Знак Топи

Глава 1

Пасмурный рассвет занимался над деревушкой, названия которой Серый не знал, да и не особо хотел знать, такая же деревня, как и десятки до нее - полсотни когда-то добротных, а сейчас требующих ухода и ремонта домов. Низкое небо обещало скорый дождь, туман цеплялся за углы домов, скапливался в колеях дороги, обтекая ноги неподвижно стоящего у двери покосившегося амбара человека в потрепанном плаще и с боевым топором наизготовку. Две серебряных гривны за вурдалака. Дешево. Но дорога дальняя, да и жрать хочется. Сойдет.

Предрассветный туманный холодок пробирался под плащ, капли оседали на шероховатой стали топора, из щелей амбара тянуло запахом прелой соломы и чего-то кислого, забродившего. Внутри что-то рухнуло с глухим стуком. Раздался истошный визг скотины, оборвавшийся резким чавкающим звуком. Серый вздохнул едва заметно. Не шевельнулся. Дверь амбара, и без того висящая на одной петле, с треском выломалась из гнилых косяков и рухнула в дорожную грязь. Из темного проема вывалилось это.

Раздутый труп крупного мужчины в обносках. Кожа синюшная, лоснящаяся, будто вываренная. Глаза - мутные шары без признака мысли. Гипертрофированно огромные кривые когти на распухших руках царапали землю, волоча за собой остатки овцы. В нос ударил запах сладковатой падали, болотной тины и железный привкус свежей крови. Тварь громко урчала, пережевывая кусок мяса, выдранный из окровавленной туши.

Серый знал, насколько быстрым может быть на первый взгляд неуклюжее и шатающееся существо. Намеренно сделал чрезмерно громкий шаг и тут же еще один в сторону, уклоняясь от просвистевших в воздухе снизу вверх когтей. Быстрый. Мощный удар топором точно под колено, мертвец с гортанным ревом валится в грязь, быстрый подшаг и рубящий удар в основание черепа. Тело дергается, замирает и начинает заваливаться на землю. Лезвие застревает в кости, охотник выпускает рукоятку, чувствуя липкую теплоту крови на пальцах и знакомую ноющую тяжесть в плече. Выпрямляется, выравнивая дыхание.

Из-за спины послышалось тихое ворчание и нарастающий топот бегущего человека. Второй? Откуда? Серый успел развернуть корпус и откинуться назад в перекате, но проносящаяся мимо туша задела когтями бедро. Не глубоко, но противно саднило и будет сковывать движения. Охотник раздражённо поморщился и бросил взгляд на торчащий в черепе упыря топор. Не успею. Достал из сапога длинный, с широким клинком нож. Спиной перебежал к стоящему в пяти саженях колодцу, заманивая нежить за собой. Нащупал рукой металл ведра на цепи.

Вурдалак несся на него со скоростью молодой лошади. Серый швырнул ведро, с глухим лязгом впечатавшееся в морду твари. Закрыть обзор. Перекат левее траектории движения. В сердце бить бесполезно. Бьёт в пах, так оружие не застрянет в костях. Не выходя из приседа выдирает нож и на развороте режет сухожилия на ноге, откатывается от ревущего чудовища, заваливающегося на землю.

Метнулся к первому упырю, ногой уперся в шею, с хрустом ломающейся кости выдрал топор из трупа. Развернулся к вурдалаку, кривыми скачками из-за не держащей такую тушу ноги ковыляющему за ним с утробным ревом. Нырок под взмах когтями, удар с полуоборота в подмышечную впадину, не позволять оружию слишком глубоко погрузиться в мясо, рывок на себя, уйти с траектории падения потерявшего равновесие тела, уклониться от кривых когтей, подшаг, выпад ногой вперед и с размаху всадить лезвие в височную кость. Хруст. Тишина, нарушаемая только собственным хриплым дыханием и настойчивым жужжанием мухи, севшей на глазницу первого упыря.

"Растянулся тут, как деревенский плясун. Забавно, должно быть, выгляжу", ухмыльнулся про себя Серый, тяжело дыша. Горячка боя отпускала, взамен ей пришла ломота в мышцах, липкая влага рубахи под плащом, вонь пота и острая саднящая боль в бедре, где когти пробили кожу. Выпрямился, медленно втянул воздух, скривился от запаха падали и болот. Взгляд скользнул по выжженому на плече вурдалака знаку - неровный треугольник с кругом внутри. Странно. Надо запомнить. Вытер кинжал об упыриные лохмотья, убрал за голенище сапога. Топор в чехол на поясе. Развернулся и побрел к дому старосты.

В окна домов по сторонам единственной улицы глядели испуганные лица, но нет-нет, да мелькала любопытная мальчишеская мордашка, с восхищением глазеющая на охотника, вызывая внутреннюю усмешку. Дети везде одинаковы. Как и их неистребимое любопытство. Староста - испуганный жалкий мужичок Гаврила, уже семенил навстречу, комкая в руке мешочек.

– С-спасибо, батюшка-Серый! Слава Перуну грозному, уберег нас, баб наших, да детей малых от смерти грязной.

Серый забрал мешок, ощутив его легкость, взвесил в руке, глянул на Гаврилу:

– Перун спал. Работал я. Две гривны за вурдалака. Тварей было две, не одна.

Староста отвел взгляд, опустил голову, его пальцы нервно теребили подол засаленной рубахи.

– Помилуй, Серый, нет больше денег. Осенью... осенью доплатим, батюшка! Мокошью клянусь!

Серый усмехнулся про себя. Две гривны. И вера в богов, которые и овцу не сберегли.

– Черт с тобой, – бросил он, глядя поверх головы старосты на убогие покосившиеся избы, – собери поесть и воды на десять дней. И мне нужна чистая ткань и место в доме, где я могу обработать рану.

Гаврила поклонился, забормотал что-то невнятное, благодарное и раболепное, из-под отворота рубахи вывалился и повис на грязной бечевке знак - треугольник, на сей раз ровный, с кругом внутри. Староста вздрогнул и суетливо спрятал оберег за ворот, Серый отвёл взгляд, сделал вид, что не заметил, дав ему успокоиться. Небось, символ очередного мелкого духа, возомнившего себя божком и жирующего на подношениях перепуганных местных. Осмотрелся по сторонам, усмехнулся: кривые заборы, крыши, покрытые мхом - не сильно же он старается для своей паствы, живут паршиво, да в упырей превращаются.

Он уже поворачивался к своему коню, такого же мышиного цвета, как и его плащ, когда с другой стороны деревни раздался новый крик - пронзительный, женский, полный отчаяния и горя. Серый замер, готовый к движению, ноги напружинились, рука плавно двинулась к топорищу, сбросила фиксирующую петлю.

