Знойные ветры юга ч.2

Глава 22

Ноябрь 633 г. Кесария Палестинская.

Кесария Косте решительно не понравилась. Всего лишь небольшой городок, еще не оправившийся от разорения бесконечной войной. Крошечные дома с плоскими крышами тесно прилепились друг к другу. Как и везде на Востоке, их построили на скорую руку там, где когда-то прошли пожары. Театр и цирк уцелели, но состояние их было плачевным. Никто не собирался их ремонтировать. В городе по большей части звучала греческая речь, и Коста чувствовал себя здесь как рыба в воде. И тот человек, к которому он шел, тоже свободно говорил по-гречески. Да иначе и быть не могло. Как еще вести дела в Сирии и Палестине, где две трети купцов — греки?

— Почтенный Ицхак! — коротко поклонился Коста, войдя в лавку иудейского купца. — Как поживает твоя семья? Здоровы ли они?

— Слава Яхве! — Ицхак провел руками по лицу. — Моя семья сейчас очень далеко отсюда, и это делает меня счастливым. Я просто веду здесь дела.

— Тергестум! — понимающе кивнул Коста. Он слышал об этом месте. Уже несколько купцов из Александрии вывезли туда своих близких.

— Говори, парень, зачем пришел? — Ицхак не слишком вежливо прервал едва начавшийся поток любезностей. — Не думаю, что ты приплыл сюда из Александрии для того, чтобы поинтересоваться моей семьей.

— Ваша проницательность поистине безгранична, почтенный, — сказал Коста с самым серьезным видом. — Это письма для вас, они из Александрии. И мне нужен некто Стефан. Где его найти?

— В таверне, у порта, — махнул рукой купец куда-то вправо. — Он отъедается за месяцы лишений. По-моему, в Кесарии скоро не останется ничего съестного. Его брат тоже с ним, если тебе вдруг интересно.

— Неинтересно, — помотал головой Коста. — Мне велено просто письмо передать.

— Тебе тут Стефана каждый покажет, — объяснил купец. — Он же нашел своего брата. Весь Восток гудит, как улей, и рвет на себе волосы. Наш проконсул, чтоб ему пусто было, ходит счастливый, как кот, укравший рыбу с хозяйского стола. Я думаю, он имеет какое-то отношение ко всему этому делу. Ты что, не слышал эту историю? Ты серьезно?

Коста отрицательно помотал головой, он не слышал. Он был человеком сугубо приземленным и не любил досужие сплетни. Порт оказался неподалеку, и ту самую таверну он нашел очень быстро. Стефан сидел там, Ицхак не ошибся. Евнух со свежим шрамом на щеке и смуглый голубоглазый громила со странно знакомым лицом сидели за лучшим столом, уставленным яствами так, что на нем уже и места не оставалось. Громила заставил Косту напрячься. Этот мужик, под рубахой которого перекатывались могучие мускулы, был очень опасен. Такой зарежет, и даже не поморщится. Он сидел расслабленно, только расслабленность эта была обманчива. Его нож длиной в локоть лежал рядом так, что вытащить его и вскрыть кому-нибудь глотку мужик сможет одним движением. Коста видел похожих парней в банде Глыбы. Налетчики, грабители, убийцы… Только в отличие от них, этот не казался тупым, как колода, душегубом. Его глаза были умны и насмешливы. Евнух тоже показался ему довольно странным. По крайней мере, раньше Коста таких евнухов не встречал. Взгляд его был острым и оценивающим, словно у воина перед схваткой. Пожалуй, и этот может прирезать. Ну и семейка! Коста поежился и решительно направился к ним.

— Почтенный Стефан? — спросил он.

— Это я, — высоким мелодичным голосом ответил тот. — Чего тебе надо, парень?

— Вам письмо, — коротко сказал Коста и протянул запечатанный свиток.

Евнух жадно вцепился в папирус и начал читать. По мере того как он читал, на его лице нетерпение сменилось выражением счастья, и он что-то сказал громиле напротив. Арабского языка Коста пока не понимал, он еще учил язык египтян.

— Ответ будет? — спросил Коста.

— Будет, — кивнул Стефан. — Завтра придешь сюда в это же время. А куда ты плывешь, парень?

— В Константинополь плыву, — ответил Коста.

— Ты знаешь Сигурда Ужас Авар? — удивил его евнух.

— Да кто же его не знает, — усмехнулся Коста. — Я даже знаю, где он пьет после службы.

— Тогда скажи ему, что Стефан шлет ему свой привет, — попросил евнух. — А еще скажи, что я скучаю по его стихам. Скажи это обязательно, не забудь!

— Сделаю, — кивнул изумленный Коста. Он и представить себе не мог, что могучий императорский гвардеец, сладкая мечта всех столичных вдовушек, пишет какие-то там стихи.

Коста вышел, а Стефан сказал на арабском.

— В начале июня нам надо быть в Александрии. Брат Само приедет, и мама с ним. Написано так, что посторонний не поймет, но сомнений нет. Это письмо от нашего брата.

— Ты что, шутишь? — наклонился вперед Надир. — Они переплывут море, чтобы увидеться с нами?

— Ты просто не знаешь нашего брата, Никша, — покачал головой Стефан. — А когда узнаешь, то больше не будешь задавать таких глупых вопросов. Тебе и впрямь суждено великое будущее. Да и мне, пожалуй, тоже, если я закончу к тому времени свою книгу. Я в ссылке, а тут ведь все равно заняться нечем. Эта жратва мне уже в рот не лезет. Рассказывай дальше про обычаи арабов. И не пропусти ни одной мелочи. Это очень важно.

— Я тебе расскажу по дороге, — заявил Надир. — Мне тоже осточертел этот городишко. А раз так, может быть, сходить в Аравию, заработать деньжат? А, братец?

— Можно, — ответил, подумав, Стефан. — Но в конце мая мы должны быть в Александрии. Что повезем в Аравию, брат?

— Как что? — удивился Надир. — Железо, конечно. Что еще нужно людям, которые мечтают умереть в бою?

***

В то же самое время. Верхний Египет.

Вацлав и представить себе не мог, что Египет окажется настолько огромен. Он шел по Нилу уже не первый месяц, но вокруг него была все та же картина. Две узкие полоски земли вдоль берегов, на которых разбросано бесчисленное множество крошечных домишек, покрытых местным камышом. В Египте не было зимы, лета, осени и весны. Тут жили совсем иначе. Египет знал лишь три времени года: время засухи, время разлива и время всходов. Так было последние несколько тысяч лет, и жизнь египтян оставалась неизменной, подчиняясь неумолимому колесу судьбы.

Сейчас наступило время Перет — время всходов, и берега реки покрылись ровной нежной зеленью. После месяцев иссушающей жары, превращавшей землю в подобие камня, после месяцев разлива, когда Нил казался бескрайним, привычная любому северянину свежая травка и листья выглядели каким-то чудом. Изумрудные поля и веселые люди, поющие протяжные песни, говорили о том, что урожай будет добрым. На этот раз Нил смилостивился над своими детьми. Он дал воды не много, и не мало. Он дал ее ровно столько, сколько нужно для того, чтобы удобрить поля. Малый разлив — голод. Большой разлив — наводнение и разрушенные дома. Местная жизнь оказалась очень хрупка и очень непривычна. Для начала Вацлаву запретили пить воду, только противное кисловатое пиво. Воду можно было бы прокипятить, но Нил оказался до того грязным и мутным, что Вацлав беспрекословно подчинился. Пить эту жижу — чистое самоубийство.

Как его занесло в эту даль? Очень просто, он получил приказ. Ему нужен истинный повелитель этой земли, ее патриарх. Владыка Вениамин прятался от преследования префекта Кира, и по слухам, он укрылся в одном из монастырей в Верхнем Египте, где власть императоров была эфемерна. Здесь людей держали в капкане две пустыни, обнявшие великую реку, а вовсе не солдаты префекта. Их тут было очень мало, а значит, чем дальше на юг, тем больше тех, кто не боялся верить так, как верили их отцы. Монастыри южных пустынь служили оплотом монофизитства.

Лицедеи, с которыми он путешествовал, делали вид, что идут поклониться святым местам, а представления они давали для того, чтобы не умереть с голоду. Пока что им верили. Толстяк Евномий никуда не поехал, он остался охранять дом, который актеры купили после того дела в Константинополе. А еще лицедеи дали клятву служить новому господину, в щедрость и силу которого они уверовали безоговорочно сразу же после аванса. Они поднимались вверх по реке очень долго, пока не случилось вот это…

— Прости меня, святой отец, я грешна, — Анна поцеловала руку священника.

— Ты желаешь принять причастие, дочь моя? — немолодой уже смуглый египтянин пристально смотрел на лицедейку. — Это нелегко. Твое племя грешно изначально. Когда ты творила блуд в последний раз?

— Я живу в браке, святой отец, — опустила глаза Анна и добавила. — А блуд у меня был год назад. Мы тогда с голоду умирали. С тех пор я верна мужу, и мне уже отпустили этот грех. Я хочу принять причастие и исповедоваться.

— Ты великая грешница, — поджал губы священник. — Ты нечиста. Как я могу допустить тебя до святых даров?

— Я молилась и держала пост, святой отец, — упрямо сказала Анна. — Ты не можешь лишить меня причастия.

— Не могу, — нехотя согласился священник, поднося лицедейке кусочек сухой лепешки и вино. — В чем твой грех, дочь моя?

— Я лгу людям, святой отец, — покаянно опустила голову Анна. — Я притворяюсь, что иду к святым местам, но это не совсем так. Точнее, я иду туда, но не только за этим.

— А зачем же еще? — удивился священник.

— Я ищу преосвященного Вениамина, — кротко ответила Анна. — Отведи к нему меня и моих спутников.

— Что? — побледнел священник. — Ты служишь Киру, этому исчадию Сатаны? Говори! Ведь ты на исповеди! Господь покарает тебя за ложь!

— Нет, — замотала головой Анна. — Кир — истинный дьявол во плоти. Мы все ненавидим его. Со мной плывет человек, который должен передать пророчество самому патриарху.

— О чем оно? — изумился священник.

— Я знаю не все, святой отец, — подняла глаза Анна. — Я ведь всего лишь служанка того, кто идет со мной. Поговори с ним сам. Но он сказал, что наша земля и наша вера спасутся. Власть императоров в Египте рухнет.

— Господи боже! — священник упал на колени перед иконой. — Я ведь верил. Я молился, чтобы это случилось.

Он встал, отряхнул колени и посмотрел на лицедейку тяжелым, словно камень, взглядом.

— Вы увидите преосвященного, дочь моя, — спокойно сказал священник. — Но если он почует ложь, вам не уйти. Ваши кости развеет ветер пустыни. Ты готова к этому?

— Я готова, святой отец, — спокойно ответила Анна. — Тот, кто прибыл со мной, передаст владыке печальную весть. Менас, брат нашего патриарха, стал мучеником на его глазах.

***

Две недели спустя. Константинополь.

Столица встретила Косту привычным шумом. Он вдыхал вонь толпы и чарующие запахи, несущиеся из таверн. Коста уже успел возненавидеть пресный египетский хлеб, кислое пиво и плавящее мозг солнце, а теперь он словно попал в рай. Он наслаждался прохладой и всем тем калейдоскопом цветов, вкусов и запахов, что обрушила на него столица прямо в порту. Он вдыхал родной воздух полной грудью и не мог надышаться. Он и не думал, что так соскучился по этому городу. Контора торгового дома была в гавани Неорион, и Косту там уже ждали. Он сдал груз и письма, а потом рассказал Марку о необычных людях, с которыми познакомился по дороге. Он и не думал, что потом все повернется именно так…

Коста несся со всех ног на Константинов форум. Купец Марк любезно просветил его, с кем он имел честь беседовать в Кесарии, и парень устремился в таверну на Форосе со всех ног. Туда, где в воскресный день Сигурд Ужас Авар любил посидеть со своим закадычным другом Хаконом. Эта таверна тоже принадлежала Торговому дому, поэтому Коста знал ее прекрасно. Там было дорого, очень дорого, не по карману простому приказчику. Если быть честным до конца, то Коста вовсе не собирался никуда идти и какие-то там приветы передавать, но когда он узнал… Отказать брату самого государя? Увольте! Он не самоубийца!

Данов в таверне еще не было. В углу стоял богато накрытый стол, на который служители поставили большой кувшин вина. Щуплый безбородый человечек с острой лисьей мордочкой сидел на скамье с кислой миной, словно ожидая чего-то. Его трагический вид оказался так забавен, что Коста из своего угла за решетчатой перегородкой смотрел только на него. Он все равно скучал, а таверна еще пустовала. Ведь обеденное время только началось. К императорскому евнуху (а это был он, вне всякого сомнения) подошел служитель и что-то негромко сказал. Евнух с горестным вздохом достал кошель и отсчитал горсть мелкого серебра. Его расстроенный вид был так потешен, что Коста даже улыбнулся. Но тут евнух воровато оглянулся и, убедившись, что на него никто не смотрит, провел рукой над кувшином. Выражение горя на его личике сменилось на торжествующую гримасу.

— Ах ты, сволочь! — выпучил глаза Коста, который понял все и сразу. Ведь прямо в этот момент в таверну вошел Сигурд Ужас Авар и Хакон Кровавая Секира, два наемника-дана, известных всему Константинополю. Сигурд небрежно кивнул евнуху и жестом отпустил его. Тот коротко поклонился и ушел.

— Твою мать! — Коста выскочил из-за своего стола и накрыл рукой кувшин.

— Тебе руку ломать, дурак? — спокойно спросил Сигурд, который посмотрел на Косту с каким-то нездоровым любопытством. — Совсем жить надоесть?

— Тебе Стефан шлет привет, — ответил Коста. — Он просил передать, что скучает по твоим стихам. А вино в кувшине отравлено.

— Садись, — сказал Хакон, который соображал чуть быстрее своего могучего друга. — Говори все, что видел.

— Тогда вам тоже придется мне кое-что рассказать, — нахально ответил Коста, жестом заказывая еще вина. — Если вы хотите жить, конечно…

***

На следующий день.

Впервые за долгие месяцы Василий был по-настоящему счастлив. Он потратил почти все свои невеликие накопления. Даны пили и жрали за десятерых, и только блестящая идея, посетившая Василия, могла спасти его от полного разорения и нищеты. Он отравит их, а винить будут таверну, а не его. Он-то тут при чем? В то утро работа горела в его руках. Он и песенку игривую начал напевать, чего не случалось уже очень долгое время. И даже какой-то дан, присланный господином протоасикритом, не смог испортить ему отличного настроения.

— Патрикий сказать, тебе с бумагами во дворец Буколеон идти, — сказал дан. — Быстро идти, он ждать.

— А какие бумаги с собой взять? — растерялся Василий.

— Я не знать, — равнодушно пожал плечами наемник. — Я только проводить. Ты быстро идти. Он злой быть, если ты опоздать.

— Святые угодники, — засуетился Василий. — Да что же мне взять-то? Вот это, скорее всего! Но я еще это и это возьму. Вдруг понадобится! Во дворец Буколеон? Император в Антиохии. Патрикий что, самой императрице докладывает? Странно как…

Василий почти побежал за могучим наемником, от которого разило застарелым потом и перегаром. Он едва поспевал, а кипа свитков папируса только мешала ему. Он то и дело ронял что-нибудь, а потом бросался поднимать, с отчаянием глядя в удаляющуюся спину варанга.

— Господи боже! — чуть не плакал Василий. — Не потеряться бы! Я же не найду патрикия в этом дворце! Еще опоздаю! Он же меня прибьет!

Но он успел. Дан остановился перед массивной дверью и жестом поманил евнуха.

— Тут стоять! Ждать!

— Уф-ф! — Василий вытер со лба проступивший пот. — Успел! Ну, надо же, страсть какая! Надо в церковь зайти, свечку поставить!

— Вас ждут, — из двери вышел толстый евнух с одутловатым лицом. Он был очень стар, даже удивительно, что его еще держали на службе. А еще, этого евнуха знали все…

Это же протовестиарий (1) императрицы, — мелькнула запоздалая мысль, но ноги уже сами внесли его в покои. Он не ошибся, и листы папируса веером упали на пол. Василий рухнул на колени и протянул руку, чтобы поцеловать край платья той, чьего имени страшились все без исключения в этом дворце.

— Кирия! — просипел он внезапно севшим голосом. — Вы осчастливили своего слугу. Позвольте припасть к вашим ногам!

— Не приближаться к госпоже! — услышал он рык, мало похожий на человеческую речь. Могучая рука оттащила его назад. Василий поднял глаза и попытался потерять сознание от ужаса. На него насмешливо смотрели Хакон и Сигурд, и выглядели они здоровее некуда.

— Говори, — протовестиарий императрицы смотрел на него укоризненным взглядом. — Кто надоумил тебя отравить слуг нашей госпожи?

Василисса Мартина сидела в высоком резном кресле, а ее лицо напоминало застывшую маску. Лишь иногда нервный тик трогал короткой судорогой эту каменную личину, делая молчание повелительницы мира еще более жутким. Роскошь ее одежд и усыпанная камнями диадема лишь подчеркивали усталость и страх этой женщины. Ее муж старел, а пасынок Константин, ставший младшим василевсом, свою мачеху люто ненавидел. Сын эпилептички Евдокии был слаб здоровьем, но уже успел родить наследника. И это еще больше все запутало.

Евнух, стоявший на коленях, вдруг внезапно осознал, что она боится еще сильнее, чем он сам. Она, в отличие от него, живет в этом страхе долгие годы. Она просыпается в холодном поту по ночам, потому что видит в своих снах, как ее детям отрезают носы и выкалывают глаза. Злейшему врагу не пожелаешь такой судьбы.

— Как же она живет со всем этим? — посетила Василия несвоевременная мысль.

— Отвечай на вопрос! — с нажимом сказал ему слуга императрицы. — Тебе приказал патрикий Александр?

— Никто мне не приказывал, — с отчаянной смелостью крикнул Василий. — И я никого не травил!

— Вот твой кувшин, — показал рукой протовестиарий. — Выпей из него и можешь идти.

— Я не буду из него пить, — побледнел Василий, который внезапно все понял. За ним следили. Даны не стали пить отравленное вино и нажаловались своей госпоже. — Я не знаю, что там. И я ни в чем не виноват! Кирия, клянусь! Меня оговорили! Умоляю!

— Сигурд! — Мартина произнесла всего одно слово, и этого оказалось достаточно. На шее Василия сомкнулась гигантская лапа дана, а тщедушный евнух краем затухающего сознания почувствовал, как хрустнула его гортань и шейные позвонки. Он провалился в темноту.

— Это он! — прошептала Мартина. — Я знала, я чувствовала! Это все Константин! Они спелись с Александром! Они ждут, когда наш василевс покинет этот мир! Мои дети в опасности!

— Варанги умрут за вас, госпожа, — сказал Хакон, который удостоился ее милостивого взгляда. — Дайте приказ, и мы перебьем всех ваших врагов.

— Я услышала тебя, Хакон, — мягко сказала Мартина. — Ты и Сигурд — самые преданные мне люди. Я щедро награду вас. — И она отпустила их взмахом руки.

— Слушай, Сигурд, — сказал командир гвардии, когда они вышли за дверь. — Ты смотри, какой ловкий парень этот Коста. Не зря мы накормили его вчера до отвала. Если бы он не сказал нам, как правильно сделать, мы бы эту сволочь просто зарезали, и еще и виноваты остались.

— Да, — почесал косматую башку Сигурд, а потом убежденно сказал. — Хорошо, что я ему руку не сломал. Не иначе, сам Локи поцеловал в колыбели этого проныру. Я вису про него сложил. Хочешь послушать?

— Не хочу! — отрезал Хакон. — Я и так чуть не умер позорной смертью. Не усугубляй моих страданий, дружище, мне и так на редкость дерьмово.

1 Веститоры — евнухи, которые заботились о гардеробе императорской семьи. Протовестиарий — старший веститор. Он помимо одежд, заведовал личной казной членов императорской семьи.

Глава 23

Январь 634 года. Братислава.

Боец пятой роты Дражко все больше и больше становился княжичем Святославом. Теперь его выдергивали из Сотни под разными предлогами не реже раза в месяц. Он то сидел за перегородкой, когда шло заседание боярской Думы, то присутствовал на совещаниях, в которых участвовали самые доверенные люди его отца. Многие знали, что княжич служит в Сотне, но болтать об этом было, мягко говоря, не принято. Самослав, взвесив все как следует, решил, что лучше рискнуть секретностью, чем получить через три с половиной года хорошо выученного воина вместо наследника престола. Ну а новогоднюю неделю князь и вовсе проводил с семьей, уделяя Святославу большую часть времени.

Камин в гостиной весело потрескивал сухими до звона дубовыми дровами. Княгини сели на диваны, расправив пышные тяжелые платья. Они чутко, словно наседки, следили за младшими детьми, которые носились по зале, оглашая комнату истошными воплями. Милица качалась на своем кресле и просто смотрела на огонь. К керосиновой лампе она уже привыкла и не обращала на нее больше ни малейшего внимания. Берислав погрузился в очередную книгу, подаренную ему теткой Марией. Он рос робким и застенчивым мальчишкой, которому было интереснее с сестрой Умилой, чем со сверстниками. Та тоже любила читать. Бериславу едва стукнуло шесть, но он уже читал запоем, иногда даже засыпая с книгой в руке. Князь не возражал, да и глупо было бы.

Владимир и Кий поколотили друг друга не на шутку. Их растащили в стороны, и теперь они ревели в голос, протягивая к обидчику сжатые кулачки. Радегунда скромно спряталась в гуще маминых юбок и смотрела на дерущихся мальчишек с жадным любопытством. Ей было жутко весело. Она явно начинала понимать всю жестокую правду жизни, преподанную ей многоопытной матерью.

Святослав что-то показывал в своей новой книге невесте, в которой теперь сложно было узнать диковатую степную замарашку. Напротив, Юлдуз нарядили не хуже княгинь, а ее черно-смоляные непокорные волосы тщательно расчесали и убрали под расшитую мелким жемчугом повязку. Чистая, нежная кожа девушки словно светилась изнутри, вызывая завистливые вздохи обеих княгинь. Калым за юную ханшу уже отправили в степь, а приданое получено, пересчитано и положено в ее личную казну. Теперь расторжение будущего брака могло закончиться только войной, ибо позор необычайный.

— Ненавижу все эти тряпки, — шепнула она едва слышно. — Так неудобно в них.

— Потерпи, так нужно, — выдохнул Святослав. — Это семейный вечер. Ты же княжна.

— Это что такое? — ткнула она пальцем в очередную картинку. — Почему конь в железе весь. Я такого не видела никогда.

— Это персидские катафракты, — пояснил Святослав. — Их легкая конница великого Александра в пух и прах расколотила. Я, правда, так и не понял, как они это сделали.

— Твой дядя пишет, — отозвался князь, который по своей привычке смотрел на огонь с кубком в руке, — что арабы без доспехов и сейчас персов колотят. Вот тебе и тяжелая конница, сын.

— Да как же так? — удивился Святослав. — Нас учат, что сильнее мораванского всадника и нет воина на свете. А тут какие-то арабы полуголые.

— Вас учат правильно, — кивнул князь. — Но, видишь ли, араб не станет ждать, когда клибанарий разгон возьмет и проткнет его копьем на всем скаку. Он в сторонку уйдет, и тяжелого всадника измотает постоянными наскоками. Арабские лошади очень подходят для такой войны, они выносливы просто невероятно. А конь в тяжелом железе устает быстро, ему отдых нужен.

— Так что же делать? — растерялся княжич.

— Головой все время думать, — постучал себе по лбу Самослав. — Военное дело не стоит на месте. Оно все время меняется, а ты должен меняться вслед за ним, иначе непременно проиграешь. Вот лет через пять — десять у франков неплохая конница появится. Не как у нас, конечно, но очень даже ничего себе. Как думаешь, кто с ней биться будет?

— Другая конница, — непонимающе посмотрел на отца Святослав.

— Этак мы совсем без конницы останемся, сын, — хмыкнул князь. — Два-три сражения, и все. Война — это не дурацкий подвиг, как у тебя тогда, в Тергестуме… Война — это, прежде всего, логистика.

— Чего? — растерялся княжич. — Я и слова такого не знаю.

— Еда в достатке, чистая вода, госпитали, здоровый личный состав, место для ночлега, — пояснил князь. — Походные кузни, запас стрел и даже хорошая обувь. Ну что, догадался, наконец, кто с конницей франков биться будет?

— Пехота? — осенило вдруг княжича. — Против обычной конницы мы фулкон учимся ставить. А если таранный удар готовится, то нужны копья длинные, вагенбурги и рогатки. А за ними — рота арбалетчиков. Залп в упор не каждый доспех выдержит.

— Молодец, — кивнул довольный князь. — Вот теперь ты понял, что такое война. Твой враг еще только свою конницу учит, а ты уж придумал, как ее бить будешь. Война еще не началась, а ты уже на шаг впереди врага идешь.

— А кто наш самый опасный враг, отец? — спросил Святослав.

— Тебе дадут прочесть записки твоего дяди Ратко, — повернул к нему голову князь. — Он много времени провел с арабами. Прочти то, что он написал, и все поймешь. Его работе цены нет. Он участвовал в двух сражениях вместе с ними и даже как-то умудрился остаться в живых. Отчаянный он все-таки малый. Никогда бы не подумал.

— Я увижу его когда-нибудь? — спросил Святослав.

— Увидишь, — кивнул князь. — И второго своего дядю увидишь тоже. Я возьму тебя с собой. И не смотри на меня, как побитая собака. Твоих дружков я возьму тоже, куда деваться.

— Отец! — Берислав оторвался от книги. — А можно я не пойду в Сотню? Я не люблю войну.

— Что же ты любишь? — спросил Самослав в наступившей оглушительной тишине. Вопрос был глупым, он и так знал ответ. Князь в этот момент просто растерялся.

— Я люблю узнавать новое, — смущенно ответил мальчишка. — Я люблю читать. Я люблю беседовать с владыкой Григорием. Я хочу стать таким, как он. Ведь твой наследник Святослав, а не я. Мне не обязательно становиться воином.

— И речи быть не может, — насупился князь, сжав серебряный кубок так, что побелели пальцы. — Ты пойдешь в Сотню и будешь учиться там достойно. Как твой брат.

Вечер был безнадежно испорчен. Испорчен для всех, кроме одного человека. Посеянные им семена начали, наконец, давать свои всходы.

***

В то же самое время. Константинополь.

Зимние шторма задержали Косту в столице до весны, но он был только рад этому. Товар для Александрии подготовили, а груз соды и изысканного стекла, привезенного из Египта, уже отправился в словенские земли. С ними же поехали папирусы, изрисованные какими-то картинками, и безделушки, извлеченные из разграбленных могил. Даже пара статуй с бородами, похожими на кошачьи хвосты, были тщательно упакованы в деревянные ящики.

Коста так и не понял, кому могло понадобиться все это барахло. Впрочем, его это не касалось. Заплатят, он гору такого дерьма на продажу привезет. Коста тронется в обратный путь через пару месяцев, а пока что парень наслаждался вкусной едой, привычным гомоном толпы и изобилием товаров на рынках.

Город еще не чувствовал приближающейся беды, хотя купцы из Дамаска рассказывали, что арабские отряды уже не раз подходили к окрестностям города. Жители столицы легкомысленно отмахивались от них. Подумаешь, дикари из пустыни. Непобедимый император прихлопнет их, как муху. Он сокрушил могучую Персию, что уж говорить о каких-то полунищих наемниках, воюющих на облезлых верблюдах. Это же просто смешно.

Коста, будучи воином Тайного Приказа, относился ко всему происходящему крайне серьезно. Ведь и знал он куда больше, чем обычный лавочник, который годами не покидал городских стен. Он был дельцом до мозга костей, и там, где люди видели только беду, он искал возможность подзаработать немного деньжат. Или много, как получится.

Он сидел в своей любимой таверне, вдыхая ароматы готовящейся еды. Здесь было тепло, и даже жарко от множества людей, набившихся сюда. Время-то как никак обеденное. Огромный очаг ласкал теплом иззябшие тела, а три раба бегали, как угорелые, по залу, разнося заказы. Грубо сколоченные деревянные столы принимали тарелки, горшки и кувшины, содержимое которых проваливалось в бездонные глотки завсегдатаев. Повара стучали ножами, кроша мясо и зелень, шкворчали сковородки, где на сале пережаривалась снедь, а огромная печь выдала из своей утробы несколько пышных хлебов, сразу же наполнивших харчевню умопомрачительным запахом.

Миха сидел рядом, а его промокший от снега плащ сушился у очага, капая на стертые плиты пола талой водицей. Зима пришла и сюда. Стало до того холодно, что на улице то и дело находили замерзших насмерть бродяг. И даже Золотой Рог подернулся синевато-прозрачной коркой льда, что случалось далеко не каждый год.

— Хозяин, тут неплохое дельце наклевывается… — Миха заговорщицки понизил голос. — Получка от государя — штука, конечно, хорошая, да только на безбедную жизнь в столице ее никак не хватает. Ты как, в деле?

— Никаких дел, — отрезал Коста. — Меня крокодилам скормят, если узнают. И мне это такой человек обещал, что свое слово железно держит. Ему врать вера не позволяет.

— Что? Вообще никогда не врет? — раскрыл рот Миха.

— Когда для дела нужно, то врет только так, — успокоил друга Коста. — Это для них даже грехом не считается. А так ни-ни, особенно со своими. Так что не могу я ни в какие новые дела влезать, только-только из старых выпутался.

— Жа-а-аль, — разочарованно протянул Миха. — Дело верное. Там пару сотен можно поднять, не меньше. Но мне без тебя боязно. Уж больно хорошо у тебя получается продумать все мелочи. Я не умею так.

Коста для себя уже давно все решил. Он не будет ввязываться в новые авантюры. Слишком уж страшно просыпаться, когда в комнате сидит и терпеливо ждет твоего пробуждения штатный княжеский душегуб, приносящий жертвы богине смерти.

— Что на улице слышно? — спросил Коста, с шумом прихлебывая подогретое вино с медом и корицей.

— Да ничего не слышно, — пожал плечами Михаил. — Мелочь всякая забилась в норы и не высовывается. Холодно очень. Пара сявок замерзла насмерть, теперь все тепла ждут.

— Что же они делают? — заинтересовался Коста. — Неужели опять в кости режутся?

— Конечно, — кивнул Миха. — Кто потолковей, тот в словенские куклы играет. Как их называют? Забыл… Шахматы, вот! А остальные в кости, как обычно.

— А Фока еще играет? — на лице Косты мелькнула застарелая боль.

— Само собой, — кивнул Миха. — Новичков опускает до земли. Они ему потом, как собаки служат, чтобы тот долг отработать. Да только он как-то очень уж хитро договаривается с ними. Сколько ни трудись, а долг все больше становится. Он раньше по тавернам играл, да его теперь уже хорошо знают и гонят отовсюду. На одних несчастных и держится, которые недавно бродягами стали.

— Он все так же вторые кости в рукав прячет, когда жульничает? — спросил молодой купец.

— Конечно, — кивнул Миха. — Он же ничего не умеет больше.

— Руки бы сломать этой мрази, — простонал Коста, которого захлестнули давно забытые воспоминания. — Он бы у меня поиграл…

— Так, я с тобой насчет него и хотел поговорить, — обрадовался Миха. — Мне верный человек шепнул, что он хорошие деньги скопил, хозяин. Его опустить — благое дело. Таким можно даже святому отцу на исповеди похвалиться. Он же сволочь, каких поискать!

— Я в деле, — решительно заявил Коста. — Рассказывай все, что знаешь!

— О как! — удивился Миха. — Чего это ты передумал? А крокодилы как же? Или Фока тебе тоже задолжал?

— Еще как задолжал! — криво усмехнулся Коста. — Видишь ли, мой отец не сразу попал в кабалу к ростовщику. Сначала он крупно проигрался в кости. И догадайся кому?

***

В то же самое время. Мекка.

— Клац! — удар в челюсть был таким, что зубы Надира остались во рту лишь каким-то немыслимым чудом. За первым ударом последовал второй, потом третий, а за ним удары посыпались и вовсе без счета.

— Вот ведь упрямая скотина! Я чуть руку об него не сломал, а он еще и улыбается! — Аль-Каака посмотрел на Надира с немалым уважением и поморщился, глядя на разбитые в кровь кулаки. — Немногие устояли бы после такого на ногах. Ладно, живи, сволочь. Брат выкупил твою службу, и я отпускаю тебя с миром. Ты больше ничего не должен бану Тамим.

— Я слышал, что вы воюете в Персии. Почему вы здесь? — спросил Стефан у Халида ибн аль-Валида, который с веселым задором смотрел, как его друг выплеснул свой гнев на беглого слугу.

— Хадж, — коротко сказал Халид. — Разве ты не видишь, что наши головы обриты? Мы взяли самых резвых верблюдов и приехали сюда. Клянусь Аллахом, я вернусь так быстро, что в войске даже не заметят моего отсутствия (1).

— Видимо, это судьба, — философски произнес Стефан, глядя, как Надир сплевывает кровавую слюну. Под обоими его глазами наливались феерических размеров кровоподтеки. — В бескрайней Аравии полно места, но мой брат приехал сюда именно в тот день, когда ему суждено было получить в морду за то, что он сделал.

— Он это заслужил, — пожал плечами Халид. — Разве это не есть высшая справедливость?

— Воистину, — согласился Стефан. — Это даже удивительно.

— Ничего удивительного, — махнул рукой Халид. — Такова воля Аллаха! Он всегда воздает по заслугам. У твоего брата тоже обрита голова, именно поэтому Аль-Каака не убил его совсем.

— А куда подевалась шапка Хормуза? — вспомнил вдруг Стефан. — Я такое чудо видел только при дворе шахиншаха. Там каждый второй в похожей шапке. Она же стоит немыслимых денег.

— Я подарил ее халифу, — усмехнулся Халид, — а он вернул ее мне назад. Сказал, что это не по обычаю. Одежда убитого воина принадлежит тому, кто его сразил. А шапка, как ни крути, это тоже одежда.

— И куда же ты ее дел? — жадно спросил Стефан.

— Продал, — пожал плечами Халид. — Сто тысяч персидских драхм на дороге не валяются. Кстати, а зачем вы здесь? Ты же нашел брата, так почему не вернулся в свои земли?

— Мы здесь по торговым делам, — ответил Стефан. — Мы везем груз железных прутов, думаем добраться до Йемена и обменять на пряности. Там они дешевле.

— Я заберу всё, — Халид развернул его к себе и схватил за грудки. — Даже не думай продать кому-нибудь хотя бы ритл (2). Я сведу тебя с моим дядей. Он даст тебе хорошую цену. Понял?

— Конечно, — кивнул Стефан. — У него есть перец, корица и гвоздика?

— Мой род торгует в этих землях уже триста лет, — уверил его Халид. — У моего дяди есть все, что захочешь.

— Может быть, о Меч Аллаха, тебя заинтересует не железо, а мечи и копья? — Надир горделиво выпрямился и посмотрел на полководца с необыкновенно важным видом. Ну, насколько это было возможно, когда твои глаза превратились в две щелки, а губы напоминают размером сдобные лепешки.

