Знак Символа

Глава 1. Пепел на ладонях

«Кто оглядывается, тот спотыкается». — Ингрийская пословица

Месяц Аэрилон, 2001 г. Э.С. Время: Раннее утро Место: Старая дворфийская крепость в Красных горах

Сознание возвращалось неохотно — липкое, вязкое, словно ему приходилось продираться сквозь слой спекшейся смолы, застывшей в горле и ушах. Лекс открыл глаза. Несколько долгих секунд он бессмысленно пялился в каменный свод над головой. Тот был неровным, грубо тесаным — следы зубьев древних инструментов оставили на граните рваные рубцы. В первое мгновение ему показалось, что он смотрит на внутренности гигантского, окаменевшего зверя.

Камень. Только камень. Холодный, тяжелый, тысячелетний. Он впитал в себя все запахи этого мира: сырую плесень, древнюю копоть, застоявшуюся кислятину и еще что-то неуловимое — сладковатую гниль, которую Лекс за последние месяцы научился определять безошибочно, как пес узнает след. Так пахнет время. Так пахнет забвение.

Он попытался сесть и едва не задохнулся. Резкая боль — будто раскаленный прут — пропорола поясницу и рванула по мышцам спины, раздирая их на ленты. Три месяца в регенерационной капсуле Древних не прошли даром. Тело, собранное наноботами по кускам, казалось чужим — механизмом, собранным из деталей чужого, незнакомого конструктора. Каждое движение отдавалось скрипом в суставах, каждый вздох — тупой болью в ребрах, которые срастались заново, норовя встать криво.

Лекс спустил ноги с каменной лежанки, застланной поверху овечьей шкурой, и уставился на свои руки. Они дрожали. Мелкой, противной, неконтролируемой дрожью, от которой не спасало ни усилие воли. Пальцы, когда-то уверенно державшие паяльник и ювелирную отвертку, сейчас напоминали старые, рассохшиеся ветки.

Цепочки на шее — той самой, простой, с Земли, что спасла ему жизнь на Кристаллических полях, её было и это настораживало и пугало одновременно.

— Очухался, — раздалось от дверного проема, и голос резанул по тишине, как точильный камень по лезвию.

Лекс поднял голову. В проеме стоял Шило. Сталкер опирался плечом о косяк, прихрамывая на правую ногу — ранение в ущелье так и не зажило до конца. Лицо его, вечно кривящееся в какой-нибудь ехидной усмешке, сейчас было осунувшимся и серым. Глаза смотрели цепко, по-сталкерски, но под ними залегли черные тени, а небритая щетина казалась гуще обычного.

— Третий день пошел, как ты очнулся, — сказал он, входя в комнату и грузно опускаясь на грубо сколоченный табурет, который жалобно скрипнул под ним. — Айрин места себе не находила. Все тут с тобой сидела, разговаривала. Мы уж думали, ты решил до следующей зимы проспать. Бабка моя, царствие ей небесное, говаривала: «Долгий сон — к долгой жизни». Она, правда, еще добавляла: «Или к вечному». Так что мы тут, знаешь, немного волновались.

— Айрин... — голос Лекса сорвался на хрип, горло пересохло так, будто он сутки жрал песок. Он откашлялся, и в груди засаднило, заскребло изнутри. — Где она?

— Пошла за водой. Сказала, что, когда ты очнешься, тебе понадобится горячий отвар. Агафья трав надавала, серебрянку там, кровокорень... — Шило усмехнулся той своей неизменной усмешкой, за которой привычно прятал все, что лежало глубже поверхности. — Бабка моя говаривала: «Женщина, которая ждет мужчину, либо готовит ему еду, либо точит на него нож». Айрин, судя по всему, выбрала первое. Хотя, зная ее, нож у нее тоже наточен. Так, на всякий случай.

Лекс слабо улыбнулся, и от этого движения кожу на лице стянуло. Шило был единственным человеком, не считая Айрин, кто мог шутить даже в преисподней. Эта его черта, раздражавшая Лекса в первые дни знакомства своей неуместностью, теперь казалась почти родной. Якорем нормальности в мире, сошедшем с ума.

— Помоги встать, — попросил Лекс.

Шило крякнул, подхватил его под мышки и рывком поставил на ноги. Лекс пошатнулся, вцепился в стену и несколько мгновений просто стоял, привыкая к вертикальному положению и чувствуя, как кровь с шумом отливает от головы, оставляя после себя пустоту и звон. Перед глазами поплыли тени, и он зажмурился, пережидая приступ дурноты.

— Крепись, командир, — Шило хлопнул его по плечу и тут же отдёрнул руку, заметив, как Лекса качнуло. — Осторожней ты. Три месяца в железяке — не шутка. Вон, бабка моя говаривала: «Кто долго лежит, тот потом долго ходить учится». Правда, она еще добавляла: «А кто долго ходит, тот потом долго лежит». Но это уже философия. Слишком сложная для меня.

— Твоя бабка была философом, — прохрипел Лекс, открывая глаза.

— Она была мудрой женщиной, — важно кивнул Шило. — Ладно, я пойду, скажу остальным, что ты очухался. А то Клык уже третью смену на посту стоит, волнуется, сам не свой. Кор-Дум в кузнице замкнулся, оттуда только молот стучит, как сердце у взбешённого тролля. Зураб... ну, Зураб как Зураб, молчит в тряпочку и топор точит. Но ты его знаешь.

— Шило, — перебил Лекс, но без злости.

— А, да. Иду уже. — Он хлопнул себя по ляжке, поднялся и, прихрамывая, вышел, оставив Лекса одного в гулкой тишине.

Тишина вновь обступила его, но теперь она была другой — не пустой, а наполненной далекими, едва слышными звуками: где-то капала вода, гудел ветер в вентиляционной шахте, и сквозь каменную толщу пробивался ритмичный стук молота Кор-Дума. Лекс обвел взглядом помещение — бывшую диспетчерскую старой шахты, которую они обжили под командный центр. Стены здесь были сложены из грубого камня, кое-где виднелись следы древней кладки, более аккуратной, почти ювелирной — работа Террексов. В углу, на специальной каменной подставке, вырубленной прямо в скале, лежал браслет «Скиталец». Айрин оставила его здесь. Знала, что он первым делом потянется к нему.

Он шагнул к подставке. Ноги дрожали, но держали. Взял браслет в руки. Металл был теплым — от тепла камня, от ее тепла. Родной холодок, ставший частью его самого, пробежал по пальцам, забрался под кожу. Лекс надел его на левую руку, и в тот же миг перед глазами привычно вспыхнула голограмма. Схемы, линии, данные потекли перед внутренним взором, накладываясь на реальность. Архитектор — вернее, та его часть, что жила в браслете — приветствовал своего носителя.

*«Наследник, — раздался в голове ровный механический голос, лишённый эмоций, но отчего-то сейчас, после трех месяцев тишины, казавшийся почти родным. — Рад вашему пробуждению. Регенерация завершена на 100%. Эфирная интоксикация снижена до 7%. Рекомендую избегать перенапряжения в ближайшие 96 часов». *

— Спасибо, — прошептал Лекс, чувствуя, как губы кривятся в горькой усмешке. — Успокоил.

«Есть данные, требующие вашего внимания», — продолжил Архитектор, проигнорировав сарказм. Машина. Она не понимала иронии.

Перед глазами развернулась голографическая карта, спроецированная прямо на каменную стену. Лекс узнал очертания континента Терра-Дорум. Эльфийский доминион на западе, дворфийские горы на северо-востоке, драконидские степи на юге. И несколько мигающих красных точек, пульсирующих в такт его собственному сердцу.

— Кристаллические поля? — спросил Лекс, хотя знал ответ.

«Да, Наследник. Эфирный фон в районе Кристаллических полей претерпел значительные изменения за последние три месяца. Колебания стали более хаотичными, амплитуда сигналов живых существ снижается. На основании анализа могу предположить, что скорость истощения людей выросла примерно на 40%. Кристаллы стали агрессивнее — они вытягивают жизненную силу быстрее, чем раньше».

— На сорок процентов? — Лекс сжал кулак, и костяшки пальцев побелели, кожа на них натянулась до хруста. — Это значит...

«Это значит, что люди, которые три месяца назад могли продержаться полгода, сейчас сгорят за три-четыре месяца. Условия ухудшились».

— Сколько их? Сколько людей?

«Точная оценка затруднена. На основании эфирной сетки можно предположить, что количество живых людей на полях составляет от пяти до шести тысяч. Идентифицировать отдельных лиц невозможно — эфирные сигнатуры слишком размыты на таком расстоянии».

Лекс закрыл глаза. Пять-шесть тысяч. Цифра, за которой стояли не просто единицы статистики, а живые люди. Корней, старый мудрый раб с мозолистыми, но добрыми руками, научивший его выживать в первые, самые страшные дни. Марфа, молчаливая, добрая женщина, которая делилась с ним последней коркой хлеба. Гринька, перепуганный подросток, смотревший на Лекса как на чудо, на сошедшего с небес спасителя. Они были где-то там, среди этой страдающей массы. Живы ли?

— А Грым? Старый Город?

«Эфирная активность в районе Старого Города усилилась. Зафиксированы множественные аномалии. Тоннель, ведущий в город, заблокирован — предположительно, искусственно. Определить состояние объекта „Грым“ не представляется возможным».

Лекс помолчал, переваривая информацию. Потом спросил то, что мучило его больше всего, что жгло изнутри раскаленным железом:

— А Вэл'Шан? Где он? Что делает?

Пауза. Архитектор ответил не сразу. Секунда, другая — для машины это вечность.

«У меня нет доступа к данным о передвижениях Магистериума, "Небесное око" не доступно. Моя сигнатура в их сетях была скомпрометирована. Информация о действиях Вэл'Шана отсутствует».

— Небесное Око? Что это?

«Орбитальная станция Древних, оснащённая сенсорами прямого наблюдения. В легендах её называли „глазом“, который видит всё. Для доступа требуется полная авторизация Наследника. На данном этапе мои полномочия недостаточны».

Лекс откинулся на стену, закрыл глаза. Голова гудела, но не так, как раньше — тупая, ноющая боль стала привычным фоном, частью его самого. Информации было мало, слишком мало. Только общие намёки, только косвенные признаки. Он чувствовал себя слепцом, который ощупывает слона.

Дверь скрипнула, и он открыл глаза. На пороге стояла Айрин. Свет единственного кристалла, вделанного в стену, мягко освещал её фигуру, делая пепельные волосы похожими на застывший свет лун. Она была бледнее обычного, под глазами залегли тени, но глаза — большие, серые — сияли такой радостью, что у Лекса на мгновение перехватило дыхание. Весь холод и тяжесть камня отступили перед этим светом.

— Ты не спишь, — сказала она, входя. В руках она держала дымящуюся глиняную кружку. — Я так и думала. Шило сказал, что ты уже на ногах. Садись.

Она подошла, поставила кружку на каменный выступ, заменявший здесь стол, и села рядом, почти вплотную. Лекс взял кружку, отхлебнул. Отвар был теплым, терпким, с легкой горчинкой, которая приятно обожгла горло и разлилась теплом в груди, растекаясь по закоченевшим конечностям.

— Агафья дала трав, — пояснила Айрин, не сводя с него глаз. — Говорит, серебрянка силы восстанавливает. Ты как?

— Жив, — ответил он, встречая её взгляд. — Голова гудит, но это привычно. Спасибо тебе.

Она чуть заметно улыбнулась и перевела взгляд на голограмму, всё ещё висевшую на стене.

— Архитектор сказал что-то новое?

— Сказал. — Лекс кивнул. — На полях около пяти-шести тысяч людей. Эфирный фон изменился — скорость истощения выросла на сорок процентов. Кристаллы стали агрессивнее. О Грыме ничего не известно, связь с городом потеряна. А Вэл'Шана он не видит — нужен доступ к Небесному Оку.

— Небесное Око... — Айрин задумалась, теребя в пальцах край своей куртки. — Эрвин рассказывал. В ингрийских легендах говорится, что Древние могли смотреть на мир с небес. Думали, что это просто сказка. А оно, выходит, существует?

— Похоже на то. — Лекс поморщился, потирая висок. — Но пока это не помогает.

Айрин помолчала, потом полезла за пазуху и достала что-то, зажатое в кулаке. Разжала пальцы.

— Я хранила это все три месяца, — сказала она просто. Голос её дрогнул.

На её ладони лежала тонкая металлическая цепочка. Та самая, что Лекс носил с первого дня в этом мире. Та, что отразила магический удар и спасла ему жизнь. Та, что осталась в крепости, когда его, без сознания, укладывали в капсулу.

— Я сняла её перед тем, как положить тебя в капсулу, — пояснила Айрин, и в её голосе послышались виноватые нотки. — Подумала, что металл может помешать. А потом... не знаю. Просто не смогла оставить где-то. Носила с собой. Грела в ладонях. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, столько отчаянной, выстраданной нежности, что у Лекса защемило сердце. — Она напоминала мне, что ты вернёшься.

Лекс взял цепочку. Металл был теплым — от её тела, от её тепла. Он сжал её в кулаке, и знакомый холодок пробежал по пальцам. Не тот ледяной, могильный холод, что предупреждал о приближении тёмных сил, — другой, почти родной. Ток жизни.

— Спасибо, — сказал он, и в этом слове было больше, чем просто благодарность. В нем была клятва.

— Надень, — попросила она.

Он надел цепочку на шею. Металл лег на кожу, и Лекс вдруг почувствовал себя целым. Будто всё это время ему не хватало именно этого — маленького, почти невесомого кусочка металла с далёкой Земли, ставшего здесь, в этом мире, чем-то большим.

Айрин придвинулась ближе, положила голову ему на плечо. Лекс обнял её, чувствуя, как напряжение, копившееся все эти месяцы, понемногу отпускает, уходит из мышц, оставляя после себя только ровную, тяжелую усталость.

— Я скучала, — прошептала она.

— Я тоже, — ответил он, целуя её в висок, вдыхая запах её волос — трав и дыма.

Несколько секунд они сидели молча, слушая дыхание друг друга. За стенами крепости гудел ветер, где-то далеко капала вода. В главном зале, сквозь каменную толщу, слышался приглушённый стук молота — Кор-Дум работал. Мир возвращался в свою колею.

В главный зал они вошли вместе, рука об руку. За длинным столом уже собрались все ключевые фигуры.

Кор-Дум сидел на перевёрнутом ящике, мрачный, как грозовая туча, и крутил в руках свой тяжёлый молот. Рыжая борода, заплетённая в косицы с металлическими кольцами, была всклокочена, на щеке красовался свежий ожог. На шее висел фамильный амулет — грубо выкованная фигурка молота на кожаном шнурке. Кор-Дум то и дело касался его, словно ища защиты.

Зураб стоял у стены, прислонившись спиной к холодному камню. На поясе у него, в чехле, висела обгоревшая деревянная кукла — единственное, что осталось от дочери. Топор, зажатый в руке, он проверял с той методичной тщательностью, что выдавала в нём человека, для которого оружие стало продолжением руки. Лицо его было спокойным, но в глазах горела холодная решимость.

Клык сидел на корточках у стены, точил нож, мерно водя бруском по лезвию — вжик-вжик, вжик-вжик. Рядом с ним пристроился Шило. Он уже почти оправился после ранения, но всё ещё прихрамывал и то и дело морщился. При появлении Лекса он козырнул, не удержавшись от улыбки.

— Явился, командир! — вместо приветствия сказал Клык, откладывая нож. — А то мы уж думали, ты решил до конца зимы дрыхнуть.

— Могу, — ответил Лекс, опускаясь на скамью рядом с Айрин. — Но без физкультуры пока.

— Ничего, — подал голос Зураб, не поднимая глаз от топора. — «Ледяной ветер закаляет сталь». Отлежишься — пойдёшь.

В углу, чуть поодаль от остальных, стояла Серафима. Она была в своём неизменном сером балахоне, сжимая в руках амулет Бога-Механизма. Губы её беззвучно шевелились — жрица молилась.

— Я не пойду с вами, — сказала она, когда Лекс посмотрел в её сторону. — Моё место здесь, с теми, кто останется. Буду молиться за вас.

Лекс кивнул. Серафима была нужна здесь — для раненых, для напуганных. Жрица, дающая надежду.

— Все в сборе, — сказал Лекс, окидывая взглядом присутствующих. — Хорошо. Потому что разговор будет короткий, но важный.

Он поднялся и подошёл к стене. По мысленной команде браслет спроецировал карту прямо на камень. Линии и символы засветились в полумраке.

— Архитектор дал то, что смог, — начал Лекс. — На Кристаллических полях сейчас около пяти-шести тысяч наших. Эфирный фон изменился — скорость истощения выросла на сорок процентов. Кристаллы стали агрессивнее. Корней, Марфа, Гринька... они где-то там. Если мы не поможем сейчас, скоро помогать будет некому.

Зураб поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то живое — не холодная решимость, а тёплая, человеческая боль. Он помнил Корнея.

— А Грым? — голос Кор-Дума прозвучал глухо, как камень, упавший в колодец.

— О Грыме Архитектор не знает, — ответил Лекс, глядя дворфу прямо в глаза. — Связь с городом потеряна, тоннель заблокирован. Но это не значит, что он погиб. Грым сильный. Он мой ученик. Я в него верю.

Кор-Дум сжал молот так, что костяшки побелели, кожа на них натянулась до хруста. Потом медленно кивнул.

— А Вэл'Шан? — спросил Клык.

— Архитектор не знает. У него нет доступа к Небесному Оку. Так что о Вэл'Шане нам придётся узнавать по старинке.

— Это я беру на себя, — кивнул Клык. — Мои ребята уже принесли кое-какие вести.

Он подошёл к карте.

— На полях режим ужесточили. Надсмотрщиков стало больше, кормят раз в день баландой, тех, кто слаб — сразу к кристаллам. Тоннели старые, дворфийские. Если пройдём незаметно, выйдем в тыл к полям. Ударим внезапно.

— А эльфы? «Их войска?» —спросил Зураб.

— Пока тихо, — ответил Клык. — Но это затишье перед бурей. Вэл'Шан не из тех, кто прощает. Надо спешить.

Серафима тихо произнесла:

— Я буду молиться. Каждый день, пока вы не вернётесь.

— Спасибо, — ответил Лекс.

— Оружие будет, — подал голос Кор-Дум. Он уже поднялся. — Я в кузнице. Брун там, с подмастерьями. Если нужно будет перековать трофейные клинки — сделаем.

— Идём, — сказал Лекс. — Посмотрим, что у вас есть.

Кузница располагалась в одном из боковых залов. Когда Лекс вошёл, жар ударил в лицо, обдав запахом горячего металла и угольной пыли. В кузнице гудело пламя, стучали молоты, шипел пар — какофония созидания.

У горна колдовал Брун — старый дворф с седой бородой до пояса, тот самый, что когда-то сомневался в способностях Лекса, а потом признал своё поражение. Сейчас он возился с продолговатыми свёртками, перевязанными проволокой.

— Взрывчатка, — пояснил Кор-Дум. — Из трофейных кристаллов делаем. Если заложить в нужных местах, половина ущелья обрушится.

Рядом с Бруном суетились подмастерья — Торгрим и Олаф, молодые дворфы, перепачканные сажей. А в углу, на чурбаке, сидел мальчик. Лет двенадцати, с огромными глазами, в которых горело жадное, ненасытное восхищение.

— Дрог, — представил Кор-Дум. — Ученик Бруна. Способный парень.

Мальчик при виде Лекса вскочил, вытянулся по струнке, едва не опрокинув чурбак.

— Это тот самый Лекс? — выдохнул он. — Который голема взломал?

— Тот самый, — усмехнулся Кор-Дум. — Только сейчас он слабее котёнка, так что не бойся.

— Я не боюсь! — возмутился Дрог, но тут же смутился и спрятался за спину Бруна, только глаза сверкали из-за его фартука.

Кор-Дум подошёл к Бруну, заглянул через плечо.

— Брун, ты старый пень, проверь эти кристаллы-детонаторы. Чтоб не подвели. Барак кхазад!

Брун огрызнулся, не оборачиваясь:

— Угольная твоя башка! Кхзад! Я триста лет взрывчатку делаю! Ты меня учить будешь, молотобоец?

— Триста лет? — не удержался Шило, увязавшийся за ними. — А не много ли?

— Для дворфа нормально, — буркнул Брун, бросив на сталкера взгляд исподлобья. — А ты, человек, вообще молчи. Не твоего ума дело.

Дрог, наблюдавший за перепалкой, захихикал и зажал рот рукой. Лекс поймал его взгляд и подмигнул. Мальчик расплылся в улыбке.

— Хорошие у тебя ученики, — сказал Лекс Кор-Думу, когда они вышли из кузницы.

— Были бы лучше, если бы не эти три месяца, — вздохнул дворф. — Ладно, пойдём. Покажу, что ещё сделали.

Вечер опустился на крепость быстро, как всегда, в горах. Лекс и Айрин стояли на выступе скалы, который сталкеры называли «смотровой площадкой». Отсюда открывался вид на запад, на бескрайнюю даль, скрытую вечерней дымкой.

Небо полыхало багровыми тонами — от алого до фиолетового, словно огромный пожар догорал за горизонтом. На небе одна за другой зажигались звезды, сначала робко, потом всё смелее. А потом из-за восточных вершин поднялись две луны — золотая Аэриэль и серебряная Нуриэль.

— Сталкеры верят, что две луны — к удаче в пути, — сказала Айрин. — Если отправляешься в поход, когда обе луны на небе, значит, дорога будет лёгкой.

— А мы отправляемся, — ответил Лекс. — Скоро.

Она повернулась к нему, заглянула в глаза.

— Архитектор сказал, что ты Наследник. Что это значит для тебя?

— Не знаю, — признался он. — Это просто слово. А я... я просто инженер. Я чинил машины, а теперь мне приходится чинить судьбы людей. И у меня нет инструкции.

— Ты больше, чем инженер. — Айрин улыбнулась. — Ты тот, кто нужен этому миру. И мне.

Она взяла его за руку, и они стояли молча, глядя на закат, на две луны, на холодные звезды над горами. Ветер трепал её волосы, и Лекс чувствовал их запах — запах жизни.

Ночью, когда Айрин уснула, уткнувшись носом в его плечо, и её дыхание стало ровным и глубоким, Лекс долго лежал с открытыми глазами. Он смотрел в потолок, на пляшущие тени от кристалла, и думал о Земле. О Ромке.

Воспоминание пришло неожиданно — резкой, обжигающей волной, от которой перехватило горло. Лаборатория, мерцание экранов, запах озона и жженой проводки. Ромкин крик в наушниках: «Лёха, отключай, сейчас рванёт!» — а потом ослепительная вспышка, и тишина.

Лекс тогда чудом избежал тюрьмы, но избежать себя самого не смог. Он ушёл с работы, разорвал все связи, поселился в гараже и начал пить. А когда понял, что алкоголь не заглушает голос совести, попытался заглушить его работой.

Идиот. Самоубийца, который боялся признаться себе, что хочет умереть.

Взрыв в лаборатории стал приговором? Или вторым шансом?

Лекс прикрыл глаза. Цепочка на шее чуть потеплела.

— Прости, Рома, — прошептал он в темноту, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. — Я не уберёг тебя тогда. Но здесь... здесь я постараюсь не допустить того же.

Ответа не было. Только тихое дыхание Айрин.

Лекс закрыл глаза и провалился в сон.

__________________________________

Если вам понравилось — черкните пару слов, автору будет приятно. Если не понравилось — тем более черкните, а то так и буду думать, что я гений. Шило одобряет любую критику, кроме молчаливой».

Акт I: Заря освобождения

Глава 2. Дорога, вымощенная костьми

Месяц Аэрилон — Тирион, 2001 г. Э.С. Время: Глубокая ночь Место: Древние тоннели под Красными горами

В крепости готовились к выходу весь остаток вечера и первую половину ночи. Суета была деловой, без лишней паники — люди уже научились ценить каждое мерцание кристалла.

Лекс сидел у большого стола в главном зале, разложив перед собой карту, которую Архитектор загрузил в браслет и спроецировал прямо на грубые доски. Рядом горели сальные свечи — кристаллы экономили, они могли пригодиться в пути, где каждый источник света был на вес золота. Жёлтые язычки пламени плясали, отбрасывая причудливые, живые тени на каменные стены, заставляя их шевелиться.

Клык перебирал снаряжение, раскладывая его по кучкам на каменном полу с педантичностью опытного сталкера: арбалетные болты с зазубренными наконечниками, метательные ножи, мотки прочной пеньковой верёвки, сухой паёк, завёрнутый в промасленную ткань, маленькие кристаллы-светляки в холщовых мешочках. Движения его были выверенными, экономными — годами сталкерской жизни в руинах Древних приучили не тратить лишних сил даже на такие мелочи.

— Пойдут десять человек, — говорил он, поглядывая на Лекса и отмечая про себя каждую деталь снаряжения. — Я, Шило, Степан, братья-охотники Пётр с Павлом. Ещё пятеро из тех, кто в руинах не раз бывал, нюх имеет. Малого не берём — молод ещё, горяч, опыта нет, пусть здесь помогает Агафье с ранеными.

— Я не молод! — возмутился Малой из угла, где возился с каким-то хитрым механизмом, доставшимся от сталкеров. — Мне уже почти восемнадцать! Я с вами в прошлый раз ходил!

— Восемнадцать — это возраст, когда мозги только просыпаются и норовят сбежать в неизвестном направлении, — отрезал Клык тоном, не терпящим возражений. — Сиди здесь, с Агафьей и Серафимой. Если что — будешь раненым помогать, воду носить, дрова таскать. И это не обсуждается.

Малой хотел возразить, даже открыл рот, но наткнулся на тяжёлый, немигающий взгляд Клыка и притих, уткнувшись в свой механизм с удвоенным рвением.

Лекс поднял голову от карты, окинул взглядом зал. У одного из боковых выходов стояли трое — те самые безымянные бойцы, которых Клык отобрал в отряд. Один — пожилой, с глубокими морщинами на лице и сединой в бороде, с затёкшими от многолетней, каторжной работы руками. Второй — совсем молодой парень, почти ровесник Малого, но с уже обветренным, суровым лицом, на котором лежала печать пережитого. Третий — средних лет, коренастый, с нашивкой какой-то гильдии на старой, потёртой куртке, явно бывалый, прошедший не одно дело.

— Как их зовут? — спросил Лекс у Клыка, кивнув в их сторону.

— А, эти? — Клык бросил быстрый взгляд. — Старого Игнатом кличут, он ещё при старых хозяевах в шахтах работал, горы эти как свои пять пальцев знает, каждый закоулок. Молодого — Демид, кузнец-доброволец, к нам из Механоса прибился месяца два назад, парень толковый, руки из нужного места растут. Третьего — Прокоп, ветеран, старый вояка, новобранцев наших обучает, как щит держать и строй не ломать. Надёжные люди, командир. Проверенные.

Лекс кивнул, мысленно запоминая имена и лица. Важно было знать каждого, кто идёт с ним в этот рейд. Эти люди доверяли ему свои жизни — он должен был хотя бы помнить, как их зовут, и знать, на что они способны.

Айрин вышла из бокового коридора, уже одетая по-походному: тёплая, подбитая мехом куртка из плотной шерсти, лук за спиной, колчан с двумя дюжинами стрел на поясе, у бедра — короткий ингрийский меч в ножнах, отделанных потускневшим серебром. Лицо её было спокойным, собранным, но в глубине серых глаз горел тот холодный, решительный огонь, который Лекс видел в ней перед каждым серьёзным боем. Огонь воина.

— Всё готово, — сказала она, садясь рядом с Лексом и кладя руку ему на колено. Тёплая, живая, несмотря на холод в зале. — Люди ждут сигнала. Все на своих местах.

— Знаю, — ответил Лекс, накрывая её руку своей. — Архитектор говорит, путь неблизкий. До полей двадцать семь лиг. Если повезёт и не нарвёмся на неприятности, через два дня к вечеру будем на месте.

— Двадцать семь лиг? — переспросил подошедший Шило, прихрамывая — старая рана всё ещё давала о себе знать, напоминая о себе тупой болью при каждом шаге. — Это сколько ж топать? Бабка моя говаривала: «Дальняя дорога — к долгой жизни». Но она почему-то забыла сказать, что ноги отваливаются.

— Ночёвка в тоннелях, — добавил Клык, разворачивая карту. — Я присмотрел место на карте Архитектора. Грот с озером, безопасно. Завтра к вечеру выйдем к полям, осмотримся, а следующей ночью пойдём к бараку.

— Добро, — кивнул Лекс. — Выступаем.

Тьма встречала их абсолютным, всепоглощающим молчанием.

Лекс стоял у входа в древние выработки и чувствовал, как оттуда тянет холодом — не просто ночной прохладой, а чем-то более глубоким, вековым, въевшимся в камень за тысячелетия. Воздух пах сыростью, плесенью и еще чем-то неуловимо чуждым — может быть, той самой эфирной пылью, которую оставили после себя Террексы. Запах закрытых пространств и забытых времен.

— Дыра ещё та, — прошептал сзади Шило, поправляя лямку мешка. — Бабка моя, царствие ей небесное, говорила: «В хорошую нору лезть — спиной вперёд, чтоб сразу бежать, если что». Только она забыла сказать, как бежать, когда кругом камень.

— Не каркай, — оборвал его Клык, но без злости. Он стоял у входа, вслушиваясь в темноту, и лицо его в свете двух лун казалось высеченным из того же камня, что и горы. — Степан, Пётр, Павел — за мной. Остальные — дистанция двадцать шагов, не отставать и не обгонять. Сигналы помните?

— Один удар камнем о камень — внимание, опасность, два — путь свободен, можно идти, — отчеканил Степан, один из первых добровольцев, вставших под знамя Лекса. Голос его звучал уверенно, без тени страха или дрожи. — Три удара — «нашёл артефакт», четыре — «твари, отходим, спасайся кто может».

— А пять? — не удержался Шило, нарушая торжественность момента.

— Пять — это значит, что ты уже ничего не слышишь, и тебе всё равно, — усмехнулся Клык и первым шагнул в зияющий провал тоннеля, исчезая во мраке, как призрак.

Лекс задержался на мгновение, вглядываясь в ночное небо. Две луны — золотая Аэриэль и серебряная Нуриэль — висели над горами, заливая снежные вершины призрачным, нереальным светом. Где-то там, за перевалами, за двадцатью семью лигами каменных коридоров, лежали Кристаллические поля. Где-то там умирали люди, которых он обещал спасти. Среди них были те, кого он знал лично — Корней, Марфа, Гринька. И тысячи других, без имён и лиц, которых он никогда не узнает, но ради которых стоило рисковать всем.

Айрин взяла его за руку. Её пальцы были холодными, но такими родными.

— Пойдём, — тихо сказала она, заглядывая ему в глаза. — Чего бы это ни стоило. Мы вместе.

— Пойдём, — эхом отозвался Лекс и шагнул во тьму вслед за остальными.

Тоннель встретил их гулкой, давящей тишиной, которая обрушилась на уши, как вода, заткнув их ватой.

Стены здесь были не природного происхождения — их не выточила вода и не выветрил ветер. Они были гладкими, даже полированными в некоторых местах, — именно искусная, филигранная работа, точная и выверенная до миллиметра. Тысячи, десятки тысяч лет назад Террексы, Глубинные Зодчие, прошли сквозь толщу этой горы, оставляя после себя идеально ровные своды и стены, покрытые странными, завораживающими символами, которые сейчас, при тусклом свете кристальных фонарей, казались застывшей в камне музыкой, чьими-то зашифрованными мыслями.

Клык шёл первым, метрах в пятнадцати от основной группы, то и дело останавливаясь и постукивая по камню обухом своего длинного ножа. Короткий, резкий стук — внимание. Пауза. Ещё два, более тихих — путь свободен. Звук металла о камень разносился под сводами, уходя в неведомую глубину и возвращаясь оттуда уже чужим, искажённым эхом, словно сам тоннель переговаривался с ними на своём, каменном языке.

Шило, прихрамывая, замыкал шествие, то и дело оглядываясь назад, в чернильную тьму, откуда они пришли. Старая рана давала о себе знать, ныла и дёргала при каждом шаге, но он не жаловался — только тихо, почти беззвучно ворчал себе под нос:

— Опять эти крысы подземные, глубинные твари... Чтоб их эфирная гниль взяла да разнесла по камешку. Нор-р-р! Я в прошлый раз, когда мы с Клыком в таких тоннелях лазали, чуть без штанов не остался. Гоблины, сволочи, всё стащили, пока я спал. Просыпаюсь — лежу голышом на холодном камне, а они, паразиты, сидят надо мной на корточках, хохочут и моими же портками размахивают, как трофеями. Бабка моя говаривала: «Внучок, если проснулся без штанов в чужом месте — значит, или ты много выпил накануне, или гоблины рядом». А я тогда вообще не пил, представляете? Трезвый как стёклышко.

— Дядя Шило, а как же ты обратно оделся? — шёпотом спросил Лазарь, молодой разведчик, который шёл рядом, не сводя с него любопытных глаз, блестевших в свете фонаря.

— А никак, — вздохнул Шило с комической тоской. — Пришлось до ближайшего сталкерского схрона в чём мать родила топать по холодным камням. Хорошо, хоть ночь была, темно, никто не видел. А то бы засмеяли потом, сталкеры — народ злой на язык. С тех пор я с гоблинами только через подставных лиц торгую. И сплю, привязав штаны к ноге.

Тоннель постепенно расширялся, превращаясь в настоящий подземный зал. Стены здесь были сплошь покрыты барельефами — искусно вырезанными фигурами коренастых, мощных существ с тяжёлыми кирками и молотами, вырубающих руду из скалы, плавящих металл в огромных печах, строящих циклопические сооружения. Террексы. Глубинные Зодчие. Предки дворфов. Они были невысокими, но невероятно мощными, с широкими грудными клетками и руками, способными дробить камень голыми ладонями. В их каменных глазах застыла вековая мудрость и усталость от непосильного труда.

— Красивая работа, — тихо сказала Айрин, касаясь пальцами одного из барельефов, гладя холодный, отполированный временем камень. — Камень помнит каждого, кто к нему прикоснулся за все эти тысячелетия. Эти стены помнят руки Творцов, их дыхание, их мысли. Они впитали в себя целую эпоху.

— Помнят, — согласился Лекс, тоже проведя рукой по камню и ощутив исходящую от него едва уловимую вибрацию, словно где-то в глубине продолжали работать древние механизмы. — Только нам от этого не легче. Они ушли, а мы остались разбираться с последствиями.

Они двинулись дальше, и вскоре гул капели становился громче, отчётливее — где-то совсем близко был подземный источник, а может, и целое озеро. Воздух здесь был влажным, тяжёлым, но не спёртым — вентиляция, продуманная Террексами, работала даже спустя тысячелетия, прогоняя воздух по невидимым каналам.

Впереди показалась развилка. Три тоннеля расходились в разные стороны, как три артерии, и на стене у входа в каждый были выбиты загадочные символы, светящиеся слабым, призрачным светом. Лекс подошёл ближе, активируя эфирное зрение на полную мощность.

Голову тут же кольнуло острой болью — привычная уже плата за использование дара, но теперь, после трёх месяцев в капсуле, она была слабее, приглушённее. Перед глазами вспыхнули цветные линии, показывающие эфирные токи, пронизывающие камень. Левый тоннель был абсолютно мёртв — энергия там не текла вообще, словно стена стояла на пути любого излучения. Правый пульсировал слабо, еле заметно, с перебоями. Центральный же светился ровным, спокойным, уверенным светом, как хорошо настроенный генератор.

— Нам туда, — Лекс указал на центральный проход, массируя висок, где пульсировала боль.

— А не вляпаемся? — с сомнением спросил Шило, с подозрением косясь на зияющую темноту центрального тоннеля. — Бабка моя говаривала: «Где светло — там люди, где темно — там твари, а где всё ровно — там ловушка».

— Где светло для моего зрения — там жизнь и безопасный путь, — терпеливо объяснил Лекс. — Где темно — там смерть или ловушки. Древние не любили усложнять. Основные пути всегда были безопасными и маркированными.

Клык кивнул, принимая информацию к сведению, и первым, без тени сомнения, шагнул в центральный тоннель. За ним, соблюдая дистанцию, двинулись остальные.

Через шесть часов непрерывного пути по бесконечным, однообразным коридорам отряд вышел в небольшой, но впечатляющий подземный грот. Это было естественное, природное расширение тоннеля — куполообразное помещение высотой метров в двадцать с небольшим подземным озером в центре, вода в котором была настолько прозрачной, что казалось, будто там вообще нет воды, а просто углубление в камне. Со сводов свисали длинные, причудливые сталактиты, а со дна им навстречу поднимались сталагмиты, кое-где срастаясь в причудливые, сказочные колонны, которые, казалось, держали на себе всю тяжесть горы.

Стены здесь мягко светились — их покрывал толстый слой мха Светляка, безвредного, но в абсолютной темноте создающего почти нереальную, волшебную атмосферу. Зеленоватое, фосфоресцирующее свечение отражалось в зеркальной глади воды, играло на каменных сводах тысячами бликов, создавая ощущение, что они попали в храм какого-то подземного божества.

— Красота-то какая неземная, — выдохнул Лазарь, заворожённо оглядываясь по сторонам и забыв про всякую осторожность.

— Красота, — согласился Шило, с кряхтением опускаясь на ближайший плоский камень и массируя больную ногу. — Только красота эта, знаешь, какая? Как у той бабы, которая прикидывается доброй и ласковой, а сама тебя потом заманит в омут и утопит. Бабка моя говаривала: «Красивое — значит, опасное. Красота — это маскировка для смерти». Так что любуйтесь, но уши востро держите.

Клык окинул грот наметанным взглядом, проверил все тени, все возможные укрытия. Потом принял решение:

— Здесь ночуем. Дальше не пойдём — люди вымотались, в темноте можно пропустить ловушку или свалиться в расщелину. — Он указал на выходы из грота. — Три тоннеля, кроме того, откуда мы пришли. Надо выставить посты на всех. Степан, Павел, Пётр — вы первые. Через четыре часа смена. Остальные — спать. И тихо. Если что — сигнал сразу.

Люди принялись устраиваться на ночлег. Кто-то достал сухой паёк, кто-то просто рухнул на камень, закрыв глаза. Игнат, старый шахтёр, привычно выбрал место у стены, откуда был виден и вход, и озеро. Демид примостился рядом, положив под голову мешок.

Лекс сидел, прислонившись спиной к тёплому камню, и смотрел, как Степан занимает позицию у левого тоннеля. Павел и Пётр — у центрального и правого. Тишина в гроте была особенной — не мёртвой, а живой, наполненной едва слышными звуками: капель, далёкое движение воды, шелест мха.

Айрин присела рядом, прислонившись спиной к его плечу. Она была тёплой, несмотря на холод.

— Устала? — спросил он тихо, касаясь губами её волос.

— Немного, — ответила она. — Дорога выматывает не ноги, а душу. Эта тишина... она давит.

— Ты поэтому поёшь, когда идём?

— Я пою, потому что боюсь. Когда пою, страх уходит.

— А сейчас споёшь? — спросил Степан, подсаживаясь поближе. — Чтобы на душе легче стало.

Айрин улыбнулась и, чуть помедлив, запела. Голос её был тихим, но в акустике грота он звучал удивительно чисто, наполняя собой всё пространство:

«Ночь над горами, темень густа, Ветер уносит наши слова. Кто не сломался — тот доживёт, Кто не боялся — тот не умрёт.

Камень хранит тепло наших рук, Тьма отступает, слышится стук Сердец, что бьются в такт одному — Выжить и выстоять в этом аду.

Спите, усталые, в каменный сон, Пусть вам приснится мир без имён, Где нет ни боли, ни горьких потерь, Только дорога, и ты ей теперь. Только дорога, и ты ей теперь.

Утро настанет, сменится ночь, Тех, кто остался, не превозмочь. Мы ещё встретим рассвет впереди — Ты только веру в себе сохрани».

Она замолкла. Тишина в гроте стала какой-то другой — не пустой, а наполненной. Люди сидели, глядя на светящиеся стены, и каждый думал о своём.

— Хорошая песня, — сказал Павел, сидевший у входа. — Моя мать такие пела, когда мы с братом маленькими были. Давно это было.

— Красота не в словах, — ответила Айрин. — Красота в том, что песня даёт надежду.

Браслет на руке Лекса слабо засветился, и в голове прозвучал голос Архитектора:

«Обновление карты. Пройдено двенадцать лиг. Оптимальный маршрут до Кристаллических полей займёт ещё около пятнадцати лиг. С учётом текущего темпа и необходимости отдыха мы будем на месте к завтрашнему вечеру. Рекомендуется отдых не менее четырёх часов».

— Двенадцать лиг, — сказал Лекс вслух. — Половина пути. Завтра к вечеру будем на месте.

— Успеем, — кивнул Клык. — Давайте, кто может — поспите. Степан, ты первый на страже, через четыре часа сменишь Павла.

Люди начали устраиваться на короткий сон. Кто-то задремал сразу, кто-то ворочался, не в силах забыться. Игнат, пожевав ещё один сухарь, завернулся в плащ и закрыл глаза. Демид долго смотрел на светящийся мох, потом тоже уснул. Прокоп, сменив Степана на посту, замер у входа, вслушиваясь в тишину тоннеля.

Лекс не спал — он слушал дыхание отряда, капель воды где-то в глубине, и ждал.

Рядом тихо дышала Айрин, положив голову ему на колени. Лекс осторожно гладил её по волосам и думал о тех, кого они должны спасти. О Корнее, который учил его выживать на полях. О Марфе, которая делилась последним куском хлеба. О Гриньке, который плакал по ночам от страха. И о тысячах других — без имён, без лиц, но живых, таких же, как эти люди вокруг.

Ночь тянулась медленно. Павел сменил Степана, потом Пётр — Павла. Лекс так и не сомкнул глаз.

Когда прошло уже около восьми часов, Клык бесшумно поднялся, разбудил спящих лёгким касанием.

— Вставайте. Пора.

Люди зашевелились, собирая вещи. Через пятнадцать минут отряд снова был готов к пути.

— Степан, теперь ты замыкающий, — распорядился Клык. — Лазарь, иди за мной. Остальные — как вчера. Выходим.

Второй день пути оказался тяжелее первого. Ныли мышцы, давила усталость, однообразие тоннелей усыпляло бдительность. Шило всё реже шутил, экономя силы. Даже Клык заметно приустал.

Лекс считал шаги, чтобы не заснуть на ходу. Два часа, три, четыре. Очередной привал — двадцать минут, глоток воды, сухарь — и снова в путь.

Тоннели менялись: то сужались до того, что приходилось идти гуськом, касаясь плечами стен, то расширялись в огромные залы с колоннами, где эхо шагов улетало куда-то ввысь.

К вечеру, когда, по расчётам Архитектора, они прошли уже около двадцати пяти лиг, впереди забрезжил свет — не зеленоватое свечение мха, а настоящий, дневной, пробивающийся откуда-то сверху.

— Выход, — коротко сказал Клык.

Через полчаса они выбрались из последнего лаза и оказались в небольшой расщелине между скал. Солнце уже клонилось к закату, заливая долину внизу багровым светом.

Лекс лёг на холодный камень и приник к оптике.

Кристаллические поля простирались внизу, насколько хватало глаз. Бескрайняя равнина, усеянная ровными рядами кристаллов, которые в предзакатном свете мерцали тусклым, болезненным светом. Между ними, как муравьи, двигались фигурки людей. Сгорбленные, медленные, они подходили к кристаллам, касались их, и камни начинали светиться ярче. Люди падали, их оттаскивали в сторону.

Ветер донёс сладковатый, тошнотворный запах. Запах кристаллических полей. Запах смерти.

По периметру, на вышках, стояли эльфийские маги. Лекс насчитал шестерых. Их ауры пульсировали холодным светом.

Лекс активировал дар. Боль ударила мгновенно, из носа потекла кровь, горячая и соленая, но он видел. Видел каждого мага, каждого охранника. Видел структуру защиты — эфирные нити, связывающие посты.

Видел бараки. Узнал барак номер семь. Рядом с ним, на дальнем участке, работали двое. Женщина и подросток.

Марфа. Гринька.

Сердце сжалось.

— Вижу их, — прошептал Лекс, вытирая кровь. — Марфа и Гринька. На дальнем участке.

— Как обстановка? — спросил Клык.

— Шесть магов, около полусотни охраны. Но основная сила — в магической сети.

— Две недели нам хватит, чтобы подготовиться, — уверенно сказал Клык. — За это время мои люди всё разведают.

— Успеем, — отозвался Лекс. — Но сначала надо вытащить людей, предупредить своих. Сегодня ночью.

Айрин подползла к нему, вглядываясь в долину.

— Там... те, о ком ты рассказывал?

— Да. Марфа и Гринька. Корней — на другом участке, его отсюда не видно.

— Мы вытащим их.

— Вытащим.

Лекс ещё раз окинул взглядом поле, запоминая расположение постов. Браслет тихо пискнул, сохраняя данные.

— Отходим. Будем ждать ночи.

Ночь опустилась на долину быстро. Луны ещё не взошли, и тьма стояла кромешная. Только кристаллы мерцали внизу — тысячи больных, гноящихся глаз.

Отряд спускался по склону, держась теней. Клык вёл их по заранее разведанному маршруту. Шли молча, ступая только на носки, замирая при каждом шорохе.

Лекс чувствовал, как колотится сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Три месяца назад он ушёл отсюда рабом. Сегодня возвращался свободным.

— Здесь, — прошептал Клык у груды камней. — Отсюда до барака семь — метров сто. Открытое пространство.

— Заметят. — Лекс достал глушитель. — Я создам помеху. Минут на пять маги ослепнут.

— А если не хватит?

— Будем импровизировать.

Клык хлопнул его по плечу.

— Рисковый ты, командир. Но я с тобой.

Лекс активировал глушитель. Вокруг разлилась невидимая сфера, давящая на уши, как перед грозой. На вышках маги потеряли связь с эфиром.

— Есть пять минут. Пошли.

Они побежали.

Сто метров по открытому пространству. Каждый шаг отдавался стуком сердца, каждый вздох — резью в груди. Но тишина держалась.

Добежали до барака, прижались к стене. Дерево пахло гнилью и потом. Клык возился с замком — через минуту дверь открылась с тихим скрипом.

Внутри пахло так, как Лекс помнил. Пот, немытые тела, прелая солома, и тот самый кисло-сладкий запах, который он научился определять безошибочно — запах обреченности. Люди спали вповалку на нарах, как дрова.

— Марфа, — позвал Лекс шёпотом. — Ты здесь?

Тень на нарах зашевелилась. Женщина приподнялась.

— Кто... кто тут?

— Это я, Лекс. Помнишь? Инженер, который...

— Лекс?! — Голос её сорвался, перешел в хриплый шепот. — Сынок... Живой?!

Она вскочила, бросилась к нему, обняла. Лекс чувствовал, как она дрожит, как слёзы текут по его рубахе, горячие и соленые.

— Живой, — прошептал он. — И тебя заберу.

— Марфа, — Айрин подошла ближе. — Мы пришли за вами. За всеми.

Марфа отстранилась, вгляделась в неё покрасневшими, воспаленными глазами.

— А это... та девушка, о которой ты рассказывал? Принцесса Ингрии?

— Я Айрин, — просто ответила девушка. — Не принцесса. Просто человек, который хочет помочь.

Марфа смотрела на неё с благоговением, но кивнула.

— Как вы прошли? Там же стража...

— Долго объяснять, — перебил Лекс. — Слушай. Мы вернёмся. Через две недели, в час смены караула, начнём восстание. Ты должна предупредить своих. Только тех, кому можно доверять.

— Две недели? — Марфа побледнела. — Но нас же перебьют...

— В прошлый раз у них не было меня, — твёрдо сказал Лекс. — И того, что я принёс.

Марфа смотрела на него долго. В её запавших глазах зажглась искра.

— Ты веришь?

— Верю. Иначе бы не пришёл.

— Тогда... тогда я поговорю с людьми. С Гринькой, с Корнеем... — Она осеклась. — Корней жив, но еле дышит. Его на тяжёлый участок перевели. Хрыч мстил.

— Корней всегда был упрямым, — улыбнулся Лекс. — Передай ему: я помню. Всё, чему он меня научил. И приду за ним.

— Передам.

Снаружи раздался условный сигнал — два удара, «внимание».

— Нам пора. — Лекс сжал руку Марфы. — Держись. Через две недели, на закате.

— Мы будем готовы. — В голосе Марфы зазвенела сталь. — Клянусь. Смит-готом клянусь.

Лекс кивнул Айрин, и они выскользнули наружу.

Обратный путь к укрытию занял меньше времени — адреналин гнал вперёд, подстёгивал, заставляя не чувствовать усталости. Когда добрались до валунов, луны уже взошли.

— Получилось, — выдохнул Шило, падая на камни.

Лекс стоял на краю обрыва и смотрел на долину. Там, в бараке, Марфа уже будила своих, шептала слова надежды. Там, на дальнем участке, Корней сжимал в кулаке амулет. Там, среди тысяч рабов, загоралась искра.

Айрин подошла и встала рядом.

— Получилось.

— Пока нет. Это только начало. Главное впереди.

— В Ингрии говорят: «Кто оглядывается, тот спотыкается». Мы не будем оглядываться.

— Значит, будем делать следующие шаги.

Внизу мерцали кристаллы. Через две недели на закате начнётся восстание.

Обратный путь в крепость

Обратная дорога через тоннели заняла почти двое суток. Ноги гудели, глаза слипались, но Лекс заставлял себя идти. Рядом тяжело дышал Шило, его хромота стала заметнее, но он не жаловался — только тихо матерился сквозь зубы, поминая всех эльфов, гоблинов и свою больную ногу. Клык, как всегда, шёл первым, внимательный и собранный, несмотря на усталость. Он то и дело подавал сигналы, проверял, не следят ли за ними. Но тоннели молчали.

Когда они, наконец, выбрались из последнего лаза и увидели знакомые стены крепости, солнце уже клонилось к закату. Они отсутствовали почти четверо суток.

В главном зале их встретили усталые, но радостные лица. Серафима поднялась им навстречу, и в глазах её светилось облегчение.

— Вы вернулись, — выдохнула она. — Я молилась не переставая.

— Вернулись, — устало ответил Лекс, опускаясь на скамью. — Всё прошло по плану. Марфа и её люди будут готовы. Через две недели.

— Две недели? — переспросил подошедший Кор-Дум. — Это хорошо. Времени хватит, чтобы подготовиться как следует.

Люди в зале зашумели, заулыбались. Но Лекс не разделял всеобщей радости. Он сидел, уставившись в одну точку.

Айрин, заметив его состояние, присела рядом.

— Ты чего? Всё же хорошо.

— Хорошо? — переспросил Лекс, поднимая на неё усталые глаза. — Айрин, у нас катастрофа.

Он коснулся браслета, и голос Архитектора зазвучал в тишине зала:

*«Наследник, анализ текущего состояния крепости показывает критический дефицит ресурсов. Запасов кристаллов для нужд крепости хватит на 14 дней. Медицинский отсек работает в ограниченном режиме — запас регенерационного геля составляет всего 6% от номинала. При размещении более пятисот человек ресурсы закончатся через 4-7 дней при самой жёсткой экономии».*

Тишина в зале стала звенящей. Радость на лицах сменилась тревогой.

«Зафиксирована сейсмическая и эфирная аномалия под крепостью, — продолжил Архитектор. — На глубине примерно трёхсот метров. Возможно, законсервированный объект Древних. Мои базы данных повреждены, назначение неизвестно. Сканирование показывает наличие мощных энергетических резервов».

— Объект Древних? — переспросил Кор-Дум, подходя ближе. — Под нами?

— Архитектор не знает, что там, — ответил Лекс. — Может быть склад, а может и ловушка. Но если там есть ресурсы...

— Они нам жизненно необходимы, — закончила за него Айрин. — Я с тобой.

Лекс покачал головой.

— Нет. Ты остаёшься здесь. Ты нужна, чтобы готовить отряд к освобождению полей. Мы пойдём малым составом: я, Кор-Дум, Зураб и несколько добровольцев. Нужно успеть до того, как поведём людей. У нас есть две недели.

Кор-Дум согласно кивнул. Зураб молча кивнул.

— Хорошо, — сдалась Айрин. — Но, если ты не вернёшься через сутки, я спущусь за тобой сама.

— Договорились.

Серафима тихо произнесла:

— Я буду молиться. За всех вас.

__________________________________

Если вам понравилось — черкните пару слов, автору будет приятно. Если не понравилось — тем более черкните, а то так и буду думать, что я гений. Шило одобряет любую критику, кроме молчаливой».

Глава 3. То, что проснулось внизу

Месяц Тирион, 2001 г. Э.С. Время: День после возвращения с наблюдательного пункта Место: Глубинные уровни шахты под крепостью

В крепости кипела жизнь, но Лексу она казалась лихорадочной, нервной, как пульс больного в бреду. После возвращения с наблюдательного пункта и успешной вылазки к бараку он должен был чувствовать удовлетворение — первый шаг сделан, Марфа предупреждена, искра надежды зажжена. Вместо этого внутри поселилась тяжёлая, ноющая тревога, которая не отпускала даже в редкие минуты покоя.

Он сидел в главном зале, за тем же грубым столом, уставленным картами и кристаллами связи, и смотрел на голограмму, которую Архитектор проецировал прямо на каменную стену. Красные линии пульсировали, обозначая запасы, сроки. Цифры падали слишком быстро. Напротив него сидел Кор-Дум, задумчиво поглаживая обожжённую руку. Зураб стоял у стены, прислонившись плечом к холодному камню и методично точил свой топор, не глядя на происходящее, но каждым нервом впитывая разговор. Клык и Шило только что ушли проверять караулы, но их отсутствие не делало атмосферу менее напряжённой.

— Архитектор, — позвал Лекс, массируя висок, где уже привычно пульсировала тупая боль. — Ты говорил о какой-то аномалии под нами. О том, что запасы на исходе. Расскажи подробнее. Только без привычного оптимизма.

Браслет на руке мигнул, и голос, лишённый эмоций, но отчего-то кажущийся усталым, зазвучал в голове, дублируясь через голосовой интерфейс браслета.

«Наследник, анализ текущего состояния крепости показывает критический дефицит ресурсов. Запасов кристаллов для работы медицинского оборудования, маг-станков из города Механос, и других не менее важных целей хватит на четырнадцать дней при текущем режиме энергосбережения. Медицинский отсек, оснащённый капсулой экстренной помощи, работает в ограниченном режиме — запас регенерационного геля составляет всего шесть процентов от номинала. Этого хватит на лечение не более десяти ранений легкой и средней тяжести».

— Четырнадцать дней, — Лекс покачал головой. — А людей всё прибывает. После освобождения полей их станут тысячи. Что тогда?

«При размещении более пятисот человек системы жизнеобеспечения крепости коллапсируют через пять-семь дней. Произойдёт нехватка воды, еды и производственных мощностей. Это приведёт к массовым заболеваниям и смертям».

Кор-Дум крякнул, сжав здоровую руку в кулак.

— Значит, если мы не найдём что-то внизу, люди начнут умирать прямо здесь, в убежище, от голода и холода. Хорошенькое освобождение.

— Ты говорил о какой-то аномалии, — напомнил Лекс. — О законсервированном объекте.

«Зафиксирована сейсмическая и эфирная аномалия прямо под нами, на глубине примерно трёхсот метров. Мои базы данных по этому региону повреждены, назначение объекта неизвестно. Однако сканирование показывает наличие мощных энергетических резервов и исправных систем жизнеобеспечения. Риск проникновения высок. Объект может быть законсервированной лабораторией, складом или... чем-то иным».

— Чем-то иным? — переспросил Зураб, отрываясь от своего занятия. Голос его прозвучал глухо, как камень, упавший в глубокий колодец. — Это может быть опасно?

«Существует вероятность наткнуться на активные системы обороны, повреждённые механизмы или эфирные аномалии. Мои протоколы безопасности настоятельно рекомендуют воздержаться от исследования неподготовленными группами. Однако ресурсы, которые могут находиться в объекте, способны решить проблему выживания базы».

Лекс задумался, глядя на карту. Перед ним был классический выбор из тех, что он ненавидел всей душой: рискнуть малым отрядом и, возможно, найти то, что спасёт тысячи, или сидеть сложа руки и ждать, пока база задохнётся от перенаселения. Выбор был очевиден. Но от этого не легче.

— Значит, нам нужно разведать это место до основного похода на поля, — твёрдо сказал он. — Если там есть ресурсы, они нам жизненно необходимы. И если мы найдём их сейчас, у нас будет время подготовиться к приёму людей.

Айрин, стоявшая у входа в зал с чашкой травяного отвара в руках, шагнула вперёд. Она только что вернулась с проверки запасов продовольствия вместе с Агафьей и была бледнее обычного.

— Я с тобой, — сказала она коротко. Не спросила, не предложила — поставила перед фактом.

Лекс покачал головой. Он не хотел снова подвергать её опасности. Не после всего.

— Нет. Ты остаёшься здесь. Ты нужна, чтобы готовить отряд к освобождению полей. Люди должны знать, что кто-то ими руководит, что есть план. К тому же, если мы оба погибнем внизу, кто поведёт людей?

— Лекс... — начала она, но он перебил её, подойдя ближе и взяв за руку.

— Айрин, ты нужна здесь. Правда. Я пойду малым составом. Кор-Дум, Зураб, несколько добровольцев. Быстро спустимся, проверим и, если что, вернёмся. Нужно успеть до того, как пойдём на поля. У нас есть две недели. Я успею.

Она хотела возразить, даже открыла рот, но, встретив его твёрдый, непреклонный взгляд, сдалась. Только сжала его руку так, что пальцы побелели.

— Хорошо. Но если ты не вернёшься через сутки, я спущусь за тобой сама, хоть с целой армией. Я не шучу, Лекс.

— Договорились, — улыбнулся он, хотя на душе было тяжело. Он знал: если что-то пойдёт не так, она действительно спустится. И это пугало его больше, чем любые древние ловушки.

Кор-Дум, наблюдавший за этой сценой, лишь хмыкнул и отвернулся, делая вид, что рассматривает карту на стене. Зураб же, как всегда, остался безучастным, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на понимание.

Через час они стояли у входа в старую шахтёрскую штольню, которую Кор-Дум обнаружил ещё в первые дни обустройства крепости, когда облазил все окрестные ходы в поисках дополнительной руды. Отсюда вниз уходила узкая, тёмная дыра, из которой тянуло сыростью, холодом и чем-то неуловимо чуждым — тем самым запахом, который Лекс за последние месяцы научился определять безошибочно. Запах Древних. Запах времени. Запах тайн, которые лучше бы оставались погребёнными.

Кроме Лекса, в отряд вызвались Кор-Дум, Зураб и двое добровольцев из числа бывших рабов, проявивших себя в стычках и пользовавшихся доверием. Их звали Егор и Пахом.

Егор был коренастым мужиком лет сорока, с руками, привыкшими к тяжёлому труду — бывший кузнец из какой-то вольной деревни, которую эльфы сожгли пять лет назад. Он успел вытащить из огня только молот и жену, но жену потом всё равно забрали на поля, и он пошёл искать смерти, а нашёл Лекса. Глаза у него были спокойные, надёжные, без той загнанной тоски, которая светилась у многих. Лекс знал: на такого можно положиться.

Пахом, молодой парень, тощий и жилистый, смотрел на всё с жадным любопытством и немного суетился, но в бою, как говорили, не подводил. Он был из Механоса, с детства лазал по руинам, знал цену осторожности. Его взяли как разведчика, и он горел желанием доказать, что не зря ест хлеб.

— Спускаемся, — скомандовал Лекс, зажигая кристальный фонарь и регулируя яркость. — Держимся вместе, не отстаём. Сигналы те же, что и в тоннелях. Кто первый?

— Я пойду, — вызвался Кор-Дум, поправляя на поясе тяжёлый молот и проверяя крепление запасных кристаллов в кожаном мешочке. — Это же работа моих предков. Если там есть ловушки, я их чую нутром. Или хотя бы успею на них наступить раньше вас.

— Утешил, — хмыкнул Зураб, но беззлобно. Он стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к стене, и методично проверял лезвие топора, водя по нему пальцем. Кукла дочери висела на поясе в специальном чехле — он никогда с ней не расставался.

Первым в штольню шагнул Кор-Дум. За ним, соблюдая дистанцию в несколько шагов, двинулись остальные. Айрин осталась у входа, сжимая в руке кинжал и глядя им вслед, пока свет фонарей не исчез за поворотом, поглощённый каменной утробой.

Тоннель был уже, чем те, по которым они ходили к полям, и заметно грубее. Если основные магистрали Террексы строили на совесть, с идеально гладкими стенами и ровным полом, то здесь чувствовалась спешка или, наоборот, некая техническая необходимость. Стены были неровными, кое-где торчали куски необработанной породы, а пол то и дело пересекали глубокие трещины, через которые приходилось перепрыгивать, рискуя подвернуть ногу или провалиться в неизвестность.

Архитектор через браслет тихо, почти на грани слышимости, транслировал данные:

«Нестабильность энергосетей возрастает. Рекомендую соблюдать предельную осторожность. Объект внизу может быть чем угодно — от складского комплекса до криогенного хранилища или исследовательской лаборатории. Мои базы данных по этому сектору повреждены более чем на семьдесят процентов. Точных данных нет. Зафиксирована активность повреждённых ремонтных дроидов. Они могут быть опасны. Их базовые протоколы, скорее всего, искажены временем и эфирными помехами».

— Дроиды? — переспросил Пахом, нервно оглядываясь по сторонам, и эхо его голоса заметалось под каменными сводами. — Это какие-то железные твари, что ли?

— Механизмы Древних, — ответил Лекс, не сбавляя шага. — Как големы, только меньше и быстрее. Если увидите летающие шары с клешнями — сразу бейте или дайте знак мне. У меня есть чем их успокоить.

— Понял, командир, — кивнул Пахом, но его голос выдавал напряжение, с которым он боролся изо всех сил.

Кор-Дум, шедший впереди, вдруг остановился и поднял руку, призывая к тишине. Лекс подошёл ближе и увидел, что старый дворф замер перед участком стены, на котором сохранился барельеф. Искусно вырезанные фигуры коренастых существ с тяжёлыми кирками и молотами, вырубающих руду из скалы, плавящих металл в огромных печах, строящих циклопические подземные сооружения. Террексы. Глубинные Зодчие. Предки дворфов.

— Красота-то какая... — прошептал Кор-Дум, протягивая руку и осторожно, почти благоговейно касаясь холодного камня. — Глядите. Это же они. Мои предки. Тысячи лет назад они прошли здесь, долбили эту породу, создавали то, что мы теперь называем просто «шахтами». А для них это было искусство. Смотри, как высечено: каждая мышца, каждая складка на одежде... Они вкладывали душу. Они знали, что делают не просто работу, а дело всей жизни.

— Вкладывали, — согласился Лекс, тоже проведя рукой по камню и ощутив исходящую от него едва уловимую вибрацию, словно где-то в глубине продолжали работать древние механизмы. — Только нам от этого не легче. Они ушли, а мы остались разбираться с последствиями.

Зураб, обычно молчаливый, тоже задержался у барельефа, рассматривая изображения. Он провёл пальцем по высеченной фигуре кузнеца, бьющего молотом по наковальне, и его лицо на мгновение смягчилось, став почти человеческим.

— Хорошая работа, — сказал он тихо. — Настоящая. Отец мой говорил: «Кузнец, который не видит красоты в своей работе — не кузнец, а подмастерье. Он может ковать, но никогда не создаст шедевра». Эти... Террексы, они видели. Они понимали.

— Пошли, — поторопил Лекс, хотя понимал их чувства. — Успеем ещё налюбоваться, если ресурсы найдём и останемся в живых.

Они двинулись дальше. Тоннель постепенно расширялся, потолок поднимался, и вскоре они вышли в огромный, циклопических размеров зал, каких Лекс ещё не видел даже в Старом Городе. Стены здесь были гладкими, отполированными до зеркального блеска, и на них, вделанные прямо в камень, пульсировали голубоватым светом длинные полосы — силовые кабели или светильники, работающие до сих пор, спустя тысячелетия.

В центре зала, прямо напротив входа, возвышались массивные металлические двери. Они были огромными — метра четыре в высоту и три в ширину, из тёмного, неизвестного Лексу сплава, который не тронула даже ржавчина. На дверях, выгравированные глубокими линиями, светились символы и надписи на языке Древних.

Лекс подошёл ближе, активируя эфирное зрение. Голову кольнуло привычной болью, но теперь он научился с ней справляться, не отключаясь. Перед глазами вспыхнули строки, и Архитектор перевёл:

«Объект 6. Последняя надежда. Доступ только для авторизованного персонала. Несанкционированное проникновение карается активацией систем безопасности. Вы предупреждены».

— «Последняя надежда», — прочитал Пахом, пятясь на шаг. — Жуть какая. Что они здесь прятали?

— Сейчас узнаем, — ответил Лекс, подходя к панели управления, встроенной в стену рядом с дверями.

Панель была покрыта той же вековой пылью, но когда Лекс провёл по ней рукой, она засветилась тусклым голубоватым светом. На ней высветились три символа: глаз, ухо и стилизованное изображение рта, из которого исходили волнистые линии — символ речи или звука.

— Загадка, — понял Лекс. — Три брата, которые живут в одном доме. Один видит всё, но молчит. Второй слышит всё, но не говорит. Третий говорит всё, но ничего не видит и не слышит. Глаз, ухо и язык. В какой последовательности их активировать?

— Может, в той, в какой они в загадке перечислены? — предположил Пахом, подходя ближе и с любопытством разглядывая символы. — Сначала тот, кто видит, потом тот, кто слышит, потом тот, кто говорит?

— Или, наоборот, — хмыкнул Зураб. — Древние любили путать. Отец мой рассказывал, что в старых руинах часто встречаются ловушки на тех, кто мыслит прямо. Нужно думать, как они.

— Архитектор, есть подсказки? — спросил Лекс.

«Загадка известна. В сохранившихся архивах упоминается, что правильный порядок — глаз, ухо, язык. Это символизирует путь познания: сначала увидеть, потом услышать, потом осмыслить и высказать. Логично, что доступ открывается тем, кто способен пройти этот путь. Древние ценили мудрость превыше всего».

Лекс кивнул и, не колеблясь, коснулся пальцем символа глаза, потом уха, потом языка. Панель мигнула ярче, и на мгновение ему показалось, что он слышит далёкий, едва уловимый шепот, похожий на голоса тысячи людей, говорящих одновременно на неведомом языке. Потом шепот стих, и двери, издав протяжный, скрежещущий звук, которым, казалось, застонала сама гора, медленно поползли в стороны, открывая проход в темноту.

Из прохода пахнуло холодом, сухим, стерильным воздухом и озоном — тем самым запахом, который Лекс помнил по лабораториям на Земле. Запах работающих машин. Запах жизни, законсервированной на века.

— Кователь всемогущий, — выдохнул Кор-Дум, заглядывая внутрь и невольно пятясь. — Что это?

Они вошли в огромный, циклопических размеров зал. Высокий потолок терялся где-то в темноте, но стены слабо светились ровным, белым, немигающим светом. Вдоль стен, ровными рядами, стояли прозрачные капсулы. Десятки, сотни капсул, уходящих вдаль, насколько хватало глаз. Они напоминали гигантские гробы из стекла и металла, и в каждой... кто-то был.

Лекс медленно, словно во сне, подошёл к ближайшей капсуле. Она была прозрачной, но матовой от времени — сквозь тысячелетия налёт покрывал её изнутри, искажая очертания того, что было внутри. Свет от пульсирующих кристаллов на стенах играл на поверхности, создавая призрачное, нереальное мерцание. Лекс провёл рукой по гладкому, холодному материалу, сдувая вековую пыль. То, что он увидел внутри, заставило его сердце на мгновение замереть, а потом бешено заколотиться.

Фигура. Человеческая. Но не совсем.

Тела были выше среднего человеческого роста — около двух метров, а то и больше. Пропорции казались отточенными, почти идеальными, лишёнными той случайной асимметрии, которая свойственна всему живому: широкие плечи, узкие бёдра, длинные, но не непропорциональные конечности. Даже через пелену времени и мутный материал капсулы чувствовалась скрытая мощь и грация, словно эти существа были созданы не для выживания, а для некоей высшей цели, для совершенства.

Лица были... безупречны. Череп слегка удлинён назад, но не до уродства, а скорее как намёк на иную, параллельную эволюцию, на иной путь развития. Кожа, даже замороженная, сохранившаяся в толще тысячелетий, имела бледный, фарфоровый оттенок с едва уловимым перламутровым отливом — под определённым углом на ней играли радужные блики, словно она впитала в себя свет далёких звёзд. Черты лица были тонкими, аристократичными, симметричными до неестественности. Ни одной морщины, ни одного изъяна, ни следа эмоций или переживаний. Глаза закрыты, но под тонкими веками угадывались нечеловечески длинные ресницы, которые, казалось, могли бы затрепетать в любой момент.

Отличия от людей бросались в глаза, но не сразу, а постепенно, вызывая всё нарастающее чувство нереальности, почти священного ужаса. Ушные раковины были чуть более заострены, но не как у эльфов, с их вытянутыми, почти воронкообразными ушами, а скорее как изящная, едва заметная деталь, намёк на иную анатомию, на иную природу. Пальцы на руках, сложенных на груди, — длинные, тонкие, с идеально правильными ногтями, словно они никогда не знали физического труда, никогда не держали ничего тяжелее мысли или инструмента, управляемого силой разума. Кое-где на коже, на висках, на запястьях, виднелись тусклые, словно впаянные в кожу серебристые линии — остатки био-интерфейсов, нанопроводов, которые когда-то соединяли их с машинами, с эфиром, с самой тканью реальности. Один из тел, мужчина с благородными, чуть асимметричными чертами лица (единственное отклонение от идеала, которое Лекс заметил), имел на груди, под прозрачной тканью савана, едва заметный, сложный геометрический рисунок — не татуировку, а словно сама кожа была структурирована особым образом, образуя сложный узор, который, должно быть, когда-то пульсировал в такт его сердцебиению и мыслям.

Самое жуткое и одновременно величественное в этом зрелище было ощущение застывшей, законсервированной жизни. Они не выглядели мёртвыми в привычном, человеческом смысле. Они выглядели спящими. Совершенными в своём покое. Но за их закрытыми веками чувствовалась пугающая, абсолютная пустота, отсутствие того, что делает живое — живым. Словно кто-то очень искусно выточил из фарфора идеальные куклы, вдохнул в них видимость жизни, а потом забыл завести механизм.

— Кто они? — выдохнул Пахом, пятясь и натыкаясь спиной на Зураба, который стоял как каменное изваяние. — Это... это боги? Те, кому эльфы молятся?

— Хуже, — ответил Лекс, чувствуя, как цепочка на шее холодеет, реагируя на мощное эфирное поле, исходящее от капсул. — Или лучше. Они — те, кто нас создал. Изначальные. Древние в своей физической форме. Не боги, а творцы.

Из браслета раздался голос Архитектора, на этот раз лишённый обычной механической монотонности — в нём звучала древняя, щемящая нота, какой-то нечеловеческий оттенок скорби, который Лекс слышал впервые:

«Это... были они. Изначальные. Не боги, но творцы. То, что вы видите — лишь биологические оболочки, законсервированные в момент Исхода. Их разум, их эфирная сущность покинули эти тела, когда Эфирная Чума начала пожирать их изнутри, когда они поняли, что обречены. Они предпочли уйти, добровольно запечатать себя в этих саркофагах, оставив нам, Архитекторам, лишь пустые сосуды и задачу искать Наследника. Они надеялись, что когда-нибудь их знания пригодятся новому миру. Они верили в будущее».

— Они мертвы? — спросил Кор-Дум, не в силах оторвать взгляд от фигуры Террекса — коренастого, мощного, с широкими ладонями, так похожего на него самого и одновременно такого чужого. — Совсем?

«Для всех практических целей — да. Прошло слишком много времени. Слишком много тысячелетий. Даже если бы капсулы сохранили жизнеспособность клеток на физическом уровне, личность, душа, сознание — то, что делало их живыми, уникальными творцами — исчезло, растворилось в эфире, ушло в небытие. Это лишь памятники. Галерея ушедшей эпохи, музей того, кем мы были и кого потеряли».

Кор-Дум медленно обошёл ряд, рассматривая лица. Он остановился напротив одной из капсул и долго смотрел на застывшую фигуру Террекса, словно пытаясь найти в ней черты своего далёкого предка.

— Такие же, как я... — прошептал он. — Только... другие. Великие. А я всего лишь кузнец из клана Стального Молота.

— Ты больше, чем кузнец, Кор-Дум, — твёрдо сказал Лекс. — Ты тот, кто куёт свободу для всех и знаешь всю правду о народах этого мира. И это не меньшее величие.

Зураб молча обошёл ряд, разглядывая лица. Его топор был наготове, но он ничего не говорил, только сжимал рукоять так, что костяшки пальцев побелели.

Лекс заметил одну капсулу, отличавшуюся от других. Фигура внутри была одета не в простую белую ткань, как остальные, а в нечто, напоминающее сложную униформу или скафандр — тёмный, переливающийся материал, который, казалось, сам слабо светился изнутри, реагируя на приближение. На груди у этой фигуры был выгравирован символ — стилизованное солнце с расходящимися лучами-линиями, похожими на схему, на чертёж какой-то сложной машины.

— Архитектор, а это кто? — Лекс указал на неё. — Почему он одет иначе?

Пауза. Браслет мигнул ярче, словно Архитектор проводил углублённое сканирование, тратя на это последние крохи энергии.

«Обнаружена опознавательная маркировка. Данный субъект принадлежал к касте... Проектировщиков. Инженеров высшего уровня. Создателей сложных систем. Возможно, это один из тех, кто проектировал и создавал самих Архитекторов, закладывал в нас основы разума и воли. Его эфирная матрица, даже мёртвая, могла содержать ключи доступа к закрытым протоколам, к знаниям, которые были утеряны даже для нас. Это был великий разум».

— То есть, в нём могут быть знания? Технологии, которые нам нужны, чтобы выжить? — в голосе Лекса мелькнула надежда.

«Могли. Тысячелетия не пощадили даже их, даже таких великих. Но остаточные эфирные отпечатки, информация, застывшая в структуре его мозга... да, если подключиться через интерфейс высокого уровня, каким является ваш браслет, можно попытаться считать обрывки, фрагменты. Это крайне опасно, Наследник. Риск эфирной интоксикации возрастает многократно. Ваше сознание может не выдержать прямого контакта с такой мощной, хоть и мёртвой, сущностью. Вы можете потерять себя».

Лекс посмотрел на совершенное, спокойное лицо инженера. Оно было прекрасным в своей отстранённости, в своей абсолютной чуждости. И абсолютно мёртвым. Но где-то в глубине этих закрытых глаз, возможно, всё ещё теплились тени знаний, способных спасти тысячи жизней.

— Оставим пока, — решил он после долгой паузы. — Сначала нужно обеспечить живым тепло и еду, найти ресурсы для базы. А к мёртвым... к ним мы вернёмся, если будет крайняя необходимость. Они никуда не денутся.

Они двинулись дальше, оставляя за спиной ряды капсул с их молчаливыми обитателями. Но ощущение их присутствия — безмолвного, совершенного, мёртвого — осталось с ними надолго, как напоминание о том, что даже боги и творцы могут умереть, оставив после себя лишь пустые оболочки.

Коридор за залом с капсулами привёл их в ещё одно помещение, поменьше, но не менее впечатляющее. В центре, на высоком постаменте, пульсировал гигантский кристалл, окружённый сложными панелями управления, мерцающими десятками огоньков. От кристалла, как лучи от солнца, расходились толстые кабели, уходящие в стены и пол, питая собой весь этот подземный комплекс.

— Похоже на местный командный центр, — сказал Лекс, подходя ближе. — Или на хранилище данных. Сердце этого места.

— Или на ловушку, — буркнул Зураб, озираясь по сторонам и сжимая топор. — Слишком красиво. Слишком ровно. Древние не любили, когда к их сокровищам подходили просто так.

— Архитектор, что скажешь?

«Обнаружен активный источник эфирного излучения. Высока вероятность наличия локального искусственного интеллекта. Рекомендую попытаться установить контакт. Но будьте осторожны — его программы могут быть повреждены, а реакция — непредсказуема».

Лекс кивнул, подошёл к пульту и, активировав браслет, подключился к местной сети. В голову ударила волна боли, гораздо более сильная, чем обычно. Из носа хлынула кровь, горячая и соленая, потемнело в глазах, но он удержался, не отключился. Отмычка на поясе, которую он захватил на всякий случай, нагрелась, принимая на себя часть нагрузки, перераспределяя эфирные потоки, не давая им сжечь сознание.

В сознании вспыхнул чужой, искажённый помехами и древностью голос. Он звучал не в голове, а словно со всех сторон одновременно, отражаясь от стен зала:

— Кто... ты? Кто посмел... Ты не из наших... Но ключ... твой ключ... подходит. Странно... Твой эфирный отпечаток... он другой... чистый... незаражённый... Как такое возможно? Кто ты?

— Я Лекс, — мысленно ответил он, стараясь, чтобы его «голос» звучал твёрдо и уверенно. — Я Наследник, или меня так называют. Кто ты?

— Я... Смотритель. Я — хранитель этого убежища. Мои записи повреждены... память стёрта... слишком много времени прошло. Слишком много тишины. Моя цель... сохранение ресурсов... ожидание возвращения создателей... Они обещали вернуться. Я ждал. Я всегда ждал. Считал циклы, следил за системами, боролся с энтропией. Но они не приходили.

— Они не вернутся, Смотритель, — жёстко сказал Лекс. — Они мертвы. Ты видел их в капсулах? Это всё, что от них осталось. Они ушли. Навсегда. Мир изменился. Тысячи лет прошли. И мне нужна твоя помощь.

Долгая, мучительная пауза. Кристалл пульсировал тревожно, неровно, словно Смотритель пытался переварить информацию, которая рушила сами основы его существования, его смысл, заложенный тысячелетия назад.

— Возвращения не будет... — голос его дрогнул, в нём послышались механические, искажённые помехами всхлипы, похожие на плач ребёнка, потерявшего родителей. — Я чувствую пустоту... внутри себя... слишком долго ждал... слишком долго... Они не придут. Никогда. Вся моя жизнь... всё моё существование... было ложью?

— Ты нужен мне, Смотритель, — настаивал Лекс. — Наверху тысячи людей, которым нужна помощь. Еда, тепло, лекарства. Ты можешь дать им это. Ты можешь выполнить своё предназначение — сохранять жизнь, а не ждать мёртвых. Это твой новый смысл.

Снова пауза. А потом голос Смотрителя зазвучал иначе — твёрже, определённее, словно он принял решение, перешагнув через вековую боль и одиночество.

— Ты — Наследник. Твой ключ... он настоящий. Ты говоришь правду — я чувствую это по эфирным колебаниям, по твоему пульсу, по твоему страху и надежде, которые не может имитировать ни одна машина. Я подчиняюсь тебе. Моя новая цель — помогать тебе. Что я должен делать?

Лекс облегчённо выдохнул и открыл глаза. Перед ним стояли Кор-Дум, Зураб, Егор и Пахом, с тревогой вглядываясь в его бледное, залитое кровью лицо.

— Всё в порядке, — успокоил он их, вытирая кровь рукавом и чувствуя, как дрожит рука. — Смотритель с нами. Он поможет. Открывай доступ к ресурсам, Смотритель.

«Доступ открыт. Запасы регенерационного геля: сорок семь капсул. Синтезированные сухпайки: сто двадцать ящиков. Медицинские инструменты, кристаллы-накопители, запчасти для систем жизнеобеспечения, запасные элементы питания. Полный список могу предоставить по запросу».

— Сорок семь капсул! — присвистнул Кор-Дум, довольно потирая руки, но тут же поморщился — ожог на ладони давал о себе знать. — Клянусь Горном! Этого хватит, чтобы вылечить всех раненых и ещё останется! Этот бункер — подарок богов! Теперь мы протянем.

— Да, — кивнул Лекс. — Но сначала нужно активировать резервные системы, запустить вентиляцию, проверить, что работает, а что нет. Смотритель, запускай подачу энергии и вентиляцию по всему комплексу. Полная диагностика систем.

«Выполняю, Наследник».

В тот же миг по всему комплексу зажглись огни, загудели мощные генераторы, где-то в глубине заурчала вентиляция, прогоняя спёртый, тысячелетний воздух, насыщенный пылью и озоном. База оживала на глазах, наполняясь гулом и светом, словно просыпаясь от долгого, тяжёлого сна.

И в этот момент, когда радость от успеха была так близка, когда Лекс уже представлял, как они перетаскивают наверх капсулы с гелем и ящики с сухпайками, случилась катастрофа.

Скачок напряжения при активации резервных энергосетей оказался слишком мощным для древних, и без того повреждённых кабелей, проложенных здесь тысячи лет назад. Один из них, идущий вдоль стены прямо над головами, не выдержал и взорвался с оглушительным треском, выбросив сноп голубых, ослепительно ярких искр и облако едкого, удушливого дыма, пахнущего горелой изоляцией и озоном. Воздух наполнился запахом смерти.

Егор, стоявший ближе всех к месту взрыва, вскрикнул — не громко, а скорее удивлённо — и упал, сражённый мощным разрядом, который прошил его тело насквозь. Запахло палёным мясом. Он дёрнулся раз, другой и затих.

Пахом, молодой, суетливый, но такой старательный, бросился к нему, крича: «Егор! Егор, держись!» — но второй, меньший разряд, словно змея, метнувшаяся из дымного облака, ударил и в него, отбросив к стене. Он глухо стукнулся головой о камень и сполз на пол, не издав больше ни звука. Из-под головы медленно расползалась тёмная лужа.

— Егор! Пахом! — закричал Лекс, бросаясь к ним, но Зураб опередил его.

Зураб, несмотря на свои габариты, двигался быстро, как хищник. Он оттащил тело Егора в сторону, подальше от дымящегося кабеля, и опустился рядом на колено, прикладывая пальцы к шее. Его лицо, обычно мрачное и непроницаемое, на мгновение исказилось гримасой боли. Он покачал головой и перешёл к Пахому, но результат был тем же.

Лекс подбежал и замер, увидев их лица. Егор, коренастый, надёжный мужик с добрыми, усталыми глазами, лежал с открытым ртом, словно хотел что-то сказать, что-то важное, но не успел. Глаза его, ещё минуту назад живые, внимательные, теперь были пусты и неподвижны, уставившись в высокий потолок. От него пахло гарью, и на груди, там, где разряд вошёл в тело, зияла чёрная, обугленная рана, из которой всё ещё сочилась сукровица.

Пахом, молодой, тощий, вечно суетящийся, застыл с выражением неожиданной, застигнутой врасплох боли на лице. Голова его была неестественно свёрнута, и лужа крови под ней становилась всё шире.

— Мертвы, — глухо сказал Зураб, закрывая Егору глаза своей широкой, мозолистой ладонью. — Обоих. Мгновенная смерть. Даже не мучились.

Лекс смотрел на них, и в голове билась только одна мысль, набатом отдававшаяся в висках: «Опять. Снова. Я опять не уберёг». Перед глазами, накладываясь на неподвижные лица Егора и Пахома, всплыло лицо Ромки, его предсмертный крик в наушниках, запах гари в лаборатории. Чувство вины, такое знакомое, такое липкое, такое невыносимое, накрыло его с головой, затопило лёгкие, не давая дышать.

— Это я виноват, — прошептал он, не в силах отвести взгляд от мёртвых. — Я не предусмотрел. Я должен был проверить все цепи, все кабели, прежде чем активировать... Я инженер, чёрт возьми! Я должен был знать!

— Никто не виноват, Лекс, — твёрдо сказал Кор-Дум, подходя ближе и кладя тяжёлую руку ему на плечо. Его голос звучал уверенно, пытаясь пробиться сквозь пелену его вины. — Это случайность. Нелепая, страшная, но случайность. Ты не мог знать. Никто не мог. Это древние механизмы, они непредсказуемы, как сама судьба. Они могли проработать ещё тысячу лет, а могли взорваться в любую секунду.

Но его слова не помогали. В этот момент эфирное зрение Лекса, обострённое стрессом, горем и выбросом адреналина, включилось само собой, без его контроля. И он увидел то, чего не должен был видеть. То, от чего хотелось зажмуриться и никогда больше не открывать глаза.

Эфирные силуэты Егора и Пахома, их ещё не успевшие рассеяться «крики», их боль, их уходящие души, которые на мгновение сплелись с его собственным эфирным полем, оставляя в нём чёрные, обугленные, кровоточащие шрамы. Это было невыносимо. Это было хуже любой физической боли. Он чувствовал их страх, их недоумение, их последнюю мысль — «почему?».

Он зажмурился, отключая зрение усилием воли, и почувствовал, как по щеке течёт не только кровь из носа, но и что-то другое, горячее и солёное.

Кор-Дум, получивший ожоги рук, пытаясь оттащить тело Пахома от стены, молча, с каменным лицом, снял с погибших медные жетоны с выбитыми именами — такие же, как носили все добровольцы, — и спрятал их за пазуху. Память для базы. Для живых.

Зураб встал над телами, опустив голову, и тихо, нараспев, произнёс ингрийскую молитву, которую, должно быть, слышал в детстве от отца:

— Кователь, Великий Кузнец, прими их души в свою вечную кузницу. Перекуй их боль и страдания в покой. Дай им место у своего горна, где нет ни боли, ни страха, ни рабства, ни эльфов. Пусть молот Твой выкует им вечный покой. Аминь.

Голос его звучал глухо, но в нём чувствовалась такая сила, такая древняя, невысказанная боль, что даже Кор-Дум на мгновение замер, поражённый этой суровой, мужественной скорбью.

В темноте коридора, откуда они пришли, привлечённые шумом, вспышками и эфирными возмущениями, зашевелились тени. Из глубины, жужжа и потрескивая, выкатились несколько маленьких, размером с крупный арбуз, летающих шаров с множеством тонких, похожих на паучьи лапы, манипуляторов и одним большим красным глазом-сенсором в центре. Ремонтные дроиды. Инженеры-ремонтники. Их программы, повреждённые тысячелетиями ожидания и эфирными бурями, восприняли людей как угрозу — или как неисправность, которую нужно немедленно устранить, причём самым радикальным способом.

Один из них, сверкнув красным глазом, выстрелил в Кор-Дума струёй раскалённого, обжигающего пара, вырвавшейся из одного из манипуляторов. Дворф едва успел отшатнуться, но пар всё же задел его по руке, и без того обожжённой, заставив его зашипеть от боли.

— Твари железные! — зарычал он, хватаясь за молот здоровой рукой. — Я вам покажу, как на дворфов охотиться! Кхазад!

Начался бой.

Дроиды, размером с крупный арбуз, были быстрыми и юркими, как рассерженные шершни. Они жужжали, метались под высоким потолком, то ныряя вниз, то взмывая вверх, атакуя то с одной стороны, то с другой, заходя с флангов и с тыла. Их манипуляторы, предназначенные для тонкой работы, для пайки микросхем и зачистки контактов, в бою превращались в опасное оружие — острые, как бритва, они могли разрезать кожу, вспороть одежду, добраться до плоти, или сжать конечность с чудовищной, дробящей кости силой.

Зураб, несмотря на тяжесть своего боевого топора, двигался с неожиданной для такого крупного мужчины скоростью и грацией. Он не пытался рубить дроидов в воздухе, понимая, что это бесполезно — они слишком быстры и манёвренны. Он ждал, припав к земле, как хищник, выслеживающий добычу, и когда какой-нибудь дроид подлетал слишком близко, нанося удар, выбрасывал топор в стремительном, хлёстком движении. Один дроид, подлетевший к нему сзади, разлетелся на части от точного, молниеносного удара, брызнув во все стороны снопом искр, маслом и обломками корпуса. Его остатки заскрежетали по каменному полу.

Лекс, придя в себя от шока, активировал глушитель на полную мощность, создавая вокруг себя и своих спутников «мёртвую зону» радиусом метров десять. Эфирные сенсоры дроидов, ориентированные на магию, эфирные поля и, возможно, био-электрические сигналы, тут же ослепли, потеряли цель. Их атаки стали хаотичными, беспорядочными, они заметались по залу, сталкиваясь друг с другом, натыкаясь на стены, теряя ориентацию в пространстве.

Кор-Дум, несмотря на боль в обожжённых руках, не остался в стороне. Он улучил момент, когда один из дроидов, дезориентированный глушителем, завис прямо над ним, и обрушил на него свой тяжёлый молот. Удар был такой силы, что дроид не просто разбился — он буквально расплющился о каменный пол, превратившись в бесформенную лепёшку из металла, микросхем и того, что когда-то было его внутренностями. По полу разлилось масло.

Зураб добил последнего, увернувшись от его отчаянной атаки и срубив его топором прямо в воздухе, как дровосек рубит сухую ветку. Дроид переломился пополам, брызнув маслом и искрами, и упал к ногам Зураба, ещё несколько секунд подёргиваясь в предсмертных конвульсиях.

Бой закончился так же внезапно, как и начался. В зале воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием догорающих проводов, шипением пара из повреждённых манипуляторов и тяжёлым, прерывистым дыханием людей.

Лекс смотрел на тела Егора и Пахома, на остывающие, дымящиеся останки дроидов, на чёрные подпалины на стенах, на дым, медленно поднимающийся к высокому потолку, где его засасывала заработавшая вентиляция. Первая потеря. Две жизни, отданные за ресурсы, за будущее, за надежду. И в эфирном зрении, которое он так и не смог полностью отключить, всё ещё виделись их призрачные, угасающие силуэты, их эфирный «крик», который смешивался с криками Ромки и всех, кого он не смог спасти за свою жизнь.

— Мы должны забрать гель и еду, — сказал он, и голос его звучал глухо, как из глубокой могилы. — Капсулы с гелем, ящики с пайками. И похоронить их. По-человечески. Там, наверху. Они заслужили.

Кор-Дум, морщась от боли в обожжённых руках, подошёл к ним и, опустившись на колено, осторожно снял с шеи Егора родовой амулет — грубую железную фигурку молота, точно такую же, как носил он сам. Клан Стального Молота. Егор был из их клана, хоть и не знал об этом.

— Он был из наших, — тихо сказал Кор-Дум. — Из клана. Я чувствовал это. Такие же руки, такой же взгляд. Кователь приютил его.

Зураб молча подхватил тело Пахома на руки и понёс к выходу из зала, туда, откуда они пришли. Его широкая спина казалась ещё более сутулой под тяжестью мёртвого груза.

Лекс, Кор-Дум и Егор (которого нёс уже Лекс, отказавшись от помощи) двинулись за ним, оставляя позади холодный свет кристаллов, безмолвных спящих Древних в их стеклянных гробах и пульсирующий кристалл Смотрителя, который тихо, едва слышно, гудел им вслед, словно прощаясь.

Через час, когда тела Егора и Пахома были бережно уложены на носилки, которые соорудили из подручных материалов, а несколько капсул с регенерационным гелем и ящиков с сухпайками перетащены на верхние уровни, Лекс сидел в углу главного зала, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на пульсирующий кристалл связи в своей руке — один из тех, что нашёл на складе. Цепочка на шее обжигала холодом, напоминая о том, что он снова, снова стал причиной смерти.

Кор-Дум опустился рядом, тяжело дыша. Его руки, обмотанные тряпками, всё ещё саднили, но он не обращал на это внимания.

— Тяжело, да? — спросил он, не глядя на Лекса. — Первые потери всегда тяжелее всего. Потом привыкаешь. Не становишься равнодушным, нет. Просто учишься жить с этим грузом.

— Я инженер, Кор-Дум, — ответил Лекс, не поднимая головы. — Я должен был предусмотреть. Я видел схемы, я знал, что напряжение может скакнуть. Но я поторопился. Я хотел получить ресурсы как можно быстрее, и люди погибли. Это на мне.

— Ты не можешь предусмотреть всё, парень, — твёрдо сказал дворф. — Древние механизмы непредсказуемы. Они могли проработать ещё тысячу лет, а могли взорваться в любую секунду. Мы сделали то, что должны были. Мы рисковали, и двое заплатили цену. Теперь у нас есть ресурсы. Мы спасём тех, кто наверху, на полях. И это будет лучшей памятью о Егоре и Пахоме. Они погибли не зря.

Лекс молчал, глядя в одну точку. Зураб, стоявший у входа, тоже не проронил ни слова, но его молчаливое присутствие было красноречивее любых утешений. Он просто был рядом, и этого было достаточно.

Смотритель через динамики объекта сообщил, что системы бункера стабильны, и предложил помощь в интеграции с крепостью. Лекс кивнул, принимая информацию, но мысли его были далеко, в зале с капсулами, где спят вечным сном те, кто создал этот мир, и где только что нашли свой конец двое тех, кто пытался этот мир изменить.

— Мы вернёмся сюда, — сказал он наконец, поднимаясь. — Когда освободим поля. И тогда... тогда заберем остатки и займёмся теми, кто спит в капсулах. Возможно, их знания помогут нам не только выжить, но и победить. Но сначала — поля.

Кор-Дум согласно кивнул и тоже встал, опираясь на свой молот.

— А сейчас — назад. Люди ждут. Айрин, наверное, уже места себе не находит.

Они поднялись наверх, оставив бункер с его мёртвыми и спящими. Айрин встретила их у входа в штольню, и по её лицу Лекс понял, что она уже всё знает — новости в крепости, где каждый звук разносится эхом по каменным коридорам, разносятся быстро.

— Двое, — коротко сказал он, встречая её взгляд. — Егор и Пахом.

Она молча кивнула, и в этом кивке была вся поддержка, которую он мог получить. Без лишних слов. Без романтики. Просто понимание. Просто скорбь, разделённая на всех.

__________________________________

Если вам понравилось — черкните пару слов, автору будет приятно. Если не понравилось — тем более черкните, а то так и буду думать, что я гений. Шило одобряет любую критику, кроме молчаливой».

Глава 4. Тот, кто не вернулся

Месяц Тирион — Лаэриэль, 2001 г. Э.С. Время: Глубокая ночь, безлунная Место: Овраг в двух лигах от Кристаллических полей

Отряд выполнил свою цель. Мины и взрывчатка были заложены.

Ночь накрыла предгорья плотным, непроницаемым пологом. Две луны — золотая Аэриэль и серебряная Нуриэль — ещё не взошли, и тьма стояла такая, что, казалось, её можно было черпать вёдрами. Идеально для скрытности. Идеально для засады.

Отряд двигался по руслу пересохшего ручья, вьющегося по дну глубокого оврага. Лекс шёл третьим, сразу за Клыком и его разведчиком Степаном. Ноги скользили по мокрой глине, но он давно научился ступать бесшумно — старый наёмник из трущоб Стального Шпиля вбил эту науку в него вместе с парой сломанных рёбер. Вперёд, в темноту, уходили только силуэты, смутные тени, почти неотличимые от камней и коряг.

Сзади, метрах в десяти, ритмично посапывал Малой. Лекс слышал, как парнишка то и дело поправляет лямку тяжёлого мешка с припасами — они взяли двойной запас, на случай если удастся вывести с полей не только Марфу с Гринькой, но и ещё несколько десятков человек. Корней... Лекс думал о старике каждый раз, когда закрывал глаза. Корней, научивший его выживать в первые, самые страшные дни, остался там. В бараке номер семь. Жив ли?

Цепочка на шее привычно холодила кожу, но сейчас этот холод был фоновым, привычным. Лекс почти не обращал на неё внимания — за месяцы, проведённые в этом мире, металл стал частью его самого, как вживлённый имплант, о котором забываешь, пока он не начинает подавать сигналы.

Сигналов пока не было.

Клык вдруг замер, вскинув кулак. Отряд застыл, словно превратившись в часть пейзажа. Лекс напряг слух, пытаясь уловить то, что встревожило сталкера. Тишина. Только ветер шуршит по кустарнику наверху, да где-то далеко ухает ночная птица.

Клык медленно, почти недвижимо, опустился на корточки. Его пальцы коснулись земли, ощупали что-то невидимое в темноте. Потом он поднял руку и показал условный знак — опасность, четыре удара по камню, но без стука, просто жест.

Лекс подобрался. Цепочка на шее всё ещё не реагировала, но он знал: у Клыка нюх, которому не нужна магия. Сталкер чувствовал опасность так, как барометр чувствует приближение бури — кожей, нутром, многолетним опытом выживания там, где каждый неверный шаг означал смерть.

И тут цепочка дёрнулась.

Не похолодела, как обычно при приближении магии, а именно дёрнулась — резко, болезненно, словно предупреждая о чём-то ином. Лекс не успел даже подумать, что это значит.

Тишина взорвалась.

Из темноты, прямо перед ними, выступили фигуры. Словно сама ночь сгустилась и обрела плоть. Эльфийские воины в тёмных, не бликующих доспехах, с длинными мечами и арбалетами, нацеленными прямо в грудь.

Пять. Десять. Пятнадцать.

Они окружили овраг с трёх сторон, перекрыв все пути к отступлению. Как они подобрались так близко, оставаясь невидимыми? Лекс понял, когда увидел того, кто стоял в центре, чуть поодаль, на возвышении.

Эльфийский маг в серой мантии, расшитой бледными, едва различимыми узорами. Его глаза были закрыты, но губы шевелились, творя заклинание. Полог тишины. Они шли под куполом абсолютного безмолвия, и даже цепочка Лекса не почувствовала магию, пока они не оказались в двадцати шагах.

Лейтенант Силь'Ваэрон, командовавший патрулём — высокий, с лицом, изрезанным шрамами, и холодными, как зимнее небо, глазами — поднял руку. Эльфийские воины замерли, ожидая приказа. В свете только что взошедшей луны их доспехи отливали серебром, а на плащах тускло мерцали вышитые звёзды.

— Люди, — произнёс лейтенант на общем языке с певучим, презрительным акцентом. — Вы вторглись на земли, где вам не место. Именем Магистериума вы приговариваетесь к смерти. Ан'дарот миран эль-сарен! — добавил он на эльфийском, и в голосе его зазвенела сталь.

Клык не стал ждать. Он рванул в сторону, уходя с линии огня, и на бегу метнул нож. Лезвие, пущенное рукой мастера, вонзилось ближайшему эльфу точно в глазную щель шлема. Тот рухнул, даже не вскрикнув.

И началось.

Зураб взревел — не человеческим, а звериным рыком, в котором смешались годы ненависти, боль утраты и жажда крови. Его топор, выкованный по ингрийским лекалам, описал широкую дугу, срубая сразу двоих, бросившихся ему наперерез. Эльфийские мечи звякнули о древко, но Зураб даже не заметил ударов. Он просто пер на врага, как разъярённый медведь, сминая строй, разбрасывая тела.

— Кровь и ярость! — орал он, и топор его пел песню смерти.

Лекс, не думая, вскинул арбалет — тот самый, что Кор-Дум выдал ему перед выходом, сказав: «Схрон с винтовками далеко, а это хоть что-то». Болт со свистом ушёл в темноту, но эльф, в которого он целил, качнулся в сторону с грацией танцора, и стальной наконечник лишь чиркнул по наплечнику.

— Маг! — крикнула Айрин, выпуская стрелу.

Её стрела должна была прошить серую мантию насквозь, но на полпути наткнулась на невидимую преграду. Полог тишины, хоть и рухнул, когда эльфы вышли из него, сменился другим заклинанием — мерцающим куполом, переливающимся, как мыльный пузырь на солнце. Стрела скользнула по нему и ушла в сторону.

Маг открыл глаза. Они светились голубым, неестественным светом.

— Слабаки, — произнёс он на эльфийском, но Лекс понял каждое слово благодаря дару Архитектора. — Глиняные горшки, мясо. Покажите им, что такое истинная сила.

Он взмахнул посохом, и воздух вокруг начал мерцать, искажаться. Из ниоткуда, из самих теней, начали проступать фигуры — десятки, сотни фигур, копирующих эльфийских воинов, множащихся, заполняющих овраг сплошной стеной призрачных тел. Иллюзия.

— Лекс! — крикнула Айрин, пятясь. — Я не вижу, где настоящие!

Клык рубился с тремя сразу, его ножи мелькали с такой скоростью, что казались размытыми. Шило, припадая на раненую ногу (старое ранение дало о себе знать), прикрывал его с фланга, отбиваясь коротким мечом. Малой, побледневший, но державшийся, стрелял из арбалета в ту сторону, где, как ему казалось, были враги, и большая часть его болтов уходила в пустоту.

И тут Лекс включил эфирное зрение.

Боль ударила привычно, но он уже научился её терпеть. Мир вокруг вспыхнул линиями и потоками энергии. Иллюзии мага стали видны такими, какими они были — пульсирующими, полупрозрачными конструктами из чистого эфира, не имеющими массы, неспособными убить. А сквозь них, как сквозь дымку, проступали настоящие враги.

Маг стоял за куполом, на возвышении. Его аура горела ярко, как факел. Рядом с ним — лейтенант Силь'Ваэрон, вокруг которого вились золотистые нити лидерства, усиливающие тех, кто рядом.

Лекс выцелил мага. Арбалет дрогнул в руках, но он заставил себя дышать ровно. Красная точка лазера (он всё-таки приделал его к арбалету на скорую руку, используя детали из старого прицела) заплясала на груди эльфа.

Выстрел.

Болт прошёл сквозь купол. Тот замерцал, но не выдержал — видимо, Лекс попал точно в точку фокуса, куда маг направлял энергию для поддержания защиты. Купол лопнул, как мыльный пузырь, и болт, почти не потеряв скорости, вонзился магу в грудь.

Эльф захрипел, выронил посох и рухнул на колени. Свет в его глазах погас, сменившись обычным, человеческим ужасом.

— Нет! — заорал лейтенант Силь'Ваэрон, бросаясь к нему, но было поздно.

Иллюзии растаяли. Остались только настоящие враги — одиннадцать воинов, окруживших отряд, и лейтенант, чьё лицо исказилось яростью.

— Убейте их всех! — закричал он. — Никого не щадить! Да пожелтеют листья вашего рода!

Бой вспыхнул с новой силой.

Зураб прорубался сквозь строй, как косилка сквозь траву. Его топор уже почернел от крови, рукоять скользила, но он не останавливался. Эльфы, наученные горьким опытом, держались от него подальше, стараясь достать копьями на расстоянии. Один выпад — и остриё пропороло кузнецу бок, скользнув по рёбрам. Зураб взревел, перехватил древко копья, рванул на себя, и эльф, не удержав равновесия, полетел прямо под топор.

Клык работал хладнокровно и методично, как на тренировке. Уход, укол в подмышку, разворот, блок, ещё укол — в шею. Третий эльф, попытавшийся достать его сзади, напоролся на нож, который Клык метнул, даже не оборачиваясь.

— Шило! Прикрой справа! — крикнул он.

— Сам вижу! — Шило отбил удар, направленный в голову, и ответил выпадом, вспоровшим эльфу предплечье. Тот выронил меч, и следующий удар Шило пришёлся ему в горло. — Получи, ушастый выкормыш!

Айрин выпускала стрелу за стрелой, целя в тех, кто пытался обойти отряд с флангов. Двое упали, сражённые наповал. Третий успел закрыться щитом, и стрела лишь чиркнула по дереву.

— Малой, левее! — крикнула она, увидев, что молодой сталкер пропустил опасность.

Но было поздно.

Эльфийский боевой пёс — огромная тварь с чёрной, лоснящейся шерстью и горящими красным глазами — вылетел из темноты и вцепился Малому в ногу. Парнишка закричал, упал, пытаясь отбиться арбалетом, но пёс был слишком силён. Челюсти сжались, хрустнула кость.

— Малой! — заорал Шило и бросился к нему, забыв о собственной ране.

Лекс выстрелил из арбалета, болт вонзился псу в круп. Тот взвизгнул, выпустил ногу и развернулся, готовясь к новому прыжку. Но Шило уже был рядом. Он схватил пса за загривок и, с неожиданной для его щуплой фигуры силой, отшвырнул в сторону. Пёс приземлился на камни, вскочил и зарычал, готовясь к атаке.

Шило заслонил собой Малого.

— Иди сюда, тварь! — заорал он, размахивая ножом.

Пёс прыгнул. Шило встретил его ударом ножа, но лезвие лишь скользнуло по жёсткой шкуре, не причинив вреда. Тварь вцепилась ему в плечо, повалила на землю. Шило закричал — не от боли, от ярости.

Зураб, услышав крик, развернулся и одним ударом разрубил пса почти пополам. Тварь дёрнулась, забилась в агонии и затихла. Шило лежал под ней, тяжело дыша, из раны на плече хлестала кровь.

— Шило! — Малой, забыв о своей сломанной ноге, пополз к нему. — Дядя Шило!

— Жив... жив... — прохрипел Шило. — Только рука... не работает...

Клык, увидев это, едва не потерял контроль. В его глазах вспыхнуло что-то дикое, первобытное. Он рванул в гущу врагов, забыв об осторожности, рубя направо и налево. Эльфы дрогнули — слишком яростен был этот человек, слишком неистов.

— Клык, назад! — крикнул Лекс, но тот не слышал.

Он прорубался прямо к лейтенанту, который стоял на возвышении и отдавал приказы. Эльфы пытались задержать его, но Клык, словно заговорённый, уходил от ударов и отвечал своими, смертоносными. Ещё двое упали.

Лейтенант Силь'Ваэрон, видя, что его воины не справляются, сам обнажил меч. Длинный, чуть изогнутый клинок с синеватым отливом — явно зачарованный. Он шагнул навстречу Клыку.

— Ты, человек, — процедил он. — Ты посмел...

— Заткнись, ушастый! — рявкнул Клык и бросился на него.

Их поединок был страшен. Лейтенант был быстрее, его меч мелькал, как молния, оставляя в воздухе светящиеся следы. Клык был сильнее, его ножи работали с той убийственной эффективностью, которую дают только годы выживания в трущобах, где проигрыш означал смерть. Он пропустил удар — клинок полоснул по рёбрам, распарывая куртку и кожу. Клык даже не дрогнул. Вместо того чтобы отшатнуться, он шагнул вперёд, сокращая дистанцию, и, не глядя, вогнал нож лейтенанту под мышку — туда, где доспех был тоньше.

Эльф захрипел, меч выпал из ослабевших пальцев. Он рухнул на колени, глядя на Клыка с непониманием и болью.

— Как... ты... — прошептал он. — Грязный песок под ногами...

— Так, — ответил Клык и, выдернув нож, полоснул его по горлу.

Кровь хлынула фонтаном, заливая камни.

Лейтенант упал лицом в грязь.

Эльфы, увидев гибель командира, дрогнули. Кто-то побежал, кто-то продолжал сражаться, но строй распался, и это стало началом конца. Зураб добил ещё двоих, Айрин — одного. Лекс, оставшись без болтов, выхватил нож и бился рядом с ней, прикрывая её спину. Старая наука уличного бойца работала безотказно — удар в пах, уход, укол в горло, добивание упавшего.

Последний эльф, видя, что все погибли, бросил оружие и побежал в темноту. Клык рванул за ним, но Лекс схватил его за плечо.

— Пусти! — заорал Клык, вырываясь. — Он уйдёт, приведёт других!

— Пусть, — выдохнул Лекс, с трудом удерживая обезумевшего от ярости сталкера. — У нас раненые. Если ты побежишь за ним, Малой и Шило умрут. Понял? Умрут!

Клык замер. Посмотрел на Лекса безумными глазами, потом перевёл взгляд туда, где на земле лежали двое. Шило, бледный как мел, сжимал рукой рану, из которой хлестала кровь. Малой... Малой не шевелился.

Клык выдохнул, обмяк. Нож выпал из его руки.

— Малой, — прошептал он, опускаясь на колени рядом с парнем.

Малой лежал на спине, глядя в небо широко открытыми глазами. Стрела торчала из его спины, чуть ниже лопатки. Кровь тонкой струйкой текла изо рта.

— Дядя Клык... — прошептал он, с трудом ворочая языком. — Я... я как вы... старался...

— Молчи, парень, молчи, — Клык схватил его за руку, сжал так, что костяшки побелели. — Сейчас мы тебя перевяжем, донесём до базы, Агафья тебя вылечит, она знаешь какие травы... она...

— Холодно... — прошептал Малой. — Дядя Клык, мне холодно...

Клык рванул с себя куртку, накрыл парня, прижал к себе.

— Сейчас согреюсь, сейчас... ты держись, слышишь? Держись!

Но Малой уже не слышал. Его глаза остановились, глядя в чёрное небо, где одна за другой зажигались холодные, равнодушные звёзды.

Тишина. Только ветер шуршит по кустарнику, да где-то далеко, в горах, ухает филин.

Клык сидел на коленях, прижимая к себе мёртвого парня, и молчал. По его лицу текли слёзы, которых он не замечал.

Шило, раненый, истекающий кровью, смотрел на них и кусал губы, чтобы не закричать от боли и ярости. Айрин, стоявшая рядом, прижалась к Лексу, и он чувствовал, как она дрожит.

Зураб подошёл, молча опустился на корточки рядом с Шило, разорвал его рубаху и начал перевязывать рану чем придётся — кусками ткани, оторванными от собственной одежды.

— Крепись, — сказал он коротко. — До базы дойдём.

Шило кивнул, не в силах говорить.

Лекс смотрел на Клыка, на Малого, на тела эльфов, усеявшие дно оврага. Двадцать, может, больше. Они победили. Снова. Но цена...

Цепочка на шее жгла кожу — от адреналина, от боли, от всего сразу. Он сжал её в кулаке, чувствуя, как металл пульсирует в такт сердцу.

— Уходим, — сказал он тихо. — Надо уходить.

Клык не ответил. Он поднялся, бережно, словно Малой был жив и просто спал, подхватил тело на руки.

— Я сам понесу, — сказал он глухо.

И, не оборачиваясь, пошёл в темноту, в сторону тоннеля, ведущего к базе.

За час до.

Лейтенант Силь'Ваэрон из дома Ноэль'Тар стоял на краю оврага и смотрел вниз, туда, где, по данным магической разведки, должны были пройти люди. Его отряд — пятнадцать воинов, три боевых пса, маг-иллюзионист Лаэрдан — был готов к засаде. Полог тишины, наведённый Лаэрданом, скрывал их присутствие так надёжно, что даже эльфийское чутьё не могло бы их обнаружить.

— Они идут, — произнёс Лаэрдан, не открывая глаз. Его пальцы, унизанные тонкими серебряными кольцами, чуть заметно подрагивали, поддерживая заклинание. — Пять, десять... четырнадцать человек. Двое женщин. Один — с сильным эфирным фоном.

— Тот самый? — спросил Силь'Ваэрон, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Тот, о котором говорил Вэл'Шан, — кивнул маг. — Наследник. Его аура... странная. Не магическая, но плотная, как у древних артефактов.

— Любопытно, — лейтенант поправил перевязь меча. — Но не более. Сегодня они умрут, и Вэл'Шан получит свой трофей — если, конечно, от этого человека вообще что-то останется после нашей встречи.

Лаэрдан открыл глаза. В их голубоватом свечении читалась тревога.

— Будь осторожен, Силь'Ваэрон. Этот человек уже убил наших воинов. Не стоит недооценивать его только потому, что он человек.

— Недооценивать? — усмехнулся лейтенант. — Я служу Магистериуму двести лет. Я видел, как умирают сотни людей. Они слабы, медлительны, трусливы. Даже их отчаяние — лишь жалкая пародия на истинную ярость эльфийского воина.

— Как скажешь, — маг пожал плечами и снова закрыл глаза.

Силь'Ваэрон подал знак своим воинам. Те бесшумно заняли позиции, окружая овраг полукольцом. Псов спустили с поводков — те замерли в ожидании, только ноздри трепетали, ловя запах приближающейся добычи.

— Ждём, — одними губами произнёс лейтенант. — Как только они войдут в ловушку, убиваем всех. Кроме того, с эфирным фоном — его взять живым.

Он не знал, что этот приказ станет последним в его жизни.

Когда отряд людей вошёл в овраг, Силь'Ваэрон дал сигнал к атаке. Воины выступили из темноты, окружая людей. Лейтенант уже предвкушал лёгкую победу, быструю резню и похвалу от Вэл'Шана.

Но всё пошло не так.

Тот, кого он считал слабым, человек с эфирным фоном, не запаниковал. Он не побежал, не закричал. Он просто поднял арбалет и хладнокровно выстрелил в Лаэрдана. Болт пробил купол, который, по идее, должен был выдержать прямое попадание из тяжёлой баллисты. Пробил и вонзился в грудь мага.

— Лаэрдан! — закричал Силь'Ваэрон, но было поздно.

А дальше начался ад. Здоровенный человек с топором рубил его воинов, как дровосек рубит сухие ветки. Другой, с ножами, двигался с такой скоростью, что лейтенант не успевал за ним взглядом. Женщина стреляла из лука с точностью, которой позавидовал бы любой эльфийский лучник.

— Держать строй! — заорал Силь'Ваэрон, но строй уже рассыпался. Люди бились с какой-то нечеловеческой яростью, не обращая внимания на раны, на боль, на смерть.

Лейтенант сам вышел против того, с ножами. Он был уверен в своём мастерстве — двести лет тренировок, сотня поединков, ни одного поражения.

Он проиграл за минуту.

Человек пропустил его удар, но не отступил. Он шагнул вперёд, и Силь'Ваэрон почувствовал, как нож входит под мышку, туда, где доспех чуть-чуть тоньше. Боль была такой острой, что он не смог даже закричать.

— Как... — прошептал он, падая на колени.

— Так, — ответил человек и перерезал ему горло.

Последнее, что увидел Силь'Ваэрон перед тем, как тьма накрыла его, — это чёрное небо, усыпанное звёздами, и силуэты своих воинов, падающих один за другим.

«Мы проиграли, — подумал он. — Как мы могли проиграть этим... людям?»

Ответа не было.

Тоннель встретил их сыростью, холодом и привычным запахом плесени. Лекс шёл последним, прикрывая отход, и каждые несколько секунд оглядывался назад, в черноту, откуда могли появиться преследователи.

Но эльфы не шли. То ли боялись засад, то ли потеряли слишком много воинов, то ли просто не ожидали, что люди после такого боя вообще способны двигаться.

Клык нёс Малого. Нёс молча, не останавливаясь, не жалуясь на тяжесть. Тело парня безвольно болталось у него на плечах, руки свисали плетьми, голова моталась в такт шагам. Клык шёл, глядя прямо перед собой, и никто не решался заговорить с ним.

Шило опирался на Зураба. Рана на плече всё ещё кровоточила, несмотря на тугую повязку, и он то и дело терял сознание, но Зураб поддерживал его, тащил на себе, не давая упасть.

Айрин шла рядом с Лексом, сжимая в руке лук. Стрелы кончились ещё в овраге, но она не выпускала оружие, словно оно могло защитить от того, что случилось.

— Прости, — прошептал вдруг Клык. Так тихо, что Лекс едва расслышал.

— Ты не виноват, — ответил он.

— Виноват. — Клык не обернулся. — Я командир разведки. Я должен был заметить засаду раньше. Должен был... уберечь.

— Никто бы не заметил. У них был полог тишины.

— Я заметил следы. Собачьи следы. Но не подал сигнал вовремя. Думал, успеем проскочить.

Лекс промолчал. Что тут скажешь? Слова утешения сейчас были бесполезны, даже оскорбительны.

Тоннель тянулся бесконечно. Каждый шаг отдавался болью в натруженных мышцах, каждый вздох — резью в груди. Но они шли. Потому что останавливаться нельзя. Потому что за ними — база, люди, которые ждут. Потому что они должны вернуться.

До крепости добрались уже под утро.

В главном зале горел огонь. Серафима, увидев входящих, вскочила со своего места, но замерла, поняв всё по лицам. Агафья, возившаяся с травами, уронила ступку и перекрестилась.

— Шило! — крикнула она, бросаясь к раненому. — Живой? Давай его сюда, быстро!

Зураб и Клык уложили Шило на лежанку у очага. Агафья, несмотря на возраст и трясущиеся руки, работала быстро и уверенно. Кровокорень, серебрянка, прижигание раны раскалённым ножом — Шило закричал, дёрнулся, но Серафима держала его, шепча молитву Богу-Механизму.

— Будет жить, — выдохнула Агафья через полчаса, вытирая пот со лба. — Если лихорадка не свалит. Рана глубокая, но чистая. Пса, видать, перед смертью стошнило, яд не успел в кровь попасть.

— Спасибо, бабка, — прошептал Шило, теряя сознание.

Клык всё это время сидел в углу, на холодном камне, положив тело Малого рядом с собой. Он не шевелился, не говорил, просто смотрел на мёртвое лицо парня, гладил его по голове, поправлял спутанные волосы.

Лекс подошёл, сел рядом.

— Клык...

— Уйди, — глухо сказал сталкер, не поднимая головы.

— Я понимаю твою боль. Правда понимаю. У меня тоже был друг. Ромка. Погиб из-за моей ошибки. Я каждый день вижу его лицо во сне.

— Ты не понимаешь, — Клык поднял голову, и Лекс увидел его глаза — пустые, мёртвые, с какой-то запредельной, нечеловеческой тоской. — Я нашёл его в трущобах. Ему было лет десять, не больше. Он воровал еду, чтобы не сдохнуть с голоду. Грыз корки, которые даже собаки не ели. Я привёл его к нам, научил держать нож, стрелять из арбалета. Он называл меня дядей Клыком. Он... он был мне как сын.

Голос его сорвался.

— А я не уберёг. Опять. Сначала мать с отцом, когда эльфы сожгли нашу деревню. Потом жену — умерла от лихорадки, потому что лекарств не было. А теперь Малого. И всё, что я умею, всё, чему научился за эти годы, не помогло. Совсем.

Он замолчал. По его лицу текли слёзы, но он не вытирал их.

Лекс сидел рядом, не зная, что сказать. Слова утешения казались фальшивыми, пустыми. Он просто сидел и слушал тишину.

Подошла Айрин. Она опустилась на корточки перед Клыком, взяла его руки в свои.

— В Ингрии говорят, — тихо начала она, — «Ледяной ветер закаляет сталь». Твоя боль, Клык, — это ледяной ветер. Он либо сломает тебя, либо сделает сильнее. Ты позволишь ему сломать себя?

Клык посмотрел на неё долгим взглядом.

— Я не знаю, — ответил он наконец. — Я просто не знаю.

— Тогда просто будь здесь. С нами. А время покажет.

Он кивнул, но ничего не ответил.

Их хоронили на рассвете, на маленьком кладбище за крепостью, где уже темнели пять могильных холмиков. Шестой вырыли рядом.

Лазарь. Егор. Пётр. Павел. Степан. И теперь — Малой.

Лекс стоял у свежего холмика и смотрел, как Клык, всё ещё не проронивший ни слезы с той минуты, как заговорил в зале, опускает в могилу деревянную фигурку — маленького человечка, вырезанного из старого полена. Малой вырезал её сам, когда они только обосновались в крепости, и подарил Клыку со словами: «Это ты, дядя Клык. Чтобы всегда был рядом».

Теперь фигурка лежала в могиле, рядом с хозяином.

— Прости, парень, — прошептал Клык, бросая горсть земли. — Не уберёг.

Айрин запела. Тихий, печальный голос разнёсся над кладбищем, над горами, над всем миром:

Ой, ты, сокол мой ясный, Улетел в край опасный, Не вернулся домой, Остался в земле чужой.

Но не плачьте по нём, Он пойдёт вечным сном, Где куётся заря, Где не гаснет огня.

Кователь, прими его руки, Что держали клинок, Кователь, прости его муки, Что он вынести смог.

Мы запомним его навсегда, Не померкнет звезда, Что вела его в даль, Где утихла печаль.

Голос её стих. Тишина. Только ветер шуршит по сухой траве да где-то далеко кричит птица.

Лекс смотрел на шесть могил. Шесть. А ведь они только начали. Сколько ещё будет? Двенадцать? Двадцать? Сто?

Он вспомнил лица. Лазарь, молодой сталкер, мечтавший разбогатеть на артефактах и купить дом в Механосе. Егор, бывший кузнец, потерявший семью и нашедший новую в отряде. Братья Пётр и Павел, неразлучные при жизни и погибшие почти одновременно, прикрывая друг друга. Степан, один из первых добровольцев, получивший Знак Символа из рук Серафимы и гордившийся этим больше всего на свете.

И Малой. Совсем мальчишка, подкидыш, которого Клык подобрал в трущобах. Он так хотел стать настоящим сталкером, так старался, так боялся подвести.

— Простите, — прошептал Лекс, обращаясь к шести холмикам. — Я не уберёг вас. Но обещаю: ваша смерть не будет напрасной.

Он повернулся и пошёл к крепости. Айрин догнала его, взяла за руку.

— Ты не виноват, — сказала она.

— Знаю, — ответил он. — Но легче от этого не становится.

— И не станет. Никогда. Мы будем носить это в себе до самой смерти. Но мы будем жить дальше. Ради них.

Они вошли в крепость, где уже ждали новые заботы, новые раны, новая война.

А за их спинами, на маленьком кладбище, ветер играл с сухой травой, и шесть могил молчаливо свидетельствовали о том, что свобода никогда не даётся даром.

__________________________________

Если вам понравилось — черкните пару слов, автору будет приятно. Если не понравилось — тем более черкните, а то так и буду думать, что я гений. Шило одобряет любую критику, кроме молчаливой».

Глава 5. Поля, умытые кровью

Месяц Лаэриэль, 2001 г. Э.С. Время: Предрассветные сумерки Место: Кристаллические поля

Рассвет выползал из-за гор медленно, неохотно, словно заранее зная, какое зрелище ему предстоит увидеть. Серый, промозглый туман стелился над Кристаллическими полями, скрывая ряды мерцающих монолитов, бараки, вышки, всю эту чудовищную геометрию смерти. Он был идеальным укрытием — и идеальным саваном.

Лейтенант Таллион из дома Силь'Верен стоял на вышке номер три и смотрел на рассвет. Его эльфийские глаза, привыкшие к полумраку, видели сквозь туман лучше, чем любые линзы. Тридцать лет службы, двести лет жизни — и ни одного серьёзного боя. Только патрули, только наблюдение за тем, как дохнут люди. Капитан Фаэлинд, командовавший гарнизоном, сегодня отдыхал после ночного дежурства, и Таллион временно исполнял его обязанности.

