Зодчие

Глава 1

– Ну какой из тебя альб, – хмыкнул Тони, вольготно развалившийся на лежанке. Он явно предпочитал ничего не делать (и даже – не готовиться к выходу), поэтому просто свернул из газеты некое подобие голубя – большекрылого, с толстым носом – и запустил им в мишень для дротиков, что висела на двери.

В маленькой гримуборной было тихо. Запах крепкого табака въелся в стены. Тут и там валялись забытые кем-то прошлогодние zeitungen, дамская горжетка, насквозь провонявшая слащавым парфюмом, конфетные фантики да обрезки ненужного шитья. Старые шпалеры, много видавшие ещё со времён, когда Тони был юным и неопытным (и не язвил над беднягой Джимом из-за разницы в их возрасте), слегка шевелились под ветром, проникавшим сюда сквозь щель в углу. При взгляде на это первая мысль у любого местного актёра была бы – «так вот она, блестящая карьера, надежды на будущее, на славу и почёт? Э-эх… не лучше ли пойти в уличные разносчики?» Пожалуй, Джим и его друг во многом были правы; но, решив (вопреки ужасной нищете) ремесло своё не бросать, старались, чтобы горьких чувств заметно не было: коротая время перед репетицией, вовсю поддразнивали друг друга.

– Думаешь, не сильно похож? – наложив на лицо последние мазки грима, молодой Корман повернулся к другу. – Смотри: вокруг глаз круги, как надо… и вот этот серо-жёлтый оттенок кожи…

– «Не похож»? Друг мой, даже за сильфа ты при всём желании не сойдёшь. Самое большее – за кого-нибудь из Народца.

– Сказал тоже… В Гернии у нас Народец, сам знаешь, не особо-то любят. Стыдно мне на них быть похожим.

– Стыдно – не стыдно, а так и есть. Пока ты тратишь время в частных студиях Рокенбридджа – у тебя мало что будет получаться. Джейми, послушай человека, битого жизнью: хочешь получить признание на поприще артиста...

– Зодчего!! – прервал, (как всегда, экспансивно), пылкий и не-слишком-то-сдержанный Джейми.

– Да неважно, – ответил Антуан. – Если вправду ты этого хочешь, делай всё сам. Не стоит гнуть спину на чужого дядю. Я – скажем прямо – умом от Бога не обделён, профессиональными навыками – тоже; а потому всегда считал, что даже в такой захудалой студии, как эта, у меня есть шанс себя проявить. Но ты-то явно умней и способней. Ты подобных условий не заслужил… У тебя получится сольная работа; верь мне, брат! Это, конечно, тот ещё труд, я бы даже сказал – каторга; однако ж поверь мне – дело стоящее.

Спустя несколько лет, уже всерьёз распробовав пресловутую «каторгу» на своей шкуре, Джейми будет всеми правдами и неправдами пробиваться в «избранное меньшинство», делающее погоду среди местных, как он говорил, зодчих; наступит миг, и он вспомнит эти слова друга… и – ни на секунду не пожалеет, что ввязался в рисковое мероприятие.

***

Когда Джим нашёл их, это была ещё не группа. Тем более – не ансамбль. Несколько одиночек, обладавшие, конечно, исключительными способностями, но (как это обычно случается) неизвестные в кругу знатоков. Ни Невилль, ни Кристина, ни – тем более – старина Гэри ещё не умели себя «подать», как положено. «А я», – сказал Корман, – «выставлю вас перед господами эстетами как действительно лакомое блюдо. На золочёном подносе».

Они поверили; потом, как бы жизнь их ни колотила – не раскаивались ни разу. К тому же, надо сказать, сперва всё получалось более чем хорошо. Хоть Гэри временами и посмеивался: «Куда нам до настоящих зодчих, нас даже ваятелями с трудом назвать можно!», разумеется (по мнению Джима), он сильно преуменьшил. Уж что-то, а работать с сырым материалом, придавая ему форму, группа умела. Только в нынешние, и без того паскудные, времена знатоки всё больше охладевали к «искусству для искусства»; Джим бесился, исходя кровавыми слезами, но всё-таки был вынужден подрабатывать, украшая своим присутствием всяческие застолья, свадьбы и сходки местных тузов.

Последняя вечеринка (у Докинса) была – как считал солист их группы – воистину кошмарной. Слава Богу, после вчерашнего спектакля пейзаж не пришлось заново «рихтовать», хотя Невилль всерьёз опасался за цельность получившейся картины. «Наши »ваятели» такое могут начудить на пьяную голову… сама знаешь, Кристи, с этим шутки плохи!» Нет – обошлось. Утром в небесной прохладе появились не ящеры с рогами и не кляксы-исполины, подобные лохматым козам (чего певец всерьёз боялся, вспоминая, какую форму чаще прочего обретают хмельные кошмары его друзей и коллег) – всего лишь лёгкие зеленоватые облака, будто слой тонкой марли набросили поверх пастельного рисунка. И был слабый, но всё равно ощутимый ветер с запада («А вот это, похоже, действительно Гэри напророчил. Ну, да неважно; терпимо!»)

В то утро Джим Корман, молодой человек лет двадцати трёх, сероглазый, светловолосый и (как он сам про себя думал) не слишком-то хорошо сложенный, страдавший ещё ко всему дрянной привычкой (пусть простительной, но оттого не менее дурной: он был мягкосердечен, даже незнакомцам верил с первого слова), – этот-то самый Корман стоял на крохотной площадке в воздушном порту, сопровождаемый двумя миловидными инженю из своего так называемого «ансамбля», и смотрел, как садятся тут и там мощные летательные машины.

Крупный тёмно-серый карго опустился раньше, чем они думали; пришвартовавшись у длинной мачты, выпустил лестницы, по которым тут же поползли рабочие. То был корабль, принадлежавший компании «Джозеф Леннард и Тэйн»; уж кому-кому, а им наш герой доверял. С одного трапа – тонкого, колеблемого бризом, как пена на гребне волны – слетела девушка, по виду явно из эскорта, не из обслуги: в иссиня-лиловом суконном бушлате, за поясом – кинжал; штаны из того же плотного гернийского сукна – вопреки ранней свежести и сырости -- подвёрнуты чуть выше колен. На чёрных (чернее смоли) кудрях красовался бархатный берет, алый с лёгким золотистым отливом.

– Ну как вы тут? – она едва не накинулась на трёх артистов с поцелуями. – Я, пока через пустоту в межвременье шла, всё думала: ждут? Не ждут? Лететь самой искать?.. Теперь вижу – правильно надеялась. Не разочаровал ты меня, Джим!

– Ладно-ладно, – (на словах он мог быть сколь угодно суров, но сам расчувствованно улыбался, и это не укрылось от её взора). – Любезности – на потом; хорошо, Руна? Скажи лучше, ты привезла нам, что Невилль просил?

– Ещё бы, – отозвалась девушка, чьё настоящее имя было, кстати, Руфина (она терпеть не могла, когда её называют иначе, но самым близким друзьям позволяла). Она похлопала загорелой рукой плотную обшивку грузолёта: – Всё тут… Разве ты думал, что я подведу? Это, знаешь ли, недостойно кадета из корпуса Серых ястребов.

Джейми опять улыбнулся (только теперь уж – про себя); прекрасная Руна между тем тараторила:

– Установка мощней-ша-я; не первый раз, конечно, возим, но такая – ещё не попадалась. Одного не пойму: зачем она тебе? Что, какое-то особенное ревю затевается?.. На обычный спектакль, – (она произнесла это слово с мягким лузиньенским акцентом, как если бы родом была из южных провинций. К счастью, Джейми знал, что это не так; вернее, не совсем так… и относился к ней иначе, чем ко многим эмигрантам оттуда), – на обычное представление, друг мой, у вас уйдёт разве что четверть её силы.

– Милая, – лидер группы покровительственно потрепал красавицу по плечу, – вот об этом я прошу тебя не беспокоиться. Что и зачем мне надо – это уж мои проблемы. Ладно?

– Как знаешь, – Руна передёрнула плечами. Джим понимал: она верна слову. Несмотря на природное любопытство (и на то, что она ещё не Седой ястреб – только «Серый»), по-настоящему интересоваться секретом его установки девушка не будет. А значит, хитрый лорд Роберт только что лишился одного из самых главных источников информации. Поймать артистов на откровенном жульничестве ему будет трудно.

«Хотя и нам не так легко старого чёрта провести. Но мы попытаемся». Лорд искренне считал, что у Джима не получится «показать класс» на будущем званом вечере, и весь ансамбль давно уже лелеял тайную надежду – ткнуть старика носом в собственную ограниченность.

Размышляя об этом трудном деле, юноша мимоходом взглянул на небо. То ли тень острокрылой серой птицы действительно промелькнула в недрах ближайшей тучки, то ли показалось – но он был уверен: это Ястребок с ним кокетничает, «украшая» пейзаж немного по-своему. Такое беспричинное озорство Джейми не любил, тем более, талант у его подруги был слабенький… можно сказать – не истинный талант.

«Она ведь всё понимает. Потому и дразнится».

Руфина заметила его взгляд. Хмыкнула; усмехнулась, опустила руку на эфес кинжала. Откинула голову, зная, насколько импозантно смотрится сейчас. В общем-то, девушка и не пыталась скрывать, что ей охота покрасоваться; Корман с лёгким сердцем простил её тщеславие – как всегда.

Грузчики тем временем сняли установку с воздушного корабля. Затянутая в ткань, эта машина казалась ещё громадней и внушительней, чем была. Джим примерно представлял себе, какой откат она даст при первом (стандартном) запуске, и как повлияет на внешний вид окружающей реальности, а потому мысленно поражался. Красота, да и только.

– Пошли, пройдёмся, – Ястребок лениво повела рукой в пространстве, словно показывая – есть куда. И (вновь улыбнувшись): – Чего на одном месте торчать; пока-то они её расчехлят, да всё проверят, да обратно запакуют – мы ещё сто раз успеем вернуться. А ты ведь, Лотта, наверно, хочешь посмотреть порт?

– Да, не отказалась бы, – задумчиво произнесла старшая актриса.

– Бьен, – подытожила лётчица, – альзо, коммен вир? – (Джим так и не понял, отчего она вдруг перешла с лузиньенского на старогернийский, но это его, прямо скажем, не очень-то интересовало. Потому что интересовала юношу – и сейчас, и всегда – в основном сама Руна).

Утренняя сырость постепенно уходила; солнце не появлялось, но стало заметно теплей. Парило. Четверо друзей, не спеша, побрели по аэровокзалу. У кромки лётного поля Руфина вдруг негромко ойкнула – она (как выяснилось) встала на порядком уже нагревшийся бордюр. Тут же, отдёрнув ногу и неловко скособочившись, прыгнула наземь; Джейми рассмеялся. Сдержанные артистки только усмехнулись краем губ.

– И ничего, – зашипела девушка, подскакивая на ходу и поджимая ступню, – ни-че-го, поверь мне, друг мой, тут смешного нет!..

– Не расстраивайся, милая, – он похлопал её по плечу. – Представь, была бы ты не в столице, в самих горах Гернии – кто б тебя пожалел? А тут есть мы. Твои вер…

– Верные-беспримерные, – уже не так сердито пробурчала она. – Утешил, Джим, спа-асибо. Ладно, – оперлась ему на плечо, пошарила ножкой по каменным плитам, ища, где удобнее. – Кажется, всё, теперь – как надо. Отпускай меня, парень.

Корман разжал руки, и девушка (с легкой неохотой, пусть даже чуток наигранной) освободилась из его обьятий. К этому времени небо понемногу окрасилось в тёплые, почти рдяные тона; как ни хотелось ещё побездельничать, а рабочий день наступал. Им оставалось только смириться…

– Ну что, – сказала младшая инженю, – кажется, наш аппарат уже на дрезину грузят. Скоро ехать в отель. Давайте, что ли, прощаться.

– Погоди, – глаза у второй хитро заблестели. – Может, прежде чем разойтись, снимемся на память? Вон и спектрограф стоит.

… «Мастер спектра» оказался приятным в обхождении. Усатый, светлоглазый и неожиданно крепко сложенный – по крайней мере, для уроженца Рокенбридджа – он всё время читал посетителям нотации:

– Сейчас сумрак сгустится. Вы не бойтесь, это на минутку-другую. Потом ещё – резкая вспышка, и всё. – Нет, он, конечно, знал, что большинство из них тут не в первый раз, спектрограммы не боятся… но это же был его долг: предупредить. Руна улыбнулась, видя такую любезность. Джейми – понимающе – кивнул, и они прошли в кабинку.

Там было тесно. Застыв рядом с подругой и чувствуя, как холодный радужный свет пронизывает всё его тело до костей, юноша в очередной раз подумал: зачем, собственно, он посещает эти аттракционы, надоевшие ещё со школьных лет? Но заставил улыбку (правда, немного натянутую) не сходить с лица. «Грех не порадовать девчонок, раз уж они того хотят».

Потом увидел себя – и их – на экране, вмонтированном в бревенчатую стену кабинки: все четверо были веселы, Энни строила глазки, Джим и Лотта тоже бодрились; никак нельзя было угадать, что сегодня же вечером их ждёт труднейшая, неизвестно ещё с каким риском связанная работа… Внезапно одна из фигур на эмалированной пластине ожила. Двинулась в сторону, шагнула за край блестяще-белого квадрата и пропала.

– Поздравляю, – хохотнул Корман, – милочка, ты привела в этот мир «бегучего» спектра! Теперь тебе лишняя головная боль – по всему континенту за ним гоняться, чтоб назад на эмаль вернуть.

– Ладно, ладно, – Ястребок неспешно отмахнулась, при том даже не заметила, что повторяет слова самого Джима, сказанные сегодня при встрече, – как-нибудь займусь и этим. Бьен. Вы уже уходите? А то мне сейчас к Теду надо.

– Да, и мне тоже, – задумчиво протянул её друг. – Гэри, кажется, говорил, там кое-кто ждёт. Спасибо, подруга, напомнила; а то бы эта встреча совсем вылетела у меня из головы. Только смотри – без сапог в бар всё-таки…

– Можно подумать, – хмыкнула девушка, – меня там не знают. Как и тебя, кстати; ведь ты всегда в таком виде… или я ошибаюсь? – она подмигнула несколько стушевавшемуся приятелю. – Значит, решено? Мы идём к Теду. А Лотта и Энн…

– В гостиницу, к нашим, – даром что в ансамбле её полагали глуповатой, старшая актриса с ходу всё поняла. – Пойдём, Энни. Друзьям надо чуток побыть вместе.

Глава 2

Утро было хорошее. Альбы-дворники как раз в это время заканчивали работу; тротуары после уборки хоть и не сияли идеальной чистотой, но выглядели красивее (и аккуратнее), чем накануне вечером, когда пол-города отмечало сорокалетие Боба Докинса. Впрочем, мне всегда по душе мой город, и если даже он бывает грязноват, это его не портит ни капли.

Настраиваясь на лёгкую, приятную прогулку, я хотел слегка подправить ландшафт – скажем, окрасить небо светло-голубым… или подмешать к облакам немного рыжего солнечного пламени. Но Руна запротестовала: ей не нравилось ни то, ни то. «Строгость, мой милый Джейми. Строгость и неброские тона – вот что главное». Поэтому я не стал ничего рихтовать, а тем более – раскрашивать; просто выцветил небосвод, сделав его серым, как если бы собирался дождь. Многие прохожие, как я заметил, были этим обмануты – спешно покидали улицу, собираясь под красно-белыми полосатыми навесами на её обочине. Руфина только смеялась. Ни меня, ни девушку сизое небо не смущало; кроме того, было по-прежнему влажно, зато уже не так зябко.

