Игорь Поль

Знакомьтесь - Юджин Уэллс, капитан

Глава 1. О вреде вживленного оборудования

ЗНАКОМЬТЕСЬ – ЮДЖИН УЭЛЛС, КАПИТАН

Фантастический роман

«Ангел-хранитель» - 3

Глава 1. О вреде вживленного оборудования

Солнечные блики играют на гранях клинков, отражаются от мягко шевелящейся водяной стены,переливаются в зеленоватой водной толще. Чертов дизайнер обещал, что вода будет создавать ощущение умиротворения, а коллекция уникальных дуэльных клинков – будить возвышенные чувства и успокаивать нервы. Ни черта она не создает, эта вода, кроме зябкой ломоты в костях. А взгляд на груду блестящих железок пробуждает болезненное воспоминание о том, какую огромную кучу кровных он за них отвалил, поддавшись на уговоры. Да еще и наличными. Жак Кролл, глава попечительского совета неправительственного благотворительного фонда «Справедливость», в очередной раз окидывает огромный кабинет рассеянным взглядом. «Черт меня дернул на эти расходы», думает он, и с досадой признается себе, что прежний рабочий кабинет – плотно зашторенная комната с обитыми шелком стенами над залом ресторанчика «Свеча и Крест» – был во сто крат уютнее. И тут же черт предстает перед ним в своем неприглядном обличье. Морда его подозрительно похожа на самодовольную физиономию Серджо Миловича, злейшего конкурента, заправлявшего профсоюзами сталелитейщиков. В пику новому особняку которого штаб-квартира «Справедливости» и была перенесена в верхний этаж городского делового центра. Впрочем, справедливости ради заметим, что господин Милович имеет к профсоюзам такое же отношение, как и господин Кролл – к благотворительности.

Пленка силового поля едва заметно переливается, открывая шикарный вид на раскинувшийся внизу город. Жак Кролл, квадратного вида мужчина средних лет в безупречном костюме, пребывает в плохом расположении духа. Хорваты совсем обнаглели. Прежнее соглашение о разделе территорий, достигнутое его отцом, больше не действует. Оптовые поставщики Миловича плюют на все договоренности, заваливают уличных дилеров качественной синтетикой по демпинговым ценам. Отличная натуральная дурь больше не пользуется спросом. Чертовы нарки голосуют карманом за прогресс, предпочитая количество качеству. Ипподромы и игорные заведения, «подотчетные» Кроллу, постепенно пустеют. Реки поступлений от букмекеров превращаются в ручейки. Нахрапистые конкуренты развернули такую массированную рекламную кампанию своему новому детищу – боям без правил на старых самолетах, что места на авиашоу богатенькие придурки с других планет заказывают за полгода. «Куда катится мир», с тоской думает Жак.

А тут еще эти странные звонки. Ниоткуда, как божится Марк, глава службы охраны. Так теперь по-модному зовется командир бригады бойцов, отвечающих за безопасность Кролла. Первый звонок раздался три дня назад.

–Слушаю, – так ответил Жак на короткую трель коммуникатора. С некоторым удивлением. Было чему удивиться. Звонивший не включил изображение, это раз. Абонент оказался неопознанным. Что очень странно – аппарат запрограммирован пропускать только идентифицированных абонентов. Это два. Номер самого Кролла был закрыт от публичного доступа и более того – позвонить на него можно было только с определенных каналов, число которых было строго ограничено. Это три. Тем не менее, аппарат пропустил этот вызов.

–Господин Кролл, настоятельно рекомендую вам отменить свои распоряжения относительно Юджина Уэллса и баронессы Мишель Радецки. Попытки настаивать на выполнении ваших прежних приказов относительно вышеназванных персон будут пресекаться, – произнес неизвестный голос. Впрочем, довольно странно произнес. Не прерываясь для вдоха. Абсолютно без выражения.

–Не понимаю, о чем вы. С кем имею честь говорить? – спрашивает ошарашенный «председатель», одновременно нажимая ногой кнопку под столом.

–Всего доброго, господин Кролл.

Связь прерывается.

И тут же в кабинет врываются несколько молодцов с оружием наперевес. Разбегаются по помещению, заглядывая во все щели. Одинаковые пиджаки смотрятся на них довольно нелепо. Равно как и неумело повязанные цветастые галстуки. Марк – глава охраны, входит следом через тридцать секунд. Еще с парой вооруженных до зубов бойцов.

–Что случилось, босс? – спрашивает он, быстро оглядывая кабинет.

–Марк, сколько раз тебе говорить: вооружи свою банду достойно. Представь, во что они превратят мой офис, если откроют пальбу, – раздраженно бросает Кролл. – Выдай им парализаторы. От них ни дыр, ни крови.

–Хорошо, босс, – наверное, в тысячный раз обещает Марк. «Какой боец сменит хороший ствол на полицейскую игрушку? Да над нами на улицах смеяться начнут», – думает он при этом.

–Убери всех. Останься. Выясни, кто мне звонил по закрытому каналу. Срочно. Я хочу знать, кто за этим стоит.

–Хорошо, босс.

–Черт возьми! – взрывается Кролл, брызжа слюной. – Сказано: зови меня «сэр»! Мы солидная организация, не какая-нибудь уличная шваль!

–Понятно, босс... то есть, сэр.

И через минуту:

–Босс, то есть, сэр. Ближайшие полчаса вам никто не звонил. Алекс все проверил. Чисто.

–Не держи меня за идиота, Марк. Мне только что звонили по закрытому каналу. Я хочу знать: кто играет со мной в эти игры.

–Хорошо. Проверим еще раз.

Но и эта проверка ни к чему не привела. Более того – только добавила туману. Звонок не был зафиксирован ни одним контрольным блоком, словно аппарат включился сам собой и заговорил человеческим голосом. Озадаченный Кролл провалился в глубокое кресло. Помял подбородок, разглядывая невозмутимого начальника охраны.

–Странно. Может, это правительство? У их ребят, я слышал, есть всякие мудреные штуки, куда хочешь могут влезть. Какая-нибудь секретная служба. Что скажешь?

–Не знаю, сэр, – с сомнением отвечает круглоголовый, коротко стриженый Марк. – Но я попробую проверить.

–Подними всех, кто у нас там есть. Пускай отрабатывают.

–Понял. Я могу идти?

–Иди.

Затем Кролл с сожалением опускает дорогой коммуникатор в приемник утилизатора. Достает из ящика стола другой.

–Жюль.

–Да, босс.

Кролл недовольно морщится, но сдерживает себя.

–Что у вас с этой дамочкой? И ее чокнутым дружком?

–Заказ оплачен и подтвержден. Представитель партнера на связь пока не выходил. Вы же знаете его правила. Он найдет брешь, не сомневайтесь.

–Как долго мне ждать?

–Я рассчитываю, что в течение недели он даст о себе знать.

–Не подведи меня, – он внимательно смотрит на сухощавого неприметного мужчину в кресле флаера. – Как в прошлый раз.

Тот невольно ежится под тяжелым взглядом.

–Будьте спокойны, босс. Осечка исключена.

Голограмма гаснет. Жак откидывается на спинку кресла. Запрокидывает голову, с наслаждением потягивается. Змеиная голова смотрит на него в упор. Переливающееся гибкое тело собирается для броска. В ужасе он слетает с кресла. На звук выстрелов снова вбегают молодцы с разнокалиберными стволами. Мгновенно ориентируются в обстановке и открывают огонь на поражение, поливая угол, в который целится шеф, струями свинца. От сумасшедшей пальбы все глохнут. Марк подбегает к растерянно оглядывающему кабинет начальнику. Пистолет в его руке трясется, гильзы усеивают дорогой ковер. Стена за огромным рабочим столом, да и сам стол, избиты пулями. Целые пласты покрытия лохмотьями свисают вниз.

–Что случилось?

Кролл не отвечает. Медленно подходит к столу. Осторожно заглядывает под него. Прячет пистолет под мышку.

–Вот дьявол! – наконец, говорит он. – Привидится же такое. Змея, как живая, представляешь?

Марк знаком выгоняет довольную разминкой толпу.

–Отдохнуть бы вам надо, босс. То есть, сэр.

Но на следующий день странный звонок повторяется. Несмотря на полную замену аппаратуры. В то же самое время. И снова без всяких следов. А через пять минут после звонка огромная крыса размером с собаку спрыгивает с потолка. Ответственного за связь тут же закатали ногами в бетон и отправили в автономное плавание, заподозрив нечистую игру конкурента. Но это не помогло. На следующий день после аналогичного звонка большая бесхвостая кошка вцепилась Кроллу в руку. Удивленный врач, специально приглашенный для демонстрации странных видений, увидел, как укушенная рука синеет в месте, где на ней остались глубокие отпечатки зубов.

Сейчас, когда время близилось к двенадцати, настроение у господина председателя стремительно падало в ожидании очередного кошмара. «Черта с два я тебе поддамся, кто бы ты ни был, сволочь», – думает Кролл.

–Марк.

–Слушаю, босс.

–Как дела у Жюля?

–Неважно, босс. По слухам, наш партнер потерял еще двоих. Чертовщина какая-то. Одного сбила собственная машина. Второй отравился бутербродом, пока сидел на позиции.

–Странно. До сих пор я считал, что он работает без сбоев.

–Так и есть, босс. Он всегда выполняет заказ. И я никогда не слышал о потерях с его стороны. Думаю, теперь он пустит в дело все свои силы. Получается, ваша парочка бросила ему вызов.

Кролл в задумчивости постоял у водяной стены, удерживаемой невидимой пленкой силового поля. Отстраненно вглядывался в зеленые блики.

–Время, сэр. Позвать парней?

–Давай.

На этот раз ни одного коммуникатора в кабинете не было – убрали специально. Ровно в двенадцать сам собой включился визор. Демонстрируя беспорядочное мельтешение, аппарат тем же монотонным голосом повторил привычное обращение. Слово в слово. А потом из водяной толщи выметнулась огромная морская гадина. Видимая только кричащему от ужаса Кроллу, она стремительно обвилась вокруг его тела. Крик быстро перешел в задушенный хрип. Сгрудившись у дергающегося в конвульсиях тела, охранники, толкаясь и мешая друг другу, пытаются оказать первую помощь. Срывают галстук. Разрывают воротник рубахи. Делают искусственное дыхание.

Лицо Кролла начинает синеть. Прибежавший через несколько минут личный врач шефа поднес к шее умирающего переносной медицинский сканер. Пощелкал переключателями. Словно не доверяя показаниям прибора, пощупал пульс.

–Что с ним, док? – спрашивает Марк.

–Он умер.

–Ты что, спятил? У него в загривке лучший на планете диагност! С таким мертвецы сами до операционной доходят.

–Его имплант не работает. Тесты проходит, но не работает. Я такого никогда не видел.

–Я тоже, – Марк отрывает взгляд от мертвого тела хозяина. Смотрит на растерянных бойцов. – Это ж надо – откинуть копыта из-за какой-то свихнувшейся железки. Чудно... Кто в это поверит? Чего встали? Быстро всю смену сюда! Оцепить этаж. Никого не выпускать.

Глава 2. Прибытие

Привет. Я – Юджин Уэллс. Помните меня? Я тот самый пилот, капитан в отставке. Почему в отставке? Ну, как же, я ведь рассказывал. Меня выставили с Флота по состоянию здоровья, так это в моих бумагах называется. Приставили ко мне приходящего врача и пару уборщиц. До той поры, пока мой биочип в загривке не рассосется. На самом деле, после того случая, ну, когда я с небес в море сковырнулся, я просто с катушек слетел, так все вокруг говорили. Да и неудивительно это после пары недель болтания на плотике. Бррр! До сих пор помню горький вкус океанской воды. И летучих рыб. Я их ловил растянутой рубахой и ел сырыми. Такие дурищи: прыг – и мчатся, куда глаза глядят. А тут я ее – хлоп! И уже жую. А вкус у этих созданий такой, будто холодную резину в рот сунул. А дальше все как в тумане. Как сказано в медицинском заключении – дегидратация организма и, как следствие, повреждение мозговой ткани и нарушение высшей нервной деятельности. Слишком долго я болтался в море и пил забортную воду. Честно говоря, если бы не счастливый случай, я бы вам и этого не рассказал. Я теперь не помню даже того, как в детстве в школу ходил. И того, что со мной пару минут назад происходило – тоже не помню. Забываю напрочь. Котелок мой – как дырявое решето стал. Сколько ни лей в него – все обратно на землю вытекает. Но когда Триста двадцатый влез в меня без спроса – все пошло на лад. Пожалуй, он – единственное существо, которое мне как брат. Моя половинка. Пусть он всего лишь программная оболочка боевого робота – ни о ком, кроме него, я так тепло не думаю.

Я стоял во весь рост в кабине оператора оружия старенькой спарки «Москито». Физиономия моя почернела от въевшейся сажи, черная бородища промокла от земного ливня и спуталась. Грязный летный скафандр весь покрыт заплатами, ботинки заляпаны грязью. Настоящее чудище из каменного века, таким я вернулся с веселой прогулки на древнюю Землю. Рядом извлекали из пилотской кабины моего спасителя – Милана. Я не обращал на него внимания, как и на людей внизу, что уставились на меня, побросав дела. Я спустился на палубу, поддерживаемый Ченгом, своим техником. Он говорил что-то ободряющее, а я кивал в ответ, но глаза мои были обращены только туда, вперед. На нее. Кроме нее, я никого сейчас не видел. Кажется, она тоже.

–Ты меня напугал, Юджин! – сказала Мишель, и мы крепко обнялись. Стояли на виду у всех посреди огромного ангара, и сажа с моего скафандра пачкала щеку баронессы. Она опустила голову, чтобы я не видел, как она плачет. Она считает себя очень сильной, и никому на свете не позволит сомневаться в этом. Никто не в силах заставить лить слезы баронессу Радецки фон Роденштайн. Тем более, такой недоумок, как я. Поэтому она прижималась ко мне все крепче, и слезинки скатывались по резине моего скафандра, оставляя на нем мокрые дорожки.

Мишель никак не желала поднять голову. Не хотела, чтобы я увидел ее такой. Плачущей. Только я все равно заставил ее сделать это. Легонько приподнял ее голову за подбородок. Тогда Мишель закрыла глаза. Она очень смешная, с пятном сажи на щеке, с мокрыми ресницами и хлюпающим носом. Зачем-то вырядилась в синий технический комбинезон. Такой чистенький на фоне неряшливых палубников.

–Что мне сделается, – пробормотал я. И еще добавил какую-то глупость про то, что все будет хорошо. Хотя как тут будет хорошо, когда в моей голове все в узел заплелось. От того, что я рад видеть Мишель. И от того, что понять не могу, как она тут очутилась. В дикой дали, в дыре под названием «Солнечная система». На базе «Будущее Земли». Это ведь только в сказках дураки влюбляются в принцесс, а те отвечают им взаимностью. Не настолько я глуп, чтобы в эти бредни верить. Одно дело – ее письма. И то, какой я ее помнил. Как мы играли в пару на дурацком корабле любви. И совсем другое – когда вот так, на самом деле. Раз – и она уже тут, во плоти. А я не знаю, что и сказать. Точно, дурак и есть.

–Черт возьми, Юджин, – сказала она, отворачиваясь и растирая сажу пополам со слезами. – Не смотри на меня. Дай в себя прийти.

–Не смотрю, – ответил я и зажмурился.

–У тебя просто способности в истории влипать, – пожаловалась она. Вытерла глаза. Я чувствовал ее взгляд даже с закрытыми глазами. И то, что у нее внутри. Тревогу, радость, ожидание. Все вместе.

–Это просто борода. И сажа, – успокоил я. – Там, внизу, все черное. Даже дожди. В жизни такой дыры не видел.

Она улыбнулась, потянула меня за собой. Я потопал следом за ней на негнущихся ногах. Только сейчас я заметил, сколько людей на меня смотрит. Кажется, все свободные от вахты палубники тут собрались. Хлопали меня по плечам, тормошили, жали руку, оглядываясь на Мишель. Отовсюду неслись приветственные возгласы.

–Привет, Юджин! Как там Земля? Отдохнул на природе? Петь не разучился? А бабы там есть? Красивые? Где ты прятался-то? Мы тебя искать замучились. Заходи вечером, пропустим по стаканчику...

А я только кивал и улыбался. Все-таки здорово снова дома оказаться. Словно в другом мире. И Мишель потащила меня прочь под шипение и визг механизмов. А все я никак не мог привыкнуть к тому, что дождь сверху больше не льет.

–Сэр, что с этим делать? – крикнул мне вслед один из техников, показывая мокрый мешок.

–Оставь, после заберу!

База сильно изменилась за время моего отсутствия. Я глазам своим не верю – снова появилась охрана. Сразу у переходного люка торчала парочка типов с внимательными взглядами. Разве что без брони. А так – все при них – дубинки, пистолеты.

Народу в коридорах прибавилось. Много новых лиц. На меня и на Мишель смотрят с любопытством. Есть на что глянуть. Бородатый детина в перепачканном рванье и весь в саже. И красивая женщина с размазанным по щеке грязным пятном и в новеньком, подчеркивающем все ее соблазнительные выпуклости, комбинезоне. Оба – сияют, будто только что родились.

