Знак Огня 3

Глава 1

Снилось мне в ту ночь что-то очень хорошее, да и на душе впервые за долгое время было очень легко, так что проснулся я поздно, и проснулся с улыбкой на губах.

Я сначала потянулся до хруста, потом прислушался к себе и намылился было спать дальше, причём спать сном праведника, но затем с лёгким неудовольствием почувствовал в комнате чьё-то осторожное, затаённое присутствие.

— Привет, — повернув голову направо, я увидел три замерших мохнатых рожи, что сидели на полу рядком у противоположной стены, — с добрым утром всем! Как учёба? Или уже всё? А выпускной будет?

— Каникулы, — буркнул Никанор, во все глаза разглядывая меня. — И добрый день, утро кончилось давно.

— Каникулы — это хорошо, — подмигнул я Федьке, — каникулы — это просто замечательно. Отдыхать тоже надо.

— Сциэ́нциа эст потэ́нциа! — важным, хоть и писклявым голоском вдруг выдал он мне в ответ какую-то тарабарщину.

— Так! — я рывком сел и проснулся окончательно, — Федя, с тобой всё нормально? Никанор, ты мне его не сломал?

— Не сломал, — снова пробурчал тот, не отводя глаз от меня, — такого не враз и сломаешь, не переживай. Федя, объясни ему!

— Это на латыни, — смущённо признался Федька, — очень она мне нравится! А в переводе будет просто: знание — сила! И очень я теперь с этим согласен!

— Фу-у! — выдохнул я с большим облегчением, а потом решил встать, ведь всё равно спать мне никто уже не даст, будут тут сидеть и деликатно вздыхать наперегонки, так что ну их всех к чёрту.

— Это чего? — наконец перешёл к делу Никанор, кивая на мерцающее тусклым светом чужое сердце в кастрюльке, стоявшей под столом, у бесперебойника.

— Это? — посмотрел и я туда, — это, дядя, очень ценный алхимический ингредиент, в количестве ровно одна штука! Всё, как говорится, в дом, всё на пользу!

— Ты мне тут зубы не заговаривай! — наконец не выдержал и взвился Никанор, — ты где это взял, дубина стоеросовая? Ты откуда это приволок, рожа твоя наглая? Ты вообще что вчера ночью делал? Кому я велел сидеть тут безвылазно, кому?! Или тебе мои слова что — об стену горох?!

— Вот всё-таки не домыли мы тебя в тот раз, — укоризненно сказал я ему, — надо бы перемыть, рот особенно. Ты чего лаешься, Никанор? Или ты не рад меня видеть?

— Я требую объяснений! — подскочил он и топнул по полу лапой, — по праву наставника! Ответствуй, козья морда, ответствуй мне немедленно, где ты вчера был и что ты вчера делал!!!

— Ну-ка, кыш отсюда, — прервал я его, — все трое причём, одеваться буду. Потом зарядка, потом умываться, потом завтрак, или что, уже обед? Хорошо, вот после него и поговорим. И это, Никанор — да, я делаю это специально, вот был бы ты со мною вежлив, уже и рассказывать бы начал, а так нет.

Рожа у Никанора раздулась от негодования, глаза покраснели, он даже выше ростом стал, и я уже подумал, что сейчас начнётся скандал и мне придётся его утихомиривать, но нет, весь накопленный пар, как говорится, вышел в свисток. Дядька медленно выдохнул, потом решил плюнуть на пол, чтобы выразить свои чувства, потом, посмотрев на Федьку, передумал и, подчёркнуто обиженно развернувшись, гордо отправился к выходу, а Федька с Тимофеичем последовали за ним.

Старшина шёл последним, он обернулся на пороге, улыбнулся мне до ушей и показал большой палец, а я подмигнул ему в ответ. Пусть Никанор обижается, пусть бесится, пусть делает что хочет, но мне такие отношения между учеником и наставником не нужны. Я хочу жить в этом доме в радости и спокойствии, а если он этого не понимает, ему же хуже.

И я откинул с себя одеяло, ведь я и в самом деле немного стеснялся разгуливать перед ними в одних труселях, надел штаны и отправился во двор, заряжаться-умываться.

Солнце стояло примерно в зените, часов двенадцать, стало быть, уже есть точно, но жары не ощущалось, по небу плыли облака, и день был самым приятным, птички разные, опять же, бабочки всякие, и ещё сопящая тишина во дворе.

Тимофеич сидел и с правильным видом посматривал за забор, на свою зону ответственности, Федька кипятил чайник, Никанор, насупленно сгорбившись, буравил взглядом землю, я делал то, что наметил себе, и никто из нас не проронил и слова.

— Полный же подвал еды! — наконец робко пискнул Федька, когда я ненадолго заскочил в дом и вышел из него уже в рубашке и с коробкой лапши в руках, — картофель молодой, его есть надо! Овощи различные! Сало, зелень! И всё своё, со своего огорода, то есть, всё наше, поселковое, а за это денежки плачены!

— Возиться неохота, Федь, — ответил я ему, усаживаясь за стол в беседке и срывая обёртку с упаковки, — готовить — это на час минимум, так что пожалей Никанора, вон он, лопнет же скоро.

— А, ну да, — сориентировался тот, бросив виноватый взгляд на нашего общего наставника, — а только я бы и обед приготовил, кабы ты мне не воспретил!

— Воспрещаю и впредь, — копируя его тон, с улыбкой ответил я, заливая лапшу кипятком, — чай можно, кофе тоже, на стол накрывать помогай, продукты храни и береги, а готовить, Федь, мне и самому нравится. Надо будет — попрошу, не переживай.

— Демокра-ат! — с нескрываемым ехидством и сарказмом в голосе протянул Никанор, — и ещё для малых сих ну прямо отец родной! Посмотрим, надолго ли тебя хватит!

— Посмотрим, — пожал я плечами, — но на личного повара я пока не заработал. Ладно, приятного аппетита.

И я нарезал хлеб, намазал его маслом и, размешав лапшу, принялся есть. Федька же окинул критическим взглядом стол, потом вспомнил, что накрывать можно, и за пару минут натащил к чаю столько всего, что и десяток дореволюционных купчих вряд ли бы съели.

— Ладно, — выдохнул я, подтянув к себе большую кружку с чаем, — слушайте.

Домовые перебрались в беседку, не орать же мне о своих подвигах на весь двор, Никанор вообще залез на стол, хорошо хоть, не с ногами, а потому я шугать его не стал, Тимофеич и Федька примостились рядом, на лавке справа, и я начал рассказывать.

Сначала медленно и от того момента, когда я впервые увидел тётю Зину с сыном, не повышая голос и раскладывая воспоминания по полочкам, потом увлёкся, да и как тут не увлечься, до сих пор же потряхивало, в общем, к концу рассказа это был театр одного актёра.

Федька был самым благодарным слушателем, он иногда даже вскакивал на лавке на ноги и тряс кулачком, переживая вместе со мной все мои приключения заново, Тимофеич же, хоть и не отставал от него в эмоциях, всё же вёл себя более сдержанно, зато Никанор сидел на столе с видом даже не критика, а критикана, но в конце концов проняло и его.

— М-да, — протянул он, внимательно выслушав всё, — ох и Кеня, вот ведь рожа наглая да волосатая, вот тебе и ваше сиятельство. Говоришь, привет мне просил передать, когда торговался? Ну, за этот привет он мне ещё ответит, этого я не забуду, да.

— Коннор молодец, — не согласился с ним я, — без него пропали бы, ты это учти.

— Да кто ж спорит, — пожал плечами дядька, — повезло тебе с ним. Ведь без него взяли бы тебя ещё на мосту, издалека опутали бы чарами, не приближаясь, развеяли бы в воздухе снадобья дурманящие, да мало ли у них способов, и повязали бы, как бычка на верёвочке. Быстрота и натиск вас спасли, быстрота и натиск, ну да Кеня всегда такой был, ушлый да нахрапистый, это у него не отнять. Ему ведь всю жизнь только крыши серьёзной не хватало, не желал никто его к себе приближать, но теперь развернётся, да.

— А вообще что? — не выдержал я, когда Никанор замолчал и погрузился в раздумья, — что скажешь?

— А что тут скажешь? — пожал плечами тот, — достойно ответил, нагло и сильно, как подобает. Или ты хочешь, чтобы я тебя похвалил? Нет? Точно не хочешь? Тогда это, Федь, книжку принеси, ну, ту самую, про которую хозяин сказывал.

Федька глянул сначала на меня, я кивнул, и он испарился.

— А вообще, — сделал вид, что не заметил наших переглядываний Никанор, — поправка одна всё же есть. Тебе, Данила, надо тётю Зину эту, с сыном вместе, додавить, и додавить обязательно. Примерно в полное ничтожество, для наглядности и назидательности.

— А зачем? — удивился я, — мы им и так столько материального ущерба нанесли, а Коннор ещё и физического, что хватит с них.

— Не хватит, — не согласился со мной Никанор, — да и не в них самих дело. Ты пойми, что в Ночи ценится долгая и злая память, причём очень ценится, а с волками жить — по-волчьи выть. Пять лет прошло, десять, двадцать — тут чем больше, тем лучше, у нас сроков давностей нет. Ты их предупредил? Предупредил. Они не поняли? Не поняли. Так кто им виноват? И потом, самое главное, сумеешь ты их дожать, все тут же поймут, что причастность к тёмной стороне не спасает от тебя лично, не даёт защиты, и вот тогда многие призадумаются! Именно в этом дело, а не в той дуре вместе с отпрыском её, понимаешь? Конечно, Морозова это тоже соображает, но ты неожиданно!

— Ну, не знаю, — тётя Зина с сыном были мне до того противны, что связываться откровенно не хотелось, — да и потом, может, заставили её?

— Конечно, заставили, — и Никанор посмотрел на меня, как на дурачка, — ну не она же сама всё это придумала! Но только это как раз тот самый случай, когда разбираться не надо, понятно тебе? Виновна — получи! А-а-а, об стену горох, чистоплюй несчастный, ладно, давай сюда книгу, посмотрю, может, кого знакомого увижу.

И Федька вновь, дождавшись моего кивка, только после него сунул книгу дядьке в руки, и вновь Никанор сделал вид, что ничего не заметил.

— М-да, — минут через пять протянул он, я за это время успел допить чай и доесть шоколадку, — поредело народонаселение наше, и поредело значительно. Новых двое всего, и специальность у них не ахти какая, за тридцать лет — маловато будет.

— Ну, там не все осмелились, — припомнил я не ставшие заходить компании, а ещё какого-то Михалыча, что начал скрестись в ворота откровенно поздно, — где-то треть за забором осталась.

— Треть за забором, — кивнул мне Никанор, — половина вообще из дому не вышли, но всё равно мало. А ещё — не вижу я тут некоторых, что не утерпели бы и обязательно ввязались, там шило в заднице не ничуть не меньше Коннорова. Плохой это признак.

— Может, переехали, — пожал плечами я, — не нагнетай. И ты что, всех в этой книге знаешь?

— Переехали, ага, — буркнул Никанор, листая страницы книги уже в обратном порядке, — с этого света на тот. А знать почти всех знаю, что тут такого, но мне сейчас больше интересны те, кто жив остался и записаться не пожелал, спросить бы лично их — чего это они? Опутали, долгами повязали, ко злу склонили — что именно с ними случилось? Не всех, конечно, основных только, потому что такие расспросы, с залезанием в душу — дело долгое, и дело нудное, да и откровенничать никто не будет, люди редко откровенно рассказывают, как именно они лужу сели… Ух ты, а ей уж сто восемьдесят?

— Не до этого пока, — покачал головой я, представив себе всё это, — жили они без меня тридцать лет — и ещё поживут, ничего с ними не случится, тем более что договор заключен, вот и пользуйтесь. Да и не сумею я в жерло каждому заглянуть, там-то, поди, хитрее меня все, и намного.

— Это да, — признал Никанор, — и хитрее, и просто опытнее. Они и жили подольше, и видели побольше, это уж точно. Рановато тебя ещё к ним выпускать, рановато, тут ты прав. Да даже и потом, на будущее — без меня или без Коннора, или, на худой конец, без Марии, в одного — лучше уши не развешивай, не надо. И это я в основном про тех говорю, кто записаться не пожелал, но даже и с записавшимися — будь осторожен.

— Договорились, — легко согласился я, — личную аудиенцию никому назначать не буду, только чтоб ты, Маша или Коннор были рядом, а там посмотрим. Ладно, если с этим всё, что дальше делать будем?

— Сейчас или вообще? — спросил Никанор, закрыв книгу и сунув было её Федьке, но я сделал знак оставить её на столе.

— Сегодня, — пришлось уточнить мне, — завтра я работаю.

— Тогда трофей твой будем к делу пристраивать, — решил дядька, — но по углам участка уже, надо территорию укрепить сугубо, в этом случае и дому много чего перепадёт тоже. А потом, помечтать ежели, и на улицу замахнуться можно, да не на одну, там уже частить не надо, и на околицу, и на весь посёлок.

— Такие себе мечты, — поёжился я, — опасные. Лучше уж своими силами.

— Там видно будет, — решительно ответил Никанор и спрыгнул со стола, — ладно, пойду готовиться, ближе к сумеркам и начнём. Федь, давай за мной, помогать будешь. Тимофеич, на тебе четыре шурфа снаружи ограды, по всем четырём углам, в половину черенка вон тех грабель глубиной.

— Сделаю, — солидно кивнул ему старшина, и наставник с учеником исчезли, хоть Федька и порывался было со стола убрать, но Никанор, глянув на меня, очень ехидно запретил ему это делать.

— Ну, а у тебя как дела? — повернулся я к старшине, — чего не рассказываешь?

— У меня, — усмехнулся Тимофеич, — когда рассказывать нечего, то это лучше всего. Тихо всё, княже, тихо и мирно, прямо идиллия, а не обычная сельская жизнь.

— Хорошо тебе, — улыбнулся я, — ну что, пойдём ямы копать?

— Не надо, — отказался Тимофеич, — и без тебя есть кому управиться. Давай лучше со стола помогу убрать.

— Тоже не надо, — помотал головой я, — посижу ещё, позвоню кое-кому, книжку вон полистаю, так что пусть пока всё лежит на месте.

— Звонить? — насторожился старшина, а потом опасливо кивнул на стол, — этим? А зачем? Ты ж Никанору обещал без него не…

— Родным звонить, — перебил я его, — пусть они меня лет пять как не любят, но беспокоятся же, наверное. Ещё хозяину этого дома звонить, вот как ты думаешь, на себя владение оформлять надо или нет? Электричество, опять же, куда без него, я ведь к Ольге всего на неделю-другую напросился.

— А, это! — с облегчением выдохнул Тимофеич, — это да, это надо! И поспеши, княже, а то вдруг он кому другому дом запродать захочет! Смотри, какой он у нас уже стал! На дело пошли те два мешка цемента и кое-что ещё!

Я повернулся и увидел, что да, дом стал выглядеть опрятнее, изменения не бросались в глаза, но исчезли кое-какие поверхностные трещины, очистились кирпичи, выровнялись кладочные швы, высохли застарелые сырые пятна на отмостке, подновились деревянные детали, окна первого этажа сияли белизной рам и чистотой стеклопакетов, да и двор стал выглядеть лучше, исчезли грязь и мусор, в общем, домовладение уверенно набирало цену продажи.

Так сразу и не скажешь, в чём именно разница, но по сравнению с тем, что было — небо и земля.

