулась к своему спутнику.

– Почему же ты не сохранил свою тайну?

– Умирал, как хотел увидеть сейчас такое твоё лицо.

Пашка любовался. Не бюстом, конечно, а Любой: она была и раскрасневшейся, и побелевшей одновременно. Грудь у девушки часто вздымалась. Милая. Такая милая. В животе у Пашки сжималось и разжималось возбуждение. Так хотелось коснуться груди, поцеловать настоящую шею, но он не решался. Впрочем, Любочка дала бы ему леща. Хорошо, что не решался.

Сейчас Люба чувствовала себя странно. Она видела своё лицо каждый день, но никогда не могла представить его таким. Вот значит, что роется в голове у её Скульптора: опущенные от возбуждения и стыда глаза, обнажённая шея, расслабленные губы. А волосы, забавно, были такими же, как обычно – намотаны на карандаш и сцеплены скрепкой. Люба сделала шаг в сторону Пашки. Он не двигался, но напрягся. Люба подошла ещё ближе. Она делала маленькие шаги до тех пор, пока ни подошла совсем близко: они уже чувствовали дыхание друг друга на губах.

Внезапно послышался чей-то хрип. Зашуршала то ли плёнка, то ли пакеты. Не думая, Пашка выскочил перед Любой, защищая одновременно и скульптуру, и девушку. Из горы мусора показалось небритое и заспанное лицо. Человек потёр слипшиеся глаза, после чего уставился на ребят.

– О, Пахан, привет, – растянул человек.

– Юра, чёрт тебя подери, – Пашка тяжело выдохнул. – Как всегда от тебя одни неприятности. Ты чего тут забыл в горе мусора?

– Да я спал, – зевнул Юра. – О, Любавна! Здравствуй! – Юра резко выскочил и сделал реверанс (как у него на это сил хватило). – Тысячу лет тебя не видел. Дашь ладошку поцеловать?

– Нет, – строго сказала Люба и недовольно скрестила руки. – Юрий, ты чего тут спишь, как бомж? Ты опять прячешься от кого-то?

Юра почесал темечко.

– Ох, Любавна, ты меня насквозь видишь. Да я бегаю от Оксанки.

– От сестры? Чего она тебе? – спросил Пашка.

– Опять про замужество ерунду какую-то несёт…

– Помяни моё слово, Юрий, – Люба сочувственно вздохнула. – Она так и затащит тебя в ЗАГС. Скажи ей прямо, что она тебе не нравится и закрой уже эту дверь.

– Ладно тебе, Любавна!

– Права она, Юр. Ты знаешь, что друг мне. И я тебя предупреждаю: Оксана своё возьмёт. Уж я её знаю. Так что беги, Юра, – высказался Пашка.

– Пахан, может, ты ей и скажешь, а? Тебя-то она не побьёт… ты брат…

– Нет уж. Сам заварил кашу.

– Прошу тебя! – Юра с жаром бросился на Пашку и потёрся щетиной о гладкое лицо друга. – Ты же самый лучший на свете друг. Ну, помоги!

– Я тебе сейчас врежу.

Юра отпрыгнул от друга, как дикий кот, почти на дыбы встал. Этот парень личных границ не знал, но границу мордобоя чувствовал. Драться не хотелось. Особенно с близким человеком. Но вот взгляд Юры упал на бюст. Улыбка сразу распласталась на его лице, и он присвистнул.

– Любава, а это ты? Горяча.

Неловкость ситуации заставила Любу резко отвернуться, а Пашку – вмазать по ухмыляющейся роже друга. Он не применил всю свою силу, однако даже этого хватило, чтобы наконец заставить Юру замолчать и пропасть восвояси. Пара снова осталась одна, но теперь целоваться не хотелось. Паша и Люба глядели в разные стороны – смущение захлестнуло «коробку».

Однако несмотря на неудавшийся поцелуй, Люба чувствовала себя счастливой. Ей ещё никогда так красиво не признавались в чувствах. В этом был весь Пашка: обо всём рассказал с помощью своего творчества. Она им восхищалась. Он жил работой. Он ею и умирал. Хотелось бы стать настолько хорошим художником, как Пашка.

***

Когда Люба вернулась домой, то Нинка тут же подскочила к ней с расспросами. Если уж честно, она ждала подругу весь вечер. Минуты казались ей часами, а часы – даже не днями, а неделями! Но вот она здесь, наконец-то можно поговорить.

– Как всё прошло? Целовались? – девушка заглядывала Любе в глаза, пытаясь разглядеть в них все ответы.

– Прошло хорошо, не целовались. Придумала ещё!

– Почему не целовались? – искренне расстроилась Нина, но Люба не ответила, а только опустила глаза в пол. – Ага! – поняла Нинка. – Почти поцеловались! А чего случилось?

– Юра помешал…

– Серьёзно, – Нина разочарованно закатила глаза. – У него какой-то талант появляться в самом неожиданном месте, и всё портить.

– Небеса наградили его двумя талантами: художественным и разгильдяйским.

– Да ладно тебе! Какой художественный. Твой Пашка делает лучше скульптуры.

Люба мечтательно подняла глаза, словно через потолок видела ночное небо и огромную жёлтую луну. Да, её Пашка делал удивительные вещи. Её Пашка. На вкус эти слова, как клубничный йогурт.

– А чего Юра… – Нина неловко потёрла одну ногу об другую. – Он где-то вас застукал?

– Можно и так сказал. Мы в «коробку» пришли, а он там спал.

– Как спал? – удивилась Нинка.

– Ну, вот так. От Оксанки бегает.

– Когда ж он её бросит… – тяжело вздохнула Нина. – Чай будешь? Там обо всём и расскажешь, а то стоим тут, как два пня.

– Нин, ну, я устала.

– Никаких я устала! Ничего не знаю! Садишься на стул и докладываешь всё в деталях. Ты слышишь меня? В де-та-лях.

Люба улыбнулась. Это было не в её правилах делиться чем-то настолько сокровенным – она была человеком строгим и принципиальным. Но если честно, ей так не терпелось обо всём рассказать Нинке. Ей так хотелось вспомнить весь этот вечер снова, как будто от этого он оживёт и сядет вместе с ними на кухню с высокими потолками, достающими, кажется, до самого космоса. Сядет и останется рядом навечно. «Навечно», – девушка вновь просмаковала это слово. Теперь оно звучало в её голове лишь голосом Пашки.

Глава 10. За масками скрываются живые люди. Не осуждайте

Проснулась Любовь Михална в дурном расположении духа. По привычке встала, накрасилась, завязала тугой пучок. Но толку от этих манипуляций не было. Через минуту она обо всем забыла и взглянула на себя в зеркало с удивлением, словно человек за стеклом ей совершенно не был знаком. Старуха не могла понять: а кто эта ведьма с подведенными глазами и коралловыми губами? Любовь Михална вся была поджатая, словно съела целый лимон, ничем не запивая.

Зеркало на миг превратилось в экран, на котором началось слайд-шоу с ее старыми фотографиями. Она видела то время, когда еще была счастлива. Мимо проносились кадры с черноволосой девочкой, которая обнимала своего первого друга – лабрадора Чарли. А вот та же девочка, но постарше, стоит вместе с мамой и бабушкой в поле. Ребенок хмурится, потому что фотография ей не нужна. Ей нужны божьи коровки, ползающие по листикам, гора сена, в которой можно повалятся, пока взрослые занимаются скучными взрослыми делами.

Девочка повзрослела. Теперь она пионерка, но это ее не очень волнует. Она сидит за мольбертом, гордо держа в руках кисти и краски. Теперь она художник. И эта «игра» продлится еще очень долго. Так долго, что ныне девушка поступит в Репина и сфотографируется на фоне академии. И отдельно сфотографирует Минерву на здании, как символ того, что в жизни возможно достичь всего, а талант – это лишь упорный и кропотливый труд над собой.

А экран листает дальше, пропуская неприятные эпизоды. Ну, были и были, Любовь Михална их и так хорошо помнила, часто мысленно возвращалась в прошлое, а порой мысли не давали спать. Момент, где студентка забирает документы из вуза, опустим. Вот Люба вернулась к маме в родной город и встретила будущего мужа Сашку. На фотографии девушка хмурится, а парниша над ней смеется. Его часто забавлял серьезность Любочки. Сам-то Сашка балагур. И вот уже свадьба. И новый дом. Родился сын. Повысили на работе. На последней фотографии Любовь Михална уже превратилась во взрослую женщину, но еще не начала из-за этого переживать. Она на природе, греет руки у костра, а рядом Сашка подкидывает дров. Что случилось с этой красивой женщиной после тех шашлыков? Куда подевались краски пионерки? Лишь хмурый взгляд остался, но отяжелел и огрубел.

Любови Михалне все стало неприятно: зализанный пучок, стягивающий волосы так, что постоянно болела голова; черная подводка на глазах, не разрешающая плакать; блеклая одежда; тоскливая жизнь. Она вспомнила, как всего день назад смотрела на двух ребят, которые сделали шаг на пути к цели. Они мечтали. Ведь всегда лучше человек мечтающий, чем тот, который навсегда покинул собственную жизнь. Старуха плюнула в зеркало. Она включила воду и неистово начала тереть лицо. Любовь Михална прикладывала столько усилий, что было испугалась: как бы щеки не слезли с нее окончательно, оставив лишь черепушку без кожи.Взглянув в зеркало, Любовь Михална искренне удивилась. Она не узнавала эту старуху. Это была женщина. Очень зрелая, но женщина.

Конечно, в ней и читались прежние полуазиатские черты лица – красота северного народа. Спасибо, мамочка! Спасибо за гены! Любови Михалне казалось удивительным собственное лицо, веки будто тяжело опускались вниз и из некогда европейских глаз превратились совершенно в азиатские, а скулы так и стремились вверх. Любовь Михална больше не узнавала в зеркале Любовь Михалну, в зеркале на нее глядела Любочка.

Она с чувством стукнула по умывальнику.

– Тоооолик… – послышалось из ванной, парень хотел подняться, но тут же свалился обратно на диван. Любовь Михална зашла в комнату с небрежно завязанными в узел волосами и совершенно не накрашенная.

– Ч…ч…а…

– Сбегай за Олей. Она говорила, что у нее краски с собой.

– Ч…

– Ты по-русски разучился говорить? Гамбаттэ кудасай. Ямэ насай. Или че там твои мультяшки говорят в таком случае? Краски, говорю, тащи. Витася! Витася! Сбегай к Оле и принеси мольберт. Витася, а то Толик дурак очкастый, – она хотела развернуться и выйти из комнаты, но затормозила и резко обернулась. – Вы, ребята, пока этого не поймете. Но не бойтесь тереть лицо мочалкой и душу то же.

Витася коротко кивнул и метнулся за дверь. Что было тогда в голове у Витаси сложно понять, вот только мольберт он притащил за 118 секунд. Я же притащилась вместе с Витасей. Метаморфоза Любови Михалны меня не слишком удивила, потому что на то я и профессионал, чтобы увидеть человека под всем тем, что общество на него навешивает (да и он сам). Однако сейчас я всегда вспоминаю этот день, когда начинаю паниковать и пугаться чего-то нового. Поразительно, что человек в таком почтенном возрасте сумел резко изменить себя. Любовь Михална не побоялась, не сомневалась. Снесла всю прежнюю жизнь за каких-то 20 минут в ванной.

Женщина оттащила Мольберт к окну так, чтобы утренний свет приятно падал на полотно. Она очень ловко смешивала краски, хотя надо признать, что это были краски из «Детского мира». Но, как известно, плохому танцору ноги мешают, а вот хорошему хоть в туфлях, хоть босым отлично танцуется.

Любовь Михална вздрагивала каждый раз, когда отрывала кисть от полотна, это был страх все испортить. Она столько лет не рисовала, что теперь ей казалось, будто это табу. И вот стереотип разрушен, а в руках запрещенные краски. Референсом она не пользовалась. Образ, который художница писала, так долго формировался у нее в голове, что она легко ориентировалась в будущей картине. Рисунок уже существовал, осталось только перепечатать на бумагу.

Я вытолкала парней на кухню.

– Хватит подсматривать! Дайте человеку поработать!

– Я даже не знал, что она умеет, – озадаченно сказал Толик.

Леля, которая сидела за столом, ласково улыбнулась и указала на кофеварку.

– Ребятки, сделайте мне кофий. Сегодня такое утро можно и побаловаться.

– Леля, вы видели?! Любовь Михална рисует! – все еще не унимался Толик, я же молча взяла гейзерную кофеварку и тщетно пыталась раскрутить.

– Она же подруга молодости Нины Ивановны, логично, что они вместе учились в академии Репина. Вот и познакомились, – Виталя взял у меня железяку и ловким движением раскрутил, я вздохнула.

– Я вообще тоже догадывалась. Хотя удивительно, что она не рассказала об этом вчера.

Леля печально опустила глаза и схватила край скатерти, она принялась теребить и мять несчастный кусок ткани.

– Это грустная история. Последний раз я видела Любочку лет 50 назад, тогда она приехала, чтобы проститься со мной навсегда, бедняжка бросала учебу, бросала Петербург и бросала рисовать. Прыг и пропасть!

– Что с ней произошло? – спросила я, неловко молотя зерна, в этот раз инструмент у меня забрал Толик и принялся активно крутить ручку.

– Мать обезумела. Рассудок раз и усе. И некому было за ней присмотреть, ссаки убрать, помыть, да и просто, шо б она пальцы в розетку не сунула. Безумие дело такое. Иногда мимо проходит, а иногда нагрянет в твой дом.

Толик остановился, его пальцы обессиленно разжали ручку кофемолки.

– Она любила рисовать? – спросил парень.

– Ничего она не любила сильнее. Иногда даже не ела. Ее глаза так горели. Они поэтому с Юркой и сошлись. Че он, псих, днями и ночами глину месит, че она кистями волосяки закалывает, и краской обмазывается.

– Юрка? – озадаченно спросил Толик.

Леля подскочила и направилась в гостиную, там она тщетно старалась достать большой ящик с полки. Витася пришел на помощь и молчаливо одной рукой достал заветные воспоминания. Нужную фотографию старушка вытащила, не глядя. Она показала снимок, где на диване сидели двое молодых людей они смотрели друг на друга и смеялись. Девушка игриво толкнула парня в плечо, как будто он пошутил неуместно, но очень смешно, лицо пассии не источало злобу или раздражение.

Я сразу узнала папу, хотя таких фотографий никогда прежде не видела. У нас вообще было мало его снимков молодости. Папа со своими работами, папа на свадьбе с мамой, папа на семейном снимке со мной и мамой. На последнем фото мы оба выглядели замученными и печальными. В фотосалон мама затащила нас силой.

Девушкой была Любовь Михална. И я бы ни за что не узнала ее, если бы сегодня ни случился с ней этот порыв. У молодой женщины было красивое восточное лицо и тонкие запястья, которые так нежно держал мой отец. Это странно… понимать, что родители тоже люди.

– Это Юра, а это Любочка. Они встречались до того, как Любе пришлось покинуть эти края. Я думала, че Юрка за ней уедет. Очень нежная у них любовь была, да он так и не уехал.

– Почему? – я пыталась задать этот вопрос очень отстраненно, хотя сердце колотилось. Отец был в моей жизни главной загадкой. Всегда холодный и скупой на эмоции, пропадающий ночами в мастерской.

– Кто знает… – загадочно ответила Леля.

В детстве мне хотелось, чтобы папа обратил на меня внимание, хотя я храбрилась и говорила, что не знаю, кто это, и часто называла его «дядей». Нарочито подчеркивала свое превосходство над ним. Мол, ты мне вообще и не нужен был никогда. При этом делала все, чтобы отец заметил меня: бедокурила, дралась с мальчишками, прятала его наброски. Но он никогда не ругался, лишь прищуривался своими голубыми глазами и коротко посмеивался.

В универе в моей голове переключился рычаг зла и добра. Я стала испытывать стыд за свое поведение по отношению к отцу, сам он никогда меня не стыдил, однако людям ненужно внимание извне, чтобы заниматься самобичеванием. Однажды Любовь Михална объяснила мне, что произошло.

Когда я училась в школе, получило силу движение «выходи из зоны комфорта». О, эта хрень завладела умами миллионов людей, хотя большинство слабо понимали, в чем суть. Ненависть к «зоне комфорта» буквально прописалась в ДНК молодежи. Однако коучи не учли одну простую истину – твой «выход» легко может посягнуть на нарушение границ другого человека, да и тебя самого. Но кого это волнует, ведь бабки текут рекой.

Для меня школа стирания рамок стала основной. И я всюду, не осознавая себя, старалась втюхать принципы нового поколения. Мои отношения с отцом были «выходом из зоны комфорта». Я всегда хотела классическую семью. Когда вы собираетесь на Новый год за одним столом, весь день наготавливая сытный ужин. Травите байки, желаете счастья, пускаете фейерверки и обнимаетесь. Но с моими мамой и папой такой расклад был невозможен. Тогда я порвала отношения с обоими. Резанула. Последовала совету всех моих приятелей, начитавшихся околопсихологии. Конечно, никакой нормальный человек не посоветует тебе прямо разорвать отношения со своими родителями. Но круживший в атмосфере аромат бунтарства и разрыва шаблонов не оставлял мне иного выбора.

«Выход из зоны комфорта» получился на всю катушку. Я сделала так, как учили инфоцыгане и прочие. Отношения с родителями тянули меня вниз. Вот я взяла и разорвала эти отношения. Перестала пытаться склеить не склеиваемое и строить дочь-паиньку. Это не сработало, а только подкинуло проблем.

В двадцать с небольшим я почувствовала себя одиноко и тоскливо. Конечно, ни мама, ни отец от меня не отказывались, несмотря на ужасное поведение. Однако между нами оказалась пропасть, которую вырыла я сама. Но как же? Все ведь должно быть по-другому. Мои родители ведь эгоистичны и токсичны, я не должна терпеть такое отношение к себе! Поэтому я все хотела обрубить! Я отстаивала себя! И почему тогда осталась несчастна? Вот что мне сказала Любовь Михална:

– Здорово, конечно, что вы молодежь стараетесь прыгнуть выше головы и сломать эти дурацкие заборы, понатыканные всюду в нашей несчастной стране. Россия заборная. Но, ребята, что за дурость? Эдисон лампочку придумал для чего? Для вашей зоны комфорта, а вы собрались из нее выходить? Я много лет просидела дома на диване. И могу сказать совершенно точно: это совсем не зона комфорта. Я вышла из дискомфорта к нормальной жизни. Но я понимаю, что речь о риске. Да, риск – дело замечательное. Но черт! Всему есть свои грани. Вот захочется тебе вдруг «выйти из зоны комфорта» прямо на улице. Начнешь орать во всю глотку. А мимо тебя невротик пройдет, испугается, оступиться и головой о бордюр. ВСЕ! Вот тебе и здрасьте, забор покрасьте. Ни как лучше не получилось, ни как всегда не получилось. Должен быть, не знаю, какой-то фильтр. Фильтр приемлемости. Обязательно должно волновать два вопроса: хочу ли я этого и нужно ли? Например, пришла мысля в голову всадить засранцу в метро ручку в глаз. Всю ногу отдавил, а туфли светлые еще! Зараза! Ну, и чего? Вот тебе и «выход из зоны комфорта». Но вот включаешь фильтр. Хочется ли мне пробить глаз пассажиру? Очень! А нужно ли? Нет, потому что потом мотаться или по тюрьмам, или по психушкам. Если ты все еще мне не веришь, то так и быть я приведу серьезный пример. Хотя что может быть жизненнее истории с ручкой?

Твои родители не уделяли тебе должного внимания. Мать манипулировала истерикой, а отец просто молчал. Тогда твой «выход из зоны комфорта» стал отрицанием родителей, избавлением от «токсичных отношений», как вы сейчас молодежь говорите. Включаем фильтр. Нужно ли тебе это было? Пожалуй. Так ты смогла отвязаться от груза детских травм и плохого влияния. Хотела ли ты этого? Сейчас становится очевидно, что нет. Ты не хотела портить отношения с родителями, ты хотела, чтобы они наладились, чтобы они были похожи на мечты о совместном Новом годе. Вот те и на, Караганда. Все. Фильтр не пропустил, тогда получается твой «выход из зоны комфорта» оказался разрушителен. Видишь, эти советы не всегда работают. В конечном счете важно ни как правильно, а как счастливее лично для тебя.

– И что было бы счастливее для меня?

– А то что ты и делаешь сейчас. Ты же чувствуешь себя счастливее, чем раньше? – я кивнула. – Никогда не задумывалась почему?

Задумывалась, но не понимала. В сущности, ничего не изменилось. Работы было много, но я не знала нравится ли мне она. Отношений с родителями не было. Личная жизнь не клеилась. И все же я ощущала себя гораздо лучше, чем год назад или два.

– Ты включила фильтр и теперь поступаешь согласно тому, куда он пропускает. И тебе просто легче, как выбросить из карманов все камни, тянущие ко дну. Вместо того, чтобы вычеркивать родителей, ты пытаешься их понять, принять и, возможно, построить новую и счастливую жизнь вместе с ними. Все начинается с малого. Сначала ты интересуешься скульптурами отца, а потом сможешь поговорить по душам. Знаешь, мы всегда так строги к своим родным, но ведь они тоже просто люди, и некоторым хотелось бы чуть больше внимания.

И тогда, смотря на фотографию счастливого отца, я понимала, что совершенно ничего о нем не знаю. Это был грустный и одинокий человек, которого никто никогда не понимал. Он любил меня, любил и мою маму когда-то, но никто из нас так и не смог погрузиться в его непонятный мир.

Любовь Михална выглянула из-за угла. Толик аж подпрыгнул, потому что уже забыл о ее переменах во внешнем виде.

– Оль, а есть у тебя клячка и мастихин поменьше?

Ребята озадаченно переглянулись.

– Конечно, я сейчас принесу. Как дела с картиной?

Любовь Михална рассмеялась.

– Полное говно!

Она выглядела очень счастливой. А кофе уже давно разливался прямо на плиту, но никто этого не замечал.

Глава 11. «Как же донесу домой подарок твой, я на таком ветру»

На следующий день Любовь Михална снарядилась в поход. Она намеревалась провести в лесу целую ночь. Толик схватился за голову и принялся кукарекать вокруг женщины. Его крайне беспокоила беспечность Любови Михалны. Он пытался объяснить, что годы берут своё: старое тело требует комфорта. Но такие заявления лишь сильнее раззадоривали путешественницу. «Зато душа крылатая, и ум острее ножа», – говорила она и показывала язык. Ребята решили, что им ничего не остается, кроме как сопроводить бабусю в новое приключение. А я просто прибилась ради смеху. Ненавижу насекомых, но очень люблю наблюдать за авантюрами – «пирушка» намечалась ого-го-го!

На Витасю был возложен мольберт и палатка: Толик же схватил рюкзак с провизией. Он посчитал, что еду легче нести…и приятнее. А нам с Любовью Михалной вручили гитары.

– Вам обязательно две тащить? – спросила я.

– Мы всегда играем вместе, – Толик только пожал плечами.

Проблемы начались уже при подходе к лесу. Мы шли всего пятнадцать минут, но с солиста сошло семь потов. В его хитроумный план не входило то, что Лёля решит снарядить нас тонной еды. Добродушная Лёля наложила столько, словно мы собирались прямиком на Северный полюс: картошечка, помидорчики, огурчики, лучок, морковка, ореховая настоечка, медовая настоечка, вишнёвая настоечка, соль, тушёночка (семь банок). Это нам ещё повезло, что Любовь Михална наотрез отказалась от готовой еды. Очень уж ей хотелось сварить суп на костре. Вообще женщина выглядела не просто как турист, а как супертурист. Где-то Любовь Михална откопала внушительную карту на старой бумаге. Взяла себе увеличительное стекло на верёвочке, штаны с миллионом карманов и шляпу с сеткой от мошек. Индиана Джонс – не меньше.

