Золотарь. Путь со дна

Пролог

— Хлупо, эй, Хлупо!.. Да очнись ты!

Сильный толчок в плечо чуть не сбил с ног.

— Давай, не спи! Не много осталось…

До чего?

Сознание с натугой прояснилось. Первые ощущения: Я шагаю. В какой-то толпе. Кругом — темень. Я хочу есть…

Не, неправильно — жрать хочу! Живот словно прилип к позвоночнику!

А ещё — голова раскалывается, и даже подташнивает.

А ещё холодно. Нет, не так. Почему-то хочется сказать: «зябко» и «стыло».

Вокруг меня: по бокам, спереди, и даже сзади — судя по шаркающему звуку шагов, сопению, кашлям и негромкому бормотанию — куча народа. Все, кого я вижу — в какой-то непонятной дранине.

Куда мы идём?

Видно очень плохо — над нами в прорехах туч звёзды. Да несколько факелов… Наверно, факелов — вон какой дрожащий, скорее даже — трепещущий свет они дают. Один где-то впереди нашей толпы, второй слева, выхватывает заросшую опушку и кроны деревьев… Идём вдоль леса?

Справа весёлый возглас:

— Во! Открыл-таки зёнки!

Я повернул голову — рядом шагает улыбающийся лохматый парень в грязно-коричневой, драной хламиде из-под которой выглядывает грубая грязно-серая, драная рубаха. Рубаху что, не стирали с рождения её владельца?

— Видишь? А ты не верил. Выбрались! Жить будем!

Жить? Нам что-то угрожало? А ты… кто?

Последний вопрос я, похоже, задал вслух.

— О-о-о, дружище, — у парня во взгляде мелькнула тревога, — похоже, тебе-то всё-таки крепко прилетело… Ни чё, до места дойдём, попрошу бабку Куну глянуть твою-то башку. А я-то, — он опять широко улыбнулся — Гынек, сын Милоша-бондаря… Неужто не помнишь? Мы-то с тобой с детства дружим!

— Не-а, — мотнул я головой, и чуть не потерял равновесие — мир тут же крутанулся вокруг. — А куда мы… идём?

— В Радеборг, — простодушно отозвался Гынек, — там у их-то милости пана Радомира вроде как родня… Ну и нас-то приютят, не оставят подыхать как зверей.

— Подыхать… — проговорил я по слогам такое кажущееся незнакомым слово.

Слева послышался цокот копыт. Я, непроизвольно оглянулся. Мимо нашей толпы прорысил всадник. В шлеме. В кольчуге. На ногах, обнимавших бока жеребца мягкие высокие сапоги. На поясе — то ли сабля, то ли меч.

Бредущие люди оглядывались, поспешно уступали дорогу, а всадник ехал, не обращая на это внимания. Словно так и надо. Словно тот, кто не уберётся с дороги — сам виноват.

А почему это он — верхом, а я — пешком?..

Да ещё… О, чёрт! Босиком! Только сейчас сообразил, что шлёпаю по дорожной грязи босыми ступнями…

Что, чёрт побери, происходит?

И кто, вашу мать, я такой?!

Глава 1 Очередной день нищего беженца

— Боренька, вставай! Уже день-деньской, а ты подушку давишь…

К голосу матери добавился звук отдёргиваемой шторы. Шторы у меня в комнате хорошие — блекаут. Теперь же, даже сквозь прикрытые веки по глазам ударил солнечный свет.

Вставать жуть как не хотелось, и я, в попытке отвоевать ещё немного сна, накрылся с головой, повернулся на другой бок.

— Мам, ещё минуточку! Мне сегодня ко второй…

— Всё равно вставай! Хоть позавтракаешь нормально.

— Мам, да я с ребятами поем. Перед парами.

— Где ты там поешь? Опять в кафешке вашей дурацкой? Вот наживёшь себе язву…

— Ой, мам, ну ладно… Вон, пишут, что поголодать даже полезно…

— Полезно ему… Вставай, или опять в университет опоздаешь! Смотри, отец уже всерьёз говорит, что ты бездельником растёшь! Вот не получишь диплом и пойдёшь сортиры чистить!

— Ага, вилкой!

— Что?!

— Мам, да получу я диплом, получу. Что ты так переживаешь? Дай поспать… А руками пусть те работают, у кого мозгов нет.

— Вставай, сынок…

***

— Вставай, хорош валяться!

На этот раз просьбу подкрепили знатным пинком по рёбрам!

— Мам?!

— Какой я тебе «мам»? Забудь… Давай, просыпайся, или всю-то хорошую работу разберут!

— Работу?!

— Хлупо, ну ты чё, изголяешься? Сам вчера сказал, что сегодня ты-то с нами.

И тут же — другой голос:

— Да, друже, если не поспешаем, сызнова без работы останемся. Опять не жрамши спать…

— Что?!

И тут я открыл глаза…

Вот чёрт! В сознание, как в открытый шлюз хлынула реальность, вымывая и маму, и мою роскошную кровать в собственной комнате. И универ. И девчонок. И кафешки с кабаками…

Их место заняло осознание, что лежу я со сведённым от голода животом, на охапке уже подгнивающей соломы, брошенной прямо на голую землю. И от хмурого неба моё ложе защищает только примитивный односкатный навес, «из дерьма и палок», и крытый той же соломой.

Взгляд уткнулся в земляную стенку, укреплённую досками, нескольких метрах от меня.

Память подсказала — вторая, такая же, у меня за спиной. Это «Яма» — наше обиталище. Вокруг — такие же бедолаги-беженцы, вынужденные ютиться на глинистой земле «ямы», на таких же лежанках.

И здесь я — уже месяц!

— Продрал зенки? — надо мной возвышался Гынек, корефан детства, с которым знакомы с беспорточного возраста — дома наших отцов когда-то стояли по соседству.

Вернее, это Гынек знал меня с детства. А лично я — с момента как очнулся в колонне беженцев, удравших, воспользовавшись грозой, из осаждённого родного Скальборга.

О том, кто я, узнал от друзей — Гынека и Джезека. Я — Хлупек, сын Томаша-плотника. Но теперь — круглый сирота: когда, проломив ворота, на улицы моего, получается, родного города, ворвались визжащие всадники на низкорослых, косматых лошадках, мне, то есть Хлупеку, как и другим немногим повезло добежать до замка. А родителям Хлупека — нет.

— Да встаю, встаю… О-о-о! Какой красавец! — это я наконец-то поднялся, и разглядел заплывший синевой правый глаз Гынека и такую же оплывшую, будто от флюса, щёку. Не удержался от ухмылки: — Как прошло, не спрашиваю. И так всё видно… Хоть не напрасно?

— Да я-то его почти что свалил, — побитая физиономия Гынека насколько смогла приобрела виноватый вид. — Но там-то так скользко… А мы-то сговорились до того, кто первый упадёт…

— Короче, — резюмировал я его оправдания, — пустой. Или вообще в убытке?

— Не, ну как! — принялся оправдываться корефан. — Первую-то сшибку я выиграл!

— То есть, мы ща в корчму? — я саркастически приподнял бровь.

— Не-а, — понуро вздохнул Гынек. — Потом-то я с этим здоровым лбом стукнулся…

— Понятно, — хмыкнул я, — получается рожу тебе, за так разбили.

— Ни чё, я-то в следующий-то раз с ним поквитаюсь!

Речь шла о подпольных кулачных боях… Хотя конечно же, такого слова как «подпольный» тут ещё не знали. Просто, подальше от города, за речкой, так чтоб со стен не видно, была вытоптанная полянка. На ней и сходились любители помахать кулаками из города и близлежащих деревушек. Для Гынека это был способ подзаработать — участники делали ставки, и победитель забирал всё. Но, понятное дело, победителем нужно было сначала стать.

И вот вчера мой друг вернулся, не солоно хлебавши.

— Мы идём? — спросил ещё один мой кореш с детства — Джезек.

В отличие от невысокого, крепко-сбитого, подвижного и «резкого как понос» Гынека, Джезек был высокий, немного уваленистый, но самый мощный из нашей троицы.

— Ребята… — долетел до нас слабый голос.

Чуть поодаль, на такой же, как у всех охапке соломы лежал старик. Точнее — это сейчас он выглядел стариком, а на деле ему было всего лет сорок с хвостиком. Когда-то он работал на шахте с моим отцом, а сейчас, видимо с голодухи, совсем ослаб, и целыми днями не вставал с места.

— Ребята, принесите хлебушка…

— Пойдём с нами, … — пожал плечами Джезек, — может и тебе какая работёнка сыщется. Или подаст кто.

— Я б с радостью, — слабо выдохнул «старик». — Да, вовсе ноги не ходят… Ослабел я, ребята…

— Лан, — махнул рукой Гынек, — если сами-то что добудем, поделимся. Земляки всё ж… Готов?

Это он уже мне.

А что мне готовиться? Как говаривала моя бабушка: «Нищему собраться, только подпоясаться». А у меня даже пояса нет. Штаны и рубаха из грубой холстины. Сверху ко́тта — похоже на рубаху, только пошире и из грубого сукна — местный вариант верхней одежды для простолюдья. На башке койф — тряпка в виде чепчика с двумя завязками. Грязная и засаленная, но с непокрытой головой тут ходить западло. Простоволосые это уже самое днище, так что хочешь — не хочешь, а голову покрой. Нет приличной шапки? Так, хоть, таким вот «чепцом».

И башмаки. Вернее — обувь. Два куска кожи, сшитые грубой нитью швами внутрь, да кожаные завязочки, чтоб эта конструкция на ноге удержалась. Если бы не холщовые обмотки и солома вместо стельки — ходить было бы невозможно — это считай кожаный носок, что защищал обмотку от грязи. Никаких тебе каблуков, никаких супинаторов…

— Готов, — хмыкнул я и направился к приставной лестнице, из плохо оструганных жердин, ведущий в «большой мир» из нашего обиталища.

Джезек, проходя мимо ещё одного земляка, пнут того по рёбрам.

— Эй, Пи́вчик! Вставай, хорош дрыхнуть. Пойдём, мож работой разживёмся.

Пивчик был парнягой на год меня старше, сыном мясника. Отца за любовь к пенному и прозвали Пи́вец. Причём прозвище так к нему приклеилось, что перешло «по наследству» к сыну, разве что сына звали Пивец-меньшой, или просто — Пи́вчик.

К семнадцати годам Пивчик вырос весьма крупным детиной, что не удивительно, зная чем занимался его отец. И отрастил немалый животик. Правда за прошедший месяц от живота не осталось ничего, да и в остальном Пивчик изрядно отощал и осунулся.

Теперь его звали без всякой приставки — хозяйство отца, как источник зловония, располагалось за городскими стенами Скальборга, так что про судьбу семьи можно и не спрашивать. Пивчику повезло в том, что когда всё произошло он относил в замок мясо.

— Вставай, пошли с нами! — повторил Джезек, который старался помогать землякам как мог. Это он научил земляков строить хоть такие примитивные навесы. Он же приносил хворост, чтобы погреться у костра. А, если удавалось выпросить милостыни — нет-нет, да и варил на всех похлёбку, в которую, помимо овощных очисток, добавлял муки, для «навару».

Я дожидаться не стал и, по раскачивающейся даже под моим ничтожным весом лестнице, вылез из рва.

Нас, беженцев из Скальборга, разместили в сухом рву, чтоб «достопочтенным горожанам» глаза не мозолили. Ров был довольно широкий — метров семь-восемь, но короткий, не больше двадцати, отделял Радеборгский замок — эдакий аппендикс, стоящий на высоком утёсе над рекой, от остального города. Я временами горько шутил, что если надо будет кому «кинуть координаты», то объяснение выйдет простым: «Как войдёшь в нижние ворота, почти сразу, по правую руку будет мост в замок. Только тебе не туда, тебе — в ров, через который мост перекинут…»

Но земляки не жаловались — ров был внутри городских стен, примыкавших к замку, что давало защиту и от зверья — по слухам из леса выходили волки, и от «лихих людей». Хотя, что брать с таких как мы голодранцев, я не представлял.

Сначала, конечно, как пришли в Радеборг, нас встретили по-христиански. Накормили, даже одеждой, кто мог, поделился. Мне, к примеру, так обувка досталась, а то бы до сих пор босиком шлёпал. Но время шло, у горожан и своих забот хватало. Долго будешь кормить незнакомых тебе людей, когда у самого «семеро по лавкам»?

Не успел я подняться наверх, как меня настиг стук копыт по доскам, и окрики: «В сторону, чернь!». Пришлось отскакивать, рискуя свалиться с десятиметровой высоты назад, но уже безо всякой лестницы.

По мосту из замка пронеслись галопом двое верховых — гладко выбритые рожи лоснятся, под стать коням. Оба в подогнанных по фигуре, расшитых гербами тёмно-синих пурпуэнах — что-то типа верхнего камзола с обилием пуговиц. Оба — в обтягивающих цветных шоссах — скорее чулки чем штаны, но здесь это круто. На головах верховых — щегольские расшитые шапочки из чёрного бархата, с пёрышками. На ногах — мягкие полусапожки. Конечно же оба с саблями.

Дружинники пана Радомира куда-то по делам помчались, распугивая горожан. Это мы, простые жители разграбленного города теперь в яме ютимся. Самого пана Радомира, с семьёй, с домочадцами, слугами и дружиной, «приютил» в замке пан Яромир владетель Радеборга. Как говаривали — выделил целое крыло донжона и одну из башен. Сомневаюсь, чтоб они там голодали…

Путь на площадь от места нашего обитания предстоял не далёкий — всего-то чуть подняться по улице, что шла от городских ворот, да завернуть влево.

Там, каждое утро собирались не только беженцы из Скальборга, но и местные маргиналы: нищие и прочее городское «дно». Собирались с надеждой, что кто-то из «добропорядочных» горожан предложит работу.

Работа была разной. Я вначале ходил несколько раз, и разок повезло… Или «повезло»? Короче, одной «госпоже», в смысле — тётке обеспеченной, потребовалось воды натаскать — затеяла уборку генеральную, то ли перед гостями, то ли ещё зачем, только к обычным водоносам пришлось ещё и дополнительные руки привлекать. Тут я, кстати… или не кстати, подвернулся. Ибо руки эти — «подвернувшиеся», потом чуть не отвалились.

Это назывались, выходящие к реке ворота, «нижними», ибо были на противоположном конце города ещё и «верхние». Но вот от самих ворот, до воды было ох как не рядом — Радеборг уместился на верхушке длинного холма, образованного петлёй реки Смолки. С точки зрения обороны — вопросов нет: с трёх сторон, вытянутый город окружали крутые обрывы, и лишь с четвёртой он выходил на плато. А вот с точки зрения, хм… логистики — к «нижним» воротам дорога поднималась от моста через Смолку не напрямки, а тянулась долго вдоль стены. И всё равно уклон получался приличный.

В общем, наполнить бочку, под которую меня так сказать «законтрактовали» удалось ходок за двадцать с двумя вёдрами. Вот только заняло это больше полудня. А учитывая, что деревянные вёдра, даже пустые, весили, мама не горюй, то руки у меня к концу работы горели и отваливались. Впрочем, как и ноги.

И за всё это, я заработал целый… обед! Охренеть! День работы за миску луковой похлёбки с краюхой хлеба! Роскошное предложение, прям «работа мечты»! Надо ли говорить, что после того раза я на площадь не ходил.

Но вот теперь приходится. А куда деваться?

Джезек с Пивчиком ушли вперёд, а вот Гынек чуть приотстал и, воровато оглядевшись по сторонам, дёрнул меня за рукав.

— Слышь, чё говорю-то, Хлупо… — обратился он ко мне еле слышно, так, чтоб ушедшие вперёд не услышали. — Вчера-то я не просто так подраться ходил… Есть в городе бедовые парни, не боящиеся рискнуть… С одним-то я уж несколько раз переглядывался… Короче, предлагает сегодня ночью…

Он замолчал, покосившись на проходящую мимо горожанку с корзинкой зелени, но та лишь брезгливо взглянула в нашу сторону и поскорей шмыгнула мимо.

— В общем, есть один дом. Там хозяин с обоими слугами по делам уехал… Сегодня ночь-то без луны будет, как все уснут… — он замолчал, присмотрелся ко мне. — Давай со мной? Милостыней-то не проживёшь… Мы ж тут с голодухи все-то передохнем. Да и осень скоро, во рву-то не заживёшься, а чтоб под любой крышей устроиться, платить надо…

Он выжидательно замолчал.

А я задумался. С одной стороны Гынек прав. Беженцы из Скальборга выживали как могли — кто милостыню просил, кто разовой работой пробивался, но и эта «лафа» могла скоро закончится — пойдут дожди, потом холода и амба. На улице не проживёшь, да и есть надо будет больше.

С другой стороны предложение Гынека вызывало… не то, чтоб протест. Какой ещё протест, когда иной день во рту вообще ни крошки. Посмотрел бы я на морализаторов, поживи они месяцок под открытым небом, питаясь от случая к случаю. Но было ещё кое-что, заставлявшее десять раз подумать, прежде чем соглашаться на различные криминальные «мутки».

Несколько дней назад, как раз в воскресенье — выходной день, горожане, сходив с утра в храм, послушав проповедь о любви к ближнему и милосердии, дружной праздничной толпой в приподнятом настроении потянулись за город. Ну и мы с ними, за компанию.

Шли, по ощущениям, километров пять, не меньше. Но это, потому что шли по дороге, через мост, потом, вкругаля обходя лесной язык. Напрямки, через перекаты и лес раза в три ближе бы получилось, но, без дорог, а по узким и крутым тропкам.

А там уже ждало представление.

Высокий деревянный помост, со всяким… разнообразным.

Рихта́рж — своего рода смотрящий за порядком в городе, по обязанностям больше всего напомнивший мне американских шерифов, разве что у бедра не кольт, а небольшая, ладная дубинка.

Палач. Не «классический» детина в красном колпаке, косая сажень в плечах. А вполне такой невысокий мужик средних лет, разве что с очень неприятным лицом. И без всякого красного колпака — в обычной одежде.

И двое бедолаг в колодках.

Рихтарж с помоста зачитал обвинения — дескать пойманы с поличным когда грабили уважаемого купца Тобиаса. И поскольку попались на горячем не первый раз, то, парни, как говорится — ничего личного. Закон суров, но это закон.

А потом состоялся бенефис палача. Следует заметить, что проделывал он всё не скрывая лица, так что я мог убедиться — для него это просто работа.

Горожанам же понравилось! Некоторые, как я слышал, даже ставки делали, кто из бедолаг первым окочурится… У меня же их крики в голове звенели ещё несколько дней.

Так что, когда Гынек озвучил предложение, я в первую очередь вспомнил «Висельный холм». И то, что здесь, в случае чего, общественным порицанием не отделаешься. И даже «на крытую не отъедешь», на казённые харчи и малооплачиваемую работу. А зацепят прозаичным, не гигиеничным крюком под рёбра. Руку — чтоб значит, чужое не брал, в тисках поломают. А самого кнутом станут охаживать так, что каждый удар позвоночник обнажит…

Не-е-е, мне такая перспектива что-то совсем не нравится!

В итоге, я так Гынеку и сказал:

— Если честно, чёт стрёмно. Ты этого парня хорошо знаешь? А вдруг как подстава? Сами, под шумок, купчину ломанут, а стре́лки на нас… в смысле, вину на нас свалят.

Гынек, кстати, к моим оговоркам привык, относя их на полученный в Скальборге удар по башке. Эка невидаль — заговаривается парень!

— Ну, не знаю… — пожал он плечами. — Говорил с ним пару раз. Мне-то он нормальным парнем показался.

— Не знаю, дружище, — я в задумчивости почесал щетину на. — Давай я хорошенько подумаю, лады́?

— Лады, — по-простецки хмыкнул кореш, — только ты знай, если дело выгорит, мы-то с тобой и крышу над головой получим, и пожрём, по-человечески.

Глава 2 Не "работа мечты", но другой не предлагают

— Эх, ща хлебца, хош бы ломтик… — ни к кому конкретно, а будто «обращаясь к вселенной», мечтательно проговорил шедший впереди Пи́вец.

Шёл он, по-прежнему, еле шаркая ногами, понуро повесив голову.

— Я б его сольцей… И маслица льняного… — Пивчик аж сглотнул.

— А ну-ка, заткнулся! — оборвал я земляка весьма грубо.

Себе я даже думать запретил про еду, не то, что вслух рассуждать.

Хотя не спорю, первые дни — наверно всю первую неделю — только тем и занимался, что вспоминал, чем доводилось лакомиться в прежней жизни. А ночами мне снилась вся та еда, что я выбрасывал, потому что просто заветрелась. Или потому что был уже сыт. Или просто потому, что не понравилась. Сейчас… вернее, в первые дни, я бы наверно почку отдал, чтоб мне вернули назад всё, что я когда-то недоел. Прям, в том самом виде.

Но это — первую неделю. А потом мне приснилась моя бабка-блокадница. Говорила она что-то во сне, иль просто смотрела, но, проснувшись, я подумал: она-то ведь как-то пережила две блокадные зимы. Зимы! А я? Неделю поголодал и спёкся? Ну уж, хер вам! И я выживу… Главное — не бередить чувство голода.

Кстати, к нему привыкаешь. Не быстро, но всё же. Если бы ещё не слабость…

Завернув за угол, мы оказались на городской площади. Как для меня — небольшая. Футбольное поле внутрь не поместится. Но для городка, типа Радеборга, площадь занимала немалый кусок свободного пространства внутри городских стен.

От привычных мне отличалось покрытием. Его не было — лишь немного брусчатки перед фасадом ратуши, видимо, чтоб уважаемые граждане в грязи не вязли. К тому же площадь не отличалась ровной поверхностью — ближе к тому месту, где на неё выходила дорога от нижних ворот, образовалась почти что яма, разъезженная телегами. Короче, площадью был кусок холма, просто вытоптанный ногами и накатанный телегами.

На площадь выходил фасад ратуши, с примыкавшими строениями. С другой стороны, границей служили магазинчики наиболее уважаемых купцов — здесь такие заведения называют «лавками». Слева от ратуши, площадь упиралась в небольшой сквер при храме. И от площади шла главная улица, рассекая остальной город надвое, единственная в Радеборге относительно прямая, относительно широкая — две телеги разъедутся.

В центре площади возвышался дощатый помост, высотой в метр… Как же здесь любят помосты! Вокруг него собралась толпа местной и пришлой «черни» — человек тридцать.

А на помосте виднелся горожанин… вернее так — достопочтенный гражданин города — и что-то затирал собравшимся.

«Достопочтенность» его была видна издалека. Зелёная войлочная шляпа, не просто тряпка-койф. Светло-коричневое котарди — обтягивающий фигуру камзол, но более тонкий и щегольской, чем пурпуэн. Башмаки с загнутыми носами. И шоссы, конечно же! Портки — это для быдлоты, вроде меня с приятелями.

Кроме того, было ещё одно, прям разительное отличие «добропорядочных» от всяческих «маргиналов». К моему немаломуудивлению, особенно в первые дни — горожане были чистыми! Да! Я столько исторических фильмов пересмотрел, где все, чуть ли не до королей включительно, ходили перемазанные каким-то дерьмом. Как заявляли потом в интервью с гордостью художники по костюмам — заантураженные. А тут — даже подмастерья в нерабочее время ходили в чистенькой одежде. Может бедной, может штопанной, но — в чистой!

Прачечные в этом мире были, и даже купальни. Конечно, не в само́м городе. «Банно-прачечный комбинат» раскинулся на берегу Смолки, чуть подальше моста. Понятно, что его услуги стоили денег, которых у нас, беженцев, и прочих нищебродов и в помине не было.

Я вначале пробовал пару раз мыться в реке. И даже одежду стирал. Но! Мыло тоже стоило денег. А ещё сменной одежде взяться неоткуда. Приходилось стиранное сушить прямо на траве, пока я рядом голым обсыхал после «купания» в холодной водичке. Так что, вскоре, я на это занятие плюнул, присоединившись к другим «собратьям» по вполне теперь понятному названию «чернь».

В общем, на помосте стоял вполне себе зажиточный и соответственно, уважаемый, член этого общества, и что-то говорил.

— Что предлагает? — спросил я мужичка, стоящего чуть наособицу от остальной толпы.

Его я узнал — Смил-Лопата, когда-то был десятником на шахте, теперь же, вроде как, исполнял обязанности старосты в нашем коллективе беженцев.

Впрочем, Смил на нищего не очень то и походил. Никогда не ночевал «в яме». А где? Откуда мне знать, он не докладывался. Да и его котта была вполне чистой, и рубаха со штанами носили следы периодической стирки. Одним словом — мутный тип.

— Это Якуб-корчмарь… — Смил ронял слова неохотно, будто делая одолжение. — Хочет нанять ещё одного помощника… Обязанности простые — полы мести, столы чистить, лавки расставлять… Взамен сулит ночлег и кормить от пуза…

— Я! Я хочу! — встрепенулся Пивчик, и бросился в толпу как в омут, проталкиваясь к помосту.

Я проводил его ироничным взглядом.

— А ты, я вижу, тоже решил счастья попытать? — хмуро покосился на меня Смил.

— А куда деваться? — отпарировал я, пожимая плечами.

Действительно, куда?

Пару недель назад, так и не заставив себя «протянуть руку», и после того случая с водой, не рассчитывая на работу от горожан, я стал ходить в лес. Лес тут, считай, под боком — вышел за городские ворота, спустился с косогора, по перекатам перебрался на тот берег и вот он — лес. За вырубку или охоту конечно могли вздёрнуть, но хворост иль, там, валежник, собирай, не наказуемо.

Я и собирал. Только грибы и ягоды. Но вчера эта лавочка «прикрылась». Причём так, что сегодня я мог выглядеть хуже Гынека. А может, и вообще — доедали бы сейчас мою тушку в лесу какие-нибудь ёжики…

В общем, вчера вечерком, ещё даже солнце не зашло, я присел в сторонке, и посчитал, водя прутиком по земле.

Милостыню Джезек приносил не регулярно. Оказалось, что мы не ко двору пришлись не только горожанам, но и местным маргиналам тоже. В Радеборге было даже что-то типа нищенского профсоюза. И их не радовало, что какие-то «пришлые» стали оттягивать на себя часть милостыни. В общем, встать где-нибудь на рыночной площади или неподалёку от таверны — можно было даже не мечтать. Это, не говоря уже о том, чтоб сунуться к храму, да ещё во время службы. Джезек раз попробовал, и нищие отмудохали его так, что пару дней лежал пластом. Благо Гынеку тогда подфартило, и он на боях разжился добротной коттой. Котту у нас купили за целых десять медяков — геллеров. Думаю, стоила она явно дороже, но сложно торговаться, когда ты не можешь рассказать «добропорядочному», откуда у тебя вещь. Однако нам хватило на пару склянок какого-то отвара в лавке аптекаря и разок-другой нормально накормить Джезека. Приятель наш вскоре встал на ноги, но на площади после этого старался не появляться. Так что, в неделю у него выходило не больше двух-трёх геллеров.

«Бойцовский клуб» Гынека, по зрелому размышлению, вообще, выходил почти в ноль. Ну может в маленький-маленький плюс. Сколько раз он туда ходил? Девять. А что с того? Два раза нормально поели в корчме. Ну, ещё та котта. Но её запишем в случайности.

Про лес я уже сказал. Вот и получалось, что общий доход нашей троицы выходил от силы три-четыре медяка в неделю. А только на еду, если не жировать, то, как минимум, геллер в день на троих вынь да положь. Тут ещё и осень не за горами, в «яме» не проживёшь. А чтоб под крышу пустили, да не до́ма, а хотя бы в амбаре или сарае пожить позволили — тоже платить надо. Не выяснял пока сколько, но что денег попросят, никаких сомнений. Ну и одежда. Климат тут конечно мягче, чем в моём прошлом, в Средней полосе России, но снег зимой выпадает, и много. Это я узнавал. А значит нужно что-то тёплое. Тоже деньги…

Короче, от работы можно нос воротить, но если жить хочешь — вариантов никаких.

— Деваться некуда, вариантов нет, — невесело повторил я Смилу.

Тот только хмыкнул и, как мне показалось, переглянулся с Гынеком.

Вернулся недовольный Пивчик — из четверых вызвавшихся корчмарь отобрал одного и, «закрыв вакансию», удалился с новым «помогаем» в сторону лавки зеленщика.

— Так, и чё вернулся? — подмигнул я парню. — Иди, встань поближе… Не то вдруг мясник придёт, работу предлагать. А ты не успеешь.

Пивчик ничего не ответил и опять стал рядом с нами троими.

Честно говоря, мне он не нравился. Не знаю, почему. Так то он тихий и незаметный. С ним вообще мало кто общался из беженцев, разве что сердобольный Джезек. Но пока я не могу сформулировать, что в человеке раздражает, не буду и хамить открыто…

В этот момент меня обдало сильнейшим запахом костра и немытого тела — к толпе подошли два мужика. В носящих следы копоти плащах с разрезами для рук, в застиранных, и тоже тёмно-серых, от въевшейся сажи, рубахах и штанах из грубой холстины, в войлочных колпаках.

Пивчик скривился и отошёл чуть в сторону. Гынек, тот вообще нос зажал.

— О, углежоги пожаловали, — брезгливо бросил Смил, — видать опять будут народ к себе на работу подбивать.

— А что? — по-простецки пожал плечами Джезек, — Я б, наверное, пошёл…

— В своём уме, парень? — окинул его недовольным взглядом Смил. — Чтоб вот так вонять? Чтоб при входе в город от тебя шарахались? Чтоб ни в одну приличную таверну не пустили?

— Зато они при деле… И при деньгах, — вздохнул Джезек. — В общем, друже, если предложат к себе, я наверно возьмусь…

— Джезек, не глупи, — покачал головой Гынек, — углежог, то ж клеймо на всю жизнь. И дорогу-то в город забудешь.

— Да, — согласился я, — знатно воняют. Нужно совсем отчаяться, чтоб на такую работу согласиться.

Углежоги сначала хотели сунуться к помосту, но тут по народу прокатилась волна ропота — от ратуши, скорой походкой подошёл рихтарж, словно ледокол с лёгкостью рассёк толпу и в два шага взбежал на помост. Видя такое, углежоги решили подождать в сторонке.

Следом за рихтаржем, не поспевая, шёл ещё один горожанин — среднего возраста, очень кряжестый, с широченными плечами и мощными, как у борца руками. Одет он был в тёмно-зелёное шерстяное котарди с длинными, и довольно свободными рукавами. На ногах — тёмно-бордовые шоссы, заправленные в высокие кожаные сапоги. На голове — широкополая шляпа.

Он тоже поднялся на помост, и я обратил внимание ещё на пару деталей костюма: подпоясан он был кожаным поясом с массивной бронзовой пряжкой, выполненной в виде ведра. Ещё, в форме ведра была большая бронзовая эмблема, приколотая с правой стороны груди. Лицо же нового персонажа оказалось обветренное, морщинистое, словно продублённое на солнце.

Рихтарж поднял руку, призывая внимание, и толпа тут же замолчала.

— Городской совет решил, и бургомистр подтвердил, что городу нужно больше воды… — говорил он как всегда грубым и резким голосом, выдерживая полусекундные паузы между предложениями. — Наш город растёт, — на жёстком лице отобразилось подобие горделивой улыбки, — число его добропорядочных жителей увеличивается…

Да, понятно, что всякой сволочи, типа нас, беженцев, это не касалось. Говорилось про «добропорядочных».

— … Поэтому… городской совет приговорил взять ещё троих водоносов… О работе расскажет достопочтенный мастер Гануш, староста гильдии.

Рихтарж отошёл на шаг, а вперёд вышел тот самый горожанин.

— Кто меня не знает, я — мастер Гануш, старший над водоносами, — повторил он то, что мы и так только что услышали. — Мне нужно три человека. Лучше, если они будут знакомы с работой.

— А чё за работа? — выкрикнули из толпы.

— Справедливый вопрос, — кивнул староста. — Мы начинаем работу до утреннего колокола, и наша обязанность — наполнять бочки горожан. Как вы знаете, колодец воды даёт мало, поэтому мы носим воду от реки. Кроме того, в обязанности гильдии входит следить за чистотой самого колодца, а так же того участка реки, где мы берём воду…

Хм, принципе, работа знакомая…

— И чё платят? — проскрипел тот же голос.

— За доставку воды город платит по два геллера в день, оплата раз в седьмицу. Работа по очистке колодца и бе́рега оплачивается отдельно…

Два медяка? М-м-м… Пожрать в день можно и на полгеллера, если не шиковать. И полтора ещё останется. Комнату, конечно, за эти деньги не снимешь, но, думаю, что за ночлег в амбаре возьмут немного. В итоге за месяц вполне можно на зимнюю одёжку скопить. А мне лишь бы освоится да осень с зимой перекантоваться, там что-нибудь придумаю…

Думал я уже на ходу, пробираясь сквозь толпу, не забывая при этом махать рукой над головой и громко оглашать:

— Я готов! Я знаком с работой!

Пока дотолкался, у помоста уже стояли двое. Раньше их не видел, значит не из беженцев. Одеты, почти как я, то есть из голытьбы.

— А ты не слишком мал, парень? — хмыкнул с верхотуры помоста рихтарж.

— Мал, да удал, — весело отпарировал я. — Работу знаю, воду я уже носил … Госпоже Марте, — наконец-то припомнил я имя.

— Помню тебя, — степенно кивнул мастер Гануш, — видел за работой.

В душе радостно звякнул колокольчик. Эх, получу первые деньги — обязательно завалюсь в корчму… В первый раз можно будет и мяска заказать, так сказать — отпраздновать… А вообще, чего ждать? Город маленький, все всех знают. Сегодня же смогу нормально поесть в счёт будущей оплаты… И башмаки надо новые. А то эти почти развалились… Но, когда получу первые деньги — обязательно закачу пир! И пацанов позову, кореша всё же! С детства, вроде как.

— Господин, возьмите лучше меня…

На несмелый и негромкий голос за спиной я сразу и не обратил внимания, пребывая в сладостных мечтаниях о еде. Только через секунду-другую сообразил, что и рихтарж, и староста гильдии смотрят куда-то за меня.

— Посмотрите на меня, я крепче и сильнее… И старше… У моего отца до сорока свиней разом было, знаете, сколько им воды надо было за день наносить?

Я порывисто обернулся. Пивчик, твою медь! Ты… Ты чё творишь?!

— Ты чё, гад делаешь? — прошипел я ему сквозь зубы. — Это моя работа.

Но Пивчик на меня даже не покосился, словно и не стояло рядом никого. И во все глаза смотрел на рихтаржа с мастером Ганушем.

— Ну… — послышался голос старосты гильдии, — не знаю… Этот парень первый подошёл. Да и работу он знает…

Я вновь развернулся к помосту, одарив мастера благодарным взглядом.

«Да! Да! Бери меня! Бери, блин, не пожалеешь!» — полыхало в моём взгляде.

— Господин… — донёсся сзади робкий голос Пивчика, — я знаю этого человека, он мой земляк. Поверьте, он не любит работу, вы с ним намаетесь. Вот увидите, он день поработает, и сбежит… А ещё, наверняка, жалование вперёд попросит, я его знаю…

Кулаки сжались, словно сами собой, словно жили от меня отдельно. Я резко скрутился, и…

Меня остановила еле заметная злорадная ухмылка гадёныша. А потом догнало осознание, как недобро заострилось лицо рихтаржа, когда я, только вскинув руки, начинал разворачиваться…

— В нашем городе драчунов ждёт штраф, и немалый! — хлестнул в спину жёсткий голос. — А кому нечем платить, отведает плети!

Фу-у-у-ух… Я медленно выпустил воздух…

Ну да, на глазах, фактически «шерифа», барогозить, ох как неправильно. Ни чё, козёл, поквитаемся. Не знаю, как, но — земля круглая, жизнь долгая…, а городок у нас маленький… Так что — жди.

Прочитал Пивчик в моих глазах всё это? Вряд ли. Он преданно, как шавка, «ел глазами начальство», а меня не замечал.

Непроизвольно я отметил, что вокруг Пивчика постепенно образовывалось пустое пространство, но потом увидел — вон двое «чумазых», маячат за спиной гадёныша, видимо решились-таки подойти поближе… Лучше б ты к ним пошёл, тварь! Чтоб нутро твоё гнилое с внешним видом сочеталось и с запахом…

Я медленно вновь развернулся к помосту, поглядывая наверх исподлобья. Ну не получается держать на лице довольную улыбку идиота, когда тебя только что прилюдно «шваркнули» с надеждой хоть на сколько-то сытое будущее.

— Бери того, — негромко обронил мастеру-водоносу рихтарж, — вишь этот как зыркает? Видать правду про него люди сказали.

Да, бл… какие нафиг «люди»? Это Пивчик, что ль «люди»?!

…

— Позволь и мне сказать, Грозната.

Мимо меня прошёл ещё персонаж. В запале, я сначала не обратил на него внимания: впеервые рпи мне кто-то назвал рихтаржа по имени.

— Чего тебе, Прокоп? — рихтарж смерил вновь пришедшего странным взглядом. Смесь брезгливости и неприязни. Но говорил при этом уважительно.

— Напарник у меня…

— Помер?

— Да не… Но работать больше не может. А ты ж знаешь, нам не работать нельзя…

— И, чего хочешь?

— Помощник мне нужен. Разреши к народу обращусь.

— Пусть Хавло приходит.

— Он не может, — пожал плечами названный Прокопом, — у его милости в замке засор, так он сегодня даже Томаша к себе на подмогу вызвал…

По лицу рихтаржа было видно — уж очень он не хочет данного персонажа пускать на помост.

Потянулась пауза, явно неприятная для всех. С одной стороны рихтарж был не рад видеть мужика, с другой — мужик, по-видимому, тоже тяготился ситуацией.

Я присмотрелся к потенциальному работодателю. На вид лет за сорок. Невысокий, крепкий. Одет не богато, но добротно — коричневая котта из плотного сукна. На ногах штаны, обут в крепкие башмаки с двойной подошвой. Седые волосы закрывает войлочная шляпа.

Он стоял ко мне боком, лицом к рихтаржу, метрах в трёх.

Ну чё, Хлупо? Спросил я сам себя. Вселенная подаёт знак?

— Что за работа?

Почему-то губы разом пересохли.

Прокоп обернулся, смерил меня взглядом. И мне показалось — остался доволен. Собрался что-то сказать, но его перебили

— Как ты и хотел, — послышался с помоста слегка насмешливый голос рихтаржа, — вёдра таскать.

— С чем? — прищурился я.

— Приходи. Узнаешь, — хмыкнул Прокоп. — Зато платят вдвое, против водоносов.

Что?!

Не уверен, что я сдержался и не спросил вслух.

— Подтверждаю, — хоть и с не охотой повторил рихтарж, — так и есть.

— Господин, а возьмите меня!

Блин… Я прикрыл глаза. Пивчик, мразота! Я ж сейчас наплюю на последствия и в кадык тебе кулаком засажу. Силёнок у меня с голодухи не много, но у тебя их не больше. Посмотрю, как ты подыхаешь у моих ног, а потом хоть на Висельный холм…

— Не, паря, — качнул головой потенциальный наниматель, — ты слишком крупный для этой работы… Да и потом, тебя ж уже взяли?

Ага! Я, не без удовлетворения, заметил, как нахмурился старшина водоносов.

— Бери этого, — ухмыльнулся рихтер. — Город без ночных возчиков оставлять нельзя, а ему, похоже, и не привыкать.

К чему, блин?!

— Работаем мы с вечера, — степенно проговорил Прокоп, словно уже не рекламируя работу, а инструктируя, — так что до вечернего колокола — свободен. Лучше всего, иди, выспись. А, как в колокол ударят, приходи к нижним воротам, там и встретимся.

Глава 3 Грязная работа

До вечера проболтался без дела. Есть хотелось — жуть. Второй день в желудке пусто, разве что вода и та из речки.