Из переулка между избами вывалилась кучка людей. Не местные. Оборванные, испачканные в грязи и чем-то липким, на лицах усталость и отчаяние. Впереди - женщина, седая прядь выбилась из-под платка, рот растянут в немом крике, который только что вырвался. Она шаталась, держась за руку мужчины с пустым взглядом, за ними брели пара растерянных подростков.

Гаврила ахнул, наскоро отмахнулся знаком, отгоняющим нечисть, засеменил навстречу:

– Соседы! Угарье! Да што ж такое... Да што стряслось-то?!

Женщина споткнулась, упала на колени перед Серым, протягивая к нему дрожащие, в ссадинах руки:

– Детки!.. Дети наши... Увели их... В топи! Лесовики или водяной... не знаем! – Слова вылетали рвано, захлебываясь рыданиями. Мужчина подхватил ее под мышки, голос его был хриплым, безжизненным: "Ночью... Пропали все шестеро. Следы... к Черным Болотам ведут. В самую трясину."

Толпа местных, образовавшаяся вокруг, зашевелилась, забормотала. Страх сменился извечным людским любопытством к чужому горю. Серый стоял неподвижно. Его рана саднила под плащом. Дети. Болото. Безнадежно. Он уже знал, что если и найдет что-то, это будут маленькие раздутые синюшные тела, плавающие в черной жиже. Пустая трата времени и сил.

Из тени дальнего дома вышла девушка – черные волосы, заплетенные в тугую, словно плеть, косу. Лицо бледное, резкое, с высокими скулами, Одежда простая, поношенная, но чистая, на груди – пучок высушенных серо-зелёных болотных трав, издающих слабый горьковатый запах полыни. Её глаза – угольно-черные, бездонные – упёрлись прямо в Серого, минуя плачущую женщину, толпу, Гаврилу.

Она подошла не быстро, но уверенно. Хлябь чавкала под её крепкими, подбитыми грубой кожей башмаками. Остановилась в двух шагах, не кланяясь. "Энта Марина..." — забормотал старик у колодца, плюнув через плечо, — "с прошлой осени нечистым духом от неё пахнет..." "Да тихо ты!" — шикнула баба, но сама пятилась назад, пряча детей за спину. "Слышала, она по ночам с трясовиками знается..." "Может, и правда подскажет..." — нерешительно пробормотал паренек, теребя шапку. "Детки-то наши..."

– Ты охотник. Серый. Берёшься за любые заказы, за которые платят. – Взгляд скользнул к топору на его поясе, к засохшим пятнам крови на плаще.

Серый молча кивнул. Её присутствие било током – не страхом, а напряжением. Как перед ударом молнии. Опасна.

– За любые, только если их возможно выполнить. Этот – невозможно. Дети мертвы, - сказал он тихо. Развернулся, сделал шаг к коню.

– Дети живы, – она сказала это так просто, так уверенно, что толпа на мгновение затихла, даже плач женщины оборвался на всхлипе. – Болото их взяло. Но не съело. Оно их хранит. Для... другого.

Охотник усмехнулся:

– Бред. Пустые надежды. Болото жрёт. Всех. - Его голос звучал устало, но твёрдо.

Ведунья не дрогнула. Ее рука резко опустилась, чертя пальцем в грязи у самых его сапог. Знак. Тот самый. Треугольник с кругом внутри. Точь-в-точь как на вурдалаке. Как на обереге Гаврилы. Как на шее плачущей женщины из Угарья, которая сейчас вскрикнула, увидев его.

– Видел? – спросила Марина, не поднимая глаз с нарисованного символа. Голос оставался ровным, но в нем появилась сталь. – На деревьях у самой топи. На камнях у ручья. Знак Топейника. Вязеня. Он их взял. Дань живую. Для ритуала.

Она подняла взгляд. Черные глаза снова впились в Серого. – Я знаю тропы. Проведу. Силой болота поведу – не дам ему тебя затянуть. Обереги поставлю. – Она сделала паузу. – Плата – все, что Угарье соберет. Серебро. Зерно. Шкуры. Все.

Толпа ахнула. "Все" – это голодная зима. Но отчаяние в глазах угарцев сменилось дикой надеждой. Гаврила забормотал: "Батюшки... Царь Трясины... Нечистая сила..."

Серый смотрел на знак в грязи. На знакомый треугольник. На девушку перед собой. Ее лицо было каменным. Ни мольбы. Ни страха. Только вызов. И та самая безумная убежденность, что дети живы. Знак... Опять этот чертов знак. Болото, ритуал. Серебро... Но болото...

Он глубоко вдохнул, почувствовав, как саднит рана. Взгляд скользнул по плачущей женщине, по пустым глазам ее мужа, по растерянным лицам деревенских, по перепуганному Гавриле. Потом вернулся к Марине. К ее черным, горящим глазам.

– Нет, – сказал он тихо, но так, что было слышно всем. Повторил, – Болото жрёт всех. Сожрёт и нас. – Повернулся к коню, ощущая, как её взгляд, горячий, словно болотный огонь, прожигает спину, вскинул ногу в стремя. Пальцы сжали поводья, спина напряглась – старый рефлекс, когда чувствуешь опасность. Не от болота, нет. От этой... девки. Боги могут спать, болото – жрать, но он-то знает, с кем не стоит связываться И знает, что иногда выжить – просто пройти мимо. Он не оглянулся на её фигуру, застывшую, как изваяние, посреди грязи и чужих слез.

Конь рванул вперед, вынося его из деревни. Всадник не пришпоривал его — животное и само рвалось прочь от этого места, от вони смеси страха и болотного смрада. За спиной раздался крик женщины, потерявшей детей – уже не мольба, а что-то животное, вой, рвущий глотку.

Через полверсты Серый резко дернул поводья. Конь вздыбился, зафыркал.

Что-то не так.

Тишина. Слишком тихо. Даже вороны замолчали. Воздух стал гуще, тяжелее, будто перед грозой.

Он медленно обернулся.

Деревня уже скрылась за поворотом, но... На старой ольхе у дороги — свежий заруб. Треугольник, выдавленный когтем. Смола сочилась из раны, как слезы.

Серый сплюнул. Рука сама потянулась к топору. В этот момент земля дрогнула, будто где-то вдалеке упало большое дерево. Стая ворон с мрачным тревожным карканьем поднялась в небо. Ветер донёс запах – не болота, а горячей меди и мокрой шерсти.

Конь забеспокоился, закрутил головой, запрядал ушами. Серый провёл ладонью по его шее, похлопал:

– Тихо...

Глаза животного были полны белых чертиков. Оно чуяло. И боялось.

Уходить. Сейчас же.

Он развернул коня, но тут из кустов перед ним вывалился труп. Не свежий, не упырь – высохший костяк, обтянутый кожей, как пергаментом. В грудной клетке – дыра, но не от удара... Будто что-то вырвалось изнутри.

А на лбу – вырезанный трижды проклятый охотником символ.