Витасе всё нравилось, он был очень воодушевлён, несмотря на то, что тащил на себе кучу тяжёлого барахла. Лицо покраснело от напряжения и удовольствия. Он напевал под нос мелодию, чего никогда прежде с ним не случалось. Мотивчик подхватил Толик, но в этом не было бодрости здоровяка. Мне кажется, Толик всё превращал в светлую грусть.

– Ветер…ветер… гонит стаи листьев…листьев… по небу… – музыкант запнулся, ему не понравилось звучание. – Ты можешь ещё раз, Виталик?

Здоровяк снова намычал мелодию, но уже постарался сделать это менее бодро, уловив настроение друга.

– Ве-е-е-те-е-ер. Гонит стаи… ли-стьев… по не-бу-у-у, – дальше ребята продолжали в унисон, поймав какую-то свою неведомую волну, – нагие ве-тви подняты, как руки у…те…бя.

– Красиво, – коротко отметила Любовь Михална.

Я с ней согласилась, в мелодии ощущалась ностальгия. Хотя я вообще такой себе слушатель: не разбираюсь в музыке совсем. Помню, как Толик однажды включил мне песню и на середине просто взорвался со словами: «Ты слышала! Нет, ты это слышала! Как ушёл!» А я ничего не слышала. Но мне нравилось. Так и сейчас. Мне понравился мотив, но при всём желании не смогу объяснить почему.

Сверяясь с картой, неутомимая Любовь Михална вела нас к идеальному для лагеря месту. Ей всё было нипочём. Она прошла через крапиву, не дрогнув ни единой мышцей на лице. А ребята прыгали и кричали, даже Виталик. Только и слышно было разноголосое «ай» и «ой». Женщина не реагировала. Что мошкара, что два пацана – всё пустое в сравнении с её миссией найти место для лагеря.

И когда мы вышли на пустую и абсолютно очаровательную полянку, Любовь Михална плюхнулась на поваленное дерево. Она закрыла глаза и глубоко вдохнула свежий хвойный воздух: «Лепота». Но ей всегда хватало минуты, чтобы насладиться моментом. В жизни Любови Михалны лености и праздности места не было. Нужно трудиться, тогда и отдых будет в сто крат приятнее. Женщина сделала порыв, чтобы подскочить на ноги, но конечности перестали её слушать, лицо исказила гримаса боли. Ещё бы. В последнее время она совсем перестала себя беречь, а болезнь тем временем пробиралась в тело, как въедливый вирус.

– Так, разбиваем лагерь здесь. Витася берёт котелок и бутылки, натаскает воды. Оля идет собирать хворост, Толик ставит палатку, а я руковожу операцией из головного центра.

– А почему это вы? – Толик поставил руки в боки.

– Потому что у меня у единственной тут есть голова и опыт. Разговорчики отставили и пошли, ходу-ходу! – Любовь Михална похлопала в ладоши, и мы разошлись. Толик всё ещё бурчал под нос. Очень уж его задевает то, что его считают за глупого.

В лесу было так тихо и спокойно, будто в берушах ходишь. Это чувство глухоты не покидало меня с тех пор, как я приехала в деревню. Но сейчас состояние усугубилось. Или наоборот улучшилось? В том смысле, что я настолько привыкла к шуму шоссе, что перестала воспринимать тихие звуки. Хочется зевнуть, чтобы разложило уши, но не зевается.

Мне нравилось собирать хворост: валяющиеся на земле палочки вырисовывали причудливые образы. Если бы я была писателем, то рассказала бы историю о травяных человечках. Эту историю я придумала в детстве. Я в неё верила. Даже не знаю, откуда такие мысли вообще родились. Для меня тогда казалось очевидным, что в траве живут маленькие люди, которые пасут всяких божьих коровок и навозных жуков. Муравьи у народа вместо лошадей, а палочки травяные человечки разбрасывают специально, потому что хотят привлечь наше внимание. Ведь мы для них Боги. «Конечно! Такие большие! Наверное, до неба могут дотянуться», – так думают крохи. Ошибаются, мы даже языком до носа еле дотягиваемся.

Но я не писатель, поэтому про травяных человечков почитаете у фантастов. Дарю сюжет. Бесплатно.

Я вернулась в лагерь с хворостом, и Толик тут же окликнул меня:

– Оля! Дай две палочки, – не дождавшись ответа, он вероломно украл часть хвороста.

– Эй!

– Вопрос жизни и голодного желудка.

Толик построил этакий мини-вигвам и принялся тереть два тонких прута друг о дружку: надеялся разжечь огонь. Он очень старался – вспотел. Ладони двигались быстро, как в мультиках, будто сейчас сами воспламенятся. Любовь Михална наблюдала за ним с поднятой бровью. Вообще у неё были спички, но если Толику так хочется…

Женщина начала всерьёз проникаться этими ребятами. Она смотрела на напряженного музыканта без злобы и издёвки, а с умилением. Ну, дурачок, что поделать! Ей вспомнился Иван. Наверное, она его очень обидела. Как тут не обидеться, когда родная мать вдруг берёт и уезжает, оставив вшивую записку. Любовь Михална старалась отбросить эти мысли. Она ещё точно не знала, где и как умрёт, надеялась, что путешествие подскажет ей правильные прощальные слова для сына.

Разжечь огонь удалось, когда Любови Михалне надоело наблюдать за потугами Толика, она чирканула головку о коробок и извлекла светоч человеческой мысли. Я прикрыла рот ладошкой и тихонько посмеивалась.

– Чисти свою картошку, а за другими не следи! Сама думаешь лучше?! – бросил Толик.

– Уж тебя-то получше.

– Как же, – надулся Толик.

– Хочешь устроить гонку по чистке картошки?

Вообще я бросила фразу смеху ради, но это вылилось в настоящее соревнование. Толик взял второй нож со словами: «Я вам сейчас всем покажу». Честно говоря, я не ожидала от себя такого тотального проигрыша. Ещё никогда меня так не втаптывали в грязь. Толик чистил картошку безупречно, чётко срезая лишь шкурку. Кисти и пальцы двигались ловко и умело, что я даже взглотнула. У очкарика оказывается есть свои потаенные стороны. Картофельный повелитель.

Пока вся поляна была увлечена состязанием, один незваный гость пробрался на наше пиршество. И заметили мы, лишь когда Любовь Михална сказала:

– Твою манд…ат.

Обернулись. А перед нами на двух лапах стоял медведь. Натуральный такой: с чёрным носом, мохнатыми лапами и любопытным взглядом. Ничего лучше слов Любови Михалны я в тот миг не подобрала.

– Убежать мы от него всё равно не сможем. Надо прикинуться мертвыми, – Толик осторожно лёг на землю, раскинув руки и ноги.

– Медведи – животные, а не идиоты, – заметила Любовь Михална.

Она чувствовала себя спокойно. Зверь лишь первые пять секунд вызвал у женщины панику, но когда страх перестал застилать глаза, она смогла заметить, что у мохнатого взгляд очень даже дружелюбный. Хотя, если уж по-честному, причина – в балетной пачке животного. Это не фигура речи. Медведь оказался работником цирка, трупа разложила свой шатёр прямо в лесу. Но любопытный миша решил прогуляться и догулялся до нашего лагеря.

Тем временем Толик продолжал старательно прикидываться трупом. И так бы лежал, если бы к нам ни подошёл дрессировщик.

– Бусинка, ты чего! Гуляешь одна, а если потеряешься? – сказал циркач, на что медведица недовольно промычала. – Никаких оправданий. Ты всегда слишком беспечна!

– Р-р-ра-ар-р-р…

– Да кто же виноват, что тебя на диету посадили! Ты же съела столько чипсов, что посадила себе желудок! Я тебе столько раз объяснял, что никому нельзя есть столько чипсов. Вот теперь пожинай плоды непослушания.

– Рур-р-р-р…

– Я знаю, что ты пытаешь мне сказать, но это никакое не оправдание. Люди вот вышли в поход, это их картошка, а не твоя. А ты им всё веселье испортила.

Из-за кустов показался ещё один человек. Самый неожиданный из всех, которых можно было ожидать.

– Папа! – воскликнула я.

Кислый был одет не менее туристически, чем Любовь Михална. Он удивлённо оглядел нашу компанию, и взгляд остановился на Любови Михалне.

– Оля, привет, – сказал он мне, но глаз от женщины не отвёл.

– Что же вы, молодой человек, вводите в заблуждение…девушку, – Любовь Михална обратилась к циркачу, игнорируя появление Кислого, – ничуть она наше веселье не испортила. Я бы сказала наоборот, стала изюминкой вечера. Коли голодна ваша подруга, мы её угостим с радостью. Супчик – вещь полезная даже для медведей.

Бусинка, ощутив доброе расположение Любови Михалны, довольно рыкнула. После чего внезапно прильнула к Кислому. Он ласково погладил медведицу по голове.

– Давай дадим ей немного супа, – сказал он циркачу.

– Что вы! Право! Неудобно! – принялся отмахиваться дрессировщик. – Да и диета…

– Супом диету не испортишь. А вы в качестве извинений дадите мне возможность сделать набросок, – Любовь Михална указала на мольберт.

– Соглашайся, – поддержал идею Кислый. – Бусинка очень красивая и колоритная девушка. Видишь, её не только слепить хотят. Прекрасная модель.

Даже сквозь шерсть было видно, как огромная Бусинка зардела. Медведица довольно проурчала и ткнула носом в плечо Кислого. Любовь Михална усмехнулась. Пашка и в молодости имел так много очарования, что девушки вокруг таяли. Видимо, теперь он охмуряет медведиц.

– Как тебе идея, Бусинка? – подмигнула Любовь Михална, мохнатая девушка плюхнулась рядом с художницей и довольно подняла морду.

– Серьёзно? – прошептал мне Толик. – Любовь Михална угнетает всех людей, но легко находит язык с медведями? И что тут делает твой отец?

Я только пожала плечами. Знала, что он ходит где-то неподалёку, но понятия не имела, что у него какие-то дела с местным цирком. Вот уж странная встреча. Но это лишь снова показало, как далеки мы друг от друга.

Слабо кипящая водичка в котелке впитала в себя вкус тушёнки и овощей. Тогда Любовь Михална с барского плеча дала Бусинке тарелку супа. Не передать словами, сколько благодарности было в глазах медведицы. Не взирая на горячий бульон, она принялась хлебать. Любовь Михална заколола волосы и взялась за работу. Казалось, что Пашка сейчас задохнётся от наплыва воспоминаний.

– И часто Бусинка у вас убегает? – обратилась я к дрессировщику.

– Ох, – он снял шляпу и печально опустил в глаза. – К сожалению, очень часто. Животные свободолюбивые, а мы, хоть и циркачи, стараемся не душить в них это прекрасное чувство.

– Что за жизнь такая, – вдруг вставила Любовь Михална. – Ни люди, ни звери – никто не свободен.

И мы все, как должно на похоронах, молчали с минуту, провожая покойницу-свободу.

– Да что мы в самом деле! – встрепенулся Толик. – Есть свобода, Любовь Михална.

– И где же?

Толик стукнул по груди.

– В сердце. Если душа твоя свободна, то ничто не способно удержать тебя, – он оглянулся на медведицу с уважением, – как Бусинку.

Кислый улыбнулся и одобрительно кивнул.

– Вы я вижу, молодой человек, музыкант, – сказал Кислый, Толик очень удивился этому заявлению, он же не знал, что мужчина уже видел их на концерте. – Романтик... Это правильно. Музыкант без романтики – каменщик без камня.

Толик разулыбался, неожиданная похвала самого известного скульптора в Петербурге засмущала его. А вот Любовь Михална прикусила губу. Она старательно игнорировала присутствие Кислого. Женщина продолжала писать. Я поражалась её тяге и профессионализму. Я выросла в семье художников, учусь в Репино, но у меня нет никакого желания всюду ходить с бумагой и карандашом. Мне было так хорошо забыть об этом на какое-то время. Хотелось просто наслаждаться жизнью, наблюдать за интересными людьми, природой и самой собой. Но Любовь Михална – другая.

– Вы надолго тут? В лесу? – спросил Кислый.

– До завтра, – ответила я.

– Это вы зря, – вставил циркач. – Надвигается сильнейшая гроза через пару часов, может, и раньше. Лучше не пережидать в палатке. Молнии в этих местах совсем шальные. Дерево могут свалить.

– И что же нам делать? – озадаченно спросила я. – Дорога обратно займёт слишком много времени. Мы не успеем добраться.

– Ох, я бы вам помог, но мы сами уезжаем, – сказал мужчина.

– Я собирался переночевать у друга, – вставил Кислый. – Он что-то вроде лесничего, – усмехнулся. – Но я отсюда никогда не ходил к нему. Но знаю точно, что нужно взобраться на ту гору.

– Вот и хорошо, ночуйте там! – улыбнулся дрессировщик. – Только хочу вас предупредить: лес здесь необычный, так что не удивляйтесь чудесам. До свидания!

Циркач ушёл, оставив нас в абсолютном смятении. Что делать дальше – непонятно. Если бы мы были компанией молодёжи, то забрались бы на эту гору без проблем, но у Любови Михалны больные ноги. Она знала точно, что при всей своей внутренней боевой мощи, просто не способна на такие подвиги.

Почесав бороду, Витася опёрся о колени и могуче встал. Ей-Богу! Не могу это по-другому описать! Он встал так, как сам атлант поднимался, удерживая небо.

– Что ты делаешь? – спросила я, когда Витася принялся вытаскивать колья палатки.

– Суп поели – пора и за дело.

Витася указал на гору, я проследила за его пальцем, не поверив в намерения здоровяка.

– Но как же… – я искоса бросила взгляд на Любовь Михалну.

Внезапно Толик тоже встал с места и принялся помогать другу.

– Успокойтесь и соберите вещи. Если женщины находятся в опасности, то за дело берутся мужчины.

Когда меня спросят, что стало отправной точкой моего помешательстве на Толике, то я назову именно эту секунду. На концерте он показался мне интригующим, но произошедшее в лесу заставило им восхищаться. Кислый ничего не говорил, а лишь наблюдал за происходящим.

Толик с Витасей соорудили из палатки что-то вроде санок-гамака. Предполагалось, что ребята будут тащить, пока Любовь Михална насладится пейзажами леса. Но женщина не выказывала никакого интереса или одобрения. Когда ребята соорудили свою мечту инженера, Любовь Михална сказала:

– Нет.

– Что значит «нет»? – удивился Толик.

– Ты же по-русски говоришь.

Парни растерялись. Они-то думали, что сейчас начнут геройствовать. Но жертва жертвой быть не хотела. И я в этом очень понимала Любовь Михалну.

– Послушайте, – Толик разозлился. – Дайте нам вам помочь! Просто сбейте с себя эту спесь. Вы сильная, мы и так знаем это.

– Нет, – твёрдо повторила она.

Кислый рассмеялся, да так заливисто, что все обернулись на него и удивлённо наблюдали за этим почти бесовским хохотом.

– Годы идут. А ты совсем! Совсем не изменилась, Люба, – он продолжал смеяться и утирать слёзы. – Так сильно боишься показаться слабой при мне? Так всё-таки я тебе ещё нравлюсь спустя эти пятьдесят лет?

Любовь Михална растерялась, её глаза очень медленно наполнялись гневом. Ей хотелось вцепиться в Кислого и расцарапать всё лицо. Так было и неловко, и стыдно. Она знала, что он специально её провоцирует. Но Пашка уже находился в выгодной позиции. Если Любовь Михална продолжит упираться, то только подтвердит его слова. Если сядет в гамак, то определённо подтвердит его слова. Что ж он пристал к ней, старый манипулятор

– Я очень боюсь молний, – вставила я, желая поддержать Любовь Михалну, наверное, женская солидарность, – мне страшно, давайте пойдём в домик, Любовь Михална?

Она с такой благодарностью погладила меня по голове, что на душе потеплело.

– Пойдёмте. Но если вы хоть раз в жизни мне этот позор вспомните, то я от вас мокрого места не оставлю. А ты, – Любовь Михална зыркнула на Кислого, – нахал и можешь нравиться только медведицам.

Вернув былую бодрость, парни водрузили Любовь Михалну на санки. Щуплый парень в очках плечом к плечу со своим другом-бугаём везли сварливую старушку. Я шла рядом с гамаком и восхищённо смотрела на Толика. При закатном солнце и блестящем поте он казался мне очень красивым.

Мы быстро поняли, о каких чудесах леса нам рассказывал дрессировщик. Сначала я не придавала значения тому, что у меня случаются легкие галлюцинации. Идёшь и краем глаза видишь, что парень с девушкой с рюкзаками на обрыве сидят. Поворачиваешь голову, а там никого. Почудится же. Но потом это случилось снова. Мне показалось, что у дерева свернулся калачиком мальчонка в белой рубашке – на деле это оказался обычный пакет, занесённый из цивилизации.

– Что-то мне дурно, – пробурчала я.

– Да, как-то неспокойно, – добавил Толик.

– Лес, – задумчиво произнёс Витася.

Любовь Михална и Кислый ничего не сказали. Женщина уже смирилась с тем, что кажется, будто бы по ней ползут тараканы. А мужчине ещё на поляне мерещилась молодая Любочка. Наверное, поэтому он так дерзко себя повёл. Да и обоим стало как-то неловко говорить при друг друге. Они напоминали теней. Но тени за кем-то следуют. Эти же двигались сами по себе.

Дорога длилась бесконечно, скорее всего, нас попросту измотали постоянные галлюцинации. Нервы быстро истощились и идти не было никаких сил. Но случилось то, чего мы больше всего боялись: заплутали. Даже бумажная карта не спасла. Телефоны не ловили. Тропа расходилась в разные стороны, а подъёмы были такими крутыми, что мы не смогли бы опробовать больше одной дороги. Нужно выбрать путь. Но как? Где правильный?

Помогли чудеса леса. Со средней тропы к нам спускалась пара. Но прежде чем их описать, я немного обрисую обстоятельства. Наша компания шла глубоко в лесу, где даже не пахло цивилизацией. На небе сгущались тучи, поддувал мёрзлый ветер. Мы (ещё будучи дома) надели длинные штаны, чтобы спастись от насекомых, и удобные кроссовки. Не очень-то классно ходить по «скачущей» почве. Это вам не асфальт. Ах, асфальт… Храни его, Боже.

И вот к нам навстречу спускается пара. Красивая девушка идёт чуть впереди – на ней лёгкое ажурное платье. Парень позади неё лысоват и смешон. Было в его лице нечто комичное, как у друзей главных героев в голливудских комедиях. Этакое дебилистическое сладострастие. Он бежал в шлёпках за красоткой, поигрывая пальцами. Вообще они были похожи на персонажей картины Маковского. У него такой же аутентичный сатир с выпученными глазами, как и этот парень, а нимфа – сладенькая. Не хватает только винограда. Но я бы совершенно не удивилась, если бы сатир достал гроздь из-за пазухи.

Мы замерли и с удивлением глядели на эту странную сцену. Как они вообще забрались на гору в такой одежде? Почему у них с собой даже воды не было? Долго ли сатир увиливает за нимфой?

– О, привет, ребята! – махнул нам рукой сатир, словно мы были с ним тысячу лет знакомы. – А вы ищите дом лесничего? Вам направо. Удачи!

И они убежали вот так просто. Мы ничего не успели сказать.

– Местечко бесовское, – тихо произнесла Любовь Михална, – даже перекреститься захотелось, ПРОСТИГОСПОДИ.

Взобравшись, мы действительно увидели одинокий дом. И там даже был человек. Самый настоящий, а не какой-нибудь циркач или мифологическое чудо-юдо с лысой головой. Увидев нас, он растерялся.

– Здрасьте, а вы кто?

– Забор покрасьте, а вы? – сказала Любовь Михална, но потом присмотрелась. – Погодите-ка…

Из-за спины женщины вышел Кислый, который радостно обнял лесничего.

– Здравствуй, друг, – сказал Кислый.

– Привет-привет, – лесничий был приятно удивлён.

– Не может быть! Ты меня зачем сюда привёл! – Любовь Михална слезла с саней и принялась дубасить Кислого кисточками. – Ты это специально, да?

– Брось, Люба, – мужчина закрылся руками. – Это единственное место, где мы можем переждать грозу.

– Что? – глаза у лесничего округлились. – Не верю! Это призрак? Любава! Дашь ручку поцеловать?

– И тебе достанется, если будешь меня бесить.

– Столько лет не виделись, а ты такая недружелюбная, – расстроился лесничий. – Привет, молодёжь. Меня Юрий Степанович зовут. Я тут в домике живу, ну, присматриваю вроде как за лесом, ага.

Мы все тоже представились. Несмотря на то, что Юрий Степанович друг Кислого уже очень долгое время, я никогда с ним не встречалась раньше.

– Странно, а почему вы никогда не приходили к нам в гости? – спросила я.

– Понимаешь, Оленька, – Юрий Степанович побледнел, – вы же живёте вместе с тёткой, да? У нас с Оксаной сложные отношения…

– Дайте угадаю, – Любовь Михална скрестила руки, – ты вот уже пятьдесят лет прячешься в этом лесу от Оксанки?

По выражению лица Юрия Степановича стало ясно, что Любовь Михална попала не в бровь, а в глаз. Он виновато попятился к стене.

– А ты откуда ко мне, Паша? – старик попытался сменить тему.

– У циркачей же был. Надо был обговорить детали скульптуры.

– Тьфу! Понятно. Всё время забываю об этих дуралеях. Надо ж было додуматься цирк в лесу развести, – хлопнул по голове Юрий Степанович.

Тут мы с Толиком переглянулись. А ведь правда. Какой вообще цирк… Откуда дрессировщик этот с медведицей взялся…

– То есть мы останемся у него? – Любовь Михална недовольно приподняла бровь.

– Извольте-с, место найдём, – Юрий Степанович шутливо поклонился. – Ладно тебе, Любава.

Женщина вздохнула, но всё же вошла внутрь, а мы – гуськом за ней. Юрий Степанович начал обхаживать Любовь Михалну. В своей манере дурака-весельчака он ей то стул пододвинет, то водички принесёт да в глаза заглядывает. Я бросала короткие взгляды на Кислого. Выражение его лица было спокойным, но вена на шее взбухла. Ему не нравилась активность Юрия Степановича. Но что он мог поделать?

Помню, как это меня поразило. Не то чтобы я считала Любовь Михалну непривлекательной. Для меня было странно осознавать: старики – тоже люди. Они ухаживают за женщинами, которые им понравились, ревнуют этих женщин, им хочется любить. Наверное, они иногда тоже встречаются, ну, как парочка. Что они делают? Гуляют по парку? Целуются?

Я взглянула на Любовь Михалну с другой стороны. Сначала она была для меня колоритной бабушкой с богатой историей. Но сейчас я смотрела на неё, как на простого человека без возраста. И она была интересной, красивой. Неудивительно, что Любовь Михална волновала мужские сердца и невольно заставляла кавалеров выпрямить спины рядом с ней. Она смотрела на Юрия Степановича небрежно и с лёгким высокомерием, как бы говоря, что она ему и не по карману, и не по уму.

– Давно ты тут живёшь, Юра?

– Как из академии выпустился. Сначала так… Ради смеха. Лепилось здесь хорошо, а работы почти нет. Сидишь, охраняешь заповедную зону, понимаете ли. Тут зверюг трогать нельзя и ещё с полсотни растений.

– Приятная работа.

– Приятная, – Кислый наконец подал голос. – Ну-ну.

– Ой, не начинай, – буркнул Юрий Степанович.

– Выкаблучиваешься тут, а я молчи?

– Чего сейчас об этом говорить? – отмахнулся Юрий Степанович.

– Да я устал тебе уже тридцать лет одно и то же говорить, – Кислый нахмурился.

– Так не говори, – плюнул Юрий Степанович

– Давно надо было тебе в скульптуру вернуться. Ты самый талантливый скульптор из всех, кого я знаю. Но самый невыносимый остолоп.

Увидев сердитое лицо своего старого возлюбленного, Любовь Михайловна хихикнула.

– Какие же вы одинаковые, – женщина тепло улыбнулась и посмотрела на меня.

– Вы обо мне? – я искренне удивилась.

– О точно! – подхватил Толик. – Сразу видно, что родственники. На меня Оля недавно наорала.