Сначала была мысль сходить в корчму и, аргументируя тем, что меня взяли на работу, в счёт, так сказать, будущей зарплаты попросить хоть миску капустной похлёбки. Но потом прикинул возможный разговор с корчмарём, и решил — ну его, до утра точно дотерплю. У нас, как-то раз, четыре дня крошки во рту не было, а сейчас только второй пошёл. Не помру.

Сунулся было в лес, но вскоре наткнулся на цепь из женщин и девок, что частым гребнем «прочёсывали» чащу. Ладно, не буду испытывать судьбу.

Не найдя другого занятия и чтоб не так думать о еде, решил воспользоваться советом и пойти поспать.

Вырубился быстро, а, когда проснулся, увидел сидящего неподалёку Гынека.

— Ну чё, Хлупо? Ночью-то идём? — увидев, что я открыл глаза подсел ко мне приятель.

В своём углу «ямы» мы были почти одни. Лишь спал рядом старик-плотник, утром просивший хлеба… Кстати, денег получу, действительно, надо будет ему что-нибудь купить, так ведь и ноги протянуть может. Не животное ж какое, человек. Земляк, вроде как. Опять же — отца моего знал… Я, понимаешь, отца своего местного не знал, а он вот знал…

Пивчика не было. Днём я видел, как он, обливаясь потом, тащил в двух вёдрах воду. Половину уже расплескав. И, судя по его лицу, как-то не сильно он радовался тому, что отжал у меня работу. Я позлорадствовал, стоя на краю улицы, но руки распускать не стал — свидетелей слишком много, да и парень всё ж при деле. Так, своротишь ему скулу, а потом скажут — помешал исполнению городских работ! Ну, нафиг, подожду подходящего момента! Месть, блюдо которое лучше есть холодным — так, кажется, говорят?

Джезек тоже отсутствовал — ушёл таки с углежогами. Как Гынек его не отговаривал.

Так что в этом углу рва мы, почитай, были вдвоём, и можно было разговаривать, не сильно таясь.

— Слушай, я ж вечером, вроде как, на работу иду… — развёл руками, — сам же слышал.

— Ты-то чё, взаправду? — изумился приятель.

— А что? — пожал я плечами, — Джезек же ушёл с углежогами…

Гынек скривился, словно ему было больно это слышать.

— Джезек, теперь-то ты… Хлуп, я-то думал ты шутки шутишь, — продолжил приятель. — Это ж ночные вывозчики! Разок за черпак-то их возьмёшься, и всё — назад дороги не будет.

— Хм. Неужели всё так плохо?

— А ты-то как думал? Говнари-то изгои! Есть, конечно, ещё углежоги… ну там, кожевенники-то, красильщики — они-то тож вонючки, но люди-то их уважают. А говнари…

Он в сердцах махнул рукой.

— Зато платят, — хмыкнул я и добавил примирительно: — Ладно, приятель, давай, я схожу разок, посмотрю что там и как. Один раз, не…

И я зашёлся в нервном смехе.

— Ой, Хлупо, Хлупо… — Гынек только головой покачал в сердцах.

— У тебя тоже работёнка предстоит не из простых, — заметил я, лишь бы сменить тему.

— Где наша-то не пропадала, — подмигнул приятель. — Попомни мои-то слова, завтра в корчме хорошенько пожрём! А там-то глядишь, и ты за ум возьмёшься.

На город уже накатывали сумерки, когда я вылез изо рва и немного спустился к воротам. Сказано ж было — «у нижних ворот».

«Бам-м-м-м» прокатился над городом удар колокола. Это не на колокольне, этот колокол висел на стене ратуши и отмечал начало дня и начало ночи. После удара колокола хождение по улицам не приветствовалось — городская стража могла и оштрафовать.

Кстати, стоявшие в воротах стражники принялась закрывать створки.

Так, ну и где?

Но, рядом с воротами была небольшая и тесная калиточка. Вот в эту калитку и принялись входить люди.

Одеты они были ну чисто нищие — в каких-то обносках. И я бы решил, что это и есть какие-то побирушки, если бы не они не тащили с собой длинные лестницы, деревянные вёдра, лопаты и черпаки.

— А, пришёл, — заметил один из них удовлетворённо.

Я пригляделся — Прокоп! Только сейчас он был одет даже хуже чем я! Какие-то рваные штаны, чуть ниже колен. Рубаха, такая — вся в прорехах. Волосы закрывал драный койф. И на ногах какие-то странные сандалии.

— Ты, паря, это, — хмыкнул он, оглядев меня с головы до пят, — хорошую одёжку оставил бы… И, по, можешь босиком, ноги их и отмыть потом можно.

Это он сейчас приколол меня? На счёт «хорошей одёжки»? Но, вообще, да. Не подумал!

— Эт кто? — хмуро спросил один из вошедших.

Он немного отличался от остальных: на ногах полусапожки, правда драные. На голове вместо тряпки-койфа — войлочная шапочка. Тоже, не атлет, и ростом с Прокопа, а лет ему наверно было все пятьдесят.

— Помощник мой, новый, — ответил Прокоп, и представил его мне: — а это мастер Хавло, староста нашей братии.

— Здравствуйте, — не нашёл сказать ничего лучше я.

— Сбежит, — не ответив на приветствие, скептически бросил Хавло. — Нутром чую, не будет работать.

— С чего ты взял?

— А вот, попомни мои слова, Прокоп.

И он отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Я, по-быстрому, снял котту, разулся и покидал всё в ров, целясь в свою лежанку. Ничего, Гынек, пока не ушёл, сунет под солому, чтоб даже такое барахло никто не свистнул.

— Я готов.

Прокоп сунул мне фонарь, деревянную лопату и черпак. Мда-а… Спецодежда, и особенно — перчатки, тут бы не помешали. В каком состоянии были лопаты и ручка черпака, я умолчу.

Странно, я почему-то представлял себе говночистов на телеге, запряжённой небольшой лошадкой, с большущей бочкой. Как… хм, содержимое выгребных ям попадает в бочку, почему-то не задумывался. Ну, там… насосы наверно какие-то, шланги толстенные…

— Нам сюда, — указал рукой Прокоп в узенький проулок, что, как ручеёк, вытекал из основной улицы как раз там, где она поворачивала, обтекая постройки у ратуши.

Извилистый и тесный проулок образовывали с одной стороны задние дворы «уважаемых горожан» — первой линии главной улицы. С другой стороны — сараи, амбары и прочая «нежилая застройка». Впрочем «нежилая» относительно. В эти сараи, за небольшую плату горожане пускали городскую бедноту — нищих, у которых своего дома, или хотя бы комнаты не было. Именно там я рассчитывал провести зиму, пока не «поднимусь на ноги» — по крайней мере, крыша над головой и стены. Если намутить внутри что-нибудь типа палатки… Но это — дело будущего, а пока…

— Свети, давай, а то ноги переломаешь с непривычки, — буркнул Прокоп, довольно грубо подталкивая меня в спину. Я дёрнулся, но стерпел. Ладно, «рабочие отношения» я потом выстрою, пока надо разобраться с функционалом.

— Шагай, давай, наш участок дальше, — добавил «наставник».

— Участок?

— А как ты думал, паря? Весь город на участки поделён. Их восемь… Вернее в городе семь, и один — это панский замок, но, то нашего старосты заботы. На каждный участок — пара ночных вывозчиков. Наш — второй от поворота… Сегодня, — добавил он чуть погодя, — начнём со двора господина Пе́тера, уважаемого башмачника.

Мы, петляя, то и дело задевая углы лестницей да лопатами, прошли дальше. Наконец, Прокоп открыл в низком заборе такую же невысокую калитку, и мы вошли на задний двор.

Уже изрядно стемнело, и в слабом свете фонаря я разглядел лишь громаду двухэтажного дома, что нависал над нами спереди, сбоку были какие-то постройки поменьше — хозяйственные.

— Чё рот раззявил? — снова буркнул Прокоп, похоже, он входил в образ «старшего над новичком». — Нам вон сюда.

И показал рукой на сортир.

Сортир как сортир — три стенки, крыша, небольшая — не во всю высоту проёма дверца на кожаной петле. Деревянный пол и в середине — та самая «дырка».

Ну… Пахнет пока терпимо. И как тут?

Прокоп подошёл, и… вытащил весь пол разом. Отставил в сторонку.

— Вот, паря, это и есть наша работа.

Неверный свет фонаря выхватил уходящие вниз стенки ямы-колодца, глубиной наверно метра два. Стенки были обшиты досками. Интересно, как часто их меняют? Они ж сгниют!

— А зачем так глубоко?

— Сейчас лето, тепло, — хмыкнул Прокоп, — а зимой знаешь, какие горы тут намерзают? Если не углублять, пока очередь дойдёт, может до самой дырки дорасти, и как тогда?

— Понятно, — обречённо протянул я. — Так. И чего делать?

— Давай-ка лестницу.

Я взялся за лестницу, которую до того тащил Прокоп, но, как вошли, бросил на землю. Блин, она не лучше, чем ручки лопат и черпака. Ладно, мысленно заставил себя не думать о том, за что берусь руками. Буду лучше думать, как завтра наконец-то пожру нормально. И одежду сменную куплю, а то эту за сегодня так уделаю, не отстираешь!

— Эй-эй, ты что творишь? — возмутился громким шёпотом Прокоп. — Ты каким концом подаёшь? Ты, паря что, совсем не думаешь?

Я посмотрел на один конец лестницы, на другой. На ней не было сужений, ступеньки — простые палки примотанные к вырезам, сделанным в жердине… По мне — так никаких признаков.

— Не видишь? — возмутился «наставник». — Вот этот конец — говняной, его и суй вниз. А ты чистым суёшь.

Чистым?! Этот, блин, конец лестницы «чистый»?! Ну… хм, ладно.

Наконец, лестницу утвердили, погрузив нижние ступеньки в это самое.

— И чё ждёшь? — оглянулся на меня Прокоп. — Лезь.

— Куда?

Голос предательски дрогнул

— Куда-куда? Туда. Видишь, — тоном, каким объясняют неразумному очевидные вещи, проговорил Прокоп, — тут глубоко, сверху недостать. Вот тут ты и нужен. Забирайся, я тебе черпак лопату подам и спущу ведро.

Что?! Я?! Туда?!

— А когда черпак хватать перестанет, лопату возьмёшь…

Я подошёл к краю, заглянул. На секунду прикрыл глаза.

«Не думай о дерьме, не думай о дерьме… — мысленно, словно мантру, начал повторять я. — Думай о том, как завтра утром пойдёшь в корчму».

— Огонь давай сюда, — забрал у меня фонарь Прокоп и подвесил на какой-то то ли крючок, то ли сучок торчащий из стены. Светлее в яме если и стало, то не сильно.

— Полезай, давай! — прикрикнул на меня шёпотом Прокоп, и… кинул внутрь лопату.

Лопата с чавкающим звуком вонзилась в… кхм, содержимое. Всколыхнула его и…

Такого смрада я не ощущал, наверно, никогда. Он был тяжёлый и бил даже не в нос. Он с размаху, как боксёр-тяжеловес, шибанул прямо в голову.

Меня скрутило приступом рвоты, но поскольку желудок был пуст уже два дня как, меня просто сложило пополам.

— О-о-о! — мне показалось, что в голосе Прокопа сквозила насмешка. — Ничё, паря, ничё. По первости всех так крутит… Ни чё, пообвыкнешься…

Не знаю, сколько меня крутило, но наконец позывы прошли…

Я встал, слегка пошатываясь подошёл к сортиру. Ну? Вторая попытка?

Но стоило мне, просто вспомнить запах и вид, как меня скрутило новыми приступами.

— Не, Прокоп… Я, наверно… пойду, — шатаясь и с трудом говоря, я взглянул на говночиста.

— Лан, — присмотревший ко мне, махнул рукой Прокоп. — Сёдня я сам… Но ты смотри, паря, завтра тебе лезть…

Блин, туда?!

— Не-е-е, Прокоп… — замотал я головой как паралитик. — Я думаю… — вздохнул. — Не моё это.

— А чьё, паря? Кто-то же должен вывозить из города дерьмо? Ну, подумай своей башкой, где ты ещё такие деньжищи заработаешь?

Но я его уже не слушал. Пошатываясь, мучимый постоянными приступами тошноты я вышел в проулок и побрёл к «яме». Эх, видимо нет у меня вариантов, как не стрёмно, но надо принимать предложение Гынека.

Добравшись до «дома», я рухнул как подкошенный на солому, и тут же забылся тяжким, голодным сном.

Глава 4 Когда других вариантов нет

Проснулся, когда солнце поднялось уже высоко. Сел на лежанке, задумался.

Эх, наверно не судьба мне зарабатывать честным трудом. Ну, раз так…

— Хлупо-о… — донёсся слабый голос.

Сердце ёкнуло — что-то не понравился мне этот голос. Я вскочил, в два шага подбежал к лежанке приятеля.

Гынек лежал в позе эмбриона, прижав руки к животу, и тихонько постанывал.

Я присел рядом.

— Гынь, ты чего? Ты как там?

Гынек повернул ко мне лицо… Ого! А ведь этих синяков у него вчера не было!

— Ой, Хлупо, что-то худо мне, — проговорил он задыхаясь.

— Что случилось?

— Нарвались… — проговорил приятель с трудом. — Хозяин-то дома был. И слуги… Дрынами… Насилу ушли… Лысого-то, кажись, стража повязала…

Ох, ты ж, блин!

— Где болит? — вскинулся я.

— Брюхо, — еле выдавил Гынек. — Один-то… как пнул сапожищем…

Блин, беда…

— Ничё, друже, ничё, — проговорил Гынек, и попытался улыбнуться. Вышло слабо. — Я-то живучий. Отлежусь… Ты-то как?

— А… — я в сердцах махнул рукой. — Не вышло из меня говночиста.

— Вот и хорошо, — слабо усмехнулся приятель, — мы-то с тобой теперь таких дел наворотим…

Ладно, приятель вроде как пока не умирал…

Я встал, сделал пару шагов к лестнице, не глядя под ноги и зацепился за чью-то руку.

Старик! Блин, прости…

Что-то меня насторожило, я вгляделся. А потом ещё раз потрогал руку.

Она была твёрдая и холодная…

Вот как… Я забыл, куда шёл.

— Что там? — видимо Гынек заметил, как я остановился.

— Старик умер, — вздохнул я.

Блин… А я ведь хотел ему еды купить… Теперь, получается, и не куплю…

Я же вчера с ним перемолвился парой слов… Вот так — был человек, и нет человека…

И что делать? Не бросать так? Всё-таки не скотина безродная. Я, в своё время, всех своих хомячков хоронил. Одному даже огненное погребение в купленой модельке драккара устроил… Попало мне тогда, конечно, за сожжённую и утопленную модель, но хомяк отправился на небеса как воин!

А передо мной лежал не хомяк. Человек! Пусть и мёртвый.

Я вылез изо рва и нашёл на улице стражника.

— Здравствуйте!

— Храни тебя Господь, добрый человек.

— У нас там… человек умер. Не знаю, как правильно… как в Радеборге принято поступать в таких случаях?

Стражник заявил, что покойника надо освидетельствовать — как умер, не была ли смерть криминальной. Пришлось самому искать рихтаржа, ибо стражнику, похоже, было лень, объяснять, провожать к нам в «яму». Впрочем, ничего криминального местный «шериф» не обнаружил, и заявил что тело надо придать земле.

— И… куда мне обратиться?

— Это тебе к отцу Холбе, — бросил рихтарж, уже уходя. — В божьем храме его найдёшь.

Понятно, вздохнул я.

— Эй, парень, — усмехнулся стражник, дождавшись, пока начальство свалит, — у тебя деньги-то есть?

Я взгляну ему в лицо:

— А, похоже?

— Ты тут не зубоскаль, — посерьёзнел тот, — только, без денег на освящённой земле не похоронят.

Ясно. Ну, в принципе, а чего ожидать?

— И куда мне его?

— А, куда хошь, — хмыкнул стражник. — Только знай, — он грозно нахмурил брови, — к ночи его здесь быть не должно! Нам ещё болезней и заразы, из-за неубранных покойников, не хватало!

Подошёл один из земляков, привлечённый непонятной движухой.

— Да в лес его оттащи, — посоветовал он мне сердобольно. — Там его звери дикие враз «похоронят».

— Вообще-то, это человек, — обронил я, заводясь.

Помню я твою рожу, «землячок», вот только имени твоего не припоминаю. Как Джезек похлёбку варил, выпросив где-то котёл — первый пристраивался. А как тот же Джезек пластом лежал, после того как его нищие отходили, так даже не спросил что случилось.

— Был человек, и нет человека, — философски хмыкнул земляк. — И мы в своё время так же в лучший мир отойдём.

Я сдержался, тем более, стражник далеко не отошёл. Разве что, заорганизовал «землячка» и ещё парочку таких же бедолаг помочь мне тело из «ямы» вытащить. Вот только дальше помогать они отказались, сославшись на слабость и страх покойников. Твари. Человек, вообще-то, жил с вами в одном городе, по одним улицам ходил. Может помогал… А вы теперь, словно и знать его не знаете.

Делать нечего, не Гынека же звать в помощники, ему сейчас точно не до того. Взвалил высохшее тело на плечи и побрёл по дороге за ворота.

В воротах один из стражников сжалился:

— Если перейдёшь Смолку и пойдёшь вниз по течению, увидишь тропку. По ней ночные вывозщики своё добро вывозят. Туда его оттащи, там он точно никому вреда не причинит.

Куда меня отправили, я сообразил, только переправившись через Смолку. Так это он про то место, куда золотари содержимое выгребных ям сносят… Да твою ж… медь… Я только выдохнул и прикрыл глаза.

Вот, человек. Жил, работал, любил жену, растил детей. Потом пришли враги и всю семью убили. Ну, ладно, то враги. Они, в конце концов, и приходят, чтоб убивать… Но ведь «старик» этого избежал. Спасся. А для чего? Чтоб сдохнуть от… Нет, не от голода. От людского равнодушия. Бл… «добрые христиане», вашу медь!

И теперь что? Его тело должны или падальщики сожрать, или на свалке говна должно в говно превратиться?

Ну уж, нет!

Чуть зайдя в лес, не глубоко, только чтоб со стен не видно было, я принялся копать яму выломанной тут же палкой.

Глубоко выкопать не получилось, но и так неплохо получилось — надеюсь зверь не достанет.

Уложил старика, насколько смог ровно, сложил на груди руки. Потом просто засыпал землёй и воткнул крест из двух палок, связанных корой. Постоял немного.

— Прости, старик, что даже имени твоего не узнал. Надеюсь, твои мучения закончились… Жаль молитв никаких не знаю… Спи спокойно.

А чего ещё сказать? К религии отношение у меня было… да наверно как у любого сверстника. Никакое. Пару раз в храм ходил, но так, скорее из любопытства. Да и в загробную жизнь не очень верил. И лично мне, Борису, как-то наплевать, что с моей тушкой будет после смерти — я об этом, скорее всего, уже не узнаю. А что я не узнаю, мне не повредит, некстати вспомнилась фраза из известного фильма.

Но, почему-то, я решил, что старику было не всё равно, что будет с его телом. Поэтому и потратил почти весь день.

Вернулся обратно уже далеко за полдень. Уставший вусмерть, разве что не грязный — на обратном пути сполоснулся в реке. Но отдохнуть не получилось.

— Ой, худо мне друже… — сипел Гынек, — в нутрянке-то всё так и жжёт… Принеси водички друже… Холодненькой, если можно.

Да, твою медь! Ну что за день-то сегодня такой! Я так всех кого в этом мире знал, растеряю!

Решительно, и откуда силы взялись, полез обратно, на улицу. Снова нашёл стражника, снова это был тот же самый.

— Ещё раз здравствуйте, уважаемый.

— Храни тебя господь.

— Мне опять совет нужен… Друг у меня… сильно ушибся.

Я только сейчас сообразил, что Гынека-то отбуцкали, так сказать, «на деле»! И, если сопоставят… блин, не миновать моему приятелю Висельного холма.

— Лошадь его в живот ударила. Копытом, — нашёлся я. — Подскажите, к кому мне можно обратиться?

Ну не «ноль-три» же вызывать!

— Вот навязались вы на нашу голову, — проворчал стражник, — жили же тихо-мирно… Точно лошадь? — посмотрел он на меня подозрительно. — Один сегодня помер, теперь этот… Точно не буза какая?

— Да что вы! Как можно! Мы люди мирные… Вот вам крест святой!

И я размашисто, как видел не раз у местных, перекрестился.

— Ну, смотри мне… — погрозил пальцем стражник. — А по поводу болящего… Так это тебе к пану аптекарю… Можно, конечно, к травнице сходить, но это в деревню идти надо, в Радеборг их попы не пускают… Или лучше бы к пану магу… Но тебе парень, к нему и на крыльцо не попасть.

— Спасибо, пан стражник! — я искренне поблагодарил его и поспешил к аптекарю.

Где эта лавка я знал — за месяц бо́льшую часть города облазил. А уж лавки, выходящие на площадь — по не одному разу. Правда, меня почти никогда в них не пускали. Сразу видно — голыдьба безденежная.

Пока шёл, в памяти всплыло: «Или к пану магу…» Блин, тут что? Маги есть? Да не, послышалось, наверно.

Лавка аптекаря — как-то не поворачивался язык назвать это заведение «аптекой» — помещалась меж ратушей и храмом. Я сунулся внутрь.

Аптекарь — невысокий, плотный горожанин, в тёмно-коричневом котарди, в модной, бархатной шапочке посмотрел на меня из-за неширокого стола-прилавка подозрительно.

— Добрый господин, — пришлось вспомнить все местные уважительные обращения, — я отплачу, видит бог! Меня на работу взяли!.. Не дайте помереть Гынеку.

Аптекарь несколько секунд молча меня разглядывал.

— Что за симптомы у твоего друга? То есть, — поправился он, — на что он жалуется, как выглядит…

— Я понял вас, — остановил я аптекаря. — Сильный ушиб живота, жалобы на боль, на жар, лежит, согнувшись, держится за живот.

Аптекарь удивлённо дёрнул бровью, но вида не подал. Подумал несколько секунд. Встал с низкой табуретки, взял холщовую сумку и, постояв ещё пяток секунд в задумчивости, сунул в неё несколько склянок.

— Эй, Янек, — крикнул он вглубь лавки.

Появился паренёк, наверно — мой ровесник. Но, весь из себя, важный, одетый как подобает горожанину. Кроме того, у него был фартук и нарукавники. Категорически игнорируя меня, он серьёзно и преданно уставился на хозяина лавки.

— Я к больному, последи тут, — коротко сказал аптекарь и первым вышел на улицу.

— Лошадь, говоришь? — покосился он на меня, когда мы наконец-то раздели Гынека, и аптекарь смог осмотреть сильную гематому на животе.

И, как мне кажется, не сильно поверил. Но больше ничего не спросил.

Дал выпить из одной склянки. Оставил ещё три, сказав, чтоб пил через день.

— Всё в руках Господа, — бросил аптекарь взгляд на небо и перекрестился. — Твоему другу сейчас нужен покой. Ничего не есть минимум три дня, пить можно бульон… — он вновь покосился на нас, поправился, — только отвар. Ещё бы льда ему к животу приложить, но где возьмёшь?

— Спасибо вам, пан доктор, — ни мало не лукавя, поблагодарил я его, когда уже поднялись наверх.

— Я не доктор, я аптекарь, — он поучительно поправил меня, — и не спасибо, а должен ты мне один серебряный грош. Времени чтоб отдать, у тебя месяц.

И, не попрощавшись, развернулся, пошёл восвояси.

Вот так… Теперь я ещё и должен получаюсь…

В невесёлых мыслях я застыл на краю рва. Перспективы рисовались весьма не радужные. На всё нужны деньги! Сейчас, я, наверно, был бы готов взяться за нож, чтоб встретить на улице припоздавшего горожанина, вот только мне перед этим отъесться не помешает. А то, даже бабка с клюкой меня сейчас забьёт!

— А ну в сторону… чернь!

Вечерело — вот-вот должен ударить вечерний колокол. В сгущающихся сумерках на меня двигались несколько человек. Впереди — явно дружинник, их от городских стражников можно было отличить по гербу, вышитому на одежде, да по более борзым замашкам.

А за ним с достоинством вышагивал высокий, статный мужчина лет сорока пяти, в подогнанном по атлетичной фигуре бархатном бордовом котарди, расшитым золотым узором. На боках красовалась жёлтая шнуровка. С левого плеча свисала короткая мантия с меховым воротником. На ногах — мягкие башмаки с длинными носами.

— Ну-ка, склонился! — дружинник саданул меня в живот кулаком, отчего я чуть не улетел в ров. — Не видишь, хамово отродье, сам пан Радомир с семейством с вечерней службы возвращаются!

Ну, конечно! Целый владетель нашего разграбленного Скальборга. Между прочим — тоже «беженец»! Вот только, по его виду — он ни разу не голодает. Как не голодает и шедший с ним парнишка, моих наверно лет, во франтоватой одежде, неуловимо похожий на самого Радомира. Как и девушка, на год помладше, в богатом платье, со сложным головным убором, шествовавшая на шаг позади.

Я, на всякий случай, отодвинулся ещё на шаг, но склоняться и не подумал. Вот ещё! Впрочем, пан Радомир прошёл мимо так, словно я был частью окружающего пейзажа. Как вон та лестница, торчащая изо рва.

А вот пацанчик задержал шаг, и, похоже, хотел проучить посмевшее взбрыкнуть «быдло». Но отец так негромко бросил, пренебрежительное:

— Ян?

Словно заметил сына за чем-то недостойным столь высокого положения. И пацан смутившись, лишь злобно зыркнул на меня и поспешил догнать родителя.

Шедшая следом дочь пана скользнула по мне слегка рассеянным, слегка удивлённым взглядом, будто это дерево внезапно подало признаки разумности. И тоже прошла мимо.

Красивая, отметил я машинально… И тут же со злым шипением схватился за плечо — это шедший замыкающим ещё один дружинник перетянул меня ножнами.

Вот, твари, проводил я взглядом компанию, только что взошедшую на мост. Вообще-то, это на налоги таких как я — ну, по крайней мере, до того, как стали нищими — ты, панская рожа жируешь! На наши денежки куплены твои роскошные шмотки! И охрану эту — борзых ушлёпков — ты на собранное с нас содержишь.

И уж точно, не за нашими скромными пожитками явились те свирепые всадники. Я, может, с историей в своё время плохо дружил, но чтоб в эти времена какие-нибудь кочевники до Европы докатывались — точно не помню. Зато помню, как нанимали тех же венгров, как раз где-то в это время, чтоб у кого-то что-то отжать. Так что это из-за твоих панских муток погибло столько горожан. А ведь среди них были и неплохие люди!

Я посмотрел вслед ушедшим аристократам и зло подумал: нет, я не сдохну в яме как старик-плотник. Старик сдался. Сложил лапки. И просто умер. А я? Я — выкарабкаюсь. Как? Пока не знаю, но знаю что выберусь. И так выберусь, что вы — твари голубокровые, ботинки у меня целовать будете!

Вот это я из истории помню хорошо, как всякая «благородная сволочь» пресмыкалась перед бывшими простолюдинами, «третьим сословием», кто не сидел на жопе ровно, а крутился как мог и, в конце концов, нажил состояние!

Пока я стоял, погружённый в невесёлые мысли, со стороны нижних ворот показался ещё один запоздалый горожанин. «Достопочтенный» — на все «сто»! Чёрный, похожий на атласный пурпуэн с серебряными пуговицами. Чёрные шоссы. На голове — чёрная, бархатная шапочка с кисточкой. И чёрные ботинки с серебряными пряжками.

Шёл он неспешно, с достоинством, опираясь на толстую чёрную трость. Судя по его благообразному лицу с небольшой аккуратной бородкой, было ему лет под пятьдесят.

Откуда-то, словно из-под земли, чуть ближе меня к «чёрному господину» нарисовался нищий. Похоже из «наших». Если честно, я за месяц всех Скальборгских так и не запомнил. Хотя, по правде сказать, сами земляки не спешили с общением. Большинство жило наособицу — вроде как вместе, а вроде как и сами по себе. Только, пожалуй, мы втроём держались. Да Джезек, нет-нет, да собирал земляков вокруг костра.

— Господин, смилуйтесь ради Господа нашего! — жалостливым тоном запричитал нищий. — Подайте на пропитание убогому.

«Господин» задержал шаг, окинул его равнодушным взглядом, потом искоса «царапнул» меня. И словно мороз по спине пробрал!

Пауза продлилась секунду, не больше, но у меня сложилось впечатление, что чёрный господин чего-то ждал. И ждал именно от меня. Но секунда закончилась, а у меня язык так и не повернулся сказать: «Подайте!»

Почему-то вспомнилось: «Никогда ещё Воробьянинов не протягивал руки!»

— Держи, — сухо обронил господин, кинув нищему медяк.

Нищий ловко поймал монетку и разлился в благодарностях, но господин не слушал, а отвернулся и неспешно пошагал дальше.

Вдруг, когда он проходил мимо меня, на землю упал… грош. Целый серебряный грош! Он не звякнул, упав на землю, но мы оба — нищий и я его заметили.

Нищий сделал непроизвольное движение метнуться к добыче, но грош лежал рядом со мной — мне стоило лишь чуть-чуть выставить ногу, чтоб наступить.

И я, почти сделал это! Мышцы ноги дёрнулись…, но стопа моя так и осталась на месте.

Шаг. Ещё шаг. Чёрный господин остановился.

— И что? Неужели не возьмёшь? — долетел до меня сухой голос.

Господин не оборачивался, но мне показалось, что он видит происходящее за спиной не хуже, чем-то, что было перед его носом.

— Это не моё, — внезапно осипшим голосом проговорил я.

— Вот как? — господин помолчал, будто ждал чего-то. Потом предложил: — Ну так, подай его мне.

Не знаю, что на меня нашло, но остатки гордости заставили остановиться. Я не буду, как этот нищий, лебезить и присмыкаться. Тебе надо, сам и поднимай!

— Чего же ты ждёшь? — так и не повернувшись, спросил господин.

Я посмотрел на нищего. Тот, как загипнотизированный, не отводил взгляда от серебрухи, глаза его пылали.

— Подай господину горожанину его деньги, — с усмешкой предложил я нищему.

Тот кошкой бросился к монете, обеими трясущимися руками взял её, поднял, не отводя взгляда. И так же двумя руками протянул господину.

— Ну и дурак, — с презрением в голосе бросил господин.

После чего принял монету, сунул в кошель и, уже отвернувшись от нас, бросил через спину ещё один медяк. Нищий и тут проявил кошачью сноровку, снова поймав монетку на лету.

Ну уж, нет! Вот таким я точно не стану! Я на кусок хлеба заработаю! И если нет другой работы — то самой неприглядной. А ещё…

Я зло сжал зубы и взглянул в сторону замка. Ворота в замке не закрывали, и подъёмная секцию моста продолжала лежать, но в проёме тускло поблёскивала решётка из толстенных прутьев, а за ней маячил силуэт дружинника. Отгородились от народа, сволочи. Ну ничё, ничё! Придёт время!

Не знаю, как, но я заставлю вас, меня уважать!

«Бам-м-м-м» — докатился до меня удар городского колокола.

Со стороны ворот послышались шаги, негромкий говор, стук инструмента — на смену заступали «ночные вывозчики», чтоб всякие «добропорядочные» не захлебнулись в собственном дерьме.

Я посмотрел на небо.

— Да понял я, всё понял! Ладно… надо ж, с чего-то начинать. И, если нет других вариантов, то почему бы не с этого?

Глава 5 Выселок - это "замкадье" или... ещё глубже?

Я сидел за столом, в завершении обеда, потягивал пиво и прислушивался к разговору Прокопа и Томаша — коллеги моего наставника с соседнего участка.

Стол, из потемневших, плохо подогнанных досок со здоровенными щелями в столешнице, стоял под открытым небом.

Обед был так себе: луковая похлёбка на жиденьком костном бульоне да ломоть тёмного, плотного хлеба из смеси ржаной и ячменной муки.

Пиво слабое, кисловатое, и скорее всего, как говорили в моё время «с подходящими сроками». А то и вообще — «с вышедшими».

А разговор Прокопа и Томаша пошёл уже на третий круг и я просто поражался терпеливости Томаша. В иных обстоятельствах, лично я бы уже психанул, обозвал собеседника дебилом и постарался поскорее отделаться от него…

Но несмотря на это — солнышко пригревало, мышцы натруженные работой отпускало, съеденный обед создавал приятную тяжесть в животе… Я чувствовал себя котом, разве что мурчать не умею.

Мысли то цеплялись за беседу «коллег по вонючему бизнесу», то куда-то улетали. Иногда — в недавнее прошлое. Всего-то — четыре дня назад…

***

После первой, полноценной ночной смены — когда с тяжким сердцем принял судьбу говночиста и целую ночь выгребал, чистил, таскал — я вернулся в «яму» под утро.

Прокоп тогда, ни слова не сказав, собрал инструмент и был таков. А я, уже так хотел упасть и заснуть, что даже не интересовался — где вообще обретаются ночные вывозчики?

Сколько раз я за ночь сходил с вёдрами? Наверно, не меньше, чем когда бочку набирал. Но только с этими вёдрами приходилось ходить куда как дальше. Как тогда стражник сказал — по перекатам через Смолку, на том берегу сначала вниз по течению, а потом на небольшую тропку и в лес. Там, в лесу было… Наверно, раньше это было болотцем, но потом превратилось в зловонное болотище! Эдакие средневековые «поля фильтрации».

Пошатываясь от усталости, чуть было не свалившись вниз мимо лестницы, я наконец слез… И нос к носу столкнулся с Пивчиком! А, ну да, точно! Водоносы начинали свою работу пораньше — до утреннего колокола, чтоб добропорядочные граждане проснувшись, могли умыться, сварить себе кашу…

Пивчик, заметив меня, весь перекосился, изобразил на лице брезгливую гримасу, зажал нос. И даже пробурчал, что дескать вонючим говнарям не место среди чистого народа.

А я, настолько задолбался… что на секунду прикрыл глаза, мысленно сказал сам себе: «Не сегодня!», — и, не обращая на него никакого внимания, потащился к своей лежанке. Рухнул на солому, как был, и мигом отрубился.

Проснулся я оттого, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо.

Гынек! Тебе ж запретили вставать!

— Прости, друже, но ты-то так воняешь… Спать-то невозможно. Ты не мог бы… не знаю, чуть подальше-то лечь?

Я несколько секунд тупо вглядывался ему в лицо, пытаясь сообразить, что он хочет. Наконец смысл слов кое-как достучался до сознания… Хм, подальше? А куда? Мы и так в углу. Отодвинусь от тебя — там начнут возмущаться.

С минуту во мне боролись два желания. Одно — послать всё, и даже Гынека куда подальше и вновь завалиться спать. Но победило второе — постараться остаться человеком. Не превращаться в скотину вонючую, как внешне, так и внутренне.

Встал, покачнулся, но на ногах устоял. Похлопал приятеля по плечу:

— Иди, ложись. Тебе лежать надо.

Гынек принялся извиняться, за то что поднял меня, но я успокоил:

— Да норм всё, не переживай.

И потащился на речку.

Я отошёл подальше, как раз к «дерьмовой» тропе, справедливо рассудив, что сюда обычные горожане соваться не должны. Сначала долго-долго скоблил всё тело песком, уделив особое внимание стопам и рукам. А потом не менее тщательно выстирал рубаху и портки. Солнце, к этому времени, поднялось довольно высоко, стало припекать и я, расстелив одежду на траве, чтоб подсохла, прилёг рядом, да и отключился моментально.

Проснулся ближе к полудню. На небе беззаботно пели птички, журчала вода в Смолке. Идиллия! Ни тебе проносящихся где-то машин, ни громыхающей железной дороги — ничего.

Мысли о голоде я научился задвигать куда-то подальше, вглубь сознания, но сейчас… Сейчас-то я ведь, вроде как, работаю? А если корчмарь заартачится, отошлю к рихтаржу, в конце концов, ведь именно он мне эту работёнку сосватал. И я первую смену отработал… Так что, Хлупо, поднимай свою тощую от месячной голодовки задницу, и «гоу» в корчму!

По пути я проведал Гынека, пообещав себе, что возьму для него какого-нибудь отвара или даже бульона, натянул котту и башмаки, спрятанные под соломой, и поспешал жрать.

В Радеборге было две корчмы, называемые оригинально — «верхняя» и «нижняя». Вообще-то, какие-то названия у них были, но местные никогда их по названиям не именовали.

«Нижняя» располагалась ближе к площади, была больше, и считалась более козырным заведением. «Верхняя», как легко догадаться, находилась недалеко от верхних ворот, была поменьше, и соответственно — попроще. Именно туда я и направился.

Сама корчма размещалась в двухэтажном строении с высокой двускатной крышей, крытой дранкой. Первый этаж был из камня, и оштукатурен глиной, а второй — дощатый. Наверху жил корчмарь с семьёй, а нижнее помещение — низкое, плохо освещаемое сквозь небольшие окошки без стёкол, дымное и душное — отводилось под «обеденный зал». Готовили прям там же, на большом, никогда не гаснущем, очаге в углу. Там пахло гарью, по́том от давно не мытых тел, мокрой шерстью и едой: пережаренным салом, пивом, кашами.

Раньше, когда удавалось разжиться монеткой, мы втроём ходили сюда, и нам наливали по небольшой глиняной миске жиденькой похлёбки с ломтём тяжёлого и вязкого чёрного хлеба, но, с голодухи, это воспринималось как роскошный обед.

Вот и на этот раз, я, зайдя через заднюю калитку, из проулка, только намеревался нырнуть внутрь, как был остановлен корчмарём. Корчмарь, кажется его звали Якуб, стоял, привалившись к стене дома возле низенькой двери, и исподлобья наблюдал за, сидящей под навесом, компанией из трёх здоровых мужиков в простой запылённой одежде.

— Проваливай отсюда, говнарь. Здесь досточтимые горожане есть изволят. Нечего своей вонью мне посетителей отпугивать.

При этом на меня он даже не взглянул!

На миг опешив, я всё же лишний раз оглядел себя… Да нет же! Я же тщательнейшим образом вымылся!

— Послушайте, уважаемый, — проговорил я с некоторым нажимом, — сдаётся мне, что вы предвзяты… А вот те, досточтимые господа, неужто пахнут розами?

Мужики черпали кашу из кривых глиняных мисок и периодически прикладывались к высоким деревянным кружкам. Скорее всего, это были гуртовщики, пригнавшие стадо.

Но корчмарь даже в дискуссию со мной не стал вступать:

— Эй, Троски, ну-ка гони этого чумазого из моей корчмы! — крикнул он внутрь дома.

Появившийся парень был знаком — именно его выбрал корчмарь в помогаи вчера на площади.

— Слышь, зёма! Мы ж из одного города! — попытался достучаться я до его совести.

— Давай, вали отседова, — пробухтел «зёма», мрачно поглядывая исподлобья то на меня, то в сторону хозяина корчмы. — Неча нам тут вонять…

— Слышь, хозяин! Ты ж не думаешь, что у меня платить нечем? — крикнул я в отчаянии, выглядывая корчмаря из-за плеча оттирающего меня к задней калитке помощника. — Я теперь на город работаю! Можешь рихтаржа спросить!

— Вонючкам здесь не место, — продолжал бубнить помогай.

— Слы-ышь?! — меня на миг посетило отчаянье. — Мне что ж теперь, с голодухи помирать? Это ж так охрененно по-христиански!

— Зачем же помирать? — донёсся голос сбоку.

Я оглянулся. У стены корчмы стоял небольшой столик на пару человек. За ним сидел прилично одетый горожанин со скучающей физиономией. Он лениво встряхивал деревянный стаканчик и, время от времени, кидал перед собой кости.

— Коль деньги есть, иди на вы́селок, там таких как ты привечают…

— Выселок? А это… где?

