Змий из 70 IV

Глава 1

Матово-черная «Барракуда» рычала, как голодный зверь, прорубая себе путь сквозь густую, влажную стену мадагаскарских джунглей. Снаружи экваториальное солнце 1974 года плавило остатки асфальта на горном серпантине, но внутри бронированной капсулы царил ледяной комфорт. Советский кондиционер работал на убой.

Альфонсо Змиенко развалился на переднем сиденье так, словно ехал не в логово к поехавшему диктатору, а на вечеринку в Монако. Идеально сидящий песочный костюм, расстегнутый ворот рубашки, дорогие темные очки. Он бросил взгляд в зеркало заднего вида и поправил густую челку.

— Расслабься, Пятница, — Ал ослепительно, по-хулигански улыбнулся, глядя на сжавшегося в комок мавра на заднем сиденье. — Ты выглядишь так, будто тебя везут на расстрел. Улыбнись! Мы в тропиках! Солнце, фрукты... Жаль только, местные красотки сейчас слишком заняты партизанской войной, а то бы я устроил нам культурный обмен.

Выпускник Сорбонны только нервно сглотнул. Он трясся не от холода, а от животного ужаса. Пятница не мог отвести взгляд от заднего стекла: там, поднимая тучи красной пыли, за ними плотно шли армейские грузовики. В кузовах, не моргая и не стирая пыль с бледных лиц, сидели големы. Идеальные солдаты-убийцы, лишенные эмоций.

Ал тихо усмехнулся и перевел взгляд на водителя. Виктор Крид вел тяжелую машину одной рукой. На бессмертном главе отдела было всё то же тяжелое, непробиваемое драповое пальто. И ни единой капли пота на ледяном, как мрамор, лице.

— Безумный выдался год, скажи, Виктор? — Ал достал сигарету, щелкнул серебряной зажигалкой и с наслаждением выпустил дым прямо в струю холодного воздуха. Пальцы хирурга как бы невзначай скользнули по нагрудному карману пиджака. Там, в опасной близости от его собственного сердца, лежала свинцовая ампула с ядом. Билет Крида на тот свет. — Семьдесят четвертый. Эфиопия горит, императора скинули. Португальцы бегут из своих колоний, роняя штаны. Весь континент захлебывается в крови и переворотах. А мы катаемся по джунглям с плутониевой бомбой в багажнике.

Крид даже не шелохнулся. Его пустой, древний взгляд был намертво прикован к изгибам дороги.

— Чужая кровь — это отличная смазка для наших шестеренок, Альфонсо, — голос Крида прозвучал сухо и бесцветно, как шелест гравия под колесами. — Война — это просто ширма. Пока они режут друг другу глотки за свободу и делят границы, никто не обратит внимания на пропажу радиоактивных изотопов. Их хаос — наша лучшая маскировка.

— Звучит как тост, — хмыкнул Ал. — Значит, спасать полковника мы будем чисто из любви к науке?

— Мбаса платит нам за жизнь, но для отдела он — просто лабораторная крыса, — равнодушно отрезал Крид. — Полигон для обкатки кибернетики. Мне плевать, сколько людей он расстреляет завтра. Мне нужно знать, как долго искусственное сердце сможет качать кровь в экстремальных условиях. Пусть континент горит. В огне легче замести следы.

Альфонсо цинично рассмеялся, откинувшись на спинку сиденья. Ему нравилась эта игра.

«Говоришь, лабораторная крыса?» — мысленно усмехнулся хирург-трикстер, снова коснувшись кармана с ядом. «Посмотрим, как ты запоешь, когда я решу провести свой собственный эксперимент над бессмертием».

— Обожаю твои гуманистические лекции, Витя, — вслух произнес Ал, выбрасывая окурок в приоткрытое окно. — Ладно, подъезжаем. Кажется, нас уже ждут.

Остатки разбитого асфальта окончательно сменились потрескавшимися бетонными плитами. Из душной, непролазной зелени джунглей вынырнул высокий серый забор, густо оплетенный лианами. Старая французская военная база. Местная природа методично сжирала наследие колонизаторов: крыши ангаров давно провалились, на вышках ржавели прожекторы, а бетон крошился от влаги.

— Французы ушли, а шарм остался, — хмыкнул Ал, поправляя темные очки. — Надеюсь, их медсестры еще где-то здесь прячутся. Я бы не отказался от бокала холодного шабли и хорошей компании перед тем, как копаться в чужих кишках.

«Барракуда» плавно затормозила перед массивными стальными воротами. Они были наглухо закрыты и щедро перемотаны свежей колючей проволокой. Следом с тяжелым скрипом тормозов встали грузовики с големами.

Тишину джунглей разорвал лязг затворов.

Из-за бетонных блоков, ржавых остовов машин и густых кустов вынырнули десятки вооруженных людей. Солдаты Мбасы. Никакой парадной формы или дисциплины — грязный камуфляж, майки на голое тело, амулеты из костей и жуткие ритуальные шрамы на лицах. Зато у каждого в руках — ухоженный, смазанный советский «Калашников». Они обступили машины плотным, хищным кольцом. Вся эта забытая богом база превратилась в одну сплошную параноидальную крепость.

К окну Крида вразвалочку подошел здоровенный, накачанный офицер с огромным мачете на поясе. От него за версту несло кислым потом, дешевым табаком и агрессией.

Крид медленно, с убийственным спокойствием нажал на кнопку. Бронированное стекло поползло вниз, мгновенно впуская в прохладный салон удушающий экваториальный зной.

Офицер нагло сунул голову в окно. Смерил презрительным взглядом трясущегося Пятницу, густо сплюнул прямо на колесо броневика, а затем уставился на щеголеватого Ала.

— Приветствую, командир! — Ал лучезарно, по-голливудски улыбнулся, словно встретил старого друга в баре. — Доктора вызывали? Где тут у вас вип-палата для приболевших диктаторов?

Офицер проигнорировал шутку. Он злобно оскалился и перевел тяжелый взгляд на водителя в странном теплом пальто. И тут же осекся.

Виктор Крид смотрел на него в ответ. Бессмертный не сказал ни слова, не пошевелил и мускулом. Но в его бледных, немигающих глазах была такая древняя, абсолютная пустота и готовность убивать, что африканец инстинктивно сглотнул и сделал шаг назад. Весь его гонор испарился за долю секунды. Столкнувшись с настоящим, первобытным холодом, офицер понял, что если этот бледный человек выйдет из машины, здесь лягут все.

Африканец коротко, нервно махнул рукой своим людям на вышках.

Заскрежетали ржавые механизмы. Тяжелые стальные створки ворот, скидывая комья сухой грязи, начали медленно расползаться в стороны, открывая путь внутрь базы.

Ржавые створки ворот с протяжным стоном разъехались в стороны. «Барракуда» медленно вползла на территорию базы, оставляя за собой облако красной пыли.

Внутри старый французский форт выглядел еще более зловеще. Двор кишел боевиками. На крышах полуразрушенных бетонных казарм угрожающе торчали черные стволы крупнокалиберных пулеметов и спаренных зениток. Это было настоящее осиное гнездо параноика, который готовился отстреливаться от всего мира.

Колонна пересекла плац и остановилась у подножия холма. Прямо в скалу была вмурована гигантская стальная гермодверь, похожая на вход в атомное убежище.

Ал распахнул пассажирскую дверь и шагнул из прохладной кабины прямо в липкую, удушающую африканскую парилку. Жара обрушилась на плечи тяжелым молотом, но Змиенко лишь довольно потянулся, хрустнув шеей. Следом, спотыкаясь и вжимая голову в плечи, вывалился Пятница. Мавра трясло так, что он едва стоял на ногах.

Крид вышел последним. Он неспешно захлопнул дверь, всё в том же плотном драповом пальто, словно на улице стоял легкий московский морозец. Ни капли пота. Никакого дискомфорта.

В эту же секунду из кузовов грузовиков синхронно, как бездушные машины, посыпались големы. Бледные клоны с каменными лицами вскинули оружие и в полной тишине, не произнеся ни звука, взяли периметр на прицел.

Местные боевики мгновенно напряглись. Десятки автоматов щелкнули предохранителями, нацелившись на советских гостей. Воздух зазвенел от напряжения — одна случайная искра, и здесь начнется настоящая мясорубка.

— Спокойно, мальчики! — Ал лучезарно улыбнулся и примирительно поднял руки, словно собирался обнять всю эту вооруженную толпу. Он подмигнул ближнему охраннику, поправляя идеальный воротник песочного пиджака. — Мы приехали с подарками, а не воевать. Где тут ваша умирающая спящая красавица? Ведите к пациенту, пока он окончательно не остыл.

Начальник охраны бросил злой взгляд на улыбающегося хирурга и что-то рявкнул в рацию.

Гермодверь с тяжелым гулом поползла в сторону. Оттуда, из черной подземной пасти, вырвался сквозняк. Он пах могильным холодом, сырым бетоном и резким медицинским душком — тошнотворной смесью спирта, дешевого формалина и заживо гниющей плоти.

Они шагнули в темноту.

За их спинами с глухим лязгом закрылась стальная дверь, намертво отрезая от тропического солнца и звуков джунглей. Тусклые дежурные лампы бросали желтый свет на облупленные стены. Шаги гулко отдавались в длинном бетонном коридоре. Они спускались всё глубже и глубже, словно в преисподнюю, прямо в гости к человеку, который уже стоял одной ногой в могиле.

Бетонный коридор закончился массивной металлической дверью с красным крестом. Охрана угрюмо расступилась, пропуская советских гостей внутрь.

Самодельная реанимация встретила их мерным, раздражающим писком кардиомониторов и запахом, от которого даже у привыкшего ко всему Ала едва не слетели дорогие очки. Здесь пахло концом.

Посреди огромной комнаты, заставленной краденым европейским оборудованием, на широкой кровати лежал полковник Мбаса.

От могучего, пугающего диктатора, с которым Ал познакомился несколько лет назад, осталась лишь бледная тень. Кожа полковника приобрела землисто-серый оттенок, огромные мускулы обвисли, а грудь с тяжелым хрипом вздымалась при каждом вдохе. Вокруг него суетились пара местных знахарей с какими-то вонючими травами и испуганная медсестра.

Но стоило двери открыться, пожелтевшие глаза Мбасы распахнулись. В них вспыхнула дикая, фанатичная искра.

Диктатор с рыком, от которого шаманы в ужасе отшатнулись, рванулся вперед. Он с силой выдернул из вены капельницу, разбрызгивая кровь по белым простыням, и прежде чем Ал успел сделать шаг назад, стиснул хирурга в отчаянных, липких от предсмертного пота объятиях.

— Альфонсо! Доктор! — хрипел Мбаса прямо в ухо Змиенко. Его дыхание обжигало гнилью. — Ты приехал... Мои идиоты-знахари только травят меня своими корешками! Вырежи из меня эту слабость, Ал! Ставь это чертово сердце!

Ал брезгливо поморщился, чувствуя, как холодный пот пациента пропитывает его идеальный шелковый галстук и дорогой песочный пиджак.