– Ничего я не орала.

– Орала-орала, чтобы я песни выпускал.

– Да потому что вы такие талантливые, но ведёте себя как два остолопа, – я непроизвольно закрыла рот, когда поняла, что повторила слова отца.

– Вот это ты и сказала! – уличил меня Толик.

– Ты ведь моя дочь, – как-то неловко произнёс Кислый.

После этого Любовь Михална наконец решила достать настойки Лёли и заставила Юрия Степановича всем налить. И пока он хлопотал по хозяйству, она в первый раз наконец по-серьёзному поговорила с Кислым, предварительно выгнав молодёжь (и меня в том числе) в другую комнату. Мы брыкались, мы сопротивлялись. Но вы уже знаете, какая она, Любовь Михална. В общем, приложились ухом к двери – мало что слышали, но старались. Воспроизвожу не дословно, уловив суть.

– Я удостоился разговора? Надо же.

– Не ёрничай.

– Ты мне отвечаешь, только когда я ёрничаю.

– Справедливо, – Любовь Михална вздохнула. – Знаешь, Скульптор, я уже тоже начинаю думать, что наша встреча – судьба. Но ты не обольщайся. Это лишь значит, что мне необходимо сделать кое-что прежде… Хм, – она замялась. – В общем, что с тобой не так? Ты уже старик. А до сих пор ведёшь себя, как мальчишка.

– Ты о моих провокациях? Да, прости. Задевает меня твоя холодность. Всё-таки не чужие люди.

– Нет. Чужие, Скульптор. Самые чужие. Но я хотела не об этом с тобой поговорить, – Любовь Михална откашлялась. – Ты видишь, что твоя дочь ходит за тобой по пятам? Что она заглядывает тебе в глаза, что она хочет, чтобы ты обратил на неё внимание? Почему ты с ней холоден?

– С чего ты решила, что я холоден к Оле, – он опрокинул стакан залпом.

– А по ней всё видно. Да и по тебе. Вы оба – книги открытые. Всё по лицу читается. Да и она мне говорила, что хочет твоего внимание. Если честно, то ей просто не повезло родиться в вашей семье. Оля – очень нежный ребёнок, который мечтает о большом семейном счастье. Но родилась она у увлечённых художников, к её большому несчастию. Бывает и такое.

– Ты спустя пятьдесят лет приехала, чтобы уличить меня в том, что я плохой отец? – спокойно спросил Кислый.

– Возможно. Но ты не серчай. Я ведь тоже плохая мать, – и Любовь Михална опустошила стакан за раз.

– Я боюсь говорить со своей дочерью, потому что я с самого начала думал, что буду плохим отцом. Какие дети? Им, наверно, нужно какое-то внимание. Нормальные советы. Здоровые родители. А ты и сама знаешь, что у меня нездоровая голова. Что я впадаю в разные маниакальные состояния. Если мы будем тесно общаться, то я сделаю ей только хуже, – громкий глоток. – А в чём твоя проблема?

– Сын не смог оправдать мои завышенные ожидания, и я теперь не могу его понять, признать и узнать таким, какой он есть. А времени у меня и нет.

Любовь Михална и Кислый чокнулись.

– Люба, ты стала ещё красивее, – начал было Кислый, настроившись на романтичный лад.

– Эй, дети, – Любовь Михална проигнорировала порыв Кислого, – заходим! Толик, Витася, расчехляйте гитары. Чувствую, самое время.

Мы ввалились обратно. Юрий Степанович тыкал Кислого и посмеивался. Мол, вот и тебя отшили. Самого Павла Кислого!

Тем временем Толик с Витасей достали гитары, которые покорно лежали всё время в чехле, ожидая своего выхода на сцену. Вы замечали, когда в компании достают гитару, то у вечеринки сразу появляется какое-то очарование. Что-то магическое есть в этом незамысловатом инструменте.

Я уже засыпала, вишнёвая настойка дала-таки в голову. Остальные звуки перестали существовать кроме голоса Толика: «Ветер гонит стаи листьев по небу, нагие ветви подняты, как руки у тебя. Даришь мне букетик одуванчиков и говоришь: «Храни его… Иначе я умру». Как же донесу домой подарок твой, я на таком ветру…».

В полусне мне казалось, что я – семя одуванчика, лечу по серому небу. Мне одиноко, я не могу дотянуться до солнца: оно скрылось за тучами, потерялось в серости. Вернётся ли оно? Мое солнце, я скучаю.

Как мне нравилась эта песня.

Любовь Михална смотрела на Кислого, наконец улучив момент, когда он сам не сверлил её взглядом. Она думала о том, что как же ей хотелось заплакать у него на плече, как раньше. Как хотелось вернуться в молодость, вернуться к своему Пашке. Это был, конечно, не он. Это был совсем не её Пашка. Только пах он так же, и от этого кружилась голова. Она чувствовала, что букет с одуванчиками всё-таки до дома не донесла.

Глава 12. По теории вероятности, некоторые желания должны сбываться

Меня одолела любовная болезнь. Я это просто ненавижу, особенно её внезапность. Как цунами, любовная болезнь сносит все твои прежние ориентиры. Ещё вчера ты был подающим надежды, а уже сегодня сброшен со скалы.

Я проснулась с ощущением, что моя жизнь теперь не будет прежней. Сердце ныло, истязая душу. Вышла из комнаты, куда меня перенесли ночью. Я хотела немедленно увидеть Толика. Нервничала. Дыхание сбилось, поэтому пришлось считать вдохи и выдохи: раз, два, три, четыре… Задержала… Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Лучше не стало.

Толик стоял у тумбы и тёр глаза. Я смотрела на это, вновь задыхаясь.

– О, привет. Я тебя не заметил, – сказал парень. Конечно, он меня не заметил, я же неподвижно пялилась на него, словно сталкер. Стыд и позор. – Хочешь кофе? –добавил, а я кивнула. – Тут, правда, только растворимый.

– Растворимый замечательно, – бормотала я, – бриллиант, алмаз, ни дать ни взять.

Речь шла на автомате, я была не в сознании, а думала о том, что вся моя жизнь теперь пойдёт наперекосяк. Надо сказать, что в моей голове и так было мало порядка. Я пыталась найти и осознать себя, пыталась понять отца, пыталась нащупать жизнь. Вступать в любовные перипетии означало поставить крест на всех этих делах. Оставалось только надеяться, что это лишь временное помешательство, потому что у меня давно никого не было. Знаете ли, учеба в художественной академии выжимает все соки, нет там место для чувств к человеку (только к холсту).

– Первый раз слышу, чтобы кто-то называл растворимый кофе бриллиантом, – Толик улыбнулся, я не улыбалась. – Эх, пора бы возвращаться в Петербург, надо записать песню. Знать бы только где.

– У меня друзья держат студию звукозаписи, – не задумываясь, произнесла я.

Вот уж счастливое стечение обстоятельств. Каков был шанс встретить в глуши художницу, входящую в творческую тусовку Петербурга? Звучит так, словно я важная шишка, хотя это совсем не так. Благодаря тому, что я всё-таки учусь в Репина, и мой отец знаменитый скульптор, а мама тусовщица-дизайнер, я знакома со многими интересными личностями, которые находят общение со мной приятный. Странные.

А тут я ещё и оказалась в ситуации, когда из-за своих чувств не могу отказать Толику. Пусть хоть весь мир взорвётся, я выполню всё, что он прикажет.

– Ты, наверное, шутишь… – Толик тоже не поверил в такое удачное стечение обстоятельств.

Петербург просто такой город. С самого его основания он притягивает творческих людей, и относительно Москвы город на Неве очень мал. Тут сложно не обзавестись хорошими связями и не найти то, что тебе нужно. Достаточно следовать трём правилам:

Что-то из себя представлять;Быть немного сумасшедшим для знакомств в неожиданных местах;Быть красивым или «в стиле».Первое довольно субъективно, однако и у него есть мерила. В каждой сфере свои регалии и достижения. Художник должен где-то выставляться, подойдёт граффити на фасаде здания, но только не менее значимое, чем Хармс на Маяковской. Ныне рисунка уже нет, царство ему небесное. Злостные коммунальщики всё закрасили. У актёра должен быть перфоманс, облетевший весь интернет. У музыканта – приличное количество успешных квартирников.

Но даже с граффити под мостом у художника появляются связи, как и у музыканта с отличным голосом. Вопрос только в том: продолжат ли они действовать. Дерзнёшь ли воспользоваться новым знакомством? Али тварь дрожащая? Ну, вы поняли.

– Через четыре дня мы с ребятами встречаемся в их студии. И я смогу уговорить их выделить вам немного времени. Бесплатно. Но придётся отработать быстро, – предложила я.

Толик вытаращил на меня глаза.

– Они согласны, – вдруг сказала Любовь Михална, которая зашла в комнату. – Чего стоять, сиськи мять. Песня красивая. Ещё пару набросков, знаю, у вас есть. Достаточно для этого… Тьфу ты, как оно? ИП?

– EP.

– Ипи, морду протри да вали песни пиши. Пошлите уже вон отсюдава. Вот где мне этот придурковатый лесник и его дружок, – она приложила руку к горлу.

– Я уже «дружок», повышение, – хихикнул кто-то, мы все обернулись. Оказалось, всё это время на кресле сидел Кислый и наблюдал за тем, что происходит. Мне стало жутко неловко, так как он оказался свидетелем моего «сталкинга». Придётся его убить, что ли. Эх, жаль, не смогу всё-таки найти общий язык с папой.

– А меня понизили до лесника, – иронично добавил сидящий рядом. Юрия Степановича тоже никто не заметил…

– Я с вами выдвинусь в путь. Счастливо, лесник, – хохотнул Кислый. – Но ты подумай всё-таки над моим предложением.

– И думать нечего, – фыркнул Юрий Степанович.

– Сколько можно прозябать в этой глуши со своим талантом! – вскипел скульптор. – Тебе уже не надо ни от кого прятаться. Я, клянусь, Юра. Я сюда Оксану пришлю! Может, ты хоть так выйдешь из своей норы.

– Когда ты уже отстанешь от меня! – Юрий Степанович сжал кулаки. – Не хочу я возвращаться. Нравится мне тут! Тут безопасно. Тут от меня ничего никто не хочет. Не мучают все эти вопросы. Жизнь расписана, всё понятно, всё стабильно. А если возвращаться в Петербург, то снова появятся сомнения, требования, трудности. Мне оно надо? Не надо! Вали отсюда! – лесник подскочил и ушёл в свою комнату, ни с кем не прощаясь.

Лицо Кислого выражало много разных чувств: злость, пренебрежение, жалость. Он с остервенением оттягивал ворот рубашки. Казалось, что сейчас либо порвёт ткань, либо расцарапает себе горло. Мне было жаль смотреть на отца в таком состоянии: он вжался в кресло и тяжело дышал.

– Мальчики, полазите по ящикам и найдите тонометр. Оля, налей воды, – раздала указания Любовь Михална, а сама присела на локоть кресла и сочувственно погладила Кислого по плечу. Он благодарно накрыл её ладонь своей, и разница между их размерами просто поражала: у Кислого рука была больше в два раза.

– Я думал, что утащу его с собой, рано или поздно, – хрипло произнёс мужчина. – Но Юра заплесневел в своей дыре.

– Он боится. Трус по натуре, ничего не поделаешь. Не дави ты на него, будь его безопасным островком. Вы ведь лучшие друзья с самого детства. Оставайтесь такими, и ваша дружба станет для него силой и опорой. Но если ты продолжишь так нервничать – ни тебе, ни Юре счастья это не принесёт.

– И где ты была все эти годы, – тяжело ухмыльнулся Кислый. Он взял у меня из рук стакан воды и выпил залпом. Толик с Витасей уже надевали на бицепс скульптора тонометр. – Надо идти, у меня ещё дела, – Кислый помешал ребятам и убрал прибор прочь. Мужчина тяжело поднялся с кресла.

– Куда идти? А если у тебя давление? Уже не молод. Тут с горы топать, грохнешься в обрыв же, старый дурак.

– Не могу оставаться. Стены этой халупы давят на меня.

Кислый мечтал вырвать друга из этого места с корнями, но тот никак не поддавался. Обида Кислого была настолько велика, что он готов был провалиться и умереть. Он вышел на улицу, мы все поплелись за ним. Любовь Михална понимала, что ситуация хуже некуда. Кислый явно не в порядке, а она сама не спала всю ночь из-за боли в ногах. Они оба могли не пережить этот спуск. И ладно, они – старики – сдохнут и хрен бы, но жалко ранить чувства детей, так думала Любовь Михална

– Сейчас бы чуда, – сорвалось с её губ.

Но Любовь Михална бросила это не всерьёз, забыв о желании тут же, потому что в жизни так не бывает. Никогда небеса не откликаются, когда ты их зовёшь. Любовь Михална часто звала. Чего греха таить, и я часто звала. Мы ничего не ждали от этого мира, но уже и не были на него в обиде. Не случится чуда, и хрен бы с ним. Хорошо не жили, нечего и начинать (о как же хочется здесь поставить смайлик!).

Я знаю, как прозвучат мои слова дальше, но клянусь, всё так и было: от первой заглавной буквы до самой последней точки.

Послышался гул и дребезжание, на которое отзывалось тело, дребезжа в ответ. На гору мощным движением взобрался уазик без боковых стёкол. Он влетел в прыжке на поляну возле дома. Мы озадаченно глядели на богатыря, выходящего из салона.

– Тьфу ты! Сёма! Совсем… Я думал, что коньки отброшу. Кто так водит?!

– А чё я? Это штурман нас завёл в какую-то срань.

– Я не виноват, – прохрипел тот, что сидел рядом с водителем, и потряс телефоном. – Это всё Ирина. Всё-таки бабам нельзя доверять, даже неживым.

– Кстати, здрасьте, милые девушки, – обратился вышедший из салона. – Может, вы нам подскажете. Тут где-то деревня должна быть. Петрос называется.

– Да ладно, – Любовь Михална подняла глаза к небу и покачала головой, она была крайне удивлена ответу Бога, в которого никогда особо-то и не верила. А, может, и стоило… – Знаю, молодые люди, мы как раз туда собирались. Покажем вам, если с собой возьмёте.

– Дак возьмём, конечно!

– Как проедете? – спросил Кислый, он зыркнул на богатырей с подозрением. – Это заповедная зона, сюда же нельзя заезжать на машинах.

– А нам можно, – забористо хмыкнул штурман. – Ты скажи нам, мужик, где выехать лучше. Достало петлять.

Кислый махнул в сторону.

– Там. Но не выпустят с машиной. Шлагбаумы, охрана. Будут ещё разбираться, как вы сюда попали.

– Нормально всё будет, – подмигнул штурман.

– Молодые люди, – вставила Любовь Михална, – а нас тут пятеро. А эти оболтусы, – женщина указала на Толика и Витасю, – с гитарами. Места-то хватит?

– Если оболтусы не зассут в багажнике ехать.

– Не зассут, – сказал Толик, который уже успел вытащить из дома все наши вещи.

– Тягай себя и шмотки, да погнали! – улыбнулся штурман.

Я бы сама в эту историю не поверила, если бы пять минут спустя ни сидела около пустого окна на заднем сидении. Сёма, Олег и Витя, так нам представились три богатыря, были пузатыми дядьками с волосатыми руками. Штурман Витя отдельно представил Ирину, в сущности, просто металлический голос навигатора. Больше мы не разговаривали: были сосредоточены на том, чтобы не умереть. Уазик носило из стороны в сторону, Сёма старался ехать ровнее, но всюду нас подстерегали то овраги, то деревья, то вездесущие белки. Порой я буквально вываливалась из окна. Думала, что отброшу коньки. А Любовь Михална сидела неподвижно и хохотала. Я думаю, что мир потерял прекрасную наездницу. Дайте этой женщине коня – у неё баланс эквилибриста. В тот момент ей не было страшно, она ведь уже и так готовилась к смерти. Просто выбирала нужный момент. Любовь Михална знала, что это не он, поэтому была спокойна и радовалась как ребёнок на американских горках. Олег сидел рядом с ней и восхищённо говорил:

– Нервы – камень. Хотел бы я к сединам быть таким же жизнерадостным!

В багажнике прыснул Толик, за что получил оплеуху от Любови Михалны и чуть не выпал. Но обошлось. Мы подъехали к месту, напоминающему КПП с перегородками и маленькими домиками охраны. К нам подошёл мужчина грозного вида. На лице Кислого явно читалось: «Я же говорил».

– Вы что тут делаете? – возмутился охранник. – Это закрытая территория для личного транспорта. Как вы сюда попали? Всё, господа. Мы вызываем полицию.

Штурман Витя лениво достал из кармана корочку и показал охраннику. Тот побледнел, потом посинел. Теперь мне казалось, что он умрёт. Уж не знаю, чего написано на этом удостоверении, но, кажется, мы прокатились в одной машине с очень влиятельными людьми. Я окинула богатырей взглядом. А так и не скажешь...

До Петроса мы уже доехали спокойно, но никто из нашей компании не решился спросить о корочке, словно если бы мы открыли эту страшную тайну, то стали бы невыездными до конца жизни. Попрощались тоже коротко. Витя нам подмигнул:

– Берегите себя.

И они уехали. А мы стояли в растерянности. В тот момент вышла Лёля и всплеснула руками.

– О надо же! Это что… Виктор? Он же…

– Нет! – в один голос крикнули мы. Пусть это навсегда останется тайной.

– Напишем песню и об этом, – Толик потянул Витасю в комнату.

Лёля озадаченно посмотрела ребятам вслед, а потом также озадаченно взглянула на Кислого.

– Пашка, и ты тут?

– И я тут.

– Так странно снова увидеть вас вместе, – Лёля вяла Любовь Михалну за руку и улыбнулась. Но наша Любовь Михална – кремень. Держа лицо, она зашла в дом.

– Уезжай, в Петербург, – бросила она Кислому напоследок.

***

Два дня Толик с Витасей не щадили своих сил, чтобы довести до ума сочиненную в походе мелодию и придумать парочку новых. За закрытой дверью мы слышали только музыку и возгласы Толика: «да», «нет», «чё за..». Кислый уехал, а я окончательно перебралась к Лёле и пялилась на закрытую дверь. И, наверное, так бы и проводила всё своё время, если бы не Любовь Михална, которая постоянно тормошила меня вопросами и просьба посмотреть, что не так с картиной. Она мне доверяла, даже несмотря на то, что я сама себе мало верила. Однажды она уколола меня за это. Мол, во мне столько таланта, но ничего не интересно. Это было лишь отчасти правдой. Я, как и все люди с природным талантом и творцами-родителями, очень легко относилась к дарованию, которое такими, как Любовь Михална, взращивалось трудом. В сердцах она меня обвиняла в халатности к искусству.

– Мне не интересны картины, потому что смысла в них мало. Они не приносят мне душевного спокойствия, не приносят пользу людям и деньги не приносят. Художники – бедные люди. Как вообще можно творить в таких условиях?

– Ты не вдумываешься, поэтому не чувствуешь отдачи от творения. А деньги. Ар-р-ра! Большей ерунды не слышала. Главное, чтобы было где поспать и покушать, а всё остальное – пустые и ненужные мысли. Во времена моего студенчества мы просто любили искусство и считали его важнее всяких благ.

– Но на крышу над головой нужны деньги, – заметила я.

– Если думать, что крыша над головой – квартира в центре Петербурга, то, конечно. Однако крыш много, потому что в мире очень много неравнодушных людей вроде Лёли, которые всегда готовы приютить хороших людей, пока те не встанут на ноги.

– Кров могут дать бесплатно, но ты же не можешь пользоваться добротой людей и есть их еду. Тут уж точно нужны деньги. И не говорите мне про огород. Сейчас на одном огороде не выжить.

– Не буду спорить, но и здесь есть варианты. Когда ты слишком зацикливаешься на деньгах, то их всегда не хватает. Я не говорю, что нужно пуститься в пляс, разбрасывая купюры. Деньги создал не Бог, а люди. Многие думают, что в них сокрыта жизненная сила, но на деле – никакие Высшие силы деньгам не покровительствуют. Бог смотрит в твою душу. Будде интересно состояние кармы. Аллах интересуется деяниями. Для Космоса ты – биологический продукт. Всё важное – бесплатно. Даже в ресторане можно поесть бесплатно.

– Это как? Стать содержанкой?

– Оля! – от приземлённости моего вопроса Любовь Михална закатила глаза. – Пока ты так думаешь, к тебе не придёт то, чего ты реально достойна. Человек всё может сам. Я докажу тебе. Пойдём в ресторан.

– Какой ещё ресторан, Любовь Михална? Мы в глуши.

– Ты, кажется, умеешь водить. Вот поехали до ближайшего ресторана. Я знаю один.

Пришлось рулить, что я делала плохо. Контролировать ситуацию – не мой конёк. Я же импровизатор. Но вы уже знаете Любовь Михалну: спорить с ней бесполезно. Во время дороги она прочитала мне целую лекцию о свободе искусства, словно всю жизнь только им и занималась. Когда я спросила, почему она, которая так любила живопись, бросила её навсегда, Любовь Михална притупила взгляд. Ей особо нечего было сказать. До рождения сына она делала наброски, иногда писала маслом, а потом стало не до этого. В старости ты уже не видишь смысла в увлечениях. Твоя жизнь завершена, хоть ещё и приходится передвигать ноги по земле. Остаётся только поддерживать порядок в доме да пялиться в телек. Иногда с мужем поболтаешь, пока его не забрала старуха с косой, она мужиков чужих очень любит.

– Но вы же бросились в путь в таком возрасте? Взяли и уехали в Петербург. Полностью изменили свою жизнь. Что произошло?

Она повернула голову к окну.

– Сейчас я и сама часто задаюсь этим вопросом. Хотя в тот момент у меня не было никаких мыслей. Словно буря охватила сердце, а я корабль с белыми парусами. Чувство абсолютной уверенности и радости. Сейчас же меня одолевают сомнения. Ощущение счастья закончилось, и у меня вновь включился трезвый рассудок. Действительно ли я всё делаю правильно?

– Неужели лучше было бы продолжать пялиться в телек?

– Не думай, что я жалею о приезде сюда. Я рада встретить таких замечательных молодых людей, увидеть старую подругу, вновь посетить город юности и взять кисти в руки. Но я поступила безответственно. Может, мой сын не самый лучший человек, но я ведь… Он дорог мне. Мать взяла и просто уехала. Разве хорошо это? Почти что бросила.

– Вы мучаетесь совестью?

– Да. Мучаюсь даже тем, что в момент отъезда совестью я почему-то не мучилась. Ведь можно было поговорить с Иваном нормально. Можно было хоть раз в жизни с ним поговорить. Как он там с этой чирикающей потреблудкой.

Оставшиеся пять минут пути мы ехали в молчании.

Мы подъехали к «ресторану» и сели за стол. Место аутентичное, хоть задохнись шиком СССР. Рестораторы очень хотели быть современными, но не вышло. Эти чудесные накрахмаленные скатерти хорошо знали своё дело. Любовь Михална была абсолютно спокойна и даже игриво улыбалась. Я заказала чай и курник (хотя назывался он «французский пирог с курицей»). Моя же спутница выбирала долго и с расстановкой.

– Я смотрю, у вас много казахских блюд, – произнесла она.

– Конечно, мэм, наши повара прекрасно готовят блюда самых разных национальностей.

– Я закажу плов и чай… По-казахски.

Громко захлопнув меню, Любовь Михална вручила его несчастному официанту. Он растерялся, услышав «чай по-казахски». В меню его не было. Но признаться в этом мадам с важным лицом стало страшно. Таких видно издалека – закатит скандал на пустом месте.

Никогда ещё я не была так взволнована при ожидании еды, потому что я искренне не понимала, как вообще можно поесть бесплатно в заведении, не нарушив закон. Тараканов, которых можно подбросить в еду, у женщины не было. Выдергивать волосы и класть их в тарелку Любовь Михална считала ниже своего достоинства. Я наблюдала за спокойными жестами собеседницы и вслушивалась в каждое её слово, но она разговаривала о посторонних вещах. Например, о том, как здорово, что наша страна такая большая и многонациональная, порой и сам не знаешь на кого наткнёшься, а потом приятно удивишься земляку. Я растерянно мяла скатерть.