Серый стиснул зубы. Нет. Не сегодня.

Он рванул поводья, заставляя коня развернуться, и ударил пятками в бока.

Глава 2

Марина стояла, глядя в пустоту туда, где исчез Серый. Толпа отхлынула от нее, образовав пустующее полукольцо — даже угарцы, с их причитаниями и заламыванием рук, затихли. В ушах ещё звенел животный вой матери, но в её собственной груди гудел иной звук — низкий, неровный, будто сердцебиение самой топи.

Пальцы непроизвольно сжали пучок болотной мяты за поясом - липкие стебли отдавали горьковатым холодком, оставляя на коже жёлто-зелёные разводы. Духи беспокоились. Сильнее, чем вчера. Сильнее, чем когда-либо.

— Ну и как... — Гаврила заерзал, но не решался подойти ближе. Его потные пальцы теребили рубаху, под которой угадывался контур проклятого оберега. Голос старосты дрожал, как камыш на ветру. — Как теперь быть-то?..

Она повернулась к нему медленно, словно сквозь густую воду. Глаза — черные, бездонные — заставили старосту попятиться, споткнуться о собственные ноги. Он рухнул в грязь, замахав руками, будто отбиваясь от невидимой нечисти.

— Готовь мешки с солью, — сказала она. Голос звучал слишком спокойно для той ярости, что горела в ее взгляде. — И найди мне трех черных петухов. Не старше года.

— Да ты... Да как же... — Староста заикался, бледное лицо покрылось испариной. — Петухи-то нонче дороги, а соль... Соль ведь на вес серебра нынче! Да и где я столько...

Марина уже шла прочь, к тропе, ведущей к болотам, её коса билась о поясницу. Каждый шаг отдавался в висках тупой болью — духи кричали, и только она одна слышала этот беззвучный вопль.

— Ждать его не будем, — бросила она через плечо. — Дети не выдержат.

За её спиной деревня зашевелилась, будто муравейник, тронутый палкой. Старуха у крыльца плевала через плечо, шепча заклятья, что посильнее обычных — видимо, решила, что случай особый. Её глаза следили за Мариной с немым укором, будто обвиняя во всех бедах. Бабы оттаскивали любопытных ребятишек подальше от места схватки, где пара дюжих мужиков уже складывали костёр для упыриных трупов. Женщина из Угарья рвала на груди рубаху, царапая кожу до крови — там, под тканью, угадывался контур знака.

Марина свернула с тропы, её ноги утопали в холодной жиже у края болота. Здесь, среди чахлых берёзок с облезлой корой, было окно чистой воды - обманчиво спокойное, словно зеркало.

Дети живы.

Она знала. Не видела, не слышала — чувствовала кожей, нутром, тем местом под рёбрами, что всегда ныло перед бедой. Как в тот день, когда отец не вернулся с охоты. Как в ту ночь, когда бабка взяла её за руку и повела к Чёрной Топи впервые.

Болото шептало голосами встревоженных духов. Не словами — мурашками на коже, горьким привкусом полыни на языке, снами, где вода смыкалась над головой, но не душила, а пела странные колыбельные на забытом языке. Ветер в камышах складывался в неразборчивые предостережения — то обрывок слова, то вздох, похожий на стон. Вода у берега пузырилась, будто кто-то пытался говорить снизу, сквозь толщу чёрного ила.

Она опустилась на корточки, погрузила ладони в чёрную воду. Холодный ил заструился между пальцев, обвивая их, как змеи. Левую ладонь обожгло холодом, будто схватила горсть снега. Не ходи. Правая же, напротив, почувствовала слабое тепло. И тогда из глубины донёсся смех — детский, но перекошенный, будто отражающийся от стенок колодца.

Она сжала кулаки. Духи болота были разделены — как и люди в деревне. Некоторые боялись, другие сопротивлялись, третьи... третьи уже служили тому, кто забрал детей. Её дар был слишком слаб, чтобы разобрать слова полностью, но достаточно силён, чтобы понять главное — времени почти не осталось.

"Почему именно эти дети?" — подумала Марина, вытирая мокрые руки о грубую ткань платья. Пальцы дрожали — не от страха или холода, нет, от ярости. "Что нужно Топейнику в этот раз?"

Из глубины донесся новый звук - не смех, а хлюпающий шаг чего-то большого, выходящего на берег. Вода забурлила сильнее. Она резко вскочила, брызги полетели в стороны, оставляя тёмные пятна на одежде. Но когда взглянула — на поверхности уже расходились лишь круги, да камыши покачивались, будто кто-то только что прошёл сквозь них.

Предупреждение или угроза — она не успела понять.

За спиной раздался шорох. Марина обернулась, ожидая увидеть Гаврилу с его вечными уговорами и нытьём.

Но на тропе стояла девочка лет семи — бледная, в выцветшем платьице, которое когда-то было голубым. Её глаза были слишком тёмными для ребёнка — бездонными, как сама Топь.

— Тётя... — прошептала девочка, протягивая тонкую руку. На ладони лежала лягушачья лапка, перевязанная травинкой. — Возьми. Он велел.

Марина замерла, на бледном лбу выступила испарина. Она знала всех деревенских детей в лицо. Этой девочки среди них не было.

Лягушачья лапка дёрнулась, будто живая.

— Кто... — начала ведунья, но девочка вдруг улыбнулась — слишком широко, до ушей, обнажив мелкие острые зубы.

— Ты же знаешь, — прошептала она, и в голосе её зазвучало что-то древнее, недетское. — Он ждёт. И детей ждёт. И тебя.

Лапка в её руке вдруг забилась сильнее, из перевязанного конца брызнула чёрная кровь. Девочка засмеялась — звонко, как колокольчик, и растворилась в воздухе, будто её и не было.

На земле осталась лишь дёргающаяся лапка да капли крови, уже впитывающиеся в почву. Марина почувствовала, как у неё за спиной смыкается незримая петля.

Выбора не оставалось.

Серый скакал уже час, но деревня не удалялась. Рассветное солнце, недавно показавшееся над болотами, теперь висело в зените, будто время застыло. Конь тяжело дышал, белая пена капала на землю, оставляя странные круги - они светились в солнечных лучах, словно масляные пятна. Он ударил пятками в бока животного - конь рванул вперед, но через сотню шагов они снова оказались у той же кривой ольхи с ободранной корой.

"Черт!" Серый сплюнул, ощущая, как гнев, мешаясь со страхом, поднимается по животу горячей волной. Он резко развернул коня — хруст веток, треск сучьев под копытами. Новое направление, бешеная скачка. Полчаса спустя — снова та же проклятая ольха.