— Как из нижних ворот выйдешь, не переходя моста, иди по левую руку. Там не заплутаешь, — пожал он плечами и потерял ко мне интерес.

Надо сказать, что на выселок я до того ни разу не попадал, хотя раскинулся он не так уж и далеко от нижних ворот. Действительно — когда я спустился к мосту, увидел отходящую влево дорогу. Вот интересно, я ж столько раз её переходил, когда ходил в лес, или за водой, или как прошлой ночью — относя вёдра. И почему-то ни разу не задался вопросом — куда она ведёт? Впрочем, в моём прошлом было столько дорог, что на каждую — внимания не напасёшься.

Дорога повторила изгиб реки, обогнула утёс, на котором высится замок, и я увидел ещё одно поселение. Или, как тут его называли — «выселок».

Выселок представлял собой хаотично раскиданную кучку домов, что уместилась на небольшом поле между холмом, по верху которого проходила городская стена, и рекой. Здесь жили те, чьи профессии не слишком ароматно пахли, для «чистых» городских жителей.

Красильщик.За домом которого благоухали ямы с навозом — для ферментации красителей, с мочой — для щелочения, с гниющими растениями — для получения различных цветов.

Кожевенник.От хозяйства которого несло сырыми кожами, а ещё — той же мочой, для дубления, тем же навозом –для размягчения кож и удаления жира.

Мясник с целым загоном хрюкающей, и соответствующе пахнущей, живности.

Здесь же стояли и натыканные без какой-либо системы халупы ночных вывозчиков.

А ещё здесь была корчма! Как раз для местных обитателей.

Корчма представляла из себя одноэтажный и весьма небольшой домик-мазанку с высокой соломенной крышей. Рядом — обнесённый примитивной оградой длинный навес и несколько грубо сколоченных столов. Причём, какие-то столы стояли под навесом, а каким-то места не хватило.

Я не прошёл мимо — одуряющие запахи еды распространялись именно отсюда. А чуть позже заметил и вывеску — облезшую доску у прохода за загородку — с нарисованной когда-то кружкой.

Как раз в это время из мазанки вышла дородная бабища в грязном холщовом фартуке до колен, поверх простого платья — женской котты, и в платке как у бабы яги в фильмах из моего детства.

— Здравствуйте! — направился я прямо к ней.

— И тебе не хворать, — буркнула «бабища».

И как бы ни хотелось есть, спросил другое:

— Подскажите, где найти Прокопа?

— А тебе он зачем?

— Так я с сегодняшнего дня… вернее, с ночи с ним работаю… Получается, я его напарник.

— Напарник? —бабища натурально хрюкнула, выпрямилась и скептически оглядела меня с головы до ног, — а сюда чё припёрся?

Я ещё только собирался сказать, что дескать никого тут не знаю, вот и зашёл сориентироваться, как тётка меня перебила:

— Жрать что ль хочешь?.. Лан, не говори ничё, зыркалки твои голодные всё сказали… Эй, Радка! — крикнула она внутрь мазанки, — сходи до Прокопа, скажи его тут босяк какой-то ищет.

Появилась жующая простоволосая девчонка помладше меня, ширококостная и некрасивая, пару секунд смотрела на бабищу, явно осмысливая указание, потом кивнула и куда-то похромала.

— А ты, малый садись вон за тот стол, — указала хозяйка на самый дальний, стоящий под открытым небом, — ща тебе что-нить поснедать вынесу.

Вскоре появился и Прокоп, уже переодевшийся из рабочих лохмотьев, в знакомые добротные вещи, в каких я увидел его впервые.

— Ты куда пропал, паря? — напустился он на меня. — Я уж решил, что ты опять сбёг. Представляешь? — оглянулся он на тётку. — Оглядываюсь, а его и след простыл.

Оправдывался я уже уплетая наваристую кашу с луком, приправленную маслом, и закусывая большим ломтём тяжёлого чёрного хлеба.

После еды меня снова сморило, и я заснул прямо там же, за столом. А когда проснулся, нашёл ту же самую тётку:

— Я не поблагодарил…

— Не трать слова, — отмахнулась бабища, — получишь деньги, отдашь. Вам, говнарям раз в седьмицу платят? Вот тогда и отдашь, а пока столуйся так. В долг.

Спорить я не стал. Только уточнил:

— Простите, а как к вам обращаться?

— Качкой кличут, — хмыкнула тётка.

— А я Хлупек, из Скальборга, — в свою очередь представился я. — Госпожа Качка, если теперь вы знаете, кто я, и даже готовы давать еды в долг, не мог бы я у вас купить крепкого бульона?

— Бульона? На что он тебе?

Я рассказал о Гынеке.

Не знаю, прониклась тётка моим рассказом, или всё намного прозаичней, но вскоре она вынесла мне кувшин.

— Кувшин вернёшь, — безапелляционно заявила мне Качка, — иль с тебя ещё медяк. И вот ещё возьми, — она кинула мне какую-то дерюгу. — Ночи холодней становятся, а твой хворый приятель небось на голой соломе лежит и небом укрывается…

— Спасибо тебе, тётка Качка, — тут я аж растрогался.

— Не ча меня спасибить, — скривилась тётка, — чай не из благородных. Если накидушку не вернёшь, будешь должен ещё четыре медяка. А коль вернёшь… И не сильно рваной… то дашь медяк, и в расчёте.

Воодушевлённый тем, что жизнь налаживается, я забежал к Прокопу, доложиться что к вечернему колоколу буду как штык, и радостный помчался обратно в город.

***

— И не уговаривай, друже! — голос Прокопа выхватил меня из приятной дрёмы. — Добро б там было пару медяков. Коль так, то и моя совесть была б чиста. А тут же…

Я с неудовольствием вернулся «на грешную землю». Блин, как по мне, проблема, о которой спорят «старшаки», выеденного яйца не стоит…

— Да уймись ты, Прокоп, при чём здесь совесть?! — Томаш изо всех сил старался говорить тихо и этим привлекал к себе ещё больше внимания. На счастье спорщиков все «высельчане» в этот час трудились, а коллеги-говнари разошлись спать. И лишь я, не пошедший спать, так как собирался проведать Гынека, оказался свидетелем разговора. — Совесть, это если б он тебе на сохранение дал, а ты умыкнул… А так — он потерял, ты нашёл…

Хотя нет, как раз стоила то «проблема» целых двадцать полновесных серебряных грошей! То есть сто двадцать медяков-геллеров. Для какого-нибудь водоноса, типа того же Пивчика — целый месячный заработок!

— Да пойми ты, дурья башка, добро б я этот кошель нашёл когда в корчме чистил … Поди, дознайся чей он. Так нет же, в доме пекаря! Значит пекарский он и есть!

— И чё? Он родня тебе? Иль может кажное утро белую булку тебе присылает? Возьми, мастер Прокоп, от щедроты души моей пекарской?

— Дождёшься…

— И я чё те сказываю! Так шо, Прокоп, бери ты эти деньги, а коль душа неспокойна, поди, молебен в церкви закажи и успокойся.

Лично у меня никаких сомнений в том, что делать с деньгами, не было. Никаких. Но моего «наставника», похоже заклинило.

— По закону, всё, что мы нашли, мы должны сдавать в ратушу! — хватанул кулаком по столу Прокоп. — Я, друже, честный человек!

— Дурной ты человек, Прокоп, — в сердцах махнул рукой Томаш, — дурной и глупый.

Тут он заметил меня и, сообразив, что я оказался невольным свидетелем их разговора добавил в сердцах уже мне:

— Не повезло тебе малой, с мастером…

— Повезло ему с мастером! — уже не сдерживаясь прикрикнул Прокоп, встал. — Честным человеком вырастет!

Он повернулся ко мне, сверкнул глазами:

— А ты, паря, слушай меня, а не этих… балаболов! Закон надо чтить! И я, друже, — он снова обернулся к Томашу, — поступлю как полагается!

И с этими словами Прокоп решительным шагом отправился сначала к своему домику, а через минуту, не менее решительно, вышел и поспешил в сторону города.

Проводив наставника взглядом и дождавшись пока его худая спина исчезнет за поворотом дороги, я встал, подошёл к соседнему столику.

— Можно, мастер Томаш?

Вот на чём они тут повёрнуты, так это на уважении. Я такое только в фильмах про мафиозо встречал.

— Чего тебе? — окинул меня недовольным взглядом Томаш.

Был он на несколько лет помоложе моего наставника, что не мешало им дружить. Участок Томаша примыкал к нашему, и начинался аккурат от поворота главной улицы.

— Вопрос есть, — пожал я плечами.

— Мастера своего спрашивай, — буркнул Томаш.

— Послушайте, — я, так и не дождавшись разрешения сесть, всё же плюхнулся напротив. И пристально глядя в глаза «мастеру», негромко проговорил: — мы же оба понимаем, что есть вопросы, с которыми к Прокопу лучше не подходить… Я своего мастера безмерно уважаю, — добавил тут же, дабы не зарождать ненужных мыслей, — и очень ему благодарен, но… — я выдержал небольшую паузу, — у меня есть уши, и я сейчас слышал тоже самое что и вы…

— Говори толком, чё тебе? — явно сбитый с толку переспросил Томаш.

— Мне совет нужен… Совет мудрого человека, — тут же добавил я, и даже указательный палец поднял, заметив, что Томаш собирается ответить. Знаю я, что он мне ответит. — Что мне скажет Прокоп я… и вы, разумеется, знаете. Он сам, только что всё уже сказал.

По лицу Томаша было видно, что разговор ему не нравился, и, чувствую, он сейчас корил себя за излишнюю несдержанность.

— Вопрос у меня простой, — продолжил я. — Мы ведь ямы чистим… И иногда в них падает… всякое… И что с этим делать по закону, — я выделил интонацией это «по закону», — я знаю. Но… — я положил оба локтя на стол, наклонился к Томашу и, говоря ещё тише и пристально глядя в глаза, спросил: — а что может посоветовать такой мудрый мастер как вы? Если это будут не деньги?..

— Что, что? — недовольно буркнул Томаш, — снести в ратушу, вот что…

Он сделал попытку встать, но я, не отводя взгляда сказал:

— Дядька Томаш… Ну я же не глухой и не дурак… — выдержал паузу в пару секунд, добавил, — а ещё я благодарным быть умею…

Короче, Томаш раскололся. Как оказалось, горожане нет-нет да роняли что-то в выгребные ямы. Не каждый божий день, но случалось. И тогда вариантов было несколько.

Иногда такой растяпа замечал пропажу. К примеру, заскочив впопыхах в «комнатку раздумий» и спешно освобождаясь от пояса, он видел, как кошель непредусмотрительно там оставленный, напоследок помахав петелькой улетал в «тёмную дыру»…

Рассказывая об этом Томаш так скривился, что я по его лицу понял — вот он бы никогда-никогда не пошёл в сортир с кошелём на поясе. Но я то помнил один «Айфончик», только-только подаренный матерью на днюху, и на второй день выскользнувший и кармана джинс… как раз в похожее место. Разве что это была не выгребная яма, а унитаз в клубешнике. Но сути не меняло.

Конечно, растяпа мог и самостоятельно предпринять «спасательную операцию» — найти жердь, примостить на неё крючок… Но чаще обращались за помощью к «профессионалам». Стоила такая услуга обычно пару-тройку медяков. Да, немного. Но с другой стороны, это ж не целую ночь с вёдрами туда сюда таскаться, да и обследовать надо было всего одну яму.

Впрочем, не этот вариант мы сейчас обсуждаем. А тот, где растяпа пропажу или не обнаруживал, или обнаруживал не сразу, да и уверенности, что вот эта золотая фитюлька с костюма упала в выгребную яму, было не много.

Вот тут выбор для золотаря был куда шире. Конечно, по закону, такую вещь надо было отмыть, куда ж без этого, и отнести в ратушу.

Я сначала хотел было спросить, дескать, а почему не хозяину, но сам же и сообразил, что гарантий, что серёжка, к примеру найденная в сортире булочника, принадлежит булочниковой жене — никаких. Поэтому — в ратушу.

И, более того, утаивший признавался вором! Со всеми вытекающими, в виде кнута или позорных колодок, что как раз на помосте в центре городской площади стояли… Короче, воров тут не любили.

— И много вознаграждения платят? Закон как-то регламентирует?.. В смысле, — поправился я, — в законе написано какую часть от найденного полагается нашедшему?

Томаш несколько секунд хлопал глазами. Я уж собирался переформулировать вопрос, но до него наконец-то дошло.

— Да ты чё, парень? В законе сказано просто — должен вернуть, и всё! А добрый хозяин, конечно, на радостях тебя возблагодарит… Как совесть позволит!

— Ну и как, обычно, совесть позволяет? — с сомнением прищурился я.

— А по разному, — ответил мастер и, не удержавшись, махнул рукой.

— То есть… Если, к примеру я… Найду… Ну… Что-нибудь… эдакое… — негромко и очень неспешно, смотря в упор на мастера Томаша проговорил я. — То лучше мне в ратушу это не нести?.. — эту паузу я потянул подольше. — А… куда?

— Вот что, парень, — Томаш воровато оглянулся по сторонам, тоже наклонился ко мне через стол и громко-громко зашептал… Блин, ну совсем безпалевно! — Если нашёл чё, снеси это нашему старосте. Хавло́. Он тя, парень, не обидит. Уж куда больше даст, чем хозяин…

Глава 6 Какой-такой "ученик"? Мы о таком не договаривались

Гынеку полегчало.

Сегодня, я первый раз, кроме бульона, принёс ещё и каши. Каша была жиденькой, сильно разваренной, но на мясном бульоне и хорошенько сдобрена маслом.

— Ну как ты, Гынь? — спросил участливо, когда приятель очистил миску.

— Спасибо тебе-то, Хлупо, — прочувственно кивнул приятель, утирая рот рукавом. — Если б не ты, я-то наверно уже б сдох.

Выглядел он куда бодрее, вставал, ходил. Шутить начал. Даже цвет лица порозовел, впрочем, это я относил на нормальное питание.

— Какие планы? — я забрал миску, сел напротив, прямо на землю.

Лежбище моё в «яме» уже разобрали — тут бесхозное добро испарялось быстрее, чем лёд в пустыне. Но мне, если честно, на это было уже плевать.

— Я, Хлупо, пока лежал, думал-то много. И больше такой глупости-то не сделаю… Это ж надо-то! Лезть в дом, не узнав кто внутри! Не, друже, я-то теперь умней буду.

Я постарался не подать вида. Блин! Похоже, горбатого могила исправит! Вот не нравились мне его криминальные устремления, слишком живы были в памяти крики бедолаг на Висельном холме. Да и Лысого, что прихватили во время той неудачной попытки, я потом видел — на площади, на помосте. Башка и руки зажаты в колодке, спина исполосована кнутом. Он там и ночью оставался, я специально сходил проверить, когда возвращался с пустыми вёдрами. А уж «добрые горожане» постарались, чтоб ему было не скучно! Воров тут ох как не любили!

Но, видимо, как я ни старался, приятель заметил мой настрой.

— А что делать-то, Хлупо? На милостыню-то сам видишь, не прожить. Работать?.. — он невесело усмехнулся. — Видал-то я Пивчика. Еле-еле ноги таскает, приходит и тут же спать валится. И что-то не похоже, чтоб он-то сильно забогател…

— Ну… — протянул я, — как видишь, я вроде устроился…

У Гынека словно зуб больной дёрнул!

— Хлупо… Я-то как раз собирался поговорить с тобой… Об этом-то…

Я чуть напрягся.

— Бросай ты эту-то работу… Бросай, пока не поздно. Пока в гильдию-то не приняли…

— В гильдию? — удивился я. Хм, в моё время выход на работу с согласия работодателя признавался официальным трудоустройством. А тут… не так?

Но Гынек не заметил моего удивления и гнул свою линию.

— Пойми, друже. Станешь говнарём-то… настоящим говнарём, всё!

И это «всё» прозвучало так трагично!

— Всё, хода назад, в город-то не будет! И детям-то твоим… Это если ещё девушку какую найдёшь, чтоб за говнаря-то пошла!

— Погоди, — остановил я его стенания. — Давай спокойно. Да, работка… — я вздохнул, медленно-медленно выпустил воздух, — о-о-очень специфичная… И запах… Короче, ну никак не работа мечты. Но… — я скривился, — а альтернатива какая? Что. Ты. Предлагаешь… Конкретно.

— Я-то уже предложил, — внимательно посмотрел на меня приятель.

Я задумался…

Нет. Нет, блин! И тут дело даже не в Висельном холме иль позорной колодке на городской площади.

Я никогда не брал чужое! Никогда! Да, не скажу, чтоб я ранее в поте лица добывал пропитание, но мой отец гордился, что вместо того, чтоб «мутить мутки», он пахал по четырнадцать часов в день.

— Нет, друже.

— Но ведь сдохнешь!.. Иль не сдохнешь, но так-то и станешь прозябать! День-то за днём чужое говно выгребая!

Что меня так задело — не знаю. Может то, что приятель был недалёк от истины? Но я почему-то разозлился.

— А знаешь… — проговорил сдерживаясь, — что-то тебе не мешало пить бульон, купленный на говняные деньги или укрываться накидкой! Тоже, кстати, с говняных денег!

— Ах вот как? Попрекаешь? — взвился приятель. — Ну, тогда-то знаешь что, друже?! А забирай-то свою тряпку-то! Я, знаешь, и без тебя-то проживу!

Ах, вот как?! Пронеслось у меня в голове. Значит как подыхал, так — «друже, принеси водички?» А сейчас уже не нужно мне «говняного»?!

Я вскочил.

— Ну раз так, друже… Тряпку себе оставь… Не обеднею! И, знаешь, что?.. — в голове роился набор вариантов, что я хотел крикнуть Гынеку на прощанье, но в конце концов я просто бросил: — Пока!

И полез из ямы.

***

Вечерело. Я мысленно гонял невесёлые мысли, в который раз думая, как можно было бы повернуть тот разговор. И потихоньку собирался на работу — чистое… вернее — условно чистое я уже снял, облачился в «рабочие шмотки». Почему-то я решил, что буду называть их «рабочими». И собирал инструмент, что стоял прислонённый к задней стене Прокопова дома.

— Здоров будь, мало́й.

Я обернулся. Неподалёку остановился Хавло́ — немолодой, седой мужик, как и Прокоп, и Томаш невыдающихся габаритов, но крепкий, жилистый, со слегка вытянутым, словно лошадиным лицом.

— Здравствуйте.

Честно говоря, я был не в лучшем настроении.

— А я гляжу, не сбёг, — улыбаясь проговорил староста. — Ну, как устроился, малой? Как работа? Може обижает кто?

— Устроился, — пожал я плечами, раздумывая, не нарвать ли травы, и не оттереть ли мне ручки лопат? Или их проще в реке замочить? Так это с утра надо делать…

— Може спросить чё хотел? — слегка склонив голову к плечу поинтересовался староста.

— Спросить? — вновь пожал плечами я. — Да вроде пока не о чем?

— Ну, лан, — окатил меня странным взглядом староста. — Как чё будет, заходь…

И ушёл.

***

Сегодняшнюю смену Прокоп стремился закончить как можно раньше. И всю ночь меня подгонял, пеняя на нерасторопность, на то, что «сплю на ходу», и предъявляя ещё тысячу мелких придирок. Я даже не выдержал:

— Слышь, Прокоп? Что случилось то?

Но старик лишь зыркнул на меня, да в очередной раз приказал «пошевеливаться».

Странности продолжились и после смены, когда мы вернулись на выселок. Вернулись рано, горизонт только-только начал светлеть, но, как оказалось, все вывозчики закончили работу ещё раньше нас, и некоторых мы даже встречали по пути из города — они шли нам навстречу, с какими-то узелками под мышкой.

Прокоп, когда вернулись, тоже, вместо того чтоб переодеться в повседневное и отправиться в корчму, взял в охапку узел с одеждой и пошагал обратно, в направлении города.

— Иди, паря, в реке отмойся. Шоб на человека походил! — бросил он мне напоследок.

Мысль помыться была здравой, я и так взял себе в привычку каждое утро после работы идти на Смолку, и тщательно оттираться. Пока песочком, но твёрдо решил — разгребусь с долгами, надо мылом обзаводиться.

Прокоп с Томашем, и с другими представителями нашей славной гильдии вернулись где-то через час. Розовые, распаренные, не просто в чистой одежде, а можно сказать — в праздничной! Хотя, праздничного в ней было не много — чистая, относительно новая, вот, пожалуй и всё.

— А ты, паря, чё, в этом в храм божий собираешься? — напустился на меня Прокоп.

— А в чём? — отпарировал я. — У меня только это! Думал, получу деньги, прикуплю себе что-нибудь…

— Ну-кась, пошли со мной, — потащил меня Прокоп, явно торопясь.

Ну, точно! Как я забыл?! Сегодня же «зе-пэшка»! Зряплатушка моя, ненаглядная. Первая… Реально — первая. Не работал я ещё ни в той, ни в этой жизни. Если не считать тот обед за наполненную бочку воды. Эх… потерялся я в мечтаниях, пойду в корчму, закажу себе… мяса! И пива! Нормального пива, не ту мочу, кто Качка наливает. А может… тогда в городе?

За этими мыслями Прокоп притащил меня к Качке, и та, недолго поторговавшись, вытащила неплохие, вполне чистые портки и такую же рубаху. И котту, получше моей. Вся одежда была явно ношенная, но не рваная и не грязная: видно было что намечающиеся прорехи залатаны, и одежда тщательно отстирана. И главное — куда приличнее того, что я до этого таскал.

— За всё будешь мне должен сорок монет, — приговорила Качка. Потом посмотрела на меня снисходительно: — это с сегодняшним обедом.

Блин. Я осмотрел обновки. Ещё сорокет долга прилип. Хотя… Сколько там я сегодня получу? Четыре смены у меня было, так что, по идее, шестнадцать геллеров. Кстати, надо будет Качке долг по еде погасить… Ах, да, ещё Гынековый половик… Хрен с ним, заплачу. А я ещё аптекарю торчу… Ладно, махнул мысленно, лиха беда начало.

— Не сможешь быстро отдать, — хмуро добавила Качка, — отработаешь.

— А «быстро» это как? — уточнил я.

— Ну давай за месяц?

Прикинул: тридцать дней? Надо набрать сорок медях? При зэ-пэ четыре в день?

— Ладно, — махнул рукой. — За месяц отдам.

Поскольку в прошлой жизни по храмам я был не ходок, сказать сильно ли отличалась местная служба не смогу. Храм был большой. Высокий. Добротный. С высокими каменными стенами. Зато по убранству уступал… раз наверно в десять. Или во все сто! Внутри было считай пусто. Кстати! Никакого орга́на, никаких лавок! А вроде бы в фильмах, если какой храм европейский показывают, так эти атрибуты всегда в наличии?

Впрочем, я решил не забивать себе голову, сосредоточившись на планировании бюджета: что надо купить в первую очередь, что подождёт, какие долги надо отдавать сразу.

В конце службы священник прочитал проповедь. В задних рядах — а я стоял почти в дверях — слышно было плохо. Кажется, говорил он о нестяжании. Ну-ну, мне-то это точно не грозит, а вот как себя чувствовали в первых рядах? Впрочем, выходящие из храма горожане, несмотря на новенькие пурпуэны и котарди с обилием золотых и серебряных пуговиц, заколок, пряжек, несмотря на причудливые и явно недешёвые головные уборы женщин, лучились благолепием и торжественностью. Видать прониклись.

Ну, наконец-то! Нетерпение я заметил и у иных «коллег по вонючему бизнесу». Мы, дружной толпой — пятнадцать рыл во главе со старостой — дошли до боковой двери в ратушу, где Хавло, в сопровождении очень похожего на него парня, или скорее, молодого мужика, исчез.

Вышел не скоро, но на поясе у него висел увесистый кошель. Да уж, до безнала тут ещё века.

Деньги староста раздавал уже после возвращения на выселок. Для этого он разместился под навесом у Качки, а «говнари» заходили к нему из-за плетня — хозяйка корчмы заявила, что здесь у неё едят, а не толкутся без дела.

Поскольку раздача заработанного была для меня в новинку, я глазел на неё с самого начала.

— Ты ж, Мирко, на этой седмице один выход пропустил? — чуть прищурившись и склонив голову на бок говорил Хавло, разглядывая небольшого, как все «говнари», и слегка перекошенного на один бок чернявого мужичка — напарника Томаша.

— Захворал, — виновато разводил руками Мирко.

— Тогда за один выход вычту, — приговаривал Хавло, отсчитывая деньги.

Мирко понуро сгребал монетки и брёл на выход.

Странно. Получается Томаш отработал тот день в одиночку? И я, то ли не увидел, то ли пропустил момент, когда ему это компенсировали? Правда староста подкинул Томашу целых три монеты за то, что после смены помогал с засором в замке… Но вообще, как по мне — странная бухгалтерия.

Я оставался последним, остальные ночные вывозчики уже разошлись по домам, кто-то — я видел — потянулся в город. Передо мной оставался лишь Ян — бывший помощник Прокопа.

Хавло, когда тот подошёл к столу, взглянул на него как на незнакомого.

— Чего тебе?

— Мастер Хавло, — просительным тоном протянул мужик, почти ровесник Прокопа, только более худощавый и весь какой-то скрюченный. Он и двигался с трудом. — Я всё ж две ночи отработал… — он закашлялся. — Два раза-то я выходил… Восемь монет мне причитается…

— Причитается ему… — буркнул Хавло, опуская взгляд.

Повисла пауза.

— Я ж работал, мастер…

— Небось Прокоп всё за тебя делал, а? А ты так, при нём был?

— Спросите Прокопа…

— И спрошу… Эй, Прокоп! — крикнул Хавло.

Мой наставник был ещё тут, я сам слышал, как Ян уговаривал его подождать, пока Хавло не отдаст его деньги.

— Что скажешь? Работал Ян? Говорит два раза выходил.

— Работал, Хавло, работал, — поспешно подтвердил Прокоп.

— Прям на полную?

— Хорошо работал.

— Ну ладно… — примирительно протянул староста. — Держи, заслужил.

И отсчитал из кошеля восемь монеток.

Ян поблагодарил, сгрёб монетки, собрался уходить…

— А ведь ты теперь не в гильдии, Ян, — чуть ли не в спину, тяжело роняя слова проговорил Хавло. — Если на работу не выходишь, то ты не вывозчик.

Ян вздрогнул, задержал шаг.

— Сегодня уйду… В деревню… К сестре… Думаю примет… Отлежусь только…

— Вот и хорошо, — удовлетворённо кивнул Хавло, и… Стал собираться!

— Мастер Хавло! — я решительным шагом направился к столу.

— А-а-а, мало́й… Чего тебе? — проговорил он не глядя на меня, завязывая кошель, из которого раздавал деньги, и в котором, на взгляд, оставалось ещё прилично монет.

— Я за… — я чуть завис: как сказать? «За зарплатой»? «За деньгами»? — я за платой.

И был встречен удивлённым взглядом.

Э-э-э, мужик, вот только не надо со мной такие же номера выкидывать!

— Когда Прокоп меня нанимал, он сказал четыре геллера выход, — уверенно сказал я, и даже показал четыре пальца. — У меня было четыре выхода, так что… — развёл руками, — шестнадцать монет.

— Прокоп тебе такое сказал? — состроил удивлённую морду староста. — Мальчик, четыре геллера за выход получает подмастерье. А ты пока ученик. Вот когда станешь…

Я мысленно вздохнул. Дядя, не надо разводить разводящего! Я Прокопа в свидетели звать не стану. Я за этот месяц с хвостиком слега разобрался в вашей иерархии.

— Сказал Прокоп, — кивнул я, — но подтвердил мне это рихтарж. Перед людьми. Там ещё мастер Гануш был, старший у водовозов… Мне сходить за рихтаржем?

Хавло злобно зыркнул, наткнулся на мой прямой взгляд и, спешно отведя глаза, замер. Закаменел лицом. Потом плюхнулся обратно на лавку. Несколько секунд он смотрел в стол, а когда наконец-то поднял на меня взгляд, взгляд ничего не выражал.

— Прокоп сказал тебе правду, мальчик. И рихтарж это подтвердил. Четыре геллера, всё так. Но это плата подмастерья. Члена гильдии. А ты пока что… ученик. Считай, никто. И пока гильдия не признает, что ты достоин быть средь нас, мы лишь даём тебе кров и стол… Но не деньги.

Что?!

На секунду я потерялся. Оглянулся на Прокопа, но тот, видимо сообразил, о чём сейчас пойдёт разговор, уже бочком-бочком, отползал к своему домишке.

Секунду-другую я смотрел на дорогу, соображая, не сходить ли в самом деле за местным «шерифом». Или… Может прав Гынек?

Ну уж, нет! Второй раз я себя шваркнуть с работой не дам! И ни за кем я не пойду — проблемы мои, и решать их надо самостоятельно! За меня тот факт, что в ночные вывозчики очередь «за забором» не стояла. Я сейчас уйду, другого идиота они долго искать будут!

— Стол значит? — я демонстративно посмотрел в сторону Качки, которая то и дело мелькала в дверях своей мазанки. — То есть я Качке ничего не должен, так? Всё, что я до того у неё брал, это долги гильдии?

У Хавло тревожно заметался взгляд.

— А что ж я тогда себя ограничиваю? Эй, хозяйка! — Качка как раз в очередной раз вышла на улицу. — Сегодня я буду кашу с мясом. И пива подай нормального, а не той ослиной мочи…

Хозяйка корчмы на секунду замерла, взглянула на меня с удивлением и подошла к Хавло.

— Что это он такое говорит?

— Я говорю, что мастер Хавло взял все мои долги на гильдию, — довольно нахально проговорил я. — Да, кстати! — я подёргал новую котту. — За это, я так понимаю, тоже заплатит гильдия?

Эти двое ещё переглядывались, а меня, что называется — понесло:

— Теперь поговорим о крове…

Я подошёл к столу Хавло вплотную и, поскольку лавки с моей стороны не было, просто опёрся на него двумя руками.

— Гильдия мне кров, значит предоставила? А что ж я до сих пор живу в каком-то шалаше?

Это была правда. После второй смены, уже валясь с ног от усталости, я спросил Прокопа, где могу устроиться. И оказалось, что устроиться то мне по факту негде. У самого Прокопа была небольшая хибарка, буквально — три на четыре, из частично дощатых, частично глиняных стен. С соломенной крышей и земляным полом. Один угол занимал открытый очаг, без трубы. Остальное пространство — два сундука, на которых спали сам Прокоп и его «напарник» Ян. Правда, оставалось небольшое пространство между сундуками, но пол то — земляной! Плюс там было так тесно, что любой, спустивший ноги на пол, непременно наступил бы на меня!

В общем, я плюнул на это дело, выбрал местечко, между домом Прокопа и начинающимся склоном, и поставил шалаш. Убил на его постройку два дня. Таскал из леса толстые палки, перекрывал ветками, после чего завалил крышу высокой, похожей на осоку травой — солома тут тоже стоила денег. В итоге получилось вполне уютное жилище. Правда зимовать в таком не стоило. Но до холодов и снега я надеялся скопить чутка денег.

— Так значит, кров и стол мне гильдия предоставила? — проговорил я ещё раз с нажимом.

— А ты не дерзи, мало́й, — Хавло, похоже, пришёл в себя, сказал с угрозой: — дерзкие мне в гильдии не нужны! Ты ещё никто! Ты ученик! У тебя даже голоса пока нет!

— Голоса нет, а долги уже есть, — в тон ему отпарировал я.

— Пагодь, пацан, — Качка натурально сдвинула меня в сторону «одной левой», и в свою очередь нависла над старостой. — Скажи-ка мне, староста, пацан ща правду сказывал? Его долги на гильдию переходят?

— И много тех долгов? — буркнул Хавло. Настроение у него резко ухудшилось.

— Столуется он как все, — пожала дородными плечами хозяйка. — Да вот одежонку новую взял… Ещё пятьдесят монет…

Молодец, тётка, не теряется!

Староста злобно зыркнул на меня. Загнанно на хозяйку корчмы.

— Он ученик! — резко, но уже без прежней уверенности проговорил староста гильдии.

— То есть на счёт долга, это к тебе? — Качка усмехнулась.

— Ученик не может получать столько же, как подмастерье, — словно оправдываясь снова пробубнил Хавло.

Он помолчал, опустив голову и лишь злобно зыркая глазками по сторонам.

— Ладно! — сказал так, словно кулаком по столу хватанул. — Две монеты. На этом всё!

С этими словами староста встал, и сделал попытку уйти.

— Э, уважаемый! — я уже перестал стесняться. — Деньги?

Он дёрнулся, будто я его за руку схватил.

Развернулся. Зло посмотрел на меня. Затем развязал кошель и чуть ли не швырнул на стол восемь медяков. Молчком. Потом опять развернулся и ушёл.

— Что, малой? — невесело усмехнулась хозяйка корчмы. — Ожидал другого? Ладно… — протянула она, — с отдачей можешь чуть погодить.

Э, не! Вот про что, а про долги я знаю хорошо. Долги — дело такое. Начинаешь откладывать, они, гады, копятся и превращаются просто в неподъёмный снежный ком.

— Не, тёть Кач, — ответил ей такой же усмешкой, — давайте не усугублять ситуацию. За еду буду отдавать сразу… Ну, в смысле, как деньги буду получать. Ел я сколько раз, четыре?

Я отсчитал от невеликой кучки монеток четыре и пододвинул к ней.

— Я ещё бульон брал, и кашу…

— Ещё две, — хмыкнула Качка.

Ещё две перекочевали к четырём предыдущим.

— И за накидушку… — я посмотрел на две, сиротливые монетки, — четыре…

— Потом отдашь… если не принесёшь, — остановила меня небрежным жестом Качка.

Сгребла медяхи и ушла переваливаясь к мазанку.

Нормальная тётка, подумал я глядя ей в след. Страшная как ядерная война и грубая как прораб на стройке, но, по крайней мере, честная. Наживается на мне, понятно, но хоть не делает это так подленько, как этот… «мастер Хавло».

Потом перевёл взгляд на две последние медяхи. «Вот и поел мяска с хорошим пивом», — грустно усмехнулся я сам себе.

Следующей ночью работалось невесело. Всё чаще задумывался над тем, что Гынек не так уж и неправ. И, будь более подходящая работа, я бы ни дня не остался в гильдии ночных вывозчиков. Проблемы были ровно две.

Другой работы не было. Это раз.

И гарантий, что на другой работе не будут пытаться точно так же «разводить молодого» — никаких. Вернее — я бы поручился, что всё именно так и будет.

Значит?.. Значит надо пересчитывать бюджет. И, по-хорошему, искать ещё какие-то источники доходов…

В эту ночь мы чистили сортир какого-то купчины. Так наставительно сказал Прокоп. Мне, если честно, было по барабану — кто такой, как зовут, чем занимается… Дерьмо у всех одинаковое. Разве что, у этого хозяйка похоже выливала в выгребную яму ещё что-то, ибо… хм, «содержимое» было весьма жиденькое.

Черпак уже не цеплял, и я взялся за лопату. Прокоп что-то негромко бухтел наверху, похоже изливая на меня свою «говнярскую» мудрость. Ага, чтоб я поскорее постиг сию «нелёгкую науку» и стал полноценным подмастерьем.

Сейчас наполню вёдра, Прокоп, с помощью верёвок, их поднимет, затем по лестнице вылезу я, и мы вдвоём потащим вёдра на «поля фильтрации»…

Мне показалось, что на лопате что-то тускло блеснуло. Поскольку голова была занята невесёлыми мыслями, осознание пришло не сразу. Лишь, скинув с лопаты в ведро, я замер.

— Чё, заснул, паря? — долетело недовольное сверху. — Давай, шуруй, нам ещё один двор за сегодня сделать надо.

— Сейчас, — бросил я, — спину свело.

— Спину у него свело… — передразнил Прокоп. — Лучше б у тебя язык свело, когда дерзил. И кому?! Главе гильдии!

Он говорил ещё что-то, а я наклонившись, чтоб сверху нельзя было увидеть, разглядывал на ладони пряжку. И судя по всему — серебряную!

Глава 7 Так стоит ли быть честным? Пряжка

Утром, после работы, как обычно, сидел в корчме почти в одиночестве.

Просто я взял привычку после смены отмываться в реке. Тщательно. Настолько, насколько получалось. Смывать с себя работу, так сказать. А остальные «говнари», чуть сполоснувшись в больших бадьях, что стоят возле каждого домика, просто переодевались в повседневное, ели и заваливались спать.

Ел без аппетита. Да какой аппетит, если я сейчас проедаю половину дневного заработка!

Качка видимо что-то такое поняла по моему лицу, задержалась возле стола.

— Хош, буду подавать чё-нить попроще? За седьмицу выйдет пять медяков…

Да, точно! Она ж присутствовала при разговоре со старостой, и в курсе моего финансового состояния.

— Спасибо, тёть Качка, но если я буду меньше есть, вообще ноги протяну.

Это точно. Я хоть не молотобоец и не камнетёс — профессии, что судя по книжкам и фильмам делали героев атлетами — но «фитнес» у меня каждую ночь. Вёдра, под утро, даже пустые, почти тонну весят, а ещё за смену по лесенке напрыгаешься вверх-вниз, да лопатой намашешься. А потом ещё пешочком до «полей фильтрации» и назад, в горку…

Местные, они не сильно задумываются на счёт всяких белков, жирков и углеводиков, а я вот в прошлой жизни качался, и кое-что понимал. Никогда не ставил цели превзойти Шварца, но рельефное тело так нравится девчонкам…

— Слу-ушай… — протянул я, разглядывая стакан с пивом, — а может ты мне вместо пива чуть больше мяса будешь класть?

Животный белок в похлёбках и кашах у Качки имелся. Но, как говорится — в следовых количествах. А если нет-нет да и встречались разваренные вконец волокна, то, считай, вытянул счастливый билетик.

— Ишь чё захотел, — хохотнула хозяйка корчмы, — мяса ему! За мясо, голубь ты мой, я с тебя больше брать буду. А пиво… Его не жалко.

И ушла, переваливаясь как утка. Кстати, узнал недавно — Качка, на местном наречии утка и есть. Уточка.

Блин, а у меня организм, как говорится — формирующийся. Мне ж здесь, вроде как, лет шестнадцать. А ем я, фактически, одни углеводы да жиры. При дефиците белка и выросту таким же — сухощавеньким, скрюченным, разве что жилистым.

За этими думами меня и застал Хавло.

Я напрягся, но староста вида, что меж нами что-то было, не подал.

— Здорово, малой, — не спрашивая разрешения он уселся за мой стол. — Ко мне тут уважаемый купец Тобиас подходил. Говорит, пряжку он уронил. От башмака. Серебряную. — Посмотрел на меня со значением: — Ты не находил?

Хм, быстро тут информация проходит…

Пряжку ту я сначала на шнурок от штанов пристроил, под рубахой. А потом, как возвращались с вёдрами — в лесу припрятал. И сейчас её у меня при себе не было.

Так что я состроил честные глаза:

— Пряжку? Какую пряжку?

— Дурачка-то не валяй, малой, — прищурился Хавло. — Серебряную пряжку. От башмака.

— У купца в доме? А… разве мы сегодня купеческий дом чистили?

— Не видел значит, — скорее утвердительно хмыкнул староста.

Мы секунду другую мерялись взглядами.

— Я слышал, — проговорил я нейтрально, не сводя с Хавло внимательного взгляда, — что по закону найденную вещь надо хозяину вернуть.

— Надо, — точно так же, не сводя с меня взгляда еле заметно кивнул Хавло. — По закону.

— А если… — я пожал плечами, — ну случайно… Мне она попадётся… — я выдержал паузу и спросил напрямую, — а я принесу её тебе?

— Получишь… — взгляд его не дрогнул. И он почти зеркально пожал плечами, — семь монет. Для тебя малой, — он хмыкнул, — щитай состояние.

— Состояние, это из-за того, что ты меня с честной оплатой прокатил, — не удержался я, — А так-то, пара дней работы была бы… Большая хоть пряжка была?