Официант вернулся с подносом. Он поставил плов и чай перед Любовью Михалной. Она взглянула в кружку и удовлетворенно кивнула. Это оказался просто горячий напиток с молоком. Видно, официант загуглил. Любовь Михална взяла вилку и наткнула на неё мясо.

– А это что? – недовольно спросила она.

– Плов…

– Просто плов, – она раздраженно отложила вилку, официант нервно сглотнул. – Насколько я помню, я сказала, что хочу «плов и чай по-казахски». Так было? Ладно, рыбу не добавил. Хрен бы с ней несчастной, пусть плавает себе в океане. Это не так важно. Но где сушенные яблоки? Куркума? Да, Господи! Хотя бы изюм! Это же самый обыкновенный узбекский плов. Я что похожа на узбечку? Вы хотели меня оскорбить?! У вас это получилось! Надо же проявить такое неуважение к культуре другого народа! – Любовь Михална с чувством стукнула по столу. В панике к нам подошёл управляющий ресторана.

– Что-то случилось?

– Да! Вопиющее неуважение! Национализм! И расизм в придачу! Что, по-вашему, молодой человек, все люди с раскосыми глазами узбеки?!

Все гости обратили на нас внимание, но никто не перешёптывался – просто наблюдали за невероятной игрой Любови Михалны.

– Извините, вы сказали, что предпочитаете плов по-казахски? – уточнил менеджер.

– Конечно! Я сказала, что хочу плов и чай ПО-КАЗАХСКИ. Вот, посмотрите, чай-то он принес как надо.

Управляющий взглянул на чай, а потом на несчастного официанта.

– Он будет наказан, не волнуйтесь.

– О нет! Не говорите мне не волноваться! Этот молодой человек тут совершенно не причём. Виноваты вы! Официант не обязан знать, что виды пловов бывают разные, если этого нет в меню. Он пошёл мне навстречу и сделал чай с молоком. А вот ваше заведение, видимо, считает, что казахи хуже узбеков и недостойны иметь отдельную позицию для плова. Вот так значит! Всё ясно! Что ж, Ольга, пойдём! – Любовь Михална поднялась со стула. – Я так и знала, что нужно было идти с Витей! Если бы он был, уже всё давно бы решили. Но вы не переживайте. Мы с ним к вам ещё зайдем. Вместе с комиссией.

При последнем слове управляющий вздрогнул. Уж не знаю, о какой комиссии он подумал, и сказало ли ему что-то имя одного из богатырей, встреченных нами не так давно.

– Вы абсолютно правы! Мы так виноваты! Позвольте нам переделать плов и угостить вас им за наш счёт. Приносим свои извинения.

Любовь Михална сверлила побледневшего мужчину взглядом.

– Я вот попробую плов, который вы сделаете, и тогда уже решу принять ли мне ваши извинения, – она вновь присела на стул и отвернулась к окну. – Поторопитесь.

Взглянув на её лицо после того, как управляющий и официант ушли, я увидела еле сдерживаемый смех.

– Вы просто чудовище, Любовь Михална, – я тихонько хихикнула.

– Моя дорогая, нас обувают каждый день. Мало кто выполняет свою работу хорошо. Если бы официант позаботился о том, чтобы уточнить у меня насчет «плова по-казахски», то всё бы решилось просто и быстро. Но у меня ещё никогда не спрашивали.

– Зачем же вы сейчас отмазали официанта?

– Я думаю, что того страха, который он сейчас испытал вполне достаточно. Всё же он принес мне чай с молоком.

Любовь Михална с наслаждением сделала глоток.

По счёту мы всё-таки заплатили. Любовь Михална решила, что так будет правильно. Когда мы вернулись к Лёле, я рассказала всю эту историю ребятам. Толик долго хохотал и обещал, что об этом тоже напишет песню.

Глава 13. Последнее слово в ящике Пандоры открывает все двери

После деревенских приключений мы вернулись в Петербург другими людьми. В буквальном смысле. Наша компания напоминала хиппи-группу в хлопковых шароварах и с цветочками в волосах. К несчастью, водилой этого Скуби Ду автомобиля пришлось быть мне, потому что Витася с Толиком репетировали песни. Любовь Михална сидела на переднем сидении и крестилась

– Вы же не верили в Бога, – вздохнула я.

– Сейчас верю… – сказала она, закрыв глаза при крутом повороте.

Хорошо, что всё это закончилось. Когда много событий происходят за такой короткий срок, чувствуешь полное истощение. Добросив всех домой, единственное, чего я желала, – залезть в ванную и погрузиться так глубоко, чтобы торчали лишь глаза. Придётся научиться дышать через уши.

Ребята коротко попрощались со мной и принялись тягать вещи из машины. Я отдала Любови Михалне почти всё своё художественное снаряжение. Уж мне не составит труда найти другое, а её порадует. Наверное, женщина заметила грусть на моём лица, поэтому, слегка улыбнувшись, сказала:

– Нет ничего плохого в том, что тебе тяжело рисовать. Просто найди что-то такое, к чему будешь относиться со всей серьёзностью. А после – не отпускай, как бы ни было тяжело. Много раз захочется всё бросить, потому ничего не будет получаться. Но это ошибочный путь. Люди всегда возвращаются к любимым, – и Любовь Михална ушла. Я тоже не стала задерживаться и направилась домой, думая о том, что значит это ваше «относиться серьёзно».

Вот Толик искренне верил в музыку: она способна примирить людей, подтолкнуть к серьёзным поступкам, спасти душу. По мне, так это глупость. В музыке есть красота гармонии. То немногое, что человек сделал не хуже природы, но всё равно не превзошёл. Вы вообще слышали тишину? Вот это я понимаю душераздирающая мелодия. Человек не способен придумать нечто равное по звуку.

А Любовь Михална верила в искусство. Папа то же. Но у них было разное видение. Думаю, что для него скульптура – вызов природе. Он мечтал слепить нечто затмевающее горы. И речь не о размере, а о внутренней силе. Я помню ещё с детства, как он подолгу стоял перед работами Микеланджело. Папа обожал и ненавидел своего коллегу, казалось, что уже невозможно сделать ничего лучше, чем итальянец. Но несмотря на это, папа продолжал лепить и лепит до сих пор. Он огромный и здоровый, как бык, словно годы были лишь цифрами в паспорте.

Но для меня истина в чём-то другом. Я зашла в дом. Моё жилище было таким одиноким и печальным. Как бы я могла это выразить? Скорее, как бы я хотела? Как я чувствую эту тишину? Зачем я её чувствую?

Нет ничего лучше утра, так что обо всём – потом. Ну его ваши философствования! Оставьте это настоящим писателям.

***

Студия звукозаписи пахла застоявшимся кофе. Тут часто тусовались не просто звуковики, а журналисты, для которых это место было ещё и монтажной. Вот и сейчас здесь сидели парни с телека и живо спорили о чём-то.

– Всем привет! – бодро сказала я.

– Оля! Ты как раз вовремя. Я пытаюсь объяснить этому дилетанту, что у нас не получится полноценный фильм, если мы не отснимем ещё одну музыкальную группу.

– У нас скоро вообще ничего не получится. Оставляем так. Их и так четыре. Куда тебе пятую? Люди не станут смотреть долгий фильм от неизвестных бродяг.

– Мы подрежем. Оставим самый сок! Но нам точно нужна разбавка. Ты посмотри. У нас тут два рокера, два рэпера. Других музыкальных жанров не существует?

– Других сейчас никто не слушает.

– А как же попса?

– У нас заява на андерграунд! Ты вообще видел андерграудную попсу?

– Ну… Это какая-нибудь попса, которая не для всех… Наверняка такое существует! Надо просто поискать.

– Слово «поп» подразумевает «ПОПУЛЯРНЫЙ»

– Откройте окно. Задушнили, – в комнату зашел Игорёк. – Привет, Оля, как хорошо, что ты пришла, потому что находиться с этими двумя одному… Ужасно. А ну-ка цыц!

Игорёк был самым главным в этой студии. Этакий Дядя Степа – высокий блондин с приятной улыбкой. Когда-то он учился на журфаке, но работать с музыкальным пультом ему понравилось больше, чем с камерой. Вообще он часто помогал разным своим друзьям и приятелям, хотя имел одно незыблемое правило: никогда не делать больше положенного добра. С одной стороны, это правильная позиция, немного эгоистичности не повредит. Мало кто ценит добро, ещё меньше говорят «спасибо». Например, Игорёк сам никогда не предлагал работу, но в его арсенале всегда имелось пару вакансий. Я понимала, что если попрошу его записать треки ребятам, то он не откажет, но никуда рассылать их не будет, несмотря на свои, буквально, золотые связи. А выудить из него контакты и телефоны этих людей почти невозможно. Впрочем, поэтому и меня никогда не тревожили его знакомые.

С другой стороны, это претит. Я всегда склонялась к людям с большей эмпатией. Сочувствие человечнее эгоизма. А в жизни главный смысл – в конце пути остаться человеком. Но на Игорька я не злилась. Может, это воспитание, а может, полученный урок в прошлом. Или он вообще за собой такого не замечал, потому что просто не думал. Бич современных людей.

– Игорёк, привет, я хотела попросить тебя о помощи.

– А как же кофе? Я думал, что мы в кой-то веки просто посидим и поболтаем.

– Будет тебе. Конечно, поболтаем. Но ты же ближайшие часы не можешь оставить студию. Чего ей без дела сидеть? Может, запишешь моих ребят?

– Каких ещё твоих ребят?

– Мои почти родственники. У них группа, надо бы пару треков собрать. Ты не волнуйся, у них уже всё готово. Только кнопочку «запись» включи.

– Ну, не знаю. Это ещё надо инструменты устанавливать, а я уже давно всё сложил и убрал. Здесь будут съёмки, так что таскать туда-сюда барабаны…

– Не нужно, у них две гитары. Свои.

– И что они будут записывать две гитары?

– Да, у них такой стиль.

Игорёк пожал плечами. Ему ничего не оставалось, кроме как согласиться. Нет, в целом, он мог сказать: «Проваливай». Но не мог, потому что ежегодно у моей матери были большие интерактивные выставки, где многое отдавалось звуку. Кому-то нужно творить вместе с ней историю. И почему бы этим «кем-то» ни быть Игорьку? А не быть, если поругается со мной.

Я бы всё равно его маме посоветовала, потому что он хорош. Но Игорьку об этом знать необязательно.

Не прошло и двух гудков, после того, как я набрала телефон Толика, а он уже ввалился в студию и выглядел пугающе нелепым и растерянным. За ним шла, нет, плыла Любовь Михална, а Витася, словно паж, нёс гитары, склонив голову. Почему-то всё вокруг Любови Михалны превращается в сцены из ироничных сериалов. Мечтаю входить в комнату так, чтобы вокруг помещение сжималось.

Игорёк оказался сражён Любовью Михалной наповал. Его воображение поразила старушка, которая выглядела совсем не как старушка, а как богемная зрелая женщина. Это магия тюрбана, которым она обвязала голову, потому что не успела высушить волосы, а на улице был ветер. Сами понимаете, продует. Игорёк всеми силами обхаживал Любовь Михалну, думая, что она важный человек, с которым лучше подружиться.

– Обслужи моих внучков по высшему разряду, приятный молодой человек.

Звуковик выкрутил все свои таланты на максимум. Ребята сделали то, что невозможно сделать: справились с записью голоса и двух гитар (на три песни) всего за четыре часа. Но в процессе Игорёк так увлекся, что хотел бы посидеть и подольше. Первый час атмосфера была напряжённая. Второй – появились редкие шуточки. Третий – они работали с жаром и ржали, как кони. Четвертый – спорили наперебой, как будет лучше звучать.

Если Любовь Михална не могла оставить тебя равнодушным, как только входила в помещение, то Толик влюблял во время работы. Он любил музыку так, что ты начинал любить её вместе с ним. Любовь Михална и Толик часто спорили и не понимали друг друга, но эти отношения очень походили на отношения матери и сына, наверное, потому что они казались чем-то единым.

Пока ребята занимались своими великими музыкальными делами, мы сидели с Любовью Михалной на диванчике и разговаривали. Тогда я и решилась спросить её о том, что волновало меня почти с самого первого дня нашего знакомства.

– Почему вы отталкиваете Кислого? – мне было неловко при Любови Михалне называть отца отцом.

– Я слишком стара для таких переживаний.

– Так вы переживаете? – я откинулась на спинку дивана и довольно улыбнулась.

– Дочь своего отца, – Любовь Михална закатила глаза. – У вас, у Кислых, это в роду: слышать только то, что хочется слышать?

– Так всё же вам бы хотелось пообщаться поближе?

– Нет, моя дорогая. Я рада познакомиться с тобой. Это помогло мне вспомнить многие забытые вещи. Но не более. Мы с Кислым «гуляли» очень давно и недолго. Спустя годы это не оставляет никакого отпечатка. Я даже не помнила, как он выглядит до сих пор.

– Вы поехали смотреть его скульптуру.

– Не потому что я тоскую по Кислому, а потому что это и моя работа отчасти. Я помогала с эскизом, придумала ему отрастить бороду, чтобы он с неё и слепил. Но видно, эксперимент не удался. Твой отец был огромным пластом моей жизни, когда я чувствовала себя счастливой. И мне захотелось поставить точку в этих воспоминаниях. Оля, жизнь непоэтичная. Прощаясь друг с другом, влюбленные расстаются, а не хранят в памяти образы до самой смерти.

Любовь Михална не давала шансов девчачьим беззаботностям. Мы перестали касаться этой темы. И я больше сама её не поднимала. Игорёк же с Толиком вовсю обнимались и пели песни, никак не связанные с творчеством группы.

– Вы мне понравились, но больше я не могу времени уделить. Сводить уж будете сами. Я тебе, как и обещал, покидаю всякого полезного и сами дорожки, – Игорёк на секунду задумался. – А вообще я знаю, что концерт будет у *** (к сожалению, я не могу привести название музыкальной группы из соображений безопасности некоторых работников). У них на разогреве какие-то лохи. Вы были бы лучше.

– Не может быть! Ты поможешь нам попасть к ним на разогрев?! Я и мечтать о таком не смел!

– Тише-тише. Сорян, я тут ничего сделать не могу, – Игорёк врал безбожно, он спал с солисткой, я знала, но не стала ничего говорить. – Но вообще вы могли бы как-то туда пробраться. Я скину тебе адрес и имя организатора, если хочешь.

Плечи Толика опустились. Он прекрасно понимал, что вряд ли кто-то будет внезапно менять программу ради никому неизвестных музыкантов. Но вдруг по его спине постучала Любовь Михална, да с такой силой, что Толик поперхнулся.

– Давай-давай. Увидимся на концерте.

– Но это… Невозможно, понимаете… Они популярны… – Толик не мог прийти в себя, пытался набрать побольше воздуха.

– Я старуха с больными ногами: для меня не существует закрытых дверей.

***

Скажем откровенно, вся эта затея попахивает кошачьим туалетом. Сложно себе представить, что двое безызвестных музыкантов вдруг окажутся на одной сцене с именитым бэндом, а устроит это чрезмерно амбициозная старушка с тюрбаном на голове. Примерно так я и сказала в день «хэ», но меня совершенно никто не слушал. У Любови Михалны плана не было, как и у Толика с Витасей, они просто надеялись, что всё само разрешится. Так ведь часто случается, почему не может получиться у них? Я плюнула и ушла. Если хотят, то пусть взглянут сами в глаза своему позору.

Хорошо помню свои чувства в тот день. Надо же, как можно возгордиться из-за всего одной маленькой удачи: получилось записать пару треков благодаря случайному знакомству со мной. Но мир большой и страшный, он не преклоняется перед людьми, а лишь даёт шансы, но часто тем, кто бы и так пришёл в нужное место. Музыканты же не пророки, чтобы появляться из ниоткуда. Ты стараешься, пишешь музыку, делаешь это лучше и твоих навыков начинает хватать, чтобы предложили выступить. Никакой мистики и знаков свыше. А стараться словить звезду удачи – бесполезная трата времени. Лучше бы потратить его на перебор струн. Я боюсь этих закрытых дверей, вернее, я боюсь чувства, когда ты с воодушевлением стучишься, а потом все твои прекрасные порывы комкают в смесь грусти, раздражения и ощущения никчёмности. После одного такого сильного провала ты уже не чувствуешь сладость успеха.

Короче говоря, я всё-таки подошла к клубу в назначенное время. Шла и под нос бухтела, что всё это глупо и бесполезно. Однако всем известно: что Пандора оставила в ящике. Оплошность этой девушки из мифологии и вела меня вперёд, несмотря на предрассудки. Мне очень хотелось ошибаться и увидеть, как же всё-таки открываются эти закрытые двери.

А за день до концерта… В общем, я сама не очень могу объяснить, почему так получилось, но я позвонила журналистам со студии, которые поссорились насчет какого-то фильма. Про одного из них я слышала: он работал сценаристом то ли у Дудя, то ли у другого важного на ютубе парня.

– Привет, вы недавно на студии с другом спорили, – я отчаянно пытался вспомнить хоть имена, но они вылетели из головы, ситуация неловкая, поэтому я слегка замялась и даже пожалела, что вообще позвонила. – Кхм, тут мои друзья музыканты будут пытаться пробиться на разогрев к *** (кому надо, те знают, а кто не знает, то уж извините, я не могу сказать). Если у них это получится, то вас ждёт классный сюжет. Играют такой… Поп-соул-рок на двух гитарах. В общем, сам послушаешь, если интересно, я в этом не шарю.

– Уже выезжаю!

Безымянный журналист вспотел от возбуждения. Надо же такая авантюра! Супер-пупер история успеха, если у музыкантов из трущоб получится прорваться на сцену, да ещё и выступить так, что все останутся в восторге. И он, безымянный журналист, станет тем, кто запечатлеет первый шаг легенд. Лишь бы группа оказалась хороша. Впрочем, успех часто зависит от амбиций, благодаря им даже Бузова запела.

Вот мы и встретились все, команда мечты: Чингачкук, Чингачкок, Чингачкек и Любовь Михална. Безымянный журналист слился с местностью так, что его нигде не было видно. Настоящий профессионализм. Он старательно снимал и молился, чтобы всё получилось. Любовь Михална поставила руки в боки и скептически оглядела здание.

– Безвкусная стекляшка на фоне лего-дупло, – заключила она, очень уж ей не понравился дизайн клуба (ещё и на фоне многоэтажек от ПИКа). – Что ж, мои «Люба и команда», идём туда.

Женщина уверенно направилась в обход здания. Парни ничего не поняли, но послушно последовали за ней. Я делала вид, что просто прогуливаюсь рядом.

Ожидаемо для Любови Михалны рядом с мусоркой оказался чёрный вход. Женщина подёргала ручку и осмотрела дверь со всех ракурсов, после чего спряталась за кирпичный «домик» для баков. Толик и Витася поступили так же, не задавая лишних вопросов. Им казалось, что если нарушить безмолвный авторитет Любови Михалны, то ожидает только крах. Рассчитывала Любовь Михална, что кто-нибудь решит зайти в клуб или выйти, тогда-то она человека схватит, а там – по наитию. Ждать у главного входа было очевидной для женщины глупостью. Там могут толпиться только посетители и фанаты. Уверившись в правильном направлении своих мыслей, Любовь Михална машинально пригнулась и стала выжидать. Парни пригнулись за ней. Журналист всё ещё изыскано прятался, а я старательно прогуливалась рядом.

Ждать пришлось не больше десяти минут. Дверь открылась и показался высокий коренастый мужчина в чёрной одежде, он раздражённо сплюнул и потёр затылок. В нём очень легко узнавался охранник. И не то чтобы у меня были какие-то предубеждения, но даже если бы я встретила его в кафе-мороженном в гражданской одежде, то всё равно бы узнала охранника. На лице читалось: вот бы сейчас шашлычков пожарить, да футбольчик с пацанами посмотреть, а не вот это вот всё. Хотя у меня и у самой порой возникали такие желания. Может, я тоже своего рода охранник?

Недолго думая, Любовь Михална ринулась в бой. Она буквально налетела на усталого мужчину.

– О, Господи! Понастроят всяких катакомб. Ар-р-ра! А ты ходи, обходи, переходи, хрен дойди. Здравствуйте молодой человек! Это клуб «Ангара»?

– Здравствуйте… – охранник слегка опешил, – да.

– Прекрасно, Сергей Валерьевич где? У себя?

В бой пошло единственное имя, которое нам было известно. Некий Сергей Валерьевич выступал в роли организатора концерта. Как он выглядит, мы не знали, конечно. Но разве оно нужно, когда ты старая дама, которая вполне может притвориться подслеповатой. Хотя зрение у Любови Михалны было орлиное.

– А вы кто?

– Группа, выступающая на разогреве. Спасибо, дорогой, – Любовь Михална уверенно пошла в здание, а парни засеменили за ней.

– Погодите-ка, какая ещё группа? На разогрев заявляли других музыкантов.

Такая осведомленность охранника озадачила всех, но Любовь Михална виду не подавала. Амбиции и уверенность – ни шагу назад!

– Молодой человек, – женщина усмехнулась, – и какая же группа должна играть, если не мои ребята? Ха! Смешно же, ар-р-ра.

– Да вы к… – мужчина не успел договорить, из ниоткуда выпрыгнул безымянный журналист с камерой.

– Это же вы! – воскликнул он. – Вы сегодня выступаете вместе с ***? Так это правда?! Прокомментируйте! Пресса слышала, что между вами был конфликт.

– О Господи! Быстрее в здание! Никаких комментариев! Уберите камеру! Я сказала уберите камеру!

Женщина пригрозила кулаком журналисту и так натурально пихнула его на мешок с мусором, что ни у кого (даже у меня) не осталось сомнений в том, что Любовь Михална настоящая звезда. Охраннику ничего не оставалось. Не будет же кто-то придумывать настолько сложную схему, чтобы просто пробраться внутрь. Наверное, его не предупредили, что на разогреве будет замена. А эти молодёжные группы – они так быстро вспыхивают и тухнут, что просто не успеваешь запоминать. Так себя охранник и успокаивал. Группа уже вошла в здание – нечего пенять.

Любовь Михална с воодушевлением хлопала ребят по спинам, мол, быстрее-быстрее. Она заранее сказала им бежать со всех ног на сцену, брать инструменты и играть. Так они и поступили, озадачив находившихся в зале людей. Там же с кофе стоял пресловутый Сергей Валерьевич. Напиток чуть не выпал у него из рук. Злость подходила к голове медленно из-за шока. Но когда он уже был готов кинуть бумажным стаканчиком в Толика, появилась Любовь Михална в своём бесподобном тюрбане.

– Здравствуйте, Сергей Валерьевич.

– Это кто? Это что? Это зачем? – организатор не мог подобрать слов.

– Замечательная группа, которая явно лучше, чем ваши разогревальщики, – Любовь Михална бросила взгляд на музыкантов, стоящих в стороне. Они разукрасились под Kiss, но оделись под «барби-шик». Женщина поморщилась. – Уводите эту группу продлённого дня.

Сергей Валерьевич ничего не понял, он только и мог, что разводить руками и хлопать губами, как рыбка. Времени замешательства было достаточно для того, чтобы Толик с Витасей приготовились к пробному выступлению. Они уже давно не боялись играть перед любой публикой, а наличие Любови Михалны вообще прибавляло храбрости. Женщина ничего не понимала в современных трендах. В музыке разбиралась даже хуже, чем в футболе. Но внутри неё жила безропотная уверенность в двух странных парнях с гитарами. И этот тандем был воплощением идеала, где никто и никогда не подводил.

Шалость удалась. После второй песни Сергей Валерьевич лично вышвырнул «барби-кисс». Они ему с самого начала не нравились, но барабанщик – племянник. Сестра будет недовольна, однако Сергей Валерьевич уже успел сделать пару фоток её сына в образе. Компьютер у него заберут не меньше, чем на месяц. Молчаливый бугай и безобидный очкарик казались Сергею Валерьевичу приятнее.