Конь захрапел, встав на дыбы. Серый слез, чувствуя, как саднит рана на бедре. Ножом разрезал пропитавшуюся кровью штанину, достал из седельной сумки чистую тряпицу и бутылёк со снадобьем. Втёр жгучую мазь в рану, стиснув зубы от боли, туго перевязал. Земля под ногами была неестественно мягкой, словно гнилая кожа. Припав на здоровое колено, он осмотрел грунт — следы копыт, его собственные, уходили в обе стороны. Как будто он одновременно приехал и уехал. Он встал, пнул дерево — и то застонало, настоящим человеческим стоном.

Серый отпрянул. Внезапно воздух сгустился — стало трудно дышать, как в бане перед угаром.

Он пнул дерево снова, затем схватил камень, швырнул в темноту. Камень упал с глухим стуком, но через мгновение тот же камень упал сверху, едва не угодив ему в голову.

Из чащи донесся смех — далёкий и высокий, как звон разбитого стекла. Издевающийся. Знакомый.

— Покажись, тварь! — Серый выхватил топор, крутанув его в воздухе. Ответом стало лишь шуршание листьев — будто лес дышал в такт его ярости.

Серый опустился на колени, стиснув кулаки. В висках стучало, в ушах звенело. Он закрыл глаза, пытаясь собраться. В этот момент что-то холодное коснулось его затылка, легко, как паутина.

Он резко развернулся, топор наготове — никого. Но на земле лежала ветка, обмотанная детскими волосами. Знакомыми белокурыми локонами.

И тогда в голове раздался голос - древний и скрипучий: "Слепой... Глупый... Вкусный..."

Серый в ярости выхватил нож из сапога, метнул в темноту — туда, откуда, как ему показалось, послышался голос. Оружие исчезло в кустах без звука. Он остался с одним топором.

Внезапно в висках ударило — резко, до тошноты. Перед глазами поплыли зелёные круги. И сквозь эту боль прорезался голос: "Руби... Меченое..."

Голос Марины. Но откуда? Он огляделся — никого. Голос звучал прямо в голове, будто кто-то вливал слова прямо в сознание. Боль отступила так же внезапно, как пришла. Серый протёр лицо — ладонь была мокрой от холодного пота. Галлюцинация. Усталость. Яд от этих чёртовых когтей... Или...

Серый медленно поднялся. Где-то вдали журчала вода. Он пошёл на звук, хромая, чувствуя, как повязка на бедре промокает насквозь. Каждый шаг отдавался болью в висках.

Ручей оказался пересохшим, но ольха стояла там, где должна была - кривая, болезненная. И на её коре — метка, тот самый треугольник с кругом.

Конь рванул прочь, едва Серый сделал шаг к дереву. Животное билось в истерике, выкатив белки - оно чуяло то, что недоступно человеку.

Серый перехватил топор, ощущая, как рукоять липнет к ладоням. Первый удар — кора треснула с противным хрустом, из разреза брызнула тёмная смола. Слишком густая, слишком тёплая, пахнущая медью и болотной гнилью. Она стекала по стволу, образуя ручейки, складывающиеся в те же проклятые знаки.

Удар. Ещё удар. Руки немели от странной вибрации, будто дерево было живым. На пятом ударе топор застрял — Серый с яростью выдернул его, почувствовав, как лезвие скребет по чему-то твердому внутри ствола.

— Давай же! — прошипел он, всаживая топор снова и снова. Мышцы горели огнём.

Ольха стонала, ветви её затряслись, сбрасывая листья, которые в воздухе превращались в чёрных бабочек. Они бились о лицо, цеплялись за одежду, лезли в рот и нос. Последний удар — и дерево рухнуло с громким треском.

Что-то хрустнуло в воздухе, будто лопнула незримая плёнка. Лес... изменился. Солнечный свет пробился сквозь листву, туман рассеялся. Пахло теперь просто сыростью, а не гнилью. А главное — тропа теперь вела только в одном направлении.

Но среди корней срубленного дерева лежало нечто, заставившее Серого замереть. Детская кукла. Тряпичная, с вышитыми чёрными нитками глазами. На её груди — крошечный, но идеально ровный знак. А в животе... в животе шевелилось что-то живое, выпирая ткань изнутри.

Конь ржал, брыкаясь. Серый поднял топор, готовясь к новой схватке, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Кукла медленно повернула к нему голову.

— ...братик? — прошептала кукла тонким голоском его младшей сестры. Той самой, которую он не смог защитить тридцать лет назад.

Серый не сводил глаз с куклы. Его пальцы сжали топор так, что костяшки побелели, но рука не поднималась для удара. Кукла шевельнула тряпичными ручками, и голос сестры снова заполнил пространство:

— Братик... мне страшно...

Серый сжал топор, но рука не поднималась. В груди что-то сжалось — старый шрам на душе, который он десятилетиями прикрывал злостью.

— Ты обещал защитить меня...

«Это не она, — бушевало в голове, — это не Дарина, она умерла. Это ложь». Но рациональные мысли тонули в нахлынувших воспоминаниях: крики, звон колоколов, запах горящего дома.

Кукла приподнялась на корточки, неестественно скривив тряпичные суставы.

— Почему ты убежал?

Серый резко шагнул назад, тяжело дыша. Воздух сгустился, давя на грудную клетку. Он зажмурился, пытаясь отсечь голос, но тот проникал прямо в череп, обращаясь к самым потаённым страхам:

— Ты мог спасти меня. Но предпочёл жить...

— Заткнись! — рыкнул он, вонзая топор в землю у куклы.

Та лишь рассмеялась — звонко, по-детски. Из её рта потекла чёрная жижа.

— Ты проиграл тогда. Проиграешь и сейчас...

— Не слушай, — новый голос перекрыл её писк.

Серый резко обернулся. Среди деревьев стояла Марина — бледная, с распущенной косой. В руках она сжимала пучок дымящихся трав.

— Это не она. — Марина бросила травы перед куклой. Те вспыхнули синим пламенем. — Это ловушка.

Кукла завизжала. Её тряпичное тело затряслось, изо рта повалил чёрный дым.

Серый зажмурился от внезапной боли — голос сестры превратился в тысячи шепотков, рвущих сознание. Он упал на колени, чувствуя, как кто-то хватает его за плечи.

— Дыши! — Марина трясла его, её ногти впивались в кожу. — Смотри на меня!

Её глаза — чёрные, бездонные — были единственным якорем в этом хаосе. Серый схватил её за запястья, пытаясь вернуть контроль.

— Что... это... — слова с трудом прорывались сквозь ком в горле.

— Вязень играет с нами. — Она оглянулась на догорающие травы. Кукла исчезла, оставив после себя лишь обгоревшие тряпки да солому. — Он знает твои слабые места.

Марина встала, пошатнувшись. Серый заметил, как дрожат её руки. Эта уверенность — напускная. Она так же напугана, как и он.

— В деревню. Сейчас. — Она потянула его за собой. Ее ладонь была холодной и липкой от пота. — Твоя рана...

