Знакомство с семейством Кан

Знакомство с семейством Кан

На улице уже стемнело, я находилась непонятно где, и мне абсолютно некуда было пойти.

Сегодня прошлась сегодня по всем адресам, где мне могло повезти с работой, кроме последнего – магазина бижутерии, на успех в котором я не слишком-то рассчитывала. И вот, впереди ночь, а я по-прежнему без жилья и без работы. Вернуться в аэропорт, провести ночь в зале ожидания и завтра начать всё сначала? Где гарантия, что завтра мне повезёт? Наверное, сначала надо было найти жильё. Но что если оно окажется на противоположном от работы конце города? Наконец, я задала себе вопрос, которого старательно избегала весь день: что, если я работу так и не найду?

Податься было некуда, но стоять на месте было ещё глупее, и я побрела по улице, куда глаза глядят. Если ночевать в парке на лавочке, лучше уж иметь вид беспризорника – вопросов меньше. Спасибо тебе, Господи, что сейчас не зима! Надо только найти кусты погуще и переодеться.

Но пока подходящего места заметно не было. По обе стороны от улицы, где я оказалась, тянулись невысокие каменные ограды, за которыми прятались усадьбы – тихие и уютные. Откуда-то ветерок принёс запах готовящегося ужина, смех, голоса, и у меня сразу подвело живот – сегодняшние «гонки с преследованием» не дали мне возможности остановиться и перекусить. Печально потерев занывший желудок, я двинулась дальше.

Прямо по курсу нарисовались мусорные баки, и запах сменился на прямо противоположный. Сил искать ещё что-то не было. Я решила: переоденусь за бачками, потом перелезу через забор в чужой сад, где и перекантуюсь как-нибудь до утра. А утром… а утром будет видно…

Брезгливо выискав чистое местечко рядом с забором, я пристроила там рюкзак, прислушалась – где-то в отдалении продолжала веселиться всё та же компания – и торопливо начала раздеваться. Вообще, корейцы обычно старательно увязывают мусор в пакеты, поэтому особенно грязно здесь не было. Никакая усталость не заставила бы меня влезть в гору мусора, чтобы переодеться.

Что это? Неподалёку послышалось какое-то шуршание, будто от шин автомобиля, катящегося с выключенным двигателем. Я впопыхах наискосок застегнула рубашку. И голоса компании приблизились: кажется, неведомое семейство вышло на улицу и теперь прощалось с гостями. Я уже натягивала джинсы, когда за моей спиной раздался пронзительный девчоночий визг. От неожиданности я врезалась в стену и свалилась, запутавшись в спущенных штанах. Девица надо мной, приволокшая мусор на помойку, продолжала голосить так, что хотелось зажать уши. Но ещё больше мне захотелось провалиться сквозь забор, потому что в ответ на её визг голоса в отдалении взволновались, и оттуда послышался приближающийся топот ног.

Визг, вдруг, прекратился, на долгую секунду вернув вечеру тишину. Нечто большое и тёмное с сопением, налетев, за грудки оторвало меня от земли и крепко приложило об камень забора, вышибив воздух из груди.

- Ах, ты!.. – к моему лицу приближался стремительно увеличивающийся кулак. В последний момент изменив траекторию, он смазал мне по скуле и впечатался в стену. Его владелец зашипел и потряс ударенной рукой.

- Эй, Юна! Чего кричала? Что он тебе сделал? – меня бесцеремонно вытащили из-за бака и теперь трясли за шкирку, мешая застегнуть сползающие штаны. – Отвечай, придурок, что ты сделал моей сестре?

- Он!.. Он!.. – раздался голос от мотающейся перед моим носом тощей фигуры. – Он прятался за бачком и штаны снимал!

Хнычущее нечто обличительно ткнуло в меня пальцем.

- Что?! – меня поволокли по улице, как только что мешок с мусором. - Я их надевал! – попыталась возразить я, но моя попытка оправдаться услышана не была.

На полпути к освещённому проёму калитки меня перехватили другие руки, поставив, наконец, вертикально.

- Шан До, прекрати! - раздался надо мной глубокий мужской голос, - Что там случилось?

- Хённим! Этот мелкий гад хотел Юне что-то сделать! – парень (теперь я видела перекошенное лицо молодого парня) замахнулся на меня, чтобы отвесить оплеуху, но мужчина перехватил его руку. (хённим – ув. «брат», кор.)

- Этот щуплый пацан? – мужчина, однако, крепко держал меня за плечо.