***

Этот концерт перевернул жизнь Толика и Витаси. С данного момента можно начинать отсчёт их музыкальной деятельности. «Вот так просто?» – спросите вы. Да. Мне больше нечего добавить, кроме этого «да». Они так просто попали. Так просто сыграли. Так просто понравились всем. Настолько понравились, что после концерта, мы пили с *** дешевое грузинское вино. С нами там сидела и Любовь Михална. Я не понимала, где она вообще пряталась все эти годы? Как с ней могло ничего не происходить 50 лет, если она за пару недель изменила несколько жизней?

А Любовь Михална поднимала бокал и всё думала о сновидениях. Это ведь сон. Что её ждёт после пробуждения? Впрочем, если не сон, то ситуация печальная. Любовь Михална собиралась умереть вскоре после поездки в Петербург, поэтому ей было не до того, чтобы думать о правильности решений и сомнениях. Она просто делала то, чего желала добрая сторона её души. Та сторона, которая никогда никому не завидовала, которая любила каждую секунду, которая хохотала во весь голос. Сторона, которой Любовь Михална очень гордилась. Тяжёлая работа, отношения с непорядочными людьми и болезнь матери заставили съёжиться, оставив на поверхности лишь поджатые губы, твердолобость и строгость. А добрая сторона спряталась так глубоко, что понадобилось 50 лет, чтобы найти её.

В гримёрке женщина улыбалась, хотя ноги её горели огнём. С каждым днём становилось всё хуже. Любовь Михална не могла больше убегать от вопроса: как попрощаться со своей жизнью.

Глава 14. Юношеские воспоминания греют старое сердце, но не согревают

Всё так переменилось, что голова идёт кругом. Витася бросил работу, Толик окончательно распрощался со своими подработками. В голове солист прокрутил, как Анечка бросается к нему в ноги, отлипая от губ Никиты. Заливаясь слезами, она просит Толика остаться, ведь девушка жила лишь их встречами и теперь не представляет, как существовать на планете в полном одиночестве и отсутствии смысла. Но Толик горд и неприступен. Ему Анечка и раньше была мало интересна. Сцены такой не произошло. Никита просто забрал ключи, и эти троя больше никогда не видели друг друга.

Теперь Толик и Витася активно записывали песни и публиковали их на стриминговых сервисах, зависали с известными в Питере ***, светясь в их сторис. Концерты появились сами собой, из воздуха. То тут, то там зазвучали собственные песни Толика и Витаси. Парни ничего не поняли. Да никто не понял, как всё вот так здорово и просто получилось. Проснулись – теперь почти звёзды. Десятки тысяч подписчиков в соцсетях и прослушиваний треков.

Даже в Любовь Михалну рикошетом попала слава. К ней окончательно прицепилось прозвище «клёвая ба», так подписчики музыкальной группы называли женщину. Я не могла сдерживать смех, а Любовь Михална – раздражение, но кличка приклеилась намертво.

Эта троица действительно походила на семейную тусовку. Однажды Толик предложил «ба» (не могу, сейчас сдохну от смеха) прокатиться на велосипеде. Для её комфорта внуки приделали удобный багажник. Конечно, нагрузка на водителя сильно увеличивалась, но Толик был опытным велосипедистов. Ему нравилось кататься настолько, что икры накачались железобетонные. После первой поездки Любовь Михална так воодушевилась, что они стали кататься каждый день. Утром семейное трио укатывало до кофейни. Тут хочу немного похвастаться: заведение показала я. Это чудесное местечко со столами-подоконниками и соседствующим цветочным магазином, где продают роскошные бальзамы для губ в минималистичных упаковках. После утреннего чая тусовка катила до парка, где расчехлялись гитары и писались песни. Любовь Михална привычно помогала укорами или короткими одобрительными кивками.

Впрочем, всё больше внимания она уделяла холстам. Мазки Любовь Михална часто делала с яростью или поспешно, из-за чего себя ругала. Но как по-другому? Времени оставалось всё меньше. Это было не интуитивное ощущение, а реальная истязающая боль в ногах. Ходьбы женщина стала избегать. Сводило «спину стопы»: свод между пяткой и подушечкой. Любовь Михална перемещалась бы на носочках, однако напряжение икр сопровождалось ещё большими болями. Часики тикали. Скоро всё, то есть совсем всё.

Поэтому Любовь Михалну не беспокоила жизнь в перспективе. Она горела мечтой поскорее закончить картины здесь и сейчас. Однако, как говорится, расскажи Богу о своих планах… А лучше просто не пересекайся с неугомонным Толиком. Музыканты становились известными в Петербурге, и куда же без их бабушки, которую окрестили чуть ли ни гендиректором.

Я знала, что Кислый наблюдал за всем, что происходило с Любовью Михалной. Он научился пользоваться смартфоном, сидел во всех соцсетях. И теперь вместо того, чтобы читать по утрам газету, листал ленту в телефоне. Я видела, я чувствовала, что он хочет ещё раз с ней встретиться, что он хочет увидеть её вживую, что он хочет коснуться её руки.

Мы сидели на кухне и пили кофе. Надо сказать, что я часто оставалась ночевать в доме Кислого. Это походило больше на мастерскую, конечно, чем на полноценное жилище. После залипания в экран на протяжении пятнадцати минут Кислый отложил телефон и потёр глаза. Желание вновь встретиться с первой любовью оказалось невыносимым для изношенного старого сердца. Но Люба ясно дала понять, что не хочет общаться. Сердце щемило. Может, она и правду говорила, а может, выдумала себе сложную причину, которую Кислый не в состоянии понять.

Внезапно нашу молчаливую идиллию нарушила моя тётка. Оксана ввалилась в мастерскую, забыв даже вытереть обувь.

– Павлик, ты видел это, Павлик?!

Я хихикнула. Кислый бросил на меня насмешливый взгляд.

– Оксана, я рукодел всея Руси, а ты «Павлик», да «Павлик».

– Извини, братец! Но тут такое! Оля, может, ты объяснишь?!

И она показала мне пост, где на одной из фотографий я обнимала Любовь Михалну, а та заливисто смеялась.

– А что объяснять-то, милостивая тетушка? Это я, а это – Любовь Михална. Она бабушка моих друзей. Очень приятная женщина.

Я кристаллически не выносила Оксану, потому что она всё детство мне угробила, заставляя соблюдать никому не нужный этикет. Она была просто повёрнута на том, чтобы оставаться элитой общества. А ноги при входе всё же не вытирала.

– Любовь Михална… – Кислый произнёс имя, смакуя, как бы примеряя на язык. – Любовь Михална.

– Ага! Люба же это! Люба! Чего она в Петербурге забыла?!

Кислый, проигнорировав сестру, повернулся ко мне.

– Любовь Михална и её «внуки» удивительные. Смогли привлечь внимание даже твоей тёти. А это дорогого стоит.

– Пожалуй, – согласилась я.

– Неудивительно, что они так переменили тебя.

Я подняла бровь в немом «не понимаю, о чём ты говоришь».

– Ты теперь не такая строгая и закрытая, как раньше, – добавил Кислый.

Его слова заставили меня задуматься. Странно слышать от отца, что я строгая и закрытая. Ведь, на самом деле, мне так хотелось общаться с семьёй. Мне так хотелось, чтобы мы проводили вместе много времени, делились сокровенными мыслями. А тут, оказывается, я была не очень дружелюбна.

Может, я и не давала шанса семье подружиться со мной. Хотя по отдельности оба родителя были мне вполне симпатичны. Но я не знала, как с ними обращаться.

– Возможно. Они очень приятные люди. Неудивительно, что ты был влюблён в Любовь Михалну. Я тоже влюбилась в неё с порога.

Кислый рассмеялся, блеснув такими же голубыми глазами, как у меня.

– Бьюсь об заклад, она рассказывала про меня какие-нибудь гадости.

– Сказала, что ты ужасно лепишь бороду.

Кислый тяжело улыбнулся, оправдывая нашу фамилию. Он уже не выдерживал разлуки с Любовью Михалной. Хотя между ними сейчас ничего и не было. Он даже начал чувствовать запах её рук. Аромат преследовал повсюду. Я, конечно, не говорила, что просто начала пользоваться тем же мылом, что и Любовь Михална, вкусы которой в таких вещах никогда не менялись. Кислый пытался прислушаться к аромату, но не находил источника. Наваждение. Мысли теперь занимали одни только воспоминания.

***

– Он тебе так прямо и сказал, что хочет с ней встретиться? – опешил Толик, когда я внезапно примчалась к нему с Васьки почти бегом.

– Спросил, где Любовь Михална «гуляет».

– И что ты ему ответила?

– Ответила, что можно устроить её прогулку на завтрашнюю выставку на Манежке.

– Значит, нам надо туда её заманить.

– Ты не хочешь ей рассказать, что там будет Кислый?

– Она не пойдёт, – сказал Витася, который всё это время тихо стоял в сторонке.

– Любовь Михална избегает старую любовь, как избегала краски, но теперь вот нарисоваться не может. А что если также получится с твоим отцом? Что если она отвергает его, потому что потом не сможет отказаться от Кислого?

Мы замолчали так, словно кто-то умер.

Предчувствуя наш замысел, Любовь Михална рьяно отказывалась от «погулять». Сначала она оправдывалась нежеланием сталкиваться с богемой. Потом ссылалась на боли в ногах. Название выставки сочла безвкусным. Японцам мало доверяла, а мероприятие было сосредоточено на укрепление русско-японских отношений. Вскоре ей больше нечего было сказать, кроме «да ну я не хочу». Толик чуть ли не на коленях ползал, но женщина была непреклонна.

– Любовь Михална, вы 50 лет не видели интересных лиц, – я пошла ва-банк, – а там соберётся множество моделей. И я говорю не о тех, которые шагают на показах мод, я говорю о других, они сидят в пыльных мастерских часами, пока каждый сантиметр лица и тела высматривают художники. Это модели Репина. Академии, – с каждым словом мой голос становился всё сладостнее, а улыбка лукавее.

Любовь Михалну распирало любопытство, именно этому чувству она не могла противостоять. Что там за девушки такие? Но ещё интереснее… Кого пишут нынешние студенты академии? Ведь по моделям можно много сказать о самом художнике. Скажем, выбирает он исключительно девчонок с ехидной усмешкой. Всё понятно, картины просто прикрытие для его донжуанских похождений. А если там что-то интереснее? Если там сухие, строгие и худощавые? Интересуют ли молодых все эти, простигосподи, софт гёрл и прочие субкультуры? Или они всё ещё придерживаются заветов отцов и выбирают моделей без мишуры.

И, конечно, история с азиатскими натурщицами больше всего волновала Любовь Михалну. Во времена её молодости такая внешность не интересовала русскую богему. Девушек с острым разрезом глаз предпочитали изображать как гейш. Или же «сажали» модель в неудобную шубу северных народов. Достаточно однобокий взгляд. Ведь азиаты тоже жили в СССР и были вполне себе обыкновенными советскими людьми. Например, сама Любовь Михална. Её сторонились и побаивались, словно она была злой собакой. Но, может быть, дело было не в расе, а в скверном характере?

Сейчас ситуация кардинально поменялась. Эпоха страха постепенно сменялась на культ. И азиатское лицо становилось чуть ли не божественным. Впрочем, и сама Любовь Михална находила много красоты в своих чертах. Однако её вкусовые предпочтения были иными.

Мы всем двором собирали Любовь Михалну. Она даже начала что-то подозревать: слишком активно крутились вокруг неё. Даже обычно безучастный Витася делился мнением о нарядах. Я притащила, пожалуй, если не весь, то половину гардероба точно.

– Чего это вы возитесь со мной? Я надену чёрное платье. Отстаньте.

– Ну, Любовь Михална, это же выставка, хотя бы посмотрите, что принесла Оля!

– А чёй-то ты такой вежливый и заботливый?

– Я всегда такой.

Любовь Михална щёлкнула Толика по лбу.

– Врать ты совсем не умеешь.

Наверное, Любовь Михална начхала бы на все советы и пошла бы в том, что вывалится из шкафа. Сейчас её меньше всего интересовала собственная одежда. Всё мирское – мирское. Но я случайно открыла волшебный ящик. Тот самый ящик, в котором лежали янтарные бусы. Мир замер. И это не образное выражение. Вы уже знаете, что я так себе писатель, поэтому мне не до красоты фраз. Буквально, я открываю комод, и время останавливается, оно повисло в тишине, даже воздух напрягся. Неловко оглянувшись, я посмотрела на Любовь Михалну, которая завороженно глядела на украшение. Её рот был приоткрыт.

– Вы хотите их надеть? – вдруг спросила я, Любовь Михална неуверенно кивнула. – Тогда почему бы их ни надеть?

Женщина попятилась, словно я предложила непристойность, но взгляд её не отрывался от бус.

Иногда вещи становятся для нас важными. И дело не в материальной привязанности. Вещица, сделанная на другом конце Земли, не имеющая практическую ценность или ценность воспоминаний становится особенной. Сама по себе. Она оживает. У янтарных бус не было уникальной истории. Однажды Любочка поехала в путешествие на побережье в Калининградскую область, где на каждом углу продавались разные безделушки из янтаря. Прошло много десятков лет, но Любовь Михална хорошо помнит ту женщину, которая сидела за прилавком: она выглядела, как украшения, которые сама же делала. И заприметив Любочку, женщина поманила пальчиком и протянула янтарное ожерелье. Ладони девушки вспыхнули, а на глаза как-то сами собой навернулись слёзы.

Не сказать, что красота была такая, что сводила с ума, бусы и бусы. Но Любочка почувствовала в них всю себя. Она вертела их в руках, перебирая, словно чётки. На душе потеплело. Она вряд ли смогла бы когда-то с чем-нибудь надеть такое украшение: вещей подходящих не было, да и вообще странно будут смотреться янтарные бусы на девчонке-студентке из Ленинграда. Но бусы манили – сопротивление бесполезно.

Так Любочка их ни разу не надела. Много раз хотела, мечтала: «Куплю белую блузку и надену на выпускной вместе с янтарным ожерельем». Но выпускного так и не случилось. Никогда.

Я застегивала украшение на шее Любови Михалны – она задержала дыхание, а после глубоко и спокойно выдохнула. «Не сгорела» – облегчённо подумала женщина и повернулась к зеркалу:

– Красиво.

***

Выставка была скучноватой. Так всегда происходит, когда преподаватели бросают студентов в омут одинокого мандража перед большим событием. Для художников задача только одна: успеть всё доделать, не упав в грязь лицом. Но так шедевры не пишутся, они создаются вопреки.

Однако совсем без интересного не обошлось. Пусть и немного, но некоторые работы делали уже довольно матёрые скульпторы. Любовь Михална рассматривала птицу-человека с заломленными руками. Грудь существа, перевязанная бинтами, задыхалась. По лицу Любови Михалны я заметила, что работа произвела на неё впечатление. Однако таблички с автором не было. Возможно, это тоже некий шарм.

– Говорят, эта птичка любит есть драконов, – услышала Любовь Михална и оглянулась, мужской голос был особенно удивительным, потому что буквально минуту назад позади неё стояла я, а тут меня уже и след простыл.

Перед женщиной оказался Кислый. Она не выразила каких-то особых эмоций, но внутри всё затрепетало. Снова он. Сколько можно…

– Не зря она женщина, – сказала Любовь Михална.

– Значит, ты догадалась, – улыбнулся скульптор.

– Сколько грудь не утягивай бинтами, наливные бёдра фиг спрячешь.

Мужчина усмехнулся и лишь тогда Любовь Михална по-настоящему узнала Пашку. Теперь он был так похож. Наверное, она впервые за всё это время увидела его улыбку так близко. Любовь Михална опустила глаза и погладила взором огромные ладони Кислого. Она даже ностальгически улыбнулась.

Однажды Люба спросила у Пашки: «Скульптор, а, скульптор. Почему у тебя такие большие руки?» Он удивленно взглянул на свои лапищи, будто видел их впервые. «Чтобы глину было удобнее месить». Тогда Любочка впервые задумалась о высшем назначении человека. Сами подумайте, зачем судьбе давать такие руки кому-нибудь другому? Судьба – не дура. Она заранее знала, что скульптору обязательно пригодятся ладони, в которые уместятся сразу два младенца. Один – в левой, а другой – в правой. Любочка начала смеяться, представляя, как Кислый пытается одновременно удержать и успокоить двух крикливых малышей. И от чего-то по её телу разлилось тепло.

– Почему ты совсем не меняешься? – голос Кислого вернул Любовь Михалну на 50 лет вперёд. – Ты ведь должна была стать некрасивой. Женщин портит возраст.

– Ты мне уже что-то подобное говорил, – Любовь Михална отвела взгляд. – Меня портят только твои нудные разговоры. Ты за полвека не мог придумать комплимента поинтереснее? С фантазией у тебя всё плохо. Как ты вообще знаменитым скульптором стал?

– Каюсь, – он расплылся в ласковой улыбке, – мне ещё учиться и учиться.

– Вот именно, – строго добавила Любовь Михална.

Кислый наслаждался и не скрывал своего наслаждения. Вечный бич гениев в том, что с ними обращаются, как с хрустальными вазами: нельзя обидеть, задеть, испортить настроение. Ещё чаще перед ними благоговеют и пытаются понравиться, даже если гений оказался пренеприятнейшим человеком.

И когда какая-то девчонка 50 лет назад украла его скульптуру, а потом сама же в этом его обвинила, мол, «простигосподи лежит так, что не стырить – грех», то Кислый мгновенно пленился этой сумасшедшей. Гениальным людям только дай повод понаблюдать за непонятной для них средой. А Любочка оставалась самой непонятной: колючей и колкой пока не приручишь. И даже когда приручишь, нет-нет, а всё равно зубы покажет. Глупости она никому не прощала, даже если любила.

– Красивое у тебя ожерелье, Люба.

Женщина моментально вспыхнула и слилась с украшением. Кислый очаровался вновь. Всё такая же. Словно услышав мысли скульптора, Любовь Михална охладила его взглядом.

– Товарищ Кислый, вы мешаете мне созерцать искусство. Хватит тут. Я вам не девчонка, чтобы на мне эксперименты ставить и развлекаться. Поищите для вашего эмоционального заряда кого-то помоложе. А я устала.

– Неужели я так тебе не нравлюсь?

– Я тебя не знаю. И ты меня не знаешь. Мы не разговаривали 50 лет. Почему ты думаешь, что сейчас мы сможем найти общий язык? Ты совершенно не знаешь, какая я.

– Расскажи мне, – Кислый начинал закипать.

– А я расскажу. У меня ужасно скверный характер. Я всем грублю и не считаю нужным извиняться. Я строгая. Все должны следовать моим правилам беспрекословно. Я взбалмошная: совершаю поступки, не считаясь с чувствами других людей. А ещё у меня совершенно нет никакого желания разговаривать с призраками прошлого.

– Ты прогоняешь меня, но у меня, как и раньше, такое чувство, что ты совершенно этого не хочешь. Однако я тоже уже не мальчик, – скульптор слегка склонил голову, прощаясь, и покинул Любовь Михалну. Она же, не мигая, смотрела на скульптуру человека-птицы. Ей хотелось остановить Кислого, схватить за рукав, сказать, что она просто не хочет, чтобы он смотрел, как она умирает. Любови Михалне хотелось, чтобы Пашка помнил её как Любочку, ту бойкую и смешливую девчонку полную энергии и амбиций.

Мы с Толиком всё время прятались за цветком, наблюдая за развитием событий. Я была так поглощена сложными отношениями Кислого и Любови Михалны, что совершенно забыла смущаться. Толик же стоял ко мне до неприличного близко и дышал в темечко.

– Оль, а пойдём на свидание, – вдруг неожиданно выпалил музыкант.

Я оглянулась на него в полном недоумении.

– Ты чего это вдруг?

– Я тут посмотрел на этих двоих и подумал. Хуже всего – упустить то, что так дорого тебе. Ты мне нравишься, Оль. Пойдёшь на свидание, а? – спросил Толик, а я стала того же цвета, что и Любовь Михална.

***

Толик и Витася возвращались домой поникшие, потому что по дороге их отчитывала разъяренная Любовь Михална. Она бы и меня ругала, но я успела свинтить, бросив музыканту на прощание: «Я подумаю».

Женщина утюжила своих новоиспеченных внуков, не оставляя им надежды оставить хоть толику достоинства. Но они не отступались. Честно говорили: да, подстроили встречу, никак нет, мэм, вашего инфаркта не хотели. И, конечно, Толик вспыхнул:

– Чёрт возьми, Любовь Михална! Разве ж это плохо! Вы же нравитесь друг другу! Это видно всем вокруг! Почему же вы так отказываетесь от общения?

Вопрос был риторическим. Толик был уверен в своей затее и считал, что Любовь Михална сама препятствует своему счастью из-за вредности.

– Если бы я хотела с ним увидеться, я бы сама его нашла! А вы всё подстроили без моего участия и желания.

– Потому что вы трусите! Вы также трусили краски в руки взять, вот мы и подумали…

– Ах они подумали! Надо было родителям вашим подумать, когда вас зачали. Но теперь чего уж.

– Это совсем уж грубо, Любовь Михална!

– А то что вы сделали не грубо? Заставлять старую женщину переживать эти чувства грусти и разочарования? Идти против желаний? Губить её шаткое здоровье? Это не грубо, скажи мне, Толик?

– Так разве ж мы ждали разочарований?! Мы просто хотели для вас счастья.

– Что ты называешь счастьем? Почему меня окружают одни бантики-романтики. Ну, нет этой вашей любви до гроба! Нету! Не страдаю я по первым чувствам, потому что нет уже того человека, которого я любила.

– Как же нету?

– Я любила, Толик, молодого, нелепого, безызвестного скульптора. А сейчас это незнакомый дядька, который проявляет ко мне излишний и нетактичный интерес. Зачем вы взяли и своими руками сломали образ моей первой любви? Одна была романтика в жизни – от воспоминаний. И ту испоганили, тьфу.

Глава 15. Если бы места могли говорить, то они бы кричали

На свидании с Толиком я нервничала. Даже руки дрожали, хотя у меня профессиональный навык их унимать, чтобы провести прямую линию. Беспокоюсь я не только из-за смущения: митинг в центре собирается. Страшно, что заметут. Шуры-муры тут никому не интересны – отговорка для самых неизысканных. Вот если скажете, что у вас алкотур, тогда ещё ладно, может быть, даже поверят. Особенно если вручите товарищу Росгвардейцу (я их уже не отличаю от полиции), чекушку.

Зачем-то свидание Толик назначил в ресторане, в котором я никогда не была, да и сам парень – не завсегдатай. Лучше бы пошли в нашу стандартную кофейню с ламповым цветочным магазином и этими очаровательными бальзамами для губ в железных коробочках. Но с другой стороны, всё-таки свидание – не рядовое событие. Может, он хочет произвести впечатление? Или подчеркнуть, что это именно свидание, а не просто тусовка с друзьями?

Впечатлить меня он смог с первых секунд: покорилась его опозданием. Впрочем, чего я ожидала от Толика? Да, он довольно необязателен, с лёгкой социопатией, потому что искренне не понимает чувств других людей. Только Любовь Михална может его пристыдить, и он осознаёт свою глупость. Например, когда пошутил про мой эдипов комплекс. Я вообще не знаю, разговора, где это было бы уместно. Эй привет. Как дела? Кстати, ты знаешь, что подсознательно хочешь переспать со своим отцом?

Язык чесался тогда сказать Толику, что если бы у меня был эдипов комплекс, я бы нашла уж кого-то поинтереснее, чем ты, придурок. Но промолчала. Может, стоило вообще на свидание попросить поприсутствовать Любовь Михалну? Тогда бы парень не опоздал.

Толик не пришёл, а ввалился в ресторан в привычной манере: со съехавшими очками и изрядно потрёпанным букетом.

– Знала бы ты, как тернист был мой путь, – он отряхнулся от пыли.