Впрочем, какая бы там погода ни стояла, идти ранним утром по городу с такой очаровательной южанкой – истинное счастье… особенно если, не отвлекаясь на мелочи вроде городского пейзажа, заняться делом: дать волю жадным до поцелуев губам.

…Среди всех, кого я знал, Ястребок отличалась почти прирождённой грацией: она двигалась столь же стремительно, как, бывало, кружатся юные раконды в небе Намера. Только Петер умел так подчиняться движению, становясь единым целым со стихией и позволяя себя нести без смысла (но в итоге — куда ему самому надо! Потому он и слыл лучшим из всех наемников, каких вербовал под свои знамёна Саймонсон).

Петера я, кстати, уж давно не видел. И сестру его тоже. Как они там, живы ли ещё?

Но я отвлёкся… В этом смысле Руна очень напоминала мою старую подругу – Энджи. Ту самую, с которой мы были друзьями, когда служили у намерийцев. Должно быть, Энджи – лучшая из всех фройляйн, мисс и мадмуазелей, с кем я был знаком.

…Правда, всё хорошее (в том числе — воспоминания!) когда-нибудь кончается. Через пару кварталов – то заведение, куда мы шли.

В ресторанчике у Теда было, как всегда, людно; под сводами – тёмными, прокопченными дымом от жаровен – витал аппетитный запах готовящейся баранины; сверх того, кофе, жжёный сахар, шалфей и шафран царили тут безраздельно. Кроме обычных посетителей и посетительниц присутствовало несколько дам, чью особую природу выдавали радужные просветы в спине и плечах – будто смотришь сквозь стенку мыльного пузыря. Кое у кого были видны кости тазобедренного сустава, тоже отливавшие этим радужным сияньем.

Руна (вот ведь лакомка!) почти сразу бросилась к автомату для продажи чикля, и было похоже, что она там проторчит ещё немало времени… поэтому я остался в гордом одиночестве. Но это, пожалуй, и неплохо: мне тут нравилось. Кое-кто из местных укоризненно качал головой, бросая неодобрительный взгляд на мои подвёрнутые шаровары и торчавшие из-под стола чуть запылённые ноги, но, как правильно говорила Ястребок, большинство людей знали, кто я и почему так хожу. Раз ты не такой, как другие – в этом есть и положительные стороны; приятно быть «особенным», что ни говори…

– Боткинофф, – представилась очередная женщина-спектр, вылезая, как это у них водится, совершенно «из ниоткуда», – Джулия Боткинофф.

– Корман, – в тон ей отозвался я. – Джим Корман. Так ты, значит, мой новый партнёр по джеттингу? Гэри меня предупредил, что ты здесь.

Она подсела к моему столу.

– Я, в принципе, не люблю джеттинг, – равнодушно пожала плечами. – Но иногда, просто чтоб размяться…

«Не любишь», – удивлённо подумал я, – «а почему-то всё-таки подрядилась». (Вслух, конечно, ничего не сказал).

– А ты, стало быть, – продолжала она, – и есть тот дурачок, что на «слёзных» финалах деньги делает? Я никогда… ни-ког-да… не одобряла напряжённый драматический конфликт. Ну его. Насколько легче на сердце, когда вообще нет ни тревоги, ни страха! В-с-е истории должны кончаться хорошо, – (она сделала ударение на слово «все», хоть я и без того её прекрасно понял. Да и как тут было не понять: это очень, очень распространённое мнение).

«Скорее всего», – решил я, потягивая вино из бокала и разглядывая между делом свою собеседницу, – «старина Гэри, рассказывая обо мне, малость сгустил краски». Пристрастия к плохим финалам у меня нет; но и к сусально-карамельным, само собой, тоже. Обычно я стараюсь завершать свои перфомансы, как этого требует сюжет – ни более ни менее. И грустная развязка, и весёлая хороши только тогда, когда они к месту; я, художественный директор труппы, не должен – по идее – брезговать ни тем, ни другим.

Но такие, как моя собеседница-спектр, этого не понимают. Для них всё просто: не признаёшь бескровных коллизий? не любишь спектакли, в которых за героев попросту нельзя волноваться?.. значит, редкостный глупец. Видимо, поклонник «чернухи и порнухи», или просто злой человек. (Самое главное – с ними не поспоришь. Хоть и знаешь, где, в чём неправы: как сказал один поэт с далёкого севера, лишь пустое сердце бьётся ровно…)

Правда, мне встречались иногда, кроме подобных ей, и другие спектры: страдавшие примерно той же хворью, только… навыворот. Эти, ничтоже сумняшеся, утверждали, что жизнь полна дерьма; кто считает иначе, тот смотрит «через розовые очки». (Не знаю, как другие – а я вообще никаких очков не ношу, ни розовых, ни прозрачных, ни солнцезащитных). И, когда передо мной один из таких горе-«знатоков» жизни, поневоле хочется спросить: «Ну если всё так хреново – что тебя удерживает на этом свете? Возвращайся, брат, на эмаль, к блаженному небытию». Однако, стоит только заикнуться об Уходе, спектры-пессимисты начинают орать как оглашенные: «Нет, нет, НЕТ, уж это – ни под каким видом!» Что и объясняет, собственно, всё их позёрство, мерзейшие намёки – мол, «жизнь… это вам не мёд», чисто подростковую тягу к эскапизму, которую они маскируют своим грубоватым поведением… и прочее непотребство. Сталкивался, как же… К несчастью своему.

(А ведь и те, и другие всерьёз считают, что намного взрослей меня. Хотел бы я увидеть, как кто-нибудь из них – неважно, оптимист или пессимист – действительно со временем повзрослеет. Но, боюсь, это несбыточная мечта).

– В общем, – сказала Джулия, протягивая мне руку, – хоть я и не джеттер в душе – согласна побороться. В жизни мы вряд ли что-то сможем друг другу доказать, а на ринге – пуркуа бы и не па? – (последние слова она произнесла по-лузиньенски, но с таким монструозным акцентом… о Боже!)

– Буду рад встретиться с тобой, – доброжелательно кивнул я, – как положено, один на один.

– Значит, до завтра?

– Лучше до послезавтра. – Я улыбался: дескать, «буду рад». А ведь особенного удовольствия в том не видел…

Присев в реверансе и шаркнув на прощанье туфелькой – словно сотканной из лёгких, переливчатых пятен света – женщина-спектр удалилась; я думал, опять нырнёт в своё «третье измерение», как у них обычно принято, но она меня разочаровала: не стала прибегать к эпатажу, и просто ушла.

«Это будет сложная схватка», – решил я про себя, – «но, наверно, интересная».

– …Ну что? – Руфина, уже улетучившаяся было куда-то по своим делам, снова неожиданно возникла у столика. – Поговорил?

– А как же, – я подвинул блюдо с хурмой и сливочным десертом чуть поближе к моей храброй горянке. – По крайней мере, до утра среды она не появится. Если у тебя на сегодня нет никаких дел, я весь в твоём распоряжении.

– Интересно, – сладким голоском пропела она, – с чего ты взял, что я так хочу бесед в твоём обществе?

– Ну, бесед не бесед, но меня-то ты хочешь наверняка… мм?

– Негодник, – рассмеялась девушка. – В следующий раз па-апрашу без этих твоих намёков, – и пнула меня ногою под столом.

Мы веселились, находя особое удовольствие в том, чтобы дразнить друг друга, и не думали о «плохом». В то утро я не удосужился спросить, чего она хотела от бармена. А потом очень жалел, что так получилось. Ещё возможно было избежать страшной беды; я – почти наверняка – спас бы Руну от вождей Сопротивления. Не стал бы её втягивать в ту борбу за бездну межвременья, а значит, (возможно), и сам избежал бы сей позорной службы.

Глава 3

Джеттинг, или «реактивная борьба» – это занудный, отнимающий много времени и сил, подчас – чреватый перегрузками вид состязаний («истязаний», как любит шутить мой друг Невилль). Уже поэтому назвать его настоящим спортом я всё-таки не могу. Он необходим, конечно, для оттачивания рефлексов мироформиста-«профи»: игра с воображаемыми средствами боя, которые сам же и берёшь в потоках своей энергии – это не тренировка, как владеть оружием, это скорее попытка научиться его (и не только его) «лепить» буквально на ходу, можно сказать, из ничего. Учатся борцы не на живых людях. Спектры («бегучие») – идеальные мишени; а кроме того, «wie die Waeffe, so der Feind» говорят ученики зодчих в нашей Гернии. Но что касается меня – я (как вы, наверно, поняли) давно уж не учусь. Я сохраняю форму; не более, но и не менее.

На стенах небольшого спортзала были изображены любопытные жанровые сценки из жизни Рокенбридджа: паромобили, грузолёты, люди, снующие по стальным спиральным трассам внутри полукружий из голубоватой плитки, бывших в наши дни местами развлечений знатного и зажиточного сословия. Дух энергичности, почти наэлектризованности, чувствовался в этих картинах. Мне подумалось, что художник хотел изобразить столицу как чрезвычайно живой, динамичный и развивающийся, а потому – неумирающий город, вроде древней Румии. Но ведь ничего вечного в природе не существует, так что поверить неизвестному автору фрески я вряд ли мог… В зал – один за другим – входили зрители, которых я позвал вчера, опасаясь, что без них совсем уж станет неуютно. То были, все до одного, спектры. «Бегучие». Я узнал одного Джейми, лет двенадцати, сбежавшего со своей (моей!) первой эмали, и с трудом найденного мною через столько лет. Потом шёл совсем юный – семнадцатилетний – спектр, также бежавший: из моего удостоверения личности. Куда менее опытный и хуже знающий местный свет, чем я. Много-много Джимов (а на воле, до сих пор не разысканные мной, бродят ещё больше). Но, так или иначе, те, кого я нашёл – заинтересованы в этой битве. В том, чтобы сюжет, посвящённый мне, не превратился в сюжет неизвестной нам пока мадмуазель Джулии. Иначе… иначе – пропаду не только я, но и всё это множество спектров, созданных когда-то мною. А они, само собой, против. …Заиграли в бархатном полумраке, чередуясь под музыку, светло-красные, жёлтые и серо-голубые огни; я, как водится, щелчком пальцев убавил громкость, но цветовое сопровождение предпочёл пока оставить: оно мне не мешало. Джулия Боткинофф вышла на ринг. Присела передо мной в положенном книксене; я – наверное, из природной вредности и духа противоречия – вместо этого сложил руки по-аллански. Потом мы отступили на пару крохотных шажков, полюбовались друг другом, и… и схватка началась. Я – опять же, щёлкнув пальцами – выпустил «чёрно-красную отраву», в ответ Джулия ударила по мне всеми мыслимыми и немыслимыми феромонами, включая «сладкий яд гипноза». Тут я не стал церемониться, и, соорудив из воздуха некое подобие паровой бомбы, обрушил её – а потом ещё одну, и ещё – на голову противнице. Она вскинула узкую ладонь, зачерпнула прямо из бесцветного потока над собой, формируя воздушный купол; снаряды разорвались, окутав её мантией из белёсых клубов пара, но – разумеется! – не причинив вреда. Много этих снарядов уходило с моей стороны, и много – не коснулось её, так что я почувствовал отдачу .И всё же меня теперь было трудно сдержать. Я лупил по стройной фигурке женщины-спектра создаваемыми на ходу орудьями смерти; пускал в ход разрывные и сонные пули, и, конечно, банальные молнии с потоками пламени. Обычного зодческого «комплекта» должно было, по идее, хватить где-то на десять таких вот упорных дам… но я решил израсходовать всё снаряжение, которое смогу создать сегодня, потому что боевой задор, как ни крути, давал себя знать. – Истории должны хорошо кончаться, – осклабилась моя противница, выпуская из сложенных «челночком» рук широкую огненную струю. – В-с-е, до единой. И если ты этому вовремя не научился, то… что ж поделать, в финале сей истории просто не будет Джейми Кормана. Его проглотит и переварит «жестокий мир», в который я не верю, но зато верит он сам. Каждому по убеждениям его, парень… – Посмотрим, – вздохнул я. – Будущее рассудит, – и мы продолжили наносить один другому незримые удары, больше задевавшие совесть бьющего и душу жертвы, чем тела. (Ну какой, в самом деле, вред от таких мироформистских штучек могло испытать неощутимое тело спектра… или даже вполне себе материальное – моё? Душа – иное. Совсем иное…) Аудитория пока благосклонно принимала выход моей соперницы – спектры усмехались, кое-кто даже и вовсе доброжелательно; у некоторых, впрочем, на губах играла двусмысленная ироническая ухмылка, однако и они решили в итоге принять участие, слегка похлопав ей. Я услышал несколько приветственных возгласов. Да и было бы странно, если б спектры не поддержали ее вовсе: в конце концов, при всей своей крикливости и позёрстве, она ведь тоже из их народа. Но эти ребята, хоть и бросили меня в своё время, на деле прекрасно понимали, где – спектакль, а где настоящее противоборство. Поэтому я знал: когда придёт пора, они будут со мной. И битва длилась, затягивалась, превращалась в бессмысленный уже (почти) обмен джет-приёмами: мы щеголяли друг перед другом тем, как оба знаем боевое мастерство. Я и забыл, какие у меня счёты к Джулии (если вообще имелись какие-то); подозреваю, она забыла тоже – главное сейчас состояло в ином: не останавливаться ни на миг, не дать сопернику (а тем более, себе!) передохнуть… …а потом вдруг напряжение схлынуло. Мы снова стояли рядышком – улыбающиеся, вежливые и почтительные, кавалер с дамой, чуть-чуть позволившие себе разгорячиться во время беседы, но в целом – прекрасный пример, даже образец, ходячих правил этикета. Зато теперь я понимал: женщина-спектр – партнёр серьёзный, она своей позиции не уступит и не откажется так просто от мысли, что меня – «морально нестойкого» и вообще «пессимиста» – надо из этого сюжета исключить. Впереди у нас была ещё не одна схватка. И ещё не один поворот сюжета, который я – уж увольте – не дам ей переделать под себя. Кто бы что ни говорил насчёт этого, но книгу своей судьбы пишу я, и только я.

…Когда мне пришлось, проводив удаляющуюся девушку взглядом, снова спуститься к ним в зал толпе, начался гул и гвалт. Тут-то у меня как раз и возникла тревога: а вернусь ли я из их объятий невредимым. Такой тревоги я не испытывал даже во время самого поединка, который прошёл хоть и напряжённо, но всё равно очень предсказуемо – а сейчас… сейчас, по крайней мере, за целость рёбер были основания волноваться. Но, тем не менее, я отделался от них, хотя, признаюсь, некоторого труда это всё же стоило. (Особенно Джим-семнадцатилетка был навязчив – хуже рыбы-прилипалы, par dieux!) Их беспокоили вопросы. Столько лет прошло… и, конечно же, вопросы просто не могли у них не родиться. Они хорошо помнили доверчивого, простодушного (и во многом, увы, прекраснодушного) Джейми – мальчика из благополучной семьи, не нюхавшего жизни как следует; поэтому теперешний я – куда более циничный, саркастичный и подчас зубастый – их несказанно удивлял. Тринадцатилетний вовсю галдел, махал руками и вообще не стеснялся проявлять эмоции, ибо скрывать, как он мне рад, получалось у него хреново. Более строго смотрели янгмены – и тот, сбежавший из паспорта, вместе с ними. Но говорили они то же самое: «Ты, Джейми, перестал бы строить из себя невозмутимого »рубаху-парня». С нами тебе стесняться нечего, знаешь сам. С нами ты можешь быть каким угодно!» И в самом деле, меня подмывало расчувствоваться. Раскрыть свою душу перед ними, начать сетовать на злодейку жизнь, на Роберта, который меня – и всех моих актёров – вовсю тиранит. Словом, хотелось поунижаться, поплакать, вести себя – грубо говоря – по-свински. Но всё-таки что-то не давало мне этого сделать. Был некий внутренний барьер, через который переступать – нельзя. Даже если твой собеседник – ты сам…

Выйдя из спортзала на улицу, я с удовольствием сделал глубокий вдох, потом выдох… И выкинул всю эту историю из головы. До следующего поединка – неделя (как минимум); за это время я сто раз успею обдумать, как же вести себя с моей непримиримой противницей. Кроме того, впечатления от встречи со своими спектрами тоже могут пока повременить: сейчас надо думать о другом. Меня ждала моя труппа – верней, ансамбль; меня ждало много, много работы..