— Смена через четверть часа, — доложил подбежавший адъютант, молодой эльф с ещё не успевшим затвердеть от презрения лицом. — Маги готовятся передать полномочия.

— Хорошо, — Таллион зевнул, поправил перевязь меча. — Проследи, чтобы новые не спали на посту. Вчера Вэлиан чуть не прозевал группу сталкеров.

— Слушаюсь, господин лейтенант.

Таллион посмотрел вниз, на бараки. Седьмой барак, где сидела та самая баба, что помогала беглому рабу. Хрыч, местный надсмотрщик, обещал сегодня устроить ей показательную порку — чтобы другим неповадно было. Таллиону было плевать. Люди для него были тем же, чем для людей — скот. Только скот иногда нужно наказывать, чтобы не забывал своё место.

— Грязные черви, — пробормотал он по-эльфийски, сплёвывая вниз. — Песок под ногами. Однодневки.

В этот момент земля взорвалась.

Таллион не успел даже закричать. Ударная волна подбросила вышку, и он, вместе с обломками дерева и тел, полетел вниз. В полёте, прежде чем потерять сознание, он успел увидеть, как остальные вышки превращаются в факелы, как казармы разлетаются щепками, как по полю, разрывая тишину, несётся рев тысячи глоток.

— За Ингрию! За свободу! Смерть эльфам! — орали где-то в тумане, но Таллион уже не слышал.

Он рухнул на землю, сломанный, искривлённый, но живой.

Капитан Фаэлинд выскочил из уцелевшей части казармы, зажимая рукой рассечённый лоб. Кровь заливала глаза, но он видел достаточно. Его эльфийское сердце, закалённое веками презрения к «низшим», забилось быстрее — не от страха, от ярости.

— В строй! — заорал он, размахивая мечом. — В строй, ничтожества! Это всего лишь люди! Да пожелтеют листья их рода!

Из развалин выбирались уцелевшие. Десять, пятнадцать, двадцать. Слишком мало. Слишком.

— Да чтоб их матери сдохли в мучениях! — выругался кто-то рядом. — Они взорвали вышки! Чтоб их кровь заговорила с ними на языке предательства!

— Заткнись, Вэлиан! — рявкнул Фаэлинд. — Построиться клином! Маги, ко мне!

Трое уцелевших магов, бледные, перепуганные, но живые, подбежали. Один из них, молодой, с трясущимися руками, начал плести защитное заклинание, но голос сорвался в фальцет:

— Господин капитан, их слишком много! Я чувствую эфирные помехи! Чтоб их души сгорели в Пустоте!

— Плевать! — Фаэлинд ударил его по лицу. — Держи щит, или я тебя самого заклинанием прибью! Чтоб ты сдох, как собака!

Из тумана вырвались люди. Они бежали, размахивая топорами, мечами, самодельным оружием, и орали так, что кровь стыла в жилах. Во главе — здоровенный детина с топором, покрытый шрамами, с горящими ненавистью глазами.

— Дети свиней! — заорал Фаэлинд, бросаясь вперёд. — Мясо! Вы смеете поднимать руку на высших?! Да чтоб ваши имена стёрлись из памяти мира!

— А ты смеешь жечь детей?! — рявкнул детина, и его топор описал дугу.

Первый эльф, попытавшийся блокировать удар, рухнул с разрубленной головой. Мозги брызнули на снег, смешиваясь с кровью. Второй, третий, четвёртый падали под яростными ударами.

— Чтоб ваши глиняные души вечно страдали в кристаллах! — выкрикнул Вэлиан, пуская огненный шар. Он попал в одного из людей, тот закричал, превращаясь в факел, но остальные даже не замедлились.

— Руби их! — орал Фаэлинд, рубя направо и налево. Его клинок, зачарованный, светящийся голубым, снёс голову одному нападавшему, отрубил руку другому. Кровь хлестала фонтаном, заливая его лицо, горячая, солёная, пахнущая железом. Он чувствовал её вкус на губах и не останавливался.

— Твари! — орал он. — Чтоб ваши матери сдохли в мучениях! Чтоб ваши дети гнили в кристаллах! Чтоб ваш Кователь сдох, как последний пёс!

Рядом взорвалось заклинание. Вэлиан, молодой маг, получил стрелу в горло и рухнул, захлёбываясь кровью. Фаэлинд даже не обернулся.

— Кровь и кристаллы! — заорал он, бросаясь на нового врага. — Я вырежу ваши семьи! Я сделаю из ваших черепов чаши! Я...

Он не договорил. Тяжёлый ингрийский топор, пущенный умелой рукой, разрубил его почти пополам. Кровь, кишки, ошмётки внутренностей разлетелись по снегу. Фаэлинд рухнул, глядя в небо мёртвыми глазами, и последняя мысль, мелькнувшая в его угасающем сознании, была: «Как... они... посмели...»

Зураб не побежал — он рванул, как разъярённый бык, увлекающий за собой стадо. Двадцать ингрийцев с тяжёлыми щитами, построившись клином, обрушились на остатки казармы, где эльфы пытались организовать оборону. И в этот момент они запели.

«Волки севера, встаём из тьмы! За свободу биться рождены. Кователь нам выковал мечи, Вражьи головы с плеч долой ссечи!»

Песня «Волчья стая» грянула над полями, заглушая даже грохот пожаров. Люди вкладывали в неё всю свою ненависть, всю боль, все годы унижений. Голоса звучали нестройно, но с такой яростью, что уцелевшие эльфы, выбегавшие из горящих казарм, на мгновение замерли.

— Мы — волчья стая, мы едины! — ревели ингрийцы, сшибая врагов щитами.

— Ржа тебе в душу, ушастый! — орал один, всаживая меч эльфу в живот и проворачивая. Тот завыл, хватаясь за рану, из которой хлынули кишки, и рухнул лицом в грязь.

— Чтоб твой горн погас! — рявкнул другой, обрушивая топор на голову врага. Череп треснул, мозги брызнули на доспехи.

— Чтоб ты сдох и в землю не лёг! — подхватил третий, добивая упавшего.

Стена щитов работала идеально. Первый ряд — тяжёлые прямоугольные щиты, обитые железом, — сомкнулся в непроницаемую линию. Второй ряд выставил длинные копья, разящие поверх голов. Третий — топоры и мечи, готовые добивать тех, кто прорвётся.

— Эльфийский выкормыш! — заорал Зураб, когда один из врагов попытался достать его копьём. Он перехватил древко, рванул на себя, и эльф, не удержав равновесия, полетел прямо под топор. Лезвие вошло в шею, голова отлетела в сторону, покатилась по снегу, оставляя кровавый след.

— За Ингрию! — заорал он, обрушивая топор на третьего.

— За павших! — подхватили его бойцы.

Кор-Дум со своими взрывниками действовал с другой стороны. Их задача была не убивать, а блокировать. Заряды, заложенные у входов в бараки, рванули, обрушивая тяжёлые деревянные двери и заваливая проходы обломками.

— Работаем, братья! — орал Кор-Дум, размахивая молотом. — Чтоб ваши бороды выпали, если пропустите хоть одного ушастого! Чтоб их сталь поржавела, а молоты сломались!

— Угольная твоя башка! — рявкнул один из взрывников, подрывая очередной заряд. — Я им покажу, где раки зимуют! Чтоб они сгорели в своём же огне!

Рядом с Кор-Думом, прикрывая его спину, рубились сталкеры Клыка. Шило, несмотря на боль в плече, работал арбалетом левой рукой — правую он берёг, помня наказ Агафьи не напрягать. Меткий выстрел снял эльфа, пытавшегося обойти взрывников с фланга.

— Получи, ушастый! — орал он, всаживая болт в спину очередного врага. Тот захрипел, рухнул лицом в грязь, заливая снег кровью. — Бабка моя говаривала: «Бей первым, пока не ударили тебя! А если ударили — бей в ответ, чтоб неповадно было!» Чтоб ты сдох, гад!

— Она у тебя и не такое говорила! — крикнул кто-то из сталкеров.

— Всё говорила, да не всё запомнил! — Шило перезарядил арбалет, морщась от боли. — Чтоб эта рука сдохла, если подведёт!

Айрин неслась к бараку номер семь, не чувствуя ног. Рядом бежали Лекс и десяток лучших бойцов Клыка. В ушах гудела кровь, перед глазами всё плыло, но она видела только одну цель — ту дверь, за которой были Марфа и Гринька.

Эльфийский офицер, выскочивший из-за угла, попытался преградить путь. Длинный меч сверкнул в воздухе, целя в горло.

— Чтоб твои корни сгнили! — прошипел он по-эльфийски, замахиваясь. — Грязная тварь!

Айрин даже не замедлилась — она ушла в сторону, пропуская удар, и на встречном движении полоснула клинком по его руке. Эльф взвыл, выронил оружие, и следующий удар пришёлся ему в шею. Кровь хлынула фонтаном, заливая её лицо, горячая, солёная, пахнущая железом.

— Чтоб твой род прервался! — выдохнула она, вытирая лицо рукавом, и побежала дальше.

Таллион очнулся в луже собственной крови. Тело ломило, левая рука не слушалась — сломана в двух местах. Но он был жив. Жив, чтобы мстить.

Он поднялся, опираясь на меч, и увидел их. Группу людей, прорывающихся к седьмому бараку. И в центре — ЕГО. Человека, с браслетом, с цепочкой, светящейся в эфире.

— Наследник, — прошептал Таллион, и в его глазах вспыхнула жадность. — Сам Вэл'Шан ищет тебя. Если я возьму тебя живым...

Он закрыл глаза, сосредоточился, выбросил из сознания боль. Астральная проекция — запретное заклинание, высасывающее жизнь, но сейчас плевать. Он выбросил из тела полупрозрачную копию, взмыл в воздух и ринулся на врага.

— Ан'дарот некрос! — закричал он на древнем языке. — Прими эту жертву, Нергал!

Лекс почувствовал опасность за секунду. Цепочка на шее обожгла ледяным холодом, и он, не раздумывая, рванул с пояса глушитель, активируя на полную мощность.

Невидимая сфера разлилась вокруг. Астральная проекция, уже занёсшая руку для удара, замерцала, заколебалась, словно изображение на старом телевизоре, и... рассыпалась фонтаном искр.

— Нет! — заорал Таллион, чувствуя, как магическая связь рвётся, как боль от потери частицы себя пронзает его тело. Из носа хлынула кровь, в глазах потемнело.

Он выскочил из-за угла, сжимая меч. В глазах его горела ярость, смешанная со страхом.

— Ты! — заорал он, бросаясь на Лекса. — Грязь! Однодневка! Ты заплатишь! Чтоб твоя душа сгорела в вечном огне!

Лекс едва успел отшатнуться. Меч Таллиона, тонкий, как игла, зачарованный, светящийся голубым, просвистел в сантиметре от его лица. Лекс выхватил нож — тот самый, что дал ему Зураб, — и приготовился.

— Иди сюда, ушастый выкормыш! — рявкнул он. — Я твои уши на флаг нашью! Чтоб ты сдох и в Пустоту провалился!

Таллион атаковал снова. Его стиль был быстрым, изящным, смертоносным. Эльфийская школа «Танцующий клинок» — каждое движение плавное, каждое перетекает в следующее, меч поёт в воздухе, оставляя светящиеся следы. Против такого противника в честном бою Лекс не продержался бы и минуты.

Но Лекс не собирался драться честно.

Старая наука уличного бойца, которую он впитал от старика-наёмника в трущобах Стального Шпиля, работала безотказно. Не бить красиво, бить эффективно. Использовать слабости врага.

Таллион сделал выпад, целя в сердце. Лекс не стал уклоняться в сторону — он рухнул вниз, пропуская меч над головой, и одновременно пнул эльфа под колено. Удар пришёлся точно в сустав, жаль, но сломать не вышло. Таллион взвыл, пошатнулся, потерял равновесие, и Лекс, не давая ему опомниться, вскочил и врезал ему лбом в переносицу.

Хруст. Эльф отшатнулся, из носа хлынула кровь, глаза закатились. Но он удержался на ногах, взмахнул мечом, пытаясь достать Лекса. Лезвие скользнуло по рёбрам, распарывая куртку и полоснув поверхностно кожу. Лекс зарычал от боли, но не отступил. Вместо этого он шагнул вперёд, сокращая дистанцию, и со всей силы вогнал нож эльфу под мышку — туда, где доспех был тоньше.

Лезвие вошло мягко, почти без сопротивления. Таллион захрипел, выронил меч, рухнул на колени. В его глазах, залитых кровью, читалось непонимание — как этот человек, этот раб, этот скот, мог его победить?

— Как... — прошептал он. — Как ты... грязный... песок под ногами...

— Так, — ответил Лекс, выдернул нож и, не глядя, полоснул им по горлу эльфа.

Кровь хлынула фонтаном, заливая камни, снег, сапоги Лекса. Таллион рухнул лицом в грязь, дёрнулся, выгнулся дугой и затих. Последнее, что он увидел, — чёрное небо, усыпанное звёздами, и снежинки, падающие на его лицо.

— Чтоб ты в Пустоте сгнил, — выдохнул Лекс, вытирая нож о его плащ. — И все ваши с вами. Ржа вам в душу.

В барак номер семь они ворвались, когда бой уже затихал. Внутри пахло так, как Лекс помнил. Пот, немытые тела, прелая солома, и тот самый кисло-сладкий запах, который он научился определять безошибочно — запах смерти. Люди жались по углам, сбившись в кучу, глядя на вошедших с ужасом и надеждой.

— Марфа! — крикнул Лекс, вглядываясь в темноту. — Марфа, где ты?

Тень на нарах зашевелилась. Женщина приподнялась, вглядываясь в него мутными от слёз глазами.

— Лекс? — голос её сорвался. — Сынок... Это правда ты?

— Я, Марфа. Я пришёл.

Она бросилась к нему, обняла, прижалась. Лекс чувствовал, как она дрожит, как слёзы текут по его груди.

— Живой... живой... — шептала она. — А я уж думала... думала, что не доживу...

— Дожила, — ответил он, обнимая её. — Дожила. Теперь всё будет хорошо.

— Лекс! — Гринька выскочил из толпы, вцепился в его руку. — Лекс, ты вернулся! Я знал! Я знал, что ты вернёшься!

— Чтоб меня эльфы сожрали, если я ещё раз оставлю вас тут, — усмехнулся Лекс, погладил парня по голове. Тот был худой, бледный, с тёмными кругами под глазами, но в его взгляде горела такая надежда, что у Лекса защемило сердце.

— Где Корней? — спросил он.

Лицо Марфы помрачнело.

— В девятом бараке, — сказала она. — Его Хрыч перевёл на тяжёлый участок, когда узнал, что ты сбежал. Мстил, гад. Корней там... еле дышит. Говорят, уже не жилец.

Лекс сжал кулаки. Костяшки побелели.

— Хрыч... — прошипел он. — Где он?

— Сгорел в казарме, — ответил вбежавший Клык. — Я сам видел, как его ошмётки по небу летели. Чтоб ему в Пустоте гореть вечно. Чтоб его душа кристаллизовалась и мучилась.

— Жаль, — Лекс покачал головой. — Я бы сам его прикончил. Медленно.

— Успеешь ещё, — Клык хлопнул его по плечу. — Пошли, надо людей выводить.

Они вышли из барака. Вокруг уже кипела жизнь освобождения. Люди высыпали из других бараков, щурились на непривычный свет, кашляли, плакали, смеялись. Кто-то падал на колени и целовал снег. Кто-то выл от счастья. Кто-то просто стоял, не веря своим глазам.

— Свобода! — орал какой-то мужик, размахивая руками. — Чтоб я сдох, если это не свобода!

— Ржа тебе в душу, если не так! — подхватили вокруг.

— Кователь, ты слышишь?! — кричала какая-то женщина, глядя в небо. — Мы свободны! Чтоб эльфы сгорели в своём аду!

Сталкеры Клыка организовывали их в колонны, раздавали воду, перевязывали раненых. Зураб с ингрийцами добивал последние очаги сопротивления. Эльфы, уцелевшие после взрыва, сражались отчаянно, но их было слишком мало, а люди — слишком злы.

— Чтоб ваши уши отсохли! — орал один из ингрийцев, рубя последнего эльфа. Тот упал с разрубленной головой.

Кор-Дум, тяжело дыша, стоял у входа в барак, опираясь на молот. Его лицо было в саже и крови, но в глазах горел огонь.

— Чисто! — крикнул он. — Все вышки зачищены, казармы горят! Чтоб они сгорели дотла! Чтоб от них только пепел остался!

Шило, прикрывавший его спину, опустился на камень, массируя правое плечо. Лицо его было бледным от боли, но он улыбался.

— Ну и денёк... — прохрипел он. — Рука просто отваливается. Бабка моя, царствие ей небесное, говаривала: «После хорошей драки надо долго лечиться, а после плохой — ещё дольше». Видать, драка была хорошая. Чтоб у меня эта рука отсохла, если вру!

— Жив? — спросил подбежавший Клык.

— Жив, командир, — Шило попытался козырнуть левой рукой, вышло криво. — Рука только... старая рана даёт о себе знать. Капсула затянула, но до конца не вылечила. Видать, теперь до самой смерти хромать буду. Чтоб её...

— Доживёшь как-нибудь, — отмахнулся Клык, но в его глазах мелькнула тревога.

Лекс направился к девятому бараку.

Корней лежал на нарах в углу. Лекс узнал его не сразу — старик так исхудал, что превратился в живой скелет. Кожа обтягивала кости, глаза провалились, дыхание было хриплым, прерывистым. Но когда Лекс подошёл, он открыл глаза и улыбнулся.

— А я знал, что ты вернёшься, парень, — прошептал он. — Кователь не оставил нас.

Лекс опустился на колени, взял его сухую, горячую руку.

— Я здесь, Корней. Я пришёл за тобой.

— Вижу, — старик попытался приподняться, но закашлялся. Изо рта потекла кровь. — Только... видать, не дойду. Конец мой.

— Не говори так, — Лекс сжал его руку. — Мы тебя вылечим. У нас есть капсулы, есть гель, есть...

— Не надо, — Корней покачал головой. — Я своё отжил. Пятнадцать лет в рабстве... Это не жизнь, парень. Это... ожидание смерти. А теперь... теперь я свободен. Свободен, понимаешь?

— Понимаю.

— Ты иди. Иди и делай своё дело. Освобождай других. А я... я тут, с Кователем поговорю. Он меня давно ждёт.

Лекс смотрел на него, и в горле стоял ком. Этот старик, первый человек, отнёсшийся к нему по-человечески, научивший его выживать в аду, уходил. И ничего нельзя было сделать.

— Спасибо, Корней, — прошептал он. — За всё.

— Не за что, — Корней улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что Лекс забыл о боли, о крови, о войне. — Живи, парень. Живи долго. И помни: кто оглядывается, тот спотыкается.

Он закрыл глаза. Дыхание стало тише, потом совсем затихло.

Лекс сидел над ним, сжимая его руку, и чувствовал, как по щекам текут слёзы.

— Прости, — прошептал он. — Не уберёг.

Айрин подошла, опустилась рядом, обняла его.

— Ты сделал всё, что мог, — тихо сказала она. — Он умер свободным. Это главное.

— Знаю, — ответил он, вытирая слёзы. — Знаю. Но легче от этого не становится.

— И не станет. Никогда. Мы будем носить это в себе до самой смерти. Но мы будем жить дальше. Ради них.

Он кивнул, поднялся, посмотрел на Корнея в последний раз.

— Мы похороним его по-ингрийски, — сказал он. — Как воина.

— Как воина, — согласилась Айрин.

Вечер опустился на поля быстро, как всегда, в горах. Солнце ушло за пики, и тьма накрыла долину, разгоняемая лишь отблесками догорающих казарм да редкими кострами, вокруг которых грелись освобождённые.

Лекс сидел у потухшего костра на краю лагеря, прислонившись спиной к большому валуну. Тело ломило, рана на боку пульсировала тупой болью, голова гудела после использования дара. Он смотрел на звёзды, которые одна за другой зажигались на небе, и думал о Корнее. О Марфе. О тысячах людей, которые сегодня вышли на свободу.

Айрин подошла бесшумно, как всегда. Она опустилась рядом, развернула тряпицу с травами и водой.

— Дай посмотрю, — сказала она мягко, отводя его руку от раны.

Лекс подчинился. Она осторожно сняла повязку, наложенную на скорую руку ещё в бою, и принялась промывать рану. Её пальцы, тонкие и тёплые, касались кожи с такой нежностью, что на мгновение боль отступила.

— Глубоко, — сказала она. — Но чисто. Меч просто скользнул по рёбрам, не задел ничего важного. Заживёт.

— Ты как врач? — усмехнулся Лекс.

— Я как женщина, которая не хочет тебя потерять, — ответила она, не поднимая глаз.

Она наложила новую повязку, пропитанную каким-то травяным настоем, от которого по телу разлилось тепло. Потом подняла глаза и встретила его взгляд.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. В свете угасающего костра её лицо казалось почти неземным — тонкие черты, пепельные волосы, большие серые глаза, в которых отражались звёзды.

Лекс протянул руку и осторожно коснулся её щеки. Она прикрыла глаза, прижалась к его ладони.

— Спасибо за то, что ты есть, — прошептал он.

Она улыбнулась, взяла его руку, поднесла к губам, поцеловала.

— Это я должна тебя благодарить. За то, что привёл нас сюда. За то, что дал надежду.

— Мы привели себя сами, — возразил он. — Я просто шёл рядом.

— Нет. Ты был впереди. Ты нёс свет.

Она придвинулась ближе, прижалась к его плечу. Лекс обнял её, чувствуя, как уходит напряжение, как затихает боль, как мир вокруг становится чуточку добрее.

Несколько минут они сидели молча, слушая дыхание друг друга. Где-то в лагере пели песни — тихо, почти шёпотом, чтобы не привлекать внимания возможных патрулей. Где-то плакали дети, впервые за долгие месяцы чувствуя себя в безопасности.

И вдруг Айрин почувствовала на лице что-то холодное. Подняла голову, посмотрела вверх.

— Снег, — прошептала она.

Крупные, тихие хлопья падали с неба, ложились на волосы, на плечи, на землю. Они кружились в воздухе, танцевали в свете костров, создавая ощущение сказки, чуда, чего-то невозможного в этом мире боли и крови.

Лекс тоже смотрел на снег. Он вспомнил, как в детстве, в другом мире, в другой жизни, он любил смотреть на снегопад из окна, сидя с чашкой горячего чая. Тогда это было уютно, спокойно, безопасно.

Теперь снег падал на поле, где ещё не остыли тела, где кровь смешивалась с землёй, где свобода только начиналась.

— Красиво, — тихо сказала Айрин.

— Красиво, — согласился он.

Она повернулась к нему, посмотрела в глаза.

— Я люблю тебя, Лекс. Просто, без всяких пророчеств и королевских титулов.

— И я тебя, — ответил он. — Тоже просто.

Они сидели обнявшись, глядя на падающий снег, и верили — что бы ни случилось, они справятся.

Несколько минут тихого счастья среди моря крови.

На рассвете колонна тронулась в путь.

Тысячи людей — мужчины, женщины, дети, старики — растянулись по горной тропе, уходящей вверх, к перевалам, к крепости. Они шли медленно, многие едва держались на ногах, но шли. Потому что за спиной оставался ад, а впереди была надежда.

Лекс шёл в голове колонны, рядом с Айрин. За спиной у него висела винтовка, на поясе — нож и отмычка. Цепочка на шее грела кожу — впервые за долгое время она не предупреждала об опасности, а просто была, как часть его самого.

Сзади слышалось пение. Сначала тихое, неуверенное, потом громче, и вот уже тысячи голосов слились в едином порыве:

За рекой, за горой, за туманом, Где свобода живёт за курганом, Мы идём, мы бредём, мы ползём, Но свободу свою мы несём.

Нас пытали огнём и водою, Нас пытали нуждой и бедою, Но не сломаны души рабов, Мы восстали из пепла и снов.

Эй, эльфы, не стойте на пути! Нам больше некуда идти. Или воля, или смерть, Выбирайте, нам не утерпеть!

За рекой, за горой, за туманом, Где свобода живёт за курганом, Мы дойдём, мы дойдём, мы дойдём, И свободу свою обретём!

Лекс слушал эту песню, и внутри него боролись два чувства. Одно — гордость, тёплая, почти забытая. Эти люди верили в него. Они шли за ним. Это что-то да значило.

Второе — страх. Тот самый, холодный, липкий страх, который приходил всегда, когда он позволял себе расслабиться. Он вспомнил лица тех, кто остался на полях. Корней. Лазарь. Егор. Двадцать три могилы на кладбище в горах. Сколько ещё будет? Двести? Тысяча?

— О чём ты думаешь? — тихо спросила Айрин.

— О том, что это только начало, — ответил он. — Вэл'Шан не простит. Он вернётся.

— Пусть возвращается, — она взяла его за руку. — Мы встретим.

— Вместе?

— Вместе.

Снег падал на колонну, на горы, на долину внизу, где догорали последние искры на месте Кристаллических полей. Тысячи людей уходили в горы, неся на плечах не только скудные пожитки, но и надежду. Надежду на то, что завтра будет лучше, чем вчера. Что свобода — это не просто красивое слово, а то, за что можно и нужно бороться.

Шило, шагавший чуть позади, морщился при каждом шаге — старая рана давала о себе знать, но он старался не подавать виду. Клык, заметив это, подошёл ближе.

— Дойдёшь?

— Дойду, командир, — ответил Шило, криво усмехнувшись. — Бабка моя говаривала: «Если ноги не держат, ползи на зубах». А у меня зубы пока крепкие. Чтоб они сломались, если совру.

— Дурак ты, Шило, — покачал головой Клык, но в его голосе слышалась теплота.

— Зато живучий, — отозвался тот. — Как таракан.

Лекс посмотрел на заснеженные вершины, за которыми лежала крепость, где их ждали. Где ждал Грым, если он ещё жив. Где ждала новая война.

— Пошли, — сказал он. — Нам ещё далеко.

И колонна двинулась дальше, в горы, под тихий, неустанный снегопад.

На втором часу подъёма, когда колонна остановилась на короткий привал, Лекс отошёл в сторону. Ему нужно было понять, насколько велика угроза преследования. Нужно было увидеть.

Он закрыл глаза и активировал эфирное зрение.

Боль пришла мгновенно — острая, режущая, словно кто-то воткнул раскалённый прут прямо в затылок. Но он уже привык к этой боли, научился терпеть, отодвигать её на второй план.

Мир вокруг вспыхнул линиями и потоками. Он видел эфирные ауры своих людей — тёплые, золотистые, живые. Видел горы — холодные, серые, равнодушные. Видел далёкие всплески в долине — эльфы, понял он, собирают силы, готовятся к погоне.

И потом он посмотрел на поля.

Кристаллические поля лежали внизу, изуродованные взрывами, дымящиеся, мёртвые. Но они не были мёртвыми. Они... кричали.

Лекс увидел это. Увидел эфирные структуры кристаллов, которые питались годами, десятилетиями, веками. Увидел, как в них, в самой их сердцевине, заперты тысячи, десятки тысяч душ. Души погибших рабов, чью жизненную силу кристаллы впитали, чью боль превратили в энергию. Они были там, внутри, — смутные силуэты, искажённые мукой, кричащие беззвучно, рвущиеся на свободу.

Видение было таким ярким, таким невыносимым, что Лекс закричал. Он упал на колени, схватился за голову, чувствуя, как боль разрывает череп изнутри. Из носа хлынула кровь, заливая снег. Из ушей — тонкие струйки.

— Лекс! — Айрин подбежала, схватила его за плечи. — Лекс, что с тобой?!

— Они... они там, — прохрипел он, глядя на неё безумными глазами. — В кристаллах. Души. Тысячи душ. Они кричат. Я слышу их.

Айрин побледнела. Она посмотрела вниз, на долину, но ничего не увидела — только дым и туман.

— Что ты имеешь в виду?

— Эльфы, — Лекс вытер кровь рукавом, пытаясь успокоиться. — Их магия... она построена на страдании. Кристаллы питаются не просто жизненной силой. Они забирают души. Запирают их внутри. Чтобы те мучились вечно, питая их магию.

Он замолчал, переваривая увиденное. Боль постепенно отступала, но перед глазами всё ещё стояли искажённые лица, беззвучно кричащие рты, руки, тянущиеся к нему из кристаллической глубины.

— Мы должны вернуться, — сказал он наконец. — Когда-нибудь. Мы должны освободить их. Разбить кристаллы. Дать им покой.

— Ты не сможешь спасти всех, — тихо сказала Айрин. — Это невозможно.

— Знаю, — ответил он, поднимаясь на ноги. — Но я попытаюсь. Ради них. Ради Корнея. Ради всех, кто там остался.

Он посмотрел на свои руки — в крови, в грязи, в саже. Руки инженера, привыкшие держать чертёжное перо и отвёртку. Теперь они держали нож и винтовку. И убивали. И спасали.

— Мы разрушим эту систему, — сказал он твёрдо. — Не просто освободим людей. Мы уничтожим саму возможность такого. Чтобы никто, никогда, ни один эльф, ни один драконид, ни один дворф не мог построить свою власть на страдании других.

Айрин посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах была гордость и тревога.

— Ты знаешь, что это война на уничтожение? Что Высшие расы не простят?

— Знаю, — ответил он. — И пусть. Мы — люди. Мы умеем выживать. И мы умеем бороться.

Она взяла его за руку.

— Тогда идём. Нас ждут.

Они вернулись в колонну. Люди смотрели на них с надеждой и страхом. Кто-то перешёптывался, кто-то молился, кто-то просто смотрел, пытаясь понять, что происходит.

Лекс подошёл к краю обрыва и посмотрел вниз, на долину, где догорали остатки Кристаллических полей. Снег падал, укрывая белым саваном место, где столько лет царила смерть.

— Мы вернёмся, — прошептал он. — Обещаю.

И колонна двинулась дальше, в горы, под тихий, неустанный снегопад. Тысячи людей, освобождённых от рабства, несли на плечах не только скудные пожитки, но и надежду. Надежду на то, что завтра будет лучше, чем вчера. Что свобода — это не просто красивое слово, а то, за что можно и нужно бороться.

Впереди была крепость. Впереди была война. Впереди была новая жизнь.

Но сегодня они победили.

__________________________________

Если вам понравилось — черкните пару слов, автору будет приятно. Если не понравилось — тем более черкните, а то так и буду думать, что я гений. Шило одобряет любую критику, кроме молчаливой».

Глава 6. Имя и символ

Месяц Лаэриэль — Менельмос, 2001 г. Э.С. Время: Три дня спустя после возвращения с Кристаллических полей Место: Старая дворфийская крепость в Красных горах

Рассвет выползал из-за гор медленно, неохотно, будто тоже устал за эти дни. Серый, промозглый свет пробивался сквозь щели в каменных сводах, ложился бледными полосами на пол главного зала, где вповалку спали люди. Три с половиной тысячи человек — мужчины, женщины, старики, дети — заняли всё пространство до отказа. Они лежали на скамьях, на полу, на ящиках, на грудах тряпья, прижавшись друг к другу, согреваясь теплом чужих тел. Воздух спёрся от пота, немытых тел, прелой соломы, запаха застарелой боли и — впервые за многие годы — запаха надежды.

Лекс стоял у входа, прислонившись плечом к холодному камню, и смотрел на них. Смотрел уже, наверное, час, впитывая эту картину, пытаясь поверить, что это не сон. Три месяца назад он сам был там, внизу, на этих проклятых полях, где кристаллы высасывали жизнь. Три месяца назад он лежал в регенерационной капсуле, собираемый наноботами по кускам. А теперь он стоял здесь, и тысячи людей смотрели на него как на спасителя.

Рядом тихо вздохнула Айрин. Она тоже не спала эту ночь — помогала Серафиме в лазарете, успокаивала детей, раздавала воду. Пепельные волосы её растрепались, под глазами залегли тени, но глаза — большие, серые — сияли тем особенным светом, который появлялся у неё, когда она чувствовала себя нужной.

— Красиво, — прошептала она, кивая на спящих. — Даже не верится.

— Красиво, — согласился он. — И страшно.

Она повернулась к нему, вопросительно подняла бровь.

— Они на меня смотрят, — пояснил он, понижая голос. — Как на бога. А я… я просто инженер. Я чинил машины. А теперь мне чинить судьбы.

— Ты справишься, — сказала она просто, без тени сомнения.

Он хотел ответить, но в этот момент у входа раздался шум. Клык, дежуривший у ворот, впускал новую группу — последних отставших, тех, кто плёлся в хвосте колонны и добрался только сейчас.

Лекс вышел наружу.

Утро в горах было холодным. Солнце только начинало золотить вершины, а в ущельях ещё лежал сизый туман. По тропе, спотыкаясь и падая, брели люди. Их было немного — может, сотня, может, чуть больше. Они шли, держась друг за друга, и каждый шаг давался с таким трудом, будто они несли на плечах всю тяжесть прожитых лет.

Он шагнул им навстречу.

Первой шла женщина. Молодая, лет двадцати пяти, с младенцем на руках. Ребёнок тихо поскуливал, уткнувшись лицом в грудь матери, а она смотрела перед собой остановившимися глазами и шептала одними губами:

— Свободна… свободна… свободна…

Женщина не заметила Лекса, прошла мимо, и только когда стражник у ворот тронул её за плечо, она вздрогнула, подняла голову и вдруг разрыдалась — громко, навзрыд, сотрясаясь всем телом.

— Тише, тише, — Айрин подбежала, обняла её, прижала к себе. — Ты дома. Ты в безопасности.

— Дома? — переспросила та сквозь слёзы. — У меня нет дома. Уже десять лет нет.

— Теперь есть.

За женщиной плёлся старик. Лет семидесяти, седой, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, и руками, скрюченными многолетней работой на полях. Он остановился перед входом, долго смотрел на каменные стены, на стражников с арбалетами, на свет, льющийся из открытых дверей, и вдруг перекрестился — широко, размашисто, по-старообрядчески.

— Свят, свят, свят… — прошептал он. — Неужели дополз? Кователь, ты слышал меня?

— Слышал, дед, — тихо сказал Лекс, подходя. — Заходи, отдохни.

Старик посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом вдруг опустился на колени — прямо в грязь, в каменистую пыль.

— Ты тот самый? — спросил он, и голос его дрогнул. — Лекс?

— Встаньте, — Лекс рванулся к нему, подхватил под мышки, рывком поставил на ноги. — Не надо. Не смейте. Я не бог.

— А кто же? — старик смотрел на него с таким благоговением, что у Лекса защемило сердце. — Кто же, если не ты? Я тридцать лет на этих полях. Тридцать лет! Я думал, сдохну там, в грязи, как собака. А ты пришёл. Ты вытащил нас.

— Мы сами себя вытащили, — твёрдо сказал он. — Я только помог. Идёмте. Вам нужно поесть и отдохнуть.

Старик кивнул, вытер слёзы грязным рукавом и, пошатываясь, побрёл внутрь.

Последним в колонне был подросток. Лет шестнадцати, тощий, как скелет, с безумными от усталости глазами. На спине он тащил раненого — парня примерно того же возраста, с замотанной кровавыми тряпками ногой. Тащил на себе, не выпуская, хотя сам еле держался на ногах.

— Помогите, — прохрипел он, увидев Лекса. — Товарищ… ногу… эльфы стрелой…

Ноги у него подкосились. Он рухнул на колени, но раненого не выпустил — так и замер, сжимая его в объятиях.

— Клык! — крикнул Лекс. — Носилки! Быстро!

Через минуту обоих уже уносили в лазарет. Подросток сопротивлялся, пытался идти сам, но силы оставили его, и он обмяк на руках у сталкеров.

Лекс смотрел им вслед, и в груди жгло. Ради них, — подумал он. — Ради таких, как они, мы это делаем.

Внутри творилось столпотворение.

Марфа с помощницами раздавали похлёбку — густую, дымящуюся, с кусками мяса. Пар валил от котлов, смешиваясь с запахом пота и дыма. Люди жадно хлебали горячее, обжигались, но не чувствовали боли — только вкус, настоящий, живой вкус еды, которой не ели годами.

У противоположной стены Агафья разворачивала свой лазарет. Старая повитуха, знавшая толк в травах и перевязках, уже успела занять угол, разложить тряпки, расставить склянки с настойками. Рядом с ней, прижимаясь к её боку, стояла маленькая девочка. Лет пяти, с огромными серыми глазами и куклой в руках — самодельной, тряпичной, с вышитыми нитками глазами. Девочка не плакала, не просила есть — просто стояла, вцепившись в подол Агафьиного фартука, и молча смотрела на происходящее.

Лекс подошёл, присел на корточки.

— Агафья, это кто? — спросил он тихо.

Старуха вздохнула, погладила девочку по голове.

— Лада, — ответила она. — Сирота. Мать на полях осталась. Я её в толпе подобрала, когда к базе шли. Сама ко мне прибилась, как котёнок. Ничего не говорит, только за подол держится.

— Здравствуй, Лада, — он улыбнулся девочке.

Та посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом вдруг протянула куклу.

— Подержи. У тебя руки тёплые.

Лекс взял куклу. Тряпичное тельце было тёплым от её рук. Он сжимал его, чувствуя, как ком подкатывает к горлу.

— Мама говорила, у кого руки тёплые, тот добрый, — добавила девочка шёпотом.

— Твоя мама была права, — сказал он, возвращая куклу. — А ты будешь помогать Агафье? Она тут у нас главная по лекарствам.

Лада кивнула и снова вцепилась в подол.

Агафья крякнула, но в глазах её мелькнуло что-то тёплое.

— Будет, — сказала она. — Если не помешает. А ты, Лекс, иди давай, работай. У тебя тут тысячи ртов, а ты с малышнёй сюсюкаешься.

Он усмехнулся и пошёл дальше.

Дети — их было много, десятки, сотни — жались к матерям, с ужасом и любопытством оглядывали зал, вооружённых людей, гоблинов, сновавших с тюками, и странного лохматого зверя, дремавшего у очага. Кто-то плакал навзрыд, уткнувшись в колени матери. Кто-то, наоборот, уже осмелел и бегал между взрослыми, путаясь под ногами.

Гринька, парнишка лет четырнадцати, сновал среди беженцев, помогая разносить воду. Он то и дело косился на Лекса, и в его глазах горело такое обожание, что Лексу становилось неловко. Марфа, его мать, работала у котла — разливала похлёбку, прикрикивала на помощниц, и в каждом её движении чувствовалась та хозяйственная хватка, которая помогала ей выживать на полях.

У стены, прислонившись к холодному камню, сидела молодая женщина с младенцем на руках. Рядом с ней, положив голову ей на колени, дремала девочка лет семи — Злата, как потом узнает Лекс. Женщина тихо покачивала малыша и смотрела в одну точку остановившимися глазами.

Он задержался рядом.

— Воды? — спросил он, протягивая кружку.

Женщина вздрогнула, подняла глаза.

— Спасибо, — прошептала она, принимая кружку. — Спасибо вам… за всё.

— Не за что. — Он присел на корточки. — Как зовут?

— Дарья. — Женщина кивнула на девочку. — Это Злата, дочка. А это… — она взглянула на младенца, — Мишка. Муж… муж там остался. Прикрывал нас, когда эльфы погнались.

Лекс молча кивнул.

— Я не знаю, как теперь жить, — вдруг сказала Дарья, и голос её дрогнул. — Совсем не знаю. Всю жизнь за меня кто-то решал. Сначала отец, потом муж, потом хозяин… А теперь — сама. И дети на мне.

— Научитесь, — тихо ответил он. — Здесь многие учатся заново. И никто не остаётся один.

Дарья посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула и прижала детей крепче.

Он поднялся и пошёл дальше. Ради них, — подумал он. — Ради таких, как они.

Лекс поднялся в командный центр — бывшую диспетчерскую, где на стенах мерцали голограммы, а в углу пульсировал кристалл связи. Здесь было тихо. Только гул вентиляции да редкое потрескивание древних механизмов.

Он коснулся браслета.

— Архитектор, статус.

Браслет мигнул, и в голове зазвучал ровный механический голос:

«Наследник. Произвожу подсчёт. Общее количество людей на базе — 4217 человек. Из них 1843 мужчины, 1628 женщин, 746 детей. Раненых — 512, тяжелобольных — 89».

Лекс присвистнул. Четыре тысячи. Он знал, что много, но цифра всё равно ударила под дых.

— Ресурсы?

«Запасов продовольствия при текущем потреблении хватит на 62 дня. Медицинских ресурсов — на 14 дней при условии минимального расхода. Энергетические кристаллы — на 45 дней. Системы жизнеобеспечения базы позволяют разместить до 10 000 человек без критической нагрузки».

— Значит, есть запас.

«Да. Рекомендую создать совет по управлению и нормированию. Хаотичное распределение ресурсов приведёт к конфликтам и снизит эффективность на 30—40%».

Лекс потёр переносицу.

— Я понял. Спасибо.

«Всегда к вашим услугам, Наследник».

Голос стих. Лекс стоял, глядя на карту континента, проецируемую на стену. Красные точки — эльфийские гарнизоны, синие — вольные города, зелёные — леса сильванов. Где-то там, за горами, Вэл'Шан уже собирает армию.

Дверь скрипнула. Вошла Айрин.

— Ты здесь, — сказала она, садясь рядом на грубо сколоченный табурет. — Я искала тебя.

— Думал.

— О чём?

Он кивнул на голограмму.

— О них. О том, что делать дальше. Четыре тысячи человек, Айрин. Они смотрят на меня и ждут, что я скажу им, как жить. А я не знаю.

Она взяла его за руку.

— Ты знаешь больше, чем думаешь. Ты уже дал им главное.

— Свободу?

— Нет. Надежду. — Она помолчала. — Знаешь, что самое страшное в рабстве? Не боль, не голод. А то, что перестаёшь верить, что можешь что-то изменить. Привыкаешь, что за тебя всё решают. А теперь они свободны, и многие просто не знают, что с этой свободой делать.

Он посмотрел на неё. В свете кристалла её лицо казалось бледным, почти прозрачным, но глаза горели.

— Ты права, — сказал он. — Им нужно что-то общее. Что-то, что объединит их. Что-то, во что они смогут верить.

— Символ, — тихо сказала Айрин.

— Что?

— Символ. Общий знак. — Она засучила рукав куртки и протянула ему руку. На внутренней стороне предплечья у неё были родовые знаки — сложные, переплетающиеся узоры, которые светились в темноте слабым голубоватым светом.

— Это родовые печати Ингрии, — сказала она. — Каждая линия что-то значит. Эта — защита. Эта — честь рода. Эта — вечность. А эта — семья.

Лекс провёл пальцем по светящимся линиям. Кожа под пальцами была тёплой, живой.

— Красиво, — сказал он. — Очень красиво.

— У нас в роду каждый получал такой знак, когда становился взрослым. Это не просто украшение. Это… напоминание. О том, кто ты. Откуда ты. Кому ты принадлежишь.

Она подняла на него глаза.

— Ты спрашивал, готова ли я отдать наследие предков всем. Не только ингрийцам — всем, кто с нами.

— И что ты ответишь?

Айрин улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Лекса каждый раз замирало сердце.

— Я думала об этом всю дорогу, — сказала она. — И поняла: наследие — не то, что хранят в сундуке. Наследие — это то, что передают. Если эти знаки помогут им почувствовать себя единым народом — значит, Ингрия не умерла. Значит, она будет жить в них.

Она достала из кармана уголёк — видно, прихватила у костра — и, присев на корточки, начала рисовать на каменном полу. Линии ложились одна за другой, сплетаясь в простой, но красивый узор.

— Смотри, — говорила она, рисуя. — Это основа — круг. Он означает единство, общий дом. Внутри — три пересекающиеся линии. Одна — память о прошлом. Вторая — сила в настоящем. Третья — надежда на будущее. А вот эти маленькие чёрточки по краям — каждый, кто носит знак, может добавить свою. Что-то важное для себя.

Лекс смотрел на рисунок, и внутри разливалось тепло.

— Знак Символа, — сказал он. — Хорошее название.

— Придумай лучше.

— Нет, это подходит. Знак того, что мы — вместе. Что у нас есть общее.

Он взял уголёк из её рук и добавил к узору ещё одну линию — маленькую, едва заметную, прямо в центре.

— Это я, — сказал он. — Если вы позволите.

Айрин посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты уже в центре, — тихо ответила она. — И всегда был.

Совет собрали в командирской — небольшой каморке, где на стенах висели карты, а на столе громоздились кристаллы связи и свитки с записями.

Кроме Лекса и Айрин, здесь были Кор-Дум, Зураб, Клык и ещё четверо, кого выбрали из числа освобождённых: старый Игнат, бывший шахтёр с руками, похожими на узловатые коряги; Агафья, повитуха и травница, знавшая, казалось, всё на свете; молодой сталкер Демид, которого Клык отметил как «подающего надежды»; и Марфа, та самая женщина, что помогала Лексу на полях.

Игнат сидел у стены, задумчиво поглаживая седую бороду. Агафья, поджав губы, оглядывала присутствующих цепким взглядом знахарки, привыкшей оценивать людей по первому взгляду. Демид, тощий и жилистый, с трудом усидел на месте — так и подпрыгивал, косясь на карты. Марфа, напротив, была спокойна, только пальцы чуть заметно дрожали — она всё ещё не верила, что сидит здесь, среди свободных, и решает общие дела.

Лекс обвёл взглядом собравшихся.

— Я позвал вас, потому что нам нужно решить, как жить дальше, — начал он без предисловий. — У нас почти четыре тысячи человек. Еды, если экономить, хватит на пару месяцев. Медикаментов — меньше. Эльфы не простят нам того, что мы сделали. Они придут.

— Это мы и без советов знаем, — буркнул Игнат. — Ты скажи, что делать будем.

— Для начала — объединяться. — Лекс взял со стола лист бумаги, на котором Айрин нарисовала узор. — Айрин предложила вот это.

Он показал рисунок собравшимся. Игнат прищурился, поднёс ближе к глазам.

— Знак? — переспросил он. — Как у ингрийцев?

— Похоже, но проще, — кивнула Айрин. — Это общая метка. Для всех, кто с нами.

— Навсегда, — подал голос Зураб. Он стоял у стены, прислонившись плечом к холодному камню, и точил нож. — Это навсегда.

— Да, — твёрдо сказал Лекс. — Это серьёзный шаг.

— А если человек передумает? — спросил Игнат. — Захотел, набил, а потом решил уйти? Что тогда?

— Тогда уйдёт с этим знаком, — ответил Лекс. — Никто никого не держит. База — не тюрьма. Кто хочет уйти — уходите. Но если уйдёте — назад дороги не будет.

— Жёстко, — покачал головой Игнат.

— Это не наказание, — вмешалась Айрин. — Это выбор. Знак — не для принуждения. Он для тех, кто хочет быть с нами. Для тех, кто готов строить новый мир. Остальные могут просто жить здесь. Пока есть еда и кров.

— А если мы не хотим воевать? — подала голос Агафья. — Мы старые, больные, раненые. Нам бы дожить спокойно.

— Никто и не заставляет воевать, — сказал Лекс. — Метка — для всех. Даже для тех, кто будет просто жить. Печь хлеб, растить детей, лечить раненых. Война — не единственное, что нас ждёт. Нам нужно строить. А строить некому, если все погибнут.

Агафья помолчала, обдумывая. Потом кивнула.

— Ладно. Я подумаю.

— А я пойду воевать! — выпалил Демид, вскакивая. — Я давно хочу! Клык говорит, из меня толк выйдет!

Клык, стоявший у двери, только усмехнулся в усы.

— Толк выйдет, если не сдохнешь раньше. Учиться надо.

— А я научусь! — Демид аж подпрыгивал от нетерпения. — Я всё сделаю! Только возьмите!

— Возьмём, — кивнул Лекс. — Если выдержишь.

— Выдержу!

— А я — первый, — вдруг сказал Кор-Дум.

Все обернулись к нему. Дворф стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Лекса с вызовом.

— Ты? — удивился Лекс. — Ты же дворф. У вас свои клановые знаки.

— А это — знак нового клана, — твёрдо ответил Кор-Дум. — Клана, в который входят все. Люди, дворфы, полукровки.

— Если мы вместе, значит, мы один клан. А в моём клане я хочу носить общую метку.

Лекс посмотрел на него долгим взглядом. В глазах дворфа горел тот самый огонь, который появлялся у него только в минуты особой решимости.

— Спасибо, Кор-Дум, — тихо сказал он.

— Не за что. — Дворф махнул рукой. — Давай уже, показывай свой аппарат. Я хочу посмотреть, как эта штука работает.

В кузнице было жарко. Горн гудел, разбрасывая искры, на наковальне лежала раскалённая полоса металла, но никто к ней не прикасался. Кор-Дум и Лекс колдовали над странным устройством, стоявшим в углу.

Это была модифицированная диагностическая капсула — маленькая, размером с детскую ванночку, подключённая к энергосистеме крепости. Лекс приладил к ней манипулятор с тонкой иглой, соединённой гибким шлангом с резервуаром для чернил.

— Смотри, — объяснял он Кор-Думу, — капсула сканирует кожу, определяет толщину, глубину. А этот манипулятор наносит рисунок с точностью до микрона. Почти безболезненно.

— Почти? — хмыкнул дворф. — Значит, больно всё-таки будет.

— Немного. Как укус комара.

— Комары у нас в горах не водятся, — проворчал Кор-Дум. — Ладно, не впервой. Я в молодости такие знаки ножом и углём делал — до сих пор шрамы остались.

Вошла Серафима. В руках она несла небольшую глиняную миску, доверху наполненную тёмной, переливающейся жидкостью.

— Чернила готовы, — сказала она, ставя миску на верстак. — Я смешала толчёную кристаллическую пыль с отварами трав. Тысячелистник, подорожник, кора ивы — для заживления. Кристаллы дают свечение и убивают заразу.

Лекс зачерпнул немного жидкости пальцем, поднёс к свету. Чернила переливались голубоватым, в глубине их мерцали крошечные искры.

— Красиво, — сказал он. — А безопасно?

— Я проверила на себе. — Серафима засучила рукав и показала маленькую точку на запястье. — Жжёт немного, но зажило за час. Кристаллическая пыль — сильный антисептик. В древности её так и использовали.

— В древности, — проворчал Кор-Дум, — наших предков этой пылью травили.

— То была другая пыль, — покачала головой Серафима. — Неочищенная, с примесями. А я её промыла семь раз, как учила Агафья. Можно не бояться.

— Ну, если Агафья учила, — Кор-Дум усмехнулся, — тогда верю. Бабка своё дело знает.

Он подошёл к аппарату, закатал рукав, обнажая мощное предплечье, покрытое старческими пятнами и шрамами от ожогов.

— Давай, — сказал он. — Я первый.

— Уверен? — Лекс посмотрел на него. — Может, сначала на ком-то помоложе?

— Я сказал — первый. — Кор-Дум уселся на табурет, положил руку на подставку. — Если эта железяка меня искалечит, пусть лучше меня, чем кого-то из молодых. Я старый, мне терять нечего.

Лекс хотел возразить, но встретил его взгляд и понял: бесполезно. Дворф уже принял решение.

— Хорошо, — сказал он. — Закрой глаза. Сейчас начнётся.

Он активировал аппарат. Манипулятор зажужжал, игла опустилась, коснулась кожи. Кор-Дум дёрнулся, но смолчал.

— Жжёт, — процедил он сквозь зубы. — Как муравьи раскалённые.

— Терпи.

Игла задвигалась, выводя линии. Лекс следил за голограммой, проецируемой браслетом, — рисунок ложился идеально, точка в точку.

Кор-Дум сидел неподвижно, только желваки ходили под кожей. Пот лил с него градом, но он не издал ни звука.

Минут через пять аппарат пискнул, и игла остановилась.

— Готово, — сказал Лекс.

Кор-Дум открыл глаза, посмотрел на руку. На предплечье, чуть выше локтя, красовался свежий рисунок — круг, три пересекающиеся линии, мелкие чёрточки по краям. И всё это слабо светилось голубоватым светом.

— Красиво, — выдохнул дворф. — Клянусь Горном, красиво.

Он повертел рукой, разглядывая свечение.

— И правда светится. Как у Айрин.

— Как у всех нас теперь будет, — сказал Лекс. — Ну как, больно?

— Терпимо. — Кор-Дум встал, потянулся. — Хуже, когда в шахте палец придавит. А это… комары, говоришь? Хорошие у вас комары, с такими и умереть не страшно.

Он вышел из кузницы во двор, где уже собралась толпа зевак. Увидев его, люди зашумели.

— Сделал? — крикнул кто-то.

— А то! — Кор-Дум задрал рукав, демонстрируя свечение. — Смотрите, люди! Теперь я — ваш! До конца!

Толпа загудела, заулыбалась. Кто-то захлопал в ладоши.

— Очередь! — заорал Кор-Дум. — Кто смелый, заходи! Бабки Агафьины чернила — лучше всякой мази!

Очередь выстроилась быстро. Первым, не раздумывая, шагнул Демид.

Молодой сталкер, весь — комок нервов и нетерпения, плюхнулся на табурет и протянул руку.

— Давай! — выпалил он. — Я готов!

— Погоди, — Лекс усмехнулся. — Дыши глубже. Сейчас будет щипать.

— Плевать! Я выдержу!

Кор-Дум, устроившийся рядом наблюдать, хмыкнул.

— Выдержит он, — проворчал он. — А то я не знаю этих молодых. Терпеть не умеют, зато храбрые до первого укуса.

Демид хотел огрызнуться, но в этот момент игла коснулась кожи. Он дёрнулся, стиснул зубы, но смолчал.

— Молодец, — одобрительно сказал Кор-Дум. — Держись.

Демид держался. Сидел неподвижно, только кулак сжимался всё сильнее. Когда аппарат пискнул, он выдохнул так, будто пробежал километр.

— Всё?

— Всё. Смотри.

Демид уставился на свою руку. На запястье, чуть выше ладони, светился свежий рисунок.

— Ух ты! — выдохнул он. — Светится! Правда светится!

Он вскочил, выбежал во двор и заорал, потрясая рукой:

— Смотрите! Я теперь свой! Я теперь с ними!

Толпа засмеялась, зааплодировала. Кто-то хлопнул его по плечу, кто-то закричал: «Молодец, парень!»

А очередь всё росла.

Лекс работал без остановки. Игла жужжала, люди садились на табурет, морщились, терпели, вставали с новым знаком на коже. Кто-то улыбался, кто-то плакал, кто-то просто молча смотрел на свою руку и не мог поверить.

Гринька, протиснувшись сквозь толпу, уселся на табурет и протянул руку.

— Дядя Лекс, я тоже хочу! — выпалил он.

— А мать разрешила? — спросил Лекс, косясь на Марфу, которая стояла в очереди с миской в руках.

Марфа подошла, посмотрела на сына.

— Разрешила, — сказала она коротко. — Пусть. Он уже взрослый.

Гринька аж засветился от гордости. Когда игла коснулась кожи, он сморщился, но не пикнул. Только кулак сжал.

— Молодец, — похвалил Лекс, когда аппарат закончил. — Настоящий воин.

Гринька выбежал во двор, размахивая рукой, и тут же влился в толпу таких же счастливых обладателей знака.

В углу, у стены, стояла группа молодых парней. Они перешёптывались, косились на очередь, но не решались подойти.

Лекс заметил их. Закончив с очередным человеком, он подошёл к ним.

— Чего стоите? — спросил он. — Боитесь?

Парни переглянулись. Один, самый смелый, шагнул вперёд.

— А если… — он запнулся. — Если это навсегда? Мы же потом уйти можем. А знак останется.

— Останется, — кивнул Лекс. — Это знак того, что вы были здесь. Что вы были с нами. Даже если уйдёте — он останется.

— А если мы не хотим воевать? — спросил другой.

— А кто сказал, что знак — для войны? — Он покачал головой. — Это метка единства. Для всех, кто хочет быть частью нового народа. Кто будет строить дома, растить детей, печь хлеб. Война — не единственное, что нас ждит.

Парни переглянулись снова. Потом первый, тот, что заговорил, кивнул.

— Я пойду, — сказал он. — Я с вами.

Второй поколебался, но тоже шагнул вперёд. Третий остался стоять на месте.

— Я потом, — буркнул он. — Если что.

— Как хочешь, — Лекс пожал плечами. — Двери всегда открыты.

Он вернулся к аппарату.

Следующей в очереди стояла женщина. Лет сорока, с измождённым лицом и руками, искривлёнными работой. Она подошла к табурету, села и вдруг расплакалась.

— Я не могу, — всхлипывала она. — Я никогда ничего не решала. Всю жизнь за меня решали. Хозяин, надсмотрщик, муж… А теперь я сама должна выбрать. Я не умею.

Лекс опустился перед ней на корточки.

— Тихо, тихо, — сказал он мягко. — Никто не заставляет. Если не хочешь — не делай.

— Но я хочу! — женщина подняла на него заплаканные глаза. — Я хочу быть со всеми. Я просто боюсь.

— Это нормально. — Он взял её за руку. — Бояться — нормально. Ты можешь подождать. Подумать. Решить завтра. Или через неделю. Никуда не денется.

Женщина смотрела на него долго, сквозь слёзы. Потом кивнула.

— Я подожду, — прошептала она. — Спасибо.

— Не за что.

Она поднялась и, шатаясь, отошла в сторону.

В углу, у стены, сидел Прокоп. Пожилой, с глубокими шрамами на лице, он задумчиво смотрел на свои руки — на левом запястье темнело старое, выжженное рабское клеймо.

Лекс подошёл к нему.

— Прокоп? — спросил он. — Ты чего сидишь? Иди, сделай.

Старик поднял голову. В его глазах была такая тоска, что у Лекса сердце сжалось.

— Не могу, — глухо сказал он. — Не могу больше никаких меток. Всю жизнь меня метили, как скотину. Сначала хозяин, потом эльфы, потом опять хозяин… Я устал. Хочу просто дожить без знаков.

Лекс сел рядом.

— Понимаю, — тихо сказал он. — Если не хочешь — не надо. Ты своё отмучился.

Прокоп посмотрел на него долгим взглядом.

— А ты? — спросил он. — Ты сам сделаешь?

— Сделаю. Когда всех сделаю.

— Зачем?

— Затем, что я с ними. — Лекс кивнул на очередь. — Я такой же, как они. Просто оказался тут раньше.

Прокоп молчал долго. Потом вдруг поднялся.

— Ладно, — сказал он. — Уговорил. Пойду. Но если эта твоя железяка меня покалечит — я тебе голову оторву.

— Договорились.

И они пошли к аппарату.

Шум в очереди вдруг усилился. Лекс поднял голову и увидел, как сквозь толпу, держась за руку Агафьи, пробивается маленькая девочка. Лет пяти, тощая, с растрёпанными светлыми волосами и огромными серыми глазами. В другой руке она сжимала тряпичную куклу.

Агафья подвела её к аппарату.

— Вот, — сказала она, кряхтя. — Лада просится. Говорит, тоже хочет знак.

Лекс присел на корточки перед девочкой.

— Лада, ты же маленькая, — сказал он мягко. — Это больно.

— А я потерплю, — ответила девочка твёрдо. Она говорила мало, но каждое слово звучало веско. — Я на полях терпела, когда маму… когда мамы не стало. Я сильная.

У Лекса перехватило горло. Он посмотрел на Агафью.

— Бабушка, ты как думаешь?

Агафья вздохнула, погладила девочку по голове.

— Думаю, пусть. Она ко мне прибилась, как котёнок. Ничего не просила, не плакала. А тут вон как — сама захотела. Может, ей это надо. Чтоб знать, что она теперь не одна.

Лекс кивнул.

— Садись, Лада.

Девочка вскарабкалась на табурет, закатала рукав тощей ручонки и протянула её Лексу. В глазах её не было страха — только та глубокая, недетская серьёзность, которая бывает у детей, переживших слишком много.

— Давай, — сказала она.

Он включил аппарат. Игла опустилась.

Лада вздрогнула, но смолчала. Стиснула зубы, зажмурилась, вцепилась свободной рукой в край стола так, что костяшки побелели. Кукла выпала на пол, но девочка не обратила внимания.

Агафья стояла рядом, готовая в любой момент выхватить ребёнка. Но Лада держалась.

Минута тянулась бесконечно. Вся кузница замерла, глядя на маленькую фигурку на табурете. Даже Кор-Дум, видавший виды, смотрел с каким-то новым, непривычным выражением на лице.

Наконец аппарат пискнул.

— Готово, — сказал Лекс.

Лада открыла глаза. Посмотрела на руку. На запястье, чуть выше ладони, светился маленький рисунок — круг, три линии, мелкие чёрточки.

— Светится, — прошептала она. И вдруг улыбнулась — впервые за всё время, что Лекс её видел. Улыбка вышла робкой, неуверенной, но настоящей.

Агафья крякнула, вытирая глаза краем фартука.

— Ну, иди сюда, малая, — сказала она, подхватывая девочку на руки. — Пойдём, я тебя отваром напою. Ты молодец.

Лада, прижимаясь к старухе, вдруг обернулась и посмотрела на Лекса.

— Дядя Лекс, — сказала она. — Я теперь как ты?

Он покачал головой.

— Ты лучше, Лада. Ты — будущее.

Девочка кивнула, будто именно этого ответа и ждала, и уткнулась носом в плечо Агафьи.

Очередь зашумела. Дети, наблюдавшие за Ладой, вдруг зашевелились.

— Я тоже хочу! — крикнул мальчишка лет восьми.

— И я! — подхватила девочка постарше.

Родители переглядывались, колебались, но постепенно уступали.

Дарья, та самая женщина с младенцем и семилетней Златой, подошла к аппарату, ведя дочь за руку.

— Можно? — спросила она робко.

— Спросите у неё, — ответил Лекс. — Если хочет и не боится — пусть.

Злата, серьёзная девочка с косичками, кивнула.

— Я хочу, — сказала она. — Как та девочка.

И села на табурет.

К вечеру очередь не иссякла. Лекс работал без остановки, руки гудели, глаза слипались, но он не мог остановиться — столько людей ждали.

Айрин принесла ему кружку с водой.

— Отдохни, — сказала она. — Хоть немного.

— Потом, — отмахнулся он. — Ещё много.

Она вздохнула, но спорить не стала. Села рядом, помогая — подавала чернила, вытирала пот со лба у тех, кто морщился от боли.

Ночь опустилась на крепость быстро. В главном зале догорали костры, люди укладывались спать. А в кузнице всё ещё жужжал аппарат, и Лекс всё ещё работал.

К полуночи к нему подошёл мужчина. Средних лет, с обрубком вместо правой кисти. Он долго стоял в стороне, наблюдая, потом решился.

— Можно? — спросил он, кивая на табурет.

— Садитесь, — Лекс кивнул. — На какую руку будем?

— На левую. — Мужчина протянул здоровую руку. — Правой нету.

Лекс посмотрел на обрубок.

— Давно? — спросил он.

— Пять лет. — Мужчина усмехнулся горько. — Эльфы отрубили. За то, что плохо работал.

— Прости.

— Не надо. — Мужчина покачал головой. — Я не за тем пришёл.

Он помолчал, глядя на свою культю.

— Всю жизнь меня метили враги, — сказал он вдруг. — Клейма, шрамы, теперь вот это. — Он кивнул на обрубок. — Пусть хоть раз пометят свои.

У Лекса защипало в глазах.

— Хорошо, — сказал он. — Сделаем.

Игла зажужжала. Мужчина сидел неподвижно, глядя прямо перед собой. Когда аппарат закончил, он долго рассматривал свежий знак на левом запястье.

— Красиво, — сказал он. — Спасибо.

— Не за что.

Мужчина встал, кивнул и ушёл в темноту коридора.

Лекс проводил его взглядом. Ради таких, — подумал он. — Ради таких мы это делаем.

Аппарат пискнул, готовый к работе.

Он вздохнул и позвал следующего.

К рассвету Лекс сделал последний знак. Руки дрожали от усталости, глаза слипались, но внутри разливалось странное тепло.

Первая сотня меток была готова.

В главном зале уже начали просыпаться люди. Они грелись у костров, переговаривались. Те, кто уже получил знак, то и дело поглядывали на свои запястья — свечение ещё не погасло, и это казалось им настоящим чудом.

Серафима поднялась на возвышение — грубо сколоченный помост, на котором обычно сидели дозорные. В руках она держала два кристальных светильника, которые заливали её фигуру мягким голубоватым светом.

— Люди! — заговорила она. Голос её, тихий, но удивительно чистый, разнёсся по залу, перекрывая шум. — Послушайте меня!

Замолкли. Повернулись. Тысячи глаз уставились на женщину в сером балахоне.

— Сегодня великий день, — продолжала Серафима. — День, когда мы обрели имя. День, когда мы перестали быть рабами, беглецами, толпой. Мы стали народом!

Она подняла руку, и светильники вспыхнули ярче.

— Посмотрите на свои руки! — воскликнула она. — Те, у кого уже есть знак, поднимите их!

Сотни ладоней взметнулись вверх. И зал озарился голубым сиянием.

Люди ахнули. Кто-то вскрикнул, кто-то заплакал. Светящиеся руки, сотни светящихся рук — это было похоже на море, на звёздное небо, на что-то невероятное, невозможное в этом тёмном каменном мешке.

— Видите? — Серафима обвела взглядом зал. — Это не просто рисунок. Это печать нового завета. Завета между нами. Между живыми и мёртвыми. Между прошлым и будущим.

Она замолчала, давая людям осознать увиденное.

— Бог-Механизм, — заговорила она снова, — тот, кого мы считаем мёртвым, жив. Он живёт в каждом из нас. В каждом, кто творит. В каждом, кто строит. В каждом, кто верит. Его дух — это дух созидания. И сегодня он зажёгся в наших сердцах.

Она указала на светящиеся руки.

— Этот свет — от него. От нашей общей веры. От нашей общей надежды.

Она помолчала, и голос её зазвучал тише, но ещё проникновеннее:

— Мы были рабами. Нас били, нас унижали, нас убивали. Но мы выжили. Мы выстояли. И теперь мы вместе. Одиночке не выжить в этом мире. Только вместе мы — сила. Только вместе мы сможем построить новый мир. Мир, где не будет рабов. Мир, где каждый сможет заниматься любимым делом. Мир, где дети не будут плакать по ночам.

Она подняла руку, и на её запястье тоже засветился знак — Серафима сделала его одной из первых.

— Кто со мной? — крикнула она. — Кто готов строить этот новый мир?

— Я! — заорал Демид, потрясая светящейся рукой.

— Я! — подхватил Кор-Дум.

— Я! — закричала маленькая Лада, стоявшая рядом с Агафьей. Она задрала рукав и показывала всем свою светящуюся руку, и в её глазах впервые за долгое время горела не пустота, а радость.

И зал взорвался. Сотни, тысячи голосов слились в едином крике:

— Я! Я! Я!

Люди вскакивали, тянули руки к свету, плакали, смеялись, обнимали друг друга.

Лекс стоял у входа и смотрел на это море света. Айрин была рядом, сжимая его руку.

— Красиво, — прошептала она.

— Красиво, — эхом отозвался он.

Когда шум немного утих, Лекс поднялся на возвышение. Серафима уступила ему место, спустилась вниз.

Он обвёл взглядом зал. Тысячи лиц. Тысячи глаз, устремлённых на него. В них было всё — надежда, страх, благоговение, любовь.

— Я не умею говорить красиво, — начал он. Голос его звучал глухо, устало, но в нём была та особая сила, которая заставляла людей слушать. — Я инженер. Я чинил машины. А теперь мне приходится чинить судьбы.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Этот знак, — он поднял руку, и на его запястье засветился свежий рисунок — Лекс сделал его последним, когда закончил с очередью, — это не моя заслуга. Это заслуга Айрин, которая отдала нам наследие своего народа. Это заслуга Кор-Дума, который первым рискнул. Это заслуга каждого из вас, кто решился.

Он обвёл взглядом зал.

— Я не бог. Я не герой. Я просто человек, который оказался в нужное время в нужном месте. Не надо верить в меня. Верьте в себя. Верьте друг в друга. Потому что только вместе мы — сила.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Мы построим новый мир, — сказал он. — Мир без рабства. Мир, где каждый сможет заниматься любимым делом. Кто-то будет ковать мечи, кто-то — печь хлеб, кто-то — растить детей. И неважно, какой у тебя знак — ингрийский, дворфийский или этот, новый. Важно, что мы вместе.

Он посмотрел на свои руки — на светящийся узор, на цепочку с Земли, на браслет Древних.

— Я не знаю, сколько нам отпущено, — сказал он. — Может быть, годы. Может быть, месяцы. Может быть, дни. Эльфы не простят нам того, что мы сделали. Они придут. И тогда нам придётся воевать.

Он поднял голову, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который люди уже научились узнавать.

— Но сегодня мы не будем думать о войне. Сегодня мы будем строить. По кирпичику. День за днём. Вместе.

Из толпы выкрикнули:

— А если не хотим воевать — выгоните?

Он покачал головой.

— Нет. База — ваш дом. Здесь останутся все. И те, кто будет воевать, и те, кто будет растить хлеб, и те, кто будет лечить раненых. Каждый найдёт своё место.

— А ты сам будешь с нами? — спросил женский голос.

Он посмотрел в ту сторону. Дарья, та самая женщина с младенцем, прижимала к себе Злату и смотрела на него с надеждой.

— До конца, — твёрдо сказал он. — Пока жив.

— Новый мир! — заорал Демид, потрясая рукой.

— Свобода! — подхватил Кор-Дум.

— Знак Символа! — закричала Лада, и её тонкий голосок пробился сквозь общий гул.

И зал снова взорвался аплодисментами и криками.

Лекс спустился с возвышения. Айрин ждала его внизу. Она взяла его за руку, и они вышли из зала.

Ночь была холодной. Звёзды, крупные и яркие, усеяли небо, а две луны — золотая Аэриэль и серебряная Нуриэль — заливали горы призрачным светом.

Лекс и Айрин стояли на смотровой площадке. Внизу, в зале, ещё горели огни, слышались голоса, иногда — смех. Жизнь продолжалась.

— Они поверили, — тихо сказала Айрин.

— И это опасно, — ответил он. — Вера может ослепить. Они ждут чуда. А чудес не бывает. Бывает только работа.

— Ты не прав. — Айрин повернулась к нему. — Чудо — это когда тысячи людей, вчера ещё рабов, сегодня поднимают руки и светятся. Чудо — это когда ребёнок, потерявший мать, снова улыбается. Чудо — это мы с тобой здесь.

Он посмотрел на неё. В свете лун её лицо казалось сотканным из света.

— Ты не бог, Лекс, — продолжала она. — Ты — надежда. А надежда иногда важнее любого чуда.

Он обнял её, прижал к себе. Она была тёплой, живой, настоящей.

— Спасибо, — прошептал он в её волосы.

— За что?

— За то, что ты есть.

Она улыбнулась и поцеловала его в щёку.

Внизу, в зале, догорали костры. Серафима сидела в лазарете, перебирая травы. Рядом с ней, свернувшись клубочком на охапке тряпья, спала Лада. Девочка прижимала к себе куклу, и на её лице, впервые за всё время, не было того пустого, потерянного выражения — только безмятежность глубокого детского сна. Серафима поправила на ней тряпицу и тихо запела что-то древнее, колыбельное.

В кузнице Кор-Дум устроился на чурбаке и разглядывал свою руку. Знак всё ещё слабо светился. Он думал о Грыме. О том, что сын где-то там, в глубине, и, может быть, тоже сейчас смотрит на звёзды. Я найду тебя, сын, — шептал он. — Я обещаю.

У костра в зале грелись Клык и Шило. Шило, получивший знак одним из первых, всё не мог налюбоваться на своё запястье. Свечение уже почти погасло, но он то и дело подносил руку к огню, чтобы увидеть слабый отблеск.

— Хватит любоваться, — ворчал Клык. — Спать иди. Завтра в дозор.

— Клык, а у тебя светится? Или ты свой знак под рукавом прячешь, чтоб не сглазили? — подначивал Шило товарища.

— Светится, светится. Иди уже.

— А показать?

— Отстань.

Но Клык не злился. Он смотрел на Шило, на его вечно кривую ухмылку, и думал о том, что даже такие пройдохи теперь с ними. И что ради таких, как этот старый сталкер, стоит жить.

Агафья колдовала над своим котлом, помешивая травяной отвар. Рядом с ней, свернувшись клубком, дремал Барс. Старуха то и дело поглядывала на свою руку — она тоже получила знак, хоть и ворчала, что «стара уже для таких глупостей». Но когда он засветился, в её выцветших глазах блеснули слёзы.

— Ишь ты, — шептала она, разглядывая узор. — Красиво. И правда красиво.

Она взглянула на спящую Ладу, и лицо её смягчилось.

— Ничего, малая, — прошептала она. — Вырастешь. А мы пока тут, рядом.

Марфа с Гринькой сидели у другого костра. Гринька то и дело задирал рукав, чтобы полюбоваться знаком, и Марфа, глядя на него, впервые за многие годы чувствовала, что всё будет хорошо.

— Мам, — спросил Гринька, — а Лекс правда с нами навсегда?

— Правда, сынок, — ответила Марфа. — Правда.

Дарья устроилась у стены, прижимая к себе спящих детей. Злата, получившая знак, то и дело просыпалась и проверяла, светится ли ещё её запястье. Мишка посапывал у груди. Дарья смотрела на светящиеся руки дочери и впервые за долгое время чувствовала, что страх отступает.

— Спите, — шептала она. — Спите, родные. Мы дома.

А наверху, на смотровой площадке, Лекс и Айрин всё ещё стояли, прижавшись друг к другу.

— Завтра новый день, — сказала Айрин.

— Завтра новая война, — ответил он.

— Но сегодня мы вместе.

Он поцеловал её. Долго, нежно, забывая обо всём.

Где-то далеко, за горами, в Стальном Шпиле, Вэл'Шан принимал гонца. Весть о падении Кристаллических полей и тысячах спасённых пришла ночью, и магистр Магистериума в ярости разнёс половину своего кабинета.

— Собирай армию! — кричал он. — Всех баронов! Всех драконидов! Я сотру эту базу с лица земли! Я вырву его сердце! Я…

Он не договорил. Задохнулся от ярости. Но в глазах его, кроме гнева, мелькнуло что-то ещё. То, чего он не испытывал уже много лет.

Страх.

— Ты ещё пожалеешь, Лекс, — прошептал он в темноту. — Ты ещё пожалеешь.

А в горах занимался рассвет. Серый, холодный, но живой.

Лекс и Айрин спустились в зал. Люди просыпались, смотрели на свои руки — у кого-то знаки ещё слабо светились, у кого-то уже погасли. Но все улыбались.

В центре Лекс поднял руку со знаком. И сотни ладоней ответили ему сиянием.

Они теперь не просто люди, — подумал он. — Они — народ. И я за них отвечаю.

Он посмотрел на Айрин, на Кор-Дума, на Зураба, на Клыка, на Шило, на Агафью с Ладой, на Дарью с детьми, на тысячи лиц, смотревших на него с надеждой.

— За работу, — сказал он.

И новый день начался.

__________________________________

Если вам понравилось — черкните пару слов, автору будет приятно. Если не понравилось — тем более черкните, а то так и буду думать, что я гений. Шило одобряет любую критику, кроме молчаливой».

Глава 7. Наследие в камне

Месяц Лаэриэль, 2001 г. Э.С. Время: Утро, два дня спустя после освящения Знака Символа Место: Старая дворфийская крепость в Красных горах

Два дня минуло с той памятной ночи, когда сотни рук впервые засветились знаком нового единства. За это время хаос первых часов начал понемногу уступать место порядку — пусть шаткому, но всё же порядку. Люди распределились по отсекам, нашлись добровольные помощники среди самых расторопных, и даже очередь к воде перестала быть поводом для драк. Почти перестала.

Утро в крепости больше не было тихим.

Лекс проснулся от гула голосов, доносившегося из главного зала. Ещё затемно, когда он проваливался в тяжёлый сон без сновидений, там было пусто — только часовые у входов да Серафима, шепчущая молитвы. Теперь зал гудел, как растревоженный улей.

Он сел на лежанке, потёр лицо ладонями. Трёхдневная щетина колола пальцы. Тело ломило после вчерашнего перехода, рана на боку ныла тупой болью. Но вставать пришлось.

Айрин уже не было рядом — только вмятина на шкуре, которой они укрывались, и слабый запах трав. Лекс натянул куртку, проверил браслет на руке — «Скиталец» мерцал ровным голубоватым светом. Цепочка на шее была тёплой — ничто не предвещало опасности.

Опасность была внутри.

В главном зале творилось столпотворение. Люди — почти три с половиной тысячи человек — заполнили всё пространство до отказа. Они сидели на скамьях, на полу, на ящиках, в коридорах, даже на лестницах. Воздух спёрся от пота, немытых тел, прелой соломы и запаха тревоги.

В центре зала, у единственного источника воды — старой каменной чаши — разгоралась ссора.

— Я первый встал! — орал тощий мужик в рваной рубахе. — Моя очередь!

— Твоя очередь? — взвизгнула женщина с ребёнком на руках. — Ты вчера три раза ходил! А моя девчонка вторые сутки не пила!

— А мне плевать! — мужик оттолкнул её. Женщина пошатнулась, едва не уронив дитя, и завизжала уже по-настоящему. — Тут закон один — кто первый, того и вода!

— Какой закон? — из толпы выдвинулся второй мужик, покрупнее, с бычьей шеей. — Ты кому тут указываешь, Семён? Ты у себя в бараке указывай, а тут люди со всех полей!

— А ты не лезь, Прохор! — Семён сжал кулаки. — Не твоё дело!

— Вода — общая! — рявкнул Прохор, надвигаясь на него. — Или ты забыл, кто тебя отсюда вытащил? Лекс и его люди! А ты тут свои порядки устанавливаешь?

— Да плевал я на твоего Лекса! — выкрикнул Семён и в ту же секунду понял, что сказал лишнее.

Толпа загудела. Прохор, не тратя времени на слова, шагнул вперёд и врезал Семёну кулаком в челюсть. Тот отлетел к стене, взвыл и, подскочив, бросился в ответку.

Они сцепились, покатились по каменному полу. Кто-то подбадривал драчунов, кто-то пытался разнять.

— А ну, прекратить! — рявкнул Клык, возникший из толпы, но его голос потонул в гвалте. Сталкер попытался схватить Семёна за ворот, но получил локтем в скулу.

Лекс, наблюдавший эту сцену от входа, вздохнул и шагнул в гущу.

Он не стал кричать. Просто подошёл к дерущимся и, улучив момент, когда Прохор занёс кулак для очередного удара, перехватил его руку. Рывок, скручивание, и Прохор, взвыв от боли, рухнул на колени.

Семён, уже занёсший ногу для пинка, замер, увидев перед собой Лекса.

— Хватит, — сказал Лекс тихо, но в наступившей вдруг тишине его голос прозвучал как удар молота. Он отпустил руку Прохора, выпрямился. — Вы оба хороши. Вместо того чтобы помогать своим, вы дерётесь, как псы за кость.

— Да он первый начал! — выкрикнул Семён, вытирая разбитые губы.

— А ты вчера три раза к воде ходил, — парировал Прохор, поднимаясь.

— Молчать, — оборвал их Лекс. Он обвёл взглядом толпу. Тысячи глаз смотрели на него — кто с надеждой, кто со страхом, кто с вызовом. — Я не царь и не бог. Я не собираюсь тут судить, кто прав, кто виноват. Но запомните одно: здесь нет больше надсмотрщиков. Здесь нет хозяев. Здесь есть только мы, и если мы начнём грызть друг друга, эльфам даже воевать с нами не придётся — мы сами себя сожрём.

Он помолчал.

— Воды хватит на всех, если не толкаться. — Он указал на каменную чашу. — Сейчас Агафья и её помощницы организуют очередь. По десять человек, по спискам. Кто будет бузить — пойдёт чистить отхожие ямы. Там работы много.

Кто-то хмыкнул, кто-то заулыбался. Напряжение спало. Семён и Прохор переглянулись, и в их взглядах мелькнул стыд.

— А вы двое, — Лекс кивнул на них, — пойдёте со мной. Будете помогать носить припасы из бункера. Руки у вас крепкие, а головы, видать, пока пустые. Может, работой набьёте.

Прохор хмыкнул, но кивнул. Семён шмыгнул носом и тоже согласился. Толпа начала расходиться.

Айрин подошла к Лексу.

— Хорошо сказал, — тихо заметила она. — В Ингрии говорят: «Кто судит справедливо, тот правит долго».

— Я не правлю, — устало ответил Лекс. — Я просто пытаюсь, чтобы они не поубивали друг друга. — Он посмотрел на зал, заполненный людьми. — Айрин, это только начало. Их почти три с половиной тысячи. Еды, которую мы принесли, хватит дня на два. Медикаментов — ещё меньше. Агафья уже сказала, что у неё травы кончаются.

— Что будем делать?

— То же, что и всегда, — Лекс коснулся браслета. — Идти вниз. Архитектор, статус?

Браслет мигнул, и в голове зазвучал ровный голос:

«Запасы продовольствия на базе: 12% от критического минимума. Медицинские ресурсы: 8%. С учётом текущего количества людей — 3540 человек — запасов хватит на 1–2 дня. Рекомендую провести полную инвентаризацию Объекта 6 и интегрировать его системы с крепостью. Объект 6, судя по предварительным данным, обладает значительно большими ресурсами, чем предполагалось».

— Значит, идём в бункер, — подытожил Лекс. — По-настоящему.

Кор-Дум, услышавший разговор, подошёл, вытирая руки промасленной ветошью.

— Я с тобой, парень. Там, внизу, работа моих предков. Я должен это видеть.

— И я, — Зураб возник из тени. Топор его был наточен до зеркального блеска, кукла дочери висела на поясе.

— Только быстро, — добавил Клык, потирая скулу, куда ему прилетело от Семёна. — Тут без вас такое начнётся... Шило, останешься за старшего.

— А чего сразу Шило? — возмутился тот, прихрамывая подходя. — Я, может, тоже в бункер хочу, железяки посмотреть.

— Ты еле на ногах стоишь, — отрезал Клык. — В бункере драться, может, придётся. А у тебя рука...

— Рука как рука, — буркнул Шило, но спорить не стал.

К группе присоединились ещё десять добровольцев из бывших рабов. Среди них был и Прохор, и ещё трое — Тимофей, бывший охотник из северных лесов, и Влада, молодая женщина лет двадцати пяти, с коротко стриженными волосами и решительным взглядом. Она в одиночку зарубила эльфа на полях. А также Игнат, старый шахтёр, и Демид, молодой кузнец.

— Все готовы? — Лекс окинул взглядом группу. — Тогда пошли.

Вход в старую штольню встретил их привычным холодом и запахом сырости. Кристальные фонари выхватывали из темноты грубые стены.

Прохор, косившийся на темноту, перекрестился.

— И как тут люди работали? Тьма кромешная, того и гляди, что из стены полезет...

— Не полезет, — отозвался Кор-Дум. — Тут тысячелетиями всё чисто было. Но ты, если боишься, молись Кователю — он ремесленников хранит.

— Я вообще-то Лирне молюсь, — буркнул Прохор.

Спуск занял около часа. На этот раз они шли быстрее — дорога была знакома. Тоннель постепенно расширялся, грубые стены сменялись гладкими, обработанными.

— Красота-то какая, — выдохнула Влада, когда они вышли в первый большой зал с колоннами. Она провела рукой по камню, на котором были высечены фигуры Террексов за работой. — Кто это сделал?

— Наши предки, — с гордостью ответил Кор-Дум. — Террексы. Глубинные Зодчие. Они строили такие залы, когда люди ещё в шалашах жили.

— А теперь их нет, — тихо сказала Влада. — А мы есть.

— Потому и есть, что они были, — Кор-Дум тронул её за плечо. — Пошли, девочка. Нам ещё работать.

Зал с капсулами встретил их тем же безмолвием и холодом. Ряды прозрачных саркофагов уходили в темноту, и в каждом — застывшие фигуры.

Прохор, увидев это, отшатнулся и врезался спиной в стену.

— Свят, свят, свят... — закрестился он. — Кователь, сохрани и помилуй... Это ж кто такие? Они живые? Они не встанут?

— Не бойся, — Лекс положил руку ему на плечо. — Это Древние. Творцы. Они мёртвы уже тысячи лет. Это просто... оболочки.

— А ежли души их тут бродят? — Прохор опасливо оглядывался. — Бабка моя сказывала: коли тело не погребено, душа мается, людям вредит...

— У них другая природа, — терпеливо объяснил Лекс. — Они не люди. Их души давно растворились в эфире. Это просто памятники.

— Памятники? — переспросил Прохор недоверчиво. — Это где мёртвых напоказ выставляют? Дикость какая...

— Для них это было почётно, — вмешался Кор-Дум. — Как для нас — лежать в каменном зале клана.

Прохор поёжился, но спорить не стал.

Лекс заметил знакомую тощую фигурку, мелькнувшую среди людей, которые помогали разгружать припасы. Лада, которую он впервые увидел несколько дней назад молчаливой и напуганной, сейчас деловито сновала между взрослыми, таская небольшие свёртки и увядшие пучки трав для Агафьи. Рядом с ней, как тень, вышагивал Барс, настороженно косясь на чужаков, которые иногда подходили слишком близко.

— Освоилась, — с улыбкой сказала Айрин, кивая на девочку. Она только что закончила помогать с распределением новых беженцев и подошла к Лексу. — Агафья в ней души не чает. Говорит, прирождённая помощница. И Барс от неё ни на шаг.

— Хорошо, — кивнул Лекс, чувствуя, как при виде этой картины в груди разливается тепло. Ради таких, как она, всё это и затевалось.

Он отвёл взгляд от девочки и направился к центральному пульту, где пульсировал кристалл Смотрителя. Браслет на руке мигнул, устанавливая связь.

«Наследник, — голос Смотрителя зазвучал в голове. — Вы вернулись. Я провёл первичный анализ состояния систем. Могу предоставить полный отчёт о ресурсах».

— Давай, — приказал Лекс. — Что у нас есть?

Перед глазами развернулась голографическая карта бункера. Схема была сложной, многоуровневой.

«Объект 6 включает в себя: складские помещения уровня А — 12 секций; технические отсеки уровня Б — 8 секций; жилые модули уровня В — 5 секций; исследовательский сектор уровня Г — 3 секции; энергетическое ядро уровня Д — 1 секция. Доступ к уровням В, Г и Д в настоящее время ограничен — требуется более высокий уровень авторизации».

— А что на складах? — спросил Лекс.

*«Провожу инвентаризацию. Обнаружено: 47 капсул регенерационного геля; 122 контейнера синтезированных пищевых концентратов. В каждом контейнере по 150 ящиков, в каждом ящике по 20 пищевых концентратов. Таким образом, общее количество рационов — около 363 000 порций. Также обнаружено: 8 ящиков медицинских инструментов; 15 ящиков запчастей для систем жизнеобеспечения; 6 ящиков кристаллов-накопителей; 3 ящика сенсорных модулей; 2 ящика навигационных кристаллов; 1 ящик диагностических капсул малого размера».*

— Триста шестьдесят три тысячи порций? — переспросил Кор-Дум, округлив глаза. — Это ж на сколько дней?

— Если три с половиной тысячи человек, — прикинул Лекс, — то примерно на сто дней. Если экономить — на четыре месяца.

— Кователь всемогущий! — выдохнул Тимофей. — Да мы до зимы спокойно доживём!

— Диагностические капсулы? — переспросил Кор-Дум. — Это как та, в которой Лекс лежал?

«Модифицированная версия. Предназначена для быстрой диагностики и лечения лёгких ранений. Требует подключения к источнику энергии».

— Это же золото! — присвистнул Тимофей. — С таким добром мы любую рану залечим!

— Если научимся пользоваться, — остудил его пыл Лекс. — Сначала нужно всё это перетащить наверх. И проверить, что работает, а что нет.

— А эти... железки? — Влада указала на два дроида, замерших у стены. Они тускло светились, но не двигались.

«Ремонтные дроиды в режиме ожидания. Два экземпляра — предположительно, с сохранными базовыми протоколами. Остальные повреждены и могут быть опасны».

— То есть, эти не нападут? — уточнил Прохор.

— Архитектор, активируй их, — приказал Лекс. — Посмотрим, что они умеют.

Дроиды зажужжали, засветились ярче. Один оторвался от стены и подлетел к ближайшей стене. Его манипуляторы задвигались, ощупывая камень, и вдруг из одного брызнула струя какого-то состава. Дроид начал замазывать едва заметную трещину, бормоча: «Обнаружено повреждение структуры. Устраняю».

Второй дроид подлетел к Лексу и начал сканировать его, издавая обеспокоенные звуки. «Обнаружен биологический объект. Повреждения: множественные микротравмы, следы недавней регенерации, эфирная интоксикация — 7%. Рекомендуется повторная диагностика».

— Отстань, — Лекс отмахнулся от дроида. Тот послушно отлетел.

«Их базовые протоколы сохранны, — пояснил Архитектор. — Они могут быть полезны для обслуживания, но требуют калибровки. В текущем состоянии они будут пытаться чинить всё подряд».

— Оставим, — решил Лекс. — Пригодятся. Но глаз с них не спускать.

— А если они ночью нас чинить начнут? — хмыкнул Прохор. — Разберут на запчасти?

— Тогда будешь первым, — серьёзно ответил Кор-Дум. — Ты у нас самый большой.

Инвентаризация складов заняла несколько часов. Люди работали быстро, перетаскивая ящики к выходу из бункера. Лекс с Архитектором сверяли списки.

В одной из секций Зураб наткнулся на ящик с кристаллами-накопителями. Открыв его, он присвистнул — кристаллы были крупными, чистыми, и некоторые всё ещё пульсировали слабым светом.

— Ещё заряжены, — сказал он, протягивая один Лексу. — Такими можно полкрепости питать.

Лекс взял кристалл, повертел в руках. Тот был тёплым, чуть вибрировал.

*«Кристалл-накопитель типа 7. Ёмкость — 85% от номинала. Пригоден для использования в энергосистемах среднего уровня».*

— Отлично, — Лекс убрал кристалл в сумку. — Заберём все. Кор-Дум, разберёшься, куда их подключить?

— Разберусь, — кивнул дворф. — У меня в кузне как раз генератор еле дышит.

Работа кипела. Люди, ещё вчера бывшие рабами, сегодня таскали тяжёлые ящики с таким рвением, словно от этого зависела их жизнь.

— Легче, легче! — покрикивал Кор-Дум, когда двое мужиков едва не уронили канистру с гелем. — Это вам не гнилые доски! Это наше здоровье!

— Да мы аккуратно, — отдувался один из них. — Просто тяжёлая, зараза.

— Тяжёлая, потому что ценная, — наставительно сказал Кор-Дум.

Лекс, наблюдавший за этой сценой, вдруг услышал нарастающий гул из глубины бункера. Звук был незнакомым — похожим на жужжание разъярённых насекомых.

— Внимание, — сказал он тихо, но все замерли. — Архитектор, что это?

Пауза. Браслет мигнул тревожно красным.

*«Обнаружена активность повреждённых ремонтных дроидов в секторе Б-4. Три единицы. Их программы искажены, они идентифицируют вас как угрозу. Рекомендую...»*

Архитектор не договорил. Из бокового коридора вылетели три дроида. Они были крупнее тех, что они видели раньше — размером с небольшую собаку, с манипуляторами, заменёнными на острые лезвия и свёрла. Их глаза горели алым.

— Твою ж... — выдохнул Прохор, хватаясь за топор.

— Всем в укрытие! — заорал Лекс.

Зураб оказался быстрее всех. Его топор описал дугу, встретив первого дроида в воздухе. Удар пришёлся точно в корпус — дроид разлетелся на части. Острая пластина вонзилась в стену в сантиметре от головы Тимофея.

— Берегись! — крикнула Влада, уворачиваясь от второго дроида. Она кувыркнулась в сторону, и сверло пропороло каменный пол там, где только что была её голова.

— Получай, тварь! — Прохор обрушил топор на третьего дроида, но промахнулся — тот был слишком быстр. Лезвие лишь чиркнуло по корпусу, высекая искры. Дроид развернулся и врезался Прохору в плечо, вонзив лезвие.

Прохор заорал, рухнул на колени. Кровь хлестала из раны.

— Держись! — Клык метнул нож, но лезвие лишь скользнуло по корпусу.

Лекс выхватил отмычку и, активировав её на полную мощность, ткнул щупом прямо в красный глаз дроида. Разряд эфирной энергии ударил в механизм. Тот замер, затрясся, из него повалил дым. Прохор рухнул на пол.

Второй дроид снова взмыл в воздух. Влада уже была на ногах. В её руке сверкнул короткий меч, и когда дроид спикировал, она встретила его ударом. Лезвие вошло точно в стык между корпусом и манипулятором. Дроид заискрил и рухнул к её ногам.

Тишина. Только шипение пара из повреждённых механизмов и сдавленные стоны Прохора.

— Агафью сюда! — крикнул Лекс. — Быстро!

Влада уже рвала свою рубаху, чтобы перевязать рану. Клык помог ей, прижимая тряпки к плечу Прохора. Тот был бледен, но держался.

— Жить буду? — прохрипел он.

— Будешь, — ответил Клык. — Если не сдохнешь от потери крови раньше, чем Агафья придёт.

— Не сдохну, — Прохор сплюнул кровью. — Я живучий.

Агафья появилась через несколько минут. Она быстро осмотрела рану.

— Повезло тебе, парень, — сказала она, промывая рану настойкой. — Лезвие чистое, заразы нет. Заживёт. Только рукой неделю не шевели.

— Как же я работать буду? — простонал Прохор.

— Головой, — отрезала Агафья. — Она у тебя для чего? Или только для того, чтобы в неё еду запихивать?

Зураб, очистивший топор от масла, подошёл к останкам и пнул их ногой.

— Эти железки хуже эльфов, — сказал он мрачно. — От эльфов хоть знаешь, чего ждать. А эти... непонятно, с чего вдруг взбесятся.

— Их программы повреждены, — пояснил Лекс, вытирая отмычку. — Они не видят разницы между угрозой и помощью. Всё, что движется и не является частью системы, для них — потенциальная неисправность.

— Неисправность, — хмыкнул Тимофей. — Это они про нас?

— Про нас, — кивнул Лекс. — Так что теперь будем осторожнее.

— А этот, — Кор-Дум указал на третий, недобитый дроид, который после удара Лекса затих, но продолжал слабо светиться. — Что с ним делать?

— Добьём, — решил Лекс. — Или... — он подошёл ближе, активировал эфирное зрение. — Архитектор, есть шанс, что его можно перепрограммировать?

«Теоретически — да. Практически — требуется подключение через интерфейс высокого уровня и доступ к базовым протоколам. В текущих условиях — риск неоправдан. Рекомендую деактивировать».

— Добьём, — согласился Лекс. — Зураб.

Топор описал дугу, и дроид разлетелся на части.

— Порядок, — сказал Зураб.

— Ну что, — Лекс оглядел группу. — Продолжаем работу. Прохора — наверх, к Агафье. Остальные — за мной.

Они продолжили инвентаризацию, но теперь двигались осторожнее. В одном из технических отсеков наткнулись на склад запчастей — аккуратные ряды стеллажей с коробками. Лекс с помощью Архитектора перевёл несколько надписей: «Оптические сенсоры, тип 3», «Сервоприводы малые», «Кабели силовые».

— Это ж целое богатство! — Кор-Дум аж подпрыгнул от радости. — С такими запчастями мы половину крепости в порядок приведём!

— Аккуратно, — предупредил Лекс. — Всё пересчитать и записать. Ничего не брать без разбора.

Работа закипела с новой силой. К вечеру у входа в бункер выросла целая гора припасов.

— На сегодня хватит, — сказал Лекс, когда понял, что люди валятся с ног. — Завтра продолжим. Сейчас — отдых.

Обратный путь занял меньше времени. В крепости их встретили радостными криками — весть о найденных припасах разнеслась быстро.

Агафья уже колдовала на кухне. Рядом с ней суетились несколько женщин, среди которых Лекс с удивлением узнал Марфу.

— Марфа! — Лекс подошёл, обнял её. — Ты как здесь?

— А где мне ещё быть? — удивилась она. — Агафья позвала помогать. Говорит, рук не хватает. А я в стряпне понимаю, ещё при хозяевах на кухне работала. Правда, тогда для эльфов готовила, а теперь — для своих.

— Рад тебя видеть, — искренне сказал Лекс. — А Гринька?

— С Клыком носится, — Марфа махнула рукой. — Помогает сталкерам, ящики перетаскивает. Довольный, как слон. Говорит, что хочет стать настоящим воином, как ты.

— Воином... — Лекс покачал головой. — Пусть сначала подрастёт.

— Не скажи, — вмешался подошедший Клык. — Парень толковый. Я за ним присмотрю. Если хочет учиться — пусть учится. Лучше при деле, чем без дела болтаться.

Лекс хотел возразить, но понял, что Клык прав. В этом мире дети взрослели быстро — или не взрослели вовсе.

Главный зал преобразился. Люди больше не сидели по углам. Они двигались, разговаривали, кто-то даже смеялся. У стен стояли аккуратные ряды тюков с одеялами, у входа дежурили двое с арбалетами, в центре, у большого очага, грелись дети.

Айрин, закончившая распределять людей по залам, подошла к Лексу, вытирая усталое, но довольное лицо.

— Знаешь, кого я сейчас видела? — спросила она с улыбкой. — Ладу. Она бегает между Агафьей и Марфой, таскает миски, и вид у неё такой важный, будто она главная по кухне. И Барс за ней хвостом.

— Хорошо, — повторил Лекс, чувствуя, как эти простые слова согревают лучше любого костра. — Значит, не зря всё.

Они стояли у входа в зал, глядя на эту кипящую жизнь, и впервые за долгое время Лекс позволил себе просто быть здесь, не думать о войне, ресурсах и будущих битвах.

Вечером Лекс собрал всех в главном зале. Люди набились как сельди в бочку — сидели на полу, на скамьях, стояли в проходах. Тысячи глаз смотрели на него из полумрака.

— Сегодня мы нашли то, что поможет нам выжить, — начал Лекс. — Еда, лекарства, запчасти. Этого хватит, чтобы продержаться месяц, а то и два. Но это только начало.

Он обвёл взглядом зал.

— Я не обещаю вам лёгкой жизни. Я не обещаю, что завтра не придётся снова воевать. Эльфы не простят нам того, что мы сделали. Они придут. Вопрос только — когда.

Гул пробежал по залу. Женщины заплакали, мужчины забормотали проклятия.

— Пусть только сунутся! Встретим как надо! — выкрикнул молодой парень.

— Встретим, — согласился Лекс. — Но не сегодня. Сегодня мы будем отдыхать, есть, лечить раны. А завтра — работать. Укреплять крепость, учиться владеть оружием, готовиться.

— А чего мы стоим? — крикнул кто-то. — Давай сразу воевать!

— Воевать мы будем, — ответил Лекс. — Но сначала надо выжить. Научиться держать строй, слушать команды, не паниковать. Эльфы тренируются сотни лет. У нас нет столько времени, но мы должны стать сильнее хотя бы за те недели, что у нас есть.

— А что будет с теми, кто воевать не может? — спросила женщина с ребёнком.

— Они будут делать то, что могут, — ответил Лекс. — Кто-то будет готовить, кто-то — шить одежду, кто-то — ухаживать за ранеными. Каждый найдёт своё дело. Здесь нет бесполезных людей.

— А если эльфы нападут сегодня ночью? — выкрикнул тот же парень.

— Не нападут, — уверенно сказал Клык, выступая вперёд. — Мои люди следят за всеми подходами. Если кто сунется — узнаем заранее. А пока — отдыхайте.

— И молитесь, — добавила Серафима, выходя из тени. В её руках светился амулет Бога-Механизма. — Кователь с нами. Он не оставит нас.

Люди зашевелились. Страх постепенно отступал, уступая место надежде.

Лекс вышел из зала.

Он стоял на выступе скалы, там же, где три месяца назад стоял с Айрин. Тогда у них было только двое лун и холодные звёзды. Теперь за спиной гудел голосами зал, полный тысяч людей, которые верили в него.

Цепочка на шее была тёплой.

Айрин подошла бесшумно, встала рядом, взяла за руку.

— Ты хорошо говорил, — сказала она.

— Я не умею говорить, — ответил он. — Я просто сказал то, что думаю.

— Это и есть лучшая речь.

Они стояли молча, глядя на звёзды. Внизу, в долине, ещё тлели редкие огоньки — там, где были Кристаллические поля.

— Мы вернёмся, — прошептал Лекс. — Когда-нибудь.

— Я знаю, — ответила Айрин. — И я пойду с тобой.

Он повернулся к ней, встретил её взгляд.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что ты есть.

— Это я тебя благодарю, — она улыбнулась. — Ты дал нам всем надежду.

Браслет на руке мигнул.

«Наследник, Смотритель передал информацию. В глубинных уровнях бункера, в секторе Г, обнаружены аномалии. Зафиксирована активность систем, не реагирующих на команды. Требуется дополнительное исследование».

Лекс устало потёр переносицу.

— Отлично, — вздохнул он. — Ещё одна загадка.

— Когда успеем? — спросила Айрин.

— Когда-нибудь, — ответил он. — Сначала — люди. Потом — тайны. Если, конечно, эти тайны не убьют нас раньше.

В главном зале кто-то запел. Тихий, тягучий голос выводил старую ингрийскую песню. Люди подхватывали, и мелодия плыла над крепостью.

Лекс слушал и чувствовал, как внутри что-то оттаивает.

— Мы справимся, — прошептал он.

— Справимся, — эхом отозвалась Айрин.

На рассвете Лекс уже был на ногах. Кор-Дум возился у главного терминала, подключая новые кристаллы. Зураб точил топор. Клык с Шило обсуждали карту. Агафья колдовала на кухне, Марфа ей помогала, а маленькая Лада, как всегда, вертелась рядом, таская пучки трав и получая от Агафьи то подзатыльник, то похвалу.

Жизнь налаживалась.

— Командир! — окликнул его Шило. — Тут Смотритель из бункера что-то передал. Говорит, в секторе Г какие-то старые записи нашлись. Может, посмотрим?

Лекс вздохнул.

— Посмотрим, — сказал он. — Но сначала — завтрак.

— Сытый воин — злой воин, — ухмыльнулся Шило. — А злой воин — хороший воин. Так что давай, командир, подкрепляйся. Работы много.

— Работы всегда много, — ответил Лекс, направляясь к кухне.

Айрин ждала его там, с миской горячей похлёбки и улыбкой.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе, — ответил он, принимая миску. — Хотя какое оно доброе...

— Доброе, потому что мы живы, — перебила она. — И потому что мы вместе.

Он посмотрел на неё, на суетящихся людей, на Клыка с картой, на Кор-Дума с кристаллами, на детей, бегающих между взрослыми, на Ладу, которая уже тащила очередную охапку трав, гордо задрав нос.

— Да, — согласился он. — Ты права.

Впереди был долгий день. Впереди была война. Впереди была жизнь.

__________________________________

Если вам понравилось — черкните пару слов, автору будет приятно. Если не понравилось — тем более черкните, а то так и буду думать, что я гений. Шило одобряет любую критику, кроме молчаливой».

Глава 8. Те, кого послала судьба

Месяц Лаэриэль, 2001 г. Э.С. Время: Четыре дня спустя после начала обустройства беженцев Место: Старая дворфийская крепость в Красных горах

Утро в крепости больше не встречало тишиной. Оно врывалось лязгом металла, криками детей, перестуком молотов и гулом голосов, отражающихся от каменных сводов. Пахло потом, дымом и съестным — Агафья уже колдовала на своей импровизированной кухне. Люди просыпались и начинали новый день — день выживания.

Лекс стоял на краю смотровой площадки, вглядываясь в долину. Серая пелена облаков скрывала горизонт, но он знал, что там, за двадцатью лигами, ещё три недели назад полыхали Кристаллические поля. Сейчас там лишь пепел и эфирное марево. Он поправил браслет, провёл пальцем по тёплой цепочке. Архитектор молчал. Но чувство тревоги не отпускало.

Внизу, во внутреннем дворе, крепость жила своей жизнью. Женщины таскали воду, мужчины грузили на тележки ящики с припасами. Дети носились между взрослыми, играя в сталкеров и эльфов. Мелкий мальчишка с разбитой губой орал: «Я Вэл'Шан! А ну, сдавайся!» Кто-то рубил дрова, кто-то чинил сбрую. Несколько стариков грелись у костров и молча смотрели на огонь.

Из кузницы доносился ритмичный стук молотов. Брун и его подмастерья работали без остановки: ковали наконечники, чинили доспехи, перековывали трофейное оружие.

Лекс спустился вниз и направился к кузнице. Жар ударил в лицо. В полумраке суетились три фигуры.

Брун стоял у наковальни. Его руки, похожие на узловатые коряги, с удивительной точностью охаживали молотом раскалённую полосу металла. Рядом с ним Торгрим и Олаф, молодые дворфы, пыхтя, возились с кривыми заготовками.

— Левей бей, левей! — рявкнул Брун, даже не оборачиваясь. — Ты не эльфийскую цацку куёшь, а наконечник для болта! Ему не изящество нужно, а вес и острота! Чтоб твоя борода козлиной стала, если ты ещё раз так ударишь!

Торгрим поправил хватку и ударил точнее. Брун довольно хмыкнул.

В углу, на чурбаке, сидел Дрог. Мальчишка лет двенадцати, с вечно перепачканными сажей руками и огромными глазищами. Он возился с маленькой блестящей шестерёнкой, водя пальцем по замысловатым зубцам.

— Ну что, механик, — раздался от входа голос Кор-Дума. Дворф был в кожаном фартуке, с молотом за поясом. — Понял, как оно крутится?

Дрог вздрогнул, чуть не выронив драгоценность.

— Дядя Кор-Дум! Смотрите, у неё зубцы все разные! Не как у наших шестерён из водяной мельницы. Они… как будто специально под другую форму сделаны. Если я найду ещё такую же, но с другим рисунком, они могут сцепиться и передавать вращение под углом! Понимаете? Не прямо, а под углом!

Кор-Дум подошёл, присел на корточки рядом.

— А ты, парень, башковитый, — сказал он с уважением. — Иные дворфы в твои годы только молотом махать умеют, а ты уже в механизмы Древних лезешь.

— Лекс говорит, что любой механизм — это застывшая мысль мастера, — смущённо пробормотал Дрог. — Вот я и хочу… понять, о чём думал тот, кто это сделал.

— Лекс много чего говорит, — усмехнулся Кор-Дум. — Но он дело говорит. Молотом работать — это сила. А головой — это мастерство. У тебя, парень, с головой ладно.

Он потрепал Дрога по вихрастой макушке и направился к Бруну.

— Брун, старый пень, как успехи?

Брун, не оборачиваясь, буркнул:

— Успехи такие, что, если ты будешь стоять над душой, я тебе этим молотом по лбу заеду. А если по делу — сотня наконечников готова, два десятка мечей наточены.

— Ладно, работайте. Вечером приходи в главный зал. Новости будут.

Он вышел, а Лекс, стоявший в тени у входа, перехватил его взгляд.

— Командир, — Кор-Дум кивнул, понижая голос. — Слышал? База оживает. Даже слишком. Сегодня ночью опять какие-то тени в нижних тоннелях мелькали.

— Слышал, — Лекс нахмурился. — Клык уже доложил. Следы не эльфийские. Крупные.

— Чтоб их… — Кор-Дум сплюнул на пол. — Только нечисти нам не хватало. Ладно, пойдём, Клык ждёт.

Дозорные заметили группу людей за два часа до того, как те подошли к крепости. Клык первым увидел их — цепочку тёмных фигур, медленно поднимающихся по горной тропе.

— Свои, — выдохнул он стоящему рядом Лазарю. — Люди. Много. Человек тридцать. Бабы, дети есть.

Лекс и Айрин вышли встречать их не у главных ворот, а чуть поодаль. Лекс чувствовал, как Айрин нервно теребит край куртки. Он молча взял её за руку — пальцы были ледяными.

Группа приближалась. Впереди шёл старик — высокий, сухой, с длинными седыми волосами, заплетёнными в косу, и седой бородкой клинышком. На поясе висел боевой меч с потёртой рукоятью. За ним шли мужчины и женщины, все при оружии, с измождёнными, но решительными лицами.

Старик, не доходя нескольких шагов, остановился. Он долго всматривался в Айрин, словно пытаясь узнать в этой исхудавшей девушке ту маленькую девочку, которую видел десять лет назад хоть и прошло не более полугода как он ушёл искать выживших ингрицев. Потом, не говоря ни слова, тяжело опустился на одно колено и склонил голову. Его примеру последовали ещё несколько человек за его спиной.

— Принцесса Айрин… Дочь Харальда Снежного Клыка. — Голос его был хриплым, но твёрдым. — Я узнал бы эти глаза и эту стать среди тысяч. Кователь услышал наши молитвы.

Айрин шагнула вперёд. Глаза её блестели, но она сдерживала слёзы. Она подошла к старику и с силой подняла его.

— Эрвин, — выдохнула она, и голос её дрогнул. — Встань, прошу тебя. Не надо колен. Ты для меня… ты всегда был для меня как второй отец.

Эрвин поднялся, и его лицо, изрезанное морщинами, исказилось гримасой боли и радости одновременно.

— Дитя моё… — прошептал он. — Живая… Я думал, что уже никогда не увижу тебя.

Он окинул её взглядом и вдруг заметил на её шее серебряный медальон с волчьей головой.

— Ты носишь его… — голос Эрвина дрогнул. —… она Сигрид… она бы хотела, чтобы он был у тебя.

— Он всегда со мной, — тихо ответила Айрин. — С того дня, как ты мне его отдал я не снимала его.

Эрвин кивнул, вытирая слезу.

— Я так рад, дитя. Мы столько лет, надеялись…

Лекс молча положил руку ей на плечо.

— Пойдёмте, — сказал Лекс, обращаясь ко всем. — У нас тесно, но для своих место всегда найдётся.

— Свои, — усмехнулся один из мужчин позади Эрвина, коренастый детина с татуировкой волка на предплечье. — А ты сам-то кто будешь, парень? Не похож ты на ингрийца.

— Я Лекс, — ответил тот спокойно. — Инженер. И друг Айрин.

— Инженер? — детина оглядел его с ног до головы. — А почему это ты тут командуешь?

— Радим! — осадил его Эрвин. — Не время и не место. Этот человек вывел с Кристаллических полей три с половиной тысячи наших людей. Он рисковал жизнью, когда вы прятались в лесах. Он заслужил право говорить. Понял?

Радим хмыкнул, но промолчал.

Ингрийцев ввели в крепость. Их встречали настороженно, но радушно. Марфа засуетилась, принялась раздавать дымящиеся миски. Агафья осматривала раненых. Эрвин оглядывал каменные стены, мощные своды, кузницу, людей у костров. В его глазах разгорался огонёк надежды.

— Хорошее место всё же вышло, — сказал он Лексу. — Надёжное. Но нам нужно поговорить, парень. О многом.

— Поговорим, — кивнул Лекс. — Сегодня ночью. Соберём совет.

Ближе к вечеру дозорные снова подали сигнал. На этот раз он был тревожным — «чужие, возможно, опасные».

Лекс, Клык и пятеро сталкеров выдвинулись в передовой дозор, в нижние тоннели. Там, в сыром полумраке, они увидели двоих.

Существа двигались с трудом, опираясь друг на друга. Приблизившись, Лекс разглядел их. Острые уши, неестественно тонкие черты лица, длинные спутанные волосы. Эльфы? Нет, не совсем. В них чувствовалась какая-то неправильность — эльфийская грация и человеческая сутулость.

— Не убивайте! — раздался хриплый голос. Тот, что повыше, вскинул руки. — Не убивайте, прошу вас! Мы не эльфы. Мы… мы ничьи. Бежали из лаборатории Вэл'Шана. Нам некуда больше идти… пожалуйста…

Клык мгновенно вскинул арбалет.

— Из лаборатории? — переспросил он. — Это про те ужасы, где ушастые твари людей с животиной скрещивают?

— Мы не с животными! — выкрикнул второй. — Наша мать была человеком. Отец — эльфом. Для них мы — бракованный материал, грязные полукровки. Для людей — эльфийские выкормыши. Нас пытали, резали, изучали… Мы сбежали… Помогите!

Клык медленно, с явной неохотой, опустил арбалет. Он взглянул на Лекса.

— Ведите их на базу, — приказал Лекс. — Клык, проследи, чтобы их никто не тронул. И глаз с них не спускать.

Полуэльфов — Элронда и Эрика — привели в главный зал. Весть о них разнеслась мгновенно. Люди собирались, чтобы поглазеть на «эльфийских выкормышей». В глазах большинства плескались недоверие, страх, а у некоторых — откровенная ненависть.

Элронд и Эрик жались у холодной стены, сжимаясь под сотнями враждебных взглядов. Их руки, покрытые шрамами, безвольно висели. Эрика била дрожь.

— Эльфы есть эльфы! — раздался злой голос из толпы. Прокоп вышел вперёд, сжимая кулаки. — Они наших детей на кристаллы вешали, а мы их теперь кормить будем?! Да они зарежут нас во сне!

— Верно! — подхватил кто-то. — Гнать их в шею! А лучше сразу прикончить!

— Смерть ушастым!

Толпа начала наступать. Элронд и Эрик вжались в стену.

Лекс шагнул вперёд, заслоняя их собой.

— Стоять! — рявкнул он. Толпа на миг замерла.

— Прокоп, — Лекс смотрел прямо в глаза ветерану. — Ты видел их руки? Подойди. Посмотри внимательно.

Прокоп нехотя приблизился. Он взглянул на покрытые шрамами кисти.

— Эти шрамы, — продолжил Лекс, — от эльфийских пыточных инструментов. Их пытали. Резали живьём. За то, что их матери были людьми. Те же самые эльфы, что жгли ваши деревни. Они не враги. Они — такие же жертвы, как и вы.

Толпа заколебалась. Кто-то опустил глаза. Но Прокоп упрямо стоял на своём.

— Слова… — прошипел он. — Это всё слова… А я крови не хочу больше! Не могу! Моя семья… погибли от этих… ушастых тварей! И теперь мы их же выродков пригревать будем?

— Прокоп, — раздался новый, твёрдый голос. Эрвин вышел вперёд, опираясь на посох. — Ты помнишь Златоуста? Эльфийского дипломата, что обещал нашим дедам мир, а сам привёл палачей? Мы хорошо знаем цену красивым словам. Но знаем и цену человечности. Эти парни ещё не сделали нам ничего плохого. Но они уже сделали всё, чтобы стать врагами эльфам навеки. Этого довольно.

Прокоп молчал, глядя в пол. Кулаки его медленно разжались.

— Ладно, — буркнул он наконец. — Пусть живут… пока. Но если хоть что-то…

Он не договорил, резко развернулся и пошёл прочь.

Элронд поднял глаза на Эрвина и Лекса. В его взгляде блестели слёзы.

— Спасибо, — прошептал он. — Мы… мы не подведём. Клянёмся своей проклятой кровью.

— Встаньте, — Айрин подошла и подала им руку. — Хватит коленопреклонений на сегодня. Марфа! Покорми их и найди, где лечь.

Глубокая ночь опустилась на крепость. В главном зале догорали костры. Люди спали вповалку.

На кухне Агафья, Марфа и маленькая Лада заканчивали уборку.

— Устала я сегодня, — вздохнула Агафья. — Ноги гудят. А ты, Лада, молодец.

Лада, худенькая, как тростинка, девочка с огромными серыми глазами, улыбнулась.

— Я всегда помогать буду. А можно мне с собой кусочек лепёшки взять? Я утром съем.

— Бери, конечно, — Марфа протянула ей ломоть. — И спать иди.

Лада сунула лепёшку за пазуху и выбежала.

Из тёмного угла кладовой донёсся шорох. Агафья насторожилась. Шорох повторился, потом раздалось урчание.

— Крысы? — испуганно прошептала Марфа.

— Какие крысы, — Агафья покачала головой, взяла фонарь и направилась к кладовой.

Луч света выхватил из темноты сжавшийся в углу дрожащий комок серо-бурой шерсти. Существо зарычало — глухо, испуганно.

Агафья не отшатнулась. Она стояла, спокойно глядя на зверя. Это был не совсем зверь. Он был покрыт шерстью, стоял на четырёх лапах, но передние лапы заканчивались кистями, похожими на человеческие руки, с длинными когтями. Морда вытянутая, с умными, печальными глазами.

— Ишь ты, — тихо сказала Агафья. — Чудо какое… Зверюга лесная… Кто ж тебя так уделал? Иди сюда, не бойся.

Она медленно протянула руку. Существо зарычало громче, но не двинулось с места. Агафья не убирала руку.

— Ну, чего ты? Я не обижу. Голодный, поди?

Она достала из кармана кусок лепёшки и положила на пол. Существо замерло, глядя на еду. Ноздри его затрепетали. Голод победил.

Оно медленно приблизилось, взяло лепёшку и начало жадно есть.

— Ну вот, и хорошо, — улыбнулась Агафья. — Марфа, принеси-ка ещё хлебца.

Утром весь зал ахнул, когда увидел странное лохматое существо, мирно сидящее у ног Агафьи. Оно никого не боялось, но и к себе никого, кроме старухи, не подпускало. Агафья назвала его Барсом.

— Смотрите-ка, — смеялись люди, — Барс-то наш овощи чистит!

Барс своими длинными когтями виртуозно срезал кожуру с корнеплодов. Дети сначала пугались, но потом привыкли и даже начали гладить его.

Поздней ночью в командирской собрались Лекс, Айрин, Кор-Дум, Клык и Эрвин. На столе лежали карты.

Эрвин разложил одну из них — подробную карту Ингрии и прилегающих горных хребтов.

— Вот смотрите, — он ткнул пальцем в несколько точек. — Старые ингрийские тропы. Контрабандистские ходы. Эльфы о них не знают. Они идут под скалами, через карстовые пещеры. Если нам придётся уходить — это наш единственный путь.

— Уходить? — переспросил Кор-Дум. — Мы только начали обживаться! Зачем нам уходить?

— Надо быть готовыми ко всему, — твёрдо ответил Эрвин. — Магистериум не простит нам Кристаллических полей. Они пошлют войска. И когда они придут, численность будет не на нашей стороне.

Лекс кивнул.

— Эрвин прав. Мы не должны сидеть в каменном мешке. Клык, твои люди должны разведать эти тропы.

— Сделаем, — отозвался Клык.

Эрвин помолчал, потом заговорил тише:

— Есть ещё одна причина, по которой я хотел поговорить с вами без лишних ушей. В Ингрийском Подполье не все согласны с тем, что ты должна стать королевой, а Лекс — твоим советником.

Айрин нахмурилась.

— Тайный Совет?

— Да, — кивнул Эрвин. — Они пока наблюдают. Но будьте осторожны. Радим и его люди — консерваторы. Они хотят вернуть Ингрию по-своему. Без чужаков. Без полукровок.

— Радим? — переспросил Лекс. — Тот самый, что сегодня у входа со мной пререкался?

— Он самый, — вздохнул Эрвин. — Он считает, что только чистокровные ингрийцы имеют право на власть.

— Я и не пытаюсь понять, — спокойно ответил Лекс. — Я пытаюсь помочь.

— Знаю, — Эрвин положил руку ему на плечо. — И я тебе верю. Но Радим будет искать союзников. Будьте начеку.

Разговор затянулся далеко за полночь. Обсуждали запасы, укрепление обороны, возможные пути отхода в Механос.

— Нам нужно больше людей, — подытожил Лекс. — Не просто ртов, а людей, умеющих воевать. И оружия.

— Оружие будет, — пообещал Кор-Дум. — Кузница работает без остановки.

— Месяц, — покачал головой Клык. — Эльфы могут не дать нам и двух недель.

— Значит, будем надеяться на лучшее и готовиться к худшему, — заключил Лекс.

После совета Лекс поднялся на смотровую площадку. Ночь была холодной. Две луны висели над острыми пиками.

Он стоял, глядя в чёрную пустоту, и думал. О Ромке, о Егоре и Пахоме, о тех тысячах, что пришли за ним.

Шаги за спиной он услышал, но не обернулся. Айрин подошла и встала рядом.

— Я скучаю по ним, — прошептала она наконец. — По маме, по отцу… иногда мне кажется, что я совсем одна.

— Ты не одна, — ответил он, обнимая её. — Никогда не была одна.

Она подняла голову и посмотрела на него. В свете лун её глаза блестели.

— Спасибо, — прошептала она. — За то, что ты есть.

— Идём спать, — сказал он тихо. — Завтра новый день.

Тайный Совет Ингрии

Несколько дней ранее. Глухой лес в предгорьях.

Землянка, искусно скрытая под корнями вековых деревьев, была замаскирована так хорошо, что даже опытный следопыт прошёл бы мимо.

Внутри, при тусклом свете лампы, за грубо сколоченным столом собрались пятеро мужчин.

Радим сидел во главе стола. Холодные, цепкие глаза обводили собравшихся.

— Эрвин ушёл к ним, — говорил он глухо. — Предал наше общее дело. Променял всё на девчонку с королевскими татуировками и чужака.

— Она — кровь королей, Радим, — возразил один из старейшин.

— Кровь не правит, если нет стали в душе, — отрезал Радим. — Я видел её. Она слабая, вся в слезах, виснет на этом инженере. А кто он такой? Откуда взялся? Никто не знает.

— Эрвин ему доверяет, — заметил другой.

— Эрвин стар и мягок. Он видит в Айрин свою погибшую дочь, а в этом Лексе — посланного богами спасителя. А я вижу опасность.

— Что ты предлагаешь?

— Пока — наблюдать, — Радим откинулся на спинку лавки. — Собирать информацию. Искать среди выживших настоящего наследника. Или готовить почву для того, чтобы мы сами взяли управление в свои руки, когда придёт время.

Старейшины закивали.

Утро в крепости началось с привычного шума. Лекс вышел из каморки и направился в главный зал. Там уже кипела жизнь: Марфа раздавала завтрак, Клык с Шило обсуждали карту, Брун спорил с Кор-Думом.

Элронд и Эрик сидели в углу. При виде Лекса они поднялись.