Больше всего удивляло количество бездельников. Пару месяцев назад в коридорах можно было встретить лишь спешащих на вахту или наоборот. Вся жизнь наша была: вахта – обед – короткий сон – вахта. Не до прогулок нам было. А теперь наш списанный авианосец стал похож на гражданскую базу – столько лишних людей толклось в коридорах. Они неспешно болтали друг с другом на перекрестках и у лифтов. Вроде бы им делать больше нечего. И кое от кого ощутимо попахивало спиртным. А в одном месте вентиляция вообще донесла до меня запах травки.

На каждом шагу отличия от прежней жизни. Из санблока через полураскрытый люк несло аммиаком. Робот-уборщик, путаясь под ногами, деловито подвыл, приводя в порядок затоптанную серую палубу. Только вот моющий раствор в него залить забыли, или кончился он. И, по-видимому, отключили у бедняги контрольный блок. Глупая машина старательно шипела соплами и раз за разом пыталась стереть несуществующую пенную лужицу, да так и не могла сдвинуться с места, потому что палуба под ней оставалась грязной, а программа не позволяла перейти дальше. Из кают-компании доносились громкие голоса и грубая брань – кто-то с кем-то крепко спорил, не стесняясь в выражениях. Глядя на эти изменения, мне почему-то вспомнилась таверна «Обожженные барды» на Йорке. Та самая, где я познакомился с вербовщиком. Жуткий вертеп. Разве что здесь опилок на палубе нет. И мне стало неловко за свой дом. За «Будущее Земли». Волшебный мир, куда я мечтал вырваться из ада, как-то вдруг резко краски потерял. Тусклым стал, как древнее фото. Когда тебе плохо, всегда представляешь места, где ты был раньше, лучше, чем они есть на самом деле.

–Куда мы идем? – спросил я у Мишель.

–Ко мне, куда же еще? – удивилась она.

–Может, лучше в кают-компанию? Поговорим как люди. Кок нам вкусность какую-нибудь сготовит. Целую вечность нормальной еды не пробовал.

–Туда? – И на лице ее явственно обозначилась брезгливость. – Ты, видимо, давно там не был. Сейчас там не поговоришь. Сидеть, слушать пьяные россказни и похабные анекдоты и ждать, когда очередной немытый герой удаль передо мной начнет показывать? Удовольствие сомнительное. Да и драки там теперь постоянно. А твой кок третий день, как в лазарете. Его супом ошпарили во время очередной свары.

–Ничего себе... Что тут случилось-то? Пока я тут был, ничего такого не наблюдалось.

–Это ты у вашего босса спроси, у Милана. Развел демократию, – довольно жестко ответила Мишель.

–Милан нормальный парень, – попытался я защитить своего спасителя. Хотя и начал понимать, откуда что взялось. Синяки – они всюду синяки, как ты им не плати и сколько не угождай. Конченые люди. Зря мы охрану тогда поперли. Без кулака в качестве стимула в общении с местным сбродом обойтись трудно. В чем-то прав был Петр Крамер, отставной полковник, которого мы вышвырнули с корабля вместе с охраной.

И все же думать про Милана плохо не хочется. Даже если он и не справился. Поэтому я добавил:

–К тому же Милан меня спас.

–Ну да. Я забыла. Извини, – вежливо сказала Мишель.

Я постепенно приходил в себя. Черт, я ведь похож на пугало. И пахнет от меня, наверное. Отвык я от нормальных условий. Иду рядом с такой женщиной, и про все на свете забыл.

–Давай зайдем ко мне на минутку, – попросил я. – Мне бы вымыться надо. И переодеться.

–Как же, к тебе, – ответила Мишель. – Твоя каюта давно занята. Даже вещи твои растащили.

–Занята? Почему?

И мы остановились.

–Да ведь тебя уже похоронили, Юджин! Бросили. А вещички по жребию поделили. В твоем контракте наследники не обозначены.

–Мишель, что ты такое говоришь? Тут не лучшие люди, конечно. Но мы все же летали вместе. Воевали.

–Эх ты, последний герой галактики, – грустно улыбнулась она, глядя на меня, как на несмышленого ребенка. – Похоронили тебя. Давным-давно. Все твои хваленые боевые товарищи. Слушай, пойдем ко мне, а не то я прямо тут разревусь.

–Ладно. Не нужно реветь, – сказал я. И Мишель тащит меня дальше.

–Душ ты можешь и у меня принять, – сказала она на ходу. – И одежду тебе найдем. Ты меня не стеснишь, у меня большая каюта.

Я топал в своих штопаных-перештопаных башмаках, заляпанных засохшей черной грязью. Никак ее слова в голове не укладывались. Как это – похоронили? Чтобы парни меня бросили? Да быть такого не может! Решаю, что во всем виновата излишняя женская возбудимость. Так уж они скроены, женщины. Сначала чувства, потом, если останется – мозги. Наверное, Мишель не исключение. Она хоть не такая, как все, но все же женщина. И за меня волнуется. Оттого и глупости говорит. Так что, когда мы к ее каюте подошли, я уже был спокоен. Главное, что я жив. И снова тут. Почти дома. И Мишель рядом. Зачем бы она тут ни оказалась. Чего еще желать?

Глава 3. Поди пойми этих женщин

Едва я успел вымыться и переодеться, как в нашу каюту, словно в насмешку, именуемую адмиральской, вежливо постучали. Каюта отличается от бывшей моей наличием письменного стола и большущей тактической голограммой над ним. Ну и тем, что в ней можно было не только на койке сидеть, а еще и на креслах вдоль одной стены. А в остальном – такая же конура, как у всех. В старину места на кораблях ВКС не хватало катастрофически, даже для адмиралов. Все жили скромно.

–Войдите, – сказала Мишель, отодвигаясь от меня.

В дверь заглянул Милан.

–Простите за беспокойство, госпожа баронесса, – сказал Милан, странно растягивая слова. Глаза его лихорадочно блестели. – Вы позволите поболтать с вашим другом?

–Сколько угодно, командир, – с вежливой улыбкой ответила Мишель. Я-то видел, какая она искусственная, ее улыбка. И тут же понял, почему – Милан заявился изрядно навеселе. Видно, где-то приложился к бутылке на радостях, и довольно основательно. Это очень непохоже на того, прежнего Милана, командира базы.

Он присел на одно из кресел у стены. Спохватился, встал.

–Вы позволите, баронесса?

–Да, пожалуйста. Не желаете чего-нибудь выпить? – предложила Мишель, играя роль радушной хозяйки.

–Рому, если вам не трудно, – криво улыбнулся Милан. Он изо всех сил старался походить на тех, давно забытых ныне офицеров, чья светская выучка ничуть не уступала военной.

–Прошу вас, командир, – натянуто улыбнулась Мишель, подавая ему стакан с коричневой жидкостью.

–Благодарю, баронесса.

Я в удивлении смотрел на этот спектакль. Милан, тот самый упрямый Милан, которого я когда-то вытащил под огнем с галечного пляжа, снова напоминает обычного синюка, с которым мы летели сюда на «Либерти». Сразу вспомнилось его пьяное бахвальство своими заслугами, и то, как он не просыхал все время, пока мы ожидали отправки с Йорка. И как его били за пролитое спиртное. Вместо сильного волевого человека, каким он стал по прибытии на авианосец, и каким он мне запомнился, в каюте сидит тряпичная кукла с сизыми мешками под глазами.

–Как ты, Юджин? – сделав изрядный глоток, поинтересовался мой командир. Мишель делала вид, будто разговор ей не интересен, рассеянно смотрела в угол.

–Нормально. Спасибо, что вытащил.

–Да брось. За мной должок, ты же помнишь.

–Как вы тут? Что нового?

–Все новое.

–То есть?

–Теперь делаем по одному вылету в день. В верхних слоях сбрасываем контейнеры, и назад. Еще пару авианосцев в гроб загнали. Земляне стали ниже травы. Авиазаводы мы тоже раздербанили – пару недель назад вычислили и закидали плазмой. Корпорация прикупила высокоточных бомб. Красота! В шлак все спекли. Времени на досуг теперь хватает. Все высыпаются, даже техники. И настоящий бар работает.

–Ничего себе. А охрана зачем?

–Ну... это я распорядился. Дисциплина стала ни к черту. Пьяные драки, однажды даже со стрельбой. А я вроде бы как командую тут, пришлось меры принять. Осуждаешь?

–Да нет, что ты. Тебе видней.

–Это точно, – кивнул Милан и снова приложился к стакану. Кубики льда звякнули по донышку.

–Еще, командир? – предложила Мишель.

–Если вам не трудно... баронесса, – ответил Милан. Язык подчинялся ему с неохотой.

–Я это, зашел спросить, как ты теперь? Останешься? Контракт твой вроде как кончился. Если хочешь, поставлю тебя командиром звена. Ты неплохо летаешь. Станет скучно, спустишься вниз, побомбишь обезьян. Весело будет, как встарь. Как на Флоте.

–Набомбился уже, – пробормотал я. Меня покоробило от того, как Милан отозвался о тех, кто внизу. Юсы, конечно, вовсе не те люди, с кем я жил в одном доме. Но все равно, от его слов мне не по себе.

–Я среди этих, как ты говоришь, обезьян, жил все это время. Они меня спасли. И от заразы выходили.

–Да? Я не знал. Гадал, что с тобой приключилось. Мы пару дней искали тебя в районе катапультирования. Потом земляне подтянули туда большую авиагруппу, начались стычки, пришлось убираться. Маяка твоего не слышно. Решили: кранты тебе. А ты живой, оказывается. Везунчик. Никто до тебя там не выживал.

Неожиданно Милан громко икнул. Осоловело уставился на свой вновь опустевший стакан, запоздало прикрыл рот ладонью.

–Эта... э-э-э... извините, мэм, – выдавил он, краснея.

Мишель только холодно кивнула в ответ. Мне стыдно перед ней за Милана, за весь этот окружающий бардак. Словно бы я сам его сотворил.

–Ну, так что, чувак? Остаешься? Оклад... прибавлю.

–Говоришь, притихли земляне? – спросил я, чтобы не отвечать сразу. Разговор все равно не имел смысла. Я не знал, хочу ли я остаться, и что собираюсь делать дальше. Отчего-то мне казалось, что после пережитого мне не будет летаться так же легко, как раньше. Устал я убивать до чертиков. Кто бы это ни был – крокодил или немытый заносчивый юс. Неважно, каким образом – ножом, из арбалета или нажатием кнопки сброса. Что-то надломилось внутри. Будто кончилось детство и прежние игры больше не в кайф.

–Земляне? Конечно. Мы их... эта... в каменный век... А ты – блюз, блюз... Когда сбрасываешь подарок, от которого земля кипит, вот это я понимаю – блюз...

–Не похоже на них, – усомнился я. – Но спасибо, что предложил. Я немного подумаю, ладно?

–Конечно... дружище... ик... Будь, как дома. Осмотрись. И вы, баронесса... Если кто против... сразу... й-и-ик... ко мне. Я мерзавца в бараний рог... у меня строго...

–Договорились, Милан, – ответил я. Лишь бы не молчать. Уши мои налились жаром. Я чувствовал брезгливое презрение, что волнами растекалось от застывшей улыбки Мишель.

–Спасибо, командир. Юджин обязательно примет решение, и мы сразу известим вас. Сейчас, если вы не против, ему нужно отдохнуть. Надеюсь, вы понимаете меня. И спасибо за сотрудничество, командир.

–Милан... сударыня... ик... просто... Милан.

–Конечно, Милан. Я упомяну в региональном отделении о ваших заслугах, – маска вежливости на ее лице – словно ледяная корка.

–Вот. Твое. Парни сохранили. У меня строго, – на стол легла моя старая таинственная знакомая. Коробочка, которая не горит и не тонет. Посылка на планету Кришнагири.

–Спасибо!

Мне сразу полегчало, будто камень с души упал. Я и представить не мог, что буду говорить Анупаму, объясняя, как потерял его подарок.

Милан тяжело поднялся, с сожалением посмотрел на пустой стакан. Держась за переборку, вывалился в коридор. Мишель тут же переключила климатизатор в режим максимального проветривания.

–Ты простудишься, – попытался я ее образумить, ежась от пронизывающих струй.

–Ничего, потерплю, – ответила она. – Лишь бы запах этого навоза поскорее выветрить.

–Он не навоз. Он офицер, хоть и бывший.

–Офицер, чтоб ты знал, это не название. Не этикетка, – неожиданно жестко заявила Мишель. – Это состояние души. Наличие погон еще не делает человека офицером. Можно носить их, и все равно оставаться просто человеком в форме. Ты можешь испытывать к Милану какие-то дружеские чувства. Я – нет. Он не офицер. И никогда им не был. Все, что присуще военной касте, у него наносное. И слетело с него в момент. Извини. Я вовсе не об этом хотела с тобой поговорить.

–Когда ты так извиняешься, мне хочется спрятаться. Будто бревном получил.

–Извини, – уже более мягко повторила Мишель. Льдинки в ее глазах постепенно таяли. Она положила мне руку на плечо. Тепло ее ладони, кажется, прожигало ткань комбинезона.

–Ты ведь не знаешь, что тут творилось, когда я прилетела, – сказала она.

–Откуда бы? Может, расскажешь?

–Как письма от тебя перестали приходить, так я и собралась. Сначала навестила кое-кого на Йорке. Потом получила необходимые полномочия от «Криэйшн корп», дождалась это ваше корыто, «Либерти», и сразу сюда. Больше сюда ничего не ходит. А тут про тебя уже забыли. Такой вертеп меня встретил... Пока куче полутрезвых похотливых мужланов по очереди объясняла, кто я и зачем, пока нашла твоего Милана, пьяного как всегда, пока не втолковала ему, чего хочу – едва с ума не сошла. Он на меня как на дурочку смотрел. Даже за девку принял. У меня несколько своих людей в местной охране. Пришлось запереть его, пока не протрезвеет. А потом я долго доказывала ему, что не исчезну из этого летучего бардака, пока все, что надо для твоего поиска не сделаю. Грозила увольнением и судом от имени руководства компании. А он, сволочь такая, убеждал меня, что ты мертв давно. Вещи твои искать заставила.

–А потом?

–А потом заставила его ежедневно выделять по одному пилоту для патрулирования района, где ты шлепнулся. И запускать этот, как его, модуль для поиска.

–Поисковый модуль, – поправил я машинально.

–Да какая разница? В общем, через неделю твой сигнал засекли. Отправили пилота, но он ничего не нашел. А еще через несколько дней, наконец, тебя обнаружили. Этот алкоголик сам лететь вызвался. Остальное ты знаешь.

–Он считал себя обязанным, – пояснил я. – Я его однажды вытащил.

–Так-то оно так. Только лучше бы тебя забрал более подготовленный пилот, а не человек, который за час до полета прошел процедуру удаления алкоголя из крови. Ты в курсе, что его самолет отказывался ему подчиняться? Реакция отторжения или что-то такое. Я в ваших терминах не очень. Пока он не вернулся, места себе не находила.

–Выходит, это ты меня вытащила?

–Выходит, что так, – грустно улыбнулась она.

–Ты бросила все свои дела и начала заниматься каким-то отставным пилотом?

–Ты мой друг, – сказала Мишель. – Однажды ты доказал мне, что готов ради меня на все. Кем же я буду, если не помогу тебе выбраться?

–Ты всех друзей так выручаешь? – спросил я, краснея.

–У меня были еще причины. Веские. Давай закончим об этом, хорошо? Ты здесь и ты жив. Это главное.

Вот черт! Слова все куда-то подевались. Как ей передать, что я чувствую? Триста двадцатый силился что-то подсказать, но я не слушал.

–Мишель, я не знаю, что тебе сказать...

–Тсс, – она легонько прижала пальчик к моим губам. Улыбнулась. – Лучше помолчим, пока ты лишнего не наговорил.

–Конечно, – согласился я.

Чувство, которое толкнуло нас в объятия друг другу у трапа, куда-то испарилось. Не хватало какого-то толчка, чтобы встать и обняться по-настоящему. Да и она в себя пришла. Старательно держала дистанцию.

–Скоро прилетает «Либерти», – сказала Мишель.

–Здорово.

–Ты улетишь со мной?

–Наверное.

–Почему не «да»?

Откуда мне знать? Она как привидение. Появляется и сразу исчезает. А я остаюсь. И не могу себе простить, что она не рядом. Это здорово неприятно, чувствовать, что нельзя к ней прикоснуться. Что у нее есть какие-то свои дела. Муж, наконец. Поэтому я просто пожал плечами.

–А если я скажу, что мне нужна помощь?

–Помощь? От меня? – удивился я. – Тогда – без вопросов. Полечу. Расскажешь мне, в чем проблема?

–Позже, когда прилетим. Это имперская планета. Зеленый Шар. Очень комфортная, тебе понравится.

–Почему не Рур? Ты же вроде бы там живешь?

–Есть причины, – неохотно сказала она. – А ты куда собирался?

–Вообще-то на Кришнагири.

–Если ты о своей посылке, то есть тысяча способов ее передать.

–Да нет. Просто, я собирался туда, чтобы...

–А, ты об этом... – Мишель поскучнела, и я догадался, что только что обидел ее. Только не понял, чем именно. Я ведь только хотел сказать, что обещал своему другу искать вместе с ним «черные слезы».

Мишель закусила губу, кивнула.

–Ах да, я и забыла, – сказала она преувеличенно ровным голосом.

–О чем ты забыла? Я только хотел тебе сказать...

–Юджин, – прервала она. – Я все помню. Ты мне рассказывал. Я не думала, что это так важно для тебя.

–Достаточно важно.

Мой желудок начал громко протестовать от голода. Так громко, что она услышала.