— Ты спятил? — простонал Стефан. — Я едва договорился с проконсулом, чтобы воины пропустили груз железа! Нам же головы отрубят, если мы повезем оружие!

— Я не ромей, а добрый мусульманин, — пожал плечами Надир.- Мне плевать на твоего проконсула. И на императора тоже плевать.

— Если ты привезешь мне сотню мечей с клеймом мастера Лотара, — пристально посмотрел на него Халид, — я куплю у тебя их все и заплачу перцем, серебром или золотом. Как пожелаешь. Я видел такой меч, его взяли с тела Мусайлимы-лжеца. Доброе оружие.

— Через год встретимся на этом же месте, — с достоинством ответил Надир. — Ты получишь свои мечи!

— Ты сказал свое слово, купец, и ты услышан, — недобро усмехнулся Халид, — Если не привезешь, тебе лучше не появляться в землях Ислама. Сегодняшняя взбучка покажется тебе нежной лаской. Я не люблю хвастливых рабов, даже бывших. Тебе придется отрастить вторую шкуру, мавали, потому что из первой я сделаю себе даф (3).

Халид повернулся на пятках и ушел, а Стефан укоризненно посмотрел на брата.

— Что же ты наделал, проклятый дурак? — простонал он. — А если Само не даст нам сотню мечей? Ноги нашей не будет больше в этих землях.

— Пошли поскорее к его дяде, — ответил Надир. — Меняем железо на перец и мчим назад, в Кесарию. Если все сделаем быстро, то через полтора месяца будем дома. Я чувствую, у старшего братца найдется сотня лишних мечей для нас с тобой. Милосердный Аллах не оставит мою шкуру без своей защиты, я это точно знаю.

— Милосердный Аллах? — задумчиво спросил Стефан. — Я бы не переоценивал его любовь. Ты видел, сколько отрядов пришло в Мекку только за эту неделю? Будет большая война, Никша. Такая большая, какой до сих пор не бывало. Нам бы донести свои задницы до Кесарии. Я, пожалуй, зайду к халифу и сделаю еще одно пожертвование. Охранная грамота нам не помешает.

— Лучше я попаду на небо, прожив богатую жизнь, чем нищим праведником, — легкомысленно махнул рукой Надир. — Выкрутимся как-нибудь!

1 Халид ибн аль-Валид, действительно, совершил молниеносный хадж в Мекку в январе 634 года после четырех подряд побед над персами. Западнее Евфрата к тому времени персидских войск уже не осталось, и его отлучка не повлияла на ход войны. В то время хадж в Аравии был ежегодным мероприятием.

2 Ритл — от греческого слова литра (аналог фунта). В то время 407 грамм.

3 Даф — восточная разновидность бубна.

Глава 24

3 февраля 634 года. Окрестности Газы. Деревушка Датин.

Идея немного заработать оказалась крайне неудачной. А ведь они почти добрались…

Небольшой караван, который шел на север, то и дело обгоняли всадники и пехота на верблюдах. Тут не было другой дороги, а этот путь знали уже тысячи лет. Раньше по нему везли пряности и благовония, а теперь вот шли войска. На призыв халифа откликнулись тысячи арабов. Поток серебра, который пролился на нищие еще недавно земли, был таков, что разум помутился даже у самых стойких и благоразумных. Целые племена снимались с места и шли в поход вместе с женами и детьми так, как всегда идут воевать кочевники. Невозможно ударить им в тыл, потому что у них нет тыла. Невозможно перерезать пути снабжения, потому нет никаких путей снабжения. Не было вообще ничего, кроме оружия, горсти фиников и всесильной веры, поселившейся в их сердцах. Да и как тут не уверовать, когда Аллах посылает войскам правоверных одну победу за другой.

— Похоже, мы крепко влипли, брат, — сказал Надир, когда десяток всадников устремился к ним с самыми дружелюбными лицами. Хурджуны, верблюды и добыча были для этих людей единым понятием. Ведь именно для этого они и пошли на войну.

— У меня есть грамота халифа, — негромко ответил Стефан. — Ты говоришь с ними. У меня уж очень говор приметный.

— Заметано, брат, — кивнул Надир, на всякий случай проверяя ход ножа, который он все-таки выпросил у своего брата. Он, случалось, целыми вечерами натирал его тряпочкой, удаляя малейшие пятнышки ржавчины. Впрочем, здесь было куда суше, чем в Кесарии, и его драгоценному ножу ничего не угрожало.

Всадники оказались родом из Йемена, о чем свидетельствовали смуглые, почти черные лица. Те земли имели тесные связи с эфиопами, а когда-то и вовсе входили в состав их царства Аксум. Римский император Юстин попросил эфиопов навести порядок в тех землях, когда царь Зу Навас, ревностный иудей, устроил там резню христианского населения.

— Я разберусь, — сказал Надир и рявкнул на всадника, который схватил под уздцы его верблюда. — Читать умеешь?

— Нет! — растерялся всадник, который сделал правильный вывод, что если жертва орет повелительным голосом, то все это может оказаться для него лично трагической ошибкой, несовместимой с жизнью.

— Тогда чего лезешь? — еще громче заорал Надир. — Главный кто?

— Я главный, — ответил тот, но руку убрал.

— Ты? — презрительно посмотрел на него Надир. — Войском кто командует?

— Амр ибн аль-Ас, — ответили ему.

— Веди, — милостиво кивнул Надир, делая повелительный жест. — И пошевеливайся, это дело самого халифа.

Всадники стушевались и потрусили в сторону лагеря, негромко переговариваясь между собой и поглядывая на необычных купцов с любопытством.

— Уф-ф, — шепнул Надир брату.- Кажись, получилось. Дальше ты сам.

— Угу, — ответил Стефан. — Нож давай сюда!

— Нет! — побледнел Надир.

— Да! — нажал Стефан. — Без подарка никак нельзя. А у меня ничего подходящего больше нет.

— Да чтоб они все провалились, — прорычал Надир, расстегивая пояс. — На! Задавись! Я же его только наточил! Лезвие до того острое, что блоху побрить можно. Ай, вот ведь тварь! Вспомнил, на свою голову!

Надир исступленно зачесался, но все было тщетно. Кошма, на которой приходилось спать, просто кишела этими милыми спутниками каждого путешественника.

Лагерь мусульман раскинулся на тысячи шагов. Убогие палатки из палок и плаща поверх них сменялись довольно большими шатрами вождей племен и знатных воинов, шедших в поход со своими слугами. Резкий запах тысяч верблюдов ударил в нос Стефану, который даже поморщился. Он привык к их вони, но здесь этих животных было уж очень много. Этот запах, казалось, можно было резать ножом. Лагерь жил обычной жизнью, воины болтали, проверяли оружие и собирали верблюжье дерьмо для костра. Ведь любой ребенок в пустыне знает, что нет ничего лучше, чем это топливо, сухое, словно камень.

— Тут ждите, — бросил всадник, передав их охране самого большого шатра.- Эмир позовет вас, когда освободится.

— А знаешь, почему я на самом деле из бану Тамим сбежал? — грустно сказал Надир, когда вечер упал на лагерь арабского войска. У командующего все еще не нашлось времени, чтобы принять их. — Хочешь, расскажу?

— Давай, — кивнул Стефан. — Я думал, тебя сам Пророк благословил. Он любил такие вещи. Мог подойти к незнакомому человеку и коснуться его.

— Если бы… — грустно ответил Надир. — Я ни разу не поминал его, ты же сам слышал. Солгать о нем — это ведь грех немыслимый. Я только туман напускал для важности. Там все куда проще было. Мой род с соседним родом кровниками были и резались уже лет пятьдесят. А Посланник, да благословит его Аллах и приветствует, начал кровную вражду запрещать. А как ее закончить, если наши у них на одного мужчину больше убили? Позор ведь великий будет, если замириться. А тут я истинную веру принял, и им меня отпустить пришлось…

— И что дальше было? — заинтересовался Стефан.

— Что-что! — раздраженно ответил Надир. Он опустил плечи, и отчаянный циничный здоровяк даже сам на себя непохож стал. — По старому обычаю поступить решили. Там, в Аравии, до Пророка, да благословит его Аллах и приветствует, много забавных обычаев было. Например, в голодный год маленьких девочек живьем закапывали. Девочка ведь не человек! Когда девочка рождалась, в семье траур был, словно умер кто. Сейчас за это наказание положено. А еще лет десять назад… — он махнул рукой. — Никогда не слышал, как девчушка лет пяти-шести плачет, когда ее собственный отец закапывает? Она же понимает все, умоляет пощадить… Я ночами потом не спал, от собственного крика просыпался. А ему хоть бы что, хозяину моему… Похвалялся потом тем, что сделал, когда пьяный был … Ненавижу его… И пьяниц ненавижу с тех пор.

— Так что с тобой сделать хотели? — напомнил ему Стефан, когда брат замолчал, вспоминая что-то. Стефан слышал о некоторых старых обычаях, но брата не перебивал, давая выговориться.

— Когда не хотели больше кровь лить, — продолжил Надир, — то соседнему племени могли такого, как я, на расправу выдать. Я же мавали, вчерашний раб, чужак… По мне ведь не заплачет никто. Я разговор случайно подслушал и понял, что бежать надо. Через пару недель кровники приехать должны были. Это сразу после хаджа случилось. Ну я и прожужжал всем уши, что мне великое будущее суждено, украл верблюда, еду и на побережье подался. Сначала с купцом одним в Индию сходил, а потом к ватаге прибился, чтобы таких купцов грабить. Ну а дальше ты все и сам знаешь…

— Эй вы! — к ним подошел стражник. — Эмир ждет, пошевеливайтесь!

Амр ибн аль-Ас, сначала один из самых страшных врагов Пророка, а потом вернейший его воин, оказался немолодым уже человеком в грубом халате поверх просторной рубахи ниже колен. Его борода когда-то была черной, как смола, но теперь седых нитей в ней стало куда больше. На голову эмир накрутил чалму, незаменимую в адском климате этой земли, а в руке держал четки из драгоценного здесь янтаря. Ему исполнилось пятьдесят семь лет, но он все еще шел в бой, полный сил.

— Говорите, — коротко сказал он, с любопытством разглядывая Стефана. — Кто вы? Вы идете на север. Зачем? Ты не похож на жителя этой земли, и твой спутник тоже.

— Меня зовут Стефан, сиятельный эмир, — поклонился слуга императора. — Я и мой брат занимаемся торговлей. Мы из Кесарии. Я внес пожертвование в казну уммы, и милостивый халиф дал мне охранную грамоту.

— Покажи, — протянул руку Амр.

Стефан протянул ему свиток, и эмир начал читать, едва заметно шевеля губами. Печать халифа успокоила его совершенно, и он отдал грамоту назад.

— Вам не пройти дальше, — сказал Амр. — Впереди армия ромеев, и завтра мы дадим ей бой. Ты правоверный, купец?

— Я христианин, о великий, — ответил Стефан. — Мой брат Надир — мусульманин…

— Раз так, Надир, — улыбнулся Амр.- У тебя есть отличная возможность попасть в рай. У меня каждый меч на счету.

— Позволь преподнести тебе подарок, величайший, — попробовал перевести разговор в другое русло Стефан.

— Мы хотели подарить тебе нож из стали вутц, — перебил его Надир. — Но если ты оставишь его мне, то я принесу тебе три головы, отрезанные этим самым ножом.

— Воистину, ты настоящий мусульманин! — Амр расплылся в улыбке. — Твои слова словно мед для моих ушей. Конечно, оставь его себе. Для меня нет лучшего подарка, чем голова врага!

Они вышли из шатра, а разъяренный Стефан повернулся к брату и схватил его за грудки.

— Да ты совсем дурак? — закричал он. — Ты что творишь? Что я маме скажу, если тебя убьют? Ты о ней подумал?

— Да чего ты так разорался? — удивился Надир. — Это мой нож, понял! Ты мне сам его подарил! И если надо разок подраться за такую хорошую штуку, то я подерусь. Я как-то раз бродягу за горсть фиников убил. Есть тогда очень хотелось, а он не отдавал. А уж за этот нож…

— Кольчугу хоть мою возьми, — застонал Стефан. — Должна налезть на тебя, я ее поверх толстого халата надеваю. И шлем тоже возьми. Вот ведь ненормальный!

— Это я-то ненормальный? — захохотал Надир. — Хилый парень без яиц, который пересек полмира, чтобы найти брата, которого потерял в пять лет! Ромейский евнух, который дрался с персами при Казиме! Писарь, который уложил на моих глазах пятерых пиратов с Сокотры! И это я ведь не все о тебе знаю! Нет, брат, из нас двоих ненормальный точно не я!

***

4 февраля 634 года. Там же.

Сергий, дукс (1) провинции Палестина Прима носил еще и высокое звание кандидата (2), чем гордился безмерно. Когда арабы вторглись в Палестину, он не мешкал. Вызвал городские отряды, призвал союзных арабов и выдвинулся из Кесарии на юг, к Газе. Ему удалось собрать пять тысяч воинов против трех тысяч у Амра ибн аль-Аса, что было вполне неплохо, если бы не одно но… Императорский евнух, эта сволочь, не выплатил жалование арабам-гассанидам. И если можно было бы сделать еще большую глупость перед самым сражением, чем эта, то таковая Сергию неизвестна. Сердце его щемило беспокойство и, как водится в подобных случаях, предчувствие не обмануло.

— Командир, арабы сбежали, — сотник Агван, с которым Сергий воевал второй десяток лет, походил на черную тучу. Дураком старый вояка точно не был, и чем заканчиваются фокусы столичных придурков, осознавал не хуже своего дукса.

— Дерьмо, — сплюнул Сергий. — Поднимай людей. Если я хоть что-то понимаю, наши друзья из пустыни появятся совсем скоро.

— Уже поднимаю, — кивнул сотник.

Опытные воины угадали. Армия арабов показалась через пару часов, и было их теперь в два раза больше, чем римлян. Плохой расклад. Очень плохой.

— Прощай, что ли, — сказал Сергий Агвану. — Если погибну, скажи моей, пусть молебен закажет побогаче. Вдруг поможет на том свете моей грешной душе.

— Конницу на фланги? — вместо ответа спросил сотник.

— На левый поставим всех оставшихся, — оценил поле боя Сергий. — Вдруг их командующий — полнейший осел и позволит мне их фланг смять.

— Хорошая шутка, командир, — с серьезным лицом кивнул Агвану. — Пойду парням расскажу. Они обхохочутся.

Худшие опасения Сергия оправдались и в этот раз. Он сам поражался открывшемуся дару предвидения, да только это не радовало его совсем. Левый фланг с жидкой цепочкой бездоспешной пехоты оказался ловушкой, созданной специально для него. Как только он увяз в бою, увлекшись рубкой полуголых босяков с копьями, в тыл ему ударила арабская конница.

— Ну, хоть погибну достойно, — подумал Сергий, дотянувшись ударом меча до рослого голубоглазого воина в странной железной шляпе и в нарядном халате, который резко выделялся на фоне бедных одежд остальных арабов. К его удивлению, меч скользнул о металл доспеха, а воин, который ловко орудовал длинным, широким ножом, заорал:

— Это был почти новый халат, сволочь! У меня же другого нет! Н-на!

И он широким взмахом отсек переднюю ногу коня дукса. Несчастный жеребец завизжал от боли и начал заваливаться набок.

— Ножом? Как он это сделал? — промелькнула быстрая мысль в голове Сергия и тут же погасла вместе с сознанием. Огромный кулак мусульманина опустился на его лицо.

Очнулся Сергий от того, что на голову ему кто-то вылил ведро воды. Голубоглазый громила стоял рядом с пожилым арабом с властным лицом и показывал на него грязным пальцем. Оружие и доспех громила любезно снял и аккуратно положил рядом с собой. Сергий неплохо понимал язык людей пустыни. Еще бы! Он служил на пограничье уже двадцать лет.

— Вот этот самый нарядный был, эмир, — сказал голубоглазый. — Я подумал, он тебе пригодится.

— Да-а! — растянул губы в людоедской улыбке пожилой араб. — Он-то мне и нужен! Сам Аллах послал тебя сюда, Надир! Ты получишь вознаграждение как лучший из воинов.

— Мы спешим! — Сергий увидел худого безбородого мужчину, который стоял рядом с тем, кого называли Надир. И, без сомнения, это был евнух. Откуда он здесь?

— Да ладно тебе, брат, — примирительно сказал громила. — Пара дней погоды не сделает. Мы успеем! Хорошие деньги на дороге не валяются! Тем более, он мне почти новый халат испортил.

Брат? — изумился Сергий, и тут его пронзила молния понимания. Он же слышал эту историю. Ее все на Востоке слышали. Тигран, жадная сволочь, хвалился, когда был пьян, что заработал кучу золота на этом деле, ставшем легендой.

— Ты же Стефан, слуга императора! — крикнул Сергий в отчаянии. — Помоги мне!

— Боюсь, это не в моих силах, дукс, — грустно покачал головой евнух. — Ты изрядно насолил этим людям, и они жаждут твоей крови (3).

— Скоро освежуют больного верблюда, — Амр ибн аль-Ас ласково посмотрел на Сергия. — Тебя казнят по старому обычаю, ромей. А вам, странные братья, я советую пойти с войском до Газы. На дорогах сейчас неспокойно.

Эмир развернулся и ушел, а Стефан толкнул брата в бок.

— А это еще что за обычай? Ты мне про него ничего не рассказывал.

— Это когда виновного зашивают в сырую шкуру верблюда и оставляют на солнце.

— И что? — недоуменно посмотрел на него Стефан.

— Как что? — еще более удивленно посмотрел на него громила. — Если очень сильно повезет, то он задохнется. А если нет, то сохнущая кожа начнет сжиматься, и сломает ему хребет, руки, ноги и вообще все кости, какие есть теле. Не приведи Аллах умереть такой смертью!

— Мило, — коротко прокомментировал Стефан. — Надо записать, а то забуду.

Сергий глухо завыл, у него ведь даже ножа не было, чтобы перерезать себе горло.

*** — Наш повелитель приказал начать с вами войну, если вы не согласитесь принять нашего закона. Присоединяйтесь к нам, будьте нам братьями, и мы не сделаем вам зла. Если не захотите этого, платите нам дань, а мы будем защищать вас от тех, кто будет вредить вам. Если же и на это не согласны, то знайте, что мы будем вести с вами войну до тех пор, пока не исполнится воля Божия! (4) — прокричал всадник, гарцующий у ворот Газы.

— Они сдадутся, — Стефан, приложив ладонь ко лбу, смотрел на стены города, где было откровенно пустовато. Воины императора разбежались кто куда, и арабы, к собственному изумлению, обнаружили, что Палестина практически беззащитна.

— И я так думаю, — кивнул Надир. — Надо домой мчать. Я свою долю получил, а значит, дальше священная война пойдет без меня.

— Круто арабы дела ведут, — поморщился Стефан.

За несколько дней в окрестностях Газы армия Амра перебила больше четырех тысяч человек, и еще многие тысячи погнала в Аравию в виде рабов. Такого зверства в этих землях не видели со времен персов, да и тогда было полегче. И вот теперь перед жителями Газы встал простой выбор: сдаться и пойти под власть дикарей из пустыни, или повторить участь жителей из окрестных деревень. Город этот почти на две трети заселяли иудеи, а ее синагога была самой большой и красивой на Востоке. Ее мозаики вызывали восхищение всех, кто видел их. У иудеев не нашлось ни одной причины умирать за интересы константинопольского императора, ведь он только что издал указ об их насильственном крещении. Указ проигнорировали почти повсеместно, но градус взаимной ненависти поднялся до совсем уже невиданных высот. Итак, выбор оказался очевиден, ведь гарнизон Газы откровенно слаб, а город переполнен беженцами. Ему не выдержать осады.

— И так будет везде, — горестно вздохнул Стефан. — Несчастная Империя, управляемая жадными тупоумными дураками! Несчастные ее люди, которые страдают из-за тех сволочей, что прячутся за неприступными стенами Константинополя! Поехали домой, брат. До Кесарии еще неделя пути.

— Если пойдем быстро, уложимся в пять дней, — прикинул Надир. — Не будем терять времени.

1 Дукс — командующий войсками провинции. Военная власть была отделена от гражданской (ее главой был викарий) реформами Диоклетиана. Это решение очень сильно уменьшило сепаратистские настроения провинциальной знати.

2 Кандидат — придворный титул 4 класса (низшего из возможных).

3 Дукс Сергий посоветовал императору Ираклию лишить арабов торговых привилегий, что сэкономило казне 300 фунтов золота, или 21600 солидов. Соответственно, арабы их потеряли. В свете этой информации становится ясно, что поход на Палестину имел, в том числе, и экономические предпосылки.

4 Данный текст был приведен арабскими авторами. Нечто подобное происходило у каждого города, к которому подходили арабы. По большей части города сдавались, потому что арабы свое обещание выполняли безукоризненно честно.

Глава 25

Февраль 634 года. Третье жупанство Префектуры Норик. Бывшее жупанство Моимира. Бывшие дулебские земли. Граница с Баварским королевством.

Любим надел тяжелую соболью шапку, что почти упиралась в потолок избы, и гордо подбоченился. Жена Цветана, младшая дочь жупана Святоплука, одобрительно смотрела на него, обхватив объемистый живот. Она была непраздна. После казни Моимира князь на это место Любима поставил. Очень уж государь доволен остался, как его рота франков в лесах резала. Да и бабы с детьми все это время сыты были, пока в лесах прятались. Отличился, в общем, староста Любим, а тут такой счастливый случай подвернулся! Жупана за измену казнили! Повезло, что еще можно сказать! Бывший десятник Моимирову дочку, за которой чуть не год бегал, тут же очень быстро разлюбил. На кой-ему поганую кровь предателя своей геройской кровью разбавлять? Зато у жупана Святоплука как раз младшая дочь, что от третьей жены, заневестилась. Тут-то Любим уже не растерялся. Жупан Святоплук у государя в большой чести и в доверии был. Он как раз после его болезни в гору пошел. Святоплук теперь не абы кем, а целым префектом стал, и в Новгород переехал. Все дулебские земли под ним, чехи, часть хорутан и всякая мелочь вроде лучан, гбанов, седличей и лемузов. Государь недавно страну на префектуры разделил, уж больно большой она стала.

— Ух, какая ты у меня пышная! — Любим потрепал жену по объемистой заднице. Любил он это дело, жену по заднице шлепать. Такая красота досталась, что аж сердце от восторга заходится. Фунтов двести пятьдесят той красоты, никак не меньше. Дочки у знати были откормлены на зависть простым родовичам. У тех полнеть не получалось никак, слишком уж много забот было.

Жили они богато. Здоровенная Моимирова усадьба, огороженная частоколом, досталась Любиму со всеми службами, и он нарадоваться не мог своей новой жизни. Большая изба с печью, что топилась по белому, хлев, конюшня, погреба, дома дворни, которая тоже досталась ему. Челяди гнали много, особенно из германских земель. Рабство в княжестве под запретом было, да только слуга, у которого ни кола, ни двора, от раба немногим отличается. Он ведь и еду, и одежду от хозяйских милостей имеет. Вот так вот!

— Я в объезд! — важно сказал Любим, надевая тяжелую шубу.

— Холодно же, — недоуменно посмотрела на него Цветана. — Зима ведь. Не ровён час, на волков напорешься.

— Я пару ребят возьму, и самострел, — отмахнулся Любим. — Что мне те волки!

— Да зачем тебе ехать-то? — не унималась жена. — Добрые люди по избам сидят, и в шахматы с шашками играют. В лесу варнаки одни бродят, да изгои безродные. Чего ты там забыл?

— С личным составом надо работать! — важно поднял палец жупан. Любимая присказка князя, которую он слышал неоднократно, поразила его в свое время своей точностью и простотой.

— Обними хоть на прощание, пень ты бесчувственный! — пустила слезу жена. — Я тут сколько дней одна буду.

— Чего это я бесчувственный? — Любим обнял жену, не забыв на прощание как следует облапить пышные телеса. — Все! Бывай! За ключницей пригляди покрепче. Что-то уж слишком довольная ходит, стерва. Не иначе, харчи из погреба таскает.

— Пригляжу! — поджала губы жена и опустилась на лавку, потирая низ живота. — Тянет что-то сегодня сильно. Вернись побыстрее, Любим, ведь мне рожать скоро.

— Вернусь! — Любим вышел из избы и плотно притворил дверь. — И не волнуйся так. Я тебе повитуху с лицензией из самого Новгорода выписал. От нее точно толку будет больше, чем от меня.

Колючий ветер, словно глумясь, бросил ему в лицо горсть сухой ледяной крупы, и Любим поморщился. Погода — дрянь, но делать нечего. Он свои земли объезжал регулярно, и за порядком следил тщательно. Не приведи боги, ревизор из Братиславы чего непотребное увидит и самому боярину Люту доложит. Так ведь можно и боярской шапки лишиться. Случаи бывали… А ему, Любиму, шапка эта очень к лицу. Так ему жена сказала.

Дворовые парни были уже готовы, чай не в первый раз едут. Они запрягли коней, уложили в сани копья, сабли, луки и хозяйский арбалет. И на волка нарваться можно, и на залетную банду германцев. И бавары, бывает, балуют, и тюринги, и словене с севера набегают. Это же самая граница. Правда, сейчас балуют куда меньше, чем раньше. Герцог Теодон рубежи строго блюдет, а особенно лихих графов и вовсе волкам на корм пустил. Но бывает всякое…

Дворовые были в толстых тулупах, которые охотничья стрела не возьмет, в меховых шапках и коротких валенках, обшитых понизу кожей. Ох, и хороша обувка! Лучше нет по такой погоде! Говорят, в Драгомирове шерсть валяют на государевой мануфактуре. Туда ее обры каждую весну и осень возами везут, а назад эту вот обувку забирают и торгуют ей потом в Братиславе и Новгороде на торге. Чудные дела творятся! Ведь едва десять лет прошло, как всадники тот городок вчистую разорили, а теперь не разлей вода с тамошними мастерами. Вон чего княжье серебро с людьми делает, раз словене и обры вековую ненависть позабыли.

Сани были запряжены тройкой. Такое только знатные люди могли себе позволить. И быстро, и красиво, и по богатому. Пристяжные кони, перевитые затейливой упряжью, картинно выгибают шеи в стороны, вгоняя в оторопь лесную деревенщину.

— У-ух! — Любим предвкушал то удовольствие, что получит и от скачки по едва припорошенному снежком льду, и от завистливых взглядов родовичей.

— Н-но! — скомандовал кучер. — Пошла, родимая!

Кони тронулись не спеша, понемногу набирая ход. Они шли ровно, нетряско, и Любим укрылся медвежьей шкурой, что спасала от лютой стужи. Ехать недалеко. Первый староста жил в часе пути. По дороге жупан пару весей посетит, поболтает с родовичами, примечая все вокруг. Добрый хозяин знает, когда и что посмотреть нужно. А потом он поговорит со старостой, удивляя его своей осведомленностью в мелких, казалось бы, делах. А почему нет! Пусть не расслабляется!

У нужного старосты Любим оказался к обеду. Крепкая изба с печной трубой сразу выдавала его жилище. Тут его не ждали, и по двору забегали заполошные бабы, отпирая погреба, откуда понесли провесные окорока, сало, грибы и квашеную капусту. Сам жупан в гости прибыл, как-никак.

— По добру ли доехал, боярин? — коротко поклонился староста.

— Да слава богам, Тишила, — ответил Любим, кивая своим людям. Они тут заночуют.

— Откушай с нами, — сказал староста. — Ты по делу какому или с обычным объездом?

— И по делу тоже, — ответил Любим. — Сооруди пока чего покрепче.

— Сделаю, боярин, — понятливо кивнул староста. — Может, с дорожки настойки? У меня есть! Из самой Братиславы! Как знал, берег для такого случая.

— Можно, — милостиво кивнул Любим.

Он осушил чарку одним глотком и довольно крякнул.

— Хороша!

Они сели за стол, который две жены старосты забросали едой и закусками в мгновение ока. Любим навернул на вилку копченый свиной окорок, порезанный тонко, словно бумажный лист. Тут, в лесу, тоже знали городское вежество, и руками не ели. Только если темные чужаки, особенно из тех, кого сюда княжьи люди на поселение пригнали. Окорок был хорош! Вторая чарка пошла под соленый груздь и кашу, а третья — под белужий пласт с черной икоркой. Солью местного старосту не обижали.

— Я к тебе чего приехал, Тишила, — жупан сыто рыгнул и откинулся на спинку скамьи. — Дело у меня к тебе есть. Если выгорит, то и тебе, и мне, и нашим внукам хватит.

— Что за дело? — насторожился староста.

— У тебя конопля тут растет?

— Само собой, — удивился староста. — А мешки и веревки мы, по-твоему, из чего делаем? Да и рубахи с портами тоже… Лен да конопля…

— Думаю я одну весь целиком на выращивание конопли перевести, — сказал Любим.

— Чего? — неприлично раскрыл рот староста. — А жито как же?

— А жито из других весей им на прокорм давать, — пояснил Любим.

— Тебе, боярин, хватит, пожалуй, — староста решительно убрал выпивку подальше.

— Да погоди ты, — поморщился Любим. — Ты же не знаешь ничего. Государь большие корабли строит. Слышал?

— Ну, так… — покрутил рукой староста. — Нам тут это дело без надобности.

— Не скажи, — покачал головой Любим. — Я по теплу в Братиславу поеду, чтобы к государю на прием попасть. Хочу веревочную мануфактуру поставить. Ты хоть представляешь, сколько веревок на каждый корабль нужно?

— Нет, — замотал головой староста.

— И я нет, — честно признался Любим. — Но люди говорят, что много. Очень много.

— Так это же… — начал понимать Тишила.

— Батистовые портянки носить будем! — заклинание, приманивающее богатство, само вырвалось из уст жупана.

— Я, боярин, этим делом займусь, — задумался староста. — Тут надо с подходцем все сделать, не то на вилы поднимут.

— Потому к тебе и приехал, — Любим требовательно протянул руку к выпивке. Староста не стал противиться и налил по чарке.

— А верно говорят, боярин, — спросил он, — что есть такие земли, где сейчас тепло, как летом? Купцы на торгу говорили, а я рядом стоял и слышал.

— Брешут, — убежденно сказал Любим. — Зима же на улице. Аж нос за порог высунуть страшно, еще обморозишь ненароком. Не может быть зимой тепло. Брешут эти купцы, я тебе точно говорю!

***

В то же самое время. Кесария Палестинская.

Приморские земли Палестины в это время года были истинным раем. Солнышко ласкало кожу, а не жарило с привычной неистовой злостью. Зеленеющие сады и виноградники наслаждались теплом, а тень раскидистых деревьев дарила отдых уставшим путникам. В такие дни Стефан любил эту землю. Он ненавидел испепеляющую жару, что царила тут большую часть года, но делать нечего. Помилование из Константинополя так и не пришло, и видимо, уже никогда не придет. Ему придется коротать свой век в этих землях.

— Кажись, добрались, — обрадованно сказал бывший доместик, когда стены Кесарии показались на горизонте. — Хвала господу нашему! Теперь осталось пошлину заплатить этому кровососу Тиграну и ждать, когда первый же корабль поплывет в Тергестум.

— А я думал, мы в Константинополь свой груз отправим, — изумленно посмотрел на него Надир. — Почему в Тергестум-то?

— Потому, — вздохнул Стефан. Он многое рассказал брату по дороге, но тот понимал еще далеко не все. — Во-первых, в Словении пряности дороже, а во-вторых, мечи мы будем покупать именно там.

— Ты думаешь, брат Само нам их продаст? — лицо Надира разочарованно вытянулось. — Да у него же денег куры не клюют. Что ему стоит-то мне их просто подарить? В честь долгожданной встречи, так сказать…

— Знаешь, каких людей не любит наш брат? — едва сдерживая гнев, сказал Стефан. — Мелких! Понимаешь ты? Мелких! Таких, как ты, Никша! Он подарит тебе эти несчастные сто мечей, но ты для него навсегда останешься обычным лавочником. Он никогда не примет тебя, как равного! Это ты понимаешь, жадный осел?

— Вон оно чего! — почесал затылок Надир. — Мелкий, говоришь? Я, кажется, понял, о чем ты говоришь… Не вопрос, тогда сыграем по-крупному, брат. Ты еще удивишься, до чего я не мелок.

— Ну, так удиви меня, — поднял бровь Стефан. — Я в предвкушении…

— Не придумал еще, — сквозь зубы ответил Надир. — Поехали быстрее. Жрать охота, просто сил нет. Меня от фиников воротит уже. Пойдем в порт, в нашу харчевню?

— Само собой, — кивнул Стефан. — Я возьму вымя свиньи в острой подливке, сонь в меду и пирог с почками. И еще родосское печенье. Хочется сегодня побаловать себя.

— А я закажу жареного ягненка, — проглотил набежавшую слюну Надир. — Без этих твоих подливок. Вы, ромеи, только портите хорошее мясо. Открой мне тайну, брат! Как вы можете жрать жареных мышей? Меня ведь чуть наизнанку не вывернуло, когда я это в первый раз увидел.

— Вкусно же, — пожал плечами Стефан, — вот и едим. А с хорошим вином так и вовсе песня. А ты, бедолага, даже выпить не можешь.

— Мне нельзя! — поднял перед собой руки Надир. — Вино у нас под запретом! Пьяный человек уподобляется нечистому животному.

— Ладно, пошли, что ли, — вздохнул Стефан. — Вон! Коммеркиарий уже несется к нам. Видишь, какая радостная рожа. Думает, что ему мы тоже заплатим.

— А мы не заплатим? — поднял бровь Надир.

— Заплатим, — вздохнул бывший доместик. — Только не ему, а самому проконсулу. Этот жадный шакал нипочем не давал железо вывозить.

— Ладно, — махнул рукой Надир. — Мы вроде бы внакладе не остаемся. И даже совсем наоборот. Разберемся с делами и пойдем в харчевню. Я там своего ягненка съем, а ты вина напьешься. Ты знаешь, что с такими, как ты, происходит после смерти? Ведь сказано: «Если человек умрет пьяницей, то он встретит Аллаха как идолопоклонник!»

— Да что за жизнь! — горестно вздохнул Стефан. — Бедный я, бедный! С собственным братом выпить не могу! Вот Само — это да! Этот точно с собой пару бочек привезет, я его знаю!

— А знаешь, брат, — задумчиво повернулся к нему Надир, — почему этот мытарь сияет, как старая шлюха при виде пьяного матроса?

— Почему? — не понял Стефан.

— Мы тут одни, брат! Караваны нынче боятся идти в те земли. Ромейские купцы еще не договорились с арабами, а арабы — с ромеями. А это значит…

— Это значит, что мы заработаем куда больше, чем рассчитывали, — задумался Стефан. — Как ты считаешь, успеем еще раз съездить?

— Успеем! — кивнул Надир.- Только выезжать надо сразу, а потом ехать из Мекки в Александрию. Иди к проконсулу, договаривайся про железо. И не забудь его долю занести.