– Ну судя по твоей рваной футболке…

– Что?! О нет… Это же моя праздничная футболка… – Толик потянул руки к небу и сокрушительно опустил голову.

Я рассмеялась. Очаровательный парень. Может, нет никакой разницы, куда с ним прийти, потому что он везде остаётся собой. Такой чудаковатый тип, заказывающий холодный бамбл и сэндвич с ветчиной.

– Мне вот интересно, зачем мы сюда припёрлись, если ты заказываешь тоже самое, что и обычно…

– Хм… – Толик почесал затылок. – Ну, знаешь, я выбирал не из соображения, что поесть. Мне хотелось, чтобы тебе было удобно.

– Удобно в незнакомом месте?

– Ну, а чего. Оно же тебе так подходит.

Я удивлённо огляделась и попыталась понять, о чём Толик говорит. Мягкие сидения, приглушенный свет и много зелени. Симпатичное местечко…

– Ты так хочешь сказать, что я привлекательная?

– Нет же… – отмахнулся Толик, я неодобрительно подняла одну бровь, – всмысле, конечно, ты красивая, это и ежу понятно, – Толик, ну, что с тобой не так… – но я имел ввиду другое. Ты, блин, эти полотенчики видела?

Глянув на стол, я обратила внимание, что лежит салфетка в клетку – этакий советский винтаж. Раньше я их не заметила, потому что мне больше приглянулись столовые приборы, которые стояли в деревянном коробе, а головки их были запахнуты в чехольчики. Нигде такого не видела, но решение отличное.

– Они же все предусмотрели. Вот принесут тебе салат. А я такой: какой салат! И не придется у тебя вилку воровать – это же негигиенично. Хоп, взял чистенькую, из чехла достал, и салатик твой у меня.

– Как некрасиво с твоей стороны.

– Но удобно!

– То есть…я удобная?

– Нет-нет.

– Практичная?

– Нет же.

– Ты меня совершенно запутал.

Толик раскрыл руки, словно обнимал воздушных шар. К слову, раньше я не замечала, что он так активно жестикулирует.

– Ты – весь этот ресторан.

Ничего не поняла, поэтому снова огляделась. Сам ресторан не казался мне каким-то очень уникальным, а Толик сидел и расхваливал разные мелочи: подносы официантов, маленькие вазочки, резные ножки у стульев. Но, увидев мою растерянность, он замолчал.

С этого момента свидание не клеилось. Мы судорожно пытались найти точки соприкосновения, но оказывалось, что нас объединяла одна единственная, но неповторимая Любовь Михална. Однако про неё говорить некрасиво, сами понимаете: приятно шептаться с теми, с кем вы на одной волне, а сегодня мы жили на разных планетах. И не это: «Женщины с Венеры, а мужчины с Марса». Дальше. Намного дальше.

Что ещё вам тут описать интересного… Значит, я заказала поке. Люблю это блюдо. В нём прекрасно всё, но особенно – сочетание освежающих фруктов и солоноватого лосося или тунца (он тоже неплох). Когда это смешивается, получается, что рыбка оживает и плывет вглубь тебя. А эти соусы, которые каждый раз удивляют тебя новым вкусом? Ну, прелесть! Сегодня ты в тропиках, а завтра в джунглях. Рис – так вообще моя любовь с самого детства. Гадость эта ваша овсянка, то ли дело рисовая каша… М-м-м… Сладость тает в душе.

Да, мне было настолько скучно. Рот говорил сам по себе то ли о фильмах, то ли о выставках. В таких ситуациях слова вылетают сами, без моего участия и пристального внимания. А мозг думал о еде. После допитого облепихового чая… Кстати, чай был настоящей витаминной бомбой: там и имбирь, и лимон, и облепиха, и мёд. Ещё год после такого даже при желании не заболеешь. Так вот после допитого облепихового чая… Между прочим, кружки были неординарной формы: как будто их топором вытесали из камня, если так вообще можно выразиться. И сделали этакие «естественные подтеки». Растопленная кружка очень стильного пещерного человека.

Ох. Короче, мы пошли домой, расстроенные потерянным вечером. И почему так получилось? Мы ведь неплохо ладили до этого дня. Никто не решался заговорить первым. Наверное, мы бы так и дошли в тишине до метро и разъехались навсегда.

– Чё здесь делаем, молодые люди? Ваши документы! – двое крепких мужчины в чёрных костюмах с выпирающим бронежилетом высились перед нами, как многоэтажки.

– А в чём дело? – искренне озадаченный спросил Толик, но никто ему не ответил. Стражи порядка скрутили парня и без лишних слов куда-то повели. Ха! Куда-то! Мы с вами прекрасно знаем, куда и зачем его повели, а также вполне себе представляем, что с ним могут сделать, учитывая его беспардонность.

Я сильно испугалась, и в голове возникла картинка: мужики бьют Толика ногами по рёбрам после того, как он им начал втирать про эдипов комплексов. Удары становятся все сильнее, потому что музыкант просто не способен вовремя заткнуться. Чтобы избежать этой ужасающей ситуации, в которую я поверила всем сердцем, я кричала амбалам в уши, что мы просто гуляли, что мы встречаемся. Я колотила их по стальным мышцам, требуя немедленно отпустить моего друга. Пыталась объяснить им, что мы шли с кафе, были на свидании и, вообще, они не имеют право задерживать человека просто так. Никто не собирался мне отвечать.

Они уже запихивали Толика в автозак, как послышалось:

– Вали мусора!

Что-то яркое полетело в нашу сторону. Мужчины отпустили Толика, схватили щиты обеими руками и подняли над собой. Парень сообразил быстро. Взяв меня за руку, Толик со всех ног драпанул. Настоящий спринтер. Сейчас, когда я это вспоминаю, всё кажется мне нереалистичным. Как мы смогли бежать быстрее летящей петарды? Однако нас ничего не взорвало.

Не помню, куда мы двигались, обрывки домов мелькали перед глазами. Изрядно запыхалась уже после первой минуты бега, держал меня только адреналин, страх попасть в тюрьму и яркая картинка в голове с окровавленным Толиком. Но надолго меня не хватило – бег придумали в аду. Заметив, как я сбавила темп, парень свернул за угол – мы забежали в красивую парадную с облупившимися стенами. Но мне было не до восхищения изяществом лепнины: как в любом здании старого фонда, лестницы были крутыми. На третий этаж Толик меня буквально втаскивал.

– Конечная остановка, – радостно заявил он, а я схватилась за перила, чтобы отдышаться.

Толик дёрнул одну из дверей – она оказалась не заперта. На меня навалился аромат коммуналки: затхлость, сырость и лёгкий запах хлорки, который, может, мне вообще померещился.

– Это… Что? – спросила я, более сложные предложения мне не давались.

– Коммуналка, в которой часто открыта дверь. Здесь слишком много жильцов, чтобы постоянно запираться. Переждём. Если за нами кто-то бежал, то тут нас не найдут.

Я немного потупилась, потому что заходить в чужое жилище без разрешения мне казалось невежливым.

– А это нормально?

– Конечно ненормально, но мы зла никому не желаем.

Осторожно зашли, и первым делом я направилась искать ванную, чтобы помыть руки, но там, никого не стесняясь, лежал бомж. Он не мучился совестью из-за невежливости. Лежал себе тихо, даже не вонял. Впрочем, возможно, это был не бомж, а просто пьяница, не сумевший доползти до дома. Крутой же у него был пиджак. Питер – удивительный город, где нищие выглядят более стильно, чем богачи.

Не стали портить сон человеку и направились на кухню. Я села на потасканную жизнью табуретку, а Толик принялся мыть посуду. Никакого средства для мытья не было, поэтому он старательно намазывал тарелки хозяйственным мылом.

– Что ты делаешь?

– Раз мы ворвались в чужой дом, то нужно сделать что-нибудь полезное.

Я посмеялась.

– Признавайся. Ты Робин Гуд?

Толик оглянулся и мягко мне улыбнулся.

– Просто так меня учила мама.

– А где сейчас твоя мама?

– Она умерла, когда мне было семь

На этой фразе я начала кашлять. Всё это время я наперебой рассказывала о своих глупых семейный проблемах, а Толик ни разу не упоминал о собственных родителях и прошлой жизни.

– Извини, мне неловко. Я, оказывается, ничего о тебе не знаю… Даже не интересовалась.

– Да брось ты, – Толик отмахнулся. – Дело былое, нечего мне рассказывать. Ну, жил в маленьком холодном городе. Мама у меня была хорошая, но много болела, так что её смерть не то чтобы стала внезапной.

– Думаю, для семилетнего мальчика всё же смерть – неожиданное явление.

Толик остановился и уставился на воду, тяжело падающую на дно раковины.

– Я никогда не задумывался о том, что она умерла. Нет у меня внутри этого осознания. Для меня мама везде, потому что я живу по её правилам. Тем немногим правилам, о которых она успела мне рассказать. Да и давно это было.

– Твоя мама пела?

– Очень красиво, насколько я помню. Моя мама была музыкой. А почему ты об этом спрашиваешь?

– Откуда-то должна была взяться такая большая любовь к музыке.

Толик только пожал плечами.

– Если ты о генетической памяти, то я в это не верю. У тебя кто-то писал рассказы или стихи в семье?

– Нет, – вздохнула я. – Одни художники.

– Ну, вот. Почему ты тогда пишешь?

– Но я не пишу.

– Ой, – парень отмахнулся, – дело времени.

– А что с папой? Он ещё жив? – попыталась сменить тему.

– Не знаю и знать не хочу, – отрезал Толик, ему не очень хотелось разговаривать о давно минувших временах. – Что насчёт тебя? Ты очень упорно пытаешься привлечь внимание отца, ты всё время о нём говоришь, буквально бежишь по его следам. Я этого не понимаю. Мне это кажется странным.

Я хмыкнула. В чём-то Толик был прав и наши отношения с Кислыми были странными. Точнее, не могу сказать, что у нас вообще были какие-то отношения.

– Мне всё время кажется, что он ко мне холоден. А я невыносимо хочу заполучить его внимания, одобрения и признания. Ты знаешь, – я замялась, – мой папа гений. И его гениальность преследует меня всю жизнь. Все обращались ко мне с почтением и уважением, просто потому что я «дочка того самого Кислого». И я очень гордилась. Мне хотелось всем показывать, что я «дочка того самого Кислого», но вот он не обращался со мной, как с близким человеком. Он проводил больше времени со своими скульптурами, учениками и моделями. Мне всё время казалось, что я недостаточно хорошая дочь. Иначе почему он выбирает не меня?

– Это ведь никак не связано.

– Что?

– Ты – это ты. Скульптуры – это скульптуры. Он никого не выбирал, – Толик домыл посуду и присел на корточки возле моих коленей. – Это ты себя не любишь, а не он, – парень погладил мою руку. – Позволь себе расслабиться. Пиши, пусть это будет несовершенно. Тебе же нравится писать. Ты так вечно будешь это откладывать до момента, когда «я стану лучше, умнее или талантливее». Будь несовершенной. И позволь Кислому любить тебя, потому что ты – это ты, а не за жизнь с положительными отметками и художественные способности.

Мимо пробегал таракан. Он замер и, подергивая усиками, принялся рассматривать нас. Но мы оказались таким большими, что он быстро всё понял: надо драпать, иначе мало ли чего эти гиганты учудят. Я чувствовала себя, как этот таракан, и бежала от всего, что казалось мне недостижимо далёким. Сейчас мне тоже захотелось убежать от этого разговора. Жаль, что я ненавижу бегать.

– Это невозможно. Просто начать писать роман невозможно, – тяжело выдохнула я.

– Раз невозможно здесь, тогда идём в другое место.

– Я не об этом же…

Толик потянул меня прочь из коммуналки. Бомж, который лежал в ванной, бормотал во сне, и его бас эхом разносился по всему коридору. Забавно, я не знаю, кто из нас свободнее: я или он.

Уже стемнело и на петербургских улицах стояла слишком непривычная тишина. Всех разогнали, а нарушителей уже принимали где-то в отделениях. Мы топали по брусчатке и вздрагивали от собственных шагов. Но от этого было не страшно, а приятно: волнение щекотало нутро. Я люблю такой Питер, потому что так он раскрывает полностью свою сущность: он не только балагур и ночной хулиган, он может быть тихим и нежным, он может быть пугающим. Так что ему не нужны люди, чтобы быть по-настоящему наполненным. Город-человек. Честно говоря, он тоньше и многограннее большинства людей.

Толик привёл меня на пляж, мы сели на песок, и парень довольно снял обувь. Вытянув ноги, он расплылся в блаженной улыбке.

– Не то чтобы я верил в места силы, но мне кажется, что есть такие локации, где можно решиться на любые безумства. Нужно лишь найти.

– Думаешь, вот оно?

Я оглядела пустынный берег. Впереди не было видно ничего, хотя я знала, как это место выглядит при свете. И ещё лучше знала, что находится позади меня: шпили, камни, вековая история, шумная дорога. Я отлично ориентировалась тут, но когда смотришь в эту непроглядную темень – ощущается совершенно по-другому. Перевела взгляд на Толика – он смотрел на небо.

– Не знаю. Но если никуда не ходить, то ничего и не найдёшь, – парень потёр лоб. – Жаль нет звёзд.

А мне это было неважно. Иногда дело не в облаках, луне или звёздах. Чувства нахлынули разом. Как же я раньше не понимала, что люблю ночную воду, что морской воздух бодрит мне дух, что темнота необъятна, и ты в этой темноте – полный дурак.

Кажется, я наконец поняла, что Толик имел ввиду в ресторане. Он хотел сказать мне о своих чувствах. О том, что видит меня везде.

– Знаешь, кто ты?

– Кто?

– Ты – весь этот пляж.

И, посмеявшись, я разделась до нижнего белья и побежала в воду. Он не успел отреагировать. А я бежала по песку, который щекотал пятки и хохотала. Парень смотрел на меня недолго: он поддался порыву и побежал за мной. Скинув по пути к воде штаны и футболку, Толик схватил меня. Его руки были бархатными, а дыхание таким тёплым, что я сама потянулась и поцеловала его.

Наверное, мы могли утонуть в тот вечер, потому что это было так глупо. Кто бы ещё додумался плавать в темноте в водах Питера? Мало ли какой труп там найдёшь. Забавно, что в такой романтичный момент, мы оба приняли волну за тело мертвяка, но ничего друг другу не сказали. Да, чёрт бы с этими питерскими проблемами. У нас тут любовь. Нам тут не до депрессии и всяких стариков с женскими кистями в рюкзаках.

Глава 16. Ты никогда не узнаешь, почему боль другого так ранит

Ах мы были влюблены! Ещё недавно будни казались серыми и похожими друг на друга. Что неделя, что две – всё боком. А теперь каждый день, как маленькая жизнь. За очень короткий срок из чужих, но приятных друг другу людей мы с Толиком вдруг слились в единое целое, словно дрова и искра. Не то чтобы я считала Толика деревом…

Каждую свободную, каждую занятую – все секунды на белом свете мы проводили вместе. Обычно мечты и кинообразы часто разочаровывают, ведь реальность так на них не похожа. Но клянусь, что я была рождена стать девушкой восходящей рок-звезды. Клубы, фестивали, праздники – суета лучшего лета в моей жизни. Общаться в гримерке, смотреть концерт из-за кулис, а потом вместе ехать в метро. Толик ещё не испытывал все горечи славы: пристальное внимание фанатов, журналистов и любых других неадекватов. Ему не приходилось надевать очки и кепку, чтобы не приставали на улице.

Но самым кайфовым было любить Толика. Когда он сидел рядом со мной, то я чувствовала, что мне всё по плечу. Весь мир я держала в своих руках, больше ничего не боялась, не переживала о ерунде. Я открыла несчастный ворд и принялась строчить, потому что мечтала написать такую книгу… Такую, чтобы передать всю любовь, теплящуюся во мне. Больше не казалось, что это безнадёжно: я писала до тех пор, пока буквы перед глазами ни начинали расплываться. Он был рядом. Он всё читал и восхищался. Он говорил, что так гордится мной. Что могу ещё добавить… Мы любили взаимно и счастливо, поэтому казалось, будто знаем больше других о чувствах и отношениях.

Хоть Любовь Михална и обвинила нас чуть ли не в предательстве после провальной встречи с Кислым, наша компашка решила дать паре стариков ещё один шанс. Они ведь должны быть вместе. Есть такие люди, на которых смотришь и понимаешь: они созданы друг для друга, поэтому жизнь сама будет их притягивать, как бы они ни старались оттолкнуться, поругаться, попрощаться.

Заманить Кислого и Любовь Михалну в одно помещение было возможно лишь обманом, поэтому пришлось прибегнуть к нему вновь. Горжусь ли я этим? Не очень, однако мы с Толиком тогда считали, что цель оправдывает средства. Ну, поймите. Мы были захвачены в плен своих чувств. А Витася просто кивал. Мне кажется, он порядком устал от количества событий за последнее время.

Кислого трудно выманить из своей мастерской. Он может часами лепить. А если скульптор не лепит, то тогда просто смотрит на глину и думает. Звучит ужасно скучно? Так оно и есть. Но это мой отец. Я сказала Кислому, что у Толика есть знакомая-музыкант, которая хочет сделать скульптуру в честь своей группы. Но это должно быть нечто особенное… Есть… Нюансы… Такие, которые можно обсудить только лично.

Что? Заинтриговала? Вот и Кислый был заинтригован. Я сказала, что Толик может объяснить подробнее, потому что у меня просто нет слов, как эту задумку описать. Короче говоря, напустила туману так, что у Кислого не осталось ни единого шанса. Он не мог отказать своему любопытству и пришлось переть к Толику домой, потому что только там, он может показать «кое-что». Кислый просто летел в гости со скоростью сапсана.

Наивный старик шёл знакомой дорогой, но он не мог и предположить, что вместе с молодым шабутным парнем живёт не терпящая озорства Любовь Михална (хотя это только на первый взгляд, сама-то она была ещё той хулиганкой). Кислый не узнал ни улицу, ни дом. И лишь у двери стал смутно о чём-то догадываться.

По легенде Толик не успевал на встречу. Из-за чего ему пришлось позвонить Любови Михалне и объяснить ситуацию. Она была страшно недовольна и плевалась в трубку.

– Умоляю вас, Любовь Михална!

– Не хочу я общаться с каким-то непонятным дедом. Я ему просто не открою, так и знай.

– Это не просто «непонятный дед», это отец моей девушки, а ещё замечательный скульптор, только он может сделать задуманную скульптуру. Больше никто на это не способен! Я должен показать ему… Одну вещь…

– Какую ещё вещь?

– Если вы ему откроете, то я и вам покажу.

Любовь Михална снова злобно плюнула прямо в динамик. Со своим кирпичом она не церемонилась.

– Прошу вас. Я не думал, что меня в банке так задержат…

– Ума не приложу, как ты вообще оказался в таком серьёзном заведении.

Тут Любовь Михална подловила. Ходить по банкам – слишком нетипично для инфантильного Толика, но на попятную идут только трусы. А Толик не трус. Толик боец.

– Не издевайтесь, прошу, просто задержите его, я совсем скоро приду. Прошу вас, Любовь Михална, ради моего прекрасного будущего.

– Ради прекрасного будущего тебя надо запихнуть в дурку, чтобы вылечить твоё неумение врать. Ладно, оболтус. Но вы с Олей ещё у меня поплатитесь за свои непонятные игры. Прокляну. Так и знай. Нашлю на тебя недельный понос, – и Любовь Михална повесила трубку, как раз когда зазвонил дверной звонок.

Женщина посмотрелась в зеркало и сама же на себя разозлилась. Какое ей вообще дело до внешнего вида. Как будто кому-то интересно, что подумает старый хрыч. И вообще он сам-то уже не первой свежести. Ему ли нос воротить? С кипящими чувствами внутри Любовь Михална всё-таки открыла дверь. Кислый стоял в растерянности, когда вновь увидел свою первую любовь. За 50 лет и письма не наберётся, а тут столько встреч за один месяц. Эти мысли позабавили Кислого, и он разулыбался, что лишь сильнее разозлило женщину. Она подняла ладонь и приняла самый серьёзный вид.

– Ты даже думать не смей, что я как-то связана с этим спектаклем малолетних. Уваживать я тебя не собираюсь. У нас тут самообслуживание. Кухня там, сиди пей чай, я с чабрецом заварила. А мне надо делом заняться, – и ушла в комнату.

Сложно противиться воле Любови Михалны, которая строила людей, словно учительница младшеклассников. Кислый зашёл. И как он раньше не смог вспомнить дом... Ведь бывал и на этой самой кухне. Совсем крохотная комната – именно так он подумал, когда Нина, обалдев, впустила аспиранта в квартиру. Юная девчонка усадила Скульптора на табуретку и судорожно принялась заваривать чай. Любочка не заставила себя ждать. Накинулась на него, дескать, никто вообще-то в дом нахала не приглашал, вломился в квартиру, хозяйка будет ругаться, иди отсюда, глупчеловек. Но он не уходил, и Люба перестала выгонять. Но, естественно, в святую святых Кислый не попал. Спальня была для него всегда закрыта.

Скульптор выглянул в коридор. Тишина. Наливая кипяток в кружку, он думал, что в седые годы и не стыдно зайти к женщине в опочивальню. Тем более без дурных намерений, просто полюбопытствовать, хотя какие могут быть дурные намерения в его возрасте. Да и… В конце концов, он уже знаменитый скульптор, важный человек. Какое дело ему, что Люба прогонит! Может, кинет карандашом, обзовёт беспринципным недомудодурком. Слово он не сам придумал, однажды Люба уже это произносила. Ей нравилось заниматься подобным сочинительством.

Ну, что он в самом деле! Не сидеть же тут, как мальчишка! Интересно же. Как художника остановить от интереса? Кислый встал и тихонечко прошёл в коридор. Дверь в одну из комнат была приоткрыта. Что это если не приглашение? Но стоило ему приоткрыть дверь шире, как мимо лица кометой пролетел карандаш.

– Знала я, что такому дуромеру никогда не сдержать позывов филе. Скульптор, ты всё же человек, а не животное! Что за неуёмная тяга идти туда, куда запрещено? – разозлилась Любовь Михална. Кислый сделал шаг назад и грустно вздохнул, тогда женщина смягчилась. – Что с тобой поделаешь. Заходи уж, смотри. Удовлетворяй юношеское любопытство.

Кислый не мог поверить в услышанное. Уши-уши, скажите честно, без намёков и льстивых речей. Правда ли можно войти? Правда-правда, мил человек! Заходи! И он зашёл. Глаза не знали, за что зацепиться. Что за чудесный комод с разветвлёнными ручками? Дореволюционная работа? Очень похоже на то. А вот тебе кровать, а вот вторая. Какая Любина? Точно та, где подушка под пледом. Она не любила праздности, а обнаженная подушка сама зовёт прилечь.

Из-за нахлынувшего волнения Кислый не сразу заметил что-то странное на спальном месте Любы. Завернутое в полотенце нечто пугало: крыса с длинными ушами и сморщенной мордой тяжело сопела.

– Это что? – удивился мужчина.

– Это кто, – сказала Любовь Михална. – Это Матроскин. Кот.

Кислый недоуменно взглянул на животное, у которого из ноздри надувался огромный сопливый пузырь.

– Твой.

– Да.

– Ты всегда была равнодушна к животным. А тут такой… Кот… – удивился скульптор. Женщина промолчала.

Вообще Матроскин появился в доме четыре дня назад. Любовь Михална сидела на багажнике велосипеда и глядела на морскую гладь, как вдруг заметила странную шевелящуюся фигуру у спуска к воде. Сначала она подумала, что это нерпа. Ластоногие, конечно, обитают в заливе, но могли ненароком и в город заплыть. Нечасто можно увидеть этих красивых морских жителей, поэтому Любовь Михална приказала Толику остановиться. Когда они сумели аккуратно спуститься по лестнице, то стало понятно — никакая это не нерпа, а обычный пакет. Но, судя по беспорядочному движению, пакет с чем-то живым внутри. Любовь Михална принялась развязывать крепкий узел. Кто-то постарался на славу, чтобы пакет не был вскрыт. Однако ещё ни один самый замок не устоял перед Любовью Михалной. Чего уж говорить о хлипком пакетике.