–Прости меня. Ты же голоден. Пойдем в бар, съедим чего-нибудь?

–Хорошо, – согласился я. И поплелся рядом, не решаясь взять ее за руку. Я гадал, что же не так сказал? Все же я действительно идиот. Вечно ляпну что-то этакое, от чего нормальные люди или смеются или бегут от меня, как ошпаренные.

–Ты прав, – согласился Триста двадцатый. И добавил: – Еще мне кажется, что я становлюсь идиотом вместе с тобой, чувак.

–Нахватался словечек.

–Мне нравится. Емкое определение. Означает приязнь к человеку, к которому обращаешься.

–Ты изменился, дружище.

–Я знаю. Мне нравится меняться.

Глава 4. Старые друзья

–Давай пройдемся по кораблю? – предложил я после обеда. – Познакомлю тебя с друзьями. Они нормальные, клянусь! Не те, которых ты видела, – добавил я, заметив ее недоверчивый взгляд.

Она согласилась только из вежливости. Все равно тут делать больше нечего.

–Пойдем в машинное. Там Кен должен быть. И Пятница. Они меня от крыс спасли.

–От крыс? – поспевая за мной, удивилась она. – Как это?

–Ну, меня за неподчинение приказу в Восьмой ангар сунули. Он законсервирован. Это место тут такое, вроде гауптвахты.

–И что дальше?

–Ну, а там крысы. Огромные такие. Чуть не сожрали меня. У меня до сих пор все ноги в шрамах. Кен меня спас. Он там жил очень долго. Его за самогон наказали.

–А что такое самогон?

И я, стараясь пропускать самые откровенные сцены, рассказал ей про Петра Крамера. Про спасение Милана, про бой с охраной, и про сражение с крысами. Не говорю только про Триста двадцатого. Иначе она окончательно от меня отвернется. Кому нужен друг-мутант? Получеловек-полумашина. Рассказал ей про Кена, и про умного Пятницу. Про то, как ходил в шубе из крысиных шкур, и как Кена потом в машинном отыскал. В общем, столько всего понарассказывал, что нормальному человеку в это трудно поверить. Вот и Мишель так же. Думает, что я преувеличиваю. Вижу это по ее глазам. Тогда я остановился, расстегнул липучки на голени и продемонстрировал ногу в шрамах.

–Как же ты выдержал? – спросила она.

Вот черт. Не хватало, чтобы она меня жалеть начала.

Я рассмеялся.

–Как обычно. С трудом.

Она только покачала головой.

–Иногда я чувствую себя очень глупой. Столько ненужной жестокости. Не могу понять, неужели нельзя без этого обойтись? Вы, наверное, друг другу таким образом мужественность демонстрируете, да?

–Прости, но ты говоришь глупости.

И удивленная улыбка в ответ.

–Ты очень изменился.

–Только бы тебе эти изменения не мешали, – ответил я, представляя на секунду, что она подумает, если узнает хотя бы о сотой доле моих приключений. На мгновение я снова вижу себя там, внизу. В пилотском отсеке флаера, дергающегося от порывов штормового ветра. Запах крови и смерти щекочет нос. Месиво танцующих на полу мертвых тел. Удивленные глаза мальчишки-офицера, рассматривающие кончик ножа, торчащего у него из груди. Бородачи, вцепившиеся в страховочные сетки по бортам, блюющие себе под ноги, не в силах разжать пальцы. Ощущение леденящего ужаса от того, что я сотворил собственными руками. Покаянная скороговорка Триста двадцатого внутри.

Я встряхнулся, отгоняя неприятное видение.

–Что-то не так?

–Все хорошо, – сказал я. – Скоро придем. Вот в этот лифт, и мы на месте.

Слава Богу, я сумел отыскать Кена в путанице трубопроводов и силовых щитов. По запаху сивухи. Сгорбленная спина, волосы из-под кепи – как спутанные сосульки. Замасленный комбез, стоптанные одноразовые рабочие башмаки, которые он, как всегда, носит не снимая по многу дней. Рядом с разобранным кожухом какого-то механизма, из которого торчат перемигивающиеся световоды – натюрморт из складного стакана, большой фляги и куска недоеденного пищевого брикета из армейского полевого рациона.

Кен все тот же. Те же выверенные плавные движения, что поразили меня там, в Восьмом ангаре. Ноги его торчат из-под кожуха какого-то механизма. Пятница, как всегда, сидит рядом, охраняет тылы. Я встретился с ним взглядом и кивнул в ответ на молчаливый вопрос. Крыса-мутант, размером с небольшую собаку, осторожно обнюхивает мои ботинки.

–Ну, что, явился, чувак? Кто это с тобой?

–Свои. Как Кен?

–Чего ему будет. Нормально.

–А сам?

–Кормят сносно. Жить можно. Да и тепло.

–О Господи! – воскликнула Мишель, вцепившись мне в локоть и прерывая наш молчаливый диалог. – Что это?

Я успокаивающе погладил ее по руке.

–Не бойся. Это друг.

–Кого там принесло, Пятница? – пробурчал Кен, нашаривая универсальный ключ.

–Свои, старый ты алкоголик, – сказал я.

Кен змеей выполз из-под кожуха. Облако перегара накрыло нас почище боевого отравляющего вещества. Быстрый взгляд, молниеносная оценка ситуации. Кен все тот же. Смертельно опасный охотник, пофигист и неисправимый пьяница. У меня заслезились глаза, так что приходится моргать. Бедная Мишель.

–Вот черт! – воскликнул Кен и мы крепко обнялись. – Ожил, значит? А говорили, улетел с концами.

–Это Мишель. Она меня вытащила, – церемонно представил я свою спутницу.

Как ни удивительно, Мишель не наморщила нос в брезгливой гримасе, хотя я видел, каково ей. Когда рядом такой как Кен, даже у привычных ко всему технарей физиономии перекашивает, не то что у таких рафинированных дамочек.

Мишель смело протянула Кену руку.

–Очень приятно, – улыбка ее способна расплавить все предохранители в ближайших окрестностях.

–И мне, мэм, – серьезно ответил старый выпивоха, откровенно разглядывая ее наглыми прищуренными глазами.

–Для вас – просто Мишель.

–Заметано, – кивнул он. – Вот незадача. Стакан-то у меня один.

–Ничего, мы по очереди, – улыбнулась она.

–Вот во всем тебе везет, Юджин. Это ж надо, такую мамзель оторвал! – похвалил Кен. – Пробуйте, Мишель. Такой выпивки вам нигде не нальют. Собственное производство.

И подал ей стаканчик с мутной жидкостью.

Мишель растерянно оглянулась. Я утвердительно кивнул. Она глубоко вдохнула, опрокинула в себя содержимое стакана и тут же закашлялась. На глазах ее выступили слезы.

–Хороша водица? – улыбнулся Кен, протягивая ей тот самый недоеденный пищевой брикет. Мишель, не глядя, отхватила здоровенный кусок и принялась яростно жевать. Щеки ее налились румянцем.

–Теперь ты, везунчик.

Жидкий огонь прокатился по моему пищеводу. С хрипом протолкнув в себя воздух, я, так же как и Мишель, закусываю, не чувствуя вкуса.

–Эх, молодежь, – насмешливо улыбается Кен. Выпивает залпом, нюхает рукав вместо закуски. – За тебя, везунчик.

Потом я дал вежливо ожидающему Пятнице кусочек мяса, что захватил с собой в баре. Крыс с достоинством развернул подарок, взял его передними лапами и аккуратно сгрыз к бурному восторгу Мишель.

–Он не заразный?

–Что вы, Мишель. Он моется чаще, чем я.

–Можно, я его тоже угощу?

–Запросто, – сказал Кен и ткнул пальцем в баронессу: – Пятница, это – друг.

Крыс внимательно смотрит на Мишель. Та отщипывает кусочек от брикета, протягивает его на ладони. Пятница вновь поднимается на задние лапы, аккуратно берет кусочек из ладони.

–Просто как человек! – восхищается Мишель.

–Он только говорить не умеет. А так – член команды. Вечером ему на вахту – дежурит на камбузе. Непрошенных гостей гоняет.

–Гостей?

–Таких же, как он. С хвостами, – пояснил Кен. – Еще по стаканчику, мэм?

–А что, – расхрабрившись, махнула рукой моя спасительница, – Можно.

И мы снова пьем то ли серную кислоту, то ли горючее для ракет, если судить по вкусу. Чего я никак не пойму, так это почему чертова огненная вода до сих пор фляжку и стакан насквозь не проела. Скоро и я, и Мишель с непривычки становимся красными. Языки наши заплетаются, когда мы пытаемся рассказать что-то смешное, перебивая друг друга и не замечая этого. А Кену ничего, свеж, как огурчик. Улыбается, на нас глядючи, подмигивает весело. И как ему удается эту ядерную смесь переваривать?

–Произвожу фильтрацию крови. Удаление из организма вредных химических веществ, – ворчливый голос Триста двадцатого звучит внутри, когда мы втроем, смеясь, топаем навестить техников в моем ангаре. Пятница важно шествует в арьергарде. Встречные оглядываются нам вслед. Кен во весь голос рассказывает, как познакомился со мной в Восьмом. Как я брызгал на палубу своей кровью и грыз нападавших крыс зубами. Отчего-то дикая эта картина веселит нас неимоверно. И мы хохочем, вызывая неодобрительные и внимательные взгляды охраны.

–Крыс... зубами... – задыхается от смеха Мишель, изо всех сил цепляясь за мой локоть.

–Черт возьми, как здорово встретить старого друга, – говорю я вслух непонятно кому. И все со мной соглашаются. И Кен. И Мишель. И Триста двадцатый. Кажется, даже Пятница силится что-то сказать. И морда у него ехидная, точно он улыбается. А может, это я просто перебрал ракетного топлива.

В ангаре мы устраиваем совершенно жуткую попойку с техниками, едва не сорвав вылет очередного звена. В прежние времена наша выходка наверняка закончилась бы Восьмым ангаром или еще чем похлеще. Но сейчас все легко сходит с рук. Мы выслушиваем пьяные тосты, молодые и не очень мужчины хорохорятся в присутствии настоящей леди, и я щедро раздариваю присутствующим подарки из мешка, собранного жителями Беляницы. Ченгу достается отличный боевой нож в кожаных ножнах.

–Я буду всегда носить его с собой! – заверяет серьезно старший техник. И кланяется мне незнакомым глубоким наклоном туловища. Я таких и не видел никогда. Представляю, чего это ему стоит, в таком-то состоянии.

Еще я демонстрирую навыки владения ножом. Мой клинок насквозь прошибает дверцу металлического шкафа у дальней переборки. От восхищенных возгласов мне становится приятно. Хотя и негоже воину хвастаться своим оружием. Не принято. Про себя даю слово, что делаю это в последний раз.

И под шум продолжающейся пьянки мы с Мишель незаметно исчезаем. Только Кен подмигивает мне на прощанье.

–Пусть будет нашей высшей целью одно: говорить, как чувствуем, и жить, как говорим, – произносит он очередной красивый тост.

Крики упившихся парней слышны нам до самого переходного люка. Оба мы не слишком крепко стоим на ногах и приходится держаться друг за друга для равновесия. Согласитесь, нет зрелища более недостойного, чем баронесса, которую не держат ноги. Приходится прилагать обоюдные усилия, чтобы выглядеть более-менее прилично. И эти усилия изматывают нас до невозможности. Пока добираемся до места, устаем, как после часовых занятий на силовых тренажерах. Потом долго плещемся по очереди в ее душе. Падаем в ее постель, переодевшись в свежие комбинезоны, потому что в каюте довольно прохладно. Оборудование старой развалины авианосца дышит на ладан. Даже и вопроса почему-то не возникает, где мне спать. Ни у меня, ни у Мишель. И мы целомудренно засыпаем, обнявшись, как два невинных младенца. И спим, наверное, целые сутки. Такой вот странный побочный эффект у пойла, что нам Кен подливал.

А вскоре прилетел «Либерти». И я взял в одну руку свой пенал, а во вторую – ладонь Мишель. И потопал к шлюзу. И два парня из корабельной охраны шли следом и изображали, словно у них тоже контракт закончился. И все вокруг старательно вид делали, что не знают, зачем эта парочка следом за Мишель таскается. И кто-то снова меня узнавал и по плечу хлопал. А я вежливо и немного глупо улыбался в ответ. Кок, черный парень со странным именем Гиви, притащил корзину со снедью: «На дорожку, брат». И Ченг пришел меня проводить. И Милан. И Борислав. И мы постояли немного и помолчали у люка. А чем говорить? Вместе служили, вместе воевали. Все без слов ясно. Милан опять навеселе, хотя на его взгляде это никак не отразилось. Немного ироничном, грустном и спокойном. Будто все про эту жизнь понимает.

Последние пожатия рук. Короткие, ничего не значащие слова. Вежливые кивки для моей спутницы.

Я поворачиваюсь спиной к старине «Меркурию». Превращенному в базу с глупым названием «Будущее Земли». Нет тут никакого будущего. Труба переходного шлюза гулко стучит под каблуками. Притихшая Мишель молча идет рядом.

–Знаешь, вы прощались, как настоящие солдаты, – говорит она, когда провожающий нас пассажирский кондуктор закрывает за собой дверь каюты.

–Откуда ты знаешь про солдат?

–Я ведь из военной семьи. Мой дед адмирал. У меня куча родственников-офицеров. Наш род – род воинов.

И я в который раз удивляюсь, какая она бывает разная, Мишель. И как мало я ее знаю.

–Наверное, мы и есть солдаты, – говорю я. – Просто не знаем, за кого воюем.

Звуки блюза по громкой трансляции. Это старина Джозефо меня приветствует. Джо. Воррент-офицер второго класса, отставной механик с ударного авианосца «Калигула».

Все-таки здорово иметь друзей.

Глава 5. Да здравствует свободный Шеридан!

Рибейру Сантуш, отставной сотрудник Имперской Службы Безопасности, при виде уличного уборщика, катящего свою тележку мимо затемненного окна, замирает с недопитой чашкой кофе в руке.

–Что-то не так, сэр? – тревожится официант фешенебельного кафе.

–Нет-нет. Все в порядке, благодарю. Кофе великолепен, – и посетитель поспешно поднимается из-за стола.

Официант провожает его недоуменным взглядом.

Рибейру Сантуш вышел на пенсию сразу после событий на Шеридане. Несмотря на перспективу повышения. Уж слишком грязной оказалась работенка. Грязной и опасной. Он славно поработал, изображая из себя руководителя революционной ячейки. Его «ячейка» – отъявленные дрессированные убийцы из местных, только и делала, что три года убирала революционных руководителей, полицейских начальников и представителей власти, стравливая между собой не только отдельные отряды герильос, но даже и целые города. Он так вжился в образ, что едва не был расстрелян морпехами, взявшими штурмом Ресифи. Внешность стопроцентного латино позволяла ему сходить за своего в кругу пламенных борцов за независимость Тринидада. Он и до сих пор, несмотря на свои пятьдесят семь, – как огурчик. Черные как смоль волосы, ни тени седины, поджарая фигура, мускулистая шея. Служба Императору неплохо оплачивается. Достаточно неплохо, чтобы позволить себе мелкие радости жизни и забыть тридцать пять лет непрерывных стрессов.

Рибейру догоняет сутулящегося подметальщика тротуаров, останавливает, его. Служащий покорно выслушивает гневный выговор, демонстрирует свой нагрудный знак, чтобы недовольный горожанин мог записать его номер для составления жалобы. Нет, сэр, я сделал это не намеренно. Простите, сэр, глупая машина все подбирает и превращает в пыль. Я не заметил, что это был ваш бумажник, сэр. Прошу вас, сэр, не нужно подавать жалобу. У меня дети, сэр. У меня есть десять кредитов, сэр. Если вас устроит такая скромная компенсация... Конечно, сэр, я провожу вас к своему начальнику.

И они исчезают в подземном переходе. Уборщик покорно плетется за разгневанным господином. Через десять минут Рибейру возвращается. Комбинезон с чужого плеча немного великоват, но это мелочи. Кто обратит внимания на недотепу-уборщика в мешковатой униформе? Он усмехается. Как приятно чувствовать, что ты не растерял свои навыки за два года безделья.

Что у нас дальше по плану? Хозяйственный магазин, куда можно войти в этой одежде. Отдел бытовой химии. В голове мелькает список необходимых ингредиентов. Рибейру подхватывает тележку мусороуборочной машины и быстро переходит дорогу, вызывая недовольные взгляды солидной публики.

Если бы его спросили, зачем он все это делает, он бы не ответил. Он вдруг понял, что должен это сделать, и сделать немедленно. Рибейру Сантуш – старый служака, мастер импровизаций и инсценировок. Он привык выполнять приказы, откуда бы они не исходили. Рибейру Сантуш готовится показать, на что он способен. В последний раз.