- Юна-ян, ты в порядке? – какая-то женщина бросилась ощупывать голосистую девчонку.

- Да-а-а-а…

- Что вы так кричите? Сейчас все соседи сбегутся. Идите во двор.

- И что, что щуплый? У, упырь! Мама, иди к невестке, мы сами разберёмся.

- Да не делал я ничего вашей Юне! - обретя вертикальное положение, я смогла говорить. - Я просто переодевался!

- На помойке?

- Ну-у…

- Надо полицию вызывать, пусть разбирается с ним, - не унимался младшенький.

Вот тут мне стало реально плохо. Если я попаду в полицию, где я, возможно, уже числюсь в розыске за подделку документов!..

- Пошли во двор, - скомандовала аджума, - нечего на всю улицу кричать. (аджума – «тётушка», кор.)

И опять меня волокут за шиворот. Но сейчас я от испуга потеряла возможность соображать и как-то реагировать на чужие действия, болтаясь в чужих руках, словно жертвенная овца. В голове было странно пусто. С каждым шагом возможность оправдаться и спастись казалась всё невероятнее. Только краем сознания отметила я вывеску над калиткой и двор, мало похожий на частный, скорее напоминающий подворье какого-то отеля или ресторана: беседки, цветники, «альпийская» горка с прудиком, и ступени на ярко освещённую террасу, куда меня и затащили.

Здесь был накрыт стол с остатками угощения. От голода меня замутило ещё сильнее, голоса странно отдалились.

- Ты погляди – совсем мальчишка! Худой, как щепка.

- Нда, сопляк какой-то… Юна, ты уверена, что он на тебя хотел напасть?

- Ой! Я не знаю… он там стоял, и я испугалась…

- Что-то он бледный совсем…

- У вас не найдётся немного воды? – смогла пробормотать я, повисая на чьих-то руках. Дальше всё слышалось, как сквозь вату в ушах.

- Сынок, зачем ты его так?

- Да не бил я его!

- Бил - не бил, давай теперь показывай, чему тебя за год научили, - добродушно потребовал мужчина, примащивая меня на стул.

- Отойди… - меня похлопали по щекам, а потом принялись довольно грубо растирать уши.

- Оппа, держи! (оппа – «братишка», кор.)

Вода! С каждым прохладным глотком я оживала: сознание прояснялось, вернулось зрение, исчез шум в ушах. Остатки воды, перехватив бутылку из чьих-то рук, я вылила себе на лицо. Холодный ручеёк потёк за пазуху, принося облегчение. Стресс, голод и жара сделали сегодня своё чёрное дело. Обычно я держусь крепче – в танцклассе и не такие нагрузки переносить приходилось.

- Спасибо, - пробормотала я, дрожащей рукой протягивая бутылку обратно. Передо мной на корточках сидел нахмуренный парень – примерно мой ровесник. На медика учится? Должно быть, первокурсник. Это он, зараза, мне по скуле съездил? Хотя, мне грех жаловаться – первоначально он целился в нос. Я прикоснулась к щеке и поморщилась – больно. Парень недовольно цыкнул.

- Как девчонка!

- Ой! Какие глаза зелёные! – восхищённо воскликнула выглядывающая из-за его спины девчонка-подросток. Симпатяжка! Подставила меня, а теперь восхищается…

Теперь, к любующимся моей физиономией присоединилась сухощавая женщина средних лет. Её проницательный задумчивый взгляд выдавал натуру, умудрённую жизненным опытом, что заставило меня разволноваться.

Мне вспомнилось вдруг, что угрозу препровождения меня в полицейский участок ещё никто не отменял, и от того, что я скажу, может зависеть буквально моя жизнь. Я поднялась со стула и покачнулась, однако, придерживаясь за сиденье, отвесила поклон хозяйке. Первое «корейское» правило: извиняйся перед старшими по возрасту и положению, если тобой недовольны.

- Простите… - повернувшись к другим членам семьи, я поклонилась снова, - простите меня…

За моей спиной находился мужчина, лица которого я не разглядела, но у выхода с террасы стояла молодая женщина с хнычущей маленькой девочкой на руках – должно быть его жена. Буйный молодой человек говорил вроде: брат, иди к невестке… Переполошила целое семейство! И чего эту малявку на помойку понесло?

- Аппа! Может, мы уже пойдём? Суна спать хочет, - протянула женщина. (аппа – «папа», кор.)