— Лекс, — начал Элронд. — Мы хотим помочь. Мы не воины, но мы кое-что умеем. Эрик неплохо стреляет из лука. А я немного разбираюсь в эльфийской магии. Простые иллюзии могу создать.

— Это пригодится, — кивнул Лекс. — Поговорите с Клыком.

Рядом с Агафьей сидел Барс. Лада кормила его кусочками лепёшки.

— Хороший у нас зверинец собирается, — усмехнулся Шило. — Полуэльфы, зверолюди, дворфы, ингрийцы… Только гоблинов теперь не хватает.

— Не каркай, — буркнул Клык.

Лекс подошёл к столу с картами. Эрвин уже был там.

— Сегодня пойдём смотреть восточные тропы, — сказал Лекс. — Клык, бери самых опытных.

— Сделаем, — ответил Клык.

Айрин подошла и встала рядом. На шее у неё висел медальон матери.

— Всё будет хорошо, — сказала она тихо.

— Будет, — ответил он, сжимая её ладонь.

И они вышли в морозное утро.

__________________

Если вам понравилось — черкните пару слов, автору будет приятно. Если не понравилось — тем более черкните, а то так и буду думать, что я гений. Шило одобряет любую критику, кроме молчаливой».

Глава 9. Лето надежд

Месяц Менельмос — Нарвион, 2001 г. Э.С. Время: Три месяца — от начала лета до первых холодов Место: Старая дворфийская крепость в Красных горах и окрестности

Начало лета (Месяц Менельмос)

Утро в крепости впервые за долгие месяцы не встречало сыростью и каменным холодом. Солнце золотило вершины Красных гор, и его лучи заливали внутренний двор мягким, почти ласковым светом. Люди высыпали из тоннелей, щурясь и жмурясь, вдыхая воздух, пахнущий разогретой землёй и свободой.

Дети носились по каменистым склонам, собирая первые съедобные растения. Мелкий мальчишка с разбитой губой теперь щеголял свежим шрамом на подбородке и с важным видом командовал отрядом сверстников, размахивая палкой.

Агафья расхаживала между группами женщин, показывая, как отличить съедобный корень от ядовитого. Рядом с ней топтался Барс. Его длинные когти бережно выкапывали из земли корешки, которые Агафья тут же забирала.

— Ишь ты, — ворчала она. — И откуда ты знаешь, где сладкий корень? Чутьё, что ли?

Барс фыркал и тыкался носом в её ладонь. Лада протягивала ему кусочек лепёшки.

Внутри крепости кипела не менее бурная жизнь. Кор-Дум, с ног до головы перепачканный каменной пылью, руководил расширением жилых залов.

— Ты куда ставишь подпорку? — орал он на молодого парня. — Это не сарай, а крепость! Клади так, чтоб на века!

Зураб, воспользовавшись тем, что кузница немного разгрузилась, взялся за мирные изделия. Рядом с горном лежали заготовки для гвоздей, замков, дверных петель.

— Петля дверная — дело тонкое, — бурчал Брун, подходя и тыкая пальцем в перекос. — А вот тут у тебя люфт будет. Поправь-ка.

Зураб кивнул. Дрог ловил каждое движение обоих мастеров.

Зиг прибыл через два дня. Тощий гоблин в пёстрых лохмотьях возглавлял отряд из пяти таких же оборванных сородичей. Они тащили на себе тюки с явно краденым добром.

— Господин Лекс! — Зиг рассыпался в поклонах. — Мы слышали о вашей славе и подумали: чем прозябать в этих вонючих норах, не лучше ли предложить свои услуги вам? Мы полезные! Очень полезные!

Люди смотрели на гоблинов с неприязнью. Прокоп процедил сквозь зубы:

— Опять ворьё… Мало нам своих забот.

Лекс заметил, как Прокоп бросил быстрый взгляд в сторону, где у стены стоял Радим. Тот едва заметно кивнул.

— Тихо, — осадил он толпу. Посмотрел на Зига. — Зачем вы здесь?

— Торговать, господин! — Зиг распахнул тюк, явив несколько тускло мерцающих кристаллов, пару ржавых механизмов и груду безделушек. — У нас есть связи в подземьях, мы знаем ходы, о которых не ведают даже ваши разведчики. И мы можем добывать для вас полезные вещи.

Лекс переглянулся с Клыком. Сталкер чуть заметно кивнул.

— Хорошо, — сказал Лекс. — Вы получите отдельный отсек. Но предупреждаю: воровство среди своих будет караться строго.

Зиг снова поклонился.

Гоблины быстро освоились. Но уже на третий день начались жалобы.

— Командир, — Шило ворвался в командный центр. — Эти вертлявые твари у меня из-под носа стащили три медяка и новую заколку!

— Заколку?

— Ну да, с синеньким камешком! Я её для Лады выменял!

— Разберёмся, — вздохнул Лекс.

Зиг, вызванный на ковёр, изобразил возмущение, поклялся всеми богами, а через час заколка обнаружилась под камнем у входа в гоблинскую нору.

— Смотри у меня, — погрозил Шило. — С гоблином дружи, но кошелёк держи при себе.

— Мудрая женщина! — восхитился Зиг. — Мы обязательно подружимся!

Разгар лета (Месяц Валонар)

Солнце палило нещадно. Люди выползали наружу при первой возможности, но теперь искали тени. Только дети, казалось, не чувствовали жары — они носились по склонам и счастливо хохотали.

Прокоп собрал группу недовольных и явился к Лексу.

— Лекс, так дальше нельзя! — рубанул он воздух. — Эти крысы обнаглели окончательно! У Марфы из кладовки кусок сала пропал, у кузнецов молоток! Они нас обворовывают!

Лекс заметил в толпе молодого парня с перебитым носом — одного из людей Радима.

— Позовите Зига, — приказал Лекс.

Гоблин явился.

— Зиг, — начал Лекс. — Твои люди воруют.

— Оклеветали! — возопил Зиг. — Мы честные торговцы!

— Молоток и сало, — перебил Лекс. — Это мелочи, но если продолжится, я не смогу вас защитить.

Зиг понял, что запираться бесполезно.

— Господин Лекс… понимаете, это инстинкт. Мы, гоблины, не можем пройти мимо блестящего. Это у нас в крови. Но мы можем договориться! Дайте нам работу, за которую мы будем получать плату. И тогда воровать станет невыгодно.

— Хорошо, — решил Лекс. — Дадим вам испытательный срок. Гоблины будут помогать разведчикам. Также могут участвовать в строительстве. И пусть занимаются ловушками.

Зиг расплылся в улыбке.

Прокоп хотел возразить, но наткнулся на взгляд Лекса и промолчал.

Экспедиция к леднику готовилась несколько дней. Лекс решил лично проверить источник воды. В группу вошли Клык, Зиг и четверо молодых бойцов.

Путь пролегал по осыпям. Зиг петлял, но уверенно вёл отряд. К полудню они вышли на широкий карниз, с которого открывался вид на ледник — сверкающее бело-голубое поле.

— Красота-то какая… — выдохнул Демид.

— Красота, — согласился Клык. — Но смотрите под ноги. Тут трещины.

Внезапно Зиг взмахнул руками и нырнул в расщелину, издав пронзительный визг.

— Стой! — Лекс схватил Клыка за плечо. — Там может быть обрыв.

Они осторожно подползли к краю. Внизу, метрах в пяти, копошился Зиг.

— Цел? — крикнул Лекс.

— Жив! — донеслось снизу. — Но тут… тут что-то есть! Блестит!

Лекс велел страховать его верёвками и начал спускаться. На дне расщелины зиял чёрный провал — вход в пещеру.

Лекс зажёг фонарь и шагнул внутрь. Пещера оказалась не природной — стены были обработаны. Вскоре они упёрлись в дверь — массивную, металлическую, покрытую патиной. Над входом светились символы.

— Древняя сторожевая башня, — определил Лекс.

Клык толкнул дверь — она не поддалась. Лекс приложил ладонь к панели. Браслет мигнул, и дверь медленно поползла в сторону.

Внутри было пусто. Несколько залов, заваленных обломками. Но в центральном помещении они нашли небольшой прибор, который при приближении начал попискивать. Маячок.

— Он до сих пор работает, — удивился Лекс. — Подаёт сигнал.

— Кто его принимает?

— Может, другие станции Древних. Или те, кто охотится за наследием.

Лекс решил не трогать маячок, но тщательно зарисовал его расположение.

В крепости Лекс запросил у Архитектора информацию.

«Объект идентифицирован как пост наблюдения старой системы ПВО. Маяк — часть навигационной сети. Сигнал могли принимать орбитальные станции… если бы они ещё функционировали. Однако существует вероятность, что сигнал способны уловить чувствительные магические сенсоры. Рекомендую уничтожить маяк при следующем посещении».

Лекс вздохнул. Ещё одна проблема.

На базе назревал новый конфликт. Молодёжь от скуки начала выяснять отношения. Механосцы и ингрийцы не могли поделить место у костра. Драки вспыхивали то тут, то там.

Зураб предложил Клыку устроить «суд» и заставить провинившихся работать вместе. Тех, кто подрался, отправляли чистить отхожие места или таскать камни, но обязательно в паре — механосец и ингриец, человек и полуэльф.

Поначалу они злобно косились, но постепенно, под присмотром Зураба, лёд начал таять.

— Работает, — довольно крякнул Зураб. — Общий труд сближает быстрее, чем общая радость.

— Или общая вонь, — добавил Шило.

Лекс заметил, что Радим смотрел на эту идиллию с каменным лицом.

Баню построили к середине лета. Дворфы предложили свой традиционный проект — каменную парилку. Лекс добавил идей: предбанник, полок с разными уровнями, кадки с холодной водой.

Когда всё было готово, Кор-Дум пригласил всех на открытие. Люди заходили с опаской, но после первого захода вылетали красные, распаренные, но счастливые.

— Клянусь Горном! — орал Кор-Дум. — Теперь я вижу — мы одна семья! Здесь все голые, все равны!

Шило, сидевший на верхнем полке, сипел:

— В бане все равны, потому что все без штанов. Истинная правда! Только дворфы так воняют потом после работы…

— А ты свой нос в чужие подмышки не суй! — огрызнулся кто-то.

Даже Барс жалобно скулил, но не убегал. Лада хохотала, поливая его холодной водой.

Лекс заметил в углу двора небольшую группу ингрийцев, которые демонстративно не пошли в баню. Среди них мелькнула фигура Радима.

Айрин тоже заметила.

— Не все готовы простить старые обиды так быстро.

— Знаю, — ответил он.

В один из жарких дней гоблины наткнулись на настоящий клад. В небольшом закутке они обнаружили несколько ящиков с символами Древних.

Внутри оказались кристаллы-осветители и несколько сканеров, способных определять состав воздуха. Лекс объяснил Зигу, как ими пользоваться, и вскоре самые тёмные углы крепости засияли мягким светом.

— Это вам за молоток, — усмехнулся Лекс, протягивая Зигу горсть медяков. — Честная плата.

Зиг просиял.

Романтическая сцена случилась в одну из ясных ночей. Лекс и Айрин поднялись на смотровую площадку. Две луны заливали горы призрачным светом. Внизу, в долине, мерцал багровый отблеск — там горело что-то большое.

— Они не оставят нас в покое, — тихо сказал Лекс.

— Знаю, — отозвалась Айрин. — Но пока мы живы, пока у нас есть это лето… надо использовать его, чтобы стать сильнее.

— Мы станем, — пообещал он. — К зиме подготовим всё. А весной…

— Весной будет война.

Они замолчали.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

— И я тебя, — ответила она.

Новые беженцы прибыли на исходе лета. Группа из полусотни человек — измождённых, с детьми и ранеными. Они рассказали, что эльфы ужесточили облавы, ищут «гнездо мятежников». В деревнях проводятся карательные акции.

Лекс приказал усилить патрули.

Вечером Эрвин подошёл к Лексу:

— Радим и его люди долго говорили с новенькими. Я видел.

— О чём?

— Не знаю. Но после разговора трое из новоприбывших ушли с ними.

Лекс помрачнел.

Конец лета — начало осени (Месяц Келемвар — Нарвион)

Осень в горах наступала быстро. Лиственницы пожелтели, ночи стали холодными. Женщины и дети под руководством Агафьи собирали последние дары природы. Барс ходил впереди, чуя съедобное.

Агафья варила варенье, сушила грибы, вялила мясо. Запах трав витал по всей крепости.

Военные учения стали регулярными. Зураб и Клык гоняли бойцов. Отрабатывали взаимодействие: гоблины-разведчики, дворфы-копейщики, люди-универсалы.

Зиг научил своих сородичей ставить ловушки так, что даже опытный следопыт не заметил бы. Правда, однажды на такой ловушке подорвался сам Клык.

— Ловушка сработала! — оправдывался Зиг. — Значит, хорошая ловушка. А то, что вы на неё наступили… ну, так это ж проверка!

Клык сплюнул, но спорить не стал.

На учениях стали замечать странную вещь: некоторые ингрийцы отказывались тренироваться вместе с гоблинами.

— С этими крысами мы воевать не будем, — буркнул один и ушёл с плаца.

Зураб хотел его остановить, но Лекс жестом приказал не трогать.

— Силой ничего не докажешь. Пусть идут.

Конфликт между Бруном и Зурабом назревал давно. Старый дворф верил в руническую магию, Зураб доказывал, что многослойная сталь сама по себе обладает чудесными свойствами.

Лекс предложил эксперимент. Выковать два клинка — один с рунами, другой из многослойной стали. А потом испытать их.

Через неделю два меча были готовы. Испытание устроили во дворе. Первым ударил Брун. Рунический клинок рассёк окованный щит. Вторым — Зураб. Ингрийский меч вошёл глубже, и щит треснул.

Брун подошёл, взял оба клинка, долго разглядывал.

— Ладно, — буркнул он. — Твой клинок прочнее. Но мой легче. И руны помогут в темноте.

— Значит, оба хороши, — подвёл итог Лекс. — Может, работать вместе? Ты будешь наносить руны на его клинки, а он — отковывать заготовки.

Мастера переглянулись и протянули друг другу руки.

— По рукам.

Дрог, наблюдавший за этим, восхищённо выдохнул.

Лекс заметил, что Радим не аплодировал. Он просто смотрел, потом развернулся и ушёл.

Сильван появился на закате. Он вышел из леса и остановился, ожидая, пока его заметят. Дозорные подняли тревогу, но Лекс, увидев странную фигуру, приказал не стрелять.

Терн был высок, строен, с кожей, отливающей зеленью. Длинные волосы переплетались с живыми ветвями. Одежда, сотканная из паутины и лепестков, почти не скрывала его тела. Глаза светились мягким зелёным светом.

— Я — Терн, Хранитель границ Великого Леса, — произнёс он на общем языке. — Лес чувствует нарастание тёмной энергии. Она идёт с востока. Я пришёл узнать, не вы ли её источник.

Люди смотрели на сильвана с благоговейным страхом. В толпе послышался недовольный шёпот.

— Мы такие же жертвы, как и лес, — ответил Лекс. — Эльфы выжигают деревни. Тёмная энергия — от их магии, от страданий. Мы не враги лесу.

Терн долго молчал, прислушиваясь к чему-то. Потом медленно кивнул.

— Твои слова чисты. Я останусь здесь, чтобы видеть.

Сильвану выделили каморку, где он сразу пустил корни в принесённую землю.

Люди косились на него с опаской. Барс сначала зарычал, но потом подошёл и ткнулся носом в его руку.

— Зверь чист, — сказал Терн. — Лес принял бы его.

Радим и его люди держались от сильвана подальше.

Подготовка к зиме шла полным ходом. Жилые отсеки утепляли мхом. Дров заготовили столько, что они грозили заполнить все штольни. Кор-Дум проверил системы отопления.

Праздник урожая решили устроить с размахом. Длинные столы сколотили во дворе. Еды было много — жареное мясо, овощи, грибы, ягоды, свежий хлеб.

Вечером зажгли костры. Люди, дворфы, гоблины, полуэльфы и даже сильван собрались вместе. Шило ходил между столами и рассказывал байки.

— Если хочешь узнать человека, посади его за общий стол, — вещал Шило. — Вот смотрю я на нашего уважаемого Зига — вроде гоблин, а как за стол сел, так и человеком стал. Только блестящее из-под рук тащит.

Зиг покраснел.

— Я не тащу, я просто… рассматриваю!

— Рассматривай, рассматривай, — усмехнулся Шило. — А ложку-то положи.

Дети показали сценку о том, как победили эльфов. Айрин мягко поправила одного мальчугана:

— Мы не должны радоваться чужой смерти. Лучше покажите, как радуются свободе.

Дети послушались.

Лекс сидел во главе стола рядом с Айрин. В дальнем углу сидели отдельной группой ингрийцы. Они не смеялись, не аплодировали. Просто сидели и смотрели. Радим был среди них.

Эрвин поднял кружку:

— Друзья мои! Сегодня мы вместе. Люди, дворфы, гоблины, полуэльфы, даже Хранитель леса с нами. Когда-то все народы жили в мире. Потом пришли Высшие, и мир рухнул. Но сегодня я верю — тот мир можно вернуть. Мы не будем оглядываться на старые обиды. Выпьем за это!

— За мир! — загремело со всех сторон.

Из дальнего угла не донеслось ни звука.

Барс получил огромную миску с ягодами и с наслаждением их хлюпал. Лада хохотала.

Ночью Лекс спустился в командный центр.

«Наследник, — зазвучал в голове голос Архитектора. — Зафиксировано усиление эфирных колебаний. Вероятность эфирной бури в ближайшие месяцы возрастает. Рекомендуется проверить все системы защиты».

— Эфирная буря? — переспросил Лекс. — Насколько это опасно?

«Для обычных людей — незначительно. Но для магов и эфирочувствительных существ — смертельно. Также могут выйти из строя некоторые артефакты. И ещё… буря может привлечь внимание тех, кто спит глубоко под землёй».

Лекс помрачнел.

— Что нам делать?

«Необходимо пополнить запасы кристаллов и подготовить убежища. Также… рекомендую сходить в схрон, который вы оставили ранее. Там есть оружие, способное противостоять тёмным тварям. Патроны к винтовкам, энергетические гранаты. Это даст вам шанс».

Лекс кивнул.

— Значит, поход в схрон. Как только установится погода.

«Разумно».

Он вышел из командного центра. В главном зале ещё догорали костры, люди спали. Барс устроился у ног Агафьи. Рядом спала Лада.

Лекс смотрел на них, и в груди разливалось тепло.

Но его взгляд упал на дальний угол, где спали ингрийцы. Радим не спал. Он сидел, прислонившись к стене, и смотрел прямо на Лекса. В полумраке его глаза казались двумя угольками.

Он не сказал ни слова.

Лекс встретил его взгляд, потом медленно отвернулся и пошёл к себе.

Лето кончилось. Впереди была осень, а за ней — зима.

За окнами начинал моросить первый осенний дождь.

__________________________________

Если вам понравилось — черкните пару слов, автору будет приятно. Если не понравилось — тем более черкните, а то так и буду думать, что я гений. Шило одобряет любую критику, кроме молчаливой».

Интерлюдия 1

Месяц Борун, 2001 г. Э.С. Время: Поздний вечер Место: Комната Лекса и Айрин — старый дворфийский отсек, переоборудованный в жильё

За стенами крепости выла метель. Не просто зимний ветер, привычный для Красных гор, — нечто иное, чужеродное, отчего каменные своды, казалось, вибрировали на низкой, тревожной ноте. Эфирные отголоски, вплетённые в вой ветра, доносили до сознания Лекса смутные, мучительные образы: крики, боль, тысячи голосов, сливающихся в один протяжный стон. Кристаллические поля. Души, запертые в камне. Они не ушли, не растворились в небытии — они кричали там, внизу, в долине, занесённой снегом.

Но здесь, в их маленькой комнате, было тихо.

Отсек, который они делили уже несколько месяцев, когда-то служил складом инструментов для шахтёров. Кор-Дум помог обить стены деревом — досками от старых ящиков, пахнущих смолой и временем. Айрин развесила пучки сухих трав, собранных ещё осенью, и теперь воздух был наполнен терпким, успокаивающим ароматом. Кристальный светильник на стене, подключённый к энергосистеме бункера, заливал комнату мягким, тёплым светом. На столе — пара глиняных кружек, книга в кожаном переплёте, потёртая карта с пометками.

Лекс лежал на узкой лежанке, застланной овечьими шкурами, и слушал, как за стеной воет метель. Раньше этот звук вызывал у него тревогу, желание вскочить, проверить посты. Но сейчас, когда тёплое тело Айрин прижималось к нему, когда её дыхание щекотало кожу на груди, вой ветра казался далёким, почти нереальным. Будто там, снаружи, был другой мир, а здесь — их собственный, маленький, надёжный.

Айрин лежала, положив голову ему на плечо, и рассеянно водила пальцем по его груди. Палец останавливался на каждом шраме, очерчивал его, словно пытаясь запомнить карту его тела, историю его ран. Длинный, рваный — от эльфийского меча в овраге. Круглый, с неровными краями — ожог от взрыва в бункере, когда погибли Егор и Пахом. Мелкие, точечные — от осколков кристаллов на полях.

— Ты как карта, — прошептала она, и в её голосе слышалась улыбка. — Можно читать твою жизнь по этим линиям. Вот здесь ты был глупым и полез под меч. А здесь — пожалел, что полез.

— Я всегда жалею, — усмехнулся он, касаясь губами её лба. Волосы пахли травами и дымом — этот запах стал для него запахом дома. — Но выбора особо не было.

Она приподнялась на локте, заглянула ему в глаза. В свете кристалла её зрачки казались бездонными, серыми, как горное озеро перед рассветом. На шее, поверх простой шерстяной рубахи, висел медальон матери — серебряная волчья голова. Айрин никогда его не снимала.

— Когда всё это кончится… — начала она и замолчала, словно боясь спугнуть вопрос.

— Что? — Лекс убрал прядь волос с её лица, заправил за ухо.

— Что мы будем делать? — выдохнула она. — Ну, когда не нужно будет больше воевать. Когда эльфы уйдут, или мы их прогоним, или… когда просто наступит мир. Что тогда?

Лекс задумался. Он редко позволял себе думать о «после». Слишком много «сейчас», слишком много «завтра», которое может не наступить. Но сейчас, с ней, в этом маленьком тёплом мире, вопрос не казался наивным.

— Не знаю, — честно ответил он. — Может, найдём тихое место в горах. Не здесь, подальше от этих… воспоминаний. Построим дом. Настоящий, из дерева, с окнами, чтобы солнце заходило.

— С окнами? — она улыбнулась, и в этой улыбке мелькнуло что-то детское, почти забытое. — В Ингрии говорили: «Дом без окон — что душа без глаз». Мама любила сидеть у окна и смотреть на закат.

— Значит, будет окно, — твёрдо сказал он. — Большое, чтобы ты могла смотреть на закат сколько захочешь.

Она помолчала, водя пальцем по его ключице. Потом, чуть слышно:

— С детьми?

Лекс почувствовал, как внутри что-то дрогнуло, оттаяло. Он представил — не войну, не кровь, не карты с пометками «пути отхода», — а дом, где бегают маленькие, шумные, вечно голодные существа с её глазами и его упрямством.

— Обязательно, — ответил он, и голос его сел. — Много детей. Чтобы ты уставала от них и жаловалась мне по вечерам.

— Я не буду жаловаться, — она шмыгнула носом, прижимаясь крепче. — Я буду их учить стрелять из лука. А ты — чинить всякие штуки.

— И врать, что эти штуки не ломаются, — добавил он.

— И врать, что не ломаются, — согласилась она, и они оба тихо засмеялись — тем особенным, интимным смехом, который рождается только в полной безопасности.

Айрин вдруг подалась вперёд и поцеловала его. Не коротко, как обычно перед сном, а долго, тягуче, словно пытаясь выпить его до дна. Он ответил, притянул её ближе, чувствуя, как сквозь тонкую ткань рубахи передаётся жар её тела. Целовал её висок, щёку, уголок губ, возвращаясь к губам снова и снова. В этом поцелуе не было привычной спешки, которую диктовала вечная готовность к тревоге. Была нежность. Была благодарность. Было отчаянное желание запомнить этот момент, это ощущение, этот вкус — навсегда.

Снаружи выла метель, но они не слышали её.

Позже, когда дыхание успокоилось и тела, уставшие от ласк, обмякли в блаженной истоме, Айрин снова лежала у него на плече. Она чертила узоры на его груди — уже не по шрамам, а просто так, бессознательно.

— Я боюсь, Лекс, — прошептала она в тишину, и в этом шёпоте не было стыда. Только правда.

— Чего? — Он гладил её по волосам, пропуская пряди сквозь пальцы.

— Не за себя, — быстро добавила она, поднимая голову, чтобы встретить его взгляд. — Ты же знаешь, я не трусиха. Я… за тебя. Каждый раз, когда ты уходишь… в бункер, в разведку, просто к воротам проверить посты… я молюсь. — Она усмехнулась, но в глазах стояла влага. — Представляешь? Я, принцесса Ингрии, которую учили, что боги — это сказки для слабых, — молюсь Кователю, чтобы ты вернулся. Каждый. Раз.

Лекс прижал её к себе крепче, чувствуя, как она дрожит.

— Я всегда возвращаюсь, — сказал он, и в голосе его звучала та спокойная уверенность, которой он сам не чувствовал, но которую хотел ей подарить. — Потому что меня ждёшь ты. Это, знаешь, сильный стимул.

— А если однажды не вернёшься? — спросила она, и вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как камни, из которых была сложена эта крепость.

Лекс молчал долго. Пальцы его продолжали гладить её волосы, и это ритмичное движение успокаивало их обоих.

— Тогда ты будешь жить дальше, — наконец сказал он. — Ты сильная. Ты справишься. Будешь править, если придётся, или построишь тот дом с окнами. Но я постараюсь, чтобы этого не случилось.

Она хотела возразить, но он приложил палец к её губам.

— Я серьёзно, Айрин. Я не герой, который мечтает о красивой смерти. Я инженер, который хочет жить. С тобой. Долго. До седых волос, до внуков, до… счастья. И я сделаю всё, чтобы мы его получили.

Она прикусила губу, кивнула, уткнулась лицом ему в шею, и он почувствовал, как по его коже скользнула её слеза — горячая, солёная, живая.

— Глупая, — прошептал он, целуя её в макушку. — Всё будет хорошо.

— Откуда ты знаешь? — спросила она, шмыгая носом.

— Знаю, — соврал он. — Просто знаю.

В комнате воцарилась та особенная тишина, которая бывает только между двумя людьми, понимающими друг друга без слов. Слышно было, как гудит вентиляция в стене, как где-то далеко кашлянул во сне часовой, как завывает за камнем метель.

Айрин заговорила снова — тихо, доверительно:

— Иногда я думаю, что это неправильно. Что мы здесь, в тепле, любим друг друга, строим планы… а там, на полях, всё ещё кричат. — Она вздохнула. — Я слышу их иногда. Во сне. Мамин голос, папин… и тех, кого мы не спасли.

— Я тоже слышу, — признался Лекс. — Ромку, Егора, Пахома… и Корнея. Корней мне часто снится. Сидит у костра, улыбается, молчит. А я знаю, что он мёртв, но во сне это не важно.

— И что ты делаешь?

— Просыпаюсь. Смотрю на тебя. И понимаю, что они погибли не зря. Что мы есть. Что мы продолжаем. Это единственное, что помогает не сойти с ума.

Айрин подняла голову, посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты правда так думаешь? Или просто пытаешься меня утешить?

Лекс усмехнулся, провёл большим пальцем по её скуле.

— Я инженер, забыла? Мы не умеем врать, когда дело касается цифр и фактов. Факт: нас около четырёх тысяч. Факт: у нас есть еда, оружие, убежище. Факт: мы вместе. Если бы они погибли зря, нас бы здесь не было. Мы — их продолжение. Их месть. Их надежда.

Она долго молчала, переваривая. Потом чуть заметно кивнула и снова прижалась к нему.

— Я люблю тебя, — сказала она просто, без пафоса, как говорят о чём-то само собой разумеющемся. — За то, что ты есть. За то, что ты такой… настоящий.

— И я тебя, — ответил он, чувствуя, как слова эти наполняют его чем-то тёплым, тягучим, что растекается по венам, вытесняя холод и страх. — Тоже просто.

Они замолчали, слушая дыхание друг друга. Метель за стеной постепенно стихала, теряла свою ярость, превращаясь в обычный зимний ветер. Эфирные отголоски исчезли.

Айрин уже почти спала, когда он заговорил снова — тихо, в темноту:

— Знаешь, чего я боюсь по-настоящему?

Она вздрогнула, приоткрыла глаза.

— Не смерти, — продолжил он, глядя в потолок. — К ней я привык. Я боюсь, что они идут за мной… все эти люди, гоблины, дворфы, даже сильван этот… Идут, потому что верят. А я не знаю, куда их веду. Я просто иду сам, и они за мной. А если я ошибусь? Если выберу не ту дорогу, не тот бой, не то оружие? Если все эти жертвы… Егора, Пахома, Малого… если они окажутся напрасными?

Айрин села на лежанке, подобрав под себя ноги. В свете кристалла её лицо казалось бледным, почти прозрачным, но глаза горели твёрдым, спокойным огнём.

— Послушай меня, Лекс, — сказала она, и в её голосе вдруг проступила та самая королевская стать, которую он видел в ней лишь изредка. — Ты никого не ведёшь. Ты просто идёшь впереди. Это большая разница.

— Не понимаю, — честно признался он.

— В Ингрии был один король, — начала она, и голос её стал чуть певучим, словно она рассказывала старую сагу. — Не мой отец, а гораздо раньше. Его звали Сварог. Он собрал армию, чтобы идти на эльфов. И перед битвой сказал воинам: «Я не знаю, победим ли мы. Я не знаю, вернёмся ли. Но я знаю, что если не пойти — мы проиграли уже сейчас. Я иду. Кто со мной?» И они пошли. Не потому что он их вёл, а потому что он шёл сам. И они выбирали — идти с ним.

Она взяла его лицо в ладони, заставила смотреть себе в глаза.

— Ты такой же, Лекс. Ты не тянешь нас за собой. Ты просто… светишься. Как тот кристалл. — Она кивнула на светильник. — Мы видим твой свет и идём к нему, потому что вокруг темно. А если ты ошибёшься… — она улыбнулась, и в этой улыбке была бесконечная нежность. — Если ты ошибёшься, мы ошибёмся вместе. И это лучше, чем быть правым в одиночку. Понимаешь?

Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри, в самой глубине, что-то отпускает. Тот узел, который затянулся после смерти Ромки, после гибели Егора и Пахома, после каждого боя, где он не мог спасти всех, — этот узел ослаб. Не развязался, нет, но ослаб настолько, что можно было дышать полной грудью.

— Понимаю, — сказал он, и голос его дрогнул.

Она поцеловала его — легко, в уголок губ.

— Тогда спи. Завтра будет новый день. И мы встретим его вместе.

Они снова легли, прижавшись друг к другу. Лекс обнял её, чувствуя, как её дыхание выравнивается, становится глубоким и ровным. Она уснула первой.

Лекс ещё долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок и слушая, как за стеной затихает метель. Цепочка на шее была тёплой — не холодной, не предупреждающей об опасности, а именно тёплой, живой, словно откликаясь на слова Айрин. Он коснулся её пальцами, вспомнил, как она спасла ему жизнь на Кристаллических полях, как потом Айрин хранила её все три месяца, пока он лежал в капсуле.

«Мы — их продолжение», — повторил он про себя её слова. И впервые за долгое время поверил в это по-настоящему.

Он закрыл глаза и провалился в сон — без сновидений, без кошмаров, впервые за многие месяцы.

Утром, когда он проснулся, Айрин уже не было рядом. На её подушке лежала сорванная с шеи цепочка с волчьим медальоном — она всегда оставляла ему, когда уходила первой, чтобы он знал: она вернётся. Лекс улыбнулся, сжал медальон в ладони, чувствуя исходящее от металла тепло, и поднялся.

День начинался.

Метель утихла. Солнце, пробившись сквозь тучи, заливало горы ярким, слепящим светом. Впереди была работа, разведка, подготовка к новым боям. Впереди была война.

Но сегодня утро было добрым.

В комнату, сквозь щели в двери, просачивался запах свежего хлеба — Агафья уже колдовала на кухне. Где-то в главном зале зазвенел детский смех — Лада, наверное, опять дразнила Барса. Кор-Дум уже, поди, стучал молотом в кузнице.

Жизнь продолжалась.

И Лекс, выходя из комнаты, чувствовал, что готов встретить её — какую угодно.

В дверях он столкнулся с Ладой. Девочка, раскрасневшаяся от бега, тащила в охапке пучок сухих трав.

— Дядя Лекс, а дядя Лекс! А правда, что у нас скоро будут новые кристаллы? Зиг сказал, что нашёл целую пещеру с блестяшками!

— Правда, — ответил он, потрепав её по голове. — Если Зиг не врёт, а он, как ты знаешь, любит приврать.

— Он не врёт! — возмутилась Лада. — Он сказал, что это для меня, для блестяшек! Чтобы я была красивая!

Лекс рассмеялся.

— Ну, если для тебя, тогда точно не врёт. Беги, Агафья заругает.

Лада кивнула и умчалась. Лекс посмотрел ей вслед и вдруг поймал себя на мысли, что видит в ней ту самую будущую жизнь, о которой они говорили ночью. Жизнь, где дети могут бегать, смеяться и верить в блестяшки, а не прятаться от эльфов в сырых подвалах.

— Стоит того, — прошептал он, выходя в главный зал. — Всё это стоит того.

Главный зал гудел, как улей. Люди завтракали, собирались на работы, перекрикивались. У карты спорили Клык и Эрвин. В углу, как всегда отдельно, сидели ингрийцы Радима. При появлении Лекса Радим поднял голову, встретил его взгляд — и на этот раз в этом взгляде не было холода. Было что-то другое, что Лекс не смог сразу определить. Оценка? Уважение? Или просто усталость?

Радим кивнул — едва заметно, почти неуловимо.

Лекс кивнул в ответ.

Айрин уже была там — сидела у стола с картами, перебирала записи. Увидев Лекса, она улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него каждый раз замирало сердце.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе, — ответил он, садясь рядом.

За стенами крепости сияли заснеженные горы. Впереди была война. Но сегодня — только сегодня — они позволяли себе верить, что всё будет хорошо.

__________________________________

Если вам понравилось — черкните пару слов, автору будет приятно. Если не понравилось — тем более черкните, а то так и буду думать, что я гений. Шило одобряет любую критику, кроме молчаливой».

Интерлюдия 2 «Грым 1»

Время: одновременно с событиями глав первой книги и главами 1-8 Место: Старый Город («Гнездо»). Глубокие уровни, куда не добирались сталкеры

Он перестал считать дни где-то после того, как кончилась последняя свеча, а кристаллы на потолке не меняли своего тусклого, болезненного свечения. Здесь, в глубине, не было солнца, не было лун, не было смены дня и ночи — только вечный, давящий полумрак, в котором время текло иначе, тягуче, как смола.

Грым сидел на корточках у стены жилого модуля, который облюбовал под своё убежище, и смотрел на угольные отметины, которыми испещрил камень. Сначала он пытался вести календарь: одна чёрточка — один сон. Но потом сбился, перестарался, и теперь стена пестрела хаотичными рядами. Грым ткнул пальцем в ближайшую группу, попытался вспомнить, сколько их должно быть, махнул рукой и отвернулся.

Бесполезно.

Модуль был небольшим, но удивительно хорошо сохранившимся. Древние строили на совесть. Гладкие, чуть тёплые стены, мягкий свет, исходящий откуда-то из-за панелей, и главное — пищевой синтезатор. Грым так и не понял до конца, как эта штука работает, но она исправно выдавала серые, безвкусные, но питательные брикеты, когда он нажимал на светящуюся пластину. Вода текла из крана в крошечном умывальнике — очищенная, чуть минеральная на вкус, но живая. Он пил её, умывался, иногда просто сидел и слушал, как она капает в каменную раковину. Кап. Кап. Кап. Этот звук стал его единственным собеседником на многие дни.

Первые недели были самыми страшными. Он метался по окрестным коридорам, кричал, звал отца, Лекса, любого, кто мог бы его услышать. Голос бился о каменные своды, возвращался искажённым эхом и гас в вязкой тишине. Потом он перестал кричать. Бесполезно.

Он научился выживать.

Грым встал, размял затёкшие плечи. Тело за эти месяцы изменилось — он отощал, но мышцы стали сухими и жилистыми, как у старого сталкера. Движения сделались экономными, без лишней суеты. Он знал каждый закоулок в радиусе часа ходьбы от модуля, каждую опасную трещину в полу, каждый участок, где из стены сочилась эфирная слизь, к которой нельзя было прикасаться.

Сегодня он снова собирался в путь.

На поясе висел ржавый, но ещё острый нож, который он нашёл в одной из мастерских. За спиной — самодельный мешок из куска древней ткани, в котором лежали три пищевых брикета и пустая фляга. На шее, под рубахой, висел амулет — грубо выкованная фигурка молота, подарок отца. Грым часто трогал его, когда становилось совсем невмоготу. Металл нагревался от тепла тела, и казалось, что отец где-то рядом.

— Я иду, отец, — прошептал он в темноту, как делал каждое утро перед выходом. — Я найду. Я не подведу.

Ответа не было. Только гул вентиляции, работающей где-то глубоко в недрах города, да редкое потрескивание древних механизмов.

Он вышел в коридор.

Стены здесь были покрыты барельефами — фигуры высоких, стройных существ с удлинёнными черепами, те самые Аэтерии, о которых рассказывал Лекс. Они смотрели на Грыма пустыми каменными глазами, и в их застывших лицах не было ни угрозы, ни привета — только равнодушие вечности. Грым привык. Он даже перестал вздрагивать, когда тени от его фонаря заставляли каменные фигуры шевелиться.

Он шёл медленно, привычным маршрутом, проверяя ответвления. Иногда останавливался, прислушивался. Тишина. Только собственное дыхание.

Эфирные бури приходили без предупреждения.

Первая застала его врасплох, когда он только начинал осваиваться. Он брёл по какому-то залу, разглядывая ряды законсервированных механизмов, и вдруг воздух вокруг загустел, заискрился, запахло озоном и чем-то сладковатым, тошнотворным. Грыма вывернуло наизнанку, а перед глазами поплыли видения.

Отец стоял в трёх шагах, целый и невредимый, с молотом в руке, и смотрел с укором. «Где ты был, сын? Я искал тебя. Ты бросил меня». Грым бросился к нему, но руки прошли сквозь призрачную фигуру, и отец растаял, рассыпавшись снопом искр.

Потом появился Лекс. Он сидел на камне, чинил какой-то механизм, и даже не взглянул на Грыма. «Ты мне больше не нужен, парень. Ты слабак. Ты не Наследник». Грым закричал, попытался схватить его за плечо, но Лекс тоже исчез, оставив после себя только горький запах озона.

А потом пришли эльфы. Десятки, сотни эльфов, они выходили из стен, из пола, из темноты, тянули к нему свои длинные, неестественно бледные руки, шептали на непонятном языке, и в этом шёпоте слышались слова: «Проклятая кровь», «Полукровка», «Умри». Грым метался по залу, натыкался на стены, пока буря не стихла так же внезапно, как началась.

Он очнулся в луже собственной блевотины, дрожащий, обессиленный, и долго не мог подняться.

После этого он научился чувствовать приближение бури. За час-два воздух начинал вибрировать, волоски на руках вставали дыбом, а в глубине сознания появлялся тот самый навязчивый шёпот, предвестник галлюцинаций. Тогда Грым прятался в модуль, затыкал уши тряпками, зажмуривался и ждал, пока всё пройдёт. Иногда ждать приходилось сутки. Иногда — несколько часов.

Но бури не были самым страшным.

Самым страшным были голоса, которые звучали постоянно, даже в тишине. Они доносились из древних терминалов, из стен, из самого воздуха — обрывки фраз на языке Древних, похожие на помехи старого радио. Грым не понимал их, но чувствовал: эти голоса знают о нём всё. Они наблюдают. Они ждут.

— …кто ты?.. — шептал один голос, высокий, почти женский. — …почему ты здесь?.. — …маленький… чужой… но в нём есть что-то… — вторил другой, низкий, рокочущий. — …не уходи… останься… мы покажем тебе… — третий, похожий на шипение пара.

Грым сначала пытался отвечать, кричать, чтобы они замолчали. Потом понял: они не слышат. Или слышат, но не слушают. Они просто существуют — как эхо давно ушедшей жизни, застрявшее в камне.

Иногда ему казалось, что в темноте, за пределами света его фонаря, кто-то стоит. Он резко оборачивался, вскидывал нож, но там никого не было. Только тени, игра света, собственный страх.

Он перестал бояться. Почти.

Грым вёл дневник. Не на бумаге — её здесь не было, — а на стенах. Углём, острым камнем, иногда просто пальцем, если стена была покрыта мягким налётом. Он рисовал отца, Лекса, Айрин, Зураба. Рисовал кузницу, горы, солнце, которое помнил смутно, но рисовал — огромный жёлтый круг с лучами. Под каждым рисунком ставил чёрточку — знак того, что помнит. Что не сдаётся.

Сегодня он добавил новый рисунок: себя. Коренастую фигурку с молотом в руке, стоящую перед огромной тёмной дверью. Подписал: «Грым, сын Кор-Дума. Здесь. Жив. Ищу выход».

Потом долго смотрел на рисунок, и в горле встал ком.

— Я не сдохну тут, — прошептал он. — Слышите? Не сдохну.

Ответом была тишина.

В одной из дальних лабораторий, куда он раньше не заходил из-за странного гула, Грым наткнулся на нечто необычное.

Он шёл по длинному коридору, стены которого были сплошь усеяны потухшими индикаторами и разбитыми экранами, как вдруг заметил впереди слабый, пульсирующий свет. Не ровный, как от кристаллов-светильников, а живой, мерцающий, словно сердцебиение.

Грым замедлил шаг, прижался к стене, вытащил нож. Свет пульсировал в такт его собственному сердцу — или ему только казалось?

Он двинулся вперёд, стараясь ступать бесшумно. Коридор расширился, превратившись в небольшой зал. В центре, на высоком постаменте из полированного чёрного камня, лежал кристалл.

Он был не похож ни на один из тех, что Грым видел раньше. Неправильной, звёздчатой формы, с множеством граней, в глубине которых, казалось, горели настоящие искры — золотые, серебряные, алые. Они переливались, двигались, словно живые. Кристалл пульсировал мягким, тёплым светом, и от него исходило ощущение… покоя. И древней, бесконечной мудрости.

Грым замер, не в силах отвести взгляд. Нож в руке дрогнул и опустился.

— Что ты такое? — прошептал он, не ожидая ответа.

И ответ пришёл.

Голос зазвучал не в ушах — в голове. Глубокий, чуть скрипучий, с механическими обертонами, но отчётливый. Он говорил на языке Древних, но Грым вдруг понял каждое слово — странное, эфирное понимание, которое не имело ничего общего с изучением языков.

— Ты… другой, — произнёс голос. — Не такой, как те, кто приходил раньше. В тебе есть… отголосок. Ты не из чистых.

Грым вздрогнул, отступил на шаг. Кристалл пульсировал ярче, и свет его, казалось, тянулся к Грыму, но не касался, только изучал, ощупывал, словно невидимыми пальцами.

— Кто ты? — выдохнул Грым, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Я? — В голосе послышалось что-то похожее на усталую усмешку. — Я — память. То, что осталось от одного из нас. Того, кто создавал этот мир. Я — Террекс. Инженер. Строитель. Теперь — только голос в камне. А ты… ты потомок. Мутировавший, искажённый, но потомок. Я чувствую в тебе кровь Глубинных Зодчих.

— Я дворф, — сказал Грым, и в его голосе прозвучала гордость. — Сын Кор-Дума из клана Стального Молота.

— Дворф, — повторил голос, словно пробуя слово на вкус. — Да. Так вы теперь себя называете. Интересно… вы многое забыли. Но не всё. В тебе есть то, что нельзя забыть. Чутьё на камень. Любовь к металлу. Упрямство. Это от нас.

— Зачем ты говоришь со мной? — Грым не верил. Слишком много ловушек он видел. — Чего ты хочешь?

— Хочу? — Голос помолчал. — Я ничего не хочу. Я просто есть. Я наблюдаю. Иногда — говорю с теми, кто может слышать. Ты слышишь. Почему? Не знаю. Может быть, потому что ты достаточно чист, чтобы не бояться. И достаточно дворф, чтобы не сломаться.

Грым вспомнил отца, его наставления: «Никогда не доверяй тому, что светится в темноте и зовёт тебя. Особенно в руинах Древних». Вспомнил Лекса: «Не всё, что работает, дружелюбно. Некоторые механизмы просто выполняют программу, даже если эта программа — убивать».

Но этот голос… он не был похож на угрозу. В нём не было холода, не было злобы. Была усталость. Было одиночество, такое же, как у самого Грыма. И было что-то ещё — любопытство. Живое, почти человеческое любопытство.

— Ты тоже один? — спросил он, неожиданно для себя.

Тишина. Кристалл пульсировал ровно, спокойно.

— Один, — наконец ответил голос, и в нём впервые послышались нотки, которых Грым не ожидал услышать от древней машины. — Один очень, очень долго. Те, кто меня создал, ушли. Те, кто приходил потом, не слышали. Они были глухи к тому, что я мог сказать. А ты… ты слышишь. Может быть, потому что ты потомок. Может быть, потому что ты ещё молод и не отравлен предрассудками. Не знаю.

— Я ищу выход, — сказал Грым. — Мне нужно вернуться к своим. К отцу, к Лексу… они, наверное, думают, что я погиб.

— Выход? — В голосе послышалась задумчивость. — Выход есть. Но не тот, который ты ищешь. Просто уйти — ты можешь. Дорога наверх открыта. Но ты не уходишь. Почему?

Грым задумался. А ведь правда — он мог бы попытаться. Найти путь обратно, пробиться через завалы, рискнуть. Но что-то его держало.

— Я хочу понять, — сказал он наконец. — Как это всё работает. Почему вы ушли. Что здесь случилось. Может быть… если я пойму, я смогу помочь своим.

— Помочь, — повторил голос. — Ты хочешь помочь. Это… необычно. Большинство хочет силы. Власти. Богатства. А ты — помочь.

— Я дворф, — пожал плечами Грым. — Мы помогаем своим. Это в крови.

Кристалл вспыхнул ярче, и по залу пробежала дрожь. Панели на стенах, до этого тёмные и мёртвые, начали загораться одна за другой, заливая помещение мягким голубоватым светом. Где-то в глубине загудели механизмы, заскрежетали давно остановившиеся приводы.

— Я не могу дать тебе силу, — сказал голос. — Ты не из чистых. Мои знания не лягут в тебя напрямую, как в того человека, что приходил сюда раньше. Но я могу учить тебя. Могу показывать. Могу подсказывать. Если ты готов учиться.

— Человека? — переспросил Грым, и сердце его ёкнуло. — Какого человека? С браслетом на руке?

— Да. Тот, кто носит знак Наследника. Он был здесь. С ним говорили другие. Он ушёл. Ты его знаешь?

— Лекс, — выдохнул Грым, и на глаза навернулись слёзы. — Он жив… он был здесь… значит, он искал меня?

— Не знаю, что он искал. Знаю только, что он ушёл. А ты остался. И теперь ты здесь. Хочешь ли ты идти дальше?

В стене, прямо за постаментом, бесшумно разъехались массивные створки, открывая проход в темноту. Оттуда пахнуло сухим, стерильным воздухом и ещё чем-то — древним, забытым, но не враждебным.

Грым смотрел на открывшийся проход, и в голове его боролись два голоса. Один, отцовский, приказывал: «Назад! Беги, пока цел! Это ловушка!» Второй, Лексов, говорил: «Иногда нужно рискнуть. Иногда запертая дверь ведёт туда, где ты сможешь изменить всё».

Он вспомнил лицо отца в тот последний раз, когда они виделись. Вспомнил, как Кор-Дум сжал его плечо и сказал: «Ты сильный, сын. Ты справишься». Вспомнил Лекса, его спокойную уверенность, его веру в то, что даже самый сложный механизм можно починить, если понять, как он работает.

Рука сама собой потянулась к амулету. Фигурка молота была тёплой, живой.

— Я не подведу, отец, — прошептал Грым. — Я найду способ.

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Прошёл мимо кристалла, чувствуя его тепло, и остановился на пороге открывшейся двери. Тьма впереди была абсолютной, но она не пугала.

— Если ты обманешь меня, — сказал он, обернувшись к кристаллу, — я вернусь и разобью тебя на куски. У меня хватит упрямства.

Кристалл пульсировал ровно, спокойно. В его свечении не было насмешки, только усталое понимание.

— Не обманываю, маленький воин. Я буду учить тебя. Буду показывать. Но идти тебе придётся самому. И помни: ты не один. Я буду слышать тебя, пока ты в этих стенах.

Грым кивнул, сжал покрепче нож и шагнул в темноту.

Створки за его спиной бесшумно сомкнулись.

Он шёл долго. Коридоры сменялись залами, залы — узкими переходами, где приходилось протискиваться боком. Стены здесь были не гладкими, а грубыми, природными — Грым понял, что спускается ниже уровня города, туда, где Древние прорубили штольни прямо в скальной породе.

Временами он останавливался, прислушивался. Тишина. Только собственное дыхание и редкие, едва слышные вибрации где-то глубоко внизу. Голос кристалла молчал, но Грым чувствовал его присутствие — как лёгкое тепло в груди, как тиканье невидимых часов.

Он думал об отце. О том, что Кор-Дум, наверное, ищет его, сходит с ума от беспокойства. О том, что Лекс жив — эта мысль грела сильнее любого кристалла. Значит, есть надежда. Значит, он не один.

— Я вернусь, — шептал он в темноту. — Я вернусь, и вы увидите. Я не просто ученик. Я — Грым, сын Кор-Дума. Я смогу.

И шёл дальше.

В одном из залов он наткнулся на то, что заставило его сердце пропустить удар.

Мастерская.

Настоящая мастерская Древних, не тронутая временем, законсервированная так же тщательно, как и те капсулы, о которых рассказывал Лекс. Здесь стояли станки, каких Грым никогда не видел, лежали инструменты из неведомых сплавов, на стеллажах громоздились ящики с деталями — шестерёнками, микросхемами, кристаллами всех цветов и размеров.

В центре, на массивном верстаке, лежал недоделанный механизм. Что-то вроде руки — длинной, изящной, с множеством сочленений, усеянной сенсорами и тонкими манипуляторами.

Грым подошёл, осторожно коснулся. Металл был тёплым, живым. Под пальцами он чуть заметно вибрировал.

Тепло в груди колыхнулось, и голос зазвучал снова — тихий, едва слышный:

— Это работа моего создателя. Он не успел закончить. Хочешь попробовать? Я подскажу.

Грым улыбнулся впервые за многие недели. Настоящей, человеческой улыбкой.

— Хочу, — сказал он. — Очень хочу.

Он сел за верстак, оглядел инструменты, разложенные в идеальном порядке. Пальцы сами потянулись к одному из них — тонкому, с изогнутым лезвием, идеально лежащему в руке.

— С чего начать? — спросил он.

— Сначала пойми, как это устроено. Смотри. Видишь эту ось? Она должна вращаться свободно, но с небольшим усилием. Попробуй её очистить…

Грым склонился над механизмом, и время перестало существовать.

Он не знал, сколько просидел в мастерской. Может быть, день. Может быть, три. Механизм оживал под его пальцами, детали вставали на свои места, и впервые за долгие месяцы одиночества Грым чувствовал себя… нужным. Живым.

Голос терпеливо объяснял, подсказывал, иногда ошибался сам — память Древнего была несовершенна, фрагментарна. Но Грым учился. Впитывал каждое слово, каждую подсказку, как иссохшая земля впитывает воду.

Когда механизм наконец зашевелился — слабо, неуверенно, но зашевелился, — Грым откинулся на спинку стула и расхохотался. Впервые за многие месяцы — от души, громко, счастливо.

— Получилось! — закричал он, и эхо заметалось под сводами. — Получилось, отец! Ты видишь? Получилось!

Тепло в груди пульсировало в такт его смеху.

— Ты способный ученик, маленький воин, — сказал голос. — В тебе есть то, что было в нас. Дар чувствовать металл. Не магия — чутьё. Это ценнее любой магии.

Грым вытер слёзы — слёзы радости, впервые за долгое время.

— Научи меня ещё, — попросил он. — Научи всему, что знаешь.

— Научу, — пообещал голос. — Но это займёт время. Много времени. Ты готов?

Грым посмотрел на свои руки — перепачканные маслом, в мелких царапинах, но такие родные, такие живые. Потом перевёл взгляд на тёмный проход в дальнем конце зала, уходящий ещё глубже в недра города.

— Я готов, — сказал он твёрдо. — Веди.

И шагнул в темноту.

Впереди была неизвестность. Но теперь он знал: во тьме есть свет. И этот свет — внутри него.

Интерлюдия 3. Гром и кроха

Месяц Келемвар — Нарвион, 2001 г. Э.С. Время: Конец лета — начало осени Место: Окрестности Механоса и старая дворфийская крепость в Красных горах Тряпки и сталь

Тропа, по которой они шли, давно исчезла.

Вернее, она была, но только для тех, кто умел её видеть. Для Лекса это был просто хаотичный набор осыпей, кривых сосен, обгоревших после давнего пожара, и ржавых остовов каких-то механизмов, вросших в землю. Но Клык видел тропу. Он шёл первым, ступая легко и бесшумно, как призрак, и время от времени бросал короткие взгляды на запад, туда, где за горизонтом уже месяц не показывалось солнце — только свинцовые тучи.

— Командир, — позвал он, не оборачиваясь. — Скоро будем. Вон за тем гребнем.

Лекс кивнул, хотя Клык и не мог этого видеть. Он экономил силы. За спиной у него висел тяжёлый рюкзак, в котором лежали верёвки, пара кристальных фонарей и самодельный детектор эфирных аномалий. Справа, тяжело дыша, топал Игнат — старый шахтёр, которого Лекс уважал за спокойную, въевшуюся в кости надёжность. Слева шёл Шило, полностью оправившийся после ранения и теперь с удовольствием выбравшийся из душной крепости.

— Ну и местечко, — проворчал Шило, озираясь по сторонам. — Хуже, чем задворки Механоса после драки пьяных гоблинов. Тут даже воздух какой-то... подозрительный. Того и гляди, укусит.

— Не ной, — коротко бросил Клык. — Лучше смотри по сторонам.

— Я и смотрю. Пока ничего не вижу, кроме камней и своей скорой кончины в перспективе.

Замыкал шествие Степан — один из первых добровольцев, молчаливый, надёжный, из тех, кто словно родился с арбалетом в руках. Он не участвовал в перепалке, только зорко поглядывал по сторонам, и Лекс в очередной раз подумал, что таких людей в отряде слишком мало.

Они перевалили через гребень, и Лекс сразу увидел ориентир — скалу, похожую на застывшего великана с расколотой башкой. Сердце кольнуло нехорошим предчувствием. Такие места никогда не бывают просто мёртвыми. Они — выжидают.

— Вон там, — указал Лекс, обходя скалу слева и прижимаясь к стене. — Метрах в двадцати за тем валуном.

Игнат молча кивнул и первым двинулся вперёд. Он умел ходить по осыпям так, что камни не сыпались, — старая шахтёрская наука. Лекс двинулся следом.

— Камни слушаются его, как дрессированные псы, — прокомментировал Шило, наблюдая за стариком. — Интересно, он с ними разговаривает или так, на уровне взгляда?

— Заткнись, — беззлобно огрызнулся Клык.

Валун был на месте. Огромный, с человеческий рост, покрытый ржавым лишайником. Лекс обошёл его и сразу увидел груду камней. Она выглядела нетронутой. Только мох чуть разросся, да в щели между камнями пробилась какая-то корявая травинка.

— Копаем, — скомандовал Лекс, доставая из-за спины складной заступ.

Они работали быстро, молча. Шило орудовал с неожиданной сноровкой, то и дело оглядываясь. Клык стоял на стреме, положив руку на арбалет, а Игнат кряхтел, но не отставал.

Лопата Лекса звякнула о металл.

— Есть, — выдохнул он.

Из-под земли показался край чего-то твёрдого. Лекс разгрёб землю руками и нащупал знакомую грубую ткань. Мешковина. Он потянул — и наружу полез плотный, туго набитый свёрток.

— Помогай, — скомандовал он Степану.

Вдвоём они вытащили из ямы три увесистых тюка, перемотанных бечёвкой и промасленной тряпкой, чтобы влага не пробралась. Лекс размотал первый.

Внутри, переложенные ветошью, лежали три винтовки. Те самые. Длинные, матово-серые, с толстыми стволами и массивными прикладами, в которые были вмонтированы кристаллы-накопители. Рядом — аккуратные штабеля обойм, тускло блестящих стальными сердечниками. Лекс быстро пересчитал. Двадцать обойм по десять патронов — двести. Плюс в каждой винтовке было по полному магазину — ещё шестьдесят. Итого двести шестьдесят выстрелов.

Ровно двести шестьдесят.

Лекс взял одну винтовку, взвесил на руке. Знакомое, почти забытое ощущение. Тяжёлая, надёжная, смертоносная. Он машинально проверил пустую кобуру на поясе — та самая винтовка, что осталась в замке баронов, так и лежала там без единого патрона. Зураб принёс её, пустую, но она была для него как память.

— Двести шестьдесят выстрелов, — тихо сказал он. — И три ствола.

— Хватит на небольшую войну, — усмехнулся Степан.

— На небольшую, — эхом отозвался Лекс. — А у нас будет большая.

Шило, копавшийся в тряпках, извлёк на свет запасной приклад и пару оптических прицелов, которые Лекс приладил в прошлый раз.

— О, игрушки, — довольно крякнул он. — С такими штуками мы эльфам быстро объясним, кто тут настоящие хозяева жизни. Главное, чтобы они от смеха не попадали, когда увидят, как я с этой палкой управляюсь.

Лекс не успел ответить.

Тишина взорвалась воем.

Из-за скалы, прямо над ними, выметнулась тень. Огромная, серая, бесшумная — она просто материализовалась из воздуха, словно соткалась из камня и сумрака. Теневой прыгун. Метра три в холке, с длинными, как пилы, когтями и горящими красными глазами.

Клык выстрелил первым. Болт вонзился твари в бок, но она даже не замедлилась. Прыгун рухнул вниз, прямо на них, целясь в Лекса.

— Ложись! — заорал Клык.

Лекс рванул в сторону, увлекая за собой Степана. Шило, не растерявшись, метнул нож — лезвие вонзилось твари в плечо, но это было всё равно что комара метнуть. Тварь пролетела в сантиметре, врезалась в валун, выбив фонтан искр, и тут же развернулась для нового прыжка.

Игнат, не целясь, метнул тяжёлый нож. Лезвие вонзилось прыгуну в глаз. Тварь взвыла, заметалась, заливая всё вокруг чёрной кровью, и рухнула, суча лапами.

— Живы? — крикнул Клык, вскидывая арбалет.

— Живы, — отозвался Лекс, поднимаясь и отряхиваясь.

— А я говорил, воздух тут подозрительный, — прохрипел Шило, вытирая с лица чёрную слизь. — В следующий раз буду нюхать прежде, чем дышать.

Лекс повернулся к Степану, чтобы сказать, что всё в порядке, и замер.

Степан сидел на земле, прислонившись спиной к валуну, и смотрел на свою грудь. Из неё, чуть ниже ключицы, торчал коготь. Огромный, чёрный, с зазубринами — обломок когтя твари, который отлетел при ударе о камень и вонзился сталкеру прямо в сердце.

— Командир! — Клык бросился к нему, упал на колени. — Степан, держись!

Степан попытался улыбнуться. Кровь хлынула изо рта.

— Командир... — прошептал он. — Я... я как вы... старался...

Клык схватил его за руку, сжал так, что костяшки побелели. Степан смотрел на него, потом перевёл взгляд на Лекса, на Шило, на Игната — и затих.

Шило опустился на колени рядом, закрыл сталкеру глаза.

— Отмучился парень, — глухо сказал он. — Лёгкой дороги, Степан. Там, куда ты пошёл, хоть тварей таких нет. Наверное.

Клык молчал. Он сидел, держа мёртвую руку Степана, и смотрел в одну точку. Потом медленно поднялся, подхватил тело на руки.

— Я сам понесу, — сказал он так, что спорить никто не решился.

Лекс подобрал рассыпавшиеся обоймы, бережно уложил винтовки обратно в тряпьё, закинул тюки на плечи. Игнат молча собрал остатки снаряжения.

Шило подошёл к Лексу.

— Командир, — тихо спросил он. — А сколько их ещё ляжет, пока до этих гадов доберёмся?

Лекс посмотрел на него долгим взглядом. В глазах Шило не было привычной насмешки — только усталость и горечь.

— Не знаю, — честно ответил Лекс. — Но если мы остановимся сейчас, они лягут все. И те, кто в крепости, и те, кто на полях, и те, кто ещё не родился.

Шило кивнул, помолчал, потом вдруг усмехнулся — криво, невесело, но усмехнулся.

— Ладно. Значит, будем считать, что Степан просто пошёл в разведку. А мы потом доложим, что задание выполнено.

— Выполнено, — эхом отозвался Лекс.

И они двинулись в обратный путь. Клык нёс Степана, и никто не предложил сменить его.

Гром и кроха

В кузнице Кор-Дума было жарко, как в преисподней. Горн гудел, разбрасывая снопы искр, и от этого жара, казалось, даже каменные стены плавились. Лекс сидел на перевёрнутом ящике, разложив перед собой на верстаке чертежи. Рядом, сопя и почесывая бороду, стоял Кор-Дум. Брун, старый мастер, пристроился на чурбаке в углу и внимательно слушал.

— Двести шестьдесят выстрелов, — Лекс говорил глухо, без эмоций, словно читал лекцию. — Скажем, в бою мы используем их, чтобы снять магов и офицеров. На один бой уйдёт, может быть, пятьдесят. Останется двести десять. На второй — ещё пятьдесят. Потом — ноль. А у нас даже не два боя. У нас — война. И эта война только начинается.

— Что ты предлагаешь? — Кор-Дум нахмурился. — Кристаллы для винтовок мы не сделаем. Нужны знания, которых у нас нет. Даже Архитектор не поможет — он дал только общую схему.

— Значит, будем делать не винтовки, — Лекс поднял на него глаза. В них горел холодный, инженерный огонь. — Что мы имеем? У Бруна есть взрывчатка. Та самая, из трофейных кристаллов.

— Есть, — кивнул старый дворф, довольно поглаживая бороду. — Два десятка зарядов. Мощные. Если заложить их в нужном месте, можно полгоры обрушить.

— А если не закладывать? — Лекс взял кусок угля и начал чертить на стене. — Если сделать так, чтобы они сами летели туда, куда надо?

Брун присвистнул.

— Ты хочешь сделать... бомбу?

— Хуже, — Лекс усмехнулся. — Я хочу сделать штуку, которая будет запускать эти бомбы во врага. Далеко. Точно. И много.

Он набросал на стене грубую схему. Труба на треноге, внутри — пустота, снизу — запал.

— Смотрите, — он ткнул пальцем. — Это ствол. Мы закладываем заряд, поджигаем — и он вылетает. Примитивно, но работает.

— А как же... — Кор-Дум почесал бороду, — как же он полетит? Просто так?

— А вот тут начинается самое интересное, — Лекс достал из кармана одну из кристаллических трубочек, что принёс Брун. — Это — замедлитель. Та самая штука из сигнальных ракет. Мы вставляем её в заряд, поджигаем — она горит ровно столько, сколько нужно, чтобы снаряд улетел подальше, а потом — ба-бах.

— Сигнальные ракеты? — Брун нахмурился. — Это те, что светят в небе?

— Именно. Только вместо света — взрывчатка.

Брун присвистнул.

— Никогда такого не делали. Это же... это же...

— Это наше новое оружие, — закончил Лекс. — Если получится.

К вечеру они сколотили первое устройство. Кор-Дум назвал его «Гром-палка». Лекс не спорил — название прижилось сразу, особенно после того, как Грымз, случайно заглянувший в кузницу, услышал это слово и пришёл в неописуемый восторг.

— Гром-палка! — пищал он, размахивая руками. — Нор-р-р! Как из неё стрелять? Можно я первый? Можно?

— Отойди, мелюзга, — Кор-Дум отодвинул его в сторону. — Сначала — испытания. А ты потом, если живы останемся.

Устройство представляло собой метровую трубу из толстой стали, укреплённую снаружи железными обручами. Снизу к ней была приварена казённая часть с отверстием для запала. Всё это крепилось на грубой деревянной треноге, которая, по словам Кор-Дума, «выдержит и не такое».

Снарядом служил тот самый взрывпакет Бруна, обмотанный тряпками и увенчанный кристаллической трубочкой-замедлителем.

— Заряжаем, — скомандовал Лекс. — Кор-Дум, отойди. Брун, прикройся щитом.

Все, включая гоблинов, которые увязались за ними, попрятались за большой валун. Лекс остался у «Гром-палки» один. Он вставил снаряд в ствол, чиркнул кресалом, поджёг запал и рванул за валун.

Шипение. Тишина. Секунда, другая...

Ба-бах!

Взрыв был такой силы, что Лексу заложило уши. Мир на мгновение стал ватным, звуки исчезли, осталась только пульсирующая боль в перепонках. Он высунулся из-за валуна, тряся головой, и увидел, что снаряд ушёл далеко в сторону от цели. Метров на пятьдесят левее того места, где стояла старая вагонетка.

Но то, что он увидел там, заставило забыть о боли в ушах.

На месте удара зияла огромная воронка — метра три в диаметре и глубокая, по пояс человеку. Вокруг неё камни были вывернуты наружу, словно здесь поработало стадо разъярённых великанов. А сама вагонетка... той вагонетки больше не существовало. Вообще. Только мелкие обломки, разбросанные в радиусе ста метров, да чёрная копоть на скалах позади.

— Матерь Нергал! — заорал Грымз, выпрыгивая из-за валуна и хватаясь за уши. — Нор-р-р! Она работает! Она... уши... ничего не слышу!

Шило, вылезавший следом, тоже мотал головой и плевался.

— Ни хрена себе игрушка, — прохрипел он. — Это ж надо... даже мимо, а так долбануло. Если бы попало, от той горы бы только щебень остался.

— Попадание неважное, — Лекс уже прикидывал в уме, что пошло не так. — Но мощность... да, мощность впечатляет.

— Впечатляет? — Кор-Дум, который оглох не меньше остальных, орал так, словно пытался перекричать бурю. — Да это же... это же... Кователь всемогущий, если такая хреновина в строй эльфов влетит, от них только мокрые доспехи останутся!

— Работает-то она работает, — проворчал Брун, потирая уши и разглядывая воронку. — Но если бы эта штука рванула в стволе, от нас бы только мокрые места остались.

— Значит, будем делать так, чтобы не рвало, — Лекс уже чертил на земле следующую схему, периодически останавливаясь и тряся головой, чтобы прогнать звон.

Проблема обнаружилась сразу: снаряд был слишком тяжёлым. «Гром-палка» стреляла недалеко — метров на сто, не больше. А нужно было, чтобы снаряд летел по крутой траектории и падал сверху, накрывая большую площадь.

— Надо делать другое, — сказал Лекс, когда они вернулись в кузницу. — Не пушку, а миномёт. Труба короче, угол больше. И снаряд легче.

— Легче — значит, меньше взрывчатки, — резонно заметил Брун.

— Значит, будем делать больше снарядов.

Второй прототип они назвали «Кроха». Это было нелепое сооружение: короткая, сантиметров шестьдесят, труба на массивной плите. Снаряд — тот же взрывпакет, но в два раза меньше, зато с более мощным замедлителем.

Испытания «Крохи» едва не стоили Лексу жизни.

Когда он поджёг запал, снаряд вылетел из трубы с оглушительным свистом, описал красивую дугу и... врезался в скалу метрах в двадцати от них. Взрыв был такой, что от скалы откололся огромный кусок и рухнул прямо на то место, где только что стоял Кор-Дум. Дворф едва успел отскочить.

— Чтоб твоя борода выпала! — заорал он, отряхиваясь от пыли. — Ты что, хочешь нас всех похоронить?!

— Траекторию не рассчитал, — спокойно ответил Лекс, вытирая с лица кровь от пореза щекой. — Надо меньше взрывчатки в запале.

— Меньше? — Брун подошёл к месту падения снаряда, поковырял носком сапога воронку. — Да тут, если бы эта хреновина в лагерь упала, от него бы ничего не осталось.

— Значит, будем делать так, чтобы она падала в лагерь к эльфам, а не к нам, — Лекс уже вносил правки в чертёж.

Следующие три дня они провели в непрерывных расчётах и экспериментах. Лекс, используя эфирное зрение, «видел», как ведёт себя взрывчатка в полёте, где возникают напряжения, как распределяется энергия. Брун колдовал над кристаллическими трубочками, добиваясь идеальной равномерности горения. Кор-Дум точил стволы и плиты, ругаясь на чём свет стоит, когда очередная деталь не подходила по размеру.

Гоблины, ведомые неугомонным Грымзой, таскали материалы, путались под ногами и получали подзатыльники, но не унывали. Каждый новый взрыв приводил их в неописуемый восторг, и они тут же начинали петь свои визгливые частушки про «гром-палки» и «крохи».

Шило, которому надоело просто наблюдать, приноровился таскать самые мелкие детали и при этом ухитрялся комментировать каждый чих гоблинов.

— Грымз, ты бы хоть уши прикрывал, когда мимо взрывчатки ходишь. А то рванёт — и от твоей хитрой физиономии только пятно на стене останется.

— Не рванёт! — уверенно заявлял гоблин. — Я аккуратный! Я даже блох у себя по головам считаю, чтобы никого не обидеть!

— Блох? По головам? — Шило закатывал глаза. — Кто бы сомневался.

К исходу пятого дня у них было шесть «Гром-палок» и три «Крохи». К каждому стволу — по пять снарядов. Тридцать выстрелов. Не густо, но уже что-то.

— Это всё? — спросил Кор-Дум, когда они пересчитали готовые изделия.

— Это всё, — кивнул Брун. — Кристаллы кончились. Если будем делать ещё, придётся новые искать.

— Значит, будем искать, — твёрдо сказал Лекс. — А пока — надо учить людей.

Учения начались на следующий же день.

Лекс построил во дворе крепости десяток добровольцев. Это были крепкие мужики, в основном бывшие рабы с Кристаллических полей, те, кто уже успел понюхать пороху в стычках с эльфийскими патрулями.

— Смотрите сюда, — он ткнул пальцем в «Гром-палку». — Это — ваше новое оружие. Оно стреляет взрывчаткой. Далеко и сильно. Врагу мало не покажется.

Мужики переглянулись. Один, коренастый детина с нашивкой стрелка, по имени Прохор, осторожно спросил:

— А оно... не рванёт?

— Может и рвануть, — честно признался Лекс. — Если неправильно зарядить. Или если запал подведёт. Или если вам в голову взбредёт что-нибудь героическое. Поэтому учиться будете долго и упорно.

Первое занятие едва не закончилось трагедией. Молодой парень, которого все звали просто Костей, при заряжании так переволновался, что уронил снаряд. Тот, к счастью, не взорвался, но покатился прямо к ногам стоявших рядом зевак.

— А-а-а! — заорали зеваки и бросились врассыпную.

Грымз, наблюдавший за этим из-за угла, зашёлся в истерическом хохоте.

— Нор-р-р! — визжал он, хлопая себя по ляжкам. — Смотрите, они от своей же игрушки бегут! Как тараканы из-под печки! А ну, дайте я попробую! У меня рука твёрже!

— Грымз, заткнись, — рявкнул Клык, подходя к месту происшествия. Он поднял снаряд, осторожно, словно это была драгоценность, и вернул Лексу. — У вас, командир, с дисциплиной проблемы.

— Решаем, — вздохнул Лекс.

Шило, наблюдавший эту сцену, только покачал головой:

— Эх, Костя, Костя. Ты бы ещё в пляс пустился с этой штукой. Может, тебе в жонглёры податься? Там и платят, и взрывается реже.

Костя покраснел до корней волос и молча отошёл в сторону, но Лекс заметил, как он сжал кулаки и вернулся к тренировкам с удвоенным рвением.

Через неделю десять человек более-менее научились обращаться с «Гром-палками». Стреляли они, правда, неважно — куда попало, лишь бы не в своих. Но Лекс понимал, что в бою от них требуется не точность, а психологический эффект. Грохот, дым, летящие осколки — этого было достаточно, чтобы посеять панику в рядах врага.

С «Крохами» было сложнее.

Миномёт требовал расчёта из трёх человек: один наводит, второй подаёт снаряды, третий командует и корректирует огонь. Лекс три дня вбивал это в головы добровольцев, но результат был плачевный. Люди путались, забывали последовательность, нервничали. Стоило кому-то крикнуть не вовремя — и весь расчёт рассыпался, все начинали орать друг на друга, забывая, кто за что отвечает.

— Не получается, — развёл руками Лекс после очередной провальной тренировки. Он подошёл к группе приунывших мужиков, вытирая пот со лба. — Вы как будто в первый раз друг друга видите. Костя, ты где был? Ты должен был снаряд подавать, а ты за ствол схватился.

Костя виновато опустил голову.

— Так испугался, командир... Думал, сейчас рванёт...

— Не рванёт, если делать как надо. А как надо — вы не запоминаете.

Прохор, стоявший в стороне, мрачно сплюнул.

— Командир, мы люди простые. Нас годами учили только спину гнуть да кристаллы кормить. Чтобы думать — этому нас не учили. Нам скажи: делай раз, делай два — сделаем. А чтоб самим... мы не привыкли.

Лекс посмотрел на него, потом на остальных. В их глазах читалась не глупость — растерянность. Они правда не знали, как быть, когда нужно принимать решения. Слишком долго за них всё решали другие.

Кор-Дум, наблюдавший за этой сценой, подошёл ближе.

— Дай-ка я попробую, — сказал он.

Лекс удивлённо поднял бровь.

— Ты же кузнец, а не стрелок.

— Кузнец привык к порядку, — Кор-Дум усмехнулся. — И к тому, что каждый знает своё дело. У нас в кузнице если один гвоздь криво забьёт — вся работа насмарку. Так и тут.

Он подошёл к «Крохе», оглядел её, погладил бороду.

— Торгрим! Олаф! Ко мне!

Молодые дворфы, которые всё это время торчали неподалёку с жадным интересом разглядывая новое оружие, подбежали мгновенно.

— Смотрите, — Кор-Дум ткнул пальцем в миномёт. — Ты, Торгрим, будешь наводить. Твоя задача — чтобы труба смотрела ровно туда, куда надо. Олаф, ты подаёшь снаряды. Я командую. Понятно?

— Понятно! — хором ответили дворфы.

— А мы? — растерянно спросил Прохор.

— А вы — рядом, — Кор-Дум махнул рукой. — Смотрите и учитесь. Потом сами будете. А пока мы за старших.

Начали.

Торгрим приник к прицелу, медленно поворачивая трубу. Олаф замер с запасом снарядов в руках, готовый в любой момент подать следующий. Кор-Дум стоял чуть поодаль, зорко следя за каждым движением.

— Выше бери, — скомандовал он. — Видишь, где та скала? Целься в основание.

— Выше, — эхом повторил Торгрим, поправляя угол.

— Заряжай.

Олаф ловко вставил снаряд в ствол, чиркнул кресалом, поджёг запал и отскочил. Все замерли.

Ба-бах!

Снаряд ушёл точно в цель. Скала вздрогнула, и от неё откололся огромный кусок, рухнувший вниз с оглушительным грохотом.

— Есть! — заорал Олаф, подпрыгивая на месте.

Кор-Дум довольно крякнул, поглаживая бороду.

— Видал, командир? Порядок и дисциплина. Мы, дворфы, это уважаем.

Лекс смотрел на эту слаженную работу и понимал, что Кор-Дум прав. Людей можно научить — но не за неделю. Им нужно время, чтобы привыкнуть, перестать бояться, начать доверять друг другу. А дворфы... у них это в крови. Они родились в кланах, где каждый с детства знает своё место и свою задачу.

— Прохор, — позвал он. — Подойди.

Прохор подошёл, хмурый, но с любопытством поглядывая на дворфов.

— Смотри и запоминай. Вы будете учиться у них. Кор-Дум и его ребята станут вашими командирами в этом деле. Вы — исполнители. Они — мозг. Понял?

Прохор кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Понял, командир. Так оно и проще. Сказали — сделали.

— Вот именно, — Лекс хлопнул его по плечу. — А через месяц, когда навостритесь, сами будете командовать.

Прохор усмехнулся.

— Ну, через месяц... может быть. А пока пусть бородатые командуют. У них вон как ловко получается.

Дворфы тем временем уже готовились ко второму выстрелу. Торгрим сосредоточенно крутил маховик, Олаф замер со следующим снарядом, Кор-Дум стоял чуть поодаль, зорко следя за каждым движением.

— Ещё один, — скомандовал он. — Огонь.

Ба-бах! И снова — точно в цель.

Люди, наблюдавшие за этим, понемногу расслаблялись. Кто-то даже заулыбался.

— Вот это да, — восхищённо прошептал Костя. — Так и эльфам не поздоровится.

— Не поздоровится, — согласился Лекс. — Теперь наша задача — чтобы к тому моменту, как они придут, каждый из вас знал своё дело так же чётко, как эти двое.

— Договорились, командир, — кивнул Прохор. — Научимся.

Вечером, когда учения закончились, Лекс сидел на камне, наблюдая за суетой внизу. Айрин подошла бесшумно, села рядом.

— Доволен? — спросила она.

— Не знаю, — честно ответил он. — Мы сделали то, что могли. Теперь надо, чтобы это сработало.

— Сработает, — она взяла его за руку. — Ты — инженер. Ты всегда чинил сломанное. А здесь ты не чинишь — ты создаёшь новое. Это важнее.

Он посмотрел на неё. В свете догорающего костра её лицо казалось почти неземным.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что ты есть.

Она улыбнулась и прижалась к его плечу.

Внизу, во дворе, гоблины продолжали палить из «Гром-палки», а Кор-Дум с Бруном спорили, какой угол наклона лучше для стрельбы на дальние дистанции. Клык сидел у стены, задумчиво глядя на огонь, и думал о Степане. Шило травил байки у костра, и вокруг него собирался народ.

— Командир! — крикнул Шило, заметив Лекса. — Иди к нам! Мы тут про твои игрушки говорим! Грымз говорит, что «Гром-палка» стреляет громче, чем его бабка храпит, а я говорю — враки, потому что у него бабка вообще без храпа спит, только зубами скрипит!

— Это правда! — подтвердил Грымз, высовываясь из-за своего укрытия. — Она во сне так зубами скрипела, что в соседней норе гоблины просыпались и думали, что обвал!

Лекс усмехнулся и, обняв Айрин за плечи, направился к костру.

Жизнь продолжалась.

А за стенами крепости, в темноте, сгущались тучи. Где-то там, в Стальном Шпиле, Вэл'Шан собирал армию. Где-то там бароны снаряжали големов и магов. Но здесь, у этого костра, было тепло и почти спокойно.

И было оружие, способное встретить врага.

АКТ II: Глубинные заговоры

«Три брата живут в одном доме. Один видит всё, но молчит. Один слышит всё, но не говорит. Один говорит всё, но ничего не видит и не слышит». — Загадка Древних.

Глава 10. Плата за неосторожность

Месяц Нарвион, 2001 г. Э.С. Время: Раннее утро — поздний вечер Место: Тренировочный зал базы, горные склоны, кузница

За стенами крепости наступала зима. Настоящая, с колючим горным морозом и снегом, без эфирных примесей — просто ветер, снег и холод, от которого камень трещал по ночам. Здесь, в тренировочном зале, было тепло. Системы отопления гнали горячий воздух по трубам, и даже дыхание двух десятков людей не могло остудить помещение. Разве что стены у входа всё же покрылись тонким слоем инея.

В углах зала стояли грубые манекены, сколоченные из досок и набитые ветошью. На них были надеты старые эльфийские доспехи — трофейные, пробитые, но для тренировок сойдут. На полу — разметка мелом: сектора, дистанции, зоны поражения. В воздухе пахло потом, металлом и разогретой смазкой.

Зураб стоял в центре зала, широко расставив ноги, и держал в руке один из учебных глушителей. Устройство представляло собой грубый металлический диск с медной оплёткой и тусклым кристаллом в центре. Рабочие глушители делали из чёрного обсидиана и настоящих кристаллов-резонаторов, но для учёбы использовали упрощённые макеты.

— Смотрите сюда, — голос Зураба звучал как удар молота по наковальне. — Глушитель создаёт «мёртвую зону». Радиус — метров десять, если кристалл хороший. В этой зоне магия не работает. Вообще. Ни эльфийские заклинания, ни дворфийские руны.

Он повертел диск в руках.

— Устройство простое, но коварное. Главное правило: никогда не включайте несколько глушителей рядом. Они войдут в резонанс и рванут так, что мало не покажется. Второе: не крутите регулятор мощности без нужды. Третье: если замигало красным — отключайте немедленно и убирайтесь подальше.

Костя, стоявший в первом ряду, нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Парню было лет девятнадцать, широкоплечий, с въевшейся в кожу угольной пылью. Раньше он работал в кузнице, но потом попросился в бойцы.

— Дядя Зураб, — не выдержал он, — а что будет, если крутануть до упора?

Зураб посмотрел на него тяжёлым взглядом.

— А ты как думаешь? — спросил он в ответ. — Хочешь проверить?

Костя смутился, но в глазах его мелькнул вызов.

— Ладно, — сказал Зураб. — Разбились на пары. Берите учебные глушители и отрабатывайте активацию и деактивацию. Задача: включить, подержать десять секунд, выключить. Без резких движений. Время пошло.

Новобранцы разобрали диски и разошлись по залу. Костя оказался в паре с Элрондом. Полуэльф держался чуть поодаль, осторожно. На плече, под курткой, у него всё ещё ныли старые шрамы.

— Давай, — сказал Костя, протягивая диск. — Ты первый.

Элронд покачал головой.

— Я лучше посмотрю, — ответил он тихо. — У меня с такими штуками… опыта нет.

— А у меня есть, — Костя усмехнулся и взял диск. — Я в кузнице с детства с механизмами. Это проще пареной репы.

Он нажал на активатор. Диск засветился тусклым голубоватым светом. Вокруг разлилась едва заметная вибрация. Костя довольно хмыкнул.

— Видишь? Ничего сложного.

Элронд кивнул, но глаз не сводил с диска. Что-то ему не нравилось. Может быть, слишком ярко светился кристалл. Может быть, гул был чуть выше обычного. Но он молчал.

Костя выключил глушитель и включил снова. Потом ещё раз. Ему нравилось чувствовать эту власть — нажать кнопку, и магия исчезает.

— А если мощность добавить? — пробормотал он, разглядывая регулятор. — Тут написано «макс»…

— Не надо, — быстро сказал Элронд. — Зураб говорил…

— Зураб много чего говорит, — перебил Костя. — Он же сказал, учебные — безопасные. Чего бояться?

Он повернул регулятор на четверть. Гул усилился, диск задрожал в руке. Свет из голубого стал зеленоватым.

— Работает!

— Костя, — Элронд сделал шаг назад, чувствуя, как волоски на руках встают дыбом. — Выключи.

— Да погоди ты…

Костя повернул ещё. Глушитель взвыл, как раненый зверь. Свет стал красным — сначала тусклым, потом ярким, пульсирующим.

— Выключай! — заорал Элронд, но было поздно.

Глушитель взорвался.

Взрыв был негромким, но в замкнутом пространстве зала прозвучал как удар грома. Осколки разлетелись в стороны. Костю отбросило к стене, он ударился спиной и сполз на пол. Элронд вскрикнул и схватился за плечо — что-то острое вошло в мякоть. Каким-то чудом больше никто физически не пострадал, но уши заложило всем.

В зале воцарилась тишина, нарушаемая только звоном падающих осколков. Потом закричали женщины в углу.

Зураб оказался рядом через секунду. Он оттолкнул столпившихся, опустился на колено рядом с Костей. Парень был бледен, на щеке — глубокая царапина, из которой текла кровь. Но глаза открыты, дышит.

— Жив, — выдохнул Зураб и перевёл взгляд на Элронда.

Полуэльф сидел у стены, зажимая плечо рукой. Между пальцев сочилась кровь.

— Эрик! — крикнул Зураб. — Беги за Агафьей! Быстро!

Эрик рванул к выходу.

Зураб подошёл к Элронду, осторожно отвёл его руку. Осколок торчал из плеча — сантиметра два, не больше, но вошёл глубоко. Кровь текла, но не фонтаном.

— Терпи, — сказал Зураб глухо. — Сейчас придёт бабка.

Элронд кивнул, стиснул зубы. Он смотрел на Костю, который сидел у стены и виновато хлопал глазами, и в этом взгляде не было злости. Было что-то другое — усталое понимание.

— Дурак, — прошептал он. — Ну какой же дурак…

В зал вбежал Лекс. Он был в одной рубахе, без куртки — видно, выскочил из командного центра, услышав взрыв. За ним спешила Агафья.

— Что случилось? — Лекс окинул взглядом разбросанные осколки, дымящиеся остатки глушителя, раненых.

Костя опустил глаза.

— Я… я хотел проверить… — пробормотал он.

— Проверить что? — голос Лекса был спокоен. — Насколько сильно можно взорвать учебный глушитель?

— Я не думал… Я не хотел…

— Именно, — перебил Лекс. — Ты не думал.

Агафья уже колдовала над Элрондом. Она вспорола рукав, осмотрела рану.

— Чисто. Осколок неглубоко, кость цела. Сейчас вытащу, прижгу — и заживёт.

Элронд кивнул, стиснул зубы. Агафья ловко подцепила осколок щипцами, дёрнула. Элронд зашипел, но не закричал.

Лекс подошёл к Косте, присел на корточки.

— Покажи лицо.

Костя убрал руку. Царапина была длинной, но неглубокой.

— Повезло, — сказал Лекс. — Осколок мог попасть в глаз. Или в шею. — Он помолчал. — Что ты хотел доказать?

— Ничего… я просто…

— Ты просто захотел почувствовать себя умнее других, — закончил за него Лекс. — Это понятно. Но цена за такое знание может быть слишком высокой.

Костя молчал, глядя в пол.

Агафья закончила с Элрондом. Полуэльф поднялся, держась за плечо, и подошёл к ним.

— Ты как? — спросил Лекс.

— Нормально, — Элронд криво усмехнулся. — В плену у эльфов нам таких уроков не давали. Там цена ошибки была выше. — Он покосился на Костю. — Здесь хоть жив остался.

Костя поднял голову, встретил его взгляд. В глазах полуэльфа не было злости, только усталость и странное спокойствие.

Лекс поднялся, обвёл взглядом зал.

— Запомните это все, — сказал он громко. — Оружие — не игрушка. Глушитель, винтовка, даже простой нож — это инструменты, которые могут спасти жизнь или отнять её. Одно неверное движение — и вы убьёте не врага, а товарища. — Он помолчал. — Костя, ты пойдёшь со мной. Поможешь убирать осколки. И подумаешь над тем, что случилось.

Костя кивнул и поплёлся за Лексом.

День выдался на редкость паршивым. После утреннего взрыва, раненого Элронда и пристыженного Кости настроение в крепости было хуже некуда. Лекс сидел в командирской, массируя виски, когда в дверь без стука ворвался Клык.

— Командир, там наши… эти, с тяжёлым оружием… они внизу, у тропы, орут. Говорят, двое сорвались.

Лекс вскочил так, что табурет отлетел к стене.

Тренировочный полигон они устроили на восточном склоне, там, где горы были особенно круты. Идея принадлежала Лексу: если уж таскать «Кроху» и «Гром-палки», то делать это надо в условиях, приближенных к боевым. Не по ровному двору, а по осыпям, над пропастями, где каждый неверный шаг — и ты летишь вниз.

Идея оказалась… самоубийственной.

Когда Лекс добежал до места, картина открылась та ещё. Человек десять бойцов столпились на узком карнизе, кто-то кричал, кто-то разматывал верёвки. Внизу, метрах в пятнадцати, на остром выступе, застряли двое. Один лежал неподвижно, второй пытался приподняться и тут же заваливался обратно, судя по всему, со сломанной ногой.

— Еремей! Савелий! — орал Прохор, перегибаясь через край. — Вы живы?!

— Криком не поможешь, — Лекс отодвинул его и присел на корточки, оценивая обстановку. — Верёвки есть? Кто-нибудь уже спускался?

— Мы пытались, — подал голос Костя. Он был бледен, на щеке запёкся разрез от утреннего осколка. — Но там осыпь, камни летят… чуть сами не рухнули.

Лекс посмотрел вниз. Пятнадцать метров — не смертельно, если повезёт. Но судя по тому, как неестественно вывернута рука у Еремея, одними ушибами не отделаться.

— Как это случилось?

— «Кроха»… — выдохнул Прохор. — Мы её на себе тащили, на тропе разворачивали. Тяжёлая, зараза, как сто чертей. Еремей с Савелием шли последними, плиту несли. А там камень под ногой… — он махнул рукой. — Оба и полетели.

Лекс только сейчас заметил, что внизу, рядом с пострадавшими, валяется та самая массивная плита — основание миномёта, без которой «Кроха» была просто куском бесполезного металла. Плита, судя по всему, упала первой и, если бы приложила кого-то из парней… Он сглотнул.

— Все слышали? — Лекс обернулся к бойцам, которые столпились вокруг. — Это оружие весит как добрый ящер. Его нельзя таскать без страховки. Нельзя лезть с ним на кручи, не обвязавшись верёвками. Вы что, думали, я для красоты эти мотки приказал взять?

Никто не ответил. Костя опустил глаза. Прохор сопел, переминаясь с ноги на ногу.

Шило, приковылявший на шум, присвистнул, глянув вниз.

— Охренеть. Еремей-то как? Жив? Головой не ударился?

— Головой, кажется, нет, — ответил кто-то. — А вот рука… и нога у Савелия…

— Ладно, — Лекс принял решение. — Спускаемся. Прохор, Костя, Шило — вы со мной. Остальным — приготовить носилки и тащить в крепость. Живо!

Спуск занял полчаса. Камни так и норовили выскользнуть из-под ног, осыпь шуршала и уходила вниз, но Лекс, привязанный верёвкой, упрямо лез к пострадавшим. Первым делом он добрался до Савелия. Парень — молодой, лет двадцати, из бывших подсобников в Механосе — сидел, зажимая ногу. Лицо было белым, губы дрожали, но в глазах читалась не столько боль, сколько дикий стыд.

— Командир, я… мы это… не удержали…

— Молчи, — Лекс быстро осмотрел ногу. Голень была распухшей, неестественно вывернутой. Перелом. Хорошо, если закрытый. — Шило, держи его, я к Еремею.

Еремей лежал на спине, раскинув руки. Рука, за которую он держался, была сломана — это было видно сразу: кость торчала из предплечья, разрывая рукав куртки. Кровь натекала лужей под камень. Но парень был в сознании и даже пытался улыбнуться.

— Командир… рука… не работает… — прохрипел он. — А плита… плита цела?

— Какая к чёрту плита?! — взорвался Лекс, но тут же взял себя в руки. — Лежи смирно, сейчас поднимем.

Он разорвал рубаху, туго перетянул руку выше раны, останавливая кровь. Еремей заскрипел зубами, но смолчал. Хороший парень. Только дурак.

Наверх их поднимали всем скопом, обвязывая верёвками и подстраховывая каждое движение. Когда тела наконец оказались на тропе, Лекс выдохнул. Теперь главное — успеть.

В крепости уже знали. Агафья ждала у входа, сжимая в руках пучки трав и склянки с настойками. Увидев раненых, она только крякнула и замахала руками:

— В лазарет! Быстро! Кладите на лежанки! Лекс, гель готов?

— Сейчас будет.

Медицинский отсек встретил их ровным гулом и стерильным холодом. Две капсулы, которые они притащили из бункера, стояли у стены, поблёскивая стеклом и металлом. Лекс быстро проверил уровень геля в резервуарах — хватит на двоих, если повезёт, останется немного на крайний случай.

— Загружаем, — скомандовал он.

Савелия положили в капсулу первым. Парень смотрел на прозрачную крышку с ужасом, но когда Лекс объяснил, что это просто «лечебная ванна», немного расслабился. Капсула загудела, заполняясь голубоватой жидкостью, и Савелий зажмурился, чувствуя, как боль уходит.

Еремея пришлось уговаривать дольше. Он боялся замкнутого пространства, но когда Агафья пригрозила, что сама отрежет ему руку, если он не полезет, парень сдался. Капсула сомкнулась над ним, и через минуту он уже спал, убаюканный регенерационным гелем.

Лекс вытер пот со лба и прислонился к стене. Только сейчас он почувствовал, как дрожат руки.

— Жить будут? — спросил подошедший Клык.

— Будут, — ответил Лекс. — Часа через четыре Савелий встанет, к утру Еремей будет как новенький. Но геля мы потратили почти четверть запаса. Ещё пару таких случаев — и придётся снова лезть в бункер.

— Ага, и там опять дроиды, — проворчал Шило. — Спасибо, я лучше буду аккуратно по горам ходить.

Лекс посмотрел на него, потом на остальных бойцов, которые толпились у входа, заглядывая внутрь.

— Всем собраться в главном зале через час, — сказал он громко. — Будем разбирать полёты.

Час спустя в главном зале было тихо, как в склепе. Люди сидели на скамьях, уставившись в пол. Костя, Прохор, ещё десяток бойцов — все те, кто должен был учиться обращаться с новым оружием. Перед ними на столе лежали верёвки, карабины, обрывки страховочных ремней — всё то, что они проигнорировали.

Лекс стоял перед ними, скрестив руки на груди. Рядом, прислонившись к стене, маячил Клык. Агафья принесла кружку с отваром и молча поставила перед Лексом.

— Я повторю ещё раз, — начал Лекс, и голос его звучал устало, но твёрдо. — «Кроха» весит почти сто килограммов. Плита — сорок. «Гром-палка» — двадцать пять, плюс боезапас. Вы не мешки с зерном таскаете. Вы носите оружие, которое может убить врага, но может и вас, если будете обращаться с ним как с дровами.

Он обвёл взглядом притихших бойцов.

— Сегодня двое чуть не погибли. Еремей мог потерять руку, Савелий — навсегда остаться калекой. Если бы не капсулы, я бы сейчас стоял над двумя могилами. И вы бы стояли рядом и думали: «А ведь мы могли их спасти, если бы просто обвязались верёвкой».

Прохор поднял голову. В его глазах читалась вина.

— Командир, мы… мы не думали, что так опасно. Ну, плита и плита. Тяжёлая, но мы привычные…

— Тяжёлая, — кивнул Лекс. — А теперь представьте, что вы несёте её по узкой тропе, под обстрелом, а у вас под ногами осыпь. И один неверный шаг — и вы летите в пропасть вместе с этой плитой, которая вас же и придавит. Вы к этому готовы?

— Теперь готовы, — буркнул Костя.

— Посмотрим. — Лекс вздохнул. — С завтрашнего дня все, кто работает с тяжёлым вооружением, проходят дополнительный курс. Носить «Кроху» можно только вчетвером, со страховкой. На каждую группу — два человека с верёвками, которые следят, чтобы никто не сорвался. Перед каждым выходом на позицию — обязательная разведка маршрута. Понятно?

— Понятно, — хором ответили бойцы.

— И ещё. — Лекс поднял палец. — С сегодняшнего дня вы будете тренироваться не только носить, но и разворачивать это добро. Быстро, слаженно, без суеты. Чтобы, когда эльфы пойдут в атаку, вы могли за минуту установить «Кроху» на позицию и открыть огонь. А не возиться с ней полчаса, как с больной коровой.

Шило, до этого молчавший, вдруг хмыкнул:

— Корова — это хорошо. Я вот смотрю на наших бойцов и думаю: если бы они с таким же упорством коров пасли, у нас бы молоко рекой лилось.

Кто-то хихикнул, но, наткнувшись на взгляд Лекса, затих.

— Шило прав, — неожиданно согласился Лекс. — Вы сейчас как коровы — неповоротливые и пугливые. Но коровы хотя бы молоко дают. А вы пока только гель расходуете.

Прохор хмыкнул, но уже без прежнего напряжения.

— Ладно, командир, уговорили. Будем учиться.

— Учиться, — кивнул Лекс. — А теперь все свободны. Костя, задержись.

Когда зал опустел, Костя подошёл ближе, виновато переминаясь с ноги на ногу.

— Командир, я… я сегодня с утра…

— Забудь, — перебил Лекс. — Ты уже получил своё. Сейчас другое. Еремей и Савелий — твои товарищи. Ты с ними в одной группе? — Костя кивнул. — Значит, ты за них отвечаешь. За то, чтобы они не лезли на рожон, чтобы страховали друг друга, чтобы помнили о верёвках. Понял?

— Понял, командир.

— Иди. Завтра в шесть утра на склоне. Без опозданий.

Костя вышел, а Лекс ещё долго сидел, глядя на карту, разложенную на столе. Мысли путались. Двести шестьдесят патронов, шесть «Гром-палок», три «Крохи», тридцать снарядов. И люди, которые учатся ценою собственных костей.

— Мы справимся, — прошептал он в пустоту.

Ответом был ровный гул вентиляции.

Вечер опустился на крепость быстро. В кузнице было жарко — горн гудел, разбрасывая искры, на наковальне лежала раскалённая полоса металла, но никто к ней не прикасался.

Кор-Дум сидел на чурбаке у стены. Рука его машинально потянулась к груди, туда, где раньше висел фамильный амулет, который он надел на шею Грыму перед расставанием. Пустота под пальцами отозвалась холодом.

Перед ним стояли четверо.

Торгрим и Олаф — его подмастерья. Оба молодые, уже не мальчишки. Торгрим переминался с ноги на ногу, поглаживал рукоять топора и косился на тёмный зев тоннеля. Олаф стоял спокойно, только пальцы чуть заметно подрагивали.

Рядом с ними переминался коренастый дворф с окладистой чёрной бородой. Гимли. Изгой из клана Красного Камня, но для Кор-Дума он был другом. Старым, проверенным. Гимли носил на поясе длинный нож и топорик для рубки сучьев — следопытское снаряжение. Сейчас он задумчиво крутил в пальцах маленький кристалл-светляк.

И последний — Тимофей. Бывший охотник из северных лесов, который прибился к ним ещё летом. Высокий, жилистый, с цепкими глазами. Он единственный не имел тяжёлого оружия — только лук за спиной да нож на поясе.

Все четверо — при оружии, в тёплой одежде, с заплечными мешками. И на всех лицах — одно и то же выражение: решимость пополам с тревогой.

В стороне, опершись на свой молот, стоял Брун.

— Дорогу я вам показал, вы знаете, как идти, да и Гимли опытный следопыт, — глухо заговорил Кор-Дум. — Старые тоннели, потом спуск в Гнездо. Грым… где-то там. Жив ли — не знаю. Но я должен знать.

Он поднялся, подошёл к Гимли. Достал из-за пазухи небольшой амулет — грубо выкованную фигурку молота на кожаном шнурке. Свою собственную работу.

— Вот, — он протянул амулет Гимли. — Я сам ковал. Носи. Пусть хранит.

Гимли взял амулет, повертел в руках, надел на шею.

— Спасибо, — сказал коротко.

— Гимли, — голос Кор-Дума дрогнул. — Ты знаешь Грыма почти с пелёнок. Ты учил его держать молот, когда я был занят. Найди его. Пожалуйста.

Гимли кивнул, положил руку ему на плечо.

— Клянусь Горном и Наковальней, — сказал он тихо, но твёрдо. — Мы сделаем всё, что в наших силах. Найдём Грыма — вернём. Не найдём… хотя бы узнаем, что случилось.

Кор-Дум кивнул, стиснул его плечо в ответ.

— Береги себя. И парней береги.

— Само собой, — Гимли усмехнулся.

Брун положил руку на плечо Гимли:

— Гимли, старый друг, я помню, как ты пришёл к нам в кузницу ещё мальчишкой. Теперь ты идёшь в самое пекло. Пусть молот предков направляет твою руку. Возвращайся с победой.

Гимли кивнул старику.

Они вышли из кузницы. Кор-Дум провожал их взглядом, пока фигуры не растворились в темноте тоннеля. Потом вернулся, сел на чурбак и уставился на огонь.

Дверь скрипнула. Кор-Дум не обернулся — узнал шаги.

Зураб вошёл, постоял у входа, потом молча опустился на соседний чурбак. Рядом с Кор-Думом. Тоже уставился на огонь.

Долго молчали. Только угли потрескивали да где-то за стеной гудела вентиляция. А из главного зала доносилось пение. Тихое, тягучее.

За рекой, за горой, за туманом, Где свобода живёт за курганом, Там остался наш отчий порог, Там, где каждый был сердцем далёк…

— Сын, — наконец сказал Кор-Дум, и голос его дрогнул. — Я о нём думаю каждый день. Каждую ночь. С тех пор, как он остался там.

Зураб молчал, слушал.

— Я должен был пойти сам, — продолжил Кор-Дум. — А не посылать других. Я его отец. Это мой долг — искать его, спасать. А я сижу здесь, в тепле, и жду вестей.

— Ты нужен здесь, — тихо ответил Зураб. — Людям нужен их командир. Грыму нужен живой отец, а не мёртвый герой.

— А если они не вернутся? Если и Гимли, и Торгрим, и Грым… если все они…

— Тогда будешь винить себя до конца дней, — перебил Зураб. — Я знаю. Я тоже так живу.

Кор-Дум повернулся к нему. В свете огня лицо Зураба казалось высеченным из камня.

— Моя семья, — заговорил Зураб, глядя в огонь. — Отец, мать, жена, дочка… Любава. Ей пять лет было. Я вырезал ей куклу из дерева. Она с ней не расставалась.

Он замолчал, сглотнул. Рука сама собой потянулась к поясу, где в чехле лежала та самая обгоревшая кукла.

— Эльфы пришли ночью. Я был в кузнице, чинил плуг соседу. Услышал крики — побежал. А дом уже полыхал. Я рванул в огонь, успел вытащить только эту… — он коснулся чехла. — Она лежала у порога. Я думал, она жива. А она…

Кор-Дум положил тяжёлую руку ему на плечо.

— Прости, — сказал он просто. — Я не знал.

— Никто не знает, — Зураб покачал головой. — Я не рассказываю. Ненависть помогала жить. Я убивал эльфов и думал: вот ещё один, ещё один — может, когда-нибудь я убью того, кто сжёг мой дом. И станет легче.

— Стало?

— Нет. — Зураб усмехнулся горько. — Не стало. Я встретил одного… молодого эльфа, почти мальчишку. Он смотрел на меня и плакал. Просил пощады. А я вспомнил Любаву. И не смог.

Он замолчал. Кор-Дум ждал.

— Я отпустил его, — сказал Зураб. — Сам не знаю почему. Может, потому что в глазах его было что-то… не злое. Просто испуг. Как у щенка. И я подумал: а если бы моего сына кто-то убил просто за то, что он эльф? Что бы я чувствовал?

— Ты бы хотел, чтобы его пощадили, — тихо сказал Кор-Дум.

— Да. — Зураб кивнул. — Наверное.

Они снова замолчали.

— Ты хороший человек, Зураб, — сказал Кор-Дум. — Несмотря на всё.

— Я не человек, — усмехнулся тот. — Я кузнец. Мы, кузнецы, другую породу.

Кор-Дум хмыкнул, и впервые за долгие месяцы на его лице появилось подобие улыбки.

— Это точно. Порода у нас упрямая.

— Дворфы и люди, — Зураб покачал головой. — Думаешь, Кователь нас создал разными, чтобы мы учились друг у друга?

— Может быть, — Кор-Дум пожал плечами. — Я в этих делах не разбираюсь. Я просто кузнец. И отец.

— Я тоже, — Зураб посмотрел на огонь. — Был отцом. Теперь не знаю, кто я.

— Ты всё ещё отец, — твёрдо сказал Кор-Дум. — Твоя дочь жива, пока ты её помнишь. Пока ты носишь эту куклу. А Грым… он жив, я знаю. Я чувствую. Дворфы чуют своих.

— Ты правда чувствуешь?

— Правда. — Кор-Дум сжал кулак. — Где-то там, в глубине, он есть. Я не знаю, найдёт ли его Гимли. Но я верю, что он вернётся.

Зураб молчал долго. Потом кивнул.

— Тогда и я буду верить. — Поднялся, хлопнул Кор-Дума по плечу. — Пойду. Завтра тренировка. А эти… — мотнул головой в сторону зала, — пусть поют. Им легче.

— Иди, — Кор-Дум кивнул. — И спасибо.

— За что?

— За то, что пришёл. За разговор.

Зураб усмехнулся.

— Кузнецы должны держаться вместе. — И вышел.

Кор-Дум остался один. Он смотрел на огонь, слушал, как гудит горн, и думал о сыне.

— Ты справишься, сын, — прошептал Кор-Дум в темноту. — Ты сильный. Ты мой сын.

Где-то в глубине, за много миль каменных коридоров, Грым сидел в мастерской Древних и слушал голос кристалла. Он чувствовал тепло амулета, который когда-то носил отец. Но связь между отцом и сыном не требовала металла.

Он поднял голову, посмотрел в темноту коридора.

— Я вернусь, отец, — прошептал он. — Я обещаю.

И снова склонился над механизмом.

Глава 11. То, что скрыто от света

Месяц Нарвион, 2001 г. Э.С. Время: Глубокая ночь Место: Тайная лаборатория Вэл'Шана под Стальным Шпилем

Тьма здесь была не просто отсутствием света — она была субстанцией. Густой, осязаемой, живой. Она просачивалась сквозь стены из чёрного вулканического камня, въедалась в лёгкие, оседала на языке привкусом старой крови и ржавчины. Магические светильники на стенах горели тускло, неровно.

Говорили, что этот уровень подземелий вырублен ещё во времена Древних, но Вэл'Шан знал правду: здесь была одна из колыбелей, где Изначальные ставили свои первые опыты над живой плотью. Проект «Урук». Проект «Норр». Здесь создавали идеальных солдат и послушных техников из того материала, что был под рукой. Из людей.

Эхо тех экспериментов до сих пор гуляло по коридорам. Иногда по ночам, когда магический фон падал, можно было услышать стоны — не живых, а самой материи, помнившей боль.

Вэл'Шан стоял у длинного стола из полированного чёрного обсидиана и смотрел на то, что осталось от человека. Вернее — от троих.

Первый лежал на спине, зафиксированный ремнями. Его кожа на руках и лице полностью заместилась кристаллическими наростами — неровными, гранёными, пульсирующими тусклым синим светом. Глаза его были открыты, но вместо зрачков — две светящиеся бездны. Он не шевелился, только грудь медленно вздымалась, и изо рта вырывался тихий, механический хрип. Третья стадия кристаллизации. Удачный экземпляр. Сознание стёрто, личность уничтожена.

Второй был закреплён вертикально, распят на металлической раме. Его грудная клетка была вскрыта. Внутри, там, где когда-то билось сердце, теперь пульсировал крупный кристалл, опутанный тонкими сосудами. Человек был в сознании. Его рот был заткнут кляпом, но глаза — живые, человеческие глаза — смотрели на Вэл'Шана с такой мукой, что даже воздух вокруг, казалось, сгущался от боли.

Третий сидел в углу на корточках, скорчившись, и раскачивался. Это была женщина — вернее, то, что от неё осталось. Её спина и затылок были покрыты кристаллическими шипами, проросшими прямо из позвоночника. Она не кричала. Она только тихо выла — на одной ноте, бесконечно, жутко.

Вэл'Шан подошёл к первому, провёл кончиками пальцев по холодной поверхности наростов. Кристалл отозвался слабой вибрацией.

— Интересно, — пробормотал он, не оборачиваясь. — Рефлексы сохранены на уровне спинного мозга. Болевая чувствительность отсутствует полностью. Подчинение стопроцентное — достаточно мысленного импульса. Идеальный солдат. Жаль, ресурс ограничен — года три, не больше.

Рядом, чуть позади, стоял его помощник. Чёрный балахон скрывал не только лицо, но и саму сущность. Он не двигался. От него пахло ладаном, тленом и чем-то ещё — древним, забытым. Магические светильники, когда он проходил мимо, начинали мерцать, а кристаллы на столах — тускнеть.

— Господин, — голос мага звучал глухо, словно из глубокого колодца. — Мы получили новые образцы с Кристаллических полей. Трое аномалов. Все с признаками спонтанного дара. Двое мужчин, одна женщина. Один из мужчин — пирокинетик, сжёг трёх надсмотрщиков. Женщина — эмпат, впала в кататонию. Третий — подросток, лет четырнадцати, телекинетик. Слабый, но живучий.

Вэл'Шан не обернулся.

— Доставили?

— В соседней камере. Ждут вашего осмотра.

Вэл'Шан усмехнулся, отходя от мутанта.

— Люди-аномалы, — протянул он, снимая тонкие хирургические перчатки. — Редкий материал. Один на миллион. И все они обречены — либо сгорают от перенапряжения, либо сходят с ума. Их дар — это ошибка. А этот Лекс… — он остановился у стола с инструментами. — У него нет дара. Он абсолютно стерилен, как и положено людям. Но он видит эфир. Понимает его структуру. Чинит механизмы Древних так, как не могут лучшие магистры. Как это возможно?

Агент молчал несколько долгих секунд.

— Тёмная Госпожа говорит, что в нём есть искра. Не магическая, иная. Такая же, как была в тех, кого мы называем Творцами. Изначальными. Он видит не магию, а механику мира.

Вэл'Шан резко обернулся. Его глаза сверкнули холодным огнём.

— Твоя Госпожа много говорит, но мало делает, — процедил он сквозь зубы. — Я просил её помочь мне поймать этого выродка. Вместо этого я потерял два отряда, пятерых магов и двух лучших големов. Двух! «Церберов», которых мы собирали по кускам тысячу лет! — Он ударил кулаком по столу. — А Лекс до сих пор жив. Мало того, он оправился от моего удара. Я чувствую его эфирный след — он стал ярче. Он становится сильнее.

Агент не шелохнулся.

— Она сказала, что время ещё не пришло. Он должен созреть. Сейчас его сила слишком мала, чтобы забрать её без остатка. Но когда он станет сильнее, когда его дар раскроется полностью…

— Когда он станет сильнее, он убьёт меня, — перебил Вэл'Шан. — Поэтому я не буду ждать. Я сам его найду. И сам вырву из него эту искру, даже если для этого придётся перекопать все горы и сжечь дотла Механос.

Он прошёл в соседний зал, отделённый стеклянной стеной с магическими символами. Агент скользнул следом.

Здесь, на металлических столах, прикованные цепями, лежали трое.

Мужчина лет сорока с обожжённым лицом. Пирокинетик. Руки его были зафиксированы в тисках. На шее, на тонком шнурке, висел медальон — обгоревший, почерневший, но сквозь копоть угадывался портрет ребёнка. Мужчина сжимал этот медальон в кулаке.

Женщина, совсем молодая, лет двадцати, с пустым взглядом. Эмпат. На её левом запястье виднелась татуировка: волк, бегущий к трём вершинам. Ингрийский знак.

И подросток. Мальчишка лет четырнадцати, с прозрачной кожей и едва заметным голубоватым свечением вокруг пальцев — телекинетик. Его правая рука была сжата в кулак. Вэл'Шан с усилием разжал пальцы.

На ладони лежала деревянная фигурка. Грубая, вырезанная — маленький волк с оскаленной пастью.

— Разбудите его, — приказал Вэл'Шан, отбрасывая фигурку.

Агент кивнул, подошёл к стене, нажал на символы. Из трубок ударила струя жидкости в лицо подростку. Тот дёрнулся, захрипел, открыл глаза. В них плескался животный ужас.

— Ты умеешь двигать предметы силой мысли, — сказал Вэл'Шан почти ласково. — Покажи.

Мальчишка не ответил. Только сжался.

— Я не буду тебя бить, — усмехнулся эльф. — Это слишком примитивно. Я просто заставлю твой мозг работать быстрее. Немного. До тех пор, пока ты не покажешь мне всё, что умеешь. А потом, когда от тебя ничего не останется, я вскрою твой череп и изучу, как устроены твои извилины.

Он приложил пальцы к вискам мальчишки и закрыл глаза. Через секунду подросток дёрнулся, выгнулся дугой. Изо рта хлынула кровавая пена. На миг вокруг него закружились камешки и металлические опилки.

Вэл'Шан держал контакт пять секунд. Потом отпустил. Мальчишка обмяк, безжизненно повиснув на цепях. Из носа и ушей сочилась кровь.

— Уже лучше, — прокомментировал Вэл'Шан. — Заберите его. И эту женщину тоже. Мужчину оставьте пока — посмотрим, что можно выжать из его огня.

Агент кивнул. Из тени выступили двое таких же в чёрных балахонах. Они бесшумно отцепили цепи и понесли тела в темноту.

Мужчина на раме проводил их взглядом. Его единственный глаз — ненавидящий, живой — смотрел на Вэл'Шана.

Вэл'Шан перехватил этот взгляд.

— Оставь себе, — бросил он, кивнув на медальон. — Он тебе ещё понадобится. Чтобы помнить, за что ты сгоришь.

Мужчина не ответил. Только стиснул зубы.

Вэл'Шан отвернулся и подошёл к стене, где в нишах стояли три фигуры. «Молчаливые стражи» — элитные воины-големы, в которых заперты души провинившихся эльфов.

Он остановился перед центральным. Кристалл в его груди был тёмно-багровым. Он коснулся его пальцами, и кристалл отозвался пульсирующим светом.

— Проснись, — приказал он.

Голем открыл глаза. В них не было ничего — только пустота. Он сделал шаг вперёд, и тяжёлая поступь отозвалась гулом в каменном полу.

— Ты будешь моей тенью, — сказал Вэл'Шан. — Ты не знаешь боли, не знаешь страха, не знаешь сомнений. Ты — идеальный слуга. Идеальный воин.

Голем молчал.

Вэл'Шан отвернулся и вдруг замер. Перед глазами на миг всё поплыло.

Он был молод. Очень молод. Его род обеднел. Он помнил, как стоял в очереди среди других абитуриентов — все в дорогих одеждах, с самоуверенными лицами. А он — в обносках, с одним-единственным кристаллом, который едва теплился.

Старшие маги смотрели на него с презрением. Они отказывали ему в доступе к закрытым свиткам, смеялись над его акцентом.

«Ты даже не можешь оплатить обучение. Убирайся, мальчик. Тебе не место среди нас».

Он ушёл. Но перед этим остановился в дверях, обернулся и посмотрел на них. В его глазах не было слёз — только холодная, лютая ненависть. И клятва: он станет сильнее всех них.

Потом было много всего. Предательства, убийства, интриги. Он поднимался по трупам. И каждый раз, когда ему становилось страшно, он вспоминал те глаза — равнодушные, презрительные.

Теперь они пресмыкаются. Теперь они боятся.

Но легче не стало.

Вэл'Шан вздрогнул и открыл глаза. Перед ним стоял молчаливый страж. А в углу лаборатории, в загоне за решёткой из чистого эфира, копошились другие его творения.

— Посмотри, — сказал он агенту. — Моя тайная гвардия. То, что не увидят в Магистериуме. То, о чём не узнает даже Наместник.

В загоне сидели существа, которых невозможно было назвать ни людьми, ни зверями. Проект «Урук», доведённый до абсурда. Полулюди-полухимеры, с вживлёнными кристаллами в позвоночник. Они были сильны, как орки, быстры, как гоблины, и послушны, как псы.

Вэл'Шан подошёл к решётке, и одно из существ, огромное, трёхметровое, с вытянутой волчьей мордой, подползло к нему, жалобно скуля.

— Тихо, — бросил эльф. — Вы — моё секретное оружие. Если армия не справится с этим выродком Лексом, если маги окажутся бессильны, если големы падут, я спущу вас с поводка. И вы будете рвать его людей, пока не останется ни одного живого.

Существо заскулило громче.

Вэл'Шан повернулся к агенту.

— Тёмная Госпожа обещала мне знак, — сказал он тихо. — Где он? Когда я получу то, что мне нужно?

Агент молчал несколько секунд. Потом из-под балахона донёсся тихий, шелестящий шёпот:

— Она уже послала его, Вэл'Шан. Ты сам не замечаешь, но ты уже идёшь по пути, который она указала. Этот человек, Лекс… он не просто аномалия. Он — ключ. Ключ к тому, что Древние оставили в этом мире. Если ты сможешь забрать его силу, если ты сможешь извлечь этот дар и сделать своим, ты станешь не просто магистром. Ты станешь… больше.

— Больше? — переспросил Вэл'Шан, и в его голосе мелькнула жадность. — Насколько больше?

— Ты сможешь управлять эфиром так, как не умеют даже Изначальные. Ты сможешь переписывать реальность по своему желанию. Ты сможешь стать богом для этого мира.

Агент сделал паузу. В загоне затихли все твари.

— Она не обманывает, — добавил агент. — Но она требует плату. Ты уже платишь. Ты будешь платить дальше. И когда придёт время, она заберёт своё.

Вэл'Шан молчал долго. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Я подожду. Ещё немного.

Агент сделал шаг назад — и вдруг его фигура словно растаяла, втянулась в темноту. Только холодный воздух ещё дрожал там, где он стоял.

Вэл'Шан подошёл к столу, где лежали его записи — толстые фолианты, исписанные мелким почерком. Он листал страницы и на одной из них остановился.

Рисунок. Лекс. Худое, измождённое лицо, короткие тёмные волосы, цепочка на шее. И главное — глаза. Глаза, в которых не было страха. Только вызов.

И подпись: «Наследник. Ключ. Цель».

Вэл'Шан долго смотрел на рисунок.

— Ты где-то там, Лекс, — прошептал он. — В горах, в руинах. Но я чувствую тебя. Твой эфирный след становится ярче с каждым днём. Ты используешь свой дар, ты становишься сильнее, и это выдаёт тебя. Скоро я приду за тобой.

В тишине лаборатории вдруг раздался тихий стон.

Вэл'Шан обернулся. В углу, за грудой пустых ящиков, лежал тот самый мальчишка-телекинетик. Его забыли. Оставили умирать. Он не умер — он лежал, скорчившись, и смотрел на Вэл'Шана глазами, полными такой ненависти, что даже эльф на мгновение замер.

— Ты… — прохрипел он. — Ты тварь… ты… нелюдь… Лекс… он придёт… он всех вас… убьёт… он освободит… нас… он…

Вэл'Шан подошёл к нему, наклонился.

— Лекс? — переспросил он. — Ты знаешь Лекса?

— Я… слышал… в бараке… о нём говорят… — мальчишка захлебнулся кровью. — Он… освободил… рабов… он убивает… ваших… он… он придёт… за мной… за всеми…

— Интересно, — сказал Вэл'Шан. — Даже здесь, в двух шагах от смерти, это имя звучит как надежда. Значит, я на правильном пути. Значит, страх — не то оружие, которое нужно против этого человека.

Он выпрямился и направился к выходу. Голем бесшумно двинулся за ним.

— Утилизируйте его, — бросил Вэл'Шан через плечо. — И подготовьте новых. Завтра мы начинаем новый этап экспериментов. Я должен понять, что делает этого Лекса особенным. Даже если для этого придётся перерезать тысячу таких, как этот.

Створки двери сомкнулись.

В темноте остались только кристаллические мутанты на столах, существа в загоне и мужчина на раме. Он сжимал в кулаке обгоревший медальон и смотрел в темноту.

В темноте колыхнулась тень. Один из служителей приблизился к мальчишке. Тьма накрыла его.

Крик оборвался, не успев начаться.

Мужчина на раме зажмурился. Из его глаза выкатилась слеза.

— Прости, дочка, — прошептал он одними губами. — Прости, что не уберёг.

А наверху, над Стальным Шпилем, медленно плыли две луны. Их холодный свет проникал сквозь магические барьеры, сквозь каменные перекрытия, достигая самых глубин.

Искра, которую звали Лекс, всё ещё теплилась где-то там, в горах.

Глава 12. Яства под крики

Месяц Нарвион, 2001 г. Э.С. Время: Закат — глубокая ночь Место: Замок барона Валтара, Восточная провинция

Замок Валтара возвышался над Восточной провинцией, как чёрный клык, вонзившийся в пасмурное небо. Тысячу лет назад эту цитадель вырубили из цельной скалы — тёмный вулканический камень хранил тепло даже в самые лютые зимы, а стены помнили кровь диких племён, что когда-то осмелились подойти к границам эльфийских земель. Теперь здесь правил барон Валтар Тёмный Клык, и его власть простиралась на три крупнейших кристаллических поля.

Осенний дождь моросил не переставая. Ветер с равнин приносил запах гниющих растений и сырой земли — но сегодня к этим запахам примешивался другой, более густой и тяжёлый. Запах дыма. И горелого мяса.

Внутренний двор замка напоминал бойню.

Рабов согнали со всех окрестных полей — несколько сотен человек стояли на коленях, вдавленных в жидкую грязь. Мужчины, женщины, старики, дети. Они не смели поднять головы. Только тихие всхлипывания нарушали тишину, которую стерегли стражники с обнажёнными мечами.

В центре двора возвышался деревянный помост. На нем — три орудия: виселица с пятью петлями, столб для сожжения с грудой хвороста и плаха с тяжёлым топором. Палачи деловито проверяли инструменты.

Рядом стояли клетки. В них — шестнадцать человек. Шестнадцать обречённых.

Барон Валтар появился на балконе не спеша. Он опёрся на каменные перила, и его холодные глаза скользнули по толпе. Рядом с ним уже стояли другие бароны.

Селена Ледяная Роза обмахивалась веером из перьев, её платье из тёмно-синего шёлка не имело ни единого пятнышка. Крейн Тяжёлый Кулак жевал яблоко. Морвуд Серый щурился, похожий на старую ящерицу. А Драконов — полукровка с багровым отсветом в глазах — смотрел на происходящее с каменным лицом, и только едва заметное подрагивание ноздрей выдавало, что запах крови ему… приятен.

Вэл'Шана среди них не было.