— Сильно пока не увлекайтесь, — не пропустил я мимо ушей слова Тимофеича про кое-что ещё, помимо цемента, пущенное на ремонт, — и кто ж это дом перед покупкой ремонтирует! А ну как вдруг продавцы приедут!

— Ой, — сообразил старшина, — но ты тогда поспеши, княже, поспеши, потому как не объяснишь же это ему! Дому, я имею в виду! Обидится, да и всё!

— Придётся поспешить, — кивнул я, — пока мы с вами ещё процентов пятьдесят к цене не прибавили! Ладно, не бери в голову, всё нормально!

Тимофеич тут же испарился от греха подальше, а я взял в руки телефон, в который вчера перед сном воткнул ещё симку от Коннора, с моим прежним номером, да добавил туда же старую учётную запись, вот из облака все старые контакты и подтянулись, очень удобно.

— Да ну на! –тут же, вместо здрасьте, выдал мне в трубку Саныч, — Даня, это ты? Это точно ты? И говори смело — я, если что, дома один.

— Это я, — и я улыбнулся непонятно кому, — привет, бугор.

— Та-ак! — слышно было, как бригадир с кряхтением куда-то основательно усаживается, — ну рассказывай, что ты там натворил да куда пропал. Наделал ты, Даня, дел и себе, и нам, и всему заводу!

— А завод тут причём? — удивился я, — ну, исчез я, так ведь производству это всего лишь неприятно, но не смертельно же.

— Если б ты знал, как нас всех трясли, — объяснил Саныч, — всякие разные, которые тебя искали, ты бы таких вопросов не задавал. И меня, и бригаду, а пуще всего твоё непосредственное начальство. Техдир, говорят, потом у кадровички над плечом стоял и руки потирал, когда тебя по восемьдесят первой статье увольняли, за прогулы, стало быть. Улыбался, собака, аж до ушей! Хоть так, да плюнул вслед! Я ему говорил, что не надо, что так не поступают, что не так просто всё, что случилось что-то с тобой, и плохое случилось, вон, и квартира сгорела, и сам исчез, и жена куда-то делась, хотя видели её потом, но он, баран, упёрся и ни в какую!

— Неприятно, — пожал плечами я, — но ожидаемо, чего уж теперь. Так что хрен с ними обоими, и с техдиром, и с кадровичкой этой, вот же мымра противная. Очень бы я, Саныч, хотел к печам вернуться, но уже, наверное, не смогу. А с женой я развожусь, давно надо было это сделать, ну да ты в курсе.

— Ты давай поподробнее, — посоветовал мне бригадир, — если секрета нет, конечно. И желательно с самого начала.

— Потом, — я вдруг понял, что надо бы мне легенду продумать, и продумать тщательно, а сделать это прямо сейчас я не смогу, — потом расскажу, Саныч. И я тебе не просто так, я тебе по делу звоню.

— Давай, — подобрался тот, — чем смогу — помогу! Тебе, наверное, денег надо?

— Нет, — успокоил его я, — дом твой купить хочу. На том берегу который.

— А я знал, где ты прячешься! — радостно сказал мне Саныч, — хотя как знал — догадывался! И Славка тоже! Ты, кстати, историю мою с этим домом знаешь же? Я ведь его просил тебе рассказать!

— Знаю, — подтвердил я, — и нет там никакой истории, не придумывай. Через те места уже орда грибников прошла, потом столько же по ягоды и на рыбалку, да и я сам походил по лесу — нет там ничего. Было бы что-то такое в округе, да даже хотя бы километрах и в десяти — давно бы уже пацаны или собаки нашли.

— Вот и я о том же, — с облегчением признался мне Саныч, — если здраво рассудить — лежал бы он тогда на месте, сволочь! Но видел бы ты, Даня, во что он дом превратил — добавил бы!

— Скорее всего, — кивнул я, — ну так что — продаёшь? А то я тут обжился уже и полезными знакомствами обзавёлся, не хотелось бы менять место.

— Да отчего же не продать? — обрадовал меня Саныч, — можно и продать. Кому другому ещё лет пять, а то и десять бы не продал, а тебе запросто. Только ты, Даня, не обижайся, но скидку большую мне тебе жена не даст сделать. Хотя, если скажу, что ты туда от своей убежал, то всё может быть, очень уж она твою Алинку не любит.

— Скидку большую не надо, — успокоил я его, — рассрочку надо. Нет у меня всей суммы, только на первоначальный взнос. И в банк не пойду, готов я только на проживание с последующим выкупом, знаешь же этот способ?

— Знаю, — подтвердил Саныч, — нам подходит, оформим договор, всё честь по чести. А что до цены, так я ж тебе говорил вроде бы уже, нет?

— Не помню, — я не стал ему помогать, — скажи точно.

— Блин, — даже отсюда почувствовалось, как Саныч схватился за голову, — ну, так смотреть ежели, то хорошие, жилые дома на первой линии, в зависимости от состояния, миллионов от семи-восьми и до совсем уж диких денег стоят на продажу, но стоят годами, я знаю, жена моя постоянно это дело мониторит. Вообще без движения, представляешь? Чуть дальше уже пять-шесть просят, но это ещё когда соседи кругом есть. А вот так, как у меня, в чистом поле, точнее уже в зарослях, то ниже пяти. Сосед мой по гаражу там на шестнадцатой линии дом имеет, и вот он за пять лимонов его уже лет десять продаёт, теперь до четырёх опустил, но никому нафиг не надо, ни одного звонка, ну да там и дом такой, весь облезлый, из шлакоблоков. А ещё, если уж совсем честно, то там, на этих дачах, дома покупают не из-за состояния или ремонта, а больше по собственной придури, и то очень редко. Я вот с председателем общаюсь иногда, и могу точно тебе сказать, что ты в этом году будешь первым и единственным покупателем. Так что мы с женой посовещались, я ведь и ей всё про пропавшего сторожа рассказал, а потом решили, что мечтать не вредно, но если кто из своих предложит три с половиной или даже три, то мы согласимся. С неба же упало, не сами строили, да и избавиться от него охота, чтоб ему. Так что ровно три, Даня, и, если бы не рассрочка, скинул бы больше. Не много?

— Нет, — не покривил душой я, — в самый раз. Объявления в интернете смотрел, с ценой согласен. Конечно, тут и за пятьсот-восемьсот тысяч можно купить, но то такие халупы, гнилые же насквозь, а твой дом хороший.

— До слёз жаль, — вдруг признался Саныч, — но не сам дом, чёрт с ним, а все те мебеля, что та гнида пропила. Ох и мебеля там были, ох и мебеля! А инструмент какой там был, Даня! С ними я у тебя дороже бы запросил, ну или жена заставила их вывезти ещё в том году. А так, за голую коробку, да без половины окон — точно нормально?

— Точно, — успокоил я его, — хорошая коробка. Такая у города, на том берегу, много больше бы стоила. Ладно, мне пока туда соваться не желательно, надо подумать, как всё это провернуть, договор там подписать, да и деньги-то у меня здесь. Хотя чего думать, есть у меня человек со всеми моими доверенностями, вот он и займётся.

— Точно доверенный? — засомневался Саныч, — или, может, мне к тебе приехать?

— Если хочешь, приезжай, — предложил я ему, — рад только буду, а человек точно доверенный, ты уж мне поверь.

— Тогда не поеду, — решил бригадир, — ну его, этот дом, к чёрту. Может, потом как-нибудь, в гости, на шашлыки там или на рыбалку. А у меня сейчас и работы валом, и на даче борьба за урожай полным ходом идёт, некогда мне.

— Смотри, — засмеялся я, — потом приедешь, посмотришь, как я обжился, и передумаешь.

— Не-не-не, — Саныч был серьёзен, — ну его к чёрту! И не передумаю — я ведь его видел, этот дом, ещё жилым, с мебелью, и он мне уже тогда не понравился. Здоровый, зараза, слишком просторный для деревни, там не жить, там собак гонять, да и на отоплении разориться можно. Колька-то, Козырь, что этот дом построил, всё выделывался передо мной, что он зимой по полтиннику в месяц только на обогрев тратит, так что ну его, говорю тебе прямо, чтобы потом сюрпризов не было. Так что давай, начинай дровишки тащить откуда можешь, на электричестве штаны последние снимешь и отдашь.

— Хороший ты продавец, Саныч, — подытожил я, улыбаясь, — ладно, тогда скиньте мне договор, я посмотрю, распечатаю и подпишу, ну и вместе с первоначальным взносом пришлю вам, а там уже с моим знакомцем в МФЦ и сходите. Триста тысяч, Саныч, будет первоначальный, но без всякой арендной платы, хорошо? И рассчитайте его по взносам лет на пять, так-то постараюсь раньше погасить, но вдруг что?

— Хорошо, — согласился бригадир, — туда арендатора ещё попробуй найди, там люди сами сторожам приплачивают, так что пойдёт. Ладно, бывай, пойду жену обрадую, а если что — перезвоню.

Я ещё раз угукну в трубку и выключил телефон, порадовавшись тому, что числится у меня в союзниках такой полезный Коннор, у него же все мои доверенности есть, ему и карты в руки, сходит с Санычем в МФЦ, мне и ехать никуда не придётся. А лепрекон и сделку оформит, и в энергосбыт сходит, и всё остальное прочее.

А потом я звонил родным, и вот с ними выхватил и радости, и негатива по полной. Радости — что живой оказался, сволочь такая, а недовольства — так ведь дёргали их, когда меня искали, и дёргали всерьёз, дядьке моему даже морду набили.

Я немедленно сделал себе отметку в памяти по этому поводу, так что если Морозова думает, что с заключением договора закончились все счёты между нами, то это она зря, и извинялся перед каждым родственником, и уверял их, что ничего такого не натворил, что всё уже нормально, и радовался вместе с ними, особенно на известии, что развожусь, это почему-то всех воодушевляло до предела.

Но всё когда-нибудь кончается, кончилось и это, вымотали меня эти телефонные разговоры, легче вагон угля разгрузить, чем вот так, как молодой, натворивший дел балбес, перед родными извиняться.

И я вскипятил себе ещё чая, прямо из левой руки дал жару в чайник, и он моментально нагрелся, а потом, отставив кружку в сторону, придвинул к себе книгу.

События вчерашней ночи уже чуть устаканились в памяти, ушли в прошлое, а потому интересно было бы их освежить, интересно было бы вновь вспомнить каждого, кому я тогда руку пожимал.

Вот Анфиса Павловна и Антонина Владимировна, к примеру, Коннор тогда ещё, помню, обрадовался до предела, что почтили они своим присутствием его владения, мол, небывалый случай, и теперь я уже лучше понимаю, что к чему.

Если Мария из бабы Маши превратилась в молодую девушку, от которой несло энергией, здоровьем и жаждой действий прямо-таки за версту, то эти нет, эти стали дамами немного за тридцать, причём такими дамами, к которым на кривой козе не подъедешь.

Чувствовалось, что видели они и великосветские салоны, что по возрасту могли захватить и поздние рыцарские замки, а потому такое существо, как Коннор, в их табели о рангах стояло невысоко, так ведь и понятно почему, старые сословные убеждения из себя ничем не вытравить. Они, очень даже может быть, что из благородных семей, а он презренный ростовщик из народа, ну как им ещё друг на друга смотреть.

Но каким образом их сюда занесло, с таким-то багажом и грузом прожитых лет за плечами, вот что действительно интересно, послушать бы как-нибудь. А ещё интересным было то, что обе они являлись ведьмами, только, как я понял, не со знаком плюс, а где-то около ноля, что и было для всех остальных тем самым плюсом.

Я листал книгу, в которой каждому записанному отводилась целая страница, и вспоминал дальше. Вот Иннокентий, артефактор-ювелир, а по виду и не скажешь, до того здоровый мужик, с мощными ручищами и толстыми пальцами, что ему бы в борцы сумо идти, людям морды бить, вышибалой в кабаке работать, а не над украшениями корпеть.

Или вот, Симеон, он ещё отдельно подчеркнул, что в жизни называть его можно просто Семёном, но записывать следует обязательно первым вариантом, он ведь ещё и проверил меня тогда. Крепко сбитый, бородатый, невысокий, очень аккуратный в одежде и поведении, я бы никогда не догадался, что он техномант, бывают, оказывается, и такие, а потому работает он сейчас автомехаником и автоэлектриком в правительственном гараже.

Или вот, молодая и приятная на вид женщина, она тоже записалась Дарьей, но просила называть её Дианой, и это ей, наверное, удивился Никанор, ведь это ей на днях исполнилось ровно сто восемьдесят. И была она медиумом, причём сильным, это я понял по тому, как к ней все остальные обращались, даже и Мария с Коннором, видимо, тяжёлая у неё была профессия.

В общем, кого тут только не было, и знахари, для животных и для людей, и целители, и мастера по магическим печатям, и стихийники, и природники, и демонолог был, но это его Кеня так назвал, сам-то он записался призывателем духов, и два анимага-перевёртыша, один в медведя, вторая в змею, и рунист, и спец по удалению проклятий, и псионик, даже гадалка одна затесалась, а у остальных я даже не понял, кто они и что они, уж до того странными словами обозначались их магические умения.

И я заносил их всех в телефон, в контакты, в отдельную группу, чтобы не спутать с обычными людьми, и добавлял к каждой записи несколько слов, пытаясь объяснить самому себе суть своих новых знакомых, причём так, чтобы посторонние не догадались.

— Хорош сидеть! — вынырнул передо мною Никанор, стоило мне закончить с телефоном, — готово уже всё, пошли! Что делать, надеюсь, не забыл? Или тебе напомнить? Так вот, молчи и не лезь, понял, молчи и не лезь! Ты не придумывай себе многого, ты в настоящей магии пока никто и звать никак!

— Так ведь рано же ещё, — удивился я, — ты ведь там про сумерки что-то говорил, я думал, это обязательное условие.

— И так сойдёт, — и Никанор пренебрежительно махнул лапой, — мы ведь усиливаем существующее, а не новое создаём. И, как показывает практика, умные люди усиливаются сразу же по мере возможности, не ждут ничего, и только здоровее от того бывают. Понял меня, орясина?

— Сам такой, — ответил я, вставая с места и закрывая книгу, а потом потряс её в руках, — ладно, сейчас вот её в доме спрячу, и можем начинать.

Глава 2

С ведьминым сердцем управились мы вчера довольно быстро, да и Никанор остался после этой работы более-менее свежим, не сравнить с первым разом, но всё равно, потащили мы его потом в баню, и вновь укрыли в деревянной шайке двумя вениками, дубовым со берёзовым, чтоб отдыхал и сил набирался, и с большим облегчением оставили его там на Федькино попечение.

А ещё, после нашей работы, то есть уже после того, как мы закопали поделенный на четыре части ценный алхимический ингредиент по углам участка, так вот дом, чёрт его подери совсем, вновь прибавил в красоте и ремонте, мало того, и двору с оградой досталось, и всё это прямо перед возможным приездом продавца. Причём самого продавца ладно, но с Санычем же и всё семейство его может сюда приехать, и очень даже просто.

Это он во время разговора сюда ехать не хотел, а вот начнут совещаться с женой, разговорятся, размечтаются, захотят посмотреть, чего продают да лично деньги получить — и привет, дорогие гости.

Я попытался было намекнуть на это Никанору, попытался узнать, потерпит ли эта бодяга ещё три дня, но дядька немедленно и с удовольствием взбеленился, он припечатал меня прямо в лоб тем, что для него главное — безопасность, а мои финансовые проблемы его совсем не интересуют.