— Полегче, полковник, вы мне лацканы помнете, — Алфонсо брезгливо, но твердо отцепил от себя костлявые пальцы диктатора и уложил его обратно на подушки. — Я же обещал, что вернусь. А я всегда сдерживаю обещания. Особенно если за них хорошо платят.

Мбаса вцепился в рукав хирурга, не сводя с него безумного взгляда.

— Останься, — тяжело дыша, прохрипел он. — После операции... останься здесь. Я никому в этой проклятой стране не верю. Ты будешь моим личным врачом. Возглавишь всё! Я засыплю тебя алмазами, русский, я дам тебе столько золота, что ты не сможешь его унести. Только не уезжай!

Алфонсо насмешливо изогнул бровь, собираясь выдать очередную едкую шутку про то, что алмазы плохо сочетаются с малярией. Но не успел.

Из полумрака комнаты, словно соткавшись из теней, шагнул Виктор Крид.

— Соглашайтесь, доктор Змиенко. Заманчивое предложение, — ледяной голос бессмертного заставил температуру в палате упасть на пару градусов. Медсестра сжалась в углу, не смея даже дышать.

Крид подошел к кровати и посмотрел на умирающего диктатора сверху вниз пустым, архаичным взглядом.

— Доктор останется с тобой, Мбаса. Он будет следить за каждым ударом твоего нового плутониевого сердца. У нас есть всё оборудование, — ровно произнес Виктор. — Но у меня есть встречное условие.

Мбаса напрягся. Его воспаленные глаза уставились на человека в тяжелом драповом пальто.

— Какое? — просипел полковник.

— Ты захватишь весь Мадагаскар, — спокойно, словно заказывая кофе, произнес Крид. — Весь остров, от края до края. Ты поднимешь свою армию с этой базы, пойдешь на столицу и выжжешь любого, кто встанет у тебя на пути. Этот остров станет личной, полностью изолированной песочницей для медицинских экспериментов Альфонсо Исаича. Никаких границ. Никаких конкурентов.

В бункере повисла звенящая тишина. Алфонсо удивленно моргнул и скосил глаза на Крида. «Весь остров? Ну ты и псих, Витя», — пронеслось в голове хирурга, но на губах уже расцветала хищная, предвкушающая ухмылка.

Мбаса переводил ошарашенный взгляд с невозмутимого Крида на улыбающегося Ала. А затем тишину разорвал жуткий звук.

Диктатор откинул голову назад и зашелся диким, каркающим смехом. Это походило на лай старой гиены, почуявшей запах свежей крови. Он смеялся, захлебываясь кашлем, пока на губах не выступила кровавая пена.

— Весь остров... — прохрипел Мбаса, утирая рот тыльной стороной ладони. В его глазах больше не было страха смерти. Там полыхал огонь абсолютной власти. — Весь остров ради одной больницы для русского доктора?! Мне нравится твой размах, куратор!

Полковник ударил кулаком по кровати и уставился на Змиенко:

— Режь меня, Альфонсо! Заведи мое сердце, и я брошу этот остров к вашим ногам!

Смех диктатора еще гулял эхом по бетонным стенам, когда Алфонсо звонко хлопнул в ладоши.

— Шикарный тост! — весело произнес хирург. — А теперь — все вон отсюда!

Он брезгливо ткнул длинным пальцем в сторону остолбеневших шаманов, перепуганной медсестры и начальника охраны.

— Выметайтесь. Моя операционная — мои правила. Никаких грязных сапог, вонючих трав и автоматов. У дверей встанут мои големы. Если кто-то из ваших людей попытается войти без моего разрешения — они просто прострелят ему голову. Ясно?

Мбаса тяжело выдохнул и слабо кивнул своему офицеру. Местные попятились к выходу, бросая злые взгляды на советских наглецов. Металлическая дверь с лязгом закрылась. В палате остались только Ал, Крид, умирающий полковник и трясущийся Пятница.

Алфонсо аккуратно скинул свой идеальный песочный пиджак. Осторожно повесил его на спинку стула — так, чтобы внутренний карман с ампулой «Абсолютного нуля» оставался в безопасности. Затем небрежно закатал рукава шелковой рубашки.

Playboy и трикстер исчезли. В фиалковых глазах Змиенко появился холодный, расчетливый блеск хищника. Он подошел к ржавой бункерной раковине и щедро плеснул на руки чистый медицинский спирт.

— Пятница, не стой как истукан! — рявкнул Ал, не оборачиваясь. — Тащи кофр на стол. Живо!

Мавр вздрогнул. Он на ватных ногах подошел к углу комнаты, схватился за ручки тяжелого свинцового чемодана и с натугой потащил его к металлическому столику рядом с кроватью Мбасы. Руки Пятницы дрожали так сильно, что он еле справился с защелками.

Металлические замки громко щелкнули. Тяжелая свинцовая крышка откинулась назад.

Внутри, на ложе из плотного серого поролона, лежал шедевр радиационной инженерии. Искусственное сердце из черного, матового пиролитического углерода. Оно выглядело абсолютно чужеродным в этом грязном, пропахшем смертью и потом подземелье. Гладкое, идеально ровное, лишенное любых эмоций устройство. Глубоко внутри его черного корпуса таилась вечная, смертоносная энергия плутония-238. От него не исходило света, но казалось, что воздух вокруг чемодана сразу стал тяжелым и сухим.

Контраст был сумасшедшим: гниющая, слабая человеческая плоть на кровати и абсолютная, радиоактивная чистота вечного механизма в кофре.

Алфонсо подошел к столу, натягивая тонкие хирургические перчатки. Он хищно, с неподдельным восхищением улыбнулся, глядя на прибор.

— Полюбуйтесь, полковник, — баритон хирурга зазвучал с мрачной гордостью. — Никакой африканской магии. Никаких танцев с костями. Только чистая советская физика, идеальная механика и порция ядерного топлива. Это черное сердце переживет ваши джунгли, вашу армию и эту планету.

Мбаса завороженно смотрел на черный механизм, жадно облизывая пересохшие губы. В его глазах отражалась надежда.

Виктор Крид сделал беззвучный шаг из полумрака. Его пустое лицо ничего не выражало. Он даже не взглянул на уникальный аппарат. Его ледяной взгляд сверлил только хирурга.

— Хватит лирики, Альфонсо, — сухо, как щелчок кнута, бросил Крид. — Пациент теряет пульс. Начинайте.

Алфонсо взял с металлического подноса тяжелый стеклянный шприц с мутной жидкостью. Пятница вжался в холодную бетонную стену, зажмурив глаза, чтобы не видеть происходящего.

— Сладких снов, полковник, — Алфонсо наклонился над Мбасой, сверкнув своей фирменной, наглой улыбкой плейбоя. — Постарайтесь не захватить ад, пока я буду копаться в вашей груди. У нас на вас еще большие планы в этом мире.

Мбаса слабо, почти незаметно усмехнулся. Игла вошла в вену. Буквально через несколько секунд пожелтевшие глаза диктатора закатились, а огромное измученное тело тяжело обмякло на подушках. Писк кардиомонитора стал редким и вязким. Наркоз подействовал.

Алфонсо резко отвернулся от кровати. Улыбка мгновенно исчезла с его лица. Казанова и шутник умер — у операционного стола остался только абсолютно хладнокровный хищник.

— Пятница, свет! — рявкнул хирург.

Мавр дрожащей рукой дернул рубильник. Ослепительно яркие белые лучи бестеневых ламп ударили прямо на стол, выхватив из полумрака бункера серую, исполосованную старыми шрамами грудь диктатора.

Ал протянул руку. Пальцы в тонких перчатках привычно и жестко перехватили стальную рукоять скальпеля. Воздух в комнате словно сгустился. Даже вечный, могильный холод, исходящий от неподвижно стоящего Крида, отступил перед абсолютной, давящей концентрацией Змиенко.

Лезвие легко, без малейшего усилия рассекло плотную кожу Мбасы. Темная, густая кровь больного человека лениво выступила вдоль идеально ровного разреза. Алфонсо работал быстро, жестоко и без колебаний. Никаких лишних движений. Зажимы. Втягивание крови. Грубый, влажный хруст раздвигаемых ребер эхом отскочил от стен бункера, заставив Пятницу тихо заскулить.

Внутри зияющей раны вяло, с жуткими перебоями, трепыхался изношенный кусок мяса — старое, отравленное сердце Мбасы. Оно с трудом проталкивало кровь и доживало свои последние секунды.

— Время пошло, — бросил Ал в пустоту.

Его руки нырнули в грудную клетку. Точные, выверенные пережатия сосудов. Блокировка аорты. Старое сердце дернулось в последний раз, словно пытаясь вырваться из пальцев хирурга, и навсегда замерло.

Кардиомонитор пронзительно взвизгнул. Редкие писки слились в один длинный, непрерывный, бьющий по ушам звук. Прямая зеленая линия безжалостно прочертила экран.

Диктатор Мадагаскара, гроза джунглей и палач, был официально мертв.

Алфонсо тяжело выдохнул и поднял глаза на Виктора. Бессмертный стоял всего в метре от стола, не мигая глядя на вскрытую грудную клетку.

— Пациент мертв, куратор, — Алфонсо хищно, с безумным азартом оскалился, кивнув на открытый свинцовый кофр. — А теперь давай посмотрим, умеют ли русские врачи воскрешать королей. Давай сюда эту чертову плутониевую батарейку. У нас есть ровно четыре минуты, пока его мозг не превратился в кашу.

Интерлюдия: Дневник Пятницы (Четыре минуты в аду)

Пронзительный, непрерывный писк кардиомонитора ввинтился мне прямо в мозг. Прямая зеленая линия. Мбаса мертв.

Меня зовут Жан Поль Нгуду Тамси. Еще три года назад я сидел в уютном кафе на бульваре Сен-Мишель в Париже. Я пил горячий эспрессо, курил крепкие французские сигареты и с жаром спорил с однокурсниками по Сорбонне о марксизме, свободе и судьбах угнетенной Африки. Мы цитировали Сартра. Мы верили, что черному континенту нужна лишь искра просвещения, чтобы сбросить цепи.

Какими же самонадеянными идиотами мы были.

Свобода пахнет не свежими газетами и кофе. Свобода, реальная власть и политика пахнут так, как сейчас пахнет в этом бетонном бункере: вскрытой грудной клеткой, формалином, страхом и железом.

Мои руки трясутся так сильно, что я едва не роняю лоток с зажимами. Я вжимаюсь спиной в ледяную стену, пытаясь стать невидимым. Но здесь от них не спрятаться.

Я смотрю на Альфонсо. Мой хозяин. Человек, который купил выпускника факультета политологии за ящик советской сгущенки на невольничьем рынке и дал мне издевательскую кличку «Пятница».

Сейчас он стоит по локти в крови одного из самых страшных диктаторов Африки и... улыбается. Его красивое, породистое лицо искажено животным азартом. Для него это не спасение жизни. Для него это игра. Он хищник, который играет с плотью, как механик с деталями сломанного двигателя. В его идеальной шелковой рубашке нет ни капли сочувствия. Он дьявол. И самое страшное — он чертовски обаятельный дьявол. Когда он шутит, тебе хочется смеяться вместе с ним, даже если он при этом отрезает кому-то ногу.

Но Альфонсо — это хотя бы человек. Извращенный, циничный, гениальный, но человек. Он любит женщин, дорогие костюмы и адреналин.

А вот тот, кто стоит в тени... Виктор Крид.

Но не могу смотреть на него дольше двух секунд. Мой желудок сводит судорогой каждый раз, когда его пустой, мертвый взгляд скользит по мне. На улице плюс сорок, а он в тяжелом шерстяном пальто. Он не потеет. Я ни разу не видел, чтобы он ел или спал. Он похож на древний труп, который забыли закопать, и теперь он ходит по земле, принося с собой холод.

И его големы. Те бледные солдаты за дверью. Я видел их в деле. Они не разговаривают. Они не моргают, когда им в лицо летит пыль. Когда в пустыне бербер выстрелил одному из них в плечо, тот даже не повернул головы — просто поднял автомат и разнес стрелку череп. У них нет души. Я читал про големов в старых книгах, но считал это сказками. Теперь эти сказки охраняют дверь в операционную с советскими автоматами в руках.

Зеленая линия на мониторе все еще прямая. Прошла минута.

Перевожу взгляд на стол. Развороченная грудь Мбасы похожа на мясную лавку. Человек, который расстреливал целые деревни и заставлял людей верить, что питается их сердцами, сейчас просто кусок мяса на алюминиевом столе. Вся его власть, все его солдаты и зенитки наверху не стоят ничего.

«Время пошло», — сказал Альфонсо. У него есть четыре минуты.

На соседнем столике, в тяжелом свинцовом ящике, лежит оно. Черное, матовое сердце из углерода и плутония. Радиоактивный бог из Москвы.

Я учился в Европе, я знаю, что такое радиация. Я знаю, что эта штука может работать десятилетиями. Они собираются вставить атомную батарею в грудь кровавому параноику. Они собираются сделать его практически бессмертным.

Зачем? Ради науки? Ради контроля над островом?

Нет. Глядя на ледяное лицо Крида и безумную улыбку Альфонсо, я понимаю правду. Они делают это, потому что им скучно. И потому что они могут.

Две минуты.

Альфонсо протягивает окровавленную перчатку в мою сторону.

— Пятница! Пинцет, живо! И не вздумай упасть в обморок!

Тут же вздрагиваю, хватаю стерильный инструмент и делаю шаг к операционному столу. В Сорбонне мне говорили, что мир спасет гуманизм. Здесь, в Мадагаскаре, я точно знаю: бога нет. Есть только скальпель Альфонсо Змиенко, вечный холод Крида и тикающий таймер.

И я должен подать пинцет, если хочу дожить до рассвета.

Глава 2

Время в операционной сжалось до размеров одной тяжелой, соленой капли пота, которая медленно ползла по лбу Альфонсо Змиенко.

Четыре минуты. Двести сорок секунд абсолютной клинической смерти. Именно столько отмерила физиология человеческому мозгу до того момента, как нейроны начнут необратимо распадаться от гипоксии, превращая жестокого диктатора в пускающий слюни овощ. Таймер в голове хирурга отсчитывал секунды с безжалостной, метрономной четкостью.

Свет бестеневых ламп бил по глазам, безжалостно выхватывая каждую деталь развороченной грудной клетки. Это больше не был человек. Это был сломанный биологический механизм, кратер из сломанных костей, разорванных фасций и темной, стремительно густеющей крови.

Альфонсо работал на пределе человеческих возможностей. Его длинные, аристократичные пальцы в окровавленных латексных перчатках порхали над раной с пугающей, почти демонической скоростью.

— Расширитель! Сильнее тяни, мать твою, я не вижу дугу аорты! — рявкнул Ал, не поднимая фиалковых глаз от месива плоти. Его голос, обычно бархатный и расслабленный, сейчас лязгал хирургической сталью.

Пятница, стоящий по ту сторону стола, был похож на призрака. Лицо мавра приобрело пепельно-серый, землистый оттенок. Он вцепился в рифленые рукоятки реберного расширителя Финокьетто побелевшими пальцами, изо всех сил раздвигая грудину Мбасы. Хруст хрящей и чавканье тканей стояли у Пятницы в ушах. Его мутило от густого, железистого запаха крови и вскрытых внутренностей, но животный, парализующий ужас перед Змиенко держал выпускника Сорбонны на ногах лучше любого адреналина.

— Давай сюда кофр. Живо! — скомандовал Ал, отбрасывая в лоток перепачканный зажим. Звон металла о металл резанул по нервам.

Пятница, сглотнув подступившую желчь, одной рукой продолжал удерживать расширитель, а второй, дрожащей, подтянул к краю стола тяжелый свинцовый чемодан.

Внутри, на ложе из серого поролона, покоился триумф советской радиационной медицины. Искусственное сердце. Оно было идеальным. Гладкий, матово-черный корпус из пиролитического углерода поглощал свет ламп. Внутри этого мертвого, холодного механизма спала абсолютная, вечная энергия изотопов плутония-238.

Контраст был чудовищным. С одной стороны — гниющая, слабая, уязвимая человеческая плоть Африки, истекающая кровью на алюминиевом столе. С другой — стерильный, математически выверенный радиоактивный бог, созданный в закрытых лабораториях Москвы.

Альфонсо с мрачным, хищным восхищением погрузил руки в кофр и извлек тяжелый черный насос.

— Двести секунд, доктор Змиенко, — голос Виктора Крида прозвучал из густой тени у входа в палату.

Бессмертный куратор стоял абсолютно неподвижно, сложив руки на набалдашнике трости. В своем тяжелом драповом пальто, наглухо застегнутом под самым горлом, он игнорировал удушающую жару бункера. На его мраморно-бледном лице не было ни капли пота, ни тени волнения. Он наблюдал за операцией не как человек, переживающий за пациента, а как инженер, оценивающий стыковку деталей.

— Заткнись, Витя. Я считаю, — процедил сквозь зубы Ал.

Он аккуратно, но жестко погрузил плутониевое сердце в зияющую пустоту грудной клетки диктатора. Механизм встал на место удаленного миокарда с тихим, влажным хлюпаньем.

Началась самая жестокая, ювелирная часть магии. Анастомоз. Синтетические гофрированные трубки клапанов импланта нужно было намертво, герметично сшить с живой, скользкой человеческой аортой, полыми и легочными венами. Если Алфонсо ошибется хоть на миллиметр, если дрогнет игла — чудовищное давление плутониевого насоса при запуске просто разорвет сосуды Мбасы изнутри, забрызгав потолок бункера радиоактивной кровью.

Игла замелькала в свете ламп. Алфонсо шил непрерывным обвивным швом. Его идеальная песочная рубашка давно прилипла к спине, пропитавшись холодным потом напряжения. Он матерился — тихо, грязно, по-русски, выплевывая слова сквозь стиснутые зубы, чтобы поддерживать ритм дыхания.

— Пинцет! Нить! Отсос, Пятница, убери кровь из перикарда, я не вижу нижний край! — короткие, рубленые команды летели одна за другой.

В этот момент Альфонсо Змиенко не был циничным бабником или плейбоем. Он был богом в своей кровавой стихии. Он чувствовал сопротивление тканей, упругость синтетики, он вязал узлы вслепую, доверяя только мышечной памяти, вбитой тысячами часов в анатомичках.

— Двадцать секунд, — снова ударил по нервам ледяной голос Крида.

— Готово, твою мать! Контур закрыт!

Алфонсо яростно затянул последний, двойной хирургический узел и одним резким движением отсек остаток нити. Он бросил иглодержатель на стол и тяжело, со свистом выдохнул, упершись окровавленными руками в края операционного стола. Грудь ходила ходуном.

Плутониевое сердце сидело в теле диктатора как влитое, стянутое с артериями черными синтетическими нитями.

— Пятница, отпускай расширитель и отойди, — хрипло скомандовал Ал, не сводя фиалковых, горящих безумным азартом глаз с черного механизма. — Сейчас мы узнаем, Франкенштейн я или просто мясник.

В операционной повисла густая, звенящая тишина, нарушаемая лишь натужным гудением старых советских кондиционеров и монотонным, непрерывным писком кардиомонитора, который всё еще фиксировал клиническую смерть. Прямая зеленая линия на пузатом экране безжалостно резала пространство палаты.

Пятница, повинуясь приказу, медленно, трясущимися руками ослабил винты реберного расширителя. Инструмент со скользким металлическим лязгом поддался, и развороченная грудная клетка диктатора слегка осела, обнимая своими краями инородный, матово-черный предмет.

Плутониевый насос лежал в кровавой колыбели перикарда. Он выглядел как артефакт инопланетной цивилизации, брошенный в первобытную грязь. Никакой пульсации. Никакого тепла. Абсолютная статика пиролитического углерода.

Альфонсо Змиенко не сводил глаз с анастомозов — мест, где черные синтетические гофры клапанов намертво переплетались с желтовато-багровой человеческой аортой. Швы были идеальны. Он знал это. Но сейчас в игру вступала беспощадная физика.

Хирург протянул правую руку в окровавленной перчатке. Указательный палец медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление пространства, скользнул по гладкой холодной поверхности импланта. Там, в небольшом углублении на боковой панели, находился микроскопический тумблер стартера. Физический триггер, высвобождающий тепловую энергию изотопов плутония-238 и преобразующий ее в кинетическую мощь.

Альфонсо затаил дыхание. В этот микросекундный зазор между жизнью и смертью даже его железобетонный цинизм дал трещину. Если московские инженеры ошиблись в расчетах гидродинамического сопротивления хотя бы на долю процента, мощнейший толчок искусственного желудочка просто порвет гниющую плоть Мбасы в клочья, и Альфонсо захлебнется радиоактивным фонтаном.

Змиенко хищно оскалился, глядя на серое лицо мертвеца.

— Ну, с богом, товарищ полковник. Добро пожаловать в будущее.

Палец с силой вдавил тумблер.

Секунду не происходило ровным счетом ничего. Абсолютное ничто. Прямая зеленая линия на мониторе продолжала свой равнодушный бег. Альфонсо почувствовал, как по спине, прямо между лопаток, поползла ледяная капля пота. Не сработало? Брак?

А затем бункер содрогнулся.

Из самых недр вскрытой груди диктатора раздался звук. Это не было похоже на мягкое, влажное человеческое сердцебиение — привычное «тук-тук, тук-тук». Это был тяжелый, индустриальный, пневматический удар, сменившийся низким, зловещим гудением трансформаторной будки.

КЛАЦ-ш-ш-ш. КЛАЦ-ш-ш-ш.

Мощнейший гидродинамический толчок ударил по сосудам. Огромное, безжизненное тело Мбасы вдруг страшно дернулось на алюминиевом столе. Спина диктатора выгнулась дугой, словно через его позвоночник пропустили несколько тысяч вольт. Ремни, фиксирующие его запястья, жалобно скрипнули.

Черный углеродный насос в груди ожил. Он дергался с пугающей, механической ритмичностью, безжалостно проталкивая литры загустевшей крови по старым, изношенным магистралям.

Альфонсо впился взглядом в швы. Аорта мгновенно вздулась, наливаясь тугой, пульсирующей мощью, но синтетические нити выдержали. Ни единой капли мимо контура. Давление было колоссальным, но советская хирургическая сталь и гений Змиенко оказались сильнее законов природы.

Серый, землистый цвет лица Мбасы начал исчезать прямо на глазах. Мертвенная бледность стремительно сменялась багровым, яростным приливом крови к капиллярам. Губы диктатора порозовели. Грудь, повинуясь искусственному кровотоку, конвульсивно дернулась, втягивая в парализованные легкие порцию спертого бункерного воздуха.

В этот же момент непрерывный, давящий на уши писк кардиомонитора захлебнулся. Аппарат издал странный хрип, электроника попыталась осознать новые вводные, и вдруг зеленая линия сломалась.

Она взмыла вверх острым, как бритва, пиком. Затем опустилась. И снова взмыла.

Пип... Пип... Пип...

Это был ритм. Но ритм пугающе идеальный. Математически безупречный, лишенный любых человеческих микроаритмий, эмоций или дыхательных пауз. Это был пульс машины, запертой в клетке из плоти. Бесконечные, абсолютно идентичные зубцы на экране свидетельствовали о том, что биологический Франкенштейн только что сделал свой первый вдох.

Альфонсо медленно отстранился от стола. Его плечи опустились. Звериный, первобытный адреналин, который последние двадцать минут жег его вены, начал стремительно отступать, оставляя после себя звенящую эйфорию. В фиалковых глазах хирурга загорелся огонь абсолютного превосходства.

Он сделал это. Он, Альфонсо Змиенко, только что отменил смерть. Взял ее за горло, вышвырнул из этой грязной комнаты и поставил на ее место вечный советский двигатель. Комплекс бога накрыл его с головой гигантской, теплой волной.

Тишину, нарушаемую лишь мерным лязгом плутониевого сердца, разрезал сухой, бесцветный голос Виктора Крида.

Бессмертный куратор медленно вышел из тени, его тяжелые ботинки бесшумно ступали по кафелю. Он подошел к самому краю операционного стола и склонил голову, разглядывая пульсирующий черный механизм с таким же отстраненным любопытством, с каким энтомолог изучает интересного жука.

— Впечатляющая механика, — ровно произнес Крид, не повышая голоса. — Идеальная интеграция. Знаешь, доктор Змиенко...

Крид медленно перевел свой пустой, архаичный взгляд на стоящего у стены Пятницу. Мавр трясся мелкой дрожью, его глаза были вытаращены, а руки судорожно сжимали край металлической раковины.

— ...я тут подумал, — продолжил Крид абсолютно серьезным, ледяным тоном. — Изотопы плутония-238 генерируют колоссальную тепловую энергию. Если советские инженеры допустили микротрещину в графитовом замедлителе, и эта капсула сейчас даст критический сбой... произойдет термоядерная детонация малой мощности.

Бессмертный обвел взглядом серые стены палаты.

— Хорошо, что мы находимся в бетонном бункере глубоко под скалой. Радиационный фон не выйдет на поверхность, и мы не загрязним экологию джунглей. Нас с вами, Альфонсо, просто мгновенно испарит. Безболезненно.

Крид снова посмотрел на Пятницу, который в этот момент перестал дышать.

— Правда, нашему африканскому другу, стоящему у двери, повезет меньше. Взрывная волна размажет его биологический материал по этим прекрасным кафельным плиткам. Придется вызывать взвод големов, чтобы соскребать его остатки шпателями и обрабатывать стены хлоркой. Ужасная антисанитария.

Мозг выпускника парижской Сорбонны, Жана Поля Нгуду Тамси, попытался обработать эту информацию. В его голове смешались вскрытая грудная клетка диктатора, мерзкое клацанье искусственного сердца, лужи крови на полу и абсолютно серьезное, лишенное малейшей иронии лицо бессмертного монстра, рассуждающего о термоядерном взрыве и шпателях.

Система не выдержала. Предохранители перегорели.

Пятница издал тихий, сдавленный писк, похожий на звук сдувающегося шарика. Его глаза закатились под лоб, обнажив белки, колени подогнулись, и он тяжелым, безвольным мешком рухнул на твердый кафельный пол. Раздался глухой стук затылка о плитку. Мавр погрузился в спасительный, глубокий обморок, отключившись от этого радиационного ада.

Альфонсо уставился на распластанное тело своего переводчика, затем медленно перевел взгляд на каменное лицо Крида.

Тишина бункера снова сжалась до предела.

И вдруг Альфонсо прорвало.

Сначала это был короткий, фыркающий смешок. Затем плечи хирурга затряслись, и он захохотал. Это был не его фирменный, бархатный смех плейбоя. Это был грубый, лающий, абсолютно истеричный гогот человека, который только что прошел по лезвию бритвы над пропастью и выжил.

Ал смеялся до слез, сгибаясь пополам и опираясь окровавленными руками о край стола. Он пытался вытереть пот со лба, размазывая по лицу свежую кровь полковника, и не мог остановиться. Контраст между его собственной адреналиновой эйфорией, чудовищным напряжением последних минут и этой ледяной, социопатичной шуткой Крида был слишком невыносимым.

— Витя... мать твою... — выдавил из себя Змиенко, задыхаясь от безумного смеха и указывая дрожащим пальцем на лежащего в отключке Пятницу. — У тебя... просто отвратительное чувство юмора! Самое мерзкое, какое я только встречал в своей жизни!

Виктор Крид даже не улыбнулся. Ни один мускул не дрогнул на его бледном лице. Он молча смотрел на согнувшегося в истерике хирурга, ожидая, пока биологические реакции смертного придут в норму.

— Зашивайте его, доктор Змиенко, — ровно и безапелляционно скомандовал куратор Двадцать восьмого отдела, разворачиваясь спиной к операционному столу. — И приведите себя в порядок. Нам нужно выпить.

Крид медленно направился к выходу из операционной, оставляя позади себя хохочущего хирурга, упавшего в обморок мавра и ритмичный, безжалостный лязг черного сердца, отсчитывающего секунды новой, искусственной эпохи для целого континента.

Соседний отсек подземного бункера служил полковнику Мбасе личным кабинетом. Тяжелая дверь из мореного дуба с глухим, изолирующим щелчком закрылась за спиной Альфонсо, отсекая хирургическую реанимацию, вонь вскрытой плоти и мерзкий, безостановочный лязг плутониевого насоса.

Здесь царила совершенно иная атмосфера. Воздух был густым, прохладным и неподвижным. Пахло дорогой кожей массивных кресел, застарелым сигарным дымом, оружейным маслом и параноидальной, удушающей властью. Под низким бетонным потолком лениво, с тихим шелестом вращались широкие лопасти вентилятора.

Змий брезгливо стянул через голову испорченную шелковую рубашку, ткань которой намертво прилипла к лопаткам. Скомкав пропитанный чужим потом и кровью диктатора кусок некогда дорогой ткани, хирург небрежно швырнул его прямо на расстеленные по столу секретные штабные карты. Оставшись обнаженным по пояс, Змиенко подошел к небольшому медному умывальнику, встроенному в нишу между книжными шкафами.

Хромированный кран сухо скрипнул. Ледяная вода ударила в металлическую раковину.

Альфонсо подставил под струю дрожащие ладони. Дикий, первобытный адреналиновый шторм, который последние полчаса держал нервную систему на пределе, начал стремительно отступать. На его место приходила звенящая, сосущая пустота и чудовищная физическая усталость. Мышцы спины и плечевого пояса ныли от неестественного напряжения.

Схватив кусок жесткого, серого хозяйственного мыла, Змий принялся остервенело тереть руки по самые локти. Густая пена мгновенно окрасилась в нежно-розовый цвет, смывая биологические следы сложнейшей в истории Африки операции. Вода уносила в сток остатки чужой жизни, пока кожа хирурга не заскрипела от чистоты.

Вытирая лицо и торс грубым вафельным полотенцем, Альфонсо повернулся к кабинету.

Виктор Крид уже находился здесь. Бессмертный куратор неслышно просочился в помещение и теперь сидел в самом глубоком кожаном кресле, почти сливаясь с мраком угла. Наглухо застегнутое драповое пальто, трость с тяжелым набалдашником, зажатая в бледных пальцах, и абсолютно прямая спина. Крид не откидывался на спинку. Он не искал комфорта, потому что его древняя физиология в нем не нуждалась. Он просто находился в пространстве, замораживая его своим присутствием.

Змий бросил влажное полотенце мимо раковины и целенаправленно направился к массивному бару, стилизованному под антикварный глобус.

— Людоед явно не отказывал себе в маленьких радостях, пока его страна гнила заживо, — баритон хирурга прозвучал чуть хрипло.

Откинув верхнюю полусферу глобуса, Змиенко удовлетворенно цокнул языком. Внутри тускло поблескивал хрусталь и стекло. Игнорируя французские коньяки, хирург безошибочно выхватил самую неприметную, пузатую бутылку из темного стекла. Никаких бумажных этикеток. Только сургучная печать на горлышке и толстый слой вековой пыли. Настоящий карибский ром дистилляции тех времен, когда по океану еще ходили парусные фрегаты, а сахарный тростник рубили рабы. Напиток не для продажи, а для закрытых контрабандных сделок.

Альфонсо ловко сбил сургуч, вытащил зубами пробку и плеснул тягучую, черную, как нефть, жидкость в два тяжелых граненых стакана с толстым дном.

Схватив оба бокала, Змий подошел к столику, разделяющему два кресла, и с размаху опустился на мягкую кожу напротив Крида. Один стакан он небрежно придвинул по полированному дереву к бессмертному куратору.

В кабинете повисла вязкая, тяжелая пауза. Два хищника, оказавшиеся на вершине пищевой цепи чужого континента, молча восстанавливали силы. Один — молодой, дерзкий, наслаждающийся каждым глотком воздуха и биением собственного сердца. Второй — архаичный монумент, для которого эпохи, войны и людские страсти давно слились в одну монотонную, серую линию.

Змиенко поднял свой бокал. Граненый хрусталь поймал тусклый свет настольной лампы.

— За советскую радиационную инженерию, — мрачно усмехнулся Альфонсо, и, не дожидаясь ответного жеста, молча чокнулся своим стаканом о стакан Крида. Звон стекла разрезал тишину, как выстрел.

Хирург сделал большой, жадный глоток.

Ром оказался феноменально жестоким. Он обжег гортань жидким, концентрированным огнем, прокатился по пищеводу и взорвался в пустом желудке, моментально разгоняя по венам горячую, тяжелую волну расслабления. Вкус был грубым, смолистым, с отчетливыми нотками жженого дуба, патоки и... пороха. Идеальная анестезия после вскрытия грудной клетки диктатора.

Крид медленно, с грацией ожившей статуи, поднял свой стакан. Его бледные, лишенные тепла губы коснулись края хрусталя. Бессмертный сделал глоток, но его лицо, как и всегда, не дрогнуло. Невозможно было понять, чувствует ли архаичный метаболизм вкус этого пиратского пойла, пьянеет ли от крепости, или алкоголь просто бесследно сгорает в черной дыре его организма.

Альфонсо со стуком поставил полупустой стакан на стол. Ром начал действовать. Эйфория от удачно проведенной операции смешалась с алкоголем, вымывая остатки осторожности и возрождая фирменную, дьявольскую самоуверенность Змия.

— А знаешь, куратор... — Альфонсо вальяжно закинул ногу на ногу, откинувшись на спинку кресла. Его фиалковые глаза насмешливо блеснули в полумраке. — Анастомоз получился абсолютно безупречным. Ни единого подтека. Давление плутониевого желудочка колоссальное, но синтетика села на аорту так, словно Мбаса с ней родился. Даже если эта черная обезьяна решит завтра пробежать марафон или лично возглавить штыковую атаку, клапаны выдержат. Я чертов гений, Витя. Тебе придется это признать.

Хирург потянулся к бутылке, чтобы плеснуть себе еще, наслаждаясь звуком собственного голоса и триумфом.

Виктор Крид опустил свой стакан. Его взгляд, холодный и пустой, как высохший колодец, медленно сфокусировался на лице Змиенко. Температура в кабинете, казалось, упала на несколько градусов.

— Твоя гордыня всегда опережает твою полезность, Альфонсо, — голос бессмертного прозвучал ровно, без единой эмоциональной окраски, стирая самодовольную улыбку с лица врача. — Гениальность — это инструмент. Сегодня твой инструмент сработал исправно. Механизм запущен. Изделие тестируется. Это единственное, что имеет значение для Двадцать восьмого отдела. Твое тщеславие оставь для московских балерин.

Змий замер с бутылкой в руке. Резкая, осаживающая холодность Крида мгновенно сбила градус самолюбования. Хирург медленно долил черную жидкость в свой бокал, чувствуя, как алкоголь начинает развязывать язык, требуя ответов на куда более глобальные вопросы, чем качество наложенных швов. Настало время прояснить правила игры на этом проклятом острове.

Алфонсо с глухим стуком опустил пузатую бутылку на столешницу. Темный карибский ром тяжело плескался в граненом хрустале. Этанол уже пробил гематоэнцефалический барьер, расширяя сосуды и разгоняя по телу хирурга горячую, агрессивную волну.

— Ладно, анастомоз мы обсудили, — Ал сделал жадный глоток и вальяжно откинулся в кожаном кресле, закинув ногу на ногу. Его влажные волосы прилипли ко лбу, а на обнаженном торсе всё еще виднелись бурые мазки чужой крови. — Теперь давай препарируем твою сделку, куратор. Весь остров? Серьезно?

Хирург насмешливо фыркнул, обводя стаканом мрачный полумрак кабинета.

— Посмотри на меня, Виктор. Моя эндокринная система работает на совершенно конкретном топливе. Я люблю шелковые рубашки, красивых женщин, дорогие рестораны и скорость. Я чистый, стопроцентный адреналиновый наркоман. Мой кайф — это держать скальпель в миллиметре от сонной артерии. Какого черта ты решил подарить мне этот гниющий кусок джунглей? Зачем мне власть над миллионом дикарей?

Ал подался вперед, опираясь локтями о колени. В фиалковых глазах плясал хмельной, вызывающий огонь.

— Я не хочу быть королем папуасов! Трон, солдаты, экономика — это бюрократия. Это энтропия, от которой у меня начнут отмирать синапсы. Твой бартер с Мбасой — бред сумасшедшего.

Виктор Крид слушал эту тираду в состоянии абсолютного термодинамического покоя. Ни один мускул не дрогнул на его бледном лице. Он позволил хирургу выговориться, позволил выбросу дофамина завершить свой цикл.

Затем бессмертный медленно опустил свой стакан. Хрусталь соприкоснулся с полированным дубом с тяжелым, глухим стуком.

— Ты лжешь сам себе, Альфонсо, — голос Крида прозвучал сухо, как треск ломающихся костей. Никаких эмоций. Только хирургически точная констатация факта. — Твоя картина мира слишком примитивна. Ты думаешь, власть — это сидеть в кресле и отдавать приказы идиотам с автоматами? Это иллюзия для биологического мусора вроде нашего пациента.

Куратор чуть наклонился вперед. Свет лампы не отразился в его пустых, мертвых глазах.

— Тебе не нужен трон, потому что ты уже перерос эту стадию эволюции. Вспомни свои физиологические реакции десять минут назад. Что ты делал за той дверью?

Крид указал бледным пальцем в сторону операционной, откуда доносился мерный гидравлический лязг.

— Ты держал человеческую жизнь в своих руках. Ты вырвал гниющий, некротический миокард и хладнокровно засунул на его место ядерный реактор. Ты отменил базовые законы биологии. Ты заставил мертвую плоть дышать, используя плутоний и синтетику.

Холодный тон бессмертного выдавил из кабинета остатки кислорода и хмельной самоуверенности Ала.

— У тебя уже есть власть. Абсолютная власть над смертью. Для этих людей с автоматами ты больше не врач. Ты — божество. А этот остров... — Крид равнодушно скользнул взглядом по военным картам на столе. — Мадагаскар — это всего лишь логистика. Огромный, закрытый от внешнего мира изолятор. Здесь нет ни женевских конвенций, ни этических комитетов. Территория, где ты сможешь резать, сшивать, синтезировать яды и создавать новых Франкенштейнов для отдела в любых масштабах.

Крид сделал едва заметную паузу, позволяя словам впитаться в кровь хирурга.

— Это не трон, Альфонсо. Это твой личный испытательный полигон. Твоя новая религия. И ты будешь молиться в ней скальпелем.

Альфонсо замер, так и не донеся стакан до губ. Наглая, циничная ухмылка медленно растворилась, оставив на лице лишь напряженную маску. Слова Крида ударили по его нервной системе с парализующей точностью. Ал вдруг с пугающей ясностью осознал, что этот ледяной монстр абсолютно прав.

Алкоголь перестал греть. Хирург вспомнил тот дикий, ни с чем не сравнимый спазм эйфории, когда прямая зеленая линия на мониторе превратилась в машинный пульс. Это чувство прошило его спинной мозг острее любого наркотика, мощнее любого секса. Воскрешение диктатора было актом чистого, дьявольского творения.

Ал молча опрокинул в себя остатки рома. В его груди зарождался новый, холодный и страшный голод. Спорить с Кридом было бессмысленно — древний ублюдок видел архитектуру человеческих пороков насквозь.

Алфонсо сделал большой глоток. Ром обжег пересохшее горло, упал в пустой желудок, но ожидаемого кайфа не принес. Адреналин отпускал, оставляя после себя только гудящие мышцы спины и липкий пот.

— Слушай, Витя, — Ал со стуком поставил стакан на стол и поморщился. — Твоя идея с островом — херня полная. Ты же понимаешь, что эта железяка в груди Мбасы глобально ничего не решит?

Крид молча смотрел на свою трость.

— Французы свалили, тут всё разваливается по швам, — продолжил хирург, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Они резали друг друга до нас, будут резать и после. Тут ничего не приживется. Местные всё сгноят. Мясо портится быстрее, чем я успеваю его зашивать.

— Ты рассуждаешь как турист, Ал, — спокойно ответил куратор. Без театральных пауз, ровным, глухим голосом. — Французы тут вообще ни при чем. Я видел эту землю до того, как в Европе научились мыть руки.

Змиенко хмыкнул, потянувшись за бутылкой. Он знал, что шеф — биологическая аномалия, но масштаб этой аномалии всегда оставался где-то в закрытых медкартих отдела.

— Это когда? При Иване Грозном, что ли?

— В Темные века, — так же ровно сказал Крид. — На севере тогда дохли от чумы. А здесь была просто дикая бойня. Никаких государств. Только голодные племена, грязь и каннибализм. А мне... мне нужна была тишина, чтобы работать.

Алфонсо замер с бутылкой в руке. Хмель как-то резко выветрился. Он посмотрел на бледное, невыразительное лицо начальника и вдруг понял, что тот не преувеличивает.

— И как ты добился тишины? — спросил Змиенко уже без издёвки. — Раздал всем успокоительное?

— Я их выстроил. — В глазах Крида не было ни садизма, ни гордости. Он говорил об этом как о рутинной логистике. — Тех, кто не понимал простейших команд, я просто вырезал. Под корень. Мы залили кровью половину континента, Ал, чтобы вторая половина чисто на рефлексах, от животного страха, научилась ходить строем. У меня здесь была огромная, рабочая империя. От океана до океана. Никто не смел даже пискнуть без приказа.

Ал молчал. Одно дело — резать людей на операционном столе ради адреналина, и совсем другое — сидеть в бункере и пить ром с существом, которое буднично рассказывает, как уничтожило миллионы.

— И где она? — хрипло спросил хирург. — Что-то я не видел твоих пирамид по дороге.

— Сгнила, — Крид кивнул в сторону тяжелой двери, за которой монотонно лязгал плутониевый насос. — Люди — бракованный материал. Срок годности слишком короткий. Стоило мне уехать на север по делам, как у них взыграли гормоны и жадность. Перерезали друг другу глотки за два поколения. А джунгли просто сожрали всё, что мы построили. Природа всегда переваривает слабаков.

Бессмертный медленно, опираясь на трость, поднялся с кресла. Он посмотрел на Змиенко сверху вниз пустым, тяжелым взглядом.

— Мясо всегда разочаровывает, Альфонсо. Оно гниет, боится и предает. А плутоний — нет. У изотопов нет эмоций. — Крид сухо поправил воротник своего драпового пальто. — И если ты хочешь, чтобы твоя новая база на этом острове не сдохла через год, научись вырезать из людей их слабости так же легко, как ты сегодня вырезал из полковника его сердце.

Алфонсо сидел в кресле, сверля взглядом дно пустого стакана. Хмель выветрился окончательно, оставив во рту гадкий привкус жженого сахара и пепла.

— На север, значит, — медленно проговорил он, нарушая тяжелую тишину кабинета. — И куда тебя понесло из твоей африканской утопии?

Крид стоял у стола, всё такой же прямой и наглухо застегнутый.

— В Британию, — буднично ответил бессмертный. — Отвратительное место. Вечная слякоть, туманы и грязь по колено. Я пытался навести порядок там, когда мне окончательно наскучили джунгли.

Ал усмехнулся, хотя вышло откровенно криво.

— И как успехи? Построил еще одну пирамиду, только в луже?

— Нашел одного местного князька. Точнее, сам его слепил из того, что было под рукой, — Крид брезгливо поморщился, словно вспоминая испорченный костюм. — Способный был парень, не спорю. Но сентиментальный идиот. Помешался на чести, рыцарстве и прочей чепухе. Звали Артуром.

Хирург замер. Он медленно поднял фиалковые глаза на начальника.

— Артуром? — переспросил Ал. Голос прозвучал неожиданно глухо. — Ты сейчас издеваешься, да? Типа... тот самый король?

— Для тебя — сказка из книжки. Для меня — впустую потраченные десятилетия, — сухо отрезал Крид, опираясь на трость. — Он так и не смог удержать власть. Бабы, идеалы, сопли. А еще с ним вечно таскался этот мелкий уродец с тягой к дешевой пиротехнике и химии. Кажется, его звали Мерлином. Всё пытался намешать порох из серы и птичьего дерьма. Жалкое зрелище. В конце концов мне просто надоела их возня в грязи, и я ушел. Оставил их вариться в собственном соку.

В кабинете повисла плотная, давящая тишина. Слышно было только монотонное гудение вентилятора и глухой, ритмичный гидравлический лязг из-за стены — плутониевое сердце Мбасы качало кровь по новым венам.

Альфонсо перевел взгляд на свой песочный пиджак, небрежно брошенный на спинку соседнего стула. Во внутреннем кармане лежала ампула с «Абсолютным нулем». Яд, останавливающий регенерацию клеток. Его личный шедевр. Он синтезировал его в тайне от всех, чтобы однажды всадить в шею этого бледного ублюдка и занять его место.

Сейчас эта стекляшка казалась ему детской хлопушкой. Дешевой игрушкой с ярмарки.

Как, мать твою, убить того, кто пережил Темные века, вырезал полконтинента и нянчился с королем Артуром? Какой химией можно отравить саму вечность? Ал впервые за свою дерзкую, самоуверенную жизнь почувствовал себя абсолютно беспомощным. Он не был богом операционной. В пустых глазах Крида он был просто очередным Мерлином с его жалкими фокусами и ампулами.

В тяжелую дубовую дверь сухо постучали. Три коротких, одинаковых удара.

Алфонсо вздрогнул, стряхивая оцепенение, и рывком поднялся с кресла.

Дверь приоткрылась. На пороге стоял голем. Бледное, лишенное эмоций лицо, советский автомат на плече. На его форме виднелись свежие, еще влажные брызги крови — видимо, охрана Мбасы всё-таки пыталась сунуться в реанимацию, пока врачи пили ром.

— Объект пришел в себя, — доложил клон мертвым, механическим голосом. — Давление в норме. Полковник кричит и требует доктора.

Виктор Крид сухо кивнул и развернулся к выходу.

— Идемте, Альфонсо, — бросил бессмертный куратор, не оглядываясь. — Ваша паства проснулась. Пора забирать этот проклятый остров.

Ал криво усмехнулся. Он подошел к раковине, плеснул в лицо ледяной водой, накинул на плечи пиджак с бесполезным ядом и шагнул за ним в коридор. Новый день в Африке только начинался.

Глава 3

Воздух в операционной гудел от напряжения и пах озоном, чистым спиртом и тем специфическим железистым духом, который бывает только после большой крови. Под бетонным потолком мерно гудели старые ламповые светильники, бросая теплый, чуть желтоватый свет на кафельные стены. В этом ровном свечении старых советских приборов было что-то странно уютное, почти домашнее, словно в кабинете старого районного врача. Если бы, конечно, не распластанная на алюминиевом столе гигантская фигура местного диктатора.

Мбаса открыл глаза. Никаких жалких стонов, никакой типичной для глубокого наркоза спутанности сознания. Африканец просто моргнВладимол, уставившись в потолок, и прислушался к себе. Там, где раньше билось живое, капризное и уязвимое человеческое сердце, теперь работал совершенный механизм. Глухой, ритмичный толчок. Надежный, как танковый дизель. Плутониевый насос гнал густую кровь по венам с пугающей, нечеловеческой эффективностью, напрочь вымывая из тела остатки страха и слабости.

Альфонсо стянул с лица влажную медицинскую маску и с наслаждением втянул носом воздух. Змий чертовски устал, его широкая спина откровенно ныла после многочасового стояния над развороченной грудиной, но внутри всё просто пело от профессионального триумфа. Он подошел к массивной стойке с приборами, где в полумраке зеленым фосфоресцирующим светом перемигивались пузатые экраны осциллографов.

— Ну что, спящая красавица, с добрым утром, — усмехнулся хирург, звонко щелкая туго поддающимися тумблерами на панели. — Давление в контуре как у Юры Гагарина перед стартом. Синтетика села идеально. Нигде не подтекает, аппарат пашет на заданных мощностях без единого сбоя.

Пациент медленно, без видимых усилий сел на столе. Его огромные литые мышцы перекатывались под блестящей кожей, а из-под грубых хирургических швов на груди доносился ровный гидравлический гул. Он посмотрел на свои широкие ладони, словно видел их впервые в жизни.

— Оно не бьется, доктор, — низкий, рокочущий голос Мбасы завибрировал в тесном помещении, отражаясь от кафеля. — Оно просто работает. Я не чувствую усталости. Совсем.

— Еще бы ты ее чувствовал, — Змиенко достал из нагрудного кармана помятую пачку «Беломора», ловко выудил папиросу и привычно размял картонную гильзу пальцами. — Мы тебе туда вшили гарантию от самого союзного Минсредмаша. Этот пламенный мотор не заглохнет, даже если ты решишь пробежать марафон по джунглям в полной выкладке. Забудешь про одышку и инфаркты навсегда.

Из густой тени у тяжелой гермодвери бесшумно отделилась фигура Виктора Крида. В своем неизменном темном драповом пальто он казался живым воплощением абсолютного, космического холода, резко контрастируя с душной, прогретой старыми лампами атмосферой подземного бункера.

— Любая советская гарантия имеет свою строгую цену, — голос куратора прозвучал сухо и деловито, мгновенно отрезая всякую лирику. — Доктор свою работу выполнил блестяще. Ваша физиология теперь полностью подчинена нашим передовым технологиям.

Бессмертный тяжело оперся на серебряный набалдашник трости, внимательно разглядывая получившегося голема.

— Вы живы, полковник. И эта долгая жизнь теперь по праву принадлежит Двадцать восьмому отделу. Наш уговор остается в силе: мы даем вам силу, вы обеспечиваете нам полную, герметичную изоляцию этого куска суши. Никаких лишних глаз. Никаких проблем с местной оппозицией или любопытными журналистами.

Мбаса тяжело спустил босые ноги на холодный пол. Он выпрямился во весь свой гигантский рост, возвышаясь над алюминиевым столом. В его желтоватых глазах уже не было того затравленного, животного страха, с которым он ложился под скальпель несколько часов назад. Там разгоралось совершенно иное чувство — холодная, расчетливая ярость хищника, внезапно получившего стальные челюсти.

— Наверху сейчас делят мою страну, — произнес африканец, сжимая кулаки с такой силой, что отчетливо хрустнули суставы. — Мои бывшие генералы уверены, что я остался бесполезным куском мяса на этом столе.

— Так иди и устрой им сюрприз, — Змий чиркнул спичкой, вкусно прикуривая, и выпустил к потолку густое сизое облако ароматного табачного дыма. — Только постарайся швы не растрясти, мне потом заново тебя штопать совершенно не улыбается. Инструмент вон там, на металлическом столике. Выбирай что потяжелее и иди наводи порядок в своей песочнице.

Мбаса сделал первый, пробный шаг по холодному кафелю. Никакой дрожи в коленях, ни малейшего намека на головокружение, типичного после многочасового глубокого наркоза. Гидравлический ритм в его груди оставался безупречно ровным, прогоняя кислород по обновленным венам.

Взгляд полковника скользнул по ряду хирургических инструментов, аккуратно разложенных на покрытом марлей металлическом столике. Скальпели, зажимы, сверла. Он небрежно отодвинул их в сторону огромной черной ладонью и сгреб увесистый, цельнометаллический молоток для резекции костей. Рифленая рукоять из нержавеющей стали легла в руку, как влитая.

— Идеально, — низко, удовлетворенно рыкнул африканец, взвешивая инструмент.

Змиенко неспешно подошел к массивному умывальнику, пустил струю ледяной воды и начал смывать с лица липкий пот и усталость. Хирург бросил взгляд на пациента через плечо.

— Только давай без лишних театральных пауз и долгих речей, — посоветовал Змий, с удовольствием растирая мокрые щеки. — Эти ребята наверху сейчас горячие, с автоматами и, скорее всего, изрядно накачаны местным пойлом. Твоя задача — не читать им лекции о предательстве, а быстро и жестко показать, кто здесь теперь бессмертный босс. Эффект неожиданности плюс физическое превосходство. Как учили в лучших училищах Москвы.

— Я знаю, как общаться со своими людьми, доктор, — сухо отрезал полковник. Свежие, стянутые черными нитями швы на его багровой груди жутковато пульсировали в такт работе плутониевого насоса.

Виктор Крид молча наблюдал за этой сценой. В его пустых, выцветших глазах не было ни азарта, ни сочувствия — только холодный расчет прагматика, оценивающего готовность нового оборудования перед запуском на линию. Бессмертный куратор отступил на шаг, освобождая проход к тяжелой гермодвери.

— Выпускайте пар, полковник, — голос Виктора прозвучал в гулкой тишине бункера как лязг затвора. — И помните: этот остров отныне — закрытая территория Двадцать восьмого отдела. Ваш личный Мадагаскар закончился. Началась наша стройка.

Мбаса не удостоил его ответом. Он просто шагнул к двери, толкнул ее свободным плечом и начал тяжело, неотвратимо подниматься по бетонным ступеням тоннеля, ведущего на поверхность.

Альфонсо вытер лицо жестким вафельным полотенцем, затушил папиросу в металлическом лотке и небрежно накинул на плечи свой светлый пиджак.

— Ну что, шеф, — усмехнулся хирург, поворачиваясь к куратору. Его фиалковые глаза насмешливо блеснули. — Пойдем посмотрим на результаты наших советских инвестиций в африканскую демократию?

Тоннель встретил их духотой и запахом застарелой плесени. С каждым шагом наверх температура неумолимо ползла вверх, предвещая жестокий экваториальный полдень.

Впереди маячила широкая, блестящая от пота спина диктатора. Мбаса поднимался ровно, как заведенный механизм. Никакой одышки, никаких сбоев. Из-под его ребер доносился монотонный индустриальный гул. Клац-ш-ш. Звук, который должен был стать последним, что услышат сегодня бунтовщики на плацу.

— Смотри, как идет, а? — с нескрываемым профессиональным восхищением заметил Змиенко, легко шагая следом. — Никакой тахикардии. Сердечная мышца не забивается молочной кислотой. Если мы развернем здесь полноценную лабораторию и наладим выпуск таких же агрегатов, мы сможем перекроить всю современную медицину. Это же клондайк, Виктор! Полная изоляция, никаких женевских конвенций и бесконечный поток биологического материала для тестов.

Крид поднимался молча, методично постукивая тростью по бетонным ступеням. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Не увлекайтесь глобальными планами, Альфонсо, — ровно осадил его бессмертный. — Ваша задача — не спасать мир, а выполнять конкретные заказы отдела. Эта территория нужна нам как надежный, закрытый полигон. А что касается медицины...

Куратор сделал короткую паузу, бросив холодный взгляд на фигуру хирурга.

— Медицина здесь будет работать исключительно на наши интересы. И если этот полигон принесет результаты, вы получите всё, о чем мечтали. А пока — давайте убедимся, что ваш пациент не развалится на части при первом же серьезном столкновении.

Впереди показался ослепительно белый прямоугольник света. Ржавая гермодверь, ведущая на военную базу, была приоткрыта. Оттуда доносились приглушенные голоса, смех и характерный лязг оружия. Генералы Мбасы были уверены в своей победе. Они еще не знали, что из прохладной тишины советского бункера к ним уже поднимается сама смерть с плутониевым сердцем и хирургическим молотком в руке.

Раскаленный воздух над бетонным плацем военной базы дрожал густым, маслянистым маревом. Экваториальное солнце безжалостно выжигало цвета, превращая ржавые ангары и смотровые вышки в размытые, плавящиеся силуэты. Пахло пролитой соляркой, горячей резиной и перезревшими фруктами. Настоящая, удушающая африканская духота, от которой плавились мысли и трескались губы.

Капот старого армейского джипа служил импровизированным столом для переговоров. Трое высших офицеров в насквозь пропотевшей камуфляжной форме шумно делили внезапно свалившееся на них наследство. Грузный генерал Н’Кулу, вытирая мокрый лоб грязным рукавом, сделал жадный глоток теплого джина прямо из бутылки.

— Эти русские лепилы — просто мясники, — хрипло рассмеялся Н’Кулу, морщась от крепкого пойла. — Я же говорил вам! Полковник сдох на этом их дурацком столе. Его просто выпотрошили.

Нервный, тощий бригадир Бапото непрерывно курил, стряхивая пепел прямо на расстеленную поверх капота замусоленную карту.

— Северные алмазные копи переходят под мой контроль, — отрывисто бросил Бапото, тыкая обкуренным пальцем в бумагу. — И глубоководный порт тоже. Мои парни держат там периметр, так что без вариантов.

— Порт мы делим пополам, не борзей, — лениво протянул третий офицер, щеголеватый майор с блестящим золотым хронометром на запястье. — А баб из южной резиденции забирайте себе. Что мы будем делать с этими двумя умниками из подземелья?

Н’Кулу грохнул пустой бутылкой по металлу.

— Пустим в расход, как только они высунут свои белые морды на свет. Привяжем к бамперам и протащим по плацу. Скажем солдатам, что иностранцы убили нашего вождя. Армия это сожрет.

Раскатистый смех генерала внезапно оборвался.

Со стороны склона, где находился замаскированный вход в советский бункер, раздался леденящий душу скрежет несмазанных стальных петель. Массивная гермодверь, которую заговорщики мысленно уже похоронили вместе с прошлым режимом, медленно поползла в сторону.

Трое офицеров замерли у джипа. Из черного, зияющего проема пахнуло могильным холодом, озоном и спиртом. А следом оттуда донесся странный, пугающе ритмичный звук.

Клац-ш-ш. Клац-ш-ш.

Из полумрака прямо в слепящие лучи солнца шагнула огромная фигура. Голый по пояс Мбаса замер на верхней ступени. Солнечный свет безжалостно высветил багровый разрез, грубо стянутый толстыми черными нитями через всю грудную клетку диктатора. Из-под ребер торчали прозрачные пластиковые трубки дренажа, по которым толчками сочилась розовая сукровица. А в правой руке африканец играючи покачивал цельнометаллический хирургический молоток.

Майор с золотыми часами попятился, наткнувшись спиной на раскаленный металл внедорожника. Бапото выронил сигарету. Их мозг отказывался обрабатывать жуткую картину. Это был не чудом выживший пациент. Это был биомеханический голем, в груди которого мерно гудел атомный насос, не ускоряясь ни на долю секунды.

— Вы делили мою таможню, Бапото? — голос воскресшего диктатора прозвучал как скрежет камня о металл. Низкий, вибрирующий рокот без малейшего намека на одышку.

Тощий бригадир затрясся. Его рука инстинктивно дернулась к кобуре на поясе, но пальцы внезапно стали ватными, непослушными.

— Мой... мой генерал... мы... мы думали... — Бапото судорожно сглотнул, не в силах оторвать взгляд от пульсирующего шва.

— Вы думали, что я сдох, — холодно констатировал Мбаса. — А я эволюционировал.

Африканец сделал неуловимо быстрое, хищное движение вперед. Тяжелый стальной молоток со свистом рассек горячий воздух и с тошнотворным хрустом впечатался в висок бригадира. Бапото рухнул в пыль как подкошенный, даже не успев расстегнуть кобуру.

Н’Кулу с диким криком бросился на колени, вжимаясь лицом в грязный гравий. Щеголеватый майор последовал его примеру, закрывая голову руками. Охрана по периметру базы, наблюдавшая за этой сценой с пулеметных вышек, оцепенела. Ни один солдат не посмел поднять оружие на восставшего из мертвых вождя. Животный, первобытный страх парализовал гарнизон быстрее любой команды.

Змий неторопливо вышел из бункера следом, щурясь от яркого солнца. Хирург изящно поправил солнцезащитные очки и окинул взглядом распростертых на земле бунтовщиков, кровавую лужу у колеса джипа и застывшего над ними голема.

— Ну вот, а ты говорил — полторы минуты, — весело хмыкнул Альфонсо, оборачиваясь к стоящему в тени проема куратору. — Он управился секунд за двадцать. Абсолютный рекорд. Плутоний делает чудеса с мотивацией персонала.

Виктор Крид брезгливо перешагнул через порог, оставаясь в спасительной тени бетонного косяка. Бессмертный оперся на свою трость, равнодушно скользнув взглядом по распростертым телам.

— Мотивация здесь ни при чем, доктор, — сухо отозвался куратор Двадцать восьмого отдела. — Просто грубая физическая сила всегда была самым понятным аргументом для примитивных биологических систем. Теперь этот полигон наш. Готовьте списки оборудования для вашей новой лаборатории, Змиенко. Нам предстоит много работы.

Альфонсо довольно улыбнулся, доставая из кармана серебряный портсигар. Тропический ветер трепал полы его светлого пиджака. Хирург смотрел на грязный плац, на ржавые ангары и испуганных солдат, но видел перед собой совершенно иную картину. Он видел свой новый, безупречно чистый исследовательский центр. Идеальную, изолированную от всего мира песочницу, где он станет абсолютным богом.

Труп Бапото остался лежать в пыли, стремительно привлекая первых, самых смелых тропических мух. Генерал Н’Кулу и щеголеватый майор даже не пошевелились, чтобы стереть брызги чужой крови со своих лиц. Они так и застыли на коленях, слившись с раскаленным асфальтом плаца, пока над ними возвышалась исполинская фигура полковника.

Мбаса небрежно смахнул с рифленого бойка молотка налипшие сгустки, после чего медленно обвел тяжелым, желтоватым взглядом замершие на вышках пулеметные расчеты. Солдаты, словно очнувшись от массового гипноза, торопливо опустили стволы крупнокалиберных ДШК дулами вниз. Никто не проронил ни звука. В повисшей над базой звенящей тишине был отчетливо слышен лишь ровный, неотвратимый лязг советской гидравлики из-под зашитой груди вождя.

— Убрать мусор, — наконец рокочуще скомандовал африканец, кивнув на мертвого бригадира. Его голос разнесся над ангарами, хлестнув по нервам гарнизона почище полкового кнута. — Периметр закрыть. Связь с внешним миром оборвать. Тот, кто попытается покинуть базу без моего личного приказа, позавидует Бапото. Я вернулся, дети мои. И я стал намного сильнее.

Альфонсо с удовольствием затянулся терпким дымом папиросы, наблюдая, как парализованный ужасом лагерь внезапно оживает. Солдаты, спотыкаясь и толкаясь, бросились выполнять команды. Н’Кулу, кряхтя и трясясь всем своим грузным телом, пополз к рации на капоте джипа. Механизм подчинения, смазанный первобытным страхом и кровью, заработал безупречно.

Хирург неспешно спустился по бетонным ступеням на плац. Экваториальное пекло обрушилось на плечи тяжелым, влажным одеялом, но сейчас эта духота парадоксальным образом казалась даже приятной. Змий чувствовал себя настоящим демиургом, только что вдохнувшим жизнь в глиняного голема. Он поправил темные очки и задумчиво окинул взглядом огромную, заставленную ржавой техникой территорию базы.

Где-то там, за колючей проволокой и минными полями, шумели непроходимые, дикие джунгли. А здесь, на этом выжженном клочке земли, Альфонсо уже видел контуры своего будущего королевства.

— Знаешь, куратор, — протянул Змиенко, обращаясь к неподвижной фигуре Виктора в тени гермодвери. — Мы снесем к чертовой матери эти вонючие жестяные ангары. Расчистим вон тот сектор до самого подлеска. Я хочу поставить здесь нормальные, наши сборные модули. Чтобы толстые стены, надежная советская теплоизоляция и мощные кондиционеры БК.

Хирург сделал шаг вперед, рисуя в воздухе рукой контуры невидимых зданий, словно увлекшийся архитектор.

— Внутри всё сделаем по уму, как в закрытых номерных НИИ под Москвой. Длинные светлые коридоры, зеленый успокаивающий кафель на стенах, массивные двери с гермозамками. Хочу, чтобы в кабинетах стояли пузатые холодильники ЗИЛ с нормальным запасом крови и реактивов, а в ординаторской всегда пахло хорошим, свежезаваренным кофе и спиртом. Уютная, ламповая атмосфера настоящей советской науки, понимаешь? Чтобы за окном выли макаки и хлестал тропический ливень, а у нас внутри — стерильная чистота, тихое гудение осциллографов и полная, абсолютная власть над физиологией.

Виктор Крид медленно вышел на свет. Бессмертный щурился, солнце Мадагаскара явно не доставляло его архаичному организму никакого удовольствия, но тяжелое драповое пальто он так и не расстегнул.

— Ваша сентиментальность порой поражает, доктор, — сухо, без единой эмоции отозвался куратор, опираясь на серебряный набалдашник трости. — Тосковать по зеленому кафелю и гудению холодильников посреди Африки — это диагноз. Впрочем, ваши эстетические предпочтения меня волнуют мало. Главное — функциональность. Транспортные корабли уже прошли Суэцкий канал. Сборные лабораторные блоки, тяжелые генераторы и первая партия подопытного биологического материала прибудут через две недели.

Змий радостно хмыкнул, щелчком отправляя окурок в лужу пролитой солярки.

— Вот за что я люблю Двадцать восьмой отдел, Витя, так это за размах и логистику. Никаких тебе бюрократических проволочек, никаких заседаний парткомов. Захотел передовую лабораторию на экваторе — получай пароход оборудования.