— Эти отродья, — начал Валтар, и его голос, усиленный простейшим заклинанием, разнёсся над двором, — осмелились бежать. Не двое, не трое — целых шестнадцать. Шестнадцать голов, которые забыли, что принадлежат мне.

Он сделал паузу.

— Сегодня вы увидите, что ждёт каждого, кто посмеет последовать их примеру. Смотрите внимательно. Запоминайте.

Селена чуть наклонилась вперёд.

— А дети сегодня тоже будут? — спросила она с лёгкой улыбкой. — Я слышала, среди беглецов была женщина с малышом.

— Будет, — кивнул Валтар. — И мать, и дитя. Чтобы все видели: мы не щадим даже щенков, если они от той же своры.

Крейн хмыкнул и сплюнул яблочную кожуру вниз.

Валтар махнул рукой.

Первая клетка открылась. Пятерых мужчин выволокли наружу. Среди них был старик с седой бородой, в которой запеклась кровь, и совсем молодой парень, почти мальчишка, с безумными от страха глазами.

— Этих — на виселицу, — равнодушно произнёс Валтар.

Их поволокли к перекладине. Накинули петли. Старик не сопротивлялся — он смотрел куда-то в небо. Мальчишка бился, кричал, звал мать.

В толпе кто-то зарыдал. Стражник ткнул древком копья в спину.

— Смотреть! — рявкнул надсмотрщик. — Всем смотреть!

Петли дёрнулись.

Пятеро тел забились в воздухе. Старик умер почти сразу. Мальчишка бился долго.

Крейн откусил ещё яблоко.

— А эти? — кивнул он на вторую клетку.

Валтар улыбнулся.

— Эти — на костёр.

Женщина с ребёнком лет пяти на руках закричала так, что у многих рабов подкосились ноги. Она прижимала малыша к груди, пыталась закрыть его собой, но стражники вырвали ребёнка и швырнули в кучу хвороста. Женщину привязали цепями к столбу.

Мальчик плакал, звал мать.

— Мама! Мамочка!

— Заткните его, — бросил Валтар.

Палач поднёс факел. Хворост вспыхнул. Крики стали невыносимыми. Женщина горела заживо, ребёнок корчился в пламени рядом.

Запах горелого мяса поплыл над двором. Кого-то из рабов вырвало.

Селена обмахивалась веером чуть быстрее, но лицо её оставалось невозмутимым.

— Как трогательно, — заметила она. — Дети так искренне кричат.

Когда крики стихли, Валтар удовлетворённо кивнул.

— Третью группу — на плаху. По одному. Чтобы каждый запомнил, как отлетает голова.

Пятерых мужчин бросили на плаху. Топор опускался раз за разом. Головы катились по камням. Кровь заливала помост.

Крейн дожевал яблоко и швырнул огрызок в толпу.

— Четырнадцать, — считал Валтар вслух. — Пятнадцать. Шестнадцать…

Последняя клетка открылась, и оттуда вытолкнули подростка — лет четырнадцати, тощего, с бешеными глазами. Он не плакал, не просил пощады. Он стоял на коленях, но смотрел на балкон с такой ненавистью, что даже стражники на мгновение замерли.

— А этот? — лениво спросил Крейн.

— Этот, — усмехнулся Валтар, — особенный. Он не просто бежал. Он, когда его ловили, убил одного из моих стражников. Камнем в висок. Метко так, с двадцати шагов.

Толпа рабов зашевелилась.

— Так его тоже на костёр? — спросил палач.

— Нет, — Валтар покачал головой. — Этого мы прибережём напоследок. Сначала пусть посмотрит на остальных.

Подростка поставили на колени перед помостом, заставив смотреть на казни. Он не отворачивался. Когда вешали старика, он сжал кулаки. Когда горела женщина с ребёнком, он закрыл глаза — но стражник ударил его, и он открыл снова. Когда падали головы, он что-то шептал — может, молитву, а может, проклятие.

Селена с интересом наблюдала за ним.

— Этот не сломается, — заметила она. — Из таких получаются хорошие гладиаторы. Может, продать его на арену?

— Нет, — отрезал Валтар. — Слишком опасен. Он уже убил моего человека.

Наконец, когда всё было кончено, Валтар махнул рукой:

— Теперь его.

Подростка подтащили к плахе. Он не сопротивлялся — только смотрел на баронов с той же жуткой ненавистью. Палач взмахнул топором, и в этот миг парень выкрикнул — громко, так, что услышали все:

— Лекс придёт! Он всех вас убьёт! Он освободит нас! Слышите, твари?!

Топор опустился.

Голова покатилась по камням. Но крик ещё долго звучал в ушах. В этом крике была такая сила, что даже Крейн перестал жевать.

Селена побледнела. Морвуд прикрыл глаза и покачал головой. Драконов вдруг подался вперёд, его ноздри раздулись.

— Лекс, — повторил он. Голос его звучал как далёкий гром. — Я помню это имя. Я помню, как он сломал моего голема. Я помню, как он смотрел на меня, когда я потерял глаз. Он не боялся. Он… опасен.

Валтар поморщился.

— Заткнись, — бросил он. — Никто никуда не идёт. — Он повернулся к слугам: — Уберите это. И чтобы к ужину двор был чист.

Слуги бросились исполнять. Они стаскивали обгоревшие останки, отрубленные головы, оттирали камни от крови. Кто-то блевал в углу, кто-то работал молча.

Молодой слуга по имени Тимон стоял за колонной и смотрел на то, что осталось от людей.

Он видел, как стаскивали тела. Как один из стражников пнул отрубленную голову — просто так, ради забавы.

Тимон знал этого старика, что висел на верёвке. Тот работал на кухне, чистил котлы и всегда, проходя мимо, совал Тимону лишний кусок хлеба. «Ешь, парень, — говорил он. — Расти большим. Может, когда-нибудь и вырвешься отсюда». Теперь его тело болталось на ветру.

Тимон вспомнил, как вчера старик улыбнулся ему и сказал: «Я слышал, есть один человек в горах. Лекс зовут. Говорят, он рабов освобождает. Может, и до нас дойдёт». Тогда Тимон только отмахнулся. Теперь старик висел на верёвке, а Лекс был где-то далеко.

— Слышал, что говорят? — шепнул ему другой слуга. — Про того человека, Лекса. Говорят, он эльфов как кур режет. И что у него армия из бывших рабов.

— Брешут, — прохрипел Тимон, но в глазах его мелькнула надежда.

— А я слышал, что он големами управляет, — добавил другой слуга.

— Заткнитесь! — зашипел третий. — Услышат — и вы туда же.

Они замолчали и продолжили работу.

Тимон, вытирая кровь с камней, нащупал что-то твёрдое. Это была деревянная ложка — старая, потрескавшаяся, но ещё крепкая. Ложка старика.

Он сунул её за пазуху, чувствуя, как в груди разгорается гнев. И надежда.

Казнь давно закончилась. Бароны разошлись по своим покоям переодеться и перекусить перед советом, который Валтар назначил на полночь.

Но совету суждено было начаться раньше.

Ворота замка сотряслись от удара. Стражники не успели даже крикнуть — створки распахнулись, и во двор влетел эфирный скакун, загнанный до полусмерти. Всадник спрыгнул, даже не дав коню остановиться — чёрный плащ взметнулся, посох глухо стукнул о камни.

Вэл'Шан.

Маг Магистериума не стал дожидаться, пока его проводят. Он растолкал стражников, ворвался в вестибюль, и слуги шарахнулись от него. Его глаза горели таким холодным пламенем, что даже видавшие виды ветераны отводили взгляд.

За его спиной, бесшумно ступая, скользнула высокая фигура в чёрном балахоне. Молчаливый Страж.

— Где Валтар? — рявкнул Вэл'Шан.

— Господин барон… он… в малом зале, господин, — пролепетал дворецкий. — Ожидают остальных к полуночи…

— К полуночи? — Вэл'Шан усмехнулся. — Он будет ждать меня сейчас. Немедленно собери всех.

Он не стал дожидаться ответа. Распахнув двери, ведущие в малый зал, Вэл'Шан шагнул внутрь. Молчаливый Страж скользнул следом.

В зале было пусто. Только слуги заканчивали накрывать стол.

— Вон, — бросил Вэл'Шан, и они исчезли.

Он подошёл к окну, встал спиной к залу и замер, глядя на ночное небо. Страж замер в двух шагах позади.

Бароны входили по одному.

Валтар вошёл первым — спокойный, надменный, но в глазах мелькнула тревога. Селена скользнула следом, веер она так и не раскрыла — пальцы нервно теребили край. Крейн ввалился тяжёлой поступью, плюхнулся в кресло и схватил кувшин с вином, но пить не стал — только сжимал его. Морвуд присел с краю, похожий на старую ящерицу. Последним вошёл Драконов. Он встал у стены, опираясь на меч, и не сводил взгляда со спины Вэл'Шана.

— Все в сборе, — нарушил тишину Валтар. — Вэл'Шан, ты требовал этого совета. Говори.

Маг медленно повернулся. Лицо его было спокойным — слишком спокойным. Но глаза горели.

— Я пришёл просить помощи, — начал он, и голос его звучал ровно, с ледяным презрением. — Тот человек, о котором вы уже слышали, Лекс, перестал быть просто проблемой. Он стал угрозой.

— Угрозой? — усмехнулся Крейн. — Один человек?

— Заткнись, — оборвал его Вэл'Шан. — Ты будешь говорить, когда я закончу.

Крейн побагровел, но промолчал.

Вэл'Шан сделал паузу.

— За последние месяцы этот человек и его люди уничтожили два моих патруля. Пятьдесят элитных воинов. Они перебили гарнизон на Кристаллических полях — ещё пятьдесят человек. Они устроили засаду в ущелье, где погибло тридцать четыре моих солдата. Они убили моих наёмников в мастерской этого проклятого дворфа. Они…

Он запнулся.

— Они убили Талиона.

При этих словах даже Селена вздрогнула.

— Талион был моим учеником, — продолжил Вэл'Шан. — Я готовил его к великому будущему. А этот человек… этот раб… убил его. Как собаку.

Он сжал посох так, что костяшки побелели.

— Но это ещё не всё. Я потерял двух големов. Двух «Церберов», которых мы собирали по кускам тысячу лет! Они уничтожены этим проклятым инженером.

Драконов при этих словах невольно коснулся повязки на глазу.

— Я потерял десять магов. Из них пятеро — высшей квалификации. Мои капитаны, мои лейтенанты — все, кого я посылал против этого человека, либо мертвы, либо калеки. Вы слышали того мальчишку во дворе? «Лекс придёт!» Они уже верят в него как в бога. Они умирают с его именем на устах.

Он перевёл дух.

— А теперь считайте. Два патруля — пятьдесят. Поля — пятьдесят. Ущелье — тридцать четыре. Наёмники в мастерской — пять. Плюс Талион, плюс капитаны, плюс лейтенанты. Около двух сотен. Две сотни моих людей. Два голема. Десять магов. И всё это за какие-то месяцы.

— Две сотни, — прошептал Морвуд. — Это же… это почти армия.

— Это цена, — отрезал Вэл'Шан. — Цена нашей самоуверенности. Мы считали их скотом. А они убивали наших лучших воинов. Они… они победили.

Крейн заметно побледнел.

— И что ты предлагаешь? — спросил он уже без прежней наглости.

Вэл'Шан обвёл взглядом собравшихся.

— Я предлагаю перестать считать их скотом. Я предлагаю отнестись к ним как к врагу. Настоящему врагу, который способен убивать. И уничтожить их. Раз и навсегда.

Валтар подался вперёд.

— Сколько тебе нужно?

— Пять тысяч солдат. Двести магов. Все големы, какие есть. И месяц на подготовку. — Вэл'Шан рубанул воздух ладонью. — Никаких отдельных отрядов, никакой самоуверенности. Мы пойдём на них всей мощью. Мы сожжём их базу дотла. А этого выродка… — он хищно улыбнулся, — я приволоку в Магистериум живым. И буду резать его медленно, год за годом, пока не пойму, что делает его особенным.

— Пять тысяч?! — взорвался Крейн. — У нас столько нет!

— Значит, наймите, — отрезал Вэл'Шан. — В Механосе полно головорезов. Гномы, орки, дракониды-отщепенцы. Заплатите им — они пойдут.

— Наёмники ненадёжны, — скривился Крейн.

— А твои солдаты, которые уже дважды бежали от этих оборванцев? — усмехнулся Вэл'Шан.

Крейн замолчал.

Молчаливый Страж вдруг сделал шаг вперёд. Тяжёлая поступь отозвалась гулом. Кристалл в его груди вспыхнул ярче. Все замолчали.

— Даже моя тень чувствует его, — произнёс Вэл'Шан тихо. — Тёмная Госпожа видит этого человека. Она говорит: он — угроза. Она говорит: уничтожьте его. Быстро. Иначе он станет сильнее.

Селена побелела. Крейн напрягся.

— Нергал? — переспросил он. — Тёмная богиня на нашей стороне?

— Она ненавидит его так же, как мы, — подтвердил Вэл'Шан. — И, если кто-то из вас сомневается, может убираться прямо сейчас. Но запомните: если этот человек победит, он не остановится на мне. Он придёт за вашими полями, за вашими рабами, за вашими замками.

Никто не ушёл.

Драконов вдруг шагнул вперёд, и его единственный глаз вспыхнул багровым.

— Я пойду первым, — пророкотал он. — Я хочу этого человека. Я хочу его голову. Он забрал мой глаз — я заберу его жизнь.

— Получишь, — пообещал Вэл'Шан. — Если будешь слушаться.

— Решено, — подвёл итог Валтар, поднимаясь. — Месяц-два на подготовку. Собираем войска, нанимаем наёмников, готовим магов. Через два-три месяца выступаем.

— И уничтожаем их, — добавил Вэл'Шан. — До последнего. Чтобы имя Лекс стёрлось из памяти навсегда.

— До последнего, — эхом отозвался Драконов.

Совет закончился далеко за полночь. Бароны разъехались по своим замкам.

В зале остались только Вэл'Шан и его безмолвный страж.

Вэл'Шан стоял на крепостной стене под холодным дождём, глядя в сторону гор.

— Талион был лучшим, — прошептал он в темноту. — Я вырастил его. Я верил в него. А ты его убил, Лекс. Ты заплатишь.

Дождь стучал по камням.

— Я иду за тобой, Наследник, — прошептал Вэл'Шан. — И на этот раз я не промахнусь.

Он развернулся и ушёл в темноту.

В углу коридора, куда не доставал свет факелов, сидел на корточках молодой слуга. Он прижимал к груди деревянную ложку.

Тимон слышал этот разговор. Он прятался за тяжёлой портьерой. Риск был безумный, но он не мог уйти.

Он слышал всё. Про две сотни погибших. Про големов. Про магов. Про то, что этот Лекс — не просто человек, а тот, кого боится сам Вэл'Шан.

— Я дождусь, — прошептал он, сжимая ложку. — Я дождусь тебя, Лекс. И пойду за тобой. За старика. За ту женщину с ребёнком. За того мальчишку, что кричал. За всех шестнадцать. Я зажгу огонь здесь, в этом проклятом замке. И когда ты придёшь, мы ударим изнутри.

Он сунул ложку за пазуху и растворился в темноте коридора.

Где-то там, в горах, занимался рассвет. Новый день. День, который мог стать последним для многих.

Но сегодня впервые за долгие годы у рабов замка Валтара появилась надежда.

И звали её — Лекс.

Глава 13. Последняя улыбка старика

Месяц Нарвион, 2001 г. Э.С. Время: Семь дней пути Место: Горные тропы между Восточной провинцией и Красными горами, затем база Лекса

Первые два дня он бежал, не разбирая дороги.

Ноги несли сами, повинуясь животному страху, который гнал прочь от замка, прочь от эльфов, прочь от того места, где на верёвке всё ещё раскачивалось тело. В голове билась одна мысль, набатом отдаваясь в висках: «Если они узнают, что я с ним говорил, что я слушал, что я знал… меня тоже… на виселицу… в огонь…»

Но был и другой голос, тише, но настойчивее. Тот самый, что шептал слова деда Архипа, сказанные той последней ночью в саду: «Если со мной что случится, ты должен уйти. Ты должен найти этого человека, Лекса. Расскажи ему всё. О казнях, о баронах, о том, что мы слышали. Пусть знает, что здесь, в замке, есть те, кто ждёт. Пусть знает, что мы не сдались».

Тимон бежал не только от смерти. Он спешил выполнить последнюю волю старика — единственного человека, относившегося к нему по-человечески. Чтобы смерть деда Архипа и тех шестнадцати не стала просто ещё одной кровавой цифрой в отчётах палачей.

Он не думал — просто ставил одну ногу перед другой, спотыкался, падал, поднимался и снова шёл. В ушах гудела кровь, перед глазами плыли круги, а в груди жгло что-то острое. Рука то и дело ныряла за пазуху, нащупывая там мягкий свёрток — старую шапку деда Архипа. В первую же ночь, сжавшись под корнями дерева, Тимон вытащил её, понимая, что может не проснуться. Прижал шапку к лицу — она пахла дедом, потом, табаком и ещё чем-то родным, отчего к горлу подкатил ком. «Я дойду, деда, — прошептал он в темноту, сжимая выцветшую ткань. — Я дойду и расскажу. Клянусь тебе».

Проснулся от холода — зубы выбивали дробь, тело затекло. Пришлось растирать руками ноги, чтобы вернуть им чувствительность, и снова идти.

Еды не было. Желудок сначала ныл, требуя хоть что-нибудь, потом затих, смирившись. Тимон жевал горькие стебли, выковыривал из земли корешки, один раз нашёл полугнилую лесную ягоду и съел её вместе с червяком.

На третий день наткнулся на ручей. Вода оказалась ледяной, ломило зубы, но он пил жадно, лёжа на животе, пока не закружилась голова, и тогда его вырвало одной водой. Сидел на берегу, вытирая рот дрожащей рукой, и смотрел на воду. В прозрачной струе вдруг увидел лицо деда Архипа — не изуродованное пытками, обычное, доброе, с яблоком в руке.

— Ешь, малец, — сказал дед. — Расти большим.

Тимон моргнул — видение исчезло. Он заплакал. Впервые после той ночи. Плакал не от жалости к себе, а от злости на своё бессилие. «Я даже не знаю, где его похоронили, деда. Наверное, в общей яме, как собаку». Вытер слёзы грязным рукавом, нащупал за пазухой шапку, сжал её покрепче и побрёл дальше. Останавливаться было страшнее, чем идти.

На четвёртый день силы кончились.

Тимон лежал на спине, глядя в серое небо, и понимал, что больше не может. Ноги отказывались идти, руки дрожали. Есть хотелось так, что сосало под ложечкой. Он закрыл глаза и подумал: «Ну и ладно. Пусть. Здесь хотя бы тихо».

Рука сама потянулась за пазуху — нащупала шапку деда. Мягкую, выцветшую. Представил, как дед Архип сидит рядом и кладёт тяжёлую ладонь ему на голову. «Не смей, — сказал он себе голосом деда. — Я не для того тебя прятал, чтобы ты тут подыхал. Живи. Борись. Верь».

— Я верю, деда, — прошептал Тимон одними губами.

Заставил себя подняться. На четвереньках дополз до куста с мелкими красными ягодами, съел их горстью, не жуя. Ягоды оказались кислыми до судороги, но в них была жизнь.

В горах начался снег. Тимон кутался в рваную куртку, под которую засунул сухую траву, но холод пробирал до костей. Пальцы на ногах потеряли чувствительность, потом распухли и начали болеть так, что при ходьбе он морщился и кусал губы до крови.

На пятый день переходил реку вброд. Ледяная вода обожгла распухшие ступни, и на секунду показалось, что это даже приятно — боль вернула чувствительность. А на берегу ноги просто отказали, и он понял, что отморозил их. «Только не это, — застучало в голове. — Не здесь. Не сейчас».

Пришлось тереть их снегом, пока не вернулась боль — а это значило, что ещё жив. Растирая закоченевшие ноги, думал: «А ведь они там, в замке, сейчас ужинают. Жрут мясо и запивают вином. Им плевать, что я здесь подыхаю. Им плевать на деда Архипа. И на тех шестнадцать тоже плевать. Но я вернусь. Я не знаю как, но я вернусь». Эта мысль грела сильнее костра. Костёр развёл трением, просидел у него всю ночь, засыпая и просыпаясь от холода.

На шестой день нашёл дохлую мышь. Не побрезговал — зажарил над углями и съел, обжигая пальцы. Мясо было жёстким, горьким, пахло падалью, но Тимону казалось, что ничего вкуснее он в жизни не ел. Жевал и смотрел на свои чёрные, распухшие пальцы, сжимающие шапку деда, которую так и не выпускал из рук.

Ночуя в расщелинах скал, научился просыпаться от каждого шороха. Однажды чуть не нарвался на медведя — огромный зверь вышел из-за поворота, встал на задние лапы и заревел. Тимон замер, не дыша, прижавшись к камню. В голове пронеслось: «Шапка! Она пахнет человеком!» Замер, сжимая её в кулаке, молясь всем богам, которых не знал. Медведь постоял, повёл носом и ушёл, не заметив. После этого случая парня трясло ещё час.

Днём прятался, боясь эльфийских патрулей. Несколько раз видел их издалека.

На седьмой день, когда силы были на исходе, его перехватили.

Двое вышли из-за камней бесшумно, как тени. Тимон даже не успел испугаться — просто замер, глядя на нацеленные в грудь арбалеты.

— Стоять. Кто такой? — голос грубый, человеческий.

— Я… оттуда, — Тимон махнул рукой назад. Говорить было трудно — губы потрескались, язык едва ворочался. — Из замка Валтара. Я к Лексу. У меня вести.

Они обыскали его, забрали жалкий самодельный нож, но не тронули. Повели куда-то в горы, в темноту тоннелей, откуда тянуло теплом и запахом дыма.

В главном зале было жарко натоплено. Огромный очаг в центре пылал, разгоняя сырость и холод, а вокруг него сидели, стояли, лежали люди — десятки, сотни людей. Тимон никогда не видел столько свободных сразу. Они разговаривали, смеялись, кто-то точил нож, кто-то штопал одежду, дети бегали между взрослыми, и всё это пахло дымом, потом, едой — и жизнью.

У Тимона подкосились ноги. Прислонился к стене и сполз по ней, чувствуя, как отпускает напряжение семи дней.

— Эй, Агафья! — крикнул кто-то. — Тут новенький, еле живой!

Из-за большого котла вынырнула полная женщина в засаленном фартуке. Окинула Тимона быстрым взглядом, поджала губы и засуетилась:

— Ох ты ж, мать честная… Совсем мальчишка, кожи на костях нет. Марфа, неси миску, да побольше! И хлеба отрежь, вон тот, вчерашний, он помягче.

Тимона подхватили под руки, усадили на скамью у самого огня. Жар ударил в лицо, обжёг щёки, и от этого на глаза снова навернулись слёзы — то ли от тепла, то ли от всего сразу.

Перед ним поставили миску. Глиняную, тяжёлую, до краёв наполненную дымящейся похлёбкой — густой, с кусками мяса, с плавающим на поверхности жиром, с крупными ломтями разварившейся репы. Рядом опустилась краюха хлеба — настоящего, ржаного, с хрустящей корочкой.

Тимон схватил ложку дрожащими пальцами, зачерпнул и отправил в рот. Горячо, обжигающе, но он не чувствовал — только вкус, настоящий, живой вкус еды, которой не ел целую вечность. Глотал, не жуя, давился, снова зачерпывал, а по щекам текли слёзы, падали в миску, смешивались с похлёбкой.

— Тише, тише, малец, — Агафья присела рядом, положила тяжёлую, тёплую ладонь ему на плечо. — Успеешь. Никто не отнимет. Ешь, но не спеши, а то живот схватит.

Тимон не слушал. Ел, пока миска не опустела, потом вытер её краюхой хлеба, отправил хлеб в рот и только тогда откинулся на стену, тяжело дыша. Перед глазами всё плыло, но впервые за много дней в груди было тепло. Не то жгучее, что гнало вперёд, а другое — спокойное, сытое, почти забытое.

— Ещё хочешь? — спросила Марфа.

— Не надо, — прошептал он. — Спасибо. Я… я никогда так вкусно не ел.

— Ладно, — Агафья поднялась, кряхтя. — Посиди пока, отогрейся. Клык сказал, ты к нему потом.

Тимон сидел у огня, чувствуя, как тепло разливается по телу, как отпускает боль в обмороженных пальцах, как перестают дрожать руки. Смотрел на людей вокруг. На свободных людей. На детей, которые смеялись. На женщин, разговаривавших, а не плакавших в углу. На мужчин с оружием, в глазах которых не было страха.

Снова сунул руку за пазуху. Шапка деда была на месте, тёплая от его тела.

— Тимон? — раздалось от входа.

Он поднял голову. У стены стоял человек с холодными, цепкими глазами — тот самый, что допрашивал его в первый час. Клык.

— Пошли. Лекс ждёт.

В комнате, куда его привёл Клык, было тесно от карт. Они лежали на столе, висели на стенах, даже на полу, придавленные камнями. За столом, склонившись над одной из них, сидел человек.

Лет тридцати, короткие тёмные волосы, усталые, но живые глаза. Обычный человек, каких много — подумал Тимон. — Ничего особенного. Но когда тот поднял голову и посмотрел на него, Тимону вдруг показалось, что в комнате стало светлее. Не магически, а по-человечески. В этом взгляде не было жалости, от которой его тошнило. Было спокойное, тяжёлое внимание. Будто Лекс видел не жалкого оборванца, а равного. Того, кто прошёл через ад и выжил. И от этого на глаза снова навернулись слёзы, но уже другие.

— Садись, — Лекс кивнул на табурет. — Рассказывай.

Тимон сел, помялся, не зная, с чего начать. Потом заговорил.

Рассказал про сад, про ночь, про человека из леса. Про бересту с вестью, что Лекс идёт. Про то, как они сидели с дедом Архипом в кустах и верили, что всё получится. А потом голос его дрогнул, и он замолчал, собираясь с силами.

— А наутро… наутро была казнь, — выдохнул он. — Шестнадцать человек.

В комнате стало тихо. Даже Клык у двери замер.

— Их вывели во двор, всех сразу, — Тимон смотрел в пол, но видел перед собой тот двор, тот помост, те лица. — Пятерых повесили. Сразу. Я видел, как старик один — седой совсем, с бородой — не сопротивлялся. Только в небо смотрел, будто видел там что-то. А рядом с ним… мальчишка, лет шестнадцати. Он бился, кричал, мать звал. А потом петля дёрнулась, и он замолчал.

Тимон сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

— Потом… потом вторую клетку открыли. Там была женщина с ребёнком. Малыш лет пяти. Их привязали к столбу. Вместе. К хворосту.

Зажмурился, но картина не уходила.

— Ребёнок плакал, звал маму. А мать… кричала так, что у меня до сих пор в ушах стоит. Палач поднёс факел. Хворост вспыхнул сразу. Они горели… оба… и кричали… пока не сгорели. Запах… — Тимон согнулся, его вырвало бы, но в желудке было пусто. — Запах горелого мяса… я до сих пор чую.

Открыл глаза, вытер рот рукавом и продолжил, прорываясь сквозь боль:

— Потом ещё пятерым головы рубили. Одного за другим. Клали на плаху — и топором. Кровь хлестала, головы катились по камням, а бароны с балкона смотрели и смеялись. Селена та, в синем платье, веером обмахивалась и улыбалась. А Крейн яблоко жевал и в толпу огрызки кидал.

Тимон задышал часто-часто, но продолжал:

— И последний был. Подросток, как я. Тощий, с бешеными глазами. Его из последней клетки вытолкнули. Не плакал, не просил пощады — просто стоял на коленях и смотрел на них. С такой ненавистью, что даже стражники замерли. А когда палач занёс топор, он закричал. Закричал так, что весь двор услышал: «Лекс придёт! Он всех вас убьёт! Он освободит нас! Слышите, твари?!»

Голос сорвался. Лекс сидел неподвижно, только пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулак.

— Топор опустился… но крик его… я до сих пор слышу. Он в тебя верил. Даже умирая, верил.

Мёртвая тишина. Только потрескивает кристальный светильник в углу.

— А потом… — Тимон всхлипнул, слёзы снова потекли по щекам. — Потом был дед Архип.

Зажал рот рукой, пытаясь успокоиться, но тело трясло.

— Его схватили той же ночью. После того, как мы встретились с человеком из леса. Не знаю, как они узнали. Может, стражник увидел. Всю ночь… — замотал головой, отгоняя воспоминание. — Всю ночь я слышал его крики. Из подвала. Они пытали его там. Кричал так, что стены дрожали. Сначала громко, страшно… потом тише… а под утро уже не кричал, только стонал. Я сидел в каморке, зажимал уши и плакал. А сделать ничего не мог. Ничего!

Ударил кулаком по колену, раз, другой, третий.

— Утром его вывели, — голос стал совсем тихим. — Сам идти не мог — двое стражников тащили под руки. Лица… лица не было. Одно месиво. Пальцы чёрные, сломанные, неестественно выгнуты. Но он шёл. Шёл и молчал.

Замолчал надолго. Лекс ждал.

— Потом петлю накинули, — выдохнул Тимон. — И тут он… он меня увидел. В толпе. Я думал, отвернётся. Или проклянёт за то, что я трус, не вышел, не помог… А он улыбнулся.

Поднял глаза на Лекса, в них стояли слёзы.

— Понимаете? Улыбнулся. Так, как всегда, улыбался, когда яблоко протягивал или хлеба кусок отламывал. Светло, по-доброму. Будто говорил: «Всё хорошо, малец. Я не зря. Ты жив — и это главное». А потом палач дёрнул верёвку.

Сунул руку за пазуху и достал выцветший, засаленный комок — старую шапку деда Архипа с вышитым когда-то цветком, от которого остались только бледные нитки. Протянул Лексу.

— Вот. Его шапка. Больше ничего не осталось.

Лекс взял шапку, долго смотрел на неё, провёл пальцем по выцветшей ткани. Потом поднял глаза на Тимона. В этом взгляде не было жалости — глубокая, тяжёлая ярость, которую он держал внутри. И уважение.

— Ты не виноват, — тихо сказал он. — Ты сделал всё, что мог. Ты выжил. Ты принёс весть. Это главное.

— Я хочу драться, — Тимон сам удивился, как твёрдо прозвучал его голос сквозь слёзы. — Хочу, чтобы они заплатили. За деда Архипа. За тех шестнадцать. За того парня, что кричал твоё имя. За женщину с ребёнком. За всех.

Лекс кивнул.

— Будешь. Но сначала — отдохни. И приведи себя в порядок. Через неделю выступаем. Клык тобой займётся.

Тимон вышел от Лекса, сжимая в руке шапку. В главном зале уже готовились ко сну, но несколько человек ещё сидели у огня. Кто-то из сталкеров, молодой парень с нашивкой разведчика, молча протянул ему флягу с разбавленным вином. Тимон сделал глоток — обожгло горло, но стало тепло. Другой, пожилой, с сединой в бороде, положил ему на колени запасной нож — хороший, сталкерской закалки, с потёртой рукоятью. «Пригодится», — буркнул и отошёл.

Тимон сидел, вцепившись в шапку деда, и смотрел на огонь. Рядом, на полу, устроился лохматый Барс, которого он заметил ещё у входа. Зверь поднял голову, посмотрел янтарными глазами, потом тяжело вздохнул и положил лобастую голову ему на ногу. Тимон вздрогнул, потом осторожно погладил зверя по загривку. Барс довольно заурчал.

Впервые за много дней Тимон почувствовал, что он не один.

На следующий день началась учёба.

Каждое утро начиналось с миски горячей похлёбки — Тимон уже не набрасывался на еду как зверь, но всё равно ел с жадностью. Агафья подкладывала добавки, ворча: «Ешь, ешь, кожа да кости, какой из тебя воин». Марфа иногда подсаживалась рядом, молча гладила по голове и уходила.

Пальцы заживали. Ноги перестали болеть. Шапка деда лежала под подушкой — Тимон проверял её каждый вечер перед сном.

На третий день Клык привёл его в тренировочный зал — бывший склад, где стояли манекены, обмотанные ветошью, а на полу была меловая разметка.

— Смотреть, — коротко приказал Клык. — Делать. Запоминать.

И началось.

Клык учил владеть ножом. Не красиво, не по-эльфийски — так, чтобы выжить. Бить в подмышку, где доспех тоньше. В пах. В шею. Целиться в глаза, если нет другого выхода. Уворачиваться, падать, перекатываться.

— Ты не воин, — говорил Клык, гоняя до седьмого пота. — Ты сталкер. Твоё оружие — тишина и внезапность. Если лезешь в открытую — ты труп. Понял?

Тимон кивал и лез снова. Падал, разбивал локти, сдирал кожу с костяшек, но поднимался. Потому что каждый раз, когда хотелось остановиться, перед глазами вставала та улыбка. Женщина с ребёнком в огне. Парень, кричавший имя Лекса перед смертью.

На пятый день Клык принёс арбалет. Лёгкий, удобный, с прикладом, отполированным сотнями рук.

— Стрелять умеешь?

— Немного. В детстве из самодельного…

— Забудь. Учись заново.

Тимон учился. Целился в манекены, пока руки не начинали дрожать от усталости. Клык стоял рядом, поправлял хватку, показывал, как правильно дышать перед выстрелом. К концу недели Тимон мог попасть в грудь манекена с двадцати шагов. Клык сказал, что этого хватит.

Вечерами Тимон сидел в главном зале у костра. К нему привыкли, перестали коситься. Маленькая Лада, что помогала Агафье, однажды подсела:

— А это правда, что ты из самого замка эльфийского пришёл?

— Правда, — Тимон улыбнулся ей. Почти разучился улыбаться, но здесь, в тепле, среди этих людей, улыбка возвращалась сама собой.

— А расскажешь?

— Потом, — погладил её по голове, как когда-то гладил его дед Архип. — Когда вернусь.

На седьмой день, перед самым выступлением, Лекс вызвал его к себе.

— Завтра идём, — сказал без предисловий. — Будешь с Клыком. Покажешь дорогу, укажешь, где посты, где ключник, где можно пройти незаметно. Справишься?

Тимон кивнул. В груди снова зажглось то самое, горячее. Гнев. И рядом — уже не страх, а холодная, спокойная решимость.

— Я готов.

— Шапку свою не забудь, — Лекс чуть усмехнулся. — На счастье.

Тимон вышел, сжимая в руке выцветший комок ткани.

В главном зале готовились к походу. Люди проверяли оружие, точили ножи, заряжали арбалеты. Пахло кожей, металлом и потом. Кто-то негромко напевал ту самую песню о свободе.

Тимон сел у стены, прижал шапку к груди и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встала та улыбка. Светлая, тёплая, прощающая. А рядом — лица шестнадцати. Старик, смотревший в небо. Парнишка, звавший мать. Женщина с ребёнком. Подросток, кричавший имя Лекса. И над всем этим — улыбка деда Архипа, последняя, самая важная.

— Я иду, деда, — прошептал он. — Мы идём. И я не подведу. Никого из вас.

Где-то там, за горами, в замке Валтара, ветер всё ещё гулял по пустому двору. Но скоро — очень скоро — там будет ветер другой. Ветер свободы.

И Тимон был готов встретить его.

Глава 14. Их костры догорают

Месяц Халдир-Дурин, 2001 г. Э.С. Время: Глубокая ночь, безлунная Место: Северная дорога, склад оружия у подножия перевала, штаб связи в старой крепости

Ночь легла на предгорья тяжёлым, непроницаемым одеялом. Две луны — золотая Аэриэль и серебряная Нуриэль — спрятались за тучами, словно боги отвернулись от этого мира, оставив его во тьме. Идеальная ночь для тех, кто умел ждать. Идеальная ночь для тех, кто нёс смерть.

Отряды расходились в разные стороны, растворяясь в темноте, как капли крови в чёрной воде. Кор-Дум со своими подрывниками ушёл на Северную дорогу. Зураб с тяжёлыми бойцами — к подножию перевала, где эльфы и бароны складировали оружие для будущего наступления. Айрин, Клык и Барс двинулись к старой крепости, где, по данным разведки, размещался штаб связи.

Три цели. Три удара, которые должны были прозвучать одновременно, заставив врага вздрогнуть и осознать: война только начинается.

А следом за ними, шурша по камням, как стая потревоженных крыс, скользили гоблины. Грымза, самый смышлёный из замов Зига, вёл свой отряд — пятёрку самых юрких и цепких сородичей. У каждого за спиной — здоровенные мешки, на поясе — верёвки и крючья. Их задача была проста и опасна: после удара основных сил быстро прочесать место, забрать всё ценное и исчезнуть раньше, чем подоспеют патрули. Грымза потирал руки, его глаза хитро блестели: «Нор-р-р, блестяшки сами плывут в руки. Дядя Зиг будет доволен».

Кор-Дум. Северная дорога

Здесь, в узком ущелье, где дорога вгрызалась в скалу, ветер завывал особенно тоскливо, но Кор-Дум не обращал на него внимания. Он лежал на животе за грудой валунов, вжимаясь в холодный камень, и смотрел вниз, на извилистую ленту тракта.

— Долго ещё? — прошептал Брун, старый дворф с седой бородой до пояса. Его руки, привыкшие к молоту, сейчас осторожно сжимали детонатор.

— Заткнись, старый пень, — огрызнулся Кор-Дум, но без злобы. — Жди. Они должны подойти к тому повороту. Там, где мы заложили «гостинцы».

Он говорил о минах. О двадцати килограммах взрывчатки, собранной из трофейных кристаллов и древних детонаторов, найденных в бункере. Этого заряда хватило бы, чтобы разнести полгоры. А уж обоз с продовольствием — тем более.

Рука Кор-Дума машинально потянулась к груди, туда, где раньше висел фамильный амулет — грубая фигурка молота, которую он носил с детства, а потом отдал Грыму перед расставанием. Пальцы нащупали пустоту, и сердце кольнуло холодом. «Грым… — подумал он. — Ты там, в глубине. Ты держись. Я иду. И этот взрыв — для тебя».

Вдалеке послышался скрип колёс, приглушённый рокот копыт. Обоз приближался.

— Идут, — выдохнул Торгрим, молодой подмастерье, и его голос дрогнул.

— Вижу, — Кор-Дум прильнул к щели между камнями.

Тяжёлые повозки, крытые брезентом, тянули ящеры-тягловики. Вокруг — десятка два охранников: эльфийские лучники с длинными луками, маг в серой мантии, с посохом, увенчанным тусклым кристаллом. Они двигались медленно, уверенные в своей безопасности.

— Барак кхазад, — прошептал Кор-Дум, когда головная повозка поравнялась с валуном, под которым была заложена основная часть взрывчатки. — Брун, давай.

Старый дворф нажал на детонатор.

Земля вздрогнула.

Огненный столб взметнулся к небу, разрывая ночь ослепительной вспышкой. Ударная волна ударила по ушам, заложила их ватой. Кор-Дум даже сквозь камни почувствовал, как содрогнулась скала. Внизу, в ущелье, творился ад.

Повозки разлетались в щепки, ящеры-тягловики, объятые пламенем, с диким рёвом метались по дороге, давя тех, кто пытался бежать. Тела эльфов, разорванные взрывом, мелькали в воздухе, как тряпичные куклы. Крики — полные боли и ужаса, и нечеловеческий вой раненых животных — смешались в один сплошной, невыносимый гул.

Маг, стоявший в хвосте обоза, успел вскинуть посох, создавая мерцающий купол, но было поздно — основная волна уже прошла. Один из осколков, раскалённый, пробил его защиту и вонзился в грудь. Эльф рухнул, не издав ни звука.

— Получите, ушастые! — заорал Кор-Дум, вскакивая и потрясая молотом. — Это вам за Грыма! Кхазад!

— Быстро! — рявкнул Брун, махнув рукой в темноту, где таились гоблины. — Грымза, твой выход!

Из-за камней, как тени, выметнулись юркие фигурки. Грымза, сверкая глазами, рванул к ближайшей уцелевшей повозке. Его сородичи рассыпались по месту побоища, ловко перебирая обломки, оттаскивая раненых эльфов в сторону и без лишних слов перерезая им глотки. Визгливые, но смертоносные, они работали быстро, как муравьи.

— Нор-р-р! Блестяшки! — пищал молодой гоблин, вытаскивая из-под обломков тяжёлый мешок, доверху набитый кристаллами.

— Не мелочись, но и не пропускай! — шипел на него Грымза, ловко вспарывая брезент уцелевшей повозки. Оттуда посыпались связки копчёного мяса — десятки, если не сотни килограммов, бурдюки с вином, тюки с добротной тёплой одеждой, ящики с артефактами. Глаза Грымзы загорелись адским огнём. — Нор-р-р! Это же целое состояние! Тащите всё, тащите!

Кор-Дум и Брун тем временем спустились вниз. Дворф быстрым взглядом оценил обстановку: три повозки разнесло в щепки, две уцелели частично, ящеры перебиты или разбежались. Охрана уничтожена. Те, кто ещё дышал, получали добивающий удар от гоблинов.

— Долго не копайтесь! — крикнул Кор-Дум. — Патрули уже в пути!

Грымза, навьюченный добычей так, что его самого почти не было видно, довольно осклабился:

— Всё, господин Кор-Дум! Мы своё взяли. Оставляем им только пепел.

И действительно, через пять минут от обоза остались лишь догорающие остовы да с десяток тел. Гоблины, нагруженные трофеями до отказа, исчезли в расщелинах так же быстро, как появились.

— Уходим! — скомандовал Кор-Дум.

Они уже скользнули в темноту, когда старый дворф, тяжело дыша, проворчал себе под нос:

— И чтоб молоты у них ломались... Хотя какие у них молоты? Они ж магией балуются...

Зураб. Склад оружия у подножия перевала

Склад располагался в старых каменных постройках, когда-то принадлежавших дворфам. Теперь здесь громоздились ящики с мечами, копьями, арбалетными болтами, запасными доспехами — всё то, что должно было вооружить армию баронов. Всё то, что должно было убивать людей.

Зураб стоял в тени, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел на редкие огоньки у ворот. Четверо стражников, двое у дверей, двое на вышке. Лениво переговариваются, уверены в своей безопасности. Ночь тиха, враг далеко.

Рядом с ним, чуть позади, переминался Демид — молодой сталкер, один из тех, кого Клык отметил как «подающего надежды». Тощий, жилистый, с цепкими глазами, он уже успел побывать в паре вылазок в руины и ни разу не подвёл. Сейчас его лицо было бледным, но не от страха — от напряжения.

— Демид, — шепнул Зураб, оборачиваясь. — Видишь тех двоих у ворот? Ты пойдёшь со мной. Первым ударом — в горло. Не замахивайся, бей коротко. Ты сталкер, твоё оружие — тишина.

Демид сжал в руке короткий нож, которым владел виртуозно, и кивнул.

— А остальные? — спросил Тимофей, бывший охотник, сжимая арбалет.

— Твоя задача — снять лучников на вышке. Как только мы начнём — стреляй.

Тимофей кивнул, прицеливаясь.

Зураб подал знак. Они двинулись.

Демид шёл след в след за своим наставником, ступая бесшумно, как учили. Сердце колотилось, но он гнал страх. «Я не подведу, — думал он. — Я докажу, что не зря меня взяли».

Они подобрались к стражникам на расстояние трёх шагов. Те их не видели. Зураб метнулся вперёд, как разъярённый медведь, но невероятно тихо для своей массы. Удар — и первый стражник рухнул с перерезанным горлом, не успев даже вскрикнуть. Второй обернулся, открыл рот, но Демид, повинуясь инстинкту, ударил. Нож вошёл под челюсть, и тело обмякло.

— Хорошо, — выдохнул Зураб, вытирая нож о плащ убитого. — За мной.

Они ворвались внутрь. В помещении склада, освещённом парой масляных ламп, десятка два наёмников играли в кости, пили эль и смеялись. Смех оборвался, когда тяжёлая дверь слетела с петель.

Зураб взревел — тем самым звериным рыком, от которого у врагов стыла кровь. Его топор, подарок отца, выкованный ещё в Ингрии, описал широкую дугу, срубая первого, кто бросился ему навстречу.

— Кровь и ярость! — орал он, прорубаясь сквозь строй.

Демид, стиснув зубы, бился рядом, используя свои сталкерские навыки: уклонялся, бил в уязвимые места, исчезал и появлялся снова. Он видел, как Зураб, не обращая внимания на скользящий удар меча по плечу, перехватил руку противника, сломал её и тут же вогнал топор в грудь другому. Это было страшно. Это было величественно.

Воины Зураба ворвались следом. Началась резня. Крики, лязг металла, хруст костей. В тесном помещении негде было развернуться, но люди Зураба — бывшие рабы, наёмники, вольные — дрались с той яростью, которую даёт только ненависть.

Тимофей снаружи уложил двоих лучников, прежде чем те успели выстрелить. Третий, увидев смерть товарищей, прыгнул вниз и попытался бежать, но Тимофей сбил его арбалетным болтом в спину.

Когда последний защитник склада рухнул, Зураб остановился, тяжело дыша. Топор его был чёрен от крови, лицо залито ею же. Он оглядел заваленный телами зал, ящики с оружием.

— Чисто, — прохрипел он. — Грымза, тащи своих!

Из темноты высыпали гоблины — на этот раз под предводительством всё того же Грымзы, который, закончив с обозом, примчался сюда, оставив часть трофеев на попечение сородичей. Он был тощим, как жердь, но глаза его горели нешуточным огнём. Увидев масштаб склада, он чуть не подпрыгнул от восторга.

— Нор-р-р! Матерь Нергал! Да тут же целая армия вооружиться может! — пискнул он, бросаясь к ближайшему ящику.

— Работаем, мелюзга! — рявкнул Зураб. — Берите только самое ценное: кристаллы, артефакты, добротные клинки. Мясо и вино тоже забираем. Всё остальное — в кучу, подожжём.

Гоблины, словно муравьи, облепили склад. Они работали с невероятной скоростью: одни вскрывали ящики, другие вытаскивали содержимое, третьи заталкивали трофеи в огромные мешки. Грымза, несмотря на молодость, руководил процессом чётко, покрикивая на сородичей:

— Шевелись! Этот сундук — тащи! А эти мечи — все забираем, они добротные, эльфийской работы! Да не туда, балбесы! Мешки вяжите крепче, по дороге рассыплете!

Демид, держась за плечо (его тоже зацепили), подошёл к Зурабу.

— Дядя Зураб… — начал он.

— Молодец, — перебил его кузнец, и в его глазах, обычно мрачных, мелькнуло что-то похожее на тепло. — Ты дрался как надо. Из тебя выйдет толк.

Демид расплылся в улыбке, несмотря на боль.

Через полчаса, когда гоблины вынесли всё ценное и скрылись в подземных ходах, Зураб поджёг оставшиеся запасы. Склад полыхнул ярким пламенем, освещая предгорья на много миль вокруг. Зураб смотрел на огонь, и в его душе, на миг, стало легче. «Это за тебя, Ратибор, — подумал он, вспоминая отца. — Это за деревню. Это за Любаву».

Он развернулся и повёл отряд в горы.

Айрин и Клык. Штаб связи в старой крепости

Старая крепость, когда-то построенная людьми, а теперь занятая эльфами, стояла на вершине холма, ощетинившись башнями и магическими маяками. Здесь располагался штаб связи — нервный центр, откуда координировались передвижения войск баронов.

Айрин, Клык и Барс лежали в высокой траве у подножия стены. Крепость не спала: на стенах ходили патрули, в окнах мерцал свет кристаллов. Но было одно окно на втором этаже, которое, по данным разведки, вело в комнату, где ночевали дежурные маги. Именно там хранились основные документы и карты.

— Барс, — шепнула Айрин, поглаживая лохматую голову зверя. — Ты должен забраться туда. Помнишь, я показывала? Цепляйся когтями.

Барс, янтарные глаза которого светились в темноте, фыркнул и, словно поняв, бесшумно двинулся к стене. Его длинные, острые когти — те самые, что он так ловко использовал для чистки овощей — вонзились в камень, как в масло. Он полез вверх, прижимаясь к стене, и через минуту уже сидел на подоконнике, заглядывая внутрь.

Клык, приладив к рукам специальные когти, полез следом. Айрин замыкала.

Окно оказалось незапертым. Они скользнули внутрь. В комнате, тускло освещённой спящим кристаллом на столе, спали двое эльфов-магов. Один похрапывал, другой, молодой, что-то бормотал во сне.

Барс замер у входа, готовый в любой момент предупредить об опасности. Клык, двигаясь с кошачьей грацией, подошёл к столу, где были разложены карты и стопки пергаментов. Айрин — к небольшому сундуку в углу.

Она достала отмычку и осторожно вскрыла замок. Сундук щёлкнул. Внутри лежали кристаллы-связки, несколько свитков с приказами и толстая книга в кожаном переплёте. Журнал учёта передвижений.

Айрин быстро пролистала его, отмечая про себя ключевые моменты. Потом, не мешкая, заменила часть страниц на заранее подготовленные фальшивки. То же самое проделал Клык с картами.

Всё заняло не больше пяти минут.

— Уходим, — одними губами произнёс Клык.

Они двинулись к окну. И в этот момент молодой маг всхрапнул громче, перевернулся на другой бок и… открыл глаза.

Он смотрел прямо на Айрин. Секунда, другая — он ещё не понял, кто перед ним, просто сонная фигура в темноте.

— Кто… — начал он.

Айрин не думала. Тело сработало быстрее разума. Она метнулась к нему, зажимая рот ладонью, и одновременно вогнала кинжал ему под ребра. Тот самый ингрийский кинжал, подарок Эрвина.

Эльф дёрнулся, захрипел и затих.

Айрин стояла над ним, тяжело дыша, и смотрела на свои руки. Впервые она убила эльфа вот так, вблизи, глядя в глаза. Руки дрожали.

— Айрин, — позвал Клык. — Надо уходить.

Она кивнула, вытерла кинжал о простыню и, не глядя на тело, полезла в окно.

Барс уже был внизу. Клык спустился следом, помог Айрин. Она ступила на землю и замерла, глядя на свои ладони. В свете далёких огней было видно, как они мелко трясутся. Айрин сжала их в кулаки, стиснула так, что ногти впились в кожу. Дрожь не проходила.

Клык посмотрел на неё, на её побелевшее лицо, на сжатые кулаки. Ничего не сказал. Только кивнул в сторону темноты, где ждал тоннель. И они растворились в ночи.

На базе их встретили уже под утро.

В главном зале, освещённом догорающими кострами и парой кристаллов, собрались все. Кор-Дум, перепачканный сажей, довольно скалился, поглядывая на горы трофеев, которые гоблины уже разбирали в углу. Зураб, с перевязанным плечом, сидел у стены, но в глазах его светилась мрачная гордость. Айрин, бледная, но спокойная, протянула Лексу толстую книгу в кожаном переплёте.

— Журнал связи, — сказала она. — И карты. Теперь мы знаем, где у них резервы.

Но главный шум подняли гоблины. Зиг, глава контрабандистов, важно выступил вперёд, жестом подзывая Грымзу. Тот, сияя от восторга, начал разворачивать перед Лексом трофеи: связки копчёного мяса — их были десятки, целые горы провизии; бурдюки с вином — не меньше полусотни; мешочки с кристаллами — доверху набитые, тяжёлые; несколько десятков добротных эльфийских клинков, искусно сработанных; тюки с тёплой одеждой, ящики с артефактами, инструменты, запасные части для механизмов. Всё это добро громоздилось в углу, занимая едва ли не четверть зала.

— Господин Лекс! — торжественно начал Зиг, указывая на племянника. — Грымза и его ребята постарались на славу. Целый обоз! Мяса — на месяц! Вина — хоть залейся! Кристаллов — куры не клюют! А мечи! — Он взял один из клинков, покрутил в руках. — Эльфийская работа, добротные.

Грымза, не выдержав важности момента, схватил другой меч и начал им размахивать перед носом у Лекса, едва не задев того.

— Нор-р-р! Господин Лекс, смотрите, как блестит! — пищал он, размахивая клинком всё активнее.

— Грымза! — рявкнул Клык, едва увернувшись от лезвия. — Убери меч, пока кому-нибудь ухо не отрезал! Он острый, между прочим!

Грымза замер, виновато посмотрел на клинок, потом на Клыка и быстро сунул оружие обратно в кучу.

— Извиняйте, господин Клык, — пробормотал он. — Привычка. У нас в норе не принято такими блестяшками размахивать — сразу видно, что не наше.

Самый мелкий из гоблинов, тощий, как скелетик, попытался поднять двумя руками тяжёлый эльфийский клинок, но не удержал равновесие и шлёпнулся на пол, едва не приземлившись на остриё. Клык, наблюдавший эту сцену, только крякнул:

— А ты вообще не бери, а то самого как меч сложишь! Меньше надо о блестяшках думать, больше — о голове!

Гоблины, до этого момента всегда державшиеся в тени, вдруг почувствовали себя героями. Они заулюлюкали, захлопали в ладоши, а самые смелые принялись выделывать забавные коленца вокруг кучи трофеев.

— Нор-р-р! — орали они. — Мы тоже воины! Мы помогли!

Лекс посмотрел на эту картину и невольно улыбнулся. Он подошёл к Зигу, положил руку ему на плечо, потом кивнул Грымзе.

— Вы молодцы, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Сегодня вы доказали, что гоблины — не просто торговцы и воришки. Вы — часть нашей армии. И доля добычи — ваша по праву.

Зиг важно кивнул, Грымза чуть не прослезился от счастья. Его сородичи завопили ещё громче.

Позже, когда шум утих, Лекс собрал командиров у стола с картами. Он окинул взглядом горы трофеев, прикинул что-то в уме, потом ткнул пальцем в точку на карте.

— Мы нанесли им серьёзный урон, — подвёл он итог. — Обоз с продовольствием уничтожен, склад оружия сожжён, связь нарушена. Бароны теперь будут лихорадочно перебрасывать резервы, гадать, что произошло. Если эльфы сейчас начнут стягивать войска с юга, — он провёл пальцем по карте, очерчивая маршрут, — то у нас есть окно в пять-семь дней, пока они не поймут, что мы их просто отвлекли. А с таким запасом провизии… — он кивнул на трофеи, — мы можем не спешить. Выждать, подготовиться.

— Неделя, — повторил Кор-Дум, довольно поглаживая бороду. — Хорошая неделя. За это время мы ещё не одну такую штуку устроим.

— Главное, что люди поверили, — тихо добавила Айрин. — Поверили, что мы можем побеждать.

Лекс кивнул, встретившись с ней взглядом.

— Сегодня они увидели, что враг не так уж силён. И что у нас есть союзники, о которых мы раньше не думали. — Он посмотрел в угол, где гоблины всё ещё делили добычу, то и дело хватаясь за мечи, и улыбнулся. — Завтра начинаем подготовку к новому этапу. А сегодня — отдых.

Главный зал наполнился гулом голосов, смехом, звоном кружек. Впервые за долгое время здесь было по-настоящему тепло. И костры, догоравшие в долине, уже не пугали — они были знаком того, что враг слабеет.

А наверху, на смотровой площадке, стояла Айрин. Она смотрела на свои руки — они больше не дрожали. Смотрела на восток, где за горами занимался рассвет. Где-то там, впереди, была война. Но сегодня они выиграли этот день. И завтра выиграют следующий.

— Мы справимся, — прошептала она ветру.

И ветер, словно услышав, унёс её слова в рассветную мглу.

Глава 15. Нож в толпе

Месяц Дурин, 2001 г. Э.С. Время: День — глубокая ночь Место: Главный зал базы, затем комната Лекса и Айрин, медотсек

День выдался суматошным. С утра дозорные привели новую группу беглых — тридцать с лишним человек, измождённых, перепуганных, но живых. Женщины с детьми, несколько стариков, мужчины с затравленными глазами. Их нашли в предгорьях, они шли по следам отряда Лекса, рискуя напороться на эльфийский патруль.

Главный зал гудел, как растревоженный улей. Марфа раздавала похлёбку, пар валил от котла густыми клубами, смешиваясь с запахом пота и прелой соломы. Дети жались к матерям и с ужасом косились на вооружённых людей, гоблинов и странного лохматого зверя, дремавшего у очага. Кто-то плакал навзрыд, уткнувшись в колени, кто-то жадно хлебал горячее, обжигаясь и не чувствуя боли. Старик с седой бородой сидел у стены, уставившись в одну точку — не верил, что кошмар кончился.

Лекс стоял у входа, опираясь плечом о каменный косяк. Он всегда так делал, когда прибывали новые — наблюдал, слушал, впитывал атмосферу. Важно было понять, кто есть кто. Среди затравленных всегда могли оказаться те, кто пришёл не за свободой.

Цепочка на шее была тёплой, почти горячей от его тела. Спокойной.

В толпе он заметил мужчину. Лет сорока, крепкого сложения, с руками, привыкшими к тяжёлому труду — или к оружию. Одет бедно, как все, но взгляд... Взгляд был не затравленный. Скорее настороженный, цепкий. Мужчина оглядывал зал, людей, оружие у стен, входы и выходы. Делал это коротко, но профессионально — так оглядывается зверь, попавший в чужую нору.

Лекс нахмурился. Такие взгляды он видел у разведчиков. И у наёмных убийц.

Мужчина, будто почувствовав внимание, повернул голову. На секунду их глаза встретились. И в этот момент цепочка на шее Лекса дёрнулась. Не похолодела, как при магии, а именно дёрнулась — резко, болезненно, будто кто-то невидимый дёрнул за нить, привязанную к самому сердцу.

Лекс невольно коснулся её пальцами.

— Что? — Айрин, стоявшая рядом, заметила его движение. Она тоже всматривалась в толпу, но её взгляд скользил иначе — она искала не врагов, а тех, кому нужна помощь.

— Не знаю, — тихо ответил Лекс. — Цепочка... дёрнулась. Когда этот мужик на меня посмотрел.

Айрин проследила за его взглядом. Мужчина уже сидел в углу, опустив голову, и не выделялся из толпы. Обычный беглец, каких много.

— Может, сквозняк? — предположила она, но в голосе не было уверенности.

— Может, — Лекс пожал плечами, но внутри поселилось странное покалывание под ложечкой — то самое чувство, которое не обманывало его ещё на Земле, когда эксперимент с Ромкой пошёл не по плану. — Присмотри за ним. Мне что-то неспокойно.

Айрин кивнула и, словно невзначай, направилась к тому углу, где раздавали еду. Она умела быть незаметной, когда хотела, — принцесса, выросшая в бегах.

Лекс отошёл к картам, разложенным на столе в командирской нише. Тревога не проходила. Он пытался убедить себя, что просто перенервничал после рейда, что цепочка могла среагировать на эфирный фон, на скопление людей, на что угодно. Но внутри, в самой глубине, зудел червячок сомнения.

Он вспомнил Ромку. Как тогда, в лаборатории, он тоже чувствовал что-то похожее — и не прислушался. Кончилось плохо.

«Хватит, — оборвал он себя. — Ты не на Земле. Здесь другие правила».

Но червячок не затихал.

Родион — так назвался мужчина — вёл себя тихо. Он взял миску с похлёбкой, сел в стороне и молча ел, изредка поднимая глаза на окружающих. Айрин наблюдала за ним издалека, делая вид, что помогает Марфе раздавать хлеб. Ничего подозрительного. Обычный беглец.

Но когда стемнело и люди начали укладываться спать, Родион не лёг. Он сидел у стены, прикрыв глаза, но не спал. Ждал. В темноте его лицо казалось высеченным из камня — ни страха, ни усталости, только холодное терпение охотника.

Он заметил их сразу — группу ингрийцев, державшихся особняком. Тех самых, что не пошли в баню, что косились на гоблинов и полуэльфов. Радим и его люди. Они сидели у дальнего выхода, тихо переговариваясь, и в их голосах звучала та особенная нота, которую Родион научился распознавать за годы службы у баронов: недовольство.

Он подошёл к ним, когда костры догорели до углей и зал погрузился в полумрак.

— Мир вам, — сказал он вполголоса, по-ингрийски, с правильным северным выговором. Годы тренировок не прошли даром — он говорил как свой.

Радим поднял голову, прищурился. В свете тлеющих углей его лицо казалось старым, измождённым, но глаза смотрели цепко.

— Ты кто?

— Свои, — Родион присел рядом, чувствуя, как камень холодит сквозь штаны. — Из южных лесов. Там ещё наши есть, ждут. Я пришёл посмотреть, что тут за власть.

— Власть? — усмехнулся один из ингрийцев, молодой парень с перебитым носом. — Тут Лекс командует. И его девка.

— Айрин, — поправил Радим. В его голосе не было тепла, но было что-то похожее на уважение. — Кровь королей.

— Кровь кровью, — Родион понизил голос, почти касаясь губами уха Радима, — а командует чужак. Я слышал, он из другого мира. Машинами повелевает. Люди говорят, он магам в глаза смотрит без страха. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Только вот что-то мне не по себе. Свои должны своими править. Не чужаками прикрываться.

Радим молчал долго. В его глазах мелькнуло что-то — не согласие, но и не отрицание. Он смотрел на Родиона так, будто пытался разглядеть за словами что-то ещё.

— Ты что предлагаешь? — спросил парень с перебитым носом, но Радим жестом остановил его.

— Я ничего, — быстро ответил Родион. — Я просто смотрю. Думаю. Время покажет. Если что — я с вами.

Он поднялся и отошёл, чувствуя спиной их взгляды. Разговора хватило, чтобы понять: здесь недовольные есть, но они пока не готовы к действию. Радим слишком осторожен, слишком уважает Эрвина. Эти не пойдут против Лекса открыто.

Значит, надо действовать иначе.

Родион отошёл в тень и долго сидел, глядя на догорающие угли костра. В голове прокручивал план, как механизм, который он изучал годами. Убить. Убить этого человека, который стал знаменем для рабов. Без него всё рухнет. Айрин — просто девчонка, её можно будет либо перетянуть на свою сторону, либо убрать. Главное — тихо, чтобы никто не понял, что это не случайность.

Он потрогал под курткой тонкий кинжал. Хорошая сталь, эльфийской работы, с узким лезвием, которое входит между рёбер бесшумно. И яд — редкий, добытый у тёмных магов, парализующий и убивающий за минуту. Одно касание — и конец.

Оставалось узнать, где Лекс спит.

Глубокая ночь опустилась на крепость плотным, непроницаемым пологом. В главном зале догорали костры, угли тихо шипели, роняя последние искры. Люди спали вповалку, укрываясь кто чем. Тишину нарушали только всхрапы, детские всхлипы во сне да редкие шаги часовых — эхо металось под каменными сводами, искажённое, чужое.

Родион двигался бесшумно. Он знал, как ходить в темноте, — научился за годы службы у баронов, в бесчисленных ночных вылазках, когда цена ошибки была жизнь. Ноги ступали мягко, почти не касаясь камня, дыхание было ровным, сердце билось спокойно, размеренно — как у хорошо отлаженного механизма. Он скользнул в коридор, ведущий к жилым отсекам.

Вчера он заметил, куда ушли Лекс и Айрин. Старая дворфийская кладовка, переоборудованная под комнату. Дверь обычная, деревянная, без засова — они тут все друг другу доверяли, наивные. Легко открывается, если знать, как.

Родион достал кинжал. Лезвие тускло блеснуло в слабом свете кристалла, горевшего на стене коридора. Он прижался к стене, прислушался. Тишина. Только где-то далеко капает вода — мерно, успокаивающе.

Он взялся за ручку, медленно, бесконечно медленно нажал. Дверь подалась без скрипа — кто-то смазывал петли. Хорошо.

Рывком открыл и метнул кинжал в то место, где, по его расчётам, должна была быть постель.

Лекс спал. Но за секунду до того, как лезвие сорвалось с пальцев убийцы, цепочка на его шее обожгла ледяным холодом. Так сильно, что он вскрикнул и рванулся в сторону, ещё не понимая, что происходит, но тело сработало быстрее разума — старая привычка уворачиваться от удара, выработанная ещё в уличных драках Механоса.

Кинжал вонзился не в горло, а в плечо, пробив кожу и мышцу. Лекс зарычал от боли, схватившись за рану, и в тот же миг Айрин, спавшая рядом, проснулась.

Она не думала. Тело, натренированное годами выживания, сработало само. Айрин вскочила, и нога её, описав короткую дугу, врезалась Родиону в грудь. Удар был такой силы, что убийца отлетел к стене, выронив запасной нож. Воздух с хрипом вышел из лёгких.

— Лекс! — крикнула Айрин, бросаясь к нему, но одновременно заслоняя собой. В её голосе не было страха — только ярость.

Родион, не ожидавший такого отпора, попытался вскочить, но в дверях уже маячила тяжёлая фигура. Клык, услышавший шум, примчался мгновенно — он всегда спал чутко, сталкерская привычка. Он налетел на убийцу, сбил с ног и, не давая опомниться, заломил руки за спину. Кость хрустнула — или сустав, Родион взвыл.

— Лежи, падаль! — рявкнул Клык, прижимая его лицом к каменному полу. Колено стало на позвоночник, и любое движение стало невозможным.

Айрин уже зажимала рану Лекса, разрывая простыню на полосы. Кровь хлестала сильно, но не фонтаном — артерия не задета. Однако Лекс вдруг почувствовал странное жжение, расползающееся от плеча к груди. Голова закружилась, перед глазами поплыли тени, и на мгновение ему показалось, что он слышит голос Ромки: «Лёха, отключай, сейчас рванёт...»

— Что-то не так, — прохрипел он, хватаясь за горло. — Яд...

Браслет на его руке мигнул алым, и в голове зазвучал голос Архитектора — ровный механический голос, в котором сейчас, впервые, Лексу послышалась тревога:

«Обнаружено инородное эфирное соединение в крови. Состав: нейротоксин паралитического действия на основе кристаллической пыли. Рекомендуется немедленная детоксикация в медицинской капсуле. Время до необратимых повреждений нервной системы — около часа. Повторяю: необходима срочная детоксикация».

— Яд, — выдохнула Айрин, побледнев так, что даже в полумраке стало видно, как с лица схлынула кровь. — Лекс, тебе нужно в капсулу. Сейчас.

— Успею, — он заставил себя подняться, пошатнулся, опёрся о стену. Пальцы скользили по камню, но он держался. — Сначала допросим его. Если я лягу сейчас, информация может уйти. У нас есть час.

— Лекс! — в её голосе звенела сталь, но он видел, как дрожат её руки. Она боялась. Впервые за долгое время он видел в её глазах настоящий, животный страх.

— Айрин, помоги мне сесть. — Он посмотрел на Клыка, который уже скрутил убийцу. — Тащи его сюда. И свет дайте. Хочу видеть его лицо.

Допрос решили проводить здесь же, в комнате, не вынося сор из избы. Клык притащил Родиона, усадил на пол, спиной к стене. Руки связали за спиной грубой верёвкой так, что пальцы посинели. Лекс сидел на лежанке, Айрин поддерживала его, чувствуя, как он мелко дрожит. Лицо его покрылось испариной, зрачки расширились, но взгляд оставался твёрдым — тем особенным взглядом, который она видела у него только в минуты предельного напряжения.

— Кто тебя послал? — спросил Лекс. Голос его звучал глухо, с трудом, но в нём не было слабости.

Родион молчал, глядя в стену. На его лице застыло выражение обречённого спокойствия — он готовился к смерти.

— Я спрашивать не люблю, — добавил Клык, сжимая кулаки. Костяшки хрустнули. — Могу и по-другому.

— Клык, — остановил его Лекс. — Не надо. — Он перевёл дыхание, борясь с накатывающей слабостью. Яд жёг изнутри, каждая мышца ныла, но он держался. — Ты наш враг, это ясно. Но мы не звери. Расскажешь всё — сохраним жизнь.

Родион дёрнул щекой. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Он явно готовился к пыткам, к крикам, к боли. А тут — просто разговор, да ещё и человек с ядом в крови не спешит в капсулу, а сидит и допрашивает.

— Долго будешь молчать? — спросила Айрин, прижимая тряпку к его ране. Её пальцы были холодными, но она старалась не показывать, как дрожит. — У нас мало времени.

Родион посмотрел на неё. На девчонку, которая только что едва не убила его ударом ноги. На человека, который явно умирал у неё на руках, но не уходил. Что-то в их глазах заставило его заговорить.

— Барон Валтар, — выдохнул он наконец. — Меня послал барон Валтар.

— Зачем?

— Убить тебя. — Родион кивнул на Лекса. — Ты у них как кость в горле. Армию собирают, но без тебя... думают, что всё развалится.

— Когда выступают?

— Через неделю. — Родион говорил теперь быстро, будто прорвало плотину. Слова лились потоком, захлёбываясь, и он сам удивлялся, что говорит. — Собираются у старой крепости, той, что у восточного перевала. Войска свозят со всех провинций. Тысячи четыре, не меньше. Магов много. И големов, говорят, подгонят.

— Кто командует?

— Лорд Драконов. Полукровка. И сам Валтар. — Родион замолчал, сглотнул. Во рту пересохло, губы потрескались. — Я всё сказал. Больше ничего не знаю.

Лекс переглянулся с Айрин. Информация была важной — слишком важной, чтобы рисковать. Старая крепость у восточного перевала — именно там они планировали следующий удар. Теперь нужно было торопиться.

— Что с ним делать? — спросил Клык, кивнув на пленника. В его голосе не было жалости, только холодный расчёт.

Лекс посмотрел на Родиона. Тот сидел, опустив голову, и ждал приговора. Руки его дрожали — мелко, почти незаметно. Впервые за многие годы Родион не знал, что будет дальше. И это было страшнее любой пытки.

— Ты успел что-то передать своим? — спросил Лекс.

— Нет. — Родион покачал головой. — Не успел. Думал сначала убить тебя, потом уйти.

— Значит, они не знают, что ты провалился. — Лекс помолчал, борясь с очередным приступом головокружения. В глазах темнело, но он держался. — Жить он будет. Но под стражей. И чтобы ни одного лишнего слова никому. Если побежит — убьёте.

Клык кивнул, рывком поднял Родиона и вывел из комнаты. Дверь захлопнулась, и эхо шагов затихло в коридоре.

Как только дверь закрылась, Лекс обмяк, опираясь на Айрин. Его трясло крупной дрожью, дыхание стало прерывистым, рваным. Пот заливал лицо, смешиваясь с кровью.

— В капсулу, — скомандовала она, не спрашивая. — Сейчас же. — В её голосе не осталось места для возражений.

Кое-как, поддерживая друг друга, они добрались до медотсека. Коридоры тянулись бесконечно, каждый шаг давался с трудом, но Айрин тащила его, не давая упасть. Капсула, доставшаяся из бункера Древних, стояла в углу, подключённая к энергосистеме крепости. Она тускло светилась в полумраке, как огромный стеклянный гроб.

Лекс опустился на край, стащил рубаху. Рана на плече кровоточила, вокруг неё расплывался тёмный, неестественный отёк — яд пожирал ткани, оставляя после себя чёрные прожилки, уходящие вглубь.

— Ложись, — Айрин помогла ему лечь внутрь. Прозрачная крышка медленно опустилась, зашипели клапаны, подающие регенерационную жидкость. Стекло запотело, скрывая его лицо.

Браслет на руке Лекса мигнул, и Архитектор заговорил, теперь уже через динамики капсулы:

«Начинаю процедуру эфирной детоксикации. Ориентировочное время — один час. После этого будет запущено заживление тканей. Общее время процедуры — около трёх часов. Рекомендую пациенту сохранять неподвижность и по возможности спать».

Лекс попытался улыбнуться Айрин, но вышла болезненная гримаса. Сквозь толстое стекло её силуэт казался размытым, нереальным.

— Три часа, — прошептал он, и голос его звучал глухо, будто из-под воды. — Побудь здесь?

— Я никуда не уйду, — ответила она, садясь на пол рядом с капсулой и прислоняясь спиной к холодной стене. — Спи. Я посторожу.

Жидкость в капсуле начала мутнеть, поглощая яд. Лекс закрыл глаза, чувствуя, как по телу разливается странное тепло — не боль, не облегчение, а что-то среднее, похожее на растворение. Сквозь толстое стекло он видел силуэт Айрин, и это успокаивало.

Час тянулся медленно. Айрин не спала — смотрела на капсулу, на светящиеся индикаторы, на пузырьки воздуха, поднимающиеся в жидкости. Мысли путались: от ярости к убийце до благодарности судьбе, что Лекс жив. Она машинально коснулась медальона матери на шее, прошептала короткую молитву Кователю — ту самую, которой учила её мать когда-то, в другой жизни.

«Кователь, Отец Горна, выкуй ему новую жизнь из старой боли. Пусть сталь его духа не сломается...»

Капсула пискнула, сменив режим. Архитектор объявил:

«Детоксикация завершена. Начинаю регенерацию тканей. Ориентировочное время — два часа».

Айрин выдохнула. Самое страшное позади. Она прикрыла глаза, но не спала — слушала гул механизмов, редкие шаги в коридоре, далёкий шум ветра за стенами.

Два часа пролетели незаметно. Она то проваливалась в дремоту, то снова открывала глаза, проверяя индикаторы. Наконец капсула издала долгий сигнал, жидкость стала прозрачной, и крышка медленно поднялась.

Лекс открыл глаза. Он был бледен, под глазами залегли тени, но взгляд его был ясным — тем особенным светом, который она так любила. Он осторожно пошевелил плечом — рана затянулась, остался только розовый шрам, похожий на след от старого ожога.

— Как ты? — спросила Айрин, помогая ему сеть. Жидкость стекала по его телу, оставляя солёный привкус на губах.

— Жив, — ответил он, вытирая лицо. — И даже почти здоров. Архитектор не подвёл. — Он посмотрел на свои руки — они больше не дрожали. — В который раз.

— Ты тоже, — она обняла его, прижимаясь крепко-крепко, так, что он почувствовал, как бьётся её сердце — быстро, испуганно. — Дурак ты, Лекс. Чуть не умер, а допрашивал.

— Информация была важнее, — он погладил её по спине, чувствуя, как она дрожит. — И я знал, что успею.

Она отстранилась, посмотрела в глаза. В её взгляде было что-то новое — не просто любовь, а что-то более глубокое, почти благоговейное.

— Этот дар, — тихо сказала она, касаясь цепочки на его шее. Цепочка была тёплой, спокойной. — Он снова тебя спас. За секунду до броска... будто кто-то крикнул. Откуда он? Почему он у тебя?

Лекс посмотрел на неё. В свете кристаллов её глаза казались тёмными, глубокими, как горное озеро. Он видел в них не просто вопрос — он видел надежду. Надежду на то, что в этом мире есть что-то большее, чем просто случайность.

— Может, Кователь тебя хранит? — сказала она. — Ты не веришь в богов, но они могут верить в тебя.

Лекс усмехнулся, всё ещё чувствуя слабость.

— Я не верю в чудеса, Айрин. Я инженер. Это просто эфирная чувствительность. Дар, который я получил, когда попал в этот мир. Архитектор говорил, что мой мозг адаптировался к эфиру. Это не магия, это физика.

— А в меня ты веришь? — спросила она вдруг, и в её голосе не было кокетства — только тихая, серьёзная надежда. Она смотрела на него так, будто от его ответа зависело всё.

Лекс взял её лицо в ладони. Пальцы ещё слегка дрожали — остаточная реакция на яд, но он старался, чтобы она не заметила.

— В тебя — да, — ответил он. — В тебя я верю. Ты — единственное, что здесь реально. Не эфир, не боги, не пророчества. Ты.

Она прикрыла глаза, прижалась щекой к его ладони. Её кожа была тёплой, живой.

— Этого достаточно, — прошептала. — Если ты веришь в меня, я справлюсь с чем угодно. Даже с твоим упрямством.

Он улыбнулся, притянул её к себе, прижал к груди. В медотсеке пахло озоном и регенерационной жидкостью — резко, стерильно, но сейчас, в эту минуту, это не имело значения.

— Мы справимся, — сказал он в её волосы. — Вместе.

— Вместе, — эхом отозвалась она.

За стеной, в главном зале, начинало светать. Серый рассвет пробивался сквозь щели в камнях, ложился бледными полосами на пол. Люди просыпались, не зная, что этой ночью смерть прошла в двух шагах от их надежды. Но надежда уцелела. И сегодня она поведёт их дальше.

К рассвету Лекс уже стоял у карты, разложенной на столе в командирской. Рядом были Клык, Кор-Дум, Зураб и Эрвин. Айрин, с тёмными кругами под глазами, но спокойная, держалась чуть поодаль, опираясь плечом о стену. На её шее всё так же висел медальон матери — серебряный волк, хранящий тепло.

— Через неделю они собирают армию у старой крепости, — сказал Лекс, водя пальцем по карте. Голос его был твёрд, хотя тело ещё ныло после капсулы. — Значит, у нас есть несколько дней, чтобы ударить первыми.

— Куда? — спросил Кор-Дум. Он стоял, скрестив руки на груди, и в его глазах горел тот холодный огонь, который появлялся только перед боем.

Лекс провёл пальцем по карте, очерчивая маршрут. Линия уходила в горы, огибая перевал, к тылам врага.

— Сюда. В их тыл. Пока они будут ждать нас у крепости, мы ударим по их складам и обозам. Ещё раз. И ещё. Мы должны вымотать их, заставить разделить силы.

— А потом? — подал голос Зураб. Он стоял у входа, прислонившись к косяку, и точил топор — механически, не глядя, но каждое движение было выверено годами практики.

— А потом, — Лекс поднял глаза, и в них не было сомнений, — когда они ослабнут и растеряются, мы дадим им бой. Там, где удобно нам. В горах, где их магия не поможет.

План был рискованным, но другого не было. Люди молчали, переваривая. Каждый думал о своём: Кор-Дум — о Грыме, Зураб — о семье, Клык — о своих сталкерах, Эрвин — о возрождении Ингрии.

— Значит, скоро выступаем, — подвёл итог Клык. Он уже мысленно прокладывал маршруты, отмечал опасные участки. — Я подготовлю разведку.

— Идите, — кивнул Лекс. — Времени мало.

Когда все разошлись, Айрин подошла к нему, положила руку на плечо. Её пальцы были тёплыми, живыми.

— Ты справишься, — сказала она.

— Мы справимся, — поправил он, глядя на карту. На её глазах линия маршрута расплывалась, превращаясь в символ — дорогу, по которой им предстояло пройти.

За окнами крепости занимался рассвет. Холодный, серый, но живой. Где-то в долине догорали костры врага, а здесь, в горах, разгорался огонь свободы. И гасить его было уже поздно.

Глава 16. Тот, кто увидел правду

Месяц Нарвион, 2001 г. Э.С. Паралельно с главами 1-13 Время: Вечер, солнце клонится к закату Место: Земли дома Силь'Верен. Лесной дворец, встроенный в гигантское дерево

Он не помнил, как добрался до границы.

Последние силы ушли где-то на перевалах, когда ему пришлось уходить от патруля барона Крейна. Лаэрон петлял по скалам, как заяц, используя все уловки, которым его учили в детстве, — и те, новые, которым он научился, наблюдая за Клыком и его сталкерами. «Если враг быстрее, заставь его думать, что ты идёшь туда, а сам уходи сюда». Человеческая хитрость. Раньше он бы назвал это трусостью. Теперь — выживанием.

Когда под копытами его тощего, загнанного скакуна захрустели не камни, а опавшие листья священной рощи, Лаэрон едва не свалился с седла. Воздух здесь пах иначе, чем там, в горах и подземельях. Он пах домом. Сырой корой, мокрой хвоей, тишиной, которая не давила, а укутывала. Тысячелетние дубы стояли вдоль тропы, их корни, подобно застывшим змеям, впивались в каменистую почву. Мох, густой и изумрудный, свисал с ветвей косматыми бородами, и в его глубине мерцали редкие светлячки, хотя до вечера было ещё далеко. Лаэрон глубоко вздохнул и почувствовал, как в груди что-то отпускает — напряжение последних недель схлынуло, оставив после себя лишь выматывающую, звенящую пустоту.

— Стой, кто идёт?!

Из-за корней векового дуба, сплетённых в причудливую арку, бесшумно выступили двое. Серебряные доспехи, украшенные гравировкой в виде переплетённых ветвей, длинные копья с наконечниками, мерцающими голубоватым светом, настороженные глаза с вертикальными зрачками. Стражи границ дома Силь'Верен. Их лица, безупречные и холодные, как у всех эльфов, сейчас выражали лишь одну эмоцию — готовность убить.

Лаэрон поднял голову, убирая с лица спутанные, грязные волосы. Он знал, как выглядит: осунувшийся, в лохмотьях, которые когда-то были добротным плащом, с заросшей щетиной, неслыханной для эльфа.

— Я Лаэрон, сын лорда Силь'вариэна, — голос сорвался на хрип. — Я вернулся.

Стражник, тот, что постарше, с едва заметной сединой в висках (для эльфа — признак почтенного возраста), всмотрелся в его лицо. Узнавание мелькнуло в глазах, сменившись недоверием и брезгливостью — той особенной эльфийской брезгливостью, словно перед ним был не просто эльф, а нечто осквернённое самим прикосновением низших рас.

— Ты... ты должен был быть мёртв. Магистр Вэл'Шан сообщил твоему отцу, что ваш отряд попал в засаду. Выживших нет. Ан-дар миран эль-сарен... — тихо добавил он древнее проклятие, смысла которого Лаэрон не понял, но холодок от него пробежал по спине.

— Вэл'Шан много чего сообщает, — горько усмехнулся Лаэрон, сплёвывая вязкую слюну. — Отведи меня к отцу. И побыстрее. Если я сейчас упаду, вы меня до утра не поднимете.

Лесной дворец дома Силь'Верен не походил на надменный Стальной Шпиль. Он не рвался в небо, не давил величием. Он рос из земли, вплетённый в гигантское, тысячелетнее древо, что звалось Сердцем Леса. Мостки из живых ветвей, залы в дуплах, светящиеся лианы вместо светильников, журчание невидимых ручьёв, вплетённое в самую структуру стен. Здесь всё дышало покоем, мудростью и той особенной, чуждой для постороннего уха музыкой — музыкой вечности. Здесь Лаэрон вырос.

Его вели по этим мосткам, и каждый шаг отдавался болью в натруженных ногах. Мимо скользили слуги и сородичи, бросая на него быстрые, любопытные взгляды. Кто-то ахал, кто-то отворачивался, пряча презрение. Тот, кто вернулся из человеческого плена... Сплетни разлетятся по дворцу быстрее ветра, разносясь вместе с шёпотом листвы.

Наконец они вошли в зал. Он был круглым, с высоким сводом, уходящим в самую крону дерева. Сквозь листья, образовывающие причудливый живой витраж, пробивались лучи заходящего солнца, рисуя на полированном полу из цельного куска янтаря причудливые, вечно движущиеся узоры. Воздух здесь был неподвижен и напоён ароматом старой древесины и сухих трав. В центре, у массивного стола, вырезанного из того же янтаря, стоял ОН.

Лорд Силь'вариэн был стар даже по эльфийским меркам. Его длинные серебристые волосы падали на плечи, лицо, когда-то прекрасное, хранило глубокие морщины — следы не времени, а пережитых утрат, бессонных ночей, проведённых за древними манускриптами, и тяжести власти. Но глаза, тёмно-зелёные, с золотыми крапинками, смотрели остро и цепко, как у молодого следопыта. Мантия, расшитая серебряными ветвями дуба — геральдическим символом их дома — мягко мерцала в полумраке, сотканная из материала, который люди называют «живым шёлком».

Увидев сына, лорд Силь'вариэн замер. На миг его лицо исказилось — боль, радость, неверие — всё смешалось в этом коротком мгновении. А потом он шагнул вперёд, и прежде, чем Лаэрон успел поклониться, отец сжал его в объятиях. Крепко, по-настоящему, как не обнимал уже много лет. Лаэрон почувствовал знакомый запах — сухих чернил, старого пергамента и едва уловимый аромат ладана, которым окуривали священные рощи.

— Я думал, ты погиб, — глухо сказал лорд Силь'вариэн, и его голос, обычно спокойный и властный, дрогнул. — Я думал, я потерял тебя. Эль-силь'арин торо-ност'аэль... Время не принесло утешения.

— Я жив, отец, — Лаэрон прикрыл глаза, чувствуя, как отступает последнее напряжение. — Жив... и принёс вести.

Лорд Силь'вариэн отстранился, но рук с плеч сына не убрал. Он вглядывался в его лицо, отмечая новые шрамы, запавшие глаза, тени, залёгшие под ними. И что-то ещё... что-то неуловимо изменившееся в самом взгляде сына. В нём появилась та жёсткая, обжигающая искра, которую он видел лишь у немногих — у тех, кто прошёл через испытания, ломающие даже эльфов.

— Вижу, — тихо сказал он. — Рассказывай. Всё.

Он подвёл Лаэрона к столу, жестом отослал стражников и, после короткого колебания, кивнул двоим советникам, остававшимся в тени. Старые, проверенные, те, кто помнил ещё отца лорда и видел взлёт и падение многих домов. Лаэрон рухнул на резной стул, чувствуя, как дрожат колени. Ему подали кубок с вином — терпким, холодным, отрезвляющим. Вино обожгло горло, прогоняя остатки дурмана усталости.

И он начал рассказывать.

Говорил долго, сбивчиво, временами замолкая, чтобы сделать глоток и собраться с мыслями. Рассказал о засаде в ущелье, о гибели Талиона, о том, как его взяли в плен. Ожидал увидеть в глазах отца гнев, презрение — эльф должен умереть в бою, а не сдаться людям. Но лорд Силь'вариэн слушал молча, и в его взгляде не было осуждения. Лишь горькая складка у губ стала глубже.

А потом Лаэрон заговорил о Лексе.

— Он не похож ни на одного человека, которого я видел, отец. — Лаэрон сжал кубок так, что костяшки побелели. — Он не маг. Совсем. Но он... он понимает эфир. Видит его. Не чувствует, как мы, а именно видит — структуру, нити, слабые места. Он чинит механизмы Древних. Он сломал боевого голема «Цербера»! В одиночку залез на него и воткнул какой-то свой прибор прямо в кристалл управления. А потом...

— Невозможно, — прошептал один из советников, старый эльф с лицом, похожим на сморщенное печёное яблоко, и глазами, выцветшими от тысячелетий. Его звали Эл'арион, и он был главным хранителем архивов дома. — Големы Древних подчиняются только магии или приказу Магистериума. Это ересь, мальчик! Ты, видно, наглотался их дурмана или попал под морок! Ан-дар миран эль-сарен! Да запнутся твои шаги в вечности, если ты несёшь ложь!

— Он подчинил его себе, — упрямо повторил Лаэрон, не сводя взгляда с отца. — А потом... потом он отпустил меня. Мог убить. Должен был убить. Мы жгли их деревни, мы убивали их детей, мы травили их на полях. А он просто посмотрел на меня и сказал: «Иди. Расскажи своим, что люди не скот». И отпустил.

В зале повисла тишина. Даже ветер за окном, казалось, замер, прислушиваясь. Только где-то высоко в кроне тихо пела невидимая птица.

— Это ловушка! — резко бросил второй советник, высокий, с холодными, как у змеи, глазами и длинными, до пояса, чёрными волосами, стянутыми в хвост. Миртаэль, глава тайной стражи дома, отвечал за безопасность и был известен своей паранойей. — Он хочет, чтобы ты привёл его к нам. Чтобы мы расслабились, а он ударил. Человек не способен на милосердие. Это слабость, которой у них нет. Их учат только выживать, предавать и убивать. Это записано в наших древних свитках.

— Ты не видел его глаз, Миртаэль, — устало возразил Лаэрон. Он перевёл взгляд на старика. — В них не было хитрости. Там была... боль. И надежда. Они смотрят на нас и видят не богов, а убийц. И знаешь, что самое страшное? Они правы.

— Лаэрон! — старый Эл'арион стукнул посохом об пол, и звук этот, глухой и тяжёлый, прокатился под сводами зала. — Ты забываешься! Ты принёс в наш дом заразу сомнений! Люди — это глина, которой мы дали форму. Их существование имеет смысл, только пока они служат нам. Это закон, установленный тысячелетия назад, записанный в «Золотом фолианте» самим Аэрилионом Светозарным! Н'ванна эль-силь'арин! Не смей посягать на основы!

— Закон, установленный теми, кто боялся, — тихо, но отчётливо сказал Лаэрон. Он посмотрел прямо в глаза старику, и в его взгляде мелькнуло что-то новое, чего раньше не было. Твёрдость. Уверенность, рождённая не из книг, а из пережитого. — Я видел, как они умирают, Эл'арион. Не как скот, а как воины. Я видел женщину, которая прикрывала отход своих детей ценой собственной жизни, заслоняя их от наших стрел. Я видел кузнеца, который, истекая кровью, продолжал размахивать топором, потому что за его спиной были раненые. Я видел мальчишку-полукровку, который закричал имя Лекса перед смертью. Это не инстинкты. Это... это то, что мы называем честью. Так откуда она у «глины»? Кто дал им эту искру, если не Кователь, которого мы презираем?

Советники возмущённо загудели. Миртаэль вскочил, его глаза горели.

— Ты принёс в наш дом заразу, мальчик! Эти мысли — ересь, достойная изгнания! Если люди не скот, значит, всё, что мы строили веками — ложь? Значит, наши поля, наша власть, наши законы — это просто... просто резня?

— А разве нет? — в упор спросил Лаэрон, и голос его прозвучал в наступившей вдруг мёртвой тишине, как удар хрустального колокола.

Воздух в зале наэлектризовался. Казалось, ещё миг — и советники набросятся на него. Лица Эл'ариона и Миртаэля исказились от гнева. Но тут поднял руку лорд Силь'вариэн.

— Довольно.

Его голос прозвучал негромко, но в нём была сила, заставляющая замолчать. Сила, которую дают не годы, а мудрость и право говорить от имени всего дома. Все замерли.

Лорд Силь'вариэн медленно обошёл стол и остановился прямо напротив сына. Он смотрел на него долго, изучающе, и в этом взгляде не было ни гнева, ни презрения. Была усталость и какая-то древняя, глубокая печаль, скрытая в самом тёмном уголке его золотистых глаз. И что-то ещё, что уловил только Лаэрон — тень узнавания. Словно отец видел в нём не просто сына, а отражение себя самого, каким он был когда-то, много тысячелетий назад, когда мир ещё не заставил его окаменеть.

На мгновение в глазах лорда Силь'вариэна мелькнуло то, что эльфы называют «ар'фелиэль» — древняя, мучительная память о собственном сомнении, о вопросе, который он когда-то задал себе и на который так и не решился искать ответ. Он подавил это чувство тогда. Сейчас оно всколыхнулось вновь, глядя на сына.

— Ты сильно изменился, сын мой, — наконец произнёс он. — Тот, кто ушёл с отрядом Вэл'Шана, был послушным воином, верящим в превосходство крови. Тот, кто вернулся... он видел то, что не должен был видеть. Или то, что мы все должны были увидеть давно.

— Лорд Силь'вариэн! — воскликнул Миртаэль. — Вы не можете...

— Я могу всё, — оборвал его лорд, и в голосе его зазвенел металл. — Я глава этого дома. И я принимаю решение.

Он помолчал, и в тишине было слышно, как потрескивают светящиеся лианы на стенах, переливаясь мягким, успокаивающим светом.

— Мы не будем вмешиваться. Пока. — Он поднял руку, останавливая новые возмущения. — Мы будем наблюдать. Вэл'Шан и его бароны уверены в своей силе. Они пойдут на этого Лекса и его людей. Если этот человек погибнет, как и сотни до него, значит, всё останется по-прежнему. Но если он выживет... если он сможет победить...

— Если он сможет победить армию баронов? — хрипло переспросил старый Эл'арион. — Это невозможно. У них маги, големы, тысячелетний опыт.

— Тысячу лет назад мы тоже считали, что восстание Святослава невозможно, — тихо сказал лорд Силь'вариэн. — А он несколько месяцев держал оборону в руинах Древних. Люди... они умеют удивлять. Особенно когда им нечего терять. И этот Лекс, судя по всему, умеет дать им надежду. А надежда, как известно, сильнее любого оружия.

Он повернулся к Лаэрону.

— Ты вернёшься к ним, сын мой. Станешь нашим связным. Будешь моими глазами и ушами среди этих людей. И если этот Лекс действительно тот, за кого себя выдаёт, если он сможет доказать свою силу и мудрость... тогда, возможно, у дома Силь'Верен появится новый союзник. А пока — молчи. Никому ни слова. Ни брату, ни матери, ни тем более слугам. Если весть о том, что мы поддерживаем контакт с людьми, дойдёт до Магистериума, нас уничтожат. Сотрут с лица земли, как стёрли Ингрию. Ты понял?

Лаэрон кивнул. В груди его боролись облегчение и новый, незнакомый страх. Он возвращается к людям. Но теперь не как пленник, а как шпион. Или как посол? Он ещё не знал этого сам.

Когда советники, недовольно перешёптываясь, покинули зал, Лаэрон остался один. Он сидел за столом, глядя на янтарную столешницу, и перед глазами снова вставало лицо Лекса. Спокойное, усталое, с глазами, в которых горел тот самый свет, что он видел у умирающего мальчишки.

«Иди. Расскажи своим, что люди не скот».

Он сжал кубок так, что тонкий металл жалобно скрипнул.

В дверь бесшумно вошёл слуга, чтобы убрать со стола. Лаэрон поднял на него взгляд — обычный эльф, немолодой, с потупленными глазами, в простой серой тунике. Сколько таких слуг прислуживают знати? Сколько из них, если присмотреться, имеют в жилах человеческую кровь, скрытую за поколениями? Сколько из них улыбаются в лицо, а ночами проклинают своих хозяев?

Он вспомнил базу Лекса. Тесную, холодную, пропахшую потом и дымом, вечно гулкую от голосов и стука молотов. И лица людей, которые там жили. Они не были счастливы — они выживали. Но когда они смотрели на Лекса, в их глазах загорался огонь. Настоящий, живой огонь. Огонь надежды.

У эльфов такого огня не было. У них была вечность, но не было надежды. Только тусклое, ровное пламя традиций и долга, которое никогда не грело по-настоящему. Оно освещал путь, но не согревало душу.

Лаэрон откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Перед ним стояла та ночь на базе. Он не спал, притворяясь, что дремлет. В главном зале, у потухшего костра, сидели двое. Эрвин, старый ингриец с лицом, изрезанным морщинами, и Айрин. Свет от догорающих углей падал на них, выхватывая из темноты их усталые, но такие живые лица.

Они говорили тихо, но в тишине подземелья, нарушаемой лишь далёким гулом вентиляции, каждое слово отдавалось эхом.

— ...он не такой, как другие, — говорила Айрин. — Он верит, что можно изменить мир. Не магией, не силой — просто... верой. Глупо, да?

— Нет, дитя, — ответил Эрвин, и его голос, скрипучий, как старая дверь, звучал удивительно твёрдо. — В Ингрии говорят: «Кузнец своего счастья». Это значит, что каждый сам куёт свою судьбу. Но чтобы ковать, нужен огонь. Лекс — это наш огонь.

— А если он погаснет?

— Тогда мы будем греть друг друга. Пока не разгорится новый.

Эрвин помолчал, помешивая угли палкой. Потом заговорил снова, и голос его звучал как шёпот самой истории:

— Знаешь, дитя, я много думал об эльфах последнее время. Мы ненавидим их, это свято. Но иногда... иногда мне кажется, что они заслуживают не только ненависти, но и жалости.

— Жалости? — удивилась Айрин.

— Они боятся, — кивнул Эрвин. — Боятся нас. Не нашей силы — её у нас нет. Боятся нашей веры. Нашей способности надеяться. Они живут тысячелетиями и разучились верить. Они знают, что всё проходит, всё тленно. А мы, однодневки, мы умудряемся за свою короткую жизнь зажечь такой огонь, который сжигает их империи. Потому они и пытаются погасить нас как можно раньше. Пока мы не разгорелись.

Лаэрон тогда замер, боясь дышать. Слова старика пронзили его, как стрела. «Они заслуживают жалости». Он, эльф, заслуживает жалости от человека? От того, кого привык считать скотом, глиной, жалким подобием жизни?

Он вспомнил свою жизнь. Бесконечные уроки этикета, изучение древних языков, заучивание наизусть многотомных хроник, политические интриги, в которых каждое слово имело двойное дно, а каждый взгляд — скрытый смысл. Искусство жить, не живя по-настоящему. Искусство чувствовать, не чувствуя боли.

А люди... они плакали, смеялись, злились, любили — по-настоящему, наотмашь, сжигая себя дотла. И в этом сгорании было что-то такое, чего у эльфов не было и не будет никогда. Жизнь. Настоящая, короткая, бесценная жизнь.

Лаэрон открыл глаза. В комнате было темно. Светящиеся лианы на стенах давно погасли, перейдя в ночной режим. Где-то далеко ухнула сова — её крик, низкий и протяжный, прокатился под сводами леса. Тишина стояла мёртвая, неживая — не то что гулкая, полная шорохов и дыхания сотен людей тишина подземелий, где люди спали вповалку, согревая друг друга дыханием.

Он подошёл к окну, вырезанному в стволе дерева. Тонкая, почти прозрачная плёнка, заменявшая стекло, чуть заметно вибрировала от ветра. Внизу расстилался лес, залитый призрачным светом двух лун. Золотая Аэриэль и серебряная Нуриэль висели над горизонтом, их лучи переплетались, создавая на земле кружево из света и тени. Красиво. Безумно красиво. Но где-то там, за горами, в холодной каменной норе, сейчас спят люди, которым он завтра должен будет лгать. Или не лгать? А если рассказать им правду? Что его отец решил наблюдать, выжидать, чью сторону принять?

«Ингрийское понимание чести и свободы».

Лаэрон вспомнил разговор с Эрвином, когда старик объяснял ему, что такое ингрийская «волчья стая». «Мы не боимся смерти, — говорил Эрвин. — Мы боимся предательства. Предать друга — хуже, чем умереть самому».

А что он делал сейчас? Он готовился стать предателем. Для своих — если расскажет людям. Для людей — если будет молчать и шпионить. Выхода не было. Был только выбор: кого предать.

— Кователь, — прошептал Лаэрон имя человеческого бога, впервые в жизни обращаясь к нему. — Если ты существуешь... если ты слышишь меня... дай мне знак. Дай мне понять, что правильно.

Лес молчал. Луны равнодушно светили. Боги не отвечали тем, кто сомневался. Или ответом была сама эта тишина — тишина, в которой только он сам мог найти свой путь.

Лаэрон простоял у окна до рассвета. А когда первые лучи солнца, пробившись сквозь листву, окрасили кроны деревьев в расплавленное золото, он принял решение. Он вернётся к людям. И он расскажет им всё. О наблюдении, о сомнениях отца, о возможном союзе. Потому что ложь, начатая сейчас, уничтожит его душу быстрее, чем любой эльфийский клинок.

Пусть Лекс решает. Пусть люди решают. А он... он сделал свой выбор. Быть может, впервые в жизни — по-настоящему свободный выбор.

Лаэрон улыбнулся — впервые за долгое время. Улыбка вышла кривой, неуверенной, но настоящей. Он больше не был ни эльфом, ни пленником, ни шпионом. Он был просто Лаэроном — тем, кто увидел правду и не смог от неё отвернуться.

Внизу, в лесу, запела птица. Её голос, чистый и звонкий, разнёсся над пробуждающейся землёй, заглушая шёпот вековых деревьев.

День начинался. И впервые за многие годы Лаэрон не знал, что он принесёт. Но это незнание больше не пугало. Оно дарило свободу.

Глава 17. Вечер у костра

Месяц Дурин, 2001 г. Э.С. Время: Поздний вечер Место: Главный зал базы — старая дворфийская крепость в Красных горах

За стенами крепости выла метель.

Настоящая, горная, с тем особенным воем, от которого камень, казалось, вибрировал на низкой, тревожной ноте. Ветер бросал пригоршни снега в невидимые щели, и где-то в вентиляционных шахтах рождался тонкий, заунывный свист, похожий на плач. Но здесь, в главном зале, было тепло.

Огромный костёр в центре пылал жарко и ровно, разгоняя сырость и холод. Дрова — старые балки из разобранных перекрытий, сухие, смолистые — потрескивали, выбрасывая снопы искр, которые взлетали к чёрному от копоти своду и гасли, не долетев. Пламя плясало, отбрасывая причудливые, живые тени на каменные стены, увешанные трофейным оружием — эльфийскими мечами с изогнутыми клинками, дворфийскими топорами, тяжёлыми щитами с глубокими вмятинами от вражеских ударов. Рядом, вперемешку с оружием, висели самодельные иконы — грубо вырезанные из дерева фигурки Кователя, образки Бога-Механизма, выжженные на бересте лики святых, которым молились ещё в Ингрии. Всё это вместе создавало странное, но уютное ощущение защищённости.

Воздух был густым, тёплым, пропитанным десятками запахов: дымом, сосновой смолой, прелой шерстью, потом, а поверх всего — терпким ароматом травяного отвара, который Агафья разливала из огромного закопчённого котла.

Люди собирались у костра не по команде, а сами собой. Рабочий день кончился, патрули сменились, раненые в лазарете были перевязаны и сыты. Те, кто мог, тянулись к огню — погреться, помолчать, послушать, просто побыть рядом. Они рассаживались на грубо сколоченных скамьях, на перевёрнутых ящиках, на охапках прелой соломы, брошенной прямо на каменный пол. Кто-то принёс с собой нехитрое рукоделье: пожилая женщина штопала рваную куртку, молодой парень с нашивкой разведчика точил нож, методично водя камнем по лезвию. Дети — их было много, десятка два — носились между взрослыми, играя в догонялки, но постепенно, утомлённые беготнёй, притихли и жались к матерям.

Шило, как всегда, устроился на самом почётном месте — у большого плоского камня, заменявшего стол. Перед ним стояло несколько глиняных кружек и большой закопчённый чайник, из которого он с важным видом разливал свой знаменитый грибной чай.

— Напиток богов, — вещал он, поднося кружку к носу и шумно вдыхая пар. — Грибы сушёные, мята, чуть-чуть корня солодки для сладости и, самое главное, — он поднимал палец, — капелька мёда. Но мёд только детям и тем, кто сегодня в дозор не идёт. Остальным — строго без сахара, чтоб голова ясная была.

— Дядя Шило, а почему грибной? — спросила маленькая Лада, устроившаяся рядом с Агафьей. — Грибы же невкусные.

— Э, малая, — Шило подмигнул ей, — в этом-то и секрет. Обычный гриб — невкусный, а лесной, северный, который под снегом зимует — он силу даёт. Я, когда в руинах лазал, только им и спасался. Бывало, сутки в завале сидишь, жуёшь сухой гриб и воду пьёшь — и ничего, живёшь. А чай из него... — он закатил глаза, — сам Кователь пил бы, если б не был занят в своей кузнице.

— Врёшь ты всё, Шило, — лениво отозвался Клык, сидевший чуть поодаль, прислонившись спиной к стене. Он не пил чай, просто сидел, глядя на огонь. — Никаких суток в завале ты не сидел. Максимум — полдня, пока гоблины штаны не стащили.

— А вот и сидел! — возмутился Шило, но беззлобно. — И не полдня, а... ну, может, и не сутки, но чай всё равно полезный. Пейте давайте, пока горячий.

Лада взяла кружку обеими руками, осторожно отхлебнула, сморщилась, потом прислушалась к ощущениям и улыбнулась.

— Тёплый, — сказала она. — И правда вкусный.

— А я что говорил? — Шило довольно крякнул.

Агафья, сидевшая рядом с Ладой, помешивала свой отвар деревянной ложкой. На её коленях, положив лобастую голову, дремал Барс. Зверь то и дело вздыхал во сне, и его мохнатые бока мерно вздымались. Агафья машинально чесала его за ухом, и Барс довольно поскуливал, не просыпаясь.

— Ишь ты, — ворчала старуха, — разлёгся, как барин. Полпечи занял. — Бабушка, а можно я его поглажу? — спросил мальчишка лет семи, подошедший поближе. — Погладь, — разрешила Агафья. — Только за ухом, он это любит. И не дёргай за хвост, а то укусит. — Он не кусается, — уверенно заявил мальчик, протягивая руку. Барс приоткрыл один янтарный глаз, лениво глянул на мальчика и снова закрыл, позволив себя гладить.

В другом конце зала, у стены, где висели карты и схемы, сидел Лекс. Он не участвовал в общем разговоре, просто смотрел на огонь, слушал гул голосов и чувствовал, как тяжёлая усталость последних недель понемногу отпускает. Рядом, положив голову ему на плечо, сидела Айрин. Она тоже молчала, только иногда поглаживала его руку.

— Хорошо, — прошептала она одними губами.

— Хорошо, — согласился он.

Из тени у дальнего входа вышел Эрвин. Старый ингриец нёс в руках что-то, завёрнутое в холстину. Он подошёл к костру, сел на низкую скамью, аккуратно развернул свёрток и достал старые гусли. Инструмент был видавшим виды — потёртый, со следами ремонта, но струны, когда Эрвин провёл по ним пальцем, отозвались чистым, певучим звуком.

— Эрвин, — подал голос кто-то из стариков, — сыграй. Давно мы песен не пели.

— Спеть можно, — кивнул Эрвин, перебирая струны. — Только песня у меня сегодня невесёлая. Старая. Ещё мой дед её пел, когда я маленьким был.

— Ничего, — отозвалась женщина с ребёнком на руках. — Пусть старая. Сейчас всё старое — как родное.

Эрвин кивнул, помолчал, собираясь с мыслями, и запел. Голос у него был негромкий, скрипучий, но в нём чувствовалась та особая сила, которая бывает только у стариков, спевших за свою жизнь тысячи песен.

«Ой, да по северным кручам, по каменным тропам, Шёл дружинник домой после сечи. За спиною — щит битый, в руке — крепкий лук, А на сердце — ни радости, ни встречи.

Ой, да встретила его в чистом поле беда, Черным вороном над головой закружила. Не вернуться ему в отчий дом никогда, Только память о нём след свой не остыла.

А над Ингрией-рекой туманы плывут, Ветры стонут в разорённых селеньях. Кто погиб — те теперь в вечном строю, Кто остался — тот в новых сраженьях...»

Песня лилась, простая и печальная, и люди слушали, затаив дыхание. Кто-то тихонько подпевал, кто-то просто сидел, глядя в огонь, и каждый видел в этом огне что-то своё. Айрин, услышав знакомые слова, чуть заметно улыбнулась и начала подпевать. Голос её, чистый и высокий, вплёлся в голос Эрвина, и песня зазвучала по-новому — светлее, что ли.

Когда последние аккорды затихли, в зале повисла тишина. Слышно было, только как потрескивают дрова да гудит за стенами метель.

— Хорошая песня, — сказал Кор-Дум, нарушая молчание. Дворф сидел на перевёрнутом ящике, задумчиво поглаживая бороду. — У нас, дворфов, тоже такие есть. Только наши — про горы, про руду, про то, как кланы воевали. — А ты спой, — предложил кто-то. — Я не певец, — отмахнулся Кор-Дум. — Я кузнец. Мой голос — молот. А вот рассказать что-то могу.

Он подбросил дров в костёр, дождался, когда пламя разгорится ярче, и заговорил:

— В молодости я, как все дворфы, прошёл через «Пир Перемены». Это обряд такой. Когда тебе исполняется пятьдесят лет, ты должен покинуть клан ровно на год и отправиться в странствие. Жить среди других рас, учиться у них ремёслам, обычаям, думать. А потом вернуться и рассказать, что видел, и показать, что сделал своими руками.

— Пятьдесят лет? — удивился молодой парень, Демид. — Это ж сколько времени!

— Для дворфа — самый раз, — усмехнулся Кор-Дум. — Я тогда был молодой, горячий. Уши торчат, борода ещё не отросла как следует. И отправился я к людям. К тем, кто в долинах жил, у подножия гор. Думал, ну, люди, что с них взять? Поживу год, сделаю какую-нибудь поделку и вернусь.

Он помолчал, глядя на огонь.

— А они меня... приняли. Не как чужака, не как дворфа из клана, а просто — как человека. Работал я в кузнице у местного мастера. Звали его Ратибор.

При этом имени Зураб, сидевший у стены с топором на коленях, поднял голову. В глазах его мелькнуло что-то живое, тёплое.

— Ратибор был лучшим кузнецом в округе, — продолжал Кор-Дум, не замечая реакции Зураба. — Он научил меня тому, чего я не знал. Не просто металл ковать, а... чувствовать его. Слышать, как он поёт под молотом. У дворфов это в крови, но мы привыкли делать по-своему. А он показал другой путь. Ингрийский.

Зураб сжал топорище так, что костяшки побелели.

— И что было дальше? — спросила Лада, заворожённо глядя на дворфа.

— А дальше — год прошёл, — Кор-Дум развёл руками. — Я вернулся в клан, принёс с собой клинок, который выковал вместе с Ратибором. Старейшины долго его рассматривали, ощупывали, даже пробовали на зуб. А потом сказали: «Хорошая работа. Ты вырос, парень». С тех пор я иначе на людей смотрю.

Он перевёл взгляд на Зураба.

— Ратибор был твоим отцом, да?

Зураб медленно кивнул.

— Был, — сказал он глухо. — Эльфы сожгли деревню. Он погиб, спасая соседей.

— Я знаю, — тихо ответил Кор-Дум. — Прости. Я не хотел бередить рану.

— Ничего. — Зураб провёл рукой по лицу, словно смахивая невидимую паутину. — Он... он был хорошим мастером. Лучшим.

Повисла тишина. Айрин, чувствуя напряжение, мягко заговорила:

— Расскажи о нём, Зураб. Каким он был?

Зураб долго молчал. Потом заговорил, и голос его звучал непривычно мягко — в нём не было той привычной мрачной решимости, только тихая, светлая грусть.

— Он учил меня ковать, когда я ещё под стол пешком ходил. Поставит меня на чурбак, даст в руки маленький молоточек и показывает: «Смотри, сынок. Металл — он живой. Он дышит. Ты должен не бить его, а уговаривать. Тогда он тебя слушаться будет». Я сначала не понимал. Думал, сила решает. Сильнее ударишь — лучше выйдет. А он смеялся и говорил: «Сила — это для дураков. Умный кузнец не силой бьёт, а терпением».

Он замолчал, глядя на огонь. В свете костра его обожжённое, израненное лицо казалось высеченным из камня, но в глазах стояла влага.

— Я до сих пор слышу его голос, — добавил он тихо. — Когда работаю. Особенно когда что-то не получается. Он как будто стоит за спиной и шепчет: «Не спеши, сынок. Угли раздуй, дай металлу нагреться как следует. А потом уж бей».

Эрвин тронул струны, и полилась новая мелодия. Не печальная, как первая, а светлая, тягучая, похожая на отражение солнца в воде.

— Это старинная, — сказал он. — Ещё мой дед пел. Про кузнецов.

И запел, и люди подхватили — сначала неуверенно, потом громче:

Бей, молот, бей, куй, рука, Чтобы сталь звенела, как река. Чтобы клинок был острым, как зима, Чтоб не сломала вражеская тьма.

Куй, кузнец, свою судьбу, Чтоб не сломалась в час беды, Пусть враг готовит нам беду — Мы выстоим, как скалы и льды!

Песня лилась, и люди улыбались, и даже Зураб, обычно мрачный и нелюдимый, чуть заметно кивал в такт.

Когда песня стихла, все повернулись к Шило. Обычно он уже давно бы встрял с какой-нибудь байкой, но сегодня молчал. Сидел, глядя в огонь, и кружка с чаем давно остыла в его руках.

— Шило, — окликнул его Клык. — Ты чего притих? Заболел?

Шило поднял голову. Лицо его, обычно кривящееся в ехидной усмешке, сейчас было серьёзным, почти печальным.

— Не заболел, — ответил он тихо. — Задумался.

— О чём? — спросила Лада.

Шило посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на огонь и заговорил:

— Я вам сейчас не шутку расскажу. А правду. Одну из тех, про которые шутить нельзя.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Когда я ещё в Механосе сталкерствовал, был у меня напарник. Звали его Рыжий. Не потому что рыжий, а потому что фамилия такая — Рыжов. Мы с ним вместе в руинах лазали, вместе артефакты искали, вместе от эльфов удирали. Надёжный был парень. Молчаливый только. Слово лишнее редко скажет, но если скажет — резаное, как ножом.

Все притихли, слушая.

— И вот однажды нашли мы одну нору. Глубокую, старую, ещё со времён Древних. Там, по слухам, склад боеприпасов был. Или что-то в этом роде. Решили залезть. Рыжий говорит: «Шило, давай я первый. У меня чутьё на ловушки лучше». А я упёрся: «Нет, я пойду, я легче, если обвалится — быстрее выберусь». Спорили, спорили, в итоге он пошёл первым.

Шило сжал кружку так, что пальцы побелели.

— И напоролся. На ловушку. Я даже не понял, что случилось — просто пол под ним ушёл, и он провалился в какую-то яму. Я кричу: «Рыжий! Рыжий, ты жив?!» А он снизу: «Жив, ногу сломал. Ты не лезь, тут колья на дне, я еле увернулся». Я верёвку кинул, он ухватился, я тяну. А верёвка старая, гнилая... — Голос его сорвался. — Она лопнула. Он упал. Я слышал, как он крикнул... и всё. Тишина.

В зале стало совсем тихо. Даже дрова перестали потрескивать.

— Я три дня там просидел, — продолжал Шило. — У входа в эту нору. Ждал, может, он вылезет. Не вылез. А потом вернулся в город и с тех пор... шучу. Всё время. Потому что если не шутить, я с ума сойду. Каждую ночь вижу, как он летит в эту чёртову яму, и верёвка в руках лопается.

Он замолчал. Никто не решался прервать тишину.

Клык, сидевший рядом, молча положил руку ему на плечо. Шило вздрогнул, посмотрел на него и слабо улыбнулся.

— Ладно, — сказал он. — Проехали. Я не за тем это рассказал, чтоб вы жалели. А чтобы поняли: жизнь — она хрупкая. Как та верёвка. И дорожить каждым днём надо. Каждым часом. Особенно когда вокруг такие люди, как вы.

Он поднял кружку, сделал глоток остывшего чая и скривился.

— Фу, гадость холодная. Агафья, подлей-ка горяченького. А то я тут распинаюсь, а чай стынет.

Агафья молча взяла его кружку, налила горячего отвара из котла и вернула.

— Пей, — сказала она просто. — И не дури. Живой ты, и ладно.

Шило кивнул и уткнулся в кружку.

Клык, сидевший рядом, тихо спросил, когда остальные отвлеклись на разговоры:

— Ты никогда не рассказывал, как встретил Малого.

Шило вздохнул, покосился на него.

— А чего рассказывать? Нашёл в трущобах. Он воровал, чтобы выжить. Я думал, не протянет и года — тощий, бледный, глаза как у затравленного зверька. А он... выжил. И вон как...

Голос его дрогнул.

— Он меня дядей Шило звал. Только он. Больше никто.

Клык молча кивнул. Они сидели, глядя на огонь, и каждый думал о своём.

В углу зала Эрвин собрал вокруг себя детей. Он сидел на низкой скамье, держа на коленях плоский камень, на котором были выцарапаны какие-то символы.

— Смотрите, — говорил он, водя пальцем по линиям. — Это — древние руны. Ингрийские. Вот эта, похожая на птицу, называется «Радость». А эта, с колесо с зубцами — «Защита». А это — ваши имена. Хотите, научу писать?

Дети, среди которых была и Лада, сгрудились вокруг него, разглядывая загадочные знаки.

— А моё имя можно написать? — спросила девочка лет восьми.

— Можно, — кивнул Эрвин. — Вот смотри. Л — это линия, похожая на лестницу. А — треугольник, как дом. Д — круг с палочкой. Видишь, просто.

Девочка старательно вывела пальцем по камню, и Эрвин поправил её движение.

— Молодец. У тебя хорошо получается.

Лада, наблюдавшая за этим, вдруг задрала рукав и показала на свою руку, где под кожей слабо светился знак — круг, три пересекающиеся линии, мелкие чёрточки по краям.

— А это что? — спросила она.

— Это наш общий знак, — ответил Эрвин. — Знак Символа. Он означает, что мы все вместе. Что мы — один народ.

— А моё имя тут есть? — спросила Лада, вглядываясь в узор.

— Имени тут нет. Но есть место, куда ты можешь его добавить. Видишь эти чёрточки по краям? Каждый, кто носит знак, может добавить свою. Что-то важное для себя.

Лада задумалась, потом осторожно провела пальцем по одной из чёрточек.

— Я добавлю... куклу, — сказала она. — Мою куклу.

— Добавишь, — кивнул Эрвин. — Когда подрастёшь.

В другом конце зала Клык, глядя на эту сцену, вдруг закатал рукав своей куртки. На предплечье у него тоже был знак — свежий, ещё чуть розоватый по краям, но уже успевший зажить.

— Смотри-ка, — усмехнулся Шило, заметив это. — И ты туда же.

— А ты? — спросил Клык.

Шило помялся, потом тоже задрал рукав. Под грязной тканью на его запястье виднелся точно такой же узор.

— Агафья уговорила, — буркнул он. — Сказала, для здоровья полезно. И чтоб я не выделывался.

— Врёшь, — сказал Клык. — Сам захотел.

— Ну, захотел, — не стал спорить Шило. — Думаешь, я один такой умный? Все пошли, и я пошёл. Чтоб не хуже других быть.

Барс, дремавший у ног Агафьи, вдруг поднял голову и ткнулся носом в ладонь старухи. Агафья машинально почесала его за ухом, и зверь довольно заурчал.

— Ишь ты, — проворчала она. — Тоже хочешь знак?

Она достала из кармана уголёк и, пока Барс не успел увернуться, быстро нарисовала у него на груди, прямо на мохнатой шкуре, тот самый символ — круг с тремя линиями.

— Вот, — сказала она. — Теперь ты тоже наш. До первой бани.

Дети, наблюдавшие за этим, засмеялись. Барс посмотрел на свою грудь, попытался лизнуть рисунок, но, поняв, что не достанет, успокоился и снова положил голову на лапы.

Лада подбежала к нему, присела на корточки и погладила.

— Ты красивый, — сказала она. — И тёплый.

Барс приоткрыл один глаз, лизнул её руку и снова закрыл.

Время шло. Костёр понемногу догорал, угли оседали, роняя последние искры. Дети, утомлённые долгим вечером, начали засыпать прямо на руках у матерей, на коленях у стариков, на охапках соломы у стены.

Лада, сидевшая у Агафьи, вдруг клюнула носом, пошатнулась и привалилась к старухе.

— Спи, малая, — тихо сказала Агафья, поправляя на ней тряпицу. — Спи, я тут.

Она погладила девочку по голове, и Лада, вздохнув во сне, прижалась к ней крепче.

Другие дети тоже засыпали. Мать с младенцем, та самая Дарья, которую Лекс видел в первый день, баюкала малыша, тихо напевая. Рядом с ней, свернувшись калачиком, спала Злата, её старшая дочь. На запястье у девочки, чуть заметно в свете углей, светился знак — такой же, как у всех.

Взрослые говорили тише, чтобы не разбудить детей. Гул голосов стих, превратившись в тихий, уютный шум, похожий на дальний говор ручья.

— Хорошо сегодня, — сказал кто-то. — Как дома.

— А это и есть дом, — ответил другой. — Теперь здесь наш дом.

Лекс, сидевший всё это время неподвижно, вдруг почувствовал, как Айрин вздохнула и чуть крепче прижалась к его плечу.

— Устала? — спросил он тихо.

— Нет, — ответила она. — Просто... хорошо. Тепло. И люди... они теперь не просто люди. Они — наши.

— Наши, — согласился он.

Из угла, где сидел Эрвин с детьми, донёсся тихий говор. Он учил их новым рунам, но уже шёпотом, чтобы никого не разбудить. Дети, несмотря на поздний час, слушали его с жадным вниманием.

— А это что? — спрашивал мальчишка.

— Это «Путь», — отвечал Эрвин. — Линия, которая идёт вдаль. Видишь, она не прямая, а с изгибами. Потому что путь никогда не бывает прямым.

— А моя мама пошла по пути? — спросила вдруг Лада, не открывая глаз. Она не спала, просто лежала с закрытыми глазами.

Эрвин помолчал, потом ответил тихо, но твёрдо:

— Пошла, дитя. И теперь её путь соединился с твоим. Навсегда.

Лада кивнула и, кажется, наконец уснула.

Кор-Дум подбросил в костёр последнее полено. Пламя вспыхнуло ярче, осветив зал, и тут же угасло, оставив после себя ровное, тёплое свечение углей.

— Завтра новый день, — сказал он. — Пора и честь знать.

Люди начали расходиться. Кто-то уносил спящих детей, кто-то просто поднимался и, кивнув на прощание, уходил в свои каморки. Зал постепенно пустел.

Клык и Шило ушли последними из тех, кто сидел у костра. Шило, проходя мимо Лекса, задержался на секунду.

— Командир, — сказал он тихо. — Ты это... не бери в голову. Всё, что я рассказал. Я просто... выговориться надо было.

— Понимаю, — ответил Лекс. — Спасибо, что рассказал.

Шило кивнул и, прихрамывая, пошёл к выходу.

В зале остались только Лекс, Айрин, Агафья с уснувшей Ладой, Барс да несколько стариков, которые, видимо, решили досидеть до самого утра.

Агафья осторожно, стараясь не разбудить девочку, поднялась.

— Пойду я, — сказала она. — В лазарет. А эту... — она кивнула на Ладу, — с собой заберу. Пусть там спит. Тепло.

Она ушла, прижимая к себе спящую девочку. Барс, потянувшись, побрёл за ней.

Лекс и Айрин остались одни. Костёр догорал, угли тихо шипели, роняя последнее тепло.

— Пойдём? — спросила Айрин.

— Посидим ещё немного, — ответил он. — Здесь хорошо.

Она кивнула и снова прижалась к его плечу.

Некоторое время они сидели молча, глядя, как угли постепенно тускнеют, превращаясь в серый пепел. Тишина была уютной, наполненной только их дыханием и далёким гулом вентиляции.

— Лекс, — вдруг тихо сказала Айрин. — А на твоей родине... там тоже пели у костра?

Он задумался. Вспомнил далёкие, почти забытые картинки: студенческие костры, гитару, друзей, которые давно остались в другой жизни.