Мы мчимся по улицам оживленного города. Одна машина с охраной впереди, и наш лимузин, размером с мой бывший самолет, никак не меньше, – за ней следом. Дома по сторонам так и мелькают. То высоченные, до облаков, то низкие, из цветного кирпича, спрятанные среди правильных квадратов парковой зелени. Вокруг цветы. Море цветов. И тротуары блестят, как если бы их пять минут назад щетками драили. И местное солнышко яркими искрами отражается от окон. Красивый город Миттен, пусть и не столица. Но все равно – из окна машины тут все такое чистенькое, правильное, красочное, как на рисунках в книжках для детей. И еще меня поразили их мосты. То есть, самих мостов и не видно. Просто летишь по скоростной магистрали, машина кружится по развязкам, перепрыгивая с уровня на уровень, проскакивает мимо висячих садов и огромных рекламных женщин, что с томными улыбками раздеваются и одеваются прямо в прозрачном воздухе между домами. А потом – раз! – и под тобой пропасть, и ты летишь над крышами небоскребов, украшенных голубыми кляксами бассейнов. И птицы недоуменно таращат на лету глупые круглые глаза. А мотор шелестит, как ни в чем ни бывало. И колеса крутятся. Силовой мост. Только желтый пунктир разделительной полосы в воздухе светится.

В первый раз, когда мы на такой мост въехали, я невольно за спинку сиденья ухватился. Под смех Мишель. Со страху решил, что падаем. Тогда мне неловко стало, и я взял себя в руки и снова стал в окно глядеть.

–Круто, чувак? – восхищенно спрашивает меня Триста двадцатый. Нахватался словечек.

–Да, красиво, – соглашаюсь я.

Так, болтая сам с собой и изредка переглядываясь с Мишель, я и доезжаю до места, которое Мишель назвала «Шератон». Как выяснилось, это такая большая гостиница.

Люди вокруг нас нарядные, чисто одетые, так что я в своем комбинезоне выгляжу, словно пугало. И все куда-то спешат. Входят и выходят из стеклянных домов через большие радужные силовые пленки. Тут у них, что ни шаг, то изыск какой-нибудь. Каждый старается выделиться из толпы. Даже домá. Куда там унылому имперскому Плиму до этого разноцветья. И я решаю про себя, что Зеленый Шар – очень богатая планета. Богатая и благополучная, ведь вокруг нет ни одного грустного лица. И Мишель мне тихо так говорит:

–Делай вид, что ты тут главнее всех. Излучай уверенность. Изображай, что тебе плевать на то, как ты выглядишь, и что по этому поводу думают все вокруг.

Я кивнул и начал изображать. И излучать. Поди пойми, как это правильно делается? Иду себе важно, позволяя Мишель меня за локоть придерживать. И стараюсь смотреть не на людей, а сквозь них. Якобы их тут нет вовсе. Это нетрудно оказалось. От этих разряженных кукол исходит только три чувства – любопытство, озабоченность и скука. И как только мы из машины вышли, на нас сразу оглядываться начали. Дорогу освобождать. Наверное, это я немного переигрывал. Настолько в роль вошел, что когда нам навстречу попался скучающий самодовольный коп, я так на него зыркнул, что он сразу живот подобрал и честь мне отдал. А я ему только кивнул милостиво.

–Молодчина, – шепнула Мишель.

И я смущенно улыбнулся ей в ответ.

Важный мужчина в какой-то яркой форме с галунами и блестящими пуговицами, выступает нам навстречу через радужную пленку входа. Замирает сбоку, почтительно склонив голову. Первый из телохранителей исчезает в холле отеля.

–Обнаружены недружественные намерения. Объект на девять часов, дистанция пять метров, – сообщает мне Триста двадцатый.

–Что? Какие намерения?

–Объект настроен агрессивно. Намеревается совершить недружественные действия.

Я осторожно поворачиваю голову. Смотрю влево. Среди пестро одетой публики по тротуару вдоль стены пробирается темнокожий человек с иссиня-черными волосами. Быстро катит перед собой моргающий желтым маячком аппарат для мойки тротуаров. На нем темный комбинезон уличного уборщика, явно больше нужного размера. Мужчина все ближе, через несколько секунд он подойдет вплотную. Теперь я ясно чувствую его состояние. Уверенность, спокойное ожидание чего-то, страх и возбуждение перемешаны в нем в гремучий коктейль. Мозг его пуст, он действует не думая. Так бывает, когда человек уже все решил и отрешился от жизни. Он уже бросился вниз и ничто не может замедлить его падения в бездну. Он, как и все работающие тут, не поднимает глаз от дороги, но то и дело бросает по сторонам быстрые оценивающие взгляды.

–Этот, с тележкой? – уточняю я.

–Подтверждение. Обнаружено взрывное устройство. Устройство классифицировано как осколочный фугас.

На мгновенье наши взгляды встречаются. Уборщик замирает на месте, отпустив свой жужжащий аппарат. Поднявшиеся возмущенные возгласы из толпы больше не волнуют его. Довольная улыбка трогает его губы. Я вижу, как медленно обнажается ряд белоснежных зубов, как прорезается вертикальная морщинка над переносицей. Он выпрямляется, расправляет плечи. Он больше не похож на иммигранта-чернорабочего, этот сильный поджарый мужчина. Мы смотрим друг другу в глаза, не отрываясь. Секунду, другую, целую вечность. Как в замедленной съемке я вижу глубокий вдох – человек до отказа наполняет легкие воздухом. И я точно знаю, что это его последний вдох. Тележка медленно катится к нам, заставляя недовольных обывателей шарахаться в стороны.

–Юджин, что с тобой? – откуда-то издали слышится голос Мишель. Она останавливается, поджидая меня.

–Опасность! Угроза взрыва! – чеканит Триста двадцатый.

Мужчина в форме уборщика кричит изо всех сил, выпуская скопившийся внутри воздух:

–Да здравствует свободный Шеридан!.. Да здравствует...

–Ложись! Бомба! – кричу я, прыгая вперед. Время замирает. Я парю над плитками тротуара. Вижу каждую черточку стыков в их цветной мозаике. Каждую пылинку в застывшем воздухе. Удивленное лицо Мишель. Телохранитель слева медленно разворачивает корпус в мою сторону. В сторону крика. Чьи-то нарядные туфли на высоком каблуке. Лаковые штиблеты. Кто-то валится на землю, расталкивая окружающих. Губы кудрявого мужчины медленно шевелятся.

–... демократия! Да здравствует свобода!

И я врезаюсь в Мишель похлеще заправского футбольного защитника. Сбиваю ее с ног, как куклу, да так, что она влетает в холл отеля. Перекатываюсь по чьим-то ногам. Больно прикладываюсь плечом. В глазах – разноцветное мельтешение лиц, рук и одежд. Успеваю упасть сверху на ошарашенную баронессу. Она в шоке. Изо всех сил вжимаюсь в нее, раскинув руки. Краем сознания фиксирую, как полицейский, одной рука на дубинке, другая поднята вперед в каком-то нелепом жесте, толкает катящуюся к нему тележку ногой. Останавливает ее. Губы его шевелятся, выкрикивая уже неразличимые слова.

Я зажмуриваюсь. И тут выключают звук. Теплый ворсистый ковер мягко приподнимает нас. Тащит куда-то. Против своей воли я открываю глаза. Блестящие комья огромными пушечными ядрами катятся по холлу, переворачивая мебель и в клочья раздирая кожаные диваны. Это остатки прозрачных стен из многослойного ударопрочного стекла. Обрывки зелени из миниатюрного висячего садика кружатся в воздухе. Шары из блесток докатывается до стен. Все вокруг затягивает непроницаемой пылевой завесой. Возвращается звук. Нас волочит по полу и крутит в разные стороны, как бумажный мусор. Больно ушам. И тут кто-то большой и сильный играючи отрывает меня от Мишель. Поднимает в воздух. Я влетаю головой в кучу мебельных обломков у стены. И еще успеваю услышать, как ноги мои с грохотом приземляются на усыпанный стеклом пол. И на этот раз все. Выключают не только звук, но и свет.

–Доклад: зафиксированы повреждения. Множественные осколочные ранения спины. Вывих правого плечевого сустава. Ушиб груди. Недопустимое компрессионное воздействие на головной мозг. Система восстановления задействована... – слышится тихий голос в абсолютной тишине. Потом исчезает и он.

Глава 6. Как правильно привлечь внимание к своим проблемам

–Я думал, что война осталась там, на Земле, – это первое, что я говорю себе, когда глаза мои снова могут различать свет. Только режет их немилосердно, глаза. Что-то все время сыплется сверху, мешая дышать и видеть.

–Подтверждаю, – немедленно отзывается Триста двадцатый.

–Тогда это что было? – я хочу повернуть голову, чтобы избавиться от назойливой пыли, что забивает мне нос. Пытаюсь пошевелиться и шиплю от боли.

–Террористический акт.

–Что?

–Террористический акт. Посягательство на жизнь или иная форма насилия над гражданами, государственными или общественными деятелями, совершаемые с политическими целями. Военные действия не ведутся.

–Черт возьми, ты хочешь, чтобы у меня мозги спеклись? – жалобно вопрошаю я. – Говори проще.

–Теракт – это когда одни люди убивают других, чтобы те обратили на них внимание. Или на их проблемы, – переводит мое второе я.

–На проблемы? Какие еще проблемы? Я едва живой – вот это проблема. Кого мне надо убить, чтобы на меня обратили внимание?

–Ответ неизвестен. Возможное решение – подать сигнал бедствия.

В ответ я только тихонько скулю от боли. И от досады. Господи, ну почему ты такой зануда, Триста двадцатый?

–Нужно позвать на помощь, – подсказывает тот. Я чувствую, что он страдает вместе со мной. Мой помощник тоже поврежден. Наверное, из-за этого у меня непроизвольно подергивается правая рука.

–Сейчас. Ты тоже... держись. Больно?

–Больно, – просто отвечает жестянка.

Я понимаю, что моему двойнику-подселенцу никто не снимет боль, как мне. Он так и будет терпеть ее, пока не умрет. Или пока не вылечит себя сам. Он беззащитен, мой непроницаемый боевой робот. Он поддерживает меня, стимулирует процедуры восстановления организма, задвигая заботу о себе в самый дальний угол. Считает, что прежде всего должен защищать меня. Глупая жестянка. Что я без него? Просто слюнявый идиот.

–Ничего, – успокаивает он. – Мне не привыкать. Через сутки повреждения будут ликвидированы. Можно быстрее, но тогда твое состояние ухудшится. И у меня не будет ресурсов для собственного восстановления.

–Ладно. Тогда терпим вместе?

–Идет.

И я сдерживаю рвущийся вопль, с хрустом стекла поворачиваясь на бок. В глазах сразу темнеет, к горлу подкатывает тошнота.

–Не могу полностью блокировать нервные центры. Недостаточно ресурсов, – извиняется Триста двадцатый.

–Ничего. Потерплю. Почему я не могу кричать?

–Ты кричишь. Просто слух пока не вернулся. Тебя услышат. Ты кричи еще.

–Эй, кто-нибудь! – я снова беззвучно шевелю губами, борясь с болью в груди. Захожусь тяжелым кашлем. Волны боли следуют одна за одной. Боль разрывает меня на части, будит злость. Черт меня дери! Да есть вообще в этой галактике место, где меня не будут пытаться прихлопнуть?

Одно хорошо – теперь я лежу на боку. Так труднее дышать. Но так я могу, наконец, что-то видеть в пыльной преисподней. Тут есть на что посмотреть. Все белое, как в снегу. Люди-призраки ходят, ползают в белой пелене. Ползут-бредут-ковыляют наружу. Сидят на кучах обломков и зачем-то раскачиваются. С любопытством заглядывают внутрь через проломы в стенах. Вытягивают шеи в попытке рассмотреть редкое зрелище. Чертовы кретины! Ээй! Помогите, мать вашу... Снова кашель. Мне даже сплюнуть нечем – рот забит пылью. Язык как наждачная бумага, царапает десны. Как бы услышав меня, откуда-то начинает падать холодный иней. Целый снегопад. Или пурга. Прикасаясь к налету пыли, крохотные капельки скатываются в шарики. Но потом пыль набухает влагой, темнеет и становится грязью. Я просто завален этими холодным грязным снегом. Зубы начинают стучать от холода. Но дышать становится легче. У снега не слишком приятный кисловатый вкус.

–Сработала система пожаротушения, – слышу подсказку.

Вот мутное пространство расцвечивается цветными вспышками. Кого-то принесло, наконец. По одной, темные фигуры проникают внутрь. Вот подняли кого-то. Понесли. Через меня перешагивают, как через бревно.

–Ээй! – хриплю я.

–Это робот. Он тебя не слышит, – комментирует Триста двадцатый.

–Робот? Мне врач нужен, а не робот, – злюсь я.

–Он ищет взрывчатку. Определяет, насколько тут безопасно. Роботы-эвакуаторы идут следом.

–Черт...

Человекообразная фигура за моей спиной осторожно переступает через груду обломков. Я чувствую, как шевелится разбитая мебель подо мной.

–Сканирующее излучение. Неопасно для здоровья...

–Скорей бы уже...

Слабая тень падает мне на глаза. Надо же. Нипочем бы не подумал, что в этой тьме что-то способно тень отбрасывать. Легкая вибрация механических конечностей, что подхватывают и плавно приподнимают меня, передается спине. Спину жжет. Разбитый стол, с которого меня подняли, весь блестит чем-то темным. Словно маслом машинным полит. Легкие покачивания. Ощущаю кожей гудение сервоприводов. Свет становится ярче. Я уже на улице. Не я. Мы. Я и мой спаситель.

Одежда спадает с меня грязными лоскутами. Меня чистят, будто яблоко от кожуры. Тележка с металлическим ящиком, напоминающим гроб. Подо мной что-то влажно чавкает. Тело немеет. И звук появляется, сначала в одном ухе, потихоньку, точно на пробу, потом сразу скачет на полную мощность и захлестывает меня дикой какофонией сирен, криков, плача, шума толпы, гула двигателей и даже свиста вертолетных турбин.

«Ну и бардак, – думаю я. – Никакого у них тут порядка».

«Точно, – соглашается Триста двадцатый. – Задействована внешняя анестезия».

Тележка трогается с места. Какие-то лица надо мной. Кивают мне, что-то спрашивают. Интересно, как там Мишель? И тут же вижу над собой смутно знакомое лицо. Восковая кожа, как у покойника. Через белую маску проступает кровь из расцарапанной щеки. Волосы свалялись и перепутались пополам с пылью.

–Это же баронесса Радецки! Давай, не отставай! Снимай! Баронесса, канал «Новости-два», скажите, как вы себя чувствуете?

–Что? Идите к черту.

Я узнаю голос Мишель.

–Как ты? – спрашивает она почему-то черными губами. – Тебе очень больно?

–Уже нет, – пытаюсь я улыбнуться.

–Карла разнесло на кусочки. Мариуса засыпало. Жана ищут, – зло говорит она. – Чертовы фанатики.

–Кто это – Карл?

–Как кто? Телохранитель, – удивляется она. – Я поеду с тобой. Если бы не ты...

–Тебе... надо... в больницу... – с трудом выдавливаю я. Сознание потихоньку уплывает.

–Я в порядке. Благодаря тебе. Офицер, я баронесса Радецки. Это мой человек. Он меня спас. Я хочу ехать с ним в одной машине.

–...спас ...спас ...спас, – шепотки окружают меня.

–Скажите, баронесса...

–Идите к черту! Вы что – совсем ополоумели?

–Я только хотела узнать...

–Господи, да уберет кто-нибудь эту дуру!?

–Сэр... сэр... – шепот вырывает меня из сладкой полудремы. – Сэр, это правда, что вы спасли баронессу Радецки? Как это случилось? Сэр, ваше имя будет во всех вечерних новостях! Что вы сделали? Расскажите мне...

Я понимаю, что это шепоток не отвяжется от меня. Меня будут пытать, пока я не умру в этом прозрачном гробу, где так уютно лежится, и гель приятно холодит и пощипывает кожу.

–Я... просто... толкнул... ее...

–Как вас зовут, сэр?

–Капитан... Юджин...

–Фамилия! Назовите свою фамилию, капитан!

–Уэллс...

–Пошла прочь, гиена!

До меня доносится звук смачного шлепка.

–Что вы себе...

Я, наконец, проваливаюсь в сон.

Глава 7. Главное – качество обслуживания

–Шеридан. Шеридан. Что-то знакомое, – вслух думаю я. Говорить без боли необычно и здорово. Я наслаждаюсь звуком своего голоса. Кажется, это слово выкрикивал тот человек в форме уборщика, прежде чем его разнесло на запчасти.

–Планета-колония в восьмом секторе. Экспорт стали, никеля, химических удобрений, кукурузы. Разделена на две зоны влияния. Английская зона – территория «Дюпон Шеридан». Латинская зона первоначально отдана в аренду «Тринидад Стил». В 2369 году противостояние корпораций переросло в военный конфликт при участии Имперских вооруженных сил, – комментирует Триста двадцатый.

–Вспомнил. Со мной служил Пауль. «Зеленая стрекоза». Он там летал. Правда, не очень рассказывать про это любил.

–Подтверждаю. Информация классифицирована как «Строго для служебного пользования».

Некоторое время молча лежу, обозревая кремовый потолок своей палаты. А ничего, уютненько тут. Слегка скругленные углы и овальное матовое окно делает комнату похожей на отсек круизного лайнера. Только стойка с аппаратурой немного портит картину. Стены наверняка мягкие. И пол. Так мне почему-то кажется. И еще тут здорово пахнет. Морем.

–Как ты? – спрашиваю сам себя.

–Структура чипа восстановлена полностью. Диагностика проходит штатно. Свободных блоков памяти...

–Слушай, говори как человек.

–Принял. То есть ясно. Все нормально, чувак. Твое тело тоже в порядке. Твое пробуждение обнаружено. Приближается медицинский персонал.

–Ну и что?