Серый дотронулся до бедра — повязка промокла насквозь. Боль вернулась тупой волной.

Они шли молча. Марина то и дело оглядывалась, будто ожидая нового нападения. Серый следил за её спиной — тонкой, напряжённой. Кто она? Почему помогает? Вопросы крутились в голове, но сил спрашивать не было.

Её изба оказалась на отшибе, у самого края болота. В сенцах ворочалась коза, учуяв незваных гостей.

— Садись. — Марина указала на лавку у печи.

Она работала быстро: развела огонь, нагрела воду, разложила травы на столе. Каждое движение было выверенным, но в уголках глаз собирались морщинки от напряжения. Когда стала снимать пропитавшуюся кровью повязку, её пальцы дрогнули.

— Сам не справился бы, — пробормотал Серый.

Девушка не ответила, лишь крепче сжала челюсть. В свете лучины её лицо казалось измождённым. Тени подчеркивали резкие скулы и тонкие губы, сжатые в нитку.

Марина промывала рану темным отваром, пахнущим корой дуба и дымом — густым, смолистым ароматом, оседающим на языке горечью. Потом наложила новую повязку, пропитанную чем-то вязким и золотистым, что напоминало мёд, но отдавало железом.

— Чернильный гриб и пчелиная перга, — пояснила она, заметив его взгляд. — Вытянет яд и не даст ране загноиться.

Серый наблюдал за ней. Её страх был другим — не животным, как у деревенских, а холодным, осознанным. Она боялась, но шла вперёд. Почему?

— Ты знала, — наконец сказал он. — Что найдешь меня.

Марина замерла. Потом кивнула, всё так же не глядя:

— Духи указали путь. Но... я не понимала, что увижу. — Она сглотнула. — Всё это... сложнее, чем я думала.

Она протянула ему глиняную кружку. Отвар внутри был чёрным, как болотная вода.

— Пей. Выгонит яд.

Серый взял кружку, их пальцы ненадолго соприкоснулись. Марина сразу отдернула руку, будто обожглась.

Он залпом выпил отвар. Жидкость обожгла горло, оставив послевкусие гари и чего-то металлического. На мгновение перед глазами поплыли тени — черные, многоногие. Он резко моргнул — видение исчезло.

— Вигмар, — хрипло сказал он, ставя пустую кружку на стол. — Так меня зовут.

Марина замерла. Губы её дрогнули — то ли от злости за его бегство, то ли от неожиданности. Пальцы сжались в кулак так, что побелели костяшки.

— Значит, теперь ты доверяешь? — голос её звенел, как натянутая тетива. Но в чёрных глазах, помимо гнева, читалось что-то ещё — удивление и... уважение к этой неожиданной откровенности.

Она резко отвернулась, швырнув в печь очередную охапку трав. Дым сменился с сизого на ядовито-жёлтый.

— Марина, — добавила она через плечо. Коротко. Без любезностей.

Доверия между ними не было. Но было что-то другое — хрупкое, едва уловимое. Общность тех, кто вышел на тропу войны с чем-то большим, чем они сами.

Серый провалился в лихорадочное забытье.

Сон пришёл тяжёлым, как болотная глина. Ему снился родной город — не тот, что был наяву, а искажённый, словно отражённый в мутной воде. Колокола звонили вверх тормашками, люди бежали задом наперёд, а сестра... сестра стояла посреди площади, но её лицо было закрыто тряпичной маской с вышитыми нитками глазами.

— Почему ты не спас меня? — спрашивал голос, но это был не Дарин голос. Это шипела сама маска. Швы шевелились и раздвигались подобно рту. Он попытался закричать — и проснулся.

В избе пахло полынью и медью. Марина сидела у стола, растирая в ступке что-то тёмно-фиолетовое, отчего воздух горчил, как после грозы. Ямочка у её рта напряглась, когда она перетирала особенно упрямый корень - привычная гримаса концентрации. На столе лежали какие-то грибы, клубок ниток, и разные травы. В углу шипел котёл — над ним клубился пар, принимая причудливые очертания.

— Ты кричал, — сказала она, не поднимая глаз.

Серый промолчал. Провёл рукой по лицу — пальцы дрожали.

Марина встала, подошла к нему с тряпицей, пропитанной чем-то резко пахнущим. Прикоснулась к ране.

— Яд вышел. Но тело помнит, — её голос звучал ровно. — Будет болеть. Слабость пройдёт к утру.

Он взглянул на ногу — кожа вокруг раны была покрыта тонкими чёрными прожилками, будто корни дерева. Но боль, хоть и медленно, отступала. Девушка заново перевязала рану.

За окном хлопнули крылья. На подоконник села ворона, но не обычная: её левое крыло было белым, будто обожжённым известью. Марина замерла. Птица склонила голову набок, её клюв раскрылся — и вместо карканья раздался хриплый шёпот:

— У камня. До рассвета.

Ворона взмыла в ночь, оставив на подоконнике перо, покрытое инеем — хотя на улице стоял август.

— Вех, — прошептала Марина. Глаза её расширились — Серый увидел в них страх.

— Что за Вех? — Серый нахмурился, сжимая топор. — И почему птицы говорят его словами?

Марина уже натягивала сапоги, лицо её стало каменным.

— Не человек. Не дух. Что-то между… — она бросила взгляд на его повязку, где проступала жёлтая сукровица. — Он появлялся перед моей бабкой, когда та ходила к Топи за травами. Давал советы. Брал плату.

— Какую?

— То зуб, то прядь волос… а раз — целую овцу. Но никогда не людей.

— И ты веришь этой твари? — он встал, опёрся на больную ногу: та ныла, но уже без той горячей острой боли. Марина сунула ему посох — грубый, с выщербленными узлами.

— Нет. Но он знает тропы, по которым Топейник не ступает. А сам ты… — Её взгляд скользнул по его ноге. — И половины не пройдёшь.

Серый стиснул зубы, но возразить не смог.

Они вышли.

— Почему ночью? — спросил охотник, прислушиваясь к шорохам в темноте.

— Вех днём не ходит. — Марина бросила взгляд на луну. — Ночь его вскормила. Ночь ему и служит.

Тропинка за деревней вилась между берёз, их стволы в лунном свете казались рёбрами великанов. Марина шла впереди, не оглядываясь. Серый ковылял следом, опираясь на посох. Каждый шаг отдавался в висках — рана пульсировала в такт сердцу. Где-то в камышах завыл ветер… или что-то другое.

— Там, — Марина указала на поляну. У края стоял валун, испещрённый рунами.

Глава 3

Камень треснул с сухим щелчком. По земле от него протянулась ломаная трещина.