— Не видел, значит, — повторил Хавло и встал. Кинул на прощанье, — если найдёшь, приходи…

И ушёл.

А я задумался. То, что он как-то наладил канал сбыта потерянных вещей, это к бабке не ходи. Сама логика местной жизни диктует, что если есть постоянный источник «потеряшек», а за возврат платят сущие копейки, то, ожидаемо, у разных головастых индивидуумов возникнет идея, как альтернативно пристроить эти находки. Интересно, а сколько такая пряжка реально стоит?

— Эй, парень!

Я аж вздрогнул! Ну вот зачем так со спины подкрадываться?

— Мне казалось, я тут старосту ночных вывозчиков видел?

Я оглянулся. Сердце предательски дало сбой — у плетня стоял рихтарж в сопровождении одного стражника.

— А я тя узнал! — расплылось в улыбке жёсткое лицо местного стража закона. — Ну как, работаешь?

Разум взял верх над эмоциями — это не за мной! Я эту пряжку ещё даже не пытался сбыть… Хотя… Ведь и в ратушу я не помчался с воплями: «Нашёл, нашёл!»

— Староста? — не впопад ответил я, дрогнувшим голосом, и вытянул руку, — туда пошёл.

Блин, возьми себя в руки! Это не по твою душу!

— Туда? — переспросил рихтарж оглядываясь в указанном направлении, потом скорее даже приказал, чем попросил: — позови его. Скажи что я зову.

— Я вообще-то ем, — я даже чуть отодвинулся, чтоб стало заметно стоящую передо мной миску.

И вообще, пацана что ль нашёл? Тебе надо, ты и ищи своего старосту…

— Смотрю, дерзость твою из тебя ещё никто не выбил? — недовольно бросил рихтарж.

Но настаивать не стал.

— Позови старосту, — донеслось у меня за спиной, поскольку я демонстративно отвернулся и принялся неспешно черпать ложкой похлёбку. Сегодня была капустная.

Судя по шуму, сопровождающему шаги, за старостой отправился стражник — он был в кольчуге, в шлеме с полями, эдакой железной миске, в шинных наручах и с саблей на боку — типичное снаряжение для стражи Радеборга.

Хавло нашёлся быстро, и только тут меня совсем отпустило — рихтарж пришёл по душу Прокопа.

Вот как? Вознаграждение что ль, подъехало? Подумал я, уже неспешно потягивая пиво.

Я развернулся на лавке и облокотился на столешницу. Интересно, мелькнуло в голове, сколько Прокопу выплатят за найденный кошель? Почему-то где-то в памяти крутилось что-то про двадцать пять процентов…

— Здравствуй, Прокоп, — проговорил рихтарж, когда появился мой наставник, сопровождаемый Хавло.

— Здоров будь, Грозната, — благодушно проговорил Прокоп, позёвывая — видимо его пришлось будить.

— Я по поводу того кошеля… — начал рихтарж, и я увидел как у Прокопа, буквально на глазах начала выпячиваться грудь, и нос горделиво пошёл вверх.

— Булочник Вилем сказывал, что там было тридцать грошей…

Оп-пачки! Кажется из всех присутствовавших именно я быстрее всех прикинул расклады. Рихтарж ещё не успел договорить, а я уже понимал, что есть слово «достопочтенного булочника» и слово какого-то «говнаря». Что никаких актов, комиссий, понятых и тому подобной бюрократии как при оформлении находки в моём времени, тут нет. Что была бы это: золотая брошь, колье, в конце концов — серебряная пряжка, было бы одно, а вот кошель с деньгами — кто скажет, сколько там было изначально?

— Погодь, Грозната, — остановил рихтаржа жестом Хавло, — как тридцать?

И перевёл взгляд на выпучившего глаза и хватающего ртом воздух Прокопа.

— Ты кошель открывал? Сколько там было?

Но Прокоп ещё с полминуты «висел», переводя ошарашенный взгляд с Хавло на рихтаржа и обратно.

— Да как же… Да… Откуда тридцать?! Я же. Не-е-е, Грозната, — наконец Прокоп смог выдать что-то членораздельное, — я посчитал, конечно… Для порядку. Там ровно двадцать грошей было.

— А булочник говорит о тридцати, — глядя на него в упор, холодно проговорил рихтарж. — В общем, Прокоп, я пришёл тебе сказать следующее. Или ты вернёшь булочнику десять грошей, либо придётся вести тебя на суд.

Рихтарж замолчал, выжидательно разглядывая Прокопа. Прокоп хлопал глазами. Хавло тоже глядел на Прокопа, но исподлобья. Стражник, разумеется, помалкивал, ибо его слова тут никого не интересовали. И вообще, он тут не для того чтоб разговаривать.

— А булочник может доказать, что эти тридцать грошей у него реально были? — хмыкнул со своего места я.

Настроение у меня поднялось — всё-таки это не за мной. Я даже на время забыл, что буквально вчера меня здорово с деньгами прокатили. Я только что набил брюхо, в кружке плескалось пиво… Вот и вырвалось. Словно само-собой.

— Булочник честный человек и добрый горожанин! — отрезал рихтарж.

— Прокоп тоже честный человек, — я, сидя развёл руками. В правой у меня оставалась кружка. — Иначе бы не отнёс кошелёк в ратушу.

— Если б не отнёс, стал вором, — словно гвоздь в доску вколотил рихтарж. — А что с ворами у нас делаю, все знают!

— Кто тебе слово дал, малой?! — прикрикнул на меня староста.

Потом он повернулся к «повесившему клюв» Прокопу.

— Если деньги взял, надо отдать, — строго сказал Хавло. — Мы здесь люди честные. Нам город доверяет!

— Ага, — словно какой-то зуд внутри заставил меня докинуть аргументов: — отдавай, даже если не брал. А завтра, ещё какой-нибудь добропорядочный, прогулявший в корчме и желающий оправдаться перед жёнушкой заявит, что утопил кошель. С сотней грошей… Тоже отдавать будешь?

— За лжесвидетельство полагается кнут! — рявкнул рихтарж.

— Заткнись, малой! — огрызнулся староста.

Даже Прокоп кинул на меня затравленный взгляд. Но зуд не унимался, и я добавил:

— Если сейчас отдашь, считай признаешь, что брал. А ты ведь не брал.

— Ну-ка давай-ка этого говорливого в холодную, — деловито повернулся рихтарж к стражнику. — Там остынет.

Меня, как из ведра ледяной водой окатили. Я вскочил, выставил перед собой руки:

— Не надо меня в холодную! Я всё понял. Осознал. Приношу вам свои искренние извинения! Был неправ. Затыкаюсь…

Потом взглянул на кружку, что была всё ещё в моей руке:

— Наверно, это пиво ударило в голову. Здесь отменное пиво! Приглашаю попробовать!

Рихтарж переглянулись со стражником, причём стражник смотрел выжидательно.

— Ладно, оставь его, — махнул рукой рихтарж стражнику. И снова обратился к Прокопу:

— Ну так как? Будешь отдавать десять грошей?

Я видел, что Прокоп колеблется, но ещё что-нибудь вякнуть уже боялся. Ещё и правду законопатят в камеру. Как раз в подвале ратуши есть несколько. И, сомневаюсь, что «работодатель» оплатит мне «вынужденный прогул».

— Нет, Грозната, — наконец решился Прокоп, — в суд так в суд. Я честный человек, перед богом и людьми чист. Мне бояться нечего.

***

После полудня, вздремнув в своём шалашике я потащился в город. В лес, за пряжкой не заходил. Опять началась какая-то паранойя, что меня «пасут», что только и ждут, когда я возьму в руки утаённую вещь. И ведь понимал, что всё это –необоснованная тревожность, но… Блин, я ж первый раз прикарманиваю чужое!

Не скажу, что я был до того чист как ангел — всякого в жизни бывало, но воровать? Раньше, по крайней мере, мне это было не нужно. Сейчас? Хм…

Нет, вы не подумайте! Я бы и в самом деле вернул эту пряжку хозяину… Но, во-первых, буквально вчера, меня поставили на грань выживания, и сторонние источники доходов были ох как необходимы.

Но кроме того, не давала покоя мысль, что заявись я с этой пряжкой к купчине… Или в ратушу… Мне заявят, что вообще-то там были две пряжки… И пара серьг… И кулон… с бриллиантом… И магнитофонов импортных… тоже три.

А если они с нами так, то почему я должен играть по правилам?

Сначала, я направил стопы прямиком к лавке башмачника. Лавка занимала бо́льшую часть первого этажа дома, где жил мастер Петер с семьёй и одним учеником, и выходила фасадом на главную улицу города… Блин, уж больше месяца здесь, а всё никак не могу принять, что вот эта неровная грунтовка — главная улица. Из всех достоинств — широкая и почти прямая.

На улицу выходили два окна, без стёкол, с распахнутыми ставнями. Прямо в окнах как в витринах демонстрировались образцы продукции: несколько башмаков и один высокий сапог. На сапоге поблёскивала латунная пряжка. Почти такая, как у меня.

— Здравствуйте, — поздоровался я, входя через невысокую, узкую. Как они при таком освещении глаза не портят?

Внутри, ближе к окну, стоял длинный стол из хорошо пригнанных друг к другу досок. На столе валялись ножницы, катушки ниток, клещи, куски кожи.

Над столом, по стенам, была развешана ещё обувка, от простых низких башмаков с тонкой подошвой, как у меня, до разукрашенных остроносых туфель из ткани, очень напоминающей бархат.

— Храни тебя господь, добрый человек, — ответил мужик, сидящий в углу и примеряющий подошву к надетому на небольшой столбик сапогу, — что тебя привело к нам?

Кроме него в лавке работали ещё двое. Один парень, лет за двадцать — сидел на лавке у стола и вырезал из большого куска кожи… что-то. И пацанёнок, помладше меня, помешивающий варево в небольшом котле, стоящем на небольшой же печурке. От варева шёл резкий запах.

— Если подшить подошвы, то это один геллер, — видя, что я продолжаю глазеть по сторонам добавил мастер, — Владо сейчас освободится и сделает… Или тебе нужны новые? Есть готовые, на тебя подойдут. Отдам за пять монет.

Его взгляд критически ощупал мою обувку.

А я «завис». Ну и что? Напрямую спросить, сколько стоит серебряная пряжка? Типа, такой «почти бомжик» заходит в автосалон и спрашивает: «А сколько стоят колёса на Майбах»? Причём работники автосалона, скорее всего уже слышали, что в соседнем дворе прошлой ночью как раз с Майбаха сняли все четыре?

— Да… — протянул я, — хотел узнать… Ну, сколько новые… или там починить…

Мысли почему-то путались.

— Ладно, — махнул я, и демонстративно поднял ногу. Подошва и в самом деле была близка к тому, чтоб протереться. — Ещё недельку поживут, а там уж…

И вышел, с мрачными мыслями, что через «недельку» моё благосостояние вряд ли сильно улучшиться. И что хреновый из меня сбытчик краденного.

***

— Здорово, Гынь.

Я решил навестить приятеля. Хоть и посрались, но для меня он сейчас — самый знакомый в этом мире человек. Был ещё Джезек, но от того даже весточки не приходило.

— Прости, что с пустыми руками…

— Привет. — Гынек сел на ложе, глянул исподлобья. Потом добавил: — Чё уж, я и так-то тебе должен…

— А, — махнул я рукой, — забудь. Отдашь, когда богаче меня будешь.

У меня отец так всегда говорил, когда кого-нибудь из друзей выручал по мелочи.

— Прости, за… — пожал плечами я, — за прошлый раз. Нашло что-то…

— Да и ты меня, — по-старчески поджав губы, ответил приятель.

— Ну что, мир? — я протянул руку.

— Мир, — кивнул приятель, отвечая рукопожатием.

— Как ты тут?

Говорить было не о чем, но почему-то Гынек был единственный, кому я был рад сейчас. И с кем мог поделиться наболевшим.

— Та, норм, — пожал плечами приятель. — Думал завтра-послезавтра сходить-то за речку.

«За речку» здесь называли те самые кулачные бои за Смолкой.

Я критически взглянул на приятеля:

— Ты на ногах еле стоишь!

— А делать-то что?

— Ну да, — вздохнул я.

По сути, последние дни кормил его я. И, в свете последних обстоятельств, если продолжу — это будут все мои деньги. Эх, пришла в голову невесёлая мысль, видимо придётся согласится на предложение Хавло… Хоть прям чувствую — накрячивает он народ с деньгами за находки. Как меня с оплатой прокатил, так и мужиков прокатывает. Тварь он и крыса…

И тут меня вдруг, что называется — торкнуло.

— Слышь, Гынь… — я покосился на приятеля, — а ты… ну… с теми, как там называл? Бедовыми пацанами контакт не потерял?

Гынек секунду молчал, потом повернулся, и во взгляде его мелькнуло удивление.

— Ты-то ща про чё?

Я оглянулся — мы сидели, как обычно, в дальнем конце рва, подальше от лестницы и от остальных земляков, кто ещё оставался во рву. Мою лежанку, лежанку Джезека и старика-плотника уже разобрали, между местом Гынека и остальными образовался довольно широкий, пустой коридор.

— Ну, смотри… — я понизил тон так, что приятелю пришлось ко мне чуть наклонится, — вы же собирались… обнести… одного… один дом. Так?

Гынек не ответил.

— Вы же там не только деньги рассчитывали найти?

— Денег-то мы вообще там не ждали, — тихо хмыкнул Гынек.

— Во-о-от… — протянул я. — А куда вещи бы дели?

Гынек выдержал паузу, разглядывая меня в упор. Потом нехотя сказал:

— Да есть люди-то… что заберут хабар-то… Не за полную-то цену, понятно… А тебе-то зачем?

Я решился. Ну а кому мне тут доверять, если не Гынеку?

— Понимаешь… — непроизвольно я понизил голос ещё. — Мне в руки… в общем, попала одна вещица… серебряная… Не важно как. Короче, есть серебряная пряжка от башмака. Если я её просто сдам, получу в лучшем случае пару медях… А то и… — неожиданно пришло в голову, — и вообще ничего не дадут. Скажут типа, ты ученик, тебе и так хорошо… Короче, — повторился я, — у тебя есть люди, что могут… ну, купить? Не задавая вопросов?

Гынек внезапно понимающе улыбнулся

— Пряжка говоришь? Да, есть-то у меня, с кем перетереть… — помолчал немного, добавил: — Завтра приноси. Утром-то. Сюда.

***

Следующего утра я ждал, как манны небесной. А ещё — всю ночь, орудуя черпаком или лопатой вглядывался — не мелькнёт ли в тусклом свете фонаря ещё что-нибудь? Но фонарь был подвешен наверху и светил скорее в стороны, чем вниз. Блин, хоть налобник изобретай! Из свечки.

После работы отмылся тщательней, чем всегда, оделся в чистое. И, наскоро запихнув в себя обед и прихватив хлеба с салом для Гынека, поскорее поспешил в город.

Пряжку из нычки я изъял ещё ночью, во время последней ходки с вёдрами.

— Чё такой нарядный-то? — встретил удивлённым вопросом Гынек.

— Да… — отмахнулся я, — есть дела потом… Ну, поговорил?

— Поговорил, — усмехнулся Гынек, принимаясь за еду.

— И?

— Ща сам подойдёт-то, — успокоил меня приятель, пережовывая.

Мы успели поболтать, о том, о сём. Гынек больше рассказывал о боях. Я больше слушал. Как вдруг…

— Здоров, пацан… Как же ты провонял!

Я оглянулся. Смил-Лопата! А ему-то что здесь надо? Сейчас же Гынеков «человек» придёт, а тут «беженецкий староста»…

— Кому не нравится, может проходить мимо, — довольно невежливо бросил я.

Чёрт, из-за тебя у меня сделка сорвётся!

— Могу и мимо, — хмыкнул Смил, покачиваясь с носка на пятку. Руки, в отсутствии карманов он сунул за поясок. — Но только твой приятель уж очень настойчиво просил меня с тобой побазарить.

И подсел рядом.

— Ну что там у тебя? Показывай.

Я выкатил на него удивлённые глаза.

— Ты?

— А кого ждал? Деву Марию? — ухмыльнулся «Лопата». — Не ссы, пацан, у меня с местной братвой дела ещё с тех времён, что я на шахте вкалывал… Ну так, будем о деле говорить, или как?

Сердце забилось, когда я полез под рубаху.

— Да не трясись ты так, — заметив моё состояние улыбнулся Смил. — Никому ты тут не интересен. Ты ж мне не золотое распятие из комнаты его светлости, пана Яромира, притащил?

— Вот, — прикрывая рукой я протянул пряжку.

Смил спокойно принял, так же, не отсвечивая осмотрел.

— Ну чё, пацан? Такая у сапожника тридцать монет стоит, — деловито проговорил он. — Я дам тебе половину, если недоволен, — пожал плечами, — можешь искать покупателя сам.

— Норм, — стараясь держать марку кинул я.

Бывший десятник на шахте, а ныне староста беженцев, забрал пряжку, спокойно развязал висевший под коттой кошель, отсчитал пятнадцать геллеров.

Встал.

— Лан, пацаны, я ушёл… Гынек, — посмотрел он на моего приятеля, — подойди ко мне позже, разговор есть. А ты… — он перевёл взгляд на меня, — если ещё чё будет, можешь приходить напрямую.

И ушёл.

Я сжал в кулаке пятнадцать небольших медных монеток. Вот так! А Хавло, жучина, в половину меньше предлагал!

— И чё? — усмехнувшись, спросил приятель. — А сколько бы ты-то, за эти деньги на своём говне-то корячился?

Я не стал вдаваться в подробности, что если бы не «говно», ничего бы мне не обломилось. Кстати…

— Слышь, Гынь, — я разжал кулак, посмотрел на горку меди, — это ж ты меня свёл, здесь и твоя доля есть.

Денег было жалко, но превращаться в «крысу», как Хавло, я не собирался.

— Оставь, — отмахнулся приятель, — я и так-то тебе должен.

— Не отказывайся, — проговорил я, — во-первых, без тебя я б и половины этого не получил, во-вторых… у тебя ж вообще денег нет. А тебе есть надо.

Я хотел было отдать половину, но Гынек взял только три монетки.

— Так-то по совести будет, — проговорил он.

Оставшиеся деньги я спрятал в башмаки, понядеявшись на то, что набитая туда солома не даст им звенеть при ходьбе

— Ну, чё? — подмигнул приятель. — Пойдём, отметим-то это дело?

— Не, — с сожалением качнул головой я, — мне сейчас в суд. Пойду, послушаю… как одного, слишком честного, местные «добропорядочные» разводить будут.

Глава 8 Нюансы средневекового судопроизводства

Наверно, если б к ратуше я пришёл один, меня и на порог не пустили бы. Но я успел нагнать Прокопа, Томаша и Колара — ещё одного «мастера-говнаря» — конечно, же с Хавло во главе. И, пристроившись «для толпы», со всеми вместе попал внутрь.

Ратуша Радеборга уступала размерами только храму и, наверно, донжону замка, но тот был скрыт стеной, внутрь таких как я не пускали, так что сравнить размеры было сложно.

Заходили мы опять через узкую боковую дверь из проулка, а потом поднимались на второй этаж по узкой и крутой деревянной лестнице, скрипевшей под каждым шагом. Стены ратуши, сложенные из камня, изнутри были оштукатурены и выбелены известью.

На втором этаже мы сначала насквозь прошли несколько тесных комнаток в узкими окнами, заставленных шкафами из потемневшего дерева, а потом внезапно оказались перед высокими распахнутыми двустворчатыми дверьми в большое помещение, судя по всему — в большой зал, использующийся для различных заседаний и массовых сходок.

На взгляд, зал был метров восемь в длину и в ширину не меньше шести. Высокий! Потолок тут был метрах в четырёх, и представлял из себя мощные брёвна-балки, на которые сверху настелили доски. Люстр никаких не увидел, но пятна копоти вокруг частых металлических держателей, набитых на стены говорили или о факелах, или о каких-то светильниках, которыми зал освещался вечерами.

Сейчас свет лился из высоких, стрельчатых витражных окон с ажурными коваными переплётами.

На стене между окон, прямо напротив дверей, из которых я с глазел с любопытством, висели: большое деревянное распятие и, рядом, большой герб со львом на синем фоне и в короне. Лев, почему-то был двухвостый.

А под распятием и гербом высился длинный массивный стол, поднятый на возвышение.

Сейчас за столом сидело трое. Посредине, в кресле с высоченной спинкой явно местная «большая шишка» — немолодой мужик, статный, прямой как палка, с лицом, которое никак кроме «властное» не описать. В ухоженной короткой бородке — проседь. На голове — бархатная темно-зелёная шапочка, расшитая серебряной нитью. Одет в бархатное, тёмно-зелёное котарди с серебристой же шнуровкой.

По бокам от него сидела пара горожан пониже статусом, но тоже из состоятельных, и тоже привыкших распоряжаться. Даже никого не спрашивая, можно было догадаться сразу — кто здесь власть.

А перед столом стояли двое — уже знакомый мне мастер-башмачник Петер и ещё какой-то «добропорядочный», судя по добротной одежде.

Когда мы подошли, сидящий посредине «важный шишк» как раз говорил:

— Итак, по свидетельству досточтимых мастеров гильдии обувщиков, подтверждённых мнением уважаемых господ заседателей… — сидящие от него по бокам «уважаемые» тут же закивали, — … мы можем сделать вывод, что башмак, проданный мастером Петером достопочтенному горожанину Арно был сделан хорошо, но не рассчитан на работу в грязи. Однако, — говорящий поднял «перст указующий», — гарантия мастерства должна быть! Посему, приговариваю… — было видно, как стоящие перед столом Петер и, судя по всему, тот самый Арно «навострили уши», — … Мастер Петер вернёт горожанину Арно треть денег, что была уплачена за башмак!

— Да, пан бургомистр, — склонил голову Петер.

— Но я же купил два башмака! Зачем мне один? — попытался возмутиться второй, но вышедший откуда-то сбоку стражник сделал вполне понятный жест: «Проваливайте, нечего почтенную публику задерживать».

— Пан Богуслав, — повернул голову вправо бургомистр, — постановление напишешь, и мне на подпись. Кто-то ещё остался?

Сбоку от высокого стола виднелась небольшая конторка, стоящая прямо под окном, наверно чтоб светлее было. За ней я разглядел сгорбленную фигуру в тёмно-синей шерстяной котте, с беретом на голове и козлячей бородёнкой. Фигура сначала подслеповато вглядывалась, наверно в записи, что были перед ней — я конечно не видел, но происходящее угадывалось — а потом скрипучим голосом провозгласила:

— Достопочтенный пекарь Вилем, член гильдии пекарей обвиняет ночного вывозчика Прокопа из Славицы в том, что тот найдя его кошель, утаил десять грошей.

К этому моменту я, просочившись в зал, по стеночке через немногочисленных зрителей пробирался вперёд. На меня оглядывались, шикали, но я уже преодолел половину пути до стола, и поэтому слышал, как бургомистр негромко обратился к «заседателям»:

— Вывозчики? — лицо его перекосило брезгливостью. — Господа, увольте меня от них, а? Я и так себя неважно чувствую, а тут эти…

«Заседатели» согласно закивали гривами.

— Пусть пан рихтарж рассмотрит это дело, — тут же «порешал» бургомистр. Добавил: — а приговор я потом завизирую.

После чего величественно поднялся со своего места и вышел в боковую дверь.

На удивление, на добротных лавках со спинками, что занимали большую часть зала сидели не многие. И сейчас — Прокоп в сопровождении Хавло вышел перед столом, где в «главное» кресло уселся рихтарж, а Томаш и Колар, как и я подпёрли стенку сбоку.

С «потерпевшей стороны» присутствовали сам пекарь Вилем — невысокого роста мужичок лет под сорок, плотный, и хоть выступающего живота сквозь сидящее по фигуре котарди видно не было, но он производил впечатление упитанного, словно жир распределился по телу равномерно, не забыв отложиться на щеках и затылке.

Его поддерживал глава их невеликой гильдии — в Радеборге было 5 пекарей. Звали старосту пекарей не оригинально — Януш из Корчева.

Писарь Богуслав, скрипучим голосом огласил суть дела. Выходило что Прокоп, нашёл кошель, побоялся утаить его целиком и, вытащив оттуда десять грошей, вернул в ратушу. Пекарь же сразу пропажу не заметил, а когда к нему пришёл рихтарж, сунулся — оба-на! Точно! Потерял! И даже вспомнил, сколько там должно было быть денег.

— Признаёшь ли ты, Прокоп из Славицы, — сразу взял «быка за рога» председательствующий рихтарж, — что нашёл в… — я прикололся, как местный «шериф» подбирал синоним «сортиру», — на заднем дворе достопочтенного мастера Вилема кошель и утаил из него десять грошей?

— Как не признать? — «бык» и не стал «упираться рогом», — нашёл, Гроз… пан рихтарж, как есть нашёл.

— То есть, — влез без очереди пекарский староста, в отличие от Вилема мужик высокий, видный, щекастый, и с небольшим таким пузиком. — ты признаёшь что украл у нашего собрата деньги?

Красиво разводят, хмыкнул я.

— Да где шь я украл-то? Побойся Бога! — возмутился Прокоп.

— Как где? — передразнил его старший пекарь. — Пан рихтарж спросил: признаёшь что нашёл и взял?.. Так было, пан рихтарж? — он повернулся к председательствующему.

Получил милостивый кивок.

— Ну вот! — продолжил староста Януш. — А ты сказал: «Да, признаю!» Вот! — он победно развёл руками, — дело и разрешилось!

Прокоп опять захлопал глазами, а Хавло, который по идее должен был бы впрячься за Прокопа, как за члена гильдии, стоял, словно в рот набрал… соответствующей субстанции.

— И что там разрешилось? — не удержался я, и подал голос прямо от стенки, которую и подпирал плечом. — Вопроса было два. Прокоп утвердительно ответил лишь на первый. А если бы Прокопа спросили: Прокоп, — тут я выразительно посмотрел на наставника, — ты гро́ши из кошеля брал? Он бы ответил… Что Прокоп ты бы ответил?

— Да не брал я никаких грошей, вот вам крест святой! — и мой наставник широко перекрестился на распятие.

— Вот, видите… — начал было я, но оказался перебит рихтаржем.

— Стража! — он поморщился, и сделал жест рукой, словно выметая меня. — Выведите этого мальца из зала и посадите в свободную камеру.

На лицах пекарей, ранее злобно на меня позыркивающих, разлились радостные улыбки.

— Э-э-э… постойте ваша честь… Или пан рихтарж, — я отлип от стены и выставил перед собой руки, будто защищаясь, — простите, запамятовал, как надо верно обращаться… Так я ж свидетель! Я работаю с Прокопом. В тот день был с ним. И готов подтвердить, что мой наставник, никогда бы не взял ничьих денег.

— Ах, вот как, — злорадно ухмыльнулся рихтарж. — Тогда иди сюда, с места говорить воспрещается.

Я присоединился к Прокопу с Хавло.

С этого места нависающий над нами стол и видневшиеся над ним головы и плечи производили несколько иное впечатление. Тем более с этого ракурса герб и распятие оказались буквально по бокам головы рихтаржа, что наверно добавляло солидности для простых горожан.

— Так это значит ты, — строго посмотрел на меня рихтарж, — взял те десять грошей?

— Так. Стоп! — я опять вскинул руки. — Я, даже кошеля этого не видел. В глаза. Да и вообще, — позволил себе усмехнуться, — будь у меня десять грошей, ходил бы я в этих обносках?

Как по мне — аргумент никакой, но на рихтаржа подействовал, судя по тому, с каким задумчивым видом он меня разглядывал.

— Про кошель я узнал уже когда Прокоп понёс его в ратушу. Но! — я, так же как и бургомистр до этого поднял вверх указательный палец. — Я знаю Прокопа. Он — честный человек. И чужого не возьмёт! Но мне… — добавил поспешно, видя что рихтарж собирается что-то сказать, — любопытно. Как так получилось, что уважаемый пекарь, — я повернулся к истцу и даже полупоклон изобразил, — понял что потерял кошель только тогда, когда к нему пришли из ратуши с вопросом: «Не он ли потерял?»

Рихтарж перевёл внимательный взгляд на пекаря.

— А я-я-я… — потерялся на минуту пекарь, — не так часто и пользуюсь кошелём. Вот… Просто… просто мне не надо было…

— А скажите, пекарь Вилем, — опять влез я, — сколько у вас вообще кошелей?

— Так, малец, — поморщился рихтарж, — ты своё слово сказал, теперь помолчи.

Я изобразил, что закрываю свой рот на молнию… Сообразил, что жест этот в этом времени не поймут, и просто чуть отступил назад. Но не ушёл.

— Можешь ли ты, пекарь Вилем, — строго проговорил рихтарж, — доказать, что у тебя было тридцать грошей?

— Пан рихтарж, — влез староста Януш, — мастер Вилем — хороший пекарь. Хлеб из его пекарни пользуется хорошим спросом.

— Да, пан рихтарж, ещё ни разу не было, чтоб у меня оставался нераспроданный хлеб!

— Вот видите? — опять взял слово пекарский староста. — А это значит, что для уважаемого моего собрата по ремеслу, тридцать грошей — не такая уж и большая сумма. Не то, что… — он покосился в нашу сторону и недоговорил.

Вот ведь твари. И аргументация детская, типа — могло быть и всё! А ведь пекарь не купец, ему оборотные средства не нужны. Тем более такая сумма. Сомневаюсь, что тридцать грошей пекарь стал бы таскать с собой просто так. Скорее дома где-нибудь заныкал…

Мысли хороводом пронеслись через мою голову, но вякать не стал — и так хожу по краю. Но тут пекарь сам подкинул «дровишек в костёр»:

— Пан рихтарж, ну вы сами посудите. Если кошель быль найден у меня на дворе, то чей это кошель?

— Да чей угодно, — опять прорвало меня — меня ситуация забавляла, заставляя забывать об осторожности.

— И кто же мог… уронить кошель в… — староста-Януш так и не смог выговорить «сортир» или «яма», и обошёл умолчанием. — И потом не заявить о потере?

— Ну мало ли, — ухмыльнулся я. — Какой-нибудь купчина приходил… к жене пекаря, пока того дома не было. А когда спохватился, понял что предъявлять права будет как-то… не хорошо.

Мне тоже пришлось подбирать слова. Но выбирая попроще. А то, боюсь, могут не понять.

По залу прокатился смешок, и даже рихтарж сделал над собой усилие, не давая себе засмеяться. Но слезу ему утереть пришлось. А вот пекарь… Хм, да уж — после такого взгляда булочки у него лучше не покупать!

— Пацан, — всё ж не сдержался и прыснул рихтарж, — помолчи.

Я, опять жестами показал: молчу-молчу.

— Я могу поклясться на Библии, — выпятив жирненькую грудь и задрав нос к потолку, громогласно объявил пекарь, — что именно я уронил в выгребную яму кошелёк. И там было именно тридцать грошей!

Блин, для местных — аргумент серьёзнейший.

— Хорошо, — со всей серьёзностью сказал рихтарж, — я пошлю за отцом Холбой.

И на самом деле — отрядил для этого одного из стражников.

Ждали не долго — храм-то буквально в двух шагах.

Отец Холба появился в сопровождении служки — пацанчика чуть помладше меня. Пацан тащил раскладную подставку.

Самого священника я так близко видел впервые. Одет был в длинную, до пола тёмно-фиолетовую сутану, подпоясан кожаным шнурком без пряжки, а на груди — большой серебряный крест. Подстрижен очень коротко, но без тонзуры, волосы и средней длинны борода серебрились сединой. Ему было крепко за шестьдесят, но он хорошо держался.

Библию — здоровенную книгу с металлическими уголками, в украшенном переплёте со всем почтением возложили на эту подставку.

После чего пекарь встал на колени перед подставкой — прям на доски пола — и возложил обе руки на Библию

— Клянёшься ли ты, Вилем, сын Войцеха, член гильдии пекарей славного города Радеборга, перед святой книгой Божией, говорить правду, только правду и ничего кроме правды?

Строгим, торжественным голосом возвестил рихтарж.

Пекарь задрал голову так, что глаза устремились куда-то в потолок, и забубнил:

— Клянусь этим святым Евангелием, что-то, что я сказал, — правда. Да помоги мне Бог!

А я смотрел ему в спину, почему-то перед мысленным взором видел его поросячьи глазки и думал: «Ладно я, дитя безбожного века, но ты то?! Ты же должен верить! Но на пиз… врёшь, прям на самой священной для тебя книге.»

— Да будет так, — проговорил рихтарж и добавил: — пан Богуслав, запишите, что пекарь Вилем принёс клятву на Евангелии.

— Что скажешь теперь, Прокоп? — нашёл взглядом рихтарж белого как мел моего наставника.

Что сказал Прокоп? А он тоже, захотел поклясться на Библии, что в том кошеле, что он нашёл было лишь двадцать грошей, и что он, не взяв ни одного, всё вернул в ратушу.

И поклялся!

— Кто-то один из них святотатствует, — чуть ли не выкрикнул один из заседателей — степенный мужчина под сорокет. Как удалось узнать — староста гильдии ткачей, и весьма уважаемый горожанин.

Честно говоря, мне надоело. Это ж какое-то представление, а не суд.

— Пан рихтарж, дозвольте? — и не дожидаясь разрешения я выступил чуть вперёд. — Послушайте, господа, то что мы с вами видели, это ж всё проясняет! Пан пекарь, — я повернулся к Вилему и обозначил что-то типа наклона головы, — поклялся что в его кошеле было тридцать монет… И мы не можем ему не верить, ибо была принесена клятва на святой книге.

Я на всякий случай перекрестился.

— Но и мастер Прокоп, уважаемый говн… ночной вывозчик, тоже поклялся, что нашёл кошель с двадцатью грошами. И это тоже правда!

Да уж, я видел что для Прокопа его клятва — это очень серьёзно. У него аж слёзы на глазах выступили от торжественности, когда произносил слова.

— Но как такое может быть? — спросил второй заседатель — крупный, дородный мужик с грубым лицом, глава гильдии плотников. — Или ты хочешь сказать, мальчик, что кто-то, за то время пока кошель был в выгребной яме вытащил оттуда деньги, но не все?..

— Нет, конечно, — я аж руками всплеснул. — Просто, пекарь потерял один кошель, а Прокоп нашёл другой. Делов-то!.. И как Прокоп найдёт кошель с тридцатью грошами, в сортире пана пекаря, то сразу же отдаст его хозяину. А это — чей-то другой кошель, не пана пекаря… ведь мы теперь знаем, что у пана пекаря там было тридцать… И, соответственно, кошель надо отдать нашедшему. То есть, — я картинно, всей рукой указал на Прокопа, — мастеру Прокопу из Славицы!

Наконец-то я был вознаграждён! Пекарь, рожа свинячья, вылупил глазёнки, открыл пасть и тщетно пытался что-то сказать. Но дыхания не хватало.

Его «подельник» — староста гильдии Януш смотрел на меня совсем по другому — серьёзно и задумчиво.

Но радовался я… и наверно Прокоп недолго.

— Тишина, — громко и грозно рыкнул рихтарж. — Слушайте приговор.

В зале тут же словно звук выключили.

— Суд, в моём лице постановляет. Признать Прокопа из Славицы не виновным в утаивании чужих денег. Признать, что кошель, что был им найден на заднем дворе мастера Вилема, это не кошель указанного Вилема. Чей это кошель, суд установить не смог, поэтому…

Ну?!

— Данный кошель останется на хранении в ратуше. На срок до десяти дней. За это время потерявший его должен явиться, и при свидетелях заявить права на находку!

Ага, блин! Видел я, как тут клятвы приносят!

— Да ща полгорода сбежится, будут в грудь себя бить, что кошель — точно их… — не выдержав, довольно громко пробормотал я.

Рихтарж услышал, метнул в меня испепеляющий взгляд. Но стражу звать не стал.

— Каждый, кто заявит что кошель его, должен будет принести клятву на Евангелии, и привести доказательства того, что эти деньги у него были!

Да-да-да! Клятвы мы сейчас все видели…

— Пусть ещё кошель опишут. И в каких куп… в каких монетах там сумма… — буркнул я.

— И описать указанный кошель, чтоб суд смог удостовериться, что заявивший не врёт! — тут же добавил рихтарж. — А уличённый в лжесвидетельстве будет бит кнутом, как клятвопреступник!

Ну хоть что-то…

— Если же… По истечении десяти дней хозяин не объявится… Кошель будет возвращён нашедшему. С уплатой городской пошлины в казну… Пан Богуслав, вы всё записали?

— Да я… да я… — обрадованный Прокоп не находил слов от радости, — не только пошлину… я и на храм пожертвую…

Ты сначала пошлину оплати, подумал я невесело. А то и жертвовать-то будет нечего.

Вообще-то, думал я возвращаясь на выселок — надо было уже и к следующей смене готовится — по-хорошему, надо было ввести правило, что нашедший что-то ценное тут же зовёт стражу. Не трогая. Тогда и таких коллизий бы меньше возникало.

Но я, естественно, с подобными рацухами вылезать не стал. Ведь я, как раз, собирался поправить своё материальное состояние на подобных находках. Раз у Хавло это налаженный бизнес, значит находят они что-нибудь не так редко.

Полученные от Смила деньги я наконец-то припрятал. Не в шалаше, шалаш и обшмонать могут. Сделал тайничок у заводи, где обычно отмывался.

А после дошёл до домика Прокопа, и взял в руки фонарь, с которым мы работали по ночам.

Фонарь был простой — донце из квадратной деревянной планочки, каркас из четырёх металлических прутков, сверху — четырёхскатная крышка с кольцом. Внутрь ставилась свечка, вместо стёкол, меж прутков раскреплены пластинки из тонкого рога. Вполне прозрачные, чтоб пропускать свет.

Беда была в том, что светил он больше в стороны. А мне был нужен пучок света, направленный вниз. Хм… надо помозговать. Но, чувствую, что будет у меня свет, количество находок подрастёт кратно. А с ними — и моё благосостояние.

Глава 9 "Ученье свет?" Купальня как осознанная необходимость

Помимо «работы адвокатом по делу Прокопа» в ратуше я успел провернуть ещё одно дельце. А именно, подойти к писарю с простым естественным вопросом: «Научи читать-писать, мил человек».

Тут время вспомнить первые дни пребывание в Радеборге, когда горожане ещё не смотрели на нас как на обузу, и кому-то, и правда, предлагали работу. Их брали в дело и, самое главное — под крышу и к столу.

Тогда я ещё считал, что человек со знаниями двадцать первого века, здесь устроится вообще без проблем. А уж студент университета… И, первым делом, я решил попытать счастья в учителях.

А что? У меня не голова, а склад разнообразных знаний, что моя цивилизация запихнула в меня в процессе жизни. Так почему бы не устроиться, делясь этими знаниями за деньги?

И я попробовал…

И выяснил, что, к примеру, умение писать программы на Паскале, обрабатывать массивы данных с помощью экселевских кубов и создавать их представление в би-ай — здесь нахрен никому не сдалось. Да и до компов тут не будет ещё… я, короче, не доживу.

Знание астрономии и географии, которыми когда-то увлекался, в местечковом городке раскинувшемся вдали от любого моря, тоже никому не упали на одно место. А до моря я могу добраться только трупом, ибо без денег, без сопровождения и без каких-никаких сопроводительных документов, я даже до ближайшего крупного города не дойду.

Ещё, я в прошлой жизни неплохо научился «разговаривать». Или, говоря другим языком, вести переговоры. Ибо периодически куда-то влипал, что-то затевал, а ещё у нас в универе был факультатив по риторике.

Но, тут же выяснилось, что если твои аргументы не подкреплены силой — пудовыми кулаками, острыми железяками, которыми ты и твои кореша хорошо пользуетесь, местным аристо с дружиной или хотя бы гильдией, которая может обратиться за помощью к городской страже — то тебя просто никто не будет слушать.