Существо не вышло наружу, даже когда путь оказался свободен, поэтому женщине пришлось самой вытащить нечто. Это и оказался Матроскин. Вернее, никто не знает, как его зовут на самом деле. Как выяснилось позже, хозяева выбросили его в Неву в надежде, что он так поскорее сдохнет. Котик был серьёзно болен, а на его лечение требовались серьёзные денежные вложения. Видимо, люди решили, что кот того не стоит, но промахнулись, и он ударился о каменный спуск к воде, а в реку не попал.

Женщине стало так жаль несчастного Матроскина, что она забрала его к себе. Хотя Кислый был прав в том, что Любовь Михална никогда не испытывала тёплых чувств к животным. Однако смотря в глаза покинутого всеми кота, женщина увидела… Не себя, но кого-то очень близкого. Матроскин стал и её искуплением. Она не привила ни сыну, ни внуку бережного отношения к животным. И таким образом обрекла на страдания множество других хвостатых. Сейчас, слушая благодарное мурлыканье-хрип кота, она особенно ощущала свою вину.

Скульптор этого не знал, не понял, да и не спрашивал. У Любови Михалны не было настроения делиться с ним своими шрамами на сердце. Так что он погладил некрасивого Матроскина и продолжил рассматривать комнату.

Он и сам не знал, что искал, но на глаза попался маленький листок где-то на краю стены с многочисленными эскизами, картинами, репродукциями. На наброске женского портрета героиня смотрела в сторону, отчего так хорошо просматривались все линии шеи. Это ведь сам Кислый когда-то накидал. Точно-точно. Это Кислый набросал Любу. Скульптор вспомнил, как впервые привёл её в мастерскую. Девушка водила глазами по инструментам, осматривала всё очень внимательно, казалось, будто могла проделать дырки в стенах. Пашка спросил, что она делает. Любочка ответила просто: «Хочу хорошенько запомнить, чтобы дома нарисовать. Тогда эта комната всегда будет со мной». Кислый улыбнулся воспоминанию и коснулся нарисованной шеи, даже завороженно принялся водить по ней указательным пальцем.

Как давно это было. Сколько с тех пор он пережил всякого. Он падал и разбивался, а потом вновь и вновь собирал себя по кусочкам, продолжал жить и творить. Его подставляли коллеги, жена молила остановиться, окружающие водили носы от зависти и ненависти. Но что они значат, когда ты продолжаешь делать то, для чего тебя создал сам Бог? Тебе ли перечить Ему? А ведь тот мальчик, который нарисовал эту шею ещё ничего не знал. Он не мог знать будущего, но в этих линиях уже виден знаменитый художник.

– Что ты делаешь? Колдуешь? – спросила Люба.

– Нет, пытаюсь хорошо запомнить.

– Зачем?

– Чтобы дома слепить, тогда ты останешься со мной навсегда, – Кислый прищурился своими лисьими глазами.

Но Люба лишь тяжело вздохнула. У мужика волосы седые, а он всё продолжает вести себя, как ребёнок. Ей ведь уже не 18 лет, чтобы вестись на такие глупости. Лучше бы таблетки от давления подарил или смазал петли дверей, чтобы не скрипели. Почему мужчины не взрослеют?

Отсутствие реакции смутило Кислого. Он-то рассчитывал, что Люба оценит его внимательность к деталям. Однако женщина даже не бросила одобряющий взгляд. Что ж… Вызов принят! Люба могла строить из себя хоть императрицу Екатерину, но Кислый знал её. Без осторожности и неловкости мужчина взглянул на холст, за которым сидела Люба.

– Что пишешь?

– Окно.

На полотне действительно было изображено окно, рядом с которым сидела Люба. Кислый развел руками.

– Не понимаю, зачем же ты рисуешь его таким… Какое оно есть взаправду? Я помню, что ты сама говорила: картины – это отражение мира через призму творца. Где же тут призма? Фотография получается.

Любовь Михална закатила глаза.

– Мне нравится, а ты не смотри, уходи и духоту забери с собой, – строго сказала женщина, не взглянув на Скульптора.

Он был унижен. По крайней мере, так себя почувствовал. Раньше Любу легко было вывести на дебаты по поводу искусства, и они долго рассуждали об истине и предназначение. Люба всегда считала ответ «мне нравится» ниже своего достоинства. Творец должен объяснить и отстоять свою позицию! Это его долг, нет, даже миссия. Теперь она Кислого просто отбрила.

– Может… – попытался продолжить мужчина, – ты видишь в этой фотографичности особый смысл? Или ты вообще ищешь другие смыслы?

– Нет, – просто ответила женщина и замолчала.

Ничего, это ещё не конец. Было в арсенале Кислого ещё одно безотказное оружие, сближавшее их когда-то. Он сел так, чтобы она не могла не видеть его, подпёр руку щекой и стал смотреть. Безудержно смотрел, как Люба рисует. Обычно её это так смущало, что она либо злилась и ругалась, либо посмеивалась и сама завязывала разговор.

Кислый смотрел на свою старую любовь очень внимательно. У неё были всё те же карие глаза. Они его испугали в молодости. Вокруг всегда были люди с блеклым цветом глаз, а тут не очи, а огни. Страшно в таких сгореть заживо. А если она ещё зыркнет так, как умеет, то можно и рабом стать.

Прошло две минуты.

Удивительно, как спустя столько лет, Люба осталась так хороша. Возраст придал красоте глубину. Зря женщины переживают о своих сединах: солидных и умных мужчин уже не заманишь молодостью, им подавай что-то больше, что-то интереснее, что-то загадочнее. Мужчин морщины не пугают – только женщин. Получается, что люди, и правда, сложнее животных. Недостаточно одного инстинкта, чтобы просто быть вместе.

Прошло семь минут.

Есть в азиатках что-то притягательное. Трудно понять, что именно. Дело, конечно, не в разрезе глаз, тогда бы на всех подиумах мира красовались только азиатки. Может, несмотря на многонациональность России, из поколений в поколения славянам передаётся генетический код, который заставляет их удивляться азиатским лицам и считать их особенно притягательными?

Прошло двенадцать минут.

А Люба продолжала игнорировать Кислого. И это переходило все границы. Удивительно, как стали они далеки друг от друга. Что ему ещё сделать, чтобы привлечь внимание этой женщины, Кислый никак не мог понять. Разговор не шёл, контакт не налаживался, а ведь раньше всё было так просто…

Несколько десятков лет назад, когда не было скульптора Кислого, а только Пашка Кислый, молодой аспирант сидел на стуле и кис. Из головы совершенно не выходила нахальная студентка, которая пыталась спереть его бронзового осла. Ладно бы просто красивая девчонка. Таких красивых полон Ленинград, но эта – шабутная, живая, горящая. И, безусловно, наглая. Она наорала на Пашку за то, что тот не давал унести воришкам скульптуру. Этот осёл Пашке не нравился, тут студентка верно подметила, но разве ж это даёт право забирать его бронзового животного? Она грозила своим маленьким кулачком, говорила, будет беречь такого замечательного осла куда лучше хозяина. Забавно, вроде и похвалила, а вроде и накричала.

Надо было увидеть её снова. Пашка не знал зачем, что скажет ей, но это точно нужно было сделать, может, тогда она покинет его голову. Он поспрашивал у своих и узнал расписание вообще всех первых курсов. На каком факультете она учится – неважно, он будет хоть всю неделю караулить у дверей аудиторий.

Пашка был решителен. Уже одно то, что он наконец принялся действовать вернуло его к жизни, вернулась и бодрость духа. Вот только прошёл понедельник, затем вторник, среда, настал четверг. И парень ума не мог приложить, куда пропала красивая студентка. Никто её не видел, никто её не знал, словно не существовало такой вообще.

Сестра Оксана летала над Пашкой коршуном. Она подливала масла в огонь, говоря, что брат сошёл с ума, лучше бы занялся делами, помог бы ей с анатомией. А ему сейчас на эту анатомию со всеми делами Академии… Ничего не интересно. Ушёл от приставучей Оксаны подальше: решил побродить по вечернему Марсову полю. Конечно, не лучшее место на свете, но хотя бы деревья есть, вот уже чего настоящий дефицит в Ленинграде.

Тем временем Нина блевала на газоне. Было очень стыдно за неё, но Любочка как верный товарищ держала волосы, пока подруга изрыгала из себя всё выпитое. Любочка горевала. Вот теперь такая жизнь и сами в этом виноваты. Теперь никаких пар, а только вечное запивание водкой своего позора. Судачат, что Скульптор их ищет по всей Академии. Попали они лихо. Нечего было брать чужое, но нет, ей справедливость нужна была, а Нинке внимание мужика. Вот теперь и страдайте, девчонки.

В Репина они больше ни ногой. Если он поймает, то, кто знает, что сделает. Тогда Скульптор на Любочку не напал, потому что в аффекте был. Конечно! Она же на него наорала. Ох, вечно гореть ей в этом стыде.

Нина все выблевала и чуть не рухнула в свою же кашу-малашу. Люба её придержала, хотя сама была не тяжелее пера. «Ну, всё, сейчас вместе туда плюхнемся». Девушка держалась из последних сил. Она и сама-то была не очень трезвой. Нинка уснула и окончательно превратилась в неудержимое бревно. Один миг, и они оказались бы обе измазаны в том, что Нинка съела несколько часов назад, но кто-то одной рукой притянул Любочку, а другой схватил падающую Нинку.

Не сложно догадаться, что это был тоскующую Пашка Кислый, который внезапно напоролся на удачу. Вот же она! Та самая студентка!

– Привет, – бодро сказал Пашка. Девушка секунду смотрела на него растеряно, а потом так залилась краской, что даже темнота не могла скрыть пунцовое лицо. Она попыталась вместе с Нинкой убежать подальше, но подруга была так мертвецки пьяна, что бульдозер под ухом не убедил бы её проснуться. В сердцах Любочка уже решила бросить чёртову Нинку, но совесть просто не позволила. Лучше уж тут стоять облитой грязью, чем запятнать душу. Ничего, ничего. Жизнь ещё всех рассудит. Любочка встрепенулась и выпрямилась, насколько позволяла кружащаяся голова.

– Да! Хотели спереть осла! – гордо сказала она. – Да, глупость сделали! Но нече нас караулить. Мы свою ошибку поняли! На глаза больше тебе не попадёмся. Только пусти нас, ради всего святого!

Секунда ступора, а после Пашка так расхохотался, когда понял всю ситуацию. Подумать только! Она его боялась! Вот умора! Он спать из-за неё ночами не мог, думая, что красавица лишь привиделась, а ей просто было стыдно показаться ему на глаза. От смеха закололо в животе. Чуть Нинку не выронил. А той всё неважно – спит, как младенец.

– Давай, я отведу вас домой. А там поговорим про осла и как вам загладить свою вину. Нельзя же вечно ходить с запятнанной репутацией, – он подмигнул Любочке и подхватил Нинку поудобнее.

Они друг другу понравились. По правде, Люба влюбилась в Пашку ещё до того, как увидела. Скульптуры молодого художника покорили её сердце, да и на выставку она пошла, только потому что в списке увидела фамилию «Кислый». В Академии красовалась парочка его работ. И это были такие работы… Когда Любочка на них смотрела, то ей казалось, что подобное совершенство просто недостижимо. И вот теперь они шли бок о бок.

А как сам Пашка был счастлив. Его радость была почти маниакальной. Он даже не знал, о чём говорить. Шли, молчали, но ему и этого было достаточно. Сначала он узнал её громкой и дерзкой, а теперь видит, какой Любочка может быть милой и стеснительной.

Улетев в свои воспоминания о молодости, Кислый и не заметил, что Люба поглядывала на него исподлобья. Она тоже погрузилась в прошлое, но вспоминала совершенно другие вещи. Хрен бы с этим вашим Кислым. Надо окно дорисовать. Как же крутили ноги. Уже и сидеть было невозможно. Любовь Михална не могла сосредоточиться ни на чём. Речи не шло о полёте мысли, хоть бы отвлечься от режущей боли. Да, эта боль… Она и крутила, и резала, и давила. От неё никуда не спрятаться. Может быть, лишь пулей в лоб. Пора искать пистолет. Надо срочно найти пистолет. Почему-то раньше Люба об этом не подумала. Звонок в дверь. Как хорошо, что Кислый здесь, Люба бы не скоро открыла. Может, и вообще не смогла бы.

– Толик наконец припёрся. Открой ему и решайте свои вопросы. Только мне дверь поплотнее закрой.

***

Конечно, никакой секретной штучки у Толика не было. И мы с ним выдумали насчёт памятника группе. Надеялись, что все посмеются, когда правда откроется, ведь главное было дать двоим старикам возможность пообщаться наедине, повспоминать былые деньки, чтобы прежние чувства вспыхнули с новой силой. Толик оказался в патовой ситуации, когда на него выжидающе смотрел разочарованный и рассерженный Кислый.

– То есть как придумали?

У Кислого было много причуд. И одна из них – регулярно ходить в спортзал, что он делал на протяжении многих лет. Его не интересовали накаченные мышцы, рельефный торс и вот это: «в здоровом теле – здоровый дух». Он ходил в спортзал, потому что так проще работать: месить глину, тягать гипсовые формы, переносить скульптуры. В итоге, он выглядел почти как терминатор, несмотря на годы. Толику было не по себе. Он судорожно думал, как объяснить ситуацию, но не придумал ничего лучше, чем убежать. Кислый побежал за ним. Кстати, больше всего из спортивных занятий Кислый любил именно бег.

Услышав переполох, Любовь Михална решила разобраться в ситуации. Поднялась со стула чисто на чувстве ответственности. Что ж там эти дураки без неё не разберутся, ей надо урегулировать всё или надавать обоим мандюлей, чтобы успокоились. Мальчишки – кошмар. И это совершенно не зависит от возраста.

Любовь Михална вышла из комнаты. Голова сильно закружилась, а в глазах потемнело. На секунду ей почудилось, что она не может дышать, а после – только тишина. Женщина упала плашмя прямо в коридоре. Это было настоящее чудо, что Витася, забыв наш уговор, вернулся домой. Он немедленно вызвал скорую и старался привести Любовь Михалну в чувства, но она не подавала признаков жизни.

Глава 17. Когда смерть постучалась в твою дверь

Перед палатой, где лежала Любовь Михална, сидели четверо: Толик, Витася, я и Кислый. Мы напряжённо молчали, даже не думая разбавлять больничную тишину. Впрочем, я немного лукавлю. Не было никакой тишины. Медсёстры носились туда-сюда. Бабки бегали за ними – только и слышался звук шуршащих пакетов и шаркающих тапок. Кто-то хрипел, кто-то громко говорил, кто злобно причитал.

Но для нас четверых все звуки затихли – осталась лишь давящая тишина. Мы смотрели на дверь палаты с тоской. Врач, хмурый мужчина средних лет, сейчас находился внутри. Он строго настрого запретил нам заходить. Сказал, что бабушку давно уже нужно было прооперировать. Сейчас же случай настолько запущен, что он не может гарантировать ей выздоровление. Медик не говорил прямо, но намекал на то, что смерть Любови Михалны почти неизбежна.

Я тяжело переваривала эту информацию. Меня мучило чувство вины. Как мы могли не заметить, что Любовь Михална медленно умирала? Мы проводили вместе почти каждый день, мы были ближе всех. Ни я, ни Толик, ни Витася – никто из нас не спрашивал о её ногах. Болят и болят. Старость. Я и предположить не могла, что всё обернётся вот так. Судя по выражению на лице Толика, он думал ровно о том же.

А вот Кислый предался воспоминаниям. Но его терзали мысли не о далёком прошлом. Перед глазами проплывали все случайные встречи и мимолётные разговоры, которые произошли между ним и Любой… Хотя даже не Любой, а Любовью Михалной. И вновь она оказалась права. Теперь они были друг другу совершенно чужие люди. Но в душе Кислый так и не смог этого принять. Или некоторые «чужие» оказываются ближе «своих»? И как же тогда разделить людей. Как же тогда понять, кто «твой»?

Из палаты вышел врач – мы подскочили, ожидая благих вестей, словно он мог одним своим словом вылечить больные ноги Любови Михалны.

– Я не хотел лишнего стресса для пациентки, но выбора не остаётся, – он тяжело вздохнул. – Уговорите вашу бабушку на операцию чего бы это ни стоило. Вы родственникам позвонили?

– Да, – кивнул Толик, который и нашёл номер сына Любови Михалны в её записной книжке. – Обещали приехать первым «Сапсаном».

– Они могут дать разрешение на операцию, если состояние пациентки ухудшится. Но хорошо бы прооперировать как можно скорее. Прямо сейчас. Поэтому постарайтесь уговорить, если вам дорога её жизнь.

Врач похлопал Толика по спине и скрылся. Стоило зайти в палату, но парень побледнел и не мог унять дрожь в коленях. Толику стало по-настоящему страшно от того, что он может потерять ещё и Любовь Михалну. Он пережил смерть мамы спокойнее, потому что не знал, что такое смерть. А сейчас знает и не может поверить, что всё происходит с близким человеком. Я положила руку на его плечо. Через пару секунд он кивнул, и мы все робко зашли в палату.

Любовь Михална даже не повернулась в нашу сторону. Вся бледная и потрёпанная она смотрела в окно и прощалась с деревьями, с землёй, с домами, с небом. Кислый сел на стул рядом с кроватью и тоже принялся глядеть на качающиеся листочки. Женщина зажмурилась, надеясь так выдержать слова скульптора, но он ничего не произнёс. Первым заговорил Толик:

– Любовь Михална, почему вы молчали о своей болезни?

Она ничего не ответила, продолжая держать глаза закрытыми, сильно нахмурив брови. Если бы это было возможно, то Любовь Михална умерла бы прямо сейчас, чтобы избежать этих разговоров и потерянных взглядов.

– Молодые люди, – сказал Кислый, – в сон клонит. А купите кофейку, – он достал свой кожаный оливковый кошелёк и вытащил пять тысяч. – На всех. Только обязательно из моей любимой кофейни. Остальной кофе дрянной. Разучились в Петербурге делать добротный. Оля, покажи мальчикам дорогу.

– Но… – я растерялась, – кофейня же на Ваське.

– Да, – согласился Кислый, – идите все вместе, чтобы не скучно было. Вперёд, – он смотрел на нас так, что сложно было возразить. Я потащила ребят с собой. Судя по тому, как невозмутим был Витася, ему ход мыслей Кислого пришёлся по душе.

Когда старики остались вдвоём, Любовь Михална тяжело выдохнула и благодарно взглянула на скульптора. Ей совсем не хотелось сейчас объясняться с «почтивнуками», потому что она и не знала, какие подобрать слова. Не скажешь ведь молодым о желании покончить с собой: они впечатлительные и эмоциональные. Таким тяжело понять тех, кто уже протягивает руку, чтобы поздороваться со старухой Смертью. А Кислый понял – Любовь Михална была в этом уверена. Может, потому что он тоже близок к концу пути. А может, они просто понимали друг друга без слов.

Сейчас пожилая женщина, которая скрывала всё девичье глубоко в душе, так хотела разрыдаться на плече Кислого. Он заставлял её испытывать трепет и восхищаться им даже спустя столько лет. Её вынуждали быть сильной все. Старшая, мудрая, несгибаемая. И только он ласково улыбался, когда она отвешивала ему миллиард колкостей. Только он смотрел по-доброму, когда строила из себя всезнайку. Проявил заботу и в этот момент: не ехидничал, не ворчал, не осуждал, а сделал то, что было сейчас так необходимо. Любовь Михална чувствовала, что Кислый видел в ней не воина, а женщину. Всё её своенравие в миг превратилось в покорность.

– Я любила мужа, – призналась она. – И когда он умер, вместе с ним умерла и я. Вся моя жизнь вдруг сократилась до ожидания смерти. И когда я дошла наконец-то до этой точки – я колеблюсь.

– Не буду говорить, что понимаю тебя. У меня не умирала жена… – задумчиво произнёс скульптор. – Ты была права, когда говорила, что мы с тобой незнакомы, – Кислый перевёл взгляд на свою юношескую любовь. – У моей Любы не было мужа. И уж она бы так не сказала точно, – он ностальгически ухмыльнулся. – Моей Любы более не существует. Моя Люба переехала, вышла замуж за другого, родила детей. Можно сказать, она уже умерла. – Он выждал паузу, а после сказал очень серьёзно. – Но мне очень нравится Любовь Михална. Она смелая, забавная, талантливая, умная, добрая, красивая. Я хотел бы узнать её поближе. И я не хотел бы, чтобы и она умерла, как моя первая любовь. Ведь… Как знать, может, ей понравится тот Кислый, который есть сейчас. Что если она найдёт общение со мной… Приятным.

– Ты кокетничаешь? Нашёл время, – Любовь Михална не смогла сдержать улыбки.

– Будет тебе. Как будто старика способна напугать смерть. Это такая глупость, – Кислый положил руку на постель Любови Михалны, коснувшись укрытого одеялом бедра. Женщина вздрогнула от такой близости. – Пусть мне остался ещё день. Или ещё два. Я бы всё равно их потратил на то, чтобы узнать тебя, несмотря на твой скверный характер, как сама говоришь. Я не буду ни о чём просить и ни в чём убеждать. Это ведь твоя жизнь. Но стоит ли её заканчивать, если наконец есть за что держаться.

– За тебя, что ли? – Любовь Михална чувствовала, как начинает краснеть и задыхаться от вспыхнувшей нежности.

– Хорошо бы было, – Кислый мечтательно закатил глаза. – Хотя есть не только я, – он перевёл взгляд на дверь.

– Да разве ж я нужна чужим детям.

– Не бывает чужих детей.

– Начались какие-то христианские проповеди.

Пусть женщина и брюзжала на Кислого, но чувствовала, что он был прав. На пороге в другой мир (безусловно, в ад) Любовь Михална чувствовала все ниточки, связывающие людей со всего света. И это была любовь – слово в голове звучало громогласнее и важнее собственного имени. Она очень любила и Толика, и меня, и Витасю. И Кислого она любила. Очень любила, но отчаянно отрекалась именно от него.

Послышался резкий хлопок двери. В палату буквально ворвался Иван. Любовь Михална охнула и даже не поверила своим глазам.

– Мама… – прошептал сын.

– Ив… Ваня… – также тихо ответила она.

– Здрасьте, – вошла и невестка, брезгливо поморщив нос. – Фу, дыра.

А за ней показалась и кучерявая голова внука. Любовь Михална на секунду встрепенулась и занервничала. Не хотелось показывать ребёнку больницу и умирающую бабушку. Дети должны бегать на улице, резвиться и не думать о таких вещах. Но когда Любовь Михална взглянула в холодные глаза мальчика, то размякла: его совершенно не волновали ни болезнь, ни смерть. Он был пугающе равнодушен.

Впрочем, он не далеко ушёл от своей матери. Потреблудка взглянула на металлический штатив для капельницы. Найдя себя в отражении, она поправила слегка размазавшуюся малиновую помаду. Выглядело это так неуместно, что мы с Толиком многозначительно переглянулись.

– Там врачи сказали, что вы от операции отказались. Ну, ваше право, Любовь Михална, – потреблудка делано вздохнула. – Но в любом случае, нужно побеспокоиться о семье. Знаете, там, уход вам обеспечить хороший. На это деньги нужны.

Любовь Михална прекрасно понимала, к чему ведёт невестка, но намеренно молчала, вынуждая потреблудку прямо сказать о своих желаниях. Невестка сдалась быстро и без ненужного стеснения попросила акций свекрови «на всякий случай». Дескать, ладно смерть. Но если свалиться такое несчастье, как немощность? Что же тогда делать? Памперсы такие дорогие сейчас. Как только Толика услышал это, то мгновенно вскипел. Он начал брызгать слюной во все стороны и кричать о морали, о семейных узах и чести. Он обзывал блондинку, сочетая красивые прилагательные (бездуховная, вульгарная, заблудшая) с такими существительными, которые мне не хочется даже вслух произносить. Он очень напоминал Любовь Михалну, когда она злилась, даже лицо словно приобрело те же азиатские черты. Это заставило улыбнуться женщину, хотя настроение было совсем не радостное. Она перевела тяжёлый взгляд на Ивана – он был неподвижен, как статуя, глядел в одну точку. Даже грудь не вздымалась от дыхания.