- Подожди, милая, надо разобраться.

Вот теперь я на него взглянула: солидный молодой человек, выглядит лет на тридцать, и на вид не менее проницательный, чем его мать.

- Простите, - поклонилась я снова. – Простите меня. Я не делал ничего плохого.

- Садись, - сказала мать семейства. Сказала тихо, но тон её подсказал мне, что слушаются её беспрекословно. Я плюхнулась на кончик стула, сжимая руки.

- Не бойся, рассказывай, что случилось.

Молодой парень, хмыкнув, поднялся с корточек и, развернув ближайший стул, уселся на него верхом, вперившись в меня взглядом. Я непроизвольно сглотнула.

- Ну, что же ты?..

- Я не знаю… что вы хотите узнать? – от такого внимания мысли в моей голове совершенно перепутались. Что говорить? Что сочинить, чтобы поверили и отпустили? Почему-то казалось, что ложь эти люди распознают с единого звука. Если бы ещё не умопомрачительный запах еды! Окончательно с мыслей сбивает.

- Мама, давай я, - мягко сказал мужчина, - усаживаясь на стул передо мной. Пробежавшись по мне взглядом, он внезапно спросил:

- Где твоя обувь?

- Там, на помойке, - растерянно взглянув на свои босые ноги, ответила я, и, краснея, спрятала их под стул. Может, попробовать удрать? Прямо сейчас вскочить со стула и… Почему я так нерешительна?! Бежать босиком? В моём состоянии?.. Нет, я не готова. Интересно, стали бы они меня догонять? Я выдохнула. Спокойно. В крайнем случае я могу выложить им всё начистоту, сказать, что я женщина, объяснить, зачем мне понадобилась помойка, и вызвать сюда Ин Ха, как поручителя.

- Вот и хорошо, - заметил мужчина, наблюдающий за моим лицом. – Давай. Как тебя зовут?

- Су Вон, - от неожиданности выдала я и прикусила с досадой язык – этим именем мне нельзя пользоваться!

- А фамилия?

Ага, «щас»! Не буду же я дважды такой дурой!

- Ким.

Сказать в Корее Ким, значит, не сказать ничего.

- Ким Су Вон, - повторил мужчина, и мне показалось, что на этот раз он мне не поверил. – Кто твои родители, где ты живёшь?

Я приободрилась.

- У меня нет родителей. Я приехал в Сеул на заработки, - отрапортовала я бодро. – Вот только…

- Давно ты ищешь работу?

Я замялась.

- Нет, я вчера приехал…

- Откуда?

Вот мы и приплыли. Он же справки может навести.

- Зачем вам знать?

- Чтобы тебе помочь.

- Да-а? – растерялась я.

- А ты что подумал? Что мы тебя в тюрьму отправим?

Я только хлопала недоуменно глазами.

- Ну, - подал голос младший, - я бы не стал ему так сразу верить. Так что ты делал на нашей помойке?

- Переодевался! Я… я испачкался и…

- Оставь Шан До, - сказала женщина, - может, парню в туалет негде было сходить, а Юна ему помешала.

- Нет! – возмутилась я, краснея до корней волос. – Это не так!

А женщина взглянула искоса на старшего сына, будто желая сказать что-то ему этим взглядом. Ох, не простые это люди, надо быть начеку!

- Переодевался, значит? – протянул младший, нехотя сползая со стула, подходя ко мне и оттягивая ворот рубашки, где красовался лейбл. – Это не твоя одежда и очень дорогая. Ты её украл?

- Нет! Мне её одолжили! – вскочила я со стула, выдирая ворот из его рук. «Последняя коллекция!» - передразнила я мысленно Ин Ха. Одним из пунктов сегодняшней программы была покупка дешёвых подростковых вещей, но «зелёный прилипала» не дал мне такого шанса.

- У тебя здесь есть знакомые?

- Тебе есть, куда пойти? – одновременно спросил старший.

- Да… нет! – я закрыла лицо руками, мечтая, чтобы всё это скорее закончилось. – Можно я пойду? Я не сделал ничего плохого вашей тонсен. (младшая сестра, кор.)

- Хватит, - сказала хозяйка, - оставьте ребёнка в покое, а то он опять близок к обмороку.

Взяв меня за руку, она подвела меня к столу.

- Сядь, поешь. В чём только душа твоя держится?

Младшенький фыркнул, а старший негромко рассмеялся.