Всё как в детстве «на районе»: «Пацан, кого знаешь? Никого? Карачун тебе, Церетелли![1]»

Финалом моей недолгой карьеры учителя была попытка устроиться к одному купчине — как раз к Тобиасу. Поскольку читать и писать на местном языке я не мог, латынь не учил, до современного мне английского и французского от этого исторического периода ещё столетия — я решил остановиться на математике.

Ну что я, не смогу купеческого сынишку, оболтуса лет одиннадцати-двенадцати, математике подучить?

— Ну что ж, парень, — хмыкнул уважаемый купец Тобиас, почёсывая живот и косясь на выглядывающего из-за прилавка сынишку, — счёт это здорово. Без счёта за торговлю лучше не браться… Но, ты ж не против, парень, если я сначала проверю, как считаешь ты сам?

Я пожал плечами: «Да пожалуйста! Что тебе посчитать? Маржинальность? Долговую нагрузку? Ликвидность? Окупаемость инвестиций? Мужик, ты ща ахнешь от моих знаний!»

— А вот скажи-ка… Допустим у тебя есть шестнадцать штук сукна, что тебе в счёт долга оставил другой купец. Что тебе выгодней, распродать сукно здесь, иль отвезти в Куттенборг?

— Плёвая задачка, — снисходительно усмехнулся я, — вопрос, сколько сукно стоит здесь и сколько будет стоить в Куттенборге и во сколько обойдётся доставка…

— Здесь, отец, — долетел детский голосок из-за прилавка, забавный в своей серьёзности. — До Куттенборга три моста, где возьмут мостовой сбор, и один раз придётся останавливаться на ночлег. И стоить сукно там дорого не будет, Куттенборг стоит ближе к дороге из Италии. В убыток такая поездка выйдет.

— А кому ж ты здесь столько сукна продашь? — с видом строгого экзаменатора обернулся Тобиас к сынишке. — Погниёт твоё сукно.

— Не погниёт, отец, — пацан состроил умильно серьёзную мордочку. — Я восемь штук гильдии портных отдам, с условием, что отдадут деньги позже, а остальное на горище положу, над лавкой. Там воздух сухой, ничего ему не сделается.

— А мыши поедят?..

Я дослушивать не стал и просто вышел. И так понятно, что здесь вся высшая математика никому не нужна. Зато простые вычисления, для которых я собирался составлять пропорции — считают на раз в уме, ещё пока вторая сторона диктует условие. А этот вот шкет уже несколько лет с отцом за прилавком. Натренировался.

В общем, учителем я тогда так и не стал, и сейчас сам озаботился ученичеством. Ибо, чувствую — умение читать мне точно пригодится. Как я успел убедиться — бюрократия в местном обществе на высоте, записывают каждый чих… И уж тем, более, должны иметься писанные уставы гильдий. А неужели не найдётся хотя бы кратенького устава гильдии говоночерпиев? Обязательно должен быть! А уж, когда я его найду, и прочитаю… тогда-то ни один Хавло не сможет мне лапши навесить своим ученичеством!

— Отойди, парень, — зажал нос пан Богуслав, местный писарь. — От тебя воняет!

Его я успел перехватить, когда после слушаний он собирался нырнуть в боковую дверь. Туда же, куда скрылся до того бургомистр.

Не успел, поскольку передвигался тучный писарь еле-еле, вразвалочку. Я сразу подумал про колени.

— Пан писарь, — я всё-таки сделал шаг назад. Как же они достали! Я же моюсь! — научите меня читать. И писать!

Писарь остановился, с любопытством меня оглядел.

— Зачем тебе? — бросил удивлённо

— Учиться… всегда пригодится, — припомнил я поговорку. Добавил, пожав плечами: — Ученье свет, а неученье чуть свет на работу.

— Хм… — задумался писарь. — Для начала, — брезгливо поморщился он, — я не учу голодранцев. Учёный человек должен являть собой образец для других людей!

— Я понял, — кивнул ему в ответ, — принимается.

— Кроме того, за ученье я возьму с тебя… — он опять смерил меня взглядом, — возьму пять грошей… И бумага и перья — с тебя. Нет у меня бумаги на всяких нищих.

— Книги, надеюсь, покупать не придётся? — не удержался я.

— Не придётся, — бросил он, с видом: «Ну что, босяк, съел?»

— Тогда, ещё пару вопросов, — проговорил я, как ни в чём не бывало, — сколько по времени займёт? Как часто надо приходить? И могу ли оплатить частями?

— Деньги вперёд, — отрезал пан Богуслав. — Приходи как получится… И когда приведёшь себя в надлежащий вид, конечно. А сколько времени?.. — и он в который раз подряд оглядел меня с головы до ног. — Покажет лишь практика. Может ты вообще не способный… Но!.. — снова подчеркнул он с непререкаемым видом, — Деньги вперёд и сразу!

***

На следующий день, как обычно оттерев себя получше в реке после работы и прихватив еды для Гынека я потопал к приятелю. Он как раз собирался «за речку». Что ж, составлю ему компанию. А по пути — заодно и обсужу кое-что меня волнующее.

— Слушай, Гынь, — начал я, когда вышли из нижних ворот, — а ты не знаешь, Смилу можно доверять?

— Лопате-то? — хмыкнул приятель. — С ним-то ещё мой батя какие-то дела имел… Вроде-то нормальный мужик… А что?

— Да, понимаешь… Очень я рассчитываю, что та пряжка у меня не последняя. Вот и думаю, можно к нему обращаться… на регулярной основе?

— Как-как? — наморщил лоб Гынек, но потом видимо решил не заморачиваться. — Обманывать-то Лопате не с руки… Кинет тебя… я-то узнаю… Скажи, друже, — резко поменял он тему, — ты-то как, надумал из говнарей уйти?

Вот теперь опешил я.

— С хера ль? Гынь, — я попытался достучаться до приятеля. — Пока я вёдрами дерьмо таскаю, я хоть ем каждый день, да кой-какую одёжку покупаю. И крыша у меня на холода будет… Сейчас просто не хочу в ту конуру перебираться. А помимо этого… всякие интересные находки попадаются. И я как раз рассчитываю, что попадаться они мне чаще будут. И именно поэтому я сейчас тебя о Смиле спрашиваю.

На счёт «попадаться чаще» мысли уже кое-какие были…

— Друже, да пойми-то ты! — с осуждением посмотрел на меня приятель. — Ты-то уже ща провонял так, что с тобой рядом-то идти уже невмочно… И не обижайся-то. Я тебе друг-то с детства, кто ж тебе-то скажет?

— Да каждый встречный-поперечный! — не выдержал я. — Блин, что, других тем нет? Я тебя прямо спросил: «Смил не крыса? Со Смилом дела иметь можно?» А ты мне всё про запах!

— Да можно с Лопатой дела-то иметь, можно… Но только…

— Всё, Гынь, всё, — остановил я приятеля. — помолчи, а то опять поссоримся.

На «поляне» я уже был несколько раз, пока жил в «яме». А сейчас — каждую ночь проходил мимо — с вёдрами.

Если, выйдя из нижних ворот, идти не вправо, по дороге к мосту, а спуститься по крутой тропке сразу вниз и прейти Смолку по перекатам, то налево, вдоль по берегу, будет тропка «говнарей». Но если так же повернуть налево, но забрать чуть ближе к лесу, то, идя вдоль опушки, скоро зайдёшь за небольшую рощицу — всего-то метров тридцать длиной и шириной наверно шесть-восемь. Маленькая рощица, но она закрывала от взгляда со стен и из замка вытоптанную почти круглую площадку, около шести метров в диаметре. Вот на этой площадке и сходились любители помахать кулаками.

Сегодня мы застали там двоих парней, что раздевшись до пояса и сняв обувь, ходили кругами друг напротив друга, периодически обмениваясь ударами. На настоящую драку это не походило, и я не преминул поинтересоваться у приятеля.

— Да это Матей и Криштоф, они-то тут завсегдашние, — пояснил Гынек. Потом решил добавить: — они-то тут почитай самые сильные, у всех-то выигрывают, никто не хочет с ними-то драться. Вот и выясняют промеж собой.

Но я, глядя на них, сказал бы, что у парней тренировочный бой. Обоим было где-то за двадцать, оба были высокие, крепкие, мускулистые. Лично я бы… да что там я — Гынек, против любого из них не выстоял бы и раунда.

Бои тут были простые, как и правила: не кусаться, не пинаться, не выдавливать глаза. Обычно бойцы сходились и начинался классический «махач» — попытка зацепить оппонента размашистыми, я бы сказал, загребающими крюками. Техники никакой, но попади я под такой удар — улетел бы сразу в нокаут.

Впрочем, Матей и Криштоф изображали что-то типа стоек. По крайней мере, прикрывали руками голову и даже работали корпусом. На фоне всех остальных они смотрелись… как боксёры-профи среди дворовой пацанвы.

— А чего народу так мало? — спросил я приятеля, оглядывая остальных.

Зрителей было и в самом деле немного, всего трое. Высокий худощавый старик, в простой, но добротной одежде, два мужика средних лет одетых как добропорядочные горожане.

— Так не время-то, — пожал плечами Гынек. — Все-то работают… Вот вечером-то тут будет прям людно…

Точно! Сообразил я. Мы же раньше ходили обычно ближе к вечеру, когда тут собиралось человек до тридцати, а померяться силами вызывалось до десятка желающих.

— А что ж мы сейчас-то припёрлись?

— Та… — отмахнулся Гынек, во все глаза разглядывая бойцов, — надо…

Я вздохнул — надо так надо. Я, вообще-то, тоже собирался потом кой-куда, но пошёл с приятелем, чтоб он сдуру не решился влезь в драку.

Вообще-то Гынек мог бы стать хорошим боксёром или каким-другим бойцом — резкий, подвижный, с неплохо поставленным ударом. Но сейчас, после болезни, я б на него не поставил и яблочного огрызка.

Но Гынек и не собирался лезть в драку, а поглядев немного на дерущихся, попросил меня оставаться на месте и пошёл к высокому старику.

— Здравствуйте, мастер Леош, — долетело до меня. — Лопата-то просил передавать вам привет…

— Не здесь, — резко и довольно грубо оборвал моего приятеля старик. — И не сейчас, пацан…

И выразительно показал взглядом на двух горожан, что пытались подбадривать бойцов криками. Бойцам их выкрики были по барабану, они всё так же кружили в центре площадки, пытаясь угадать момент и изредка взмахивая своими мощными кулачищами.

Понятно, мысленно вздохнул я. Опять у Гынека какие-то мутки. А у меня, между прочим, ещё дела есть.

— Гынь, — подошёл я к приятелю, — слушай, я пойду наверно?

— Куда, Хлупо? — удивился тот, — пагодь, скоро ещё народ-то подвалит, вот потеха-то начнётся…

— А тебя юноша, не учили здороваться со старшими? — с высоты своего роста, свысока поинтересовался старик.

— Мы не знакомы, — буркнул я.

Вообще-то, я вырос в городе миллионнике. Там с каждым встречным не наздороваешься.

— Разве нужно быть знакомым, чтоб проявить немного уважения к тому, кто старше тебя? — деланно удивился старик. И тут же добавил: — Хотя чего я ждал от говнаря?

Вашу мать! Я чуть в голос не выругался. Я мытый! В чистой одежде! Вы издеваетесь что ль?

— Да это Хлупо… в смысле Хлупек, мой-то друг детства, — попытался вступиться за меня Гынек.

— Лан, Гынь, — махнул я рукой, — пойду я… А то, и правда, — я бросил непритязательный взгляд на старика, — провоняю вас тут всех… Пока, друже.

И ушёл.

***

Сначала я вышел к перекату, по камням перебрался на сторону города, но, ни вверх, к воротам, ни вправо, на выселок, не пошёл. А, повернув против течения, отправился к мосту и чуть далее, туда, где на берегу Смолки стоял большой двухэтажный дом с огороженным двором.

Это была местная баня. Или купальня? Я слышал, что называли и так и эдак.

— Храни вас господь, юноша, — встретила меня у входа во двор хозяйка купальни… или не хозяйка, а местный администратор. — Чего изволите?

Тётка лет за тридцать, уже растерявшая свежесть юности, но всё ещё держащая марку — длинная женская котта хоть и закрывала фигуру полностью, до ступней, но явственно говорила что лишних килограмм стоящая передо мной женщина не набрала — чего не смогли избегнуть большинство «достопочтенных матрон» города. Из-под обязательного платка, на лоб выбивалась светлая прядь, лицо хоть и не юное, но чистое и как сказать… без морщин, мешков и складок.

— Да мне бы… помыться, — пожал я плечами, и поморщившись добавил в сердцах, — а то уже надоело, что всяк встречный вонючим считает.

— Если честно, есть немного, — тётка доброжелательно и, в тоже время, с видом человека, вынужденного говорить неприятную правду кивнула. — Вы из ночных вывозчиков?

— Да, — согласился я, — устроился недавно.

— То-то я смотрю, лицо незнакомое, — тут же согласилась женщина. — Но… ваши обычно ходят по утрам перед воскресной службой?

— До воскресенья я не выдержу. Так сколько стоят ваши услуги?

— Смотря чего бы вы хотели? Просто помыться будет стоить один геллер. Если хотите, чтоб вас помыли, то три. Если желаете парную, то четыре. А если… — она выдержала короткую паузу и, со значением посмотрев на меня, добавила, — вас интересует наша особая помывка… то это будет стоить пол гро́ша. Но деньги, — тут же добавила она, — вперёд. В долг мы ничего не делаем.

— Особая? — я конкретно так затупил. Но мне простительно, месяц я думал лишь о том, как с голоду не сдохнуть, а последние дни — как выкружить с такой низкой з/п все свои планы.

— Наши девушки… — тётка повернулась вправо, и я увидел стайку разнокалиберных девиц, что сидели на лавочке под стеной бани, заинтересованно поглядывая в мою сторону, — могут не только вас помыть, но и… — проговорила она вдруг ставшим таким низким и просто через чур сексуальным тоном, — скрасить мужское одиночество.

Я аж сглотнул.

— Сколько… — голос мой внезапно охрип, — говорите стоит… такая… услуга?

— Шесть геллеров.

Кажется на секунду кровь от мозга отлила… в некое другое место, и у меня даже земля под ногами качнулась.

Слава богу! Слава кому угодно, что я с собой из тайника прихватил лишь пять медях! Было бы у меня с собой больше…

— Давайте, — мне пришлось сглотнуть набежавшую слюну, — я ограничусь простой помывкой… Сам…

Блин, если тут такие банщицы… Боюсь я или стану импотентом, или мне срочно придётся бежать ещё за парой медяков!

Видимо тётка поняла моё состояние и понимающе улыбнулась.

Вначале я оставил одежду в прихожей — большой комнате с лавками, где сидел угрюмый мужичина. Как мне пояснили — он здесь выполнял обязанности «помогая» — топил котлы для горячей воды, печь в парной, а ещё — приглядывал за тем, чтоб люди «по чистой случайности» не уходили в чужих вещах.

После проследовал в «мыльню» — соседнюю комнату больше прихожей, где в углу на небольшой печушке стоял здоровенный котёл, а рядом — ещё бо́льшая бадья холодной воды. Мне дали шайку — деревянный тазик, мочалку из пучка шерсти и небольшой кусочек мыла — очень жёсткого и, по-видимому, сильно щелочного. А ещё я обнаружил таз с каким-то очень приятно пахнущим травяным отваром, как было сказано — чтоб после мытья можно было ополоснуться.

Сколько времени я ожесточённо тёр себя мылом сказать не могу, но намыливался и смывался как минимум три раза. Трижды я промыл и голову. Потом прошёл в другую комнатку, где стояло четыре больших бадьи с горячей водой, залез в одну из них и натурально расплылся как сливочное масло по забытой на солнце маслёнке.

Мысли тут же переключились на «особые» услуги купальни, и я, чтоб в конец не завестись и не рвануть за деньгами, заставил мозг переключиться на что-нибудь другое.

Да, всё на те же бои.

Вообще-то, я, как самый обычный пацан, подраться любил. А кто из нормальных пацанов не любит померяться силушкой со сверстниками, кто не сшибался хоть по пустяку, хоть нет, кто не получал в глаз и не давал в глаз такому же как ты?

Я даже боксом занимался… Почти целый год, в восьмом классе. Но дважды довольно сильно получив в голову, решил, что мне хватит. Всё-таки голову я планировал в жизни использовать немного не так. И ушёл в самбо. А на первом курсе универа было джиу-джитсу, но без особого прогресса — меня влекли кабаки и девчонки, поэтому занятия спортом вскоре сократились до банальной качалки.

Но, всё равно! Какое-никакое преимущество перед местными «кулачными бойцами» у меня было. А вот физухи не было, от слова «совсем». Слабый мне пацанёнок достался. Так ещё и голодал, на грани выживания, месяц целый. Мы с Джезеком раньше даже часть своих порций Гынеку отдавали, чтоб он мог «за речкой» хоть какой-то шанс иметь. Гынек крысой не был, и, выигрывая, всегда делил с нами выигрыш поровну. Как правило, выигрышем оказывался обед в корчме.

Так что выходить на ринг для меня сейчас — сродни гарантированному самоубийству. Однако мысль попробовать не оставляла. Ладно, решил сам для себя, отъемся. Может массы чутка поднаберу. Да позанимаюсь чуть-чуть, благо свои тренировки не забыл, а там посмотрим. __________________________________

[1] Кто не узнал, фильм «Жмурки»

Глава 10 "Зонк"

От души намывшись я решил «шикануть». Не, ну а что? Раз пошла такая пьянка — режь последний огурец! И я отправился в городскую корчму.

Конечно, можно было бы поесть и у Качки, но… Меня не отпускала мысль, что все они — там, на выселке — повязаны. И весть, что я откуда-то раздобыл деньги, немедленно дойдёт до Хавло. А в том, что этот хорёк сможет сопоставить не нашедшуюся пряжку с моим внезапным обогащением, я не сомневался.

На входе в верхнюю корчму вновь был остановлен Якубом.

— Вонючим говнарям тут не место, — не глядя на меня брезгливо бросил корчмарь.

Ах ты ж, тварь! Кровь бросилась в лицо, но я сдержался. Значит так?

— Так значит? — я посмотрел на хозяина исподлобья, стараясь придать взгляду тяжести. — Решил обвинить честного члена гильдии? Беспочвенно обвинить? Похоже, мне стоит сходить за рихтаржем и предъявить тебе, Якуб, встречное обвинение в оскорблении моего достоинства!

Не знаю, поверил он в мои угрозы или просто охренел от такой наглости, но, натурально обнюхав меня и выразив всем видом изумление, корчмарь тут же сменил презрение на милость и широким жестом пригласил войти.

Впрочем, внутри я не остался — в корчме дым стоял коромыслом, а я теперь к вони относился… по-особенному. Я по-прежнему вонь — терпеть не могу. И перед каждым выходом на работу стараюсь не есть, хотя бы часа за четыре, иначе обед рискует оказаться в том же самом ведре. Выезжаю, как говорится, «на морально волевых». Но за работу мне хотя бы платят. А терпеть дым, гарь, запах пережаренного масла, лука, а ещё — вонючих кож, преющей соломы и ещё чёрт знает чего бесплатно? Увольте!

Расположился на улице, усевшись под навесом на лавке так, чтоб за спиной оказался подпирающий навес столб. На обед я решил взять кашу с мясом и вдобавок — хороший шмат свинины. Пиво пришлось заказывать, так сказать из среднего ценового диапазона, поскольку, когда я услышал сколько стоило «хорошее», я опять резко почувствовал себя нищебродом.

И, всё равно — чисто намытый, с вкуснейшей кашей в животе и неплохим, по местным меркам, пивом в кружке, я откинулся спиной на столб и почувствовал себя на вершине блаженства. Дело близилось к полудню, народу в корчме было немного, погода сегодня стояла отличнейшая. Эх, и чего ещё человеку надо?!

На счёт «человека» не знаю, а мне — надо.

Мне нужен свет в яме. Не тот, что сейчас, позволяющий разве что стенки ямы да поверхность хм… содержимого видеть. И различать вёдра. Но как сделать так, чтоб фонарь светил вниз?! Почему-то в голову лезли варианты, которые без развитого стекольного и оптического производства не реализовать. Да ещё эта свеча! Она же помимо света даёт и копоть, и размещать какой-нибудь рефлектор над пламенем было не самой здравой мыслью…

— Достопочтенный горожанин, — рядом со столом остановился какой-то мужик, — я вижу вы скучаете? Может?.. Хотите развлечься?

Я почему-то в первую очередь подумал о «девочках», но мужик тряхнул перед грудью руками. Звук, который сопроводил это действо, шёл от деревянного стакана, внутри которого перекатывались твёрдые, явно имеющие грани предметы.

— Сыграем? — с полуулыбкой взглянул он на меня.

А я тебя вспомнил! Котта другая, а вот войлочная круглая шапочка таже самая. Только тогда у тебя рожа была скучная-скучная… Ведь именно ты меня тогда направил на выселок? Что ж, я по своему, тебе за это даже благодарен.

— Я не горожанин, — усмехнулся я, — но сыграть можно. Только, — я словно извиняясь развёл руками, — я правил не знаю.

— О! Правила здесь просты. Запомнит и ребёнок! — оживился мужичок подсаживаясь за мой стол.

— Ещё чего-нибудь выпить? — откуда не возьмись рядом нарисовался сам хозяин корчмы.

Ну да, ну да… Мужики, вы же в казино не бывали? Это извиняет — там бы на вас посмотрели как на детей, в деле облапошивания ближнего.

— У меня ещё есть, — я приподнял кружку глядя на корчмаря.

Корчмарь разочарованно отошёл от стола.

— Так что там с правилами? — я посмотрел на игрока выжидательно. — Как играют в твою игру?

Зонк[1] — так называлась игра, оказалась не самой простой, но тем лучше. Игры рассчитанные на чистую удачу, типа орлянки, дают вероятность пятьдесят на пятьдесят, что для профи — а мужик был явно не скучающий горожанин, не знающий как убить время — не очень хорошо. Профи садятся за стол не интереса ради, и не скуку убить. Для них это работа. Такая же как для меня — ночные походы по выгребным ямам. А значит, ровно так же, как у меня «болит голова» о том, как увеличить свои шансы разглядеть в содержимом сортиров что-то ценное, у них «голова болит» как увеличить шансы выпадения выигрышного значения. И поэтому играть с ними — без шансов. Только за руку ловить. Но, если за спиной не стоит пара амбалов с бейсбольными битами — толку от поимки шулера ноль. Или, результат может оказаться вообще «отрицательным».

А вот в играх требующих хоть каких-то мозгов, профи больше полагаются на свои знания правил и лучшее умение считать варианты. Поэтому какие-никакие шансы у меня есть.

Цель Зонка оказалась простая — набрать четыре тысячи очков. Кто первым набрал, тот деньги и забрал. Очки набирали кидая шесть классических шестигранных кубиков, известных наверно ещё с античности.

Результативным считался такой ход, где выпадали тройные значения: три двойки, три тройки, три четвёрки и так далее. «Стоили» они по номиналу: двести, триста и четыреста очков соответственно. Были ещё единичка и пятёрка, которые играли «в одиночку» — единичка шла за сто очков, пятёрка за пятьдесят. Правда три единицы это стразу тысяча.

— Что ж, — хмыкнул я, — не выглядит сложно. А можно?.. — и я протянул руку к кубикам. — Просто никогда не держал их в руках.

В принципе — не соврал. Конкретно в этих, Хлупековых, руках действительно не держал.

— А чего их смотреть, — расплылся в улыбке игрок, — их кидать надо. Играешь?

— Тебе что, жалко? — состроил я удивлённую рожу. — Или боишься что схвачу и убегу?

На столь наивный вопрос мужичок не нашёл что ответить и, пожав плечами, протянул стаканчик.

Стаканчик, как я сразу опознал, был деревянным, явно точёным на токарном станке. Кубики костяными. На вид — самыми обычными.

Я покатал их в руке, кинул несколько раз на стол из ладони. Мужик смотрел на это со снисходительной улыбкой и вроде — не напрягался. Да и кубики всякий раз выпадали случайным образом. Ну, так мне на первый взгляд показалось. Похоже, что всё-таки не специальные — с определённым образом скошенными гранями или утяжелённые по одной стороне.

— Так как? Попробуем? — подмигнул мне мужичок.

— Давай, — неуверенно хмыкнул я. — Только объясни ещё раз, хорошо? А то я что-то до сих пор никак не въеду.

Мужик снисходительно улыбнулся

Первым кидал Альфонс — так звали мужичка. Я когда услышал, непроизвольно хрюкнул в кулак — никогда бы не подумал, что человека могут так звать.

Выпали две двойки, две четвёрки, единичка и шесть.

— Видишь, — Альфонс ткнул пальцем в единичку, — это сто очков. Я отложу… — он взял кубик отодвинул его в сторону, — и кидаю снова, потому что отложил.

При втором броске выпали три двойки.

— Это двести, — пояснил «учитель», отложил. И бросил оставшиеся два кубика снова.

Выпали четвёрка и шестёрка.

— Нечистый! — наигранно громко воскликнул Альфонс, тут же сделал испуганное лицо, широко перекрестился, приговаривая: — Прости меня, Господи, что помянул имя врага человеческого!

Потом он обратился ко мне:

— Видишь? Ход не принёс очки, значит всё, что я набрал сгорает, и ход переходит к тебе. Кидай, — протянул он мне стаканчик.

Выпала пятёрка, единичка, тройка, две четвёрки и шесть.

— Ух ты! — снова довольно наигранно воскликнул Альфонс. — Тебе везёт!

— Это же результативный ход? — уточнил я.

— Конечно! Ещё какой результативный!

— А я могу не откладывать, а кинуть снова?

— Нет, парень, — лицо игрока на миг заледенело, — что-то отложить надо. Не откладываешь — не кидаешь!

Я отложил единицу.

— Вот же ещё! — Альфонс ткнул пальцем в пятёрку. — Ещё очки!

Я на секунду задумался — стоит пояснять, что шанс выигрышной комбинации на пяти кубиках выше, чем на четырёх? И позарившись на пятьдесят очков я уменьшаю себе шансы? Но решил, что мужичок и без меня это знает, а вот светить, что и я в азартных играх что-то понимаю — не стоит.

И я отложил ещё и пятёрку.

На следующем броске у меня опять выпала единица, которую я отложил. И передал ход, сохраняя набранные двести пятьдесят очков.

— Курочка по зёрнышку, — пояснил я, напуская на себя самодовольный вид.

— Ты осторожен, мой друг, — покровительственно заметил Альфонс. — Но удача любит рисковых!

Три первые партии мы сыграли на «просто так». Ожидаемо — я все выиграл: Альфонс или без нужды рисковал, или наоборот, с первого же хода откладывал единицу или пятёрку и передавал ход.

— Скучно просто так кости кидать, — словно ни к кому не обращаясь, проговорил Альфонс.

— Хорошо, давай поставим, — хмыкнул я и показал последнюю медяшку.— Только уговор: по маленькой!

Из взятых с собой денег у меня оставался один медяк: три я потратил на обед — доселе неслыханная роскошь, ещё один остался в купальне. То, что это последние при себе деньги я, естественно, говорить не стал. Тут же интерес для Альфонса потеряю. А так — сидит себе чувак в корчме, пьёт не самое дешманское пиво, чистый-намытый, днём и не на работе. Ну явно же — при деньгах. Пусть и в простой одёжке. Значит ещё лучше — какой-нибудь незатейливый работяга, получивший расчёт у хозяина и решивший «шикануть».

— Только что собирался предложить, — расплылся в улыбке игрок. Пояснил: — игра волнительнее становится. Интересней же!

В принципе, с местными Альфонс, скорее всего, выезжал на своей большей практике. Я не заметил чтоб он как-то мухлевал, кубики у нас были одни на двоих и чтоб какие-то значения выпадали чаще я не углядел. Сейчас, когда на кону появились деньги, набор очков у Альфонса пошёл быстрее… Вот только откуда ему было знать, что я в универе даже специально на факультатив по терверу — теории вероятности — ходил. И карты в прошлой жизни очень любил. А если к реальным играм приплюсовать, сколько партий сыграно в компьютерных игрушках, в том числе и в кости, то Альфонс против меня всё равно что ребёнок, только что изучивший правила и прибежавший к друзьям похвастаться умением.

Жаль, тут выигрыш был фиксированным — сколько поставил, столько забрал. Сначала я выиграл два раза по медяхе, потом одну проиграл, потом одну выиграл и снова проиграл.

— Вижу ты фартовый парень, — с деланным удивлением проговорил Альфонс. Подмигнул: — Поднимем ставки?

И к моим двум медякам, лежащим на столе, двинул свои два.

— А, давай! — я сделал вид, что поддался азарту.

Не ребёнок же он, думал я тряся перед грудью стаканчик, должен понимать, что кроме одной монетки все остальные деньги из его кошелька? Расчёт на то, что проиграю, и, в желании отыграться, достану ещё монет? Похоже на то.

— А давай ещё раз на всё?! — сверкая глазами предложил Альфонс, когда я сгребал к себе лежащие на кону четыре монетки.

«А ты азартен, Парамоша[2]», — с внутренней усмешкой я вспомнил фразу из старого фильма.

Нет, конечно. Просто старая как мир стратегия повышения ставок. Рано или поздно череда побед одной стороны прекратится, и тогда постоянное удвоение вернёт все деньги второй стороне. И вот тогда, будучи разогрет чередой случившихся перед этим выигрышей, я точно полезу за другими своими деньгами…

— Давай! — снова подыграл я Альфонсу.

И, первым же ходом, облажался.

Кинул первый раз. Из результативных — две единички и пятёрка. Не гонясь за «мелочью» из двухсот пятидесяти очков, отложил единичку чтоб иметь ход, кинул ещё раз.

Четыре шестёрки и пятёрка! Четвёртая шестёрка дала удвоение очков плюс пятёрка — итого тысяча двести пятьдесят, и — ещё ход! Снова в игре шесть кубиков, выпадают единица и две пятёрки.

Тут, наверно, и стоило отложить дарованные свыше двести очков и записать уже набранные тысячу пятьсот пятьдесят. Но я вновь отложил одну единицу и снова кинул пять кубиков…

Такое бывает — на пяти кубиках выигрышных комбинаций не было!

— Не повезло, — с улыбкой Альфонс забрал кубики.Как мне показалось — с плохо скрываемым облегчением. И под мой зубовный скрежет!

Чёрт! Я чуть было кулаком по столу не хватанул — так глупо профукал половину победы!

Тут же поймал ироничный взгляд игрока.

И вот этот-то взгляд меня внезапно привёл в равновесие — а что я теряю? Моих денег на кону один геллер. В конце концов, как говорится: не корову… Эмоции мгновенно ушли, голова прояснилась.

— Удача, она такая, — ответил я уже спокойно, вновь забирая кубики…

— Ещё разок? — предложил он, когда я потащил к себе горку из восьми монеток. — На всё? Или… — азартно блеснул глазами, — давай сразу по десяточке?!

И потряс у меня перед глазами кошелём. Денег там было прилично.

— Нет, уважаемый, — я усмехнулся лишь краешком рта, — в долг не играю. Да и пора мне.

—Куда это пора-то? — натурально изумился игрок. — Самая игра пошла!

— Дела, — я развёл руками в ответ.

И с ледяным спокойствием уставился ему глаза в глаза.

Момент, конечно, был щекотливый. Альфонс — мужик лет под тридцать, не силач конечно и не атлет, но и я — до конца не восстановившийся после голодовки пацан. При желании он легко может забрать у меня выигрыш… Вот только мы были не в каком-то подпольном казино. Рядом, если можно так сказать, «шумела улица» — ходили по своим делам горожане, разок прошёл стражник. В корчму входили-выходили посетители, путь и редкие в это время. Несколько мужичков только что расселись за соседним столом.

Всё это я явственно прочитал в глазах Альфонса, пока он, пытаясь скрыть неприязнь, смотрел на меня и раздумывал над ответом.

— Было здорово, — я встал, не дожидаясь пока игрок «сделает свой ход», — надо будет как-нибудь повторить.

— Приходи, — он окинул меня каким-то новым, пристальным взглядом, — всегда рад сразиться с хорошим игроком.

Мы попрощались, и, уже уходя, я услышал за спиной:

— Достопочтенные господа, не хотите развеять скуку?..

Ничего, мысленно хмыкнул я, сейчас отыграется.

Я неспеша шёл вниз по главной улице — пора было возвращаться на выселок: перед сменой надо выспаться.

Я не рекон и не историк. Я вообще не тот, кого обычно писатели попаданческих книжек выводят в своих опусах. Я обычный студент, любитель клубной жизни и девчонок. А ещё, в той, потерянной для меня жизни, я обожал азартные игры. И считал себя осторожным игроком — не наглел, не зарывался и всегда платил по счетам. И не играл в долг. Никогда.

Тогда деньги меня не интересовали — я любил саму игру, необходимость «шевелить мозгами» и просчитывать варианты. А деньги? Деньги мне давали родители.

Но сейчас… Взглянул на зажатые в кулаке восемь геллеров. Сейчас это оказалось неплохим подспорьем!

Кстати! Я ещё раз посмотрел на деньги «в потной ладошке». И перевёл взгляд на лавку купца Тобиаса.

— Здравствуйте уважаемый Тобиас, — поздоровался я, входя внутрь.

— И вам хорошего здоровья, юноша. К сожалению не знаю вашего имени. Что привело вас ко мне?

— Найдётся простой, недорогой, но надёжный кошель?

В результате я приобрёл не только кошель — небольшой льняной мешочек с завязочкой, но и тонкий матерчатый пояс без пряжки — не широкий, около трёх сантиметров, но длинный — меня можно было два раза обернуть. А ещё — иголку и прочную нить, метров двадцать. И за всё про всё отдал два геллера.

И уже собирался уходить, как взгляд зацепил небольшой ножик, лежащий в самом углу прилавка. Нож явно был не новым — короткий клинок, сантиметров около десяти, видимо точили бесчисленное количество раз, из-за чего он приобрёл почти треугольную форму. Рукоятка из дерева тоже оказалась вытертой от длительного употребления.

— Сколько?

— Три геллера, — пожал плечами Тобиас.

— Два, — я посмотрел ему прямо в глаза, и добавил: — больше за это барахло никто не даст.

— Забирай, — отмахнулся купец.

Ножен у него подходящих не нашлось, и я прямиком отправился с сапожнику.

Там, за две монеты поставил новую — двойную подошву на башмаки, а за один геллер мастер Петер из обрезков кожи соорудил мне довольно удобные ножны. По моему «проекту» — я попросил добавить длинный «хвостик» на всю длину рукоятки.

После сегодняшней игры в кости мне вдруг остро захотелось иметь хоть какой-нибудь «острый аргумент», если дело дойдёт до «агрессивных переговоров». Но и носить нож открыто я не хотел — пусть будет сюрприз для оппонента. Необычные ножны я планировал скрыто закрепить на поясе.

На выселок я вернулся уже за полдень. На душе пели птички, в кошельке, который я, по примеру Смила, пристроил под рубаху, позвякивали две оставшиеся монетки. Нож в ножнах пока нёс в руке — на задуманное рукоделие нужно время.

— Откуда это ты такой довольный? — заставил оглянуться знакомый голос.

За столом под навесом сидел Томаш и внимательно меня рассматривал.

— Да так, — ответил ему нахальной улыбкой, — настроение хорошее.

И, не дожидаясь продолжения разговора, пошёл дальше — в свою «нору». Всё-таки я не железный, и перед сменой надо выспаться.

И, уже засыпая, вспомнил игрока в верхней корчме, потом мужиков, к которым он подсел после меня.

«А вы азартные здесь, Парамоны», — мысленно хмыкнул я. Что ж, надо попробовать это использовать. Надо только придумать — как? ________________________________________

[1] Игра «Зонк» взята целиком из компьютерной игры KingdomCome.Разработчиками заявляется, что правила аутентичны. Не специалист, но все правила игры в кости, что я нашёл в источниках оказались более примитивными, и я решил остановиться на этих.

[2] Конечно же «Бег». Бесподобная сцена с Михаилом Ульяновым и Евгением Евстигнеевым.

Глава 11 «Бойцовский клуб» и девушки

— Боренька, просыпайся! Тебя Леночка уже наверно заждалась!

Ну что такое-то с утра пораньше? Мама, как ты умеешь в одном предложении соединить два, не самых приятных посыла?

— Мам… Никакая Леночка меня не ждёт. Мы это… Разбежались.

— Как? — охнула мама. — Такая хорошая девочка. Нам с отцом нравилась…

— Мам… Ну о чём ты? Будут ещё и Леночки и Танечки… И даже Анджелы с Сюзаннами, — я пытаюсь отшучиваться.

— Боря! — слышу упрёк в мамином голосе и даже мысленно вижу, как она укоризненно грозит мне пальцем.

— Мам, ну что ты переживаешь? В океане рыбы много, на одной свет клином не сошёлся…

— Ладно, — вздыхает мама, — вечером поговорим. А сейчас вставай, а то опоздаешь.

Я распахнул глаза и рывком приподнялся на ложе… Над головой часто натыканные палки, образующие двускатную крышу шалаша, сквозь узкий лаз в ногах проникает свет.

Не опоздал?

Привычно выбрался «на свет божий»… Не опоздал. Солнце чуть перевалило за треть своей послеполуденной дуги. Успею даже что-нибудь перекусить…

Сегодня я изменил привычное расписание и сразу, как пришёл с работы и отмылся в Смолке, плюхнулся спать. Ещё бы — сегодня Гынек собирался попробовать вновь выйти на ринг, а значит, моему приятелю — считай единственному здесь — может пригодиться поддержка.

В бадье возле дома Прокопа за которым стоял мой шалаш, я тщательно умылся и даже лишний раз промыл волосы, после чего потопал в корчму. Тем более, желудок, привыкший за эту пару недель к другому распорядку, уже яростно урчал.

Не сказать, чтоб на выселке было людно — попадающиеся то там, то здесь его обитатели на толпу не тянули, но раньше я и их не видел. По утрам, когда я обычно бодрствовал, мои коллеги-«говнари» уже расходились спать, а у остальных жителей как раз была работа в разгаре.

Сейчас же я издалека помахал Адаму — немолодому красильщику, чей дом стоял ниже всех по течению.

Затем навстречу попался Михась — старший сын кожевенника. Вместе с подмастерьем они тащили на жерди стопку свежих шкур. Пахнуло парным мясом. Явно шли от мясника Богумила, который, помимо разведения свиней, работал ещё и забойщиком по крупному рогатому.

Под ногами у них крутился сынишка Михася — пацан лет десяти.

Кожевенники проходя мимо меня сделали рожи кирпичом. Ну, ну, ребята, для «чистых» жителей города мы с вами одинаковое отребье, но вы почему-то считаете себя выше какого-то говнаря. Хотя пахнут наши профессии почти одинаково.

В корчме я тоже оказался не один. За ближним столиком сидели Томаш со своим подмастерьем Мирко и Шимон — ещё один «мастер-говнарь», кажется его участок был с другой стороны центральной улицы, примыкая к храму. В центре столика коллег по «вонючему бизнесу» возвышался пузатый кувшин и по глиняному стакану перед каждым.

Я поприветствовал их, мне в ответ кивнули.

За другим столом, поодаль от «говнарей», сидели два молодых мужика лет по двадцать пять похожие на подмастерьев. У кого работают и как зовут — я не знал. Я вообще пока мало знал жителей выселка.

Подмастерья сделали вид что меня не заметили. Ну и ладно.

Сел за привычный столик с краю. Вскоре прихромала Радка — как недавно выяснил, приёмная дочь Качки — принесла миску луковой похлёбки и краюху хлеба. Я поблагодарил, взялся за ложку… и невольно задержал взгляд на удаляющейся девушке.

Страшная она… Хромоногая, ширококостная, с круглым и почти плоским лицом. Но сообразительная и смешливая — мы иногда перекидывались парой слов.