И вот теперь я стоял за забором, у вновь нагруженной кирпичами и инструментом тачки, и со смешанными чувствами разглядывал всё ещё не своё домовладение. Хороший дом, что уж говорить, и двор на загляденье, чисто да аккуратно всё, как на картинке, как бы Санычева жена не засомневалась, если они всё-таки нагрянут ко мне в гости.

— Не боись, — вышедший вместе со мной по своим многотрудным делам Тимофеич понял мои мысли, — шуганём их, если вдруг приедут!

— Это мои друзья, — напомнил я ему, — вообще-то! Ты кого там шугать собрался?

— А мы аккуратно! — успокоил меня старшина, — на полшишечки! Ведь чтоб сохранить дружеские отношения, княже, нужно, чтобы обе стороны о сделке не жалели, вот мы им в этом и поможем! Ты мне верь, я в этом руку набил, дом со страхом, к примеру, как тебе? Или чего проще — сделаем так, что им в здесь не понравится, отвратим их от этого места, всего и делов, забудут они сюда дорогу враз и навсегда.

— Не надо, — попросил я Тимофеича, а потом всё же задумался, — ну, или только по моей прямой команде. Ладно бы я выбирал его из многих вариантов, но ведь мне безотлагательно именно этот и нужен. Вдруг что…

— О чём и речь, — кивнул мне старшина, — дом уже твой, просто они об этом ещё не знают. Ты маг, княже, вот и веди себя соответственно, ты уж добейся своего, просим.

— Ладно, — улыбнулся я ему, такому понимающему, в ответ и впрягся в тачку, — на работу пора. Садись, подвезу!

— Да не надо! — застеснялся он, но я был настойчив, — садись, садись! Поболтаем по дороге-то!

И Тимофеич с большим удовольствием, но очень деликатно, бочком, залез на кирпичи, и мы тронулись.

— Как там Амба? — начал я с не самого основного, — где его черти носят?

— Так ведь вокруг посёлка круги нарезает, — степенно и с одобрением развёл лапами старшина, — всё ещё! Он вчера как будто наскипидаренным вернулся, ты-то устал, а он только-только во вкус вошёл! Вот, стоило тебе заснуть, и рванул куда-то так, что камни из-под лап полетели, с пробуксовкой!

— Это да, — вспомнил я вчерашнее состояние тигры, — ему вчера не хватило, это точно. Ну ладно, пусть выбегается.

— Пусть, — поддакнул мне Тимофеич, и мы оба замолчали, ну да со старшиной и помолчать было приятно, такое это было существо, но всё же следовало приступать к главному, ведь дорога уже кончалась.

— Это, Тимофеич, — осторожно начал я, — ты, я смотрю, тут всех людей знаешь.

— Конечно, — с удовольствием протянул он, — да и как не знать? Ладно бы я в одном дому сидел, а то ведь за всем посёлком присматриваю! Ноблесс оближ, как говорится!

— Чего? — обалдел я, — ты чего несёшь-то?

— Это по-французски, — немного сконфуженно, но при этом гордо ответил мне Тимофеич, — и означает сия фраза, что положение обязывает. Я её по телеку слышал, давно ещё.

— Ещё один на мою голову, — вздохнул я, — полиглоты, блин. Ладно, но я вот чего спросить хотел, там, куда мы едем, ты эту семью давно знаешь?

— С самого начала, — подумав, ответил мне Тимофеич, — тем более что они тут совсем недавно же поселились. И, княже, дурного слова про них не скажу, нет, не скажу. Дядя Митя их мужик справный, хоть и алкаш в завязке, но добрый и понимающий. Мог бы многого добиться, даже здесь добиться, если бы упёрся, но он, представляешь, тут второе детство себе устроил! И во вкус вошёл! Рыбалка, летняя и зимняя, грибы, охота, огород, машину свою вот всё бесперечь ремонтирует, а по дому работает только тогда, когда его мама, то есть Дарья Никитишна, поймает и к делу пристроит! И даже тогда он отмазывается так же, как и соседские малолетние пацаны — ну ма-а-ам, говорит, ну сде-елаю, ну чуть попозже! А ещё…

И Тимофеич заливался соловьём про дядю Митю дальше, и я сначала внимательно его слушал, а потом, когда он так же неспешно перешёл к Дарье Никитишне, начал что-то подозревать.

И я присмотрелся в эту бородатую рожу попристальнее и понял, что да, он сейчас откровенно использует момент и потешается надо мной, ведь понятно ему, что и дядя Митя, и сама Дарья Никитишна интересуют меня постольку-поскольку.

— Я вот сейчас кого-то с тачки скину, — пригрозил я расплывшемуся в улыбке Тимофеичу, — тьфу на тебя, рожа твоя мохнатая! Ты же прекрасно понимаешь, про кого я спрашиваю!

— Да понял я, — с достоинством пригладил свою очень с недавних пор пышную бороду старшина, — как не понять! А только что же я тебе про неё говорить буду, тебе же сплетни не нужны, да и не люблю я их, а какая она — ты и сам всё прекрасно видишь! А ежели интересует чего — так возьми и у неё самой спроси! Вон она, рядом уже!

— Некоторые вещи спрашивать очень неудобно, — возразил я ему, — некоторые вещи люди должны говорить сами, как бы невзначай, но так, чтобы их услышали. Я вот, например, так и сделал, сказал ей, что я ещё женат, но в разводе, и сказал прямо в лоб.

— А-а, вот ты о чём! — сообразил Тимофеич, — интересует тебя, стало быть, есть ли у неё сердечный друг. Так ведь был один такой, княже, да и как не быть, девка-то в годах, старыми мерками судить ежели, раньше-то в восемнадцать уже перестарками считались, да. А вот ежели за двадцать перевалило, как ей, и никто до той поры не позарился, то всё, туши свет, сливай воду, в монастырь иди или приживалкой оставайся, нянькой чужим детям. Но раньше всё по-другому было, раньше жизнь текла…

— Я тебя сейчас точно с тачки скину, — пропыхтел я, толкая своё устройство малой механизации в гору, — ну хорош уже придуриваться, Тимофеич!

— Был, — наконец перешёл к делу старшина, — года полтора назад ещё был, холёный такой, из города. Всё приезжал к ней сюда, сначала часто, потом пореже, потом и вовсе пропал, тьфу на него. А, ещё местные клинья подбивали, но там глухо тоже. Дмитрий-тракторист, помню, всё в гости к ним прорывался, всё через бабушку с дядей заныривал, но куда ему, дуболому! Он, помнится, как-то раз за столом один с ней остался, и представляешь что, он начал ей про устройство дифференциала рассказывать и по спине хлопать! Не, мы-то с интересом послушали, занятно было, он ещё из спичек и хлебного мякиша наглядную модель соорудил, до сих пор у Миньки где-то валяется, он с ней играет иногда, но то мы, а то она!

— Понятно, — немного смущённым тоном сказал я, — значит, можно смело в гости наведываться.

— Ну, как смело, — неожиданно возразил мне Тимофеич, — говорю же, про неё тут многие местные помнят и в её сторону до сих пор поглядывают. Пока тихо всё, успокоились вроде, но, если ты поперёд других выскочишь, недовольство проявить могут.

— Да и чёрт с ними, и с их недовольством тоже, — легкомысленно отмахнулся я, но старшине очень это не понравилось.

— Вот дадут тебе поленом по затылку, — пригрозил он, — в тёмном закоулке где-нибудь, да отпинают до бездыханного состояния, вот тогда будешь знать!

— Ого! — улыбнулся я, — и такое может быть? Ну хорошо, учтём, а сейчас вылезай, приехали.

И Тимофеич серой тенью шмыгнул куда-то вбок, а я поставил тачку на землю, отпустил ручки и наконец-то постучал в калитку, время девять, в самый раз.

— Привет, — собака была уже оттащена и посажена в будку, так что дверь мне открыла сама Алёна сразу, и открыла настежь, — заходи!

— Привет, — я засмотрелся на неё и не сразу вспомнил, где у меня тачка, — а ты чего, собралась куда-то?

Алёна была одета в лёгкое летнее платье, красное, в крупный белый горошек, что-то вроде слегка укороченного сарафана, но всё равно было оно ей чуть ниже колен. Приталенный и обтягивающий верх, свободный низ, очень это платье ей шло, особенно её чёрным, пышным, свободно падающим на открытые плечи и за спину локонам — на блондинке не так бы это платье смотрелось. Тоже хорошо, да что там, отлично просто, но всё-таки не так.

Небольшие серьги с красными камушками, про макияж я не понял, солнце мешало, на ногах праздничные босоножки, они ещё пристёгивались к щиколоткам на какие-то совсем уж тонкие изящные браслеты, так что тут немудрено и забыть, где у меня тачка.

В общем, ляпнул я это и тут же пожалел, но Алёна сделала вид, что всё нормально, что всё так и должно быть.

— Ну почему же собралась? — загадочно и с удовольствием улыбнулась она мне, — может, это настроение у меня такое, вот и хочется чего-то красивого! Да ты и сам, я смотрю, при полном параде — наши печники так не ходят!

— Хорошее у тебя настроение, — одобрил я, берясь за ручки тачки, подловила она меня, одевался-то я с утра много тщательнее обычного, сам того не замечая, — правильное! Угадали, значит, мы с тобой! А дядя Митя что — тоже так?

— Нет, — засмеялась она, — он, если бреется раз в три дня — уже хорошо. Ладно, заходи уже.

И она пропустила меня во двор, закрыла за нами калитку, а потом пошла впереди меня по дорожке к дому, в общем, чуть я ещё два раза не навернулся вместе со всеми своими кирпичами.

— Чай, — даже не предложила, а уточнила она, — кофе?

Я, когда сюда собирался, несколько раз прокрутил в голове слова Маши, тьфу ты, Марии Яновны, о том зелье, что она, Мария Яновна, выпоила моим соседям. Что, мол, то зелье забвения, что стирает оно из памяти самое плохое, не даёт ему угнездиться, а если помочь ему и не напоминать ни о чём людям, его выпившим, то способно оно и вовсе убрать нежелательные воспоминания.

Нужен только день, и он уже прошёл, слава богу, за ним другой, но там полегче должно быть, вот я и настраивал себя с самого утра с Алёной сильно не пересекаться, мол, я пришёл сюда работу работать, вот и не мешайте мне, после поговорим. А потом хотел я сослаться на усталость да быстро уйти, но это, как видно, тоже уже не получится.

Все мои планы пошли прахом, потому что отказываться сейчас, после такой встречи, от чая, значило не обидеть девушку, нет, до обиды тут далеко, но будет это очень бестактно, это будет всё равно что хлопнуть её по спине да про дифференциал рассказать, и не поймёт она меня.

— Чаю, — решился я, — с жимолостью! Большую кружку! Очень мне эта ягода понравилась!

— Проходи в беседку! — обернувшись и сверкнув белозубой улыбкой, приказала мне она, — там уже всё готово, осталось только чайник ещё раз подогреть! Так что я быстро! И без меня не начинай!

— И в мыслях не было, — успокоил её я, загоняя тачку под навес, — кто ж без хозяйки-то начинает!

Беседка дышала свежестью, не было в ней уличной пыли или лишних мух, а блюда на богато уставленном столе были накрыты белоснежными салфетками. Варенья в розетках, а не в банках, компоты ягодные, что мне так понравились, свежая выпечка, домашнее печенье, мёд и сахар, праздничная посуда, в общем, я даже застеснялся чего-то, ведь никто и никогда ещё меня так не встречал.

— Не спросила, — Алёна и в самом деле обернулась очень быстро, видимо, чайник только её и ждал, — может, ты поплотнее позавтракать хочешь? У меня есть…

— Уже, — отказался я, не став выслушивать, что у неё там есть, а то и в самом деле захочется, — виноват. Знал бы, не ел бы. В следующий раз, может.

— Договорились, — кивнула мне она и стала разливать вкусно пахнущую заварку по кружкам, мне побольше, себе поменьше. — В следующий раз. Давай, убирай салфетки.

Под салфетками всё оказалось ещё лучше, чем я себе представлял, пирожки там были, печёные, открытые с яблоками и закрытые непонятно с чем, печенье, хворост домашний в сахарной пудре, ну и много чего ещё.

Да, и кружку мне подсунули большую, на литр примерно, фигурную, всю расписанную морскими волнами, чайками, парусными кораблями и с красивой золотой надписью на синем фоне — «Владивосток». Не иначе, самая она тут красивая, и редко её достают, так что цени, Даня, цени и смотри не разбей.

Я бросил в чай несколько ягодок жимолости, раздавил их ложкой, чтобы сок пустили, размешал, дал немного настояться и отпил, а потом даже зажмурился от удовольствия, ну до чего же вкусно.

Съел два маленьких пирожка, максимум начинки, минимум теста, и начинка вкуснейшая, и тесто хрустящее, да с большим усилием перебил себе желание съесть ещё. Похрумкал немного хворостом и печеньем под чай, как раз половина кружки на это и ушла, а потом, с сожалением окинув стол взглядом, откинулся на спинку скамейки, чтобы допить оставшееся уже просто так.

— Ну и кому я всё это готовила? — Алёна почти не притронулась к еде, она сидела и смотрела на меня как в тот раз, одной рукой подперев голову, вторую положив на стол и под грудь, — ради кого старалась?

— На обеде исправлюсь, — приложил я руку к сердцу в знак того, что всё осознаю, но не могу больше, — вот увидишь! И дядя Митя поможет!

— Ловлю на слове, — кивнула она, а затем, помолчав, и что-то с усилием вспоминая, но тускнея при этом на глазах, перешла к главному: — а теперь объясни мне то, что же с нами такое…

— Подожди! — быстро перебил я её и затараторил, — не спеши! И давай так: я пока сам всего не знаю, просто так звёзды сошлись, нашлись знакомые, город-то маленький, по большому счёту, и не я там главный был, и не вы основные потерпевшие. Просто позвонил с дяди Митиной подачи кое-каким своим знакомым сам и угадал, потом они перезвонили мне, сказали, забирай своих, вот я вас и забрал. А ясно всё будет где-то через неделю-другую, и вот тогда я тебе уже хоть что-то объяснить смогу, пока же знаю точно одно — не висит над вами больше никаких обязательств! Или висит?

— Нет, — покачала Алёна головой и вздрогнула, — поверить не могу, но нет.

— Вот и хорошо! — улыбнулся я, — вот и ладно! Так что это была просто соседская помощь, вот и всё!

— Просто? — даже обиделась она, — просто помощь?

— Да, — решительно кивнул я, — получилось так, что я смог вам помочь, вот и всё на этом. Сам до сих пор с этого обалдеваю, если честно. Одно могу сказать — всё уже кончилось, Алёна, и потому не понимаю, чего ты грустная сидишь. Хорошо же всё! Или нет?

— Хорошо, — подтвердила она, — просто я это ещё не поняла, наверное. А грустная — так уволили меня одним днём, ни с того, ни с сего, как собаку на улицу вышвырнули. А машина сломана, и как теперь работу искать? И ведь я даже не знаю, что в ней сломано, я ведь её никому ещё не показывала, она ведь у меня тут сломалась, не в городе. Выскочила ошибка и ехать стала только двадцать километров в час, тут эвакуатор нужен, в сервис везти придётся, а дяде Мите на такую машину уже квалификации не хватает, он в неё и не полез даже. Так, походил маленько вокруг, покрутил чего-то незначительного, да и всё на этом.