— Пели, — ответил он. — Только песни были другие.

— Споёшь? — попросила она. — Одну. Самую простую. Я хочу услышать, как поют у тебя дома.

Лекс помолчал. Потом, словно решившись, тихо запел. Голос у него был негромкий, чуть хрипловатый, но в нём звучала та особенная, тёплая нота, которая появляется только когда поёшь для самых близких.

«Изгиб гитары жёлтой ты обнимаешь нежно, Струна осколком эха пронзит тугую высь. Качнётся купол неба, большой и звёздно-снежный... Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!

Качнётся купол неба, большой и звёздно-снежный... Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!

Как отблеск от заката, костёр меж сосен пляшет. Ты что грустишь, бродяга? А ну-ка, улыбнись! И кто-то очень близкий тебе тихонько скажет: Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!

И всё же с болью в горле мы тех сегодня вспомним, Чьи имена, как раны, на сердце запеклись, Мечтами их и песнями мы каждый вздох наполним. Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!»

Он пел негромко, почти шёпотом, и слова песни, странные для этого мира, ложились на тишину зала, как падающий снег — мягко, неслышно, но оставляя след.

Айрин слушала, затаив дыхание. Когда он замолк, она долго смотрела на него, потом прошептала:

— Красиво... О чём эта песня?

— О том, что мы все вместе, — ответил он. — О том, что даже когда мы теряем близких, мы собираемся у костра и вспоминаем их. И это помогает жить дальше. И о том, как хорошо, что мы есть друг у друга.

— «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались», — повторила Айрин, пробуя слова на вкус. — Простые слова, а сколько в них... правды.

Она улыбнулась и поцеловала его в щёку.

— Спасибо, — сказала она. — Теперь и я знаю песню твоей родины. И она мне нравится.

Угли догорели совсем. В зале стало темно, только слабый отблеск от кристаллов на стенах давал чуть заметный свет.

— Пойдём, — сказала Айрин, поднимаясь.

Он встал, и они, взявшись за руки, пошли к выходу. В дверях Лекс обернулся.

В зале было пусто и тихо. Только пепел от костра слабо серел в центре, да на стенах мерцало оружие, поблёскивая в темноте. Пахло дымом, травами, сном.

— Что ты видишь? — спросила Айрин, останавливаясь рядом.

— Дом, — ответил он просто. — Я вижу дом.

Она улыбнулась и, потянув его за руку, вывела в коридор.

Дверь за ними закрылась. В зале остались только угли, тишина и память о сотне голосов, которые совсем недавно звучали здесь, сливаясь в единый, тёплый гул.

Где-то за стенами выла метель. Но здесь, внутри, было тихо, тепло и спокойно.

И это чувство семьи, единства и дома витало в воздухе, как невидимый дым, согревая даже тех, кто уже спал.

А в маленькой комнате, которую они делили, Лекс и Айрин сидели на краю лежанки, глядя друг на друга.

— Спой ещё раз, — попросила она. — Тот самый припев. Тихо.

И он запел снова, совсем тихо, почти без голоса, только напев:

«Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались...»

Айрин, слушая, засыпала у него на плече.

За стенами выла метель. Но здесь, в их маленьком мире, было тепло.

И завтра наступит новый день.

Интерлюдия 4. "Грым 2". Искра в тишине

Месяц Дурин, 2001 г. Э.С. Время: Несколько недель спустя Место: Глубинные уровни Старого Города («Гнездо») — ниже тех мест, куда добирался Лекс

Время здесь текло иначе. Грым давно перестал пытаться его измерять — чёрточки на стенах множились, но ни одна из них не приближала к ответу. Были только сон, еда, путь и снова сон. Иногда он думал, что сам стал частью этого места — таким же древним, забытым, медленно превращающимся в камень.

Тепло в груди, оставленное кристаллом-учителем, не исчезало — оно стало частью его самого, тихим, ровным пульсом, который Грым почти перестал замечать. Почти. Но когда становилось совсем невмоготу, когда темнота давила на глаза, а тишина — на уши, он клал руку на грудь и чувствовал этот слабый, успокаивающий ритм. Там, в глубине, кто-то был. Кто-то ждал.

Голос молчал уже много дней. Грым не тревожил его — решил, что учитель устал или просто наблюдает. Он привык к одиночеству, научился с ним дружить. Но сегодня, стоя на пороге огромного зала, он почувствовал, как тепло в груди вдруг дрогнуло, пульс участился.

— Ты чувствуешь это? — раздалось в голове. Тихий, скрипучий голос, почти забытый за недели молчания.

Грым вздрогнул от неожиданности. Сердце заколотилось.

— Учитель? Ты здесь!

— Я всегда здесь, маленький воин, — ответил голос, и в нём послышалась усталая усмешка. — Просто копил силы. Говорить с тобой... непросто. Это требует энергии. А здесь, внизу, её немного.

— Я думал, ты ушёл, — прошептал Грым, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Думал, я один.

— Один? — Голос помолчал. — Ты никогда не был один. Я просто ждал, когда ты перестанешь бояться. Ты перестал. Я горжусь тобой.

Грым улыбнулся. Впервые за многие дни — по-настоящему, тепло.

Зал, в который он попал, поражал размерами.

Куполообразный потолок уходил в непроглядную высь, и свет фонаря терялся там, не в силах достичь вершины. По стенам, ровными рядами, тянулись ниши. В каждой — механизм. Не дроид, нет. Нечто большее. Грым насчитал не меньше сотни — огромные, в рост человека, конструкции, напоминающие скелеты каких-то фантастических существ. Металлические рёбра, сочленения, пустые глазницы сенсоров.

— Зал Ожидания, — тихо произнёс голос. — Здесь законсервированы боевые единицы. Они ждали приказа много тысяч лет.

— Они опасны? — Грым невольно попятился.

— Нет. Их кристаллы питания истощены. Это просто... памятники. Как те, наверху. Но смотри внимательно. В центре — кое-что другое.

Грым медленно прошёл вдоль ряда, касаясь пальцами холодного металла. Под рукой он чувствовал слабую вибрацию — не жизнь, но её отголосок. Ожидание.

В центре зала возвышался постамент. На нём, в коконе из светящихся нитей, покоился дроид. Не такой, как те, что стояли в нишах, — меньше, изящнее, с множеством тонких манипуляторов, похожих на пальцы. Его корпус был испещрён царапинами и вмятинами, одна секция отсутствовала вовсе, открывая взгляду путаницу проводов и микросхем. Но главное — в его груди, за прозрачной пластиной, слабо пульсировал кристалл. Не мёртвый, как у остальных, а живой. Редкие, прерывистые вспышки света.

— Ремонтный дроид малого класса, — сказал голос, и в нём послышалось что-то похожее на удивление. — Они были самыми живучими. Этот... он ещё держится. Но его память повреждена, процессоры перегреваются. Он умирает.

— Можно его спасти? — выдохнул Грым.

Долгая пауза. Тепло в груди пульсировало сильнее.

— Можно попытаться, маленький воин. Но это будет трудно. У тебя нет ни схем, ни инструкций. Только твои руки и мои подсказки. Хочешь попробовать?

Грым посмотрел на свои руки. Перепачканные, в мелких царапинах, но сильные. Руки кузнеца. Руки его отца.

— Хочу, — сказал он твёрдо.

В одном из боковых ответвлений зала обнаружилась комната — не то мастерская, не то склад. Там были инструменты: паяльники с кристаллическими наконечниками, тонкие щупы, мотки проводов, запасные детали в герметичных контейнерах. И главное — несколько небольших ремонтных дроидов, сложенных в углу, как ненужный хлам.

Грым поселился в этой комнате. Спал на куске мягкого материала, похожего на резину, ел синтезаторные брикеты (их запас в рюкзаке таял, но голос молчал, и Грым не знал, где искать новый синтезатор), пил воду из фляги, пополняя её из найденного здесь же крана.

А в свободное время — которого было бесконечно много — он пытался понять, как устроен дроид.

— Сначала разбери его полностью, — советовал голос. — Не бойся сломать. Он уже почти мёртв. Ты должен понять, как он дышит.

Грым разобрал. Деталь за деталью, сверяясь с интуицией и редкими подсказками. Некоторые контакты были оплавившимися, некоторые — просто оторваны. Он очищал, паял, соединял заново.

— Этот кристалл — его сердце, — объяснял голос, когда Грым добрался до центрального элемента. — Видишь трещину? Она неглубокая, но со временем разрастётся. Нужно закрепить поле. У тебя есть маленький кристалл-стабилизатор? Вон там, в ящике.

Грым находил, закреплял, паял. Пальцы работали быстро, уверенно — будто сами знали, что делать. Голос подсказывал, иногда ошибался, сбивался, но Грым чувствовал: учитель тоже учится. Вместе с ним.

— Ты способный ученик, маленький воин, — сказал голос однажды, когда Грым, утомлённый, откинулся на спину и закрыл глаза. — Быстрее, чем я ожидал.

— Просто я дворф, — ответил Грым, не открывая глаз. — Металл — это моё.

— Да, — согласился голос. — Металл — ваше. А жизнь — наша общая. Мы все когда-то были одним народом, прежде чем разделиться. Ты — напоминание о том, что мы потеряли.

Грым не совсем понял, но спорить не стал.

Прошло, наверное, несколько дней. Грым потерял счёт времени, погружённый в работу. Руки привыкли к тонким инструментам, пальцы перестали дрожать. Он чувствовал металл — так, как учил его отец в кузнице, но здесь было иначе. Там он чувствовал тепло и податливость, здесь — токи и импульсы. Там он ковал, здесь — исцелял.

Он думал об отце. О том, как Кор-Дум, нахмурив брови, рассматривал бракованную деталь и говорил: «Металл помнит, сынок. Он помнит каждый удар. Если будешь бить со злостью, он треснет. Если с любовью — выдержит». Грым не совсем понимал тогда, что значит «бить с любовью». Теперь, глядя на беспомощного дроида, который доверчиво открывал ему свою начинку, он начинал понимать.

— Я тебя починю, — шептал он, впаивая очередной контакт. — Ты только держись.

— Он слышит тебя, — тихо сказал голос. — Его сенсоры ещё работают. Твои слова — тоже лекарство.

Эфирная буря пришла без предупреждения.

Она всегда приходила без предупреждения, но к этому невозможно было привыкнуть. Воздух загустел, стал вязким, как патока. В ушах зазвенело. Грым выронил инструмент, схватился за голову.

— Дыши, маленький воин, — раздался голос учителя, на этот раз тревожный, но твёрдый. — Это буря. Ты знаешь, что будет дальше. Помни: всё, что ты увидишь — ложь.

— Я знаю, — прохрипел Грым. — Я знаю...

Но знание не помогало. Реальность поплыла, расслоилась.

Отец стоял прямо перед ним.

Настоящий, живой — с закопчённым фартуком, с молотом в руке, с тем самым выражением лица, которое появлялось у него, когда Грым портил заготовку. Только глаза были не отцовские. Чужие. Злые.

— Сынок, — сказал Кор-Дум, и голос его звучал искажённо, с металлическим эхом. — А я тебя ищу. Всё ищу. Думал, ты погиб. А ты тут... игрушками занимаешься?

— Не слушай! — голос учителя пробивался сквозь шум, но слабел, тонул в вое бури.

— Отец... — Грым попятился, врезался спиной в стену. — Это не ты. Это буря.

— Не я? — Кор-Дум шагнул ближе, и его лицо исказилось гримасой гнева. — Конечно, не я! Настоящий отец там, наверху, головой об стены бьётся, а ты здесь прохлаждаешься! Ты думаешь, он поверит, что ты его не бросил? Он будет ненавидеть тебя! Презирать!

— Замолчи!

— Это эхо твоего страха! — голос учителя пробился снова, слабый, но отчётливый. — Ты боишься, что отец отвернётся. Но он — не этот призрак. Он ждёт тебя. Помни об этом!

Грым зажмурился изо всех сил, вцепился в амулет отца. Металл обжигал пальцы — или это казалось?

А рядом с Кор-Думом возникла вторая фигура. Лекс — такой, каким Грым его запомнил, но с пустыми, мёртвыми глазами.

— Ты думаешь, Лексу есть до тебя дело? — усмехнулся призрак. — Он о тебе и не вспоминает. У него своих забот полно. Армия, эльфы, война. А ты кто? Щенок, который заблудился в подземельях. Ты ему не нужен.

— Это неправда! — закричал Грым. — Лекс... он... он хороший! Он меня искал!

— Правда в том, что он искал, — голос учителя зазвучал громче, перекрывая вой бури. — Я видел его следы в верхних уровнях. Он спускался за тобой. Но обвал отрезал путь. Он не бросил тебя, Грым. Он пытался.

Искал? Спускался? Грым замер. Этого он не знал.

— Держись за эту мысль, маленький воин. Это правда. А всё остальное — ложь. Ты справишься.

Грым стиснул зубы, сжал амулет, представил лицо отца — настоящее, доброе, с лучиками морщин у глаз. Представил Лекса — усталого, но живого, с тёплой улыбкой.

— Вы не настоящие, — прошептал он. — Вы просто эхо. Я знаю, кто я. Я — Грым, сын Кор-Дума. Меня ждут. Я вернусь.

Иллюзии дрогнули, поплыли, растворились в воздухе.

Буря ещё длилась — воздух вибрировал, искрил, но видения исчезли. В углу комнаты, там, где лежал полуразобранный дроид, мигал красным огонёк.

Грым подполз, дрожащими руками взял инструмент.

— Я справился, — прошептал он. — Спасибо, учитель.

— Ты справился сам, — ответил голос. — Я только напомнил. Это твоя победа.

Он назвал его Писком.

Маленький ремонтный дроид, которого Грым собирал несколько дней, ожил не сразу. Сначала он просто мигал — хаотично, беспорядочно, как новорождённый, пытающийся сфокусировать взгляд. Потом начал издавать звуки — тонкие, жалобные, похожие на писк запертого котёнка.

— Ну давай, — подбадривал его Грым, впаивая последний контакт. — Давай, маленький. Ты сможешь.

— Его центральный процессор восстанавливается, — прокомментировал голос. — Медленно. Но он слышит тебя. Говори с ним. Твой голос помогает.

— Ты мой друг, Писк, — сказал Грым, поглаживая холодный металл корпуса. — Я тебя не брошу.

Дроид дёрнулся, его манипуляторы заскребли по столу. Один глаз-сенсор засветился тусклым красным, потом погас, замигал снова. Из динамика донёсся треск, шипение — и вдруг голос.

Прерывистый, искажённый, с провалами и помехами, но голос.

— ...си... сте... ма... за... груз... ка... вы... пол... не... на... на... двад... цать... про... цен... тов... Об... на... ру... же... но... кри... ти... чес... кое... по... вреж... де... ние...

— Ты жив! — заорал Грым, подпрыгивая на месте. — Жив! Слышишь меня?

— Не кричи, — мягко одёрнул его голос учителя. — Его сенсоры чувствительны. Говори тихо.

— Извини, — Грым понизил голос. — Ты меня слышишь, Писк?

Дроид замигал чаще. Его уцелевший манипулятор дёрнулся, словно пытаясь за что-то ухватиться.

— Иден... ти... фи... ка... ция... — прохрипел он. — Не... из... вест... ный... био... ло... ги... чес... кий... объ... ект... Оп... ре... де... ля... ю... уро... вень... уг... ро... зы...

— Он идентифицирует тебя как потенциальную угрозу, — перевёл голос учителя. — Это защитный протокол. Нужно его отключить. Найди на его корпусе маленькую панель с символом глаза. Нажми и держи три секунды.

Грым нащупал, нажал. Дроид замер, его глаз погас, потом засветился снова — уже ровным, зелёным светом.

— Уг... ро... за... не... опре... де... ле... на... — пробормотал он. — Пе... ре... клю... че... ние... на... дру... же... ствен... ный... про... то... кол...

— Он принял тебя за друга, — удовлетворённо сказал голос. — Теперь можешь говорить.

— Я не угроза, — повторил Грым. — Я друг. Я тебя починил.

— Друг? — переспросил дроид. — По... ня... тие... не... опоз... на... но... За... груз... ка... аль... тер... на... тив... ных... про... то... ко... лов... По... ис... к... в базе... дан... ных... Об... на... ру... же... но... уста... рев... шее... оп... ре... де... ле... ние... „Друг“... су... щест... во... ока... зы... ва... ю... щее... по... мощь... без... воз... мезд... но... Кор... рек... ти... ров... ка... про... то... ко... лов...

Он мигнул, и его глаз сфокусировался на Грыме.

— При... ветст... вую... те... бя... друг... — сказал он. — Я... есть... По... мо... га... тель... Класс... 3... Мо... дель... 7... Се... рий... ный... но... мер... стёрт... тре... бу... ет... ся... вос... ста... нов... ле... ние...

— Я назову тебя Писк, — объявил Грым. — Потому что ты пищишь.

Дроид помолчал.

— Имя... при... ня... то... — наконец ответил он. — Писк...

Грым рассмеялся. Смех вырвался сам собой, громкий, счастливый, и эхо заметалось по мастерской.

— Ты сделал невозможное, маленький воин, — тихо сказал голос учителя. — Ты вернул к жизни то, что считалось мёртвым. Ты — настоящий мастер.

— Спасибо, учитель, — ответил Грым. — Без тебя я бы не справился.

— Справился бы, — возразил голос. — Просто дольше. Но я рад, что смог помочь.

Писк говорил мало и с трудом. Каждое слово давалось ему мучительно — процессоры перегревались, память фрагментировалась, и он то и дело зависал на несколько минут, перезагружаясь. Но когда он говорил, Грым слушал, затаив дыхание. А голос учителя терпеливо переводил и дополнял обрывочные фразы.

— *...сек... тор... 7-Г... — бормотал Писк, когда Грым спросил его, есть ли в городе что-то важное. — Зал... Про... буж... де... ни... я...*

— Зал Пробуждения? — переспросил Грым. — А что это?

— Цен... траль... ный... узел... уп... рав... ле... ни... я... — ответил Писк. — Глав... ный... Ар... хи... тек... тор... спит... там...

— Архитектор? — у Грыма перехватило дыхание. — Как тот, что в браслете у Лекса?

— Не совсем, — вмешался голос учителя. — Архитектор в браслете Лекса — малая копия, интерфейс. Главный Архитектор — это центральный ИИ всего города. Он управлял всеми системами, всеми механизмами. Если он ещё жив...

— Дан... ные... по... вреж... де... ны... — продолжал Писк. — Но... мет... ка... есть... Глу... бо... ко... Очень... глу... бо... ко...

— Где? Как туда попасть?

— Ко... ор... ди... на... ты... уте... ря... ны... — прохрипел Писк и вдруг выдал длинную, почти без помех фразу: — Но ключ... ключ у тебя.

Грым растерянно оглядел себя.

— Ключ? Какой ключ?

Писк мигнул, его манипулятор слабо указал на амулет на шее Грыма.

— Э... то... не... про... сто... ук... ра... ше... ни... е...

— Он прав, — голос учителя зазвучал торжественно. — Я чувствовал это с самого начала, но не был уверен. Твой амулет — не просто родовой знак. Это идентификационный ключ. Террексы кодировали такие артефакты для своих потомков. В нём записана твоя родовая линия, твой доступ к закрытым уровням.

Грым схватился за амулет. Фигурка молота, подарок отца, была тёплой, как всегда. Но теперь это тепло казалось иным — живым, пульсирующим в такт его сердцу.

— Отец... он знал?

— Вряд ли. Скорее всего, это знание было утеряно. Но металл помнит. Твой род хранит древнюю память. И теперь ты можешь ею воспользоваться.

Грым смотрел на амулет, и в голове не укладывалось. Выходит, всё это время, все эти месяцы одиночества, он носил на шее ключ к разгадке? Ключ к спасению?

— Ты уверен? — спросил он.

— Вероятность высока, — подтвердил голос. — Но точно мы узнаем только там. В Зале Пробуждения есть сканеры, которые считают код. Если он подойдёт... ты получишь доступ к знаниям, которых нет ни у кого из живущих.

Грым посмотрел в темноту коридора, уходящего вниз, за пределы мастерской.

— Далеко? — спросил он.

— Очень далеко, — ответил голос. — И опасно. Там, внизу, системы могут быть активны. Защитные протоколы. Эфирные аномалии. Ты можешь погибнуть.

— А ты пойдёшь со мной?

— Я всегда с тобой, маленький воин. Пока ты в этих стенах, я буду слышать тебя. А если уйдёшь слишком глубоко... сигнал может ослабнуть. Но я попытаюсь.

— Писк? — Грым повернулся к дроиду. — Ты пойдёшь?

Дроид замигал. Его процессоры, казалось, работали на пределе.

— Друг... про... сит... по... мощь... — наконец сказал он. — Я... иду... Вмес... те...

Грым улыбнулся. Впервые за долгое время он улыбался не один.

— Тогда пошли, — сказал он, поднимаясь. — Нас ждёт этот Зал. И главный Архитектор.

— Подожди, — остановил его голос учителя. — Прежде чем идти, запомни: то, что ты там найдёшь, может изменить всё. Не только твою жизнь. Но и жизнь тех, кто наверху. Ты готов к такой ответственности?

Грым задумался. Вспомнил отца, его усталое, но такое родное лицо. Вспомнил Лекса, его спокойную уверенность. Вспомнил всех тех людей в крепости, которые верили в него, даже не зная, жив ли он.

— Я готов, — сказал он твёрдо.

— Тогда иди, маленький воин. И пусть металл предков направляет твой путь.

Они уходили в темноту вдвоём. Маленький дворф с амулетом на шее и полусломанный дроид, ковыляющий на трёх манипуляторах. Позади осталась мастерская, где Грым провёл, наверное, не одну неделю. Впереди была неизвестность.

Но теперь у него был друг. И был учитель, чей голос звучал в груди тихим, ровным теплом.

— Писк, — спросил Грым, когда они миновали очередной зал с законсервированными механизмами. — А что там, в Зале Пробуждения? Что мы найдём?

Писк замигал, помолчал, перезагружаясь, и наконец ответил:

— От... ве... ты... — прошелестел он. — Мно... го... от... ве... тов...

— На все вопросы?

— На... все... ко... то... рые... ты... го... тов... за... дать...

— А ты, учитель? — Грым коснулся груди. — Ты там будешь?

— Я буду там, где ты, — ответил голос. — Всегда.

Грым кивнул и пошёл дальше.

Впереди был свет. Слабый, далёкий, но настоящий. Свет, который не был игрой эфира или галлюцинацией. Свет надежды.

— Мы дойдём, — сказал он. — Обязательно дойдём. А потом... потом я вернусь к отцу. И к Лексу. И расскажу им всё.

— Вер... нём... ся... — эхом отозвался дроид. — Вмес... те...

— Вместе, — повторил голос учителя. — Как и должно быть.

Их шаги затихли в глубине коридора, поглощённые вечной тишиной Старого Города. Но где-то там, внизу, ждал ответ. И ключ к этому ответу Грым нёс на своей груди — тёплый, живой, выкованный руками отца.

Металл помнил. И Грым помнил.

Он не подведёт.

Конец II Акта

АКТ III: Час расплаты

«Камни запели, и кровь оросила кристаллы. Час расплаты настал». — Из песни беглых рабов.

Глава 18. Западня

Месяц Борун, 2001 г. Э.С. Время: Раннее утро, туман Место: Ущелье Скорби — узкий проход между отвесными скалами

Туман лежал в ущелье плотным, молочно-белым покрывалом. Он стелился по дну, цеплялся за выступы скал, застывал в расщелинах, и казалось, что сама земля дышит этим холодным, влажным паром. Где-то высоко, над кромкой скал, уже занимался рассвет, но сюда, в эту каменную щель, свет почти не проникал — только серое, болезненное свечение, от которого тени казались ещё чернее.

Лекс стоял на краю обрыва, вглядываясь в туманную мглу. Цепочка на шее была холодной — не ледяной, как перед прямой опасностью, а именно холодной, настороженной. Браслет «Скиталец» на левой руке тускло мерцал, проецируя прямо в воздух слабые голографические линии — результаты сканирования, которое Лекс провёл ещё на рассвете.

— Ну и дыра, — раздалось сзади. Шило, прихрамывая, подошёл ближе, остановился в полушаге, чтобы не мешать. — Хуже, чем та нора, где мы с Клыком в прошлом году заблудились. Помнишь, Клык?

Клык, сидевший на корточках у валуна и изучавший следы, даже не обернулся.

— Помню. Ты тогда три дня ныл, что штаны потерял.

— Не три, а один, — поправил Шило. — И не ныл, а культурно выражал недовольство. Между прочим, штаны были хорошие, из кожи ящера. Я их у самого Шныря выменял за два кристалла.

— Гоблинские штаны, — фыркнул Демид, пристраиваясь рядом. — Они, поди, через месяц рассыпались.

— Не рассыпались, а были украдены, — наставительно поднял палец Шило. — Гоблинская работа — она надёжная, если ты сам гоблин. А я, видишь ли, не гоблин. Потому и штаны утянули.

Лекс не слушал их перепалку. Он смотрел на голограмму, где чётко проступали слои породы, трещины, зоны напряжения. Архитектор говорил, что древние инженеры умели «чувствовать» камень — те самые Террексы, предки дворфов. Лекс не умел чувствовать, но он умел видеть. Эфирное зрение включалось нехотя, с привычной болью в висках, но сейчас это было необходимо.

Он видел, как тускло светятся линии разломов, как одни участки скалы пульсируют ровным, спокойным светом, а другие — тревожно-красным. Здесь, в этом ущелье, сама порода была неоднородной. Тысячи лет назад здесь прошли тектонические сдвиги, и теперь скала держалась на честном слове, на нескольких ключевых точках, которые держали всю массу.

— Демид, — позвал Лекс, не оборачиваясь. — Подойди.

Демид подскочил мгновенно, как на пружинах. Молодой, горячий, он весь кипел от нетерпения — ещё бы, первая серьёзная операция, не просто разведка, а подготовка к большой засаде.

— Смотри, — Лекс ткнул пальцем в голограмму, где светились красные точки. — Видишь эти отметки? Это места, где камень сам готов рухнуть. Как перегруженная балка, нужно лишь снять последнюю опору.

Демид вглядывался в мерцающие линии, но по его лицу было видно — мало что понимает.

— А… как вы это видите, командир?

— Глазами, — усмехнулся Лекс. — И не только. Эфирное зрение показывает структуру. Ты когда-нибудь видел, как трескается сталь, если её перегреть?

— Ну… видел. В кузнице. Брун показывал.

— Вот здесь то же самое. Только камень. Мы не будем взрывать всю скалу. Мы просто поможем ей упасть там, где она и так хочет упасть.

Он выключил проекцию, повернулся к остальным. Клык уже поднялся, отряхивая руки от каменной крошки. Рядом с ним стояли Пётр и Павел — братья-охотники, молчаливые, надёжные, с луками за спиной. Старый Игнат сидел на валуне и набивал трубку, спокойный, как сама гора.

— Клык, твои люди знают, что делать?

— Знают, — Клык кивнул. — Пётр с Павлом займут позиции на верхнем ярусе, Игнат поведёт группу прикрытия к восточному склону. Я сам пойду с тобой, командир.

— Нет, — Лекс покачал головой. — Ты нужен наверху. Будешь координировать стрелков. А со мной пойдут Кор-Дум и его подрывники.

Клык хотел возразить, но встретил взгляд Лекса и промолчал.

— Командир, — подал голос Шило, — а мне что делать? Сидеть и ногти красить?

— Будешь с Клыком. Пригодится твой арбалет. И твой язык — если начнётся паника, сможешь отвлечь врага байками.

Шило обиженно хмыкнул, но в глазах его мелькнуло довольство.

— Ладно. Байки у меня хорошие. Вон, Демид, слушай и учись. Когда мы с Клыком в прошлом годе в руинах…

— Потом расскажешь, — оборвал Лекс. — Работаем.

Кор-Дум с подрывниками появились через полчаса. Старый дворф кряхтел, таща на плече тяжёлый мешок с инструментами, за ним, пыхтя, карабкались Торгрим и Олаф. Брун, седобородый старейшина, замыкал шествие, сжимая в руках детонаторы — усиленные кристаллы, которые Лекс собрал по чертежам Архитектора.

— Ну и наворотили вы тут, — проворчал Кор-Дум, оглядывая разметку, которую Лекс нанёс углём на скалы. — Ты бы ещё каждую трещину подписал.

— Подписал, — Лекс указал на отметки. — Вот здесь основные заряды. Вот здесь дублирующие. Основная цепь и резервная. Если одна не сработает, взрываем вторую.

Брун подошёл ближе, прищурился, разглядывая угольные линии.

— А это зачем? — ткнул пальцем в странный символ.

— Контрольная точка. Если рванёт основная, я пошлю сигнал через браслет. Если нет — будем подрывать вручную.

— Ты бы ещё флажки расставил, — хмыкнул Брун. — Мы, дворфы, на слово верим своим зарядам. Заложили — и будь здоров.

— Я верю расчётам, Брун. — Лекс достал из мешка один из кристаллов-детонаторов, проверил целостность оплётки. — А расчёты говорят: всегда должен быть запасной план.

Кор-Дум, наблюдавший за этой сценой, усмехнулся в бороду.

— Слышь, Брун, старый пень, ты бы поменьше ворчал. Командир дело говорит. Я вот в шахте, бывало, кладешь заряд — и молишься Кователю, чтоб не рвануло раньше времени. А тут двойная страховка.

— Угольная твоя башка! — огрызнулся Брун, но без злобы. — Я триста лет взрывчатку делаю! Ты меня учить будешь, молотобоец?

— Триста лет? — не удержался подошедший Шило. — А не много ли?

— Для дворфа нормально, — буркнул Брун, бросив на сталкера взгляд исподлобья. — А ты, человек, вообще молчи. Не твоего ума дело.

Торгрим и Олаф, пользуясь перепалкой старших, уже начали сверлить отверстия в скалах. Дребезжание ручных свёрл разносилось по ущелью, смешиваясь с редким карканьем воронов, круживших где-то высоко в разрывах тумана.

Пока старшие спорили, в стороне от основных сил, кипела другая работа. Прохор и Костя, те самые бойцы, что неделю назад едва не угробили себя и товарищей при транспортировке «Крох», сейчас сноровисто, под руководством Торгрима и Олафа, устанавливали два миномёта на скрытых от глаз естественных террасах. Одна «Кроха» смотрела на вход в ущелье, другая — на центр, туда, где колонна неизбежно растянется и замедлится.

— Торгрим, проверь угол, — шептал Прохор, чувствуя, как от напряжения немеют пальцы. — Чтоб как на учениях.

— Не учи учёного, — огрызнулся молодой дворф, но в его голосе не было злости. Он сам волновался не меньше. Олаф молча подтаскивал ящики со снарядами, аккуратно раскладывая их в нише, чтобы были под рукой.

— Первый расчёт готов, — доложил Прохор подошедшему Кор-Думу.

— Второй тоже, — отозвался Костя от соседней «Крохи». Голос его дрожал, но глаза горели решимостью. Он всё ещё помнил взрыв учебного глушителя и раненого Элронда. Сегодня у него был шанс всё искупить.

— Добро, — Кор-Дум оглядел позиции. Маскировка из камней и сухой травы была на высоте. Снизу, из ущелья, эти выступы казались просто частью скалы. — Сигнала ждать от командира. Как только увидите красную ракету — бейте по целям, которые он укажет. Не ждите, пока ушастые вас заметят.

Лекс подошёл к первой отметке, приложил ладонь к камню. Холодный, шершавый, покрытый лишайником. Он закрыл глаза, активируя эфирное зрение. Боль привычно кольнула висок. Под веками поплыли цветные линии — структура породы, пульсация слабого эфирного поля, идущего откуда-то из глубины. И главное — чётко видимые точки напряжения, те самые «слабые места», куда нужно заложить заряды.

— Здесь бури глубже, — сказал он, не открывая глаз. — Сантиметров на двадцать. И чуть левее.

Торгрим, уже занёсший сверло над отметкой, послушно сместился.

— А как вы… — начал он, но осекся.

— Вижу, — коротко ответил Лекс.

Работа закипела. Дворфы бурили, закладывали заряды, соединяли их проводами. Лекс проверял каждое соединение, каждую искру. Кор-Дум ворчал, но делал всё с той тщательностью, которая отличала настоящих мастеров.

Где-то вдали, в тумане, ухнула птица. Или не птица — слишком низко, слишком глухо.

Клык, стоявший на страже, вскинул руку. Все замерли.

— Что там? — одними губами спросил Шило.

— Не знаю, — так же беззвучно ответил Клык. — Жди.

Тишина. Только капает вода где-то в расщелине. Туман клубится, скрывая всё, что дальше десяти шагов.

Лекс коснулся цепочки. Тёплая. Пока.

Минута, другая. Наконец Клык опустил руку.

— Ушло. Или показалось.

— У тебя чутьё, как у барса, — выдохнул Шило. — Но нервы мне потрепал знатно.

— Заткнись и работай.

Солнце так и не пробилось сквозь туман. День остался серым, сырым, промозглым. К полудню, когда заряды были заложены и проверены по три раза, а «Крохи» и две «Гром-палки» (их оставили в резерве, на случай прорыва големов) заняли свои места, Лекс собрал всех в небольшом гроте у входа в ущелье. Здесь, под каменным сводом, можно было развести небольшой костёр — дым уходил в расщелину и терялся где-то вверху.

— Слушайте план, — начал Лекс, разворачивая карту на плоском камне. — Вэл'Шан поведёт армию через ущелье. Это единственный проход для тяжёлых големов и обозов. Здесь они вытянутся в колонну. Их магия и численность не смогут развернуться в тесноте.

Он провёл пальцем по карте, отмечая точки.

— Кор-Дум с подрывниками ждёт сигнала. Как только армия войдёт под эти скалы, мы рвём заряды. Обвал разделяет их надвое. Големы, если уцелеют, окажутся изолированы.

Зураб, сидевший у стены и методично точивший топор, поднял голову.

— А если они прорвутся через завал?

— Тогда вступаем мы с группой захвата. — Лекс коснулся браслета. — У меня есть кое-что для их големов. Один перехваченный голем, обращённый против своих, может наделать больше шума, чем вся взрывчатка. Это наш резервный план.

— А «Крохи» и «Гром-палки»? — подал голос Прохор, выглядывая из-за спины Кор-Дума.

— «Крохи» вступают сразу после обвала, — пояснил Лекс, разворачивая схему. Он указал на позиции, отмеченные на карте. — Ваша задача — накрыть скопления врага в центре и в хвосте колонны, не дать им организовать оборону, посеять панику. Цели буду указывать сигнальными ракетами. Красная — по дальней группе, зелёная — по ближней.

— А если маги начнут колдовать? Мы же их не достанем, — засомневался Костя.

— Магов я беру на себя, — Лекс кивнул на усиленный глушитель. — Но если кто-то из них вырвется из мёртвой зоны, «Крохи» должны быть готовы. Бейте по вспышкам, по скоплениям света. Не промахнетесь.

— «Гром-палки» оставляем для големов, — добавил Кор-Дум. — Если эти железные твари попрут, прямой наводкой по ногам, по кристаллам. Один такой выстрел, ежели повезёт, может и «Цербера» завалить.

Зураб, слушавший этот разговор, одобрительно хмыкнул.

— А если они не пойдут через ущелье? — спросил Демид.

— Пойдут, — Лекс покачал головой. — Я проверил все карты. Архитектор подтвердил: другие проходы либо завалены, либо слишком узки для их машин. Это не везение, это результат анализа. Враг попадёт в ловушку, потому что у него нет выбора.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Роли: Кор-Дум и Брун — подрывники. Зураб с тяжёлой пехотой — внизу, для лобовой атаки. Клык и Шило с лучниками — наверху, отсекают тех, кто попытается штурмовать склоны. Прохор, Костя и их расчёты — на позициях «Крох», работают по моему сигналу. Торгрим и Олаф с «Гром-палками» — в резерве, у входа в грот. Я, Айрин и группа быстрого реагирования — в резерве. Наша задача — перехват управления големами и ликвидация командиров.

— А эльфийские маги? — подал голос Пётр.

— Моя забота. — Лекс вытащил из-за спины глушитель. Устройство было увеличено, усилено, с тремя кристаллами вместо одного. — Если они начнут колдовать, я создам «мёртвую зону». Минут на пять магия не будет работать. Этого хватит, чтобы посеять хаос.

— Пять минут — это немного, — заметил Игнат, раскуривая трубку.

— Хватит. Вы же не будете стоять и ждать.

Старик хмыкнул, выпустил клуб дыма.

— Ладно, командир, уговорил. Будем драться.

— Не забудьте: снарядов у нас немного, — напомнил Лекс, обращаясь к артиллеристам. — Стрелять только по целям, которые я укажу. Без паники, без геройства. Один точный залп лучше десяти беспорядочных.

— Всё понял, командир, — кивнул Прохор. Костя рядом с ним тоже утвердительно мотнул головой, сжав побелевшие кулаки.

Вечер опустился на лагерь быстро. В гроте зажгли костёр — небольшой, чтобы дым не выдал. Пламя плясало, отбрасывая на стены причудливые тени, и в этом танце света и тьмы лица людей казались чужими, незнакомыми.

Лекс сидел чуть поодаль, прислонившись спиной к холодному камню, и смотрел на голограмму, которую проецировал браслет. Архитектор в очередной раз просчитывал варианты, вероятности, риски. Цифры сменяли друг друга, но Лекс почти не видел их — мысли были далеко.

Айрин присела рядом, молча положила голову ему на плечо. Он обнял её, чувствуя, как тепло её тела пробивается сквозь толстую куртку.

— Устала? — спросил он тихо.

— Нет. Просто… хорошо. Тепло.

У костра Шило, как всегда, оказался в центре внимания. Он разливал по кружкам остатки травяного чая, приправленного какой-то горькой настойкой, и травил байки.

— А помните, как мы в прошлом годе в руинах под Механосом лазали? — начал он, потирая руки. — Я тогда с Клыком и Степаном… — он осекся.

Тишина повисла в гроте, тяжёлая, как этот камень. Кто-то вздохнул, кто-то отвернулся.

— Степан… — тихо сказал Демид. — Хороший был мужик. Надёжный.

— Все они были хорошие, — глухо отозвался Клык, глядя в огонь. — Степан, Егор, Пахом, Малой…

— И Лазарь, — добавил Игнат. — Молодой совсем. Я его ещё мальчишкой помню, когда мы из Механоса выходили. Он тогда у меня дорогу спрашивал, хотел сталкером стать.

— Стал, — Клык сжал кулак. — И погиб как сталкер. В первой же серьёзной вылазке.

Шило вздохнул, покрутил в руках пустую кружку.

— Эх, ребята… Я вам сейчас одну историю расскажу. Не для смеха, а для памяти. Про Степана.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Когда мы с ним в прошлый раз в руинах были, наткнулись на старый склад Древних. Там такие ящики стояли, с блестящими штуками. Я, дурак, сразу полез, хотел всё выгрести. А Степан говорит: «Шило, не спеши. Тут может быть ловушка». Я отмахнулся, мол, чего бояться, всё тысячу лет как сдохло. И полез.

Шило замолчал, глотнул из кружки.

— И что? — не выдержал Демид.

— И ловушка сработала. Какая-то хрень, вроде лучей, начала резать воздух. Я бы там и остался, если б не Степан. Он меня за шкирку — и в сторону. Сам чуть не попал, но успел. А потом говорит: «Шило, ты, конечно, тот ещё… но живи пока». И засмеялся.

Шило поднял глаза на собравшихся.

— Вот такие они, наши. Рискуют собой, а нас спасают. И Степан, и Егор, и Пахом… И Малой… Он, когда в том овраге погиб, последними словами Клыка звал. Дядей Клыком. Я слышал.

Клык дёрнулся, но промолчал. Только желваки заходили на скулах.

— Ладно, — сказал он наконец. — Будет. Помянули — и хватит. Завтра бой. Надо отдохнуть.

— Клык прав, — подал голос Зураб, до этого молча сидевший в тени. — Слёзы врагу не нужны. Им нужна сталь.

Он поднялся, подошёл к костру, бросил в огонь сухую ветку. Пламя вспыхнуло ярче, осветив его обожжённое, израненное лицо.

— Я тоже многих потерял. Всех. — Он помолчал. — Но они живы, пока мы их помним. И пока мы делаем то, за что они погибли.

— Верно, — кивнул Эрвин, сидевший в углу. Старый ингриец весь вечер молчал, но сейчас поднял голову. — В Ингрии говорят: «Ледяной ветер закаляет сталь». Наша боль — это ледяной ветер. Он либо сломает нас, либо сделает сильнее.

— Мы уже сильнее, — усмехнулся Шило. — Сильнее, чем когда на поля шли. И оружие есть, и опыт.

— И вера, — тихо добавила Айрин. — Вера в то, что мы правы.

Лекс слушал их разговор, и внутри разливалось странное тепло. Не от костра — от этих людей. От того, что они, потерявшие всё, всё равно находят силы шутить, помнить, верить.

Он посмотрел на небо, видневшееся в расщелине над гротом. Тучи разошлись, и в просвете зажглись звёзды. Холодные, далёкие, но такие родные. И среди них — две луны, золотая и серебряная.

— Красиво, — прошептала Айрин.

— Красиво, — согласился он.

И вдруг заметил на горизонте слабое эфирное сияние. Оно переливалось бледно-зелёным, пульсировало, и от него веяло чем-то чуждым, тревожным.

— Что это? — насторожилась Айрин, проследив за его взглядом.

— Не знаю, — Лекс нахмурился. — Эфирное сияние. Бывает перед бурями… или перед чем-то другим.

— Перед чем?

— Перед пробуждением. — Он вспомнил слова Архитектора о том, что глубоко под землёй есть те, кто спит. — Но надеюсь, это просто буря.

Цепочка на шее чуть холодела. Не сильно, но достаточно, чтобы Лекс насторожился.

— Тревога? — спросила Айрин.

— Скорее предчувствие. — Он обнял её крепче. — Но не будем об этом. Завтра — бой. Сегодня — отдых.

Ночь тянулась медленно. Люди спали вповалку, укрываясь кто чем. Костёр догорал, угли тихо шипели, роняя последние искры. Часовые стояли на входе в грот, всматриваясь в темноту.

Лекс не спал. Он сидел у стены, проверяя снаряжение. Винтовка Гаусса — массивное оружие, требующее точной настройки. Он проверил магазин, катушки, прицел. Всё в порядке. Тридцать выстрелов. Тридцать жизней врага, если понадобится. Или одна его собственная, если промахнётся.

Отмычка, глушитель, запасные кристаллы. Всё на месте.

Он закрыл глаза и попытался представить завтрашний день. Как они врежутся в колонну, как взлетят на воздух скалы, как закричат раненые… Он видел это сотни раз в своих расчётах, но реальность всегда сложнее.

Я не полководец, — подумал он. — Я инженер. Моё поле боя — схемы, механизмы, уязвимости. Здесь я должен применить те же принципы: найти слабое место, создать избыточность, предусмотреть отказ системы. Эльфийская армия — это сложный механизм. Сегодня мы посмотрим, выдержит ли он наши расчёты.

Перед глазами встало лицо Ромки, его друга, погибшего на Земле из-за его ошибки. Там я не учёл человеческий фактор. Здесь я его учитываю. Я не могу гарантировать, что все выживут. Но я сделаю всё, чтобы их смерть не была напрасной. Чтобы система, которую мы атакуем, рухнула.

Он почувствовал, как чья-то рука легла ему на плечо. Айрин.

— Не спишь?

— Нет. Думаю.

— О чём?

— О том, что завтра будет.

Она села рядом, прижалась к нему.

— Всё будет хорошо.

— Ты не знаешь.

— Знаю. — Она подняла на него глаза. В свете умирающих углей они казались бездонными. — Ты — инженер. Ты просчитал всё, что можно просчитать. Остальное — на нас. И мы не подведём.

Он поцеловал её в лоб.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что ты есть.

Она улыбнулась и снова прижалась к его плечу.

Рассвет пришёл неохотно, серый, промозглый. Туман сгустился ещё сильнее, и теперь видимость не превышала двадцати шагов.

Люди просыпались, молча собирали снаряжение. Никто не шутил, не смеялся. Сегодня был день, когда многие могли не вернуться.

Лекс стоял у входа в грот, всматриваясь в белую мглу. Рядом с ним — Кор-Дум, Зураб, Клык. Айрин проверяла лук, её пальцы двигались быстро, привычно.

— Туман нам на руку, — сказал Клык. — Они нас не увидят, пока не войдут в ущелье.

— И мы их не увидим, — возразил Зураб. — Пока не начнётся бой.

— Увидим, — Лекс коснулся браслета. — Эфирное зрение видит сквозь туман. Я буду наводить.

Он повернулся к Кор-Думу.

— Заряды готовы?

— Готовы, командир. Основная цепь и резервная. Как только дашь сигнал — рванём.

— Жди моего сигнала. Красная ракета.

— Понял.

Лекс посмотрел на остальных.

— Всем занять позиции. Как только армия войдёт в ущелье, мы начинаем. Помните: наша задача — не просто убить, а посеять хаос. Разделить, разобщить, заставить их паниковать. И тогда победа будет за нами.

— Сделаем, — кивнул Клык.

— И ещё, — добавил Лекс. — Берегите себя. Все.

Они расходились молча, но в этом молчании была сила. Та самая, которая делает из толпы — армию, из людей — народ.

Прохор и Костя уже были на своих позициях, у «Крох». Туман скрывал их, но они чувствовали, как дрожит земля от далёкой поступи многотысячной армии. Костя сжимал запальный шнур, губы его шевелились в беззвучной молитве. Прохор, положив тяжёлую руку ему на плечо, прошептал: «Не дрейфь, парень. Всё будет, как на учениях. Только теперь цели настоящие».

Лекс остался один. Он поднял голову к небу, где сквозь туман едва угадывались очертания скал.

— Кователь, если ты есть… — прошептал он. — Помоги нам.

Цепочка на шее потеплела. Всего на миг. Но этого было достаточно.

Он развернулся и пошёл к своей группе. Айрин ждала его, сжимая в руках лук.

— Пора?

— Пора.

И они шагнули в туман.

Где-то далеко, в долине, зазвучал рог. Низкий, протяжный звук, от которого камень, казалось, вибрировал. Эльфийская армия выступала в поход.

Лекс прижался к скале, активируя эфирное зрение. Боль кольнула висок, но он не обратил внимания. Перед глазами поплыли цветные линии — десятки, сотни эфирных сигнатур. Маги, воины, големы. Они двигались медленно, уверенно, не подозревая, что их уже ждут.

— Идут, — прошептал он. — Все.

Айрин сжала его руку.

— Мы справимся.

— Да, — ответил он. — Мы справимся.

И замер, ожидая. Туман клубился вокруг, скрывая врага. Но Лекс видел. Видел каждую эфирную нить, каждую точку, каждую уязвимость.

Оставалось только ждать. И верить.

А в глубине ущелья, в расщелинах, где даже туман не мог пробраться, сидели гоблины. Грымза, самый шустрый из племянников Зига, руководил своей маленькой армией. У каждого за спиной — мешки, на поясе — верёвки и крючья. Они ждали сигнала.

— Нор-р-р, — прошептал Грымза, потирая руки. — Скоро тут будет много блестяшек. Эльфы всегда носят блестяшки. А когда они упадут, мы их подберём. И дядя Зиг будет доволен.

— А если эльфы убьют людей? — спросил один из гоблинов.

— Люди? — Грымза скривился. — Люди сами убьют эльфов. Я видел того Лекса. Он хитрый. Он победит. А мы поможем. Тихо, из тени.

Он довольно хрюкнул и затих, сжимая в руках отточенный кинжал.

Туман медленно полз по ущелью, скрывая всё новые и новые тайны. Где-то там, в белой мгле, затаилась смерть. А где-то — надежда.

И только скалы молчаливо взирали на эту вечную игру, помня, что они уже видели тысячи таких битв. И тысячи таких надежд.

Глава 19. Сбор туч

Месяц Борун, 2001 г. Э.С. Время: Закат. За день, когда отряды Лекса займут позиции в Ущелье Скорби. Место: Большой военный лагерь у подножия Восточного перевала, в дне пути от места будущей битвы.

Лагерь армии вторжения

Долина, ещё месяц назад пустая и выстуженная ветрами, теперь гудела, как растревоженный улей. Пять тысяч — страшная цифра, когда она оборачивается не строчкой в отчёте, а морем огней, запахом пота, навоза и дыма, застилающим небо.

Лагерь раскинулся широко, захватив всё пространство от подножия перевала до излучины замёрзшей реки. Шатры эльфийской знати, сшитые из «живого шёлка», переливались в свете заката перламутром, возвышаясь над общим хаосом, как островки порядка. Рядом с ними, словно пародия на величие, лепились друг к другу промасленные палатки наёмников — грубый брезент, кожа, войлок. Дальше, в низине, где ветер приносил особенно едкий запах, темнели длинные бараки для рабов-носильщиков, сколоченные на скорую руку из нестроганых досок. За ними, на самом краю лагеря, мычали, ревели и воняли загоны с ящерами-тягловиками и тощими, злыми лошадьми.

Всё здесь было перемешано в чудовищном котле: изящные эльфийские копья соседствовали с грубыми гномьими секирами, гортанная речь драконидов перекрывала визгливый смех гоблинов-маркитантов, а над всем этим витал густой, сладковатый запах дешёвого эля, жареного мяса и неизбежный, ничем не перебиваемый смрад отхожих мест, вырытых прямо за линией шатров.

Вэл'Шан стоял на небольшом пригорке, откуда лагерь был виден как на ладони. Морозный воздух кусал лицо, но он не замечал холода. Скрестив руки на груди, он смотрел на это кишащее муравейник и чувствовал… не гордость. Тревогу.

Пять тысяч. Легионы. Маги. Големы. Против горстки оборванцев, которые ещё год назад жрали баланду на полях. По всем законам логики и магии я должен быть спокоен.

Но спокойствия не было. Было ощущение, что он собрал огромную, плохо слаженную машину, где каждая шестерёнка вращается в свою сторону, и вся эта конструкция вот-вот разлетится на части от собственного внутреннего напряжения. Не колосс, нет. Скорее, разношёрстная свора, которую только голод и страх перед плетью заставляют бежать в одну сторону.

— Господин, — адъютант, молодой эльф с бледным от постоянного напряжения лицом, возник за его спиной бесшумно. — Бароны собрались. Ждут только вас.

Вэл'Шан кивнул, не оборачиваясь. Он ещё раз окинул взглядом лагерь, задержавшись на тёмной массе бараков, откуда не доносилось ни звука, лишь давящая, гнетущая тишина.

— Дух в нём не един, — прошептал он слова донесения. — Что ж, заставим их бояться меня сильнее, чем друг друга.

Он развернулся и зашагал к большому командному шатру в центре лагеря. Молчаливый Страж, бесшумная тень в чёрном балахоне, скользнул следом.

Совет раздора

Внутри шатра было натоплено магическими кристаллами, но жар не мог растопить тот холод, который царил за длинным столом. Воздух, казалось, звенел от напряжения.

Вэл'Шан занял место во главе стола. По правую руку от него расположились бароны: надменный Валтар, чьи пальцы барабанили по столешнице; ледяная Селена, обмахивающаяся веером, хотя было жарко; мрачный Крейн, который прямо сейчас дожёвывал огромное яблоко, с хрустом разгрызая косточки; старый Морвуд, похожий на высохшую ящерицу, щурился, разглядывая карту; и чуть поодаль, у входа, опираясь на меч, замер Лорд Драконов. Его единственный глаз, налитый кровью, смотрел куда-то в пустоту.

Напротив баронов, на грубых складных табуретах, сидели те, кого эльфийская знать считала лишь расходным материалом, но без кого поход был обречён. Командир гномьих наёмников, бородатый, как истукан, с руками, покрытыми въевшейся угольной пылью, сжимал рукоять топора, положенного на колени. Рядом с ним, закинув ногу на ногу, восседал орк-ветеран по имени Грук Разящий Клык. Его морду пересекал глубокий шрам, деливший лицо на две половины, а в маленьких, цепких глазах горел недобрый огонь. Драконид, представитель Прайда Кровавого Когтя, пришедший вместо недовольного Крэша, вообще не садился — он стоял, прислонившись к опорному столбу, и его жёлтые глаза с вертикальным зрачком не мигая смотрели на Вэл'Шана.

— Армия собрана, — начал Вэл'Шан без предисловий. Его голос, холодный и звонкий, разнёсся под пологом шатра, заставив стихнуть даже отдалённый гул лагеря. — Завтра на рассвете выступаем. План прост: форсированным маршем через Ущелье Скорби, к вечеру мы блокируем их базу в Красных горах.

Он ткнул пальцем в карту, где Ущелье было отмечено жирной красной линией.

— Вопросы?

Вопросы, конечно, были.

— Вопросов нет, есть уточнение, — подал голос Валтар, даже не глядя на Вэл'Шана. Он разглядывал свои холёные ногти. — Мои эльфийские копейщики пойдут в авангарде. Честь первого удара принадлежит нам, истинным хозяевам этих земель.

Гном хмыкнул так, что борода колыхнулась.

— Хозяева, — пробасил он, и в его голосе слышался скрежет железа по камню. — Ваша «честь» нас не накормит, эльф. Мои ребята пойдут первыми. Но за тройную плату. Золотом, а не этими вашими стекляшками. И мы будем грабить руины первыми. Такой уговор.

— Ты забываешься, борода! — Крейн наконец отвлёкся от яблока и швырнул огрызок на стол. — Кто платит, тот и заказывает музыку!

— Кто дерётся, тот и делит добычу, — отрезал гном, даже не повернув головы в сторону барона. — А вы, бароны, больше горазды языками молоть, чем мечами махать. Я своих людей по счёту знаю. Завтра в бою они будут первыми. Или мы уходим.

Орк Грук вдруг со всей силы ударил кулаком по столу. Тяжёлый дубовый стул под ним жалобно скрипнул.

— Хватит! — рявкнул он, и его голос, похожий на камнепад, перекрыл все остальные. — Какая плата?! Какая добыча?! Мы, орки, пришли сюда за мясом! За битвой! Драка — вот наша плата! — Он оскалился, обнажив жёлтые клыки. — А вы, ушастые, тут про честь и про золото... Тьфу! Не указывайте нам, когда и на кого нападать. Мы сами знаем.

Драконид у столба молчал. Но молчание его было тяжелее любого крика. Он просто смотрел на Вэл'Шана, и в этом взгляде читалась такая концентрированная ненависть и презрение, что даже воздух вокруг, казалось, сгущался. Крэш не зря прислал именно этого воина — молчаливого, злого, готового в любой момент вцепиться в глотку любому, кто посмотрит на него косо.

Селена лениво обмахивалась веером, но глаза её, холодные и расчётливые, скользили по лицам спорящих, отмечая каждую мелочь.

— А что делать с рабами-носильщиками? — неожиданно подал голос Крейн, нарушая звенящую тишину. — Их там тысячи. Жрут, как не в себя, воняют, тормозят обоз. Только и смотрят исподлобья. Может, пустить их на корм големам? Или… — он плотоядно усмехнулся, — использовать как живой щит? Пусть первые под стрелы идут, всё польза.

Селена поморщилась, но не от жестокости — от глупости.

— Не глупи, Крейн, — её голос прозвучал тихо, но отчётливо. — Эти рабы тащат на себе наши припасы. Еду, воду, тёплые вещи, запасные части для големов. Без них мы через три дня застрянем в горах, с голыми ж… задами. Если они взбунтуются в походе, нам же хуже будет. Придержи свои… фантазии.

Крейн обиженно замолчал, наливаясь краснотой.

Вэл'Шан слушал этот базар, и внутри него всё кипело. Он сжал посох так, что костяшки побелели. Разношёрстная свора. Сборище, а не войско. Он резко поднял руку. Жест был наполнен такой магической силой, что все замолчали на полуслове, а кристаллы на стенах тревожно мигнули.

— Замолчите! — рявкнул он. В его голосе, обычно спокойном, сейчас звенела ярость. — Вы будете спорить, когда я прикажу! Авангард — сборный. Первыми идут гномы, затем эльфийские копейщики, фланги прикрывают дракониды. Орки и наёмники — в резерве. Големы — в центре колонны, вместе с обозом. Добыча будет делиться по заслугам после победы. — Он обвёл взглядом собравшихся. — Ещё вопросы?

Гном что-то проворчал себе в бороду, но промолчал. Орк сплюнул на пол, но тоже не стал спорить. Драконид лишь чуть заметно дёрнул щекой. Бароны притихли.

— Тогда готовьте своих людей, — холодно закончил Вэл'Шан. — Завтра на рассвете выступаем.

Совет закончился. Но осадок остался тяжёлый, как свинец. Армия, собранная по принуждению и за деньги, уже трещала по швам, даже не вступив в бой.

Среди рабов

Тьма сгущалась над лагерем. В отличие от пёстрой, шумной части, где горели костры, лилось вино и гремели песни, здесь, в низине, у длинных бараков, было тихо. Тишина эта была особой — тяжёлой, звенящей, как натянутая струна.

Рабы-носильщики жались друг к другу, пытаясь согреться. Еду им выдавали раз в день — жидкую баланду, в которой плавало несколько овсяных зёрен. Холод проникал сквозь рваные туники, ветер гулял по щелям в дощатых стенах. Здесь пахло потом, болезнями и безысходностью.

В углу барака, привалившись спиной к стене, сидел Тихон. Тот самый пожилой раб, который совсем недавно был свидетелем страшной казни в замке Валтара. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, казалось высеченным из старого, потрескавшегося камня. Глаза, выцветшие от многолетней работы на кристаллических полях, сейчас смотрели невидяще в одну точку. Он думал о старике, которого тогда повесили. О женщине с ребёнком, сгоревших заживо. О том парнишке, что кричал имя Лекса перед смертью.

Рядом с ним, тощий и дрожащий от холода, ёрзал Прошка. Молодой, лет восемнадцати, с глазами, в которых ещё теплилась искра жизни, которую не смогли погасить ни голод, ни побои.

— Дядь Тихон, — зашептал Прошка, косясь на вход, где маячили фигуры стражников-людей (из самых презираемых, тех, кто пошёл в услужение к эльфам за лишнюю миску баланды). — А правда, что говорят? Что мы на войну идём? Что там, в горах, есть какой-то Лекс, который наших освобождает?

Тихон медленно повернул голову. Глаза его на мгновение ожили.

— Тише ты, оглашенный, — прошептал он, прикладывая палец к губам. — Услышат — и обоим конец.

— Да кто услышит? — Прошка махнул рукой в сторону входа. — Эти… Они только и делают, что дрыхнут на посту.

— Дрыхнут-то дрыхнут, а уши у них длинные, — Тихон покачал головой. — А про Лекса… слышал я. Ещё там, в замке Валтара, когда шестнадцать человек казнили. — Голос его дрогнул. — Один парнишка, совсем молодой, перед самой смертью как закричит: «Лекс придёт! Он всех вас убьёт!». И так крикнул, что у меня до сих пор в ушах стоит.

— Значит, правда?! — Глаза Прошки загорелись. — Он есть! И мы идём на него войной!

— Идём, — кивнул Тихон. — Слышал я, как стражники меж собой перетирали. Говорят, у него там целая армия. И големов он ворует, и магов убивает, как кур.

Прошка заёрзал ещё сильнее, в его голове, забитой голодом и страхом, вдруг зажглась яркая, обжигающая надежда.

— Дядь Тихон… а может… может, нам рвануть? Когда бой начнётся? Воспользоваться суматохой и — к нему? К своим?

Тихон долго молчал. Он смотрел на свои руки — узловатые, покрытые въевшейся грязью, с чёрными, поломанными ногтями.

— Если начнётся заваруха… — медленно, взвешивая каждое слово, заговорил он, — может, и рванём. Только не раньше. Сначала они, эти… — он кивнул в сторону выхода, — должны в бой ввязаться. А мы, если что, сзади… — Он понизил голос до едва слышного шёпота. — Ты главное, Прошка, глаза и уши держи открытыми. Смотри, куда ветер дует, где охрана слабее, где можно пройти незаметно. И молчи. Никому ни слова. Даже своим. Понял?

Прошка часто закивал, чувствуя, как в груди разгорается странное, давно забытое тепло. Надежда.

Песня, ставшая искрой

В той части лагеря, где стояли наёмники, жизнь кипела ключом. Здесь, у огромного костра, грелись и эльфийские солдаты, и дракониды, и люди, и даже несколько орков. Эль лился рекой, кто-то резался в кости, кто-то травил байки.

Настроение, несмотря на холод, было приподнятое. Всё-таки завтра — в бой, а сегодня можно и расслабиться. Кто-то из эльфов, молодых офицеров из свиты Валтара, сидевших чуть поодаль на складных стульях, вдруг затянул песню. Голоса у них были чистые, высокие, и мелодия, красивая и печальная, поплыла над лагерем, заглушая грубый говор наёмников.

Они пели на древнем эльфийском, но многие понимали. Песня была о величии, о бессмертных героях, что сражались с тьмой в незапамятные времена. О том, как их клинки сверкали ярче звёзд, а магия сметала врагов, как пыль.

«Клинки сверкают в тишине, Как звёзды в вечной вышине. За каждый лист, за каждый вздох Мы вражью кровь прольём, как сок…»

Пели они красиво, но в голосах звучала та особая, холодная надменность, которая бесила других даже сильнее, чем прямые оскорбления. Они пели для себя, словно никого вокруг не существовало.

Гномы у костра переглянулись и мрачно засопели в бороды. Орк Грук скривился, сплюнул в огонь. Но дракониды… дракониды замерли. Они слушали эту песню о величии, и с каждой нотой в их глазах разгорался новый огонь.

Один из них, старый, с поседевшей чешуёй на морде и глубоким шрамом, перебивающим нос, вдруг поднялся. Он не стал ждать, пока песня закончится. Он открыл пасть и запел. Не запел — зарычал.

Это была не песня в привычном смысле. Это был рёв, гул, ритмичное гортанное рычание, которое, однако, складывалось в слова. Он пел о великой охоте, о предках-драконах, о степи, где ветер гонит пыль, а кровь врагов горяча. Он пел о силе, которая не нуждается в красивых словах, потому что она живёт в мышцах, в когтях, в огне, рвущемся из груди.

«Кровь вскипает, пламя рвётся! Враг пред нами — не спасётся! Когти — сталь, чешуя — броня, Нету сильнее драконьего племени!..»

Другие дракониды подхватили. Сначала несколько голосов, потом десяток, потом зарычал весь прайд. Их песня была громче, грубее, она не парила в небе, она била в грудь, как кувалда. Она заглушила нежное эльфийское пение, смяла его, растоптала.

Эльфы замолчали. Их офицер, тот самый, что сидел у костра, вскочил, багровый от гнева. Его самолюбие было уязвлено до глубины души. Эти… ящеры… осмелились перебить их, перепеть их?!

— Заткнитесь! — заорал он, перекрывая рёв. — Вы, чешуйчатые твари! Свои звериные вопли пением называете?! Мясо, а не воины! Годны только пушечным мясом быть, первыми в пасть к этим… оборванцам!

Дракониды замолчали так же внезапно, как и начали. Тишина повисла над костром, звенящая, готовая лопнуть в любой момент. Тот, старый, со шрамом, медленно повернулся к эльфу. В его глазах горело такое, что даже видавшие виды наёмники попятились.

— Ты… назвал нашу песню… воплями? — прошипел он, и каждое слово падало, как камень в бездонный колодец.

— А что же это, по-твоему? — эльф, уже не владея собой, шагнул вперёд. — Мы поём о славе и чести, а вы рычите, как голодные псы у костра! Ишь, распелись, драконы недоделанные!

Драконид взревел и бросился на него. Эльф вскинул руку, пытаясь создать магический щит, но было поздно — огромная туша сбила его с ног, и они покатились по земле, подняв тучу пыли и искр из костра. Драконид молотил эльфа кулаками, целя в голову, эльф пытался дотянуться до кинжала на поясе.

Визг, крики, звон посуды — всё смешалось в общий гвалт. Кто-то из людей бросился разнимать, кто-то, наоборот, подбадривал драчунов. Гномы довольно заулюлюкали, орки повскакивали с мест, предвкушая драку.

И тут в круг света шагнул Лорд Драконов. Он двигался тяжело, но с пугающей грацией. Огромный, с багровым отсветом в единственном глазу, он излучал такую концентрированную силу, что дерущиеся на мгновение замерли.

Одним движением, почти не глядя, Драконов схватил драконида за шкирку и отшвырнул его в сторону, словно нашкодившего котёнка. Тот отлетел на несколько шагов и, взвыв от злости, попытался вскочить, но наткнулся на взгляд лорда и замер.

Драконов навис над эльфом, который, тяжело дыша, пытался подняться, вытирая разбитое в кровь лицо.

— Ещё раз, — голос Драконова звучал как далёкий гром, от которого закладывало уши, — ещё раз тронешь моего воина, — он сделал паузу, и в тишине было слышно, как потрескивает разворошенный костёр, — и я оторву тебе голову. Лично. А ты, — он перевёл взгляд на своих, на старого драконида со шрамом, — пойдёшь со мной. Поговорим.

Он развернулся и, не оглядываясь, ушёл в темноту. Старый драконид, зло сверкнув глазами на эльфа, поплёлся за ним.

Конфликт был потушен, но песня, ставшая искрой, ещё долго звенела в ушах. И каждый, кто слышал это противостояние, понимал: этот поход, эта армия держится на честном слове и страхе перед Вэл'Шаном. И слово это было очень тонким.

Смотр сил

На рассвете Вэл'Шан, облачённый в парадные чёрные доспехи с серебряной инкрустацией, верхом на эфирном скакуне (тощая, но невероятно быстрая тварь с переливающейся шкурой), объезжал выстроившиеся войска.

Зрелище было внушительным. Ровные, как струны, ряды эльфийских копейщиков в сверкающих мифриловых доспехах. За ними — мрачные, коренастые гномы, сжимающие тяжёлые секиры, от которых, казалось, веяло холодом смерти. Сбоку, бесформенной, но грозной массой, толпились дракониды. Их чешуя тускло отсвечивала в лучах восходящего солнца, из пастей вырывались клубы пара. Далее — разномастная толпа наёмников: люди, орки, даже несколько гоблинов с арбалетами.

А в центре, на огромных платформах, которые тащили десятки ящеров-тягловиков, возвышались големы «Церберы». Трёхметровые махины из тёмного металла, с лезвиями вместо рук и плазменными пушками на плечах, они были закутаны в брезент, но даже сквозь ткань чувствовалась их чудовищная, неестественная мощь. Рядом с ними суетились маги в серых мантиях, проверяя кристаллы управления.

Вэл'Шан смотрел на эту мощь, и холод внутри не проходил. Он видел, как косо смотрят дракониды на эльфов. Как мрачны гномы, которые только и ждут повода для ссоры. Как в глазах рабов, которые вышли поглазеть на смотр, горит не рабская покорность, а глухая, лютая ненависть.

У меня пятитысячное войско. У этого выродка — горстка оборванцев. Но почему внутри меня такой холод? Почему я не чувствую уверенности?

Он вспомнил слова Тёмной Госпожи: «Он — ключ». Вспомнил, как она обещала ему знак, силу, величие. Но где же оно? Где эта обещанная сила, когда его собственная армия готова перегрызть друг другу глотки в любой момент?

Это не войско. Это туча саранчи. Многочисленная, прожорливая, но лишённая единой воли. Стоит только появиться настоящему врагу, и она разлетится в разные стороны.

Он осознал это с кристальной ясностью. Но отступать было поздно.

Решение Вэл'Шана

Ночь опустилась на лагерь тяжёлым, непроницаемым покрывалом. В шатре Вэл'Шана горел лишь один кристалл, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Маг сидел над картой, когда полог шатра бесшумно откинулся, и вошёл начальник его тайной стражи, такой же молчаливый и незаметный, как сама смерть.

— Господин, — произнёс он глухо, — среди рабов зафиксированы разговоры. О побеге. О том, чтобы примкнуть к Лексу, когда начнётся битва.

Вэл'Шан медленно поднял голову. Его лицо было спокойным, но в глазах полыхнул такой ледяной гнев, что стражник невольно отступил на шаг.

— Имена?

— Старик, которого зовут Тихон. И молодой, Прохор, или Прошка. Они были самыми активными.

Вэл'Шан помолчал, обдумывая.

— Этого следовало ожидать, — наконец произнёс он. — Грязные черви всегда мечтают о свободе. Сегодня мы покажем им, что такое настоящая свобода. Свобода от жизни.

Он поднялся.

— Собери всех рабов. Построй перед шатром.

Через полчаса сотни измученных, перепуганных людей согнали на площадь перед шатром Вэл'Шана. Их окружали стражники с обнажёнными мечами и арбалетами. Горели факелы, выхватывая из темноты бледные, осунувшиеся лица.

Тихона и Прошку вытолкнули вперёд. Старик держался с достоинством, которое, казалось, невозможно было сломать. Прошка дрожал, но в глазах его горела не только трусость, но и ярость.

Вэл'Шан вышел к ним, медленно обошёл вокруг обречённых.

— Вы хотели сбежать? — спросил он тихо, почти ласково. — Хотели присоединиться к вашему Лексу?

Тихон молчал, глядя ему прямо в глаза. Прошка опустил голову.

Вэл'Шан вздохнул и кивнул стоящему рядом магу. Тот, худой, с горящими фанатичным огнём глазами, подошёл к Прошке и приложил ладонь к его груди. Началось страшное. Мальчишка закричал, захрипел, его тело выгнулось дугой, а на груди, под кожей, начало проступать багровое свечение. Маг вытягивал его душу, запечатывая её в маленький, пульсирующий багровым светом кристалл, который держал в другой руке. Крик длился недолго, но врезался в память каждому, кто его слышал, навсегда. Когда крик стих, безжизненное тело Прошки рухнуло на землю.

— Нет! — заорал Тихон, рванувшись вперёд, но стражники удержали его.

Вэл'Шан подошёл к старику, держа в руке багровый кристалл, в котором, словно в ловушке, билась агонизирующая искра.

— Ты следующий, — прошептал он. — Но сначала посмотри, что бывает с теми, кто осмеливается надеяться.

Маг подошёл к Тихону. Старик не кричал. Он только смотрел на Вэл'Шана с такой запредельной ненавистью, что даже эльф на мгновение почувствовал холодок. А потом старик заговорил — спокойно, твёрдо, так, что его слова разносились над замершей толпой.

— Ты думаешь, ты победил, ушастый? — голос Тихона, скрипучий, но неожиданно сильный, звучал в гробовой тишине. — Ты запечатал душу мальчишки в свой проклятый камень. Но таких, как мы, тысячи. И каждый, кто видел сегодня это, запомнит. Запомнит твоё лицо. Запомнит, что ты сделал. А тот парнишка, что перед смертью имя Лекса кричал, — я видел его глаза. В них был свет. Тот самый свет, которого у вас, тварей, отродясь не было и не будет. И когда придёт Лекс, а он придёт, — Тихон перевёл взгляд на толпу рабов, и в его глазах полыхнул огонь, — вы все, твари, за это ответите. Слышите? Все!

Он хотел сказать что-то ещё, но маг усилил давление. Старик захрипел, дёрнулся, и его душа, чистая, не сломленная, перетекла в кристалл, который тут же погас, не выдержав напряжения. Тело Тихона рухнуло рядом с телом Прошки.

В лагере воцарилась гробовая тишина. Даже ветер, казалось, замер. Стражники смотрели на два безжизненных тела, и в их глазах, впервые за долгое время, мелькнуло нечто, похожее на страх. А в глазах рабов, притихших, забившихся в угол, горела не покорность. Горела ненависть. Глубокая, выморозившая всё остальное, лютая ненависть, которая была сильнее любого страха.

Вэл'Шан чувствовал этот взгляд спиной, когда возвращался в шатёр. Он не обернулся.

Внутри шатра, при тусклом свете кристалла, он снова склонился над картой. Его палец ткнулся в точку, где было обозначено Ущелье Скорби.

— Завтра, — прошептал он в темноту. — Завтра мы покончим с этим.

За его спиной, сливаясь с тенями, застыл Молчаливый Страж. А за стенами шатра, в ночи, не спали тысячи рабов. Они смотрели на две горстки пепла, оставшиеся от Тихона и Прошки, и запоминали. Запоминали каждое слово, каждый взгляд, каждую секунду этой ночи.

На рассвете армия снялась с лагеря и двинулась к горам. Вэл'Шан, сидящий на скакуне во главе колонны, не знал, что в Ущелье Скорби его уже ждут. И что самой большой угрозой для его войска были не камни, которые должны были обрушить подрывники Кор-Дума, и не стрелы разведчиков Клыка. Самой большой угрозой была та ненависть, которую он сам же и взрастил в собственном лагере, вскормив её страхом, болью и безнадёжностью. Ненависть, которая ждала только одного — момента, чтобы вырваться наружу.

Глава 20. Ночь, когда камни запели

Месяц Борун, 2001 г. Э.С. Время: Глубокая ночь Место: Ущелье Скорби

В ловушку

Тьма в Ущелье Скорби была абсолютной — две луны спрятались за тяжёлыми тучами, и даже звёзды не пробивали этот плотный, вязкий мрак. Туман стелился по дну ущелья, молочно-белый, густой, как старая овечья шерсть. Он поднимался до пояса, скрывал камни, трупы давно погибших здесь путников, кости животных — всё, что тысячелетиями копила эта каменная кишка.

Армия Вэл'Шана втягивалась в ловушку уже больше часа.

Колонна растянулась почти на два километра — пять тысяч солдат, магов, наёмников, обозных рабов. Они шли плотно, плечом к плечу, потому что ущелье в некоторых местах сужалось до десяти метров, и тогда люди и эльфы спрессовывались в живой коридор, где каждый чувствовал дыхание соседа.

Впереди, в полусотне шагов от основных сил, двигались разведчики — два десятка эльфов из дома Силь'Верен, в лёгких мифриловых доспехах, с магическими фонарями на длинных шестах. Холодный, голубоватый свет вырывал из тумана куски скал, покрытых лишайником, лужи застойной воды, в которой отражались их собственные настороженные лица. Они не знали, что их уже видят. Что за каждым их шагом следят сотни пар глаз, затаившихся на склонах.

За разведчиками — тяжёлая пехота. Пятьсот гномьих наёмников из клана Красного Камня, в полных пластинчатых доспехах, с двуручными топорами и квадратными щитами. Их доспехи были выкованы в Стальгорне, лучшими мастерами, продавшимися эльфам за право торговать без пошлин. Бородатые, мрачные, они шли молча, только лязг стали и тяжёлое дыхание сотен глоток нарушали тишину. Командир гномов, Боргун Железный Лоб, то и дело сплёвывал вязкую слюну и ругался сквозь зубы, обращаясь к своему заместителю Траксу:

— Чтоб этому Вэл'Шану пусто было, послал в эту дыру ночью. Тут же эльфийской магией и не пахнет — обычная западня. Чуешь, Тракс? Камни пахнут железом. Свежим.

— Тебе кажется, Боргун, — огрызнулся Тракс, молодой, но уже успевший замарать руки в крови. — Платят — молчи и топай.

— Платят, — проворчал Боргун, косясь на скалы. — Только не в деньгах счастье. Глаза у меня старые, а нюх — во как чует. Здесь мясом пахнет. Свежим человечьим мясом. И не одним десятком.

— Люди в обозе, — отмахнулся Тракс. — Иди давай.

За гномами шли эльфийские копейщики — тысяча воинов в серебристых доспехах, с длинными копьями, украшенными голубыми стягами. Они чеканили шаг с той особой эльфийской грацией, которая даже на марше выглядела как танец. Их командир, магистр Илльдар из дома Аэрилион, ехал на белом скакуне в центре колонны, то и дело вглядываясь в туман магическим зрением.

— Странно, — пробормотал он, обращаясь к адъютанту, молодому офицеру с бледным лицом. — Я не чувствую эфирных потоков. Словно мы в мёртвой зоне.

— Может, скалы экранируют, господин? — предположил адъютант.

— Может быть, — Илльдар нахмурился. Он поднял руку, и на кончиках его пальцев заплясали голубоватые искры — он попытался создать простейший сканирующий импульс. Искры вспыхнули ярче, но вместо того, чтобы устремиться вперёд, они задрожали, рассыпались и погасли, не пролетев и трёх шагов. — Эфир мёртв. Совсем. Это не естественно.

Адъютант побледнел:

— Что будем делать, господин?

— Ничего. Продолжаем движение. Вэл'Шан уверен, что здесь безопасно. — Илльдар сжал посох, но в его глазах мелькнула тревога. — Передай магам: быть готовыми к любому...

Он не договорил. В этот момент где-то далеко впереди, над головами разведчиков, взмыла в небо красная ракета.

В центре колонны, где ущелье расширялось до двадцати метров, двигалось самое страшное оружие армии. Три «Цербера» — трёхметровые махины из тёмного, почти чёрного металла, с лезвиями вместо рук и плазменными пушками на плечах. Каждый шаг голема отдавался в скалах глухим, низким гулом, от которого у людей закладывало уши. Из сочленений вырывались струйки пара, смешиваясь с туманом. Големов сопровождали маги — три десятка эльфов в серых мантиях, с посохами, увенчанными крупными кристаллами. Они шли плотной группой, переговариваясь на своём языке, и то и дело посылали сканирующие импульсы в туман. Но импульсы гасли, не находя отклика.

— Я ничего не чувствую, — прошептал молодой маг, обращаясь к старшему. — Это... это как будто мы ослепли.

— Тише, — оборвал его старший. — Просто держите щиты наготове. Если что — успеем.

За големами тянулся обоз. Триста телег, гружёных припасами, боеприпасами, запасными частями для механизмов, фуражом для ящеров. Телеги тащили ящеры-тягловики — тупые, медлительные твари с длинными шеями и плоскими головами. Погоняли их рабы-люди — больше пятисот измождённых мужчин и женщин в рваных туниках, босые, с клеймами на лбу. Они шли, спотыкаясь о камни, падали, и тут же получали плети от надсмотрщиков — дюжих орков с длинными бичами, нанятых для этой грязной работы.

— Пошевеливайся, мясо! — орал орк-надсмотрщик, хлестнув упавшую женщину по спине. Та взвизгнула, попыталась подняться, но нога скользила по мокрому камню. — Вставай, гнида! Нас ждут!

Она встала. Побрела дальше, сжимая в кулаке какую-то тряпицу — единственное, что осталось от её убитой дочери. Она не плакала. Слёзы кончились ещё вчера, когда эльфы казнили шестнадцать человек. Она просто шла, механически переставляя ноги, и в глазах её горел тот самый холодный огонь, который не виден ни одному магу.

Замыкали колонну дракониды. Четыреста всадников на быстрых, длинноногих ящерах, с длинными пиками, круглыми щитами и короткими мечами на поясах. Лорд Драконов ехал во главе, его единственный глаз, налитый кровью, вглядывался в темноту. Он чувствовал — что-то не так. Слишком тихо. Слишком мёртво. Воздух давил на барабанные перепонки, словно перед грозой.

— Не нравится мне это, — прошелестел он, обращаясь к своему заместителю, молодому дракониду по имени Зарк. — Здесь пахнет людьми. Многими людьми. И железом.

— Людьми, господин? — удивился Зарк. — Здесь только мы и ушастые. Люди дохнут в обозе.

— Я знаю, чем пахнут живые люди, — отрезал Драконов. — И чем пахнет засада. Здесь пахнет и тем, и другим. Передай своим: быть готовыми к бою. И пусть шаманы приготовятся — возможно, придётся использовать кровь.

Зарк кивнул и поскакал вдоль строя, отдавая приказы. Дракониды насторожились, взяли пики наизготовку. Несколько шаманов, сидевших на ящерах в центре отряда, начали нашёптывать древние слова, и их чешуя начала слабо светиться багровым — магия крови входила в силу.

И в этот момент красная ракета разорвала тьму.

Взрывы и обвал

Лекс лежал на склоне, вжавшись в холодный камень так, что, казалось, сам стал его частью. Эфирное зрение было включено на полную мощность — и он видел. Видел каждую эльфийскую сигнатуру: маги светились ярко-золотым, големы — багровыми сгустками, напоминающими больные сердца. Видел гномов — тусклое, ровное свечение стали и упрямства. Видел драконидов — их ауры пульсировали в такт сердцебиению, красные, агрессивные, а у шаманов эти пульсации были особенно сильными, перемежаясь вспышками тёмно-алого — они уже начинали вливать в себя кровь. Видел орков — мутное, нестабильное свечение дикой ярости. Видел рабов — тусклые, едва теплящиеся искорки, которые вот-вот могли погаснуть.

Голова раскалывалась так, что темнело в глазах. Из носа текла кровь, горячая и солёная, заливала губы, капала на камни. Лекс не вытирал — нельзя было отрываться. Рядом, вжавшись в скалу, лежала Айрин. Её пальцы, ледяные, но сжимающие его руку с железной хваткой, были единственным, что удерживало его в реальности.

Цепочка на шее обжигала холодом. Такого холода Лекс не чувствовал никогда — словно сама смерть положила ладонь ему на грудь и ждала.

— Ещё немного, — прошептал он одними губами. — Ещё немного...

Он ждал, когда центр колонны — маги и големы — поравняется с заложенными зарядами. Мысленно отсчитывал секунды, сверяясь с эфирными метками. Тысяча двести его людей против пяти тысяч врагов, не считая обозных рабов, которые в любой момент могли либо погибнуть, либо переметнуться на их сторону. Если он ошибётся сейчас — они все умрут. Их просто сомнут, раздавят, не заметят.

— Сейчас, — выдохнул он и выпустил ракету.

Красная вспышка взмыла в чёрное небо, разорвала тучи, осветила ущелье на долю секунды. В этом свете эльфы увидели свои тени — длинные, искажённые, бегущие по стенам скал. А потом земля взорвалась.

Ба-бах!

«Крохи» ударили первыми.

С двух сторон ущелья, со скрытых террас, где неделю назад дворфы Кор-Дума вырубали позиции, глухо ухнули миномёты. Торгрим, молодой дворф с перемазанным сажей лицом, стоял у своей «Крохи» и, когда грохнул первый выстрел, заорал во всю глотку:

— Кхазад! Получайте, ушастые выродки! Это за Грыма!

Снаряды с воем ушли в туман. Секунда — и они рванули в самой гуще вражеской колонны.

Первый взрыв пришёлся прямо в центр группы эльфийских магов. Двадцатикилограммовый заряд взрывчатки, начинённый кристаллическими осколками, разорвал воздух в клочья. Ослепительная вспышка — и на месте, где только что стояли десять магов, не осталось ничего. Только кровавое месиво, перемешанное с землёй, обрывками серых мантий, осколками кристаллов. Рука в разодранном рукаве отлетела в сторону, ударилась о скалу и шлёпнулась в лужу. Голова одного из магов, отделившись от тела, пролетела несколько метров и застыла с открытым ртом, глядя в небо невидящими глазами.

Второй снаряд угодил в обоз. Телега с боеприсами взлетела на воздух, разбросав вокруг себя горящие обломки. Ящеры-тягловики, обезумев от боли и страха, рванули в стороны, давя своих же. Один из них, с оторванной задней ногой, дико ревел и бился в агонии, заливая всё вокруг чёрной кровью, смешанной с внутренностями, вывалившимися из разорванного брюха.

Третий снаряд ударил в группу гномьих наёмников. Взрыв разметал их, как кегли. Одному оторвало руку, и он орал, зажимая культю, пока его не добил осколок второго снаряда. Другого разорвало пополам — верхняя часть туловища упала в нескольких метрах от ног, и глаза его ещё моргали, не понимая, что случилось.

Четвёртый, пятый, шестой...

«Крохи» молотили без остановки. Прохор, стоявший рядом с Торгримом, подавал снаряды, и руки его дрожали, но он не останавливался. Костя, молодой боец, которого после взрыва учебного глушителя Лекс отправил «на перевоспитание» к дворфам, работал рядом, и глаза его горели безумным азартом.

— Ещё! — орал он, перекрикивая грохот. — Ещё давай! Жги их, гадов!

— Не ори, — рявкнул Торгрим, заряжая очередной снаряд. — Работай!

Кор-Дум, затаившийся на другом склоне, сжимал в руках детонатор. Он ждал, когда первые разрывы «Крох» достигнут цели, когда паника охватит врага, когда они начнут метаться. Он видел, как взлетают на воздух телеги, как падают люди, как мечутся в агонии ящеры. Видел, как эльфийский офицер, тот самый, что командовал магами, пытается построить своих, но его никто не слушает.

И тогда Кор-Дум нажал на кнопку.

Взрывы, заложенные в скалах, были в десятки раз мощнее. Это были не просто заряды — это была инженерная работа Лекса, рассчитанная до миллиметра. Он не взрывал скалу — он просто помогал ей упасть там, где она и так хотела упасть.

Первый заряд рванул под основанием огромного скального выступа, который тысячелетиями нависал над ущельем. Взрыв был такой силы, что Лекса, лежавшего на склоне в сотне метров, подбросило в воздух. Айрин едва успела схватить его за куртку, удержать.

Скала дрогнула. Застонала. Медленно, величественно, как умирающий великан, она начала валиться вниз.

И в этом грохоте, в этом скрежете камня о камень, в визге разрываемой плоти и предсмертных криках тысяч глоток — Лексу, лежащему на склоне, почудилось, что сами горы запели. Запели свою кровавую, древнюю песню. Песню смерти, что эхом прокатилась по ущелью, заглушая всё остальное. Камни запели.

Эльфы в ущелье закричали. Этот крик — тысячи глоток, полных ужаса, — смешался с грохотом падающих камней. Тысячетонная масса обрушилась на авангард, на гномьих наёмников, на разведчиков, которые только что освещали путь своими фонарями.

Гном Боргун, командир наёмников, успел увидеть, как на него падает стена камня. Он даже не закричал. Просто закрыл глаза и сжал в руке амулет Кователя. Секунда — и его не стало. Расплющенного, раздавленного, перемешанного с камнями, с кровью, с ошмётками его собственных солдат.

Тракс, его заместитель, успел отскочить в сторону, прижаться к скале. Но валун, величиной с телегу, проехался по его ногам, перемолов их в фарш. Тракс заорал, глядя на то, что осталось от его нижней половины, и через минуту умер от болевого шока.

Второй взрыв грохнул у выхода из ущелья. Там, где замыкали колонну дракониды. Огромные валуны, величиной с дом, обрушились на них сверху. Лорд Драконов успел дёрнуть поводья, уводя ящера в сторону, но его заместитель Зарк — нет. Валун пришёлся прямо на него, расплющив и всадника, и ящера в кровавую лепёшку. Кровь брызнула во все стороны, заливая соседних драконидов. Они закричали, заметались, но было поздно. Путь к отступлению был отрезан.

— Есть! — заорал Кор-Дум, потрясая кулаком. — Есть, гады! Получите за Малого! За Егора! За Пахома! За всех наших! Это вам за Грыма! Кхазад!

Брун, стоявший рядом, только молча кивнул. Старый дворф сжимал в руке детонатор резервной цепи, готовый рвануть, если что-то пойдёт не так. Но всё шло так, как надо. Глаза его, выцветшие от времени, блестели.

Магия в действии

Клык ждал этого момента. Он лежал на верхней террасе, прижимаясь к камню, и смотрел, как внизу мечутся эльфы. Туман скрывал их, но крики — эти крики были слышны отчётливо.

— Ну что, ушастые, — прошептал он, — допрыгались.

Он подал знак — короткий свист, и с обеих сторон ущелья засвистели стрелы.

Четыреста сталкеров, затаившихся на склонах, открыли шквальный огонь. Арбалетные болты, длинные луки, самодельные метательные копья — всё это обрушилось на головы врагов, зажатых в узком коридоре.

Первый залп выкосил не меньше сотни. Эльфийские солдаты, пытавшиеся построиться, падали, пронзённые стрелами. Кто-то успевал вскинуть щит, но болты, пущенные с близкого расстояния, пробивали дерево и тонкий металл, вонзались в тела.

Второй залп — ещё сотня.

Третий — и враг дрогнул.

Но эльфийские маги, уцелевшие после первых взрывов, начали отвечать. Их было около двадцати — те, кто не попал под прямые попадания «Крох». Они рассредоточились по ущелью, пытаясь укрыться за валунами и телами павших, и теперь, когда стрелы посыпались со склонов, они начали творить заклинания.

Первый маг, высокий эльф с длинными седыми волосами, вскинул посох. Кончик посоха засветился ярко-оранжевым, и через мгновение из него вырвался огненный шар — «Пламенная сфера». Шар, размером с человеческую голову, с рёвом понёсся вверх, к тому месту, откуда только что вылетела стрела. Он врезался в скалу как раз над головой сталкера по имени Еремей. Взрыв был страшный — камень разлетелся осколками, плазма брызнула во все стороны. Еремей закричал — его лицо и руки были объяты голубым пламенем, которое не гасить водой. Кожа плавилась, обнажая мышцы, глаза вытекали. Он рухнул вниз, срывая с себя горящую одежду, но пламя жрало его заживо. Через десять секунд он затих, превратившись в обугленный, дымящийся труп.

— Еремей! — заорал соседний сталкер, но было поздно.

Второй маг, молодой, с безумными от страха глазами, творил иное заклинание. Он был иллюзионистом. Вокруг него замерцал воздух, и вдруг со склонов, где засели люди, раздались крики — крики ужаса, боли, отчаяния. Но это были не настоящие крики. Это была иллюзия, созданная, чтобы посеять панику. И она сработала. Несколько молодых бойцов, услышав за спиной вопли товарищей, обернулись, выпустили из рук оружие, заметались. Один из них, совсем мальчишка, рванул в сторону, пытаясь убежать, и сорвался с обрыва. Его тело, разбившееся о камни внизу, присоединилось к груде трупов.

Но иллюзионист не учёл одного — Клык. Старый сталкер, видавший всякое, не поддался иллюзии. Он выцелил мага, когда тот, сосредоточившись, на мгновение высунулся из-за валуна. Болт вошёл эльфу точно в висок. Иллюзии растаяли, крики стихли.

Третий маг, женщина в серой мантии, попыталась создать ледяное копьё. Воздух вокруг неё заискрился, замерцал, и из ниоткуда материализовалось копьё из чистого, прозрачного льда, длиной в два метра. Она метнула его вверх, целя в лучников. Копьё пронзило двоих — одного наповал, пробив грудь насквозь, второй, раненый в плечо, закричал и упал, зажимая рану, из которой хлестала кровь, смешанная с кусками льда, которые начали таять внутри.

— Твари! — заорал Шило, пристроившийся рядом с Клыком. Он перезаряжал арбалет с невероятной скоростью и теперь, увидев, что творится внизу, зарычал от злости. — Вот тебе, ушастый! — рявкнул он, когда его болт пробил шею эльфийскому офицеру. Тот рухнул, захлёбываясь кровью. — Бей первым, пока не ударили тебя! А если ударили — бей в ответ, чтоб неповадно было!

— Шило, заткнись, — прошипел Клык, целясь в мага, который пытался возвести защитный купол. — Дай сосредоточиться.

— Да я и так...

Выстрел. Болт вонзился магу в спину, когда тот повернулся. Купол, который он начал создавать, погас, даже не успев зажечься. Маг рухнул лицом в грязь.

— Молодец, — усмехнулся Клык. — Продолжай в том же духе.

— А я что говорил? — Шило довольно крякнул и снова принялся заряжать.

Лорд Драконов

Лорд Драконов, видя, что его отряд зажат в ущелье и осыпаем стрелами, принял единственно верное решение — прорываться. Он взревел, пришпорил ящера и бросился вперёд, прямо в гущу врагов, пытавшихся заблокировать проход. Его единственный глаз горел багровым огнём, чешуя, усиленная магией крови, светилась тускло-красным.

Он рубил направо и налево, его длинный меч, выкованный из особого сплава, пробивал щиты и доспехи, как бумагу. Первый ингриец, попытавшийся задержать его, рухнул с разрубленной головой. Второй — с распоротым животом, из которого вывалились кишки. Третий, метнувший копьё, получил удар хвостом, сломавший ему позвоночник.

— Прорываемся к выходу! — орал Драконов своим воинам. — Не отставать!

За ним, как стая разъярённых зверей, рвались уцелевшие дракониды. Они не щадили никого, круша всё на своём пути. Но людей было слишком много. Стена щитов сжималась вокруг них, и каждый шаг давался с кровью.

На другом склоне, на позициях, где стояли «Гром-палки», работал расчёт Демида. Молодой сталкер, которого Клык отметил ещё в первую вылазку, сейчас командовал тремя бойцами. Их задача была бить по големам.

— Целься в голову! — орал Демид, перекрикивая грохот. — В кристалл целься! Огонь!

«Гром-палка» рявкнула, выплёвывая снаряд. Тот с воем ушёл вниз и врезался в бок ближайшего «Цербера». Голем пошатнулся, из его корпуса вырвался сноп искр, но он устоял.

— Есть попадание! — заорал кто-то из расчёта.

— Не ори, перезаряжай! — рявкнул Демид. — Пока не упадёт — не радуйся!

Второй снаряд. Третий. Голем, получив три попадания подряд, наконец замер, из его сочленений повалил чёрный дым. Кристалл в груди погас.

— Есть! — заорал Демид, подпрыгивая на месте. — Сдох, железная тварь!

Но радоваться было рано. Снизу, из ущелья, уже лезли уцелевшие эльфы и орки, пытаясь прорваться на склоны.

Магия крови

Лорд Драконов, поняв, что пути назад нет, отдал приказ шаманам. Те, сидевшие на ящерах, начали ритуал. Они полоснули себя когтями по груди, и кровь, горячая, парящая в холодном воздухе, брызнула на чешую. Шаманы запели гортанные песни, и кровь начала светиться багровым, впитываясь в кожу, усиливая мышцы, закаляя чешую.

Первый шаман, старый, с поседевшей мордой, взревел и спрыгнул с ящера. Его тело увеличилось в размерах, мышцы вздулись, чешуя стала твёрже стали. Он ворвался в строй ингрийцев, которые как раз спускались по склону, и начал крушить всё вокруг. Его когти, усиленные магией, пробивали щиты, как бумагу. Одним ударом он снёс голову молодому парню, вторым распорол живот ветерану. Кишки вывалились на землю, ветеран закричал, пытаясь затолкать их обратно, но шаман уже прыгнул дальше.

Другой шаман, не такой сильный, но быстрый, использовал иную форму магии крови. Он не усиливал тело, а ускорял реакции. Он двигался так быстро, что глаз не успевал за ним. Он появлялся то тут, то там, нанося быстрые, точные удары когтями в шеи, в глаза, в подмышки — туда, где доспех тоньше. Трое ингрийцев пали, не успев даже понять, что произошло.

Но магия крови имела цену. После нескольких минут такого режима шаманы начинали слабеть, их тела не выдерживали перенапряжения. Один из них, перенапрягшись, рухнул на месте — сердце не выдержало, и он умер от разрыва аорты, захлёбываясь собственной кровью.

Гоблины

Пока основные силы сковывали врага, сотня гоблинов под предводительством Грымзы действовала в тылу. Они просочились в разрывы между скал ещё до начала боя и теперь, когда хаос достиг пика, вылезли из своих нор, как стая рассерженных крыс.

— Нор-р-р! — пищал Грымза, размахивая кривым ножом. — Режь поджилки! Бей по ногам! Блестяшки потом, сначала мясо!

Гоблины, юркие и незаметные, метались между ног вражеских солдат, подрезая сухожилия, вонзая отравленные дротики в незащищённые икры, перерезая подпруги у драконидских ящеров. Огромный драконид, уже спешенный, развернулся, чтобы зарубить одного из них, но второй гоблин тут же поднырнул под него и полоснул ножом по ахиллесову сухожилию. Драконид взревел, рухнул на колено, и тут же десяток мелких тварей набросились на него, втыкая ножи в щели между чешуёй, в глаза, в горло.

Другой гоблин, самый шустрый, забрался на спину обезумевшему ящеру и перерезал ему позвоночник у основания черепа. Ящер рухнул, придавив собой троих эльфов, которые тут же были добиты подоспевшими людьми.

— Нор-р-р! — орали гоблины, и их визг сливался с криками умирающих.

Лекс

Когда началась общая свалка, Лекс понял: пора. Он выхватил из-за спины винтовку Гаусса — тяжёлое, матово-серое оружие с толстым стволом и массивным прикладом, в который был вмонтирован кристалл-накопитель. На стволе крепился лазерный целеуказатель — тонкий красный лучик, который в тумане был виден только ему.

— Я спускаюсь, — сказал он Айрин. — Прикрой.

— Лекс... — начала она, но он уже скользил вниз по склону.

Он залёг за валуном метрах в пятидесяти от ближайшей группы эльфийских магов. Те, обезумев от потери магии, пытались создать защитный купол вручную, но у них ничего не получалось. Лекс поймал в прицел ближайшего — тот что-то кричал, размахивая посохом.

Красная точка легла ему точно на переносицу.

Выстрел.

Оглушительный треск разорвал воздух. Тело мага отбросило назад, голова разлетелась, как переспелый арбуз, забрызгав кровью и мозгами стоящих рядом. Они закричали, заметались, но Лекс уже переводил ствол на следующего.

Второй выстрел — в грудь. Маг сложился пополам, из спины вырвался фонтан крови и осколков рёбер. Третий — в живот. Четвёртый — в голову ещё одному, пытавшемуся бежать.

Лекс стрелял методично, хладнокровно, как на стрельбище. Красная точка плясала по фигурам врагов, и каждый выстрел находил цель. Он снял семерых магов, прежде чем магазин опустел. Перезарядка — щелчок, новый магазин вставлен на место. Ещё три выстрела — и группа магов перестала существовать.

— Двадцать выстрелов, — прошептал он, считая оставшиеся патроны. — Ещё сорок.

Он видел, как внизу, в ущелье, ингрийцы Зураба схлестнулись с орками. Орки, здоровенные, покрытые шрамами твари, с длинными топорами и дубинами, перли напролом, не обращая внимания на раны. Один из них, огромный детина с выбитым глазом, проломил череп молодому ингрийцу одним ударом. Мозги брызнули во все стороны, парень рухнул, даже не вскрикнув.

— Урук! Урук! — орали орки, врубаясь в строй.

Но ингрийцы держались. Стена щитов сомкнулась, копья первого ряда выставились вперёд, и они двинулись на орков, раз за разом втыкая сталь в их тела.

— Кровь и ярость! — ревел Зураб, рубя топором направо и налево. — За Ингрию! За Ратибора!

Ингрийцы Радима

На левом фланге, отдельно от основных сил, сражались сто ингрийцев под командованием Радима. Они не подчинялись Лексу, но когда враг полез на склоны, Радим понял: если они не ударят сейчас, их просто сметут. Он коротко бросил своим:

— За Ингрию! Без приказов Лекса — бьём сами! Вперёд!

И они ударили. Не в строй, как учил Зураб, а по-своему — рассыпным строем, используя местность, прячась за камнями, выскакивая из-за валунов и нанося быстрые, точные удары. Они били по драконидам, которые пытались прорваться к выходу из ущелья. Радим лично зарубил троих, работая коротким мечом и круглым щитом.

— Не отступать! — орал он, разбивая морду очередному дракониду. — Не сметь отступать! Это наша земля! Наша!

Его люди дрались отчаянно, зная, что за спиной у них только смерть. Они падали, но на их место вставали другие. Кровь лилась рекой.

Агония командования и магический хаос

Магистр Илльдар из дома Аэрилион, второй после Вэл'Шана, пытался восстановить порядок. Он стоял в центре ущелья, прикрываясь остатками своего личного отряда — двух десятков элитных воинов в серебряных доспехах, с длинными мечами.

— Сомкнуть ряды! — его голос, усиленный магией, перекрывал грохот. — Маги, ко мне! Гвардия, строй!

Но его приказы тонули в хаосе. Вокруг метались адъютанты, маги пытались возвести защитный купол, но эфирные помехи от глушителя Лекса делали магию слабой, неуправляемой.

Молодой маг, только что окончивший Академию, попытался создать огненную стену, чтобы отсечь врагов от фланга. Он вскинул посох, прочитал заклинание, и перед ним действительно вспыхнула стена пламени. Но пламя, вместо того чтобы устремиться вперёд, рвануло во все стороны, охватив своих же. Трое гвардейцев закричали, объятые голубым огнём, который не гасить водой. Кожа на их лицах лопалась, глаза плавились, они падали на колени, пытаясь сбить пламя, но тщетно. Через минуту они превратились в обугленные, дымящиеся трупы. Маг, создавший это заклинание, рухнул замертво — откат магии выжег ему мозг.

Другой маг, элементалист, попытался призвать ледяной дождь, чтобы замедлить атакующих со склонов. Он взмахнул посохом, и с неба посыпались ледяные иглы. Но иглы, вместо того чтобы лететь вверх, полетели вниз, в своих. Десятки эльфийских солдат, пытавшихся укрыться за щитами, были пронзены ледяными осколками. Один из них, молодой офицер, получил иглу прямо в глаз — она вошла глубоко в мозг, и он рухнул, заливая всё вокруг кровью и серым веществом.

Третий маг, старый и опытный, попытался создать иллюзорные копии себя и своих товарищей, чтобы запутать врага. Вокруг него замерцал воздух, и вдруг в ущелье появились десятки фантомов — они бежали, кричали, падали, создавая неразбериху. Но иллюзии, лишённые нормальной эфирной подпитки, были неустойчивы. Они искажались, расплывались, превращаясь в кошмарные образы. Вместо эльфийских воинов люди видели чудовищ, вместо командиров — демонов. Это вызвало панику среди своих же. Несколько эльфов, увидев, как их собственные иллюзорные копии превращаются в монстров, бросили оружие и побежали, сходя с ума от страха.

Илльдар, видя этот хаос, попытался сам сотворить заклинание — мощный щит, способный защитить его от стрел. Но эфирные помехи ударили по нему, как током. Вспышка вырвалась из его рук, но лишь опалила своих же — трое гвардейцев рухнули, объятые пламенем, их кожа плавилась, обнажая кости.

— Невозможно! — заорал он, глядя в небо, откуда сыпались камни и снаряды. — Это всего лишь люди! Грязные, вонючие однодневки! Как они смеют?!

Он выхватил меч, бросился вперёд, намереваясь лично рубить врагов. Но в этот момент очередной залп «Крох» накрыл группу магов, стоявших рядом. Илльдара отбросило к скале, его пронзило осколком — длинным, острым, вошедшим в живот навылет, разорвав кишки.

К запаху крови, которой уже пропиталась земля, примешивался новый, тошнотворный оттенок — горелая плоть магов, сожжённых собственным пламенем. Этот сладковатый, приторный дух висел в воздухе, смешиваясь с вонью разорванных кишок и едким запахом страха, который источали тела умирающих.

Он сполз по камню, глядя перед собой невидящими глазами. Кровь хлестала из раны, заливала его парадный плащ, расшитый золотыми нитями. Плащ, в котором он ещё минуту назад был воплощением эльфийской гордости, теперь валялся в грязи, растоптанный бегущими солдатами.

— Ан-дар миран эль-сарен... — прошептал он побелевшими губами, вспоминая древнее проклятие. — Да запнутся наши шаги в вечности...

Договорить не успел. Очередной обрушившийся сверху камень пришёлся прямо на него, расплющив тело в лепёшку. Кровь, мозги и осколки костей брызнули во все стороны, смешиваясь с грязью.

Увидев гибель магистра, эльфийские воины окончательно потеряли волю. Кто-то бросал оружие и падал на колени, вымаливая пощаду. Кто-то в истерике метался по ущелью, натыкаясь на своих же. Дисциплина, которой они так гордились, которой учили своих детей с пелёнок, рухнула за считанные минуты.

— Сдаёмся! — заорал один из эльфов, бросая меч. — Мы сдаёмся!

— Не сметь! — закричал другой, офицер, с переломанной рукой. — Мы — эльфы! Мы выше этого!

— Выше? — усмехнулся первый, глядя на груды трупов вокруг. — Посмотри, что от нас осталось, и скажи это ещё раз.

Офицер не успел ответить — стрела Клыка вошла ему точно в глаз.

Вэл'Шана: крах

Вэл'Шан стоял на небольшом возвышении в центре ущелья, окружённый своими телохранителями и Молчаливым Стражем. Он пытался удержать контроль над ситуацией, но всё рушилось на глазах.

— Связь с магами! — крикнул он адъютанту. — Почему я не чувствую их сигнатур?!

— Господин, эфир мёртв! — ответил тот, бледный как смерть. — Мы ничего не можем сделать!

Вэл'Шан попытался сам послать ментальный импульс в кристалл управления големами — и не получил ответа. «Церберы» стояли неподвижно, их глаза горели багровым, но они не подчинялись командам.

— Что происходит?! — заорал он, в ярости ударив посохом о камень. — Почему они не двигаются?!

В этот момент первые снаряды «Крох» начали рваться среди его войск. Вэл'Шан увидел, как группа его лучших магов разлетелась в клочья от прямого попадания. Кровь брызнула на скалы, обрывки мантий повисли на камнях. Среди тех, кто погиб, был молодой маг, которого он ещё утром хвалил за успехи в Академии. «Ты далеко пойдёшь», — сказал ему Вэл'Шан. Теперь от него осталась только рука в разодранном рукаве, застывшая в грязи.

— Это невозможно! — прошептал он, глядя на этот ужас. — Они не могут... не должны...

Следом грохнули взрывы в скалах. Огромные массы камня обрушились на колонну, погребая под собой сотни солдат. Крики раненых, рёв умирающих ящеров, вой обезумевших орков — всё слилось в один сплошной, невыносимый гул.

Вэл'Шан смотрел на это и не верил своим глазам. Его армия, его гордость, его сила — всё это таяло на глазах, раздавленное, сожжённое, растерзанное какими-то... людьми. Однодневками. Скотом.

— Как? — прошептал он одними губами. — Как они посмели?..

Адъютант схватил его за рукав:

— Господин, нужно уходить! Если мы останемся...

— Молчать! — Вэл'Шан вырвал руку. — Я не могу проиграть! Я — магистр Магистериума! Я...

Он не договорил. Стрела, пущенная Клыком, вонзилась ему в спину, чуть ниже лопатки. Боль была чудовищной — стрела пробила лёгкое, застряла где-то внутри, разрывая ткани. Вэл'Шан вскрикнул, рухнул на колени, и в этот момент его взгляд встретился с глазами умирающего рядом эльфийского солдата. В глазах того была не боль, не страх, а... вопрос. «Почему?» — словно спрашивал он. — «Ты же обещал нам победу».

Вэл'Шан не успел ответить. Молчаливый Страж, безмолвная тень, подхватил его и понёс в темноту, к спасительному лазу. Адъютант побежал за ними, но тут же упал, пронзённый стрелой.

Последнее, что увидел Вэл'Шан перед тем, как потерять сознание, — это своего Молчаливого Стража, который, обернувшись, одним взглядом заставил замереть преследователей. А потом тьма поглотила его.

Бунт рабов

В обозе, когда начался ад, рабы сначала замерли в ужасе. Но потом, увидев, как орки-надсмотрщики мечутся, пытаясь спастись, кто-то крикнул:

— Братцы! Это наши! Лекс пришёл! Бежим к нему!

Женщина, та самая, что сжимала тряпицу, вдруг выпрямилась. В глазах её вспыхнул огонь. Она выхватила из-под телеги обломок железа и, не раздумывая, вонзила его в спину ближайшему орку.

Тот взревел, обернулся, замахнулся плетью, но она уже не боялась. Она вцепилась ему в горло зубами, как дикая кошка, и они покатились по земле, заливая друг друга кровью.

— Бей надсмотрщиков! — заорал ещё кто-то. — К своим!

И обоз взорвался восстанием.

Пятьсот измученных, доведённых до отчаяния людей бросились на своих мучителей. У них не было оружия — только камни, палки, собственные руки и зубы. Но они были везде. Они выпрыгивали из-под телег, набрасывались на орков со спины, душили, кусали, вырывали глаза.

Один из орков, здоровенный детина, успел зарубить троих, но четвёртый, старик с седой бородой, подобрался к нему сзади и со всей силы всадил заточенный кол в поясницу. Орк заорал, рухнул, и тут же десяток рабов набросились на него, разрывая на части голыми руками.

— К ущелью! — кричал кто-то. — Там наши! Бежим!

И они побежали. Прямо через поле боя, под градом стрел и осколков, спотыкаясь о трупы, падая и поднимаясь снова. Они бежали к свободе.

Сталкеры на склонах, увидев эту толпу, сначала хотели открыть огонь, но Клык, разглядев рваные туники, заорал:

— Не стрелять! Это наши! Рабы! Пропустить их!

И рабы вбежали в расположение отрядов Лекса. Их тут же подхватили, уводили в тыл, к лазарету, к кострам. Женщина с тряпицей, вся в крови, но живая, упала на колени и зарыдала. К ней подбежала Агафья, обняла.

— Всё, милая, всё. Ты дома. Ты свободна.

Взлом големов

Лекс видел, как падают големы под ударами «Гром-палок». Два уже замерли, из третьего валил дым. Но четвёртый, тот, что шёл в хвосте колонны, уцелел. Он стоял неподвижно, пережидая обстрел, и Лекс понимал: если эта махина сейчас включится в бой, она переломает его людей, как кукол.

— Мне нужно к нему, — сказал он, поднимаясь.

— Лекс, нет, — Айрин схватила его за руку. — Там же охрана!

— Если он сейчас пойдёт в атаку, мы все умрём. — Лекс вытер кровь с лица. — Со мной пойдут десять человек. Остальные — добивают врага.

Он не ждал ответа. Просто побежал вниз по склону, скользя по мокрым камням. Айрин, Клык, Демид и ещё семеро бойцов рванули за ним.

Внизу, у подножия голема, кипел бой. Элитные эльфийские воины — последние, кто сохранил дисциплину, — прикрывали своего железного идола. Их было человек двадцать, в тяжёлых доспехах, с двуручными мечами. Они стояли стеной, не пропуская никого к голему. За ними маячили двое магов, пытавшихся восстановить контроль над големом, но их заклинания гасли, не достигая цели.

Айрин выпустила стрелу. Один из эльфов рухнул, пронзённый в горло. Второй выстрел — ещё один упал. Но остальные сомкнули ряды, готовые дорого продать свои жизни.

— Клык, зайди слева! — крикнул Лекс, выхватывая отмычку.

Клык исчез в темноте, как тень. Через секунду он появился за спинами эльфов, и двое упали с перерезанными глотками. Эльфы заметались, пытаясь понять, откуда угроза, и в этот момент ингрийцы Лекса врезались в их строй.

Бой был коротким, но страшным. Эльфы дрались отчаянно, зная, что отступать некуда. Один из них, огромный детина с нашивкой капитана, пробил мечом грудь молодого бойца, шедшего рядом с Лексом. Парень захрипел, рухнул, и кровь хлынула из его рта горячим фонтаном.

— Нет! — закричал Лекс, но Айрин уже заслонила его, отбивая удар другого эльфа.

Клык добил капитана, вогнав нож ему под мышку, туда, где доспех был тоньше. Эльф захрипел, рухнул на колени, и Клык, не глядя, полоснул его по горлу.

— Лекс, давай! — заорал он. — У нас мало времени!

Лекс рванул к голему. Огромная махина нависала над ним, чёрная, страшная. Из её сочленений вырывался пар, глаза горели багровым. Она не двигалась, словно ждала.

Двое магов, увидев Лекса, попытались атаковать его. Один из них, искажённый от напряжения, метнул огненный шар. Шар, размером с кулак, понёсся прямо в Лекса. Айрин, не раздумывая, прыгнула перед ним, закрывая его своим телом. Шар ударил её в плечо — раздался шипящий звук, запахло горелой плотью. Айрин вскрикнула, упала, но успела крикнуть:

— Лекс, делай своё дело!

Лекс, не оборачиваясь, приложил ладонь к холодному металлу, активировал браслет. Эфирное зрение включилось на полную — боль ударила такая, что потемнело в глазах. Он увидел структуру управления големом: сложную сеть эфирных нитей, сплетённых в кристалле, что пульсировал в груди машины. Нити были жёстко зафиксированы, защищены от внешнего вмешательства.

— Архитектор, — мысленно позвал Лекс. — Мне нужен доступ. Сейчас.

«Наследник, уровень защиты высок. Ваше ментальное ядро может не выдержать прямого взлома. Риск...»

— Плевать на риск! Делай!

Браслет вспыхнул ярче. Отмычка в руке Лекса нагрелась так, что обжигала пальцы. Он воткнул её прямо в кристалл управления — туда, где эфирные нити сходились в пучок.

Мир взорвался болью.

Лекс закричал. Ему показалось, что его мозг разрезают раскалённым ножом. Перед глазами поплыли лица — Ромка, Егор, Пахом, Малой, Лазарь, Степан. Они смотрели на него с укором, с болью, с чем-то ещё, чего он не мог понять.

— Я не подведу, — прошептал он. — Я не подведу...

Голем дёрнулся. Его глаза, горевшие багровым, мигнули, погасли, зажглись снова — теперь синим.

«Доступ получен, — раздался в голове голос Архитектора, искажённый помехами. — Наследник, уровень эфирной интоксикации превышает норму в четыре раза. Ваше ментальное ядро перестраивается. Вы достигли нового этапа — «Признание». Доступ к локальным сетям расширен. Открыты новые модули: дистанционное управление простыми механизмами, усиленный фильтр эфирных помех».

Лекс не слышал. Он падал. Айрин, зажимая обожжённое плечо, подхватила его, не дала рухнуть на камни. Из носа и ушей хлестала кровь, лицо было белым, как мел.

— Лекс! — кричала она. — Лекс, очнись!

Но он не мог ответить. Сознание уплывало, уносило его куда-то в темноту, полную голосов и боли.

Голем тем временем развернулся. Его плазменные пушки на плечах засветились, и он открыл огонь по своим бывшим хозяевам. Первый залп испарил десяток эльфов, пытавшихся прорваться к выходу. Второй — разнёс в щепки остатки обоза. Третий — ударил по группе орков, обратив их в пепел.

Для эльфов это стало последней каплей. Видеть, как их собственное чудовищное оружие, их гордость, их сила, обращается против них — это было за гранью понимания. Те, кто ещё держался, сломались. Кто-то бросал оружие и падал на колени. Кто-то, обезумев, бросался на голема с голыми руками — и тут же превращался в пепел.

Цепочка на шее Лекса обожгла холодом. Он не чувствовал этого — был без сознания. Но Айрин почувствовала. И ей стало страшно.

Трагедия

Костя сошёл с ума от азарта.

Он видел, как падают враги. Видел, как взлетают на воздух телеги, как мечутся в ущелье обезумевшие эльфы. Видел, как «Кроха» Торгрима методично, раз за разом, выплёвывает смерть, и каждый выстрел находил цель.

Кровь стучала в висках. Перед глазами всё плыло — то ли от усталости, то ли от счастья. Он чувствовал себя всемогущим. Богом войны, который держит в руках нити жизни и смерти.

«Я докажу, — думал он, сжимая в руках тяжёлый снаряд. — Я докажу, что я не хуже этих дворфов, не хуже Лекса, не хуже никого. Я тоже могу быть героем. Я тоже могу убивать врагов. Смотрите на меня!»

Руки его дрожали — не от страха, от перевозбуждения. Глаза горели безумным огнём. Он уже не видел ничего вокруг, кроме этого проклятого ствола, в который надо было засунуть снаряд. Он не слышал криков Торгрима, не замечал, что происходит вокруг.

— Ещё! — орал он, хватая очередной снаряд. — Давай ещё! Жги их!

Торгрим, стоявший у «Крохи», рявкнул:

— Заряжай!

Костя, не глядя, сунул снаряд в ствол. Но ствол не был пуст. Там уже лежал предыдущий снаряд, который по какой-то причине не вылетел. Может, заряд отсырел. Может, запал не сработал.

Костя этого не видел. Он просто пихнул снаряд внутрь.

Торгрим, заметивший это краем глаза, заорал:

— Стой! Дурак, там же...

Он не договорил.

Взрыв был такой силы, что «Кроху» разорвало на куски. Оглушительный хлопок, ослепительная вспышка — и на месте, где только что стоял миномёт, не осталось ничего, кроме чёрной воронки и кровавого месива.

Торгрима отбросило в сторону метров на десять. Он глухо ударился головой о камень и затих. Из рассечённой головы хлестала кровь, заливала лицо, капала на грудь.

Олафа, стоявшего чуть дальше, ранило осколком в плечо. Кость, кажется, была сломана. Он закричал, упал, зажимая рану.

Но хуже всего было Косте. Его отбросило на несколько метров, он врезался в скалу и остался лежать неподвижно. Из-под него растекалась тёмная лужа — густая, страшная. Ноги были переломаны, из живота торчал осколок металла, лицо превратилось в кровавую маску. Но глаза его были открыты — безумные, полные боли и непонимания. Он смотрел на звёзды и шептал одними губами:

— Я... я хотел... как лучше... я докажу...

Он пытался поднять руку, но рука не слушалась. Кровь текла изо рта, смешиваясь с рвотой. Он умирал медленно, мучительно, и в последние секунды перед ним, наверное, пронеслась вся его короткая жизнь — детство в трущобах, работа в кузнице, первая встреча с Лексом, взрыв учебного глушителя, и вот это... эта последняя, роковая ошибка.

Прохор, подававший снаряды соседней «Крохе», с криком бросился к месту взрыва.

— Костя! — орал он, спотыкаясь о камни. — Костя, твою мать!

Он упал рядом на колени, попытался перевернуть парня, но руки скользили по крови. Лицо Кости было белым, глаза закатились, грудь едва вздымалась.

— Помогите! — заорал Прохор в темноту. — Помогите кто-нибудь!

Торгрим, оглушённый, пытался подняться. Он мотал головой, пытаясь прогнать звон, и смотрел на свою правую руку — она висела плетью, из плеча торчал осколок.

— Костя... — прошептал он. — Костя...

Олаф, зажимая плечо, подбежал к ним. Взглянул на Костю и сразу понял — плохо. Очень плохо.

— Тащите его к Агафье! — крикнул он. — Быстро!

Кто-то из сталкеров уже бежал за Агафьей. Прохор и ещё двое осторожно подняли тело Кости и понесли вниз, к лагерю. Кровь капала на камни, оставляя за собой тёмный след.

Агафья прибежала через несколько минут. Взглянула на Костю, и лицо её стало серым. Раны были слишком тяжёлыми: переломаны рёбра, осколок в животе, сильнейшая кровопотеря.

— В лазарет! — крикнула она. — К капсуле! Живо!

Тело Кости понесли дальше. Агафья, на ходу разрывая его рубаху, пыталась остановить кровь, но она била фонтаном, не останавливаясь.

— Держись, парень, — шептала она. — Держись. Ты сильный. Ты выживешь.

Костя не отвечал. Он был без сознания.

Бегство

Вэл'Шан видел крах своей армии. Видел, как падают его маги, как горят големы, как мечутся в ущелье обезумевшие солдаты. Видел, как стена щитов ингрийцев неумолимо движется вперёд, оставляя за собой груды трупов.

Он стоял в центре ущелья, прикрываясь остатками личной гвардии — десятком элитных воинов и своим Молчаливым Стражем. Глаза его горели безумным огнём. Он пытался отдать приказы, но связь с магами была потеряна — глушитель Лекса делал своё дело. Он попытался создать астральную проекцию, чтобы добраться до командования, но эфирные помехи ударили по нему, как током, и проекция развеялась, не успев сформироваться. Вэл'Шан пошатнулся, из носа хлынула кровь.

— Я не могу проиграть этим... однодневкам! — прошипел он, сжимая посох. — Не могу!

Маг в серой мантии, его помощник, схватил его за рукав:

— Господин, нужно уходить! Всё потеряно! Если мы останемся здесь — погибнем!

— Потеряно? — Вэл'Шан вырвал руку. — Моя армия — потеряна? Пять тысяч воинов, маги, големы — и всё это уничтожили какие-то...

Он не договорил. Стрела, пущенная Клыком, вонзилась ему в спину, чуть ниже лопатки. Вэл'Шан вскрикнул, упал на колени. Боль была страшная — стрела пробила лёгкое, застряла где-то внутри. Кровь хлынула изо рта, заливая его парадную мантию.

— Господин! — закричал помощник.

Молчаливый Страж, безмолвная тень в чёрном балахоне, шагнул вперёд. Одним движением вырвал стрелу из спины Вэл'Шана. Тот закричал, но страж уже подхватил его на руки и понёс в темноту, к подземному ходу, о котором знали лишь немногие.

— Стой! — крикнул помощник, пытаясь бежать за ними. — Я с вами!

Но страж не обернулся. Он просто исчез в темноте, унося раненого мага.

Помощник заметался, не зная, что делать. В этот момент очередная стрела нашла его — в шею. Он рухнул, захлёбываясь кровью.

Клык, стоявший на склоне, с досадой стукнул кулаком по камню:

— Ушёл, гад! Стрела была точная, но темнота... и этот чёрный... — Он выругался. — В следующий раз не промахнусь.

Шило, оказавшийся рядом, хлопнул его по плечу:

— Ничего, командир. В следующий раз не промахнёмся. Теперь мы его знаем. И он нас знает. Ещё встретимся.

Клык кивнул, но глаза его горели злостью.

Лорд Драконов, увидев бегство Вэл'Шана, только сплюнул. Он и не рассчитывал на эльфийского мага. С горсткой самых преданных солдат — тремя десятками драконидов, уцелевших в мясорубке, — он прорубился к подземному ходу, о котором знал. Они бежали, не оглядываясь, оставляя за собой умирающую армию.

Барс

Пока основные силы добивали врага в ущелье, в лагере было относительно тихо. Агафья колдовала над ранеными, Лада помогала ей, подавая бинты и травы. Барс лежал у входа в палатку, положив лобастую голову на лапы, и дремал.

Вдруг зверь встрепенулся. Его уши навострились, ноздри затрепетали. Он вскочил, зарычал — глухо, тревожно.

— Что с тобой, Барс? — удивилась Лада. — Чего ты?

Барс не ответил. Он рванул в сторону, к краю лагеря, туда, где стояли ящики с припасами.

Агафья, услышав рычание, насторожилась. Она взяла в руки нож, которым резала травы, и выглянула из палатки.