***

И было так: молнии, разрывающиеся в пустом тёмном небе. Пронзительный ор воронья, спугнутого с лужайки перед домом; крики петухов – хриплые, мерзкие, ещё более тошнотворные. На окрестных фермах из-за нас никто ночей не спал, ни хозяева, ни домашняя скотина. Похоже, местный народ всерьёз полагал нас нечистой силой… И был нежный голос Лотты. И – прелестный речитатив моей Энн. И были пейзажи, пугающие, как ревю в стиле хоррорс, а потом – успокаивающие, словно декорации к пастушескому водевилю. В общем, всё традиционно. Набившая оскомину, подчас – даже утомляющая рутина. Лорд Роберт появился только к вечеру в пятницу; где он до этого пропадал, для меня осталось загадкой. Наверняка плёл какие-то свои интриги. Я, устало вздохнув («до чего надоело копаться в чужих тайнах…»), всё же с облегчением передал ему многострадальную машину. Работа шла не очень хорошо; мои друзья не понимали этого до конца, но я-то чувствовал – не хватает стимула, который должен нас мобилизовать. Наверняка было глупо надеяться, что одной только мощью аппарата обойдёмся… но чем дальше, тем больше соблазн такой возникал (особенно у Гэри; а вот, например, Энн и Кристи от природы всё-таки терпеливее, чем он). Я боялся, что группа всерьёз «заболеет» этой не вполне достижимой на деле целью – и не знал, как справиться с возникающей у народа ленью. Установка и её усилитель не заменяют способности, актёрскую игру; но… но, НО… Тор вас всех раздери!!! Если зодчий банально не хочет заниматься лепкой образа и доводить его до ума – то и не будет ни за какие коврижки. В этом, наверно, и был план столь не любившего меня Роберта. Подсунув нам установку, он получил власть над ансамблем… «Очень не хочется», – думал я втайне от других, – «ощущать себя Красной Шапочкой в пасти волка. Которая ещё не сомкнулась, но… уже вот-вот».

Глава 4

Мы расстались с Гэри около двенадцати; он пошёл на набережную «чуток подышать, проветриться», и я согласился, что это, мол, в самом деле будет нелишне. Глубокой ночью, когда небо над рокенбриджской Центральной станцией еще не приобрело обычный свой, медно-красный цвет, я плёлся по грязной улице к себе в отель и думал, что никогда за все двадцать три года моей жизни не испытывал таких странных чувств. Мне было ведомо, что случится какое-то событие, неожиданное и, судя по всему, нежелательное для меня и других горожан... Однако же я был не в силах сказать, что именно грозит мне и близким. Опасность была явной, и при этом – смутной. «Нужно поговорить с Робертом», – решил я. – «Вряд ли ещё кто-то в городе знает ответ на мои сомнения». В отеле почти не было народу. Видимо, все разбрелись по питейным заведениям, а кое-кто (как мои драгоценные инженю) искал – сами понимаете где – какого-нибудь мальчишку помоложе. Я сидел в постели, читая третий выпуск «Хантермена» (очень пошлый уголовный роман, способный, однако же, должным образом увлечь... если придётся под настроение). Сон не шёл. Я выкурил пару трубок своего, родного, гернийского табаку, но это не спасало от мерзостной скуки. Тогда я встал, подошёл к окну и стал глядеть на улицу. В свете неярких фонарей мостовая – чёрно-жёлтая, горбатая и блестящая, как спина экзотического зверя – производила весьма страшное впечатление. Люди, бредущие по ней, казались призраками, плетущимися из никуда в ниоткуда. Через несколько минут раздался стук в дверь. Странно, но я не удивился – словно ожидал, что это произойдёт. Хотя на сегодня у меня никаких гостей не было запланировано, да и откуда бы им взяться? Я выглянул на площадку. Там стояли два оукмена – самые обычные, (в меру) некрасивые, давно не подвергавшиеся полировке. – Да, друзья мои. Чем могу служить? – спросил я у деревяшек. – Мы... это... – заскрипел один. – Спектров, из когорты нашей удравших, разыскиваем. В ваш номер никто не заходил? – Нет. А должны были? Оукмен энергично затряс своей крупной челюстью. – Не...гх…. Гхх…. нет. Но Вы их узнаете, сразу, как только. Парень такой... тощий, бледный, черноволосый. С большими глазами. И девушка – чуть покрупней его... пофигуристей... хоть, в общем, такая же. Пользуется ярко-алой помадой, носит серый жакет. Наглухо, без всяких там модных штучек вроде decolters... «Жан-Тор», – подумал я. – «Святая Бонита! Они же Чарльза ищут. И Габи. Ребята, что вы уже натворили, стоило вас на миг без присмотра бросить??» – Если увидите их, – кряхтел робот, пуча глаза, – или что-нибудь услышите, хотя бы мельком, дайте знать, очень вас прошу. – В руке у деревянного человека была визитка; он показал мне номер квик-фона. Я взял карточку; на всякий случай сунул к себе в халат... – Мы ведь не просто так ходим опрашиваем квартиры, мы от Триумвирата Теней. Вы уже знакомы с мистером Са... – Да, да. Я знаю, кто вы. – Честно сказать, при взгляде на эту визитку я испытал тихий шок. Если Триумвират ищет молодых Джонсонов, им будет плохо. ОЧЕНЬ плохо. И очень скоро. – А, вот ещё спектрограммка, – проскрипел он. – На всякий случай, – он протянул мне эмалированную пластину, с которой весело, будто ни о чём таком и не подозревая, улыбался Чак. – Увидите – доложите, ладно? Лорд Са… – Да, да, – грустно кивнул я. Беспокоить Роберта, да ещё и по таким пустяковым делам, не входило в мои планы. Но вдруг деревянный голем добавил: – Мисс Джулия тоже хотела бы знать… «Мисс Джулия мертва. И давно сгнила в виртуальной джет-реальности», – подумал я, втайне – смеясь тому, каким был до сих пор наивным. Смерть – понятие относительное. Похоже, безвременно ушедшая подруга никуда не делась, и всё ещё проявляет к тебе, Корман, интерес!.. Мало мне было самого Роберта; мало – взбалмошного альба с ихним Триумвиратом… Ладно, потом. Всё потом. Сейчас же – быстро под душ (холодный), и отправиться наконец уже спать, хотя б на время забыв всё это... Но мытарства сегодняшней ночи были далеки от завершения. Едва я лёг, как в дверь снова застучали. Я открыл; в комнату ввалилось изрядно потрёпанное создание, в котором было трудно (но можно) узнать моряка Пьера. Он возмужал (и, надо сказать, изрядно); стал худ, морщинист, до чёрта уродлив. Оброс бородой, в которой угадывались следы сегодняшней беспорядочной вечерней трапезы, – но всё-таки это был он. Мы когда-то служили вместе: на «Базальтовой рыбке», в Намере. Начальником нашим был командор Джек, а наставницей (в том числе по магии) – леди Джейн. – За мной П-п-петер гонится, – пробормотал он, пока я растирал его ледяные ступни, возился с вёдрами, полными горячей воды, и свежими полотенцами. Потом уложил полупьяного моряка под махровую простыню, сверху набросил ещё штук шесть домотканых одеял и сел рядом. – Петер, говоришь? – (Давно я не встречал этого харизматичного, хладнокровного убийцу на улицах нашего города!) – Катаржина тоже с ним? – (В своё время я был горячо влюблён в Катаржину, даже зная, что она – безжалостное воплощение мести. И отравительница-профи. Это не мешало мне разглядеть в Петеровой сестре массу отличий, о которых попросту не думали другие…) – Катаржина – не знаю. А вот П-петер явно нацелен что-то у меня выяснить… насчёт той ночи, когда Марон барсука запугал. И выведывал… касательно Потока. – Выспись, брат. Наутро у тебя голова будет яснее. (Про себя я добавил: «Никто из моряков Намера о Потоке ничего не знает. Толком. Даже я, много раз пользовавшийся им. Так что барсук вряд ли мог Гаю сказать что-то особенное про эту серебристую материю...») Знал бы, где упасть, как говаривал в своё время Антуан. Ансамбль с носилками вызвать бы можно было.

…Наутро я вышел из гостиницы, просто с намерением совершить утренний моцион. Путь мой лежал через сквер, аккуратно обсаженный зеленью. Здесь в небольших озерцах плавали лебеди, утки и казарки; здесь всегда, и в начале осени тоже, царил свежий летний дух. Гулять по просторным аллеям, наслаждаясь утренней прохладой – что может быть лучше? Разве прогулка в каких-то других местах принесёт такое удовольствие, как тут, в центре Рокенбридджа?.. Но, пока я шёл по тропинке, минуя свежевыкрашенные зелёные скамейки и «бегучего спектра» – пингвина во фраке, назойливо предлагавшего детишкам попозировать для снимка (пингвин этот был в своё время просто куклой, потом Взошёл на эмаль и стал живым. А вскорости и эмаль покинул, продолжив, однако же, работать зазывалой) – так вот, идя по скверу, я заметил странных солдат. Это были всё те же Кад Годдеу, только в непонятных красных мундирах (обычно големы таких не носят). На малиновых рукавах деревянных автоматов красовались два значка: «ЂЂ». Всё-таки, значит, Тройка Теней. Сопротивленцы!.. (Будь я в более толковом расположении духа – решил бы, что Чак и Габи в одиночку стали искать отца, направившись в Бездну Межвременья, а Лорд Роберт пытается не дать им этого сделать, т. к. белая бездна и души, заключённые там, слишком важны для него самого). Короче, Габриэллу и Чака вязали. Я решил – несправедливо. И что же мне было делать, как не вступиться за них? – Джим, – хрипела девушка, еле вырываясь из крепкой хватки древолюда. – Не лезь, прошу тебя! Нас двое, одна тё… (Древолюд тем временем усилил хватку, так что девушка закашлялась. Изо рта у неё побежала кровь). – ...тёлка… гх-х... слабосильная, потом – хоть и парень, а всё гх… всё гх-хавно «очкарик». Много ты тут поможешь? – Ошибаешься, Габи, – сказал я, снимая рубашку и аккуратно складывая на ближайшей скамье. – Вас трое. Трое против двух. А ну посторонись, ребята… Вся схватка заняла минут пять, не больше. Ну, может, шесть. Красные Мундиры по частям, словно складной метр, поднимались из пыли, гневно трещали полуразбитыми ртами, пучили (как обычно) глаза-шестерёнки, грозили нам жёстким кулаком и спешили к выходу из сквера. Чак успел пнуть одного под зад – и потом ещё долго бегал, орал, нянча собственную ногу. Похоже, пришло время нам с ним поговорить всерьёз. (Но сперва – конечно же, объятия! Оно и поприятнее будет...) – Чарльз, Габриэлла! – молвил я. – Как вы? – Д-да ничего, – пробормотал молодой человек. – Помяты… немного… Но это пройдёт. Серьёзного вреда они нам с сестрёнкой не причинили. – Зачем солдаты Сопротивления за вами гнались? ЧТО такого Саймонсон не хотел вам разрешить? Какие-то дела с бездной Межвременья, верно? Куда ваш отец отправился. Вы там какой-то артефакт искали… Чарльз заметно побледнел (хотя и до этого был… м-м-м… не румян вовсе): – Я тебе вот так сразу не отвечу. – Ну, а всё-таки? – весело подначил я его. – Будешь ждать меня в пассаже, – сказал Чак. – Габи присоединится потом. Ты хотел поговорить; возьмём кофе и коньяк на т-т-троих, – (судя по его бледности и частым заиканиям, молодой человек был очень плох. «Куда тебе коньяк», – мелькнула у меня мимолётная, но очень неуважительная мыслишка, – «ты ещё от вчерашних возлияний не отошёл!») – На т-т-троих, – повторил Джонсон. – И ты выразишь нам эти… как их… – Соболезнования, – (нельзя сказать, что я его сейчас слушал в оба уха – меня куда больше занимало грядущее выступление у Роберта, а также «обкат» машины. И всё-таки я понял). – Хорошо, Чарльз. Приду. Излишне говорить, что к двум часам пополудни я уже был там – в пассаже на станции Лонг-Майр. Само собой, подлец Чак исчез неведомо куда, без предупрежденья (это для него типично). Кое-кто пришёл в сопровождении слуг – деревянных автоматов. Здесь были эшмены, оукмены, Кад Годдеу и другие. Среди народа было очень много дам и кавалеров с атрибутикой для серфинга («surfingаar» – так это слово произносят в южном Лузиньене). Я увидел их августейших величеств; она была в пляжном костюме, с такой же точно доской. Король, заметив меня, улыбнулся и помахал издали. (Надо же – помнит. Хотя мой ансамбль давал у него во дворце представление довольно-таки давно. Больше года, если память не изменяет. А то и больше двух лет...) Вообще, тут было очень много народу. У букмекерской кассы, как обычно по вечерам в будний день, толпились недовольные жизнью рантье. Почти все они страдали избыточной полнотой, болезненным румянцем и имели изрядно потёртый вид. Я, впрочем, не обращал внимания – давно уж привык; а вот их самих, похоже, присутствие друг друга действительно злило, придавало жизни, некоторым образом, соревновательный дух. И заставляло выкладывать последние гроши, ставя на какого-нибудь квестоходца-неудачника (лишь бы не на того, на кого поставил сосед!) Впрочем, тут, наверно, стоит сделать пояснение... Не все же (особенно те, кто в нашей столице сроду не бывал!) знают такой термин – «квестоходец». Это сугубо наше, рокенбридджское. В просторечии мы зовём так людей, отправляющихся на поиски… кхе-кхе… как бы сказать-то поудобнее… Короче, искателей острых ощущений. Уходящих до срока в Белую бездну (не путать с теми, кто потерял близких и уходит туда искать упокоения!) Квестоходцы преодолевают там различные препятствия (и физического, и чисто «астрального» свойства). На время – до окончательного распада личности – они способны себя сохранить. Если позволите провести слишком рискованную аналогию… то это что-то вроде обмена джет-приёмами, но во сто раз экзотичней (ибо твой соперник – сама смерть). Только их это не останавливает, само собой. Рантье обычно ставят на самых молодых и дерзких квестменов. Полных сил. (Сводки по тому, кто недавно ушёл в межвременье, печатает любая уважающая себя газета. С портретами; с биографиями, а также с описанием прокачки того или иного искателя приключений на пути в бездну). Естественно, пожилым людям нужен не сам по себе риск, и не «экстрим» (они-то не квестоходцы, и не были ими никогда!) Цель, которую преследуют рантье – та же, что, допустим, при игре на ипподроме. Только тратить свои кровные на рысаков давно уж не модно, а вот на экстремальщиков – пожалуйста. И, собственно, я уже сказал – с людьми и Не-Людьми, ищущими в бездне упокоения, их лучше не смешивать. (С другой стороны, хоть разница и есть, а всё же итог такого путешествия один. Полная аннигиляция; превращение в вязкий белый кисель. Но, несмотря на это, квестмены всё-таки продолжают рваться туда...)