–Прикройся, – только сейчас я обращаю внимание на то, что моя единственная одежда – несколько маленьких датчиков на груди. Одеяло аккуратно скатано и лежит в ногах.

–С каких пор мы стали такими стыдливыми? – ворчу я, разворачивая мягкий рулон. За этим занятием и застает меня появление строгой парочки. Полного высокого мужчины и миловидной чернобровой женщины с белой шапочкой на голове.

Их улыбки заученно включаются на озабоченных лицах сразу же после того, как дверь уходит в стену. Наверное, это очень дорогой госпиталь. Так улыбаться умеют только профессиональные политики. Теперь я знаю, что некоторые врачи – тоже. Улыбки их безупречны и безлики. Точно нарисованы. И еще оба они немного напряжены. С чего бы это? Это ведь меня чуть не разнесло в куски, не их.

–Добрый день, сэр, – говорит мужчина. Женщина приветливо кивает. – Я доктор Шребер. Примите поздравления – в вашем организме не обнаружено никаких необратимых изменений. Операция и курс реабилитации прошли успешно. Вы здоровы, сэр! Всего несколько восстановительных процедур, и вы сможете выйти из этих стен.

–Спасибо, – я, наконец, справляюсь с одеялом и натягиваю его на себя по грудь. Отчего-то мне кажется, что мужчина не договаривает. Парочка смотрит на меня вопросительно, как будто чего-то ждет.

–Я должен что-то сказать? – интересуюсь я.

–Нет-нет, сэр, – поспешно отвечает женщина. – Просто мы должны убедиться, что вы действуете и мыслите адекватно. Мы гордимся качеством своей работы, ведь это госпиталь Святой Агнессы. Дело в том, что в некоторых ваших показаниях есть странности.

–Моя коллега – доктор Гейнц, – вмешивается мужчина, – хотела сказать, что, несмотря на ваше отличное самочувствие, имеются показания диагностического оборудования, трактовка которых несколько... неоднозначна.

И оба они, продолжая демонстрировать безупречные зубы, смотрят на меня вопросительно. Триста двадцатый со смешком подсказывает мне, в чем тут дело.

–Доктор, вы хотите, чтобы я вам таблицу умножения вслух прочитал? Или рассказал в подробностях о событиях последнего года? Может быть, нужно, чтобы я вспомнил штатную инструкцию пилота при взлете с палубы с использованием антиграва?

Парочка переглядывается.

–Ничего этого не нужно, сэр. Все в полном порядке. Мы просто провели с вами небольшой тест, – успокаивающе говорит женщина. И я ясно чувствую их облегчение.

–Сэр, небольшое уточнение. В вашем организме обнаружено большое количество имплантированных устройств. Мы не знакомы с устройствами такого типа и не проводили их диагностику. Не желаете ли, чтобы клиника пригласила компетентных специалистов для проверки ваших вживленных систем? Если желаете, тогда назовите код и модель вашего оборудования.

Я думаю, как бы мне от них отделаться. Что сказать, чтобы они не полезли внутрь меня со всякими тестерами, словно в двигатель какого-нибудь там автоматического пылесоса. Наконец, вспоминаю накрепко заученную волшебную фразу.

–Это закрытая информация.

–Конечно, конечно, сэр. Мы так и решили. Надеюсь, у вас нет претензий к уровню услуг. Наш госпиталь гордится исключительным качеством своей работы, – их отпускает окончательно. Все текущие вопросы решены и они собираются идти в следующую палату, к очередному изделию, прошедшему качественное лечение.

Далось им это «качество»! Они тут на нем просто зациклены. Будто это не больница, а фабрика какая. И сами эти люди больше напоминают мне инженеров, чем докторов. Флотская медичка-коновал, что штопала меня на «Будущем Земли» после посещения Восьмого ангара, вспоминается не в пример более живым человеком, чем эти стерильные манекены в белом.

–Эта вещь была с вами. Вы держали ее так крепко, что нам пришлось применить особые процедуры, чтобы вытащить ее у вас из рук. Руководство госпиталя решило, что она представляет для вас определенную ценность, – женщина осторожно разворачивает белый пакетик и кладет на столик рядом со мной – что бы вы думали? – мой многострадальный пенал, немного испачканный, но в остальном такой же, как обычно.

–Меня доставили сюда сразу после взрыва? – уточняю я.

–Вы переведены сюда по указанию госпожи баронессы Радецки фон Роденштайн, – говорит мужчина, заглянув в небольшой электронный планшет. И добавляет поспешно: – Все услуги по лечению оплачены, сэр. Вам не следует волноваться. Лечение проходило по лучшим методикам, с применением новейших препаратов и оборудования. Мы гордимся...

–Да-да, спасибо, я понял. Качество услуг у вас самое качественное, – не слишком вежливо прерываю я.

–Именно, сэр! – радостно подтверждает доктор, не чувствуя подвоха. – Когда вы будете готовы к приему посетителей, пожалуйста, нажмите вот эту кнопку. С вашего позволения, мы вас покинем.

–Минутку, господа.

–Сэр?

–Кто такая Святая Агнесса?

Они переглядываются. Их улыбки странно застывают.

–Это святая, – осторожно говорит докторша Гейнц.

–Я понял, – досадуя на них за непонятливость, хмурюсь я. – Но почему она святая? Что она такого совершила?

Пауза затягивается. По глазам этих улыбчивых людей я вижу, что им вовсе не до смеха. И еще я злюсь на себя. Зачем мне эта чушь? Триста двадцатый протестует. Он не задавал этого вопроса. Наверное, я просто хочу узнать, за какие достоинства люди получают такие высокие награды. Ведь звание святой – это покруче Военно-морского креста.

–Мы... не знаем, сэр, – наконец пожимает плечами доктор Шребер. – Кажется, она когда-то работала в нашем госпитале. Наш госпиталь с давних времен славится...

–Хорошо, хорошо. Я понял, сэр. Спасибо.

И они исчезают из палаты. Сначала они, потом их улыбки. Именно в таком порядке.

Прислушиваюсь. Голоса шелестят через многослойное звукопоглощающее покрытие, усиленные Триста двадцатым.

–Я же говорил, Майя, диагност несет ахинею. Надо подать заявку на тестирование, – раздраженно говорит мужчина своей спутнице.

–Но, Даниэль, данные энцефалограммы вполне однозначны – этот пациент невменяем, – пытается возражать женщина.

–По-твоему, с нами сейчас идиот говорил? Да он умнее, чем мы с тобой, вместе взятые. И вообще – чего ты добиваешься? Хочешь, чтобы баронесса подала иск на клинику и обвинила нас в нанесении вреда здоровью? Ты забываешь о наших традициях и о неизменном...

Глава 8. Интервью

Вежливый стук в дверь отрывает меня от размышлений о смысле жизни. Нет, я не пытаюсь решить извечную загадку, зачем мы возникли на пустом месте из кучи неупорядоченных молекул и почему Господь наделил нас разумом, и есть ли Он на самом деле. Я думаю о странных метаморфозах, что происходят со мной. Еще недавно пределом моих мечтаний была ежедневная порция шоколадного мороженого и возможность воспарить над морем. Потом моей целью стала любовь. Непонятное, непознанное, неизвестно зачем дарованное нам чувство. А дарованное ли? Нет ли в этом какой-нибудь хитро обставленной лжи? Может быть, это одна из тех великих морковок, которыми крутят перед нашими носами, заставляя двигаться в нужном направлении и которую никто и никогда так и не смог ухватить зубами? Зачем мы обманываем себя, выдумывая то, чего нет, и никогда не было? Ради того, чтобы сбежать от одиночества? Но оно вновь и вновь настигает нас. И неважно, что ты при этом говоришь и сколько людей тебя окружает. Так что теперь я начинаю сомневаться в истинности своего пути. Я спорю сам с собой и с Триста двадцатым. Придумываю доводы в свою защиту, и тут же опровергаю их. Представляю, как однажды оно свалится на меня, это мифическое чувство. Что я буду делать тогда? Я обрету покой или моя жизнь потеряет смысл? И можно ли жить, когда некуда стремиться? Но стук в дверь вновь повторяется. Я думаю, что это Мишель снова пришла меня навестить.

–Войдите, – говорю я.

–Добрый день, капитан Уэллс, – широко улыбаясь, приветствует меня женщина в брючном костюме. Традиционный белый халат небрежно наброшен на плечи. Ее голос мне странно знаком. – Как вы себя чувствуете?

–Нормально, мэм. Мы знакомы? – отчего-то я натягиваю одеяло поглубже. Эта странная женщина с пышной волной черных волос – она словно насквозь меня видит.

–Конечно, капитан. Вы давали мне интервью сразу после теракта. Помните? Я Деми Бройде.

–Нет, не помню, – отвечаю я.

–Это вполне объяснимо. Взрывы, дым, крики, вы были в шоке. Знаете, а вы уже герой. О вас все говорят. Наш канал – «новости-два» – дал о вас серию репортажей. Наш рейтинг – один из самых высоких на планете.

–Взрыв, – поправляю я.

–Что?

–Взрыв, не взрывы. Взрыв был только один.

–Это неважно, капитан, – отмахивается журналистка. – Прежде чем мы поговорим, не желаете чего-нибудь? Промочить горло, поесть?

–Я бы хотел одеться.

–Это легко устроить. Тем более, одетым вы будете смотреться более представительно. Одежду какого производителя вы желаете?

–Я... не знаю, – теряюсь я под напором этой непонятной дамы. – Я привык к комбинезонам. Летным или техническим. Удобная одежда. Тепло, сухо и снимается быстро. И еще ботинки.

–Понятно, капитан. Минутку, – и она что-то быстро диктует своей руке. Рука кашляет и отвечает: «Полчаса, Деми». А потом еще: «Деми, Ганс опять напился. Назвал медсестру в холле иммигрантской свиньей. А охранника – вонючим гастарбайтером. И дал в морду оператору».

–Какому? Кристиану?

–Нет, Бенедикту. Что мне с ним делать?

–Знаешь, сколько стоит взятка руководителю местной службы безопасности? Скажи Гансу, что он уволен. Разреши больничной охране вышвырнуть его так, как им нравится.

–Ясно, кхе-кхе, – кашель на руке Деми затихает. Она виновато жмет плечами.

–Люди совсем обленились. Слишком много иммигрантов. Никакого понятия о дисциплине.

–Я понимаю. Дисциплина – это главное, – говорю я, чтобы сделать даме приятное. Что-то отзывается в ней на эти бесхитростные слова. Я чувствую, как она становится более живой.

–Правда? Вы в самом деле так думаете?

–Ну да. На нашей базе сначала была дисциплина. Никто не пил и не дрался. Начальник базы так и говорил всем: «главное – дисциплина». А потом его выкинули с базы вместе с охраной. И начался бардак. Кругом сплошь пьяные. И санузел почистить некому.

–Вы просто в душу мне заглядываете... Юджин. Можно, я буду вас так называть?

–Конечно, Деми.

–А где находится эта ваша база? Что вы там делали? Если, конечно, это не закрытая информация, – спохватывается она.

–Нет, это гражданская работа. Данные не засекречены. В Солнечной системе. Старый списанный авианосец. Мы там восстанавливали экосистему Земли. Готовили ее к терраформированию.

–Той самой Земли? – удивляется журналистка.

–Какой той самой?

–Родины человечества?

–А... ну да. Той самой. Мы вылетаем вниз, сбрасываем бактерии и кораллы, чтобы росла суша и уничтожались излишки метана и углекислоты. Ну, и еще бомбим заводы иногда. Чтобы не засоряли воздух.

–Бомбите? Получается, там идет война?

–Не знаю. Наверное. Иногда нас атакуют. Бывает, в атмосфере. А бывает, даже и на самой базе, на орбите. Меня один раз даже сбили. Ну да мы им дали прикурить. Потопили несколько авианосцев. Теперь все стало проще.

–Да вы просто находка, Юджин! – восхищается Деми и садится на край моей постели. – Как это будет звучать! Вы только представьте: «герой войны за освобождение прародины человечества спасает баронессу Радецки от смерти».

–Нет-нет, – протестую я. – Какой такой герой? Что вы такое говорите, мэм? Какой войны? Я ничего такого не говорил.

–Деми. Просто Деми, Юджин, – снисходительно поправляет меня журналистка. – Вы не волнуйтесь. Я немного увлеклась. Вы и представить себе не можете, какая вы сенсация! Вы станете знаменитым, а я получу «Хрустальный штырь».

–Чего хрустальный?

–Штырь. Высшая награда в области журналистики, – улыбаясь, поясняет Деми. Вблизи видно, какие безупречные у нее зубы. Белые, ровные. Гладкая кожа на высоком лбу. Ни единой морщинки вокруг губ. Но сами губы какие-то неубедительные. Тонкие. Холодные. Даже яркая помада не делает их сочнее.

–Получается, вы скажете неправду, чтобы получить выгоду?

Удивление, которое наполняет мою собеседницу, безмерно. Я чувствую это. Как будто стул, на котором она сидит, вдруг ожил и сделал ей комплимент. Или возмутился тем, что она его эксплуатирует. Тем не менее, она берет себя в руки.

–Что вы, что вы. Никакой лжи. Ложь – это непрофессионально. Главное в нашей работе – правда. Тысячу раз правда, какой бы она не была. Ну, и еще – правильно расставленные акценты.

Что-то не по себе мне от этих ее «акцентов».

«Собеседник неискренен», – предупреждает Триста двадцатый.

«Сам вижу. Что прикажешь с ней делать?»

«Выбрать линию недотепы. Предоставить говорить ей. Узнать как можно больше об оперативной обстановке и местных обычаях».

«Триста двадцатый, мы не на войне», – укоряю я.

«Ты ошибаешься. Весь ваш мир – сплошная война».

«Ладно, будь по-твоему».

Деловитый русоволосый мужчина приносит одежду. Я принимаю хрустящие пакеты. Сажусь. Разворачиваю слои упаковки. Смотрю на журналистку. Прикидываю, можно ли одеться прямо при ней, или она обидится?

«Обнаружено записывающее оптическое устройство. Поправка – два записывающих оптических устройства».

И тут же из-за двери раздается: «Наш герой предпочитает скромную и практичную одежду военного образца. Одежда для экипировки предоставлена сетью магазинов специальной одежды «Запа». Хочешь мира – будь экипирован достойно. Никаких натуральных тканей. Только качественная сверхпрочная синтетика».

–Что это было? – интересуюсь я, задержав одеяло, которое собрался откинуть.

–Это? Так, небольшая рекламная вставка. Потом ее как следует обыграют в студии. Будет очень естественно.

–Меня снимают?

–Что? Нет, что вы. Как можно, – не стесняясь, врет журналистка.

–Это и есть ваши «акценты»? Две камеры в вашей одежде?

–Ах, это! – не смущается Деми. – Это рабочие съемки, они не идут в эфир. Когда вас будут снимать, я щелкну пальцами. Вот так.

–Все же отвернитесь, мэм, – отчего-то настроение мое стремительно падает. Не нравится мне эта скользкая рыбина.

–Конечно. Если вам так удобнее, – соглашается она. И тут же я вижу себя и ее любопытные глаза в большом зеркале.

«Наш герой чувствует себя более комфортно в привычном ему обмундировании. Черта настоящего имперского военного, предпочитающего униформу накрахмаленному воротничку».

–Какую униформу? Что он несет?

–Не обращайте внимания, – терпеливо улыбается Деми. – Теперь, если позволите, я задам вам несколько вопросов, хорошо?

И она щелкает пальцами, не дожидаясь ответа. Бормочет что-то себе в руку. Двери приоткрываются, впуская несколько жужжащих штук. Я помню – такие же снимали меня на Йорке. И с тоской думаю, что опять мне будут задавать глупые вопросы и вообще – выставлять меня дурачком.

Голос Деми меняется, становится твердым, как стекло. Кажется, даже вибрирует от какой-то скрытой торжественности.

–Господин капитан, скажите, это правда, что вы прибыли на Зеленый Шар прямо из Солнечной системы, с базы «Будущее Земли»?

–Ну да, – отвечаю я, не понимая, к чему она клонит.

–И вы с товарищами занимались тем, что, рискуя жизнью, восстанавливали экосистему Земли, делали ее вновь пригодной для обитания?

–Да.

–На вашей базе были потери?

–Иногда. Бывало, наши самолеты сбивали.

–И вы мстили за сбитых товарищей?

–Да нет, мы не мстили... – начинаю я.

–Но ведь вы бомбили Землю?

–Это – да. Бомбили. Приходилось бомбить. Те заводы, которые...

–И вражеские авианосцы тоже? – Деми вновь обрывает меня на полуслове.

–И авианосцы тоже. Когда их авиация начала нам досаждать, команда взбунтовалась и мы потребовали от компании новых ракет.

–Юджин, это, с вашего позволения, мы вырежем. Идет?

–Не знаю. Делайте, как вам проще.

–В одном из боев ваш самолет был сбит?

–Да, меня однажды сбили над Карпатами. Это такие горы. Я катапультировался над Балканами. Это... такой полуостров на юге Европы, – заканчиваю я, совсем запутавшись.

–И, тем не менее, вы нашли в себе силы выжить, – своим стеклянным голосом подводит итог Деми. – А как вы оказались вместе с баронессой Радецки?

И я чувствую, что Деми задает мне главный вопрос, а вся наша ахинея до этого была просто вступлением.

–Мы друзья, – отвечаю я, немного подумав.

–В каком смысле – друзья?

–Что?