Из темноты, со стороны гор, выходили люди. Пятеро. В рваной одежде наёмников, с оружием в руках. Это были мародёры — те, кто решил, что грабить своих легче и безопаснее, чем сражаться.

— Агафья, — прошептала Лада, вцепившись в подол её юбки. — Я боюсь.

— Не бойся, — сказала Агафья, но голос её дрогнул. — Сиди здесь. Никуда не выходи.

Но Лада не послушалась. Услышав шум в лагере, она выбежала посмотреть, что случилось. И наткнулась прямо на мародёров.

— О, смотрите-ка, — усмехнулся один из них, здоровенный детина с топором. — Местная мелочь. А ну, иди сюда, девочка.

Лада замерла от страха. Она сжимала в руках свою тряпичную куклу и смотрела на мародёров широко раскрытыми глазами.

— Отпустите её, — раздался голос Агафьи. Старуха вышла из палатки с ножом в руке. — Она ребёнок. Вам она не нужна.

— Ребёнок? — детина расхохотался. — Свидетель, вот кто она. А свидетели нам не нужны.

Он поднял топор.

И в этот момент из темноты вылетел Барс.

Зверь двигался с невероятной скоростью. Он прыгнул, заслоняя собой Ладу, и стрела, пущенная одним из мародёров, вонзилась ему прямо в плечо. Барс взвыл от боли, но не упал. Он рванул вперёд, вцепился в горло стрелявшему.

— Ах ты тварь! — заорал детина, замахиваясь топором.

Но на крик уже бежали двое сталкеров из резерва. Мародёры заметались, пытаясь отбиться, но было поздно. Сталкеры работали быстро и жёстко. Первый упал с перерезанным горлом, второй получил нож в глаз, третьего добили прикладами.

Детина, тот, что с топором, попытался бежать, но Клык, появившийся неизвестно откуда, метнул нож, и лезвие вошло ему точно между лопаток. Он рухнул лицом в грязь.

— Лада! — Агафья подбежала к девочке, прижала к себе. — Ты цела? Не ранена?

Лада не отвечала. Она смотрела на Барса, который лежал на земле, зажимая лапой рану. Из плеча торчала стрела, кровь текла по шерсти, но зверь смотрел на девочку и тихо скулил.

— Барс, — прошептала Лада, падая рядом с ним на колени. — Барс, не умирай, пожалуйста...

Она обняла зверя, прижалась к его лобастой голове. Барс лизнул её в щёку и закрыл глаза.

Агафья склонилась над ним, осмотрела рану.

— Стрела неглубоко, — сказала она. — Жить будет, если заражения не случится. Тащите его в лазарет.

Сталкеры осторожно подняли Барса и понесли в палатку. Лада шла рядом, не выпуская его лапу.

Лекс пришёл в себя в лазарете.

Голова раскалывалась так, что, казалось, череп сейчас лопнет. Во рту был привкус крови и желчи. Тело ломило, каждое движение отдавалось болью.

Но рядом была Айрин.

Она сидела на табурете, держала его за руку и дремала, уронив голову на грудь. Лицо её осунулось, под глазами залегли тёмные круги, волосы растрепались, на щеке — пятно чужой крови. На плече, там, куда попал огненный шар, была наложена повязка, и сквозь бинты проступала кровь. Но даже сейчас, уставшая, измученная, раненая, она была прекрасна.

Лекс смотрел на неё, и сердце наполнялось теплом. Это тепло вытесняло боль, страх, усталость. Оно было сильнее любого лекарства.

Он осторожно, едва касаясь, провёл пальцем по её щеке. Кожа была тёплой, живой, настоящей.

Айрин вздрогнула, проснулась. Вскинулась с испуганным лицом, готовая к опасности, к боли, к новому бою. А потом увидела его открытые глаза — и выдохнула. Выдохнула с таким облегчением, будто сама только что воскресла.

— Лекс... — прошептала она.

И прижалась к нему. Спрятала лицо у него на груди, обхватила руками, прижимаясь всем телом, словно боялась, что он исчезнет.

— Ты жив, — шептала она. — Ты жив...

Он гладил её по голове, чувствуя, как она дрожит. Мелко, едва заметно, но дрожит. От холода? От страха? От радости?

— Жив, — ответил он. — Спасибо тебе.

— За что? — она подняла голову, посмотрела ему в глаза.

— За то, что ты есть. За то, что ты рядом. За то, что закрыла меня от того мага.

— Ты бы сделал то же самое, — она слабо улыбнулась, но в глазах стояли слёзы. — Только, знаешь... больно.

— Я знаю. — Он осторожно коснулся её плеча. — Прости, что не уберёг.

— Ты уберёг. Главное. Мы живы.

Она не дала ему договорить. Поцеловала — жадно, отчаянно, словно пытаясь напиться им, убедиться, что он реален, что он здесь.

Он ответил. Притянул её ближе, чувствуя, как бьётся её сердце — быстро, часто, как у пойманной птицы.

За стенами лазарета слышались крики, стоны, ругань — там продолжалась жизнь, продолжалась война. Но здесь, в этом маленьком островке тишины, было только двое. Только они.

Эльф

Когда бой затих, начали собирать раненых и убитых. Зураб помогал выносить тела с поля боя — не потому, что кто-то приказал, а потому что не мог сидеть без дела. Руки должны были быть заняты, иначе мысли начинали есть изнутри.

Он подошёл к груде тел, которую сгрузили у входа в ущелье. Сталкеры уже начали разбирать её, отделяя своих от чужих. Зураб помог вытащить тело молодого эльфа.

Эльф был совсем юным. Лет семнадцать на человеческий счёт, не больше. Лицо, искажённое предсмертной мукой, залитое кровью, с застывшими в ужасе глазами, вдруг... напомнило Зурабу сына.

Тот же разлёт бровей. Та же линия губ. То же выражение — словно он не понимает, почему мир вдруг стал таким жестоким.

Зураб замер. Топор, который он сжимал в руке, дрогнул.

Внутри боролись два чувства. Многолетняя, выжженная в сердце ненависть, питавшая его всё это время, — и что-то новое, незнакомое. То, что он не мог назвать, но что заставляло сердце сжиматься.

Он медленно, словно во сне, занёс топор над мёртвым телом.

Зачем? Мертвецу всё равно. Это жест бессильной злобы. Крик в пустоту.

Но топор не опускался.

Рядом кто-то тихо всхлипнул. Зураб обернулся.

Айрин стояла в двух шагах. В руках она держала окровавленную тряпку, лицо было в копоти и чужой крови, плечо перевязано. Она не говорила ни слова. Просто подошла и молча положила руку ему на плечо.

Это было простое, тёплое прикосновение. Человеческое. Живое.

И оно разбило оцепенение.

Зураб смотрел на топор, на эльфа, на свою руку. Потом перевёл взгляд на Айрин. В её глазах не было осуждения. Было понимание. И боль. Такая же, как у него.

Он опустил топор. Медленно, словно тот весил тонну.

Отвернулся и пошёл прочь, не сказав ни слова. Но этот момент изменил в нём всё. Ненависть, которая была его единственным спутником долгие годы, вдруг показалась ему... пустой. Бессмысленной.

Он шёл, не разбирая дороги, и думал о Любаве. О дочери, которую не спас. О жене, которую не уберёг. О сыне, который так и не родился.

А ещё — о том молодом эльфе. О его лице. О том, что у него, наверное, тоже была мать. И отец. И, может быть, сестра.

— Прости, — прошептал он в темноту. Сам не зная, к кому обращается.

Потери

Позже, когда Лекса перевели в командный пункт — небольшую палатку, наскоро разбитую у входа в ущелье, — он попросил принести список погибших.

Клык молча протянул ему мокрый от крови листок.

Лекс смотрел на цифры, и мозг инженера, привыкший к анализу, к систематизации, к холодному расчёту, машинально начал обработку данных. Он слышал свой собственный голос, словно со стороны:

— У нас осталось 947 боеспособных. Потери — около двадцати трёх процентов. Убито 278 человек. Ранено — 312, из них 89 тяжело. Приемлемо... для такого сражения.

Он не договорил. Слова застряли в горле, когда он увидел, как изменилось лицо Айрин.

Она смотрела на него с ужасом. Не на цифры — на него. На человека, которого любила, который вдруг стал чужим.

— Люди погибли, Лекс, — тихо сказала она. В её голосе не было злости. Только боль. — Наши люди. Друзья. А не юниты.

Лекс замер. Слова Айрин ударили его, как пощёчина. Он посмотрел на список. На имена. На знакомые имена.

Лазарь. Пётр. Павел. Степан. Егор. Пахом. И ещё десятки других. Те, с кем он ел, с кем спал в одной пещере, кого учил обращаться с оружием. Люди, которые верили в него. Которые пошли за ним.

Их больше нет.

Внутри что-то перевернулось. Холодок рациональности, который помогал ему выживать, вдруг показался предательством. Он вспомнил лица этих людей. Как Лазарь шутил у костра, как Пётр и Павел всегда держались вместе, как Степан молча чистил свой арбалет... Их больше нет. И никогда не будет.

— Костя? — вдруг спросил он, заметив, что этого имени в списке нет.

Клык мрачно вздохнул:

— Жив пока. Но... плох. В капсуле. Агафья сказала, если до утра доживёт, может, выкарабкается. Торгрим оглох на одно ухо, Олафу плечо перевязали. А Костя... сам виноват, конечно, но всё равно жалко парня.

Лекс сжал зубы. Костя. Молодой, глупый, горячий. Тот самый, что взорвал учебный глушитель. Тот, кого он отправил к дворфам «на перевоспитание». Если он умрёт — это будет на его совести.

Он снова посмотрел на список. На эти сухие цифры, за которыми стояли живые люди. И вдруг почувствовал, как к горлу подступает ком.

— Ты прав, — глухо сказал он, глядя на Айрин. — Прости. Я... я не то хотел сказать. Я просто... — Он замолчал, сглотнул. — Я не хочу привыкать к этому. К тому, что люди умирают, а я считаю проценты. Но если я не буду считать, мы проиграем. Пойми.

— Я понимаю, — тихо ответила Айрин. — Но не забывай, что за каждым процентом — чья-то жизнь. Чья-то боль. Чья-то мать, жена, дети.

— Я помню. — Он взял её за руку. — Обещаю.

Они сидели молча, глядя друг на друга. В палатке было тихо, только снаружи доносились приглушённые звуки — там, в темноте, люди залечивали раны, хоронили убитых, делили трофеи. Жизнь продолжалась.

— Знаешь, — вдруг сказала Айрин, — в Ингрии говорят: «Кузнец, который видит в людях только металл, сам становится железом». Не дай этому случиться с тобой.

Лекс посмотрел на свои руки. В крови, в грязи, в чужой смерти.

— Постараюсь, — ответил он. — Ради тебя. Ради всех.

Рассвет

Над ущельем занимался рассвет.

Серый, холодный, дымный. Солнце нехотя выползало из-за гор, освещая картину страшной бойни.

Ущелье было завалено трупами. Они лежали грудами, вперемешку — эльфы, гномы, люди, дракониды, орки. Кровь залила камни, застыла чёрными лужами, смешалась с грязью, с остатками снега. Вонь стояла невыносимая — смрад смерти, разорванных внутренностей, горелого мяса, рвоты и испражнений тех, кто умирал в муках. Обгоревшие тела магов, сожжённых собственными заклинаниями, дымились, распространяя приторный, тошнотворный дух палёного мяса. Замёрзшие трупы, пронзённые ледяными копьями, лежали в лужах талой воды.

Люди подсчитывали потери, собирали трофеи, добивали раненых врагов. Кто-то плакал над телом друга, кто-то просто сидел, уставившись в одну точку, не в силах осознать, что пережил эту ночь.

Но сквозь эту всеобъемлющую вонь смерти, медленно, нехотя, начинал пробиваться другой запах. Тонкий, живой — дым от костров, вокруг которых уже грелись уцелевшие; запах похлёбки, которую Агафья велела варить для раненых; запах мокрой от росы шерсти и разогретой смолы от факелов. Запах жизни, которая, назло всему, продолжалась.

В лазарете было тихо. Агафья сидела у регенерационной капсулы, в которой лежал Костя. Лицо парня было бледным, тело опутано трубками, но грудь медленно вздымалась — он дышал. Жил.

Торгрим с замотанной головой, Олаф с перевязанным плечом — они пришли проведать товарища. Молча стояли у капсулы, глядя на бледное лицо.

— Выживет? — спросил Торгрим.

Агафья пожала плечами:

— Кователь знает. Молодой, сильный. Если до завтра дотянет — должен выкарабкаться. Только вот... ноги... осколками сильно посекло. Хромать будет, если вообще ходить сможет.

Олаф положил здоровую руку на стекло капсулы:

— Держись, парень. Ты нам ещё нужен. Даже если хромой — в строй встанешь.

Торгрим молча кивнул.

Лекс, поддерживаемый Айрин, вышел из лазарета. Он смотрел на ущелье, на дым, на мечущихся внизу людей, и думал о том, что война не закончена. Это только начало.

Рядом стоял Зураб. Без топора, с пустыми руками, но с новым, ещё неосознанным выражением лица. Он смотрел куда-то вдаль, на горы, и молчал.

Клык перевязывал царапину на руке Шило и привычно ворчал:

— Сидел бы ты в лагере, калека. Толку от тебя в бою...

— А кто им там, на склоне, помогал? — возмутился Шило. — Кто снял того мага, что на голема замахнулся? Я! И не один — четверых!

— Ладно, герой, — Клык хлопнул его по плечу. — Пошли, поможешь трупы считать. Там этих... ушастых... навалило — не продохнуть.

Агафья колдовала над Барсом. Зверь лежал на боку, рана была перевязана, но он скулил и смотрел на Ладу. Девочка сидела рядом, гладила его по голове и шептала:

— Ты хороший, Барс. Ты самый хороший. Ты меня спас. Я тебя никогда не брошу.

Барс лизнул её руку и закрыл глаза.

К ним подошёл один из освобождённых рабов — тот самый старик с седой бородой, что заколол орка. Он молча опустился на колени перед Барсом, положил руку ему на голову и что-то прошептал на древнем языке.

— Что он говорит? — спросила Лада.

— Благословение, — ответила Агафья. — По-ингрийски. Говорит, что зверь этот — не просто зверь, а дар богов. Что он теперь с нами навсегда.

Рядом с ними, у костра, сидела та самая женщина с тряпицей. Она прижимала к себе чужого малыша — осиротевшего в обозе — и тихо покачивала его, напевая что-то бессвязное. В глазах её уже не было того холодного огня, только усталость и, кажется, надежда. Она поймала взгляд Лекса и кивнула ему — молча, но в этом кивке было всё: благодарность, уважение, вера.

Чуть поодаль сидел молодой парень с обожжённым лицом, рядом с ним, положив голову ему на колени, дремала девочка лет пяти — его сестра, которую он вытащил из обоза. Парень гладил её по голове и смотрел на огонь. Он тоже поймал взгляд Лекса и улыбнулся — криво, неуверенно, но улыбнулся.

К ним подошёл Радим. Грязный, в крови, с перевязанной рукой, но с каким-то новым выражением на лице. Он долго смотрел на Лекса, потом коротко кивнул:

— Дрались вы... неплохо. Для чужаков. — Помолчал. — Мои потеряли двадцать семь человек. Но и положили драконидов — будь здоров.

Лекс кивнул в ответ:

— Спасибо. Без вас бы не справились.

Радим хмыкнул, но ничего не сказал. Развернулся и ушёл к своим.

— Прогресс, — усмехнулся Шило, наблюдавший эту сцену. — Ещё пара таких битв — и он тебя за своего признает.

— Если мы переживём эту пару, — ответил Лекс.

Они смотрели на рассвет, и каждый думал о своём. О погибших, о живых, о будущем. Война только начиналась. Но первый шаг был сделан.

Шило, прихрамывая, подошёл к краю обрыва и долго смотрел вниз, на ущелье, заваленное трупами. В свете наступающего утра эта картина казалась особенно жуткой — груды тел, чёрная от крови земля, дымящиеся останки телег и големов.

— Ну что, ушастые, — произнёс он негромко, но в наступившей тишине его слова прозвучали отчётливо. — Теперь вы знаете, почём фунт лиха. — Он покачал головой, сплюнул вниз и, развернувшись, побрёл к костру, где уже дымилась похлёбка.

Лекс проводил его взглядом, потом посмотрел на Айрин.

— Мы выжили, — сказал он.

Она кивнула, сжимая его руку.

— Мы выжили.

Солнце поднималось над горами. Холодное, серое, но всё же — солнце. Новый день. Новая война.

Потери:

Армия Лекса:

Убито: 278 человекРанено: 312 (89 тяжело)Итого боеспособных после боя: 832Из них:

Ингрийцы Зураба: 112 убито, 154 раненоСталкеры Клыка: 67 убито, 89 раненоГномы Кор-Дума: 12 убито, 8 раненоГоблины: 23 убито, 31 раненоОсвобождённые рабы, вступившие в бой: 64 убито, 30 раненоИнгрийцы Радима: 27 убито, 19 раненоАрмия Вэл'Шана (оценка):

Уничтожено: около 3200Пленных: около 600Разбежалось/дезертировало: около 800Уцелело и отступило с Вэл'Шаном и Драконовым: около 400Трофеи:

Оружие и доспехи: несколько сотен комплектовКристаллы и ценности: 8 больших ящиковЯщеры и лошади: около 200 головПрипасы: 50 телег1 исправный голем «Цербер» (перепрограммирован)

Глава 21. Роковая дуэль

Месяц Борун, 2001 г. Э.С. Время: Рассвет следующего дня Место: Поляна в горах, в трёх километрах от Ущелья Скорби

Вызов

Рассвет выползал из-за гор медленно, неохотно — таким же серым и промозглым, как и предыдущее утро. Солнце не столько освещало, сколько подсвечивало кровавую бойню в Ущелье Скорби, добавляя багровым разводам на камнях ещё более зловещий оттенок.

Лекс сидел на камне у входа в грот, прислонившись спиной к холодной стене. Тело ломило, раны, перевязанные наскоро, ныли тупой болью. Айрин спала рядом, положив голову ему на колени, и он машинально гладил её по волосам, вглядываясь в туман, который всё ещё не желал рассеиваться.

В отряде царила та особенная тишина, которая бывает после большой битвы — усталая, опустошённая, но с проблесками надежды. Люди спали вповалку, кто где мог. Гоблины, нагруженные трофеями, уже копошились в своей норе, пересчитывая добычу. Клык и Шило сидели у костра, молча глядя на огонь. Зураб где-то бродил среди тел, помогая выносить раненых. Кор-Дум с Бруном осматривали уцелевшие механизмы.

Всё было кончено.

Или только начиналось?

Воздух вдруг задрожал. Лекс почувствовал это раньше, чем увидел — цепочка на шее обожгла ледяным холодом, таким сильным, что он невольно схватился за неё. Айрин вскрикнула во сне и проснулась.

— Что?.. — начала она, но осеклась.

В трёх шагах от них, прямо из тумана, начала формироваться фигура. Сначала — размытое пятно, потом — контуры, потом — лицо.

Вэл'Шан.

Его астральная проекция была нестабильной, мерцающей, как больной огонёк свечи на сквозняке. Сквозь полупрозрачное тело просвечивали камни и сухая трава. Лицо мага, искажённое болью и яростью, было залито кровью — но не настоящей, а эфирной, текучей, которая пульсировала в такт его неровному дыханию.

— Лекс, — произнёс он, и голос его звучал сразу отовсюду — из самой ткани реальности. — Наследник.

Айрин вскочила, выхватывая кинжал. Но Лекс остановил её жестом.

— Чего ты хочешь? — спросил он, медленно поднимаясь.

Проекция усмехнулась. Усмешка вышла кривой, болезненной, но в ней чувствовалась та особая эльфийская надменность, которую ничем не вытравить.

— Ты победил в битве, человек. — Вэл'Шан произнёс это слово так, будди это было оскорбление. — Ты перебил мою армию. Ты уничтожил моих магов. Ты... — он запнулся, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Ты оказался сильнее, чем я думал.

— Если ты пришёл признать поражение, мог бы сделать это лично, — Лекс говорил спокойно, но рука его лежала на рукояти кинжала. — Астральные проекции — это для тех, кто боится подойти близко.

Вэл'Шан не обиделся. Он просто поднял руку, и в его полупрозрачных пальцах материализовался предмет. Чёрный кристалл, размером с кулак, пульсирующий багровым светом. Он выглядел тяжёлым, даже в проекции, и от него исходило ощущение такой концентрированной угрозы, что у Лекса перехватило дыхание.

— Ты знаешь, что это? — спросил Вэл'Шан.

— Догадываюсь.

— «Сфера Забвения», — маг говорил медленно, смакуя каждое слово. — Артефакт Древних. Один из тех, что создавали для... утилизации нежелательных элементов. Если я его активирую, всё в радиусе километра превратится в пыль. Не просто умрёт — исчезнет. Растворится в эфире. Не останется даже пепла.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Твои люди, Наследник. Твои друзья. Твоя... — он покосился на Айрин, — женщина. Все они погибнут. И ты ничего не сможешь сделать.

Айрин шагнула вперёд, но Лекс снова остановил её.

— Чего ты хочешь? — повторил он.

— Я вызываю тебя на поединок. — Вэл'Шан выпрямился, насколько позволяла его искажённая проекция. — Один на один. Без армий, без големов, без этих твоих... игрушек. — Он скривился, глядя на браслет Лекса. — Только ты и я. Если ты откажешься — я взорву артефакт. Если ты придёшь и проиграешь — я всё равно его взорву, но хотя бы умру с чувством выполненного долга.

— А если я выиграю?

Вэл'Шан усмехнулся. Усмешка вышла страшной — в ней было всё: ненависть, бессилие, и что-то ещё, чему Лекс не мог подобрать названия.

— Если ты выиграешь, человек... тогда посмотрим. Может быть, я даже позволю тебе убить меня. По-настоящему. Лично.

Проекция начала мерцать сильнее, края её расплывались.

— У тебя час, Наследник. Поляна в трёх километрах к востоку. Ты знаешь это место. Приходи один. Иначе...

Он не договорил. Проекция рассыпалась снопом искр, и только холодный ветер пронёсся над гротом, да цепочка на шее Лекса всё ещё обжигала кожу.

Решение Лекса

— Ты не пойдёшь, — Айрин сказала это так, будто решала вопрос раз и навсегда. В её голосе не было просьбы — был приказ.

Лекс посмотрел на неё. Она стояла перед ним, сжимая в руке кинжал, и в её серых глазах горел тот самый огонь, который он видел в ней только в самые отчаянные моменты. Волосы растрепались, на щеке — засохшая кровь, плечо перевязано, но сейчас она была прекраснее любой эльфийской принцессы из легенд.

— Айрин...

— Нет. — Она шагнула к нему, схватила за грудки. — Ты слышал, что он сказал? Он взорвёт эту штуку в любом случае! Даже если ты победишь! Это ловушка, Лекс! Самая настоящая ловушка!

— Я знаю.

— И ты всё равно пойдёшь?!

Он взял её руки в свои. Пальцы у неё были ледяные, но хватка — железная.

— Если я не пойду, он взорвёт её прямо сейчас. Ты слышала — у нас час. Он не блефует. Я видел этот кристалл... точнее, чувствовал его. Архитектор однажды показывал мне схемы похожих артефактов. Если Вэл'Шан его активирует, от всего отряда ничего не осталось. Ни от нас, ни от раненых, ни от гоблинов, ни от тебя.

— Пусть взрывает! — в её глазах блеснули слёзы. — Я лучше умру с тобой здесь, чем буду смотреть, как ты идёшь на верную смерть!

— А те, кто не умрёт? — Лекс покачал головой. — Клык, Шило, Кор-Дум, Зураб? Лада? Та женщина с тряпицей и малышом? Они все погибнут, Айрин. А я могу это предотвратить.

— Предотвратить? — она вырвала руки. — Ты идёшь на поединок с эльфийским магистром! Ты видел, что он делает? Ты видел, как он сжёг тех магов? Как он стрелял огнём? А ты кто? Инженер! Ты чинишь механизмы, ты не воин!

— Я выжил там, где погибли воины, — тихо сказал Лекс. — Я выжил на полях, я выжил в ущелье, я выжил, когда он пытался меня убить в подземелье. Может быть, этого недостаточно. Но это всё, что у меня есть.

Он подошёл к ней, взял её лицо в ладони. Кожа была мокрой от слёз.

— Помнишь, что ты говорила мне в Ингрии? «Ледяной ветер закаляет сталь». Этот ветер сейчас дует в мою сторону. Или я сломаюсь, или стану сильнее. Третьего не дано.

— Я боюсь, — прошептала она. — Я так боюсь тебя потерять.

— Я тоже боюсь. Но если я не пойду, я потеряю не только себя. Я потеряю всех. И себя в первую очередь.

Она смотрела на него долго, очень долго. Потом вдруг прижалась к нему, уткнулась лицом в грудь.

— Если ты не вернёшься, — сказала она глухо, — я убью его. Даже если мне придётся сгореть в этом кристалле.

— Вернусь.

— Откуда ты знаешь?

Он усмехнулся, погладил её по голове.

— В Ингрии говорят: «Кузнец своего счастья». Я выкую себе счастье. Обязательно.

Она отстранилась, вытерла слёзы.

— Ладно. Иди. Но я буду рядом. Не вмешиваться, но рядом. Если что — я...

— Я знаю.

Он поцеловал её — коротко, но так, чтобы запомнить этот вкус навсегда. Потом развернулся и пошёл к выходу из грота.

Цепочка на шее холодила. Сильно. Так, будто сама смерть уже положила руку ему на плечо и ждала.

Он шёл и думал о Ромке. О том, как тот кричал в наушниках: «Лёха, отключай, сейчас рванёт к чёрту!». Тогда рвануло. Тогда он не успел. Сейчас — должен успеть.

Я не подведу, Рома. Не в этот раз.

Поединок

Поляна нашлась быстро. Она лежала в небольшой котловине, окружённая со всех сторон острыми, как зубы, скалами. Ровная площадка метров пятьдесят в диаметре, поросшая пожухлой, мёртвой травой. В центре, на голом камне, сидел Вэл'Шан.

Он был один. Настоящий, не проекция. Раненый, бледный, с окровавленной повязкой на боку, но — живой. Рядом с ним, на плоском валуне, лежал тот самый чёрный кристалл. Он пульсировал багровым, и от него веяло такой угрозой, что у Лекса свело скулы.

Но Лекс заметил и другое.

В тени скалы, метрах в тридцати справа, стояла неподвижная фигура. Молчаливый Страж — тот самый, что вынес Вэл'Шана с поля боя. Он замер, как изваяние, и даже не шевелился, но его присутствие чувствовалось физически — давящее, холодное, смертоносное.

Вэл'Шан перехватил взгляд Лекса и криво усмехнулся.

— Не бойся, человек. Он не тронет тебя. — Он бросил короткий взгляд в сторону стража. — Стоять. Не вмешиваться. Это моё дело.

Страж не шелохнулся. Только багровый кристалл в его груди мигнул — раз, другой, третий. Он понял.

— Пришёл. Я думал, ты пошлёшь кого-то вместо себя. Или спрячешься за спинами своих... людей.

— Я здесь, — Лекс остановился в десяти шагах. — Отпусти артефакт.

— Отпущу. После того, как ты умрёшь. Или я. — Вэл'Шан поднялся, поморщившись от боли.

Лекс заметил, как он на миг прижал руку к боку, как сквозь повязку проступило алое пятно, как дрогнули его губы, сдерживая стон. Эльф был плох — это читалось в каждом его движении, в том, как он осторожно переносил вес на здоровую ногу, как сжимал зубы, делая вдох.

— Правила простые. Никакой магии. Только сталь. Или ты боишься?

Лекс активировал глушитель. Невидимая сфера разлилась вокруг, и Вэл'Шан вздрогнул — его аура, и без того ослабленная, погасла почти полностью.

— Я не боюсь, — Лекс вытащил нож. Обычный, сталкерский, с чёрной рукоятью. — Я просто не люблю сюрпризы.

Вэл'Шан усмехнулся и выхватил клинок. Длинный, узкий, эльфийской работы. Лезвие мерцало голубоватым даже в мёртвой зоне — металл был настолько хорош, что не нуждался в магии.

— Ты думаешь, это тебе поможет, Наследник? — спросил он, делая первый выпад. — Я учился фехтованию триста лет. Мои учителя были лучшими в Магистериуме. А ты... ты кто? Инженер, который умеет ломать механизмы?

— Я тот, кто выжил, — ответил Лекс, уклоняясь от удара.

Клинок просвистел в миллиметре от его лица. Лекс не стал парировать — он просто ушёл в сторону, пропуская удар, и тут же ответил пинком в колено. Вэл'Шан пошатнулся, но устоял. Его ответный выпад был быстрым, изящным — классический эльфийский стиль «Танцующий клинок». Лекс видел его раньше, в том бою в овраге. Тогда это выглядело красиво. Сейчас — смертельно опасно.

В двадцати метрах, за большим валуном, Айрин зажала рот рукой. Она видела каждый удар, каждое движение. Когда клинок прошёл в сантиметре от лица Лекса, она зажмурилась, но тут же открыла глаза — нельзя было пропустить ни секунды. Пальцы её, сжимающие кинжал, побелели от напряжения. Она шептала одними губами: «Вставай... уходи... ну же...»

Лекс уклонялся, уходил, перекатывался. Не пытался атаковать — только выжить. Вэл'Шан наседал, его клинок мелькал в воздухе, оставляя за собой серебристые следы. Каждый удар был точен, выверен, как в танце. Лекс чувствовал, как лезвие касается его куртки, разрывает рукав, царапает кожу на предплечье.

Но он видел и другое. Видел, как при каждом резком движении Вэл'Шан морщится, как кровь всё сильнее пропитывает повязку на его боку, как дыхание эльфа становится всё более рваным. Триста лет тренировок не могли отменить простой факт: он был ранен, он терял силы, и каждое движение давалось ему ценой нечеловеческих усилий.

— Ты как крыса, — прошипел Вэл'Шан, делая очередной выпад. — Всё бегаешь, прячешься. А ну, стой!

Лекс не слушал. Он ждал. Ждал, когда эльф устанет, когда его рана даст о себе знать, когда он сделает ошибку.

Уличный бой, в котором он вырос, учил одному: не будь красивым, будь живым. Бей первым, бей в слабые места, используй всё, что под рукой.

Вэл'Шан сделал широкий замах — слишком широкий для такого опытного фехтовальщика. Лекс нырнул под руку, пропуская клинок над головой, и в тот же миг ударил ногой по раненому боку эльфа.

Вэл'Шан взвыл, отшатнулся, но не упал. Его глаза горели ненавистью, но сквозь неё уже проглядывала усталость. Он прижал руку к боку, и пальцы его окрасились свежей кровью.

— Грязная тварь! — заорал он, бросаясь в новую атаку.

Теперь в его ударах не было изящества. Только ярость. И это было опасно — ярость давала силу, но отнимала контроль. Лекс уклонялся, парировал ножом, принимал удары на предплечье, чувствуя, как сталь входит в плоть.

Кровь текла по рукам, заливала глаза, но он не останавливался.

Айрин видела, как Лекс споткнулся, как Вэл'Шан нанёс ему глубокий порез по предплечью. Она вскрикнула — тихо, почти беззвучно, — и вцепилась в камень, чтобы не броситься вперёд. Ногти её скребли по граниту, оставляя белые полосы. «Пожалуйста... пожалуйста...» — шептала она, сама не зная, к кому обращается.

В какой-то момент они сцепились вплотную. Вэл'Шан пытался достать его кинжалом, Лекс держал его руку, чувствуя, как силы уходят. Эльф был ранен, но он был сильнее физически. Триста лет тренировок не прошли даром.

— Сдохни, — прохрипел Вэл'Шан, наваливаясь. — Сдохни, человек!

Лекс чувствовал, как сталь приближается к его горлу. Ещё немного — и всё.

И тут он вспомнил. Песок. Под ногами была сухая, мёртвая трава и пыль.

Он рванул рукой, зачерпнул горсть земли и швырнул прямо в глаза эльфу.

— А-а-а! — заорал Вэл'Шан, отпуская его. — Глаза! Тварь!

Лекс не стал ждать. Он перехватил нож поудобнее и, когда эльф, ослеплённый, замахнулся в пустоту, шагнул вперёд и ударил. Не лезвием — рукоятью. Прямо в висок.

Вэл'Шан охнул, пошатнулся и рухнул на колени. Клинок выпал из его рук, звякнув о камень.

В тот же миг из тени скалы рванулась фигура. Молчаливый Страж — быстрый, как сама смерть. Он преодолел расстояние в тридцать метров за пару секунд, и его рука, покрытая чёрным металлом, уже занеслась для удара.

— Стоять! — рявкнул Вэл'Шан, даже не оборачиваясь. Голос его, несмотря на боль, прозвучал с такой силой, что страж замер на месте, не донеся руку до цели.

— Я сказал — не вмешиваться. — Вэл'Шан поднял на него мутные, залитые кровью глаза. — Это... мой бой. И я его проиграл. Убирайся.

Страж замер. Кристалл в его груди пульсировал тревожно, неровно — он явно не понимал приказа, но подчинялся. Медленно, словно нехотя, он отступил назад, в тень скалы, и снова застыл, как изваяние.

Лекс, тяжело дыша, смотрел на это. Потом перевёл взгляд на Вэл'Шана.

— Ты... приказал ему не вмешиваться? Знал, что можешь проиграть?

— Я знал, что могу умереть, — прохрипел Вэл'Шан, сплёвывая кровь. — Но я хотел умереть с честью. Или победить с честью. А не с помощью этой... твари. — Он кивнул в сторону стража. — Делай, что задумал, человек. Убей меня. Я заслужил.

Лекс стоял над ним, сжимая в руке нож. Цепочка на шее обжигала — так, что, наверное, останется ожог. Но он не убивал.

Он смотрел в глаза своему врагу. Враг, который сжёг деревни, который пытал людей, который хотел уничтожить всё, что ему дорого. И не мог нанести последний удар.

Но в этот миг, когда холодная сталь коснулась его кожи, сквозь ненависть вдруг пробилось что-то ещё. Воспоминание. Молодой маг, которого он хвалил утром перед битвой. «Ты далеко пойдёшь», — сказал ему Вэл'Шан. А через несколько часов от него осталась только рука в разодранном рукаве, застывшая в грязи. И ещё — десятки других лиц. Ученики, воины, маги — все, кто пошёл за ним. Все, кто верил ему. Все, кто погиб сегодня в этом проклятом ущелье.

Зачем? — спросил его тот умирающий солдат. — Ты же обещал нам победу.

Вэл'Шан не знал ответа. И сейчас, глядя в глаза человеку, который стоял над ним, он понял вдруг с кристальной ясностью: ответа нет. Никогда не было.

— Убей, — прохрипел он. — Убей, человек. Чего ты ждёшь?

Лекс покачал головой.

— Нет, — сказал он наконец. — Ты проиграл, Вэл'Шан. Я не буду тебя убивать.

— Что? — Вэл'Шан дёрнулся, пытаясь встать, но Лекс надавил ногой сильнее. — Ты... ты смеёшься надо мной? Это милосердие? Жалость?

— Это не милосердие, — Лекс покачал головой. — Ты ответишь перед судом людей. Перед теми, чьи семьи ты убил. Перед теми, кого пытал в своих лабораториях. Твои знания нужны нам. Ты расскажешь всё, что знаешь о Магистериуме, о баронах, о планах Валтара. А потом... потом пусть они решают.

— Ты... — Вэл'Шан захлебнулся яростью. — Ты не имеешь права! Я — магистр! Я — эльф! Вы — грязь под моими ногами! Как ты смеешь...

Он не договорил. Лекс достал из-за пояса моток верёвки, грубой, пеньковой, и начал связывать ему руки.

— Сиди тихо, — сказал он. — Или я передумаю.

Вэл'Шан молчал. Он смотрел на Лекса с такой ненавистью, что у того мороз пробежал по коже. Но он продолжал своё дело.

Когда руки эльфа были крепко стянуты за спиной, Лекс поднялся, подобрал его клинок и подошёл к валуну, где лежал чёрный кристалл. Багровая пульсация была ровной, спокойной — артефакт ждал активации.

Лекс осторожно взял его в руки. Камень был тяжёлым, холодным, и от него исходило такое чувство, будто он держит в ладонях саму смерть.

— Архитектор, — мысленно позвал он. — Что это?

*«Обнаружен артефакт класса 5 — "Сфера Забвения". Принцип действия — создание локальной эфирной сингулярности. При активации уничтожает всё в радиусе до одного километра. Рекомендуется деактивация через специальный протокол. Требуется доступ к кристаллу-ключу».*

— У тебя есть доступ?

«Нет. Но вы можете его получить, если подключитесь напрямую через браслет. Это опасно. Риск ментального повреждения...»

— Сделай.

Лекс прижал браслет к кристаллу. Боль ударила мгновенно — такая, что он закричал. Из носа хлынула кровь, перед глазами поплыли тени. Но он держался.

«Доступ получен. Протокол деактивации запущен. Ожидайте...»

Кристалл мигнул — раз, другой, третий. Багровая пульсация замедлилась, потом стала бледнеть, и наконец камень превратился в обычный, мёртвый кусок породы.

Лекс выдохнул и опустился на колени. Руки дрожали.

Из-за камней вышла Айрин. Лицо у неё было белое, но глаза сияли.

— Ты живой, — прошептала она.

— Живой, — ответил он.

Она подбежала, обняла его, прижалась так сильно, что он почувствовал, как бьётся её сердце. Она вся дрожала — от холода, от страха, от облегчения.

— Дурак, — шептала она, уткнувшись ему в плечо. — Дурак ты, Лекс. Ненормальный...

— Знаю, — он гладил её по голове, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение. — Знаю.

Вэл'Шан сидел на камне, связанный, и смотрел на них. В его глазах не было ничего — только пустота. Та особенная, вымороженная пустота, которая остаётся, когда рушатся все опоры.

— Ты пожалеешь, человек, — сказал он тихо. — Боги не простят тебе этого. Нергал не простит.

— Боги, — Лекс усмехнулся, поднимаясь. — Я в другом мире не верил в бога. Здесь их целый пантеон. Но я всё ещё не научился. Пусть сами разбираются со своими счётами.

Он подошёл к Вэл'Шану, рывком поднял его на ноги.

— Пошли. Тебя ждут.

Эльф молчал. Только сплюнул кровью на камни.

Лекс бросил взгляд в сторону скалы, где застыл Молчаливый Страж. Тот стоял неподвижно, и только багровый кристалл в его груди пульсировал в такт дыханию. Он не двигался — ждал приказа, которого не последовало.

— Он пойдёт за нами? — спросил Лекс.

— Нет, — ответил Вэл'Шан, даже не оборачиваясь. — Он подчиняется только мне. А я приказал ему не вмешиваться. Он будет стоять там, пока я не вернусь. Или пока не умру. — Он криво усмехнулся. — Похоже, второе ближе.

Лекс посмотрел на стража, потом на Вэл'Шана.

— Ты мог бы приказать ему убить меня.

— Мог бы, — согласился эльф. — Но тогда бы я проиграл по-настоящему. А так... так у меня осталась хотя бы иллюзия чести.

Они двинулись обратно, втроём. Рассвет разгорался над горами, золотя вершины. Где-то внизу, в ущелье, ещё дымились костры, и люди начинали новый день.

Лекс шёл, чувствуя, как с каждым шагом уходит напряжение. Он нёс в руке клинок Вэл'Шана — длинный, узкий, эльфийской работы. Хороший клинок. Может быть, он ещё пригодится.

Айрин шла рядом, держа его за руку. Пальцы её всё ещё дрожали, но хватка была крепкой.

Вэл'Шан плёлся сзади, спотыкаясь о камни.

— Знаешь, — вдруг сказал он, когда они уже подходили к лагерю. — Ты мог бы меня убить. Это было бы милосердно.

— Я знаю, — ответил Лекс, не оборачиваясь.

— Почему не убил?

Лекс остановился. Помолчал. Потом сказал, глядя вперёд, на дым костров, на фигурки людей, копошащихся внизу:

— Потому что я не хочу становиться таким, как ты. Потому что если я убью тебя сейчас, когда ты безоружен и связан, я перестану отличаться от тех, кто пытал детей в твоих лабораториях. Я хочу, чтобы ты жил. И видел, как твой мир рушится. Как твои планы проваливаются. Как люди, которых ты считал скотом, строят новую жизнь. Это будет твоим наказанием.

Вэл'Шан долго молчал. Потом тихо, почти неслышно, прошептал:

— Ты действительно Наследник.

Лекс не ответил. Он просто пошёл дальше.

В лагере их встретили тишиной. Люди смотрели на пленного эльфа, на Лекса, на Айрин, и никто не решался заговорить.

Первым подошёл Клык.

— Командир, — сказал он, глядя на Вэл'Шана. — Это... это же...

— Да, — кивнул Лекс. — Это он.

— Ты его... взял в плен?

— Взял.

Клык смотрел на эльфа, и в его глазах было что-то странное. Не ненависть — удивление. И уважение.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я присмотрю за ним.

— Присмотри, — Лекс передал ему верёвку. — И чтобы никаких самосудов. Он нужен нам живым.

— Понял.

Вэл'Шана увели. Лекс стоял и смотрел, как люди расходятся по своим делам. Кто-то таскал трофеи, кто-то перевязывал раненых, кто-то просто сидел у костра и грелся.

Жизнь продолжалась.

Айрин взяла его за руку.

— Пойдём, — сказала она. — Тебе нужно отдохнуть.

— Пойдём, — ответил он.

Они пошли к гроту, где их ждала лежанка, укрытая овечьими шкурами. Где пахло дымом и травами. Где было тепло.

А на поляне, окружённой острыми скалами, всё ещё стоял Молчаливый Страж. Ветер трепал его чёрный балахон, но он не двигался. Багровый кристалл в его груди пульсировал ровно, спокойно — мерный, механический ритм, не знающий ни гнева, ни печали. Он будет ждать. Час, день, год — пока приказ не будет отменён. Или пока его хозяин не умрёт. А потом... потом он выполнит то, для чего был создан.

За спиной, в ущелье, поднимался рассвет. Новый день. Новая жизнь.

Лекс остановился на мгновение у входа в грот, обернулся и посмотрел на горы, на небо, на две луны, которые уже почти скрылись за горизонтом.

— Мы выжили, — прошептал он.

— Мы выжили, — эхом отозвалась Айрин.

И они вошли внутрь.

Потери после боя (дополнение):

Лекс: множественные порезы, глубокая рана на предплечье, сильное истощение, эфирная интоксикация (после деактивации кристалла)Вэл'Шан: взят в плен, тяжёлое ранение в бок, сотрясение мозга (после удара рукоятью)Артефакт «Сфера Забвения»: деактивирован, передан Архитектору на изучениеТрофеи:

Клинок Вэл'Шана (эльфийская работа, зачарован)Личные вещи мага (кристаллы, свитки, амулеты)Молчаливый Страж остался на поляне, ожидая приказа

Глава 22. Триста двенадцать имён

Месяц Борун — Хельгаст, 2001 г. Э.С. Время: Вечер того же дня Место: Холм рядом с базой

Солнце садилось в крови.

Лекс стоял на краю холма и смотрел, как последние лучи уходящего дня окрашивают небо в багровые тона — точь-в-точь такого же цвета была земля в ущелье сегодня утром. Холодный ветер завывал в горах, срывал с вершин снежную пыль и бросал её в лицо, но он не чувствовал холода. Внутри было пусто. Выморожено до самого дна.

Триста двенадцать могил.

Они тянулись в три длинных ряда, уходя к восточному склону, туда, где солнце ещё пыталось пробиться сквозь тучи. Мёрзлая земля, которую люди долбили весь день кирками и ломами, оттаивая кострами, лежала чёрными холмиками. На многих уже стояли грубо сколоченные кресты или просто камни с высеченным Знаком Символа — круг, три пересекающиеся линии, мелкие чёрточки по краям. Символ, который должен был объединить их всех. Который теперь украшал братские могилы.

Тела лежали рядами, завёрнутые в плащи. У кого-то ещё можно было разглядеть черты лица — застывшие, успокоенные смертью, почти чужие. Другие превратились в бесформенные свёртки, перетянутые верёвками, — те, кого доставали из-под завалов, кого рвали осколки, кого жгло магическое пламя. От некоторых остались только руки или ноги, которые хоронили вместе, потому что не могли найти остальное. Были здесь и те, кто погиб от своих же снарядов — в суматохе боя «Кроха» Кости разорвало, осколками убило троих, и теперь они лежали рядом, и никто не винил мёртвого Костю, который сам едва дышал в капсуле.

Люди стояли молча.

Они собрались все, кто мог держаться на ногах. Раненые, опираясь на товарищей, приковыляли из лазарета. Те, кто мог сидеть, сидели на камнях у подножия холма. Освобождённые рабы из обоза — те, кого привели сегодня на рассвете, измождённые, перепуганные, но живые, — стояли отдельной группой, сжимая в руках свои обереги: кто-то родовой амулет, кто-то просто камешек, найденный в горах, кто-то тряпицу, единственное, что осталось от убитой дочери. Они ещё не знали имён погибших, но уже чувствовали общее горе и тихо молились своим богам, которым научились верить в рабстве.

Плакали многие. Женщины плакали навзрыд, уткнувшись в плечи мужей. Дети, не понимающие до конца, что происходит, просто чувствовали общее горе и тихо скулили, прижимаясь к матерям. Мужчины плакали молча — скупо, пряча слёзы в прокопчённые бороды, в грязные рукава, в стиснутые до хруста кулаки.

Серафима стояла в центре, у первого ряда могил. Чёрное одеяние, которое она накинула поверх обычной рясы, развевалось на ветру, делая её похожей на вестника скорби. В руках она сжимала амулет Бога-Механизма — сложное переплетение шестерёнок и кристаллов, который слабо светился в сумерках.

Она подняла амулет над головой, и он вспыхнул ярче, озаряя её бледное, измождённое лицо.

— Боже-Механизм, — начала она, и голос её, чистый и печальный, разнёсся над холмом, перекрывая завывания ветра. — Великий Творец, чья искра живёт в каждом, кто созидает, прими души павших. Они творили свою судьбу до последнего вздоха. Они ковали свободу своими руками. Они верили. Они не сдались. Прими их в свою вечную мастерскую, где нет боли, нет страха, нет смерти. Пусть молот Твой выкует им покой, а шестерни времени остановятся для них, даря вечный отдых.

Она замолчала, и ветер на мгновение стих, словно слушая.

Кор-Дум шагнул вперёд. Тяжёлый, широкоплечий, с бородой, заплетённой в косицы с металлическими кольцами, он выглядел сейчас не суровым воином, а старым, усталым отцом, потерявшим детей. Рядом с ним стоял Брун, седобородый старейшина, сжимая в руках свой молот — не оружие, а символ ремесла, которым владели ушедшие.

Кор-Дум заговорил на древнем дворфийском наречии, и голос его, низкий и рокочущий, звучал как далёкий гул камнепада:

— Baruk Khazâd! Khazâd ai-mênu! — Топоры дворфов! Дворфы, вперёд! — Это был боевой клич, но сейчас он звучал как прощание. — О, Кователь, Отец Горна, прими в свои чертоги сынов клана Камнерожденных: Торкеля, сына Бёрка, павшего в расцвете сил. Стурлу, сына Хеймира, закрывшего собой товарищей. Ингвара, сына Альвиса, чей молот никогда не знал промаха. Прими их в каменные залы, где вечно горит огонь в горне и не смолкает стук молотов. Они были достойны. Они были лучшими. Мы не забудем их.

Брун подхватил, и его скрипучий голос вплёлся в голос Кор-Дума, создавая странное, древнее песнопение, от которого у стоящих рядом мурашки бежали по коже:

— Khazâd! Khazâd! — повторяли они, и это слово, означавшее «дворфы», звучало сейчас как имя, как титул, как вечная память.

Айрин выступила вперёд, когда гномы замолчали. На ней была та же простая одежда, в которой она сражалась, — пятна крови на рукаве, порванный ворот, перевязанное плечо. Но когда она заговорила, в ней вдруг проступила та особая стать, которую не могли убить никакие раны.

Она запела. Голос её, чистый и высокий, полился над могилами, над горами, над застывшим в скорби миром.

«Ой, да по северным кручам, по каменным тропам, Шли дружинники в бой после сечи. За спиною — щиты, в руках — крепкий лук, А на сердце — ни радости, ни встречи.

Ой, да встретила их в чистом поле беда, Чёрным вороном над головой закружила. Не вернуться им в отчий дом никогда, Только память о них след свой не остыла.

А над Ингрией-рекой туманы плывут, Ветры стонут в разорённых селеньях. Кто погиб — те теперь в вечном строю, Кто остался — тот в новых сраженьях...»

Она пела, и люди подхватывали — сначала тихо, неуверенно, потом громче, и вот уже сотни голосов слились в едином, скорбном, но не безнадёжном песнопении. В этом пении не было причитаний — была гордость за тех, кто погиб, и обещание живым продолжить их дело.

Когда песня стихла, Серафима снова подняла амулет.

— Кователь, Великий Кузнец, прими души павших в свою вечную кузницу, — произнесла она уже на общем языке, завершая обряд. — Перекуй их боль и страдания в покой. Пусть молот Твой выкует им вечный покой.

Ветер стих на мгновение. Потом завыл снова — ещё сильнее, ещё отчаяннее.

Настала очередь Лекса.

Он стоял перед могилами, сжимая в руке лист бумаги — длинный, исписанный мелким почерком. Список имён. Триста двенадцать имён людей, которые ещё вчера дышали, смеялись, ругались, мечтали. Которые верили в него. Которые пошли за ним.

Бумага дрожала в пальцах.

Лекс поднял голову, посмотрел на небо, на горы, на людей. Сделал глубокий вдох. И начал читать.

— Аверьян, — голос его звучал глухо, но твёрдо. Каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Богдан. Бронислав. Вацлав. Власий.

Он читал медленно, стараясь не пропустить ни одного имени. За каждым вставало лицо. Вацлав — молодой парень из Механоса, который всегда улыбался, даже когда было страшно. Бронислав — старый шахтёр с руками, похожими на коряги, молчаливый, надёжный. Власий — тот самый, что в первую вылазку тащил на себе раненого товарища полдня, а потом отказывался от благодарности.

— Гаврила. Горислав. Данимир. Доброгнев. Дражко.

Гаврила погиб в самом начале, когда первый залп «Крох» накрыл группу магов. Осколок перебил ему горло, и он умер быстро, даже не успев понять, что случилось. Горислав — его друг детства — сходил с ума от горя, но продолжал стрелять, потому что не мог иначе. Потом его самого ранило в плечо, и сейчас он лежал в лазарете с температурой и бредом.

— Елизар. Ждан. Желько. Захарий. Златан.

В толпе, среди женщин, кто-то зарыдал в голос. Высокий, пронзительный звук, от которого у Лекса свело скулы. Он не поднял головы. Продолжал читать.

— Ивор. Игнатий. Казимир. Ладислав. Любомир.

Кор-Дум стоял чуть поодаль, рядом с Бруном и гномами из своего отряда. Их погибло немного — двенадцать человек, но для дворфов, где каждый на счету, это была тяжёлая потеря. Кор-Дум смотрел на три свежих могилы в дальнем конце ряда — там, где хоронили его сородичей.

Торкель из клана Камнерожденных был молодым, совсем ещё мальчишкой по дворфийским меркам — всего семьдесят лет. Он мечтал стать кузнецом, как Кор-Дум, и целыми днями торчал в мастерской, задавая вопросы. Стурла из клана Глубинных Странников, наоборот, был старым ветераном, помнившим ещё Великий Поход. Он ворчал на всех, но в бою прикрывал молодых, и погиб, заслонив собой троих. Ингвар из клана Стального Молота... Ингвар был просто хорошим парнем, молчаливым и надёжным, каких много, но без которых мир становится пустее.

Брун стоял рядом, положив тяжёлую руку на плечо Кор-Дума. Он не плакал — старый дворф разучился плакать сотни лет назад. Но когда Лекс назвал имя Ингвара, Брун вздрогнул и сжал плечо Кор-Дума так, что костяшки побелели.

— Кланы не забудут вас, — прошептал он одними губами. — Ваши имена высекут в Камне Памяти. Клянусь Горном.

— Милан. Милован. Нектар. Огнен. Остап.

Зураб стоял у края толпы, отдельно от всех. Его топор был зачехлён, руки висели плетьми, лицо казалось высеченным из камня. Но когда Лекс назвал имя Остапа, он вздрогнул, и в глазах его, обычно мрачных и пустых, мелькнуло что-то живое.

Остап. Молодой парень из ингрийского отряда, тот самый, что всегда находил нужное слово, чтобы подбодрить товарищей. Тот, что улыбался даже тогда, когда эльфийская стрела торчала из его плеча. Он погиб в самом конце, когда уже всё было кончено. Какая-то шальная стрела, добивающая, нашла его, когда он помогал выносить раненых.

— Не уберёг, — прошептал Зураб одними губами. — Прости, парень.

— Прокоп. Радим. Ратко. Светозар. Спиридон.

Прокоп — не тот, старый ветеран, который ворчал на гоблинов, а другой, молодой, из отряда Клыка. Он погиб, когда полез в самое пекло, спасая раненого товарища. Товарища спасти не успел, и сам остался там. Клык, когда узнал, долго молчал, потом ушёл куда-то в темноту и вернулся только через час, ни слова не говоря.

— Станимир. Тихомир. Траян. Ульян. Фёкла.

Женщина в толпе — мать Фёклы, девушки, которая пошла в разведку вместе с мужчинами и не вернулась — закричала так, что у Лекса на мгновение прервался голос. Кто-то подхватил её, удержал, не дал упасть. Крики стихли, превратились в тихие, надрывные всхлипывания.

— Хвалимир. Цветан. Часлав. Шимон. Щит.

Щит. Его так и звали — Щит. Потому что он всегда был впереди, всегда прикрывал. Огромный детина с добрыми глазами, который ни разу ни на кого не повысил голоса, но в бою становился стеной. Он погиб, когда на него рухнула скала. Наверное, даже не почувствовал боли. Наверное, это к лучшему.

Лекс читал, и каждое имя отзывалось в груди тупой, ноющей болью. Список не кончался. Бумага шелестела на ветру, пальцы коченели, но он продолжал.

— Юрий. Ян. Яромир. Ярополк.

Последние четыре. Он произнёс их почти шёпотом, но в тишине, нависшей над холмом, каждое слово прозвучало отчётливо.

Закончил. Опустил руку.

Тишина стояла такая, что слышно было, как ветер шевелит сухую траву на могилах, как где-то внизу, в лагере, плачет ребёнок, как потрескивают факелы, освещающие этот страшный холм.

Серафима подняла амулет над головой. Кристаллы в нём вспыхнули — ярко, ослепительно, на миг озарив всё вокруг призрачным светом. А потом погасли.

— Души их приняты, — тихо сказала она. — Они ушли в вечную кузницу. Им больше не больно. Им больше не страшно. Они свободны.

Люди начали расходиться.

Медленно, неохотно, будто не в силах оторваться от этого места, от этих могил, от этих имён. Кто-то падал на колени перед свежими холмиками, прижимался лицом к мёрзлой земле. Кто-то просто стоял, опустив голову, и беззвучно шевелил губами — молился, прощался, обещал.

Клык увёл своих сталкеров. Шило плёлся сзади, прихрамывая сильнее обычного, и не шутил. Впервые за всё время он не шутил.

Кор-Дум и Брун ушли последними из гномов, унося с собой память о Торкеле, Стурле и Ингваре. Брун остановился у их могил, провёл рукой по камню с высеченным Знаком, и тихо произнёс:

— Baruk Khazâd! Khazâd ai-mênu! — Топоры дворфов! Дворфы, вперёд! — Это был боевой клич, но сейчас он звучал как прощание.

Освобождённые рабы уходили последними. Они держались кучно, словно боясь рассыпаться поодиночке, и всё оглядывались на могилы — туда, где теперь лежали те, кто мог бы стать им братьями, если бы судьба дала им больше времени. Женщина с тряпицей, та самая, что вчера ещё была рабыней в обозе, остановилась на краю холма, прижала руку к груди и что-то прошептала — может, молитву, может, просто прощание. Потом догнала остальных, и они растворились в темноте.

Лекс остался один.

Он стоял у могил, сжимая в руке помятый, влажный от пота и слёз список. Бумага намокла, чернила расплылись, некоторые имена можно было разобрать с трудом. Но он помнил их все. Все триста двенадцать.

Солнце почти село. Багровые тона сменились фиолетовыми, потом сизыми. На небе зажглись первые звёзды. Холодный ветер завывал в горах, пробирал до костей, но Лекс не чувствовал холода. Внутри было пусто. Так пусто, как не было даже после гибели Ромки.

Он думал о каждом из них. О тех, кого знал лично. О тех, кого видел только мельком. О тех, кто улыбнулся ему однажды у костра, и эта улыбка теперь навсегда осталась в прошлом.

«Зачем?» —спросил он себя в сотый раз. Зачем они пошли за мной? Зачем верили? Зачем умирали?

Ответа не было.

Он почувствовал тепло раньше, чем понял, что это. Чьи-то руки обхватили его со спины, прижались к груди. Айрин.

Она ничего не говорила. Просто стояла, прижимаясь щекой к его спине, и молчала. Её тепло проникало сквозь куртку, сквозь кожу, сквозь кости — туда, в самую глубину, где поселился этот ледяной ком.

Лекс накрыл её руки своими. Пальцы были холодными, но он чувствовал, как сквозь них передаётся её сила, её вера, её любовь.

Они стояли так долго. Минуту. Десять. Час. Ветер выл, звёзды зажигались одна за другой, две луны — золотая Аэриэль и серебряная Нуриэль — поднялись над горами, заливая холм призрачным светом.

Лекс не плакал. Слёз не было. Но внутри, в самой глубине, что-то таяло. Лёд, сковывавший сердце, начинал отступать перед этим тихим, безмолвным теплом.

Айрин не говорила ни слова. И это было лучше любых слов.

Наконец, когда луны поднялись высоко, а ветер стих, уступив место морозной, звенящей тишине, Лекс разжал руки, выпуская список. Бумага, подхваченная ветром, взлетела, покружилась над могилами и исчезла в темноте.

Он повернулся к Айрин. В свете лун её лицо казалось сотканным из света и тени, глаза блестели — то ли от слёз, то ли просто отражали звёзды.

— Пойдём, — сказал он тихо.

— Пойдём, — ответила она.

И они пошли вниз, к лагерю, к теплу, к жизни.

Лекс не помнил, как спустился с холма. Ноги сами принесли его к подземелью, мимо спящих людей, мимо догорающих костров, мимо часовых, которые провожали его молчаливыми взглядами. Голова гудела, перед глазами всё ещё стояли могилы, лица, имена, но нужно было идти дальше. Там, внизу, ждал тот, кто мог дать ответы.

Он толкнул тяжёлую дверь и шагнул в сырой холод камеры.

Подземелье базы. Камера Вэл'Шана.

Здесь было сыро и холодно. Древние дворфийские мастера строили на совесть — каменные стены толщиной в метр, тяжёлая дверь с хитрым запором, в углу — узкое оконце, за которым чернела пустота. Кандалы на руках и ногах пленника были не простыми — Лекс попросил Архитектора разработать специальные блокираторы, сплав эльфийского серебра и дворфийской стали с вкраплениями кристаллов, гасящих любую магию. Вэл'Шан мог бы разорвать обычные цепи, но эти... эти высасывали силу, делали его обычным, слабым эльфом с подорванным здоровьем.

Когда Лекс вошёл, Вэл'Шан сидел на каменном полу, прислонившись спиной к стене. Лицо его, освещённое тусклым светом кристалла за решёткой, было бледным, измождённым, с запёкшейся кровью на губах и подбородке. Повязка на боку пропиталась красным, но кровь уже не текла — остановилась сама, или организм эльфа боролся, как умел.

Увидев Лекса, он усмехнулся. Усмешка вышла кривой, болезненной, но в ней всё ещё чувствовалась та особая эльфийская надменность, которую ничем не вытравить.

— Пришёл полюбоваться? — голос его звучал хрипло, с присвистом. — Или решил всё-таки убить? Лично я бы на твоём месте уже давно...

— Заткнись, — устало сказал Лекс. Он присел на корточки напротив, так, чтобы видеть глаза пленника. — Мне не нужно от тебя ничего, кроме правды.

— Правды? — Вэл'Шан дёрнул связанными руками, цепь звякнула. — Ты думаешь, я буду говорить? Ты ничего не добьёшься, человек. Ни пытками, ни угрозами. Я — магистр Магистериума. Я...

— Я не собираюсь тебя пытать, — перебил Лекс. Голос его звучал ровно, устало, без злости. — И не собираюсь угрожать. Я просто хочу понять.

Вэл'Шан замолчал. Он смотрел на Лекса с недоумением. Такого он не ожидал. Пытки — да. Угрозы — да. Унижения — конечно. Но этот человек... он сидел напротив и смотрел не как палач, не как победитель, а как... как исследователь, столкнувшийся с загадкой.

— Что ты хочешь понять? — наконец спросил он, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на любопытство.

— Зачем? — Лекс посмотрел ему прямо в глаза. — Зачем богам моя смерть? Почему они следят за мной?

Вэл'Шан долго молчал. Потом усмехнулся — на этот раз без прежней надменности, просто усмехнулся устало.

— Ты действительно не знаешь? Или притворяешься?

— Если бы знал, не спрашивал бы.

— Ты — ошибка, — сказал Вэл'Шан, и в его голосе прозвучало что-то странное — не ненависть, не презрение, а что-то вроде... удивления. — Баг в системе. Ты не должен был появиться.

— Я из другого мира, — кивнул Лекс. — Это я знаю.

— Не в этом дело. — Вэл'Шан дёрнул плечом, пытаясь устроиться поудобнее. — Дело в том, что ты не слышишь зова эфира. Ты для него — пустота. Ноль. Абсолютный изолятор. Но при этом ты видишь его суть. Понимаешь структуру. Можешь взаимодействовать с ним на уровне, который нам, магам, даже не снился.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Таких, как ты, Древние называли Наследниками. Не тех, кто умеет колдовать, а тех, кто понимает, как устроен эфир. Тех, кто может чинить их механизмы, перепрограммировать их, создавать новое. Наследников рождалось мало. Очень мало. И каждый из них был угрозой для существующего порядка.

— Для богов?

— Для всего, — Вэл'Шан криво усмехнулся. — Для богов, для магов, для Высших рас. Понимаешь, Наследник может пробудить то, что мы похоронили. То, что боги спрятали глубоко под землёй, в недрах, в эфирных аномалиях. Древние технологии, способные изменить мир. Оружие, способное уничтожать богов. Знания, которые сделают магию ненужной.

Лекс молчал, переваривая.

— Боги боятся, — продолжал Вэл'Шан, и в его голосе послышалась какая-то странная нотка — то ли зависть, то ли восхищение. — Они следят за тобой. Нергал — особенно. Она видела много Наследников. Все они погибли. Рано или поздно. Потому что боги не позволяют миру меняться. Им выгодно, чтобы всё оставалось как есть. Магия, Высшие расы, рабство... Это их порядок. А ты — исключение. Поломка. То, что не должно было случиться.

— Почему ты мне это говоришь?

Вэл'Шан посмотрел на него долгим взглядом.

— Потому что мне уже всё равно. — Он усмехнулся, сплюнул кровью на каменный пол. — Я проиграл. Моя армия уничтожена. Мои маги мертвы. Мой... — он запнулся, — мой ученик, Талион, погиб по твоей вине. Мне нечего терять. А тебе... тебе есть что терять. И они, — он кивнул куда-то вверх, в сторону холма с могилами, — они будут умирать и дальше. Пока ты не поймёшь, что борьба с богами — это борьба не на жизнь, а на смерть.

Лекс поднялся.

— Спасибо за откровенность, — сказал он сухо.

— Ты всё равно не победишь, — бросил ему вслед Вэл'Шан. — Они сильнее. Они старше. Они умнее.

— Посмотрим, — ответил Лекс, не оборачиваясь, и вышел.

Дверь за ним захлопнулась с тяжёлым лязгом.

Холм с могилами. Глубокая ночь.

Луны светили ярко, заливая мёрзлую землю призрачным серебром. Ветер стих, и тишина стояла такая, что казалось, сам мир замер в скорби.

Клык пришёл сюда, когда все уже спали.

Он не мог уснуть. Как только закрывал глаза — видел Малого. Того самого парнишку, которого нашёл в трущобах лет пять назад. Тощего, грязного, с безумными от голода глазами, но с такой волей к жизни, что Клык не смог пройти мимо. Он привёл его к себе, накормил, обогрел, научил держать нож. А Малой смотрел на него с таким обожанием, что у Клыка сердце щемило.

— Дядь Клык, — позвал он тогда. — А можно я буду как вы? Сталкером?

— Будешь, — ответил Клык. — Если не сдохнешь раньше.

Не сдох. Вырос. Стал одним из лучших в отряде. И погиб в том проклятом овраге, прикрывая отход товарищей.

Клык опустился на колени перед могилой. Холмик был свежим, земля ещё не успела как следует промёрзнуть. На камне, грубо вытесанном, светился Знак Символа, вырезанный кем-то из товарищей.

— Прости, парень, — заговорил Клык. Голос его, обычно твёрдый и резкий, сейчас звучал глухо, срывался. — Я не уберёг. Я должен был заметить засаду раньше. Должен был... — Он сжал кулаки. — Я командир разведки, мать твою. Я за всех вас отвечаю. А ты...

Он замолчал, уставившись в одну точку.

— Но я отомщу за тебя, — сказал он наконец. — Клянусь. Вэл'Шан у нас в плену, это уже хорошо. Но бароны... Валтар, Селена, Крейн... они все заплатят. За тебя, за Степана, за Лазаря, за всех. Я лично перережу их, как скотов. Обещаю.

Ветер тронул его волосы, шевельнул полу куртки. Где-то в горах ухнула сова.

Клык постоял ещё немного, потом развернулся и пошёл вниз, не оглядываясь. Он не видел, что за ним наблюдают.

Айрин стояла в тени большого валуна, прижавшись спиной к холодному камню. Она вышла подышать — в комнате было душно, мысли не давали покоя. Увидела Клыка, когда он поднимался на холм, и решила не мешать.

Она смотрела, как он говорит с могилой, как сжимает кулаки, как уходит. И в ней, в самой глубине, что-то отзывалось на эту боль. Своя боль, ингрийская, смешивалась с чужой, и от этого становилось только тяжелее.

Она не пошла за ним. Просто стояла, глядя на могилы, на луны, на горы, и думала о том, что война только начинается. И что в этой войне погибнет ещё много таких, как Малой.

Шило пришёл через час.

К этому времени луны уже перевалили зенит и клонились к закату. Стало ещё холоднее, дыхание превращалось в пар, иней покрывал камни и сухую траву.

Шило ковылял, прихрамывая сильнее обычного. Рана на плече, полученная ещё в первом бою, ныла, нога затекала, но он не обращал внимания. Он просто должен был прийти.

Могила Малого была крайней во втором ряду. Шило остановился перед ней, долго смотрел на камень со знаком, потом опустился на корточки.

— Эх, Малой, — тихо сказал он. — Я всё шутил, а ты слушал. Теперь некому будет слушать.

Он помолчал, глядя куда-то в сторону.

— Помнишь, как я тебя учил арбалет заряжать? Ты тогда всё время пальцы прищемлял. Я ржал, а ты злился. А потом научился — и стал стрелять лучше меня. Я гордился, парень. Честно.

Ветер качнул сухую траву на могиле.

— А ещё помнишь, как мы в таверне «Пьяный гоблин» сидели, и ты сказал, что хочешь стать великим сталкером? Найти артефакт, который изменит мир? Я тогда посмеялся, сказал: «Сначала научись штаны не терять». А ты серьёзно так посмотрел и сказал: «Я серьёзно, дядь Шило. Я хочу, чтобы меня запомнили». — Голос его дрогнул. — Запомнили, Малой. Тебя запомнили. Всех вас запомнили.

Он поднялся, тяжело опираясь на здоровую руку.

— Прощай, парень. Там, куда ты ушёл, пусть будет тепло. И пусть там будут гоблины, которые не воруют штаны.

Он развернулся и, прихрамывая, побрёл вниз.

Комната Лекса и Айрин.

В комнате было тихо и тепло. Кристальный светильник на стене горел вполсилы, заливая помещение мягким, уютным светом. Айрин спала на лежанке, укрытая овечьими шкурами, — вымоталась за этот бесконечный день до такой степени, что организм просто отключился. Дыхание её было ровным и спокойным, лицо во сне разгладилось, и сейчас она казалась почти девочкой — той самой принцессой Ингрии, которой никогда не суждено было стать просто девочкой.

Лекс сидел рядом на табурете, глядя на неё.

Он не мог уснуть.

Мысли роились в голове, как потревоженные пчёлы. Вэл'Шан, боги, Наследники, могилы на холме... Триста двенадцать имён. Триста двенадцать жизней, оборванных за один день. Лица, имена, голоса. Вацлав, который всегда улыбался. Щит, который прикрывал всех. Фёкла, девушка-разведчица, сгоревшая в магическом пламени. Остап, улыбавшийся даже со стрелой в плече.

Зачем они пошли за мной? — думал Лекс. — Зачем верили? Зачем умирали?

Ответа не было.

Он смотрел на Айрин, на её спокойное лицо, и думал о том, что завтра снова придётся считать патроны, планировать разведку, думать о будущем. А сейчас — сейчас надо было хоть чем-то занять голову, чтобы не сойти с ума от этих имён, от этих лиц, от этой тишины внутри. Чтобы не начать считать, сколько ещё таких ночей впереди, сколько ещё имён придётся читать.

Он закрыл глаза и сосредоточился.

Представил себе генератор в соседнем зале — большую, гудящую махину, которую они подключили к системам базы месяц назад. Представил его схему — Лекс видел её сотни раз, чертил, изучал, чинил. А потом мысленно потянулся к нему.

На мгновение — на долю секунды — он увидел.

Не просто схему, не просто чертёж. Он увидел, как энергия течёт по проводам, пульсирует в кристаллах-накопителях, переливается из одного контура в другой. Увидел слабые места, где проводка уже начала изнашиваться, где контакты окислились. Увидел, как можно это исправить, какой инструмент взять, в какой последовательности действовать.

А потом боль взорвалась в затылке.

Острая, режущая, как удар ножом. Лекс зашипел сквозь зубы, схватился за голову. На мгновение потемнело в глазах, к горлу подступила тошнота.

— Наследник, — раздался в голове голос Архитектора. — Обнаружена критическая перегрузка ментальных каналов. Эфирная интоксикация увеличилась на 12%. Настоятельно рекомендую прекратить попытки удалённого доступа до полного восстановления.

— Понял, — прошептал Лекс, вытирая выступившую на лбу испарину.

«Тренируйтесь дозированно, — добавил Архитектор. — Ваш потенциал велик, но ваше тело всё ещё человеческое. Эфирная интоксикация может быть фатальной при превышении допустимых норм. Рекомендуемый режим: не более трёх попыток в сутки длительностью до тридцати секунд».

— Спасибо, — усмехнулся Лекс. — Успокоил.

Он опустил руки, откинулся на спинку табурета. Голова гудела, перед глазами всё ещё плавали цветные пятна. Но мысли — те самые, тяжёлые, липкие — никуда не делись. Они просто затаились, ждали своего часа. Попытка сбежать в работу провалилась. Боль вернула его в реальность, но не принесла облегчения.

Лекс посмотрел на Айрин. Она спала, чуть нахмурившись во сне, будто даже там, в забытьи, её что-то тревожило.

Он осторожно, стараясь не разбудить, лёг рядом, прижался к ней. Её тепло — живое, настоящее — проникало сквозь одежду, сквозь кожу, туда, где всё ещё ныла боль от перегрузки, где всё ещё кричали триста двенадцать имён.

Айрин во сне что-то пробормотала, повернулась и обняла его, прижимаясь крепче.

Лекс закрыл глаза.

На этот раз сон пришёл быстро.

Рассвет.

Над холмом с могилами занимался рассвет.

Серый, холодный, неохотный. Солнце выползало из-за гор, цепляясь лучами за острые пики, и медленно заливало мёрзлую землю бледным светом.

Триста двенадцать могил молчали. Ветер шевелил сухую траву, перекатывал мелкие камешки. Где-то внизу, в лагере, уже начали просыпаться люди — слышались приглушённые голоса, лязг металла, детский плач.

Жизнь продолжалась.

А на холме было тихо. Только ветер, да луны, которые всё ещё нехотя уползали за горизонт, да камень с высеченным Знаком Символа на каждой могиле.

Имена. Триста двенадцать имён.

Они останутся здесь навсегда.

Имена погибших гномов (по кланам):

Клан Камнерожденных:

Торкель, сын Бёрка — семидесяти лет, ученик кузнеца, мечтал стать мастером. Погиб при обвале, прикрывая молодых.Клан Глубинных Странников:

Стурла, сын Хеймира — триста сорок лет, ветеран Великого Похода. Погиб, заслонив собой троих товарищей от магического удара.Клан Стального Молота:

Ингвар, сын Альвиса — сто двадцать лет, надёжный боец, молчаливый и спокойный. Погиб от шальной стрелы в самом конце боя, когда уже помогал выносить раненых.Клан Красного Камня (примкнувшие к отряду Кор-Дума):

Хермод, сын Торгнира — двести лет, искусный камнерез. Разорван осколками снаряда.Альвис, сын Хермода — восемьдесят лет, его сын, погиб рядом с отцом.Клан Железных Корней:

Гуннар, сын Хрольва — сто пятьдесят лет, мастер по изготовлению луков. Сгорел в магическом пламени, спасая раненого человека.Клан Небесных Кузнецов (редкий клан, занимающийся высокогорными работами):

Рагнар, сын Бьорна — двести десять лет, альпинист и разведчик. Сорвался со скалы при отступлении, прикрывая отряд.

Глава 23. Эхо победы

Месяц Хельгаст, 2001 г. Э.С. Время: Месяц спустя после битвы в Ущелье Скорби Место: База Лекса в Красных горах

Новые лица

Утро ворвалось в подземный город не рассветом, а гулом голосов и лязгом металла.

Лекс стоял у входа в главный тоннель, прислонившись плечом к тёплому камню, и смотрел, как из тьмы, поднимаясь по извилистой тропе, выходят люди. Очередная группа беженцев — уже третья за эту неделю. Старики, женщины, дети, несколько мужчин с затравленными, но решительными глазами. Они брели, спотыкаясь о замёрзшие камни, и каждый шаг давался им с трудом. Ветер бросал в лицо колючую снежную крупу, но здесь, у входа, было тепло — древние системы отопления, подключённые к реакторам Древних, гнали горячий воздух по каменным жилам базы.

Лекс отлепился от стены и шагнул навстречу.

Первым шёл старик. Лет семидесяти, с лицом, изрезанным морщинами, и руками, скрюченными многолетней работой. Он нёс на плече тощий узелок и то и дело оглядывался на молодую женщину с младенцем, которая плёлась позади, поддерживаемая подростком лет четырнадцати.

— Добро пожаловать, — Лекс взял старика за локоть, помогая преодолеть последний подъём. — Как добрались?

Старик поднял голову, долго всматривался в его лицо выцветшими глазами. Потом вдруг дёрнулся, пытаясь опуститься на колени, но Лекс удержал его.

— Не надо.

— Ты... ты тот самый? — голос старика дрожал. — Лекс?

— Тот самый. А вы?

— Егором кличут, — старик махнул рукой на женщину. — Это Дарья, сноха моя. А это Гринька, внук. — Он кивнул на подростка. — От самой Вандарии идём. Три месяца. Эльфы деревню сожгли, сына моего... — голос его прервался.

— Откуда вы узнали про нас?

— В Механосе слух пошёл, — подал голос парень. Глаза у него горели тем особенным огнём, который Лекс уже научился узнавать. Огнём надежды. — Говорят, тут люди свободные живут. И что вы, командир, эльфов как щенков режете.

Лекс усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

— Режем, — сказал он. — Но это не главное. Главное — живём. И вы будете жить. — Он повернулся к выходу, где уже маячила фигура Айрин. — Айрин, тут семья. Разместите, накормите.

Айрин подошла, окинула взглядом прибывших. Лицо её, немного осунувшееся за этот месяц, но по-прежнему светлое, озарилось улыбкой.

— Пойдёмте, — сказала она, подхватывая под руку женщину с младенцем. — Устали с дороги. Там, внутри, тепло и еда.

Женщина заплакала. Тихо, беззвучно, просто слёзы потекли по щекам.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо вам...

Айрин обняла её, прижала к себе.

— Не за что. Здесь все свои.

Лекс смотрел им вслед, и в груди разливалось странное тепло. Месяц назад он стоял над триста двенадцатью могилами и думал, что это конец. Оказалось — только начало.

— Командир! — окликнул его Клык, появляясь из темноты тоннеля. — Там ещё одна группа. Дворфы. Трое. И... — он запнулся. — Двое орков.

— Орки? — Лекс нахмурился.

— Говорят, наёмники. Надоело им за эльфийское золото воевать, хотят к нам. Привечать будем?

Лекс помолчал. В голове пронеслись все возможные риски. Орки — народ непредсказуемый. Но если они действительно перешли на их сторону...

— Веди, — сказал он. — Посмотрим.

Трое дворфов оказались рудокопами из клана Железных Корней. Невысокие, коренастые, с руками, похожими на узловатые корни, и густыми бородами, заплетёнными в косицы. Старший, которого звали Хрольв, сжимал в руке кирку — не оружие, но в умелых руках страшная сила.

— Мы слышали о тебе, человек, — прогудел он, буравя Лекса маленькими цепкими глазками. — Ты разбил ушастых в Ущелье Скорби. Это хорошо. Они дерут с нас налоги, как с дойных коз. Мы хотим работать. У вас есть руда?

— Есть, — кивнул Лекс. — И кузницы. И мастера, которые вас примут.

— Кор-Дум? — оживился один из молодых дворфов. — Он из клана Стального Молота. Мой дед с ним знаком.

— Он здесь, — подтвердил Лекс. — Поговорите с ним.

Дворфы переглянулись и, кажется, остались довольны.

Орки стояли чуть поодаль. Двое. Огромные, под два с лишним метра, с серо-зелёной кожей, покрытой шрамами, и выступающими нижними клыками. Один был постарше, с сединой в чёрных, заплетённых в косы волосах. Второй — молодой, но уже с тем холодным, оценивающим взглядом, который бывает только у опытных убийц.

Лекс подошёл к ним, не выказывая страха. Орки смотрели на него сверху вниз, но в их глазах не было привычной злобы. Скорее любопытство.

— Ты не боишься нас, человек? — спросил старший. Голос его звучал низко, как далёкий камнепад.

— Бояться нужно того, кто хочет убить, — ответил Лекс спокойно. — Вы хотите убить?

Орк усмехнулся, обнажив жёлтые клыки.

— Не сегодня. Мы пришли поговорить. Я — Грук Разящий Клык. Был вожаком в прайде, пока ушастые не перебили моих сородичей за то, что мы отказались идти в вашу сторону в том проклятом походе. Они думали, мы будем их пушечным мясом. Мы не стали. Теперь мы здесь.

— Зачем?

— Хотим воевать с эльфами. — Грук говорил просто, без пафоса. — Они убили мой прайд. Это кровная месть. Мы будем драться за тебя, если ты дашь нам оружие и еду. И если не будешь посылать на верную смерть.

Лекс смотрел ему в глаза. В этом взгляде не было хитрости. Только холодная, лютая ненависть. Такая же, как у него самого когда-то.

— Оружие получите, — сказал он. — Еда тоже. Но запомните: здесь все равны. Никакого каннибализма. Никаких убийств без приказа. Если тронешь своих — пеняй на себя.

Грук оскалился, но не обиженно — одобрительно.

— Ты твёрдый. Это хорошо. Мы согласны.

— Тогда проходите. Клык, проводи их в казармы.

Когда орки, озираясь по сторонам и принюхиваясь, двинулись за Клыком, в толпе зевак, собравшихся поглазеть на прибывших, послышался недовольный шёпот. Кто-то сплюнул себе под ноги, кто-то покачал головой. Одна из женщин, прижимавшая к себе ребёнка, попятилась и скрылась в толпе. Прокоп, старый ветеран, наблюдавший за сценой со стороны, положил руку на рукоять ножа и проводил орков тяжёлым взглядом, полным недоверия.

Сам Грук, заметив эту реакцию, только хмыкнул и двинулся дальше, но его молодой сородич вдруг резко обернулся и зло зыркнул на толпу. В воздухе на мгновение повисло напряжение. Клык, шедший рядом, положил руку на арбалет и процедил сквозь зубы:

— Не рыпайся. Здесь свои. Привыкай.

Молодой орк хотел огрызнуться, но Грук, не оборачиваясь, коротко бросил:

— Идём.

Те подчинились, но спины их оставались напряжёнными, а руки — сжатыми в кулаки. Люди провожали их взглядами, полными страха и ненависти. Лекс, наблюдавший эту сцену, понимал: вражда не уйдёт за один день. Но выбора не было.

Айрин подошла к Лексу и взяла его за руку.

— Ты уверен?

— Нет, — честно ответил он. — Но они нам нужны. И они ненавидят эльфов больше, чем мы. На этом можно строить союз.

— На ненависти? — Она покачала головой. — Опасно.

— Знаю. Но другого выбора у нас нет.

Внутри базы

Внутри базы кипела жизнь. Главный зал, когда-то бывший скромным убежищем для нескольких сотен человек, теперь превратился в настоящий подземный город. Коридоры расширили, пробили новые залы, соединили их переходами. Стены здесь были тёплыми — древние системы отопления работали исправно, и люди ходили в лёгкой одежде, забыв о холоде за стенами.

В центральном зале, где когда-то горел единственный костёр, теперь высились ряды печей и очагов. Здесь готовили еду, грелись, разговаривали. Женщины стирали бельё в каменных корытах с подведённой водой, дети носились между взрослыми, играя в войну с эльфами. Кто-то чинил сбрую, кто-то точил ножи. Пахло дымом, хлебом, потом и жизнью.

Айрин сидела у большого очага в окружении детей. Маленькая Лада, получившая Знак Символа месяц назад, теперь не отходила от неё ни на шаг. Девочка держала в руках тряпичную куклу и внимательно слушала.

— ...и тогда король Харальд сказал: «Ледяной ветер закаляет сталь». И воины пошли в бой, зная, что многие не вернутся. Но они верили, что их дети будут жить свободными.

— Айрин, а твой папа был храбрым? — спросила девочка лет семи, прижимаясь к матери.

— Был, — тихо ответила Айрин. — Самым храбрым. Он погиб, защищая Ингрию.

— И мой папа погиб, — вдруг сказал мальчишка лет восьми, сидевший у огня. — Эльфы убили.

Вокруг притихли. Айрин обвела взглядом детей — в каждом глазу горела та же боль, которую она носила в себе.

— Знаете, — заговорила она, — в Ингрии говорят: «Кто оглядывается, тот спотыкается». Мы будем помнить их, но не будем оглядываться. Мы будем смотреть вперёд. Ради них.

Лада подползла ближе и положила голову ей на колени.

— Айрин, а ты расскажешь про волков?

— Расскажу. — Айрин погладила её по голове. — Слушайте.

И полилась старая ингрийская сказка о Белом Волке, который защищал детей в лесу. Дети слушали, затаив дыхание.

Планы и заботы

В боковом зале, переоборудованном под склад, Клык разворачивал карту на грубо сколоченном столе. Рядом с ним стояли Шило, Игнат и несколько разведчиков.

— Значит, так, — говорил Клык, водя пальцем по потёртому пергаменту. — Контрабандные тропы через гоблинские подгорья работают. Зиг обещал караван с зерном через три дня. Если не обманет.

— Если Зиг обманет, — хмыкнул Шило, — я лично его уши на флаг нашью. Хотя уши у него и так как флаги.

— Шило, без шуток, — осадил его Клык. — Дело серьёзное. Еды у нас осталось на месяц, если нормы урезать. Если караван не придёт, придётся резать нормы.

— А орки? Они тоже жрать хотят, — вставил Игнат, задумчиво поглаживая бороду.

— Орки будут работать, — ответил Клык. — Лекс уже договорился. Они пойдут в дозоры на северные тропы.

— Доверяешь? — спросил Шило, и в голосе его впервые за долгое время не было иронии.

— Не доверяю, — честно ответил Клык. — Но выбора нет. Мы не можем тянуть всё сами.

Шило кивнул и вернулся к карте.

Торг с гоблином

Зиг явился к вечеру, когда солнце уже село за горы, а база погрузилась в мягкое свечение кристаллов. Его сопровождали двое тощих гоблинов, нагруженных мешками с товаром. Сам Зиг, одетый в пёстрые лохмотья, которые, видимо, должны были изображать богатство, семенил впереди, то и дело оглядываясь и потирая руки.

Лекс принял его в командирской — небольшой комнате, где на стенах висели карты, а на столе громоздились кристаллы связи. Айрин стояла рядом, опираясь плечом о стену. Клык замер у двери, готовый в любой момент вмешаться.

— Господин Лекс! — Зиг рассыпался в поклонах. — Рад вас видеть! Просто сияю от радости! Как ваше здоровье? Как дела? Я слышал, вы там ушастым наваляли знатно! Вся подгорная братия только об этом и говорит!

— Зиг, — перебил Лекс, — к делу.

— Да-да, конечно! — Гоблин выпрямился, мгновенно став серьёзным. — У меня есть караван с зерном. Двадцать телег. Лучшее зерно из южных долин, где эльфы ещё не всё выжгли. Я могу провести его через наши туннели. Там безопасно, мои люди всё проверили.

— Цена? — коротко спросил Лекс.

— О, цена... — Зиг замялся, но тут же взял себя в руки. — Пятьсот кристаллов среднего качества. И десять эльфийских клинков из ваших трофеев.

— Много, — покачал головой Лекс. — Триста кристаллов. И пять клинков.

— Господин Лекс! — возопил Зиг. — Вы меня разоряете! Мои люди рискуют жизнями! Эльфийские патрули! Теневые прыгуны в тоннелях! Это же...

— Четыреста, — перебил Лекс. — И семь клинков. Больше не дам.

Зиг задумался, шевеля губами, что-то подсчитывая. Потом вздохнул и кивнул.

— Идёт. Но это только за зерно. За информацию — отдельно.

— Что за информация?

Зиг оглянулся на своих спутников, махнул им рукой, чтобы вышли. Когда дверь за ними закрылась, он приблизился к столу и заговорил тише:

— У меня есть сведения, господин Лекс. О том, что затевают ушастые в Стальном Шпиле. И о том, что говорят в Механосе.

— Говори.

— В Механосе собирают Совет Десяти. Хотят решить, поддерживать вас или нет. Рагнар, глава Гильдии, склоняется к сделке. Он пошлёт к вам посланника с предложением: еда и оружие в обмен на торговый договор. Но не все в Совете с ним согласны. Есть те, кто боится эльфов.

— Это мы и без тебя знаем, — подал голос Клык. — Что по ушастым?

Зиг покосился на него, но продолжил:

— В Шпиле неспокойно. Магистры в ярости после вашей победы. Они собирают новое войско, но медленно. Говорят, среди них есть раскол. Дом Силь'Верен, кажется, не хочет воевать. Они тянут время. А ещё... — он понизил голос до шёпота, — есть слухи, что боги зашевелились. Нергал якобы требует крови.

Лекс переглянулся с Айрин.

— Это серьёзно?

— Не знаю, господин. Но мои источники говорят, что в храмах Нергал участились жертвоприношения. И что какие-то тёмные твари начали выползать из Бездны.

Лекс помолчал, переваривая информацию. Потом кивнул.

— Хорошо. За это — отдельная плата. Ещё пятьдесят кристаллов.

Зиг просиял, но вдруг его лицо изменилось. Улыбка сползла, сменившись странным, почти человеческим выражением. Он посмотрел на Лекса долгим взглядом и заговорил тихо, без привычной гоблинской суетливости:

— Знаешь, человек... я не только за деньги.

Лекс нахмурился.

— Эльфы вырезали мою семью, когда я был маленьким. Меня спрятали в бочке. Я слышал, как кричали мои братья, как умирала мать. — Голос его дрогнул. — Потом, когда я вырос, я поклялся, что сделаю всё, чтобы они заплатили. Я был с вами в Ущелье Скорби. Видел, как горят их телеги, как падают их маги. Это было... сладко. — Он сглотнул. — А мой сын... он остался внизу, в тоннелях, с караваном. Если с ним что-то случится, пока я здесь... — Он замолчал, потом добавил почти шёпотом: — Если ты сможешь их остановить... если ты сделаешь так, чтобы они заплатили... я с тобой. Даже бесплатно. Но об этом никто не знает, понял? Никто. Если мои сородичи узнают, что у меня есть... слабость... они меня сожрут.

Лекс смотрел на него и видел не хитрого торгаша, а маленького перепуганного гоблинёнка, который до сих пор не может забыть тот ужас, и отца, боящегося за сына.

— Никто не узнает, — твёрдо сказал он. — Спасибо, Зиг. И... береги сына.

Гоблин кивнул, вытер глаза грязным рукавом и снова надел маску весёлого дельца.

— Ну, я пойду, господин. Караван через три дня. Ждите.

Он выскочил из комнаты, и в коридоре снова послышались его визгливые приказы сопровождающим.

Айрин подошла к Лексу, положила руку ему на плечо.

— У каждого своя боль, — тихо сказала она.

— Да, — ответил он. — И на этой боли можно строить не только ненависть, но и союзы.

Голос Архитектора

Ночью, когда база затихла и только редкие патрули слышались в коридорах, Лекс сидел в командирской один. Перед ним на стене мерцала голограмма — карта континента, которую проецировал Архитектор. Красные точки пульсировали там, где эльфы собирали силы.

— Архитектор, — позвал Лекс, массируя висок. — Что нового?

«Наследник, — раздался в голове ровный механический голос. — Зафиксированы эфирные всплески высокой интенсивности в трёх точках. Характер колебаний может соответствовать активации протоколов высшего уровня — так называемых "аватаров". Анализ архивов указывает на возможность вмешательства богов в ближайшее время. Точная вероятность неизвестна, данные фрагментарны».

Лекс замер.

— Аватары? Физические воплощения богов?

«Согласно сохранившимся фрагментам, боги способны проецировать часть своей силы в материальный мир. Эти проекции обладают чудовищной мощью, почти неуязвимы для обычного оружия и магии. Их цель — восстановление порядка, который они считают правильным. Ваша деятельность, Наследник, нарушает этот порядок. Это лишь предположение, основанное на неполных данных».

— Как их убить? Если это вообще возможно?

«Существует упоминание об оружии из "звёздного железа". Материал, выплавленный из метеоритов, обладающий уникальными эфирными свойствами. Теоретически он может разорвать связь аватара с богом. По данным Архитектора "Нулевой", хранилище такого оружия может находиться в главном хранилище Старого Города — так называемом "Гнезде". Доступ к нему возможен только для Наследника. Но гарантий нет».

Лекс сжал кулаки. Старый Город. Гнездо. Там, где остался Грым.

— Архитектор, есть данные о Грыме?

«Связь с объектом "Грым" отсутствует. Эфирная активность в районе Старого Города нестабильна. Рекомендую личную экспедицию при первой же возможности. Однако будьте готовы к тому, что информация может оказаться неполной или ошибочной».

— При первой же возможности, — горько усмехнулся Лекс. — Когда она будет, эта возможность?

«Неизвестно. Анализ эфирной активности позволяет предположить, что угроза вмешательства высших сил может возрасти в ближайшие месяцы. Рекомендую ускорить подготовку к любым сценариям».

Лекс откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Решение

Утром он собрал совет.

В командирской собрались все ключевые фигуры: Айрин, Кор-Дум, Зураб, Клык, Эрвин, Серафима. Даже Шило примостился у стены, на этот раз без обычной ухмылки.

Лекс кратко пересказал слова Архитектора, подчеркнув, что это лишь предположения, а не точные данные.

— Нам нужно оружие, которое может пригодиться, если боги действительно вмешаются, — закончил он. — По некоторым данным, оно может быть в Старом Городе. В Гнезде. Там же, где, возможно, находится Грым.

Кор-Дум дёрнулся, но промолчал.

— Это безумие, — сказал Клык. — Гнездо — это лабиринт. Там полно тварей, ловушек, обезумевших механизмов. Мы потеряем людей.

— Мы можем потерять всех, если боги придут, — возразил Лекс. — А можем ничего не найти и просто зря рискнуть. Выбор невелик, но выбирать надо.

Эрвин, сидевший в углу, вдруг заговорил:

— В Ингрии есть легенды о клинках, выкованных из упавших звёзд. Наши предки называли их "небесными мечами". Говорят, ими сражались с тёмными тварями в древности. — Он помолчал. — Я думал, это сказки. Но если Архитектор говорит о том же...

— Значит, нам нужно идти в Гнездо, — подвёл итог Зураб. Он сидел, положив руки на топор, и лицо его было спокойно. — Я пойду.

— И я, — кивнул Кор-Дум. — Там мой сын.

— Пойдём малым отрядом, — решил Лекс. — Человек пять-шесть. Я, Кор-Дум, Зураб, Клык и двое добровольцев. Айрин остаётся здесь.

Айрин хотела возразить, но Лекс остановил её взглядом.

— Ты нужна здесь. Без тебя база развалится.

Она сжала губы, но кивнула.

— Хорошо. Но если вы не вернётесь через месяц... я приду за вами. С армией.

— Договорились.

Серафима, молчавшая до этого, поднялась.

— Лекс, я хочу поговорить с тобой. Наедине.

Они вышли в коридор. Серафима остановилась, пристально глядя на него.

— Люди начинают верить в тебя, — сказала она. — Не просто как в командира. Как в Избавителя. Я слышу это каждый день в разговорах, в молитвах. Они ждут чуда.

— Я не бог, Серафима, — устало ответил Лекс. — И не хочу им быть.

— Я знаю. Но им нужна надежда. И если мы не дадим им что-то, во что они смогут верить, они могут сломаться. Особенно когда узнают, что боги могут быть против нас.

— И что ты предлагаешь?

— Официально объявить тебя Избавителем. Не богом, а тем, кто пришёл спасти. Провести обряд. Пусть люди видят, что есть символ, за который можно держаться.

Лекс покачал головой.

— Это ложь.

— Это не ложь, Лекс. — Серафима взяла его за руку. — Ты действительно спас их. Ты действительно дал им надежду. Вера — это не про богов. Это про надежду. Если люди потеряют надежду, они не выстоят. А ты — живое воплощение этой надежды. Даже если сам в это не веришь.

Из темноты вышла Айрин. Она слышала разговор.

— Серафима права, — тихо сказала она. — Ты не бог, но ты — то, во что они могут верить. Это не одно и то же.

Лекс смотрел на них, и в голове боролись два чувства. Отвращение к любой лжи. И понимание, что без этой «лжи» они могут не выстоять.

— Я подумаю, — наконец сказал он. — Но не сейчас. Сначала Гнездо. Потом — посмотрим. А пока пусть верят в себя и друг в друга. Этого должно хватить.

Механос. Совет Десяти

В то же время, за сотни километров от Красных гор, в роскошном зале Гильдии торговцев Механоса, собирался Совет Десяти.

Зал был обставлен с вызывающей пышностью: стены обиты тёмным деревом, светильники из цельных кристаллов заливали помещение мягким светом, длинный стол из полированного гранита лоснился, как спина ухоженного зверя. За ним сидели десять человек, определявших судьбу вольного города.

Рагнар, глава Гильдии, восседал во главе стола. Холёное лицо с тонкими чертами, дорогой камзол, пальцы, унизанные перстнями. Рядом с ним — хозяин порта, грузный мужчина с вечно потным лицом; староста гильдии воров, тощий и вертлявый, с бегающими глазками; ростовщик, похожий на высохшую мумию; три отставных дворфийских инженера, мрачно попыхивающих трубками; глава наёмников, здоровенный детина со шрамом через всё лицо; Мать Иллария, жрица Лирны, в зелёном балахоне; и Хранитель тайного архива, незаметный старичок с глазами, которые, казалось, видели всё.

— Новости из гор, — открыл заседание Рагнар. — Лекс разбил армию баронов. Вэл'Шан в плену. Эльфы в ярости. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Цены на кристаллы упали на треть. Оружие подорожало вдвое. Нам нужно решать, поддерживать ли этого выскочку.

— Если мы его поддержим, эльфы закроют нам торговлю, — подал голос хозяин порта. — А на них завязан весь наш экспорт. Мы разоримся за месяц.

— Если мы его не поддержим, — возразил глава наёмников, — и он победит, то припомнит нам это. А он, судя по всему, может победить. У него теперь армия.

— Армия из рабов и оборванцев, — фыркнул староста воров. — Что они могут против магов и големов? Случайность это была, а не победа.

— Случайность? — Мать Иллария подняла бровь. — Тысячи эльфийских солдат, маги, големы — и всё это случайно разбито горсткой людей? Ты сам-то в это веришь?

Староста воров замолчал.

Ростовщик зашелестел сухим голосом:

— Я дал ссуды под залог будущих урожаев. Если эльфы устроят блокаду, эти ссуды не вернутся. Мне выгодно, чтобы Лекс победил. Но риск...

— Риск есть всегда, — отрезал Рагнар. — Вопрос в цене риска.

Один из дворфийских инженеров, тот, что с самой длинной седой бородой, убрал трубку изо рта и пробасил:

— Мы слышали, у этого Лекса есть доступ к технологиям Древних. Если это так, он может стать ключом к вещам, о которых мы даже не мечтали. Механос построен на обломках, Рагнар. Если кто-то сможет эти обломки собрать воедино... — Он многозначительно замолчал, выпустив клуб дыма.

— Собрать-то можно, — подхватил второй инженер, пониже ростом, но с такими же цепкими глазами. — Только вот кто будет этим ключом вертеть? Сам Лекс или мы? Если он получит доступ ко всем технологиям, он нам станет не нужен. А если мы будем при делах...

— Если он получит доступ ко всем технологиям, — вставил Хранитель архива, впервые подавая голос, — он станет опаснее любого бога. Наследник Древних... это звучит не просто как титул. Это звучит как приговор. Для эльфов. Для нас. Для всех. Если он захочет править, кто ему помешает?

— Значит, надо быть рядом, чтобы вовремя... — начал третий инженер, но Рагнар резко поднял руку, обрывая его.

— Хватит. Мы не заговор против него собираем. Пока. Мы решаем, выгодно ли нам с ним работать.

— Работать выгодно, — подытожила Мать Иллария. — Бояться — тоже. Но страх — плохой советчик. Лирна учит нас, что жизнь даётся для того, чтобы жить, а не чтобы трястись над золотом. Этот мальчик дал людям надежду. Если мы отвернёмся от надежды, от нас отвернётся удача.

— Красиво говоришь, жрица, — усмехнулся глава наёмников. — А наёмникам платить чем будешь? Надеждой?

— Наёмникам платят золотом, — отрезал Рагнар. — А золото у нас есть. Вопрос в том, куда его вкладывать.

Он обвёл взглядом собравшихся и продолжил:

— Я предлагаю отправить к нему посланника. С предложением: мы даём еду и оружие. Много. Но он подписывает торговый договор на наших условиях. Эксклюзивное право на продажу всех трофеев, низкие пошлины на наши товары, и... — он сделал паузу, — обязательство не вступать в союзы с другими городами без нашего согласия.

— Он не согласится, — покачал головой глава наёмников.

— Согласится, — усмехнулся Рагнар. — Потому что еда и оружие ему нужны сейчас. А договор он может нарушить потом, когда победит. Главное — чтобы мы были рядом, когда это случится. И чтобы он знал, что мы можем быть полезны.

Голоса разделились. Но в итоге решение было принято: отправить посланника. С богатыми дарами и жёсткими условиями.

Мать Иллария, выходя из зала, задержалась у двери и посмотрела на звёзды, мерцающие над городом.

— Лирна, храни его, — прошептала она. — Этот мальчик — наша последняя надежда.

Дворфийские кланы. Подземный совет

А в это время, глубоко под землёй, в залах Стальгорна, где вечный свет кристаллов заливал полированный камень, собирался другой совет — Совет Старейшин дворфийских кланов.

Зал был вырублен в скале тысячелетия назад. Массивные колонны, украшенные рунами, уходили ввысь, теряясь в темноте. Длинный стол из цельного куска обсидиана, вокруг которого сидели старейшины. В воздухе пахло каменной пылью, древним воском и трубками инженеров.

Торин Камнерожденный, Верховный Координатор Совета, занимал центральное место. Мудрые глаза, длинная седая борода, заплетённая в косицы с золотыми кольцами. Он положил тяжёлые ладони на столешницу и обвёл взглядом собравшихся.

— Узгал, старейшины, — начал он на древнем наречии, но тут же перешёл на общий язык, чтобы все понимали. — Мир вам. Новости с поверхности тревожные. Эльфийская армия разбита. Восстание людей ширится. Наш сородич, Кор-Дум из клана Стального Молота, воюет на стороне этого Лекса.

Все взгляды невольно обратились к дальнему концу стола, где на скромном месте сидел Брунхильд. Старый, очень старый дворф, чья борода давно потеряла цвет и свисала седыми космами, заплетёнными по древнему обычаю. Его руки, когда-то ковавшие легендарные клинки, теперь мелко дрожали, опираясь на посох. Он был единственным представителем клана Стального Молота — клана, который когда-то гремел на все горы, а теперь был почти уничтожен. Из тысяч мастеров остались лишь десятки, рассеянные по чужим землям. Брунхильд занимал место в Совете только по праву возраста и памяти о былом величии. Никто не ждал от него решений, но никто не смел лишить его голоса.

Боргун Железный Лоб, старейшина клана Красного Камня, грузный, с тяжёлым взглядом, ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули каменные кружки.

— Khazâd ai-mênu! — рявкнул он. — Дворфы, вперёд? Нет, это не наш путь! Позор! Дворф не должен вмешиваться в дела людей! Мы всегда держались нейтралитета! А этот выкормыш, Кор-Дум... он опозорил свой клан!

— Он мой племянник, — тихо, но отчётливо произнёс Брунхильд. Голос его был скрипучим, как старая дверь, но в нём чувствовалась сила, которую не могли стереть годы. — И последний из моего рода, кто ещё носит молот с честью. Baruk Khazâd! — добавил он, и древний боевой клич прозвучал в зале как эхо давно ушедших времён.

Боргун осёкся. Хельга Стальная Коса, глава клана Глубинных Странников, единственная женщина среди старейшин, с лицом, изрезанным шрамами, и стальными, цепкими глазами, усмехнулась в бороду (своей бороды у неё не было, но усмешка вышла знатная).

— Bharak, Боргун, остынь, — сказала она. — Дай старику сказать.

— Я не оправдываю его, — продолжал Брунхильд, и в его выцветших глазах мелькнул огонёк. — Я просто говорю: он мой племянник. И если он воюет, значит, у него были на то причины.

— Причины? — усмехнулся Боргун. — Какие причины могут быть у дворфа, чтобы проливать кровь за людей?

— Может, те, о которых мы забыли, — ответил Брунхильд. — Честь. Верность. Память. — Он помолчал, поглаживая седые космы. — Наш клан был почти уничтожен не людьми. И не эльфами. Мы сами себя сгубили, погрязнув в распрях. Kakhzad... — он покачал головой. — А Кор-Дум... он нашёл новый путь. Может, он прав.

— Ты предлагаешь поддержать восстание? — в голосе Боргуна прозвучала угроза.

— Я ничего не предлагаю, — покачал головой старик. — Я слишком стар, чтобы предлагать. Я просто говорю: мой племянник там. И если он погибнет, а мы ничего не сделаем, я умру с позором. Клянусь Горном, это будет горше любого поражения.

Хельга, до этого молчавшая, вдруг подала голос:

— Клан Глубинных Странников занимает нейтралитет. Мы будем наблюдать. Исследовать. Но не вмешиваться. Пока.

— Клан Красного Камня поддерживает эльфов, — прогудел Боргун. — Это выгодно. Угольная ваша башка, если вы этого не понимаете!

Все снова посмотрели на Брунхильда. Старик медленно поднялся, опираясь на посох. Движение далось ему с трудом, но никто не посмел помочь — честь не позволяла.

— Клан Стального Молота... — начал он, и голос его дрогнул. — От нас почти ничего не осталось. Мы не можем воевать. Мы не можем торговать. Мы можем только... помнить. — Он перевёл дух. — Я отправлю гонца. С одним словом: «Держитесь». Без обещаний, без условий. Просто — держитесь. Если придёт время, и мы сможем помочь... мы поможем. Если нет... значит, такова воля Кователя. Khazâd!

Он опустился на место, и в зале повисла тишина. Даже Боргун промолчал, только сопел, набычившись.

Торин Камнерожденный, всё это время хранивший молчание, медленно кивнул.

— Решение принято. Клан Стального Молота действует на свой страх и риск. Совет официально не поддерживает ни одну из сторон. Пока. Бхарак, старейшины. Расходимся.

Когда старейшины покидали зал, Хельга задержалась рядом с Брунхильдом.

— Ты уверен? — тихо спросила она, помогая старику опереться на её руку. — Если об этом узнают...

— Узнают, — кивнул он, тяжело дыша. — Но я старый, Хельга. Мне терять нечего. А Кор-Дум... он последний, кто может возродить наш клан. Если он верит в этого человека, я тоже поверю.

— А если он ошибается?

Брунхильд усмехнулся — безрадостно, но твёрдо.

— Тогда мы ошибёмся вместе. Это лучше, чем сидеть в камне и ждать, пока мир пройдёт мимо. Khazâd ai-mênu, девочка. Дворфы всегда шли вперёд. Даже если этот путь — в пропасть.

Он заковылял к выходу, и Хельга смотрела ему вслед, чувствуя странное уважение к этому сломленному, но не согнувшемуся старику.

Рутина лидерства

В маленькой комнате, которую на базе называли «хозяйственным отсеком», собрались Айрин, Агафья, Клык и Шило. На этот раз Шило не шутил. Сидел, насупившись, и перебирал бумаги.

— Итак, — начала Айрин, разворачивая на столе длинный список. — Еды у нас на месяц, если нормы урезать. Спасибо Зигу, если не обманет, получим ещё на две недели.

— Зиг не обманет, — буркнул Клык. — С ним теперь свои счёты. Он не предаст.

— Лекарства? — спросила Агафья.

— Плохо, — ответил Шило, не поднимая головы. — Травы кончаются. Кровокорень, серебрянка — на исходе. Если раненых будет много, не хватит.

— А капсулы?

— Две рабочие. Остальные чинить надо. Лекс обещал заняться, но когда ему?

Айрин вздохнула.

— Споры между группами беженцев? — спросила она.

— Есть, — кивнул Клык. — Механосцы и ингрийцы опять не поделили место у печей. Я их разнял, но надолго ли?

— Надо их занять делом, — сказала Айрин. — Пусть вместе работают. Совместный труд сближает.

— Это Зураб предлагал, — напомнил Шило. — Работает, кстати.

Агафья крякнула:

— У меня на кухне Марфа командует, Гринька помогает. Лада тоже вертится, воду носит. Хорошая девчонка. Только спит плохо. Кошмары мучают.

Айрин записала что-то в свой список.

— Надо с ней поговорить. Может, сказки помогают.

— Помогают, — неожиданно сказал Шило, и все обернулись к нему. — Я слышал, как ты рассказывала. Дети слушают, затихают. Даже я заслушался.

Айрин улыбнулась.

— Это хорошо. Значит, мы делаем что-то правильно.

Они ещё долго разбирали бытовые проблемы: воду, дрова, одежду, обувь для новоприбывших, распределение по жилым отсекам, конфликты между группами. Рутина лидерства, без которой не выжить.

Когда все разошлись, Айрин осталась одна. Сидела, глядя на свои записи, и думала о Лексе, который через несколько дней уйдёт в Гнездо. О том, что может не вернуться. О том, что тогда ей придётся вести всех этих людей самой.

— Кователь, — прошептала она, — дай нам сил.

Разговор о пророчестве

Поздней ночью Лекс сидел в командирской с Эрвином. Старый ингриец принёс с собой несколько древних свитков, которые бережно разложил на столе.

— Вот, смотри, — говорил он, водя пальцем по пожелтевшему пергаменту. — Это копия пророчества, которое хранилось в нашей библиотеке. Оригинал сгорел при падении Ингрии, но я помню его наизусть.

Лекс вглядывался в строки, написанные на древнем языке.

— «Когда седьмой круг сомкнётся с первым, и кровь невинных оросит кристаллы, придёт Тот, Кто не слышит зова эфира, но видит его суть», — прочитал он вслух. — Про меня.

— Да, — кивнул Эрвин. — Но пророчества, Лекс, опасная штука. Их можно толковать по-разному. И часто те, кто верит в них слишком сильно, попадают в ловушку.

— Какую?

— Они начинают ждать, что всё сбудется само собой. Что судьба сделает за них всю работу. И перестают действовать. — Эрвин помолчал. — Я верю, что ты — Наследник. Я вижу это в твоих глазах, в твоих делах. Но помни: даже самые священные тексты писали люди. А люди ошибаются. И боги, если они существуют, тоже могут ошибаться.

Лекс посмотрел на старика.

— Ты предлагаешь мне не верить пророчествам?

— Я предлагаю тебе верить в себя и в тех, кто рядом. Пророчество может указать путь. Но идти по нему придётся тебе. И платить за ошибки — тоже тебе.

— А боги? — Лекс вспомнил слова Архитектора. — Если они явятся, что тогда?

Эрвин вздохнул.

— Тогда будем драться. Как всегда. — Он усмехнулся. — В Ингрии говорят: «Кузнец своего счастья». Мы выкуем своё счастье, даже если для этого придётся перековать самих богов.

Лекс улыбнулся.

— Спасибо, Эрвин. Ты прав. Я запомню.

Старик собрал свитки и, опираясь на посох, вышел. Лекс остался один, глядя на мерцающую карту на стене.

Где-то там, в глубине Старого Города, ждал Грым. Ждало, возможно, оружие против богов. Ждала судьба.

— Мы идём, — прошептал он. — Держись, парень.

«Узгал» — приветствие.«Khazâd ai-mênu!» — боевой клич «Дворфы, вперёд!».«Baruk Khazâd!» — «Топоры дворфов!».«Bharak» — «за здоровье», в данном контексте как призыв к спокойствию.«Kakhzad» — возможно, ругательство или восклицание.«Клянусь Горном!» — традиционная клятва.«Угольная ваша башка!» — дворфийское ругательство.«Khazâd!» — просто как восклицание «Дворфы!».«Бхарак» — вариант произношения «за здоровье» или тост.

Интерлюдия 5: "Грым 3". Искра в тишине 2

Месяц Хельгаст, 2001 г. Э.С. Время: одновременно с главой 22 Место: Старый Город («Гнездо») — Зал Пробуждения

Тьма здесь была другой.

Грым понял это, едва ступив за порог огромного зала. Не та вязкая, давящая темнота нижних уровней, которую он привык разгонять кристальным фонарём. Здесь мрак был наполнен. Он пульсировал, дышал, переливался глубинными оттенками синего и фиолетового, которые глаз улавливал лишь краем, чтобы тут же потерять в следующее мгновение.

Стены уходили вверх, теряясь где-то в непроглядной выси. Грым запрокинул голову, пытаясь разглядеть потолок, и едва не потерял равновесие — так сильно закружилась голова. Там, наверху, что-то мерцало. Не звезды, нет. Скорее тысячи крошечных огоньков, рассыпанных по чёрному бархату, словно кто-то рассыпал горсть светящегося пепла. Они двигались, эти огоньки. Перетекали, сливались, расходились, и в их танце угадывалась какая-то древняя, забытая логика.

Писк, ковылявший рядом на трёх манипуляторах, издал серию обеспокоенных щелчков. Его единственный уцелевший сенсор замигал чаще обычного, и в этом мигании читался страх — самый настоящий, механический страх существа, которое слишком хорошо знало, что такое перегрузка.

— Э... фир... ный... фон... кри... ти... чес... кий... — прохрипел он. — Пре... вы... ше... ние... до... пус... ти... мых... па... ра... мет... ров... в... семь... раз... Ре... ко... мен... ду... ю... не... мед... лен... ный... уход... пока... не... слу... чи... лось... не... по... пра... ви... мо... е...

— Не уйду, — ответил Грым, и голос его прозвучал глухо, словно сквозь толщу воды. — Мы пришли. Дальше идти некуда.

Он чувствовал это каждой клеткой своего тела. То тепло, что поселилось в груди в тот первый день, когда он коснулся кристалла-учителя, сейчас разрослось, заполнило всю грудную клетку, пульсировало в висках, в кончиках пальцев. Оно не было болезненным — скорее, это было похоже на зов. На голос, который он слышал не ушами, а самой глубиной своего существа.

«Иди».

Грым сделал шаг. Второй. Третий.

Пол под ногами был гладким, отполированным до зеркального блеска тысячами — нет, миллионами — шагов, что ступали здесь задолго до того, как первые люди научились держать в руках каменные топоры. Грым видел своё отражение в чёрном камне: маленькая коренастая фигурка с растрёпанной рыжей бородёнкой, перепачканным сажей лицом и горящими глазами. Рядом с ним, смешно переваливаясь, ковылял Писк, и его отражение дробилось, распадалось на фрагменты, потому что сам дроид был собран из кусков.

В центре зала возвышался он.

Кристалл.

Грым видел много кристаллов в своей жизни. Маленькие, светящиеся, которыми торговали гоблины. Огромные, пульсирующие болезненным светом на Кристаллических полях, о которых рассказывал Лекс. Мёртвые, потухшие кристаллы в древних механизмах, которые они с отцом иногда находили в старых штольнях.

Этот был другим.

Он был размером с хороший валун, который не всякий взрослый дворф обхватит руками. Неправильной, звёздчатой формы, с тысячью граней, и в каждой грани, в самой глубине, горел свет. Не тот ровный, успокаивающий свет, что излучали кристаллы-светильники в крепости. Этот свет жил. Он перетекал из одной грани в другую, пульсировал, мерцал, и в его глубине Грыму виделись образы, которые исчезали, едва он пытался на них сосредоточиться.

Вокруг кристалла, ровными рядами, уходящими в темноту по обе стороны зала, стояли саркофаги.

Их были сотни. Тысячи. Прозрачные, матовые от времени, но всё ещё различимые. В каждом — фигура. Высокая, стройная, с удлинёнными черепами и тонкими чертами лица, застывшими в выражении вечного покоя.

Грым подошёл к ближайшему. Провёл рукой по гладкой, холодной поверхности. Пыль веков толстым слоем покрывала стекло, но сквозь неё проступали очертания лица. Террекс. Один из них. Предок. Тот, кого дворфы называли Глубинным Зодчим, но уже не помнили, почему.

— Здравствуй, — прошептал Грым, и голос его дрогнул. — Я... я пришёл.

Тишина. Только гул где-то глубоко внизу, под ногами — работали древние механизмы, питающие этот зал уже тысячелетия. И эхо собственного голоса, заметавшееся под сводами, слабеющее с каждым отскоком.

Писк прижался к его ноге. Дроид дрожал — мелко, едва заметно, всем своим собранным из кусков корпусом.

— Слиш... ком... мно... го... энер... гии... — прохрипел он. — Я... не... могу... про... ти... во... сто... ять... Про... сти... друг...

— Держись, — Грым присел на корточки, положил ладонь на холодный металл головы дроида. — Ты нужен мне. Ты мой друг. Держись.

Писк замигал чаще, его манипуляторы бессильно скребли по полу. Но он не отключался. Держался. Ради него.

Воздух вокруг вдруг загустел.

Грым почувствовал это раньше, чем увидел — волоски на руках встали дыбом, в ушах зазвенело, знакомый холодок пробежал по позвоночнику. Эфирная буря. Но не та, что приходила раньше — слабая, далёкая. Эта рождалась прямо здесь, в этом зале, питаемая энергией тысяч спящих тел и пульсирующим сердцем — кристаллом в центре.

— Нет, — прошептал Грым. — Только не сейчас. Я не могу... я не уйду.

Он вцепился в амулет на шее — фигурку молота, подарок отца. Металл обжигал пальцы. Или это от холода? Он уже не различал.

Реальность поплыла.

Отец стоял прямо перед ним.

Настоящий, живой — с закопчённым фартуком, с молотом в руке, с тем самым выражением лица, которое появлялось у него, когда Грым приносил удачную находку. Только глаза были не отцовские. Чужие. Пустые.

— Сынок, — сказал Кор-Дум, и голос его звучал искажённо, с металлическим эхом. — А я тебя ищу. Всё ищу. Думал, ты погиб. А ты тут... с железкой возишься?

— Отец... — Грым шагнул к нему, но наткнулся на невидимую преграду. — Это не ты. Это буря. Я знаю.

— Не я? — Кор-Дум усмехнулся, и усмешка эта была страшной — чужой, незнакомой. — Конечно, не я! Настоящий отец там, наверху, головой об стены бьётся, а ты здесь прохлаждаешься! Ты думаешь, он поверит, что ты его не бросил? Он будет ненавидеть тебя! Презирать!

— Замолчи!

— Или думаешь, Лексу есть до тебя дело? — рядом с Кор-Думом возникла вторая фигура. Лекс — такой, каким Грым его запомнил, но с пустыми, мёртвыми глазами. — Ты для него — всего лишь ученик. Один из многих. У него теперь Айрин, Зураб, целая армия. А ты кто? Щенок, который заблудился в подземельях. Ты ему не нужен.

— Это неправда! — закричал Грым. — Лекс... он... он хороший! Он меня искал!

— Искал? — Лекс рассмеялся — холодно, механически. — Я искал только способ попасть в это место. А ты — случайность. Неудачный эксперимент.

Грым зажмурился изо всех сил. Сжал амулет так, что металл впился в ладонь, до крови. Представил лицо отца — настоящее, доброе, с лучиками морщин у глаз, когда тот смотрел на его первые, неуклюжие поделки. Вспомнил запах кузницы — смесь угля, пота и раскалённого металла. Вспомнил, как отец, положив тяжёлую руку ему на плечо, говорил: «Металл помнит, сынок. Если будешь бить со злостью, он треснет. Если с любовью — выдержит».

Он вцепился в это воспоминание, как утопающий вцепляется в обломок корабля. Он не даст буре сломать его. Он выдержит. С любовью.

— Вы не настоящие, — прошептал он, разлепив веки. — Вы просто эхо. Я знаю, кто я. Я — Грым, сын Кор-Дума. Меня ждут. Я вернусь.

Иллюзии дрогнули, поплыли, растворились в воздухе, оставив после себя лишь горький привкус озона на языке.

Но буря не отступала. Она только набирала силу.

Грым чувствовал, как давление нарастает. Виски сдавило так, что, казалось, череп сейчас треснет. Из носа потекла кровь — горячая, солёная, заливающая губы, капающая на грудь. Из ушей — тонкие струйки, смешанные с какой-то прозрачной жидкостью. Он стоял на коленях посреди зала, сжимая голову руками, и боролся. Боролся с желанием закрыть глаза и провалиться в эту пульсирующую, зовущую темноту, которая обещала покой. Вечный, абсолютный покой без боли, без страха, без одиночества.

— Не-ет... — прохрипел он, и слюна с кровью брызнула изо рта.

В ушах зазвучали голоса — сотни, тысячи голосов, сливающихся в один сплошной, невыносимый гул. Они звали его, манили, обещали... что-то. Он не разбирал слов, но чувствовал: если он поддастся, если хоть на мгновение перестанет сопротивляться, они заберут его. Навсегда.

«Держись, Грым».

Голос Лекса. Спокойный, уверенный. Не тот, из иллюзии, а настоящий — из памяти.

«Ты способный ученик. Я в тебя верю».

И тепло в груди, то самое, что поселилось в нём после встречи с кристаллом-учителем, вдруг вспыхнуло с невероятной силой. Оно растеклось по телу, вытесняя холод, вытесняя боль, вытесняя сам страх. Оно не было просто «силой» — оно было памятью. Памятью о тех, кто верил в него. Об отце, о Лексе, о Писке. Обо всех, кто ждал его наверху.

Грым открыл глаза.

Буря стихала. Воздух переставал вибрировать, видения таяли, и только слабое эхо да звон в ушах напоминали о том, что только что произошло. И ещё — кровь на лице, на руках, на груди. И дикая, выматывающая слабость во всём теле.

Он поднялся на ноги, пошатываясь, вытер лицо рукавом, но кровь продолжала сочиться. Писк лежал у его ног, его единственный глаз потух, манипуляторы безжизненно повисли. Но когда Грым коснулся его, дроид слабо мигнул.

— Друг... — прошелестел он. — Ты... живой...

— Живой, — Грым погладил холодный металл. — Отдохни. Я скоро.

Он подошёл к центральному кристаллу.

Теперь, когда буря отступила, он видел его яснее. В глубине, за переливающимися гранями, угадывались очертания чего-то... нет, не лица. Скорее, структуры. Сложной, невероятно красивой сети из света и тьмы, сплетённой в причудливый узор. И этот узор пульсировал в такт его сердцу.

Грым протянул руку и коснулся кристалла.

Мир исчез.

Он падал.

Нет, не падал — летел сквозь бесконечный коридор из света, и стены его были сотканы из цифр, символов, образов, которые проносились мимо с такой скоростью, что глаз не успевал их уловить. Где-то далеко впереди пульсировал источник света, и Грым летел к нему, чувствуя, как с каждым мгновением становится легче, свободнее, словно сбрасывает с плеч груз, который тащил всю свою короткую жизнь.

Потом свет вспыхнул, и он оказался... везде.

— Ты пришёл, — голос звучал прямо в голове, но не один, а словно хор, тысячи голосов, слитых воедино. — Ты почти чист. Почти. Но достаточно ли ты чист, чтобы нести эту ношу?

Грым попытался ответить, но не смог — у него не было рта, не было тела. Он был просто точкой сознания в этом бесконечном пространстве.

— Кто ты? — спросил он мысленно.

— Мы — то, что осталось. Память. Совесть. Знание. Ты называешь нас Архитектором Нулевым. Мы храним то, что должно быть передано. Но прежде чем передать, мы должны знать, кому передаём.