Так о чём бишь я? Ах, конечно. Рантье! Чуть поодаль, у газетной стойки, расположились более опрятные джентльмены; впрочем, они всё равно выглядели той ещё шантрапой. Некий господин в лиловом фраке и больших круглых очках, сверкавший жёлто-бурой лысиной, выбрал среди газет свою – «Спорт-кроссворд», нехитрую забаву лузиньенских иммигрантов – и начал чёркать в клеточках, с откровенно деланным упоением отдаваясь сему глупому занятию. Я посмотрел на странного господина попристальнее... и вдруг всё понял. Это ведь был эльф. Один из Народца, – не сильф, не альб и даже не альв, а именно перворождённый. Конечно, он предпочитал рядиться в обычные рокенбридджские «одежды», выставлявшие его куда более похожим на альба (грязный фрак, волосы, зализанные назад, давно не протиравшиеся окуляры) – но барственную повадку, даже столь хорошо скрываемую, в нём всё равно можно было угадать. Юных Джонсонов до сих пор не было видно. Чтобы хоть как-то себя занять, я достал блокнот и на ходу начал чёркать – первое, что пришло в голову:

Здравствуй, Агнета... Бедный мой скальд. Долго ждала ты меня? Арфу возьми, И у ног моих сядь. Вместе мы с этого дня.

В сердце – один Тихий восторг. Молча ликует оно. Но на глаза Снова слеза Просится мне всё равно.

Я лишь душой Связан с тобой, Но эта связь посильней Ласки любой, Страсти больной, Нежности горькой моей...

Потом порвал листок и начал заново – на другом:

Шелестит океан – Вынимает душу; Я одна. Сон-капкан... Клятвы не нарушу. За окном так горит Полдень летний, ясный. Сколько в сердце обид – Столько сердце и болит, "Станешь ты, – говорит, – Жертвою прекрасной".

Нет, о нет, я вернусь – После смерти даже, Смутной тенью явлюсь, В тёмном экипаже. Обнимает чёрный бог Талию девичью, И шипит: – Ещё не сдох? Ничего... покроет мох Твоё тело; ты уж плох; Память твоя птичья.

Лучше лиру я возьму, Ей себя и вверю. То, что я уйду во тьму – В это только верю. (Волны бьются о брег, Солнце нежит кожу...) Жизнь моя, летучий бег: Что ни миг, то целый век. Я уже не человек. Кто б меня стрено...

(Смысла в этом особого не было – просто так, под настроение). Почувствовав, что больше не придумается ничего, я оторвал взгляд от бумажного листка и снова поглядел в толпу. Нет, ни следа от Чарльза и его сестры. Зато – совсем-таки внезапно – к кассе подошла моя милая Лоттхен; я улыбнулся – «ЗдорОво!» (хоть она и предпочла проигнорировать). Дождавшись своей очереди, сделала ставку – небольшую, всего три с половиной гроша. Честно говоря, я даже такое мелкое расточительство не одобрял, и одобрять не буду… но указывать подруге, как себя вести в подобных местах, тем более не хотел. – А вы, господин хороший, – буркнул кто-то из румяных рантье, весьма сильно пнув эльфа локтем в бок, – подвинулись бы, нет? Тут без вас тесно! – Да, да. Разумеется, – буркнул эльф, продолжая разгадывать «Спорт-кроссворд», но по-прежнему не переменив положения. – Слушай, Минни, – (он обращался к дамочке в зелёной шляпе и юбке-гофре, не так давно занявшей очередь перед ним), – тут это, в новостной колонке, знаешь чего пишут? На странников в межвременье сейчас уже не круто ставить! Триумвират, м-мать его, опять снизил стоимость своих ценных бумаг… – Каких ещё бумаг? – равнодушно зевнула Минни, прикрыв рот ладошкой. – ...которые раньше в них – квестменов! – вкладывали. Белая бездна становится опасным местом; там, видно, что-то важное от нас прячут… А народ почуял! – Не говорите чепухи, – розоволицый старик терял терпение, ежесекундно ёрзая на месте. – Я как ставил на Ходящих-в-бездну, так и буду продолжать. Ваше, сударь, мнительное отношение достойно, чтоб его увековечить в анналах мировой глупости! «Эге!» – подумал я. – «Значит, догадка-то моя верна. Сопротивлению – и Лорду Роберту в том числе! – нужна бездна. А как раз туда собирались Габриэлла с Чарльзом… Тогда всё очевидно». Не могу сказать, чтобы это меня утешило – но, по крайней мере, я осознал, чтo' сейчас происходит, и чтo' на моих глазах обсуждают эти два ворчливых старика. – Лузиньенцы, – нервно дёрнув плечиком, бросила моя инженю. – Что с вас взять… Головы дубовые. – Подожди-подожди, – пожилой мужчина продолжал выходить из себя. Я почувствовал, что и самому мне, мало-помалу, становится «НЕРВНО». – Ты что-то имеешь против лузиньенцев? А, красотка? – Да от вас одни лишь проблемы! – огрызнулась Лотта. – То есть, извините пожалуйста, месье, я неправильно сказала... Все наши проблемы – от вас! На этом месте я подумал, что самое время вмешаться, а то ещё, не дай Создатель, произойдёт нешуточный скандал. А если нагрянут деревянные големы, им не придётся долго искать виноватого – вот он я, режиссёр труппы. Который в ответе за все бесчинства своих актёров… Иди потом доказывай, что девушка – пьяна. (Была. Или просто расчувствовалась не в меру). Кто б меня стал слушать? Ссора, между тем, закипала вовсю: – Да, я так сказала! – актриса яростно махала руками, отбиваясь от эльфа. – Я считаю лузиньенцев идиотами, Тор им в глотку! Потому что это моё право. – Ты сама-то больно умная, – злобно квакнула Минни, уставясь исподлобья на мою дорогую подругу. – Не всамделишная ведь, не стопудовая, поди, гернийка? – Стопудовая, стопудовая, – хохотнула девушка, оглаживая объёмистые бока. – А если ты, с-скотина, ещё что-нибудь такое вот вякнешь – так узнаешь, чёрт тебя раздери, насколько я стопудовая. – (Она сделала угрожающий шаг, словно собиралась наступить перворождённой на ногу. Та отпрянула). – Ми-ну-точ-ку, дражайшая мадмуазель. Вы что-то там говорили про мой ум?.. – А ну, барышня, обожди, – пухлощёкий краснолицый дед негромко стукнул Лотту тростью по голени. Ухватил за локоток, потянул к себе. – Хамить честным гражданам… и гражданкам… это всякий умеет. Вот отвечать за свои слова – тут, в Тора душу мать, смелость нужна. – За что мне, скажите, отвечать?! – За то, что целый народ почём зря «опустила». Лузиньенцы ей, глянь, не так. Гернийцы не эдак. А кто ж тебе по нраву, скажи, лапочка? Только такие вот, наверно, грязнокровки как ты! – Ох и нарываетесь, месье, – нежно промурлыкала актриса, с трудом высвобождаясь из дедовой хватки. – Ох и нарываетесь… Ка-ак врежу по мордасам... Тут я потянул Лотту за другой локоток. – Господа, господа, – орал я, не очень-то задумываясь, как при этом выгляжу. (Главное сейчас было — не дать обстановке до предела накалиться). – Простите мою актрису. Она сегодня утром… того. Бухая, стало быть – вусмерть. Сами знаете, у т… творческих людей такое часто бывает. Я, как руководитель ихнего коллектива, приношу вам свои... («Ты, как руководитель коллектива», – крикнул лысоватый эльф, – «сам-то трезв, или нет? Вон, без сапог в присутственное место пожаловать изволил». Я же, не обращая внимания, увлёк Лотту в сторону, пихнул под первый попавшийся фонарный столб и, убедившись, что она в безопасности, продолжил громко вещать): – Так что не волнуйтесь, друзья, не волнуйтесь! Счёт пришлю… всем пострадавшим. Обязательно. За моральный ущерб. Вот номер моего адвоката – мистер Паркер, гостиница «Насьональ». – (Рассказывать эльфу и его товарищам, что сам нахожусь в той же гостинице, я посчитал излишним). – Можно узнать ваши координаты?.. Ну вот вы, мадмуазель Минни – где обретаетесь? Как мне с вами связаться на предмет компенсации… Дамочка в шляпе равнодушно пожала плечами. Зевая, она отвернулась. Перворождённый что-то бурчал про себя, попутно делая заметки в блокноте. («Должно быть», – понял я, – «отправится с ними в Судейскую коллегию. Дохлое дело, папаша! Если б ты, как я предложил, стал звонить на коннектор Паркеру – ещё, в принципе, могло что-нибудь выйти. А так...» – мне стоило заметных усилий подавить смешок). Краснолицый рантье угрюмо молчал. Тыкал тростью в песок и что-то вычерчивал на нём. Бессмысленные узоры (видимо, хотел отвлечься). Внезапно в воздухе раздался сухой треск. Прямо перед ошарашенными лузиньенцами вспыхнула лилово-синяя молния; там, где она только что осияла камни мостовой, возникло Видение. (Именно так – с большой буквы). Не знаю, какую картину в этот момент узрела Лотти, какую – эльф и его товарищи, но сам я видел длинный узкий коридор, стены, покрытые жирною чёрною копотью, и бессильно прислонившуюся к стене фигуру. Почему-то я тут же понял – передо мной Сердце Вселенной. Хоть до этого никогда там не был, и ни в своих ревю, ни в виртуальной реальности джеттинга не видел это место. И всё-таки ЗНАЛ всем своим нутром, что (а главное, кого) вижу сейчас. Хрупкая невысокая женщина в простой фланелевой рубашке; тёмные волосы, аккуратная чёлка надо лбом. Лёгкие брючки, грубоватые тупоносые ботинки. Словом, вид у неё был самый затрапезный: не богиня, не святая, даже и не дух. – Кто меня вызывал? – утомлённо спросила женщина. – Опять какая-то чепуховая ссора, наверное? – Вы же… вы же мертвы, Бонни, – вздохнул старик. – Давно мертвы. Правду сказать, я и не верил… Но в храм хожу регулярно! – Он виновато смотрел на женщину, должно быть, не зная, как оправдаться (и стоит ли). – Свечку всегда перед иконой ставлю. И читаю «Аве»... – О-хо-хо, – сурово промолвила женщина. – «Правду сказать», надоело уже. Все эти молебны, просьбы и призывы… упокоиться в мире не дают. А мне так хорошо в Сердце Мира, где я одна, совсем одна. И ни один мерзавец потревожить не посмеет. – Ну простите, госпожа! Вы нам очень, очень нужны; иначе бы... – Да, я знаю, – сказала она, – люди вообще мастера нарушать наш покой. Не берегут своих Заступников. Нахмурила лоб. Вгляделась в лица испуганных участников ссоры (я-то, как и раньше, стоял молча, ничем не выдавая, что тоже заинтересован в благополучном разрешении этого инци… цинци… Короче, вы поняли). – В общем, понятно, – вздохнула она. – Фрёйлейн Доннерстаг, господин Как-Вас-Там… Анри, я не ошиблась? – Бонни указала тонкой ручкой на старика рантье. – И вы, дамочка, – (кивок в сторону эльфессы). – Как по-вашему говорится, «Den Sack schlagt Maun, den Hersel mant Maun» (Бьют по мешку, а дают знать ослу. -- Прим. авт.) Пока отделаемся небольшим наказанием. У наших владык в подобном случае принято урезать срок жизни нарушителя. Ненадолго, скажем, года на три-четыре… Вам, зодчая, на четыре с половиной – ведь это вы начали ссору. – А, так владыки Мироздания знают? – спросил эльф. – Пока нет. Но я непременно скажу им. Даже, наверное, в Зал обращусь, чтоб утвердили мой приговор. – В Зал?! Тьфу, ч-чёрт, – одними губами произнесла напуганная инженю. – Ещё чего не хватало… Святая Бонита погрозила пальцем. – Не ропщите, ma chere. Не стоит. Всё равно ничего не добьётесь; наши владыки редко бывают милосердны. Что ж, господа лузиньенцы – вас устраивает моё решение? – Какая дурацкая клоунада, – буркнул Анри. – Словно матч по джеттингу, или ревю! В отрихтованной реальности… Там, бывает, капельдинер ещё круче с бузотёрами в публике обходится. – Да, только это не ревю! – молвила женщина. – Всё происходит на самом деле, дорогой месье. Что ж, – не хотите обжаловать приговор? Они молчали (наверное, понимали: спорить себе дороже). Лотта всхлипнула, эльф нервно постучал носком башмака по бордюру... а потом вдруг на площади стало совсем тихо, даже мурашки по коже. Только мертвенным холодом на миг повеяло – из закрывающегося Коридора. Бонни пропала без следа (но, может, её и не было? Видение – это всего лишь Видение, кто бы что ни говорил). На миг мне стало жалко, что связь с Заступницей так быстро прервалась. Я не испытывал к ней особо глубоких чувств (тем более, видел её в первый раз), но умом понимал: это – наша общая Мать и Покровительница. Другой возможности увидеть её, скорей всего, не будет. Остальные участники тоже стояли, как заворожённые. Наконец старый толстяк пошевелился – с трудом, нехотя, но прогоняя оторопь. – Per Feu et per Gloire! Что ж это творится, – выругался он. – Только время зря потеряли! Ну да ладно; не знаю, как вы, а я – домой. Съем что-нибудь, хотя бы консоме с варёным яйцом. Уж от всех этих разборок давно живот заныл… – Ты прав, Анри, – хмыкнул лысоватый эльф. – Мне тоже пора чем-нибудь заправиться… так что я, наверно, пойду в бар к Лоуренсу. Выпью пинту тёмного гернийского. – После того как тебя оскорбила гернийка, – сказала Минни, – ты будешь пить ихнее пиво? – Да, а что? Сами они, конечно, людишки паршивые, но вот пивко у них… хе-хе-хе… весьма и весьма! – Противник отвлёкся! Можно считать, инцидент исчерпан, – шепнул я подруге, забиваясь к ней в уютную нишу под выключенным (пока) фонарём. И – невольно – приобнял Лотту за талию: до того она была хорошенькая. От пережитого испуга, надо думать. Такая невинная, такая, ё-моё, совсем потерянная. Грех не обнять! – Но только, лапочка, объясни мне, – чмокнув её между делом в щёку, я стал тихо нашёптывать на ухо. – Как спросил этот толстый идиот... Как теперь повторю я. Ты правда что-то имеешь против лузиньенцев? – Всегда почитала их людьми второго сорта, – хохотнула девушка. – Джим, дорогой, а тебе-то какое дело? Или сам не знаешь, что быдло – оно и в Алании быдло? Есть такие камрады... годятся разве что на удобрения. – М-да, – вздохнул я. – Это ты, конечно, перегнула палку… – Я шучу, Джим, – по-детски улыбнулась она и захлопала ресницами. – Ты что, не понял? – Понял, красавица. Но всё же – упаси бог от таких шуток! Лотта снова улыбнулась: – Имею право, как-никак. – Хамить? Нет, дорогая моя. На это у тебя права нет… и не было никогда. – Ну Корман!.. Ну ма-аленький! – Не разжалобишь, Лоттхен. Даже и не надейся. – Ах, так, – она возмущённо надула губки. – Тогда я с тобой не разговариваю. Пока не извинишься – мира между нами не будет! – И на здоровье. Не больно-то хотелось, знаешь ли – с такой невоспитанной фрёйлейн я и сам не хочу дел иметь. Девушка в сердцах сплюнула. Отвернулась от меня; махнула рукой… Реальность вокруг на минуту исказилась. Когда же всё пришло в норму, ни Лотты, ни эльфа, ни старого лузиньенца на площади уже не было. Правда, Минни по-прежнему стояла у обочины, уныло глядя куда-то вдаль. – Поругались? – бесстрастно спросила она. – Вы бы в следующий раз поосторожнее, господин режиссёр. А то заступаться не пойми за кого… тоже привычка вредная. Чересчурная мягкость, м-мать её, до добра не доводит.

***

Наверное, я разочарую вас, друзья читатели, но в тот день мне совсем не хотелось переживать из-за ссоры с подругой. Я был и без того занят, муштруя свой ансамбль. Только к вечеру, слегка освободившись (и позволив себе, наконец, думать о моей бедной зодчей), я начал ревностно терзать квик-фон в поисках её. Ну а что до самой Лотты… Вы вполне, без усилий, можете представить себе сцену такого рода, например: «Инженю вошла – точнее, ввалилась – в гостиничный номер и, не раздевясь, рухнула в обшарпанное старое кресло. Она сидела, неспособная прийти в себя, где-то минут пять; потом взвыла — резко и отчаянно. Рука в лайковой перчатке неслышно дрожала, не в силах отстранить старенький мокрый платок от её губ...» Почти всё, кстати, правда. Уже сильно потом, за кубком лучшего старольвенского, всё это рассказывала мне, блестя глазами и хохоча до упаду, сама актриса. (Представить только, до какой степени человек бывает глуп, а вместе с тем – и патетичен! Но иначе ведь моя Лотти просто не была бы собой...) Итак, «рука в лайковой перчатке неслышно дрожала…» В номере пахло гнилью. Если бы Лотта взяла себе за труд как следует подумать, то убедилась бы, что запах этот – порождение её собственного рассудка, искажённого горем и болью. Вот только она не хотела думать. Eле-еле сподобившись стащить с головы тяжёлый платок, затем – расслабив шнурки туфель, молодая женщина откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. „Чёрт меня подери“, – думала инженю. – „Тор пресвятой“. Она не могла себе простить, что обиделась на Джима, и не знала, почему ей это так важно. Но чувствовала: теперь – конец всему. Она сглотнула; клейкий ком в горле никак не хотел рассасываться. На миг девушка открыла глаза – и тут же закрыла снова, „по-любому ведь, перед глазами сплошная чернота, смотри не смотри...“ Странное чувство охватило актрису – будто неведомая (такая же чёрная) волна качает её, упорно не отпускает и стремится унести куда-то к другим берегам. Вот уже замаячили впереди – ядовитым млечным пятном среди густого мрака – врата бездны межвременья. Правда, надо отдать ей должное – перед тем, как шагнуть к этим вратам, Лотта слегка засомневалась. Она вспомнила ревю, которое когда-то смотрела в детстве, на каникулах у бабушки в Ронсеваль. Бродячий театр месье Эйрана прямо посреди городской авеню ставил весёлое, пёстрое действо про юную „Принцессу Белоножку“. Как она, бедная, по уши втюхалась в некоего разбитного парня с гитарой, уличного певца из окрестностей Нантео; как была им жестоко обманута. Как, под шумное, зычное сопровождение толпы лицедеев хотела покончить со своими мученьями раз и навсегда – броситься с обрыва. Естественно, труппа не слишком-то представляла, можно ли изобразить такой прыжок в обычном балагане на улице города, и всё сделали проще. Девчонка, игравшая принцессу, влазила на трапецию, два клоуна, горланя „Дава-ай!“, начинали её поднимать. Героиня, воспарив над крышами, уже собиралась сделать кульбит – но тут, как положено в хорошей комедии, среди народа неожиданно появлялся весёлый толстый Бакхус. Он резво отплясывал на камнях мостовой, выкрикивая, „а не хлебнуть ли чуток“, щипал проходящих мимо женщин за бока, стучал деревянною трещоткой – словом, такой вот живчик, коему вообще некогда грустить. Заражённая его сумасшедшими кривляньями и подскоками, принцесса раскаивалась, что ей пришло в голову желание покончить с собой – и, сверкнув бледными худыми ногами, летела с трапеции прямо на середину улицы. Под дружное аханье и аплодисменты зрителей. „Кстати, ей это очень шло – вверх тормашками кувыркаться. Фигура-то была дай Боже. Хоть и тоща, как спичка… зато жилиста и сильна. Мне б такую складную фигуру, блин!“ Правильно, – сказала она себе. – Не думай ни о чём, кроме экстерьера Белоножки. Мысли про то, давнишнее ревю должны тебя успокоить; ведь ничего не случилось на самом деле. Правда? Ты сама себе хозяйка, от Кормана не зависишь. И хватит об этом… Помогло же, видишь? Нет. Не помогло; она чувствовала себя примерно как та принцесса. Вроде и нет причин делать последний рывок – а мерзкий червяк сердце точит, никак не унимается. В глубине души ругаясь, как последняя шлюха, костеря Джима самыми гадкими ругательствами („ведь он же заслужил, ей-право, заслужил!“) – понимаешь: с ним было плохо, а без него стократ хуже. Выходит (пардон за плоский каламбур), никак теперь Ухода не избежишь. „О-ох“, – билось в мозгу Лотты. – „Втюрилась – вот и расхлёбывай. Терпеть ТАКОЕ из-за мужчины, будь он хоть трижды красавчик и милашка… Не. Не-е! Совсем я не хочу помирать. Тора с два дождёшься, Корман“. И прекрасно знала, что врёт сама себе. Она УЖЕ была мертва – независимо от того, чем кончится этот припадок. „Лотта, мать-прамать, не впадай в истерику!“ Но спасенья не было. Врата – блёклая клякса, непонятный узор, созданный каким-то больным на голову творцом – надвигались, наплывали, становясь всё ближе и ближе. „Да ведь уже когда-то я их видела“, – мелькнуло в мозгу девушки. Она совсем забыла; это произошло так давно…

В ту пору Джим как раз вернулся из Намера; он едва-едва начинал сколачивать ансамбль. Сама Лотта ещё пробавлялась случайными постановками на старых, смердящих улицах Эддан-Боро. С нею был Гэри и… вроде бы, кто-то третий (но этот третий потом оставил их труппу, а посему наша героиня уже плохо помнила, что за человек он был, и как его вообще звали, – кажется, мистер Вест... Сокращённо от „Сильвестр“).

...День, когда она чуть не попала в белую бездну, начался вполне обычно. После пьянки, затянувшейся на пол-ночи, Лотта отдыхала в лесу. Она купалась в грязной яме (чем была вполне довольна). Вылезши на поваленное бревно, отдохнув на нём как следует, а потом облачившись в старый свой, скомороший наряд – мужскую рубаху, расшитую синим и жёлтым, да противные полуоблезшие шальвары, – зодчая уже хотела идти в город, готовиться к сегодняшнему выступлению. Но тут в кустах послышался шорох; зазвучали шаги, потом – чьё-то хриплое покашливание… Лотта узнала обладателя простуженных связок: на поляну явился сам господин Николас – глава местных бандитов, лишь по недоразумению звавшихся „рыцарями“. Впрочем, к гордому и аристократичному слову „Орден“ они всегда добавляли „Чёрный“ – и это была правда. С трудом, напрягши сонные и отказывавшиеся хоть сколько-нибудь думать мозги, она вспомнила: вчера Николас приставал к ней, даже, кажется, угощал крепким „ершом“. Обзывал каким-то неприличным словом, то ли „моя эспериэль“, то ли ещё что-то в этом духе. Но добился ли он взаимности, девушка сейчас не могла сообразить. (А ну как в самом деле – добился? И сейчас пришёл забирать то, что ему принадлежит по праву… „Так, стоп. Ты чего сразу думаешь о плохом?!“ Но внутренний голос было уже не обмануть. Он не унимался – нашёптывал: да, всё так и есть, ты, фрёйлейн Доннерстаг, вчера нагло и откровенно позволила этому дерьмецу рассчитывать (вознадеяться?) на обнимашки с тобой; теперь, плачь – не плачь, а уже ничего не исправишь. „Бабьи слёзы, что вода – по дороге сохнут!“) Занесло ж тебя, красотка, как говорится, не в ту степь... За высоким, крепко сложенным брюнетом плёлся Гэри. Он шёл, закатав штаны выше колен; обуви у него (на манер Джима Кормана и самой Лоттхен) не было. „Верно, отдал вчера в трактире ботинки за дешёвое аверьянское пойло!“ – барышня усмехнулась, но так, чтобы молодой человек ничего не заметил. Вскоре на опушку выбрался ещё один – мистер Вест. Хмурым, почти ничего не разбирающим взглядом уставился он на Лотту. – М-моя дорогая, – промямлил он, теребя длинный рыжий ус. – Мы тут с Ч-чёрными гвардейцами договорились, ч-что… Как бы тебе, блин, объяснить получше… – Что оброк, который с нас берут, – воскликнул Гэри, оживлённо махая руками, – будет с этого дня малость поменьше. Но ты же понимаешь, красавица – в этой жизни ничего не даётся даром. Любая услуга… кхе-кхе… чего-то стОит. – Можешь не продолжать, – оборвала его девушка. – Я в курсе, что Ник давно имеет ко мне интерес. И прекрасно представляю условия вашей сделки!.. Так-таки продали вы меня, Гэри? Будто дорогую куклу? Будто вещь? – Ну… Э-э… – зодчий смотрел в землю, упорно не решаясь поднять взгляд. – Милая, ты должна воспринимать это иначе! Подумай… Ты ведь даже в выигрыше. Быть наложницей господина атамана – п-престижно… П-почётно, знаешь ли… – Никому я ничего не должна. И ты мне, Гэри, стократ заплатишь за такую хулиганскую выходку. – Ага, конечно… – пробурчал актёр. – Размечталась! Чёрная гвардия тебе уж не даст своевольничать. Отныне ты – их. С потрохами. – Ещё увидим, – Лотта дерзко ухмыльнулась. Поправила грязный газовый шарф (некогда, видимо, бывший чисто-зелёным): „Меша-ает, сволочь!“ Подняла с земли большую суковатую палку; заняла оборонительную позицию, уперев правую ногу в бревно... – Ну что, Николас? Ты позволишь этим двум героям меня скрутить, или всё-таки поведёшь себя как мужчина – выйдешь драться САМ? – (Глава Ордена молчал, показывая всем своим видом, что плевать хотел и на Лотту, и на своих незадачливых подельников. Девушка, как он считал, уже была приговорена, и её дальнейшая судьба – всего лишь вопрос времени). Кровь ударила в голову юной Доннер... Что-то вспыхнуло перед глазами; из ниоткуда прозвучал резкий щелчок, словно повернули ключ. Мысленному её взору предстал тёмный океан. На поверхности этого океана была белая клякса… Непроизвольно сжимая сук – всё крепче и крепче, пусть даже руки тряслись (но это от гнева, не от испуга!) – воительница взирала на своего врага. Только видела почему-то не его лицо. Она видела белую пустоту, грозящую в любой миг поглотить её. С потрохами. „Дожились…“ – подумала она. – „Так ведь и за Грань Перейти совсем недолго!“ Резкий, грубый хохот раздавался у неё в ушах. Доннерстаг не понимала, что смеётся она сама; в порыве злости, внезапном, но таком желанном, молодая женщина кинулась вперёд. И пустота распахнулась навстречу ей. Потом… потом – она не помнила, что было дальше. Кто-то со всей дури вмазал по её скуле; отшатнувшись назад, зодчая ударилась головой о бревно. А после был запах, памятный ей по дому. По хайлендской ферме. Пахло свежескошенным сеном, сырой землёй (то есть, дёрном, если уж совсем быть точной!) Коровьими нечистотами и ржавой колодезной водой… – Ы-ы-ы… – пробурчала Лотта. Завертела головою; с трудом пришла в себя. Свалилась с бревна (кому-то прямо в руки. Как выяснилось позже, это был Вест. Растерянный до крайности, недоумевающий, но, видимо, всё-таки обрадованный – ведь ОБОШЛОСЬ же! Теперь, значит, с него не спросят за то, что предал подругу. И вообще приставать (пока) не будут. – Чёрный, ты придурок!.. – услышала она голос Кормана. – Понимаешь, что наделал? Из-за тебя девочка чуть с жизнью не рассталась! Вы мне за это ещё ответите. Я, как руководитель коллектива… – Пошёл ты, – закашлял в ответ Николас. – „Руководитель коллектива“! Ежели будешь требовать у Ордена мзды – получишь бо-ольшие неприятности на свою голову. – Ничего, ничего. Переживу как-нибудь. Я знаю, это лишь на словах ты у нас такой храбрый. (Кажется, они ещё что-то кричали, надрывая глотки, но было уже понятно: ЦИНЦИНДЕНТ исчерпан. Кажется, ещё был и лязг оружия слышен – руководитель труппы часто пользовался привычной для него клейморой. Чаще, чем, например, каким-нибудь современным баткилиганом. Зато кривопалому сэру Николасу клеймора была не по руке. „Да-да, дорогой. Драться -- сноровка нужна! Это тебе не безневинных женщин мучить...“ И, спустя всего где-то минуты две, не то три, – девушка услышала: тяжёлые сапоги Чёрного рыцаря шлёпают по грязи прочь…) – Ай, Лоттхен, Лоттхен, – Джим присел рядом, обнял её и чмокнул в щёку. – Ну нельзя же, ей-право, так себя доводить.

(„И ведь тогда я была ему благодарна. За всё, что он для нас – и для меня тоже! – делал. Ох… Глаза б мои на тебя не глядели, Джейми“). Она вспомнила своих друзей по труппе; вспомнила толстого, глуповатого (на вид) бармена Теда; вагоновожатую в трамвае, с которой сегодня утром бешено лаялась из-за пятака... Как ни противно вспоминать, но то была её жизнь. И вдруг, буквально в одну секунду – кончилась. „Я б тебя простила, дорогой. Да унижаться-то неохота“. Она летела в бездну… Но тут какая-то невидимая преграда встала на её пути. Девушка закричала. Визгливо, испуганно, как недорезанный поросёнок. Потому что ощутила рядом с собой не пустоту (белое „ватное“ ничто, вязкое, как кисель – судя по рассказам Джима, да и по тогдашним её воспоминаньям, бездна выглядела именно так). Она ощутила живую плоть. Горячую, возбуждённую. Кто-то, пахнувший хайлендским сеном, крепко сжимал её стан, руки, плечи. Кто-то гремел над ухом, выплёвывая непристойные слова... Лотта поняла, КТО перед ней. По-прежнему злая, но уже не настолько упорная, она ответила объятием на объятия. – Иди к чёрту, – сказала девушка. Или думала, что сказала; но какая, ко всем джейминам, разница? Он-то и без слов всё понял. – Иди к…»

***

И обмякла в моих руках, потому что не могла больше бороться. Еле слышно прошептав: «Белоножка… ты была пра...» – отрубилась. Конечно, это уже был нормальный обморок, не приступ, как тогда, в лесу. И не смертное окоченение. Я понял: всё хорошо, Уход за Грань моей девочке не угрожает. И дал волю глупым злым слезам (но не от избытка эмоций, просто напряжение-то спало). Потом Лотта уснула – я слышал, что она стала ровней дышать. Я тоже заснул. Как всегда после дневного напряжения, мне снилось северное море. Намерийский флот и наша стычка с пиратами Гая Марона...

Глава 5

..первая за борт сиганула, как обычно, Зимрафель, которая была в простых полотняных штанах и косынке; ну а купального костюма не припасла, обмоталась вместо этого – до пояса – голубым газовым шарфом. «Я даже знаю», – хохотнул командор, – «почему голубым. Это, скорей всего, намёк на её пристрастие к определённому роду бульварного чтива».

«Да иди ты», – сплюнула леди Джейн. – «Мои девчонки всю эту макулатуру не читают… даже будь она сто раз эротической!»

«А я и не говорю», – сказал он, – «что читают. Они её… э-э-э… ''зырят''. В эфирной сети! Ведь вам же, Ястребам, аппаратуры для подсоединения не нужно, напрямую через нейро-каналы сигнал в мозг ловите».

«Ох, ну и шуточки у тебя, кэп», – отозвалась Зара, уже из воды. Она плыла на спине, быстро-быстро молотя ногами и воздымая волну. «Давайте сюда, ребята! Тут та-ак здорово!»

Скинув правый ботинок (а также избавившись от чулка), герр командор тем временем прыгал на одной ноге, стараясь заодно избавиться и от брюк; наконец ему удалось. Верный Пьер подбежал вовремя, подхватил их, затем левый чулок, затем рубашку. Джек пригладил усы; встал в полный рост на борту, красуясь перед дамами; налетевший бриз взвихрил его рыжий чуб, придавая бравому моряку сходство с адмиралом из песни Рональда Паганеля («Прежней чести не вернул; чуть вообще не потонул… Но – ни разу, даже глазом… Не моргнул!!!»).

Чувствуя под ногами смолистое дерево, ловя ветер всей кожей и прислушиваясь к чему-то, неясному для других – может быть, к биению своего сердца – Джек смеялся. А потом, не прошло и трёх секунд, рухнул в воду; вместе с ним прыгнула Руфина. Я чуть не пропустил этот момент, засмотревшись на летящего командора, и пожалел о том – ведь она так красиво спорхнула, раскинув руки и выгнувшись всем телом, словно птица (у меня, по крайней мере, возникла мысль, что не зря наших девочек «Ястребами» называют!), а потом, быстро и ловко, вошла в синюю волну, плавно коснувшись её грудью. В общем, любовался бы на Руночку и любовался.

«Позёр», – мимоходом бросила Анджелия, сразу вернув меня к реальности. «А она – позёрша».

Пьер расхохотался.

– Не очень ты своё начальство любишь, а, милая?

Женщина-рыцарь только хмыкнула в ответ. Шаркнув мягкой туфлей, оперлась о борт, словно и не замечала старпома. Сняла очки, начала деловито протирать.

– Святой Бальдер, – вздохнула Джейн. – Никогда бы не подумала, что на чёртовой бойне может выдаться такая вот славная минутка. Отдых, покой, тишь да гладь…

– А я, – хмыкнула Анджелия, – не представляю, как можно военное дело называть «бойней». Ведь самое же доблестное занятие.

– Ну вот, снова-здорово. Завела шарманку! Я тебе, подруга, потом на суаре всё припомню. Всё-всё-всё. Не отвертишься!

– Иди в баню,– рыцаревна устало улыбнулась. – Ты хорошая подруга, Джейн. Но кое в чём, уж прости, мы с тобой не сойдёмся. У тебя, блин, своё мнение о войне, у меня – своё.

– Ладно, – глава Ястребов примирительно махнула рукой. – Пошли лучше, поплаваем.

– Я с вами, – мне удалось вовремя встрять между ними, и, поскольку я был уже готов для купанья – загодя сбросил рубашку, оставшись в одних шальварах – мы пошли на борт. Там Энджи спешно переоблачилась (шарф, которым она обмотала стан, был почти такой же, как у её товарки – только чуть пестрей и в более жизнерадостных, жёлто-алых, тонах). Обняв её и леди Джейн за плечи, я ринулся вперёд, – прямо в пунцовый свет, навстречу яростно (и радостно!) опаляющему огню намерийского полдня...

И волны приняли нас. Тёплые от позднего летнего солнца, синие и золотые, напоённые густым тёрпким запахом, исходящим от берега – сейчас как раз цвели настурции; в таком жутком зное, казалось, весь воздух пропитан был ими: уже распустившимися, кое-где – увядшими, и даже сгнившими… Пряный цветочный дух действовал на меня как наркотик. Я был сейчас словно мальчишка, позабывший игры и томившийся (даже мучившийся – в хорошем смысле!) от неги неведомого происхождения... О этот грешный КЕЙФ, эта.. возможность по-настоящему расслабиться, дававшаяся нам раз в год (если не меньше!)

– Ух-ха-ха! – орал из воды Петер, тряся густыми чёрными кудрями.

– Вай, как здорово! – Руфина плескалась неподалёку; то и дело ныряла, потом фыркала и отплёвывалась, нимало не думая, что Серому Ястребу такое поведение не подобает…

– Э-эх, Джейн, – выдохнул командор, неспешно покачивавшийся на волнах. – Джейн, душечка!.. Ты сегодня – чёрт побери – очень мила; знаешь об этом? – он ущипнул свою боевую подругу. Та скривила недовольную рожу, хоть и не всерьёз. Легонько ткнула его под рёбра, а затем спешно поплыла прочь, чтобы Джек не воздал ей тем же.

...– У одного моего друга, – задумчиво сказал Петер, примостившийся на камне у берега и с удовольствием впитывавший своим телом солнечные лучи, – имелась трость, с которой он не расстался бы и за семь тысяч румийских лир. – Мы все, как один, издали громкое «О-о-о!» Сумма, кою назвал мой друг, являлась весьма внушительной. – Освящена каким-то там джейминским протоиереем. В этой трости – ибо она была полая изнутри! – легко можно было спрятать длинный острый клинок.

Ещё она была украшена рунами, – наёмник поскрёб жёсткую бороду, сделал паузу, словно ему было трудно говорить (джейминов в ту пору люди из Намера полагали всего лишь мелкой нечистью, и вот так запросто упоминать про жреца опальных божеств – это, конечно, был моветон). – Благодаря ихней магии она имела странное свойство… по крайней мере, так говорил Фердинанд: поражать душу раненого; слизывая потоки ауры, понемногу выпивать саму людскую сущность, опустошая бренную оболочку.

– А сами-то раненые? – не выдержала Зара. – Они что потом, продолжали жить? БЕЗ ДУШИ?! Просто так, в виде мяса и костей?

– Я, Зарочка, – хохотнул Петер, – знаю кучу людей, которых и сейчас можно назвать скопленьем мяса и костей. Жить, «не живя» – это нормально. Хоть тебе, может, и не нравится.

– Ну нет, – без улыбки промолвила Руфина. – Жить, «не живя» – это кошмар. Я так думаю, по крайней мере.

– Но ты не учитываешь, дорогая, – сказал он, – что они – бездушные, тупо тянущие лямку – не чувствуют всю тщетность своей псевдо-жизни. И свято уверены, что их существование очень даже (кхе-кхе) полноценно!

– Пусть, – девушка опустила тёмные ресницы, на мгновение замолкла, а потом сказала приглушённым голосом: – Пусть сами люди этого не знают, пусть даже им хорошо… Всё равно такая жизнь – кошмар.

Леди Джейн грустно покачала головой:

– Если хорошо – значит, уже не кошмар. Боюсь вас разочаровать, девчонки, но наш народ только могила исправит. Историю про Диогенеса помните?

– Нет, – Зара удивилась, даже на секунду округлила ротик. – Расскажи!

– Да ты что, Зимрафель, – возмущённо крякнул Петер. – Это ж знаменитая аланская сказка! Про то, как он поспорил со своим учеником Понократом. Вот что философ сказал в ответ на придирки этого юнца: «Точнейшее определение человека – двуногий. Только без перь...»

– Ладно-ладно, отвлекаться не будем, – герр командор выглядел очень заинтересованным. – Ты начал про трость. Что там с ней случилось?

– Она попала не в те руки, – Петер вытащил из необъятных шальвар большой кисет (как он не намок, трудно было представить). Достал трубку, засыпал табак; с удовольствием затянулся… – Стражи Торской Церкви конфисковали её у Фердинанда. То ли за неуплату налогов, то ли ещё за какие-то долги.

– Стражи Церкви? – Руну передёрнуло. – Бр-р! Это которые при встрече, не стесняясь, прямо в лицо бьют?

– ПО лицу, не в лицо.

– Э-э-э… А не один ли фиг?

– Ну нет, – ухмыльнулся наёмник. – Ведь отсюда пошло их прозвище – «полиция»!

– Итак, магическая трость попала в руки полиции, – Джек снова вернул нас всех к началу разговора. – Как я понимаю, они после этого немало дел натворили…

– Ага, – Петер выпустил дым изо рта. – Что натворили, то натворили! Взять хотя бы случай в Восточном Эгбертшире. С кэбменом, нарушившим правила езды; даром что был в людном месте...

Он говорил. Они слушали. Повесть о злополучном извозчике увлекла народ не на шутку; что до меня, то я сосредоточился на другом… а именно, втихаря любовался милой фигуркой Руны, пёстрый купальник которой – весь в жёлтых, синих и лиловых пятнах – смотрелся выигрышно, как нельзя лучше подчёркивая шикарную (может быть, врождённую) пластику. Будь девушка нага, на манер античных статуй, и то бы не стала такой красивой... Словом, мысли мои в этот миг были крайне далеки от того, что рассказывал асассин. До грешных полицейских ни мне, ни, надеюсь, Руфине особого дела не было).

– Подожди, подожди, – вдруг воскликнул герр командор. – Петер, не до того сейчас; прости, я тебя перебью… Во-он там, на горизонте, тучку видишь?

– Да, а что?

– А то! У неё какой-то неестественный цвет. Не серый, не чёрный, а, сказать бы, серо-красный; я не я буду, ежели это вправду туча! Скорее, румийской магии продукт…

– Это как же так, – Петер ощутимо напрягся, – воины Гая на нас направили Ядовитое Облако?..

– Ой, если бы! От летучего яда хоть в воду спрятаться можно… Ребята, дуйте на берег! Я сам с тучкой разберусь.

Он взмахнул рукой, давая понять, что отпускает нас (это был приказ). Девушки рванули в стороны; Петер соскочил с камня, бросился в волны, и я устремился вслед за ним. Туча действительно приближалась, что было противоестественно и зловеще (ударение на слово «Зло»!) – день царил совсем не ветреный. Джек снова встал в полный рост, надеясь, очевидно, встретить неведомую угрозу собственным телом.

Облако вырастало, раздувалось. По форме оно было похоже на башку раконды, опухшей от обжорства. Из недр этого облака доносился шип; я понял – оно испускает вредные газы. Похоже, сейчас как грохнет…

Дьявол!

Действительно – раздалось страшное «БУ-УМ». Но только почему-то с другой стороны, из-за наших спин.

Небо стало тёмно-коричневым. Вода – изумрудной. (На миг вспомнились слова поэта – забыл только, как его звали; декадент-«кубофутурист». У МЕНЯ ИЗУМР… ЗУДНО НЕПРИЛИЧЕН КАЖДЫЙ КУСОК…)

Хотя, может, ни небо, ни море не изменились на самом деле. Это просто моё зрение выкидывало фортеля.

«В тверди небес угасающих

Роз разорвались венцы.

На кораблях уплыва...»

Что там дальше – не помню, но рифма явно на «сцы». А может, «концы»?

...Я сам пожелтел. Торс командора окрасился в лило… Облако – багряное. «Концы, вот уж точно».

– Петер! Петер! Что же ты молчишь-то? В такой момент!

(Он не молчал; что-то говорил, но я уже не слышал ни звука. Зато я эти звуки ВИДЕЛ – они исходили из его губ, приняв вид тонких светло-голубых нитей).

А потом облако растянулось до совсем уж одиозных размеров, заполнив собою всё небо.

А потом… а потом…

«До свиданья, други.

Может быть, и встретимся когда-нибудь.

Будем жариться у чёрта на одной сковороде».

Чья-то босая пятка врезалась мне в бок. («Леди Джейн?») Я рухнул в воду, больно ударившись всем телом; оторопел и потерял на секунду способность к членораздельной речи. С трудом глотал жаркий солёный воздух, кашлял, пускал сопли; глаза слезились. Когда же я пришёл в себя, то увидел, что другим не лучше.

– Что… что это было?! – еле выдавила из себя рыцарь Анджелия.

– Кажется, кто-то изменил реальность, – (Петер с трудом подбирал слова, и у него получилось скорее «оззывыл выальвость». Но я понял). – Скотина! Мразь!..

– Мразь, говоришь? А ведь этот кто-то нас вызволил, – сказал Джек. – Смотри, тучка-то тю-тю! – (И это было правдой. «Голова раконды» куда-то делась; небо вновь стало ясным).

– И то верно, – вздохнул наёмник. – Прости, командор. Кругом ты прав.

Мы вернулись на корабль раздражённые, и весь вечер я ходил сам не свой. Вместо приятного купанья – мощный (даже мощнейший, Тор побери) заряд отрицательных эмоций… То была первая встреча экипажа «Рыбки» с Лордом Саймонсоном – но мы тогда, конечно, ещё не знали этого имени!

Мой первый опыт общения с Триумвиратом Теней. Впрочем, нет худа без добра: если бы я не увидел в тот день, как рихтуют окружающую действительность, то не решил бы заняться этим сам. Не выбрал бы мироформизм в качестве своего призвания…

***

– Как ты узнал, что я… э-э-э… не в форме… Что не могу сегодня...?

– Нев Паркер мне позвонил. – Я всё поправлял ворот рубашки; оба мы с Лоттой сейчас были не совсем в хорошем состоянии, и отчаянно пытались друг от друга свой дискомфорт скрыть, поэтому упорно твердили о всяких пустяках. – А чуть позже – твоя ненаглядная Энни: «совсем наша красотка из строя вышла», говорит, «как бы не начудила». Ну вот я и… решил помочь.*

– Так ты что, Джим, – Доннер всё не могла опомниться и поверить, что ей сошла с рук такая наглая, даже расистская шуточка, – не по правде, что ли, сердился? Ты, может, и зла на меня вовсе не держал?..

Я рассмеялся, на ходу обняв её за талию. (Пусть даже это выглядело не совсем прилично – не имеет значения).

– Пойдём гулять, лапушка! Сейчас тепло, по всей набережной липы цветут...

– О-о, я с удовольствием. – Девушка широко улыбнулась. – Подышим воздухом. Может, на бордюре у моста чего-нибудь нарисуем… типа streat art'a. На спектрограммку снимемся.

– Замётано, – чмокнув подругу в пухлую щёчку, я с облегчением понял: она уже в другом настроении, а стало быть, приступ уныния если и вернётся, то... нескоро.

Мы шли по мостовой: я – как всегда, налегке, в цилиндре, жилетке и в шальварах. Моя подруга – в шикарных, по последней моде, подбитых мехом корбетта востроносых сапожках. Вокруг, куда ни глянь, разливался солнечный свет. Лёгкие, как пушинки, над нашей головой порхали маленькие светлокожие существа с громадной ярко-красною шевелюрой. Лоттхен не обращала на них внимания, но я распознал ближайших родственников эльфийского Народца – юных ангелят. (Похоже, Графиня слишком озабочена тем, что я и моя труппа делаем… раз взялась наводнять пространство своими филёрами. «Ой, да и ладно. Тор с ними!» Сейчас у меня на душе было пусто, чисто и тепло. Я не хотел нарушать это блаженное ощущение участия в общем природном балансе; ну а если попросту – не хотел ни к чему придираться. Даже маленькие за… засланцы Госпожи сейчас казались по-своему симпатичными).

Выйдя на просёлочную дорогу, мы побрели по обочине, где трава была влажной от росы. Восхищённо вскрикнув и сложив руки в жесте умиления, Лотта сорвалась с места – побежала через луг рвать лиловый троицын цвет. («Зачем, лапонька?» – «Да просто так. Будет букетик; ты имеешь что-то против?»)

– А кстати, – спросил Петер, – почему ТРОИЦЫН-то цвет? Что за странное название?..

– Друг мой, – сказал я, – ну о чём ты вообще думаешь? Смотри, какое утро хорошее… И мы с тобой, – (тут он смущённо потупил глаза. Я сделал вид, что не замечаю, хоть Петер всё прекрасно понимал). – Мы с тобой, и нам никто не мешает! Как раз впору всякими глупостями голову забивать.

– Ну да, – он улыбнулся. – Мне интересно, чёрт подери!

– Ой, разве только если так. Я вообще никогда цветами особенно не занимался. Но Тереза, помню, однажды…

– Ты хоть чем-нибудь в жизни занимался, – хмыкнул наёмник, – кроме ЭТОГО?!

– Да, так вот, – сказал я, сделав вид, что не слышу. – Она говорила, мол, «Святая Двоица» – это Бонни и её брат. А Третий – возможно, Ойзен…

– «Возможно»?

– Как я знаю, сэр Николас тоже считает себя Третьим. Без шуток; это у него «типа манечка». Ненавязчивая, тихая такая.

– Интере-есно, – произнёс бородач: негромко, скорее про себя. – Надо будет к нему наведаться –- и спросить.

...уляли на речке. В сонной заводи, где праздность, тишина, где непростительно манящий покой... Мне по-прежнему мерещились ангелята, которые, словно назойливое комарьё, роятся вокруг барышни; Лоттхен их не замечала, и я подумал, что так оно, наверно, даже лучше. В конце концов, у моей подруги без того в жизни волнений хвата...

– ...мотри, – ...зала девушка, – то не твой ли Чарльз там торчит, на пирсе? И с ним ещё кто-то. Лысоватый…

Я оглянулся. Действительно, Чарльз сидел на парапете, свесив ноги чуть ли не к самой воде. Рядом с ним был человек, в котором я без труда узнал лучшего из местных асассинов – некогда неподражаемого, а сейчас уже изрядно состарившегося Петера.

«И правда полысел», – подумал я.

«А ещё раздобрел, как кабан. И это – мой Петер?.. Мой НЕПОДРАЖАЕМЫЙ?..» – подумал я. – «Чёрт возьми! Как же меняются люди со временем».

«Отлично», – решил я наконец. – «Теперь молодой спектр не пропадёт. Есть кому заняться семьёй Джонсон, даже и без меня». Чак, работающий на Сопротивление – это и смешно, и страшно; впрочем, если бы он остался один, вообще без средств к существованию – было бы намного хуже. Не знаю, поручил ли Петер своей сестре взять в оборот Габриэллу, однако сие уже было неважно. Даже если та будет жить одна, статус в обществе ей теперь обеспечен. И в нашем, и в… ихнем. Среди альбов (и у сильфов, и у Народца) наёмники высоко котировались.

На самом деле, как стало ясно потом, я ошибся. Ошибся и Чарльз, делая сей выбор. Но в ту пору мне казалось, что разумнее поступить он не мог. Я даже был готов его простить за тогдашний обман, насчёт встречи в пассаже.

Петер замахал мне. Я кисло улыбнулся в ответ.

– Они купили нас, Джим, – вместо приветствия сказал наёмник. – С потрохами!

– Кто?

– Сопротивление. Лорд Роберт и его друзья.

– Я не осуждаю вас.

– Ещё бы ты посмел, – ухмыльнулся Чарльз. – Под тёплой крышей у Сопротивленцев – спокойно и безопасно. С такими покровителями мы всё можем… Понимаешь, буквально ВСЁ!

– Чем ты заплатил за это, друг?

(Он посерьёзнел).

– Душой. Но вообще говоря, Джим, после того, что произошло с моим папашей… царство ему НЕ-БЕСное… мне кажется, это цена не такая уж и большая!

***

...уже были все наши. Энн, Гэри и Невилль доканчивали третью бутылку фирменной «Аланской горькой». По столу бегал ручной зверёк Кристины – пиникиг (что-то вроде намерийской морской свинки-корбетта, только ещё более плотненькое, тёплое и пушистое). Я почёсывал пиникига за ушами, слушал его восторженные «сквир-р-р» и думал при этом: «Надо же, как расстроились. Просто потому, что Триумвират нас в очередной раз обскакал – вот уж проблема, клянусь Тором».

Моя подруга, с Терезой вместе, достала мандолину. Принялась на пару с ней усердно мучить струны… Под грустный напев старого инструмента, сидя со зверьком на подоконнике и любуясь панорамой плоских крыш, тускло озарённых луной (словно кто-то куль муки рассыпал), я внёс изменения в пейзаж. Сделал ночную тьму чуть более синей. Густой. Бархатистой… И сразу примитивный, скупой на оттенки пейзаж показался мне увлекательным, вполне в духе какого-нибудь художника Моньера, красивым и (не побоюсь этого слова) отчасти салонным.

Ведь это и есть моя работа. Добавлять мещанской романтики туда, где её отродясь не бывало. Служить людям, даже не надеясь, что мои труды по мироформизму будут кем-то замечены или – не приведи Тор! – оценены...

А ночью я, как всегда в последнее время, спал с г-жой Доннерстаг. То есть надеюсь, что это была она (в темноте, каюсь, не разобрал).

Спустя несколько дней я, Тереза, Гэри и Кристина со своим зверьком гуляли по скверу. Внезапно меня нагнали Петер и Габриэлла. Они были веселы; белозубо смеясь, наёмник и его младшая спутница всем своим видом давали понять, что они – на седьмом небе от счастья. Я заметил, что Чарльза и Катаржины с ними нет; это наводило (кхе-кхе) на не совсем пристойные мысли, но, будучи от природы джентльменом, я не дал им волю.

– Я хорошо устроилась, – облапив меня за шею и надышав в мой воротник каким-то дорогим парфюмом, сказала она. Вместо «Здрасте».

– И мы теперь вдвоём, – сказал наёмник. – Смешно, конечно же. Тем более – чтó о нас альбы подумают, мама дорогая...

– Да, да, – не скрывая своего (втайне) удовлетворения, мрачно резюмировал я. – Это самое главное: что о вас альбы подумают.

– Вот потому-то, – ухмыльнулась Джонсон, – я и перешла на сторону Сопротивления. Теперь не позорюсь перед Берти, да и вообще – сыта, тепло одета, чего ж более?

В ту пору я не очень задумывался, чем по сути является Сопротивление, и слова девушки прошли мимо моих ушей; смысл её пафосной речи, впрочем, был понятен. «Я, как и мой брат, вошла в спецслужбы, – а можешь ли ты с уверенностью сказать, что и тебя сия чаша не минует?»

--------------------------

*

(Примечание. Внимательный читатель, конечно, скажет: врёшь, Корман! Нагло – и нудно – врёшь. Когда это ты успел попасть к ней в номер? Особенно если не ринулся туда сразу после первого звонка, а ещё сидел у себя, пока Энн на связь не вышла… Времени должно было ого-го сколько пройти! Да и раньше, помнится, ты писал, что весь день был занят. Всё правильно. Вру. Но вспоминать, КАК это было на самом деле, очень больно нам обоим – и мне, и моей подруге. Пока примите на веру этот вариант событий: спокойный, бескровный, не отягощенный, по выражению одного писателя, злом. Я ни за что в жизни не поведаю никому ИНУЮ версию спасения Лоттхен. А там, может быть, и сам перестану верить в неё… Дай-то бог).

Глава 6

В зале было скучно. Я глядел на стариков из городской управы, чинно рассевшихся по местам, и втайне (вотще!..) пытался понять, зачем Невилль меня сюда притащил. Ну не люблю я такие собрания, тем паче – присутствие моё здесь чисто формально, никому на самом деле не нужен ни я, ни труппа. Но мой друг-артист слишком уж настаивал, говорил, что это для нас важно – перед самым ревю показаться широкой публике, «засветиться» (если принять употребляемый им жаргон), став частью всеобщего обозрения. Но почтенные старцы раздражали меня. Глаза их были пусты; я бы даже сказал – бессмысленны (не иначе, способность думать у господ ратманов отсутствовала с рождения!) Только у тех, кто восседал на небольшой полукруглой галерее в конце вестибюля, наблюдалось какое-то подобие интереса на лицах да и то лишь потому, что им не была слышна дурацкая болтовня других; ну и, кроме того, отсюда был неплохо виден город – всё-таки хоть какое-то развлечение… – Терпи, Джим, – шепнула, сжав мою руку, верная Лотти. – Они и меня бесят… А что делать? – (я мрачно взглянул на молодую женщину; она – с едва заметной иронией – поджала губу, намекая, до чего противно ей тут находиться). – Мы ведь и для них тоже стараемся. Я надеюсь, ты об этом не забыл, друг зодчий? – тут она усмехнулась, пусть даже отчасти грустно, и у меня на миг отлегло от сердца. (А советники магистрата, как и раньше, обсуждали что-то своё; пока дойдёт до утверждения нашего супер-ревю, я – скорее всего – давно уж успею состариться, обрасти невероятной бородой, а потом тихо-мирно скончаться в этом, довольно-таки сыром, зале. От ревматизма или жабы). Внезапно, продолжая в душе язвить над собой (а заодно и всеми прочими, кого я тут видел), и таким образом сосредоточившись только на своих мыслях, я вздрогнул, перестав нервно расхаживать туда-сюда, и застыл на месте, потому что узнал одного из мелких служащих, занимавших место на нижнем ярусе: это был альб Берти, или, как принято говорить у простых жителей города, Бертран; всем известно, что он работает на Госпожу. «Опять спецслужбы... Тор с ними, конечно, -- а всё равно приятного мало». Под широкими сводами общего зала, на полу, покрытом тенью от изящных коррантийских колонн, которые в любой другой обстановке вызвали бы у меня только самые светлые чувства, было тихо и прохладно. Самое время (казалось бы) настроиться на спокойный, размеренный образ мыслей, отвлечься от всего неприятного… тем более, поволноваться я потом успею. Но вид старого недруга-альба не давал мне ни на секунду выбросить из головы дурные предчувствия. Небо за колоннами приобрело теперь не голубой – скорее, салатовый оттенок, и в его глубине, где роились рыжие тучи, играл яркими бликами предвечерний свет. Повеяло сквозняком. Я думал, что нам с подругой ещё стоять и стоять в зале, но чиновники сами к тому моменту начали расходиться. Один из них поманил меня пальцем. Я подошёл, и наконец-то был «вознаграждён»; долгие часы ожидания не пропали втуне – он вывалил перед нами на конторку целый ворох сложнейших анкет, не слишком понятных для меня и Лотти формуляров, а также документов с гербовой печатью (видимо, я должен был просто с ними ознакомиться, даже не ставить подпись. Однако их было столько, что я вновь, против воли, ощутил явственную дурноту). Тем временем Берти суетился, раскладывал перед собой какие-то бумаги, лихорадочно поглядывал то на свой карманный брегет, то на длиннобородых заседателей (а один раз, по-моему, даже и на нас с подругой бросил косой взгляд). Извлёкши из саквояжа письменный прибор, он упорно строчил на ходу, и не обращал внимания на кляксы (а они, как я мог видеть со своего места, уже обильно усеивали бумажный лист; со стороны это выглядело просто жутко). «Ох уж этот мистер Томас», – ворчал альв. – «А тем паче – его мистрисс…» И тут я перестал его слышать, ибо теперь он бормотал себе под нос, полностью перейдя на шёпот. – Эхе-хе, – вздохнул я. (Преданная инженю, как и раньше, с сочувствием сжимала мой локоть, за что я был ей от всей души благодарен). – Господин Мак-Хольм, объясните, биттен зи, более внятно: что; я должен писать, и в какой графе? Он объяснил. Невилль выжидающе смотрел на меня, и я – делать нечего – так же сосредоточенно углубился в изучение пожелтевших листков. А когда (спустя, наверно, полчаса… или около того) наконец-то поднял голову, альб уже куда-то скрылся. В зале было почти пусто; мне, конечно, полагалось бы по всем статьям обрадоваться — еще один скучный, сплошь рутинный день канул в вечность! Но я почему-то ощущал одну лишь заботу. Похоже, упустив Бертрана, я одновременно упустил нечто важное. ОЧЕНЬ важное… Пока я не узнаю тайну старого альба, и не пойму, кто такие мистер Томас с женой, так рассердившие Берти, – интрига, плетущаяся вокруг нашей труппы, а также настоящий ее виновник, по-прежнему будут такой же неразрешимою загадкой для меня… Вздохнув, я передал Мак-Хольму заполненные бумаги. Пора было возвращаться к нашему супер-ревю, невзирая, насколько это хорошо – или плохо…

Середина лета. В окрестностях столицы жарко, но, несмотря на это, многие рокенбридджцы (как молодые, так и не очень) стремятся туда – на природу. Сейчас самое время «pour le picniques», для любви и сладких поцелуев… Пожилые автоматоны везут таких же пожилых рантье в прогулочных шарабанах. Хорошо сложенные мужчины в пляжных нарядах, а также дамы, которые тоже – при случае! – способны похвастать великолепным телом, бредут по щиколотку в тёплой, мягкой пыли. За ними следуют сиделки и гувернёры, несущие подмышкой (или на плече) доски для серфинга. В небе – лёгкие белые облака. По просёлочной дороге, ведущей к Улонскому лесу, гордо шествует семья: немолодой, но ещё крепкий спектр в светлой рубахе навыпуск, туранских шальварах, соломенной шляпе и очках. Его дети – резвый ясноглазый мальчик, тихая и скромная девочка… И – жена. «Какой же она была тогда? Клянусь Тором, не помню!..» Стройная, сильная, белокожая… Гордая, решительная, часто – злая (но по виду не скажешь!) Чопорный котелок украшает нежные, пышные кудри. Лёгкие башмачки, длинная юбка в полоску (сейчас уж не сообразить, какого цвета). Изящнейшая вязаная кофта. Стан, талия – всё как у древней алланки (насколько он их себе представлял по картинам). Прекрасные плечи; такая же прекрасная шея. Губы. Вот губы он, наверное, помнил лучше всего. Глаза… Тёмные, страстные, подчас – было, было! – даже развратные. И лоб. Вернее… чело. По-гернийски это будет «brow». Двое малышей цепляются за её юбку, семенят следом. Солнечный луг. Сухая трава. Ужи, мелькающие в ней (Лидия ахает, зажимает рот ладошкой… Он хватает её на руки, несёт. Дети отстали. А он идёт, покачивая жену в объятиях; она счастливо оперлась на его рамена, сунула руку за ворот рубахи… Её ладонь нежно касается мощных мышц. Томас и Лидия, …о улыбнувшись друг другу, целуются). «Папенька, папенька!» – кричит Чак. – «Маменька… Вы куда?!» (Томас делает вид, что не слышит. Сейчас ему хочется, чтобы весь Рокенбриддж, кроме них с женой, прекратил своё существование. Чтобы остались только они). …а потом – все четверо, вместе с малышами, лежат в душистом сене. Томас поит Лидию из глиняного сосудца; та улыбается, послушно придерживая флягу… «Я плохо помню тебя, любимая». В тот день они были так близки к всамделишному, доподлинному счастью… Но жена сказала: «Томас, я должна тебе признаться». И кашлянула. Негромко, не сильно. Тем не менее, он всё понял. Чак с сестрой – не поняли, и он был рад этому. «Чахотка?» – шепнул Томас на ухо жене. И та кивнула, уже не скрывая, что плачет… Тогда он достал платок и заботливо вытер её слёзы. Думая прежде всего не о ней, – о детях. Впрочем, ни мальчик, ни его сестра сейчас не глядели в сторону матери; их куда больше занимали юркие скворцы, копошившиеся в кустах. «Это я не забыл. А вот её лицо, каким оно было в тот день… ускользает из памяти. Отдельные фрагменты – помню, но в цельную картину они не складываются. И вряд ли сложатся, пока я не буду т а м, вместе с ней…» Мистер Томас сидел на узких нарах, скрестив ноги по-оссамански. Полосатая сорочка и подштанники, ободранные у лодыжек, были испачканы белёсой пылью. По углам раздавались странные звуки – кто-то из обитателей притона полоскал горло, кто-то пел (как мог, надрывно и заунывно), кто-то пускал ветры или же, с громким причмокиванием, посасывал кальян. В тесной комнатке пахло луком, и старый спектр чувствовал: ещё день-два – на большее его не хватит. Придётся бежать (но куда – неизвестно). Чья-то рука легла ему на плечо. Это был Толстый Мик. – Пошли, – шепнул он. – Берти ждёт. Спрашивать, откуда вор узнал имя Берти, спектр не решился. Он чувствовал странное томление – и волнение, можно даже сказать, мандраж; его лысина сейчас, должно быть, полыхала всеми цветами радуги. И всё-таки мистер Томас позволил толстяку взять его под руку, отвести в самый дальний угол и оставить там. В молчаливом ожидании, пока не появится альб. (Он появился, кстати, довольно скоро). – Ну-с, Джонсон, – голос Бертрана звучал насмешливо, но спектру было наплевать, – вы хотите знать, получил ли Лорд Роберт ваше прошение?.. Так я вас обрадую. Получил. И даже – соблаговолил поставить утвердительную резолюцию. А я бы на вашем месте обдумал всё это ещё раз десять… И то как минимум! Томас улыбнулся. Грустно – как человек, давно понявший, что выхода нет. – Не надо, господин альб. Скажите лучше, куда я теперь должен… – Я всё вам сообщу, – посланец Саймонсона достал из портфеля листок бумаги. – Итак, ваши права и обязанности как эмигранта – то есть, кхе-кхе, «уходящего в бездну»…

***

«Ты, конечно, прав, старик», – сказал однажды Антуан. – «Джеттинг прекрасен. И как искусство, и как вид спорта! Только… во всём надо меру знать».