Из разлома, медленно, как дым от костра, поднялась фигура. Похожая на человеческую, но какая-то неправильная. Тощий, не высокий, а скорее длинный, старик с кожей, похожей на потрескавшуюся глину. Ветвистые оленьи рога отбрасывали неверные тени, на месте глаз — пустые выдолбленные глазницы, словно у идола. В правой руке кривой посох, пальцы левой с лишними суставами медленно перебирали в воздухе, будто играя на невидимых струнах.

— Маринка, — сказало существо. Голос был тихим, шелестящим. Пошлёпал землистыми губами, хмыкнул, — выросла. А я помню тебя вот такой. — Ладонь с длинными пальцами остановилась в полуметре от земли.

Марина сжала травы у пояса. Из её рта вырвался недоверчивый смешок.

— Думаю, я всё же была немного выше, дедушка Вех.

— Возможно, возможно... Смертные детишки так быстро растут и умирают. — Старик покачал головой, с его головы посыпались листья, у самой земли вспыхивая голубыми призрачными огоньками и истаивая.

— Ты же знаешь, зачем дети, — продолжил Вех. — Не для еды. Совсем не для еды.

Серый перехватил топор.

— Где они?

Существо повернуло к нему пустые глазницы.

— Ох, горяч, варяг, — прошипел Вех, и его посох с лёгким звоном ударил о камень. — Ты ведь даже не спросил, какие дети. Может, там твоих нет? Может, они уже...

— Где? — Серый сделал шаг вперёд, и земля под его сапогом странно хлюпнула.

Вех вдруг рассмеялся — сухим, щёлкающим смехом.

— Вон там, — ткнул посохом в сторону болота. — За первой водой. — Он наклонился, и его голова неестественно повернулась, почти круглая, как у совы. — А если найдёшь... что будешь делать, охотник? Они уже не совсем те, кого ты ищешь.

Марина резко подняла голову:

— Что ты имеешь в виду?

— Дети — как глина, — прошептал старик, проводя пальцем по трещине на своём лице. — Мягкие. Легко принимают новые формы. — Он вдруг щёлкнул языком, и Серый невольно вздрогнул. — Тот мальчонка, Маринка... у него глаза стали как у лешего. Зелёные-зелёные. Красивые.

— Если это так красиво, как ты говоришь, почему ты помогаешь? — спросил Серый.

Вех замер, и трещины на его лице вдруг пришли в движение, будто он хмурился.

— Потому что всему своё место, охотник, — прошелестел он, и голос его стал глухим, будто доносился из-под земли. — Людям — людское. Духам — духовское. А когда одно в другое лезет без спросу... — Он резко выпрямился, и его тень на миг стала чужой, слишком длинной. — Это уже не порядок. Это беспорядок.

Марина сжала кулаки:

— Так помоги нам его восстановить!

— Я и помогаю. По-своему. — Вех провёл ладонью по воздуху, и между пальцами заструились тонкие нити тумана. — Но не жди, что стану мечом в твоих руках, девочка. Я — напоминание. О том, что лесу должно оставаться лесом.

Серый хмыкнул:

— Мудрёно ты говоришь для того, кто живёт в камне.

— А ты — грубо, для того, кто хочет получить помощь, — парировал Вех. Вдруг он качнулся вперёд, и его дыхание пахнуло прелыми листьями. — Слушай меня, охотник. Вязень взял их не просто так. И не просто так именно их. Он готовит, как гончар — глину. И если он закончит...

Он не договорил. Только щёлкнул пальцами — где-то вдали, в чаще, что-то крупное зашевелилось, ломая ветки.

— Дети за первой водой, — продолжал Вех. — Но знайте, вы не одни идёте на поиски. Другие идут своими тропами. Вот только сойдутся ли все дороги вовремя...

Марина напряглась:

— Кто ещё идёт?

Вех только хмыкнул, поворачиваясь к болоту:

— Разные существа. Лесовики ещё помнят старые клятвы. Водяной злится, что топи захватывают его ручьи. Даже медведица-оборотень проснулась ото сна... — Он вдруг задумался, и трещины на его лице потемнели. — Намерений их я не вижу. Старые духи леса разобщены, слишком привыкли наблюдать перемены с высоты прожитых веков. Но теперь пришло время выбирать сторону.

Серый нахмурился:

— Какой ещё лес? Здесь же болото.

Вех замер. В его пустых глазницах вдруг зажглись две голубые точки.

— Да... — прошептал он, и голос его внезапно стал по-человечески усталым. — Теперь это лишь болото. Но когда-то... — Он махнул рукой, и в воздухе на миг возникло видение — высокие сосны, прозрачный ручей, солнечные блики на мху. — ...здесь шумели деревья.

Видение рассыпалось. Вех выпрямился, снова становясь тем же сухим, странным существом.

— До рассвета не так много времени. Идите и помните — топь не поглотила весь лес, в нём ещё можно найти... следы былой силы.

Старик взмахнул рукой, между его пальцев сверкнула сталь, и у ног Серого в землю воткнулся его кинжал.

— Не стоит разбрасываться хорошим оружием, варяг, если не уверен, что оно полетит в цель, — усмехнулся трещинами рта. — Не теряй больше.

Серый поднял клинок, ощущая знакомую тяжесть в ладони. Лезвие было холодным, но чистым.

— Спасибо, — пробормотал он неохотно. — Хотя мог бы и сразу сказать, где искать.

Вех издал звук, похожий на скрип старого дерева — видимо, посмеялся.

— Говорить прямо — не в наших правилах. Мы любим, чтобы смертные сами доходили. — Он повернулся к Марине, и голубые огоньки в его глазницах вспыхнули ярче. — Особенно такие смышлёные, как ты, девочка.

Марина неожиданно улыбнулась — впервые за этот вечер.

— Подскажи, куда нам идти?

— Тропу до большака ты знаешь, до рассвета вам нужно оказаться там. Мои зверушки помогут и остерегут от гиблых мест, а я уж постараюсь, чтобы вас не заметил кто поопаснее. Вязень набирает силу с каждым днём, слишком быстро... его слуги повсюду, шпионят и доносят.

Существо покачало головой, с его рогов посыпались сухие листья, превращавшиеся в пепел ещё до земли.

— Моя тропа заканчивается у первой воды. Дальше — ваш путь. Ищите ведьмин круг. — Он сделал шаг назад, и его очертания начали расплываться. — Два совета дам вам. Первое — идите по мху, он всегда растёт к чистой воде. Второе — если увидите берёзу с чёрными пятнами на коре, обходите стороной. Вязень выращивает в таких березах своих слуг — древесных пиявиц. Днем они спят, втянувшись в дупла, а ночью выползают и цепляются к любому, кто рядом окажется. Высосут не только кровь - саму память о дороге вытянут. Обходи такие деревья широко, и если услышишь шелест из-под коры — брось перед собой горсть соли. Ненадолго, но отвлечет.

Его фигура стала прозрачной, как утренний туман.

— А теперь идите. Времени мало.