Взгляд мой невольно остановился чуть пониже спины Радки. Та видимо что-то почувствовала, полуобернулась, наградила улыбкой.

Блин! Что это со мной? Отъелся наконец? Сил добавилось? Видать не зря сегодня прошлые подруги снились… Но с Радкой «мутить» я точно не собирался. Во-первых, малолетка. Во-вторых, как я уже сказал — страшная.

Нет, я понимаю, если бы мы с ней оказались на необитаемом острове… Вдвоём… На долго… О-о-очень на долго…

Из мечтаний меня выдернул Хавло, бесцеремонно усевшийся напротив.

— Говорят, — не поздоровавшись начал он наградив меня прищуренным, неприязненным взглядом, — тебя видели в купальне. А потом и в верхней корчме, где ты с видом благородного жрал мясо…

Тон мне его не понравился. Как и взгляд… Словно это я — какая-то крыса, утаивающая от честной братвы доход…

Я дождался, пока Радка скрылась в дверях мазанки, и со спокойным вызовом перевёл взгляд на старосту.

— И кто видел, кто говорит?

— Не важно. Так откуда у тебя деньги, малой?

— Удивляешься? — я почувствовал накатывающую злобу. Ах ты скунс! — Сначала обманываешь с деньгами за работу, а потом спрашиваешь, чего это я с голодухи ещё не сдох?!

— Полегче, малой, — отрезал староста, но неприязненности поубавил, видимо не всю совесть растерял. — Не забывай, с кем разговариваешь. Так что на счёт верхней корчмы?

— Я не пойму, — изобразил иронию. Наглеть, так до отказа, с такими как Хавло конструктивного разговора не получится, — ты в долях что ль с Качкой? Тебе-то какая разница, где я ем?

Качка, кстати, как раз в это время прошла неподалёку, и как мне показалось, часть нашего разговора могла слышать.

— Ты от вопроса не увиливай, — Хавло показал, что и он умеет настаивать на своём.

— А кореш у меня там. Земе́ля. Вот к нему и заглянул, — вспомнил я «землячка», что работал теперь в верхней корчме. Вряд ли Хавло в курсе, что «землячок» этот теперь готов забыть, что мы из одного города. — А что касается мяса… — тут я краем глаза опять поймал проходившую мимо Качку. С таким видом, будто наш разговор её вот вообще не касается, — так твой информатор слеп как крот!

— Кто? — наморщил лоб Хавло.

— Стукачок твой… Ну, этот… который тебе про меня что-то там рассказывал… С какого хера мясо, когда ты мне недоплачиваешь?

— Вот и я думаю, — не позволил сбить себя с толку староста. — Обувка новая, в купальню ходил, небось девок там за мягкое тискал… Рассказывай! — он аж прикрикнул. — Откуда деньги?!

— Что ты так разорался-то? — я нахально ухмыльнулся в ответ. — Деньги выиграл. Хотя… чего я тебе должен отчитываться? Ты мне что, отец родной?

— Я староста, малой! — Хавло саданул кулаком по столешнице. — А ты, сопля, ещё даже не в гильдии… И будешь так мне отвечать, никогда в ней не будешь!

— Ладно, ладно, — решил я «сбавить оборотов». Ещё и вправду, плюнет на «кадровый голод» и выгонит. — Говорю же, выиграл. В кости.

— Чё ты мне врёшь? — прищурился Хавло. — У этих ребят нельзя выиграть.

— А я выиграл, — повторил я. Пожал плечами, — повезло наверно. Хочешь, сходи к Якубу…

— И много выиграл?

— Да так, мелочь… Три медяка. На медяк вон, — я выставил ногу из-под стола и покрутил стопой, — подошву починил, на медяк в купальню сходил… А то и правда, воняет от меня знатно.

— Выиграл, говоришь… — Хавло явно «сбавил обороты», протянул задумчиво, — это я проверю, как ты выиграл… Но поговорить я с тобой о другом хотел, — резко сменил он тему.

Я промолчал, вернулся к еде. Тебе надо, ты и говори.

— Если ещё раз, — Хавло наклонился, опираясь обеими руками о столешницу и буравя меня злым взглядом, — в ратуше рот раззявишь… Вылетишь из гильдии!

— Так я ж не в гильдии! Сам только что сказал, — изобразил я удивление.

— Вот и не будешь! — словно приговорил староста.

— А про ратушу… А что мне оставалось делать? — как ни в чём не бывало удивился я. — Ты стоишь, как говна в рот набравши, а Прокопа… моего мастера между прочим, подводят под то, чтоб вором назвать… И что мне, молчать что ль?

— Должен был стоять и молчать! — неприязненно поморщившись приговорил Хавло. — Прокопу это должен был быть урок! Чтоб не вздумал играть в честного!

— Как, как? — я непритворно изумился. Впервые слышал, чтоб Хавло так впрямую говорил, безо всяких иносказаний и полунамёков. И кстати, при свидетелях!

Подмастерья сидели поодаль и вряд ли что могли разобрать, а вот до Томаша с компанией было не так далеко. Но мужики за тем столиком сидели с видом, что ровным счётом ничего не происходит!

— Как слышал, — тяжко отрубил Хавло. — Всё что найдено — несёте мне, ясно? Заруби на носу и не вздумай придуриваться. Ну так, чё, находил чего? — принялся буравить меня взглядом староста.

— Находил, — развёл я руками. — Пуговиц штук пять, да пояс кожаный. Я правда пояс выкинул, уж больно он был… — недоговорил, сморщился, — а пуговицы у меня где-то валяются, не знаю что с ними делать… Надо?

Пуговицы у меня и вправду были. После той пряжки я временами забыв про брезгливость чуть ли не руками в содержимое ведра лез. Правда ничего ценного пока не попалось.

— Пуговицы хочешь, себе оставь, — брезгливо скривился Хавло.

— Может, надо в ратушу отнести? — решил я разыграть наивного простачка.

— Хочешь, снеси, — криво усмехнулся староста. — Так что, кроме всякой мелочи ничего больше не находил?

— Ничего…

— И пряжку не находил?

— Да как ты достал с этой пряжкой! — воскликнул я, всплёскивая руками. — Ну подумай своей головёшкой, куда бы я её дел, а?! Может прям так пошёл к башмачнику и продал?!

Хавло даже усмехнулся — видимо представил себе как я бы это проделывал. Он помолчал некоторое время, изучая меня подозрительным взглядом, а я… А я плюнул на всё и продолжил есть. Похлёбку хорошо тёплую есть, а то пока со всякими перетрёшь — остынет. Не просить же разогреть. Вряд ли у Качки микроволновка для этих целей имеется.

— В общем так, малой, — повторил Хавло. — Если что ценное попадётся, несёшь ко мне. Усёк?

— А в ратуше не удивятся, что горожане всякое в сортирах теряют, а мы, вывозчики ничего вроде как не находим? — опять состроил простачка я.

— Это, моё дело, — отрезал Хавло. — И ещё…

Он опять выдержал театральную паузу, видимо должную произвести на меня впечатление. Но я ел, и даже лучше сказать — хлебал похлёбку, и момент получился смазанным.

— И ещё, — вновь повторил Хавло, — помни, малой, здесь староста я́. Здесь все ходят как я скажу, и делают как я скажу. И ты… если хочешь дальше иметь крышу, и стол… Должен во всём меня слушаться. Усёк?

— Усёк, усёк, — согласно покивал я и, отложив ложку, принялся вылизывать миску.

Хавло ушёл. Я глянул в сторону компании Томаша, но те сделали вид, что ничего не заметили. Ну и хер с вами.

Я уже собирался отваливать, как в корчму зашёл ещё посетитель.

Это была девушка. По крайней мере, постарше Радки. Наверно — моя ровесница. Повыше Радки… Но это как раз было не сложно — Радка вообще мне «в пупок дышала». А так незнакомка была тоже не модельного роста — хорошо если мне по плечо. И не модельной внешности — такая же широкобёдрая как дочка Качки. И вообще — для местных я бы даже сказал — упитанная. Хотя… не «пампушка» из моих времён, здесь пока до Макдака не додумались. Зато — с полным набором всех, так необходимых женщине округлостей. Как снизу, так и сверху.

— Доброго дня вам, госпожа Качка…

Эх, а голосок у девчули подкачал. Как по мне он был грубоват.

— … Отец прислал, чтоб я значит пива для него взяла. У мамки кончилось…

Да и говорила она… как-то простовато, что ли? Мне почему-то сразу показалось, что подруга не блещет интеллектом, впрочем… Откуда здесь, на выселке могли взяться умненькие девушки?

— Сколько пива-то?

— Ась?

— Пива, говорю, сколько отец просил, — терпеливо повторила Качка.

— А-а-а… Пива… Да кувшин большой…

— Поди в дом, да у Радки возьми, — перепасовала Качка «клиентку» своей помощнице.

Девушка прошла в мазанку, которая служила в корчме и кухней, и жилищем Качки, Радки и Качкиного мужа. Который на людях почти не появлялся, зато числился владельцем корчмы. В отличие от «заведений общественного питания» из города, в этой корчме под крышей посадочных мест не было.

Минут через пять девушка вышла, удерживая солидный — литров на семь — кувшин на плече. Кувшин она придерживала поднятой правой рукой, благодаря чему ткань котты с этой стороны дополнительно обрисовала фигуру. Я невольно задержал дыхание.

— Чё? — остановилась рядом со мной Качка. — Понравилась девка?

Я проводил девушку до выхода и, лишь после этого, неопределённо хмыкнул.

Судя по всему — не интеллектуалка, но… всё, приличествующее женщине было на месте. Вот с ней, пожалуй, я бы на необитаемом острове остался!

— Это Гыда…

— Как-как? — переспросил я, решив что ослышался.

— Гыда, — пожала плечами Качка, словно речь шла о чём-то банальном. — Младшая дочка Богумила-свинаря. Добрая девка, — сказала с одобрением, видимо сравнивая её со своей Радкой. Радка, конечно, проигрывала. — Вырастет, отличной хозяйкой будет.

— Ты что, тёть Качка, сватьей решила поработать? — подмигнул я хозяйке корчмы.

— Дурачок ты, парень, — беззлобно хмыкнула она в ответ. — Баба нужна такая, чтоб хозяйственная была и детей рожала.

Я насилу удержался, чтоб не спросить про её детей. Качку обижать не хотелось.

— Ты вот что мне скажи, парень, — покосилась она на меня, спросила как бы между прочим: — не нравится как готовлю?

— Что ты, тёть Качка? Отлично готовишь! Ты по поводу того, что я в верхнюю корчму ходил?

— Да ходи ты куда хошь! — насупилась хозяйка корчмы.

— Да ты пойми, тёть Качка… Просто так жрать захотелось, как в кости выиграл…

— Что ты мне всё в племянники навязываешься? — нахмурилась Качка.

— Что? А… — до меня дошло. — Так это я из уважения тебя «тётей» называю. Слу-у-ушай, — я вдруг вспомнил про свой план подкачаться, — тёть Качка, я тут что подумал… А что если ты мне чуть больше мяса будешь класть… Ну, чуть-чуть… А я бы за седьмицу платил бы… не семь монет, а скажем… девять?

— Хочешь нормального мяса, — усмехнулась хозяйка корчмы, — плати пятнадцать монет в седьмицу… И Хавло, — она ещё раз усмехнулась, глядя мне прямо в глаза, — не узнает что у тебя есть деньги.

Я хотел было возразить, но Качка даже возразить не дала:

— И даже не думай торговаться. Я и так тебе цену чуть ли себе не в убыток назначаю. Ну что, потянешь?

Чёрт… Я задумался. Заманчиво… Прикинул. Нет, пока концы с концами не сходились, а на выигрыши в кости и на находки я надеяться не мог, слишком это… не стабильно. Вот если Хавло мне всё-таки поднимет зарплатку…

— Пока не тяну, — развёл я руками.

— Ну не тянешь, так не тянешь, — хмыкнула она, и уходя напомнила: — на тебе ещё сорок монет, за одёжку твою новую. Как в следующий раз… — она окинула меня оценивающим взглядом с ног до головы, — в кости выиграешь, сперва про долг мне вспомни, а потом уже… — она снова прошлась по мне взглядом, — про другое думай.

И ушла.

Да уж… Подумал я. Вот с кем, с кем, а с ней ссориться не резон. Ладно. Как только, так… хотя бы часть отдам.

***

С Гынеком встретились, как и договаривались — уже «за речкой», у знакомой поляны, пройти мимо которой я бы не смог, даже если бы не знал её точного расположения — ещё не обогнув рощицу я услышал крики и вопли, словно подходил к стадиону. Или, по крайней мере, к «коробочке» из прошлой жизни, где местные жители собрались поглазеть на матч дворовой ребятни.

Сегодня и там было людно — на взгляд собралось человек сорок-пятьдесят горожан, преимущественно мужиков, совершенно различных возрастов. Судя по одежде имущественный состав тоже был пёстрый.

Среди добротных котт — из крашенного сукна, но без украшений — мелькали и вовсе нищебродские рубахи. Но встречались и коттарди из тонкого сукна или вовсе бархата. Среди войлочных колпаков — как простецкие «тряпочные» койфы, так и бархатные шапочки с серебряными украшениями.

Я заметил там и Тобиаса, и оппонента в судебном процессе — старосту булочников. Как его звали? Кажется Януш. И даже одного из заседателей на процессе — крупного, дородного мужичину с грубым лицом. Он помнится был старостой гильдии плотников? Вот только имя я уже вспомнить не смог.

Толпа окружила вытоптанное пространство и всячески «болела»: кто-то просто улюлюкал, кто-то выкрикивал что-то поддерживающее или, наоборот, оскорбительное, многие размахивали руками, а некоторые даже пытались изобразить удары, словно показывая как надо.

И взгляды всех были направлены на середину, где двое парней, или скорее — молодых мужиков, раздевшись по пояс и оставшись босиком, мутузили друг друга кулаками. Я даже особо глазеть не стал — насмотрелся ранее: уличный махач двух бухариков из моей прошлой жизни мог быть куда… интереснее. Особенно учитывая, что в моём времени была такая штука как кино, с бесконечными моделями для подражания.

В общем, смотреть на то, как двое, скорее всего подмастерий или пришедших из ближайшей деревни пейзан, разбивают друг другу физиономии я не стал, а отправился искать приятеля.

Гынека я нашёл на удивление быстро — сначала заметил его в первом ряду, на противоположной от меня стороне поляны, а потом уже и протолкался к нему, усиленно используя локти.

Кстати! Тут оказались не только мужчины! Заметил я в толпе и несколько женских головных уборов. А потом мимо двух дам прошёл. Одна была юна и свежа, по одежде явно дочь состоятельных родителей. И хоть сдерживала эмоции, как полагается «приличной» девушке, но, судя по всему, чувства её переполняли. Зато парень, что был с ней, тоже не из бедных, на бой, похоже так и не взглянул. Его взгляд рыскал вокруг, а рука скорее даже не поддерживала подругу под талию, а служила барьером для тех, кто вздумал бы прижаться. Он так бешено на меня зыркнул, когда я задержал взгляд на его «объекте охранения», что я решил обойти их подальше.

Зато вторая дама, что стояла не так далеко от Гынека, уже не такая юная, служанка лет за двадцать, сама мёртвой хваткой вцепилась в прилично выглядящего подмастерья. Подмастерье, уже слегка подбуханный, в распахнутой на груди добротной котте и в сбившейся на затылок шапке-пирожке, азартно «помогал советами» бойцам.

Ну чисто спорт-бар в пятницу вечером — кто-то пришёл посмотреть-поболеть, а кто-то — поохотиться на противоположный пол, правда здесь, судя по всему, охота шла на мужиков, в силу крайней малочисленности женского пола. А кого-то притащила любопытствующая подруга, и теперь этот кто-то злобно зыркает на разгорячённых зрелищем и адреналином конкурентов.

— Здорово! — я дружески пихнул кулаком в бок Гынеку, когда наконец-то до него дотолкался.

— А, эт ты-то… — мельком глянул на меня приятель и вновь устремил жадный взгляд на драчунов. — Долго спишь.

— Так после работы, — попытался оправдаться я.

— А я-то, по-твоему. После безделья? — так же быстро отпарировал Гынек.

Хм… А он прибарахлился. Одет, по крайней мере не хуже меня. Да и таким тощим уже не выглядит. А я, меж прочим, перестал его подкармливать — правда это он сам отказался. Дескать не хочу напрягать… Вот значит как?

— Работу нашёл?

— Ну… — опять мельком взглянул на меня приятель. — Вроде как нашёл-то.

— И что за работа?

— Ну… Ты-то наверно знаешь… — замялся он.

— Блин, Гынь…

— Ну ты-то меня тож не слушал…

— Ладно, — вздохнул я. — Уже взрослый мальчик. Сам решаешь.

— Ага, ага, — быстро покивал Гынек, и вдруг полуобернувшись, но не отводя взгляда от драчунов, дёрнул меня за рукав, — нет, ты видал-видал? Видал как Милош его? Прям в рыло!

Я, похоже, что-то упустил на ринге, потому что сейчас один из бойцов стоял опустив кулаки и хлопал глазами в пространство. Явное «грогги» — «свет» ещё «не выключился», но сознание уже забастовало.

Второй боец — высокий, выше меня не меньше чем на полголовы, и крупный, тут скорее всего и генетика, и в детстве не голодал — отошёл на два шага и всматривался в лицо противнику.

— Сдаёшься? — спросил «второй».

— А? Что?.. — первый потряс головой, словно сгоняя наваждение. — Да никогда! — с вызовом бросил он противнику.

Тогда второй подшагнул и влепил размашистый свинг первому в скулу.

«Бам!»

Первый рухнул как срубленное дерево.

— Милош! Милош! Милош! — заорали вокруг, ещё сильней заулюлюкали и даже засвистели.

А Милош, то есть «второй», неспешно направился к большому плоскому валуну, что врос в землю у одного из краёв вытоптанной поляны, и что-то собрал с него. Похоже — монетки.

Понятно — ставку. Свою и противника. Кстати, метра за два с каждой стороны от камня никого из толпы не было. Как мне когда-то объяснял Гынек — чтоб никто на ставку не позарился. Я тогда удивился, но после понял — у подобных драк никакого «оргкомитета» не было. Чистая самоорганизация. Вот и договорились. Коллективно.

Первый драчун всё ещё валялся, тогда из толпы выскочил некий доброхот и потёр ему уши и щёки. Вскоре «первый» с трудом поднялся и пошатываясь выбрался из круга. Кстати, его тоже подбадривали и даже кричали какой он молодец и вообще — красавчик!

Я хмыкнул. У «красавчика» было явно рассечение, левый глаз начал заплывать, и губы как пельмени. Сейчас-то он под адреналином, и гематомы ещё не посинели, а вот завтра… Завтра он точно будет «красавчиком»!

— Ну! — на середину выскочил парень помладше и на вид пощуплее предыдущих драчунов, и азартно поблёскивая глазами оглядел толпу. — Кто со мной? А?

Сначала на ринг сунулся мужик крупнее даже предыдущих, настоящий «облом», но толпа тут же заорала, чтоб «облом» нашёл себе соперника под стать. Никому ведь не охота смотреть «матч в одну калитку»? Да и убивать «добропорядочных горожан» не по христиански.

— Я пошёл, — не обращаясь ни к кому, как перед броском в воду выдохнул Гынек.

И решительно, не оглядываясь шагнул вперёд.

— Я! — громко заявил он. — Я с тобой!

Глава 12 «Ты – грязный говнарь!»

— Я! — громко заявил Гынек и шагнул в ринг. — Я с тобой!

Вопли, прокатившиеся по толпе имели спектр от восторженных — что сейчас состоится ещё раунд развлечения, до скептических — всё ж мой приятель пока ещё оставался не в лучшей форме.

— А ты не слишком дохлый? — крикнул Гынеку какой-то ремесленник.

— Чем меньше, тем легче уворачиваться! — весело отпарировал ему мой приятель, и изобразил пару уклонов корпусом.

Он уже вошёл в свой привычный раж, который я неоднократно у него видел на ринге.

— Ну лан, парень. Давай, попробуй! — крикнул ещё кто-то.

Но сначала будущие соперники сошлись на середине.

— И чо? По сколько? — подозрительно осмотрел Гынека соперник. — У тя деньги то есть?

— Не боись, — с азартной улыбкой отозвался приятель. — Найдутся-то.

И подмигнул сопернику.

Затем они отошли к камню, положили сверху каждый по медяхе, там же скинули котты и рубахи, разулись. И вышли на центр.

— Смотрите, девушки! — услышал я горделивый возглас неподалёку. — А это мой Скальборгский приятель! Мы с детства дружим!

Голос показался смутно знакомым. Сначала даже мелькнула шальная мысль — Джезек? Но потом я аж чуть ли не в круг сунулся, пытаясь разглядеть говорившего. И разглядел…

Пивчика!

Пивчик тоже отъелся и тоже щеголял в обновках. И главное — рядом с ним были… две девахи! Куда ему одному столько?!

Но тут на площадке началось, меня грубо втянули внутрь толпы и разглядеть спутниц Пивчика я не успел.

А на ринге разворачивалось представление, и «болея» за приятеля я забыл и о сволочном землячке, и о его спутницах.

Противник Гынеку достался высокий — почти на голову выше. Теперь, когда он обнажил торс, можно было рассмотреть какой он жилистый и, что самое неприятное — с длиннющими, мускулистыми руками.

Правда пользовался он таким преимуществом как-то слабо. Для начала пытался достать Гынека размашистыми и очень до-олгими, загребающими ударами. Это уже даже не свинг. Это, как говорил мой тренер: «удар колхозника — либо мимо, либо насмерть»… Пока получалось «мимо»

— Да! Давай! Наваляй этому мелкому, — брызгая слюной орал рядом со мной какой-то подмастерье. — Снеси ему бо́шку!

Я глянул на бойцов — Гынек ловко уклонялся и даже разок достал противника по рёбрам — след от удара уже краснел на коже.

— А спорим, — толкнул я беснующегося подмастерье, — что мой мелкий приятель уделает твоего, длиннорукого?

— Чё?! — тот не сразу, но отвлёкся на меня, уставился расширенными, безумными глазами. — Уделает?! — обдал он меня мелкими брызгами слюны. — Малец, не говори о том, чего не знаешь! Это ж Франтишек! Каменотёс! Он с одного удара быка валит! Твоему дохлому приятелю конец!

И опять принялся во все глаза наблюдать за дракой.

Вот блин! Не повёлся!

Я попробовал ещё раз:

— Спорим, что Гынек вырубит твоего каменотёса? На медяк?

— Чё?! — снова, с явным непониманием в глазах уставился на меня буйный сосед. — Чё те надо, пацан?

— Я говорю, — я даже потыкал его пальцем в грудь, — спорим что уделает? Ставлю медяк. Если каменотёс выиграет — забираешь мой медяк, а ели мой приятель — отдашь мне свой.

— Чё?! — на секунду заморгал подмастерье. — Чё те надо? У тебя медяк-то есть?

— Есть, — уверенно заявил я.

— А у меня нет! — весело крикнул тот мне прямо в лицо, вновь обдавая слюной.

Он вернулся к подбадриванию каменотёса, но через несколько секунд рывком, словно его что-то кольнуло обернулся ко мне:

— Погоди! Если Франтишек выиграет, ты отдашь мне медяк? Давай!

— А если Гынек — ты мне, — твёрдо проговорил я.

— Не-е… — подумав, помотал головой подмастерье. — Да и денег у меня нет.

— Ну на нет, и суда нет, — буркнул я, забывая про соседа.

Эх, обломился.

На ринге, меж тем, каменотёс Франтишек постепенно изматывал сам себя своими «крючищами». Всё-таки, чтоб так махать руками, надо иметь нехилую выносливость. Не знаю, какой он каменотёс, но боксёр он точно никакой.

Гынек же легко уворачивался от взмахов этих «мельничных крыльев», время от времени доставая противника по рёбрам. Я невольно улыбнулся — это я когда-то посоветовал ему не пытаться дотянуться до головы, которую обычно люди хорошо защищают, а сбивать противнику дыхание. Удары «под дых» здесь были запрещены, но на грудную клетку эти правила не распространялись. Вот только мало кто этим пользовался. Раньше.

— Чё ты от него бегаешь?! — орал рядом ещё кто-то. — Дерись как мужчина!

Вот-вот, вся их «тактика» — лезь грудью на сильного. И пусть он тебя снесёт с одного удара, зато ведёшь себя как «настоящий пацан». Нахрен. Когда-то, нам троим нужно было не признание Гынека «настоящим джигитом», а деньги. Да и сейчас, я так думаю, приятель не просто ради азарта сюда пришёл.

— Ничего-ничего, — опять долетел до меня знакомый голос. — Смотрите как он его сейчас… Давай, Гынек!

Блин! Я и забыл про Пивчика, а он, благодаря «броуновскому движению» толпы, сейчас оказался даже ближе ко мне, чем вначале.

— А знаете, кто его этому научил?!

Что?.. Вот теперь я снова обернулся вправо, и с изумлением уставился на горделиво выпирающего вновь начавшую покрываться жирком грудь «землячка». Девчонок я по прежнему не мог разглядеть из-за мельтешащего в болельщическом азарте народа.

«Бамц!»

Толпа взревела!

Я, выкинув из головы Пивчика, с тревогой обернулся к рингу. И успел заметить как Гынек разрывает дистанцию, а каменотёс восстанавливает равновесие, прижимая левую руку к грудине.

Ага! Значит приятель выгадав момент вновь влепил тому в рёбра.

Франтишек вновь взмахнул правой, но как-то неуверенно и даже, по сравнению с началом боя — медленно.

С лёгкостью поднырнув под этот удар Гынек вновь сократил дистанцию и саданул очень коротким крюком в открывшуюся слева челюсть противника. И тут же, не выжидая, пользуясь замешательством каменотёса засадил правый свинг.

И, поскольку Гынек в результате стоял чуть левее Франтишека, кулак приятеля прилетел тому аккурат в подбородок.

«Бах!»

Голова каменотёса чуть дёрнулась назад, а затем глаза его закатились — он как раз стоял в этот момент лицом ко мне — и рухнул вперёд как мешок.

Офигенно!

На что я не любил местный «махач», но этот раунд Гынек выиграл красиво!

— Видели? Видели?! — сквозь вопли толпы разобрал я голос Пивчика. — Да! Это мой друган Гынек!

А Гынек в этот момент, победно вскинув руки, приветственно махал толпе и раскланивался в разные стороны.

И это — тоже моя ему рекомендация. Толпа тебя должна любить, раз уж вылез на ринг.

— Хотите познакомлю?! — опять долетело до меня.

Блин! Как ты достал! Ну давай, попробуй!

На ринге готовилась новая «сшибка», кажется теперь вперёд вышел давешний «облом», а Гынек, забрав выигрыш и подобрав одежду, отошёл за спины зрителей. Я вывернувшись из толпы направился к приятелю.

Когда я его увидел, он стоял склонившись, уперевшись руками в коленки восстанавливая дыхание. Его окружил пяток горожан, рассказывающих какой он молодец, но как надо было бы по их мнению действовать.

Ага! «Диванные войска» подтянулись. Интернета здесь нет, вот и приходится местным «стратегам» разглагольствовать в корчме или вот так — подойдя после драки.

А ему всё же досталось! На обоих предплечьях расплывались багровые пятна — видимо всё-таки пришлось подставлять под удары. Синяк будет и на плече, причём знатный — прилетело приятелю от души.

— Ну как, живой? — спросил я приятеля, когда подошёл достаточно близко.

— А вот, милые дамы, и Гынек, мой друг! — долетело со спины.

Я обернулся.

Пивчик торопливо шагал сюда же, мелкими шажками, поминутно оглядываясь и указывая рукой как опытный экскурсовод. Наверно, показывая дорогу.

Приотстав от него на полшага шли две… девушки? Дамы?

Первая точно была взрослой и, судя по головному убору, замужней дамой лет за двадцать пять. Не очень высокая, я бы сказал — дородная, широкой кости женщина, со смеющимся и даже каким-то детским лицом.

Вторая… На вторую я загляделся. Лет ей было наверно как и мне. Стройная. Сквозь котту без пояса талия скорее угадывалась, но она там точно была. Бёдра, грудь — не чрезмерные, но… такие соблазнительные. Наконец я смог поднять взгляд к лицу. Ну… Что сказать? Не «ах, я потерялся в ваших глазах», но вполне миловидное, открытое. С серыми, чистыми глазами. Я бы сказал — без печали вечных забот, что я видел на лицах многих горожанок.

Видимо я слишком долго задержал взгляд на ней, девушка ответила своим, а я… Я почему-то взгляд отвёл!

И тут же напоролся на взгляд Пивчика! Тот взирал на меня с какой-то смесью изумления и… страха?

— Ой! — он даже с шага сбился. Остановились и его «подопечные».

— Вы не чувствуете, милые девушки? Как будто дерьмом завоняло? — Пивчик скорчил озабоченную рожу и за озирался по сторонам, словно выискивая источник запаха.

Старшая при этом посмотрела на Пивчика с осуждением, типа как можно при дамах говорить о таком? Зато младшая… вот гадство! Лицо младшей перекосило брезгливостью и отвращением!

Сук! Я чуть не скрипнул зубами. Можно подумать ты, лапуля, в туалет розами ходишь?

И пока я наливался злобой, Пивчик, тварь такая, сделал вид что только что заметил меня, весь скривился и зажал себе нос!

— Так вот же! — указал он на меня второй рукой. — Вот источник зловония! Дамы, пойдёмте, пойдёмте обойдём! — засуетился он, стараясь обвести «подопечных» вокруг меня.

Ах ты, гад!

Старшая, покосившись на меня без каких-либо эмоций продолжила сердито взирать на Пивчика, а вот вторая… Та и впрямь взглянула с брезгливостью.

Впрочем, ей в этом вовсю помогал Пивчик:

— И кто его сюда пустил? — бормотал он, спешно увлекая дам по широкой дуге вокруг меня. — Вы только поглядите! Он наверно вообще не моется! Вон, вон, гляньте! Да у него в волосах какахи застряли!

Такого я сдержать не смог и дёрнулся, сжимая кулаки.

Но этот скунс тоже шагнул мне навстречу, выпячивая бочкообразную грудь.

— Что, хочешь получить? — заголосил он, изображая героя. — Думаешь не стану о твою говняную рожу марать руки? Не боись, я-то потом отмоюсь!

Ну тварь, всё! Мне плевать на последствия…

Я собрался, на рефлексах старого сознания вскидывая руки, в голове вспышкой осветилась картинка: подшаг по диагонали, левой обозначаю в лицо. Прямо в глаза. А правую ввинчиваю ему прямиком в печень…

Но сделать ничего не успел, ибо откуда-то из-за спин дам, вышагнула настоящая «горилла»: коренастый, хоть и не высокий мужик, неопределённого возраста, превышающий мои габариты как питбуль болонку.

Но не габариты заставили меня остановиться. Лицо. Я недаром вспомнил питбуля — лицо у громилы было именно как у бойцового пса. В шрамах. Грубое. А в холодных глазах я разглядел вырытую могилку и свою тушку в ней. Никогда не видел глаза убийц, но мгновенно понял — это они и есть.

— Ну-ка проваливай!

Громила вроде бы несильно толкнул меня в грудь, но я отлетел на пару шагов, с трудом не потеряв равновесия.

— Эй! Эй! — донёсся до меня, словно издалека голос Гынека. — Это мой друг! Что тут происходит?

Но я, как в замедленном кино прилип взглядом к лицу молодой спутницы Пивчика. Она смотрела на меня со смесью брезгливости и испуга!

И этого-то взгляда я не выдержал.

Плевать на Пивчика. И даже на невесть откуда взявшуюся «гориллу» плевать! Под рубахой, на поясе, приделанный параллельно, чтоб не мешал сгибаться висел нож. Маленький, но если край — пару резов «горилле» я бы нанести успел.

Но выдержать такой взгляд девушки, которая в первую секунду даже понравилась я не смог. Поэтом у отступил ещё на шаг.

— Ладно, Гынь, — оглянулся я на приятеля и вновь повернувшись к Пивчиковой компании. — Поздравляю с выигрышем, но… Тут к тебе целая делегация… А я кое о чём вспомнил… Пойду я…

— Погоди… Ты чё? Куда? — кричал мне Гынек уже вслед.

Но я развернулся, и сосредоточенно пошагал вокруг рощицы, уходя от ринга, от приятеля и от серых глаз, в которых застыло омерзение.

Сердце сжимала злоба, скулы свело судорогой, а воображение строило картинки страшной мести Пивчику.

***

Сегодня ночью «объект» у нас с Прокопом был один, зато какой! Нижняя корчма!

Прокоп так и заявил, когда мы только вошли в город и стали расходиться по участкам:

— Ну, паря, сёдня не спи! Не то в храм божий вонючим пойдёшь!

Да, точно! Завтра ж воскресенье! В прошлый раз под воскресенье Прокоп подгонял меня всю смену, и то, в купальню с остальными вывозчиками едва успел. Чувствую, и сейчас будет торопить.

И торопил!

Сортир в нижней корчме был один, зато какой! Так сказать, на четыре «посадочных места», и просто с гигантской ямой. И она была заполнена зловонной жижей почти до верха!

Сначала мы даже черпали без лестницы — черпаки вполне доставали, и первую ходку с вёдрами мы сделали быстро.

Впрочем, голова была занята совсем другим.

Господи, ну за что мне всё это?! Почему? Почему эту тварь Пивчика тогда не взяли в корчму? Тогда бы я точно получил место в гильдии водоносов, и никто не тыкал бы в меня пальцем, зажимая нос и крича: «Говнарь!»

Возвращаясь назад я даже остановился возле рва. Интересно, этот гад ещё здесь ночует или нашёл себе место потеплее?

— Чё встал, паря? — обернулся на меня Прокоп. — Давай быстрей!

Говорил он как всегда — полушёпотом. Шуметь на улицах после ночного колокола было строго-настрого запрещено, и нарушителю, естественно, полагался штраф!

— Да-да, Прокоп, иду уже, — так же негромко ответил я. Добавил: — Иди, ща догоню!

— Давай не спи, — недовольно проговорил Прокоп, — ща сверху уже не достать, а я вниз не полезу. Это твоя работа.

— Иди-иди, — успокоил его я, — сейчас догоню.

Прокоп, бурча под нос, ушёл, а я остался, задумчиво глядя в чернильную темноту «ямы».

Туда, где я стоял, доставал свет от факела, что горел возле нижних ворот, где сейчас скучала ночная стража. Другой свет только что «ушёл» — фонарь нёс Прокоп, а я — свои и его вёдра. Сегодня было облачно — луна то выглядывала, заливая улицы, и ров слабым светом, то вновь пряталась за тучи, и тогда ров заливала непроглядная тьма.

— Паря! — долетел до меня недовольный «крик шёпотом».

Я вздохнул… Но тут краешек ночного светила вновь показался из-за тучи. И я, даже сам от себя не ожидая, поставил вёдра и тихой тенью скользнул к лестнице.

Плана никакого не было. Скорее было желание просто убедиться, что Пивчик ещё здесь.

Здесь! Здесь он родненький! Не знаю, почему, но, разглядев эту тушку на своём привычном месте, я немало обрадовался! И тут же, словно не я сам, а какой-то чёртик сидящий на плече нашептал — созрел план.

«Вонючий говнарь, говоришь?» — ухмыльнулся я мысленно. «Ну-ну, посмотрим, кто будет завтра более вонюч!»

Почти бегом, не чуя под собой ног от переполнявшей меня идеи, я догнал Прокопа.

— Паря, будешь так медленно работать… — начал выговаривать мне наставник, но я перебил:

— Всё-всё, уже на месте. На камень наступил неудачно, — придумал я оправдание.

И тут же, не раздумывая и даже не дождавшись, пока Прокоп прицепит фонарь над ямой я нырнул по лестнице вниз.

«Вонючий, значит?» — мысленно приговаривал я, стараясь в первую очередь зацепить черпаком содержимое пожиже. «Хорошо-хорошо…»

На этот раз я наполнил вёдра наверно быстрее чем обычно, чем заработал удивлённый взгляд Прокопа, когда выбирался наверх.

— Пошли что ль, — всё ж не удержался от возможности покомандовать он, — нам почитай раза́ три ещё сходить придётся… А солнце, паря, оно ждать не будет…

Но возле «ямы» я опять остановился.

— Иди-иди, — заверил я Прокопа, — я догоню!

— Вот навязался на мою голову, — заворчал наставник, удаляясь к калитке, видимо забыв, что это не я, а он сам предложил мне такую работу.

Я подождал, пока он скроется. Ну? Никого?

Страже у ворот на меня было наплевать. Где-то выше по улице, виднелся ещё факел — это удалялся попавшийся нам навстречу стражник патрулирующий улицы.

Я поставил одно ведро. Второе, в которое я специально набрал содержимого пожиже подхватил и, мысленно молясь, чтоб не грохнуться с лестницы, как можно быстрее спустился по стремянке вниз.

Пивчик по-прежнему дрых на спине, оглашая окрестности громким храпом.

Ну-ну, дружёк, умаялся за день? Понимаю — сначала воды в город натаскай, а потом ещё и девок развлекай. Интересно, он в корчму их водил? Вот только уверен — вряд ли ему что-то от тех подруг обломилось.

Я перехватил ведро поудобнее и стал тонкой струйкой поливать. Сначала — постель «оппонента», а затем и его самого. Был, конечно, соблазн ещё и в распахнутую пасть ему подлить… Но тогда бы он точно проснулся. А к чему приговорит меня рихтарж за такое «преступление», у меня фантазии не хватало. Впрочем, Хавло точно из гильдии выгонит. А мне нужны деньги. Позарез. Много. У меня были планы. А для этих планов деньги ох как нужны. И пока что, выходило так, что заработать я их могу только вытаскивая дерьмо. Так что, Пивчик, не придётся тебе хлебнуть дерьмеца полной пастью. Жаль, конечно, но ничего не поделаешь.

Я выпрямился. Сначала прислушался. Пивчик всё храпел. Правда он начал при этом морщиться. Наверно ему снился я. Вокруг тоже было тихо.

В ведре ещё немного оставалось. Ну что ж, не пропадать же «добру»? И я так же осторожно подлил в ту область, что мне показалась недостаточно «сдобренной».

И ведра что-то выпало на солому, что служила Пивчику кроватью.

Это ещё что?

Я протянул руку, взял.

И с удивлением рассмотрел довольно крупную монету. Не медяк, точно, уж я их в руках держал достаточно. Грош?

В этот момент из-за тучи вновь показалась луна, и в её свете монета у меня в руках блеснула.

И блеск этот был явно жёлтым!

Глава 13 Пивчик наносит ответный удар

Закончили смену почти одновременно с другими участками, так что на выселок возвращались толпой: мы с Прокопом, Томаш с Мирко, Колар со своим подмастерьем Франтишеком. Чуть впереди шли ещё коллеги, как оказалось — Шимон с Радеком.

Прокоп по такому случаю даже повеселел.

— Ты как, паря, идёшь в баню? — весело спросил он меня, выходя из дома со свёртком чистой одежды.

Конечно, мысль хорошенько отмыться была очень привлекательной, но поразмыслив, решил воздержаться — в храм я и такой схожу, в отличие от остальных я к этому мероприятию подходил утилитарно: если надо ходить, чтоб вопросов не возникало — значит буду. Иначе — что мне там делать?

— Не, Прокоп, — покачал я головой, и выдвинул самую очевидную версию: — с деньгами пока туго.

— Ну тогда иди, хоть в речке отмойся, — строго-настрого наказал наставник. — Негоже, паря, в дом божий нечистым ходить!

— Главное, чтоб помыслы были чистые! — с самой честной физиономией отпарировал я где-то слышанной фразой.

— И это правильно! — воодушевился Прокоп, но всё ж добавил: — Но и тело надо в порядке содержать!