- Спасибо, - чувствуя неловкость, отвесила я поклон. – Я не могу…

- Садись, садись, я вижу, что тебя не в трущобах воспитывали. Кушай на здоровье.

А шустрая сестрица, вскочив коленями на соседний стул, уже пододвигала ко мне блюда с вкусностями, щебеча при этом без умолку.

- Оппа, попробуй пибимпап – наш повар его лучше всех на свете готовит! Вот ещё кимбап… кимчхи не забудь!

Тяжёлая рука опустилась мне на плечо, мягко заставляя сесть.

- Спасибо… - пробормотала я с очередным поклоном, проглатывая ком в горле.

- Юна, что, уже не боишься помоечного гостя? – подколол сестру младший, усаживаясь за дальний край стола. Его брат прошёл к жене, которая давно, устав ждать окончания разборок, сидела за столом, всовывая маленькой капризуле в ручку то одно, то другое, чтобы отвлечь.

– Иди сюда, не мешай человеку есть, горластая.

Юна в ответ поджала губы и с независимым видом уселась на стул плотнее. Но достаточно было её матери сказать строго «Юна», как её сдуло из-за стола.

У меня сложные отношения с корейской едой. Мне нельзя острое: где перец, там соль, где соль, там вода, а вода – это лишний вес. В день спектакля я пью и ем по минимуму. Дома я, конечно, пробовала бабушкины «корейские» блюда (попробуй не попробовать!), но приехав в Корею, поняла, что ничего общего с местной кухней, кроме остроты, они не имеют. Да и то сказать, где в Евпатории отыщешь жень-шень, бамбук или плоды жожоба для супа? Оказалось, что в Корее достаточно и пресных блюд, а соусами к ним можно не пользоваться. Мой рацион здесь составляли рис, яйца, овощи, тофу, ну, и рыба с морепродуктами, когда я работала в клубе, и у меня были на это средства. Больше всего я страдала по незаменимым, недоступным здесь, кефиру и творогу.

Привередничать в данном случае было бы невежливо, поэтому, взяв палочки, я начала есть, делая вид, что не слышу разговора за другим концом стола.

- Правда, он - красавчик? – воскликнула Юна, и получила от матери, собирающей грязные тарелки, подзатыльник. – Ну, омма! (омма – «мама», кор.)

- Вылитая девчонка, - пробормотал младшенький, наливая себе белёсый напиток – рисовое вино.

- Помогите мне лучше.

- Давайте я, мама!

- Сиди невестка, Суна тебя совсем измучила.

- Парень, а какую ты ищешь работу? – спросил вдруг мужчина, заставив меня закашляться. Что? У меня учащённо забилось сердце. Неужто, вместо казематов, моя помоечная эпопея принесёт мне драгоценную работу? Или это просто продолжение допроса?

- Любую, сонбе, - отложив палочки, ответила я. (сонбе – «господин», кор.)

- Что ты умеешь делать? Сколько тебе лет?

- Мне почти шестнадцать, сонбе.

Хотя мне девятнадцать, но как парень, я на большее не тяну. К тому же, с шестнадцати лет в Корее ты обязан иметь удостоверение личности, а я теперь без документов. И что я умею хорошо – это танцевать, но такая роскошь, как любимая работа, мне сейчас недоступна. Поэтому…

- Я могу убирать, мыть посуду, ухаживать за растениями... мне сгодится любая работа!

- Понятно. Мам, ты, кажется, хотела найти посыльного?

- Ты же не предлагаешь взять с улицы первого попавшегося бродяжку? – возмутился младший, почти не снижая голоса. Я склонилась над тарелкой.

- Открою тебе секрет: устраиваться на работу обычно с улицы и приходят, - посмеивался над ним брат.

- Подождите, - одёрнула их хозяйка и обратилась ко мне. – Ты же понимаешь, что никто тебе не позволит бросить школу? Давно ты не учишься?

Как я забыла? В Корее в школе учатся до двадцати лет! А забросить учёбу – настоящее преступление! Здесь в день Сунына – всеобщего экзамена – даже самолёты не летают, чтобы «детишкам» не мешать! Культ образования, блин!

- Ну-у, мне только на лето, а потом… - чтобы скрыть замешательство я схватила палочки и засунула в рот кусок побольше, жуя и не чувствуя вкуса.

- Да-а-а, - протянула молодица за моей спиной, - парню с такой внешностью не сладко в жизни придётся, если только он не сумеет её продать. Может, он из дома сбежал?