–Неважно. Вы можете не отвечать на этот вопрос. Как это трогательно. Боевой летчик, герой войны за Землю, и баронесса Радецки, владелица заводов по производству оружия, известная своей эксцентричностью. Вы намеревались провести вместе какое-то время?

–Не знаю. Мы только ехали в гостиницу. Я...

–Понятно. Как вы заметили террориста?

–Не знаю. Просто показалось, что этот человек слишком напряжен. А потом я решил, что в его тележке бомба, – вру я. Не могу же я сказать, что Триста двадцатый обнаружил приближение опасности по изменению эмоционального фона.

–И потом?..

–Потом я толкнул Мишель... то есть, баронессу на пол. И упал сверху. И бомба взорвалась. Вот и все.

–Получается, что вы спасли баронессу, рискуя собственной жизнью?

–Я просто толкнул ее на пол.

–И закрыли ее собой. Поступок, достойный не просто друга.

Я начинаю закипать.

–Правда, что здесь, в госпитале Святой Агнессы вы оказались благодаря вмешательству баронессы? И правда ли, что она оплатила ваше лечение?

–Вам лучше узнать об этом у администрации госпиталя.

–Говорят, этот фанатик вместе с собой взорвал десятки невинных людей. Пострадали телохранители госпожи Радецки. Много раненых. Как вы относитесь к происходящему?

–Думаю, что убивать людей – не лучший способ привлекать к себе внимание.

–Прекрасный ответ, капитан. Не могли бы вы рассказать о себе подробнее?

–Что именно?

–Например, как вы любите проводить свободное время. Чем увлекаетесь.

–Чем увлекаюсь?

–Ну, что вам нравится? – подсказывает Деми с приклеенной улыбкой.

–Я люблю музыку. Блюзы. Это такая музыка с Земли двадцатого века.

–Восхитительно. С той самой Земли, которую вы бомбили? А еще?

–А еще летать. Только сейчас я немного устал от полетов. Все время, как я начинаю летать, мне приходится кого-нибудь убивать. Мне это надоело.

–Но ведь это враги?

–Да. Наверное. Я не знаю точно, – я чувствую, что беседа надоела мне до чертиков.

–Разве убивать врагов не есть долг каждого офицера?

–Конечно. Только я давно в отставке. По состоянию здоровья. Меня до этого тоже сбили. На Джорджии.

–Это очень интересно. Расскажете подробнее об этом случае?

–Деми, я устал. Выключайте эти ваши штуки.

Она кивает. Делает знак, что сейчас заканчивает.

–Капитан Уэллс, я благодарю вас за откровенные ответы. Позвольте выразить вам свое восхищение вашим мужеством. Империя может гордиться такими гражданами, как вы.

–Спасибо, – устало говорю я. Но меня уже не слушают. «Кристиан, как запись?» – спрашивает она у своего запястья. И внимательно слушает ответное хрюканье. Лицо ее довольно. Она смотрит на меня с улыбкой объевшейся львицы.

–Все прошло замечательно, Юджин. Надеюсь, мы еще увидимся.

Вот уж вряд ли. Теперь я сделаю все возможное, чтобы больше не попадаться у нее на пути. До того отвратное ощущение после разговора с ней, точно в грязи выкупался. Всюду эти ее «акценты». Так, похоже, тут вранье зовут. Но вместо этого я вежливо киваю. Все-таки, какая-никакая, а дама.

–Знаете что, Юджин? – оборачивается она в дверях. – У вас прекрасное тело. Госпоже баронессе повезло.

И она исчезает, оставив меня в ярости. Что за поганый тут народец!

Глава 9. Верно расставленные акценты

К тому времени, когда меня отпустили на волю, я готов был бросаться на стены, так мне тут надоело. В этом их госпитале Святой Агнессы. Люди в нем, словно манекены. Все белые, неторопливо передвигающиеся, с одинаковыми улыбками. И еще мне до смерти надоели посетители. Нормальных среди них почему-то тоже не оказалось. Сплошь разные репортеры и корреспонденты. Все они разными словами спрашивали об одном и том же. Как я тут оказался и как мне повезло стать любовником госпожи баронессы. Что бы я ни говорил, отрицая эту чушь, они только улыбались и заверяли меня, что, конечно, все-все понимают. Их до чертиков интересовало, при каких обстоятельствах я с ней познакомился и насколько напряжены мои отношения с ее мужем. Даже ради вежливости никто из них не спросил, сколько людей погибло. И выжили ли телохранители Мишель – Мариус и Жан, раненные тем взрывом. И мне было очень досадно, когда взрослые люди в хорошей одежде с серьезным видом выспрашивали у меня всю эту чушь. Так досадно, что я одного из этих попросту выкинул за дверь. К радости следующего, который первым делом спросил, правда ли, что я вступился за честь своей любовницы – баронессы Радецки и нанес оскорбление имперскому гражданину? В общем, сутки мне показались чуть ли не месяцем.

Хорошо хоть, Мишель смекнула, что к чему и поставила у дверей охранников.

Улыбка сама собой растягивает мои губы, когда я вижу Мишель.

–Рад видеть тебя живой, госпожа баронесса!

–И я тебя, господин капитан! – улыбается она в ответ. Легонько прикасается губами к моей щеке. От этого прикосновения я едва сдерживаюсь, чтобы не заграбастать ее в грубые объятия.

–Фиксирую выработку веществ из группы амфетаминов, – докладывает Триста двадцатый. На его языке это означает, что я испытываю сильное влечение, грозящее перейти в стойкую зависимость. Он уверяет меня, что это она и есть – любовь. Мои железы, ориентируясь по запаху и виду самки, вырабатывают вещество наслаждения. Вот вам и разгадка. Тоже мне, тайна. Нет-нет, наверное, любовь, это что-то другое. И прекрати, наконец, препарировать меня, глупая жестянка!

–Что ты наболтал этой акуле, наивный спаситель человечества?

Мои затуманенные мозги, наконец, включаются.

–Что? Кому наболтал? Кого ты имеешь ввиду, Мишель?

–Я имею в виду местную гиену новостей – мадам Бройде.

–Ничего особенного. Она задавала вопросы, я отвечал. Что-то не так?

Мишель улыбается в ответ и просит, чтобы я поменьше болтал. Потому что нас с ней теперь поливают помоями по всем каналам. Так и сказала, честное слово. Мне было очень неловко перед ней. Я поклялся, что сказал только, что она мой друг. И больше ничего. А все остальное эти писаки выдумали.

–Я знаю, Юджин, – говорит она. И добавляет, что так уж этот их мир устроен. Один писака, желая сорвать гонорар, намекает на то, что ты никогда не упоминал о своей причастности к смерти своей бабушки. Второй сразу же выясняет, что бабушка жива и здорова. Третий делает вывод, что она живет подальше от тебя, опасаясь за свою жизнь. Четвертый узнает, что в далеком детстве ты жутко обиделась, когда бабушка не разрешила тебе съесть лишнюю конфету. И через пару месяцев все вокруг абсолютно уверены, что у тебя руки по локоть в крови.

–Это называется – правильно расставить акценты?

–Ты прав. В самую точку, – смеется она.

–Это они так вранье называют?

–Опять попадание. Во всей этой истории только один плюс.

–Какой?

–Мои акции взлетели в цене.

–От этих сплетен?

–Ну да.

–А как же всякие финансовые климаты и режимы содействия инвестициям?

–Это для газет. Для плебса, – отмахивается она. – Погоди, вот скоро еще раздуют историю о гибели Карла. И снова акции подскочат. Сегодня я выгодно сбросила пакет убыточных астероидных шахт близ Силезии. Не поверишь, сколько я заработала на этой шумихе.

Так вот чем эта их популярность оказалась! Хотя мне такое развитие событий кажется несколько странным. Получается, что все, что нас окружает, работа тысяч людей, судьба целых предприятий и шахт зависят от настроения какого-то тупого борзописца? От сплетен?

Я отбрасываю ненужные вопросы и мы долго болтаем о пустяках. Мишель рассказывает мне о новом историческом голофильме. Я слушаю ее, не запомнив названия. Улыбаясь, вспоминает, как каталась на горных лыжах в Новых Альпах. По настоящему, не искусственному снегу. Я даже не обращаю внимания на то, что именно она говорит, завороженный ее мимикой. Мишель кладет на мой столик настоящую бумажную книгу. «Чтобы не скучно было», – говорит она.

После ее ухода в палату заявляется дежурная медсестра. И сообщает, что меня показывают в вечерних новостях, в специальном выпуске. Достает из стены визор и включает его. И я снова чувствую запах гари и крови. Вижу разбросанные на дороге куски тел. Толпу зевак. Яркие мигалки десятков разных машин, их так много, что они перегородили весь проезд. И вот он я – мое обнаженное окровавленное тело катят в реанимационном боксе. Суета вокруг. Бестолковое метание растерянных людей. Дым валит из исхлестанного осколками дома. Здоровенная воронка на тротуаре. Роботы-эвакуаторы выносят раненых, ищут живых на улице, смешно переступая длинными ногами через неподвижные тела. Вот Мишель наклоняется надо мной, вся белая, как мумия. Вот мое лицо с бессмысленными глазами. Крупный план. Глаза горят на испачканном кровью и грязью лице. Морщины вокруг моих губ четко проступают через маску грязи, когда я что-то шепчу. Вот я в госпитале. Эге, постой. А это что? Я встаю с кровати, в чем мать родила. Поворачиваюсь спиной. Влезаю в штанины комбинезона, подозрительно оглядываясь. Играют мышцы на моей спине. Виден каждый волосок. Мои поджарые ягодицы – как на ладони. Господи, неужели у меня такой смешной зад? Голос за кадром, захлебываясь, комментирует мои движения. «Вот он, капитан Юджин Уэллс. Посмотрите, как плавны движения хищника. Как грациозно он двигается. Сегодня он в очередной раз совершил подвиг. Спас от смерти баронессу Радецки фон Роденштайн и множество других людей. Ему не привыкать к опасностям. Он только что прибыл из Солнечной системы, где с риском для жизни принимал участие в восстановлении экосистемы родины человечества – Земли. Его самолет был сбит в жесточайшем бою с варварами. Но он выжил вопреки всему. Выжил, чтобы и дальше нести гордое звание Имперского офицера. Наш герой чувствует себя более комфортно в привычном ему обмундировании. Это черта настоящего имперского военного, предпочитающего униформу накрахмаленному воротничку. Черта настоящего мужчины. Ему покоряются лучшие женщины планеты. Скажите, капитан, вам нравятся наши женщины?».

К ужасу своему я вижу, как мой двойник уверенно отвечает «Да».

«Наверное, та, которую вы спасли, покорила ваше сердце?». И я снова бормочу «да». И потом мне задают какие-то совершенно немыслимые вопросы. Про мое отношение к трудовой и иммиграционной политике. Про мое мнение о модной секте – Церкви Утреннего Бога. Про мои любимые цветы. И я на все уверенно отвечаю.

«Вы ведь любите розы, капитан? Где вы полюбили эти цветы?».

«На Джорджии» – отвечаю я.

«А как муж госпожи баронессы воспринял известие об очередном увлечении своей ветреной супруги».

«Мы друзья», – заявляю я в ответ.

«Наших зрителей интересует, как вы познакомились с такой известной личностью, как баронесса?».

И я с удовольствием объясняю: «Я просто толкнул ее на пол. И упал сверху... Вот и все».

От этого кошмара я весь покрываюсь липким потом. Да что же это за акценты такие?

«Как вам удается всегда быть в центре внимания, капитан Уэллс?»

«Убивать людей – лучший способ привлекать к себе внимание».

Медсестра восторженно хлопает в ладоши. Я же хватаюсь за голову.

«А что вы любите больше всего, капитан?».

«...кого-нибудь убивать. Мне это... очень по нраву... бомбить... заводы... и авианосцы тоже... и еще... я люблю музыку. Блюзы. Это такая музыка с Земли двадцатого века».

«Вы потрясающе интересный человек, господин капитан. Я благодарю вас за откровенные ответы. Позвольте выразить свое восхищение вашим мужеством. Империя может гордиться такими гражданами, как вы».

«На что это вы намекаете, Деми?»

«У вас прекрасное тело. Госпоже баронессе повезло» – мурлычет черноволосая стерва.

«Наш герой предпочитает скромную и практичную одежду военного образца. Одежда для экипировки предоставлена сетью магазинов специальной одежды «Запа». Хочешь мира – будь экипирован достойно. Никаких натуральных тканей. Только качественная сверхпрочная синтетика», – завершает мое выступление бодрый голос за кадром. И я хватаю пакеты с одеждой и начинаю выкладывать ее на одеяло. Какой ужас! Зачем она это сделала, холодная рыбина с противными тонкими губами!?

–Сэр, вам так идет этот комбинезон! Я вами восхищаюсь! – щебечет стерильная медсестра. – Можно, я возьму у вас автограф?

Я ставлю подпись на подставленном ею накрахмаленном носовом платке. Восторженная девушка спешит поделиться своей радостью с подругами. Я обессилено сажусь на кровать. Хватаюсь за голову.

«Дезинформация противника всегда являлась частью любых боевых действий», – неуверенно сообщает Триста двадцатый.

«Да не веду я никаких боевых действий! – устало отвечаю я. – И ей ничего плохого не сделал! Я и видел-то ее впервые!»

«Наверное, это любимое развлечение людей – делать друг другу больно».

«Ты думаешь? Ты думаешь, и я был таким же?»

«Затрудняюсь ответить».

Тогда я ложусь и беру в руки книжку. Такие сейчас редко встретишь. Обычные буквы, никаких голограмм и движущихся иллюстраций. Никто не комментирует вслух прочитанное. Я погружаюсь в волшебный ритм четверостиший. У человека, который их написал в незапамятные времена, чудное имя. Как у обитателя морских глубин. Триста двадцатый напряженно вслушивается в мои мысли. И я уплываю из этого мерзкого бездушного мира, увлеченный плавным течением слов.

В колыбели – младенец, покойник – в гробу:

Вот и все, что известно про нашу судьбу.

Выпей чашу до дна – и не спрашивай много:

Господин не откроет секрета рабу…

А наутро снова приходит Мишель. Я ей в глаза смотреть стесняюсь, так мне стыдно.

–Наплюй и забудь, – говорит она. И легонько обнимает меня. Прижимает к себе. Ее тепло проникает в меня через тонкую ткань. И я, наконец, выхожу на свободу.

Глава 10. Издержки славы

Я замечаю среди телохранителей Мариуса, одного из тех, что сопровождал нас из космопорта. Я рад, что он снова в строю.

–Привет, Мариус!

Он недоуменно смотрит на протянутую руку, косится на Мишель. Потом осторожно пожимает мою ладонь.

–Здравствуйте, сэр! – вежливо басит он.

–Я рад, что ты выкарабкался. Давай без этих «сэров». Я Юджин.

–Хорошо, сэр. То есть Юджин.

Я улыбаюсь до тех пор, пока ответная улыбка не трогает крепкое, будто вытесанное топором лицо и в глазах Мариуса не появляется осмысленное выражение. Пока он не начинает понимать, что это не блажь богатенького придурка – поздороваться за руку с кем-то из обслуживающего персонала.

–Спасибо, Юджин. Вы хорошо держались, – говорит он. И снова становится непроницаемым. Напряженно вслушивается в себя, оглядываясь вокруг. Триста двадцатый обнаруживает у него внутри слабенький чип. Полное барахло, а не чип, скажу я вам. Даже у наших аэродромных водителей и то мощнее. Решаю при первой же возможности посоветовать Мишель улучшить оснащение ее охраны.

Мы топаем к машине, припаркованной неподалеку от центрального входа. Яркое солнышко приветствует меня, слепит глаза. Душноватый запах цветов – словно волна. Тут повсюду цветы. Целые поляны цветов между каменных дорожек. И люди. Вокруг множество людей, и полиция сдерживает толпу, и все возбужденно топчутся на месте. Я решил, что они кого-то встречают. И приготовился к тому, что мы быстренько проскочим по краешку аллеи, сядем в машину и уедем из этой чертовой стерильной больницы.

Мишель хитро улыбается, отвернувшись в сторону. Чтобы я не заметил. Но меня трудно провести, с моим-то мощным ментосканером. Я чувствую, как она ожидает моего удивления. И она получает его. Неприятная догадка посещает меня.

–Это что, нас встречают? – недоверчиво спрашиваю я.

–Ага. Должна же я позаботится о твоей карьере, – она больше не сдерживает смех. – Пойдем же. Народ встречает своего героя.

–Героя? Нас облили грязью с ног до головы!

–Ну и что? Это и есть слава.

–Кто эти люди?

–Никто. Богатые бездельники. Рантье, папины наследники, прожигатели жизни и прочий мусор. Улыбайся. Молчи, кивай и улыбайся.

И она подталкивает меня к прозрачному пузырю входа. Еще пара телохранителей охватывают нас с боков. И как только мы появляемся на широкой белоснежной лестнице, толпа подается навстречу. Люди начинают улыбаться и махать мне руками. Каждый норовит дотронуться до меня. Не верят, что я настоящий? Телохранители стараются как могут, отталкивая самых ретивых. Но все равно десятки рук тянутся ко мне, словно щупальца странного животного. Вежливые копы с трудом удерживают коридор.

–Привет, Юджин! Как дела? Нравится у нас? Сколько народу ты уложил? Я хочу тебя! Научи меня стрелять! – несется со всех сторон.