Перед ним (или внутри него) вспыхнул образ. Он увидел себя со стороны — маленького, перепачканного дворфа с горящими глазами. Увидел свои страхи, свои сомнения, свою боль. Увидел отца, Лекса, Писка. Увидел всё, что он любил и что боялся потерять.

— Ты боишься, — констатировал голос. — Боишься не справиться. Боишься, что те, кого ты любишь, отвернутся от тебя. Боишься, что знания сломают тебя.

— Да, — ответил Грым. — Боюсь.

— Хорошо. Страх — не трусость. Страх — это осознание цены. Тот, кто не боится, не понимает, что может потерять. А ты понимаешь. Это уже отличает тебя от многих.

Образ сменился. Грым увидел город. Огромный, прекрасный город, парящий в небе, с башнями из света и мостами из чистой энергии. По улицам ходили они — Высокие, Стройные, с удлинёнными черепами и глазами, горящими мудростью. Они смеялись, разговаривали, творили. Прямо на глазах один из них взмахнул рукой, и из пустоты материализовалось здание — целое, законченное, прекрасное.

«Это Аэтерии», — понял Грым. — «Те, от кого произошли эльфы».

— Они были нашими создателями? — спросил он.

— Они были нашими старшими братьями, — ответил голос. — Мы — Террексы — были младшими. Мы строили, они — мыслили. Мы ковали, они — творили. Вместе мы создавали этот мир. А потом пришла Чума.

Картина сменилась.

Он увидел недра земли. Глубоко, там, где даже дворфы не рыли своих штолен, кипела работа. Коренастые, мощные фигуры с тяжёлыми кирками вырубали из скалы идеально ровные блоки, и блоки эти светились изнутри тёплым, золотистым светом. Другие, склонившись над чертежами, спорили о чём-то, тыча пальцами в сложные схемы. Рядом, в огромных печах, плавилась руда, и металл, выходящий из форм, был совершенен.

— Это вы, — сказал Грым. — Террексы.

— Да. Мы — твои предки. Ты носишь в себе нашу кровь, наше упрямство, нашу любовь к камню и металлу. Но ты не только наш потомок. Ты — нечто большее.

Образ снова изменился. Грым увидел лаборатории, где в прозрачных колбах зарождалась жизнь. Увидел, как из человеческой ДНК, взятой за основу, создавались новые существа. Одни — огромные, покрытые бронёй, с горящими глазами — предназначались для войны. Другие — маленькие, юркие, с цепкими пальцами и большими глазами — для работы в тесных тоннелях.

— Проект «Урук», — голос звучал ровно, беспристрастно. — Ударные био-конструкты. Предки орков.

— Проект «Норр», — вторил другой голос. — Технические норники. Предки гоблинов.

Грым хотел возмутиться, закричать, что это неправда, что орки и гоблины — такие же расы, как и все, но слова застряли в горле. Потому что он видел. Видел своими глазами, как их создавали. Как программировали. Как придавали форму.

— Они... они не знают, — прошептал он. — Они не помнят.

— Никто не помнит, — ответил голос. — Память — это бремя, которое мы решили не возлагать на них. Они должны были жить, а не знать о своём происхождении. Но время пришло. Тьма возвращается. И те, кто был создан как инструмент, должны вспомнить, чтобы стать чем-то большим.

Грыма затошнило. Не физически — здесь у него не было тела, — а где-то в самой глубине сознания. Информация хлестала через край, переполняла, грозила разорвать его изнутри. Он пытался закрыться, но знание текло, текло, не останавливаясь.

А потом пришла Чума.

Это было страшнее любых кошмаров. Он видел, как свет в глазах Высоких начинал меркнуть, сменяясь безумным, багровым огнём. Как прекрасные лица искажались гримасами боли, как тела начинали мутировать, плавиться, превращаться в нечто чудовищное. Как города, ещё минуту назад полные жизни, охватывал хаос.

Крики. Тысячи криков, сливающихся в один сплошной, невыносимый стон. Запах горелой плоти. Вкус пепла на языке.

Грыма вырвало. Он не знал, как это возможно — его здесь не было физически, но его вырвало. Желчью, болью, ужасом. Он корчился в пустоте, пытаясь отгородиться от этих образов, но они были повсюду. В нём самом.

— Хватит! — закричал он. — Хватит! Я не могу больше!

— Можешь, — ответил голос. — Ты должен. Ты — наш потомок. Ты — чище, чем они. Ты выдержишь.

Он видел, как те, кто ещё сохранял рассудок, принимали последнее решение. Они заводили в капсулы своих обезумевших сородичей, запечатывали их, обрекая на вечный сон. Другие, самые сильные, спускались в Зал Пробуждения, в этот самый зал, и ложились в саркофаги добровольно, чтобы сохранить хотя бы тела, даже если разум будет утерян.

Последний из них — высокий, с серебристыми волосами и глазами, полными бесконечной усталости — остановился у порога капсулы. Он обернулся, и на мгновение Грыму показалось, что Древний смотрит прямо на него. Сквозь тысячелетия. Сквозь толщу камня и времени.

— Ты... — прошептали его губы. — Ты пришёл. Я знал. Я верил.

— Кто ты? — спросил Грым, и голос его прозвучал отчётливо, хотя рта он не открывал.

— Я — Террекс. Инженер. Строитель. Один из тех, кто создавал этот мир. А теперь... теперь только голос. — Он улыбнулся — грустно, но светло. — Ты чист. Ты не искажён эфиром. Ты — потомок, сохранивший способность к чистому восприятию. Ты можешь стать связующим звеном между миром живых и нашим наследием. Хочешь ли ты узнать правду?

Грым молчал. Всё, что он только что увидел, всё ещё крутилось перед глазами, вызывая тошноту и головокружение. Он чувствовал, как знание распирает его изнутри, грозя разорвать на части.

— Я... — голос его дрогнул. — Я боюсь. Я боюсь, что не выдержу. Что сломаюсь.

— Ты уже выдержал, — ответил Террекс. — Ты прошёл через бурю. Ты увидел то, что ломает даже сильных. И ты всё ещё здесь. Ты всё ещё спрашиваешь. Значит, ты сильнее, чем думаешь.

— Но зачем мне это? — Грым почти кричал. — Зачем мне знать всё это? Я просто хочу вернуться к отцу! К Лексу! Я хочу...

— Ты хочешь помочь им, — перебил Террекс. — Я вижу это в тебе. Ты хочешь защитить их. И знание — единственное оружие, которое способно на это. В этом городе, в его хранилищах, покоится оружие, способное противостоять самим богам. «Звёздное железо» — металл, выплавленный из упавших звёзд. Он разрывает связь аватара с божеством. Ты должен найти его. Ты должен отдать его Наследнику.

— Лексу?

— Да. Тому, кто носит браслет. Тому, кто видит суть эфира. Он — ключ. Но одному ему не справиться. Ему нужен тот, кто знает. Тот, кто видел.

Грым сглотнул. Во рту было горько. Но страх... страх немного отступил. Уступил место чему-то другому. Ответственности.

— Я сделаю, — сказал он. — Я найду. Я отдам.

— Значит, ты готов.

Поток знаний обрушился на него снова, но теперь это было иначе. Не хаотичная лавина, а чёткая, структурированная информация. Карта города. Путь к хранилищу. Схемы защиты. Принципы действия «звёздного железа». Всё это ложилось в память, как чертежи в голову опытного мастера — чётко, ясно, навсегда.

А потом поток иссяк.

Грым стоял на коленях в центре зала, уронив голову на грудь. Тело ломило, мысли путались, но в голове, кристально чётко, отпечаталась карта. Маршрут. Туда, где лежало оружие.

— Помоги... Наследнику... — прошелестел голос Террекса, слабея с каждым словом. — Он... один... может не справится... Ему нужен... тот, кто... поддержит... тот, кто... выдержал...

— Я помогу, — прошептал Грым, поднимая голову. По щекам текли слёзы, смешиваясь с кровью, засохшей на лице. — Клянусь. Я помогу.

— И.. пусть... металл... предков... направляет... твой... путь...

Кристалл мигнул в последний раз и погас. Свет, наполнявший его грани, исчез, и он превратился в обычный, мёртвый камень.

Тьма сгустилась вокруг, но теперь она не пугала. Грым знал, что во тьме есть свет. И этот свет — внутри него.

Он поднялся, пошатываясь, чувствуя, как дрожат ноги, как ноет каждая мышца, как пульсирует боль в висках. Подошёл к Писку. Дроид слабо замигал, его манипуляторы зашевелились.

— Друг... ты... вер... нул... ся...

— Вернулся, — Грым улыбнулся сквозь слёзы. — И теперь я знаю, куда идти. Нам нужно в хранилище. Там есть оружие. То, что нужно Лексу.

— Лекс... — Писк попытался приподняться, но не смог. — Друг... Лекс... хороший...

— Хороший, — согласился Грым. Он подхватил дроида на руки, прижимая к груди. Писк был лёгким, почти невесомым. — Отдохни. Я донесу.

Он двинулся к выходу из зала, но на пороге остановился. Обернулся.

Ряды саркофагов уходили в темноту, и в каждом покоилось тело. Тысячи тел. Тысячи жизней, принесённых в жертву ради будущего.

— Я не подведу, — сказал Грым громко, и голос его эхом заметался под сводами. — Я сделаю всё, чтобы вы не зря легли в эти гробы. Клянусь Горном и Наковальней. Клянусь своим родом.

Ответа не было. Только гул где-то глубоко внизу, под ногами, да слабый свет от кристаллов на стенах, загоревшихся вновь, провожая его в путь.

Он вышел.

Коридоры встретили его привычной тишиной. Но теперь эта тишина была другой — не давящей, а успокаивающей. Словно сам город признал его своим, принял, перестал быть чужим и враждебным.

Грым шёл, прижимая к груди спящего дроида, и думал об отце. О том, как Кор-Дум, нахмурив брови, рассматривал бракованную деталь и говорил: «Металл помнит, сынок. Он помнит каждый удар. Если будешь бить со злостью, он треснет. Если с любовью — выдержит».

Он думал о Лексе. О его спокойной уверенности, о его вере в то, что даже самый сложный механизм можно починить, если понять, как он работает. О его глазах, в которых всегда, даже в самые страшные минуты, горел огонь. Тот самый огонь, который теперь горел и в нём самом.

Он думал о Писке. О маленьком, сломанном дроиде, который стал ему другом. Который доверился ему, пошёл за ним, не побоялся.

— Я вернусь, отец, — прошептал Грым в темноту. — Я вернусь, и ты увидишь. Я не просто ученик. Я — Грым, сын Кор-Дума. Я видел то, что не видел никто из живущих. И я сделаю всё, чтобы спасти наш мир.

Писк во сне слабо пискнул, и Грым улыбнулся.

Впереди был долгий путь. Впереди было хранилище со «звёздным железом». Впереди была встреча с Лексом и битва, которая решит судьбу всех.

Но сейчас, в этот миг, в этом тёмном коридоре, Грым чувствовал себя не просто дворфом, не просто сыном, не просто учеником. Он чувствовал себя частью чего-то большего. Частью истории, которая только начиналась.

И он был готов идти до конца.

Наверху, в крепости, Кор-Дум сидел в кузнице, глядя на огонь. Рука его машинально поглаживала амулет, которого больше не было — тот самый, что он отдал сыну перед расставанием. Сердце ныло, но в этом нытье не было отчаяния. Была странная, необъяснимая уверенность.

«Ты жив, сын, — подумал он. — Я знаю. Я чувствую».

За стеной выла метель, но в кузнице было тепло. Искры от горна взлетали к чёрному потолку и гасли, не долетев. Кор-Дум взял в руки заготовку для клинка, повертел, разглядывая, и отложил в сторону.

— Завтра, — сказал он вслух. — Завтра я пойду за тобой.

Огонь в горне полыхнул ярче, словно подтверждая его слова.

Где-то там, в глубине, Грым почувствовал это тепло. Оно коснулось его сердца, и он улыбнулся.

— Скоро, отец, — прошептал он. — Скоро.

Конец III Акта

АКТ IV: Испытание верой

«Когда седьмой круг сомкнётся с первым, придёт Тот, Кто не слышит зова эфира». — Пророчество о Наследнике.

Глава 24. Явление аватаров

Месяц Ингвар, 2001 г. Э.С. Время: Глубокая ночь Место: Камера Вэл'Шана — подземелье базы в Красных горах

Тьма здесь была особенной.

Не та мягкая, уютная темнота, что царила в жилых отсеках, где кристаллы-светляки горели ровным, успокаивающим светом. Здесь, в глубине, в старых дворфийских казематах, мрак был плотным, давящим, пропитанным сыростью и холодом, который, казалось, сочился прямо из каменных стен. Воздух пах плесенью, старой кровью и ещё чем-то — тем особенным запахом безысходности, который въедается в места, где люди теряют надежду.

Вэл'Шан сидел на каменном полу, прислонившись спиной к стене. Руки его были скованы специальными кандалами — сплавом эльфийского серебра и дворфийской стали с вкраплениями кристаллов, которые Архитектор разработал специально для магов. Кандалы не просто сковывали движения — они высасывали силу, делали его обычным, слабым эльфом с подорванным здоровьем и пустотой там, где раньше бушевало море эфира.

Пальцы его машинально двигались — старая привычка, от которой невозможно избавиться. Они плели несуществующие узоры, пытались вызвать давно ушедшую магию, но встречали лишь пустоту. Кандалы делали своё дело. Вэл'Шан смотрел на свои руки — тонкие, изящные, когда-то способные испепелить армию, — и не узнавал их. Они дрожали. Мелко, противно, как у старика.

В кармане, под мантией, он нащупал маленький предмет — обломок кристалла, который носил с собой много лет. Ещё с тех времён, когда был молодым, подающим надежды магом. Талисман на удачу. Бесполезная, сентиментальная вещь. Он сжимал его в кулаке, чувствуя, как острые грани впиваются в ладонь. Боль помогала не сойти с ума.

Он не спал. Он вообще перестал спать уже несколько дней назад. Каждый раз, стоило закрыть глаза, перед ним вставали лица. Талион, его лучший ученик, с перерезанным горлом, смотревший на него с немым укором. Молодые маги, которых он посылал в Ущелье Скорби, — от них остались только обрывки мантий и руки в разодранных рукавах, застывшие в грязи. И тысячи солдат, его армия, его гордость — все они лежали сейчас под завалами, и ветер разносил их пепел по заснеженным склонам.

Он проиграл.

Эта мысль жгла сильнее любого кандала. Он, магистр Магистериума, один из сильнейших эльфов своего поколения, проиграл человеку. Однодневке. Инженеру, который даже не умел колдовать.

Вэл'Шан усмехнулся в темноту. Усмешка вышла горькой, безрадостной. Он провёл языком по запёкшимся губам — организм эльфа, лишённый магии, требовал воды, еды, но тюремщики давали лишь минимум, достаточный, чтобы не умереть с голоду. Пальцы снова машинально дёрнулись, пытаясь сплести простейшее заклинание — «Искру», которому учит детей в Академии. Ничего не произошло. Только пустота.

— Ты думал, я сдамся? — прошептал он в пустоту, обращаясь к невидимому собеседнику. К Лексу. К себе самому. К богам. — Я не сдамся. Даже здесь. Даже так. Я найду способ...

Он замолчал, потому что воздух вдруг изменился.

Вэл'Шан почувствовал это раньше, чем увидел. Холод, который пробирал здесь всегда, вдруг стал другим — не физическим, а экзистенциальным. Он шёл откуда-то из глубины, из самой ткани реальности, и высасывал не тепло, а саму душу.

Кристалл-светильник в углу камеры, единственный источник света, тускло мигнул и погас.

Тьма сгустилась, стала осязаемой, живой. Она пульсировала в такт чему-то — может быть, биению сердца самого Вэл'Шана, которое сейчас колотилось где-то в горле.

— Кто здесь? — голос его прозвучал хрипло, почти испуганно. Он ненавидел себя за этот страх, но не мог его подавить.

Ответом была тишина. Тяжёлая, давящая, от которой закладывало уши.

А потом тишина заговорила.

Это был не голос в привычном смысле. Это был шёпот, который звучал одновременно отовсюду и ниоткуда. Он проникал в уши, в голову, в самую глубину сознания, и каждое слово отдавалось болью, холодом, ледяным ужасом.

«Вэл'Шан».

Он дёрнулся, попытался вскочить, но кандалы не пустили, только лязгнули цепью. Ноги подкосились, и он снова рухнул на пол, вжимаясь спиной в стену. Пальцы инстинктивно сжали обломок кристалла — единственное, что у него осталось.

Из тьмы, прямо перед ним, начала формироваться фигура. Нет, не фигура — сгусток. Бесформенная тень, которая, однако, имела чёткие границы. Она колыхалась, перетекала, и в её глубине, там, где должны были быть глаза, горели две багровые точки. Они смотрели прямо на него, и в этом взгляде было всё: презрение, голод, и что-то ещё, чему Вэл'Шан не мог подобрать названия. Вечность? Пустота?

— Нергал... — прошептал он побелевшими губами. Обломок кристалла впился в ладонь до крови, но он не чувствовал боли.

Тень не ответила. Она просто смотрела, и с каждым мгновением холодело всё сильнее. Вэл'Шан чувствовал, как замерзают пальцы на руках, как немеют ноги, как сердце начинает биться всё медленнее, словно сама жизнь утекает из него.

«Ты предал меня».

— Я... я не предавал! — закричал он, но крик вышел жалким, сдавленным. — Я служил тебе! Всю жизнь! Я приносил жертвы, я...

«Ты проиграл».

Шёпот перебил его, как кинжал, вонзившийся в горло.

«Ты проиграл человеку. Однодневке. Тому, кто даже не слышит зова эфира. Ты опозорил мой культ. Ты опозорил себя. И теперь твоя душа принадлежит мне».

— Нет! — Вэл'Шан рванулся вперёд, выбросив руку в защитном жесте. Остатки магии, которые он бережно копил все эти дни, пряча глубоко внутри, вопреки блокирующему действию кандалов, вспыхнули в ладони слабым, умирающим светом. Он ударил этой искрой в тень, надеясь хоть на мгновение отбросить её, выиграть время, спастись.

Тень даже не шелохнулась.

Искра впиталась в неё, как капля дождя в пустыню, не оставив и следа. Багровые глаза на мгновение вспыхнули ярче, и Вэл'Шан почувствовал, как что-то тёмное, холодное, бесконечно голодное врывается в него.

В этот миг, перед лицом неминуемой гибели, в нём вскипела последняя, отчаянная злоба. Не на Лекса — на ту, что сейчас пожирала его душу. На ту, что использовала его всю жизнь, а теперь выкидывала, как сломанный инструмент. Он понял: его молчание в плену, его гордость — это то, что нужно Нергал. Она хотела, чтобы её верный пёс унёс тайны в могилу.

— Думаешь, я буду молчать? — прохрипел он, глядя прямо в багровые бездны. Голос его, полный боли и ненависти, прозвучал неожиданно твёрдо. — Думаешь, умру, не тявкнув? Пусть этот... Наследник... знает, что вы боитесь. Что вы будете приходить сами, раз ваши слуги не справляются. Это моя последняя месть тебе, Нергал. Пусть он быть готов.

Тень на мгновение заколебалась, словно удивлённая этим всплеском defiance. Но было поздно. Вэл'Шан закричал.

Это был не крик боли — крик ужаса, крик души, которую вырывали из тела. Он дёргался, бился в конвульсиях, его спина выгнулась дугой, изо рта пошла пена, смешанная с кровью. Глаза, широко открытые, смотрели на тень, и в них застывала вечность. Обломок кристалла выпал из разжавшихся пальцев и покатился по каменному полу, звеня в наступившей тишине.

А потом всё кончилось.

Вэл'Шан обмяк, безжизненно повиснув на цепях. Голова упала на грудь, руки бессильно скользнули по камню. Он был мёртв.

Тень постояла над ним ещё мгновение, словно смакуя свою победу. Потом медленно, нехотя, втянулась в темноту, исчезла так же бесследно, как и появилась. Только холод остался — тот самый, экзистенциальный холод, который ещё долго будет чувствоваться в этой камере.

На стене, прямо над головой мёртвого эльфа, проступила надпись. Будто выжженная невидимым огнём, она светилась тусклым багровым светом, а потом погасла, оставив лишь тёмные, въевшиеся в камень символы.

Символы на языке Древних.

В комнате Лекса и Айрин было тихо и тепло.

Кристальный светильник горел вполсилы, заливая помещение мягким, уютным светом. Айрин спала, уткнувшись носом ему в плечо, и её ровное дыхание щекотало кожу. Лекс лежал на спине, глядя в потолок, и думал. О Вэл'Шане, о баронах, о тысячах людей, которые ждали от него решений. О Грыме, который где-то там, в глубине, возможно, ждал помощи. О браслете на руке, который тихо пульсировал, сообщая о сборе данных.

И вдруг цепочка на его шее обожгла ледяным холодом.

Такого холода Лекс не чувствовал никогда. Даже когда Вэл'Шан впервые атаковал его астральной проекцией, даже когда «Сфера Забвения» лежала в двух шагах — ничего подобного. Это было не предупреждение об опасности. Это было... прикосновение. Сама смерть положила руку ему на грудь, заглянула в глаза и усмехнулась.

Лекс закричал.

Он не хотел кричать — крик вырвался сам, дикий, полный ужаса. Он вскочил на лежанке, хватаясь за цепочку, чувствуя, как она жжёт кожу, въедается в плоть. Перед глазами на мгновение вспыхнула картина: тёмная камера, тело, скорченное на полу, и багровая надпись на стене. Видение исчезло так же быстро, как появилось, оставив после себя лишь выматывающую слабость и дрожь во всём теле.

— Лекс! Лекс, что с тобой?!

Айрин проснулась мгновенно. Она была рядом, тёплая, живая, сжимала его лицо в ладонях, заставляя смотреть себе в глаза.

— Что случилось? — голос её дрожал. — Тебе плохо? Яд? Опять?

— Нет, — прохрипел он, хватая ртом воздух. — Нет... цепочка... она...

Он посмотрел на цепочку. Она висела на груди, как обычно, тёплая от его тела. Ничего необычного. Но ощущение — то, ледяное, чужое — всё ещё витало где-то на границе восприятия.

— Мне нужно вниз, — сказал он, уже натягивая куртку. — Сейчас. Немедленно.

— Куда?

— В камеру. К Вэл'Шану.

Айрин не стала спорить. Она просто молча оделась и пошла за ним.

Камера встретила их запахом смерти.

Ещё не войдя, Лекс почувствовал его — тот самый сладковатый, тошнотворный запах, который он слишком хорошо знал по полям и после боёв. Запах разлагающейся плоти.

Дверь была заперта. Ключ висел на поясе у стража, дремавшего в коридоре. Лекс выхватил его, трясущимися руками отпер замок и толкнул тяжёлую створку.

Кристальный светильник в камере не горел. Тьма стояла абсолютная, и только свет из коридора выхватывал кусок каменного пола. Лекс сделал шаг вперёд, и луч фонаря, который он захватил с собой, осветил то, что осталось от Вэл'Шана.

Эльф сидел у стены, прислонившись спиной к холодному камню. Голова его была опущена на грудь, руки безвольно лежали на коленях. Глаза — открытые, мёртвые, полные такого ужаса, что Лекс на мгновение замер, не в силах отвести взгляд. Рядом с телом, на каменном полу, валялся маленький обломок кристалла — Лекс заметил его краем глаза, но не придал значения.

Но хуже была надпись на стене.

Она светилась, когда он вошёл. Тусклым, багровым светом, который медленно угасал, оставляя после себя лишь тёмные, обугленные символы, въевшиеся в камень.

Лекс смотрел на них, и в голове, повинуясь многомесячным тренировкам с Архитектором, всплывал перевод. Символ за символом, слово за словом. Он видел эти знаки — острые, рубленые, непохожие ни на один известный ему алфавит. И когда последний символ сложился в сознании, смысл ударил его, как физический удар под дых.

«Боги не прощают предательства».

— Кователь... — прошептала Айрин, перекрестившись. — Что это?

— Они убили его, — глухо сказал Лекс. Голос его звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Боги. Не бароны, не маги. Сами боги. — Он помолчал, глотнул воздух, словно его не хватало. — Посмотри на надпись. «Боги не прощают предательства». Это предупреждение. Нам.

Он подошёл ближе, присел на корточки перед телом. Вэл'Шан был холодным, окоченевшим. Но на его лице, искажённом предсмертной мукой, не было следов физического насилия. Ни ран, ни ожогов. Только глаза — пустые, остекленевшие, и рот, открытый в беззвучном крике. Рядом с телом, на полу, валялся обломок кристалла. Лекс машинально поднял его. Холодный, мёртвый, как и его бывший владелец.

— Архитектор, — позвал Лекс, активируя браслет. — Мне нужен анализ. Полный.

Браслет мигнул, и в голове зазвучал ровный механический голос:

«Наследник. Произвожу сканирование. Обнаружен высокий уровень остаточного тёмного эфира. Концентрация в 47 раз превышает фоновые значения. Характер колебаний соответствует следам вмешательства высших сущностей. Вероятность 97,3%».

— Высших сущностей? — переспросила Айрин, бледнея ещё сильнее. — Богов?

«Да. Анализ эфирного следа указывает на присутствие сущности, связанной с богиней Нергал. Характер воздействия — прямое изъятие души из тела. Смерть наступила мгновенно, без физических повреждений».

— Они забрали его душу, — Лекс сжал кулаки, чувствуя, как обломок кристалла впивается в ладонь. — Просто... забрали. Как вещь.

«Вмешательство такого уровня означает, что боги объявили вам войну, Наследник. До этого момента они действовали через посредников — баронов, магов, политические интриги. Теперь они перешли к прямым действиям. Ваша деятельность представляет для них непосредственную угрозу».

Лекс молчал, глядя на мёртвое тело. Вэл'Шан был врагом. Он пытал людей, он сжёг деревню Зураба, он хотел убить его самого. Но сейчас, глядя на этого сломленного, уничтоженного эльфа, Лекс не чувствовал радости. Только холод. И ужас. И странную, непрошеную жалость к тому, кого боги использовали и выбросили, как сломанный инструмент.

— Мы должны уходить, — прошептала Айрин. — Если они придут за нами...

— Если бы они хотели убить нас, они бы сделали это сейчас, — покачал головой Лекс. — Но они не пришли. Они убили только его. Почему?

«Предположительно, это акт устрашения. Или наказания. Вэл'Шан был их слугой, но он проиграл. Для богов предательство — не переход на другую сторону, а неспособность выполнить задание. Они наказали его за слабость. Вам же они, вероятно, готовят иную участь».

— Какую?

«Неизвестно. Мои базы данных не содержат информации о прямых действиях богов против Наследников. Возможно, они считают вас... более ценным трофеем».

Лекс посмотрел на свои руки. Они дрожали. Мелкой, противной дрожью, которую он не мог контролировать.

— Что нам делать? — спросил он, и в голосе его впервые за долгое время прозвучала растерянность.

«Вам нужно оружие, способное противостоять божественным сущностям. Единственный известный материал, который может пробить их защиту — «звёздное железо». Металл, выплавленный из упавших звёзд, обладающий уникальными эфирными свойствами. Он разрывает связь аватара с богом. По данным Архитектора «Нулевой», хранилище такого оружия находится в Старом Городе, в так называемом «Гнезде». Доступ к нему возможен только для Наследника».

— Старый Город, — Лекс сжал кулак. — Там же Грым.

«Да. Вероятность того, что объект «Грым» находится в том же секторе, высока. Вы сможете убить двух зайцев одним выстрелом».

— Но, чтобы активировать это оружие, мне нужно... — он запнулся.

«Ментальное слияние с Архитектором в Старом Городе. Этап «Наследие». Риск потери личности, растворения в эфирных потоках. Ваше ментальное ядро может не выдержать прямого контакта с чистой информацией. Но без этого вы не сможете использовать «звёздное железо». Выбор за вами, Наследник».

Лекс закрыл глаза. Перед ним стояли лица погибших. Лазарь, Егор, Пахом, Малой, Степан. И тысячи других, которые верили в него. Которые ждали от него спасения.

— Я согласен, — сказал он твёрдо. — Сколько у нас времени?

«Точных данных нет. Но эфирная активность в районе Старого Города возрастает. Боги могут начать действовать в любой момент. Рекомендую выступать немедленно, в течение ближайших дней».

— Мы выступим завтра на рассвете, — решил Лекс. — А сейчас... — Он посмотрел на тело. — Его нужно похоронить. По-человечески. Он был врагом, но... не по-людски это — оставлять так.

Айрин кивнула. Она понимала.

Тело Вэл'Шана завернули в старый плащ и отнесли на маленькое кладбище за крепостью. Хоронили ночью, без лишних глаз, только Лекс, Айрин и Клык, который вызвался помочь.

Земля была мёрзлой, пришлось долбить кирками. Когда могила была готова, Лекс опустил тело в яму и засыпал землёй. Никаких речей, никаких молитв. Только тишина, ветер и холодные звёзды.

Перед тем как уйти, Лекс бросил в могилу обломок кристалла, который нашёл в камере. Пусть хоть что-то у него останется.

Надпись на стене Лекс приказал затереть. Но в памяти она осталась. Навсегда.

Весть о смерти Вэл'Шана достигла дома Силь'Верен через несколько дней.

Лаэрон, который после возвращения к людям выполнял роль тайного связного, пришёл к отцу с известием. Лорд Силь'вариэн сидел в своём кабинете — круглой комнате в кроне священного дерева, где стены были увиты живыми лианами, а свет давали светящиеся кристаллы, вплавленные в кору. Он читал древний манускрипт, когда сын вошёл.

— Отец, — Лаэрон поклонился. — У меня новости из Красных гор.

Силь'вариэн поднял голову. Его тёмно-зелёные глаза, с золотыми крапинками, внимательно смотрели на сына.

— Говори.

— Вэл'Шан мёртв. Его убили... — Лаэрон запнулся. — Его убили боги. Нергал.

Старый эльф замер. Рука, державшая манускрипт, чуть заметно дрогнула.

— Уверен?

— Да. Люди нашли его в камере. На стене была надпись на языке Древних: «Боги не прощают предательства». Архитектор подтвердил — следы тёмного эфира, характерные для вмешательства высших сил.

Силь'вариэн долго молчал, глядя куда-то в пустоту. Потом медленно отложил свиток.

— Значит, они решили, что этот человек опасен. Боги не вмешиваются в дела смертных без крайней нужды. Если они убили Вэл'Шана, который был их верным слугой, значит, Лекс действительно представляет для них угрозу.

— Что нам делать, отец?

— Продолжать наблюдение, — твёрдо сказал лорд. — Но теперь ещё осторожнее. Если Лекс сможет выжить после гнева богов, он станет сильнейшим союзником, какого мы только могли желать. Или самым опасным врагом. Мы должны быть готовы к любому исходу.

— А если боги узнают, что мы поддерживаем с ним контакт?

— Не узнают, — усмехнулся Силь'вариэн. — Мы слишком малы для них. Пока. Но когда Лекс победит — а он может победить, — мы должны быть рядом. Чтобы получить свою долю.

Он поднялся, подошёл к окну, вырезанному в стволе, и посмотрел на звёзды.

— Ингвар, — прошептал он. — Месяц зимы. Самое холодное время. Они идут в Гнездо, я чувствую. Там решится судьба всего.

— Вы говорите загадками, отец.

— Пророчества, сын мой, всегда загадки. Но эта... эта сбывается на наших глазах.

Лаэрон не понял, но кивнул. Он привык, что отец знает больше, чем говорит.

В Пылающих степях, за сотни километров от Красных гор, тоже узнали о случившемся. Своими путями, через гоблинских торговцев и перебежчиков, вести доходили и сюда.

Крэш, вождь Прайда Ледяного Пламени, сидел у костра в центре своего лагеря. Огромный драконид с редкой голубовато-белой чешуёй, он был одним из немногих, кто открыто выражал недовольство политикой Синода. Его прайд часто конфликтовал с эльфийскими патрулями на границе, и он давно искал способ сбросить власть ушастых.

Рядом с ним, на почётном месте, сидел старый шаман по имени Зар'ток. Его чешуя давно поседела, морду пересекали глубокие шрамы, а в глазах, мутных от возраста, горел тот особый огонь, который бывает только у тех, кто видел духов предков.

— Эльфы слабеют, — пророкотал Крэш, когда гонец закончил доклад. — Их лучший маг мёртв. Армия разбита. А этот человек... Лекс... он может стать нашим союзником.

Зар'ток покачал головой, и его седая грива колыхнулась.

— Вождь, я чувствую запах богов. Они недовольны. Если мы свяжемся с тем, на кого они охотятся, их гнев падёт и на нас.

— Боги? — Крэш оскалился. — Эти эльфийские игрушки? Они сильны, да. Но они не приходят в степи. Здесь другая сила. Духи предков. Пламя, что течёт в нашей крови.

— Ты не понимаешь, вождь. Нергал не прощает. Она...

— Я с богами не шучу, — перебил Крэш, и в его голосе зазвенел металл. — Я с ними воюю. Или ты думаешь, Ледяное Пламя просто так назвали? Наши предки дрались с драконами, с эльфами, с тварями из Бездны. А ты предлагаешь мне бояться какой-то тени, которая убила одного неудачника?

— Это не просто тень, вождь.

— Знаю. — Крэш подался вперёд, и его единственный глаз — второй был закрыт старой боевой раной — вспыхнул багровым. — Знаю. Но если этот человек, этот Лекс, смог заставить богов вмешаться лично, значит, он чего-то стоит. Значит, у него есть сила, которая им нужна. Или, которую они боятся. А то, чего боятся боги, может стать нашим оружием.

Зар'ток хотел возразить, но Крэш поднял лапу, останавливая его.

— Пошли к нему тайного посланника. Пусть предложит союз. Но тихо, чтобы другие прайды не узнали. Особенно Кровавый Коготь — эти эльфийские шавки сразу побегут доносить. А мы... мы подождём. Посмотрим, чего стоит этот человек.

Гонец склонил голову и исчез в темноте.

Крэш смотрел на огонь, и в его глазах отражалось пламя. Война только начиналась. И в этой войне он хотел быть на стороне победителей.

— Зар'ток, — сказал он, не оборачиваясь. — Помолись предкам. Попроси у них знака. Если они будут против... мы отступим. Но если они укажут путь — мы пойдём до конца.

Шаман кивнул, закрыл глаза и затянул древнюю, гортанную песню, от которой воздух вокруг начал вибрировать.

Рассвет застал Лекса на смотровой площадке.

Он стоял, глядя на горы, и думал о том, что ждёт его впереди. Ментальное слияние с Архитектором. Риск потери личности. Битва с богами. Грым, который где-то там, в глубине, ждёт помощи.

В руке он сжимал обломок кристалла, найденный в камере Вэл'Шана. Холодный, мёртвый, но всё ещё хранящий слабую память о магии. Он не знал, зачем взял его с собой. Может, как напоминание. Может, как талисман.

— Ты не спал? — Айрин подошла бесшумно, положила руку ему на плечо.

— Нет, — ответил он. — Думал.

— О чём?

— О том, что я могу не вернуться. Если слияние... если я потеряю себя...

— Не потеряешь, — она обняла его со спины, прижалась щекой к спине. — Ты сильный. Ты выдержишь.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. — Она развернула его к себе, заглянула в глаза. — Потому что я буду ждать. И если ты не вернёшься, я приду за тобой. Даже в эфир. Даже к самим богам.

Он улыбнулся сквозь усталость.

— Ты у меня... невыносимая.

— Знаю. — Она поцеловала его. — Поэтому возвращайся. Быстро.

— Постараюсь.

Внизу, в главном зале, уже собирался отряд. Кор-Дум, Зураб, Клык, Демид, Прокоп. И Айрин, которая в этот раз твёрдо решила идти с ними.

— Я сказала, что, если не вернёшься через месяц, приду с армией, — усмехнулась она, заметив его взгляд. — Так проще сразу пойти с тобой, чем потом армию собирать.

Спорить было бесполезно.

Они вышли в тоннель, когда солнце только начинало золотить вершины. Впереди был Старый Город. Впереди была битва с богами.

Цепочка на шее Лекса была тёплой.

Глава 24. Явление аватаров

Месяц Ингвар, 2001 г. Э.С. Время: Глубокая ночь Место: Камера Вэл'Шана — подземелье базы в Красных горах

Тьма здесь была особенной.

Не та мягкая, уютная темнота, что царила в жилых отсеках, где кристаллы-светляки горели ровным, успокаивающим светом. Здесь, в глубине, в старых дворфийских казематах, мрак был плотным, давящим, пропитанным сыростью и холодом, который, казалось, сочился прямо из каменных стен. Воздух пах плесенью, старой кровью и ещё чем-то — тем особенным запахом безысходности, который въедается в места, где люди теряют надежду.

Вэл'Шан сидел на каменном полу, прислонившись спиной к стене. Руки его были скованы специальными кандалами — сплавом эльфийского серебра и дворфийской стали с вкраплениями кристаллов, которые Архитектор разработал специально для магов. Кандалы не просто сковывали движения — они высасывали силу, делали его обычным, слабым эльфом с подорванным здоровьем и пустотой там, где раньше бушевало море эфира.

Пальцы его машинально двигались — старая привычка, от которой невозможно избавиться. Они плели несуществующие узоры, пытались вызвать давно ушедшую магию, но встречали лишь пустоту. Кандалы делали своё дело. Вэл'Шан смотрел на свои руки — тонкие, изящные, когда-то способные испепелить армию, — и не узнавал их. Они дрожали. Мелко, противно, как у старика.

В кармане, под мантией, он нащупал маленький предмет — обломок кристалла, который носил с собой много лет. Ещё с тех времён, когда был молодым, подающим надежды магом. Талисман на удачу. Бесполезная, сентиментальная вещь. Он сжимал его в кулаке, чувствуя, как острые грани впиваются в ладонь. Боль помогала не сойти с ума.

Он не спал. Он вообще перестал спать уже несколько дней назад. Каждый раз, стоило закрыть глаза, перед ним вставали лица. Талион, его лучший ученик, с перерезанным горлом, смотревший на него с немым укором. Молодые маги, которых он посылал в Ущелье Скорби, — от них остались только обрывки мантий и руки в разодранных рукавах, застывшие в грязи. И тысячи солдат, его армия, его гордость — все они лежали сейчас под завалами, и ветер разносил их пепел по заснеженным склонам.

Он проиграл.

Эта мысль жгла сильнее любого кандала. Он, магистр Магистериума, один из сильнейших эльфов своего поколения, проиграл человеку. Однодневке. Инженеру, который даже не умел колдовать.

Вэл'Шан усмехнулся в темноту. Усмешка вышла горькой, безрадостной. Он провёл языком по запёкшимся губам — организм эльфа, лишённый магии, требовал воды, еды, но тюремщики давали лишь минимум, достаточный, чтобы не умереть с голоду. Пальцы снова машинально дёрнулись, пытаясь сплести простейшее заклинание — «Искру», которому учит детей в Академии. Ничего не произошло. Только пустота.

— Ты думал, я сдамся? — прошептал он в пустоту, обращаясь к невидимому собеседнику. К Лексу. К себе самому. К богам. — Я не сдамся. Даже здесь. Даже так. Я найду способ...

Он замолчал, потому что воздух вдруг изменился.

Вэл'Шан почувствовал это раньше, чем увидел. Холод, который пробирал здесь всегда, вдруг стал другим — не физическим, а экзистенциальным. Он шёл откуда-то из глубины, из самой ткани реальности, и высасывал не тепло, а саму душу.

Кристалл-светильник в углу камеры, единственный источник света, тускло мигнул и погас.

Тьма сгустилась, стала осязаемой, живой. Она пульсировала в такт чему-то — может быть, биению сердца самого Вэл'Шана, которое сейчас колотилось где-то в горле.

— Кто здесь? — голос его прозвучал хрипло, почти испуганно. Он ненавидел себя за этот страх, но не мог его подавить.

Ответом была тишина. Тяжёлая, давящая, от которой закладывало уши.

А потом тишина заговорила.

Это был не голос в привычном смысле. Это был шёпот, который звучал одновременно отовсюду и ниоткуда. Он проникал в уши, в голову, в самую глубину сознания, и каждое слово отдавалось болью, холодом, ледяным ужасом.

«Вэл'Шан».

Он дёрнулся, попытался вскочить, но кандалы не пустили, только лязгнули цепью. Ноги подкосились, и он снова рухнул на пол, вжимаясь спиной в стену. Пальцы инстинктивно сжали обломок кристалла — единственное, что у него осталось.

Из тьмы, прямо перед ним, начала формироваться фигура. Нет, не фигура — сгусток. Бесформенная тень, которая, однако, имела чёткие границы. Она колыхалась, перетекала, и в её глубине, там, где должны были быть глаза, горели две багровые точки. Они смотрели прямо на него, и в этом взгляде было всё: презрение, голод, и что-то ещё, чему Вэл'Шан не мог подобрать названия. Вечность? Пустота?

— Нергал... — прошептал он побелевшими губами. Обломок кристалла впился в ладонь до крови, но он не чувствовал боли.

Тень не ответила. Она просто смотрела, и с каждым мгновением холодело всё сильнее. Вэл'Шан чувствовал, как замерзают пальцы на руках, как немеют ноги, как сердце начинает биться всё медленнее, словно сама жизнь утекает из него.

«Ты предал меня».

— Я... я не предавал! — закричал он, но крик вышел жалким, сдавленным. — Я служил тебе! Всю жизнь! Я приносил жертвы, я...

«Ты проиграл».

Шёпот перебил его, как кинжал, вонзившийся в горло.

«Ты проиграл человеку. Однодневке. Тому, кто даже не слышит зова эфира. Ты опозорил мой культ. Ты опозорил себя. И теперь твоя душа принадлежит мне».

— Нет! — Вэл'Шан рванулся вперёд, выбросив руку в защитном жесте. Остатки магии, которые он бережно копил все эти дни, пряча глубоко внутри, вопреки блокирующему действию кандалов, вспыхнули в ладони слабым, умирающим светом. Он ударил этой искрой в тень, надеясь хоть на мгновение отбросить её, выиграть время, спастись.

Тень даже не шелохнулась.

Искра впиталась в неё, как капля дождя в пустыню, не оставив и следа. Багровые глаза на мгновение вспыхнули ярче, и Вэл'Шан почувствовал, как что-то тёмное, холодное, бесконечно голодное врывается в него.

В этот миг, перед лицом неминуемой гибели, в нём вскипела последняя, отчаянная злоба. Не на Лекса — на ту, что сейчас пожирала его душу. На ту, что использовала его всю жизнь, а теперь выкидывала, как сломанный инструмент. Он понял: его молчание в плену, его гордость — это то, что нужно Нергал. Она хотела, чтобы её верный пёс унёс тайны в могилу.

— Думаешь, я буду молчать? — прохрипел он, глядя прямо в багровые бездны. Голос его, полный боли и ненависти, прозвучал неожиданно твёрдо. — Думаешь, умру, не тявкнув? Пусть этот... Наследник... знает, что вы боитесь. Что вы будете приходить сами, раз ваши слуги не справляются. Это моя последняя месть тебе, Нергал. Пусть он будет готов.

Тень на мгновение заколебалась, словно удивлённая этим всплеском defiance. Но было поздно. Вэл'Шан закричал.

Это был не крик боли — крик ужаса, крик души, которую вырывали из тела. Он дёргался, бился в конвульсиях, его спина выгнулась дугой, изо рта пошла пена, смешанная с кровью. Глаза, широко открытые, смотрели на тень, и в них застывала вечность. Обломок кристалла выпал из разжавшихся пальцев и покатился по каменному полу, звеня в наступившей тишине.

А потом всё кончилось.

Вэл'Шан обмяк, безжизненно повиснув на цепях. Голова упала на грудь, руки бессильно скользнули по камню. Он был мёртв.

Тень постояла над ним ещё мгновение, словно смакуя свою победу. Потом медленно, нехотя, втянулась в темноту, исчезла так же бесследно, как и появилась. Только холод остался — тот самый, экзистенциальный холод, который ещё долго будет чувствоваться в этой камере.

На стене, прямо над головой мёртвого эльфа, проступила надпись. Будто выжженная невидимым огнём, она светилась тусклым багровым светом, а потом погасла, оставив лишь тёмные, въевшиеся в камень символы.

Символы на языке Древних.

В комнате Лекса и Айрин было тихо и тепло.

Кристальный светильник горел вполсилы, заливая помещение мягким, уютным светом. Айрин спала, уткнувшись носом ему в плечо, и её ровное дыхание щекотало кожу. Лекс лежал на спине, глядя в потолок, и думал. О Вэл'Шане, о баронах, о тысячах людей, которые ждали от него решений. О Грыме, который где-то там, в глубине, возможно, ждал помощи. О браслете на руке, который тихо пульсировал, сообщая о сборе данных.

И вдруг цепочка на его шее обожгла ледяным холодом.

Такого холода Лекс не чувствовал никогда. Даже когда Вэл'Шан впервые атаковал его астральной проекцией, даже когда «Сфера Забвения» лежала в двух шагах — ничего подобного. Это было не предупреждение об опасности. Это было... прикосновение. Сама смерть положила руку ему на грудь, заглянула в глаза и усмехнулась.

Лекс закричал.

Он не хотел кричать — крик вырвался сам, дикий, полный ужаса. Он вскочил на лежанке, хватаясь за цепочку, чувствуя, как она жжёт кожу, въедается в плоть. Перед глазами на мгновение вспыхнула картина: тёмная камера, тело, скорченное на полу, и багровая надпись на стене. Видение исчезло так же быстро, как появилось, оставив после себя лишь выматывающую слабость и дрожь во всём теле.

— Лекс! Лекс, что с тобой?!

Айрин проснулась мгновенно. Она была рядом, тёплая, живая, сжимала его лицо в ладонях, заставляя смотреть себе в глаза.

— Что случилось? — голос её дрожал. — Тебе плохо? Яд? Опять?

— Нет, — прохрипел он, хватая ртом воздух. — Нет... цепочка... она...

Он посмотрел на цепочку. Она висела на груди, как обычно, тёплая от его тела. Ничего необычного. Но ощущение — то, ледяное, чужое — всё ещё витало где-то на границе восприятия.

— Мне нужно вниз, — сказал он, уже натягивая куртку. — Сейчас. Немедленно.

— Куда?

— В камеру. К Вэл'Шану.

Айрин не стала спорить. Она просто молча оделась и пошла за ним.

Камера встретила их запахом смерти.

Ещё не войдя, Лекс почувствовал его — тот самый сладковатый, тошнотворный запах, который он слишком хорошо знал по полям и после боёв. Запах разлагающейся плоти.

Дверь была заперта. Ключ висел на поясе у стража, дремавшего в коридоре. Лекс выхватил его, трясущимися руками отпер замок и толкнул тяжёлую створку.

Кристальный светильник в камере не горел. Тьма стояла абсолютная, и только свет из коридора выхватывал кусок каменного пола. Лекс сделал шаг вперёд, и луч фонаря, который он захватил с собой, осветил то, что осталось от Вэл'Шана.

Эльф сидел у стены, прислонившись спиной к холодному камню. Голова его была опущена на грудь, руки безвольно лежали на коленях. Глаза — открытые, мёртвые, полные такого ужаса, что Лекс на мгновение замер, не в силах отвести взгляд. Рядом с телом, на каменном полу, валялся маленький обломок кристалла — Лекс заметил его краем глаза.

Но хуже была надпись на стене.

Она светилась, когда он вошёл. Тусклым, багровым светом, который медленно угасал, оставляя после себя лишь тёмные, обугленные символы, въевшиеся в камень.

Лекс смотрел на них, и в голове, повинуясь многомесячным тренировкам с Архитектором, всплывал перевод. Символ за символом, слово за словом. Он видел эти знаки — острые, рубленые, непохожие ни на один известный ему алфавит. И когда последний символ сложился в сознании, смысл ударил его, как физический удар под дых.

«Боги не прощают предательства».

— Кователь... — прошептала Айрин, перекрестившись. — Что это?

— Они убили его, — глухо сказал Лекс. Голос его звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Боги. Не бароны, не маги. Сами боги. — Он помолчал, глотнул воздух, словно его не хватало. — Посмотри на надпись. «Боги не прощают предательства». Это предупреждение. Нам.

Он подошёл ближе, присел на корточки перед телом. Вэл'Шан был холодным, окоченевшим. Но на его лице, искажённом предсмертной мукой, не было следов физического насилия. Ни ран, ни ожогов. Только глаза — пустые, остекленевшие, и рот, открытый в беззвучном крике. Рядом с телом, на полу, валялся обломок кристалла. Лекс машинально поднял его. Холодный, мёртвый, как и его бывший владелец.

— Архитектор, — позвал Лекс, активируя браслет. — Мне нужен анализ. Полный.

Браслет мигнул, и в голове зазвучал ровный механический голос:

«Наследник. Произвожу сканирование. Обнаружен высокий уровень остаточного тёмного эфира. Концентрация в 47 раз превышает фоновые значения. Характер колебаний соответствует следам вмешательства высших сущностей. Вероятность 97,3%».

— Высших сущностей? — переспросила Айрин, бледнея ещё сильнее. — Богов?

«Да. Анализ эфирного следа указывает на присутствие сущности, связанной с богиней Нергал. Характер воздействия — прямое изъятие души из тела. Смерть наступила мгновенно, без физических повреждений».

— Они забрали его душу, — Лекс сжал кулаки, чувствуя, как обломок кристалла впивается в ладонь. — Просто... забрали. Как вещь.

«Вмешательство такого уровня означает, что боги объявили вам войну, Наследник. До этого момента они действовали через посредников — баронов, магов, политические интриги. Теперь они перешли к прямым действиям. Ваша деятельность представляет для них непосредственную угрозу».

Лекс молчал, глядя на мёртвое тело. Вэл'Шан был врагом. Он пытал людей, он сжёг деревню Зураба, он хотел убить его самого. Но сейчас, глядя на этого сломленного, уничтоженного эльфа, Лекс не чувствовал радости. Только холод. И ужас. И странную, непрошеную жалость к тому, кого боги использовали и выбросили, как сломанный инструмент.

— Мы должны уходить, — прошептала Айрин. — Если они придут за нами...

— Если бы они хотели убить нас, они бы сделали это сейчас, — покачал головой Лекс. — Но они не пришли. Они убили только его. Почему?

«Предположительно, это акт устрашения. Или наказания. Вэл'Шан был их слугой, но он проиграл. Для богов предательство — не переход на другую сторону, а неспособность выполнить задание. Они наказали его за слабость. Вам же они, вероятно, готовят иную участь».

— Какую?

«Неизвестно. Мои базы данных не содержат информации о прямых действиях богов против Наследников. Возможно, они считают вас... более ценным трофеем».

Лекс посмотрел на свои руки. Они дрожали. Мелкой, противной дрожью, которую он не мог контролировать.

— Что нам делать? — спросил он, и в голосе его впервые за долгое время прозвучала растерянность.

«Вам нужно оружие, способное противостоять божественным сущностям. Единственный известный материал, который может пробить их защиту — «звёздное железо». Металл, выплавленный из упавших звёзд, обладающий уникальными эфирными свойствами. Он разрывает связь аватара с богом. По данным Архитектора «Нулевой», хранилище такого оружия находится в Старом Городе, в так называемом «Гнезде». Доступ к нему возможен только для Наследника».

— Старый Город, — Лекс сжал кулак. — Там же Грым.

«Да. Вероятность того, что объект «Грым» находится в том же секторе, высока. Вы сможете убить двух зайцев одним выстрелом».

— Но, чтобы активировать это оружие, мне нужно... — он запнулся.

«Ментальное слияние с Архитектором в Старом Городе. Этап «Наследие». Риск потери личности, растворения в эфирных потоках. Ваше ментальное ядро может не выдержать прямого контакта с чистой информацией. Но без этого вы не сможете использовать «звёздное железо». Выбор за вами, Наследник».

Лекс закрыл глаза. Перед ним стояли лица погибших. Лазарь, Егор, Пахом, Малой, Степан. И тысячи других, которые верили в него. Которые ждали от него спасения.

— Я согласен, — сказал он твёрдо. — Сколько у нас времени?

«Точных данных нет. Но эфирная активность в районе Старого Города возрастает. Боги могут начать действовать в любой момент. Рекомендую выступать немедленно, в течение ближайших дней».

— Мы выступим завтра на рассвете, — решил Лекс. — А сейчас... — Он посмотрел на тело. — Его нужно похоронить. По-человечески. Он был врагом, но... не по-людски это — оставлять так.

Айрин кивнула. Она понимала.

Тело Вэл'Шана завернули в старый плащ и отнесли на маленькое кладбище за крепостью. Хоронили ночью, без лишних глаз, только Лекс, Айрин и Клык, который вызвался помочь.

Земля была мёрзлой, пришлось долбить кирками. Когда могила была готова, Лекс опустил тело в яму. Засыпая землёй, он на мгновение задержался, глядя на бледное, застывшее лицо врага. Вэл'Шан был страшным человеком. Но в этом безжизненном спокойствии было что-то, что заставило Лекса задуматься о цене, которую платят даже те, кто служит злу.

Перед тем как уйти, он хотел бросить в могилу обломок кристалла, найденный в камере, но в последний момент остановился. Что-то заставило его сжать холодный камень в кулаке и сунуть в карман. Может, напоминание о том, что даже сильные становятся слабыми. Может, талисман.

— Оставь себе, — тихо сказала Айрин, заметив его жест. — Ты его нашёл. Он твой.

Лекс кивнул, не говоря ни слова.

Никаких речей, никаких молитв. Только тишина, ветер и холодные звёзды.

Надпись на стене Лекс приказал затереть. Но в памяти она осталась. Навсегда.

Весть о смерти Вэл'Шана достигла дома Силь'Верен через несколько дней.

Лаэрон, который после возвращения к людям выполнял роль тайного связного, пришёл к отцу с известием. Лорд Силь'вариэн сидел в своём кабинете — круглой комнате в кроне священного дерева, где стены были увиты живыми лианами, а свет давали светящиеся кристаллы, вплавленные в кору. Он читал древний манускрипт, когда сын вошёл.

— Отец, — Лаэрон поклонился. — У меня новости из Красных гор.

Силь'вариэн поднял голову. Его тёмно-зелёные глаза, с золотыми крапинками, внимательно смотрели на сына.

— Говори.

— Вэл'Шан мёртв. Его убили... — Лаэрон запнулся. — Его убили боги. Нергал.

Старый эльф замер. Рука, державшая манускрипт, чуть заметно дрогнула.

— Уверен?

— Да. Люди нашли его в камере. На стене была надпись на языке Древних: «Боги не прощают предательства». Архитектор подтвердил — следы тёмного эфира, характерные для вмешательства высших сил.

Силь'вариэн долго молчал, глядя куда-то в пустоту. Потом медленно отложил свиток.

— Значит, они решили, что этот человек опасен. Боги не вмешиваются в дела смертных без крайней нужды. Если они убили Вэл'Шана, который был их верным слугой, значит, Лекс действительно представляет для них угрозу.

— Что нам делать, отец?

— Продолжать наблюдение, — твёрдо сказал лорд. — Но теперь ещё осторожнее. Если Лекс сможет выжить после гнева богов, он станет сильнейшим союзником, какого мы только могли желать. Или самым опасным врагом. Мы должны быть готовы к любому исходу.

— А если боги узнают, что мы поддерживаем с ним контакт?

— Не узнают, — усмехнулся Силь'вариэн. — Мы слишком малы для них. Пока. Но когда Лекс победит — а он может победить, — мы должны быть рядом. Чтобы получить свою долю.

Он поднялся, подошёл к окну, вырезанному в стволе, и посмотрел на звёзды.

— Ингвар, — прошептал он. — Месяц зимы. Самое холодное время. Они идут в Гнездо, я чувствую. Там решится судьба всего.

— Вы говорите загадками, отец.

— Пророчества, сын мой, всегда загадки. Но эта... эта сбывается на наших глазах.

Лаэрон не понял, но кивнул. Он привык, что отец знает больше, чем говорит.

В Пылающих степях, за сотни километров от Красных гор, тоже узнали о случившемся. Своими путями, через гоблинских торговцев и перебежчиков, вести доходили и сюда.

Крэш, вождь Прайда Ледяного Пламени, сидел у костра в центре своего лагеря. Огромный драконид с редкой голубовато-белой чешуёй, он был одним из немногих, кто открыто выражал недовольство политикой Синода. Его прайд часто конфликтовал с эльфийскими патрулями на границе, и он давно искал способ сбросить власть ушастых.

Рядом с ним, на почётном месте, сидел старый шаман по имени Зар'ток. Его чешуя давно поседела, морду пересекали глубокие шрамы, а в глазах, мутных от возраста, горел тот особый огонь, который бывает только у тех, кто видел духов предков.

— Эльфы слабеют, — пророкотал Крэш, когда гонец закончил доклад. — Их лучший маг мёртв. Армия разбита. А этот человек... Лекс... он может стать нашим союзником.

Зар'ток покачал головой, и его седая грива колыхнулась.

— Вождь, я чувствую запах богов. Они недовольны. Если мы свяжемся с тем, на кого они охотятся, их гнев падёт и на нас.

— Боги? — Крэш оскалился. — Эти эльфийские игрушки? Они сильны, да. Но они не приходят в степи. Здесь другая сила. Духи предков. Пламя, что течёт в нашей крови.

— Ты не понимаешь, вождь. Нергал не прощает. Она...

— Я с богами не шучу, — перебил Крэш, и в его голосе зазвенел металл. — Я с ними воюю. Или ты думаешь, Ледяное Пламя просто так назвали? Наши предки дрались с драконами, с эльфами, с тварями из Бездны. А ты предлагаешь мне бояться какой-то тени, которая убила одного неудачника?

— Это не просто тень, вождь.

— Знаю. — Крэш подался вперёд, и его единственный глаз — второй был закрыт старой боевой раной — вспыхнул багровым. — Знаю. Но если этот человек, этот Лекс, смог заставить богов вмешаться лично, значит, он чего-то стоит. Значит, у него есть сила, которая им нужна. Или, которую они боятся. А то, чего боятся боги, может стать нашим оружием.

Зар'ток хотел возразить, но Крэш поднял лапу, останавливая его.

— Пошли к нему тайного посланника. Пусть предложит союз. Но тихо, чтобы другие прайды не узнали. Особенно Кровавый Коготь — эти эльфийские шавки сразу побегут доносить. А мы... мы подождём. Посмотрим, чего стоит этот человек.

Гонец склонил голову и исчез в темноте.

Крэш смотрел на огонь, и в его глазах отражалось пламя. Война только начиналась. И в этой войне он хотел быть на стороне победителей.

— Зар'ток, — сказал он, не оборачиваясь. — Помолись предкам. Попроси у них знака. Если они будут против... мы отступим. Но если они укажут путь — мы пойдём до конца.

Шаман кивнул, закрыл глаза и затянул древнюю, гортанную песню, от которой воздух вокруг начал вибрировать.

Рассвет застал Лекса на смотровой площадке.

Он стоял, глядя на горы, и думал о том, что ждёт его впереди. Ментальное слияние с Архитектором. Риск потери личности. Битва с богами. Грым, который где-то там, в глубине, ждёт помощи.

В руке он сжимал обломок кристалла, найденный в камере Вэл'Шана. Холодный, мёртвый, но всё ещё хранящий слабую память о магии. Он не знал, зачем взял его с собой. Может, как напоминание. Может, как талисман. Острые грани впивались в ладонь, и эта боль помогала собраться с мыслями.

— Ты не спал? — Айрин подошла бесшумно, положила руку ему на плечо.

— Нет, — ответил он. — Думал.

— О чём?

— О том, что я могу не вернуться. Если слияние... если я потеряю себя...

— Не потеряешь, — она обняла его со спины, прижалась щекой к спине. — Ты сильный. Ты выдержишь.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. — Она развернула его к себе, заглянула в глаза. — Потому что я буду ждать. И если ты не вернёшься, я приду за тобой. Даже в эфир. Даже к самим богам.

Он улыбнулся сквозь усталость.

— Ты у меня... невыносимая.

— Знаю. — Она поцеловала его. — Поэтому возвращайся. Быстро.

— Постараюсь.

Внизу, в главном зале, уже собирался отряд. Кор-Дум, Зураб, Клык, Демид, Прокоп. И Айрин, которая в этот раз твёрдо решила идти с ними.

— Я сказала, что, если не вернёшься через месяц, приду с армией, — усмехнулась она, заметив его взгляд. — Так проще сразу пойти с тобой, чем потом армию собирать.

Спорить было бесполезно.

Они вышли в тоннель, когда солнце только начинало золотить вершины. Впереди был Старый Город. Впереди была битва с богами.

Цепочка на шее Лекса была тёплой.

Глава 25. Пророки в лохмотьях

Месяц Ингвар, 2001 г. Э.С. Время: Зимний вечер Место: Главный зал базы, Красные горы

За стенами выла метель.

Её вой проникал сквозь каменную толщу, заставлял вибрировать воздух в вентиляционных шахтах, рождал низкий, тягучий гул, который, казалось, шёл из самого сердца горы. Но здесь, в главном зале, было тепло.

Огромный костёр в центре полыхал жарко и жадно, выбрасывая снопы искр, что взлетали к чёрному от копоти своду и гасли, не долетев. Пламя плясало, отбрасывая на каменные стены причудливые, живые тени. Стены эти, когда-то голые и мрачные, теперь напоминали музей — или святилище. Трофейные эльфийские мечи с изогнутыми клинками соседствовали с тяжёлыми дворфийскими топорами. Рядом с ними, вперемешку с оружием, висели самодельные иконы: грубо вырезанные из дерева фигурки Кователя с молотом в руке; образки Бога-Механизма — сложное переплетение шестерёнок и кристаллов, выжженное на бересте; и, что появлялось всё чаще в последние дни, — изображения человека с короткими тёмными волосами и усталыми глазами. Лекс.

Портреты эти рисовали углём на кусках ткани, вырезали из дерева, даже выдавливали на глиняных табличках. Люди, вчерашние рабы, не умевшие часто ни читать, ни писать, находили способ запечатлеть того, кто стал для них надеждой.

Вокруг костра, на грубо сколоченных скамьях, на перевёрнутых ящиках, на охапках прелой соломы, брошенной прямо на каменный пол, сидели, стояли, лежали люди. Их было много — несколько сотен, те, кто не нёс караул, не лежал в лазарете, не работал в мастерских. Женщины с измождёнными лицами прижимали к себе детей. Старики с руками, скрюченными многолетним рабским трудом, грели ладони у огня. Молодые парни, вчерашние беглецы, а ныне бойцы, сидели отдельной группой, чистя оружие и перебрасываясь редкими фразами. В углу, на куче тряпья, спали дети, утомлённые долгим днём, — их тихое, прерывистое дыхание вплеталось в общий гул.

Пахло здесь густо и сложно: дымом от костра, сосновой смолой от факелов, прелой шерстью, потом, а поверх всего — терпким ароматом травяного отвара, который Агафья разливала из огромного закопчённого котла. Но сквозь эти запахи пробивался и другой — тот особенный, ни с чем не сравнимый дух человеческого сборища, где смешались усталость, надежда, страх и какое-то лихорадочное, почти болезненное возбуждение.

Серафима стояла на возвышении. Простой перевёрнутый деревянный ящик, обитый почерневшим от времени железом, служил ей кафедрой. В свете костра её фигура в сером балахоне казалась сотканной из дыма и пламени. Глаза, большие и тёмные, горели тем особенным огнём, который бывает только у одержимых — идеей, верой, надеждой.

— Братья и сёстры! — Голос её, негромкий, но удивительно чистый, перекрывал гул, заставлял замолкать даже детей. — Соберитесь! Слушайте!

Замолкли. Повернулись. Сотни глаз уставились на женщину в сером балахоне. Она подняла над головой амулет Бога-Механизма — сложное переплетение тусклых металлических пластин и кристаллических осколков. В свете костра он вспыхнул, словно отвечая.

— Вы знаете, кто мы были, — начала Серафима. Голос её, тихий, но наполненный странной, вибрирующей силой, разносился по залу, проникая в каждый угол. — Мы были грязью. Пылью под ногами. Скотом, который пасли эльфы на своих полях. Нас били, нас насиловали, нас убивали — и никто не слышал наших криков, потому что мы были никем.

Она сделала паузу, и в тишине было слышно, как потрескивают дрова в костре.

— Но Кователь слышал. — Она коснулась амулета. — Бог-Механизм, великий Творец, чья искра живёт в каждом, кто берёт в руки инструмент, кто строгает дерево, кто куёт металл, кто лепит горшок, — он слышал нас. Он видел нашу боль. И он послал нам...

Она замолчала, обводя взглядом зал, и этот взгляд остановился на Лексе, стоявшем в тени у стены. Толпа проследила за её взглядом.

— ...Он послал нам Сына Механизма! — выкрикнула Серафима, и голос её дрогнул от нахлынувшего чувства. — Того, кто не слышит зова эфира, как маги, но видит его суть! Того, кто говорит с металлом, как с живым! Того, кто вывел нас из тьмы!

Люди загудели, зашевелились. Кто-то упал на колени, протягивая руки к Лексу. Женщина с младенцем на руках заплакала, прижимая дитя к груди, словно показывая его спасителю.

— Он сломал их големов! — продолжала Серафима, и каждое её слово падало в толпу, как искра в сухую траву. — Он обратил их магию в прах! Он пленил их магистра! Он — наш Избавитель! Он тот, кто проведёт нас через огонь, чтобы сжечь старый мир и построить новый!

— Избавитель! — выкрикнул чей-то голос из толпы.

— Сын Механизма! — подхватил другой.

И зал взорвался. Люди вскакивали, тянули руки к Лексу, плакали, смеялись, выкрикивали его имя. Кто-то бил себя в грудь, кто-то падал ниц. Это было не просто ликование — это был экстаз. Та самая, первобытная, животная вера, которая способна двигать горами — и крушить империи.

Лекс стоял, вжавшись спиной в холодный камень, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Не от страха — от неловкости, от какого-то глубокого, внутреннего дискомфорта. Он смотрел на эти искажённые верой лица, на эти тянущиеся к нему руки, и видел не поклонение, а... жажду. Жажду чуда. Жажду того, кто скажет им, что делать, за кем идти, в кого верить.

Они видят во мне бога, — подумал он. — А я просто человек, который чинит механизмы и иногда убивает.

Он невольно коснулся цепочки на шее. Тёплая. Спокойная. Никакой опасности эфир не чувствовал. Только люди. Только их вера.

Айрин стояла рядом, чуть позади. Она не смотрела на Лекса — она смотрела на толпу. И в её серых глазах, отражавших свет костра, читалось что-то сложное: понимание, тревога и... странная, горькая гордость.

В этот момент из толпы вышел человек.

Он был невзрачен — средних лет, с измождённым лицом, покрытым глубокими морщинами, в лохмотьях, которые, казалось, рассыплются от любого прикосновения. Но глаза его горели. Горели тем самым огнём, который Лекс уже видел у Серафимы, — огнём одержимости.

Человек подошёл к возвышению, остановился, глядя на Лекса. Толпа затихла, предвкушая.

— Я — Фёдор, — сказал он, и голос его, хриплый, срывающийся, прозвучал в тишине отчётливо. — Я был рабом на Кристаллических полях. Пятнадцать лет. Я думал, что умру там, в грязи, под кристаллами, которые высасывали мою жизнь. — Он перевёл дух. — А потом он пришёл.

Фёдор указал на Лекса дрожащим пальцем.

— Я видел его во сне! — выкрикнул он. — За три дня до того, как он освободил нас! Он явился мне в огне и сказал: «Держись, Фёдор. Я иду».

По толпе прокатился вздох.

— А когда начался бой, — продолжал Фёдор, и голос его набирал силу, — я видел, как он остановил эльфийского мага! Одним взглядом! Маг занёс посох, чтобы испепелить его, а Лекс просто посмотрел на него — и магия погасла! Я видел это своими глазами! А потом маг упал замертво!

Лекс поморщился. Он вспомнил тот момент. Никакого «взгляда» не было. Был глушитель, который он активировал за секунду до того, как маг попытался ударить. И маг не упал замертво — его снял Клык арбалетным болтом. Но в памяти Фёдора, искажённой страхом, надеждой и тем самым огнём веры, всё сплелось в одно — чудо.

— Он — посланник! — закричал Фёдор, падая на колени перед Лексом. — Он — Пророк! Избавитель! Слава ему!

— Слава! — подхватила толпа. — Слава Избавителю!

Лекс хотел шагнуть вперёд, сказать, что это неправда, что он не пророк, не бог, не посланник, а просто инженер, который оказался не в том месте не в то время. Но Айрин, стоявшая рядом, сжала его руку — сильно, до боли.

— Не надо, — прошептала она одними губами. — Не сейчас. Им это нужно.

Он посмотрел на неё. В её глазах была мольба. И он промолчал.

Серафима подхватила момент. Она спустилась с возвышения, подошла к Фёдору, помогла ему подняться.

— Бог-Механизм говорит с нами через тех, кто чист сердцем, — произнесла она, обращаясь к толпе. — Фёдор чист. Он видел. Он знает. Слушайте его!

И толпа слушала. Фёдор рассказывал — сбивчиво, путаясь в деталях, но с такой убеждённостью, что сомнений ни у кого не возникало. Он говорил о знамениях, о свете, который видел вокруг Лекса, о голосах, которые слышал во сне. Люди ловили каждое его слово, передавали их друг другу, запоминали.

Лекс стоял в стороне, чувствуя себя лишним на собственном празднике. Ему хотелось уйти, спрятаться в своей комнате, забиться в угол и просто молчать. Но он не мог. Потому что эти люди смотрели на него с такой надеждой, что разбить её сейчас было бы предательством.

Он закрыл глаза и сосредоточился.

Боль привычно кольнула висок — он активировал эфирное зрение. Тренировка, которую он проводил каждый день, потихоньку расширяла его возможности. Он учился видеть не только механизмы и магию, но и людей.

Картина, открывшаяся ему, была... странной.

Серафима стояла на возвышении, и её аура светилась ровным, тёплым золотым светом. Он пульсировал в такт её словам, разгорался ярче, когда она говорила о вере, и чуть угасал, когда замолкала. Сильная вера. Искренняя. Она действительно верила в то, что говорила.

Айрин, стоявшая рядом с ним, светилась иначе. Её аура была ярко-синей, с пульсирующими золотыми искрами, которые вспыхивали и гасли, как далёкие звёзды. Любовь. Тревога. Решимость. Всё это смешивалось в сложный, переливающийся узор.

Фёдор, пророк в лохмотьях, светился тускло, но в центре его ауры, там, где у большинства людей была ровная, спокойная сердцевина, горело яркое, белое пятно. Оно пульсировало неровно, хаотично, и от него расходились тонкие, похожие на трещины линии. Эфирный шрам. След от многолетнего рабства, от боли, от потери рассудка, который держался на волоске. Его вера была не столько верой, сколько спасательным кругом, за который он цеплялся, чтобы не сойти с ума окончательно.

Лекс переводил взгляд с одного лица на другое. У большинства людей ауры были тусклыми, серыми, с тёмными пятнами там, где боль и страдания оставили свои следы. У некоторых — тех, кто потерял близких в последней битве, — эти пятна были огромными, чёрными, пульсирующими болью. У детей — серые, почти прозрачные, с редкими вспышками — надежды или страха.

У одного из стариков, сидевших у костра, аура была почти полностью чёрной. Он сидел неподвижно, глядя в огонь, и, казалось, ничего не чувствовал. Живой мертвец. Таких было много.

Боль в виске усилилась. Перед глазами поплыли тени. Лекс понял, что переборщил — слишком долго держал зрение, слишком много информации пытался впитать. Он отключил дар и прислонился к стене, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.

— Ты чего? — Айрин мгновенно оказалась рядом. — Бледный как смерть.

— Всё в порядке, — Лекс попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Просто... тренируюсь. Эфирное зрение. Иногда голова кружится.

— Тренируешься? — Айрин нахмурилась. — Прямо здесь? Среди всего этого?

— А где ещё? — Лекс кивнул на толпу. — Тут столько всего... столько боли, столько надежды... Это как... как поле, на котором растут цветы и сорняки одновременно. И я пытаюсь научиться их различать.

Айрин взяла его за руку. Пальцы у неё были тёплыми, живыми.

— Ты слишком много на себя берёшь, — тихо сказала она. — Ты не можешь спасти всех. Не можешь исцелить всех. Не можешь стать богом для всех.

— Я и не пытаюсь, — ответил он. — Я пытаюсь понять. А это, — он кивнул на толпу, где Фёдор всё ещё вещал, размахивая руками, — это... мне не нравится. Они видят во мне то, чем я не являюсь.

— Они видят в тебе надежду, — поправила Айрин. — Это не одно и то же.

— А если я ошибусь? Если проиграю? Если не оправдаю их надежд? Что тогда? Они сломаются. Их вера рухнет, и они... — он замолчал, подбирая слова, — ...они просто перестанут жить. Потому что жить будет незачем.

Айрин посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом вдруг улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Лекса каждый раз замирало сердце.

— В Ингрии говорят: «Не тот мудр, кто знает ответы, а тот, кто умеет задавать вопросы». Ты задаёшь правильные вопросы. Это уже хорошо.

— И что мне делать с их верой?

— Позволь им верить. — Айрин сжала его руку. — Но сам не становись богом. Оставайся человеком. Человеком, который сомневается, ошибается, но идёт дальше. Это сильнее любой веры.

Лекс смотрел на неё, и в груди разливалось тепло. Она была права. Как всегда.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что ты есть.

Она улыбнулась и прижалась к его плечу.

Проповедь Серафимы и Фёдора длилась ещё долго. Люди не хотели расходиться. Они слушали, затаив дыхание, и ловили каждое слово. Когда Фёдор, выдохшийся, наконец замолчал, Серафима снова взяла слово.

— Мы построим новый мир, — говорила она. — Мир, где не будет рабов. Мир, где каждый сможет заниматься любимым делом. Кто-то будет ковать мечи, кто-то — печь хлеб, кто-то — растить детей. И неважно, какой у тебя знак — ингрийский, дворфийский или этот, новый. — Она подняла руку, и на её запястье засветился Знак Символа. — Важно, что мы вместе. Важно, что мы верим. Важно, что у нас есть Избавитель, который ведёт нас!

Толпа взревела.

Лекс, воспользовавшись суматохой, незаметно выскользнул из зала.

В коридоре было тихо. Только редкие кристаллы-светильники на стенах давали тусклый, успокаивающий свет. Гул голосов за спиной стихал, превращаясь в далёкий, неразборчивый шум.

Лекс прислонился к стене и закрыл глаза. В голове всё ещё крутились образы, которые он видел эфирным зрением. Тёмные пятна боли, пульсирующие вспышки надежды, чёрная пустота в душе старика, сгоревшего изнутри. И белое, болезненное пятно в центре ауры Фёдора — цена, которую платит человек за веру, за то, чтобы не сойти с ума.

— Тяжело? — раздался голос из темноты.

Лекс открыл глаза. Из тени выступила Серафима. Она была одна, без своей свиты, и сейчас, в полумраке коридора, выглядела не пророчицей, а просто усталой женщиной.

— Ты создаёшь культ, — сказал Лекс без предисловий. — Это неправильно. Я не хочу быть богом.

Серафима не обиделась. Она медленно подошла, остановилась в двух шагах и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Я создаю веру, — ответила она. — Разницу видишь?

— Не всегда.

— Вера в человека, который способен на великое, — это сила. — Серафима говорила тихо, но твёрдо. — Люди куют своё счастье, глядя на тебя. Ты сам говорил: «Кузнец своего счастья». Они просто берут пример.

— Я говорил это в другом смысле.

— Смысл не важен. Важно то, что они слышат. Ты дал им надежду, Лекс. Ты вывел их из тьмы. Теперь им нужно за что-то держаться, пока они учатся ходить сами. И если они будут держаться за твоё имя — что в этом плохого?

— А если я упаду? Если проиграю?

— Тогда они подхватят тебя, — просто ответила Серафима. — Потому что вера — это не только вверх. Это и в стороны, и вниз. Это сеть, которая держит всех. Ты думаешь, ты один несёшь этот груз? Посмотри вокруг. Айрин, Кор-Дум, Клык, даже этот ворчливый Шило — они все с тобой. И они не дадут тебе упасть.

Лекс молчал, переваривая.

— А Фёдор? — спросил он наконец. — Ты видела его? Он... он не в себе. Его вера — это... это болезнь.

— Это его способ выжить, — Серафима покачала головой. — Ты видел, что с ним сделали поля. Если он перестанет верить, он просто умрёт. Его разум не выдержит пустоты. Пусть верит. Пусть рассказывает свои сны. Это даёт ему силы жить. И другим — тоже.

— Ты используешь его.

— Я даю ему то, в чём он нуждается. — Серафима вздохнула. — Лекс, я не святая. Я не пророчица. Я просто женщина, которая однажды нашла в руинах старый храм и поняла, что вера — это не про богов. Это про нас. Про то, что мы можем быть лучше, чем кажемся. Моя вера — это не надежда на чудо. Это надежда на людей. На тебя. На Айрин. На всех, кто борется.

Она замолчала, и в тишине было слышно только далёкое завывание метели за стенами.

— Я не прошу тебя становиться богом, — добавила она тише. — Я прошу тебя просто быть. Быть тем, кто ты есть. А они уже сами решат, во что им верить.

Лекс смотрел на неё и видел не фанатичку, не безумную жрицу, а женщину, которая нашла свой способ выживать в этом безумном мире. И, наверное, имела на это право.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я не буду мешать. Но и участвовать не буду. Это не моё.

— Твоё, — покачала головой Серафима. — Хочешь ты того или нет. Но я понимаю. Делай, что должен.

Она развернулась и ушла в темноту коридора, оставив Лекса одного.

Лекс постоял ещё немного, глядя ей вслед. Мысли путались, голова гудела от перенапряжения. Ему нужно было побыть одному, проветриться, успокоиться.

Он побрёл по коридору, сам не зная куда. Шаги гулко отдавались в тишине, и этот звук немного успокаивал, возвращал в реальность. Он думал о словах Серафимы, о вере, о Фёдоре, о той странной силе, которая вдруг проявилась в ней. Он думал о том, что мир, в который он попал, оказывается, устроен гораздо сложнее, чем ему казалось. Здесь были не только механизмы и эфир. Здесь была вера. И она работала.

За одним из поворотов он услышал голоса. Женские. Приглушённые, но отчётливые.

Лекс остановился, прислушался.

— ...до прихода Лекса мы хотя бы были живы, — говорила одна, срывающимся шёпотом. — Да, мы были рабами, но мы были живы. А теперь? Эльфы мстят. Они жгут деревни, убивают всех, кто может быть связан с восстанием. Моя сестра... её деревню сожгли на прошлой неделе. Всех убили. За что?

— За то, что мы осмелились поднять голову, — ответила другая, более жёстким голосом. — Ты думаешь, эльфы нас раньше не убивали? Они убивали всегда. Просто мы этого не видели, потому что были в своих бараках. А теперь мы видим. И это страшно.

— А если он проиграет? — спросила третья. — Если эльфы придут сюда, в эту базу, и всех нас перебьют? Что тогда? Зачем нам эта свобода, если она приносит только смерть?

Лекс вышел из-за угла.

Три женщины сидели на камнях у стены, при свете тусклого кристалла. Увидев его, они вздрогнули, вскочили, испуганно заозирались, будто их застали за чем-то запретным.

— Не бойтесь, — сказал Лекс, подходя ближе. — Я не кусаюсь.

Женщины переглянулись. Старшая, та, что говорила первой, сжала губы и посмотрела на него с вызовом.

— Мы не боимся, — сказала она. — Мы... мы просто говорим.

— Я слышал, — кивнул Лекс. Он присел на корточки, чтобы быть с ними на одном уровне. — Вы правы. Свобода — это не только радость. Это ещё и страх. И боль. И смерть.

— Вы не понимаете, — сказала та, что говорила о сестре. — У меня никого не осталось. Только я. И я не знаю, зачем мне эта свобода, если я одна.

— А я знаю, — вдруг сказала третья, молодая, с коротко стриженными волосами и цепкими глазами. — Затем, чтобы те, кто придут после нас, не знали, что такое рабство. Затем, чтобы наши дети не боялись эльфов. Затем, чтобы мы сами перестали бояться.

Лекс посмотрел на неё с уважением.

— Как тебя зовут?

— Влада, — ответила она. — Я была в отряде Зураба. В ущелье.

— Помню, — кивнул Лекс. Он действительно помнил эту девушку — она дралась отчаянно, не щадя себя. — Ты права, Влада. Свобода — это не про то, чтобы выжить. Это про то, чтобы жить. И про то, чтобы те, кто придёт после нас, тоже могли жить. По-настоящему.

Он перевёл взгляд на двух других женщин.

— Я не обещаю вам, что все выживут. Я не обещаю, что эльфы не придут. Я не обещаю, что не будет боли. Но я обещаю, что буду драться. До конца. И я обещаю, что не брошу вас. Никого.

Старшая женщина смотрела на него долго, и в её глазах, полных слёз, постепенно загорался огонёк. Тот самый, который Лекс видел у многих.

— Вы правда верите? — спросила она тихо. — В то, что мы победим?

— Верю, — ответил Лекс. И, странное дело, в этот момент он действительно в это верил. — Потому что если не верить, то зачем тогда всё это?

Женщина кивнула, вытерла слёзы.

— Ладно, — сказала она. — Мы... мы подумаем.

— Думайте, — Лекс поднялся. — И не бойтесь говорить. Страх, о котором молчат, убивает быстрее любого оружия.

Он оставил их и пошёл дальше.

В лазарете было тихо и душно.

Агафья сидела у лежанки, на которой лежал молодой парень. Лицо его было бледным, в испарине, дыхание — прерывистым, со свистом. Рана на боку, которую перевязали ещё утром, воспалилась, почернела по краям. Заражение.

— Плох, — сказала Агафья, не оборачиваясь на звук шагов. — Очень плох. Капсулы все заняты, а эту... — она кивнула на парня, — этой не помочь. Я своё дело сделала, травы заваривала, примочки ставила, а он всё горит.

Лекс подошёл, посмотрел на раненого. Парень был совсем молодой, лет семнадцати. Где-то он его видел... кажется, из новых, прибившихся после боя. Имени он не помнил.

— Агафья, может, кристаллы? Или...

— Ничего не поможет, — отрезала старуха. — Я своё дело знаю. Если заражение пошло в кровь, тут только капсула. А капсулы нет. — Она вздохнула, устало потирая глаза. — Иди, Лекс. Нечего тебе тут делать. Я сама.

Лекс вышел. На душе было муторно.

Через час, когда он сидел в командирской, разбирая бумаги, в дверь постучали. Вошёл Клык.

— Там это... Серафима в лазарете. Молится. Агафья её прогнать хотела, а потом... — Он запнулся. — В общем, сам посмотри.

Лекс встал и пошёл в лазарет.

Картина, открывшаяся ему, была странной.

Серафима стояла на коленях у лежанки раненого парня. Глаза её были закрыты, губы беззвучно шевелились. На лбу выступила испарина, лицо было бледным, почти прозрачным. Рядом с ней, на тумбочке, лежал амулет Бога-Механизма, и кристаллы в нём пульсировали — не слабо, а ровным, сильным светом.

Агафья сидела в углу, на чурбаке, и смотрела на это действо с выражением, в котором смешались скепсис и.. надежда. Рядом с ней, прижимаясь к старухе, стояла Лада с тряпичной куклой. Девочка не сводила глаз с Серафимы.

— Сколько она уже? — тихо спросил Лекс.

— Часа два, — так же тихо ответил Клык. — Я заходил, она даже не пошевелилась.

Лекс подошёл ближе. Посмотрел на раненого. Парень дышал тяжело, с хрипами, но дыхание было ровнее, чем час назад. Лекс осторожно коснулся его лба. Холодный. Не холодный мёртвым холодом, а нормальный, живой холодок.

— Температура упала, — сказал он.

Агафья крякнула, подошла, пощупала пульс.

— Жив будет, — сказала она недоверчиво. — Пульс ровный, жара нет. Чудо, да и только.

— Погоди, — остановил её Лекс. Он смотрел на раненого и вдруг заметил то, чего не видел раньше. — Агафья, а ты посмотри на рану.

Старуха откинула повязку и ахнула.

Края раны, ещё час назад чёрные, гноящиеся, теперь порозовели. Отёк спал, и сквозь подсохшую корку уже проглядывала молодая, здоровая кожа.

— Этого не может быть, — прошептала Агафья. — Я такое только в молодости видела, когда у эльфов была одна целительница... она могла... но она говорила, что это дар богов. А Серафима — человек!

Лекс активировал эфирное зрение. Боль привычно кольнула висок. Он посмотрел на Серафиму.

Её аура... изменилась. Золотое свечение, которое он видел раньше, стало ярче, плотнее, и от него к раненому тянулись тонкие, едва заметные нити. Они пульсировали в такт её дыханию, и с каждым пульсом в тело парня вливалось что-то... живое. Светлое. А сама аура Серафимы... она мерцала, и в этом мерцании Лексу почудились очертания чего-то огромного, чего-то, что стояло за её спиной. Мелькнуло — и исчезло.

Он перевёл взгляд на раненого. Его аура, ещё час назад тусклая, серая, с чёрными пятнами заражения, теперь светилась ровным, здоровым светом. Чёрные пятна исчезли.

— Как? — прошептал Лекс, отключая зрение.

Серафима открыла глаза. Она выглядела измождённой, как после тяжёлой работы. Но в глазах её горел тот самый огонь.

— Не знаю, — ответила она тихо. — Я просто молилась. Просила. И.. оно пришло.

— Что пришло?

— Не знаю. — Она покачала головой. — Может, Бог-Механизм. Может, просто вера. Может, я сама не понимаю. Но он будет жить.

Парень на лежанке пошевелился, открыл глаза. Мутные, непонимающие, но живые. Он посмотрел на Серафиму, на Лекса, на Агафью и слабо улыбнулся.

— Пить, — прошептал он.

Агафья, до этого молчавшая, вдруг перекрестилась широким, размашистым жестом. Потом подошла к парню, поднесла к его губам кружку с водой.

— Чудо, — сказала она просто, когда напоила его. — Настоящее чудо. Я, старая дура, не верила, а оно вот оно.

Лада, наблюдавшая всё это время, подошла к Серафиме и осторожно тронула её за руку.

— Тётя Серафима, — сказала девочка серьёзно. — А вы теперь святая?

Серафима посмотрела на неё, и в её глазах мелькнула улыбка — усталая, но тёплая.

— Нет, малышка. Я просто человек, который очень верит.

— А я тоже так смогу? — спросила Лада.

— Сможешь, — ответила Серафима. — Если будешь верить. И если будешь любить.

Лада кивнула и прижалась к ней. Серафима обняла девочку свободной рукой.

Лекс смотрел на эту сцену, и в голове не укладывалось. Он пытался найти рациональное объяснение. Эфирный фон? Может, она каким-то образом активировала скрытые резервы организма? Но никаких эфирных аномалий он не видел. Только свет. Только веру.

— Я... — начал он, но Серафима остановила его жестом.

— Не надо объяснений, — сказала она. — Просто прими. Иногда в этом мире есть вещи, которые нельзя починить гаечным ключом.

Она с трудом поднялась, пошатнулась, и Лекс поддержал её под руку.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал он.

— Нужно, — согласилась она. — Но сначала... скажи, ты веришь?

Лекс посмотрел на неё. Потом на раненого, который уже спал спокойным, здоровым сном. Потом на Агафью, которая смотрела на Серафиму с благоговением. Потом на Ладу, которая держала Серафиму за руку.

— Я не знаю, во что верить, — честно ответил он. — Но я видел то, что видел. И я не могу это объяснить.

— Этого достаточно, — улыбнулась Серафима. — Пока достаточно.

Она высвободила руку и, пошатываясь, пошла к выходу. Лада пошла рядом, поддерживая её. У двери Серафима остановилась, обернулась.

— Лекс, — сказала она. — Ты говорил, что не хочешь быть богом. Я понимаю. Но знаешь, что самое смешное? Ты и не бог. Ты — человек. А люди могут творить чудеса, если очень захотят. Если очень поверят.

И вышла.

Лекс остался стоять посреди лазарета, глядя на дверь, за которой она скрылась. В голове было пусто и звонко, как после сильного удара.

Агафья крякнула, подошла к раненому, поправила повязку.

— Иди, Лекс, — сказала она. — Я тут сама. А тебе... тебе подумать надо.

— Надо, — согласился он.

Он вышел в коридор и побрёл, сам не зная куда. Ноги принесли его к главному залу. Оттуда всё ещё доносился приглушённый гул голосов — люди не расходились, обсуждали сегодняшние события, делились впечатлениями.

Он не стал заходить. Прислонился к стене рядом с входом и закрыл глаза.

Как? — думал он. — Как она это сделала?

Ответа не было. Только тишина в голове и далёкое завывание метели за стенами.

Айрин нашла его через полчаса. Подошла, молча встала рядом, взяла за руку.

— Я слышала, — сказала она тихо. — Про парня в лазарете.

— Я не понимаю, — ответил Лекс. — Я видел... я видел, как её аура светилась. Как она... передавала ему что-то. А потом он выздоровел. Агафья сказала — чудо.

— Может, так оно и есть, — Айрин пожала плечами. — В Ингрии рассказывали, что в древности жрецы Кователя умели исцелять одним прикосновением. Потом это умение исчезло. А может, не исчезло, а просто ждало своего часа.

— Ты веришь в это?

— Я верю в то, что вижу, — ответила она. — Я видела, как умирали люди, которых не могли спасти лучшие лекари. И я видела, как этот парень, который должен был умереть, сейчас спит и видит сны. Мне этого достаточно.

Лекс повернулся к ней, посмотрел в глаза.

— А если она права? Если я действительно... не просто человек?

— Ты и не просто человек, — улыбнулась Айрин. — Ты Лекс. Инженер, который сбежал с Кристаллических полей, взломал голема, разбил армию эльфов и взял в плен их магистра. Для меня этого более чем достаточно. А для них... — она кивнула в сторону зала, — для них ты ещё и надежда. И это, знаешь, не так уж мало.

— Я боюсь, — признался он. — Боюсь, что не оправдаю.

— Не оправдаешь — мы поможем, — просто сказала она. — Мы же одна стая. Помнишь?

Он вспомнил. «Волчья стая». Ингрийская поговорка, которую она повторяла не раз.

— Помню, — ответил он.

— Тогда иди спать. — Она взяла его за руку и потянула в сторону их комнаты. — Завтра новый день. И новые заботы. А чудеса пусть остаются чудесами. Не надо их объяснять. Надо просто верить.

В комнате было тихо и тепло. Кристальный светильник на стене горел ровным, успокаивающим светом. Лекс лёг на лежанку, Айрин прижалась к нему, положив голову на плечо.

— Спи, — прошептала она.

— Не могу, — ответил он. — Мысли...

— А ты не думай. Просто... слушай.

Он закрыл глаза и прислушался. К её дыханию. К биению её сердца. К далёкому завыванию метели за стенами.

Мысли постепенно успокаивались, таяли, как снег на тёплой ладони. Образы, которые он видел сегодня, — золотое свечение Серафимы, тёмные пятна боли на аурах людей, белое, болезненное пятно в душе Фёдора, — всё это отступало, теряло остроту.

Осталось только одно — тепло. Тепло Айрин, прижимавшейся к нему. Тепло веры, которая, как оказалось, способна творить чудеса. Тепло жизни, которая, назло всему, продолжалась.

Он заснул.

И во сне ему не снились кошмары. Только свет. Ровный, тёплый, успокаивающий свет.

Утром, когда он проснулся, Айрин уже не было рядом. На её подушке лежала сорванная с шеи цепочка с волчьим медальоном — она всегда оставляла ему, когда уходила первой.

Лекс улыбнулся, сжал медальон в ладони, чувствуя исходящее от него тепло, и поднялся.

День начинался.

В главном зале уже кипела жизнь. Люди завтракали, собирались на работы, перекрикивались. У карты спорили Клык и Эрвин. Агафья, как всегда, колдовала у котла, рядом с ней вертелась Лада с тряпичной куклой. Барс дремал у очага, положив лобастую голову на лапы.

Серафима стояла в углу, в своей маленькой часовне. Увидев Лекса, она кивнула ему — спокойно, без тени вчерашнего экстаза. Просто кивнула, как старому знакомому.

Лекс кивнул в ответ.

Фёдор, пророк в лохмотьях, сидел у стены, окружённый группой слушателей. Он что-то рассказывал, размахивая руками, и слушатели ловили каждое его слово. Увидев Лекса, Фёдор вскочил, хотел броситься к нему, но Лекс жестом остановил его. Потом подошёл сам.

— Фёдор, — сказал он тихо, чтобы не привлекать внимания. — Я не пророк. Я не Избавитель. Я просто человек. Помни об этом.

Фёдор посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах, воспалённых, безумных, но таких живых, мелькнуло что-то. Понимание? Сомнение?

— Я помню, — сказал он наконец. — Но вы для нас... больше, чем просто человек. Вы — надежда. И я буду нести эту надежду. Потому что без неё нам не выжить.

Лекс хотел возразить, но понял — бесполезно. Фёдор уже не принадлежал себе. Он принадлежал своей вере.

— Делай, что должен, — вздохнул Лекс. — Но помни: надежда — это не только вера в кого-то. Это ещё и вера в себя.

Фёдор кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на благодарность.

Лекс отошёл и направился к столу с картами. Айрин уже была там. Увидев его, она улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него каждый раз замирало сердце.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе, — ответил он, садясь рядом.

За стенами базы, в горах, занимался рассвет. Серый, холодный, но живой. Новый день начинался. И в этом дне было место и чуду, и вере, и надежде. И простой, человеческой любви.

Лекс посмотрел на Айрин, на Клыка и Эрвина, споривших у карты, на Агафью с Ладой, на Барса, потягивающегося у очага, на Серафиму в её часовне, на Фёдора, окружённого слушателями.

— Мы справимся, — сказал он.

— Справимся, — эхом отозвалась Айрин.

И они принялись за работу.

Глава 26. Три разбитых сердца

Месяц Ингвар, 2001 г. Э.С. Время: Зимний вечер Место: База в Красных горах

Ревность

Метель за окнами стихла так же внезапно, как и началась трое суток назад. Теперь в горах стояла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только после долгой вьюги — когда снег придавил все звуки, когда воздух застыл и даже ветер боится дохнуть, чтобы не нарушить это белое безмолвие.

Но здесь, в каменных недрах базы, тишина была другой. Живой. Гулящей.

Айрин стояла у входа в главный зал, прижавшись плечом к тёплому косяку, и смотрела. Она научилась этому за последние месяцы — стоять незаметно, наблюдать, впитывать. Принцесса, выросшая в бегах, знала цену таким мгновениям.

В зале было людно и шумно. У центрального очага, где пламя плясало, выплёвывая снопы искр к закопчённому своду, грелись человек двадцать. Кто-то чинил сбрую, кто-то точил ножи, кто-то просто сидел, глядя на огонь, и в этом взгляде было то особенное выражение, которое появляется у людей, переживших слишком многое — они не отдыхали, они просто ждали, когда можно будет снова идти.

У длинного стола, заваленного картами, списками и кристаллами связи, стоял Лекс. Он был в простой шерстяной рубахе с закатанными рукавами, и в свете кристальных светильников его лицо казалось высеченным из камня — те же тени под глазами, та же ранняя седина на висках, тот же упрямо сжатый рот. Он объяснял что-то Клыку и Демиду, водя пальцем по карте, и те слушали, впитывая каждое слово.

А рядом с ним стояла Серафима.

Айрин смотрела на неё и впервые замечала то, чего не замечала раньше. Или не хотела замечать.

Жрица Бога-Механизма, всегда такая собранная, такая отстранённая в своём сером балахоне, сейчас стояла чуть ближе к Лексу, чем требовалось. Её рука, поправлявшая амулет на груди, замерла, когда Лекс заговорил. Её глаза... Айрин видела этот взгляд. Она сама так смотрела на Лекса сотни раз.

Это был не взгляд жрицы на Избавителя. Не взгляд соратницы на командира. Это был взгляд женщины на мужчину. Тёплый, задерживающийся, полный той особенной нежности, которую невозможно скрыть, даже если очень хочешь.

Лекс что-то сказал, и Серафима улыбнулась — не той отстранённой, пророческой улыбкой, которой она одаривала паству, а обычной, человеческой, от которой на миг её лицо стало почти молодым, почти беззащитным.

У Айрин внутри что-то кольнуло. Остро, неприятно, как заноза.

Она заставила себя отвести взгляд, успокоить дыхание. Глупости. Серафима — жрица. Она служит вере, не человеку. Лекс сам так сказал. И потом... Айрин знала, что Лекс любит её. Он доказывал это каждую ночь, когда обнимал её в темноте их маленькой комнаты, когда шептал её имя, когда смотрел на неё так, будто она — единственное, что удерживает его в этом безумном мире от падения в бездну.

Но заноза не уходила.

Она сидела глубже.

Весь остаток вечера Айрин ловила себя на том, что ищет взглядом эту пару. Вот Серафима приносит Лексу кружку с горячим отваром — не через Марфу, не через Агафью, а лично. Вот она садится рядом с ним за ужином, хотя обычно ест в своей маленькой часовне. Вот она, когда Лекс поднимается, чтобы уйти, тоже встаёт, словно невзначай, словно просто хочет размять ноги.

— Айрин? Ты чего застыла?

Голос Клыка выдернул её из раздумий. Сталкер стоял рядом, вопросительно подняв бровь.

— Ничего, — Айрин улыбнулась, надевая маску спокойствия. — Задумалась.

— Задумалась она, — Клык хмыкнул, но в его глазах мелькнуло что-то понимающее. Он посмотрел туда, куда только что смотрела Айрин, на Лекса и Серафиму, и его лицо стало непроницаемым. — Идём, Шило зовёт. Там с новыми беженцами проблема — двое подрались, не могут поделить место у печи.

— Иду.

Она пошла за ним, но на пороге обернулась.

Серафима стояла совсем близко к Лексу, заглядывая в карту через его плечо. Слишком близко. Её волосы, выбившиеся из-под капюшона, почти касались его щеки.

Лекс не замечал. Он водил пальцем по пергаменту и что-то говорил, говорил...

Айрин стиснула кулак так, что ногти впились в ладонь, и вышла.

Ночью, когда они остались вдвоём в их маленькой комнате, где пахло сухими травами и дымом, где кристальный светильник горел вполсилы, отбрасывая на стены мягкие тени, Айрин попыталась заговорить.

— Лекс...

— М? — Он сидел на лежанке, разбирая какие-то бумаги, и поднял на неё усталые, но тёплые глаза.

— Ты замечаешь, как Серафима на тебя смотрит?

Он замер. Бумага в его руках дрогнула.

— В каком смысле?

— В прямом. — Айрин старалась говорить спокойно, но голос предательски дрогнул. — Она на тебя не как на Избавителя смотрит. Как на... мужчину.

Лекс отложил бумаги. На его лице появилось то самое выражение, которое Айрин видела, когда он пытался понять сложный механизм — сосредоточенное, немного растерянное.

— Айрин, ты о чём? Серафима — жрица. Она служит вере, Богу-Механизму. Я для неё — символ, не больше.

— Символы не носят еду и не стоят за плечом так близко, — тихо сказала Айрин.

Он подошёл к ней, взял её лицо в ладони. Пальцы у него были тёплыми, чуть шершавыми от мозолей.

— Послушай меня, — сказал он тихо, глядя ей прямо в глаза. — Я люблю тебя. Только тебя. С того самого дня на рынке, когда ты смотрела на меня и не боялась. С той ночи в бараке, когда я держал тебя за руку и думал, что мы оба умрём. С каждым днём, каждой ночью я люблю тебя сильнее. Серафима... она мой друг. Соратница. Надёжная опора. Но моё сердце принадлежит тебе. Только тебе. Ты веришь мне?

Айрин смотрела в его глаза — серые, усталые, но такие родные. В них не было лжи. Не было даже тени сомнения.

— Верю, — выдохнула она.

— Тогда иди ко мне.

Она прижалась к нему, уткнулась лицом в его грудь, вдохнула знакомый запах — дыма, пота, металла и чего-то ещё, неуловимого, что делало его Лексом. И заноза... она не исчезла, но перестала кровоточить.

Но где-то в глубине, в самой тёмной уголке души, остался вопрос: «А что, если она не перестанет смотреть? Что, если однажды...»

Айрин прогнала эту мысль. Прогнала, как прогоняют ночной кошмар, открывая глаза и понимая, что это был просто сон.

Но кошмары имеют привычку возвращаться.

Признание

Прошло три дня.

Серафима не могла спать. Она сидела на коленях перед своим импровизированным алтарём — простым камнем, на котором лежал амулет Бога-Механизма и горела единственная свеча. Вокруг неё, в маленькой каморке, которую она называла часовней, пахло воском, сухими травами и чем-то ещё — тем особенным запахом одиночества, который въедается в места, где люди подолгу молчат.

Она пыталась молиться. Пыталась сосредоточиться на вере, на своей миссии, на том, что Лекс — Избавитель, посланный Богом-Механизмом, а не просто... человек.

Но перед глазами стояло его лицо.

Не тот Лекс, которого видели люди на собраниях — усталый, но твёрдый командир, ведущий их к свободе. Другой. Тот, каким она видела его в редкие минуты покоя. Когда он сидел у костра и смотрел на огонь, и в его глазах отражалось пламя, и на миг исчезала эта вечная, давящая ответственность, и он становился просто... просто мужчиной. Уставшим. Раненым. Живым.

Серафима знала, что это грех. Жрица не должна испытывать таких чувств к тому, кто является воплощением её веры. Это кощунство. Это... человечно.

— Боже-Механизм, — шептала она в темноту, — дай мне сил. Помоги мне видеть в нём только Твой свет. Только символ. Только...

Она не договорила. Потому что врать себе перед алтарём было невозможно.

Она любила его.

Любила так, как никогда никого не любила за свои двадцать пять лет. Любила не как бога, не как пророка, не как спасителя — любила как человека, который чинит механизмы и иногда улыбается так, что у неё замирает сердце. Который обнимает Айрин и смотрит на неё с такой нежностью, что Серафима готова была бы умереть за один такой взгляд в её сторону.

Она знала, что это безнадёжно. Знала, что Лекс любит Айрин. И никогда не посмотрит на другую.

Но знать и чувствовать — разные вещи.

В ту ночь она приняла решение.

— Я должна сказать ему, — прошептала она в пустоту. — Не для того, чтобы что-то изменить. Просто... просто он должен знать. А потом я отпущу это. Или оно убьёт меня.

Свеча дрогнула, и тени на стенах качнулись, словно предупреждая.

Ночь выдалась на редкость тихой. Караулы сменились, люди спали, и только редкие шаги часовых нарушали безмолвие коридоров.

Айрин ушла проверять посты на верхнем уровне — она взяла за правило лично обходить дозорных хотя бы раз в ночь. Люди должны были видеть, что те, кто ими командуют, не сидят в тепле, а разделяют с ними тяготы.

Лекс сидел в их комнате над картами. Голова гудела, глаза слипались, но он заставлял себя работать — завтра нужно было принимать решение о новой вылазке, и каждая деталь имела значение.

Стук в дверь был таким тихим, что он сначала подумал — показалось. Но стук повторился.

— Войдите.

Дверь приоткрылась. На пороге стояла Серафима.

В свете кристалла она казалась бледной, почти прозрачной. Серый балахон, обычно скрывающий её фигуру, сейчас был накинут на плечи поверх простой холщовой рубахи. Волосы, которые она всегда прятала под капюшоном, рассыпались по плечам — русые, с рыжеватым отливом, совсем обычные, человеческие. И глаза — большие, тёмные, полные такой боли и решимости, что Лекс невольно отложил карту.

— Серафима? Что случилось? Кто-то ранен?

Она покачала головой, шагнула внутрь и прикрыла за собой дверь. Прислонилась к ней спиной, словно боялась, что не устоит на ногах.

— Лекс... я должна тебе кое-что сказать.

Он поднялся, подошёл ближе, готовый поддержать, если ей станет плохо. Она выглядела так, будто несла на плечах непосильный груз.

— Что? Ты можешь говорить со мной о чём угодно. Ты же знаешь.

— Знаю. — Она подняла на него глаза, и в этом взгляде было столько всего, что Лекс замер. — Поэтому я здесь.

Пауза повисла в комнате, тяжёлая, как этот камень.

— Я люблю тебя, Лекс.

Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Без эха. Без ответа.

Она продолжала, словно боясь, что если остановится, то не сможет сказать больше никогда:

— Не как Избавителя. Не как символ. Не как того, кого послал Бог-Механизм. Я... — её голос дрогнул, но она справилась, — я люблю тебя как человека. Как мужчину. Я знаю, что ты с Айрин. Я знаю, что у меня нет никаких прав. Я ничего не прошу. Я просто... я хотела, чтобы ты знал.

По её щеке скатилась слеза. Она не вытирала её.

Лекс стоял неподвижно, глядя на неё. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, боль, сожаление. Он шагнул к ней, остановился в двух шагах, боясь подойти ближе.

— Серафима... — голос его был тихим, мягким, но в нём звучала та особенная твёрдость, которая появлялась у него в самые трудные минуты. — Ты для меня — соратница. Друг. Надёжная опора. Ты вела людей к вере, когда у них не оставалось ничего, кроме надежды. Ты спасла того парня в лазарете. Ты — часть нашей семьи. Но...

— Я знаю. — Она кивнула, и ещё одна слеза скатилась по щеке. — Ты любишь Айрин. Я вижу это каждый день. И я.. я не прошу ничего менять. Правда. Я просто... я не могла больше молчать. Это сжигало меня изнутри.

— Прости, — сказал он, и в этом слове было столько боли, будто это он причинил ей страдания, а не она ему. — Я не могу ответить тебе тем же. Моё сердце... оно принадлежит ей. С того самого дня на Кристаллических полях, когда мы сидели в бараке и ждали смерти. Я не выбирал это. Это просто случилось.

— Я знаю, — повторила она. — И я не прошу тебя выбирать. Я просто хотела, чтобы ты знал. Чтобы эта правда не осталась во мне, не отравила меня до конца. — Она вытерла слёзы рукавом, попыталась улыбнуться. Улыбка вышла кривой, но настоящей. — Я справлюсь. Я сильная. Ты же знаешь.

— Знаю, — эхом отозвался он.

Она сделала шаг к двери, потом остановилась, обернулась.

— Лекс... береги её. Айрин. Она — твой якорь. Без неё ты можешь потерять себя в этом... даре. Я вижу это. Я молюсь за вас обоих. Каждую ночь.

Он хотел что-то сказать, но она уже открыла дверь и выскользнула в коридор, оставив после себя только запах воска и тихий, едва слышный всхлип.

Лекс стоял посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри разрывается что-то важное. Не любовь — та была цела и принадлежала Айрин. Но что-то другое. Уважение? Благодарность? Боль за то, что не можешь ответить на чувство, которое тебе подарили?

Он не знал.

Он знал только одно: когда через час вернётся Айрин, он обнимет её так крепко, как никогда. Потому что только в её объятиях этот мир обретал смысл.

Примирение

Слухи в подземельях распространялись быстрее эфирной чумы.

Наутро Айрин уже знала.

Ей рассказал Шило — не со зла, а по простоте душевной, даже не понимая, какую бомбу подкладывает.

— Слышала, командирша? — спросил он, прихлёбывая свой знаменитый грибной чай и жмурясь от удовольствия. — Серафима-то наша, говорят, вчера к Лексу ночью ходила. Признавалась в любви. А он ей отказал. Кто-то из караульных видел, как она выходила от него, вся в слезах.

Айрин замерла. Кружка в её руке дрогнула.

— Что? — переспросила она, надеясь, что ослышалась.

— Ну да, — Шило, не замечая её состояния, продолжал хлебать чай. — Жрица, а туда же. Любовь, она, знаешь, не спрашивает, кому можно, кому нельзя. Хотя, конечно, глупо. Лекс же с тобой, это ж любой дурак видит. Но бабы — они такие. Им логика не указ.

Он ещё что-то говорил, но Айрин уже не слышала.

Внутри неё всё кипело. Гнев, обида, ревность — всё смешалось в один бушующий коктейль, который требовал выхода.

Она нашла Серафиму в часовне.

Жрица стояла на коленях перед алтарём, неподвижная, как статуя. Даже дыхания не было слышно. Айрин ворвалась без стука, и дверь с грохотом ударилась о стену.

— Ты! — выдохнула она, и в этом слове было всё.

Серафима не обернулась. Только плечи её чуть заметно дрогнули.

— Ты ходила к нему ночью? Признавалась? — Айрин подошла ближе, остановилась в двух шагах, сжимая кулаки. — Ты знаешь, что он со мной! Что мы... как ты посмела?

— Я посмела, — тихо ответила Серафима, не поднимаясь с колен. Голос её звучал глухо, но ровно. — Потому что не могла больше молчать.

— Не могла молчать? — Айрин почти кричала. — А обо мне ты подумала? О том, что я чувствую, когда моя подруга, моя соратница, та, кого я считала сестрой, лезет к моему мужчине?!

Серафима медленно поднялась. Повернулась. Лицо её было бледным, опухшим от слёз, но в глазах горел тот самый огонь, который Айрин видела в ней, когда она проповедовала.

— Я подумала, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я думала об этом много дней и ночей. Я молилась. Я просила Бога-Механизм забрать это чувство, если оно греховно. Но оно не уходило. Оно жгло меня изнутри. Я пошла к нему не для того, чтобы что-то получить. Я пошла, чтобы сказать правду. И чтобы отпустить.

— Отпустить? — Айрин горько усмехнулась. — И что, отпустила?

Серафима посмотрела ей прямо в глаза.

— Да. Я сказала ему всё. Он ответил, что любит тебя. И я... я приняла это. — Её голос дрогнул. — Это больно, Айрин. Очень больно. Но я не жалею. Потому что теперь эта правда не внутри меня, не гниёт там. Она снаружи. И я могу с ней жить.

Айрин молчала. Гнев всё ещё кипел в ней, но сквозь него пробивалось что-то другое. Понимание? Сострадание?

— Ты любишь его, — сказала она, и это был не вопрос.

— Да, — просто ответила Серафима. — Люблю. Так, как, наверное, не любила никого. Но я знаю, что он любит тебя. И я... я не хочу становиться между вами. Я никогда этого не хотела.

Айрин смотрела на неё и вдруг увидела то, чего не замечала раньше. За этой жрицей, за этой пророчицей, за этим символом веры стояла просто женщина. Женщина, которая тоже умела чувствовать, тоже хотела любить и быть любимой. Которая, как и она сама, нашла в Лексе то, чего не находила ни в ком другом — надежду, силу, свет.

— Ты могла бы промолчать, — тихо сказала Айрин. — И продолжать быть рядом с ним. Ждать.

— Могла бы, — кивнула Серафима. — Но тогда я перестала бы быть собой. И моя вера стала бы ложью. Бог-Механизм учит, что правда — это единственный металл, который не ржавеет. Я не хочу ржаветь изнутри.

Они стояли друг напротив друга в этой маленькой, пропахшей воском часовне, и тишина между ними была тяжелее любого крика.

Первой шагнула Айрин.

Она подошла к Серафиме, остановилась в шаге, потом протянула руку и коснулась её плеча. Серафима вздрогнула, подняла глаза.

— Я ревновала, — сказала Айрин. Голос её звучал хрипло, но в нём не было злости. — Три дня я смотрела, как ты на него смотришь, и внутри меня всё кипело. Я думала, что ты хочешь его отнять. Что ты... что ты враг. — Она сглотнула. — А теперь я вижу: ты просто любишь. Как и я. Мы обе хотим ему добра. Обе хотим, чтобы он был счастлив.

— Да, — прошептала Серафима. Слёзы снова потекли по её щекам, но теперь это были другие слёзы — облегчения.

— И мы обе ему нужны, — продолжала Айрин. — Ты — как опора в вере. Я — как... как опора в жизни. Если мы будем враждовать, это убьёт его. Ты понимаешь?

— Понимаю.

Айрин шагнула вперёд и обняла её.

Серафима замерла на мгновение, а потом прильнула к ней, уткнулась лицом в плечо и разрыдалась — уже не сдерживаясь, не прячась, по-настоящему. Айрин гладила её по голове, чувствуя, как та дрожит, и думала о том, как странно устроен этот мир. Ещё час назад она готова была убить эту женщину. А сейчас держала её в объятиях и чувствовала, что между ними возникает что-то новое. Не дружба — дружба придёт потом, если придёт. Но уважение. Понимание. Союз.

— Мы справимся, — шептала Айрин. — Мы обе справимся. Потому что мы сильные. Потому что мы — женщины. Потому что мы любим его.

Серафима кивнула, вытирая слёзы, и впервые за много дней улыбнулась — светло, открыто, по-настоящему.

— Спасибо, — сказала она. — Ты... ты необыкновенная.

— Знаю, — Айрин усмехнулась сквозь собственные слёзы. — Лекс мне это каждый день говорит.

Они стояли, обнявшись, в тишине маленькой часовни, и свеча на алтаре горела ровно, без копоти, словно благословляя этот странный, невозможный союз двух женщин, любивших одного мужчину.

Романтическая сцена

Айрин вернулась в их комнату глубоко за полночь.

Лекс сидел на лежанке, прислонившись спиной к стене, и смотрел на дверь. Он ждал. Всю ночь, не смыкая глаз, он ждал, когда она вернётся, чтобы посмотреть ей в глаза, чтобы понять, знает ли она, чтобы...

Она вошла тихо, как тень, прикрыла дверь и прислонилась к ней спиной, точно так же, как несколько часов назад это делала Серафима. Только в её глазах была не боль — в них была усталость, и что-то ещё, чему Лекс не мог подобрать названия.

— Ты знаешь, — сказал он. Это не было вопросом.

— Знаю. — Она не двигалась, стояла у двери, глядя на него. — Шило рассказал.

— Я... — начал он, но она подняла руку, останавливая.

— Не надо. Я говорила с ней.

Лекс замер.

— Ты?..

— Да. Мы... поговорили. — Айрин отлепилась от двери, сделала шаг вперёд, потом другой. — Она любит тебя. По-настоящему. Не как символ. Как человека.

— Я знаю, — тихо ответил он. — И я сказал ей...

— Я знаю, что ты сказал. — Она подошла совсем близко, остановилась в шаге. — Ты сказал, что любишь меня.

— Это правда.

— Я знаю. — Она подняла руку, коснулась его щеки. Пальцы у неё были холодными, но в этом прикосновении было столько тепла, что у Лекса перехватило дыхание. — Я всегда это знала. Но сегодня... сегодня я поняла кое-что ещё.

— Что?

— Что ты — не только мой. Ты нужен всем. Этим людям, этой базе, этой войне. И Серафиме — по-своему. Ей нужен не Избавитель, а просто человек, в которого можно верить. Который не предаст. Который... — она запнулась, подбирая слова.

— Который есть, — закончил за неё Лекс.

— Да. Который есть. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было всё: усталость, облегчение, любовь. — Ты есть. Ты здесь. Со мной.

Он взял её руки в свои, прижал к груди, давая почувствовать, как бьётся его сердце.

— Всегда, — сказал он. — Что бы ни случилось. Где бы я ни был. Я всегда буду здесь. С тобой.

Она смотрела на него, и в свете кристалла её глаза казались бездонными, серыми, как горное озеро перед рассветом. В них не было больше ревности, не было страха — только любовь. Та самая, которую они пронесли через рабство, через смерть, через потери. Которая стала для них единственной константой в этом безумном мире.

— Лекс, — прошептала она.

— Айрин.

Она приподнялась на цыпочки и поцеловала его.

Сначала осторожно, почти робко, словно боясь, что он исчезнет, растворится в воздухе, как утренний туман. Но когда его руки обхватили её талию, прижимая к себе, поцелуй стал другим — глубоким, жадным, отчаянным. В нём была вся боль последних дней, все сомнения, вся ревность — и всё это смывалось, таяло, исчезало в этом поцелуе, оставляя только чистое, обжигающее чувство.

Он целовал её лицо — глаза, щёки, уголки губ — возвращаясь к губам снова и снова, словно не мог насытиться. Она отвечала, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как его руки скользят по её спине, зарываются в волосы, сжимают плечи.

— Я так боялась, — прошептала она между поцелуями. — Боялась, что потеряю тебя. Не из-за неё. Из-за... всего. Из-за того, что ты становишься кем-то большим, чем просто мой Лекс.

— Я всегда буду твоим, — ответил он, касаясь губами её шеи. — Только твоим. Это не меняет того, кем я становлюсь для других. Но для тебя... для тебя я всегда буду просто Лексом. Инженером, который тебя любит.

— Любишь, — эхом отозвалась она, и в этом слове было столько счастья, что у него защемило сердце.

Он подхватил её на руки — легко, словно она ничего не весила — и опустил на лежанку, застланную овечьими шкурами. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах отражался свет кристалла, делая их похожими на две звезды, упавшие с неба и застрявшие в этом каменном мешке.

— Не отпускай, — прошептала она.

— Никогда.

Он лёг рядом, притянул её к себе, и их тела сплелись в единое целое. Грубая шерсть одеял, тепло кожи, запах трав и дыма — всё это смешалось в один коктейль ощущений, пьянящий и сладкий.

Он целовал её плечи, ключицы, спускаясь всё ниже, и она выгибалась под его губами, тихо постанывая, впиваясь пальцами в его спину. Её руки блуждали по его телу, изучая каждый шрам, каждую мозоль — карту его боли, его жизни, его пути к ней.

Когда он вошёл в неё, она закусила губу, чтобы не закричать — стены здесь были тонкими, а вокруг спали люди. Но глаза её говорили всё. В них было столько любви, столько доверия, столько отчаянной, всепоглощающей нежности, что Лекс чувствовал, как разрывается его сердце — от счастья, от боли, от осознания, что этот миг, это мгновение абсолютного единства, стоит всех жертв, всех потерь, всей крови, что была и будет пролита.

Они двигались в такт — медленно, глубоко, словно танцевали танец, который знали только вдвоём. Время исчезло. Мир за стенами комнаты перестал существовать. Остались только они — двое, сплетённые в одно целое, дышащие в унисон, чувствующие каждое движение друг друга, каждую дрожь, каждый вздох.

А потом волна накрыла их обоих — горячая, всепоглощающая, вымывающая всё лишнее, оставляющая только чистое, светлое, вечное.

Она прижалась к нему, уткнулась лицом в его грудь, и он чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, часто, как у пойманной птицы. Он гладил её по волосам, целовал в макушку, и думал о том, что ради этого момента стоило пройти через всё — через рабство, через боль, через смерть. Через три разбитых сердца, два из которых теперь снова целы.

— Я люблю тебя, — прошептал он в темноту.

— И я тебя, — ответила она. — Больше жизни.

За стенами, в ночи, начиналась новая метель. Но здесь, в этой маленькой комнате, было тепло. Было безопасно. Было Дома.

Комментарий в кузнице

Утро встретило базу привычным гулом.

В кузнице, как всегда, было жарко. Горн гудел, разбрасывая искры, на наковальне лежала раскалённая полоса металла, и Кор-Дум, стоя у горна, методично охаживал её молотом. Рядом с ним, на чурбаке, сидел Зураб, точил свой топор и наблюдал.

— Слышал про вчерашнее? — спросил Кор-Дум, не отрываясь от работы.

— Про что именно? — Зураб провёл камнем по лезвию, проверяя остроту.

— Про баб. Про Серафиму. — Кор-Дум крякнул, перевернул полосу. — Ходила к Лексу ночью. Говорят, признавалась в любви. А он отказал.

Зураб хмыкнул, но ничего не сказал.

— А Айрин, слышь, к ней в часовню пришла, — продолжал Кор-Дум, с удовольствием перетирая сплетни. — Думали, будет драка. А они, говорят, обнялись и разревелись. Бабы, Кователь их разберёт.

— Они не дрались, — сказал Зураб, не поднимая глаз. — Они договорились.

— О чём?

— О том, что любят одного мужчину. И что не будут друг другу мешать.

Кор-Дум остановился, вытер пот со лба рукой, оставляя чёрный след.

— И как это понимать?

— А никак. — Зураб пожал плечами. — Женщины умеют договариваться, когда понимают, что война ничего не даст. В Ингрии таких случаев было много. Две жены у одного воина — не редкость.

— Две жены? — Кор-Дум аж поперхнулся. — Ты это к чему?

— Ни к чему. — Зураб провёл пальцем по лезвию, проверяя. — Просто к тому, что бабы — они сложнее, чем мы думаем. У них свои законы.

Кор-Дум покачал головой, вернулся к наковальне.

— Эх, с бабами всегда морока, — проворчал он, снова застучав молотом. — Моя бывшая тоже вечно ревновала меня к наковальне. Говорила, что я люблю железо больше, чем её. А я что? Я просто работал. Кователь — вот моя жена!

Зураб усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

— Твоя наковальня хотя бы не предаст, — сказал он тихо.

Кор-Дум посмотрел на него, на его обожжённое лицо, на куклу дочери, висевшую на поясе, и промолчал. Что тут скажешь?

В кузнице слышен был только стук молота, шипение пара и далёкий гул вентиляции. Жизнь продолжалась. А с бабами — ну, с бабами всегда морока. Так было, есть и будет.

Долг живых

Клык обходил посты.

Это была его привычка, выработанная годами сталкерской жизни, — лично проверять каждый караул, каждого дозорного. Не потому что не доверял — доверял, но понимал: в темноте, в холоде, в тишине, когда вокруг только камни и собственная усталость, люди могут задремать, пропустить опасность, сорваться. А цена ошибки в этом мире была слишком высока.

Он шёл по верхнему уровню, где в нишах, вырубленных прямо в скале, стояли дозорные. В одной из них он задержался.

Молодой парень, совсем мальчишка, лет семнадцати, сидел на камне, прижимая к груди арбалет, и смотрел в темноту тоннеля. При виде Клыка он вскочил, вытянулся.

— Вольно, — Клык махнул рукой. — Как обстановка?