- Тс-с, это очевидно. Где ты видела у бродяг такую белую кожу и такие ухоженные руки? Вообще, заметно, что кто-то из его родителей европеец.

- Да-а-а?

Эти люди кажутся слишком проницательными, они раскусят меня в два счёта. Я бы не поручилась, что кто-то из них уже не заподозрил во мне девушку. Что делать? Не соглашаться на работу, когда надежда найти другую так мала? К тому же, откажись я, у них появится подозрение, что у меня всё-таки рыльце в пушку. Кто знает, что тогда будет? Погоди, одёрнула я себя, мне ещё ничего не предложили.

- Шан До, отнеси этот поднос на кухню…

- Онни, онни… - что-то шлёпало меня по коленке. Я заглянула под стол: это малышка Суна проползя под столом, пыталась влезть теперь ко мне на колени. Онни?!!! (сестрица, кор.) Устами младенца, как говорится… это чадо меня заложит! Взяв девочку на руки, я вгляделась в милую мордашку и расплылась в улыбке: чёрные глазки, пухлые щёчки, кудряшки – очаровательный пупсик в белом платьишке, пахнущий конфетами, молоком и ещё чем-то непередаваемо притягательным.

- Онни, не плачь, - прошепелявило это чудо. Я с удивлением стёрла со щеки слезу и обняла малышку покрепче. Ну, да, Влад хотел, чтобы я была стерильна – боялся, что забеременев и родив, я потеряю форму, а я должна была только танцевать, и только для него. Не задумываясь в своём возрасте о детях совершенно, я получила серьёзный повод поразмыслить, и поняла, что хочу иметь возможность иметь детей. Когда-нибудь потом, в будущем, но хочу. Это и предрешило мой побег. Я чмокнула малышку в макушку и прошептала доверительно:

- Я оппа…

- Нет, - замотала головой этот юный Шерлок Холмс, - онни…

- Почему?

Этот вопрос поставил девочку в тупик, и она захлопала глазками.

- Гляди, у меня рубашка, как у мальчика, и штанишки, как у мальчика. Значит я?..

- Онни! – радостно заверила меня эта хулиганка. Я вздохнула.

- Хорошо, буду онни. Что ты хочешь?

- Дай, - Суна протянула ручку к столу. Я поискала глазами, что она там увидела, и наткнулась взглядом на дружно рассматривающее нас семейство. Ой! Кажется, и разговоры давно замолкли. Они всё слышали? Я смутилась и неловко кашлянула.

- Дай, дай!

- Кимчхи?

- Неа.

- Пульггоги?

- Неа.

Это могло долго продолжаться, поэтому я приподняла малышку над столом.

- Полетели…

Это чудо рассмеялось и вцепилось в рисовую лепёшку тток.

- Бабусина лепёска, - заявила она, - запихивая её себе в рот почти целиком.

- Э-э, погоди, ты подавишься!..

- Да, «бабусин тток» - это она любит, - улыбнулась хозяйка, отвлекая меня от операции по извлечению лишнего изо рта малышки.

- Омма, - сложила руки молитвенно мама Суны, - умоляю, наймите этого парня нянькой, я хоть отдохну.

- Наша Суна, - пояснил с улыбкой отец семейства, - не идёт на руки к чужим людям, но у родных предпочитает с рук не слезать, я всё время на работе, поэтому...

Младший братец за его спиной глядел на меня с недоверием и, кажется, ревностью. Не украду я его любимую племянницу! Посмотрев на родственников, как на умалишённых, он сделал попытку забрать девочку у меня из рук, но та только крепче вцепилась мне в шею.

- Онни! Онни!

- О! Даже Суна говорит, что ты девчонка! – усмехнулся парень и легонько шлёпнул Суну по попке.

После оживившаяся молодая мамочка рассказывала свекрови что-то о своих новых подругах и их проблемах с маленькими детьми, Юна продолжала убирать со стола, периодически стреляя в меня глазами, а братья о чём-то серьёзно переговаривались в углу террасы. Суна крепко спала у меня на руках, посасывая зажатый в кулачке кусок лепёшки. Я поглаживала её по спинке и сама начинала дремать.

Когда кто-то сделал попытку забрать девочку у меня из рук, я вцепилась в неё крепче – мне показалось, что я её роняю. Но меня приподняли за плечи.

- Су Вон, уже поздно, иди приляг.

- Мой рюкзак…

- Иди-иди…

Не помню, как я оказалась в комнате, где свалилась на циновку, и сразу уснула.