— И не забыть отправить с Ицхаком весть брату, — задумался Стефан. — Три недели по морю до Тергестума и потом почтой до Братиславы. Да, должны успеть… Тогда мечи брат Само привезет с собой. Он, наверное, сейчас в Братиславе своей сидит и дрыхнет до полудня. Там сейчас такой холод собачий, что из дома не выйти. Кстати! Тебе не кажется, брат, что милосердный господь поразил нас обоих безумием?

***

В то же самое время. Гамбург.

Небольшой острог, срубленный на огромном острове, омываемом Лабой со всех сторон, стал новым форпостом княжества в северных землях. Каменный замок строился вокруг него, и его стены поднялись уже на треть. Вышата перевез своих людей сюда, оставив устье Альстера за собой. Как-никак, тридцать три коровы за ту землю заплачено. Люди, которые жили раньше в добротных избах, теперь снова переселились в землянки. Старые дома остались на берегу и сгорели дотла, когда напали франки. Здесь все было временным, потому что, как только встанет замок, острог разберут по бревнышку и сложат из него еще один склад. Склады тут как раз строили капитальными. Контора Вышаты позже превратятся в пристанище кладовщиков и писарей, а пока что лучше дома в Гамбурге не было. Именно поэтому герцог Тюрингии Радульф и великий князь Самослав встретились здесь.

— Ну, что? — усмехнулся князь, когда все положенные приветствия прошли, а запеченный бараний бок был съеден уже наполовину. Половина осталась и в кувшине, что стоял перед самыми могущественными людьми в этих землях.

— Теперь ты веришь, что я тогда не спятил?

Мягкое тепло потекло по жилам собеседников и подарило ту приятную легкость членам, что бывает при употреблении хорошего алкоголя. А тут, на столе, алкоголь стоял первосортный. Небольшое хобби талантливого самоучки Григория превратилось понемногу в серьезный бизнес. Епископское подворье с продажи различных настоек, водок и бренди зарабатывало куда больше, чем бросали в церковную кружку прихожане. Князь не баловал епархию, приучая церковь жить на свои. Доля в производстве жаток и книгопечатная мастерская тоже вносили немалый вклад в церковную казну. И, как следствие, собор в Братиславе рос понемногу, удивляя будущими размерами язычников. Они все еще молились на капищах в священных рощах, почитая княгиню Людмилу за живую ипостась Богини.

Новый герцог Тюрингии от ранения оправился совершенно, голова у него оказалась весьма крепкая. Плечистый мужик лет тридцати, с бритым по обычаю франков затылком, сидел расслабленно и вертел в руках кубок. Рубаху из толстого полотна он расстегнул у ворота, обшитого богатой золоченой тесьмой. Он был слегка смущен.

— Словно во сне все, князь, — покаянно сказал Радульф. — Только когда мне твой человек полный ларец золота принес, я и поверил. Думал, что все это шутка дурная.

— Я слышал, ты уже сербов почти выбил из Тюрингии, — чуть усмехнулся Самослав.

— Совсем немного осталось, — серьезно ответил Радульф. — К лету управлюсь. Мы с Дерваном уже договорились обо всем. Я ему еще парочку упрямых родов скормлю, пусть разорит их вконец. Там добрые земли, я их потом своими людьми заселю. В отцовских владениях за Маасом тесновато становится.

— Что у франков делается? — спросил Самослав.

— Да ничего нового, — пожал плечами Радульф. — Только вот молодая королева померла в родах. Степнячка которая.

— Это хана Октара дочь? — вскинулся Самослав.

— Она, — кивнул герцог.

— Сама померла или помог кто? — вопросительно посмотрел на него князь.

— Точно не знаю, но ничему не удивлюсь, — шумно хлебнул из кубка Радульф. — У нашего Дагоберта сына два, и королевства тоже два. И эта тоже мальчишкой разродилась. Но померла вот… И мальчишка помер… Так что получается, очень уж вовремя все это случилось.

— Хм, — задумался князь. — А сделай-ка для меня кое-что…

— Что именно? — насторожился герцог.

— Узнай, кто роды принимал, кто рядом был в это время. Вообще все, что можно узнай. Любые подробности, любые имена…

— Узнаю, — кивнул герцог. — Я сейчас в Нейстрии в чести. Королек наш поиздержался изрядно, а тут я ему целое герцогство сохранил, да еще и гору денег отвалил за должность. Непременно узнаю. Да только думаю я, тут и узнавать нечего. Нантильда ее отравила, больше некому.

— Ты все-таки узнай, Радульф, то, что я прошу, — задумчиво сказал князь. — Знать и догадываться — разные вещи. Тут ошибиться нельзя никак. Мне нужны имена…

Позже, когда герцог уже уехал к себе, князь сказал Звонимиру.

— Я ему не особенно доверяю. Нам во Франкию человечка толкового надо послать, разведать там, что к чему. Есть кто-то на примете?

— Есть, государь, — серьезно кивнул Звонимир. — Не человек, а чистое золото. Во всем княжестве лучше него и нет никого. Людей обрабатывает так, как ни один из нас не умеет. Даже ты, княже…

— Почему не знаю? — заинтересованно спросил князь. — Кто такой? Что уже сделал?

Вместо ответа боярин протянул ему свиток. Он был невесел.

— Прости, княже, — покаянно повесил он голову, — что раньше тебя в известность не поставил. Последний материал перед самой поездкой получили. Не хотел отдавать в Братиславе, побоялся, что тогда ты не поедешь никуда. Или вовсе сгоряча глупостей натворишь. А с Радульфом у нас давно уговор о встрече был. Ее сорвать никак нельзя было.

— Твою мать! — выдохнул Самослав, как только прочел свиток до половины. Он утер со лба проступивший пот и продолжил чтение. — Твою мать!

Глава 26

Апрель 634 года. Братислава.

— Как это слово божье толковать по-своему, ваша светлость? — удивился безмерно владыка Григорий. — Это великая ересь! Я на такой грех пойти не могу!

— Грех? А когда франки Новгород осаждали, — сказал Самослав, — ты какими словами воинов благословлял? Забыл? Око за око, зуб за зуб! Что же ты им не советовал простить своих обидчиков? Почему не просил подставить щеку? — Князь задумался. — Забыл, какую подставлять нужно, правую или левую…

— Это совсем другое было, — смутился Григорий.

— А что же ты про единую божественную энергию не проповедуешь? — князь поднял на него тяжелый взгляд. — Сам патриарх Константинопольский тебе грозные письма шлет, а ты его не слушаешься. Или это тоже ересь?

— Ересь, и еще какая, — опустил плечи Григорий. — Я истинного православия придерживаюсь, государь. Я молюсь так, как заповедал нам святой Афанасий Александрийский и Василий Великий. И от установлений Халкидонского собора я не отступлю!

— Как ты думаешь, Григорий, — спокойно сказал князь, — почему я в море язычников терплю вас, попов? Почему позволяю церкви строить? Почему младшего сына разрешил крестить?

— Да потому что выгодно тебе! — выкрикнул внезапно побагровевший епископ. — Божеского в тебе, великий князь, ни на грош! Одно искушение диавольское, сребролюбие и гордыня превеликая!

— Почему бы это? — Самослав даже немного растерялся от такого напора.

— А поехали на капище, что в запретной роще стоит, — брызгал слюной владыка. — Я тебе истукана тамошнего покажу!

— Так я там был недавно и жертвы приносил, — удивленно посмотрел на него князь. — Я ведь верховный жрец, как-никак. Забыл?

— Куда у истукана борода делась? — обвинительно уставил на него палец. — Нет бороды! Одни усы! И истукан тот весьма на тебя смахивает! Богом живым себя почитаешь? Покарает тебя господь за гордыню твою!

— Да ты, владыка, совсем берега потерял? — на скулах князя заходили желваки. — Ты так и не понял ничего? Ты сначала мой слуга, а потом своего господа. Князья попам служить не будут, даже если они христианство примут. Иди и думай, как твою веру на службу государству поставить! Сделай так, чтобы господу твоему были угодны не бургундские монахи, на которых от жира ряса лопается, а простой крестьянин-труженик, или честный купец! Или воин, который за свою землю кровь проливает!

— Это будет сложно, — глубоко задумался Григорий. — Сказано в Писании: не убий!

Владыка уже успокоился совершенно и занялся решением новой проблемы. Его острый ум заработал на полную мощь. Он не всегда понимал князя, но доверял его чутью безоговорочно. Григорий не был закосневшим догматиком, совсем напротив, он понимал, что вера в Бога — это, прежде всего, источник морали и утешение для истерзанных этой жизнью людей. Ну и власть над этими самыми людьми, как без этого… А еще он любил вызовы, которые ставил перед ним государь, ведь пока все они шли только на пользу церкви. Они частенько дискутировали с князем на повышенных тонах, но каждый раз находили компромисс. Да у него и вариантов не было. Уж больно слаба здесь церковь, и даже триумфальная победа над черной оспой еще не делала ее всесильной.

— А мне плевать, что тебе сложно! — рявкнул князь. Он разошелся не на шутку и ни на какие компромиссы идти не собирался. — Иди и думай! И если еще раз ко мне какая-нибудь сволочь сунется и попросит, чтобы я тебе земельки нарезал с крестьянами, я эту сволочь отправлю соль рубить! Пожалей людей, Григорий! Я ведь знаю, кто их ко мне шлет!

— Неужто ересиархом мне стать суждено? — грустно сказал Григорий. — На что ты меня толкаешь, княже!

— На собственную патриаршую кафедру я тебя толкаю! — рявкнул Самослав. — Просто за волосы тебя туда волоку! Или ты до сих пор не понял этого? А может, ты не знаешь, кем епископ становится после смерти, если он целую страну к кресту приведет? Разве не этого ты всей душой желаешь, обуянный своей собственной гордыней? Что, мала цена за одну услугу, Григорий? Так ничего больше я тебе предложить не смогу! Больше ведь ничего и быть не может! Иди!

Князь повелительно уставил палец на дверь, и владыка Григорий ушел, полный достоинства. Задача перед ним стояла архисложная, и от нее до ереси всего один шаг. Хотя нет, еще меньше… Сама постановка вопроса была кощунственной. Вера в Бога ставилась ниже, чем служение светской власти. Хотя и это Григорий прекрасно понимал. Он, будучи рядовым монахом в Бургундии, не видел Бога в стенах своего монастыря. А вот жадность, пьянство и прочие пороки били там ключом. Редкие подвижники, такие как святая Радегунда и Григорий Турский, общую картину изменить не могли. На епископские кафедры в Галлии частенько попадали откровенные развратники, садисты и бандиты, не гнушавшиеся пытками отнимать достояние у богатых горожан. Архиепископом Парижа как-то раз хотели выбрать сирийского купца, не служившего церкви ни дня. А сколько убийств случалось в святых стенах? Покойный папа Григорий Великий попытался навести хоть какой-то порядок, но он давно умер, а нынешний епископ Рима Гонорий не стоил и его мизинца. Он еще и еретиком был, ко всему прочему, поддержав постулат о единой божественной энергии, который разрывал земли Империи на куски. В общем и целом братиславский владыка был реалистом, и задачу скрепя сердце принял к исполнению. Тем более что собственных земельных угодий у церкви не имелось, а значит, не имелось и ресурса противостоять самому князю. Да и состоятельные прихожане пока еще массово не умирали, завещая свои богатства церкви. Они были не стары и полны сил. Григорий прекрасно понимал, что без поддержки великого князя вся его епархия рухнет в один момент, словно шалаш из веток под напором урагана.

Владыка рассеянно кивнул двум профессорам из университета, которые робко стояли перед дверью, прижимая к груди объемистую кипу листов. Леонтий и Ницетий раскланялись с епископом и, подчиняясь кивку стражника, вошли в покои князя. Вечерний полумрак разгоняла керосиновая лампа на столе государя, немыслимая роскошь пока еще. Уж больно дорого стоила нефть, которую привозили издалека в дубовых бочонках. В углу покоев трещал камин, любимая княжеская забава, пожиравшая впустую кучу дров. Даже местные богатеи, охотно перенимавшие всякие новшества, что шли из дворца, не спешили класть себе такую чудную печь. Потому как баловство и грязь в доме!

— Излагайте! — кивнул князь. — Только быстро и по делу!

Он пару дней назад вернулся из Гамбурга, и дел было по горло. День его всегда расписан по минутам.

— Да… — замялись ученые. — Мы поручение вашей светлости исполнили со всем тщанием. Про Тайный приказ которое… Вот!

Леонтий положил на стол стопу листов.

— Вы же не думаете, что я все это читать буду? — поднял бровь князь. Но первый лист взял в руку и пробежал глазами. — Ной? Авраам? Моисей? Вы спятили, почтенные?

— Так положено все научные сочинения начинать, государь, — развели руками ученые. — От сотворения мира господом нашим… Любой труд возьмите. Традиция…

— Ладно, — сдался князь. — Где тут суть вашего предложения?

— На последней странице, — понурились ученые. Они скорее разозлили князя, чем восхитили фундаментальностью своего труда.

— Ах, вот как? — изумился Самослав, прочитав написанное, и глубоко задумался. — Сговорились вы все, что ли… Можете идти, почтенные! Я обдумаю все, что вы написали.

Ученые ушли, а князь повернулся к камину, рассеянно глядя на пляшущие языки огня. Это было больно, очень больно. Конечно, женщинам свойственно желать лучшего своим детям, но поступать так… Несмотря ни на что, Марию он любил и был уверен, что она тоже любит его. Любит так, как присуще знатной женщине, для которой рациональная необходимость и материнский инстинкт стоят куда выше, чем чувства. А ведь с ее точки зрения, она и не делает ничего плохого. Она же верна ему! Она просто борется за будущее для своего сына. Все так, как принято в это поганое время. И она тоже человек своего времени, а не тургеневская девушка, чей образ он сам себе нарисовал, тщательно отбрасывая в сторону все, что не ложилось в этот шаблон. Разве не его вина в том, что он допустил ошибку?

— А чего ты хотел, дурак, когда брал вторую жену? — спросил он сам себя.

Наивно было думать, что дочь бургундского сенатора смирится с участью статиста, едва заметного в тени живой богини. Еще более наивной оказалась надежда, что она примет первородство мальчишки, рожденного от бывшей служанки, приживалки в доме родного отца? Конечно же, все это слишком нелепо, чтобы быть правдой. А настоящая правда вылезла наружу самым гнусным образом. Мария оказалась гораздо умнее и хитрее Людмилы, а теперь вот выяснилось, что она хитрее его самого… Точнее, работает куда тоньше, планируя результаты своих действий на годы вперед. Хорошо, что путь из Гамбурга занял столько времени, иначе князь мог бы сделать то, о чем потом сильно пожалеет. У него было время подумать, а потому желание утопить эту коварную суку в проруби сначала сменилось на желание сослать ее в Дакию, в единственный имеющийся в Словении монастырь, а потом и это желание пропало, оставив после себя лишь обиду и глухую злость.

— А на кого ты злишься, собственно? — вновь спросил князь самого себя. — Посчитал себя очень умным? Ну, получи! Умыли тебя. Надо было или десяток жен брать, как бояре советовали, или с одной жить…

Выходов из этой ситуации оставалось немного, и все они не слишком приятны. Все варианты заканчивались примерно одинаково…

— Государь! — стражник просунул голову в дверь. — Княгиня Мария к вам.

— Зови! — кивнул Самослав и вновь уставился на огонь. Что-то давило в груди, глухо и тягуче. Так, словно сердце сжала ледяная рука.

— Само! — ослепительно улыбнулась Мария, которая бросилась к нему прямо с порога. -Я так соскучилась!

Князь не стал вставать и молча показал ей на кресло, стоявшее в паре шагов. Такого холодного приема раньше не бывало, и Мария застыла, обескураженная. На ее лице выражение радости сменилось полнейшей растерянностью.

— Что-то случилось? Я не вовремя? Прости, но я думала…

— Ты вовремя! — сказал Самослав. — Сядь!

— Да что с тобой такое? — с обидой произнесла Мария. — Ты зашел к Людмиле, а ко мне заходить не стал. Я понимаю, она еще одну дочь тебе родила. Но ведь и я достойна твоего внимания.

— О да! — повернулся к ней князь. — Достойна, не сомневайся. Ты даже не представляешь, как тебе повезло, что мы не встретились пару недель назад.

— Чем я провинилась? — губы Марии мелко задрожали. — Я не понимаю…

— Вон те три свитка, — показал князь на свой стол и снова отвернулся к огню. — Возьми и прочти от начала до конца. А когда прочтешь, хорошенько подумай, прежде чем открыть рот.

Мария молча села в кресло, небрежно смяв платье из бесценного шелка. Она не стала плакать, чего боялся князь. Он терпеть не мог женских слез. Она просто погрузилась в чтение, бегло проглядывая листы бумаги, исписанные убористым почерком.

— Как это понимать? — спросила она ледяным тоном. — Кто посмел следить за мной? Кто посмел подслушивать?

— Я посмел, — Самослав по-прежнему смотрел на огонь и не смотрел на жену. — Я как-то приказал Горану записать твои разговоры с некоторыми людьми. Знаешь, на всякий случай… Как будто сердце подсказало, что что-то неладно. И вот оно не подвело.

— Ну, и что такого в этих разговорах? — холодно спросила Мария. — Да, я беседовала с владыкой Григорием, и что? Да, я говорила со Святославом! Я подарила ему новогодний подарок, и ты об этом знал. Это преступление?

— Конечно, преступление, — Самослав любовался лепестками пламени, которые лизали дубовые чурбаки. Он боялся отвернуться от них, чтобы не видеть ту, которую так любил. Точнее, все еще любит.

— Это не просто преступление, Мария, — сказал он. — Это измена.

— Измена? — побледнела Мария. — Само, ты сошел с ума? Я ни в чем не виновна.

— Виновна, — припечатал князь. — Я признал тебя виновной.

— Да что я сделала? — заплакала, наконец, Мария. — Что тебе наболтали про меня?

— Дети, — отрывисто сказал Самослав. — Ты играешь судьбами моих детей, пользуясь тем, что я почти все время провожу в походах или в полюдье. Меня вечно нет дома, и я упустил их. Людмила слишком глупа, чтобы распознать твою игру, но я-то ее вижу. Теперь вижу… Так что не притворяйся и прекрати реветь. Я терпеть этого не могу.

— Я не понимаю, — растерянно посмотрела на него Мария, продолжая всхлипывать. На ее лице растерянность сменилась ужасом, исказив гримасой и без этого не слишком правильные черты. Правда, муж не видел этого, он так и не повернулся в ее сторону. Он не смог преодолеть себя.

— Ты почти два года с помощью Григория обрабатывала Берислава, — сказал после раздумья князь. — Я бы никогда не понял этого, ведь он и правда не слишком годится в воины. Но твоя фраза о том, что он станет отличным епископом Братиславским когда-нибудь… Это и выдает твои истинные мысли, Мария. Я разобрался в этом, и выяснилось, что владыка Григорий проводит с моим сыном куда больше времени, чем я сам. Ты лишила меня наследника, понимаешь? А я не смогу исправить то, что уже случилось. Теперь главное! Святослав!

— При чем тут Святослав? Я не понимаю! — растерянно шептала Мария. — Я просто хотела подружиться с ним. Ведь ты сам одобрил мои подарки. Я не делала и шага без твоего позволения.

— Молодец, — отдал ей должное князь. — Это высокий уровень, я восхищен. Только теперь и этот мой сын стал как бы не совсем мой. Он неуправляем. Сначала появились эти книги про Египет, потом мечты про собственный корабль. А еще кто-то намеренно разжигает в нем обиду за тот случай в Тергестуме. А еще твой совет про судовую рать! Хороший совет, кстати… Но теперь вместо того, чтобы получить наследника престола и воспитывать его десять-пятнадцать лет, я получу воина, который бредит морскими походами и завоеваниями. В лучшем случае он захватит какую-нибудь страну и будет править там, как Виттерих. То есть, бестолково и сумбурно, не заглядывая в будущее дальше завтрашнего дня. В худшем случае он сложит свою буйную голову в одном из таких походов. Он не захочет проводить время на заседаниях Думы и на заседаниях суда. Он не станет разбираться, кто и у кого украл корову. А ведь это его долг, моя дорогая!

— Но я не виновата в том, что… — попыталась откреститься от обвинений Мария.

— Замолчи! — рявкнул князь. — Я уже сказал, ты признана виновной в измене. И сейчас я решаю твою судьбу. Замолчи или встретишь утро в подвале Тайного Приказа.

— Ты сошел с ума, — прошептала Мария. — Я королева, а не какая-то девка!

— Ты королева? — усмехнулся Самослав. — Ты хоть знаешь, кто был твоим первым мужем? Безродный словенский мальчишка, сирота! Я сделал его королем!

— Да мне плевать! — на лице Марии не осталось ни слезинки. Перед Самославом сидела не растерянная женщина, а сильный и умный боец, с которого вдруг слетела нелепая личина плаксивой бабы. — Я же не дура, я прекрасно знала, что он самозванец. Многие об этом догадывались. Настоящий Хильдеберт лет на пять старше. И что это меняет? Да ничего! Я королева! И моя дочь тоже королева! Ты не посмеешь кому-нибудь сказать об этом, ведь тогда Дагоберт заберет назад Аквитанию и Бургундию. Южная знать не станет служить ублюдку.

— Ты права, — неохотно признал князь. — Это не в моих интересах. Но ты ошибаешься в одном. Если я приму решение, остановить меня будет некому. Это ты понимаешь?

— Конечно, ты можешь сделать все что угодно, — презрительно ответила Мария. — Князь убьет собственную жену! Да кого это вообще волнует! Королев у франков режут чаще, чем свиней на крестьянском хуторе. Ах нет, извините, ваша светлость! Их иногда забивают кулаками, душат в собственной постели, травят за обедом или привязывают к конскому хвосту! Что из этого вы сделаете со мной?

— Ничего, — пожал плечами князь. — Но и без последствий твои дела точно не останутся.

— Я готова, — опустила глаза Мария, а ее голос дрогнул. — Я не виновата ни в чем, и пусть святая Радегунда будет мне свидетельницей. Я господом Богом клянусь в этом!

— Я даю тебе выбор, — сказал князь, все так же глядя на огонь. — Ты едешь в монастырь и живешь там до конца своих дней. У нас, оказывается, есть один, в Дакии. Глушь редкостная, если тебе вдруг интересно.

— Или? — подняла бровь Мария.

— Или ты даешь клятву на верность Моране, — жестко сказал князь. — Пятеро высших чинов Тайного Приказа засвидетельствуют ее. Если ты сделаешь хоть один шаг, который вызовет мое беспокойство, то о твоей клятве узнают все. Тебя не примет даже собственный отец. Ты станешь прокаженной для всех христиан.

— Зачем ты делаешь это со мной? — не на шутку испугалась Мария.

— Ты будешь служить государству. Ты искупишь то зло, что причинила моей семье. И тогда, может быть, я когда-нибудь прощу тебя.

— Я не присягну языческому демону, — побледнела Мария. — Моя душа после смерти попадет в ад.

— В Дакии ты попадешь в ад уже при жизни, — успокоил ее муж. — Там монастырь не просто бедный, но еще и с очень строгим уставом.

— За что? — на глазах Марии снова появились слезы, но теперь абсолютно искренние. — Я же добрая христианка. Для меня это смертный грех!

— А для меня смертный грех толкать на верную смерть мальчишку, который тебе поверил, — жестко сказал князь.

— Он воин, — твердо ответила Мария. — Или ты, воспитывая из него бойца, надеялся, что стрелы испугаются высокого происхождения и будут облетать его стороной? Любой человек может умереть! В любую минуту! От пустячной царапины, от простуды или от того, что его лягнула лошадь. Только господу нашему известно, кто и когда погибнет.

— Ты решила немного помочь Богу? — усмехнулся князь. — И слегка ускорить события?

— Я ни в чем не виновата, — ледяным тоном ответила Мария. — И ты это когда-нибудь поймешь! Ты караешь невиновного, Само, и этот грех останется на твоей совести!

— Я это как-нибудь переживу, — повернулся к ней князь. — А тебе я больше не верю. Итак, каков твой выбор?

— Я дам клятву Моране, — выдавила из себя Мария. — Я не хочу идти в монастырь.

-Тогда собирай вещи, — снова отвернулся князь. — Ты выезжаешь через неделю. Ты поедешь в Бургундию, Аквитанию и Испанию. Радегунду возьмешь с собой, пусть познакомится с будущим мужем. А Владимир останется здесь, бабушка присмотрит за ним. Звонимир скажет, что ты должна будешь сделать.

— Испания? — растерялась Мария. — Но это же…

— Да, это довольно далеко, — с удовлетворением сказал князь. — У тебя будет много дел, моя дорогая. Может быть, ты управишься с ними за год, а может, потребуются и все два. Но ты за меня не волнуйся, я навряд ли успею соскучиться по тебе так быстро.

Глава 27

Апрель 634 года. Константинополь.

Большая игра! Сладкая мечта каждого шулера! Она втягивает в свой водоворот любого, никто не может устоять против ее чар. Она возносила на небо, и она же роняла с небес в грязь. Можно прожить долгую жизнь и не познать ее сладостного вкуса. Можно не услышать про нее, когда она совсем рядом. Можно всю жизнь охотиться за новичками, неискушенными в благородной игре тессера, или в кости. Можно просто прожить свою жизнь напрасно…

В Империи в кости играли все. От младенца и до глубокого старика, и от раба до императора. Только пьяные матросы играли двумя кубиками, радуясь, как дети, когда у противника выпадала двойка, а у них самих — двенадцать. Это забава для дурней, а не для настоящих знатоков. Они, знатоки, играли пятью кубиками, а правила в этой игре были не проще, чем в этой новой напасти, захватившей Константинополь — шахматах. Как можно сжульничать при игре в эти проклятые шахматы, Фока решительно не представлял. Его тактика был простой, как топор. Он вначале играл честно, подливая противнику вина, а когда тот полностью терял контроль, бросал на стол свои собственные кости, геометрия которых была, мягко говоря, далека от идеала. Этот фокус работал уже многие сотни лет и не давал сбоев. Правда, сам Фока стал довольно известен, как нечистый на руку игрок, а потому самые сладкие куски уже давно проходили мимо него. В таверны, где резались в кости приезжие купцы, его больше не пускали. Хозяева слишком уж дорожили денежной клиентурой, чтобы терять ее из-за такого. Фока уже привык к тому, что его удел — мелкие провинциалы, которых Константинополь переваривал и выплевывал, словно обглоданную кость, но тут фортуна повернулась к нему лицом. Сначала один мальчишка принес весть, потом другой, потом третий…

Сигурд Ужас Авар, этот простодушный олух, оказывается, любил перекинуться в кости. В этом нет ничего удивительного, все варвары азартны. Но тут было кое-что еще. Сигурд, обласканный самой императрицей, таскал на себе в виде цепей и браслетов целое состояние. Так делали многие из данов, не признававших иного способа хранения денег, но Сигурд был вне конкуренции…

Фока уже пару раз сыграл с ним и проиграл какие-то пустячные суммы, втираясь в доверие. Ведь у него и на этот случай имелись подпиленные кости. Фока уже очень давно не испытывал такого удовольствия. Ни одна шлюха не могла подарить ему такого острого чувства. Острого, словно индийский перец, ощущения охотника, который сидит в засаде, пока искусные загонщики ведут уставшего от гонки зверя прямо под удар его копья. Последний удар! И он должен состояться сегодня! Но все получилось совсем не так.

Жертва сидела в таверне на Форосе, в отдельной комнатке, дверь в которую была плотно закрыта. Хакон Кровавая Секира, тоже известный всему Константинополю, сидел рядом и шумно прихлебывал из огромного кубка. Рубиновые капли на густой бороде переливались багрянцем в неверном свете масляных ламп.

— Ты еще кто такой? — недовольно спросил Фока у худого, как палка, парня с короткой смоляной бородкой. Тот болтал о чем-то с данами, лениво перекидываясь с ним кубиками.

— Тебе-то что за дело? — враждебно спросил тот. — Проваливай! Не видишь, тут приличные люди играют!

— Так мы вроде бы с Сигурдом договорились играть сегодня, — растерялся Фока.

— Так и мы договорились, — кивнул парень. — Вали отсюда. У нас крупная игра, а у тебя все равно таких денег нет.

— Почему это у меня нет? — сердце Фоки забилось в предвкушении. — Я тоже по-крупному играть готов. Двадцать номисм на кону, как договаривались.

— Я помнить тебя, ромей, — сказал дан. — Деньги показать! На медь только дети играть. Мне надоесть возня мышиный. Смешно есть. Я Ужас Авар, а не Ужас Мышей!

И дан громогласно захохотал, жутко довольный своей невероятно тупой шуткой. Фока бросил на стол кошель, глухо звякнувший до боли знакомым звуком. Дан развязал его и удовлетворенно кивнул.

— Ты достойный человек, Сигурд играть с тобой. Сигурд надоесть нищий дурак. Ты садиться за стол!

— Ну что же, — худой парень остро посмотрел на Фоку и протянул. — Так будет даже интересней. Больше денег на кону, больше выигрыш. Сигурд, раз тут такая игра пошла, может, и кости посерьезнее достанем? На столе золото, пусть и кости будут золотые.

— Ого! — восторженно заорал Сигурд. — Да! Сигурд как настоящий патрикий играть!

Дева Мария! — прошептал Фока, увидев такую роскошь. Да кто этот парень? Золотые тессеры использовала только патрикии, да и то не все, лишь самые богатые из них. Знать по большей части играла в тессеры, сделанные из слоновой кости и серебра. Но золото! С таким Фока сталкивался впервые, и теперь судорожно думал, как выйти из этой непростой ситуации. Его кости, припасенные для сегодняшней игры, никуда не годились. Подменить их будет невозможно.

— Во что играем? — спросил Фока, едва скрывая злость.

— В числа! — сказал дан. — Сигурд любить числа!

— Я тоже играть, — спокойно сказал Хакон. — И я любить числа.

— Ну, в числа, так в числа, — пожал плечами Фока. Из всего многообразия игр тупоумный наемник выбрал самую простую и незатейливую. Ту, в которую резались все стражники, скучающие на посту последнюю тысячу лет.

— Играем по номисме на кон, — сказал худой парень и положил на стол монету. Игроки ответили. Ставка была неслыханной, и Фока замер. С одной стороны, эти люди невероятно опасны, а с другой — выигрыш может оказаться таким, что он заработает больше, чем за последние несколько лет. Только не сегодня, сегодня они должны войти во вкус. Решено, он в игре. На обоих данах висело десять фунтов золота, не меньше. Он обязательно придумает, как победить. С его-то опытом.

— Сигурд загадывать три! — дан потряс стаканом и поставил его на стол донцем вверх.

Выпало шесть и два, а расстроенный Сигурд изрек длиннейшую тираду на родном языке. И по его тону было понятно, что это совсем не благодарственная молитва.

— Пять! — сказал Хакон и бросил кости. — Ха!

Выпала пятерка и единица, и он подгреб к себе половину денег. Если бы пятерок выпало две, то он взял бы все, что лежало на столе. Ход перешел к худому парню, который так и не представился. Он проиграл и спокойно передал стакан Фоке. Эта игра вдолгую, и ее смысл был как раз в том, что если никто долго не угадывал, то ставка могла вырасти до неба. Ведь деньги забирались только тогда, когда кто-то называл правильную цифру.

Стол был завален монетами, которые переходили по кругу от одного участника к другому. Фока злился, ведь победить там, где идет честная игра, почти невозможно. Ведь тут работает слепой случай, а не умение.

— Три! — спокойно сказал худой парень и снова проиграл.

Три? — поразился Фока. — Почему опять три? Он называет тройку примерно каждый второй ход. Зачем? Ведь он теряет деньги! Фока задумался и простонал едва слышно:

— Ах, ты сволочь поганая! Ты же специально поддаешься!

Он оказался прав: худой проигрался данам в пух и прах и вскоре встал из-за стола.

— Парни! Вы просто любимчики ваших богов! Вы меня раздели! — с сожалением в голосе сказал он.

— Ха-ха-ха! — захохотал Сигурд. — Приходи еще играть, ромей. Бог Локи благоволить нам!

— Я отыграюсь, — решительно сказал худой. — Но не сегодня.

— Завтра! — ткнул в него пальцем Сигурд. — Ты приходить завтра! Сюда приходить! Мы служба закончить!

Фока тоже выиграл. Еще неделю назад выигрыш в пять солидов сделал бы его счастливым, но сегодня он чувствовал себя ограбленным до нитки. Он оказался на улице, вдохнул вечерний воздух и столкнулся с худым парнем, который вышел вслед за ним, вытирая капли вина с бороды. Видно, решил залить горе.

— Ты проиграл, — утвердительно сказал Фока.

— Не твое дело, — пожал плечами худой.

— Ты поддавался, а значит, ты жульничаешь, — усмехнулся Фока. — Завтра ты их разденешь. Я прав?

— Пошел в задницу! — лениво ответил парень.

— Я тебя не знаю, а значит, ты здесь недавно, прыткий паренек, — угрожающе сказал Фока. — Тут есть серьезные люди, и им может очень не понравиться то, чем ты занимаешься прямо у них под носом. Они могут денежки твои отобрать, а тебя самого отправить поплавать в залив. Там не городские термы, водичка очень холодная.

— Чего ты хочешь? — парень поморщился, и было видно, что его проняло всерьез.

— Половину, — жестко сказал Фока.

— Тогда готовь пять сотен, мужик, — заявил парень.

— Сколько? — открыл рот Фока.

— Пять сотен, — спокойно ответил проигравшийся только что в пух и прах игрок. — Иначе мне незачем с тобой делиться. Я хочу снять все золото, что на них висит, а у самого деньжат маловато. Или ты в деле, или иди в задницу. Можешь говорить что хочешь, и кому хочешь. Я возьму свои деньги и исчезну отсюда навсегда. И меня никто и никогда не найдет. Как ты понимаешь, я приехал издалека.

— А ты не мелочишься, парень, — Фока облизнул пересохшие губы. — Да кто ты такой? Откуда ты взялся?

Вместо ответа он получил лишь презрительный взгляд.

— Я согласен! — Фока словно услышал свой голос со стороны. Он и не думал, что его губы смогут произнести такое. Большая Игра захватила и его самого. Она, словно вихрь, закрутила его в свой водоворот. Он задал вопрос, который волновал его больше всего. — Но почему золотые тессеры?

— Они приносят мне удачу! — худой парень развернулся и ушел восвояси.

***

— Сколько ты сказал, тебе нужно? — широкоплечий мужчина с оловянным взглядом рассматривал Фоку, словно какое-то необычное насекомое. — Или мне все-таки послышалось?

— Пятьсот номисм, господин, — Фока снова облизал пересохшие губы. Сегодня он делал это очень часто. — И они нужны мне завтра к вечеру.

— Рассказывай все с начала, — сказал самый могущественный человек ночного города. Тот, кто уже лет десять правил грабителями и попрошайками. Они все платили ему дань. Никто не знал, как его зовут. Его называли Глыба. Правда, называли только за глаза. В глаза его величали «Господин», и никак иначе.

Сбиваясь, перепрыгивая с одной мысли на другую, Фока выложил все, что знал, все, что видел, и даже все, что он обо всем этом думает. Глыба несколько раз задал короткие, уточняющие вопросы и на время ушел в себя.

— Значит, пять сотен у того парня и гора золота у данов, — задумчиво сказал он. — В кошелях и в виде цепей и браслетов. Да, я видел это золото. Весь город его видел… Почему не пошел к ростовщикам?

— Да кто же мне даст такие деньги, господин? — горько усмехнулся Фока.

Разве сунул бы он голову в пасть крокодила, если бы мог занять деньги так просто? И он выдавил из себя неохотно.

— А еще мне нужна защита. Я не доверяю тому парню. Уж больно он круто берет. Как бы не кинул меня…

— Прямо как ты его? — понимающе ухмыльнулся Глыба. — Да вы друг друга стоите, как я погляжу. Я дам тебе денег, Фока, но есть два условия.

— Конечно, господин, — понимающе кивнул шулер. Иначе и быть не могло.

— Ты получишь третью часть от заработка, — жестко сказал Глыба. — И мои парни пойдут с тобой, чтобы все было ровно. Они посторожат ту таверну, пока ты будешь играть. Я получу свои деньги в любом случае.

— Да, господин, — покорно склонил голову Фока.

— Что будешь делать потом?

— Уйду на покой, господин, — ответил Фока. — Вы же знаете ту лавчонку на форуме Аркадия, которую недавно забрали за долги? Ее как раз продают. В смысле, вы забрали, и вы продаете…

— Хорошо, — удовлетворенно кивнул Глыба. У него все сошлось, а он любил детально разобраться в каждом деле, которое посылала ему неспокойная жизнь. — Завтра ты получишь деньги прямо у таверны. Можешь идти.

— Господи Иисусе! — шептал Фока обкусанными губами, когда ноги вынесли его из вполне приличного дома на окраине. — До чего страшно-то! Неужели получилось? Ну, а как иначе денег поднять? Никак! Только рисковать! Лавчонку? Выкуси, проклятый шакал! Чтобы ты знал, где лежат мои деньги? Да ни за что! На корабль и в Сиракузы! Никак не ближе! Женюсь на какой-нибудь молодке и заделаю ей пяток детей. Я заслужил достойную жизнь.

***

Игра шла весь вечер и всю ночь, и гора золота на столе поражала воображение. Игра была честной, а потому солнце, которое встало за стеной харчевни, на результат повлияло мало. Денег оказалось слишком много, чтобы выиграл кто-то один. Золото кочевало по столу, перемещаясь от одного игрока к другому. Даны были пьяны, а Фока изрядно устал. Его внимание притупилось, и он держался на одной лишь воле. У него не оставалось выбора. Таверну обложили люди Глыбы, которые встретят победителя на выходе. С худым парнем, который назвался Петром, они обговорили все досконально. Кто скажет и что. Какие будут условные сигналы, и в какой именно момент. И чем больше Фока говорил с ним, тем больше убеждался в том, что рядом с ним сидит жулик высочайшего уровня. Умный, хитрый, и продумывающий каждую мелочь. Этот парень был очень опасен, но когда он сказал, что выиграет Фока, а потом они просто поделят заработок, старый шулер поверил ему окончательно. И впрямь, какой дурак отдаст свои деньги другому.

— Вторая стража, почтенные господа, — аккуратно постриженный паренек лет пятнадцати просунул голову в дверь. Он выглядел слишком благообразным и чистым для трактирного служки. Может, хозяйский сынок? Впрочем, Фоке было плевать, и он выбросил эту странность из головы.

— Вы просили предупредить, — настойчиво сказал паренек. — Вам на службу.

— А, демоны! — прорычал Сигурд. — Уже идти пора! Хакон! — ткнул он локтем товарища, который начал клевать носом.

— А? Чего? — вскинулся тот. — Утро уже?

— Ага, — с сожалением ответил Сигурд.

— Так, просто деньги по кругу погоняли, — презрительно сказал худой чернявый парень. — Скука! А может, все на один кон поставим?

Именно так они и договорились с Фокой, и тот удовлетворенно кивнул. Сейчас парень подменит кости, и партия закончится.

— Согласен! — сказал Хакон.

— Согласен! — вторил Сигурд. — Локи любит Сигурд! Сигурд сделать себе цепь толщиной в рука! Все завидовать Сигурд!

— Ну, тогда я согласен, — сдался Фока. — Я как все.

— Вы бы, почтенные господа, поостереглись, — пугливо сказал парнишка-слуга. — Не ровён час, случится чего. Вон золота на столе сколько, а на улице неспокойно сегодня.

— А чего там? — спросил Фока, до которого и впрямь донеслись какие-то вопли и стоны.

— Да бродяги какие-то с патрулем данов сцепились, — пояснил парнишка, а Фока побледнел, как полотно. — Даны их перебили всех. Кровищи — жуть! Хоть стены крась!

— Четыре! — азартно крикнул Сигурд и разочарованно уставился на тройку и единицу.

— Матерь божия! — Фока побледнел как полотно. Он вскочил и кинулся к двери. — Да что там такое творится?

— Сядь и играй, — спокойно сказал Хакон, до которого дошел ход. — Мои парни свое дело делать. Мы сейчас закончить, и я разобраться.

— Да, прости, — вытер пот Фока. — Бросай.

— Два! Молю тебя, Локи! — сказал Хакон, тряся стаканом. — Я тебе принести в жертву барана и овцу. Два!

— С ума сойти! — выдохнули все, увидев две двойки, который упали на стол.

— Я победить! — торжествующе сказал Хакон и сгреб золото к себе, похоронив кости в груде монет. — Вы домой идти, парни! Тут больше ничего вашего нет.

— Да как же так! — позеленел Фока. — Мне ведь теперь конец!

Он моментально все понял. Не он в этой игре был охотником. Напротив, он стал дичью, впервые в своей долгой жизни.

— Господи! Господи! — шептал Фока побелевшими губами. — Хоть бы его даны прирезали! Молю тебя, боже! Помоги мне!

Он вышел на улицу и бессильно привалился к стене харчевни. Милосердный господь остался глух к его мольбам. Тела налетчиков и убийц лежали рядком вдоль стены, но Глыбы среди убитых не оказалось. Фока повернулся к худому парню, который по-свойски беседовал с данами на каком-то лающем наречии. Те смеялись и похлопывали его по плечу. Служка из таверны стоял рядом с ними и улыбался во весь рот.

— Ты обманул меня, сволочь! — завизжал Фока и бросился к худому.

— Умей проигрывать, — лениво ответил тот, глядя, как шулер корчится на земле, хватая воздух. Стоявший рядом Хакон коротким ударом сбил его с ног. — Ведь так ты говоришь тем, кого лишаешь последнего?

— Ты обманул, — обреченно прошептал Фока. — Я проклинаю тебя!

— Вот ты неблагодарный все-таки! — возмутился худой. — Я, вообще-то, тебе жизнь спас.

— Как это? — открыл рот Фока.

— Вот эти, — парень ткнул в лежавшие тела, — тебя должны были прирезать и забрать деньги. Их хорошенько расспросили перед тем, как добить. Если не веришь, сам у стражников полюбопытствуй.

— Господин ждет тебя! — рядом с Фокой нарисовался мальчишка лет десяти. — Не дури, мужик, тебе не уйти, все улицы вокруг перекрыты. Просто иди за мной.

— Так почему золотые тессеры? — крикнул Фока в отчаянии. — Я хочу узнать перед тем, как умру! Стой! Я понял! Металл мягкий, легко нужную форму придать. И двоек там было больше чем нужно. Почему именно золото? Чтобы я свои кости из рукава не вытащил. Проклинаю тебя, сволочь! Ты же меня на лютую смерть обрек!

— Не говори ерунду, — укоризненно посмотрел на него парень, — ты не умрешь. Ты просто проиграл в кости, так иногда бывает. Тебе сегодня не повезло, видно, ты прогневал господа нашего. Иди, тебя уже заждались. Я не думаю, что ты умрешь раньше, чем выплатишь все до последнего нуммия. Если Бог смилуется над тобой, глядишь, и выкрутишься как-нибудь со временем. Можешь не благодарить за спасенную жизнь, Фока. Хотя, если честно, я тебе совсем не завидую…

***

— Скажи, хозяин, — вымолвил, наконец, Миха, когда деньги были посчитаны и разделены. — Зачем было так все усложнять? Почему вы просто не прирезали его и не забрали деньги? Кто этим двум данам что-то может сделать? Они ведь самой императрице служат, а он обычный жулик. Его же половина Константинополя знает. Или ты опять справедливости захотел?

— Справедливости, — прошептал Коста едва слышно. — Той, что я служить поклялся верой и правдой, до конца дней своих. Справедливое возмездие — вот истинная добродетель перед ликом Мораны.

Он помолчал, а потом произнес громко и отчетливо.

— Сказано в Писании: Душу за душу, око за око, зуб за зуб! Какой мерою мерите, такой и отмерено будет вам. Вот почему я с ним так поступил! Так святые отцы заповедали. Понял?

— Хозяин! — удивленно посмотрел на него Миха. — Там совсем не так было. Я давеча у причастия стоял, так святой отец прочел: «И сказал им: замечайте, что слышите. Какой мерою мерите, такой отмерено будет вам и прибавлено будет вам, слушающим». Там как бы смысл другой совсем. Там точно не про месть!

— А! — махнул рукой Коста. — Начхать! Я на проповеди так слышал.

— А где это ты слышал? — заинтересовался Михаил.

— Там! — махнул рукой Коста. — Далеко отсюда. Там тоже в Иисуса Христа веруют, но они как-то по-своему слово божье толкуют. И мне их толкование очень нравится, Михаил. Куда больше, чем здешнее.

Глава 28

Через неделю. Апрель 634 года. Братислава.

Главная улица Братиславы была полна народу. Ее и делали для таких случаев широченной, без малого в пятьдесят шагов. И теперь горожане толпились у фасадов богатых домов, пропуская княжеский выезд. Давненько они не видели такого пышного зрелища. Как будто половина города снялась с места и перебирается куда-то. Княжеская охрана, сверкающая позолотой доспехов и оружия, выехала из ворот замка первой, окружая карету княгини-матери. Рядом с ней ехал сам государь, которого сопровождала молодая княжна-степнячка, которая притягивала к себе взгляды людей яркой, немного диковатой красотой. Жеребец, на котором она ехала, стоил просто неимоверных денег. По слухам, сам княжич Святослав ей его подарил. Обе княгини ехали рядом, сидя спиной друг к другу на чудных бабских седлах. Длинные шлейфы их платьев, уложенные хорошо продуманными складками, доставали до конского хвоста. Языческая часть горожан приветствовала Людмилу восторженными криками, радуясь безмерно, когда удавалось поймать её взгляд или улыбку. К ней тянули руки, к ней протягивали детей, чтобы она коснулась их, но воины отгоняли страждущих. Благословляла княгиня только на капище.

— Вуйко! — Липка, которая стояла в толпе вместе со всеми, толкнула локтем брата. — А куда они все собрались-то?

— Говорят, в Солеград едут, — ответил Вуйк. — Княгиня Людмила назад вернется. Она государя провожает.

— До чего же молодая княжна хороша! — завистливо сказала Липка. — Как живой огонь прямо! Волосы какие, я просто помру сейчас! Словно искрами переливаются!

— Да ты у меня не хуже, — подбодрил ее брат. — Вот Вацлав вернется, на руках тебя носить будет. Ты же ему такого сына родила!

— Я жертвы Богине приносила за сына, — Липка оглянулась в сторону дома, где с малышом сидела старуха-приживалка, взятая из милости. — Когда же Вацлав вернется, Вуйко? Я все глаза выплакала! Словно вдова какая живу!

— Летом будет, — уверенно ответил Вуйк. — Мне в Приказе шепнули по секрету. У него служба государева, сестренка. Боярскую шапку задаром не дают.

— Мне муж живой нужен, а не эта шапка проклятая, — с тоской сказала Липка, жадно вглядываясь в разноцветную княжескую свиту.

— Смотри, какое ожерелье у княгини! — ткнул пальцем Вуйк в Людмилу, которая как раз проезжала рядом. — С ума сойти!

— Я перед родами на капище была, — похвалилась Липка, — она сама благословила меня. Потому-то я и родила легко.

— Да слышал уже, все уши прожужжала! — поморщился Вуйк, которому эта история, рассказанная в сотый раз, изрядно надоела. — Смотри лучше, как княжна Юлдуз в седле сидит. По-мужски! Ох! Да она в штанах!

— И впрямь! — удивилась Липка, пытаясь разглядеть степнячку из-за чужих голов. — Надо же! И как государь дозволил?

— Самого болгарского кагана дочь, — пояснил Вуйк. — Своевольна, говорят, без меры. Как будто парень какой, а не девка.

— Как думаешь, у нее ноги кривые? — с нешуточной надеждой в голосе спросила Липка. — Степняки ведь все кривоногие.

— Не знаю, — с сожалением сказал Вуйк. — Но я бы посмотрел, какие там у нее ноги. И не ноги тоже… Справная девка, глаз не оторвать. У-ух, я бы с такой…!

— Жениться бы тебе, Вуйко, — зазвенела Липка колокольчиком смеха. — Уже на будущую княгиню засматриваешься. Глаза не сломай.

— Да куда мне, — махнул Вуйк. — Княгини, они для князей. А я кто?

— У боярина Горана есть внучка не просватанная, — прозрачно намекнула Липка. — Мне жена Волка сказала. Мы с ней иногда в картишки играем.

— Чья дочь? — резко повернулся к ней Вуйк.

— Ворона, — пояснила Липка, — старшего сына боярина. Они не спешат, все жениха богатого ищут. Подумай, братик.

— Подумаю, — почесал затылок Вуйк, — но сначала Вацлава дождусь. Пусть он пощупает, как там и что. Так-то я не против жениться. Самого большого боярина Горана внучка, ишь ты! Еще бы отдали ее за меня.

Княжеская процессия подошла к городским воротам, на которых никаких ворот еще не было, был лишь проем в недостроенной крепостной стене. Стены подняли едва наполовину, и леса, окружавшие ее, стояли пусты. Каменщики тоже люди, и толкались среди горожан, оживленно комментируя нечастое зрелище. Тут процессия разделилась, и свита Людмилы повернула назад во дворец, а Мария, которой захотелось немного прокатиться, прежде чем пересесть в карету, поехала рядом с юной княжной.

— А зачем вы, ваша светлость, в такую даль едете? — спросила Марию снедаемая любопытством Юлдуз.

— Сестру еду навестить, — пояснила та. — И отца своего тоже. Я их четыре года не видела.

— А почему вы так странно на коне ездите? — наивно посмотрела на нее девчонка. — Так ведь и упасть можно, если лошадь на галоп перейдет. Храбрая вы! Я бы ни за что не рискнула!

— Да, я хорошо на коне езжу, — милостиво кивнула ей Мария. — Ты тоже научишься скакать так, как подобает настоящей пани. А это седло мне сам государь подарил.

— А можно я немножко Ветерка разомну? — наивно захлопала Юлдуз длиннейшими ресницами. — Он у меня заскучал совсем. Такому жеребцу вредно шагом ходить, он ведь и заболеть может. Я это точно знаю, я же в кочевье выросла.

— Заболеет? — растерялась Мария. — Ну, тогда можно, конечно…

— Мне княгиня Мария разрешила! — завопила во все горло Юлдуз и издала резкий, гортанный крик, с которым конная лава степняков атаковала врага. — Алхаа! Алхаа!

Ветерок всхрапнул и сорвался с места, словно стрела, пущенная из лука. Не успела княжеская свита опомниться, как иссиня-черный конь, к холке которого прижалась хрупкая девичья фигурка, улетел куда-то вдаль, стремительно превращаясь в точку на горизонте.

— Да чтоб тебя! — выругался Бранко. — Догнать княжну!

Он послал за ней трех всадников, но куда там! Девчонки и след простыл, а найти ее так и не смогли. Юлдуз появилась через полчаса, улыбаясь во весь рот, и, словно ничего и не было, потрусила около кареты княгини-матери. Она всегда искала защиты у нее, когда устраивала какую-нибудь проказу. Милица, которая болтала с ней на родном языке, полюбила девчонку без меры. Сколько их таких она нянчила в аварском кочевье.

— Князь зовет! — воин охраны передал приказ и уехал, не дожидаясь ответа. Неподчинение было попросту невозможным, и Юлдуз, глубоко вздохнув, тронула пятками коня.

— Ты что творишь? — сурово посмотрел на нее князь. — Под замок захотела?

— Мне сама княгиня разрешила, — сверкнула узкими глазенками девчонка и скривила жалостливую мордочку. — Я только Ветерка немного размяла. Он же скучает. Ему же нужно поскакать иногда…

— Я не твой отец, — ответил Самослав, — и терпеть твои выходки не стану. Еще раз что-то подобное устроишь, поедешь домой. Поняла?

— Поняла, — кивнула княжна.

— А раз поняла, отдай коня и садись в карету с княгиней Милицей.

— Нет! — побледнела Юлдуз. — Не сяду!

— Не понял! — изумился князь. — Мне сейчас что-то послышалось?

— Простите, государь, — прошептала девчонка, глаза которой стали наполняться влагой. — Я не буду больше. Не забирайте Ветерка. Пожалуйста! Ведь я так мечтала об этой поездке!

— Пошла в карету! — бросил князь и отвернулся. — И мать ко мне не подсылай. Все равно на коня не сядешь.

— Слушаюсь, государь! — склонила голову Юлдуз и покорно потрусила к карете. На ее хорошеньком личике отразилась напряженная работа мысли. Она размышляла, как ей выкрутиться, и это понимали все, кто стоял рядом с князем.

— Вот ведь оторву Святослав себе нашел, — в сердцах сказал Самослав.

— Внуки у тебя, княже, просто на загляденье будут, — усмехнулся в усы Бранко.

— Если эта чертовка шею себе свернет, — тяжело вздохнул князь, — я этого не переживу. Ну, что ж за девка! Скорее бы свадьба! Сразу после выпуска женю! Пусть Святослав с ней сам мучается. Вернешь ей коня через три дня. Она же в карете с ума сойдет. И глаз с нее не спускай до самого корабля!

***

Через месяц. Май 634 года. Тергестум.

Корабли ждали князя в гавани. Воины, мальчишки из Сотни и матросы начали грузить в трюм всю ту объемистую кладь, которую везли на двух десятках телег. Запас еды на такую прорву народа, сундуки с одеждой княгини и княжны, и даже горшки с огненной смесью. Все это нашло свое место в трюме, рядом с сотней мечей, упакованных в кожаные мешки. Письмо Стефана все-таки дошло вовремя, и Самослав, который безмерно удивился такой странной просьбе, оружие с собой взял. Он выгреб почти весь запас, который лежал у него в арсенале.

Они пробудут в Тергесутме несколько дней, пока корабли готовят к походу. Княжеское семейство же погостит у герцога Виттериха.

— Герцогиня! — Самослав коротко поклонился невысокой пышнотелой девушке лет семнадцати с задорно вздернутым носиком. Она с любопытством разглядывала его, а он ее. Волосы герцогини лежали на спине и плечах густой соломенной волной. Готы в Испании раньше женились только на своих, так гласил старый закон, а потому перепутать их с римлянами было решительно невозможно.

— Много слышала о вас, ваша светлость, — сказала Баддо низким грудным голосом. — Мне муж только про вас и говорит. Он считает вас самым великим правителем на свете.

— Он преувеличивает, — отмахнулся Самослав. — Я привез подарок. Такой хозяйке, как ты, должно понравиться. Полюбуйтесь! В Братиславе специально для тебя мастера сделали.

— Красота какая! — ахнула Баддо, увидев тарелки и кубки, сделанные из серебра. Посуда была довольно простой, но в холостяцком логове Виттериха в принципе не водилось ничего, заслуживающего внимания. До этого цепкие ручки его жены пока не дошли. Тут совсем недавно вообще ни одной одинаковой тарелки не было, так что подарок оказался весьма кстати.

— А это тебе, Виттерих! — князь показал на объемистый баул, из которого герцог с восторженным ревом достал позолоченный шлем и двойного плетения юшман, пластины которого тоже были покрыты золотом.

— Да мне и отдариться нечем, — расстроился герцог, понимая стоимость того, что привез ему Самослав.

— Мы же друзья, — хлопнул его по плечу князь. — Потом отдаришься. Что тут у вас происходит?

— Да, странные дела творятся, государь, — почесал затылок Виттерих. — Пару раз мои парни на юге на хорватов натыкались. Их князь Клук откуда-то добрым оружием разжился. Даже странно.

— Что же, так и должно быть, — пожал плечами князь. — Надеюсь, ты не думал, что будешь грабить ромейских купцов, захватывать ромейские города, а они будут просто плакать в кулачок? Слуги императоров опасны даже тогда, когда сами императоры слабы. Именно они правят империей на самом деле. Натравить одно племя варваров на другое — обычное дело. Узнай, не подарили ли Клуку плащ патрикия.

— Похоже на то, — кивнул Виттерих. — Болли с парнями недавно под Салоной был. Они там с ними и столкнулись. Отряд сильный, правильный строй знают, даже шлемы у многих есть. Мои ребята в старом дворце отсиделись. Там еще этот чудак жил, который капусту выращивал. Как его, дьявол… забыл… Да и пес с ним! Болли сказал, что у князя хорватов сильно нарядный плащ с красной полосой был. Он так нос задирал, что того и гляди упадет. Сквозь зубы разговаривал с ним, как будто не ярл перед ним, а собачьего дерьма кусок.

— Что и требовалось доказать, — кивнул Самослав и повернулся к Баддо. — А кто у вас еду пробует перед тем, как к столу подавать?

— Никто, — Баддо нервно сглотнула слюну и посмотрела на Самослава с плохо скрываемым ужасом. — Тут что, такая же жизнь, как в Испании? У моего деда два специальных раба еду пробуют. А вино особенно… Я думала, хоть тут…

— Не расслабляйся, герцогиня, — сочувственно посмотрел князь на расстроенную девчонку. — Ничего не пейте и не ешьте из того, к чему прикасались чужие руки. Никогда! И заведи двух рабов, как твой дед. Старик точно неглуп, раз дожил в полном здравии до таких лет. Мы погостим здесь недельку, а потом уйдем, когда корабли подготовят к походу. Нас с тобой, Виттерих, ждут великие дела. Заканчивай ремонт порта, он нам понадобится.

— Я тут, твоя светлость, вон чего предложить хотел, — сказал смущенный Виттерих. — Думается мне, что лучше с купцами полюбовно договориться. Море пустеет, за добычей аж к Сицилии идти приходится. А там недолго и на императорский флот нарваться. Ромеи пока не знают, что огненная снасть у нас только на твоих кораблях есть. Не ровён час, топить начнут.

— Морское страхование? — задумался князь. — Я в доле. Пошлем-ка гонца в Братиславу, к Збыславу. Пусть обсчитает эту идею. Цену назначим… в сотую часть от стоимости груза. Мы не станем жадничать, но в Равенну корабли пропускать все равно не будем. Пусть подергаются.

А в это самое время Мария ехала в карете, невидящим взглядом уставившись в окно. Ее разместят в одном из богатых домов Тергестума. Радегунда, которой было скучно на руках у няньки, хныкала, пытаясь привлечь внимание матери, но тщетно. Мама не слышала ее, она вспоминала…

***

В Черном Городе княгиня никогда не бывала. Сюда вообще мало кто по доброй воле приходил. Слуг князя боялись до икоты, и даже говорить о них считалось дурным тоном и плохой приметой. Христиане в таких случаях крестились и поминали какого-нибудь святого, а язычники целовали амулет, висящий на шее. И все без исключения называли воинов Тайного Приказа иносказательно. Они… Или ТЕ… Или Черные… Так, словно само слово навлечет беду на того, кто его произнес.

— Государыня! — Горан, три его сына и Звонимир поклонились Марии.

Кабинет главы Тайного Приказа был обставлен откровенно скудно, если не сказать хуже. У купца средней руки контора выглядела куда богаче. Из ценного в этой комнате были только серебряные гривны на шеях Горана и Звонимира, честно заслуженные еще в те незапамятные времена, когда сегодняшние бояре самолично шли в бой с секирой в руках. Звонимир до сих пор любил это незатейливое оружие, обращаясь с топором нежно, почти играючи. Редко какой мечник в учебном бою мог устоять против него.

Стол Горана поражал своей основательностью и пустотой. Бумаг на нем не было, боярин читал едва-едва, воспринимая информацию исключительно на слух. Но зато он почти ничего не забывал, храня в своей безразмерной памяти немыслимое количество людей, дел и фактов. Вот так вот странно все и получилось. Многие из тех, с кем он жил в одной веси, так и остались в ней же, ковыряя землю железным наконечником сохи. А вот он сам, Звонимир, Горазд, Зван и даже хилый слабак Збыслав волей князя вознеслись наверх, почти на самое небо.

Из всех богов в Черном Городе почитали одну Морану, отдавая должное остальным богам лишь во вторую очередь. Даже христианский Иисус не отрицался местными обитателями, но Морану они ставили куда выше. Потому как не богиня это, а смысл их жизни. Княгине вроде бы бояться нечего, но и у нее щемило сердце от любопытных взглядов, которые бросали на нее здешние служащие, что встречались ей по дороге. Люди здесь ходили молчаливые, в отличие от других Приказов, но взгляды их были быстрые и острые, словно нож.

— Пойдем! — Самослав кивнул Горану, и тот отворил незаметную дверь, за которой открылся вход в подвал, куда вели каменные ступени. — Не будем затягивать.

Первым спустился Горан, а за ним его сыновья и Звонимир. Мария гордо подняла голову и шагнула в густую тьму, едва прорезаемую светом факелов на стенах. Спуск был недолог. Границы помещения, в центре которого стоял пьедестал со статуей, терялись в кромешной тьме. Вокруг статуи расположились дугой бронзовые жаровни, в которых горел огонь. Свет его не добивал до стен, и Марии стало жутковато. Помещение казалось бесконечным, и княгине мерещилось, что сами демоны ада смотрят на нее из этой темноты. Она даже губу прикусила до боли, чтобы не показать, как ей сейчас страшно. Пятеро мужчин встали вокруг статуи, образуя знак звезды, и на лицах их появилось выражение необыкновенной торжественности. Князь встал в стороне, не произнося ни звука.

Бронзовая статуя изображала молодую женщину с весами в одной руке и мечом в другой. Вот ты какая, Морана… Мария пугливо подняла на нее глаза и отвела их в сторону. Ей показалось, что богиня смотрит на нее с насмешкой. Княгиня хотела перекреститься и уже подняла было руку, но рука ее бессильно упала вниз. Не к месту и не ко времени это. Горан, который понял все, одобрительно кивнул ей. Не ко времени… Она попытается потом отмолить свой грех, да только непростителен он. Гореть ей в адском пламени.

— Плевать, — шепнула Мария. — Лучше ад потом, чем прямо сейчас. Я обязательно что-нибудь придумаю. Я верну все, что потеряла.

— Готова ли ты, Мария, дать клятву самой Справедливости? — спросил ее Горан.

— Справедливости? — растерялась Мария. Она думала, что перед ней просто языческий демон.

— Перед тобой не богиня, государыня, — пояснил Горан. — Богиня вездесуща и непознаваема, она не станет жить в мертвом дереве или металле. Она живет в сердцах тех, кто поклоняется ей. А перед тобой просто римская статуя, кусок бронзы. Она символ того, чему мы все служим. Ты видишь весы в одной руке. Это значит, что ты должна взвесить и хорошее, и плохое, прежде чем решить чью-то судьбу. И лишь когда ты сама придешь в равновесие, то можешь сделать шаг. Нам не дозволено руководствоваться собственной злобой, алчностью или суетными желаниями. Только законом или справедливостью, когда закона мало. Не всегда буква закона соответствует его духу. Бывает и так, что они противоречат друг другу. Для нас дух его — это и есть чистая, истинная справедливость. Ей-то мы и служим.

— Но вы пытаете и убиваете людей, — возразила Мария.

— Если это необходимо, — кивнул Горан. — Если во имя высшей цели нужно пытать и убивать, мы пытаем и убиваем. Зло не есть зло, если служит добру. Это всего лишь осознанная необходимость. Необходимость тяжелая, словно камень, княгиня. Не всегда мы спим спокойно. Иногда мы просыпаемся в поту, боясь, что совершили страшную ошибку. Напрасная кровь — великий грех перед лицом Мораны.

— А ложь? — Мария впитывала каждое слово, с удивлением отмечая, что все, что она слышит, кажется ей… правильным, что ли…

— Если для дела нужно солгать, мы лжем, — подтвердил Горан ее догадки. — Но только во имя справедливости и торжества закона. Ложь во имя корысти или властолюбия — грех.

— А меч? — Мария посмотрела прямо в глаза Горана.

— Это значит, что мы караем виновных, — ответил ей боярин. — Это наш долг, княгиня. Не привилегия, но долг. Но караем мы только тогда, когда груз вины преступника приказывает нам карать. Только когда сумма грехов такова, что тянет весы вниз, мы и обнажаем меч. В иных случаях это не дозволено никому, даже мне.

— Значит, я могу лгать и убивать налево и направо, если это нужно для высшей цели? — задумчиво произнесла Мария.

— Весы, княгиня! — напомнил ей Горан. — Не забывай про весы. Если твоя цель уравновесит то зло, что ты готова совершить, то да, можешь.

— Что это за цель, про которую ты все время говоришь? — задала последний вопрос Мария. — Должно быть то, ради чего вы делаете все это.

— Мы все служим своей стране, княгиня, — пояснил Горан. — Процветание державы — это и есть наша высшая цель. Так что, ты готова?

— Готова! — твердо сказала Мария и стала повторять слова клятвы вслед за убеленным сединой боярином. Ей теперь очень многое стало понятным.

— Клянешься? — спросил ее Горан.

— Клянусь! — твердо ответила Мария, но с ужасом закрыла глаза руками, потому что по ним резануло нестерпимым светом.

Позади статуи вспыхнул и погас столб яркого огня, а за ней в неверных бликах показалась высеченная в камне надпись, девиз Тайного Приказа: ЦЕЛЬ ОПРАВДЫВАЕТ СРЕДСТВА.

— Ты дала священную клятву, княгиня Мария, — спокойно сказал ей Горан, — и богиня Морана приняла ее. Такая клятва дается лишь однажды. У нас нельзя покаяться, или пожертвовать на церковь, или уйти в монастырь, чтобы замолить грех. Наказать виновного — добродетельный поступок для того, кто верит в высшую справедливость. Напротив, оставить зло и предательство без должного воздаяния — величайший грех перед лицом богини. Для отступника же предусмотрено лишь одно наказание.

— Смерть! — прошептала Мария, которая только сейчас окончательно поняла, в какую ловушку она угодила. Любой человек из тех, кого она видит перед собой, убьет ее без раздумий, если клятва будет нарушена. Ей вдруг стало нехорошо, и она, теряя сознание, упала на руки мужа, который прямо сейчас встал рядом, заботливо поддерживая ее под локоть. Он явно о чем-то догадывался.

Глава 29

Начало июня 634 года. Александрия.

— Смотри, Дражко, какая огромная штуковина! — Лаврик даже весло бросил и уставился за борт с тупым недоумением. — Да это чего такое, а?

— Это же Александрийский маяк! — ответил Святослав, который посмотрел в щель, из которой торчал нижний ряд весел. Они с Лавриком одним веслом гребли, попадая в такт барабанного боя. — Греби давай! Тебе ведь на Истории рассказывали. Ты там спал, что ли, троечник несчастный? Это же одно из чудес света, которые Геродот описал. Их всего два осталось: пирамиды и маяк этот. Вон наверху статуя бога Посейдона стоит. Ее христиане убрать хотят, да только не знают как.

— До чего здоров! — восхищенно протянул Лаврик. — Это не люди делали! Это сам бог, небось, построил, а потом наверх взобрался!

— Люди построили, — заспорил Святослав. — При царе Птолемее втором.

— Бог! — убежденно сказал Лаврик. — Людям не осилить такого. Точно, бог! Вон же он стоит, я его отсюда вижу!

На палубе раздались крики, и три княжеских дромона причалили в Большой гавани Александрии, выделяясь на фоне купеческих лоханей хищными обводами корпуса и окованными медными листами башенками на корме, из которых торчали бронзовые головы драконов.

Портовый чиновник-коммеркиарий бросился к кораблям, но вовремя остановился. На купцов гости не были похожи совершенно, а десятки крепких мужчин на палубе заставили его сердце екнуть. Да и люди эти оказались варварами с севера. А у кого же из северных варваров есть такие корабли, да еще и с драконами на корме… И этот белый флаг с крестом святого Андрея… У кого же такой странный стяг, с синим косым крестом?

— Мама! — прошептал чиновник и хотел было задать стрекача, как резкий окрик остановил его.

— Стоять! Куда пошел?

На него смотрел плечистый здоровяк с бритым подбородком и длинными пшеничными усами. На его воловьей шее висел серебряный обруч, а отделке широкого воинского пояса мог позавидовать иной патрикий. Как и рукояти его ножа.

— Так я это… — замялся чиновник и ткнул рукой куда-то вдаль. — Туда!

— Сообщи префекту, что его светлость князь Словении Самослав Бериславич с дружеским визитом прибыл.

— Чего? — растерялся чиновник.

— Не, — задумчиво почесал голову воин. — Я слышал, конечно, что вы тут чудные ребята, но думал, что хоть латынь понимаете. — Он произнес отчетливо, почти по слогам: с дру-жес-ким ви-зи-том!

— Я обязан корабли досмотреть, — отважно пискнул чиновник.

— Храбрый ты парень, — с уважением посмотрел на него воин. — Тогда вот что еще своему префекту передай. Я, Бранко, начальник охраны князя Самослава, ни одну вашу сволочь на борт не пущу. А чтобы вам так обидно не было, передай еще, что у меня тут три огнеметных расчета, полная пехотная тагма в железе и гвардейская хорутанская полусотня, где каждый воин быка повалить может. Это у них вступительное испытание такое, быка нужно повалить. Ты здесь, в порту нормальные стены видишь? — Бранко широко повел рукой.

— Не-ет! — замотал головой бледнеющий на глазах чиновник. Город был серьезно укреплен только со стороны суши, как и Константинополь.

— А что это значит? — Бранко поднял палец вверх. — А это значит, что я твою Александрию к вечеру на копье возьму, спалю к еб…й матери и даже не вспотею! Последние слова запомнил? Про мать которые? Вот так и передай своему начальству, слово в слово!

— Я мигом! — облизнул пересохшие губы чиновник и скрылся за зданиями складов, поражая привычных ко всему воинов скоростью, с которой он исчез в хаосе портовых сооружений.

— Подождем, — сказал князь, который наблюдал за этим спектаклем с палубы корабля. — Не будем сходить на берег, пока они нас не встретят со всей торжественностью.

— А на кой им это, княже? — засомневался Бранко.

— Вот увидишь, — пообещал князь. — Готовь людей, удивим местное население.

***

Местное население не только удивилось, но и изрядно напугалось. После многих лет войн и разорения в дружеский визит нескольких сотен воинов верилось очень слабо. Полтысячи закованных в железо княжеских пехотинцев, шагающих в ногу под бой барабана, с развернутыми знаменами, впечатление произвели совершенно неизгладимое. На их фоне лимитанты, охраняющие границы Империи, городские отряды и наемники-берберы казались каким-то смехотворным сбродом, случайно взявшим в руки оружие. Дворцовые схоларии стояли в Константинополе, и только они могли бы посрамить князька варваров, и если не выучкой, то хотя бы красой одежд. Это прекрасно понимал и префект Египта Кир, который с любезным выражением лица принимал у себя архонта склавинов, о котором ходило столько противоречивых слухов. У него и выбора не было, ведь он лично обозрел армию варваров, выстроенную с ровные шеренги на площади, где располагался мавзолей Александра. Точнее, то, что от него осталось. Потому-то и выражение лица префекта светилось неподдельной радостью от прихода столь дорогого гостя, важнейшего торгового партнера Империи.

— А что это за знамя такое у вашего войска? — спросил Кир, когда положенные приветствия прошли, а они с князем укрылись за толстыми дверями его покоев. — Уж больно святого Георгия-змееборца всадник на нем напоминает.

— Это он и есть, — кивнул Самослав. — Мы почитаем этого святого как ипостась бога войны Яровита.

— Это ересь великая! — нахмурился Кир.

— Не ты ли, владыка, унию с монофизитами заключил в прошлом году? — усмехнулся Самослав. — Разве их воззрения не ересь?

— Это тяжкая необходимость, — поморщился Кир. — Еретики пока еще властвуют над многими умами в этой земле.

— Вот и для меня это необходимость, — пожал плечами Самослав. — Это тоже уния, но с теми, кто верит в старых богов.

— Вот как? — Кир посмотрел на князя с немалым уважением. — Вы ведете свой народ к христианству?

— Безусловно, — кивнул князь и сказал с самым серьезным выражением лица, на которое был способен. — Но это случится без крови и насилия. Ведь сказано: Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем. Послание Иоанна, глава первая, стих шестнадцатый. Не так ли, преосвященный?

— Несомненно, несомненно, — рассеянно кивнул патриарх, который как-то странно посмотрел на князя. Так, словно искал издевку в его словах. — Так зачем вы здесь, патрикий? Я же не ошибаюсь? Наш василевс удостоил вас этой высочайшей чести.

— Я предпочитаю быть тем, кто я есть, — усмехнулся Самослав. — Я господин в своей земле, и я не служу императору. А здесь я по очень простой причине: я встречаюсь с руководителем своего торгового дома.

— Торгового дома? — наклонился вперед патриарх. — Я знаю, что здесь работает ваша контора. Разве к лицу персоне, подобной вам, интересоваться столь низменными материями?

— Я же варвар, — усмехнулся князь. — Мне простительно. Мы пробудем здесь несколько дней, преосвященный. Воинам нужно отдохнуть. Они не прочь выпить и развлечься с женщинами. А кентархам кораблей нужно пополнить запасы воды и провианта. А потом мы уйдем.

— Вы получите все в кратчайшие сроки, — уверил его Кир. — Мы не станем задерживать вас здесь без необходимости.

***

— Брат! Само! — Стефан за прошедшие годы изменился так, что Самослав едва узнал его.

Рыхлый, нескладный юноша превратился в прокаленного солнцем мужчину, худого и резкого в движениях. Его щеку пересекал шрам, а в глазах появилась та жесткость, что больше присуща воинам, чем людям, чье оружие — чернильница. Рядом с ним стоял плечистый бородатый здоровяк, неуловимо похожий и на Стефана, и на мать, которая вцепилась в обоих сыновей так, словно боялась отпустить их. Ее глаза сияли, как два солнца, и столько любви в них было, что Самослав даже отвернулся на мгновение, чтобы смахнуть непрошеную слезу.

— Никша! — раскинул руки князь. — Вот ведь вымахал здоровый какой! Я же последнее, что помню, это как ты рыбу вытаскивал из отцовской верши. А еще помню, как мама тебя на руках в лес тащила.

— И я это помню! — раскрыл рот Надир, на которого обрушилась еще одна лавина воспоминаний. — Помню! Она еще звала тебя, а ты не шел! Само! Брат!

Он бросился обниматься, всхлипывая едва слышно, что в исполнении такого громилы выглядело даже немного комично. Надир говорил, с трудом подбирая слова. Родная речь так и не вернулась к нему до конца, как ни старался Стефан те долгие недели, что они проводили бок о бок. Надир говорил с необычным акцентом. Буква П давалась ему с большим трудом, и он то и дело вместо нее произносил Б.

— Стол накрыт, мама? — повернулся князь к Милице.

— Готово все, сыночек, — кивнула княгиня. — Я распорядилась. Да только Никша у нас не пьет совсем. Ему его бог не позволяет. Я ему говорю: какой у тебя бог суровый! Может, нашим богам молиться будешь? А он не соглашается ни в какую!

— Вот значит, как? — пристально посмотрел на него Самослав. — Ну, а мне мой бог все дозволяет. И я клянусь всеми богами, какие только есть, что мы с Ратко будем сегодня в дрова. Ты как, брат?

— Воистину, — кивнул Стефан. — Я хочу забыть, хотя бы ненадолго, многое из того, что видел. Выпивка из Словении — самое лучшее, что можно придумать для этой цели.

— Все дела — завтра! — сказал князь. — Сегодня у нас праздник.

***

Надир вглядывался в огромную карту, нарисованную на коровьей шкуре, и от натуги шевелил губами. Ему показали, где находится Аравия, где Тигр и Евфрат, а где Мекка и Медина. Он кое-как принимал для себя мысль, что бескрайний мир может быть таким маленьким. Маленьким до того, что расстояние в три недели пути по пескам, солончакам и оазисам можно просто закрыть ладонью.

— Вот здесь я жил, — сказал он, наконец, и ткнул пальцем в остров, который был известен князю как Бахрейн. — Только тут один остров нарисован, а их там полсотни.

— Поправим, — кивнул Самослав. — А еще что видишь знакомое?

— Здесь был! — Надир ткнул пальцем в небольшой остров на западе Индии. — Дальше не ходил. Мой купец назад пошел, испугался. Я теперь понял почему. Ему вот так нужно было плыть, — Надир провел пальцем и остановился на восточном берегу Индостана. Парни говорили, что сначала нужно на юг плыть, а потом на север. Тут самые дешевые пряности продают.

— Ты был в Мумбаи? — заинтересовался князь.

— Сопара (1), — покачал головой Надир. — Город богатый, кораблей много. Но тут тоже ошибка. Один остров нарисован, а их там семь.

— Смог бы сам за пряностями сходить? — испытующе посмотрел на него Самослав.

— Сам нет, — покачал головой Надир. — Людей нужно найти, корабли купить. Это не так просто, брат. И лучше к каравану присоединиться. Иначе весь твой груз достанется разбойникам с Сокотры.

— Что еще за Сокотра? — наморщил лоб князь.

— Остров такой, недалеко от Йемена, — пояснил Надир. Он запирает путь в Ворота Скорби (2). Твоя шкура врет, брат. Тут этого острова нет, а я его хочу забрать себе!

И Надир торжествующе посмотрел на Стефана, как бы говоря: ну как? Не слишком мелко?

— Покажи, где он примерно находится, — заинтересовался Самослав, — и что там еще есть, кроме кучки босяков, грабящих корабли.

— Он находится тут, — Надир ткнул в шкуру обкусанным ногтем. — А славен он своими смолами! Я с собой взял, чтобы показать.

Он высек огонь и поджег щепки в круглой бронзовой жаровне, которую притащил сюда заранее. Огонек жадно пожирал сухое дерево, а Самослав и Стефан с любопытством ждали, что будет дальше. Надир достал из кармана какой-то шарик и бросил его в огонь.

— Ладан! — охнул Стефан, когда густой аромат распространился по каюте.

— Лучший ладан из всех, — подтвердил Надир. — И там еще мирра есть, и алоэ. Мне нужно две сотни крепких парней и такой корабль, как у тебя, брат. Тогда мы закроем выход из Красного моря и получим контроль над Йеменом. Никто в море даже воздух испортить не посмеет без нашего разрешения.

— Это серьезно! — задумался Самослав. — Сокотра, говоришь? Что же, брат, мне нравится твое предложение. Ты получишь этот остров.

— Стефан, — повернулся он ко второму брату. — Ты сможешь составить договор с халифом мусульман? Мы купим у него эту Сокотру.

— Конечно, смогу, — кивнул Стефан. — А чем я, по-твоему, занимался в канцелярии императора?

— Зачем покупать, если этот остров им не принадлежит? — удивился Надир.

— Если он им не принадлежит, — назидательно сказал Стефан, — значит, они его отдадут совсем недорого! Что тут непонятного? А может быть, Само, стоит включить в договор, что только наш род имеет право на эту землю? Во веки веков?

— Да, пожалуй, — задумчиво ответил Самослав. — И включи туда вообще все острова южнее и восточнее Аравии. Думается мне, что кочевник, который видел море пару раз в жизни, продаст нам по сходной цене половину земного шара.

— Шара? — удивился Надир. — Земля плоская, брат! Она стоит на трех слонах и черепахе!

— Тебе еще очень многое предстоит узнать, Никша, — сочувственно посмотрел на него князь. — Так много, что я тебе даже слегка завидую. Жаль, что ты не пьешь. На трезвую голову поверить в это будет непросто. Но Сокотра — это мелочь! Тебе нужен другой кусок земли, подальше. Видишь вот этот некрасиво свисающий полуостров и маленький островок на его юге? Я не знаю, как его называют те, кто на нем живет, но мне он известен, как Сингапур. Он нужен нашему роду, и ты его завоюешь.

— А для чего? — удивился Надир, трезво оценивая то расстояние, что придется пройти.

— Гвоздику и мускатный орех добывают вот тут, — ткнул князь в район Моллукских островов и провел по карте рукой. — А потом везут вот так, прямо через этот пролив. Я не сказал, что Острова Пряностей нам когда-нибудь тоже придется завоевать?

— Не сказал, — помотал головой ошарашенный Надир.

— Ну, вот теперь сказал, — успокоил его Самослав. — Но это не сейчас, а примерно лет через двадцать-тридцать. Мы пока не сможем вывести эскадру в Индийский океан. Купи себе какую-нибудь лохань побольше и отправляйся в плавание. Займись разведкой, найди верных людей на местах и надежных проводников. Изучи все гавани на пути туда, договорись с тамошними правителями о проходе торговых кораблей. И Сокотра твоя нам тоже очень сильно пригодится. Начни пока с торговли индийскими пряностями и ладаном, а потом начнем работать по-крупному.

— Да, — почесал затылок Надир. — Мне бы кораблик хоть какой-нибудь! Хорошие корабли в Индии делают, из тикового дерева. А это долго и дорого.

— Да никак пока, — развел руками князь. — Впрочем! Скажи-ка, Ратко, ты давно перечитывал Плутарха?

— Давненько, — кивнул Стефан. — А что?

— А напомни мне, чем занималась Клеопатра, когда Антоний прибежал к ней после битвы при Акциуме? — возбужденно спросил князь.

— Да иди ты! — выпучил глаза Стефан. — Думаешь, получится?

— Думаю, да! — уверенно кивнул Самослав. — Но этот вопрос надо тщательно проработать.

***

Они пробыли в Александрии совсем недолго, но оставили по себе неизгладимую память. В портовых харчевнях закончилось вино, у их завсегдатаев — зубы, а у местных дам облегченного поведения — силы. У них болело все, что только могло болеть. И они еще никогда не зарабатывали столько. В гавань потянулись мимы, жонглеры и гимнасты, найдя себе неизбалованную, а главное, состоятельную публику. Воины, дорвавшиеся до культурного досуга, денег не жалели. Доброе словенское серебро просто засыпало гавань столицы Египта. Заработки были таковы, что некоторые из артистов уже задумались о том, чтобы совершить турне по варварским городам, раз уж там такого рода зрелища еще незнакомы. А всего дел-то! Купить место на корабле и доплыть до Тергестума, откуда до Солеграда всего пара недель пути. А там, дальше кипит Новгородский торг, слухи о богатстве которого докатились даже до этих мест. Многие задумались, строя планы на следующий год, ведь в Египте народ, задавленный податями, откровенно обнищал.

Княжеские дромоны вышли из гавани Александрии и пошли на восток, туда, где за крайним, пелузианским, рукавом Нила заканчивалась власть василевса. Этот рукав давно затянуло илом, и великий некогда город Пелузий влачил теперь жалкое существование, будучи простой пограничной крепостью. Море уходило от него все дальше и дальше. Тут начиналась пустыня, и правили в ней ветер и солнце, и именно они решали, жить путнику или нет, а не какие-то там далекие императоры. Здесь можно идти несколько дней и не встретить ни одной живой души, ведь караванные тропы проходили гораздо южнее. Да и не было их сейчас, караванов. Синайский перешеек и Газу захватили арабы, и ни один из купцов не пошел бы в те земли даже под страхом смерти. Теперь только пустыня, перерезанная с запада на восток караванной тропой, отделяет богатейшую провинцию Империи от хищников из Аравии.

— Огонь, княже! — Бранко заглянул в каюту, и Самослав рывком поднялся с узкой кушетки. — Ждут нас!

Их и вправду ждали. На берегу горел костер, который был виден издалека в густой южной тьме, которая падала в этих местах, словно горная лавина. Вечера здесь наступали как-то очень быстро, и это казалось непривычным для людей севера. Вот вроде бы еще день, и вовсю светит солнце, а вот уже и ночь наступила. Яркий огонек в пронзительной чернильной темноте звал к себе, ведь он означал, что месяцы кропотливой работы десятков людей увенчались, наконец, успехом. Княжеские корабли бросили якорь на мелководье, и уже через несколько минут Самослав обнял Вацлава, который загорел до того, что стал похож на какого-то грека. Два десятка звероватого вида египтян с фанатично горящими глазами окружили простой шатер, к которому князь и направился. Именно там его ждал худой, с впалыми щеками мужчина лет сорока пяти, одетый в пропыленную тунику и выгоревший на солнце коричневый плащ. Ничто не говорило о его высочайшем сане, кроме, пожалуй, повелительного взгляда. Вениамин I, тридцать восьмой папа Александрийский, блюститель престола святого Марка, самый почитаемый и самый ненавидимый человек в этой земле. И уж точно, самый разыскиваемый. За его голову было объявлено неслыханное вознаграждение.

— Благослови, святой отец, — склонил голову Самослав.

— Зачем тебе мое благословение? — оторопел патриарх. — Ты же язычник!

— Разве это может служить препятствием для нашей дружбы? — поднял на него глаза князь. — У нас слишком много общих врагов, чтобы обращать внимание на такую мелочь. Враг моего врага — мой друг. Я живу по таким правилам, святейший.

— Я никогда не думал об этом в таком ключе, — слегка растерялся Вениамин, — но в твоих словах есть смысл. Я много говорил с Вацлавом, пока добирался в эти места, и он прояснил мне смысл нашей встречи. Это очень умный и благонравный юноша, хоть и не пришел еще к свету истинной веры. Счастлив тот владыка, который имеет таких слуг. Я внимательно слушаю твои предложения, князь. А потом ты выслушаешь мои. Ты производишь впечатление разумного человека, и я думаю, мы с тобой сможем договориться.

1 Мумбаи, или Бомбей, был основан позже. Существующий остров был насыпан в 19 веке. До этого там располагался небольшой архипелаг. Основным портом был Сопара (или Шурапака), который располагался чуть севернее.

2 Пролив Баб-эль-Мандеб («ворота скорби» по-арабски) называется так из-за сложных условий навигации.

Глава 30

Конец июня 634 года. Медина. Хиджаз.

Пустынный оазис среди гор Хиджаза был истинным бриллиантом Аравии. Десятки тысяч человек нашли пропитание на его щедрой земле, зеленеющей множеством финиковых пальм. Даже лютая, испепеляющая жара, влажная от близкого моря, и почти полное отсутствие дождей не делали эту землю менее желанной. Тут жило когда-то множество племен, враждовавших друг с другом, но теперь здесь царил мир. Сильные племена, исповедавшие иудаизм, были изгнаны из священного города, а самое непокорное из них, бану Курайза, и вовсе истребили под корень. Его мужчин казнили, а женщин и детей сделали рабами. По странному совпадению, именно это племя служило когда-то верой и правдой персам, собирая для них дань в здешних местах. Теперь Медина стала нерушимым оплотом мусульманской веры, а ее жителей, принявших ислам, называли ансарами. Это была вторая по почету каста мусульман, сразу после мухаджиров, спутников Пророка, ушедших с ним в изгнание. Сейчас здесь царил мир и покой, и лишь призыв на молитву нарушал тишину его улиц.

Караван верблюдов, принадлежавший Стефану и Надиру, вышел из столицы Египта налегке. Пока что еще здравый смысл не совсем покинул братьев, и им хватило ума не загружать оружие в гавани Александрии. Это закончилось бы скверно. Караван вышел к побережью недалеко от Пелузия и уже там принял груз с кораблей, которые терпеливо ждали их здесь. И не только их… Они разминулись с какими-то египтянами, которые направлялись на юг, и судя по направлению, они явно хотели обойти через пустыню Вавилон Египетский (1), набитый наемниками епископа Кира.

Надир нанял отца и двух сыновей, выходцев из нищего бедуинского рода, знавших все тропы и колодцы от Дамаска до самого Йемена. Потому-то они двигались, не теряя времени, и дошли до Медины меньше чем за месяц. Тысяча миль для пяти верблюдов не бог весть, какой путь, а поклажа была не слишком тяжела.

— Знаешь, брат, — задумчиво произнес Надир, когда яркая зелень оазиса показалась впереди. — Когда ты сказал, что я мелкий человек, я сначала обиделся. А теперь вот понимаю, что и правда мелкий я, словно мышь. Мне и в голову прийти не могло такое… Ведь для меня пределом мечтаний была собственная лодка, десяток головорезов в команде и дом на острове Аваль. Я ведь теперь эмиром Сокотры могу стать, а для брата Само это такая мелочь, словно я надел земли с тремя пальмами попросил. И еще этот… как его… Сингапур! У меня до сих пор это все в голове не укладывается!

— Брат Само плохого не посоветует, — пожал плечами Стефан. — Просто делай то, что он говорит, и все. Я же делаю, и не пожалел об этом ни на минуту. И кстати, мечи он тебе подарил. Наш груз пряностей поедет в Словению, а деньги за них мы получим в Газе. А на них-то ты и купишь свой корабль и наймешь бойцов для захвата Сокотры. Сейчас вся серьезная торговля будет из Кесарии перебираться именно в Газу. Во-первых, намного ближе от Йемена, во-вторых, там нет больше имперских мытарей, а в-третьих, иудеи прекрасно поладили с халифом.

Он глубоко вздохнул и продолжил.

— К великому моему сожалению, пастухи и торговцы из пустыни проявляют куда больше государственной мудрости, чем римские сенаторы. Господь милосердный, кому приходится служить!

— Так служи праведному делу, — непонимающе посмотрел на него брат. — Прими истинную веру, и ты спасешь свою душу. Я же вижу, как ты страдаешь, брат. Ромеи — гнилой народ, а ты совсем не такой. Аллах видит все, он не зря даровал мусульманам столько побед.

— Я уже как-то отвечал на этот вопрос, — грустно сказал Стефан. — Мне уже нечего обрезать, все обрезали до вас. Не нужно больше касаться этого вопроса, брат. Я не предам того, во что верю всей душой.

***

Жилище халифа по меркам империи было бедным, если не сказать хуже. Глинобитный дом на несколько комнат, с плоской крышей, как и везде на Востоке. Старая резная мебель, бронзовые светильники и вытертые ковры на полу, вот и вся роскошь. Даже не скажешь, что потоки золота, серебра и рабов потекли в эти земли полноводной рекой. Небогатой оказалась и одежда халифа, как и у Умара ибн аль-Хаттаба, его правой руки. Тот и вовсе был аскетом, не слишком много внимания обращая на мирские радости. Нижние рубахи из белого полотна и плотные халаты, незаменимые в лютую жару, которая изводила эти места летним зноем (2), служили им одеждой. И теперь два самых могущественных человека в этой части света внимательно слушали ромейского евнуха и его брата, правоверного мусульманина. Странная пара, весьма странная…

— Нас не интересуют деньги, — ответил после раздумья халиф. — У нас их предостаточно. Для этого нет нужды торговать землей, которую создал милосердный Аллах. Да это вообще противно всем обычаям. Землю можно лишь завоевать. Так сделали наши предки, когда пришли сюда.

— Тогда у меня есть другое предложение, о, халиф, — вступил в разговор Надир, когда Стефан растерянно посмотрел на него. Он был в замешательстве.

— Какое же? — с ленцой спросил Абу Бакр.

— Отдайте мне этот остров бесплатно, — спокойно ответил Надир, а когда брови халифа взлетели вверх, пояснил. — Я поведу священную войну. Сам, на свои деньги, соберу воинов и водружу там знамя ислама. Разбойные нападения на корабли мусульман прекратятся навсегда, а эта земля будет платить закят в казну уммы, как должно.

— Мы согласны, — кивнули оба. — Мы даруем тебе этот остров с тем условием, что люди там будут исповедовать истинную веру. Мы позволим наследовать эту землю только твоей родне, но с условием, что эмир Сокотры будет мусульманином.

— Величайший готов утвердить это решение своей печатью? — спросил Стефан, а голова Абу-Бакра ас-Сиддика медленно качнулась в знак согласия. Повелитель правоверных выглядел довольно скверно. Жить ему осталось совсем немного, всего каких-то пару месяцев.

Братья вышли на улицу, вдохнув прохладный вечерний воздух. Они обсудили не все. Речь про далекие острова даже не зашла.

— Наивный кочевник, да? — усмехнулся Стефан, и Надир согласно кивнул. Они поняли друг друга без лишних слов. — Брат Само слишком низко оценивает этих людей. Они точно не глупцы. Их предки веками торговали пряностями. Они вцепятся в тебя, как клещи, если поймут, что запахло большими деньгами.

— Начнем с малого, — пожал плечами Надир. — С Сокотры! Но пока я съезжу в Сирию.

— В Сирию? — удивился Стефан. — Это еще зачем?

— Я же обещал кое-что Халиду ибн аль-Валиду, — ответил тот. — Продам ему мечи, а потом поеду в Йемен. Не ждать же мне его тут еще полгода.

— Тогда сначала идем в Газу, — согласно кивнул Стефан. — Само сказал, что Ицхак уже перебрался туда. Там получим деньги за специи, а я сяду на корабль и поеду в Кесарию. Я в ссылке, вообще-то. Мне положено страдать. И я действительно страдаю без хорошей пищи, приличествующей слуге императора. От этих проклятых фиников меня мутит. Я уже видеть их не могу.

***

Месяц спустя. Конец июля 634 года. Окрестности деревушки Аджнадайн (совр. Израиль, 40 км от Иерусалима).

Идти в Сирию не пришлось. Надир добрался до цели уже через три дня после того, как расстался с братом. Отряды мусульман шли в Палестину, где и сбивалась в огромный кулак под командованием Халида ибн аль-Валида. Арабы шли так, словно это была не война, а переход в новое кочевье. Так, словно на старом месте закончилась трава для скота, и они уходят на другие пастбища. Сначала шел авангард, который должен был разведать путь. За ним — воины рода, а следом — верблюды с поклажей, женщинами и детьми. Замыкал этот табор, мало похожий на войско, еще один сильный отряд, который охранял свое племя от нападения с тыла.

На севере, у Иерусалима, собиралась армия ромев, которых вел брат императора Феодор, и их ждали именно здесь. Василевс Ираклий болел, и в поход пойти не смог. Он остался в Эмессе. В отличие от арабов, ромеи ждать не могли. Они собрали двадцать тысяч человек (3), а такую прорву народа надо было кормить каждый день. И если араб вез в своих хурджунах месячный запас фиников и сушеного мяса, то за войском императора тянулись сотни повозок. Ромейскому воину нужно три фунта зерна в день, и никак не меньше. Из Сирии и Финикии выгребли уже все запасы продовольствия, безжалостно взыскивая все подати и недоимки, и эти провинции стояли на грани голода. Именно поэтому ромеи просто не могли не вступить в бой, и Халид ибн аль-Валид, принявший под свое командование корпуса мусульман, что опустошали окрестности Дамаска и Иерусалима, просто спокойно ждал. Ему незачем было спешить, ведь он нашел отличное место для битвы.

Надир провел свой караван почти до самого центра лагеря, в котором палатки и верблюды раскинулись широко, заняв собой немаленькую долину. Он расположился неподалеку от шатра эмира и подошел к нему без тени сомнения.

— Нельзя! — стража скрестила копья. — Эмир занят. У него командующие.

— Это срочно! — подбоченился Надир. — Передайте ему, что Надир ибн-Берислав выполнил свое обещание и привез ему сотню лучших мечей в мире. И у меня сообщение от самого халифа, да будет доволен им Аллах.

Стражники переглянулись, и один из них зашел в шатер. Через минуту воин вышел и мотнул подбородком в сторону входа.

— Иди! Тебя ждут!

Надир глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Как там сказал брат Само? У тебя никогда не будет второго шанса произвести первое впечатление. Умен брат! И ведь захочешь сказать лучше, и не скажешь. Потому-то и зашел Надир в шатер, одетый в шелковый халат и в поясе, отделанным золотом. Брат просто засыпал его подарками. Одна рукоять тяжелой сабли стоила, как небольшое стадо верблюда.

— Ты ограбил монастырь, мавали? — насмешливо произнес Халид ибн аль-Валид. — И судя по твоему имени, у тебя, наконец, появился отец.

Стоявшие вокруг знатнейшие воины засмеялись в голос. Амр ибн аль-Ас, Шурахбиль, Абдаллах, сын Умара, Абд Ар-Рахман, сын халифа Абу Бакра, и Дирар ибн аль-Азвар, богатейший человек Мекки, владевший тысячей верблюдов, — все они смотрели с любопытством на Надира. Каждый из них знал свою родословную наизусть. Сам Халид ибн аль-Валид был потомком Адама в пятьдесят третьем поколении, помня каждого из своих предков поименно.

— Мой род — один из знатнейших в северных землях, — с достоинством ответил Надир. — Не моя вина, что в детстве меня захватили в плен. — Он протянул рубль. — Это мой старший брат Самослав!

— Я слышал про владыку северных земель, — Халид задумчиво покрутил в руках рубль, поглядывая то на Надира, то на монету. — Он добрый воин. А ты, значит, стал купцом.

— Я стал эмиром Сокотры, — ответил Надир. — Величайший даровал мне ту землю и позволил повести свое войско на священную войну. Но я дал тебе обещание, и я его исполнил. Я привез тебе сто мечей работы мастера Лотара.

— И сколько же ты хочешь за них… эмир? — с нажимом на последнее слово спросил Халид. Он уже не улыбался, а его глаза были холодны и серьезны.

— Столько, сколько ты готов будешь дать из будущей добычи, — небрежно сказал Надир. — На эти деньги я найму войско и очищу воды Йемена от пиратов. Я принесу свет истинной веры в ту землю. Сам халиф, да будет доволен им Аллах, поручил мне вести священную войну на море.

— Тогда, может быть, ты встанешь завтра плечом к плечу вместе со своими братьями по вере? — испытующе посмотрел на него Халид. — Начни свою войну прямо сейчас. Нам понадобится каждый меч, особенно такой красивый, как у тебя.

— Несомненно, — кивнул Надир. — Почтенный Амр ибн аль-Ас засвидетельствует, что я не трус. Я бился под Газой вместе с ним.

— Это так? — изумленный Халид повернулся к Амру, который откровенно наслаждался этим зрелищем.

— Парень — зверь, — кивнул тот, с усмешкой поглаживая седую бороду. — Помнишь тут забавную историю, Халид, когда мы зашили в сырую шкуру дукса ромеев. Это он его пленил. У него еще брат евнух. Ну, тот самый…

— Что же, — сказал после раздумья командующий. — Стефан твой брат? Какая, однако, странная у вас семья. Добро пожаловать, Надир ибн Берислав, эмир Сокотры. Мы обсудим цену твоих мечей после победы. Для благого дела мы не пожалеем золота.

— Позволь мне встать в первом ряду в завтрашнем бою, — произнес Надир. — Окажи мне эту честь.

Не прошло и часа, как верхушка войска мусульман стояла на самом высоком холме, что нашелся в этих землях. Лагерь ромеев раскинулся в миле отсюда и, судя по столбам пыли, войско было весьма и весьма сильным. Надир стоял в толпе знатнейших воинов, и ни один из них даже не покосился в его сторону. Они приняли его как равного, и это было главным.

Хорошо, что я не начал торговаться с ним, — билась мысль в голове Надира. — Ведь тогда все эти люди посчитали бы меня всего лишь купчишкой, братом настоящего воина, дурной порослью великого рода. Хорошо, что они не спросили, кем был мой почтенный дед, ведь его имя мне неизвестно вовсе. Великий позор для любого араба не знать своих предков.

А ведь все эти знаменитые эмиры и полководцы не гнушались торговлей, это Надир знал точно. Торговали их отцы и деды, да и они сами еще совсем недавно. Только теперь войной эти люди зарабатывали куда больше, чем раньше, когда продавали шерсть, скот и специи. Теперь они зарабатывали мечом, поднявшись неизмеримо выше того уровня, на котором находились всего лет десять назад. Они понемногу становились знатью, для которой торговля всегда считалась делом низменным.

— Надо разведку послать, — негромко сказал Халид, приложивший ладонь козырьком ко лбу. — Понять бы, сколько их.

— Я пойду, — вышел вперед Дирар ибн аль-Азвар, который начал стягивать с себя доспехи и рубаху. Все недоуменно посмотрели на него, а он ответил на незаданный вопрос. — Жарко же!

Полуголый всадник на легком коне поскакал вперед, а Халид ибн аль-Валид лишь покачал головой. Лихость командира тысячи всадников была чрезмерной даже для него самого. Дирар скрылся за холмами, а воины стали ждать, переговариваясь между собой. Время тянулось медленно, очень медленно…

— Вон он! — заорал кто-то из воинов, тыча пальцем вдаль, где поднялся легкий клуб пыли. — И за ним гонятся!

— Проклятье! — ругнулся командующий. — Не приведи Аллах, такой воин погибнет глупой смертью. В этом нет чести.

И впрямь, за Дираром гналось почти три десятка воинов, растянувшихся в длинную цепочку. Он сам скакал впереди, словно дразня их.

— Что делает этот безумный? — проревел Халид. — Кто-то может мне объяснить?

— Он хочет подраться, Халид, — примирительно сказал Амр ибн Аль-Ас. — Он еще молод. Кровь играет.

— Он просто дурак, — выплюнул Халид ибн аль-Валид, напряженно вглядываясь вдаль. Там Дирар сразил копьем ромея, скачущего впереди.

Воины, стоявшие на холме, разразились криками, разглядывая неслыханное зрелище. Резвый, безмерно выносливый жеребец Дирара то подпускал к себе всадника, то вновь ускорялся с места, отрываясь от погони. И каждый раз кто-нибудь из воинов императора падал в пыль под копыта собственного коня. Лошади ромеев начали уставать, ведь они и в подметки не годились неимоверно дорогому жеребцу Дирара. Обычный воин просто не мог позволить себе такую роскошь.

— Десять! — ревели восторженные воины, азартно наблюдающие за боем.

А ведь он хорош! — завистливо думал Надир, который биться на коне не умел вовсе. Он был неровня стоявшим рядом с ним воинам, которые учились искусству войны с малых лет, пока сам он собирал кизяк и стриг баранов. Надир немало повоевал, но его спасала лишь бычья сила и хорошая реакция. Он и близко не смог бы повторить того, что делал на его глазах этот полуголый парень.

— Пятнадцать!

Ах, ты! — восхищался Надир, глядя, как тот играет с ромеями, словно с детьми. Дирар всегда делал так, что между всадниками и им самим оставался только один воин. И этого самого воина он неизменно убивал, пуская своего коня вскачь по крутой дуге. Ромеи бросались за ним и вытягивались в тонкую цепочку, в результате чего первый из них погибал снова.

— Девятнадцать! — восторженно заорали воины, которые вели себя как дети, подбадривая собрата криками и улюлюканьем. — Он убил девятнадцатого (4)! Они бегут!

Потный, грязный и улыбающийся во весь рот Дирар подъехал к воинам, которые приветствовали его радостным ревом. Они похлопывали его по плечам, все, кроме Халида ибн аль-Валида, который оставался хмурым и молчаливым.

— Ну и сколько их там? — спросил он гордого своей победой разведчика.

— Сколько? — лицо воина приняло крайне задумчивое выражение, и немного погодя он ответил. — Много! Очень много! Ромеев как песка в пустыне!

— Прекрасный ответ! — выдохнул сквозь зубы взбешенный Халид. — Спасибо тебе, Дирар! Я теперь всегда буду посылать в разведку именно тебя! А лучше пошлю твою сестру, от нее будет больше толку (5). Пойдемте, братья, битва будет завтра. Думаю, ромеи не станут затягивать нашу встречу.

1 Древний город на территории современного Каира.

2 Климат Аравии в 7 веке был прохладнее, чем сейчас. Фактически, Аравия выиграла от климатического пессимума Раннего Средневековья. Было тепло, более влажно, и хватало травы для коней, что сильно помогло арабской экспансии.

3 Оценки количества воинов с обеих сторон сильно варьируют. Есть указание у арабских авторов, что римлян было 90 000, но данная цифра абсолютно нереалистична. Трезвая оценка — примерно по 20 тысяч воинов с каждой стороны.

4 Именно такая цифра зафиксирована в источниках.

5 Хавла бинт аль-Азвар — одна из женщин-героинь ранних арабских завоеваний, сподвижница Пророка Мухаммеда. Шла в бой рядом с братом. Ее именем названо несколько улиц в Саудовской Аравии.

Глава 31

30 июля 634 г. (в 28-й день месяца джумада-аль-ула, 13 г. хиджры). Там же.

Подарки брата пришлись как нельзя кстати. Арабы, как и все варвары в то время, оценивали знатность рода воина по его оружию. А раз так, то самым знатным воином в стане мусульман, вне всякого сомнения, был эмир Сокотры Надир ибн Берислав. Его кольчугу двойного плетения, усиленную спереди толстыми пластинами, только ленивый не потрогал, вздыхая завистливо. А уж кольчужных перчаток, наручей, поножей и железных пластин, закрывавших бедро, тут и вовсе никто не имел. Шлем, украшенный позолотой, ростовой щит, обтянутый кожей, драгоценный чеканный пояс и роскошный кривой меч со странным острием, более широким, чем остальное лезвие, — все это сделало Надира объектом самого пристального внимания. Впрочем, даже одного шлема стало бы достаточно, чтобы удивить воинов, ведь лица Надира видно не было. Шлем закрывал его голову, словно железный горшок. И когда он встал в центр войска, рядом с Халидом ибн аль-Валидом и Абдаллахом, сыном самого халифа, никто даже глазом не повел. Все признали, что Надир имеет на это полное право. Как выяснилось позже, это было довольно опрометчиво с его стороны, ведь прямо перед ним стоял наместник Эмессы, патрикий Вардан, который и командовал вражеским войском, на словах подчиняясь брату императора. А полководца ромеев окружали лучшие воины этой армии…

***

Двадцать тысяч человек, даже построенные в несколько рядов, все равно займут не одну милю. Так случилось и в этот раз. Огромная долина, куда ни кинь взгляд, была заполнена воинами. Конница стояла на флангах, как водилось всегда, а сильный отряд мусульман в четыре тысячи человек находился в резерве, охраняя лагерь, женщин и детей.

— Это еще что такое? — удивился Халид, увидев, как от войска ромеев отделилась какая-то фигурка, которая была похожа на воина примерно так же, как сам Халид походил на ромейского епископа. Впрочем, фигурка и оказалась ромейским епископом, и он остановился перед войском мусульман.

— Кто из вас будет говорить со мной? — спросил он на чистейшем арабском языке. А когда вперед вышел Халид ибн аль-Валид, добавил:

— Ты ли командир этих воинов?

— Они почитают меня таковым, — сказал Халид, — коль скоро я повинуюсь Аллаху и следую примеру Его Пророка. Однако если я не буду этого делать, то у меня не будет никакой власти над ними и никакого права требовать, чтобы они подчинялись моим приказам.

— Что же, — кивнул епископ, — тогда я передам это послание тебе. Итак, знай же, о араб, что ты вторгся в землю, в которую не осмеливается вторгаться ни один царь. Персы вторгались в нее и в отчаянии возвращались к себе. Приходили и другие, кто сражался не на жизнь, а на смерть, но не могли добиться того, к чему стремились. До сих пор ты одерживал верх над нами, но победа не всегда будет на твоей стороне. Мой повелитель, Вардан, намерен поступить с вами великодушно. Он послал меня, чтобы я сообщил тебе: в случае, если ты уведешь свою армию с этой земли, он даст каждому из твоих воинов по динару, одежду и тюрбан, а тебе будет дано сто динаров, сто одежд и сто тюрбанов (1).

— Я даю вам выбор, — спокойно ответил Халид, — принять ислам, платить нам дань или биться с нами. Ну а что касается красивой одежды, то мы и так снимем ее с вас.

Епископ не ответил ничего и пошел в сторону римского войска. Там многоопытный Вардан уже вывел в первую линию лучников и пращников. Он не слишком надеялся на то, что арабы примут столь щедрое предложение.

В небо взвились тысячи стрел и камней, раня и убивая десятки мусульман. Римские луки били дальше, а пращников у арабов не было вовсе. Войско прикрылось щитами, но были они далеко не у всех. Какой хороший шлем, — отстраненно подумал Надир, когда уже вторая стрела чиркнула по металлу и ушла в сторону. — Если бы не он, я бы уже кормил ворон. Он прикрылся щитом, то и дело чувствуя, как в него впивается очередное острие.

— Почему мы стоим, эмир? — взбешенный Дирар подскакал к центру войска и смотрел на командующего налитыми кровью глазами. — Почему мы ждем, когда Аллах Всевышний на нашей стороне? Клянусь Аллахом, наши враги подумают, что мы их боимся. Прикажи атаковать, и мы атакуем вместе с тобой.

— Вызывай их на бой, — ответил Халид. — Выбивайте лучших воинов и командиров.

— Давно бы так! — сплюнул Дирар и развернул коня.

— Поединок! — из рядов арабов вышло сразу несколько человек, и стрельба прекратилось. Противостояние лучших бойцов — священный обычай, какому бы богу ни молился воин.

— Ну что, эмир Сокотры, — насмешливо посмотрел на Надира Халид. — Покажешь, на что способен самый красивый воин в нашей армии?

— Само собой, — Надир сделал шаг вперед и тоже заорал. — Поединок!

Его появление вызвало в армии ромеев настоящий фурор. Воины чуть не передрались, выясняя, кто будет с ним биться. Ведь в случае победы все то богатство, что нес на себе Надир, достанется победителю. И на эту добычу не посмеет посягнуть даже император, она была священна. Победил в этом споре мерарх Агван, он тоже по достоинству оценил экипировку Надира. Получить за один бой больше сотни солидов было незазорно даже ему, командующему тремя тысячами воинов.

Как и многие высшие чины армии, Агван был выходцем из Армении и воевал уже лет двадцать, пройдя с императором до самого Ктесифона. Крепкий смуглый мужчина оценивающе смотрел на противника. Они уже обменялись несколькими ударами, изучая друг друга. Очень странно. Агван шкурой чувствовал его неуверенность. И вроде бы здоровый, как бык, и реакция отличная, но оружие держит, словно новичок. Какой интересный у него меч! Изогнутый клинок с толстым концом. Удар таким будет поистине страшным.

Раздумье чуть не стоило трибуну жизни. Только отточенные навыки воина позволили ему уклониться от неминуемой гибели. Легкий ветерок из-под клинка мазнул по коже его лица. А враг довольно быстр! Удар! Агван сделал выпад, который араб принял на щит. И щит у него тоже хорош! — подумал Агван. — Армейский скутум, только очень уж нарядный. Где его взял этот дикарь?

Есть! Агван торжествующе взвыл, достав в выпаде грудь врага. Сейчас хрустнут ребра! Кольчуга плохо держала такие удары. Но нет, араб только поморщился. Крупные пластины, вплетенные в кольчужный доспех, приняли удар на себя. Зазвенела сталь…

Да как же тебя достать? — думал Агван, обходя своего врага по кругу. Щит араба уже был изрублен. Ему осталось жить два-три удара, не больше. Впрочем, и собственный щит мерарха тоже дышал на ладан. Могучий араб колотил по нему с неистовой силой. Ноги? — напряженно думал Агван, отбивая очередной удар. — Нет! Ноги защищены на зависть. — Он уже несколько раз доставал своего врага, и для любого другого эти удары стали бы смертельны. В голове воина билась отчаянная мысль. — В глаз его ткнуть, что ли! Да где он взял такой шлем? Никогда ничего подобного не видел!

— Сразимся на ножах? — спросил Агван на ломаном арабском. Он уже стал терять силы. Тяжелая схватка вымотала его, а противник все еще был полон сил. Агван не мог поразить неуклюжего врага, как ни пытался. Все огрехи этого громилы искупались безупречной защитой.

— Можно! — ответил араб на хорошем греческом.

— Снимай шлем, — сказал Агван. — Я хочу видеть твои глаза, когда зарежу тебя, дикарь.

— Ну, смотри, — хмыкнул тот и отбросил шлем в сторону.

— Да кто ты такой? — удивился мерарх, разглядывая светло-русого мужчину с голубыми глазами. — Ты не араб!

— Ты тоже не грек, — торжествующе усмехнулся тот, делая выпад ножом.

— Чего радуешься, скотина? — сберегая дыхание, спросил Агван, которого глодал червь сомнения.

Тут было что-то не так. Движения врага изменились, пропала куда-то его странная неуклюжесть. Напротив, движения его стали экономными и плавными. Агван отбил нож почти у самых глаз, и тут у него в голове словно взорвался огненный шар. Его что, ударили в пах? Но ведь это же недостойно честной схватки! Нож варвара уже вошел в его горло, рассекая гортань, а Агван еще слышал ненавистный голос.

— Еще бы мне не радоваться! Ты сделал ошибку, ромей! Драться на ножах я умею куда лучше, чем биться мечом. Честно говоря, я вообще делал это сегодня в первый раз.

Мусульмане, которые стояли неподалеку, торжествующе взвыли, а Надир надел шлем и потащил убитого врага в сторону своих. С тела имперского вельможи можно снять немало ценностей. Его приветствовали, хлопали по плечам и спине, а он понимал, что остался жив лишь благодаря подаркам своего старшего брата. Да и тяжелые сапоги на толстой подошве показали себя как нельзя лучше. Особенно окованный металлом носок.

— Хороший доспех, — с усмешкой посмотрел на него Халид ибн аль-Валид. — Если бы не он, на Сокотре стало бы одним эмиром меньше.

— Только великий Аллах решает, кому жить, а кому нет, — сухо ответил Надир.

— Воистину так, — легко согласился Халид, который и сам уже сразил двух воинов. — Смотри, что творит этот ненормальный!

А на поле боя бесновался Дирар, который снова снял доспех и воевал голый по пояс. Лоснящееся от пота смуглое тело было перевито канатами сухих мышц, а на его груди кровоточили несколько неглубоких порезов. Дирар читал стихи, сочиненные в горячке боя.

-Я — смерть Бледных,

Я — убийца римлян,

Я — посланная вам кара,

Я-Дирар ибн аль-Азвар.

Мекканец уже сразил нескольких врагов. Дуксы Филадельфии и Тивериады (2) погибли в поединках с ним. Никто больше не отзывался на его призыв.

— Бой десять на десять! — заорал он. — Ну, кто со мной!

Из строя арабов вышел Халид ибн аль-Валид и несколько воинов. Надир вздохнул, с сожалением посмотрел на труп, одетый в роскошный пластинчатый доспех, и тоже сделал шаг вперед.

— Удивил, — хмыкнул Халид, но глаза его потеплели. В них уже не было видно того презрения, что он испытывал к этому странному выскочке еще совсем недавно. — Наверное, я зря сомневался в тебе. Ну, пошли, Надир ибн Берислав, убьем этих неверных.

— Почему мы не бьемся всей силой? — спросил Надир.

— Все просто, — ответил Халид. — Их стрелки гораздо лучше наших, и они сейчас выжидают. Как только мы выбьем их самых умелых бойцов и командиров, то тут же пойдем в атаку. Осталось недолго, парень. Просто поверь мне, ведь я делаю это уже не в первый раз.

***

Две армии откатились назад, потеряв убитыми многие тысячи. Люди устали так, что уже не имели сил поднять меч или копье. Они даже дышали хрипло и со свистом, словно загнанные кони. Спасительная темнота развела воинов в стороны.

Надир сомневался зря, его добыча была цела. Никто не прикоснулся к ней. Слуги, оставшиеся в лагере, раздели мертвого ромея догола, положив золото и оружие в одну сторону, а одежду и нарядные сапоги в другую. Надир лежал неподалеку от шатра Халида, сунув под голову хурджун. Его тело болело во всех местах сразу, и он с немалой завистью смотрел на полководцев — арабов, которые выглядели так, словно и не они только что бились с полудня до темноты. А ведь многие из них были куда старше него самого. Тот же Халид ибн аль-Валид старше лет на десять, а Амр ибн аль-Ас и вовсе старик.

Слуги смотрели на Надира такими умильными глазами, что он махнул рукой. Он как бы сказал им: забирайте, мол, эти тряпки себе, чем обрадовал нищих кочевников до крайности. Им шелковая рубаха, цветастые штаны и сапоги тонкой кожи казались неслыханным сокровищем. А кровь… А кровь и отстирать можно. В моче с золой замочить и прополоскать потом. Дел-то!

К шатру командующего привели насмерть перепуганного араба, из-за пазухи которого вывалился простенький медный крестик. Бедолага в веревочных сандалиях на деревянной подошве и в халате, изобилующем заплатками, шептал молитвы, едва заметно шевеля дрожащими губами.

— Господин, господин, — униженно склонился он, когда из шатра вышел весьма недовольный Халид ибн аль-Валид. — Мне велели передать вам послание.

— А что, никого больше не нашли? — изумился эмир мусульман, разглядывая гонца, словно диковинную зверюшку.

— Никто не согласился больше, — испуганно посмотрел на него посланник. — А у меня семья там… Мне награду пообещали… Не погубите, господин, позвольте слово сказать и уйти. Меня зовут Давид, я маленький человек! Я всего лишь поручение выполняю!

— Говори! — бросил Халид. — Если скажешь правду, останешься в живых. Если солжешь, то умрешь.

— Сиятельный Вардан огорчен этим ненужным кровопролитием, — проблеял араб, — и желает избежать его. Он готов подписать с тобой договор и спасти жизнь тем, кто еще жив. Сражение должно быть остановлено до конца переговоров. Он предлагает, чтобы утром вы с ним встретились один на один посередине между двух армий и обсудили условия мира (1).

— Если твой повелитель затевает обман, — ответил Халид, — то, именем Аллаха, мы сами искусны в хитростях, и никто не может сравниться с нами в том, что касается военной стратегии и уловок. Если у Вардана есть тайный замысел, то он лишь приближает свой конец и истребление всего вашего войска. Если, с другой стороны, он говорит правду, то мы не станем заключать мир, пока не будет согласия платить нам джизью. Что же касается каких бы то ни было даров, то в любом случае все ваше скоро станет нашим.

— Так я пойду? — втянул голову в плечи Давид и бочком двинулся в сторону.

— Иди, — пристально смотрел на него Халид. — И вспоминай почаще мои слова. Если ты солгал, поклоняющийся распятому пророку Исе, то тебе конец,. Ты увидишь, как сдирают кожу с твоих близких. А потом ее снимут с тебя самого. Я ненавижу лгунов.

— А! — махнул рукой Давид, который отошел уже шагов на семь. — Все равно пропадать мне, а тебе я верю больше, чем ромеям. Я много слышал о тебе, эмир. Если ты сказал, что сдерешь с меня шкуру, значит, так оно и будет. Слушай правду! Убьют тебя завтра на переговорах, в холмах засада будет…

— Ну вот, — довольно погладил бороду Халид. — Я почему-то так и подумал. Завтра, когда мы разобьем ромеев, забейся куда-нибудь подальше и кричи, что ты под моей защитой. Если великий Аллах смилуется над тобой, то останешься жив.

Какая веселая у него жизнь, — подумал Надир, которого захлестнуло непонятное веселье. — Все хотят его убить. Вот оно, каково эмиром быть! А я ведь теперь тоже эмир! Ну, почти… Поспать бы до утра, устал как собака.

Но вместо этого он, словно со стороны, услышал собственный голос.

— Я пойду с тобой, Халид ибн аль-Валид. Я неплохо владею ножом. У меня как раз есть подходящий для того, чтобы вскрыть какую-нибудь ромейскую глотку.

***

И кто меня тянул за язык, — тоскливо думал Надир, вытирая нож о рубаху зарезанного им ромея. — Я хочу доказать этим людям, что я не хуже их? И кому из них это нужно? Спал бы сейчас и сил набирался. Ведь денек завтра будет не лучше, чем этот. Дирар ибн аль-Азвар, напротив, веселился от души. Этот парень был каким-то двужильным. Он вышел из вчерашнего боя, покрытый кровью с головы до ног, и не выглядел уставшим ничуть. Доходило до того, что воины императора просто бежали, завидя его полуголую фигуру. «Голый дьявол», так его звали ромеи, считая демоном пустыни, который перешел на службу арабам.

— Мне пришла в голову отличная шутка, — белозубо улыбнулся он, подмигнув десятку воинов, которых привел с собой. — Парни, вы просто обхохочетесь!

А в это время Халид ибн аль-Валид разговаривал с наместником Эмессы Варданом, который только что пришел со стороны лагеря римлян. Оба войска уже строились друг напротив друга, ожидая сигнала.

— Чего ты хочешь, пастух? — Вардан презрительно смотрел на предводителя мусульман. Для него, усыпанного золотом и камнями, было позором разговаривать с человеком, одетым в потертый шерстяной халат. — Тебе предложили хорошую одежду и золото. Бери и уходи, обрадуй свою нищую семью.

— Ромейская собака! — фыркнул Халид. — Прими ислам или плати джизью! Это твой последний шанс. Больше предложений не будет!

— Сдохни, сволочь! — Вардан обнажил меч и заорал. — Ко мне!

Из-за кустов, которые росли в полусотне шагов, к ним бросился десяток ромеев.

— Дирар! Да как же ты так! — выдохнул Хадид. — Неужели погиб?

— Вы еще кто? — растерялся Вардан, увидев вокруг себя незнакомые лица. До него внезапно дошло, что это арабы, которые зачем-то переоделись в одежду и доспехи убитых.

— Привет! — улыбающийся во весь рот Дирар вышел вперед. Он, в отличие от своих людей, по-прежнему был голым по пояс.

— Ну, ты и сволочь, сын аль-Азвара! — не выдержал Халид. — Я уже было подумал, что прирезали тебя в этих кустах!

— Не обижайся! — примирительно сказал Дирар. — Я же пошутил!

— Заклинаю тебя, — побледнел Вардан, — во имя того, во что ты веришь, убей меня сам; не подпускай ко мне этого дьявола. (1)

— Чего ждешь! — скомандовал Халид Дирару, и уже через секунду голова Вардана слетела с плеч.

— Наденьте его глупую башку на копье и поднимите повыше, — скомандовал эмир мусульман. — Пусть ромеи порадуются перед битвой.

А оба войска уже были готовы. И если в рядах мусульман ревели от восторга, то ромеи угрюмо молчали. Они уже проиграли это сражение в своих сердцах, а значит, проиграли его и на поле боя.

А что это значит? Это значит, что путь на Дамаск будет открыт. Жемчужина Империи, ее богатейший город, останется без защиты. Дамаск стоит в плодороднейшем оазисе, который дает пропитание десяткам тысяч сирийцев. Возместить эту потерю императору будет просто нечем.

1 Диалоги цитируются согласно текста арабского историка аль-Вакиди.

2 Филадельфия — современный Амман, столица Иордании. Тивериада — Тверия, Израиль.

Глава 32

Октябрь 634 года. Префектура Силезия. Земли ляхов — слензан.

Место это было заселено людьми с незапамятных времен. Только поначалу кельтов сменили германцы, германцев-силингов сменили вандалы, а тех — слензане, ветвь многочисленного к тому времени словенского племени, которое осторожно, с оглядкой, выходило из своих глухих лесов, занимая пустующие территории, оставленные немцами, исконными хозяевами той земли. Здесь, в верхнем течении Одры шел один из рукавов Янтарного пути, соединявшего Балтику и Средиземноморье. Эта земля была невероятно богата. В ее недрах лежало золото, серебро, уголь, железо и даже уран. И пахотная земля в Силезии тоже была весьма неплохой. Потому-то именно здесь решил Великий Князь Самослав вбить еще один гвоздь в крышку гроба словенской вольницы.

— Вот доброе место, государь, — Стоян, префект Силезии, ткнул пальцем в остров посередине реки.

Он ушел в отставку год назад по просьбе князя, когда тот разделил страну на несколько больших областей, будучи не в силах управляться с лоскутным одеялом из жупанств и ханств. Изменить это в одночасье оказалось совершенно невозможно, уж слишком сильны были традиции, да и времени прошло совсем немного. Потому-то градоначальник Братиславы считался жупаном, и владыка племени лемузов, в котором насчитывалось от силы полтысячи семей, тоже считался жупаном, и был равен ему по статусу. Пока это оставалось именно так, как ни старался князь переселять целые семьи в разные концы княжества, давая скот и хорошие подъемные.

— А ведь я бывал здесь когда-то, — неожиданная мысль пронзила Самослава, словно молния. Это же Соборный остров, который находился в центре Вроцлава. Правда, он тогда уже островом не был, тот рукав Одры засыпали. Князь ответил. — И, впрямь, Стоян, место доброе. Кого поселим тут?

— Две сотни воинов хотят в отставку выйти, государь, — ответил тот. — У всех выслуги больше десяти лет. И ранен каждый не по разу. Потом думаем еще три сотни здесь расселить. Чтобы, если беда какая, полную тагму поднять можно было. Тут же граница, как-никак.

— С женами у них как? — спросил Самослав.

— Отбою нет, — усмехнулся в усы Стоян. — Бабы в драку лезут за таких справных женихов. Ведь по деревенским меркам каждый из них просто богач.

Желание увеличить количество драгун до двух легионов столкнулось с банальной проблемой. Деньги! Пять рублей серебром в месяц на такое количество людей были колоссальной суммой. И эта проблема усугубилась еще одной, очень странной для этого времени. По крайней мере, незадолго до поездки на север у князя и боярина Збыслава состоялся вот такой вот разговор.

— Не сможем, государь, — отчаянно мотал головой глава Денежного Приказа. — Никак не сможем!

— Да о чем говоришь-то? — насупился князь. — Мне Дакию кем-то прикрывать надо. И север беспокойный. То одна банда лезет, то другая. И ляшские земли надо чистить постоянно. А ты говоришь, что у нас на войско денег нет?

— Деньги как раз есть, государь, — Збыслав сморщился, как от зубной боли. — Вот сколько у нас в государстве справная корова стоит?

— Как сколько? — растерялся Самослав. — Три солида, или девять рублей.

— Это в глухих весях, княже. А тут все пятнадцать, — припечатал Збыслав. — И уже пару лет как. А если она хорошие удои дает, и стельная та корова, то и двадцать рублей могут попросить! Особенно тут, около столицы. Города молока, масла, творога и сыра просто неимоверную прорву потребляют, а боярыни наши давно уже разучились коров доить. Мои жены вот точно разучились.

— Инфляция? — безмерно удивился князь. — Да как же…

— Не поспеваем, государь, — подтвердил боярин. — Ты мне про эту инфляцию когда-то давно рассказывал, а я и запомнил. Вот это она самая и есть. Серебра и золота у нас хватает. Мы же твердой монетой жалование платим. А вот скота от этого сильно больше не становится. Точнее, становится, уже целые фермы на развод построили… Но серебра все равно слишком много. Нас только торговля с ромеями и спасает. Излишки серебра туда уходят. Но если мы еще один легион снарядим, то все совсем плохо будет.

— Что ты предлагаешь? — задумался князь.

— Досрочный выход в отставку предлагаю, — жестко сказал Збыслав. — Тех, кто десять лет и более отслужил, на землю сажать. А новобранцам по-другому платить. Мы небольшой опрос провели и выяснили, что пойдут парни служить. И с охотой пойдут! Многие в своих весях от тоски волком воют. Добычи хотят, славы хотят, бороду сбрить хотят. О тех взглядах мечтают, что девки на воинов бросают. Так что пойдут и за меньшие деньги служить. В первый год будем рубль платить, со второго — два, с четвертого — три, с шестого — четыре, а с восьмого — пять. И слава Велесу, до восьмого года службы у нас едва половина доживает.

— Да что б тебя молния ударила! — возмутился князь, которого цинизм финансовых властей бесил еще тогда, когда он служил своей бывшей Родине. — Ты же о наших воинах говоришь, Збых! Не забывай об этом!

— Я за деньги государства отвечаю, — с достоинством, и даже с небольшой обидой в голосе, ответил боярин. — И мне за них тоже воевать приходится. Да только не все это замечают, княже.

— Все равно плохо, — нахмурился князь. — В одном строю будет стоять тот, кто два рубля получает, и тот, кто пять. Один до твоих изменений на службу нанялся, а другой — после. Несправедливо! Так и до бунта недалеко.

— Надо жалование понизить тем, кто меньше восьми лет выслужил, — жестко сказал Збыслав.

— Ну уж нет! — захохотал Самослав. — Я еще жить хочу! Последний, кто так с воинами пошутил, император Маврикий был. Знаешь, что с ним случилось?

— Убили его, — засопел Збыслав, — а потом война с персами началась. А потом на обломки двух империй арабы пришли.

— А все из-за такого умника, как ты! — князь обвинительно уставил палец на своего боярина. — Нашептал какой-то евнух императору, что казна может денег сэкономить. Ну и да, неплохо так сэкономили… Весь восток в руинах лежит и ждет не дождется, когда арабы придут.

— Тогда пусть первый легион какой-нибудь заслуженный будет, — выдал неожиданную идею Збых. — С собственным именем. Ну, как у римлян. Двенадцатый Молниеносный, пятый Клавдиев, четвертый Скифский…

— Первый Германский! — князь хлопнул ладонью по столу. — Был такой! Франки ведь германцы? Германцы! А они их били? Били! Голова! Хорошая идея, красивая! Только это все равно проблему не решает. Ты, Збыслав, иди еще думай. Твоя экономия не должна мое войско развалить.

Он вспоминал этот разговор, стоя на крутом берегу Одры. Эта река уже не станет германским Одером, да и город Бреслау не должен появиться в этом мире никогда.

— Из какой тагмы воины сюда сядут? — неожиданно спросил он Стояна.

— Из шестой почти половина, государь, — удивлено ответил тот. — И из остальных понемногу. В шестой больше всего потерь было, когда в Дакию ходили. Им туго пришлось, когда в засаду попали в том ущелье.

— Вратислав (1)! В честь командира шестой тагмы город назовем, — решительно сказал князь. — Он погиб, когда отход своих ребят прикрывал. Герой, мать его за ногу. Сам убил бы дурня!

— Спасибо, государь! — Стоян растрогался до слез. — Да парни за тебя… Эх!

— Дашь каждому по десять мансов доброй земли (2), — сказал князь. — Пусть пока селятся на острове и ставят острог. Каменный город потом построим. Не к спеху. Вторых жен пусть возьмут из местных ляхов.

— Сделаю, государь, — кивнул Стоян.

— И вот еще что, — сказал Самослав. — Эти наделы будут неделимы во веки веков, и продаже не подлежат. С такого надела хозяин обязан одного драгуна на коне выставить в случае войны. Сыновья в войско пойдут, и наследовать смогут, только если не меньше десяти лет в армии прослужат.

— А если слишком много сыновей будет? — почесал голову Стоян. — Как отцово наследие делить? Или, наоборот, совсем сыновей не будет?

— Придумаем потом что-нибудь, — отмахнулся князь. — Земли свободной пока полно, а дальше пусть у других князей голова болит. Я до этого точно не доживу.

— Тут еще вот что, государь, — замялся Стоян. — Воины беспокоятся, кто они теперь в этой новой жизни будут. Сам понимаешь, любой воин куда выше сиволапой деревенщины себя почитает. И обратно деревенщиной становиться никто не хочет. Обидно им будет, если с простыми родовичами их сравняешь.

— Однодворцами (3) станут! — вспомнил князь термин из своего прошлого. — Они к воинскому сословию будут приписаны. И станут пограничную службу за земельный надел нести.

— Добро! — кивнул префект. — Это им понравится. А кони, коровы и инвентарь?

— А это тебе с боярыней Любавой поговорить надо, — хищно улыбнулся князь. — У нее купите. Там у каждого воина уже по мешку серебра скоплено. Пусть растрясут малость, казна не бездонная.

***

В то же самое время. Шалон-на Соне. Бургундское королевство.

Сестра Клотильда почти не изменилась. Такая же недалекая смешливая курица, как и раньше. Мария едва выдерживала ее общество, так утомительны были пересказы сплетен, слухов и знамений, произошедших за эти годы. Ей даже на миг показалось, что сестра стала еще глупее, чем раньше. Впрочем, это было неудивительно. С чего бы это ей умнеть? Она спала до обеда, шла в церковь, а потом сплетничала со знатными дамами, которые приезжали к ней в гости. Для чего нужен ум, при такой-то жизни? Клотильду устраивало такое существование, а она сама полностью устраивала патриция Виллебада, который и правил Бургундией совместно с преподобным епископом Флавианом, отцом королевы. Жизнь тут, в отличие от Новгорода и Братиславы, показалась Марии невероятно медленной, скучной и тягучей, словно мед. И она с удивлением призналась сама себе, что ей не нравится здесь. Ей безумно хотелось домой, в Братиславу. До того хотелось, что даже субботние посиделки за преферансом она вспоминала со скупой слезой. С Людмилой хоть поругаться можно было всласть. Княгинюшка простовата, конечно, но совершенно точно не так беспросветно глупа, как большая часть здешнего бабья. И ее колкости отличались изрядным остроумием. Людмила когда-то довольно много читала, пытаясь угнаться за своим мужем. Да и сейчас она частенько заглядывала в те книги, что Мария дарила ее детям. Только не признавалась в этом никому.

А еще Мария жутко соскучилась по своему мужу. Что бы там ни думал себе князь Самослав, жена его искренне уважала, а это значило для нее куда больше, чем какая-то там любовь. Она, как и многие знатные люди того времени, до сих пор плохо понимала значение этого слова. Муж и жена рука об руку шли по жизни, владели общим имуществом, рожали детей и вместе отбивались от врагов. А если они еще и испытывали друг к другу хоть какое-то подобие симпатии, то это и вовсе было прекрасно. О большем и мечтать нельзя. Девочек выдавали замуж родители, не спрашивая, нравится им избранник или нет. Многие женихи и невесты на момент помолвки еще и ходить толком не умели. Какая уж тут любовь? А вот теперь Мария поняла по-настоящему, что это такое. Любовь — это когда тебе одиноко по ночам, когда ты от тоски спать не можешь и в подушку плачешь, понимая, чего лишилась. Мария и раньше скучала по мужу, но она знала, что увидит его вскоре. Знала, что увидит в его глазах желание и интерес к ее делам и мыслям. А теперь?.. Разве теперь она нужна кому-то? Она частенько замечала жадные взгляды местных графов и герцогов. Но это было не желание, а просто похоть. Она была призом, как вепрь весом в тысячу фунтов. Им нужна была не она сама. Им хотелось поиметь жену того, кто поимел самого короля франков. Они хвалились бы этим до конца жизни, измазав ее грязью с головы до ног. Они ведь до сих пор оставались хуторянами по своей сути. Хуторянами, которые брили наголо загулявшую жену и выгоняли ее из деревни прочь. Потому-то ей было неимоверно скучно с ними. Скучно до того, что у молодой женщины, долго жившей без мужской ласки, вместо желания возникало чувство какой-то гадливости. Их мысли были плоскими и примитивными, а интересы редко выходили за границы собственного графства. Константинополь? Да, слышали что-то такое. Там император правит. А еще оттуда везут всякие роскошные штуки. На этом их познания заканчивались. Война с Персией? Нет, не знаем! Наступление арабов? Им даже неведомо было, что это за арабы такие. А самое плохое, что эти люди при всем своем незнании, не понимали даже, для чего им это все это нужно было знать. Они были крайне нелюбопытны. Мария много лет жила в настоящем котле, где бурлили идеи и новые мысли, и общение с этими людьми мучило ее почти физически.

Жалела ли она о том, что сделала? Да ничуть! Она жалела лишь только о том, что посчитала себя хитрее других, и попалась. А еще ей было страшно. Она ведь присягнула языческому демону, как бы он там ни назывался. А для искренне верующего человека это становилось невыносимо. Она втягивала голову в плечи, заходя в церковь. Ей казалось, что господь прямо сейчас видит ее и горестно качает головой. Как же ты пошла на это, дочь моя? — словно бы вопрошал он. А еще ей приходилось врать на исповеди, а это и вовсе прямой путь в адское пламя. И от всего этого Мария страдала не меньше, чем от разлуки с сыном и мужем.

— Господи! Господи! Прости меня, если сможешь! Я ведь просто слабая женщина! — плакала она, глядя на икону в собственных покоях. В церкви она так молиться не могла. Она считала, что недостойна находиться там. А потому ей становилось там нехорошо, и она убегала прочь со службы, как только могла это сделать, чтобы на нее не косились недоуменно.

— Я найду выход из этого всего, — исступленно думала она. — Я выберусь из той западни, в которую попала. Я вымолю прощение у господа. Только кто мне его даст? Григорий? Сомнительно. Он и сам верный подручный моего дорогого муженька. Да что же мне делать?

— Хозяйка! — бессменная служанка Ада, которая была с ней уже лет пятнадцать, заглянула в комнату. Она до сих пор не называла ее королевой, помня еще сопливой девчонкой.

— Чего тебе? — недовольно спросила Мария, которой безумно хотелось поплакать еще немного.

— Там герцог Орлеанский приехал. Встретиться хочет.

— Проведи его в гостиную, — Мария уже пришла в себя. Она вновь была холодна и собрана. — Посади за стол спиной к двери и предупреди Яромира. Я выйду через четверть часа. Дай ему пока вина и холодного мяса.

***

Королева Мария жила на загородной вилле, принадлежавшей когда-то королю Гунтрамну, а охраняла ее полусотня отборных бойцов в таких доспехах, что ханские нукеры… в смысле, лейды герцога Орлеанского, чуть слюной не подавились от зависти.

Хан Октар с любопытством разглядывал женщину лет двадцати пяти, что сидела перед ним и держала кубок, из которого изредка делала мелкие глотки. На ее груди тускло мерцал золотой медальон с изображением того, кого хан ненавидел больше всего на свете. Октар с шумом отхлебнул вина и забросил в рот кусок свинины. Мясо было острым и жирным, прямо как он любил. Октар вытер сальные руки о голенища сапог и сыто откинулся на высоченную резную спинку кресла.

— Зачем ты позвала меня… королева? — Октар выделил последнее слово, намекая, что знает, чего стоит этот ее титул. — Я бы подумал, что это ловушка, но мой епископ поклялся богом, что это не так. Он даже своего племянника в заложники оставил.

— Ты можешь называть меня княгиней. Я сейчас ношу этот титул, и он куда выше, чем прежний, — спокойно ответила ему Мария. — Ханы и владыки племен служат моему мужу. У меня есть для тебя кое-что. Это касается твоей покойной дочери и внука.

— Не тронь мою дочь! — хан начал наливаться кровью. — Она была отрадой моего сердца, и она умерла в родах. Мы тут вдвоем! Что помешает мне просто перерезать тебе глотку?

— Может быть, тебе помешает вот это? — любезно спросила Мария, когда в высокую спинку стула, совсем рядом с ухом герцога впился тяжелый арбалетный болт. — Там, за перегородкой, сидят два стрелка, если вдруг тебе опять придут на ум глупые мысли.

— Убедительно, — насупился хан и снова отхлебнул из кубка. — Говори что хотела, княгиня.

— Вот имена тех, кто был рядом с твоей дочерью, когда она рожала, — Мария пододвинула к хану лист бумаги. — И тех, кто ухаживал за ней после родов.

— Я не мастак разбирать эти крючки, — угрюмо посмотрел на нее Октар. — Ты хочешь сказать, что моя дочь умерла не сама?

— Я думаю, что тебе стоит как следует расспросить вот этих людей, — Мария кивнула на лист, который так и лежал перед ханом. — Они знают точно.

— Это всё? — холодно посмотрел на нее Октар.

— Не всё, — ответила Мария. — Князь Самослав не враг тебе. И уж тем более тебе не враг мой племянник, юный Хильдеберт, король Бургундии. Если вдруг когда-нибудь у тебя возникнут разногласия с королем Дагобертом, то просто вспомни, что Орлеан всегда был частью Бургундии, а не Нейстрии. И тебе здесь всегда рады. Напротив, выступив не на той стороне, ты погубишь остатки своего народа, хан Октар.

— Я проверю твои слова, княгиня, — хан гадливо держал лист за уголок, словно это было ядовитое насекомое. — Но это случится не быстро, нужно проявить осторожность в этом деле. Я не хочу погубить своих людей, втянув их в безнадежную войну из-за мести. Гнев — плохой советчик в делах.

— Мой муж говорит, — улыбнулась княгиня, — что месть — это блюдо, которое подают холодным. Я думаю, ты вполне насладишься им, когда придет время.

— Хорошо сказано, — усмехнулся Октар, — надо запомнить.

— Но мы, римляне, любим другое выражение, — негромко сказала Мария. — Cuibono? Ищи, кому выгодно!

1 В 10 веке город Вроцлав еще назывался Вратислава.

2 Около 40 гектаров. С такого количества земли при Каролингах выставляли одного воина.

3 Однодворцы — потомки служилых людей в пограничных областях Российской Империи. Происходили из различных социальных групп — от городовых стрельцов и пушкарей до детей боярских. Несли пограничную службу по большей части в современной Воронежской, Белгородской и Курской областях. Позже стали государственными крестьянами или мелким дворянством. Не смешивались с иными сословиями чуть ли не до конца 19 века. Их называли «панки´». Фамилия Панков очень характерна для потомков однодворцев.

Глава 33

Январь 635 года. Южный Йемен. Адана (в настоящее время — Аден).

Эти места по праву считались жемчужиной Аравии, ведь ветер с моря частенько приносил сюда дожди. Узкая полоска земли между океаном и горами была густо покрыта зеленью и заселена так плотно, что и свободный клочок сложно найти. Древний, словно сама Аравия, город Адана, преимущественно населяли персы. Но и арабов тут тоже жило немало, как немало встречалось на улицах индусов и эфиопов, притягивавших к себе взгляды ярким, непривычным видом. Их корабли ждали в порту, который с незапамятных времен располагался в уютной бухте, окруженной кольцом скалистого полуострова. На нем-то и стоял старый город, и взять его со стороны суши весьма непросто. Слишком уж узким был перешеек, отделявший Адану от аравийского берега. Тут-то Надир и нанял корабли, которые перевезут его воинов на остров.

Будущий эмир пришел сюда с сотней всадников, которых выделил ему Халид ибн аль-Валид. Они все равно возвращались в Йемен, чтобы отвезти добычу своим семьям. За мечи Надиру заплатили минимум вдвое больше, чем он рассчитывал, ведь на дело священной войны командиры армии мусульман золота не пожалели. Но вот везти такую прорву денег на пяти верблюдах с тремя слугами было как минимум неразумно. Здравый смысл Надира буквально кричал, что без могущественной родни он проживет ровно столько времени, сколько сможет провести без сна. Даже самый порядочный человек возьмет грех на душу, когда увидит, что одно движение ножа по чужому горлу решает все его проблемы сразу. А окружали Надира только порядочные люди… Ведь христиане даже молят своего бога, чтобы он не вводил их в искушение, что уж говорить о простых бедуинах. Они точно не смогли бы устоять. Так что, обдумав всё как следует, Надир решил, что настала пора остепениться. Другого выхода из этой ситуации он просто не видел, а жить ему очень хотелось… На счастье, подходящий тесть как раз шел в Йемен вместе с ним. Он вел воинов своего рода домой.

— Скажи, о почтенный Азиз ибн Райхан, — спросил Надир как-то раз у старейшины одной из самых сильных семей бану Химьяр, племени, кочевавшего на юге Йемена, — а нет ли у тебя на примете невесты достойной?

— Жениться решил? — поднял на него глаза пожилой бедуин с проницательным умным взглядом.

— Мне наш халиф Сокотру пожаловал, — пояснил Надир, — а эмир без жены, сам понимаешь, это даже неприлично как-то. Мой старший брат — эмир Словении, и милостивый Аллах подарил ему двух жен и шестерых детей.

— А какой калым ты готов дать за будущую жену? — не на шутку заинтересовался почтенный старейшина, который находился в постоянном поиске хорошего мужа для одной из своих многочисленных дочерей, племянниц и подрастающих внучек.

— Тридцать верблюдов дам, — сказал после недолгого раздумья Надир.

— Дай пятьдесят! — азартно воскликнул Азиз. — И ты получишь красивейшую из дочерей Йемена. Ее лицо как полная луна, а брови как крылья сказочной птицы. Ее голос — словно журчащий ручей, а волосы достают до пят. И ей недавно исполнилось двенадцать, она уже роняет женскую кровь. Тебе не придется долго ждать, чтобы взять на руки собственного сына, ведь она уже готова к материнству. Ты закончишь свою старость в спокойствии, Надир, потому что женщины из моей семьи рожают могучих бойцов.

— А сколько воинов сможет собрать в поход ее род? — Надир пропустил мимо ушей достоинства будущей жены. Язык арабов был цветистым и образным, а любящий отец мог хвалить свою дочь до самого рассвета и ни разу не повториться.

— Три сотни выставит мой род, и еще три тысячи может дать все племя Химьяр, — гордо сказал Азиз.

— Три сотни? Я ее уже люблю, почтенный Азиз, — уверил своего будущего тестя Надир. — Ты даешь мне три сотни воинов, я завоюю Сокотру, а потом мы играем свадьбу. Клянусь Аллахом, сорок верблюдов — прекрасный калым за такую жену. Нет ли в ней какого изъяна, раз она засиделась в девках до такого почтенного возраста?

— Нет в ней никаких изъянов, — обиженно засопел Азиз. — Она благоуханный цветок Аравии. Я мог выдать ее замуж еще три года назад, но я берёг мою птичку, все ждал хорошего человека. Хоть ты и кажешься мне достойным женихом, Надир, но меньше чем за пятьдесят верблюдов я такую красоту не отдам. По рукам?

— По рукам! — кивнул Надир. — Знаешь ли ты, у кого можно нанять корабли, чтобы перевезти воинов? — спросил Надир.

— Это как раз очень просто, — кивнул Азиз. — Я сведу тебя с нужными людьми.

***

Остров Сокотра. Городок Хаджрия. В настоящее время — крошечная деревушка Сук.

Они причалили под утро. Убогий городишко, где каждый первый подрабатывал грабежом на морских дорогах, спал сном праведника. Тем удивительнее для его обитателей было проснуться от того, что двери их хижин открыли вооруженные до зубов люди, и пинками погнали их к берегу, где стояли вытащенные на песок корабли и полыхал большой костер. Здесь жило всего полсотни семей, а потому о сопротивлении почти никто не помышлял. Самых отважных и глупых закололи на месте, а остальные решили подождать, чем все закончится. Ведь если их не убили сразу, значит, есть вероятность, что этого не случится и потом.

Захватчики были простыми арабами из Йемена, каких местные видели множество раз. А вот рослый воин, закованный в железо от кончиков пальцев ног и до самых глаз, притянул к себе все взгляды. Особенно привлекали всеобщее внимание рукоять его меча и пояс, который стоил немногим больше, чем любая из посудин, стоявших на берегу. Для нищих рыбаков, промышлявших разведением скота и ловлей жемчуга вперемешку с разбоем, это казалось неслыханным богатством. Воин ходил вдоль ряда понурых мужчин, стоявших на коленях, и поигрывал обнаженным мечом. Они опустили глаза вниз, только изредка поднимая их, чтобы снова полюбоваться блеском камней и золота, которым был увешан странный воин.

— Кто здесь главный? — спросил Надир, сняв шлем, похожий на железный горшок с прорезями для глаз. Вид его оказался весьма необычен. Тут, на островах, народ жил черный, словно головешка, ведь до эфиопского берега отсюда было куда ближе, чем до Аравии.

— Я главный! — дерзко поднял голову рослый мускулистый малый с курчавыми волосами и вывернутыми губами.

— Неправильный ответ! — назидательно ткнул в небо пальцем Надир, когда его странный меч с широким острием развалил смельчака почти до пояса. — Так кто здесь главный?

— Ты главный! Ты! — с готовностью ответили рыбаки, которые очень быстро разгадали эту немудреную загадку.

— Так! С этим мы разобрались. Следующий вопрос! Кому мы здесь поклоняемся? — продолжил разговор Надир, которому меч очень понравился. Брат предупреждал, что удар им будет страшен, и он не обманул. Судя по бледным лицам пиратов, они тоже прониклись в должной мере.

— Мы молимся богиням Манат, аль-Лат и аль-Узза, дочерям Аллаха! — нестройно ответили жители деревушки.

— М-да, как все запущено, — задумался Надир. — Вы многое пропустили, парни! Мы теперь поклоняемся самому Аллаху милосердному. И никаких дочерей у него не было и нет! Эти бабы, которых вы тут поминаете — просто демоны. Так учит пророк Мухаммед, да благословит его Аллах и приветствует! И он говорит, что идолопоклонство, которому вы все тут привержены, наказывается смертью. Итак, кто готов умереть за своих идолов? Вот за этих, которые в костре горят! Никто? А кто готов принять истинную веру и немедленно отправиться со мной за добычей? Все! Отлично! Повторяем за мной…

— Ты был очень убедителен, зять, — с усмешкой сказал Азиз ибн-Райхан, который веселился от души. Грабить тут было нечего, а потому Надир платил его воинам из своего кармана.

Когда жители городка отряхнули колени и убедились, что их никто убивать не собирается, они узнали, что их жизнь только что круто поменялась. Более того, теперь они, как правоверные мусульмане могут пойти в поход на проклятых язычников, живущих в соседней деревне. Там не будет большой добычи, но вот дальше стоял город Тамрида, с незапамятных времен заселенный греками-несторианами. Новый эмир клятвенно пообещал, что выкуп, взятый с его жителей, он отдаст своим воинам весь, до последней драхмы. Народ воспрянул, ведь жизнь в этом позабытом всеми богами захолустье стала понемногу налаживаться.

***

В то же время. Тур. Австразия.

Королева Нантильда истово молилась в базилике святого Мартина. Ей было безумно страшно. Скверно у нее было на душе, совсем скверно. И на то имелась очень серьезная причина.

Тур, хоть и окружали его с трех сторон бургундские земли, принадлежал королевству Австразия. Это было в Галлии обычным делом, ведь все наследие великого Хлодвига считалось общим достоянием царственного рода Меровингов. Братья-короли, которые несколько раз делили Франкию на уделы, породили неимоверную путаницу. Эта путаница усугублялась тем, что короли непрерывно погибали в войнах и от ножа убийц, присланных другими братьями, а потому передел земли носил нескончаемый характер. Города, герцогства и графства переходили из рук в руки по нескольку раз. И никого не удивляло, а как это королю Австразии, сидевшему в далеком Меце, принадлежит половина Марселя. Бывало и такое, что несчастные горожане и сами не знали, кому именно из королей они принадлежат в данный момент, ведь налоги требовали все. И королевские лейды тоже грабили одинаково, не разбирая своих и чужих. Только при Хлотаре II, перебившем почти всю свою родню, стало немного полегче. Правда, король не довел это богоугодное дело до конца, упустив мальчишку Хильдеберта, что породило массу новых проблем. В воздухе отчетливо запахло большой войной.

Нантильда искренне думала, что сделала все чисто. Несколько капель яда добавили в вино, которым напоили проклятую степнячку после родов, и дело сделано. Мальчишка умер с ней вместе, по той же причине…

— Ну что ей стоило родить девчонку? — шептала искусанными губами Нантильда. — Ну что ей стоило? У нашего короля уже есть два сына. Мой Хлодвиг наследует Нейстрию, а Сигиберт — Австразию. Не нужен еще один наследник, никому не нужен. Это же ведь опять война, опять кровь. Я же, как лучше сделала. Так ведь для всех будет лучше! Для всех, господи!

Юному Сигиберту исполнилось четыре года, и уже два из них он жил с матерью в Меце, куда его вытребовала буйная восточная знать. Австразийские лейды с каждым годом забирали себе все больше и больше власти, но при этом жить не могли без собственного короля. И ведь все шло просто отлично, пока к ней не пришел тот человек…

— Проклятье! — шептала Нантильда. — Да как это могло получиться? Как? Я же этих людей сама подбирала. Они мне по гроб жизни обязаны. Кто из них мог проболтаться? Может, остальные служанки королевы заподозрили неладное и стали трепать языком? Да, это они, больше некому! А это еще кто такая?

Нантильда потеряла дар речи. В базилику вошла незнакомая женщина с таким высокомерным выражением лица, что Нантильде захотелось схватить ее и дать плетей. Только охрана из богатырского сложения воинов в роскошных доспехах наводила на мысль, что сделать это будет не только весьма сложно, но и попросту небезопасно.

— Радегунда, сокровище мое, — нравоучительно сказала незнакомка. — Ты в храме божьем, и ты королева. Прекрати корчить рожицы! Веди себя как подобает!

— Радегунда? — ахнула Нантильда. — Так это же… Что ОНА тут делает?

— Ваше величество! — архиепископ бросился к княгине и протянул руку для поцелуя. — Ваши подношения доставили. Ваша щедрость воздастся вам сторицей!

— Пустое, святой отец, — отмахнулась та. — Благословите нас с молодой королевой. Она едет к своему жениху, в Аквитанию. Мы не могли не поклониться святому Мартину, поэтому сделали большой крюк.

Нантильда впилась жадным взглядом в ту, кто был женой двух самых страшных врагов ее собственного мужа, и впитывала каждое ее слово, каждый жест и даже каждое движение брови. Какое платье! — завистливо подумала она. — Шелк? Конечно же, шелк! Красиво-то как! И грудь открытая! Стыдоба! Ненавижу ее! — билась в голове отчаянная мысль. Почему-то рядом с ней Нантильда, происходившая из знатной семьи, почувствовала себя какой-то вульгарной деревенщиной, с таким изяществом и достоинством вела себя эта чужестранка. Нантильда посмотрела на аккуратные, чуть удлиненные ноготки этой стервы, и до боли сжала пальцы в кулаки. Неровные, обкусанные ногти впились в кожу ладоней, но она этого даже не заметила. Ее руки тоже не знали труда, но по сравнению с узкими холеными ладошками княгини они скорее походили на две лопаты. Пальцы Нантильды были густо унизаны перстнями, в отличие от соперницы, но даже это не радовало королеву. Она показалась сама себе простой горожанкой, торговкой с рынка, которая с завистью смотрит из толпы на королевский выезд.

Княгиню окружала почти осязаемая аура власти, которая ни на секунду не давала усомниться в ее статусе. И это породило еще большую ненависть со стороны Нантильды. Ненависть и зависть. Ей тоже захотелось стать такой, как Мария. Красивой, властной и уверенной в себе. Уверенной настолько, что ей даже обвешиваться украшениями не нужно. Все и так всё понимали. Вдобавок ко всему, княгиня выглядела так, словно пьяный муж ни разу в жизни не колотил ее. А может, и правда не колотил? — подумала вдруг Нантильда. — Как ее вообще ударить можно? Она же такая…

— Королева Мария! — воскликнула Нантильда, натянув на лицо маску любезности. — Какими судьбами?

— Это королева Нантильда, супруга его величества Дагоберта, — пояснил епископ, когда княгиня повернулась к нему с самым растерянным видом. Она явно не знала, как себя вести с этой незнакомкой.

— Здравствуй, Нантильда! — лицо Марии расплылось в искренней улыбке. — Ты же мать короля Хлодвига? А мы вот с молодой королевой решили навестить моих отца и сестру. А потом заедем в Тулузу. Радегунде уже пора познакомиться с женихом.

— Может быть, после службы заглянем ко мне? — предложила Нантильда. — Я остановилась здесь, в монастыре. Поболтаем! Посплетничаем по-свойски!

— Лучше ко мне, милочка, — улыбнулась Мария. — У меня есть вкуснейшая наливка, которую благословил сам преосвященный Григорий. И я подарю тебе чудесный платок из персидского шелка. Я везла его Гизеле Васконской, но отдам тебе. Тут такого ни у кого нет! Остальные жены короля Дагоберта просто помрут от зависти!

— Пойдем, конечно! — глаза Нантильды загорелись. Она была весьма богата, но отказаться от шелкового платка, привезенного из далекой Персии? Увольте! Она же не полная дура!

— А у нас совсем недавно говорили о тебе, — Мария взяла Нантильду под руку, когда они вместе вышли из базилики. — И тут ты, собственной персоной! Такое совпадение, просто удивительно!

— И кто же обо мне говорил? — неприятно поразилась Нантильда.

— Герцог Орлеанский недавно был в Шалоне, — легкомысленно махнула рукой Мария и затараторила. — Я искала отца, а он был у майордома Виллебада в гостях. И герцог Октар тоже был там. Он такой страшный! Моему мужу тоже служат аварские ханы, но у нас они не такие суровые. Даже улыбаются иногда. А этот вот прямо дикарь! И смотрит исподлобья так, что я даже напугалась немного…

— Герцог был в Шалоне? — довольно резко перебила ее Нантильда, которая ощутила холодок, пробежавший по спине. Пустопорожняя трескотня словенской княгини начала ее изрядно утомлять. — И при чем тут я? О чем они говорили?

— Да я и не помню уже, — сморщила носик Мария. — Мужские дела — это такая скука, и это было месяца три назад. Я и вспомнила об этом разговоре только потому, что герцог произнес твое имя.

— Герцог Орлеана был в Шалоне-на-Соне и говорил обо мне? — почти по слогам спросила Нантильда.

— Ну да, я же только что тебе об этом сказала, — Мария даже обиделась немного. — Ты меня совсем не слушаешь, милочка? Хотя… он еще свою дочь вспоминал. Ну, вот мы и пришли. Зайдем?

— Разумеется! — решительно кивнула королева. — Раз сам епископ Григорий благословил… Только, моя дорогая, я отлучусь ненадолго. Мне нужно дать несколько распоряжений своим лейдам.

— Конечно, милочка, конечно! — прокудахтала Мария. — Я буду тебя ждать.

Господи! Господи! — шептала Нантильда, которая почти бежала в свои покои. — Спасибо тебе! Ведь я не верила сначала. Тот каноник из монастыря святого Германа пришел и сказал, что ему было видение. Что я должна поклониться святому Мартину и так избегну беды. Он сказал, что мой самый страшный грех больше не тайна. Видит Бог, я озолочу его!

— Королева! — неприметный слуга поклонился ей, преданно заглядывая в глаза. — Вы так взволнованы! Что-то случилось?

— Случилось! — резко бросила королева. — Помнишь то дело, что я тебе поручала? Баба и младенец…

— Конечно, помню, — удивленно посмотрел на нее слуга. — Только вы же велели забыть об этом.

— Не все забыли, — зло усмехнулась Нантильда. — Быстро скачи на виллу Киппиакум. Тех двух дур — в прорубь. Сделаешь все тихо, чтобы никто ничего не узнал. — И она добавила, увидев невысказанный вопрос на его лице. — Поспеши! Не то меня, если повезет, просто сгноят в монастырской келье, а тебя изломают на колесе и скормят воронам. Кто-то из них мог открыть рот.

Глава 34

Май 635 года. Город Тамрида (в настоящее время — город Хадибу). Остров Сокотра.

Последний раз такое зрелище в египетских землях наблюдали лет семьсот назад, когда Клеопатра пыталась сбежать из Александрии, приказав перетащить корабли волоком в Красное море. Видимо, она подготовилась немного хуже, чем княжеская экспедиция, и это стоило ей жизни. Целая флотилия из разнокалиберных судов подошла к египетскому берегу чуть восточнее Пелузия. Перешеек, ведущий к Красному морю, был уже исхожен вдоль и поперек, и княжеских людей ждала здесь целая орава горластых смуглых бедуинов, нанятых за полновесное железо. Им платили копьями и ножами. Серебро в кочевье без надобности.

Княжеский дромон вез в своих трюмах людей, инструмент и оружие, а трофейный александрийский зерновоз из Тергестума был забит чудными деревянными конструкциями. Мастера из Праги начали собирать их прямо на берегу, изумляя бедуинов количеством дефицитного в этих местах дерева и гвоздей, которые на эти самые конструкции пошли. Мастера собирали крени — специальные полозья, на которые потом поставят драккары. Только были эти полозья совсем не похожи на своих примитивных собратьев, которые помогали тащить лодку с грузом на далеком севере. Тут все оказалось намного сложнее и легче одновременно. Сложнее — потому, что у драккаров есть киль. А легче потому, что пять кораблей вместе с припасами потащат по песку верблюды, а не люди. Что такое сто миль для такого каравана — да просто тьфу! А потому третий взвод шестой роты воспринял десятидневную прогулку по пескам как забавное приключение, внезапно свалившееся им на голову. Что такое пройти пятнадцать миль в день, когда впереди тебя ждет море, в котором невозможно утонуть? Море, где на воде можно лежать, словно на койке в родной казарме.

Они поставили паруса и пошли вдоль африканского берега. Маршрут был выверен досконально. Сначала полторы тысячи миль на юг, а затем еще триста вдоль Африканского рога, откуда до архипелага Сокотра рукой подать. Мелкие острова можно увидеть невооруженным взглядом.

Так оно и получилось. Вся дорога заняла почти месяц, а мальчишки, которые почернели под безжалостным солнцем, за это время увидели больше, чем за всю свою прошлую жизнь. Если бы кто-нибудь раньше сказал Святославу, что такое возможно, то он смеялся бы до слез. Вид острова, покрытого лесистыми горами, заворожил его. Заворожил настолько, что он чуть весло не бросил. По крайней мере, парень никогда не видел драконьего дерева, о котором рассказывал дядя Никша. Да и где бы он мог его видеть? А тут вот оно растет! Чудное какое! Словно из другого мира пришло. Впрочем, и остальные ребята тоже рты в изумлении пораскрывали, потрясенные открывшимися видами. Третий взвод шестой роты был переведен в судовую рать, и программа у них весьма сильно поменялась. Видно, отец решил все-таки загладить свою вину и сделал сыну поистине царский подарок. Ну, так хотелось думать самому Святославу.

— Слушай, Дражко, а с чего это нам честь такая? — задумчиво произнес Лаврик, морща лоб в неимоверном умственном усилии. Тамрида была прямо перед ними, и они спустили парус, чтобы подойти к городку на веслах.

— Ты это о чем? — лениво спросил Святослав, который отвлекся от собственных мыслей.

— Княгиню охранять — нас всегда ставят. К болгарам в поход мы ходили. В Александрию с великим князем — тоже наш взвод. И сейчас вот опять… Да нам же все парни в Сотне завидуют! Они и не были нигде.

— Так это из-за Дражко все, — с непроницаемым лицом сказал паренек по имени Туга, который ворочал соседним веслом.

— Почему это? — удивился Лаврик.

— Так он самого великого князя сын, — прыснул в кулак Туга, и ребята рядом подхватили этот смех. Уж больно забавно было смотреть на пунцового Святослава и растерянного Лаврика.

— Вы что, знаете? — еле смог вымолвить Святослав.

— Знаем, конечно, — хохотали мальчишки. — Да все до единого знаем! Только слово дали не болтать об этом. А ты что, Лаврик, не знал?

— Не знал, — растерянно ответил тот, укоризненно глядя на княжича. — Ты же старосты сын, из дедошан… Дражко, да как же это…

— Вот ведь дурень! — Туга даже всхлипывать начал от смеха. — Простите, парни, я слово нарушил. Я не могу больше на этого недоумка спокойно смотреть!

Теперь хохотали уже все, кто шел на драккаре. И мальчишки из сотни, и даже даны во главе с ярлом Болли Горелая Борода, который командовал этим походом. Вячко и Айсын хлопали Лаврика по плечу и утешали. Ничего, мол, дружище, и дураком тоже прожить можно.

— Навались на весла! — рявкнул Болли, который вытер проступившие слезы. — Ты, который невеликого ума, тоже греби! И хватит ржать! Ну, чисто кони! Р-р-раз! Р-р-раз! Р-р-раз! Р-р-раз!.. Табань! Кажись, на месте! Слава ётуну Эгиру и его жене Ран. Дошли!

***

Тамрида никаких укреплений не имела. Небольшой городок на полтысячи душ мирно сосуществовал с соседями, иногда объединяясь с ними для торговли и разбоя. Одно другому совершенно не мешало. Только в городе этом, в отличие от деревушек на берегу, с незапамятных времен жили греки. Никто даже и не помнил, когда они тут поселились. Самые смелые уверяли, что они потомки моряков критянина Неарха, флотоводца великого Александра. Более приземленные считали, что их предками стали купцы из Айлы, разрушенного арабами порта на Красном море. В любом случае греки тут жили уже не одно столетие и были христианами несторианского толка, принятого в Персидской империи. Они разделяли божественную и человеческую ипостась Иисуса Христа, считая, что это не единое целое, а две различных сущности, связанных незримой нитью. Тягчайшая ересь, по мнению священнослужителей Империи. Впрочем, тут им это не мешало, за исключением того, что новый эмир обложил их налогом в свою пользу и джизьей, налогом на неверных, который должен поступать прямиком в казну мусульманской уммы. Греки приуныли, но деваться было некуда. На остров переселились полсотни семей бедуинов из рода Алии, юной жены владыки. Они-то, совместно с мусульманами-неофитами, и образовали гвардию правителя, подавляя малейшее недовольство новыми порядками. Лучший дом Тамриды занял эмир, и всем жителям пришлось с этим смириться. У них, собственно, и выбора не оставалось.

— Брат! — Надир широко раскинул руки, обнимая Стефана, который прибыл на одном из кораблей. — Чего тебе в Кесарии не сидится? Ты же хотел спать до полудня и жрать жареных мышей? Что случилось?

— Я свою книгу про арабов, наконец, закончил, — стеснительно ответил слуга императора, — А теперь вот хочу про Индию написать. Я все записи передал в Константинополь и брату Само и понял, что мне заняться больше нечем. Ну, поспал, ну, поел… А дальше что? Я уже от безделья начал с ума сходить. Поэтому, когда Болли в Кесарию зашел, чтобы товары выгрузить, я все бросил и уплыл с ним. Я как крест святого Андрея на флаге увидел, чуть ума от радости не лишился.

— А тебе за это ничего не будет? — подозрительно спросил Надир. — Ты же вроде бы в ссылке… Как ты там говорил? Тебе положено страдать!

— Лучше молчи, — махнул рукой Стефан. — Тюрьма по мне плачет. Но мне уже кажется, что все давно позабыли про меня. Я в канцелярию императора письма шлю, а мне не отвечает никто. И распоряжений никаких не дают. Думаю, там всех все устраивает. Главное, чтобы я у них под ногами не путался.

— Скоро выходим, брат, — сказал Надир. — Ваши люди отдохнут неделю-другую, и тронемся в путь. Мы ждем только попутного ветра. Летом он дует на восток, а зимой — на запад. Через год вернемся.

— Ты же только женился, — усмехнулся Стефан. — Уже хочешь из дома сбежать?

— Может, если даст Аллах, — воровато оглянулся Надир и понизил голос до шепота, — через год моя жена хоть немного повзрослеет и на настоящую бабу похожа станет. Я, честно говоря, семейную жизнь себе как-то по-другому представлял. Я, когда на нее лезу, все время раздавить боюсь. Ну, просто птенчик какой-то, а не жена. И вместо сисек у нее два прыща. Даже подержаться не за что. Хотя хозяйка добрая, тут ничего плохого не скажу.

— Я тебе в этом деле не советчик, — развел руками Стефан. — Ты же знаешь, я не по этой части. Но племянника с тетей обязательно познакомь. Правда, он немного постарше будет, и арабского не понимает.

— Я переведу, — кивнул Надир. — Тащи его вечером сюда. У нас, арабов, родня — это первое дело. Надо будет его еще и с ее братом познакомить. Он тут за меня останется. Хороший парень, только слишком горяч. Ты подарки приготовил?

— Само собой, — кивнул Стефан. — Мы семью не опозорим.

Вечером Святослав, оба его дяди и Бадр, шурин дяди Никши сидели за столом, на котором лежали лепешки, зелень и куски вареной баранины. Жена дяди подала еду и стояла неподалеку, не вмешиваясь в беседу и не говоря ни слова. Тетка Алия, укрытая платком, привела Святослава в полное замешательство, уж больно молода. Щуплая пигалица с едва наметившейся грудью скромно стояла, опустив глаза в пол, и на все вопросы отвечала односложно. Даже богатое ожерелье, поднесенное ей Святославом, заставило ее поднять смуглую симпатичную мордашку лишь на миг, а потом она снова опустила взгляд вниз. Почтенный Азиз ибн Райхан хорошо воспитывал дочерей. Алия поблагодарила за подарки и ушла на свою половину. Женщине не пристало сидеть с мужчинами за одним столом.

— Ну, можно считать, что познакомились, — махнул рукой Надир. — А ты, племянник, по-арабски совсем не понимаешь?

— Нет, — удивленно посмотрел на него Святослав. — Латынь знаю, греческий, степной говор и язык кельнских франков. Его худо-бедно все германцы понимают. А арабский нет, не знаю.

— Зря! — поднял палец вверх Надир. — Будем учить.

— А зачем? — все так же удивленно смотрел на него Святослав. — На кой он мне?

— Ты еще удивишься, — усмехнулся Надир. — Отец разве ничего не сказал тебе? Ну, тогда и я не буду. А! Забыл! Тебе еще персидский выучить придется и язык коптов (1).

— Да мы же в походе! — возопил Святослав. — Когда мне это все учить-то?

— Ну а вечера на что? — удивился Надир. — К вашему отряду прикреплен наставник Стефан. Он сам себя прикрепил. Он и будет вас персидскому учить.

— А язык коптов? — спросил ошарашенный новостями Святослав.

— Тут с нами один ушлый малый из Александрии плывет, — ответил Стефан. — Он в торговом доме твоего отца трудится. Его зовут Константин. Рекомендую познакомиться, этот парень далеко пойдет. Я месяц плыл с ним на одном корабле, и я тебе скажу, племянничек, это что-то…

***

В то же самое время. Город Аврелианум (в настоящее время — Орлеан). Нейстрия.

Древний город, населенный римлянами, сирийцами и иудеями, давил своими каменными стенами на привыкших к степным просторам кочевников. Хан Октар ненавидел города, а потому при малейшей возможности сбегал оттуда, поселившись на одной из вилл. Многолюдство угнетало его безмерно. Оно душило его, словно удавка. Крики и толкотня приводили его в бешенство, как приводили в бешенство непрерывные склоки христиан и иудеев, жалобы которых стекались к нему со всех сторон. И он сам, и его племя приняли завет Христа, иначе было просто невозможно, но всадники не забывали своих старых богов, по привычке принося жертвы Великому Небу и богине Умай. Здесь они были уже не первыми пришельцами, ведь в окрестностях городов жило множество потомков алан, готов и бургундов, которых потом сменили франки. Франки так и остались жителями хуторов, и их речь была почти не слышна в городах. Да и мало их было южнее Луары.

— Мы никогда не станем тут своими, — с горечью сказал Октар старшему сыну. — Зря я польстился на посулы этого лживого демона, Дагоберта.

— Ты уверен, отец, что это он убил мою сестру? — испытующе посмотрел на него Бумын, широкоплечий рябой здоровяк, сидевший с ним за столом.

— Не знаю, — резко ответил Октар. — Я уже ни в чем не уверен. Сердце говорит, что моя девочка умерла плохой смертью, но он же поклялся на могиле отца… Мы ходили с ним в базилику святого Вицентия, и он поклялся. Понимаешь?

— Тогда что тебя беспокоит, отец? — не понял Бумын. — Король не станет шутить такими вещами. Его же Христос покарает.

— Кого может покарать бог, который не стал защищать самого себя? — поморщился Октар. — Я говорил со служанками, имена которых мне дала та бургундская стерва. И знаешь, что?

— Что? — подался вперед Бумын.

— Две из них недавно пропали, — горько усмехнулся Октар. — Вот были люди и нет их. Как будто не было никогда. Я спрашивал майордома, спрашивал дворцового графа. Они не никогда не слышали этих имен. Но они лгут, сын. Лгут, как последние рабы. Их глаза бегают так, словно они украли коня. Я заплатил кое-кому и выяснил, что жена проклятого колдуна оказалась права! Мой каган соврал мне, а жена самого лютого врага сказала правду! Ты это понимаешь?

— И что ты думаешь? — Бумын даже плеснул вином на стол от неожиданной догадки.

— Они убили мою дочь, убили моего внука, а потом убили тех, кто ее убил, — все так же горько сказал Октар. — Cuibono! Ищи, кому выгодно! Так сказала бургундская ведьма.

— Женам короля это выгодно, — тут же сообразил Бумын и заревел. — Ведь они уже поделили королевства между своими сыновьями! Я вырежу печень этим лживым сукам и накормлю ей нашего королька! Я возьму десять жизней за жизнь моей сестры!

***

Две недели спустя. Вилла Клиппиакум (в настоящее время — Клиши, предместье Парижа).

— Ты еще кто такой? — Дагоберт недоуменно смотрел на угодливо склонившегося человечка в полотняной рубахе до колен и мягких кожаных туфлях.

— Я Доссо, ваше величество, — робко ответил человечек, благоговейно рассматривая длинные, расчесанные на пробор волосы Дагоберта, достающие до пояса. — Я слуга герцога Орлеанского. Виночерпий я.

— Зачем ты притащила его сюда? — Недовольно посмотрел на жену король. — Ты будешь теперь приводить ко мне всю шваль, какую встретишь на улице?

— Выслушай его, мой король, — скромно опустила глаза Нантильда. — Он мой верный слуга. И твой тоже. Говори, Доссо! Расскажи все, что слышал, и не пропусти ни единого слова.

— Ну, это… Бумын, значит, это который нашего герцога сын, — начал свой косноязычный рассказ виночерпий, — он ее величеству обещал печень вырезать и этой печенью ваше величество накормить. И печень ее величества Рагетруды тоже сказал, что вырежет. А еще он сыновей ваших обещался убить.

— Что-о? — выпучил глаза Дагоберт. — Да что ты такое несешь?

— Он сказал, что за жизнь своей сестры десять жизней возьмет! Вот! — выпрямился слуга. — Я своими ушами слышал! Разрази меня гром! Святым Мартином и святым Дионисием клянусь, все так и было!

— Вон! — прошептал бледный, как мел Дагоберт. — Пошел вон! — а когда виночерпий кубарем выкатился из его покоев, мертвым взглядом посмотрел на жену. — Ты же сказала, что никто ничего не узнает!

— А никто ничего и не знает, — хладнокровно ответила Нантильда, хотя ни малейшего хладнокровия не ощущала. Напротив, ей было безумно страшно. Королев франков убивали и за куда меньшие прегрешения. — Никто ничего не докажет.

— Да никто ничего и не станет доказывать, дура! — заревел Дагоберт. — Одного подозрения достаточно! Ты втравила меня в это!

— Я? — подбоченилась Нантильда. — Ты же сам сказал, что если выделить удел третьему сыну, то нас даже воробей заклевать сможет. Бургундский ублюдок тут же пойдет войной. И все пойдут вместе с ним, даже твой младший брат! Ты сам сказал, что мы в западне! Герцог Само опутал нас целой сетью своей родни!

— Да, Само… — сморщился, словно от уксуса Дагоберт. — Везде торчат уши этой сволочи. Если мы раздробим свою страну на куски, нам конец. Это все древние обычаи, будь они прокляты…

— Вот видишь, — Нантильда оплела его шею руками и впилась взглядом в его зрачки. — Мы все сделали правильно, мой царственный супруг. Просто нужно еще кое-что исправить. И мы это исправим! Я клянусь тебе!

1 Копты — коренные египтяне. Слово происходит от арабского «кубт».

Глава 35

Июнь 635 года. Недалеко от города Сопара (в настоящее время — северный пригород г. Мумбаи, Индия).

Никакого большого острова они не нашли. Проклятая карта опять врала! Вместо него в бухте обнаружилась целая россыпь из семи островов (1), как и уверял брата Надир. Это было очень странно, потому что в мудрости князя Самослава никто не сомневался. Тем не менее Надир не унывал и напевал какую-то невероятно тягучую мелодию, от которой у его брата сводило скулы. Что-то там про резвого верблюда и его славного всадника, который пойдет в поход, зарежет и ограбит своих соседей, а потом с гордым видом бросит окровавленные обноски к ногам некой девицы, которая после такого подвига непременно воспылает к герою неземной страстью. Созерцание принадлежащих когда-то невинно убиенным людям предметов быта должно будет сподвигнуть ту девицу на ряд крайне легкомысленных и порицаемых в патриархальном обществе поступков. По крайней мере, герой песни, истомленный буйством юной плоти, на это крепко надеялся. Судя по всему, эта песня была бесконечной, потому что Надир после получаса протяжного воя только-только закончил описывать невероятную стать своего вонючего и слюнявого друга и перешел к восседанию на оного.

— Брат, прекрати! — не выдержал Стефан, за что удостоился благодарных взглядов гребцов. — Я уже мечтаю перерезать себе горло.

— А? — недоуменно посмотрел на него Надир. — Что не так? Хорошая же песня!

— Песня — дрянь, — расстроил его брат. — Ты зачем нас в эту бухту притащил?

— Узнаешь! — усмехнулся Надир. — Тут со мной пять лоханок с парнями из Сокотры. Пусть работают, я не собираюсь кормить эту шваль за свой счет.

— Ты что, грабить кого-то собрался? — неприятно удивился Стефан. — Ты для этого своих негодяев с собой потащил? Мы же торговать идем. К чему нам неприятности?

— Они что, похожи на торговцев? — терпеливо, как ребенку, начал пояснять Надир. — Они пираты, брат, и ничего другого делать не умеют. Ты забыл, что я обещал халифу прекратить разбой в водах Йемена? Вот и скажи, зачем они мне на Сокотре? Но если тебе станет легче, то они всего лишь воздадут плохим людям по справедливости.

— Ну-ну, — покачал головой Стефан. — И для этого ты прячешь наши корабли в этой бухте?

— Для этого, — усмехнулся Надир. — Ты скоро все поймешь!

Небольшой отдых еще никому не мешал. Архипелаг оказался крошечным, но зато корабли вокруг него так и сновали. Город Сопара остался чуть севернее, и они ушли оттуда, пополнив запасы провизии и воды. А вот теперь самый большой из драккаров, на котором убрали весла, курсировал туда-сюда, стараясь не удаляться от бухты дальше, чем на пару миль. Так прошло три дня.

— В барабан бьют! — крикнул наблюдатель, который не спускал глаз с корабля.- И они выбросили флаг «Прошу помощи»! К оружию!

— Больной на голову! — бурчал про себя Стефан, который в очередной раз в своей жизни натягивал кольчугу и готовил к бою арбалет. — Жадный дуралей!

Впрочем, команда, которая была укомплектована в плавание кожаными кирасами и шапками, его гнева не разделяла. Напротив, идея эмира была горячо одобрена всеми участниками экспедиции, благо он рисковал и своей шкурой тоже.

— На весла, бездельники! — заревел Болли. — Лучники — готовьсь! Бить по команде!

Флотилия из десятка небольших корабликов вырвалась из бухты, словно рой злых шершней. Самые крепкие сели на весла, а мальчишки из третьего взвода натянули тетиву и вглядывались в горизонт, опустив наконечник стрелы вниз. Они смотрели туда, где слишком жадный и слишком наивный персидский капитан, который шел с юга, решил поправить свои дела и полакомиться проходящим мимо судном, на котором увидел десяток одетых в нарядные халаты купцов. Кое у кого и золотые цепи на шеях висели, а такого вызова ни один уважающий себя морской волк терпеть не станет. Персидские матросы улюлюкали и потрясали оружием, припустив за незнакомого вида корабликом, богачи на котором суматошно забегали, заламывая руки. Они были в полном отчаянии. Уже и несколько стрел впилось в борт драккара, когда нападавшие вдруг заметили, что охотники тут вовсе не они. Стая хищных корабликов окружила их дугой и вот-вот подойдет вплотную. Ветер был не слишком силен, и уйти от драккаров, где на веслах сидели могучие, словно дикие быки, даны, персидский корабль не смог бы при всем своем желании. Капитан осознал ошибку, но было уже слишком поздно. Сразу несколько крюков взвились в воздух и вгрызлись своими зубами в борт корабля.

— Оружие бросить! Руки поднять! — заревел Надир и поморщился, когда в его кирасу ударила стрела. Впрочем, стрелявшего тут же упокоил Айсын, который был отменным лучником. Следующий залп и вовсе скосил всех, кто стоял в тот момент на ногах. Самые умные давно лежали на палубе лицом вниз и читали молитвы. Уже через четверть часа на корабль высадилась абордажная команда и приступила к инвентаризации груза.

— Гвоздика, мускатный орех, белый перец, — с удовлетворением сказал Надир, осмотрев мешки, горшки и корзины, где лежало добра на несколько сотен солидов. — И еще травы какие-то. Ну, что же, мне уже нравится торговать специями. Может, останемся тут на месяц-другой, брат?

— А возвращаться как будешь? — напомнил Стефан.

— Да, — поморщился Надир. — Вот шайтан. Я совсем забыл про ветер. Тогда в путь! Нам еще нужно попасть в Музирис (2). Закупаться пряностями мы будем именно там.

***

В то же самое время. Братислава.

Младшую дочь князя назвали Видна, и она полностью оправдывала свое имя. Девчонка росла как две капли воды похожая на родную мать. И, как в таких случаях обычно водится, отец в ней души не чаял. Суровый воин, одного взгляда которого страшились умудренные годами мужи, таял, словно масло на сковородке, когда белокурая малышка с огромными бездонными глазищами лезла к нему на колени во время совещаний с боярами. Удержать ее было невозможно, и еще ни одной няньке это не удалось. Юная княжна, которая бегать научилась быстрее, чем ходить, мастерски выбирала момент, выкручивала руку из нянькиной ладони и неслась в отцовский кабинет, где немедленно забиралась к нему на колени, уткнувшись носом в грудь. Там ее достать никто не смог бы, и она об этом прекрасно знала. Девчонка торжествующе смотрела на фыркающих в усы бояр и вцеплялась в отца намертво, словно клещ. Самослав тяжко вздыхал, но тронуть этот, прижавшийся к нему комочек счастья, не смел, и совещание шло своим чередом. Он понимал, что совсем скоро дочь будет из него веревки вить, и это наполняло его тем сладостным чувством, что знакомо только счастливым отцам маленьких девочек.

— Гонец из Бургундии прискакал, государь, — Звонимир поглядывал на княжну с легкой улыбкой. У него самого было три дочери. — Дагоберт всех орлеанских обров под нож пустил.

— Подробности! — резко сказал Самослав, в голове которого забрезжило какое-то смутное воспоминание.

— В одну ночь всех порешили, — продолжил Звонимир. — Отряды лейдов и свободных франков под утро оцепили дома и перебили всех. Это высокий уровень, государь. Я впечатлен. Ни малейшей утечки не допустили, а несколько тысяч душ пошло в расход. Ни один не уцелел. Сам хан Октар и его сыновья страшной смертью погибли.

— Княгиня? — вопросительно посмотрел на него Самослав, а давно забытое воспоминание вспыхнуло так ярко, словно он прочел об этом только вчера. Девять тысяч болгар, откочевавших из придунайских земель после ссоры с аварами, были убиты по приказу короля Дагоберта, «доброго короля», каким он остался в народной памяти. Болгары попросили убежища в Баварии, которая была тогда вассалом франков. Всех их убили ночью, одновременно, в совершенно разных местах. И ни один из них не смог спастись. «Ночь длинных ножей» была идеально спланирована, и так же идеально исполнена. Вот тебе и Темные Века! Недооцениваем мы своих предков.

— Несомненно, это дело рук княгини Марии, — кивнул Звонимир. — Мы пока не знаем как, но ее светлость одной операцией истребила всю легкую конницу франков. У нас даже Вацлав так не смог бы. У него свои методы, хм… весьма специфические. Но княгиня куда тоньше работает. Я в восхищении, государь.

— Да-а… Ты в восхищении, а я вот с ней живу, — пробурчал себе под нос Самослав, который поглаживал по спинке крепко прижавшуюся дочь, чувствуя, как колотится ее сердечко. — Надо написать ей что-нибудь этакое, ободряющее. Ведь старается княгиня, изо всех сил старается.

— Еще новости есть, государь, — продолжил Звонимир. — Купец Приск умер.

— Да, я ждал этого, — искренне расстроился князь. — Мне докладывали, что он сильно сдал в последнее время. Приск жену свою очень любил. Она умерла в том году, и он быстро угас.

— Княгиня с его младшим зятем контакт наладила, государь, — продолжил Звонимир. — Он на Большой торг приедет, просит о личной встрече. Он готов подтвердить, что ваша доля в целости и сохранности, а дела пойдут по-прежнему, без сбоев.

— Хорошо, — удовлетворенно кивнул князь. — Приска жаль, конечно, но дела не должны страдать. Да и лет ему уже немало было. Он прожил достойную жизнь. Если, конечно, так можно сказать о потомственном работорговце.

— Это еще не все, — продолжил Звонимир. — Княгиня попросила сестру, и та другого зятя Приска, который франк, графом в Арелате назначила. Если он все правильно будет делать, то и до герцога Прованса дорастет. Этот франк у нее теперь с руки ест.

— Однако! — князь откинулся на спинку стула, переваривая полученную информацию. — Неплохо поработала моя женушка. Портовый город — это очень серьезно. Это можно будет использовать. У тебя все?

— Пока все, государь, — кивнул Звонимир. — Ее светлость сейчас должна быть в Толосе. Там как раз мастера к строительству королевского замка приступили. Тот, что мы за королеву Радегунду в приданое даем. Княгиня должна инспекцию объекта произвести и проверить расходы. Мы туда дьяка из ведомства боярина Збыслава послали, да что-то там не слишком хорошо дела идут.

— Воруют? — с мученическим видом спросил князь.

— Воруют, — обреченно ответил Звонимир. — И есть подозрение, что наш дьяк в первых рядах.

***

В то же самое время. Толоса (в настоящее время — Тулуза). Аквитания.

В подвале строящегося замка изрядно воняло горелым мясом. Сводчатый потолок оставался девственно чист. Его свежая кладка еще не успела закоптиться от множества горящих факелов, и белоснежные известковые швы казались невероятно нарядными. Тут было нестерпимо душно, ведь на дворе стояло лето, а здесь горел огонь. Сколоченная на скорую руку дыба приняла два исхлестанных бичами тела, под ступнями которых исходили последним жаром остывающие угли.

— Я все скажу! — верещал полный, бородатый мужчина, по лицу которого катились крупные, словно горошины слезы. Его спина была рассечена чуть ли не до костей и обильно сочилась кровью.

Его сосед оказался покрепче и только изрыгал проклятия на наречии саксов. Германские языки для ругани подходят как нельзя лучше, и стоящие рядом воины с наслаждением впитывали незнакомые ранее речевые обороты.

— Позовите королеву! — рыдал полный. — Позовите, умоляю! Я все скажу!

— Не положено, — ответил старший из воинов. — Сказано, полсотни плетей, значит, полсотни. Окула, твоя очередь! Я умаялся уже!

Своды подземелья снова огласили вопли, но вскоре они затихли. Положенная порция ударов была выдана. А по крутой лестнице, выметенной ради такого дела начисто, спускалась княгиня Мария, брезгливо морщась и бережно приподнимая подол нарядного платья. Она окинула взглядом помещение и села на стул, который раскрасневшиеся от натуги воины заботливо отодвинули от гаснувшей жаровни. Княгиня достала из рукава платок, пропитанный благовониями, и прижала его к носу. Вонь горелого мяса нужно было чем-то перебить.

— Помилуй, государыня! — ревел белугой дьяк. — Грешен я! На княжье добро покусился! Останови пытку, молю! Нет больше мочи терпеть!

— Из каких будешь? — брезгливо спросила его княгиня.

— Монах я из Бургундии, — торопливо пояснил тот, — расстрига. Семь лет назад на Большой торг пришел, да боярину Збыславу поклонился. Меня за грамотность в подьячии и взяли сразу. Помилуй, матушка! Верой и правдой служил сколько лет! Бес попутал!

— Готов украденное выдать? — спросила княгиня.

— Готов! — завопил. — Но половину вот этот нехристь себе забирал. Пьяница проклятый! Саксонская рожа! Аспид ненасытный!

— Он заговорил? — спросила княгиня, показывая на матерящегося сквозь зубы сакса.

— Нет пока, ваша светлость, — с сожалением развели руками воины. — Крепкий, гад. Тут настоящий кат нужен. Пыточное дело — наука тонкая, мы ей не обучены.

— Значит, придется продолжить, — поморщилась княгиня и показала на дьяка. — Этого с дыбы снимите, и деньги, которые он выдаст, принесете в мои покои.

Дьяка утащили, а с саксом воины продолжили. Упрямый германец только хрипел и выл, но ни в чем не признавался. Он уже от боли пару раз сознание терял, и его приходилось отливать водой.

— Да что тут происходит? — донесся до княгини чей-то рев.

Герцог Эйгина, отец королевы, собственной персоной, спустился в подвал, когда услышал невероятные вести.

— Ты чего это тут распоряжаешься? — заорал он. — Ты что, дурная баба, совсем спятила? Это же племянник моей жены!

— Он вор, — жестко ответила Мария. — Он крал деньги моего мужа. На него подельник показал. Я в своем праве.

— Тут не твоя Словения, — на лице герцога заходили желваки. — Нет тут у тебя никаких прав. Ты здесь никто!

— Ну, раз так, — встала Мария, уперев руки в бока, — то помолвка твоего внука с моей дочерью разрывается, а ты, герцог, вернешь мне все до последнего солида. Твою шкуру пока что защищает союз с баварами, алеманнами, бретонами и бургундцами. Ты забыл? Одно мое слово, и никто из них даже мизинцем не пошевелит, когда лейды короля Дагоберта будут рвать тебя конями, как Орлеанского герцога и его сыновей. Ты все еще хочешь сказать, что я тут никто? Повтори это еще раз, и я не поскуплюсь на заупокойную службу за тебя, за твою дочь, за зятя и внука. Ну же! Ты готов умереть, герцог?

— Эй! Эй! Эй! — поднял перед собой руки Эйгина, который уже знал о казни своего северного соседа и совсем не желал повторить его судьбу. — Мы сейчас во всем разберемся.

— Я уже сама во всем разобралась, — твердо ответила Мария. — Украдено почти пятьсот солидов. Мой приговор — смерть.

— Не горячись, королева! — облизнул пересохшие губы герцог. — Мы же родня. Не дело это… И не принято у нас так. У нас в Правде нет казни как наказания, только штрафы. Даже за убийство беременной бабы вира положена. А тут мальчишка просто немного денег скроил.

— Хорошо, — ответила Мария. — Пусть живет, но у меня будет несколько условий.

— Говори, — сжал зубы Эйгина, который бросал кровожадные взгляды на своего незадачливого племянника.

— Ты выплатишь мне виру за сказанные слова! — ледяным тоном сказала княгиня. — Потом ты выплатишь виру за его проступок, — Мария ткнула пальцем в висящее тело. — И он больше не приблизится к этой стройке. И никто из твоих людей к ней не приблизится. Я привезла сюда нового человека, он примет здесь дела.

— А второй где? — вспомнил вдруг герцог. — Мне сказали, что ты велела двоих схватить.

— А вот это уже не твое дело, родственничек, — жестко сказала Мария. — Он подданный Словении и давал клятву верности князю. Он ее нарушил и будет казнен. У нас в государстве нельзя купить жизнь за золото. Его голова и куски тела будут висеть на кольях у ворот, пока новые городские стены не закончат. Каждый, кто берет в руки княжеские деньги, должен знать о его судьбе. Такова моя воля!

— Тут у нас в Аквитании летом весьма жарко, — удивился герцог. — Вонять же будет!

— Значит, стройте быстрее, — пожала плечами Мария и мило улыбнулась. — Я пойду, пожалуй. Твоя дочь Гизела — такая душка, герцог! Она прелесть! Мы с ней стали закадычными подружками, ну просто не разлей вода! Здорово, правда? Мне надо спешить, она ждет меня на партию в преферанс.

— Какая женщина! — восторженно прошептал Эйгина, глядя, как колышутся юбки поднимающейся наверх Марии. — Разрази меня гром! Какая женщина! Если ее дочь хоть немного похожа на нее, то я спокоен за Аквитанию, она попадет в надежные руки. Видит бог, мой внук растет таким же олухом, как и его отец.

1 Остров, котором стоит город Бомбей (Мумбаи) имеет искусственной происхождение, и стал таковым в 19 веке. До этого он представлял собой архипелаг из семи островов.

2 Музирис — город на западном побережье Индии. Центр торговли пряностями с античных времен.

Глава 36

Август 635 года. Город Муцири (в настоящее время — г. Кочин, штат Керала, юго-запад Индии).

Они дошли до цели. Легендарный Музирис, о котором писал Плиний Старший, раскинулся перед путешественниками во всей свой непривычной красе. Римлян и греков тут называли яванами. Впрочем, и персов здесь так называли, отличая их от эфиопов, которые тоже были яванами, но черными. А еще сейчас идет сезон дождей, и это казалось совершенно невыносимым для людей запада. Делать в такое время было абсолютно нечего, а потому третий взвод шестой роты сидел под навесом из тростника и внимал, раскрыв рты.

— «Для тех, кто направляется в Индию, Окелис, что на Красном море — лучшее место для посадки. Если дует ветер, называемый Гиппалус (юго-западный муссон), то через сорок дней можно прибыть на ближайший рынок в Индии, который называется Музирис. Это, однако, не очень желательное место для высадки из-за пиратов, которые часто посещают его окрестности, где они занимают место под названием Нутриас. На самом деле, оно не очень богато товарами. Кроме того, сам торг находится на значительном расстоянии от берега, и грузы приходится перевозить на лодках либо для погрузки, либо для разгрузки. На данный момент, когда я пишу эти страницы, имя Короля этого места -Келебот.»

Стефан внимательно смотрел на сидящих перед ним на песке мальчишек, которые слушали его, раскрыв рот. Эрудиция императорского слуги была такова, что этих вечерних занятий ждали с нетерпением. Бывало и такое, что даже даны приходили послушать, присев неподалеку. Стефан, который взял с собой целый мешок со свитками, нужный отрывок из Плиния просто зачитал.

— «К царству Кероботра принадлежит Тиндис, очень известное местечко у моря. Музирис принадлежит к тому же царству и процветает благодаря кораблям, приходящим сюда из Ариаки и из Греции; это местечко лежит у реки и отстоит от Тиндиса вдоль по реке и морю на 500 стадий, а от устья реки на 20 стадий.» — Стефан свернул свиток и посмотрел на мальчишек.

Его занятия нравились всем без исключения. Он не ставил оценок и не задавал домашку. И контрольных у него тоже не было. На его занятия вообще можно было не ходить. И, как водится в таких случаях, посещаемость была стопроцентной, а руки тянулись вверх с таким старанием, что взводный даже прослезился от чувств.

— Так вот! — сказал Стефан. — Мы видим перед собой легендарный город, о котором писал Плиний полтысячи лет назад. В этих местах растет черный перец, и сюда везут прочие пряности на продажу. Видите, римский автор не ошибся. Нам пришлось подняться вверх по реке, чтобы добраться до города.

Мальчишки понятливо закивали головами. Сам торг находился выше по течению реки, и крупные корабли зайти туда не могли. Впрочем, драккаров это не коснулось никак, и они спокойно пришвартовались в порту, оставив на рейде трофейный персидский корабль. Он был слишком велик.

— Этот город расцвел благодаря торговле с римским миром, — продолжил Стефан. — А теперь он превратился в тень самого себя прежнего. Ведь Римская империя когда-то привозила сюда сто миллионов сестерциев каждый год, и это стало одной из причин ее упадка.

— Учитель! Рим пал из-за того, что там ели слишком много перца? — беспокойный Лаврик и тут не удержался с вопросом. — Нас по-другому учили!

— Конечно же, это только одна из причин, далеко не самая важная, — терпеливо пояснил Стефан. — Рим вывез сюда огромное количество золота и серебра, а эти деньги можно было пустить на армию, или на то, чтобы снизить подати с крестьян. Но их просто проели, и в стране стало мало хорошей монеты. Поэтому монету стали портить. Великий Рим катился под откос, а на похоронах богачей корзинами бросали в погребальные костры драгоценную корицу, которая стоила немыслимых денег. Люди жили так, словно завтра никогда не настанет. Кто помнит, что попросил Аларих в виде выкупа, когда взял Рим?

Взвился лес рук, и в глазах мальчишек читалась немая мольба: Меня! Меня спроси!

— Вот ты! — ткнул Стефан наугад.

— Воин Хуги, учитель! — жилистый мальчишка из франков встал и стукнул кулаком в широкую грудь. — Король готов Аларих попросил пять тысяч фунтов золота, тридцать тысяч фунтов серебра, четыре тысячи шелковых туник, три тысячи кож, окрашенных в алый цвет, и три тысячи фунтов перца!

— Молодец! Ты рассказал даже больше, чем я спрашивал, — улыбнулся Стефан, а юный воин гордо посмотрел на своих товарищей и сел на песок. — Как видите, шелк и перец ценились наравне с золотом и серебром. Собственно, во многих землях это и сейчас так происходит. Только в Словении великий князь Самослав не разрешает платить солью или пряностями. Он платит твердой монетой, и это весьма похвальный обычай. Многие великие императоры древности могли бы только позавидовать ему. Например, римские легионеры частенько получали жалование солью, да и то с задержкой. Что же, — добавил он. — На сегодня занятие закончено. Завтра мы с вами обсудим правление великого императора Маврикия и его ошибки, которые привели к тому, что мир вокруг нас безвозвратно изменился к худшему.

— Учитель! Учитель! — потянулись вверх руки. — А занятие по персидскому будет?

— Будет, — улыбнулся Стефан. — Сразу после ужина. Приходят только те, кто хочет выучить это язык.

Как и всегда, пришли все до единого, даже самые ленивые к учебе. Ведь сидеть с товарищами у костра и заниматься делом куда лучше, чем не делать совсем ничего и любоваться на опостылевший ливень, который мог длиться часами. Осталось всего несколько недель. Скоро закончится сезон дождей, сменится ветер, и они поплывут домой. Сорок дней до Сокотры, еще столько же до Синая, две недели до Средиземного моря и еще столько же до Тергестума. А оттуда до родной Братиславы рукой подать. На все про все полгода, не больше…

***

Коста бродил по рынку, который бил по глазам невероятным изобилием товара и шумом. Город оказался деревянным почти сплошь, за исключением храмов, высеченных в скалах с невероятным искусством. Каждый торговец сидел под навесом из тростника, что в здешнем климате было делом совершенно необходимым. Лютое южное солнце сменялось проливным дождем, который вновь сменялся солнцем. Раскаленная земля впитывала влагу, словно губка и даже шипела, когда на нее падали первые капли. От горячего пара, который поднимался в воздух, дышать становилось трудно. Духота здесь стояла просто неимоверная, и Косте тут не нравилось. Греков тут, кроме него, больше не было, зато было много персов и незнакомых людей крайне непривычного вида. Они приплыли с огромных островов на востоке, где процветало государство Шривиджая. Купцы из той страны знают дорогу к заповедным местам, где растут пряности. Они потом везут их на запад и перепродают втридорога. Впрочем, так любимую римлянами корицу выращивают неподалеку, на Сихале (1), огромном острове, до которого отсюда неделя пути.

— Сколько же эти пряности стоят там, где их собирают? — бурчал про себя Коста, которого обуяла жадность.- Наверное, столько же, сколько у нас стоит просо. Уж больно далеко везти.

Он смог договориться с Вацлавом, и ему дозволили вложить две сотни солидов собственных денег в эту экспедицию. И даже по самым скромным оценкам, он заработает впятеро от этой суммы. Если, конечно, они не попадут в шторм… Если их не перехватят пираты… Если он не помрет от укуса змеи, как один из парней с Сокотры… Если он не сгорит от непонятной лихорадки, как тот крепыш-дан… Если он не напьется дурной воды… Очень много если, которые делали бессмысленным любой заработок. Мертвецу деньги без надобности. Купленный здесь товар нужно будет еще довезти до места, там продать, а потом суметь как-то исхитриться, чтобы сохранить вырученные деньги. Тут Коста скрепя сердце согласился с условиями, что ему выкатило начальство. Он заплатит пятидесятую часть от вырученных денег, но зато все они попадут в Солеградское хранилище и будут там лежать в полной безопасности. Скромность, вот источник долголетия, — утешал себя Коста, который возвращаться в Египет пока не собирался. У него был свой собственный план, безмерно наглый и опасный, как обычно. И позволение на этот план он получил у самого князя, когда тот гостил в Александрии. Коста услышал краем уха одну фразу, которую тот обронил, и это изменило всю его жизнь. Он набрался смелости и обратился к государю с деловым предложением и, к невероятному удивлению Косты, великий князь Самослав внимательно выслушал его и даровал ему монополию на продажу нового товара сроком на пятнадцать лет. Времени на поиск ему дано два года, и всю первую партию должен получить сам государь. Лично! Он так и сказал: я тебе голову оторву, пацан, если хоть одно зерно на сторону уйдет.

— Кофе! Что это за проклятый кофе? — крутил Коста в голове одну и ту же мысль. Он вспоминал каждое слово, которое услышал тогда от князя. — Какие-то ягоды, которые нужно высушить, обжарить, размолоть и пить. На вкус напиток горький, к нему нужно привыкнуть. Дарит бодрость. Растет кофе где-то в горах Аксума, на равнине его не сыскать. Пусть господь милосердный будет мне свидетелем! — шептал он. — Я найду эти проклятые ягоды!

***

Август 635 года. В то же самое время. Измаил. Дакия.

Узкое травяное щупальце, которое Великая Степь запустила в расщелину между Дунаем и южными Карпатами, обживалось новыми людьми. Из Константинополя потянулись первые даны, которым осточертела служба в императорских варангах. Они потребовали обещанный князем надел и получили его. Почва тут была жирна, словно масло, не чета тощей пашне в холодной Дании. Сюда же пошли на поселение и отставники из княжеских воинов, которых испоместили вдоль рек, щедро наделяя землей. Вот уж чего-чего, а земли у великого князя пока еще в достатке. Данам было обещано по три манса доброй пашни, но могли дать и пять, и десять, если те могли ее обработать. Все едино, с надела будут службу требовать. С трех мансов придется выставить пешего воина, с десяти — драгуна, а если взял больше — будь любезен, приведи с собой послужильца с добрым оружием. Потому-то воины, которые, выпучив глаза, нахватали земель, теперь терялись в раздумьях. А когда раздумья заканчивались, брали себе вторую, а то и третью жену. Нужны были рабочие руки и много крепких детей, иначе с таким большим хозяйством никак не управиться. Для такого дела покупали у болгар рабынь и брали за себя девчонок из романских сел. Даже вольные словенки из Семи Племен шли в жены охотно, получая понятную и сытую жизнь, а их отцы и братья шли в батраки, получая в оплату соль. Соль за Дунаем была втрое дороже, чем в княжьих владениях. А ведь любой ребенок знает, что много соли — сытая зима.

Дакия стала военным округом, а не простой префектурой, потому как рядом и Степь, и непокорные племена Фракии. Да и в местных горах какого только народу не водилось. И весь этот народ на редкость боевой оказался, раз за столько лет бесконечных вторжений варваров выжить сумел, да еще и свой язык, и веру христианскую сохранить. Потому-то здесь каждый поселенец был воином, готовым по команде старосты-сотника свое место в строю занять.

Там же встал и второй легион, который собственного имени пока не заслужил. Командиром его князь назначил боярина Стоян, прекрасно известного всей армии. Он же военным округом командовал, приняв на себя и гражданскую власть. Служба тут была самой обычной, только поначалу одного воины понять не могли — на кой-ляд они молодые деревья в лесах выкапывать должны, а потом в ровную линию высаживать. На два дня пути! От самых предгорий Карпат и до Дуная, где княжеские люди уже срубили острог, названный чудным именем — Измаил. Плевались воины, но деваться некуда — приказ есть приказ. Дежурные сотни копали ямы, втыкая саженцы не по-людски, а с наклоном, чтобы срослись они потом в плотную стену. Воины матерились и поминали демонов, но чем дальше, тем понятней становился результат их работы. Переплетение молодых деревьев с неизбежно разраставшимся подлеском превратит этот кусок земли в непроходимую для степной конницы преграду, Засечную черту. Не сейчас, так через десять-пятнадцать лет любая конная орда разобьется о непроходимый бор и пойдет туда, где неодолимой скалой встанет на ее пути каменная крепость Измаил. После осознания этого факта ругани становилось меньше, а результата больше. Ведь и эти воины хотели, выслужив положенный срок, сесть на не тронутую плугом плодородную землю. А где такая земля — там всегда будут рядом лихие всадники с арканом в руках, не к ночи будь помянуты.

— С юга новости есть? — спросил князь у Звонимира, который сопровождал его в этой поездке. Слишком много встреч было намечено с задунайскими племенами и с пограничными степняками-болгарами.

— От наших пока нет, государь, — ответил Звонимир. — Слишком рано еще. А у ромеев все, как ты и говорил. Колотят их в хвост и в гриву. Арабы Дамаск взяли.

— Подробности будут? — резко спросил князь. Весть была ожидаемой, но Дамаск — жемчужина Сирии и центр богатейшего оазиса. Здесь важна каждая деталь.

— Его защищал зять императора Фома, — начал рассказ Звонимир. — С ним была его жена и просто горы всякого добра. Одной парчи на десятки тысяч солидов. Крепость Дамаска для арабов почти неприступна, стены в двадцать пять локтей, да только странная история там вышла, государь. Сам Халид ибн аль-Валид и его друг аль-Каака ибн Амр на стену крюки забросили, внутрь залезли, а потом стражу у ворот перебили и впустили войско. Горожане в тот день кровью умылись. Резня была такая, что только сам Абу Убайда ее остановить смог. Он вообще, в отличие от Халида, склонен договариваться. Ну, арабы по обычаю и разрешили тем, кто хочет город покинуть, спокойно уйти со всем своим добром…

— Стой! — поднял руку князь. — А стража где была? Почему стену не охраняли?

— Священник-монофизит по имени Иона рассказал арабам, что в городе церковный праздник, и стражи не будет. Взамен попросил себе и своей невесте безопасный проход. Так вот, зять императора на глазах арабов погрузил целые возы парчи и поехал из города. Арабы им поклялись, что три дня их никто пальцем не тронет. Ну и сдержали обещание. Позади обоза шли до самой Антиохии.

— А потом? — усмехнулся князь.

— А потом напали и перебили всех, включая императорского зятя, — развел руками Звонимир.

— А невесту хоть предателю отдали? — вспомнил князь.

— Она руки на себя наложила, когда узнала, что из-за нее столько людей погибло, — ответил Звонимир. — Взамен Халид тому Ионе императорскую дочь предложил в жены. Он его так отблагодарить хотел. Да только у того ума хватило отказаться. Тогда Халид ее к отцу отправил.

— Врут! — уверенно сказал князь. — Быть того не может!

— Может, и врут, не знаю, — равнодушно пожал плечами Звонимир. — Мы не проверяли, нам эти сведения без надобности. Только императорская дочь теперь во дворце, Иона ислам принял и в войско мусульман вступил, а Дамаск принадлежит арабам.

— Да что ж за люди-то! — расстроился Самослав. — Один погиб из-за своей жадности, другой родной город врагу сдает, чтобы с невестой увидеться! Она бы в крепости жива осталась! Безумие какое-то!

Князь сплюнул презрительно и тронул пятками коня. Он уже осмотрел острог, построенный по заведенной им моде. Двести на двести шагов, четыре башни по углам и башня с воротами. Не бог весть, какая твердыня, но степняков и словен удержит. Тем более что река — вот она, за спиной. Подвоз провианта остановить не получится. Ниже дунайских порогов будет курсировать небольшая флотилия, оснащенная огненным боем. Это место было тем бутылочным горлышком, через которое в западную Европу врывались орды кочевников. И если его перекрыть, то степнякам придется идти через топкие низовья Дуная, которые для конницы подходят не слишком хорошо, или через карпатские перевалы, которые тоже будут запечатаны намертво каменными замками.

— Должно получиться, — прикинул Звонимир, разглядывая ряды тонких прутиков, рассаженных в шахматном порядке. — Переплетем молодые деревца между собой так, что дикий зверь не пройдет, не то, что конное войско.

— Да, нам бы лет десять-пятнадцать спокойной жизни, — ответил князь.

— Лишь бы хан Кубрат не помер раньше времени, — поддержал его Звонимир.

— Не помрет, — рассеянно ответил князь. — Он еще лет тридцать проживет. Мы должны все успеть за это время. А вот потом тяжко будет.

— А? — неприлично раскрыл рот Звонимир и схватился за амулет на шее. Он привык, что князю ведомо многое, но такое…

— А скажи, княже, — решился он, наконец, задать давно мучивший его вопрос. — Ты княгиню в измене обвинил за то, что она наследника Святослава с пути истинного сбивала. А теперь получается так, что по ее задумке все вышло. Зачем было его в такую даль посылать? А вдруг случится что в пути?

— Что касается княгини, то ее вина доказана. Не будем больше об этом, — поморщился князь. — А что до Святослава, то все под богом ходим, Звонимир. Иначе никак не получается. К тому все идет, что его судьба будет прочно с морем связана. Нам без моря никак нельзя, через него вся торговля идет. Кто морем владеет, тот владеет миром. Потому-то Святославу с дядями познакомиться поближе нужно. И края те узнать как следует. Я много думал, прежде чем послать его туда. Ты считаешь, мне не страшно? И не только в моем сыне дело, а и в том, что наследник державы погибнуть может. Если это случится, то такая буря поднимается, что только держись! Убийцы по мою душу косяком пойдут. И от франков, и от ромеев, и даже от наших бояр.

— Не слыхать таких разговоров, государь, — сощурился Зван. — Я бы знал.

— Ты не понимаешь, — вздохнул Самослав. — Их пока нет, но они непременно начнутся. Сначала тихо, шепотом, а потом в полный голос. Если он погибнет, то моя власть вдвое слабее станет. Об этом любой дурак через месяц догадается. Сейчас убивать меня никакого смысла нет. Невыгодно! Если я умру, Святослав на трон сядет, и с ближним кругом вместе править будет, пока своего ума не наживет. Да и отомстит Святослав за мое убийство, парень он отчаянный и в крови замараться не побоится. А вот если князем станет Берислав…

— Да, — кивнул Звонимир. — Много желающих будет вместо ребенка править. Теперь все куда яснее стало. Только тогда еще более непонятно мне, зачем ты жизнью наследника рискуешь? Пусть он сидит здесь, в Словении, и носу отсюда не кажет.

— Такова цена за ключ к морским дорогам, Зван, — горько сказал Самослав. — Она велика, и уменьшить ее я не сумел. Ты все узнаешь, но позже. Время не пришло, да и может не получиться то, что задумано. Слишком уж сильно я хочу поменять предначертанный ход событий. И этот риск — совсем небольшая цена за миллионы спасенных жизней в будущем.

1 Сихала — Шри-Ланка.

1 Здесь идет речь о первом взятии Дамаска, в 635 году. Арабы позже оставили город, когда ромеи двинули на них огромную армию. Они подготовили удобную позицию для сражения южнее. После победы при Ярмуке в 636 году Дамаск был взят уже навсегда.