На ринге снова творилось что-то адское. Ракеты и снаряды Джулии Боткинофф вдребезги разносили ту небольшую защиту, что я успел создать: непрочные стены из моей ауры, какое-то время не подпускавшие чересчур энергичную девицу ко мне поближе. А вот теперь, похоже, защита исчерпала себя; Джулия пускала в ход «Моллардов коктейль», жгучие «жёлтые слёзы» и всякую подобную дрянь, которой у цивилизованных людей вообще названия нет. Спектры в зале галдели и ревели, вскакивая с мест; было похоже, что овладевшее ими возбуждение связано совсем не со мной. Впрочем, я их не винил — моя противница, как уже было сказано, всегда вызывала у них симпатию. Пусть даже и не слишком сильную… Quum suicue, как говорил мой знакомый философ из Лузиньена, с коим меня однажды свела судьба за игрой в вист. Сейчас, впрочем, верного Жана-Вальдемара со мной не было; да и вряд ли бы помог. А наша дуэль близилась к развязке. Джулия присела, готовясь выпустить последний поток энергии по моей броне. Броне, которая в то же время была укрывищем – единственным, какое я мог создать… Такой чувствительной натуре, как моя, даже во время джет-матча нужно было хоть как-то прикрыться; ведь Джулия, очевидно, собиралась считывать меня на ходу, самым откровенным и наглым образом. И почти добилась этого. Впрочем, тут мои двойники загалдели ещё громче. Они опять вскакивали с мест, хлопая в ладоши; взгляды их были устремлены на меня (не на Джулию!) Чёрные глаза Кормана-семнадцатилетки яростно блестели; ещё один спектр – кажется, беглец из моей актёрской трудовой книжки – грозно потрясал кулаками. Да и другие гости в зале были в невероятном мандраже; никогда не думал, что я сам на такое волнение способен, а уж тем паче — мои двойники. «Джим», – говорили их взгляды, – «не смей сдаваться!» И я понял: не стоило терять веру в них. Всё-таки поддержали, не бросили. Сказалось наше (кхе, кхе) близкое родство; и то, что они – спектры, а я человек, значения не имело. В этот миг я воспринимал всё каким-то двойным зрением: словно ещё одна реальность, eine Faerie, совсем рядом (ведь недаром же я был мироформист; попробуйте лет семь, не разгибая спины, провозиться – не всегда, к тому же, удачно – с воплощением в жизнь таких вот «глюков», и вы сами всё начнёте видеть, как моя Лотта говорит, «наяву и одновременно во сне»). Вскоре увидел в этой другой плоскости группу спектров, жадно взиравших на меня; вскоре увидел и свою партнёршу: вот она, похожая на тонкокрылый силуэт чайки над волнами, багровыми от солнца (естественно, это были на самом деле никакие не волны, просто так в сознании отображались выхлесты нашей с нею обоюдной ауры…) За чайкой гнался тёмный, даже – тёмно-карминовый коршун, нечётко видный мне отсюда – мелькал там и сям, словно молния. Спектры – теперь уже молча – стояли; ждали. Если б чайка победила, они бы ушли крайне разочарованные… и то мало сказать. А погоня не кончалась. Не могла кончиться. Умом я, конечно, понимал, что так недалеко и до энергоперегрузки, после коей ринг придётся, скорее всего, чистить от ошмётков чьей-то невезучей плоти – либо моих, либо её. Но это была вина самой Джулии Боткинофф; она меня вовлекла в нескончаемую игру реальностей, и это был естественный её итог, не говоря уж про то, что наш обоюдный азарт пока никуда не исчез. След чайки вёл в облака. А там, за облаками, – как думала чайка, – ждёт первый приз в нашей Игре, бессмертие. Увековечивание собственного имени в истории рокенбридджских Ансамблей и прочих «творцов реальности». Хоть я и знал, что ничего там нет – чайку (и меня) могла ждать только гибель.

***

– Вот место, где упокоилась ваша жена, –- сказал альб. – Тут начинается вход в бездну; дальше вы сами найдёте, куда идти и как наконец слиться с нею в одно целое. — Я н-не… — Бросьте, сударь. Вы потратили много сил, чтоб подготовиться к желанному мгновению встречи с Лидией – а теперь всё насмарку? Не разочаровывайте нас. — Я не могу… — трость из чёрного дерева дрожала в его руке; старик только сейчас осознал, что находится на грани смерти. Бессильно утирая слёзы цветастым шёлковым платком, спектр с затаённой ненавистью взирал на своего собеседника. Хоть и знал: тот ни в чём не виноват. Винить можно было лишь самого Томаса – как и говорил Берти, он согласился, не очень-то представляя себе, на что идёт. — Вы же понимаете… –- альб вздохнул, пытаясь втолковать старому спектру, словно ребёнку, очевидную истину: – Всё равно, рано или поздно, вернётесь сюда. Будете долго ходить вокруг да около, а потом, не выдержав, сделаете-таки роковой шаг. Ведь вам не жить попросту… до той поры, пока соединитесь с Ли; так не лучше ли это сейчас устроить, когда ваш азарт ещё не прошёл?.. — Я не готов. Не готов, – он повторял эти слова, как заклинание, даже не замечая, что Бертран издевается: тот сказал «пока соединитесь» вместо «пока не соединитесь», и, будь Томас сейчас в лучшей форме, он, несомненно, одёрнул бы его. Не говоря уже, что не простил бы эту фамильярную «Ли»… – Я попросту не способен… — Мистер Томас, — хмуро сказал альб, — вам ведь уже приходили документы? Лорд Роберт на той неделе подготовил выписку из вашего досье, проштемпелевал, как положено… Чего вы тянете канитель? («Я бы и ещё сказал, что на твой счёт думаю», – мысленно прибавил он, – «да просто жаль тебя». Ну а мистер Томас, видимо, каким-то шестым чутьём уловил эту недосказанность. Во всяком случае, чувствовал он себя очень неуютно)… Старик вздохнул; потёр переносицу (сейчас ему воистину недоставало любимого пенсне. Увы, оно осталось дома. А возвратиться в город он уже не мог — здесь, на краю бездны времени, действительно было его место. Он этого ещё не понимал, но уйти ему не хватало сил: ведь те, кто имел разрешение на «эмиграцию» – и те, кто ещё не получил, но были по статусу приравнены к ним – по закону лишались частички своего сердца. То, что когда-то в прошлом связывало их с землёй Рокенбридджа, умирало, едва Триумвират Теней (а он шутить не любил!) запечатлевал свою визу на бумаге. Люди и спектры, отправляющиеся в бездну, сами на это соглашались; хотя подобная «эмиграция» и была не вполне законной, вожди Сопротивления не боялись. Привлечь их к ответу вряд ли кто-то мог. Мистер Томас грустно улыбнулся; возможно, Бертран и видел эту улыбку, но никак не отреагировал. По лысине старого спектра бежали цветные сполохи. Он стоял, улавливая всеми клетками своего полувоздушного тела «шумы», исходившие из бездны, и молча, теперь уже – осознав грядущую гибель, наслаждался последним мгновением, которое ему дано от природы. — Да, Берти, — не сразу сказал старик. — Я их получил, и прочёл внимательно. — Что ж вы тогда боитесь, друг?.. Всё в лучшем виде сделаем. Подготовим вход в бездну, как положено; а там уж вы доберётесь – не скажу, что быстро – но доберётесь – до вашей жены, и… — Ох, знаю, Берти! Я всё отдам, лишь бы с ней снова быть. — «С ней»… –- альб тщательно промакнул глаза платочком, затем в него же высморкался. – Мой друг, уж вы-то должны понимать: в бездне времени от бедной женщины остался лишь голос. Посмертного единения вам никто не обещал. Вечный крик в пустоту; вечное страдание – вот всё, что ждёт вас… вместе с ней. – Лучше так, чем никак, – уверенно молвил Томас. (И тоже, сняв монокль, протёр воспалённые глаза). Они с альбом пожали на прощанье руки; тот буркнул что-то вроде «удачи!» («Лидия, Лидия!..» — вздохнул он про себя. Всегда холодная и чопорная, благородная до отвращения… Чистая, как ранний рассвет. Без единого пятнышка на совести. Без единой крапинки в душе. Она была настолько выше его, настолько сильнее духом, что умереть не боялась. Пусть даже чахотка. Пусть – ко всему – ещё и частые смены настроя, приступы необъяснимой грусти… Земля Рокенбридджа не могла удержать эту женщину; да ей и не хотелось. Единственное, что хоть сколько-то привязывало её к этому миру – дети. Он тоже не мог их оставить, по крайней мере, до той поры, пока не выросли. Но Чарльз и Габриэлла были спектрами только по отцу, так что их дальнейшая судьба, по идее, не должна сложиться плохо. И теперь его тоже мало что держит на рокенбридджской земле; «пора». Брюки и сюртук мистера Томаса переливались радужными отсветами; гнилой, парализующий холод коснулся его старых ботинок, пронзая ноги мириадами игл. Спектр закрыл глаза, дабы не видеть неизбежного, и шагнул в пропасть. Бертрану на миг показалось – рядом с рокенбридджцем возникла фигура в потрёпанном пальто. Она зловеще нависала над ним, не обращая, впрочем, особого внимания на слугу Лорда Роберта. «Снова это существо», – думал альб. – «Тор меня раздери, почему оно является всякий раз, как кто-нибудь уходит в межвременье?» Но – уже секунду спустя – там никого не было; если б не постоянные явления человека в сером до сей поры, Берти сказал бы, что его обманула («то есть подвела!») собственная мнительность. Тем временем мистер Томас уже канул в серо-белую мглу. Туман пожрал старое тело; окутал противным киселём сюртук и штаны… Изнемогший и настрадавшийся, он стал частью бездны, как многие до него. В самой же бездне, в сердце безмолвия был ещё кто-то: по крайней мере один человек, незримый, но дававший о себе знать, поскольку исходил пронзительным воплем. Трудно было сказать, что это: живая душа – или некий след, оставшийся от неё… Но всё равно перед ним была она. Его Лидия. Томас глухо зарычал – или даже взревел – в пароксизме нежданного, но такого желанного (и такого болезненного) удовольствия, сливаясь воедино с тусклым ничто, которое раньше было женщиной. Миг Ухода был коротким, но оттого не менее прекрасным.

И только шёпот звучал под сводами проклятого портала: «Вернись ко мне, дорогая… Вернись…» А потом раздался другой голос – старый, хриплый и грубый: «Как же может вернуться то, что не исчезало?!» Шуршание потрёпанного сукна, стук лёгкой тросточки… После этого Старик в сером удалился — медленно и, (судя по шагам), припадая на левую ногу.

Но альб не слышал. Точнее, просто не слушал. Увидев, что дело сделано (и врата закрылись), альб пошёл прочь. Бледно-жёлтый свет еле пробивался сквозь облака на том месте, где только был проход в межвременье.«Что ж, ещё один »эмигрант» счастливо отбыл в нети. Триумират Теней будет доволен: план по спектрам выполняется, и отчётность не нарушена».

***

– Друг, – сказал я, – хочу тебе сообщить кое-что про твою девушку-спектра. – Она не «моя», – с готовностью отозвался Гэри. — Она — Графини. Лорд Роберт не зря её к тебе шпионкой приставил, он знал: у тебя дивный дар проникать сквозь белое безмолвие, прямёхонько в сердце преисподней. «Разве может вернуться то, что не исчезало?!» Найти тех, от кого давно остались одни только «шумы» в бездне, кроме тебя, никто не умеет… — (Тут он увидел мои глаза — и осёкся). — Да ты что, братец, не знал разве? — И снова попытался вернуться к относительно безобидной теме: – Так ты говорил, эта девушка-спектр, Джулия… – Её уже нет, Гэри, – я печально потряс головой. – Вчера мы снова сошлись на ринге… и произошло страшное; я сам не ожидал… – А… что случилось-то? – непонимающе уставился Гэри. – Ты применил не тот приём, из разряда запрещённых… или что? – Хуже, друг. Она… слишком высокого мнения была о своих способностях… и банально не выдержала перегрузку. Просто-напросто лопнула, как надувной шарик. Я, конечно, в курсе: все борцы, тем более – спектры, этому риску подвержены; однако ж, Тор меня побери, это очень досадно! Словно я сам виноват – не уберёг… – Н-да, – мой компаньон скорчил расстроенную гримасу. – И что, ты теперь думаешь, с реактивной борьбой – всё? Мне оставалось лишь пожать плечами: – …Если не найду хорошего партнёра, то конечно. – Кто-то здесь, кажется, произнёс слово «партнёр»? – внезапно прозвучал над самым моим ухом звонкий девичий голос. – Господа, вы джеттинг обсуждаете?.. А можно, я к вам присоединюсь? Рядом с нашим столом застыла неслышно подошедшая – как это обычно у них водится – женщина-спектр. В платье с пышным кринолином, белых лайковых перчатках, и даже с новомодным зонтиком – в виде плоского круга с нежными розовыми и салатовыми узорами на таком же белом (можно сказать, «чисто алланский стиль»). – Карандашефф, – незнакомка очаровательно улыбнулась. – Надя Карандашефф. Так вы, сударь, изволили намекать, что изнываете от тоски без новой соперницы для матча? – Старик, – Гэри пнул меня локтем, – соглашайся, пока не поздно, а? Хорошенькие девушки на дороге не валяются. Тщательно изучая новоприбывшую (и делая вид, что занят смакованием глинтвейна), я размышлял. С одной стороны, без джет-противника плохо… особенно когда нужен отдых, хотя бы небольшая разрядка; а с другой – барышня, уж не знаю почему, внушала куда больший страх, чем безвременно погибшая Боткинофф. Ну и что-то мне в последнее время вся эта борьба вообще поднадоела. Позволить себе zeitauss? Пусть ненадолго… Кто бы меня упрекнул? – Я подумаю, госпожа Карандашефф. Я подумаю.