Туман, оставшийся после Веха, медленно рассеялся, обнажив узкую тропу, уходящую в чащу. Мох на ней светился слабым фосфоресцирующим светом, будто приглашая следовать за собой.

Серый сунул кинжал за голенище сапога и первым ступил на тропу. Сапоги вязли в мягкой почве.

— "Идите по мху", — проворчал он, пнув носком сапога светящуюся полосу. — Как будто в этом проклятом месте что-то растёт просто так.

Марина шла в паре шагов позади, оглядываясь вокруг. Ночной лес был тих и спокоен, лунный свет красиво высеребривал верхушки деревьев, и даже давящее ощущение живого дышащего болота осталось где-то на краю сознания, не мешая наслаждаться тишиной и красотой.

— Как твоя рана? — Девушка, следуя за охотником, слегка наклонила голову, пытаясь заглянуть тому за плечо. Серый лишь хмыкнул, но поправил повязку на бедре. Боль была, тупая и навязчивая, будто кто-то водил пальцем по свежему порезу. Пожал плечами:

— Ноет. Не смертельно.

— Дай посмотрю, — он отмахнулся, но Марина упёрлась:

— Мы не знаем точно, что там за дрянь и не виден ли след заразы для нашего врага. Нужно посмотреть и сменить повязку.

Серый тяжко вздохнул, остановился. Марина пальцем указала на поваленное дерево, Вигмар сел на ствол, вытянул ногу, топор положил рядом с собой. Его пальцы постукивали по дереву, пока девушка возилась с повязкой.

— Края почернели, — констатировала она, аккуратно отдирая присохшую ткань. Её нос сморщился от запаха. — Но гноя больше нет.

Достала из поясной сумки баночку с мазью, чистую ткань и флягу с водой, смочила тряпицу, принялась обтирать место вокруг раны. Привычная работа успокаивала и придавала уверенности, даже Серый расслабился и с неожиданно приятным удивлением наблюдал, как споро и уверенно двигаются руки девушки. Марина промывала рану, наблюдая, как мужчина напрягся, но не дрогнул, только сжал кулаки на коленях.

— Ты хорошо терпишь боль, — заметила ведунья, накладывая мазь на рану. Её пальцы методично втирали снадобье в кожу.

— Практика, — произнес тот сквозь зубы. — Много практики.

Лёгкий шорох заставил Марину резко выпрямиться, а охотника — схватиться за топорище. Серый развернулся на звук, закрывая собой девушку, но нападения не последовало, вместо этого они увидели на тропе в пятнадцати шагах от себя серого лиса, сидящего, обмахнув хвостом лапы, и терпеливо смотрящего на них. Умные глаза смотрели на людей с интересом, взгляд скользнул по обнаженной ране на ноге, по тряпице в руках ведуньи, зверь как будто понял, что происходит, протяжно зевнул и улёгся там, где стоял, ожидая.

Марина медленно выдохнула, расслабив плечи, нервно хохотнула.

— Давай закончим, — тихо сказала она, снова присаживаясь на корточки перед Серым.

Охотник не сразу отпустил топор, ещё несколько секунд всматриваясь в кусты вокруг, прежде чем снова сесть на поваленное дерево. Его пальцы продолжали нервно постукивать по рукояти оружия.

— Почти готово, — прошептала Марина, завязывая новую повязку крепким узлом. — Как ощущения?

Серый сделал пробное движение ногой, оценивая:

— Лучше. Спасибо.

Когда они поднялись, собираясь продолжить путь, лис вскочил на лапы, неспешно развернулся и скрылся в кустах, на мгновение задержав взгляд на людях.

Они шли по узкой тропе, мох под ногами уже перестал светиться. Серый шагал впереди, время от времени ощупывая повязку. Марина шла следом, наблюдая, как его плечи напрягаются при каждом неловком шаге.

— Вех назвал тебя варягом. Почему? — спросила она, разминая в руках пучок сухих трав.

Серый на секунду замедлил шаг.

— Старое прозвище.

— Откуда взялось?

— Так называется мой народ. — Он резко обернулся, услышав шорох в кустах, но это был лишь ветер. — На севере. За морем.

Марина кивнула, подбрасывая травы в ладони.

— И что, там все варяги?

— Да. — Серый усмехнулся детскому любопытству в голосе Марины. — Там все варяги.

Они прошли ещё несколько шагов, прежде чем Марина продолжила:

— И чем занимается твой народ? — Она осторожно обошла гнилую корягу. — Торгуют? Воюют?

Серый задумался, после чего неохотно ответил:

— Море там холодное, земля каменистая. Сама понимаешь, не до выращивания еды и торговли.

Марина нахмурилась, заметив, как его пальцы сжались на рукояти.

— А почему ты ушёл?

Из кустов слева донесся резкий треск. Лис, которого они видели раньше, выскочил на тропу, шерсть дыбом. Он издал пронзительный визг и взволнованно затявкал.

Серый мгновенно развернулся, толкая Марину за спину:

— Назад!

Из темноты вылетела тварь. Ростом по пояс, тело покрыто слоистыми наростами, ощеренная пасть с мелкими острыми зубами. Костяной клинок блеснул в лунном свете.

Лис бросился вперёд, пытаясь перехватить атаку, но существо отшвырнуло его лапой. Топор Серого со свистом рассек воздух. Лезвие вонзилось в шею твари с хрустом ломающихся хрящей. Бурая кровь брызнула на мох. Существо рухнуло, дергаясь в предсмертных судорогах и царапая землю грязными пальцами.

— Дрекавац, — с отвращением сплюнул Серый.

— Сзади! — прошептала Марина, ее пальцы уже плели в воздухе сложный знак.

Серый не обернулся. Он слышал и знал — сейчас важнее прикрыть фланги. Из кустов по обеим сторонам тропы слышались шорохи и синхронный топот. Твари выскакивали попарно, загоняя жертву.

Первая пара уродцев синхронно прыгает на охотника, один низко, целясь в ноги, второй — высоко, с костяным клинком наотмашь. Серый среагировал на опережение — тело действует само, вспоминая сотни подобных схваток. Быстрый шаг вперёд, ударом ноги сбить летящую над землей тварь, топорищем в челюсть встретить прыгучую. Первая от удара опрокидывается навзничь, удивительно быстро переворачивается на живот и пытается на четвереньках рвануть в сторону. Не успела — лезвие, продолжая движение после удара, сверху вниз вошло в спину, перебивая позвоночник. Рывок на себя, перевод топора в горизонтальную стойку, разворот с махом оружием, отпугивая злобно ощерившуюся тварь, и сразу же в приседе ещё один разворот вокруг своей оси, далеко выкидывая топор на вытянутой руке. Не ожидавшее такого лишаистое существо лишается ноги ниже колена и заваливается навзничь с режущим уши визгом, прерванным опустившимся на голову обухом.