— Всё, что ни делается, — ещё решительнее сказал я, — всё к лучшему! Правда, насчёт способов уже есть вопросы, но то такое. В общем, есть у меня один знакомый, по машинам большой спец, хотя… Двое у меня таких знакомых, двое! Первый-то перекуп, а второй в правительственном гараже работает, машины чинит, вот мы ему и позвоним сегодня после работы, опишем симптомы, ну, или даже по видеосвязи позвоним! Там такой спец — настоящий маг и волшебник, честно говорю! Он скажет — а я сделаю! А если не сможем — упрошу кого-нибудь из них сюда приехать, починим твою машину!

— Хорошо бы, — мечтательно прищурилась Алёна, — или это ты меня так успокаиваешь?

— Смысл мне тебя успокаивать всего на несколько часов, — пожал плечами я, — если после обеда всё вскроется? И извини, сейчас звонить не буду, дай мне с печкой закончить, а то уже в долгострой какой-то превращается.

— Ну, хорошо, — кивнула Алёна, веселея на глазах, — тогда давай, не задерживай! С тебя работа, с меня обед! Вдруг и в самом деле что-то получится?

— Получится-получится, — сказал я, вставая с места, — и потом, сейчас такие машины, что обычно ломается фигня какая-то нестоящая, её не починить или поменять проблема, её найти проблема.

— Ой, всё! — засмеялась она, и это была снова та самая Алёна, что встречала меня у калитки в красном праздничном платье, радостная, весёлая, немного легкомысленная даже, и без всякого следа в настроении от мутных, вязких, ненужных воспоминаний, — тогда жду на обед! Скорее бы! Если б ты знал, как я по машине соскучилась! Да и работать надо, я ж тут одна работаю!

Глава 3

В общем, поработали мы в этот день с Минькой ударно, а потому успели всё быстро и закончили никак не позже двух.

Я с некоторым сожалением посмотрел на печь, но делать с ней сегодня было уже нечего, нужно теперь дать ей постоять, всё остальное потом, всё остальное завтра.

Убирать рабочее место необходимости тоже не было, раздухарившийся Минька шанса пыли и грязи не давал, всё ловил на лету, так что оставалось только сложить инструмент, да можно было выходить во двор, умываться. И я очень церемонно поблагодарил домового за бесценную помощь, и пожал ему лапку, и потряс её, и вышел, улыбаясь, а там меня сразу перехватила Алёна.

— Ну наконец-то! — воткнув руки в боки, выпрямилась передо мной она, чуть откинув голову, чтобы смотреть мне в глаза, и так это у неё получалось открыто и прямо, я ещё в первый раз заметил эту её привычку, что она просто-таки полыхала своим взглядом мне в лицо, — время третий час уже, у меня ведь там обед и остыть может!

Она говорила что-то ещё, но я пропустил всё мимо ушей, и как-то это само собой получилось, непроизвольно, потому что дневная Алёна отличалась от утренней разительно, там была праздничная, эта домашняя, но хорошо было и там, и там. Босоножки свои она сняла, переобувшись в домашние уличные тапочки, серьги оставила, а вот платье заменила тоже.

И было оно кремовым, с тиснёными цветочками, с рукавами и по колено длиной, и очень оно ей шло, хоть и выглядело повседневным. А ещё там было декольте, и я тут же понял что банник, скотина такая, прав на все сто, ох, и доберусь я до него, хотя по-мужски вполне понимаю, но это его не спасёт.

— Ты меня вообще слушаешь? — выдернула она меня из лёгкого ступора, и слава богу что так, не хватало тут только ещё слюней напустить.

— Конечно, — как можно увереннее и солиднее сказал я, отворачиваясь в сторону беседки, откуда мне уже помахал рукой дядя Митя, — сейчас умоюсь, и готов.

В общем, не успел я умыться, как хозяйка начала разливать по тарелкам щи, немного себе, мне и дяде Мите поровну, почти до краёв, а Дарья Никитишна пока не выходила, берегла себя, так что оставалось только сесть да приняться за еду, и я поспешил, потому что Алёне откровенно не терпелось, да и мне самому уже есть хотелось.

— Приятного аппетита! — щи были самые настоящие, те самые, из всего свежего, с кучей зелени, на свиной мозговой кости и с говядиной, и в них совершенно точно стояла ложка.

— Какой ещё шашлык-машлык, — съев немного, с некоторой оторопью сказал я, — какое барбекю! Вот оно, настоящее! Как говорится, по заветам предков! Эх, мужиков бы из бригады угостить, вот они бы оценили по достоинству, точно вам говорю, без всякой лести!

— Это да! — авторитетно высказался дядя Митя, — уж на что я привык, и то каждый день радуюсь. И потом, мало того, что вкусно, так ещё и полезно, от такого майский инфаркт не выхватишь, а вот от шашлыка вашего — запросто.

— В смысле? — удивился я, — как это — майский? Весна влияет, что ли?

— Не весна, — покачал головой дядя Митя, — праздники. Вы, городские, про это знать не хотите, а мы своими глазами почти что каждый год видим. Вот смотри: приехали люди из города на дачу после долгого перерыва, и начинается — уборка, тяжести таскают, купаются, солнце их печёт, давление повышается, морды красные у всех, а потом шашлыки жарят целыми тазами, да свинину обычно, да под спиртное, потом ещё острое-солёное, да горчицей сверху, да соевый соус, да майонез, и всё это без меры, ну и… А сварили и поели бы щей, пусть даже и под водочку — это ж никакого вреда для организма, одна сплошная польза!

— Дядя Митя, — с укоризной произнесла Алёна, — ну и тему ты нашёл!

— Кстати, похоже на правду, — аппетит мой было ничем не перебить, тема как тема, — а только что же ты меня недавно картошкой с беконом закормила до такой степени, что я дышать не мог? Вдруг кондратий бы меня посетил, что тогда?

— Ну, тебе же не пятьдесят лет, — засмеялась она, — и пил ты один лимонад да минералку. И потом — ты ведь в тот раз даже не покраснел от съеденного, а я за тобой следила!

— Да тебе пока можно! — успокоил меня и дядя Митя, — вот в года выйдешь, тогда да, а сейчас-то чего? Да и не слыхивал я про инфаркты от картошки никогда, но это хорошо бы у врачей спросить, они лучше знают. Хотя вот был у нас на заводе мужик один, лет тридцать назад, так он с голодухи пельменей наелся под самое горло, через силу же запихивал, я видел, а потом кашлянул до того неудачно, что желудок у него треснул и разошёлся — это было, ей-богу не вру! На скорой отвезли и всё равно ведь чуть не помер! А уж как, говорили, доктора на него ругались, всё это из него выковыривая — и не передать!

— Добавки будешь? — заметив, что я всё, тут же предложила Алёна, вновь укоризненно посмотрев на дядю и старательно не замечая наши улыбки.

— Нет, — я отказался с некоторым сожалением, — чай ещё, пирожки, потом под капот нырять, так что нет, но спасибо большое.

— Под капот? — заинтересовался дядя Митя, — а ты что, умеешь?

— Ну, так, — неопределённо поморщился я, — ходовку в основном, да и то, если инструмент и интернет есть, а у меня с собой пока только собственные руки. Просто знакомый у меня один имеется, большой спец в автодиагностике, вот по видеосвязи ему сейчас позвоню, устроим консилиум, присоединяйтесь. Глядишь, чего и получится!

— Хорошо, — кивнул дядя Митя, а потом, извиняясь за что-то, посмотрел на Алёну, — просто, племяшка, нынешние эти машины ваши– это ж компьютеры на колёсах, не меньше! Я вот иногда думаю — автоэлектрики ведь и раньше были, но если посмотреть из этого дня в прошлое, то становится непонятно, чем они таким там занимались, по сравнению с нынешними-то? И получается, что ничем! А вот теперь автоэлектрик — настоящий герой умственного труда!

— Проводку они меняли, и лампочки тоже, — добив чай, я улыбнулся и встал из-за стола, — спасибо, хозяйка, пойду сначала так позвоню, вдруг сильно занят человек.

Но человек оказался занят не сильно, и человек даже обрадовался моему звонку, хоть я и переживал по этому поводу, но всё получилось, и вскоре мы уже стояли у машины Алёны. Я держал телефон так, чтобы автомобиль было видно, Алёна переживала, но держалась за моей спиной, а дядя Митя суетился на подхвате.

— Вот, Семён Петрович, — я решил называть его по имени-отчеству, всё же человек раз в десять меня старше, он ведь ещё первые паровозы чинил, — ошибка и аварийный режим. И это, я вас на громкую связь включил, если что.

— Для начала нужно узнать, о чём эта ошибка нам сигнализирует, — педантично отозвался он, — у вас хоть что-нибудь диагностическое есть? Хотя бы простейший домашний сканер на стандартный разъём?

— Нет, — переглянувшись с дядей Митей, ответил я.

— Плохо, — таким же ровным тоном отозвался Семён Петрович, — надо иметь. Стоит недорого, а польза большая. Ну да ладно, в ограничении познаётся мастер, мне и самому интересно попробовать вот так, по телефону.

— Раньше не пробовали? — удивился я, — хотя бы консультации давать?

— Консультации давал, — ответил он, — но я же не об этом говорю… Вы ведь понимаете, о чём речь, и как именно я хочу попробовать.

— А у вас получится? — с интересом спросил я, — вот так, удалённо?

— Посмотрим, — ответил он всё в том же ровном фоне, — ладно, опишите мне для начала симптомы проблемы.

— Двигатель троит, — немедленно начал ему сообщать дядя Митя, — и я ошибку расшифровал, в интернете посмотрел, как самодиагностику делать. Там было что-то вроде — неисправность первичного сигнала цепи зажигания.

— И из выхлопа бензином пахнет, — негромко добавила Алёна мне на ухо, и я озвучил это погромче.

— Тогда заведите мне её, — попросил Семён Петрович, — сначала посмотреть хочу и, как бы это для всех объяснить, воспользоваться своим накопленным опытом, потом уже всё остальное. Вдруг получится?

Дядя Митя открыл капот и завёл машину, двигатель заработал неровно, но заработал, и весь он трясся, и чуть он не глох, а я на всякий случай дал в ту свою кисть, что держала телефон, немного силы, и я как будто пожал руку этому самому Семёну Петровичу, и что-то у нас вместе да получилось.

Я не понял, что именно, но расстояние и метод осмотра вдруг перестали иметь для него большое значение, как-то так.

— Вы знаете, Даниил, — громко, чтобы я услышал, спросил техномант и я тут же поднёс телефон поближе к уху, — что такое катушка зажигания и фишка на ней?

— Конечно, — без всякой обиды ответил я, — не до такой уж степени я в этом деле невежественный. А что?

— Прошу прощения, — тут же отреагировал Семён Петрович, — это у меня профессиональное, всегда лучше уточнить. Ну тогда, раз знаете, снимите фишку с катушки зажигания третьего цилиндра. Нет, это второй, следующий.

Я осторожно сдёрнул зажим откуда было сказано, и ничего не изменилось, двигатель работал так же, трясясь и захлёбываясь, как и до этого.

— А теперь верните на место и снимите со второго, — попросил меня техномант разочарованным голосом, и вот это разочарование было мне не совсем понятно.

Я подчинился, отсоединил катушку второго цилиндра, и двигатель тут же заглох.

— Знаете, даже обидно, — в полной тишине сообщил мне Семён Петрович, — у нас ведь получилось, ну, вы понимаете, о чём речь, я выложился на все сто, и без вашей помощи не вышло бы, у меня даже кровь из носа пошла, но теперь я понял принцип, теперь я это умею, теперь я буду это в себе культивировать, и тут на тебе, такой тривиальный случай. Вам случайно ничего не надо больше посмотреть?

— Точно тривиальный? — пропустил между ушей я его профессиональные сожаления. — В катушке всё дело? А посмотреть нечего, вы уж извините.

— Тогда поменяйте местами вторую и третью катушку, — попросил меня Семён Петрович, — и проделайте с ними всё то же самое. Давайте исключим всё остальное.

Дядя Митя управился с заменой быстро, и в этот раз при снятии фишки уже на втором цилиндре всё было без изменений, а вот на третьем двигатель заглох.

— Вам следует заменить несправную катушку и сбросить ошибку, — подытожил техномант, — так, я сейчас посмотрю номер запчасти в оригинальном каталоге, подождите минуту, ага, ну что, есть, продаётся относительно рядом с вами, в соседнем селе, там единственный магазин, не ошибётесь. Цена вопроса — три тысячи рублей. После замены убрать ошибку самостоятельно сможете?

— Да! — отозвался дядя Митя, — это я умею, это я в интернете смотрел! И даже делал с этой машиной пару раз, но ничего не менялось!

— Тогда на этом всё, — начал прощаться со мной Семён Петрович. — Если не получится — звоните, я на связи.

— Спасибо вам большое! — тут же спохватился я, — честно говоря, было очень неловко вас отвлекать…

— Это вам спасибо! — перебил меня техномант, — дело в том, что моя работа подразумевает командировки, а я их терпеть не могу. Теперь попробую так и, если получится, это уберёт необходимость в дальних поездках да подогреет и без того восторженные слухи обо мне, что только повысит мою ценность и создаст мне репутацию совсем уж незаменимого специалиста. Понимаю, по мне этого не видно, но я сейчас рад, и рад до предела, вы уж мне поверьте. И это именно мне сейчас неловко — на ровном месте такой скилл выхватил.

— Ну, хорошо, если так, — заулыбался я, повернув телефон к себе. — Не зря всё, значит.

— Всё в этой жизни не зря, — философски ответил мне Семён Петрович и, попрощавшись со всеми нами, отключился.

***

В магазин мы поехали на моей машине, ведь свою буханку дядя Митя разобрал снова, действительно, заимел себе игрушку.

— Никогда такого не видела, — Алёна напросилась со мной, и теперь она сидела слева от меня да рассматривала салон машины во все глаза, — дизайн старый, но как новое же всё! Это ты так за машинами ухаживаешь, да? Тогда ты страшный человек, Даня! Ничего, что я вот так, прямо попой, без подстилки, на такой роскоши сижу?

— Это мне её такой из ремонта вернули, — польщённо улыбнулся я, — точнее, это был не ремонт, а полная реставрация с улучшением, но я и сам обалдел, когда увидел. Всего ожидал, но такого точно нет.

— Красота получилась! — согласилась со мной Алёна, — второй такой я не припомню. Это ж теперь можно по выставкам ездить, нет?

— Лет через двадцать начну, — прикинул я, — а пока рано. Но, как поеду, тебя с собой возьму, будешь у машины стоять, людей приманивать.

— Эх, что там будет через двадцать лет, — засмеялась она, — может, уже не приманивать, а отпугивать, ну да спасибо за приглашение. И вот ещё что, давай там в придорожный магазин заедем, купить бы кое-чего.

— Начинается, — я буркнул это себе под нос совсем тихо, но Алёна что-то услышала и покосилась на меня с подозрением, пришлось тут же исправляться, — конечно, заедем, почему нет.

— Я быстро! — засмеялась она, всё поняв, — во всяком случае, никак не больше часа! Или давай вместе со мной, тележку возить будешь!

— Хорошо, — кивнул я, и мы поехали по нашему посёлку дальше, по его единственной центральной улице, и получалось это у меня медленно, потому что откуда-то на эту улицу повылазил народ.

И все с интересом рассматривали нас, мужики — машину, женщины — меня и Алёну, тем более что она приоделась как на праздник снова, в тот самый так понравившийся мне красный сарафан. Да и я сам, кстати, переоделся по такому случаю, не только она. Солнце било нас уже сбоку, и в его лучах были ясно видны и моя насупленная рожа, и счастливое лицо Алёны, и её голые плечи, и серьги в ушах, и сверкала её улыбка, которой она одаривала каждого знакомого на пути.

И нам вслед смотрели, некоторые даже останавливались и тыкали в нашу сторону пальцами, а кое-кто даже качал головой, и я вдруг вспомнил про Дмитрия-тракториста и про его дифференциал, вот как бы мне не познакомиться с его устройством, только уже не в виде лекции и макета, а в виде какой-нибудь его части по загривку, теперь надо будет ходить да оглядываться, деревня же, тут это запросто, да и Тимофеич зря предупреждать не станет, а он меня именно что предупредил.

— Слухов теперь будет! — подтвердила мои опасения заметно расстроившаяся девушка, — вот ведь напридумывают сейчас! Скажут, Алёну-то нашу какой-то мужик на автомобиле теперь возит, и как бы даже не в лес! А сама она в его машине чуть ли не голая сидит, глаза бесстыжие свои вытаращила, едет-радуется, улыбка до ушей! Не иначе — тра-ля-ля!

— Да? — удивился я, — прямо до такой степени?

— Это деревня, Даня, — укоризненно посмотрела на меня она, — тут так принято. И, кстати, я вот не подумала, но…

— Дмитрий-тракторист? — она замялась, и мне пришлось ей помочь, — ты про это? Ходить мне теперь да оглядываться?

— Напели уже, — вздохнула Алёна с отчётливым раздражением, — господи, всё тут хорошо, кроме этого! И да, Дмитрий, это скорее всего. Ты не думай, Даня, ничего такого…

— Да знаю я, — отмахнулся я, — все эти приколы деревенские, видел уже, и даже выхватывал. У них обычно уже с детского сада расписано, кто с кем дружит и каким образом. Просто думал, тут больше дачи, а не деревня.

— Кому как, — объяснила Алёна, — кто наездами, для тех дачи, а уж если живёшь, то всё, местный, пусть и не коренной. Так что лучше бы тебе, наверное, меня у конечной высадить, мол, просто в магазин подвёз, да и всё на этом, чтобы вся эта муть не начиналась, вот оно тебе надо?

— Ещё чего! — искренне возмутился я, — нифига себе! И это, Алёна, это сейчас обидно было! Второй раз ты меня так уже, кстати!

— Ну извини, — глянула на меня девушка виновато, — просто я этого терпеть не могу, да и Дмитрия этого, честно говоря, побаиваюсь. А теперь ещё и за тебя переживать буду. И ведь не объяснишь же никому ничего, но сейчас такого напридумывают, хоть святых выноси!

— Ого! — удивился я, — это что ж там за зверь такой? Или это как раз и есть тот самый первый парень на деревне?

— Именно, — кивнула она, — угадал. Но, как бы это тебе сказать, не за удаль первый, а за характер свой тяжёлый, злобный, и за силу ещё, он ведь больше на медведя похож, да за деньги. Здоровый, раза в два тебя больше, кулаки с мою голову, и руки как у орангутана, такие же мощные да волосатые! Представляешь, он ведь тут один в округе на тракторах частным образом работает, никому другому не даёт, вплоть до драк доходило, но всех сумел отвадить. И зарабатывает поэтому очень хорошо, хвалился мне, что у него в сезон и по тридцать-пятьдесят тысяч в день иногда выходит, вот так.

— Ничего себе! — оценил я чужие доходы, — кулак самый настоящий!

— Он самый! — подтвердила Алёна, — и подкулачники у него есть, целая шайка!

— Дела! — даже замотал головой я, — вот уж не ожидал в такое попасть! И главное — было бы за что!

— Вот и я говорю! — засуетилась Алёна, — давай я на конечной выйду, может, и обойдётся всё!

— Третий раз, — сурово напомнил я ей, — третий раз ты меня так уже обижаешь. И ещё — ты-то почему его боишься?

— Так ведь напросился он к нам в гости пару раз, — объяснила девушка, — и сидел потом за столом такой, что у меня мурашки по коже бегали. Глаза цепкие, колючие, смотрит исподлобья, дядю Митю постоянно прерывает и принижает, ни одной шутки, ничего, только деньгами хвастал, да ещё как он всех побеждает рассказывал, ну и про трактора свои тоже. А я всё сижу и думаю — ну когда же ты уйдёшь, господи! А потом, на третьи гости, когда я набралась сил и попыталась всё ему объяснить, вот тут я и испугалась первый раз в жизни по-настоящему, испугалась того, что меня сейчас ударить могут! Но он сдержался, только зубы сжал так, что желваки вздулись, и так на меня посмотрел! С такой злобой, с таким… я даже не знаю, с чем, но посмотрел. А потом резко встал, чуть стол нам не перевернул, обложил меня сквозь зубы по-всякому, да и пошёл себе, слава богу.

— Не по нраву, значит, — улыбнулся я без видимого впечатления от рассказанного, и этим удивил и немного успокоил Алёну, — жених-то тебе пришёлся?

— Не по нраву, — подтвердила она, — я, Даня, пусть меня и легкомысленной называют, и я сама это в себе знаю, но я хочу жить и радоваться жизни, понимаешь? А не ходить по чужому дому как по минному полю, в тоске и угрюмости, да чужим бедам только и радоваться! Мне деньгами глаза уже не замаслишь, я уже на это посмотрела, пусть и со стороны, у меня сестра двоюродная так живёт, и не надо мне этого! Лучше одна буду, лучше котов себе заведу сорок штук, чем так!

— Твёрдая жизненная позиция, — кивнул я, — уважаю!

— Да не позиция, — махнула она рукой совсем уж расстроенно, — так просто, придурь, да и тебя в это втянула…

— Ещё не втянула, — возразил я, выруливая на единственную торговую площадь у этих дач, прямо к самой автобусной остановке, что была сейчас битком забита бабками, да продавцами с покупателями, — ещё, может, и обойдётся.

— Конечно, — с готовностью закивала она и засобиралась выходить, — конечно, обойдётся! Я сейчас выскочу, и всё! Ничего же не было, в магазин просто привёз, ну что тут такого!

— Подожди, — попросил я её, останавливая машину передом прямо напротив остановки, и очень это удачно у меня получилось, да и солнце светило так, что были мы как на ладони, были мы сейчас видны со всех сторон, да и расстояние от нас и до лавочек было совсем небольшим, метров пять-семь всего, — ну-ка, глаза закрой и сиди тихо!

— Зачем? — удивилась она, пытаясь отстегнуть ремень, но я успел накрыть его замок своей рукой первым, и у неё ничего не получилось.

— Затем! — улыбаясь, ответил я, — ну же, ты ведь легкомысленная, Алёна! Ну закрой, ну на несколько секунд всего, а я тебе потом всё объясню! А если не закроешь, то и обедать у вас больше не буду, так и знай! Просто поверь мне, надо это, понимаешь, надо, я ведь тебя ни разу ещё не подводил!

— Ну, хорошо, — тихо и очень ошарашенно ответила она, недоверчиво прикрывая глаза, и она бы их ни за что не прикрыла, если бы я не помог ей в этом своей силой, не знаю как, но у меня получилось, очень уж захотел я, чтобы она это сделала, — но только…

А что там такого было в этом только, я не услышал, потому что успел за это время помахать рукой почтеннейшей публике, привлекая всеобщее внимание, нагло подмигнуть туда же да, быстро повернувшись, медленно и очень осторожно поцеловал Алёну в губы.

Она не сразу поняла, что произошло, и распахнула испуганно глаза, и стали они до потешного круглыми и большими, но я уже отвернулся и, воткнув заднюю скорость, резко надавил на газ так, чтобы рвануть с визгом, чтобы уделать всех на этой остановке пылью и мелкими камушками, вот ведь вытаращились на бесплатное, кошёлки старые, а за представления нужно платить.

— Ну и зачем ты это? — уже когда я развернулся и так же, с визгом и пылью из-под колёс, стартовал с площади, негромко спросила меня она, глядя прямо перед собой, — что это было?

— Это было, — я поневоле сбросил на этих ямах скорость, — декларация о намерениях это была, наверное, а ещё чтобы побыстрее всё пошло, чтобы не ждать мне! Да и потом, вдруг, если я от этого в больницу попаду, ты ведь пирожки мне носить будешь, да? Вот, ради них! А если с мясом и капустой принесёшь, то перца в них побольше сыпани, чёрного!

— Да я тебя этими пирожками хоть сейчас завалю, — пообещала мне она, — только не надо никакой больницы, Даня! Ну пожалуйста! Ну как-нибудь, но не надо! Ну почему ты глупый такой? Это ведь не шутки!

— Ладно, — легко согласился я, — не надо, так не надо, как скажешь. И не бойся ты уже ничего, поехали лучше, по мороженому съедим. Ты мороженое вообще любишь?

— Люблю, — кивнула она, — но больше домашнее, наверное. Хочешь — сделаю? Но только ты не храбрись, Даня, не надо! Ну это же глупость! И не хочу я, понимаешь, ни разборок ваших, ни драк, ничего я не хочу!

— Верю! — заулыбался я, пропустив вторую часть её слов мимо ушей, — вот в домашнее — верю! Но это завтра, а сегодня я угощаю! Давай не сразу из магазинов домой поедем, давай прогуляемся хоть немного, там ведь есть куда сходить?

— Есть, — уверила меня Алёна, а потом легкомысленно махнула рукой, расцветая на глазах, всё-таки она была именно такой, даже не легкомысленной, а лёгкой, и это мне в ней больше всего нравилось, — ладно, семь бед — один ответ! Поехали, прогуляемся! Ну, чтобы уже хотя бы был тебе повод, за что!

Глава 4

До следующего села по этой трассе мы доехали быстро, и доехали молча. Я рулил и улыбался до ушей, не в силах сдержать улыбку, и на душе у меня всё пело, а на Дмитрия этого я плевать хотел, но это просто потому что у меня было осознание собственных сил, хотя я и раньше бы не отступился ни за что, я сквозил бы по дачным улицам бесплотной тенью, от забора к забору и от куста к кусту, я бы прятался на своём участке за воротами и советовал незваным гостям поискать дураков, чтобы открыть калитку, в другом месте, я завёл бы себе огромную злую собаку и ружьё, но не отступился бы. А потом, может, если дело бы дальше зашло, и украл бы тут кое-кого, да и увёз в город, чего мне с дураками связываться.

И не понять мне было, с чего это я так раздухарился, я ведь был ещё женат, да и воспоминания о Алине, чёрт, надо же, до чего имена похожи, так вот, воспоминания о семейной жизни тормозили меня сильно, сбивали с толку, и не решился бы я сейчас зайти дальше этого короткого поцелуя, но всё равно, улей и сад, как говорил герой одной хорошей книги, в моей душе сейчас были улей и сад!

Алёна ехала и улыбалась тоже, сначала немного робко и даже тревожно, потом, с каждым пройденным километром, всё более легко и свободно, потом она с облегчением выдохнула, и в соседнее село мы заехали, уже улыбаясь друг другу.

— Давай сначала катушку эту посмотрим, — предложила она, — вдруг её не будет? Ты ведь туда со мной пойдёшь?

— Конечно, — кивнул я, останавливаясь у магазина запчастей, — и туда, и сюда, везде пойду. Чего мне в машине-то сидеть? А насчёт катушки не переживай, нет здесь, в другое место съездим, починим сегодня ласточку твою.

— Спасибо тебе, Даня, — вдруг взяла и погладила меня по щеке она, — вот как ты приехал, так всё и изменилось. Ты, наверное, настоящий маг и волшебник.

— А вот этого не надо! — запротестовал я, — ты ведь помнишь, как в том фильме дальше было? Вы настоящий маг и волшебник, Борщов А-Эн! А потом раз — и стоит Афоня, обтекает, весь такой несчастный, как описавшийся пудель! Так что не надо мне тут, я нормальный!

— Помню, — засмеялась и она, — хорошо, не буду. Ну что, выходим?

Я кивнул, и она, взглядом попросив разрешения развернуть к себе зеркало заднего вида, сначала с удовольствием поправила пышные, густые волосы и причмокнула губами, а потом королевой вышла на эту немного запущенную площадь нашего райцентра.

Я вышел чуть позже, с ключами чего-то завозился да телефон ещё нужно было в наплечную сумку убрать, а потому успел услышать, как кто-то совсем рядом нагло и нахально засвистел Алёне вслед.

— Сегодня что, праздник? — недовольно бросил я в спину чернявому крепкому мужику, что каким-то чёртом оказался рядом с моей машиной, ведь не было же его только что, — сегодня что, свистунов в ж…

— Э-э! — возмущённо перебил меня тот, сначала напористо прыгая ко мне, а потом так же быстро отскакивая. Наши глаза встретились, и я с удивлением узнал в свистуне того самого цыгана, что один из всех их братии предложил мне спасаться от Амбы вместе.

— Прощенья просим, шувихано, — вдруг склонился передо мной он в небольшом поклоне, — не знал…

— Т-с, блин! — зашипел я на него негромко, но совсем не злобно, и давая ему понять, что тоже его разглядел, и что всё я помню, — не пали контору!

— Хорошо, — тут же разогнулся он и золотозубо мне улыбнулся, открыто и облегчённо, — но всё рано, не обессудьте. Да и девушка красивая очень, не каждый день такую увидишь, на наших похожа, вот и не сдержался. Она ведь, по-моему, из тех дач, что на отшибе?

— Зато поговорки все наши знаешь, — одобрительно сказал я, — какие надо и какие не надо. А насчёт неё зачем спрашиваешь?

— Так своим передам, — развёл руками он, — чтобы знали, чтобы уже не подходили, но чтобы теперь присматривали, а то мало ли! И ещё, наша шувани…

— Передай ей, — перебил я его, мне очень не хотелось, чтобы Алёна, которая сейчас тактично отошла в сторону, хоть что-то услышала из нашего разговора, — что начнём с чистого листа, и что от неё всё зависит, как она ко мне, так и я к ней, а прежнее забудем. Но забудем со скрипом, через силу, так ей это и передай, хорошо?

— Хорошо, — вновь слегка поклонился он, ну да так и случай такой уже, почти официальный, — может, ещё что?

— За машиной последи, — неожиданно попросил я его, — мы тут долго ходить будем, а она — видал, какая? На чём другом я бы даже не подумал просить, а вот тут чего-то переживаю, первый же раз на ней выехал.

— Понимаю, — кивнул тот, рассматривая автомобиль, — ремонт — вещь! И работа мастерская, мало того, это работа кого-то из совсем не простых! Если продать захотите — меня найдите, я настоящую цену дам!

— Договорились, — засмеялся я, и мы, пожав друг другу руки, разошлись.

— Это кто такой был? — с интересом спросила меня Алёна, — ух, какие зубы у него золотые, да сколько их! Такой колоритный дядька, слов нет!

— Знакомый, — махнул рукой я, — если вдруг одна тут окажешься и чего-то срочно надо будет, к нему подойди, скажи, что от меня, и он поможет, он тут постоянно пасётся.

— Хорошо, — с большим сомнением кивнула она, — запомню. Надеюсь, никогда не пригодится, но вдруг!

— Именно, — подтвердил я, — всякое может быть. Ну что, пойдём?

И Алёна первая легко поднялась по ступенькам крыльца, и так она была хороша в этом своём красном платье с открытыми плечами, и такие у неё были роскошные волосы, и такая походка, и так она держала голову прямо, а плечи развёрнутыми, ничего она не стеснялась, в общем, это было уже что-то из пятидесятых, причём не наших, а зарубежных.

Цыган в зародыше задавил ещё один восторженный свист, а я вдруг позавидовал сам себе, хотя нечему было ещё завидовать, да и мешало что-то, какая-то моя личная погань и гнусь внутри, она заставляла сомневаться, а мне ведь ещё Дмитрия побеждать со всей его кодлой, не оставят они меня в покое, это уж точно. И слов они не поймут, и угроз явных не испугаются, тут надо будет что-то хитрое думать, чтобы до смертоубийства не дойти. Морду-то один раз ему набить, или даже два, да даже и три, здесь не поможет, здесь надо отваживать всерьёз и надолго.

Зато в автомагазине, слава богу, катушек таких было несколько, на выбор, и Алёна купила ту, которую мы в один голос с продавцом ей посоветовали, хотя вышло уже не три, а целых четыре тысячи. А ещё я заметил, как она чуть-чуть поморщилась, оплачивая покупку, и понял, что с деньгами у неё точно швах, последние же тратит.

Работает у них в семье она одна, бабушка с дядей на пенсии сидят, да и потом, она же из отпуска вот только недавно вышла как её тут же уволили, откуда деньгам взяться. Лекарства, дрова, еда, одежда, бензин, отопление зимой — тут много надо.

И в сетевом продуктовом магазине, большом таком, городскому впору, я попытался подлезть к ней со своей финансовой помощью, мол, ем у тебя в три горла, надо бы и в закупке продуктов поучаствовать, но она так на меня зыркнула, превратившись в такую фурию, но не злобную и желчную, а яростную и опасную, что я невольно сделал шаг назад.

Кто знает, что на душе у человека, может, бережёт она так свою независимость, может, ещё что, тут выяснять опасно руганью, а оно мне сейчас совершенно точно не надо.

Но, слава богу, Алёна долго не сердилась, ведь в магазине же находимся, что-то активно покупаем при этом, а у женщин процесс шопинга отвлекает на себя всё внимание и убирает все болячки, это я тоже знал, а потому выдохнул с облегчением.

Так что я послушно ходил за ней, толкая перед собой тележку, иногда мы с ней коротко переговаривались, вот и всё общение, так что ещё раз с облегчением я выдохнул уже через час, когда вся эта канитель наконец закончилась.

— Ну что, теперь по мороженому? — весело спросил я, перегружая пакеты на заднее сиденье, — или ты чего другого хочешь?

— А чего тут хотеть? — удивилась Алёна, — вот чем они тут могут меня удивить, скажи? Натрия глютаматом? Полуфабрикатами из микроволновки? Пиццей резиновой? Нет, ты скажи, скажи! Не скажешь? Даня, это не город, это село! Тут только в столовых для дальнобойщиков по-настоящему, руками готовят! Так что только кофе из кофе-машины, с этим я согласна, дома такого не сделаешь, в общем, давай кофе и давай мороженое!

И мы вернулись в этот же сетевой магазин, потому что там были и кафешки, в одном пиццу подавали и прочую выпечку, в другом всякую японщину и китайщину, в третьем ещё что-то, но и кофейня там тоже была. Небольшая, с мягким светом внутри, со свободным столиком перед окном и минимумом народа — как раз то, что нам было нужно. Бродить же по райцентру и искать себе приключений, пусть даже и под цыганским приглядом, не хотелось совсем.

Алёна заказала себе какой-то раф с кучей дополнительных итальянских слов в названии, я же хорошо себя знал и потому попросил американо, потом мы ещё взяли по пирожному, я простую корзиночку с кремом, Алёна снова что-то сложносочинённое, но вот мороженого тут не было, мороженое тут было только для гляссе, и нужно было идти за ним дальше по залу.

— Подожди, — остановила меня девушка, когда я намылился уже было на поиски, — сама схожу. Я тут уже была.

— Хорошо, — пожал плечами я, но протянул ей свою карточку, — только вот это возьми и не спорь. Алён, ну не надо, я знаю, ты сильная и независимая, но ты мне ничем обязана не будешь, обещаю, я же сам напросился тебя сюда привезти и угостить. В конце концов, это же не целый торт на пять кило весом!

— Хорошо, — наконец рассмеялась она, — а за целый торт, значит, придётся… Ну да ладно, давай! Тебе какого?

— Какое будет, — не стал умничать я, — на твой вкус.

И она ушла, а я расставил кофе с пирожными на столе, потом переставил стулья так, чтобы можно было смотреть в окно и друг на друга, уселся, да немного задумался. По всему выходило так, что у Алёны есть какой-то бзик на почве взаимных расчётов, что не любит она быть никому должна, может, играет в сильную и независимую, а может, что когда-то ей конкретно так предъявили за съеденное и выпитое, требуя немедленно погасить долг натурой, сильно напугав при этом, и вот эта версия была ближе всего к правде, особенно если принять во внимание её оговорочку. Ладно, учту на будущее.

— Держи! — и передо мной поставили одноразовую бумажную креманку с тремя разными шариками мороженого — ванильного, фисташкового и пломбира.

— Ого! — неожиданно для самого себя я сильно обрадовался разноцветному десерту, — ну, я ему сейчас!

— Сначала кофе с пирожными, — Алёна переставила стул поближе ко мне и села рядом, — ну что ты как с дикого края! Знаешь, как в Охотске и Магадане таких называют? Нет? Тундра неогороженная, вот ты кто! Так что пусть нагреется немного, холодное же! И не спеши, Даня, ну давай посидим!

— Действительно, — опомнился я, — чего это я. Ну тогда давай вести светские разговоры. В остроумии не силён, но сейчас у меня всё получится, так и знай.

— Не надо, — совершенно серьёзно, без улыбки, попросила меня девушка, — не надо этого, Даня. Лучше расскажи мне о себе, а то ведь ты про меня уже многое знаешь, а вот я про тебя — всего ничего.

— Хитрая какая, — уважительно покосился на неё я, — ну да ладно, слушай, если интересно.

И я потихоньку, под кофе с пирожным, начал с самого начала — где родился, где учился, где потом работал да чем занимался, и всё это со смехом и улыбками, со всякими интересными случаями, а потом перешёл к главному.

И перейти-то перешёл, вот только сам не учёл того, что меня накроет, и накроет всерьёз, до тщательно скрываемого раздражения и до столь же тщательно скрываемой злобы.

Ровным тоном, не повышая голоса, я рассказал Алёне о том, что я сирота, так получилось, что родителей своих почти не помню, что жил я сначала у тётки, потом у дядьки, но с пятнадцати лет перешёл на вольные хлеба, сначала в техникумовскую общагу, потом в технический университет.

Жить было можно, государство платило, с этой стороны государство у нас хорошее, пропасть не даёт. Потом завод, потом женился, потом разошёлся, но ещё не развёлся. И детей нет, жена не хотела. Всё вроде.

Я рассказывал это, глядя в пустую кофейную кружку перед собой, и пытался справиться со своими эмоциями, но получалось не очень. Обиды не было, были злоба и неприязнь, мне хотелось причинить кому-то конкретному ту же боль, что причинили мне, мне хотелось вывернуть её, эту конкретную, наизнанку, через одно место да чтобы мехом внутрь, и чувства эти были до того сильны, что досталось и Алёне.

Нет, ничего такого не случилось, не дурак же я и понимаю, что именно со мной сейчас происходит. Просто вдруг Алёна показалась мне одной из них, вон, и красивая какая, и волосы густые да чёрные, и грудь, и ноги, и руки, и голые плечи, а ещё это красное платье — ну, чистая ведьма. И одолела меня к ней сильная неприязнь, и захотелось уйти, а ещё хуже мне стало, когда я понял, что и она это почувствовала, причём почувствовала совершенно точно.

Ну, всё, подумал я про себя, приехали. Такси ей отсюда и до дома заказать, что ли?

А потом Алёна зачем-то взяла мою руку в свою, и я сначала дёрнулся, как от удара током, но тут же застыл, потому что понял, что есть огонь, мой огонь, и есть тепло, её тепло, живое да мягкое, и именно этим теплом она сейчас со мной и делится. И что это и есть настоящее чудо, куда там до него всей этой вашей магии.

Дурное наваждение слетело с меня, как и не было его, и я увидел, что Алёна другая, что она не наглая, сытая да пресыщенная, не холодная и не закосневшая в своём высокомерии перед простецами, как все они, а другая, обычная, живая и настоящая.

— М-да, — протянул я, а потом перевёл взгляд на свою креманку, потому что взглянуть девушке в глаза я не осмелился, стыдно было, да и вдруг увижу я в них что не то, — ого, а у меня мороженое, гляди, всё растаяло!

— Не может быть! — и Алёна, не отпуская мою руку, потрогала ложечкой сначала одну, а потом другую порцию, — действительно! А у меня, гляди, холодное, деревянное даже! Как так, Даня?

— Не знаю, — пожал плечами я, — наверное, из разных коробок набирали. Блин, теперь придётся эту кашу есть, но не выкидывать же.

— Не придётся, — возразила мне Алёна, — давай моё разделим на кусочки, смешаем всё вместе и съедим!

— А тебе-то вкусно будет? — усомнился я, — мешанина эта? Не, я-то съем, но хрючево же получится!

— Не мешанина и не хрючево, а ассорти, — мягко поправили меня, — ассорти, чтобы ты знал, по определению невкусным не бывает! Или ты что, брезгуешь?

— Как это брезгуешь? — я наконец-то посмотрел прямо на неё, и увидел, что она улыбается, а ещё она чем-то очень и очень довольна, — да ведь я тебя целовал!

— Вот выйди и ещё на площади это крикни, — посоветовала мне она, — во весь голос, воструби прямо. Чтобы все за тебя порадовались не только там, но и здесь. Ну так что, едим?

— Давай, — кивнул я, и мы вдвоём быстро уговорили эту общую порцию, и было действительно вкусно, вот только не совсем понятно, от чего именно, то ли от удачного смешения вкусов, то ли оттого, что мы придвинулись друг к другу ещё ближе и я ощутил все её запахи и всё её тепло.

— Это, Алён, — когда мы уже собрались уходить, нерешительно спросил я её, — а сильно было? Ну, заметно, я имею в виду? Надеюсь, ты на свой счёт ничего такого не приняла?

— Сильно, — без улыбки, но как-то очень мягко кивнула она, — а ещё ты молодец, Даня, что слова плохого про свою бывшую не сказал, глазами только. Ты сильный, ты не жаловался и несчастного бедняжечку, которого нужно срочно пожалеть да к груди прижать, из себя не строил. Правда, вот сказочку неудачную придумал, что она в Москву уехала, а ты здесь остался, не бывает от простого разъезда такого, ну да не моё это дело.

— Но она и правда в Москву уехала, — возразил я, а потом задумался, — наверное.

— Да хоть в Дубай, — отмахнулась Алёна, — ну что, поехали домой? У нас ведь там сейчас куча дел — и поужинать надо нормально, и машину починить. Вот как ты думаешь, заведётся?

— Конечно, заведётся, — я был в этом почему-то уверен на все сто, — куда она денется? Ладно, поехали, самому уже не терпится чего-то.

Глава 5

К своему дому я подходил уже в темноте, длинный был день, но подходил расслабленно и улыбаясь до ушей.

Полупустая тачка тихонько гремела на камнях и ямках, а я шёл и вспоминал, как мы пили кофе и ели из одной миски мороженое, как потом сначала заехали к ней и сгрузили сумки, как возили меня ко мне домой и шли обратно пешком, да долго шли, как машину чинили, и как завелась она, зараза, с полпинка, и принялась тарахтеть что твоя швейная машинка, только много тише и вообще без заминок, как будто устыдилась чего-то.

А потом, после долгого чая, когда уже высыпали на небо звёзды и показалась Луна, Алёна проводила меня до ворот и поцеловала на прощанье, и поцеловала по-настоящему. Конечно, дядя Митя тут же принялся кряхтеть и нам пришлось прерваться, и закрылась передо мной калитка, но я вот как начал в тот момент улыбаться, так до сих пор остановиться и не могу.

Конечно, раньше я был более напорист, раньше я бы сказал себе, ну что за игры, Даня, ну что за детский сад, давай смелее, на мази же всё, хоть в окно ныряй и открыто будет, но теперь я никуда спешить не хотел, ну, разве что совсем немного.

Раньше было раньше, и я тогда относился к этому делу молодцевато, как настоящий мачо, по-жеребиному, не хочешь — не надо, вон вас, не таких, как все остальные, полное заведение сидит с коктейлями в руках да ждёт, когда внимание обратят.

И кувыркался я тогда так, что это была больше физкультура, сдача нормативов на чёрный пояс по Кама-Сутре, без каких-либо особых чувств, да и какие тут чувства, когда утром рассматривать приходится, кого это ты с собой в общагу приволок.

И не было практически у меня осечек, и я ещё гордился, дурак, и воспринял как должное, как подтверждение того, какой я неотразимый и что так и надо, и что все они такие, тот случай, когда от момента знакомства с Алиной и до того, как она опустилась передо мной на колени в едва уловимо, но отчётливо пованивающем туалете клуба на замызганный пол, не более часа прошло. Тьфу ты, гадость какая, аж настроение куда-то вниз рухнуло.

Нет, я даже остановился и потряс головой, нет! Сейчас я так не хочу и не буду, сейчас я вдруг понял, что хочу заслужить чужое доверие и хочу видеть, как радуются мне от всей души, искренне радуются, как улыбаются мне, едва меня завидев и не в силах убрать эту счастливую улыбку с лица, как бегут мне навстречу, прерывая любые разговоры, бросая любых собеседников, вот чего я хочу.

Да и потом, вот я иду сейчас домой — радостный, немного поглупевший, восторженный, готовый весь мир обнять, да ведь такое в моей жизни было всего один раз, мне тогда как раз шестнадцать исполнилось, и думал я, что не будет со мной такого уже никогда — а тут на тебе, держи обеими руками, Даня, держи и не упусти!

Под эти мысли я подошёл к дому, и он обрадовался мне, красуясь своими улучшениями, видимыми уже и в ночи, и открыл мне калитку самостоятельно, мне даже не пришлось тачку на землю опускать.

— Долгонько ты что-то, княже, — туманным голосом заметил мне сидящий на ступеньках крыльца Тимофеич, — хотя и понятно, почему.

— Подожди минуту, — я вытащил из тачки пакет с пирожками, кулёк с кренделями и свёрток с хворостом, — отнесу, переоденусь в домашнее, и выйду к тебе.

Предлагать домовому я ничего не стал, не едят они такого, и очень, как говорится, жаль, а то сели бы и похрустели вместе.

— Ну что? — я вышел и сел рядом со старшиной, — эх, ночь-то какая, Тимофеич! Ох и ночь! Не ночь, а сказка! А эти где все — Федька, Никанор, да и Амба тоже?

— Эти, — и он кивнул в сторону подвала, — сызнова в бездну премудрости канули, да с разбегу, и просили до послезавтрева их не беспокоить. А тигра наша до сих пор по лесу носится, только кусты трещат. Может, к утру и успокоится. Он днём спать любит, а ночью бегает, охламон полосатый.

— Всё пучком, значит, — и я посмотрел на насупленного старшину внимательнее, — ну, хорошо, раз так. И это, Тимофеич, если сказать чего хочешь — говори сейчас, а то я спать пойду, мне бы в завтра побыстрее очутиться.

— Ну, — замялся тот, — даже и не знаю, с чего начать.

— С самого начала, — посоветовал ему я, усаживаясь поудобнее, — но покороче. И не тяни ты время, Тимофеич!

— Хорошо, — кивнул он, а потом, как будто в прорубь нырнул, выдал мне одним духом, — не убивай Дмитрия, княже, просим, и Никанора не слушай тож!

— Здравствуйте! — я даже вздрогнул, — ну, убивать я никого и так не собирался, а с Никанором-то чего?

— А он хотел своею волей, тебя не спрашивая, — наябедничал на дядьку старшина, — на Дмитрия лихоманку напустить! И сильную, чтоб загнулся в одночасье! Разрыв сердца — нынче такое даже у молодых бывает! Болезнь века!

— Вот я ему сейчас пойду уши нарву, — я начал подниматься, но Тимофеич вцепился мне в руку и постарался не пустить. — Да прямо при Федьке чтоб!

— Погодь, княже! — рассудительно, хоть и немного крикливо, умудрился выдать он, — погодь минуту! Не следует горячиться-то, никому не следует, а тебе особенно!

— Хорошо, — и я в больших сомнениях уселся на ступеньку снова, — давай с самого начала, только теперь поподробней! Вы что тут, с ума все посходили?

— Нет, — покачал головой старшина, — просто прознали мы, что Дмитрий нынче злобствует сильно по твоему поводу, и злобствует до того, что тому своему другу, что вести ему про тебя и Алёну принёс, челюсть сломал! В больницу повезли, на карете скорой помощи, лечить будут! А врачам сказали — неустановленная, мол, личность ударила! Во мраке ночи! И вспомнить его внешность нет никакой возможности!

— Ого! — присвистнул я, — да что ж там за Дмитрий-то такой?

— Такой! — повернулся ко мне Тимофеич, — он ведь и тебя может, интегралом-то! От трактора!

— Дифференциалом, — поправил его я. — И весь он его не поднимет, наверное. На части разберёт, а потом шестерёнкой или вообще корпусом.

— А! — махнул рукой старшина, — один хрен! Да и мне-то какая разница?

— Да не буду я его убивать, — постарался успокоить я старшину, — я его напугаю, понял? Сам же меня учил, вспомни, ну чего ты? Маг я или нет?

— И сломаешь! — возразил мне Тимофеич, — он ведь не сразу испугается, он ведь до конца пойдёт, он упрямый, ты таких ещё не видел! В тебе магия, а в нём силы животной столько, что никакой магии не надо! И он ведь прямо до той бездны дойдёт, откуда нет возврата! В дурку же повезём, в дурку, и навсегда! А у него там в домовых брат мой родной сидит, единственный, и вот он до того с Дмитрием сроднился, что судьбой хозяина и себя наделит! Покорно и безропотно! Или погибнет вместе с ним! Ты уж не сомневайся, так и будет, княже!

— Тьфу на тебя, — устало сказал я ему, — а ведь это ты мне Алёну подсовывать начал. Не, я не в претензии, спасибо даже, но только чего ж ты раньше-то об этом не подумал?

— Виноват, как есть виноват, — всхлипнул Тимофеич, — плачу и рыдаю! И нет мне впереди просвета! Затеял бучу, не подумав, и брата родного да единственного как есть погубил!

— Да не погубил ещё, — потряс его я, — ничего же ещё не произошло, чего ты? Давай что-нибудь придумаем, Тимофеич! Ну-ка, расскажи мне для начала, что это за Дмитрий такой и откуда он тут вообще взялся?

— Так родился он здесь, — всё ещё всхлипывая, в полной безнадёге начал старшина, — а таким стал — ну так время ему это разрешило, вот и стал. Раньше-то, при старой власти, нельзя было, а теперь люди в землю вцепились, хозяйствами начали обрастать, но тоже всё через задницу. Нет стабильности, тьфу ты, есть стабильность, но такая, что не знают они, вот сегодня оно твоё, а завтра же и отобрать могут! И озлобились люди, и вынуждены они защищать своё с утра и до вечера, а те, у кого получилось, у кого денег да прочей худобы от этого прибавилось, те во вкус вошли, и забыли себя прежних, а некоторые так вообще в бандитов отпетых превратились! Вон, как на Кубани, по телевизору показывали, это же ужас что! Да и у нас тут тоже имеется, и в Приморье есть такое, просто не говорят об этом! И стали они, люди эти, жизнь такую рассматривать как единственно верную! Всё через силу, всё с боем, всё преодолеть и всё превозмочь, и нет другого пути, потому как одни враги кругом! Враги, конкуренты и лодыри!

— Тебе бы в адвокаты, — усмехнулся я, — ишь, как завернул! Не мы такие — жизнь такая! А как по мне — обнаглевший до предела хозяйчик, их ещё раньше кулаками называли.

— Называли, — согласился со мной Тимофеич, — ещё до той власти, что до этой была. Это я помню, и как их пролетарии сломали — тоже помню, хоть и мал был, море крови тогда пролилось. Но сейчас много где так, я точно знаю, потому что мы, старшины, общаемся между собой, хоть и раз в год. Где-то так, где-то нет никого, а где-то, да вот хотя бы туда, на заход солнца, по трассе дальше — там всем верховодят такие чернявые ребята, аз… аз…

— Азербайджанцы, — помог я ему.

— Вот-вот, — согласился Тимофеич, — они самые. Но там хорошо живут, ты не думай, дружат даже, местные на железной дороге горбатятся и землю ковыряют, или по вахтам мотаются, эти в магазинчиках своих сидят и кафешках придорожных — чего им делить? Землю? Так она им нафиг не упала, потому как — зона рискованного земледелия! Повзрослели все, остепенились, семьями обросли, стали эти места за вторую родину считать, да и местные тоже не лыком шиты, чуть ли не у каждого ружьё, да и пьют многие как в последний раз, а во хмелю склонны обиды свои холить, лелеять да пересчитывать, потому осторожнее с ними надо, чтобы не вспомнили лишний раз чего — хорошо живут, в общем. В гости друг к другу даже ходят.

— Рад за них, — и я постучал по ступеньке пальцами, но никаким другим образом, кроме этого, поторопить Тимофеича пока не решился, — просто замечательно, что у них так дела обстоят.

— Да уж неплохо, — согласился со мною он, — а вот мы, видишь, совсем уж на отшибе, не нужны мы никому, и потому некому было в самом начале Дмитрию рога-то поотшибать, вот он в себя и поверил. Я как-то раз по телевизору передачу смотрел, про Африку, очень интересно было, так там в одной обезьяньей стае браконьеры всех взрослых самцов повыбили, одна молодёжь уцелела, и вот та обезьянья молодёжь, оставшись без жизненных ориентиров…

— Чего-то ты совсем не туда заехал, — с оттяжкой зевнул я, — ну Тимофеич, ну давай к делу! Мне тут ещё только Африки твоей с обезьянами не хватало!

— Да какое уж тут дело, — нахмурился он, — это не дело, это просьбы да уговоры, ничего боле. Челом, в общем, бью тебе, княже — извернись как-нибудь! Не убивай его и не ломай тоже!

— А если спровадить его отсюда? — я начал перебирать версии, но на ум ничего путного пока не шло.

— Нежелательно сие, — покачал головой Тимофеич, — и так посёлок хиреет, старичьё одно да пенсионеры кругом, вот уедет он, ты будешь им участки мотоблоком пахать? А он пашет или даёт агрегаты эти в аренду, и всё за денежку малую, для порядка только. По объявлениям-то чуть ли не в десять раз дороже выходит! Вот потому бабки наши к нему уважительно и относятся, да и понятно отчего: помнят они его с малых лет, морды он им тоже не бьёт, помогает даже, а дела свои обтяпывает в тишине да в стороне, в общем, съешь ты его сейчас явственным образом — и настроишь супротив себя народ. Потому как снизишь старухам нашим качество жизни.

— Ого, — оценил я, — с понятием он у вас! Или ему ума хватает на имидж работать? В депутаты, что ли, целится? В районные, а?

— Это он пока с понятием, — возразил мне Тимофеич, — но недолго им, этим понятиям, в нём сидеть осталось. Я вот много жил и много уже таких видел, а потому скажу тебе так: надоест ему всё это скоро, он уже сейчас в гулянках и принижении других больше удовольствия находит, чем в тракторах своих, а раньше-то, бывало, пригонит технику новую, и в кабине первые дни натурально ночует, не в силах отойти, до того он агрегатам своим да работе радовался! Но то было раньше, говорю же, а сейчас черствеет он сердцем и сам не замечает как, а водка ему в этом помогает и друзья ещё беспутные! Это со стороны, понимаешь, кажется, что он всеми верховодит, но я-то вижу и обратный эффект! Боятся его, но и посмеиваются втихомолку, мол, Ванька-пахарь! А он не дурак, он всё это видит, и злится, но вместе с тем и соображает уже, что работать самому это одно, а вот на других деньги зарабатывать и данью обкладывать — это совсем другое! И прибыльнее, и уважения больше! А здесь не город, здесь расширяться просто так не получится, здесь, чтобы на новую землю сесть, нужно старого хозяина с неё выкинуть! В общем, укоротить его нужно, укоротить! И так, чтобы понял!

— Умный ты какой, Тимофеич, — хмыкнул я, — всё по полочкам мне тут разложил. Это ты от телевизора таким стал, что ли?

— А хоть бы и от телевизора, — насупился тот, — но не от нонешнего, от нонешнего отупеть только можно. А раньше можно было и ума набраться, почему нет. Как вспомню, объявят только: многосерийный художественный фильм, и улицы пустеют! Вечный зов, Тени исчезают в полдень, Хождение по мукам, Два капитана, Анискин, Угрюм-река, Дни Турбиных, Строговы, Клим Самгин, — что в них плохого? Их и тебе сейчас посмотреть не вредно будет! Там такие темы, такие конфликты — судьба страны через судьбы людей показана! А сейчас что? Доярка, из этой, как его, тьфу ты…

— Ты мне мозги не канифоль, — поморщившись, прервал его я, — или тебе говорить уже не о чем? Ты мне лучше скажи — чего он к ней прицепился? Чувства его, что ли, одолевают?

— Да вроде нет, — развёл руками старшина, — не особо. Просто заведено так, и заведено исстари: первому парню первая девка положена, вот и все тебе чувства. А коли отбивает кто её — это прямо вызов. Лучше уж в морду плюнуть.

— Ладно, — устало сказал ему я, не придумав пока ничего, да и что тут придумаешь вот так, на ходу, — он кулак, я потомственный пролетарий, что-нибудь да сообразим. Как в тридцатых, Тимофеич, ты помнишь, что тогда было?

— Как в тридцатых не надо, — нахмурился он, — в тридцатых людей с таким хрустом об колено ломали, что прятались не только мы, а и ведьмы, и все остальные ваши тож.

— Тогда… — почесал подбородок я, — тогда вот что. Ты прямо сейчас беги туда, на пятнадцатую линию, понял? И Миньку настропали, и сам там останься, следить будете, чтобы худа не приключилось. А если ты, Тимофеич, вдруг допустишь всё же чему-нибудь произойти, если ты промедлишь в надежде, что вот-вот оно само собой рассосётся, само устаканится как-нибудь, и успеет он её тронуть хоть пальцем, то… Грозить тебе ничем не буду, но на глаза мне не показывайся больше уже никогда, а ему я просто и без затей этих твоих дурных башку оторву. Так что заранее предупреждай, заранее, понял? Мы тогда, может, с ним просто подерёмся, без магии, да и всё на этом. Может, и прокатит, сам же говоришь — чувств особых у него к ней нету.

— Да уж понятно, — вздохнул старшина, поднимаясь со ступенек, — не промедлю я, княже, не промедлю и мгновения, не сомневайся, потому как это уже прямое предательство будет. А я ведь тебе присягал, и про присягу свою помню, хоть и родственные чувства мешают. А насчёт подраться, магию не применяя, то тут тебе, княже, с ним весь месяц надо драться будет, не пропуская и дня, без выходных и без праздников, до того он здоровый и до того в нём животного упрямства много. Били его уже так, полиция била, а ведь ему и шестнадцати лет тогда ещё не было. Бьют его — а он поднимается, бьют — а он поднимается, и они ему сначала со смехом кричали, потом с недовольством, потом со страхом даже — да когда ж ты уже вырубишься, сволочь! Залили перцем, заковали в наручники, и только потом одолели!

— Тогда, — задумался я снова, а потом добавил ему ещё поручений, — тогда и там дежурство организуй тоже. Брата своего не неволь, найди со стороны кого-нибудь. Но я знать должен, что там затевается, о чём там говорят, и знать немедленно, понял?

— Как не понять, — с одобрением посмотрел на меня Тимофеич, — когда предупреждён, когда нет внезапности, тогда и придумать что-нибудь можно! Отреагировать! По уму! Так что всё организую, княже, и организую сей момент!

— Дуй уже! — мне пришлось прервать его обычное, но ненужное сейчас многословие, и Тимофеич мгновенно исчез из поля зрения, а я остался сидеть на ступеньках, задумавшись о своём.

И подумал я почему-то о Никаноре, что слишком уж он волен в действиях и решениях, за которые отвечать придётся мне, надо будет с ним на эту тему поговорить.

— Чёрт! — наконец с чувством встал я со ступенек и сплюнул во тьму со злобой и раздражением, — такой вечер испортили! Чтоб вас всех!

Глава 6

Но всё равно, проснулся я в очень хорошем настроении, с улыбкой до ушей, и проснулся рано, и хотелось мне петь. Проблемы всегда были и всегда будут, чёрт с ними, выкрутимся как-нибудь, не это главное, главное сейчас то, что мне было ради чего вставать в такую рань и бежать на пятнадцатую линию.

Жизнь, она как зебра, самодовольно думал я, есть в ней полосы чёрные и есть в ней полосы белые, надо просто преодолевать одни и получать удовольствие от других, вот и весь секрет.

И вот так я умничал ровно до того момента, пока не сел на своём полусдувшемся надувном матрасе и не взял в руки телефон.

Времени было половина восьмого, но строка состояния уже пестрела минимум десятком сообщений, и все они были от Алёны. Вчера мы успели обменяться номерами, добавили друг друга в друзья где только можно, и вот теперь она с самого утра, с шести часов примерно, накидала мне новостей.

В общем, читал я всё по порядку, вчера вечером она, до того воодушевившаяся тем, что всё идёт так удачно и машину ей починили, написала кое-каким своим подругам по университету насчёт работы. И одна из них, причём та, с кем они особенно не дружили, но почему-то уважали друг друга, вдруг вцепилась в Алёну как клещ. Оказывается, какая-то большая московская компания именно в этот момент и именно через эту самую подругу заходит сейчас в наш город.

А бывшая сокурсница переоценила свои силы, на пределе она, и всё уже стоит очень близко к тому, чтобы сорваться. А допустить этого никак нельзя, потому что, во-первых, платить будут по-московски, а во-вторых — перспективы же, и перспективы нешуточные, компания по-настоящему очень крупная и очень серьёзная.

Так что она, Алёна, уже в шесть с копейками рванула в город, чтобы быть там пораньше, сокурсница её слёзно об этом умоляла, потому как знает её выдающиеся способности что-нибудь срочно организовать, сама-то подруга немного медленная, если не сказать хуже. И, если всё пойдёт хорошо, если всё получится, то ближайшее время придётся ей работать и по двенадцать, и по четырнадцать часов в сутки, а то и больше, потому что когда в Москве всего лишь пять вечера и жизнь деловая там всё ещё кипит, ещё летят оттуда в провинцию срочные требования и неотложные письма, у нас тут уже полночь.

Так что ближайшее время она, Алёна, вряд ли вырвется из города, не будет у неё времени на дорогу туда и обратно, да и связь тут плохая. Сокурсница уже успела снять для неё очень хорошую гостиницу на месяц, компания платит, так что родственников она не стеснит, да и поработать сможет ударно.

Такие дела, Даня, не обижайся и пойми, но шанс упускать не хочется, второго такого не будет. И, как только она сможет, так сразу и приедет, а пока пиши сообщения, Даня, а звонить тебе она сама будет, вот как только минутка свободная выпадет, так сразу и позвонит.

— М-да, — настроение моё рухнуло куда-то ниже плинтуса, — и всё-таки я дебил. Как говорится, размечтался, одноглазый.

Утро померкло, щенячий энтузиазм куда-то исчез без следа, вставать в такую рань уже не имело смысла, но и валяться дальше настроения тоже не было. И не заснёшь уже, и себя накрутишь, так что ладно, позавтракаю не спеша да пойду печку ковырять, там немного-то и осталось, да и смысла растягивать больше нет.

Тимофеич сидел где-то во дворе, но выходить почему-то не рисковал, лишь Амба беззаботно валялся у камина, вытянувшись во весь рост и раскинув лапы. А, еще и хвост у него был откинут в сторону, не мешая пройти, но почему-то сильно раздражая.

Я легонько, не сдержавшись, откинул этот полосатый шланг носком и тигра мгновенно проснулся, резко дёрнув головой и уставившись мне прямо в лицо. Я ответил ему мутным взглядом оловянных глаз, и Амба подскочил пружинисто и быстро, да одним неуловимым движением снёс меня с ног, но снёс аккуратно, на матрас, а потом так же быстро отскочил на середину комнаты.

— Чего? — не веря тому, что случилось, в полный голос спросил я его, — ах ты, морда полосатая!

И я кинулся на него не в шутку, зло и раздражённо, но не используя магию, мне захотелось надавать ему по шеям так, руками, и он начал валять меня по полу, в десятую часть своей силы, и получалось у нас почти на равных. Я возбуждённо пыхтел, бросаясь на него раз за разом, и он начал мне поддаваться, и раздражение моё куда-то уходило, а потом у меня получилось зацепиться ему за спину да за хвост, и мы проскакали круг по комнате, сшибая немногочисленную мебель, и вышло это до того забавно, что я не выдержал и расхохотался.

Дурное наваждение и детская обида на порушенные же детские мечты куда-то ушли, осталось только то, что есть здесь и сейчас.

— Спасибо тебе, — я наклонился и поцеловал его в нос, а потом ещё и обнял Амбу за шею, да прижался лицом к его морде, — спасибо, ты настоящий друг! Так и надо со мной, дураком, так и надо!

Тигра что-то мурлыкнул в ответ да завалился спать на прежнее место, а я вышел во двор, умываться.

— Тимофеич! — в голос крикнул я там, — вылазь давай! И на будущее — прекрати от меня прятаться, чуть что не так! Ну несерьёзно же, в самом деле! Ладно Федька — но ты-то!

— С добрым утром! — и его обычно лукавая, но теперь до предела серьёзная бородатая рожа выглянула из-за угла беседки, — а чего это вы там рычали друг на друга да мебель переворачивали? Это чего такое было?

— Это, Тимофеич, — и я с кряканьем, задерживая дыхание, начал умываться, холодная уже вода по утрам, а через месяц так вообще замерзать будет, — поговорка у нас такая ходила, в отрочестве ещё. Точно не помню, но смысл в том, что дружеская звездюлина куда полезнее поцелуя любимой. Слышал такое? Нет? Ну вот это как раз она и была, причём в действии.

— Знаешь уже, — пригорюнился тот.

— Конечно, — кивнул я, — телефон же. Надо будет, кстати, и вам купить. Полезная вещь.

— Полезная, — кивнул он, — купи, если не дорого. Вдруг что? Но только ты, княже, что-то уж чересчур легко отступился. Вчера же совсем другой был! Не думаешь, то это от бывшей жены в тебе такое отношение к людям осталось? Может, просто боишься ты?

— Думаю я, — и я повернулся к нему да принялся вытираться, — что слишком много я себе думаю. И слишком много себе придумываю тоже. Проще надо быть, Тимофеич, проще, надо стать приземлённее и умерить свои фантазии, потому что от фантазии до конфузии, как говорится, один шаг. Пойми, месяц ладно, другой так-сяк, а вот через три встретятся уже два незнакомых человека. И потом, по себе знаю, когда коллектив большой, когда есть там на кого обратить внимание из другого пола, то при авральной работе на износ, да минимум в течении того же месяца, так оно обычно и происходит. Потому что, Тимофеич, совместная работа, да ещё и с преодолениями, да с победами и поражениями, она очень сильно сближает, вот так. А провернуть за месяц то, что они там затеяли, это вряд ли выйдет. Там и два, и три, и как бы не полгода.

— А ты борись! — пристукнул кулачком по коленке старшина, — а ты не отступайся! А ты придумай чего-нибудь! Ведь ты же можешь!

— Не знаю, — вздохнул я и посмотрел на себя в небольшое зеркало на уличном умывальнике, и увидел там молодого балбеса в количестве, как говорится, ровно одна штука, а больше ничего я там не увидел, — не знаю. Иди к чёрту. А ещё напрягает то, что мы с Дмитрием этим вашим войну практически уже затеяли, и первые пострадавшие появились, вот только Елена наша Прекрасная хвостом вильнула и куда-то делась. Дураком себя чувствую, Тимофеич. Оленем прямо-таки.

— Ну, ты это брось, — сурово выговорил мне старшина, — Алёна не такая! Просто деньги им нужны безотлагательно, в этом всё дело.

— Деньги всем нужны, — пожал плечами я, — и мне тоже. Ладно, сначала чай, а потом пойду зарабатывать.

А после чая я наконец-то сделал то, что следовало сделать ещё два дня назад. Действительно, поглупел я, раз такое отодвигаю в дальний ящик.

— Ваше сиятельство! — невыразимо восторженным голосом пропел мне в трубку Коннор, — радость-то какая! Дождались! Сами уже звонить хотели, но не рискнули беспокоить! И это, мы тут с Марией Яновной вдвоём сидим, о делах наших скорбных кумекаем, так что я вас на громкую связь поставлю, вы не против? Пусть и она порадуется!

— Да ставь, — согласился я, — если Мария Яновна, то ставь, это я удачно зашёл. Ну что, соратники, как у вас дела?

— О-о-о! — и я даже отсюда почувствовал, как Коннор ликующе пробежался туда-сюда, не в силах удержаться, — дела идут, ваше сиятельство, и это ещё мягко сказано! Первый раз в жизни я веду дела с позиции силы, и это такое наслаждение, такой восторг, не передать словами! Чтобы это сделать, ваше сиятельство, гитара нужна!

— А что за дела-то? — не удержался я, — просвети, уж будь любезен. Вы чем таким там заняты?

— Ну-у-у, — ожидаемо завилял Коннор, — да не впечатляйтесь вы так, ваше сиятельство, моими восторженными воплями. Это я сейчас от счастия момента склонен всё преувеличивать, на самом деле какие могут быть у нас дела? Так, делишки, не больше. Вот у вас дела, так дела!

— Даня, ты меня слышишь? — перебила его баба Маша, потому что, судя по голосу, это был уже именно этот образ.

— Слышу, — тут же отозвался я.

— В общем, — методично начала перечислять она, — сейчас мы разгребаем старые завалы, сводим старые счёты, вытаскиваем на свет старые обиды. Восстанавливаем былой статус-кво, так сказать, и всё по договору.

— Поподробнее бы, — уцепился за неё я начальническим тоном, но потом не удержался и объяснился: — а то сижу тут, как дурак, ничего не знаю, а у вас там, может, что-то важное происходит, и всё мимо меня.

— Сидишь — вот и сиди, — ещё более суровым тоном обрубила меня баба Маша, — а ещё лучше в зеркало посмотрись.

— Смотрелся уже, — скривился я. — Только что причём.

— И что? — уловила мою смену настроения баба Маша, — князя Тьмы ты там, случаем, ещё не увидел? Или по-прежнему всё?

— Давайте без обидных намёков, — улыбнулся я в трубку, но она это тоже почувствовала. — А ещё без любых вообще, у меня с намёками плоховато.

— Смотри, — деловито и без прежнего раздражения начала объяснять она, чувствовалось, что достал её Коннор и все остальные тоже, — сейчас ты работаешь пугалом, и именно под этим соусом мы перетряхиваем всё наше старое бельё, понимаешь? Боятся тебя, Даня, очень боятся, у тебя слава отморозка, слетевшего с нарезки и почуявшего вкус крови. Маниак и злыдень ты сейчас для всех, Даня! Вот потому вцепились в договор и мы, и они, и расставляем сейчас все точки над и строго по нему! А ещё мы с Кеней считаемся единственными, кто может тебя умаслить, кто может тебя, страшного такого, удержать на том берегу. В общем, если ты сейчас приедешь и влезешь в наши дрязги, если поговорят они с тобой хотя бы минут тридцать, да даже и пятнадцать — ну разве сможешь ты их обмануть? Там ведь все не первую сотню лет живут, и просчитают тебя в момент, и разочаруются, и расслабятся, и начнут волынить. Это я тебе честно, ты уж не обижайся.

— Да какие уж тут обиды, — вздохнул я, — всё так и есть. Пугалом так пугалом.

— Вот-вот, — без тени сочувствия сказала мне баба Маша, — на другое тебя пока не хватит. Прибежать, дать Огня, тигру на кого-нибудь науськать, что-нибудь сжечь, а потом так же быстро убежать — это сейчас твой потолок.

— Да понятно, — ещё раз вздохнул я, — просто…

— Без просто! — перебила меня она, — а если ты думаешь, что мы тут чем-то интересным или очень важным заняты, то это ты зря! И потом, неужели ты считаешь, что разберёшься во всей этой тягомотине лучше нас? А если сомневаешься, если не доверяешь, то сам дурак, — нечего было себе такую правую и левую руку выбирать!

— Да я доверяю, — баба Маша что-то разошлась, чувствовалось, непросто дались ей эти дни, — я…

— Доверие — это хорошо, — снова перебила она меня, — но мы-то дали тебе клятву на крови! На твоей Силе, на твоём Огне! Ты думаешь — это шутки? Не, можно проволынить, можно жить своей жизнью и надеяться, что о тебе не вспомнят, можно попросить вольную, но предать — никогда!

— Прямо-таки никогда? — уточнил я для себя главное.

— Теоретически можно, — вдруг задумалась баба Маша, — и такое даже бывало, но очень и очень редко. Потому что придётся тогда обратиться к кому-то более сильному, причём не человеческого уровня, и придётся заплатить за такое собственной душой. А дураков, сам понимаешь, нет, на это только от лютой ненависти идут.

— Понятно, — протянул я, — а ведьмы что? Как с ними? Не брыкаются? Аппетиты умерили?

— Нормально всё с ними, — успокоила меня травница, — из Москвы нам варягов прислали, взамен утеклецов со службы государевой, вот они их сейчас в дугу и гнут. И их, и вурдалаков, и…

— А что, — перебил я её, не сдержав удивления, — вурдалаки бывают?

— Так, — немного промедлила она, — а позволь тебя спросить, добрый молодец, вы чем там таким с Никанором прямо сейчас занимаетесь? Хвостами груши околачиваете? Сидя, мхом обрастаете? Выясняете, течёт ли вода под лежачий камень? Жизни радуетесь, чаи гоняете, дачниками притворяетесь? Он тебя вообще хоть чему-нибудь учит?

— Учит, — не стал никого сдавать я, в любом случае, сам виноват, — просто до бестиария мы как-то ещё не дошли, самые основы пока. Да и работать мне приходится, деньги-то нужны. Коннор, как там дела с трофейной машиной?

— Пока никак, — повинился он, — времени нет совсем. Но уже сегодня вечером или завтра утром оно появится, вот сразу ею и займусь. Да и потом, ваше сиятельство, она же во взаимозачёт пойдёт, проценты мы обговорили, но вряд ли там что-то наличкой на вашу долю останется. Или вам ещё один кредит потребен?

— Как появится свободное время, — не ответил на его вопрос я, — ты уж, пожалуйста, приедь ко мне в гости. Я хочу этот дом купить, с продавцом договорился, возьмёшь у меня денег на первоначальный взнос, в рассрочку оформляем, а все доверенности мои у тебя и так есть. Сумеешь? В МФЦ там, энергосбыт, прочее…

— Конечно! — энтузиазму Коннора не было предела, — да и кто ещё-то, как не я? И это, ваше сиятельство, мне бы договор, договор посмотреть, вы ведь не подписывали его ещё? Уж я вам покажу, на что способен, уж я вам скидочку дополнительную организую, и всё за долю малую! И окуплю, ваше сиятельство, окуплю все свои старания многократно, уж в этом вы не сомневайтесь!

— Ах ты рожа, — не сдержался я, — и тут на мне заработать хочешь? Ладно, но только никаких скидочек, у друзей покупаю. Единственное, постарайся как-то сделать так, чтобы обратного хода не было. Это уже не дом, это уже моё место Силы, как-никак.

— А вот это, в случае форс-мажора, придётся делать всем нам, — неожиданно серьёзно отозвался Коннор, — сами понимаете, рамки законодательства Российской Федерации в этом вопросе последнее время стали немного более размытыми, нежели раньше, это если не сказать хуже. Так что никаких гарантий, особенно если продавец пенсионер. Придётся вам тогда, ваше сиятельство, забыть про дружбу. Но, учитывая вашу нынешнюю квалификацию и уникальные способности некоторых ваших новых подданных, не сомневаюсь, что мы найдём какой-нибудь бескровный и даже безвредный выход.

— Тьфу на тебя, — даже скривился я, подумав о том, что за пять лет может многое измениться, — ладно, когда тебя ждать?

— А сегодня вечером и ждите! — обрадовал меня Коннор, — быстрота и натиск — вот наш нынешний девиз, и очень он мне нравится! Может быть, сам приеду, может быть — Марию Яновну уговорю составить мне компанию, но приеду обязательно, не переживайте!

— Хорошо, — даже обрадовался я его будущему визиту, — ладно, если на этом всё…

— У меня тоже всё, — тут же отреагировал Коннор, — Мария Яновна, может быть, вы хотите что-то сказать?

— Да что тут скажешь, — закряхтела она, — и смотри, Кеня, в окно, вон уже, ни свет ни заря, идут уже постылые, идут снова и снова, опять будут ябедами и кляузами своими душу из нас вынимать. Не захотели вставать рядом с нами в минуту переломную, теперь разжалобить пытаются, сволочи. Ладно, Даня, увидимся, может, и приеду!

— Конечно, приезжайте, — улыбнулся я в трубку, — хоть немного, да отдохнёте. До свидания!