Я мысленно хмыкнул: тело надо ежедневно в порядке содержать, а не для похода в храм. Но возражать не стал и, прихватив из шалаша свой «комплект выходного дня», поспешил к знакомой заводи.

Сегодняшняя служба проходила ровно так же, как прошлая — мы на улице, в задних рядах. В самом храме — сливки общества, во главе с владетельными панами Яромиром и Радомиром, с семействами, чадами и домочадцами. И конечно — в окружении дружины. Пожалуй — единственный шанс для горожан посмотреть на аристократов, так то мы жили словно в разных вселенных. Или — в разных измерениях: локация вроде одна и та же, но пересечься шанса почти не было.

У панов были свои дела-заботы: охоты, пиры, поездки по другим владетельным панам с визитами вежливости. Ну и чтоб побухать, куда ж без этого? Вроде как, я слышал, что время от времени ездили то ли на богомолье в расположенный относительно неподалёку монастырь, то ли с проверками. В общем — трудились пан Яромир с Радомиром как пчёлки.

Горожане жили своей жизнью — работали, в основном.

Получение зарплаты проходило так же, как и неделю назад: сначала в ратушу за деньгами, а выдача уже на выселке, в корчме у Качки.

И опять Хавло прокатил меня с деньгами.

— Ответь-ка мне, староста, вот на какой вопрос, — не стал я стесняться и нагло плюхнулся за стол напротив, — не засиделся ли я в учениках?

Сгрёб в кулак все четырнадцать монеток, затем неспеша пересыпал их из одной руки в другую. Ситуация, если честно, подбешивала.

— Ведь есть же какие-то критерии… — поправился: — ну, что я должен знать, уметь чтоб наконец-то закончить своё ученичество? Может… — я пожал плечами, — какой-нибудь экзамен надо сдать? К примеру, самостоятельно вычистить сортир?

Не такой уж я и дремучий, в плане всяких гильдейских законов. Да, в прошлой жизни история никогда не была моим «коньком», но про критерии перехода из учеников в подмастерья… Или всё-таки из подмастерий в мастера? Не помню точно. Так вот про то, что в виде экзамена надо представить работу, это слышал каждый школьник. Кто не прогуливал уроки.

— Какой тебе ещё экзамен? — недовольно скривился Хавло и переглянулся с сыном, помогавшим выдавать деньги. — Отродясь в нашей гильдии экзамена не было. Как я скажу, — он потыкал себя в грудь пальцем, — что ты не ученик, так и станешь полноправным вывозчиком.

— Да? — наигранно удивился я. — А почему тогда во всех других гильдиях вопрос об ученичестве решает мастер?

Блефовал, конечно. Этого я наверняка не знал. Но уверен был — и Хавло знал не больше моего.

— Вон, у булочников, — продолжил я, — испёк ученик булку, и всё — подмастерье.

Наверно, всё же это экзамен на мастера? Но менять показания в процессе не буду.

— Или у башмачника, — продолжал я придумывать на ходу, — подшил подошву самостоятельно — уже не ученик. Так давай и я что-нибудь один вычищу.

— Ничего ты один не вычистишь, — буркнул староста.

— Почему? Вычищу…

— Потому что я. Так. Сказал! — с нажимом проговорил Хавло.

Тут он наконец не выдержал, нашёл кого-то глазами за моей спиной.

— Эй, Прокоп! — крикнул староста. — Видимо придётся тебе нового ученика искать. Думаю этот нам не годится…

Вот, чёрт! Какая бы противная работа ни была, она мне давала пусть небольшой, но регулярный доход. И другой работы не было. От слова «совсем». Эту тему я мониторил периодически.

— Ладно, ладно, — я примирительно выставил руку, — господин… староста. Услышал я тебя… Не надо искать нового ученика Прокопу…

Хавло снова посмотрел на меня. Выжидательно.

— Понял я всё, понял, — вздохнул я. — Но ты хоть скажи… Что надо-то? Чтоб наконец из учеников выбраться?

— Мне понравиться, — нахально, с вызовом ухмыльнулся мне в лицо староста.

Семь из четырнадцати монеток я тут же отдал Качке.

— Слушай… на счёт долга…

Нет, мысль отдать монеток пять в счёт сорока была. Так я долг за одежду за пару месяцев смогу погасить. Но в том то и дело, что если буду сначала с долгами рассчитываться…, а ведь я ещё аптекарю «торчу». А только потом набирать потихоньку средства на учёбу… То, глядишь, за несколько лет я и выберусь из той ямы… выгребной, куда меня судьбинушка закинула. Нет, придётся рисковать.

— Ладно, — примирительно усмехнулась хозяйка корчмы, видимо увидев серьёзную работу мысли у меня на лице, — потреплю ещё чутка… Но смотри, — погрозила она пальцем, — не затягивай.

***

Во мне боролись два чувства. Жадность — я ведь понимал, что Смил за размен золотого запросит свою долю. И здравомыслие.

Тут самая ходовая монета медный геллер. Я даже не слышал, чтоб кто-нибудь при мне озвучивал цену в серебряных грошах. Поэтому, если я забурюсь в лавку с золотой монетой… боюсь, хозяин тут же кликнет стражу и объяснять, где я взял золотой, придётся уже рихтаржу. Ну а то, что утаивание найденного в выгребной яме приравнивалось к воровству, я уже знал. Очень хорошо знал. Поэтому, несмотря на бившуюся в истерике жабу я пошёл искать Смила.

Смил, конечно, в прошлый раз предлагал приходить к нему напрямую, вот только где его искать — я не представлял. Поэтому, для начала пошёл искать Гынека.

И нашёл. Только не его…

Я как раз подходил к «яме», думая в первую очередь поискать приятеля там. Честно говоря — события утра и начала дня: служба, получение оплаты, спор с Хавло и разговор с Качкой заставили забыть мои ночные похождения… А зря!

— Ты-ы-ы… — долетел до меня рёв раненного носорога. Ну, или быка.

Я развернулся на крик и топот — на меня, и вправду с видом разъярённого носорога мчался Пивчик.

Нёсся он от рыночной площади, то есть под горку, поэтому я вначале довольно легко увернулся от пыхтящей туши. «Туша» же пробежав по инерции ещё шага четыре развернулась, нашла меня бешеным взглядом…

— Ты покойник, Хлупо! Слышал? Покойник!

— Спокойно… — я лишь примирительно выставил перед собой руки, собираясь для начала прояснить ситуацию.

Но Пивчику не нужен был разговор. Он явно жаждал крови!

— А-а-а-а! — заорал он во всё горло и бросился ко мне. Теперь уже в горку.

Уклон тут был небольшой, но всё же. Поэтому быстро разогнаться он не успел. Поэтому опять просто отойти с дороги не получилось.

«Жух!» — перед лицом, обдав потоком воздуха пролетел кулак.

Я успел отскочить назад, поэтому Пивчик просто до меня не дотянулся.

— Ты тварь! Тварь! — заорал он, вновь бросаясь в атаку.

Ну ладно. Раз так…

Руки взлетели вверх, левая чуть впереди, правая у подбородка. Ноги напружинить… Ну!

Удар я видел. И даже видел куда он летит, но тело… Тело подвело.

Сначала левая опоздала сбить удар в сторону. Я ещё попытался уклониться с зашагом, но…

«БАХ!»

Мир на миг взорвался.

Когда сознание чуть прояснилось, небо было прямо перед глазами — я лежал спиной на земле.

— А-а-а-а, — как сквозь вату расслышал я вопль, увидел наклоняющегося ко мне Пивчика.

Наверно он бы изметелил меня в котлету — тело отказывалось слушаться, но тут и он дёрнулся, глаза закатились и противник мешком обрушился прямо на меня.

Слава богу тушку Пивчика с меня быстро сняли — дышать под этим кабаном получалось плохо.

Потом подняли меня, поставили на ноги. Я успел разглядеть, как один из стражников вдевает дубинку в петлю на поясе.

— Что здесь происходит?! — долетел знакомый, неприятный голос.

— Драка, пан рихтарж, — по-деловому доложил тот стражник, что огрел Пивчика дубиной по затылку. — Пацаны подрались.

— Поднимите второго, — распорядился рихтарж.

Затем он обернулся ко мне.

— Опять ты? На этот раз, парень, ты допрыгался!

Меня мутило, во рту стоял привкус крови, хоть губы и нос были целы. Сильно ныла скула.

Промелькнула горькая мысль: «Ну ни хрена себе, у Пивчика удар!» Накачался небось, вёдра таская…

— Не, пан рихтарж, это не он начал драку, — вступился за меня всё тот же стражник. — Вот этот, — он указал на Пивчика, которого тоже подняли.

Но стоять ему пришлось помогать — дубинкой по черепушке это серьёзно.

— Этот набросился на этого, — теперь палец упёрся в меня. Стражник пожал плечами, — а этот оказался хлипеньким, с одного удара отлетел. А тут уж я… Прекратил, значит, безобразие.

— Вот как? — нахмурился рихтарж.

Вокруг постепенно собирался толпа любопытствующих.

— А ты не видел? — спросил рихтарж стражника. — Может этот оскорбил толстого? С чего вообще началась драка.

— Этого не видел, пан рихтарж, — развёл руками стражник. — Видел только как толстый за мелким гоняться начал…

— Ясно… — кивнул ему рихтарж, обратился к другому стражнику, что помогал стоять моему противнику: — Приведи-ка его в чувство.

И пока второй стражник тряс и хлопал по щекам Пивчика, рихтарж наконец-то соизволил обратиться ко мне:

— Ты начал драку?

— Да что вы, пан рихтарж! — развёл я руками. — Я просто шёл… Шёл в корчму. Сегодня деньги за работу дали, хотел пива выпить…

— Но может ты сказал что-то этому? Обозвал его? С чего он вообще на тебя набросился?

— Да я почём знаю?!

Знаю, конечно. Но зачем помогать следствию? А так у вас на меня ничего нет, вот и буду дальше разыгрывать ваньку-непонимающего.

— Ты меня слышишь? Говорить можешь? — рихтарж начал допрос Пивчика. — За что ты напал на пацана?

— Он… Он… Пан рихтарж, я не виноват! — запричитал тот. — Этот… гад… он… он…

Пивчика душили то ли слёзы, то ли злость, и он никак не мог начать связно говорить.

— Фу, — скривился держащий его стражник, — ты парень из говонорей что ль? Что это от тебя так воняет?

— Да нет, — поморщился рихтарж. — Его я знаю, он водонос… Но пахнет от тебя парень действительно… вонюче. Что случилось то?

— Это он, он! — взорвался обвинениями Пивчик. — Он, гад такой облил меня дерьмом, пока я спал… А я… Я сегодня должен был с Терезой встретиться… Это… Это моя девушка… Мы должны были перед службой у храма встретиться… Она… Она обещала потом со мной в корчму пойти… А этот… этот… Он меня дерьмом! И я даже службу пропустил!

— Ты пропустил службу? — нахмурился рихтарж.

— Но мне же надо было отмыться! Я целое утро отстирывал одежду-у-у! — и Пивчик наконец-то разрыдался.

— Ну? Что скажешь?! — грозно развернулся на меня рихтарж.

— А что я скажу? — я пожал плечами. — Бредит он. Не было ничего такого… Сам обосрался наверно… во сне. А теперь на меня валит.

— Обосрался?! — взревел Пивчик. — Да он мне всю постель дерьмом испачкал!

— Много обосрался, — опять пожал я плечами.

Скула ныла всё сильнее, но мутить постепенно переставало, и самое главное — вроде не подташнивало. «Мозгов нет, сотрясения не будет», — помниться шутил тренер.

Плюс ситуация начинала забавлять — дурачок-Пивчик сам себя закапывал.

— Ты подтверждаешь, что облил его… экскрементами? — строго спросил меня рихтарж.

— Да вы что, пан рихтарж, — я даже руками всплеснул, так в роль вошёл, — ну вы сами посудите: вёдра — тяжеленные, тьма — глаз выколи, а ещё лестница — помню я какая она хлипкая. Да сунься я в яму, я б вместе с вёдрами вниз бы и рухнул…

— Он врёт, врёт! — заверещал Пивчик. — Это он мне мстил, за то что я вчера его перед Терезой вонючим говнарём обозвал!

— То есть ты хочешь сказать, — сильнее, чем сейчас нахмуриться рихтарж уже не мог, поэтому он так и повернулся к Пивчику, со сведёнными у переносицы бровями, — что вчера прилюдно оскорблял этого человека? А теперь ещё и напал на него?

— Да он… да я…

— Я поясню, — вздохнул я. — Эта… этот человек когда-то отбил у меня работу водоноса. Вы сами можете это помнить, пан рихтарж.

Тот степенно кивнул.

— Но я на него за это не сержусь, — как можно искреннее проговорил я, — ведь работа, которую я нашёл, приносит мне больше денег.

Главное, мелькнул в голове, чтоб рихтарж не пошёл разговаривать с Хавло. Хотя… На перспективу — больше. Так что не соврал.

— А этот… дурачок, боится что я на него сержусь… И как собака, которая боится, старается укусить первым.

— Не сквернословь! — поморщился рихтарж.

Потом он несколько секунд размышлял, а после — громко объявил.

— Значит так. Властью, данной мне бургомистром и советом этого города, за драку и оскорбления в воскресный день, я приговариваю этого… драчуна, — он ткнул рукой в сторону Пивчика, — к штрафу в размере десяти геллеров. Кроме того, он должен возместить пострадавшему лечение! Марек! — он обернулся к тому стражнику, что стоял ближе ко мне. — Отведи парня к аптекарю, пусть он его посмотрит. Скажи, что город заплатит за его услуги.

— Да я… да… У меня нет таких денег! — выпалил Пивчик.

— Ах вот как? — блеснул глазами рихтарж. — Тогда штраф заменяется поркой и одним днём в колодках! А за лечение пострадавшего я возьму с твоей гильдии! Пусть ваш староста сам с тобой потом разбирается. Уведите его пока в холодную, и сходите кто-нибудь за палачом!

Марек оказался молодым, словоохотливым мужиком — всю дорогу до аптекаря расспрашивал меня про жизнь, про Скальборг, про нападение. Судя по разговорам ему было лет двадцать — просто кольчуга с капюшоном и, хоть открытый, но всё же, шлем здорово маскировали возраст.

Аптекарь посмотрел скулу, промял пальцами, от чего я взвыл белугой, сказал что кость не сломана, и можно обойтись примочкой.

От примочки я отказался — ходить с перевязанной щекой не хотелось.

Меня аптекарь вспомнил, напомнил про долг. Марек при этом покосился. Я ответил, что и сам помню и работаю над этим. После чего меня наконец отпустили.

И первого, кого я встретил на крыльце аптекаря был весело улыбающийся Гынек.

***

— А я-то иду, — давясь смехом делился впечатлениями приятель, — гляжу: Пивчик как заорёт, как бросится на кого-то… А это-то ты!

Мы вышли из аптеки и отошли чуть в сторону. Перед нами была запруженная народом рыночная площадь. Празднично одетый народ галдел, ходил туда сюда по одиночке и целыми семействами.

— А потом-то глядь, — продолжал заливаться Гынек, — он тебе-то как даст, а ты-то брык. И кверху лапками!

Я недовольно поморщился, от чего скулу дёрнуло ещё сильнее и болезненно скривился.

— Да-а-а… — невольно охнул я, — здоровый кабан стал Пивчик. — С чего только так разъелся?

— Так водоносам-то в нижней корчме хозяин скидку делает, они-то за это ему в первую очередь воду носят.

— Понятно, — выдохнул я, осторожно трогая лицо — ну всё, сейчас оплывёт, к утру посинеет, и буду ходить несколько дней тоже «красивый».

— Ну чё, Хлупо, — весело подмигнул Гынкек, — мужиком-то становишься? Глядишь, не сегодня-завтра-то сам с кем-нить за речкой схлестнёшься? Пойдём, этот-то случай обмыть надо!

Вот ведь! Подумал невесело. Я ведь и сам недавно подумывал восстанавливать свои навыки. И как получилось? Хм, хреново получилось.

— Слушай, — придержал я приятеля за руку, — мне бы Смила найти. Дело есть…

Смил, как выяснилось, тоже был в нижней корчме — сидел внутри, с каким-то мужичком, по виду из ремесленников. Правда когда мы с Гынеком подошли, незнакомый ремесленник быстренько ретировался.

— Дело, говоришь? — хмыкнул Смил, наливая себе пива. По быстрому бросил взгляд по сторонам — столик стоял в самом дальнем от окон и открытого очага углу, в зале и так света не хватало, а тут и вообще стоял полумрак. — Ну и что за дело? Опять нашёл чего?

— Нашёл, — кивнул я.

— Принёс?

Теперь уже я непроизвольно осмотрелся.

— Принёс.

Была бы вещь покрупнее, может и побоялся бы, но золотой я опять спрятал в башмаке, предварительно проверив что у подошвы нет прорех и дырок. Поэтому я по быстрому разулся, достал монету, положил на стол перед собой и прикрыв ладонью двинул к Смилу.

Тот с отсутствующим видом накрыл мою руку своей, затем, когда я убрал руку, подтянул монету к себе.

— Ого! — чуть не присвистнул он, заглянув под ладонь. — Златник. Где это тебе так повезло?

Я не стал распространяться что именно здесь и повезло. Мало ли…

— Правильно сделал, что принёс, — похвалил меня Смил, — златники почти не в ходу. Разве что при больших сделках, когда купцы меж собой сразу возами торгуют… Ладно, — резюмировал он, — мои расценки ты знаешь. Златник это четыре гроша, два тебе. Медью могу сейчас насыпать.

Блин. Я скрипнул зубами. Скривился, потрогал опухающую щёку. Вообще-то я рассчитывал на большее. Хотя бы один к десяти, а тут…

— Давай три? — попробовал я.

— Не, парень, — Смил качнул головой. — Я расценки не меняю. Не хочешь половину, хоть сейчас уходи.

Блин, блин, блин… Что делать? Что делать?

— О! — стрельнула в голове неожиданная мысль. — Слу-ушай, Смил… А у тебя случаем нет… В смысле, сможешь достать приличную одежду? Ну, может тебе тоже… кто-нибудь что-нибудь приносит?

В конце концов, если староста Скальборгских беженцев приторговывает краденым, может я у него и приличной одеждой разживусь?

— Зачем тебе?

— Надо, — пожал я плечами. И добавил: — мне бы что-то, чтоб я хотя бы на нормального подмастерья тянул. А ещё лучше — на обычного горожанина. Что-нибудь… — я подёргал свою котту, доставшуюся от Качки, и выступающую сейчас у меня за «парадно-выходную», — поприличнее этого.

Смил переглянулся с Гынеком.

— Можно чё-нибудь придумать, — хмыкнул Смил. — Приходи перед вечерним колоколом к амбару напротив корчмы.

— Не пойдёт, — покачал головой я, — перед вечерним колоколом я должен на работу выходить.

— А! Точно! Я и забываю, чем ты занимаешься. Тогда знаешь что? Давай как стемнеет, там же. Ты ж всё равно мимо ходить будешь?

Хм… Ходить то я буду, подумал я, но то, в чём я буду ходить, и в каком виде очень не располагает к примерке новой одежды.

— Да не боись, — подмигнул мне Смил. — Всё в лучшем виде сделаем.

Глава 14 Ночная жизнь

Когда я наконец вывалился из дымного и провонявшего помещения на чистый воздух, первое что бросилось в глаза — стол для игры в кости. Здесь он, как и в верхней корчме, стоял у стены таверны и был такой-же маленький — буквально на двоих. Зато со столешницей из хорошо оструганных и плотно пригнанных друг к другу досок.

За столом во всю шла игра, а вокруг собралась толпа зевак. «Болели» тут, как и «за речкой», азартно и громко, оглашая криками удачные и неудачные броски.

Я тоже постоял немного среди болельщиков.

Слева от меня, лицом ко входу на территорию корчмы, сидел сухенький мужичок с незапоминающимся лицом. Возраста, когда ещё не скажешь «старик», но уже близко. Одетый не с шиком, но и не в рванье, скорее, я бы сказал — «безлико» — так одевались небогатые ремесленники и подмастерья которых в городе было большинство. Он беззлобно, с шутками и прибаутками комментировал свои броски и броски оппонента.

Оппонентом у него был крупный, я бы даже сказал, дородный, мужчина, лет под сорок, одетый в простую котту и войлочную шапку, но я почему-то сразу подумал, что у него эта одежда как и у меня — «на выход». Мужик при неудачных бросках хмурился, когда везло сопернику — откровенно злился и даже начинал ругаться. На что сухощавый лишь подмигивал, да вворачивал очередную поговорку.

Горка монеток на столике перед игроками была уже приличной — я, прикинув на глаз, решил, что там не меньше двух десятков медях — и продолжала расти. Видимо игроки дошли до стадии постоянного повышения ставок, в надежде сорвать банк.

— Нечистый тебя забери! — воскликнул в сердцах мужик, когда сухощавый выкинул три единички — сразу тысячу очков. — Надо попа покликать, явно тебе бес ворожит!

— Говори что знаешь, а не что слышишь, — с добродушной усмешкой отпарировал сухощавый, — бог помогает тому, кто сам себе помогает.

И, несмотря на три оставшиеся в игре кости, передал ход.

Мужик кинул — результативно. Отложил, единичку, кинул снова — опять выпали единичка и пятёрка. Кинул ещё — пятёрка.

— От попёрло! И на нашем хуторе праздник зачнётся! — обрадованно воскликнул он…

И кинул снова!

Дебил, блин, у тебя же два кубика в игре осталось! Ты на что надеешься? Что выигрыш продолжится?

Разумеется на этом его удача закончилась, и всё что он набрал — сгорело.

— От, курва! Ты точно колдун! Пожалуюсь я на тебя в Святую Церковь!

— Язык может убить больше, чем меч, — вновь усмехнулся сухощавый, и…

За два хода выиграл и эту партию!

— Желаете продолжить, уважаемый? — участливо спросил соперника сухощавый.

— Довольно! — в сердцах взмахнул рукой мужик, порывисто встал. — Я эти деньги трудом зарабатываю, не ча их всяким бездельникам спускать.

— И то правда, — согласно покивал сухощавый и обвёл живыми умными глазами окружающую его толпу. — Кто ещё хочет сыграть, судьбу попытать?

Мелькнула мысль — а ведь у меня при себе немного мелочи есть, может?..

Но тут за спиной послышалось грозное:

— Что тут происходит? Вы что, в воскресный день игру устроили? Когда добрые христиане Спасителю хвалу возносят, диавола славите?!

Пока я оглядывался на входивших во двор корчмы двух стражников, пока матерился вслед одному из зевак, больно толкнувшему меня, неприметного возрастного игрока и след простыл. Зато обрадовавшегося было появлению представителей власти проигравшего мужика моментально взяли в оборот:

— Так ты признаёшься в том, что играл в кости? — аж обрадовался тот стражник, что был постарше.

— Да что там играл… — сообразив, что зря он побежал жаловаться на нечестную игру, мужик попытался соскочить, —и кинул то всего пару раз…

— Сам сознался, — удивился стражник помладше, — ну пошли тогда к пану рихтаржу.

— Да, за что?! Разве я играл?! Вы лучше ловите тех, кто у честных людей нечестным путём деньги выманивает!

Но столик для игры в кости уже был девственно пуст, и даже рядом с ним никого.

Ну и мне пора, решил я, выходя со двора корчмы.

Этой ночью мы чистили самые ближние дома на нашем с Прокопом участке — видимо двухнедельный цикл закончился, и мы пошли на очередной круг. Но поскольку я у Прокопа меньше двух недель, эти дома были для меня в новинку.

Тем не менее, образовалась проблема — амбар, о котором говорил Смил, был в противоположной стороне от ворот. Поэтому первую ходку — пока чистили, пока выносили — я дёргался и переживал.

Напрасно.

— Ты Хлупек?

У меня чуть сердце в штаны не провалилось, когда, на обратном пути с вёдрами, я сначала услышал негромкий, низкий голос. А затем из тёмного угла за одним из сараев выступила фигура.

— Я-я…

Так-то я парень не робкий, а с момента попадалова, бояться за свою жизнь стал ещё меньше. Какой там «бояться», когда сдохнуть можно в любой момент?! Но тут горло почему-то мигом пересохло, и я еле-еле выговорил.

— Пошли, — так же равнодушно бросила фигура и совсем выйдя из-за угла пошагала вверх по проулку.

Я не раздумывая шагнул следом.

— Ты куда, паря? — догнал в спину удивлённый, приглушенный возглас.

Ответить я не успел.

Фигура развернулась, тихим, каким-то кошачьим шагом приблизилась, оказавшись относительно невысоким, но удивительно широким мужиком, одетым в тёмные штаны, короткую тёмную поддёвку — что-то типа запашного кафтана без рукавов, такую же тёмную рубаху и тёмный тряпичный койф.

— Тихо, дядя, — негромко проговорил мужик, но спорить с ним лично мне расхотелось ещё до того, как такая мысль даже попыталась сформироваться в мозгу. — Пацан ща придёт.

— Но нам работать надо!

— Вот ты и работай, дядя.

Неверный свет Прокоповского фонаря попал мужику на лицо, выхватив густую чёрную бороду, которой тот зарос почти до глаз. И глаза, сверкнувшие нехорошим блеском.

— А… — попытался ещё что-то сказать Прокоп, но мужик терпеливо, как неразумному проговорил вновь:

— Я же сказал, пацан ща придёт.

И, не сказав ни слова больше, развернулся и пошёл.

Мне не оставалось ничего другого, как поставить вёдра, заверить Прокопа, что я скоро, и попытаться не отстать в потёмках от провожатого. Тем более, что без фонаря, и как назло — без луны, я фактически ничего впереди не видел. Мужик же, на удивление, шёл быстро. Как у себя дома!

Нагнал я провожатого уже рядом с нижней корчмой, где он остановился, поджидая.

— Туда, — и он почти втолкнул меня в дверь амбара.

Сначала я вообще ничего не видел, попав с тёмной улицы в словно наполненное чернилами помещение. Лишь водил перед собой руками, боясь налететь на что-нибудь широко распахнутыми, но всё равно слепыми глазами.

Потом где-то впереди увидел слабый-слабый огонёк, но в кромешной темноте он показался мне маяком. Я уж было решил на него двинуться, но огонёк увеличился, превратился в фонарь, свет которого осветил и часть пола, и Смила.

— Под ноги гляди, — негромко бросил мне Смил, делая приглашающий жест.

Да уж, без света я бы здесь «наломал дров» — пол буквально был завален каким-то инвентарём, среди которого я узнал только лопаты и грабли.

Смил дождался, пока я подойду и, отодвинувшись, открыл мне узкий проход в плетёной стене. Не дожидаясь приглашения, вошёл и туда.

За стенкой обнаружилось помещение. Тесное, но весьма уютно обставленное — несколько массивных сундуков, закрытых на солидные замки, пара стеллажей с целой россыпью бутылок и бутылей, коробами, корзинами и прочим.

Прямо на полу устроены три постели — матрасы, подушки, одеяла. Всё — куда лучше тех, что я до сих пор видел.

В комнате оказался ещё один человек — парень лет чуть за двадцать, повыше меня, комплекции… я бы сказал — нормальной: не крепыш, не доходяга. С очень обычным, незапоминающимся лицом. Одет он был тоже заурядно — не драные, не застиранные штаны и рубаха из добротной ткани, с вышивкой по вороту. В общем — как и большинство городских подмастерий, ремесленников или приказчиков в лавках.

— Ирижи, покажи нашему гостю шмот, — попросил парня Смил. — Помнишь? По приличней который. И добавь света!

Иржи взял ещё фонарь, в два движения поджёг маленький масляный светильник в нём, и чуть сильнее вытащил фитилёк — света прибавилось. После чего парень отпер один из сундуков, и принялся доставать оттуда «шмот». И всё, что делал, он делал молча.

Моему взгляду предстала куча разнообразной одежды: котты, от совсем бедных до вполне себе приличных, даже украшенных, котарди на любой вкус и размер, даже пара щегольских пурпуэнов. Штаны, шоссы, брэ. Отдельно — целый ворох шляп и шапок, не говоря уже о целом пуке тряпочных койфов.

— Ты хочешь-то, чего? — наконец поинтересовался Смил, глядя на мои метания.

— Да, понимаешь… — замялся я, — нужно что-нибудь, чтоб я выглядел чуть-чуть приличнее обычного ремесленника…

— Тебе зачем? — хмыкнул староста Скальоргских беженцев, и по совместительству — скупщик краденного.

— Надо, — хмыкнул в ответ я, не желая делиться планами.

— Так… — почесал затылок Смил, — тогда вот что… Это нет, это тоже, — принялся рыться он в одежде. — Вот эти примерь, — наконец кинул он мне довольно узкие штаны из хорошего, тонкого сукна. — И вот, пожалуй… Только заштопать и постирать придётся, — как бы извиняясь проговорил он.

А я уставился на неплохую, длинную льняную рубаху крашеную в зелёный и с вышивкой по рукавам и вороту… И с засохшими пятнами крови!

— Что? — с иронией прищурился Смил. — А ты что ждал?

Действительно, мысленно согласился, чего?

— Ты ж на выселке живёшь? — буднично поинтересовался Смил.

Я кивнул.

— Качку попроси. Она иногда берёт у меня вещи. А её Радка хорошо наловчилась чинить и перешивать.

Вот этому, почему-то, совсем не удивился.

Под конец, я ухватился за тёмно-зелёный жупан — более демократичный вариант котарди.

— Вот это дай посмотреть.

Такие видел в городе. Их было не много, и ходили в них или владельцы небольших лавочек, или вполне зажиточные ремесленники.

—Хороший шмот, — похвалил выбор Смил, и оглядел получившуюся кучку. Потом добавил туда тёмно-зелёную войлочную шапку-пирожок и узкий кожаный поясок. — Теперь это всё подогнать под тебя, пуговицы поменять и будешь выглядеть словно пан, — будто торговец на базаре проговорил Смил и добавил: — Только за всё, за это ты мне ещё должен останешься.

— Сколько?

Смил помолчал, что-то подсчитывая в уме.

— Ну, смотри, — хмыкнул скупщик, — это тянет на шестьдесят монет… — Он пожал плечами, — за златник я тебе спишу двадцать четыре. Итого ты мне должен тридцать шесть.

— Ого, — присвистнул я. Задумался.

На руках у меня было, с учётом заначки и сегодняшней получки, двадцать восемь медях. Но для моего плана нужны наличные…

— Можем подыскать что-нибудь попроще, — пожал плечами Смил.

Эх… Потом ещё раз прикинул, оценил задуманное. Нет, без подходящего гардероба, скорее всего, у меня ничего не выйдет. И, кстати! Чуть не забыл — мне же ещё в чём-то к писарю надо, чувствую, грамотность — это мой ключик к лучшему будущему.

— Монет десять могу завтра занести. С остальным… — Я с подозрением взглянул на Смила. — Сколько можешь подождать с отдачей?

— Ну… — тот сделал вид что задумался, почесал щёку. — Седьмицу потерплю.

Неделю? Хм… Я прикинул.

— Нет, — я помотал головой, — за неделю вряд ли. Давай две, — и прищурившись вгляделся в лицо земляку.

—Давай, — неожиданно легко согласился Смил. — Тебе в узел увязать? — кивнул он на кучку одежды, переводя разговор.

— Было б неплохо, — согласился я.

Я уже прощался, как Смил, вдруг, поинтересовался:

— Мимо воротной стражи пронесёшь?

Чёрт! Осознание поразило меня как молнией. Вообще-то, когда мы ходим через калитку в нижних воротах туда-сюда, именно стражники открывают перед нами эту небольшую, обитую железом дверцу из толстенных досок. И что я им скажу, когда помимо вёдер понесу ещё и свёрток? Типа: «Да, в одном дворе на верёвке сушилось, прихватил на память». Блин…

— Проблемы?

Конечно, проблемы, подумал я. Был бы тут пакет полиэтиленовый, вообще вопросов не возникло, а так… Я ж потом это не отстираю!

— А можешь подержать у себя? — спросил я Смила. — До завтра. Я, пока, что-нибудь придумаю.

Прокоп, когда я вернулся, набросился чуть ли не с кулаками. Но при этом — ни одного вопроса о том, где был. За то вовсю упрекал, что ему пришлось работать в одиночку.

И я бы, наверно, смолчал. Но настроение и так было хуже некуда. То, чего старался избегать всю жизнь — долги — росли как на дрожжах. А тут ещё непонятно, как купленные шмотки выносить?.. И я сорвался:

— Так, Прокоп, — я довольно жёстко оборвал причитания. — Давай договоримся. За эту ночь с меня одна монета, лады? И ты мне сегодня мозг не выносишь.

— Две! — с вызовом уставился на меня наставник.

— Не наглей, — поморщился я. — Две я за целую ночь получаю. Если две, то мне сегодня вообще не работать.

Прокоп начал что-то ворчать про то, что его ночь стоит четыре, но и тут я его оборвал:

— Так, старый, давай я тебе кое-что объясню. Ты можешь заявить Хавло, что я сегодня не работал… Что будет? Правильно — за сегодняшний день мне он денег не заплатит, а тебе… — я с усмешкой вгляделся в лицо наставника. — И тебе не заплатит. Он же никогда не платит, так?

Лицо Прокопа осунулось.

— А можешь взять от меня одну монету… За то, что пришлось в одного вёдра наполнить. Даже ходку без меня не делал… И заткнуться нахер, — добавил я, чувствуя что начинаю злиться. — Так чего выберешь?

Естественно, Прокоп выбрал ни к кому не ходить… Но остаток ночи бухтел не переставая.

Утром, первым делом после помывки, заскочил к Качке. А когда она принесла традиционный утренний завтрак — миску каши, краюху хлеба и кружку жидкого и кислого пива, я, убедившись, что в корчме кроме нас никого, негромко обронил:

— Разговор есть.

Качка сначала с усмешкой стрельнула в меня глазами, но потом, видимо разглядев выражение лица, посерьёзнела, подошла поближе и встала напротив, уперев руки в бока:

— Говори.

— Тёть Качка… — слова пришлось подбирать, — понимаю, что должен, и от долга не отказываюсь. Долг верну. В ближайшее время, — заверил поспешно, заметив, как сузились глаза у хозяйки корчмы. — Но… Тут дело такое… Есть у меня… кое-какая одежонка… Её бы… постирать, да под меня перешить. Говорят, — я внимательно посмотрел ей в лицо, — с таким делом можно к тебе обратиться?

— Кто говорит-то?

— Люди говорят, — пожал плечами я.

— Чё за люди?

— Разные, — хмыкнул я. Подумал, добавил осторожно, — тебя мне Смил рекомендовал. Знаешь такого?

— Лопату? Чё ж не знать-то, — покосившись по сторонам бросила Качка. — Чё за одежда? Покажешь?

— Да… — замялся я, — с этим тоже проблемы. Не знаю как из города вынести. Вдруг на воротах спросят: «Что несёшь, где взял?» — озвучил я то, что меня беспокоило не меньше долга.

На самом деле угроза была не иллюзорная, я не раз видел, как стражники на воротах время от времени выцепляли входящих-выходящих. Шмонали корзины, кульки, а уж если въезжала телега — то вообще устраивали представление, иной раз даже заставляя разгружать. Не постоянно, но, бывало. Когда первый раз увидел — так на меня родными гаишниками повеяло, что я аж растрогался.

До того у меня таких проблем не было — кроме вёдер с дерьмом я мимо стражи ничего не носил. И даже, когда после удачной игры в кости, чуть прибарахлился, то ничего такого в руках я не нёс.

Но сейчас то всё было по-другому. Тем более… Я, признаться, на миг пожалел, что связался со Смилом — купи я одежду по-честному в лавке, даже если бы возникли вопросы я всегда бы мог оправдаться. А тут… Я даже представил, как разворачиваю тюк, а там — вещи со следами крови… И вот я уже знакомлюсь с местным палачом…

— С этим помогу, — успокоила хозяйка корчмы, — Радка частенько берёт у богатых горожанок вещи в стирку.

— Так вроде стирают в купальнях? — удивился я.

— Стирают, — пожала плечами Качка, — чё ж не стирать. Только в купальне, если одежда в крови аль в навозе, с тебя дополнительно возьмут. Такое по закону стирать можно лишь ниже города, а значит прачкам ноги бить, таская тряпьё туда-сюда. А моя девочка не из гордых…

— Значит, — мне резко полегчало, — Радка сможет забрать мои вещички у Смила?

— Заберёт, — кивнула Качка.

— И сколько… — я внутренне напрягся, — я тебе ещё должен буду?

Качка усмехнулась:

— Не в долг. За такое, племянничек, ты мне деньги сразу отдашь.

— Так и сколько?

Она вновь окинула меня ироничным взглядом:

— Как же я скажу? Вот погляжу, на сколь засрано, и сколь с перешивкой провозиться придётся…

— Ну хоть порядок назови! В смысле… — поправился я: — одну монету, пять, десять…

Блин, не погорячился ли я, обещая Смилу десятку?

Но Качка заверила, что последнее не заберёт…, но и цену не назвала. Вот ведь хитрованка!

***

Потом, прихватив обещанные десять монет пошёл искать Смила.

Разумеется, первым делом сунулся к амбару. Но я даже внутрь не вошёл — стоящий неподалёку и будто бы скучающий или чего-то ждущий ночной громила негромко рыкнул:

— Чё надо?

При свете дня я рассмотрел, что одежда у него не чёрная, как я нафантазировал ночью, а вполне себе тёмно-синяя, и в толпе я б его не выделил — ну мужик, разве что мощный, хоть приземистый. И лицо днём уже не казалось таким зловещим.

— Я к Смилу, — кинул я мимоходом и собрался было шагнуть внутрь.

— Нет здесь такого, — шагнул навстречу мужик, с явным намереньем не пускать меня.

— Слышь? Это ж я, — проговорил негромко, оглянувшись по сторонам. — Я Хлупек…

— Оно и видно, — типа пошутил громила. — Нет здесь никого. Проваливай.

— Погоди! — я чуть ли не взмолился. — Мне Смил нужен.

— В нижней корчме посмотри, — бросил мужик и отступил обратно в небольшой закуток между стенкой этого амбара и соседним сараем.

Смила я нашёл за тем же столиком что и вчера. Отдал десятку, сказал что одежду заберёт Радка — Смил не удивился. И поскольку делать мне тут было больше нечего, пошёл к выходу.

И в дверях столкнулся с Гынеком!

Хм… А приятель-то с прошлого раза кажись опять прибарахлился. Котта вроде другая. Поновей что ли? И рубаха… Рубаха была хорошая, льняная. Я себе у Смила почти такую же выбрал.

— О! Хлупо! — обрадовался тот мне. — А ты-то тут как?

— Да… — замялся вначале я, — дела…

Но потом подумал, что Гынек — вообще-то единственный мой друг здесь. Поэтому тут же пояснил:

— К Смилу заходил.

— Понятно, — тут же перебил меня приятель. — Слышь, Хлуп. У меня-то тут дельце есть, одно. Перетереть-то кое с кем надо. Подождёшь? Потом-то посидим, промочим горло-то?

Но меня почему-то неприятно цепануло: «кое с кем», «одно дельце». Что я, ребёнок? Не понимаю к кому ты пришёл? И скорее всего — зачем. Чего от меня таиться?

— Не Гынь, пойду я, наверно…

— Ну лан, — пожал плечами приятель, — заходи-то, если чё… Кстати! — он хлопнул себя по лбу, словно вспомнив, — в яме-то меня не ищи. Нашёл-то я себе местечко под крышей. Хочешь покажу где искать?

— Ну, ок… в смысле ладно, подожду, — согласился я. — Я тебя снаружи подожду.

Вышел, присел за столик. Тут же нарисовался паренёк — работник корчмы. Но я, прям физически ощущая как мои, и без того небольшие, финансовые запасы на глазах сходят «на нет», сказал что просто жду друга.

Паренёк потерял ко мне интерес, однако я догнал его в спину вопросом:

— А что, в кости сегодня не играют?