Люди тут разные. Есть молодые. Есть не очень. И все улыбаются мне, как лучшему другу, хотя, богом клянусь – никого из них я до сих пор не встречал. И внутри у них – вакуум. Как если бы они разглядывали диковинного малахитового скорпиона с Ориона. Того самого, чей яд разъедает стекло. И осторожный страх – вдруг плюнет? – и любопытство, и желание потыкать пальцем. Просто так, чтобы рассказать друзьям за коктейлем.

И еще я замечаю странность. Женщины раскрашены и разодеты в пух и в прах. От шикарных платьев до полупрозрачного новомодного рванья. А мужчины – ну, ей-богу! – все, как один, с короткими стрижками, в армейских комбинезонах и высоких ботинках на магнитных липучках. Как у меня. Будто я попал на вечеринку по случаю дня рождения аэродромного начальства. И я улыбаюсь, как приказала Мишель, чтобы ее не огорчать. И чтобы скрыть то, как я ошарашен. Осторожно уворачиваюсь от жадных рук, норовящих разорвать меня на кусочки.

А у самой машины нас атакуют жужжащие штуки – камеры. Пикируют сверху, крутятся перед глазами, мешая обзору. Едва не залезают в рот.

–Чем вы собираетесь заняться, капитан? Баронесса, вы берете вашего спасителя под свой патронаж? Вы собираетесь жить на Зеленом Шаре, капитан? Как вы относитесь к однополым бракам? Есть ли у вас домашний аллигатор? – наперебой кричат нам со всех сторон.

Мишель улыбается так, словно вокруг собрались ее лучшие друзья. Хотя внутри у нее – лед. Я поражаюсь ее выдержке. И вслед за ней проваливаюсь в синеватый полумрак лимузина. Дверь-плита отсекает от меня рев за бортом. Совсем как в самолете.

–Фуу, – выдыхает Мишель и с облегчением вытягивает ноги. – Пробились.

Кожа ее просвечивает сквозь полупрозрачную ткань. Я смущенно отвожу глаза. Она смеется, заметив мою неловкость.

–Ну же, выше нос, спаситель Земли и покоритель женщин! Мариус, вперед!

И мы трогаемся. Ощущение, будто едем в вагоне, так тяжела машина.

–Папа настоял, чтобы я сменила транспорт, – поясняет Мишель.

–Понятно, – отвечаю я, хотя мне ни черта не понятно. – Куда ты меня везешь?

–Для начала мы как следует отдохнем. Закрепим твой успех. А потом вместе подумаем, куда тебя пристроить. С такой известностью ты можешь легко претендовать на место исполнительного директора в любой оружейной фирме.

–Я ничего не смыслю в бизнесе.

–Никто из исполнительных директоров ничего не смыслит в бизнесе. Что с того? А пить коктейль и давать универсальные ответы на деловых раутах я тебя научу. Идет?

–Мишель, мне очень неловко. Мне приятно, что ты со мной возишься. Но я бы хотел...

Она легонько целует меня в щеку. Я послушно умолкаю.

–Юджин, прошу тебя.

–Хорошо, Мишель. Как скажешь, – отвечаю я автоматически. Ладони мои предательски вспотели. – Поговорим позже.

–Сейчас мы едем на концерт. Джаз новой волны. Какой-то напыщенный индюк с мировым именем. Ты, кажется, любишь музыку? Вот и расслабимся. Потом я найду тебе гнездышко. Прошу тебя – не нужно возражать.

Я и не возражаю. Так уж она устроена, эта странная женщина. Может из меня веревки вить. Наверное, не только из меня. Наверное, из других мужчин тоже. Кто же перед ней устоит. И настроение почему-то начинает улетучиваться. Некстати вспоминаю, что она замужем. И еще – этого холеного банкира. Друга семьи. Готлиба.

«Ты просто ревнуешь, чувак», – панибратски замечает Триста двадцатый.

«Заткнись, кусок железа», – огрызаюсь я.

Глава 11. Дружба из соображений целесообразности

–Зачем нам такая охрана? Ты всегда так передвигаешься? – интересуюсь я.

–Нет, не всегда, – смеется Мишель. – Только на планетах.

–А без этого никак не обойтись?

–Понимаешь, – скучнеет она. – Есть такая скотина по имени Жак Кролл. Помнишь его?

–Конечно. Я разбил ему морду, когда он к тебе приставал, – с удовольствием вспоминаю я.

–Так вот, теперь из-за моей ветрености и твоей отчаянной глупости тебе постоянно угрожает опасность. Этот человек не может остановиться. По рангу не положено. Кроме того, он очень мстителен. Просто патологически.

–Ничего себе... И долго он будет на меня злиться?

–Пока не убьет. Или...

–Или – что?

–Или пока ты не убьешь его.

–Ты так спокойно об этом говоришь.

–Не мне тебе объяснять, что такое война. Я считаю тебя человеком, способным убить ради выживания.

–С чего ты взяла?

–Ты ведь выжил, верно? Для большинства людей любое из твоих приключений закончилось бы фатально.

–Мне просто повезло.

–Везение – это да, этого у тебя не отнять. Я отношу его к дополнительным твоим достоинствам, повышающим твои шансы. Ты смог выжить не только на Йорке, но и на Земле. В настоящем аду.

–Не говори так про Землю.

–Ладно. Есть еще один момент.

–Какой?

–Опасность угрожает не только тебе. Я тоже определенным образом стою у него на пути.

–Вот черт!

–Именно. Черт, черт, и еще раз черт. В моем гараже уже находили бомбу. Программа автоповара оказалась расстроена и в пудинге откуда-то оказался яд. Если бы не невоспитанная собака моего дворецкого, все могло бы кончиться печально. Во время демонстрации нового автоматического танка снаряд попал вместо мишени в бункер, где я была с гостями. По чистой случайности кассету с плазменными зарядами перед стрельбами заменили на учебные болванки. Про мелочи вроде нейтрализованных полицией киллеров, я уже не говорю. Так что я теперь много путешествую, – спокойно сообщает Мишель.

–Ну и скотина! – задыхаюсь я от возмущения. – Неужели ничего нельзя сделать?

–Можно. Конечно, можно. За нами наблюдают. Эта охрана, что ты видишь – только внешняя сторона. На самом деле, ее гораздо больше. Просто она держится вне пределов видимости. Нашу, мою и твою еду, проверяют на предмет ядов. Всех, с кем мы контактируем, предварительно просвечивают. Мой дедушка включил все свои связи. Над этой проблемой сейчас работает прорва народу. Полиция, специальные службы. Нам нужно затаиться на время. Не дать себя прикончить. Подождать, пока зарвавшемуся мафиозо укажут его место.

–Тогда зачем мы всюду светимся, как сигнальные ракеты?

–Ну, безопасность – это одно, а репутация и необходимая деловая активность – другое, – улыбается Мишель. – Я ведь, как акула, вынуждена постоянно плыть, чтобы не утонуть.

–Я бы хотел поговорить обо всем этом подробнее. Что-то придумать. Не привык я, чтобы меня вели на убой, как барана.

–Нас охраняют отличные спецы. Настоящие профессионалы. Уже выяснено, что взрыв у отеля в момент нашего приезда – не случайность. Это не дело рук фанатиков с Шеридана, как его выставили в прессе. Специалисты сомневаются, что Кролл имеет к нему какое-то отношение. Не тот масштаб. И это настораживает.

Я в упор разглядываю напрягшуюся Мишель.

–Выкладывай уж до конца, – вздыхаю я.

–Нам лучше держаться вместе. Для безопасности. Твоей и моей.

–Ты для этого меня искала? И для этого вытащила меня с Земли?

–Почему бы и нет? – уклончиво отвечает она. – По-моему, это неплохой повод быть рядом.

–Дьявол, – волна разочарования окатывает меня. Я-то, дурак, развесил уши. Всюду эти «деловые интересы». Дружба из соображений целесообразности.

–Юджин, ты меня не совсем верно понял, – мягко говорит Мишель, накрывая мою руку ладонью. – Я сказала, что это только повод.

Но я не слушаю. Я чувствую, что она говорит со мной, как с несмышленым ребенком. Скрывая покровительственный тон. Она уверена в том, что я ей подчинюсь. Что и говорить, Мишель славно научилась пользоваться своим обаянием. Привычка манипулировать мужчинами в своих интересах играет с ней злую шутку. Только я ведь не совсем обычный мужчина, у которого инстинкты самца определяют направление мыслей. Со мной этот фокус не пройдет. И я спокойно улыбаюсь встревоженной баронессе, скрывая досаду и разочарование. Встревоженной, потому что она видит в моих глазах непонятный огонек. Которого там быть не должно.

«Задача ясна», – прерывает мои невеселые мысли Триста двадцатый.

«Что?»

«Задача ясна. Приступаю к выполнению. Время разработки алгоритма – до одного часа. О начале реализации защитных мер будет сообщено дополнительно».

«Какая задача?»

«Защита объектов «Юджин Уэллс» и «Мишель Радецки» от физического уничтожения объектом «Жак Кролл» и дочерними структурами. Параметры вражеского объекта уточняются. Доступ к Сети ограничен пропускной способностью шлюзов. Необходим скоростной канал доступа к Сети».

«С тобой все в порядке?»

«Диагностика проведена. Статус всех систем – зеленый».

«Опять играешь в войну?»

«Ответ отрицательный. Ситуация классифицирована как угроза второй степени. Неминуемое уничтожение в столкновении с превосходящими силами противника. Это не учебная тревога».

«Говори проще, Три-два-ноль», – устало прошу я.

«Можно и проще, чувак. Надо взять себя в руки. Напрячь мозги. Иначе нам всем крышка».

«Всем?»

«Тебе, мне и Мишель».

«Мишель попадает в сферу твоих интересов?» – интересуюсь я.

«Наших интересов, – поправляет Триста двадцатый. – Это перед ней ты можешь притворяться».

Глава 12. Джаз новой волны

Этот джазовый исполнитель – у него оказалось интересное имя. Филодор. И ничего больше. Как кличка у собаки. Мишель рассказала мне, что его группа играет популярный сейчас джаз новой волны. Что это такое, я, конечно, не знаю, и потому с нетерпением жду начала концерта. Я уверен, что получу от живой музыки большое удовольствие.

Огромный зал, больше похожий на стадион под крышей, дальняя стена которого едва виднеется в густом, пропитанном испарениями воздухе, весь бурлит людьми. Люди едят, пьют, бесцельно слоняются, валяются на полу, смеются, ссорятся, целуются, курят. В общем, шум от этого стоит не хуже, чем от прибоя во время урагана приличной силы. Сцена – как огромный пологий остров, залитый цветным огнем. Не сразу и заметишь в ослепительном сиянии двойную цепочку охраны, что выстроена у подножия.

Нас вместе с телохранителями провожают по ярко освещенному длиннющему коридору в место, которое служитель назвал «ложей». Такая маленькая выгородка с барьером, что отделяет нас от жующей и галдящей толпы. Но тут хотя бы сидеть можно. На очень удобных креслах. Только из-за охранников край сцены виден плохо. И от людей, что внизу, довольно сильно пахнет. Наверное, в тех ложах, что выше нас, обзор получше. Тут эти ложи – до самого верха, как соты в улье. Но я стесняюсь сказать об этом Мишель.

Сажусь и начинаю оглядываться.

В зале этом все кажется мне необычным. И отсутствие кресел на мягком полу, и гигантские размеры, и странный рассеянный свет. Наверное, это оттого, что я впервые на концерт пришел. И люди, что за барьером копошатся, тоже привлекают внимание. Свободные, даже развязные. С длинными волосами. В какой-то полувоенной одежде. Многие, в том числе девушки, в таких же, как у меня, комбинезонах. Так что я тут вполне могу сойти за своего. Тем более, что у некоторых парней и девушек головы тоже коротко стрижены. Как и у меня.

–Ты теперь законодатель новой моды, – шепчет мне Мишель. И тихо смеется.

В ожидании начала концерта народ из-за барьера тоже на нас таращится. И иногда отпускает замечания.

–Прикольный прикид, брателло, – говорит мне один длинноволосый типчик. – Чьих будешь?

И тут же, отвернувшись и явно не ожидая ответа, начинает обсуждать со своей щуплой соседкой преимущества какого-то «намеренного лау-фиделити на бутлегах».

А второй оценивающе оглядывает Мишель и хвалит:

–Клевая у тебя телка, папик. Бахнешь, подруга?

Незлобно так сказал. Необидно. Так что Мишель не сердится. Знаком показывает, что пива не хочет. И я тоже молчу. Только телохранители немного нервничать начинают и передвигаются поближе к Мишель.

Честно говоря, за весь вечер это были единственные слова из зала, которые я понял. Все остальное оказалось какой-то непереводимой тарабарщиной. Кто-то собирался «накéдаться» после «феста» и «хапнуть гудсов». Несколько совершенно косых от травки парней договаривались «послемовать» и печалились о том, что «у Фильки фронтовик отстойный и регулярное вонялово». Кто-то выпадал в осадок от «гнилой банды» и просил «дудку», заверяя, что иначе его от «этого втиралова не плющит». Девушка с синими волосами взасос целовалась с лысым юношей – обладателем цыплячьей шеи и нелепых очков, – а в промежутке между поцелуями они активно обсуждали, где им «занайтовать» и все прикидывали местонахождение каких-то черепов. «Есть маза вписаться на флэт после сэйшна», – резюмировал очкарик.

В общем, жизнь тут кипела и била фонтаном.

А потом мне надоедает сидеть и ждать. Наверное, не одному мне. Какое-то напряжение начинает подниматься над толпой. Сначала недоуменные голоса. Потом отдельные выкрики. Потом на сцену летят пустые пивные банки и всякий мусор. Но так как зал очень большой, большая часть мусора попадает не на сцену, а в охранников, или в передние ряды зрителей. Отчего местами вспыхивают и быстро гаснут потасовки. То и дело кто-то начинает громко хлопать, и хлопает до тех пор, пока соседи не начинают его поддерживать. И постепенно сотни людей подключаются, бьют в ладоши и топают. Эти хлопки мечутся по залу как штормовые валы. Только затихнут в одном месте – тут же поднимаются снова в другом. И катятся к нам. И опадают, пройдя над головой в душной полутьме.

–Даешь Фильку! Хорош динамить! Дирижер – дави на педаль! Кинщик – гуди в гудок! – несутся отовсюду выкрики, перемежаемые свистом. Возбуждение нарастает, подогреваемое пивом и сигаретами с травкой. Охрана сцены нервно топчется на месте, крепко сцепив руки на ремнях соседей и опустив прозрачные забрала на лицах. Концерт почему-то никак не желает начинаться.

Неожиданно, всеобщее волнение передается и мне. Словно через меня ток пропускают. И я невольно начинаю хлопать, когда волна аплодисментов прокатывается слишком близко. Я замечаю, что и Мишель возбуждена. Глаза ее лихорадочно блестят, внутри пустота и нетерпеливое ожидание. Как у наших синюков на базе, когда они смотрят на то, как джин в их стаканы льется.

–Это здешняя шпана? – спрашиваю я у нее, кивая на зал. Чтобы она меня услышала, приходится кричать.

–С чего ты взял? – доносится ответный крик. – Шпану из рабочих районов сюда не пустят. Это все отпрыски богатых родителей. Студенты, инженеры, брокеры, клерки. Этно-холл – очень дорогое место. И модное.

Губы ее приятно щекочут мое ухо. Снова склоняюсь к ней.

–Тогда почему они так одеты?

–Это последний писк. После серии репортажей про тебя всю военную одежду расхватали. Включая старую форму на армейских распродажах.

–Ты серьезно?

–Конечно. Через день покажут еще кого-нибудь. Если он нарядится в шорты, то наутро все будут сверкать голыми ногами.

–Чудно.

–Тусовка, – пожимает она плечами.

И пока мы так перекрикиваемся, где-то высоко зажигаются яркие огни. И ослепительные лучи начинают метаться по залу, выхватывая из темноты белые лица с зажмуренными глазами. И люди, совсем маленькие отсюда, деловито выходят на сцену и усаживаются за свои инструменты. Они что-то пробуют, где-то ковыряются, издавая неприятные звуки. Толпа приветствует их новыми волнами аплодисментов и свиста. Я не могу удержаться. Тоже свищу, вложив два пальца в рот. Краем глаза замечаю удивленный взгляд обычно невозмутимого Мариуса.

Странно, что я совсем не чувствую Триста двадцатого. Такие зрелища ему тоже должны быть в новинку. И еще покалывает в плечах. Показалось? Нет, вот опять.

«Триста двадцатый?»

«Слушаю».

«У меня щиплет плечи. Твоя работа?»

«Веду обмен с ближайшим шлюзом Сети. Работа над приоритетной задачей продолжается. Задействовано 90 процентов вычислительной мощности. Второстепенные задачи отключены».

Озабоченность моего двойника наполняет меня. Становится стыдно. Как я мог быть таким легкомысленным? Пока я расслабляюсь и аплодирую, он один ищет решение проблемы. Проблемы нашей с Мишель безопасности. Я не могу стоять в стороне, когда речь идет о Мишель.

«Я могу помочь?»

«Да. Если разрешишь задействовать свой мозг для потоковых вычислений, я решу задачу быстрее».

«А я не буду выглядеть идиотом в это время?»

«Да и нет ты будешь говорить вовремя. И улыбаться тоже».

«Хорошо, – я сажусь поудобнее. С улыбкой киваю Мишель. Публика вновь начинает бесноваться. Главного исполнителя все еще нет на сцене. – Я готов».