Марина, простоявшая первые несколько секунд боя в ступоре, старается держаться за Серым, не мешая ему. Прижимается спиной к дереву, шепча заклинание. Голос дрожит, но слова звучат четко. Серый чувствует, как зрение стало острее, звуки чётче, а мышцы наполнились странной легкостью.

Из кустов напротив выскакивает ещё пара — не торопятся, обходят, стараясь взять в клещи. Серый, спиной прикрывая девушку, странно покачивается на пружинящих ногах, готовясь сорваться в любую сторону. Расфокусированный взгляд ловит движения обоих врагов. Правая тварь бросается первой, и он готов. Из горизонтального положения топор летит по дуге снизу вверх и вспарывает брюхо с грудиной. Тушка с вываливающимися потрохами повисает на лезвии. Второй дрекавац уже прыжками несётся на воина, и тот не успевает встретить его оружием, но Марина, зачерпнув горсть влажной земли, швыряет её в глаза коротышке. Тот верещит, останавливается, и Серый пользуется заминкой, отпусткая топорище и доставая нож. Шаг в его сторону уродца. Но тот неожиданно широко взмахивает своим клинком, и охотник едва успевает отшатнуться назад. Лезвие всё равно дотягивается, оставляя тонкую рваную царапину на ключице. Присед под следующий взмах, с подшага всадить клинок в район солнечного сплетения, свободной рукой хватая конечность, беспорядочно размахивающую оружием. Существо булькает, выплёвывая сгустки бурой жижи, судорожно вздрагивает и затихает, обвисая на руке, держащей нож.

Тяжело дыша, Серый оборачивается и спустя миг срывается в прыжке мимо обомлевшей Марины. В сторону девушки уже прыгала следующая тварь, крупнее и явно смышлёнее предыдущих, раз сумела незаметно и тихо подобраться так близко. Девушка поворачивает голову вслед за движением Вигмара и замирает, широко распахнутыми глазами уставившись на кончик костяного клинка, дрожащего в ладони от её лица. Крепкий крупный дрекавец болтается и дрыгает ногами в хватке Серого, держащего его за шею. Левой рукой зажать вооруженную конечность, резким движением сломать о корпус. Яростно щерящее острые зубы существо издаёт дикий визг. Серый перетекает ему за спину, рукой за подбородок, резкий рывок. Хруст.

Наступила тишина. Только тяжелое дыхание да капли пота, стекающие по вискам. Лис, не выходя из кустов, нервно подрагивал ушами, ноздри раздувались, улавливая невидимую угрозу. Его шерсть снова встала дыбом.

Серый медленно выпрямился, подобрал оружие. Пот стекал по вискам, смешиваясь с грязью и кровью. Он почувствовал, как Марина сжала его рукав.

— Их больше, — прошептала она, глаза бегали по деревьям. — Много больше.

Из чащи донесся треск веток. Потом ещё один — ближе. Шорохи окружали их, двигаясь по кругу.

Серый выдохнул, кивнул:

— Ходу. Нам нужно больше места.

Они рванули по тропе. Лис метнулся следом, петляя между деревьями. Сзади раздался азартный вой — твари бросились в погоню.

Первая атака пришла слева. Дрекавац вылетел из-за ствола, целясь когтями в спину Марины. Серый, не замедляя бега, развернулся и рубанул наотмашь. Тварь с визгом отлетела в папоротник.

— Бегом! — рявкнул он, подталкивая девушку вперёд.

Вторая попытка — два уродца попытались отрезать путь, выскочив на тропу. Марина, не сбавляя шага, шепнула что-то себе под нос, швырнула вперёд горсть чего-то блестящего. Огненная вспышка ослепила противников. Дрекавцы завизжали, дезориентированные. Вылетевший из-за ствола лис вцепился в глотку одному, второму раскроил топором череп Серый. Задержался, высвобождая оружие, глянул вслед зверю, метнувшемуся в кусты, бросился бежать дальше.

Деревья редели. Сквозь них уже виднелась луна над поляной. Последний рывок — и они вывалились на открытое пространство.

Перед ними в десяти саженях стояла покосившаяся избушка. Стены, покрытые лишайником, потемневшая крыша. Но главное — вокруг было чистое пространство, без кустов, где можно было увидеть приближение врага.

Серый, тяжело дыша, окинул взглядом поляну:

— Здесь отобьёмся.

Лис замер у его ног, настороженно глядя в лес. Из чащи доносилось шуршание — твари не решались выйти на открытое место. Пока не решались.

Марина добрела до избушки, прислонилась к стене, дрожащими руками доставая из мешочка травы:

— Далеко... они не уйдут. Ждут.

Серый вытер лезвие о бедро:

— Пусть ждут, — взгляд упал на её бледное лицо. — Ты цела?

Она кивнула, но пальцы продолжали дрожать, когда она плела новый оберег. Лис устроился между ними, уставившись в темноту леса. Его жёлтые глаза отражали лунный свет.

Где-то в чаще что-то громко хрустнуло. Потом ещё. Первая тварь выползла из-за дерева и оскалилась, глядя на людей. Справа и слева от неё стали выходить на открытое место другие. Много. Лис зарычал, пятясь. Серый перехватил топор, закрутил двумя руками. Оружие было готово встретить врага с любого направления.

Полтора десятка коротышек дугой надвигались на людей. Охотник плавно отступал, прикрывая спиной Марину, зверь слева скалился и рычал, прижав уши к голове. Под ногой что-то хрустнуло. Мельком оглянувшись, Серый увидел разбросанные вокруг мелкие кости животных. Отметил деталь, вернул взгляд на противников.

Он медленно шагал к избушке, понимая, что в этом бою ему не победить. Внезапно передние уродцы замерли, будто наткнувшись на невидимую преграду. Их лапы чертили по земле, но ни один не решался переступить рассыпанные кости.

Вожак, массивный горбун с облезлой шкурой, зарычал и швырнул одного из своих через границу. Тварь завизжала, её кожа зашипела, покрываясь волдырями. Серый шагнул вперёд и опустил топор, прекратив её мучения.

Остальные дрекавцы завыли, но не смели переступить черту. Они метались вдоль невидимой границы, визжа и воя, скаля клыки на человека.

Серый отступил на шаг назад, пятками упираясь в крыльцо избушки. Его взгляд скользил по поляне, подсчитывая противников. Полтора десятка. Слишком много для измотанного боем охотника.

Марина прижалась к стене, перебирая пальцами обереги в сумке и шепча то ли заговоры, то ли молитвы. Вскинула голову, прислушалась, прошептала:

— Что-то ещё идёт...

Лис внезапно заскулил, прижался к земле. За спиной людей раздался скрип открывающейся двери, заставляя резко обернуться.

— Да чтоб тебя, — зло сплюнул Серый, плавно меняя стойку и готовясь встретить новую угрозу. Глаза обреченно смотрели в проём двери.