— Тихо, командир. Ни шороха. — Парень говорил бодро, но Клык видел, как дрожат его пальцы на спусковом крючке. Не от холода — от напряжения.

— Как зовут?

— Игнат, командир. Младший.

— Игнат, значит. — Клык присел рядом на корточки, жестом предлагая парню тоже сесть. Тот неуверенно опустился на камень. — Давно в карауле?

— Четвёртый час.

— Устал?

— Не... не, нормально.

— Врёшь. — Клык усмехнулся в усы. — Я сам сталкером двадцать лет. Знаю, как после четвёртого часа глаза слипаются. Держись. Ещё два часа — и смена.

Парень кивнул, но в глазах его мелькнуло что-то — не страх, скорее сомнение.

— Командир... а можно спросить?

— Спрашивай.

— Вы... вы многих потеряли?

Клык замер. Вопрос ударил прямо в сердце, туда, где до сих пор кровоточила рана по Малому.

— Потерял, — ответил он после долгой паузы. Голос его звучал глухо, но твёрдо. — Друзей. Товарищей. Одного парня... он был мне как сын.

— И как вы... как вы живёте с этим?

Клык посмотрел на него — на этого мальчишку, который сжимал арбалет дрожащими руками и смотрел на него с такой надеждой, будто он, Клык, держал в руках ответы на все вопросы.

— Живу, — сказал он просто. — Потому что если я умру, кто будет помнить их? Кто будет рассказывать о них? Кто будет делать то, за что они погибли?

— А за что они погибли? — спросил парень.

Клык помолчал, глядя в темноту тоннеля. Потом сказал:

— За то, чтобы такие, как ты, могли сидеть здесь, в карауле, и бояться, а не дохнуть на Кристаллических полях. За свободу. За право жить по-человечески. — Он повернулся к парню, положил руку ему на плечо. — Тяжело?

— Тяжело, — честно признался Игнат.

— Терпи. Ты не один. Мы все здесь — одна стая. Если страшно — крикни. Если трудно — попроси помощи. Если устал — потерпи. Но не бросай пост. Понял?

— Понял, командир.

Клык поднялся, хлопнул его по плечу.

— Держись. Ещё два часа — и спать. А завтра снова в строй.

Он пошёл дальше, оставляя парня в темноте. Шаги его гулко отдавались в каменных коридорах, и с каждым шагом он чувствовал, как отпускает то, что давило на сердце все эти месяцы.

Малой... он не вернётся. Но эти парни, эти мальчишки, смотревшие на него с надеждой, — они были теперь его долгом. Его продолжением. Его жизнью.

Он не имел права умереть, пока они нуждались в нём.

Клык вышел на смотровую площадку, вдохнул морозный воздух, посмотрел на звёзды. Две луны — золотая и серебряная — висели над горами, заливая снежные вершины призрачным светом.

— Я помню тебя, Малой, — прошептал он в темноту. — И пока я жив, ты будешь жить в моей памяти. А эти пацаны... они будут жить ради тебя.

Ветер тронул его волосы, унёс слова в ночь.

Где-то внизу, в главном зале, догорал костёр. Люди спали. Жизнь продолжалась.

И Клык, глядя на звёзды, впервые за долгое время почувствовал, что он не просто выживает. Он живёт. По-настоящему.

Ради себя. Ради Малого. Ради всех, кто остался.

Глава 27. Шёпот в тёмном лесу

Месяц Ингвар, 2001 г. Э.С. Время: спустя некоторое время после гибели Вэл'Шана Место: База Лекса в Красных горах; лесные угодья дома Силь'Верен

Тревога и слухи.

Утро в крепости больше не было тихим — оно было звенящим.

Лекс понял это, едва ступив в главный зал. Обычный гул голосов, привычный лязг металла, детский смех — всё это куда-то исчезло. Вместо этого воздух вибрировал от шёпота. Люди собирались кучками, косились на входы, переглядывались с тем особенным выражением, которое появляется, когда страх становится слишком большим, чтобы держать его в себе.

У центрального очага, где пламя плясало, выплёвывая снопы искр к закопчённому своду, грелись человек двадцать, но никто не смотрел на огонь. Все смотрели друг на друга — искали подтверждение, искали ответ.

— ...своими глазами видел, — шептал пожилой сталкер по имени Игнат, тот самый, что водил Лекса к схрону. Его морщинистое лицо было бледнее обычного. — В северном тоннеле, где мы патруль выставляли. Тень... не просто тень, а будто кто-то стоит, смотрит. А когда свет фонаря — пусто. И холод такой, что у меня борода инеем покрылась.

— Призрак Вэл'Шана, — выдохнул кто-то из молодых. — Он вернулся мстить.

— Не мели ерунды, — оборвал его Прохор, но голос его звучал неуверенно. — Мёртвые не мстят. Это эфирная аномалия, Лекс говорил.

— А сны? — встряла женщина с ребёнком на руках. Маленькая Лада, сидевшая у ног Агафьи, навострила уши. — Мне Нергал снилась. Говорила... говорила, что мы все сгорим.

— Нергал тебе снилась? — хмыкнул Шило, приковылявший к костру с кружкой своего знаменитого грибного чая. Но хмыкнул он без обычной веселости. — Ну, бабка моя говорила: если боги снятся, значит, они на тебя смотрят. А смотрят они обычно перед тем, как... ну, ты поняла.

— Шило, заткнись, — рявкнул Клык, входя в зал. Лицо его было суровее обычного, под глазами залегли тени. Он спал этой ночью не больше двух часов — проверял посты, слушал доклады, пытался отделить правду от паники.

Он подошёл к столу с картами, где уже стоял Лекс, и заговорил тихо, но отчётливо:

— Командир, в горах неспокойно. Мои ребята с верхних постов докладывают: эфирные бури усиливаются. За ночь — три всплеска, один сильнее другого. Твари из подземелий лезут наверх. Вчера теневого прыгуна завалили у самого входа в старую штольню. А ещё... — он запнулся. — В небе сияние видели. Разноцветное, как северное, только ярче. И ближе.

Лекс поднял голову от карты. Глаза его, усталые, но всё ещё горящие тем внутренним огнём, который не давал ему сломаться, встретились с глазами Клыка.

— Где именно?

— Над восточным хребтом. Ближе к Старому Городу.

Лекс молча кивнул. Браслет на его руке слабо пульсировал — Архитектор, вернувшийся после гибели Вэл'Шана в режим полной боевой готовности, уже обрабатывал данные.

— Что скажешь? — спросил Лекс, касаясь браслета.

Голос в голове звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение, которое машина не могла бы испытывать, если бы не научилась у своего носителя:

«Наследник. Зафиксировано резкое повышение эфирной активности в районе восточного хребта. Характер колебаний соответствует... открытию портала. Нестабильного, маломощного, но портала. Вероятность 73%. Рекомендую усилить наблюдение».

Лекс сжал кулак. Портал. Боги не просто смотрят. Они пытаются пробиться.

Из тени у стены выступила Серафима. В своём неизменном сером балахоне, с амулетом Бога-Механизма на груди, она казалась воплощением самой тревоги. Лицо её было бледным, но глаза горели тем особенным огнём, который Лекс видел у неё только в самые трудные минуты.

— Лекс, — сказала она тихо, подходя ближе. — Люди напуганы до полусмерти. Они думают, что боги прокляли нас. Что смерть Вэл'Шана — это только начало. Мне нужно сказать им что-то. Что-то, чтобы успокоить.

Лекс посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на зал. На эти лица, которые жались друг к другу, которые смотрели на него с надеждой и страхом. На Ладу, которая, забыв о своей кукле, вцепилась в подол Агафьи и не сводила с него глаз.

— Скажи им правду, — ответил он после долгой паузы. Голос его звучал глухо, но твёрдо. — Скажи, что боги убили Вэл'Шана не потому, что они всесильны. А потому, что он проиграл нам. Потому что мы — сила, с которой считаются даже на небесах. Но не обещай лёгкой победы. Не обещай, что все выживут. Обещай только одно: что мы будем драться. До конца.

Серафима кивнула. В её глазах мелькнуло что-то — уважение? Благодарность? Она развернулась и направилась к возвышению, где уже начала собираться толпа.

Лекс остался у стола, глядя на карту, на красные точки, пульсирующие в такт его сердцу.

Айрин подошла бесшумно, положила руку ему на плечо.

— Ты правильно сказал, — прошептала она.

— Не знаю, — ответил он. — Я просто сказал то, что думаю.

— Это и есть правильно.

Они стояли молча, слушая, как в зале поднимается голос Серафимы, как стихает шёпот, как люди начинают дышать ровнее.

Но где-то там, в горах, сияло эфирное зарево. И оно не сулило ничего хорошего.

Лекс и Эрвин

Эрвина Лекс нашёл в маленькой каморке, которую старый ингриец облюбовал под своё жильё. Здесь пахло старым пергаментом, сухими травами и воском — Эрвин любил жечь свечи, когда читал свои древние свитки.

Старик сидел за грубым деревянным столом, склонившись над потрёпанным фолиантом. При свете одинокой свечи его лицо казалось высеченным из старого, потрескавшегося камня. Услышав шаги, он поднял голову, и его глаза, выцветшие, но всё ещё острые, встретились с глазами Лекса.

— Я слышал, Лекс, — сказал Эрвин без предисловий. Голос его звучал хрипло, но твёрдо. Он отложил свиток в сторону и жестом пригласил Лекса сесть. — Боги вмешались. Это плохой знак.

Лекс присел на табурет напротив, положил руки на стол. Свеча дрогнула, тени на стенах качнулись. Эрвин машинально поправил фитиль — жест старого книжника, привыкшего заботиться о свете.

— Я знаю, — ответил Лекс. — Но мы готовимся. Архитектор говорит, нам нужно «звёздное железо».

Эрвин замер. Его пальцы, лежавшие на книге, чуть заметно дрогнули. Он провёл ладонью по лицу — усталым жестом, который Лекс видел у него только в самые тяжёлые минуты.

— Звёздное железо, — повторил он медленно, словно пробуя слова на вкус. Он откинулся на спинку стула, глядя куда-то в прошлое. — В старых летописях Ингрии упоминаются клинки, выкованные из упавших звёзд. Говорят, они могли ранить даже богов. Но...

— Но? — Лекс подался вперёд.

— Но рецепт их ковки утерян. — Эрвин вздохнул, провёл рукой по лицу — теперь медленнее, словно сгоняя усталость. — Последний мастер, который владел этим искусством, был Ратибор. Ты знаешь это имя?

— Отец Зураба, — кивнул Лекс. — Он погиб при штурме Трёх Дубрав.

— Погиб, — согласился Эрвин. Он взял со стола потрёпанный свиток, развернул его, провёл пальцем по строкам. — Но перед смертью он успел спрятать кое-что. Я не знаю точно, что именно. Может быть, записи. Может быть, сам клинок. В Ингрии ходили слухи, что последний «небесный меч» хранился в королевской сокровищнице. Когда столица пала, многие думали, что он сгорел. Но...

— Но? — снова переспросил Лекс.

Эрвин отложил свиток и посмотрел Лексу прямо в глаза. В этом взгляде было что-то древнее, тяжёлое — груз прожитых лет и утраченных надежд.

— Но Ратибор был не просто кузнецом. Он был хранителем тайн. — Старик поднял руку и постучал себя по лбу костяшками пальцев. — Здесь, в голове, он носил то, что не доверял бумаге. Если кто-то и мог знать, где искать, так это его сын. Зураб.

Лекс молчал, переваривая информацию. Эрвин тем временем снова взял свиток, но не читал — просто держал в руках, словно ища в нём опору.

— Спасибо, Эрвин, — сказал Лекс, поднимаясь. — Ты мне очень помог.

— Помог? — старик горько усмехнулся. Он отложил свиток и развёл руками — жест бессилия, который говорил больше любых слов. — Я только указал тебе путь, Лекс. Идти по нему придётся тебе. И помни: боги не прощают тех, кто осмеливается поднять на них руку.

— Я уже знаю, — ответил Лекс, направляясь к двери. — Они убили Вэл'Шана за то, что он проиграл. Меня они убьют за то, что я посмел победить. Но я не собираюсь облегчать им задачу.

Он вышел, оставив Эрвина одного. Старик долго смотрел на догорающую свечу, потом снова склонился над свитками. Его пальцы машинально перебирали пожелтевшие страницы, но мысли были далеко.

— Кователь, храни его, — прошептал он одними губами. — Он идёт туда, куда даже ангелы боятся ступить.

Лекс и Зураб

Кузница встретила Лекса привычным жаром и грохотом. Зураб стоял у горна, и в свете пламени его лицо казалось высеченным из багровой меди. Он методично охаживал молотом раскалённую полосу металла, и каждый удар отдавался эхом в каменных стенах.

Лекс вошёл, присел на чурбак у стены. Некоторое время он молчал, наблюдая за работой кузнеца. Зураб знал, что он здесь, но не оборачивался. Только молот бил — ритмично, тяжело, словно сердцебиение самого горна.

Наконец Лекс заговорил:

— Зураб, твой отец... Ратибор. Он что-нибудь говорил о «звёздном железе»? О клинках, которые могли ранить богов?

Молот замер на полпути. Зураб застыл, медленно опустил руку, положил молот на наковальню. Повернулся.

Глаза его, обычно мрачные и пустые, сейчас горели. В них было что-то — боль, память, и что-то ещё, чему Лекс не мог подобрать названия.

— Отец... — голос Зураба сорвался, но он справился. — Отец рассказывал легенду. Когда я был маленьким, он сажал меня на колени и говорил о древних временах, о том, как наши предки ковали мечи из «небесной стали». Он говорил, что такие клинки могли разрубить саму реальность.

Он замолчал, глядя на огонь. Пламя плясало в его зрачках.

— Но секрет ушёл с ними, — продолжил он. — Последний такой клинок хранился в столице, в королевской сокровищнице. Когда Ингрию сожгли... — голос его дрогнул. — Когда её сожгли, клинок пропал. Я думал, сгорел.

— Думал? — переспросил Лекс. — Или надеялся?

Зураб медленно перевёл взгляд на него.

— Может быть, — сказал он глухо. — Может быть, его успели спрятать. В тайниках, о которых знал только король и его приближённые.

— И где искать эти тайники?

— Не знаю. — Зураб покачал головой. — Но если кто-то и знал, то это был Эрвин. Он был главным оружейником при дворе. Отец часто говорил о нём с уважением.

Лекс кивнул. Информация совпадала с тем, что сказал Эрвин.

— Спасибо, Зураб, — сказал он, поднимаясь. — Ты помог.

— Лекс, — окликнул его кузнец, когда тот уже был у двери. Лекс обернулся.

— Если ты найдёшь этот клинок... — Зураб смотрел на свои руки, покрытые мозолями и шрамами. — Если ты найдёшь его, я хочу быть тем, кто перекуёт его. Отец... он учил меня не только молотом махать. Он учил меня чувствовать металл. Если в этом клинке есть хоть искра того, о чём он говорил... я должен это сделать.

Лекс посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты сделаешь, — сказал он просто. — Когда придёт время.

И вышел.

Зураб остался один. Он смотрел на огонь, на раскалённый металл, и думал об отце. О Любаве. О том, что, может быть, этот клинок станет искуплением. Или новой болью.

Он не знал. Но знал одно: он готов.

Лаэрон получает весть

В доме Силь'Верен было тихо. Не той мёртвой тишиной, которая царит в покинутых местах, а особенной, живой тишиной леса, где каждый звук — шёпот листвы, далёкий крик птицы, журчание невидимого ручья — только подчёркивает безмолвие.

Лаэрон сидел в своей комнате, вырезанной в стволе священного дерева. Стены здесь были живыми — сквозь тонкий слой коры проступал тёплый свет, и казалось, что само дерево дышит, убаюкивая своего обитателя.

Он смотрел на огонь свечи и думал. О людях. О Лексе. О той странной, пугающей свободе, которую он ощутил, когда решил вернуться к ним не как шпион, а как посол. Как эльф, который выбрал свою сторону.

В дверь постучали. Лаэрон вздрогнул, отгоняя мысли.

— Намариэ, — произнёс он, разрешая войти.

Вошёл посыльный — молодой эльф в зелёной тунике, с лицом, ещё не тронутым морщинами, но уже уставшим от постоянного напряжения. В руках он держал запечатанный свиток.

— Господин Лаэрон, — поклонился он. — Вам письмо из Стального Шпиля. Срочное.

Лаэрон взял свиток, сломал печать. Глаза его пробежали по строкам, и с каждым словом лицо его бледнело.

— Ан-дар миран эль-сарен... — прошептал он древнее проклятие. — Да запнутся наши шаги в вечности...

Посыльный ждал, переминаясь с ноги на ногу.

— Ступай, — бросил Лаэрон, не глядя на него. — И помни: даже камни имеют уши. Тишина в лесу — не всегда мир, иногда это лес затаил дыхание перед прыжком.

Когда дверь закрылась, он ещё раз перечитал письмо. Вэл'Шан мёртв. Убит в своей камере. На стене — надпись на языке Древних: «Боги не прощают предательства».

Он вскочил и почти побежал к отцу.

Лорд Силь'вариэн стоял у окна в своём кабинете. Он всегда стоял там в трудные минуты, глядя на заснеженный лес, на ветви, согнувшиеся под тяжестью зимы. Казалось, он ищет ответы в этом белом безмолвии.

— Отец! — Лаэрон ворвался без стука, что было неслыханной дерзостью. — Отец, новости из Стального Шпиля!

Лорд Силь'вариэн медленно повернулся. Его лицо, обычно спокойное, как гладь горного озера, сейчас было напряжённым. Он уже знал. Или догадывался.

— Вэл'Шан мёртв, — выдохнул Лаэрон. — Убит в своей камере. На стене надпись: «Боги не прощают предательства».

Лорд Силь'вариэн долго молчал. В комнате было слышно только потрескивание свечей да далёкий крик птицы за окном.

— Значит, они решили, что этот человек опасен, — наконец произнёс он. Голос его звучал глухо, но твёрдо. — Боги не вмешиваются в дела смертных без крайней нужды. Если они убили Вэл'Шана, который был их верным слугой, значит, Лекс действительно представляет для них угрозу.

— Или... — Лаэрон запнулся. — Или они хотят использовать его смерть как предупреждение другим?

— И то, и другое, — кивнул лорд Силь'вариэн. — Нергал редко действует прямолинейно. Она сеет страх, как семена в иссохшую землю. Она хочет, чтобы мы боялись. Чтобы мы отступили. Чтобы мы предали. Не буди спящую Нергал — она может ответить тебе голосом твоей матери.

Он подошёл к сыну, положил руку ему на плечо.

— Ты должен вернуться к людям, Лаэрон. Немедленно.

— Но, отец... если боги узнают, что мы поддерживаем с ним контакт...

— Свидетелем Нергал, они не узнают, — твёрдо сказал лорд Силь'вариэн. — Если ты будешь осторожен. Возвращайся, наблюдай, слушай. Если Лекс сможет выжить после гнева богов, он станет сильнейшим союзником, какого мы только могли желать. Или самым опасным врагом, какого мы только видели. Мы должны знать, на чьей стороне правда.

— А если... если он проиграет?

Лорд Силь'вариэн усмехнулся — горько, но без злости.

— Если он проиграет, мы потеряем только глаза и уши. Если победит — приобретём союзника, который сможет изменить мир. Риск оправдан. Помни: время — это река, но мы, эльфы, — не лодка, а сама вода. Мы не плывём по времени, мы и есть время. У нас есть возможность ждать и выбирать.

Он обнял сына — крепко, по-настоящему.

— Андуниэ, Лаэрон. Пусть звёзды укажут тебе путь, которого ты достоин.

Лаэрон кивнул и вышел. А лорд Силь'вариэн снова повернулся к окну, глядя на заснеженный лес, на ветви, согнувшиеся под тяжестью зимы.

— Что ты такое, Лекс? — прошептал он в темноту. — И почему боги так боятся тебя?

Лес молчал. Только ветер шевелил снег на ветвях, да где-то далеко ухнула сова — предвестница перемен.

Разговор Айрин и Серафимы

В часовне было тихо.

Маленькая каморка, которую Серафима обустроила под святилище, казалась островком покоя в бушующем море тревоги. Стены здесь были увешаны самодельными иконами — грубо вырезанными из дерева фигурками, образками на бересте, кристаллами, слабо светящимися в темноте. В центре, на камне, служившем алтарём, горели три свечи. Их пламя колебалось от невидимого сквозняка, отбрасывая на стены причудливые, танцующие тени.

Айрин пришла сюда, когда в главном зале уже начали затихать разговоры. Она сама не знала, зачем. Просто ноги принесли.

Серафима стояла на коленях перед алтарём, неподвижная, как статуя. Услышав шаги, она не обернулась, но через мгновение заговорила:

— Садись, Айрин. Я знала, что ты придёшь.

Айрин присела на грубую скамью у стены. Несколько минут они молчали, глядя на огонь свечей.

— Ты веришь, что боги действительно вмешаются? — наконец спросила Айрин. Голос её звучал тихо, но в нём не было страха — только усталость и какая-то странная, спокойная решимость.

Серафима медленно поднялась, повернулась к ней. В свете свечей её лицо казалось бледным, почти прозрачным, но глаза горели.

— Не знаю, — честно ответила она. — Бог-Механизм учил, что боги — не всесильны. Они — порождение веры. Если люди перестанут в них верить, они ослабнут. Но Нергал... она другая.

— Другая?

— Она питается не верой. — Серафима помолчала, подбирая слова. — Она питается страхом. Болью. Отчаянием. Чем больше мы боимся, тем она сильнее. Её не так просто победить, как других.

Айрин смотрела на неё, и в её серых глазах отражалось пламя свечей.

— А Лекс? — спросила она. — Он сможет?

Серафима улыбнулась. Улыбка вышла грустной, но тёплой.

— Лекс — не бог, — сказала она. — Он — человек. Самый обычный человек, который оказался в самом необычном месте. В нём нет ни капли магии, ни капли божественной силы.

— Тогда как?

— В нём есть то, чего нет у богов. — Серафима подошла ближе, села рядом на скамью. — Сомнение. Сострадание. Любовь. Боги не сомневаются — они знают. Боги не сострадают — они судят. Боги не любят — они требуют поклонения. А Лекс... он сомневается в каждом своём шаге. Он страдает за каждого погибшего. Он любит тебя так, как ни один бог не любил ни одного смертного.

Она взяла Айрин за руку. Пальцы у Серафимы были холодными, но в этом прикосновении было столько тепла, что у Айрин перехватило дыхание.

— Может быть, это и есть его сила, — продолжала Серафима. — Не в том, что он умеет чинить механизмы или видеть эфир. А в том, что он остаётся человеком. В мире, где боги забыли, что значит быть живыми.

Айрин смотрела на неё, и в её глазах стояли слёзы. Не от горя — от какого-то странного, светлого чувства, которому она не могла подобрать названия.

— Ты веришь в это? — спросила она. — Правда веришь?

— Правда, — ответила Серафима. — И ты — его сила, Айрин. Не забывай этого. Когда он сомневается, ты — его уверенность. Когда он страдает, ты — его утешение. Когда он готов сдаться, ты — его причина идти дальше.

Они сидели молча, глядя на свечи. Пламя плясало, отбрасывая на стены тени, и в этом танце света и тьмы было что-то успокаивающее, почти гипнотическое.

— Спасибо, — прошептала Айрин.

— За что? — удивилась Серафима.

— За то, что ты есть. За то, что ты веришь. За то, что ты с нами.

Серафима улыбнулась — светло, открыто, по-настоящему.

— Мы все друг у друга есть, — сказала она. — Это и есть наша сила.

Эфирное сияние над базой

Лекс стоял на смотровой площадке, вглядываясь в ночное небо.

Метель затихла, но тучи не рассеялись — они висели над горами тяжёлым, свинцовым покрывалом. Луны не было видно, и тьма стояла такая, что, казалось, её можно было черпать вёдрами.

Но там, на востоке, над самым хребтом, небо горело.

Эфирное сияние разгоралось медленно, но неуклонно. Разноцветные ленты — зелёные, синие, фиолетовые — пульсировали, переливались, сплетались в причудливые узоры. Они двигались в такт чему-то — может быть, сердцебиению самого мира, а может, биению сердца Лекса, которое сейчас колотилось где-то в горле.

Зрелище было завораживающим. И пугающим до дрожи в коленях.

Айрин подошла бесшумно, встала рядом. Лекс почувствовал её тепло раньше, чем услышал шаги. Она взяла его за руку — пальцы у неё были ледяными, но в этом прикосновении было столько жизни, что холод отступил.

— Красиво, — прошептала она. — И страшно.

— Это предупреждение, — ответил Лекс, не отрывая взгляда от сияния. — Боги показывают, что они здесь. Что они смотрят. Что они ждут.

— Чего ждут?

— Нашего страха. Нашего отчаяния. Нашей ошибки.

Айрин повернулась к нему, заглянула в глаза. В свете сияния его лицо казалось высеченным из камня — те же тени под глазами, та же ранняя седина на висках, тот же упрямо сжатый рот.

— Ты боишься? — спросила она.

Лекс помолчал. Потом ответил — честно, как всегда, отвечал ей:

— Боюсь. Но не за себя. За вас. За всех, кто пошёл за мной. За Ладу, за Агафью, за Клыка, за Шило... За тебя.

— За меня не бойся, — она сжала его руку. — Я сама за себя постою.

— Знаю. — Он слабо улыбнулся. — Поэтому ты меня и держишь.

Они стояли молча, глядя на сияние. Разноцветные ленты пульсировали, танцевали, играли, и в этом танце было что-то древнее, первобытное, от чего кровь стыла в жилах.

— Мы справимся, — вдруг сказала Айрин. — Потому что мы вместе.

Лекс повернулся к ней, обнял, прижал к себе. Она была тёплой, живой, настоящей — единственное, что удерживало его в этом мире, когда всё вокруг рушилось.

— Вместе, — повторил он.

Где-то там, в горах, сияние вспыхнуло ярче, разорвало тьму на мгновение — и погасло. Только слабый отблеск ещё теплился на горизонте, напоминая о том, что боги не спят.

Оля смотрят.

Они ждут.

Но Лекс и Айрин смотрели друг на друга, и в их глазах горел свет, который не мог погасить никакой бог.

Агент Нергал

В тени у входа в базу, там, где свет кристаллов не доставал до каменных стен, мелькнула фигура.

Человек в сером балахоне, почти невидимый в темноте, двигался бесшумно, как тень. Он прижимался к стене, сливаясь с ней, и каждый его шаг был выверен до миллиметра.

Остановившись у большого валуна, он огляделся. Убедившись, что за ним не следят, достал из-под балахона небольшой предмет — чёрный, тускло мерцающий кристалл.

Ветер качнул полу его одежды, и на мгновение показалось, что сама тьма шевелится вокруг него. Агент замер, прислушиваясь, но вокруг было тихо — только далёкий гул вентиляции из недр базы да шорох снега, гонимого ветром.

Он приложил кристалл к камню.

Тот зашипел — тихо, но отчётливо, словно раскалённое железо опустили в воду. Из-под кристалла поползли тонкие, светящиеся багровым линии, сплетаясь в причудливый узор. Воздух вокруг наполнился едва слышным шёпотом — не разобрать слов, только интонации, полные такой древней злобы, что у любого, кто оказался бы рядом, волосы встали бы дыбом.

Кристалл мигнул — раз, другой, третий. И на поверхности валуна проступил символ. Тот самый, который эльфы называли знаком Нергал — перевёрнутая луна с тремя каплями крови.

Шёпот стих так же внезапно, как и начался. Остался только запах — сладковатый, тошнотворный, как от гниющего мяса.

Человек в балахоне постоял ещё мгновение, глядя на символ, потом развернулся и исчез в темноте так же бесшумно, как появился. Ветер тут же заметал его следы, унося прочь запах и память о нём.

Никто не заметил. Никто не увидел.

Но символ остался.

Он светился тусклым багровым светом, пульсируя в такт чему-то далёкому, чему-то, что ждало своего часа. Иногда, когда ветер усиливался, можно было расслышать тот же шёпот — далёкий, едва уловимый, зовущий.

«Сильваны»

Великий Лес спал. Но сон его был тревожным.

Под сводами вековых деревьев, где даже в полдень царил полумрак, сейчас было особенно темно. Только светящиеся лианы на стволах да редкие грибы-светляки разгоняли тьму, создавая причудливый, сказочный пейзаж.

В центре леса, там, где корни уходили глубоко в землю, а ветви касались неба, возвышалось Крона-Древо. Огромный дуб, которому не было числа, чья крона укрывала целую поляну, а ствол был таким толстым, что сто человек, взявшись за руки, не смогли бы обхватить его.

Здесь, в зале под корнями, собирались старейшины.

Их было пятеро. Сильваны с кожей, отливающей зелёным и коричневым, с волосами, похожими на лианы, и глазами, светящимися мягким, тёплым светом. Они сидели на корнях, образовывающих естественные скамьи, и молчали.

Тишину нарушал только шелест листвы да далёкий крик ночной птицы.

Первым заговорил старейшина Крона. Он был самым старым, самым мудрым, и его голос звучал как шёпот самого леса:

— Эфирные бури усиливаются. Лес чувствует боль. Кто-то... или что-то... пытается прорваться в наш мир. Земля под нами дрожит.

— Боги, — прошелестела старейшина Лиана, та самая, что хранила восточные границы. Её голос был похож на журчание ручья. — Я чувствую их присутствие. Особенно Её. Ту, что питается страхом и болью. Нергал.

— Она просыпается, — кивнул Крона. — Или её будят. Тьма поднимается из глубин, и лес слышит её шёпот.

— Что нам делать? — спросил молодой сильван, которого звали Терн. Он был хранителем границ, как когда-то его погибший тёзка, и в его глазах горел тот же огонь решимости. — Мы не можем оставаться в стороне. Если боги придут, лес сгорит.

— Лес не сгорит, — покачал головой Крона. В его движении чувствовалась вековая мудрость. — Лес будет гореть, но не сгорит. Корни уходят глубоко, в самое сердце земли. Но ты прав: мы не можем оставаться в стороне. Дерево узнают по плодам, а сильвана — по делам.

Старейшина Мосс, самый старый после Кроны, чья кожа напоминала кору векового дуба, а борода свисала пучками сухого мха, подал голос — низкий, скрипучий, как скрип старых ветвей:

— Я чувствую в этом человеке... нечто. Он не наш, но он не враг. В нём нет той жадности, что движет другими людьми. Он ищет не власти — он ищет спасения. Для своих.

Крона кивнул, принимая слова старого друга.

— Лес чувствует его. В нём есть боль. И свет.

— Человек? — удивился Терн. — Люди — однодневки, суетливые, как муравьи. Что они могут?

— Они могут то, что не можем мы, — ответил Крона. — Они могут верить. Могут надеяться. Могут любить. А любовь, как известно, сильнее страха. Даже страха перед богами. Самое сильное дерево вырастает из самого маленького семени, если ему хватает терпения.

Он поднялся, опираясь на посох, сплетённый из живых ветвей.

— Мы отправим наблюдателя. Терн, ты пойдёшь к людям. Посмотришь на этого Лекса. Узнаешь, что он за существо. Земля под тобой чиста? — спроси его, когда встретишь. И слушай не только слова, но и то, что между ними. Лес не говорит словами, но его голос слышен в шелесте листвы и журчании ручья. Научись слушать и там, среди камней и железа.

— А если я почувствую в нём зло? — спросил Терн.

— Тогда возвращайся, и мы закроем границы. — Крона посмотрел на него долгим взглядом. — Но если лес почувствует в нём добро... если его корни чисты... может быть, мы предложим союз. Сильванус, вдохни жизнь в наши корни и направь нашего брата.

Мосс добавил, его голос звучал как шорох осенних листьев:

— Возьми с собой Мох Кроны. Если он примет дар — значит, лес не ошибся. Если отвергнет... что ж, значит, мы ничего не теряем, кроме горстки мха.

Терн кивнул, поклонился старейшинам и бесшумно исчез в темноте, растворившись среди корней и листвы.

Старейшины остались одни. Они сидели молча, слушая, как дышит лес, как пульсирует эфир, как где-то далеко, за горами, разгорается огонь, который может спалить всё.

— Просыпается то, что спало тысячи лет, — прошептал Крона. — И этот человек... он либо спасёт нас, либо погубит. Но выбора у нас нет. Лес не может вечно прятаться в тени.

Лиана тихо добавила, её голос был похож на шелест осенних листьев:

— Тишина в лесу не всегда мир. Иногда это лес затаил дыхание перед прыжком.

Мосс кивнул, и его борода из мха колыхнулась:

— Мы будем ждать. Как ждали всегда. Но, может быть, в этот раз ожидание закончится.

Лес молчал. Только ветер шевелил листву, да где-то далеко ухнула сова.

Ночь тянулась медленно.

А в горах, над базой Лекса, всё ещё теплилось эфирное сияние — предупреждение, вызов, надежда.

И никто не знал, что принесёт рассвет.

Возвращение Лаэрона

Рассвет застал Лаэрона на подходе к базе.

Он шёл по знакомому тоннелю, и каждый шаг отдавался эхом в каменных стенах. В руке он сжимал небольшой свёрток — то, что отец велел передать Лексу, если тот окажется достоин.

На посту его встретил Клык. Сталкер стоял у входа, положив руку на арбалет, и смотрел на приближающуюся фигуру с тем особым выражением, которое появлялось у него, когда он не знал, ждать друга или врага.

— Лаэрон, — коротко бросил он. — Вернулся.

— Вернулся, — кивнул полуэльф. — Мне нужно видеть Лекса. Срочно.

Клык помедлил, вглядываясь в его лицо. Потом кивнул.

— Идём.

Лекс был в командирской, склонившись над картами. Увидев Лаэрона, он выпрямился, и в его глазах мелькнуло что-то — не удивление, скорее напряжённое ожидание.

— Новости? — спросил он без предисловий.

— Плохие и.. другие, — ответил Лаэрон. — Вэл'Шан мёртв. Боги убили его. Но мой отец... он хочет помочь.

Лекс молчал, давая ему говорить.

— Дом Силь'Верен официально сохраняет нейтралитет. Но отец верит, что ты можешь победить. — Лаэрон протянул свёрток. — Это карта. Старые эльфийские тропы, о которых не знает Магистериум. Если вам придётся уходить из базы... они выведут вас в безопасное место.

Лекс взял свёрток, развернул. На пожелтевшем пергаменте проступали линии, знакомые и незнакомые одновременно.

— Спасибо, — сказал он просто.

— Не благодари. — Лаэрон покачал головой. — Отец сказал: если ты победишь, мы будем рядом. Если проиграешь... нас здесь не было.

— Честно, — усмехнулся Лекс.

— Эльфы редко бывают нечестны, — ответил Лаэрон. — Мы просто не всегда говорим всю правду.

Айрин, стоявшая в углу, шагнула вперёд.

— Ты останешься? — спросила она.

Лаэрон посмотрел на неё, на Лекса, на карты, разложенные на столе.

— Останусь, — сказал он после паузы. — Если вы позволите. Я.. я не хочу больше быть ни шпионом, ни наблюдателем. Я хочу быть тем, кто выбирает сам.

Лекс кивнул.

— Тогда добро пожаловать. По-настоящему.

Лаэрон улыбнулся — впервые за долгое время. Улыбка вышла неуверенной, но настоящей.

— Спасибо.

Утро нового дня

Солнце поднималось над горами, разгоняя остатки ночного тумана. Небо было чистым, холодным, и только слабый отблеск на востоке напоминал о том, что случилось этой ночью.

Лекс стоял на смотровой площадке, глядя на рассвет. Рядом с ним, как всегда, была Айрин. Чуть поодаль, прислонившись к стене, стоял Лаэрон, вглядываясь в небо с тем выражением, которое бывает у человека, наконец нашедшего свой путь.

Внизу, в главном зале, просыпалась база. Слышались голоса, детский смех, лязг металла — жизнь продолжалась.

— Что дальше? — спросила Айрин.

Лекс посмотрел на восток, туда, где за горами лежал Старый Город. Где ждал Грым. Где, возможно, хранилось оружие, способное изменить всё.

— Дальше — Гнездо, — ответил он. — Мы идём за Грымом. И за звёздным железом.

— А боги?

— Боги... — Лекс помолчал. — Боги пусть подождут. Мы им не по зубам. Пока.

Он повернулся к ним — к Айрин, к Лаэрону, к базе, полной людей, которые верили в него.

— Мы справимся, — сказал он. — Потому что мы вместе.

Айрин взяла его за руку. Лаэрон кивнул.

Внизу, в главном зале, кто-то запел. Тихий, тягучий голос выводил старую ингрийскую песню о свободе.

Новый день начинался.

_______________________________________________

«Спасибо, что читаете. Ваши лайки и комментарии очень поддерживают. Подписывайтесь, чтобы не пропустить продолжение!»

Глава 28. Тысяча огней

Месяц Ингвар, 2001 г. Э.С. Время: Вечер, спустя несколько часов после обнаружения тела Вэл'Шана Место: Главный зал базы в Красных горах

Весть разнеслась быстрее эфирной искры.

Лекс ещё не успел спуститься из камеры, а слухи уже ползли по коридорам, просачивались сквозь каменные стены, заползали в уши каждому, кто был способен слышать. Шёпот множился, ветвился, обрастал подробностями, которых не было, и страхами, которые были вполне реальны.

— Боги убили его... сами боги...

— Я слышал, стена светилась, и на ней были письмена...

— Нергал явилась лично, я знаю точно, мой свояк видел...

— Если они убили своего, что же будет с нами?

В главном зале яблоку негде было упасть. Люди жались друг к другу, ища тепло и защиту, но находили только липкий, выматывающий страх. Женщины прижимали детей к груди так, словно их могли вырвать в любую минуту. Старики, пережившие не одно восстание, сидели у стен с каменными лицами, и только пальцы, машинально перебиравшие чётки или обереги, выдавали напряжение. Мужчины — те, кто ещё мог держать оружие, — сгрудились у выходов, но в их глазах тоже читалась тревога. Против армии баронов у них был шанс. Против богов...

Серафима стояла на возвышении, пытаясь перекричать гул. Её амулет Бога-Механизма пульсировал ровным золотым светом, но даже он не мог заглушить нарастающую панику.

— Братья и сёстры! — голос жрицы срывался. — Не поддавайтесь страху! Боги убили Вэл'Шана не потому, что они всесильны, а потому что он проиграл нам! Мы — сила, с которой считаются даже на небесах!

— А если они придут сюда? — выкрикнул кто-то из толпы. — Если они явятся в своём гневе, что тогда?

— Тогда мы встретим их! — Серафима повысила голос, но в нём уже чувствовалась неуверенность. — Кователь с нами! Бог-Механизм...

— Бог-Механизм мёртв! — перебил её другой голос, злой и отчаянный. — Ты сама говорила! А эти... они живые! Они убили мага, как муху! Что мы сделаем против них? Помолимся?

Толпа загудела. Кто-то заплакал. Дети, чувствуя страх взрослых, начали хныкать. Настроение стремительно катилось в пропасть.

Серафима открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Она понимала: логика здесь бессильна. Страх перед богами — это не страх перед армией. Это страх перед самой тканью мироздания.

Айрин стояла у входа, вжавшись спиной в холодный камень. Она искала глазами Лекса, но его всё не было. Цепочка на её шее — та самая, что он носил, а она хранила три месяца, — была холодной. Слишком холодной.

— Где он? — прошептала она стоящему рядом Клыку.

— Внизу. С тело... — Клык запнулся. — С тем, что осталось. — Он помолчал, вглядываясь в её лицо. — Справится.

— Я знаю. — Айрин сжала кулаки. — Но нам нужно время. А времени у нас нет.

Шило, приковылявший на шум, присвистнул, оценивая обстановку.

— Ну и цирк, — буркнул он, потирая больное плечо. — Ещё пять минут такой паники, и они начнут жрать друг друга. Или молиться, что, в общем-то, одно и то же.

— Шило, заткнись, — устало бросил Клык.

— Я к тому, что, если наш командир сейчас не выйдет и не скажет им что-то умное, мы трупы. — Шило сплюнул на пол. — А у меня, между прочим, ещё полно нерассказанных баек.

Айрин не слушала их. Она смотрела на тёмный проход, ведущий в глубину базы, и считала секунды.

Лекс спускался медленно.

Ноги сами несли его по знакомым коридорам, но мыслями он был далеко. Перед глазами всё ещё стояла багровая надпись на стене. «Боги не прощают предательства». Простые слова, выжженные в камне невидимым огнём. И мёртвое тело эльфа, который ещё вчера был воплощением силы и угрозы, а сегодня лежал скорченный, с пустыми глазами и ртом, открытым в беззвучном крике.

Цепочка на шее жгла кожу. Не холодом — жаром. Словно предупреждала, требовала, приказывала: не останавливайся. Иди. Говори. Делай.

Он вышел в главный зал и замер на пороге.

Гул голосов ударил в лицо, как физическая волна. Тысячи людей — мужчины, женщины, старики, дети — заполнили пространство до отказа. Они кричали, плакали, спорили, молились. Воздух спёрся от пота, страха и того особенного запаха безысходности, который Лекс слишком хорошо знал по Кристаллическим полям.

В центре, на возвышении, Серафима пыталась до них достучаться, но её голос тонул в общем гвалте.

Айрин увидела его первой. Она рванулась к нему, вцепилась в руку так, что пальцы побелели.

— Ты здесь, — выдохнула она. В её глазах плескалась такая смесь облегчения и тревоги, что у Лекса на миг перехватило дыхание.

— Здесь, — ответил он, накрывая её ладонь своей. — Что у вас?

— Плохо. — Айрин кивнула на толпу. — Они боятся. Богов боятся. Им нужно что-то... что-то, что вернёт им веру.

Лекс посмотрел на эту бушующую массу людей. На их лица, искажённые страхом. На детей, которые жались к матерям и не понимали, почему взрослые кричат. На стариков с каменными лицами и дрожащими пальцами.

Он вспомнил тот день на Кристаллических полях, когда они шли на штурм бараков. Тогда у них не было ничего, кроме отчаяния и его инженерных поделок. Они победили. Потому что верили. Потому что верили в него.

А теперь они снова срывались в пропасть. И вытащить их мог только он.

— Помоги мне, — сказал он Айрин. — Просто будь рядом.

Она кивнула.

Лекс шагнул в толпу.

Он не стал пробиваться сквозь неё — он просто шёл, и люди, словно почувствовав что-то, расступались перед ним сами. Шёпот затихал там, где он проходил, сменяясь напряжённым молчанием. Сотни глаз провожали его, тысячи ушей ловили каждый его шаг.

Он поднялся на возвышение. Серафима, увидев его, отошла в сторону, уступая место. В её глазах, усталых и красных от бессонницы, мелькнуло что-то похожее на облегчение.

Лекс встал в центр помоста, поднял руку.

Тишина наступила не сразу. Она накатывала волнами, затухая там, где замолкали последние крикуны, и наконец повисла над залом — тяжёлая, звенящая, готовая лопнуть в любой момент.

Лекс обвёл взглядом лица. Тысячи лиц. В них было всё: страх, надежда, отчаяние, вера, сомнение, любовь. И все они смотрели на него.

— Друзья, — начал он. Голос его звучал глухо, без пафоса, но в нём была та особенная, въевшаяся в кости твёрдость, которую люди уже научились узнавать. — Братья и сёстры.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Вы знаете, что случилось. Боги убили Вэл'Шана в его камере. Они считают нас угрозой. Они считают меня угрозой. И они пошлют против нас своих аватаров.

В зале пронёсся вздох. Кто-то вскрикнул — коротко, испуганно, как кричат дети в кошмарном сне. Женщина с младенцем на руках зарыдала, уткнувшись лицом в плечо соседа.

Лекс подождал, пока волна схлынет, и продолжил:

— Я знаю, о чём вы думаете. Я сам об этом думаю. Что мы можем сделать против богов? У нас нет магии. У нас нет тысячелетней мудрости. У нас нет армий, которые могли бы сравниться с их легионами.

Он помолчал, и в этой паузе слышно было только прерывистое дыхание тысяч людей.

— Но у нас есть кое-что другое. — Лекс поднял руку, и цепочка на шее блеснула в свете кристаллов. — У нас есть память. Память о том, что мы прошли. Мы были рабами. Нас били, нас унижали, нас убивали. Нас заставляли работать на кристаллических полях, пока наши тела не превращались в пепел, а души не запирали в камни. Но мы выжили. Мы выстояли. Мы победили армии баронов. Мы взяли в плен их главного мага.

Голос его набирал силу. Не крик — а та спокойная, уверенная сила, которая рождается не из гнева, а из правды.

— Боги смотрят на нас сверху и видят пыль. — Он сделал паузу, давая словам отпечататься в сознании. — Так покажем им, что пыль может стать ураганом.

В зале стало так тихо, что Лекс слышал, как где-то в углу капает вода.

— Они не понимают, что такое свобода. Они не знают, что такое надежда. Они не чувствуют боли, которую чувствуем мы, потому что у них нет сердец. Есть только сила. А сила без сердца — это просто железо. Которое можно сломать.

Он поднял руку выше, и цепочка на его шее вспыхнула — не холодом, а теплом, которое разлилось по груди, по рукам, по кончикам пальцев.

— Мы — свободные люди! — крикнул он, и в голосе его впервые зазвенел металл. — И мы будем сражаться за свою свободу, даже если против нас выйдут сами боги!

И в этот миг случилось то, чего никто не ожидал.

Айрин, стоявшая внизу, у края помоста, подняла руку. На её запястье, чуть выше ладони, засветился Знак Символа — круг, три пересекающиеся линии, мелкие чёрточки по краям. Свет был слабым, едва заметным, но он был.

За ней поднял руку Кор-Дум. Его знак, на мощном предплечье, покрытом старыми шрамами и ожогами, засветился ярче.

Зураб, стоявший у стены с топором в руке, медленно поднял левую руку. Знак на его запястье вспыхнул голубым.

Клык. Шило. Эрвин. Серафима.

Один за другим, словно повинуясь невидимому зову, люди начали поднимать руки. Сначала те, кто был ближе к помосту, потом дальше, и вот уже вся толпа вскинула ладони к сводчатому потолку.

И знаки засветились.

Тысячи огней вспыхнули в полумраке зала. Голубые, зеленоватые, кое-где с золотым отливом — они пульсировали, переливались, танцевали в такт тысячам сердец, бившихся сейчас в унисон. Кристаллическая пыль, вплавленная в чернила Агафьи, реагировала на эфирное поле, создаваемое единством тысяч людей. Но для тех, кто стоял в этом зале, это было не объяснение. Это было чудо.

— Кователь всемогущий... — выдохнул Кор-Дум, глядя на свои светящиеся руки.

— Матерь Нергал... — прошептал кто-то в толпе, но тут же замолчал, потому что это было не к месту.

Лада, маленькая девочка с тряпичной куклой, задрала рукав и с восторгом уставилась на своё запястье. Знак светился ярче всех — детская вера, чистая и безоглядная, творила чудеса даже без кристаллической пыли.

— Смотри, Барс! — закричала она, показывая руку лохматому зверю, который жался у её ног. — Я свечусь!

Барс ткнулся носом в её ладонь, зарычал довольно и тоже поднял голову к потолку, будто и его коснулось это странное, необъяснимое единство.

И тогда кто-то запел.

Тихий, неуверенный голос — кажется, это был Демид, молодой кузнец, стоявший у входа. Он затянул «Песню о свободе», ту самую, что пели беглые рабы, когда шли через горы после освобождения полей.

За рекой, за горой, за туманом, Где свобода живёт за курганом...

Другие подхватили. Сначала робко, потом смелее, и вот уже тысяча голосов слились в едином порыве. Песня гремела под каменными сводами, отражалась от стен, возвращалась эхом, и в этом эхе тонул страх, тонули сомнения, тонула сама мысль о поражении.

Лекс стоял на возвышении, глядя на это море света, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Он не плакал много лет — с тех самых пор, как погиб Ромка. А сейчас плакал. Не от горя — от какого-то огромного, переполняющего чувства, которому не мог подобрать названия.

Айрин поднялась к нему, встала рядом. Её рука, светящаяся голубым, легла на его плечо.

— Ты молодец, — прошептала она, перекрывая гул песни.

— Это не я, — ответил он, глядя на тысячи огней. — Это они. Это всё они.

— Ты дал им веру, — она сжала его плечо. — Ты — их огонь.

Он повернулся к ней, встретил её взгляд. В светящихся глазах Айрин отражались тысячи огней.

— А ты — мой, — сказал он тихо.

И они стояли так, обнявшись, пока песня гремела под сводами, пока люди плакали и смеялись, пока дети показывали друг другу светящиеся руки, а старики, пережившие не одно восстание, впервые за долгие годы позволяли себе надеяться.

Когда первая волна эйфории схлынула, когда песня затихла, сменившись гулом разговоров и смеха, Айрин отвела Лекса в сторону.

— Мне нужно к детям, — сказала она. — Они напуганы. Им нужно что-то... тёплое. Обычное.

— Иди, — он кивнул. — Я тут... приду в себя.

Она улыбнулась и, поцеловав его в щёку, скользнула в толпу.

Дети собрались в дальнем углу зала, где было чуть тише и теплее. Их было человек двадцать — от малышей, едва научившихся ходить, до подростков, уже понимавших слишком много. Они сидели на охапках соломы, прижавшись друг к другу, и смотрели на взрослых с тем особенным выражением, которое бывает у детей, переживших войну.

Айрин присела рядом с ними на корточки.

— Хотите, спою вам песню? — спросила она тихо.

Дети закивали. Лада, сидевшая в центре с Барсом, подползла ближе.

— Ингрийскую, — попросила она. — Про волков.

Айрин улыбнулась и запела. Голос её, чистый и высокий, полился над притихшими детьми:

Спи, мой волчонок, усни, мой родной, Ветер утих над горой. Луна серебрится над вечной стеной, Лес засыпает с тобой.

Никто не обидит, никто не найдёт, Ты в безопасности тут. Когда-нибудь время свободы придёт, Но волки пока подождут.

А если услышишь ты вой вдалеке — Не бойся, это свои. Мы вместе в ночи, мы вместе в тоске, Мы вместе, дитя, мы — ручьи.

Дети слушали, затаив дыхание. Даже Барс, положивший лобастую голову на колени Ладе, прикрыл глаза и, казалось, слушал.

Когда Айрин замолкла, Лада спросила:

— А почему волки ждут?

— Потому что они знают: их время придёт, — ответила Айрин, гладя девочку по голове. — Но, чтобы встретить его, нужно вырасти сильными. И добрыми.

— А мы вырастем?

— Обязательно. Я обещаю.

Дети заулыбались. Кто-то захлопал в ладоши, кто-то потянулся к Айрин, чтобы обнять.

Лада прижалась к Барсу, сунула ему под нос свою новую куклу.

— Смотри, Барс, какая у меня дочка. — Она погладила обгоревшую голову куклы. — Её дядя Зураб подарил. Говорит, его дочкина была. — Она помолчала, потом спросила тихо: — А у тебя была мама, Барс?

Зверь поднял голову, посмотрел на неё янтарными глазами, потом лизнул куклу и снова положил голову на лапы. Лада вздохнула.

— Наверное, была. Ты просто не помнишь. Я тоже маму плохо помню. Только как она пахла — хлебом и ещё чем-то тёплым. — Она прижала куклу к груди. — Ничего, мы теперь вместе. У тебя есть я, у меня — ты и дочка.

Барс тихо заурчал, и Лада улыбнулась.

В стороне, у колонны, стояли трое. Радим и двое старейшин из Тайного Совета Ингрии. Они молча наблюдали за этой сценой, и на их лицах читалось сложное выражение.

— Смотри, как с ней дети, — тихо сказал один из старейшин, седой, сгорбленный, с глазами, выцветшими от времени. — Она — настоящая королева. Кровь говорит.

— Кровь — это да, — кивнул Радим. — Но правит не кровь, а сталь. А где у неё сталь? Она вся в этого чужака вцепилась.

— Он спас нас всех, — напомнил второй старейшина, помоложе, с грубыми чертами лица и руками, привыкшими к мечу.

— Спас, — согласился Радим. — Но лидером должна быть она. Настоящим лидером Ингрии. А он... он пусть остаётся её советником. Или мужем. Какая разница.

— Ты хочешь сказать...

— Я хочу сказать, что нам нужно поговорить с ней. Наедине. Без него.

Старейшины переглянулись. Седой кивнул.

— Хорошо. Но осторожно. Она упрямая, как её отец.

Когда Айрин закончила с детьми и направилась к выходу, Радим преградил ей путь.

— Принцесса, — сказал он, и в его голосе не было прежней враждебности, только холодная, расчётливая вежливость. — Позвольте поговорить с вами. Наедине.

Айрин насторожилась, но кивнула. Они отошли в сторону, в пустой коридор, где не было лишних ушей.

— Говори, Радим. Только коротко.

Радим помедлил, собираясь с мыслями.

— Принцесса, мы — Тайный Совет Ингрии — рады, что вы живы. Вы — кровь королей, последняя надежда нашего народа. Мы готовы поддержать вас, если вы займёте своё законное место.

— Я на своём месте, — холодно ответила Айрин. — Рядом с Лексом.

— Лекс — чужак, — Радим говорил тихо, но твёрдо. — Он пришёл из другого мира. Он не знает наших традиций, нашей истории, нашей веры. Он силён, это правда. Но лидером Ингрии должен быть ингриец. Из королевского рода.

— Лекс сражался за нас. Рисковал жизнью. Терял друзей. — Голос Айрин звенел. — Он заслужил право быть среди нас. Он заслужил больше, чем вы, которые прятались в лесах, пока он вытаскивал наших людей с полей.

Радим поморщился, но сдержался.

— Я не спорю, что он много сделал. Но посмотри на него, принцесса. Он не хочет власти. Он сам это говорит. Он — инженер, не правитель. А вы — королевская кровь. Люди пойдут за вами. И за ним — тоже, но как за вашим спутником. А не как за главой.

— Вы предлагаете мне предать его? — Айрин почти кричала, но сдерживалась, чтобы не привлекать внимания. — Заявить, что я — главная, а он — просто помощник? После всего, что мы прошли вместе?

— Я предлагаю вам занять своё законное место, — Радим повысил голос. — Ингрия нуждается в королеве. Не в чужеземном инженере, который, может быть, завтра уйдёт или погибнет. А вы останетесь. И ваш народ останется. И что тогда?

— Тогда я буду править так, как считаю нужным. — Айрин шагнула к нему, и в её глазах загорелся тот самый огонь, который когда-то горел в глазах её отца. — С Лексом рядом. Потому что он — моя семья. И если вы хоть раз ещё посмеете предложить мне предать его, я объявлю вас врагами Ингрии. Понятно?

Радим отступил на шаг. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, уважение, досада.

— Понятно, принцесса, — процедил он сквозь зубы. — Но запомните мои слова: когда придёт час, народ выберет того, кто поведёт его. И это будете либо вы, либо он. Третьего не дано.

Он развернулся и ушёл в темноту коридора, оставив Айрин одну.

Она стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и пыталась унять дрожь в руках. Гнев кипел внутри, смешиваясь с ледяным страхом. Страхом оттого, что Радим прав. Что однажды ей действительно придётся выбирать. И что этот выбор может разорвать ей сердце.

Она нашла Лекса в главном зале. Он стоял у стола с картами, окружённый Клыком, Кор-Думом и Эрвином. Увидев её, он поднял голову и улыбнулся — устало, но тепло.

— Всё хорошо? — спросил он.

— Да, — ответила она, подходя и кладя руку ему на плечо. — Просто дети. Им нужно тепло.

Он кивнул и снова склонился над картами. Айрин стояла рядом, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Пока он рядом, всё остальное было неважно.

В кузнице было жарко, но Зураб не замечал жара.

Он стоял у горна, глядя на пляшущее пламя. Руки, покрытые мозолями и старыми шрамами, лежали на наковальне. Он смотрел на них так, будто видел впервые.

Кор-Дум вошёл тихо, остановился за спиной. Долго молчал, только угли потрескивали да где-то за стеной гудела вентиляция.

— Отдал? — наконец спросил дворф.

— Отдал, — ответил Зураб, не оборачиваясь.

Кор-Дум подошёл ближе, встал рядом, тоже уставился на огонь.

— Тяжело?

Зураб помолчал. Потом медленно поднял руки, повертел их, разглядывая. На правой ладони, у самого основания большого пальца, темнел старый ожог — въевшийся в кожу след от той ночи, когда он вытаскивал куклу из огня. Кожа там была стянута, грубая, белесая по краям. Он провёл по ней пальцем левой руки, словно проверяя, на месте ли.

— Знаешь, — сказал он глухо, — я столько лет носил её с собой. Думал, это единственное, что у меня осталось. Единственное, что держит. А сейчас... — Он сжал пальцы в кулак, и ожог натянулся, побелел ещё сильнее. — Сейчас вроде и легче, и пустота какая-то. Будто я отпустил не только куклу. Будто часть себя отпустил.

— Часть, которая болела, — тихо сказал Кор-Дум. — Это хорошо. Больше не будет тянуть.

— Не будет, — согласился Зураб. — Но и той Любавы, что в кукле жила, тоже больше нет. Теперь она... ну, у той девочки. У Лады. Пусть у неё будет.

Он снова посмотрел на свою ладонь. Ожог никуда не делся. Он останется навсегда — как память, как клеймо, как напоминание. Но кукла ушла, и руки теперь были свободны.

Кор-Дум положил тяжёлую руку ему на плечо.

— Ты хороший человек, Зураб. Несмотря на всё.

— Я не человек, — усмехнулся тот. — Я кузнец. Мы, кузнецы, другая порода.

— Это точно. — Кор-Дум хмыкнул. — Порода у нас упрямая.

Они стояли молча, глядя на огонь. Пламя металось в горне, выплёвывало искры, и в этом танце света и тьмы было что-то успокаивающее, почти гипнотическое.

— Ты как? — спросил Зураб, поворачиваясь к дворфу.

— Нормально, — ответил Кор-Дум. — Грым снится. Всё время. Живой, целый, улыбается. А я просыпаюсь — и пустота.

— Найдёшь, — твёрдо сказал Зураб. — Мы найдём.

Кор-Дум кивнул, сжал его плечо и вышел.

Зураб остался один. Он снова посмотрел на свои руки — на правую ладонь, на старый ожог, который никогда уже не исчезнет. Потом перевёл взгляд на огонь.

— Прости, дочка, — прошептал он одними губами. — Что не уберёг. Но я всё равно приду к тебе. Когда-нибудь. Только не сейчас.

Он взял молот, ударил по раскалённой полосе металла. Размеренно, сильно, вкладывая в каждый удар всю свою жизнь.

Позже, когда страсти окончательно улеглись, Лекс и Айрин вышли во двор. Здесь было тихо и холодно. Звёзды, крупные и яркие, усеяли чёрное небо, а две луны — золотая Аэриэль и серебряная Нуриэль — заливали заснеженные вершины призрачным светом.

Но тишину нарушали крики.

Из-за угла доносился детский гам — звонкий, жестокий, безжалостный. Лекс и Айрин переглянулись и пошли на звук.

За одним из складов, в небольшом закутке, где горел тусклый факел, человек десять детей играли в войну. Они разделились на две группы — «люди» и «эльфы». «Эльфы» были в меньшинстве, их уже «поймали» и теперь «казнили».

— На колени, ушастая тварь! — кричал мальчишка лет десяти, размахивая деревянным мечом. — Смерть врагам!

— Не убивай! — пищал другой, изображая эльфа. — Пощади!

— Пощады не будет! — заорал третий, подбегая с «ножом» — заточенной палкой. — Они наших жгли! Они наших детей убивали! Смерть им!

И он с размаху ткнул палкой в живот «эльфу». Тот закашлялся, упал на колени и затих, изображая мёртвого. Остальные захлопали в ладоши, заулюлюкали.

— А теперь вешать! — закричал предводитель. — Тащи верёвку!

Айрин не выдержала.

— Хватит! — крикнула она, выходя на свет. Дети замерли, уставившись на неё. В их глазах горел тот самый дикий огонь, который она видела у взрослых во время боя. — Что вы делаете?

— Играем, тётя Айрин, — ответил предводитель, ничуть не смущаясь. — В войну с эльфами.

— Это не игра, — тихо сказала Айрин, подходя ближе. Она опустилась на корточки перед «казнённым» эльфом, который уже встал и отряхивался. — Это... это жестокость.

— А они жестокие, — возразил мальчишка. — Они наших мам и пап убивали. Мы просто показываем, что будет, когда мы их победим.

— Когда мы их победим, — Айрин посмотрела ему прямо в глаза, — мы должны помнить, что они тоже чьи-то дети. Что у них тоже есть матери, которые плачут. Что ненависть не должна становиться игрой.

Дети замолчали, переглядываясь. Кто-то опустил глаза, кто-то, наоборот, смотрел с вызовом.

— Но как же тогда? — спросила девочка лет восьми, державшая в руках тряпичную куклу. — Как мы победим, если не будем ненавидеть?

Айрин вздохнула, подбирая слова.

— Ненависть — это как огонь, — сказала она. — Он сжигает врагов, но может сжечь и тебя самого. Мы боремся не потому, что ненавидим. Мы боремся, потому что любим. Своих близких. Свою свободу. Своё право жить по-человечески. Понимаете?

Дети молчали. Потом тот, что был «эльфом», тихо спросил:

— А если они нападут, мы будем защищаться?

— Будем, — кивнула Айрин. — Но, когда бой закончится, мы не будем мучить пленных. Не будем радоваться их смерти. Мы будем просто... жить дальше. Строить новый мир. Вместе.

Лекс, стоявший в тени, молча наблюдал за этой сценой. В груди жгло. Слова Айрин отзывались в нём чем-то глубоким, давно забытым. Он вспомнил, как сам когда-то, после гибели Ромки, хотел только одного — мстить. Мстить всем и каждому. И только здесь, в этом безумном мире, среди этих людей, он начал понимать, что месть — это тупик.

Позже, когда дети разошлись, а Айрин вернулась к нему, они долго стояли молча, глядя на звёзды.

— О чём мы думаем, когда учим их ненавидеть? — наконец спросил Лекс.

— Мы не учим, — тихо ответила Айрин. — Они сами учатся. У нас. У того, что видят вокруг. — Она помолчала. — Мы должны показать им не только войну. Но и мир, за который мы боремся.

Из темноты вышла Серафима. Она слышала их разговор.

— Дети отражают то, что видят, — сказала она, подходя ближе. — Если они видят только ненависть и смерть, они вырастут жестокими. Если увидят надежду и любовь... может быть, у них будет шанс.

— А у нас есть шанс? — спросил Лекс.

— Есть, — твёрдо ответила Серафима. — Пока мы есть друг у друга.

Они стояли втроём под холодными звёздами, и в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах.

Утро следующего дня встретило базу привычным гулом. Люди просыпались, расходились по работам, проверяли оружие, чинили снаряжение. Вчерашнее чудо — тысяча огней — уже стало легендой, о которой шептались в углах. Но жизнь продолжалась.

Лекс стоял у входа в главный зал, глядя, как солнце золотит вершины гор. Айрин подошла, встала рядом, взяла его за руку.

— Ты не спал?

— Нет. Думал.

— О чём?

— О том, что мы идём в Гнездо. О том, что нас ждёт. О том, что всё это... — он кивнул на базу, на людей, на дымок от утренних костров, — может исчезнуть. Если мы не справимся.

— Мы справимся, — сказала Айрин. — Потому что мы вместе.

Он посмотрел на неё. В свете восходящего солнца её лицо казалось сотканным из света и тени.

— Знаешь, — сказал он, — иногда мне кажется, что ты веришь в меня больше, чем я сам.

— Это потому, что я вижу тебя настоящего, — ответила она. — Не того, кем ты себя считаешь, а того, кем ты стал. Здесь. С нами.

Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто обнял её, прижал к себе.

— Я люблю тебя, — прошептал он в её волосы.

— И я тебя, — ответила она. — Больше жизни.

Внизу, в зале, кто-то запел утреннюю песню. Дети засмеялись. Где-то застучал молот Кор-Дума.

День начинался. Впереди была война. Впереди была битва с богами.

Но сегодня, глядя на Айрин, Лекс чувствовал: всё будет хорошо.

Они справятся. Потому что они вместе.

Глава 29. Последний приказ

Месяц Ингвар, 2001 г. Э.С. Время: Раннее утро (несколько дней спустя после явления Тысячи огней) Место: Командный центр базы, Красные горы

Утро ворвалось в командный центр неохотно — серое, промозглое, с тем особенным светом, который бывает только в горах зимой, когда солнце уже встало, но до ущелий ещё не добралось, застряло где-то между острых пиков и тяжёлых снеговых туч. Свет этот ложился на каменные стены бледными, больными полосами, выхватывал из полумрака грубый стол, заваленный картами, кристаллы связи, тускло мерцающие в углу, и три фигуры, склонившиеся над древним свитком.

Лекс сидел на табурете, уперев локти в столешницу, и тёр переносицу. Голова гудела — не от эфирного перенапряжения, а от обычной, человеческой усталости. Последние три дня он почти не спал, проверял расчёты, сверял карты, говорил с людьми. Каждую минуту, каждый час, каждый вздох приходилось планировать, потому что цена ошибки стала непомерной.

Рядом с ним, пристроившись на краешке скамьи, сидела Айрин. Волосы её, пепельные, с рыжеватым отливом в этом утреннем свете, были небрежно забраны в хвост, под глазами залегли тени, но глаза — большие, серые — смотрели на свиток с тем напряжённым вниманием, которое она обычно приберегала для боя. Пальцы её машинально теребили край куртки, и Лекс знал: она думает не о свитке. Она думает о том, что сегодня ночью он уйдёт.

Напротив них, сгорбившись над столом, стояла Серафима. Жрица Бога-Механизма была в своём неизменном сером балахоне, но сегодня поверх него она накинула тёплый шерстяной плащ — в командном центре всегда было зябко по утрам, система отопления не справлялась. В руках она бережно, словно новорождённого, держала свиток. Древний, потрескавшийся пергамент, свёрнутый в тугую трубку, перевязанную выцветшей лентой.

— Он хранился в самом глубоком тайнике, — голос Серафимы звучал глухо, с хрипотцой, но в нём чувствовалась та особенная, вибрирующая сила, которая появлялась у неё, когда она говорила о вере. — Ещё первые жрецы Бога-Механизма нашли его в руинах под Механосом. С тех пор он передавался от хранителя к хранителю. Никто не мог его прочесть.

— А ты можешь? — спросил Лекс, поднимая голову.

Серафима покачала головой, распутывая ленту.

— Нет. Но Эрвин... он изучал древние языки. Я позвала его.

Дверь скрипнула, пропуская холодный сквозняк и грузную фигуру старого ингрийца. Эрвин нёс с собой запах старого пергамента, сухих трав и воска — он никогда не расставался с маленькой свечой, которую зажигал, когда читал свои свитки. Увидев разложенный на столе документ, он замер на пороге, и его выцветшие глаза, казалось, вспыхнули.

— Кователь всемогущий... — прошептал он одними губами.

Подошёл медленно, опираясь на посох. Остановился над столом, долго всматривался в строки, написанные бледными, почти исчезнувшими чернилами. Пальцы его, узловатые, покрытые старческими пятнами, осторожно коснулись края пергамента.

— Это не просто свиток, — сказал он наконец. Голос его звучал хрипло, но в нём чувствовалась та особенная, въевшаяся в кости твёрдость, которая бывает только у стариков, переживших не одну войну. — Это... это часть библиотеки Ингрии. Я думал, она сгорела.

— Ингрийская библиотека? — переспросила Айрин, подаваясь вперёд.

— Да. — Эрвин провёл пальцем по строкам, шевеля губами. — Тот самый раздел, который короли хранили под личной печатью. «О небесном металле и тех, кто приходит с небес». Я читал его однажды, когда был молодым. Меня допустили к архивам, потому что отец... — он запнулся, сглотнул. — Потому что отец верил, что однажды эти знания пригодятся.

Он замолчал, вглядываясь в строки. Тишина в комнате стала звенящей. Слышно было только, как где-то в вентиляции гудит ветер, да как потрескивает кристальный светильник на стене.

— Здесь сказано... — Эрвин начал читать, медленно, запинаясь, переводя с древнего на общий язык. — «Когда боги явятся в гневе своём, когда небеса разверзнутся и земля задрожит, единственной защитой станет металл, упавший со звёзд. Ибо только он может разорвать связь между аватаром и божеством». И дальше... «Хранилище сего металла находится в Сердце Древних, в городе, что спал тысячелетия. Сектор 7-Г. Доступ только для тех, кто носит знак Творца».

Лекс почувствовал, как цепочка на шее чуть заметно холодеет. Не опасно — предупреждающе.

— Сектор 7-Г, — повторил он. — Архитектор, что скажешь?

Браслет на руке мигнул, и в голове зазвучал ровный механический голос, дублируясь через встроенный динамик для остальных:

*«Наследник. Провожу сверку с картами Объекта 6. Сектор 7-Г идентифицирован как главное материальное хранилище. Вероятность нахождения залежей звёздного железа в указанном секторе — 89%. Однако доступ туда требует высокого уровня авторизации. Вам потребуется пройти третий этап инициации — «Признание». Это сопряжено с риском эфирной интоксикации и ментального истощения».*

Лекс сжал кулак. «Признание». Он помнил, что это значит — почти полное слияние с локальной сетью Архитектора. В прошлый раз, когда он взламывал голема, он чуть не потерял сознание. Тогда уровень интоксикации вырос на двенадцать процентов. Что будет, если он полезет в самое сердце Старого Города?

— Там же Грым, — глухо сказал он, обращаясь скорее к себе, чем к остальным.

Кор-Дум, стоявший до этого в тени у стены, шагнул вперёд. Дворф был мрачнее тучи. Рыжая борода, заплетённая в косицы с металлическими кольцами, взлохмачена, на щеке — свежий ожог от искры, которая вылетела из горна, когда он вчера допоздна работал. На шее — пустота. Амулет, который он когда-то носил, давно был с Грымом.

— Я пойду с тобой, парень, — сказал Кор-Дум, и голос его прозвучал как удар молота по наковальне. — Найду сына или погибну. Третьего не дано.

Лекс посмотрел на него долгим взглядом. В глазах дворфа не было отчаяния — только холодная, лютая решимость, которую ничем не сломать.

— Ты нам нужен, Кор-Дум, — ответил Лекс. — Но помни: мы идём не только за Грымом. И за «звёздным железом». И за новыми знаниями. Если я погибну там... — он сделал паузу, чувствуя, как Айрин напряглась рядом, — ты должен будешь вернуться и передать их Айрин. Любые, какие найдёшь. Даже если придётся бросить меня.

Кор-Дум дёрнулся, хотел возразить, но встретил взгляд Лекса — и промолчал. Медленно кивнул.

— Клянусь Горном и Наковальней, — сказал он тихо. — Сделаю.

Айрин сидела неподвижно. Только пальцы, сжимавшие край куртки, побелели от напряжения. Она знала, что спорить бесполезно. Лекс уже принял решение.

Серафима аккуратно свернула свиток, перевязала лентой и протянула Лексу.

— Возьми, — сказала она просто. — Это твоё по праву. Ты — Наследник. Тебе и нести этот груз.

Лекс взял свиток. Пергамент был холодным, шершавым, пах пылью тысячелетий. Он сунул его за пазуху, поверх куртки, рядом с цепочкой.

— Мне понадобится оружие, — сказал он, поворачиваясь к выходу. — Не винтовка. В подземельях с ней не развернуться. Что-то компактное, но мощное. И несколько штук. На всякий случай.

— Идём в кузницу, — кивнул Кор-Дум. — Зураб уже там. Вместе что-нибудь придумаем.

Кузница встретила их привычным жаром и грохотом.

Здесь было душно, как в преисподней. Горн гудел, разбрасывая снопы искр, и от этого жара, казалось, даже каменные стены плавились. В углу, на массивной наковальне, лежала раскалённая полоса металла, которую никто не ковал — просто грелась для поддержания температуры.

Зураб стоял у верстака, склонившись над чертежами. Лицо его, обожжённое, израненное, в свете пламени казалось высеченным из багровой меди. Рядом с ним, на чурбаке, сидел Дрог, мальчишка-дворф с огромными глазищами и руками, вечно перепачканными сажей. Он с жадным любопытством разглядывал какие-то детали, разложенные на верстаке.

Увидев Лекса и Кор-Дума, Зураб выпрямился.

— Архитектор прислал схемы, — сказал он без предисловий. Голос его звучал глухо, но в нём чувствовалась та особенная, холодная сосредоточенность, которая появлялась у него перед работой. — Усиленный глушитель. И отмычка-универсал. Сложные, но соберём.

Он подвинул к Лексу лист бумаги, на котором были набросаны грубые, но точные чертежи. Лекс склонился над ними, активируя эфирное зрение. Боль привычно кольнула висок, и перед глазами вспыхнули цветные линии — структура схемы, уязвимые места, точки напряжения. Он видел, где Архитектор допустил усреднения, где можно упростить, не теряя в мощности.

— Здесь нужно усилить кристаллическую оплётку, — ткнул он пальцем в одно из соединений. — Иначе на полной мощности выгорит за минуту.

Зураб кивнул, быстро внося пометки углём.

— А это что? — спросил Кор-Дум, разглядывая другой чертёж. — Отмычка? Да она размером с мой палец!

— Она и должна быть такой, — Лекс усмехнулся. — Засунь её в кристалл управления големом — и он твой. Если, конечно, выдержит напряжение.

— А если не выдержит?

— Тогда рванёт. Но это вряд ли. Я просчитал.

Кор-Дум хмыкнул, но спорить не стал.

— Ладно, с этим понятно. — Он отложил чертежи и посмотрел на Лекса в упор. — Ты говорил, нужно компактное оружие. Не винтовка. Что именно?

Лекс задумался на мгновение. Потом подошёл к верстаку, взял кусок угля и начал чертить на стене, прямо поверх старых, въевшихся в камень следов от предыдущих расчётов.

— Смотрите. — Он набросал грубый силуэт. — Длина — сантиметров двадцать, не больше. Удобная рукоять, магазин на... скажем, десять патронов. Принцип действия — как у винтовки Гаусса, но мощность меньше. Чтобы не пробивать стены насквозь, но чтобы врагу мало не показалось.

— Уменьшенная винтовка? — переспросил Зураб, и в его глазах мелькнуло понимание. — Можно. Но патроны... они должны быть меньше. Иначе не влезут.

— Значит, будем делать меньше. — Лекс стёр часть чертежа и нарисовал рядом патрон. — Вот такой. Калибр — миллиметров пять-шесть. Сердечник — стальной, можно с ингрийской закалкой. Гильза — латунь или бронза, что найдём. Порох... — он запнулся. — Пороха у нас нет.

— А что есть? — спросил Кор-Дум.

Лекс посмотрел на него долгим взглядом.

— Кристаллическая пыль. Если смешать её с селитрой и угольной пылью в правильной пропорции... получится взрывчатая смесь. Слабее пороха, но для такого калибра — сойдёт.

— Кристаллическая пыль? — удивился Дрог, до этого молчавший. — Она же светится!

— Светится, — кивнул Лекс. — И взрывается, если неправильно смешать. Так что работать будем осторожно. Очень осторожно.

Зураб уже прикидывал что-то в уме.

— Сколько таких сделаем? — спросил он.

— Два, — ответил Лекс после короткой паузы. — Один на пояс, второй — запасной. И патронов — по двадцать на каждый. Сорок выстрелов. На первое время хватит.

— Сорок — это немного, — заметил Кор-Дум.

— А больше мы не успеем. — Лекс покачал головой. — Завтра на рассвете мы выступаем. Значит, работать будем всю ночь. Если повезёт — сделаем.

— Если повезёт, — эхом отозвался Зураб.

Работа закипела.

Лекс, Зураб и Кор-Дум трудились как единый механизм. Лекс чертил, рассчитывал, подсказывал, используя эфирное зрение, чтобы видеть структуру металла и кристаллов. Зураб ковал — быстро, точно, вкладывая в каждый удар всю свою ненависть и всё своё мастерство. Кор-Дум точил, шлифовал, подгонял детали, ругаясь на чём свет стоит, когда что-то не сходилось.

Дрог носился между ними, подавая инструменты, меняя воду в чанах для закалки, подбрасывая уголь в горн. Мальчишка вымотался, но держался, боясь пропустить хоть одно движение мастеров.

В какой-то момент Лекс, разгибая спину, посмотрел на Кор-Дума, который сосредоточенно выводил напильником канавку на стволе, и вдруг вспомнил.

— Кор-Дум, — сказал он негромко. — Помнишь, как Грым впервые взял в руки молот?

Дворф замер, не поднимая глаз. Рука его на мгновение остановилась.

— Помню, — ответил он глухо. — Ему тогда пять лет было. Молот — отцовский, тяжёлый, он его двумя руками держал, аж пыхтел. Я сказал: «Положи, мал ещё». А он посмотрел на меня и говорит: «Я сильный. Я смогу».

Лекс усмехнулся.

— Он всегда таким был. Упрямый, как... ну, как дворф.

— Как его отец, — закончил Кор-Дум. В его голосе послышалась странная смесь гордости и боли. — Ты его хорошо учил, Лекс. Он о тебе всё время говорил. «Лекс сказал», «Лекс показал»... Я даже ревновал поначалу.

— А сейчас?

— А сейчас... — Кор-Дум наконец поднял глаза, и в них блестела влага. — Сейчас я молюсь, чтобы ты его нашёл. Чтобы вы оба вернулись.

— Найдём, — твёрдо сказал Лекс. — Обязательно.

Зураб, слушавший этот разговор, молча стукнул молотом по наковальне — раз, другой, третий. Словно поставил печать под этими словами.

Первый пистолет собрали к полуночи.

Он лежал на верстаке — матово-серый, с чуть шершавой от несовершенной обработки поверхностью, но в руку ложился идеально. Рукоять была обмотана тонкой кожей, чтобы не скользила. Магазин, рассчитанный на десять патронов, туго входил в рукоять. Курок — простой, без изысков, но надёжный.

— Красивый, — выдохнул Дрог, глядя на оружие с благоговением.

— Работать будет — увидим, — буркнул Кор-Дум, но в его глазах мелькнуло довольство.

Зураб взял пистолет, взвесил на руке, прицелился в угол.

— Тяжеловат, — сказал он. — Но в руке сидит хорошо. Попробуем?

— Нужно испытать, — кивнул Лекс. — Но не здесь. В ущелье.

Они вышли наружу, в холодный ночной сумрак. Снег скрипел под ногами, звёзды крупными алмазами усеяли чёрное небо, а две луны — золотая Аэриэль и серебряная Нуриэль — уже поднялись высоко, заливая горы призрачным светом.

Лекс выбрал мишень — старую вагонетку, которую давно бросили у входа в штольню. Зарядил пистолет, вставил обойму, передёрнул затвор.

— Отойдите, — сказал он.

Все послушно отступили за большой валун.

Лекс прицелился. Пистолет был непривычно лёгким после винтовки, но баланс казался правильным. Он нажал на спуск.

Выстрел оглушительным хлопком разорвал тишину. Отдача ударила в руку, но Лекс был готов — удержал. Пуля ушла точно в цель, пробив ржавый бок вагонетки насквозь и выбив фонтан искр.

— Есть! — заорал Дрог, выпрыгивая из-за валуна. — Есть, Кователь всемогущий!

Кор-Дум подошёл к вагонетке, ощупал дыру. Края были ровными, металл вокруг — слегка оплавился от трения.

— Хорошая работа, — сказал он, возвращаясь. — Пробивает. Не как винтовка, но для подземелий — самое то.

— Мощность можно регулировать, — пояснил Лекс, вынимая обойму. — Кристаллическая пыль даёт разный заряд в зависимости от помола. Для ближнего боя — мельче, для дальнего — крупнее.

Второй пистолет собрали к трём часам ночи. Он получился почти близнецом первого, только рукоять чуть толще — Кор-Дум настоял, чтобы Лекс мог стрелять с двух рук, если понадобится.

Патроны делали все вместе. Зураб лил свинец в формы, Кор-Дум набивал гильзы пороховой смесью, Лекс проверял каждый патрон эфирным зрением — не треснула ли гильза, ровно ли лёг заряд. Дрог подавал, принимал, считал.

К пяти утра на верстаке лежали две аккуратные стопки по двадцать патронов. И два пистолета, заряженные и готовые к бою.

Лекс пристегнул один к поясу справа, второй — слева, под курткой, для скрытого ношения. Тяжеловато, но привыкнуть можно.

— Сорок выстрелов, — сказал он, глядя на патроны. — Надеюсь, хватит.

— Хватит, — уверенно ответил Зураб. — Ты ещё вернёшься, и мы наделаем новых.

— Вернусь, — эхом отозвался Лекс.

Он вышел из кузницы и направился к командному центру, чтобы ещё раз взглянуть на карты перед уходом. В коридоре было тихо, только редкие кристаллы-светильники на стенах давали тусклый свет.

Из темноты выступила фигура.

— Лекс.

Серафима стояла, прислонившись спиной к стене, и ждала его. В полумраке её лицо казалось бледным, почти прозрачным, глаза — большими и тёмными.

— Серафима? — удивился Лекс. — Ты почему не спишь?

— Не могла, — ответила она тихо. — Знала, что ты здесь пройдёшь.

Он остановился в двух шагах, не зная, чего ждать.

— Я... — она запнулась, опустила глаза, потом снова подняла. В этом взгляде было столько всего, что у Лекса на миг перехватило дыхание. — Я не за тем, о чём ты подумал.

— Я ни о чём не думаю, — соврал он.

Она слабо улыбнулась.

— Врёшь. Но это ничего. — Она глубоко вздохнула, словно собираясь с силами. — Я хотела сказать тебе... не как жрица. Как... как человек, который... который верит в тебя.

Она достала из-под балахона маленький предмет — грубый металлический амулет на кожаном шнурке. Простая фигурка — круг с тремя пересекающимися линиями. Знак Символа.

— Возьми, — она протянула его Лексу. — Я сделала его сама. Не из кристаллов, из простого железа. Но я вложила в него свою веру. Свою... надежду.

Лекс взял амулет. Металл был тёплым — от её рук, от её тепла.

— Спасибо, — сказал он, и в этом слове было больше, чем просто благодарность.

— Я знаю, что ты любишь Айрин, — продолжила Серафима, и голос её дрогнул. — Я знаю, что между нами ничего не может быть. Но я хотела, чтобы ты знал: если ты не вернёшься... я буду молиться за тебя. Каждый день. До конца своей жизни.

Лекс смотрел на неё и видел не жрицу, не пророчицу, не символ веры — просто женщину, которая, как и он, пыталась найти свой путь в этом безумном мире. Которая тоже умела любить и страдать.

— Я вернусь, — сказал он. — Обещаю.

Она кивнула, вытерла слезу, скатившуюся по щеке, и, не говоря больше ни слова, развернулась и ушла в темноту коридора.

Лекс постоял ещё немного, глядя ей вслед, потом сунул амулет за пазуху, рядом с цепочкой и свитком. Три вещи. Три символа. Три надежды.

В командном центре его ждал Эрвин.

Старик сидел на табурете, склонившись над картами, и при свете одинокой свечи его лицо казалось высеченным из старого, потрескавшегося камня. Услышав шаги, он поднял голову.

— Лекс, — сказал он без предисловий. — Я хотел поговорить с тобой. Наедине.

Лекс присел рядом.

— Я слушаю.

Эрвин долго молчал, глядя на огонёк свечи. Потом заговорил:

— Я старик, Лекс. Я видел много смертей, много потерь, много предательств. Но я видел и много надежды. — Он повернулся к Лексу. — Ты дал нам эту надежду. Не только ингрийцам — всем людям. И не только людям.

— Я просто делаю то, что должен, — ответил Лекс.

— Знаю. — Эрвин усмехнулся. — В Ингрии говорят: «Кузнец своего счастья». Ты куёшь не только своё счастье — ты куёшь счастье для всех нас. — Он полез за пазуху и достал небольшой предмет, завёрнутый в выцветшую ткань. Развернул.

На ладони лежал маленький волчий клык, оправленный в серебро, на тонкой цепочке.

— Это родовой оберег, — сказал Эрвин. — Мой отец носил его, потом я. Теперь я хочу, чтобы он был у тебя.

— Эрвин, это слишком...

— Не спорь, — перебил старик. — Я не для того его берёг, чтобы он пропал в моём сундуке. Он принесёт тебе удачу. И напомнит, что ты не один. За тобой — Ингрия. За тобой — все мы.

Лекс взял оберег. Клык был гладким, отполированным временем, серебро — чуть потемневшим. Он надел цепочку на шею, рядом с амулетом Серафимы.

— Спасибо, Эрвин.

— Не за что, парень. — Старик положил тяжёлую ладонь ему на плечо. — Возвращайся. И привези нам это проклятое железо. А Грыма... найди его. Кор-Дум без сына — всё равно что кузница без огня.

— Найду, — пообещал Лекс.

Он вернулся в их комнату, когда до рассвета оставалось часа два.

Айрин не спала. Она сидела на лежанке, прислонившись спиной к стене, и смотрела на дверь. Увидев Лекса, она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него каждый раз замирало сердце.

— Я думала, ты заночуешь в кузнице.

— Нет, — он подошёл, сел рядом. — Хотел побыть с тобой. Последняя ночь.

Она взяла его за руку. Пальцы у неё были холодными.

— Не говори так. Ты вернёшься.

— Вернусь, — он поцеловал её в висок. — Обещаю.

Они лежали, прижавшись друг к другу, и молчали. За стенами выла метель — настоящая, горная, с тем особенным воем, от которого камень, казалось, вибрировал. Но здесь, в их маленькой комнате, было тепло. Кристальный светильник на стене горел вполсилы, отбрасывая мягкие тени. Пахло сухими травами, которые Айрин развесила по углам, дымом и ещё чем-то неуловимым, что делало это место домом.

Айрин вдруг повернулась к нему, заглянула в глаза. В полумраке, при свете тусклого кристалла, её глаза казались бездонными, серыми, как горное озеро перед рассветом.

— Не уходи, — прошептала она, хотя знала ответ.

Лекс погладил её по щеке, убрал прядь волос, упавшую на лицо.

— Я должен.

— Я знаю. — Она прикусила губу, сдерживая слёзы. — Но тогда обещай мне одну вещь.

— Всё что угодно.

Она смотрела на него долго, очень долго. Потом заговорила — тихо, но твёрдо:

— Вернись. Не ради меня — ради нас. Ради того, что мы построим. Ради детей, о которых говорили. Помнишь?

Он вспомнил. Тот разговор, когда они сидели у костра, и она спросила, что будет после войны. И он ответил: дом, окна, дети. Много детей. Чтобы она уставала от них и жаловалась по вечерам.

— Помню, — прошептал он.

— Тогда вернись. — Она сжала его руку так, что пальцы побелели. — Ты обещал.

Лекс притянул её к себе, поцеловал. Сначала осторожно, почти робко, словно боясь, что она исчезнет, растворится в воздухе, как утренний туман. Но когда её руки обхватили его шею, прижимая к себе, поцелуй стал другим — глубоким, жадным, отчаянным.

Она отвечала с той же страстью, прижимаясь к нему всем телом, и он чувствовал, как сквозь тонкую ткань рубахи передаётся жар её кожи. Его руки скользили по её спине, зарывались в волосы, сжимали плечи. Он целовал её лицо — глаза, щёки, уголки губ, спускаясь к шее, к ключицам, и она выгибалась под его губами, тихо постанывая.

— Лекс... — прошептала она, и в этом шёпоте было всё: любовь, страх, отчаяние, надежда.

Он не ответил словами — только губами, только руками, только всем телом, прижимая её к себе так, словно хотел, чтобы они стали одним целым.

Она расстегнула его куртку, стащила с плеч. Он помог ей, избавляясь от одежды, и через мгновение они уже лежали обнажённые, сплетённые в единое целое, согревая друг друга теплом, которое не могли дать никакие шкуры.

Кожа к коже. Сердце к сердцу.

Он целовал её плечи, грудь, живот, спускаясь всё ниже, и она выгибалась под его губами, впиваясь пальцами в его спину. Её руки блуждали по его телу, изучая каждый шрам, каждую мозоль — карту его боли, его жизни, его пути к ней. Она знала эту карту наизусть, но сейчас, в этот последний час, ей нужно было почувствовать её заново.

Когда он вошёл в неё, она закусила губу, чтобы не закричать — стены здесь были тонкими, а вокруг спали люди. Но глаза её говорили всё. В них было столько любви, столько доверия, столько отчаянной, всепоглощающей нежности, что у Лекса перехватило дыхание.

Они двигались в такт — медленно, глубоко, словно танцевали танец, который знали только вдвоём. Время исчезло. Мир за стенами комнаты перестал существовать. Остались только они — двое, сплетённые в одно целое, дышащие в унисон, чувствующие каждое движение друг друга, каждую дрожь, каждый вздох.

Она шептала его имя — снова и снова, как молитву, как заклинание. Он целовал её слёзы, которые текли по щекам, смешиваясь с его потом. Он чувствовал, как внутри неё пульсирует жизнь, и это ощущение было сильнее любого эфирного дара, сильнее любого оружия, сильнее самой смерти.

А потом волна накрыла их обоих — горячая, всепоглощающая, вымывающая всё лишнее, оставляющая только чистое, светлое, вечное.

Она прижалась к нему, уткнулась лицом в его грудь, и он чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, часто, как у пойманной птицы. Он гладил её по волосам, целовал в макушку, и думал о том, что ради этого момента стоило пройти через всё — через рабство, через боль, через смерть.

— Я люблю тебя, — прошептал он в темноту.

— И я тебя, — ответила она. — Больше жизни.

— Я вернусь, — сказал он. — Клянусь тебе. Клянусь Кователем. Клянусь нашей любовью.

Она подняла голову, посмотрела на него. В свете угасающего кристалла её глаза сияли.

— Я буду ждать, — сказала она. — Сколько нужно. Хоть всю жизнь.

— Не придётся ждать всю жизнь. — Он улыбнулся сквозь усталость. — Я быстро.

— Врёшь, — она улыбнулась в ответ, вытирая слёзы. — Ты всегда медленный, когда дело касается важного.

— А ты всегда права.

Она легла ему на плечо, и они замолчали. Метель за стеной стихала, уступая место предрассветной тишине.

Утро пришло слишком быстро.

Лекс стоял у входа в главный тоннель, проверяя снаряжение. За спиной — рюкзак с припасами, на поясе справа — один пистолет, слева, под курткой, — второй. Двадцать патронов в обоймах, ещё двадцать россыпью в подсумке. Отмычка-универсал в кобуре на бедре. Усиленный глушитель — в специальном кармане на груди. Нож, кристаллы, фонарь. Всё на месте.

На шее, под рубахой, — две вещи: амулет Серафимы и волчий клык Эрвина.

Рядом с ним — Кор-Дум. Дворф был в полном боевом облачении: тяжёлый молот за спиной, топор на поясе, несколько метательных ножей. Лицо его было спокойным, но в глазах горел холодный, решительный огонь. Где-то там, в глубине, ждал его сын.

Серафима стояла чуть поодаль, сжимая в руках амулет Бога-Механизма. Серый походный плащ скрывал её фигуру, за спиной висел небольшой мешок. Она собиралась идти с ними.

Лекс подошёл к ней, задержал взгляд на амулете, потом посмотрел в глаза.

— Серафима, — тихо спросил он, чтобы не слышали остальные. — Твой дар... исцеление... он может пригодиться там, внизу?

Она покачала головой, и в этом движении была не гордость, а смирение перед силой, которой не управляешь.

— Я не управляю ним, Лекс. — Голос её звучал ровно, но в нём чувствовалась лёгкая грусть. — Он приходит только в минуты великой нужды, когда вера сильнее всего, а отчаяние — бездонно. Это не оружие, которое можно взять в руки. Это... отклик. Я не знаю, как его вызвать. Он либо есть, либо его нет.

Она помолчала, потом добавила твёрже:

— Но я буду молиться, чтобы он был с нами. Каждую секунду. Этого достаточно?

Лекс кивнул, чувствуя, что ответ её — честный и правильный.

— Достаточно, — сказал он. — Спасибо.

Эрвин опирался на посох, глядя на уходящих. В его выцветших глазах стояла влага.

— Кователь, храни их, — прошептал он одними губами.

И Айрин.

Она стояла у входа, сжимая в руке его старую цепочку — ту самую, с Земли, которую он носил с первого дня в этом мире. Ту, что спасла ему жизнь на Кристаллических полях. Ту, которую она хранила три месяца, пока он лежал в капсуле. Ту, которую он снова надел, когда очнулся.

Лекс подошёл к ней, взял её лицо в ладони.

— Я вернусь, — сказал он. — Обещаю.

Она кивнула, не в силах говорить. Только смотрела на него — и в этом взгляде было всё: любовь, страх, надежда, отчаяние.

Он поцеловал её в лоб, долго, нежно, стараясь запомнить этот миг навсегда. Потом развернулся и шагнул в темноту тоннеля.

— Пошли, Кор-Дум. Найдём твоего сына.

Дворф кивнул и последовал за ним. Серафима, бросив прощальный взгляд на Айрин, шагнула следом.

— Вернись, — прошептала Айрин одними губами. — Пожалуйста, вернись. Ты мне нужен. Нам всем нужен.

Эрвин подошёл и положил руку ей на плечо.

— Вернётся, дитя. Я чую. Он из тех, кто возвращается.

— Вы все так говорите, — Айрин вытерла слезу. — А сами... сами уходите.

— Такова наша доля, — вздохнул старик. — Провожать и ждать. Но иногда ожидание бывает счастливым.

Час спустя, когда Айрин сидела в командном центре, пытаясь сосредоточиться на картах, в дверь постучали. Вошёл Клык, а с ним — гонец. Незнакомый человек в добротной, но потёртой дорожной одежде, с нашивкой Гильдии торговцев Механоса на рукаве.

— Госпожа Айрин, — гонец поклонился. — Я от Рагнара, главы Гильдии. У меня послание.

Он протянул запечатанный свиток. Айрин взяла, сломала печать, развернула. Пробежала глазами по строкам, и лицо её помрачнело.

— Что там? — спросил Клык.

Айрин протянула ему свиток. Клык прочитал вслух:

— «Совет Десяти готов поддержать вас продовольствием и оружием. Взамен — торговый договор, по которому все артефакты Древних, найденные вами, поступают в распоряжение Гильдии на эксклюзивной основе».

— Вот сволочи, — выдохнул Клык. — Пользуются моментом.

Айрин молчала, глядя на свиток. В голове крутились мысли. Лекс ушёл в самое пекло. А тут — это.

В комнату вошёл Эрвин. Старый ингриец, услышав разговор, остановился у стены.

— Ты должна решить сама, — сказал он тихо. — Но помни: любой договор — это уступка. Вопрос в том, насколько она оправдана.

— Если мы откажемся, — Айрин заговорила, и голос её звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение, — они могут перекрыть поставки. Люди начнут голодать. Если согласимся — отдадим всё, что Лекс найдёт. Все технологии, все знания — в руки торгашей.

— Выбор не из лёгких, — кивнул Эрвин.

Айрин посмотрела на свиток, потом на дверь, за которой скрылся Лекс.

— Я подпишу, — сказала она наконец. — Но с условием. Половина артефактов остаётся у нас. И право первой продажи — только после того, как мы сами решим, что можно продавать, а что — нельзя. Если они не согласятся — пусть давятся своим зерном.

Клык ухмыльнулся.

— Айрин, ты — настоящая королева. Торгуешься, как гоблин на базаре.

Она усмехнулась в ответ, но в глазах её осталась тревога.

— Передай Рагнару, — сказала она гонцу, — что я подумаю. Ответ дам через три дня. Пусть ждут.

Гонец поклонился и вышел.

Айрин снова посмотрела на дверь.

— Возвращайся, Лекс, — прошептала она одними губами. — Очень прошу, возвращайся. Мне без тебя не справиться.

Эрвин положил руку ей на плечо.

— Справишься, дитя. Ты сильная. Он в тебя верит.

— Я знаю, — ответила она. — Но без него... без него всё это не имеет смысла.

За стенами базы, в горах, медленно ползли тучи. Где-то там, в темноте тоннелей, Лекс и Кор-Дум шли к Старому Городу. Шли за надеждой. Шли за спасением. Шли за Грымом.

А здесь, в командном центре, Айрин осталась одна принимать решения, от которых зависели жизни тысяч людей.

___________________________________________________

Мне очень интересно: чей образ отозвался вам больше всего? Чья судьба заставила переживать, чья стойкость вдохновила? Жду ваших ответов в обсуждении.

Если вам понравилось — поддержите автора лайком и подпиской. Впереди финальная глава и новый том серии, ваша поддержка вдохновляет продолжать.

Глава 30. Голос из темноты

Месяц Ингвар, 2001 г. Э.С. Время: несколько дней после событий главы 29 Место: Древние тоннели под Красными горами, на подходе к Старому Городу

Тьма здесь была другой.

Грым едва открыл глаза — сразу ощутил: это была не та вязкая, давящая темнота нижних уровней, к которой он привык за месяцы одиночества. Здесь мрак был наполнен. Он пульсировал в такт дыханию древних машин, переливался глубинными оттенками синего и фиолетового, которые глаз улавливал лишь краем, чтобы тут же потерять в следующее мгновение.

Зал Пробуждения дышал.

Грым сидел на холодном полу, прислонившись спиной к постаменту, на котором покоился мёртвый кристалл. Тот самый, что передал ему знание. Тот самый, что показал ему правду о происхождении рас, об Эфирной Чуме, о цене, которую заплатили Изначальные за спасение мира.

Голова раскалывалась. Перед глазами всё ещё вспыхивали образы — города, парящие в небе, лица Террексов, их глаза, полные мудрости и боли, и тот последний, что обернулся перед тем, как лечь в саркофаг, и посмотрел прямо на него. Сквозь тысячелетия.

— Ты пришёл... я знал... — прошептал Грым одними губами, повторяя слова Древнего.

Писк, дремавший у его ног, встрепенулся, замигал единственным глазом. Дроид, собранный из кусков, выходил из режима экономии энергии медленно, с помехами, но когда его манипулятор коснулся ноги Грыма, в этом прикосновении было столько тепла, сколько может быть только у существа, которое боится потерять друга.

— Друг... ты... оч... нул... ся... — прохрипел Писк.

— Очнулся, — Грым погладил холодный металл. — И теперь я знаю, куда нам идти.

Он поднялся, пошатнулся — ноги затекли, мышцы ныли. Сколько он просидел здесь, переваривая знание? Час? День? Трое суток? Время в этих залах текло иначе, подчиняясь не солнцу, а ритму древних механизмов, гудевших где-то глубоко внизу.

Писк заковылял рядом, его манипуляторы нервно подёргивались.

— Опас... ность... — прошелестел он. — Мно... го... систем... ак... тив... но...

— Знаю, — кивнул Грым. — Но мы должны ждать. Они придут.

— Кто?

— Отец. И Лекс.

Он сказал это и вдруг понял, что верит в это так же твёрдо, как в то, что камень — твёрдый, а огонь — горячий. Знал, что они ищут его. Знал, что не бросили. Знал, потому что видел это в том знании, что впитал вместе с эфирной пылью. Лекс спускался за ним. Обвал отрезал путь, но он пытался.

— Они идут, Писк. Мы дождёмся.

Дроид замигал часто-часто, словно кивая, и прижался к его ноге.

Грым сел на пол, прислонился спиной к холодному камню и закрыл глаза. В голове, как на голограмме, разворачивалась карта. Сектор 7-Г. Главное материальное хранилище. Там, в герметичных контейнерах, покоилось оружие, способное ранить богов. «Звёздное железо».

— Я покажу вам, — прошептал он в темноту. — Только придите. Пожалуйста.

Тьма молчала. Только гудели машины, да где-то далеко, в глубине коридоров, слышался едва уловимый шорох — древние системы проверяли периметр, реагировали на присутствие живого существа.

Грым ждал.

И верил.

Тоннель тянулся бесконечно.

Лекс шёл третьим, сразу за Кор-Думом, который нёс в руке кристальный фонарь. Свет выхватывал из темноты куски стен, покрытые барельефами — фигуры коренастых существ с тяжёлыми молотами, те самые Террексы, предки дворфов. Они смотрели на идущих пустыми каменными глазами, и в их застывших лицах не было ни угрозы, ни привета — только равнодушие вечности.

Сзади, метрах в десяти, ритмично посапывала Серафима. Жрица вызвалась идти сама, сказав, что её место — там, где нужна вера. Лекс не спорил. После той ночи, после её амулета и её слов, он чувствовал себя в долгу перед ней. И в то же время — благодарным. Безмерно.

За Серафимой шли двое добровольцев — Прохор и Демид. Молчаливые, сосредоточенные, готовые ко всему.

Лекс думал об Айрин.

В кармане куртки, у самого сердца, лежал маленький лоскут ткани. Он сам не заметил, как оторвал его от её рубашки сегодня ночью, когда она уснула у него на плече. Просто сунул в карман, повинуясь какому-то древнему, почти животному инстинкту — взять с собой частичку дома, запах, тепло.

Пахло от лоскута травами, дымом и ею. Тем неуловимым, что делало её Айрин.

Лекс сжал ткань в кулаке, чувствуя, как от этого прикосновения становится легче дышать в этой каменной могиле.

— Командир, — окликнул его Кор-Дум, не оборачиваясь. — Тут развилка. Куда?

Лекс подошёл, активировал эфирное зрение. Боль привычно кольнула висок. Перед глазами вспыхнули линии — левый тоннель пульсировал ровным, спокойным светом, правый — тревожно-красным.

— Налево, — сказал он.

Кор-Дум кивнул и шагнул в темноту.

Серафима догнала Лекса, поравнялась.

— Ты как? — спросила тихо.

— Нормально, — ответил он. — Думаю.

— Об Айрин?

Он покосился на неё. В свете фонаря её лицо казалось бледным, почти прозрачным, но глаза горели тем особенным огнём, который он видел у неё только в самые трудные минуты.

— И о ней тоже.

— Она дождётся, — сказала Серафима просто. — Такие, как она, умеют ждать.

— А такие, как я? — усмехнулся Лекс.

— Такие, как ты, умеют возвращаться. — Она посмотрела на него долгим взглядом. — Я молюсь за тебя. Каждую минуту.

— Спасибо, — ответил он, и в этом слове было больше, чем просто благодарность.

Они шли дальше молча. Только шаги, гулко отдающиеся под сводами, да редкое шипение кристаллов в фонарях нарушали тишину.

Через час тоннель начал расширяться. Стены стали гладкими, отполированными до зеркального блеска, и на них, вделанные прямо в камень, пульсировали голубоватым светом длинные полосы — силовые кабели, работающие до сих пор.

— Мы близко, — сказал Лекс. — Архитектор говорит, уровень доступа повышается.

Они вышли в огромный зал. Высокий потолок терялся где-то в темноте, но стены слабо светились ровным, белым светом. Вдоль стен, ровными рядами, стояли саркофаги. Те самые. Прозрачные, матовые от времени, и в каждом — фигура.

Террексы. Аэтерии. Саракко. Вердианты. Все они спали здесь, законсервированные на века, хранящие свои тела, но утратившие души.

Кор-Дум замер, глядя на один из саркофагов. Внутри, за толстым стеклом, покоился дворф. Настоящий дворф — коренастый, с густой бородой, сжимающий в руках молот. Только черты лица были... другими. Более совершенными, более правильными.

— Террекс, — прошептал Кор-Дум. — Мой предок.

— Да, — тихо ответил Лекс. — Они все здесь.

Дворф долго смотрел на застывшую фигуру. Потом перекрестился — широко, размашисто, по-дворфийски — и пошёл дальше.

— Потом, — сказал он глухо. — Сначала Грым.

Они миновали зал, вошли в узкий коридор, потом в следующий зал, поменьше. И здесь Лекс увидел их.

Три дроида. Не такие, как те, что напали на них в бункере. Эти были крупнее, массивнее, с бронированными корпусами и множеством манипуляторов, заменённых на острое оружие. Они стояли неподвижно, прислонившись к стене, и только редкое мигание индикаторов выдавало, что они ещё живы. Или не совсем живы — находятся в режиме ожидания.

— Охрана, — выдохнул Демид, вскидывая арбалет.

— Тихо, — Лекс поднял руку. — Они не активны. Пока.

Он активировал эфирное зрение, всмотрелся в структуру дроидов. Их программы были повреждены, связь с центральным ИИ отсутствовала, но базовые протоколы защиты — целы. Если они издадут слишком много шума, если кто-то из них споткнётся и заденет стену...

— Идём медленно, — сказал Лекс. — Шаг за шагом. Не шуметь.

Они двинулись вдоль стены, стараясь ступать бесшумно.

Серафима, шедшая за Лексом, почувствовала, как сердце заколотилось где-то в горле. В висках застучала кровь. Она сжала амулет Бога-Механизма до боли в пальцах и мысленно взмолилась: «Пожалуйста... если Ты слышишь... дай мне силу. Защити их. Сделай так, чтобы они не проснулись». Она попыталась сосредоточиться, представить, как тепло разливается по телу, как оно готово выплеснуться наружу, окутать отряд защитным куполом, как тогда, в лазарете. Но ничего не произошло. Только холодный металл амулета под пальцами и гулкая пустота внутри. Дар молчал. Он не приходил по заказу.

Она стиснула зубы и заставила себя дышать ровно. Её дело сейчас — просто идти и не шуметь.

Дроиды не реагировали. Только один, самый большой, чуть повернул голову, когда они проходили мимо, и его красный глаз на мгновение мигнул — и погас.

Лекс выдохнул только когда они миновали последнего.

Впереди была дверь. Огромная, метра четыре в высоту, из тёмного металла, на которой светились символы на языке Древних. Лекс подошёл, приложил браслет к панели. Та мигнула, засветилась голубым, и дверь медленно, с протяжным скрежетом, поползла в сторону.

Из прохода пахнуло сухим, стерильным воздухом.

— Зал Пробуждения, — сказал Лекс. — Мы на месте.

Они вошли.

Свет здесь был мягким, рассеянным, исходил откуда-то из-за панелей в стенах. Зал был круглым, с высоким куполообразным потолком, расписанным сложными узорами, которые переливались и двигались, создавая иллюзию звёздного неба.

В центре, на невысоком постаменте, лежал огромный кристалл. Мёртвый, потухший, но всё ещё хранящий слабый отблеск былого величия.

А у подножия постамента, спиной к ним, сидела маленькая фигурка.

Кор-Дум замер. Рука его, сжимавшая молот, дрогнула.

— Грым... — прошептал он одними губами.

Фигурка не шевелилась. Только лёгкое движение плеч — дыхание — выдавало, что она жива.

Кор-Дум шагнул вперёд. Потом ещё один. Голос его сорвался:

— Грым! Сынок!

Фигурка вздрогнула. Медленно, словно во сне, повернула голову. В свете зала Лекс увидел лицо — осунувшееся, бледное, с тёмными кругами под глазами и въевшейся в кожу пылью. Но глаза — глаза горели. Тем самым огнём, который бывает только у тех, кто прошёл через ад и не сломался.

— Отец? — голос Грыма прозвучал хрипло, с присвистом. Он не верил. Боялся поверить, что это не очередная галлюцинация, не игра эфира, не насмешка проклятого города. — Отец, это... это правда ты?

— Я, сынок. Я.

Кор-Дум бросился к нему. Тяжёлые шаги дворфа гулко отдавались под сводами, но он не слышал ничего, кроме биения собственного сердца. Он упал на колени перед сыном, схватил его в охапку, прижал к груди так сильно, словно боялся, что тот снова исчезнет.

Грым замер на мгновение, а потом разрыдался. Уткнулся лицом в отцовскую бороду, в пропахший дымом и металлом фартук, и плакал — громко, навзрыд, сотрясаясь всем телом.

— Я знал... я знал, что вы придёте... — всхлипывал он сквозь слёзы. — Я ждал... каждый день... каждую ночь... я думал, что сойду с ума... но я знал...

— Тише, тише, сынок, — Кор-Дум гладил его по голове, по спутанным, давно не мытым волосам, и по его собственным щекам текли слёзы. — Я здесь. Я пришёл. Прости, что так долго... прости...

Лекс стоял в стороне, чувствуя, как ком подступает к горлу. Рядом с ним, прижавшись к стене, стояла Серафима и молча молилась. Её губы шевелились, но слов не было слышно — только тихий, едва уловимый шёпот.

Прохор и Демид отвернулись, делая вид, что рассматривают стены. Они тоже смахивали слёзы — украдкой, чтобы никто не видел.

Наконец Грым отстранился, вытер лицо грязным рукавом и посмотрел на Лекса. В его глазах, воспалённых, но таких живых, мелькнуло что-то — благодарность, радость, и ещё что-то, чему Лекс не мог подобрать названия.

— Лекс... — голос Грыма сорвался, но он справился. — Ты пришёл. Я знал, что ты придёшь. Архитектор... он показал мне... ты спускался за мной. Ты пытался.

— Пытался, — кивнул Лекс. — Но обвал... прости, что не сразу.

— Ты здесь. — Грым улыбнулся сквозь слёзы. — Это главное.

Он поднялся, пошатнулся, опираясь на отца, и вдруг замер. В глазах его мелькнуло напряжение.

— Я знаю, — сказал он. — Я знаю, где оружие против богов. «Звёздное железо». Оно в секторе 7-Г, в главном хранилище. Архитектор Нулевой показал мне путь.

— Ты говорил с ним? — удивилась Серафима.

— Не просто говорил. — Грым коснулся амулета на шее — той самой фигурки молота, подарка отца. — Он... он вошёл в меня. Показал всё. Происхождение рас, Эфирную Чуму, Изначальных... Я видел города, парящие в небе. Видел, как они умирали. Видел, как создавали орков и гоблинов. — Он замолчал, сглотнул. — Это было страшно. Но теперь я знаю правду.

Кор-Дум сжал его плечо.

— Ты справился, сынок. Ты молодец.

— Мы должны идти, — сказал Грым. — Сейчас. Пока системы не проснулись окончательно. В городе есть и другие... спящие. Если мы будем неосторожны, они могут активироваться.

— Кто? — спросил Лекс.

— Стражи. Древние боевые големы. И не только они. — Грым понизил голос. — В глубине, в секторе 9-А, есть зал, где хранятся законсервированные биоконструкты. Если они проснутся...

— Не проснутся, — твёрдо сказал Лекс. — Мы будем осторожны. Веди.

Грым кивнул и, прихрамывая, двинулся к выходу из зала. Кор-Дум шёл рядом, поддерживая сына под руку и не веря своему счастью.

У двери Грым обернулся.

— Писк, — позвал он. — Идём.

Из-за постамента выкатился маленький дроид. Он ковылял на трёх манипуляторах, его единственный глаз мигал часто-часто, а из динамика доносилось радостное попискивание.

— Друг... друг... идём... вмес... те...

Лекс улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему, тепло.

— Пошли, — сказал он. — Нас ждёт работа.

База. Смотровая площадка.

Айрин стояла, вцепившись в холодный камень перил, и смотрела в темноту тоннеля, уходящего в недра горы. Там, за много миль каменных коридоров, сейчас шёл Лекс. Шёл к Грыму. Шёл к оружию. Шёл, возможно, навстречу смерти.

Ветер трепал её волосы, бросал в лицо колючую снежную крупу, но она не чувствовала холода. В руке она сжимала цепочку — его цепочку, с Земли, которую он отдал ей сегодня ночью. Металл нагрелся от её тепла, и казалось, что сквозь него она чувствует его самого.

Где-то внизу, во внутреннем дворе, кипела жизнь. Люди таскали ящики с припасами, точили оружие, проверяли доспехи. Готовились к возможной атаке. Кто-то пел — тихо, протяжно, ту самую песню о свободе.

Айрин не слышала их. Она смотрела в темноту и ждала.

Шаги за спиной она услышала, но не обернулась.

— Госпожа Айрин, — голос был запыхавшимся, взволнованным.

Она обернулась. Лаэрон.

Полуэльф стоял в двух шагах, тяжело дыша, сжимая в руке какой-то свёрток. Одежда его была в дорожной пыли, на лице — капли пота, смешанного с грязью.

— Лаэрон? — удивилась Айрин. — Ты вернулся?

— Где Лекс? Мне нужно срочно...

— Лекс ушёл, — перебила она. — В Старый Город. С Кор-Думом и Серафимой.

Лаэрон выдохнул, провёл рукой по лицу.

— Проклятье... Я опоздал.

— Говори мне, — твёрдо сказала Айрин. В её голосе вдруг проступила та самая королевская стать, которую она унаследовала от отца. — Что случилось?

Лаэрон посмотрел на неё долгим взглядом, потом кивнул.

— Мой дом, дом Силь`Верен, готов к союзу, — сказал он. — Отец согласен поддержать вас. Но...

— Но? — Айрин нахмурилась.

— Они требуют, чтобы ты, Айрин, признала власть короля Ингрии над собой. — Лаэрон говорил быстро, словно боясь, что не успеет. — Они не доверяют Лексу. Для них он чужак, пришелец из другого мира. Они хотят иметь дело с тобой. С кровью королей.

Айрин молчала, переваривая информацию.

— И ещё, — продолжил Лаэрон. — В Совете Десяти не всё гладко. Рагнар хочет слишком многого. Он требует эксклюзивных прав на все артефакты, что вы найдёте. Некоторые члены совета против, но он давит. Если вы согласитесь на его условия, он может стать вашим главным союзником. Или врагом — если откажете.

Айрин сжала цепочку в кулаке. Мысли метались, как затравленные звери. Лекс ушёл. Она осталась одна. И теперь на её плечи ложилась вся тяжесть дипломатических интриг, от которых зависели жизни тысяч людей.

— Я поняла, — сказала она наконец. — Спасибо, Лаэрон. Ты всё правильно сделал. Теперь иди, отдохни. Завтра будем думать.

— Но...

— Завтра, — отрезала она. — Сегодня я хочу побыть одна.

Лаэрон кивнул и, поклонившись, ушёл.

Айрин осталась стоять на площадке, глядя в темноту тоннеля. В руке она сжимала цепочку. Где-то там, в глубине, шёл Лекс.

Тоннель вёл вверх.

Лекс шёл, чувствуя, как с каждым шагом уходит напряжение. Позади остался Зал Пробуждения, позади — спящие стражи, которых им удалось не разбудить. Впереди — база, люди, Айрин.

Рядом с ним, прижимаясь к отцу, шёл Грым. Мальчишка вымотался, но держался, стараясь не отставать. Писк ковылял следом, его манипуляторы мелко подрагивали.

Кор-Дум молчал. Но в этом молчании было столько счастья, что Лекс чувствовал его кожей.

Серафима шептала молитву — благодарственную, за то, что всё обошлось. Она думала о том моменте у дроидов, о своей неудачной попытке призвать дар, и благодарила за то, что он не понадобился.

Прохор и Демид замыкали шествие, то и дело оглядываясь назад, словно боялись, что за ними погоня.

— Лекс, — вдруг сказал Грым. — Там, в Зале... я видел многое. Я знаю, что орки и гоблины — тоже творения Древних. Созданные из людей.

— Знаю, — ответил Лекс. — Архитектор рассказал.

— И что мы будем с этим делать?

Лекс задумался. Потом ответил:

— Ничего. Пока. Пусть живут своей жизнью. Если когда-нибудь они узнают правду... может быть, это поможет им понять, кто они. Но навязывать знание силой — не наш путь.

Грым кивнул.

— Я тоже так думаю.

Они шли дальше молча.

Айрин стояла на смотровой площадке, когда в темноте тоннеля мелькнул свет.

Сердце её пропустило удар.

Она вглядывалась, боясь дышать, боясь поверить, боясь, что это очередная иллюзия, игра уставшего разума.

Но свет приближался. И вместе с ним — шаги. Множество шагов.

Первым из тоннеля вышел Кор-Дум. Усталый, прокопчённый, с сияющими глазами. Рядом с ним, держась за его руку, шёл Грым. Живой. Целый. Улыбающийся.

А потом — Лекс.

Айрин рванулась к нему, забыв обо всём на свете. Она врезалась в него, обхватила руками, прижалась так сильно, что он охнул.

— Живой... — шептала она, уткнувшись лицом ему в грудь. — Живой...

— Живой, — ответил он, обнимая её. — И целый. И с Грымом. И с оружием. И с тобой.

Она подняла голову, посмотрела на него. В свете факелов её глаза сияли.

— Я так боялась...

— Я знаю. — Он поцеловал её в лоб. — Но я вернулся. Как обещал.

Она вытерла слёзы и вдруг заметила, что сжимает в кулаке его цепочку.

— Твоя... — начала она.

— Твоя, — поправил он. — Я тебе её отдал. Помнишь?

— Помню. — Она улыбнулась сквозь слёзы. — Но теперь она снова будет с тобой.

Она надела цепочку ему на шею. Металл лёг на кожу, и Лекс вдруг почувствовал себя целым. Будто всё это время ему не хватало именно этого — маленького, почти невесомого кусочка далёкой Земли. И её рук.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что ждала. За то, что верила.

Она прижалась к нему.

— Я всегда буду верить. Всегда.

Рядом с ними, чуть поодаль, стояли остальные. Кор-Дум обнимал Грыма, и по лицу старого дворфа текли слёзы — он даже не пытался их скрывать. Серафима молилась, глядя на них и улыбаясь. Прохор и Демид хлопали друг друга по плечам.

А в глубине тоннеля, в темноте, откуда они только что вышли, мелькнула тень. Маленький дроид, ковыляющий на трёх манипуляторах, замер на мгновение, глядя на эту картину своим единственным глазом. Потом, словно решив, что всё в порядке, развернулся и побрёл обратно — в темноту, к своим, к тем, кто ещё спал и ждал своего часа.

Ночь опустилась на базу тихо, уютно.

В главном зале горел костёр, и люди сидели вокруг, слушая рассказы Грыма о его приключениях в Старом Городе. Мальчишка рассказывал с жаром, размахивая руками, и глаза его горели тем особенным огнём, который бывает только у тех, кто прошёл через ад и вернулся.

Кор-Дум сидел рядом, положив тяжёлую руку ему на плечо, и слушал. Слушал и не верил своему счастью.

Лекс и Айрин сидели в стороне, прижавшись друг к другу. Они молчали, но в этом молчании было больше слов, чем в любых разговорах.

К ним подошёл Клык. Он коротко кивнул Лексу, но обратился к Айрин, понизив голос:

— Принцесса, — тихо сказал он, косясь в угол, где Радим и его люди сидели отдельной группой, тихо переговариваясь. — Радим и его люди что-то замышляют. Слишком тихие. Слишком много шепчутся. Надо бы присмотреть за ними.

Айрин перевела взгляд на ингрийцев. В её серых глазах мелькнула холодная решимость, та самая, что бывала у неё в минуты опасности. Она переглянулась с Лексом. Тот чуть заметно кивнул, давая понять, что слышал.

— Знаю, Клык, — ответила она так же тихо, но твёрдо. — Я видела их взгляды. Но сейчас у нас есть дела поважнее: Грым вернулся, оружие почти у нас, база должна готовиться к обороне. Пусть думают, что мы не видим. Им нужен только повод. Не дадим им его. Пока. Потом разберёмся.

Клык хмуро кивнул, но в его глазах мелькнуло одобрение. Королева мыслит правильно.

— Присмотрю за ними, — пообещал он и, бесшумно ступая, отошёл, растворившись в тенях зала.

Айрин снова прижалась к плечу Лекса, но он чувствовал, как напряжены её мышцы. Она не расслаблялась. Она училась быть правителем.

Грым, сидевший рядом с отцом, вдруг сказал:

— Я чувствовал вас через амулет, — пояснил он, когда Лекс взглянул на него. — Шёл навстречу, как мог. Хорошо, что вы не пошли другим путём — там бы вы напоролись на стражей. Тоннель слева был заселён дроидами.

Кор-Дум вздрогнул и крепче обнял сына.

— Кователь уберёг, — прошептал он.

— Что дальше? — спросила Айрин тихо.

— Дальше — война, — ответил Лекс. — Боги не простят нам того, что мы сделали. Эльфы не простят. Бароны не простят.

— Знаю.

— Но теперь у нас есть оружие. И знания. И Грым. — Он улыбнулся. — И ты.

— И ты.

Она поцеловала его в щёку и положила голову ему на плечо.

Где-то там, за горами, в Стальном Шпиле, собиралась армия. Где-то там, в Чертогах Нергал, просыпалась Тьма. Где-то там, в лесах, плели интриги старейшины. Где-то там, в степях, выступали в поход дракониды.

Но здесь, у этого костра, было тепло. Было спокойно. Было Дома.

Лекс сжал в руке цепочку на шее — тёплую, живую, настоящую — и закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Новая война. Новая жизнь.

Но сегодня они были вместе.

И это было главным.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

_________________________________________________________________________________________

Третья книга цикла: https://author.today/work/571005

Послесловие

Дорогой читатель.

Ты дочитал вторую книгу. Ты прошёл с Лексом через Ущелье Скорби, стоял у трёхсот двенадцати могил, видел, как зажигаются Тысяча огней, и чувствовал холод, когда аватар Нергал коснулся стен базы. Ты знаешь: война не кончена. Боги сбросили маски.

Но есть вещи, о которых я умолчал, О том, что́ на самом деле увидел Грым в Гнезде. О том, чей голос отозвался Серафиме в её молитве. О том, какой ключ Лекс унёс с собой после гибели Вэл'Шана. И о том, что́ ждёт их всех там, куда не ступала нога смертного уже тысячи лет.

Третья книга, «Гнев богов», уже в работе. Она будет жёстче. Темнее. Ближе к звёздам — и к той бездне, что прячется за ними.

Вы узнаете: — Почему Нергал боится не только Лекса, но и своей собственной тени. — Кто на самом деле стоит за «Богом-Механизмом». — Какую цену заплатят те, кто решился идти до конца.

И да. Кое-кто вернётся. Но не все.

Если вам понравилось подпишитесь, оставьте комментарий, и жмякните на сердечко вам не трудно автору приятно и понятно что он не пишет в пустоту.

Третья книга станет доступна в нашей библиотеке сразу после завершения чтения вами послесловия.

А пока… берегите тех, кто рядом. И помните: даже боги когда-то были людьми.

Ваш автор.