Смекнув, что пора оставить мать и сына наедине, Кислый степенно вышел из палаты. Витася похоже всё понял. Он схватил меня, Толика, потреблудку с мальчиком и уволок прочь, стараясь держать подальше друг от друга Толика и блондинку, которые чуть ли не дрались.

– Да на кой чёрт вам эти акции, – кричала невестка Любови Михалне. – У нас семья, нам нужнее, а вы всё равно кокнетесь. И кто заберёт эти деньги? Эти чужие люди? А мы не чужие! Мы столько лет жили с вами! Ухаживали! И что нам… Ничего не достанется?!

– Да это вы довели её до такого состояния! – орал Толик в ответ. – Она там гнила вместе с вами! А вы плевать хотели! Строите тут из себя! Деньги вымогаете! Да вы и мизинца её не стоите.

Больше Любовь Михална не слышала ругани. Они остались с Иваном в палате вдвоём. Вот и настал тот самый момент, когда наконец нужно было поговорить. Когда следовало сказать те самые важные предсмертные слова сыну. Но, увлекшись рисованием и событиями последнего месяца, Любовь Михална так и не придумала впечатляющую речь. Она не знала, какое дать напутствие сыну, связь с которым была потеряна почти с самого его рождения. Кажется, с первого дня появления на свет Ивана Любовь Михална только смотрела, бесконечно смотрела и молчала. Страшнее всего было навредить. Но и так навредила.

– Ива… Ваня, – неловко начала она, – в своей жизни я сделала много дурного, особенно в отношении тебя. Но самым худшим оказалось бездействие. Я уже стара. В любой момент может что-то пойти не так, и я умру. А тебе жить ещё много и, значит, страдать много, стыдиться ещё больше.

– Мама, зачем ты… Прекрати. Соглашайся на операцию сейчас. Тебя можно будет спасти. Не говори так, словно ты уже… – Иван прикусил губу.

– Ладно тебе, – Любовь Михална через боль улыбнулась. – Я была плохой матерью, плохой бабушкой. Да и человек из меня не очень. Никому не будет хуже, если я умру.

– Мам, борись за жизнь. Не умирай, прошу тебя. У нас были сложные отношения, но… – Иван захлёбывался чувствами и положил голову на кровать, потому что сдерживать поток слёз становилось всё труднее. Особенно тяжело смотреть в глаза матери, с которой за столько лет жизни впервые состоялся откровенный разговор. – И ты прости меня, я много ошибался. Я ведь тоже не был хорошим сыном. Меня не за что любить, я это понимаю.

– Ваня, детей любят не за что-то. И я тебя люблю, просто потому что ты мой сын. И боюсь тебя поэтому. Ведь ты – отражение меня.

– Я тоже люблю тебя, мам… – Иван хотел ещё что-то сказать, но Любовь Михална его прервала.

– Давай не будем, – женщина погладила сына по голове. – Я, конечно, умираю, но не настолько, чтобы мы сейчас продолжали разводить эти сопли. Не могу я уже больше… Ты же знаешь, что это не в моём характере.

Иван кивнул поцеловал руку матери, ему стало очень печально: возможно, слишком поздно они сделали шаг навстречу друг другу. Он много расстраивался из-за матери. Много злился. Иногда у него в голове даже проскакивала мысль, что лучше бы умерла она, а не папа. Сейчас из-за этого глупого мимолётного желания жгло в груди. Ивану страшно не хотелось, чтобы мама, пусть далеко не самая лучшая на свете, покинула его навсегда.

­– Последнее, что я скажу тебе, – вновь заговорила Любовь Михална, – воспитывай сына. Не повторяй моих ошибок. Говори с ним. И насчёт животных поговори. Я знаю, я никогда не прививала тебе любовь и заботу к животным, но помочь страдающим существам – пожалуй, единственное, что человек может сделать полезного для мира. Не такие уж мы и всесильные. Не бойся быть непонятым. Бойся только того, что можешь, лёжа на смертном одре, сожалеть о том, чего не сделал.

– Ты снова говоришь так, словно умираешь. Всё будет хорошо. Настройся на позитивный лад, – Иван сглотнул. – Мам, я один не справлюсь. Мне нужна ты. Нужна твоя помощь, советы. Не уходи, только вернувшись в мою жизнь. Согласись на операцию.

Любовь Михална не успела ничего ответить: в палату ввалился Толик. Очки у него съехали, волосы перепутались, а карман на джинсах был порван.

– Эй! – он обратился к Ивану. – Иди жену свою успокой! У неё уже совсем крыша съехала.

Мужчина вздохнул, бросил на мать печальный взгляд и вышел. Любовь Михална смотрела ему в след и думала о том, что он, правда, был очень даже неплох. Может, наивен. Может, не понимает много в жизни. Но что-то было в этом человеке с тяжёлым взглядом и вечно опущенными уголками губ.

– Чеканутая, – бросил Толик. – Вы представляете, она решила, что я вас загипнотизировал: все ценные бумаги хочу себе к рукам прибрать. Как я вам? Настоящий фокусник и негодяй!

– Эти акции – моё проклятие, – прошептала женщина и устало прикрыла глаза.

– Любовь Михална! Не расстраивайтесь! – Толик прыгнул на кровать так, что сама Любовь Михална немного подскочила. – Если вы хотите избавиться от этих бумажек, то давайте накупим вам красок, давайте сделаем вам мастерскую с огромными окнами. Будем добираться туда на велике. Я торжественно клянусь, что каждый день с утра буду отвозить вас, а вечером забирать.

– Эти бумажки не так дорого стоят.

– Мы накопим, Любовь Михална. У нас сейчас концертов будет – завались.

– Все вокруг хотят, чтобы ты чувствовала себя счастливой, – вдруг ниоткуда появился Кислый. Он стоял в дверном проёме, скрестив руки. – Но для этого ты сама должна захотеть жить.

– Снова ты… – Любовь Михална попыталась состроить недовольную мину. Но не получилось, она была рада увидеть скульптора. Вот бы он не покидал её.

– Люба, – тепло произнёс он, – ты хочешь жить?

– Хочу… Теперь я очень хочу жить, – Любовь Михална горько заплакала. Кислый подошёл к ней и крепко обнял, обдав запахом ромашкового мыла с нотками засохшей глины. И она плакала. Плакала за все те моменты, когда сдерживалась и не давала себе расслабиться.

Переживёт ли она операцию? Наступит ли завтра? Любовь Михална не знала. Когда сидела на лавочке с Марьей Петровной, Ленкой и Машкой, она ждала момента смерти. Смаковала. Иногда даже намеренно не пила таблеток, когда становилось плохо, в надежде на то, что момент настал. Но роковой час откладывался. И вот она близка, а в ноздри забился запах ромашек. На небо больше не хотелось. Любовь Михална прижимала тонкие аккуратные ручки к груди скульптора. Простит ли её Сашка? Простит ли…

Глава 18. Нас ждёт светлое будущее с кашей по утрам

Красное пятно светилось на фоне обычно серого Петербурга. Несмотря на лето, солнце не слишком часто показывалось в городе. Но сегодня другое дело: было странно хорошо. Птицы лениво летали, отдыхая почти на каждой крыше. Они тоже наслаждались бездождливым днём и не упускали случая лишний раз почистить пёрышки. Приятно послушать тишину после бури. Любовь Михална сидела среди пернатых, восхищаясь красотой оранжевого неба и вдыхая нереалистично свежий воздух. Не было под рукой ни бумаги, ни красок, ни даже огрызка карандаша. Да хоть бы грязи найти, чтобы передать ту гармонию, которая появилась внутри, и запечатлеть сумасшедший закат. Вряд ли посчастливиться увидеть его снова.

Чьи-то громкие шаги выбили женщину из своих мыслей. Она недовольно оглянулась – по крыше степенно ступал пожилой мужчина в клетчатой фуражке. У него был озорной взгляд и танцующие брови, а в зубах дымила сигарета. Любовь Михална быстро признала вонючий запах «Беломорканала», который забивался глубоко в лёгкие, даже если сам ты не курил.

– Сашка, – улыбнулась женщина, приятно было увидеть мужа вновь после стольких лет разлуки.

– Люб, – произнёс он после того, как хорошенько затянулся, – а почему мы сюда никогда не ездили? Симпотиш-ш-ш-ный городиш-ш-ш-ко, – это точно был её Сашка, который любил растягивать шипящие звуки и строить из себя деревенского парни-ш-ш-ш-ку.

– Да чего мало городов красивых?

– Не знаю, – Сашка задумчиво взглянул в небо. – Мы особо-то никуда не уез-ш-ш-ш-али.

– Ты не любил дорогу. Забыл?

– Так то-ш-ш-ш-но.

Любовь Михална усмехнулась. Больше всего её забавляло слово «точно» в произношении мужа. Ведь никогда не угадаешь ему «точно» или всё-таки «тошно». Сашка осторожно подошёл к жене и обнял её за плечи.

– Вот мы наконец с тобой и свиделись, – нежно произнесла она.

– Ну-тык, – он выпустил клуб дыма.

– А тут разрешается курить?

– Чё нет-то. Тут всё для людей, иначе какой смысл в раю? Вот курю, пока ты не придёшь. А то нашнё-ш-ш-шь брюзш-ш-ш-ать. Тогда и брошу. Выбора мне не оставишь.

– Я уже пришла, Саш.

Мужчина загадочно улыбнулся и поцеловал жену в щёку.

– Это еш-ш-шо не небо.

– Как это? – искренне удивилась Любовь Михална.

– Ну-тык. Ты пока на земле.

– Не может быть, – женщина тяжело вздохнула. – Сколько же мне ещё на земле томиться. А?

– Не торопись ты умирать.

– Что мне делать там, Саш? Что?

– Знамо ш-ш-што, – Сашка рассмеялся. – Покрутишь шашни малёк.

– Так и знала. Всё ты видел, да? На мне нет греха. Всё по-честному. Ничего между мной и этим не было, – Любовь Михална вырвалась из объятий и обидчиво фыркнула.

– Ну, Люб… Ну, я ш не со зла. И не ругаюсь я. Наоборот. Просто подтруниваю.

– Может, и стоило бы поругаться, – женщина одёрнула подол юбки. – Я считай тебя почти предала. С другим чуть не закрутила. Позорище.

– Люб, – усмехнулся Сашка. – Дурость какую сказала. Ты тут, я там. Мне дела нет. Лишь бы ты про-ш-ш-ш-ила счастливую жизнь. Ты со мной была всегда честна. Нет обид. Только радость помню. Но на небе, так и знай, я тебя никому не отдам. На небе я с этим буду драться за тебя. Тогда уш и будешь што решать. А сейчас не надо. Люб, не надо. Улыбайся только.

– Какое небо, – Любовь Михална приложила руку мужа к своей щеке и потёрлась о неё, словно кошка. – Какое небо, если я попаду в ад.

– Но я-то в раю, – подмигнул Сашка. – Как Ваня?

Женщина не стала скрывать от мужа правду:

– Ему тебя не хватает. Не могу я с ним сладить Я, как всегда, всё испортила. Он сильно настрадался, когда ты… Того…

– Не дай сыну пропасть. Это одно, што прошу, – Сашка поднялся, отряхнулся и достал ещё одну сигарету, потому что прошлую уже успел скурить.

– Куда ты? – спросила Любовь Михална.

– Пора, Люб.

– Так быстро? Мы ведь толком и не поговорили.

– Наговоримся, когда помрёш-ш-шь. А пока не скучай. Веселись. – Сашка тяжело зашагал вверх по крыше, оставляя за собой белый след дыма. Любовь Михална хотела броситься к нему, чтобы остановить, но неожиданно провалилась в темноту.

***

Под веками стучало сердце. Казалось, что оно сейчас вырвется оттуда, если немедленно не разлепить глаза. Тяжело, словно поднимая штангу, Любови Михалне удалось раскрыть их. Свет ударил, но несильно. Оказалось, что настоящий Питер был немного мрачнее того, что остался во сне. Воздух уже не так свеж. И вообще реальность внешне была заметно хуже, но почему-то намного приятнее. Хоть и не было внутри гармонии, зато была любимая тягучая тоска. Ах, любимый город с его вечно хмурым настроением.

Любовь Михална слегка приподнялась на локтях и огляделась. В палате никого не было, но всё помещение оказалось обставлено цветами. Причём, это были самые разные букеты: от роскошных роз на юбилей до наивной охапки полевых цветов. Женщина поднялась бы повыше, но вовремя заметила, что рядом был прилажен планшет с полотном, который с помощью ручки перемещался над кроватью. Видимо, это сделали специально для неё. Чтобы Любовь Михална просто пододвинула к себе холст и рисовала. Можно даже не подниматься с постели, не присаживаться – мазюкай себе, не отрывая головы от подушки. Так, кажется, делали для Фриды Кало, вспомнила Любовь Михална. На тумбочке рядом лежал карандаш. Женщина не удержалась и потрогала его: мягкий, это хорошо, как раз для наброска под масло. И наточен добротно. Кто-то постарался.

Пытаясь нащупать ещё и краски, Любовь Михална наткнулась на конверт: самый обычный листок А4, сложенный вдвое. Развернув бумагу, женщина быстро узнала подчерк Ивана. Он оставил ей письмо. Волнение спёрло дыхание, поэтому прежде чем прочитать оставленные сыном строки, она отдышалась. Боялась увидеть что-то плохое, но любопытство всё равно сильнее страха.

«Мама,

Врачи сказали, что ты очнёшься совсем скоро. Я так этому рад! Не знаю, смогу ли быть рядом с тобой, когда ты откроешь глаза. Хотя даже если смогу, то не найду смелости сказать тебе прямо о своих чувствах. Мы не были очень близки, но хотелось бы это исправить. Я был огорчён, когда ты уехала, оставив короткое письмо, где толком ничего не объяснила. Но после нашего разговора перед операцией, я всё понял. Ведь я сам отец. Наверное, тоже не смог бы объяснить сыну.

Я поговорил с твоими друзьями. Можно их назвать так? Это замечательные молодые люди. И почему-то все похожи на тебя в чём-то. Кто в экспрессивности, кто в ехидстве, кто в твёрдости духа. Правда, я немного завидую, что они смогли за несколько недель узнать тебя лучше, чем я. Наверное, дело в их открытости. Для меня это хороший урок. Я тоже постараюсь научиться раскрываться перед другими.

Твои друзья рассказали мне, что происходило после того, как ты уехала из дома, и показали мне твои картины. Они такие красивые! У тебя настоящий талант. Ты никогда не рассказывала мне, что умеешь рисовать, что училась в Репина, но была вынуждена всё бросить из-за болезни бабушки. Если бы я только знал, то обязательно подарил бы тебе краски.

Я помог Павлу Юрьевичу приладить холст к твоей кровати, чтобы когда ты проснулась, то смогла сразу заняться любимым делом. Странно это писать, ведь я, скажу честно, всегда думал, что ты точная воспитательная машина. А оказывается, у тебя есть чувства и любимое дело, которым ты горишь.

Кстати, о чувствах. Павел Юрьевич тоже оказался крайне приятным человеком. Это он придумал набрать много разных букетов, чтобы ты их все нарисовала. Сказал, что это поможет тебе больше любых лекарств. Он хороший человек, мам. И, кажется, влюблён в тебя. Может, обратишь на него внимание? Не мне тебе говорить. Но… Вдвоём ведь веселее проживать годы.

А я очень хочу, чтобы тебе было хорошо. Ведь, оказывается, всё это время ты была несчастна и отдала всю себя благополучию семьи. Жаль, что я не узнал раньше. Я думал ты строгая, даже злая, может, и без души. Прости меня за эти слова. Но сейчас я так не думаю. Сейчас я вижу, что ты просто такой же человек, как я. Не просто мама, а живая женщина.

Может, останешься в Петербурге? Я не хочу тебя спроваживать, конечно. Мне кажется, здесь тебе веселее, чем в нашем скучном городе. И я не буду злиться и ругаться. Наоборот. Я поддержу тебя и буду постоянно, звонить, приезжать (вместе с сыном, конечно).

Я не могу тебе обещать, что после ни промолчу. Скорее всего, я сделаю вид, что письма не было. Да, мне ужасно писать эти слова. Но вот она правда. Я чувствую себя слишком неловко. Но это не отменяет всего сказанного мной. Я люблю тебя и рад, что ты тоже любишь меня.

Живи долго, мам. И будь счастлива».

Любовь Михална сама не заметила, как выбралась из постели и ходила туда-сюда, пока читала письмо. Удивительно, что ноги совсем не болели. Это было такое непривычное и прекрасное чувство лёгкости. Впрочем, сейчас даже такое поразительное открытие померкло и отодвинулось на второй план. По душе разливалось тепло от того, как чутко сын разговаривал с мамой, пусть и через чернила на бумаге. Как старался донести свои мысли и как хорошо всё получилось. Может, когда-нибудь они смогут научиться всегда говорить по душам? Это было бы здорово. Мать и сын делятся тем, что каждого беспокоит. Непривычно, но так хочется.

«Смотри, Сашка, сын-то наш поумнее меня будет. Он не пропадёт», – Любовь Михална смахнула вырвавшиеся слёзы. Чтобы успокоиться, она открыла окно и выглянула наружу. Приятный ветерок обдал её тёплым воздухом. Вроде и осень скоро, но чувствовалось, словно жизнь только начинается.

Что-то знакомое промелькнуло во дворе. Любовь Михална пригляделась: Кислый по-мальчишески сидел на низком заборе, покачиваясь из стороны в сторону. Его хитрые глаза светились, будто отражая солнечные лучики. Где ж он только солнце нашёл? Сейчас небо затянуло плотными облаками, а он зенками своим сверкает. Хитрит. Наверное, прячет солнце в рукаве.

Этот старик порой вёл себя хуже, чем ребёнок. Он был чрезмерно любопытен, местами самодоволен и совершенно не принимал отказа. И он нравился Любови Михалне. Ей нравился его дурацкий красный шарф, который он носил даже в хорошую погоду. Ей нравились спутанные волосы с сединой. Нравилось, как он наклонял голову и прищуривал глаза, когда собирался сотворить шалость. Может, им действительно вдвоём было бы лучше? Может, наконец для них настало время побыть ещё чуть-чуть вдвоём и стать не только первой, но и последней любовью друг друга?

– Любовь Михална! Как я рад! – Толик вошёл в палату, заставив женщину резко обернуться. Но когда она признала парня, то подошла к нему вплотную и схватила за плечи.

– О! Толик-анаболик! Дай мне что-нибудь накинуть на себя! – взмолила она.

– Не понял… – он недоумённо развела руками. – Кстати, «Толик-анаболик» старо и не смешно.

– Ну, прости-прости. Помоги мне. Я хочу спуститься на улицу. Дай мне накинуть одежду! Что угодно!

Толик глянул в окно и, заметив скульптора, улыбнулся.

– Да без проблем, – парень стянул кроссовки, а также отдал Любови Михалне свой длинный кардиган. Женщина кое-как натянула обувь, но завязать не получалось. Руки ещё были слабы. Толик помог с шнуровкой и повернулся к Любови Михалне спиной, – запрыгивайте, – спокойно сказал он.

– Чего?

– Ну, давайте же! Кажется, вы торопились на улицу. Я быстрее довезу. Пока вы доковыляете, он уйдёт!

Толик был прав. Плюнув на все приличия и на рассудок, Любовь Михална взобралась на Толика как на коня и поскакала с ним навстречу чувствам. Раньше смеялась над молодёжью с их бантиками-романтиками. А сейчас сама вела себя словно героиня любовного романа. Правда, Толик слабо походил на гордого скакуна. В целом, жизнь абсурднее и смешнее книжных произведений.

Вместе наездница и скакун проносились мимо пациентов, крутивших пальцем у виска и угрожавших кулаками. Но Любовь Михална и Толик не обращали внимание. Они помахали врачу, который кричал вслед что-то неодобрительное, но сам улыбался. Проскочили и уборщицу, чинившую самые сложные препятствия: мокрый пол, вёдра, тряпки. Ни что во всём мире не могло остановить лучшую на свете команду. Любовь Михална и Толик мчались на всех порах к дурацкой (по мнению женщины) романтической сцене. Только когда они оказались у порога больницы, Толик спустил Любовь Михалну. Босиком по земле бежать уже было бы гораздо сложнее. Женщина заверила парня, что тут уж она дойдёт. Тем более обалдевший Кислый уже двинулся навстречу.

Любовь Михална шла полная великолепия, приглаживая и сдувая с лица буйные локоны. Скульптор не мог отвести глаз от своей первой любви. Как была хороша она в свои годы в огромных кроссовках и бесформенном свитере. Как красила её лицо ребяческая улыбка. Как веселы и живы были мудрые глаза. И какая же хрупкая, какая же беззащитная. Какая же своя. Она просто шла, с каждым шагом вонзаясь всё сильнее в грудь скульптора.

– Люба, ничего себе эффектное появление, – Кислый подошёл к женщине очень близко, и она растерялась. Надо было что-то сказать. Но мозг автоматически выдавал только грубые фразы. А ей не хотелось острить, не хотелось прикидываться. Ей хотелось сказать, что вообще-то она когда-то очень любила своего Пашку и хотела, чтобы он тогда, 50 лет назад, поехал за ней в её родной город. Однако сейчас ей нравится и этот Кислый. Ей он очень нравится, не только потому что он похож на родного сердцу Пашку. Он интересный, он насмешливый, он умный, он чуткий. Он такой красивый, что хоть провались прям на этом месте. Но Любовь Михална ничего не могла выдавить из себя.

Кислый стоял в задумчивости. Ему казалось, что чего-то не хватало в образе бунтарки. И вдруг понял. Снял с себя лучшего друга – свой красный шарф и повязал на шею Любови Михалны. Она в нём буквально потонула.

– Это ещё зачем? – спросила она.

– Тебе идёт.

– Зачем вообще носить шарф летом?

– Чтобы не продуло.

– А тебя не продует?

– Меня уже ничего не может продуть.

Кислый приобнял Любовь Михалну и поцеловал в макушку. Она расплылась и прильнула к нему всем телом, утонув в ромашках. Стоило сбросить с себя спесь пораньше: ещё тогда в поезде. Но пенять на себя нет никакого смысла. Хорошо, что всё закончилось миром и жизнью. Странно было осознавать, что всего лишь месяц назад она твёрдо хотела застрелиться.

В это время я подошла к Толику, который всё ещё стоял на крыльце больницы босиком и с наслаждением наблюдал за любовным щебетанием двух стариков. Я тоже посмотрела на пожилую пару. Чувства были странные и смешанные. Но главное: мучил один вопрос.

– Что же будет дальше? – спросила я у Толика.

– Дальше всё будет хорошо, – улыбнулся он в ответ. – Дальше нас ждёт прекрасное будущее. Каждый праздник мы будем собираться в мастерской у Любови Михалны и Кислого. На некоторые из таких посиделок будет приезжать Иван с сыном. Мы все сядем за импровизированный стол, откроем вино и наперебой станем рассказывать какие-нибудь забавные случаи из жизни. И каждый раз будем вспоминать историю, как одна бабушка покорила Петербург, пересказывая вновь и вновь. Ещё мы будем творить день и ночь. Мы с Виталей будем петь песни, Любовь Михална – рисовать картины, Кислый – лепить скульптуры, ты – писать книги. Самым ценным станет поддержка. Мы поддержим друг друга, поможем и искренне поверим в успех. Но ты не думай, что всё окажется слишком сладко. Нет, нас будут ждать и испытания. Трудные испытания. Например, каша по утрам.

Толик заливисто рассмеялся, а из глаз потекли слёзы. Будущее представлялось ему таким прекрасным, что он и сам не мог поверить: это уже никакое не будущее, а самое настоящее настоящее.