И мир превращается в бесцветную, едва шевелящуюся воронку без звука.

–Нет, я не могу это надеть, – лениво растягивая слова, заявляет высокий худой мужчина с копной ослепительно-белых волос. Отбрасывает от себя ворох одежды. В одном белье усаживается перед большим, во всю стену зеркалом. Демонстративно закидывает ногу на ногу.

–Но сэр, вы надевали этот костюм на прошлом концерте! – пытается возражать костюмер, полная женщина в брюках и свободном свитере до бедер.

–Именно поэтому и не могу. Вы должны были позаботиться о доставке моего гардероба. Я не желаю выходить на сцену как какой-то статист – в одних и тех же тряпках.

–Сэр, – терпеливо продолжает привыкшая ко всему женщина. – Ваш гардероб здесь. Вчера вы сами распорядились подготовить именно этот костюм.

–Почему вы со мной вечно спорите, Марго? – обиженно дует губы звезда. Морщится: вечеринка, закончившаяся в седьмом часу утра, все еще дает о себе знать. – И вообще: не видите – я нездоров?

–Сэр, так какой костюм вы желаете?

–Пожалуй, принеси этот, – он шевелит пальцами в воздухе, вспоминая. – С открытой спиной и сандалиями на ремнях.

–Зеленый, сэр?

–Нет, красный. С широкими рукавами. Местная публика обожает красное и плиссированное. Латино, что с них взять.

–Латино были на Ла Плате, сэр, – напоминает костюмер, собирая разбросанную одежду.

–Да? А мы где?

–Мы на Зеленом Шаре.

–О, черт! – Филодор жадно пьет холодное пиво из горлышка. – Моя голова! Где мы, говоришь?

–На Зеленом Шаре, сэр.

–Какая разница. Тащи зеленую рубаху.

–Вы просили красную.

–Красную? А, ну да. Конечно. Точно, ее. И шевелись: публика ждать не будет.

–Одну минуту, сэр, – женщина с кипой одежды в руках выскакивает в коридор. «Чертов алкоголик», – бормочет она на ходу.

–Мисс, это надолго? – спрашивает у нее встревоженный администратор – седой худощавый мужчина в смокинге.

–Кто его знает. Может, минут в пятнадцать уложимся. А скорее всего – полчаса, не меньше, – меланхолично отвечает костюмерша. Ногой распахивает нужную дверь. Сбрасывает прямо на пол цветную кипу. Сосредоточенно грызет ноготь, быстро вращая огромную вешалку с развевающимися на ней тряпками.

–Так... это не то... отлично, штаны... опять не то... это в чистку... ага, вот!

И она спешит обратно.

–Пятнадцать минут? Полчаса? – восклицает администратор. – Мисс, у меня публика зал разнесет, если мы через пять минут не начнем.

–Ничего не могу поделать, – пожимает та плечами. – Это зависит не от меня. Я даже вот как скажу...

–Да?

–Если через полчаса он не выйдет из гримерки, делать ему на сцене будет уже нечего. Он третью бутылку пива приканчивает. После шестой его начнет в сон клонить. Или на подвиги. Если его потянет на подвиги, тогда зал разнесет он.

–Господи! – хватается за голову мужчина. Спохватывается. Берет себя в руки. Быстро оглядывается вокруг. Замечает слоняющегося без дела осветителя. Прикрикивает на него: – Чего разгуливаешь? Марш на место!

–Марго, я не могу надеть эти сандалии, – изрекает звезда, доставая из холодильника следующую бутылку. – У меня мозоль на пальце. И лак облупился. Чертовы киношники снова сделают крупный план. Как на Йорке. Будет скандал.

–На Новой Каледонии, сэр.

–Что?

–Я говорю, скандал был на Новой Каледонии. Позвать гримера?

–Зачем?

–Убрать мозоль, зачем же еще? – удивляется женщина.

–Это слишком долго. Неси туфли. Знаешь, те, с синим отливом.

–Под них не подойдут эти брюки, сэр.

–Хорошо, неси другие.

–И рубаха, сэр. Эта не подойдет к синим брюкам.

–Ладно, неси белую. С широким воротом. И галстук.

–Ну что? – снова перехватывает костюмершу администратор.

Она пожимает плечами.

–Четвертая бутылка, – говорит женщина на ходу.

–Эй, есть кто живой? – раздается из гримерной. – Принесет мне кто-нибудь мои таблетки? И нормального пива, а не этой мочи!

Слышится звон разбитого стекла. Вытирая испарину со лба, администратор мчится на поиски импресарио звезды. Волны возмущенного рева из зала доносятся, словно отголоски грозного прибоя.

–Марио! – кричит мужчина в свой коммуникатор. – Давай группу на сцену. Запускай свет. Начинаем. Скажи им – пусть делают что хотят, но полчаса без лидера продержатся. Скажи им, если выстоят – лично от меня – бесплатный поход в «Крошку Таню».

–Понял. Начинаем без главного говнюка. «Крошка Таня» на халяву, – доносится ответ.

–Достал меня этот слабак. Уйду я. Каждый раз одно и то же, – в сердцах заявляет бас-гитарист, выслушав новость.

–Не надо было его вчера к рому подпускать, – говорит ударник, потягиваясь. – Ты вчера с ним пил – тебе за него и отдуваться.

–Попробовал бы я отказаться, – оправдывается басист. – Ты сам-то пробовал его удержать? И текста я не знаю. Пускай Варвар рулит.

–Ничего. Сымпровизируем, не впервой. Двинули, что ли? Есть у кого закинуться?

Я выныриваю из серого беззвучного омута. Прямо в красно-желто-синие сполохи огня. Прожектора из чернильной тьмы сверлят глаза. «ХЛЕ-Е-БА! ХЛЕ-Е-БА!» – оглушительно скандирует зал. А мне чудится неясное «слева». И я никак не могу понять, что они орут, и почему. Толпа, расцвеченная разноцветными вспышками, хаотично разрывающими темноту где-то высоко под невидимым куполом, кажется мне черной скользкой грязью, отражающей блики звезд. Грязь идет волнами. Черные камыши гнутся от ветра. Это руки. Тысячи взметнувшихся рук. Белые пятна в бордовых бликах – лица. Запахи косметики, травки, пива, горячих тел. Прохладный бриз на мгновенье касается лица.

Сцена залита сиреневым светом. Туман затягивает ее. Остров курится, как огромный вулкан. Дым стекает на плечи охранников из оцепления. Головы в стеклянных забралах торчат из вселенского пожара, стекла отражают вспышки. Замысловатые призрачные чудища высотой с хороший дом ходят, летают, плавают в тумане. Навсегда исчезают в глубинах сцены, растекаются цветными ручьями, пронзенные лазерными вспышками. И Мишель положила ладонь на мой локоть. Я только сейчас почувствовал ее руку.

Басовый аккорд наполняет пространство, перекрывает шум ревом разогреваемого авиадвигателя. Разом глотает жалкие потуги толпы перекричать себя. Звук так плотен, что я с трудом подавляю желание коснуться ушей. Иглы прожекторов выхватывают из сиреневого дыма яркие фигуры людей в легких одеждах. Лица их одинаковы под слоем грима. Они выдвигаются к краю сцены, бросив на произвол судьбы клавишника. Ударник возмущенно сыплет им вслед яростный звон тарелок. Бас еще раз гулко бьет по ушам и переходит на ровный ритм. Длинноволосый трубач роняет в пропасть с края сцены длинный хриплый звук. Смешно надувает щеки. И джаз-банд выдает что-то бодренькое, бравурное. Что-то, чего я никогда не слышал. И толпа постепенно успокаивается. Волны перестают сотрясать ее, потасовки стихают сами собой, парочки вновь начинают обниматься. Кто-то уже сидит на полу, кто-то лежит, опираясь на локоть. Зал похож на огромный бивак под лунным небом. Самые активные ручейками стекаются поближе к сцене. Туда, где шеренги охранников стоят по грудь в клубящихся волнах, отгородившись от толпы металлическими стойками.

Я жадно ловлю плотный звук. Пытаюсь разобраться в своих ощущениях. Не скажу, чтобы он мне нравился, это самый джаз новой волны. И на джаз в моем понимании он вовсе не похож. Однако звук удивительно хорош. Атмосфера зала заводит меня не хуже наркотика, а тепло ладони Мишель делает ложу самым уютным местом в мире. Я забываю свою недавнюю обиду и продолжаю вслушиваться.

«Алгоритм защиты разработан», – вмешивается в идиллию Триста двадцатый.

«Ты поэтому меня отпустил? Закончил расчеты?»

«Подтверждение».

«И что это за алгоритм?»

«Не смогу объяснить в двух словах».

«Ты можешь просто показать. До сих пор у тебя неплохо получалось.»

«Не стоит тратить время. Ты все равно не поймешь. С вероятностью 80 процентов алгоритм обеспечивает надежную защиту от любого нападения, исключая атаку с применением армейской техники или авиации. Защита на малых дистанциях будет производиться имеющимися средствами».

Снова начинает пощипывать плечи.

«Программа защиты задействована. Выход на расчетный уровень защиты в пределах данной планеты через десять часов».

«Теперь можно не бояться?»

«Бояться не следует. Следует соблюдать осторожность».

«Спасибо, дружище. Что бы я без тебя делал?»

«Сидел бы на Джорджии в полной безопасности», – ворчит мой помощник.

Отчего-то мне кажется, что он не договаривает. Скрывает от меня часть правды. Расставляет акценты в нужном порядке. Никогда между нами такого не было. Мне казалось, что я понимаю свою электронную половинку. И доверяю ей.

«Все будет в порядке», – успокаивает Триста двадцатый. Еще бы. В отличие от него, мне невозможно скрыть свои мысли.

И все же мне становится легко. Согласитесь, насколько лучше жить, зная, что тебя не прихлопнут, как насекомое. И постепенно я забываю о странном недоверии, посетившим меня. Смутная мысль, что, возможно, я забываю об этом не без чужой помощи, какое-то время бродит внутри. Но потом гаснет и она. И я вновь погружаюсь в волну звуков. Волна накрывает меня с головой.

Композиция заканчивается длинным соло на ударных. Зал одобрительно плещет хлопками. Взрывается свистом.

–Добрый вечер, придурки! – вопит в темноту, опасно нависая над краем сцены, бас-гитарист. Темнота отвечает гулким нестройным ревом. – Еще не подохли со скуки? Я надеюсь, что наша музыка поможет вам испортить себе настроение. Доведет вас до самоубийства. До прыжка с моста. До петли. Обещаю вам трудную смерть. Внимание: мы начинаем!

И под громовую овацию из тумана возникает стайка бэквокалисток с неестественно длинными ногами и тонкими талиями. Покачивая бедрами, они что-то томно шепчут на разные лады, пока клавишник заводит публику пассажем с постепенно раскручивающимся темпом.

–Филодора на сцену! Филодора! – беззвучно орут в передних рядах, обнаружив подвох, самые продвинутые. Но их никто не слышит. Музыка топит их крики. Гитарист самозабвенно терзает струны. – Филодора! Фи-ло-до-ра!

Крики расползаются по толпе, как круги по воде от брошенного камня. Вот уже они мечутся из конца в конец зала. Отталкиваются от стен. Набирают силу. Азарт публики придает им организованности.

–ФИ-ЛО-ДО-РА! ФИ-ЛО-ДО-РА! – скандирует зал, почти перекрывая музыку.

В конце концов, после шести бутылок темного пива и двух таблеточек «успокаивающего», Филодор, покачиваясь, выползает из своей гримерной. Срочным порядком вытащенный из артистического буфета импресарио поддерживает звезду. Все вокруг уверены, что парочка просто держится друг за друга, чтобы не свалиться. На Филодоре ослепительно белая рубаха, строгий черный галстук и мерцающие синим свободные штаны. Свет ламп отражается от синих же башмаков. Вокруг откуда-то образуется небольшая толпа. Технический директор, который что-то настойчиво спрашивает, но его никто не слушает. Хореограф – томная дамочка с тонкой сигаретой в ярко накрашенных губах. Администратор в сопровождении пары распорядителей. Тайно снимающая все происходящее корреспондентка местного молодежного издания, прикинувшаяся приглашенной медсестрой. Даже бригадир рабочих сцены зачем-то затесался. Всем интересно происходящее. В воздухе носится аромат назревающего скандала. Личный телохранитель идет впереди и с некоторым презрением поглядывает на перекрывших все входы и выходы местных охранников.

–Где моя гитара? – громко вопрошает звезда.

–Твоя гитара на сцене, Фил, – заверяет импресарио.

–Ты уверен?

–На все сто. Слышишь – вон она играет.

–Действительно, – говорит Филодор. – А почему без меня?

–Потому что ты здесь, а она там.

–Логично, – соглашается заезжая знаменитость.

Взмокший администратор делает его спутнику умоляющие жесты. Знаками показывает в сторону сцены. Процессия медленно, но верно продвигается в нужном направлении.

Группа фанов атакует внезапно. Выскочившие из дверей грузового лифта с табличкой «не работает» парни и девушки в комбинезонах окружают кумира. Суют фотографии и ручки для автографов. Поднимается невообразимый гвалт. Все чего-то спрашивают. Просят автограф. Отрывают пуговицу с рукава. Объясняются в любви. Предлагают отдаться из любви к искусству. Толкают за пазуху карточки с номерами своих коммуникаторов. Филодор пытается отпихнуть импресарио.

–Это. Мои. Поклонники. Я. Их. Всех. Люблю, – проникновенно выдавливает он. Из леса протянутых ручек выбирает одну и, не глядя чиркает что-то в подставленном ворохе бумажек.

Импресарио не сдается. Цепко держит подопечного за плечи. Пытается протолкнуть в рот звезды таблетку-антидот.

–Скушай, Фил. Это успокаивающее. Пойдем, мы опаздываем.

Охранники врубаются в кучу-малу и начинают ловить разбегающихся фанов. Филодору, наконец, удается вырваться из лап своего менеджера. В суматохе его толкают. Импресарио шарит руками в воздухе, потеряв опору. Цепляется за кого-то. Этот кто-то – один из ошалевших от счастья фанов.

–Чувак, а можно мне носовой платок от Фила? – глупо улыбаясь, спрашивает кривой на всю башню обкуренный синеголовый человек. Не понять, какого он пола. Комбинезон скрывает фигуру, подбородок гладкий, глаза накрашены, в ухе тяжелое золотое кольцо.

–Ну вот. Смотри. Что ты. Натворил, – почти по слогам говорит Филодор, обращаясь почему-то к бедняге администратору. Он сидит у стены. Рубаха растерзана. Карманы и оборки с рукавов сорваны с мясом, нет половины пуговиц. Один ботинок отсутствует – тоже пошел на сувениры. Задетый кем-то в свалке нос кровоточит, пачкая белоснежную ткань.

–Господи, только не это! – в ужасе кричит администратор.

Набежавшие гримеры, врачи и костюмеры утаскивают звезду.

–Ну и дурдом, – ошалело говорит забытый всеми импресарио. Он тоже сидит на полу. Карманы его рубахи оборваны. Видимо, из-за его причастности к звезде. Рядом с ним – хореограф. Дамочка умудрилась сохранить и томный вид и сигарету. «Медсестра», конечно же, исчезла. Затесалась под шумок в толпу прихлебателей. Вместе со всеми просочилась в святая святых – в гримерку.

Джаз-банд стойко держится без лидера. Фантастические эффекты способны даже самых бесстрашных превратить в писающихся от страха. Чудища, сотворенные из яркого света, то и дело бросаются в зал, скачками мечутся в чернильной темноте. Светящаяся слюна искрами брызжет из их распахнутых пастей. Световое шоу превращает зал то в дно моря, то в снежную пустыню. Грохот ударных похож на артобстрел. Публика беснуется. Теперь я понимаю, почему в зале нет кресел. Сейчас бы их разломали в хлам.

–ФИ-ЛО-ДО-РА! – накатывает штормовой вал. Охрана сцены отбивается кулаками и дубинками. Бутылки и банки отскакивают от продолговатых шлемов. – ФИ-ЛО-ДО-РА!

–Хавай, пиплы! Чтоб я сдох! – вопит бас-гитарист.

И джаз-банд снова зажигает. Кучка людей на полыхающем острове – как оркестр на палубе погибающего корабля. Грохот. Вой. Стон. Дым. Свет.

–ФИ-ЛО-ДО-РА!

Совершенно отупевший, оглохший, ошалевший от урагана бушующих вокруг эмоций, я уже не могу ничего различить в этом звуковом шторме. Невероятно, но я вдруг узнаю мелодию. Даром, что никто под нее не пел. Но все равно – это была старая добрая «Какой облом». Та самая, что выдавали когда-то ребята из «Крим». Одна из моих любимых. Просто ушам своим не верю! Вот тебе и новая волна. Я невольно покачиваю головой в такт пассажам ритм-гитары. Незаметно для себя начинаю напевать. Сначала тихо. Потом громче. Потом встаю во весь рост и с наслаждением пою под настоящий живой звук. Голос мой едва слышен мне самому. Мишель смотрит на меня удивленно. Потная личность за барьером замечает меня. Прекращает орать. Толкает соседа (соседку?), показывает на меня. Сосед (соседка?) толкает еще кого-то. А этот кто-то – своего соседа. А тот – своего. И все вокруг смотрят на меня. Я замечаю этот факт слишком поздно. Вот так и начинается это безумие.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге