Знаки счастья

Глава 1. Законный наследник

В ясный день башни замка создавали строгий рисунок на фоне неба, и это было чертовски красиво. Сочетание серых стен, бело-красных флагов и зелёного холма радовали взор и сердце. Конечно, если смотреть издали, откуда не видно трещин и неровной кладки, из которой выпало уже немало камней. Чем ближе подъезжали всадники, тем заметнее становились следы заброшенности — огромные вороньи гнёзда на стене, серо-зелёные наросты лишайника около ворот, запах тухлятины из давно не чищенного рва.

Возле барбакана, башни, преграждающей путь к мосту в замок, остановились четыре всадника. Двое были в одежде благородного покроя, за ними следовала пара слуг.

— Как давно тут нет хозяев? — спросил всадник постарше.

Его молодой спутник ответил с деланным равнодушием:

— Почти четыре года.

— Да… нелегко нам придётся! — ответил старший, и решительно постучал кольцом в дверь барбакана.

В ответ не последовало ни звука. Пришлось постучать ещё, уже кулаком, и опять же — безрезультатно.

— Мессир Маризи! — окликнул один из слуг. — Тут, вроде, и не заперто совсем.

И правда — окованная железом дверь легко распахнулась, стоило толкнуть её рукой. Всадники проехали через барбакан, в котором не оказалось ни одного стражника. Никакой охраны не было и на мосту, а на перилах его сушилось выстиранное бельё. Последняя деталь вызвала у молодого всадника язвительный смех. Мессир Маризи, ехавший первым, удивлённо оглянулся на него.

— По-моему, ничуть не смешно. Это ваше имущество, и находится оно в ужасном состоянии.

— Согласен, — ответил молодой человек. — Я смеюсь над тем, как дядюшка мой распинался: “За замком следили неусыпно, все налоги тратили на содержание хозяйства!”. Врал, точно шлюха на исповеди!

— А насчёт налогов мы выясним, — строго проговорил мессир Маризи и направился к воротам замка.

Как и следовало ожидать, они были не заперты. Правда, на стук высунулся немолодой стражник в помятом шлеме. При виде незнакомых господ он нисколько не смутился и бодро спросил:

— Кого вам угодно? Мессир де Трейо у себя в имении, это в трёх лье отсюда на запад.

Старший гость показал на своего молодого спутника и коротко представил:

— Вот это — мессир Ксавье де Трейо, законный владелец замка и прилежащих к нему земель.

Стражник тупо похлопал глазами, явно ничего не понимая. Но ворота распахнул и даже помог господам спешиться.

— Разве вас не предупредили? — спросил мессир Маризи.

Стражник в помятом шлеме и его напарник, сидевший безмятежно на солнышке, дружно замотали головами.

— Так, а где управитель? Живо зовите его сюда! — потребовал Маризи.

Один из стражников побежал к сараям, второй загорланил так, что у всех зазвенело в ушах:

— Жозеф! Жозеф!

Из глубины двора выбежал тощий слуга в одежде чуть получше, чем у побирушек, стоящих по пятницам у церквей. Но увидев гостей, он бросился к ним с радостной улыбкой:

— Мессир Ксавье, неужто вы?

Молодой хозяин тоже узнал слугу. И даже обнял его, рискуя нацеплять вшей на свой суконный кафтан с серебристой вышивкой.

— Здравствуй, Жозеф, благослови тебя Боже! А остальные слуги здесь? Клод? Аристид? Мартина?

— Только Клод здесь, — ответил слуга. — Аристид помер запрошлой осенью от горячки, а Мартину жена вашего дядюшки прогнала.

— Она ему не жена, а грешная сожительница, — презрительно сказал Ксавье.

— А как же вы выросли, мессир Ксавье! Прямо взрослый рыцарь! — продолжал восклицать слуга. — Точь-в-точь на покойного батюшку стали похожи, царствие ему небесное!

Ксавье мрачно усмехнулся. Его покойный отец был типичным светлым франком, а Ксавье вышел весь в свою мать-южанку, смуглую брюнетку. Но слугу следовало поощрить хотя бы за то, что признал и выразил радость. Ксавье вынул из кошелька на поясе мелкую монету.

— Держи, дружок, это тебе!

— Благослови вас Боже, мессир Ксавье!

— Давай-ка, поставь наших лошадей на конюшню, напои, покорми.

— И расседлай! — добавил мессир Маризи. — Мы остаёмся здесь.

Они направились к главной башне-донжону, в котором раньше жила семья хозяина. Правда, она состояла всего из двух человек — Ксавье и его матери, но этого было достаточно, чтобы замок сверкал чистотой.

“У матушки была куча служанок, — вспоминал Ксавье. — Одна убирала комнаты и стелила постели, другая стирала и гладила, ещё одна накрывала на стол, чистила подсвечники, носила воду… И личная горничная была у матушки”.

Служанок вспоминать было особенно приятно, потому что уже лет с тринадцати Ксавье регулярно затаскивал их к себе в спальню. А Мартина, горничная матушки, вообще считалась его постоянной любовницей.

— Эй, есть здесь кто-нибудь? — крикнул Маризи, входя во внутренний дворик.

Из двери донжона высунулась лохматая голова, непонятно, мужская или женская. Следом за ней вторая, определённо, девичья, но уж очень несимпатичная — с длинным носом и крошечными глазками.

— Чужие кто-то! — шепнула девица.

Ксавье выхватил меч и бросился к двери. Схватил старшее из двух существ, оказавшееся всё-таки женщиной, прижал ей клинок к горлу и заорал во весь голос:

— Да, чужие! Мы — разбойники, грабим всех, кто подвернётся! Живо несите золото, серебро, меха, посуду!

Обе женщины завыли от ужаса. А парочка слуг мужского пола, выскочивших на крик, немедленно повалились на колени. Маризи и его люди направили на них мечи.

— Мессир разбойник, пощадите! Нет тут ничего ценного! — рыдая, вопила женщина, захваченная Ксавье. — Замок без хозяев, потому что они померли давно! Наследник малолетний, обучается в чужих землях. А всё, что было из имущества, брат хозяина и его жена давно вывезли!

— Нам даже жалованья второй год не платят! — упав на колени, закричала и длинноносая девица.

Ксавье убрал меч и отпустил женщину. Его спутники тоже сунули клинки в ножны.

— Малолетний наследник вырос, обучился и вернулся домой, — внушительно произнёс мессир Маризи. — Вот он, шевалье Ксавье да Трейо. Кланяйтесь хозяину. И впредь запирайте двери, чтобы не напали настоящие разбойники. Их ваши слёзы не разжалобят.

Слуги принялись усердно класть поклоны, пока Ксавье не сказал надменно:

— Ну, хватит, аж в глазах зарябило! Зовите к нам управителя, а сами готовьте обед.

— Управитель на охоту уехал, — пролепетала старшая из женщин. — А я его жена, Сесиль Лекур, к вашим услугам. Сию минуту пошлю мальчишек, чтоб мужа поискали.

— Хорошо, — тем же пренебрежительным тоном произнёс Ксавье, и тут же встрепенулся. — На охоту? Простолюдин смеет охотиться в моих лесах?

Обе женщины снова затряслись от страха, но мессир Маризи сказал примирительно:

— Вероятно, ваш дядюшка позволил ему это.

— Да-да, позволил! — затараторила Сесиль. — Шевалье де Трейо, то есть тот, старший мессир де Трейо…

— Старший — это я, — вызывающе проговорил Ксавье. — Потому что мой отец был старшим братом. Ладно, посылайте за управителем, а мы посмотрим, что творится в доме.

Как только Ксавье оказался в жилых помещениях, его высокомерие мгновенно испарилось. Он ходил по комнатам, которые помнил ребёнком, и едва удерживался от слёз. Вот в этом зале матушка принимала гостей, а здесь они обедали вдвоём, когда никого чужих в доме не было.

Правда, в последние годы перед смертью матери с ними всегда сидел за столом Марк Фалардо, прежний управитель. Ксавье терпеть его не мог, потому что Фалардо был любовником матери. Слуги шептались, что и до него мадам де Трейо “водила шашни” с каждым из постоянно меняющихся управителей. Верить в это не хотелось. А ещё страшнее было вспоминать, что мать отравилась, когда Фалардо сбежал, украв все деньги, вырученные с налогов.

Иногда жуткие сцены из прошлого являлись Ксавье в одном и том же сне — мать лежит, свесив голову с кровати, и изо рта у неё стекает кровавая пена. И сейчас, бродя по комнатам родительского дома, он чувствовал тоску и ужас. Его спальня сохранилась в прежнем виде, только пропали бархатный полог с кровати да ковёр из волчьих шкур. А из спальни матери исчезло дорогое зеркало в полный рост, резной лакированный сундук, итальянские гобелены со стен. Вместо серебряного умывального кувшина и таза стояли грубые оловянные сосуды, чуть получше, чем в крестьянской хижине.

— Здесь всё добро украдено! — возмущённо воскликнул Ксавье.

— Что именно, вы помните? — спросил мессир Маризи.

— Да, конечно!

Ксавье выбежал из спальни матери и распахнул следующую дверь. Раньше здесь стояла чугунная ванна, которую Ксавье помнил с детства. Говорили, что эту дорогую вещь мать привезла с собой, как часть приданого. Вместо ванны, словно в насмешку, поставили крестьянскую стиральную лохань, а рядом — жестяное ведро.

— Куда делась ванна? — спросил Ксавье жену управителя, которая с видом перепуганной овцы бегала следом за гостями.

— А что это такое, мессир? — ошеломлённо спросила она.

— Ванна, дура тупоголовая! Ёмкость, в которой моются! — заорал Ксавье.

— Ах, если вы про большое железное корыто, то его давным-давно увезла супруга вашего дядюшки.

Ксавье, весь кипя от гнева, обернулся к своему старшему спутнику.

— В трапезном зале был поставец с серебряной посудой. Он пропал. Ни одного ковра, ни одной шкуры, которые лежали на полу! Вместо серебряных подсвечников — оловянные!

Он пробежал до конца коридора, распахнул дверь в оружейную. На длинной лавке лежали простые шлемы и алебарды для стражников, заржавевшие без ухода. Ксавье открыл сундук, где раньше хранилось фамильное оружие, в том числе, дорогой меч из дамасской стали, которым дед в молодости сражался с англичанами. Внутри было пусто, лишь пискнула испуганная мышь.

Ксавье бессильно опустил руки и обернулся к Маризи. Тому было жалко и больно смотреть на юношу. Конечно, о непорядочности родичей Ксавье поговаривали и раньше. Но подобную низость трудно было представить. Чтобы рыцарь опустился до такого — обокрасть родного племянника, причём круглого сироту!

— Не переживайте, Ксавье. Мы заставим их вернуть всё ваше имущество.

В душе Маризи, конечно, понимал, что это — задача неимоверной сложности. Пойди докажи, кто и когда обчистил имение! Дядя будет сваливать на слуг, и наоборот. Но сейчас нужно было успокоить Ксавье, чтобы не натворил глупостей.

— А ты что стоишь, милейшая? — обратился Маризи к жене управителя. — Хозяин велел обед готовить. Мы проголодались с дороги.

— Так обед пока не из чего варить, — глупо улыбаясь, ответила женщина. — Надо мужа дождаться. Даст Бог, он дичи какой-нибудь принесёт. А то ведь дома только полба до бобы.

Ксавье сжал кулаки, готовый взорваться от гнева. Но Маризи остановил его спокойным жестом.

— А ну-ка пошлите стражу в деревню, — приказал он управительше. — Пусть пройдут по домам и соберут яйца, сыр, овощи. Найдут кролика или голубя — ещё лучше. Но кур-несушек у крестьян не брать — за это строго накажем!

— И вина! — крикнул Ксавье. — Или хотя бы сидра хорошего.

Ещё прежде, чем стражники закончили поборы, вернулся из леса управитель Лекур, долговязый тип лет сорока, такой же лохматый и растрёпанный, как его жена. Он принёс пару зайцев и утку, которых слуги немедленно потащили на кухню. Не успел он толком поклониться, как Маризи строго спросил его:

— Скажи, любезный, когда в последний раз собирали оброк?

— Так это… в прошлом месяце, кажись, — устремив взгляд в пространство, сказал Лекур.

— Не кажись, а на Троицу, — поправил Маризи. — Как везде заведено. Троица была две недели назад. Где все припасы? Почему в замке еды нет?

— Так мессир де Трейо, то есть, старший мессир де Трейо всё увёз, — забормотал управитель.

— А он нам сказал, что все налоги шли на содержание замка. И кто из вас врёт? — невозмутимо продолжал Маризи.

— Не смею сказать, — растерянно произнёс Лекур.

Ксавье стремительно шагнул к нему и с такой силой саданул кулаком в скулу, что управитель рухнул навзничь. Длинноносая девица, как позже выяснилось, дочка Лекура, с визгом бросилась к нему.

— Отошла прочь! А то и тебе достанется! — заорал Ксавье. — Поднимайся, чёрт лохматый! И отвечай, как на духу, где оброк?

Закрывая лицо локтем, Лекур откликнулся дрожащим голосом:

— Простите, мессир! Богом клянусь, всё свезли в Трейо-Блан. Нам оставили только крупу, бобы и ячменную муку.

Ксавье замахнулся снова, но Маризи остановил его.

— Больше, чем он сказал, мы не узнаем. Скажи, Лекур, а ты свободный или крепостной?

— Крепостной господ из Трейо-Блан, — ответил управитель.

Ксавье в отчаянии покачал головой. В его тёмных глазах мелькали одновременно и злоба, и обида, и недоумение. Маризи приобнял его за плечи и отвёл в сторону от управителя.

— Конечно, мы можем обратиться в суд. Но это дело долгое, и в лучшем случае, мы добьёмся только того, что ваш дядя заплатит за украденный оброк. Ценностей он не вернёт — просто скажет, что никогда их не видел или что слуги украли.

— Что же делать? Всё спустить ему с рук? — с тихой яростью спросил Ксавье.

Маризи покачал головой и заявил уверенно:

— Будем действовать силой!

Ксавье вернулся в свой наследный замок спустя три года после смерти матери. Большую часть этого времени он провёл в обучении рыцарским искусствам, которое проходил у шевалье де Витри. Дядя определил его туда вместе с собственным младшим сыном, и ни разу за два с половиной года не навестил.

Ксавье был только рад такому положению дел. Его учитель, шевалье Окассен де Витри, был человеком весьма необычным. Много лет он страдал душевной болезнью, из-за которой его прозвали Полоумным. Но в последние годы недуг оставил Окассена, и тот запомнился Ксавье, как образец рыцаря — бесстрашный, справедливый, честный. Жестокий, когда этого требовала жизнь, и добрый, если опять-таки, жизнь к этому обязывала. Витри много раз выигрывал рыцарские турниры, и прекрасно обучал детей и подростков боевым искусствам.

А его жена, мадам Николетт? Думая о ней. Ксавье каждый раз испытывал приятный холодок в крови, словно ел пирожные с мятным кремом. Изумительной красоты блондинка, невероятно добрая и заботливая. Как она опекала Ксавье и его кузена! Едва ли не лучше, чем собственных детей.

“Нигде мне не было так хорошо, как в Витри, — с тоской подумал Ксавье. — Если бы можно было навсегда остаться там…”

Ему нравилось в Витри абсолютно всё — занятия фехтованием и борьбой, на которых мессир Окассен неизменно хвалил его, и уютный дом, и вкусные обеды за большим столом. За трапезу усаживалось одновременно по дюжине человек — хозяин с женой и матерью, дети, племянник, ученики. А когда в гости приезжали старшие сыновья и дочь со своими семьями, то получалось больше двадцати! Но всех любили, всем находилось доброе слово, о каждом заботились.

— Вы нам стали, как родные дети, — сказал Окассен, прощаясь с Ксавье и его кузеном Жерменом. — Но обучение закончилось. Вы прошли посвящение в рыцари. Пора возвращаться домой!

Ксавье тогда просто нахмурился, а кузен не удержался от слёз. Прекрасная Николетт обняла его и стала уговаривать, как малыша:

— Не надо, мальчик мой! Ведь мы не расстаёмся навсегда! Приезжайте к нам в гости, когда пожелаете! Вы с Ксавье навсегда останетесь нашими дорогими друзьями.

Окассен отправил с юношами своего собственного управителя, Дамьена Маризи.

— Жермен едет к отцу, ему проще. А вы, Ксавье, сирота, и в первые дни вам не на кого будет опереться. Мой управитель поможет вам наладить хозяйство. И какие бы ни были трудности, обращайтесь ко мне!

Стражники принесли кое-какие продукты, в том числе, бочонок довольно неплохого вина. Ксавье сам налил по оловянному кубку себе и Маризи. Но тот остановил его и добавил тихо:

— И страже по стакану. Положено вознаграждать слуг.

Ксавье пришлось угостить стражников, хотя руки чесались надавать обоим по наглым рожам. Потом посидели немного с вином, к которому управительская дочка нарезала сыра.

— Эй, ты, — недовольно спросил её Ксавье. — А в замке есть ещё женщины?

— Нет, мессир! — испуганно ответила она.

— А кто же стирает, убирает, и всё прочее?

— Мы с матушкой. Господ не было, потому и работы мало.

Ксавье обернулся к Маризи:

— Можно мне нанять ещё прислугу?

— Конечно, — ответил тот. — Просто поезжайте в деревню и возьмите себе столько людей, сколько вам нужно. Но учтите, что их придётся содержать. Кормить, одевать, обувать.

— А мессир Окассен ещё и жалованье платил, верно? — спросил Ксавье.

— Да, по три су в месяц мужчинам и по два женщинам.

У Ксавье впервые в жизни висел на поясе полный кошель серебра. Окассен подарил ему на прощание целый ливр, и ещё дядя столько же выдал при встрече. Юноше казалось, что это очень много. Тем более, куда особо тратить деньги в деревне, где у тебя, вернее, у твоих крепостных, есть всё, что нужно для жизни!

Жена и дочка управителя подали обед — тушёного зайца с бобами, жареную утку, свежие огурцы, а на сладкое — землянику со сливками и мёдом.

— Не забудьте покормить наших слуг! — воскликнул Маризи.

За обедом он давал Ксавье полезные наставления:

— Конечно, сегодня мы добыли пропитание, но ежедневно делать такие поборы нельзя.

— Почему? — спросил Ксавье. — Неужели мужики осмелятся возмущаться?

— Нет, они просто спрячут всё съестное. Это во-первых, а во-вторых, разорятся, и тогда к следующему оброку нечего будет собирать.

— Я никогда не думал об этом, — растерянно сказал Ксавье. — Я даже не знаю, когда собирают оброк, и сколько… мессир Маризи, я вообще ни черта не знаю о хозяйстве!

— Для этого мессир Окассен и отправил меня с вами, — улыбнувшись, ответил Маризи.

После обеда они вновь вызвали управителя. Под глазом у того уже образовался пугающе чёрный синяк. Опасливо глядя на господ, Лекур отвечал на вопросы быстро, словно ожидал новых побоев.

— Где записи по имению? Списки крестьян, налогов, сборов?

— Такого не имеем, мессир. Может, у старшего мессира де Трейо.

— Сколько вам повторять, старший — это я! — вновь возмутился Ксавье.

Дамьен Маризи остановил его коротким жестом. И строгим тоном обратился к Лекуру:

— Кто собирал налоги — ты или мессир да Трейо?

— Я. Но мне записи ни к чему, я неграмотный.

Ксавье нервно рассмеялся. Не обращая на это внимания, Маризи спросил управителя:

— И как ты это делаешь, по памяти, что ли?

— Да, — уверенно ответил тот. — На память не жалуюсь, всё до мелочи могу обсказать.

Закончилось тем, что Маризи извлёк из своего мешка чернильницу и пергамент, сел за стол, а напротив усадил вконец оробевшего Лекура.

— Давай, называй мне каждого крестьянина по имени и прозвищу, а я буду записывать.

— Баб и детей надо? — деловито спросил управитель.

— Пока обойдёмся. Только мужиков, и сколько каждый платит за землю.

Обернувшись к Ксавье, мессир Маризи сказал:

— Вы можете пока отдохнуть. Поспите или отправляйтесь погулять. Когда списки будут готовы, я вам всё объясню.

Ксавье смотрел, как старый слуга Жозеф седлает коня, а сам расспрашивал:

— Скажи, управитель Лекур — он хороший человек или сволочь?

— Хороший, — твёрдо ответил Жозеф. — Мужиков зря не обижает, не ворует. Потому что сам из крестьян.

— Бывают и крестьяне паскудные, разве нет? А вот ещё скажи, где сейчас Мартина?

— Померла, — равнодушно ответил слуга.

— Как? — в ужасе воскликнул Ксавье. — Она же была молодая, на год или два старше меня.

— Так от родов померла. Она без мужа забрюхатела, за что мадам де Трейо и прогнала её.

— От кого это она успела? — мрачно спросил Ксавье.

Жозеф помолчал, потом ответил, не глядя на молодого хозяина:

— Она говорила, что от вас.

Ксавье прерывисто вздохнул. И задал ещё один короткий вопрос:

— Ребёнок живой?

— Кажись, на Троицу был ещё живой.

Так и получилось, что Ксавье сначала поехал не туда, куда собирался изначально. Он поскакал к дому родителей Мартины, живших на южной окраине деревни. Около глинобитной хижины, довольно-таки бедной, бегало немало ребятишек — больших и маленьких, русых и белокурых. И только один, самый крошечный, был темноволосым и смуглым. Даже не вглядываясь пристально, Ксавье понял, что Мартина не солгала.

— Эй, ты! Поди сюда! — позвал он одного из мальчишек.

Тот недоверчиво покосился на молодого рыцаря, но приблизился и даже пробормотал:

— Благослови вас Бог, сеньор.

— Где твои родители?

— В поле, мессир.

— А вот это тёмненький малыш — ваш?

Мальчик поглядел на Ксавье и ответил:

— Сестрица Мартина его родила, а сама померла.

Ксавье вынул из кошелька пару серебряных монет и протянул мальчику:

— Отдай родителям. Скажи, что мессир Ксавье передал на малыша… как его зовут?

— Юбер.

— Вот, на Юбера. Да не потеряй, я проверю!

После этого Ксавье, всё ещё мрачный от тяжёлых мыслей, спросил, где поле деревенского старосты. Тот мигом узнал молодого сеньора и бросился целовать ему руку. Пришлось и тут дать монетку, а затем последовало поручение:

— Завтра же пришли в замок трёх девиц, нам нужны служанки. И чтобы девицы были послушные, не ленивые и красивые.

— Слушаюсь, мессир, — ответил староста.

— Всяких косоглазых, толстых и старых не присылай! — строго сказал Ксавье. — Мне надо, чтобы замок выглядел достойно, как при моих родителях.

Он ехал домой, оглядывая по пути свои земли, и думал:

“Всё не так уж плохо, в конце концов! Главное, прижать к ногтю подлеца дядю. Ну, ничего! Отсюда всего два часа пути до владений Тьерри! Он мне поможет, если придётся драться!”.

Тьерри был третий сын Окассена де Витри, приятель Ксавье и большой любитель подраться.

Глава 2. Строптивица, упрямец и подлец

Четыре деревни, две мызы, три лесных угодья и приличный участок реки — всё это входило во владения Ксавье де Трейо. В главной деревне Трейо-Нуар проживало триста двадцать два человека, в трёх других — по сто с лишним. На одной из мыз находилась пасека, а на второй хозяин, между прочим, свободный арендатор, разводил фазанов и голубей. Ещё на землях Ксавье находились две мельницы, два моста и большой рыбный пруд.

— Так я, выходит, богатый наследник? — удивлённо спросил Ксавье.

— При хорошем хозяине такие земли приносят до тридцати ливров в год, — невозмутимо ответил Дамьен Маризи.

— Тридцать? — воскликнул Ксавье. — Но это доход барона!

— Это в лучшем случае, если нет неурожая, саранчи или поветрия. Но даже в плохой год можно выручить ливров пятнадцать, что вполне достаточно, чтобы безбедно жить и ещё откладывать детям на свадьбу.

Ксавье даже привстал на стременах, чтобы осмотреть с высоты холма зелёные прямоугольники полей, дома, сверкающую под солнцем реку.

“Это всё моё! Я могу делать, что пожелаю, никто мне не начальник!” — с восторгом подумал он.

И тут же растерянно проговорил вслух:

— Позвольте, мессир Маризи. Мой дядюшка платил мессиру Окассену за моё обучение пять ливров в год, ну, кое-что из припасов посылал. Куда же всё подевалось? В замке ни гроша, слуги сидят впроголодь и без жалования. Значит…

— Значит, он нагло присвоил ваши доходы, — жёстко проговорил Маризи. — И мы с местным управителем даже высчитали, сколько.

— Этот неграмотный пень умеет считать? — презрительно спросил Ксавье.

— Умеет, и очень быстро. Даже умножает в уме, что для меня самого непосильно.

— Для меня тоже, — признался Ксавье.

— Так вот, мы посчитали, и вышло, что дядюшка должен вам, самое малое, восемьдесят ливров, — внушительно произнёс Маризи.

— Что-о-о?

Ксавье не поверил своим ушам. Такие суммы очень богатые люди передавали в брачный дар невесте на свадьбе. И копили для этой цели много лет.

— Куда ж он подевал столько денег? — ужаснулся Ксавье.

— А это мы выясним завтра, — ответил Маризи. — Поедем к нему и потребуем всё вернуть, в том числе, и украденные вещи.

— Может, прямо сейчас отправимся? — возбуждённо спросил Ксавье.

— Нет, друг мой, сегодня нам с управителем нужно рассчитать расходы замка и придумать, откуда взять средства на первое время.

— Так мы же с дяди стрясём!

Маризи невесело улыбнулся.

— Боюсь, дорогой Ксавье, это будет долгая история, а слуг надо кормить, да и нам с вами чем-то питаться.

Вернувшись в замок, они застали странную картину. Во внутреннем дворе сидели, прямо на ступеньках, пять или шесть деревенских девушек, и каждая держала на коленях холщовую торбу.

— Это что за нашествие бабья? — удивился Маризи.

Пояснил конюх Клод, служивший ещё покойным родителям Ксавье:

— Староста прислал девиц, сказал, что мессир Ксавье затребовал новых служанок.

— А зачем так много? — изумился Ксавье. — Я велел прислать трёх.

— Чтобы вы сами выбрали, мессир.

Ксавье решительно скомандовал девушкам:

— Идите за мной!

Маризи сказал, что отбором служанок заниматься не собирается, и поспешил вызвать управителя в малую трапезную, чтобы продолжить расчёты. Ксавье провёл девиц в большой зал. Они озирались со смесью испуга и восхищения, рассматривая колонны, огромный очаг и чучела из звериных голов на стенах.

— Положите свои мешки на пол, — приказал Ксавье.

Девицы были одна лучше другой — юные, не старше шестнадцати, румяные, большеглазые. Видно, староста старался изо всех сил угодить новому сеньору. Конечно, волосы у всех сто лет немытые, а ногти на руках чёрные от грязи. Но это дело поправимое, подумал Ксавье.

— Что умеешь делать по дому? — спросил он первую девушку, с прелестными русыми кудрями и трогательными веснушками на носике.

Та покраснела, опустила глазки и пролепетала:

— Всё, мессир. Корову доить, масло сбивать, огород полоть…

— Я спросил — по господскому дому, — перебил Ксавье.

Девица смолкла в непонимании.

— Комнаты убирать умеешь? Кровати застилать? Серебро чистить?

Ответа не последовало. Девица дрожала от страха и молчала. Ксавье взял её за подбородок и спросил мягче:

— Прясть умеешь? Шить? Ткать?

— Да. И ещё рыболовные сети плести, — пискнула она.

— А ну-ка развяжи корсаж, — приказал Ксавье.

Девица подняла на него глаза, полные ужаса. И ещё пять пар перепуганных глаз уставились на молодого сеньора.

— Чего вытаращились? — как можно увереннее спросил он. — Я должен заказать своим служанкам новые платья. Красивые, городского фасона, а не такие сермяжные мешки, как на вас сейчас. Мне надо знать, как это будет смотреться. Давайте, все развязывайтесь!

Девицы мгновенно расшнуровались, и Ксавье узрел самое прекрасное зрелище, какое видел в своей жизни. Он даже подумал, не заставить ли девчонок и юбки поднять, но решил, что это будет уже подозрительно. Тем более, что одна девица расшнуровывать корсаж не стала.

— А ты что, особенная? — спросил Ксавье.

— У меня жених есть, — недружелюбно ответила девушка. — Я не буду другим мужчинам показываться.

— Ну, и пошла отсюда! — грубо сказал Ксавье. — Непослушные нам не требуются.

Девушка обиженно сжала губы, но взяла свой мешок и направилась к двери.

— Стой! — приказал Ксавье.

Ему не хотелось сразу ронять свой авторитет перед крестьянскими девчонками. К тому же строптивица была самой красивой — высокая, с серебристо-белокурыми волосами и каштановыми бровями вразлёт. Губы пухлые, носик точёный, и грудь, даже под мешковатым платьем видно, что прелестная.

— Тебя не учили, что приказы сеньора нужно исполнять?

— Меня учили блюсти себя до свадьбы, — тихо, но с достоинством ответила она.

— А ты знаешь, что такое право первой ночи? — угрожающе спросил Ксавье.

— Да, — нисколько не смутившись, проговорила девушка. — И мой жених заплатил за него налог.

— Кому?

— Мессиру де Трейо-старшему.

Ксавье так и закипел. Везде, где только можно, чёртов дядя влез и напортил!

— Старший мессир де Трейо — я! А чтоб лучше запомнила, получи!

И хлестнул её по щеке. Остальные девицы испуганно вскрикнули, одна даже заплакала. Но белокурая строптивица промолчала. Прижала ладонь к щеке, повернулась и ушла.

Ксавье вернулся к девушкам. Настроение у него резко испортилось, и вид развязанных корсажей больше не радовал. Он быстро ткнул пальцем в трёх девушек:

— Ты, ты и ты остаётесь, остальные уходите.

И тут же распределил обязанности — кому убирать комнаты, кому двор и галереи, кому стирать и гладить. Потом вызвал жену управителя и спросил:

— Есть у нас мыло?

— Только дорогое, ещё от прежней госпожи осталось, — с недоумением ответила та.

— Выдай этим девкам. Пусть сходят на речку, отмоются с ног до головы и ногти свои мерзкие отчистят. Проверь сама, чтобы вшей не было. Ты за них полностью отвечаешь и командуешь ими.

Ксавье пошёл искать мессира Маризи. Тот уже распоряжался во дворе — отправлял стражников за новым побором.

— Вы же сказали, каждый день нельзя? — удивился Ксавье.

— Они поедут во вторую вашу деревню. А также на мызы — мы сейчас возьмём с них больше, а следующий оброк позволим пропустить, — объяснил Маризи.

— Ах, так тоже можно? — обрадовался Ксавье.

Он чувствовал странную тяжесть на душе из-за того, что ударил строптивую девицу. Вроде бы, поступил, как положено, чтобы внушить подданным уважение, но всё равно было не по себе.

Чтобы избавиться от неприятного чувства, он отыскал во дворе управителя и выдал ему три серебряных су.

— Это тебе в счёт жалованья. Всё заплатить сейчас не могу, сам знаешь, но как только вытрясу с дяди долг…

Лекур стал кланяться и благодарить с такой преданностью в глазах, что Ксавье снова стало стыдно.

“А я ему вчера по морде вмазал ни за что. Мессир Окассен так ни за что не поступил бы!”.

Он вернулся к Маризи и спросил, где можно заказать приличную одежду для служанок.

— У моей матушки они все ходили чистые и нарядные. А эти как чумички в своих деревенских хламидах.

— Ох, тут дело непростое, — ответил Маризи. — Придётся ехать в город, купить хорошей ткани и нанять швею. Это не к спеху, Ксавье. А если вам неприятно смотреть на их обноски, прикажите, чтоб переоделись в свои воскресные платья. Поверьте, они есть даже у бедных.

К ужину, который получился вполне приличным благодаря второму побору, явился местный аббат. Ксавье опять испытал угрызения совести, потому что даже не подумал встретиться с ним и пригласить к столу. Но Маризи успокоил его, сказав шёпотом, что сам послал за аббатом слугу.

Отче Доминик, как его называли слуги, был новый — при родителях Ксавье в приходе служил другой священник, пожилой и добродушный. Этот показался брюзгливым, ехидным, и после первого же кубка вина спросил Ксавье:

— Говорят, вы наказали Орели, мессир?

— Кто это? — недовольно отозвался тот, хотя сразу понял, что речь идёт о белокурой строптивице.

— Дочка Бенуа Шапочника. Своевольная девица, много о себе понимает, — пояснил аббат. — Она и мне пыталась дерзить, пришлось даже епитимью на неё наложить.

— А что случилось? — удивлённо спросил Маризи, глянув на Ксавье.

Тот отвёл глаза в сторону, но аббат тут же влез и доложил с явным удовольствием:

— Мессир Ксавье напомнил этой девчонке о праве сеньора, а она нахамила.

— Насколько я знаю, все благородные господа берут за это право налог, — холодно проговорил Маризи. — А сыновья моего сеньора и вовсе ничего не берут.

— Почему? — поинтересовался аббат, хотя разговор был явно недостойный духовной особы.

— Потому что это право нарушает христианские заповеди, — тем же недовольным тоном ответил Маризи.

Ксавье не выдержал его молчаливого осуждения и горячо запротестовал:

— Я не об этом праве говорил, а о том, что крепостные обязаны слушаться сеньора. Девка начала дерзить, едва вошла. Что она себе придумала, не знаю.

Аббат так понимающе заулыбался, что Ксавье стало противно. Он ел без аппетита, хотя жаркое из голубей со сладкими кореньями получилось отменное. И хуже всего было то, что отче Доминик великолепно понимал причину смущения молодого сеньора.

— А я хочу сделать вам подарок по поводу возвращения в родные пенаты, — сладко проговорил он. — У меня есть молодая тёлочка, хорошей молочной породы. Завтра я её вам пришлю. Насколько я знаю, в замке сейчас всего две коровы, но они уже старые и плохо доятся.

Маризи стал благодарить, Ксавье тоже пробормотал пару любезных фраз. Но в сердце словно плеснули помоями, так он чувствовал себя только, когда слышал сплетни о своей покойной матери.

После ужина Маризи сам пошёл проводить аббата до ворот. Ксавье поспешил удалиться в спальню, чтобы избежать тягостного разговора. В дверях трапезной столкнулся с новой служанкой — той кудрявой девицей, которая умела плести рыболовные сети. Она носила грязную посуду со стола в кухню.

— Как закончишь, зайди ко мне, — хмуро сказал Ксавье, показав на дверь своей спальни.

— Да, мессир, — полушёпотом ответила она.

До прихода служанки он не ложился, мерил комнату шагами и ежеминутно убирал щипцами нагар со свечи. Довольно скоро в дверь постучали.

— Войдите! — крикнул он.

Девушка, как и прежде, смотрела в пол, краснела, но явно была довольна. Вероятно считала, что выбор сеньора ставит её выше всех подруг.

— Как тебя зовут? — спросил Ксавье.

— Мари-Лор, — пролепетала она.

— Постели мне, Мари-Лор.

Собственно, кровать осталась неприбранной с прошлой ночи, и служанке осталось только взбить подушки и поправить простыню. Ксавье стоял сзади и наблюдал за ней. Хорошенькая, очень даже! А с чистыми волосами и в воскресном платье она и вовсе казалась куколкой. Не выдержав искушения, Ксавье обнял её и прошёлся ладонями ниже талии.

— Ай! — испуганно воскликнула Мари-Лор.

— Тихо! — сказал Ксавье. — Я тебе не сделаю ничего дурного. Наоборот, подарю кое-что хорошее. Или у тебя тоже жених есть?

Служанка повернулась к нему и отрицательно замотала головой.

— А может, ты девственница?

Мари-Лор виновато пробормотала:

— Нет, мессир. Мой отчим… ещё в запрошлом годе…

— Вот сволочь! — искренне возмутился Ксавье. — Ну, больше он тебе зла не сделает. Я тебя защищу от кого угодно.

— Спасибо, мессир!

Ксавье отошёл к двери и запер её на щеколду. Потом скинул кафтан на лавку, сел на край кровати и сказал негромко:

— Давай, сними с меня сапоги, Мари-Лор.

Утром Ксавье проснулся в прекрасном настроении. Строптивая Орели, ехидный аббат, недовольство Маризи — всё унёс с собой сладкий очищающий сон. И ещё одна мысль придавала хорошего настроения — сегодня они поедут к дяде, и можно будет высказать ему всё, что накипело в душе.

Ксавье открыл ставни, и увидел, что замок уже проснулся — слуги ходят по двору, носят вёдра с водой, переговариваются. И Маризи был там, опять обсуждал что-то с управителем.

— Это я так заспался? — пробормотал вслух Ксавье.

Он поторопился привести себя в порядок. Вышел в коридор и тут же натолкнулся на служанку Мари-Лор. Подозвал её быстрым жестом, чмокнул в щёку и подарил серебряную монетку. Девушка растроганно захлопала ресницами — наверное, никогда в жизни столько денег не получала.

— Прибери комнату, застели постель. Ты теперь всегда отвечаешь за мою спальню, — распорядился Ксавье. — Я скажу, чтобы грязной работы тебе не поручали.

— Благослови вас Бог, мессир!

Кажется, день начинался прекрасно. И завтрак подали вкусный — яичницу с кровяной колбасой, кашу с изюмом, ещё тёплые лепёшки и свежесбитое масло. И Маризи ни словом не упоминал о неприятном разговоре за ужином. Бодро спросил:

— Ну, вы готовы к подвигам, дружище? Сейчас отправляемся в Трейо-Блан.

Дорога до владений дяди заняла меньше двух часов. Жил второй мессир де Трейо не в замке, а в двухэтажном доме, окружённом каменной оградой. Но выглядело его жилище гораздо опрятнее, чем замок в Трейо-Нуар. Понятное дело, тут имелся хозяин, да и хозяйка тоже, хоть и не законная супруга.

Жена Филиппа де Трейо умерла лет восемь назад. И он сошёлся с сестрой местного аббата, с которой так до сих пор и не обвенчался. Если дяде Ксавье было за пятьдесят, то сожительнице его — от силы лет тридцать. Смазливая, кокетливая, насквозь лживая, она вертела немолодым любовником, как хотела.

Ксавье терпеть не мог ‘мадам Флави”, как называли её слуги, и она платила ему взаимностью. После смерти матери Ксавье полтора года жил у дяди, и тогда они схлёстывались с мадам Флави чуть ли не каждый день. Мерзкая женщина говорила гадости о его покойных родителях. Ксавье дерзил ей, за что его неоднократно пороли.

Впрочем, когда юноша вернулся из обучения у шевалье де Витри, дяди и его любовница общались с ним самым милейшим образом. Теперь понятно, почему, думал Ксавье. Обчистили до нитки, и думали, что племянник по молодости лет не заметит. А если и заметит, то не осмелится предъявить претензии.

“А я вот осмелюсь! Сейчас так осмелюсь, что пух и перья от вас полетят!” — злобно думал Ксавье.

— Благослови тебя Бог, племянник! — с кислой улыбкой приветствовал его мессир де Трейо. — Ты по делам или просто с родственным визитом? Вроде, виделись три дня назад…

— По делам, — жёстко проговорил Ксавье. — Я хотел бы узнать, дорогой дядюшка, где доходы от моих земель за истекшие три с половиной года.

— Мы же вам сказали, Ксавье, — затараторила мадам Флави, — всё, что удавалось собрать, уходило на содержание замка и ваше обучение!

Ксавье с омерзением посмотрел на её пухлый бюст, вылезающий из корсажа, как сдобное тесто из квашни.

— За моё обучение вы платили пять ливров в год, — с тихой яростью проговорил он. — Отправили туда с одной рубашкой! Мадам Николетт своими руками сшила мне всю одежду. Вы мне ни гроша не прислали за два года! Мессир Окассен давал мне деньги, чтобы я мог свечку в церкви поставить. Он мне даже коня подарил, потому что вы отправили меня на старом одре, которому почти двадцать лет!

Эта речь была произнесена почти на одном дыхании. Слишком долго Ксавье носил в себе злобу. Но мессир де Трейо не выразил ни малейших угрызений совести.

— Ну, а куда тебе было ездить? — спросил он. — Тебя отправили учиться, а не гулять. И не забывай, я посылал припасы!

— Я лично принимал ваши припасы, — вмешался молчавший до сих пор Маризи. — Бочка солонины, настолько старой, что мы даже слугам не могли её варить. Мадам Николетт вымочила её и отдала нищим. И по мешку крупы и бобов на год. Стыдно должно быть, мессир де Трейо! Мало того, что присвоили все доходы с богатого имения, да ещё и ограбили сироту дочиста, вывезли всё имущество из замка.

— А ты кто такой! — заорал Трейо, вмиг залившись багровым румянцем. — Какой-то холуй будет мне указывать!

Ксавье с яростью рванул меч из ножен. Но Маризи остановил его и с достоинством произнёс:

— Мой сын — рыцарь, моя дочь — невестка шевалье де Витри. И поверьте, ваши оскорбления и подлые дела не сойдут вам с рук.

— Да! — завопил Ксавье. — Мы обратимся за помощью к шевалье де Витри! Он из вас душу вытрясет, старый вы греховодник!

Мессир де Трейо задохнулся от гнева, зато с удвоенной скоростью застрекотала его сожительница.

— Нужны вы больно шевалье де Витри! Он рад до небес, что от вас избавился. Думаете, мы не знаем, что он трижды вас хотел выгнать — за непослушание и за шашни со служанками? Ваш кузен всё нам рассказал!

Ксавье бросил бешеный взгляд на кузена, который стоял у стены с совершенно потерянным видом. Тот смущённо опустил глаза. Но Маризи ответил с холодным спокойствием:

— В отличие от вас, мадам, и вашего сожителя, шевалье де Витри — человек чести. Он не позволит оскорблять своих родственников и обижать сирот. Засим прощаемся и даём вам сутки на раздумье. Если за этот срок вы не вернёте украденные вещи и хотя бы часть денег, мы будем действовать силой.

Выехав со двора дяди, Ксавье хмуро проговорил:

— Конечно, они ничего не вернут!

— Я и не сомневаюсь. Поэтому завтра с утра отправлюсь к Тьерри, — сказал Маризи.

Тьерри, третий сын де Витри, был женат на дочери Маризи. Из всех сыновей своего наставника Ксавье дружил с ним больше больше всего. Правда, в последние годы Тьерри жил в своём имении, в трёх днях пути от Витри. Но это было даже к лучшему — приятели встречались реже, поэтому меньше спорили и ссорились.

— Знаете что, мессир Маризи? — спросил Ксавье. — Я сам съезжу, а вы лучше занимайтесь хозяйством!

Глава 3. Конечно, поможем!

Дорога проходила между многочисленных деревень, которые разделялись небольшими участками леса. И все деревни были большие, зажиточные, а некоторые, судя по величине, вполне могли бы именоваться городами. Ксавье никогда прежде не бывал в этих краях, и с великим удовольствием посидел бы в придорожном кабачке или зашёл на маленький рынок, встретившийся по пути.

Но, увы, не тот случай был сейчас, чтобы развлекаться. Ужасно хотелось как можно скорее отомстить дяде. Аж в груди пекло, как только Ксавье вспоминал наглую физиономию родича и сладко-ядовитую улыбочку его любовницы. Одновременно мучила тревога — а вдруг дядя прав, и Витри откажутся помогать? Может, они, действительно, рады-радёшеньки наконец избавиться от дерзкого ученика?

— Нет, не может быть! — вслух пробормотал Ксавье. — Не такие это люди!

— Чего изволите, мессир Ксавье? — спросил слуга, сопровождавший молодого рыцаря.— Простите, не расслышал!

— Ничего, Жак, — смущённо ответил Ксавье. — Это я так, сам с собой, молитву читаю.

Слуга перекрестился, чтобы поддержать благочестивый настрой мессира де Трейо. А тот опять устыдился сам себя, вспомнив, что ни разу не молился с тех пор, как вернулся в родительский замок.

Выехав на развилку дорог, Ксавье окликнул пастушка, который наблюдал за большим стадом овец, разбредшихся по всей опушке леса.

— Эй, парень! Где здесь дорога до имения Ливри?

— Поворачивайте туда, мессир, — показал пастух вправо. — Видите, за лесом башни торчат? Это и есть Ливри.

Ксавье направился, куда было указано, и вскоре уже кричал страже у ворот:

— Доложите мессиру Тьерри, что приехал его друг, Ксавье де Трейо!

Ждать пришлось так долго, что даже слуга потерял терпение и спросил:

— Может, мне ещё постучать? Похоже, они ничего не передали мессиру Тьерри!

Но тут одна створка ворот открылась, и перед гостем предстал высокий молодой человек, одетый только в трико и развязанную на груди рубаху. Его длинные русые волосы и одежда были настолько мокрыми, что вода стекала с них струйками. Это и был хозяин замка, Тьерри, носивший в своей семье сразу два прозвища — Придворный Шут и Знак счастья.

— Так вот кто это! — радостно вскричал он. — А мои болваны доложили, что прибыл какой-то “более безопасный друг”. Я все мозги себе сломал — кто же из моих друзей более безопасный!

[ Имя Ксавье произносится созвучно французскому слову savier — “более безопасный”]

— Проходи, что ты стоишь за воротами, как попрошайка! — продолжил Тьерри.

Он провёл гостя и его слугу во двор.

— А ты чего такой мокрый? — спросил Ксавье. — Обливался после фехтования?

В доме Витри принято было после занятий боевыми искусствами обливаться водой прямо из дворового колодца. Вспомнив это, Ксавье вживую почувствовал азарт учебных поединков, вспомнил шутки и ругательства, которыми ученики мессира Окассена осыпали друг друга в пылу боя. Эх, счастливое было время!

— Конечно! — весело ответил Тьерри. — Дрессировал свой отряд. Каторжный труд, всё равно, что копать ров вокруг замка суповой ложкой.

Он показал на группу парней, которые тоже усердно поливали друг друга водой у колодца. Ксавье поинтересовался:

— А почему так трудно?

— Они уже старые! — категорично заявил Тьерри. — Помнишь, как наш отец говорит? Боевому делу нужно учиться с четырёх лет, самое позднее, с шести. Дальше скелет уже закостеневший. А это вообще крестьяне, у них же лапы только под мотыгу заточены!

Он свистнул конюха, велел позаботиться о лошадях гостей, а потом провёл Ксавье в донжон. Замок был такой же величины, как в Трейо-Нуар, но ухоженный, чистый, с красиво обставленными покоями.

“Конечно, — подумал Ксавье. — Тьерри получил владение от мужа своей сестры. Никто чужой тут не хозяйничал, не воровал”.

— Эй, народ! — завопил во всё горло Тьерри. — У нас гости! Зовите мадам Дезире!

На крик выскочила целая стайка служанок, нарядных, аккуратных, но увы, совершенно невзрачных. Вслед за ними появилась Дезире — жена Тьерри и дочь мессира Маризи. С радостной улыбкой она бросилась к Ксавье и поцеловала его по-родственному в щёку.

— Как чудесно, что ты решил навестить нас! — воскликнула она. — Конечно, ведь мы теперь соседи!

Ксавье сразу стало так же легко на душе, как когда он был учеником в семье Витри. Дезире вообще действовала на мужчин, словно огонь свечи на мотыльков. Вроде, и не писаная красавица, но настолько прелестная, что глаз не оторвёшь. Шутили, что у Дезире в крови любовный эликсир, который каждого околдовывает и сводит с ума. Хотя сама по себе она была скромная, порядочная, и никогда не кокетничала ни с кем, кроме своего мужа.

— Проходи в трапезную, Ксавье! — сказала Дезире, взяв гостя под руку. — Обед будет чуть позже, но сейчас подадут вино и закуски.

— Отпусти его руку, жена! — недовольно крикнул Тьерри. — Я не разрешаю тебе прикасаться к мужчинам!

— А вы, сударь, приведите себя в порядок, а потом будете мне приказы раздавать, — не оборачиваясь, ответила Дезире.

— А разве я не в порядке? — возмутился Тьерри.

— Вытри волосы, надень кафтан и пояс! — строго сказала Дезире.

На первый взгляд в этой паре командовал Тьерри — он мог и прикрикнуть на жену, и закатить сцену ревности. Но Ксавье, как все домочадцы Витри, знал, что первую скрипку во всём играет Дезире. Поэтому свою историю он рассказывал, то и дело поглядывая ей в глаза. Женщины — создания добрые и жалостливые. Конечно, она прикажет мужу немедленно отправиться в Трейо-Блан и разнести в прах подлого дядюшку!

Но расчёт оказался неверным. Первым взорвался от негодования как раз таки Тьерри.

— Да такого дядю мало на кол посадить! — завопил он, не дав Ксавье закончить. — Я прямо сейчас созову свой отряд, и поскачем к нему! Ты говоришь, у него нет замка? Просто усадьба?

— С каменной оградой, — живо отозвался Ксавье.

— А охраны много?

— Ну, человек пять, ещё слуги, и конечно, сам дядя с кузеном.

— Так это ж яйца выеденного не стоит! — с азартом выкрикнул Тьерри. — У меня семь человек, да мы с тобой, а сколько у тебя в отряде?

Ксавье тяжело вздохнул и пробормотал:

— У меня нет отряда.

— Как нет отряда? — ошеломлённо спросил Тьерри. — В рыцарском замке? Совсем? Да это же чёртовы яйца и его же протухшее семя!

— Тьерри! — возмутилась Дезире. — Следи за своим языком!

Решили, не дожидаясь обеда, отправиться за подкреплением в соседний замок. Он принадлежал барону да Рюффай, мужу сестры Тьерри. Правда, сам барон там не жил, но управляющий был давним знакомым Тьерри, да и Ксавье тоже.

— Пока вы будете ездить туда-сюда, вечер наступит, — с тревогой говорила Дезире.

— Это ещё лучше! Нападём ночью, когда мессир дядюшка завалится спать или сношать свою возлюбленную, — бойко ответил Тьерри, и тут же получил от жены шлепок по губам.

— Прости, мой котёнок, блошечка моя! Дай, я тебя поцелую! — воскликнул он, прижимая Дезире к груди.

— И мальчиков! — умоляюще сказала она. — Мало ли что с тобой случится! Ты должен поцеловать их на прощание!

Пришлось подождать, пока нянька приведёт Даниеля и Габриеля — близнецов, которым было чуть больше полутора лет. Но они уже активно болтали — по мнению Тьерри “совершенно как взрослые”. Ксавье изобразил улыбкой и мимикой, что его умиляет лепет двух кудрявых маленьких созданий, хотя в душе он не испытывал ничего, кроме раздражения. Внутри всё дрожало от желания броситься в бой, а тут придумали с детками сюсюкать!

— В Рюффае нам могут дать сразу десяток солдат! — возбуждённо говорил Тьерри, безжалостно пришпоривая коня. — Как только твои родичи увидят наше войско, так сразу обделаются в штаны от страха и мигом вернут краденое!

Замок Рюффай оказался по-настоящему огромным — такие Ксавье видел, только когда ездил с шевалье де Витри и его семьёй на турниры в Орлеан и Блуа. Каменная стена впятеро выше человеческого роста, подъёмный мост на мощных цепях, сторожевые башни по всей стене… Замки в Трейо-Нуар и Ливри казались игрушками по сравнению с этой громадой из плотно пригнанных булыжников.

Не так давно здесь жил знаменитый барон-разбойник де Рюффай. Но он погиб в междоусобице с собственным сыном, а все владения перешли к его бастарду Реми, женатому на старшей сестре Тьерри. Замком и землями заведовал управитель, рыжий англичанин Джеймс Рамзай, которого простолюдины звали на французский лад — мессир Жаме Рамзе. И Тьерри, и Ксавье приходилось бывать вместе с Джеймсом в опасных переделках и стычках. Они даже не сомневались, что он даст им солдат.

— Конечно, дам! — ответил Джеймс, едва ему изложили суть дела. — И сам с вами поеду. Но сначала войдите, пообедайте, покормите людей и лошадей. Не стоит пускаться в бой с пустыми желудками.

— С полным брюхом тоже не стоит! — возразил Ксавье. — Когда я голоден, я страшно зол, а это лучше всего для битвы, разве нет?

— Нет уж! — со смехом ответил Тьерри. — В битве надо соображать, а с голоду человек не способен думать ни о чём, кроме жратвы!

Ксавье пришлось подчиниться. Он проследовал за друзьями в зал, где уже ждал накрытый стол. Навстречу гостям вышла высокая дама редкостной красоты. Волосы у неё были чёрные, глаза — синие и надменные, словно у королевы, рот — пухлый и дерзко-чувственный. Модное малиновое платье с завышенной талией подчёркивало соблазнительную грудь.

— Добрый день, господа, — с достоинством проговорила дама.

— Благослови вас Господь, мадам Маргарита, — ответил Тьерри, целуя ей руку.

Она в ответ чмокнула его в щёку, как брата.

— Рада вас видеть, милый Тьерри.

Ксавье она кивнула гораздо холоднее, и уж точно не стала целовать. А он застыл, точно библейский соляной столп, не зная, как себя вести. Маргарита, жена Джеймса, была в прошлом служанкой шевалье де Витри, а до этого — женой атамана разбойников. Ксавье был в неё влюблён со всей страстью, на которую способен подросток, но Маргарита презрительно отвергала его.

— Надо же, как Марго изменилась! — пробормотал он на ухо Тьерри. — По повадкам — так прямо графиня!

— Она всегда была такая, — усмехнулся тот. — Просто раньше не было возможности развернуться!

Ксавье глаз не мог оторвать от Маргариты. Она величественно подавала команды слугам, улыбалась гостям, учтиво поддерживала беседу. Ни одного грубого слова, выверенные движения, царственная посадка головы.

— Возьмите куропатку, дорогой Тьерри! — предложила она. — Джеймс добыл вчера на охоте. Они приготовлены по парижскому рецепту, со сливками и фисташками.

— Поверить не могу! — тихо проговорил Ксавье. — Помнится, она тебя терпеть не могла. Как же ты ухитрился с ней подружиться?

— Ну, мы же соседи. Я дружу с Джеймсом, она — с Дезире, — ответил Тьерри. — В общем, жизнь нас примирила.

— А когда она жила в Витри, у тебя с ней ничего не было? — спросил Ксавье и, не дожидаясь ответа, похвалился. — А у меня было. Три раза. Она горячая и сладкая, как вино гипокрас!

Тьерри бросил быстрый озорной взгляд на Маргариту, потом на Ксавье. Но тут же принял такой вид, словно Дезире вновь отругала его за неприличные выражения.

— Давай не будем об этом. Она жена моего друга… нехорошо!

Ксавье замолк и старался даже не смотреть в сторону Маргариты. А она вообще делала вид, что не знает его.

Объединённый отряд выехал из Рюффая часа через два после обеда. Перед этим был составлен примерный план нападения, весьма простой, потому что Ксавье прекрасно знал, как устроено имение дяди.

— Ворота с северной стороны. Они довольно прочные, обиты железом. Поэтому лучше начать штурм с восточной стены.

— Там сараи? — догадался Тьерри.

— Коровник и конюшня. Они примыкают почти к самой стене. Если взобраться по лестнице, то со стены легко перепрыгнуть на крышу коровника.

— А стена высокая? — деловито спросил Джеймс.

— Примерно полтора твоих роста.

Тьерри даже присвистнул от восторга.

— Возьмём пару лестниц с собой, они даже лошадей не обременят.

В итоге две лестницы были приторочены поперёк седла вьючных лошадей, и отряд помчался на северо-запад — в сторону Трейо-Блан. Когда начались владения дяди, Ксавье азартно спросил:

— Будем поджигать хижины и посевы?

— Вот уж нет! — отозвался Тьерри. — Мужичьё поднимет вой, бросится к сеньору, и тогда он будет предупреждён. А мы должны напасть внезапно!

Совершенно внезапно не получилось. Отряд увидели крестьянские дети, игравшие на окраине. И бросились в деревню с пронзительными криками:

— Враги! Враги идут!

Арбалетчик из замка Рюффай прицелился на скаку и подстрелил одного из мальчишек, остальные с рёвом бросились в кусты.

— Ну, по крайней мере, орать перестали, — сказал Джеймс.

Но кто-то из детей, видимо, всё-таки добежал коротким путём до усадьбы сеньора. Когда отряд достиг цели, со стены над воротами уже торчали головы в шлемах. Десятки стрел и копий были нацелены на врага. Хорошо, что Ксавье и Джеймс с половиной отряда заранее отделились и проехали краем деревни к южной стене усадьбы.

Тьерри досталась не менее важная задача — отвлечь внимание на себя. Он подъехал на безопасное расстояние, куда не долетит ни стрела, ни арбалетный болт, и заорал во всю глотку:

— Эй, вы, дети шлюх! Предлагаю сдаться! Тем, кто откроет ворота, ничего не будет! Всех остальных кастрируем.

— Пошёл к чёрту! — крикнул со стены неуверенный голос.

— А, вам не страшно, потому что вы все там уже кастраты? — спросил Тьерри. — Тогда мы порубим вас на куски и скормим своим псам!

В этот момент он увидел поднимающийся над двором густой дым. Испуганно завопили женские голоса.

— Ага, это наши забрались на крышу коровника и подожгли её! — пояснил Тьерри своим солдатам. — Сейчас выждем чуть-чуть и начнём штурм!

Судя по шуму, во дворе усиливалась паника. Там орали, рыдали, визжали. И часть голов со стены пропала. Побежали тушить пожар и драться с нашими, подумал Тьерри. Он взмахнул рукой и завопил, не щадя голосовых связок:

— Атака Витри!

Отряд бросился к воротам, причём Тьерри мчался первым. Двое солдат бежали с лестницей и приставили её к стене там, где торчало меньше всего голов. Тьерри первый влез наверх и тут же получил рубящий удар мечом по шлему. Железо выдержало, но голова страшно закружилась. Тьерри мужественно преодолел дурноту и в ответ шарахнул мечом так, что нападающий рухнул вниз и во весь рост растянулся на земле. Второй солдат получил укол в шею, ровно под яремную вену, и тотчас повис на стене, заливая её фонтаном крови.

— Ребята, путь свободен! За мной! — завопил Тьерри.

Он спрыгнул вниз и бросился вглубь двора, откуда уже слышались крики: “Ура!”. Ксавье с окровавленным мечом бежал ему навстречу.

— Всё получилось! — крикнул он, задыхаясь от восторга. — Коровник подожгли, двоих укокошили, остальные побежали в дом.

— Там крепкая дверь? — спросил Тьерри.

— Обычная, деревянная.

Тем временем солдаты Тьерри проникли во двор, отогнали остатки стражи от ворот и распахнули их. Люди Джеймса собрались на крыльце.

Ксавье заколотил ногой в дверь дома.

— Эй, отпирайте по-хорошему, а то подожжём!

Ответа не последовало. Но сверху распахнулось чердачное окно, и оттуда сбросили чугунный горшок для супа. Ксавье вовремя отскочил, иначе тяжёлая посудина неминуемо пробила бы ему череп.

— Ах, суки! — заорал он. — Давайте мне сюда кремень и огниво!

— Зачем? — спросил Джеймс. — Всё гораздо проще!

Он вложил боевой топор в щель над верхней дверной петлёй, нажал, и она с хрустом отошла от косяка. Так же точно Джеймс разделался со второй петлёй, и массивная дубовая дверь рухнула, едва не прибив оруженосца Тьерри.

Ворвавшись в прихожую, победители не обнаружили там никого, кроме светловолосого юноши с мечом в руке.

— Сначала тебе придётся убить меня, кузен, — серьёзно проговорил он.

И Ксавье невольно опустил меч. Младший сын дяди, Жермен, учился вместе с ним у шевалье де Витри. Два года они спали в одной кровати, ели за одним столом, сражались вместе в учебных поединках. Правда, не особо дружили, потому что Жермен считался примерным учеником, а Ксавье нередко ругали за дерзость и непослушание. Но вражды между кузенами не было. Как бы Ксавье не дразнил Жермена паинькой и подлизой, тот неизменно оставался дружелюбным и спокойным.

— Не дури, кузен, — задыхаясь, сказал Ксавье. — Ты же знаешь, что я прав. Твой отец обокрал меня дочиста. Я просто хочу вернуть своё.

— Я знаю, — тихо ответил Жермен. — Но я обязан защищать свой дом. До последней капли крови.

— С тебя и одной капли хватит, пай-мальчик! — крикнул Тьерри.

Он наскочил на Жермена сбоку, молниеносно атаковал и меньше, чем за минуту вышиб меч у него из рук. Ксавье подобрал оружие, но не отдал кузену, а хмуро спросил:

— Где твой отец?

Жермен молча показал на дверь, ведущую вправо. Тихо проговорил:

— Не трогай его, кузен, прошу тебя! Он пожилой, суставы больные, сражаться не может! И отец не виноват… это всё она, мадам Флави!

— Ну, что, пойдём! — с усмешкой спросил Тьерри. — Отдадим мадам Флави нашим солдатам на потеху!

Глава 4. Невероятно счастливый день

Дверь в трапезную оказалась заперта на щеколду. Тут Джеймс даже не стал ломать петли — просто просунул меч в щель и сбросил засов. Победителей встретил отчаянный женский визг. В углы большого зала забились служанки, в центре стоял сам мессир де Трейо с обнажённым мечом, закрывая собой женщину в дорогом шёлковом платье.

Ксавье бросился к дяде, но в двух шагах остановился так же, как при виде кузена Жермена.

— Ну, давай, щенок паршивый! — крикнул мессир де Трейо. — Завершай то, что начал! Пролей родную кровь!

— И вы смеете ещё говорить о родстве, подлый вы вор! — злобно ответил Ксавье. — Если б не ваш сын, я бы вас сейчас изрубил в мелкий фарш!

Джеймс спокойно шагнул вперёд и ударил мессира де Трейо мечом плашмя по запястью. Тот вскрикнул и выронил оружие.

— Вот и всё, — заключил Тьерри, наступив ногой на упавший меч. — А теперь поговорим о деле. Верните украденное имущество, а также доходы Ксавье, которые вы прикарманили, и мы мирно уйдём.

— Берите, что хотите, грабители чёртовы! — с ненавистью прохрипел Трейо.

— Мне чужого не надо, — мрачно проговорил Ксавье. — Только моё. Посуду серебряную, фамильное оружие, ковры. Да вы сами знаете, что стибрили. Зовите слуг, приказывайте, чтобы всё вынесли во двор.

— И деньги! — крикнул Тьерри. — Восемьдесят ливров, мы всё посчитали!

— Восемьдесят? — заверещала женщина из-за спины Трейо. — Совсем обнаглели? Да его паршивое имение даже трети этого не принесло! Всё его мамаша, шлюха, прокутила со своими любовниками, а мы должны платить!

Тут уж Ксавье не сдержался. Бросился на мадам Флави, как коршун, схватил за руку и поволок за собой. Она яростно вырывалась, упиралась ногами в пол, колотила Ксавье кулаками то в спину, то по голове. Он, словно не чуя боли, тащил её до самого выхода. Солдаты Тьерри и Джеймса, столпившиеся во дворе, во все глаза уставились на невиданное зрелище.

— Парни! — заорал Ксавье. — Вот вам красотка! Отдерите её так, чтоб мало не показалось!

Швырнул мадам Флави прямо под ноги солдатам и одним махом задрал ей юбку.

— Давайте, братцы! — азартно поддержал Тьерри. — Первому дарю пять ливров!

— Не надо! — послышался сзади умоляющий крик. — Всё отдам, и вещи, и деньги!

На дядюшку было жалко смотреть. Он плакал, дёргался и, кажется, готов был на колени упасть. Но Ксавье глядел на него с жестоким презрением. На миг его даже охватило искушение пожертвовать деньгами, лишь бы насладиться унижением ненавистных родичей.

— Ладно, — сказал Тьерри. — Несите деньги. Считаю до десяти! Если не успеете, ваша мадам будет обработана во все отверстия, которыми её снабдила природа.

Мессир де Трейо вернулся на счёт семь. Дрожащими руками вручил Тьерри ларчик. Тот сел прямо на ступеньку и высыпал деньги рядом.

— Считаем! — торжественно объявил он. — И пока не закончим, корыстная дамочка остаётся в прежней позиции!

Под рыдания мадам Флави он достаточно быстро сосчитал монеты. Получилось всего пятьдесят восемь ливров, даже с переводом более дорогих турских ливров в парижские.

— А где ещё двадцать два? — грозно спросил Тьерри. — Вы с нами шутить вздумали, мессир?

Трейо прижал к груди руки и забормотал, поминутно крестясь:

— Господом Богом клянусь, больше нет! Возьмите ценностями, скотом, чем угодно!

— Точно как крепостной, который не доплатил оброк! — расхохотался Тьерри. — Осталось только на колени бухнуться и ныть: “Помилуйте, добрый сеньор!”. Ксавье, иди в дом, собери всё своё. И прихвати там ещё чего-нибудь в счёт долга.

Потом кивнул своим людям:

— Поднимите мадам и вручите её законному… то есть, незаконному супругу!

Едва мадам Флави поставили на ноги, Ксавье сорвал у неё с платья аграф с изумрудами.

— Это вещь моей матушки! — процедил он сквозь зубы.

И бросился в дом в сопровождении солдат. А Тьерри повернулся к мессиру де Трейо и назидательно погрозил ему пальцем:

— Это вам наука, сударь, чтоб не обирали сирот. Будьте счастливы, что я ещё не беру с вас пеню за оскорбление моего тестя, мессира Маризи.

— Выходит, вы — сын шевалье де Витри? — тихо спросил Трейо.

Голос его прозвучал, как шипение раненой змеи — жалко, но вместе с тем угрожающе.

Вещей набралось две телеги, причём, одну из них целиком заняла чугунная ванна.

— А что это за штука? — спросил Пьер, оруженосец Тьерри.

— Это ванна. Её наливают доверху горячей водой и моются, — пояснил Тьерри. — У моего дяди Себастьена, который живёт в Венгрии, есть дома такая же, только мраморная. Всё хочу завести ванну у себя в замке, да руки не доходят!

Ксавье уже собирался вскочить в седло, когда к нему подошёл кузен Жермен. Пряча глаза, он тихо проговорил:

— Отец просил передать, чтобы ты прислал сюда управителя Лекура, его жену и дочь. Это наши крепостные.

— Подумаю над этим, — надменно ответил Ксавье. — Я взял в счёт вашего долга только пару свиней и два бочонка вина. Телеги и лошадей верну сегодня же.

Жермен посмотрел ему в лицо и сказал:

— Кузен, я не говорил отцу, что тебя хотели прогнать из Витри. Клянусь моей покойной матушкой!

— А откуда ж они узнали? — недоверчиво спросил Ксавье.

— Не знаю. Может, слуги наболтали.

— Ладно. Мне теперь наплевать, что твой отец обо мне думает, — презрительно ответил Ксавье. — Он мне больше не родственник.

— И я? — растерянно спросил Жермен.

Ксавье помедлил и хмуро проговорил:

— Ну, а ты тут при чём? Ты — мой кузен, как и раньше.

Едва отряд отъехал от ворот Трейо-Блан, Тьерри загорланил песню:

— Что счастья этого полней —

Примчаться к ней издалека,

Усесться рядом потесней

Чтоб тут же, не издалека…

Джеймс перебил его, спросив с добродушной усмешкой:

— Уже по жене заскучал?

— Ну, да! Придётся сегодня ночевать без моей любимой, — без капли смущения ответил Тьерри. — Мы сейчас все вместе поедем к Ксавье, будем праздновать победу и пьянствовать! Ты ведь с нами?

— Конечно! — с довольной ухмылкой ответил англичанин.

На развилке дорог они велели одному из солдат ехать сначала в Рюффай, потом в Ливри.

— Сообщи нашим женам, что мы победили и останемся ночевать в Трейо-Нуар, — сказал Тьерри. — Но не вздумай проболтаться, что будет попойка. Скажи, мол, господа устали, а ещё надо имущество пересчитать…

До самого замка отряд ехал с песнями. Само небо, словно в честь победителей, расплескало над горизонтом самые яркие краски — алую, пунцовую, оранжевую, золотистую. Эта красота казалась Ксавье счастливой приметой, которая предвещала ему жизнь, полную удач.

— А замок-то очень даже приличный! — воскликнул Тьерри. — Только нужно привести в порядок ров и содрать со стен плесень.

— Едут! — заорали с башни. — Мессир Маризи, сеньор вернулся!

Оказалось, Маризи уже несколько часов назад посадил слуг на башни — наблюдать за дорогой и, если придётся, готовиться к осаде.

— Неужели ты мог подумать, что мы проиграем, Дамьен! — весело спросил Тьерри, обнимая своего тестя.

— Нет, конечно! Но с такими людьми, как этот дядюшка, нужно держать ухо востро, — ответил Маризи.

— Непременно! Но только с завтрашнего дня! — восторженно крикнул Ксавье. — А сегодня празднуем! Эй, народ! Колите свиней, жарьте мясо! Открывайте бочки!

А потом стал вынимать из кошелька серебряные монеты и раздавать слугам:

— Вот жалованье, которое задолжал мой паскудный дядя! А ещё я поеду в город, куплю вам всем одежду и обувь. Ты посмотри, Тьерри, как слуги одеты! Точно нищеброды на паперти! Они, бедняги, за три года ни разу мяса не ели!

— Безобразие, конечно, — сказал Тьерри. — Но лучше давай деньги и драгоценности запрём на замок, а ключ отдадим моему тестю. Он, в отличие от нас с тобой, человек непьющий.

Так они и поступили. А потом уселись за стол вчетвером — Ксавье, Тьерри, Джеймс и Маризи, а солдатам предоставили малую трапезную.

— Ужина пока нет, — сказал Ксавье. — Будем просто пьянствовать, пока слуги разберутся со свиньями.

— Ужин есть, мессир, — возразила длинноносая дочка управителя. — Мы вас ждали, и приготовили из того, что мужики принесли.

— Сами принесли? — поразился Ксавье.

— Да, — бойко ответила она. — Из Дусе, это ваша третья деревня. Нынче была их очередь. И мызник приходил, который фазанов разводит, принёс пять штук.

— Сегодня поистине день чудес! — воскликнул Ксавье.

Хотя уже спустились сумерки, и ужинать пришлось при факелах, он заметил, что старую почерневшую солому на полу заменили свежей, пыль кругом стёрли, а стол застелили скатертью.

Дальше они с Тьерри наперебой рассказывали Маризи обо всём, что произошло в Трейо-Блан. Он слушал и качал головой, словно выражая неодобрение.

— Вы что же, думаете, что мы поступили неправильно? — не выдержав, спросил Ксавье.

— Правильно, конечно. По-другому невозможно было бы прижать хвост вашему дяде. Плохо то, что он — человек бесчестный и бессовестный, и явно пожелает отомстить, — пояснил Маризи. — Вам нужно срочно набрать отряд.

— Я то же самое сказал! — поддержал Тьерри. — Что это за рыцарский замок без отряда?

— А где же его набрать? — спросил Ксавье. — В городе нанять?

— Так тоже можно, но это будет долго и дорого, — ответил Маризи. — Возьмите из своих же крестьян, кто помоложе. И натаскайте так же, как мессир Окассен вас обучал.

Ксавье с энтузиазмом закивал головой. Живя в Витри, он иногда мечтал, как со временем заведёт семью и тоже будет сам учить своих сыновей боевым искусствам. Оказывается, можно не ждать так долго!

В это время служанки начали носить на стол. Сначала вино, сыр, ранние яблоки, потом — жареных фазанов, тушёного кролика с овощами и даже сладкий пирог.

— Какие у тебя, дружище, девочки хорошенькие! — восхищённо проговорил Тьерри на ухо Ксавье.

— Нравятся? Бери на ночь любую! — воскликнул Ксавье. — Кроме той, кудрявой, это моя личная!

— Спасибо, мне не требуется, я человек женатый, — с постным выражением лица ответил тот.

Чуть позже, увидев, что Маризи увлёкся беседой с Джеймсом о хозяйстве, Тьерри негромко пробормотал:

— Ты сдурел, Ксавье? Предлагаешь мне девок, когда тут Дамьен. Он же отец моей жены!

— Ох, какой я идиот! — смутился Ксавье. — Но ты, правда, можешь взять любую. Не будет же Маризи ночью за тобой следить!

— Я и правда не изменяю Дезире, — серьёзно проговорил Тьерри.

И тут же, лукаво усмехнувшись, добавил:

— Но слегка пошалить не откажусь!

Тут в дверь проскользнул управитель Лекур и склонился к Ксавье.

— Дозвольте доложить, мессир!

— Что-то случилось? — с тревогой спросил Ксавье.

— Ничего дурного. Вы велели свиней заколоть, а одна из них супоросная. Надо бы оставить… поросятки народятся, развести можно.

— Конечно-конечно! — радостно согласился Ксавье, и тотчас рассказал о свинье друзьям.

— А я ведь схватил, какую попало! Ещё один знак счастья!

— Но-но! — со смехом крикнул Тьерри. — Знак Счастья — это моё прозвище, не употребляй его всуе!

Дальше они с удовольствием ели, пили и болтали о жизни.

— Слушай, Ксавье, я что-то не пойму, — сказал Тьерри. — Дядя у тебя — старый пердун, а сын у него такой молодой. Твой отец был ещё старше дяди. Почему они так поздно женились?

Сам Тьерри обвенчался с Дезире, когда ему было четырнадцать с половиной лет. Его отец и старшие братья, все женились в семнадцать. Поэтому он искренне удивлялся такому “непорядку”.

— Ну, во-первых, Жермен — последыш, у дяди ещё три взрослых сына есть и три дочки. Они давно здесь не живут, — с невесёлой усмешкой пояснил Ксавье.— Мой отец был женат трижды, первые две жены померли от родов. Там и дети какие-то были, но тоже все поумирали. Потом он воевал на юге, там мою матушку и встретил.

— А она француженка была? А может, итальянка или цыганка? — продолжал Тьерри. — Ты вон какой чернявый!

— Чистая француженка, — с гордостью произнёс Ксавье. — И очень древнего рода. Её предки были из первых крестоносцев.

К этому времени Маризи объявил, что устал и пойдёт спать.

— А как же свинина? — спросил Ксавье. — Она скоро будет готова!

— Оставьте мне порцию на кухне, съем завтра, — ответил тот. — Но мне рано вставать, хочу поля объехать, чтобы прикинуть, какой будет урожай.

— Вот неугомонный! — удивился Ксавье, когда Дамьен удалился.

— Хочет домой побыстрее уехать, — усмехнулся Тьерри. — Не будет же он вечно тебя опекать!

И Ксавье даже сквозь хмель почувствовал лёгкий страх. Как он будет справляться совершенно один? Ещё и управителя дядя хочет забрать! Но тревоги его мигом рассеялись, когда служанки принесли землянику со сливками.

— О, вот это я люблю! — с восторгом воскликнул Тьерри. — Ягоды и девочки! Ну, иди сюда, моя прелесть!

Он притянул к себе на колени одну из служанок, очаровательную блондинку с длинными косами, скрученными в кольца по бокам головы.

— Это не твоя? — спросил он у Ксавье, развязывая корсаж девушки.

— Они все мои, — посмеиваясь, ответил тот. — Но эту я пока ещё не пробовал.

Тьерри жадно смотрел на свежую грудь девчонки, но не дотрагивался ни руками, ни губами. Только глаза у него сверкали, да ноздри вздрагивали, как у волка, почуявшего в чаще молодую лань. Потом он вручил служанке ложку и попросил сладким голосом:

— Покорми меня земляникой, моя радость!

Изумлённая и смущённая девушка принялась осторожно кормить его с ложки. Глядя на это, Ксавье и Джеймс покатывались со смеху,

— Ну, ты и выдумщик, дружок! — крикнул Ксавье. — Впервые вижу такие странные забавы!

— Но ведь это не супружеская измена! — озорно ответил Тьерри. — Просто мелкие шалости! Могу себе позволить?

— Можешь, можешь, — махнув рукой, ответил Джеймс.

Он вообще не приставал к служанкам, и Ксавье этому нисколько не удивлялся. “Если бы моей женой была Маргарита, я больше никого на свете не захотел бы”, — подумал он.

На миг ему стало невыразимо грустно. Маргарита навсегда потеряна, а найдёт ли он когда-нибудь такую, как она? Или такую, как Дезире, с любовным эликсиром в крови?

Но Тьерри не дал ему долго тосковать. Покончив с земляникой, он не удержался и запустил руку под юбку служанки. Она сначала молчала, потом отчаянно взвизгнула. Тьерри тотчас отпустил её.

— Поздравляю вас, мессир Ксавье, — со смехом сказал он. — Этот персик ещё не надкушен. Сокровищница запечатана. Сегодня вскроете или попозже?

Ксавье удивлённо посмотрел на служанку. Она стояла за спиной Тьерри, не осмеливаясь уйти, и безудержно рыдала.

— Надо же! А я думал, они в деревне все с двенадцати лет перепорченные, — воскликнул он, и прикрикнул на служанку. — Да хватит реветь, дура! Что такого тебе сделали?

Но Тьерри вскочил, приобнял девушку за талию, отвёл в угол и принялся успокаивать. Приговаривал ей что-то ласково, как обиженному ребёнку, шутил, потом сунул в руку монету. И даже сам завязал на ней корсаж, после чего девушка совершенно успокоилась и ушла из трапезной.

— Уж не трогай её сегодня, — попросил он Ксавье. — Удовольствия не получишь, дитя слишком напугалось.

— Я и не собирался, — презрительно ответил тот. — Оставлю на потом, когда буду трезвый.

Друзья разошлись глубоко за полночь. Солдаты уже спали вповалку на полу, а управитель ходил между ними и тушил факелы.

— А то, не дай Бог, пожар наделают! — объяснил он хозяину.

Ксавье кивнул и побрёл в свою спальню. Голова приятно кружилась, во всём теле ощущалась слабая истома.

“ Я добился всего, чего хотел! Я вернул своё имущество, отомстил дяде и его мерзкой шлюхе!” — мысленно повторял он.

Распахнул дверь в спальню и невольно ахнул. На умывальном столе горели свечи в серебряном подсвечнике, который Ксавье привёз сегодня от дяди. Пол был покрыт свежей соломой и усыпан цветами таволги. На кровати, застеленной свежим бельём, были рассыпаны лепестки шиповника и кисточки сирени. Комнату наполняло волшебное благоухание. И даже прежний полог повесили над кроватью! Даже медвежью шкуру вернули на пол!

— О, боже! Кто это всё устроил? — зачарованно спросил Ксавье.

— Я, мессир, — сказала служанка Мари-Лор, выйдя на цыпочках из-за полога. — Вам нравится?

— Конечно, моя дорогая! — воскликнул он. — Ну, иди скорее ко мне, я тебя расцелую! У меня сегодня невероятно счастливый день!

Глава 5. Почему я несчастный?

Тёплые солнечные лучи тронули лоб Ксавье, потом его щеки коснулся нежный поцелуй. Конечно, матушка, подумал он, не открывая глаз. Она единственная в мире будила его поцелуем, а потом ерошила волосы и говорила: “Просыпайся, милый, мне скучно без тебя”.

Ксавье почувствовал светлую радость, какой много лет не было в его душе. Значит, то, что матушка умерла, и его забрал дядя, попрекавший каждым съеденным куском и каждой дыркой на рубахе — всё это были лишь дурные сны!

Он открыл глаза и увидел над собой служанку Мари-Лор. Она улыбалась и щекотала ему лоб увядшей кисточкой сирени. Рядом на кровати стоял поднос, а на нём — кружка молока и стопка блинчиков, политых мёдом.

— Доброе утро, мессир Ксавье!

— Доброе утро!

Ксавье посмотрел на яркое солнце в распахнутом окне и спросил:

— Уже полдень, что ли?

— Нет, но роса уже высохла! — отозвалась она. — А ваши гости почти все проснулись. Тот мессир, который помоложе, вообще на рассвете встал. Пришёл на кухню, позавтракал, а потом всякие истории нам рассказывал. Он ужасно смешной! Мы так смеялись, что всех солдат перебудили. И они тоже уже едят.

— Это что ж такое смешное он вам рассказывал? — поинтересовался Ксавье, садясь в подушках.

— Ой, всякое! Как вы в плен к бандитам попали, а он вас выручал. А потом вас обоих цыгане спасали.

— Да, было такое.

— И ещё, — хихикая, добавила Мари-Лор. — Как он зелёных яблок натощак объелся, а потом двое суток с ведра не слезал.

— Весёлая история, ничего не скажешь! — усмехнулся Ксавье. — Кстати, мне бы тоже надо сначала прогуляться до нужного места, а потом уже завтракать.

— А зачем выходить? — лучезарно улыбаясь, спросила она. — Я вам посудину под кровать поставила. Сию минуту выйду за дверь, чтобы вас не смущать.

— Только в кухню не ходи, эй! — крикнул он ей вслед. — Я своего друга знаю, ещё начнёт тебя тискать!

Потом Мари-Лор помогла ему умыться и причесаться, и Ксавье снова невольно вспомнил покойную мать. Надо бы заказать поминальные службы, подумал он. Ни разу этого не делал, с тех пор, как её похоронили. Как стыдно!

Тьерри был с утра свеж и бодр, как воробей. Сообщил, что уже растолкал Джеймса, и они отправятся домой, как только тот поест.

— Я чертовски соскучился по своей ненаглядной! — беззастенчиво заявил Тьерри. — И по малышам, само собой!

Ксавье хотел было рассказать, что у него тоже, оказывается, есть ребёнок, хоть и внебрачный, но в последний момент сдержался. Ему показалось, что Тьерри осудит его за то, что он оставил дитя в крестьянском доме. Следовало бы, наверное, “узаконить” его, то есть, записать в церкви, как своего сына. Сам Тьерри так и сделал, когда служанка в родительском доме родила от него девочку.

“Может, попозже, — сказал себе Ксавье. — Сначала надо выяснить, точно ли это мой ребёнок”.

Он отправился провожать друзей, и по пути выспрашивал у них, как набрать солдат для отряда, и сколько жалованья им платить. И вдруг сбился и замолчал — увидел возле колодца знакомую женскую фигуру. Это была строптивая Орели, которую он отказался взять в услужение. Сейчас, в ярком солнечном свете, она показалась Ксавье ещё красивее. Волосы сверкали, как белое золото, высокая грудь соблазнительно вырисовывалась под высоко подпоясанным платьем.

Тьерри мгновенно проследил направление его взгляда и даже присвистнул от восторга:

— Вот это красотуля! Позови её сюда, Ксавье!

— Нет смысла, — мрачно ответил тот. — Она просватана и налог за первую ночь давно уплачен.

— А, значит, ты уже пытался? — рассмеявшись, воскликнул Тьерри. — И получил от ворот поворот?

— Она чертовски дерзкая! — недовольно ответил Ксавье. — Пришлось даже врезать разок.

Тьерри вдруг резко повернул коня назад.

— Не ждите меня! Я вас скоро догоню! — крикнул он, и поскакал вслед за девицей, которая уже отходила от колодца с двумя вёдрами на коромысле. Обернувшись, Ксавье увидел, что Тьерри без всякого смущения перехватил у девушки коромысло и понёс на плече. Уже на повороте обернулся ещё раз и обомлел — Орели весело смеялась, а Тьерри упоённо рассказывал ей что-то, размахивая руками.

Он, действительно, скоро догнал друзей, довольный, как кот, нализавшийся сливок. Ксавье жадно спросил:

— Ну, и как?

— Просто поболтали. Я руки не распускал, скабрёзностей не говорил, в общем, вёл себя идеально, — сообщил Тьерри.

Ксавье невольно насупился, хотя сам понимал, что это выглядит, как глупая ревность.

— О чём вы болтали? — сквозь зубы спросил он.

— О тебе, — беззаботно ответил Тьерри.

— Обо мне?

Ксавье даже вздрогнул и оглянулся. Орели, конечно же, уже скрылась из глаз. А ему вдруг стало жарко и стыдно, ещё хуже, чем когда он ударил строптивую девушку.

— Да, — весело продолжал Тьерри. — Я сказал, что мы с тобой друзья, и ты вчера в битве победил своего дядюшку-вора. А она сказала, что ты…

— … гад и злодей, конечно, — мрачно закончил Ксавье.

— Нет, несчастный и испорченный жизнью, — возразил Тьерри.

Ксавье изумлённо уставился на него.

— Это девка деревенская так сказала? Быть не может! Крестьяне слов-то таких не знают. Всем известно,что они чуть получше животных.

— Моя жена из крестьян, — вдруг сказал молчавший до сих пор Джеймс. — И она не животное.

— И моя мать тоже, — поддержал Тьерри.

Ксавье вынужден был опустить голову и попросить прощения. Друзья не обиделись, наоборот, посмеялись. Но Ксавье до самого дома боролся с приступами мучительной тоски. Несчастный и испорченный!

— Чем же это я несчастный! — сердито пробормотал он. — У меня богатое наследство, я молодой, здоровый и собой не урод! Кто она такая, чтобы обсуждать меня, эта деревенщина!

Мрачный, как ноябрьская ночь, он въехал в замок. Но увидел своих убогих стражников в мятых шлемах, и тотчас вспомнил — надо собирать и обучать отряд. Отдал лошадь конюху и тут же, во дворе, заговорил с управителем:

— Слушай, Лекур, мне нужен список молодых парней из моих владений. Сильных и здоровых, кого я мог бы взять к себе в отряд.

— А что это такое, мессир?

— Ты не знаешь, что такое отряд? — изумился Ксавье.

— Я не знаю, что такое “список”, — ответил тот.

— Ах, да, ты ведь грамоты не знаешь! Ну, пойдём в дом, ты мне назовёшь подходящих людей, а я сам запишу.

Лекур охотно продиктовал ему два десятка имён. Ксавье собирался взять на первых порах человек пять, но старательно записал всех. Может получиться по-разному, например, как с Орели, которую он сразу же прогнал за дерзость.

“Какого чёрта она постоянно лезет мне в голову! — раздражённо подумал он. — Как будто я прямо влюбился или чувствую за собой вину… Ни то, и ни другое! Я сеньор, она крепостная. Она нахамила, я её поставил на место. И всё!”

— Кстати, Лекур! — вспомнив, воскликнул Ксавье. — Твой сеньор, мой так называемый дядя, требует, чтобы ты с женой и дочкой вернулся к нему. Но он остался мне должен, поэтому я имею право удержать вас у себя. Как тебе лучше?

— Вы меня спрашиваете, мессир? — ошеломлённо воскликнул Лекур.

— Ну, может, у тебя родичи в Трейо-Блан. Я бы не хотел удерживать тебя насильно, если ты сам не хочешь.

— Мы хотим у вас остаться, мессир, — быстро ответил управитель.

Ксавье удивился такой поспешности. И спросил осторожно:

— Почему?

— У меня нет дома в Трейо-Блан, — хмуро проговорил Лекур. — Сгорел давным-давно. Мы жили у сеньора в доме, я у него хозяйством заправлял.

Он замолчал, потом продолжил, словно через силу:

— Не хочу назад туда.

— Из-за мадам Флави? — догадался Ксавье.

Лекур молча кивнул и тут же отвёл глаза, словно опасался молодого сеньора.

— Да говори ты, чёрт возьми! — крикнул тот. — Ты думаешь, я рассержусь из-за родичей? Так я с ними рассорился навечно. Кроме кузена Жермена, но я не думаю, что он мог тебя обижать.

— Нет, тот мальчик хороший, благослови его Бог, — с чувством проговорил Лекур. — И матушка его покойная была чистый ангел! А как появилась та мадам, всё пошло наперекосяк.

— Да, она мразь распоследняя, — согласился Ксавье.

Лекур опустил голову и пробормотал еле слышно:

— Ударила мою бабу ни за что. Та упала, плод скинула, и с тех пор не беременеет больше.

— Ах, вот оно что! — вскрикнул Ксавье. — Тогда я вас ни за что им не отдам, даже если они в суд пожалуются. Понял? Не отдам, живите спокойно.

Лекур кинулся целовать сеньору руку, но Ксавье остановил его.

— Погоди! Вот что мне в голову пришло. Жена мессира Маризи — очень хорошая лекарка. Она и дочку свою, то есть жену мессира Тьерри, обучила этому ремеслу. Я скоро поеду к ним в гости, спрошу какое-нибудь зелье для твоей бабы. Может, ещё штук пять нарожает.

— Благослови вас Боже, мессир Ксавье, — тихо сказал Лекур.

В тот же день управитель собрал в замковом дворе всех парней, которых предлагал Ксавье для отряда. Тот вышел и попытался как можно точнее скопировать выражение лица, походку и даже интонации своего наставника, шевалье де Витри. Строгость, достоинство, но без тени злобы или презрения. Признаться, это было довольно сложно, потому что от крестьян тошнотворно разило потом, навозом и дымом.

— Слушайте меня! — громко объявил Ксавье. — Сейчас я выберу из вас пять человек, которые останутся в замке, как моя стража. Они больше не будут работать на земле, и все повинности с них снимаются. Я буду их кормить, одевать и платить по три су в месяц.

На лицах крестьян отразилось что-то вроде радостного волнения. Это приободрило Ксавье, и он продолжил:

— Вы будете защищать мой замок и деревню, если нападут враги. Я научу вас боевым искусствам, и вы станете сильными, как львы и смелыми, как черти.

— Возьмите меня, мессир! — выкрикнул один из парней, показавшийся Ксавье не слишком крепким на вид. — Я лучше всех в деревне дерусь!

Ксавье смерил его взглядом, и уже хотел вызвать на кулачный бой, но сообразил, что крестьянин не осмелится драться с сеньором. Спросил:

— Кто хочет подраться с… как тебя зовут?

— Марен Тибодо, — ответил забияка.

Желания не выразил никто. Наоборот, глаза у всех забегали, словно парни боялись связываться с Тибодо. Пришлось поверить на слово и оставить его без испытаний. Остальных Ксавье вызывал попарно, давал каждому по палке и приказывал драться. Неуклюжих и трусливых отсеивал сразу, тех, кто не владел собой от ярости — тоже. Таким способом отобрал четверых, помимо Тибодо.

— С завтрашнего дня начинается ваше обучение, — объявил Ксавье. — И служба по замку, то есть, караулы у ворот и в барбакане. Кто станет дерзить или приставать к женщинам, получит плетей. А сейчас пока идите домой, предупредите родных.

Он вернулся в замок, весьма довольный собой, и крикнул, чтобы ему принесли кружку сидра.

— Нет, — ответила Мари-Лор, игриво улыбаясь.

— Как это — нет? — удивился он. —У нас нет сидра?

— Сидр есть, — ответила она. — Но я не принесу.

— Это почему?

Вместо ответа она схватила его за руку и потащила за собой.

— Куда, зачем? — сердито спрашивал он на бегу.

Мари-Лор распахнула дверь в комнату, куда вернули матушкину ванну. Там было жарко и влажно, а запах стоял, как на лугу разогретом июльским солнцем. Ванна была доверху наполнена горячей водой, в которой плавали ароматные травы.

— Вот это да! — вскричал Ксавье. — Кто это сделал?

— Я, — ответила Мари-Лор. — Заставила мужиков натаскать воды. А потом мы её согрели в большом котле на кухне. Вам помочь раздеться?

— Я сам. А ты всё-таки сбегай за синдром. Я буду пить его прямо в ванне!

Мари-Лор опять поступила по-своему — принесла не сидр, а бутылку красного вина.

— Откуда такое хорошее вино? — удивился Ксавье.

— Мельник принёс. Он сам делает и вино, и сидр.

Ксавье пригубил кубок и почувствовал себя на верху блаженства.

— А залезай-ка ты ко мне! — предложил он служанке.

— Ой, — засмущалась она, — а разве так можно?

— Почему ж нельзя? Моя ванна, кого хочу, того и купаю.

Вскоре Мари-Лор уже нежилась в горячей воде с ним вместе. Ксавье угощал её вином и, слегка захмелев, рассказывал истории из своей жизни.

— Помнишь моего рыжего друга Джеймса? Однажды я спас его жену от смерти. Она хотела броситься с башни, а я поймал её за платье прямо в воздухе.

— Ужасы какие! — восклицала Мари-Лор. — Зачем же эта дама хотела совершить такой грех?

— От любви. Один человек заморочил ей голову, а жениться не захотел.

— Гад какой! — решительно сказала девушка.

— И ещё я спас от смерти жену моего наставника. Разбойник захватил её в заложницы и держал меч прямо у её горла. А я сзади треснул его по руке, и мадам успела освободиться.

— Мессир Ксавье, какой же вы смелый! — восхищённо произнесла Мари-Лор. — И добрый!

— Какой же я добрый, если ударил Орели ни за что? — тотчас возразил он.

И залпом отпил едва не полкубка вина.

— Да так ей и надо! — сердито сказала Мари-Лор. — Наглая, вечно ходит нос задравши. Думает, если обручилась с мызником, так уже госпожа.

— Подожди, это с каким мызником? — взволнованно спросил Ксавье. — С тем, что фазанов разводит?

— Ну, да! Он ведь не крепостной, значит, и Орели станет свободной, как выйдет за него.

Ксавье почувствовал внутри такую бурю чувств, что сам себе удивился. Злоба, разочарование, возмущение и прочие неприятные страсти, которых, конечно же, не стоила какая-то деревенская девка, пусть даже очень красивая. Он сердито тряхнул головой, отгоняя дурные мысли, и предложил Мари-Лор:

— Пойдём, крошка, поваляемся в кроватке?

— Как скажете, мессир Ксавье! — со счастливой улыбкой ответила она.

Пару дней Ксавье провёл так, что мог бы гордиться собой. Рано утром ездил на охоту, стрелял только уток и зайцев, потому что в эту пору года нельзя убивать крупных зверей — они выкармливают потомство. Потом тренировал своих будущих солдат, и уже видел, из кого получится толк. Ещё он съездил в церковь, заказал заупокойные мессы за родителей и сделал хорошее пожертвование на ремонт храма.

— Завтра я поеду на рынок, — сообщил он мессиру Маризи. — Куплю провизии для замка. Теперь у нас есть деньги, ни к чему брать лишнее с крестьян.

— Правильно, — сказал Маризи. — Может, поехать с вами?

— Не стоит, — спокойно ответил Ксавье. — Я посоветовался с женой Лекура, она мне сказала, сколько чего купить на месяц. Возьму с собой телегу да пару слуг, и сам справлюсь.

— Вы молодец, Ксавье, — с уважением произнёс Маризи. — Думаю, мессир Окассен был бы очень доволен вами.

Ксавье сдержался, чтобы не заулыбаться от радости, как ребятёнок, которому дали леденцов. Благодарно кивнул и пошёл в свои покои. Мари-Лор подметала пол в коридоре около его спальни. Ксавье схватил её сзади и прижал к себе.

— Ай! — взвизгнула она. — Вы меня напугали до полусмерти!

— Завтра я еду на рынок, — целуя её в шею, сообщил Ксавье. — И беру тебя с собой. Купим тебе золотые серёжки, шёлковые чулки, рубашки с кружевами.

Мари-Лор вдруг прижалась лицом к его груди и заревела, как ребёнок.

— Ты чего, детка? — изумлённо спросил он. — Кто-то обидел?

— Нет, — хлюпая носом, ответила она. — Я не от обиды. Не знаю, как сказать… никогда мне не было так хорошо!

Они выехали с рассветом, чтобы вернуться домой к вечеру. Впереди ехал Ксавье, на крупе его коня сидела Мари-Лор. За ними следовал слуга Жак, вообще-то работавший у шевалье де Витри, а дальше катила телега, запряжённая парой лошадей. Деревенские дети бежали за ними следом и восторженно кричали:

— Ура сеньору!

Чтобы они отстали. Ксавье бросил им горсть мелких монет. Он водил взглядом между домов и деревьев, надеясь увидеть Орели. Не для того, чтобы заигрывать с ней или зубоскалить, как Тьерри, больно надо. Он хотел напрямую спросить — а с чего это ты, крепостное ничтожество, считаешь меня несчастным?

Но Орели нигде не было видно. Вообще, взрослых встречалось мало — мужчины спозаранку уходили в поля, женщины возились дома, по хозяйству. Лишь около церкви встретился человек, одетый не по-крестьянски, а скорее, как зажиточный городской ремесленник. При виде сеньора он снял шапку и вежливо поклонился. Ксавье ответил на поклон, а потом негромко спросил Мари-Лор:

— Кто это такой?

— Тот самый мызник, мессир Ксавье. Который фазанов разводит.

— Так он же старый! — потрясённо произнёс Ксавье. — Ему же лет тридцать! Зачем же Орели выходит за такого?

— Ну, как зачем? Он свободный, — пояснила Мари-Лор. — И богатый. Что ей ещё нужно?

Глава 6. Боженька послал нам вас!

После обеда замок Ливри всегда погружался в сонную тишину. Так повелось с самого начала, как только хозяином здесь стал Тьерри де Витри. После обеда он и его прелестная жена всегда отправлялись “вздремнуть немножко “, как говорил сам Тьерри.

На самом деле, сначала молодая пара предавалась любовным утехам — довольно непродолжительным по сравнению с вечерними. А потом уже следовал сон, короткий, но сладкий, как рождественское вино со специями. И весь замок дремал вместе с господами — служанки засыпали в светлице, сидя над шитьём, слуги укладывались на лавках в большом зале и даже стражники, которым, вообще-то, положено всегда бодрствовать, ухитрялись прикорнуть у ворот.

Но сегодня Тьерри проснулся раньше обычного. Чудесный сон, в котором он путешествовал по удивительной стране, окружённой со всех сторон морем, был прерван яростными криками. Орали где-то вдалеке, но в тишине казалось, что прямо над ухом.

Тьерри вышел из дивных грёз и обнаружил, что они с Дезире лежат лицом друг к другу, тесно переплетясь ногами. Его пальцы смыкались на правой груди жены, а её рука находилась на такой части тела Тьерри, что он не осмелился бы при самой Дезире назвать вслух.

— Ах, ты моя прелесть! — прошептал он. — Какие уроды там орут там, не дают насладиться таким прекрасным моментом?

Он осторожно высвободился из объятий Дезире и, натянув только штаны и рубашку, выглянул из окна. Отсюда хорошо виден был внутренний двор замка. Крики неслись именно оттуда.

— Что за чёртова свистопляска? — спросил Тьерри сам себя.

Быстро надел сапоги и помчался вниз.

Оказалось, к воротам замка пришла толпа разъяренных крестьян. Они изловили вора, который уже вторую неделю донимал деревню дерзкими кражами кур, гусей и уток. Птица исчезала бесследно, даже из наглухо запертых дворов. Правда, в некоторых местах обнаружили подкопы, сделанные под плетнями и заборами, но настолько узкие, что в них не смог бы пролезть и пятилетний ребёнок.

Крестьяне уже жаловались Тьерри на странные кражи. Он даже пытался найти вора с собакой-ищейкой, принадлежащей одному из его оруженосцев, Телесфору. Прежде этот парень был пастухом в родной деревне Тьерри, и научился отменно натаскивать собак на розыск по следам.

Но даже учёный пёс не нашёл таинственного вора. Каждый раз он приводил Тьерри к лесу, а дальше натыкался на ручей. Конечно, злодеи нарочно шли по воде, чтобы собака потеряла след.

— Как же вы его поймали, люди? — удивился Тьерри, глядя на преступника — подростка лет тринадцати-четырнадцати, настолько белобрысого и белокожего, словно он постоянно жил в подземелье без лучика света.

— Полетт возвращалась домой на рассвете, — начал староста, показывая на миловидную крестьянку средних лет.

—. Странное дело! — со смехом перебил Тьерри. — И откуда ж могла такая красотка идти на рассвете? Не иначе мужу рога отращивала?

Но никто из крестьян не даже не улыбнулся.

— Я повитуха, мессир, — без тени обиды сказала Полетт. — Приняла роды у жены Ламбера Длинного, и пошла себе домой. Вижу, а около плетня старосты возится этот паршивец. Я подкралась и ударила его по башке своим мешком. А он возьми и потеряй сознание!

— От удара мешком? — изумился Тьерри. — Что ты там носишь, женщина? Булыжники или наковальни?

— Чугунный горшок для варки лекарств, мессир, — гордо ответила Полетт.

Потом повитуха, как она сама выразилась, “подняла крик до небес”, разбудив всех соседей. Они отволокли бесчувственного воришку в сарай старосты, где он и валялся до сих пор.

— Мы думаем, он кобольд, мессир! — заявил один из крестьян.

— Это почему же? — спросил Тьерри, с любопытством глядя на пленника.

А тот, словно и не слышал возбуждённых голосов вокруг себя. Смотрел в пространство отсутствующими глазами и молчал.

— Во-первых, он не разговаривает. С самого утра ни слова не сказал. Во-вторых, у него креста нет.

Но самым главным признаком того, что воришка не относится к человеческому роду, крестьяне считали умение воришки говорить на языке животных.

— Вы сами слышали? — недоверчиво спросил Тьерри.

— Я слышала, — заявила повитуха Полетт. — Когда я увидела его у плетня, он подзывал лису. Каким-то чудным свистом. Он делает подкоп для лисы и запускает её во двор, а потом подманивает свистом, и зверь возвращается с добычей.

Тьерри посмотрел на юного преступника с явным уважением.

— Ты сам так выучил лисицу?

Вор молчал. Крестьяне снова возбуждённо загалдели, призывая повесить негодяя сию минуту.

— А где лисица? — спросил Тьерри.

Полетт ответила, что лиса шмыгнула в лес. Потом дважды возвращались к дому старосты, где сидел под замком её хозяин. Ребятишки видели, но не додумались сразу спустить собак. А когда это делали взрослые, лиса мгновенно убегала.

— И даже лучшие собаки не могли догнать! — крикнул слуга аббата, затесавшийся к крестьянам. — Мой господин говорит, что эта лиса — дьявол в обличии животного!

— А я думаю, обычный зверь, просто дрессированный, как собака Телесфора, — возразил Тьерри. — И мы его обязательно поймаем, потому что он мне чертовски интересен. Так что идите по домам, а вор пока посидит в темнице замка.

— А мы думали, вы его повесите, сеньор! — разочарованно сказало сразу несколько крестьян.

Тьерри сделал строгое лицо.

— Никого нельзя вешать без закона, разве вы не знаете? Сначала мы его допросим, потом будем судить, а дальше уж повесим.

Тьерри не терпелось поскорее выставить крестьян и обсудить план поимки дрессированной лисы со своими верными оруженосцами. Сам по себе вор мало его интересовал. Ну, белобрысый, ну молчит. Будет дальше упираться, подвергнем пыткам, тогда всё расскажет.

— Отведите его в темницу! — приказал Тьерри стражникам. — И не забудьте покормить! Моя матушка говорит, что из любви к Господу даже о преступниках надо заботиться.

Крестьяне дружно перекрестились, в затем отправились домой. Тьерри и его верные оруженосцы начали совещаться тут же, во дворе. Надо сказать, они дружили с самого детства, хотя Тьерри был сыном сеньора, а Пьер и Телесфор — детьми крепостных. Вместе они совершили немало интересных дел, в том числе, отыскали в заброшенном замке клад знаменитого разбойника Гюи. После этого Пьер и Телесфор стали свободными людьми и служили Тьерри не просто, как оруженосцы, но и как преданные друзья.

— Лису можно поймать. Она наверняка снова придёт за хозяином, — предположил Телесфор. — Видно, носом чует, где он.

— В замке не учуёт, — возразил Тьерри. — Тут стены каменные.

— Значит, надо вернуть его в сарай старосты, — сказал Телесфор. — И поставить неподалёку ловушку для лисы.

Тьерри предложил капкан. У него в кладовой хранилась пара капканов, оставшихся ещё от прежних владельцев.

— Нет, те капканы не годятся, — возразил Телесфор. — Они поранят зверя, а мы же хотим взять его живым и невредимым. Я могу соорудить западню из сетки для ловли птиц.

Но вскоре выяснилось, что такой сетки в замке нет, и вообще никакой нет. Тьерри не увлекался ловлей птиц и рыб, предпочитая первых стрелять, в вторых — получать от своих рыбаков.

— Велика беда! — беспечно заявил он. — Сейчас съезжу на рынок и куплю!

Так и получилось, что Тьерри отравился на рынок, совершенно этого не планируя. Конечно, Дезире остановила его и приказала, во-первых, надеть серый кафтан, на котором менее заметна пыль, а во-вторых, купить самых тонких иголок, золотистого бисера, пять ливров сахара и мешочек корицы.

— Хорошо, мой котёночек, — покорно отозвался Тьерри.

Ему хотелось как можно быстрее вернуться и заняться поимкой таинственной лисы, а не таскаться по рыночным рядам, скупая всякую, как он позже выразился, “бабскую дребедень”. Но как отказать единственной, неповторимой, державшей Тьерри в вечном любовном плену?

Ехать до рынка было чуть больше получаса, и Тьерри провёл его в увлекательной беседе со своими оруженосцами. Кроме того, он задирал по дороге каждого прохожего и проезжего, кто казался ему смешным. Например, увидев горбатого сборщика налогов, кричал:

— Люди, берегитесь, бешеный верблюд! Налетает и отбирает деньги!

В общем, время пролетело незаметно. Тьерри уже размечтался, что сейчас купит всё, что надо, а заодно — какую-нибудь милую штучку для Дезире — парижские духи, или брошку, или модную шляпку. И за это она одарит его парой особо утончённых ласк, которые полагалось заслужить чем-то особенным.

Но к ужасу Тьерри, на маленьком рынке творилось нечто из ряда вон выходящее. Многие прилавки были перевёрнуты, товары рассыпаны, а торговцы орали или рыдали.

— Что тут за Апокалипсис? — изумлённо спросил Тьерри. — Дикие гунны напали? Или англичане нарушили перемирие?

И тут к нему бросилась кудрявая девушка, чьё лицо показалось отдалённо знакомым.

— Помогите, мессир! Вы же наш друг!

— Конечно, я друг всех красивых женщин, но…ты точно знаешь меня, крошка? — изумлённо спросил Тьерри.

— Ну, да! Вы у нас на кухне рассказывали всякие дивные истории. Как вы бились со страшным разбойником, и как ездили в заморье, и как зелёных яблок натощак объелись…

Тьерри растерянно поскрёб макушку. Истории, действительно, были из его настоящей жизни, но он столько раз рассказывал их всевозможным красоткам, от графинь до служанок!

— Мессир Тьерри, это девушка из замка Трейо-Нуар, — подсказал Пьер. — Я её запомнил.

— А, кудрявая, которую трогать нельзя! — воскликнул Тьерри. — Теперь и я узнал. Неужели ты натворила весь этот Содом, малютка?

— Не я, а мессир Ксавье, — со слезами ответила девушка. — И его забрала стража. Спасите его, добрый рыцарь, вы же его лучший друг!

— О, Боже! — воздев руки к небу, язвительно проговорил Тьерри. — За какие грехи я должен постоянно вытаскивать этого болвана Ксавье из дерьма! Какая стража, за что и куда его повели! Рассказывай быстрее, девочка, а то, может, твоего сеньора уже готовятся повесить!

Мари-Лор набрала полную грудь воздуха и принялась рассказывать.

Они добрались до рынка вполне благополучно. Ксавье всю дорогу молчал, погружённый в мрачные раздумья, зато его спутница искренне наслаждалась поездкой. Она ни разу в жизни не покидала Трейо-Нуар, только пару раз ходила на святочные гуляния в соседние деревни.

— Но там всё то же самое, мессир Ксавье — дома, сараи, огороды. А здесь столько чудес!

— По-моему, и здесь то же самое, — хмуро отозвался Ксавье. — Дома и огороды.

— Да что вы, мессир Ксавье! — живо возразила Мари-Лор. — Смотрите, озеро! И гуси на нём белые! Какая красота!

— Это не гуси, а лебеди, — невыразительно произнёс Ксавье.

— А там, вдали, глядите, церковь за розовой стеной!

— Это монастырь. Когда-нибудь мы съездим с тобой туда. Я закажу поминальные мессы за мою матушку.

— Правда? Вы теперь всегда будете брать меня с собой в путешествия? — восторженно спросила Мари-Лор.

— Да, если только не к наставнику в гости, — серьёзно проговорил Ксавье. — Его жена очень строгих правил, и не одобряет внебрачные связи.

— Ну, а мы скажем, что я — сестра кого-нибудь из ваших слуг. Или невеста.

Ксавье прервал её весёлую болтовню странным, на взгляд Мари-Лор, вопросом:

— Выходит все женщины хотят от мужчин только денег?

— Ну, да, — простодушно ответила девушка. — Мужчины всегда норовят нас в постель затащить. А нам-то это не нужно! Мы хотим хотя бы деньги получить за позор. Или подарки.

— А я думал, тебе нравится со мной, — мрачно сказал Ксавье. — Оказывается, притворяешься!

— Я не притворяюсь, а угождаю, — ответила Мари-Лор. — Потому что так положено. Моя матушка так говорит — мужчинам надо угождать.

После этого Ксавье совсем замкнулся и больше до конца пути не разговаривал. Правда, на рынке он как будто оттаял, начал покупать провизию, советуясь то со слугой Жаком, то с Мари-Лор. Они уже загрузили телегу всякими вкусными припасами вроде сыров, окороков, муки и фруктов, потом купили тканей на одежду прислуге и пятнадцать пар обуви — сапоги и башмаки для мужчин, туфли для женщин.

— Можно мне не такие, как всем, мессир Ксавье? — попросила Мари-Лор.

— А чем ты особенная? — насмешливо спросил он.

— Ну, я… как бы ваша жена, — опустив глаза, ответила она.

— Чего-о-о? — насмешливо протянул он. — Ещё не хватало, чтоб у меня жена была из крепостного быдла!

Это прозвучало так обидно, что Мари-Лор расплакалась. Хуже того, слуга Жак посмотрел на неё с жалостью и сказал:

— Зачем её оскорблять, мессир Ксавье? Она глупая девчонка, говорит, то, чему дома научили.

Ксавье промолчал, потом выбрал красные туфли с золочёными пряжками, показал Мари-Лор:

— Такие хочешь?

Она с восторгом кивнула.

— Померяй сначала, чтобы ноги не натёрло. Остальным я взял все одинаковые, как-нибудь разносят.

Туфли пришлись Мари-Лор впору, и она немедленно надела их, а свои прежние башмаки с истёртыми добела носами отдала нищенке. Потом Ксавье купил девушке всё, что обещал — несколько пар шёлковых чулок, рубашки и нижние юбки с кружевами и даже зеркальце на длинной ручке. Она взвизгивала от счастья и не обижалась, когда Ксавье ехидно говорил:

— Чтобы ещё лучше угождала!

Они дошли до ювелирной лавки, где Ксавье собирался купить Мари-Лор золотые серьги. И вот тут начались странные и страшные дела. Сначала Ксавье уставился остекленевшими глазами в лицо торговцу. Как будто увидел выходца с того света или какое-то чудо природы. Потом схватил его за грудки и бешено затряс, крича:

— Попался, сволочь, подонок, вор проклятый!

А торговец дрожал с ног до головы и лепетал:

— Ксавье, не надо! Умоляю, послушай меня! Я не хотел!

—Ты не хотел, гад? — орал Ксавье, колотя торговца кулаком то в челюсть, то в лоб. — Деньги сами прыгнули к тебе в карман? А ты знаешь, что она умерла из-за тебя?

— Не из-за меня! — верещал торговец, пытаясь спрятаться под прилавок. — А от раскаяния! Вашей матушке стало стыдно, потому что она отказалась выйти за меня, хотя я предлагал…

— Ты предлагал? А кто ты такой, вонючий пёс, чтобы жениться на моей матери, благородной даме?

Ксавье пинал торговца ногами, потому что тот давно уже валялся на земле и только со стонами закрывал голову руками. Только тогда Мари-Лор поняла, что ювелир — это бывший любовник матери Ксавье, подло обокравший её и сбежавший с деньгами.

В деревне сплетничали, конечно, что мадам сама виновата — разве можно жить без брака с мужчиной, тем более, если он тебе не ровня? И ещё усугубила свой грех, когда отравилась и оставила сына одного на произвол судьбы. Когда Мари-Лор подумала об этом, ей стало так жалко Ксавье, что она даже забыла его обидные насмешки.

— Молись, урод, сейчас я тебя убью! — воскликнул Ксавье, вынимая меч из ножен.

Торговка лентами, до сих пор наблюдавшая расправу молча, душераздирающе завопила:

— Караул! Убивают!

И караул примчался. Это была рыночная стража, поставленная местным сеньором. Земля под рынком принадлежала ему, он брал с торговцев пошлины, в потому обязан был охранять их от воров, грабителей и цыган.

— Стоять! — закричали стражники. — Опустите меч, мессир и следуйте за нами!

— Что-о-о? — заорал в ответ Ксавье.— Какое-то сиволапое мужичьё будет приказывать рыцарю?

— Мы — люди барона де Сент-Эмон, — грозно произнёс один из стражников. — Вы нарушили закон на его земле, значит, обязаны следовать за нами и заплатить штраф за бесчинство.

Ксавье громогласно объявил, что он вертел этого барона на некоей части тела.

— Той штуке, которой мужчины нас бесчестят, — пояснила Мари-Лор.

Тьерри расхохотался и возразил:

— Ну, не только, дорогая моя! Этой штукой мы ещё дарим вам блаженство и прелестных младенцев.

— А стражники рассердились и бросились на мессира Ксавье. Тогда он врезал им обоим мечом по шлемам и побежал прочь. Они погнались за ним. И долго бегали, пока мессиру Ксавье какой-то подлюга подножку не подставил. Тогда его скрутили и увели в замок. Вон, туда! — пальчик Мари-Лор указал в сторону замка, который возвышался на холме неподалёку от рынка.

Она вновь зарыдала и ткнулась мокрым личиком в грудь Тьерри.

— Мы со слугами не знали, что делать. А тут Боженька послал нам вас! Спасите мессира Ксавье, добрый рыцарь!

— А ты меня за это поцелуешь? — игриво спросил Тьерри.

Мари-Лор испуганно захлопала глазами.

— Да вы ведь женаты, а я вроде как живу с мессиром Ксавье.

Тьерри тяжело вздохнул, изображая на лице немыслимую скорбь.

— И то верно! Ну, что ж, придётся задаром выручать этого блажного Ксавье!

Он велел Мари-Лор и Жаку сидеть в телеге и охранять хозяйские покупки, а сам позвал жестом своих оруженосцев. Без долгих разговоров они поскакали к замку Сент-Эмон.

Глава 7. Дурной нрав

Мост к замку Сент-Эмон охраняла стража, но Тьерри беспрекословно пропустили. Во-первых, он назвал свой титул, а во-вторых, и без слов производил впечатление настоящего аристократа — подбородок гордо поднят, спина прямая, волосы чистые и подстриженные по моде. К тому же, все пальцы у него были в золотых перстнях, а это первый признак того, что человека нужно везде пропускать вперёд.

Но за мостом следовало ещё одно препятствие — ворота, обитые листовым железом.

“Барон не бедный”, — подумал Тьерри.

И тут же вспомнил, что, несмотря на довольно близкое соседство, Сент-Эмон за два года ни разу не пригласил его в гости, и сам не приезжал с визитами. Кажется, он был во вражде с покойным бароном де Рюффай, на чьей земле находились владения Тьерри.

— Мессир барон спрашивает, по какому делу вы прибыли, — крикнули через окошечко в воротах.

— Я собираюсь ходатайствовать за моего друга, шевалье де Трейо, которого арестовали сегодня на рынке.

Пришлось подождать ещё немного, прежде, чем ворота открыли.

— Мессир барон ожидает вас в большом зале!

Звучало вполне вежливо, но посетителям не предложили поставить лошадей в конюшню. Местные слуги молча наблюдали, как оруженосцы гостя сами привязали коней во дворе. Это уже показалось Тьерри нехорошим признаком. А потом и сам барон встретил их с холодно-надменным лицом.

— Вы заявили, что арестованный смутьян — шевалье де Трейо, — сказал он. — Это неправда. Я прекрасно знаю шевалье де Трейо, он человек пожилой и почтенный. А это какой-то бешеный юнец, который разнёс пол-рынка и лишил меня законных доходов.

Тьерри вспыхнул от слов: “Это неправда”. Ни один рыцарь не скажет так в лицо благородному человеку, не имея на то оснований. Но хотелось поскорее разобраться с этой дурацкой историей, поэтому Тьерри сдержался.

— Вы знаете шевалье де Трейо-младшего, — вежливо ответил он. — А мой друг — сын старшего из рыцарей Трейо. Он был в обучении в западной части графства, а теперь вернулся домой. Его владения — деревня Трейо-Нуар и прилегающие селения.

Сент-Эмон недовольно поморщился, но Тьерри тут же продолжил:

— Торговец, с которым возникла перепалка, несколько лет назад обокрал покойную мать мессира де Трейо. К тому же, в сегодняшнем разговоре он оскорбил её память.

— Это не даёт вашему другу права наносить ущерб моему имуществу! — сварливо возразил Сент-Эмон. — Он распугал торговцев, переломал прилавки. Я на этом потерял не меньше десяти ливров!

— Ну, во-первых, шевалье де Трейо навёл этот беспорядок не в одиночку, — заспорил Тьерри. — Стража разговаривала с ним дерзко, а он дворянин древнего рода. К тому же, ваш торжок не принесёт прибыль в десять ливров даже за неделю.

— По закону я могу назначать штрафы на своё усмотрение! — повысил голос барон. — Земля моя, и я решаю, сколько брать за ущерб!

— А если шевалье де Трейо не заплатит, что вы сделаете? — в тон ему ответил Тьерри. — Посадите его в темницу? Дворянина?

— А вот и посажу! — запальчиво воскликнул Сент-Эмон. — Пусть его родичи собирают выкуп! Дядя у него богатый, пусть платит за безобразия племянничка!

Тьерри понял, что барон — человек неумный, упрямый и жадный. Такого доводами чести не пронять, он поймёт только выгоды или угрозы.

— Никакого прока от этого не будет, поверьте, — как можно спокойнее произнёс Тьерри. — Мой друг не в ладах со своим дядей. А других родственников у него нет. Только мой отец, шевалье де Витри, который, говоря по совести, не родич, а наставник,

— Витри? — прищурившись с подозрением, спросил Сент-Эмон. — Это не тот ли Витри, дочь которого замужем за бастардом покойного Рюффая?

— Да, моя сестра — жена барона де Рюффай, — вмиг приняв надменный вид, ответил Тьерри. — Но её супруг давно не бастард. Он получил дворянский титул от самой королевы. Или вы будете оспаривать решение её величества?

— Нет, конечно, — презрительно пробормотал барон. — Теперь понятно, кого вы мне напоминаете. Вы на одно лицо с вашей сестрицей, и заносчивость такая же!

— Кажется, я тоже припомнил, — вызывающе сказал Тьерри. — Сестра рассказывала, что воевала с неким бароном, который напал на замок Рюффай. Кажется, она взяла вас в плен и получила половину выкупа и ваши доспехи?

Сент-Эмон аж зубами скрипнул от ярости. Тьерри поспешил подлить масла в огонь:

— С нашей семьёй не стоит ссориться, мессир барон! Вы же не станете из-за паршивого рынка развязывать войну, которую, несомненно, проиграете? Назначьте разумный штраф, и разойдёмся мирно!

Неприятная история закончилась штрафом в два ливра и два су, но даже это Ксавье отказывался платить. Он требовал, чтобы сначала стражников, которые подбили ему глаз и скрутили руки за спиной, повесили в его присутствии.

— Угомонись уже, идиот, — сказал ему на ухо Тьерри. — Я тут из-за тебя чуть войну не объявил. Отдай деньги, если нету, я сам заплачу.

Ксавье молча вытащил из кошелька четыре монеты и швырнул их под ноги начальнику стражи барона. После чего ему вернули меч и посоветовали впредь сдерживать свои страсти во владениях Сент-Эмон.

— Да я больше ногой не наступлю в ваши паршивые владения! — крикнул Ксавье.

Они вышли за ворота замка. Только тут Ксавье поинтересовался, откуда Тьерри узнал о его дебоше на рынке.

— Я приехал с совершенно мирными намерениями — купить всякие мелочи по хозяйству. Твоя девка увидела меня и взмолилась спасти любимого рыцаря, — с усмешкой ответил Тьерри. — Ну, разве я мог отказать? Ведь ты, как-никак спас жизнь моей матери.

— Я не убил его, — проворчал Ксавье.

— Кого не убил?

— Фалардо! Этого сукина сына, из-за которого погибла моя матушка, — стиснув зубы, сказал Ксавье. — А теперь он, наверняка, уже смылся!

— Ничего, найдёшь и убьёшь, — похлопав его по плечу, воскликнул Тьерри. — Невозможно отомстить всем сволочам за один день, уж так жизнь устроена.

К этому времени они дошли до рынка, рядом с которым ждали слуги Ксавье с его конём и телегой. Мари-Лор с радостным возгласом бросилась обнимать своего молодого сеньора, но он недовольно отстранил её.

— Не лезь при всём народе!

— Видишь, кудряшка, какой он злой и неблагодарный? — весело спросил Тьерри. — Поэтому срочно целуй меня, тем более, что ты обещала.

— Бог вас благослови, добрый рыцарь! — воскликнула она.

И привстав на цыпочки, чмокнула Тьерри в щёку. Ксавье был настолько погружён в мрачные мысли, что даже внимания не обратил.

— Итак, я совершил сегодня благое дело, — со вздохом сказал Тьерри. — Но ни черта не купил — ни сетку, ни бабскую дребедень… На рынок этого урода Сент-Эмона идти теперь неохота, тем более, что он разнесён в пух и прах. Вот и делай добрые дела!

— Какая вам нужна сетка, прекрасный рыцарь? — спросила Мари-Лор. — Я умею плести всякие сети — и рыболовные, и для птиц…

— Для птиц! Нам нужна для птиц! — воскликнул Телесфор. — Только не очень мелкая. Не под дрозда, а вроде, как под утку. Сумеешь?

— Конечно, мессир оруженосец, — ответила Мари-Лор. — Я за вечер сплету.

Решили, что завтра утром Телесфор приедет в Трейо-Нуар и заберёт сеть. Конечно, это отодвигало план по ловле лисы на целые сутки.

— Ну, что поделаешь, — вздохнул Тьерри. — Может, за это время воришке язык развяжем.

— А женский приклад продаётся в монастыре, — сказал оруженосец Пьер. — Там около стены много всяких лавчонок.

— Вряд ли там сахар продают, — сказал Тьерри. — Не сносить мне головы сегодня! Ладно, поехали, зато Ксавье немного проводим. Его уже страшно выпускать одного из дома.

Но Дезире даже не вспомнила о сахаре. Она пришла в такой восторг, получив два десятка тонких иголок, три сорта цветного бисера и золотой аграф в виде латинской буквы D, что осыпала мужа множеством поцелуев. А потом сразу сообщила, что пробовала разговаривать с пленным вором, и он, судя по всему, глухонемой.

— Почему ты так решила, дорогая? — удивился Тьерри.

— Я вошла к нему, он спал. Дверь хлопнула, он даже не шевельнулся, — пояснила Дезире. — А когда я потрогала его за плечо, сразу вскочил.

— Неужто ты одна спускалась к нему в темницу? — строго спросил Тьерри.

— Конечно, нет. Со мной был начальник караула. Мы пробовали и так, и эдак разговаривать с мальчишкой. И по-французски, и по-венгерски. Я даже пару слов на цыганском вспомнила. Нет, не понимает. И на рот показывает — мол, не могу говорить.

Тьерри сделал разочарованное лицо.

— Ну, вот, а я думал, он под пытками нам всё расскажет!

— Как будто я позволила бы тебе пытать ребёнка! — возмутилась Дезире.

— Какой он ребёнок! Ему уже лет тринадцать, а то и четырнадцать! — воскликнул Тьерри. — Попал бы он в графский или королевский суд, церемониться бы с ним не стали!

— В этом замке королева — я! — заявила Дезире. — И мой король будет править только справедливо и милостиво.

Тьерри стал спорить, доказывая, что глухонемой обокрал многих крестьян, людей, добывающих пропитание тяжёлым трудом. И казнить его было бы как раз таки справедливо.

— Но ты ведь хочешь узнать секрет — как он выучил лису,

— хитрым голосом возразила Дезире. — Значит, придётся оставить мальчика в живых!

Тьерри хотел отправиться в темницу прямо сейчас, но Дезире сказала,что сначала надо бы смыть с себя дорожную пыль и переодеться. И вообще, она ещё не придумала, как общаться с глухонемым. Он не понимает ни жестов, ни знаков, нарисованных на стене углём.

— Почему ты взяла эту задачу на себя? — спросил Тьерри. — Кто из нас двоих умнее и хитрее?

— Конечно, ты, мой драгоценный! — ласково ответила Дезире, поливая ему спину из ковшика горячей водой.

Тьерри немедленно обернулся и поцеловал её в губы. Обниматься она отказалась, чтобы не измочить на себе одежду.

— А кто из нас двоих терпеливее и добрее? — в свою очередь спросила Дезире.

— Конечно, ты, моя радость!

— Вот поэтому я взяла эту задачу на себя.

Они решили отложить общение с глухонемым на завтра.

— Может, стоит перевести его из темницы в одну из служебных комнат? — спросил Тьерри. — Я не думаю, что мальчишка сумеет убежать из замка с каменной стеной и запертыми воротами!

— Я уже перевела его, — с милой улыбкой проговорила Дезире. — В комнату около караульного покоя. Надеюсь, ты не сердишься, любимый?

Она набросила Тьерри на плечи чистую простыню. И он вытирался побыстрее, чтобы у Дезире больше не было повода уклоняться от объятий.

Что касается Ксавье, то он мрачно молчал до самых границ своих земель. Более того, он не посадил Мари-Лор к себе за спину, приказав ей ехать в телеге. Он сидела, как пришибленная, и больше не замечала чудес, встречавшихся по дороге.

Но в середине деревни Ксавье вдруг встрепенулся и крикнул:

— Эй! Стой!

Девушка, шедшая от огородов с корзинкой овощей, остановилась и спокойно ждала, пока он подойдёт. Волосы её блестели мягко, как белое золото, на губах была неприметная улыбка.

— Благослови вас Бог, мессир, — тихо сказала Орели.

— Почему ты сказала моему другу, что я несчастный и испорченный жизнью? — без всякого вступления спросил Ксавье.

— Потому что остаться круглым сиротой в четырнадцать лет — большое несчастье, — серьёзно проговорила она.

Ксавье нахмурился, закусил губы. Его раздирали два желания — накричать на девушку или же сказать что-нибудь язвительное. В итоге он не сделал ни того, ни другого.

— А испорченный-то я почему? — упрямо спросил он.

— Ваши близкие показывали вам не слишком хороший пример, — глядя ему в лицо, ответила Орели.

— А именно?

В вопросе Ксавье прозвучала неприкрытая угроза. Орели посмотрела на его непроизвольно сжавшиеся кулаки, потом — прямо ему в глаза.

— Вы же грамотный человек. Про семь смертных грехов знаете. Вот эти грехи вы и наблюдали с детства. И в родительском доме, и у дяди. Трудно вырасти не испорченным среди грехов.

Ксавье был поражён не столько смыслом этих слов, сколько выражением лица Орели — она словно жалела его. Как тяжелобольного. Как нищего на церковной паперти.

— Я сегодня едва не убил человека, который дурно обошёлся с моей матерью, — сдавленно произнёс он. — Так что выбирай слова очень осторожно, слышишь?

— Мне было пять лет, когда у меня ужасно разболелось ухо, — сказала Орели. — Поднялся жар, я бредила и была близка к смерти. Ваша матушка сама поехала верхом в какой-то соседский замок и привезла учёного лекаря. Он нашёл нарыв в ухе и проколол его. Могу ли я после этого сказать что-то плохое о мадам де Трейо?

Ксавье вдруг сильно зажмурился, словно подавляя слёзы. А когда открыл глаза, увидел, что Орели смотрит в сторону. Она не хотела смущать его, благородная душа!

— Ладно, мне надо ехать, — быстро сказал он.

— Да пребудет с вами милость Господня, — тихо попрощалась Орели.

Увидев своего подопечного с подбитым глазом и в разорванном кафтане мессир Маризи пришёл в ужас.

— Что случилось? Разбойники? Воры? Или, не дай Бог, ваш дядя?

— Нет, — безмятежно улыбнулся Ксавье. — Небольшая стычка, сейчас расскажу, только дайте поесть. Пусть Лекур распорядится слугам, куда сложить провизию. Ткани и обувь пока перенесите в главную трапезную.

Дочка управителя накрыла обед на двоих — Маризи тоже до сих пор не ел, волновался за Ксавье.

— Господи, вы в своём уме, творить такое? — рассердился он, когда юноша рассказал о приключении на рынке. — А если бы там не оказалось Тьерри? Сент-Эмон сгноил бы вас в темнице, да ещё доставил бы массу удовольствия вашему дяде, сообщив об этом!

— А по-вашему, я должен был расцеловать Фалардо в лобик и пожелать ему всех благ?— гневно спросил Ксавье.

— Нет, конечно. Нужно было молча отойти от его лавки, выследить, схватить и привезти сюда. И тут бы мы его повесили прилюдно, как вора. А теперь он знает, что вы вернулись, и никогда больше не сунет носа в эти края.

Ксавье вздохнул.

— Вы правы, мессир Маризи. Какой же я идиот!

Он молча съел несколько ложек похлёбки и воскликнул:

— Как вкусно! Из чего это приготовлено?

— Из гусиных потрохов, мессир! — ответила дочка управителя, подававшая на стол. — Мать одного из ваших солдат принесла гуся в благодарность за то, что взяли сына в отряд.

— Скажи своему отцу, чтобы собрал всех слуг во дворе. Я сейчас доем и выйду к ним.

Ксавье помнил, что его мать дважды в год выдавала слугам новую одежду и обувь. Она вот так же собирала народ во дворе и наделяла каждого по очереди.

— А ткани мы отмерим на отрезы и выдадим вам. У кого есть матери или сёстры, пусть сошьют вам одежду, — объявил Ксавье. — Если нет своих женщин, я поручу нашим служанкам.

Он заметил, что на раздаче не было Мари-Лор. Спросил жену управителя, где девушка. Та ответила, боязливо покосившись на него:

— Сидит в кухне, плетёт какую-то сетку и плачет.

— А чего она плачет-то? — вслух удивился Ксавье.

Он сам прошёл в кухню. Мари-Лор, действительно, мастерила сеть, и уже не плакала, только прерывисто всхлипывала, как обиженное дитя.

— Ты почему не вышла со всеми во двор? — спросил Ксавье.

Она промолчала.

— Встань, когда с тобой сеньор говорит! — крикнул он.

Мари-Лор вскочила. Но по-прежнему не смотрела ему в лицо. Ксавье подошёл к ней, схватил за плечо и с силой тряхнул.

— Ты что привередничаешь? Что строишь из себя, сука?

Девушка в страхе заревела. Ксавье схватил её за руку и поволок в свою спальню. Запер дверь на засов и спросил уже гораздо спокойнее:

— Что случилось?

— Я подумала, вы со мной разошлись… ну, то есть, прогнали меня, — давясь слезами, сказала Мари-Лор.

— С чего ты так решила?

— Вы на меня рассерчали за что-то, не понимаю, за что, — ответила девушка. — Не разговаривали, на коня к себе не взяли…

Ксавье рассмеялся и одной рукой прижал её к себе.

— Настроение у меня было плохое, глупенькая! Нрав такой дурной, понимаешь? Несчастный я и испорченный жизнью!

— Я не просто за деньги с вами, — глядя в пол, сказала она. — Мне всё нравится. Как вы меня целуете, и всё остальное. Просто про это нельзя говорить, это же грех, и стыдно.

— Стыдно говорить, что ты с мужчиной за деньги, — поучительно сказал Ксавье. — Ты же не проститутка! Иди на кухню, забери свою сетку и плети здесь. Нечего там сидеть и слёзы лить, чтобы бабы сплетничали.

Глава 8. Найду и прикончу!

Удивительным складом ума одарила природа Тьерри де Витри де Ливри! Он считался в семье самым “скороспелым” — раньше всех братьев начал ходить и говорить, научился различать буквы уже в год и семь месяцев. С тринадцати лет принялся с необоримой страстью гоняться за девушками, а в четырнадцать с половиной женился.

И любознательность у Тьерри были такая, что хватило бы на пять человек. Его интересовали боевые искусства и поэзия, торговля и путешествия, дикие звери и звёзды в небе, Но больше всего он любил всевозможные тайны, и если сталкивался с чем-то загадочным, пробовал все способы, лишь бы докопаться до истины. А тут подвернулась просто потрясающая тайна!

Воришка, пойманный в деревне Ливри, оказался невероятно странным существом. Он ел руками, не понимая, что такое ложка. Не знал многих видов пищи, например, колбасы, творога, капусты. Дезире нарочно раскладывала перед ним разные предметы — нож, монетку, огниво, венчальное кольцо. Он узнал только нож.

— Милый, мне кажется, крестьяне правы, — испуганно сказала Дезире. — Это существо из другого мира. Всё утро бьюсь с ним, но ничего не получается. Он меня как будто не воспринимает.

— Глупости, — отмахнулся Тьерри. — Ни в какие другие миры я не верю! К тому же, мальчишка одет в обычную, человеческую одежду. И даже башмаки у него есть, хотя все крестьянские дети летом бегают босиком.

— Почему же он такой? — удивлялась Дезире.

Тьерри внимательно посмотрел на мальчика. Тот таращился в пространство, словно не видел около себя людей. На лице не отражалось ни страха, ни тоски, вообще никаких эмоций.

— Он просто не понимает, чего мы от него хотим, — сказал Тьерри. — Думаю, он слабоумный. Родился такой, а родители не захотели кормить убогого. Завезли в лес да бросили.

— Какой ужас! — сказала Дезире. — Ну, тогда и вешать его не за что. Безумных ведь не судят.

Тьерри готов был согласиться. Но как мог слабоумный приручить лису и натаскать её на кражу домашней птицы? Эту тайну следовало раскрыть во что бы то ни стало.

Тут очень кстати явился Телесфор с готовой сеткой. Кудрявая служанка из Трейо-Нуар сплела её на совесть. Лиса наверняка запутается, но не прорвёт крепкие ячейки из конопляного волокна.

— Как там наш друг Ксавье? — поинтересовался Тьерри. — Ничего не успел натворить за ночь?

Телесфор насмешливо приподнял брови.

— Кажется, приревновал меня к кудрявой.

На самом деле, Ксавье и внимания бы не обратил, что Мари-Лор сидит на ступеньках донжона с чужим оруженосцем. Это дочка управителя, длинноносая Клэр, шепнула ему на ухо за завтраком, что “они уже битый час сидят там и хихикают”. Ксавье нахмурился — ему не хотелось портить отношения с кем-либо из людей Тьерри. Он нарочно ел как можно медленнее, но когда выглянул из дверей донжона, Мари-Лор всё ещё сидела с Телесфором и не просто хихикала, а заливисто смеялась.

— Вообще-то, я ей просто новые сетки заказывал, — пояснил Телесфор. — Хочу певчих птиц наловить и попробовать их дрессировать.

— О, это интересно! — воскликнул Тьерри. — Например, чтобы пели хором по команде или высвистывали какую-нибудь модную песенку, или…

— А чем закончилась история с девушкой? — перебила его Дезире.

— Да ничем, — усмехнулся Телесфор, — пришёл мессир Ксавье и велел ей идти в дом. Мне ничего не сказал, но надулся, это было заметно.

— Мне бы тоже не понравилось, чтобы моя женщина целый час хохотала с чужим парнем, — сказал Тьерри.

— Он передал письмо для мадам, — многозначительно проговорил Телесфор, показав глазами на Дезире.

— Мне? — изумлённо воскликнула она.

Оруженосец вытащил из-за пазухи маленький свиток пергамента и вручил его Тьерри. Дезире нисколько не обиделась. Муж читал все её письма, но в них никогда не бывало ничего секретного, поэтому обижаться не приходилось.

“Любезная мадам де Ливри! Осмеливаюсь обратиться к вам с небольшой просьбой. Зная о ваших навыках в лечении болезней, прошу помочь жене моего управителя, Несколько лет назад она из-за несчастного случая утратила плод. С тех пор женщина не может иметь потомства. Не могли бы вы приготовить для неё какое-нибудь лечебное средство? Я приеду завтра во второй половине дня. Буду горячо признателен, если вы приготовите лекарство к тому времени.

С глубоким уважением, шевалье Ксавье да Трейо.”

— Что за околесица? — воскликнул Тьерри. — Право, отец рановато отпустил Ксавье в самостоятельную жизнь! У него от большой свободы в голове помутилось.

Но Дезире заявила, что не видит ничего странного в просьбе Ксавье. Он заботится о своих слугах, как и положено настоящему рыцарю. Она немедленно пошла готовить лекарство, а Тьерри и Телесфор занялись куда более интересным делом — принялись сооружать ловушку для учёной лисы.

Дезире ни за что не стала бы расхваливать Ксавье, если бы знала продолжение “истории с девушкой”. Написав письмо, он отдал его Телесфору и вежливо проводил того до конюшни, а затем вернулся в дом и поколотил Мари-Лор.

Не то, чтобы жестоко избил, просто дал несколько затрещин, даже не особенно сильных. Гораздо хуже было то, что расправа совершалась на глазах у слуг. И если конюх, зашедший с чёрного хода, явно сочувствовал девушке, то дочь управителя Клэр ехидно улыбалась.

Мари-Лор, конечно, расплакалась, но вид у неё был странно довольный. Даже насмешек длинноносой Клэр она словно не замечала.

— Ты чему улыбаешься, дура? — крикнул Ксавье. — Или ты нарочно ведёшь себя так, чтобы я ревновал? Так вот, ничего подобного! Даже если б тебя на моих глазах поимела целая шайка разбойников. Но мне неохота собирать грязь после всяких проходимцев!

Всё это говорилось в спальне, где не было чужих ушей. Если не считать Клэр, которая стояла в коридоре, почти вплотную к двери.

— Мессир Ксавье, мне никто, кроме вас, не нужен, — радостно проговорила Мари-Лор. — Клянусь святой Девой!

Повисла пауза, а затем Клэр услышала за дверью отчаянный скрип кровати и такие жаркие стоны, что убежала прочь, вся красная от стыда.

Полдня Тьерри и Телесфор потратили на сооружение западни. Рядом с двором старосты выкопали наклонную узкую яму. На дно её положили зарезанную курицу. Затем протянули по стенке ямы верёвку.

— Лиса полезет за курицей и обязательно зацепит лапами верёвку. А та будет привязана к сетке, которая свалится с забора и закроет вход в яму, — пояснял Телесфор. — Даже если лиса ухитрится выбраться из ямы, она сразу запутается в сетке.

Самое удивительное, что глухонемой, когда ему показали ловушку, сразу понял, что это такое. Он уставился на людей своими прозрачными глазами, и в этом взгляде было столько странной силы, что у Тьерри по всему телу побежала дрожь.

— Гляди, он, похоже, понял, что мы лису хотим поймать!

Воришка заметался в руках стражников и глухо замычал, то ли возмущаясь, то ли умоляя.

— Да не бойся ты, глупый! — сказал ему Телесфор тем же тоном, каким раньше разговаривал с коровами, которых пас в деревне Витри. — Мы не убьём твоего лиса. Просто посмотрим, как ты его обучаешь!

Но мальчишка не понимал никаких доводов. Он беспрестанно стонал и подвывал, так что пришлось просто запереть его в сарае. Телесфор остался там же. Он собирался бодрствовать всю ночь, а чтобы не было скучно, взял с собой несколько камышинок и мастерил из них дудочки.

Глухонемой тоже не спал. Сидел в напряжённой позе, прижавшись глазом к щели в стене сарая, ждал своего лиса. В середине ночи он задремал. Честно говоря, Телесфор к тому времени тоже заснул, и проснулся от смутного шума за стеной.

Что-то яростно скреблось, потом затявкало. Телесфор очнулся от сна и увидел, что глухонемой стоит у стены и насвистывает мелодично, как птица. На его вечно застывшем лице отражалось сильнейшее волнение и отчаяние.

— Эй, Жан-Поль! — позвал Телесфор стражника, караулившего у двери сарая. — Кажись, лиса попалась! Идём брать!

На другой день Ксавье собрался ехать в Ливри. Оделся в хороший костюм, который мадам Николетт, жена наставника, сшила ему нарочно для гостей, побрился, даже духами смазал волосы и мочки ушей.

— Мне тоже нарядиться? — спросила Мари-Лор.

— Я тебя не возьму. Это не путешествие, а визит. Я буду сидеть с друзьями, а ты чем станешь заниматься? Во дворе хихикать с оруженосцами? Ну уж нет!

— Как скажете, мессир Ксавье! — едва сдерживая улыбку, сказала Мари-Лор.

Она была на верху блаженства. Значит, он, действительно, ревновал её. Всем известно, что ревность — признак сильной любви. А уж если мужчина бьёт тебя из ревности, то он навечно у тебя под каблуком.

Так она и сказала в кухне, торжествующе глядя на длинноносую Клэр. И добавила:

— Мессир Ксавье обещал, что во все путешествия будет меня брать. Но сейчас это просто визит к друзьям, а именно у этих друзей служит тот оруженосец!

— Вот к оруженосцу бы лучше присмотрелась, глупая! — воскликнула жена управителя. — Не по себе рубишь сук!

Мари-Лор лишь презрительно фыркнула.

Тьерри с гордостью показал Ксавье удивительное зрелище — пойманного лиса и его хозяина, которых поместили в одном сарае во дворе замка.

— Мы хотели отвести мальчишку в дом, — сказал Тьерри. — Но он упирался изо всех сил. Вцепился в лиса и начал реветь, а до этого ни звука не издавал.

Ксавье подошёл ближе, показал рукой на лиса, потом на воришку. И соединил обе ладони. Кивнул, глядя подростку в глаза. И тот вдруг еле заметно кивнул в ответ.

— Он тебе ответил? — изумлённо воскликнул Тьерри. — Чудеса! А мы, как ни возились с ними всё бесполезно.

— У моей матушки была старая кормилица, — объяснил Ксавье. — Тоже глухонемая. Матушка как-то наподобие с ней объяснялась. Но кормилица умерла, когда мне лет пять было, поэтому я плохо помню эти жесты.

Он сразу помрачнел, потому что вспомнил, что кормилица умерла через три месяца после того, как схоронили отца. Мать тогда обнимала пятилетнего Ксавье и, рыдая, повторяла:

— Ни одной близкой души у меня не осталось, кроме тебя!

Тьерри прервал его мрачные воспоминания, предложив:

— Ну, хоть что-нибудь ещё спроси у него!

Ксавье подумал немного, потом повертел указательным пальцем в воздухе и направил его на мальчишку. Тот остался равнодушным, как камень, Ксавье повторил жест ещё несколько раз. Тогда глухонемой привстал, потянул воздух ноздрями, как охотничий пёс, и показал влево.

— Что это? — зачарованно спросил Тьерри.

— Я спросил, где он живёт. Показывает в ту сторону. Что у вас там?

— Лес, — растерянно ответил Телесфор.

Друзья провозились с глухонемым какое-то время, пока Дезире не прислала за ними служанку. Пришлось бросить увлекательное занятие и пойти пить вино и наслаждаться печеньем, которое Дезире испекла по рецепту мадам Николетт.

— Какая вкуснотища! — восторженно сказал Ксавье. — Не дадите ли вы мне рецепт, дорогая Дезире! Моя кухарка неплохо готовит, но я ужасно скучаю по блюдам мадам Николетт!

— Конечно, друг мой, — с улыбкой ответила Дезире. — Я прямо сейчас пойду и запишу вам рецепт. Кстати, и лекарство я приготовила. Это сбор, который нужно готовить из трав и пить ежедневно. Дам вам с собой мешочек трав, пусть эта женщина ежедневно заваривает по три щепотки утром и вечером. Даст Бог, поможет.

Когда Дезире ушла, Тьерри вновь переключился на глухонемого.

— Он сказал, что живёт в лесу. Но одежда на нём человеческая, и кстати, не особо старая. Значит, всё-таки, поддерживает связь с людьми.

— Конечно, — поддержал Ксавье. — У него волосы подстриженные, и вшей нет, всяком случае, я не заметил. Может, он имел в виду не лес, а то, что за лесом?

— Там Рюффай, — задумчиво сказал Тьерри. — Надо бы спросить Джеймса и других соседей… Погоди-ка! Не расспросить, а объявить по церквям! Мой отец делал так однажды, когда разыскивал беглую преступницу. Точно! Я пошлю человека во все окрестные деревни с письмом к священникам!

Они немедленно сели вдвоём сочинять письмо. А аббату в своей церкви Ксавье пообещал сообщить лично.

Он возвращался домой в приподнятом настроении. По пути свернул к монастырю и прошёлся по лавочкам у его стены. Купил с десяток разноцветных лент, три гребешка из сандалового дерева, леденцов, а ещё пару золотых серёжек в виде витых колечек. И дальше ехал весёлый, довольный собой. Строил в уме планы на будущее, один интереснее другого.

“ Получу следующий оброк, часть продам и куплю племенного быка. Со всей округи будут водить коров к нему на случку. Сколько я на этом заработаю! А ещё устрою сыроварню, как у шевалье де Витри..”

Сзади послышался цокот копыт. Ксавье обернулся и увидел четверых всадников — два молодых дворянина, за ними — слуги с копьями. Лица показались Ксавье смутно знакомыми, но он не мог припомнить этих людей. Наверное, соседи, которых он видел в последний раз в детстве. Однако, на всякий случай вежливо кивнул. Они ответили и не спеша потрусили сзади.

Молодые люди увлечённо болтали между собой. Сначала Ксавье не слушал, захваченный своими мечтами, но потом отчётливо уловил:

— … все знают, что его мать была шлюхой. Сто хахалей сменила, прежде чем отправилась в мир иной.

Ксавье редко повернул коня назад, выхватил меч из ножен и направил его на молодых людей.

— Кто из вас осмелился сплетничать за моей спиной? А в лицо мне это повторите?

Юноши переглянулись изумлённо. Потом один из них осторожно сказал:

— Как мы могли о вас сплетничать, если знать вас не знаем, сударь!

— Да уж, конечно! — заорал Ксавье. — А то я не слышал ваших мерзких речей! А ну извиняйтесь или кишки выпущу обоим!

Молодые люди снова переглянулись, потом второй спросил презрительно:

— Вы пьяны, что ли, мессир?

— А, так вы ещё насмехаетесь? — взревел Ксавье и бросился на юношей. — Тогда отведайте атаку Витри!

Его противникам ничего не осталось, как защищаться. Вскоре они убедились, что даже вчетвером, вместе со слугами, не могут справиться с этим бешеным незнакомцем. Он как будто превратился в живую молнию — со страшной скоростью наносил и отбивал удары, колол, рубил, пока не сшиб с лошади одного из дворян. Он уже направил коня, чтобы затоптать противника копытами, когда тот умоляюще вскрикнул:

— Пощадите, мессир! Я прошу прощения, если задел вас чем-то!

Ксавье удержал коня. Тяжело дыша, убрал меч в ножны и негромко проговорил:

— Если ещё раз осмелитесь говорить дурно о моей матери, я вас под землёй найду и прикончу. Обоих! Понятно?

— Понятно, — ответил второй юноша. — Но вообще-то, мы говорили о матери моего конюха.

Ксавье было так стыдно, что он всю дорогу до дома шептал молитвы. Это отвлекало от ужасных мыслей. Молодые дворяне, с которыми он сцепился — это, конечно, сыновья соседей. Они непременно разболтают об инциденте на дороге, и вся округа будет говорить, что Ксавье ле Трейо — полоумный дурак, который налетает на людей ни за что ни про что. А ведь наверняка уже сплетничают о его нападении на дядю и дебоше на рынке Сент-Эмона.

“Не успел приехать, уже опозорился на весь свет! — с тоской думал он. — Не дай Бог, дойдёт до мессира Окассена!”

Уже в своём дворе он обернулся к слуге, который сопровождал его в поездке, и тихо попросил:

— Не рассказывай мессиру Маризи о том, что случилось в дороге, слышишь, Жак?

Тот понимающе кивнул. Для верности Ксавье дал ему монету. И вошёл в дом грустный, тихий. На кухне отдал жене управителя мешочек с травяным сбором, объяснил, как понимать лекарство. Женщина принялась кланяться и бормотать благодарности, но Ксавье перебил её:

— Где служанки? Позови их!

Девушки мгновенно прибежали с испуганными лицами. Но тут же заулыбалась, увидев подарки. Ксавье каждой, включая дочку управителя, вручил по зеркалу и гребешку, поровну поделил между служанками леденцы и ленты. Только Мари-Лор обходил. Она уже подняла жалостно бровки, как делала всегда, собираясь расплакаться. Но тут Ксавье вынул из кошеля золотые серьги и отдал ей со словами:

— А это тебе, моя крошка.

Она так и засияла. Чуть было не бросилась при всех обниматься, но вовремя опомнилась, просто поцеловала ему руку, как прочие девушки.

Дарить подарки было приятно, и смягчило разъедающую тоску. Ксавье вышел из кухни почти в хорошем настроении. В коридоре ухватил Мари-Лор за талию и жарко расцеловал.

— Мессир Ксавье! — осторожно позвали из-за угла.

Это был стражник из караула у ворот. Он сообщил, что приехали люди от шевалье де Трейо-младшего.

— То есть, от дядюшки вашего.

— Ага! — злобно проговорил Ксавье. — Явились управителя с семьёй требовать. Так чёрта с два я им отдам! Сколько этих уродов?

— Всего два, мессир.

— Женщина среди них есть?

— Нет, мессир.

Ксавье велел впустить незваных гостей. Поцеловал Мари-Лор ещё, но теперь яростно, словно кусал. Потом вышел во двор, и злость его вмиг улетучилась. Перед ним стоял кузен Жермен со своим слугой.

Глава 9. Теперь есть семья!

Двоюродные братья де Трейо родились в один год, только Ксавье — в ноябре, а Жермен — месяцем раньше. В детстве они много общались, так как имения родителей располагались рядом. А с тех пор, как Ксавье остался круглым сиротой, и вовсе постоянно жили вместе.

Но и внешне, и нравом, и привычками они были совершенно разные. Светловолосый Жермен нравился всем с первого взгляда. Вежливый, доброжелательный, спокойный — эти качества вызывали восхищение у старших, но раздражали ровесников. В доме Витри, где юноши обучались боевым искусствам, Жермена дразнили то паинькой, то подлизой. Но это были скорее дружеские шутки. Все знали, что на него можно положиться. Внешне Жермен мягкий и добрый, но внутри — твёрдый стержень.

Ксавье отличался от своего примерного кузена, как уголь от хрусталя. Темноволосый, смуглый, вспыльчивый, себе на уме. Вечно он встревал во всякие рискованные истории, шёл наперекор взрослым, дерзил, хитрил. На него часто сердились, но нередко и хвалили. Подкупало то, что он был находчив и невероятно смел, а смелость в семье Витри считалась едва ли не главным достоинством человека.

Признаться, Ксавье завидовал кузену потому, что того постоянно ставили всем в пример. Но это была белая зависть, побуждающая нас становиться лучше. Сейчас, впервые за последние четыре года, Ксавье жил без Жермена уже двенадцать дней. Соскучился по нему и искренне обрадовался, увидев “паиньку” у себя в замке.

— Здравствуй, кузен! Ты в гости? Или тебя отец прислал с поручением? — быстро заговорил Ксавье, обнимая Жермена. — Как бы то ни было, проходи! Вина выпьем, потом поужинаем!

Жермен прошёл молча и дальше безмолвствовал, пока кузен увлечённо рассказывал о своих делах. Принесли вино, и он пил, вежливо слушая, но смотрел при этом растерянно и печально. Наконец, Ксавье воскликнул:

— Чёрт возьми, я только о себе болтаю! Как у тебя дела?

— Я приехал попрощаться, — тихо ответил Жермен.

— Что? А куда ты собрался? — удивился Ксавье.

И услышал в ответ весьма странную фразу:

— Сам не знаю.

Губы у Жермена задрожали, на глаза навернулись слёзы. Он отвернулся, чтобы скрыть их, но получилось только хуже — заметила кудрявая служанка, подававшая на стол.

— Ой, мессир, кажется, вашему кузену плохо! — жалостливо проговорила она.

Ксавье бросился к Жермену, схватил за плечи, повернул к себе.

— Давай, говори, как есть!

— Отец сказал, что молодому рыцарю не годится сидеть на шее у родителей. Я должен ехать и искать себе службу.

— А где искать-то? — изумился Ксавье. — Он дал тебе какие-либо рекомендательные письма или советы?

Жермен помотал головой. И совершенно по-детски всхлипнул.

— Он сказал — ты взрослый, поезжай и наймись к кому-нибудь на службу.

Ксавье шлёпнул ладонью по столу так, что кубки подскочили.

— Получается, он просто выставил тебя за порог! Вот это подлость! В жизни не слышал ничего подобного!

Жермен не выдержал и, закрыв лицо руками, разрыдался.

— Боже, беда-то какая! — вскрикнула Мари-Лор.

Ксавье раздражённо махнул ей рукой, чтобы вышла за дверь. И заговорил быстро и страстно:

— Брось, кузен! Не распускай нюни! Мы вместе что-нибудь придумаем!

Жермен быстро стёр слёзы рукой и сделал глубокий вздох, чтобы успокоиться.

— Конечно, я могу попросить мессира Реми де Рюффай. У него большие владения, наверняка, он найдёт для меня место.

— Найдёт, не сомневайся! — поддержал Ксавье.

— Или поехать к графу де Брешан. Моя покойная матушка приходилась графине троюродной сестрой, и они дружили.

— Или Робер, старший сын Витри, — подсказал Ксавье. — Он тоже барон, земли большие, ему нужны хорошие рыцари.

Жермен вдруг снова закрыл глаза рукой и завсхлипывал. Вовремя вернулась Мари-Лор с кружкой травяного отвара.

— Выпейте, мессир! — ласково, как маленькому ребёнку, сказала она, подав Жермену кружку. — Это успокоительные травки. Сразу всё пройдёт.

— Спасибо, милая, — вежливо ответил Жермен и выпил залпом половину отвара.

— Я знаю, что смогу найти себе место, — продолжил он. — Просто обидно, что родной отец выставил меня вон, как слугу, который проворовался. Точно я ему совсем не нужен.

— Я уверен, это сука Флави его подговорила, — сердито отозвался Ксавье.

Жермен грустно кивнул.

— Так странно, Ксавье! Ведь раньше, когда моя матушка была жива, отец очень любил меня! Да и к тебе хорошо относился, помнишь, когда мы были маленькими..

— Не особенно, — хмуро ответил Ксавье. — Вот мать твою я хорошо помню, она была добрая, и дружила с моей. Всегда целовала меня и дарила всякие сласти.

— Иногда мне кажется, что Флави околдовала отца. Сделала на него чёрный приворот, — сказал Жермен, перекрестившись.

Ксавье кивнул и тоже перекрестился. А потом предложил:

— Слушай, кузен, оставайся у меня! Не навсегда, конечно. Я знаю, что ты хочешь получить службу, а может, и собственные земли. Но в начале осени будет турнир в Блуа. Все Витри соберутся там, граф де Брешан тоже явится. И мы с тобой поедем. Ты сможешь поговорить со всеми по очереди, а не болтаться сейчас туда-сюда по дорогам.

— Я не хочу обременять тебя, Ксавье, — смущённо ответил Жермен. — У тебя и без того много дел в имении.

— Вот ты и поможешь мне с делами! — весело воскликнул Ксавье. — И к тому же…

Он хотел сказать: “И к тому же твой подлый папаша обгадится от злости, когда узнает, что ты живёшь тут!”

Как бы то ни было, кузен любил своего бессовестного отца, и такие речи ему не понравились бы.

В это время вернулся Маризи, продолжавший объезжать владения Ксавье. Он выслушал печальные новости Жермена и поддержал предложение оставить его в Трейо-Нуар до осени.

— Вы, действительно, поможете Ксавье с хозяйством. Он — горячая голова, ему нужен рядом кто-то спокойный и рассудительный. Я-то скоро уеду домой. Мессиру Окассену нелегко там без меня.

За разговорами подошло время ужина. Ксавье успел ещё раньше объяснить жене управителя, как печь печенье по рецепту мадам Николетт. И его подали на сладкое, после тушёной утки и жареных бобов с пряным соусом.

— Господи, как я соскучился по кухне Витри! — воскликнул Жермен. — У них всегда всё такое вкусное! Помнишь пирог с сыром, Ксавье?

— О, я мог слопать пять кусков подряд! — рассмеялся тот. — А жареный кролик? А ореховый рулет?

От воспоминаний о еде они перешли к смешным историям, которые происходили у Витри каждый день. Например, как мадам Николетт запретила перекусывать до обеда, а Тьерри увёл всех мальчишек в дом Маризи, где жил тогда с женой, и накормил их хлебом с маслом и мёдом.

— Я и кузен Криштоф отказались есть, и вы, негодяи, объявили нас предателями! — с улыбкой сказал Жермен.

За этими приятными воспоминаниями он совершенно забыл о своих несчастьях. И Ксавье посетило чрезвычайно приятное ощущение. Пропало чувство одиночества, мучившее его в родительском доме. Теперь у него есть семья, хоть и маленькая!

После ужина Ксавье пошёл показать кузену его спальню.

— А я думал, мы будем вместе спать, как раньше, — растерянно проговорил тот.

— Вместе не получится, — усмехнувшись, ответил Ксавье. — У меня, видишь ли, девчонка есть, та, кудрявая, что на стол подавала. Она со мной ночует.

Жермен смущённо отвёл глаза.

— О, извини, — краснея, сказал он.

— У меня есть ещё две, обе хорошенькие. Ты можешь взять любую, кузен! — предложил Ксавье.

Жермен испуганно замотал головой.

— Что ты, не надо!

Мальчишки Витри, бывало, посмеивались над целомудрием Жермена, и больше всех ёрничали Тьерри и Ксавье. Но сейчас это было бы слишком жестоко. Кузену и без того несладко, подумал Ксавье. И добродушно похлопал Жермена по плечу.

— Как хочешь! Но если появится желание, не стесняйся!

Войдя в свою спальню, он нашёл там Мари-Лор, занятую разборкой старых вещей в сундуке.

— Что ты выдумала на ночь глядя? — недовольно спросил Ксавье. — Брось это, иди ко мне!

— Сию минуточку, мессир Ксавье. Смотрите, какую прелесть я нашла!

Она показала крошечную детскую рубашечку, обильно расшитую кружевами. Ксавье тяжело вздохнул.

— Это же моя крестильная рубашка! Матушка оставила на память.

Мари-Лор умилённо поцеловала рубашку.

— Когда я вижу такие крохотные одёжки, у меня прямо всё внутри дрожит! — воскликнула она. — Тут ещё много маленьких вещей, смотрите!

Она стала показывать Ксавье маленькие рубашечки, штанишки, кафтанчики. Они были на разный возраст — от года до пяти. Самый большой костюмчик Ксавье хорошо помнил. В нём он ходил к первому причастию. Матушка устроила по этому поводу праздник, пригласила друзей и родственников. Наверное, это был первый праздник после смерти отца. И мать Жермена тогда подарила Ксавье роскошную игрушку — деревянный замок с крошечными воинами. Ужасно захотелось расплакаться, и чтобы подавить это постыдное желание, Ксавье сказал:

— Я знаю, кому можно отдать эти вещи.

— Кому? — спросила Мари-Лор. — Только не надо нищим!

— Ребёнку Мартины. Ты же слышала, наверное, что Мартина Дюкетт от меня родила.

— Слышала, — тихо ответила девушка и поспешно закрыла сундук.

— Давай, сразу раздевайся! — приказал Ксавье.— Сегодня был ужасно трудный день, мне надо расслабиться.

Он не стал долго целовать и гладить Мари-Лор, как всегда делал это. Взял сразу, горячо и нервно, как будто перекладывая на любовь знаменитую атаку Витри. Зато потом обнимал и ласкал так долго, что Мари-Лор совсем разомлела.

— Вы такой милый, мессир Ксавье, мне всегда с вами хорошо, — сказала она.

— Мне тоже с тобой хорошо, дорогая. Никого больше не надо, — пробормотал он и мгновенно заснул.

И снилось ему рождество в Витри — много народу за праздничным столом, Тьерри шутит, старшая дочь Бланка играет на лютне, мадам Николетт приносит пирог с сюрпризами. В каждом куске спрятана какая-нибудь забавная мелочь. Ксавье достаётся глиняная птичка, а Жермену — белая бусинка, похожая на жемчужину.

— О, наш Жермен скоро женится! — восклицает мадам Николетт. — А у Ксавье — птичка, это знак счастья!

Ксавье проснулся от переполняющей его радости. Увидел, что в щели ставен пробиваются розовые рассветные лучи, и сразу принялся тормошить Мари-Лор.

— Эй, просыпайся! Мы с кузеном сейчас поедем на охоту!

Около полудня двоюродные братья уже возвращались домой с прекрасной добычей — молодым кабанчиком. Слуга и егерь везли тушу на палке, перекинутой поперёк через сёдла двух лошадей.

— Сейчас прикажу зажарить на господский стол окорок, а слугам сварить похлёбку из кабаньих потрохов, — сказал Ксавье.

— Ты сам и кухней командуешь, кузен? — спросил Жермен. — Кухня и стирка — такие мудрёные дела, я бы в жизни не справился!

— Я не сам занимаюсь этим, — честно ответил Ксавье. — Жена управителя всем распоряжается. Я только иногда заказываю что-нибудь на обед.

— Тебе жениться надо, — сказал Жермен.

Ксавье рассмеялся.

— Ну, уж нет! Я хочу пока нагуляться в своё удовольствие!

Они ехали мимо крестьянских огородов. Утренний ветерок приносил запахи влажной земли, базилика и лука-порея.

— Ну, и дура! — крикнул неподалёку сердитый женский голос. — Ты что, ослепла, не отличаешь сорняки от хорошей зелени?

Двоюродные братья разом обернулись вправо. Толстая тётка в некрашеной “деревенской хламиде”, как Ксавье называл платья крестьянок, таскала за ухо белокурую девушку — конечно же, строптивую Орели. Как назло, она попадалась Ксавье на глаза, стоило подумать о ней. Кстати, а почему он сейчас-то вспомнил Орели? Кажется, говорили о кухне…

— Эй, баба! — крикнул Ксавье. — А ну-ка отпусти девчонку!

Толстуха испуганно обернулась и, увидев молодого сеньора, естественно, отпустила Орели.

— Пользуешься, что старше и можешь безнаказанно обижать её? — гневно спросил Ксавье. — Мстишь за то, что она молодая и красивая, а ты — жирная жаба?

Тётка таращилась на Ксавье и молча шевелила губами, не осмеливаясь возражать. И Орели выглядела донельзя изумлённой. На какой-то миг Ксавье показалось, что она смотрит на него почти, как Мари-Лор — с благодарностью и восторгом .

— Что ж вы, мачехи, такие все злобные, — продолжал он. — Ну, ты же сама вышла за мужика с детьми. Чем они, бедняги, виноваты? За что обижать?

— Мессир Ксавье, — негромко сказала Орели. — Это моя родная матушка. Не мачеха.

Подобного стыда Ксавье жизни своей не испытывал. Ему казалось, лицо сейчас пламенем вспыхнет — так сильно покраснели скулы.

— А, ну тогда разбирайтесь, как хотите, — мрачно сказал он и повернул коня прочь.

Несколько минут они ехали молча. Ксавье отходил от стыда, как это делают люди, проглотившие что-то чересчур горячее — медленно втягивал в рот воздух.

— Кузен, ну, ты же не мог за две недели узнать всех своих крестьян, — спокойно проговорил Жермен. — Любой на твоём месте подумал бы, что это злая мачеха. Например, моя матушка никогда в жизни меня не била и не ругала.

— Нет, меня моя шлёпала иногда, — проворчал себе под нос Ксавье. — Но я это заслуживал. Очень озорной был в детстве.

— Мессир Ксавье! — крикнули сзади.

Он обернулся. К нему бежала Орели с полной корзинкой шпината, моркови, горчицы и зелёного горошка.

— Матушка послала для господского стола, — сказала она. — Можно отдать вашему слуге?

— Отдай, — смущённо сказала он. — Только за что? Я отругал её без всякой вины.

Орели улыбнулась, и стала от этого так прекрасна, что Ксавье поспешил отвернуться. Поистине, красота Орели страшно на него действовала. Примерно так он чувствовал себя пару лет назад, когда был влюблён в Маргариту. Обычная служанка, она вела себя, словно жестокая королева. Ксавье до сих пор помнил ощущение унижения, смешанного с нестерпимой страстью, и ему ни за что не хотелось бы это повторять.

— Спасибо, что спасли меня от трёпки, мессир, — сказала Орели. — Я ужасно рассеянная, и часто наношу ущерб нашему огороду. Так что вполне заслужила наказание, но избегала его, благодаря вам.

И тут Ксавье охватила такая радость, что предыдущий стыд испарился без следа. Несколько минут по дороге к замку он наслаждался этим чувством, а потом строго сказал себе:

“Я не влюблён в неё. Я вообще больше никогда не влюблюсь в женщину, которая мне не ровня. В дворянскую дочь — да, может быть. Красивую, воспитанную и девственную. И то не сейчас, а когда-нибудь попозже.”

Слуги собрались вокруг кабанчика, которого кузены Трейо велели положить посреди замкового двора. Женщины ахали, мужчины восторгались ловкостью, с которой был убит зверь — одним точным ударом в шею.

— Это кто же так сумел? — спросил Дамьен Маризи.

— Кузен Жермен, — ответил Ксавье с такой гордостью, словно говорил о самом себе. — Я выследил зверя и загнал, а он поехал наперерез и убил.

— А овощей тоже в лесу набрали? — со смехом спросила длинноносая Клэр.

— Это нам подарили, — весело сказал Жермен. — Ксавье не позволил крестьянке бить милую девушку. Мамаша испугалась и откупилась овощами.

Народ посмеялся, а Ксавье лишь слегка улыбнулся и поспешил к себе.

— Я нагрела вам воды для ванны, — сказала Мари-Лор. — Она в котле под крышкой, поэтому не остыла. Прикажете налить?

— Давай, — невыразительно согласился он.

— Это за Орели вы заступились в деревне? — спросила Мари-Лор уже у двери.

— С чего ты взяла? — хмуро отозвался он.

— Потому что в корзинке был шпинат. А у нас в деревне всего три семьи его сажают. Красивая девушка есть только в семье Бенуа Шапочника.

— Ну, да, Орели. А тебе какая разница? — сердито спросил Ксавье.

Мари-Лор ничего не ответила. Пошла приказывать насчёт ванны. Потом, уже помогая Ксавье мыться, сообщила:

— Я отнесла ваши детские вещи сыну Мартины. Оставила в сундуке только крестильное платьице и костюмчик для причастия. На память.

— Молодец. Хочешь, залезай ко мне! — предложил Ксавье.

Конечно, она захотела, и они снова сидели вдвоем в горячей воде, обнимаясь. Ксавье рассказывал истории из своей жизни, Мари-Лор слушала и восхищалась тем, какой он смелый, умный и находчивый.

— Если хотите, мы заберём мальчика Мартины в замок, — предложила она. — Я буду заботиться о нём, как няня. Обожаю маленьких деток, они такие милые.

— Может, попозже, — ответил Ксавье. — Я не уверен, мой ли это ребёнок. Надо бы поспрашивать народ, да всё забываю. И, если честно, я не особо люблю детей. Они визгливые и противные.

Он тотчас вспомнил, что его наставник, Окассен же Витри, обожал детей — и своих, и чужих. Это было единственное, чем Ксавье не восхищался в нём. Как мужчине могут быть интересны дети? Они надоедливые, вечно болеют то насморком, то поносом, балуются и всё вокруг ломают. Только бабы могут умиляться младенцами, да и то — неумные бабы, вроде Мари-Лор. Вряд ли, например, Маргарита, обожает детей.

Кстати, а я даже не знаю, есть ли дети у Маргариты и Джеймса, подумал он. Надо бы спросить у Тьерри.

Глава 10. Не очень хорошие новости

К имению Витри приближался маленький отряд — молодой дворянин в красном дублете и двое слуг, один чуть впереди, другой сзади. Увидев издали клубы пыли и мелькания множества людей перед воротами, один из слуг воскликнул:

— Что-то нехорошее там творится, мессир! Вроде как дерутся.

— Дерутся?

Дворянин погнал коня быстрее, чтобы посмотреть, что творится в Витри, и вскоре захохотал в голос:

— Это не бой! Просто шевалье де Витри снова муштрует своих мальчишек!

Маленький отряд подъехал ближе. Теперь ясно было видно, что перед воротами разыгрывается учебное сражение между двумя войсками. В каждом из них было по четыре бойца — да конных, два пехотинца. Роль пеших рыцарей исполняли мальчики от пяти до десяти лет, вооружённые учебными незаточенными мечами и щитами. Верхом сражались подростки.

Сам шевалье де Витри командовал сверху, со смотровой башенки у ворот. Точнее, орал так, что в ушах ломило:

— Мишель, бей с левого фланга! Тибо, уйди с поля боя, ты убит в спину! Не отступать, мерзавцы! Драться до конца!

Гостям пришлось остановиться и ждать завершения боя. По-другому к воротам было не подобраться. Благо, всё закончилось быстро. Победила армия под руководством красавца-юноши с тёмными кудрями и бровями вразлёт. Он прижал противников к воротам и вынудил двоих бросить мечи, а оставшегося конника “убил” ловким выпадом в шею.

Шевалье де Витри выбежал из ворот и обнял победителя, успевшего спрыгнуть с коня.

— Молодец, Криштоф! Безупречная победа!

— Нет, у них были ошибки! — заспорил белокурый мальчик лет девяти. — Они два раза делали ложную атаку, но мы сразу разгадывали их замысел. Потому что это было прими… я забыл это слово, батюшка!

— Примитивно, — с улыбкой сказал отец. — Да, ложные атаки были очень простые, но это не ошибки. Я тебе потом объясню, Лоранс, какие действия считаются ошибочными. Сейчас надо встретить гостей.

Он пошёл навстречу молодому дворянину в красном дублете.

— Добрый день, Ноэль, благослови тебя Бог! — воскликнул шевалье де Витри. — Проходи, скоро у нас обед.

— С вашего позволения, я только выпью чего-нибудь холодного, мессир Окассен, — ответил гость. — Заехал предупредить об опасности. Важно, чтобы ваша супруга тоже послушала.

— Опасность грозит нашей матушке? — спросил один из мальчиков, хватаясь за рукоятку меча.

На вид ему было уже лет двенадцать, и меч он носил боевой, с отточенным лезвием. Ноэль рассмеялся и потрепал мальчишку по плечу:

— Это опасность не такого рода, Кантен, драться не придётся!

Шевалье де Витри встревожился не меньше своих сыновей, но старался не подавать вида. Он повёл гостя в дом, по пути командуя своей юной армии:

— Щиты и копья уберите в оружейную. Сами ополоснитесь, мать не пустит за стол грязных и потных!

Походка и речь Окассена де Витри были порывистыми, движения — слегка нервными, как будто его постоянно одолевала тревога. Гость не обращал на это внимания. Ему принадлежало имение Гюи рядом с землями Витри, и он знал соседа с детства.

Прежде мессир Окассен страдал душевным расстройством, из-за чего получил прозвище Полоумный. Со временем недуг сошёл на нет, но тревожность и чрезмерная неугомонность остались. Впрочем, малознакомым людям казалось, что Окассен просто очень энергичный, бодрый и выглядит моложе своих лет.

— Дорогая, ты здесь? — крикнул шевалье де Витри, заглядывая в кухню. — Приехал Ноэль де Гюи с важными вестями, выйди к нам, пожалуйста!

Хозяин и гость прошли в трапезную, где сидела пожилая дама в бархатном платье — мать Окассена. Она играла с двухлетней девочкой маленьким мячиком на шнурке. Ноэль де Гюи едва успел поклониться ей, как вбежала жена хозяина, мадам Николетт. В молодости её нередко называли первой красавицей Франции. И до сих пор она оставалась поразительно красивой — высокая, тоненькая, с огромными ласковыми глазами и нежной кожей. Как подобало замужней даме, Николетт повязала голову платком, но сделала это второпях, так что на висках выбивались белокурые локоны.

— Благослови вас Бог, Ноэль! — быстро проговорила она. — Какие у вас вести, расскажите!

Ноэль поцеловал ей руку и сказал:

— Я еду из Брешана. Там творится нечто невообразимое! В город явилась огромная толпа нищих. Сначала их впускали, но когда побирушки заполонили все улицы, граф де Брешан приказал запереть ворота. Я едва выбрался наружу. Торговля на рынке у городской стены расстроена, покупатели не могут пробиться к прилавкам — кругом нищие!

— Милостивый Боже! — испуганно сказала Николетт, крестясь. — Откуда же это нашествие?

— Никто не знает, мадам! Половина нищих — чужеземцы, и не понимают по-французски, вторая половина — калеки с отрезанными языками, эпилептики, сумасшедшие и поражённые трясучкой.

— Господи, воля твоя! — в ужасе воскликнула мать хозяина, мадам Бланка. — Надеюсь, среди них нет чумных?

— Пока никаких болезней не замечено. Но эти побирушки страшно голодные и злые, — ответил Ноэль. — Сейчас они начали разбредаться по округе небольшими группами. Поэтому я и поторопился предупредить вас. Знаю, что мадам Николетт всегда кормит нищих. Дело, конечно, угодное Богу, но таких бродяг опасно даже впускать в деревню.

— Может, вынести им еду к околице? — спросила Николетт.

Ноэль отчаянно замотал головой:

— Умоляю, даже не пытайтесь, мадам! Одна

благочестивая старушка в Брешане попыталась раздавать нищим хлеб. Так эти твари буквально растерзали её на куски! Они ведут себя, как звери в человеческом обличье!

— Не если попробовать поговорить с ними по-хорошему… — начала Николетт.

Но муж перебил её властным тоном:

— Я тебе запрещаю приближаться к ним даже на пятьсот шагов! И в мои земли они не войдут! Я поставлю караул на границе деревни Орси, чтобы сообщили мне, как только покажется этот сброд. Сразу поеду туда со своими людьми и погоним побирушек к чёртовой матери!

— Тогда отправьте караул ближе к вечеру, — посоветовал Ноэль. — Когда я выезжал из Брешана, большая толпа плелась на восток. До захода солнца они будут здесь.

Окассен поблагодарил Ноэля и тут же послал слугу за деревенским старостой.

На обед гость не остался, сославшись на то, что тоже спешит выставить на своих границах караулы. Поэтому за стол сели только своей семьёй — Окассен и Николетт, мадам Бланка, пятеро сыновей, старшему из которых было пятнадцать, а младшему — около четырёх. Кроме того, в доме Витри постоянно жили шестнадцатилетний племянник Криштоф и маленький ученик Бернар. Остались обедать и два ученика-подростка, заменившие Ксавье и Жермена. Это были дети соседних дворян. Обычно они уезжали домой после занятий, но сегодня Окассен не отпустил их.

— На дорогах опасно из-за бродяг. Переночуйте здесь.

Старший сын Мишель прочитал предобеденную молитву. Николетт кратко помолилась за бродяг.

— Дочка, зачем молиться об этих убийцах и людоедах? — недовольно спросила мадам Бланка.

— Нищие — создания Божьи. И они в беде, — тихо, но твёрдо проговорила Николетт. — Наверняка, не от хорошей жизни пустились они скитаться по свету!

— Вы правы, тётушка, — сказал племянник Криштоф. — Помню, когда я ещё жил в Пеште, у нас было такое же нашествие нищих. Они шли из славянских земель, разорённых турками.

Криштоф был родом из Венгрии, где жила вся его родня — отец, сёстры, дядя и дед. Но уже два года он обучался рыцарскому искусству в доме Витри, и ему здесь чрезвычайно нравилось.

— И как венгры справились с этой бедой? — поинтересовался Окассен.

— Сначала пробовали раздавать нищим еду. А когда это не помогло, стали силой изгонять из столицы. Король даже послал против них своё войско, — ответил Криштоф, усердно макая хлеб в подливку. — Мой отец тоже ездил.

— И чем закончилось? — спросил малыш Тибо.

Вообще-то, в семье Витри были дети и младше его — два сына четырёх и двух лет, а также внебрачная дочка Тьерри, которую оставили у бабушки с дедом, пока не подрастёт. Но так уж повелось, что шестилетнего Тибо до сих пор называли малышом.

— Не знаю. Думаю, всех бродяг поубивали, — беспечно ответил Криштоф.

Николет запечалилась. Ей хотелось бы как-то помочь несчастным обездоленным людям, но спорить с мужем она не решалась.

До вечера всё было тихо. Окассен лично отправился проверить караул, младшие дети играли во дворе, старшие валялись в тени под яблонями и болтали. Только Криштоф прошёл в дом и спросил Николетт, можно ли ему взять чернила и лист пергамента.

— Конечно, дорогой! — ответила она. — Кому ты собрался писать?

— Девушке, — с очаровательной улыбкой ответил тот.

Криштоф был красавчик, и постоянно крутил романы с деревенскими девчонками. По этому поводу в семье уже устали шутить. Но крестьянки читать не умеют! Николетт спросила настороженно:

— Могу я спросить — кому именно?

— Конечно! — без тени смущения, ответил Криштоф. — К нашему аббату приехали в гости родичи — брат с женой и двумя детьми. Дочка на год моложе меня. Да вы её видели, тётушка!

— Да, видела, она очень милая, — согласилась Николетт. — Но, мальчик мой, известно ли отцу девушки, что ты пишешь ей письма?

— Я ещё ни разу не писал, — сказал Криштоф. — Но её отец видел, как мы разговаривали около церкви, и ничего не сказал.

Николетт в сомнении покачала головой, но племянник поспешил успокоить её.

— Письмо будет совершенно невинное, я вам даже дам прочитать!

Он настолько мило улыбался, что Николетт не выдержала и поцеловала его в висок. Много лет назад она безумно любила отца Криштофа, как того называли в семье “венгерского кузена”. Чем старше становился племянник, тем более странными делались чувства Николетт к нему. Она был так похож на её возлюбленного в молодости! Нередко Николетт ловила себя на крамольной мысли: “Если бы мне удалось сбежать с кузеном в молодости, то этот мальчик был бы моим сыном”. Иногда она даже оговаривалась и называла Криштофа “сынок”.

— Мадам, беда! — раздался пронзительный крик из прихожей.

Николетт в испуге бросилась туда и увидела двух девушек из своей ткацкой мастерской, находившейся тут же, в имении. Одна из них стояла, в изнеможении прислонившись к дверному косяку, и держалась за страшно раздутую щёку.

— Посмотрите на Жанну, мадам! — затараторила вторая ткачиха. — Третий день зуб болит, а сейчас всю щёку раздуло. Она всю ночь не спала, мучилась от боли и жара.

— Почему же раньше не пришла, глупая? — сердито спросила Николетт.

— Она боялась, что хозяин вырвет ей зуб.

Николетт вынесли из кухни табурет и усадила больную.

— Конечно, вырвет. Другого выхода нет. Или ты хочешь, чтобы гной из больного зуба попал тебе в кровь, и ты умерла?

— Ай, ужас какой! — вскрикнула вторая ткачиха.

А Жанна лишь застонала, жмурясь от ужаса.

— Придётся подождать мессира Окассена, он должен скоро вернуться.

С этими словами Николетт отправилась в кухню варить целебное полоскание. Вообще-то в Витри имелась собственная лекарка — Урсула, жена мессира Маризи и мать Дезире. Она собирала лекарственные растения и готовила из них зелья от разнообразных недугов, начиная простудой и заканчивая душевной болезнью хозяина. Но простые средства вроде зубного полоскания Николетт без труда делала сама.

Окассен, действительно, вскоре приехал. Он сказал, что караул из крестьянских подростков ожидает на дороге, ведущей из Брешана. Один из мальчишек забрался на высокое дерево. Если увидит бродяг сверху, другой караульный немедленно поскачет к имению.

— Отлично придумано, милый, — сказала Николетт. — А сейчас тебе придётся потрудиться.

Она показала на сидящую в углу девушку с больным зубом. Та попыталась встать перед сеньором, но Николетт удержала её.

— Сиди! Сейчас мессир Окассен вырвет зуб, и всё пройдёт.

Окассен недовольно поморщился.

— Что все повадились таскаться ко мне со своими гнилыми зубами, словно я бесплатный цирюльник?

— Ну, пожалуйста, дорогой мой, — нежным голосом попросила Николетт. — Все знают, что ты очень сильный, и рвёшь зубы одним движением.

— Не всегда так получается, — возразил Окассен. — Иногда попадаются старые зубы и ломаются, тогда приходится выдирать корни по одному.

Девушка с распухшей щекой в ужасе подскочила. Окассен засмеялся.

— А ну, разинь пасть! — приказал он.

Вся дрожа, Жанна открыла рот. Брезгливо морщась, Окассен заглянул внутрь и вынес заключение:

— Этот легко вырву. Переведите её в кухню, тут недостаточно света.

Женщины мигом исполнили приказ. Кухарка уже достала специальные щипцы, которые хранились в отдельной шкатулке. Раньше Окассен рвал зубы кузнечными клещами, но это было неудобно. Потом дочь Бланка привезла ему из города настоящие зубодёрные щипцы. Самое смешное, что никому из домашних они ни разу не понадобились. Семья Витри от природы обладала хорошими зубами, и к тому же Николетт приучила всех чистить зубы листьями шалфея и ополаскивать настоем крапивы. Но сколько она ни призывала крестьян делать то же самое, никто не слушал.

В кухню вошли Окассен и двое старших мальчиков — Мишель и Криштоф.

— Ну, парни, держите её за руки, чтобы не дрыгалась. А ты, если будешь чересчур орать, получишь кулаком в лоб.

С этими словами Окассен взял Жанну одной рукой за челюсть, а второй наложил щипцы.

— Так. Теперь ты, Мишель, держи ей подбородок. Сожми намертво, чтобы не могла закрыть рот.

Жанна заскулила от ужаса. Окассен предупреждающе показал ей кулак. Все в имении знали, что одним ударом хозяин может сбить с ног здоровенного мужика. Поэтому девушка испуганно смолкла.

— Ну, с божьей помощью! — воскликнул Окассен.

Николетт перекрестилась. Юноши вцепились в пациентку мёртвой хваткой. Окассен резко рванул к себе и торжественно показал щипцы с окровавленным зубом.

— Как здорово, батюшка! — восхищённо сказал Мишель.

Николетт, а следом и две служанки захлопали в ладоши.

— Ох, а девушка по-моему, сейчас сознание потеряет! — крикнул Криштоф.

— А если так! — со смехом сказал Окассен и влепил Жанне пощёчину.

Она тотчас очнулась и неразборчиво промямлила:

— Спасибо, мессир!

Николетт тотчас придвинула к её ногам тазик.

— Давай, прополощи рот лекарством, чтобы весь гной вышел.

На этой части лечения мужчины удалились, и вовремя. От ворот, махая руками, мчался слуга:

— Мессир, гонец прискакал! Бродяги идут!

Окассен вбежал в дом и крикнул из прихожей:

— Николетт, мы едем в Орси!

Она бросилась к нему на шею, быстро поцеловала и перекрестила.

— Умоляю тебя, будь осторожен! И не постарайся не убивать их зря. Просто отгони от наших земель!

Через несколько минут из ворот Витри вылетели девять всадников. Окассен взял с собой двоих старших сыновей, племянника, старших учеников и пару солдат. Орси была небольшая деревушка на западе от главного владения, Витри, и лежала прямо на пути из города.

— А у бродяг есть оружие, батюшка? — спросил двенадцатилетний Кантен.

— Не знаю. Но вряд ли! — отозвался Окассен. — В лучшем случае, какие-нибудь дубинки!

Так и оказалось. Грязная толпа, уже ввалившаяся во двор одного из крестьян, была вооружена палками, дубинами, заржавленными ножами, лишь у пары-тройки имелись охотничьи пики. Всего нищих было человек двадцать, не считая нескольких человек с костылями и отсохшими руками. Калеки не полезли грабить и лишь ждали, жадно заглядывая во двор.

Бродяги уже выволокли из хлева корову и готовились забить её прямо во дворе. Хозяин скотины валялся на земле, оглушённый ударом дубины, его жена истошно вопила, стоя в дверях дома.

Окассен сорвался, как вихрь, расшвыривая бродяг и мечом, и резкими движениями лошади. Одним ударом он срубил голову человеку, держащему нож у шеи коровы. Затем пронзил насквозь его напарника. Бродяги завопили и бросились прочь из двора. Но там их ждали острые и быстрые мечи.

— Смерть всем! Никого не щадить! — кричал Окассен.

Его сыновья, ученики и солдаты рубили бродяг, не делая различий для мужчин, женщин и стариков. Только племянник Криштоф остановил солдата, уже замахнувшегося на паралитика с костылём.

— Ну, этого зачем? Он не грабил и вообще драться не может! Мадам Николетт сказала не убивать зря!

Эти слова охладили Окассена. Он приказал горстке оставшихся калек:

— Пошли вон отсюда! Убирайтесь с моих земель, иначе всех прикончу!

Неизвестно, поняли ли его бродяги. Во время атаки никто из Витри не слышал от пришельцев членораздельной речи. Главное, что они послушались Окассена — повернулись пошли прочь от Орси.

Пришедший в себя крестьянин и его жена слёзно благодарили Окассена. Из соседи тоже неистово кланялись сеньору, защитившему их от страшной напасти.

— Закопайте эту падаль на краю кладбища в одной яме, — приказал крестьянам Окассен. — Только не трогайте их голыми руками. Вдруг они прокажённые или чумные. Заматывайте руки тряпками.

Отряд отправился домой. Но на ночь Окассен послал в Орси новый караул. Вдруг заявятся новые бродяги, Ноэль ведь сказал, что в Брешане их тьма-тьмущая!

Дома Окассен узнал радостную новость. Вернулся Дамьен Маризи, почти месяц проживший у бывшего ученика Ксавье.

— И где он? Я хочу скорее услышать новости! — взволнованно воскликнул Окассен.

— Дамьен побежал к жене, — ответила Николетт. — Сейчас придут сюда. Я пока соберу нам закусок и вина. Боюсь, милый, новости не очень хорошие.

Глава 11. Всего лишь плохое воспитание

Утро начиналось прекрасно. Ксавье и Жермен снова возвращались с охоты. Сегодня они стреляли лебедей и уток в той части реки, что пряталась в глубине леса. Слуг с собой не брали, зато Ксавье захватил в седельной сумке фляжку с вином и завёрнутую в кусок холста провизию — хлеб, сыр, ветчину. Свежий воздух и азарт охоты пробуждали страшный аппетит. И было так приятно посидеть на траве, утоляя голод и по очереди прикладываясь к фляжке!

Лесной воздух с ароматами ландышей, земляники и влажного мха прогонял все печали, заставлял верить в сладкие чудеса, которые возможны только во сне. Ксавье смотрел на синее небо и тёмные кроны дубов, представлял себе дальние страны, в которых он обязательно побывает — Италию, Австрию, Венгрию, а может, даже святой Иерусалим. Он отправится путешествовать на вороном коне с золочёной сбруей. А рядом всегда будут верные друзья, оруженосцы и дама сердца — с волосами цвета белого золота и доброй улыбкой…

— Помнишь, говорили, что в этом лесу колдунья живёт? — спросил вдруг Жермен.

— Да, — слегка испуганно ответил Ксавье.

Действительно, когда он был маленьким, нянька всегда предостерегала его:

— Не переходите речку в дубраве, мессир Ксавье, там дом колдуньи!

Ему было до того интересно посмотреть на живую колдунью, что он не раз нарушал запрет — переходил речку, но тут же в страхе убегал. Любопытство оставалось до сих пор, и Ксавье, наверное, обязательно исследовал бы дубраву поглубже. Но стыдно было перед кузеном, что он верит в крестьянские глупости.

“Может, когда-нибудь попозже, — подумал он. — Позову с собой Тьерри. Он любит такие штуки!”

— Между прочим, я видел за этим лесом дымок, — продолжил Жермен. — И вчера, из окна башни. И сегодня, когда мы сюда ехали.

— Может, ребятишки костёр развели? — спросил Ксавье.

Жермен с сомнением пожал плечами.

— Слишком уж далеко для детей!

Они решили, что обязательно исследуют лес, как только освоятся с делами. Ксавье уже разобрался, кто из крестьян и сколько должен платить за земли, и когда крепостные обязаны отрабатывать на сеньора. Но без Маризи он справился бы с этим только по спискам или подсказкам управителя. И до сих пор Ксавье не знал всех своих подданных в лицо.

— Это вовсе не обязательно, — успокаивал его Маризи. — Мессир Окассен тоже не всех крестьян знает. Для этого и нужен управитель.

Увидев, что солнце приближается к зениту, Ксавье сказал:

— Поедем домой, братец! Скоро обед, и мне ещё надо солдат потренировать.

Они ехали, не спеша, не желая отпускать состояние волшебной неги, охватившее их в лесу. Жермен сказал негромко:

— Вон, твоя подопечная идёт.

Ксавье обернулся и увидел Орели. Она шла со стороны другого участка леса — буковой рощи, отделяющей Трейо-Нуар от владений соседа-рыцаря. Из-за ветерка холщовое платье то и дело тесно облепляло фигуру девушки, делая её нестерпимо соблазнительной.

— А она очень красивая, — заметил Жермен. — Прямо ангел.

— Ага, — хмуро сказал Ксавье. — Там, около леса, мыза её жениха. Наверное, на свиданку бегала.

Он вдруг резко повернул коня и поскакал краем поля навстречу Орели. Она остановилась и вежливо проговорила:

— Благослови вас Бог, мессир Ксавье!

— И тебя тоже! — нервно улыбаясь, ответил он. — Ты на мызу ходила?

— Да, — спокойно ответила она. — Помогала Гастону корм для птицы готовить.

— Понятно, — сказал Ксавье, не прекращая улыбаться. — Подвезти тебя?

Лицо Орели стало серьёзным. Но смотрела она на Ксавье без всякого страха.

— Хотелось бы. Но, боюсь, станут болтать нехорошее.

— Почему? — удивлённо спросил Ксавье.

— Как — почему? Скажут — ездила в лес одна с двумя молодыми сеньорами, — сказала Орели. — Дойдёт до родителей, они мне голову оторвут.

— Сошлись на меня. Я им сам объясню, что у меня нет насчёт тебя дурных намерений. И тем более, у моего кузена, он у нас вообще примерный мальчик.

Орели засмеялась, но мигом погасила улыбку.

— Простите, мессир Ксавье, но мои родители вам не поверят. Они же знают про Мартину Дюкетт и про Мари-Лор.

Ксавье тоже перестал улыбаться. Соскочил с коня и подошёл почти вплотную к Орели.

— Может, и ты мне не веришь из-за Мартины и Мари-Лор?

— Я помню, что вы заставили девушек развязать платья, когда набирали себе прислугу, — тихо, но без всякого страха ответила она. — Это было очень гадко, мессир Ксавье.

— Я не заставлял. Просто предложил, они не отказались, — быстро проговорил он, и вдруг заметил, что у него дрожат пальцы.

Он судорожно сжал кулаки и убрал их за спину. Орели проследила взглядом за его руками.

— Одна девушка отказалась, и вы её ударили.

— Прости меня, пожалуйста, — глядя себе под ноги, сказал он.

Лицо его залилось горячим румянцем, в висках застучало. Орели спокойно ответила:

— Я давно вас простила. Чувствовала, что в душе вы хороший человек. Просто…

— Да-да, я помню, несчастный и испорченный жизнью! — невесело усмехнулся он. — Зачем ты выходишь за этого мызника, Орели?

Она удивлённо пожала плечами.

— Он сговорился с моими родителями. Заплатил выкуп и нам, и вашему дядюшке. Потому и выхожу.

— Он чёрт знает на сколько старше тебя! — воскликнул Ксавье.

— На двенадцать лет. Это не так уж много, — спокойно ответила она. — Ваш отец тоже был намного старше вашей матушки.

И тут Ксавье услышал голос Жермена. Тот звал его, показывая на трёх крестьян, стоявших рядом с туповато-растерянным видом. Ксавье вскочил на коня и, раздражённо стиснув зубы, поскакал к ним.

— Что такое? — сердито спросил он.

— Скотина из Руассе опять зашла на поля, — без всякого выражения произнёс один из крестьян.

— Что? — спросил Ксавье и с недоумением посмотрел на кузена. — Чего они хотят от меня?

— Как я понял, Руассе — это соседний рыцарь, — пояснил Жермен. — И его скот уже не впервые переходит межи и топчет твои поля — и крестьянские, и господские. Мужики жаловались моему отцу, но он ничем не помог.

— А скотина и сейчас на полях? — с внезапной яростью спросил Ксавье.

Вместо ответа мужики дружно показали направо. Обернувшись, Ксавье увидел четырёх коров, безмятежно гуляющих по молодым посевам. И тут же гневно выкрикнул:

— Отогнать коров ко мне в замок! Живее, берите палки и гоните!

— Да ведь это не крестьянская скотина, а господская. Самого шевалье де Руассе, — боязливо проговорил старший из мужиков.

— Имел я этого шевалье в рот и в нос, — вызывающе ответил Ксавье. — И нечего стоять, как столбы! Кому сказано, гоните скотину!

Неизвестно, слышала ли это Орели. Когда Ксавье обернулся, её уже не было.

— Так не положено делать с господским скотом, Ксавье, — терпеливо внушал мессир Маризи. — Это крестьянских животных можно забрать за нарушение границ и отдать только за выкуп.

— А дворянская скотина пусть шатается, где хочет, и топчет мои посевы? — возмущался Ксавье.

— Надо было просто отогнать коров на территорию Руассе, — объяснял Маризи. — В конце концов, это не шевалье виноват, а его пастухи. Давайте, пока не поздно, отправим в Руассе человека с письмом. Пусть они приедут и заберут свой скот.

Но Ксавье не желал внимать голосу разума.

— С какой стати я должен плясать перед этим Руассе? — спорил он. — Его вина! Пусть он сам приедет, извинится и пообещает впредь следить за своим скотом!

— Ты нарушаешь традиции, кузен! — попробовал уговаривать Жермен. — Зачем ссориться с соседями из-за глупого упрямства?

— Это не упрямство, а защита своих прав! — завопил Ксавье, ударив кулаком по столу. — Он сам приползёт ко мне и будет извиняться! Вот увидите!

Шевалье де Руассе действительно приехал, да не один, а с двумя взрослыми сыновьями и четырьмя вооружёнными слугами. Стража в барбакане не пропустила их, побежала докладывать Ксавье. Тот немедленно приказал своим солдатам вооружиться и надеть шлемы.

— Ты тоже приготовься, кузен! — крикнул он Жермену. — Сейчас выпустим требуху этому нахалу!

Маризи тоже отправился к барбакану, причём пешком и без оружия. Ксавье с удовольствием прогнал бы его, но не осмелился. Уже у дверей Маризи вышел вперёд кузенов Трейо и приказал страже:

— Отпирай!

И не успел Ксавье рта раскрыть, управитель заговорил быстро, но вместе с тем спокойно:

— Господа, просим простить нас за недоразумение. Наши люди не сразу разглядели на скотине клеймо и пригнали её в замок.

Шевалье де Руассе, приехавший явно с враждебными намерениями, мгновенно остыл.

— Простите и вы нас за нарушение границ. Больше такое не повторится.

На этом следовало бы и закончить, но тут Ксавье вылетел вперёд и заорал во всё горло:

— Вы прекрасно знали, что ваш скот не впервые заходит на мои земли! Вы полагали, что будете вечно вытирать об меня ноги!

Шевалье де Руассе в недоумении уставился на дерзкого юнца. Положение усугубил его старший сын — глянув на Ксавье в упор, он воскликнул:

— Да это же тот сумасшедший, который напал на меня ни за что!

— Напал на вас? Когда это было? — немедленно спросил Маризи.

Ксавье закричал, не дав сыну Руассе продолжить:

— Вы всё врёте, сударь! Я вас впервые вижу!

— Как это — впервые? — строго спросил Руассе-отец. — Ваша матушка была крёстной моего сына, вы в детстве часто играли вместе.

И посмотрев на Маризи, добавил:

— Как я понимаю, вы опекаете мессира де Трейо? Уж приведите его в порядок, а то люди начинают болтать нехорошее!

Ксавье выхватил меч из ножен. И не сомневаясь, полетел бы с ним в атаку, если бы Жермен не схватил его с силой за запястье.

— Прошу тебя, кузен, успокойся! Никто не желает тебя оскорбить! Мы хотим исчерпать конфликт мирно, по-соседски! Правда, господа?

Чем закончилась эта скверная история, Ксавье уже не интересовало. Он просто уехал в замок, предоставив Маризи и Жермену разбираться самостоятельно. Во дворе спрыгнул с коня, бросил поводья слуге и, не слыша его вопросов, поспешил в донжон.

Мари-Лор заметила, что глаза у молодого сеньора странно застывшие, но не осмелилась ничего спросить. Молча прошла следом за ним в спальню, шёпотом спросила:

— Вам что-нибудь нужно, мессир?

— Нет, — сквозь зубы ответил он.

— Сапоги снять?

— Отстань! Пошла вон! — крикнул он.

Служанку как ветром сдуло. Потом она слышала — мессир Маризи и Жермен разговаривали в трапезной, обсуждая Ксавье.

— Он меня очень беспокоит, — вполголоса говорил Маризи. — Слишком эти припадки ярости напоминают то, что творилось в молодости с моим сеньором, шевалье де Витри.

— Я представить не могу, чтобы мессир Окассен творил такое, — удивился Жермен.

— Потому что вы узнали его, когда болезнь почти сошла на нет. В молодости он был ещё хуже, чем ваш кузен. Скажите, а не было ли у Ксавье в детстве кошмаров? Например, жутких снов или страха грозы, темноты?

— Нет, ничего такого.

Мессир Маризи вздохнул.

— Будем надеяться, что это не душевная болезнь, а всего лишь дурное воспитание. А я-то надеялся, что через денёк-другой смогу поехать домой!

Мари-Лор ничего толком не поняла из этой беседы. Только догадалась, что Ксавье считают плохо воспитанным, и в душе обиделась за него.

“Какой же он плохо воспитанный! — думала она. — Читать-писать умеет, молитвы знает. На мечах сражается так, что глаз радуется. А что ещё надо рыцарю?”

Она даже хотела тайком наябедничать Ксавье, что кузен и управитель обсуждают его за глаза. Но тут ей самой донесли, что Ксавье любезничал с Орели.

Сообщил самый молодой из крестьян, которые загоняли коров Руассе в замок. Когда Мари-Лор ещё жила в деревне, этот парень пытался бегать за ней. И теперь не поленился прийти в замок второй раз. Якобы забыл во дворе свою мотыгу, а на самом деле нарочно подстерёг Мари-Лор и сказал:

— Нужна ты больно сеньору, он за Орели бегает. Сегодня около леса стоял с ней совсем рядом, чуть ли не обнимался.

Мари-Лор только презрительно фыркнула и ушла в донжон, не удостоив приставалу ни единым словом.

Но внутри у неё аж запекло от ревности, словно на сердце высыпали совок раскалённых углей. Ксавье отказался от ужина, и Мари-Лор не пошла его уговаривать. Он сам послал за ней длинноносую Клэр.

— Звали, мессир Ксавье? — холодно спросила Мари-Лор, не заходя дальше порога спальни.

— Да, — ответил он, не глядя на неё. — Давай, стели, пора ложиться.

Мари-Лор взбила подушки и тюфяк, разгладила простыни и даже сапоги с Ксавье сняла. А потом повернулась и пошла к двери.

— Куда? — крикнул он. — Я сказал, мы ложимся!

— Ложитесь с Орели, — мстительно проговорила девушка. — Если она согласится, конечно! А я больше с вами на стану.

— Что-о-о? — заорал Ксавье, вскакивая с кровати. — Ты что о себе возомнила, шкура дешёвая?

Мари-Лор выскочила за дверь и побежала в комнату, где ночевали остальные служанки. Ксавье вбежал следом, босой, без кафтана, злой, как чёрт. Девушки от неожиданности завизжали.

— Тихо! — рявкнул он.

Скользнул взглядом по Мари-Лор и тотчас отвёл глаза. Показал пальцем на белокурую девушку, которую Тьерри называл “ненадкушенным персиком” и “запечатанной сокровищницей”.

— Ты! Вставай! Иди за мной!

Девушка растерянно оглянулась на Мари-Лор. А та залилась отчаянными слезами.

— Давай, пошевеливайся! — приказал Ксавье.

Белокурая девица взяла с лавки платье, чтобы одеться. Но Ксавье схватил её за руку и потащил за собой, как была, в одной нижней рубашке.

— Пожалуйста, мессир, — пролепетала она, — не надо, я боюсь!

— Я ничего плохого не сделаю, — сказал он, заталкивая девушку в свою спальню. — Наоборот, куплю тебе красные туфли, рубашки с кружевами, золотые серёжки. Ну, давай, детка, не упрямься!

Утром Ксавье разбудил на редкость неприятный сон. Как будто он входит в незнакомую церковь — большую и красивую, как в Орлеане, где он бывал с семьёй де Витри. И какой-то взрослый мужчина разговаривает с ним строго и презрительно. Внешность этого человека постоянно менялась — он превращался то в Окассена де Витри, то в Маризи, то в покойного отца. Впервые в жизни дерзкий Ксавье не мог найти слов для возражения. А хуже всего, что попрёки незнакомца слышала Орели, стоявшая тут же.

— Он влюбился в меня, но не хочет этого признавать, — с холодной неприязнью сказала она. — И ничего не делает, для того, чтобы мы были вместе.

Ксавье проснулся с отвратительным чувством в душе. Вспомнил всё, что натворил вчера — поскандалил с соседом из-за собственного упрямства, опозорился перед Маризи, прогнал одну служанку и, по сути, взял силой вторую…

Он повернулся — девушки рядом с ним не было, только на простыне темнели кровяные пятна. Он вспомнил её умоляющий шёпот и чуть не задохнулся от стыда. Вскочил, быстро умылся, оделся и побежал в кухню. Там не было ни белокурой девицы, ни Мари-Лор.

— Что вам угодно, мессир? — как ни в чём ни бывало спросила Сесиль, жена управителя. — Завтрак ещё не готов, но я могу что-то сделать на скорую руку. Вы ведь вчера ужинали.

— А где служанка, та беленькая, как её? — перебил Ксавье.

— Двор подметает, — живо подсказала длинноносая Клэр.

— А Мари-Лор?

Женщины помолчали немного. Потом Сесиль осторожно ответила:

— Ушла, мессир.

— Куда?

— Назад, в деревню. Сказала, что больше не хочет тут служить. Мы ей говорили, что так нельзя, но…

— Давно ушла? — крикнул Ксавье.

— Да только что.

Ксавье помчался на конюшню, сам, не дожидаясь слуг, оседлал себе коня. И поскакал во весь опор, не замечая ни стражников у ворот, ни крестьян, которые кланялись ему по пути.

Мари-Лор не успела уйти далеко. Её родители жили в северной части деревни, за церковью и домом аббата. Ксавье обогнал её и резко остановил коня поперёк тропинки.

— И как ты посмела уйти без разрешения? — спросил он.

Девушка опустила голову, но ничего не ответила. Лицо у неё было бледное, опухшее от слёз, И Ксавье вдруг вспомнил, что такое же лицо было у его матери, когда она рассталась с любовником, тем, что управлял хозяйством до мерзавца Фалардо. Ксавье тогда тоже расстроился, потому что управитель ему нравился. Он был молодой, весёлый, обучал хозяйского сына хитрым приёмам фехтования. Мать прогнала любовника сама, узнав, что он сошёлся с её горничной, и та забеременела.

— Чего молчишь? — хмуро спросил Ксавье. — Может, скажешь, я сам виноват? Ты меня ревнуешь ко всем подряд, хотя никаких поводов нет. А виноват, выходит, я?

Мари-Лор закрыла лицо руками и разрыдалась.

Ксавье спешился, обхватил девушку за талию и усадил на круп коня. Потом сам вскочил в седло.

— Держись за меня, а то свалишься! — приказал он.

Мари-Лор крепко обняла его за пояс. Так они и вернулись в замок, не обменявшись больше ни одним словом.

Глава 12. Я вам отомщу!

Едва поселившись в замке Ливри, Тьерри и Дезире завели там обычай кормить нищих и паломников. Так делала прекрасная мадам Николетт у себя в Витри, и все её сыновья считали, что помогать бедным — в порядке вещей. У Дезире был особый чуланчик при кухне, куда складывали остатки от обеда. Перед большими праздниками даже накрывали стол во дворе и подавали беднякам простые сытные блюда.

Именно нищие подсказали, как подобрать “ключик” к глухонемому парнишке с лисом.

— Был у нас как-то глухонемой, — обстоятельно рассказывал глава группы попрошаек, старичок с отсохшей левой рукой. — Мы с ним объяснялись жестами. Никакого языка для глухих нет, но в каждой семье придумывают свои знаки. Надо начинать с того, что человек хорошо знает или что ему больше всего нравится.

Первым, кто сумел подладиться к глухонемому, оказался оруженосец Телесфор. По совету старого нищего он отталкивался от того, что мальчишка любил. Это было несложно, потому что тот любил только своего лиса, с которым общался разнообразными свистами — длинными и короткими, резкими и переливчатыми. Довольно скоро Телесфор разобрался, что этих свистов всего двенадцать, и каждый означает какую-либо команду: “ Ко мне”, “Беги”, “Ложись”, “Принеси” и тому подобное. Примерно такие же команды Телесфор использовал, когда дрессировал собак, только он чаще употреблял слова, а не свистки.

— Я просто придумал жесты, — пояснил он Тьерри. — Подаю сигнал свистом и одновременно показываю жест. Мальчишка легко запомнил их.

— Подожди-ка! — воскликнул Тьерри. — А как же он свистки слышит, если глухой?

— А вот не знаю! — ответил Телесфор. — То ли не совсем глухой, и резкие звуки различает. То ли чует, как воздух дрожит от свиста.

— Как воздух может дрожать? — усомнился второй оруженосец Пьер. — Он же как бы… бестелесный!

— А ветер тоже бестелесный? — насмешливо спросил Тьерри. — Он и мельницы крутит, и деревья гнёт!

— Я придумал им имена, — перебил Телесфор. — И они уже отзываются.

— Кто отзывается? — удивился Тьерри. — Глухонемой и лис?

— Ну, да! Мальчишку я назвал Ришар, потому что мы нашли его в день этого святого. А лиса — Рюзе.

[ Rusé по-французски значит “хитрец”]

И Телесфор показал жесты, которые придумал для обоих имён. Дезире с сомнением покачала головой.

— Я тоже пробовала придумывать для него знаки. Но он половины обычных вещей не знает. До сих пор ест без ложки и спит без подушки!

Но Тьерри и Телесфор не сдавались. Вскоре они уже могли спокойно выпускать Ришара и Рюзе в замковый двор, где мальчик продолжал играть с лисом и обучать его новым командам. Сбежать они не пытались, видимо, были довольны, что в замке их сытно кормят и не обижают.

Но Тьерри огорчало, что до сих пор ни из одной окрестной деревни не сообщили ему сведений о глухонемом подостке. А ведь он посылал слуг во все соседние церкви с просьбой объявить, что любой, кто сообщит что-либо о родных или месте проживания мальчика, получит награду в пять ливров.

— Выглядит так, будто наш Ришар свалился с неба, — с невесёлой усмешкой говорил Тьерри. — Или пришёл из страны кобольдов, во что я наотрез отказываюсь верить!

Тайна стала ещё более жгучей после того, как явился, наконец, первый желающий сообщить сведения за награду. И это был не крестьянин, а деревенский аббат, настолько пожилой и благообразный, что невозможно было заподозрить его во лжи.

— Я живу здесь, по милости Божьей, уже сорок восемь лет, — сказал аббат. — И знаю всех глухонемых на пять лье вокруг. Их всего-то четыре человека разного возраста. Один живёт в Рюффае, второй в деревне Гранси, что во владениях Сент-Эмон…

— Простите, отче, а вы сами из какого прихода? — спросил Тьерри, любезно подвигая к аббату стаканчик с абрикосовым вином, которое Дезире сама приготовила прошлым летом.

— Деревня Фортен, это во владениях шевалье де Трейо.

— Ксавье де Трейо? — изумлённо воскликнул Тьерри.

— О, нет, его дяди, — спокойно отозвался аббат. — Но земли этих господ граничат друг с другом, конечно.

И он рассказал интересную историю, Когда-то в его деревне жил ребёнок, которого считали глухонемым. Правда, лет до четырёх никто толком не понимал, что дитя родилось с пороком.

— Как можно не понимать, что ребёнок глухонемой? — возмутилась Дезире. — Наши близнецы уже с двух месяцев начали отзываться на имена и гулить, а в восемь месяцев говорили первые слова!

— Это господские дети, мадам, — с улыбкой ответил аббат. — Вы нянчитесь с ними, играете, обучаете. А крестьяне держат своих младенцев привязанными к люлькам, а рот им затыкают тряпкой с жёваным хлебом. Их потомство начинает разговаривать только годам к четырём.

— Вот поэтому крестьяне такие тупые, — заметил Тьерри.

И тут же, покосившись на своих оруженосцев, поправился:

— Ну, большинство крестьян, я имею в виду.

— Так вот, до четырёх лет родители не знали, что мальчик у них глухонемой, — продолжил аббат. — А когда поняли, стали бегать по всяким знахаркам и лекаркам. Конечно, и мессы за исцеление заказывали. Но ничего не помогало. И тогда они пошли к колдунье, которая живёт в Большой Дубраве.

— Тут есть настоящие колдуньи? — с горячим любопытством спросил Тьерри.

Аббат презрительно отмахнулся.

— Просто полоумная женщина, которая живёт в лесу, собирает лекарственные травы и варит из них зелья от всяких хворей. А невежественные крестьяне верят, что она совершает магические обряды. Так вот, родители глухонемого ребёнка отправились к ней. Знахарка вроде бы, сказала, что вылечить его невозможно, и они вернулись домой ни с чем. И представьте себе, на другой же день мальчик пропал!

— Колдунья украла его? — прерывающимся голосом спросила Дезире.

Она перекрестилась, и её примеру последовали все, включая аббата. Последний пожал плечами и рассудительно проговорил:

— Все так подумали, но доказать никто не мог. Крестьяне часто ходили к знахарке, но никто ни разу не видел у неё ребёнка. Может быть, она прятала его в другом лесном убежище, или же просто никогда не забирала. В любом случае, глухонемой мальчик так и пропал. Сейчас ему было бы как раз тринадцать-четырнадцать лет.

— Боже мой, так надо скорее сообщить его родителям! — воскликнула Дезире. — Представляю, как бедная мать страдает!

— Мадам, вы снова судите по себе, — с добродушной улыбкой сказал аббат. — Поверьте, крестьянки не чувствуют так, как благородные дамы. У этой женщины сейчас шестеро или семеро детей. Наверняка она даже рада, что убогий мальчик пропал. Пользы от него в хозяйстве немного, а когда родители помрут, эта обуза свалится на младших братьев.

Но Дезире осталась при своём мнении. Мужчинам, даже священникам, не понять материнского сердца.

— Мы любим каждого своего ребёнка больше жизни! — горячо проговорила она. — И нам всё равно, какой он, здоровый или больной.

Тьерри заплатил обещанную сумму за сведения, но сказал, что прежде, чем сообщать предполагаемым родителям о найденном мальчике, следует разобраться. Во-первых, узнать, как как выглядел потерянный глухонемой из деревни Фортен, а во-вторых, тайком сходить к колдунье из Большой Дубравы. Благо, этот лес принадлежит Ксавье де Трейо, а он почти член семьи.

— Думаю, ему можно рассказать, — сказал Тьерри. — Он поможет нам в поисках и зря болтать не станет.

Он хотел сам поехать в Трейо-Нуар, но тут привезли письмо из замка Рюффай. Джеймс приглашал друзей на пир, который устраивал по случаю дня рождения своей дочери. Будут танцы, а также небольшой турнир.

— В воскресенье! Так скоро! — обрадовалась и одновременно огорчилась Дезире. —Я не успею сшить праздничное платье!

— Разве пяти дней недостаточно? — удивился Тьерри.

Дезире только презрительно фыркнула.

— У меня даже ткани подходящей нет! — сердито сказала она.

— А те ткани, что подарили нам весной проезжавшие купцы, разве не подойдут ?

Юная мадам де Ливри фыркнула ещё презрительнее.

— Это же зимние ткани! А сейчас такая жара стоит!

Тьерри сдался.

— Ладно, звёздочка, я завтра же съезжу в город и куплю тебе ткани.

И тут же получил целый шквал инструкций, советов и объяснений, какую именно ткань купить — шёлк, исключительно миланский, в худшем случае, венецианский, цвета парнасской розы и никакого другого.

— А если такого не будет в лавках? — испуганно спросил Тьерри.

В ответ последовала категоричная фраза:

— А ты отыщи!

С куда большим удовольствием Тьерри поехал бы искать ведьму в Большой Дубраве. Но, делать нечего, если ты поклялся перед алтарём делить с женщиной все горести и радости, значит, надо исполнять. К тому же, Тьерри знал, что за хорошую покупку будет вознаграждён дополнительной порцией любви — может, между завтраком и обедом или вообще в любое время, когда ему пожелается. Поэтому он тотчас кликнул своих оруженосцев и велел сделать коней. Поездку на рынок тоже можно расценивать, как приключение, правда?

— Только, пожалуйста, без драк и скандалов! — попросила Дезире.

Тьерри нежно поцеловал её, пообещав, что драк не будет.

Ксавье и Жермен получили такое же приглашение, и обрадовались, как дети. Во-первых, они с самой Троицы не были на больших праздниках, там, где много народу, шумно и весело. Во-вторых, в Рюффае будут люди из самого счастливого отрезка их жизни в незабвенном Витри. К тому же, праздник помог бы Ксавье избавиться от тяжкой мути, осевшей в сердце после всех его неприятностей.

— Праздник по случаю дня рождения дочери? — воскликнул Жермен. — Кажется, ей уже два года. Надо бы купить хороший подарок, Ксавье!

— Я и не знал, что у Джеймса и Маргариты есть дочь, — растерянно ответил тот.

— И сын! — добавил Жермен. — Как же ты не знал? Они писали об этом мадам Николетт.

— Ну, это ты постоянно болтался около мадам Николетт, как верный паж, — усмехнулся Ксавье. — А меня она не слишком жаловала.

— Зачем ты так говоришь? Она совершенно одинаково к нам относилась, — с лёгкой обидой произнёс Жермен. — Даже одежду шила одинаковую, только цвета подбирала разные.

— Я знаю, что она очень хорошая женщина! — хмуро ответил Ксавье. — Просто с тобой общалась больше.

— Нужно купить подарок, — повторил Жермен.

Ксавье не понимал, что можно подарить двухлетней девочке, но кузен сказал, что подойдёт любая красивая вещь, которую потом можно будет включить в приданое.

— Откуда мне знать, что дают в приданое! — возразил Ксавье. — У меня нет сестёр. А у матушки в приданом был поставец с серебром, зеркало, ванна..

— Вот, любую серебряную утварь можно купить, — сказал Жермен. — Кубок для вина, набор ложек, подсвечник.

Ксавье собрался на рынок. Поскольку в Сент-Эмон ход заказан, придётся ехать в маленький городок Лош, расположенный на полпути между Трейо-Нуар и Витри. Решили отправиться в путь с утра пораньше. Ксавье приказал Мари-Лор:

— Приготовь себе одежду понаряднее, помой волосы и сделай причёску. Ты поедешь с нами.

Она запрыгала от радости и повисла у него на шее. Это было в пустом коридоре, поэтому Ксавье не возразил, наоборот, ответил долгим поцелуем.

— Но учти, я беру тебя не просто так, а для дела. Поможешь мне выбрать подарок — что-нибудь для приданого богатой девицы. Мне нужен женский взгляд, а то мы с кузеном не очень в этом разбираемся.

— Конечно, мессир Ксавье! — радостно ответила она.

— И подарок для Клеманс, — тотчас охладил её Ксавье.

Мари-Лор сделала обиженное лицо. Клеманс была белокурая служанка, с которой Ксавье провёл ночь, когда они поссорились.

— Да, — вызывающе произнёс он. — Я лишил её девственности, а ничего до сих пор не подарил. Она пострадала из-за твоей идиотской ревности.

— Вы ей дали три су, — пробормотала Мари-Лор, отворачиваясь. — Это вполне приличное возмещение.

— Я обещал Клеманс подарки и не собираюсь нарушать своё слово из-за тебя. Не нравится, можешь не ехать, я возьму с собой её.

— Нет! — крикнула Мари-Лор. — Я поеду с вами и выберу подарки для праздника, и для Клеманс тоже.

Тьерри обошёл, как ему показалось, уже двести лавок с тканями, но нигде не находил нужного оттенка.

— Зачем вам именно цвет парнасской розы, мессир? — спрашивали торговцы. — Возьмите оттенок церцис. Или вот красивый бледно-розовый, он называется “цвет бедра испуганной нимфы…

— Ох, вот только не надо про женские бёдра, — взмолился Тьерри. — И так жарко, как в лоне у жены Люцифера!

Он с тоской поглядывал на гулящих девиц, которые бродили по улице, нахально выставив напоказ глубочайшие декольте. Одна из них подмигнула ему и показала два пальца, что означало “два су”. Как дёшево, подумал Тьерри. Но вынужден был вернуться к своим баранам, то есть, тканям.

— Мессир Тьерри, может, выпьем холодного вина, а потом вернёмся? — предложил Пьер, тоже изнывавший под жарким солнцем.

— Давай! — тотчас согласился Тьерри.

Они вошли в ближайший кабачок и к своему восторгу увидели в центре зала Ксавье и Жермена Трейо.

— Ох, какая приятная встреча! — заорал Тьерри на весь кабак. — Идите сюда, я вас обниму, братцы!

Он ещё не знал, что Жермен живёт в Трейо-Нуар. Тут же последовала история об этом, которую Тьерри несколько раз прерывал проклятиями в адрес шевалье де Трейо-младшего и его мерзопакостной сожительницы.

— Господа, что пить будем? — спросила жена кабатчика, бойкая молодая бабёнка.

— Холодное белое, — потребовал Тьерри. — Сыр, фрукты… а что из еды у вас есть?

— Курица, рыба, — ответила хозяйка. — Это из того, что подходит к белому. И есть ещё перепёлки, молодые и очень сочные.

— Если такие сочные, как ты, то неси их! — приказал Тьерри. — На всю компанию, за мой счёт!

— Ну, зачем, Тьерри! — попробовал возразить Ксавье. — Наоборот, я должен тебя угостить!

Но Тьерри не слушал, заказывая дальше:

— Нашим слугам тоже белое и курицу… А где сидят ваши слуги, Ксавье?

Тот указал на стол, за которым расположились знакомый слуга Жак из Витри и не менее знакомая кудрявая девица. Тьерри подбежал к ним, Жака обнял, как равного, а Мари-Лор погладил по щёчке.

— Как поживаешь, крошка? Ещё не забеременела от нашего проказника? Сейчас он вволю поревнует — я подскажу к вам своих оруженосцев.

И Ксавье, действительно, не мог спокойно пить и есть после этого. Ежеминутно оборачивался к столу слуг, а пару раз даже погрозил Мари-Лор кулаком. Она сразу же делала постное лицо, но когда Ксавье не видел, вовсю улыбалась оруженосцам.

— Подайте туда тоже фруктов, — сказал Тьерри, показав на стол слуг. — А что у вас есть из сладкого?

— Меренги, пастила, фруктовый пирог.

— Вот, отнесите девушке две меренги и кусок пирога.

Попутно он строил глазки кабатчице и рассказывал кузенам Трейо историю о глухонемом ребёнке и колдунье из Большой Дубравы. Ксавье тут же воскликнул:

— А мы только на днях говорили, что было бы неплохо наведаться к ней!

— Мы думали, это сказки. Оказывается, она, правда, там живёт, — зачарованно проговорил Жермен.

Они стали обсуждать, как лучше добраться до колдуньи — поехать наугад или узнать дорогу от пожилых крестьян.

— Наверняка, наш управитель и его жена знают, — сказал Ксавье. — Вернусь домой, сразу расспрошу их. Нет, это невыносимо!

Он сорвался с места, схватил Мари-Лор за руку и перевёл за свой стол. Тьерри расхохотался. А Ксавье прошипел злобно, глядя на перепуганную девицу:

— Вот подожди, приедем домой, я тебе задам!

— Правильно, ремня ей по мягкому месту! — поддержал Тьерри. — Говорят, после этого девки становятся особенно жаркими в любви!

Его прервал громкий возглас от двери:

— Нет, сюда не стоит заходить, господа! Здесь этот сумасшедший из Трейо-Нуар!

Ксавье, Жермен и Тьерри обернулись на голос. Это был барон де Сент-Эмон со своими приятелями. Они уже направились к выходу, когда Ксавье яростно заорал им вслед:

— Что ж вы убегаете, трусы! Боитесь меча, как малолетки нянькиных сказок?

— Ах, ты, дрянь сопливая! — крикнул один из приятелей Сент-Эмона. — Выходи на улицу, я тебя по всей мостовой размажу!

Ксавье полетел за ним, как бешеная комета, расшвыривая по пути лавки и бочонки. Жермен бросился следом.

— Мы идём, мессир Тьерри? — крикнул через зал Пьер.

— Ну, а куда ж мы денемся! — с досадой ответил тот.

Стычка была недолгой. Уже через полчаса противники позорно бежали, причём, Сент-Эмон был ранен в лоб, а один из его друзей — в предплечье.

— Я этого так не оставлю! Я вам отомщу, сучьи выкидыши! — орал Сент-Эмон, зажимая платком рану, но кровь всё равно стекала ему на глаза.

— И как отомстишь? Насрёшь мне под воротами замка? — крикнул в ответ Тьерри.

Он сердито отряхивал пыль с разорванного кафтана.

— Называется, обещал жене без драк и скандалов!

— Не расстраивайтесь, прекрасный рыцарь! — робко проговорила сзади Мари-Лор. — Снимайте кафтан, я его зашью так, что ваша супруга ничего не заметит!

— Моя супруга заметит, даже если меня уколят булавкой в пятку! — огрызнулся Тьерри.

Но кафтан снял и отдал его Мари-Лор. Надо сказать. постаралась она на совесть — зашила без единого следа, а потом ещё помогла выбрать шёлк нужного оттенка.

— Как ты ухитрилась сделать это с первого взгляда? — изумился Тьерри.

— У женщин это врождённое, как у нас — выслеживать зверя в лесу, — с усмешкой сказал Ксавье.

Мари-Лор показалось, что он произнёс это с оттенком гордости за неё. И потом, когда они уже расстались с Тьерри и выбирали подарки для белокурой Клеманс, Ксавье предложил:

— Возьми ещё одни туфли, для себя. И какие-нибудь украшения.

Всю дорогу до дома они улыбались друг другу, и даже Жермен, не одобрявший связей со служанками, невольно радовался, глядя на них. Однако радужное настроение испарилось, едва они въехали во двор замка Трейо-Нуар. Мессир Маризи сообщил серьёзным тоном:

— Плохие новости, Ксавье. Приезжали люди от графа де Брешан. Ваш дядя подал жалобу на вас и Тьерри за грабёж. Не позже сентября вы должны явиться на графский суд.

Глава 13. Не было, нет и не будет

Всё население замка Трейо-Нуар собралось во дворе. Мужчины то и дело азартно вскрикивали, женщины визжали, ахали и хлопали в ладоши. Так происходило каждый раз, когда Ксавье и Жермен тренировали солдат. Сверкали клинки, мелькали ловкие, разгорячённые боем тела, клубилась пыль.

— Не отступать! Правую ногу вперёд! Спину прямо! — во всю глотку орал Ксавье. — Вертикальный сверху! А теперь атака Витри!

Он дал своим солдатам перерыв, чтобы отдышались и выпили воды. И сам подошёл ко входу в донжон, где его уже ждали служанки. Дочь управителя Клэр окатила молодого сеньора водой из ведра, а Мари-Лор поднесла ковш напиться. Так же точно девушки помогали Жермену, хотя тот был совершенно спокоен и, кажется, даже не вспотел.

— Глядите, кто-то приехал, мессир, — заметила Клэр.

Обернувшись, Ксавье увидел посреди двора серого мула, с которого только что сошли двое всадников — мужчина в добротной одежде, как у зажиточного горожанина и светловолосая девушка в сером платье. Это были Гастон Фазанщик и его невеста Орели.

— Полотенце есть? — быстро спросил Ксавье.

Мари-Лор подала ему полотенце и даже хотела помочь вытереть волосы, но он жестом велел ей не мешать. Пятернёй расчесал волосы, кафтан надевать не стал. Во-первых, рубашка мокрая, а во-вторых, Ксавье знал, что под мокрой тканью лучше видны его мускулы. Уверенной походкой он поспешил к посетителям. Жермен пошёл вместе с ним.

Гастон Фазанщик вежливо поклонился. И заговорил уважительно, но без крестьянского раболепия:

— Благослови вас Бог, господа!

— И тебя тоже, Гастон! Что-то случилось? — спросил Ксавье.

Сердце у него отчаянно стучало. Больше всего он боялся услышать: “Приглашаем вас на нашу свадьбу!”

— Я к вам с жалобой, мессир! — ответил Гастон. — Позволите?

— Конечно! — с воодушевлением воскликнул Ксавье.— Рассказывай, на кого жалуешься?

— На мызника Оноре Бошана, — спокойно сказал Гастон. — Он уже не в первый раз ворует у меня птицу. На позапрошлой неделе украл пять голубей, на прошлой — двух фазанов снёс. И вчера снова залез на рассвете. А мы с моим братом и невестой сговорились по очереди караулить. Орели его застукала. Он сбежал, а когда она шла домой, напал на неё и хотел…

—Убить? — с ужасом спросил Жермен.

— Нет, — ответила сама Орели. — То ли избить, то ли силой взять, я не поняла. Он схватил меня и потащил в кусты. Хорошо, что пастухи уже вышли со стадом. Их псы прибежали на крик и покусали Бошана.

— Да я его сейчас! — вскрикнул Ксавье, хватаясь за меч.

Но тут же сдержался и, обернувшись к Маризи, стоявшему неподалёку, спросил:

— Как по закону, мессир Маризи? Могу я повесить этого мерзавца за воровство и нападение на женщину?

— Можете, — спокойно ответил тот. — Но лучше просто выпороть в центре деревни.

— Чем же это лучше? — недовольно спросил Ксавье.

— Живой мызник принесёт нам прибыль, а повешенный — нет, — пояснил Маризи. — Хотя… подождите-ка! У нас нет мызника по имени Бошан. Их всего два — Гастон Фабри и Майе Пчеловод.

— Так он не из ваших владений, мессир, — сказал Гастон. — Его мыза на земле второго шевалье де Трейо. Только я же туда жаловаться не пойду. Может, вы как-то сообщите.

Он перевёл взгляд на Жермена, но тот мигом помрачнел и опустил глаза.

— Много чести! — с внезапным всплеском ярости крикнул Ксавье. — Буду я из-за какого-то вора пороги обивать! Сами разберёмся!

Он побежал в дом, по пути подхватив со скамьи свой кафтан. Вернулся уже в шлеме, хотя и без прочих доспехов.

— Всем одеться, взять оружие! — приказал он своим солдатам. — Седлать коней! Кузен, ты что стоишь? Собирайся, поедем учить этого вшивого мызника хорошим манерам!

— Ксавье, — негромко сказал Маризи. — Давайте отойдём в сторону на пару слов.

Ксавье послушался, отошёл, но смотрел только на стоявшую поодаль Орели. Руки его так и дёргались от нетерпения.

— Друг мой, вы и без того уже под судом. Зачем искать новые неприятности? Давайте я сам съезжу к мессиру де Трейо и пожалуюсь на его мызника, — предложил Маризи.

— Да как вы можете, мессир Маризи? — гневно спросил Ксавье. — Вы забыли, что он и вас оскорблял?

— Ничего, я стерплю это, лишь бы вы не лезли в новые ссоры, — со вздохом сказал Маризи.

Ксавье упрямо мотнул головой.

— Я никогда не соглашусь, и вам не позволю унижаться! К тому же, я не собираюсь убивать этого скота Бошана. Просто припугну, чтобы не смел лезть к моим людям.

— Вы обещаете, что убийств и поджогов он будет? — спросил Маризи.

— Клянусь душой моей матушки! — серьёзно произнёс Ксавье.

После этого Маризи с тяжёлым сердцем отпустил его. Кузены де Трейо мчались впереди, пятеро солдат с копьями и алебардами — сзади. Выглядело это так грозно, что деревенские дети испуганно вопили:

— Война! Сеньор едет на войну!

Мыза Оноре Бошана находилась на самой границе между владениями Ксавье и его дяди. Поэтому отряд добрался туда очень быстро и застал хозяина в огороде, где тот окапывал мотыгой ягодные кусты.

— А ну, иди сюда, урод! — завопил Ксавье.

На крик из двери хозяйского дома высунулось множество голов — женщины, подростки, дети разного возраста. Бошан попытался побежать прочь из собственной усадьбы, но самый шустрый из солдат, Марен Тибодо, догнал его и на скаку шарахнул древком копья по голове. Мызник повалился наземь. Из дома понёсся многоголосый вой. Одна из женщин бросилась к Бошану.

— Стой, тётка! — приказал Ксавье. — Не смей подходить, а то на копья поднимем!

Женщина остановилась, но тут же упала на колени и протянула к Ксавье руки:

— Умоляю, пощадите, сеньор! Заберите всё добро, только не убивайте!

Не обращая на неё внимания, Ксавье подъехал к Бошану. Тот лежал на земле вниз лицом и закрывал голову руками.

— Марен, Гийом, поднимите этого скота! — распорядился Ксавье.

Двое солдат спешились и поставили мызника на ноги. Тот трясся от страха, не смея поглядеть в лицо Ксавье.

— Ты воровал птицу у Гастона Фабри? — грозно спросил тот.

— Христом Богом клянусь, мессир, я не… — забормотал тот.

Ксавье спрыгнул с коня и с размаху ударил мызника в лицо. Тот едва удержался на ногах.

— Прибью, блядское отродье! — крикнул Ксавье. — Говори правду!

— Один раз взял… — зажимая рукой кровоточащий нос, пробубнил Бошан, но увидев, что Ксавье вновь сжимает кулак, добавил, — и ещё два раза.

— Что сделал с птицей?

— Мы отдадим, мессир! — рыдая, крикнула жена Бошана. — Сейчас принесём!

Вскоре на земле у ног Ксавье уже стояла клетка с напиханными как попало живыми голубями и фазанами.

— Девицу, невесту Фабри, трогал? — продолжил допрос Ксавье.

— Побить хотел, мессир, больше ничего! — заголосил Бошон. — И того не успел, меня собаки погрызли!

Ксавье сунул кулак ему прямо под нос и яростно проговорил:

— Ещё раз осмелишься коснуться этой девицы, я всё твоё отродье на куски порублю! Понял?

— Понял, мессир, — трясущимися губами выговорил мызник.

Ксавье послал одного из солдат отвезти птицу Гастону Фабри. А сам ехал домой, преисполненный гордости за самого себя. Даже когда он спас мадам Николетт от знаменитого разбойника Гюи, и то не не чувствовал такого душевного удовлетворения.

— Кузен, — негромко спросил Жермен уже в замковом дворе, — а что у тебя с этой девушкой? Я имею в виду невесту мызника.

Щёки Ксавье мгновенно вспыхнули. Он отвёл глаза в сторону и сказал независимым тоном:

— Ничего. Не было и нет. Она очень строгих нравов, так что и не будет.

Сладкая боль разлилась в его сердце при этих словах. Но ведь это правда, подумал Ксавье. Не было, нет и, как ни грустно, никогда не будет. Теперь он даже не сомневался, что влюблён в Орели. И это было даже хуже, чем с Маргаритой — без капли надежды.

А в воскресенье он встретил её — ту, что долго причиняла ему такие же сладкие страдания, как сейчас Орели. Маргарита была великолепна в праздничном платье из алого бархата. Настоящая королева, с горечью подумал Ксавье, а ты достоин только того, чтобы валяться со служанками.

— Какая же всё-таки Марго красотка! — негромко сказал он Жермену.

Тот согласно кивнул головой, но добавил:

— Да, она хороша, но это не мой тип. Как по мне, мадам Дезире гораздо милее.

Ксавье промолчал. Конечно, Дезире была очаровательна в новом платье из добытого с таким трудом шёлка цвета парнасской розы, но в ней не было роскоши, сияния. Просто миленькая, как, например, Мари-Лор. Таких на свете пруд пруди.

— Давайте танцевать, господа! — весело закричала Дезире после первой перемены блюд.

Джеймс встал и хлопнул в ладоши, подавая сигнал музыкантам. Они начали с плавного и нежного танца, который Ксавье хорошо знал — басседанса. Танцевальные па разучивала с ним сама матушка. И говорила, что он очень ловкий и прекрасно различает ритм. А играл для них на лютне Фабрис Вине, единственный из любовников матери, с кем Ксавье хорошо ладил.

Он немедленно направился к Маргарите.

— Позволишь тебя пригласить?

Она кивнула с лёгкой улыбкой, но уже в танце резко поменяла настроение.

— Чтобы больше не смел меня приглашать, понял? — тихо, но с прежней неприязнью сказала она.

— Почему? Марго, за что ты на меня вечно злишься? — умоляюще спросил он. — Особенно сейчас. Уж сто лет прошло с тех пор.

— Однако ты помнишь! — язвительно произнесла Маргарита. — Так вот, учти, мой муж думает, что у меня было только два мужчины — разбойник Тео и мессир Себастьен. Про тебя он не знает. И я не хочу, чтобы он знал.

— Ладно, — покладисто ответил Ксавье. — Я и не собирался рассказывать. И приставать к тебе тоже. Мне просто нужен женский совет. А ты меня знаешь лучше всех женщин.

Маргарита надменно усмехнулась.

— Ну, ладно! Говори, что надо.

Ксавье мучительно вздохнул и отвёл глаза. Потом сдавленно произнёс:

— Я опять влюбился, и опять безответно.

Маргарита рассмеялась, но без всякой злобы. Спросила деловито:

— Кто она? Дочка какого-нибудь соседа?

Ксавье мрачно покачал головой.

— Крестьянка.

Маргарита удивлённо подняла брови.

— Тогда в чём дело? С крестьянками вы, господа, не особо церемонитесь. Понравилась — уволок в кусты! Не так, что ли?

— Может, с другой я так и поступил бы. А с ней не могу, — растерянно сказал Ксавье.

— Почему?

— Ну, она вроде тебя. Гордая, с достоинством. Правда, не злая, разговаривает всегда вежливо.

Маргарита спросила почти с сочувствием:

— Зачем же ты, дурачок, вечно в таких влюбляешься, которые тебе не по зубам?

— Это ж от меня не зависит, — смущённо проговорил он. — Видно, я от природы влюбчивый.

Маргарита оценивающе посмотрела на него.

— А девица как к тебе относится?

— Мне кажется, по-дружески. Но у неё жених есть, и она хранит ему верность.

В это время басседанса кончилась, и гости стали расходиться по местам.

— Давайте вольту! — хором крикнули Тьерри и Дезире.

Они по-прежнему стояли в центре зала, не размыкая рук. И когда музыканты заиграли быструю мелодию, немедленно пустились в пляс.

— Вот у кого идеальная любовь, — сказала Маргарита, кивая на них.

— Такого мне никогда не видать, — хмуро отозвался Ксавье. — Я, видать, плохие карты у судьбы вытащил.

Маргарита вернулась за стол к своему англичанину, но поманила Ксавье за собой.

— Садись рядом, поболтаем. Видишь ли, Джеймс, наш старый друг Ксавье просит у меня женского совета насчёт любовных дел.

Ксавье мрачно сел. Ему совершенно не хотелось обсуждать свои неприятности при Джеймсе, но деваться было некуда.

— А твоя крестьянка любит своего жениха? — спросила Маргарита.

— По-моему, нет, — уверенно ответил Ксавье. — Просто тот свободный, арендует у меня мызу. Выкуп за невесту заплатил, ещё когда меня там не было.

— Выкуп можно вернуть, — сказал Джеймс. — Так делают. Но только если хотят жениться на девице. Ты же, наверное, не собираешься на ней жениться?

— Я просто не могу. Она же крестьянка, — ответил Ксавье.

— Ах, ну да, недостойна вас, благородный господин! — насмешливо проговорила Маргарита.

— Не в этом дело! — горячо возразил Ксавье. — Просто так не принято… никто так не делает.

Маргарита рассмеялась и показала на Дезире, которую Тьерри кружил и воздухе вокруг себя.

— Она из простых, но твоему другу это не помешало.

— Это совсем другое дело! — возразил Ксавье. — Её отец, мессир Маризи, по матери дворянин. Брат Дезире завоевал рыцарский титул.

— А мадам Николетт? — спросил Джеймс. — Она тоже из простых.

Ксавье замотал головой.

— Вы не понимаете! Мадам Николетт была воспитанницей у своих господ, как приёмная дочка. Она в деревне-то никогда не жила. А моя — обычная крепостная, возится в огороде. Ну, как!

Маргарита и Джеймс переглянулись. И Ксавье вдруг подумал, что у них тоже полное согласие, хотя совсем иное, чем у Тьерри и Дезире. Сколько же вообще на свете этих идеальных любовей?

— Вот что я тебе посоветую, — сказала Маргарита, — поговори с самой девицей. Спроси, что она чувствует к тебе, согласна ли на то, чтобы ты выкупил её у жениха и сам с ней обвенчался. Может, она тайком с ума по тебе сходит!

— И что тогда делать? — робко спросил Ксавье.

— Тогда поезжай к своему сюзерену, как у вас принято, и проси согласия на брак.

Всё это было настолько тяжело и страшно, что Ксавье не знал, с чего начать. Дело осложнилось тем, что Маризи собрался уезжать домой.

— Вы считаете, что я уже смогу справиться самостоятельно? — спросил Ксавье.

У него даже губы побледнели от волнения. Но Маризи с улыбкой потрепал его по плечу:

— Конечно, друг мой! К тому же, вы не один. С вами Жермен, он убережёт вас от безрассудных поступков. И ваш управитель Лекур — очень толковый знающий человек. Прошу, не обижайте его.

— Не буду, конечно, — растерянно сказал Ксавье.

— У вас всё получится. Я уверен, и суд мы выиграем. Главное, до сентября не ввязывайтесь ни в какие конфликты! Приедете на турнир в Блуа, а на обратном пути мессир Окассен сам сопроводит вас на суд.

Ксавье закивал головой. Маризи добавил вполголоса, показав в сторону кухни:

— Только не привозите с собой вашу… прислугу. Господа де Витри не одобрят.

Ксавье снова послушно кивнул. Ему было и грустно, и страшно, словно рвались последние нити, связывавшие его с детством.

Кузены Трейо сами проводили Маризи и его слугу до поворота на большую дорогу. Спешились, ещё раз обнялись на прощание, и Жермен, как всегда, не смог удержаться от слёз. А когда юноши уже свернули на развилку, ведущую к обоим имениям Трейо, неприятное чувство усилилось.

Они чуть ли не в лоб столкнулись с массивной каретой, едущей со стороны Трейо-Блан. Впереди и позади скакали пятеро всадников, одним из которых был шевалье де Трейо-младший. А из окна кареты выглядывала мадам Флави в покрывале, какие носили замужние женщины.

— Благослови вас Бог, батюшка! — воскликнул Жермен.

Шевалье де Трейо проворчал сквозь зубы:

— Здравствуй, сын.

Ксавье проехал вперёд, не желая слушать их разговора. Впрочем, Жермен очень скоро догнал его. На лице у него смешивались отчаяние и гнев — чувства, совершенно не характерные для этого спокойного доброго юноши.

— Ну, что там? — мрачно спросил Ксавье.

— Отец очень недоволен, что я живу у тебя.

— Понятное дело! — злорадно усмехнулся Ксавье. — И это всё, что он тебе сказал?

Жермен покачал головой.

— Они обвенчались в прошлое воскресенье. Мадам Флави ждёт ребёнка.

— Ах, сука мерзкая! — только и смог выговорить Ксавье.

Но вместе с возмущением дядин поступок вызвал в нём целый водоворот непривычных мыслей.

“Дядя женился на Флави, хотя она низкого происхождения. Конечно, не крестьянка, но всё равно не ровня. Значит, граф разрешил ему?”

Ксавье остро требовался совет взрослого мужчины-дворянина, который хорошо знал бы законы и обычаи. Был бы жив отец! Но он, конечно, ни за что не позволил бы Ксавье жениться на крепостной.

“Если бы мессир Окассен был здесь!” — в отчаянии думал Ксавье.

Впрочем, сначала нужно было последовать совету Маргариты — спросить мнения Орели. Если она скажет “да”, Ксавье немедленно начнёт действовать.

Глава 14. Очень плохая примета

Выслушав всё, что рассказал мессир Маризи о жизни Ксавье и Жермена в родных местах, супруги Витри взволновались не на шутку. Николетт даже расплакалась.

— Господи, я так и чувствовала, что с ними случится беда!

— Ну, никакой беды ещё нет! — хмуро возразил Окассен. — Как я понимаю, мерзавец-дядюшка обратился в суд до того, как выставил Жермена из дома. Весьма глупо с его стороны! Покойная мать этого мальчика была троюродной сестрой графини де Брешан. Именно графиня в своё время посоветовала Трейо отдать сына и племянника ко мне в обучение. И ей очень не понравится, как шевалье обошёлся с Жерменом.

— А бедный Ксавье? Какую же совесть надо иметь, чтобы обокрасть сироту, а потом жаловаться в суд на то, что он забрал своё?— воскликнула Николетт.

Она повернулась к мужу и взглянула на него в упор своими огромными умоляющими глазами.

— Милый, мы должны, не дожидаясь суда, поехать в Брешан и сообщить графу все обстоятельства!

Окассен задумался. Николетт и Маризи смотрели на него с напряжённым волнением.

— Братец, у этих мальчиков никого на свете нет, кроме нас! — ещё настойчивее сказала Николетт.

— На самом деле, есть, — возразил он. — У Жермена три взрослых брата и три сестры. У Ксавье тоже где-то есть родичи по матери. Но дело не в этом.

— Вы переживаете за хозяйство, мессир Окассен? — спросил Маризи. — Но я ведь вернулся и сразу займусь делами.

— Я не об этом! Конечно, ехать надо! — воскликнул Окассен. — На нашего Тьерри ведь тоже подали в суд. Я просто опасаюсь, не пришли бы снова эти бешеные бродяги!

— Давайте выждем два-три дня, — предложил Маризи. — Если всё будет спокойно, вы сможете ехать со спокойной душой.

Николетт никак не могла избавиться от тревоги. Чтобы развеяться, она отправилась на кухню помочь с ужином. Кухарка и служанки стояли там тесной кучкой, уставившись на мешки с крупами, за которыми лежала на соломе Шаша, любимая кошка Николетт. Она только что окотилась и теперь усердно вылизывала крошечных слепых котят.

— Я же говорила, что она брюхатая! — восклицала кухарка Берта. — А вы мне не верили! Сбегайте за конюхом, пусть поскорее утопит котят!

— Да их всего две штуки, — возразила нянька Жаклин. — Может, оставить?

— Как мадам скажет, — заявила Берта, и все служанки вопросительно уставились на Николетт.

— За что топить котиков! — воскликнул отчаянный детский голосок. — Они милые! Малюсенькие! Бедненькие!

Оказалось, что вместе с няней Жаклин смотреть на котят пришла Люси — внебрачная дочка Тьерри. Ей было уже два с половиной года, и как все дети Витри, она рано начала разговаривать, бегать и везде совать свой нос.

— Ну, вот, — огорчённо сказала Николетт. — Показали котят малышке. Теперь придётся их оставить.

— Ура! — радостно прыгая, закричала Люси. — Котики останутся! Можно, я возьму их к себе в кроватку?

Николетт подхватила девочку на руки и ласково объяснила, что котят пока нельзя трогать.

— Тоже хочу на ручки! — крикнул двухлетний Феликс, младший сын Николетт.

Ей пришлось выйти с малышами в сад, сесть на скамейку под яблоней и рассказать сказку о кошках. Послушать прибежали все младшие дети — Алар, Тибо, Лоранс и даже Кантен, которому было уже двенадцать, и он жил не в детской, а во флигеле со старшими братьями.

Николетт гладила левой рукой Люси, а правой Феликса и говорила негромким мягким голосом:

— Крутая дорожка привела принца в глубокий лес, который закончился мрачной поляной. Вокруг не было ни души, и принц уже подумал, что заблудился. Внезапно перед ним появилась чёрная кошка с очень печальными глазами…

— Ай, что это? — вскрикнул Лоранс.

Прямо над его головой пронеслось что-то тёмное, лохматое. Николетт и дети с изумлением увидели большущую птицу, летящую так низко, что она едва не касалась крыльями земли.

— Это дракон, бабушка? — с ужасом спросила малышка Люси.

— Глупая, это филин! — со смехом ответил Кантен.

Филин бросился прямо в открытое окно трапезной. Он чуть не угодил в грудь Окассену, выглянувшему в сад.

— Что за чертовщина? — сердито воскликнул тот.

Испуганная птица взлетела выше крыши и вскоре пропала из вида. Дети с весёлым смехом побежали к Окассену рассказывать, как Люси приняла филина за дракона. А по спине Николетт пробежал колкий озноб. Филин, едва не влетевший в дом — очень плохая примета. Как говорят старые люди, знак смерти.

Рассвет был восхитительно красивый — сливочно-розовое небо, кружевные облачка, пряный аромат зелени с лугов. Николетт, как всегда, проснулась первой и сразу принялась причёсываться, умываться и чистить зубы.

Она знала, что большинство благородных дам спят едва ли не до полудня, а проснувшись, долго бродят по своим покоям опухшие и нечёсаные. Эта привычка вызывала у Николетт отвращение. Она и от своих служанок требовала, чтобы приводили себя в порядок, как только проснутся.

Николетт тихо спустилась на первый этаж, вышла на крыльцо. Из сада тянуло сладким ароматом яблок и распускающихся роз. Ласточки пищали под крышей, в хлеву мычали коровы, и служанка негромко уговаривала их:

— Стойте смирно, сейчас всех подою!

Было обычное мирное утро, но Николетт ощущала странную тоску. Она словно воочию видела, как над кронами старых яблонь клубится беда, запускает свои зловещие жвалы в окна и двери дома.

— Господи, спаси нас и сохрани! — прошептала Николетт, прижав к груди нательный крест.

Необычным был этот крест — слишком большой для женщины, из чеканного красного золота с изумрудами. Давным-давно возлюбленный Николетт поменялся с нею крестами, желая, чтобы его судьба досталась ей, и наоборот. Пожениться им не удалось, потому что Окассен взял Николетт в жёны против её воли. Но она давно считала, что жизнь всё-таки сложилась удачно. Может, потому что получила чужой крест со счастливой судьбой?

— Мадам! — тихо позвала служанка, подошедшая к крыльцу с ведром молока. — Там мессир Мишель только что домой вернулся!

Николетт вздрогнула, словно очнувшись от сна.

— Ты сама видела? — строго спросила она. — Точно Мишель, не Криштоф?

Мишель был старший из детей Витри, живших пока с родителями. Если вернулся домой на заре, значит, бегал в деревню, к девкам. Рановато для пятнадцати лет, надо отругать привратника за то, что покрывает нехорошие шалости.

Но тут наверху стукнула ставня — это Окассен выглянул из окна и молча поманил жену к себе. Она поспешила вернуться в спальню. Ещё ни разу за двадцать один год их брака Окассен и Николетт не пропустили утреннего ритуала, который называли “супружескими обязанностями”. За исключением тех дней, когда сама природа препятствовала любви — родов, очищения после них и ежемесячного “проклятия Евы”.

Сразу после завтрака Окассен собрал мальчиков во дворе, чтобы потренировать навыки боя копьём и метания дротиков. А Николетт отправилась в церковь. Она надеялась, что молитва поможет справиться со скребущейся внутри тревогой. Свекровь пошла с нею и взяла с собой малышку Люси.

— Вы думаете, она высидит спокойно целую массу, матушка? — спросила Николетт.

— Ну, мы уже несколько раз брали её в воскресенье, и детка вела себя очень прилично.

Николетт не возражала. С родными было веселее, и забывалось волнение, появившееся после дурных вестей о Ксавье и Жермене. Особенно радовала Люси, которая всю дорогу до церкви пела, приплясывала и задавала смешные вопросы.

— Где дом у солнышка? Почему коровы едят траву сырую, а не жареную? Лошадки умеют говорить по-собачьему?

В церкви она немедленно спросила, почему аббат ходит в платье, как женщина.

— Такая же болтушка, как был в детстве Тьерри, храни его Святая Дева! — с умилением сказала мадам Бланка.

Упоминание о Тьерри вызвало у Николетт новую волну тревоги. Она перекрестилась и постаралась полностью сосредоточиться на мессе. Как всегда, это помогло, и из церкви Николет вышла полностью умиротворённой.

— Простите, мадам! Можно задержать вас на пару минут? — спросил аббат.

“Конечно, сейчас выскажет мне за то, что Криштоф ухаживает за его племянницей”, — с тоской подумала Николетт.

Но аббат заговорил совсем о другом.

— Мне сказали, мессир Окассен запретил вам помогать нищим.

— Нет-нет! — смущённо проговорила Николетт. — Это касается только тех чужеземных бродяг, которые сейчас тревожат всё графство. Обычным нищим я буду помогать, как и прежде.

— Дело в том, что рано утром пастухи нашли на дороге старика. Он ранен и не может ходить. Я пока взял его к себе, но у меня дома никто не умеет лечить больных. Может, хотя бы мадам Урсула зайдёт к нему…

Конечно, Николетт отправила свекровь с внучкой домой, а сама поспешила в дом аббата. Раненый явно отличался от страшных бродяг, которые атаковали деревню Окассена. Во-первых, это был не простой нищий, а паломник, возвращавшийся из Сантьяго-де-Компостелло. Во-вторых, он говорил на чистейшем французском языке, причём, так правильно и красиво, как это умеют делать лишь люди из благородных сословий.

— Ведь вы не из простолюдинов, сударь, — удивлённо сказала Николетт. — Почему же вы странствовали совсем один, без слуг и охраны?

— Я дал такой обет в юности, — с мягкой улыбкой ответил старик. — В полном одиночестве совершить паломничество в Сантьяго-де-Компостелло. Да никаких сложностей и не было, я благополучно посетил место упокоения святого апостола и уже направлялся домой. И тут вдруг это нашествие!

Бродяги напали на него, желая отобрать деньги. Паломник сопротивлялся и даже убил двоих, но в ответ получил рану в бок и сильно истёк кровью. Пастухи сделали ему перевязку, остановив кровотечение. Сейчас старик страдал от жара и сильных болей.

— Я заберу его в имение, — решительно сказала Николетт аббату. — Здесь нужен круглосуточный уход, а у вас всего одна служанка, отче.

Она сама дошла до дома старосты и велела со всей осторожностью перевезти раненого в имение.

Николетт не застала мужа дома — закончив тренировать детей, он отправился в деревню Орси, проверить, не явились ли новые бродяги. Зато на глаза ей попался Мишель — сидя на крыше дровяного сарая, он устанавливал странное сооружение — что-то вроде флюгера, но с лопастями сбоку, которые стремительно вращались под ветром.

— Что это такое, сынок? — спросила Николетт.

— Это вертушка, которая будет отгонять птиц, — весело ответил он. — Я сам её придумал. Если получится, смастерю такую же в виноградник. Слуги жалуются, что воробьи сильно портят виноград.

— Какой же ты умник, милый! — растроганно произнесла Николетт.

Она даже передумала ругать Мишеля за ночные похождения в деревне. Может быть, потом, если это повторится.

Через полчаса, когда Николетт уже вовсю руководила приготовлением обеда, привезли раненого паломника. Достали из сарая садовые носилки, осторожно переложили старика на них и потащили в дом, на второй этаж, где Николетт уже подготовила постель в отдельной каморке. И как раз в это время вернулся Окассен.

— Это что такое? — настороженно спросил он.

Николетт начала объяснять. Но стоило произнести слово “бродяги”, как Окассен тотчас вышел из себя.

— Я ведь запретил тебе пускать сюда нищих! — закричал он. — Ты перестала понимать меня, Николетт?

— Но это не нищий, — робко ответила она. — Это паломник, человек из благородных, и он сам пострадал от бродяг…

— Да мало ли что он говорит! — гневно перебил её Окассен. — А ты не подумала, что бродяги подослали его, чтобы он ночью открыл им ворота?

— Господь с тобой, братец! — воскликнула Николетт. — У него рана в боку, жар и воспаление.

Окассен заорал так, что служанка выскочила за дверь, пискнув, как перепуганная мышь, а малыш Тибо, Алар и Люси спрятались под лавку.

— Почему ты постоянно мне перечишь? Забыла, кто в этом доме главный?

— Что тут за вопли? — спросил спокойный женский голос. Это была Урсула, жена Маризи, которую слуги позвали осмотреть раненого. В ранней молодости Урсула была любовницей Окассена, потом много лет лечила его от душевной болезни. Бывало, что он прислушивался к своей лекарке даже больше, чем к Николетт.

— Матушка забыла, кто в доме главный, — сказал Алар, высунув нос из-под лавки.

— И об этом надо кричать так, чтоб до церкви было слышно? — усмехнувшись, спросила Урсула. — Пойдёмте, посмотрим вашего раненого.

Осмотр показал, что рана серьёзная, и срочно нужно готовить зелья для очищения крови и воспаления. Конечно, в таком состоянии старик не сможет встать ночью и отпереть ворота бродягам.

— Он вообще не из нищих, — сказала Урсула, спустившись в прихожую вместе с супругами Витри. — На нём рубашка с фландрскими кружевами, а на пальцах следы от колец.

Николетт бросила на мужа обиженный взгляд и отвернулась. Он быстро взял её за руку.

— Прости меня, пожалуйста, — смущённо проговорил он.

Николетт молчала.

— Я же беспокоюсь за тебя, за наш дом, — тихо продолжил Окассен. — Просто вышел из себя. Ну, пожалуйста, не сердись, милая!

Дверь трапезной приоткрылась, оттуда выглянула светлая головка Люси.

— Вы помирились? — звонко спросила она. — А теперь уже можно взять котиков в кроватку?

Николетт засмеялась. Воспользовавшись этим, Окассен обнял её и зашептал что-то на ухо. Она слушала и едва заметно улыбалась.

Через два дня Витри отправились в Брешан, чтобы поговорить с графом о суде над Ксавье и Тьерри. Путники, проезжавшие через деревню в это время, говорили, что на дорогах спокойно. То ли всех нищих перебили в окрестностях Брешана, то ли они рассеялись по селениям и городам Франции, как зловонная пыль. Главное, что теперь можно ехать без опаски.

Путь до Брешана занимал всего два-три часа. Но супруги Витри решили переночевать в городе, чтобы, не торопясь, уладить все дела, а вернуться завтра к полудню. Они поехали вдвоём, с двумя слугами для охраны.

Поскольку Николетт до сих пор не отлучила Феликса от груди, взяли с собой и его, и няньку. Окассен усадил малыша на коня перед собой и увлечённо показывал ему всё, что попадалось интересного по пути:

— Вон мельница, видишь, сынок? А вон цапля полетела!

Но ровно через полчаса Феликс заснул, и Окассен осторожно передал его на коня няньке.

Супруги уехали чуть подальше от слуг и что-то тихо обсуждали вдвоём. Потом Окассен взял жену за руку. Она нежно улыбнулась ему. Так они и ехали рука в руке, пока впереди не показались предместья Брешана.

Приезжая в город, Окассен всегда ночевал в одном и том же доме. Со временем его дочь Бланка выкупила этот дом, и все члены семьи, приезжая по делам в Брешан, останавливались здесь. Для постоянного присмотра Окассен сдавал три комнаты на первом этаже торговцу пряностями, который жил здесь со своей семьёй и держал лавочку. Всё здание пропахло специями, что ужасно раздражало Бланку. Но Окассену и Николетт, наоборот, очень нравился экзотический аромат дома.

— Этот запах вызывает у меня такое чувство, точно я в далёком путешествии, — мечтательно говорила Николетт.

Они поднялись в спальню, сняли дорожные одежды и смыли с себя пыль.

— Сейчас отдохну немного и пошлю слугу на рынок, — сказала Николетт. — Надо приготовить обед.

— Зачем? — возразил Окассен. — Можем пообедать в кабаке на углу.

Николетт с улыбкой погладила его по щеке.

— Я же знаю, что ты терпеть не можешь еду, которую не я варила.

Окассен вздохнул и привлёк её к себе.

— Знаешь, я готов потерпеть чужой обед один раз. Давай лучше приляжем, я хотел сказать, займёмся любовью.

— Прямо сейчас? Днём? — строго спросила Николетт.

— А когда нас ещё будет шанс сделать это днём? — рассмеявшись, сказал он. — Дома дети, слуги, заботы, всегда что-то отвлекает.

Николетт не спорила долго. Пряные запахи, оказывается, будили не только мечты о путешествиях. Она закрыла ставни, создав в комнате уютный полумрак, в котором всё казалось новым, неизведанным, и от того — ещё более возбуждающим.

Звенели колокола в ближайшей церкви, кричали уличные торговцы, трубили в рожки слуги какого-то богатого горожанина, пробивающие для господина дорогу в толпе. Но супруги Витри не обращали внимания на звуки снаружи. Они не в силах были разомкнуть объятия, оторваться друг от друга.

— Видишь, я был прав, — прошептал Окассен. — Днём так сладко!

Николетт расслабленно засмеялась.

И тут же её смех был прерван пронзительным воплем за окном. Кричала женщина, и судя по всему, не просто от того, что ударилась ногой или увидела крысу. Так отчаянно голосят только в минуты смертельной опасности.

Окассен натянул штаны и кафтан прямо на голое тело, схватил меч и бросился на улицу. Николетт тоже набросила платье без рубашки и побежала за мужем. А он уже стоял у стены дома, растерянно глядя на тело, лежащее у своих ног.

— Что тут было? — испуганно спросила Николетт.

— Сам не понял. Двое везли эту девицу поперёк седла, она кричала и вырывалась. Я ударил одного из них мечом плашмя, — пояснил Окассен. — Девица свалилась вниз головой, а похитители ускакали.

Николетт склонилась к девушке и повернула её вверх лицом.

— Она жива, Слава Богу! Только ударилась, когда с коня упала, вот, на лбу шишка.

Глава 15. Слухи и подозрения

Девица, спасённая Окассеном, оставалась в беспамятстве, пока Николетт не приложила ей ко лбу тряпку, смоченную ледяной колодезной водой с уксусом. К этому времени супруги Витри уже послали за лекарем. Но тот сказал, что признаков тяжёлой болезни или травмы нет. Вероятно, девушка просто ударилась головой при падении с лошади, но не так уж сильно.

— Пусть отлежится до вечера, а вы пока отыщите её родных, — посоветовал лекарь.

Вот в этом оказалась вся загвоздка! Девица не помнила ни как зовут её родичей, ни даже, кто она сама такая.

— Странно! — сказал Окассен. — Когда я обучаю своих мальчиков фехтованию, они лупят друг друга мечами по голове гораздо сильнее. И ни разу никто памяти не потерял.

Николетт посмотрела на него с ужасом.

— Ты позволяешь детям так сильно колотить друг друга?

— А как же иначе я научил бы их колотить других? — усмехаясь, ответил Окассен.

Николетт возмущённо фыркнула и вновь обратилась к девице:

— Ну, подумай, дорогая, может, ты хоть что-то вспомнишь? Какое-то имя, или место, или хотя бы название церковного прихода…

— Кажется, у меня было связано что-то с Парижем, — ответила девушка. — Потому что мелькают в голове обрывки фраз, в которых упоминается Париж…

Она сморщила лоб, пытаясь восстановить в памяти ещё что-нибудь, но ничего не получилось. От волнения девушка расплакалась, и лекарь сказал, что не стоит её тревожить. Отоспится, и всё пройдёт.

— Никто не знает, как устроен наш мозг, — негромко говорил он, отведя супругов Витри в сторону от кровати больной. — Я знавал случаи, когда от лёгкого, казалось бы, удара по голове, человек навсегда оставался парализованным. И наоборот — иногда после удара или падения человек излечивался от заикания, головных болей и даже безумия.

— Безумия? — тихо переспросил Окассен?

— О, да, во времена моей учёбы в Парижском университете наш декан лечил женщину, страдающую бредовым расстройством. Она время от времени впадала в безумие, не узнавала родных и даже забывала родной язык. Разговаривала на каком-то странном наречии, может быть, африканском или гиперборейском. Но однажды служанка, шедшая по лестнице, споткнулась и уронила, извините за низменные подробности, ночной горшок. Безумная дама стояла внизу, и тяжёлая посудина угодила ей прямо по макушке. Больная тотчас пришла в себя и больше никогда у неё не было ни единого приступа.

Окассен с лёгким испугом посмотрел на Николетт. Но та лишь кивала сочувственно, слушая лекаря.

Решено было дать пострадавшей девице красного вина и куриного бульона, а затем оставить её в тишине, чтобы поспала. Так и пришлось слуге идти на рынок за провизией, благо, это было совсем рядом. Потом Николетт готовила обед на кухне, а Окассен сидел там же и взволнованно говорил:

— Ты же помнишь, три года назад я тоже перенёс сильный удар по голове. И после этого моя болезнь прошла… а я был уверен, что выздоровел из-за того, что ясновидящая сняла с меня родовое проклятие. Как же так, Николетт?

— Неважно, каким способом ты излечился, дорогой, — спокойно ответила она, — главное, что Господь послал тебе эту милость.

Она ловко нарезала коренья и пересыпала их в горшок, где уже тушилась курица. И продолжила, не оборачиваясь:

— Я ведь помню то время, когда ты ещё не болел. До десяти лет ты был совершенно здоровый мальчик. Добрый, весёлый, шустрый… совсем, как наш Тьерри в том возрасте. Разве что темноты боялся. Но такое у многих бывает в детстве.

— Я ведь не обижал тебя тогда, правда? — быстро спросил Окассен.

Она засмеялась и обняла его за плечи.

— Нет. Наоборот. Ты делился со мной лакомствами, защищал меня от деревенских мальчишек. И мы всегда играли вместе.

Окассен неуверенно проговорил:

— Знаешь, мне до сих пор бывает не по себе… часто нападает тревога без всяких причин. Постоянно мучает страх, что какая-то беда стрясётся с детьми или… что ты бросишь меня.

Николетт засмеялась.

— Ох, какие глупости ты выдумываешь! Сходи, пожалуйста, позови слуг. Я оставлю им обед здесь, а мы с тобой поедим наверху.

Когда дневная жара спа́ла, супруги Витри переоделись в парадную одежду и отправились в графский замок. Ждать в нижнем зале пришлось недолго — граф сразу согласился принять их. Николетт заметила, что лицо у него было вежливое, но отстранённое. Конечно, сердится на Тьерри, но не хочет раньше времени показывать свой гнев.

Она постаралась улыбнуться так, чтобы сразу обезоружить графа своей красотой. За всю жизнь Николетт не научилась кокетничать с мужчинами, да этого и не требовалось — даже самые злобные и нетерпимые смягчались, видя её улыбку и чистые сияющие глаза.

Окассен, наоборот, напрягся и заговорил слишком быстро. Его опять терзает тревога, поняла Николетт.

— Как ваше сиятельство догадывается, мы явились с прошением насчёт жалобы шевалье де Трейо. Скажу сразу — жалоба насквозь лживая, и написана из мести…

Почувствовав, что речь мужа становится чересчур сумбурной, Николетт заговорила сама — так спокойно и мягко, словно рассказывала одну из своих чудесных сказок.

— Мы посылали с Ксавье де Трейо нашего управителя, мессир граф. Он помогал юноше освоиться с делами имения, потому что, как вам известно, Ксавье — круглый сирота. И управитель обнаружил вопиющее беззаконие, допущенное шевалье де Трейо…

Слушая о воровстве, граф просто хмурился. Но узнав, что Трейо выставил за порог младшего сына, не смог сдержать возмущения.

— Он посмел так обойтись с племянником и крестным сыном моей жены?

— Этот человек зарвался в своей жадности и напрочь забыл о рыцарской чести, — мрачно ответил Окассен.

— Признаться, я с самого начала не поверил его жалобе, — сказал граф. — Я не знаю Ксавье де Трейо, хотя слышал немало дурного о его матери. Но чтобы сын Витри участвовал в грабеже — это немыслимо!

— Спасибо за ваши великодушные слова, мессир граф, — сказала Николетт. — Мой супруг воспитывает сыновей настоящими рыцарями, и ни один из них ни разу не опозорил нашего имени.

— Ксавье да Трейо спас мою жену, когда разбойник Гюи захватил её в заложницы, — добавил Окассен. — Я не знал его матери, но сам он — юноша смелый и благородный, что бы там ни говорили. Именно он дал Жермену кров, когда родной отец выжил того из дома.

Беседа закончилась тем, что граф пообещал отказать дяде Ксавье в иске, и пригласил супругов Витри на ужин.

— Значит, мы можем сообщить Тьерри и Ксавье, что суд отменяется? — спросила Николетт уже за столом.

— Да, хотя… — граф замялся. — С моей стороны претензий нет. Но у Ксавье, возможно, будут неприятности с церковью.

— С церковью? — изумлённо переспросил Окассен. — Что такого мог натворить мальчишка, чтобы вызвать неудовольствие церкви? Он всегда ходит к мессе, исповедуется вовремя…

— Дело не в нём, а покойной матери. Но не стану тревожить вас раньше времени, так как это всего лишь слухи.

Девица, потерявшая память, безмятежно проспала всю ночь и проснулась, кажется, совершенно здоровой. Но она по-прежнему не могла вспомнить ни своего имени, ни места, где жила. Лекарь, вновь вызванный к девушке, только разводил руками. Он мог предложить лишь одно — подождать. Время излечивает самые тяжкие раны, смягчает даже неизлечимые недуги.

— Да, но мы не можем сидеть здесь и ждать, пока девица выздоровеет! — воскликнул Окассен. — Нам пора домой. И оставить её не с кем — она не помнит своего дома, а у нас нет родни в этом городе.

— Я думаю, придётся взять девушку с собой, в Витри, — сказала Николетт.

Окассен был очень недоволен таким предложением. Он вообще не любил чужих людей в доме, а тут речь шла о совершенно посторонней женщине. Что, если она притворяется, желая проникнуть в Витри для каких-то скверных целей?

— О, боже, братец! — возмутилась Николетт. — Ты всем подряд приписываешь злостные намерения. Чем, скажи на милость, может угрожать нам слабая женщина?

Окассен хотел сказать “ночью откроет ворота врагам”, но вовремя сдержался. В конце концов, девица не производила дурного впечатления. Внешне она была ничем не примечательна — среднего роста, русые волосы, невыразительные черты лица. Не красотка и не уродина, не толстая и не худая. Женщины такого типа целиком зависят от наряда. В красивом платье, с изящной причёской они кажутся миловидными, а в бедной одежде сразу превращаются в убожество.

Окассена настораживало то, что внешность девицы не позволяла определить её положение в обществе. Платье на ней было модное, из дорогого шёлка, но при этом — ни одного украшения, кроме медного крестика. Все знают, что медные кресты носят крестьяне да городская беднота.

— К тому же, на вид ей уже лет двадцать, — сказал он Николетт наедине. — Но при этом нет ни обручального кольца, ни венчального…

— Может быть, бедняжка ехала в монастырь, — предположила Николетт. — А какие-то мерзавцы захотели похитить её.

Окассен пожал плечами и процедил сквозь зубы:

— Или гораздо хуже… Например, она была шлюхой, и один сутенёр отобрал её у другого.

Николетт тихо сказала:

— Я не знаю, что такое “сутенёр”, и не представляю, откуда тебе это известно. Но выхода у нас нет. Мы не можем бросить девушку одну, на произвол судьбы.

Вообще-то, Окассен придумал решение — поместить девицу в женский монастырь, заплатив небольшие деньги за присмотр в течение одного-двух месяцев, а в это время делать объявления в окрестных церквах. Если у девицы есть родственники или друзья, они обязательно будут искать её. Но Окассен не стал говорить вслух о своём замысле. Слишком хорошо он знал, что означают упрямые огоньки в глазах его мягкосердечной супруги.

— Хорошо, мы возьмём её с собой, — недовольно проговорил Окассен.

Перед тем, как тронуться в обратный путь, супруги Витри прошлись по лавкам. Николетт не была в городе с прошлой осени, и с наслаждением выбирала всякие мелочи — иголки, булавки, крючки, тесьму и кружева.

— Я бы хотела всегда жить в городе, — с улыбкой проговорила она. — Целыми днями ходила бы по лавкам или по церквам!

— Нет уж, — возразил Окассен. — Мне нравится деревня. Лес, поля, охота… А что городе? Тесно и грязно.

Он купил только пасту для полировки доспехов, а потом надолго застрял в игрушечной лавке. Вышел с целой горой покупок, среди которых бросалась в глаза расписная деревянная лошадка на полозьях.

— Какая прелесть! — воскликнула Николетт. — Кому это — Алару или Феликсу?

— Вообще, Алару, но боюсь, что этого скакуна будут терзать все по очереди, — со смехом ответил он.

Они купили также то, чего нельзя достать в деревне — сахара, пряностей и соли. Теперь можно было отправляться домой.

— Ты поедешь с нашим слугой, дорогая, — сказала Николетт безымянной девице. — Надеюсь, что в прошлом тебе доводилось ездить верхом.

Девушка держалась на коне вполне уверенно. Пока ехали по городу, она сидела неподвижно, ухватившись за пояс Жака. Окассену показалось, что девица, хоть и не явно, прячет лицо от прохожих.

“Неужели, действительно, мошенница? “ — подумал он, чувствуя, как внутри поселяется неприятная тяжесть.

И решил, на всякий случай, приглядывать за неизвестной. Хот бы на первых порах.

Едва отъехали от предместий, Феликс потребовал пересадить его от няньки к Окассену. Пришлось подчиниться и к тому же вручить малышу купленную для него игрушку — трещотку, которая при взмахе рукой издавала немыслимый грохот.

— Боже, зачем ты купил такой кошмар, братец! — воскликнула Николетт.

— А вы, оказывается, брат с сестрой? — удивилась спасённая девушка. — А я думала — супруги.

— Ты верно думала, — холодно ответил Окассен. — Просто мы вместе росли с колыбели и, к тому же, молочные брат и сестра.

— Какая прелесть. И это ваш первый сынок? — спросила девица.

Этому вопросу даже маленький Феликс засмеялся.

— Он девятый! — весело ответила Николетт. — У нас уже восемь внуков.

— Как? — изумлённо спросила девица.

— Да, — гордо ответила Николетт. — Двое от первого сына, один от второго, трое от третьего. И ещё двое от дочери моего мужа, которая мне, как родная. Просто мы обвенчались в семнадцать лет, и трое старших так же. А наш третий вообще в четырнадцать женился.

— Но вы совсем молодые! — воскликнула девушка. — Я думала, вам лет двадцать семь или двадцать восемь.

— Мы целый день на ногах, — объяснил Окассен. — Не валяемся до полудня, как другие сеньоры, не пьянствуем до рассвета. А тот, кто много движется, долго остаётся молодым.

Он рассказал, как два года назад помогал мужу дочери покупать дом в Орлеане, и их везде принимали за двух братьев. Девица смеялась вместе с ним, и с этого момента подозрительность Окассена ослабла.

— Кстати, нашей гостье нужно дать имя, пока она не вспомнила своего. — сказал он жене. — Придумай что-нибудь ты, дорогая!

— Пусть будет Клотильда, — тотчас предложила Николетт. — Напротив нашего дома в Брешане, где ты её спас, находится церковь святой Клотильды.

Издали Окассен и Николетт увидели нечто странное над своей усадьбой. Выше крыши, даже выше смотровой башенки парило какое-то существо — судя по размерам, гораздо больше любой известной птицы.

— Боже, что это? — испуганно спросила Николетт. — И оно не летает, а как бы висит в воздухе!

Она перекрестилась. А Окассен привстал на стременах и сказал:

— Похоже на воздушный змей. Я иногда покупал такие детям.

Чем ближе они подъезжали к дому, тем яснее вырисовывались очертания гигантского змея. Он был привязан верёвкой к верхушке самой высокой яблони, и лениво помахивал на ветру хвостом, сделанным из чего-то пёстрого.

— Это старое одеяльце Люси, изрезанное на лоскуты, — сказала Николетт. — А я собиралась отдать его нищим.

— Каким нищим, жена! — восторженно воскликнул Окассен. — Ты посмотри, что написано на змее!

На полотнище, в котором Николетт узнала свою старую простыню, оставленную на бинты, виднелась ярко-красная надпись: “Gloria familiae Vitriacae!”.

[Слава роду Витри!]

— Кто же смастерил такую великолепную штуку? — продолжал восхищаться Окассен.

— Мишель, конечно, — ответила Николетт. — Мне интересно, кто ухитрился забраться на самый верх яблони, чтобы привязать это чудище? Там же такие тонкие ветки!

Привратник распахнул ворота и, по своему обыкновению, затараторил:

— У нас всё хорошо, слава Господу, всё тихо. Мессир Мишель смастерил дракона, а мужики сбежались смотреть, мессир Маризи прогнал, но они снова пришли, и привели аббата, но аббат только посмеялся…

Не досказав, привратник помчался к дому, крича во всё горло:

— Господа вернулись!

Вмиг двор заполнился народом, выбежали со всех сторон дети, слуги, собаки. Первой мчалась малютка Люси, восторженно крича:

— Бабушка, тут тако-о-ое случилось!

— Что именно? — в ужасе спросила Николетт.

— Котики глазки открыли! — торжественно сообщила Люси.

Окассен со смехом подхватил её на руки. Потом по очереди стал целовать всех детей. А Николетт первым делом спросила, кто привязывал змея к макушке яблони.

— Я! — гордо ответил малыш Тибо. — Сначала Алар хотел, но старшие его не пустили.

Николетт пыталась отругать Мишеля за то, что послал братишку на такое опасное дело. Ничего не вышло — сначала Окассен расхваливал сына и выспрашивал подробности насчёт устройства змея, потом подошла Урсула — сообщить о состоянии раненого паломника.

— Ему заметно лучше, — сказала она. — Жара уже нет, рана подсыхает. Он порывался уйти прямо в таком виде, но я не отпустила, конечно.

Она оглянулась на Окассена. Тот был так поглощён беседой с детьми, что ничего больше не замечал.

— Тут вам письмо принесли. Прочитай лучше сама, чтобы он не начал сразу орать.

— Что за письмо? — тревожно спросила Николетт.

Урсула осторожно отдала ей небольшой свиток пергамента. Николетт спрятала его в рукав платья и прошла в кухню.

— Постой у двери, Берта, — попросила она кухарку. — Если подойдёт хозяин, громко кашляй.

Даже не разворачивая письма, она уж поняла, о чём пойдёт речь. На краю свитка было написано: “Господам де Витри от шевалье де Грасе”.

Иначе говоря — от брата нашего аббата, отца девушки, за которой пробовал ухаживать Криштоф.

Глава 16. Лесная колдунья

Дни проходили, тревожные ночные сны сменялись рассветами, дающими надежду. Но вечером мечты каждый раз рассыпались в прах, и Ксавье опять мысленно ругал себя трусом и ничтожеством.

Конечно, никто об этом не догадывался. Молодой сеньор целыми днями занимался полезными делами — объезжал поля, проверяя, как работают его крестьяне, охотился, обучал своих солдат. Почти ежедневно ходил к мессе, по воскресеньям исповедовался. Никто не видел, чтобы он пьянствовал или устраивал дикие пирушки с приятелями.

— Хороший сеньор, — говорили крестьяне. — Гневливый, но справедливый.

А что творилось у него в душе, не знал никто, включая Жермена и Мари-Лор. Сам Ксавье чувствовал себя так, словно его с головой засунули в кожаный мешок и крепко-накрепко завязали. Тьма, духота и отчаяние. Он до сих пор не поговорил с Орели, просто потому, что не отваживался. Если она скажет, что он ей не нравится или просто безразличен, тогда хоть яд пей, как это сделала от отчаяния матушка.

— Эй, где тут у вас хозяин? — спросил весёлый голос. — Всё никак не выспится? Срочно будите его!

Ксавье выглянул из трапезной с кружкой молока в руке. И невольно заулыбался, потому что навстречу по коридору шёл Тьерри.

— Мы не спим, а завтракаем! — воскликнул Ксавье. — А тебя какие черти принесли в такую рань?

Тьерри скинул на лавку пропылённую шляпу и плащ, обнялся с обоими кузнами Трейо и бесцеремонно потребовал себе тоже завтрак.

— Я встал на рассвете, перекусил горбушкой хлеба и сразу к вам помчался. Потому что вчера получил прекрасные новости!

— Какие? — немедленно спросил Ксавье.

Но Жермен перебил его другим вопросом:

— Твои слуги тоже голодные, Тьерри?

— Конечно! Я их вообще из постели выдернул, так торопился к вам!

Жермен тотчас приказал длинноносой Клэр подать слугам кашу в кухне, а для Тьерри принести в трапезную хлеба, масла, сыра и ветчины.

— И на руки полейте! — потребовал Тьерри. — Вот ты, земляничная девица! Помнишь меня?

Белокурая служанка Клеманс, которая как-то кормила Тьерри земляникой с ложки, покраснела до ушей, но принесла умывальный кувшин и принялась поливать Тьерри на руки. Он подмигнул ей и спросил:

— Как твой персик? До сих пор остаётся нетронутым?

Девушка молча опустила глаза.

— Всё понятно! Твой сеньор портит всё, к чему прикасается! — со смехом сказал Тьерри.

Но Ксавье поспешно перебил его:

— Расскажешь ты, наконец, новости, чёрт тебя побери?

— Конечно! Твоему дядюшке отказано в иске, следовательно, с нас с тобой снято обвинение в грабеже, — ответил Тьерри. — Мои родители сами ездили к графу с прошением.

— О! — восхищённо проговорил Ксавье. — Какие же они прекрасные люди! Сегодня же сяду писать им письмо с благодарностью! И обязательно подарки куплю!

— Что ты здесь купишь? — воскликнул Тьерри. — Вот осенью поедем на турнир в Блуа, там можно найти что-то достойное.

Он сел за стол, намазал маслом огромный кусок хлеба, насадил на нож ломоть ветчины. И поманил к себе белокурую служанку:

— Или ко мне, прелесть! Сегодня будешь кормить меня завтраком.

Он уже потянул девушку к себе на колени, но Жермен решительно сказал:

— Тьерри, будь добр, не надо при мне!

Тот расхохотался, но тут же состроил чинную гримасу.

— Я и забыл, что тут теперь живёт богоугодный праведник. Хорошо, уходи, красотка! Мы дождёмся, пока мессир Жермен уйдёт вышивать крестиком, и тогда уж позовём тебя.

Впрочем, он и без служанки не скучал. Тут же заявил, что не просто привёз хорошие вести. Кузены Трейо сейчас же поедут с ним в лес на поиски колдуньи.

— Я ведь должен довести до конца эту историю с глухонемым мальчишкой!

Ксавье и Жермен с восторгом согласились. Они тоже не раз говорили, как бы сходить к колдунье, но дальше разговоров дело не двинулось. Сначала Ксавье вызвал в трапезную жену управителя, Сесиль.

— Простите, ради Бога, мессир! — затараторила она, едва войдя. — Если каша пересолена, то это из-за солдат. Они сидели в кухне и отвлекали меня болтовнёй…

— С кашей всё в порядке, — дружелюбно ответил Ксавье. — Скажи нам, Сесиль, ты ведь знаешь дорогу к колдунье, которая живёт в Большой Дубраве?

Женщина начала креститься и уверять, что не водится с колдунами и нечистой силой. Жермен остановил её спокойным жестом:

— Поверь, любезная Сесиль, никто не собирается обвинять тебя в дурном. Мы сами хотим съездить к этой женщине, потому что у нашего друга к ней важное дело.

Тьерри закивал, придав лицу выражение крайней мольбы. Так он обычно делал в детстве, выпрашивая у матери или бабушки лишнее лакомство. Всегда действовало безотказно!

— Конечно, мессир, — с состраданием глядя на Тьерри, сказала Сесиль. — Правда, я там была всего пару раз. Ну, не больше пяти. В общем, надо проехать по Большой Дубраве до речки, перейти на тот берег, направляться всё прямо и прямо, пока не уткнётесь в большой малинник. За ним сворачиваем влево. Там лес становится гуще, но это не беда, волки туда летом не заходят.

— Бог с тобой, Сесиль, разве я похож на человека, который боится волков? — взволнованно спросил Ксавье. — Давай дальше!

— Значит, идёте налево, до бурелома, там просто непроходимое место. Идёте от него направо, пока не уткнётесь во взгорье.

— Разве у нас тут горы есть? — удивился Ксавье.

— Видимо, просто холм в лесу, — сказал Тьерри. — Не перебивай! Дальше, добрая женщина!

— А дальше и конец, — ответила она. — Первый холм проходите, а во втором будет пещера. Там она и живёт.

— В пещере? — поразился Ксавье. — Вот это да! Срочно едем туда, парни!

Он так заинтересовался странной женщиной, живущей в лесной пещере, что забыл о своих душевных страданиях. На бегу пристегнул меч, выскочил во двор и заорал так, что собаки испуганно загавкали.

— Жозеф! Сделай коней, живо!

Одна неприятная деталь, правда, подпортила ему настроение — Мари-Лор опять болтала с оруженосцами Тьерри. При виде Ксавье она живо отскочила в сторону, но он успел заметить.

— Я тебе этого так не оставлю, — проворчал он. — Благодари Бога, что я сейчас занят.

Спустя пять минут трое господ и двое оруженосцев уже поскакали к лесу.

Судя по рассказу Сесиль, дорога к логову колдуньи была абсолютно простой. Но на деле пришлось немало поплутать в чаще. Благо, у Тьерри был какое-то природное чутьё, помогавшее ему выбираться из зарослей даже в незнакомом лесу.

— Может, оставим коней и пойдём пешком? — предложил Жермен.

— Волки съедят, мессир, — возразил оруженосец Телесфор. — Их тут полно.

— Наша кухарка сказала, что летом волки сюда не заходят, — возразил Ксавье.

— Кухарка пусть сковородками командует, — с усмешкой сказал Телесфор. — А я тут пять раз видел волчье дерьмо и следы.

Кони шли по чащобе медленно и беспрестанно фыркали — видимо, чуяли волков.

— Как же звери эту бабу до сих пор не сожрали? — удивлялся Ксавье.

— Наверное, привыкли и считают её за свою, — предположил Тьерри.

Наконец, они уткнулись в холмы, за первым из которых должно было находиться жилище колдуньи. Тьерри соскочил с коня и повёл его в поводу. Остальные последовали его примеру. Обойти холм тоже было непросто. Он весь зарос кустами, густо оплетёнными ежевикой. Друзья продирались сквозь них, неистово ругаясь и проклиная всех на свете колдунов, которых тянет жить в таких дьявольских местах.

— Весь кафтан изодрал! — ворчал Тьерри. — За такое жена меня на три дня отлучит от постели!

— Кажется, пришли! — воскликнул оруженосец Пьер.

И в самом деле, между двумя холмами горел костерок, а на нём в котелке варилась какая-то жижа.

— Чудеса! — воскликнул Тьерри. — Значит, колдунья, действительно, стряпает здесь адские зелья!

Ксавье в страхе перекрестился, оруженосцы последовали его примеру.

— Может, захватим её, отвезём в деревню и спалим на костре? — предложил Ксавье.

— Ну, была бы она молодая и красивая, я бы с радостью, — отозвался Тьерри. — Но тут, судя по всему, старая кляча! Никакого удовольствия!

Всех удивил Жермен. Он отдал повод своего коня Телесфору и быстро пошёл вперёд, восклицая:

— Выйди к нам, добрая женщина! Мы не причиним тебе зла!

— А вы попробуйте! — ответил мрачный голос из глубин. — Наведу такие чары, что чернявый все свои владения потеряет, а у долговязого балда отвалится!

Друзья одновременно содрогнулись. Голос был, хоть и женский, но низкий и необыкновенно глубокий. Наверное, так должны разговаривать суккубы — тёмные сущности, соблазняющие в ночи мужчин.

— Я не долговязый, а высокий и стройный! — обиженно воскликнул Тьерри. — И почему мне самая страшная кара? Я не предлагал жечь тебя на костре! Наоборот, я нашёл твоего приёмного сына!

Ветки кустарников позади костра раздвинулись, и оттуда вышла женщина. Вопреки ожиданиям, она ничем не напоминала жуткую ведьму из сказки Николетт о пряничном домике. Обычная женщина средних лет с аккуратно заплетёнными косами, одетая даже не как крестьянка, а как небогатая дворянка. Платье было благородного покроя, а на шее у ведьмы висел старинный золотой медальон с изображением Девы Марии.

— Здравствуйте, мадемуазель! — вежливо сказал Жермен. — Простите, что побеспокоили. Наш друг, действительно, нашёл в своих владениях мальчика лет тринадцати. Мы предполагаем, что он ваш приёмыш.

— Вы его привезли? — с тревогой спросила женщина. — Где он?

— Сначала назовите приметы мальчишки, — серьёзно проговорил Тьерри, тоже невольно перейдя на вы. — Всё-таки, я с ним вожусь почти месяц, не могу отдать кому придётся.

— Светленький, глаза голубые, кожа белая, — быстро сказала колдунья. — А самое главное, господа, он не разговаривает. И слышит очень плохо.

— Точно! Это наш Ришар! — воскликнул Тьерри.

— Вообще-то он Готье, — сказала колдунья. — Но, думаю, он все равно на ваше имя не откликался.

— А вот и нет! — возразил Телесфор. — Я его научил знакам, и он их быстро запомнил. Очень умный у вас сынок, мадам.

— Мадемуазель, — поправила она. — Я замужем никогда не была, а сын, как вы угадали, приёмный.

— Украденный из крестьянской семьи, — хмуро сказал Ксавье.

— Почему ж украденный? — удивилась колдунья. — Они сами его бросили, как только я сказала, что дитя вылечить нельзя. Оставили в лесу волкам на съедение, а соседям наврали, что я у них ребёнка украла. Ну, ваш отец-то приехал ко мне, увидел, что мальчик тут, да и сказал: “Чёрт бы с ними, оставь себе”.

Говоря это, колдунья в упор смотрела на Ксавье.

— Мой отец? — удивился он. — Значит, он знал, что ты… то есть вы, тут живёте?

— Конечно, — спокойно ответила женщина. — Он мне и дом помог обустроить. Вот, посмотрите!

Она снова шагнула в заросли. Друзья быстро привязали коней к кустам и последовали за колдуньей. В холме, действительно, находилась пещера, но вход в неё был укреплён каменной рамой и снабжён настоящей дверью.

— Мессир де Трейо прислал людей, и они мне сделали дверь, — пояснила колдунья. — В первый год я без двери жила, очень тяжко пришлось зимой.

Никто из молодых людей не спросил, за какой надобностью жить в лесу. Без слов было понятно, что такое делается, только если человек хочет скрыться от мира. Преследуют враги, или грехи побуждают к отшельничеству, или принесён такой обет Богу.

Колдунья открыла дверь, потом откинула волчью шкуру, висящую на входе. И все увидели небольшое, но вполне уютное помещение — пол, застланный сухой травой и шкурами, очаг, сложенный из камней, постель и даже подобие стола и табуретов, сооружённых из коряги и пней.

— Чудеса! А где же вы берёте всё, что нужно для жизни — одежду, обувь, посуду? — с любопытством спросил Тьерри.

— Люди приносят. Они приходят за лекарствами, платят то мукой, то крупой, то тканью. Обувь я заказываю, одежду сама шью, — просто ответила женщина. — И ловушки ставлю на зайцев или птиц, чтобы мясо было.

— Воруешь мою дичь, значит? — насмешливо спросил Ксавье.

— Почему ворую? Ваш отец мне разрешил, — спокойно ответила женщина. — Даже грамоту особую составил, проверьте в его записях. Разрешение Северине де Лаварден на охоту в лесах Трейо-Нуар.

Ксавье и Тьерри переглянулись. Выходит, лесная жительница происходит из дворянской семьи?

— Может, она была любовницей твоего отца? — спросил Тьерри, когда друзья уже возвращались домой.

— Кто его знает, — задумчиво ответил Ксавье. — Он умер, когда мне было пять лет. Я плохо его помню.

Но Тьерри уже волновало другое.

— Как мне теперь этого глухонемого чертёнка доставить к его колдовской мамаше? — воскликнул он. — Лошадей он боится, на повозке туда не проехать…

— Да что вы мудрите, мессир Тьерри? — воскликнул Телесфор. — Просто отведём его к лесу да выпустим. Он сам дорогу найдёт.

— Ты имеешь в виду наш лес? — спросил Тьерри. — Но это ж совсем в другой стороне!

Телесфор усмехнулся.

— А как он добрался со своим лисом до нашей деревни? Значит, леса соединяются где-то вдалеке.

— Конечно! — подтвердил Пьер. — Все леса на свете соединяются. Можно войти в наш лес и через много дней выйти под Парижем.

— Ага! Или в Англии,— насмешливо сказал Ксавье.

— Нет, в Англии не получится, — серьёзно ответил Пьер. — Она же на острове. Мне мессир Джеймс рассказывал, а он оттуда родом.

Проезжая мимо огородов, Ксавье оглядывался, надеясь увидеть Орели. Нет, её не было. Зато у церкви встретилась мать покойной Мартины. И как назло, она вела за ручку темноволосого ребёнка, который, по слухам, был сыном Ксавье. Женщина поклонилась молодым сеньорам и, взяв малыша на руки, подняла его повыше.

“Нарочно, — с неприязнью подумал Ксавье. — Чтобы разжалобить меня и денег выпросить”.

Он почувствовал тяжёлый стыд за то, что до сих пор не разузнал ничего об этом ребёнке. Гуляла ли Мартина с другими парнями? Говорила ли подругам, от кого забеременела? В последний раз Ксавье встречался с ней накануне того, как дядя отвёз его на обучение в Витри. Тогда он уже не жил дома, но приезжал к Мартине два-три раза в неделю. Она не говорила ему ни о какой беременности.

“Неужели это в последнюю встречу получилось?” — с тоской думал он.

Обычно он заботился о том, чтобы не доставлять своим любовницам хлопот, и “выходил вовремя”, как называли это между собой молодые люди. Ни разу не нарушил этого правила. Откуда же взялся у Мартины этот темноволосый мальчик?

Они вернулись в замок, пообедали все вместе, и Тьерри с оруженосцами отправился домой. Ксавье проводил их до ворот, а на обратном пути подозвал во дворе слугу Жозефа.

— Слушай, дружок! Ты же помнишь покойную Мартину Дюкетт. С кем она дружила из девок?

Жозеф наморщил лоб. Проговорил неуверенно:

— С Фернандой, которая тоже у нас служила. Ну, вы её помните, мессир. И с Лизой Тибодо, сестрой нашего Марена.

— А где сейчас Фернанда? — спросил Ксавье.

— Замуж вышла, уж три года тому назад. Они живут около мельничной запруды.

Ксавье кивнул и поспешил в донжон. Как только спадёт жара, съезжу к этим девкам, решил он. Проходя мимо кухни, остановился, потому что услышал болтовню и смех служанок.

— Тот рыцарь, ну, мессир Тьерри, говорит — задерёшь юбку спереди, я тебе дам два су. А если и спереди, и сзади — тогда все три.

Говорила белокурая Клеманс, и в голосе её не было ни капли той робости, с которой она всегда разговаривала с Ксавье.

— Просто юбку поднять? Без того-самого? — спросила Мари-Лор.

— Ну, да. Он сказал, что сохраняет верность жене, а это так — маленькие проказы.

— Неужели ты согласилась? — с презрением спросила длинноносая Клэр.

— Нет, конечно! Я что, шлюха, показываться всем подряд? У меня было-то один раз в жизни, и то с сеньором, а это за грех не считается.

Ксавье усмехнулся, и подумал, что сегодня надо бы снова взять на ночь Клеманс. А Мари-Лор пусть похнычет, она заслужила за свой флирт с оруженосцами. И тут его окликнули сзади. Это был слуга аббата, запыхавшийся от быстрого бега.

— Благослови вас Бог, мессир! Там к моему хозяину люди приехали. Желают вас видеть. Не изволите ли доехать до церкви?

— Желают, так пусть идут сюда сами, — надменно произнёс Ксавье. — Ещё не хватало, чтобы сеньор бегал к каким-то попишкам.

— Это люди от епископа, мессир, — робко ответил слуга. — Вроде как, говорили про отлучение от церкви.

— Кого — меня? — изумлённо вскрикнул Ксавье.

— Не вас, а вашей покойной матушки.

Глава 17. Обет Богу

В церкви стояла прохлада, особенно приятная по сравнению с жарой снаружи. Сероватый полумрак придавал бледность лицам людей, приехавших от епископа. Их было трое — два священника в сутанах из дорогих парижских тканей и рыцарь средних лет, также одетый богато, но без модных изысков.

— Благослови вас Бог, господа, — воскликнул Ксавье, — вы желали поговорить со мной?

Он почти вбежал в церковь. Жермен, сопровождавший кузена, заметил, как сильно дрожат у того руки. Лицо Ксавье было бледно-серым, как выгоревшая на солнце холстина, и вовсе не от церковного полумрака.

— Да пребудет с вами милость Господня! — любезно ответил один из приезжих. — Меня зовут отец Жоэль, я первый помощник судьи в суде господина нашего епископа.

Он представил также своих людей, но Ксавье не слушал — от волнения все звуки казались ему смазанными, словно доносились из-под толстого тюфяка, а лица людей двоились и туманились.

— Давайте ближе к делу! — нервно проговорил он. — Мне сказали, что речь идёт о моей покойной матери. Это не тот вопрос, в котором я могу мешкать. Пожалуйста, объясните, что случилось.

— Мы понимаем ваши чувства, мессир де Трейо, — спокойно произнёс отец Жоэль. — И спешим сообщить суть нашего визита. В епископский суд поступил донос о том, что ваша покойная мать, мадам Мелисенда де Трейо, урождённая де Лангон, покончила жизнь самоубийством, а именно — отравилась ядом. Как вам наверняка известно, самоубийство относится к непрощённым грехам…

— Моя мать умерла от отравления, да, — быстро сказал Ксавье. — Но это было не самоубийство. Она съела или выпила что-то ядовитое. Может, грибы или отвар из успокоительных трав.

— Не перебивайте меня, мессир де Трейо! — внушительно проговорил отец Жоэль. — Не таково моё положение, чтобы меня перебивали!

— Простите моего кузена, преподобный отец, — попросил Жермен. — Он переживает, так как очень любил свою мать.

— Понимаю, — тем же ровным голосом продолжил отец Жоэль. — Но чувства следует держать в узде, когда речь идёт о делах веры. Итак, донос сообщает, что о самоубийстве мадам де Трейо знала вся округа, но этот факт был скрыт от властей. Видимо, местным священником, из корыстных соображений. Или деверем покойной, шевалье де Трейо-старшим…

Ксавье открыл было рот, чтобы сказать, что старший — это он, но вовремя сдержался. Священник продолжал:

— И самоубийца была отпета и похоронена в освящённой земле, хотя по церковным правилам это исключается. Самоубийцы посмертно отлучаются от католической веры. Мы направлены сюда, чтобы провести следствие. И если выяснится, что мадам де Трейо, действительно, свела счёты с жизнью, её труп будет извлечён из могилы и удалён с кладбища.

Тут уж Ксавье не выдержал. Рванул меч из ножен и заорал так, что у всех уши заложило:

— Пусть только кто-нибудь посмеет коснуться могилы моей матери! Изрублю… в клочья раздеру… кишки вытащу и на них повешу!

Местный священник в ужасе шарахнулся назад, но приезжих выходка Ксавье нисколько не смутила.

— Если вы станете и дальше дерзить и оскорблять суд, мы, именем епископа, наложим на вас интердикт, — сказал второй священник, до сих пор молчавший. — Вам известно, что это значит?

Ксавье тяжело дышал, а глаза у него были такими бешеными, словно он вообще ничего не слышал. Словно он не понимал, что такое “интердикт” — отлучение от церкви, превращение в изгоя, которого безнаказанно можно убить и ограбить. Даже собственные слуги разбегаются от отлучённых, словно от чумы.

Жермен знал это, поэтому снова заговорил просительным тоном:

— Пожалуйста, не принимайте во внимание вспышки моего кузена! Сейчас я его успокою, дайте мне минуту!

Он схватил Ксавье за запястье и выволок из церкви.

— Что ты творишь,братец! — быстро заговорил Жермен. — Неужели ты не понимаешь? Это же инквизиторы! Им стоит слово сказать, и тебя собственные крепостные камнями забьют!

— А ты предлагаешь,чтобы я позволил выбросить мою мать из могилы на свалку? — задыхаясь, сказал Ксавье.

На этом силы его иссякли, и он разрыдался, не скрывая своих слёз перед слугой священника, который болтался тут же, около храма.

Жермен обнял его и, гладя по плечу, стал уговаривать:

— Просто молчи, позволь мне всё уладить. Я думаю, что выход есть. Ведь они сказали — ведут следствие. Значит, ничего ещё не решено.

Дверь открылась, и на паперть вышел местный кюре, отец Доминик. Увидев молодого сеньора в слезах, он мгновенно принялся утешать:

— Не убивайтесь раньше времени, мессир Ксавье! Мы просто должны доказать, что самоубийства не было. Скажите, кто присутствовал при смерти вашей матушки? Какой-нибудь родич? Или лекарь?

— Я и Мартина, — сказал Ксавье. — Ну, и другие слуги. Когда совсем плохо стало, прежний кюре приходил. Он не успел исповедовать матушку, но причастил её. И отпел, как положено. Разве это не считается?

Отец Доминик озабоченно покачал головой:

— В доносе как раз и говорится, что священник был подкуплен.

— Кем? — крикнул Ксавье. — Тут никого не было! Только я, а мне тогда едва четырнадцать исполнилось! Я сам не знаю точно, от чего матушка умерла!

Даже сейчас, когда разум его мутился от ужаса, Ксавье не признался бы, что мать оставила предсмертное письмо — да не ему, а мерзавцу Фалардо. Сыну предназначалась лишь последняя строчка: “Не знаю, простишь ли ты меня, Ксавье? Ты поймёшь если когда-нибудь влюбишься всем сердцем”.

Ксавье сжёг то письмо. Но слуги всё равно шептались, что мадам отравилась с горя, из-за того, что любовник сбежал.

— Тише, мессир Ксавье! Раз никто из родичей не присутствовал, значит, и подкупать священника было некому! — вполголоса проговорил отец Доминик. — А теперь надо срочно представить свидетелей, которые докажут, что мадам де Трейо не накладывала на себя руки.

— Я сейчас съезжу за слугами! —воскликнул Ксавье. — Мартина умерла, но Фернанда жива, и Жозеф, и…

— Слуги не считаются, мессир Ксавье, — возразил священник. — Они крепостные, а значит, зависят от вашей воли.

— А как же быть? — растерянно спросил Ксавье. — Из свободных людей был только я…

Священник оглянулся на дверь за своей спиной и тихо предложил:

— Давайте представим дело так, что незадолго до смерти вашу матушку видели свободные люди. Например, мызник и пчеловод. Они не крепостные, им доверия больше.

— Верно, отец Доминик! — воскликнул Жермен. — Я сейчас сам съезжу и попрошу их прийти сюда.

— Согласятся ли они? — мрачно спросил Ксавье. — Ведь это получается лжесвидетельство!

— Священник похоронил твою матушку по церковному обряду, значит, он не сомневался, — сказал Жермен. — Поэтому никакого греха эти люди не совершат. Помогут тебе, как ты им помогаешь!

Пока Жермен ездил, Ксавье молча сидел в церкви и, сцепив пальцы, беззвучно молился. “Боже всемогущий, помоги мне! Если всё обойдётся, я совершу хорошее доброе дело… отправлюсь в паломничество в Рим…или пойду в крестовый поход… или всю жизнь буду кормить нищих, как мадам Николетт…”

Ему показалось, что прошла целая вечность. Приезжие, между тем, обедали в доме священника. Жермен вернулся с мызником и пчеловодом даже раньше их.

— Вот, эти люди могут засвидетельствовать, что моя тётушка не убивала себя, — сказал Жермен.

Ксавье молча смотрел в спины свидетелей. Сердце у него в груди грохотало, голова кружилась. Наверное, вот так люди и умирают “от горя”, думал он. Мне сейчас пары слов хватит, чтобы сердце лопнуло ко всем чертям.

— Назовите ваше имя, свидетель, — сказал помощник отца Жоэля.

— Гастон Фабри, преподобный отец, — с достоинством, как всегда, ответил мызник. — Я арендую мызу во владениях шевалье де Трейо.

— То есть, вы не крепостной?

— Нет, преподобный. Я уроженец города Блуа, мой отец там держит лавку скобяных товаров.

— Давно живёте в этих краях?

— Уже семь лет, преподобный. Я заключил договор аренды ещё с покойной мадам де Трейо.

— Нам сказали, что вы можете прояснить обстоятельства смерти мадам де Трейо.

— Могу, преподобный. Как раз в тот день, когда мадам Мелисенда преставилась, я приходил к ней вместе вот с этим соседом, Майе Пасечником.

Ксавье насторожился. Его глаза, устремлённые в спину мызника, казалось, могли бы стену прожечь. Глузо прозвучал голос священника:

— По какому делу вы приходили?

— Я принёс ей пару фазанов для стола. Тогда как раз шла рождественская неделя, все дарили друг другу подарки. И Майе принёс ей горшок воска.

— Точно, принёс, — подтвердил пасечник.

— И в каком состоянии была мадам де Трейо? — спросил инквизитор.

— Немного огорчённая, мессир, — серьёзно проговорил мызник. — Пожаловалась, что управитель сбежал и украл все деньги, что были выручены за последний оброк.

— Не выглядела ли мадам убитой горем, отчаявшейся? — вкрадчивым голосом вмешался отец Жоэль.

— Нет, преподобный, она была, скорее, в гневе. Говорила, что поедет жаловаться графу и попросит, чтобы мерзавца объявили в розыск. Потом ещё подарила мне три су и пошутила, когда, мол, ты уже женишься.

— А вы что можете добавить? — спросил отец Жоэль у пасечника.

— Я говорить не мастер, ваше преподобие, — смущённо пробормотал тот. — Всё было, как сосед говорит. Мадам была сердита на управителя. Но умирать явно не собиралась. Спросила, сколько мёда я смогу продать ей на Пасху.

— В какое время вы приходили? Утром, после полудня или вечером?

— Это зимой было, преподобный, — неуверенно сказал пасечник. — Темнеет рано. Мы засветло приходили. А часов не разумею, я человек неучёный.

Инквизиторы задали ещё несколько вопросов, которых Ксавье уже не воспринимал. Он сидел, склонившись головой к коленям и прижав ладони к вискам.

— Мессир де Трейо! — настойчиво позвали его уже в третий раз.

Ксавье поднял голову и увидел над собой равнодушное лицо отца Жоэля.

— Что ж, опрос свидетелей показал, что самоубийства не было, а вашу мать просто оговорили неумные люди.

— Благодарим вас за справедливость и беспристрастность, — ответил Жермен.

Ксавье молчал. Только после того, как кузен подтолкнул его в бок, тихо сказал:

— Благодарю, господа.

Он вернулся домой, мрачный, как осенняя ночь. Ни кем не разговаривал, даже с Жерменом едва ли парой слов обменялся.

— Может, лекарства ему какого дать? — осторожно спросила жена управителя. — Например, от головной боли мяты и лаванды заварить.

— Пока не надо, — мягко ответил Жермен. — Он просто переволновался из-за покойной матери, пусть полежит в тишине.

— Оно и понятно! — поддакнул управитель Лекур. — Чтобы родную мать из могилы выбросили — какое же сердце вытерпит?

Несмотря на предостережения Жермена, Мари-Лор прокралась в спальню Ксавье, молча разула его и помогла раздеться. Он не возражал, правда, не глядел при этом на девушку.

— Вина не хотите? — шёпотом, словно у больного, спросила она.

— Принеси, — тихо согласился он.

Боль, охватившая его от страха за мать, давно прошла. Причина нового страдания была настолько постыдной, что он никому не свете не раскрыл бы её. Мызник Фабри выручил его своим свидетельством. Разве не худшей на свете подлостью было бы после такой помощи отобрать у человека невесту? Пусть даже за выкуп, пусть даже она согласится?

“Никогда я на такое не пойду, иначе Бог меня покарает”, — думал Ксавье.

И от этого по всему телу расползалась тягучая боль.

— Пейте, мессир Ксавье, — всё тем же жалостливым голоском пролепетала Мари-Лор. — Мой вы бедняжка! Пейте, и всё пройдёт!

Ксавье положил голову к ней на плечо и глухо разрыдался. Мари-Лор испуганно гладила его по волосам и шептала:

— Не надо, милый! Не надо, мой хороший!

Утром он проснулся от мычания коров и звона колокольчиков. Пастухи собирали стадо, чтобы выгнать его на луг. Самое время, подумал Ксавье, в такой ранний час крестьяне ещё не ушли в поля.

Он умылся, оделся и бесшумно выскользнул из спальни. Благо, Мари-Лор не было с ним. Она никогда не оставалась в хозяйской спальне на всю ночь, потому что Ксавье считал это неприличным.

Конюхи тоже ещё не вставали. Ксавье сам оседлал себе коня и направился к воротам. Стража дремала, только один солдат в барбакане бодрствовал, потому что болтал с пастухом, гнавшим стадо мимо замка.

— Слугам что-нибудь передать от вас, мессир Ксавье? — удивлённо спросил солдат.

— Ничего не надо, я скоро вернусь.

Он помчался на край деревни, застывшей в утренней неге. Народ проснулся, но ещё не вышел на поля. Кормили скот, завтракали сами, молились. В доме Дюкетт звучало множество детских голосов, одни плакали, другие кричали или визгливо смеялись. Всех перекрикивал хриплый мужской баритон:

— Да заткнитесь вы, бесенята паршивые!

Ксавье толкнул ногой дверь и сделал всего один шаг в полутёмное помещение, пропахшее дымом и прелой соломой. Вся семья сидела за столом вокруг одной большой миски с какой-то серой кашей. Мать семейства держала на коленях темноволосого малыша.

— Благослови Бог вашу трапезу, — спокойно сказал Ксавье.

Взрослые и дети мигом вскочили на ноги, пороняв на пол ложки и куски хлеба. Глава семейства, заикаясь, пробормотал:

— Доброе утро, сеньор! Чего изволите?

Ксавье в упор посмотрел на темноволосого ребёнка на руках крестьянки. Вблизи было ясно, что мальчик как две капли воды похож на него самого.

— Это ведь мой сын? — хмуро спросил Ксавье, кивая на ребёнка.

— Мартина покойная так говорила, — растерянно произнёс крестьянин.

— Я желаю забрать его к себе и дать ему благородное воспитание, — объявил Ксавье. — Сегодня же доставьте дитя в замок.

Крестьяне застыли, как истуканы, глядя на Ксавье бессмысленными глазами. Она вынул из кошеля серебряный ливр и положил его на стол.

— Вот. Это возмещение за то, что кормили и одевали мальчика, — тихо произнёс Ксавье.

Не слушая изъявления благодарности, которые бормотал отец Мартины, Ксавье поспешно вышел из хижины и вскочил на своего коня. Страшно хотелось расплакаться, хотя никакой причины тому не было. Не хватало ещё, чтобы деревенщина увидела сеньора в слезах!

Быстрый галоп успокоил Ксавье, и в замок вернулся в обычном утреннем настроении — бодрым, довольным жизнью.

Мари-Лор ждала его во дворе. Броситься на шею не посмела, так как здесь же торчали другие служанки и солдаты. Но подбежала, утирая слёзы и одновременно смеясь.

— Мессир Ксавье, куда вы подевались с утра пораньше! Я так перепугались! Подумала, что вы…

— Завёл себе бабу в деревне? — со смехом спросил он. — А что, стоило бы тебя наказать! Ты ведь вчера опять хихикала с оруженосцами. Мне просто было не до тебя, но сегодня я с тобой за всё рассчитаюсь, негодяйка!

Он говорил шутливо, и Мари-Лор засмеялась в ответ, а получив шлепок по заду, с визгом побежала в донжон. Ксавье на бегу шлёпнул её ещё раза три, а оказавшись в полутёмном коридоре, поймал в объятия и расцеловал.

— Теперь пойдём в кухню, я кое-что скажу Сесиль, ты должна это послушать.

Служанки бросили приготовление завтрака и преданно уставились на молодого сеньора. Он сказал как можно спокойнее:

— Я решил забрать в замок своего бастарда от Мартины Дюкетт. Он должен воспитываться, как сын сеньора. Сегодня к вечеру дитя приведут сюда. Подготовьте ему комнату.

— Благослови вас Боже за доброту, мессир! — воскликнула жена управителя. — А сколько лет мальчику? Надо ведь срочно кроватку сколотить и одежду кое-какую сшить.

— Я не знаю, сколько ему, — смущённо ответил Ксавье. — Где-то около двух. Во всяком случае, он уже умеет ходить.

— Можно, я буду смотреть за малышом? — с восторгом спросила Мари-Лор.

— Да, конечно, — тотчас согласился Ксавье. — Но только днём. А ночью остальные будут с ним по очереди.

С этим он ушёл во двор отдать распоряжения солдатам, и оставался с ними до самого завтрака. Жермен был поражён тем, как изменился кузен по сравнению со вчерашним вечером. Оживлённый, глаза блестят, с губ не сходит улыбка. Словно вчера у него отобрали всё достояние, а сегодня вернули назад, да ещё с приплатой.

— Правда ли, что болтают слуги, кузен? — осторожно спросил он. — У тебя, оказывается, есть ребёнок, и ты забираешь его в замок?

— Да, — спокойно ответил Ксавье. — Я дал обет Богу — если это ужасное следствие закончится хорошо, совершить какое-нибудь благое дело. Кроме того, каждую пятницу мы будем кормить нищих, как это делает мадам Николетт.

— Замечательное решение насчёт нищих, — сказал Жермен. — А вот ребёнок… ты уверен, что он твой?

— Ты только взглянешь на него, и сразу поймёшь, что это правда, — с усмешкой ответил Ксавье.

— Не будет ли он страдать из-за того, что ты заберёшь его у родных? — неуверенно спросил Жермен. — Он ведь привык к ним. Даже щенки плачут пару недель, когда их забирают от суки. А это человек.

— Ну, придётся потерпеть, — бодро сказал Ксавье. — Мне кажется, дети все ревут. Они так устроены.

Жермен помолчал, задумчиво размазывая масло по бриоши. Потом тихо проговорил:

— А вдруг ты соберёшься жениться, и твоей невесте не понравится, что ты воспитываешь бастарда?

Ксавье презрительно отмахнулся. И сказал, глядя мимо Жермена:

— Не собираюсь я жениться. Зачем мне это нужно? Женщин на свете как собак нерезанных. Бери и пользуйся!

Жермен неодобрительно покачал головой. Потом быстро сказал:

— Знаешь, а наш кюре ведь спросил у инквизиторов, кто написал тот донос… насчёт твоей матушки.

— Кто? — мигом встрепенулся Ксавье

— Барон де Сент-Эмон!

Глава 18. Крысиный король

С раннего утра сад Витри сверкал от росы. Тысячи хрустальных шариков покрывали листву яблонь и абрикосов. И над всей этой роскошью звенели птичьи переливы — высоко в небе пели жаворонки.

— Какая красота! — воскликнула Николетт, распахивая ставни. — Когда жаворонки с утра поют, это к хорошей погоде!

— Сейчас разбужу Мишеля и Криштофа. Поедем на охоту, — отозвался Окассен.

Он закончил умываться и подошёл к Николетт, неподвижно стоявшей у окна. Услышав имя Криштофа, она сразу вспомнила письмо от брата священника, и в душе мигом разлилась неприятная муть.

— … пойдём, я хочу выехать пораньше, пока нет жары.

— Нет, без завтрака я вас не отпущу, — рассеянно проговорила Николетт, по-прежнему глядя в небо.

Над двором кружили сразу две вороны, хотя ничего интересного для них тут не было — ни гуляющих цыплят, ни мусора. Даже воздушный змей, привязанный к верхушке яблони словно и не пугал зловещих птиц.

— Что с тобой, сестрица? — со смехом спросил Окассен. — Спишь на ходу?

Она непонимающе посмотрела ему в лицо. Окассен тотчас подтолкнул её к кровати, уронил в подушки, засыпал поцелуями. Но Николетт никак не могла очнуться от тяжёлых предчувствий, которые томили её уже несколько дней.

— Что случилось? — спросил Окассен, когда они уже одевались. — Ты была сегодня как ледяная. Я чем-то обидел тебя?

— Нет, всё хорошо, — смущённо ответила она. — Не знаю, что со мной. Прости!

— Может, ты плохо спала ночью?

Николетт убедила его, что волноваться не о чем. Пусть он идёт будить мальчиков, а она там временем сделает небольшой завтрак. Едва Окассен ушёл, Николетт достала со дна своей шкатулки с украшениями то самое письмо и сунула в кошелёк, который всегда носила на поясе. Там хранились предметы, постоянно требующиеся в обиходе — игольник с иголками, два мотка ниток, кусочек воска, шнурки и крючки. И главное, в это хранилище никогда не заглядывал Окассен.

Кухарка ставила тесто для пирожков, и Николетт не стала отрывать её от дела. Сама нарезала хлеб и побежала в погреб за маслом и ветчиной. Окассен шёл от флигеля вместе с Мишелем и Криштофом, а за ними бежал двенадцатилетний Кантен, босой, непричёсанный и едва не плачущий.

— Батюшка, ну пожалуйста! — восклицал он отчаянным голосом.

— Я сказал — нет, и не приставай! — не оборачиваясь, отвечал Окассен. — До тринадцати лет я никого на охоту не беру!

Николетт хотела утешить Кантена поцелуем, но тут же вспомнила о письме, которое буквально прожигало ей кошель. И воскликнула:

— Криштоф, будь добр, помоги мне принести провизию из погреба!

Окассен ничего не заподозрил и прошёл дальше с Мишелем. Выждав, пока они войдут в дом, Николетт вынула из кошеля письмо и быстро отдала племяннику.

— Иди за мной к погребу, — сказала она. — Постоишь снаружи и прочитаешь.

Так они и сделали. Криштоф развернул пергамент и стал читать шёпотом:

“Любезный шевалье де Витри! Благослови Бог вас и вашу супругу! Обращаюсь к вам с настоятельной просьбой повлиять на поведение вашего племянника Кристофа де Суэз, находящегося на вашем попечении.

Пользуясь моим дружеским расположением, мессир де Суэз оказывал всевозможные знаки внимания моей дочери Ребекке — писал письма, дарил подарки, приглашал на прогулки. Мы не противились общению молодых людей, так как мессир де Суэз вёл себя в высшей степени благопристойно.

Но два дня назад он объявил нашей дочери, что общаться с ней больше не желает. Ребекка считает, что ваш племянник скомпрометировал её. Девушка пребывает в страшной тоске, двое суток ничего не ест и, не выходя из своей комнаты, рыдает. Она даже говорит о том, чтобы уйти в монастырь, а когда мы пробуем вразумить её, грозится покончить с собой.

Любезные господа де Витри! Просим вас оказать воздействие на вашего племянника и объяснить ему, что с благородной девицей недопустимо вести себя таким образом…”

Криштоф скомкал письмо и сказал, склонившись к двери погреба:

— Я прочитал, тётушка!

— Поди сюда, помоги мне! — отозвалась она.

Он шагнул в полумрак, рассеиваемый лишь маленьким факелом, который Николетт зажгла у двери. В холодке смешивались разнообразные съестные запахи — колбас со специями и копчёных окороков, лука, висевшего длинными гирляндами на задней стене, сыра и сушёных фруктов.

— Бери вот это, — сказала Николетт, вручая племяннику горшок со сливочным маслом. — И ещё окорок. А я понесу сыр. Так что ты натворил с дочкой де Грасе, Криштоф?

— Совершенно ничего, тётушка! Всё было, как пишет её отец, благопристойно. Я даже руку ей ни разу не поцеловал.

— Тогда в чём дело? — удивилась Николетт. — Почему вдруг ты решил бросить мадемуазель Ребекку? Вы поссорились?

— В общем-то, да, — смущённо проговорил Криштоф. — Дело в том, что… Мне кажется, тётушка, что Ребекка де Грасе — чокнутая.

Криштоф родился в Венгрии и, хотя прожил в Витри уже три года, в его речи сохранялся небольшой акцент. Шипящие звуки он произносил слишком жёстко, а ударение нередко ставил на первый слог. В обычном разговоре акцента почти не было слышно. Но когда Криштоф волновался, как сейчас, неправильностей становилось больше. Точно так же было у его отца, вспомнила Николетт, и на сердце её легла сладкая грусть.

— Что ты имеешь в виду, сынок? — недоверчиво спросила она. — Я несколько раз общалась с Ребеккой в церкви, и её родители приходили и нам в гости. Вполне обычная девушка, просто немного застенчивая.

Криштоф покачал головой, и в глазах у него появился слабый испуг. А он, между прочим, был абсолютно бесстрашен в бою и на охоте.

— На первый взгляд она обычная, да, — сказал он. — А когда общаешься с ней поближе… Ладно, давайте я поясню. Во-первых, она выдумывает то, чего нет. Говорит, что общается со своим ангелом-хранителем, и он подсказывает ей, что делать.

— Может, она просто слишком верующая? — спросила Николетт, запирая дверь погреба.

Они с Криштофом пошли к дому, и юноша говорил негромко и быстро:

— О, нет, тётушка, тут не в вере дело! Ребекка утверждает, что ангелы иногда вселяются в неё и велят ей поступать так или иначе. Она рассказывает об этом совершенно серьёзно. Ну, как слушать такой бред?

Николетт не успела возразить, как Криштоф продолжил с гневом:

— И она ревнивая, просто как дура! То приревновала меня к служанке священника, с которой я просто поздоровался. И притом служанке лет тридцать. Ребекка никаких разумных доводов не слушает. Сразу плачет, визжит… Однажды она меня даже к вам приревновала.

— О, Господи! — нервно воскликнула Николетт.

— Да, просто из-за того, что я помог вам нести корзинку с провизией для священника. Она меня за это всего исцарапала. Да вот, смотрите!

Они как раз вошли в прихожую, и Криштоф, положив свою ношу на скамью, быстро расшнуровал верх кафтана. Нижняя часть шеи была буквально изодрана ногтями, так что Николетт ужаснулась. Криштоф поднял правый рукав кафтана.

— Ещё и здесь.

— Боже, — воскликнула Николетт. — Я знала, что бывает такая безумная ревность у мужчин. Но чтобы девушка… Ладно, милый! Теперь мне всё понятно, и я уж не стану скрывать это от мужа.

— А родители Ребекки всячески потакают ей, — сказал Криштоф. — Лишь бы доченька не волновалась и не рыдала. Но мне-то зачем такое?

Николет быстро погладила его по волосам и чмокнула в висок, как дела со своими сыновьями, когда они по какой-либо причине грустили.

— Не переживай, дитя моё! Мы с твоим дядей придумаем, как вежливо отвязаться от этой семейки.

Успокоенная, она вернулась в кухню и занялась приготовлением завтрака.

— Мадам, я ещё свежий творог отжала, — сообщила служанка, которую Тьерри давно прозвал Коршуном из-за крючковатого носа. — Может, кто из мужчин захочет на завтрак.

— Мессир Окассен точно захочет, — сказала Николетт.

Она положила творога в миску, щедро добавила мёда, перемешала. Но тут же дико завизжала и вскочила с ногами на табуретку. Следом за ней завопили и взобрались на табуретки служанки.

Загремела дверь, распахнутая ударом ноги. Окассен, Мишель и Криштоф прибежали на крик, держа наготове мечи. Они замерли на пороге, увидев немыслимо страшное и отвратительное зрелище — посреди кухни вертелся целый клубок крыс, спустившихся хвостами. Зверьки метались во все стороны, но ни разорваться, ни толком передвинуться не могли.

— О, боже, — прошептал Окассен. — Какая мерзость!

Он, способный броситься с мечом на десять противников сразу, победитель четырёх турниров, бесстрашный охотник, убивший множество свирепых волков и рысей, содрогнулся при виде крыс. Лицо его стало зеленовато-бледным, глаза расширились и приняли то выражение, которого Николетт боялась больше всего — отчаянного безумия.

Но Мишель и Криштоф одновременно кинулись на крыс. Несколькими ударами мечей прикончили часть грызунов. Тут проснулась и кошка Шаша. Выскочив из корзинки, в которой спала с котятами, она стремительно бросилась на крыс, одним прыжком убила двух, догнала третью прямо под ногами у Окассена и мигом перегрызла ей горло.

— Всё, дамы! Можете слезать на пол, мы прикончили многоглавого дракона! — весело сказал Мишель.

— Только уж трупы убирайте сами, — подхватил Криштоф. — Метёлкой и совком мы владеем хуже, чем мечами.

Окассен молча вышел из дома. Николетт бросилась следом и обнаружила мужа за углом, около мусорной кучи. Его сотрясали рвотные судороги, хотя в желудке с утра не было ничего, кроме воды. Николетт подбежала к нему, обняла и оттащила прочь от помойки.

— Дыши глубоко, братец! Сейчас всё пройдёт. Дыши ртом!

Они прислонились к стене сарая и простояли так несколько минут, пока Окассен не пришёл в себя.

— Значит, я вовсе не выздоровел, Николетт, — тихо проговорил он. — Мне ведь мерещились крысы тогда… раньше… когда я был сумасшедшим.

Николетт погладила его по лицу и успокаивающе прошептала:

— Многие люди боятся крыс, милый. Это никакое не сумасшествие. Просто мерзкие твари, да ещё выбегают неожиданно.

— Я чуть в обморок не грохнулся, — еле слышно ответил Окассен. — Вот был бы позор перед мальчиками.

— Милый, я не боюсь крыс, но тут едва не обмочилась от страха! — с улыбкой сказала Николетт. — Вот это был бы позор похуже твоего!

— Матушка, вы где? — раздался голос Мишеля. — Идите скорее в кухню! Берта в обморок свалилась, мы не знаем, что делать!

После завтрака Окассен с сыном и племянником отправились в лес. Убедившись, что и муж, и кухарка полностью оправились от шока, Николетт занялась обычными утренними делами. Предоставила служанкам готовить завтрак, а сама пошла наверх, навестить раненого старика.

Она уже знала, что его зовут шевалье Шарль де Трем, и владения его находятся в северу от Орлеана. Николетт предлагала отправить гонца к его родным, но старик отказывался.

— Они знают, что я отправился в паломничество, этого достаточно.

Войдя в комнату раненого, Николетт застала там Урсулу. Та накладывала свежие повязки на рану и рассказывала шевалье де Трему, какие травы содержатся в составе.

— Корень и семена подорожника, тысячелистник, арника, — без выражения перечисляла она. — Обычные травки, растут повсюду, но в них огромная целительная сила.

— Вы лечите лучше, чем многие учёные медики, мадам, — заметил Трем.

При виде Николетт, он заулыбался и поздоровался. Спросил, что за крики доносились утром снизу. Не случилось ли чего, не дай Бог?

— О, нет! — с улыбкой ответила Николетт. — Просто выскочили откуда-то крысы целым клубком. Мерзкие твари ухитрились перепутаться хвостами. Это было такое отвратное зрелище! Кухарка даже в обморок упала. Скажу честно, и моему мужу стало дурно. Он бесстрашный рыцарь, но до полусмерти боится крыс.

— Ничего удивительного, мадам, — ответил старик. — Связанные крысы, которых вы видели — это так называемый крысиный король. Мерзкое зрелище, любому дурно станет. Суеверные люди даже считают, что это — предвестие тяжёлой болезни. Но я в такие вещи не верю.

— Правда? — с замиранием сердца спросила Николетт.

— Раза два в жизни доводилось видеть крысиных королей, — добавил шевалье де Трем. — И ничего страшного не случалось.

Николетт перекрестилась. А шевалье де Трем продолжил хвалить искусство Урсулы.

— Всего за пять дней исцелить такую большую рану — поистине, мадам Урсула достойна быть настоящим лекарем.

— И она передала знания своим дочерям, — сказала Николетт с такой гордостью, точно речь шла о ней самой. — Они тоже умеют лечить, а старшая, Бланка, даже написала небольшой трактат об исцелении ран.

— Знаю я одного прославленного медика, который страшно возражает против того, чтобы женщины занимались лечением, — усмехнувшись, сказал Трем.

— Кто же тогда будет помогать больным в деревнях, если не бабы? — спросила Урсула. — Учёных лекарей тут нет, а те, что есть, то лечат только знатных. Мужикам заниматься зельями некогда. Так весь народ перемрёт.

— То же самое ответила этому медику королева, когда он призывал её указом запретить женщинам врачевать, — ответил Трем.

— Ах, мессир Шарль! — изумлённо воскликнула Николетт. — Неужели вы бывали при королевском дворе?

— Приходилось, — с улыбкой ответил он. — Но этого разговора я лично не слышал, мне рассказали о нём друзья.

Николетт стало не по себе после разговора о крысином короле. Но она не решилась пойти в церковь, пока Окассен не вернулся с охоты. Чтобы отвлечься, затеяла варить варенье из абрикосов, благо, дети насобирали их целый таз.

— Матье, Ноэль, быстро разводите костёр! А мы все садимся вынимать косточки из абрикосов, — командовала она. — Рук много, справимся в два счёта!

— Это девичья работа. Мужчины такой ерундой заниматься не должны, — презрительно сказал Лоранс, которому ещё и девяти не исполнилось.

— Ах, так? — спросила Николетт. — Тогда эти мужчины и варенье есть не должны!

— А отец! — тотчас завопил Лоранс. — Отец тоже ваши косточки не чистит! И ему варенья не дадите?

— Отец с охоты мясо привезёт, — сказал Кантен. — А от тебя никакой пользы, ни мяса, ни варенья. Зато жрать горазд!

Лоранс обиделся и ушёл на задний двор.

— Пригнать его сюда, матушка? — с готовностью предложил Кантен.

Николетт отмахнулась. Настроение у неё улучшилось. Вокруг были её любимые дети и слуги, солнце сияло, абрикосы сладко благоухали. Зачем думать о крысиных королях и прочих дурных приметах?

— Я расскажу про Лоранса отцу, тот ему придумает достойное наказание, — весело ответила Николетт. — А мы будем чистить абрикосы и петь песни, правда?

Дети и служанки хором крикнули: “Правда!”, и работа закипела. Даже самые младшие, Люси и Феликс, помогали. Конечно, Люси не столько работала, сколько играла со своими котятами, которых, по её просьбе, Кантен принёс из кухни вместе с корзиной и кошкой-матерью.

— Сегодня котики получают имена! — объявила Люси. — Их маму зовут Шаша, поэтому мальчика я назову Шашен, а девочку — Шашинет. Бабушка, а можно котиков окрестить в церкви?

— Ни в коем случае! — строго ответила Николетт. — Животных не крестят в церкви.

— Потому что у них души нет? — спросила нянька Жаклин.

— Душа есть, но не такая, как у людей. Слишком простая, чтобы они понимали веру, — объяснила Николетт.

Тут во двор вышла девица Клотильда, которую Окассен и Николетт привезли из города. Она робко стояла рядом с костром, не зная, можно ли ей присоединиться к весёлому семейству.

— Иди к нам, дорогая! — ласково позвала Николетт. — Бери нож, вынимай косточки!

Клотильда немедленно присоединилась к работе. Николетт заметила, что руки у девушки ловкие, хотя и не натруженные, как у крестьянок. Значит, она из знатной семьи, приучена к изящному рукоделию. Надо попробовать дать ей шитьё или вышивание.

И тут пронзительный вопль второй раз за утро огласил двор Витри. Визжала маленькая Люси. Она подошла к костру слишком близко, и край платьица охватило огнём. В ужасе девочка побежала прочь, но от движения воздуха огонь разгорался ещё сильнее.

— Стой! Стой, детка! — кричали женщины, мчась за Люси.

Наперерез девочке из-за угла выскочил Лоранс. Схватил ведро с водой, приготовленное для варенья, и одним махом выплеснул на Люси. Она остановилась и тотчас подняла страшный рёв. Николетт схватила её на руки, но девочка завизжала:

— Больно, бабушка! Ай, больно!

Урсула выхватила ребёнка из рук подруги. Быстро сняла с Люси обгорелые лохмотья.

— Сильно обожглась? Сильно? — с ужасом спросила Николетт.

— Нет. Всего три пузыря — два на бедрах и один на животе, — ответила Урсула. — Ну, и кожа покрасневшая на ногах, но это быстро пройдёт.

— Вот вам и крысиный король, — тихо проговорила Николетт.

Глава 19. Батюшка приехал!

Путь от замка Ливри до Витри занимал почти трое суток, но Тьерри со своими оруженосцами преодолел его вдвое быстрее. Первый день они скакали без передышки, а когда кони устали, заехали во владения шевалье де Лассе, считавшегося дальним родичем Окассена. Здесь Тьерри оставил своих коней, взял в обмен свежих, и дальше путники скакали до глубокой ночи.

Правда, потом пришлось-таки остановиться и поспать в придорожном постоялом дворе. Но уже на рассвете Тьерри растолкал своих оруженосцев, и они помчались дальше — до следующего замка, где вновь обменяли лошадей на свежих. Так к середине дня удалось добраться до Витри.

Все трое чувствовали адскую ломоту в мышцах, насквозь пропитались и своим, и лошадиным потом, были грязны и голодны, как черти, по чрезвычайно довольны собой.

— Господи, сынок! Ты на крыльях прилетел, что ли? — изумлённо спросила Николетт.

— Скажите, как моя крошка? — задыхаясь, спросил Тьерри. — И дайте глотнуть холодного сидра, а потом я сразу побегу к ней.

— Не волнуйся, милый! — ласково ответила Николетт. — Девочке уже лучше. Да и с самого начала не было настолько плохо, чтобы скакать эдакую даль. Просто она сильно плакала и требовала тебя. А сейчас спит от лекарств, так что ты успеешь помыться, переодеться и поесть.

— Нет, я сначала зайду к Люси! — заспорил Тьерри.

Но Окассен сказал внушительно:

— Делай, что мать говорит. Зачем будить малышку, она и без того с трудом засыпает. Тем более, что от тебя воняет конским потом так, что дитя задохнётся!

— Ладно, — покладисто сказал Тьерри.

Он вышел во двор, позвал своих оруженосцев к колодцу. Там они без малейшего смущения разделись догола и принялись поливать друг друга водой. Николетт хотела сама отнести сыну мыло, но увидев, в каком виде находятся он и его люди, отправила малыша Тибо.

— Матушка сказала, нельзя во дворе заголяться, тут у нас женщины ходят, — солидно проговорил тот.

Тьерри взял из рук братца бутыль с жидким мылом и вылил щедрую порцию себе в ладонь.

— Какие это женщины тут завелись? — спросил он, размазывая мыло по волосам и плечам. — Берта, что ли? Так она не женщина, а ручка для сковородки!

— У нас новая девушка! — сообщил малыш Тибо. — Батюшка спас её от бандитов в городе. Она забыла, где живёт, поэтому родители взяли её к нам.

— Ох, сколько же у вас новостей! — воскликнул Тьерри. — А ну-ка, Пьер, полей мне голову!

Малыш Тибо подождал, пока брат отфыркается, и добавил:

— Ещё Мишель смастерил огромного летучего змея, а я привязал его к яблоне. И у нас лежит раненый паломник, который бывал при королевском дворе. Братец, а у меня тоже хвостик будет такой же большой, когда я вырасту?

Тьерри расхохотался и сказал, что это зависит от многих причин.

— Будешь много фехтовать, бегать и прыгать, тогда вырастет. Сможешь им ведро с водой поднимать.

— Правда? — изумился Тибо.

Но тут Николетт позвала его из кухонного окна, чтобы отнёс брату и его оруженосцам полотенца и чистую одежду. Вскоре Тьерри поспешил к родителям, чтобы узнать подробности болезни Люси.

Сначала ничего страшного не ожидалось. Урсула сразу приготовила мазь, которой лечат свежие ожоги. Но Люси страдала от сильной боли, а к тому времени, когда Окассен вернулся из леса, у неё начался жар с бредом. Николетт рассказывала мужу о случившемся, запинаясь и дрожа от волнения.

— Как случилось, что ребёнок попал в костёр? — крикнул Окассен, едва она закончила.

— Чересчур близко подошла, наверное, — растерянно сказала Николетт.

— Наверное? Значит, ты даже не знала, где она находится? — заорал он, наступая на жену.

Вся дрожа, Николетт закрыла лицо руками.

— Кто смотрел за костром? — спросил Окассен.

— Слуги, которые разводили… Ноэль и Матье, — захлёбываясь слезами, ответила Николетт.

Не прошло и трёх минут, как служанка Коршун созвала к крыльцу Ноэля, Матье, а заодно и Жаклин, няньку малышки Люси.

— Где вы были, уроды, когда господское дитя попало в огонь? — угрожающе спросил Окассен.

Слуги что-то бормотали, но он их не слушал. Выхватил из-за пояса плётку и показал ею на землю перед собой:

— А ну, на колени, все трое!

Сначала удары обрушились на мужчин, которые только вскрикивали и пригибали головы, чтобы хвост плётки не попадал по лицам. Что касается няньки Жаклин, то она в ужасе упала ничком и верещала:

— Помилуйте, сеньор!

Окассен опустил руку и рявкнул наказанным слугам:

— Вон с глаз моих!

Жаклин поняла, что очередь дошла до неё и завизжала с новой силой. Окассен нагнулся, схватил её за волосы и поставил на колени.

— Для чего я держу тебя здесь, тварь? У тебя одна-единственная обязанность — смотреть за девочкой! И где этот присмотр?

Он уже замахнулся, но Николетт бросилась навстречу удару и закрыла собой Жаклин.

— Она не виновата! Я взяла её чистить абрикосы и отвлекла от Люси. Если тебе надо кого-то наказать, бей меня!

Гнев мгновенно схлынул с Окассена. Он засунул плётку за пояс и мрачно сказал:

— Я не трону эту мерзавку, но она уволена. Пусть проваливает к себе в деревню.

Жаклин разрыдалась ещё сильнее, чем прежде.

— Лучше в кровь меня излупите, только не прогоняйте!

Николетт схватила мужа под руку и потащила в дом. Он не возражал, но дышал тяжело, пытаясь подавить кипящий в груди гнев.

— Братец, умоляю тебя! Девочке так плохо, а ты хочешь прогнать женщину, которая её вырастила? Ведь Жаклин для Люси вместо матери.

— Я думал, она больше привязана к тебе, — недоверчиво произнёс он.

— Любой ребёнок привыкает к женщине, которая кормит, нянчит, укачивает, — тихо ответила Николетт. — И неважно, родная она или нет.

Окассен снова вышел на крыльцо. Жаклин по-прежнему стояла на коленях и рыдала. Младшие дети со страхом и жалостью глядели на неё из-за яблони.

— Встань! — приказал Окассен.

Жаклин поднялась на ноги.

— Я тебя прощаю. Благодари за это мадам Николетт, — сквозь зубы проговорил он. — Но если ты хоть на миг выпустишь мадемуазель Люси из виду — повешу на первом же дереве. Поняла?

— Поняла, мессир! — сквозь слёзы выкрикнула Жаклин и бросилась целовать ему руку.

Но Окассен гневно отмахнулся от неё и поспешил наверх, к Люси.

Малышка металась по подушкам и стонала, как взрослый человек в тяжёлом страдании. Урсула пыталась напоить её с ложки жаропонижающим отваром.

— Больно, больно,— повторяла Люси. — Животик у меня совсем сгорел. Где моя няня? Где мой батюшка?

— Я здесь, крошка! — воскликнул Окассен.

Подражая младшим детям Витри, Люси нередко называла его батюшкой. Но сейчас приподняла веки и недовольно пробормотала:

— Не этот. Где мой настоящий батюшка, молодой и красивый?

Урсула невесело усмехнулась. Сказала успокаивающе:

— Скоро приедет, Люси! А пока потерпи этого, не настолько молодого и красивого.

Окассен недовольно покосился на неё, но ничего не сказал. Осторожно взял Люси за ручку и стал уговаривать её теми же словами, с которыми много лет назад обращался к своей единственной дочери Бланке:

— Потерпи, малышка! Скоро всё пройдёт, моя дорогая девочка!

Приоткрылась дверь, в комнату робко заглянула Жаклин. Девочка заметила её и сразу же закричала:

— Няня! Иди сюда, мне без тебя так страшно!

Лекарства и присутствие Жаклин успокоили Люси, и вскоре она заснула. Но проснулась снова в жару, и со стонами звала: “ Няня! Батюшка! Матушка!”. Последнее слово особенно напугало Николетт, потому что мать Люси умерла в родах, и малышка никогда её не видела.

— Почему она зовёт покойницу? Неужели всё так плохо? — взволнованно спрашивала она.

Криштоф осторожно подошёл к Окассену и предложил:

— Дядя, сегодня через деревню проезжали купцы. Они направлялись на восток. Может, догнать их и попросить отвезти письмо Тьерри?

— А что это даст? — безнадёжным тоном спросил Окассен.

— Если он приедет к дочери, ей может стать легче.

Окассен не верил, что от этой затеи будет какой-либо толк, но согласился. В конце концов, терять было нечего.

Правда, Урсула возмущалась, зачем из-за детского каприза Тьерри оторвали от семьи и заставили проскакать двадцать лье. Но дело было сделано. Криштоф догнал купцов уже за пределами владений Витри, отдал им короткое письмо для Тьерри и деньги за услугу. Причём, добавил к трём су, выданным Окассеном, ещё три от себя.

— Пока они доберутся до Тьерри да пока он доедет сюда, ожоги на девчонке уже заживут, — ворчала Урсула. — Ничего такого уж страшного не случилось!

Но купцы, получив столь щедрую плату, отправили одного из своих слуг вперёд, наказав ему скакать, не останавливаясь без крайней нужды. Благодаря этому, весть достигла Тьерри меньше, чем через двое суток — почти на день быстрее обычного. Ну, а сам Тьерри вообще уложился за тридцать три часа.

Слушая родителей, Тьерри жадно расправлялся с мясным рагу. Краем глаза он заметил в конце стола женскую фигуру, которой прежде за столом Витри не наблюдалось. Вид девушки разочаровал Тьерри — она была совершенно неинтересна внешне. Какая-то серая, взгляду не за что зацепиться.

“Может, хоть фигура аппетитная”, — с надеждой подумал он.

Но вскоре убедился, что и телом девица непривлекательна. Ни намёка на плавные изгибы, словно женское платье натянули на дубовую доску.

“Ну, зачем такие девицы вообще рождаются на свет?” — сердито подумал Тьерри.

Но тут ему сообщили, что крошка Люси проснулась и требует его к себе. Тьерри бросился к окну и завопил во всё горло:

— Пьер! Телесфор! Достаньте подарки из моей седельной сумки!

Через миг он уже мчался вверх по лестнице, прижимая к груди зайца, сшитого из белого меха, и деревянную куклу в виде младенца. Первый подарок Дезире готовила давно, предполагая вручить его Люси при следующей встрече, через месяц. Но Тьерри затребовал сейчас, потому что ребёнок болен, и нечего дожидаться особенных случаев. Куклу он купил в лавочке у монастыря, ещё в день знаменитого скандала на рынке Сент-Эмона. Как здорово, что в запасе оказались эти игрушки!

— А вот и ваш батюшка! — ласково воскликнула нянька Жаклин, осторожно приподнимая Люси в кровати.

Девочка завизжала от восторга. Она обожала Тьерри, и это было взаимно. Приезжая в Витри, он часами таскал её на спине, катал на лошади, утаскивал на дальние прогулки и рассказывал ей всевозможные истории, которые девочка слушала, разинув рот. Последнего Николетт немного опасалась, после того, как Люси спросила её:

— Бабушка, что такое “девственность”?

— Где ты слышала это слово, детка? — осторожно спросила Николетт.

— Тристан лишил Изольду девственности, и поэтому им пришлось уложить в брачную кровать служанку Бранжьену, — бойко ответила Люси. — Чтобы обмануть мужа Изольды.

Николетт догадалась, что Тьерри пересказывал дочери рыцарские романы. Она стала мягко выговаривать ему — мол, надо бы подбирать истории, которые подходят ребёнку по возрасту.

— А я думаю, что дети ничем не отличаются от взрослых по разуму, — беспечно ответил тот. — Она поняла весь роман и даже запомнила его. Значит, он ей подходит!

Сейчас Тьерри не мог взять дочку на руки, но осыпал поцелуями её ручки и личико, в потом положил перед ней на одеяло зайца и куклу. Деревянного младенца Дезире запеленала по всем правилам и даже надела ему на голову старый чепчик одного из своих сыновей.

— Ой! Ай! — восторженно завизжала Люси. — Какие хорошенькие! Няня, смотри, у меня теперь есть свой ребёночек!

Тьерри посидел с дочкой до самого ужина. Сам кормил её с ложки, помогал Урсуле бинтовать раны, рассказывал свои восхитительные истории и разыгрывал представления с помощью зайца, куклы и других игрушек. Под конец показал Люси стеклянный глаз, который носил на швейной цепи, как медальон.

— Видишь, ангел мой? Это глаз знаменитого разбойника. Я дрался с ним и едва не убил, но он ранил меня вот сюда!

С этими словами Тьерри расстегнул кафтан и показал дочери белый шрам под ключицей.

— Больно было? — деловито спросила Люси.

— Ты знаешь, я даже не помню. Столько крови вытекло, что я сразу потерял сознание.

— Ох, не рассказывайте ей такие страсти на ночь, мессир Тьерри! — воскликнула Жаклин. — Она и так сейчас спит плохо.

— А я попрошу матушку, чтобы постелила мне тут, рядом, в комнате Бланки, — сказал Тьерри. — Если Люси не будет спать, позовёшь меня. Я её быстро укачаю. Правда, малютка?

Но Люси не ответила — крепко спала, прижав к себе мехового зайца. Тьерри смог со спокойной душой спуститься вниз, на ужин. И конечно, Николетт сказала, что отдаст ему спальню Бланки на всё время, пока он будет ухаживать за больной дочкой.

— Спит малышка? — спросил он, заглядывая в комнату Люси.

Няня с улыбкой кивнула. Тьерри беззвучно проскользнул в комнату и, подойдя к Жаклин, взял её за руку.

— Как все улягутся, приходи ко мне в спальню, — заговорщически прошептал он. — Пошалим немножко. Я по тебе ужасно соскучился!

— Что вы, мессир Тьерри! — испуганно залепетала Жаклин. — Меня и так хозяин чуть не прибил за то, что мадемуазель Люси обожглась. А если узнает, что я ушла ночью…

— Боже, да это же через стенку! — возразил Тьерри. — Если она заплачет, ты мигом добежишь к ней. А если заметят, можно сказать, что ты приходила звать меня.

— Нет, я ужасно боюсь хозяина, мессир Тьерри! — едва не со слезами отвечала Жаклин.

— А меня огорчать не боишься? — преувеличенно обиженным тоном спросил он. — Бедного страдальца, который уже двое суток без жены и ещё неизвестно сколько будет без неё? Ты желаешь мне смерти от воздержания, жестокая?

В конце концов, Жаклин согласилась, и в самом деле пришла, когда весь этаж затих. Тьерри немедленно зажёг свечу и поставил её на широкую спинку кровати.

— А не увидят свет, мессир Тьерри? — робко спросила Жаклин.

— Кто? Все дрыхнут! — беззаботно ответил он. — Давай, скорее расплетай волосы и раздевайся!

— Прямо полностью?

— Конечно! Когда ещё мне выпадет такая радость!

На взгляд Жаклин, радости у Тьерри были довольно причудливые — он уложил её на кровать рядом с собой и несколько минут просто любовался, прижимая к своим губам кулак, словно сдерживал стоны.

— Теперь перевернись, — попросил он.

Жаклин послушно повернулась на живот.

Так несколько раз он просил её менять позы, а под конец спросил задыхающимся шёпотом:

— А ты можешь его поцеловать?

— Кого? — удивлённо спросила Жаклин.

Тьерри показал глазами вниз. Нянька вытаращила глаза от изумления.

— Да разве ж это целуют, мессир Тьерри?

— Моя жена так делает, — заверил он.

Она испуганно отказывалась, повторяя, что это ужасная срамота и, наверняка, непрощённый грех. Но Тьерри, конечно, упросил, уговорил, наобещал Бог знает каких подарков и милостей. Наградой за его упорство стал быстрый поцелуй, а сразу после — бурная разрядка, значительно попортившая ковёр возле кровати.

— Ну, вот, — укоризненно сказала Жаклин, — а если пятна останутся?

— Да наплевать! — блаженно улыбаясь, ответил он. — Зато как я счастлив!

Он немедленно подарил Жаклин пять су — настоящее богатство для неё, и пообещал ещё купить ей золотое кольцо с рубином.

— Или сапфиром. Какие камни тебе больше нравятся?

— Да разве же я понимаю в камнях, мессир Тьерри?

А он вдруг вздрогнул и прижал палец к губам. Жаклин замерла, прислушиваясь. В коридоре раздавались еле слышные шаги, как будто кто-то крался босиком.

— Это не матушка, — одними губами проговорил Тьерри.

Да, если бы Николетт захотела проверить состояние Люси, она точно не пошла бы в обратную сторону.

“Может, отцу плохо, и матушка пошла на кухню за лекарством?” — подумал он.

Тьерри осторожно выглянул в коридор — там никого не было. Лунный свет из единственного окошка озарял только каменные стены да двери комнат. Он отправил Жаклин в комнату Люси, и сам вернулся в постель. Какое-то время ждал, слушая тишину, которую нарушали лишь редкие крики ночных птиц вдали. Ни шороха в коридоре. Ни скрипа на лестнице.

Да и кому тут ходить по ночам? Свои не имеют таких привычек. А из чужих здесь только раненый паломник и невзрачная девица.

“Неужели кто-то из них?” — подумал Тьерри.

И провалился в сладкий сон, которого, конечно, заслуживал после утомительной дороги, ухода за ребёнком и сладострастных шалостей.

Глава 20. Живу, как хочу!

Деревенское кладбище и солнечное июльское утро, кажется, так же несовместимы, как горе и радость. Но Ксавье уже привык к странному контрасту ярко-голубого неба и благоухания цветов с рядами тёмных могильных крестов. Каждое утро он приезжал к фамильному склепу и молился около родительских могил.

Собственно, в склепе были похоронены и другие родственники, вплоть до прадеда, который, видимо, и построил склеп для своей семьи. Ксавье видел могилы деда, бабушки, двух первых жён отца и множество детских захоронений, среди которых трудно было разобраться — чей точно ребёнок, и когда он родился.

Ксавье приходил только к тем, кого помнил. На отцовском надгробии из чёрного мрамора был изображён скорбящий ангел с мечом и значилось “Шевалье Жан-Франсуа да Трейо, 1356 -1398”. Requiescant in pace”.

[Покойся с миром]

У матери стоял только каменный крест с надписью “Мелисенда да Трейо, верная супруга шевалье Жана-Франсуа да Трейо”. Ни надгробия, ни даже дат жизни.

“Конечно, это дядюшка пожадничал, как обычно”, — думал Ксавье.

Читал молитвы, потом ехал в церковь и слушал мессу — так каждое утро. После этих печальных занятий он возвращался домой подавленный, словно весь огонь в нём угасал. Жермен и управитель с женой говорили между собой, что Ксавье пора бы успокоиться, забыть страшное посещение инквизиторов и вернуться к земным радостям. Нельзя же в восемнадцать лет жить только мрачными воспоминаниями!

— Почему ты не закажешь хорошее надгробие для матери? — спросил Жермен. — Мне кажется, она того достойна!

Ксавье словно очнулся от забытья.

— Да, точно! — воскликнул он. — Надо поставить такое же, как у отца, из чёрного мрамора. Только вот… я даже не знаю дат жизни матушки.

— Это же легко высчитать, — сказал Жермен. — Она умерла четыре года назад, значит, в 1407 году.

— А дата рождения?

— Это тоже несложно. Все знают, что твой отец был на двадцать лет старше её.

— Получается, 1376! — воскликнул Ксавье. — Надо записать, пока я не забыл, и съездить… а где заказывают надгробия?

Жермен этого не знал, но предложил спросить у священника. Кузены собрались отправиться к нему прямо сейчас, но услышали отчаянный детский рёв, ставший уже привычным делом в замке Трейо-Нуар.

— Чего опять надо этому чертёнку? — с досадой спросил Ксавье.

Его маленький сын Юбер жил в замке уже вторую неделю, но до сих пор не мог привыкнуть к новому обиталищу. Первые дни он вообще выл беспрестанно, и замолкал, только если ему давали какое-нибудь лакомство или игрушку. Мари-Лор и другие женщины из кожи вон лезли чтобы мальчик не плакал, но толку было мало.

— А я предупреждал, — говорил Жермен. — Ребёнок уже большой, он тоскует по своим родным.

— Я ещё сильнее тосковал, когда твой отец забрал меня из дома, — сердито отвечал Ксавье. — Но ничего, не помер, как видишь.

— Ты тоже часто плакал тогда, — сказал Жермен. — Просто не так громко, но я-то замечал.

Ксавье посмотрел на него почти враждебно, но сдержался.

На этот раз “чертёнку” хотелось гулять по деревне. Так сказала Мари-Лор, но Ксавье тут же усомнился в её словах:

— Откуда ты знаешь? Эта мелкая бестолочь даже говорить не умеет!

— Почему не умеет? — обиженно возразила Мари-Лор. — Он целых двадцать слов говорит, я подсчитала!

— Двадцать! — презрительно сказал Ксавье. — У моего наставника дети в таком возрасте уже читать умеют.

Мари-Лор покраснела так, что веснушек стало не видно, и пробормотала:

— Я и сейчас читать не умею, но живу же.

Ксавье расхохотался тем смехом, который всегда обижал Мари-Лор. И сказал не менее оскорбительным тоном:

— Ты не живёшь, а существуешь! Примерно, как коровы или бараны, они только и умеют, что жрать, сношаться и гадить. И мальчишка такой, потому что вырос среди тебе подобного быдла.

Мари-Лор тотчас расплакалась.

— Пошла вон отсюда со своими дурацкими слезами! — заорал Ксавье. — Завела привычку — чуть что, так ревёт! И не вздумай таскать ребёнка в деревню, нечего ему там делать!

Жермен только покачал головой, но ничего не сказал. Он уже пытался выговаривать Ксавье за грубость с Мари-Лор, но тот отвечал:

— Она меня бесит своей глупостью!

— Зачем тогда ты живёшь с ней? — спрашивал Жермен.

— Надо же кого-то трахать, — презрительно отвечал Ксавье.

В итоге, Жермен отправился к священнику один, а Ксавье поехал прогуляться.

— Я не могу сейчас вести серьёзные разговоры, — сказал он. — Эта девка вывела меня из себя!

Чтобы чем-то занять мысли, он решил доехать до егеря, просто поболтать об охоте. Этот егерь служил ещё отцу Ксавье, и знал весь народ в округе, включая и крестьян, и дворян. Он сразу заметил, что молодой сеньор не в настроении, и сообщил ему приятную новость.

— Я давеча видел целое стадо оленей мессир! И в нём несколько оленят. По осени уже можно будет устроить большую охоту.

— Да, хотелось бы! — с азартом ответил Ксавье. — Вот я вернусь с турнира, и как раз устроим!

В голове у него сразу замелькали прекрасные мечты — он пригласит на охоту Тьерри, Джеймса и ещё каких-нибудь соседей, а вечером устроит пир и танцы. Но тут же зазвенела неотвязная, как комар, мысль:

“Какой смысл? Мне-то всё равно танцевать не с кем!”

Егерь как будто по глазам прочитал. Спросил в лоб:

— Сеньор расстраивается из-за Орели?

— С чего ты взял? — грубо ответил Ксавье.

Ему стало неприятно и вместе с тем, пришло невероятное облегчение. Как будто гнойник вскрыли! Так давно хотелось поговорить об этом с кем-нибудь. Но не с Жерменом же, не с Мари-Лор и, тем более, не со священником.

— Ну, я видел, как ваша милость с ней беседовали. По нам, мужчинам, сразу заметно, когда мы кем-то интересуемся.

— Этой девушкой бессмысленно интересоваться, — хмуро сказал Ксавье. — Она хранит верность своему жениху. А он меня выручил, подтвердил перед инквизиторами невиновность моей матушки.

— Так он в большом долгу был перед мадам Мелисендой! — воскликнул егерь. — Она, как-никак, из долговой тюрьмы его выкупила!

— Что? — удивился Ксавье. — А я думал, Фабри из зажиточной семьи!

— Да, — подтвердил егерь. — Но, по молодости лет любил в кости играть, наделал долгов и угодил за это в тюрьму. Мадам Мелисенда как раз поехала тогда в Орлеан к друзьям. Ну, и увидела этого Фабри за решёткой. Сжалилась, выкупила, а потом и мызу в аренду дала.

Ксавье охватили сразу две страшные мысли. Почему мать так поступила? Неужели выкупила молодого незнакомца себе для забавы? И если это так, если мызник Фабри был для матери, мерзко подумать, очередным любовником, то Ксавье абсолютно ничем ему не обязан!

Он расстался с егерем и поехал, куда глаза глядят, погружённый в свои спутанные мысли. Но оказывается, мы соображаем, даже когда наше сознание затуманено тоской. Ксавье очнулся, только когда увидел перед собой двор Бенуа Шапочника, отца Орели.

Знакомая толстая баба кормила во дворе кур. Увидев сеньора, поклонилась и любезно спросила:

— Вы к мужу, мессир? Он в поле, но я могу мальчишку за ним послать!

Ксавье спешился и не менее вежливо ответил:

— Не надо, я тебе скажу, а ты передай мужу. Он ведь шьёт шапки на продажу, да? Мне нужны подшлемники для моих солдат. Семь штук, и это не в счёт оброка. Я ему заплачу, как положено, по рыночной цене.

— Благослови вас Бог за вашу доброту, мессир! — воскликнула женщина. — Всё в точности передам! А к какому сроку сделать работу?

— Не срочно. Как сделает, так пусть принесёт в замок.

Ксавье говорил, а сам осторожно водил глазами по двору. Где Орели? Может, Бог пошлёт ему такое счастье, и она выйдет?

За сараями мелькнула знакомая стройная фигура, волосы цвета белого золота. Девушка заметила молодого сеньора и вышла поближе, встав рядом с матерью.

— Добрый день, мессир, благослови вас Бог! — невыразительно сказала она.

— Здравствуй, Орели! — ответил он, едва удерживаясь от счастливой улыбки.

И тотчас обратился к её матери:

— Позволь, добрая женщина, я поговорю с твоей дочерью. Прямо вот здесь, за воротами, ты нас сможешь видеть.

— Как вам угодно, мессир, — ответила толстуха.

По её лицу было непонятно, довольна она или злится.

“Да и чёрт бы с ней! — подумал Ксавье. — Я же, в самом деле, ничего дурного не собираюсь делать!”

— Что вы хотели, мессир Ксавье? — спросила Орели, едва они вышли за ворота.

Голос у неё был безразличный, а глаза почему-то смущённые.

— Послушай, я давно собирался об этом поговорить, — быстро сказал он. — Да у меня неприятности были, ты знаешь.

— Мы очень переживали за вас, мессир, — сказала Орели, и голос её заметно потеплел. — Все крестьяне. Мы любили вашу матушку, и не хотели, чтобы с ней поступили не по-христиански.

— Слава Господу, всё обошлось. Если честно, я не смел говорить с тобой именно из-за того, что твой жених помог мне. Но потом я узнал, что он сам был в большом долгу перед моей матерью.

Орели молча кивнула. Ксавье больше не мог спокойно выносить её проникающий в душу взгляд. Эта красота разъедала его, как вода растворяет соль.

— Орели, я хочу выплатить Гастону Фабри выкуп, который он отдал за тебя. Чтобы освободить тебя от этой помолвки.

— Зачем? — строго спросила Орели.

— А зачем тебе идти за человека, которого ты не любишь, и который тебе вообще не пара? — горячо спросил Ксавье.

Орели со вздохом отвела глаза. Потом в упор посмотрела на Ксавье и жёстко произнесла:

— Ну, до моих чувств вам дела мало, мессир Ксавье. Знаю я, чего вы хотите. Освободить меня от помолвки и забрать в замок, себе на потеху, как Мари-Лор, Клеманс и Беранжеру…

— С Беранжерой я не спал, — быстро сказал Ксавье. — И с Клеманс всего один раз… так получилось.

— Какой же вы… — Орели помедлив, и всё-таки выговорила вслух. — Противный вы, мессир Ксавье! А я думала, что вы способны стать добрым и благородным. Но видно, ошибалась.

— Да при чём тут эти девки? Всех сразу выгоню взашей, если только ты согласишься! — горячо произнёс Ксавье.

— Никогда я не соглашусь, — с отвращением сказала она. — И совершенно неважно, будет Гастон моим женихом или нет. Не стану я подстилкой, ни вашей, ни чьей бы то ни было.

Ксавье кивнул, и лицо его стало таким решительным, каким не бывало даже во время поединков не на жизнь, а на смерть.

— Я не это предлагаю, Орели. Ты будешь моей женой. По-настоящему, с венчанием. Я буду любить тебя, уважать, и никогда в жизни тебе не изменю.

Он застыл, словно эти слова отняли у него все силы. Орели смотрела на него почти с ужасом.

— Мессир Ксавье, — растерянно спросила она, — зачем вы это делаете, дорогой мой?

— Как зачем? Я влюбился в тебя, и места себе не нахожу. Ничего без тебя мне не в радость, — хмуро ответил он.

— Вы сказали, что Гастон Фабри мне не пара, — тихо проговорила Орели. — Так вот, и я вам не пара. И не потому, что вы рыцарь, а я крестьянка. Я знаю, такие браки бывают. Но мы с вами нравом совсем разные, понимаете? Как огонь и лёд. Я не смогу с вами жить… не получится.

— Орели, — схватив её за руку, горячо воскликнул Ксавье, — я буду таким, как ты пожелаешь. Не стану ни злиться, ни срываться, да мне это и не понадобится. Если ты согласишься, я себя переделаю с ног до головы.

— Не надо, — закрыв глаза, тихо ответила Орели. — У меня уже есть тот, кому не надо переделываться. Добрый, спокойный, порядочный. В общем, тот, за кого я могу выйти хоть сегодня.

— Да чтоб черти забрали твоего фазанщика! — не сдержавшись, заорал Ксавье. — Что в нём такого замечательного? Нимб на затылке или член с золотой головкой?

Орели повернулась и бросилась во двор. Ксавье ухватил её за руку, но она посмотрела на него почти враждебно.

— Оставьте меня в покое, слышите?

В голосе её слышалась угроза. Странно, ну чем крестьянская девчонка могла угрожать своему сеньору? Но он отступил. Отпустил её руку, вернулся к коню и вскочил в седло.

— Ну, тогда можно и не стараться! — зло выкрикнул он. — Живу, как хочу, и пропади всё пропадом!

Он вернулся в замок, прошёл по двору, не разговаривая ни с кем, только Жермена выслушал внимательно. Тот сообщил, что все окрестные дворяне заказывают надгробия у каменщика Пелена в городке Лож.

— Лавка неподалёку от рынка, мне так священник сказал.

— Хорошо, — сдержанно ответил Ксавье. — Завтра прямо с утра поеду и закажу.

Мари-Лор гуляла во дворе замка с маленьким Юбером. Она тотчас подхватила мальчика на руки и поспешила навстречу к Ксавье.

— Вот послушайте, как он говорит! — гордо сказала она. — Скажи, детка! Скажи погромче.

— Добрый день, — довольно чётко произнёс малыш, исподлобья глядя на Ксавье.

— А чего он в платье-то, как девчонка? — мрачно спросил тот.

— Так жарко же, мессир Ксавье! — объяснила Мари-Лор. — Ну, и к горшку его ещё не приучили. Так быстрее мыть и переодевать.

Ксавье помолчал и, отвернувшись, сказал:

— Скажи, чтобы Жозеф оседлал лошадь. И пусть Тибодо довезёт тебя до дома Дюкетт. Отдай им ребёнка назад. Скажи, я буду деньги платить, а они сами пусть растят, как раньше.

— Это как же? — с ужасом спросила Мари-Лор. — Насовсем отдать?

— Ну, да. Я не умею с детьми возиться, а из тебя какой воспитатель, — неживым голосом ответил Ксавье.

Мари-Лор посмотрела на него полными слёз глазами, но он этого не видел. Ушёл к себе в спальню и рухнул на кровать вниз лицом. Вмиг набежала тоска, как волна на пологий берег, и накрыла его с головой.

Впрочем, побыть одному не удалось. Почти сразу пришёл Жермен — распахнул дверь без стука и спросил таким гневным голосом, каким, наверное, сроду не разговаривал:

— Ты что вытворяешь, кузен?

— Уже нажаловалась? — презрительно усмехнулся Ксавье.

— А ты думаешь, на тебя управы нет? — крикнул Жермен. — Конечно, крепостная девица или дитя малолетнее не подадут жалобу графу. Только есть кое-кто повыше, братец!

— Ты о ком? — с недоумением спросил Ксавье.

— Обет был дан Богу, — серьёзно произнёс Жермен. — При всём народе. Думаешь, Богу можно сегодня наобещать, а завтра забыть? Не боишься, что Он тоже о тебе забудет?

Ксавье сел, склонившись головой к коленям, как во время страшного следствия инквизиторов. Глухо проговорил:

— Мне кажется, Бог обо мне забыл, как только я родился.

— Наоборот, — тихо ответил Жермен. — Раз Он тебе посылает испытание за испытанием, значит, наметил для тебя особую судьбу. Не такую, как у всех. Вот и не гневи Его.

На другой день, сразу после завтрака, кузены де Трейо отправились в город, чтобы заказать надгробие. Мари-Лор вышла проводить их, ведя малыша за ручку. Ксавье покосился на них, потом спросил:

— Может, прокатить его по двору?

— Напугается, мессир Ксавье, — робко ответила девушка.

Он склонился к ребёнку и сказал, показав на лошадь:

— Хочешь покататься?

— Хочу, — вдруг ответил тот.

Ксавье вскочил в седло и скомандовал Мари-Лор:

— Ну, посади его впереди меня!

Она осторожно устроила Юбера на седле и сказала:

— Только держите крепко! И не возите очень быстро!

— Надеюсь, он меня не обмочит? — насмешливо спросил Ксавье.

И поехал неторопливым шагом. Жермен, двое слуг, длинноносая Клэр — все смотрели, не сводя глаз. Малыш завизжал так, что Ксавье от неожиданности чуть не уронил его. Но тут же заметил, что люди смеются. Глянул на ребёнка — оказывается, тот визжал от восторга и хохотал. Так они объехали вокруг всего двора.

— Смелый наездник! — сказал Ксавье, вернувшись назад.

Мари-Лор поспешно сняла мальчика с седла. А тот, на потеху взрослым, крикнул:

— Ещё хочу!

— Ишь какой! — с усмешкой сказал Ксавье. — А больше ничего не хочешь?

— Хочу! — воскликнул Юбер.

Его маленький пальчик был направлен на отцовский меч. Ксавье вынул клинок и поднёс к малышу поближе. Юбер снова завизжал от восторга.

— Сегодня же куплю ему игрушечный меч, — заявил Ксавье. — И чтоб я больше не видел на нём этого дурацкого платья!

Половину пути двоюродные братья проделали без всяких приключений. Погода была прекрасная, дорога — сухая и ровная, скачи да радуйся! Конечно, на душе у Ксавье всё равно было муторно, но, по крайней мере, он мог строить в уме какие-то планы.

“Поставлю матушке надгробие. Поеду на турнир и заявлюсь на участие. Прославлюсь. Куплю себе испанского жеребца”.

— Кузен, гляди-ка, кажется, там бой! — воскликнул Жермен, показывая на дорогу впереди себя.

Шагах в ста от них сражались в клубах пыли человек десять, дворяне и слуги, все верховые. Странно, подумал Ксавье, вроде, разбойников среди них нет.

Кузены подъехали ближе и различили среди мешанины рук, голов и мечей несколько знакомых лиц. С одной стороны сражались отец и два сына Руассе — соседи, с которыми Ксавье сцепился из-за скотины, переходивший границы. А среди их противников был один из приятелей чёртова барона де Сент-Эмона. Помнится, он назвал Ксавье сопливой дрянью.

— Поедем дальше или поможем? — неуверенно спросил Жермен.

— Я предпочитаю помочь соседям! — крикнул Ксавье, с кровожадной радостью выхватывая меч из ножен.

И помчался на противников, даже не зная причины ссоры. Жермену ничего не осталось, кроме, как последовать за ним.

Глава 21. Новые друзья

Когда Ксавье де Трейо обучался боевым искусствам в доме Витри, его считали дерзким, самовольным, но талантливым учеником. Он прибыл туда, уже умея фехтовать. С четырёх лет его учил отец, и Ксавье очень нравились эти уроки. Ему казалось, что он чувствовал силу меча прямо от рождения. Отец хвалил его и говорил, что Ксавье вырастет великим бойцом, и враги будут трепетать от одного его имени.

Потом отец умер, и обучение продолжил один из солдат, служивших в замке. Но он не знал тонких рыцарских приёмов, просто показывал, как блокировать удары и нападать. Следующим учителем Ксавье стал один из любовников его матери, служивший когда-то наёмником в отряде богатого маркиза, не брезговавшего разбоем. Он показал множество хитрых приёмов, с помощью которых можно обмануть внимание соперника, подставить подножку, нанести коварный удар сбоку или в спину. С таким арсеналом Ксавье и приехал учеником в дом Витри.

Окассену пришлось переучивать его заново.

— В тебе много энергии, много бешенства, это отлично! — говорил он. — Но ты разбрасываешь их зря! Направляй ярость только на противника! Не делай лишних движений! Твой меч должен быть молнией, которая разит сразу и наповал!

Он всегда хвалил Ксавье, а этого никто прежде не делал, кроме отца. Впрочем, отцовские похвалы были так давно, что наполовину забылись. Может, Ксавье вообще сам их придумал? Внешне Окассен де Витри напоминал его отца — такой же высокий, русый, с серыми глазами. Поэтому любое доброе слово наставника было для Ксавье, как золотая монета для нищего.

— У каждого бойца есть свои сильные стороны, — говорил Окассен. — Например, у Тьерри огромная выносливость и очень быстрая реакция. Жермен хладнокровен и прекрасно рассчитывает силы. А Ксавье абсолютно бесстрашен и вдобавок яростен. Такому рыцарю сам чёрт не брат, он один способен победить десятерых.

— Вы видели? Он один бился сразу с тремя! И все бежали с позором!

— Наш наставник говорил, что мой кузен абсолютно бесстрашен.

Ксавье слышал эти слова приглушённо, словно они доносились из-за дубовой двери. Потом в лицо ему плеснули водой, и вмиг вернулись чувства — тупая боль в макушке, тошнота и привкус пыли во рту. Он открыл глаза и увидел над собой лица людей, вместе с которыми дрался на дороге — Жермена, шевалье де Руассе и его сыновей. Кажется, мы победили, вспомнил Ксавье. Я ранил троих, в том числе и того урода, который назвал меня сопливой дрянью. А потом меня шарахнули сзади по голове, наверное, рукояткой меча или кастетом.

— Как ты, кузен? — быстро спросил Жермен. — Ты можешь говорить?

— Конечно, — ответил Ксавье.

И тотчас сел, от чего голова резко закружилась, и к горлу подступила кислая блевотина. Ксавье сдержал рвотный позыв и хрипло произнёс:

— Руки-ноги шевелятся, шея не сломана. Значит, я ещё не в чистилище.

Мужчины вокруг дружно рассмеялись. Шевалье де Руассе наклонился и, подхватив Ксавье подмышки, поднял его на ноги. Сначала вновь замутило, но следом пришло облегчение. Стоя легче было делать глубокие вдохи ртом, спасающие от тошноты. Ксавье понимал, что стоило бы проблеваться, но ужасно не хотелось делать это на глазах у всех, включая слуг.

— Мы в восторге от вашего искусства боя, — сказал шевалье де Руассе, — и горячо благодарны вам за помощь!

— А с кем мы вообще дрались? — потрогав макушку, спросил Ксавье.

Люди снова рассмеялись, и это был добродушный смех, каким обычно поощряют друга.

— Мои давние недоброжелатели, — ответил Руассе. — Лет десять назад мы судились из-за земель, и я выиграл суд. С тех пор они мне мстят, и где бы ни встретились, непременно нападают.

Ксавье обнаружил, что на макушке под волосами набухла большая шишка. Она был горячая, но не кровоточила. И тошнота постепенно отступала, хотя неплохо было бы запить её водой и полежать.

— Значит, мы надрали им жопы? — без особого интереса спросил он.

— Да, им здорово досталось! — довольным тоном ответил старший сын Руассе, тот самый, с кем Ксавье однажды подрался, подумав, что тот злословит о его матери.

— Вы отрубили Шевери правое ухо! — со смехом воскликнул Руассе-старший. — Он сбежал, скуля, как пёс, которому дали пинка! Я бы десяти ливров на пожалел, чтобы ещё раз увидеть это!

— Ну, у него же осталось второе ухо, — с серьёзным лицом произнёс Ксавье. — Так что, может, и удастся повторить трюк. Кстати, а кто этот Шевери?

— Тот самый, приятель Сент-Эмона, — пояснил Жермен.

В отличие от людей Руассе, он почти не смеялся — переживал за кузена.

— Отлично, — кивнул Ксавье. — Значит, я отомстил за оскорбление. Ну, что, поедем дальше?

Жермен склонялся к тому, чтобы вернуться домой. Слишком уж бледен был Ксавье, а когда он направился к своему коню, его заметно шатало. Но возвращаться с полпути он упрямо отказывался.

— Зря, что ли, мы столько проехали? Глупо будет ехать назад из-за какой-то шишки на башке!

Шевалье да Руассе предложил посадить Ксавье позади Жермена, чтобы ему не приходилось самому править лошадью. А его коня пусть ведёт в поводу слуга. До городка Лож, в самом деле, осталось недалеко. Там они смогут отдохнуть на постоялом дворе.

— Я угощу вас обедом и выпивкой! — весело продолжил Руассе. — А уж если вам станет хуже, пошлём за лекарем!

Хуже Ксавье не стало, хотя всю дорогу до Ложа кружилась голова. Конечно, он мужественно врал, что чувствует себя “вполне сносно”, но едва приехали на постоялый двор, тотчас отправился за угол, якобы по нужде. На самом деле, его вырвало, и после этого сразу стало легче. В обеденный зал он вошёл бодро и сразу потребовал полотенце, смоченное холодной водой, чтобы приложить к макушке.

— Что будете есть, друг мой? — спросил Руассе-старший. — Вы сегодня герой дня, заказывайте всё, что душе угодно!

Душе Ксавье больше всего хотелось бы очутиться вместе с телом дома, на кровати, и чтобы Мари-Лор покормила его с ложки похлёбкой. Но пришлось смирить свои желания и заказать рагу из кролика с белыми грибами. Особого аппетита у Ксавье не было, пил он тоже очень сдержанно, чтобы голова не разболелась ещё сильнее. Впрочем, его страдания были вознаграждены словами Руассе:

— Приезжайте в субботу к нам в гости, господа! У нас будет небольшая пирушка, а потом музыка и танцы. Не настоящий бал, просто веселье для близких друзей.

Следовательно, Ксавье причислили к близким друзьям. Это было очень приятно, тем более, что кроме Тьерри и Джеймса он до сих пор ни с кем не сошёлся близко в родных краях.

После обеда они разошлись с Руассе. Те отправились по своим делам, а кузены Трейо пошли искать лавку каменщика. Ксавье держался бодро, подробно объяснил мастеру, какое надгробие ему нужно. И почти до самого дома ехал верхом сам, ни на что не жалуясь. А когда до замка осталось не больше четверти лье, вдруг бессильно повис на коне, припав лицом к его гриве. Жермен и слуги привезли его домой в полуобморочном состоянии — бледного до синевы, с ужасным головокружением.

— Ах, кузен, ну почему ты сразу не сказал, что тебе так плохо! — огорчённо воскликнул Жермен. — В городе мы могли бы позвать лекаря. Что же теперь делать?

— Ничего страшного. Отлежусь, — с закрытыми глазами ответил Ксавье.

Слуги помогли ему дойти до спальни. Мари-Лор сама раздела его, положила примочку на макушку и побежала на кухню варить лекарство от головной боли.

— Не знаешь, Лекур, у кого-нибудь из местных господ есть лекарь? — взволнованно спрашивал Жермен.

— Есть у барона де Сент-Эмона, — ответил управитель. — Но вы с ним в ссоре. И ещё в замке Рюффай. Также хорошо лечит жена вашего друга, мессира Тьерри. Только они все далеко. Может, послать мою бабу в дубраву, к колдунье?

Дело шло к вечеру, и Жермен не рискнул отправлять женщину в лес. К тому же, Мари-Лор сообщила, что от её лекарства Ксавье спокойно заснул. Но почему-то заплакала при этом.

— Что случилось? — быстро спросил Жермен. — Не обманывай меня! Ему хуже, да?

Мари-Лор грустно покачала головой.

— Нет, он крепко спит. Только всё повторяет во сне: “Орели, Орели!”. Как будто приворот на него сделала эта Орели, чтоб ей пропасть, негодной!

Утром Ксавье проснулся без всяких неприятных ощущений, Только шишка болела, и то, если прикоснуться к ней. Мари-Лор, полностью одетая, спала на полу около кровати.

— Эй, девчонка! — позвал он.

Мари-Лор мигом проснулась и вскочила на ноги.

— Доброе утро, мессир Ксавье! Как вы себя чувствуете?

— Хорошо. Башка не кружится. А ты чего на полу спишь, как собака?

— Ну, чтоб вас не тревожить, — ответила она. — Простите, что я тут осталась на всю ночь. Мессир Жермен хотел, чтобы с вами ночевал Жозеф. Но какой толк от этого болвана!

Ксавье сел в подушках и сообщил, что чувствует себя совершенно здоровым.

— Я сейчас сбегаю, сварю вам свежее лекарство, — сказала Мари-Лор. — Думаю, хотя бы полдня нужно ещё полежать.

Пока она бегала, Ксавье умылся, причесался и прочитал три молитвы. Мари-Лор застала его на коленях, и терпеливо дождалась, пока он закончит молиться, а потом строго сказала:

— Ложитесь сейчас же! Вам надо лекарства пить и отдыхать!

Ксавье послушно вернулся в кровать. Выпил травяной отвар и сказал негромко:

— Скажи на кухне, чтобы мне на завтрак сварили пшеничной каши с изюмом. Матушка всегда мне такое готовила, когда я болел.

— Хорошо, милый, — ответила она.

Вскоре Ксавье понял, что болеть — довольно приятно, особенно, если нет сильных страданий. Его по очереди приходили навещать — сначала Жермен, потом управитель с женой и дочкой, дальше Марен Тибодо с парой солдат. Все разговаривали такими добрыми голосами, какие Ксавье не часто доводилось слышать. Мари-Лор никому не позволяла оставаться в спальне долго.

— Всё, пора уходить! — решительно говорила она. — Мессиру Ксавье нужен покой!

От нечего делать он снова заснул, и увидел восхитительный сон. Он ехал верхом через зелёный луг, а навстречу шла светловолосая девушка, прекрасная, как весна. Это была не Орели, но Ксавье чувствовал при виде её такую немыслимую радость, что проснулся с улыбкой.

“Наверное, это был мой ангел-хранитель, — подумал он. — Зря такие сны не снятся. Мадам Николетт сказала бы — знак счастья”.

Мари-Лор заглянула в спальню и увидела, что он одевается.

— Куда? — сердито крикнула она. — Ну-ка, назад в кровать!

Ксавье не возмутился, что она командует им. Наоборот, послушался и, вернувшись в постель, поманил её.

— Ложись ко мне!

— Нет, — твёрдо ответила она. — Никаких глупостей пока нельзя, незачем силы растрачивать!

— Мне скучно просто так валяться! — возмутился Ксавье. — Ну, не хочешь кувыркаться,тогда приведи сына.

— Кого? — изумилась она.

— Моего сына. Я хоть молиться его научу. Ты, наверное, об этом и не подумала!

Мари-Лор удалилась и отсутствовала довольно долго. Потом вернулась, неся Юбера на руках. Лицо у неё было напряжённое, словно она боялась доверять ребёнка Ксавье. Но сам мальчик радостно заулыбался и воскликнул:

— Давай кататься! Лошадка!

Ксавье ощутил неведомое доселе чувство — радость от того, что сын признал его, и гордость, за то, что ребёнок такой смелый и сообразительный.

— Я тебе подарки купил, — сказал он, когда Мари-Лор посадила малыша к нему на кровать.

И обернувшись к ней, сказал:

— Пошли кого-нибудь в конюшню. Там, в моей седельной сумке остались игрушки, пусть принесут.

В ожидании подарков он посадил Юбера к себе на колени, как на лошадь верхом и принялся трясти, что доставляло малышу немыслимую радость. Он восторженно хохотал, как когда катался на настоящей лошади. А увидев купленные в городе игрушки — меч, красный мячик и раскрашенного коня на колёсах, так и завизжал от счастья.

— Мама, смотри! — кричал он, поворачиваясь к Мари-Лор с мечом в руке.

— Почему он тебя так зовёт? — недовольно спросил Ксавье.

— Не только меня. И Клэр тоже мамой называет, а Сесиль — бабушкой, — ответила Мари-Лор. — А что ж вы хотели, мессир Ксавье, у бедного сиротки всё в голове перепуталось.

— Никакой он не сиротка, — проворчал Ксавье. — У него отец есть и дядя. Вот научи, чтобы меня и Жермена называл, как положено, а не чужих девок мамами.

Через пару дней Ксавье был совершенно здоров, даже шишка на голове исчезла. Он приказал Мари-Лор подготовить свою лучшую одежду к субботе, когда он поедет в гости.

— А Клеманс пусть постирает и погладит для мессира Жермена ту одежду, которую он укажет.

Потом он пошёл к управителю — узнать, где стригутся местные господа.

— В замке Руассе один слуга хорошо стрижёт.

— Ну, туда я не хочу ехать по такому делу до праздника! — возразил Ксавье.

— Наш Корантен тоже умеет господские стрижки делать, — сказал Лекур.

— Кого это он стриг из господ? — удивился Ксавье.

Управитель стал перечислять, загибая пальцы, как делал, когда считал оброк.

— Дядюшку вашего, и кюре, и дьякона. Говорят, вашего батюшку тоже всегда он стриг.

Эти слова убедили Ксавье, и он отправился к Корантену — крестьянину, который подрабатывал, как цирюльник — за небольшую плату стриг соседей, отворял кровь и рвал больные зубы.

— Надеюсь, у тебя ножницы не вшивые? — брезгливо спросил Ксавье, едва Корантен поклонился. — Мне надо постричься, потому что завтра еду на пир. Но если не умеешь стричь по-господски, лучше не берись.

— Умею, мессир, а как же! — бойко ответил Корантен. — Я как еду на рынок, так обязательно присматриваюсь, какие стрижки у молодых рыцарей. Все моды знаю. Вам бургундскую или парижскую?

— Парижскую, — смущённо ответил Ксавье, хотя понятия не имел, о чём идёт речь.

У Корантена имелись отдельные ножницы и гребень для господ. Он так ловко щёлкал инструментами, что Ксавье решил, что переживать не о чем.

— А мессир Жермен не желает постричься? — спросил цирюльник. — Или его красавице больше нравятся длинные волосы?

Ксавье остолбенел. Неужели тихоня Жермен завёл себе красотку в деревне? Быть такого не может! Но спрашивать у цирюльника было неудобно. Ксавье едва потерпел до конца стрижки и помчался домой. Как нарочно, Жермена не оказалось в замке. Слуги сказали, что он поехал прогуляться.

— Точно, к девке какой-то шатается! — пробормотал Ксавье.

И в душе порадовался. Наконец-то, кузен стал нормальным мужчиной, и с ним можно будет общаться, как с другими ровесниками, например, Тьерри или Криштофом. Конечно, Ксавье разбирало любопытство, какую девушку нашёл себе Жермен. Он поспешил к Мари-Лор, которая всегда знала все сплетни.

— Ой, мессир Ксавье, какой вы красавчик! — воскликнула та, едва увидев его.

В импровизированной цирюльне Корантена не было зеркала, поэтому Ксавье до сих пор не видел, как его постригли. Он пошёл в спальню матери, куда, после рейда в дядино имение, было возвращено зеркало в полный рост. Оно отразило совершенно уже взрослого молодого человека с действительно красивой стрижкой и серьёзным взглядом.

“А когда я жил в Витри, Маргарита говорила, что рожа у меня гадкая”, — вдруг вспомнил он.

И повернувшись к Мари-Лор, спросил:

— Как по-твоему, я хорош собой?

— Да! — искренне ответила она. — Вы высокий, крепкий, это ж в мужчине самое главное.

— Я про лицо спрашивал, — хмуро сказал он.

— Ну, и лицо хорошее,— с улыбкой проговорила она. — Не рябое, не кривое. И глаза у вас такие… горячие.

— Ничего ты не понимаешь, глупое существо, — со вздохом произнёс Ксавье. — Некоторые люди по внешности прекрасны, как ангелы. Например,старшие сыновья моего наставника. А бывают всякие гадкие рожи, которые красивым женщинам не нравятся.

— Я красивая женщина, — без малейшего смущения сказала Мари-Лор. — И вы мне нравитесь. Сразу пришлись по душе, ещё когда в первый раз по деревне проезжали с мессиром Маризи.

— Ты влюбилась в меня, что ли? — насмешливо спросил Ксавье.

Она пожала плечами.

— Это у господ такое бывает. А простые девушки по-другому воспитаны. Мы не влюбляемся. Замуж выходим, и всё. За кого вышли, тому надо угождать.

— Ну, ладно! — с улыбкой воскликнул он. — Пойдём, будешь мне угождать!

Подхватил её на руки и понёс в спальню, хотя солнце ещё даже не дошло до зенита, и на кухне только начинали рубить мясо для обеда.

Глава 22. Совсем мозгами тронутая

Ожоги малышки Люси заживали довольно быстро. Уже через неделю пузыри подсохли и прекратились в тёмные ранки, менее болезненные и стремительно покрывающиеся новой кожицей. Столь скорому выздоровлению способствовало хорошее лечение и природное жизнелюбие малышки.

— Я быстро поправляюсь, потому что мне надоело лежать! — заявила Люси. — Хочу гулять во дворе, играть в войну и кататься на коне с батюшкой.

— Играть в войну? Это как же? — живо поинтересовался Тьерри.

Он спросил вовсе не потому, что не знал этой игры. Просто хотел уточнить, а вдруг со времён его детства что-то изменилось.

— Дедушка делит нас на две армии, и мы сражаемся, — с возбуждённым блеском в глазах ответила Люси. — Иногда только мечами, а иногда ещё берём копья и щиты.

— Ну, и как, ты побеждаешь или проигрываешь? — продолжил допрос Тьерри.

Люси протяжно вздохнула.

— Если честно, батюшка, я не играю.Только смотрю во дворе или с балкончика. Меня не берут.

— Почему, мой котёночек? — с преувеличенной жалостью в голосе спросил Тьерри.

— Дедушка говорит, что девочкам нельзя играть в войну, — грустно проговорила Люси. — Потому что так в Библии написано.

Тьерри с трудом подавил смех и закивал, придав глазам серьёзнейшее выражение.

— Да, детка, именно так!

— Когда мальчики играют, мне очень скучно, — пожаловалась Люси. — Я тоже хочу драться, а из-за Библии меня не берут. Нельзя ли как-нибудь переделать меня в мальчика?

— Нет, крошка моя, так не бывает! — воскликнул Тьерри. — Да и зачем тебе быть мальчиком? По-моему, девочкам живётся гораздо лучше! Девочки красивые, все их любят и дарят им подарки. Вот скажи, у кого больше игрушек, у тебя или у Феликса?

— У меня! — радостно ответила Люси.

Тьерри взял её на руки и покружил так, что малютка визжала от восторга. Урсула, присутствовавшая при этом разговоре, строго сказала:

— Прекрати! Собьёшь ей все повязки, и раны снова вскроются!

Но в целом Урсула одобряла поведение Тьерри. Именно он попросил Окассена не обучать Люси боевым искусствам, не давать ей оружия в руки и близко не подпускать к военным играм.

Отец согласился. В своё время он не делал разницы между своей старшей дочерью Бланкой и сыновьями. В результате девушка фехтовала, орудовала кинжалом и дротиком и знала приёмы кулачного боя лучше многих мужчин. Но при этом сильно страдала от того, что не могла вести мужской образ жизни — например, одеваться в мужскую одежду и участвовать в боевых походах. Тьерри не желал такого своей дочери.

— И я не хочу, — говорил Окассен. — Пусть будет нежная, милая, добрая, как Николетт. Пусть даже слабая, но зато не мучается, не зная, к какому полу себя причислить.

— Побуду здесь ещё денька три и поеду домой, — сказал Тьерри за завтраком. — Люси уже выздоравливает, а у меня дома дела брошены.

— Конечно, сынок, — с ласковой улыбкой ответила Николетт. — Тем более, ты ведь приедешь через месяц, верно?

— Конечно! — ответил Тьерри. — Разве я могу нарушить семейную традицию?

Уже много лет в начале сентябре вся семья Витри отправлялась на турнир в Орлеане или Блуа. Это стало особенно важным с тех пор, как четверо старших детей уехали жить отдельно. На турнир съезжались все Витри без исключения. Почти каждый год кто-нибудь из семейства принимал участие в турнире. Конечно, рыцарские состязания бывали и в другое время, в иных городах, но только на Орлеанский турнир собирались все вместе.

— Вы будете участвовать в этом году, батюшка? — спросил Тьерри.

— Нет, мы договорились, что сейчас очередь Робера, — ответил Окассен. — Не стану же я биться против собственного сына!

— Конечно! — воскликнул восьмилетний Лоранс. — Тем более, что он всё равно вам проиграет!

Тьерри съездил в Брешан и накупил множество подарков — жене, чтобы порадовать её после разлуки, дочке, чтобы она не слишком расстраивалась из-за его отъезда, а также двум своим маленьким сыновьям. Но лучшие подарки предназначались матери и Урсуле, за то, что они лечили его любимую крошку.

— И конечно, тебе, моя радость, — шепнул он на ухо няне Жаклин, когда они вдвоём сидели над кроватью заснувшей после обеда Люси. — Вот, смотри! Нравится?

Он положил на ладошку Жаклин прелестнейшее золотое кольцо, украшенное чеканкой в виде розовых бутонов, большим красным камнем и россыпью маленьких зелёных камешков.

— Бог мой, какая красота, мессир Тьерри! — сдавленно проговорила Жаклин. — А хозяева не заругают меня, когда увидят? Это же очень дорогая вещь!

— Говори, что я подарил в благодарность за хорошую службу, — ответил Тьерри. — Это ведь правда!

С этим он поспешил удалиться, так как при виде Жаклин в голову ему лезли бесчисленные сладострастные фантазии. Нельзя же заниматься этим днём да ещё рядом со спящим ребёнком! Поэтому до ночи лучше уйти подальше от соблазнов.

Но, видимо, нечистый дух пристально наблюдал за Тьерри де Витри, и подготовил ему такое искушение, какое вообще редко кому из людей выпадает. А началось всё совершенно невинно — Криштоф позвал Тьерри на речку купаться. Собственно, он и Мишеля уговаривал. Но тот мастерил какую-то новую невиданную штуковину, которую собирался запустить в воздух, подобно своему гигантскому змею. Как сказал сам Мишель, “искусственного орла”.

— Это мало похоже на какую-либо птицу, брат, — заметил Тьерри, глядя на разложенные во дворе куски старой простыни. — Скорее, на заготовки, из которых матушка шьёт подштанники.

— Не понимаешь ничего, так иди мимо! — сердито отозвался Мишель. — Некогда мне с тобой лясы точить!

— Подумайте, какая важная персона! — усмехнулся Тьерри. — Ну, и возись один со своими тряпками, как девчонка!

И кликнул своих верных оруженосцев, Пьера и Телесфора. Вчетвером всё-таки веселее! Николетт дала им с собой большую бутыль сидра, а также хлеба, сыра и маленьких колбасок, которые можно жарить на костре.

— Ой, а можно мне с вами, братец! — захныкал Лоранс.

Но Тьерри категорически отказал, сказав, что хочет просто отдыхать, а не работать нянькой при малышне. На самом деле, он рассчитывал поискать, где купаются сельские девушки и полюбоваться из-за кустов этим волшебным зрелищем. Девицы знали, что парни выслеживают их, поэтому постоянно меняли свои купальные места. Благо, на берегах реки было множество укромных уголков, заросших плакучей ивой и самшитом.

— Вообще-то, я знаю такое место, — сказал Телесфор, — но не покажу.

— Почему? — удивился Криштоф.

— Потому что там, бывает, мои сёстры купаются, — серьёзно ответил Телесфор.

Молодые люди вздохнули, но смирились с этой утратой. Прохладная чистая вода, ароматы свежей травы, загадочные тени от зарослей ивняка — всё это погружало в такую негу, что просто неохота было шнырять по кустам в поисках нагих купальщиц. Криштоф плавал с одного берега на другой, а Тьерри нырял, как рыба, или восторженно брызгался в своих оруженосцев. Впрочем, те не особо церемонились, и пару раз хорошенько “притопили” хозяина.

— Добрый день, господа! — окликнул с берега девичий голос.

Вздрогнув от неожиданности, Тьерри обернулся к берегу и обомлел. Там стояла мадемуазель Ребекка де Грасе — племянница священника, влюблённая в Криштофа. Видимо, тоска оставила её, потому что девушка восторженно улыбалась.

— Здравствуйте, мадемуазель Ребекка, — вежливо ответил Тьерри.

Он видел эту девицу всего дважды — на Троицу и в прошлое воскресенье, и обе встречи произошли в церкви. На взгляд Тьерри, девица была прехорошенькая. Он бы ни за что не осмелился сказать это вслух, но да — она чем-то напоминала внешне его собственную жену, Дезире. Такая же точёная фигурка, золотисто-каштановые волосы, невинный взгляд синих глаз.

С одной существенной разницей — не было в Ребекке де Грасе того “любовного эликсира”, который делал Дезире столь соблазнительной для всех без исключения мужчин. Просто девица, просто миленькая, просто неизвестно зачем притащившаяся на берег, где купаются мужчины.

— А где мессир Криштоф? — спросила Ребекка. — Мне нужно поговорить с ним, как можно скорее.

— Он поплыл к противоположному берегу, мадемуазель, — вежливо сказал Тьерри. — Скоро вернётся, речка-то неширокая.

— Хорошо, я его подожду, — отозвалась Ребекка и, как ни в чём не бывало, уселась на ствол кривой ивы, склонившейся к самой воде.

Оруженосцы переглянулись между собой, а потом подобрались поближе к Тьерри. Телесфор спросил:

— Она так и будет тут сидеть? И как нам теперь из воды выходить?

— Да мне-то наплевать, — с нервной усмешкой ответил Тьерри. — Я человек не стеснительный. Но, подозреваю, что барышня сама почувствует неловкость при виде моих наследственных сокровищ.

В это время вернулся Криштоф, довольный и счастливый, как только может быть счастлив человек, жарким днём купающийся в реке. Тьерри безжалостно избавил его от радости, показав взглядом на берег.

— О, Боже! — сдавленно проговорил Криштоф. — Чего ей тут надо?

— Тебя, — ответил Тьерри. — Гляжу, ты перекинулся с крестьянок на благородных девиц, кузен? Мне-то всё равно, но мои родители будут шокированы.

— Да ничего подобного! — с тихой яростью ответил Криштоф.

И сбивчивым шёпотом быстро рассказал о своих бедах с Ребеккой.

— Матерь божья! — изумлённо воскликнул Пьер. — А с виду приличная барышня, миленькая такая.

— Мессир Криштоф, я вас прекрасно вижу! — крикнула с берега Ребекка. — Почему вы не здороваетесь? Выходите из воды, я должна срочно поговорить с вами!

— Не собираюсь! — с несвойственной для него дерзостью ответил Криштоф.

— Почему? — вскочив на ноги, капризно спросила Ребекка.

— Во-первых, потому что я с вами не общаюсь. И вы это прекрасно знаете! — сердито проговорил Криштоф. — А во-вторых, я просто не могу выйти из воды. Если вы не заметили, я не в том виде, чтобы вести беседы с дамами.

— Ах, так! — гневно крикнула Ребекка. — Тогда я сама к вам приду!

Она рванула шнурки на платье и одним махом сняла его через голову вместе с рубашкой.

— Ох, мамочки, что творится! — воскликнул Тьерри со смесью изумления и восторга.

— Совсем у барышни с башкой не в порядке! — пробормотал Телесфор.

А Пьер только испуганно перекрестился. Ребекка же, как ни в чём не бывало, сбросила туфли и пошла к воде. Криштоф и оба оруженосца дружно отвернулись, чтобы не глядеть на неё. Только Тьерри с жадным восхищением рассматривал девицу. Выглядела она дьявольски соблазнительно и вместе с тем пугающе. Свежие груди со вздёрнутыми сосками подрагивали на ходу, на плоском животе и стройных бёдрах играли тени от листвы плакучих ив. Но взгляд Ребекки был поразительно пустым, словно у старинной статуи. И Тьерри мигом вспомнил, что точно такими же отрешёнными становились глаза отца, когда тот впадал в приступы безумия.

— Криштоф, простите, за то, что я досаждала вам, — на ходу говорила Ребекка. — Клянусь, такое больше не повторится!

— Ребекка, вы ведёте себя недостойно! — ответил Криштоф, не оборачиваясь. — Прошу вас, выйдите из воды, оденьтесь и отойдите на сто шагов от реки. Обещаю, что сразу же приведу себя в порядок и подойду к вам.

— Значит, вам стыдно при ваших друзьях сказать, что вы поступили со мной бесчестно? — яростно спросила она. — Обманули невинную душу, а потом коварно бросили!

— О, какой интересный поворот событий! — воскликнул Тьерри. — Значит, ты скрыл от нас пикантные подробности, кузен?

— Братец, я её пальцем не трогал, — отчаянным голосом ответил Криштоф. — Она полоумная, разве не видно?

— Это точно, — подтвердил Телесфор. — Совсем мозгами тронутая!

Тьерри бросился навстречу Ребекке, крепко обхватил её за талию и повлёк к берегу.

— Отпустите! — закричала она. — Не смейте прикасаться ко мне, негодяй!

— Что вы, мадемуазель! — со смехом ответил Тьерри. — Я добр, как ангел! Просто хочу убрать вас подальше от своего кузена. Вы же слышали, он не хочет с вами общаться. Особенно в голом виде!

Ребекка яростно взмахнула рукой, желая, видимо, выцарапать Тьерри глаза. Но он ловко ухватил её за оба запястья и так перемещал впереди себя.

— Мерзавец! Злодей! — шипела девица.

Тьерри отвечал со смехом:

— Конечно, если вы будете трепыхаться, то злодей, который находится у меня ниже пояса, безжалостно протаранит ваши укрепления. Он и так уже на взводе, мадемуазель, прямо, как баллиста, нацеленная на вражеский замок. Чувствуете?

— Спасите! Похищают! Насилуют! — надсадно завопила Ребекка.

— Отпусти её, кузен! — попросил Криштоф . — Ещё и тебя оговорит!

Тьерри разжал руки, и Ребекка стрелой вылетела на берег. Не одеваясь, надела только туфли и с воем помчалась прочь от реки.

— Идиотка! — раздражённо сказал Криштоф, выбираясь на берег.

— Боюсь, она натворит ещё немало гадостей! — сквозь зубы проговорил Тьерри.

Пришлось прервать пикник и вернуться домой, не дотронувшись до припасов, которые дала Николетт. Она огорчённо спросила, что случилось.

— Да привязалась к нам эта сумасшедшая мадемуазель да Грасе! — пренебрежительно ответил Тьерри, — Мы, конечно, отделались от неё, но настроение она подпортила. Пойду, вытру волосы да переоденусь!

Тьерри взлетел на второй этаж и сразу заглянул в комнату Люси. Малышка ещё спала, Жаклин, сидя рядом, шила.

Тьерри молча поманил её пальцем.

— Что? — шёпотом спросила она, выйдя в коридор.

Тьерри так же молча взял её за руку, завёл в комнату Бланки и запер дверь на засов.

— Мессир Тьерри, не надо днём! — умоляюще зашептала Жаклин. — Услышат!

Не говоря ни слова. Тьерри подтолкнул её к краю кровати, наклонил и закинул вверх подол её платья.

— И одну коленку поставь на кровать, дорогая! — шепнул он.

То ли приключение на реке оказалось слишком большим искушением, то ли соблазн, открывшийся взору, был нестерпим. Но Тьерри нарушил собственное правило — смотреть, не прикасаясь. Одной рукой развязывая свои шнурки, он позволил другой пуститься в запретное путешествие. Жаклин заменила стоны жаркими вздохами в подушку. Почти одновременно обоих свело тягучей сладостной судорогой. Всё действо не заняло и двух минут.

— Ох, Боже мой! — в отчаянии прошептал Тьерри. — Что я наделал! Получается, я изменил Дезире, нарушил собственную клятву!

— Нет, мессир Тьерри, — быстро возразила Жаклин.— По-настоящему же не было. А рукой — это не считается.

— Ты так думаешь? — беспомощно спросил он. — Я сам себе обещал — не трогать других женщин.

— Да вы меня много раз трогали, — улыбаясь, сказала она. — Просто не в том месте. Но мне так даже больше понравилось.

— Правда?

— Да. Я хоть поняла, что это за удовольствие. С моим покойным мужем ни разу не было.

На лицо Тьерри вмиг вернулась улыбка.

— Вот как? Ну, тогда я очень рад, что смог ублажить тебя, ты этого заслуживаешь, крошка.

На этом следовало разбежаться, пока не застали. Тьерри выглянул в коридор — никого. Заглянул в комнату Люси — девочка не спала, тихо лежала в кровати, играя с меховым зайцем.

— Ой, батюшка! — радостно воскликнула она. — А где няня?

— Да вот идёт, — ответил Тьерри. — Она ходила спросить, что будет на ужин. А я стоял в коридоре, тебя караулил.

Люси нежно протянула к нему ручки.Тьерри поцеловал её и почувствовал немыслимые угрызения совести. Почему-то особенно стыдно было глядеть на зайца, сшитого Дезире.

“Завтра же пойду к исповеди, — решил Тьерри. — Невозможно жить с таким грехом на душе”.

Снизу вдруг донёсся шум — сразу множество голосов вопило, спорило, переспрашивало. Конечно же, явились родичи полоумной девицы, подумал Тьерри. Ну, уж тут ни ему, ни Криштофу каяться не в чем! Пообещав Люси, что скоро вернётся, он поспешил вниз.

Вся семья, ученики и даже слуги собрались в трапезной. Но непохоже было, что тут разыгрывается скандал. Наоборот, люди улыбались и радостно разговаривали, наперебой выкрикивая:

— Как здорово!

— Это такая честь!

Ничего не понимая, Тьерри пробрался ближе к родителям. С ними рядом за столом сидел незнакомый человек в богатой одежде, за его спиной стояли двое разряженных слуг.

— Что тут происходит? — громко спросил Тьерри. — Пришло приглашение на турнир?

— Лучше! — с восторгом ответила Николетт. — Его светлость герцог Орлеанский пригласил твоего отца быть почётным судьёй турнира!

Не сдержавшись, она обняла Окассена и поцеловала в щёку. Дети и домочадцы дружно захлопали в ладоши. Окассен старался сохранять достоинство, но видно было, что он неимоверно рад и горд.

— Позвольте, но если батюшка будет судьёй, то никто из наших братьев не сможет участвовать? — спросил Тьерри.

— Почему же? — возразил приезжий господин. — На турнире всегда несколько судей, нарочно, чтобы соблюдалась беспристрастность.

И все снова заговорили хором, поздравляя Окассена и расспрашивая о предстоящем турнире — кто ещё приглашён в судьи? сколько будет участников? приедут ли актёры, фигляры, музыканты ?

— Мадам Николетт! — негромко сказал привратник, трогая хозяйку за рукав. — Там пришёл священник со своим братом. С жалобой на молодых господ. Говорят, что мессир Тьерри и мессир Криштоф девицу на реке снасильничали, мадемуазель Ребекку. Сказать, что господа не принимают?

— О, Боже! — в ужасе проговорила Николетт, покосившись на мужа. — Скажи, что я сейчас сама к ним выйду!

Глава 23. Завидный жених

На пир в соседском замке Ксавье надел праздничный наряд, который мадам Николетт сшила ему на Рождество. Гранатового цвета сюрко без рукавов, вышитое серебряным узором по верхней кромке, чёрная шёлковая рубашка, чёрные штаны. Всего восемь месяцев назад, когда Ксавье получил этот наряд в подарок, все вещи сидели на нём, как влитые. А сейчас рубашка стала узковата в плечах, и трико не хватало длины, благо, этот недостаток скрывали сапоги из чёрной замши.

— Выходит, я до сих пор расту? — удивлённо сказал Ксавье, глядя на себя в зеркало.

— Мой отчим говорит, что мужчины растут до двадцати одного года, — сказала Мари-Лор, помогавшая ему наряжаться. — Так что вы ещё выше станете, мессир Ксавье!

Она сама надела на него шапель из чёрного бархата, и заявила, что не хватает какой-нибудь драгоценности.

— Верно, — согласился Ксавье.

Он снял с камина тяжёлую шкатулку, которую удалось отбить в имении дяди, открыл крышку и стал выбирать. Сразу налетели воспоминания, надоедливые и кусачие, как разозлённые пчёлы. Вот венчальные кольца отца и матери, старинные, вероятно, перешедшие ещё от дедов и бабок. Толстая золотая цепь, которую, как засело в памяти у Ксавье, отец надевал по воскресеньям в церковь. Ещё несколько мужских цепей и застёжек, всё остальное — женское. Любимые серьги матери с рубинами, которые так шли к её смуглой коже и карим глазам. Янтарная брошь которая была на ней в день смерти…

— Вот эту цепь, и хватит, — сказал Ксавье, закрывая крышку.

Но Мари-Лор решительно подвинула шкатулку к себе. Выбрала четыре кольца — перстень с печаткой, остальные с красными и чёрными камнями, и унизала ими пальцы Ксавье.

— Вот так! Вы — богатый сеньор, надо показывать это остальным. Особенно, когда едете в гости.

Она права, подумал Ксавье. Все взрослые рыцари носят множество перстней. Даже у Тьерри все пальцы в золоте, хотя он моложе меня.

— Кузен! — позвал он. — Поди сюда, возьми себе украшения!

— Зачем? — смущённо спросил Жермен.

— Затем, что мы в гости едем, нельзя, чтобы ты выглядел, как сиротка, — весело ответил Ксавье. — Смотри, девчонка меня всего обвешала побрякушками, точно майский шест!

Жермен не успел даже присмотреться к одержимому шкатулки, как Мари-Лор выудила оттуда четыре перстня и протянула ему:

— Вот эти вам как раз подойдут под костюм!

Наряд Жермена тоже был сшит на Рождество руками мадам Николетт. Для него она выбрала васильковый бархат и серый шёлк. И перстни, предложенные Мари-Лор, были из светлого золота, с синими и белыми камнями.

— Какой у тебя хороший вкус, милая! — с улыбкой сказал Жермен.

Девушка так засмущалась, что лицо руками закрыла.

— Не расхваливай её, — сказал Ксавье, — она потом от гордости начинает нахально вести себя. И вообще, нам уже пора, солнце к западу пошло.

Кузены взяли с собой всего двух слуг. Ехать до замка Руассе верхом не больше четверти часа. Других владений по пути нет, значит — дорога совершенно безопасна.

— А я ведь бывал здесь в детстве! — воскликнул Жермен, едва увидев на фоне неба четыре башни и узкий донжон из коричневого гранита. — Да и ты тоже, кузен!

— Ну, может, лет до восьми, — хмуро ответил Ксавье.

Потом его мать начала менять любовников, о ней поползли дурные слухи, и соседи перестали приглашать в гости “беспутную вдову”.

— Замок меньше, чем твой! — добавил Жермен.

Да, укрепления были не столь мощные, как в Трейо-Нуар, ворота без барбакана. Но зато всё ухоженное, чистое, даже ров явно вычерпали перед приездом гостей.

Во дворе уже собирался народ. Человек семь окрестных рыцарей, лица которых казались Ксавье смутно знакомыми. Конечно, он прежде встречал их в гостях у родителей и дяди, но сейчас не вспомнил бы, как их зовут.

— А вот и наш герой! — радушно воскликнул шевалье де Руассе. — Я как раз рассказывал друзьям о вашем смелом бою на дороге!

Половина рыцарей были средних и пожилых лет, остальные — их сыновья, и все смотрели на Ксавье доброжелательно. Он невольно покраснел, как это всегда случалось с ним, если он оказывался в центре внимания.

— А не вы ли тот рыцарский ученик, который спас мадам де Витри? — быстро спросил один из мужчин.

— Я, — сдержанно ответил Ксавье.

Он не знал, радоваться или огорчаться такой известности. Раз знают, что он учился в Витри, то, наверняка, слышали все мерзкие слухи о его матери.

Но рыцарь начал с восторгом рассказывать о страшном происшествии в замке Гюи, которому он сам был свидетелем два года назад. Знаменитый разбойник — маркиз, поставленный вне закона, захватил дочь и зятя шевалье де Витри, а потом взял в заложницы его жену, прекрасную мадам Николетт. И Ксавье де Трейо, тогда ещё шестнадцатилетний подросток, освободил её.

— Просто-напросто выскочил из двери за спиной у бандита и шарахнул его мечом плашмя по руке! — со смехом объяснил рыцарь. — Надо знать, правый глаз у маркиза был стеклянный, и он не заметил движения справа.

— Надо же было сообразить так быстро! — поразился шевалье де Руассе.

Все вновь смотрели на Ксавье одобрительно, и он почувствовал, как в груди разливается приятное тепло. Снял с пояса меч и, вынув из ножен, показал рыцарям.

— Он принадлежал тому самому маркизу. Мой наставник, шевалье де Витри, подарил его мне.

Оружие вызвало на меньше восхищения, чем история о смелом поступке Ксавье. Один гость, постарше прочих годами, сказал, что клинок явно ковали на заказ в Милане, а рукоятку украшал не оружейник, а ювелир.

— Это настоящее сокровище! — с уважением воскликнул он. — Такой меч стоит, как целое стадо коров.

Тут хозяин предложил всем пройти в трапезную. Хватит ждать, а тех, кто опоздает, заставим пить “штрафной кубок”.

Гости сидели за столом парами — мужья рядом с жёнами, женихи с невестами. Тех мужчин, кто прибыл поодиночке, устроили по правой стороне стола, женщин — по левой. Напротив Ксавье и Жермена оказались две девицы, видимо, подруги, так как они постоянно перешёптывались и хихикали. Как вскоре понял Ксавье, одна из них приходилось дочерью Руассе, а вторая — шевалье де Ремону, тому самому рыцарю, который рассказывал о спасении мадам Николетт. Обе девушки были хорошенькие, нарядные, дочь Руассе — золотисто-русая, а мадемуазель да Ремон — светлая блондинка.

“Волосы такого же цвета, как у Орели, — с тоской подумал он. — Но и брови светлые, а это уже не так красиво”.

Кроме того, мадемуазель да Ремон была ниже ростом и полнее, чем Орели. Не толстая, конечно, но пухленькая. Обычно такими бывают крестьянки, так как они питаются, в основном, кашей и хлебом. Дворянские дочери много ездят верхом, танцуют и едят больше мяса, поэтому они стройные.

“Боже, какая чушь лезет мне в голову!“— сердито подумал Ксавье и повернулся к мужчинам.

Они завели разговор об урожае и ценах на зерно. Ксавье уже мог вставить пару солидных фраз, так как его крестьяне начали убирать ячмень и пшеницу. Еда была вкусная, вина много, и разговаривать становилось всё интереснее, даже на скучные хозяйственные темы.

Потом несколько дам и один рыцарь сели играть на лютнях и петь песни. Ксавье петь не любил, как и музыку в целом, поэтому был рад, когда объявили перерыв.

— Слуги накроют вторую перемену и проветрят зал, — объявила жена хозяина, — а дорогие гости пока могут прогуляться и посмотреть наш зверинец!

Да, в замке Руассе имелся небольшой зверинец — два волка, рысь, несколько лисиц, барсук, старый кабан и даже обезьяна.

— Всех изловил я сам, — пояснил Руассе-отец. — Кроме обезьяны, её наш Эгле купил в Париже.

Он кивнул на своего старшего сына.

— А вы часто бываете в Париже? — спросил его Жермен.

— Я там служу, — без тени похвальбы ответил тот. — В охране дворца Сен-Поль, где живёт его величество. Просто сейчас я в отпуске.

— О, это такая честь — служить в королевской охране! — воскликнул Жермен.

Руассе-младший пожал плечами.

— С этим не поспоришь. Но вы ведь слышали, что наш король тяжко болен. Он страдает приступами безумия. Когда начинается припадок, нам, охране приходится несладко.

Ксавье больше интересовали звери, в особенно то, какими способами поймал их шевалье де Руассе. Но из вежливости он вынужден был слушать Эгле — как-никак речь шла о короле!

— Время от времени его величеству мерещится, что он сделан из стекла, — рассказывал тот. — И тогда приходится надевать на него латы и следить, чтобы никто из слуг не подходил близко, потому что король опасается, что его разобьют. Иногда припадки бывают буйными, и король набрасывается на людей с кулаками или же готов выпрыгнуть из окна…Тогда приходится охранять его особенно бдительно.

— Не проще ли забрать окна решётками? — спросил Ксавье.

— Королева давно приказала это сделать, — ответил Эгле, — но, случается, король бьётся головой об стены.

Ксавье и Жермен одновременно перекрестились. Гости стали обсуждать странное заболевание короля — откуда оно взялось? Передалось по наследству от бабки, которая тоже была безумной? Или, как утверждают сплетни, в королевскую пищу подливали яд, приготовленный из спорыньи? А может, чёрное колдовство?

— Недавно кастелян королевы предложил лекарство, которое может исцелить его величество, — продолжил Эгле де Руассе. — Конечно, он не сам его составил, что кастелян понимает в болезнях! Но жена его сводного брата, очень образованная молодая дама, разбирается в лечебных травах. Она сообщила королеве, что её отец много лет страдал похожим заболеванием, но почти полностью излечился при помощи этого зелья.

— И что же королева, согласилась? — поинтересовался кто-то из гостей.

— Не знаю, — ответил Эгле. — Разговор об этом зашёл как раз накануне моего отъезда. Думаю, королева прислушается к совету. Она настолько ценит романы, которые пишет эта дама, что даровала её мужу дворянский титул.

— Скажите, ведь даму о которой вы говорите, зовут баронесса де Рюффай? — спросил Жермен.

— Да. Неужели вы её знаете?

— Конечно, — усмехнулся Ксавье. — Это дочь нашего наставника, в девичестве Бланка де Витри.

После второй перемены блюд в трапезную внесли побольше канделябров со свечами, а в курильницы, стоящие у стен, положили лимонную мяту. По залу одновременно поплыли звуки томной мелодии и манящий аромат.

— Кавалеры, приглашайте дам! — воскликнула мадам де Руассе.

Её тотчас пригласил собственный муж, хотя, по всему было видно — ему больше хочется побеседовать с приятелями о болезни короля или ценах на зерно. Но танцы — лучший способ устраивать браки, так как именно во время этого развлечения молодые люди присматривают себе невест, а их родители обсуждают размеры приданого и брачного дара.

— Ты будешь танцевать, кузен? — спросил Ксавье.

Ему самому нравились все девушки в зале до единой. Такие нарядные, изящные, воспитанные! Не чета глупым служанкам, с которыми поговорить-то не о чем.

— Не особенно хочется, — равнодушно ответил Жермен. — Но из вежливости, наверное, придётся пригласить пару девиц.

Ксавье кивнул и тотчас направился к дочери хозяев, мадемуазель да Руассе. Она заулыбалась, не скрывая удовольствия. И танцевала грациозно, и беседу поддерживала остроумно.

— Я бы с великой радостью пригласил вас снова, мадемуазель, — сказал ей Ксавье в конце басседансы. — Но подряд, кажется, не положено, иначе нас сразу сватать начнут.

Девушка звонко рассмеялась. И произнесла заговорщическим тоном:

— Пригласите меня через один танец. И я вам расскажу кое-что интересное на тему сватовства!

Ксавье загорелся любопытством. Пригласил миленькую тринадцатилетнюю дочку одного из гостей, а сам дождаться не мог следующего танца.

Когда, наконец, они с мадемуазель да Руассе снова пошли рука об руку в фарандоле, она сообщила, лукаво улыбаясь:

— Я знаю, кого вам собираются сосватать!

— Мне? — с нарочитым ужасом спросил Ксавье. — Я пока не собираюсь жениться! В ближайшие двадцать лет, по крайней мере.

— Так не положено! — смеясь, сказала девушка. — Настоящий рыцарь должен жениться и оставить потомство. Это его христианский долг!

— Но ведь обычно мужчина сам сватается. А тут кто-то за меня решает!

— Никто не решает, упаси Бог! Просто хотят вам помочь. Ведь у вас нет ни родителей, ни близких родичей…

На некоторое время они разошлись, так как танец требовал обмена парами. Новой дамой Ксавье оказалась светлая блондинка, которая сидела напротив него за столом. Она любезно поинтересовалась, нравится ли ему в этих краях.

— Конечно, нравится, — ответил Ксавье. — Я ведь тут родился. А вы, мадемуазель да Ремон? Всегда жили здесь?

— О, да! — с улыбкой ответила девица. — Мы с вами даже играли вместе в детстве. Не помните?

Ксавье растерянно покачал головой. Похоже, я тут с каждым встречным играл в детстве, подумал он. Тут ему снова пришлось сменить партнёршу, и к нему вернулась мадемуазель де Руассе.

— Ну, что, интересно, кого вам хотят сосватать? — тотчас спросила она.

— Ещё бы!

— Розали де Ремон.

Ксавье изумлённо обернулся.

— Эта прелестная блондинка, с которой я сейчас танцевал? — не в силах сдержать довольную улыбку, проговорил он.

Мадемуазель де Руассе кивнула. И сразу же пояснила:

— Мы с ней подслушали, как наши родители это обсуждали. Они говорили, что вы завидный жених, с богатыми владениями.

— А, вот в чём дело! — иронически воскликнул Ксавье.

— Ну, не обижайтесь! — ответила девушка. — Владения всегда рассматривают в первую очередь. Никто не желает своей дочери нищего мужа. Тем более, что за Розали дают хорошее приданое.

Тут танец кончился, и Ксавье вернулся к Жермену с улыбкой, которая ему самому казалось растерянной, но счастливой.

— Представь себе, местные жители подыскивают мне жену! — сказал он. — Вон ту блондиночку предлагают, правда, она хорошенькая?

— Да, — невыразительно кивнул Жермен. — Если не бесприданница и достойного поведения, почему бы нет!

Ксавье уже не стал возражать, что женится через двадцать лет. В голове у него замелькали новые мечты — он устроит прекрасную помолвку, и пригласит новых знакомых, а также всех Витри. Он поедет из церкви, взяв Розали де Ремон к себе на коня, и нарочно проскачет мимо дома Орели, пусть та увидит, от чего отказалась!

Мечты заставляли его беспрестанно улыбаться, и благодаря этому с лица пропала вечная мрачность. Дамы и девицы говорили, что молодой Трейо, оказывается, довольно привлекателен, когда не хмурится. И кузен его тоже приятной наружности, но о том нет смысла говорить — он безземельный и пока даже без службы.

Кузены де Трейо вернулись домой ночью. В замке не спали — в донжоне светились окна, а на одной из башен солдаты развели костёр. Его видно было издалека, и Жермен похвалил:

— Молодцы твои люди! Помнят, что в ожидании хозяина нужно держать на башне огонь.

Ксавье увидел, что никто из солдат не спит. Похвалив их, он пообещал:

— Завтра всем будет награда. А сейчас оставьте обычный караул, а остальные — спать.

Слуги радостно выбежали из кухни, приветствуя молодых господ.

— Это вам, — сказал Жермен, отдав жене управителя свою седельную сумку, набитую сластями. — На пиру много осталось, мадам де Руассе раздала всем гостям.

— Спасибо, господа! — радостно загомонили служанки.

— Не сожрите всё сразу! — строгим голосом перебила их Мари-Лор. — Оставьте немного ребёнку!

Она побежала впереди Ксавье в спальню, зажгла свечи, откинула полог.

— Вам понравился бал, мессир Ксавье? Расскажите мне всё! Что подавали на стол? Какие платья были на барышнях?

Ксавье рассказывал обо всём, что запомнил — о вкусных кушаньях и пении под лютни, танцах и зверинце, нарядах дам и рассказах о безумном короле. Мари-Лор помогала ему раздеваться и зачарованно слушала.

— А какие танцы вы танцевали? — спросила она, складывая драгоценности назад, в шкатулку.

— Обычные — бранль, басседансы, вольту…

— Я совсем не знаю господских танцев, — огорчённо сказала Мари-Лор. — Вы меня научите, мессир Ксавье?

— Зачем это тебе? — с улыбкой спросил он.

Ему вдруг пришло в голову, что Мари-Лор красивее, чем Розали де Ремон и дочка Руассе. Если нарядить её, как благородную барышню и научить танцевать, она была бы самой красивой на том празднике.

— Давай, помоги мне немного ополоснуться, — сказал он. — И пойдём в кровать. Я по тебе соскучился.

— Правда? — с умилением спросила она.

— Ох, вот только не начинай сюсюкать, терпеть этого не могу!

Утром Ксавье, как всегда, отправился в церковь, по дороге домой объехал поля, и убедился, что почти весь урожай злаков снят. Кроме овса и ржи, очередь которых наступит только в сентябре.

“Наверное, часть оброка можно взять уже сейчас, — думал он. — Но лучше спросить управителя”.

Вернувшись в замок, он обнаружил во дворе своего маленького сына Юбера. Тот гонялся за слугами со своим игрушечным мечом и шлёпал их по ногам и задницам. Мужчины со смехом чертыхались, женщины визжали.

— Эй, а ну-ка, поди сюда! — позвал Ксавье.

Юбер без страха подбежал к нему. Отшвырнув меч, крикнул: “Батюшка!”и бросился к Ксавье. Тот смущённо обнял сына. Потом посадил к себе на плечи и приказал:

— Держись крепче, а то свалишься!

Юбер вцепился обеими ручонками в его кафтан и потребовал:

— Бегай! Бегай, лошадка!

Конечно, Ксавье побежал не на полной скорости, а трусцой, чтобы не уронить мальчишку. Но Юберу и того хватило для полного счастья. Он так заливисто хохотал, что все слуги пришли в восторг, смеялись и хлопали.

— Ого! Что это у вас за веселье? — воскликнул Тьерри, въезжая в ворота.

Ему открыли, не спрашивая позволения у сеньора, так как знали, что они дружат. Но Ксавье ужасно смутился из-за того, что друг увидел его с ребёнком на плечах. Быстро снял Юбера и отдал его подбежавшей Мари-Лор.

— Когда это вы успели дитя сотворить? — весело спросил Тьерри.

Он бросил поводья коня слуге, обнял Ксавье, погладил по щеке Мари-Лор, а малышу Юберу пощекотал подбородок.

— Эх, я не знал, что у вас тут такое счастье, — сказал он, показав на мальчика. — А то привёз бы ему гостинец. Это ведь точно твой отпрыск, Ксавье! На тебя похож. И на вид ему столько же, сколько моей Люси. Получается, ты с этой кудрявой милашкой уже больше трёх лет?

Служанка и её сеньор одновременно покраснели.

— Это не её ребёнок, — промямлил Ксавье. — Это получилось ещё до того, как я приехал в Витри. Девица померла в родах, а я дал обет его воспитать.

— Ну, и прекрасно! — воскликнул Тьерри. — Пошли вино пить!

Маленький Юбер вдруг толкнул его ладошкой в грудь.

— Покажи меч! — отчётливо проговорил он.

— Вот это да! — восхитился Тьерри. — Настоящий воин!

Он вынул меч из ножен и протянул малышу со словами:

— Только осторожно, не порежься! Задатки прекрасные! Если твой отец тебя узаконит, как положено, я отдам за тебя свою дочку!

Все, включая Мари-Лор, посмеялись. Потом Тьерри сообщил, что всего два дня, как вернулся из Витри, и его мать передала для Ксавье и Жермена письмо. За столом он немедленно принялся пересказывать все новости из Витри — как его родители отбивались от нашествия нищих, как взяли в дом девицу, потерявшую память, как Люси обожглась в костре, а отца пригласили быть судьёй на турнире.

— Там ещё со мной и Криштофом случилась довольно скабрёзная история — одна чокнутая девица обвинила нас в изнасиловании.

— Что? — изумлённо воскликнул Ксавье.

— Чушь полная, но расскажу, когда Жермен придёт. Где он кстати?

— Мессир Жермен поехал прогуляться, — доложила длинноносая Клэр, подававшая на стол.

— Подозреваю, что он завёл себе девку в деревне, — со смехом пояснил Ксавье.

Тьерри не поверил. Чтобы пай-мальчик опустился до такого? Невероятно!

— Или он набрался дурного от тебя, или нашёл какую-то ангелоподобную девицу, которой не нужны любовные шалости. Но таких праведниц в деревнях не бывает! — уверенно заявил Тьерри.

Но Ксавье не улыбнулся. Его вдруг охватило странное подозрение.

Глава 24. Не стоит страданий

“Скабрёзная история”, как назвал это Тьерри, грозила перерасти в крупный скандал. Отец странной девицы, шевалье де Грасе, отказывался беседовать с Николетт и требовал, чтобы его принял сам Окассен, причём, сию же минуту.

— Сударь, я повторяю — мой супруг чрезвычайно занят, — терпеливо повторяла Николетт. — У нас с визитом турнирный герольд герцога Орлеанского. К тому же, мой сын и племянник рассказали вам, как было дело. Почему я должна верить не им, а вашей дочери?

— Да потому что в таких случаях мужчины нагло лгут, мадам! — крикнул шевалье де Грасе. — Моя дочь пришла домой вся мокрая и, стыдно сказать, в одних туфлях! Глупому понятно, что над ней надругались!

— Ваша дочь — душевнобольная, — возразил Криштоф, — и вы это прекрасно знаете, только почему-то скрываете.

Лицо де Грасе приняло оттенок парной телятины, а глаза стали такими же пустыми и отчаянными, как у его дочки.

— Да как вы смеете, негодяй! — завопил он. — Может, в тех диких землях, откуда вы приехали, можно безнаказанно оскорблять дворян. Но не во Франции, сударь! Я вас вызову на поединок и убью! Нет, я подам на вас в суд! А за изнасилование девственницы присуждают к повешению!

— Перестаньте орать, как мартовский кот! — перебил его Тьерри. — Есть у вашей дочери свидетели? Нет! А у нас есть. Мои оруженосцы докажут, что никто вашу девицу не насиловал.

— Кто бы сомневался! — задыхаясь от злости, сказал Грасе. — Наверняка, ещё и помогали вам в этом!

— Ох, какое ж у вас, сударь, игривое воображение! — усмехнулся Тьерри. — Получается, не вдвоём вашу доченьку обработали, а даже вчетвером? И главное, всё так аккуратно — ни платья не порвали, ни синячка не оставили! Может, потому что девица нахально врёт?

— Ах, ты скотина! — заорал Грасе, выхватывая меч из ножен.

Конечно, Тьерри тотчас сделал то же самое. Клинки ударились друг об друга. Николетт в ужасе крикнула священнику, который сопровождал де Грасе:

— Остановите же своего брата, преподобный!

Но все попытки успокоить дерущихся ни к чему не привели. Побеждал явно Тьерри — очень скоро он прижал де Грасе к воротам имения Витри и ткнул его мечом в живот. Укол был слабый, но сквозь одежду просочилась-таки кровь. Увидев её, Грасе побледнел и рухнул навзничь.

— О, господи! Сын, ты убил его! — вскричала Николетт, бросаясь к раненому.

— Да не волнуйтесь, матушка! Я легонько его ткнул, — сказал Тьерри, бесцеремонно вытирая меч о штанину Грасе. — Просто кожу проколол, чтобы сделать дяденьке лёгкое кровопускание!

На шум у ворот давно сбежались младшие дети и служанки. Когда Грасе рухнул наземь с окровавленным животом, малыш Тибо помчался к дому, вопя, что было сил:

— Батюшка! Тьерри убил врага!

Окассен прибежал к воротам в тот момент, когда священник и оруженосцы Тьерри уже подняли Грасе на ноги, а Николетт осматривала его рану.

— Что здесь происходит? — грозно спросил Окассен. — Тьерри, мне сказали, ты дрался?

— Этот тип явился жаловаться на меня и Криштофа! — ответил Тьерри, пренебрежительно показывая на Грасе. — Якобы мы изнасиловали его дочь! А она ненормальная, и сама готова прыгнуть на любой сучок!

Окассен оглянулся и, увидев за своей спиной любопытные рожицы Лоранса, Алара и малыша Тибо, строго произнёс:

— Дети, марш в дом. Если хоть одного увижу во дворе, все будете под домашним арестом неделю.

Мальчиков как ветром сдуло. Окассен обернулся к шевалье де Грасе.

— А теперь слушаю вас, сударь. В чём ваши претензии к моему сыну и племяннику?

Пыхтя и брызгая слюной от злости, Грасе повторил “скабрёзную историю”. Тьерри и Криштоф ежеминутно перебивали его, излагая свою версию. Через несколько минут конфликт закипел с новой силой. С каждой стороны неслись оскорбления, одно другого хуже.

— Ваша дочь полоумная, между ляжек у неё пожар, вот и кидается на всех!

— Кто бы говорил! Вы всю деревню перетрахали, кобель малолетний!

— Ваша дочь под водой хватала меня за причинное место! Вот я тоже жалобу подам за изнасилование!

— Народ не смеши, бесстыдник! Все знают, что ты на каждую служанку прыгаешь!

Конец словесной дуэли положил Окассен.

— А ну, замолкли все! — рявкнул он.

И повернувшись к шевалье де Грасе, ледяным тоном произнёс:

— Можете ли вы представить свидетелей, которые видели происшествие на реке?

— Нет! — злобно ответил тот. — А разве недостаточно слова благородной девицы? Она пришла домой вся мокрая и…

— Да, в одних туфлях, я это уже слышал, — нетерпеливо перебил Окассен. — Не буду уточнять, сударь, почему благородная девица ходит по деревне без сопровождения родичей или хотя бы служанки. А у вас есть свидетели?

Последний вопрос он адресовал сыну и племяннику.

— Мои оруженосцы были с нами и всё видели, — ответил Тьерри. — Но этот господин не признаёт их за свидетелей. На ходу сочинил, что они тоже поимели его дочь. Как это происходило, милейший, не опишете в подробностях? По очереди или одновременно, сразу во все скважины?

— Да я тебя сейчас! — взревел Грасе, вновь хватаясь за меч.

Священник удержал его руки, а Николетт сказала Тьерри:

— Мне стыдно за твои речи, сын!

И вдруг невыразительный голос проговорил сбоку:

— Я могу рассказать, как всё было.

Все обернулись и увидели девицу Клотильду, которую супруги Витри привезли из города. Оказывается, она всё время стояла за спиной Николетт, но, видимо, не осмеливалась заговорить.

— А разве ты была там? — спросил Окассен.

— Мадам Николетт послала меня на мельницу, — ответила Клотильда. — Она передала заячий паштет для больной матери мельника. Я проходила мимо реки и видела, как мадемуазель де Грасе разделась и вошла в воду, там, где купались молодые люди. Я не слышала разговора, но видела, что мессир Криштоф и оруженосцы отвернулись от неё. А мессир Тьерри взял мадемуазель де Грасе за талию и стал выталкивать из воды.

— И она под водой хватала меня за женилку! — воскликнул Тьерри, за что Николетт с силой шлёпнула его по губам.

— Этого я не видела, — невозмутимо продолжала Клотильда. — Но мессир Тьерри удержал её за запястья и вывел на берег. Тогда она надела туфли и убежала.

— Ну, и где здесь насилие, сударь? — спросил Окассен, надменно глянув на шевалье де Грасе.

— А почему я должен верить этой девице без роду-племени? — возмутился тот. — Она живёт на вашем попечении, конечно, будет подпевать вашим сынкам!

— Оруженосцы для вас не свидетели, свободная девица тоже, — спокойно произнёс Окассен.— Тогда остаётся единственный свидетель — природа. Везите сюда вашу дочь вместе с её матерью. Пусть обе наши супруги и Урсула обследуют её и удостоверятся, лишилась ли мадемуазель де Грасе девственности, и когда это произошло. Можно ещё сельскую повитуху вызвать для верности.

Шевалье де Грасе так и зашипел от ярости.

— Вы предлагаете осматривать мою дочь, как публичную девку?

— А чего ей стесняться? Она и так прошлась по всей деревне в костюме Евы! — крикнул Тьерри.

Де Грасе снова схватился за меч, и священнику снова пришлось удерживать брата.

— Знаете, сударь, если вы обратитесь в суд, не имея свидетелей, там предложат точно такую процедуру, — сказал Окассен. — Откажетесь — суд не состоится. Так что вы решили?

Шевалье де Грасе злобно отмахнулся и пошёл прочь. Священник с крайне смущённым лицом принялся просить прощения за несдержанность брата.

— Мы на вас не в обиде, отче, — миролюбиво проговорил Окассен. — Но намекните брату, что его дальнейшее пребывание в моих землях нежелательно. Погостил, пора и честь знать.

Слушая эту историю, Ксавье и Жермен то хохотали, то возмущались. В конце Тьерри беззаботно махнул рукой, заявив:

— Думаю, на этом сия печальная повесть завершена!

Но Жермен задумчиво покачал головой.

— Как бы этот странный папаша, в самом деле, не пожаловался в суд!

— Да ради Бога! — насмешливо ответил Тьерри. — Чего он добьётся? Позора для своей семьи?

— А как ты думаешь, зачем Грасе устроил весь этот скандал? — спросил Жермен. — Если верил дочери, то согласился бы на освидетельствование. А он вдруг пошёл на попятную. Почему?

— По-моему, он такой же придурок, как и его дочурка, — ответил Тьерри. — Ты бы видел его рожу, когда он на меня как кидался! Чистый сумасшедший!

Жермен снова покачал головой.

— Нет, я думаю, шевалье де Грасе гораздо хитрее, чем кажется. Девица явно вытворяла подобное и раньше, поэтому он хотел прикрыть позор, выдать её за Криштофа. Но освидетельствование показало бы, что девица лишилась девственности давным-давно. Вот почему он отказался.

Тьерри и Ксавье переглянулись.

— Как же ты умно рассуждаешь, дружище! — воскликнул Тьерри. — Мне такое и в голову не приходило. Но какой смысл Грасе подавать в суд, коли нет ни свидетелей, ни девственности?

Жермен пожал плечами.

— Там он может согласиться, чтобы его дочь обследовали. Скажет, что явных следов изнасилования нет, так как прошло время.

Ксавье с подозрением проговорил:

— Прямо удивительно, откуда ты знаешь такие вещи, если сам ни одной девки не имел, кузен!

Жермен покраснел и тихо ответил:

— Чтобы понимать это, практический опыт не требуется.

Тьерри мигом наполнил кубки. И сказал с лукавой улыбкой:

— Зачем ты дразнишь кузена, Ксавье? У него уже всё было. Не зря он ежедневно в деревню катается! Давайте выпьем за то, что наш тихоня, наконец, стал мужчиной!

Жермен попытался вскочить, но Тьерри удержал его. И проговорил самым что ни на есть доброжелательным тоном:

— Ну, что ты, братец! Я ни в коем разе не насмехаюсь. Наоборот, всецело одобряю!

Жермен молча выпил вино и заел его сыром. Но поскольку друзья не сводили с него глаз, нервно спросил:

— Чего вам нужно?

— Как чего? Подробностей! — с жадным блеском в глазах произнёс Тьерри. — Мы умираем от нетерпения! Если хочешь, скрой имя девицы в тайне. Только расскажи — давно ли? Когда в первый раз? Где?

— Ничего не было, — тихо ответил Жермен.— То есть, ничего, что вас интересует. Мы просто гуляем и разговариваем.

— Почему? — вскрикнул Тьерри.

— Потому что девушка очень милая и нравится мне, — ответил Жермен.

Он до того покраснел, что Ксавье толкнул Тьерри под столом ногой и глазами показал — отстань. Он знал, что кузен никогда и ни при каких обстоятельствах не врёт. Не было — значит, правда, не было, и нечего смущать человека.

Ксавье не сомневался, что вскоре будет. Ни одна деревенская девица не станет разводить канитель с платоническими прогулками дольше недели. Любви и высоких чувств они не понимают, Мари-Лор сама так сказала.

Мадам Николетт писала, что очень скучает по Жермену и Ксавье. Она относится к ним, как к собственным детям. Очень рада за Ксавье, что у него хорошо идут дела в имении. Может быть, как-нибудь они с мужем приедут в гости.

“На Святки, например, — подумал Ксавье. — Или на мою помолвку!”

Мадам Николетт выражала сочувствие Жермену за то, что отец обошёлся с ним что несправедливо. Конечно, её сын или зять предложат хорошую службу Жермену, он может быть в этом уверен.

Семейство Витри с нетерпением ждёт обоих учеников на турнире в Орлеане. “Приезжайте к нам вместе с Тьерри, дорогие, — писала мадам Николетт. — А оттуда мы отправимся в Орлеан все вместе”.

Вспоминая эти слова из письма, Ксавье потом весь день улыбался. Тьерри уже уехал домой, день клонился к закату, но ощущение светлой радости не проходило. Оно усилилось после встречи на дороге — вроде бы, случайной, но слишком уж ожидаемой.

Ксавье объехал поля, посчитал стоги убранного хлеба и порадовался. Выходило больше, чем рассчитывал мессир Маризи. Значит, прибыль с оброка будет хорошая!

— Добрый вечер, мессир де Трейо! — окликнули его сзади.

Он обернулся и увидел на дороге четырёх всадников — двое господ и столько же слуг. Юноша и девушка махали ему руками. Это были Розали де Ремон и её старший брат. Ни разу прежде Ксавье не встречал их в своей деревне, но сразу после разговора о возможном сватовстве они тут как тут!

— Благослови вас Бог, господа! Как я счастлив видеть вас здесь! Вы ко мне?

— Нет, мы ехали с рынка в Сент-Эмоне и решили срезать путь через ваши земли. Вы не возражаете? — спросил шевалье де Ремон.

Розали молча улыбалась. Сейчас, в дорожном платье, она казалась не такой привлекательной, как на пиру в Руассе. Но всё равно очень миленькая. Волосы такие блестящие, грудь высокая и, даже сквозь платье заметно, упругая. Ксавье глубоко вдохнул, чтобы прогнать искусительные мысли. Нельзя же смотреть на благородную девицу с похотью, как на крестьянку.

— Конечно, не возражаю! Может, заедете ко мне в гости? — предложил Ксавье.

Господа де Ремон вежливо отказались. Они весь день провели на рынке, устали. Подбирали Розали ткани для нарядов. Турнир в Орлеане продлится три дня, и на каждый день нужно новое платье!

— Как, вы тоже там будете? — с радостью спросил Ксавье.

Он и не заметил, что сам едет рядом с господами де Ремон, точнее, рядом с братом Розали.

— Конечно! Разве можно пропустить такое интересное событие! — сказала девушка. — Тем более, что наш Антуан участвует!

Она кивнула на брата, и тот довольно улыбнулся.

— А вы не собираетесь состязаться, мессир де Трейо? — продолжала Розали.

— О, я думаю, в этом году ещё рано, — ответил Ксавье. — Я ведь только вступил в наследство. Непросто вести хозяйство, когда нет ни одного старшего родственника, некому подсказать…

И он стал рассказывать, как два года проучился в Витри, а также упомянул, что его наставник, мессир Окассен, будет главным судьёй турнира. Брат и сестра де Ремон с удовольствием слушали. И тут Ксавье заметил крестьян, идущих с поля.

Они возвращались семьями или большими группами человек по двадцать, видимо, те, кто жил по соседству. В глаза Ксавье бросился высокий мужчина с выгоревшими добела волосами. Это был отец Орели, Бенуа Шапочник. Значит, и сама девушка должна быть неподалёку. Сейчас жатва, в ней участвуют все крестьяне поголовно, включая детей и девиц. Дома оставляют лишь одну из женщин, чтобы готовила пищу усталым работникам.

“Хоть бы её не оставили дома!” — мысленно взмолился Ксавье.

Позади Бенуа Шапочника брели несколько детей и подростков. И, о счастье! Первой после отца шла Орели. Несмотря на усталость, она двигалась, как всегда, плавно и изящно.

“Дурочка! Вместо того, чтобы губить свою красоту под палящим солнцем, могла бы жить в замке, спать на перинах, мыться в ванне…” — подумал он.

Ему стало нестерпимо грустно. Чтобы подавить это чувство, он обернулся к Розали и с улыбкой сказал:

— Давайте свернём вправо, мадемуазель! Срежем путь, и не будем дышать по́том от холопов.

Он нарочно сказал это громко. Орели обернулась и посмотрела ему вслед. Он постарался вложить в ответный взгляд как можно больше пренебрежения.

А она улыбнулась! Подлая девка, издевательница, улыбнулась так, словно чрезвычайно рада видеть его с другой женщиной. Словно это не она идёт в потном пропылённом платье, а он едет на породистом коне. Словно всё наоборот — она госпожа, а Ксавье — её собственность, жалкий крестьянин. Да что же за мерзкая дрянь ты, Орели!

Ксавье не запомнил, как проводил брата и сестру де Ремон до околицы, о чём разговаривал с ними. Кажется, пересказывал какие-то шутки Тьерри, а мадемуазель Розали звонко смеялась.

“ Она и вполовину не так красива, как Орели, — в отчаянии думал Ксавье, возвращаясь домой. — И зачем мне жениться на такой? Лишь бы было потомство? Так у меня уже есть и ребёнок, и женщина”.

Он въехал во двор замка, где было непривычно пусто. А внутри донжона раздавались громкие голоса, смех и … музыка!

— Что за чертовщина! — пробормотал Ксавье.

Он дошёл до трапезной и остолбенел. Горело сразу двадцать свечей и ещё масляный светильник, перенесённый из спальни покойной матери. На лавке у двери сидел начальник стражи Марен Тибодо и довольно ловко наигрывал на ситоли. В центре Жермен танцевал с Мари-Лор басседансу и командовал ей:

— Шаг вправо, теперь назад, поклон, руку вверх…

У девчонки довольно ловко получалось. Так же, как и у остальных — за первой парой шла Клеманс с ещё одним стражником, а потом Беранжера с длинноносой Клэр. Малыш Юбер стоял ногами на лавке и восторженно хлопал в ладошки.

— Что за веселье? — спросил Ксавье.

Музыка стихла, служанки испуганно шмыгнули за спину к Жермену.

— Мари-Лор попросила научить её благородным танцам, — смущённо сказал Жермен. — Прости, что я это устроил без твоего ведома.

— Ничего страшного! — с улыбкой ответил Ксавье. — Очень мило выглядит! Главное, чтобы слуги наше вино не вылакали!

— Да что вы, мессир! — затараторила длинноносая Клэр. — Моя матушка никого не подпустит к погребу, будьте уверены!

Ксавье прошёл к Мари-Лор, взял её за руку.

— Ну, давай, теперь я с тобой потанцую. А Жермен пусть пригласит Беранжеру или Клэр.

Мари-Лор смотрела на него сияющими от счастья глазами. Ксавье через силу улыбался. Глупо страдать, когда у тебя есть всё — замок, земли, женщина, ребёнок. И из-за чего? Из-за деревенской девки, которая готова гнуть спину в поле, лишь бы настоять на своём?

Такая женщина не стоит страданий, Ксавье де Трейо.

Глава 25. Подозрительные паломники

Во владениях Ливри, помимо небольшой речки, которую легко переплывали даже семилетние ребятишки, имелось озеро под названием Жоли. Озеро питалось родниками и ручьями, поэтому было довольно холодным. Но это не мешало карпам, судакам и карасям прекрасно жить-поживать и размножаться в его водах. В летнюю жару холодное озеро манило купальщиков гораздо сильнее, чем прогретая до дна речушка.

Тьерри, как хозяин этих земель, разрешал крестьянам ловить рыбу раз в неделю, по пятницам, а купаться — без ограничений. Лишь в день святой Клары Ассизской жителям запрещалось приближаться к озеру Жоли ближе, чем на два полёта стрелы. Нарушителей этого запрета ждала суровая кара — штраф в пять су и порка посреди деревни. Никто не понимаю, чем вызваны такие ограничения, но за два года, пока Тьерри прожил в Ливри, никто и не пробовал нарушать приказ сеньора.

Сегодня, как раз-таки, в день святой Клары Ассизской, в окрестностях озера стояла первозданная тишина. Заливались дрозды и славки в ветвях прибрежных деревьев, стрекотали кузнечики. И само озеро лежало посреди травы, как блестящая серебряная ложка на зелёной скатерти. И эту райскую благодать вдруг нарушил отчаянный женский вопль:

— Спасите! Помогите!

Вдоль берега озера стремглав бежала молодая женщина в одной рубашке, с распущенными волосами. Лицо несчастной отражало отчаянный ужас. Она петляла между кустов, надеясь запутать своего преследователя. Но он был высокий, длинноногий, и мчался гораздо быстрее жертвы.

Если бы кто-то из крестьян безрассудно забрёл в этот час на берег озера, то сразу узнал бы молодого сеньора, Тьерри де Витри де Ливри. Примерно с таким выражением лица он обычно преследовал на охоте оленей и кабанов. Но сейчас к азарту примешивалась злая страсть. Видя, что женщина уводит его всё дальше в заросли, Тьерри бросился ей наперерез, схватил за волосы и с размаху влепил пощёчину.

— Попалась, дрянь!

— Не надо, мессир Тьерри! — взмолилась она. — Пожалейте меня!

— Ещё чего! — крикнул он. — За твоё мерзкое поведение — жалеть? Тебя повесить мало, злодейка!

Он швырнул рыдающую жертву на траву, кинулся к ней и одним рывком разодрал на ней рубашку. Молодая женщина отбивалась из последних сил. Но Тьерри прижал её к земле и, схватив за лодыжки, забросил их к себе на плечи. Жертва вмиг обмякла, и дальше лишь слабо вскрикивала:

— Гад, скотина, подлец! Ненавижу!

Впрочем, крики скоро стихли, а затем сменились сладкими стонами. Тьерри тоже постепенно перешёл от ярости к нежности и повторял между поцелуями:

— Как я тебя люблю, счастье моё!

Какое-то время они бессильно лежали в траве, сплетя пальцы и волосы, растворившись в неге. Первой поднялась Дезире.

— О, боже, это было великолепно!

Тьерри тихо рассмеялся.

— Сначала я чувствовал себя дьяволом, потом смертным, в в конце — обитателем рая. Жаль, что такое можно позволить себе только раз в году!

— Ну, милый! — с улыбкой возразила Дезире. — Если повторять каждый день, станет неинтересно!

Тьерри прижал её к себе и осыпал жаркими поцелуями. Дезире с радостью отвечала. И в эти минуты они казались уже не насильником и жертвой, а Адамом и Евой в своём эдемском блаженстве.

— А когда самый сладкий подарок? — спросил Тьерри тоном малыша, выпрашивающего лакомство.

— Как и договаривались, завтра, — ответила Дезире. — Когда по-настоящему наступит твой день рождения.

— Да, — блаженно щурясь, подтвердил Тьерри. — Но учти, прямо с утра!

Дезире шутливо подтолкнула его:

— Иди, принеси мне одежду. Меня уже порядком изгрызли муравьи.

— Бегу, любовь моя! — воскликнул Тьерри и, вскочив на ноги, бросился к северной оконечности озера.

Там они привязали коней, а в седельные сумки сложили свою одежду и обувь. Пока Тьерри отсутствовал, Дезире пряталась в кустах. Хоть крестьянам и запрещено приближаться к озеру накануне дня рождения сеньора, но всё равно не стоило разгуливать тут без единой нитки на теле.

Между тем, Дезире ужасно донимали муравьи. Она раз десять осторожно переползала с места на место, но мерзкие насекомые снова подбирались к ней. Не выдержав, Дезире поднялась во весь рост, и тотчас в ужасе присела снова. Шагах в десяти от неё стояли двое незнакомых мужчин. Благо, за кустами, и притом, спиной к ней, значит, не заметили её. Видимо, они только что свернули к озеру из леса, потому что иначе Тьерри встретил бы их раньше.

— Может, здесь? — спросил один из незнакомцев. — Это ведь тоже бывшие владения барона де Рюффай.

— Не совсем так, — отозвался второй. — Местные земли принадлежали третьему сыну барона. А сейчас тут хозяйничает сынок Витри. Вряд ли супруги Рюффай часто навещают его.

— Тогда, конечно, лучше идти прямиком в замок Рюффай, — сказал первый.

Они молча продолжили путь, по-прежнему не замечая Дезире. Она сидела, замерев от пугающих мыслей, и даже о надоедливых муравьях забыла. Незнакомцы, путешествующие пешком через лес, разговаривали правильно, как люди из благородного сословия. Но при этом почему-то шли пешком. Кроме того, они интересовались супругами де Рюффай, то есть, старшей сестрой Тьерри и её мужем. Дезире знала, что раньше у Бланки и Реми де Рюффай было множество врагов. Правда, все они погибли пару лет назад. Кому ещё помешали молодые супруги Рюффай?

Когда из кустов вышел Тьерри с сумкой в руках, Дезире бросилась к нему, вся дрожа от волнения и страха.

— Неужто ты замёрзла, милая? — спросил Тьерри. — Я-то, наоборот, до сих пор не остыл!

Он тоже не был обременён одеждой, поскольку бегал за женой по лесу в одних коротких брэ.

[Брэ — мужское нижнее белье в средние века, типа трусов-боксеров]

— Нет, утёнок! — испуганно проговорила Дезире. — Я тут видела очень подозрительных типов…

Одеваясь, она быстро пересказала мужу разговор незнакомцев. Он нахмурился, но далеко идущих выводов делать не стал.

— Если это враги, то они прекрасно знают, что Бланка и Реми живут в Орлеане, — задумчиво сказал он. — Может, хотят снова подложить в подвал замка порох? Но какой смысл делать это, если настоящих хозяев там нет?

Одевшись, супруги де Ливри отправились домой. Пора было подготовиться к завтрашнему приёму. Тьерри пригласил человек тридцать гостей — немного, если считать вместе с жёнами и детьми. Именинник полагал, что семнадцатилетие не стоит праздновать слишком пышно. Вот на следующий год, когда стукнет восемнадцать, повеселимся так, что небу жарко станет!

— На всякий случай, я думаю, нужно предупредить Джеймса! — серьёзно сказала Дезире. — Пусть не впускает в замок посторонних людей!

Тьерри сам написал Джеймсу короткую записку и отослал её со своими верными оруженосцами Пьером и Телесфором. Дезире тем временем занялась проверкой съестных припасов. Достаточно ли в погребе мяса, масла, муки, сахара? Не забыли ли служанки замочить изюм, чернослив и курагу для сладкого пирога?

Тьерри едва успел отослать записку, как от ворот прибежал стражник.

— Мессир, к вам посетители!

— Кто именно? — насторожился Тьерри.

— Шевалье да Ремон с супругой.

Эта семья не вызывала никаких подозрений. Рыцарь-сосед, настроенный вполне доброжелательно, никогда не бывший в союзе с врагами. Если Тьерри не водил с ним дружбы, то только из-за того, что Ремон был лет на двадцать пять старше его. Но на больших пирах и охотах у соседей они общались вполне мирно.

— Конечно, просите! — приказал Тьерри стражнику.

Время было между обедом и ужином, поэтому гостям подали только вино и сладости. Тем более, что они приехали не для развлечения, а по делу.

— Мы хотели бы узнать больше о вашем друге, шевалье де Трейо, — с добродушной улыбкой проговорил Ремон.

— Котором именно? — живо спросил Тьерри. — Их ведь двое — Ксавье и Жермен.

— Безусловно, Ксавье! Дело в том, что он намеревается посвататься к нашей дочери Розали…

— Вот это новости! — изумился Тьерри. — И ведь даже не поделился, не посоветовался! Вечно себе на уме!

— Вот именно об этом мы и хотели расспросить, — бойко заговорила мадам де Ремон. — Мы хорошо знали родителей шевалье де Трейо, но понятия не имеем, каков по характеру мессир Ксавье. Он кажется мрачным и замкнутым. Правда, наша дочь уверяет, что ей интересно с ним общаться. Но кто же слушает девиц, у них ветер в голове!

— Вы хорошо знаете Ксавье де Трейо, — добавил Ремон. — Он воспитывался в доме вашего отца, и вы его друг. Расскажите нам, только честно, каков он по характеру?

Не задумываясь, Тьерри начал быстро перечислять:

— Смелый, благородный, гордый, любит приключения. Ему можно доверить серьёзное дело. Отлично сражается, кажется, и хозяйством тоже неплохо занимается, но об этом ещё рано судить…

— Ну, а что насчёт женщин? Мы бы не хотели своей дочери в мужья бессовестного бабника, — вкрадчиво спросила мадам де Ремон.

— Здесь не могу судить, мадам, — дипломатично ответил Тьерри. — В доме моего отца насчёт этого было строго. Девиц приводить не разрешается, а служанок матушка выбирает таких, что глазу не за что зацепиться.

Мадам де Ремон едва не спросила, как же тогда у самого Тьерри завелась внебрачная дочь от служанки, но вовремя сдержалась.

Тьерри добавил также, что Ксавье мало пьёт и не играет в азартные игры. Чтобы картина не получилась совсем уж приторной, добавил, что его друг весьма вспыльчив и, вместе с тем, замкнут. Кроме того, в доме у отца считалось, что Ксавье де Трейо дерзок со старшими, но понимает, когда нужно извиниться.

— Спасибо, мессир де Ливри, вы нам очень помогли! — с очаровательной улыбкой сказала мадам де Ремон.

Тьерри никак не мог вспомнить её дочку, и отправился с этим к Дезире.

— Как? — удивилась та. — Ксавье собрался жениться, и ни слова тебе не сказал?

— Ну, сватовства ещё не было, — беззаботно ответил Тьерри. — Может, завтра сообщит. Но скажи всё-таки, любовь моя, ты помнишь эту девицу? Из моей памяти она выпала напрочь, значит, ничего в ней нет особенного?

Дезире подумала, крутя на пальчике локон.

—Ты прав, милый. Ничего особенного. Средний рост, средняя внешность, раза что волосы красивые — светлые, как у твоей матушки. Но она довольно пухленькая.

— Насколько пухленькая? — сморщившись, спросил Тьерри.

— Примерно, как я, когда была на третьем месяце, — тотчас пояснила Дезире.

— Он, ну тогда это вполне миленько! — заявил Тьерри, и немедленно прижал жену к себе.

Его охватили сладкие воспоминания о беременности Дезире, когда она стала просто невероятно пылкой в любви. Его руки уже подобрались к её корсажу, но Дезире прервала неуместные восторги:

— Дорогой, если ты не забыл, я занимаюсь подготовкой к твоему дню рождения. Мне нужно ещё проверить, хорошо ли начищено серебро, и как сбили масло. Я собираюсь сделать твой любимый венгерский торт Жербо.

— Можно заменить торт на четверть часа в спальне? — жалобно спросил Тьерри.

Но Дезире ловко повернулась к окну и показала:

— Вон, возвращаются твои оруженосцы! Поди, узнай, как они съездили.

— Хорошо, цветочек! — покорно отозвался Тьерри.

— Да, кстати! — добавила Дезире. — Я вспомнила ещё кое-что о мадемуазель де Ремон. У неё уже был не то, чтобы жених, но поклонник. Говорили, он нашёл себе службу в других местах, и там обручился. Девица была в большом горе.

— Ещё бы! — сочувственно проговорил Тьерри. — Для девицы потеря поклонника — это всегда горе!

Он имел в виду собственную жену. Когда-то в неё был влюблён его старший брат, Дени. Но даже свататься не стал, потому что нашёл себе более выгодную невесту. Как Дезире тогда убивалась!

Но нынешняя мадам де Ливри, жена рыцаря, хозяйка замка и мать двух прелестных близнецов, даже не вспомнила ту историю. Быстро чмокнула мужа в щёку и вернулась к своим делам.

— В замок Рюффай никто из посторонних не приходил, — доложил Пьер. — Ну, конечно, мы скакали во весь опор, а те двое, как говорит мадам Дезире, пешие.

— Да чёрт их знает! — возразил Тьерри. — Может, у них за кустами лошади стояли. Вообще не понимаю, кто это такие, и какого чёрта им надо от Бланки и Реми. Ладно, по крайней мере, Джеймс предупреждён.

Потом он рассказал друзьям о визите господ де Ремон.

— Оказывается, наш Ксавье жениться задумал. А мне ни слова! Вот шельмец скрытный!

— Если женится, значит, Мари-Лор ему не нужна будет, — задумчиво проговорил Телесфор.

— Кто такая Мари-Лор? — спросил Тьерри.

— Как — кто? Та девушка кудрявая, с которой он живёт, — пояснил Телесфор.

— Ах, да! Я просто не особо помню её имя, — усмехнулся Тьерри. — Не думаю, что он с ней расстанется из-за женитьбы. Она воспитывает его бастарда.

— А если за выкуп? — спросил Телесфор.

Друзья уставились на него изумлённо.

— Ты что, хочешь забрать кудрявую себе? — спросил Тьерри.

— Ну, да. Хотел бы, — смущённо ответил Телесфор.

— Ты что, братец, спятил? — недоверчиво проговорил Пьер. — Зачем она тебе?

Телесфор промолчал. Тьерри воскликнул с жаром:

— Если ты хочешь жениться, Дезире мигом найдёт тебе подходящую девицу. Дочь управителя, оруженосца или даже бедного рыцаря. За хороший выкуп можно найти очень достойную девицу. Красивую, с приданым и, по крайней мере, нетронутую. Зачем тебе чужая шалава?

Телесфор вдруг посмотрел на него, как никогда в жизни — со жгучей обидой. Повернулся и пошёл прочь.

— Это что за выходки? — удивился Тьерри. — Надулся, точь-в-точь как малыш Тибо, если отобрать у него бриошь с кремом!

— Обиделся, — пояснил Пьер. — Он давно к этой девке липнет, хотя смысла нет.

— Ему как лучше советуют, а он обижается, — растерянно сказал Тьерри. — Эй, Телесфор! Постой! Чего ты злишься из-за ерунды, ей-богу!

Праздник получился очень милым, изысканным, и как выразилась одна из дам, “уютным”. Всё благодаря стараниям Дезире, конечно, потому что Тьерри, хоть и бегал-суетился, но приносил мало пользы. Зато он не забыл о развлечениях — заранее пригласил из Ложа фокусников и жонглёров. Они развлекали гостей в перерывах, пока сменяли блюда, и это придавало празднику особый шик.

— А ведь мы схватили тех двоих, о которых ты предупреждал! — сообщил Джеймс, склонившись к Тьерри за столом.

— Правда? — с восторгом спросил Тьерри. — Значит, они и правда, припёрлись в замок?

— Да. Причём, назвались паломниками, которые идут из святых мест. Мол, один из них сильно стёр ноги, ему нужна помощь…

— Надеюсь, вы их пытали? — возбуждённо спросил Тьерри.

— Пока нет. Неохота было заниматься этим перед твоим праздником, — усмехнувшись, ответил Джеймс. — Маргарита пока предложила посадить их в темницу без еды и воды.

Тьерри приложил руку к сердцу и поклонился жене Джеймса. Та надменно улыбнулась.

— За ночь они не подохнут, — спокойно произнесла Маргарита. — Но станут гораздо сговорчивее. Может, пытки и не понадобятся.

— Как не понадобятся! — воскликнул Тьерри. — Без этого даже неинтересно. Ничего, до утра я придумаю какую-нибудь пытку позабавнее…

— Тьерри! — строго произнесла Дезире, и он мигом смолк.

Маргарита со смехом похлопала в ладоши. Но Тьерри тут же оживился вновь:

— Слушайте, а ведь у моего отца в доме тоже лежит какой-то старый хрыч, который называет себя паломником! Что, если он из той же компании!

— Но он ведь тяжело ранен, — возразила Дезире. — Твоя матушка писала мне, что они уже месяц лечат его. И вообще, оставьте эти неприятные разговоры до завтра. Давайте танцевать!

Гости с удовольствием согласились. Слуги распахнули окна, чтобы впустить вечернюю прохладу. Тьерри первым повёл Дезире в центр зала. Ксавье только направился к дамам, как Маргарита вдруг сама поманила его веером. Ксавье спросил удивлённо:

— Мессир Джеймс не возражает?

Англичанин с усмешкой покачал головой.

— Он сам предложил, — сказала Маргарита. — Ему тоже интересно, как у тебя дела с той девицей, о которой ты нам рассказывал. Видимо, плохо, если ты сватаешься к другой?

— Я ещё не сватался, — хмуро ответил Ксавье. — Может, и не стану. А та девушка… да, я поговорил с ней, как ты советовала. Она отказалась.

— Крестьянка — и отказалась выйти за рыцаря? — удивилась Маргарита.

— Она такая, как ты, — исподлобья глянув на Маргариту, сказал Ксавье. — Гордая. Со своими правилами. Ей не нравится мой характер, она считает, что мы не сживёмся.

Маргарита самодовольно улыбнулась.

— Я гордая только с теми, с кем следует, — сказала она. — И думаю, если бы довелось, я бы легко сжилась с тобой.

— Правда? — с улыбкой спросил он.

Маргарита шлёпнула его веером по плечу.

— Я сказала это просто предположительно. Не настолько у тебя дурной нрав, да и внешне ты вполне приятный.

— А раньше ты говорила, что у меня гадкая рожа! — удивился Ксавье.

— Я тогда была в горе, вот и городила всякую чушь. Но если девица отказала тебе под таким предлогом, значит, она просто влюблена в другого.

— В какого другого? — с горечью спросил Ксавье. — В

тупого мызника, который старше её на двенадцать лет?

— Почём ты знаешь, может, есть кто-то помимо мызника, — многозначительно произнесла Маргарита. — Ты бы проследил за ней, дружок. Тогда всё станет ясно.

Ксавье кивнул с мрачной решимостью.

— Точно! Надо проследить!

Глава 26. Все желают моей гибели

Уже два дня имение Витри с нетерпением ожидало запуска “искусственного орла”, которого соорудил Мишель. Он был четвёртым сыном в семье, единственным среди всех детей брюнетом. И ещё одно качество делало его непохожим на прочих отпрысков Витри — Мишель умел сосредоточиться на деле и сохранять серьёзность, даже если вдруг всё пылало и бурлило. Сколько бы его не подгоняли младшие братцы, Мишель упорно возражал:

— Ещё рано. Клей не подсох.

Он сам сварил клей из коровьих рогов и копыт. Конечно, Николетт не позволила готовить это гадкое варево на своей уютной кухне, поэтому Мишель развёл костёр на заднем дворе.

— Убирайтесь отсюда! — покрикивал он на мальчишек, когда они норовили подойти поближе. — Ещё обожжётесь, как Люси, а мне за вас отвечать!

Он взял в помощники только двенадцатилетнего Кантена. Конечно, от кузена Криштофа было бы больше толку, но тот сам отказался. Его совершенно не привлекала возня с вонючим клеем, а также сооружение искусственной птицы из тонких деревянных планок, тряпок и верёвок. Окассен тоже не понимал увлечений своего четвёртого сына.

— Ну, это тот же самый воздушный змей, только другой формы, — говорил он, наблюдая, как Мишель возится со своим “орлом”. — Какой смысл тратить на него время? Давай лучше съездим на охоту!

— Пожалуйста, батюшка, дайте мне ещё два дня! — умоляюще восклицал Мишель. — Я испытаю “орла”, а потом буду совершенно свободен!

В то утро, на которое были назначены испытания, Мишель снова явился домой на рассвете. Верные служанки сообщили об этом Николетт, и она твёрдо решила отругать сына, правда, пока с глазу на глаз, не вмешивая Окассена.

А тот, как обычно, объявлял сыновьям свои планы за завтраком.

— Сегодня будем обрабатывать бой на пересечённой местности! Выйдем к каштановой роще напротив имения. Там и поле, и кусты, и деревья…

— А можно сегодня чуть попозже начать учения? — спросил Кантен.

— Почему? — удивился Окассен.

— Сегодня Мишель испытывает “орла”, — пояснил Кантен.

Окассен собрался было возмутиться, но увидел отчаянное выражение на лицах всех домочадцев, включая Николетт и четырёхлетнего Алара, и пробормотал:

— Ладно! Посмотрим, что там за чудо!

Чудо превзошло все ожидания. Мишель забрался на башню и запустил “орла”, причём, не привязывая его верёвкой. Птица с размахом крыльев почти с телегу шириной плавно полетела над двором, пересекла его и приземлилась далеко за стеной. Дети толпой бросились искать “орла”, и обнаружили его за два полёта стрелы от дома. Восторгу не было предела. Даже Николетт перестала сердиться на сына и радостно поцеловала его в висок.

— Это ещё не всё, матушка! Сейчас такое будет! — воскликнул Кантен, сияющий гордостью за брата.

Мишель побежал на второй этаж и через минуту вернулся, неся в руках двух котят Люси, которых она называла Шашен и Шашинет.

— Сейчас котята полетают на орле! — объявил он.

— А не убьются ли они, дитя моё? — испуганно спросила Николетт.

— Не должны, матушка! — бодро ответил Мишель.

Он посадил котят в мешочек из-под крупы, в котором заранее были прорезаны маленькие дырочки для воздуха, и крепко привязал мешок к “брюху” орла. Потом снова помчался на башню. Следом за ним бежали четверо братьев, кузен Криштоф и маленький ученик Бернар.

— Не лезьте все! — крикнул Кантен. — Наверху не хватит места!

Вся семья, затаив дыхание, наблюдала, как парит в небе искусственный орёл. И только Люси, сидя на плечах у Окассена, кричала с ликованием:

— Ура! Мои котики летают, летают!

— Не дай Бог, с ними что-то случится, — встревоженно проговорила Николетт. — Малышка этого не вынесет!

Наконец, орёл стал снижаться, и мальчики вновь ринулись искать его. Люси хотела побежать им навстречу, но няня Жаклин удержала её.

— Нельзя вам пока выходить со двора, мадемуазель Люси, вы едва выздоровели!

Благодаря весёлому гомону издали стало понятно, что котята вернулись на землю живыми и невредимыми. Мишель бежал впереди всех, такой счастливый, каким его отроду не видели.

— Вы понимаете, что это значит? — кричал он. — Если кошки выжили, значит, и люди смогут летать точно так же!

— Бог с тобой, внучек! — испуганно сказала бабушка, мадам Бланка. — Это самая настоящая ересь! Бог не дал людям крыльев, значит, нам нельзя летать.

— Бог людям и домов не дал, и одежды. Но они научились это создавать, и пользуются, в отличие от зверей, — возразил Мишель. — Всё, чем владеют люди, они сами придумали. Что же, теперь запретить и железо, и стекло, и мельницы, и ткацкие станки?

— Ты умно рассуждаешь, сынок, — заметил Окассен. — Но твоя птица не поднимет человека, даже малого ребёнка.

— Конечно, для этого нужно устройство побольше, — согласился Мишель.

— Да, и башня в десять раз выше, и ещё сказочный великан, чтобы запускал такого громадного орла, — усмехнулся Окассен.

Мишель замер посреди двора, в задумчивости прижав пальцы ко лбу.

— Об этом я не подумал, — растерянно сказал он. — Наверное, надо изобрести что-то, чтобы птица сама взлетала с земли…

— Волшебную палочку? — с совершенно серьёзным лицом спросил малыш Тибо.

Все расхохотались, но Мишель оставался невесёлым. Николетт испытала щемящую жалость к сыну. Выходит, он и правда, собирался построить птицу, которая перевозила бы людей, а кошачий полёт был всего лишь подготовкой!

— Сынок, милый, не забивай себе голову несбыточными мечтами, — ласково проговорила она. — Бабушка права, людям летать не положено.

Мишель бросил на неё сердитый и словно невидящий взгляд, и убежал во флигель. Все остальные тоже разошлись по своим делам. Окассен отправился наблюдать, как его крестьяне молотят зерно, а Николетт продолжила шитьё. Для турнира требовалось сшить самое меньшее два новых костюма Окассену и столько же платьев для себя. Не говоря уж о том, что всем детям тоже следовало обновить гардероб.

— Мадам Николетт! — окликнул её старческий голос из окна.

Она подняла голову и увидела шевалье де Трема — пожилого паломника, который до сих пор лечил свою рану в Витри.

— Да, шевалье! — доброжелательно ответила Николетт. — Вам что-то нужно?

— Ваш старший сын изобретает гениальные вещи, — сказал Трем. — И рассуждает очень здраво. Ему бы нужно учиться наукам.

— Где? — удивилась Николетт. — Здесь даже школы нет. Мы сами обучаем своих детей. Мой муж учит их боевым искусствам и грамоте, мессир Маризи — музыке. А я рассказываю сказки и разучиваю с малышами молитвы.

При этих словах она улыбалась так светло и радостно, точно счастливее её не было ни одного существа на свете.

Шевалье да Трем тоже улыбнулся и пояснил:

— Это всё прекрасно, но недостаточно для старшего. Его нужно отправить в Парижский университет, Сорбонну, чтобы он мог изучать арифметику, геометрию, астрономию и другие науки.

— Я не знаю, что вам ответить, мессир, — растерянно сказала Николетт. — Но я передам ваши слова мужу. Он лучше разбирается в таких вещах.

За весь день не выпало ни одной минутки, когда супруги Витри остались бы наедине. И только вечером, в спальне, Николетт рассказала мужу о предложении шевалье де Трема.

— Никогда не слышал, чтобы рыцарский сын учился в университете, — нахмурившись, проговорил Окассен. — Что это даст Мишелю?

— Не знаю, — смущённо ответила Николетт. — Просто шевалье да Трем — человек знающий, он бывал при дворе. Наверное, он знает, как принято в свете.

— Мало ли, что у них там принято, — недоверчиво сказал Окассен. — Конечно, Мишелю это будет интересно. Мне и самому хотелось бы изучать всякие штуки про зверей, про другие страны, и про войны, которые бывали в старину.

— И ещё про звёзды и планеты! — подсказала Николетт, прижавшись к нему.

— О, да, это очень интересно! — согласился он, сплетаясь с нею пальцами. — Но ведь науки не принесут Мишелю ни земель, ни доходов. Так стоит ли тратить на них время?

— Может быть, спросим в Орлеане у знающих людей? — предложила Николетт.

— Да, обязательно!

Николетт приподнялась и задула свечу, стоявшую на широкой спинке кровати. В темноте обняла Окассена за талию и повлекла его к себе.

— А я только хотел предложить — давай закончим болтовню! — быстро сказал он. — Ты как будто мысли мои читаешь, дорогая!

И потом, когда они уже засыпали, прижавшись друг к другу, Николетт казалось, что она, действительно, слышит мысли Окассена. Сквозь сонную дымку мелькали короткие видения: горы обмолоченного зерна, скрещенные мечи, весёлые детские лица… Чаще всего в мыслях Окассена мелькала сама она, Николетт. Вот она сидит с шитьём под яблоней в саду… ставит на стол горячий пирог… кормит грудью Феликса.

А потом вдруг вылетел из тьмы отвратительный крысиный король — целая куча извивающихся крыс, связанных хвостами. Нестерпимое отвращение и ужас охватили Николетт. Она изо всех сил пыталась вырваться из чужого сна, но не никак не могла прийти в себя. Видела крыс, слышала, как они пищат и щёлкают зубами.

— Боже, спаси нас! — крикнула она во весь голос.

И проснулась. Видимо, её отчаянный крик прозвучал лишь во сне, потому что Окассен даже не пошевелился. Но лицо его было тревожным, и кажется, он шептал молитву.

Николетт встала с кровати. Во дворе стояла прозрачная, как стекло, тишина раннего утра. Даже слуги ещё спали. Только ласточки вышли на охоту за мошкарой, стараясь поскорее накормить своих прожорливых птенцов.

Николетт принялась умываться и заплетать волосы. По цвету неба за окном она понимала, что поднялась раньше обычного. Но теперь уже не заснуть, надо использовать час, подаренный Всевышним, для чего-то полезного. Например, спуститься в трапезную и пошить.

Идя по лестнице, Николетт вдруг ощутила некое движение в кухне. Неужели, правда, новый крысиный король? Она схватила из угла в прихожей метлу, решительно распахнула кухонную дверь. И увидела Клотильду — девицу, забывшую своё прошлое. Та стояла у стола с испуганным и растерянным лицом.

— Доброе утро, мадам! — воскликнула Клотильда.

— Доброе утро, — сдержанно ответила Николетт. — А позволь спросить, что ты тут делаешь в такую рань?

Николетт охватило недоброе подозрение. А вдруг это с Клотильдой встречается Мишель спозаранку? Конечно, она совершенно невзрачная, но подросткам, кажется, абсолютно всё равно, на кого изливать свои бурные страсти. Связался же в своё время Тьерри, самый умный из детей Витри, с глупенькой служанкой Лулу!

— Я пришла выпить вашей успокоительной настойки, мадам, — ответила девушка. — Мне ужасный сон приснился. И знаете, кажется, я вспомнила во сне, где жила прежде.

— Правда? — с замиранием сердца спросила Николетт. — И где же?

— В Орлеане, на улице Серых Братьев, — ответила девушка. — У моего отца там собственный дом. Я пока не вспомнила его имени, но легко отыщу место, если окажусь в этом городе.

Дальше день протекал, как обычно. Окассен отправился с сыновьями и учениками к каштановой роще, чтобы устроить бой на пересечённой местности. Женщины уселись шить. Все дружно обсуждали, как замечательно, что Клотильда вспомнила свой дом. Скоро Витри отправятся на турнир и, конечно, возьмут девушку с собой! Одна Николетт молчала. Она до сих пор находилась под страшным впечатлением сна о крысином короле. В прошлый раз этот дурной знак не обманул её — Люси обожглась в костре. Какой беды ждать сейчас?

— Матушка! — позвал её Кантен, заглядывая в трапезную. — Выйдите к нам, пожалуйста!

На крыльце, кроме Кантена, её ждали Лоранс и маленький ученик Бернар, пасынок старшего сына Робера.

— Что случилось, дети? — взволнованно спросила она.

— С батюшкой что-то неладное творится, — дрожащим голосом сказал Кантен. — Мишель говорит, это припадок.

— Боже мой! — вскрикнула Николетт. — Где он?

— Старшие остались с ним. Он ничего плохого не делает, но разговаривает очень странно.

Николетт выбежала за ворота, даже не набросив платка. Издали она увидела, что Окассен сидит на траве на опушке каштановой рощи и оживлённо разговаривает с юношами. Мишель и Криштоф сидели по бокам от него, а старшие ученики стояли чуть поодаль. Малыш Тибо и четырёхлетний Алар прятались за их спинами и плакали. Николет первым делом бросилась к детям и прижала их к себе.

— Не бойтесь, родные! Я здесь, я с вами!

— Батюшка так страшно разговаривает! — захлёбываясь слезами, проговорил Алар.

Николетт поманила к себе старшего ученика Филиппа.

— Пожалуйста, дорогой мой, отведите малышей к няне. Мне надо заняться мужем.

Она подбежала к Окассену и отшатнулась, увидев, как странно изменилось его лицо. Это не было знакомое ей состояние безумия, при котором он уходил в себя или дрожал от неведомого ужаса. Сейчас руки Окассена конвульсивно вздрагивали, кожа была иссиня-бледной, а зрачки расширились так, что глаза казались чёрными.

— Братец, что с тобой? — спросила она, опускаясь на колени рядом с ним.

— Страшно! — возбуждённо ответил он. — Крысы повсюду, чёртовы крысы! Они из деревьев лезут, из земли, даже из головы у меня ползут проклятые крысы! И знаешь кто это, Николетт? Мои враги, которые превратились в крыс! Они пришли, чтобы снова упечь меня в тюрьму!

— Как тебя зовут, ты помнишь? — быстро спросила Николетт.

— Шевалье Жан-Окассен де Витри, — той же захлёбывающейся скороговоркой ответил он. — А вот и главный враг!

Он с ужасом вскрикнул, указывая рукой в заросли шиповника. Николет и юноши невольно повернулись туда, но не увидели ничего, кроме пары белых бабочек, порхающих над кустами.

— Там никого нет, дядя! — возразил Криштоф.

Николетт сделала ему знак молчать.

— Не спорь с ним, когда он в бреду. Всё равно не поймёт.

— Он там! — с лихорадочной скоростью продолжил Окассен. — Морис де Филет… я вижу его тень!

— О, Господи! — в ужасе воскликнула Николетт.

Имя Морис де Филет пугало её, как колдовское заклинание. Давно, когда Окассен страдал тяжёлой душевной болезнью, он забывал своё настоящее имя и называл себя Морисом де Филет. Долгое время Николетт думала, что такого человека вообще не существует. Но позже, выздоровев, Окассен вспомнил, что когда-то в юности бился на турнире с рыцарем, носившим это имя.

— Морис де Филет наблюдает, выслеживает меня! — говорил Окассен. — Он выжидает удобного момента, чтобы напасть. А эта радуга!

Он вскрикнул, показав на небо, совершенно ясное, без малейшего намёка на радугу.

— Это ловушка, ловушка! — задыхаясь, твердил Окассен. — Она манит, а на самом деле за ней таится адский чертог. Боже! Крысиный король!

Окассен закрыл лицо руками и весь задёргался в странных судорогах. Пальцы дрожали мелко, а ноги изгибались, как в припадке падучей болезни.

— Крысиный король сидит на троне из костей и командует чудовищами, которые вгрызаются в моё тело. И ты здесь, Себастьен! Ты подослал этих тварей, чтобы отобрать мою жену!

С этими словами Окассен повернулся к Криштофу, да так резко, что юноша отскочил в сторону. Николетт мгновенно схватила мужа за руки.

— Это не Себастьен, милый! Это его сын Криштоф, твой племянник. Себастьен далеко отсюда, в Венгрии. А я с тобой, братец!

— Ты не обманываешь, Николетт? — хрипло спросил Окассен, цепляясь за неё. — Ты пытаешься спасти меня? Они все против меня, все хотят моей гибели. Я должен сражаться, пока они не забрали меня в тюрьму!

— Странное дело, — сказал за спиной у Николетт мрачноватый голос. — Раньше он совсем по-другому бредил.

Это была Урсула, которую прислал Кантен. Подсев ближе к Окассену, она подняла его лицо за подбородок, заглянула в глаза, заставила открыть рот.

— Язык совершенно сухой, дёсны синие, зрачки расширены на весь глаз… — говорила она, словно сама себе.

— Крысиный король напал на меня, Урсула, — тихо сказал Окассен. — Дышать трудно. Душу из меня вытаскивают враги.

Урсула повернулась к Николетт и серьёзно посмотрела ей в глаза.

— У него не припадок. Отравление какой-то вредной травой. Похоже, что дурманом.

Глава 27. Это очень нехорошо!

Прошёл полдень, миновало обеденное время, спустились сумерки, а Окассен всё ещё находился в беспамятстве. Урсула дочиста промыла ему желудок, удалив яд. И это, бесспорно, помогло — прекратились жуткие видения и бред, судорог тоже больше не было. Окассен спал тяжёлым сном, время от времени вздрагивая. Урсула сказала, что смерть ему не грозит, но опасалась, как бы от яда не возникло отёка в горле.

— В прошлом году семилетний ребёнок в Суэзе отравился семенами дурмана, — рассказывала она. — А три года назад у нас в Витри помер старик-свинопас. Иногда яд действует даже через сутки.

— Но мы же промыли желудок, — взволнованно говорила Николетт. — И у него больше нет судорог. Милостью Божьей, и дышит спокойно.

Она весь день не отходила от мужа, так же, как Урсула и её муж Дамьен. Мишель и Криштоф тоже помогали, но потом Николетт отослала их.

— Отдохните, мои дорогие! Если что-то понадобится, мы вас позовём.

Когда юноши ушли, она быстро спросила:

— Скажи, Урсула, как может дурман попасть в пищу?

— Только если человек варил еду в лесу или на лугу, — не задумываясь, ответила та. — Со старым свинопасом именно так и получилось. А ребёнок сам наелся семян по глупости.

— Но Окассен вообще не ест чужую пищу! — взволнованно проговорила Николетт. — Тем более, вчера и сегодня он нигде не был, кроме дома… ну, ещё в поля ездил.

— Может, крестьяне угостили его чем-то? — спросила Урсула.

И тут же возразила сама себе:

— Да он в жизни не станет есть из крестьянских рук!

Тяжёлое молчание нарушил Маризи.

— Вы думаете, что кто-то хотел нарочно отравить мессира Окассена?

Урсула молча кивнула. А Николетт уверенно произнесла:

— Никто из наших людей на такое не способен. Но у нас дома двое чужих. Девица и паломник.

— Я подозреваю девицу, — сказал Дамьен. — Уж очень странная у неё история — ничего не помнит, потом вдруг вспоминает частями…

Николетт кивнула. И рассказала, как встретила Клотильду рано утром в кухне. Именно тогда она и могла подсунуть яд, например, в хлеб.

— Сомневаюсь, — покачала головой Урсула. — Рано утром у вас ещё завтрака нет, а хлеб не нарезан. Как она могла угадать, кому какой кусок попадётся?

— Но не мог же шевалье де Трем это сделать? — растерянно сказала Николетт.

— Давайте не будет гадать, — предложил Дамьен. — Надо осторожно последить за ними обоими. Но так, чтобы они даже не догадывались.

Обе женщины кивнули. И тотчас Окассен тихо позвал:

— Сестричка, дай напиться! Умираю от жажды!

На следующий день имение Витри перешло от страха ожидания к тихой радости. Хозяин чувствовал себя хорошо, но Николетт настояла, чтобы он полежал в постели ещё денёк.

— Урсула сказала, что тебе нужно пить отвар, который выводит яд, — сказала она. — А он действует, как снотворное.

И попросила Урсулу, чтобы та готовила отвар только у себя дома и поила Окассена самолично. На кухне Николетт тайком наблюдала даже за служанками, работавшими в доме много лет. Кроме того, она поговорила с Мишелем наедине, выбрав для этого самое уединённое место — сделанную из поваленного дерева скамью в глубине сада.

— Прошу тебя сынок, говори мне честно, как на исповеди, — серьёзно проговорила Николетт. — От неправды может пострадать твой отец, а может быть, и ещё кто-нибудь из нашей семьи. Клотильда — твоя любовница?

— Что?— спросил Мишель с таким искренним возмущением, что Николетт стало стыдно.

— Я так подумала, потому что ты не в последнее время не ночуешь дома, — смущённо сказала она.

— Как — не ночую? Я всегда сплю во флигеле, — недоумевающие проговорил Мишель. — Иногда встаю чуть раньше и поднимаюсь на башню или выхожу за ворота, чтобы проверить направление ветра. Потому что в разное время суток ветер меняется, вот я смотрю на свои флюгера, а также куда стелется трава на лугу…

— О, Боже мой! — виновато произнесла Николетт. — А глупые служанки сказали, что ты возвращаешься на рассвете… Вот я и подумала, что ты с какой-то деревенской девушкой встречаешься или с нашей Клотильдой…

Мишель обиженно посмотрел на мать и отвёл глаза в сторону.

— Ни с кем я не встречаюсь. У меня вообще ни разу этого не было.

Николетт порывисто прижала его к себе и расцеловал.

— Прости меня, сынок! Прости, что я вынудила тебя говорить об этом. Больше никогда ничего подобного не спрошу, обещаю!

— Ладно! — вмиг повеселев, сказал Мишель. — А вы что, Клотильду подозреваете в отравлении отца?

— Не только её, — уклончиво ответила Николетт. — Но история с дурманом очень подозрительна! Ума не приложу, кому понадобилось это делать. У нас нет серьёзных врагов.

— Да мало ли подлых людей на свете, матушка! — возразил Мишель. — Может, кто-то позавидовал, что батюшку пригласили судьёй на турнир. Например, тот, кто сам метил на это место.

Во второй половине дня Окассен взмолился, чтобы его выпустили из спальни.

— Я уже все бока себе отлежал! — с досадой говорил он. — И выспался, кажется, на неделю вперёд. Невыносимо скучно лежать и ничего не делать!

— Давай, я посижу с тобой, — предложила Николетт. — Буду шить и рассказывать тебе сказки. Хочешь?

Окассен тотчас согласился. Он с детства обожал сказки Николетт, и то, как она рассказывала их — выразительно, словно переживала все сюжеты вместе с героями. Когда ещё удастся послушать чудесные истории без кучи шумных детей вокруг!

Так они провели довольно долгое время. Николетт шила кафтан для мужа и рассказывала о феях и волшебной собаке Куртийон-Куртийет, о Плуте Малыше и Принцессе Тронколен. Окассен сидел, опершись спиной на подушки и слушал с мечтательным выражением лица, какое бывало у него в детстве, до начала болезни.

— Знаешь, что мне пришло в голову, Николетт? — спросил он после очередной сказки.

— Что, братец? — спросила она, встряхивая готовый кафтан.

— Надо бы записать твои сказки.

— Зачем?

— Как зачем? Чтобы сохранить их для внуков, правнуков и так далее.

Николетт тихо засмеялась:

— Когда же нам этим заниматься, милый? И ты, и я целыми днями заняты.

— Поздней осенью, — ответил он. — Тогда дел гораздо меньше, и можно найти пару часов в день.

Его перебил настойчивый стук в дверь.

— Кто там? Войдите! — позвала Николетт.

Служанка Коршун заглянула в комнату и сообщила:

— Приехал мессир ученик… то есть бывший ученик!

— Ксавье? — хором спросили супруги.

— Нет, мессир Жермен!

Ради такого гостя Николетт позволила-таки Окассену одеться и спуститься вниз. Жермен сидел в трапезной в окружении всех детей Трейо. Все были безумно рады видеть его. Как-никак прожили вместе больше двух лет, учились, развлекались, столько приключений пережили!

Тем более, что Жермена просто обожали в Витри. Он всегда помогал Николетт в любых делах, ни разу не поссорился ни с кем из мальчиков, был добр к слугам. Окассен считал его отличным бойцом, и утверждал, что Жермен многого достигнет в жизни.

— Здравствуй, дорогой! — воскликнул он, обнимая бывшего ученика. — Как мы рады тебя видеть!

А Николетт расцеловала Жермена, как сына. И она же первая заметила, что, несмотря на любезную улыбку, юноша невесел. Словно у него на сердце лежала тяжёлая забота или большая печаль.

— Что случилось, мальчик мой? — спросила она. — Ведь не просто так вы приехали один, за две недели до турнира? Не случилось ли чего с Ксавье?

— Нет, — ответил Жермен, опустив глаза. — С ним всё в порядке. Я имею в виду, здоровье и благополучие.

Видя, что обитатели дома Витри, включая четырёхлетнего Алара и служанок, застывших в двери, настойчиво смотрят на него, Жермен начал рассказывать.

Сразу после дня рождения Тьерри, на котором побывали оба кузена Трейо, Ксавье начал усиленно приводить в порядок свой замок. Он приказал слугам сделать полную уборку внутри, смести с потолков вековую паутину, очистить камины от застарелой копоти, надраить до блеска посуду.

— Надо бы ещё соскрести плесень с наружных стен, — сказал он управителю Лекуру. — Кого мы можем поставить на эту работу?

— Никого, — ответил тот. — Сейчас уборка урожая. Все крестьяне заняты с утра до вечера. Одни жнут хлеб, другие молотят.

Ксавье помрачнел, что не сулило ничего хорошего. Лекур предложил поспешно:

— Солдаты и стража могут этим заняться. Всё равно полдня бездельничают.

— Верно! — радостно воскликнул Ксавье. — Сейчас я сам распоряжусь, а ты найди им инструменты!

— Мессир ожидает гостей? — осторожно поинтересовался Лекур.

— Может быть, — уклончиво ответил Ксавье.

Жермен догадывался, что он хочет позвать в гости шевалье де Ремона с семьёй.

— Ты что, и правда, собираешься посвататься к мадемуазель де Ремон? — спросил он, когда они остались с кузеном наедине.

Ксавье пожал плечами. Лицо у него было угрюмое и уж никак не влюблённое.

— Не знаю, — неуверенно сказал он. — Говорят, за ней хорошее приданое.

— Ну, кажется, ты не беден, чтобы жениться только ради приданого! — воскликнул Жермен.

Ксавье хмуро посмотрел ему в лицо.

— Раньше ты сам предлагал мне жениться, кузен!

— Да, но не на первой встречной!

— А что плохого в мадемуазель де Ремон? — всё так же мрачно спросил Ксавье. — Она милая, воспитанная и неглупая.

— Тьерри сказал мне, что у неё был возлюбленный, который, попросту говоря, бросил её. И мадемуазель де Ремон сильно горевала из-за этого.

Ксавье нахмурился ещё больше.

— Почему Тьерри рассказал об этом тебе, а не мне?

— Потому что спрашивал, всерьёз ли ты собрался свататься. Знаешь, когда девица заводит поклонников без обручения, она не так уж порядочна.

Ксавье задумался и, кажется, мысленно отменил приглашение семьи де Ремон. Во всяком случае, когда управитель напомнил о чистке стен, которую хотели поручить солдатам, молодой сеньор ответил:

— Знаешь, давай попозже, когда закончится страда.

Через два дня наступило воскресенье, когда работать не полагалось. С утра Ксавье и Жермен съездили в церковь, отсидели массу и исповедовались. Дальше следовало вернуться домой, на завтрак. Но Ксавье вдруг сказал Жермену:

— Поезжай, я скоро догоню тебя!

И поскакал за крестьянами, неспешно спускающимися с церковного холма. А точнее — за семьёй Бенуа Шапочника, бок о бок с которым, между прочим, шёл мызник Фабри.

— Подождите! — негромко окликнул их Ксавье.

Крестьянское семейство в недоумении уставились на него. Орели в воскресном платье из ярко-синего шёлка (явно мызник подарил, подумал Ксавье) была невероятно прекрасна. Но холодна, как лёд. Она смерила Ксавье таким недружелюбным взглядом, что с того слетела вся решимость.

— Я хотел сказать, что ты сделал очень хорошие подшлемники для моих солдат, Бенуа, — невыразительно проговорил он. — Спасибо. Как закончишь с уборкой урожая, я закажу тебе зимние шапки для всех слуг.

— Благодарю, сеньор!

Лицо Орели разгладилось, теперь она смотрела на молодого сеньора спокойно и даже доброжелательно. Ксавье едва приметно кивнул ей и помчался догонять кузена.

До самого вечера он был сам не свой. Бродил по замку туда-сюда, но ничего не приказывал слугам. Маленький Юбер бросился к нему издали, и Ксавье подхватил его на руки, но разговаривал с ребёнком тихо, невыразительно.

— Я хочу на турнир, — заявил мальчик.

— Что? — удивился Ксавье.

— Мама сказала, поедем на турнир. Ты, я, мама.

Юбер не умел ещё правильно соединять фразы. Но Ксавье понял суть — Мари-Лор подговаривает малыша, чтобы тот напросился в поездку на турнир, а её взяли бы присматривать за ним.

— Поедешь, когда подрастёшь, — сказал он. — А сейчас нельзя, маленьких не пускают.

Потом он пошёл в кухню и молча подозвал к себе жену управителя, Сесиль. Провёл её в трапезную и плотно закрыл за собой дверь.

— Скажи, пожалуйста, Сесиль… ты слышала что-нибудь о семье де Ремон?

— Почтенная дворянская семья, мессир, — уверенно ответила женщина. — Ни в чём плохом не замешаны. Благородные люди, все их уважают.

Ксавье кивнул, но на лице его тотчас отразилось беспокойство.

— А их старшая дочь, Розали? Что ты слышала о ней? Говори всё, что знаешь, не стесняйся.

— Неужто мессир хочет посвататься? — с восторгом спросила Сесиль.

— Пока нет. Я ещё думаю, Сесиль. Мне сказали, что у этой девицы был то ли жених, то ли поклонник, а потом бросил её…

— Говорили такое, — кивнула Сесиль. — Только он не жених был, а просто хахаль.

— Что? — вскрикнул Ксавье.

— Ну, я не знаю, как у господ это называется. Не любовник, конечно, а вроде как…

— Возлюбленный? — подсказал Ксавье.

— Да, наверное так. Они не были помолвлены, просто приезжал к ним, пороги обивал. Может, наобещал чего-то барышне. Потому что, когда он женился на другой, она два месяца лежала больная.

— От чего? — удивился Ксавье.

— От горя. Не ела, не пила, только ревела целыми днями. Ей даже лекаря привозили из замка Рюффай.

Ксавье отпустил Сесиль и, несмотря на то, что услышал о Розали де Ремон неприятные сведения, словно повеселел.

— Скоро ли ужин? — спросил он, заглянув в кухню.

— Мы только начали готовить, мессир, — удивлённо ответила Сесиль. — Но если вы проголодались, я могу…

— Нет, я просто хочу съездить кое-куда. Значит, успею до ужина!

Он доехал до церкви, там спешился и привязал коня у подножия церковного холма. Потом прошёл пешком до дома Бенуа Шапочника и осторожно заглянул в щели частокола. Во дворе играли дети. Ксавье прошёл к калитке и жестом подозвал одного из младших мальчиков.

— Вам нужен отец, мессир? — живо спросил тот.

— Нет. Орели… где она, дома?

— Нет. Пошла погулять с подругами.

— Вот как? А где они обычно гуляют, знаешь?

Мальчишка посмотрел на Ксавье хитрыми глазёнками. Тот вынул из кошелька мелкую монетку и протянул ему.

— Покажешь место?

— Она не с подругами гуляет, мессир!

— А с кем?

Сердце у Ксавье страшно застучало. Неужто Маргарита права, и Орели, действительно, безумно влюблена в своего мызника, и бегает к нему на тайные свидания? Или ещё хуже, влюблена в кого-то третьего?

— Дайте ещё денье, мессир! — попросил братец Орели.

— Держи. Так с кем она гуляет?

— А с вашим кузеном, мессир! Около речки, за лугом Мартена Косого.

Ксавье мчался до этого луга так быстро, как даже в десять лет не бегал. Наверняка, крестьяне видели и неодобрительно качали головами. Не годится сеньору носиться сломя голову, как сопливому мальчишке! А тем более, устраивать драку из-за деревенской девки, какой бы красивой она ни была.

Он первым ударил Жермена, и тому ничего не оставалось, как ответить. Конечно, он был сильнее кузена, поэтому свалил его одним ударом.

— Как? Ты его ранил? — в ужасе спросил Окассен, когда Жермен рассказывал эту историю.

— Нет, конечно. Мы же не на мечах бились. Просто кулаками, — сдавленно проговорил Жермен. — Я вообще не хотел его бить. Собственно, и драться было не из-за чего. У меня ведь ничего не было с Орели… я за всё это время только поцеловал её раз пять.

— Это очень нехорошо, Жермен! — сердито воскликнула Николетт. — Девушка обручена. Какие могут быть поцелуи и ухаживания? Я осуждаю и вас, и вашего кузена. Оба ведёте себя на редкость некрасиво.

Жермен опустил голову и покраснел. А Николетт посмотрела на своих детей и приказала:

— Идите, погуляйте! Вы и так услышали больше, чем следует.

— А мне-то можно остаться? — спросил Криштоф.

— Тебе и Мишелю можно, — хмуро ответил Окассен.

Но Мишель сам предпочёл уйти, сказав, что любовные драмы ему неинтересны. Он лучше займётся новой “летучей штукой”.

— Что бы ты ни говорила, дорогая, я поддерживаю Жермена, — сказал Окассен. — Мало ли кто с кем обручён. Девушка не любит этого мызника, а Жермен готов заплатить ему откуп и честно жениться. Что в этом плохого?

— Нельзя разлучать жениха с невестой, — тихо, но твёрдо произнесла Николетт. — Это хуже воровства!

Теперь Окассен покраснел и отвернулся к окну. А Жермен вдруг спросил с такой дерзостью, какой Николетт и от Ксавье не слышала:

— А у девушки нет чувств, по-вашему? Родители сговорились с этим мызником, когда ей было тринадцать лет. Её согласия никто и не спросил. Пусть она идёт за нелюбимого, лишь бы всё было, как положено? Но закон позволяет расторгнуть помолвку, это ещё не свадьба!

— Верно! — поддержал Окассен.

Николетт вздохнула. Потом неуверенно спросила:

— Так ли вам нужна эта девушка, милый мой? У вас ничего нет, она вообще крестьянка…

— Тем лучше, — уверенно проговорил Жермен. — По крайней мере, никакие богатые родичи не будут препятствовать моему браку.

Глава 28. Странные и страшные новости

Когда Ксавье очнулся, рядом уже не было ни Жермена, ни Орели. И вообще ни души, только стрижи кружились над речкой, созерцая позор шевалье де Трейо. Он поднялся на ноги, превозмогая лёгкое головокружение. Левая скула саднила и, потрогав её, Ксавье обнаружил болезненную припухлость. Теперь придётся позориться с синяком, как холопу, которому хозяин набил рожу за воровство!

Ксавье отряхнулся от пыли и пошёл к церковному холму, где оставил своего коня. На поклоны встречных крестьян он даже не отвечал. В голове мутилось от тяжких мыслей. Жермен обманывал его столько времени — в ответ на всё добро, которое Ксавье сделал ему. Хороший, благородный, честный предатель! Но больнее всего было то, как поступила Орели.

“Мне отказала, хотя я честно звал её замуж. А с ним шаталась по кустам!” — думал Ксавье, злобно грызя губы.

Если бы Орели сейчас попалась ему в руки, он избил бы её в кровь. Или взял бы силой, а потом прогнал ко всем чертям. Тварь, какая же мерзкая тварь!

Он въехал в замок, не видя перед собой ничего, кроме чёрных теней, которые извлекал с самого дна своей души. Слуги боялись даже глядеть на него. Видимо, уже всё знали. Только Мари-Лор осмелилась подойти и с ужасом пролепетала:

— Ой, как же он вас ударил! Сейчас я примочку сделаю!

— Приложи её себе на задницу! — злобно огрызнулся Ксавье и заперся у себя в спальне на засов.

Там он пролежал лицом в подушку часа два. Даже не плакал, а тонул в нестерпимой боли, подобной той, что мучила его после смерти матери. Очнулся только, когда в дверь постучали. Сначала тихонько, потом уже настойчиво, явно мужским кулаком.

— Пошли все к дьяволу! — заорал Ксавье.

— Мессир Ксавье, откройте, пожалуйста! — позвал управитель. — Вам тут письмо. Слуга священника принёс.

Ксавье подошёл к двери, снял засов, и в спальню тотчас вбежала Мари-Лор. В руке у неё был маленький свиток пергамента. Ксавье подошёл к окну, откуда ещё проникал бледный вечерний свет, развернул письмо и скрипнул зубами от злости, узнав почерк Жермена.

“Дорогой кузен!

Прости за то, что я тебя ударил. Видит Бог, мне не хотелось ссориться, потому что ты обходился со мной благороднее, чем родной отец. Поверь, я не думал, что Орели так важна для тебя. Тем более, она рассказала мне, что ты просил её руки и получил отказ. Кузен, пойми, невозможно заставить женщину любить тебя. Эти чувства внушает нам Всевышний, либо дьявол. Орели любит меня, и я собираюсь обвенчаться с ней, как только найду себе службу. Прошу тебя, не причиняй зла ни ей, ни её семье. И сам не терзай себя понапрасну. Ты хороший человек, и обязательно найдёшь девушку, которая полюбит тебя.

Спасибо тебе за гостеприимство. Сегодня я переночую в доме кюре, а завтра с утра отправлюсь в Орлеан, к барону де Рюффай. Надеюсь, он возьмёт меня на службу, и тогда я вернусь с выкупом за Орели.

Любящий тебя,

Жермен да Трейо”.

Ксавье в ярости отшвырнул письмо на стол. Мари-Лор робко спросила:

— Он насовсем уехал, да?

Ксавье повернулся к ней и яростно выкрикнул:

— Ты наверняка всё знала, поганка! Знала и помалкивала!

Мари-Лор испуганно затрясла головой.

— Не ври! Все вы тут — подлые рожи, предатели! — заорал Ксавье. — Один жил всё лето за мой счёт, а сам за моей спиной интриги крутил. Тебя, мерзавку, я из грязи вытащил, одел, как барышню, сына своего тебе доверил, а ты…

— Мессир Ксавье, Святой Девой клянусь, я ничего не знала! — запричитала Мари-Лор. — И никто не знал! Если бы Бенуа Шапочник проведал, что его девка крутит шашни с братом сеньора, он бы её до полусмерти излупил!

Ксавье молчал, только дышал тяжело. Лицо его то краснело, то смертельно бледнело, в глазах застыло безумное отчаяние. Мари-Лор не выдержала, расплакалась.

— Чего ж вы так казнитесь из-за неё, — жалобно произнесла она. — Чем она вам так в душу запала?

— Ты всё равно не поймёшь, — мрачно проговорил Ксавье. — У вас, червей навозных, любви не бывает.

— А может, бывает, — сердито ответила она. — Мы тоже крещёные, причащаемся и исповедуемся, так же, как и вы.

Ксавье отмахнулся и приказал мрачно:

— Пусть ужин подают. Что теперь, с голоду умереть из-за этой сучки Орели!

На следующее утро в замок явился Гастон Фазанщик. Вот уж кого Ксавье совершенно не хотелось видеть. Но он сделал над собой нечеловеческое усилие, вышел во двор. Всегда любезный и доброжелательный, мызник был непривычно угрюм.

— Благослови вас Бог, сеньор, — сказал он. — Я к вам с жалобой.

— На кого? — глухим голосом спросил Ксавье, хотя заранее знал ответ.

К его удивлению, Гастон сказал совсем не то, что предполагалось.

— На Бенуа Шапочника.

Ксавье удивлённо вскинул голову. А мызник продолжал, как ни в чём ни бывало:

— Как вы знаете, мессир, я помолвлен с его дочерью Орели. Ещё четыре года назад уплатил за неё пять ливров. Хорошие деньги, между прочим! За них можно и купеческую дочь получить. Собирались после уборки урожая пожениться. И тут вдруг она с вашим кузеном, простите на слове, спуталась!

Ксавье мрачно проговорил:

— Я не отвечаю за поведение своего кузена. Он свободный человек, дворянин.

— А я не на мессира Жермена жалуюсь, а на Бенуа, — почти вызывающе проговорил мызник. — Он деньги за девку взял? Значит, должен был следить за ней до самой свадьбы.

— Ну, да, — согласился Ксавье, не понимая, чего добивается Фазанщик.

— Вы здесь сеньор, такие дела вам решать. Мне порченая девка не нужна, я помолвку расторгаю. Но Бенуа пусть возвращает деньги! У меня свидетели есть, что я уплатил ему…

— Хорошо, — сказал Ксавье. — Я сегодня же вызову его и прикажу вернуть выкуп.

Он больше не мог разговаривать с мызником. Слова “порченая девка” причиняли невыносимую боль. И ничто не помогло бы облегчить её — ни охота, ни хозяйственные дела или занятия с солдатами.

— Эй, Жозеф! — кликнул он слугу. — Возьми коня, съезди в поле к Бенуа Шапочнику. Скажи, что я срочно вызываю сюда его со старшей дочерью.

В ожидании он поднялся на самый верх донжона, откуда видны были все окрестности Трейо-Нуар, лес, река и дальние поля. Когда-то в детстве он поднимался на башню с отцом. И тот показывал ему стороны света:

— Если солнце стоит посреди неба, повернись к нему спиной. И тогда впереди будет север, вон там, где у нас лес. Если ехать от этого леса всё время на север, то попадёшь в Париж. А сзади будет юг. Там большой замок Рюффай и город Лож. Будешь ехать всё время на юг, попадёшь в Лангедок, откуда родом твоя матушка…

“Бросить бы всё к чертям собачьим, — подумал Ксавье. — И отправиться странствовать по свету. Побывать в Лангедоке, и в итальянских землях, и в Палестине”.

Взгляд его невольно обращался на запад, где тянулись буро-золотистые полоски полей. Вскоре он увидел две точки, ползущие по пустой дороге. Орели и её отец. Ксавье до сих пор не знал, что им сказать, какими словами потребовать возвращения выкупа.

Не верил он, что Орели изменила своим правилам. И Жермен не стал бы сбивать девушку на грех без венчания. Не такие они люди! А если всё же нарушили все обеты, значит, мир — помойная яма, в которой вообще нет ничего хорошего.

Ксавье спустился с башни, чтобы Орели не заметила его. Ещё подумает, что он изнывает от тоски в ожидании. Нет уж, дорогая! Ни за что я не дам тебе повода для злорадства. Сейчас моя очередь потирать руки и усмехаться с издёвкой.

— Эй, Мари-Лор! — крикнул он. — Принеси мне вина!

— И сыра? — осторожно спросила она.

— Да. И что у нас есть из фруктов.

Через пять минут Мари-Лор накрыла стол в малой трапезной. Сама налила для Ксавье полный кубок. Он выпил его почти залпом, заел абрикосом и тут же налил второй.

— Шапочник сейчас будет врать что у него денег нет, — стоя за спиной Ксавье, сказала Мари-Лор. — А они у него есть. Он каждый месяц возит свои шапки на рынок,и всегда выручает по ливру, а то и больше. И недавно ещё вторую дочку запродал мельникову сыну за три ливра.

Ксавье молча кивнул.

Доложили, что Бенуа с дочерью прибыли.

— Ведите их сюда! — распорядился Ксавье.

Он понимал, что с подбитым глазом выглядит не слишком внушительно, поэтому решил подавить крестьян роскошью. Каменный потолок с высокими сводами. Гобелены и старинные щиты на стенах. Вышитая скатерть и серебряная посуда на столе.

— Благослови вас Бог, мессир, — сдержанно произнёс Бенуа.

Он, безусловно, знал, о чём пойдёт речь, и заранее заготовил ответы. Ксавье вложил в свой взгляд и голос как можно больше ледяного презрения.

— Приходил мызник, жаловался на тебя. Ты знаешь, за что, повторять не стану.

На Орели он старательно не глядел, и даже не знал, какое выражение лица у неё было при этом разговоре.

— Мызник сам виноват, мессир! — тотчас воскликнул Бенуа. — Мы договаривались как? Он платит пять ливров и через два года женится. Уже четыре года прошло, а он тянет да тянет. То ему дом ремонтировать надо, то фазанов новых покупать. А девка взрослая, понятно, что её парит, как тёлку по весне.

Ксавье с отвращением мотнул головой.

— Ты что, оправдываешь разврат своей дочери?

— Никакого разврата не было, — сердито ответил Бенуа. — Они с мессиром Жерменом просто гуляли да

разговаривали, а того-самого не было.

Ксавье невольно вздохнул с облегчением. И тут же снова нахмурил брови.

— Было или не было, а дочь твоя уже опозорена. Мызник её не возьмёт. Я бы такую девицу тоже не взял.

Он невольно бросил взгляд на Орели. Та стояла с отсутствующим видом, точно говорили о ком-то другом. На щеке у неё Ксавье увидел большое лиловое пятно.

— Ты побил её, что ли? — нервно воскликнул он.

— Ну, конечно, а что же, награждать её за это? — уверенно ответил Бенуа, — и её, и бабу свою отделал. Одна шашни крутила, другая за дочерью не смотрела. Вот обе и получили.

Взгляды Ксавье и Орели встретились. Девушка смотрела без всякой злобы или вызова. На миг Ксавье показалось, что она глядит на него… да, с состраданием! Как будто он тяжело болен, а она пришла навестить его. От этого взгляда замысел Ксавье тут же растаял. А собирался он сказать поистине страшную вещь: “ Я готов обелить твою дочь от позора. Отдай её мне в жёны”. Вместо этого Ксавье проговорил медленно:

— Мой кузен оставил мне письмо, в котором твёрдо обещает жениться на Орели, как только найдёт себе службу. Он никогда не обманывает, так что можешь смело говорить всем, что они обручились.

Бенуа изумлённо открыл рот, чтобы что-то сказать. И тотчас вновь закрыл его.

— А чтобы мызник не возмущался, отдай ему выкуп сполна. Понимаю, что у тебя нет таких больших денег. Поэтому вот… возьми.

Ксавье развязал кошель и протянул крестьянину пять серебряных монет. Бенуа смотрел на молодого сеньора с недоумением и лёгким страхом, словно на помешанного. А Орели… на её лице смешивались удивление, восхищение и радость. Такой взгляд стоил гораздо больше пяти ливров!

— Это как же, в счёт оброка, мессир? — осторожно спросил Бенуа.

— Нет. Просто расплачиваюсь вместо мессира Жермена. Он ведь мой родич, а я пообещал помогать ему, пока он не найдёт себе службу.

Кажется, не будь здесь отца, Орели расцеловала бы Ксавье. Конечно, не с любовной страстью, а с нежностью, как брата. Он понимал это, и чувствовал одновременно радость и щемящую тоску.

Едва Шапочник и его дочь удалились, Мари-Лор бросилась обнимать Ксавье. И осыпала его быстрыми горячими поцелуями.

— Ты чего, девчонка? — усмехаясь, спросил он.

— Я так боялась, что вы отдадите выкуп и заберёте её себе, — сказала Мари-Лор. — А вы… Какой же вы хороший, мессир Ксавье!

— Ты тоже хорошая, — безжизненным голосом произнёс он. — Может, в сто раз лучше меня. Давай, приложи мне что-нибудь к синяку, болит ужасно.

Через пару дней синяк побледнел, боль прошла, а тоска только усилилась. Без Жермена всё приходилось делать в одиночку — охотиться, ездить по делам, обедать и проводить вечера, сразу ставшие невероятно длинными и скучными. Отправляясь в лес или поле, Ксавье брал с собой кого-нибудь из слуг, чаще всего, Марена Тибодо. Но это не уменьшало одиночества, а наоборот, подчёркивало его.

Слуги не умели общаться на равных. Ксавье нужны были друзья и семья. Он хотел отправиться в гости к Руассе или Ремонам, но постыдился ехать с синяком.

— Приготовь мне одежду понаряднее, — приказал он Мари-Лор. — И себе тоже. Завтра мы поедем в Ливри, к моему другу.

К Тьерри можно было и заявиться без церемоний с битой рожей, и обсудить произошедшее с Жерменом. Если, конечно, кузен сам по дороге в Орлеан не завернул в Ливри.

“Вряд ли, — думал Ксавье. — Жермен не настолько дружен с Тьерри. А вот к мессиру Окассену он вполне может заехать. Представляю, как они меня костерят за глаза!”

— Ура, ура, мы поедем в гости! — радостно защебетала Мари-Лор. — А может, возьмём с собой Юбера? Малыш посмотрит новые места, и поиграет там с детками мессира Тьерри.

— Ехать долго, он устанет и будет ныть, — возражал Ксавье.

— Устанет, так заснёт, — бодро ответила Мари-Лор. — Ну, пожалуйста, мессир Ксавье, мой сладенький!

— Не смей меня так называть! — крикнул он. — Совсем обнаглела!

Она засмеялась и обхватив Ксавье за талию, прижалась головой к его плечу.

— А вот буду называть!

— Хорошо, мы возьмём сына, только отцепись, — проворчал он. — И не вздумай там, в гостях, фамильярничать. Не позорь меня перед друзьями.

Они отправились впятером — Ксавье, маленький Юбер, Марен Тибодо и ещё один солдат, позади которого усадили Мари-Лор. Всю дорогу до Ливри малыша вёз сам Ксавье. Мальчик и не думал плакать, наоборот — с восторгом озирался по сторонам и отмечал всё, что его удивляло, радостными возгласами:

— Гусь! Вода! Лошадка! Дом!

Ксавье сначала раздражали эти крики, потом он стал поправлять сына:

— Не вода, а река. Скажи — река. Не дом, а церковь. Скажи — церковь.

Потом он вдруг вспомнил дурацкий стишок, которым мать забавляла его в детстве, и стал рассказывать его малышу:

Кто прячется у меня за спиной?

Это мои маленькие вредные ручки.

Кто прячется в моих ручках?

Это мои маленькие вредные пальчики…

Юбер хохотал от восторга. Стишок кончился, но не прошло и пяти минут, как мальчик потребовал:

— Ещё!

— Что — ещё?

— Ручки, пальчики.

— О, Боже милостивый! — пробормотал Ксавье. — И надо было мне вспомнить эту чушь!

Тьерри невероятно обрадовался, увидев друга. У него потрясающая новость, сказал он, очень странная и страшная.

— А где наш милый Жермен? — спросила Дезире. — Не заболел ли он, не дай Бог?

“Значит, кузен не заезжал сюда”, — подумал Ксавье.

И ответил со вздохом:

— Нет, он здоров. Но у меня тоже странная и страшная новость…

Дезире выразительно показала мужу глазами на дверь трапезной. Тот хлопнул себя по лбу:

— Какой я болван беспамятный! Пойдём, выпьем вина, перекусим, поболтаем.

— А я провожу девушку в детскую, — с улыбкой сказала Дезире. — Малыш поиграет с нашими мальчиками, а няни пообщаются между собой.

Ксавье подумал, что это просто прекрасно — Мари-Лор найдёт, чем заняться, и не будет флиртовать с оруженосцами. Хорошо иметь такую умную и милую жену, как Дезире! Пусть даже она немножко командует Тьерри, кому от этого плохо?

“В самом деле, надо найти себе жену, — подумал он. — По крайней мере, будет не так скучно”.

Но эта мысль растворилась, едва Тьерри положил перед ним прямоугольный свёрток в старой ягнячьей коже.

— Что это? — спросил Ксавье.

— Книга, — ответил Тьерри, — мы нашли её у тех подонков, которые прикинулись паломниками и заявились в замок Рюффай. Они, сволочи, стойкие, даже под плёткой не сознаются, кто такие, и кто их прислал. А эту книгу мы нашли в мешке у одного из них.

Ксавье с удивлённым лицом открыл книгу. На форзаце, украшенном изображениями черепов, драконов и летучих мышей, красовалось латинское название: “Necronomicon”.

— По-моему, это колдовская книга! — испуганно проговорил Ксавье и перекрестился.

— Это глупому понятно, — сказал Тьерри. — Я хотел почитать, но Дезире пригрозила, что бросит меня и пострижётся в монашки, если я хоть строчку отсюда прочту.

— Я бы и сам не стал, — с ужасом глядя на книгу, поддержал Ксавье. — Но зачем же они приволокли эту мерзость в Рюффай?

Тьерри пожал плечами. В глазах у него блестели шальные искорки, которые оживали всякий раз, когда появлялся шанс впутаться в опасное приключение.

— Не знаю. Видимо, придётся взять книгу с собой в Орлеан и показать знающим людям. Например, Бланке и Реми.

Глава 29. Лаванда и белый кот

Единственная дочь Окассена, Бланка, жила со своим мужем Реми в Орлеане. Они владели прекрасным трёхэтажным домом, выходившим окнами на уютную улицу в центре города. Позади дома был сад из вишнёвых, абрикосовых и персиковых деревьев. Летом, когда Бланка открывала окно поутру, её спальня сразу наполнялась ароматами спелых фруктов.

Она всегда просыпалась очень рано. При бледно-розовом небе и густой рассветной тишине лучше всего придумываются истории и подбираются красивые слова. А Бланка уже больше трёх лет занималась весьма необычным для молодой дамы делом — писала рыцарские романы. Сказать по чести, они не всегда соответствовали принятым канонам. Приключений всегда было больше, чем любовных переживаний, и действия обычно разворачивались в мрачных подземельях, жутких ущельях или чужих мирах, населённых монстрами.

— Чем мрачнее сюжет, тем интереснее герои, — говорил муж Бланки, барон Реми де Рюффай. — Потому что люди по-настоящему проявляют свой нрав, только когда попадают в опасность.

Он восхищался всем, что писала жена. И нередко помогал ей — придумывал необычный поворот событий или загадку, которую предстояло разрешить персонажам. Например, сейчас Бланка “застряла” на восьмой главе нового романа “Принц Чёрного Леса и Королевство Света”. Злая ведьма заманила прекрасного рыцаря в свой заброшенный замок посреди непроходимой чащи. Она вызвала одновременно четыре стихии — дождь, ветер, грозу и град. Рыцарь пытается избежать свадьбы с уродливой ведьмой, но не может преодолеть силу колдовства.

— И как теперь вывести рыцаря из этой беды! — сердилась Бланка.

Реми подошёл сзади, пробежал глазами пергаментные листы, над которыми в отчаянии склонилась жена.

— Это же совсем просто! — воскликнул он. — У ведьмы есть единственный слуга Петилиус. Пока он только упоминается, но ничего не делает. Пусть слуга поможет рыцарю.

— Почему? — недоверчиво спрашивала Бланка. — Какая ему выгода помогать незнакомцу?

— Потому, что Петилиус — человек! Ведьма украла его ребёнком у родителей и держала в рабстве всю жизнь. Он знает кое-какие секреты своей хозяйки. И помогает рыцарю, потому что тот обращался с ним по-человечески, а не как с презренным рабом.

Бланка подумала пару мгновений, а потом подскочила и поцеловала мужа в щёку.

— Какой же ты умник, Реми! Что бы я делала без тебя!

Но Реми не признавал своих заслуг в написании книг. И чужим никогда не рассказывал, что помогает жене. Это был их секрет, о котором знали только родители Бланки и старшие из её братьев — Робер, Дени и Тьерри.

У супругов Рюффай была ещё одна сладкая тайна, которую они не раскрывали даже самым близким. Изредка, может быть, раз или два в месяц, перед ночью супружеской любви Бланка переодевалась в мужскую одежду. От бабушки по отцу она унаследовала редкий тип фигуры — высокая, тоненькая, не теряющая изящества ни от возраста, ни от родов. Такие женщины милы и трогательны в длинных платьях, и не менее прелестны в облегающем костюме “под мальчика”.

Так Реми и называл Бланку, когда она облачалась в короткий колет и узкое трико.

— Мой милый мальчик! Как же я хочу тебя, мой красавец!

Кто-то сказал бы, что супруги Рюффай таким способом воплощают свои порочные фантазии. Бланка в детстве мечтала стать мальчиком, и до сих пор не упускала случая, чтобы переодеться в мужскую одежду. А Реми сам сознавался жене, что иногда испытывает влечение к красивым юношам. Правда, дальше мыслей его желания не заходили.

— Тебе не кажется, что мы совершаем какой-то тайный грех? — иногда спрашивал он у жены.

Но Бланка отвечала уверенно:

— То, что происходит между нами, никого не касается!

Как раз накануне молодые супруги Рюффай провели такую “запретную” ночь. В результате Бланка проспала рассвет, а вместе с ним и вдохновение. Очнулась лишь от того, что солнце пробежалось своими горячими пальчиками по её лицу.

— О, Боже! — воскликнула она, обнаружив себя лежащей поперёк кровати, одетой только в короткую мужскую рубашку.

На одном запястье Бланки был завязан чёрный шёлковый платок. Она вспомнила, что прошедшей ночью Реми привязывал её за руки этим платком к столбику кровати. Вспоминая происходившее дальше, Бланка зажмурилась от ужаса и вместе с тем улыбнулась от восторга. “Надеюсь, что слуги не слышали!” — внутренне смеясь, подумала она.

Быстро встала с постели, стянула через голову рубашку и прошла на цыпочках к зеркалу. Так и есть, ниже спины осталось несколько багровых полосок. Теперь, пока это не сойдёт, нельзя раздеваться перед служанками. Иначе разнесут по всему городу, что барон де Рюффай истязает свою несчастную жену.

Бланка надела женское бельё и шёлковое платье лавандового цвета. Потом умылась отваром из семи трав, которым пользовались все женщины дома Витри, включая служанок. С причёской было сложнее — она унаследовала светло-русые отцовские волосы, настолько густые, что расчесать их самостоятельно было очень трудно. Если учесть, что косы спадали ниже поясницы.

— Реми, проснись! — позвала она, присев на край кровати. — Вставай, любимый! Уже белый день на дворе!

На Реми даже рубашки не было. Он и в обычные-то ночи всегда спал голым, а тут сон сразил его с орудием преступления в руке — узким ремешком, которым вчера был подпоясан бархатный парижский кафтан Бланки. Левая рука Реми, на которой не хватало мизинца, бессильно свисала с кровати. На плече зиял свежий след от укуса, явно оставленный человеческими зубами.

— О, неужели мы так проспали! — воскликнул он, садясь в подушках.

Словно в ответ прозвенели часы, всего несколько лет установленные на башне городской ратуши. Бланка отсчитала десять ударов.

— О, Боже! Скоро уже придут мои ученицы, а я даже не причёсана!

Бланка, как и её отец, давала уроки боевых искусств, но только девочкам. Она была убеждена, что женщины не меньше мужчин нуждаются в навыках самозащиты. Почти ежедневно к ней привозили шестерых девочек и девушек из знатных семей, и Бланка учила их фехтовать, орудовать кинжалом, метать дротики и драться врукопашную.

— Скорее одевайся, Реми! Я не могу впустить служанок, пока ты нежишься в костюме Адама! — воскликнула она.

Реми принялся одеваться, попутно рассказывая, что приснилось ему под утро.

— Очень странный сон — со звуками, запахами, голосами. Настолько всё живое, как будто на самом деле было! — говорил он.

— Что-то плохое снилось? — встревожилась Бланка.

Она не верила в приметы, гадания и вещие сны, но нередко случалось, что после неприятных сновидений происходило что-то дурное.

— Я бы так не сказал. Мне снилось, что я гуляю по полю, заросшему цветущей лавандой. Прямо запах её чувствовал!

Бланка засмеялась.

— Что тут смешного? — удивился Реми.

Поскольку он уже надел столько вещей, что не стыдно было вызвать служанок, Бланка распахнула дверь и позвонила в колокольчик.

— И всё? Больше во сне ничего не было? — спросила Бланка.

— Почему же, было! Я встретил посреди поля красивого белого кота, погладил его и взял на руки.

Бланка подошла к нему и показала на своё платье.

— Видишь? Оно оттенка цветущей лаванды. Понюхай!

Она протянула Реми рукав. И он тоже рассмеялся:

— Ты надушила платье лавандовыми духами!

— И я просто ходила перед тобой, спящим, в этом платье. А ты, видимо, приоткрывал глаза, заметил цвет и уловил запах. Я всегда знала, что сны — чепуха!

— Может быть! — покладисто ответил Реми. — А как ты объяснишь белого кота?

Но тут прибежали служанки. Одна принялась застилать кровать, вторая сразу схватилась за гребень и щётку для волос.

— Просто косы, мадам? — бойко спросила она. — Или рожки? Улитки с сеточкой?

— Наверное, улитки будут удобнее, — выбрала Бланка. — У меня сейчас будет урок.

Вскоре молодые супруги Рюффай, умытые, одетые и прекрасно выспавшиеся, спустились в трапезную, где уже накрыли стол к завтраку. Окна были распахнуты в сад, и щебет пташек приятно дополнял запах свежеиспечённых бриошей. Бланка, правда, морщилась, чем вызвала тревогу у жены дворецкого.

— Что-то не так, мадам? — спросила она.

— Не волнуйся, Мадлен, всё хорошо! — ответила молодая хозяйка. — Я, видимо, потянула вчера спину во время урока. Больно садиться.

Реми подавил смех, изобразив, что закашлялся. И получил от жены удар ногой под столом, стоило только слугам отвернуться.

— Ты ещё хихикаешь, злодей? — прошипела Бланка.

— Дорогая, но ты сама это придумала! — с умоляющим видом ответил он.

И тут же засмеялся, уже не сдерживаясь. Благо, в это время в трапезную вошла няня с детьми, и Бланка мигом переключилась на них.

Мальчику было почти два года, он уже уверенно бегал и тараторил множество слов, складывая их во фразы, иногда правильные, иногда — уморительно-глупые.

— Матушка, смотрите, пёрышко! — сказал он, протягивая Бланке жёлто-чёрное птичье перо. — Злая кошка убила бедную птичку!

— Какая кошка, где ты это видел? — удивилась Бланка.

— В саду, мадам! — ответила за мальчика няня. — Я вывела деток погулять, а там бродячий белый кот прыгнул на чижика и загрыз. Я не успела отогнать.

— Вот тебе и белый кот из сна! — воскликнула Бланка, повернувшись к мужу.

И поцеловав мальчика в щёчку, сказала:

— Ничего, Рауль-Окассен, когда ты подрастёшь, мы научим тебя биться мечом. И ты победишь всех злобных котов!

Теперь мальчика подозвал Реми, а Бланка взяла на руки шестимесячную Соланж. Быстро поцеловала, спросила, хорошо ли девочка спала и отдала няне. Дочка и на десятую часть не была ей так интересна, как сын.

Бланка надеялась, что у неё будут рождаться только мальчики, как у её отца и мачехи. Какой прок от девочки? Это просто жертва судьбы в несправедливом мире. Повезёт с родителями и мужем, как самой Бланке, значит, будет счастлива. Нет — проживёт свой век в страданиях, как бы умна и талантлива ни была. И чем красивее девушка, тем больше у неё шансов стать жертвой насилия и злобных интриг.

Едва успели покончить с завтраком, как стали, одна за другой подъезжать ученицы. Бланка встречала их у двери, а затем отправляла в сад, где они тренировались в тёплую погоду. Зимой для этой цели использовали пустой зал на первом этаже, которым Реми пожертвовал ради увлечения жены.

Обычно Бланка занималась с девочками часа полтора, пока они не выбивались из сил. После этого все умывались и пили фруктовый отвар, который кухарка Рюффаев готовила специально для учениц. Но сегодня урок прервали чуть раньше.

— Мадам, идите скорее! К вам пришли от соседей!

Бланка вложила меч в ножны, висевшие на поясе, как у любого мужчины-дворянина, и побежала в прихожую. К ней не приходили от соседей срочно без важной причины. Значит, кто-то поранился или страдает от воспаления. Несколько лет назад Бланка всерьёз занялась медициной. Родная мать, Урсула, обучила её варить отвары и готовить мази из лекарственных трав. Но лечение внутренних болезней не особенно занимало Бланку. Она больше увлекалась хирургией — лечением ран, переломов, вывихов и нагноений.

— В общем, там, где побольше крови и криков! — шутил её любимый брат Робер.

— А я и не отрицаю, — отвечала Бланка. — Ненавижу возиться со всякими простудами, поносами и банками с мочой. Скучно, и не требует никакого мужества. Любая бабка может этим заниматься. А хирургия — мужское ремесло.

Она гордилась тем, что вылечила множество ран, причём, некоторые из них были очень опасными, так, что другие лекари опасались антонова огня. Иногда Бланка вскрывала чирьи и прокалывала уши девочкам, но эта работа казалась ей презренной.

— Тут любой цирюльник справится! Зачем беспокоите меня из-за ерунды!

Но сегодня вызов был совсем не пустячный. Соседка, жена богатого купца по фамилии Буавен, умоляла Бланку помочь её пятилетнему сыну. Мальчик всю ночь кричал от боли в ухе. Уже вызывали лекаря, тот дал травяной отвар и капли, но они помогли ненадолго.

— И главное, у него всё лицо со стороны больного уха опухло, мадам! — плача, говорила женщина. — И жар страшный, ребёнок весь горит!

Бланка немедленно прошла к постели больного. Её верная Мадлен, жена дворецкого, на ходу спросила:

— Достать ножи, мадам?

— Зачем ножи? — с ужасом спросил сам купец.

— Ну, тут скорее не ножи нужны, а игла! — сказала Бланка. — Доставай малую иглу, Мадлен! И сразу окуни её в бутылку с “aqua vitae”.

Услышав латинские слова, хозяева дома и слуги перекрестились, думая, что это молитва. Мадлен ловко расстелила на табурете рядом с кроватью кожаный коврик, разложила на нём странные инструменты из блестящей стали — иглу, спринцовку, щипцы, поставила несколько бутылочек. Бланка, тем временем, засучила рукава до локтя и, смочив чистую тряпицу прозрачной жидкостью из бутылки, протёрла ею руки.

— Кто-то должен держать мальчика, — деловито сказала она. — И довольно крепко, потому что прокол болезненный.

Бланка выразительно посмотрела на отца ребёнка. Но тот судорожно затряс головой:

— Нет, мадам, я не сумею. Крови боюсь.

— Господи, спаси нас! — воскликнула его жена. — Давайте, я подержу.

Бланка скептически посмотрела на мадам Буавен, такую же хрупкую, как сама, только ещё и невысокую ростом.

— Может, лучше кто-то из слуг! — предложила она.

Мадам Буавен решительно произнесла:

— Никто лучше меня с моим ребёнком не справится, уж поверьте!

— Ладно, — согласилась Бланка. — Тогда поверните его на бок, больным ухом вверх, и держите как можно крепче.

Она шагнула вперёд, и ребёнок заверещал при виде иглы в её руках.

— Ну, что ты голосишь, как баба! — строго сказала Бланка. — Ты же мужчина! Должен переносить боль без единого писка. Иначе никогда не станешь ни рыцарем, ни маршалом Франции!

— Я боюсь иголку! — плача, ответил мальчик.

— Иголка спасёт тебя от смерти, — серьёзно проговорила Бланка. — Вот чего ты больше хочешь — лежать в холодной земле или чтобы я научила тебя драться мечом?

— Драться мечом! — уверенно ответил малыш.

— Значит, зажмурься и потерпи.

Она ловко вонзила иглу в ухо, вызвав у мальчика дикий вопль. Мадлен сразу подала ей спринцовку с травяным настоем. Бланка аккуратно влила жидкость в ухо и скомандовала мадам Буавен:

— Теперь поверните его на другой бок. Эй, и дайте кто-нибудь полотенце, сейчас гной потечёт!

Пришлось сменить три полотенца, потому что гноя и крови было много, к тому же, Бланка промыла ухо трижды.

— Думаю, этого хватит! — сказала она. — Сейчас я пойду домой, сделаю отвар. Как только пришлю его вам, дайте мальчику выпить три ложки. И дальше давайте трижды в день, пока я не велю прекратить.

Буавен и его жена рассыпались в благодарностях. Но Бланка сказала, что пока не за что. Надо дождаться, спадёт ли жар.

— Отёк сразу пропал, мадам! Благослови вас Бог! Пусть ваши детки всегда будут здоровы! — восклицала мать мальчика.

Бланка вышла из дома и с усмешкой сказала своей Мадлен:

— Если б они знали, что я делала такой прокол первый раз в жизни!

Но она была уверена в себе. В прошлом году точно такая же болезнь уха приключилось с её собственным сыном, и Бланка помогала знаменитому хирургу Сэмюэлю Манье делать прокол. У этого лекаря она училась медицинскому ремеслу. Значит, всё сделала правильно, и дитя выздоровеет.

— Мадам, а у нас гость! — воскликнула служанка, едва Бланка и Мадлен вошли в дом. — Ни вас, ни мессира Реми дома не было, но я пригласила его в трапезную.

Молодая хозяйка нахмурились.

— Сто раз тебе говорить — не приглашай чужих в дом, когда нет хозяев! — сердито произнесла она.

— Но это не чужой, мадам! Он приезжал прошлой осенью вместе с семьёй вашего батюшки. И сейчас у него письмо с печатью Витри.

Бланка поспешила в трапезную, и с порога радостно всплеснула руками. Гость немедленно вскочил с лавки и отвесил ей поклон. Это был Жермен де Трейо.

— Какими судьбами, дорогой мой! — воскликнула Бланка. — Насколько я знаю, вы уже закончили обучение у моего батюшки и вернулись домой…

— Я приехал просить вашего супруга взять меня на службу, мадам, — сдержанно улыбаясь, ответил Жермен. — Отец отправил меня из дома через неделю после возвращения из Витри. Какое-то время я жил у кузена, Ксавье, но потом мы поссорились.

— Неудивительно, — усмехнувшись, сказала Бланка. — Сколько я помню Ксавье, он всегда был придурком. И конечно, Реми возьмёт вас на службу. У нас недавно скончался управитель в замке Коссе. Временно мы поручили те земли Джеймсу, но ему тяжело справляться с двумя имениями. Мы можем отдать вам эти земли как феод, за военную присягу роду Рюффай.

Глава 30. Мальчишка не из застенчивых

Как один из самых богатых горожан, Реми входил в Орлеанский магистрат. Обязанности советника были не обременительны, но часто приходилось проводить несколько часов подряд в ратуше. Бланка подозревала, что её всегда спокойному супругу даже нравится сидеть на скучных заседаниях.

— Он там просто делает умное лицо и спит с открытыми глазами, — ехидничала она.

Но когда Реми пытался пересказывать ей, что обсуждалось на совете, Бланка мгновенно становилась вялой, как умирающая рыба.

— Ну, и кто из нас спит с открытыми глазами? — посмеиваясь, спрашивал Реми.

Но сегодня он возвращался с интересной новостью.Один из членов магистрата, глава орлеанского цеха аптекарей, обратился к нему с просьбой — взять на службу его пятнадцатилетнего племянника.

— На самом деле, это племянник моей жены, — пояснил советник. — Он дворянин, так как супруга в меня из благородного сословия. Остался без отца, а мать его больна и слаба характером. Мы хотели отправить мальчика в Париж, чтобы тамошние родичи пристроили его на службу. Но вот беда — он совсем не владеет боевыми искусствами.

— Лучше бы вам отправить его в обучение к моему тестю, шевалье де Витри, — неуверенно ответил Реми. — Он отлично воспитывает мальчиков. А я этим никогда не занимался.

— Мне уже предлагали это, — сказал советник. — Но мать юноши пока не желает отсылать его так далеко от себя. К тому же, все знают, что ваша супруга тоже прекрасно обучает боевым искусствам.

Реми обещал подумать и посоветоваться с женой.

— Я приму решение сегодня и пришлю к вам слугу с ответом, — вежливо сказал он.

Вернувшись домой, Реми застал свою неугомонную супругу в саду, где она фехтовала с каким-то молодым человеком. Поединок явно был тренировочный, для удовольствия, потому что противники улыбались и подбадривали друг друга совсем не враждебными возгласами:

— А вот так вам! Отступаете, милейший?

— Да ничего подобного, мадам! Слева не ожидали?

Горничная и няня с детьми тоже были здесь, и восторженно рукоплескали каждому ловкому удару.

Реми видел противника Бланки со спины. Но едва услышал его голос, вздрогнул. Это был Жермен де Трейо, единственный человек на свете, кроме Бланки, к которому Реми де Рюффай испытывал что-то вроде влюблённости. Это было два года назад, и дальше двух поцелуев не зашло. Жермен тогда перепугался насмерть и рассказал о произошедшем мадам Николетт. Да и сам Реми ужасно страдал от чувства вины перед Бланкой, попросил прощения у Жермена и поклялся никогда не больше не совершать подобного.

— О, вот и мой любимый супруг! — радостно закричала Бланка.

Она вложила меч в ножны и бросилась навстречу Реми. Жермен обернулся и поклонился. На лице у него не было смущения, потому что после неприятной истории с поцелуями они с Реми общались вполне по-дружески.

— Благослови вас Бог, Жермен! Вы по делам или просто в гости?

Бланка предложила пойти в дом и поговорить за обедом. Солнце уже перешло на вторую половину неба, а мы до сих пор не ели!

Конечно, Реми согласился с предложением Бланки передать Жермену рыцарский надел Коссе, в который входили три деревни, несколько мыз и небольшой замок. Прежде эти владения принадлежали одному из сводных братьев Реми, но после смерти того оставались без сеньора.

— Завтра мы с вами объедем нескольких местных дворян, пригласим их на вассальную клятву. А через пару дней проведём всю церемонию в церкви.

Говоря это, Реми улыбался своей обычной доброй улыбкой, которая мгновенно располагала к нему всех людей. И с облегчением думал, что его грешные тёмные чувства к Жермену ушли навсегда. Теперь этот замечательный юноша будет его верным рыцарем, другом и слугой, всегда готовым прийти на помощь.

— Одно меня беспокоит, Жермен. Вы, действительно, хотите жениться на той девушке, крестьянке?

— Если бы вы её знали, мессир Реми, вы не задавали бы этого вопроса, — с неожиданной пылкостью ответил Жермен. — Она умная, честная, благородная, такие женщины редко встречаются даже среди дворянок.

Бланка насмешливо приподняла брови.

— Вы сами себе верите, Жермен? Крестьянки неграмотные, невоспитанные и, простите, грязные!

Жермен быстро замотал головой:

— Я всегда считал, что главное — это душа. Например, ваша мачеха, мадам Николетт. Она ведь тоже из простых людей, но я в жизни не встречал женщины, лучше, чем она.

— Ну, это совсем другое дело! — возразила Бланка. — Мои дед и бабушка воспитывали её, как свою дочь. Обучили её грамоте, рукоделию, хорошим манерам.

— И я обучу Орели грамоте и необходимым манерам, — уверенно произнёс Жермен. — Хотя она и без того деликатная, вежливая, добрая.

— И видимо, очень красивая? — спросила Бланка.

— Да, — с нежной улыбкой ответил Жермен. — Настоящий ангел!

Бланка расхохоталась так, как во всей семье Витри смеялись только двое — она и её брат Тьерри.

— Вот с этого и надо было начинать! Вас, мужчин прельщает только красота.

— Неправда! — заспорил Реми. — Я полюбил тебя в детстве, когда особой красоты в тебе не было. И полюбил за то, что ты рассказывала мне свои страшные сказки.

Бланка с улыбкой погладила его по щеке.

— А вы не боитесь, Жермен, что Ксавье навредит вашей возлюбленной? — спросил Реми, — Ведь она осталась в полной его власти!

Жермен серьёзно ответил:

— Нет, мессир Реми. Мой кузен, может быть, несдержанный и вспыльчивый, но не злой. И Орели он точно не обидит. Он в неё по-настоящему влюблён.

После обеда Бланка показала Жермену комнату, которую подготовили ему на время пребывания в доме Рюффай. Реми предложил, чтобы после вассальной клятвы его новый рыцарь остался в Орлеане до турнира.

— Я собираюсь участвовать в отрядном состязании, — сказал Реми. — А также в поединке на боевых топорах. Вы будете моим вассалом, и я хотел бы видеть вас в своей свите.

— Как скажете, мессир Реми, — ответил Жермен. — Тем более, что мессир Окассен дал мне несколько поручений, которые нужно исполнить здесь, в городе.

— Каких поручений? Они касаются того случая с отправлением дурманом? — живо спросил Реми. — Если нужно, мы с женой с удовольствием поможем вам!

Окассен попросил Жермена узнать, есть ли в Орлеане улица Серых Братьев. Именно это название якобы вспомнила Клотильда, потерявшая память. Если такая улица существует, Жермен должен пройти её от начала до конца, заглядывая по пути в каждую церковь, и просит священников объявить о найденной девице. Клотильда говорила, что её отец владеет собственным домом на улице Серых Братьев.

— Кажется, я слышал такое название, — задумчиво проговорил Реми. — Надо уточнить у нашего арбалетчика Мартена, он все закоулки тут знает.

Они уже направились в покои слуг, но в это время во входную дверь постучали. На вопрос служанки: “Кто там?”. раздался знакомый Реми голос:

— Доложите, что это мэтр Гранден, глава цеха аптекарей, и его племянник!

— Ах ты, Боже мой! Совсем из головы вылетело! — с досадой воскликнул Реми.

Он и забыл, что они с Бланкой решили взять на службу племянника аптекаря. Юноша сможет исполнять обязанности пажа — ходить с поручениями, носить письма, чистить оружие, а заодно Реми и Бланка будут обучать его боевым искусствам. Конечно, слуг у них и без того хватало, но хорошие отношения с главой цеха аптекарей никогда не повредят! Особенно, если ты занимаешься врачеванием, и тебе регулярно требуются лучшие лекарственные травы и “aqua vitae”.

— Благослови вас Бог, господа! — воскликнул мэтр Гранден, едва перейдя порог. — Позвольте представить моего племянника, Алена де Берси.

Реми глянул на юношу и содрогнулся. Если бы понадобилось сделать изображение слова “соблазн”. это был бы Ален де Берси. Высокий, тоненький, но не слабый с виду, а гибкий. Не красавец, но с той невыразимой изысканностью, какую редко встретишь у мужчин. Светло-русые волнистые волосы, острые скулы, дерзкие глаза. И не менее дерзкие пухлые губы, при виде которых Реми тотчас отвёл глаза. И одет Ален был в костюм такого типа, какой предпочитала надевать Бланка во время странных любовных игр с мужем — короткий тёмный колет, под ним белая рубашка, на ногах — облегающее трико и мягкие сапожки.

— Проходите, господа, — вежливо сказал Реми. — Сейчас я позову свою супругу, и мы всё обсудим.

При виде Бланки новый юноша вдруг заулыбался восторженной улыбкой. И без смущения заговорил очаровательным ломким тенором:

— Благослови вас Бог, мадам! Я так рад, что буду учиться у вас, как моя молочная сестра, Луиза де Коммай. Она в восторге от этих уроков!

Бланка покраснела от удовольствия и протянула юноше для руку для поцелуя. Дядя Алена, мэтр Гранден, неодобрительно покачал головой.

— Не потакайте ему сразу, мадам! Он и без того разбалован женщинами. Мать, бабушка да тётки изнежили его сверх всякой меры.

— Не обращайте внимания на дядю, — весело воскликнул Ален, — он просто ревнует меня к прекрасным дамам!

Бланка рассмеялась, взяла Алена под руку и пошла с ним к столу.

— Подайте вина и сладостей! — приказала она на ходу служанкам.

Сели за стол впятером — Бланка и Реми, Жермен и аптекарь с племянником. Благодаря приятному началу беседы, все болтали без малейшего смущения, как будто общались такой компанией много лет. Только Реми говорил мало и лишь сдержанно улыбался, старательно избегая смотреть на Алена де Берси. Жермен заметил это и мысленно воскликнул: “Нет, не может быть! Мессир Реми такой порядочный человек, он никогда больше не поддастся этому искушению”.

Самому Жермену было страшно даже думать о подобных вещах. Откуда в людях берутся такие противоестественные влечения? Конечно, дьявол их внушает!

Впрочем, разговор за столом протекал по вполне мирному руслу.

— Вы будете сопровождать нас в поездках, докладывать о нас в гостях, ходить с поручениями, — объясняла Бланка. — Передать письмо, нести молитвенник в церкви и прочие вещи — тоже ваша обязанность.

— Почту за честь, мадам, — с восторженной улыбкой отвечал Ален.

— Ну, и каждый день мы с супругом будем по часу обучать вас фехтованию и другим боевым искусствам, — продолжала Бланка.

Реми только молча кивал. Лицо его оставалось непроницаемым.

“Может, я ошибся? — подумал Жермен. — Вот, и мадам Бланка ничего не замечает! А может, она вообще не знает, что мессир Реми… такой?”

— Вы будете жить в нашем доме, но не в коридоре слуг, а ближе к нашим покоям, потому что вы — дворянин, — добавила Бланка. — Вечерами, если мы не идём в гости, можете навещать вашу матушку. Кроме того, вы будете проводить с нею каждое воскресенье.

— Благодарю вас, господа! — воскликнул мэтр Гранден. — Так любезно с вашей стороны! И конечно, не надо никакого жалованья мальчишке. Наоборот, это мы готовы платить за обучение.

— Давайте, всё будет бесплатно с обеих сторон, — заговорил, наконец, Реми. — Разумеется, мы кормим и одеваем мальчика, а кроме того, делаем ему подарки по своему усмотрению.

Он впервые посмотрел юному Алену в лицо. Тот весь засиял, и Реми спокойно улыбнулся в ответ.

— Кстати, мэтр Гранден, — быстро сказал он. — Вы ведь всю жизнь живёте в Орлеане, верно? Есть ли в нашем городе улица Серых Братьев?

Улица находилась недалеко от дома Рюффаев — Реми и Жермен доехали до неё верхом всего за десять минут.

— Как замечательно отслеживать время! — воскликнул Реми. — Эти часы на ратуше помогают управлять жизнью. Хотелось бы иметь такие дома, только маленькие, конечно.

— Странно, — улыбаясь, ответил Жермен. — Мне никогда в голову не приходило следить за временем. Правда, иногда мессир Окассен засекал нам время по песочным часам — например, кто быстрее добежит в полном вооружении от дома до леса. Но в обычной жизни… время же просто течёт само по себе, как воздух.

— Да, и утекает безвозвратно, — с неожиданной грустью проговорил Реми. — Иногда так хотелось бы вернуть его назад… когда был жив мой отец… или когда мы с Бланкой играли детьми у нас, в замке Рюффай…

Жермен подумал, что тоже не против был бы отмотать время назад, и снова увидеть матушку живой, а отца — добрым и любящим. Но какой смысл думать о грустных вещах, растравляя себе душу? Тут он как раз увидел церковь с фасадом из серого камня.

— Мессир Реми, кажется, вот она! Мэтр Гранден сказал, что от этой церкви начинается улица Серых Братьев.

И началось путешествие Реми и Жермена по церквям и часовням. В каждой они спрашивали, не было ли объявлений о пропавшей девице. И везде слышали ответ — нет, не было, ни в этом году, ни в прошлом. Молодые люди просили сделать такое объявление трижды, на каждой воскресной мессе. Жермен расплачивался деньгами, которые дал ему для этой цели Окассен де Витри.

— Ну, вот, ваше поручение выполнено! — сказал Реми. — Теперь можем заехать к паре моих друзей, чтобы пригласить их на вассальную клятву.

— Мне кажется, с этим лучше повременить до завтра, мессир Реми, — отозвался Жермен. — Смотрите, уже смеркается. Думаю, мадам Бланка ждёт нас на ужин.

Реми рассмеялся.

— Вы правы, Жермен! Вот что значит полагаться на башенные часы и не смотреть на небо!

И тут же добавил:

— Тут как раз и пригодились бы маленькие часы, которые можно носить в кошельке или на поясе.

— Я думаю, удобнее было бы на груди на цепочке, — предложил Жермен. — Надо предложить Мишелю де Витри придумать что-нибудь подобное. Он постоянно мастерит всякие забавные штуки — то флюгер, чтобы отгонять птиц, то огромных летучих змеев, на которых запускает в небо кошек…

— Мишелю надо всерьёз обучаться наукам, — сказал Реми. — Я поговорю об этом с тестем, когда он приедет на турнир. А что касается этой потерянной девицы, Жермен… то подозреваю, что она и подсыпала мессиру Окассену яд.

— Почему она? — испуганно спросил Жермен.

— Никто на улице Серых Братьев не ищет её и не искал. Значит, она никогда тут не жила, и сказала это название, лишь бы отвлечь от себя подозрение.

Жермен задумался.

— Кроме девушки, в Витри сейчас живёт некий паломник, — сказал он. — Пожилой человек. Он был серьёзно ранен бродягами. На отравителя не похож, хотя девушка тоже не выглядит злодейкой.

— Надеюсь, мои родичи следят за ними обоими, — отозвался Реми. — Вся история выглядит очень странно. Я понять не могу, кому было бы выгодно отравить мессира Окассена. Если только из-за места главного судьи.

Жермен отрицательно покачал головой.

— И паломник, и девушка появились в Витри задолго до того, как мессира Окассена пригласили судить турнир.

Беседуя так, они доехали до дома. Чтобы не дожидаться слуг, Реми отпер своим ключом калитку, и молодые люди повели лошадей к конюшне. В саду снова шло состязание, на этот раз совершенно мирное — Бланка и её новый паж, Ален де Берси, играли в теннис.

— Смелее, мадам! — со смехом говорил юноша. — Теннис, по сути — то же самое фехтование! Делаете выпад, отступаете, отбиваете удар противника!

Он зашёл за спину Бланке, взял одной рукой её за талию, а другой направил движение ракетки.

— Смотрю, мальчишка не из застенчивых, — хмуро проговорил Реми.

— У мадам Бланки такой общительный нрав, что она легко сходится с любым человеком, — миролюбиво произнёс Жермен.

А про себя подумал, что будь Орели на месте Бланки, он бы непременно заревновал. Столь вольные прикосновения к чужой жене недопустимы. Хотя, может быть, так принято в больших городах?

“Вот и хорошо, что я не буду жить в большом городе, где нужно постоянно отслеживать время и опасаться, как бы к твоей жене не лезли чужаки “, — подумал Жермен.

Между тем, Бланка заметила Реми, тотчас бросила ракетку и побежала к нему.

— Ты не представляешь! — воскликнула она. — Наш сосед Буавен, у которого я нынче лечила ребёнка, прислал нам к ужину молочного поросёнка, уже зажаренного, куропаток с начинкой и миндальные пирожные. Слуги, которые принесли всё это, сказали, что мальчику гораздо лучше.

Реми обнял её и нежно поцеловал в висок.

— Миндальные пирожные? — переспросил весёлый голос. — Это же мои любимые! Пойдёмте скорее ужинать!

Это был Ален де Берси. Без всякого смущения сбросив колет и рубашку, он ополаскивался у садового фонтанчика. Бланка и Реми одновременно обернулись к нему. Во взгляде Бланки было добродушное веселье, с которым она обычно обращалась к младшим братьям. А Реми смотрел на гибкую фигурку с блестящей от воды гладкой кожей, и улыбка его становилась всё более напряжённой.

Глава 31. В путешествие!

Солнце лениво катилось к западу, и уже не жарило землю так беспощадно, как середине дня. Там, на затуманенной линии горизонта, собирались облака — густые, обещающие ночью пролиться славным дождём. Это было бы очень хорошо для полей. Скоро придёт время убирать овощи, надо дать им напоследок напиться всласть.

Но Ксавье не хотелось думать о хозяйстве. Он смотрел на запад и щурился мечтательно. Через неделю он отправится на турнир, а по дороге завернёт в Витри. Семья Розали де Ремон тоже едет в Орлеан. Они встретятся там, и Ксавье попросит мессира Окассена поговорить с отцом Розали. То есть, сосватать её по всем правилам — узнать размер выкупа, приданого, брачных подарков…

Ксавье почти ежедневно ездил в замок Ремон. И вовсе не потому, что был влюблён в Розали. Просто одному было очень одиноко. Жизнь казалась тоскливой и бессмысленной. Особенно, когда уже всё есть — титул, земля, богатство. Незачем воевать, не надо мотаться по свету, добиваясь для себя места под солнцем. Предки добыли для тебя это место, нужно лишь сделать его тёплым и уютным.

— Мессир Ксавье, смотрите! Мальчишка какой-то чудной! — воскликнул Марен Тибодо, ехавший позади.

Ксавье выплыл из своих туманных мыслей и увидел на краю леса светловолосого подростка, который явно поджидал его. Увидев всадников, он сорвался с места и побежал прямо к Ксавье. Тот едва удержал коня, чтобы не сбить мальчишку.

— Ты сдурел, что ли, под копыта бросаешься! — крикнул Ксавье, и уже поднял плётку, как вдруг узнал подростка.

Это был глухонемой мальчик, который не так давно жил в замке Тьерри. Приёмный сын лесной колдуньи! Как, бишь, его зовут, кажется, Готье?

— Чего тебе надо? — спросил Ксавье.

И спрыгнув с коня, попробовал задать этот вопрос жестами. Неизвестно, понял ли подросток, но он с непроницаемым лицом снял с плеча мешок и протянул его Ксавье.

— Что это?

В мешке обнаружилось множество мелких мешочков, сшитых из обычного домотканого полотна. Каждый из них был туго набит чем-то и завязан верёвочкой. На боках мешочков темнели надписи, сделанные то ли чернилами, то ли соком синих ягод.

— От головной боли. От желудка. От бессонницы. От поноса, — с недоумением читал вслух Ксавье.

— Наверное, колдунья передала вам лекарства, — предположил Марен Тибодо.

Ксавье показал на лес и громко спросил:

— Мать прислала?

Мальчик кивнул.

Ксавье полез в кошель, достал серебряную монету и леденец, который захватил из гостей для своего маленького сына.

— Держи. И передай матери спасибо, — крикнул он.

Подросток снова кивнул и опрометью бросился в лес.

Дома Ксавье отдал лекарства жене управителя.

— Если кто заболеет, покажи мужу. Он тебе прочитает, от чего какая трава помогает.

От нечего делать Ксавье научил своего управителя читать и писать. Тот освоил грамоту на удивление быстро, хотя внешне казался туповатым. Больше того, начал вести хозяйственные записи, как делал это мессир Маризи.

— Вы опять ездили в Ремон? — хмуро спросила Мари-Лор.

— Да, — ответил он, не глядя ей в лицо. — Ужинать не буду, там поел. Давай, стели постель, всё равно делать больше нечего.

Пока Ксавье ополаскивался в тазу, Мари-Лор сняла с кровати покрывало, взбила подушки и поставила рядом подсвечник со свечой.

— Мне остаться? — так же безрадостно спросила она.

— Ну, а почему нет?

Мари-Лор сняла платье, задула свечи и легла рядом с Ксавье. Он стал гладить её, целовать то в губы, то в грудь, и горячо шептал, как привык со всеми женщинами:

— Милая моя, сладкая, золотая…

Мари-Лор вмиг забыла свои тайные обиды и, выгибаясь ему навстречу всем телом, тоже шептала:

— Хороший мой, дорогой, ненаглядный…

Потом они заснули, что называется, не разнимая объятий, а если точнее, Ксавье заснул прямо на Мари-Лор. К середине ночи проснулся, и всё повторилось — поцелуи, жаркий шёпот, только на этот раз без засыпания.

— Слушай, я адски проголодался! — сказал Ксавье. — Сбегай тихонько на кухню, принеси чего-нибудь.

— Зачем бегать? — с хитрой улыбкой проговорила Мари-Лор. — Всё уже тут!

Она натянула в темноте рубашку, зажгла свечу и принесла с камина поднос и бутылку. На подносе был хлеб, большой кусок сыра, окорок и три золотистых персика. В бутылке — молодое белое вино.

— Какая же ты умница, Мари-Лор! — восторженно воскликнул Ксавье.

Она так и засияла от радости.

— Налей себе тоже. И ешь, нечего тут стесняться! — велел он.

— Сегодня Орели приходила, — тихо сказала Мари-Лор.

Ксавье мигом насупился. Но спросил равнодушным тоном:

— Чего она хотела?

— Узнать, нет ли новостей от мессира Жермена.

Ксавье выпил полкубка, не переводя дыхания. Потом мрачно произнёс:

— Он наверняка в Витри, дожидается, пока они поедут на турнир. И там будет искать себе сеньора.

Мари-Лор понимающе кивнула. Ксавье бросил на неё быстрый взгляд и сказал:

— Мы с тобой тоже скоро поедем туда.

— Как? — замирающим голосом спросила Мари-Лор. — Вы возьмёте меня с собой?

— Ну, сын ведь просился со мной. Я хотел показать его наставнику. А ты — няня Юбера.

Мари-Лор завизжала от восторга и бросилась целовать Ксавье. Но он сердито шлёпнул её ниже спины.

— С ума сошла, орёшь на весь дом среди ночи!

— Я такая счастливая, Боже мой, такая счастливая!

Стоя на кровати на коленях, Мари-Лор пританцовывала и радостно шептала:

— Я поеду в путешествие! Я увижу настоящий турнир!

Потом она прижалась головой к плечу Ксавье и спросила:

— Значит, вы не собираетесь жениться на мадемуазель де Ремон?

Ксавье помотал головой.

— Не знаю. Я ещё не решил.

— Между прочим, — тихо проговорила Мари-Лор. — Ваш друг мессир Тьерри женился на девушке из простой семьи. Её родители не дворяне.

— Откуда ты это пронюхала? — подозрительно спросил Ксавье.

— Его оруженосец сказал, мессир Телесфор,

Ксавье пристально посмотрел на девушку, и она испуганно опустила глаза.

— Ты что, тайком встречаешься с оруженосцем?

— Нет! Святой Девой клянусь, нет! Он давно это сказал, когда приезжал сюда в начале лета.

Ксавье сжал кулак и поднёс его к лицу Мари-Лор.

— Узнаю, что ты водишься с ним, изобью до полусмерти. А его и вовсе прикончу. Поняла?

Семья де Ремон относилась к Ксавье чрезвычайно доброжелательно — все, начиная от отца до самого младшего пятилетнего братца, всегда разговаривали с ним по-дружески, улыбались, шутили. К его приезду мадам де Ремон всегда приказывала готовить что-нибудь вкусное. А любезнее всех держалась Розали. С одной стороны, это было очень приятно. И в то же время Ксавье подозревал, что за преувеличенным дружелюбием кроется нечто нехорошее.

Он помнил, что рассказывали о Розали. У девицы был “хахаль”, как выразилась его кухарка Сесиль. И когда он предпочёл ей более выгодную партию, Розали сильно страдала. А сильно страдают, как Ксавье знал по своему опыту, только от сильной любви.

Вдруг это было больше, чем просто ухаживание? И зная об этом, семья готовит для Ксавье хитрую ловушку?

“Мне порченая девица не нужна”, — сказал мызник Фабри об Орели. А что, если Ксавье тоже хотят подсунуть “товар с гнильцой”, которым уже пользовался кто-то другой?

Подозрения особенно обострились за три дня до отъезда Ксавье, когда Розали после ужина позвала его погулять по саду.

— Наш садовник смастерил кормушку для птиц, она очень забавная! Пойдёмте, покажу! — предложила Розали.

Она даже не спросила разрешения у родителей, как сделала бы любая воспитанная девушка из хорошей семьи. Ксавье сам вопросительно посмотрел на шевалье де Ремона и его жену. Они кивнули с одинаковыми улыбками. Слащаво улыбаются, подумал Ксавье. Наигранно.

Однако он пошёл за Розали до кормушки, действительно, искусно сделанной в виде дворца со множеством дверок, окошек и ступенек. Розали сказала, что раньше у неё жила пара дроздов в клетке.

— Они так чудесно пели! Все соседи приезжали послушать их! А потом девочка-дрозд чем-то заболела и умерла. И её муж через день тоже умер, хотя был совершенно здоров. Думаю, он зачах от тоски, — рассказывала Розали.

И её незабудково-синие глаза вдруг наполнились слезами. Ксавье почувствовал страшную неловкость. Когда плакала Мари-Лор, он просто кричал: “Опять разнылась? Прекрати сию минуту!”. А как быть с этой благородной барышней?

— Не грустите, мадемуазель Розали! — тихо сказал он, взяв её за руку. — Хотите, я изловлю для вас новых дроздов?

Розали припала лицом к его плечу. Пришлось гладить её по волосам и уговаривать:

— Успокойтесь, милая! Не стоит травить себе душу,

ведь вы не виноваты в смерти тех птичек!

— Какой вы добрый, мессир Ксавье! — всхлипнув, пролепетала она.

Привстала на цыпочках и поцеловала его в губы. Правда, коротким поцелуем, но Ксавье всё равно опешил. Он понимал, что девушка ждёт от него продолжения. Сказать по правде, ему очень хотелось ответить и продлить поцелуй, сделать его глубоким и жарким, как с Мари-Лор, а ещё раньше — с Мартиной Дюкетт или Рашель из замка Гюи. Но делать этого не следовало.

Дворянскую дочь нельзя целовать просто так. Значит, придётся сразу обручиться. А Ксавье пока не решился, и не собирался ничего предпринимать без господ де Витри. Они заменяли ему родителей в последние два года, пусть они и говорят, что ему делать.

Ксавье и Тьерри отправились на турнир раньше всех окрестных дворян.

— По пути мы заедем к моим родителям, — объяснял Тьерри, — поживём с ними два-три дня. А потом уже тронемся в путь до Орлеана все вместе.

Он заранее спросил, будет ли Ксавье участвовать в турнире. И узнав, что тот хочет состязаться в боях для недавно посвящённых рыцарей, посоветовал:

— Тогда бери с собой хорошего оруженосца и все доспехи.

В итоге Ксавье взял крытый фургон — туда погрузили доспехи, припасы на дорогу, складные шатры. И Мари-Лор с малышом тоже должна была ехать в фургоне. Правда, маленький Юбер предпочитал путешествовать, сидя на коне впереди отца.

— До того любопытный щенок! — восклицал Ксавье. — Непременно ему надо вертеть головой во все стороны!

— Это же замечательно! — весело отвечал Тьерри. — Человек стремится узнать побольше о белом свете. Значит, вырастет умным!

Он тоже взял карету для Дезире, детей и служанок. Вообще, свита у Тьерри была вдвое больше, чем у Ксавье. Два оруженосца, карета, трое солдат.

— Мало ли что! — говорил он. — Постоянных разбойничьих шаек на этом пути нет. Но могут попасться залётные бандиты. Прошлой весной какие-то гады напали на моего соседа и обчистили его до нитки. Они со слугой оба вернулись домой в одних брэ.

— Боже! Ужасы какие! — испуганно говорила Мари-Лор.

Она слушала все разговоры, потому что большую часть времени сидела на передке фургона, рядом с кучером. Тот был немолодой и беззубый, поэтому Ксавье не ревновал. Но зорко следил, чтобы Телесфор не приближался к Мари-Лор ни по пути, ни на привалах. Тьерри лишь посмеивался над этим.

— Ты уж определился бы, дружище! Кто тебе нужен — благородная девица де Ремон или эта кудряшка? А может, наплюёшь на благородство и заберёшь себе Орели?

Ксавье молча мотал головой. И исподтишка показывал Мари-Лор кулак.

Благодаря Тьерри путешествовать было не скучно. Он пел песни, болтал и рассказывал смешные истории. Иногда вдруг резко сворачивал с дороги и рвал какие-то цветы на опушке леса. А потом подавал в окно кареты Дезире букет анемон или ярко-синих васильков. Она неизменно целовала его, да так, что оруженосцы и солдаты завистливо вздыхали, а Ксавье отворачивался. Сердце сжимала глухая тоска — никогда никто не будет целовать его так за дурацкий лесной цветок! Впрочем, Мари-Лор, наверное, поцеловала бы, но приносить ей цветы Ксавье считал унижением для себя.

— А вот ещё шутка! — громогласно объявил Тьерри. — Три шлюхи, английская, итальянская и французская рассказывают, как в их народе называют мужской причиндал. Английская говорит: “У нас его называют джентльменом. Он всегда встаёт при виде дам”. Итальянская говорит: “В моей стране его называют сплетником. Он вечно переходит из уст в уста”. А французская шлюха хвалится: “А у нас его зовут бандитом! Никогда не знаешь, откуда он ударит, спереди или сзади”.

Оруженосцы и солдаты расхохотались так, что задребезжали стёкла в окнах кареты. А потом последовал второй залп хохота, ещё громче, когда маленький Юбер спросил у Мари-Лор звонким голоском:

— Мама, а кто это — шлюха?

— Перестань рассказывать всякое непотребство во весь голос! — зашипел Ксавье. — Мальчишка ещё брякнет такое дома у твоих родителей. Позора не оберёшься.

Несмотря на внешнее беззаботное веселье, Тьерри не забывал о серьёзных вещах. Он взял с собой колдовскую книгу, отобранную у лже-паломников, чтобы в Орлеане показать её сестре, а может и ещё каким образованным людям.

— Конечно, я расскажу отцу об этой странной истории, — сказал он, склонившись к уху Ксавье. — Но матушка не должна знать, что манускрипт у меня с собой. Она слишком набожная женщина, и пожалуй, заставит сжечь книгу. А мне смерть как хочется узнать, что это такое, и зачем её принесли в Рюффай.

— Мне тоже, — поддержал Ксавье. — Смотри, если тебе понадобится какая-то помощь, ты всегда можешь на меня положиться.

Они ночевали по пути на постоялых дворах и в замках знакомых дворян, а одну ночь провели в шатрах, раскинув их на опушке леса. Разожгли костры, к восторгу малыша Юбера и сыновей-близнецов Тьерри, варили ужин в котелках. На этом привале Ксавье заметил, что Дезире вполне любезно общается с Мари-Лор и даже сидит с ней рядом у костра.

— Твоя жена совсем не заносчивая, — сказал он Тьерри. — Болтает с моей девчонкой, как с ровней.

— Дезире никогда не строит из себя невесть что, — улыбаясь, ответил тот. — Тем более, что её родители — не дворяне, и она раньше была у нас в доме… ну, не то, то, чтобы прислугой, а как бы помощницей матушки по хозяйству.

Он хитро посмотрел на Ксавье и добавил:

— Дезире думает, что в итоге ты всё равно женишься на этой кудряшке!

— Что? — возмутился Ксавье. — Я потомок крестоносцев. Мне нельзя жениться на служанке!

В Витри предполагали, что со дня на день следует ждать Тьерри с семьёй. Окассен отправился на охоту, чтобы добыть свежего мяса к столу, а Николетт велела застелить все кровати свежим бельём, сменит солому на полу и обмести потолки от пыли.

Набегавшись до изнеможения во время уборки, она села отдохнуть в саду под яблоней. И тут же набежали дети, требуя сказок. Самый младший, Феликс, забрался к ней на колени, а Тибо, Алар, Лоранс и маленький ученик Бернар уселись по бокам. Только Люси не сиделось на месте. Держа на руках обоих котят, она бегала туда-сюда по дорожке от крыльца к воротам.

— Детка, что ты там носишься? Или к нам! — позвала Николетт.

— Я жду батюшку, — ответила девочка. — Дедушка сказал, что скоро мой батюшка приедет!

— Но мы не знаем, когда точно, — возразила Николетт. — Может, это будет вечером. Или завтра с утра. Так что садись спокойно, мальчики выбрали твою любимую сказку.

Она рассказала вступление, и котята Люси дружно замурлыкали у неё на коленях, а Феликс мирно засопел носиком. В это время с крыльца спустился шевалье де Трем — раненый паломник, которого Урсула и Николетт лечили всё это время.

— Простите, что перебиваю, мадам, — сказал он. — Но мне пора в путь. Я чувствую себя совершенно здоровым, и больше не могу злоупотреблять вашим гостеприимством.

— Но как же вы пойдёте — пешком? — испуганно спросила Николетт. — Без денег? Без меча?

— Рано утром я говорил с вашим супругом о своём уходе, — спокойно улыбаясь, ответил де Трем.— Он дал мне денег и старый меч, а также велел слугам подготовить для меня коня. Я доеду на нём до Брешана, а там у меня есть друзья. Они дадут мне денег на нового коня, вашего же я оставлю при дворе графа. Позже ваш управитель заберёт его.

— Господи, мессир де Трем, зачем такая спешка! — огорчённо воскликнула Николетт. — Я даже не успела собрать вам еды в дорогу! И надо взять на всякий случай мазь — вдруг рана разболится в пути!

Она уговаривала гостя задержаться ещё на несколько дней. Скоро семья Витри отправится в Орлеан,и шевалье де Трем мог бы поехать с ними.

— Не могу, мадам, — вежливо, но твёрдо возражал он. — Я и так непомерно задержался, дела дома заброшены.

Николетт всё-таки собрала ему мешок с едой, положила в него горшочек с мазью и полотно для перевязки — мало ли что.

— Благослови вас Бог, дорогая мадам Николетт! — с чувством проговорил шевалье де Трем. — Я никогда не забуду вас, мессира Окассена и Урсулу!

Николетт и дети проводили его до ворот. Помахали вслед, и тут же обернулись вправо, где мелькали несколько всадников. Со стороны леса скакали Окассен, Мишель и Криштоф, а за ними — два егеря.

— Кажется, они с хорошей добычей! — знающим тоном проговорил восьмилетний Лоранс.

А Люси подёргала Николетт за рукав и спросила:

— Бабушка, почему в сказках принц всегда на белом коне? Дедушка ездит на сером, мой батюшка — на буром.

— Белые кони редки, деточка, — ответила Николетт. — Поэтому считаются самыми красивыми.

— А мне нравятся чёрные лошади, — возразила Люси. — Я хочу, чтобы мой принц был на чёрном коне!

Глава 32. Дом, милый дом

Последнюю ночь путешествия отряды Тьерри и Ксавье провели в замке знакомого барона. Выехали они рано утром, чтобы поспеть в Витри к обеду. Тьерри предлагал надеть начищенные до блеска доспехи и явиться к родителям “при полном параде”, но Дезире сказала, что на такой жаре они сварятся живьём.

— А ещё говорят, что женщины ценят красоту и романтику! — с досадой воскликнул Тьерри. — Что ж, тогда при въезде в деревню наденем только шлемы!

На самом деле, он страшно хотел похвалиться перед отцом и братьями новым плюмажем из страусовых перьев на шлеме, который купил у заезжих торговцев.

— Это сейчас главная парижская мода! — уверяли те.

Ксавье тоже велел Марену приготовить его шлем, и Мари-Лор всю дорогу до Витри натирала его ворсистой тряпкой.

— Надо вам тоже купить такие перья, как у мессира Тьерри! — сказала она.

— Может быть, — уклончиво ответил Ксавье. — Ты смотри, там, при хозяевах, не лезь ко мне!

— Не разводи церемонии, приятель! — весело воскликнул Тьерри. — Мы уговорим мою тёщу Урсулу, чтобы она пустила тебя пожить в её доме. Она не так щепетильна, как матушка, и вы сможете ночевать вместе, как и прежде.

Ксавье смущённо кивнул, а Мари-Лор воскликнула:

— Вы настоящий ангел, мессир Тьерри! И перьями, и душой, и нравом!

Они подъехали к воротам Витри, причём,Тьерри посадил Дезире на коня перед собой. Она заранее переоделась в лучшее платье, а волосы оставила непокрытыми. Ксавье ехал один, стараясь держаться гордо и независимо. Конечно, Жермен здесь, и это выражение лица будет очень кстати.

— Ох, мессир Тьерри! Мадам Дезире! Мессир Ксавье! — вскричал привратник, и помчался к крыльцу, вопя, как безумный.

— Что случилось, Матье? — испуганно спросила кухарка, высовываясь из кухонного окна.

Николетт поняла без слов. Она побежала к воротам, приказывая на ходу:

— Кантен, позови отца с заднего двора! Берта, готовься подавать обед! Это Тьерри приехал!

Младшие дети гуськом бежали за ней. Но перед самыми воротами малышка Люси вырвалась вперёд и с разбегу кинулась на руки Тьерри.

— Ура! Мой батюшка приехал! Самый красивый на свете!

Тьерри подбросил её вверх, поймал и усадил к себе на спину.

— Помчали, крошка моя!

А потом обнял мать, поцеловал и забормотал, как в детстве:

— Матушка, любименькая моя!

Тут подоспел Окассен со старшими детьми и Урсула с мужем. Закружился радостный водоворот объятий и поцелуев. Не сразу в нём заметили Ксавье, а потом осыпали ласками не меньше, чем Тьерри и Дезире.

— Ну, пойдёмте в дом, что тут стоять на жаре! — предложил Окассен. — Наши слуги сами займутся лошадьми, а вот пусть выпьют вина с дороги.

Ксавье тихо спросил у Мари-Лор:

— Где мой сын? Я хочу показать его.

— А не напугается ли он, мессир Ксавье? — смущённо спросила она. — Тут столько народу!

Но маленький Юбер проворно спрыгнул с её колен и звонко проговорил:

— Хочу к деткам! Играть!

— Ого! — воскликнул Мишель, увидев около Ксавье темноволосого мальчика. — Когда это ты успел ребёнка завести, Трейо?

Супруги де Витри обернулись. Окассен на миг нахмурился, но Николетт тотчас нежно улыбнулась и протянула к Юберу руки:

— О, какая прелесть! Жермен нам рассказал про дитя и про ваш обет. Но я не представляла, что малыш настолько похож на вас!

— Значит, ты узаконил его, Ксавье? — спросил Окассен.

— Да.

Юбер немедленно показал ручонкой на меч Окассена и потребовал:

— Покажи! Покажи!

Этого было достаточно, чтобы хозяин Витри заулыбался, обнажил клинок и склонился, чтобы ребёнку было лучше видно.

— У меня тоже есть! — серьёзно проговорил Юбер.

Вынул из ножен свой крошечный меч и гордо поднял его вверх. После этого Окассен уже не мог ни словом упрекнуть Ксавье за некрасивую историю с Жерменом и крестьянской девушкой. А Николетт с самого начала считала, что Жермен и Ксавье одинаково неправильно повели себя с Орели.

— Значит, ты собираешься участвовать в турнире? — спросил Окассен уже в середине обеда.

Ксавье показалось, что в голосе наставника звучит удовольствие и даже гордость. А Мишель, Криштоф и Кантен смотрели завистливо. Ксавье кивнул, но тут же добавил:

— Если вы не возражаете, мессир Окассен.

— Как я могу возражать? Мне очень приятно, что тебе пригодилось то, чему я тебя обучал. Жермен рассказывал нам, что ты уже не в одном поединке побывал…

Ксавье на миг опустил глаза. Не всеми его поединками стоило гордиться. Но, кажется, Жермен ничего дурного не наговорил. Во всяком случае, Николетт спросила доброжелательно, как обычно:

— А у вас всё готово для турнира? Намёт и бурлет для шлема, табарда, попона?

Ксавье проговорил неуверенно:

— Попона есть, она ещё отцовская, но совершенно не испорчена. Табарда тоже в хорошем состоянии… да у меня ведь всего один оруженосец.

— Неважно, сколько слуг, — спокойно произнёс Окассен. — Главное, чтобы они выглядели достойно. А шлем?

Ксавье огорчённо покачал головой.

— Для шлема ничего нет. Я думал, что найму в Орлеане кого-нибудь, кто умеет делать такие украшения.

Николетт заулыбалась.

— А если я предложу свою помощь? Смею надеяться, что владею этими навыками… мой муж четырежды выигрывал турниры, и все украшения я делала ему сама.

Ксавье с восторгом прижал руки к груди.

— О, мадам! Я даже надеяться не смел!

— Просто покажите мне ваш герб, и я подберу ткани нужных цветов, — ласково проговорила Николетт.

До самого вечера о Жермене не вспоминали. Ксавье потихоньку спросил у Мишеля, куда поехал его кузен. Тот ответил, как и ожидал Ксавье — в Орлеан, просить службы у Реми де Рюффай.

“Значит, у него всё хорошо”, — подумал Ксавье.

Несмотря ни на что, в душе он переживал за кузена. И искренне желал, чтобы у того всё сложилось удачно. Настолько удачно, чтобы он стал женихом герцогской или графской дочки, и передумал женится на Орели.

Самых младших детей за общий стол не повели. Няни покормили их в детской, наверху, а потом спустились с ними в сад, где было прохладно в тени деревьев. Очень скоро близнецы уснули на одеяльце под абрикосовым деревом. Маленький Феликс тоже задремал на коленях у своей няни. Только Люси продолжала резвиться, играя вертушкой, которую, в числе прочих подарков, привёз ей Тьерри. И Юбер не спал — с огромным интересом смотрел на игрушку в руках Люси, но отнять не осмеливался.

— Говорят, твой сеньор собирается жениться? — спросила няня близнецов у Мари-Лор.

— Он ещё не решил, — нервно ответила та. — Скорее всего, и не станет.

Она смотрела на человека, пробиравшегося между деревьев. Это был оруженосец Телесфор, и шёл он, конечно же, к ней. Правда, сделал вид, что нечаянно наткнулся на женщин с детьми.

— Ох, что-то я забрёл не туда! — с усмешкой сказал он. — Здесь какое-то малышовое королевство!

— Да, — недовольно проговорила нянька детей Окассена, считавшаяся старшей — и по возрасту, и по положению.

— Я забыл вам, мадемуазель Мари, оброк заплатить, — вынимая из кошелька серебряную монету, сказал Телесфор. — Вот, держите. Присмотрите за этим тёмненьким малышом, пока я побеседую с Мари-Лор. Мы будем неподалёку, вон на той скамейке посидим. Если господа покажутся, свистните нам.

— Будто я умею свистеть! — насмешливо проговорила няня.

— Ну, закашляйте или колыбельную запойте!

С этими словами Телесфор помог Мари-Лор подняться с коврика, постеленного под деревом, и повёл её по саду, держа за руку.

— Твой сеньор собирается просить мессира Окассена посватать ему мадемуазель де Ремон, — сказал он без вступления.

Мари-Лор опустила голову и тихо проговорила:

— Он ещё не решил. Я сама спрашивала.

— Как не решил, если они об этом говорили давеча у костра! — уверенно возразил Телесфор.

Мари-Лор сидела с застывшим лицом. Глаза её начали наполняться слезами, пальцы затеребили передник.

— А зачем тогда он сказал, чтобы я с вами не разговаривала? Он всю дорогу сердился, если видел, что вы близко подъезжаете! — раздражённо спросила она. — Если мужчина ревнует, значит, любит.

Телесфор промолчал, потом невозмутимо произнёс:

— Я не знаю, как там про любовь. Это господские штучки, нам оно ни к чему. Думаю, что просто не хочется ему терять свою собственность. А тебе-то какой прок от этого, милая? На тебе он не женится, что бы там ни было. Будет пользоваться, как подстилкой, прости за плохое слово.

Мари-Лор закрыла лицо руками и разрыдалась. Телесфор испуганно смотрел на неё, не смея обнять, и только повторял:

— Не плачь, ну, чего ты? Я не хотел тебя обидеть.

Мари-Лор встала и быстро пошла прочь от скамьи. Телесфор догнал её и взял за запястье.

— Чего вам ещё надо? — сердито спросила она. — Нравится мне душу терзать?

— Наоборот! — быстро возразил он. — Я хочу, чтобы твоя душа всегда радовалась. Сыграем богатую свадьбу, заведём свой дом. Ты станешь хозяйкой, у тебя будут служанки..

— У меня? Служанки? — с недоверчивой улыбкой спросила она.

— Конечно, — твёрдо ответил Телесфор, — жена оруженосца — это уже дама. А ты будешь только командовать, наряжаться и за своими детьми смотреть.

Мари-Лор мгновенно опечалилась.

— А Юбер? Он ко мне привык. Мамой меня зовёт.

— Он маленький, быстро к другой привыкнет, — убеждённо сказал Телесфор. — У нас однажды в Витри щенная собака выкормила котёнка. Так этот кот и прожил всю жизнь с псами. А тут человеческое дитя, оно же умнее.

Обед затянулся. Вернее, это был не обед, а посиделки за столом — все просто пили вино, заедали фруктами и беседовали. Так много накопилось новостей, столько всего хотелось рассказать друг другу. Тьерри болтал больше всех, но главный секрет придерживал — ни слова не сказал о колдовской книге. Выйдя на крыльцо освежиться, Ксавье спросил, куда друг вообще спрятал эту книгу.

— В сундуке с доспехами, — ответил тот. — На самом дне. И хранится он у моих оруженосцев, так что ни Дезире, ни матушка туда не заберутся.

Она пошли назад в трапезную, но Окассен остановил их по пути.

— Хватит торчать за столом, как старики! Давайте устроим свой турнир!

— О, я с удовольствием! — с азартом ответил Ксавье.

— Я тоже, — подхватил Тьерри. — Только свой шикарный шлем я надевать не буду. Перья поломают, а я хочу покрасоваться в городе.

Они позвали Мишеля, Криштофа и Кантена, но в итоге побежали все, включая малышку Люси и Юбера, которые так и не заснули. Все перешли на задний двор, предоставив место в тени от сараев дамам — Николетт, мадам Бланке, Дезире и Урсуле. Последняя ворчала и говорила, что с утра до вечера видит во дворе мальчишек с железяками в руках, и это ей совершенно не интересно.

— Ну, не бубни, как старуха, милая тёща! — воскликнул Тьерри, и поцеловал её в щёку.

Урсула мгновенно смолкла.

По бокам от дам собрались слуги — как публика на настоящем турнире.

— Давайте начнём с самых младших, дядя! — предложил Криштоф.

Окассен согласился. Сражаться отправили две пары юных бойцов — Алар и Лоранс против Тибо и Бернара. Уверенные удары маленьких мечей вызывали восторг у мужчин, но Николетт в ужасе вздрагивала и прижимала к губам кулак.

— Бабушка, не бойтесь! — кричала Люси, сидевшая у неё на коленях. — Мечи тупые! И всех победит Лоранс!

В середине боя вдруг выскочил маленький Юбер. Вытащив из ножен свой игрушечный меч, он попытался присоединиться к Лорансу. Зрители дружно расхохотались, а старшие юноши захлопали.

— Мальчишка — прирождённый боец! — похвалил Окассен, обернувшись к Ксавье.

Тот стоял гордый, словно сам выиграл турнир.

Между тем Тьерри осторожно прошёл позади женщин и тронул за руку Жаклин, няню своей дочки. Молча показал ей глазами на дом и вернулся на своё место. Выждав немножко, няня незаметно направилась к крыльцу.

— Дорогая, я пойду в кухню, хлебну воды, — сказал Тьерри, склонившись к Дезире. — Моя очередь биться ещё далеко.

Уходя, он ещё успел похлопать выигравшему отряду Лоранса и крикнуть:

— Молодцы, парни! Всем подарю по три су!

Жаклин ждала его в комнатке Люси. Тьерри мигом запер дверь на засов, и сам развязал корсаж молодой женщины. Она, как всегда отвернулась, стараясь не смотреть на то, что делает Тьерри.

— И платье подними, милая, — быстро дыша прошептал он. — А хочешь, как в тот раз? Я тебя потрогаю, вместе слетаем в рай?

— А вы не будете расстраиваться, как тогда, мессир Тьерри? — спросила Жаклин.

— Может, и буду, но сейчас я просто сгораю от страсти! Давай, крошка!

Жаклин уступила, и через короткое время они, действительно, одновременно утонули в обжигающем блаженстве.

— Ох, мессир Тьерри! — завязывая корсаж, шептала Жаклин. — Что ж у вас за волшебные пальцы!

— Отрубить их надо, мои блудливые пальцы! — с тоской прошептал он. — Ну, ладно, бежим назад, моя радость! Только я первый, а ты обожди тут немного!

Он положил на сундук золотую монету, подмигнул Жаклин и помчался прочь из комнаты. Бегал он с детства очень быстро. Из всех детей Витри только старший Робер и ещё Мишель могли сравниться с ним по скорости бега, да и то не всегда обгоняли. Поэтому расстояние от спаленки Жаклин до кухни Тьерри преодолел мгновенно, как летящий стриж. И успел заметить на кухне девицу Клотильду, которая держала в руках стакан для воды. Старинный серебряный стакан с почерневшей от времени чеканкой, который принадлежал Окассену.

— Стой, мерзавка! — завопил Тьерри.

Девушка взвизгнула с перепуга и уронила стакан. Тьерри схватил её за шиворот и поволок за собой, крича во весь голос:

— Люди, я поймал отравительницу!

Турнир мгновенно прекратился. Вокруг Тьерри, державшего девицу, мигом собралась толпа. Девушка рыдала от страха и не могла вымолвить ни слова. А Тьерри бойко объяснял:

— Я пошёл в дом воды напиться. Потом подумал — возьму-ка я матушкину лютню, буду играть в промежутках между боями. Не успел подняться наверх, слышу — в кухне шорох. А там эта сука с батюшкиным стаканом в руках…

— Мадам Николетт велела принести воды сеньору, — сквозь слёзы выдавила Клотильда. — Я пошла по её приказу…

— Да, но я не тебя послала за водой, а Катрин! — строго проговорила Николетт.

Тронув за рукав Тьерри, она попросила:

— Отпусти её, сынок! Не пойманный, не вор.

Инцидент с Клотильдой ненадолго испортил радостное настроение. Девицу отпустили, и она, всхлипывая, уселась позади остальных дам. Урсула искоса наблюдала за ней, и потом сказала на ухо Николетт:

— Знаешь, мне пришла в голову одна мысль. Давай-ка мы с тобой обыщем комнату этой подозрительной особы!

Николетт испуганно взглянула на подругу. И тут же кивнула. Спросила одними губами:

— Когда?

— Да прямо сейчас!

Николетт покосилась на сражающихся. Теперь уже Кантен и Мишель бились на мечах в одиночном поединке.

— Кантен очень расстроится, если я уйду. До него важнее, чтобы оценила я, а не отец.

Урсула вздохнула. А дальше, конечно, Николетт пожелала посмотреть, как бьются Мишель и Криштоф и, само собой, Тьерри и Ксавье.

Это был один из самых красивых поединков, которые когда-либо разыгрывались во дворе Витри. Быстрый, как молния, Тьерри и яростный, как рысь, Ксавье. Они не просто фехтовали, а словно исполняли пугающий танец смерти. Дезире несколько раз подскочила и ахнула от ужаса.

— Дорогая, не бойся! Мечи не настоящие! — крикнул Тьерри, и тут же получил такой мощный удар плашмя по шее, что пошатнулся.

— Бей, батюшка, бей! — заверещал маленький Юбер.

Все снова рассмеялись, а Марен Тибодо посадил малыша к себе на плечи, чтобы тому было лучше видно. Юбер прыгал у него на спине, словно обезьянка, и каждый удачный удар встречал радостным воплем.

Впрочем, Тьерри ловко отбился, сделал внезапный вертикальный выпад снизу, прыгнул вправо. Там Ксавье настиг его и изобразил, что “ранил” в бок. Тьерри разыграл минутное потрясение от боли, а затем сделал стремительную подножку, повалил Ксавье на спину и изобразил, что вонзает меч емув горло.

Зрители хлопали в ладоши так долго, что руки заболели. Окассен подошёл к бойцам и стал хвалить обоих, объясняя ошибки и удачные моменты. И тут Тьерри вскрикнул от боли — маленький Юбер неожиданно ударил его сзади игрушечным мечом пониже спины.Опять все рассмеялись, а Николетт подхватила малыша на руки и поцеловала в щёчку.

— Какой смелый ребёнок! Весь в вас, Ксавье!

— Да уж! — согласился Тьерри. — Мы даже говорили о том чтобы обручить его с Люси. Дочь, тебе нравится такой жених?

Малышка Люси сердито посмотрела на Юбера, который посмел сидеть на руках у её любимой бабушки.

— Нет! — решительно сказала она. — Какой это жених? Просто мальчик. У него даже меч не настоящий!

Глава 33. Они оттуда помогают

Герб рода Трейо представлял собой красный щит с бело-чёрным крестом и золотистым альфином. Следовательно, Николетт нужно было найти в сундуках ткань четырёх цветов — красную, белую, чёрную и жёлтую.

— Лучше бы, конечно, золотистую парчу, — озабоченно говорила она. — Но я не уверена, что у меня есть такое…

— А помните бал, который мы устраивали на крестины близнецов? — подсказала Дезире. — У вас было чёрное платье с золотистой отделкой. Может, сохранились обрезки?

— Ах, ты моя умница! — радостно воскликнула Николетт. Она побежала в свою спальню, распахнула сундук, стоявший в дальнем углу и быстро отыскала кусок золотой парчи. Немного, конечно, но на один обруч для бурлета хватит!

И вот на столе в трапезной лежали четыре куска ткани. Самый большой был красный, из него Николетт предполагала сшить намёт — накидку, которую прикрепляют к шлему сзади. А отделку для неё можно сделать из золотой парчи.

— И три обруча, — сказала Николетт. — Чёрный, белый и золотой. Но прежде, чем мастерить обручи, мне нужно измерить шлем Ксавье. Не знаешь, где он, дочь?

— Ну, он ночевал в доме моих родителей, — сказала Дезире, — утром я его ещё не видела. Придёт на завтрак, тогда и велите ему принести шлем.

Николетт кивнула и принялась кроить намёт. Здесь точные размеры не требовались, все накидки примерно одинаковой величины. А Николетт сшила их в своей жизни немало — четыре раза для Окассена, дважды для первого сына, один раз для второго, и даже для соседей. Собираясь на турнир, все окрестные рыцари обращались к ней за этой услугой. Все знали, что Николетт да Витри делает украшения для шлемов лучше, чем городские ремесленники.

— Доброе утро! — произнёс детский голосок сзади. — Где мой батюшка?

Это была малышка Люси, видимо, едва вскочившая с постели, в одной рубашке, непричёсанная. Николетт оставила работу, поставила девочку на лавку рядом с собой и поцеловала.

— Детка, разве ты не помнишь, что с утра нужно сначала умыться, прополоскать зубки, причесаться? — ласково спросила она. — Где твоя няня?

— Пошла на кухню за кашей, — сердито ответила Люси. — А где батюшка? Он мне нужен срочно!

Женщины посмеялись, и Дезире, конечно, поинтересовалась, чем вызвана такая срочность.

— Он обещал покатать меня на коне до самой церкви.

Тьерри, конечно, помнил по обещание. Но с утра занялся более серьёзным делом — повёл Окассена во флигель, где ночевали его оруженосцы и извлёк из сундука таинственную книгу.

— Тут явно колдовская писанина, — сказал Тьерри, открывая первую страницу.

Окассен глянул на жуткие рисунки, побледнел и перекрестился.

— Это происки бывшей баронессы де Рюффай, — тихо произнёс он. — Больше некому наводить злые чары на Реми и Бланку.

Действительно, мачеха Реми, вдова его отца, не могла примириться с потерей замка и состояния. Но за два года, прошедшие после смерти её сыновей, она ни разу не давала о себе знать.

— Не знаю, — задумчиво сказал Тьерри, — какой смысл наводить порчу на место, где хозяева не живут? Было бы разумнее послать чернокнижников в дом Реми в Орлеане!

Отец и сын решили ничего не предпринимать, пока Бланка не посмотрит книгу, и отправились в главный дом, где уже звенел колокол — звали к завтраку.

Потом каждый занялся своим делом — Окассен с управителем отправились принимать оброк, Николетт шила украшения для шлема Ксавье, а Тьерри поспешил к дочке. Она сидела во дворе со своей няней, грустная и недовольная.

— Что с моей любимой малюткой? — вскричал Тьерри. — Кто тебя обидел?

— Алар и Тибо утащили все мои игрушки! — со слезами ответила Люси.

— Они взяли просто посмотреть, — пояснила няня Жаклин. — А мадам Николетт сказала, что ничего страшного, если мальчики немножко поиграют.

— Да эти маленькие бандиты сейчас всё переломают! — возмутился Тьерри. — Где они?

Няня показала за дом. Тьерри завернул за угол, и едва не растянулся во весь рост — под ноги ему упала подозрительная девица Клотильда.

— Что с вами, мадемуазель? — недовольно воскликнул он. — Напились, что ли, с утра, на ногах не стоите?

Но девица не отвечала. Лицо её было иззелена-бледным, мутные глаза глядели словно в разные стороны. Тьерри хотел поднять её, но изо рта Клотильды вдруг вырвался поток коричневой жижи.

— Ай, чёрт побери! — закричал Тьерри, отскакивая в сторону.

Бесполезно! Носки его сапог залило рвотой, а девица забилась на земле в конвульсиях. На миг Тьерри показалось, что Клотильда сейчас скончается. Она застыла, свернув голову набок, и даже ноздри не шевелились при дыхании.

— Люди! — завопил он. — Помогите, женщина умирает!

Урсула склонилась над лежащей в постели Клотильдой и приказала:

— Уйдите отсюда все! Пока я не пойму, что с нею, не приближайтесь! Вдруг чума!

При звуке этого страшного слова всех словно ветром сдуло. Урсула осталась с девушкой одна, не считая Николетт, которая стояла в двери, шепча молитвы.

— На поветрие непохоже, — бормотала Урсула. — Может, желудок?

И тут Клотильда содрогнулась. По телу её вновь побежали конвульсии.

— Тьма сгущается! — хрипло проговорила она. — Чёрное облако пожирает свет солнца. Слышите? В его чреве звучит шёпот! Вот, вот они шепчутся!

Девушка резко села на постели, замахала руками, а потом схватилась грудь.

— Как сердце колотится! Сейчас выскочит и улетит! — простонал она. — Ах, Господи! Снова они шепчутся! Это ведьмы в чёрном замке! Они хотят забрать моё сердце!

По лицу её потоками лился пот. Руки, от кончиков пальцев до плеч, мелко тряслись.

— Боже мой, я никогда не видела ничего подобного! — в ужасе воскликнула Николетт. — Что случилось с бедняжкой, Урсула?

— Прикажи нести тазы и воду, — мрачно ответила та. — Всё, как в тот раз, когда отправили Окассена. Девчонке тоже что-то подсыпали.

— Ты говорила, что Окассену подбросили семена дурмана, — тихо сказала Николетт.

Урсула решительно покачала головой.

— Нет, здесь какой-то иной яд. Дурман действует совсем по-другому.

До самого обеда женщины возились с Клотильдой. Сначала промывали желудок, потом поили лечебными отварами. Девушка была обессилена и засыпала на ходу, поэтому не могла объяснить, что с ней произошло.

— Одно понятно — это не она отравила Окассена, — тихо сказала Николетт. — Если сама стала жертвой каких-то злодеев!

— Нет у нас в доме злодеев, — сердито возразила Урсула. — Все слуги работают здесь много лет. Чужим нет хода в дом. Ну, сама подумай, кому надо травить эту безвестную девицу?

— Тогда я ничего не понимаю, — ответила Николетт.

Когда опасность миновала, и Клотильда спокойно заснула от лекарств Урсулы, супруги Витри устроили тайный совет. На нём присутствовали только они сами, Урсула с мужем и Тьерри.

— Я всё-таки считаю, что эту девицу нужно убрать из нашего дома, — хмуро произнёс Окассен. — Все неприятности начались с неё. Вспомните, даже крысиный король появился, едва она сюда приехала.

— Окассен, не могла же она сама себя отравить! — воскликнула Николетт. — Урсула говорит, девушка пострадала от сильного растительного яда. Не наелась же она дурной травы, как корова!

— А почему не наелась, матушка? — заспорил Тьерри. — Именно наелась, нарочно! Как только её поймали за попыткой нового отравления, она взяла и сама нажралась чего-то, чтобы отвести подозрения.

— Яд был очень сильный, — задумчиво проговорила Урсула. — Рассчитать дозу так, чтобы отравиться, но не умереть — на это способен только великий знаток трав.

Все помолчали немного. Слишком непохожа была серенькая невзрачная Клотильда на опытного травника.

— Ясно одно — девицу к нам заслали, — заключил Окассен. — И это сделали те же самые люди, что направили фальшивых паломников в замок Рюффай.

Маризи сказал рассудительным тоном:

— Очень похоже на единый заговор, причём, весьма хитрый и задуманный не бедными людьми. Однако, я не думаю, что это дело рук баронессы де Рюффай.

— Да, — согласился Тьерри. — Эта тётка, наоборот, действовала самыми тупыми методами. Нанять бандитов, напасть, поубивать. Вот и вся её стратегия. И вообще, какой прок баронессе де Рюффай травить отца? Она хочет земли вернуть, всё остальное её интересует не больше, чем чёрта — воскресная месса.

Николетт строго посмотрела на него, и Тьерри сам шлёпнул себя по губам. Но с мнением Тьерри все согласились. Заговор исходит не от баронессы де Рюффай, а других врагов у семейства да Витри не было.

Николетт стало холодно и страшно. Ей казалось, что над её домом вновь навис огромный меч, занесённый судьбой. Она невольно прижалась к плечу мужа. Он обнял её одной рукой и тихо сказал:

— Не волнуйся, сестрица! Мы выясним, кто эти сволочи! Как только девка очухается, я серьёзно поговорю с нею.

— О, да! — жадно вскричал Тьерри. — У меня есть один стражник, который раньше служил в инквизиции. Он рассказывал о таких потрясающих пытках!

— Я ни за что не позволю пытать кого-то в моём доме, — твёрдо произнесла Николетт. — А особенно — женщин!

— А мы и не будем пытать, — усмехнувшись, сказал Окассен. — Просто потребуем, чтобы рассказала, кто и зачем её сюда заслал. Откажется — выгоним взашей. Хватит ей тут отираться, вынюхивать и подслушивать.

Выйдя с совещания, Тьерри увидел в саду Дезире и няньку своих близнецов. Они пытались научить Даниеля и Габриеля играть мячиком. Но игра не ладилась — один из малышей то и дело захватывал мяч и убегал с ним вглубь сада. Нянька вспотела, как конь, бегая за ними.

— Это бесполезно! — на ходу крикнул Тьерри. — Они ещё малы, чтобы играть в мяч вдвоём!

Он подхватил обоих близнецов разом — Даниеля левой рукой, Габриеля — правой, и закружил их в воздухе. Мальчики завизжали в восторге, а малышка Люси, увидевшая это с крыльца, зарыдала в голос. Она нестерпимо ревновала Тьерри к близнецам, и сколько взрослые не пытались примирить их или подружить, ничего не выходило. Люси даже по именам не называла сводных братьев, говорила просто: “Те два мальчика”. Хотя при этом знала имена всех детей и внуков Окассена, даже тех, кто не жил в Витри.

Из-за визга близнецов Тьерри не расслышал плача Люси. Это взбесило девочку ещё больше, и она понеслась со всех ног к воротам. Няня Жаклин побежала за ней. Она успела увидеть только, как крошечная фигурка в розовом платье вылетела со двора и чуть не угодила под конские копыта. Всадник успел поднять лошадь на дыбы. Этого короткого мига хватило, чтобы Жаклин оттащила Люси назад.

Всадник успокоил коня, спрыгнул с него и подбежал к Жаклин. Это был Ксавье.

— Будь я на месте мессира Окассена, взгрел бы тебя так, чтоб своих не узнала! — крикнул он няньке. — Что ж ты не следишь за ребёнком?

Но тут он узнал её и сказал с улыбкой:

— Это ты, красотка? Неужто до сих пор кормишь девочку? Она, вроде, уже большая!

Жаклин опустила ресницы и улыбнулась то ли смущённо, то ли кокетливо, как всегда делала это с Тьерри.

— Нет, уже давно не кормлю. Теперь я её няня.

Ксавье скользнул взглядом за вырез её платья, и Жаклин заметила это.

— Ну, мы пойдём, мессир, если позволите. А то господа заругаются.

— Тьерри заревнует? — усмехнулся Ксавье.

— Им это ни к чему, они человек женатый, — ответила Жаклин.

Тут Люси, молча державшаяся за руку няни, заревела с новой силой.

— Что такое, мадемуазель Люси? Что вы сегодня всё утро плачете, принцесса моя? — запричитала Жаклин.

— Он только и любит свою жену и тех мальчиков! А меня совсем бросил! — закричала малышка.

Жаклин взяла её на руки. И тут взгляд Люси упал на коня Ксавье.

— У тебя чёрный конь! — сказала она. — Как у моего принца!

— До чего же хорошо она говорит! — изумился Ксавье. — А мой бормочет десять слов, и те плохо.

— Так няня должна разговаривать с дитём, мессир Ксавье, — пояснила Жаклин. — Мы все с мадемуазель Люси много разговариваем. Я пою, мадам Николетт сказки рассказывает. И мессир Тьерри, когда приезжает, всякие занимательные истории пересказывает.

— Представляю, какие там истории! Про шлюх или про пытки, — усмехнулся Ксавье.

— Покатай меня на коне! — потребовала вдруг Люси, тронув его за плечо.

— Я? — удивился Ксавье.

— Да! Пусть Тьерри заревнует! — воскликнула Люси.

Ксавье и Жаклин рассмеялись хором. И няня сказала:

— Если не трудно, прокатите её немножко, мессир Ксавье.

— А она меня не обмочит? — хмуро спросил он.

— Господь с вами! Мадемуазель Люси — девочка воспитанная, она уж давно такого не делает!

Жаклин сама посадила малышку впереди Ксавье, и он повёл коня медленным шагом.

— Ты ездишь, как старая баба! — возмутилась Люси. — Гони быстрее! Чтоб всем чертям было тошно!

Ксавье расхохотался и поскакал рысью.

— Тебя батюшка таким словам научил? — спросил он.

— Нет. Дедушка так говорит, — весело ответила девочка.

И добавила:

— Ты раньше жил у нас, потом уехал. Потом назад приехал. И привёз мальчика. Он мне не нравится.

— Почему? — спросил Ксавье, и голос его поневоле прозвучал огорчённо.

— Потому что он глупый и нахальный. И жена твоя мне не нравится, она конопатая.

Ксавье снова засмеялся и возразил:

— Она мне не жена. Просто няня моего сына.

— А мальчик зовёт её мамой.

— Ну, он просто маленький ещё, не знает, что его родная мама умерла.

Люси тотчас вздохнула.

— И моя мамочка умерла. Бабушка говорит, она сейчас на небе живёт, с ангелами.

— И моя мамочка тоже живёт с ангелами, — вдруг тихо сказал Ксавье.

Девочка взялась за его руку и крепко сжала её.

— Ты не грусти! — ласково проговорила она, явно копируя интонации Николетт. — Зато они откуда нам помогают.

Ксавье сам снял Люси с коня, отдал её няне, а коня привязал у ворот. Собственно, он и взял его, чтобы разогреть перед прогулкой — обещал покатать сына. Разговор с Люси произвёл на Ксавье странное действие. Как будто со взрослым человеком побеседовал, и получил хороший совет. Ведь умершие родители, правда, помогают детям, оставшимся на земле. Он много раз слышал такие истории.

“Надо заехать в церковь, заказать заупокойные мессы за матушку и отца, — подумал он. — После отъезда Жермена я ни разу этого не делал. Как стыдно!”

Направляясь к дому управителя, Ксавье издали увидел Мари-Лор, стоящую под деревом. Она разговаривала с мужчиной. Хоть тот и держался в тени, но Ксавье сразу узнал — чёртов оруженосец! И что самое возмутительное — наглец видел его, но и не подумал сбежать. Стоял нахально рядом с Мари-Лор и ждал.

Ксавье вынул из ножен меч и помчался к парочке под деревом. Мари-Лор завизжала, но Телесфор спокойно вышел вперёд и поднял ладони навстречу Ксавье.

— Подождите, мессир! Я к вам по важному делу!

Ксавье остановился.

— Что за дело? — тяжело дыша, спросил он.

— Я прошу у вас эту девицу себе в жёны, — спокойно ответил Телесфор, кивая на Мари-Лор.

Та покраснела, как мак. Веснушки утонули в румянце, руки мелко задрожали.

— Нет, — тотчас ответил Ксавье.

— Я дам выкуп, какой вы сами назначите, — настойчиво продолжил Телесфор.

— Я сказал — нет, и больше не о чем разговаривать, — резко оборвал его Ксавье. — Иди в дом, Мари-Лор. Не бойся, детка! Эта деревенщина тебя не получит.

Мари-Лор тотчас повернулась и ушла в дом. Ксавье последовал за ней.

— Грех такое творить, мессир Ксавье, — в спину ему сказал Телесфор. — Из хорошей девушки делаете шлюху. Бог вас за это накажет!

— Пошёл к чёрту! — заорал Ксавье, поворачиваясь одним прыжком, как дикий кот. — И не смей приближаться к ней! Увижу — зарублю на месте, и на Тьерри не посмотрю!

Он вбежал в спальню, которую Урсула отвела им в своём доме, с порога схватил Мари-Лор в охапку и бросил на кровать.

— Ай! — вскрикнула она. — Больно!

Не слушая слов, Ксавье забросил вверх её подол, второй рукой распустил шнурки на корсаже. Тискал груди так, что Мари-Лор закусывала губы от боли, вонзался грубо, точно насиловал жену врага.

— Никому на отдам! Ты моя, поняла! И всегда будешь моей!

— Да как же… если вы собираетесь жениться на другой! — со слезами ответила Мари-Лор.

— Это он тебе сказал? Соврал, а ты поверила! И сразу согласилась! Предательница ты!

Потом они лежали рядом, в скомканной одежде, держались за руки и прерывисто вздыхали, остывая от злой ревности.

— Совсем ты дура, Мари-Лор! Веришь каждому проходимцу! — говорил Ксавье. — Посмотри на него, какой он, к чёрту, оруженосец! Он пастухом был в этой деревне, на холме сидел с собаками и вшей гонял в волосах! Посмотри, какие у него ногти — чёрные от грязи! И зубы кривые, как повалившийся частокол! Ты хочешь спать с таким чучелом?

— Конечно, вы куда милее, мессир Ксавье, — смущённо отвечала Мари-Лор. — Но ведь он меня в жёны зовёт, как положено.

— Да ведь ты мне и есть, как жена! — возразил Ксавье. — Только без венчания. Ну, пойми, не могу я венчаться с крепостной, так не положено!

Глава 34. Ревность и подозрения

Через два дня нашлемные украшения были готовы, и Николетт велела Ксавье примерить их. Сначала она самолично пришнуровала бурлет к верхушке шлема, потом закрепила под ним накидку.

— Боже, мадам Николетт! — растроганно воскликнул Ксавье. — Какая красота!

— Надевайте, дорогой мой! — улыбаясь, сказала она. — И поднимитесь ко мне в спальню. Там есть зеркало в полный рост.

Ксавье вернулся со второго этажа, счастливый и печальный одновременно. Николетт заметила, что глаза у него странно влажные, и осторожно спросила:

— Вам что-то не понравилось?

— Нет, всё великолепно! — ответил он. — Я просто подумал… жаль, что моя матушка не сможет увидеть меня на турнире.

Николетт подошла, обняла его и мягко проговорила:

— Кто знает, мальчик мой. Может быть, наши дорогие умершие смотрят на нас с небес и видят всё, что мы делаем.

Ксавье вздохнул, стараясь прогнать тяжёлые мысли. В это время в трапезную вошёл Окассен. Увидев, что Николетт обнимает Ксавье, он мгновенно нахмурился, но она сказала с улыбкой:

— Полюбуйся, как наш мальчик хорош в этом шлеме!

И ревность на лице Окассена сразу же сменилась гордым удовлетворением — таким он становился каждый раз, когда узнавал об успехах своих сыновей.

— Замечательно! — воскликнул Окассен. — У тебя золотые руки, дорогая!

Криштоф и Кантен, пришедшие вместе с ним, стали приставать к Ксавье, чтобы он дал померить шлем.

— Тебе дам, — ответил тот, протягивая шлем Криштофу. — А Кантену — нет! Знаю я, вас, сопляков, сразу измажешь или порвёшь! А мадам Николетт трудилась два дня, шеи не разгибая!

Криштоф тоже сбегал в спальню Николетт полюбоваться на себя в зеркале. Вернувшись, он весело сказал:

— Вы должны пообещать, тётушка, что сделаете мне такие же украшения через два года, когда я тоже поеду на турнир!

— Обещаю, милый! — сказала Николетт и поцеловала его в висок.

Окассен опять нахмурился, но тут Криштоф спросил:

— А разве наша больная уже встаёт?

Все сразу поняли, что речь идёт о девице Клотильде. Она уже оправилась после отравления, но до сих пор лежала в постели, так как была очень слаба, и почти ничего не ела из-за мучительной тошноты.

— Нет. А ты видел, как она ходит? —удивлённо спросила Николетт.

— Не видел, а слышал шаги за её дверью. Судя по звуку, она ходила по комнате босиком.

Окассен и Николетт переглянулись. До сих пор никто в доме не придумал внятного объяснения тому, что произошло с Клотильдой. Ждали, пока она окрепнет достаточно, чтобы поговорить начистоту.

— Я поднимусь, посмотрю, — сказала Николетт.

Она ушла на второй этаж и отсутствовала минут пять. Потом вернулась с недоумением на лице.

— Клотильда говорит, что не вставала, а Криштофу, должно быть, послышалось.

— Что? — обиженно воскликнул юноша. — Я ещё пока не оглох от старости, отлично различаю, когда по полу босыми пятками шлёпают!

Окассен решительно встал и направился к лестнице.

— Пожалуйста, дорогой мой! — вскрикнула Николетт.— Не трогай её! И не говори слишком грубо! Всё-таки, она едва выздоровела!

Окассен молча кивнул, но Николетт всё-таки поспешила следом за ним. И первой постучала в дверь со словами:

— Клотильда, это я и мессир Окассен! К тебе можно войти?

— Да, конечно, мадам! — ответил изнутри слабый девичий голос.

Клотильда лежала в кровати, до самого горла укрытая одеялом. Заметно было, что она дрожит и ёжится.

— Что с тобой? — спросила Николетт.

— Мне кажется, у меня снова жар, мадам, — пожаловалась девушка.

Окассен посмотрел на неё тяжёлым взглядом, в котором не было ни намёка на жалость.

— Вот что, дорогая гостья! — строго произнёс он. — Дело принимает нехороший оборот! Мы подозреваем, что вы — шпионка, засланная с неизвестной нам целью. И предлагаем вам по-хорошему раскрыть свои тайны.

— Но мне нечего рассказать вам, мессир! — воскликнула Клотильда. — Всё, что я помню, вы давно знаете, а больше…

— У меня нет желания повторно выслушивать вашу ложь! — грубо прервал её Окассен. — Предупреждаю в последний раз — не расскажете правду до завтрашнего утра, и вылетите из моего до дома, как бы плохо вы себя не чувствовали. Это понятно?

Клотильда втянула голову в плечи и испуганно кивнула. С этим супруги Витри и удалились. Николетт задумчиво покачала головой.

— Ведь видно, что она врёт. Глаза бегают. Зря ты дал ей на раздумье целые сутки, братец. Она за это время просто выдумает что-то.

— Ничего. Послезавтра мы едем в Орлеан. И её возьмём с собой, как бы она не притворялась. Я ведь дал Жермену поручение — объявить о потерянной девице на улице Серых Братьев. И если, не дай Бог, никто там её не знает…

Окассен сжал руку в кулак, и глаза его наполнились холодной злобой. В это время Николетт позвали на крыльцо. Управитель, Дамьен Маризи, привёз ей из деревни целое лукошко спелой малины.

— Я давеча слышал, как вы говорили, что хотите малиновый пирог испечь. Вот, послал деревенских девчонок набрать в лесу, — пояснил он.

Николетт взяла лукошко и со счастливой улыбкой поцеловала Маризи в щёку.

— Жена, поди сюда, — сердито сказал Окассен. — Что на тебя нашло сегодня? То и дело целуешь других мужчин на моих глазах!

— О, Боже мой! — со смехом ответила Николетт. — Каких мужчин? Мальчиков, которых я воспитывала вместе с тобой, и Дамьена, который нам, по сути, родственник?

— Я не желаю, чтобы ты кого-либо целовала! — перебил её Окассен. — Ни родичей, ни друзей, никого! Только меня.

— Сыновей и внуков тоже нельзя? — спросила Николетт и обняла его свободной рукой за талию.

И не дала ответить, закрыв ему рот поцелуем.

Но ревность, как летучая зараза при поветрии, понеслась над двором Витри, и напала на Тьерри. Тот сидел на траве под яблоней, держа на коленях малышку Люси. И играл с ней разноцветными деревянными кубиками, которые сам привёз дочери в подарок. Они выстроили замок с башнями, а на подъёмный мост кубиков уже на хватило.

— Не беда! — весело сказал Тьерри. — Можем набрать веточек и построить из них!

— А ров? — спросила Люси. — Будем копать ров?

— Обязательно! А то враги нападут на наш замок и сразу набросятся на стены!

И тут Люси вдруг проворно вскочила на ножки и понеслась в середину двора. Туда вышел Ксавье в своём великолепном шлеме, и все дети Витри сбежались полюбоваться.

— Дай мне померить, Трейо! — закричал Лоранс.

— Обойдёшься! Турнирный шлем щенкам не дают! — гордо ответил тот.

Две служанки осыпали Ксавье восхищёнными комплиментами. А маленькая Люси крикнула:

— Ты прекрасный рыцарь из сказки!

Все засмеялись, а Ксавье ответил:

— Ну, спасибо, милая крошка!

Легко поднял Люси на руки, посадил к себе на плечо и понёс по двору. Вот тут Тьерри одолела такая ревность, какой он не чувствовал даже из-за Дезире. Странно! Прежде его лишь радовало, если люди восторгались умом или красотой его дочки.

— Эй, куда ты её потащил! А если уронишь! — закричал он.

Вмиг подлетел и снял девочку с плеча Ксавье. Она недовольно захныкала.

— Я хочу, чтобы этот прекрасный рыцарь ещё покатал меня!

Но Тьерри усадил её к себе на спину и сказал:

— Я сам тебя покатаю! Я даже выше ростом, чем он. Разве так не лучше?

— Нет, — безжалостно ответила Люси. — У вас нет шлема с красной занавеской.

Тьерри готов был в прах разбиться, чтобы доказать дочери своё преимущество над “прекрасным рыцарем”. Он оседлал коня и довёз Люси до самой речки, там позволил ей плескаться в воде и лепить пироги из речного песка. Потом отправился с дочерью к егерю, у которого жил во дворе прирученный волчонок. Девочке даже позволили покормить волчонка куриными костями, от чего она пришла в полный восторг.

— Батюшка! — заявила Люси, закончив кормление волчонка. — Я тоже кушать хочу! Бабушка, наверное, уже сварила мне похлёбку.

— Ах, Господи! — воскликнул Тьерри, хлопнув себя по лбу. — Вот я идиот! Нас, наверняка, давно ждут к обеду!

Он усадил Люси на коня впереди себя и поскакал к дому, предчувствуя крупный нагоняй от матери. Недалеко от имения на него налетел оруженосец Пьер.

— Мессир Тьерри, слава Богу, вы сами вернулись! — радостно сказал тот. — Меня мадам Дезире послала вас искать.

— Я повёз дочку гулять и нечаянно забыл о времени, — растерянно ответил Тьерри.

— Она плачет, — осторожно предупредил Пьер.

— О, чёрт! Сейчас мне яйца на уши натянут! — с досадой воскликнул Тьерри.

— Батюшка, а зачем мальчикам яйца? — немедленно поинтересовалась Люси.

— Детка, это просто такое нехорошее выражение, — быстро ответил Тьерри. — На самом деле, у нас такого нет.

— Правда? — изумилась Люси. — А у Феликса есть. Значит, он неправильный мальчик?

Тьерри уже ничего не ответил. Он подлетел к воротам имения и уже приготовился въехать внутрь, как вдруг заметил какую-то фигуру, метнувшуюся прочь от двора в сторону каштановой рощи.

— Мессир Тьерри, а это не та барышня, которую дурной травой отравили? — спросил Пьер.

Но Тьерри лишь отмахнулся и ворвался в ворота. Привратник, дремавший на скамейке, подскочил, а потом снова лёг. Мало ли, кто бегает днём через ворота Витри! Одних мальчишек восемь штук, не считая учеников и гостей.

Дезире ждала, стоя на крыльце, как покинутая дева из рыцарского романа. Она безутешно плакала, а Николетт и няня Жаклин утешали её.

— Мадам, мессир Тьерри поехал с дочкой, значит, он скоро вернётся! — ласково приговаривала няня. — Я ему сказала, что детку надо покормить, когда солнце будет ровно над церковью.

— Оно уже давно там, — возразила Дезире. — А Тьерри всё нет. И он ни слова не сказал мне, как будто сбежал!

— Господь с тобой, Дезире, куда он сбежит! — воскликнула Николетт. — Вон, он едет живой и невредимый!

Тьерри соскочил с коня, передал Люси няне, а сам бросился обнимать Дезире.

— Разве можно так делать, Тити! — сердито крикнула та. — Я вся извелась! Думала, ты с коня упал и расшибся насмерть!

— Боже, мессир Тьерри! — в тон ей закричала Жаклин. — У малышки все ножки мокрые, в волосах песок! Да разве так можно с дитём обращаться!

Видя, что от Тьерри в ближайшее время помощи ждать не приходится, его оруженосец подошёл к Николетт.

— Дозвольте сказать, мадам! Когда мы въезжали в имение, ваша больная барышня, кажется, в рощу побежала.

— Какая барышня? — испуганно спросила Николетт.

— А та, которую отравили.

Николетт бегом бросилась наверх, в комнату, где жила Клотильда. Постель была пуста. Башмаки и платье девушки тоже пропали. Николетт побежала в кухню, опросила прислугу. Никто не видел Клотильду с самого утра.

— Ну, теперь всё понятно! — воскликнул Окассен. — Мерзавка сама себя разоблачила. Любопытно, куда она пойдёт — пешком, без денег? Милостыню, что ли, собирается просить по дорогам?

— Может, снарядить погоню, дядя? — предложил Криштоф.

Но Окассен сказал, что не видит в этом никакого прока. Ну, поймают они девицу, и что дальше? Николетт всё равно не позволит её пытать, а добровольно эта тварь ничего не расскажет.

— Кто же всё-таки подослал её к нам? — с любопытством спросил Криштоф за обедом.

— В том-то и дело, что некому, — с досадой ответил Окассен. — Нет ни одного врага, ни явного, ни тайного.

Все обсуждали странную историю, предлагали версии, спорили. Только Тьерри, который больше всех семье любил загадки и тайные интриги, сидел, как пришибленный. Дезире с ним не разговаривала, и Жаклин сказала, что так сердита, что не желает больше никогда участвовать в его шалостях.

Через день семейство Витри отправилось в большое путешествие. Большое не потому, что ехать далеко, нет, Орлеан всего в трёх днях пути, а потому что выезжали всем семейством. Ехали все дети, включая младшего Феликса и малышку Люси, и две няни, и бабушка. На дороге уже стояли две кареты и фургон Ксавье. В семье де Витри долго не имелось своей кареты. Но после того, как Тьерри нашёл клад разбойника Гюи, Окассен купил, наконец, экипаж для своей матери. В нём должны были ехать мадам Бланка и две няни с четырьмя младшими детьми. Хватило бы места и для Николетт, но она предпочитала путешествовать верхом бок о бок с мужем. А на седле впереди Окассена обычно ехал Лоранс. По пути они болтали, шутили, иногда даже пели песни. В общем, это было гораздо интереснее, чем в карете.

— Давайте, помолимся перед дорогой! — серьёзно проговорила Николетт.

И всё семейство опустилось на колени в трапезной. Затем вышли во двор, обняли на прощание остающихся — управителя Маризи, Урсулу и слуг.

— Следи, чтобы во двор не входил никто чужой! — наставлял Окассен своего начальника стражи, Жака. — Как бы беглая шпионка не навела нам сюда злодеев!

Конечно, он мало верил, что Клотильда связана с бандитами. Скорее, с какими-то интриганами, которые не решаются действовать грубой силой. Но на всякий случай, Окассен оставил всю охрану дома. В дороге они нам не понадобятся — зачем, когда в отряде пять отличных бойцов, три оруженосца и ещё пятеро мальчиков, владеющих оружием лучше иных взрослых?

В пути всё было спокойно. Ни разбойники, ни бродяги не препятствовали путешествию, и оно протекало весьма приятно, если забыть о жаре, пыли и выбоинах на дороге. Всех утешило, когда Дезире простила Тьерри. И он немедленно принялся рвать цветы на опушках и передавать ей в окно кареты, получая за это жаркие поцелуи.

Николетт смотрела на них, тихо улыбалась и вздыхала. Окассен заметил на её лице слабую печаль и негромко проговорил:

— Им к лицу так вести себя, они совсем молодые.

— У любви нет возраста, — ответила Николетт, глядя на горизонт, горевший оранжево-алым закатом.

— Ты права. Сейчас я люблю тебя даже сильнее, чем в семнадцать лет. Но если мы начнём играть в такие игры с цветками и поцелуями, дети будут смеяться, — сказал Окассен.

— Я не буду, — возразил Лоранс. — Я тоже дарю цветы своей подружке, и она меня за это целует.

Николетт с улыбкой погладила сына по белокурым кудряшкам. А Окассен сказал строго:

— Целоваться можно только со своей женой. И уж точно не в восемь лет.

Утром на четвёртый день путешествия отряд въехал в Орлеан. Ещё в предместьях Мари-Лор начала восторженно взвизгивать:

— Ой, какая красота! Я никогда в жизни не видела такого огромного города! Ох, сколько лавок!

— Это ещё не сам город, дурочка! — усмехнулся Ксавье. — Вот въедем в ворота, тогда ты точно обалдеешь! Где там Юбер, давай его сюда! Пусть прокатится по городу верхом.

— Подождите чуток, мессир Ксавье. Пусть сначала отольёт на дорогу, чтобы, не дай Бог, вас не запачкал.

У ворот пришлось постоять в очереди. Народу собралась огромная уйма — все жаждали попасть на турнир. И не только рыцари со своими семьями и свитами, но и торговцы, лекари, фигляры, трубадуры, проститутки. На турнире можно прекрасно заработать! Господа ведь будут не только смотреть поединки, но и есть, пить, развлекаться, покупать, дарить.

Пользуясь заминкой, Тьерри спрыгнул с коня, бросил его повод Пьеру и углубился в рыночные ряды. Поторговавшись немного, купил голубой аграф, украшенный бирюзой и мелкими бриллиантами, бирюзовые бусы и дудочку, выкрашенную в голубой цвет. Вернулся к отряду и с улыбкой вручил аграф Дезире.

— Цвет Витри — голубой. И отец будет судить турнир в голубой одежде. Вот тебе брошка нашего фамильного цвета!

Дезире высунулась из окна кареты чуть не по пояс и одарила Тьерри жгучим поцелуем. Какие-то фигляры, видевшие это, даже в ладоши захлопали и заулюлюкали.

— Молчать, чернь! — рявкнул Тьерри, положив руку на эфес меча.

— Ох, как страшно! — дерзко крикнул какой-то подросток, явно не принадлежавший к фиглярам, судя по дорогой одежде и золотой пряжке на берете. — Нашёлся тоже, деревенский Тристан в соломе!

Тьерри не понял насчёт соломы, но рванулся было вслед за нахалом в толпу. Дезире удержала его за капюшон.

— Брось, милый! Не обращай внимания!

Тьерри получил ещё один восхитительный поцелуй, а потом поехал ко второй карете, где отдал Люси дудочку, а няне Жаклин — бирюзовые бусы.

— Ой, какая прелесть! Спасибо, мессир Тьерри! — с улыбкой сказала она.

— Надеюсь, ты меня простила, жестокая? — вполголоса спросил он.

Жаклин еле заметно кивнула. А вслух вкрадчиво проговорила:

— Что это у вас на плече, мессир Тьерри? Соломинка?

Сама сняла солому с его кафтана, а потом показала глазами вниз, на свою грудь, открытую едва не до половины соблазнительным вырезом. Тьерри вздохнул и закусил губы.

— Поехали! — крикнул спереди Окассен. — Отряд Витри, наша очередь!

Глава 35. Витри снова вместе

Улицы Орлеана накануне турнира были забиты народом — конными и пешими, каретами и телегами.Обычно дорога от городских ворот до дома Бланки занимала столько времени, сколько понадобилось бы умелому повару, чтобы разделать небольшую курицу. Сегодня на тот же путь ушёл целый час — Окассен определил это по звону на башне ратуши.

— Подумаешь! — беспечно заметил Лоранс,весело подпрыгивающий на коне перед отцом. — Зато мы посмотрели столько чудес!

Действительно, по пути попалось немало красот и диковинок. Во-первых, улицы украсили перед турниром — развесили на всех балконах цветочные гирлянды, ковры, разноцветные ленты и флаги. В одном доме весь балкон был заставлен позолоченными клетками, в которых пели десятки разнообразных птиц — дроздов, чижей, зябликов, малиновок. На крыше другого особняка установили штук двадцать блестящих вертушек, и они невообразимо сверкали, крутясь от малейшего ветерка.

Во-вторых, тут и там выступали всевозможные фигляры — жонглёры, шуты, кукольники, музыканты. В переулке неподалёку от дома Рюффай плясали на канате юноша в полосатом трико и девушка в пёстрой юбке, а внизу два фигляра играли на флейте и барабане.

— Рэкс, фэкс, пэкс! — крикнул барабанщик.

Канатоходец подпрыгнул и перевернулся в воздухе, ловко приземлившись на канат. А девушка-фиглярка сорвала с себя кофточку и крутанулась на одной ноге, показав всей толпе юные груди.

— Вот это мне нравится! — крикнул Тьерри, встав на стременах. — Снимай и юбку, крошка!

Криштоф и Мишель расхохотались. А Окассен закрыл Лорансу глаза ладонью и сплюнул в сторону.

Наконец, удалось пробиться к высокой каменной ограде, окружавшей дом Бланки и Реми. Весь фасад был увешан голубыми вымпелами с чёрным конём, вставшим на дыбы — гербом Витри, и красными флажками с чёрным драконом — эмблемой рода Рюффай.

— Подумать только, они нарочно заказали всю эту красоту! — воскликнула Николетт.

Окассен спрыгнул с коня и сам постучал в дверь дома. Отперли сразу же — Бланка уже давно увидела с балкона отца и мачеху, и ждала внизу с мужем и всеми своими домочадцами.

— Батюшка! — завизжала она, с порога бросаясь на шею Окассену.

И снова лавиной понеслись поцелуи, объятия, восторженные крики, комплименты… Большая семья собиралась вместе три месяца назад, когда все взрослые дети съезжались в Витри. Но за это время все успели изрядно соскучиться друг по другу.

— А у меня есть для вас сюрприз! — хитро сказала Бланка. — Даже два сюрприза!

Она распахнула дверь трапезной, и оттуда вышли два высоких молодых человека, похожих на Николетт, как только могут сыновья походить на мать. Это были самые старшие сыновья Витри — Робер и Дени. Оба приехали с жёнами, детьми и слугами ещё позавчера. Робер остановился у Бланки, а Дени — у орлеанских родичей своей супруги.

Поднялась новая волна восторга. Сколько времени нужно, чтобы перецеловать всех братьев, внуков, невесток! Николетт просто сияла от счастья, как всегда, когда все её дети собирались вместе. Она беспрестанно целовала то Робера, то Бланку, то Дени, хватала на руки маленьких внуков по очереди, пока её младший сынок Феликс не поднял рёв от ревности.

— Это моя матушка! — орал он, цепляясь за юбку Николетт обеими руками. — Уходите все!

— Пойду я, пожалуй, покормлю его, чтобы успокоился, — с извиняющейся улыбкой сказала Николетт.

Бланка крикнула, призывая дворецкого и его жену:

— Шарло, Мадлен! Проводите гостей по комнатам!

Лишь два человека в этом ликующем доме оставались серьёзными, даже мрачными. Ксавье сразу заметил за спиной Реми своего кузена, Жермена де Трейо. Сначала старательно притворялся, что не видит его. Здоровался со старшими сыновьями Витри, с Бланкой, Реми, даже с их слугами, а от Жермена отворачивался. Но когда все стали расходиться по комнатам, молчать дальше было бы глупо.

— Здравствуй, кузен, — сказал он первым, не глядя в лицо Жермену. — Ну, что, ты нашёл себе службу?

— Да, — так же сдержанно ответил Жермен. — Мессир Реми принял мою вассальную клятву и пожаловал мне земли Коссе. Это рядом с владениями Тьерри… и с твоими тоже.

— Мызник отказался от Орели, — продолжил Ксавье, по-прежнему глядя в сторону, — потребовал, чтобы её отец вернул выкуп. Я заплатил.

— О, Боже! — растерянно проговорил Жермен. — Как это благородно, кузен! Конечно, я верну тебе деньги. Сразу после турнира поеду в Коссе и оттуда привезу тебе …

— Ничего мне не надо, — мрачно ответил Ксавье. — Я не для того тебе рассказал. Просто ты должен знать — теперь все думают, что Орели обручена с тобой. И если ты на ней не женишься, она навсегда останется опозоренной и без мужа. Понимаешь?

— Разумеется! — воскликнул Жермен. — Приеду в Коссе, заберу её, и мы сразу обвенчаемся. Если ты не против, братец…

— Почему я должен быть против? — тихо проговорил Ксавье. — Вы любите друг друга. А мессир Реми не возражает?

— Они пытались отговорить меня. Точнее, мадам Бланка пыталась. Но я настоял на своём.

Ксавье кивнул. Тут к нему подошёл дворецкий Шарло и с поклоном предложил:

— Изволите посмотреть ваши комнаты, мессир де Трейо?

— Да. И если можно, поместите моего сына с няней рядом со мной, — сказал Ксавье.

Ему определили довольно большую комнату на третьем этаже, а Мари-Лор — каморку рядом.

— Мы не знали, что вы с сыном, мессир, — растерянно проговорил Шарло, — иначе раздобыли бы детскую кроватку.

— Ничего страшного, сударь, — быстро ответила Мари-Лор, опередив Ксавье, — я посплю с малышом в одной постели!

Она была одновременно смущена и счастлива. А когда Шарло назвал её “мадемуазель”, заулыбалась, словно получила подарок. Немедленно пошла в комнату Ксавье разложить его вещи. И конечно, стала помогать ему переодеваться, тараторя без умолку:

— Как же здесь прекрасно, мессир Ксавье! Такой огромный город, и столько красоты кругом! Если я расскажу в деревне, все просто от зависти умрут! Смотрите, тут воду приготовили. Хотите ополоснуться от пыли?

— Давай, — согласился он. — Только ты не болтай здешней прислуге, что живёшь со мной. Я не хочу, чтобы доложили наставнику и его жене.

— А мадам Николетт знает, — беззастенчиво проговорила Мари-Лор.

— Откуда? — вздрогнув всем телом, спросил Ксавье.

— От Жаклин, ихней няньки.

— А ей кто разболтал? — сердито спросил он.

— Наверное, мессир Тьерри. Он же ей как бы этот… полюбовник.

— Что? — снова изумился Ксавье. — Нет, я подозревал, конечно. Но Тьерри вечно хвастается, что не изменяет жене.

— Ну, он и правда, не изменяет. Он просто пошаливает с Жаклин. Знаете же, как он любит — то под юбку залезет, то ещё где ухватит…

— Это такая же измена! — презрительно проговорил Ксавье. — А вы, подлое сословие, перемываете кости своим господам. Рано или поздно дойдёт до Дезире, вот тогда она ему пошалит!

Тут в дверь забарабанили два маленьких кулачка.

— Мама! — требовательно закричал Юбер. — Мама, я хочу к тебе!

— Иди, — приказал Ксавье, — придёшь ночью, когда он заснёт. И отучи ты его, Бога ради, от этой “мамы”. Перед людьми неудобно.

Через час подали обед в большой трапезной, где Бланка и Реми принимали гостей только по великим праздникам. К этому времени Тьерри успел помыться с дороги и провести приятных полчасика в объятиях Дезире.

— Ну, вот, всю причёску мне испортил! — притворно недовольным голосом проговорила она, стоя перед зеркалом совершенно обнажённая.

— Оно того стоило, любовь моя, — разнеженно ответил Тьерри.— Тем более, зачем тебе сейчас причёска. Повяжи покрывало, никто ничего не заметит.

— Зачем надевать покрывало, когда за столом одни родственники? — спросила Дезире.

— Оба братца Трейо нам не родственники. И тут ещё куча слуг мужского пола. В общем, я тебе приказываю закрыть твои прекрасные волосы от всяких чужаков!

С этими словами Тьерри оделся и побежал вниз, чтобы до обеда ещё поболтать с братьями. Сбегая по лестнице, он налетел на какого-то юнца, которого прежде не видел в доме сестры. К удивлению Тьерри, это оказался тот самый нахальный юнец, который обозвал его “деревенским Тристаном в соломе”.

— А ты что здесь делаешь, наглая рожа? — без лишних предисловий заорал Тьерри.

— Не понимаю, мессир! — с любезной улыбкой ответил юноша. — Чем я вызвал ваше недовольство?

— Ты дурака из себя не строй! — крикнул Тьерри. — Нахамил, так изволь отвечать за свою дерзость! Доставай меч и идём на улицу! Сейчас я тебя быстренько убью, а потом пойду обедать.

Подросток даже не попытался вынуть меч. Собственно, к него и не было оружия, кроме обычного кинжала, который используют за едой. Да и сама по себе одежда совершенно не наводила на мысль, что юнец может орудовать мечом. Бархатный колет вишнёвого цвета был настолько короток, что не прикрывал низ живота. Из-за этого штаны казались до неприличия облегающими.

— Мессир, я ещё только учусь фехтовать, — с улыбкой разбалованного мальчика проговорил юнец. — Простите, что не смогу ответить на ваш вызов. Ведь вы, как истинный рыцарь, не станете убивать безоружного?

— Не стану, — насмешливо ответил Тьерри. — Я тебе просто отрежу бубенчики за твоё нахальство. В таких узких штанишках они тебе всё равно мешаются!

— А вы что, позавидовали размеру? — дерзко спросил подросток. — Или разбирает охота потрогать?

— Что? — бешено заорал Тьерри. — Ну, всё, сопляк! Читай отходную молитву!

Он выхватил меч и кинулся на юношу. Увидев, что шутка грозит обернуться бедой, тот бросился наутёк. Тьерри догнал его в три прыжка, повалил на пол и занёс меч прямо над горлом подростка.

— Спасите! — завопил тот, закрываясь руками. — Убивают!

На крики выбежали слуги из кухни и господа из большой трапезной. Бланка прыгнула к Тьерри и повисла на его руке с мечом.

— Стой! Ты что, сбесился? Это же наш паж!

— А что, это даёт ему право хамить твоим братьям? — яростно крикнул Тьерри.

Но Окассен приказал ему убрать меч и объяснить, что случилось. Весь красный от злости, Тьерри выпалил на одном дыхании:

— Этот щенок оскорбил меня сегодня у ворот, назвал деревенщиной и сбежал. Но я его рожу запомнил. Увидел здесь и вызвал на поединок, а он отказался, и ещё заявил, что я хочу потрогать его побрякушки!

— Фу, какое безобразие! — воскликнула Николетт. — Как не стыдно, сын! Тут дети!

— Ещё мне должно быть стыдно? — кипя от возмущения, спросил Тьерри.

— А кто такой этот хлыщ? — спросил Окассен, глядя на юнца в вишнёвом колете с плохо скрытым отвращением.

— Это наш паж, Ален де Берси, — ответил Реми. — И он, конечно, немедленно извинится за своё недостойное поведение!

Ален опустил голову, как наказанный ребёнок, и сделал такое несчастное лицо, что Николетт посмотрела на него с жалостью.

— Простите меня, мессир, — проговорил он плачущим голосом. — Я так больше не буду.

Тьерри смерил его презрительным взглядом и процедил сквозь зубы:

— Чёрт с тобой, прощаю!

Позже он заметил, что Ален сидел за одним столом с господами, правда, в дальнем конце, после самых младших братьев. Это ужасно не понравилось Тьерри. А ещё больше возмутило поведение пажа в конце обеда, когда Бланка решила сыграть на лютне. Ален принёс ей инструмент, достал его из чехла, а сам уселся у ног Бланки на низкую скамеечку.

— Не пойму, этого поганца тут вместо комнатной собачки держат, что ли? — пробормотал он на ухо кузену Криштофу.

Тот ответил презрительно:

— Бабский угодник, не видишь разве?

— Странно, что такое нравится Бланке! — возмутился Тьерри.

Его сестра, славившаяся своим жёстким характером и полным отсутствием сентиментальности, просто не могла попасться на дешёвое заигрывание слащавого мальчишки. Но вела себя с ним весьма странно! Улыбалась поощрительно, как взрослые улыбаются любимым балованным детям, гладила по волосам, поминутно протягивала Алену руку для поцелуя. Неужто сестра влюбилась в никчемного юнца, с омерзением подумал Тьерри. А как на это смотрит её муж? Он проследил за Реми, и заметил, что тот мгновенно мрачнеет, стоит ему взглянуть на Бланку с Аленом.

“Этим надо воспользоваться, — подумал Тьерри, — и изгнать гнусную тварь из дома Рюффай”.

Начало турнира было объявлено через два дня после Рождества Пресвятой Богородицы. Семья Витри прибыла вовремя. Праздник завтра, так что ещё есть время сделать все необходимые дела — съездить на ристалище, располагавшееся за городской стеной, заплатить за участие тех, кто собирался состязаться — Робера, Реми, Ксавье.

— И конечно, я должен встретиться с другими судьями и начать работу, — сказал Окассен.

— А что делать судьям, если турнир ещё не начался? — удивилась Моника, жена Робера.

— О, там очень много дел, — спокойно ответил Окассен. — Мы проверяем всех участников, чтобы они были людьми знатного происхождения, по крайней мере, с тремя поколениями благородных предков с каждой стороны.

— А как же я? — спросил Робер. — Наша матушка ведь не из благородных. Но я уже участвовал в трёх турнирах, и это никогда не было препятствием.

— Учитывают то, что твоя мать воспитывалась в дворянской семье, и её отец был дворянином по матери, — ответил Окассен. — К тому же, по моей линии у тебя десять поколений благородных предков.

Разговор принимал совершенно неинтересный для Тьерри характер. Он выжидал, когда мужчины пойдут собираться в дорогу. И едва нудная беседа о благородных предках, наконец, закончилась, поспешил к своим оруженосцам.

Им отвели одну комнату на двоих около чёрного хода, чему Пьер был исключительно рад. Он уже дважды выбегал с утра на улицу этим путём. В первый раз поглазел, как в городе развозят по домам питьевую воду. Подумать только, воду продают! Вот уж истинно, делают деньги из ничего! А второй раз за три су подцепил уличную девку.

— У них стоит фургон на углу, возле лавки цирюльника, — с довольным видом пояснял Пьер. — Платишь и заходишь внутрь. Главное, не шуметь, чтобы прохожие на улице не услышали, иначе донесут властям.

— Вот это приключение! — восхитился Тьерри. — Я бы сам с радостью поучаствовал, да мне нельзя. А Телесфор не сподобился?

— Нет, он без настроения, — ответил Пьер, кивнув на друга.

Тот лежал на кровати, закинув руки за голову с видом полнейшего безразличия ко всему на свете.

— Эй, ты чего? — удивился Тьерри. — Впереди такие прекрасные дни, столько будет веселья и удовольствия, а он хандрит! Что случилось, дружище?

— Мари-Лор, — коротко пояснил Пьер. — Мессир Ксавье не отдаёт её даже да выкуп.

— Я сразу говорил, что не отдаст. Ладно, не кисни, Телесфор! Мы что-нибудь придумаем. В конце концов, я отца посвящу в это дело. Он ужасно не любит внебрачные сожительства, и отчихвостит Ксавье, так, что тот сразу уступит тебе девчонку, да ещё с доплатой!

После этого обещания Телесфор воспрял духом и сам полез в сундук, чтобы извлечь то, за чем, Тьерри, собственно, и явился — книгу, отобранную у фальшивых паломников.

Бланка и Реми были заняты беседой со своим дворецким. Указывали ему, как рассадить гостей за завтраком, что подать детям, какую выставить посуду — в общем, занимались, по мнению Тьерри, немыслимой ерундой. Он лично к таким вещам дома не касался даже по самым торжественным случаям. Этим занималась Дезире со своими служанками. И конечно, Окассен никогда не вникал в “бабское хозяйство”, как он это называл.

— Срочно бросьте эту ахинею, — сказал Тьерри. — У меня к вам дело, не терпящее отлагательств!

— Какое? — насмешливо спросила Бланка. — Опять тебя обидел кто-то из нашей прислуги, маленький братец?

— Шарло, сгинь отсюда, — беззлобно приказал Тьерри дворецкому, и когда тот удалился, продолжил вполголоса. — Помните, вчера за столом отец рассказывал о лже-паломниках, которых мы с Джеймсом поймали в замке Рюффай? Так вот, отец не сказал одну важную вещь, потому что мы с ним договорились не посвящать в это дело матушку и Дезире.

— Говори скорее! — с азартным блеском в глазах потребовала Бланка.

Тьерри поманил супругов де Рюффай в каморку за лестницей, где стояли мётлы, совки и вёдра. Вынул из-за пазухи книгу, завёрнутую в ягнячью шкуру и открыл на первой странице.

— Матерь Божья! — воскликнул Реми.

— Паломники принесли это в Рюффай. А зачем — не сознались даже под пытками.

— Плохо пытали! — воскликнула Бланка.

И тут же произнесла со смесью ужаса и восторга:

— Это же Некрономикон!

— Название я и сам прочитал, — усмехнулся Тьерри. — Но это мне ни о чём не говорит.

— Верно тебя Ален назвал деревенщиной! — усмехнувшись, сказал Бланка. — Некрономикон — это Библия дьяволопоклонников!

Глава 36. Куда, дурак сумасшедший?

Вокруг ристалища почти на три полёта стрелы тянулись ряды разноцветных шатров. Здесь жили те, кому не хватило места на городских постоялых дворах или же они хотели находиться поближе к месту турнира.

— А помните, батюшка, мы тоже как-то жили здесь в шатрах? — с улыбкой спросил Робер. — Кажется, в тот год, когда вы впервые выиграли турнир. Мне было тогда лет десять…

— Одиннадцать, — уточнил Окассен. — Нас тогда приезжало всего девять человек — мы с Николетт, шестеро детей, считая с Бланкой, и матушка.

— Мне нравилось жить в шатре, — включился в разговор Дени. — Это так весело!

— А вот женщины ужасно ворчали ! — усмехнулся Окассен. — Особенно, если учесть, что Кантену было всего полтора года, и он часто ревел по ночам.

Отряд Окассена проехал через проём в ограде, которой было обнесено ристалище. “Какое огромное поле! — подумал Ксавье. — Здесь трудно будет прижать противника к стене. Барьеры очень далеко”.

Он не впервые приезжал на турнир. Но одно дело — смотреть, как бьются чужие люди, и совсем другое — когда предстоит сражаться самому. Конечно, Ксавье не чувствовал страха. Это было волнение, смешанное с желанием поскорее попробовать свои силы.

— Мессир де Витри! — окликнули слева.

Окассен спешился и направился к господам, которые приветливо махали ему с главной ложи. Это были другие судьи, герольды, а с ними — сам юный герцог Орлеанский.

— Давайте не будем мешать отцу, — сказал Робер. — Они явно будут обсуждать порядок турнира. Можем пока найти казначея и заплатить за участие.

— Я уже неделю назад заплатил, — с улыбкой сказал Реми. — И могу показать, где обычно сидит казначей.

Молодые люди проехали до противоположного конца поля, где располагался богатый постоялый двор. Тут жили двое из судей турнира, но на фасаде висели флаги всех четырёх, в том числе и голубое знамя Витри с чёрным конём.

— Наш флаг на главном постоялом дворе! С ума сойти, братцы! — восторженно завопил Тьерри.

— А можно орать не так громко? — недовольно спросил незнакомый рыцарь, сидевший под деревом на табурете, явно вынесенном из постоялого двора.

Тьерри завопил прямо у него над головой, и рыцарь от неожиданности облился вином из стакана.

— Извините, сударь, — вежливо ответил Дени. — Мы не хотели нарушить ваш покой.

Тьерри недовольно покосился на старшего брата. Ещё не хватало — извиняться перед чёрт знает кем! Он обернулся и внимательно посмотрел на рыцаря, выразившего недовольство.

— Волосы цвета грязной соломы, глазки маленькие и близко посаженные, нос луковицей, рот маленький, как щёлка девственницы, — пробормотал Тьерри себе под нос. — Запомним!

Робер услышал это красочное описание и засмеялся беззвучно, стараясь не смотреть на рыцаря, облившегося вином. Совершенно не хотелось ввязываться в ссору накануне турнира. Тем более, что Реми сказал:

— Казначей сейчас у себя, я вижу его стражу на крыльце. Пошли!

Молодые люди поспешили внутрь постоялого двора, оставив коней под присмотром слуг.

Окассен сообщил, что завтра все участники турнира должны доставить судьям свои знамёна и щиты с гербами.

— Мы изучим их по геральдическим спискам, чтобы на турнир не пролезли низкородные самозванцы, — пояснил он. — Так что я буду занят с утра до ночи. Скорее всего, зачахну тут с голоду. А вечером все благородные гости приглашаются в Орлеанский замок на бал.

— Ох, как здорово! — воскликнул Тьерри. — Дамы будут в восторге!

— Хотите — возвращайтесь домой, — сказал Окассен. — Я останусь здесь, потому что мы уже начинаем изучать список участников.

— Ну, мы приезжали на турнир не для того, чтобы сидеть дома! — смеясь, ответил Робер. — Тут куча всего интересного, чем можно заняться!

И друзья с удовольствием погрузились в яркий и соблазнительный поток жизни, который так и бурлил вокруг ристалища. Робер, Дени и Реми живо нашли приятелей, с кем воевали вместе три года назад. Они завели увлечённую беседу, которую то и дело прерывал дружный хохот. Тьерри и кузены Трейо какое-то время провели вместе с ними, и это было довольно весело. Компания скоро переместилась в трактир недалеко от ограды. Заняли сразу два стола, заказали вино и закуски. Но Реми отделился от друзей и отошёл в сторону со своим оруженосцем, арбалетчиком Мартеном. Они пошептались немного, и арбалетчик поехал один в сторону города. Тьерри заметил это, и ему тотчас пришло в голову, что Реми отправил оруженосца проверить, что делает Бланка в его отсутствие.

“Понятное дело! Я бы тоже не был спокоен, если бы знал, что моя жена находится под одной крышей с таким шалопутом, как этот Ален де Берси!” — подумал он.

Но вслух спросил притворно равнодушным тоном:

— Ты послал Мартена по каким-то делам?

— Да. Передал мадам Николетт, чтобы сама приготовила обед для батюшки и прислала сюда, — ответил тот. — Он ведь ни за что не станет есть пищу из трактира.

Тьерри аж покраснел от стыда за себя и братьев. Никому из них это даже в голову не пришло!

“Отец всегда заботится о нас, а мы, свиньи эдакие,”— подумал он.

Но его мысли тут же перескочили на более занятный предмет — фургон, стоящий около палатки цирюльника. А что, если там, как и в городе, предлагают свои услуги гулящие девицы? Он подтолкнул в бок Ксавье и сделал ему знак отойти в сторону.

— Как насчёт того, чтобы пойти по девочкам?

— Где? — изумился тут.

— Мне кажется, вон в том шарабане орудуют шлюхи.

Ксавье с подозрением покосился на пёстрый фургон.

— По-моему, там брадобрей работает.

Тьерри быстро пересказал ему историю, услышанную вчера от оруженосца. Ксавье снова покосился на фургон и неуверенно сказал:

— Да мне, вроде, ни к чему. Я с утра уже обработал свою… подругу по кровати. Аж два раза.

Тьерри расхохотался.

— А можно потише ржать? — спросил знакомый брюзгливый голос.

Тьерри обернулся и увидел того же недовольного рыцаря, который сделал ему замечание около постоялого двора. Теперь тот, стоя на одной ноге, вытряхивал камешки из сапога.

— А не пошли бы вы к чёрту под хвост, старичок? — насмешливо спросил Тьерри.

Рыцарь, казалось, только этого и ждал, чтобы завопить голосом разозлённого петуха.

— Да как ты смеешь, засранец?

Даже не надев до конца сапог, он рванул меч из ножен. Но тут же потерял равновесие и свалился навзничь. Это невероятно рассмешило всех, кто находился поблизости — слугу с кувшином вина, толпу оруженосцев, мальчишек-грумов и прехорошенькую девицу с огромным декольте.

— Мессир, что с вами? — иронически спросил Тьерри. — Не ушиблись ли вы, не дай Бог, затылком? Говорят, от этого бывают провалы в памяти, и человек забывает развязывать штаны перед тем, как отлить!

Рыцарь взревел от ярости, вскочил, и тотчас снова упал. Тут уж вся западная часть ристалища зашлась смехом. Тьерри ждал, положив руку на эфес, и продолжал донимать противника всякими колкими шуточками.

— Брат, заканчивай этот цирк! — позвал его сзади Дени. — Робер сказал, что нам не нужны глупые перепалки накануне турнира.

В семье Витри было принято беспрекословно слушаться отца, а в его отсутствие — Робера. Поэтому Тьерри с разочарованным вздохом отошёл.

— Ах, мессир, это было так уморительно! — сказала девица с огромным декольте. — И вы сами такой красавчик, дай вам Бог здоровья! Может, желаете поразвлечься?

— Очень желаю, но мне нельзя! — с горестным выражением лица проговорил Тьерри. — Я женат по большой любви, и супруге не изменяю.

— Ах, как это похвально, сударь, — скривившись, сказала девица. — Ну, тогда прощайте!

— Зачем же сразу прощаться! — бойко воскликнул Тьерри, побежала за ней следом. — У меня появилась мысль, как вам заработать неплохие деньги, а мне — развлечься без измены.

— Вы что, любите смотреть, как это делают другие? — предположила девица.

Тьерри замотал головой.

— Нет, до такого я пока не докатился! Но с удовольствием заплачу вам три су, если вы при мне разденетесь и примете несколько завлекательных поз.

— Три су просто за раздевание? — не поверила девица.

— И позы, — добавил Тьерри.

Ксавье тронул его за локоть и спросил шёпотом:

— Может, пойдём отсюда? Охота тебе связываться с такой шалавой?

— Смерть как охота, — ответил Тьерри.

Глаза и щёки у него горели, ноздри вздрагивали, как у волка, почуявшего кровь. Девица видела это и торопила, чтобы добыча не сорвалась:

— Идёмте, сударь, не слушайте друга! Он, может, сам хочет, да стесняется!

— Кто стесняется, я? — мигом разгневался Ксавье. — Я такое умею, чего ты во сне не видала!

— Тогда не будь дураком, идём с нами! — сказал Тьерри. — Девочка очень милая, она согласилась просто раздеться и показать нам свои прелести. Верно, крошка?

Девица заулыбалась и охотно кивнула.

— В том числе, и стоя на четвереньках, — продолжил он.

— Как пожелаете, так и встану, мессир! — нахально отозвалась она.

— И ляжешь тоже, — поправил Тьерри, — подняв ноги к шее.

Она снова кивнула.

— Ну, такое я тоже хочу посмотреть! — не выдержал Ксавье.

— Ещё три су, — заявила девица.

— И дашь засунуть себе в зад рукоятку кинжала, — продолжил Тьерри.

Проститутка вытаращила глаза, но возмутиться не успела. Тьерри огрели мечом плашмя по шее, да так, что он чуть не свалился носом в землю. Это опять был тот же рыцарь с маленькими глазками и носом-луковицей. Он грозно выставлял вперёд меч, а сам качался из стороны в сторону, как былинка на ветру.

— Дедуля, да вы, оказывается, пьяны в лоскуты! — презрительно сказал Тьерри. — Вас сейчас и трёхлетний ребёнок побьёт!

— Принимай вызов! — пробормотал луконосый. — Дерись, паршивый щенок, сын шлюхи!

Последних слов Тьерри стерпеть не мог, и ринулся в бой, который закончился ровно через три удара меча. От последнего, нанесённого плашмя по лбу, пьяный свалился на спину и тут же захрапел. Зрители восторженно зааплодировали.

— Ну, теперь идёте смотреть позы? — спросила гулящая девица. — Но за кинжал придётся доплатить отдельно. Слишком уж странные у вас затеи, молодой сеньор!

Девица работала вместе с двумя подругами в красно-жёлтом шатре, раскинутом прямо у ограды ристалища. Сейчас подруг не было, но неподалёку околачивался “братец” — сутенёр. Тьерри отдал ему деньги за себя и Ксавье, хотя последний протестовал изо всех сил.

— Я сам в состоянии заплатить за себя!

— Мессир Ксавье! Какая приятная встреча! — воскликнул сзади звонкий женский голос.

Молодые люди обернулись и увидели улыбающуюся, разряженную в пух и прах, Розали де Ремон. Она прогуливалась по полю под руку со своей подругой, дочерью Руассе. Ксавье покраснел до ушей. Он опасался, что Розали слышала их разговор с Тьерри. И вместе с тем, не хотел, чтобы друг видел его с этой девушкой. Сразу начнёт расспрашивать о сватовстве, а Ксавье до сих пор ничего не решил.

— Давно ли вы прибыли сюда, мадемуазель? — спросил Ксавье. — И почему гуляете одни? Знаете, тут много всякого подозрительного люда. Буквально сейчас к моему другу, шевалье де Ливри, пристал какой-то рыцарь, пьяный вдрызг…

Говоря это, он подхватил обеих барышень под руки и повёл их подальше от красно-жёлтого шатра. Девицы трещали хором, а Розали не сводила с Ксавье сияющих глаз. Он почувствовал себя предателем, хотя, собственно, почему?

— Будете ли вы на балу сегодня вечером? — спросил он.

— О, да, непременно! — первой ответила мадемуазель де Руассе. — Надеюсь, нам удастся потанцевать с вами, мессир де Трейо? И мне, и Розали?

Она многозначительно посмотрела на Ксавье, показывая глазами на подругу. Он вынужден был промямлить:

— Разумеется! Почту за великую честь!

Благо, тут из-за ближайшего шатра вышел брат Розали. Ксавье перебросился с ним парой вежливых фраз и, сославшись на необходимость отыскать друга, поспешил назад, к красно-жёлтому шатру. Судя по приглушённым голосам внутри, Тьерри уже вошёл в обиталище разврата. Ксавье тоже полез туда, но сутенёр мигом ухватил его за рукав.

— А вы куда намылились, сударь? У нас по очереди!

— Мой друг заплатил, чтобы мы вошли вместе, — сердито сказал Ксавье, в душе проклиная Розали де Ремон, подвернувшуюся так некстати.

Сутенёр посмотрел на него с нехорошей ухмылкой и сказал:

— Желание клиента — закон. Проходите, мессир!

Через полчаса друзья уже направлялись назад, к своему отряду, оставшемуся в трактире. На губах Тьерри играла блаженная улыбка, Ксавье тоже посмеивался, но был красный, как рак.

— Ну, и воображение у тебя, дружище! — воскликнул он. — Ты на ходу такое придумываешь или уже где-то пробовал?

Ответа он не услышал. Замер на месте, уставился вмиг остекленевшими глазами в торговые ряды. И вдруг заорал так, что все вокруг испуганно обернулись:

— Фалардо! Сволочь! Убью!

Выхватил меч и помчался прямо на торговца, сидевшего за одним из прилавков. Тот мгновенно узнал Ксавье и бросился наутёк, петляя между прилавками, как заяц, убегающий от собак.

— Трейо! — крикнул Тьерри. — Куда, дурак сумасшедший!

И погнался за другом, естественно, тоже с обнажённым мечом в руке. Хорошо, что эту сцену заметил оруженосец Робера, ходивший купить для лошадей овса. Он доложил, что брат сеньора носится между торговых рядов с мечом, и там ещё “второй молодой господин “.

— Какой второй? — непонимающе спросил Робер, успевший выпить с друзьями на меньше бутылки отличного анжуйского.

— Родич ваш или свойственник, не разумею, мессир. Он с вами приехал, такой черноволосый.

— Ксавье! — воскликнул Жермен и выскочил из-за стола.

Следом за ним побежали все Витри и Реми да Рюффай. Соответственно, их друзья тоже помчались следом.

— А платить кто будет, господа! — заорал трактирщик.

— Они вернутся, — примирительно проговорил оруженосец Пьер. — Куда они денутся, когда лошади тут стоят?

Первым Ксавье догнал Робер, увидевший его из-за ряда прилавков с игрушками, сладостями и разнообразной выпечкой. Бросился наперерез, схватил за кафтан и рванул к себе.

— Стоять! Ты что тут устроил, Трейо? Забыл, с кем приехал?

— Отпустите! — дерзко крикнул Ксавье. — Мои дела вас не касаются, мессир барон! Я сам по себе!

— Нет, ты с нами, идиот! — рявкнул Робер, точь-в-точь голосом Окассена.

Это слегка отрезвило Ксавье, и он замер, угрюмо глядя себе под ноги.

— Ты приехал с отрядом Окассена де Витри, а он — главный судья турнира, — продолжал Робер, всё ещё сердито, но уже без крика. — И ты не имеешь права позорить его перед всем народом. А сыновья — тем более!

Последняя фраза относилась к Тьерри, который сам подбежал к ним.

— Это человек ограбил мою мать, — мрачно проговорил Ксавье. — Из-за него она умерла. Я обязан его убить, это мой долг чести, понимаете, мессир Робер?

— Понимаю. И даже сам помогу тебе, — спокойно ответил тот. — И все мои братья будут помогать. Но не на ристалище, чёрт возьми, где все нас знают в лицо и в жопу!

Отряд вернулся домой ближе к вечеру. Женщины вовсю занимались подготовкой к балу. По всему дому благоухало апельсиновой и лавандовой водой, которой щедро обрызгали рубашки господ и сорочки дам. Служанки бегали кто с горячим утюгом, кто со щёткой для сапог. Дезире бросилась на шею Тьерри и сказала, что велела слугам наполнить для него ванну и никого к ней не подпускала.

— А как же хозяева? — удивился Тьерри. — Реми тоже, наверное, пожелает нырнуть в ванну после этой жары?

— Милый, здесь две ванны! И Бланка сказала, что свою отдаст в первую очередь мессиру Окассену.

Тьерри поспешил за женой, на ходу целуя ей пальчики, запястье, локоть, плечо…

— Ну, остановись! — с довольным смехом попросила она. — Иначе вместо ванны будет Бог знает что!

— А ты залезай вместе со мной! — предложил Тьерри. — Совместим приятное с полезным!

Дезире недолго упиралась. Она соскучилась без своего утёнка, горела желаниями, не меньше, чем он.

Совсем иначе повела себя Бланка. Пока слуга поливал Реми спину водой (просто в тазу, раз уж ванны не досталось) она вынула из сундука книгу, завёрнутую в ягнячью кожу и открыла её на второй странице.

— Я сегодня это пролистала, — сказала она. — Хочу прочитать тебе отрывок.

— Может, не сейчас, дорогая? — спросил Реми, показав потихоньку на слугу.

— Нет, я не вынесу ожидания! — воскликнула она. — Послушай-ка! “В былые времена царствовал в Корнуэльсе король Марк. Проведав, что его враги на него ополчились, Ривален, король Лоонуа, переправился через море ему на помощь. Служил он ему и мечом, и советом, как то сделал бы вассал, и служил столь верно, что Марк наградил его рукою сестры своей, красавицы Бланшефлёр, которую Ривален полюбил несказанной любовью”.

Бланка сделала паузу и испытующе посмотрела на мужа.

— Так это же… Тристан и Изольда! — изумлённо воскликнул тот.

— Вот именно! И зачем кому-то понадобилось переплетать обычный любовный роман в обложку от Некрономикона, а потом нести в наш замок? Чудная история, муж!

— Действительно, — задумчиво проговорил Реми. — Более, чем чудная.

Глава 37. Худшее преступление против чести

Городское утро настойчиво стучалось в окна — криками разносчиков, смехом торговок, звоном часов на ратуше, грохотом тележных колёс о булыжные мостовые. Мари-Лор проснулась, когда в ближайшей церкви зазвонили к мессе, перекрестилась и тихонько поднялась с постели. Маленький Юбер крепко спал, повернувшись лицом к стене. Мари-Лор обложила его сбоку подушками, чтобы не скатился на пол, и принялась одеваться.

Будь они дома, в Трейо-Нуар, девушка проскользнула бы в спальню Ксавье в одной рубашке. Но тут — чужой дом, и куча благородных господ. Даже слуги такие чинные и высокомерные, что страх берёт. Поэтому в спальню к сеньору Мари-Лор вошла в красивом платье, сшитом нарочно для поездки на турнир, умытая и с аккуратно заплетёнными волосами.

Ксавье уже не спал. Лежал в кровати, закинув руки за голову и, видимо, думал о чём-то приятном, потому что на губах у него играла улыбка.

— Доброе утро, мессир! — негромко сказала Мари-Лор.— Вы меня ни ночью не разбудили, ни сейчас…

— Мы поздно приехали с бала, — ответил он. — Я заглянул, а ты уже спала. Не стал ребёнка тревожить. Ну, иди ко мне скорее!

Он помог Мари-Лор снять платье и, как обычно, принялся распалять её поцелуями и чувственным шёпотом, пока она не размякла в его руках, как сливочное масло на сковороде.

— Ой, мессир Ксавье, какой же вы ласковый и любезный, — прижимаясь к нему, лепетала Мари-Лор.

— А ты всегда хочешь меня? Сознайся, всегда? — водя ладонью по самым чувствительным местам, спрашивал он.

— Всегда хочу, милый мой! С вами как в раю!

Они вернулись к действительности, только когда в первом этаже дома зазвенел колокол. Это означало, что скоро подадут завтрак. Счастливые и обессиленные, Ксавье и Мари-Лор долго не могли выпустить друг друга из объятий. Лежали голова к голове и шептались о событиях вчерашнего дня. Она расспрашивала, он лениво отвечал.

Ксавье рассказал, как снова встретил на рынке Фалардо, но не успел догнать и убить. Описывал, какую музыку играли на балу, во что были одеты дамы, какие удивительные трюки показывали фигляры. Промолчал лишь о том, что танцевал с Розали семь раз, и из них трижды — подряд, что уже выходило за рамки невинного флирта. Окассен даже спросил, что у него с этой девушкой, неужели собирается свататься к ней?

— Я ещё не решил, — честно ответил Ксавье.

— Тогда не компрометируй себя и девицу, танцуй с разными дамами.

Николетт воспользовалась тем, что муж отошёл поговорить со знакомыми, и тоже обратилась к Ксавье.

— Я знаю, что вы живёте с няней вашего сына, — серьёзно, но не осуждающе проговорила она. — Скажу без обиняков — это очень нехорошо. И для вас — грех, и девушку вы принуждаете идти против веры.

— Я не принуждаю, — страшно покраснев, ответил Ксавье. — Она в меня влюблена.

Николетт посмотрела на него почти с ужасом.

— И вы этим пользуетесь? — еле слышно спросила она.

Ксавье опустил голову. Кажется, никогда в жизни ему не было так стыдно, как во время этого разговора. Хотя Николетт не ругала, не отчитывала, просто смотрела с печальным упрёком.

— Я не пользуюсь… так получилось, — бормотал он. — Не я один так делаю… многие…

Николетт прижала руки к вискам, словно у неё вдруг разболелась голова. А когда заговорила вновь, не смотрела на Ксавье.

— Мальчик мой, я всё понимаю. У мужчин чересчур сильны плотские потребности. Но нельзя всё время идти у них на поводу. Вы сгубите свою душу, и кто тогда будет молиться за ваших родителей?

После этих слов Ксавье стало не по себе, даже танцевать расхотелось. Жермен заметил, что он стоит у стены, как потерянный, и спросил, что случилось. Ксавье нехотя рассказал.

— Мадам Николетт права, — спокойно проговорил он, выслушав кузен. — Ты нехорошо ведёшь себя с Мари-Лор.

— Ну, не каждый может, как ты, хранить девственность до восемнадцати лет! — огрызнулся Ксавье. — А женщине вообще этого не понять, какой бы доброй она ни была!

Наверное, в тот момент и надо было попросить Окассена де Витри посватать для него мадемуазель де Ремон. Но Ксавье не решился. Он понял, что не хочет навсегда связываться с девицей, которую не любит.

“Я хочу, чтобы было, как у Тьерри с Дезире, или как у мессира Окассена с мадам Николетт. А без любви — на черта это надо!”

— Ты сегодня поедешь со мной, — сказал он Мари-Лор. — И Юбер тоже. Я тебе дам денег, погуляешь с ним, купишь чего захочешь. Там есть и зверинец, и фигляры, и жонглёры, в общем, скучно вам не будет!

На поле около ристалища никто не заскучал бы! Тут имелись развлечения на любой вкус. Дезире вместе с жёнами Робера и Дени смотрела представления актёров и покупала разнообразные модные штучки — гребни, ленты, браслеты, пуговицы. Николетт с двумя нянями водила малышей смотреть дрессированных зверей и кукольный театр. Кантен и Лоранс бегали на ходулях, а Мишель расспрашивал у фигляров, как устроен шестиугольный воздушный змей из страны Чин.

А Робер, Реми и Ксавье отправились представлять свои шлемы судьям турнира. Около судейской ложи располагался длинный деревянный помост, и на нём рядами лежали шлемы, украшенные перьями, бурлетами, шарфами и даже статуэтками в виде зверей и птиц.

— Это кто ж сможет биться в таком сооружении? — громогласно спросил Тьерри, указывая на шлем, увенчанный золотым орлом с распростёртыми крыльями, едва ли не величиной с настоящую птицу.

— Герцог Анжуйский, — ответил Робер. — Говорят, мой главный соперник! Выиграл уже три турнира. А я только два.

— Это он просто ни разу не бился с тобой, братец! — убеждённо сказал Тьерри. — Ты его под орех разделаешь, я уверен!

Робер обнял его за плечи и беззаботно ответил:

— Посмотрим! Вообще-то проиграть сильному бойцу не позорно.

— Ну, уж нет! — воскликнул Тьерри. — Витри не проигрывают! Никому и никогда!

Ксавье с удовольствием отметил, что его шлем находится в числе самых красивых. Это говорили и дамы, которых пригласили особым сигналом труб и барабанов, чтобы они оценили нашлемные украшения. Дамы с серьёзным видом обсуждали, иными шлемами восхищались, другими возмущались. И ни одной не понравился золотой орёл, раскинувший крылья.

— Ужасная безвкусица! — сказала одна из подруг Бланки, баронесса де Виньи.

— Ну, да! — поддержала Бланка. — Как будто мастерил кто-то вдребезги пьяный. Куча золота, но ни капли красоты.

— Правда, мадемуазель? — насмешливо спросил какой-то молодой рыцарь в ярко-синем кафтане с золотой вышивкой. — Тогда у вас беда со вкусом! К вашему сведению, это нашлемное украшение делал ювелир его величества.

— Во-первых, мадам, а не мадемуазель, — не менее ядовито ответила Бланка. — А во-вторых, ювелир короля — не значит мастер по рыцарским шлемам.

— Чтобы вас правильно величали, надо покрывать голову, как это принято в христианских землях, — парировал рыцарь.

— Чтобы вас не посылали к чёрту, надо не совать нос в чужие дела, — совсем уж дерзко сказала Бланка.

Благородное общество с интересом прислушивались к этой словесной дуэли. Все понимали, что соперники одинаково остры на язык, находчивы и язвительны. Если бы оба были мужчинами, то непременно сцепились бы в поединке. Собственно, Бланка уже тянулась к рукояти меча, висевшего у неё на боку. Но баронесса де Виньи решительно останосла разгорающуюся ссору.

— Не стоит так горячиться, ваша светлость! — с любезной улыбкой сказала она, обращаясь к молодому человеку в ярко-синем кафтане. — Редкий мужчина сможет выдержать остроумие моей подруги, мадам де Рюффай!

— Так это баронесса де Рюффай? — воскликнул соперник Бланки, прикладывая руку к груди. — Тогда сдаюсь без сожаления! Я обожаю ваши дивные романы, мадам!

Бланка польщённо улыбнулась и ответила в тон ему:

— Так это непобедимый герцог Анжуйский? Тогда благосклонно принимаю ваше поражение!

Толпа, стоявшая у помоста со шлемами, рассмеялась. Герцог поцеловал Бланке руку, и дальше они общались, как старые друзья. Баронесса де Рюффай сорвала аплодисменты, когда заявила:

— Как бы ни была велика слава вашей светлости, на турнире я буду поддерживать своего супруга. Он участвует в групповом бою на стороне герцога Орлеанского.

— У меня ещё будут парные поединки, — с улыбкой возразил герцог. — С бароном де Се, с шевалье де Темином и бароном де Мароле.

— Дважды буду за вас, один раз против, — весело отозвалась Бланка. — Потому что барон де Мароле — мой брат! И ему вы, бесспорно, проиграете!

— Слава Витри! — крикнул Тьерри.

И все Витри, оказавшиеся в это время около помоста, а так же их слуги и оруженосцы, повторили эти слова хором.

— Звучит впечатляюще! — со смехом ответил герцог Анжуйский.

— Добрый день, мессир де Витри, — произнёс женский голос, и Тьерри почувствовал на своём плече нежное прикосновение.

Обернувшись, он обнаружил перед собой Ребекку де Грасе — полоумную племянницу священника, которая не так давно обвинила его и Криштофа в изнасиловании.

— Здравствуйте! — пятясь назад, растерянно проговорил Тьерри.

А пятиться, собственно, было некуда. Сзади находился помост со шлемами и густая толпа вокруг него.

— Как вы поживаете? — как ни в чём ни бывало спросила Ребекка. — Здоровы ли вы и ваши родные?

— Да, мы все здоровы, — ответил Тьерри, и вовремя удержался, чтобы не сказать: “Чего и вам желаем”.

Но в лице и голосе девушки не было ни намёка на безумие. Наверное, у неё сейчас не буйный период, подумал Тьерри. Он помнил, что когда был совсем ребёнком, у отца ещё случались припадки безумия, правда, слабые, без буйства. Через несколько дней рассудок восстанавливался. Может, и у Ребекки сейчас полоса просветления?

— А вы участвуете в турнире, мессир де Витри? — поинтересовалась Ребекка.

— Нет, в этом году идёт мой старший брат, а также муж сестры, — ответил Тьерри. — Не стану же я сражаться против своих. Это было бы странно, не правда ли?

— Да, драться с братом — недостойно рыцаря, — согласилась Ребекка. — А насчёт мужа сестры я не уверена. Многие братья ревнуют сестёр, потому как сами состоят с ними в противоестественной связи.

— Что? — изумлённо спросил Тьерри.

Ох, не следовало этого делать! Ребекка вдруг заговорила так громко, быстро и страстно, что многие в толпе обернулись к ней.

— А иногда и отцы вступают в недозволенные сношения с родными дочерьми. Если это происходит в нежном возрасте, то есть, когда девица не понимает истинной сути происходящего, навсегда рвутся незримые нити, связывающие её душу с разумом. Душу растленной девицы захватывают демоны — Велиал, повелитель нечестивости, Бельфегор, князь Лени, и Асмодей, насылающий злую похоть.

Говоря это, Ребекка размахивала руками и мотала головой. Теперь Тьерри стало ясно, что ни о какой полосе просветления и речи нет.

— Всё это очень интересно, — вежливо сказал он, — но мне пора идти. Супруга ждёт, знаете ли!

И он совершил ещё одну ошибку — выбрался из толпы, стоящей у помоста, и рванул наутёк. Открытое пространство и погоня, кажется, пробудили в Ребекке всех демонов, о которых она говорила.

— Стойте! — крикнула она. — А как же любовь? Возвышенная, небесная, которую дарует нам Пресвятая Дева? Вы же не станете отрицать, что музыка сфер очаровывает и вводит в экстаз?

Тьерри уже не слушал. Он мчался без оглядки, стараясь забираться в самые людные места, где Ребекка потеряла бы его из вида. А девица неслась за ним, жадно вытянув вперёд руки.

— Стойте, мессир де Витри! — кричала она. — Примите мою любовь! Я жажду утоления, исцеления и перевоплощения! Превратите меня в бабочку, чтобы я сгорела в пламени вашей свечи!

На пути у Тьерри возник знакомый красно-жёлтый шатёр. Та самая гулящая девица, что вчера за плату показывала “завлекательные позы”, живо откинула входное полотнище и крикнула:

— Прячьтесь, мессир! Я ей сейчас устрою перевоплощение!

— Лучше не связывайся! — задыхаясь, предупредил Тьерри. — Она буйная сумасшедшая!

Он нырнул в шатёр и затаился там. А девица бросилась навстречу Ребекке и грозно закричала:

— Не подходи, полоумная! По башке огрею!

И взмахнула в воздухе дубинкой со свинцовым наконечником, явно принадлежащей сутенёру. Ребекка остановилась и спросила:

— Где мессир де Витри?

— Я его съела живьём, — ответила гулящая девица. — Подойдёшь ближе, и тебя сожру со всеми потрохами!

Ребекка помялась в нерешительности с ноги на ногу. И вдруг завизжала так, что у всех, кто оказался поблизости, заложило уши.

— Караул! Людоедка!

И побежала куда глаза глядят. Ещё минуту для верности Тьерри посидел в шатре, потом вылез и подарил девице за своё спасение целых пять су.

— Благослови вас Бог, мессир! — радостно ответила та. — Теперь смогу башмаки новые купить! А позы смотреть не хотите?

— К сожалению, сейчас не могу, — огорчённо произнёс он. — Надо найти жену. Не дай Бог, ей передали, что эта идиотка за мной гонялась. Впрочем, от этого воздержаться не сумею!

Он от души шлёпнул девицу пониже талии и, пообещав забежать завтра, отправился искать родных.

Ксавье тоже потерял в толпе всех знакомых разом. Рассудив, что сейчас время обеда, и молодые Витри, наверняка, пойдут во вчерашний трактир, направился туда. Но по пути наткнулся на Мари-Лор с маленьким Юбером. Оказывается, она искала его.

— Я заказала обед, мессир. Наш Тибодо держит для вас место в трактире, идёмте скорее!

— Ты сама заказала обед? — удивился Ксавье.

— А что здесь сложного? Посмотрела, как другие это делают, и заказала, — спокойно ответила она. — Меня там называли мадемуазель и кланялись, прямо, как настоящей барышне!

— Ну, ты у меня красивая и воспитанная, чем не барышня, — сказал он.

Эти слова невероятно обрадовали Мари-Лор. Не будь тут толпы народа, она повисла бы у Ксавье на шее.

— Мадам Николетт видела нас, — сообщила она. — Спросила, как Юбер себя здесь чувствует. И ещё спросила, правда ли, что я вас люблю.

Ксавье встревожился. Не дай Бог, мадам Николетт разболтает мужу! Если он узнает, что Ксавье без брака сожительствует со служанкой, то навсегда откажет ему от своего дома.

— Что ты ответила? — нервно спросил он.

— Сказала — конечно, люблю, он же мой сеньор. Слуги должны любить своих господ.

— Правильно сказала, молодец!

Они сели в трактире за стол — Ксавье и Мари-Лор с ребёнком на коленях. А Марен Тибодо взял свою миску и ушёл на траву около двери, вместе с другими слугами и оруженосцами, которым просто не хватало места внутри.

— Какое вино будете, мессир? — спросил трактирный слуга.

— Кларет, — ответил Ксавье.

— А супруга ваша?

Мари-Лор покраснела и опустила глаза.

— Шампанское, — спокойно сказал Ксавье.

Когда слуга отошёл, она заулыбалась робко и вместе с тем радостно.

— Ну, а что, я объясняться буду перед каждым холуем? — с усмешкой сказал он.

Снова трубы возгласили общий сбор. Народ хлынул к судейской ложе. Все четверо судей уже заняли свои места. Окассен был самым молодым из них, и как с гордостью подметили его дети, самым представительным. Гордая осанка, прямая спина, широкие плечи и, конечно, великолепный кафтан, сшитый Николетт из голубого миланского бархата.

— Судьи проверили происхождение каждого из участников, — объявил герольд, когда толпа немного утихла. — Все наши рыцари доказали благородство своей крови и допускаются к участию в турнире. Нет ли у кого-нибудь из присутствующих здесь возражений? Может быть, вам известно, что кто-то из участников турнира нелестно отзывался о благородных дамах или девицах? Или как-то иначе оскорбил честь дам?

— Мне известно! — вдруг выкрикнул мужской голос в толпе.

Тьерри обернулся. Говорящий был рыцарем средних лет, ничем не примечательной наружности — русый, загорелый, с тонким шрамом поперёк левой щеки.

— Назовите своё имя, сударь! — воскликнул герольд.

— Шевалье де Мальсер из Гиени, — ответил тот. — И мне достоверно известно, что главный судья турнира, шевалье де Витри, совершил худшее преступление против чести дамы. Он изнасиловал свою молочную сестру, мадемуазель Николетт Тюржи, а затем вынудил её обвенчаться с ним, хотя девица была помолвлена с другим.

Сотни глаз уставились на Окассена. Он встал с места, бледный, как смерть, но не находил, что сказать.

— А вы кто такой? — заорал Тьерри, яростно глядя на незнакомца со шрамом. — И откуда у вас такие сведения?

— Я троюродный брат мадам Николетт да Витри, урождённой мадемуазель Тюржи, — невозмутимо ответил тот.

— Какой брат?— удивлённо спросил Дени. — Разве у матушки есть родня? Я думал, она круглая сирота…

Глава 38. Благодарю, дорогая!

Несколько мгновений над полем висела страшная тишина. Слышался только щебет птиц в небе да похрапывание лошадей, привязанных у ограды. А потом на помост, где прежде красовались рыцарские шлемы, вскочил молодой человек, до того красивый, что дамы стали переглядываться и краснеть.

— Я — барон де Мароле, старший сын шевалье де Витри. Говорю напрямик — этот человек нагло врёт!

Все обернулись к рыцарю со шрамом, на которого указывал Робер. Но тот, нимало не смущаясь, повторил:

— Шевалье де Витри взял силой чужую невесту. Женился без разрешения сюзерена. Об этом все знали двадцать лет назад, но помалкивали!

— Выходит, вы тоже помалкивали? — крикнул Робер. — И не заступились за честь кузины? А почему ж вы вдруг вспомнили об этом сейчас?

— Да потому что его наняли, чтобы он опозорил нашего отца! — крикнула Бланка. — Господа, клянусь перед Богом, и все мои братья могут поклясться! Никто из нашей семьи никогда прежде не видел этого человека!

— Мы даже не знали, что у нашей матушки есть какая-то родня! — поддержал Робер.

— А почему участники турнира вообще обязаны слушать невесть кого неизвестно откуда? — завопил Тьерри.

— Потому что таков обычай, — пояснил герольд. — К турниру не допускаются люди с запятнанной репутацией.

— Почему вы молчите, мессир де Витри? — спросил второй судья, поворачиваясь к Окассену. — У вас есть, что возразить мессиру де Мальсер на его обвинение?

Окассен смотрел в одну точку. Взгляд его был таким странным, что старшим детям стало не по себе. А если от этого жуткого потрясения отца снова одолел старый недуг?

— Нечего ему сказать! — раздался голос ближе к трибунам. — Он знает, что опозорил свой род и был отлучён от общества! Это в графстве Брешан всем было изестно!

И Тьерри мгновенно узнал барона де Сент-Эмона — того самого, с кем дважды сцепился из-за Ксавье. Бланка тоже узнала его и крикнула насмешливо:

— А, это вы, господин, которого я взяла в плен при штурме Рюффая и забрала все ваши доспехи, как трофей?

В толпе рассмеялись. Но главный герольд прервал веселье строгим возгласом:

— Если шевалье де Витри отказывается дать объяснение, мы вынуждены отстранить его от судейства.

— Несправедливо! — заорал Тьерри.

Толпа зашумела. Одни держали сторону Витри, другие — его противников. Все, кроме самых молодых, ровесников детей Витри, в своё время слышали историю о странной женитьбе Окассена и Николетт. Но никому и в голову не приходило ворошить старьё на прежних турнирах. К тому же, многим из местных дворян не нравилось, что в это дело встрял чужак — никому не известный рыцарь из Гиени.

— Кузен, что ты молчишь? — воскликнул двоюродный брат Окассена, Альом. — Объясни, как всё было!

— Позвольте, я объясню! — произнёс мелодичный женский голос.

К трибуне вышла Николетт де Витри. Робер подал ей руку и помог подняться по ступенькам. Остановившись рядом с мужем, Николетт кивнула на рыцаря со шрамом и сказала:

— Этот человек обманывает вас, господа! Прежде всего, он никогда не бывал в наших краях. Я вижу его впервые. Значит, он всего лишь набрался сплетен, и выдаёт их за правду ради денег, мести или иной скверной причины.

— Значит, шевалье де Витри не оскорблял вашу честь? — спросил герольд.

— Конечно, нет, — спокойно ответила Николетт. — Я сирота. Господа де Витри воспитывали меня, как родную дочь. Мы с Окассеном с колыбели росли вместе. И с детства любили друг друга.

— Почему тогда вы обручились с его двоюродным братом? — крикнул барон де Сент-Эмон.

— Потому что тебя забыли спросить! — дерзко ответил Тьерри.

— Я была очень молода и не слишком умна, — ответила Николетт, и на щеках её выступил смущённый румянец. — Потом поняла, что ошиблась. И вынудила Окассена обвенчаться прямо дома, пока мой жених уехал по службе. Чтобы уж ничего нельзя было вернуть назад, понимаете?

Из всех детей Витри только Тьерри знал, что мать вдохновенно лжёт на ходу. Но она делала это так убедительно, что вся толпа поверила. Даже те, кто осуждающе ворчал пять минут назад.

— А вы что добавите, мессир де Витри? — спросил герольд.

На это раз Окассен не промолчал. Взял Николетт за руку, к вящему восторгу дам поцеловал её пальцы и тихо произнёс:

— Благодарю тебя, дорогая!

А потом вынул меч из ножен, показал им на шевалье де Мальсера и воскликнул:

— А вас за клевету вызываю на поединок! Завтра, сразу после отрядного боя!

Толпа захлопали в ладоши. Мужчины восторженно вопили, женщины визжали, подростки свистели. А дети Витри с гордостью смотрели на своих родителей, которых нельзя запачкать никакой клеветой. Даже если это правда, подумал Тьерри, знавший подоплёку истории. Кого волнует, как там поженились наши родители,если благодаря этому народилось девять таких прекрасных нас?

Первый день начинался с большого боя — пятнадцать рыцарей герцога Орлеанского против такого же количества людей герцога Анжуйского. По семь всадников и восемь пехотинцев в каждом отряде, оружие — копья, мечи, боевые топоры. Конечно, не настоящие, тупые, но и турнирным оружием можно нанести серьёзное увечье. Поэтому жена Робера, Моника, волновалась всё утро, а Николетт даже расплакалась, обнимая старшего сына. И мадам Даниель, мать Реми, тоже всхлипывала и вытирала слёзы.

Лишь Бланка бегала по дому весёлая и довольная, словно её мужу абсолютно ничего не грозило. Когда дамы спросили, как можно быть такой беспечной, она ответила:

— Потому что я уверена в наших мужчинах! Видела их в разных боях, знаю, кто чего стоит!

— Но ты не видела герцога Анжуйского! — возразила Моника. — Говорят, он очень сильный боец!

— В крайнем случае, будет ничья, — отмахнулась Бланка.

— В прошлом году один рыцарь упал на турнире с лошади и сломал себе шею, — с тревогой проговорила Николетт.

— А две с половиной тысячи лет назад Давид бросил камень в Голиафа, и тот помер, — съязвила Бланка. — Давайте дружно поплачем!

— Некрасиво разговариваешь со старшими, дочь, — строго сказал Окассен.

Но тотчас добавил, что по сути, Бланка права. Турнир — это не настоящий бой, и если кто получает серьёзную рану, то это, скорее, исключение, а не правило.

— Сломать шею, упав с лошади, можно в любой поездке, — сказал он. — И зачем, в конце концов, доспехи?

Для перевозки доспехов взяли фургон Ксавье. Он сам предложил погрузить туда всё снаряжение, и своё, и Робера, и Реми.

— И мой шлем тоже! — потребовал Тьерри.

— А тебе зачем? — подозрительно спросила Бланка. — Ты тайком записался на турнир, братик?

— Нет, но я отдал пять су за страусовые перья! — заявил тот. — Только на двух шлемах вчера я видел такую красоту. И то, у этих жалких подражателей перья были серые и чёрные, а у меня белые!

— Как у ангелочка, — съехидничал Ален де Берси из-за плеча Бланки.

Тьерри картинно всплеснул руками.

— Ах, какое чудо! Тень Бланки заговорила! Сестра, где ты купила говорящую тень?

Все расхохотались, а Бланка продолжила шутку брата, воскликнув:

— Кстати, ты не забыл подушки для сидения, моя верная тень? Для всех дам и наших служанок, пересчитай их ещё раз!

— За что ему такое прекрасное поручение — пересчитывать дамские задницы? — возмутился Тьерри.

И немедленно получил шлепок по губам от Дезире.

Дом Витри получил одно из самых почётных мест на трибуне — слева от судейской ложи. Так и получилось, что Николетт сидела рядом с мужем, отделённая от него лишь тонкой перегородкой. Знакомые сразу подметили, что одежда супругов сшита из тканей одинаковых оттенков. На Окассене был чёрный кафтан с голубыми рукавами, на Николетт — голубое платье с чёрными рукавами. И оба наряда сверкали от серебряной вышивки.

— Какая красота! — восхищённо сказала Бертольда, кузина Окассена. — Ты, конечно, сама и шила, и вышивала?

— Ну, а кто же это сделает лучше Николетт, кузина? — с улыбкой спросил Окассен.

Никто и словом не напоминал о вчерашнем постыдном инциденте — ни свои, ни чужие. Но взгляд Окассена беспрестанно скользил по толпе.

— Я нигде не вижу этого мерзавца де Мальсер, — сквозь зубы процедил Окассен. — Неужели он смылся, чтобы избежать поединка?

— Вполне возможно, батюшка, — сказала Бланка.— Он, конечно, знает, что вы — лучший боец в Орлеаннэ. А может, и во всей Франции. Вы его, безусловно, убьёте.

— Но сбежать от поединка — это такой низкий поступок! — воскликнул Окассен.

— Сама его вчерашняя выходка — это был поступок ниже некуда. Кстати, тётушка, а он правда — ваш троюродный брат? — спросила Бланка.

Николетт пожала плечами. Лицо её было задумчивым и, кажется, слегка печальным. Окассен ответил вместо неё:

— Тогда, двадцать лет назад, ваш дядя Себастьен собрал сведения о родне Николетт. Да, её бабушка по отцу была дворянкой из рода де Мальсер. Так что этот проходимец вполне мог быть троюродным братом.

— Но откуда он узнал эту историю, и почему явился с ней сюда? — тихо проговорила Николетт. — Ясно ведь, не из родственных чувств. Кто-то нанял его. А зачем?

Эти слова несколько испортили настроение всем, кто их слышал — Окассену, Бланке, Монике и Дени. Остальные члены семьи де Витри сидели дальше и продолжали улыбаться и весело переговариваться. Криштоф накупил всем детям деревянных дудок и леденцов, и они вовсю наслаждались этими подарками.

— Не дудите сейчас, болваны! — покрикивал Тьерри на братцев. — Когда Анжуйский отряд будет проигрывать, станете дудеть презрительно, а когда наши выиграют — победоносно!

Ксавье в это время был уже в западной части ристалища, где собрался отряд герцога Орлеанского. Ему предстояло биться мечом, а значит, во втором ряду. Это менее впечатляюще, чем конный бой копьём, но для такого сражения Ксавье ещё не хватало опыта и физической силы.

“Я никогда не буду таким, как он, — с тоской подумал Ксавье, глядя на Робера. — У него костяк крепкий, в мессира Окассена. А я уродился тонкокостным, в матушку”.

Тут он заметил, что Реми де Рюффай привязал к шлему шарф двух оттенков — голубого и лавандового. И у Робера на плаще был голубой бант, приколотый женским аграфом. Знаки прекрасных дам, в честь которых они собирались биться!

— А вы не хотите прославить какую-нибудь даму, Ксавье? — весело спросил Реми.

На миг Ксавье растерялся. Потом подозвал своего верного Марена Тибодо и сказал ему негромко:

— Сбегай к зрителям, найди мадемуазель Розали де Ремон. Попроси у неё какую-нибудь вещь для меня.

— Какую вещь? — с недоумением спросил парень.

— Она поймёт! Беги, деревенщина тупая! — сердито зашипел Ксавье.

Марен помчался со всех ног. И Розали, как настоящая рыцарская дочь, конечно, поняла. Она передала не мелочь типа платка или банта, а рукав от платья, специально сшитый с петелькой, чтобы удобно было отстегнуть и так же удобно прицепить к шлему.

— Смотрите, как нашего Трейо кто-то любит! — восторженно сказал Робер.

Рыцари смотрели на Ксавье с одобрением и даже лёгкой завистью. Настроение у него сразу взлетело до небес.

— Тут ещё мадемуазель Мари-Лор передала кое-что, — негромко сказал ему Марен.

И протянул ладанку на цепочке.

— Она сказала, что тут частица святого креста. Купила сейчас на рынке.

Ксавье пришлось снять шлем, чтобы надеть цепочку и сунуть ладанку под латы. Едва он привёл себя в порядок, запели трубы. Это был первый сигнал к началу боя.

Орлеанский отряд атаковал, анжуйский — защищался. Такое условие выпало на жеребьёвке, и оказалось очень выгодным для орлеанских рыцарей. Формально их возглавлял юный герцог Карл, но инициативу тотчас перехватил барон де Мароле, то есть, Робер. Он бросился вперёд, как молния и ударил так же — мощно, безжалостно, точно в цель — в грудь первому из конных рыцарей. Выбил из седла, тут же на полном скаку развернул коня и ударил в плечо второго копейщика. Тот свалился прямо под ноги лошади герцога Анжуйского. Животное шарахнулись назад, всадник покачнулся в седле.

— Видали? Это мой брат! — кричал восьмилетний Лоранс, вскочив с ногами на лавку.

Остальные дети Витри изо всех сил дудели и визжали, а маленькая Люси, прыгая на коленях у Тьерри, громыхала трещоткой.

Тут Реми де Рюффай с размаху ударил герцога обухом топора в грудь.Непобедимый герцог удержался в седле, но выронил копьё. Пока оруженосец принёс другое, конницу оттеснили на фланги. В бой вступили пешие рыцари. И здесь-то Ксавье показал себя во всей красе!

Он налетел, точно рысь, на самого крупного из анжуйцев, колошматил его с такой скоростью, что публика не успевала переводить дыхание, сбил шлем с головы и нанёс сильный удар рукояткой меча в низ шеи. Рыцарь упал и подняться на смог, слуги оттащили его к барьеру.

— Видали? Это ученик моего отца! — закричал Лоранс.

— Да заткните кто-нибудь этого щенка! — завопил сзади голос, сиплый, как у надорвавшегося петуха.

Тьерри обернулся и увидел давешнего рыцаря с волосами цвета гнилой соломы и носом-луковицей.

— А ну-ка, дай, дочь! — сказал он, выхватывая из рук Люси трещотку.

Запустил её в луконосого и угодил точно в подбородок. Зрители, сидевшие поблизости, расхохотались.

— Батюшка, можно мне тоже кинуть чем-нибудь в этого злого старичка? — громко спросила Люси, чем снова насмешила публику.

Тут Тьерри толкнули в левый бок. Это была Элиза, жена его брата Дени.

— Мессир Окассен передал, чтобы вы перестали разводить балаган во время серьёзного боя. И Лорансу велел помолчать, — извиняющимся тоном сказала она.

— Ладно, парни, дальше сидим чинно, как в церкви, — недовольно проворчал Тьерри.

Но сидеть осталось всего несколько минут. Робер сшиб с коня ещё одного анжуйца, а мечники герцого Орлеанского оттеснили противников к барьеру. В строю оставалось всего пять анжуйских бойцов, включая самого герцога.

— Признаёте поражение, ваша светлость? — спросил Карл Орлеанский.

И герцогу Анжуйскому пришлось сдаться. Правда, победитель великодушно отказался от трофеев, то есть, лошадей и доспехов противника.

— Напрасно, ваша светлость! Они дрались, как рыночные торговки! — закричал Тьерри.

Кажется, герцог Орлеанский услышал его и с улыбкой помахал рукой в латной рукавице. Судьи объявили результат, который и так был ясен. За этот бой призов не полагалось, но зато победители прогарцевали вдоль трибун, сняв шлемы, и публика отчаянно хлопала им. Ехали верхом даже те, что сражались пешими.

— Это что на шлеме у Ксавье? Никак, целый рукав? — с усмешкой спросил Окассен, склонившись к Николетт.

— Да. И я уже нашла, чей, — ответила она, показав назад, где на верхней трибуне сидела светловолосая девушка в зелёном платье без одного верхнего рукава.

— Опять та же, с которой он танцевал на балу, — многозначительно проговорила Николетт.

— Ухаживание на турнире не компрометирует девицу, — возразил Окассен. — Это всего лишь красивый ритуал.

Однако сам обернулся и посмотрел на девушку в зелёном.

— Наверное, надо узнать, кто она такая, из какой семьи, — вполголоса заметил он.

Николетт кивнула.

Герольд объявил порядок завтрашнего дня. С утра — поединки пеших копейщиков, после обеда — состязания на боевых топорах. Пока он перечислял, кому и с кем предстоит сражаться, Окассен подозвал оруженосца Реми, арбалетчика Мартена.

— Сходи отыщи шевалье де Мальсера. Скажи, что я жду его здесь для поединка чести.

Публика уже расходилась, возбуждённо обсуждая прошедшее сражение. Многие делали денежные ставки на завтрашних бойцов. А Ксавье поспешил к Розали де Ремон, вернуть рукав.

— Благодарю, мадемуазель! Я чувствовал ваш взгляд, и он придавал мне сил, — любезно проговорил он. — Завтра я не сражаюсь, буду просто зрителем. Надеюсь, мы встретимся здесь?

— Разумеется! — со счастливой улыбкой ответила Розали.

Ксавье поспешил к семье де Витри. Дети резвились, носясь по полю со своими дудками. Взрослые стояли с мрачными лицами вокруг Окассена и Николетт.

— Что случилось? — встревоженно спросил Ксавье.

— Тот человек, которого мессир Окассен вызвал на поединок, — ответил Жермен. — Его нигде нет! На постоялом дворе сказали, что он съехал поздно вечером.

Глава 39. Наш нелюдимый влюбился?

Казалось, что погоду во второй день турнира выбирали ангелы, покровительствующие влюблённым. Солнце грело мягко, словно материнские руки, и не слепило глаза, ветерок приносил с окрестных полей горьковато-сладкие ароматы осенних цветов. Пользуясь милостью природы, торговки притащили к ристалищу целые снопы разноцветных астр, золотарника и змеиного корня. Они собирали из цветов букеты, плели венки и гирлянды и, конечно, продавали их, заламывая, как выразился Тьерри, подлые и беззаконные цены.

— За такие деньги я наберу целую телегу этого сена! — презрительно сказал он, прогуливаясь под руку с Дезире вдоль благоуханных рядов.

— Так идите и наберите, мессир! — насмешливо ответила хорошенькая цветочница, волосы которой были украшены сразу тремя венками.

— Будешь дерзить — переверну все твои корзинки, — пригрозил Тьерри. — И юбку обдеру до пояса, пусть весь народ полюбуется!

Дезире пронзила его строгим взглядом. Пришлось замолчать и обратить глаза к сапфирово-синему небу, в котором резвились голуби. Один из этих крылатых нахалов пронёсся над Ксавье и уронил на его рукав жирную каплю. И выругаться, как следует, было невозможно, потому что рядом шла Розали де Ремон.

— Ах ты, нечисть! — воскликнул Ксавье.

Он отошёл подальше от барышни, сорвал клок травы и принялся вытирать рукав.

— Не огорчайтесь, мессир де Трейо! — с милой улыбкой сказала Розали. — Говорят, это знак счастья!

— Давайте, я вас почищу, мессир! — предложил знакомый женский голос, и по злосчастному пятну заскользил лоскут ткани.

Это была гулящая девица из красно-жёлтого шатра. В руке у неё был кувшин с водой. Полив на лоскут, она быстро потёрла рукав, бесследно счистив пятно.

— Спасибо! — смущённо пробормотал Ксавье. — Сейчас я тебе денежку дам!

— Чепуха, не стоит! — сказала она, улыбаясь во весь рот.

И добавила уже полушёпотом:

— Это кто, невеста ваша?

— Нет. Просто дочь соседей, — быстро ответил он.

— Ну, и хорошо! Она вам не подходит.

— Почему? — заинтересованно спросил Ксавье.

— Толстая. И с лица не особо интересная, — бесцеремонно заявила девица. — Вот у вашего приятеля, который чудные шалости любит, жена очень миленькая. Видела я их тут вдвоём. Все мужчины ей вслед смотрят.

— Ладно, я пойду, — сразу помрачнел, сказал Ксавье.

— Если будет настроение, заходите! — крикнула девица, когда Ксавье уже вернулся к Розали. — Наша лавка работает на том же месте!

Вот кажется — неужели так важно мнение какой-то шлюхи? Но Ксавье думал, что все его знакомые шепчутся, видя его с Розали: “ Она ему не подходит. Толстая и неинтересная”. И тут же пришло в голову, что на следующий год Жермен приедет на турнир с Орели. И все будут восхищаться: “ Ах, какая красавица! Неважно, что из простого рода, зато вылитый ангел!”.

От этих мыслей захотелось побежать в спальню к матушке, уткнуться лицом в её платье и поплакать от души. Но, увы, бежать не к кому. Ты один на белом свете, Ксавье де Трейо, и видно, вечно будешь один.

— О, мессир де Трейо, там выступают танцоры! Может быть, пойдём посмотрим? — предложила Розали.

— Хорошо. Пойдём, посмотрим, — покорно ответил он.

По настоянию Николетт, слуги Бланки установили в поле шатёр. Поскольку все хорошие места были уже заняты, Реми выкупил за три ливра участок, занятый небогатым рыцарем из окрестностей Блуа. Конечно, никто не собирался ночевать в этом шатре. Но Николетт сложила тут запас продуктов и дров, а потом велела слугам развести неподалёку костёр.

— Неужто вы сами варите обед, дорогая? — спросила какая-то дама, занимавшая соседний шатёр. — Зачем? В местных трактирах вполне приличная еда.

Николетт смущённо улыбнулась.

— Мой муж не ест ничего, что приготовлено не моими руками.

— Правда? — изумилась дама. — А как же вы путешествуете?

— Кое-что беру с собой, — со вздохом ответила Николетт. — Ну, и выбираю в трактирах блюда, которые он хоть через силу съест.

— А в гостях? — продолжала любопытствовать дама.

— В гостях ест мясо, если я сама нарежу и приправлю.

Дама удалилась в полном изумлении, а Николетт принялась разделывать курицу, принесённую служанкой с рынка. Аккуратно сняла с птицы кожу, поскольку Окассен терпеть её не мог, и понесла вместе с обрезками сыра бродячей собачонке, бегающей между шатров. И вдруг замерла, услышав знакомое имя.

— С Мальсером ничего не получилось, как я и предсказывал. Теперь ждём, пока закончится турнир, и продолжаем с Гранденом. На это я больше надеюсь, во всяком случае, там никто за любимого супруга заступаться не станет!

Николетт охватило ледяным ознобом. Голос доносился из шатра, стоявшего напротив переносной кузницы, где рыцари могли подковать коней или отдать в починку доспехи.Обычный тёмно-бурый шатёр, ничем не примечательный. И голос, упомянувший Мальсера, был незнаком Николетт. Вся дрожа, она вернулась к своему костру и беспомощно огляделась по сторонам. Никого из родни! С ней оставались только слуги. Дрожащими руками Николетт продолжила готовить обед, а сама лихорадочно обдумывала, что делать.

“Если сейчас схватить этих заговорщиков из бурого шатра, и обратиться к герцогу, из них пытками вытрясут признание. Мы узнаем, кто их прислал, и с какой целью.”

Она бросила курицу в котелок и уже подозвала слугу, чтобы отправить его к судейской ложе за Окассеном, как вдруг услышала отчаянный женский плач. Он стремительно приближался, так как женщина бежала прямо к Николетт. Это была Жаклин, няня малышки Люси.

— Погибла я, мадам! Смерть моя пришла, мадам! — вопила она.

И с рыданием повалилась в ноги Николетт. Слуги и обитатели соседних шатров окружили Жаклин.

— Что стряслось?

— Кто тебя обидел, девушка?

Вопросы сыпались один за другим, но Жаклин ни на один не могла ответить — спазмы сдавливали ей горло.

— Ты потеряла Люси? — крикнула Николетт.

Жаклин кивала, рыдала, тряслась, пока одна из служанок Бланки не выплеснула ей в лицо целый ковш воды.

— Где вы гуляли? — спросила Николетт.

— Около лавочек с игрушками. Там ещё часовня рядом, где монахи торгуют всякими священными предметами, — прерывисто всхлипывая, проговорила Жаклин.

Выяснилось, что Кантен, Лоранс и малыш Тибо взяли напрокат детскую тележку и по очереди катали в ней друг друга. Люси тоже захотела прокатиться. Мальчики взяли её с собой. А потом вдруг их разделила толпа, и Люси пропала вместе с тележкой.

— Мы там всё обыскали, мадам! — рыдая, рассказывала Жаклин. — Я с ног сбилась, бегала, спрашивала всех торговцев, и фигляров, даже, простите, девушек неприличного поведения. И мальчики, то есть, молодые господа, тоже искали…

Тщетно. Люси, конечно, украли цыгане или сутенёры. И дни Жаклин сочтены, потому что за такую провинность мессир Окассен точно отрубит ей голову.

— Прекрати реветь! — приказала Николетт. — Сейчас мы пойдём к герольду и попросим протрубить в трубы и объявить, что мы даём за пропавшего ребёнка большую награду. За хорошие деньги похитители сами вернут Люси.

Она велела одной из служанок присматривать за котелком, а сама направилась к трибуне герольда. Но и тридцати шагов не прошла — из-за угла появился Ксавье, на плечах у которого сидела заплаканная Люси.

— Господь услышал наши молитвы! — воскликнула Николетт. — Где вы её нашли, мой дорогой?

— Это не я. Это пьяный рыцарь её нашёл, — улыбаясь, ответил Ксавье.

А дело было так. Ксавье предавался мучительной тоске в обществе Розали де Ремон и трёх её подруг, пожелавших смотреть сначала танцы, а потом выступление провансальских трубадуров. Во-первых, Ксавье не особенно любил музыку, и готов был слушать её только сидя в уютном зале замка, после ужина и вина. Во-вторых, с каждой минутой ему всё больше казалось, что Розали де Ремон толстая и невзрачная. Во всяком случае, она была наименее привлекательной из своих подруг.

Но хуже всего стало, когда он увидел в толпе Мари-Лор, которая вела за ручку Юбера, а рядом шёл оруженосец Телесфор. Они беседовали без всякого смущения, как будто оба плевать хотели на запрет Ксавье. И Мари-Лор даже смеялась иногда, глядя в лицо Телесфору.

— Простите, мадемуазель де Ремон, — вежливо сказал Ксавье. — Я вынужден покинуть вас. Я видел сейчас старшего сына моего наставника, он позвал меня, уж не знаю, по какой причине.

— Хорошо, конечно, идите, мессир де Трейо! — со своей обычной улыбкой сказала Розали. — Надеюсь, мы ещё увидимся?

Ксавье уже не слышал. Он бежал следом за Мари-Лор и проклятым оруженосцем, но как назло, дорогу ему преградила процессия фигляров, разряженных в то ли турецкие, то ли индийские наряды. Они били в барабаны и бубны, пританцовывали и галдели, как стая ворон.

— Да что за чертобесие! — заорал Ксавье.

За процессией он потерял из виду Мари-Лор и Телесфора. Зато увидел рыдающую Люси, к которой склонялся пожилой рыцарь. Он настойчиво спрашивал:

— Как тебя зовут, детка? Где твои родители?

— Мамочка умерла! Батюшка пропал! — отчаянно визжала малышка. — Няня потерялась!

— Люси! — крикнул Ксавье.

Девочка подняла на него глаза, и они тотчас засияли радостью.

— Ой, мой друг! Забери меня скорее!

— Ты точно знаешь этого человека, детка? — строго спросил пожилой рыцарь.

И Ксавье узнал — это был тот самый пьянчужка с волосами цвета гнилой соломы и носом-луковицей, который позавчера ссорился с Тьерри.

— Да, это мой друг, — повторила Люси. — Он жил у дедушки, потом уехал, потом снова приехал. У него чёрный конь и конопатая жена.

Рыцарь продолжал глядеть на Ксавье с подозрением. Тому пришлось назвать своё имя и пояснить:

— Я — бывший ученик шевалье де Витри, главного судьи турнира. А девочка — его внучка.

— А, Витри! Это же Полоумный Окассен! — воскликнул луконосый. — Он четыре раза выигрывал здесь турниры. Я его поклонник! Всегда на него ставлю, когда заключаем пари с друзьями.

Он рассказал также, что нашёл Люси около красно-жёлтого шатра, где девочку приманивал леденцом очень подозрительный тип, явно сутенёр. Такие сволочи воруют маленьких девочек, чтобы вырастить из них шлюх.

— Вы потише выражайтесь, — предупредил Ксавье. — Эта малютка очень умная, она всё запоминает.

— Ты не так сказал! — поправила Люси, когда он передавал историю Николетт. — Ты сказал: “Не смотрите, что девчонка по виду зассыха. Она всё понимает”.

— Мадемуазель Люси, хорошие девочки таких гадких слов не говорят! — воскликнула Жаклин.

— А ещё этот рыцарь, забыл, как его зовут, сказал, что няньку надо выпороть на совесть! — перебил её Ксавье.

— Его зовут шевалье де Пате, — сказала Люси. — Я запомнила, потому что бабушка готовит такую еду из кроликов.

[le pâté по-французски значит “паштет”]

Конечно, Николетт скрыла от Окассена, что Жаклин и мальчики потеряли Люси. И Ксавье просила помалкивать об этом. В лучшем случае, можно рассказать Тьерри.

Все вместе они принялись “ накрывать на стол”, то есть, расставлять на складном итальянском столике посуду. Слуга побежал за Окассеном, а заодно с тем явились Робер, Дени, их жёны и мадам Бланка-старшая.

— Если у вас не хватит еды на всех, мы можем сходить в трактир! — сказал Робер.

— На тебя точно не хватит, — со смехом сказала Николетт. — Я-то знаю твой аппетит!

Но продолжала разливать по мискам горячую похлёбку из курицы с клёцками.

— И даже хлеб — ваш собственный, матушка? — изумился Дени. — Я его запах ни с чем не перепутаю!

— Вчера испекла, дома у Бланки, — улыбаясь, ответила Николетт.

Все с аппетитом накинулись на обед, даже молодые дамы не отставали от своих мужей.

— Милая, ты себе ничего не оставила! — заметил Окассен.

— Подумаешь! Я могу хлеба с солью погрызть, и буду сыта, — ответила она.

— Ещё не хватало, чтобы моя жена питалась хлебом с солью, как нищенка! — возмутился Окассен. — Садись и ешь со мной из одной миски.

Его мать, мадам Бланка, сказала, что во времена её молодости на парадных обедах так и подавали — одну тарелку на кавалера и даму. Поэтому юноши старались сесть ближе к той девушке, которая нравилась.

— Кстати, я сегодня всё утро видела нашего Ксавье с прелестной девицей, — заметила она с улыбкой.

— И я тоже, — сказал Окассен, пристально посмотрев на бывшего ученика.

Тот страшно покраснел, и старшие сыновья Витри начали посмеиваться. Кажется, нелюдимый Трейо влюбился? И кто она такая? Хорошее ли за ней приданое?

— Я знаю эту девушку, — сказала Элиза, жена Дени. — Её зовут Розали де Ремон. Она очень милая и остроумная.

Ксавье молчал, как убитый, стараясь не встречаться глазами с Окассеном.

— О, Боже! Я ведь не рассказала вам самое главное! — испуганно воскликнула Николетт.

Едва она закончила рассказ, Робер вскочил и помчался к кузнице. Окассен, Дени и Ксавье последовали за ним. Ко всеобщему гневу и ужасу, бурый шатёр исчез. От него осталось лишь светлое пятно на траве. Кузнецы не смогли ответить, кто останавливался в этом шатре. Кажется, анжуйский рыцари, во всяком случае, их выговор немного отличался от местного.

— А может, не анжуйцы, а парижане? — спросил Робер.

Кузнецы только пожимали плечами.

— Точно, сынок! — воскликнула Николетт. — Сейчас я припоминаю! Тот человек говорил именно с парижским произношением.

Ксавье встретился с Тьерри только перед следующим состязанием, около трибун.

— Где тебя черти носят? — сердито спросил он. — Тут вышло неприятное приключение с твоей дочкой…

Он рассказал, как нечаянно наткнулся на потерянную Люси. Тьерри изумлённо вскрикнул:

— Мою дочь спас тот забулдыга? Ты не ошибаешься, Трейо?

— Нет, я совершенно уверен, — ответил Ксавье. — Да вон он, сидит как раз позади наших! Значит, не мелкая сошка, раз ему дали место в почётной части трибуны.

— Проклятье! Придётся купить ему подарок и выразить признательность, — проворчал Тьерри. — Ужасно неохота, но деваться некуда — долг чести.

Ксавье помолчал, хмуро косясь на верхние трибуны, где сидели слуги и оруженосцы. И попросил негромко:

— Не мог бы ты заодно выразить неудовольствие одному из своих людей?

— Опять Телесфор? — догадался Тьерри.

— Да. Сегодня я не стал убивать его просто из уважения к тебе. Девку я выдеру, конечно, но ведь это не она липнет к твоему идиоту!

Тьерри помолчал, испытующе глядя на Ксавье. Потом спросил в лоб:

— И как долго ты собираешься с ней забавляться?

Ответный взгляд Ксавье был мрачным, как похоронная процессия.

— Это моё дело, — зло проворчал он. — И я не обязан ни перед кем отчитываться!

— Да на черта мне твои отчёты! — усмехнулся Тьерри. — Но девка-то хочет замуж. А ты, как пёс на сене — и сам не ешь, и другим не даёшь.

Ксавье скрипнул зубами от ярости. И сказал тихо:

— Я предупредил по-хорошему, Тьерри. Увижу рядом с ней твоего оруженосца — прикончу его на месте.

Реми де Рюффай выступал в первом же поединке на боевых топорах. Его соперником был некий барон де Метивье, коренастый, и даже на вид сильный, как бык. Первые минуты противники просто делали ложные замахи, от которых дамы на трибунах в ужасе ахали. Затем Метивье перешёл в атаку — резко ударил по правой руке Реми. Но тот закрылся щитом, прыгнул влево и сделал внезапный выпад снизу вверх. Удар пришёлся в плечо Метивье. Тот покачнулся и с трудом удержал равновесие.

Не дав ему опомниться, Реми ловко вышиб топор из рук противника. Подхватив оружие, Метивье с бешеной силой нанёс не менее десяти ударов подряд. Реми отбивался с немыслимой скоростью. Трибуны выли и визжали от восторга. Не смотрели только две женщины — мать Реми и Николетт. Обнявшись, они уткнулись лицами в плечи друг друга. А Бланка, наоборот, с ногами вскочила на скамью и надсадно кричала:

— Бей его, Реми! Бей насмерть!

Реми снова вышиб топор из рук Метивье, на это раз так далеко, что тот не смог дотянуться.

— Сдавайся, боров! — крикнул Тьерри. — Ты всё равно просрал!

И засвистел в два пальца. Публика поддержала его смехом и улюлюканьем.

Но Метивье прыгнул на Реми, очевидно, желая сбить его с ног. Трюк не удался. Реми отскочил влево и шарахнул противника щитом по голове. Шлем с грохотом свалился наземь. Реми занёс топор над головой Метивье и крикнул:

— Что скажут дамы? Жизнь или смерть?

— Жизнь! — крикнул хор женских голосов.

— Смерть! — потребовала Бланка.

Окассен встал и сделал Реми запрещающий знак рукой. Тот спокойно оперся на рукоятку топора, и сняв шлем, поклонился публике.

— Как требуют дамы и судьи, я сохраняю жизнь моему противнику!

Метивье не смог подняться. По лицу его стекала кровь из глубокой царапины, оставленной на темени щитом Реми.

— Придётся пойти и зашить рану, — озабоченно морщась, проговорила Бланка. — Мадлен, захвати мой лекарский мешок!

Глава 40. Это всё проклятые бургундцы!

Слуги барона де Метивье перетащили своего сеньора за трибуны и хотели бежать за лекарем. Но тут подоспели Реми и Бланка, а за ними — верная Мадлен с лекарским мешком. Позади бежал Ален де Берси со скамеечкой для ног, которую он одолжил у мадам Бланки-старшей.

— Если вы не возражаете, барон, моя супруга зашьёт и перевяжет вашу рану, — сказал Реми.

— А разве женщины умеют лечить раны? — удивлённо спросил Метивье. — Впрочем, я слышал о мадам де Рюффай немало удивительных вещей, и с радостью приму её помощь.

Ален де Берси поставил скамеечку около раненого. Бланка села на неё, отстегнула от платья верхние широкие рукава, а нижние закатала до локтей. Не дожидаясь приказа, Мадлен подала ей бутылочку с “aqua vitae”. Бланка протёрла резко пахнущей жидкостью собственные руки, затем смочила ею чистый лоскут.

— Может, дать вам деревянный кляп, мессир барон? — деловито спросила она.

— Зачем? — настороженно спросил он.

— Чтобы закусить его и не кричать, — ответила она. — Мои лекарства довольно едкие, да и зашивание кожи иглой — процедура болезненная.

— Ах, не смешите, мадам! — пренебрежительно сказал Метивье. — Я был трижды ранен мечом и столько же раз — копьём. Уж поверьте, умею переносить боль.

— Хорошо, — спокойно ответила Бланка и протёрла его рану лоскутом, смоченным в “aqua vitae”.

Барон вскрикнул, словно от внезапного удара.

— Ох, что это за жуткая жижа? — спросил он, весь скривившись от боли. — Как будто раскалённым маслом на башку плеснули!

— Защита от антонова огня, — невозмутимо ответила Бланка. — Дать кляп?

— Обойдусь! — упрямо проговорил барон.

Бланка уже поднесла к ране иголку, но сзади вдруг послышался топот и испуганные возгласы. Подбежала дама в платье из ярко-малинового шёлка — жена барона де Метивье. За ней следовал лекарь в чёрной мантии, с таким же мешком, как у Бланки.

— Ах, дорогой мой! — вскричала мадам де Метивье. — Зачем ты подпустил к себе этих людей! Это же враги!

— Не городи чушь, Сюзанна! — усмехнулся её супруг. — Соперник на турнире — не обязательно враг в жизни. Барон де Рюффай — один из самых достойных людей, кого я встречал в жизни. Ох, чёрт возьми!

Последний возглас был вызван тем, что Бланка протянула нить сквозь кожу, стягивая края раны. Лекарь сунулся вперёд и строго спросил:

— Я вижу, вы не прижгли рану, мадам?

— Прижгла, — не оборачиваясь, ответила Бланка. — Смочила “aqua vitae”.

— Боже, мадам! Неужто вы верите в эту алхимическую чушь? — возмутился лекарь. — Раны испокон веков прижигали раскалённым ножом. Только это наверняка защищает от антонова огня.

— Я пользуюсь aqua vitae уже два года, — возразила Бланка, — и ни у одного человека не было даже сильных нагноений.

— Но если нет нагноения, рана не затянется! — воскликнул лекарь.

Бланка молчала, сосредоточенно зашивая кожу. Жена Метивье сердито воскликнула:

— Мадам, отойдите и дайте настоящему лекарю обработать рану, как положено!

Бланка не удостоила её ответом. Закончила шов, ещё раз протёрла его лоскутом, смоченным в aqua vitae и потребовала:

— Бинты, Мадлен!

— Как? Вы не наложили заживляющую мазь, мадам? — снова возмутился лекарь.

— Она пока ни к чему, — ответила Бланка, ловко перевязывая голову Метивье. — Сначала рана должна подсохнуть. А вы, конечно, хотели предложить состав из сосновой смолы и помёта летучих мышей?

— Чего? — заорал Метивье. — Чтобы меня мазали дерьмом этих мерзких тварей?

— Это проверенное веками средство… — смущённо забормотал лекарь.

Тут Бланка поднялась на ноги и весело кивнула своему пациенту.

— Вот и всё! Спасибо, что не орали, сударь!

— Благослови вас Боже, мадам! — ответил он. — За то, что зашили почти не чувствительно и не дали жечь меня калёным железом и мазать всякой пакостью!

Супруги де Рюффай вежливо попрощались и поспешили назад, на ристалище, где продолжались поединки на боевых топорах.

— Дорогой, я до сих пор не поздравила тебя! — сказала Бланка, останавливаясь перед выходом к ложам.

Она обняла Реми и жарко поцеловала в губы, не смущаясь своих слуг. Мадлен целомудренно отвернулась, а вот Ален де Берси, стоявший за спиной Бланки, довольно-таки развязно подмигнул Реми. Конечно, следовало отчитать мальчишку за недопустимую фамильярность. Но Реми был сейчас слишком счастлив для этого.

Тьерри дождался перерыва в состязаниях и отправил Пьера к почётной трибуне. Тот подошёл к рыцарю с волосами цвета гнилой соломы и, поклонившись, любезно проговорил:

— Мой сеньор, третий сын шевалье де Витри, просит вас принять от него подарок.

— Какой подарок? За что? — тотчас забрюзжал луконосый.

Но любопытство взяло верх, и он поспешил вслед за Пьером к выходу с трибун. Правда, увидев Тьерри, на миг задержался, словно вспомнил о своих с ним стычках. Но такая вероятность была предусмотрена. Тьерри неприметно кивнул Телесфору, и тот выкатил навстречу луконосому винный бочонок.

— Досточтимый шевалье де Пате! — воскликнул Тьерри. — От всей души благодарю вас за то, что защитили мою малолетнюю дочь от покушений негодяев. Примите мою признательность и этот скромный дар.

— Анжуйское? — недоверчиво спросил Пате.

— Бордо! — бойко ответил Тьерри. — Из лучших чёрных сортов, густое, как бычья кровь, жгучее, как семя дьявола!

Шевалье де Пате восторженно заулыбался.

— Вот и разопьём его вместе!

Пришлось выбить затычку из бочонка прямо тут же. Пьера отправили в ближайший трактир за стаканами, причём, когда он принёс всего два, шевалье де Пате остался недоволен.

— Пить так пить, чёрт возьми! Слуги должны во всём поддерживать господ. Иди и принеси ещё два стакана!

Пьер купил на свои деньги полголовки сыра и каравай хлеба. И очень правильно поступил, сразу видно, что был сыном самого разумного из крестьян Витри — сельского старосты. Вино оказалось крепким, и без закуски Тьерри вмиг напился бы в стельку.

— Вообще, я пью мало, — сообщил шевалье де Пате, — особенно на турнирах.

— Заметно, — проворчал Телесфор.

— Не смей делать замечания господам, кривозубый! — воскликнул Пате. — Что ты знаешь о жизни? За две недели до турнира я похоронил любимую жену.

— Какой ужасе! Искренне сочувствую, — воскликнул Тьерри.— Тогда, безусловно, понятно ваше желание забыться от тоски.

— Она была такой же преданной супругой, как ваша матушка, — продолжал Пате. — Выпьем за помин её души!

— Да пребудет она в раю! — серьёзно проговорил Пьер.

На исходе третьего стакана шевалье де Пате вновь выразил восхищение верностью Николетт де Витри.

— Конечно, вашей семье пакостят чёртовы бургундцы! — убеждённо проговорил он. — Тут поговаривали, что это происки мадам Розальбы, вдовы Рюффая, или же барона де Вадинкур. Но всё это мелочь для такой серьёзной интриги. Во всём виноват герцог Бургундский, поверьте моему слову.

— Бургундцы, конечно, враги всех добрых французов, — неуверенно проговорил Тьерри. — Но каким боком они касаются нашей семьи?

Шевалье де Пате открыл рот, чтобы объяснить, но тут в проходе между трибун возникли две женские фигуры — Дезире и её преданная горничная.

— Я же говорила, мадам, — с подлой улыбкой произнесла горничная, — я видела, как оруженосцы побежали сюда!

Тьерри встал с травы, на которой они сидели вместе с Пате и оруженосцами. Вид у него был, как у маленького мальчика, которого мать застала за кражей сладостей.

— Извольте пройти на своё место, мой дорогой супруг, — произнесла Дезире тихо, медленно, и от того — особенно страшно. — Вы наказаны на весь остаток турнира.

— На целых два дня? — в ужасе спросил Тьерри. — Ты мне смерти желаешь, безжалостная?

Но Дезире уже повернулась и пошла назад, на трибуну. Тьерри побежал за ней, на ходу уговаривая отменить жестокий приговор. А оруженосцы поспешили в разные стороны — Телесфор за хозяином, а Пьер — в трактир, вернуть стаканы.

С турнира возвращались все немножко навеселе. Окассен выпил пару стаканов с другими судьями. Они угостили и Николетт, и мадам Бланку-старшую. У Реми тоже было с собой вино, и он охотно предлагал его старшим братьям Бланки и их жёнам в течение всего турнира. Криштоф ещё перед состязаниями купил три бутылки и тайком наливал под плащом младшим — Мишелю, Кантену, Лорансу, а одну бутылку передал наверх, где сидели слуги. Даже малышу Тибо и четырёхлетнему Алару перепало несколько глотков.

— А давайте песни петь! — крикнул Робер, когда они уже выехали с ристалища длинной кавалькадой — двадцать пять всадников, карета и фургон Ксавье.

— Давай, братец! — задорно ответила Бланка.

Они вдвоём затянули песню про весёлого рыцаря на зелёной лошади, которую помнили с детства. Обычно охотнее всех пел Тьерри, у которого, как и у Бланки, был сильный гибкий голос. Но сегодня он молчал, горестно глядя в гриву своего коня. И не замечал ни прекрасных осенних сумерек, ни великолепных красок неба, ни хорошеньких девушек, которые выглядывали из всех городских окон, любуясь участниками турнира.

— А теперь про короля Дагобера! — предложил Робер.

К пению подключились даже Окассен и Николетт. И все младшие, конечно — они так орали, что в домах стекла дрожали. Мари-Лор весело подпевала, сидя на передке фургона с маленьким Юбером на коленях. Оказывается, у неё был очень красивый звонкий голос и отличный слух.

— Пой, пташка, пой, — обернувшись, мрачно проговорил Ксавье. — Дома ты у меня ещё громче запоёшь!

— Сейчас поужинаем, и сразу все спать! — распорядился Окассен, едва прочитали молитву перед едой. — Завтра важный день! Утром поединки на мечах. Будем болеть за нашего Ксавье. А после обеда главное состязание — конный бой на копьях.

— Который выиграет Робер! — решительно сказала Бланка.

Робер хотел возразить, но жена заткнула ему рот поцелуем. Все расхохотались и зааплодировали. Один Тьерри улыбался натянуто, и даже ел неохотно, хотя давным-давно проголодался.

— А что с мессиром де Ливри? — наигранно грустным тоном спросил Ален де Берси. — Его оставили без десерта?

Тьерри тотчас швырнул в него кубком для вина. Хорошо, что пустым, и ещё лучше, что промахнулся, потому что тяжёлый кубок оставил выбоинку в стене.

— Ты сбесился, брат? — крикнула Бланка. — А если бы ты глаз ему выбил?

— Ну, был бы у тебя одноглазый прихвостень! — съязвил Тьерри. — Меньше пялился бы по сторонам!

Дезире под столом положила ему руку на колено.

— Успокойся. Я тебя уже простила, — тихо сказала она.

Тьерри вмиг повеселел. И попросил Бланку:

— Передай мне кусок пирога, который рядом с тобой! Кидаться больше не буду, честное слово!

Пока все были заняты едой, выпивкой и весёлыми разговорами, Ксавье незаметно вышел из трапезной. Из комнаты рядом с кухней тоже доносились радостные голоса — слуги, которые посещали турнир, угощались и рассказывали обо всём увиденном своим собратьям, оставшимся дома. Ксавье открыл дверь и нашёл взглядом Мари-Лор. Она сидела с Юбером на коленях. Правда, не рядом с Телесфором, но напротив его, что, вероятно, было ещё хуже.

— Звали, мессир Ксавье? — спросила она, подбегая к двери.

— Попроси кого-нибудь из женщин присмотреть за Юбером, — хмуро сказал он. — И поднимись в спальню.

Он пошёл вперёд. Мари-Лор догнала его через несколько минут.

— Что случилось? — встревоженно спросила она.

Ксавье запер дверь на засов. Повернулся к Мари-Лор и влепил ей оглушительную затрещину.

— Ай, за что! — завопила она, забившись в угол.

Ксавье схватил её за руку и поволок к кровати. Толкнул так, что девушка упала вниз лицом. Снял с себя пояс и что было сил хлестнул её по ногам.

— Не надо! — завизжала она. — Я больше не буду! Богом клянусь! Матерью своей клянусь! Больше никогда ни словечка с ним не скажу!

За каждой фразой следовал новый удар. Крики разносились по всему третьему этажу, но никто их не слышал, потому что все пировали внизу. Ксавье остановился, только когда утихла ревность, терзавшая его с самого утра. Надел пояс и, налив воды из умывального кувшина в стакан, принялся жадно пить. Мари-Лор отчаянно рыдала, уткнувшись лицом в подушки.

— Встань с моей кровати, мерзавка! — приказал он. — Пошла вон отсюда!

Мари-Лор поднялась, но не ушла. Глядя на Ксавье умоляюще и вместе с тем гневно, проговорила сквозь слёзы:

— Почему же вам можно цельный день ходить с той барышней, а мне нельзя поговорить с человеком?

— А ты кто такая, чтобы мной распоряжаться? — с новой силой заорал Ксавье. — Всякая грязь из-под ногтей лезет указывать сеньору? Вон отсюда, и не смей совать свой нос, пока не позову! А я не позову, будь уверена, ни сегодня, ни завтра! Понадобится баба, выйду на улицу и возьму шлюху. Их тут, как собак нерезанных!

Мари-Лор с рыданием повалилась на колени и обхватила его ноги.

— Не прогоняйте меня, мессир Ксавье! Простите! Мне никто, кроме вас, не нужен! Оруженосец этот, будь он неладен, сам лезет! Я только вас люблю, Богом клянусь!

Ксавье поднял её и прижал к себе с той же страстью, с какой пять минут назад хлестал ремнём. Гладил по волосам, целовал и шептал:

— Не понимаешь ты меня, глупое создание, и никогда не поймёшь. Я один на свете, все поумирали, все меня бросили. И ты туда же, предательница…

— Я всё понимаю, — отвечала она, — и я вас никогда не покину. Только вы не женитесь на другой, мессир Ксавье. Зачем она вам? Я же красивее! И танцевать я теперь умею по-господски.

— Ладно, давай умоемся и вернёмся вниз, — прервал её Ксавье. — А то живо сплетен насочиняют.

— И сынок наш там один, — тотчас согласилась Мари-Лор.

Сегодня Бланка не уступила ванну Дезире, заявив, что её муж, как чемпион турнира, заслуживает этого удовольствия больше, чем Тьерри.

— Ладно, мы обойдёмся! — без всякой обиды ответила Дезире.

Поцеловала Бланку и пожелала ей спокойной ночи.

— Ты слышал? Она сказала — мы? Выходит, они вдвоём в нашей ванне мылись? — насмешливо воскликнула Бланка.

— Ну, наедине друг с другом супруги могут делать всё, что угодно, — ответил Реми.

Бланка поморщилась.

— Предполагаю, что в ванне это не слишком-то удобно! Лучше уж в мягкой постели!

— И кто бы подумал, что ты такая неженка? — сказал Реми ей на ухо.

Но Бланка погрозила ему пальцем и напомнила — отец велел всем лечь пораньше.

— Так что мойся побыстрее, а всё остальное — в спальне.

Она сама поливала ему спину и волосы, потом заметила подмышкой у мужа длинный синяк, явно оставленный краем щита.

— О, это надо растереть той мазью из бадяги и арники, которую делает Урсула! Сейчас, я её принесу!

Едва шаги Бланки стихли за углом, дверь ванной скрипнула, и внутрь проскользнул Ален де Берси. От неожиданности Реми даже вздрогнул.

— Вас мадам Бланка прислала? — холодно спросил он.

— Да, то есть нет, — быстро проговорил Ален. — Я просто воспользовался минуткой, пока рядом с вами никого нет, мессир Реми.

— Не очень подходящая минутка, если честно, — не глядя на подростка, сказал Реми. — У вас какая-то просьба?

— Нет. Я просто хотел выразить восхищение вашим сегодняшним поединком! Это было потрясающе, мессир Реми! Какой вы, оказывается, сильный, ловкий и… красивый.

Реми обернулся к Алену. Лицо его было сдержанным, даже строгим.

— Спасибо, Ален! А теперь идите. Я, знаете ли, чувствую себя некомфортно, когда посторонние люди видят меня без одежды.

Ален покраснел, опустил глаза, но улыбнулся, точно слова Реми доставили ему удовольствие.

— Ну, меня-то незачем стесняться, мессир Реми! Я абсолютно такой же, как вы. Только чуть помладше.

Вовсе не чуть, хотел возразить Реми, а на семь лет моложе. Для подростка — это огромная разница. Но Ален де Берси уже выскочил за дверь. Реми и прежде замечал, что у этого мальчишки изумительно тонкий слух, совсем, как у лесного зверя. Видимо, он услышал шаги Бланки за углом.

Тьерри тоже отличался довольно чутким слухом. И проснулся на рассвете не от голода, как обычно, а от того, что под окном раздавался еле слышный разговор. Надо сказать, спальня, которую отвели Тьерри и Дезире в доме Рюффай, находилась ровно над дверью в сад.

— Нет бы дали на первом этаже, рядом с этой дверью! — досадовал Тьерри. — Я бы утром выходил отлить с крыльца, как дома у родителей!

— Могу переселить вас на первый этаж, — немедленно предложила Бланка. — Правда,там рядом с выходом только комнатка слуг, и в ней нет ни ковров, ни полога…

Конечно, Дезире отказалась от такой замены. Ей нравилось то, что утром она слышит пение птиц из сада и вдыхает ароматы фруктов.

Но Тьерри разбудил совсем не свист иволги. Бормотал мужской голос, вернее, юношеский. Выглянув из окна, Тьерри увидел около двери в сад Алена де Берси. А собеседник его, видимо, только что удалился в кусты шиповника — они до сих пор покачивались.

— Кажется, паршивец тут интрижки крутит! — прошептал Тьерри. — Так он всех служанок у сестры перепортит. Допустили, называется, кота в погреб со сливками!

Глава 41. Великолепный поединок

Среди фамильного оружия Трейо хранились два турнирных незаточенных меча, и Ксавье оба взял с собой в Орлеан. Он показал их Окассену, чтобы тот выбрал, с каким лучше пойти в бой. Тот взвесил мечи по очереди в руке и спросил:

— Чьё это было оружие — отца, деда?

— Думаю, деда, — ответил Ксавье. — Насколько я знаю, отец никогда не выступал на турнире с мечом. Телосложением он был высокий, вроде вас, поэтому всегда бился с копьём.

— И как, выигрывал?

— Да. Матушка рассказывала, выиграл один турнир в Париже, один в Орлеане, и один у неё на родине, в Лангедоке.

— Ты тоже хорошего роста, — заметил Окассен. — И со временем вполне сможешь биться с копьём. Просто нужно заранее потренироваться. Возьми этот меч, с крестом на эфесе. Он тяжёлый, но не слишком длинный, как раз то, что надо.

Так Ксавье и поступил. Он был совершенно спокоен, и только усмехался, когда Николетт крестила его перед началом состязаний.

— Во-первых, я выступаю не первым, а восьмым по счёту, мадам! Во-вторых, что страшного может случиться в сражении тупым оружием…

— А как же поединки на топорах вчера? — спросила Николетт. — Реми спрашивал у дам, оставить ли противника в живых или убить!

— Так они оба добровольно выбрали боевое оружие.

— Что? — воскликнула мать Реми, слышавшая этот разговор, и в ужасе обернулась к сыну.

Тот улыбнулся своей милой обезоруживающей улыбкой.

— Я был уверен в своих силах, матушка!

— А вы, Ксавье? — встревоженно спросила Николетт. — Надеюсь, вы выбрали турнирное оружие?

— Как и все, кто участвует в первый раз, мадам, — ответил он. — Таково правило! Ужасно несправедливо, на мой взгляд!

Бланка стала вслух считать, сколько раз её родичи принимали участие в турнирах:

— Батюшка четыре раза, Робер два, Дени и Тьерри по одному…

— Зачем ты считаешь, дитя моё? — удивилась бабушка. — Кажется, это все в нашей семье знают наизусть!

— А милая тётушка до сих пор не может запомнить правила! — усмехаясь, ответила Бланка.

Но в этот момент к их ложе подошла разряженная служанка с вопросом, где найти шевалье де Трейо.

— Я перед вами! — без особой радости отозвался Ксавье.

Он узнал девушку — это была служанка Розали де Ремон.

— Моя госпожа передала вымпел, чтобы вы могли украсить им шлем!

И Ксавье снова получил рукав, на этот раз чёрно-белый, с красными и золотыми нашивками. Пришлось поклониться и выразить сердечную благодарность мадемуазель да Ремон.

Едва служанка удалилась, Николетт воскликнула:

— Цвета вашего герба, Ксавье! Неужели девица заранее сшила такое платье?

Бланка привстала и окинула трибуны взглядом. Семья де Ремон сидела напротив судейской ложи, довольно высоко, что свидетельствовало об их незначительном положении. Платье на Розали было красное, и лишь верхние рукава совпадали по цвету с гербом де Трейо.

— Нет, тётушка! Её любви хватило только на рукава! — насмешливо сказала Бланка.

— Ничего смешного, сестрица! — вмешался Дени. — Ни одна дама не станет наряжаться полностью в цвета рыцаря, если он ей не муж и не жених.

— Или рыцарь её сердца, — поправила Николетт. — Но такое бывает лишь при куртуазном ухаживании. А у нашего Ксавье, как я понимаю, дело клонится к сватовству?

Она обернулась, чтобы получить подтверждение. Но Ксавье рядом уже не было, он быстрым шагом удалялся от ложи. Видимо, не пожелал раньше времени раскрывать свои секреты, сказала мадам Бланка-старшая.

До начала состязаний оставалось ещё полчаса, поэтому Тьерри прогуливался за оградой ристалища, а на плечах у него сидела невероятно довольная Люси. В одной руке у девочки была тростниковая пищалка, в другой — огромная сахарная палочка. Люси облизывала палочку, дула в пищалку, задавала вопросы:

— Батюшка, откуда берётся ветер? Почему у девочек длинные волосы, а у мальчиков короткие? Зачем торговцу столько денежек?

И это чередовалось с завидной точностью — сахарная палочка, пищалка, вопрос. Но Тьерри не уставал и отвечал на все вопросы, как можно подробнее, а если не знал ответа — придумывал его.

— Добрый день! — окликнула его знакомая девица из красно-жёлтого шатра. — Как ваши дела? Больше не донимала вас сумасшедшая?

— Нет, Господь отвёл, — с улыбкой сказал Тьерри. — А как твои дела? Хорошо продвигается торговля? Кстати, познакомься с моей дочкой! Ей всего три года, но она абсолютно всё понимает, запоминает, а потом пересказывает в семье.

— Прелестнейшее дитя! — восхитилась девица. — И на вас похожа — точь-в-точь! Во сколько ж лет вы, мессир, женились, что девочка уже такая большая?

— В четырнадцать с половиной, — гордо ответил Тьерри.

— О, как мило! И я в том же возрасте занялась, как вы изволили выразиться, торговлей! Не желаете ли посетить нашу лавку? Там много новых товаров привезли, тех, что называются позами.

— Возможно, забегу в перерыве, — подмигнув, сказал Тьерри.

— Батюшка! — перебила его Люси. — А бывает, чтобы мальчики целовались с мальчиками?

Гулящая девица захихикала. А Тьерри беспечно произнёс:

— Бывает! Если мальчики настолько уродливые, что на них не смотрят девочки.

— Зачем же тётя Бланка держит такого уродливого слугу? — снова спросила Люси.

— Ты о ком говоришь, детка? — заинтересовался Тьерри.

Девочка указала рукой вперёд, на лавчонки, собранные из холста, натянутого на жерди. Крыш у этих сооружений не было, поэтому Люси, сидя на плечах отца, видела, что происходит внутри, за мешками с товарами. Тьерри снял дочь на землю, взобрался на бугорок и тоже поглядел. Внутри находились двое — Ален де Берси и незнакомый рыцарь лет тридцати. Правда, они не целовались, а разговаривали, вернее, шептались.

— Они не целуются, Люси, — сказал он. — Просто болтают.

— Они целовались, — уверенно сказала девочка. — Я видела! Целовались в губы, как бабушка с дедом.

— Господи! — ужаснулись гулящая девица. — Чего только бедная малютка не насмотрелась в жизни! То мужчины целуются, то старые бабки с дедами…

— Она имеет в виду моих родителей, — сердито сказал Тьерри. — Им по тридцать восемь лет. Это старые, по-твоему? А что вытворяют тут у вас на рынке, я не…

Девица не дала ему договорить. Бросилась за соседний шатёр и прикатила оттуда пустой бочонок.

— Ну-ка, помогите мне перевернуть его! — попросила она.

Тьерри поставил бочонок вертикально, и подсадил девицу наверх. Она посмотрела, и лицо её исказилось таким отвращением, что Тьерри так и закипел от любопытства.

— Ну, рассказывай! — потребовал он, теребя девку за подол.

— Рассказывай! — закричала с другой стороны Люси.

— Ох, — ответила девица, спрыгивая с бочонка, — лучше не спрашивайте, господа! Скажу лишь, что даже в нашем борд… то есть, в нашей лавке таким не занимаются!

Тьерри страстно хотелось ворваться внутрь и поймать мерзкого Алена де Берси на месте преступления. Но сделать это при Люси было невозможно. К тому же, какой-то подвыпивший торговец ухватил сзади девицу за талию и громогласно заявил:

— Пойдём, распутница! Ты ещё успеешь обслужить меня до турнира!

Пришлось усадить Люси на плечи и унести, в буквальном смысле, от греха подальше. И вовремя — на ристалище пели трубы, народ спешил на трибуны смотреть поединки на мечах.

Противником Ксавье по жребию был некий шевалье д’Оршане, молодой рыцарь, тоже недавно прошедший посвящение. Доспехи у него были хорошие, кажется, сработанные прямо по фигуре владельца. Ростом он был чуть ниже Ксавье, но шире в плечах, И вообще, судя по всему, имел такой же “крепкий костяк”, как у сыновей де Витри.

— Отец посоветовал тебе представить, что ты бьёшься со мной, — передал Тьерри. — И делать упор на контратаки.

— А я люблю сам атаковать, — упрямо возразил Ксавье.

— А почему бы и нет? — поддержал его Криштоф. — Может, у того рыцаря не такая сильная атака, как у нас! Надо проверить!

Тут объявили первую пару, и обсуждение пришлось прекратить. Ксавье наблюдал бой сверху, из ложи Витри. Люси, сидевшая рядом, постучала кулачком по его железному налокотнику:

— Тебе так не больно?

— Нет, — с улыбкой ответил он.

— А если палкой ударить?

— Тогда будет больно. Немножко.

— А это что? — спросила Люси, показав на шлем, который Ксавье держал на коленях.

Она тыкала пальчиком в рукав Розали.

— А это вымпел. Мне передала его одна девушка, чтобы я сражался в её честь, — с усмешкой ответил он.

На этом разговор закончился. Все увлеклись боем, который, впрочем, оказался совершенно неинтересным, и закончился ничьей.

Справа передали стакан с вином. Это Реми опять угощал всю родню. Тьерри выпил вино сам, сказав Ксавье:

— Тебе пока нельзя. Ты должен твёрдо стоять на ногах.

— Пойду я, пожалуй, вниз, — ответил тот. — Не хочу потом тревожить зрителей.

— Эй, возьми! — воскликнула Люси, протягивая Ксавье розовую ленточку из своей косички.

— Что это? — удивился он.

— Вымпел. Будешь биться в мою честь, — с совершенно серьёзным видом проговорила девочка.

Витри расхохотались хором, совершенно заглушив герольда. Окассен издали строго посмотрел на Тьерри. Тот быстро сказал Ксавье:

— Возьми ты эту ленту, и вали отсюда скорее, отец злится!

Пришлось удалиться со вторым “вымпелом”. Уже внизу Ксавье оглянулся. Люси с улыбкой помахала ему рукой. Ксавье привязал розовую ленту к шлему, что снова вызвало взрыв веселья в ложе Витри.

Смех оказался совершенно неуместным. Как раз в этот момент рыцарь, сражавшийся во второй паре, получил подножку и рухнул во весь рост. Подняться сам он не смог. Слуги оттащили его в сторону.

— В таком случае мессир де Барбен объявляется проигравшим! — объявил один из судей.

К пострадавшему вызвали лекаря. Бланка послала Алена де Берси узнать, что случилось. Вскоре паж явился с сообщением — Барбен сломал ногу в голени.

— А что я вам говорила! — испуганно воскликнула Николетт. — И на турнире можно получить страшные раны!

— Конечно! Иначе люди не смотрели бы это с таким интересом! — весело ответила Бланка.

— О, Господи! — прошептала Николетт, схватив за руку Робера.

— Матушка, вы никогда не переживали на турнирах за отца, — с улыбкой сказал он. — А из-за нас вечно изводитесь!

Николетт прерывисто вздохнула. И сказала, не глядя в лицо сыну:

— Ваш отец непобедим. Я это знаю, потому и не волнуюсь за него так.

Перед боем Ксавье, как и полагалось, поднял меч вверх и поклонился герцогу, судьям и своей семье, то есть, Витри, потому что другой не имелось. Затем повернулся в сторону трибуны, где сидела Розали де Ремон, и ей тоже кивнул.

— Вот зачем, чёрт возьми, он это делает? — негромко сказал Окассен, повернувшись к Николетт.

— Но ты сам говорил, что ухаживание на турнире ничего не значит, — удивилась та.

— Он уже дважды бьётся в её честь. Знакомые спрашивали меня, правда ли, Ксавье де Трейо собирается свататься к мадемуазель де Ремон.

— Стоит ли обращать внимание на досужие разговоры? — возразила Николетт.

Но Окассен сделал ей знак молчать. Поединок начался. Ксавье сразу бросился в атаку. Наскок его был столь стремителен, а удары он наносил так часто, что противник не успевал отбиваться. Дважды он пропустил опасные выпады, одним из которых Ксавье сбил рондель — щиток, закрывающий область подмышки. Лишь отпрыгнув в сторону, д’Оршане выиграл время и сумел собраться. Теперь он уверенно блокировал удары, а потом сделал ловкий наскок и перешёл в контратаку.

— Я говорил ему не нападать первым! — сердито пробормотал Окассен. — Истратил все силы, теперь выдохся!

— А мне кажется, не выдохся, а пережидает, — заспорил второй судья. — Это ложная защита, мессир де Витри!

— Вижу, — хмуро проговорил Окассен. — Но д’Оршане не дурак, и тоже это понимает.

Тут Ксавье получил очередной сильный удар по нагруднику, покачнулся и на миг опустил меч, полностью раскрыв корпус. Д’Оршане воспользовался этим и совершил страшной силы выпад — прямо в лицо противнику. Народ на трибунах ахнул, Мари-Лор завизжала от ужаса. Но Ксавье внезапно отпрыгнул и ударил д’Оршане сбоку в основание шеи. Выпад был настолько мощный, что на горжете осталась вмятина. Оглушённый, потерявший равновесие, д’Оршане свалился лицом вниз. Ксавье поднял меч, поклонился судьям.

— Ждём минуту! — объявил Окассен и перевернул песочные часы.

Зрители дружно затаили дыхание. Оруженосец поднял д’Оршане и усадил его на траве. Не дожидаясь, пока закончится минута, рыцарь встал на ноги. Забрало его шлема было забрызгано кровью. Он заговорил с Ксавье, но слов его не расслышали ни зрители, ни судьи.

— Что там такое? — встревоженно спросила Николетт.

— Досточтимые судьи! — крикнул Ксавье. — У моего противника сломан нос! Он признаёт поражение и выходит из боя!

Судьи признали победу Ксавье. Он снял шлем и снова поклонился герцогу, судьям и семье Витри. И только выйдя с ристалища, вспомнил, что забыл даже обернуться в сторону трибуны, где сидела Розали де Ремон.

Пока Марен Тибодо снимал с Ксавье доспехи, прибежала Мари-Лор с Юбером. Они одновременно бросились обнимать его, и Ксавье не возражал. Он был счастлив, как никогда в жизни, и возбуждённо спрашивал Юбера:

— Ты всё видел, сынок? Тебе понравилось?

— Да! Хочу драться! — крикнул малыш, хватаясь за свой игрушечный меч.

— Не драться, а сражаться! — поправил Ксавье.

Взял из рук Мари-Лор стакан с вином и выпил его до дна, почти не переводя дыхания. Потом привлёк девушку к себе и поцеловал в губы. Вообще-то он старался не проявлять привязанности к ней при Юбере, чтобы ребёнок не считал её чем-то большим, чем няня. Но так уж получилось, счастье бурлило через край. И видно было, что Мари-Лор волновалась и радовалась за него по-настоящему, нисколько не притворяясь.

Тут подбежали Тьерри, Жермен, Мишель и Криштоф.

— Это был великолепный поединок! — воскликнул Жермен. — Я так горжусь тобой, кузен!

Он обнял Ксавье, и тот почувствовал себя так, словно внутри растаял острый комок льда, торчавший там много дней.

— Спасибо, братец, — тихо сказал он, всеми силами удерживаясь от слёз.

— А давайте в кабак завалимся? — предложил Тьерри. — На состязании остались три пары, какие-то неизвестные мне задохлики, не на что смотреть!

Все согласились с предложением Тьерри, кроме Мишеля. Он ещё днём побился об заклад на нескольких рыцарей, и хотел досмотреть бои с мечами до конца.

— Все ждите меня здесь! — распорядился Тьерри. — Я сбегаю, сообщу жене, где я, и тогда она не будет сердиться. Марен, ты беги в трактир “Серебряный конь” и закажи нам стол, еду, выпивку. Называй моё имя, они меня прекрасно знают.

— А мне можно с вами? — тихо спросила Мари-Лор у Ксавье.

Тьерри ответил вместо него.

— А ты сними комнату в том же трактире. Разденься, распусти волосы и жди в соблазнительной позе.

Ксавье показал ему кулак. И сказал сердито:

— Следи за своим языком! Тут ребёнок малый. И не смей так разговаривать с моей женщиной.

— Простите великодушно, больше не позволю себе таких жутких непристойностей! — с усмешкой сказал Тьерри и побежал назад, на ристалище.

А Ксавье повернулся к Мари-Лор и сказал вполголоса:

— Ты пойдёшь с нами. Нечего тебе там одной сидеть, чтобы всякая кривозубая шушера приставала.

Тьерри попал как раз в промежуток между двумя боями. Он клятвенно пообещал Дезире, что будет сидеть исключительно в трактире “Серебряный конь”, где они всегда обедают, никуда не отлучится и ни с кем не подерётся.

— И не напьёшься в стельку! — строго сказала Дезире.

— Конечно, милый котёнок! После обеда мой брат бьётся в главном поединке. Как я могу напиться! — прижимая руки к груди, уверял Тьерри.

— Когда мужчина при разговоре смотрит вверх и влево, это значит, что он лжёт, — ехидно заметил Ален де Берси, торчавший, как всегда, около Бланки. — Учтите это, мадам Дезире!

— А когда молокосос целуется с мужчинами в грязных лавчонках — это что значит? — в тон ему спросил Тьерри.

Ален вздрогнул. Улыбка с его лица сошла. Теперь он смотрел на Тьерри с неприкрытой ненавистью.

— О чём речь? — настороженно спросила Бланка. — На что ты намекаешь, братец?

— Спроси своего верного пажа, — ответил Тьерри. — Он знает, о чём я говорю. А мне некогда. Друзья, знаете ли, ждут!

Глава 42. Теперь выхода нет

Едва закончилось состязание молодых рыцарей, Бланка обернулась к Алену де Берси и сделала ему знак выйти. Реми последовал за ними, и лицо у него было самым мрачным из троих. Бланка направилась к восточному выходу с ристалища, поскольку знала, что там всегда меньше народа.

— Ну! — требовательно сказала она, остановившись в густой тени под тремя вязами. — Объясните, дорогой Ален, с какими мужчинами вы целуетесь!

Она перевела взгляд с юного пажа на Реми. Они оба вздрогнули, словно от пореза острым лезвием. По тому, как побледнела жена, как сильно стиснуты были её зубы, Реми понял, что Бланка в тихом бешенстве. Ален де Берси ещё не настолько хорошо изучил характер своей госпожи. Да он и не смотрел на неё. Прижал ладони к лицу и разрыдался бурно, как семилетний ребёнок.

— Мадам Бланка! Дорогая моя, милая, хорошая! Я ничего плохого не делал, поверьте! — вскрикивал он сквозь слёзы.

Это было так неожиданно, что Бланка и Реми растерялись. Переглянувшись, они произнесли одновременно:

— Ален! Что с вами?

Подросток отнял руки от лица и посмотрел на супругов Рюффай отчаянными глазами.

— Я вам всё расскажу! Как на исповеди! И вы увидите, что я ни в чём не виноват!

— Так расскажите, хватит реветь, как малое дитя! — строго сказал Реми,

— Я зашёл в лавку, купить своей матушке флакон для святой воды, — всхлипывая, проговорил Ален. — Торговец сказал, что у него много таких вещей в задней части лавки. Предложил пойти и выбрать. Я вошёл. А там был незнакомый рыцарь, мне кажется, парижанин. Он поздоровался, мы обменялись несколькими фразами. И тут он вдруг сказал, что у меня очень изысканный костюм, и он мне к лицу, и подчёркивает фигуру… и я уж не помню всего…

Ален снова закрыл лицо руками и зарыдал с новой силой.

Бланка испуганно посмотрела на Реми. Тот тронул подростка за плечо и осторожно спросил:

— Этот мужчина… он приставал к вам?

Ален кивнул. Попытался что-то сказать, но горло ему сдавливало рыданиями.

— Приставал — это как? — растерянно проговорила

Бланка. — Оскорблял, унижал… или что ещё?

— Схватил меня за плечи и поцеловал, мадам, — давясь слезами, ответил Ален.

Бланка ахнула и зажала себе рот руками. В ужасе глянула на Реми. А тот почему-то покраснел до корней волос и смотрел в землю остекленевшими глазами.

— Надеюсь, вы ушли оттуда, Ален? — тихо спросил он.

Юноша зажмурился и замотал головой, словно пытаясь прогнать ужасные воспоминания. Реми быстро взглянул на него.

— Что-то ещё? — почти вскрикнул он.

— Он прижал мне кинжал к горлу, — еле слышно выговорил Ален. — Заставил встать на колени и…

Бланка зарыдала ещё громче Алена. Порывисто прижала его к себе и стала гладить по голове, повторяя:

— Бедный мальчик! Мой бедный дружок!

В итоге Реми пришлось утешать обоих. Он обнял левой рукой Бланку, а правой — Алена и уговаривал, как обиженных детей:

— Успокойтесь оба! Мы найдём этого мерзавца! Мы порубим его на мелкие кусочки! Нет, лучше кастрируем и бросим умирать от потери крови!

— Точно! Давайте прямо сейчас найдём ту лавку! — закричала Бланка. — Торговец, наверняка, знает этого урода!

Они побежали за Аленом, который показывал им дорогу. Для этого пришлось обогнуть всё ристалище, так как лавка располагалась у западного выхода. Но придя туда, супруги Рюффай обнаружили только вбитые в землю жерди с натянутой на них холстиной. И товаров, и торговца след простыл. На вопрос Бланки, куда всё подевалось, соседние лавочники ответили:

— Кажется, хозяин ушёл турнир смотреть. А может, в трактире сидит.

— Вот в этом трактире? — спросила Бланка, показывая на бревенчатое строение с вывеской, изображавшей серебряного коня с развевающейся гривой.

— Может, и в этом, мадам, — пожимая плечами, говорили торговцы.

— Заглянем на всякий случай, — сказал Реми. — А если торговца здесь нет, вернёмся на ристалище. Во второй половине дня там соберутся буквально все. И ваш обидчик, Ален, тоже наверняка придёт. Вы увидите его среди зрителей, и покажете нам.

Ален послушно кивнул. Он уже немного успокоился, а Бланка, хоть и не плакала, но до сих пор кипела от гнева.

— Мерзость какая! — повторяла она. — Ненавижу тварей, которые девиц насилуют, а тут ещё хуже!

Они вошли в трактир и наткнулись на развесёлую компанию — за большим столом у окна пировали два кузена Трейо, Тьерри и Криштоф, а с ними сидела няня Мари-Лор с маленьким сыном Ксавье. При виде брата Бланка так и заполыхала злобой.

— Тьерри! — крикнула она, перекрыв своим голосом шум пьяной компании. — А ну, поди сюда!

Все повернулись и уставились на неё плавающими взглядами.

— Какое-то горе случилось, не иначе! — насмешливо сказал Тьерри. — Наверное, у Реми завязка на штанах оторвалась, а жена не может пришить!

Компания, отлично знавшая нелюбовь Бланки к рукоделию, разразилась дружным хохотом. Тьерри встал из-за стола и подошёл к сестре.

— Представляете? Я тоже шить не умею! — объявил он, разводя руками.

— Зато клеветать умеешь, врун паршивый! — яростно выкрикнула Бланка.

Тьерри словно мигом отрезвел. Посмотрел на сестру с такой холодной злобой, как это умел только их отец, Окассен де Витри.

— Ты что, белены объелась? — презрительно спросил он. — Чего цепляешься ко мне?

Тут взгляд его упал на Алена, стоящего за спиной Реми.

— Ах, вот в чём дело! Деточка что-то наплела, а господа де Рюффай уши развесили?

— Ты оскорбил его ни за что! — завопила Бланка. — За такое язык отрезать мало!

— Ну, давай! Рискни! — в тон ей заорал Тьерри, и уже схватился за рукоять меча.

Реми остановил обоих и подтолкнул к выходу.

— Поговорим снаружи. И без криков. Нам совершенно не нужны сплетни.

— Согласен! — сердито ответил Тьерри. — Но что то бы ни наговорил этот ломака в обтянутых штанах, он сегодня развратничал с мужчиной в грязной лавчонке. Моя маленькая дочь видела, как они целовались в губы. Ребёнок эдакого не выдумает. А потом ещё девица заглянула и такое увидела, что постыдилась вслух сказать!

— Какая девица? — спросила Бланка.

— Не знаю, как её зовут. Она там, неподалёку торгует, — ответил Тьерри.

— Ален не отрицает, что это правда, Тьерри, — сказал Реми. — Но он делал это не по своей воле. Тот человек принудил его, угрожая ножом.

— Что-о-о? — насмешливо протянул Тьерри. — Да я сам заглядывал туда и видел, как эти двое ворковали с улыбками, точно два голубка. Принудили его, как же! Он потом с довольной рожей вертелся вокруг дам. И никому не жаловался, пока я его не сдал!

Реми и Бланка одновременно повернулись к Алену. Тот беспомощно вскинул руки к груди. И ловил воздух губами, словно рыба, выброшенная на берег.

— Что, показываешь, как именно отсасывал? — с отвращением спросил Тьерри.

— Я испугался… а потом просто не мог рассказать об этом… хотел забыть… — снова раздражаясь слезами, сказал Ален.

Несколько мгновений все молчали, только Ален всхлипывал, глядя себе под ноги.

— Я не знаю, кому верить, — сдавленно произнесла Бланка.

Реми посмотрел на неё, потом на Тьерри.

— А я верю обоим. Тьерри вполне мог видеть начало истории, когда Ален ещё не знал о намерениях этого мужчины. Потому ему и показалось, что они общаются любезно!

— О, нет! — резко вскинув вверх палец, запротестовал Тьерри. — Сначала моя малышка увидела, что они целуются. Я нёс её на плечах, вот она и заметила сверху. А потом уж я заглянул. И в конце девица увидела самую что ни на есть кульминацию.

Ален зарыдал ещё громче. И повалился на колени, хватаясь за платье Бланки:

— Поверьте, мадам! Я говорю чистую правду! Зачем мне вас обманывать?

— Может, затем, чтобы скрыть свои пакостные пристрастия? — съязвил Тьерри.

Теперь Ален вцепился в подол его кафтана.

— Мессир де Ливри, неужели вы из-за одной вины будете ненавидеть меня всю жизнь? — взвыл он.

— Не смей ко мне прикасаться, соска! — с отвращением крикнул Тьерри.

Конец этой сцене положил Реми. Он велел Алену встать и отойти в сторону, пока они проведут семейный совет.

— Конечно, это ваше дело, — сказал Тьерри. — Хотите — держите в своём доме эту нечисть. Только ведь сплетни пойдут.

— Мы взялись обучать его в течение года, — сказал Реми. — И если откажемся, придётся рассказать дяде Алена всю правду. Не хотелось бы портить жизнь подростку.

— Да, — поддержала Бланка. — Каждый может впасть в соблазн. Надо попробовать перевоспитать его.

— Как? Рот зашить? — с усмешкой спросил Тьерри.

— Тогда уж лучше тебе! — не менее ехидно отозвалась она. — Чтобы меньше болтал!

— Бланка, прекрати! — осёк её Реми. — Мы должны сказать Тьерри спасибо за то, что раскрыл нам глаза на Алена.

— Спасибо, — хмуро произнесла Бланка.

Реми поспешно добавил:

— Но мы просим тебя никому не рассказывать об этом, братец! Подобная история испортит репутацию нашего дома навсегда. А Бланка обучает девочек из благородных семей.

Тьерри кивнул с совершенно серьёзным видом.

— Клянусь святым крестом! Никому ни слова, ни полслова. Даже Дезире.

В перерыве народ толпой хлынул с ристалища. Всем не терпелось утолить голод и жажду, обсудить увиденные бои, получить выигрыши по ставкам, заключить новые пари. Николетт ушла немного раньше, и к приходу мужа успела сварить рагу из свинины с бобами. Вместе с Окассеном снова явились старшие сыновья и няня с малышами.

— А где матушка? — поинтересовалась Николетт.

— Она пошла обедать со своими родичами, — ответил Окассен.

Он устал и проголодался, но был доволен. Выбирая лучшего среди молодых рыцарей, судьи остановились на Ксавье де Трейо. Окассен при этом молчал, не желая откровенно выдвигать своего ученика. Но сейчас гордился им, как это бывало раньше, когда турниры выигрывали его родные сыновья.

— Где он, кстати?

— Ксавье гуляет по рынку с барышней, — сказала Моника, жена Робера. — По-моему, той самой, что присылает ему свои рукава.

Супруги Витри переглянулись. Николетт сказала спокойно:

— Ну, на рынке — значит, на виду у людей, всё прилично.

Они пообедали, а потом Робер забрался в шатёр, чтобы поспать часок перед главным состязанием, и Николетт удалилась туда же — покормить грудью Феликса. Другие женщины без всякого смущения делали это на людях, но Окассен не позволял жене кормить при посторонних. Он остался снаружи, в тени шатра, и вдруг увидел странную картину.

Немолодой рыцарь с волосами цвета гнилой соломы и носом-луковицей бежал за двумя всадниками, отчаянно вопя:

— Стоять, чёртовы бургундцы! Стреляйте в них, люди добрые!

Конечно, рыцарь был, как всегда, пьян. И народ уже привычно подсмеивался над ним. Окассен смеяться не стал, поскольку знал от Тьерри, что шевалье де Пате — его горячий поклонник и, судя по всему, человек неплохой.

— Почему вы преследуете этих людей? — спросил Окассен, подбежав к луконосому рыцарю.

Тот в отчаянии махнул рукой.

— Теперь уже не догнать!

Он глянул в лицо собеседнику и воскликнул с восторгом:

— А вы же Полоумный Окассен! То есть, простите, шевалье де Витри! Под таким прозвищем вас знают в рыцарском мире.

— Бог с ним, — беззлобно ответил Окассен. — Для меня это не новость. Так вы уверены, что эти двое — бургундцы?

— Они прикидывались парижанами. Даже стрижки у них парижские, и кафтаны эти бесстыжие, ничего не прикрывающие. Но мерзавцы говорили о герцоге Жане, причём называли его “наш бесстрашный”. Я знаете ли, задремал на минутку за трактирным столом. Эти двое думали, что я мертвецки пьян, и говорили, не смущаясь. А когда они назвали имя вашей дочери, я сразу…

— Что? — вскрикнул Окассен. — Моей дочери? Вы уверены?

— Баронесса де Рюффай — это же ваша дочь? — спросил шевалье де Пате.

— Да… но ни она, ни её муж никакого отношения не имеют к бургундцам!

— Речь шла не об этом. Они, вроде, получили сведения, что маленькая королева собирается пригласить баронессу де Рюффай к себе. И надо, мол, помешать этому, пока не поздно.

Окассен в недоумении уставился на луконосого рыцаря.

— Вы не понимаете, о чём речь? — спросил тот.

И когда Окассен растерянно покачал головой, пояснил:

— Маленькая королева — это Одетта де Шандивер, возлюбленная нашего бедного короля. Она ищет хоть какое-то лечение от его болезни. Простите, вы ведь страдали тем же самым недугом? Так болтали, если я не ошибаюсь…

— Да. Но дочь-то моя здесь при чём? — неуверенно спросил Окассен.

— Она занимается лечением болезней. Или это неправда?

Ксавье там временем успел посмотреть мистерию в исполнении парижских актёров, потом представление фокусников и дрессированных обезьян, а под конец — выступление трубадуров, на котором чуть не умер с тоски. Но Розали жаждала зрелищ, а также хотела подробно обсуждать увиденное. Ксавье проклинал ту минуту, когда отказался пойти с Тьерри в красно-жёлтый шатёр.

— Пожалеешь! — убеждал тот. — Я сегодня такое придумал!

Но Ксавье не хотелось загрязнять прекрасные воспоминания о первом турнире посещением шлюх. Он проводил Мари-Лор до своего фургона. Она уложила утомлённого Юбера спать, и сама прилегла рядом с ним.

— Может, купить тебе чего-нибудь? Сладостей? Лимонада? — спросил Ксавье.

Он чувствовал прилив нежности к Мари-Лор. Она по-настоящему переживала за него во время боя, а это дорогого стоит. К тому же, Ксавье грызло чувство вины за вчерашнюю расправу, которой Мари-Лор не заслужила.

— Ничего не надо, мессир Ксавье! — ласково прошептала она. — Просто погуляйте с друзьями, а мы тут поспим в теньке.

Следовало бы остаться с ней и отдохнуть, тогда не случилось бы встречи с Розали и последующих неприятностей. Как жаль, что время не повернуть назад! Скольких печальных и страшных событий удалось бы избежать, сколько жизней спасти, какие чудесные моменты пережить заново множество раз…

— А баллада о грустном осеннем дне? Разве она вам не понравилась? — спрашивала Розали. — Когда я слушала её, у меня прямо слёзы наворачивались!

— У меня тоже, — отвечал Ксавье, водя глазами по сторонам в надежде увидеть какого-нибудь знакомого, и под этим предлогом сбежать.

— Купите роз для своей дамы, сударь! — крикнула старуха-цветочница. — Вот белые, это символ невинности, а это розовые — знак дружбы и симпатии. Ну, а если страстно влюблены, выбирайте красные!

Ксавье прошёл бы мимо, но Розали замедлила шаг.

— Обожаю аромат роз, — негромко сказала она.

И не глядела при этом на Ксавье. Впервые за всю прогулку. Что случилось, подумал он, неужели она обиделась на то, что я не спешу покупать цветы? Или вспомнила того, другого, который, наверняка,таскал ей букеты?

— Давай всех сортов по одной, — сказал он цветочнице. — Только срежь шипы, я не хочу, чтобы моя подруга поранилась.

Он вручил Розали букет, но она оставалась грустной. Будь это Мари-Лор или Мартина Дюкетт, можно было бы спросить напрямую: “Чего опять дуешься? Что стряслось?”. Но с благородной барышней так нельзя, чёрт бы её побрал!

— Чем вы опечалены, мадемуазель? — осторожно спросил Ксавье. — Неужели я задел ваши чувства?

— Вы назвали меня подругой, — сказала она, глядя себе под ноги. — А я таила надежду, что вы считаете меня дамой сердца. Вы же сражались в мою честь, и…

— Разумеется, дорогая! — воскликнул Ксавье. — Вы — моя дама сердца, и подруга, и возвышенный идеал. Я просто оговорился, да и сказал-то это простой торговке. Вы простили меня, Розали?

Она тотчас заулыбалась и прижала розы к лицу.

— Мне так нравится, что вы называете меня просто по имени!

— Простите, что я сделал это без вашего разрешения, — пробормотал Ксавье.

— Уверяю вас, мне это нравится! — перебила его Розали с той же счастливой улыбкой.

— Я просто не мог видеть вас в печали. Не могу видеть, когда женщина грустит, такая уж у меня натура.

— Понимаю, — сочувственно проговорила Розали. — Вы потеряли матушку, когда были совсем юным, вам тяжело видеть женские страдания!

От этих слов как будто что-то сломалось внутри Ксавье, он ослабел, глаза защипало, дыхание замерло. Он сделал быстрый шаг к Розали и поцеловал её в губы. И это был далеко не лёгкий поцелуй, которым могут обменяться друзья или родственники.

Компания, сидевшая за трактирным столом под навесом, разразилась поощрительными аплодисментами. Ксавье обернулся и в ужасе узнал семью барона де Суэз — дяди Окассена по матери. Там были взрослые сыновья барона с супругами и детьми, человек пятнадцать, не меньше. И мадам Бланка-старшая сидела с ними, и конечно, всё видела.

Теперь выхода нет, Ксавье де Трейо. Ты обязан посвататься к Розали де Ремон, и как можно скорее, чтобы не разлетелись сплетни.

Глава 43. Важнее всех баб на свете!

Трубы подали первый сигнал к началу главного состязания. Зрители начали собираться на трибунах. Музыканты возле герцогской ложи заиграли красивую размеренную мелодию.

Ксавье вспомнил, что именно под эту музыку впервые танцевал с Розали де Ремон на пиру у соседей. От этих воспоминаний делалось сладко и томительно-страшно. Так было в детстве перед первым причастием, и ещё когда мать впервые взяла его с собой в дальнее путешествие, в Орлеан.

“Может быть, всё сложится хорошо, — думал он. — Собственно, а почему должно быть плохо? Розали милая, она мне нравится, я нравлюсь ей. Мы составим хорошую пару и полюбим друг друга”.

Ещё по пути к судейской ложе он заметил, что Окассен выглядит встревоженным и поминутно склоняется к уху Николетт, говоря ей что-то. Она тоже была озабочена, беспокойно теребила в руках веер. Но остальные дети, включая старших сыновей, весело болтали и смеялись. Робера с ними уже не было — видимо, пошёл готовиться к поединку.

— Извините, что тревожу вас, мессир Окассен, — тихо проговорил Ксавье. — Если вы сильно заняты, я могу подойти позже.

— А разговор долгий? — хмуро спросил Окассен. — Скоро уже начнётся состязание.

— Нет, всего пара фраз, — нервно усмехнувшись, сказал Ксавье. — Посватайте за меня, пожалуйста, мадемуазель Розали де Ремон. Сегодня, наверное, уже не успеем, может быть, завтра?

Супруги де Витри застыли от изумления. Первой заговорила Николетт.

— И это вы называете парой фраз, Ксавье? Ведь вы свою судьбу решаете! — со смущённой улыбкой сказала она.

— А в чём причина такой спешки? — спросил Окассен, подозрительно глядя то на Ксавье, то на трибуну, где сидела семья Ремон.

Трубы загудели второй раз. Но Окассен не сводил глаз со своего бывшего ученика, ожидая ответа.

— Так ведь завтра — последний день турнира, — страшно покраснев, пробормотал Ксавье. — Потом мы все разъедемся. Я бы хотел заключить сговор, пока и вы, и семья де Ремон здесь.

— Вы твёрдо решили, Ксавье? — слегка испуганно спросила Николетт.

Он кивнул с таким же лёгким испугом в глазах. И отошёл, потому что увидел, что за барьером начинают собираться рыцари в турнирных доспехах и оруженосцы с копьями.

— Странно он ведёт себя, — заметил Окассен. — Как будто его женят против воли.

— Так оно и есть, я думаю, — со вздохом проговорила Николетт. — Он сам себя насильно женит, чтобы забыть ту девушку, которая предпочла Жермена. Ничего хорошего не выйдет из такого брака! Надо объяснить ему это, братец!

Но тут Окассену передали список участников конных поединков на копьях. Следовало ещё раз просмотреть его, и объявлять начало состязания.

Робер де Витри должен был биться трижды, и одним из его соперников в списке числился некий барон де Коммерк.

— А вы знаете, что он племянник бывшей баронессы де Рюффай? — спросил один из судей. — Она из семьи де Коммерк, и этот молодой человек — сын её старшего брата.

— Вы считаете, меня это должно встревожить? — с холодной улыбкой спросил Окассен.

— Нет, конечно! Мало, кто может сравниться с вашим первенцем по боевым навыкам! — ответил второй судья. — Но я сам слышал, как барон де Коммерк орал в трактире о кровной вражде с родом Витри…

— Разве мы с вами станем обращать внимание на пьяные речи в трактирах? — усмехнулся Окассен.

Он подал знак герольду начинать. А пока трубили третий, последний сигнал, сказал на ухо Николетт:

— После первого поединка отправь, пожалуйста, слугу к шевалье де Ремону. Пусть скажет, что мы просим встречи насчёт сватовства шевалье де Трейо.

— Ты уверен? — робко спросила Николетт.

Окассен пожал плечами, и полностью сосредоточился на ристалище. Герольд объявил первую пару.

Барон де Коммерк, объявлявший всех Витри своими кровными врагами, вылетел из седла при первом же ударе копья Робера. Все зрители на трибуне последовали примеру Тьерри — взобрались с ногами на скамейки и скандировали, хлопая в ладоши:

— Вит-ри! Вит-ри! Вит-ри!

Даже чужие слуги, сидевшие на самых верхних рядах, даже молодые дамы — все стояли на скамейках и хлопали.

— Тётушка, а вы! — крикнула Бланка. — Залезайте, Дени вам поможет!

— Твой отец меня за это сошлёт в самый дальний монастырь! — с улыбкой ответила Николетт.

Видно было, что сама она не против этой шалости. Но Окассен глянул на неё краем глаза, и Николетт тотчас отвернулась от своих взбалмошных сыновей и невесток.

Тем временем, Робер сошёл с коня, снял шлем, раскланялся. И с улыбкой объявил:

— Дарю моей супруге, Монике де Мароле, все доходы от трофеев, завоёванных в этом поединке — коня, доспехов и оружия!

— Моника, продай мне меч этого Коммерка! — попросил Реми. — Назло родичам своей любезнейшей мачехи завтра весь день буду ходить с ним!

Семья расхохоталась. А восьмилетний Лоранс заявил:

— Братец Реми, вы стали настоящим Витри! Таким же наглым, как мы!

В перерыве между двумя поединками к Николетт подошла няня Жаклин.

— Я сходила к господам де Ремон, мадам! Они согласны встретиться сегодня после окончания турнира, в трактире “Три гнома”.

— О, Боже мой, только не в трактире! — воскликнула Николетт. — Сбегай к ним ещё раз, милая, скажи, что мессир Окассен не переносит трактирную еду. Объясни им, где находится наш шатёр, и пригласи туда.

Во втором поединке сражался брат Розали, Антуан. Ему удалось сломать два копья о щит соперника, но третьим ударом тот сбил с Антуана шлем.

— Как засчитывать такой результат? — спросил третий судья.

— Оба слабаки! — пронзительно завопил Тьерри.

— Заморыши! Бабки с клюшками! — подхватил Мишель.

Окассен строго посмотрел на сыновей и объявил:

— Ничья.

В это время снова вернулась Жаклин и на ухо сообщила Николетт, что господа де Ремон согласились. Пришлось вовлечь в подготовку Бланку и Реми — они послали своих слуг на рынок за провизией, чтобы Николетт смогла приготовить хотя бы два блюда.

— Зажарю курицу на вертеле и сварю суп из перепелов с грибами, — сказала Николетт на ухо мужу. — Только для нас и господ де Ремон, а дети поедят дома.

— Как скажешь, милая, — тотчас согласился он.

Няня Жаклин поднялась наверх, где сидели все слуги Витри, и выбрала место поближе к Мари-Лор.

— Теперь уже точно, — вполголоса сказала она. — Твой сеньор будет свататься к мадемуазель де Ремон. Мадам сама посылала меня к ним два раза. После турнира они будут решать.

Мари-Лор побледнела так, что Жаклин перепугалась.

— Что с тобой? Плохо? Голова кружится?

— Отстань от меня! — сквозь стиснутые зубы прошипела Мари-Лор. — Пошла к чёрту!

Она вскочила и побежала прочь от ристалища. Юбер помчался за ней, крича на бегу:

— Мама! Мама, стой!

Мари-Лор остановилась, взяла его за ручку и повела к фургону. На полпути мальчик начал упираться и хныкать:

— Хочу турнир! Пойдём на турнир!

— Нет, — сквозь слёзы возразила Мари-Лор. — Я не могу, детка. Мама заболела, сильно-сильно заболела.

Робер выиграл два поединка. Его будущий соперник, герцог Анжуйский, тоже разбил своих противников, причём, один из них при падении с коня вывихнул руку и в кровь разбил голову.

— Оказывается, он очень опасный соперник! — повторяла Николетт. — Господь и пресвятая Дева, я так боюсь за Робера!

Она вытащила из кошеля чётки с крестиком, освящённым папой римским, и начала шёпотом молиться. Мадам Бланка-старшая последовала примеру невестки.

— Матушка, не волнуйтесь так! — ласково воскликнул второй сын, Дени. — Я наблюдал за обоими. Герцог силён, не спорю, но наш Робер бьёт точнее.

Но судьи нарочно поставили этот поединок последним в турнире. У Николетт было время дойти до шатра, нарезать пищу и подвесить котелки над огнём. Она оставила у костра двух служанок Бланки, а сама вернулась на ристалище. И заметила, что Ксавье, Тьерри и няня Жаклин стоят у выхода и, кажется, ссорятся. Ксавье был мрачный и злой — совсем не в том настроении, которое подошло бы счастливому влюблённому накануне сватовства. Жаклин плакала, а Тьерри сердито наступал на Ксавье.

— Господи, что они там не поделили? — пробормотала Николетт.

Но вмешиваться не стала. Скорее всего, поединок Робера и герцога Анжуйского вот-вот начнётся, нужно спешить!

Ссору начал, конечно, Ксавье. Он страшно возмутился, когда Жаклин вызвала его с ристалища и сообщила, что Мари-Лор ушла в фургон и сильно плачет там.

— Я ходила к ней, мессир, но она не хочет никого видеть, рыдает, как помешанная, мальчика перепугала. Мы, конечно, забрали его сюда. Но я боюсь, как бы Мари-Лор не тронулась рассудком от горя.

— А что случилось-то? — хмуро спросил Ксавье, хотя и так понимал.

Жаклин осуждающе посмотрела на него и поджала губы.

— Она узнала, что вы собираетесь свататься к мадемуазель де Ремон.

— Откуда?

— Мадам посылала меня пригласить этих господ на ужин. Ну, я и рассказала Мари-Лор.

— Зачем? — заорал Ксавье, стремительно шагнув к Жаклин. — Поиздеваться над ней захотела, мразь подлая?

Молодая женщина задрожала, и глаза её вмиг налились слезами.

— За что ж вы меня обзываете, мессир? Сами заморочили девушке голову, а я виновата?

— Да как ты смеешь мне выговаривать? — с ещё большей злостью завопил Ксавье. — Сама шалава распоследняя, а туда же — проповеди читает!

Жаклин ахнула, прижала ладони к лицу и побежала к ложе Витри. Ксавье бросился было к своему фургону, но был остановлен громким окриком.

— Трейо! А ну, стой!

Это был Тьерри. Он нёсся к Ксавье, сжав кулаки, и кажется, собирался учинить драку.

— Чего надо? — мрачно отозвался Ксавье.

Тьерри показал на плачущую Жаклин, которая выглядывала из-за его плеча.

— Ты за что её обидел? Разве она виновата, что ты не можешь свои любовные дела решить?

Ксавье тяжело вздохнул, глядя в сторону. Самый счастливый день в жизни, который должен был запомниться первой победой на турнире, окрасился в мрачные краски. Не хватало только поссориться с Тьерри, чтобы лишиться последней дружеской поддержки.

— Извини, Жаклин, я не хотел тебя обидеть, — угрюмо произнёс он. — Сорвался. Расстроился из-за Мари-Лор.

Он вынул из кошеля серебряную монету и протянул няне.

— Возьми в искупление за мою грубость.

С Тьерри мгновенно сошёл гнев. Он погладил Жаклин по щеке, потом по плечу, назвал её прелестью, цветочком и радостью своего сердца. Она заулыбалась и, вполне успокоенная, вернулась на трибуну.

— Пойдём тоже! — позвал Тьерри. — Скоро Робер будет биться. Посмотреть такой поединок — это важнее всех баб на свете!

— А Мари-Лор? — растерянно спросил Ксавье. — Вдруг что-нибудь сделает с собой?

Тьерри махнул рукой.

— Хотела бы — давно бы сделала. Нет, это не такого сорта девочка. Она будет до последнего надеяться, что ты останешься с ней.

Ксавье промолчал. А зачем сотрясать воздух бессмысленными речами? Конечно, потомок крестоносцев не останется со служанкой. Он обязан выбрать женщину из своего круга. Даже если до конца жизни будет нарушать десятую заповедь, мечтая и тоскуя о жене двоюродного брата.

Когда герцог Анжуйский и Робер помчались друг на друга, выставив вперёд тяжёлые копья, все мужчины-зрители одновременно вздохнули, а женщины ахнули. Словно две молнии сошлись в одной точке, вызвав немыслимое сверкание и оглушительный удар грома. Публика даже не сразу поняла, чем закончилась первая сшибка. И лишь когда всадники разъехались, народ увидел, что оба сломали копья — герцог о щит, а Робер — о нагрудник соперника.

— Победа Витри! — завопил восьмилетний Лоранс. — В нагрудник попасть сложнее, чем в щит!

— Победа Витри! — хором закричали трибуны, где сидели зрители из Орлеана, Блуа и Парижа.

Судьи перекинулись парой слов. Окассен приказал, чтобы трубачи подали сигнал молчания.

— Цель состязания — свалить противника с лошади или сбить с него шлем, — крикнул он. — Поэтому рыцари должны сойтись ещё дважды. Пока ничьей победы нет, хотя преимущество признаётся за бароном де Мароле.

Ложа Витри ликовала. Робер и герцог, тем временем, заняли места у барьера. Герольд взмахнул флажком, зрители дружно вздохнули, всадники понеслись друг на друга. Николетт побледневшими губами шептала молитву.

Копьё герцога ударилось в горжет — стальной воротник Робера. От такого удара другой рыцарь вылетел бы из седла, как пробка из бутылки с шампанским. Но Робер удержался в седле, а его копьё снесло наплечник герцога.

— Ранен, ранен! Враг ранен! — заголосил Лоранс.

Следом завопила и заулюлюкала вся публика. Хотя в поединке использовались коронели — копья с тупыми наконечниками, рука герцога бессильно обвисла.

— Наверное, повреждён плечевой сустав. Дело плохо, — сказала Бланка.

— Почему? — спросил Тьерри. — Тогда же Робер точно выиграет!

— Не хотелось бы, чтобы герцог остался калекой. Он хороший человек, — ответила Бланка.

Но герцог Анжуйский доказал, что он — настоящий рыцарь, что называется, без страха и упрёка. Через силу поднял вверх раненую руку и крикнул:

— Продолжаем!

Теперь восхищённые зрители хором скандировали:

— Ан-жу! Ан-жу! Ан-жу!

— Жаль, нельзя сказать Роберу, чтобы во время боя склонил голову вперёд, — сказал Окассен. — С раненой рукой герцог не сможет сбить его с коня, поэтому станет целиться в шлем…

— Я думаю, Робер сам догадается, дорогой тесть, — успокаивающе сказала Моника.

Для жены рыцаря, который бьётся с опасным противником, она была невероятно спокойна. Да, стискивала кулаки от волнения, кричала вместе с Бланкой и Тьерри, но не молилась и лицо в ужасе не закрывала. И когда Робер помчался на герцога в третий раз, Моника завопила, что было сил:

— Бей, любовь моя!

Зрители захлопали, завизжали, загудели дудками. А Робер, как и предполагала его умная жена, склонил голову на скаку, почти полностью скрыв её за гривой коня. И швырнул герцога с седла так, что тот перевернулся в воздухе и упал вниз лицом.

Публика неистовствовала от восторга. Робер снял шлем и кланялся — герцогу, судьям, семье и отдельно — жене.

— Пропустите меня! Я хочу сойти к нему! — попросила Моника.

Дени подхватил её за талию и опустил через барьер прямо на ристалище. Робер поцеловал её при всех, что вызвало новую бурю ликований. Николетт плакала и смеялась. Окассен сиял от гордости. А младшие сыновья Витри скакали и вопили, как стадо счастливых бесенят. Впрочем, и все остальные зрители словно с ума посходили от восторга.

— Опусти-ка меня тоже вниз, Реми! — воскликнула Бланка. — Герцог слишком долго не шевелится. А вдруг спина сломана?

Слуги успели снять с герцога доспехи. Он был жив, но без сознания. Бланка бросилась на колени рядом с ним, вытащила из кошеля на поясе какой-то корешок, скомандовала слугам:

— Выбейте кто-нибудь искру, живо!

Когда корешок был подожжён, Бланка сунула его под нос герцогу. От едкого дыма раненый очнулся.

— Вы можете говорить, ваша светлость? — спросила Бланка.

— Да, — ответил он.

— Узнаёте меня?

— Баронесса де Рюффай, — ответил он и попытался улыбнуться.

— Пошевелите пальцами рук! — строго приказала Бланка.

Между тем Окассен объявил:

— Безоговорочная победа принадлежит барону де Мароле! Он получает право забрать доспехи, оружие и коня побеждённого!

Перекрикивая радостный шум, Бланка сообщила:

— Руки в порядке! А теперь пальцами ног пошевелите!

Ноги тоже действовали. Тогда Бланка приказала слугам герцога приподнять его в сидячее положение.

— Давайте, я помогу! — предложил Робер.

Он поднял бывшего противника быстро и вместе с тем осторожно. К этому времени подоспел и настоящий лекарь, немедленно начавший возмущаться:

— Зачем вы сразу поднимаете раненого? А вдруг у него сломан позвоночник!

— Позвоночник цел, я проверила, — спокойно ответила Бланка. — Насколько могу судить, переломов тоже нет, только плечевой сустав ушиблен.

— Да как может женщина без лекарского образования знать это! — возмутился медик.

Но герцог перебил его.

— У меня голова кружится, мадам де Рюффай, — сказал он. — И тошнит.

— Полагаю, сотрясение мозга, — сказала она. — Для начала нужно отнести вас на носилках до шатра и приложить лёд ко лбу. А потом я сделаю вам отвар, который снимает боль и успокаивает.

Дальше семейство Витри разошлось в три стороны. Робер со всеми братьями и их жёнами отправился в трактир пировать. Окассен и Николетт вместе с Ксавье поспешили в своему шатру, чтобы встретиться с господами де Ремон.

Бланка и Реми последовали за носилками герцога. Он заявил, что желает получить лекарство от Бланки, хотя его лекарь и свита были не слишком-то довольны таким решением. И как раз у постели герцога Бланку нашли гонцы со свитком, скреплённым королевской печатью.

— Баронесса де Рюффай? Мы доставили вам письмо от мадемуазель де Шандивер. Это личная сиделка его величества.

Глава 44. Всё складывается успешно

К приходу господ де Ремон был готов скромный ужин — суп из перепелов и курица, зажаренная на вертеле, к которой Николетт быстро сделала соус из слив, сахара и специй. Кроме того, служанку послали на рынок за сластями, и она принесла медовые коврижки, марципаны, засахаренные орехи и халву.

— Может быть, мадемуазель де Ремон любит что-то особенное? — взволнованно спрашивала Николетт. — Какой-нибудь сорт сыра? Или фрукты?

Ксавье, к которому были обращены эти вопросы, не мог ответить толком, и лишь бормотал смущённо:

— Она любит всё сладкое. Ей всё понравится.

Окассен отмалчивался, но лицо у него было недовольное. Николетт подумала, что муж тревожится из-за бургундцев, о которых сообщил ему шевалье де Пате. Но когда она потихоньку спросила об этом в шатре, Окассен ответил:

— Матушка рассказала, что видела Ксавье с мадемуазель де Ремон утром на гульбище. Они целовались, даже не скрываясь.

— Боже мой! — испуганно воскликнула Николетт. — Ты думаешь, они уже…

— Скорее всего. Иначе зачем такое поспешное сватовство? Ужасно неприятно устраивать такую помолвку!

Николетт помолчала, потом быстро вышла из шатра и направилась к Ксавье, который поправлял дрова во втором костре.

— Что-то нужно сделать, мадам? — спросил он.

И осёкся, увидев, какое напряжённое и тоскливое лицо у Николетт.

— Скажите честно, Ксавье, — спросила она, отведя взгляд в сторону. — Вы и мадемуазель де Ремон состоите в любовной связи?

— Нет! — растерянно ответил он. — Клянусь честью! Клянусь своими покойными родителями! Мы просто друзья.

— Друзья не целуются прилюдно на площади, — холодно возразила Николетт.

— Ах, это!

Ксавье мгновенно нахохлился, как замёрзший воробей. И глядя в траву под ногами, начал рассказывать вполголоса. Как он водил Розали по развлечениям, как купил ей розы, как она упомянула смерть его матери, от чего он вдруг ослаб душой и допустил этот нежеланный поцелуй. И про страдания Мари-Лор упомянул. Какая теперь разница, мадам Николетт и так всё знает.

— Господи, как это печально! — прошептала она, с жалостью глядя на Ксавье. — Вы ведь совсем не хотите жениться на этой девушке!

— Не то, чтобы совсем… — пробормотал Ксавье. — Она хорошая, из достойной семьи. Но я не люблю её… то есть, она мне нравится, но не более того.

— Ксавье, вы не обязаны жениться из-за одного поцелуя, — уверенно произнесла Николетт. — В конце концов, вы не насильно её поцеловали, да она и не препятствовала. Более того, я подозреваю, что она вас нарочно спровоцировала.

— Мне потом тоже так показалось, — согласился Ксавье. — Да какая разница! Всё равно я не смогу жениться на Орели, а одному жить очень тоскливо, мадам Николетт.

Она хотела обнять его, но оглянулась на Окассена и удержалась.

— Жить с тем, кого не любишь, ещё тоскливее. Поверьте, я знаю, что это такое.

Ксавье хотел возразить, что сама-то мадам Николетт много лет счастлива в браке. Откуда ей знать, как жить с нелюбимым? Но тут он увидел шестерых всадников, направляющихся прямо к шатру Витри. Это были господа де Ремон со старшим сыном, дочерью, слугой и незнакомым пожилым дворянином.

— Добрый вечер, господа! — воскликнула Николетт. — Благодарим за то, что почтили нас своим присутствием!

Мадам Бланка-старшая тоже произнесла пару любезных фраз. Окассен поздоровался весьма сдержанно. За всё время, пока гости усаживались и вели вступительную беседу, он ни разу не улыбнулся. Даже когда Ремоны поздравляли его с победой сына, он просто кивнул и с достоинством произнёс:

— Благодарю, весьма польщён.

Все выпили по кубку. Потом подали суп, и отец Розали заметил, что в жизни не ел такого вкусного блюда с костра.

— Мадам Николетт сама варила, — сказал Ксавье с такой гордостью, словно говорил о родной матери.

— Примите моё восхищение! — воскликнул шевалье де Ремон, прижав ладонь к сердцу. — Вы великолепно готовите, мадам!

Николетт вдруг засмеялась переливчатым смехом и протянула ему руку для поцелуя. Окассен глянул на неё с холодным бешенством, и это приметил даже Ксавье.

— Какая у вас красивая вышивка, мессир де Ремон! — воскликнула Николетт. — Позвольте?

И взяв Ремона за запястье, стала рассматривать вышитый край рукава. Этого Окассен уже не вынес. Поднявшись с ковра, он сказал:

— Простите, господа, нам с супругой нужно быстро посоветоваться.

Едва Николетт вошла в шатёр, Окассен схватил её за плечи и яростно тряхнул. Лицо его побледнело до синевы, левая бровь дёргалась.

— Успокойся ! — быстро прошептала Николетт. — Я нарочно это сделала, чтобы поговорить с тобой наедине.

Окассен даже спросить ничего не мог — настолько тяжело дышал. Николетт обняла его и несколько минут шептала ему успокаивающие слова, которые обычно говорят маленьким детям:

— Всё хорошо, милый! Сейчас всё пройдёт, братец!

Почувствовав, что он пришёл в себя, она рассказала ему историю с поцелуем.

— Ксавье поклялся своими покойными родителями. Значит, правду говорит. Поэтому в помолвке нет ничего позорного, и мы должны отстаивать интересы Ксавье до конца.

— Может, вообще повременить? — неуверенно спросил Окассен.

— Давай вернёмся и побеседуем дальше, там видно будет, — предложила Николетт.

Он кивнул. И тут же добавил:

— Но если ты посмеешь ещё раз…

Николетт беззвучно рассмеялась и первой вышла из шатра.

Слуги Робера сообщили, что двое его соперников, доставили проигранные доспехи, оружие и лошадей.

— Мы поставили коней рядом с нашими. А вот оружие..

— Ну, вы же знаете, что мы привезли своё снаряжение в фургоне шевалье де Трейо! — спокойно ответил Робер. — Туда же и погрузите!

— Там девушка, — растерянно сказал слуга. — И она ужасно плачет.

— Что за девушка? — удивился Робер.

Ему совершенно не хотелось выходить из-за стола, заставленного самыми дорогими блюдами и винами, какие нашлись в трактире. И братья в недоумении слушали этот разговор, ожидая следующего тоста. Только Тьерри понял о чём идёт речь. Он быстро глянул в лицо Дезире, и та тотчас вскочила с места.

— Я пойду погляжу!

Тьерри побежал следом за ней. На дворе уже смеркалось, но ристалище не собиралось спать. По всему полю горели костры, из трактиров и шатров неслись весёлые крики, пение, смех. И только в фургоне Ксавье слышался душераздирающий плач. Мари-Лор лежала, забившись в угол, как раненое животное, и тоскливо выла на одной ноте.

— Боже, бедная девочка! — вскрикнул Тьерри.

Они с Дезире забрались внутрь. Там было темно, хоть глаз выколи, но Тьерри долго и не разбирался. Вынес Мари-Лор на руках и направился с нею в трактир.

— Сколько она уже так плачет? — спросила Дезире.

— Не знаю. Думаю, с середины главного поединка, — растерянно ответил Тьерри.

— И ты знал? И не сказал мне? — гневно крикнула Дезире.

Но дальше ругаться не стала. Побежала в трактир, принялась звать хозяина, Бланку, служанок. В результате пиршественный стол наполовину опустел, а вокруг Тьерри с девушкой на руках собралась толпа.

— Нам нужна комната с кроватью! — крикнула Бланка хозяину.

— Милостивая госпожа, где ж я вам найду комнату! Всё занято постояльцами, — запричитал тот. — Последнюю комнату я сдал вам, там ваши нянюшки с детьми отдыхают…

— Ты плохо слышишь, болан? — гаркнул Робер так, что трактирщик зажмурился и закрыл голову руками. — Живо освободи нам комнату, пока я не разозлился!

И комната сразу же нашлась, самая лучшая, как заявил хозяин, исключительно для победителей турнира. Дезире и прибежавшая на шум Жаклин сняли с Мари-Лор башмаки и платье и уложили её в постель.

— Руки и ноги у неё ледяные! — сказала Дезире. — Жаклин, скажи хозяину, чтобы принёс грелку!

— Может, пока вручную растереть? — спросил Тьерри.

— Точно! — согласилась Дезире. — Ты растирай ноги, а я — руки!

Одновременно были доставлены грелка — сковородка с крышкой, набитая горячими угольями, и успокоительное питьё. Его сварила Бланка из трав, небольшой запас которых всегда имелся в её лекарском мешке.

— Дайте, я сама напою, — деловито сказала она. — Реми, приподними девицу, пожалуйста! Дезире, а ты положи грелку под одеяло.

В результате всех этих процедур Мари-Лор пришла в себя и даже могла без рыданий слушать то, что говорят окружающие. Правда, голоса ещё сливались для девушки в одно глухое рокотание, и людей она не узнавала. Но понимала, что все они жалеют её и хотят ей добра.

— Надо немедленно забрать девчонку от этого изверга Трейо! — решительно говорила молодая дама с длинными светлыми косами.

— Настоящий злодей! — возмущалась вторая дама, милая и свежая, как весенний цветок. — У бедняжки всё тело сзади исполосовано… следы от плётки или ремня.

— Может, это любовные игры? — неуверенно спросил высокий блондин с невероятно добрым и спокойным лицом.

— Не думаю, что у Ксавье хватит фантазии на игры, — возразил юноша с длинными русыми волосами, — думаю, он просто излупил малютку от ревности. Он страшно ревнует её к моему оруженосцу Телесфору. А тот ведь хочет честно жениться!

Дальше голоса и лица спутались в сознании Мари-Лор, и она заснула.

Господа де Ремон согласились заключить помолвку с обычными условиями — Ксавье платит выкуп в пятьдесят ливров, а господа де Ремон дают за Розали приданое. Мадам де Ремон бойко перечислила, что в него входит:

— Четыре перины, две с куриным пером, две — с лебяжьим пухом, десять подушек, четыре одеяла, пять комплектов постельного белья, причём, один из чистого шёлка. Столовое серебро, на десять персон, обеденная посуда повседневная, на десять персон…

Ксавье сидел хмурый, почти не слушая. Сейчас, когда дело принимало неотвратимый оборот, ему ужасно хотелось вскочить и крикнуть: “Я передумал! Всё отменяется!”.

— Сколько ты дашь? — спросил Окассен.

Ксавье вздрогнул и посмотрел на наставника непонимающими глазами.

— Сколько ты обещаешь подарить мадемуазель де Ремон как утренний дар?

— А сколько надо? — растерянно спросил Ксавье.

— Точных цен нет, — пояснил пожилой господин, приехавший с семьёй Розали, как выяснилось, дядя шевалье де Ремона. — Сколько вы сами решите. Это могут быть деньги или драгоценности. Просто назовите сумму, и завтра мы запишем её в контракт.

Ксавье беспомощно посмотрел на Окассена. Тот едва заметно написал пальцем на колене латинскую букву L. Ксавье понял и сказал глухим голосом:

— Пятьдесят.

[буква L используется как римская цифра 50]

Супруги де Ремон заулыбались, значит, сумма их вполне удовлетворяла.

— Завтра встретимся в городе, в доме моей дочери, баронессы де Рюффай, — заключил Окассен. — И подпишем брачный договор со свидетелями.

— А когда свадьба? — быстро спросил Ксавье. — Я слышал, что венчание устраивают через год после помолвки. Но я не хочу ждать так долго. Можно через месяц?

Взрослые снова заулыбались, а Розали посмотрела на Ксавье с такой нежностью, что он подумал: “Кажется, она по-настоящему влюблена в меня! Значит, всё будет хорошо!”.

— Так быстро мы не успеем подготовиться, — мягко возразил отец Розали. — Нам нужно созвать гостей, у нас много родни вдалеке.

— Подготовить пир, сшить наряды! — подхватила его жена.

— Значит, на Рождество, — прервал её Окассен. — Такой срок тебя устроит, Ксавье?

— Да, конечно, — ответил он.

Закончив переговоры, супруги Витри отправили слугу в трактир, где пировали дети, предупредить их, чтобы собирались в путь. И только теперь Ксавье с ужасом вспомнил о Мари-Лор и Юбере. Жаклин сказала, что ребёнка забрали няни, значит, с ним ничего плохого не случилось. А Мари-Лор — неужто до сих пор в фургоне плачет?

“Нет, не может быть, — сказал он сам себе. — Не такая уж она дура. Наверняка, пошла ужинать со слугами Витри”. Тем не менее, он сказал Окассену, что тоже доедет до трактира, посмотреть, как там его сын.

— Кстати, мы ни слова не сказали о мальчике, — хмуро проговорил тот. — Надо завтра уточнить это в договоре. Ты ведь не собираешься отсылать его из замка?

— Конечно, нет! — серьёзно ответил Ксавье. — Я дал обет перед Богом и узаконил дитя.

Он доехал до трактира и услышал изнутри хор молодых голосов, распевающих “Короля Дагобера”. На душе сразу стало легче. Значит, никакой беды не случилось! Но вбежав внутрь, Ксавье словно попал под сотню отравленных стрел — с таким осуждением смотрели на него все, кто сидел за столом.

— Наконец-то! — презрительно проговорил Робер. — Наш жених явился. Правда, поздновато, когда всю грязную работу за него уже сделали! Девушку с того света вытащили, малыша успокоили…

— Почему с того света? — испуганно спросил Ксавье.

Дезире вскочила с места и с размаху влепила ему пощёчину.

— Бессовестный, бессердечный гад! — крикнула она. — Бедная Мари-Лор чуть рассудка не лишилась! Мальчик наплакался до судорог!

— Ещё влепи ему, сестрица! — крикнула Бланка. — За меня! Если я сама врежу, его от пола отдирать придётся!

Ксавье шарахнулся назад. Поймав печальный взгляд Жермена, спросил еле слышно:

— Где Мари-Лор?

Тьерри встал, вытолкал его за дверь и сам с ним вышел.

— Видишь ли, дружище, наши дамы сильно разгневались на тебя. Да и по мне, мерзко ты поступил. Хоть бы предупредил бедняжку, мужа ей подыскал, приданое дал бы… Ну, как все приличные люди делают!

— Где она? — перебил Ксавье.

— Спит под лекарствами. И ты её больше не получишь, так решили дамы, особенно, когда увидели на девчонке следы от плётки…

— Какой ещё плётки, — покраснев, пробормотал Ксавье. — Подумаешь, врезал ремнём раз семь. Как будто вы своих слуг не бьёте! Мессир Окассен чуть что их колошматит, вы помалкиваете!

— Ты не бреши, Трейо! — прикрикнул Тьерри. — Когда это мой отец женщин ремнём хлестал? В общем, мы с Дезире забираем Мари-Лор к себе, и выдадим её за Телесфора. А ты забудь, что она на свете существует.

Витри въехали в город, когда уже совершенно стемнело. Но во многих домах светились окна, слышались весёлые голоса. Люди продолжали праздновать победу в турнире. Над герцогским замком взлетали фейерверки, рисующие в небе оранжевые и серебряные облака.

Витри возвращались усталые, но довольные. Столько всего прекрасного произошло на этом турнире! Реми и Ксавье с честью выиграли поединки, а Робер наверняка будет объявлен главным победителем. А ещё Бланка подружилась с герцогом Анжуйским и получила письмо от фаворитки короля.

— Завтра вечером устроим дома большой пир, — сказал Реми. — В честь окончания турнира.

— Заодно и помолвку Ксавье отметим, — сказала Николетт.

Никто не возразил, но и радости не выразил. Словно никому не было дела до Ксавье.

“Бабы взъелись на меня, из-за того, что их породу обидели! А парни-то что? — с обидой думал Ксавье. — Какие же все Витри подкаблучники! Нет, у меня в семье жена командовать не будет!”

Телесфор вошёл в заднюю дверь, неся на руках Мари-Лор. Она до сих пор спала, бледная, с опухшим от слёз лицом.

— Неси её во второй этаж, к покоям мессира Тьерри! — распорядилась Бланка. — Сейчас Шарло найдёт подходящую комнату.

— Разумеется, мадам, — кивнул дворецкий и поспешил впереди Телесфора со светильником.

Окассен проводил их подозрительным взглядом.

— Это же служанка Ксавье. Что с ней? Напилась, что ли?

— Заболела. То ли сердце, то ли голова, — быстро ответил Тьерри. — Она невеста моего оруженосца, поэтому Дезире заботится о ней.

Объяснение вполне устроило Окассена. А Ксавье при виде Мари-Лор на руках у Телесфора почувствовал поистине адскую испепеляющую ревность. И опять ему захотелось отменить к чертям всю затею с помолвкой, просто вернуться в свой замок и жить, как прежде.

“Перестань, — приказал он себе. — Всё складывается успешно, всё, как положено. У меня будет честный брак, и у Мари-Лор тоже”.

Тогда почему, проклятье, так мерзко на душе? Откуда эта дьявольская боль в груди?

Все стали расходиться по своим спальням. Завтра завершение турнира, вручение призов, большой праздник на ристалище, а вечером — пир дома. Счастливый день, полный приятных хлопот!

Поднимаясь по лестнице, Николетт вдруг услышала из сада крик козодоя, отвратительной ночной птицы со ртом, как у жабы. Говорят, пронзительное трещание козодоя — дурное предвестие.

— Кому же это? — испуганно прошептала Николетт.

Впереди неё шли Бланка и Реми, позади — Окассен. Последним был Ксавье.

Глава 45. Будьте осторожны!

Едва на улицах поднялся привычный утренний шум, Тьерри уже бежал вниз по лестнице вприпрыжку. Несмотря на ранний час, он был умыт, причёсан и почти полностью одет — исключая кафтан и пояс, которые неуместны в кухне. Именно туда Тьерри и направлялся.

Первым его другом в каждом доме становилась кухня. И ничего странного — с этого помещения начинается жизнь! Там можно получить еду, узнать новости, увидеть живой огонь и вдохнуть чистого воздуха из распахнутых настежь окон.

— Вы как раз вовремя, мессир, благослови вас Господь! — воскликнула пожилая кухарка. — Молочник только что доставил свежее молоко, а булочник — хлеб.

— Спасибо, дорогая! Ты осветила моё утро радостью! — весело ответил Тьерри.

Он уселся к столу так, чтобы видеть из окна улицу со всеми проходящими и проезжающими. Несмотря на ранний час, народ так и шастал туда-сюда — молочники, водовозы, ремесленники и фигляры всех сортов и видов.

— Иногда кажется, что по моей натуре лучше бы жить в большом городе! — вгрызаясь зубами в мягкую горбушку, говорил Тьерри. — Тут каждый день по сто новостей и интересных событий, а я страсть как люблю приключения. С другой стороны, тут нет леса, и река ужасно грязная. Ни поохотиться, ни искупаться…

— А я ни разу в жизни не была в лесу, — отозвалась кухарка. — Всю жизнь прожила в городе, и нисколько о том не жалею!

— Надо же, не один я встал в такую рань! — перебил её Тьерри.

В переулке показался Телесфор, с весьма непривычным для него предметом — рыночной корзиной. А поодаль виднелись ещё две знакомые фигуры — Мишель и паж Ален де Берси. Причём, эти двое явно возвращались откуда-то вместе, дружески болтая.

— Вот это мне совершенно не нравится! — проворчал Тьерри.

Он отпил из кружки большой глоток молока и вышел из кухни, чтобы утренние гуляки не избежали встречи с ним. Первым вошёл Телесфор. Он поздоровался и сообщил, что выходил купить для Мари-Лор клубники и свежих сливок.

— Устрою ей королевский завтрак! — серьёзно проговорил он.

— Ну, ты молодец! — восхитился Тьерри. — До такого даже я не додумался бы!

— Я много купил, — сказал Телесфор. — Тут на двоих хватит. Возьмите половину для мадам Дезире. Думаю, ей понравится!

Конечно, Тьерри согласился и отправил Телесфора в кухню, чтобы кухарка сервировала два королевских завтрака подобающим образом. Тут вошли Мишель и Ален. Оба поздоровались как ни в чём не бывало — словно так и заведено в благородных семьях приходить домой с восходом солнца.

— И где, интересно, ты шатался всю ночь? — строго глядя на брата, спросил Тьерри.

— Всю ночь я спал дома! — весело отозвался тот. — А на рассвете мы с Аленом бегали в ратушу.

— Зачем? — ещё суровее спросил Тьерри, которому очень не понравились слова “мы с Аленом”.

— Мы ещё позавчера договорились с тамошним слугой, что он впустил нас в часовую башню. И я зарисовал механизм, представляешь? — восторженно воскликнул Мишель.

Он вытащил из-за пазухи лист пергамента и показал Тьерри. Тот удивлённо спросил:

— Погоди-ка! Это тот самый тряпичный пергамент, о котором сейчас много болтают?

— Да, это бумага. Я купил тут целую стопку, она в десять раз дешевле настоящего пергамента, — ответил Мишель. — Да ты на рисунок смотри!

— Это башенные часы изнутри? — мгновенно догадался Тьерри. — Неужто ты хочешь смастерить такие же, братец?

Мишель загадочно улыбнулся.

— Ну, не совсем такие же! Но рассказывать пока не буду! Покажу в готовом виде!

Пока братья разговаривали, Ален де Берси молча удалился. Так он проделывал каждый раз, когда рядом оказывался третий сын Витри.

— Ты бы не водился с этим хлыщом, — посмотрев ему вслед, сказал Тьерри.

— Почему? Из-за того, что ты с ним поссорился? Забыть пора, братец! — усмехнулся Мишель. — Ален — неплохой парень. Весёлый, умный. И он договорился, чтобы меня пропустили в ратушу. У него ведь там дядя — советник.

Тут из кухни вышел Телесфор с подносом, на котором стояли две мисочки клубники со сливками, одна — глиняная, расписная, другая — серебряная.

— Возьмите лучше вы, мессир Тьерри, — попросил он. — Мне с такими штуками несподручно, ещё уроню.

Дезире уже не спала. До прихода Тьерри она успела умыться, причесаться и навестить Мари-Лор.

— И как она? — спросил Тьерри, поставив на кровать перед женой серебряную вазочку.

— О, какая прелесть! Ты у меня самый милый, любимый и хороший! — с улыбкой воскликнула Дезире.

Она подцепила ложкой крупную ягоду и отправила её в рот Тьерри. Потом угостилась сама и сказала, что Мари-Лор чувствует себя хорошо, совсем больше не плачет и соглашается с тем, что ей не следует возвращаться в Трейо-Нуар.

— Я ей велела всё-таки отлежаться сегодня в постели, — сказала Дезире, и снова пожаловала Тьерри ложку клубники. — Тем более, что у неё крови пришли.

— Так это же замечательно! — воскликнул Тьерри, и тут же пояснил. — Раз начались эти дни, значит, девчонка не беременна от Ксавье. Может сразу выйти замуж.

— Она выйдет замуж, как все приличные люди, — наставительно произнесла Дезире. — После помолвки и трёх оглашений в церкви.

Тьерри с видом примерного мальчика закивал головой.

— Я это и имел в виду. Дай мне ещё ягодку, любовь моя, и давай пошалим разок, пока не позвали к завтраку!

Но Дезире немного оттянула шалость, сказав, что очень переживает за сына Ксавье Ребёнок плохо спал ночью, плакал, звал мать, то есть, Мари-Лор, измочил всю постель.

— Не знаю, что с ним будет, когда Мари-Лор уедет к нам, — грустно проговорила Дезире.

— Я думаю, надо посоветоваться с матушкой, — предложил Тьерри. — Уж она-то в детях разбирается лучше нашего! А теперь доешь, наконец, эту клубнику, я не в силах больше терпеть!

Сразу после завтрака все вновь отправились на ристалище. В заключительный день турнира должны были объявить победителей — тех, кого судьи признали лучшими в разных видах поединков, а также победителем турнира в целом. И конечно, будут вручены призы.

— А они дорогие? — спросил восьмилетний Лоранс, сидевший, как обычно, на коне впереди Окассена.

— Очень, — кратко ответил тот.

— Например, что? Доспехи? Мечи из дамасской стали?

— Не скажу, — с усмешкой ответил Окассен. — Среди нас есть претенденты на звание победителей. Не хочу, чтобы они узнали раньше времени.

— Я тоже выиграю турнир, когда вырасту! — мечтательно проговорил Лоранс. — Я стану высоким, как батюшка, а сражаться буду лучше всех, даже лучше Робера…

— Лучше Робера невозможно! — воскликнула Бланка.

— А вот я буду лучше! — крикнул Лоранс. — И жена у меня будет красивее, чем у Робера, и замок больше, с башнями прямо до неба…

Лоранс даже закинул голову вверх, представляя высоту своего будущего замка, и тотчас ахнул:

— Ой! Девушка на дереве!

В ветвях придорожного клёна, в самом деле, виднелось светло-розовое платье и ноги в довольно дорогих туфлях с золотыми пряжками.

— Эй! — удивлённо окликнул Окассен. — Мадемуазель! Зачем вы туда забрались?

— Не знаю, — ответил плачущий голос. — Я не помню, как попала сюда!

И хотя лица девушки не было видно, Тьерри и Криштоф обменялись быстрыми взглядами и понимающе кивнули.

— Ребекка де Грасе! — хором произнесли они.

Тьерри спешился, подбежал к дереву и, задрав голову вверх, крикнул:

— Мадемуазель де Грасе! Это вы?

— Я, — дрожащим голосом ответила она.

— Вы узнаёте меня? Я Тьерри де Витри! И тут вся моя семья. Давайте, мы снимем вас оттуда!

Девица помолчала. Потом прохныкала:

— Я боюсь мессира Криштофа и мессира Тьерри! Они хотели меня изнасиловать!

Окассен крикнул сердито:

— Мадемуазель, с нами малые дети, так что выбирайте выражения! Никто ничего подобного не делал. А вот если вы останетесь на дереве у дороги, то вас заметят какие-нибудь проходимцы. И не ручаюсь, что они обойдутся с вами благородно.

Всхлипывая, как маленькая девочка, Ребекка ответила:

— Хорошо, снимайте.

Кроме Тьерри, к дереву подошли почти все мужчины Витри, включая Лоранса и малыша Тибо. Было понятно, что нужно влезть на дерево, но как снять оттуда перепуганную девушку?

— Может, я сниму плащ, растянем его за четыре угла, а она пусть прыгнет? — предложил Робер.

Пока обсуждали этот способ, Окассен снял кафтан и пояс с мечом, отдал их Кантену и подошёл к самой удобной на взгляд ветке.

— Батюшка, давайте лучше я! — воскликнул Тьерри.

Окассен не ответил. Подпрыгнул, ухватился за ветку, ловко подтянулся вверх. Через пару минут он был уже около Ребекки.

— Обхватите меня сзади руками за шею, мадемуазель, — приказал он.

Она перелезла к нему на спину.

— Вы крепко держитесь? — спросил Окассен.

— Да, — пролепетала она.

— Не бойся, девочка! — крикнула снизу малышка Люси. — Дедушка каждый день меня так катает. Он сильный!

Все засмеялись. И под этот смех Окассен благополучно слез с клёна вместе с Ребеккой.

— Слава Витри! — крикнул Робер.

Но Окассен не дал детям особо расшуметься.

— Нам надо торопиться, — сказал он, — и ещё доставить эту несчастную к родителям. Кто возьмёт её на коня?

Никто не выразил такого желания. Как объяснил Тьерри, никому не хотелось быть обвинённым сами знаете в чём.

— В изнасиловании? — подсказал малыш Тибо. — А что это такое?

Ему никто не ответил, А Бланка сказала с усмешкой:

— Усадите её передо меня! Тогда уж точно не обвинит! И спрыгнуть я ей не дам!

Витри продолжили путь. Николетт с улыбкой взяла мужа за руку. Так они и поехали дальше, рука в руке. Слов не требовалось, в такие моменты Окассен и Николетт давно умели читать мысли друг друга.

Ребекку де Грасе уже искали по всему ристалищу. Родители объявили награду тому, кто доставит девицу, но увидев семейство де Витри, застыли с недовольными лицами.

— Забирайте вашу дочь, — холодно сказал Окассен. — Непонятно, почему вы за ней не присматриваете. И зачем вообще притащили сюда!

Бланка с большим подозрением посмотрела вслед родителям Ребекки.

— Ох, как мне не хотелось отдавать им девчонку! — сказала она.

Фраза прозвучала негромко, и расслышал её только Реми.

— Почему, дорогая? —удивлённо спросил он.

Но Бланка не успела объяснить. С другой стороны поля к ним скакали несколько всадников, в первом из которых она узнала герцога Луи Анжуйского.

— Благослови вас Бог, ваша светлость! Вы уже на ногах? — удивлённо спросила она.

— Да, — с улыбкой ответил он, спрыгивая наземь. — Ваше лекарство прекрасно помогает. Не осталось и следов головокружения. Только плечо ещё побаливает.

Он нашёл глазами Робера и поприветствовал его лёгким наклоном головы.

— Благодарю вас за любезность, барон. Вы согласились принять выкуп вместо моих доспехов и оружия.

— Я понимаю, что это фамильное достояние, — вежливо ответил Робер.

— Позвольте отдать вам деньги прямо сейчас, пока у нас обоих есть свидетели.

Луи Анжуйский вручил Роберу кошель с золотом. Младшим Витри не терпелось узнать, сколько, но они помалкивали, чтобы не рассердить родителей. Едва герцог отошёл в сторону, они налетели на Робера, требуя развязать кошель.

— Двести ливров, — пояснил тот. — Как мы и договаривались с герцогом! Каждому из вас подарю по ливру, когда вернёмся домой. Только не донимайте меня сейчас, бесенята!

За суматохой вокруг Робера никто и не заметил, что герцог отошёл, взяв под руку Бланку. А с другой стороны шёл Реми. Все трое были спокойны и сосредоточены, как всегда бывает при важном разговоре.

— Ходят слухи, что вы получили письмо от маленькой королевы, — сказал Луи Анжуйский, понизив голос.

— Да, мою супругу приглашают ко двору его величества, — ответил Реми. — Мадемуазель де Шандивер желает, чтобы Бланка пронаблюдала за королём. И если его болезнь проявляется так же, как раньше было у её отца, мы попробуем лекарство, которым лечили Окассена де Витри.

— И когда вы собираетесь ехать? — поинтересовался герцог.

— Мадемуазель де Шандивер пишет, что сейчас его величество в полосе просветления, поэтому приезжать нет смысла, — снова пояснил Реми. — Но он всегда чувствует наступление безумия заранее, и сообщает ей. Как только король скажет мадемуазель де Шандивер, что припадок приближается, она пошлёт за нами срочного гонца.

Бланка настороженно наблюдала за герцогом.

— Вы чем-то озабочены, ваша светлость? — быстро спросила она.

Герцог кивнул.

— С этого турнира я считаю вас своим другом, мадам де Рюффай. Не могу сказать, что дамой сердца, потому что… да простит меня ваш супруг, но вы вызываете совсем другие чувства. Как будто общаешься с умным и смелым мужчиной. Надеюсь, вас не обидели мои слова?

Бланка звонко рассмеялась.

— Поверьте, вы не могли бы сделать мне лучшего комплимента!

— Я опасаюсь за вас, — серьёзно проговорил герцог. — И за вашего супруга тоже. Слишком сильные люди не желают нашему королю выздоровления.

— Как? — с ужасом спросил Реми. — Неужели кто-то из королевской родни?

— Полагаю, что герцог Бургундский готов пойти на всё, лишь бы оставить страну в состоянии безвластия, — ответил Луи Анжуйский.— У меня нет на то доказательств, но я слышал, что все врачи его величества подкуплены бургундцем. Лекарства, которые они дают королю, приносят не облегчение, а лишние страдания. Например, добавляют ему в напитки толчёный жемчуг, от которого его величество испытывает тяжкие боли в желудке.

— Неудивительно! — вскрикнула Бланка. — Это ж всё равно, что есть песок! Что за сволочи!

— И никто не жалеет нашего бедного короля, кроме преданных слуг, которые ухаживают за ним, и его возлюбленной, мадемуазель де Шандивер.

— Так может быть, нам поехать в Париж заранее, не дожидаясь срочного гонца? — спросил Реми. — И оставаться там, пока мы не понадобимся мадемуазель де Шандивер?

— Лучше оставайтесь дома, — тихо возразил герцог. — Я вернусь в Париж, разузнаю, как обстоят дела при дворе и сообщу вам, когда выезжать. А пока будьте осторожны… буквально во всём!

Двое из семьи де Витри получили титулы победителей турнира. Реми был объявлен лучшим в поединке на боевых топорах. В награду ему вручили серебряное блюдо с чеканкой итальянской работы. Роберу присудили звание чемпиона турнира, и он получил меч дамасской стали с рукоятью, отделанной изумрудами и рубинами.

— Я понимаю, что эти камни чёрт знает, сколько стоят! — воскликнул Робер. — Но по мне лучше было бы без них! Только помешают в бою.

Бланка немедленно схватила меч и сделала несколько ловких выпадов. Потом, к восторгу мальчишек, крутанула оружие так, что остриё описало в воздухе восьмёрку.

— Камни абсолютно не мешают! — заключила она.

Ксавье тоже был объявлен победителем в состязании для молодых рыцарей, но приза ему не полагалось. Впрочем, он и без того был в хорошем настроении.

Дворецкий Шарло с утра сообщил ему, что Мари-Лор пошла на поправку, и Ксавье больше не чувствовал себя злодеем и мерзавцем. Мужчины общались с ним дружелюбно, как и прежде, Николетт тоже. Но Бланка, Дезире и Моника продолжали смотреть с презрением.

“Да и наплевать на мнение этого бабья! — подумал он. — Когда я женюсь, им волей-неволей придётся общаться со мной и Розали!”

Впрочем, вернувшись в дом Рюффаев, Ксавье вновь ощутил сильнейший удар по нервам. Мари-Лор была в саду вместе с другими нянями. Немного бледная, но вполне бодрая. Маленький Юбер играл с ней. Хохоча и визжа, он бегал за мячиком, который Мари-Лор бросала ему. Ксавье купил ему на рынке сладостей, но не знал, как их теперь отдать. К счастью, ребёнок сам увидел его и со смехом побежал навстречу. Ксавье подхватил его на руки, поцеловал.

— Хочу турнир! — заявил Юбер.

— Турнир кончился, — ответил Ксавье. — Скоро домой поедем.

— Мама болела, — сказал Юбер, показывая на Мари-Лор. — Теперь гуляет.

Ксавье посмотрел на девушку. А она повернулась к нему спиной и поспешно ушла вглубь сада.

— Бедный мальчик! — воскликнула Дезире, глядя на эту сцену в окно. — Как с ним быть дальше?

— Может, заберём его к нам вместе с Мари-Лор? — предложил Тьерри. — А Ксавье пусть приезжает и навещает, когда захочет. В таком возрасте ребёнку больше нужна женская забота, чем отец.

— Это было бы лучше всего, — согласилась Дезире. — А сейчас, милый, выйди, пожалуйста, на улицу. Я слышала, там торговка кричала про сладкие трубочки. Купи штук десять и пойдём с ними в спальню!

— Тебя потянуло на сладенькое, проказница? — спросил Тьерри и со смехом шлёпнул её.

И конечно, помчался, каждым прыжком преодолевая по три ступеньки, чтобы скорее исполнить желание своей драгоценной. Выбежал на улицу, догнал на углу торговку, купил десяток ещё горячих трубочек. Поскольку торговка оказалась молодой и миленькой, шлёпнул её тоже.

И вмиг обомлел, увидев проезжавшую мимо карету. В ней сидела молодая дама в шёлковом платье цвета миндального крема и модном головном уборе в виде колпачка с двумя рожками. Дамой была безымянная девица, сбежавшая из Витри, отравительница и шпионка.

Глава 46. Божья кара приближается!

Брачный контракт был подписан при трёх свидетелях с каждой стороны и нотариусе, которого пригласил Реми де Рюффай. Шевалье Ксавье де Трейо обязывался уплатить выкуп в пятьдесят ливров, после чего жениться на мадемуазель де Ремон не позже второго дня Рождества 1411 года. Семья де Ремон должна была передать приданое сразу после венчания. Дальше шёл длинный список приданого, во время чтения которого Робер и Реми чуть не задремали прямо за праздничным столом. Обоих разбудили жёны тычками в бока.

— Прости, дорогая, — смущённо сказал Реми. — Я не мог выдержать все эти перины, котелки и платья.

Бланка усмехнулась.

— Если честно, я не очень-то помню, что было в моём собственном приданом! — прошептала она. — Пока они дочитывают этот ужас, давай выйдем в прихожую. И я расскажу тебе о мадемуазель де Грасе.

Реми вполголоса извинился и вышел. Через минуту Бланка последовала за ним. В прихожей стояла приятная прохлада и пахло переспелыми абрикосами. Дверь в сад была распахнута настежь, и слышались радостные крики младших детей, игравших в охотничий мяч.

— Тибо, ты теперь собака! — кричал Кантен, исполнявший роль охотника. — И Люси тоже собака! Помогайте мне!

— Как я им завидую! — с улыбкой сказал Реми.

Бланка заглянула под лестницу и за кухонную дверь. Убедившись, что там никого нет, взяла Реми под руку и зашептала ему на ухо.

— Я думаю, Ребекка де Грасе помешалась от того, что её насилует собственный отец. Причём, с раннего детства.

— О, нет! — в ужасе воскликнул Реми. — Неужели она сама такое сказала, Бланка?

— Не напрямую, конечно. Но она несёт какую-то околесицу, в которой постоянно упоминается кровосмешение и блуд с отцом и братом.

— Ещё и братом? — недоверчиво спросил Реми. — Я думаю, она всё-таки бредит. Помнишь, такую же мерзость сочиняли наши враги про тебя и мессира Окассена.

— Помню, — с отвращением проговорила Бланка. — Но я-то сама не подтверждала этого.

Реми растерянно покачал головой.

— Клянусь, не знаю, что и сказать, любовь моя. Даже если это правда… что мы можем сделать?

— А если пожаловаться кому-то из высших сеньоров? — спросила Бланка. — Герцогу Орлеанскому? Или королю?

Отчаянный детский рёв прервал разговор супругов. Из сада прибежал их собственный сын, Рауль-Окассен. Он с разбегу уткнулся лицом в платье Бланки и, рыдая, прокричал:

— Не берут! Обижают! Прогоняют!

— Кто посмел тебя обидеть? — грозно спросила Бланка.

— Тибо! Лоранс! И чужой мальчик!

Реми взял сына на руки, прошептал ему что-то на ухо, и мальчик мгновенно успокоился. А Бланка побежала в сад и ухватила за уши Тибо и Лоранса одновременно.

— Вы что творите, поганцы, а? Увидели, что самый маленький и давай обижать?

— Он сам виноват! — завопил Тибо.

— Отпусти, я батюшке пожалуюсь! — крикнул Лоранс.

Ситуацию прояснил старший из играющих, двенадцатилетний Кантен. Рауль-Окассен постоянно нарушал правила, потому что не играл, а дрался с “чужим мальчиком”. Так дети Витри называли маленького Юбера, сына Ксавье.

— И кто начал первый? — спросила Бланка.

Дети одновременно показали на Юбера.

— Он!

Бланка не стала ругать чужого ребёнка. Лишь больше склонилась к решению, о котором они говорили с Дезире на ристалище — мальчика надо забрать у Ксавье вместе с Мари-Лор. Иначе ничего хорошего из него не вырастет.

— Знаешь, что мне пришло в голову насчёт Ребекки де Грасе? — сказал Реми, когда они уже восстановили мир среди детворы. — Надо сначала провести расследование.

— Как? — удивилась Бланка.

Реми говорил спокойно, но в глазах его зажглись лукавые огоньки. Он кивнул на слуг, которые бесшумно носили в трапезную блюда и кувшины.

— Слуги всегда знают тайны своих господ. Если не все, то многие. Поэтому нужно связаться со слугами господ де Грасе. Особенно с няней или личной горничной Ребекки. За хорошую плату они могут рассказать правду.

— Какой же ты умный, муж мой! — воскликнула Бланка.

Она повисла на шее у Реми, жарко целуя его. И в таком мало приличном виде они были застигнуты Тьерри, которого прислали позвать их.

— О-ля-ля! — радостно вскричал тот. — И это святая Бланка, которая вечно называет меня развратником? Идите в зал, там пора подписывать нудятину, называемую брачным контрактом!

Реми поставил свою подпись под документом вслед за двумя другими свидетелями жениха — Окассеном и Жерменом. Подписались также свидетели невесты, из числа родичей, которых Ремоны привели не менее десятка.

— Поздравляем! — весело сказала Николетт. — Теперь вы законные жених и невеста!

Под общие аплодисменты Ксавье и Розали обменялись обручальными кольцами. Невеста так и сияла от радости, а жених был смущённый, задумчивый, и краснел от каждого обращённого к нему слова.

Город Орлеан погрузился в сентябрьские сумерки — ещё тёплые, сладкие, с ароматами перезрелых фруктов и таинственными лиловыми тенями в узких переулках. Николетт полюбовалась из окна, как красиво играют полосы света и тени на булыжных мостовых, и со вздохом закрыла ставни.

— Жаль, что закончился такой прекрасный день, — мечтательно сказала она. — Но завтра тоже будет хороший — небо ясное, в воздухе тепло.

— Я уже хочу домой, — отозвался Окассен. — Мне нравятся турниры, но в конце я начинаю тосковать по лесу, полям и нашему дому.

Николетт задула все свечи, кроме одной, возле кровати, и забралась под одеяло.

— Я тоже скучаю по нашему дому, — сказала она, кладя голову на плечо мужа. — По моей кухне, саду, слугам. И даже по нашим кошкам! Но мы не закончили дела в городе.

— Да, завтра купим всё, что нужно, а послезавтра тронемся в путь, — ответил Окассен.

— Я не только покупки имела в виду, — возразила Николетт. — Мы должны поговорить со знающими людьми насчёт нашего Мишеля. Может быть, и правда, стоит отправить его в университет?

Окассен вздохнул.

— У меня душа неспокойна за Ксавье, а ты ещё хочешь отослать Мишеля к чёрту на рога, в Париж!

— С Ксавье мы всё устроили, как надо, — уверенно сказала Николетт. — Приданое выгодное, семья достойная, выкуп не слишком большой.

— Мне не нравится эта девица, — пробормотал Окассен. — Во-первых, она толстая.

— Вовсе не толстая, а немного пухленькая, — возразила Николетт.

— Если девка такая пухлая в молодости, что с ней станет, когда она родит? Превратится в кадушку! А кроме того, она хитрая и себе на уме. Вся радость у неё наигранная.

Николетт помолчала, потому что во время помолвки к ней закрадывались точно такие же мысли.

— Ксавье жаловался, что ему очень тоскливо в одиночестве, — сказала она наконец. — А так он хотя бы будет не один… и не в грешной связи, а в честном браке.

— Ну, только это утешает, — со вздохом произнёс Окассен.

Склонился над Николетт и стал осыпать поцелуями её плечи, шею, грудь. День принёс семье Витри немало радостей. Пусть и ночь будет так же прекрасна!

Ксавье проснулся от того, что рассветное солнце залило спальню. Вечером он поленился закрыть ставни, да если честно, и не хотелось оставаться одному в полной темноте. По привычке он повернулся к стене, чтобы стуком вызвать Мари-Лор. И тут же остатки сна схлынули, оставив холодную тоску.

— Это что же, теперь до самого Рождества так? — пробормотал он.

И тут же вспомнил гнетущее одиночество, которое мучило его в доме дяди после смерти матери. Но тогда он хотя бы мог пару раз в неделю ездить к Мартине, которая позже родила ему Юбера. И в доме Витри приходилось обходиться без женщин несколько месяцев. Но там хотя бы было не скучно.

“Ладно, у меня дома ещё две служанки есть, — утешил он себя. — И обе красивые! А Мари-Лор пускай теперь угождает бывшему пастуху. Завидная партия, ничего не скажешь!”

С этими словами он оделся, умылся и вышел из дома через чёрный ход. На улице, несмотря на ранний час, было полно народа.

— Купите бриошь, мессир! Свежайшая, ещё тёплая! — воскликнула одна торговка.

— И молоко с мёдом и корицей! — предложила вторая.

— А ещё лук, репа и пастернак, прямо с грядки! — добавил торговец с рыжей бородёнкой.

— Ну, уж это мне совсем ни к чему! — сказал Ксавье, отодвигая корзину с овощами, которую ему нагло совали прямо в лицо.

Он купил бриошь и стакан молока, перекусил там же, на улице, и поспешил к девушке,стоящей на углу. Волосы у неё были распущенные, щёки нарумяненные, декольте — едва ли не до сосков.

— Привет! — негромко сказал Ксавье. — Сколько?

— Три су, — беззастенчиво отозвалась она.

И поманила Ксавье за собой, в узенький переулок, где с трудом мог пройти один пешеход, а всадник бы уж точно не протиснулся. Толкнула незапертую дверь и, войдя внутрь, позвала:

— Эй, ты где? Заходи!

Ксавье в жизни никогда не бывал ни в публичном доме, ни с уличной девкой, поэтому ощутил если не страх, то сильнейшее волнение. Впрочем, обстановка дома была совершенно обычная, наподобие, как в небогатой лавчонке. Каменные стены, освещённые одним светильником с бараньим жиром, заплесневелый потолок, узкая лестница наверх. Около двери стояла лавка, покрытая овчиной, и на ней лежал молодой, но довольно толстый мужчина, закутанный в пёстрое одеяло. Видимо, он не спал, потому что при виде Ксавье сразу вскочил.

— Доброе утро, мессир! — улыбнувшись до ушей, сказал он. — Три су, будьте любезны!

“Зубы ещё кривее, чем у оруженосца!” — подумал Ксавье. А вслух хмуро проговорил:

— А разве не в конце платят? Я знаю порядки!

Сутенёр вздохнул и показал рукой на лестницу.

— Ну, проходите!

Ксавье приободрился. Оказывается, ничего сложного в том, чтобы устроить свою жизнь до возвращения домой. К тому же, Тьерри рассказывал ему, что в “таких местах” за деньги можно абсолютно всё.

— Ну, как именно хочешь? — не слишком любезно спросила девица.

Ксавье вдруг понял, что не сможет поступить с ней, как с обычными женщинами, то есть, целовать, прижимать к себе и шептать ласковые слова. А без этого любовь казалась ему пресной и бессмысленной.

— Ну, становись на четвереньки, — неуверенно сказал он.

Спустя полчаса Ксавье покинул притон, удовлетворённый телесно, но в душе совершенно недовольный собой. Продажная любовь оказалась плохим заменителем, поскольку не дала никакой серлечной радости. С публичной девкой невозможно лежать голова к голове и болтать, сплетясь пальцами. И она уж точно не скажет: “Я только вас люблю, мессир Ксавье, Богом клянусь!”

“Ну, и ладно, — думал он, расплачиваясь с сутенёром. — Мне это Розали будет говорить. А вот Мари-Лор никогда не дождётся такого от своего пастуха!”

Он шёл по улице, подставляя лицо утреннему солнцу, и думал, что жизнь прекрасна несмотря ни на что. Он всё сделал правильно. Отец был бы им доволен. А матушка? Она верила в безумную любовь, ради которой всё на свете можно забыть. Собственно, так и поступила — забыла родного сына ради любовника.

“ Я не сержусь на вас, матушка, — подумал он, глубоко вдыхая, чтобы прогнать набегающие слёзы. — Может, вы были правы. Я сам весь свет готов предать ради Орели. Да что толку?”

Он перекрестился на церковь, мимо которой проходил. И тут же замер на месте, увидев человека, вышедшего из переулка справа от церкви. Русые волосы, загорелое лицо, тонкий шрам на щеке… Это же тот самый мерзавец, который обвинил мессира Окассена на турнире. Как его? А, шевалье де Мальсер!

Ксавье немедленно последовал за ним. Естественно, чтобы выследить, куда направляется подлец, а потом сообщить наставнику. Мальсер думает, что сбежал от поединка? А вот чёрта с два! Божья кара уже приближается, и скоро поразит его руками шевалье де Витри.

Мальсер прошёл до ворот монастыря бенедиктинцев, который находился за три-четыре улицы от дома Рюффай. У ворот он спокойно поздоровался с послушником в серой сутане и вошёл внутрь. Ксавье опешил.

Что Мальсеру делать в монастыре? Неужто монахи направили его, чтобы опозорить мессира Окассена? Нелепая мысль, но как ещё объяснить посещение монастыря? Мальсер передвигался пешком, что вообще-то не свойственно рыцарям. Значит, он живёт здесь!

— Какой я идиот, — пробормотал себе под нос Ксавье. — Тут просто постоялый двор!

Во многих монастырях имелись собственные постоялые дворы, где жили, в первую очередь, паломники и гости обители. Но во время турнира всё возможное жильё в окрестностях Орлеана было сдано в аренду.

Ксавье уже собирался бежать домой и сообщить мессиру Окассену, где прячется подлый Мальсер. Но тут же опешил второй раз за утро. Из ворот монастыря, дружески болтая, вышли Мишель де Витри и паж Бланки, Ален де Берси. Под мышкой у Мишеля был большой предмет, обёрнутый в холстину, судя по форме — ларец или футляр с кинжалами.

— Эй, стойте! — крикнул Ксавье.

Подростки остановились. И тоже выразили удивление, встретив приятеля в таком непривычном месте.

— А что это вы делали в монастыре? — с подозрением спросил Ксавье.

— Ходили в библиотеку, — живо отозвался Мишель. — Я ещё на турнире познакомился с одним молодым монахом. Мы заболтались про воздушные змеи и про часы. Он меня сюда и пригласил. Мне показали много книг, а одну даже дали почитать. Правда, под залог, я свой меч им оставил.

— Меч? — в ужасе переспросил Ксавье. — Да как ты мог? Ты что, будешь теперь ходить без меча, как простолюдин?

— Ну, не вечно же! — усмехнувшись, возразил Мишель. — До завтрашнего утра. Завтра верну книгу, и они отдадут меч. По правде, он и десятой доли не стоит от цены этой книги. Святые братья пошли мне на уступку потому, что я — сын главного судьи турнира.

— Ты спятил, друг! — воскликнул Ксавье. — Отдать меч в обмен на какой-то дурацкий роман!

— Это не роман, — вмиг став серьёзным, проговорил Мишель. — Это научная книга о механизмах. Здесь рассказывается, как устроены часы, мельницы, пороховые пушки и много чего ещё интересного. Монахи сказали, что в книге даже есть история об одном арабском мудреце, который смастерил крылья и летал, как птица.

Ксавье перекрестился и с опаской посмотрел на книгу в руках Мишеля.

— А это точно не еретическая книга? Арабы — они же не христиане!

— Книгу написал монах, держат её в монастыре, как она может быть еретической? — насмешливо спросил Мишель.

— Ладно, Бог с ней, с этой писаниной! — перебил его Ксавье. — У меня дело поважнее!

Он быстро рассказал о Мальсере, который, по всей видимости, живёт на постоялом дворе монастыря.

— Ну, да, здесь есть что-то вроде гостиницы, — вмешался до сих пор молчавший Ален. — Хотите, я сбегаю за шевалье де Витри, а вы вдвоём тут покараульте?

Ксавье смерил его презрительным взглядом.

— Не думаю, что мессир Окассен послушает такого, как ты. Нет уж, бегите вдвоём, а я один покараулю. Всё равно, пока Мишель без меча, проку от него немного.

Подростки удалились и отсутствовали, как показалось Ксавье, целый месяц. На самом деле, они домчались до дома Рюффай за время, которое понадобится, чтобы зашнуровать не слишком высокие ботинки. И Окассен тотчас выбежал во двор и крикнул, чтобы заседали трёх коней. Одновременно велел Мишелю и Алену созвать вниз Робера и Тьерри.

— Я тоже поеду с вами! — крикнула Николетт.

— Тебе там совершенно нечего делать, дорогая! — возразил Окассен. — Это поединок, бой и кровь, ты такого не любишь.

— Наплевать, что я люблю! — горячо произнесла она. — Я должна быть с тобой!

Вскоре Окассен с сыновьями уже выбежали во двор. Николетт последовала за ними и, вцепившись в конскую гриву, попыталась взобраться впереди мужа.

— Я сказал, ты не поедешь! — заорал он, отталкивая её.

Николетт чуть не упала и разрыдалась в голос. Тогда Робер спешился, быстро подсадил мать на своего коня, сам вскочил следом.

— Сын, ты меня не понял? — рявкнул Окассен, повернувшись к ним.

Глаза у него были белые от ярости, вся левая половина лица дёргалась.

— Я понял, — спокойно ответил Робер. — Жене можно отказать, а матери нет. Поехали, некогда время терять!

Окассен злобно выругался и пришпорил коня так, что тот молнией вылетел из ворот.

Глава 47. Странный поединок

У ворот обители было тихо. Монахи и постояльцы явно удалились на утреннюю трапезу. Даже привратнику принесли миску, и он с аппетитом уплетал кашу, усевшись на камень. Ксавье не спускал глаз с ворот, поэтому с уверенностью сообщил Окассену, что подлец де Мальсер монастыря не покидал.

— Могу ли я войти в обитель, чтобы найти моего знакомого? — спросил Окассен у привратника.

— Конечно, мессир. Но вам придётся оставить оружие снаружи, — ответил тот, не прекращая поглощать кашу.

Сыновья заметили, что отец весь закипел от такого неуважения, но сдержался. Ксавье, наоборот, возмутился:

— Почему же ваши постояльцы входят с оружием? Я сам видел, как господин, которого мы ищем, прошёл с мечом!

— Ну, потому что он наш постоялец! — нахально ответил послушник.

— Ты знаешь, кто я такой, сопляк? — заорал Окассен. — И что я сейчас сделаю с тобой, если ты…

— Подождите, пожалуйста, батюшка! — быстро прервал его Тьерри. — Я сию минуту добуду вам этого Мальсера!

Он живо отстегнул от пояса меч и даже кинжал, отдал их Ксавье и с любезнейшей улыбкой спросил у привратника:

— Могу я пройти, преподобный?

— Ладно, — с тупым выражением на лице ответил тот.

Окассен снова заскрежетал зубами от ярости, но Николетт схватила его за руку и умоляюще сказала:

— Прошу тебя, держи себя в руках, дорогой!

— Я не желаю с тобой разговаривать! — резко ответил он. — Жена, которая не слушается мужа, недостойна его внимания!

— Как хочешь, — обиженно проговорила Николетт. — Я тоже буду молчать.

Она отошла под дерево у ограды монастыря и села на скамейку. Мужчины продолжали ждать стоя, держа руки на эфесах мечей.

Тем временем Тьерри быстро пересёк монастырский двор, на ходу перекрестился на церковь, спросил у послушников, возившихся в огороде, где находится гостиница. Ему молча указали на двухэтажное здание в глубине двора. Тьерри бросился туда бегом.

В уютной прихожей сидел тощенький старичок, лет ста пятидесяти на вид. Тьерри поклонился ему и крикнул во всё горло:

— Подскажите, преподобный отец, где найти шевалье де Мальсера?

Старичок не ответил, только вздохнул. Тьерри подскочил к нему вплотную и заорал в самое ухо:

— Где найти шевалье де Мальсера?

Монах укоризненно посмотрел на Тьерри и показал взглядом на чётки, которые перебирал высохшими пальцами.

— Ах, вы молитесь! — смущённо воскликнул тот.

И замер, покорно ожидая, когда молитва закончится. Это было самое нестерпимое ожидание в жизни Тьерри. От природы он был исключительно нетерпелив, поэтому обычно скрашивал такие минуты эротическими грёзами о Дезире и других женщинах. Но разве можно делать такое в монастыре да ещё в присутствии молящегося монаха! Поэтому Тьерри лишь топтался с ноги на ногу и тяжко вздыхал. В конце концов, чтобы не терять времени зря, он решил тоже помолиться. Прочитал Pater Noster и Credo, а до Ave дело не дошло. Монах вышел из своей прострации и спокойно сказал:

— Второй этаж, третья дверь справа.

— Благодарю, отец! — крикнул Тьерри и помчался вверх по лестнице.

В комнату Мальсера он ворвался без стука. Тот занимался самым, что ни на есть мирным делом — брился, глядя в ручное зеркало. От неожиданности при появлении Тьерри Мальсер вздрогнул и едва не порезался.

— Какого чёрта! — вскричал он. — Ты кто такой, сопляк?

— Не рекомендую вам такие бритвы, — сказал Тьерри. — Это итальянская работа, они красивые, но быстро затупляются. Лучше брать немецкие, из твёрдой стали.

— Что-о-о? — возмущённо протянул Мальсер.

Тьерри прыгнул к нему, схватил за запястье и так сжал, что тот завопил от боли.

— Я — сын шевалье де Витри, и вы немедленно идёте на поединок, от которого позорно сбежали!

— Никуда я не пойду! — вырываясь, заорал Мальсер. — Люди! Спасите! Тут бандиты!

Двери соседних комнат кое-где распахнулись, повыскакивали господа и слуги. Услышав о бандитах, все вооружились — кто мечом, кто поленом. Тьерри это не смутило. Он выкрикнул на одном дыхании:

— Любезные постояльцы, я не бандит, а сын шевалье де Витри, главного судьи турнира! Пришёл затребовать этого человека на поединок чести, с которого он позорно сбежал!

Постояльцы, среди которых преобладали дворяне, во все глаза уставились на Мальсера. А тот вырвался и, выхватив из ножен меч, направил его на Тьерри.

— Не собираюсь! Я не принимал поединка и не приму! Ваш отец, опозоривший свою честь, недостоин биться со мной!

— Правда? — насмешливо спросил Тьерри. — А может, у тебя просто по ногам течёт от страха?

Он ловко прыгнул вбок, оказавшись у правого плеча Мальсера. Резко ударил его кулаком в локоть. Меч со звоном упал на каменный пол, и Тьерри тотчас наступил на него ногой. Снова ухватил Мальсера за запястье, да так выкрутил, что тот взвыл от боли.

— Поднимай меч, подлая тварь! — приказал Тьерри.

Тут же выхватил оружие из руки Мальсера и прижал лезвие к его горлу.

— А теперь пошёл вниз, и не вздумай дёргаться! Прирежу, как каплуна!

Таким манером он вывел Мальсера во двор, а там спокойно отдал ему меч.

— Сбежать ты всё равно не сможешь. Здесь всего одни ворота, — презрительно предупредил Тьерри.— А вздумаешь носиться по двору, сам себе хуже сделаешь. Даже среди ровесников меня мало кто может обогнать. А тебе сколько лет — сорок, пятьдесят, шестьдесят?

Говоря это, он держал левую руку Мальсера заломленной за спину, да под таким углом, что малейшее движение причиняло боль.

Так они и вышли из ворот обители, прямо навстречу Окассену.

Драться напротив монастыря было бы кощунством. Поэтому быстро переместились на соседнюю площадь, где было достаточно места и много народа, который годился бы в свидетели. Впрочем, Окассен не опасался обвинений в нападении. Мальсер оскорбил его прилюдно, и при огромном количестве очевидцев получил вызов на поединок. Всё честно, всё по закону.

— Мессир де Витри! — воскликнул Мальсер, когда они вышли на площадь. — Послушайте, давайте по справедливости!

Окассен, шедший первым, резко повернулся к нему лицом.

— Давайте! — яростно проговорил он. — Вы опозорили меня перед благородной публикой трёх провинций. Вашу мерзкую речь слышали дамы, простолюдины, и что хуже всего — мои малолетние дети и внуки. Что положено вам за это по справедливости?

Мальсер опустил голову и вдруг рухнул на колени. Увидев это, со всех концов площади стал стекаться народ — разносчики, ремесленники и просто праздные зеваки. Словно не замечая никого, Мальсер закричал:

— Пощадите! Вы же знаете, что мне с вами не совладать! Простите меня!

— Такое не прощают, — жёстко ответил Окассен. — Встаньте и бейтесь! Умрите, как рыцарь, а не как холоп, стоящий на коленях!

Мальсер поднялся, взял меч, и вдруг снова повалился на колени. В толпе захохотали, несколько мальчишек засвистели в два пальца.

— Простите! Я расскажу вам, кто меня послал! Кто мне заплатил!

— А вот это интересно, — воскликнул Тьерри. — Может, послушаем его, батюшка?

— Чего там слушать? — возмутился Робер. — Прикончить продажную тварь, и дело с концом!

Несколько мгновений Окассен стоял молча, стискивая зубы. В толпе крикнули:

— Выпустите ему кишки, благородный рыцарь!

— Такое не прощают!

Мальсер, стоя на коленях, вздрагивал — как понял Тьерри, рыдал без слёз. Мягкая ладонь коснулась руки Окассена, лежащей на эфесе меча. Николетт тихо попросила:

— Давай выслушаем и отпустим его, братец!

Окассен бросил на неё ледяной взгляд.

— Мало того, что перечишь мне, ещё и вышла из дома с непокрытой головой? Ну, подожди, я тебе устрою!

— Хорошо, устраивай, только выслушай этого человека! — умоляюще сказала Николетт. — Нам важно знать, кто его подослал, кто этот тайный враг! Иначе мы так и будем жить в состоянии вечной угрозы!

Она обернулась к Роберу, быстро сказала:

— Дай мне плащ, сын!

Не спрашивая зачем, он выполнил просьбу матери. Она накинула плащ себе на плечи и надела капюшон. Прерывисто вздохнув, Окассен вынул меч, коснулся им головы Мальсера и громко объявил:

— Прощаю этого человека… при условии, если он расскажет то, что обещал!

Толпа разочарованно загудела. Поняв, что поединка не будет, люди стали расходиться по своим делам. Остались лишь несколько самых любопытных мальчишек и старух.

Мальсер поднялся на ноги. Тьерри тут же ткнул его кулаком в шею.

— Ну, говори!

Николетт строго произнесла:

— Обращайся к этому господину на вы, сын! Он дворянин и втрое старше тебя!

Мальсер подавил, наконец, свои безмолвные рыдания. И сказал, не поднимая головы:

— У меня были большие долги. Он их выплатил в обмен на эту услугу.

— Кто — он? — жёстко спросил Окассен.

— Шевалье де Грасе.

Несколько мгновений все стояли, словно окаменевшие. Потом Окассен переспросил:

— Шевалье де Грасе? Это тот, у которого сумасшедшая дочь? Брат нашего священника?

— Не знаю, чей он брат, — продолжая смотреть в землю, ответил Мальсер. — Но дочь у него, действительно, полоумная, как я слыхал.

— Странно! — воскликнул Тьерри, и тут же обернулся к Мальсеру. — А какой величины был ваш долг, сударь?

— Сто пятьдесят ливров.

— Сто пятьдесят? — изумлённо повторили все.

— Столько Реми подарил Бланке на свадьбу, — сказала Николетт. — Это огромные деньги! Где взял такую сумму обычный рыцарь, и зачем ему всё это понадобилось?

Окассен снова посмотрел на неё с ледяным бешенством.

— Ещё раз влезешь в разговор, и я отделаю тебя плёткой, как служанку! Совсем своё место забыла!

— Матушка права, — сказал Тьерри. — Не тем, что перечит мужу, конечно! Но шевалье де Грасе совсем не похож на богача. Его самого кто-то нанял, пользуясь тем, что он имеет зуб на нас.

— Кто? — злобно спросил Окассен, обернувшись к Мальсеру.

— Я не знаю, мессир де Витри! Клянусь святой Девой! — воскликнул тот.

С тем и пришлось покинуть площадь. Мужчины пошли назад к монастырю, у стены которого оставили своих коней. А Николетт задержалась и вполголоса спросила у Мальсера:

— Скажите, сударь, вы в самом деле мой троюродный брат?

— По всей видимости, да, мадам, — хмуро ответил он. — Жаль, что мы познакомились при таких обстоятельствах.

— Если будет на то милость Господня, свидимся и по-хорошему, — с лёгкой улыбкой ответила она и поспешила за мужем и сыновьями.

История с Мальсером была изложена за завтраком всей семье. Рассказывал Тьерри, как всегда красочно и темпераментно. Робер добавлял подробности. И только Окассен молчал, недовольный и словно ушедший в себя.

— О чём вы думаете, батюшка? — настороженно спросила Бланка.

— Ничего особенного, — тихо ответил он. — Размышляю об этом деле. И не вижу никакой причины для шевалье де Грасе платить бешеные деньги за клевету. Только из-за того, что Криштоф отказался от его дочки? Глупо.

— О его дочке я позже поговорю с вами, — сказала Бланка. — Но не при всех, детям нельзя такое слушать.

— Про изнасилование? — спросил малыш Тибо. — А мы уже знаем, что это такое! Нам оруженосец Ксавье объяснил.

Все взрослые разом уставились на Ксавье, так, что тот едва не подавился куском хлеба.

— Я здесь ни при чём! — покраснев, проговорил он. — Я накажу оруженосца!

— Нет, совсем о другом, — громко сказала Бланка. — И давайте попробуем сладкий пирог! Моей кухарке дали рецепт с кухни самого герцога.

Николетт отрезала кусок пирога и положила на тарелку Окассену. Он даже не шелохнулся — сидел, мрачно глядя в пространство.

— Поешь, пожалуйста, — тихо попросила Николетт. — Ты ни крошки не съел, так нельзя.

— Я с тобой не разговариваю, — резко ответил он. — Вместо того, чтобы приготовить мне завтрак, ты бегала по улицам, раскрытая, как гулящая девка.

— Я волновалась за тебя, — ласково проговорила она.

— Ты пререкалась со мной, дерзила, подбила Робера на непослушание. Из-за тебя я с ним тоже не буду разговаривать, — гневно проговорил Окассен.

— Ладно, не разговаривай, только поешь, пожалуйста! — сказала Николетт. — Вот, я разрезала пирог на маленькие кусочки. В начинке нет никакой гадости, только варенье и крем.

Окассен нацепил кусочек пирога на кинжал и сжевал без всякого аппетита. Николетт обняла его под столом за талию и погладила по спине. Они не замечали, что дети исподтишка наблюдают за ними. Когда Окассен съел второй кусочек пирога, Тьерри подтолкнул в бок четырёхлетнего Алара. Тот сорвался с места, подбежал к Окассену и забрался к нему на колени.

— Ты что, сынок, соскучился? — спросил Окассен.

И обернувшись к Николетт, приказал:

— Нарежь ему тоже пирога. И надо его подстричь, тебе не кажется?

— Да, надо, — согласилась она. — Робер знает здесь неподалёку цирюльника, который лучше всех стрижёт детей.

— И где это? — тотчас спросил Окассен, поглядев на сына без тени обиды.

— Я покажу, если надо, — с готовностью ответил Робер, понятия не имевший ни о каком цирюльнике.

Реми пообещал разузнать всё, что можно о шевалье де Грасе. Любые сведения могут оказаться полезными — и кто сеньор этого человека, и какая у него родня, и где он воевал в молодости.

— А чтобы узнать о его отношениях с дочерью, нужно заслать шпиона, который пообщается со слугами Грасе, — сказала Бланка. — И мы это сделаем, как только гости разъедутся после турнира.

Окассен согласился. И добавил, что лучше послать женщину. Ведь лучше всего о Ребекке знают её нянька, кормилица, горничная, а они охотнее станут разговаривать с женщиной.

— Мы подумали так же, — согласился Реми. — Поэтому пошлём Шарло и его жену Мадлен. Они оба очень умные, и легко добудут нужные сведения.

После этого разговора супруги Витри отправились за покупками. Пока мы в городе, нужно приобрести всё, что нужно по хозяйству, сказала Николетт — восковые свечи, иголки, напёрстки, кое-какую посуду, пряжки, застёжки…

— Аж голова заболела от этой бабской ерунды, — усмехнувшись, сказал Окассен. — Главное — это купить охотничьи ножи, наконечники для стрел, оселки, капканы. И обязательно хорошую крысоловку! Как вспомню этого крысиного короля, так рвота подступает.

По примеру родителей, Тьерри и Дезире тоже собирались прокатиться по лавочкам. В прихожей их остановил Мишель.

— Братец! — умоляюще попросил он, прижав руки к груди. — Займи мне денег! Срочно нужно!

— Догадываюсь, на что! — лукаво улыбаясь, спросил Тьерри и развязал кошель. — Пять су хватит?

— Мне надо два ливра, — смущённо ответил Мишель.

Тьерри даже вздрогнул от неожиданности.

— Сколько?! Ты с ума сошёл, братец! Ни одна шлюха столько не стоит, даже если она Королева любовных трюков! Красная цена — три су, ну, ещё два — угостить вином и сладостями.

— Мне не для этого, — покраснев, как варёный рак, сказал Мишель. — Я заказал слесарю детали для часов. Он обещал изготовить срочно, то есть, до завтра. Это стоит два ливра.

Тьерри пожал плечами и без дальнейших расспросов выдал деньги. Мишель подпрыгнул от радости и выбежал из дома. Тьерри проследил из окна — вместе с братом побежал Ален де Берси.

— Ох, не нравится мне это! — воскликнул он. — Такой скользкий тип этот паж. И какого чёрта он крутится вокруг Мишеля?

Дезире ничего не ответила. Тьерри обернулся и с изумлением увидел, что его юная супруга плачет.

— Что стряслось, ангел мой? — спросил он, хватая Дезире в объятия. — Что тебя расстроило?

— Ты без зазрения совести трепался при мне о продажных женщинах! — с трудом проговорила она сквозь слёзы. — Более того, ты знаешь все цены! Значит, сам пользуешься этим товаром! И это после всех клятв!

Она закрыла лицо руками и бурно разрыдалась.

— Детка, да как ты могла подумать! — крикнул Тьерри. — Зачем мне какие-то шлюхи, когда у меня самая прекрасная в мире жена! Никогда! За всё золото мира не стал бы! Клянусь спасением души — ни разу после свадьбы не спал с другой женщиной, и никогда не буду!

Эта страстная речь убедила Дезире лишь наполовину. Она посмотрела на Тьерри полными слёз глазами и спросила:

— Откуда тогда ты знаешь цены?

— Так в мужской компании постоянно про это говорят! — горячо произнёс Тьерри. — Я же не могу всем рты закрыть, дорогая! Криштоф ходит к таким девкам, и Ксавье, и даже мои оруженосцы!

Дезире затихла, а Тьерри продолжал осыпать её поцелуями и комплиментами, пока его не прервал стук в дверь. Не дожидаясь слуг, Дезире сама отперла. К удивлению молодых супругов, на пороге стоял пожилой монах.

— Благослови вас Бог, господа! — сказал он. — Это дом господ де Рюффай?

— Да, — растерянно ответил Тьерри.

— Могу ли я побеседовать с шевалье Окассеном де Витри?

Глава 48. Хочу домой!

В библейской легенде о вавилонской башне говорится, что Господь разделил языки, и люди, тотчас переставшие понимать друг друга, бросились в разные стороны со своими пожитками и скотом. То же самое происходило в Орлеане каждый раз, когда заканчивался турнир. Разъезжались восвояси рыцари и торговцы, фигляры и трубадуры. Слуги убирали украшения с балконов и шатры с поля. Город возвращался к обычной рутине — работа, молитвы, спокойный семейный досуг.

— Думаю, завтра или послезавтра мы тоже отправимся домой, — сказал Мишель, и непонятно, чего было больше в его голосе — радости или печали.

— Мне кажется, жить в деревне ужасно скучно, — отозвался Ален де Берси. — Я гостил несколько раз в имениях у родственников. Тоска смертная! Ни вечеринок, ни балов. И одеты все по моде прошлого века.

— Нет, у нас в Витри очень весело, — возразил Мишель. — Мы каждый день устраиваем новые боевые игры. То парные поединки, то крепости строим или по мишеням стреляем. На охоту ездим с батюшкой, собак дрессируем. Летом ещё речка… Мы с братьями иногда ходим подсматривать, как деревенские девки купаются.

— Ого! — воскликнул Ален. — Такое я бы тоже посмотрел!

Они посмеялись и перешли большую площадь, где было особенно много всадников, карет, телег. Улица на юг от площади вела прямо к городским воротам. Но Ален пошёл на восток — в узенькие переулки, где верхние этажи домов нависали над нижними. Здесь стоял уютный полумрак, хотя пахло не особенно приятно — мусором и тухлой водой из канав.

— И воздух у нас в деревне чище, — сказал Мишель, сморщившись.

Ален обернулся к нему и грустно улыбнулся.

— Я буду по тебе скучать, — сказал он. — С тобой весело, ты столько всего интересного знаешь. И про охоту, и про летучих змеев, и про фехтование…

— Ты тоже очень весёлый, — сказал Мишель. — Почти, как наш Тьерри. А знаешь, на Рождество Бланка и Реми всегда приезжают к нам! Конечно, в этом году они возьмут тебя с собой.

— Вот было бы здорово! — воскликнул Ален.

Он вдруг резко остановился, и Мишель невольно наткнулся на него. Лица их на миг соприкоснулись. Кажется, ерунда, нечаянно. Но Ален успел быстро поцеловать Мишеля в губы. Тот удивлённо рассмеялся.

— Ты чего? Вроде, не Пасха, чтобы христосоваться!

Ален опустил глаза, взял Мишеля за руку и поцеловал её тоже.

— Что ты творишь, Берси? Хватит дурачиться! — весело проговорил Мишель.

Ален заговорщически приложил палец к губам и поманил Мишеля за собой, к двери одного из небогатых домов. Толкнул её и вошёл внутрь, ведя друга за руку. Они оказались в прихожей небогатого городского дома, пахнущего мышами и жареной едой. Около двери дремал на лавке толстый молодой слуга.

— Что это за дом? — удивлённо спросил Мишель.

— Моих знакомых, — спокойно ответил Ален.

И поздоровался со слугой, проснувшимся от звука голосов:

— Привет, Поль! Мы зайдём ненадолго, хорошо?

Слуга равнодушно кивнул, и Ален повлёк Мишеля вправо, где виднелась в полумраке дверь, обитая облезлой оленьей шкурой.

— Заходи!

Мишель растерянно огляделся. Комнатка была крошечная, из числа тех каморок, где поселяют прислугу. Кровать без полога, бронзовый светильник с двумя свечными огарками, лавка, на которой стояли кувшин с водой и таз.

— Зачем мы сюда пришли? — спросил Мишель.

Помещение ему не нравилось, как и выражение лица приятеля. Ален улыбался весьма странно — то ли смущённо, то ли кокетливо. И не смотрел в глаза Мишелю, словно скрывал нечто нехорошее.

— Я не знаю, как объяснить, — тихо сказал Ален. — Давай, лучше покажу!

Он вдруг обнял Мишеля за талию одной рукой, а другой скользнул за пояс его штанов. И одновременно впился в губы поцелуем — уже не быстрым, как в переулке, а глубоким и жадным. Мишель вырвался, отскочил, с отвращением вытер губы рукой.

— Ты… ты сумасшедший? — с ужасом спросил он. — Ты зачем лезешь ко мне, точно шлюха?

Не дожидаясь ответа, Мишель ринулся прочь из мерзкой комнаты, мерзкого дома, мерзкого переулка. Сколько он бежал, неизвестно. Мысли, взбаламученные чёрным ужасом, путались в голове, к горлу подкатывала тошнота. Очнулся Мишель только от звона, который доносился с колокольни маленькой церкви. Вбежав внутрь, подросток минут пять стоял около чаши со святой водой, ополаскивая руки и лицо. Сразу стало легче, точно он смыл с себя гнусные прикосновения дьявола.

— Вы что-то хотели, сын мой? — спросил пожилой кюре.

— Да, отче, — еле слышно сказал Мишель. — Мне срочно надо исповедоваться.

Когда Окассен и Николетт вернулись домой, Бланка сообщила, что их ждёт важный гость — заведующий библиотекой обители святого Бенедикта.

— Это не тот ли монастырь, где мы поймали Мальсера? — недовольно спросил Окассен.

— Вероятно, тот самый, — ответила Бланка. — В Орлеане только одна бенедиктинская обитель. Но монах явился совсем по другому делу, батюшка!

А по какому — не сказала, предложив родителям пройти в трапезную. Монах привстал со скамьи, уважительно склонил голову и назвался — отец Максимин.

— Я осмелился побеспокоить вас по поручению нашего аббата, — пояснил он. — Его высокопреподобие весьма заинтересован вашим сыном.

— Которым? — удивлённо спросил Окассен. — У меня, знаете ли, девять сыновей.

— О, пусть пребудет над ними милость Господня! — с улыбкой проговорил монах. — Я имею в виду отрока по имени Мишель. Это исключительно умный и талантливый юноша…

И он рассказал, что Мишель уже несколько дней посещает монастырскую библиотеку. Беседуя с ним, монахи обнаружили, что мальчик глубоко интересуется науками, любит изобретать и мастерить различные механизмы.

— Но образования у него совсем нет, кроме простой грамоты, — продолжал отец Максимин. — Не хотите ли вы определить его к нам в обучение? В обители есть школа, где учатся сыновья уважаемых дворян. И преподают у нас замечательные учёные, многие из них сами пишут книги…

— Нет, — решительно ответил Окассен. — Мишель ещё не закончил обучение боевым искусствам. Я не могу его отпустить.

Николетт взволнованно посмотрела на мужа. Но не возразила, так как монах сам стал уговаривать:

— Поймите, мессир, такой ум, как у вашего сына, встречается исключительно редко! Это дар Божий, которым грешно пренебрегать.

— У нас в семье все одарённые в той или иной мере, — гордо подняв подбородок, сказал Окассен. — Мой первенец в семнадцать лет выиграл рыцарский турнир, и потом ещё дважды побеждал. Третий сын в два года умел читать и писать. Он рисует людей и зверей так, что они кажутся живыми. Дочь пишет романы, великолепно играет на лютне и поёт.

— Так это лишь подтверждение моих слов! — воскликнул монах. — У Мишеля свои таланты, и их тоже следует развивать. Но для этого нужны книги и учителя.

Окассен сохранил недовольный вид, однако задумался.

— Можно мне задать вопрос монаху? — шепнула ему на ухо Николетт.

Окассен отрицательно покачал головой. Но тут Реми спросил именно то, что беспокоило его тёщу:

— Вы ведь не станете уговаривать Мишеля принять постриг?

— Нет, конечно , — сказал отец Максимин. — Да и что плохого, если юноша выберет такой путь? Он ведь не старший сын.

— Ни за что! — резко перебил его Окассен. — Никогда! Все мои сыновья должны продолжить наш род! Монахов у нас не было и не будет!

Это прозвучало так грубо, что Реми поспешил перевести разговор на невинную тему.

— А много ли книг хранится в вашей библиотеке?

— О, больше тысячи! — восторженно проговорил монах. — Среди них есть очень редкие, имеющие в мире всего две-три копии. У нас имеются научные трактаты по математике, геометрии, алхимии, истории…

— А медицина? — с любопытством спросила Бланка. — Я, знаете ли, увлекаюсь хирургией и лечением ран…

Пока они беседовали, Николетт снова зашептала мужу на ухо:

— Может, ты всё-таки позволишь Мишелю учиться? Он не должен чувствовать себя обделённым по сравнению с другими детьми.

Окассен промолчал, но выражение его лица изменилось. К упрямству примешалась растерянность. Так он выглядел, когда понимал, что обидел Николетт или кого-либо из сыновей.

— Знаешь, — наконец шепнул он. — Я думаю, мы должны спросить самого Мишеля.

— Ты прав, дорогой мой! — с улыбкой ответила Николетт. — Ты всегда находишь правильное решение!

Вскоре появился и сам Мишель. Его позвали к взрослым, и Окассен сразу же сказал:

— Монахи из обители святого Бенедикта считают, что ты очень талантлив к наукам. Они предлагают тебе обучаться в их школе. Хотел бы ты остаться в городе для учёбы?

Мишель растерянно молчал. Вообще, вид у него был странный. Николетт показалось, что у сына начинается простуда с жаром и ознобом.

— Ты можешь жить у нас, — добродушно предложил Реми. — А по утрам будешь ходить на занятия.

Мишель зажмурился и тряхнул головой.

— Нет! — решительно сказал он. — Я хочу вернуться домой и заниматься боевыми искусствами.

Окассен вызывающе посмотрел на монаха. Тот развёл руками. Жаль, что мальчик с умом великого изобретателя желает стать безвестным рыцарем, каких на свете тысячи. Но наука — это удел свободных душ, рвущихся к знаниям вопреки всему. А раз человек не хочет, нет смысла заставлять.

Отъезд назначили на следующий день. Отправимся в путь сразу после завтрака, чтобы к ночи добраться до постоялого двора, объявил Окассен. Перед тем, как покинуть Орлеан, Ксавье навестил семью де Ремон. Они тоже готовились тронуться в дорогу завтра, вместе со своими бесчисленными родичами.

— Может быть, вы с нами поедете, Ксавье? — спросила Розали.

Сразу после помолвки она стала называть его по имени. А сегодня ещё и воротник рубашки ему поправила так запросто, словно они были женаты лет десять. Это понравилось Ксавье, и уходя, он поцеловал Розали в щёку прямо при её родителях. Господа де Ремон и ухом не повели, значит, считали, что это прилично. Но ехать с ними Ксавье отказался.

— У меня с собой сын, он будет мешать вам своим плачем, — пояснил он.

За сыном по-прежнему присматривала Мари-Лор. Она и ехала в фургоне Ксавье, правда, больше не сидела на передке и не пела песен. А на привалах держалась рядом с нянькой близнецов или с Дезире. На молодого сеньора Мари-Лор старательно не глядела.

Хуже всего было то, что Телесфор теперь нахально подъезжал к фургону, болтал с Мари-Лор, привозил ей то яблоки и груши, купленные в придорожных деревнях, то холодную колодезную воду. А однажды, видимо, по примеру Тьерри, приволок букет мелких лиловых астр.

Ксавье не выдержал. Подъехал, когда Дезире и Тьерри увлеклись своим любовным воркованием. Мрачно спросил:

— Ты что, и правда, собираешься переехать в Ливри?

Она опустила глаза, нервно вздохнула.

— Вы сами так пожелали, мессир.

— Разве я тебе это говорил? — спросил он.

— А зачем я вам? У вас невеста есть.

Тут Мари-Лор не выдержала и расплакалась.

— Ну, что ты вечно ревёшь? — как можно добродушнее спросил Ксавье. — Как моя невеста касается тебя? До свадьбы ещё Бог знает сколько! Мы могли бы жить, как раньше.

Мари-Лор молча всхлипывала.

— Юбер любит тебя, — продолжал Ксавье. — Что он будет без тебя делать?

Девушка расплакалась ещё сильнее. Телесфор заметил издали, подъехал с другой стороны фургона и сердито проговорил:

— Зачем вы опять обижаете Мари-Лор, мессир Ксавье? Она едва выздоровела!

Ксавье смерил его презрительным взглядом.

— А ты кто такой, чтобы заступаться?

— Жених! — вызывающе ответил Телесфор.

— Неужели? — насмешливо спросил Ксавье. — Жених — это тот, кто заключил брачный договор и заплатил выкуп. Что-то я не припомню, чтобы ты мне платил.

Эти слова не смутили Телесфора. Он поинтересовался как ни в чём ни бывало:

— Сколько вы требуете за Мари-Лор?

— Тысячу ливров, — заносчиво ответил тот.

— Называйте нормальную цену, зачем дурачиться-то! — потребовал Телесфор.

Ксавье мигом вспыхнул и заорал, схватившись за меч:

— Ты посмел назвать меня дураком, быдло немытое!

Крик услышал Тьерри. В мгновение ока он подлетел к фургону и, глядя на Ксавье, сердито произнёс:

— Давай-ка, дружище, отъедем в сторону и побеседуем!

Ксавье злобно пришпорил коня и помчался вперёд так, что Тьерри едва догнал его.

— Мне неохота ссориться, — крикнул он сзади. — Но, кажется, мы договорились по-хорошему!

— Понял, понял! — не оборачиваясь, ответил Ксавье. — Вы все против меня, на стороне бывшего пастуха! Да пусть подавится этой девкой!

На третий день путешествия, ещё и солнце не зашло, как отряд прибыл в Витри. Слуги и работники мастерских радостно высыпали во двор, приветствуя хозяев. Сразу поднялась радостная суета — переносили в дом вещи, рассёдлывали коней, гремели посудой и таскали вёдра с водой. Николетт обнимались с Урсулой, Окассен беседовал с управителем Маризи, а мальчишки шныряли по двору и саду, проверяя свои любимые уголки.

— Батюшка, почему! — обиженно кричала Люси. — Почему мои котики стали такие большие!

— Они выросли, детка! — смеясь, объяснял Тьерри. — Ты ведь тоже растёшь! А ну-ка, давай измерим, намного ли ты выросла за время путешествия!

И он отметил рост дочери, прочертив полоску ножом на косяке кухонной двери. Оказалось, за две недели Люси стала выше почти на фалангу отцовского пальца.

— Вот это да! — восхитилась Николетт. — Пожалуй, в пятнадцать лет ты будешь ростом со своего батюшку!

— А потом умру? — спросила Люси.

Николетт поспешно перекрестила девочку:

— Что за глупости, дитя моё! В пятнадцать лет мы выдадим тебя замуж.

— За кого? — спросила та.

— Пока не знаю, дорогая! К тому времени подберём тебе красивого и доброго рыцаря, который будет любить тебя всем сердцем.

Беседуя с малышкой, Николетт ловко разделывала кроликов и укладывала их в маринад из вина и пряностей. Служанки с упоением смотрели на свою обожаемую госпожу. Кажется, вместе с нею в дом вернулась душа. Сразу стало светлее и уютнее!

Люси влезла на сундук под окном и показала на Тьерри, который болтал во дворе с отцом, Ксавье и управителем Маризи.

— А можно мне выйти за моего батюшку? — спросила девочка, вызвав дружный смех женщин.

— Нельзя, мадемуазель! — возразила няня Жаклин. — Он уже женат!

— Тогда за Ксавье! — воскликнула Люси.

— И за него нельзя! — сказала Николетт. — Он обручился и на Рождество женится.

— Несправедливо! — крикнула Люси, в точности копируя интонации Тьерри. — Всех рыцарей забрали, мне никого не оставили!

Николетт сама застелила кровать свежим бельём, благоухающим лавандой, закрыла ставни и достала для себя и мужа чистые рубашки.

— Потом надену, — сказал Окассен. — И ты тоже потом.

— Хорошо, — с улыбкой согласилась она. — Только не набрасывайся, пожалуйста! Раздень меня сам, и не торопись. Будь добрым и ласковым, как будто тебе снова шесть лет.

— Вот чудные у тебя выдумки! — тоже улыбаясь, ответил он. — Но я готов исполнять всё, что ты пожелаешь. Такое счастье оказаться дома! Я люблю путешествовать, но в чужих местах мне постепенно становится не по себе.

— Я знаю, — тихо ответила Николетт, снимая с него пояс. — Ты был таким злым и грубым в последние дни! Я даже боялась, не вернулась ли к тебе твоя хворь.

— И я это чувствовал, но ничего поделать не мог, — пробормотал он, целуя её в плечо. — Прости, милая!

На этом слова закончились, и время замедлилось, застыло, сделалось густым, словно желе. Окассен и Николетт увязли в нём, забыв всё на свете, даже собственные имена.

Очнулись только в середине ночи, когда в саду закричал сыч, и обнаружили, что лежат поперёк кровати. Волосы Николетт свисали с края до самого пола. Окассен прижимался лицом к её груди.

— О, как же сегодня было хорошо! — прошептала Николетт, потягиваясь. — Так прекрасно, словно я снова…

Она осеклась и замолкла.

— Снова — что? — спросил Окассен.

Не дождавшись ответа, он приподнялся на локте. Потряс легонько Николетт за плечо.

— Снова — что? Ты хотела сказать, снова с Бастьеном?

— Что за чушь! — возразила Николетт. — Я хотела сказать, словно я снова дома. Забыла, что мы и в самом деле, вернулись домой!

Окассен вздохнул с облегчением. Так они и уснули поперёк кровати, без одеяла, укрытые только любовью и мирным дыханием старого дома.

Только один человек не спал в этот час. Мишель стоял на башенке у ворот, смотрел на звёзды и беззвучно плакал.

Глава 49. Любовь моя

Стража в башне-барбакане издали увидела, что к Трейо-Нуар движутся два всадника и фургон. Напротив закатного солнца силуэты вырисовывались очень чётко, и было заметно, что один из наездников везёт впереди себя маленького ребёнка.

— Никак, сеньор вернулся? — спросил один из солдат.

— Точно, это он! Я побегу, управителю скажу!

И вскоре в замке загрохотали двери, зазвучали взволнованные голоса, закудахтали куры, которых несли на убой. Когда Ксавье въехал в ворота, его ждал штат замка в полном составе — шестеро солдат, управитель с женой, пятеро слуг. На всех лицах отражалась искренняя радость. Надо же, значит, они меня любят, подумал Ксавье, и от этой мысли в груди разлилось приятное тепло.

— Благослови вас Бог, сеньор! — с поклоном сказал управитель.

— И вас всех благослови Господь! — улыбаясь, ответил Ксавье.

Он передал маленького Юбера дочке управителя, спешился и немедленно начал раздавать подарки — каждому по два су, а женщинам, помимо того, сладости.

— Я ещё ткани вам привёз, на зимнюю одежду. Но это уж завтра раздадим, когда девушки отмерят их поровну, — сказал Ксавье.

Услышав дружное “спасибо, сеньор”, он объявил:

— У меня две хорошие новости! Первая — я стал победителем в состязании на мечах!

Солдаты и слуги дружно захлопали, а кто-то даже крикнул: “Слава Трейо!”.

— А вторая новость — я обручился с мадемуазель Розали де Ремон, на Рождество будет свадьба.

Тут же последовало дружное “ура”, и Ксавье в очередной раз сказал себе: “Вот, я всё сделал правильно!”. Затем он прошёл в донжон, слушая по пути управителя, который спешил доложить о делах.

— Дай сеньору отдохнуть с дороги, Симон! — воскликнула жена управителя. — Сейчас мы вам подадим вина и сыра, мессир Ксавье, а скоро и ужин поспеет. Нагреть вам воды для ванны?

— Сейчас, наверное, уже поздно, — ответил Ксавье. — Согрейте одно ведро, я просто ополоснусь от пыли.

— А где Мари-Лор? — спросил слуга Жозеф.

Женщины, все, как одна, сделали ему осуждающие гримасы. Если сеньор собирается жениться, зачем тут вообще Мари-Лор?

— Я выдал её замуж, — вмиг помрачнев, ответил Ксавье. — Точнее, устроил сговор с оруженосцем шевалье де Ливри. Они обвенчаются через месяц.

Он повернулся к длинноносой Клэр и проговорил серьёзно:

— Назначаю тебя няней моего сына. Другой работы тебе не будем поручать. Возьмём на замену Мари-Лор другую служанку из деревни.

Клэр подобострастно кивнула и прижала к себе Юбера, как драгоценность.

Конечно, Тьерри и Дезире настаивали, чтобы мальчик остался у них. Они хором доказывали, что ребёнок будет страдать без няни, к которой привык.

— Он и без того говорит плохо для своего возраста, — убеждал Тьерри.

— И до сих пор не умеет ни ложкой есть, ни на горшок проситься, — добавляла Дезире, глядя на Ксавье так осудительно, точно это он был виноват в плохом воспитании ребёнка.

Некоторое время Ксавье слушал молча, потом не выдержал и взорвался.

— Никогда я не отдам своего сына на воспитание простолюдинам! А особенно вашему кривозубому пастуху!

Тьерри и Дезире сдались. Не могли же они отнять дитя силой! Но когда настало время Мари-Лор прощаться с малышом, Дезире не вынесла — убежала вся в слезах.

Сам-то Юбер не плакал, потому что не понял, в чём дело. Ему пообещали, что отец покатает его на коне, а “мама” приедет попозже. Мари-Лор изо всех сил сдерживалась, чтобы не зарыдать при ребёнке. Но в глазах у неё было столько муки, что Ксавье отвернулся.

“Сама виновата, — твердил он сам себе. — Устроила трагедию на ровном месте! Да ещё согласилась на этот позорный брак, дура набитая!”

До самого вечера мальчик и не вспоминал о Мари-Лор. Но позже, уже за ужином, Ксавье слышал, как Юбер ревел в спальне, повторяя на одной ноте:

— Мама! Мама!

“Ничего, — со вздохом подумал он. — Я был старше, и то со временем отвык от матери. А он маленький, быстро забудет”.

Ужинать пришлось в полном одиночестве, впервые после того, как Ксавье вернулся из обучения. Раньше с ним всегда кто-то был — Маризи, Жермен или хотя бы Мари-Лор. А теперь три месяца предстоит жить одному. Самое мрачное и тоскливое время — два месяца осени, а потом адвент — рождественский пост.

Закончив ужин, Ксавье повернулся к служанке, убиравшей со стола. Это была белокурая Клеманс, которую Тьерри прозвал Земляничкой.

— Иди, застели кровать и дождись меня в спальне.

Она покраснела, задрожала, но возразить не осмелилась.

На другой день он отправился с поручением, на которое сам напросился по дороге от Витри до дома. Имение Жермена, пожалованное бароном де Рюффай, находилось на полпути между землями Тьерри и Ксавье.

— Сначала я отправлюсь туда, объявляю своё право на владение, а через пару дней приеду в Трейо-Нуар, — сказал Жермен.

И тихо добавил, не глядя в лицо Ксавье:

— Повидаюсь с Орели и попрошу, чтобы в церкви сделали первое оглашение.

— Если хочешь, я сообщу ей, что ты получил службу и скоро приедешь, — предложил Ксавье, тоже косясь в сторону.

Жермен глубоко вздохнул.

— Тебе не будет это… слишком больно, кузен?

Ксавье невесело усмехнулся.

— Уже нет. Я думаю, у меня всё к ней прошло.

Жермену так не казалось, потому что он заметил — при одном упоминании Орели кузен становится мрачным, как осеннее небо. Но спорить не стал, просто попросил:

— Пожалуйста, не обижай её! И сам не обижайся.

Он передал подарки для Орели — три вида ткани на платья, а также туфли, ленты, кое-какие украшения. Ксавье не спрашивал, на какие шиши Жермен купил всё это — понятное дело, Реми де Рюффай одолжил.

— Если сможешь сразу добыть деньги, привези её отцу ливров пять, как выкуп за девицу, — сказал он. — Если нет, я за тебя заплачу, об этом не волнуйся.

Орели сидела во дворе родительского дома вместе с матерью и сестрой. Они лущили бобы и складывали их в мешки. Волосы Орели сияли под тёплым сентябрьским солнцем, словно вуаль из турецкой золотой парчи. Руки у неё изящнее и тоньше, чем у Розали де Ремон, с отчаянием подумал Ксавье. Как будто Бог перепутал местами двух девушек — благородную барышню сделал пухлой простушкой, а крестьянку — изысканной красавицей.

— Добрый день! Благослови Господь ваши труды, — как можно спокойнее произнёс Ксавье.

Орели подняла на него глаза и вспыхнула румянцем. Видимо, отчаянно ждала вестей от Жермена. Улыбка дрожала на губах девушки — она боялась спугнуть счастье.

— У меня хорошие новости для Орели, — продолжал Ксавье. — Мой кузен нашёл себе прекрасную службу. Барон де Рюффай пожаловал ему имение де Коссе. Это по соседству, может, ты слышала.

Он вручил Орели подарки, которым она обрадовалась гораздо меньше, чем вести о скором приезде Жермена.

— И новый сеньор позволил ему взять тебя в жёны, — заключил Ксавье.

Орели схватила его руку и поцеловала с такой радостью, точно ей подарили мешок золота. Настала очередь Ксавье покраснеть до корней волос. Потому что прикосновение нежных губ Орели вызвало у него жгучее желание, от которого жарко запульсировало в животе.

— Отойдём к калитке, я ещё кое-что скажу по секрету, — сказал он.

Орели без всякой опаски последовала за ним. Глаза её сверкали, скулы окрасились нежным румянцем. Ну, видишь же ты, Ксавье да Трейо, блаженный дурачок, что девка по уши влюблена в твоего двоюродного брата! И зачем ты снова задаёшь бессмысленный вопрос:

— Ты твёрдо решила, Орели? Потому что если ты передумаешь… я готов… жениться на тебе… хоть завтра!

Орели перестала улыбаться. Произнесла растерянно:

— А ваши слуги болтают, будто вы обручились с дочерью шевалье де Ремона!

— Да, — опустив глаза, ответил он. — Но помолвка — не свадьба, её можно отменить.

Орели поникла, как цветущая вишня, с которой сдуло холодным ветром все лепестки. Проговорила сочувственно:

— Значит, вы совсем эту барышню не любите?

— Не люблю, — тихо ответил он. — Ничего, кроме симпатии. Женюсь, чтобы забыть о тебе, вот и всё.

— О, Боже! Бедный вы мой, несчастный! — воскликнула Орели.

И вдруг погладила его по щеке, как малого ребёнка.

— Не делай так, — попросил он. — Зачем? Только хуже от этого… всё равно, как солью рану посыпать.

— Да я ведь вижу, что у вас слёзы на глазах, — возразила Орели. — А вы мне скоро станете братом.

Ксавье отвернулся и набрал полные лёгкие воздуха — это помогало прогнать слёзы.

— Представьте, что у меня к Жермену то же самое, что у вас ко мне, — виноватым тоном произнесла Орели.

Ксавье молча кивнул. Он уже переборол позорную слабость и теперь мог спокойно смотреть ей в лицо.

— Я просто на всякий случай предложил, — сказал он. — Вдруг ты изменила мнение. Ладно, пора ехать. Мне ещё на кладбище нужно.

— А как же теперь Мари-Лор? — спросила Орели.

Ксавье презрительно отмахнулся.

— Эта не пропадёт! Живо нашла себе жениха, оруженосца из Ливри.

— Я пару раз видела их вместе. Он ходил с Мари-Лор, когда она гуляла с вашим сыном, — сказала Орели. — С виду хороший парень, Добрый, заботливый.

— Ага, не то что я. Злой и дёрганый, — нервно усмехнувшись, сказал Ксавье.

Орели покачала головой. И проговорила ласково, вдруг напомнив этим мадам Николетт:

— Не наговаривайте на себя, милый братец! Будь вы злым, не стали бы помогать мне и Жермену. И крестьяне вас любят, и малыша вы усыновили, как положено. Кстати, как он? Не скучает по Мари-Лор?

— Ревел ночью, — сдержанно ответил Ксавье.— Ничего, отвыкнет.

— Подождите тут! — воскликнула Орели.

И выскочив со двора, побежала за угол. Вернулась довольно быстро и с улыбкой вручила Ксавье три дудочки разной величины и трещотку, искусно смастерённую из щепок и каштанов.

— Возьмите, пусть дитя позабавится! У моих братьев этого добра навалом, они сами мастерят.

Ксавье сложил игрушки в седельную сумку, попрощался и поехал на кладбище. Там, по крайней мере, можно плакать свободно, не опасаясь, что тебя осудят за недостойную слабость.

С кладбища он отправился на пасеку, где взял в счёт оброка горшок мёда и отдельно — медовых сот, завёрнутых в капустные листья. От пасеки дорога шла мимо мызы Гастона Фазанщика, бывшего жениха Орели. Но туда Ксавье заезжать не стал. Почему-то ему неприятно было даже думать о мызнике. Может, потому что тот назвал Орели “порченой девицей”.

Как назло, Фазанщик сам встретился по пути. Сидя на муле, он беседовал с другим всадником — богато одетым, на дорогом породистом коне. Ксавье видел его со спины, поэтому не узнал, пока не заметил на плаще красный герб с золотистым альфином и чёрно-белым крестом. Дядя?

Услышав топот копыт, мессир де Трейо обернулся и тут же скривился, узнав племянника.

— Здравствуйте, — буркнул Ксавье и направил коня мимо.

— Погоди-ка, племянник! — в спину ему проговорил мессир де Трейо.

“Что это нашло на старого чёрта? — подумал Ксавье. — Наверное, здорово припекло, раз заговорил со мной первым!”

— Что вы хотели? — хмуро спросил он, развернув коня боком к дяде.

— Скажи, правда ли Жермен получил лен неподалёку? — поинтересовался тот.

— Да. Барон де Рюффай принял его к себе вассалом и пожаловал имение Коссе.

Мессир де Трейо скорчил недовольную мину.

— Это же рядом! Почему он не заехал ко мне или хотя бы не послал слугу с письмом?

— Наверное, потому что вы выставили его из дома без гроша, и он обиделся! — дерзко сказал Ксавье.

— Как это без гроша! Я дал ему ливр и два су! — возмутился мессир де Трейо.

Ксавье неохота было слушать его брюзжание, поэтому он коротко ответил:

— Ладно, я поеду.

— Погоди! Жермен, в самом деле, собирается жениться на твоей крепостной?

— Да.

Ксавье с удовольствием полюбовался, как лицо дядюшки налились багровой краской. Вот было б весело, если бы от злости у него лопнул сосуд в мозгу! Тогда мадам Флави придётся ухаживать за парализованным. Два года, пять, а то и все десять лет!

— Да как он смеет так позорить наш род! И даже не спросил моего благословения! — зашипел мессир де Трейо.

— Его сеньор, барон де Рюффай, дал ему согласие. По закону этого достаточно, — язвительно произнёс Ксавье. — Простите, но меня ждут дела!

Он уже отъехал шагов на десять, как дядя вновь окликнула его.

— Мне сказали, ты тоже обручился. С мадемуазель де Ремон, верно?

— Да.

— Ну, это достойный выбор, — неохотно выговорил дядя. — Поздравляю!

Ксавье вынужден был сказать “Спасибо”, и тотчас пожалел об этом. Потому что шевалье де Трейо-младший ехидно добавил:

— Впрочем, может поздравлять рано… Говорят, эта девица… уже и не девица вовсе.

Ксавье вскипел от гнева. Но не мог наброситься на дядю с мечом — во-первых, повод не слишком достойный, а во-вторых, проклятый мызник торчал здесь же и всё слышал.

— Вы стали собирать сплетни, дядя, — надменно произнёс он. — Обычно этим увлекаются старые бабы. Вам это как-то не по чину!

Развернул коня и поскакал к своему замку.

Маленький Юбер гулял во дворе с длинноносой Клэр. Увидев отца, с радостным визгом побежал ему навстречу. Ксавье подхватил его на руки, покружил и немедленно вручил дудочки и трещотку. Восторгу ребёнка не было предела.

— Вижу, он успокоился, — сказал Ксавье подбежавшей Клэр.

— Да, мессир. Но он привык, чтоб сказки на ночь рассказывали, а я их мало знаю, — смущённо ответила она.

— Как же так? Я думал, все женщины знают сказки… Ну, ничего! Перед сном дай ему тёплого молока с мёдом, он сразу угомонится. Мне моя матушка всегда делала такое питьё на ночь.

Он отдал горшок с мёдом Клэр, а соты отнёс белокурой Клеманс. Она робко пролепетала: “Спасибо, мессир”, и шмыгнула прочь из комнаты. Вот Мари-Лор сейчас запищала бы от радости и повисла у меня на шее, с досадой подумал Ксавье. Клеманс совсем не приручалась. В постели лежала неподвижно, как тряпичная кукла, днём старалась не попадаться сеньору на глаза. Что за странная девка!

К вечеру приехал гонец из Ремона. Он сообщил, что господа уже два дня, как вернулись с турнира и приглашают шевалье де Трейо к себе, на завтрашний обед. Управитель успел съездить к мызнику, взять двух фазанов в подарок господам де Ремон. А для Розали у Ксавье был купленный ещё в Орлеане золотой медальон в виде кораблика. С утра он велел согреть себе ванну, вымылся с душистым мылом и рубашку побрызгал апельсиновыми духами, как это делал Реми да Рюффай.

Розали бросилась к нему вниз по ступенькам донжона и обняла, не смущаясь ни родителей, ни слуг.

— Как я соскучилась, дорогой мой! Благополучно ли вы доехали?

Ксавье вновь ощутил сладкое тепло, как в тот момент, когда слуги радовались встрече с ним. Поцеловал Розали руку и сказал:

— Всё было хорошо, только скучно без вас, любовь моя!

Никого и никогда прежде он не называл так. Ну, так Розали и заслужила этого больше, чем остальные, временные любовницы. Она ведь его невеста!

Визит прошёл великолепно. Сначала был вкусный обед, потом сели играть в карты таро. Прежде Ксавье только видел эту игру, но даже правил не знал.

— Как же так? Это очень занимательная игра. Ну, ничего, я вас научу! — воскликнула Розали. — Давайте сыграем вдвоём против моих родителей!

Игра оказалась так увлекательна, что они просидели за ней едва ли не до сумерек. Ксавье очнулся, только когда увидел, что слуги вносят в трапезную свечи.

— О, Боже, как я засиделся! Простите, сейчас же уезжаю! — воскликнул он.

— Да хоть весь день сидите, милый зять! — с улыбкой сказала мать Розали. — Мы вам очень рады.

Ксавье всё-таки собрался уезжать, предложив Розали завтра покататься верхом вокруг земель Трейо-Нуар.

— Посмотрите свои будущие владения, дорогая!

Конечно, она согласилась и пошла проводить его. Болтая, они не заметили, как добрались до самых замковых ворот. Тут Ксавье склонился, чтобы поцеловать Розали в щёку. Но она сама потянулась к его губам, и поцелуй получился настоящий, любовный, уместный скорее в супружеской спальне, чем между молодыми людьми, которые только две недели назад обручились.

“Как она хорошо целуется! “— в упоении подумал Ксавье.

И тут же с подозрением спросил сам себя — а не слишком ли хорошо для невинной девицы из благородной семьи? Где она могла этому научиться?

Глава 50. Зелёный луч

Второй месяц осени выдался красивым, как мечта — с редкими дождями, мягким солнцем, жемчужными туманами по утрам. Ветра почти не было, и яркая листва долго не опадала с деревьев. Леса выглядели, как гора украшений, вывалившихся из ларца великанши — кораллы, рубины, красное золото и множество янтарей всех оттенков.

— Хорошая будет зима! — говорил управитель Лекур. — Урожай был знатный, зерно продали выгодно! Лишь бы никаких поветрий не началось, тогда перезимуем на славу!

Ксавье тоже казалось, что эта прекрасная осень — предвестие новой счастливой жизни. Ну, а почему бы нет? Пять лет подряд он жил в сплошной тоске. Пора бы судьбе возместить нанесённый ему ущерб!

Жилось ему, вопреки ожиданиям, нескучно. Он ездил на охоту, занимался делами имения, которых осенью ненамного меньше, чем летом, пару раз в неделю бывал в гостях — то у Тьерри, то у Жермена, то у ближайшего соседа Руассе.

И конечно, почти ежедневно навещал Розали. Они играли в карты, болтали, гуляя под руку по саду в Ремоне, танцевали в гостях только друг с другом. Розали всё больше и больше нравилась Ксавье. Она была неглупая, с хорошим чувством юмора, добрая. А что ещё требуется от женщины?

— Вы возьмёте меня с собой? — спросила Розали, когда он сообщил ей, что на следующей неделе едет на свадьбу Жермена.

— О, я не знаю, — растерянно ответил он. — Жермен, конечно, будет только рад. Но ведь это не принято — незамужней девице ездить в гости без родителей.

Родители Розали не были приглашены, потому что Жермен хотел очень скромную свадьбу. Большинство местных дворян не одобряло его намерения вступить в брак с девушкой из низшего сословия. Конечно, они не говорили этого вслух, но шептались за спиной и косились при встрече.

— Потом все смирятся, и будут общаться, как ни в чём не бывало, — говорил Жермен. — Но я не хочу, чтобы эти косые взгляды портили нам настроение на свадьбе.

По этой причине он пригласил только ближайших друзей — Ксавье, Тьерри и Джеймса с супругами, а также господ де Витри с младшими детьми.

— Я не приглашал старших сыновей и господ де Рюффай. Зачем им ехать в такую даль из-за маленькой свадьбы? — пояснил Жермен.

— А как же твои братья и сёстры? — удивился Ксавье.

— Одна сестра приедет. Та, что живёт ближе всех, в окрестностях Ложа. Братья слишком далеко. Вторую сестру я тоже приглашал, но она отказалась. Думаю, отец её настроил, — вмиг помрачнев, ответил Жермен.

Про отца Ксавье не спрашивал. Потому что с тем снова приключилась история, вспоминать которую было и смешно, и противно.

Всё началось с верховой прогулки. Ксавье и Розали катались вокруг владений Трейо-Нуар, наслаждаясь прохладным воздухом и красотой осеннего леса. Ехали, не спеша, держась за руки. Оруженосцу Ксавье и слуге Розали велено было ехать на расстоянии, чтобы они не мешали вести нежные разговоры. Потом Розали вдруг заявила:

— У меня для вас сюрприз!

— Какой? — удивился Ксавье.

Розали остановила коня, ловко спешилась и открыла седельную сумку. Вынула бутылку вина и свёрток из холстины, в котором обнаружились сладкие пирожки, груши и сыр канталь.

— Вы настоящая фея! — с улыбкой сказал Ксавье. — Достаёте лакомства из рукава!

— Не из рукава, а из матушкиного погреба! — в тон ему ответила Розали. — Возьмите вот это, постелите на траве!

Она протянула ему чистую попону, которую извлекла из второй сумки. Оказалось, что Розали и её мать продумали пикник до мелочей — уложили в сумки и штопор, и серебряные стаканчики, и даже новомодные вилки, купленные в Орлеане.

— В доме у Рюффаев тоже подают к столу такие штучки, — заметил Ксавье, повертев в руках вилку. — Мадам Бланка ест ими и мясо, и сыр, и даже фрукты. А мессир Окассен смеётся над этим — мол, до сих пор только крестьяне пользовались вилами, чтобы чистить хлев, а теперь благородные господа едят ими!

Сам Ксавье предпочитал орудовать ножом. Розали пошутила, что он — дикарь, не признающий изящных манер.

— Да, когда я с вами, то становлюсь совершенно диким и необузданным! — с притворной яростью ответил Ксавье и жадно припал к губам Розали.

Целовались они постоянно, едва оказывались вдали от людских глаз. И чем дальше, тем более долгими и страстными становились поцелуи. А сегодня то ли вино подействовало, то ли пьянящий осенний воздух, но Розали вдруг вскочила на ноги и побежала к лесу. Остановилась, глянула на Ксавье и снова побежала. И смеялась при этом, как настоящая лесная фея — тихо и завлекательно. Пришлось последовать за ней, хотя ситуация становилась явно двусмысленной. Даже приличная крестьянская девушка не останется в лесу наедине с парнем, если не обвенчана с ним. Конечно, девки попроще охотно резвятся под кустами. Но барышня из благородной семьи ни за что так не поступит!

— Розали, стойте! — крикнул Ксавье. — Не заходите так далеко!

Она выглянула из-за кустов дикой смородины, покрытых тёмно-красной листвой. И проговорила кокетливо:

— Ах, мой бесстрашный победитель турнира боится волков!

— Не волков, — возразил он. — А злых языков.

— Что вы имеете в виду?

С этими словами она протянула руку, ухватила Ксавье за золотую шейную цепь и притянула к себе.

— Кто-нибудь увидит, что мы уходили вдвоём в лес и насочиняет гнусных сплетен, — ответил он.

— Ну, и пусть сочиняют, — нежно улыбаясь, сказала Розали. — Мы поженимся через два месяца. Какая разница!

Её руки обвились вокруг талии Ксавье. И он чуть не сгорел со стыда, понимая, что сквозь одежду Розали чувствует всю силу его желания.

— Не надо, — прошептал он. — Это нехорошо, дорогая моя!

— Никто не узнает, — тоже шёпотом ответила она. — Я никому не расскажу!

Как ни трудно это было, Ксавье отказался. Крепко взял Розали за запястье и вывел из леса. И будто нарочно, прямо навстречу ехал на своём муле мызник Гастон Фабри. Он любезно поздоровался, сделав вид, что ничего не заметил. Лицо его оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнули насмешливые искры. Во всяком случае, так показалось Ксавье.

— Давайте, я провожу вас домой, Розали, — хмуро произнёс он.

— Вы сердитесь на меня, милый? — заискивающе спросила девушка.

Ксавье взял её руку и нежно поцеловал.

— Конечно, нет! Будь мы женаты, я бы чувствовал себя на седьмом небе от счастья. Но сейчас не стоит впадать в соблазны. Каждая неосторожность может обернуться бедой. И ещё этот дурацкий мызник нас видел!

— Ой, смотрите! — перебила его Розали. — Какой удивительный свет!

И в самом деле, на горизонте, в алом сиянии заката горела тонкая ярко-зелёная полоса. Словно проник сквозь семь земных небес луч таинственной звёзды из другого мира.

— Моя кормилица говорит, что зелёный луч — это знак большого счастья! — зачарованно произнесла Розали.

— Значит, мы будет очень счастливы вместе, — ответил Ксавье. — Видит Бог, как я этого хочу!

На другой день после пикника в замок Ксавье заявился неожиданный гость — шевалье де Трейо-младший, то есть, дядюшка. Визит на сулил ничего хорошего. Ксавье чуял нутром, что речь пойдёт о браке Жермена, только потому и впустил незваного гостя. А вдруг дядя желает, чтобы Ксавье помирил его с сыном?

Шевалье де Трейо повёл разговор издалека. Мол, скоро ли свадьба Ксавье, хорошее ли приданое, сколько он обещал Розали в утренний дар.

— Пятьдесят? — переспросил дядя, словно не веря своим ушам. — Это же дёшево! Неужто они согласились на такую сумму?

— Мой наставник сказал, что это — вполне достойная цена, — неприязненно ответил Ксавье. — Розали уже семнадцать лет, считается, что она слегка задержалась с замужеством.

— Ну да, ну да, — ехидно пробормотал дядя. — А знаешь, я мог бы взять на себя твои расходы по свадьбе.

— Как? — недоумённо спросил Ксавье.

Шевалье де Трейо изобразил на лице подобие сладкой улыбки. Получилось что-то вроде рожи старой нищенки, которая улыбается богатым дамам, чтобы их разжалобить.

— Я дам тебе эти пятьдесят ливров, чтобы ты сам не тратился.

— Зачем? — всё так же настороженно спросил Ксавье.

Дядя вздохнул и, вторично улыбнувшись, пояснил:

— Эта девка, так называемая невеста Жермена — твоя собственность. Ты один можешь ею распоряжаться. Запрети ей выходить за моего сына.

Ксавье застыл на минуту, не зная, чему больше удивляться — наглости или подлости дядюшки.

— Вы думаете, я способен за какие-то пятьдесят ливров устроить такую пакость своему кузену? — изумлённо спросил он.

— Ну, способен же ты был напасть на родного дядю и ограбить его! — мгновенно заполыхав злобой, крикнул шевалье де Трейо.

— А может, это вы первый меня ограбили? — заорал Ксавье.

— Ах ты, негодяй, клеветник, растлитель девиц! — парировал дядя.

— Что ж вы врёте нахально? — не выдержал Ксавье. — Каких девиц я растлевал?

— Тех, с которыми шастаешь по лесу! — ядовито ответил мессир де Трейо.

Это был ясный намёк на вчерашнюю прогулку с Розали, и Ксавье так разозлился, что выхватил меч и крикнул:

— Защищайтесь!

Дядя и не подумал вступить в поединок. Он помчался прочь с поразительной для своих лет скоростью. Ксавье преследовал его. Выскочив из донжона, шевалье де Трейо внезапно остановился, встал сбоку от двери и достал меч. Неизвестно, хватило бы ему злобы нанести подлый удар, но вовремя вмешалась белокурая Клеманс. Незадолго до этого она вышла во двор с ведром грязной воды из кухни. Увидела занесённый клинок и выплеснула помои на шевалье де Трейо.

— Ах, ты сука паршивая! — завопил он.

В этот момент вылетел Ксавье. Увидев мокрого дядю, облепленного остатками каши и зелени из супа, он сначала расхохотался, а потом нацелил меч ему прямо в горло:

— Проваливайте отсюда, пока целы, старый подлец!

Ксавье подарил белокурой Клеманс пять су, и рассказывал эту историю всем знакомым. Кроме Розали, конечно. Ксавье подозревал, что его невеста тоже не одобряет выбор Жермена, хотя она никогда не говорила этого вслух.

— Перенести сплетни моему дяде мог только Гастон Фазанщик, — сказал Ксавье своему управителю. — Какие у них общие дела?

— Говорят, Фазанщик взял себе новую невесту из владений вашего дядюшки, — ответил тот.

Ксавье нахмурился. Он и раньше недолюбливал мызника, а после этих сплетен и вовсе занёс его мысленно в список врагов. Помимо Фазанщика там уже числились дядя и его сожительница, Фалардо и барон де Сент-Эмон. Многовато врагов для человека, которому не исполнилось и девятнадцати лет, а что поделаешь? Так получилось.

За неделю до свадьбы Жермен приехал в Трейо-Нуар, чтобы договориться с Орели насчёт венчального платья.

— В замке Рюффай есть очень хорошая портниха. Ей все окрестные дамы заказывают праздничные наряды, — пояснил он. — Надо только мерки снять и выбрать фасон. Вот, Тьерри нарисовал несколько модных платьев, вроде тех, что дамы носили на турнире.

С этими словами Жермен достал из кошеля свёрток из странного мягкого материала, отдалённо напоминающего пергамент.

— Что это? — удивился Ксавье, потрогав пальцами краешек.

— Бумага. Испанский пергамент, сваренный из тряпок.

— И чего только люди не придумают! — усмехнулся Ксавье.

В свёртке оказалось шесть рисунков, на которых легко было узнать знакомых дам — Дезире, мадам Николетт, Монику, Бланку, Элизу, Маргариту.

— Как здорово наш Тьерри рисует! — восхитился Ксавье. — Красотки как живые! Мне нравится платье Дезире.

— Мне тоже. Но пусть Орели сама выберет. Кстати, Тьерри тебе тоже что-то передал.

Жермен достал из кошеля ещё один листок, свёрнутый вдвое. Ксавье раскрыл его и расхохотался до слёз. На бумаге, с тем же искусством, что и дамы в красивых платьях, была изображена абсолютно голая красотка, танцующая с цыганским бубном.

— Вот идиот, — сердито сказал Жермен. — А если бы я по ошибке показал это Орели!

Но Ксавье весьма порадовался рисунку. Взяв перо и чернила, наставил на лице танцующей девицы веснушки.

— Жаль, что я не умею рисовать, как Тьерри! Добавил бы сбоку рожу с кривыми зубами. И получилась бы Мари-Лор со своим хахалем! — насмешливо сказал он.

— Кстати, они обвенчались в прошлое воскресенье, — сообщил Жермен, не глядя в лицо Ксавье.

— Ишь, как быстро! Ну да, чтобы у конопатой дырка не заросла!

Ксавье произнёс это с таким злобным отчаянием, что Жермен даже не стал делать ему замечаний.

— Ладно, поеду-ка я к Орели, — сказал он.

Ксавье как будто не слышал его. Смотрел в пространство мрачными глазами. До чего же странный человек мой кузен, подумал Жермен. Сколько в нём страстей — на пятерых хватило бы! И все страсти нехорошие — ревность, мстительность, зависть и тёмная, не приносящая радости, любовь.

Как раз в это время гонец из Коссе доскакал до Витри. Здесь осень была не такой яркой, как во владениях Ксавье, преобладали тёмно-рыжие и лимонные оттенки. Но Николетт всё равно не уставала восхищаться.

— Сколько живу на свете, не припомню такой красивой осени! — восклицала она.

— Нет, было! — возразил Окассен. — Когда у меня первый зуб выпал. Тогда было очень тепло, и деревья долго не опадали. И рябины много уродилось в ту осень.

— Как ты это вспомнил, братец! — удивилась Николетт.

— И я помню, — усмехнулась Урсула. — Мальчишки собирали эту рябину и стреляли в нас ягодами из рогаток. Один мессир Окассен этого не делал.

— Верно! Он говорил — девочек нельзя обижать! — смеясь, воскликнула Николетт.

Они вместе с двумя слугами и служанкой разделывали оленя, которого Окассен, Мишель и Криштоф добыли на охоте. Зверь был великолепен — молодой, но хорошо отъевшийся. Николетт сказала, что мяса хватит на целую неделю, даже если пару раз и слугам приготовить.

— А теперь отойдите все! — приказал Окассен. — Я буду рубить тушу!

Люди почтительно расступились. Сеньор всегда самолично рубил мясо, добытое на охоте. Разделкой домашней скотины он не занимался, считая это неблагородным занятием.

— Как у вас ловко получается, дядя! — восхищённо проговорил Криштоф.

Окассен самодовольно усмехнулся.

— Мессир! Мадам! — послышался из-за яблонь голос привратника. — Тут гонец с письмом из какого-то Куссе или Косса!

— От Жермена! — хором воскликнули супруги Витри.

Гонца проводили в трапезную. Ему пришлось дождаться пока Николет польёт мужу на руки. Дети тоже ждали, столпившись вокруг стола, на котором лежало письмо. Служанки и привратник стояли в двери.

— Может, я пока вскрою и начну читать? — предложил Мишель.

— Сынок, у нас дома письма читает только отец, — спокойно ответила Николетт.

— Почему? — спросил Мишель.

— Потому что мой дом — мои правила, — ответил Окассен. — Заведёшь свой дом, установишь там свои порядки.

Наконец, письмо было вскрыто и прочитано вслух.

— Значит, мы поедем на свадьбу? — радостно спросил малыш Тибо.

— Конечно, — ответил Окассен. — Вот завтра соберёмся, устроим все дела. А послезавтра отправимся в путь.

— Ура! — хором завопили дети.

— Странные у нас сыновья, — покачав головой, сказал Окассен. — Как цыгане, только бы им шататься по городам и весям.

Вечером того же дня Мишель с помощью слуги Жака приволок в трапезную какую-то тяжёлую вещь, замотанную старыми мешками. По виду это напоминало сундук, только поставленный вертикально.

— Внучек, а может не надо? — с опаской спросила мадам Бланка-старшая, сидевшая в трапезной за прялкой. — Твой отец не очень-то любит, когда сюда приносят что-то лишнее.

— А это ему понравится! — уверенно заявил Мишель.

Он послал Лоранса на задний двор за отцом, а малыша Тибо — на кухню, за матерью.

— И всех слуг позовите! — крикнул он вслед братишкам.

Когда все собрались, Мишель торжественно сдёрнул мешковину, и все увидели точную копию орлеанских башенных часов, только уменьшенную раз в двадцать. Часы были вставлены в грубо сколоченный деревянный ящик. Но тикали абсолютно так же, как настоящие часы в городе.

— Так они и есть настоящие! — с гордостью проговорил Мишель. — Сейчас, осталось три минуты, и они начнут звенеть!

— А что такое минута? — тотчас спросил Лоранс.

— Ну, знаешь, время делится на кусочки, чтобы удобно было считать, — объяснил Мишель. — Эти кусочки называют минутами. По латыни minuta значит “маленькая”.

— Это я — минута по латыни! — воскликнула Люси.

— Нет, дитя моё, ты настоящая maxima, — усмехнулся Окассен. — Иногда мне кажется, что ты здесь главнее, чем я!

— Нет, — серьёзно проговорила Люси. — Здесь бабушка главнее, чем вы.

Все посмеялись, придумали ещё пару шуток про Люси, но тут Мишель приказал всем замолчать. Стрелки часов сошлись на знаке XII, и раздался оглушительный звон.

— Матерь божья! — воскликнула мадам Бланка, крестясь.

Мишель, неимоверно довольный своей работой, начал объяснять, как устроены часы, но слушали его только Окассен и Криштоф. Все прочие следили за стрелками, обсуждали тиканье и просто галдели.

— Я всё равно ничего не понял, — сказал Криштоф, — но поражаюсь, какая голова у тебя, кузен!

— Как сказали монахи, на сто тысяч людей встречается один такой, как наш Мишель! — с гордостью проговорил Окассен, обнимая сына.

— Не понимаю, почему ты отказался учиться в монастырской школе, — сказала Николетт. — Жил бы у Бланки, это всё равно, что дома…

— Не хочу! — возразил Мишель так грубо, как мало кто в доме Витри разговаривал с Николетт. — Сказал — не хочу, и не приставайте ко мне с этим!

Глава 51. Страшный рассказ

Часы в трапезной пробили десять раз. Кухарка Берта снова вздрогнула, хотя за прошедший день слышала звон уже, по меньшей мере, раз двадцать.

— Чтоб поломалась эта гадская штука! — сердито воскликнула она. — Никогда к ней не привыкну!

— Я могу сломать! — с готовностью предложила Люси, сидевшая на соломе со своими кошками. — Залезу на лавку и как дам кочергой! Если ты мне сделаешь блинчики с кремом.

— Ох, мадемуазель Люси, если мы с вами сломаем эту окаянную звонилку, не сносить нам головы! — с тяжким вздохом отозвалась Берта. — Мессир Окассен так ею гордится, как будто она с небес упала!

Окассен, действительно, гордился часами Мишеля едва ли не больше, чем победой Робера в турнире. За прошедший день Витри посетила куча народу, желающего увидеть чудо чудное. Два дяди Окассена, три кузена с жёнами, сосед Ноэль де Гюи, священник из церкви Витри и ещё два из соседних деревень. И все в один голос твердили, что у Мишеля де Витри необычный ум, и ему следует учиться наукам.

— Ладно, вернёмся со свадьбы, тогда обсудим это ещё раз, — говорил Окассен.

Берта вынула из печи два противня с бриошами и стала ловко перекладывать их в корзинку.

— Ох, как много булочек! — воскликнула Люси.

— Да разве ж это много? Для вашей семьи — на один ужин! — ответила Берта.

На бриошах закончилась подготовка припасов в дорогу. В двух других корзинах лежали жареные куры и кролики, сыр, колбаса и фрукты. В отдельный мешок положили хлеб, испечённый самой Николетт.

— Сейчас мадам проверит, и можно переносить в карету, — сказала кухарка слугам, которые ждали под окном.

Наготове стояли и осёдланные кони, и карета. Голубое небо, лёгкий ветерок, дурманящий запах палой листвы — всё звало в путь.

— А тебя какой чёрт принёс? — проворчал конюх Ноэль, увидев на крыше кареты сороку.

Словно отвечая ему, птица растопырила крылья и затрещала. Взмахнув рукой, Ноэль прогнал сороку. Она взлетела невысоко и снова уселась на карету.

— Примета дурная, тьфу-тьфу, — заметил конюх. — Сорока — нехорошая птица, ведьмовская.

Он снова согнал сороку. Она метнулась к крыльцу и упала под ноги выходящим.

— Что ж ко мне вечно всякая летучая пакость лезет! — сердито сказал Окассен. — То совы, то сороки!

Он слегка толкнул птицу ногой. Оказалось, она мертва — видимо, сдохла от какой-то сорочьей хвори.

— Выкинь её вилами, — брезгливо приказал Окассен конюху. — Руками не трогай, вдруг заразная!

Первый день путешествия прошёл благополучно. К ночи семейство добралось до замка Веррен, где всегда останавливалось во время путешествий. На другой день двенадцатилетний Кантен, ехавший в хвосте отряда, заметил, что за ними гонится всадник.

— Почему за нами? — спросила Николетт. — Может, это чужой гонец со срочным письмом?

Но Окассен остановился и привстал на стременах. Всадник, действительно, гнал во весь опор. А далеко- далеко, на горизонте, клубилось облако пыли.

— Там несколько человек, — настороженно проговорил Окассен. — Думаю, семь или десять.

— Кого ты опасаешься? — испуганно спросила Николетт.

— Пока не знаю. Но детям лучше пересесть в карету.

Он имел в виду Лоранса, Тибо и Алара, которые предпочитали ехать верхом с кем-то из старших. Пока остановили карету и лошадей, всадник заметно приблизился.

— Дядя, на всякий случай я возьму его на прицел! — сказал Криштоф и снял с плеча арбалет.

Витри ехали с прежней скоростью, но время от времени оборачивались назад. Всадник был уже на расстоянии полёта стрелы, и Криштоф нацелил на него болт. Пылевое облако на горизонте приближалось медленнее.

— Боже, спаси нас и сохрани! — крестясь, прошептала Николетт.

— Он что-то кричит! — сообщил Кантен. — Кричит и машет руками!

Окассен направился в сторону подозрительного всадника.

— Криштоф, прицелься в него хорошенько! — приказал он, вынимая из ножен меч.

Вскоре стало слышно, что именно кричит всадник.

— Мессир де Витри! Стойте!

— Он вас знает, дядя! — взволнованно воскликнул Криштоф.

— Да и я его знаю! — с явным облегчением в голосе ответил Окассен. — Это Мартен, оруженосец нашего зятя!

Оказалось, Бланка и Реми приехали в Витри через несколько часов после того, как семья тронулась в путь. Не задерживаясь, молодые супруги Рюффай отправились следом.

— Странно! Они собирались приехать только на Рождество, — удивлённо проговорила Николетт. — Не случилось ли чего?

— Нет! — уверенно ответил арбалетчик Мартен. — У нас, слава Богу, все живы-здоровы. Просто господа хотели вам сообщить безотлагательные новости, до Рождества ждать невозможно.

— Вот как? — нахмурившись, спросил Окассен. — Ладно, подождём их.

Витри спешились и привязали коней. Дети немедленно принялись играть в салки вокруг кареты. Взрослые нетерпеливо смотрели на дорогу.

— Ты думаешь, они разузнали что-то о шевалье де Грасе? — не выдержав, спросила Николетт.

Окассен молча кивнул.

Бланка и Реми, как и вся их свита, ехали верхом. Следовательно, они не взяли с собой детей. Из женской прислуги была только Мадлен, постоянная помощница Бланки. Помимо неё, с супругами Рюффай следовали двое вооружённых слуг и паж Ален де Берси.

— Почему у вас так мало охраны? — крикнул Окассен.

— Нас с Реми можно считать за четверых, — смеясь, ответила Бланка.

Лишь после этого она спрыгнула с коня и бросилась обнимать отца, мачеху и бабушку.

— Какая я догадываюсь, вы получили важные сведения о шевалье де Берси? — вполголоса спросил Окассен.

— Да. Но лучше поговорить об этом на привале, — серьёзно ответила дочь. — Здесь слишком много невинных ушей.

Привал устроили, когда солнце перешло от зенита на западную сторону неба. Расположились на опушке леса у дороги. До ближайшего жилья, насколько помнил Окассен, было не меньше двух часов езды, а дети уже проголодались. Слуги Рюффаев живо насобирали хвороста и развели два костра. Вода имелась в карете, в бочонке, и наполнив ею два котелка, Николетт принялась варить похлёбку из сушёного мяса, кореньев и ячменной крупы.

— Матушка, я обожаю такой суп! Почему вы не варите его дома? — спросил Кантен.

Взрослые посмеялись над странным вкусом мальчика, который предпочитает походную похлёбку изысканной домашней еде. К всеобщему удивлению, Реми поддержал Кантена.

— Я пробовал такую похлёбку, когда участвовал в военном походе — сказал он. — Там это, действительно, было грубое варево. Но у мадам Николетт получается удивительно вкусное блюдо.

— Просто у неё руки волшебные, — с улыбкой сказал Окассен.

Кантен взял мать за руку, поцеловал и тут же, засмущавшись, закрыл лицо ладонями. Но никто и не подумал смеяться над ним.

Наконец, дети утолили голод и ушли играть, а мадам Бланка отправилась подремать в карете. У костра остались только Реми с Бланкой, супруги Витри, Криштоф и служанка Мадлен.

— Может, Криштофу тоже уйти? — осторожно спросила Николетт.

— Не обязательно, — ответил Реми. — Во-первых, он совершеннолетний, а во-вторых, насколько я помню, ухаживал за мадемуазель де Грасе. Итак, сразу после турнира я навёл справки о её семье. Они живут недалеко от города Блуа, там у них имение. Кроме того, шевалье де Грасе занимает должность главного егеря при дворе герцога Орлеанского.

— О, так он не мелкая сошка! — удивился Окассен.

— Фактически, ничего не делает, только получает жалованье, — усмехнувшись, ответил Реми. — Но должность почётная, конечно. Мы отправили наших верных слуг, Шарло и Мадлен, в те края. Дальше пусть Мадлен расскажет сама.

Помощница Бланки кивнула и начала рассказ. Говорила она уверенно и красиво, как люди благородного воспитания, потому что и в самом деле происходила из баронской семьи.

— Мы приехали в Блуа под видом зажиточной купеческой пары. Сняли квартиру в предместье, сказав хозяевам, что я собираюсь лечиться от бесплодия в больнице монастыря святой Агнессы. Мы всем говорили,что ищем всевозможные средства от бесплодия. Под этим предлогом можно было задавать любые вопросы, не вызывая подозрений.

— Весьма неглупо! — отметил Окассен. — Кто это придумал?

— Мадам Бланка, — с искренним восхищением сказала Мадлен. — Она и имена нам придумала такие, чтобы никому не западали в память — Франсуа и Мари Буше.

— Действительно! — с улыбкой сказала Николетт. — Самые распространённые французские имена.

— Супруги Буше расспрашивали лавочников, трактирщиков, цирюльников и вдовиц в церкви, — продолжила Мадлен. — Они искали кормилицу и няню, которые воспитывали дочь шевалье де Грасе, Ребекку. Говорили всем, что эти женщины якобы в молодости были лекарками и знают рецепт зелья от бесплодия. Конечно, попутно нам пришлось записать целую кучу таких рецептов. Все встречные и поперечные спешили посоветовать разнообразные средства.

— И среди них много весьма толковых! — заметила Бланка.

— В итоге мы узнали, что кормилицы у Ребекки не было, так как жена шевалье де Грасе сама кормила дитя. — продолжила Мадлен. — А нянька жива-здорова, и до сих пор служит в этой семье — присматривает за младшими сыновьями.

— А мне казалось, Грасе довольно старый, да и жена его не первой молодости, — сказал Окассен. — Откуда у них малые дети?

— Супругам де Грасе по сорок лет, мессир, — возразила Мадлен. — Они просто выглядят старше своих лет. В общем, нам пришлось приехать в их имение под видом странствующих торговцев. Мы взяли внаём фургончик и набили его всякой всячиной вроде лент, пуговиц, мыла, духов…

— Короче, бабской дребеденью, — заключил Окассен.

— Мужскую дребедень тоже взяли, а именно — гвозди, ножи, рыболовные крючки, охотничьи сетки. В общем всё, чтобы подольше пробыть в деревне. Остановились пожить на мельнице и стали торговать, стараясь располагаться ближе к господской усадьбе. Короче, через день мы уже знали всю дворню господ де Грасе, включая няню. Я постаралась сдружиться с ней. Нелегко это было, поверьте! Няня забитая, запуганная, как, впрочем, и сама мадам де Грасе. Крестьяне шептались, что сеньор у них, как они выразились, “не дружит с головой”.

— А я говорил, что папаша такой же чокнутый, как дочка! — воскликнул Криштоф.

Николетт посмотрела на мужа. Он сидел с невозмутимым видом, только губы крепко сжал.

— Говорили, что иногда он впадает в припадки ярости, и тогда колотит любого, кто подвернётся под руку. Нам рассказали поистине жуткую историю о том, как один из сыновей сеньора, будучи младенцем, сильно плакал от режущихся зубов. Шевалье де Грасе так разозлился, что швырнул ребёнка об стену, от чего тот скончался…

Николетт в ужасе ахнула и закрыла лицо руками. Окассен обнял её одной рукой за плечи и кивнул Мадлен, чтобы та продолжала.

— И двух крестьян забил до смерти, — сказала Мадлен.

— Вот идиот! — не выдержал Окассен. — Какой же сеньор станет убивать крестьян, которые приносят доход?

— Я осторожно завела об этом речь с няней, — сказала Мадлен. — Посочувствовала ей и спросила, не передалось ли это страшное безумие детям, за которыми она смотрит. Сначала она только бормотала “Всё Слава Богу, мадам, все здоровы”. Тогда я сказала, что у моей подруги отец страдал какой-то разновидностью безумия, да вылечился.

Бланка посмотрела на отца с улыбкой и пожала плечами. Он нахмурился, но ничего не сказал.

— И я сказала, что знаю рецепт зелья, которым он лечился. Мол, могу поделиться для молодых господ, если они страдают тем же. Няня, должно быть, ужасно жалеет малышей. И тут она заплакала и сказала, что все дети здоровы, кроме мадемуазель Ребекки, да и та, бедняжка, тоже была в детстве обычным ребёнком. Сеньор превратил её в безумную.

Мадлен сделала паузу, и все, кто сидел вокруг костра, невольно напряглись.

— Тоже бросил об стену? — с ужасом спросила Николетт.

— Хуже, — ответила Мадлен, опустив глаза. — Няня сказала, что когда девочке было семь лет, шевалье де Грасе изнасиловал её. Этого никто не видел, и девочка не жаловалась. Но она стала замкнутой, вздрагивала от каждого звука, постоянно плакала. Няня видела на одежде ребёнка кровь, и пыталась расспрашивать Ребекку. Но та упорно молчала.

— Боже мой, бедное дитя! — воскликнула Николетт и вдруг отчаянно расплакалась. — Она ведь наверняка и не понимала, что он с ней делает!

Окассен прижал её к себе, и несколько минут она плакала у него на груди. Мадлен тоже вытерла слёзы, а Криштоф сидел замерший, с остекленевшими глазами.

— Рассказывай дальше, Мадлен! — сказала Бланка, когда Николетт утихла.

— Няня не осмелилась обвинить хозяина. Она рассказала священнику, но не местному, а в Блуа, где гостила у родичей. Кюре сказал, что если подать в церковный суд, то мерзавца сожгут за это на костре. Но няня, конечно, не осмелилась. Шевалье де Грасе, видимо, понимал, что она всё знает. Он выкупил её сына из тюрьмы, где тот сидел за кражу, и дал ему денег, чтобы тот открыл в Блуа лавочку.

— Одним словом, заплатил за молчание, — сказал Окассен. — Я удивляюсь, как она тебе рассказала всё это, Мадлен!

— Я открыла ей правду, — подняв глаза, ответила молодая женщина. — Призналась, что я никакая не торговка, что мои господа хотят спасти мадемуазель Ребекку и отдать шевалье де Грасе под суд. Няня пообещала свидетельствовать в суде, потому что очень жалеет свою барышню, и ей стыдно, что она до сих пор не заступилась за неё. И ещё потому, что…

— Что? — вскрикнула Николетт.

— Он не прекращает, — тихо ответила Мадлен. — С тех пор так и пользуется дочерью для утоления своей мерзкой похоти. Не часто, как сказала няня, может, раз в несколько месяцев.

— А брат? — быстро спросил Окассен. — Девица ещё и брата упоминала!

— Нет, брат ни при чём. Просто от всего этого в голове у мадемуазель Ребекки повредилось, и она всех подряд обвиняет в изнасиловании. Как мессира Криштофа, например.

Пока взрослые слушали этот страшный рассказ, младшие дети играли в прятки. И Ален де Берси с удовольствием носился с ними по лесу, хотя ему игра была явно не по возрасту. Один Мишель сидел в сторонке на поваленном дереве и что-то чертил прутиком на земле.

— Пойдём с нами, братец! — крикнул Лоранс. — Это чертовски весело. Ален такой смешной. Он залез на дерево и рычал оттуда, точно рысь!

— Ну, я не такой идиот, как ваш Ален, — мрачно проговорил Мишель.

Через некоторое время появился и сам Ален. Выбежал из леса, раскрасневшийся, с жёлтым листиком в волосах и уселся на корягу рядом с Мишелем.

— Уф, загоняла меня ваша малышня! А ты был прав, Мишель, в деревне можно довольно весело проводить время.

Мишель молча встал и пошёл к костру. Ален побежал за ним.

— Подожди! Ну, постой, пожалуйста!

Мишель остановился и сказал, не оборачиваясь к Алену:

— Я не хочу с тобой разговаривать. Никогда. Не подходи ко мне, иначе я всё расскажу своему отцу.

— Что расскажешь? — спросил Ален.

Мишель резко повернулся к нему и яростно проговорил сквозь стиснутые зубы:

— Что ты содомит. Патикус. Или как таких ещё называют. Расскажу, что ты приставал ко мне и затащил в притон. Знаешь, что мой отец сделает с тобой за это?

— Ты ошибаешься, Мишель!

Ален прижал руки к груди и заговорил быстро, умоляюще, со слезами на ресницах:

— Я не такой, как ты думаешь! Никогда ничего подобного не делал. Просто у меня что-то в голове помутилось в тот день. Ты мне так нравишься, что мне показалось, я влюбился…

— Всё, я иду к отцу! — крикнул Мишель и побежал к костру.

Ален помчался за ним, восклицая:

— Не надо, пожалуйста! Я больше никогда не буду! Даже словом не намекну об этом! Клянусь своей матерью!

Мишель остановился. Смерил Алена испытующим взглядом и проговорил серьёзно:

— Смотри, ты поклялся! И не дай Бог ты сунешься со своими мерзостями к моим братьям…

— Бог с тобой, Мишель! — в тон ему сказал Ален. — Они же дети! Неужели ты меня считаешь такой сволочью?

Мишель открыл было рот, но его перебил громкий детский крик:

— Мишель! Ален! Смотрите, что мы нашли!

Четверо младших братцев бежали от леса и каждый тащил на палке дохлую сороку. А у Лоранса было сразу три птицы, нанизанных на сук, как куски мяса на вертел.

— Они там по всей роще валяются! — весело крикнул малыш Тибо.

— Вы с ума спятили? Выбросьте немедленно! — закричал Ален де Берси. — Они могли подохнуть от чумы!

Глава 52. Боль и блаженство

С раннего утра и до позднего вечера на башнях замка Ливри стояла стража. Конечно, только на двух башнях, выходящих на север, потому что оттуда должны были показаться гости. Страже трижды объяснили, как действовать, если семейство Витри прибудет в светлое время суток или же вечером.

В сумерках следует тотчас запустить с обеих башен два фейерверка. А если гости прибудут днём, стражники должны немедленно сообщить Телесфору. Он заранее установил на верхушке центральной башни пять клеток с голубями. Едва Витри приблизятся к замку на расстояние полёта стрелы, Телесфор откроет клетки и выпустит птиц. С начала лета он обучал их по свисту дружно лететь влево, вправо, вверх и, наконец, вертеться в воздухе, подобно снежной метели. Теперь эта потеха пригодится для встречи любимой семьи.

— Даже не знаю, что забавнее, — рассуждал Тьерри. — Фейерверки, конечно, красивее, но наши видели их много раз. А натаскать голубей — штука сложная, не в каждом замке такое встретишь.

— И то, и другое замечательно, милый, — говорила Дезире. — И всё равно мы покажем оба трюка, только один сразу, а другой — в подходящее время суток.

Она целовала Тьерри, и он чувствовал себя самым желанным и самым счастливым человеком в мире. Видимо, его настроение передавалось всему замку, да и целой округе. Въезжая во владения Ливри, Николетт заметила, что здесь всё так и дышит теплом. Убранные поля кажутся не серыми, как везде, а золотисто-коричневыми. Листва в рощах ярко-жёлтая, и даже облака над замком напоминают цветом сливочный крем.

— Заколдованные птицы! — заголосила Люси, выглядывающая из окна кареты. — Смотрите, над замком заколдованные птицы!

Все разинули рты, глядя, как голуби дружно выписывают фигуры в небе.

— Чудеса! — воскликнул арбалетчик Мартен.

— Не чудеса, а Телесфор, — с усмешкой сказала Бланка. — Этот парень даже чёрта надрессирует, попади тот к нему в руки!

Сразу за воротами гостей ждал ещё один сюрприз — музыканты, игравшие скрипках, ситолях и свирелях. Тьерри встретил их на дороге три дня назад и зазвал к себе, пообещав еду, выпивку и щедрую плату за игру на свадьбе.

С балконов и окон замка свисали яркие ковры и ткани.

— Ну, это братец подсмотрел в Орлеане! — крикнул восьмилетний Лоранс.

— А это я где подсмотрел? — насмешливо спросил Тьерри, показывая на дерево во дворе.

Это был обычный бук, до самой макушки увешанный леденцами, коврижками и красными яблоками. Лакомства крепились разноцветными лентами, поэтому дерево выглядело, как огромная игрушка.

— Вот это да! — завизжала Люси. — Дерево фей!

Тьерри подхватил её на руки и расцеловал. А потом побежал целовать по очереди мать, отца, бабушку, братьев, и очень удивился, увидев Бланку и Реми.

— А вас, городские господа, каким ветром занесло в нашу глушь?

— Очень важным, — вполголоса ответила Бланка. — Чуть позже мы с тобой об этом пошепчемся.

Тьерри понимающе кивнул. И стал подсаживать братцев на дерево, чтобы они могли добыть себе приглянувшиеся лакомства. Выше всех, как обычно, забрался малыш Тибо. Он достал с самой верхушки сахарного кролика и вручил его Николетт.

— Это вам, матушка!

— Спасибо, мой милый мальчик! — с улыбкой сказала она. — Ты не возражаешь, если я поделюсь с батюшкой?

— Конечно, поделитесь! — сказал Тибо. — И со мной тоже!

На ступенях замка гостей уже ждала Дезире со своими служанками, разодетыми в лучшие платья. И близнецы были здесь же, в одинаковых костюмчиках из голубого бархата и венках из осенней листвы. Впрочем, венки они ежеминутно скидывали, но няня упорно подбирала их и снова надевала на мальчиков.

— Добро пожаловать в Ливри! — хором проговорили девушки, одновременно делая реверанс.

— Боже, какая прелесть! — восхитилась Николетт.

Дезире поцеловала свёкра и свекровь, а затем сделала знак одной из девушек, и та вышла вперёд с серебряным подносом, уставленным кубками с вином.

— Прошу вас, господа! — приветливо произнесла она, приблизившись к Окассену и Николетт.

Девушка была настолько красива, что даже буйные мальчишки Витри притихли, глядя на неё, как на фею, вышедшую из сказки. Волосы девушки отливали белым золотом, кожа казалась нежнее, как яблоневого цвета. Нос был точёный, руки изящные, ресницы — скромно опущенные.

— Это наша невеста! — с улыбкой представила Дезире. — Орели из Трейо-Нуар. Мы забрали её сюда, а завтра повезём в Коссе, на свадьбу.

— Искренне рады знакомству, мадемуазель! — любезно проговорил Окассен.

А Николетт не сдержалась — поцеловала Орели и сказала, что та красива, как ангел.

— Благодарю вас за добрые слова, мадам! — с поклоном ответила девушка.

Позже, уже за обедом, Окассен тихо сказал жене:

— Теперь я понимаю, из-за чего перессорились кузены Трейо. Девица неописуемо хороша. Ни за что не скажешь, что крестьянка!

— Мне кажется, и нрав у неё ничуть не хуже внешности, — согласилась Николетт.

Они продолжали осторожно наблюдать за Орели, которая сидела в конце господского стола. Ела она аккуратно, вина не пила совсем, помогала младшим мальчикам нарезать мясо и достать еду с далеко стоящих блюд.

— Знаешь, кого она мне напоминает? — спросил Окассен.

Николетт молча приподняла брови.

— Тебя, сестрица! Ты точно такая была в молодости — застенчивая, скромная, милая.

— Ну, значит, Жермен ей как раз под пару, — с улыбкой ответила она. — Он ведь такой же!

— А тебе достался грубый, высокомерный и злобный, — с внезапной горечью проговорил Окассен.

Николетт ничего не сказала, но обняла его одной рукой за талию, как делала всегда, желая утешить или задобрить.

Наутро, нарядившись в праздничные одежды, все отправились в Коссе длинной кавалькадой. Впереди ехали верхом мужчины, Николетт и Бланка. Затем следовали две кареты, а замыкали процессию верховые слуги.

Почти одновременно с Витри явился Ксавье с братом и сестрой де Ремон. Все радостно поздоровались, обнялись и быстро поделились новостями.

Со стороны замка показалась ещё одна вереница всадников. Первым ехал Жермен со своими слугами, затем его сестра с мужем и детьми, далее — Джеймс и Маргарита со свитой. Все сошлись на дороге, к великой радости крестьян, никогда не видевших столько благородных господ разом. Народ столпился по обочинам, глазея на яркие платья и головные уборы дам, дорогое оружие рыцарей, породистых коней и, конечно, красавицу-невесту. Сюда уже дошли слухи, что сеньор женится на крестьянке. Это вселяло в сердца деревенских девиц прекрасные надежды, а взрослых сплетниц побуждало ворчать сердито:

— Конечно! Такую красотку и король взял бы в жёны!

Жермен невероятно обрадовался, увидев Реми — своего сеньора.

— Я и не мечтал о такой радости! Не окажете ли нам честь, мессир Реми? Прошу, проводите Орели к алтарю!

Конечно, настоящий отец не мог выполнить эту обязанность. Никого из семьи Орели не приглашали, и это понятно — что делать крепостным на дворянской свадьбе?

— С величайшим удовольствием! — улыбаясь, ответил Реми.

Невеста приехала в карете Дезире, украшенной лентами, осенней листвой, гроздьями рябины и дикого винограда. Шёлковое платье жемчужного оттенка придавало её внешности неприступный и вместе с тем невинный вид. Распущенные волосы удерживала надо лбом тонкая диадема из белого золота. Реми подал ей руку так почтительно, словно она была королевой и под общий восхищённый шёпот повёл в церковь.

Ксавье обомлел, едва увидел Орели. Он и до этого огорчался, сравнивая Розали де Ремон с другими дамами. Его наречённая казалась хуже всех. Дезире такая прелестная, Маргарита — яркая, как пламя, Бланка — стройная и грациозная. Но лучше всех была, конечно, мадам Николетт. Ксавье вспомнил, как сильно влекло его к этой красавице, когда он только поступил в обучение к шевалье де Витри. Он тогда мечтал о Николетт день и ночь. А потом так же грезил об Орели.

— О, невеста вашего кузена такая миленькая! — сказала Розали. — В жизни не поверила бы, что она крестьянка!

Ксавье обернулся к проходу, по которому Реми вёл Орели, и чуть не взвыл от отчаяния.

Миленькая! Да разве этим словом можно обозначить такую совершенную, чудесную, немыслимую красоту! Ещё пять шагов, и она будет навечно потеряна для тебя, Ксавье же Трейо. Сделай что-нибудь, пока не поздно! Схвати её в охапку, выбеги из церкви, вскочи на коня и гони в свою деревню! Пока все очнутся и вышлют погоню, ты успеешь обвенчаться с ней. И к чёрту, что весь мир ополчится на тебя за это! Главное, Орели будет твоей.

Конечно, Ксавье не натворил ничего подобного. Стоял, как столб, наблюдая, как его любовь прилюдно отдают другому. А ему остаётся самая невзрачная девица из всех, которую он никогда в жизни не полюбит, как бы ни старался.

Обмен кольцами. Поцелуй, на который лучше не смотреть. Ксавье не думал, что будет так больно. Ему казалось, он смирился и заглушил тоску. Нет! Внутри растекалась жгучая боль, которую он прежде испытывал лишь один раз в жизни — после смерти матери.

Кавалькада проследовала в замок. Первым ехал Жермен, везя Орели на коне перед собой, дальше — Реми и Бланка, Окассен и Николетт и прочие гости парами и тройками. Музыканты, нанятые Тьерри, были уже здесь — их доставили в телеге до венчания. Весёлая музыка улучшила и без того прекрасное настроение. Хотелось прямо сразу пуститься в пляс от радости. Но Жермен пригласил гостей на праздничный обед. Господам и оруженосцам накрыли два стола в большой трапезной, слугам — в малой.

— С чего начнём? — весело спросила сестра Жермена, которой было на вид уже за тридцать.

— С молитвы, конечно, — солидным тоном произнёс Окассен.

Реми, как сеньор новобрачного, прочитал молитву, и он же произнёс первый тост.

— Вот это ты сможешь съесть, — сказала Николетт, положив Окассену большой кусок жареной баранины. Сама нарезала его мелкими кусочками. А приправляя мясо соусом, негромко сказала:

— Мне больно смотреть на Ксавье. Он так страдает, что это издали заметно.

— Вполне понимаю, — ответил Окассен. — Я так же чувствовал себя, когда ты обручились с Бастьеном. После оглашения в церкви даже хотел уйти в лес и повеситься.

— О, Господи, — нервно проговорила Николетт. — Что на тебя нашло сегодня, братец? Весь день вспоминаешь всякие глупости столетней давности. Бери кубок, все пьют за молодых!

Окассен едва пригубил вино и так же мрачно продолжил:

— Не знаю, зачем Ксавье обручился с этой девицей? По сравнению с Орели она как кухарка рядом с принцессой!

— Дорогой, ну нельзя судить людей только по внешности, — возразила Николетт.

Она оглядела тарелки младших детей, спросила, всё ли у них есть, и обнаружила, что Люси сидит на коленях у Тьерри.

— Ах, сынок, зачем ты взял девочку! — воскликнула она. — Мы велели ей сидеть с няней. Она не даст тебе и куска съесть!

— Ничего, матушка, я с ней прекрасно справляюсь!

Гости ели, пили, пьянели, разговоры становились громче и раскованнее, скоро и песни запели. Только Жермен и Орели продолжали смотреть друг на друга влюблёнными глазами. Только Ксавье сидел над нетронутой тарелкой и лишь пил вино целыми кубками, ни на кого вокруг не глядя.

— Танцевать! Давайте танцевать! — крикнула Дезире.

Жермен подал руку Орели и повёл её в центр зала. Тьерри и Дезире побежали следом. И вскоре весь зал наполнился парами. Только Ксавье оставался за столом, мрачный, словно больной.

— Вы не хотите пригласить меня, милый? — улыбаясь, спросила Розали.

— Нет, — резко ответил он.

Но увидев, что лицо её вмиг погасло, быстро проговорил:

— Я хотел бы, но у меня ужасно разболелась голова. Ещё в церкви болела. Наверное, от ладана.

— Вам надо выйти на воздух, — сказала Розали. — Пойдёмте, постоим на балконе. Я заметила, вы и за обедом ничего не ели.

Она взяла его за руку и повела прочь из зала. И Ксавье послушно пошёл, лишь в дверях обернулся на танцующие пары. Орели шла в басседансе ничуть не хуже благородных дам. Кто же её обучил — Жермен, Дезире? Да какая разница! Новобрачные так прекрасно смотрятся вместе, точно Всевышний создавал их друг для друга.

Пока Розали вела Ксавье вверх по лесенке, в голове у него стучала одна и та же неотвязная мысль. Когда-то он слышал, что брак считается официальным только после консумации — первой брачной ночи. Пока она не прошла, венчание считается недействительным.

Значит, остаётся последний шанс — похитить Орели сейчас. Момент очень подходящий. Все уже пьяны, расслаблены, а во время танцев не сразу и заметят, что невесту увезли. Как бы подойти к ней незаметно и отозвать в сторону, якобы для разговора…

Он поднялся с Розали на балкон, и прохладный осенний воздух вмиг выветрил безумие из его головы. Никогда потомок крестоносцев не опозорит честь рода таким страшным преступлением. Пусть кузен будет счастлив. Пусть Орели будет тысячу раз счастлива.

— Вам лучше, дорогой мой? — спросила Розали.

— Да, моя прелесть. Я так благодарен вам за заботу, — сказал он.

Они поцеловались. И поскольку тут никто не видел, Ксавье целовал не только губы, но и шею Розали, и волнующую ложбинку между грудей. Suum cuique, как говорили древние римляне, каждому своё.

— Смотри, Мишель уже в третий раз танцует с племянницей Жермена! — с улыбкой воскликнула Николетт.

— Три раза подряд? — недовольно спросил Окассен.

— Нет, очень разумно — они с Криштофом приглашают её по очереди! Я рада уже потому, что Мишель вообще танцует. Он никогда прежде не приглашал девушек.

— Ну, значит, мал был для этого, — усмехнулся Окассен.

Он искал глазами Бланку, Реми и Тьерри. Все трое отсутствовали в зале, значит, пошли “шептаться” насчёт истории Грасе. Семья Витри пока не решила, как действовать дальше. Бланка предлагала сразу обратиться в церковный суд. В таком случае, Грасе арестуют, сожгут, и бедная Ребекка освободится от насилия. Но тогда Витри не узнают главного — зачем Грасе устроил подлую выходку против Окассена на турнире.

— Выход очень простой, — сказал Тьерри. — Надо похитить Ребекку.

Они беседовали в коридоре, где не было ни одной двери, только каменный тупик около малой трапезной. И всё равно говорили вполголоса. Мало ли кто может оказаться шпионом?

— Как похитить? — в один голос спросили Реми и Бланка.

— Очень просто. Подстеречь, схватить и увезти в безопасное место. А потом прислать Грасе письмо с требованием — или рассказываешь, зачем подкупил Мальсера, или мы идём в суд.

— Чтобы он сразу прикончил несчастную няню? — сердито спросила Бланка.

Тьерри постучал ей костяшками пальцев по лбу:

— Что ж ты такая тупая, сестричка? Зачем вообще упоминать няню? Сама Ребекка разве не может заявить в суд?

— А ведь верно, — согласился Реми. — Слово девицы в суде будет решающим.

— Хорошо, — скептически отозвалась Бланка. — Допустим, Грасе испугается суда и выдаст нам своих покровителей. А потом мы должны будем отдать ему Ребекку, и пусть дальше над ней издевается?

— А вот нет! — торжествующе ответил Тьерри. — Будет и второе условие — немедленно выдать девицу замуж. Пусть даже за человека низшего сословия, но лишь бы она не возвращалась в родительский дом.

Бланка посмотрела на Тьерри с подозрением.

— Скажи пожалуйста, в кого ты такой хитрый уродился?

Тут подбежал паж Ален де Берси:

— Мадам, вас родители ищут. Говорят, пора провожать новобрачных в спальню.

Вот и всё. Дверь опочивальни, украшенная венком из жёлтых листьев, закрылась, гости с шутками удалились в зал. Новобрачные получат блаженство, которого так долго ждали, а Ксавье да Трейо останется наедине со своей жалкой душой, изорванной в клочья.

Он поспешил выйти из трапезной незаметно для Розали. Забиться куда-нибудь в дальний угол, где можно дать волю слезам, немилосердно жгущим под веками. И почти сразу налетел на Мари-Лор и Телесфора — они шли в трапезную, держась за руки и весело болтая.

— Что с вами, мессир Ксавье? — тотчас спросила Мари-Лор. — На вас лица нет. Не захворали вы, не дай Бог?

— А тебе что? — грубо спросил он. — Иди своей дорогой, шалава!

Она отшатнулась, словно от удара. Телесфор сердито спросил:

— Это что, так принято у рыцарей — обзывать даму ни за что?

— Кто дама — это? — презрительно спросил Ксавье. — Это объедки, которыми ты пользуешься, пастух. Надеюсь, вкусно?

Телесфор немедленно выхватил меч. Ксавье не замедлил сделать то же самое. Но схватиться по-настоящему они не смогли — Мари-Лор завизжала, из зала выбежали люди. Тьерри прыгнул между противниками и растолкал их в стороны.

— Марш отсюда оба! Ещё раз увижу, отниму мечи до конца свадьбы! — крикнул он.

— Дорогой, что вы не поделили с чужим оруженосцем? — удивлённо спросила Розали.

Ксавье мрачно молчал.

Глава 53. Пошла к чёрту, шлюха!

Миновала неделя после свадьбы Жермена и Орели. Гости разъехались, жизнь вернулась в обычную колею — для всех, кроме Ксавье. Боль не уходила, как он ни пытался изгнать её, истребить, замаскировать презрительным спокойствием.

Каждое утро он слушал мессу в церкви. Потом отправлялся на охоту или тренировал своих солдат. Занимался хозяйством, ездил в гости, играл с сыном. Ничего не помогало, и через все привычные дела смотрели синие глаза Орели. Счастливые, сияющие. Но обращённые, увы, не к нему.

Розали он посетил за неделю только один раз. Слишком сложно было притворяться, и в конце концов, Ксавье сказал себе — какой смысл, всё равно мы помолвлены, зачем делать ненужные усилия.

Он вышел из своего ледяного сна, только когда возвращаясь с охоты, встретил в лесу глухонемого мальчика. Тот, видимо, поджидал Ксавье, потому что побежал к нему из-за зарослей орешника, держа в вытянутой руке какой-то маленький предмет. Издали казалось, что это высохший древесный лист. Ксавье спешился, подошёл к мальчику. Тот показал пальцем к себе за спину и протянул клочок домотканой материи, на котором были выведены сажей два слова: “Приходите срочно”.

— Отвезите добычу в замок, — приказал Ксавье своим спутникам — Марену Тибодо и егерю. — А мне надо сходить к колдунье. Наверное, у неё что-то случилось.

Он снова вскочил в седло, свистнул собакам и поехал за мальчиком. Когда впереди показался непроходимый бурелом, Ксавье привязал коня к дереву и оставил с ним собак. Отсюда, как он помнил, идти было недалеко.

Между двух холмов поднимался дымок, и вкусно пахло настоящей, как дома, похлёбкой.

— Мадемуазель Северина, вы здесь? — позвал Ксавье.

— Здесь! Проходите, будьте любезны, — ответил глуховатый женский голос.

Дверь в пещеру была приоткрыта. В очаге горел огонь, на котором стояли сразу и котелок, и сковородка. Лесная колдунья помешала еду оструганной палкой и сказала, на оборачиваясь:

— Садитесь, мессир Ксавье. Сейчас обедать будем. Мальчик с вами?

— Да. Не случилось ли у вас какой беды, мадемуазель?

Ксавье говорил смущённо, потому что до сих пор не знал, как общаться с этой странной женщиной. Колдунья подняла лицо, на котором отражались тревога и печаль.

— Не у меня беда, а скорее, у вас.

— Что вы имеете в виду? — нервно спросил Ксавье.

Северина сняла котелок с огня и ловко разлила содержимое в три глиняные миски. Ксавье подозрительно посмотрел на варево, и Северина с усмешкой пояснила:

— Ешьте, не бойтесь, это похлёбка из утки, корней рогоза и сусака. Ложка у нас всего одна. Берите вы, а мы с сыном привыкли обходиться без приборов.

Ксавье отхлебнул немного и убедился, что еда вполне съедобная и даже вкусная. Он проголодался на охоте, поэтому ел с аппетитом. Северина и глухонемой мальчик ловко вытаскивали куски пищи пальцами, а бульон отхлёбывали через край.

— Я вам привезу ложки, — пообещал Ксавье.

— Пустяки! — отмахнулась колдунья. — Если уж хотите что-то подарить, так лучше соли и сахара.

Ксавье с готовностью кивнул и повторил:

— Что вы имели в виду, когда сказали, что мне грозит беда?

— Отведайте ещё жаркого, — перебила Северина.

Она принесла сковороду и положила в миски какое-то жареное мясо с грибами.

— Это заяц? — спросил Ксавье.

Северина молча кивнула. Мясо оказалось отлично прожаренным, с приятным ароматом дымка. Но Ксавье не мог получать удовольствия от еды, поскольку думал лишь о странной угрозе. От кого она исходит — от дяди? Сент-Эмона? Или же снова от инквизиции?

— Вчера ко мне приходила служанка, — негромко сказала колдунья. — Хотела получить какое-нибудь зелье, способное вернуть женщине девичью невинность.

— Это как? — изумлённо спросил Ксавье.

— Она сказала, что скоро выходит замуж. И ей нужно скрыть грехи молодости от жениха, — пояснила Северина.

Ксавье замер. Сердце у него так грохотало, что

он едва расслышал, что говорила собеседница.

— Конечно, я сказала, что такого зелья не знаю. Она посулила мне большие деньги, сказала, что накопила за годы службы.

Лесная колдунья сделала паузу. А потом произнесла, в упор глядя на Ксавье:

— Это была служанка господ де Ремон.

Ксавье мчался, как обезумевший — один, без слуг, не останавливаясь ни на минуту, до самого замка Рюффай. Ему казалось, что в этом деле прежде всего необходим совет не друзей, не родичей, даже не священника, а умной женщины. Поэтому он отправился к Маргарите.

На полдороге начался дождь, поэтому Ксавье прибыл в Рюффай мокрый и с ног до головы забрызганный грязью. Конь его был весь в мыле и, казалось, вот-вот свалится от изнеможения. Сам хозяин был не в лучшем состоянии. Едва оставшись наедине с Маргаритой, он заговорил с лихорадочной скоростью, и из глаз его брызнули слёзы. Ксавье из даже не заметил.

— Значит, всё это время они водили меня за нос всем семейством! Ещё и выкуп содрали за свою шлюху!

— Постой! Не тараторь, — властно приказала Маргарита. — Так ты, значит, не влюблён в эту девицу?

Ксавье мрачно мотнул головой.

— Я просто выбрал себе жену из своего круга. Для этого необязательно быть влюблённым, верно?

— А мне показалось, что скорее они тебя выбрали, — усмехнулась Маргарита. — Имею в виду, семейство де Ремон. И знаешь почему?

— Потому что у меня богатое наследство, — злобно проговорил Ксавье.

— Нет, не поэтому! Они увидели, что ты сирота, без влиятельных родичей, за тебя некому заступиться. И молодой к тому же, наивный. Можно безнаказанно подсунуть испорченный товар.

Ксавье в ярости сжал кулаки:

— А вот чёрта с два! Завтра же поеду к ним и откажусь от помолвки!

Маргарита отошла к двери и крикнула служанку. Что-то побормотала с нею, потом вернулась в кресло напротив Ксавье.

— Ты не можешь отказаться вот так, без причины. Сообщение колдуньи, скорее всего, правда, но у нас нет доказательств, что зелье хотели купить для барышни. Ремоны просто-напросто отопрутся.

Ксавье снова в ярости стиснул зубы. Маргарита продолжала свою мысль:

— А в брачную ночь они найдут другой способ обмануть тебя. Используют квасцы, например.

— Что это такое? — хмуро спросил Ксавье.

— Такие кристаллы, вроде соли. Если их развести в воде и промыть этим раствором женское лоно, оно затвердеет. И когда мужчина попытается войти, ему покажется, что он имеет дело с девственницей.

— А как же кровь?— воскликнул Ксавье.

— Ради такого могут сделать внутри царапину, чтобы она закровила во время сам понимаешь чего.

— Откуда ты всё это знаешь, Маргарита? — изумился Ксавье.

Прекрасная супруга управителя невесело усмехнулась.

— Ты же помнишь, что в своё время я сбежала из Витри. И скрывалась в городе, в борделе. Я была там помощницей хозяйки и знала все их секреты. Одну молоденькую шлюшку мы превращали квасцами в девственницу раз пять. И продавали её богатым клиентам по цене в десять раз больше обычной. Никто не заметил подделки.

Ксавье в отчаянии прижал руку ко лбу. А Маргарита, словно не видя его отчаяния, добавила:

— Есть и более простой способ. Устроить свадьбу в день, когда у невесты вот-вот должны начаться плохие дни. И жених принимает дурную кровь за признак девственности. Думаю, этот способ мадемуазель де Ремон попыталась использовать, когда подпоила тебя и затащила в лес. Наверняка, мамаша научила.

— О, Боже, а ведь точно! — вскрикнул Ксавье.

Он вскочил с места и принялся мерить комнату быстрыми шагами. Тут в дверь постучали и вошли две служанки — одна с ведром воды, от которого поднимался пар, вторая — со стопкой одежды.

— Я сейчас выйду, — сказала Маргарита, обращаясь к Ксавье, — а ты помойся и переоденься в сухое. И перестань так убиваться, дружок! Скоро приедет мой муж, и мы все вместе что-нибудь придумаем.

За окнами шелестел дождь, но от камина тянуло приятным теплом. И мир казался гораздо уютнее с подогретым вином и жареными каштанами. Всем, кому угодно, кроме Ксавье. Он оставался мрачным и удерживался от слёз только потому, что не хотел выглядеть жалким ничтожеством перед Джеймсом.

Англичанин сразу предложил простейшее решение:

— Надо сказать Ремонам, что до вас дошли дурные слухи о мадемуазель Розали. И вы требуете, чтобы девица подверглась осмотру. Если откажется, вы разрываете договор.

— Верно! — поддержала Маргарита. — В нас в замке есть прекрасная повитуха. К ней все окрестные дамы обращаются. Ну, и Ремоны пусть предоставят кого-нибудь со своей стороны, чтоб всё было честно.

Ксавье поднял на супругов Рамзай изумлённый взгляд.

— А разве так можно? Ведь это же благородная девица. Это не оскорбит её честь?

— Повитуха — тот же лекарь. Чем лекарь может оскорбить? — возразила Маргарита. — Конечно, если…

Она замолчала, и Ксавье нервно спросил:

— Что — если?

— Если ты испытываешь привязанность к этой девушке, то возьмёшь её и так… без всякой девственности.

— Что? — возмущённо вскрикнул Ксавье. — Чтобы я пользовался чужими объедками? Я не пастух какой-нибудь!

Было решено, что Ксавье переночует в замке Рюффай. День перешёл за вторую половину, и решать важные дела было уже поздно. Благо, Ксавье по пути в Рюффай предупредил управителя, куда едет, так что слуги не будут волноваться о пропаже сеньора.

Джеймс отправил гонцов в Ливри и Коссе с сообщением — Тьерри и Жермен должны рано утром явиться в Трейо-Нуар для срочной помощи Ксавье.

— Нам нужно иметь вид… — пояснил Джемс, — как это по-вашему, я забыл. Representative.

— Представительный, — перевела Маргарита.

— Джеймс научил тебя английскому? — изумился Ксавье.

Она засмеялась и лукаво покосилась на мужа.

— Ну да! Когда я обучала его французскому!

Никогда прежде Ксавье не видел у Маргариты такого нежного, игривого и доверительного взгляда. А ведь он и в неё был сильно влюблён, и творил ради неё немыслимые глупости. Но ни разу она не взглянула на него так, как на этого рыжего англичанина.

“Может, на мне проклятие какое-то? Чёрный наговор? — думал он перед сном. — Только кто же его мог навести?”

Рассудив, он подумал, что мадам Флави, сожительница дяди, вполне могла заказать наговор у какой-нибудь ведьмы. Чтобы Ксавье де Трейо навечно остался без пары, умер бездетным, и его имение перешло по наследству к ближайшему родственнику — дядюшке по отцу.

Мысль эта была жутковатой, поэтому Ксавье прочитал молитву. И заснул, мечтая проснуться и обнаружить, что этот жуткий день был всего лишь дурным сном.

Увы, наутро он обнаружил себя в одной из многочисленных спален замка Рюффай. Следовательно, всё было правдой — и разговор с лесной колдуньей, и вероятный заговор семьи де Ремон. Благо, хоть день сегодня выдался ясный, значит, ехать будет легче.

К удивлению Ксавье, Маргарита собралась в путь вместе с Джеймсом.

— А как же? — сказала она в ответ на его удивлённый взгляд. — Мы велели Тьерри и Жермену тоже приехать с жёнами. Когда дело касается женской чести, обязательно должны присутствовать дамы.

Дорога была ещё сырой после вчерашнего дождя, но под солнцем быстро подсыхала. По крайней мере, путники не запачкались так, как Ксавье вчера.

— Туч нет, денёк будет хороший, слава тебе Господи! — бодро воскликнула повитуха, добродушная женщина лет пятидесяти.

“Для кого как”, — мрачно подумал Ксавье.

На развилке дорог они встретили отряд Тьерри. И хотя тот весело махал руками, настроение Ксавье ухудшилось ещё сильнее. За Тьерри и Дезире скакали оба оруженосца, и за спиной Телесфора сидела Мари-Лор.

— Ты решил добавить мне неприятностей? — спросил Ксавье, когда Тьерри поздоровался с ним.

— Каких? — недоумённо спросил тот.

А проследив за угрюмым взглядом друга, воскликнул:

— Ах, это! Ну, она просто попросилась с нами, чтобы навестить родителей.

— Пусть не смеет приближаться к моему замку, — злобно предупредил Ксавье. — Я не хочу, чтобы Юбер видел её конопатую рожу. Он только-только забыл.

— Ладно, я ей скажу. А ты сосредоточься на своём деле, приятель! — строго проговорил Тьерри. — Если эта семейка пыталась облапошить тебя, мы должны потребовать с них назад выкуп.

— Пусть подавятся! — процедил сквозь зубы Ксавье. — Мне лишь бы избавиться от их порченой девки.

— Ну уж нет! — сердито воскликнул Тьерри. — Дарить мошенникам пятьдесят ливров? Да я вытрясу монеты из папаши, даже если он запихнул их себе в жопу!

— Тьерри! — гневно произнесла Дезире.

— Прости, дорогая! — с улыбкой ответил он.

Ксавье снова подумал, что все Витри — ужасные подкаблучники. А потом с тоской сказал себе, что лучше уж поступать по указке женщины, которую ты любишь, чем прожить свой век без любви.

И тут же отчаяние его усилилось в сто раз, замораживая сердце так, что оно уже ничего чувствовало. На следующей развилке ожидал ещё один маленький отряд — Жермен, двое солдат и Орели. Она была в тёмном бархатном платье и шляпке филле, почти полностью скрывающей её золотые волосы. На вид — настоящая молодая дама, которую невозможно представить с серпом и корзиной в руках. Но этот непривычный облик поразил воображение Ксавье ещё сильнее, чем прежний. Боже, как она прекрасна! Боже, за что ты отнял её у меня?

Переговоры с господами де Ремон вёл Жермен. Единственный из всех, он мог сохранять выдержку и уважительный тон в любых обстоятельствах. И слова подбирал весьма тщательно, так, чтобы не оскорбить кого-либо понапрасну. Но господа Ремон подобными качествами явно не обладали.

— Да как вы имеете! — завизжала мать Розали прежде, чем её муж успел раскрыть рот. — Сомневаться в порядочности нашей дочери, да ещё предлагать какие-то унизительные проверки, как будто она девка с улицы!

— Помилуйте, мадам! — бойко возразил Тьерри. — Невесты королей и принцев крови проходят такое же освидетельствование. Или они, по-вашему, девки с улицы?

— Но и мессир де Трейо — не принц крови! — вступил в бой шевалье де Ремон. — У него самого немало тёмных пятен в истории. Во-первых, его узаконенный бастард, с которым мы примирились…

— И у меня есть узаконенный бастард, и у половины дворян, включая нашего короля! — дерзко возразил Тьерри. — Не вижу в том урона вашей чести, сударь.

— А обстоятельства смерти его матери? — закричал шевалье де Ремон. — Мы закрыли глаза на сплетни. Сделали вид, что не слышали толков о самоубийстве…

Ксавье выхватил меч из ножен и с таким бешенством бросился на предполагаемого тестя, что неминуемо зарубил бы его. Если бы Жермен не повис у него на локте, а Орели с другой стороны твёрдо положила руку ему на плечо.

— Грех говорить такие вещи, мессир, — тихо проговорила она. — Церковный суд признал, что мадам Мелисенда скончалась от желудочной хвори.

— Кто это мне делает замечания? — глумливо спросил Ремон. — Деревенская девка, которую даже мызник побрезговал взять в жёны?

Жермен сделал шаг вперёд, закрывая собой Ксавье. И произнёс с не меньшим спокойствием, сам прежде:

— Вы оскорбили мою супругу, сударь. Вызываю вас на поединок, сегодня, после мессы девятого часа. Встречаемся напротив замка Трейо-Нуар. Все присутствующие будут свидетелями.

— Великолепно, Жермен! — воскликнула Дезире. — Настоящий рыцарь!

Шевалье де Ремон молчал, стиснув зубы от злости. Отказаться он не мог, поскольку это стало бы полным позором. Тьерри поспешил добить его:

— Ну, и как насчёт помолвки? Будем подтверждать честь невесты или разрываем договор и возвращаем деньги?

— А можно… — вдруг раздался умоляющий голос сбоку. — Можно мне поговорить с мессиром Ксавье?

Это была Розали — бледная, как смерть, заливающаяся слезами. Ксавье немедленно отвернулся от неё, чтобы не дать волю жалости.

— О чём вы хотите говорить, мадемуазель? — спросил Тьерри. — Если вы не собирались обманывать нашего друга, тогда покажитесь повитухе, и дело с концом! А если вам нечего предъявить, тогда зачем все эти разговоры?

— Я буду умолять мессира Ксавье простить меня, — закрыв лицо руками, проговорила Розали. — И взять меня так. Прошу вас!

Она упала на колени, что вызвало у Дезире сочувственный возглас. Жермен, кажется, тоже пожалел девушку, потому что вопросительно посмотрел на кузена.

— Нет! — крикнул тот, не оборачиваясь. — Ни за что! Пошла к чёрту, шлюха!

Глава 54. Знаки опасности

Что происходило после того, как Ксавье отверг мольбы мадемуазель де Ремон, плохо отложилось в его памяти. Видимо, он выбежал из замка, потому что позже обнаружил себя сидящим на ступенях донжона. Голова так страшно болела и кружилась, что Ксавье не мог открыть глаза. Он прислонился виском к холодной каменной стене. Людские голоса расплывались в его голове.

— Мессир Ксавье, что с вами?

— Вам плохо, мессир Ксавье?

Он приподнял веки и увидел стоящих над ним оруженосцев — Марена Тибодо и Телесфора.

— Убирайтесь оба к дьяволу! — пробормотал он.

Потом его словно окунули головой в бочку с чёрной водой. Он видел спутанные сны, в которых мать снова и снова умирала на его глазах, дядя попрекал лишним куском, Орели отказывалась выйти за него. Одновременно над головой словно из другого мира звучали громкие голоса.

— Что это с ним?

— Надо домой отвезти!

— Может, по голове ударили?

Дальше Ксавье чувствовал холод, тряску, шум, тепло, прикосновение чего-то влажного ко лбу. В губы ему вливали горячую жидкость, остро пахнущую лесом, летним лугом, болотом. И женская рука трогала его шею и запястье, видимо, проверяя биение пульса.

— Я живой, матушка! — повторял он. — Я живой!

Ксавье приоткрыл глаза и увидел жёлтый огонёк свечи и скользящие по стене тени. Словно какая-то птица махала крылом то вверх, то вниз. Приглядевшись, он понял, что это женская рука со швейной иглой.

— Кто здесь? — хрипло спросил он.

Над ним тотчас склонилось лицо, которое он мечтал видеть перед собой всю жизнь. Кроткие синие глаза, точёный носик, нежные губы цвета земляники — Орели!

— Вы очнулись, Ксавье? — взволнованно спросила она. — Как вы себя чувствуете?

— Пока не знаю, — полушёпотом ответил он. — А что со мной случилось?

Орели сняла с его лба мокрое полотенце, резко пахнущее уксусом, приложила ладонь.

— Кажется, жара нет… Вам стало дурно после ужасного скандала в Ремоне. Дезире говорит, что это нервная горячка. Так бывает от сильного волнения. А Маргарита уверяет, что вы простыли вчера, когда скакали до Рюффая без шапки, под холодным дождём.

Ксавье попытался сесть, и это получилось успешно. Опершись спиной о подушки, он покрутил головой во все стороны, проверяя, прошла ли дурнота

— Мне гораздо лучше, — сказал он наконец.

— Правда? — с тревогой спросила Орели.

— Клянусь спасением своей души! — преувеличенно бодро ответил Ксавье. — Я могу даже встать с кровати!

Но он не осмелился сделать это, так как почувствовал, что лежит под одеялом в одних брэ.

— Тогда я пойду сообщу остальным, — сказала Орели. — Они ужасно переживают за вас. Все дамы по очереди дежурят у вашей постели.

— О, Боже, какой позор, — пробормотал Ксавье. — Все дамы видели меня в столь недостойном положении!

— О чём вы беспокоитесь, милый кузен! — ласково проговорила Орели. — Каждый человек может заболеть. А вы пережили ужасное потрясение.

— Я готов пережить сто таких потрясений, лишь бы вы ещё раз назвали меня милым кузеном, — тихо проговорил Ксавье.

Орели опустила глаза. Потом снова посмотрела ему в лицо и с нежной улыбкой ответила:

— Вам вовсе не надо страдать ради этого . Я теперь всегда буду называть вас кузеном.

Она встала и вышла из спальни. Вместо неё явились сразу трое — Жермен, Дезире и Мари-Лор. Делая вид, что не замечает свою бывшую сожительницу, Ксавье спросил:

— Твой поединок уже прошёл, кузен?

— Поединка не было. Ремон попросил прощения у Орели, — коротко ответил Жермен. — И она его простила. Это сейчас неважно, кузен. Скажи, как ты? Не чувствуешь жара?

— Нет, — уверенно ответил Ксавье. — Я абсолютно здоров. Не знаю, что такое со мной приключилось.

Дезире взяла с умывального стола кувшинчик и ложку.

— Я была права насчёт нервной горячки, — сказала она. — Как бы то ни было, нужно ещё выпить лекарства и полежать денёк в постели.

Она села на край кровати Ксавье и стала поить его с ложки тёплым травяным отваром.

— Ты что, везде возишь с собой лечебные травы? — удивился Ксавье.

— Нет, — ответила Дезире. — У твоей кухарки хранится целый набор лекарств. Она сказала, что их составляла лесная колдунья.

— А ведь верно! — воскликнул Ксавье. — Она передавала мне травы.

Ему показалось, Дезире разговаривает с ним слишком холодно. Чтобы она не рассердилась ещё больше, он ни словом не возмутился против присутствия Мари-Лор. Хотя та смотрела на него из-за спины Дезире с такой щемящей жалостью, точно он лежал на смертном одре.

— Ладно, мы удаляемся. Ты тоже долго не сиди тут, Жермен, — распорядилась Дезире. — Ксавье нужен покой.

Оставшись с кузеном наедине, Жермен спокойно сообщил:

— Тьерри истребовал твой выкуп. Мы положили деньги вон в ту шкатулку на камине. Контракт разорвали, так что ты полностью свободен.

— Спасибо! Не знаю, как вас благодарить, — воскликнул Ксавье.

Жермен посмотрел в сторону. И добавил тихо:

— Конечно, я глубоко осуждаю поведение господ де Ремон. Но мне жалко Розали. И Дезире сочувствует ей.

Ксавье промолчал.

— Розали сказала, что готова выйти за тебя без выкупа и брачного дара. Если ты согласишься.

— Ни за что! — вскрикнул Ксавье. — Я и с доплатой не возьму такую дрянь.

После короткой паузы Жермен спросил:

— Ты же понимаешь, что после этого она вообще не сможет выйти замуж?

— А мне-то какое дело? — мрачно спросил Ксавье.

Жермен пожал плечами. Посмотрел кузену в глаза своим всегда прямым и чистым взглядом, казалось, освещающим все потайные уголки души собеседника. Ксавье невольно подумал: “Во всём мире так умеют смотреть только трое — мадам Николетт, мой кузен и Орели”.

— Я думал, вы с ней отлично ладили, — сказал Жермен. — Со стороны выглядело так, будто вы хорошие друзья. Неужели тебе настолько важно, что было в прошлом?

— Дело не в этом, — сердито ответил Ксавье. — Она меня глубоко оскорбила своим обманом. Была бы порядочной, призналась бы сама, не доводя до скандала.

— Может, стыдилась. Может, родители велели молчать, — возразил Жермен.

— Всё, я не хочу больше говорить об этом! — воскликнул Ксавье.

Он отвернулся и натянул одеяло на голову. Жермен проговорил миролюбиво:

— Ладно, не буду тебя расстраивать. Поспи. Сейчас мы пришлём кого-нибудь из женщин посидеть с тобой.

В тот день больше никто не заговаривал с Ксавье о злосчастной помолвке. Друзья остались ночевать в замке, до вечера все по очереди навестили его. Ужин принесла Мари-Лор, и Ксавье даже не возмутился.

— Я поставлю поднос здесь, мессир, — тихо сказала она. — И вот кубок с лекарством. Мадам Дезире велела выпить во время еды.

— Спасибо, — пробормотал он.

— Так я пойду, мессир.

Он кивнул, а потом сказал ей в спину:

— Небось, думаешь про себя — поделом ему, Божья кара!

Мари-Лор обернулась и прошептала испуганно:

— Да вы что, мессир Ксавье! Это такой грех — людям зла желать!

— Я ж тебя просил — не выходи за эту деревенщину! — хмуро сказал он. — Видишь, как повернулось — я всё равно не женился. И остался бы с тобой на всю жизнь!

Мари-Лор прерывисто вздохнула. Проговорила тихо, глядя себе под ноги:

— Значит, Господь рассудил, что так будет лучше. У меня всё хорошо. И у вас тоже всё сложится, вот увидите!

На другой день Ксавье был уже совершенно здоров. Даже мрачное настроение, в котором он постоянно пребывал после свадьбы Жермена, исчезло. Словно тяжкий груз сняли с его плеч.

А после предложения Тьерри, которое тот высказал после завтрака, Ксавье и вовсе воспрял духом.

— Тебе, дружище, нужно срочно отправиться в путешествие! — заявил Тьерри. — Останешься сидеть здесь, тебе всё будет напоминать об этой мерзопакостной истории. А мне Бланка и Реми как раз дали весьма интересное и трудное задание. Чтобы его выполнить, нужно поехать в Блуа.

— Я согласен! — немедленно отозвался Ксавье.

— Вот и прекрасно! Значит, выезжай завтра на рассвете. Встретимся на развилке и дальше отправимся вместе.

При этом разговоре присутствовали только мужчины. Джеймс, по своему обыкновению помалкивал, а Жермен тотчас предложил:

— Давайте и я поеду с вами! Раз это задание от мессира Реми, а он — мой сеньор.

Тьерри весело запротестовал:

— Нет уж, тебе нужно остаться дома. Во-первых ты новый хозяин в Коссе, и должен закрепить свою власть. А во-вторых, у тебя медовый месяц. Твои дела сейчас — ублажать жену и делать наследника!

Ксавье думал, Жермен сейчас возмутится бесцеремонным речам Тьерри. А тот, напротив, улыбнулся польщённой улыбкой, точно ему сказали величайший комплимент. Ксавье невольно представил Орели в объятиях кузена, и содрогнулся от жгучего укуса ревности.

— Сколько людей брать с собой? Какое оружие? — быстро спросил он.

— Тяжёлые доспехи не понадобятся, — ответил Тьерри. — В нашем задании нужно не столько драться, сколько действовать хитростью. Людей тоже много не нужно. Бери одного оруженосца, я тоже возьму одного.

— Если выберешь кривозубого, я сразу поверну домой, — предупредил Ксавье.

Тьерри расхохотался.

— Чёрт побери, чего ты прицепился к бедняге Телесфору! И как ты углядел у него во рту кривые зубы? Я с ним дружу с тех пор, как ходить научился, и ни разу их не замечал!

Но увидев, что Ксавье мрачно косится под ноги, Тьерри воскликнул:

— Договорились, беру с собой Пьера!

На следующее утро они уже скакали вчетвером под бледно-розовым ноябрьским рассветом. Дорога была пуста до самого горизонта, и это вызывало ощущение беспредельной свободы. Точно весь мир подарили им четверым — захватывай его и делай, что хочешь! Ксавье не чувствовал и следа тоски. Поперёк судьбы не пойдёшь. Верно сказала Мари-Лор — Господь рассудил, что так будет лучше! Орели с Жерменом, Мари-Лор с Телесфором, а Ксавье — одному.

“Значит, моя настоящая любовь ещё впереди. Может быть, в этой поездке я её и встречу!” — думал он.

Из кустов навстречу путникам вдруг вылетел какой-то чёрно-белый комок. Он рухнул прямо под копыта лошадей, трепыхнулся пару раз и замер.

— Опять чёртовы сороки! — воскликнул Марен Тибодо. — Кругом сороки дохнут. Что за странная напасть?

— Старые люди говорят, что дохлая птица на дороге — это предупреждение об опасности, — осторожно проговорил Пьер.

Тьерри рассмеялся.

— Опасности? Так мы их любим, клянусь яйцами Сатаны! Тем более, что похищение девицы из богатой семьи нельзя назвать милым развлечением. Конечно, будет опасно!

В самом начале поездки он предупредил своих спутников, что они направляются в Блуа, чтобы выкрасть Ребекку де Грасе и доставить её в дом Рюффаев. Дело благородное, потому что дома над девицей немилосердно издеваются. К тому же, похищение поможет узнать, кто злоумышляет против семьи Витри. Но рассказывать об этом нельзя ни одной живой душе. Знаем только мы и две супружеские пары — Витри и Рюффай.

Маленький отряд Тьерри скакал два дня, устраивая короткие привалы и ночуя на постоялых дворах. Вечером третьего дня они въехали в Витри. Над деревней висела такая сладостная тишина, что Пьер, не сдержавшись, воскликнул:

— Много на свете красивых мест, а наша деревня — самая лучшая!

Имение Витри в это день вело свою привычную жизнь. Как обычно, по пятницам, Николетт кормила у себя на кухне нищих. Сегодня их было немного — два старика, женщина с годовалым ребёнком и девочка-подросток, вся покрытая золотушными бляшками. Николетт велела кухарке дать им хлеба и горячего супа, послала служанку за Урсулой, чтобы та полечила нищенку с золотухой.

Сама же хозяйка Витри отправилась искать мужа. Она видела, что на горизонте собираются тучи, и чувствовала нестерпимую жалость при мысли о бездомных людях, которым придётся под холодным дождём брести неизвестно куда. Николетт собиралась попросить Окассена, чтобы он позволил нищим остаться переночевать.

— Сеньор поехал к старосте, — сообщил привратник. — Когда вернётся, не сказал.

Николетт подождала немного. Нищие уже поели, и кухарка выставила их в прихожую. Старики задремали в тепле на лавке. Женщина, сидя на полу, кормила грудью ребёнка.

— Как же ты оказалась без крова с таким малюткой? — спросила Николетт. — Где твои родные?

— Муж выгнал меня из дома, мадам, — ответила женщина.

— За что? — в ужасе спросила Николетт.

— Он думает, что этот ребёнок — не от него. И мои родные ему поверили, никто не принял меня к себе.

Николетт не выдержала, надела платок и плащ и вышла из дома.

— Оседлай мне коня, Ноэль, — приказала она. — Поеду, встречу хозяина.

По дороге она заметила странную фигуру, бредущую вдоль опушки леса. Высокий мужчина, приволакивающий при ходьбе правую ногу, тащил за собой что-то странное, точно длинную связку рыбы. Подъехав ближе, Николетт узнала Венсана Блаженного — местного слабоумного, который считался в какой-то мере пророком. В своё время Венсан сделал немало предсказаний семье Витри и помог Тьерри отыскать разбойничий клад. Но и без всех этих заслуг Николетт любила и жалела его.

— Благослови тебя Бог, Венсан! — воскликнула она.

— И тебе пусть будет благословение Господне, светлая душа! — отозвался он.

Только теперь, вблизи, Николетт рассмотрела, что он тащит. Это были дохлые сороки, вороны и галки, не меньше тридцати штук, связанные верёвкой.

— Зачем тебе эти птицы, Венсан? — с опаской спросила Николетт.

— Отрава в них, поветрие страшное, мор для людей и скотов, — ответил Венсан. — Сожгу на костре, чтобы не развеялось зло по ветру. Скажи своему хозяину, чтоб послал народ дохлятину сжигать, иначе быть беде.

— Хорошо, непременно скажу.

— Из дома заразу тоже изгони, — пробормотал блаженный. — Устами своими притворяется враг, а в сердце своём замышляет коварство. Если он говорит и нежным голосом, не верь ему, потому что семь мерзостей в сердце его.

Слова Венсана всегда были спутанными, пересыпанными то цитатами из Библии, а то и просто бредом. Вот поэтому многие его пророчества не сразу доходили до людей, особенно до неграмотных крестьян. Но Николетт сразу переспросила:

— Ты имеешь в виду нищих, Венсан? Но они совсем убогие, женщины да старики.

— Враг рядится в чужие личины, чтоб рассеять зло, как туча рассыпает град, — ответил блаженный, глядя на горизонт. — Град побивает поля, уничтожает плоды наши. А вот грядёт искуситель, исток греха и чёрных мыслей!

Он показал вперёд, и Николетт увидела на дороге всадника. Он показался ей знакомым, и Николетт на всякий случай кивнула.

— Добрый день, мадам! — любезно проговорил он, приподнимая на голове берет в знак приветствия. — Простите, что задаю невежливый вопрос — вы ведь мадам де Витри? Я не ошибся?

— Да, — смущённо проговорила Николетт.

Лицо всадника было смутно знакомо ей, как будто они виделись много лет назад или же мимолётно встречались, например, на балу или турнире.

— Я шевалье де Гондрен, — рассмеявшись, сказал он. — Сын ваших соседей. Давно не живу здесь, вот вы и забыли меня, мадам!

— У мессира де Гондрен, кажется, несколько сыновей, — с неуверенной улыбкой ответила Николетт.

Она проводила взглядом Венсана, который потащил дальше свою связку дохлой птицы. А голове у неё крутились его слова о враге, который рядится в чужие личины. Неужели кто-то из нищих — шпион, засланный теми же самыми злодеями, которые подсунули в дом отравительницу Клотильду?

— Да, у нас трое сыновей. И я младший. Когда-то учился в замке Суэз вместе с вашим супругом. Вы ведь вышли за Окассена де Витри, если я не ошибаюсь?

Николетт кивнула.

— Я помню вас. Вы были самой красивой девушкой в округе. Мы все восхищались вами, я имею в виду, все ровесники вашего супруга.

Николетт покраснела. Следовало из вежливости задать ещё один-два вопроса и быстро удалиться. Во-первых, потому что Окассен не разрешал ей разговаривать с чужими мужчинами в его отсутствие. А кроме того, шевалье де Гондрен был высокий брюнет с тёмными глазами, а именно к таким мужчинам Окассен ревновал её больше всего.

— Вы приехали навестить родителей, мессир де Гондрен? Один или с семьёй?

— Один. Супруга моя часто болеет, особенно в холодное время года, а дети ещё малы для таких дальних путешествий. Мы живём на юге, в Лангедоке, — охотно пояснил Гондрен.

Заметно было, что он рад бы поболтать ещё, но Николетт быстро сказала :

— Прошу прощения, сударь! Мне надо ехать, я очень спешу!

Краем глаза она заметила вдалеке на дороге две движущиеся точки. Наверняка это были Окассен и управитель Маризи. Николетт развернула коня и помчалась к ним навстречу.

— Надеюсь, ещё увидимся, мадам! — крикнул ей вслед Гондрен.

Глава 55. Колдовской дым

В честь приезда Тьерри и Ксавье на ужин приготовили жареные бобы с ореховым соусом, которые в семье Витри обожали все, кроме маленькой Люси. Она называла это блюдо “обманным мясом” и обычно отказывалась есть. Но сидя на коленях у любимого отца она соглашалась даже с бобами.

— Сегодня пятница, детка, постный день! — объяснял Тьерри. — В этот день злодеи распяли нашего Спасителя. Поэтому добрые христиане по пятницам отказываются от самой вкусной еды.

— Что такое распяли? — немедленно спросила девочка.

— Прибили ему руки и ноги гвоздями к большому кресту, — сказал Тьерри, и вытащив из-за пазухи свой крест, показал его дочери.

— Ой! — в ужасе вскрикнула Люси, закрывая лицо руками

— Зачем ты пугаешь малышку, сынок? — укоризненно спросила Николетт. — Она ещё мала, чтобы слушать о такой жестокости.

— Я думаю, эти вещи нужно знать с раннего детства, — сказал Тьерри. — А то молитвы с ней учим, а про Спасителя ребёнок не знает.

Люси отняла ладошки от лица и сложила их на груди.

— Боженька, спасибо, что я родилась девочкой, а не Спасителем! — воскликнула она.

Младшие мальчики захихикали. Но Николетт сказала, что грешно смеяться над молитвой, какой бы она ни была.

За ужином не говорили о разрыве помолвки Ксавье, хотя Тьерри уже рассказал всё родителям. Только когда дети ушли из трапезной, мадам Бланка-старшая сказала:

— Мне даже не верится, что господа де Ремон повели себя так некрасиво! У них прекрасная репутация, достойные предки…

— А я как чувствовал, что из этого союза не выйдет ничего хорошего! — возразил Окассен. — Слишком они торопились сбыть с рук свою дочь. Когда всё в порядке, родители так не поступают.

Ксавье молчал, мрачно глядя перед собой. Николетт подлила ему вина и предложила сладостей.

— Попробуйте, вам понравится! Это засахаренные вишни и сливы, я сама их готовила.

— Благодарю, мадам Николетт! — тихо ответил он.

Съел две ягодки и снова нахохлился. Именно таким он впервые приехал в Витри два с лишним года назад — замкнутый, дерзкий, хитрый, льстивый. И всё это супругам Витри удалось свести на нет. Они сделали Ксавье таким, каким он, вероятно, был до смерти матери — смелым, искренним, добродушным. И всего за несколько месяцев все хорошие качества испарились!

— Нечего убиваться, Ксавье! — решительно сказал Окассен. — Ты поступил правильно. Обманщики наказаны по заслугам. Пусть теперь живут с этим позором.

Николетт вздохнула и тихо, но твёрдо возразила:

— А мне жалко девушку. Мы не знаем, при каких обстоятельствах она согрешила. Может, там была большая любовь.

— Это не оправдание! — сердито сказал Окассен.

Николетт посмотрела на него пристально, таким сильным и строгим взглядом, что он заметно смутился.

— А в Библии сказано: “Любовь всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит”. Нельзя осуждать девушку навечно за проступок, который она совершила из-за любви.

Ксавье как будто не услышал этих слов — сидел неподвижный и хмурый. Тьерри тотчас возразил:

— Вы судите по себе, матушка, потому что вы — чистая душа. А на свете полно всяких подонков. Скажите, разве честно поступили господа де Ремон с Ксавье? Увидели, что сирота, некому заступиться, и решили воспользоваться? Да и девица — хороша штучка! Клялась ему в любви, а сама изыскивала способы, как обмануть.

— Нечистоплотная семейка! — согласился Окассен. — Девица подозрительно пухлая. Кто знает, может она беременная. Ещё не хватало получить чужого ублюдка в приданое!

— Боже, Окассен! Какой вздор ты несёшь, слушать неприятно! — возмутилась Николетт.

Она схватила со стола пустое блюдо из-под пирога и поспешно удалилась с ним в кухню.

Часы Мишеля пробили восемь. На дворе стемнело, закапал дождь, и дети гурьбой прибежали со двора. Николетт прочитала с ними в трапезной молитву на ночь, каждого перекрестила, поцеловала, а потом отправила всех к няне.

— Матушка, а сказка будет? — спросил Алар.

— Сегодня пятница, сынок, грешно рассказывать сказки. Зато завтра будет сразу две!

Она накинула плащ с капюшоном, взяла светильник и поспешила во флигель. Сначала заглянула к нищим, которых Окассен позволил оставить на ночь. Их устроили в дальней комнате, где обычно спали слуги гостей. Золотушная девочка была вся обмазана красно-коричневой мазью из калиновой коры. Женщине с ребёнком выдали кучу старых пелёнок и одёжек для малыша.

— Знаешь, я попробую завтра поговорить с мужем, — сказала ей тихонько Николетт. — Может, он позволит тебе остаться у нас служанкой или ткачихой.

— О, мадам! Благослови Бог ваше доброе сердце! — прошептала та. — Вы не пожалеете! Я всё умею делать по дому — и прясть, и ткать, и даже обувь шить! Мой отец был башмачником.

— Замечательно! Давай подождём до завтра.

Николетт было жалко и стариков, и больную девочку, но она понимала, что за всех просить невозможно. Перекрестила ребёнка нищенки и перешла в комнату, где расположились Тьерри и Ксавье. Впрочем, сына она не застала, так как он пошёл к Люси — рассказать ей на ночь несколько историй из Нового завета.

— У вас есть всё, что нужно, Ксавье? — спросила Николетт. — Свечи, полотенце, вода?

Он сумрачно кивнул. Николетт не выдержала — обняла его, как сына, погладила по волосам. Сказала ласково:

— Всё будет хорошо, дорогой мой мальчик! Вот увидите, пройдёт время, и ваша боль утихнет.

— Я знаю, — тихо ответил он. — Но почему вся боль достаётся только мне! Всю жизнь! С самого детства!

Не выдержав, Ксавье хрипло разрыдался. Николетт обнимала его и уговаривала до тех пор, пока он не затих.

— Совершите доброе дело, и вам обязательно воздастся, — посоветовала она перед тем, как уйти. — Приютите нищего, дайте денег сироте или простите заблудшую душу.

Ксавье понял, на что она намекала, но не мог даже думать о прощении. При мысли о Розали де Ремон он чувствовал себя так, словно об него вытерли сапоги, испачканные навозом.

Утром Николетт проснулась на рассвете от странного шума. Как будто кто-то с размаху швырял в окно охапки прутьев. Она вскочила с кровати, распахнула ставни и вскрикнула. В окно бились головами и крыльями птицы — вороны, сороки, дикие голуби. Ударившись в стекло пару раз, они падали вниз. И тут же заменяли новые — нескончаемая круговерть крыльев, клювов, встопорщенных перьев.

— Боже мой, что за кошмар! — вскричала Николетт.

Окассен проснулся и тоже подбежал к окну. При виде обезумевших пернатых лицо его побледнело, левая бровь задёргалась, как это бывало раньше перед припадками.

— Это птичье поветрие! — воскликнула Николетт, быстро закрывая ставни. — Вчера Венсан Блаженный просил передать тебе, чтобы ты велел крестьянам собирать дохлых птиц и сжигать. А я из-за приезда Тьерри забыла обо всём на свете.

— Ничего, сегодня прикажу, — ответил он, быстро одеваясь. — Выйду, погляжу, что творится во дворе.

Николетт хотела побежать с ним, но он не позволил.

— Я скоро вернусь. У нас с тобой ещё есть дела.

Николетт прекрасно знала, о каких делах он говорит. Вчера была пятница, постный день, а значит, никаких “супружеских обязанностей”. Окассен будет сегодня голоден, как волк, а значит, согласится со всем, что она предложит. Николетт собиралась попросить за нищенку с ребёнком. Если очень постараться, то может, удастся оставить и больную девочку. Поэтому Николетт поспешно умылась, распустила волосы и надушилась эссенцией флёрдоранжа, которую Робер купил ей в Париже.

К тому времени, когда Окассен выбежал из дома, штурм пернатых прекратился. Перед крыльцом валялось не менее тридцати дохлых птиц. Окассен с чёрного хода вошёл в комнату за кухней, в которой спали слуги-мужчины.

— Ноэль! Эй, Ноэль, проснись!

Вместе с конюхом вскочили и остальные. Окассен приказал им обойти весь двор и сад, сложить дохлых птиц на тачку и вывезти за ворота.

— Только вилами, дуболомы! Но не теми, что задаёте корм скотине, а грязными, для навоза. Не вздумайте трогать руками. Там страшная зараза!

Убедившись, что слуги действуют правильно, Окассен вернулся в спальню. Николетт успела зажечь свечи в изголовье кровати и переодеться в шёлковую рубашку с кружевами.

— О, как же ты прекрасна! — зачарованно проговорил Окассен.

Когда дом проснулся, все неприятности были улажены. Двор очистили от дохлой птицы, а нищенке с ребёнком и золотушной девочке было позволено остаться в имении. Николетт сама принесла им чистую одежду из своих поношенных вещей. Женщина с ребёнком немедленно побежала на кухню помогать. Девочка порывалась сделать то же самое, но Николетт велела ей пока оставаться в постели.

— Ты совсем больна, детка! Сначала мы тебя подлечим, а потом уж подберём тебе работу.

Старикам она тоже принесла одежду, поношенную обувь и сказала, что они могут позавтракать перед уходом.

Заметив, что мать занята с нищими, а отец разговаривает во дворе с Маризи, Тьерри бесшумно проскочил в дом и сразу побежал во второй этаж. Люси ещё спала, но её няня, уже умытая и аккуратно одетая, разбирала в ларе детские вещи.

— Идём! Скорее, пока никого нет! — прошептал Тьерри.

И не успела Жаклин опомниться, как он уже схватил её за руку и затащил в спальню Бланки.

— Мессир Тьерри, сейчас мадам вернётся! Она мне велела достать старые вещички мадемуазель Люси для ребёнка той нищенки! — испуганно бормотала Жаклин.

— Так не трать время на болтовню! — сказал он. — Развязывай корсаж!

Сегодня Тьерри был вполне доволен собой. Он сорвал блаженство, не давая волю рукам, а значит, меньше согрешил против супружеской верности. Зато Жаклин обиделась.

— А меня вы совсем не хотите порадовать, мессир Тьерри?

— Прости, прелесть моя! — умоляюще воскликнул он. — Я направляюсь по очень важному делу. Мне нельзя грешить. Вот заеду на обратном пути, тогда всё будет, как надо! Возьми в утешение!

Он подарил ей пять су и пообещал ещё привезти подарков из города. А дальше вприпрыжку, как в детстве, спустился на первый этаж и заглянул в кухню узнать, скоро ли завтрак.

— Скоро, мессир! — с готовностью доложила новая служанка. — Сегодня яичница с ветчиной, это готовится быстро.

— А ты откуда взялась? — живо полюбопытствовал Тьерри.

— Ваши родители, спаси их Господь, сжалились надо мной и приняли на службу, — ответила женщина.

Тьерри бесцеремонно взял её за плечи и повертел во все стороны.

— А ты очень даже ничего! И с фронта, и с тыла! А волосы какого цвета?

— Пока нет волос, мессир, — смущённо проговорила служанка. — Мадам велела их обрезать под корень, чтобы избавиться от вшей. А когда вырастут, будут такого цвета, как у вашей милости.

— Прекрасно! — воскликнул Тьерри.

— Ещё бы не прекрасно! — передразнила Берта. — Одна, не успела поступить на службу, заигрывает с сыном сеньора! Другой при живой жене строит куры кому попало! И всё это на моей кухне!

Она в гневе шлёпнула посудным полотенцем сначала новую служанку, потом Тьерри, так, что те одновременно вылетели в прихожую. Как раз в тот момент, когда один из нищих стариков весьма шустро для своего возраста, выскользнул из трапезной.

— А ты что там делал, старый чёрт? — завопил Тьерри. — Воровал наше столовое серебро?

Он схватил старика за шиворот и тряхнул. Тот рванулся изо всех сил, и Тьерри вдруг показалось, что у нищего отвалилась голова.

— Ох, проклятье! Это что такое? — в ужасе крикнул он, отдёрнув руки.

— Парик, мессир! — крикнула служанка, поднимая с пола поддельную седую шевелюру.

Тьерри тотчас бросился вдогонку за нищим. Долго бегать не пришлось. Ксавье, шедший из флигеля в большой дом, увидел, что с крыльца подозрительно быстро сбегает незнакомец.

— Стоять! — гаркнул он. — Ты кто такой?

Поддельный нищий мгновенно сменил направление и стрелой понёсся за угол. Ксавье бросился за ним.

— А я наперерез! — крикнул Тьерри.

Новая служанка схватила на бегу вилы, которыми слуги до этого убирали дохлых птиц, и ринулась следом за ним. На заднем дворе шпион мгновенно сообразил, что делать — бросился к старому вязу, ветки которого почти доходили до ограды и принялся карабкаться вверх.

— Стой, паскуда! — заорал Ксавье и полез следом.

Он уже почти догнал фальшивого нищего, но тот брыкнул его ногой по макушке, и Ксавье, чертыхаясь, свалился на мокрую траву.

— Сукин сын хочет с дерева перепрыгнуть на ограду! — возбуждённо крикнул Тьерри. — Ах, если б самострел или копьё!

— А это не подойдёт, мессир? — спросила служанка, подав вилы.

Тьерри усмехнулся, поднял вилы в воздух и ловко метнул в шпиона. Тот с воплем свалился наземь, и был тут же немилосердно прижат коленом Ксавье.

— Что тут у вас творится? — крикнул Окассен, которого привели младшие дети.

— Поймали вора, — ответил Ксавье.

— Мошенника, — добавила новая служанка.

— Шпиона и отравителя, — закончил Тьерри.

Вилы, брошенные Тьерри, просто тряхнули ветку, на которой висел поддельный нищий. Он не был ранен, не считая царапин и ушибов. А вилы вонзились обеими зубцами в ствол, и за ними пришлось лезть Мишелю.

Окассен поднял бывшего нищего за шиворот. Оказалось, что это никакой не старик, а человек лет тридцати, поджарый, смуглый, с чёрными волосами, коротко остриженными вокруг ранней плеши.

— Тебя кто подослал, сволочь? — сквозь стиснутые зубы прорычал Окассен. — Не ответишь, сразу глотку перережу! Даже пытать не стану. Ну?

Шпион молчал, скользя глазами по сторонам, словно выискивая новый способ сбежать.

— Подержи-ка его, сын, — сказал Окассен.

Он вынул из ножен кинжал и поднёс остриё к горлу шпиона.

— Последний раз спрашиваю!

И тут от угла дома раздался истошный крик.

— Мессир Окассен! — голосила служанка по прозвищу Коршун. — Идите скорее в дом! С мадам что-то случилось!

Все толпой бросились в дом. Тьерри бежал последним, потому что волок за собой шпиона. С полпути тот попробовал вырваться, но Тьерри так треснул его в висок, что негодяй обмяк. Осталось закинуть его в сарай и положить на дверь щеколду.

Николетт полулежала в своём кресле, над ней хлопотала кухарка и обе няни. Окна в трапезной были нараспашку, и сырой осенний ветер трепал огонь в камине так, что искры летели сквозь решётку.

— Дорогая, что с тобой? — крикнул Окассен, бросаясь к ней.

— Пошло адское пламя и опалило моё сердце, — ответила она странным расслабленным голосом. — Грешная любовь испепелила душу. Принцесса Тройоль прогнала волшебную собаку Куртийон-Куртийет. Нет больше моего доброго братца, гоблины похитили его, а взамен оставили злобного монстра. Принц сбежал из темницы и бросил меня. Любовь всё покрывает, всему верит, а меня предала.

— Николетт, что с тобой, сестрица! — с ужасом спросил Окассен. — Ты меня слышишь? Узнаёшь меня?

— Ты Окассен, сын графа Гарена Бокерского, — тем же странным голосом произнесла она.

— Она бредит! Это чума, поветрие от чёртовых птиц! — в отчаянии вскрикнул Окассен.

— Мы думаем, мадам просто угорела, — осторожно сказала за его плечом Берта. — Она была в трапезной, а когда я вошла, тут стоял ужасный дым. Наверное, в камин попали сырые дрова.

— Дым, говоришь? — закричал Тьерри. — Так это же тот мерзавец, ложный нищий, подкинул в огонь какую-то отраву!

— Загасите огонь немедля! — приказал Окассен. — Выбросьте из камина все дрова и даже золу!

Он подхватил Николетт на руки и понёс во двор. Перепуганные дети бежали за ними.

— Дыши, сестрица, милая! — умоляюще повторял Окассен. — Дыши глубже!

Сколько они простояли так — неизвестно. Впрочем, потом служанки вспоминали, что стрелки на часах продвинулись почти на половину круга. Николетт уже не бредила, она словно спала на руках у мужа и время от времени вздрагивала всем телом.

— Матушка, — в отчаянии позвал Кантен. — Пожалуйста, очнитесь! Если вы умрёте, мы все тоже поумираем, прямо в тот же день!

Николетт открыла глаза. Они были мутными, словно она ночь не спала. Но взгляд больше не плавал, и веки не дрожали.

— Как же у меня голова кружится, — тихо проговорила она. — Я, наверное, угорела… в трапезной так ужасно пахло дымом…

Глава 56. Все имена, звания, адреса!

Урсула приказала вынести кресло из трапезной и поставить его под яблоней. Николетт усадили там, укутав одеялом до самого подбородка. К её ногам поставили закрытую сковородку с горячими углями. Урсула напоила подругу отваром от головной боли и сказала:

— Теперь Николетт должна поспать на воздухе. Не тормошите её, не стойте над душой. Она выспится, и всё пройдёт.

— Ты уверена? — тревожно спросил Окассен. — Она точно поправится?

— Думаю, да, — серьёзно ответила Урсула, — она не успела сильно надышаться. Но лучше бы вы, мессир Окассен, дознались у этого мерзавца, что такое он подбросил в камин. Я слыхала, есть яды, которые добавляют в свечи, и они убивают во время горения.

Окассен и без того был смертельно бледен. А после этих слов подбородок его задрожал, глаза помутнели и застыли.

— Что я буду делать без Николетт? Она же — как половина моей души…

— Мессир Окассен! — жёстко проговорила Урсула. — Нам некогда сочинять любовные стихи. Тащите этого поганца в лес, чтоб крики досюда не донеслись. И пытайте его хоть плёткой, хоть калёным железом, но узнайте, что за зелье было в камине. Может, и волноваться не о чем.

Окассен послушно кивнул и взмахом руки подозвал к себе детей и слуг.

— Всем замолчать! — негромко, но властно приказал он. — Чтоб ни звука не было во дворе, пока мать спит. Ясно?

Все одновременно кивнули.

— Кантен, собери всех младших и уведи в дом. Сидите на втором этаже и играйте в спокойные игры. Тот, кто осмелится орать и тревожить матушку, будет переписывать десять страниц из Библии.

— Ужас! — воскликнул Лоранс, за что тут же получил звонкий щелчок по затылку от Мишеля.

— Мишель и Криштоф следят за порядком во дворе и в доме. Услышите, что кто-то шумит, давайте в лоб, невзирая на пол и возраст.

— И даже Феликсу в лоб? — ужаснулся малыш Тибо.

Кто-то из старших закрыл ему рот ладонью.

— Я поведу пленного в лес на допрос. Со мной идут Тьерри и Ксавье, а из слуг — Жак. Остальным заниматься обычными делами. Кстати, а где второй нищий?

— Наверное, ушёл, мессир, — ответил конюх Ноэль. — Мы всё обыскали, его нигде нет. Но с ними ещё две бабы были.

— Вот эта заслуживает доверия, — уверенно сказал Тьерри, показывая на новую служанку. — Она мне помогла поймать отравителя.

Окассен смерил взглядом новую служанку.

— Если выясним на допросе, что ты не с ними заодно, получишь награду. А где вторая?

— Вторая — просто больной ребёнок, в настоящей золотухе, которую не подделать, — сказала Урсула. — Идите уже, хватит время терять!

Чтобы пленник не поднимал шума, оруженосцы заткнули ему рот ещё в сарае. По дороге он упирался изо всех сил, дёргался, тормозил ногами в землю и хрипел. Окассен сказал, что незачем тащить его далеко. Каштановая роща напротив дома — самое подходящее место.

— Там есть много деревьев с крепкими ветками, на которых можно подвесить эту тварь, как на дыбе, — сказал он, с ненавистью глядя на отравителя.

— А я ещё вот что захватил! — воскликнул Тьерри, показывая шило, которым Николетт прокалывала плотные ткани, когда расшивала их бисером. — Загнать такое под ноготь, так злодей признается во всех грехах от самого рождения! А если воткнуть в яйца…

— Я не собираюсь дотрагиваться до его паршивых гениталий, — с отвращением сказал Окассен. — Вот хорошая полянка! Тащите его к тому каштану!

— Мессир Окассен, по-моему, он хочет что-то сказать, — заметил Ксавье. — Вытащить кляп?

Окассен кивнул. Шпион тут же завопил так пронзительно, что у всех в ушах зазвенело.

— Смилуйтесь, мессир де Витри! Я всё расскажу! Все имена, звания, адреса!

— Отлично! Но сначала говори, что за пакость ты бросил в мой камин, — приказал Окассен.

— Это не яд, мессир, Богом клянусь! Это зелье, которое ненадолго вызывает бред и страшные грёзы, — протараторил шпион.

По лбу у него катились крупные капли пота, хотя погода стояла довольно прохладная.

— Это сухой сок сарацинского мака. От него не умирают. И предназначался он не мадам, — продолжал шпион. — Это было для вас. Чтобы выглядело так, будто вы снова впали в безумие.

— Зачем? — одновременно спросили Окассен, Тьерри и Ксавье.

Шпион дышал быстро, как охотничья собака, набегавшаяся по лесу за зверем. Отчаянно жестикулируя, он принялся рассказывать:

— Видите ли, мессир, я — вор. К ядам и отравлениям не имею никакого отношения. А на это дело меня послал глава нашего цеха в Орлеане…

— У воров тоже бывают цехи? — удивился Тьерри. — Я думал, только у купцов и ремесленников!

Вор посмотрел на Тьерри с неприкрытым возмущением.

— Да что вы, сударь! Воры делятся на множество цехов — домушники, которые проникают в дома, голубятники, ворующие бельё с верёвок, конокрады, карманники, черви…

— Нам это неинтересно, — резко оборвал его Окассен. — Если ты в ядах не смыслишь, почему тебя прислали к нам?

Вор вдруг гордо задрал нос и лицо его преисполнилось таким достоинством, словно он только что выиграл рыцарский турнир.

— Потому что я — Мало Ла Виолетт! Лучший домушник в Орлеане. Я умею переодеваться и маскироваться, мне нет равных в умении выслеживать, притворяться, открывать замки… Заказчикам и нужен был такой ловкач, как я. Они обратились к Принцу Трюшону…

— К кому? — подозрительно нахмурившись, спросил Окассен. — Ты мне не ври, кусок дерьма! Я наизусть знаю генеалогическое древо французских королей. Нет такого принца Трюшона…

— Это наш воровской принц, ваша милость! — угодливо проговорил Ла Виолетт. — Глава цеха воров и грабителей. Его просили дать лучшего, он и послал меня.

— Так, и кто заказчик? — нетерпеливо спросил Тьерри.

— Не заказчик, а заказчица, — вежливо поправил вор. — Зовут её мадемуазель Пинар, из какого сословия не знаю точно, думаю, что тёмная лошадка.

— Это как? — хмуро спросил Окассен.

Ла Виолетт ухмыльнулся и пояснил:

— Видите ли, мессир де Витри, моё ремесло, хоть и считается не почтенным, учит весьма полезному навыку — наблюдать за людьми и разбираться в них. Мне достаточно посмотреть на человека, и я могу понять его происхождение, нрав и привычки…

— А ну, опиши моё происхождение, нрав и привычки! — азартно воскликнул Тьерри.

Ла Виолетт лукаво прищурился и застрекотал, как торговец, расхваливающий товар:

— Вы не первый сын в семье, скорее всего, третий или четвёртый, любимчик у отца, да и матушкой не обижены, человек не злой, но вспыльчивый, легко сходитесь с людьми и умеете дружить. Жена вас любит до умопомрачения, и любовница не меньше. А ещё вы хитры неимоверно и врёте изощрённо, поступили бы в наш цех, добились бы небывалой славы.

Выпалив всё это, Ла Виолетт перевёл дух и добавил:

— Также дерётесь здорово и в любовных делах великий мастер.

Тьерри расхохотался и сказал восторженно:

— Почти всё верно! Только любовницы у меня нет.

— Я же говорю — врёте изощрённо, — усмехнувшись, ответил Ла Виолетт.

Окассен резко прервал этот обмен комплиментами.

— Не заговаривай нам зубы, ворюга! Говори, что знаешь о своей заказчице!

Вор вмиг придал лицу серьёзнейшее выражение и почтительно продолжил:

— Как я уже доложил вашей милости, дама показалась мне странной. Во-первых, на вид ей уже лет двадцать, а на руках ни обручального кольца, ни венчального.

— Так-так! — воскликнул Окассен, подавшись вперёд. — А ещё?

— Приезжала на встречу в богатой карете, но без гербов. Конечно, я отследил, куда карета поехала и так узнал адрес заказчицы. Спросил соседских слуг, как её зовут. Сказали — мадемуазель Сандрина Пинар де Варден. Странное имя, вам не кажется?

— Очень странное, — согласился Окассен. — Пинар — самая что ни на есть, простонародная фамилия, а после неё вдруг “де”. А как выглядит эта девица?

— В том-то и дело, что никак, — ответил вот. — Абсолютно невзрачная барышня — волосики серые, глазки серые, кожа тоже серая. Ни уродина, ни красавица, ни толстая, ни худая…

— Очень похоже, что это наша отравительница Клотильда! — воскликнул Тьерри.

Окассен мрачно кивнул. А вор добавил, вроде бы, невинную фразу, от которой отец и сын Витри так и ахнули.

— Дом мадемуазель Пинар находится в Орлеане, на улице Серых братьев.

Позже Ла Виолетт пояснил, что ему заплатили вперёд пять ливров за то, чтобы он явился в Витри под видом нищего и рано утром бросил мешочек с маковым зельем в камин. До завтрака в трапезной обычно находится только хозяин — так пояснила сама мадемуазель Пинар. Он должен надышаться ядовитого зелья и впасть во временное безумие.

— Конечно, — злобно проговорил Окассен. — Эта сука торчала здесь половину лета, изучила привычки каждого!

Но самым странным всем показалось условие, которое поставила вору мадемуазель Пинар. Ла Виолетт должен был выступить свидетелем и доказать, что шевалье де Витри регулярно страдает от припадков безумия.

— Где доказать? — спросил Окассен.

— На знаю. Они сказали — когда понадобится, пришлют за мной, и я должен буду доказать. И остальные нищие тоже.

— А, значит, весь этот сброд был с тобой заодно! — крикнул Окассен.

— Нет, мессир. Я должен был набрать четыре-пять человек по пути, ничего им не рассказывать и привести сюда. А потом меня и моих спутников встретили бы на дороге восточнее Витри.

— Кто? — спросил Тьерри.

— Наши люди, из воровского цеха. А с ними человек от мадемуазель Пинар, но кто именно — она не говорила.

Когда мужчины вернулись домой, Николетт всё ещё спала. Дыхание её было ровным, щёки на свежем воздухе порозовели, она даже слегка улыбалась во сне.

— Если это был мак, то ей ничего не грозит, — вполголоса сказала Урсула. — Но я в толк не возьму, что надо от вас этой мерзкой девке!

— Не знаю, — со вздохом сказал Окассен. — Всю голову разломал, но не понимаю. То мерзавец Грасе, то чёрт знает откуда появившийся кузен Николетт, то какая-то Пинар, чтоб ей провалиться в самый глубокий адский котёл… Даже с разбойником Гюи было проще.

Тут часы в трапезной пробили десять. И кухарка Берта, подойдя к Окассену на цыпочках, спросила, будут ли сегодня господа завтракать. Младших детей она накормила, старшие отказываются садиться за стол без родителей.

— И слуги до сих пор голодные сидят? — возмущённо спросил Окассен.

— Да, мессир. Все переживают из-за мадам.

Урсула распорядилась подать всем завтрак немедленно. И Окассену велела идти, чтобы показать пример детям.

— Мне без неё кусок в горло не полезет, — в отчаянии ответил он, глядя на спящую жену.

Но Урсула и её муж пристыдили его за неуместную чувствительность. Окассен пошёл в трапезную и сам прочитал застольную молитву. Лишь когда покончили с завтраком, он спросил Тьерри, куда девали вора Ла Виолетта.

— Снова заперли в сарай, — ответил сын. — Вы же не сказали, что с ним делать. Но я считаю, батюшка, казнить его не следует. Ла Виолетт всё рассказал, большого вреда матушке не причинил. И к тому же, мы можем извлечь из него пользу.

— Какую? — недоверчиво спросил Окассен.

— Я возьму его с собой, — с хитрой улыбкой сказал Тьерри. — Мы ведь едем, чтобы похитить мадемуазель Ребекку. Кто справится с кражей лучше, чем профессиональный вор?

— Преступникам нельзя доверять, сын, — нахмурившись, проговорил Окассен. — Он может обокрасть вас по дороге и сбежать. Или разболтать о похищении в Орлеане.

Тьерри только рассмеялся.

— Не родился ещё тот, кто сумеет меня обокрасть! — заявил он.

В голосе сына звучала такая уверенность, что Окассен дал согласие. К тому же, в это время со двора прибежала служанка с доброй вестью — мадам проснулась и хочет домой.

Все ринулись во двор. Николетт уже встала с кресла и озиралась по сторонам, словно не узнавала собственного имения. Урсула поддерживала её под локоть.

— Любовь моя, как ты? — осторожно спросил Окассен.

— Ах, вот вы где! — с облегчением отозвалась она. — А я уж испугалась, куда все делись. Давным-давно в нашем дворе не было такой тишины.

— Батюшка всем велел сидеть тише мыши, — ответил малыш Тибо. — Ну, теперь уже можно орать и драться?

Ему никто не ответил. Кантен бросился к матери, уткнулся лицом ей в плечо и так зарыдал, что все смущённо смолкли. Тотчас с другой стороны прижался Алар и тоже заревел.

— Господи, дети! Да что ж вы так плачете! — воскликнула Николетт. — Я жива, и чувствую себя хорошо! Давайте вместе пойдём в дом!

Окассен не дал ей идти самостоятельно. Подхватил на руки и понёс. При этом лицо у него было такое, что Николетт тихо предупредила:

— Не вздумай, братец! На тебя сыновья смотрят. Никаких слёз!

Он молча кивнул.

В дом Витри вернулось спокойствие. До обеда Николетт ещё соглашалась лежать в постели, но потом решительно заявила, что устала от безделья. Она спустилась в кухню и занялась приготовлением теста для любимого всеми пирога с сыром, который собиралась испечь на ужин. Окассен отправился во двор — тренировать сыновей.

Что касается Тьерри, то он сам обустроил временное место заключения вора. Попросил у матери ключи от каморки на втором этаже и какой-нибудь старый тюфяк.

— Значит, вы решили помиловать этого человека? — спросила Николетт. — Я только собиралась попросить об этом!

— И не просто помиловать, матушка! — ответил Тьерри. — Я возьму его с собой для нашей секретной миссии. Поэтому не хочу, чтобы он простудился в сарае ночью.

Николетт сказала, что старый тюфяк можно взять на чердаке. Там же стоят вёдра, а кувшин для воды она принесёт сама.

— Отлично! — бодро воскликнул Тьерри.

И скомандовал новой служанке, вошедшей в кухню со связкой дров:

— Пойдём со мной, поможешь с вещами!

Конечно, едва они оказались на чердаке, Тьерри приобнял молодую женщину за талию и спросил заговорщическим шёпотом:

— Я тебя защищал перед отцом, ты помнишь?

— Так вы же правду сказали! — с игривым огоньком в глазах ответила она. — Я вам, действительно, помогала!

— Помоги и сейчас, душенька, — самым что ни на есть ласковым голосом попросил Тьерри. — Я вдали от моей возлюбленной жены. И долго ещё буду вдали. Страдаю неимоверно.

— Ой, не знаю, мессир! Меня только взяли на службу! — кокетливо ответила она. — А вдруг узнают, сразу прогонят!

— Так я же тебя трогать не стану! Клянусь чем хочешь! Просто развяжи корсаж. Я посмотрю, и тому буду счастлив! А ты получишь три су.

Изумлённая служанка распустила шнурки на платье. Тьерри сдавленно ахнул от восторга.

— Какие вишенки! Как раз такой формы, как я люблю! Потрогай их пальцами, будь добра!

— Да вы и сами можете потрогать, мессир! — предложила служанка. — За такие деньги мне не жалко!

— Нет, если я потрогаю, так уж не остановлюсь! — страдальчески проговорил он. — А теперь подними юбку!

Он развязал свои шнурки, и у служанки тоже сорвался восхищённый вздох:

— О, какое у вас там богатство, мессир!

— Нравится? — польщённо спросил он.

— Ещё бы! — воскликнула она.

Схватила его руками за талию и повалилась на кучу пыльных тюфяков. Упав сверху, Тьерри только и успел простонать:

— Чёрт возьми, как же сладко!

Потом, конечно, он был страшно смущён, подавлен, растерян.

— В первый раз! — сокрушённо повторял он. — В первый раз после свадьбы изменил жене. Сегодня умру от стыда, это точно.

— Вы обещали три су, — напомнила служанка. — Хотя такому как вы, мессир, и задаром дать не жалко.

— А то как же! — тотчас заулыбался он. — Это ведь ты меня соблазнила, подлая! Почуяла, что я магистр любовных искусств!

Он выдал ей обещанную сумму и рассказал, что именно здесь на этом чердаке, на куче старых тюфяков потерял девственность.

— Надо же! И я на чердаке! — весело отозвалась она. — А как вас зовут, мессир?

— Тьерри.

— Вот это да! — изумилась она. — Моего первого парня тоже звали Тьерри. А я Луиза, к вашим услугам.

— Что? — оторопело спросил он. — Нет, так просто не бывает на свете! Мою первую девчонку тоже звали Луиза!

Отряд Тьерри пустился в дальнейший путь через день, когда стало ясно, что Николетт чувствует себя хорошо, а в имении воцарился прежний порядок.

— Конечно, надо ещё очистить наши земли от дохлых птиц, — сказал Окассен, — но с этим я и без вас разберусь!

Ла Виолетт следовал с ними. Тьерри пока не объяснял ему сути задания, но пообещал щедро заплатить, если вор поможет похитить нечто весьма ценное.

— Вот чудеса! Оказывается, дворяне тоже воруют? — восхитился тот. — Значит, я в вас не ошибся, мессир Тьерри, вы прирождённый мошенник!

Глава 57. Знаки, которые следует понять

За окнами была мрачная осенняя темнота. Ветер играл ветками деревьев, как жестокий ребёнок — гнул их, выворачивал, от чего в саду слышался нескончаемый стук и скрип. Николетт проснулась, потому что рядом с ней вспыхнул свет. С трудом открыв глаза, она увидела Окассена, одевающегося при единственной свече.

— Куда ты? — полушёпотом спросила она.

— Поеду к мессе, — ответил он.

— Ты вчера не говорил, что собираешься в церковь, — удивилась она. — Давай, я тоже с тобой поеду.

— Тебе долго причёсываться, — ответил он.— Если я стану ждать, мы опоздаем. Мне плохой сон приснился, я чувствую, что должен помолиться.

— А что тебе снилось? — спросила Николетт.

— Приеду, потом расскажу.

Он поцеловал её в щёку и вышел. Скоро Николетт услышала во дворе топот копыт. Ей вдруг стало не по себе — пришла страшная мысль, что она видела мужа в последний раз в жизни.

“О, Господи, что за глупости лезут в голову! “ — подумала она, крестясь.

Закрыла глаза и попыталась думать о хорошем. Осталось полтора месяца до Рождества. Все её дети приедут в Витри. Они устроят чудесный праздничный ужин, смастерят костюмы и маски, поедут колядовать по соседям. Граф де Брешан, как всегда, пригласит их на святочный бал…

Под эти приятные мысли она задремала и увидела дивный сон. Словно наяву представился день их с Окассеном первого причастия. Обоим тогда исполнилось по семь лет. Все деревья тонули в весеннем цветении. А луга вокруг Витри, пестреющие цветами, напоминали гобелен, расшитый тысячей шелков. На Николетт было белое платьице, которое мадам Бланка перешила из юбки от своего старого, ещё девичьего, бального наряда. А верхняя часть пошла на рубашку для Окассена. Накануне праздника у него выпал передний верхний зуб, совсем как у малыша Тибо сейчас.

— Какие они у вас красавчики, мадам! — восхитился прежний аббат Лебен. — Девочка — вылитый ангел! Или маленькая невеста!

— Она моя невеста! — заявил Окассен и поцеловал Николетт в щёчку, от чего взрослые добродушно рассмеялась.

Радужная картинка вдруг погасла, как свечка под порывом ветра. И Николетт увидела подросшего Окассена, очень похожего на нынешнего Тьерри. С одним лишь отличием — у Тьерри глаза всегда весёлые, искрящиеся то озорством, то нежностью, а у Окассена взгляд был полон необъяснимой злобы.

— Где ты шастала, дрянь? Опять таскалась по деревне, вертела задом перед мужичьём?

И обжигающая боль от пощёчины. И удар кулаком в спину. И поток ругательств: “Сука! Подлая тварь! Шлюха чёртова!”

— Братец, что я тебе сделала? За что ты так со мной? — вскрикнула Николетт и проснулась вся слезах.

Реальный, живой Окассен вошёл в спальню. Плащ его блестел от дождя, волосы тоже были влажные.

— О, там снова дождь пошёл? — смущённо спросила Николетт.

— Да. Что поделаешь, поздняя осень. А почему ты плачешь? Тоже дурной сон увидела?

Николетт кивнула. И попросила тихо:

— Дай мне напиться. Как-то нехорошо на душе, дорогой.

Окассен налил воды в стакан, подал Николетт и сказал хмуро:

— А мне стало легче после церкви. Сразу все плохие мысли ушли.

— Что тебе снилось? — спросила Николетт.

Он покачал головой и отвернулся.

— Не хочу рассказывать. Может, когда-нибудь потом. Как ты думаешь, успеем ещё поспать?

Часы внизу пробили семь раз. Николетт тихо засмеялась.

— Уже не получится. Сейчас я умоюсь и проверю прислугу, а ты жди меня здесь.

Прислуга была уже на ногах. Берта успела растопить очаг, Коршун принесла из коровника ведро свежего молока. Новая служанка Луиза ловко взбивала тесто для блинчиков. А обе няни спустились поболтать, пока их маленькие воспитанники спали.

— Тот молодой сеньор, сын хозяев, куда поехал? — спросила Луиза.

— В Орлеан, — ответила Коршун. — Это большой город далеко-далеко отсюда. Я там была два раза, меня господа с собой брали.

— Надолго ли он туда поехал? — спросила Луиза.

— Насколько надо, настолько и поехал! — неприязненно отрезала Берта. — Он вообще тут не живёт, у него своё имение. Приезжает проведать родителей да дочку.

— Почему же дочка с ним не живёт? — удивилась новенькая.

Берта повернулась к ней лицом и смерила подозрительным взглядом.

— Больно много спрашиваешь! — сердито воскликнула она. — Жила тут до тебя одна такая, тоже совала повсюду свой нос. А потом подсыпала хозяину яд и сбежала, когда её козни раскрыли. Ты, случайно, не из той же компании?

Луиза звонко рассмеялась.

— Что за глупости! Мне просто понравился молодой сеньор. Да и я ему тоже.

— Что? — возмутилась молчавшая до сих пор Жаклин. — Наш мессир Тьерри — человек женатый, очень свою супругу любит, и никогда ей не изменяет.

Луиза рассмеялась ещё громче.

— Ну, да, он тоже так говорил! А как упал со мной на перины на чердаке, так всё на свете забыл. Потому что, скажу вам по секрету, девушки, я в любви сладкая, как рождественское вино! Да и мессир Тьерри такое объедение — прямо марципан в сахаре!

— Что? Что? Что? — побледнев, как смерть, вскрикнула Жаклин. — Да как ты смеешь, шлюха?

— А ты чего обзываешься? — с беззлобной усмешкой ответила Луиза. — Завидно стало? Ну, раз тебя не выбрал, значит, ты ему не приглянулась.

Жаклин с гневным воплем схватила со стола скалку и огрела новую служанку по спине. Та отскочила, крича:

— Ты что творишь, дура!

В ответ Жаклин ударила её по плечу, потом снова по спине. И при каждом ударе восклицала:

— Убью! Гадина! Мерзавка! Развратница!

Остальные женщины испуганно галдели и шарахались в стороны, сшибая посуду и корзины с овощами. Николетт услышала этот шум с лестницы, поэтому побежала к кухне со всех ног.

— Что тут творится?

Глазам её предстала живописная картина — весь пол в муке, повсюду валяются луковицы и ложки, табуретки перевёрнуты. Кухарка, нянька и Коршун забились в один угол, в другом шипела потревоженная кошка. А в центре стояла торжествующая Жаклин со скалкой в одной руке и чепчиком Луизы в другой. Сама Луиза рыдала, закрывая ладонями наголо остриженную голову.

— Жаклин, это всё ты натворила? — изумлённо спросила Николетт.

Жаклин молчала, с отчаянием глядя на хозяйку.

— Или Луиза устроила такой кавардак? — настойчиво спросила Николетт.

Новая служанка запричитала сквозь слёзы:

— Не я, мадам, Богом клянусь, не я! Это нянька налетела на меня, как сумасшедшая ни за что ни про что!

Николетт снова требовательно посмотрела на Жаклин. Та закрыла лицо передником и разрыдалась.

— Значит, так, — внушительно проговорила Николетт. — Даю всем срок до конца завтрака. Если никто не расскажет, что произошло, все останетесь в этом месяце без жалованья.

— Мадам Николетт! — тут же вскричала Берта. — Я сию минуту всё доложу! Подрались эти две. Новенькая сказала, что мессир Тьерри, наверное, изменяет своей жене, потому как глаз у него шаловливый. А Жаклин сказала, что в семье Витри никто жёнам не изменяет. Они заспорили да и подрались. А мы трое вообще ни при чём, в уголок спрятались от этих придурочных.

— Спасибо, моя дорогая, — спокойно проговорила Николетт. — А теперь Жаклин и Луиза уберут кухню начисто. И не дай Бог вам ещё хоть раз повздорить! Тогда с вами мессир Окассен будет разбираться.

Едва шаги хозяйки стихли на лестнице, Берта заявила двум скандалисткам:

— Я вас прикрыла, дурынды. За это с каждой по два су! Не заплатите, выложу мадам всю правду!

После завтрака Николетт пошла в свою ткацкую мастерскую, а Окассен вместе с управителем собрался проверить, как крестьяне убрали дохлых птиц.

— А занятий сегодня не будет? — спросил ученик Филипп.

— Потренируйте ещё раз контратаки и ложные атаки. Когда приеду, посмотрю, что у вас получается.

Он уже вскочил в седло, но заметив в дальнем конце двора Урсулу, вдруг повернул коня и поскакал к ней.

— Что случилось? — сказала она, смерив его подозрительным взглядом. — Вы себя плохо чувствуете?

Окассен спешился и заговорил, сбиваясь и проглатывая окончания:

— Я очень плохо спал ночью… мучили дурные сны… приснилось, что я… что я изнасиловал тебя на конюшне. Со всякими извращениями.

— Ну, так это просто плохие воспоминания, — мрачно усмехнувшись, сказала Урсула.

— Нет, — глядя в сторону, ответил Окассен. — Во сне мы были взрослые, такие, как сейчас.

— Я поняла, — невозмутимо отозвалась Урсула. — Сейчас осень. Вам пора принимать ваше лекарство, мессир Окассен. Я приготовлю, выпьете, когда вернётесь.

Окассен хотел ещё что-то сказать, но сдержался и поехал к воротам.

Мальчики закончили тренировку раньше времени, так как пошёл дождь. Пока накрапывало слабо, они продолжали фехтовать. Но потом дождь припустил так, что пришлось разбежаться — кому в дом, кому в сараи. Кантен и Лоранс заняли сарай напротив крыльца и сразу заинтересовались золотушной девочкой, стоявшей на крыльце.

— Эй, ты кто? — спросил Кантен.

— Ты мальчик или девочка? — добавил Лоранс.

Девочка сделала неловкий реверанс и ответила:

— Я девочка, господа.

— А почему на тебе моя старая шапка? — спросил Кантен. — И где твои волосы?

— Мадам сказала, что у неё нет пока чепчика на мой размер. А платок мне надевать не годится, потому что я не замужем, — смущённо пробормотала девочка.

— Кто ж тебя возьмёт замуж, такую уродину? — воскликнул Лоранс.

Оба братца расхохотались, а девочка обиженно расплакалась. Николетт, бежавшая от ткацкой в плаще с опущенным капюшоном, сразу же поняла в чём дело.

— Это вы обидели девочку? — строго спросила она. — А ну-ка, идите сюда оба!

Николетт приказала всем войти в дом, и там заставила сыновей извиняться.

— Оба, по очереди говорите: “Простите меня за недостойное поведение, мадемуазель!”

— Какая она мадемуазель! — возмутился Лоранс. — Это же нищенка!

— Я из дворянской семьи, — тихо возразила девочка. — Мои родители носили фамилию де Туар.

Николетт выразительно посмотрела на сыновей. И они тотчас же по очереди извинились.

— Ну, вот и прекрасно! — весело сказала Николетт. — Пойдёмте все погреемся у очага! В такую погоду лучше всего печь яблоки и рассказывать истории у огня!

Они устроились со всем удобством — в одном кресле мадам Бланка, в другом — Николетт, а дети — на полу, на оленьей шкуре. В огонь сунули сковородку с яблоками, а на крюк подвесили котелок с вином.

— Дочь, ты уверена, что эту нищенку можно сажать рядом с нашими мальчиками? — брезгливо спросила мадам Бланка. — Она вся в болячках!

— Это золотуха, она не заразна, — спокойно ответила Николетт. — К тому же, мы постригли девочку, помыли и переодели в старую одежду Бланки.

Обернувшись к девочке, она ласково спросила:

— Как же получилось, что ты, дитя из дворянской семьи, бродила по дорогам, больная и бесприютная?

— Моего отца осудила инквизиция, мадам, — ответила девочка. — Обвинили его в том, что он еретик и связан с тайными тамплиерами.

— Да ведь всех тамплиеров сожгли ещё при моём дедушке! — воскликнула мадам Бланка.

— Батюшка просто хранил реликвии, оставшиеся от одного из его родичей. Тот был героем крестовых походов и тамплиером, — пояснила девочка. — Враг отца донёс в инквизицию. Они арестовали моих родителей, и те сознались в колдовстве.

Мадам Бланка и Николетт перекрестилась. Девочка посмотрела на них умоляюще:

— Поверьте, благородные дамы, никто в моей семье не имел отношения к колдовству! Слуги сказали, что родителей страшно пытали, и от боли они сами себя оговорили…

Николетт в ужасе закрыла лицо руками.

— Из какого ты рода, детка? — спросила мадам Бланка.

— Меня зовут Аньес да Туар, мадам. Мой отец был шевалье Бертран де Туар.

Мадам Бланка солидно кивнула:

— Это старинный род из Шампани. Кажется, родичи известного поэта…

— Тибо Шампанского, — договорила Аньес. — У нас дома даже был его портрет. А потом дом отобрали, а меня выгнали за ворота.

— Как же так? — вскрикнула Николетт. — Если даже твои родители сознались в преступлении, при чём здесь ты, невинное дитя? Ты должна была унаследовать, если не земли, то хотя бы дом и имущество!

— Такой закон, мадам, всё наследство осуждённых инквизицией отходит в казну, — ответила Аньес. — Моего брата, это не коснулось, слава Богу. Он служит на юге, комендантом большой крепости. Я и отправилась к нему, но деньги у меня быстро кончились. А потом привязалась эта болезнь.

Девочка расплакалась. Николетт привлекла её к себе, стала гладить по плечам, приговаривая:

— Не плачь, дитя моё! Теперь ты в безопасности. Болезнь твою мы быстро вылечим, волосы вырастут ещё красивее, чем были. А весной, когда дороги подсохнут, мы отправим гонца к твоему брату.

— Благослови вас Бог, мадам! — воскликнула Аньес. — Вы такая же добрая, как была моя матушка. Она тоже всегда кормила нищих и лечила больных.

— Думаю, наши яблоки уже готовы! — весело сказала Николетт. — Давайте полакомимся! Лоранс, милый, позови сверху малышей.

Она сняла маленьким ухватом котелок с огня и принялась разливать вино по стаканам.

Дождь застал Окассена в его второй деревне, Орси. Дохлых птиц здесь убрали сразу, как получили приказ сеньора, и сожгли на краю леса. Но зараза, кажется, уже успела перекинуться на людей. Заболели два подростка из семей, живущих рядом.

— Что ж они, руками трогали дохлятину? — в гневе спросил Окассен.

— Хуже, мессир, — угрюмо проговорил староста, — Они давеча настреляли голубей, зажарили на костре и съели.

— Вот идиоты безмозглые! — заорал Окассен, — Теперь вся деревня заболеет и вымрет, к чёртовой матери!

Женщины, услышавшие это, тотчас зарыдали от ужаса.

— А как протекает болезнь? — спросил Окассен.

— Жар, рвота, понос, — убитым голосом ответил отец одного из больных подростков.

— Похоже, что чума, мессир, — вполголоса сказал Окассену управитель Маризи.

Стоявшая рядом старуха услышала эти слова и горячо заспорила:

— Нет, мессир, это не чума! При чуме бывают или бубоны подмышками, или кашель с кровью. А тут ничего такого нет!

Но страшное слово понеслось над деревней. Женщины уже не плакали, а истерически визжали, мужчины громко бормотали. Потом один из толпы спросил:

— Может, прибить этих больных, а тела сжечь, чтобы зараза не разошлась?

— Что? — гневно спросил Окассен. — А стоимость этих крепостных кто мне выплатит? Вы, что ли, дурачьё сиволапое?

Он повернулся к старосте и произнёс ледяным тоном:

— Родичам больных не высовывать нос из дома, пока я не пришлю человека с распоряжением. Если кто-то сунется к ним, снесу башку мечом. Все слышали?

Толпа крестьян, одетых в серую и бурую сермягу, выглядела, как стайка перепуганных мышей. И смотрели они на Окассена с тем же бессмысленным ужасом, что и грызуны, попавшие в мышеловку.

— Моя лекарка составит снадобья и пришлёт их. А до тех пор ничего самим не делать. Поняли?

Толпа покорно кивнула. Окассен и Маризи помчались домой, хотя ехать под дождём было весьма непросто. Копыта коней скользили по грязи, холодные капли летели в глаза.

Даже не заглянув домой, Окассен поспешил к Урсуле. При виде его она тотчас налила в стакан ещё тёплый травяной отвар.

— Примите сразу, мессир Окассен.

Он послушно выпил лекарство, а потом быстро описал происшествие в Орси. Нахмурившись, Урсула подумала и сказала:

— Пожалуй, та старуха права. Сама я чумных никогда не видела, но слышала про бубоны. Без них чумы не бывает. Значит, тут другая зараза, а может, просто расстройство желудка от плохо прожаренной птицы. Сейчас приготовлю отвар от рвоты и поноса, больше ничего предложить не могу.

Окассен кивнул и поспешил к выходу. Урсула негромко сказала ему вслед:

— Не берите в голову сны, мессир. Они не означают ничего напрямую. Это просто знаки, которые нам следует понять, счастливые или несчастливые.

— Счастливые сны я видел раз пять за всю жизнь, — мрачно ответил он. — А всякая гадость снится постоянно.

Он поднялся на крыльцо и уже в прихожей вздрогнул, услышав незнакомый мужской голос. Рывком открыл дверь в трапезную и обомлел — у камина напротив Николетт сидел рыцарь, примерно её же возраста, высокий, темноволосый, с карими глазами. Он держал на коленях кошку и, видимо, говорил о ней что-то забавное, потому что Николетт и дети смеялись.

— Батюшка! — радостно крикнул малыш Тибо.

И трое младших сыновей помчались к Окассену. Он подхватил на руки двухлетнего Феликса, чмокнул его в щёчку. А Николетт уже представляла своего собеседника:

—К нам заехал шевалье де Гондрен, сын нашего соседа. Когда-то вы вместе обучались боевым искусствам, ты помнишь, дорогой?

— Конечно, помню! — ровным тоном произнёс Окассен. — Очень рад встрече, Эд! Сейчас поболтаем за стаканом вина. Я только скажу пару слов супруге.

Окассен опустил Феликса на пол и вышел с Николетт за дверь. Она тут же испуганно вскинула руки, словно опасаясь, что муж её ударит.

— Он приехал внезапно. Я не могла не впустить его, это невежливо. Матушка сидела с нами, а потом сказала, что хочет вздремнуть и ушла. Дети всё время были с нами, клянусь!

— С нами? —холодно переспросил Окассен. — А ну, пошла в спальню!

Николетт даже не попробовала спорить. Быстро поднялась по лестнице, вбежала в спальню и забилась в угол между кроватью и лавкой. Схватила подушку и закрыла ею лицо.

— Можешь не прятать свою бессовестную рожу, — мрачно проговорил Окассен. — Бить тебя я не собираюсь. Ты под арестом на три дня. Выходить можно только к столу и в туалет.

— Можно хотя бы утром служанок проверять? — спросила Николетт. — Они за три дня совсем от рук отобьются!

— Нет, нельзя! — отрезал Окассен. — А будешь огрызаться, вообще на год запру! И без того неприятностей полно, а ты ещё шашни крутишь у меня под носом!

Николетт хотела спросить, какие неприятности. Но дверь захлопнулась, и снаружи щёлкнул засов.

Глава 58. Вы милы мне, вы один

Снадобье Урсулы помогло одному из больных подростков. Гонец, посланный в Орси на следующее утро, сообщил, что все проявления болезни у мальчика прекратились. Но второй подросток был по-прежнему плох, и настолько ослаб, что уже не мог вставать. Хуже того, в этой семье заболел ещё и дед.

— Ну, всё! — в отчаянии проговорил Окассен. — Теперь ясно, что это точно поветрие! Конец нам всем!

— Не надо так говорить, мессир Окассен, — осторожно заметил управитель Маризи. — Ведь один больной поправился всего за сутки. Значит, это не настолько опасная болезнь.

— И уж точно не чума, — добавила Урсула.

— Поветрия бывают не только чумные! — крикнул Окассен. — Лет семь назад в Париже куча народу поумирала от итальянской лихорадки! А корь? А ветряная оспа? Заразных болезней тысячи!

Он говорил так возбуждённо, с таким странным блеском в глазах, что Маризи многозначительно глянул на жену. Она кивнула и спросила:

— А где Николетт? Я не видела её со вчерашнего дня.

— И ещё два дня не увидишь! — вызывающе ответил Окассен. — Она наказана за дурное поведение. Сидит под арестом.

Супруги Маризи снова обменялись выразительными взглядами. И тут подошёл Мишель, до этого стоявший чуть поодаль.

— Можно мне кое-что сказать, батюшка? — спросил он.

Окассен мрачно кивнул.

— Я читал в одной книге из монастырской библиотеки, что во времена Чёрной смерти монахи устраивали изоляторы. То есть, свозили всех больных в один дом. Так удобнее было ухаживать за ними, и зараза меньше распространялась. Во время ухода за больными монахи надевали полотняные рукавицы, а потом стирали их. И постоянно жевали имбирь или перец.

— Зачем? — недоумённо спросил Окассен.

— Перец и имбирь отгоняют заразу, которая летает в воздухе, — пояснил Мишель. — Может, нам тоже сделать изолятор в Орси?

Окассен не успел ответить, как Маризи предложил:

— Дом Жана Лерё. Он помер в прошлом году, наследников нет. Дом до сих пор стоит пустой.

— Точно! — воскликнул Окассен. — Сейчас мы поедем в Орси и прикажем растопить в доме Лерё очаг и перетащить туда больных.

— Возьмите с собой имбирь и перец, — предложила Урсула. — Сейчас, я принесу из погреба.

— А как быть с рукавицами? — спросил Мишель. — Вряд ли у крестьян они есть.

— Твоя мать сошьёт, — решительно сказала Урсула. — Надо же ей чем-то заниматься в заточении. Надеюсь, она не в подвале заперта, мессир?

— Не говори глупостей, — сердито ответил Окассен. — Сидит в спальне. А вот если выйдет раньше срока, тогда точно пойдёт в подвал!

За день Окассен пробыл дома едва ли часа три. И те провёл во дворе, тренируя мальчиков метать копья и дротики. Всё остальное время он метался между своими тремя деревнями — то устраивал изолятор в Орси, то опрашивал старост, не появились ли новые больные.

— Как только кто-то заболеет, немедленно сообщать мне! — приказал он.

В итоге привратнику в Витри пришлось за день выслушать шесть или семь сообщений наподобие “ У младшего сынка Жанны Леклер заболело ухо” или “старик Элуа слёг с прострелом в пояснице “.

— Нам нужны только заразные болезни, тупицы! — орал привратник. — Жар, понос и рвота. Ну, или бубоны, если вдруг выскочат подмышкой или на шее.

Окассен вернулся уже в сумерках. Ещё со двора он услышал странный шум из дома, словно там пели хором неведомые гости.

— Откуда ж тут быть гостям? — пробормотал он, входя в прихожую.

В доме, действительно, пели, хотя никого чужого не было. Сидя на ступенях лестницы, Криштоф играл на лютне, а сверху вторила ещё одна лютня — конечно, в спальне Николетт.

— В тесной комнате одна

Николетт заключена.

Свод искусно в ней сложён,

И хитро расписан он, — пел Криштоф.

[Здесь и далее — стихи из оригинального рыцарского романа "Окассен и Николетт"]

А дальше хором подхватили дети, включая малышку Люси. Она стояла на кухонной табуретке и размахивала руками.

— Вот на мрамор у окна

Опершись, стоит она.

Волны светлые кудрей,

Дуги стройные бровей,

И в лице сияет свет —

Нет прекрасней Николетт!

И снова запел Криштоф. От его голоса новая служанка Луиза жмурилась в восторге и прижимала руки к сердцу.

— Вот она взглянула в сад:

Птички весело кричат,

Роза пышно расцвела.

И сиротка начала:

«Горе мне, зачем должна

Я в тюрьме сидеть одна?

Окассен, мой господин.

Вы милы мне; вы один

Были ласковы всегда.

Криштоф перевёл дыхание и крикнул:

— Подпевайте все! И девушки тоже!

Служанки слов не знали, но подтягивали за детьми концы строк.

— Я заключена сюда

Ради вас, под этот свод.

Здесь так грустно жизнь идёт.

О святая Божья мать,

Я не стану здесь страдать,

Я убегу!

Закончив песню, все засмеялись и дружно захлопали сами себе. Только служанка Коршун заметила около двери Окассена.

— Ой, сеньор вернулся! — пискнула она, в страхе прижав передник ко рту.

Все обернулись с виноватыми лицами. Криштоф встал и растерянно произнёс, видимо, желая принять всю вину на себя:

— Простите, что мы немного пошумели, дядя. Просто тётушке очень тоскливо там одной, вот и я предложил её развлечь.

— Пир во время чумы, — без особой злости ответил Окассен. — Что ж, подавайте ужин, а я пойду выпущу вашу страдалицу!

Назавтра Николетт, как ни в чём ни бывало, вновь бегала по всему дому. Пекла хлеб, играла с детьми, пробовала готовые сыры на сыроварне, ткала, смазывала болячки Аньес и напевала песенки. Никто не знал ни за что она была наказана, ни почему прощена. Да никто и не спрашивал. Все немного нервничали, ожидая вестей из Орси и других деревень. Пройдёт ли поветрие или разнесётся по всей округе?

Гонец отвёз в Орси очередную порцию лекарств и вернулся с двоякой новостью — больной подросток умер, а его дед поправился.

— А новые заболевшие есть? — нервно спросил Окассен.

— Нет.

Но тут же встряла Берта, принимавшая с утра новости от привратника.

— Заболела собака у Никола Сапожника. Все признаки, которые нам нужны — рвота, понос, жар.

— Ну, собаку-то можно просто пристрелить из арбалета, — сказал Окассен. — И закопать подальше от домов.

Ответом ему послужил отчаянный детский рёв. Маленькая Люси, оказавшаяся при этом разговоре, смотрела на Окассена почти с ненавистью и пронзительно визжала.

— Что с ребёнком? — удивился он.

— Не смейте убивать бедную собачку! — крикнула Люси. — Она не виновата, что родилась с шерстью и четырьмя лапками! Лечите её тоже!

Николет подхватила девочку на руки и прижала к себе.

— Да, моя милая добрая девочка! Я поеду и дам собаке лекарство.

Она бросила на Окассена просительный взгляд и тихо спросила:

— Можно?

— Конечно, — ответил он. — Только надень рукавицы и не забудь про имбирь!

Слугам показалось, что тон у хозяина был заискивающий. Как у человека, который всерьёз провинился, а потом всеми силами угождает тому, кого обидел.

— Как я понимаю, верховодит тут мадам? — спросила на кухне новая служанка Луиза. — А мессир Окассен гневный, но её слушается?

— Не всегда, — вполголоса ответила Коршун. — Смотря с какой ноги встанет. Сеньор-то у нас…

Она выразительно постучала себя пальцем по виску и добавила:

— В общем, беда у него с головой.

— Правда? — изумилась Луиза. — А такой на вид приятный мужчина! Мессир Тьерри ведь на него похож. Наверняка хозяин и в любовных делах тоже хорош!

Берта обернулась и сказала:

— Вот не удивляюсь, что тебя муж из дома выгнал. Ты ж шалава первостатейная!

— Моему мужу было под пятьдесят! Он меня купил у родителей за тридцать ливров, хотя у меня был милый жених! — обиженно крикнула Луиза. — И что, я обязана была обожать его за какие-то сраные деньги?

В это время в кухню заглянула Николетт.

— Девушки, я еду к Никола Сапожнику, полечу его собаку. Чтобы к моему возвращению обед был готов. Луиза, а ты ступай, приберись в трапезной.

— Слушаюсь, мадам! — сделав реверанс, ответила служанка. — Позвольте спросить… а этот сапожник — настоящий? То есть, это не просто прозвище?

— Конечно, настоящий, — улыбаясь, ответила Николетт. — Он шьёт башмаки всей деревне. И мы заказываем ему повседневную обувь.

— Не могли бы вы, мадам, попросить у него инструменты, если есть лишние? — спросила Луиза. — Я бы сшила вам нарядные туфли. Такие, что будет не стыдно надеть в гости или в церковь.

— Правда? А у меня как раз есть кусок красного сафьяна, сын подарил на Троицу, — сказала Николетт. — Хорошо, я попрошу.

Сегодня, слава Богу, не было дождя, а из-за леса даже выглядывало бледное солнышко. Николетт посмотрела на запад. И там горизонт был чистый, без намёка на тучи, несущие осеннюю морось, туманы и дожди. Когда-то покойный отец Окассена говорил, что на Западе лежит огромное море под названием Атлантика. С одной стороны оно омывает благословенную Францию, а с другой доходит до края земного диска. Именно с этого страшного моря и приходят сырые ветры с дождевыми тучами.

— Надеюсь, Тьерри и Ксавье уже доехали до Блуа, — прошептала Николетт. — Храни их, всемогущий Господь!

Она перекрестилась и поскакала дальше. Вскоре её остановил крик справа. Николетт обернулась и увидела всадника, который направлялся к ней приветственно махая рукой. Это был шевалье де Гондрен.

— Добрый день, мадам де Витри! Благослови вас Господь! — радостно улыбаясь, сказал он.

Николетт тоже пришлось улыбнуться, но при этом она осторожно оглянулась по сторонам. Конечно, Окассен дома, занимается с сыновьями и учениками. Но Николетт не хотелось, чтобы кто-то из крестьян невзначай брякнул при нём о том, что она беседовала с Гондреном.

А тот так и сиял от удовольствия, словно встретил лучшего друга.

— Куда держите путь, красавица? — спросил он.

— В деревню, — ответила Николетт. — У нас тут странное поветрие. Сначала болели и дохли дикие птицы. Несколько человек тоже заразились. Мы их лечим, слава Господу, успешно. Поэтому я очень спешу, простите за мою нелюбезность.

Она уже тронула коня с места, но Гондрен поехал рядом.

— Позвольте мне немного проводить вас, дорогая мадам де Витри! Мы сможем побеседовать по дороге.

Николетт снова оглянулась, и это не прошло мимо внимания шевалье де Гондрена.

— Умоляю простить за мою откровенность, сударыня! Мне кажется, вы боитесь кого-то или чего-то.

Николетт промолчала. Ей было стыдно сказать правду, а никакого разумного объяснения не приходило в голову.

— Вы боитесь мужа? — настойчиво спросил Гондрен.

— Нет-нет, что вы! — нервно ответила она. — Просто спешу.

Гондрен подъехал к ней вплотную и вдруг положил свою ладонь на её руку.

— Не надо, дорогая моя! Я ещё в прошлый раз заподозрил неладное. Окассен вызвал вас поговорить, и после этого вы так и не вернулись в трапезную. Это из-за меня?

Николетт повернулась и посмотрела ему в лицо таким пронзительным и чистым взглядом, что шевалье де Гондрен вздрогнул. Как будто небеса разверзлись, и оттуда посмотрел на него один из трёх пресветлых архангелов.

— Пожалуйста, мессир де Гондрен, не судите его строго. Наверняка вы слышали. Окассен много лет страдал тяжкой душевной болезнью. Сейчас она прошла, но остались некоторые незначительные проявления. Он болезненно ревнивый. Если я просто разговариваю с другим мужчиной, Окассен испытывает страшные страдания. В таком состоянии он может сорваться и натворить Бог знает что. Я просто стараюсь не доводить до этого.

Она говорила тихо, но страстно, явно испытывая то же страдание, о котором рассказывала.

— Неужели он бьёт вас? — с ужасом спросил Гондрен.

Она быстро замотала головой.

— Нет! Раньше бывало, но сейчас… если уж совсем выйдет из себя, может дать пощёчину. И то, я уж забыла, когда такое случалось в последний раз.

— Помню, каким Окассен был в юности, — сказал Гондрен. — Дрался лучше всех, и вообще был очень силён в боевых искусствах. Но в остальном, простите на слове, вёл себя, как полный придурок. Я удивился, когда давеча пообщался с ним. Подумал — как подменили человека, спокойный, доброжелательный… Оказывается, я ошибся.

— Нет, вы не ошиблись, — горячо возразила Николетт. — Окассен, действительно, сильно изменился к лучшему. Остались лишь некоторые странности, но они никому особо не мешают.

— И вам? — спросил Гондрен. — Вам нравится эта дикая ревность, из-за которой вы не можете наслаждаться куртуазным ухаживанием, комплиментами, да просто хорошей дружбой с мужчинами?

Николетт опустила голову и сглотнула с трудом, словно прогоняя слёзы. Но тотчас посмотрела в глаза собеседнику и спокойно произнесла:

— Без этого можно обойтись. Лишь бы мой муж не страдал. Я сильно люблю его, мессир де Гондрен. Пусть это и кажется вам странным.

— Нисколько не кажется, — заверил Гондрен. — Я тоже люблю свою жену и пошёл бы на любые жертвы, лишь бы она не страдала. Но это не мешает мне иногда чувствовать симпатию к другим дамам. А иногда даже влюблённость.

Николетт вздрогнула, потому что заранее поняла, что сейчас услышит. И Гондрен, действительно, сказал:

— Да, я влюблён в вас. Думаю, вы не удивлены, мадам. Вы так красивы, что, наверное, слышали десятки таких признаний. Прошу, не давайте мне сразу жёсткую отповедь! Конечно, вы верная жена. Но ведь благородное ухаживание никак не порочит даму?

Николетт оглянулась, увидела вдали на дороге крестьянскую телегу и испуганно воскликнула:

— Простите, сударь, мне надо ехать! Там люди, не дай Бог, увидят меня с вами!

Она хлестнула коня и во весь опор понеслась к деревне.

Окассен закончил свой урок с мальчиками и отправился в трапезную, где его уже дожидалась Люси. Несколько раз в неделю Окассен сам обучал её грамоте. Разумом девочка явно пошла в Тьерри — схватывала на лету, и уже умела довольно бойко читать.

Увидев улыбающуюся внучку, Окассен так и расцвёл. Вообще всё было просто замечательно. Новых известий о поветрии не приходило, из кухни восхитительно пахло жареной свининой, и Николетт там безмятежно смеялась со своими служанками. Лишь одна деталь не понравилась Окассену — около камина на скамеечке для ног сидела новая служанка и что-то увлечённо мастерила.

— А ты что тут делаешь? — строго спросил Окассен.

— Шью нарядные туфли для мадам, ваша милость! — ответила Луиза, бойко вскакивая на ноги.

— Ты умеешь шить обувь? — удивлённо спросил он.

— Да, мессир, я ведь дочь башмачника! Могу и вам праздничные сапоги стачать. Изволите?

— Посмотрим, — холодно проговорил он. — Справься с этим сначала. А почему ты здесь шьёшь, другого места нет, что ли?

— Сафьян надобно шить в тепле, чтобы он хорошенько растянулся, — улыбаясь во весь рот, ответила Луиза. — Вот мадам и велела мне сидеть тут.

— А чего ты улыбаешься так дерзко? — спросил Окассен, меряя служанку недовольным взглядом.

— Даже и не думала дерзить, мессир! — воскликнула она. — Привычка у меня такая — красивым мужчинам всегда улыбаюсь.

Окассен тут же улыбнулся сам и пошёл к столу, за которым его дожидалась внучка. Луиза поймала его взгляд и состроила такую восторженную гримасу, словно услышала несказанно радостную весть. Окассен усмехнулся и больше на служанку не смотрел.

Вечером прибежал деревенский мальчик с сообщением, что собака Никола Сапожника почти выздоровела. Лекарство мадам помогло.

— Ну, и слава Богу! — сказал привратник, потягиваясь.

— Зато у Матюрины Габен трое ребятишек заболели. Рвота, понос, жар.

— Ах ты, Господи! — вскрикнул привратник. — Побегу, скажу мадам!

Он бросился к дому. Мальчик выждал немножко, и тоже подбежал к дому. Около крыльца ему пришлось подождать, пока соберётся народ. Мальчишка поискал глазами жену сеньора, но её нигде не было. Только слуги, все знакомые, к которым не сунешься с тем поручением, которое ему дали. Наконец, удалось увидеть новое лицо — девочку лет тринадцати в довольно красивом платье, но мальчишеской шапке.

— Мадемуазель, можно вас попросить? — шёпотом спросил мальчишка. — Отдайте, пожалуйста, это письмо мадам Николетт, только так, чтобы хозяин не видел!

В суматохе, которая поднялась во дворе, исполнить поручение оказалось совсем не сложно. Окассен был занят — приказывал слуге, чтобы тот доскакал до старосты и велел немедленно перевезти женщину с больными детьми в Орси, в изолятор. В это время Аньес и отдала письмо Николетт.

— Что это? — удивилась та.

Развернула небольшой свиток, увидела подпись “Эд де Гондрен” и едва удержалась от испуганного вскрика.

— Ох, детка! — быстро проговорила она. — Больше никогда не передавай мне секретные письма! Если узнает мой муж, нам обоим не сносить головы!

Глава 59. Одиннадцать-одиннадцать

Как и предполагала Николетт, через пять дней после отъезда из Витри отряд Тьерри добрался до города Блуа. Утро, которое они встретили на постоялом дворе оказалось невероятно мрачным даже для ноября. Ни лучика солнца, лишь серый свет, пробивающийся через густую пелену облаков. Тьерри, проснувшийся, как обычно, спозаранку, вышел на улицу и даже плюнул от отвращения.

— Что за мерзкая погода! Как будто у Сатаны было похмелье, и он от злости испортил весь Божий свет!

Плевок Тьерри попал на колено торговки, сидящей прямо у ворот постоялого двора со своим товаром — горячими лепёшками, от которых исходил чудеснейший аромат.

— Куда плюётесь, сударь! — сердито крикнула она. — Тут живые люди!

— Ну, ничего удивительного, — ответил он, — было б странно, если бы тут валялись мёртвые люди. Впрочем, вот тебе два су. Одно как возмещение ущерба, а второе за лепёшки.

Торговка мигом подобрела и подала ему целых четыре лепёшки, завернув их в почти чистый платок. Тьерри ещё немного прошёлся по улице, купил миндального печенья, вафельных трубочек, а также целую крынку молока. Чтобы донести всё это до постоялого двора, он нанял нахальную девчонку, торговавшую щепками для растопки. Крынку он всучил ей в руки, а узелок с лепёшками и прочей снедью повесил на острый локоть девчонки.

— Всё, теперь я лишил тебя свободы движений! — с победным видом сказал Тьерри. — Ты полностью в моей власти!

— Это как, сударь? — с глуповатой улыбкой спросила она. — Мы условились, что я за су дотащу вам покупки до комнаты. И больше ничего!

— Именно так! — согласился он.

Они вошли в дом и уже направились к комнатам, снятым Тьерри, как жена хозяина закричала им вслед:

— Мессир! Эй, вы, который высокий в бархатном плаще! Мы не разрешаем приводить шлюх с утра! Только после захода солнца, и то за отдельную плату!

Тьерри резко обернулся и смерил хозяйку возмущённым взглядом.

— Как тебе не стыдно оскорблять приличную девушку? Разве ты не видишь, она несёт мои покупки! И уйдёт раньше, чем ты сосчитаешь до ста! Хамка невоспитанная!

С выражением оскорблённого достоинства на лице он удалился в свой коридор.

— Здорово вы её отчихвостили, сударь! — восхитилась девчонка.

— Она это заслужила! — усмехнувшись, сказал Тьерри. — У нас ведь и на уме не было грешить, верно? Разве что чуть-чуть!

С этими словами он задрал на девчонке юбку до самой талии. От неожиданности та чуть не уронила крынку. Немного молока выплеснулось на сапог Тьерри.

— Что ж ты такая неуклюжая! — воскликнул он. — Стой спокойно, я же сказал — греха не будет. Вид спереди великолепен. А сзади?

Он повернул девчонку к себе спиной.

— И сзади тоже радует глаз! Ну, получай свои деньги!

Он вручил девчонке два су вместо обещанного одного и распрощался с ней.

— Вот странный господин! — с довольной улыбкой сказала она и побежала на улицу, хвалиться, как заработала лишнее су за просто так.

Ксавье не спал. Уже одетый и умытый, он причёсывался около окна.

— Как погода? — невыразительно спросил он.

— Отвратительнейший день! — с воодушевлением ответил Тьерри. — Небо, как куча золы, с него сыплется то ли дождь, то ли сопли, под ногами грязь чавкает. Будь моя воля, я бы вообще выкинул этот день из календаря.

Ксавье мрачно усмехнулся.

— Мой день рождения, между прочим.

— Что?! — вскричал Тьерри. — Ох, прости, дружище! Мы непременно отпразднуем его со всей возможной роскошью. Сегодня съездим в имение Грасе, разведаем всё, что нужно, а вечером закатим пир на весь мир!

Ксавье кивнул. Заметно было, что он всеми силами сохраняет невозмутимый вид. А что у него на уме — злоба, грусть или нескромные желания, Тьерри пока не научился различать.

— Моя покойная мать говорила, что я родился в магическую дату. Одиннадцатого числа в одиннадцатый месяц года, — сказал Ксавье с лёгкой улыбкой. — Она думала, что это принесёт мне великую удачу. Что-то пока ни намёка на везение!

Тьерри поспешил перевести разговор в более весёлое русло. Разложил на столе купленные лакомства и предложил позавтракать. Ему не терпелось с головой броситься в приключение, то есть, похищение Ребекки де Грасе. Ни мерзкая погода, ни мрачное настроение Ксавье не могли остудить его охотничьего пыла. Он с аппетитом откусывал огромные куски лепёшки, запивал молоком и одновременно говорил:

— Слуги Бланки сказали, что надо выехать из западных ворот Блуа и дальше двигаться по большой дороге, пока справа не покажется монастырь Сен-Лазар. Сворачиваем к нему, едем через буковую рощу, и сразу за ней начинаются владения шевалье де Грасе.

— И сколько туда добираться? — спросил Ксавье. — До обеда или дольше?

— Они говорили, что выехали из Блуа утром, сразу после восхода солнца, и были в Грасе раньше полудня.

Странные осадки, которые Тьерри назвал “то ли дождём, то ли соплями” перешли в надоедливую морось. Отряд только выехал из западных ворот Блуа, а плащи и шапки на всех были насквозь мокрые.

— Чёрт побери, что за дрянная погода! — воскликнул оруженосец Пьер. — Это самый поганый день во всей истории человечества!

— Спасибо, — иронически сказал Ксавье.

Тьерри пояснил про день рождения, и оруженосцы тоже принялись поздравлять шевалье де Трейо и предлагать пир, попойку и веселье с девочками. Один только вор Ла Виолетт помалкивал — видно, кумекал в уме план похищения. Тьерри заметил это и спросил напрямую:

— Ты, кажется, что-то уже задумал, дружище?

— Пока мы не видели дома, где живёт девица, задумывать рано, — загадочно улыбаясь, ответил тот.— Хорошее похищение надо готовить, как свадьбу! Напечь пирогов, позвать музыкантов. Заказать торжественную мессу, продумать наряды. Один неверный шаг, и свадьба сорвётся.

— Ещё раз спасибо, — ещё язвительнее проговорил Ксавье.

На этот раз Тьерри объяснять не стал. Наоборот, стал расспрашивать вора, какими обычно бывают приготовления.

— Каждый раз по-разному, мессир Тьерри, — охотно ответил тот. — Например, если хотите обокрасть богатый дом, лучше всего проникнуть в него заранее и узнать, где хранятся ценности, какие внутри ходы-выходы. Для этого можно прикинуться торговцем или ремесленником, который пришёл починить мебель. Хороший способ — завести интрижку со служанкой.

— Последний способ мне особенно нравится, — азартно произнёс Тьерри. — Если б я выбрал ремесло вора, то только этим и пользовался бы.

Остальные рассмеялась. Но Ла Виолетт сказал, что служанки часто попадаются старые или уродливые. И тут лучше использовать другой верный способ — самому наняться слугой в дом.

— Я проделывал такое не раз, — гордо произнёс он, — однажды даже в этом городе Блуа. Всегда шло как по маслу! Входишь в доверие к хозяевам, выслуживаешься так, что они в тебе души не чают, а дней через десять пропадаешь со всем фамильным серебром.

После этих слов воцарилась короткая пауза. Потом оруженосец Пьер хрипло проговорил:

— Как по мне, так подлый способ!

— Вероятно, да! — беззаботно ответил Ла Виолетт. — А что делать! Жить-то надо!

В это время отряд уже ехал по западной дороге, следуя за многочисленными всадниками и повозками. Дорога была отвратительная, вязкое месиво из грязи, воды и конского навоза. Но народ всё равно ехал — и в Блуа, и в обратную сторону.

— А куда ведёт эта дорога, мессир Ксавье? — спросил Марен Тибодо.

— Насколько я знаю, дальше находится город Амбуаз, потом Тур, — ответил тот. — Дальше уже не знаю городов. Но, кажется, там начинаются владения герцога Анжуйского.

— Ну, да, — подхватил Тьерри. — За ними Пуату, а дальше море. Огромный океан, которому нет конца, и западным краем он сливается прямо в ад. Хотя, я думаю, это всё сказки. За океаном непременно должна быть ещё одна земля. Хотя бы Индия. Где-то же она есть, эта Индия, раз оттуда пряности привозят!

— Индия на востоке, — возразил Ксавье, — а на западе ничего нет, это доказано учёными монахами.

Так, болтая и время от времени проклиная дождь, они добрались до монастыря Сен-Лазар. Выглядел он внушительно — толстые стены, огромные железные ворота, высокие башни внутри. Множество лавочек лепилось к стенам монастыря, точно дети к материнской юбке.

— Вот где ворам раздолье! — заметил Пьер, кивнув на густую толпу покупателей и паломников.

— Здесь только карманники орудуют, — со знающим видом произнёс Ла Виолетт. — Приличному домушнику тут нечем поживиться.

Ксавье вдруг свернул с дороги и подъехал к пожилому монаху, принимающему заказы на мессы. Благочестивая торговля была устроена со всем возможным удобством — над прилавком натянут брезентовый навес, под ногами в монаха — чугунная грелка с горячими углями. И молодой послушник выкрикивал, зазывая покупателей:

— Господа путники, заказывайте мессы в святой обители Сен-Лазар! Мессы за упокой души, за здравие, за благополучное путешествие!

— Запишите пять месс за упокой души, — попросил Ксавье.

— Назовите имена, сын мой, — с готовностью произнёс монах, окуная перо в чернильницу.

— Шевалье Жан-Франсуа де Трейо и его супруга Мелисенда де Трейо.

Ксавье заплатил и вернулся к своему коню уже не с таким хмурым лицом, как прежде. Тьерри вдруг кинул поводья коня Пьеру, а сам спешился.

— Подождите, мне тоже надо!

Подбежав к тому же монаху, он выпалил:

— А индульгенции у вас продаются, отче?

— Конечно, сын мой!

Монах немедленно открыл плоскую шкатулку и извлёк листок пергамента с большой печатью и подписью.

— Какие грехи вы хотите искупить?

— Супружеской неверности и нарушения брачной клятвы.

Монах удивлённо посмотрел на заказчика.

— Это же малые грехи, сын мой, вам их отпустят с незначительной епитимьей!

— Для меня это очень серьёзные грехи, — с жаром проговорил Тьерри. — Прошу, самую дорогую индульгенцию! Сколько это будет стоить?

— Совесть мне не позволит взять за такую мелочь самую высокую цену, — строго ответил монах. — Давайте пять су и успокойтесь на этом.

Тьерри радостно схватил со стола пергамент, едва чернила на нём посыпали песком, и побежал к своему коню.

Из-за плохой дороги время в пути немного увеличилось. Но к середине дня отряд добрался-таки до владений Грасе. Они оказались довольно обширными — деревня домов на двести, а кроме неё есть ещё две, за рекой. Это сообщил мельник, к которому друзья заехали, чтобы перекусить, обогреться и задать корм лошадям. После обеда Тьерри приказал оруженосцам:

— Вы оставайтесь здесь. А мы втроём сходим к господскому дому.

Жилище де Грасе было видно издали — старинный, красивый дом, выстроенный из привозного крапчатого гранита. И стена вокруг с двумя смотровыми башнями.

— Две башни — это плохо, — вполголоса пробормотал Ла Виолетт. — Но то, что они обе с северной стороны — это замечательно.

— Ты хочешь устроить переполох у северной стены, а забраться с южной? — тотчас спросил Тьерри.

— Как же прекрасно у вас котелок варит, мессир! — восхитился вор. — Да, это единственный способ. Придётся разделиться на две группы. Одна отвлекает внимание у ворот, другая перебирается через южную стену.

Ксавье быстро спросил:

— Так, допустим мы закинем верёвку с крюком, взберёмся на стену, спрыгнем. А назад-то как?

— Мы не будем выходить назад этим же путём, — хитро улыбаясь, ответил вор. — Затаимся внутри до ночи. Тайком найдём девицу и договоримся с ней о побеге.

— О, эту миссию я беру на себя! — живо заявил Тьерри. — Договариваться с девицами я мастер!

— Нет, — отрезал Ла Виолетт. — Вам нельзя. Насколько я знаю, мадемуазель де Грасе знакома с вами. А вдруг ей снова померещится, что вы хотите её, так сказать, оприходовать?

— Кто же тогда? Ты? — недовольно спросил Тьерри.

Ла Виолетт показал на Ксавье.

— Почему я? — изумлённо спросил он.

— Мадемуазель вас толком не знает, никаких перепалок у вас с ней не было, — пояснил вор. — Ну, а наружность у вас привлекательная, разговариваете любезно, значит, сумеете девицу уболтать.

— О, Господи, — растерянно пробормотал Ксавье.

Потом они объехали вокруг усадьбы, обнаружили, что с востока находится небольшой лесок, а вдоль него — широкая тропа, ведущая к большой дороге.

— Замечательный расклад! — бормотал Ла Виолетт. — Просто идеальное место для похищения девиц!

Он был похож на охотничьего пса, учуявшего добычу. Когда собака выслеживает оленя, нос её прижат к земле, уши вздрагивают, все мускулы напряжены. Ла Виолетт тоже весь подобрался, взгляд сосредоточенно отслеживал каждую мелочь.

“Настоящий мастер!” — с уважением подумал Тьерри.

Будущие похитители успели вернуться на постоялый двор до сумерек. Все были мокрые насквозь, продрогшие и голодные. Но Тьерри не позволил друзьям взять ужин на постоялом дворе.

— Мы собирались праздновать день рождения Ксавье, — сказал он. — Значит, устроим грандиозную пирушку! Переоденьтесь и согрейтесь у очага, а я найду, где бы нам повеселиться!

Собственно, он уже знал, куда идти. С утра приметил на углу улицы дом с красным фонарём. Ступеньки у крыльца были каменные, дверь — из тёмного дуба, ставни на окнах — новые, с прорезями в виде сердечек и трилистников. Значит, заведение высокого пошиба, заключил Тьерри и смело постучал в дверь. Вскоре он уже излагал хозяину борделя свой заказ — богатый, но даже на взгляд многоопытного сутенёра, весьма причудливый.

— У моего друга сегодня день рождения, и я хочу устроить ему самый что ни на есть роскошный праздник, — заявил Тьерри.

— Весьма благородное желание, мессир! — угодливо сказал хозяин.

— Не перебивай! — приказал Тьерри. — Я желаю, чтобы здесь не было никого, кроме нашей компании. Все расходы за ночь оплачу.

— Всё, как ваша милость пожелает! — заверил сутенёр.

— Накройте стол, еду закажите из лучшего трактира. Вино — красное, бургундское или бордо. Сладостей для девочек тоже.

— А сколько девочек вам угодно?

Ответ у Тьерри был продуман заранее:

— Семь штук. Моему другу и мне — по две, самые красивые. И ещё три попроще, но тоже не уродины. Никаких толстых, старых и с тремя волосинками на голове мы не желаем видеть.

— У нас таких нет, мессир!

— Свечей не меньше тридцати. И лютню.

— Я могу даже музыкантов вызвать, мессир! — с горящими от восторга глазами, воскликнул хозяин.

Тьерри погрозил ему пальцем:

— Не лезь со своими дурацкими выдумками. Я и сам играть умею. А теперь слушай, как должен начаться пир…

Тьерри вернулся на постоялый двор и застал свой отряд в нижнем зале, у очага. Все сидели с такими унылыми лицами, словно только что вернулись с похорон.

— Что стряслось? — крикнул Тьерри.

— Жрать хотим, — сердито ответил Ксавье. — Мой Марен с голоду яблоки сушёные грызёт. Ты задумал нас уморить сегодня?

Тьерри расхохотался.

— Не злитесь, господа! Потом благодарить будете! Сейчас я переоденусь, и мы отправимся на пир!

Как и обещал Тьерри, праздник удался на славу. Хозяин провёл гостей в чисто прибранную комнату. Повсюду горели свечи в разномастных подсвечниках, и это радовало глаза, уставшие за день от серого ненастья. У очага стоял большой стол, заваленный всевозможной лакомой снедью, от жареных кур до пирожных с миндальным кремом.

— Я сейчас помру от счастья, — ошеломлённо воскликнул Пьер.

— Наверное, так всё устроено в раю, — в тон ему сказал Мало Ла Виолетт. — Жаль, что нам туда не попасть, господа!

— Почему это не попасть? — возразил Ксавье. — Я уж постараюсь…

Но Тьерри приказал всем заткнуться и срочно разлить вино по кубкам. Главное угощение впереди!

Он дал друзьям выпить по кубку за здоровье именинника и утолить первый голод. А потом взял с табурета лютню и заиграл быструю мелодию, похожую на вольту. Дверь распахнулась, и в зал вереницей вошли девушки — семь, как и заказывал Тьерри, все молодые, с распущенными волосами, накрашенными губами и щеками. Но самое главное, что из одежды на девицах были только туфли да украшения.

— Чёрт возьми! — воскликнул Ксавье.

От восторга он не находил больше слов. Остальные и вовсе молчали, созерцая великолепное зрелище с разинутыми ртами.

— Ну, девочки, вольту! — крикнул Тьерри.

Красотки разбились на пары и принялись отплясывать итальянскую вольту. А оставшаяся без пары, самая хорошенькая, подбежала к Ксавье, села к нему на колени и сказала:

— С днём рождения, дорогой!

Дальше веселье полилось рекой. После танца девицы убежали и вернулись уже в платьях. Тьерри усадил их за стол с таким расчётом, чтобы лучшие красотки оказались по бокам от него и Ксавье. Все ели, пили, шутили, хохотали и не один раз сказали, что никогда не были так веселы и довольны, как сегодня.

В середине пира Тьерри выскочил на крыльцо по нужде. И совершенно случайно уловил обрывок разговора двух прохожих.

— Вы уже домой, Аршамбо?

— Нет, зайду к Фалардо. Мы с ним по вечерам любим поиграть в карты или шахматы…

“Фалардо, Фалардо, — подумал Тьерри. — Где-то я слышал эту фамилию. О, чёрт побери!”

Он поспешно завязал шнурки и последовал за прохожим, который назвал подозрительное имя. Тот свернул за угол, прошёл около сотни шагов и постучал в дверь довольно богатого дома.

“Только бы сам хозяин открыл дверь!” — мысленно взмолился Тьерри.

Дверь отворилась. На пороге стоял человек, за которым Ксавье де Трейо носился с мечом по всему торгу перед турниром.

— Ну, Ксавье! — с улыбкой пробормотал Тьерри. — Кажется, я преподнесу тебе лучший в жизни подарок на день рождения!

Глава 60. План меняется!

Тьерри проснулся от колокольного звона. Церковь святой Женевьевы, расположенная на углу, созывала прихожан на мессу третьего часа. Но в комнате было темно, только четыре лучика света проникали сквозь сердечки, прорезанные в ставнях.

Тьерри посмотрел влево. Прижавшись лицом к его плечу сладко посапывала белокурая девица. Поглядел вправо — к боку приникла рыжеволосая красотка. Осторожно просунул руку под подушку, и нащупал кошель с деньгами. Достал его, быстро проверил и тут же поместил на прежнее место — в полотняный пояс, сшитый Дезире, который во время путешествия носил под рубашкой. Конечно, девочки попались очень милые, а вор Ла Виолетт показывает чудеса преданности, но доверять таким людям всё равно нельзя. Таков закон жизни.

— Ты уже уходишь, Знак Счастья? — шёпотом спросила рыжеволосая Марион.

Тьерри надел кафтан и перетянул его поясом.

— Я схожу съем что-нибудь, — сказал он. — А потом обязательно вернусь и приласкаю вас обеих напоследок. Тебе принести молока?

— Да! — с наслаждением потягиваясь, ответила Марион. — И свежую бриошь!

В прихожей дежурил помощник хозяина, столь невысокий, что вполне мог считаться карликом. Он поразился, увидев щедрого клиента бодрствующим в такую рань.

— Доброе утро, мессир Тьерри! Уже изволите закончить визит? — спросил он невероятно противным голосом, напоминающим скрежет ложки по дну сковороды.

— Нет, я изволю сначала позавтракать в постели, — ответил Тьерри. — Вернусь скоро, можешь не запирать. И не переживай, я не сбегу без оплаты. Мои люди ещё спят.

Коротышка посмотрел на Тьерри взглядом, в котором ясно читалась фраза: “Только тебя черти подняли спозаранку”.

Неугомонный клиент не обманул. Вернулся так быстро, что карлик и задремать не успел, с кувшинчиком молока и свёртком, от которого шёл божественный аромат свежеиспечённых бриошей.

— О, зачем вы утруждали себя, мессир! — воскликнул карлик. — Я бы послал служанку!

Тьерри усмехнулся. Достал из свёртка бриошь и положил её перед карликом.

— Угощайся! Я, знаешь ли, Бене, с самого сопливого детства, всегда просыпаюсь на рассвете. И мне обязательно надо взглянуть на небо, иначе день кажется прожитым зря.

— Как удивительно, мессир! — отозвался карлик, с трудом подавляя зевоту.

— А вот скажи мне, Бене. Ты ведь местный, всех соседей знаешь. На улице, что за углом, проживает такой господин Фалардо. Что тебе известно о нём?

Карлик изобразил на лице глубокую задумчивость. Тьерри достал монету из кошеля (не потайного, само собой, а обычного, подвешенного к поясу) и положил её на прилавок.

— Много чего известно, мессир Тьерри! — любезно проскрежетал карлик. — Господин Фалардо — купец, довольно богатый. У него две лавки в Орлеане и одна здесь. Часто ездит по рынкам и ярмаркам, продаёт драгоценности, скупает зерно и муку.

— Женатый? — поинтересовался Тьерри.

— Нет, мессир. Сожительствует со своей домоправительницей. Такая наглая баба, говорят, из бывших…

Карлик показал большим пальцем себе за спину, на двери комнат, в которых почивали утомлённые блудницы.

— Вот как! — воскликнул Тьерри. — А как он разбогател? От отца получил торговое дело?

Задавая вопросы, он снова запустил пальцы в кошель и положил перед Бене ещё одну монету.

— Фалардо приехал в Блуа года четыре назад, мессир, имея только коня — без багажа, без единого слуги. Я это знаю достоверно, потому что он остановился в том постоялом дворе, где вы сейчас живёте, а хозяин этого заведения — мой кум. И ровно через неделю после приезда Фалардо купил себе дом и лавку.

— Думаешь, он вор? — с придыханием спросил Тьерри.

— Не в прямом смысле вор, мессир. Ходили слухи, что он обчистил женщину, с которой жил. Она была богатая вдова, дворянка, между прочим. Фалардо сам проболтался об этом, когда пил с приятелями в кабаке. Мол, дамочка была слабая на передок, крутила шашни со всеми своими управителями по очереди. Ну, вот он и воспользовался.

— Понятно, — сказал Тьерри. — Я интересуюсь исключительно из праздного любопытства, понимаешь?

Карлик подобострастно кивнул, за что получил третью монету. Тьерри отправился в свою комнату и незамедлительно растолкал спящих девиц.

— Доброе утро, прелестницы! Давайте позавтракаем и порезвимся на прощание. Марион будет снизу, а Жюли…

— Как? Ты покидаешь нас, сладенький? — разочарованно воскликнула белокурая Жюли.

— Увы, меня призывают дела! Надо срочно убить одного негодяя, похитить благородную девицу и зашантажировать её отца.

Полагая, что это шутка, куртизанки хором расхохотались.

Спустя час, когда на улицах уже вовсю шумели торговцы и разносчики, Тьерри постучал в дверь комнаты Ксавье. Поскольку никто не ответил, пришлось без лишних церемоний войти. Вчерашний именинник спал, как убитый, а с двух сторон его обнимали спящие девицы.

— Дамы и господин! — громко позвал Тьерри. — Даю вам ровно полчаса на утреннюю разминку и умывание.

— Какого чёрта, Тьерри! — запротестовал Ксавье, не открывая глаз.

— Я нашёл Фалардо. Он живёт на соседней улице, — объявил Тьерри.

— Что?!

Ксавье мгновенно спрыгнул кровати на пол и схватил с лавки меч. Перепуганные спросонья девицы недовольно запищали.

— Какое, к дьяволу, умывание! — заорал Ксавье. — Показывай, где этот гад!

Тьерри смерил его выразительным взглядом.

— Прямо вот так побежишь? В костюме Адама? Нет уж, дружище! Перед врагом нужно предстать в достойном виде. Умойся, оденься, причешись. А я пойду будить нашу свиту.

Чтобы Фалардо не заподозрил подвоха, Тьерри послал к его двери только одного — своего оруженосца Пьера. Тот постучал и далеко не скоро получил ответ, произнесённый сонным женским голосом:

— Кто там?

— Здесь живёт мэтр Фалардо? — спросил Пьер.

— А чего вам надо? — раздражённо спросила женщина. — Хозяин ещё спит!

— Я из городской стражи, — солидно произнёс Пьер. — Скажите своему хозяину, что его лавку нынче ночью ограбили.

Тьерри и Ксавье едва успели встать по бокам от двери, прижавшись к стене. Внутри послышались громкие голоса и топот. Дверь распахнулась настежь.Фалардо, одетый только в штаны и рубаху, крикнул:

— Что там случилось с моей лавкой?

Ксавье выпрыгнул из-за спины Пьера, схватил врага за грудки и одним махом швырнул его на спину.

— Помогите! — заголосил тот. — Соседи! Караул! Убивают!

Тьерри распахнул дверь и завопил так, что все окна по соседству распахнулись:

— Стража! Мы поймали вора! Зовите стражу, люди!

Пьер и Марен подняли трясущегося Фалардо с пола и принялись привязывать к столбу, подпирающему потолок.

— Мессир Ксавье! — умоляюще залепетал Фалардо. — Давайте договоримся по-хорошему! Я отдам, всё, что взял в вашем имении, даже с процентами. Там было тридцать ливров. Я отдам сто. Пожалуйста, не надо стражу!

— Всё отдашь, гнида поганая? — заорал Ксавье, наотмашь ударив Фалардо в скулу. — И мою мать вернёшь с того света?

— Я заплачу пеню! — вскрикнул Фалардо.— Сколько назначите! Я ведь не убивал… она сама это сделала.

Тьерри подскочил с другой стороны и крикнул с яростью:

— Церковный суд признал, что мадам де Трейо скончалась от болезни желудка! Ты оспариваешь решения церкви, мразь?

И нанёс Фалардо сокрушительный удар в челюсть — точь-в-точь, как Окассен, когда бил провинившихся крепостных.

— Позволь, я прикончу его! — задыхаясь от гнева, воскликнул Ксавье.

Он уже занёс меч над головой Фалардо, но Тьерри крепко ухватил его за запястье.

— Не марай оружие об эту погань! Пусть его повесят на площади!

Словно в ответ на эти слова прибежала стража. Соседи и уличные зеваки мигом слетелись к дому, как мухи на кусок гниющего мяса.

— Что здесь за шум, господа? — спросил старший из стражников.

Ксавье повернулся к нему и произнёс с неожиданным спокойствием:

— Меня зовут шевалье де Трейо. Я вассал графа де Брешан. Обвиняю этого простолюдина по имени Люк Фалардо в том, что он четыре года назад ограбил мою мать, Мелисенду де Трейо. Фалардо служил у неё управителем. Он обманул доверие своей госпожи, похитил весь доход с оброка за полгода и бежал. От горя моя мать скончалась. Свидетельства об этом есть в церковном суде Орлеана. Прошу справедливого суда и наказания для вора!

Весь остаток дня Ксавье был хмурым, но спокойным. Как будто чёрная муть, так долго висевшая в его сердце, исчезла. Как будто он избавился от тяжкой ноши, которую таскал на спине все эти годы.

Конечно, месть не прогонит страшное воспоминание о том, как мать умирала с клочьями коричневой пены на губах. Не сотрутся из памяти злые слова, которые говорила о ней сожительница дяди. Не забудутся пустые и холодные дни, когда Ксавье был никому не нужным сиротой, получавшим только попрёки и побои.

“Но я отомстил, — мысленно повторял он. — Я смыл с вас позор, матушка. Подонок не будет наслаждаться жизнью, которой лишил вас”.

В таком умиротворённом состоянии он ходил за Тьерри и выполнял всё, что тот затевал вместе с Ла Виолеттом. А выдумывали они нечто в высшей степени странное и удивительное. Прежде всего, сходили на рынок, купили там фургон и двух недорогих лошадей к нему. Затем наняли маляров, которые должны были разрисовать кожаный кузов фургона чёрными и белыми звёздами.

— Краска быстро не высохнет, мессир, — предупредил один из мастеров, — в особенности, под нынешними дождями.

— Поставьте фургон в сарай до утра, — ответил Тьерри. — Нам лишь бы продержалось одни сутки, дальше неважно!

Потом он ещё погулял по рынку и купил нелепейший набор вещей — три чёрные мантии, такого типа, что носят врачи или учёные, итальянскую маску из чёрного шёлка и чёрный парик из конского волоса.

— Кажется, всё, — сказал Тьерри, переглянувшись с Ла Виолеттом.

— Нет, мессир Тьерри! Вы забыли это!

Ла Виолетт извлёк из-за пазухи старую потрёпанную книгу в чёрном переплёте.

— Вот, украл исключительно для вас.

— Ну-ка, что это?

Тьерри быстро открыл книгу и рассмеялся:

— Лучше и выбрать было нельзя!

Ксавье заглянул и прочёл название:

— Liber introductorius. Что это такое?

— Книга по астрологии, — смеясь, пояснил Тьерри. — Наш гениальный ворюга, не умеющий читать, спёр в точности подходящий фолиант. Я ведь завтра буду учёным астрологом!

Ксавье похлопал глазами, но быстро сообразил.

— А, ты собираешься предсказывать судьбу у ворот дома Грасе!

— Да, — самодовольно ответил Тьерри. — Люди обожают такую чушь! Бьюсь об заклад, сбежится вся деревня. А нам того и надо.

— Постой, да ведь старый извращенец Грасе сразу тебя узнает! — воскликнул Ксавье.

Его хитроумный друг нимало не смутился такому препятствию. Вытащив из кучи покупок чёрную маску, он приложил её к лицу и спросил:

— А так? Добавь к этому чёрную мантию и парик. Астролог должен быть загадочным. Это интереснее для дам. А чтобы и мужчины не скучали, я возьму с собой мадемуазель Марион.

— Кто это такая? — снова удивился Ксавье.

— Рыженькая из борделя. Сейчас, пойду выкуплю её у хозяина на целые сутки. С женщиной наш балаган будет смотреться более убедительно.

Ксавье составил компанию Тьерри, и по дороге не удержался от вопроса — как же вчерашняя оргия сочетается с клятвами в любви и верности обожаемой Дезире? Ответ последовал не сразу. Сначала Тьерри смущённо отвернулся и несколько раз тяжело вздохнул. Потом ответил покаянным тоном:

— Да, я веду себя довольно гадко. И это не вчера началось. Видишь ли, я ещё дома у родителей согрешил с новой служанкой…

— Где? — изумился Ксавье.

Тьерри рассказал о грехопадении на чердаке, уверяя, что его вина в этом самая что ни на есть крошечная.

— Она сама меня на себя повалила, клянусь!

Ксавье лишь усмехнулся презрительно. С одной стороны шалости Тьерри с женщинами забавляли его, с другой — вызывали лёгкую брезгливость.

— Это всё равно измена, — твёрдо сказал он. — Если бы я женился по любви, например, на Орели или Маргарите, то ни на кого больше не смотрел бы.

— Ну, а у меня природа такая, чересчур пылкая! — беспечно отозвался Тьерри. — Но как только закончим наше приключение, я эти безобразия прекращу. Будет как прежде — только смотрю, но не трогаю.

Похитители тронулись в путь на следующий день после полудня. Дождя, благодарение Господу, не было, даже бледное солнце вышло из-за облаков, даря путникам тепло и уверенность в успехе.

Они путешествовали двумя группами, на небольшом расстоянии друг от друга. Первым катил фургон, разрисованный звёздами. Лошадьми правил Пьер, а внутри сидели Тьерри, Марен и гулящая девица Марион, наряженные в чёрные мантии. Чуть поодаль скакали верхом Ксавье и Ла Виолетт, к их сёдлам сзади были привязаны ещё три лошади.

— Оттуда мы все сбежим верхом, — пояснял Тьерри. — А фургон с лошадьми оставим папаше де Грасе в уплату за дочь. Может, он с горя займётся астрологией!

Первым в деревню въехал фургон. Пьер остановил его прямо перед господским имением и незамедлительно постучал в ворота.

— Чего вам надо, жалкие фигляры? — надменно спросил стражник.

— Мы не фигляры! — с достоинством ответил оруженосец. — Мой господин — известный астролог, герметик и предсказатель, принятый при королевских дворах Франции, Испании, Англии и Венгрии. Он просит дозволения остановиться здесь на несколько дней, чтобы составлять гороскопы всем желающим.

Стражник удалился с докладом, а Тьерри поспешил надеть маску и парик. Марион, которая изображала его помощницу, наспех подвела себе глаза угольком и слегка растушевала, так что получился таинственный и зловещий вид.

— Ну, как, Знак Счастья? — спросила она.