Тот обернулся:

— Так рано ещё! Приходите за полдень, может и соберётся компания… Но самая игра у нас под вечер, перед самым колоколом.

Глава 15 Тренировки, мыло и «парадка»

Ближе к полудню, я отправился «за речку».

Меня ведь, пока сидел, ждал приятеля, что называется «торкнуло» — я же давно собирался начать тренироваться! А всё никак — то одно, то другое. И лучшее, что я мог сделать в такой ситуации, это договариваться не с самим собой, типа: «С понедельника начинаю!», а с кем-то ещё. Причём лучше всего, чтоб этим «кем-то» был человек, которого мне сложно подвести. А ещё лучше, чтоб он тоже был заинтересован.

Гынек был заинтересован.

Хотя получилось не совсем так, как я думал!

— Давно пора-то, Хлуп! А то так и будешь получать в нос-то, от всяких пузанов, — расплылся приятель в ироничной улыбке.

И у него сейчас нашлись какие-то дела, в которые он меня не сильно посвящал, так что «за речку» мне пришлось отправиться одному.

На знакомой вытоптанной площадке, скрытой от глаз рощей, которую про себя назвал «рингом», уже топталась пара парней лет под двадцать.

Как интересно! Вроде кулачные бои здесь не заявляются как популярный спорт и даже, вроде как, не совсем легальны, но, как ни приду — кто-то тренируется. С другой стороны, а какие ещё развлечения? В инсту потупить? В тик-токе зависнуть? В доту зарубиться? У аристо хоть охота есть, а у таких как я разве что посиделки в корчме.

— Храни вас господь, добрые люди, — поприветствовал их стандартной, много раз слышанной фразой.

— Угу, — кивнул один из них, сосредоточенно выцеливающий ухмыляющуюся физиономию соперника.

Второй вообще не ответил, не сводя хоть и весёлого, но сосредоточенного взгляда с лица первого.

Ну и ладно! Мне то что?

— Надеюсь, не помешаю, — на всякий случай задекларировал я намеренья.

Отойдя в сторонку, разделся до пояса, скинул обувь и начал обычную разминку, из тех упражнений, которые помнил — в основном на подвижность и растяжку. Сверху, с шеи, и вниз.

— Чё пацан, тож что ль собрался помахаться? — через некоторое время подошёл ко мне один из парней. Тот который вначале не ответил.

Они закончили. Кто победил, я не заметил, сосредоточившись на своём.

Но прямой вопрос игнорировать было не вежливо, и я, не останавливая скрутки корпусом, хмыкнул в ответ:

— Да почему бы нет? Кто ж не любит кулаками помахать?

— Хех, — ухмыльнулся подошедший, кивнул мне, и шагнув вперёд протянул руку: — Я Пётр.

Я остановился, ответил рукопожатием:

— А я Хлупек.

Парень был на полголовы меня выше, шире в плечах, и весь перевитый мышцами-канатами. На бройлера-бодибилдера он точно не походил — накинь на него рубашку и на улице от обычного подмастерья не отличишь.

— Не слишком ли ты… хлипкий, Хлупек, — иронично поинтересовался Пётр.

В словах его не было ни оскорбления, ни желания поддеть, так что я в тон ему ответил:

— Так и ты, наверно, не всегда был таким?

— Я, паренёк, с двенадцати лет на каменоломнях, — подпустив снисходительности, по-прежнему весело, заметил Пётр.

— Ну, — вновь хмыкнул я, и, чтоб не стоять попусту, продолжил упражнения, — я, конечно, припозднился, но если ничего делать не буду, то ведь точно ничего не добьюсь. Так ведь?

— Эт точно, — подмигнул он мне. — А чё ты делаешь?

— Разминаюсь, — я пожал плечами и, наклонившись вперёд, приступил к «мельнице», попеременно доставая руками стопы.

— А зачем такое? — в его весёлом тоне послышалось удивление.

— Ну… — я выпрямился, и искренне пожал плечами, — наверно, чтоб не закиснуть.

Не говорить же: «мне такое показывали и говорили что надо».

— Чё ты с ним возишься? — крикнул Петру его спарринг-партнёр. — Это ж говнарь!

Чёрт! Я непроизвольно скрипнул зубами — наверно скоро за «говнаря» на людей бросаться начну.

— И чё? — хмыкнул Пётр. — Не человек что ль?

Чем заслужил мою искреннюю благодарность. Мысленную.

— Не трать время, пойдём лучше, пропустим по стаканчику, да мне пора… А то опять мастер последние космы выдрать попробует.

Я с удивлением оглядел его — под стать Петру, может чуть повыше и по здоровее. Хотя и не такой жилистый. И точно — лет за двадцать. И что — позволяет своему мастеру за волосы таскать? Хм… Кстати, «космы» у него точно были не последние.

— Да не… — поморщился в ответ Пётр, — мне тоже идти надо. Сёдня за камнем с монастыря приедут, на погрузку старшой всех собирает.

Но, на прощание, он дружески толкнул меня в плечо — толчок вышел, словно меня бык лягнул:

— Лан, Хлупек, пора мне. А ты, давай, занимайся. Эт правильно, что ты говоришь… — и, чуть приблизившись, добавил, понизив голос: — ты лучше кулаки набивай. Здесь хороший удар нужен, а не эти твои… Найди себе какое-нибудь дерево и бей его, что есть силы. Поначалу будет больно, но после, — он заговорщически подмигнул, — никто твоего удара не удержит.

И, помахав на прощанье, он пошёл вслед за первым, не одеваясь и не обуваясь, а просто собрав одежду и закинув на плечо.

Минут через пять появился и Гынек.

— Эт не Пётр-то был? — поинтересовался он, поглядывая вслед ушедшему каменотёсу.

— Он, — подтвердил я, — познакомились, перекинулись парой слов.

— Знатный боец-то, — уважительно покивал приятель, — мне-то против него не выстоять. Ну чё, начнём?

Судя по солнцу — а определять время по нему учишься быстро, когда больше не по чему — мы потренились часа два.

— Ладно, Гынь, — проговорил я, восстанавливая дыхание, — и мне пора. Зайду в купальню, да и поспать перед работой надо.

— Сходи-то, — подмигнул приятель, — тебе-то не помешает… Иль ты к девкам?

— Что? — не сразу вспомнил я, про «особые услуги» купальни. — Не… Помыться надо, да мыла купить надо.

— Эт правильно, — согласился приятель, и в голосе его мне опять послышалась ирония.

Меня такие намёки на необходимость помыться, если честно задевали, но я решил хотя бы с единственным другом не обострять. Тем более он уже переключил мои мысли:

— Да и мне-то вздремнуть не мешало бы… — он снова подмигнул, — не ты-то один по ночам работаешь.

Я только вздохнул и поспешил сменить тему:

— Слушай, а что, тут каменоломня рядом? Уже второго каменотёса здесь вижу.

— Ну как рядом-то? — приятель пожал плечами, — Версты три-то будет. Мы-то, если помнишь, как раз мимо проходили, когда шли сюда-то.

Я помотал головой — тот путь от Скальборга, ночью, под начавшимся дождём я провёл как в тумане.

Когда одевались, Гынек вдруг увидел, как я пристраиваю нож на пояс под рубаху.

— Эй, друже! — он озабоченно покачал головой. — Не носил бы ты-то нож так …

— А что такое?

— Ты что? Не знаешь? Спрятанный-то нож — первый признак вора! Стража-то увидит, даже разговаривать не будут. Вмиг с палачом-то познакомишься!

Хм… Я задумался, но решил пока ничего не менять.

— Хлуп, — вдруг спросил Гынек, когда уже пошли обратно, — а ты к Смилу-то за чем ходил? Ещё что нашёл?

— Ты про утро? Да не, я у него вещички хорошие взял. Есть, понимаешь, задумка… Но пока что не хочу говорить.

— Хорошие вещи? А знаешь чё? — он задержал шаг, быстро осмотрелся по сторонам и, приблизившись, как и Пётр совсем недавно, почти шёпотом проговорил: — Те если шмот-то хороший нужен будет, меня-то сначала спроси. Лады?

А вот это мне совсем не понравилось, но я кивнул:

— Лады.

На том и расстались — он пошёл в лево, по дороге вверх, к городу. Я — в право. К купальне.

***

Пока шёл в купальню, всё не отпускали слова, сказанные Петром перед прощанием. Насчёт набивания кулаков и постановки ударов.

Дело это нужное, но… молотить кулаками в дерево, как говорится — ищи дурака. Размочалю суставы и через несколько лет даже ложку в руке не смогу удержать.

Другое дело — боксёрская груша… Но, блин! Где я её возьму!

Хотя… Я на ходу почесал затылок. Мешок. Песок. Опилки. Хм… Подвесить? Но ведь можно и просто к дереву примотать. И даже в руках держать! Тому же Гынеку.

— Храни вас господь, юноша. Чего изволите? Просто помыться, баню принять, или… наши особые услуги?

Тётка, встретившая меня в купальне была та же. Видимо всё же хозяйка.

На словах про «особые услуги» у меня предательски дёрнуло… сердце, конечно же. Но я сжал в кулак… конечно же волю и слегка осипшим голосом спросил:

— Послушайте. А вы продаёте… мыло? Ну или…

Я немного замялся, пытаясь сформулировать вопрос, но тётка поняла.

— У нас есть на продажу, и мыло, и щёлок. Могу так же предложить и травяной отвар, его можно добавлять в воду, если вы хотите принимать ванну дома.

— Не, ну что вы! Мне просто помыться после работы… — я с виноватой усмешкой развёл руками, — у вас хорошо, но каждый день к вам не находишься…

Эх, когда-нибудь я смогу после каждой смены ходить в купальню… Принимать баню… И может. Чёрт возьми! «Особые услуги»! Но не сейчас. Сейчас «финансы поют романсы», так что пока что — только мыло.

Но тётка тут же предложила:

— Я могу сделать скидку, если вы захотите мыться у нас каждый день.

Эх, чёрт!

— Спасибо. Но… нет. Пока столько не зарабатываю… Так как на счёт мыла?

Мыло тоже оказалось весьма различное — от обыденного, до душистого с травами, и даже — с какой-то розовой эссенцией.

Я решил, что без розовой эссенции пока проживу, и купил на один геллер два крупных, жирных на ощупь, серых куска мыла, размерами как раз с то старинное, коричневые куски которого, с выдавленной цифрой процентов, я как-то видел у бабушки. И до кучи — большой, плотно закупоренный кувшин с готовым, концентрированным щёлоком.

***

Зато на следующий день, после работы, разжившись у Качки большой кадкой я пошёл на берег, в привычное место, но для начала — запалил небольшой костерок, и навалил в него камней. Пока ополаскивался, на скорую руку простирывал рабочую одежду, камни нагрелись, и к моему немалому удивлению, довольно быстро разогрели налитую в кадку воду. Не до кипятка, конечно, но дальше я мылся уже с горячей водой и мылом.

Про способ греть воду камнями как-то рассказывал Джезек, но тогда нам кадку никто не ссудил.

А вот дальше привычный распорядок дня пришлось корректировать — снова потренить договорились в Гынеком сильно после полудня. Поэтому, наскоро перехватив завтрак, я завалился спать.

Зато после тренировки, время было как раз подходящим, и я, вновь тщательно вымывшись с мылом поспешил в город.

В нижнюю корчму.

Есть я там не собирался — перед выходом схомячил у Качки «дежурную похлёбку». Но, чтоб не сидеть просто так и не вызывать ненужные вопросы, пришлось потратить медяк на пиво.

Сам же во все глаза смотрел за местом для игры в кости. Но интересовала меня уже не игра.

Люди, что стояли возле столика, глазея.

Люди что сидели за соседними столами.

И мужик, что со скучающей мордой подпирал столб при входе, делая вид что кого-то ждёт.

Местный «катала» был один и тот же, а вот подсаживались к нему разные охотники попытать удачу — и по достатку, и по так сказать статусу — за прошедшее время я уже навострился отличать горожан от приезжих из соседних деревень.

Разок подсел купчина. Проиграл быстро, и самое важное — довольно ощутимую сумму. И не возмущался, а даже поблагодарил «каталу» за пережитый азарт. Но такой за весь вечер оказался один. Остальные любители пощекотать нервы ставили и проигрывали суммы небольшие.

Конечно, «катала» не всё время выигрывал. Два или три раза он проиграл, причём один раз окружавшие столик зеваки вовсю поздравляли случайного победителя, видимо с хорошим выигрышем. На который тот тут же угостил нескольких знакомых.

Что ж… Получается выиграть можно. Но большие деньги выиграть можно только у «каталы» — на случайного «залётного» с деньгами, типа сегодняшнего купчины, лучше не надеяться.

Но играть против профи — сложная задачка. Выиграть-то я выиграю, почему-то за это я нисколько не волновался, а вот уйти с деньгами…

Что ж. Придётся поломать голову, ибо вариантов у меня нет, слишком многим я должен.

***

А на следующий день Качка позвала меня снимать мерки. Костюм мой уже доставили и даже отстирали. Очень качественно, кстати, отстирали.

Снимали мерки вдвоём: мать заставляла надевать то и это, а Радка примечала что и где ушить. Когда дело дошло до штанов я тут же застеснялся и, хоть с трудом, но заставил обеих отвернуться — трусов ещё не придумали. Пока переодевал штаны выслушал массу скрабезного зубоскальства хозяйки корчмы, а вот дочь её отнеслась к моему внезапному капризу скорее с удивлением.

И в этот день я тоже, после тренировки с Гынеком отправился в город. На этот раз решил посидеть в верхней корчме. Корчмарь узнал, но слова не сказал.

А вот то, что меня узнал и Альфонс, напрягло. «Катала», заметив, как я усаживаюсь чуть в сторонке, но так, чтоб видеть игровой столик, улыбнулся и помахал как знакомому. И даже подошёл разок, с усмешкой поинтересовавшись не желаю ли сыграть. Пришлось ссылаться на то, что денег ровно на пиво.

На следующий день, получается через один от снятия мерок, Качка позвала на примерку. Вот это я понимаю — профи! Ведь без закалывания булавками, на глаз, и штаны, и рубашка, и жупан — сели как влитые. Как по мне шитые!

— Ну-кась, повертайся, — скомандовала Качка. Потом сама пристроила мне на голову шапку-пирожок и, отойдя в сторону, оценивающе оглядела.

— Ну, чистый жоних, — хохотнула хозяйка корчмы. И внезапно, не меняя интонации, предложила: — Ну чё, жоних, бери вон мою Радку в жёны. Хорошая девка! А такому-то жониху я её с радостью отдам.

Радка, бывшая при этом, смутилась, зарделась, запереминалась с ноги на ногу.

Нашёлся я быстро.

— Спасибо, тёть Качка! — с той же весёлой манере ответил я, и подмигнул её дочери, — Может позже? Мала она слишком, да и я пока молод, за душой ничего…

С Радкой у нас отношения были скорее приятельские. С ней вполне можно было поболтать на отвлечённые темы, посмеяться, перемывая косточки тому же Хавло. Но брать в жёны? Не-е-е-е…

— Ну и что, что мала, — хмыкнула Качка, — так можем сговориться. Сейчас я и сама её к тебе в постель не пущу. Подождём пока в возраст войдёт…

От её весёлости и следа не осталось.

— Как зять ты мне по нутру, — она пожала плечами, — рассудительный…

— Так я ж гол как сокол!

— А, — отмахнулась Качка, — эт ничё. Заберу тебя у Хавло, — она натурально принялась строить планы, — станешь мне по хозяйству помогать… Мужика мне очень не хватает…

Да, я уже в курсе, что муж у Качки есть, и именно он является официальным владельцем корчмы. Вот только он был совсем плох ногами, и почти не ходил.

— Тёть Качка… — я вздохнул. Как бы так отказать, чтоб не обиделась? — Ты ж не лошадь мне предлагаешь… Дело серьёзное… Тут всё хорошенько обдумать надо…

— Подумай, — согласилась со мной владелица корчмы. — Подумай и том, что со временем всё, что я имею к тебе перейдёт… И о том, что с Хавло у тебя будущего нет… И о том, — внезапно в глазах её мелькнула усмешка, — сколько ты мне должен… Про всё подумай, парень…

***

Честно говоря, входя в ворота в новой, «понтовой» одежде я чувствовал себя… ну не голым конечно. Но с таким ощущением, что сейчас все начнут показывать пальцем и шушукаться за спиной. А может и в лицо.

Да и ощущения новая одежда давала какие-то другие. И, если штаны, по сути, были уже привычные, а льняная рубашка оказалась даже очень приятна телу, то жупан казался длинным, из-за приталенности — узким и, за счёт более плотной ткани —стесняющим движения. Но больше всего неудобства доставляла шапочка. За прошедшее время я привык к койфу — странному на первый взгляд тряпичному подобию детского чепчика, который многие горожане носили даже под головными уборами. И теперь вполне щегольская шапочка, казалось, при каждом шаге норовила спрыгнуть с моей головы, так что я замучался постоянно её поправлять.

Но деваться было некуда — надо было привыкать к дорогому одеянию, так что сейчас, увязав в компактный узелок штаны и рубаху из бывшего парадного, а теперь переквалифицированного в повседневный, костюма, я отправился «выгуливать» новый гардероб, как иные женщины моего покинутого времени выгуливают шубы.

Для начала, заглянул на новое место обитания приятеля — небольшой сарай что притулился под городской стеной чуть дальше нашего с Прокопом участка.

В сарае обнаружилась троица бедолаг, по виду — нищих, что довольно настойчиво попытались выпросить у меня деньжонок. А вот Гынека не было.

Тогда я, не торопясь, прошёл через верхнюю корчму, заглянув внутрь помещения, а затем, так же неспешно, продефилировал по центральной улице до нижней.

Солнце уже опустилось низко, временами скрываясь за крышами, трудовой день обычных горожан подходил к концу и на улицах ощутимо прибавилось народу.

В нижней корчме снова шла игра. И снова «катал» сухенький мужичок, что сопровождал каждый бросок какой-нибудь шуткой или присказкой.

При входе столб подпирал другой «скучающий» мужик, ранее мной не виденный. Ли́ца за соседними столиками были вроде как новые, и вроде как сами по себе. По крайней мере мне так показалось.

Я нашёл свободный стол, сел так, чтоб видеть столик для игры в кости.

— Храни вас Господь, милостивый господин, чего изволите? — словно ниоткуда возник местный служка.

— Принеси что-нибудь промочить горло, — я небрежно кинул медяк на столешницу, — и пожевать.

— Желаете поужинать? — по сравнению с прежними моими посещениями уважительных ноток в голосе паренька добавилось.

— Я не голоден, — небрежно отмахнулся я, — мне так, посидеть просто. Друга поджидаю, — добавил зачем-то.

Служка испарился, а я краем глаза стал изучать происходящее, стараясь запоминать лица, кто где сидит, и особенно — тех, кто толпится у столика.

Вскоре принесли моё пиво и миску сильно перчёных сухариков из ржаного хлеба. А ещё, чуть погодя, за моим столом устроилась компания, судя по разговорам, плотников — свободных мест в корчме не осталось. Впрочем, плотники поздоровались, поинтересовались не занято ли, и вскоре забыли о моём присутствии, занявшись большим кувшином, хлебом с салом и зелёным луком.

Просидел я так с час, не меньше. Солнце почти закатилось, пивоу меня, как я ни растягивал, почти закончилось, а компания рядом, наоборот, постепенно разогревалась — голоса становились громче, жестикуляция сильнее. Ну что ж, видел достаточно, пора и двигать — на работу скоро.

И тут в корчму заглянули новые лица.

Одного я узнал моментально — Пивчик! Собственной персоной! Ну как, братан, задница после порки прошла, сидеть-то сможешь? А с ним… Снова те же самые дамы, что были в памятный день «за речкой» — одна постарше, явно замужняя, и вторая — молоденькая и миловидная.

Отставя шагов на пять-шесть шёл ещё один знакомый персонаж — тот самый мужик с лицом убийцы. Держался так, будто он сам по себе, но я то помнил, как он тогда среагировал.

Суетящийся вокруг дам Пивчик, сначала изобразил что-то типа приглашающего жеста внутрь, но та, что постарше тут же сморщила носик, молодая поддержала и компания заняла только что освободившийся столик на улице. «Горилла» сел отдельно, подвинув каких-то мужиков. Те хотели было возбухнуть, но одного взгляда на «бодигарда» хватило, чтоб желание мигом испарилось.

Интересное кино! Это кто ж такие? И я решил задержаться ещё немного.

Наблюдать за этой странной компанией было интересно. Во-первых, я сразу понял, что у Пивчика с молоденькой ничего нет. Вернее это он изо всех сил пытается, чтоб было, а девушка скорее принимает ухаживания из вежливости.

Во-вторых, мне показалось, что бодигард приставлен к замужней, а молоденькая у неё за подружку или компаньонку. Так что «кто такие?» относилось скорее к замужней. Скорее всего, решил я, жена какого-нибудь обеспеченного человека.

В-третьих… В-третьих, молоденькая мне нравилась всё больше и больше.

Разговора за шумом я не слышал, зато отметил её быстрый и открытый, иногда ироничный, иногда становящийся задумчивым, взгляд. Её сдержанные реакции на Пивчиковы усилия понравиться. Её короткие реплики адресованные старшей подруге.

Видимо, всё-таки почувствовав мой взгляд, она вдруг нахмурилась и ответила своим — прямым и открытым.

Вряд ли она меня узнала — всё-таки новая одежда и, всё ещё багровевший, синяк на пол лица должны были меня здорово изменить.

Я широко и открыто улыбнулся ей, отсалютовал уже опустевшей кружкой и, вздохнув, встал. Время поджимало, а мне ещё надо было найти Гынека.

«Ну что ж, крысёныш, — крутилась в голове мысль, когда я покидал корчму. -Ты отнял у меня работу, отнял у меня шанс на вполне нормальную жизнь. Я отниму у тебя женщину».

Глава 16 Приготовления

Гынека я перехватил на улице – он со скучающим видом отирался возле лавки портного, временами, словно от нечего делать поглядывая то вверх по улице, то вниз. То бросая быстрые взгляды на противоположные дома.

Как же всё-таки хорошо, что Радеборг — городишко, по моим меркам, маленький. В Москве иные кварталы ме́ста больше занимают, и народа куда как больше.

Приятель вначале меня не узнал: я пару домов шёл к нему улыбаясь, а тот сначала мазнул меня взглядом, и не заметил. Потом покосился и вообще отвернулся. А когда я подошёл почти вплотную, он резко развернулся, спросил зло:

— Чё те на… — и замер на секунду. — Хлупо?

Затем отступил на шаг, оглядывая.

— Ну ты даёшь! — протянул восхищённо. — Это что? Говнарям-то столько платят?

«Говнари» меня, конечно, царапнули, но вида не подал.

— Не, Гынь, — усмехнулся невесело, — от нашего старосты разве дождёшься… Слушай, у меня к тебе дело.

— Дело?.. — спросил приятель словно возвращаясь к тем мыслям, из которых я выдернул его своим появлением. Но потом, будто поставив в них точку, добавил: — Ну, раз дело-то пойдём, расскажешь.

И бросил напоследок взгляд на дом, что стоял через дорогу от лавки портного.

Дело у меня было простое… И не простое одновременно – я не хотел светить парадную одежду на выселке. И так Хавло косится за купальню и походы в городскую корчму, а увидев на мне шмотки, явно дороже чем на шестьдесят монет, вообще ума лишится. Вот мне и надо было где-то их оставить «на ответственное хранение».

Конечно, в первую очередь, я решил поговорить с приятелем. Продолжай он обретаться в яме, я бы никогда его о такой услуге не попросил. Ибо там их хоть на метр в землю закапывай, всё равно вернёшься — и словно не бывало.

Правда, глянув его новое место обитания, я был настроен пессимистично, но Гынек заверил, что в сарае мой шмот будет «как у Христа за пазухой».

— Не боись, Хлуп, — успокаивал он меня, пока шли к его «обиталищу». — У меня-то никто не возьмёт.

Я, памятуя рожи попрошаек, ютившихся с ним под одной крышей, откровенно сомневался. Но сомневался до тех пор, пока мы с Гынеком не пришли на место.

— Значит-то так, босота, — командирским голосом начал мой приятель, когда мы оказались внутри. — Ну-ка все сюда.

Давешняя троица попрошаек села на своих соломенных матрасиках, уставилась на моего приятеля.

— А где Хрипатый-то? — грозно поводя бровями спросил Гынек.

Блин, на фоне нищих он не смотрелся — ниже и на вид щуплее самого маленького из них, и раза в два моложе самого младшего, и тем не менее попрошайки даже не думали оспаривать ни его тон, ни его право разговаривать в таком тоне.

— Так работает… — подобострастно протянул один из нищих, — ща ведь самый ход…

— А вы-то чё прохлаждаетесь? — блеснул глазами Гынек.

— Так не моя смена… — проблеял этот же нищий.

— А у меня ноги отнялись, — жалостливо протянул другой.

— Отнялись, говоришь?! — шагнул к нему Гынек, и в его голосе послышалась нешуточная угроза. — А давай я тебе их-то переломаю? Безногому-то лучше подают…

— Не надо, — взмолился нищий, — завтра же выйду… А не смогу, Хлыст и Хрипатый помогут…

— Ну… — закончил наводить порядок Гынек и показал на меня: — Чтоб знали, это — мой кореш. И он-то — не простой… Дела у него, с Лопатой-то.

Мне показалось, что нищие взглянули на меня со страхом. Ну да, они ведь донимали меня, когда я заходил сюда ранее, еле вырвался. Кстати, именно этот «безногий» очень здорово тогда вокруг меня скакал, хватал за рукава, выпрашивая подачки.

— Здесь он будет оставлять… — Гынек взглянул на меня вопросительно.

— Свои вещи… — я по правде не успел настроиться на нужный лад, так что вышло не слишком грозно, — шмот свой.

— В общем-то что будет оставлять, то и будет, — резюмировал Гынек. — Это, дела ночного братства, усекли, босота?

Нищие закивали как китайские болванчики.

— Кто позарится…

Он не договорил, вновь обвёл попрошаек нахмуренным взглядом. Те замотали головами и даже замахали руками, как бы убеждая моего приятеля в том что они – ни-ни, даже в мыслях не держат.

Я тут же переоделся в повседневные штаны и рубаху, что таскал до этого с собой. Причём от попрошаек не укрылся мой нож, висящий под одеждой, что похоже добавило мне авторитета в их глазах.

— Вот здесь лежать будет, — показал Гынек на одну из корзин на самом верху дальнего от входа стеллажа.

Когда прощались, приятель вышел проводить.

— Слышь, Хлуп… — оказавшись на улице, Гынек избавился от грозного вида и даже сильно понизил голос, — ты-то ведь про этот шмот говорил? Ну, что у Смила-то взял в долг.

— Ага, — подтвердил я. — Но ты не беспокойся, я по большей части с ним уже рассчитался.

— По большей части? — уточнил мой приятель, посмотрев очень выразительно.

— Ну да, — отмахнулся я. — Кое-что пошло… взаимозачётом, — усмехнулся я термину из прошлой жизни, — часть я отдал… Там и осталось то двадцать шесть монет…

— Хлуп… — с неодобрением покачал головой Гынек, — никогда не должай Смилу…

— Да, не переживай, — заверил его я, — есть мысли как отдать…

— Хлуп… — с нажимом повторил Гынек. — Никогда. Не должай. Смилу-Лопате. Усёк?

И от его слов на меня повеяло холодком.

***

— Тёть Качка, — тормознул я владелицу корчмы на следующее утро, когда она принесла мне поесть, — могу спросить?

— Надумал? — то ли искренне обрадовалась, то ли решила приколоться Качка. — Ну так, сватов засылай. Да хоть того ж Прокопа.

— Не, я о другом…

— А-а-а-а… — с пониманием протянула та, — ты решил наконец долг отдать?

Вот чёрт!

— Не… Про долг помню, — заверил как можно серьёзнее. — Отдам. Я, собственно, что хотел…

— Когда? — не дослушав перебила Качка.

— Ну… — замялся я. — Скоро, тёть Качка…

— Ты мне в племянники не набивайся, — как отрезала хозяйка корчмы. — Сказывай, когда сорок медяков вернёшь?

Да блин!

— В воскресенье! — выпалил я.

— В ближайшее?

— Ну а в какое?

— Всё до монеты?

— Не, ну… может половину… иль треть… Деньги будут, тёть Качка…

— Вот тогда и поговорим!

Она поставила миску с кашей, хотела было уйти, но я настоял:

— Не, ну на этот-то раз вообще мелочь… Слушай, у тебя мешка какого плохого не будет? Может завалялся где? Сойдёт и дерюжина какая, я тогда из неё сошью…

Благо нитки у меня были.

В общем мешком я разжился. Хреновеньким конечно — Качка в него всякий деревянный хлам для растопки собирала. Чувствую жить ему не долго, но хоть что-то.

Поспав после завтрака, решил на «ринг» не ходить – Гынек опять был чем-то занят. И, чтоб далеко не топать, переправился через Смолку прям в том же месте, где обычно мылся.

Смолке конечно до памятных мне рек далеко. Хоть до Москвы-реки, хоть до Оки, а уж с Волгой и вообще сравнивать стыдно. Шириной метров тридцать, наверно, а глубиной — лишь один раз выше чем по грудь провалился. Зато быстрая. Но я разжился длинной жердиной — взял с отдачей у Адама — и упираясь в дно довольно быстро перешёл.

Лес на той стороне почти подступал к берегу, так что далеко и ходить не пришлось — чуть углубившись, чтоб меня с выселка не видно было, нашёл подходящее гибкое деревце, к которому и примотал мешок, предварительно набитый землёй пополам с песком. Опилок взять оказалось негде.

Отступил на шаг. Ну? Ноги напружинить, руки поднять: левую чуть вперёд, правую к подбородку. Пробую?

По ощущениям получилось в самый раз – мешок был даже чуть плотнее чем человеческая плоть… это если не в кость бить. И за счёт того, что деревце я выбрал достаточно тонкое, поддавался под ударами, но не легко – словно я лупил в упитанного, здорового мужика.

Ладно… Как там меня учили? Жаль бросил тогда быстро, но хоть что-то помню. Поехали!

Когда вечером собирались на работу, Прокоп спросил с иронией:

— Чё, паря? На этот раз ты его?

— Кого?

— Не знаю, — коротко хохотнул Прокоп. — но вон, гляжу грабки разбиты, а рожа вродь целая.

Я только усмехнулся — ну да, мешок ведь сдачи не даёт!

— Да так… — отмахнулся. — Ерунда, в общем…

И подумал, что надо бы теперь разжиться хотя бы обмотками на кулаки. Мне же сейчас этими руками не в самые гигиенические места лезть.

***

А на утро, помывшись и перехватив завтрак у Качки, я отправился искать Гынека.

Приятель был на месте. В смысле – в сарае. Лежал на довольно толстом матрасе, по-видимому, набитом той же соломой. С подушкой и даже каким-никаким одеялом! И дрых.

— Гынь, подъём! — потряс я его за плечо. — Дело есть.

Единственный нищий, который в тот момент был там же, воззрился на меня со страхом. Словно я подошёл к спящему льву и бесцеремонно его пинаю, пытаясь добудиться.

— Отвали, — буркнул приятель, отворачиваясь и накрываясь с головой.

— Гыня, вставай!

— Ща грымзло перехандокаю, — вяло пригрозил из-под одеяла приятель.

— Подъём, перехандокиватель. Дело есть!

— Да кто ж такой… — наконец откинул в сторону одеяло и сел на ложе приятель.

Всмотрелся в меня заспанными глазами:

— А-а-а… Хлуп… Эт ты… Не подождёт дело? Я-то только-только лёг…

— Извини, друже, — хмыкнул я, — уже разбудил. А позже, боюсь и времени не будет.

— Так чё за дело-то? — наконец спросил Гынек позёвывая.

Я специально притащил его в нижнюю корчму, и хоть приятель собирался нырнуть внутрь здания, усадил его на улице. Так, что пустующий сейчас столик для игры в кости был у нас поле зрения.

— Ты знаешь команду что играет в кости? — не ходя вокруг да около спросил я.

Но, прежде чем приятель ответил, появился служка. Гынека явно узнал, но вида не подал. Заказали кваса. До кофе тут наверно ещё пара веков, впрочем, как и до чая.

— Что значит «команду»? — удивился Гынек.

— Только не говори мне, что те, кто играет в кости это просто какие-то любители побросать кубики, — усмехнулся я.

— Хлуп, — с укоризной поглядел на меня Гынек, — опять-то ты непонятками разговариваешь. Может Пивчик-то тебя слишком сильно тогда приложил?

— Хорошо, — я вздохнул, — давай проще… Короче… Ты ведь знаешь, что вон там, — я показал взглядом, — играют в кости?

— Ну, играют, — пожал плечами приятель, — мне-то что? Я-то эт дело не люблю… Сколь не пробовал, не везёт…

Ну, ок, вздохнул про себя. Давай по-другому.

— Слушай. Я знаю, что у вас со Смилом… дела

Гынек на миг сделал страшные глаза, быстро огляделся.

— Ты-то чё?

— Да не бойся, не слышит нас никто. Утро, все работают… Только такие как мы, — я усмехнулся, — после ночной смены…

— Слыш, Хлуп… Я тя не понимаю…

Я отмахнулся.

— Короче, — я перешёл к главному, — скажи мне друже, будут проблемы, если я этих ребят хорошенько опущу?.. Ну, в смысле – выиграю у них много денег?

Несколько секунд приятель ошеломлённо взирал на меня, разве что не хлопал при этом глазами. А потом вдруг заржал!

Смеялся он долго, временами охая и хватаясь за живот. Нам успели принести квас, ржаных, видимо только что зажаренных гренок, а приятель всё смеялся и смеялся.

— Хлуп, ну ты-то и шутник! — наконец смог членораздельно выговорить Гынек, утирая слёзы. — Вот повеселил-то, так повеселил… Ты чё, всерьёз думаешь у них выиграть?

Пришлось ждать, пока пройдёт новый приступ смеха.

Я, тем временем, налил кваса в глиняный стакан, кинул в рот гренку, запил холодным, ядрёным напитком. Мне, кстати, такого не подавали.

— Хлуп… — отсмеявшись, Гынек посмотрел на меня с укоризной, — только не говори, что рассчитываешь у них выиграть?

— Почему нет? — хмыкнул я, похрустывая гренкой. Гренки тоже были отличными – жаренные на сале, с чесночком.

— Хлуп, ты серьёзно? — вот теперь в глазах приятеля мелькнул беспокойство. — Хлуп… Я столько раз видел, как они играют… Им же сам нечистый ворожит! Нельзя у них выиграть.

— Но я-то выигрывал… — чуть склонив голову я поглядел в лицо приятелю прямым взглядом.

— И сколько раз-то? — Гынек усмехнулся. — Они-то что, дураки? Дают конечно, выигрывать-то понемногу.

Мне стал надоедать этот разговор. Льём из пустого в порожнее…

— Гынь, — я серьёзно уставился прямо в глаза приятелю, — послушай меня, не перебивая. Первое, — я стал загибать пальцы. — выиграть я у них могу… И выиграю. Поверь, я это умею. Второе… — тут я тяжко вздохнул и скривился: — проблема не выиграть. Проблема, уйти с выигрышем.

Как оказалось – мой приятель вообще был не в курсе того, что «каталы» - организованная группа. И в самом деле думал, что это просто любители поиграть в кости, каждый – сам по себе, но при этом им почему-то чертовски везло.

Из довольно спутанного объяснения Гынека я вынес одно – они не с «ночным братством», как Гынек называл своих подельников. А значит…

— Слушай, Гынь, и слушай внимательно… Ты денег поднять хочешь?

План мой включал в себя несколько факторов.

Первое. Играть надо ближе к вечернему колоколу – тогда в игре начинали крутиться самые большие суммы – разгорячённые пивом и вином посетители переставали себя сдерживать и проигрывали значительные суммы. Заодно и у каталы на руках будет ощутимая сумма – обидно будет затевать такую операцию ради пары медях.

Второе. Играть надо в воскресенье. Именно воскресенье, поскольку азартные игры в этот день запрещены. Но именно на появление стражи или рихтаржа я и рассчитывал. Мне была нужна сумятица, чтоб уйти. Просто так встать из-за стола с крупным выигрышем мне, скорее всего, не дадут.

Правда за то время, что я ходил «на разведку», ни разу не видел чтоб у катал возникала потребность у кого-то отобрать назад выигрыш. На всякий, я аккуратно поинтересовался у приятеля.

— Да ты что?! Выигрыш-то – это святое! Это значит что твой-то святой заступник, — Гынек ткнул пальцем в небо и непроизвольно перекрестился, — тебя-то отметил, и дал удачи. А кто ж станет спорить-то с волей… Его…

Хм… Так? Ну это мне на руку.

— Слушай, Гынь, мне нужна твоя помощь, — я развёл перед собой руками, словно показывая, что открываюсь приятелю. — Мне нужно, чтоб в определённый момент в корчму зашли стражники.

— Зачем? — вскинул на меня недоумённый взгляд приятель.

— Гынь, — я вздохнул, — к этому моменту у меня на руках будет нехилая сумма. Сомневаюсь что эти ребята так легко решат с ней расстаться.

— Не, так-то да…

— Вот! — я поднял палец. — А если игра будет прервана появлением стражи, им явно станет не до меня.

— Эт то просто, — усмехнулся приятель, — подойду к ним, и скажу, что в таверне-то украли кошелёк.

— Хм… А тебя не запалят? В смысле, потом проблем не будет?

— Эт то с чего?

— Ну… — я опять вздохнул. Никогда не думал, что когда-нибудь буду планировать обчистить профессиональных игроков. Это же как ограбить казино!

— Если так, — добавил я после паузы, — мне бы ещё прикрытие, на отходе. Ну… На всякий.

***

Спал перед работой беспокойно.

Сначала вообще никак не мог заснуть. Правильно ли поступаю? И в моей прошлой жизни за мутки с криминалом можно было поплатиться, а тут вообще времена простые, незатейливые, люди кровь льют не задумываясь, человеческая жизнь не стоит и медяка… А я собираюсь взять не медяк.

Мне кровь из носу нужно собрать двадцать шесть монет Смилу. Иначе? Что иначе, не знаю, но в тот момент, когда Гынек предупреждал, мне почему-то резко стало не до шуток.

Ещё, хотя бы десять, отдать Качке.

На писаря нужно тридцать шесть… Но я очень надеялся, что когда тот увидит меня не в простолюдинской одежде, и хотя бы с третью суммы – учить согласится. Так сказать в рассрочку. Те три гроша вперёд, что он выкатил мне при первом разговоре, это скорее всего «заградительная цена». Чтоб у всяких босяков, типа меня, отбить охоту беспокоить солидного человека. Так что, думаю, будет хотя бы двенадцать – начну обучение.

Итого получилось сорок восемь… А мне нужно ещё Гынеку долю. И хоть его гонорар мы не обсуждали, десятью процентами как в прошлый раз отделываться я даже не собирался. Я и в будущем собираюсь обращаться к нему за помощью, и надо дать ему понять, что это — не только ради детской дружбы.

Но и не половину. Думаю монет двадцать будет неплохо. Значит, мне нужно выигрывать как минимум шестьдесят восемь… Ну семьдесят…

Блин… это ж целая куча меди… Чёт стрёмно… Может ну его?.. Качка вроде неплохой вариант предлагает… Женюсь… Осяду…

Да хоть Гынек, хоть Джезек, предложи им такое – двумя руками ухватились бы. Не говоря уж о Пивчике…

С Пивчика мысль сама собой перекинулась на Терезу. А ничего такая девушка… Не красотка… типа панночки. Но рядом с Радкой очень даже ничего…

И грудь есть… И талия… И на лицо симпатичная…

В конце концов я заснул.

Снилась почему-то панна Ангелика – дочь владетельного пана Радомира.