На противоположном конце плаца Мбаса уже выстроил оставшихся офицеров в шеренгу. Диктатор вышагивал перед ними, чеканя шаг босыми ногами. С каждым его движением из-под свежих швов доносился ритмичный гидравлический клац, наводивший на солдат мистический, парализующий ужас. Никто из них больше не сомневался в божественном праве вождя на власть.

Альфонсо засунул руки в карманы светлого пиджака и глубоко вдохнул горячий воздух. Начиналась совершенно новая глава его жизни. Впереди было много сложной, грязной, но чертовски интересной работы. И прямо сейчас, глядя на то, как покорно склоняется перед советской изотопной инженерией непокорный африканский гарнизон, хирург был абсолютно счастлив. Период полураспада старого мира завершился. Наступало время создавать новый.

Грузовой порт стонал от натуги. Огромный советский сухогруз, тяжело осевший в мутных экваториальных водах, изрыгал из своего бездонного чрева тонны оборудования. Портовые краны со скрежетом опускали на раскаленный бетон пирса колоссальные деревянные ящики, маркированные крупными кириллическими трафаретами. «Осторожно. Хрупкое». «Верх. Не кантовать». «Министерство среднего машиностроения СССР». Вокруг суетились потные, блестящие на солнце местные грузчики, подгоняемые хриплыми окриками вооруженной охраны.

Змиенко стоял у самого края причала, засунув руки в карманы легких светлых брюк. За прошедшие две недели хирург успел слегка загореть, сменив больничную московскую бледность на здоровый бронзовый оттенок. Он с жадным, почти детским восторгом наблюдал, как на африканскую землю ложатся контейнеры с его новой жизнью.

— Аккуратнее, мать вашу! — рявкнул Альфонсо, когда один из деревянных кубов опасно накренился на толстых стальных стропах. — Там цейсовская оптика и центрифуги! Уроните — я вас на органы пущу без наркоза!

Солдаты Мбасы, оцепившие периметр, испуганно дернулись. После той показательной кровавой чистки на плацу авторитет белого доктора, способного воскрешать мертвых и делать их неуязвимыми, взлетел до небес. Никто из солдат не хотел проверять, шутит москвич или говорит серьезно. Одно присутствие Змия заставляло их вытягиваться по струнке.

Рядом, в спасительной тени широкого брезентового навеса, неподвижно стоял Виктор. Бессмертный куратор даже в этом влажном, удушающем пекле умудрялся выглядеть так, словно только что вышел из морозной петербургской метели. Драповое пальто, застегнутое на все пуговицы, тяжелая трость, идеальная, нечеловеческая осанка.

— Ваша экспрессия излишня, доктор, — сухо заметил Крид, провожая взглядом очередной спускающийся контейнер. — Логистика отдела работает без сбоев. В этих ящиках двойная амортизация. Можете не надрывать голосовые связки.

— Да я просто от удовольствия, Витя, — расплылся в широкой улыбке врач, утирая мокрый лоб. — Ты посмотри на это великолепие. Мы прямо сейчас высаживаем десант передовой советской науки в самый центр каменного века.

Альфонсо подошел к ближайшему уже распакованному блоку. Мощный лом в руках местного рабочего с хрустом выломал переднюю стенку из толстых сосновых досок. Змий наклонился, с наслаждением вдыхая ни с чем не сравнимый запах. Пахло густой заводской смазкой, свежей эмалью, деревом и тем самым неуловимым ароматом новой, только что сошедшей с конвейера аппаратуры, от которого у любого нормального советского инженера или медика начинало сладко щемить в груди.

Внутри, заботливо укутанный в промасленную бумагу и плотный пенопласт, стоял массивный автоклав. Рядом громоздились коробки с микроскопами, штативами, запаянными ампулами и теми самыми тяжелыми, пузатыми холодильниками ЗИЛ с хромированными ручками-рычагами, о которых хирург так мечтал. Это была не просто бездушная техника. Это был осязаемый кусочек далекой, прохладной Родины, монументальный и надежный, как чугунный мост.

— Идеально, — пробормотал врач, нежно проводя ладонью по сверкающей белой эмали. — Просто ламповая, уютная сказка. Как только мы всё это соберем, подключим к генераторам и отмоем от пыли, старая база превратится в конфетку. Я уже практически чувствую запах свежего кофе и спирта в ординаторской.

— Для начала вам придется проконтролировать сборку модулей и наладить бесперебойное питание, — прервал его мечтания холодный голос куратора. — Мбаса выделил два батальона инженерных войск. Они расчистили квадрат за северными ангарами и прямо сейчас заливают бетон. К концу недели внешние контуры лаборатории должны быть герметично закрыты. Двадцать восьмой отдел не любит простаивающих инвестиций.

— Не зуди, шеф. Всё будет в лучшем виде, — отмахнулся Альфонсо, доставая из кармана серебряный портсигар. — Наш плутониевый вождь, кстати, свою часть уговора отрабатывает с пугающим рвением. Ты видел, как его армия теперь строем ходит? Полковник навел такую железную дисциплину, что у них тут даже тропические ливни скоро будут по расписанию идти.

Виктор Крид перенес вес на трость. Его взгляд скользнул поверх суетящегося, грязного порта, устремляясь куда-то далеко за линию горизонта, в сторону бескрайнего океана.

— Дисциплина, основанная на первобытном страхе, весьма эффективна, но требует постоянной, систематической подпитки, — философски, без малейшей эмоции произнес бессмертный. — Нашему пациенту скоро потребуется материал для поддержания своего кровавого авторитета. А вам, доктор Змиенко, потребуется свежий биологический материал для запуска исследований.

Змий звонко щелкнул зажигалкой, глубоко затянулся и выпустил плотную струйку дыма в горячий африканский воздух. Фиалковые глаза хирурга хищно, в предвкушении прищурились.

— Об этом даже не беспокойся. Мбаса обещал подогнать первую партию недовольных оппозиционеров прямиком из столичных подвалов, как только мы запустим операционные блоки. У нас будет столько работы, что придется просить Москву прислать мне парочку толковых, не задающих лишних вопросов ассистентов.

Москвич похлопал по толстой деревянной стенке ящика с гордой надписью «Медтехника СССР» и весело подмигнул своему мрачному начальнику. Африканская авантюра стремительно набирала обороты.

Спустя десять дней облик военной базы изменился до неузнаваемости. На месте ржавых складов вырос строгий, геометрически правильный комплекс из быстровозводимых модулей. Тяжелые промышленные кондиционеры серии БК, вмонтированные в стены, гудели ровно и мощно, отсекая беспощадную экваториальную жару.

Внутри комплекса царила совершенно иная реальность. Толстые гермодвери надежно отрезали звуки джунглей. Стены коридоров сияли тем самым успокаивающим зеленым кафелем, а под потолком ровно, без единого мерцания, горели длинные лампы дневного света. Альфонсо шел по коридору своего нового королевства, вслушиваясь в тишину. Воздух здесь был сухим, прохладным и стерильным. Никакой гнили, никакой малярийной сырости. Лишь легкий, едва уловимый медицинский аромат хлорки и кварца.

Хирург толкнул массивную дверь с табличкой «Сектор-П» и вошел в просторную операционную. Яркий свет бестеневых ламп ударил по глазам. В центре помещения блестел новенький, еще ни разу не использованный хирургический стол. Вдоль стен выстроились хромированные стеллажи, заставленные ровными рядами пузатых бутылей с физраствором и стеклянными банками с реактивами. В углу утробно урчал тот самый пузатый холодильник ЗИЛ, доверху забитый плазмой и редкими препаратами, доставленными спецбортом.

Змиенко подошел к раковине из нержавеющей стали, повернул кран. Из крана ударила тугая, чистая струя ледяной воды — роскошь, немыслимая для остального острова. Хирург посмотрел на свое отражение в зеркале над умывальником. Улыбка трикстера медленно расплылась на его лице. Изолированная, превосходно оснащенная песочница была готова. Оставалось лишь дождаться первых игрушек.

Тишину стерильного блока нарушил мелодичный звон ложечки о тонкое стекло. Змиенко сидел в новенькой ординаторской, закинув ноги на дерматиновый диван, и с наслаждением цедил обжигающий, густой кофе из граненого стакана в массивном мельхиоровом подстаканнике. Эту крошечную деталь домашнего уюта хирург ухитрился провезти контрабандой вместе со сложнейшими центрифугами и микроскопами. На столе гордо возвышалась пузатая жестяная банка сгущенки — настоящий дефицит здесь, на экваторе, сокровище с сине-белой этикеткой, навевающей мысли о далеких, заснеженных московских гастрономах.

Змий блаженно зажмурился. Оконный кондиционер монотонно гнал в помещение прохладный, очищенный воздух. Пахло спиртом, кварцем и свежей типографской краской от новеньких журналов учета, сложенных ровной стопкой на столе. Настоящий рай для перфекциониста.

Резкий зуммер внутреннего интеркома разрушил идиллию.

— Доктор, спускайтесь в приемный шлюз, — сухой голос Крида из динамика не терпел возражений. Металлические нотки искажались дешевой мембраной, но холод в них оставался абсолютным. — Поставщик привез обещанные образцы.

Москвич со вздохом поставил стакан на стол. Сказка о тихой лабораторной жизни закончилась, начинались суровые будни Двадцать восьмого отдела. Врач накинул безупречно белый, хрустящий халат, привычным жестом поправил воротник и шагнул в прохладный коридор, выложенный успокаивающим зеленым кафелем.

Приемный шлюз представлял собой просторный бокс с усиленной вентиляцией и мощными лампами дневного света. Когда Альфонсо вошел, тяжелые внешние створки как раз с шипением разъехались в стороны, впуская внутрь влажный, тяжелый дух тропиков и кислый запах немытых тел.

На идеально чистый наливной пол шагнули конвоиры. Солдаты полковника, облаченные в новую, с иголочки форму без опознавательных знаков, действовали пугающе слаженно. Никаких криков или лишней суеты. Они грубо, но эффективно втолкнули в светлое помещение десяток изможденных людей со связанными за спиной руками. Местная оппозиция. Те, кому не повезло спрятаться в джунглях после воскрешения вождя.

Следом за ними в шлюз тяжело ступил сам Мбаса.

Клац-ш-ш. Клац-ш-ш.

Звук советской гидравлики разнесся по бетонной коробке эхом надвигающегося локомотива. Диктатор сменил грязные камуфляжные штаны на строгий темный френч, расстегнутый на груди ровно настолько, чтобы все видели пульсирующий под грубыми швами черный квадрат импланта. Африканец выглядел монументально. Его глаза, окончательно лишенные белков из-за полопавшихся сосудов, излучали абсолютную, машинную уверенность.

— Первая партия, доктор Змиенко, — рокочущий бас полковника заставил пленников испуганно вжать головы в плечи. — Самые крепкие и упрямые. Моя служба безопасности вычистила столичные подвалы. Вы просили материал, не обремененный родственниками и официальными документами. Никто на этом острове не знает, что они здесь.

Альфонсо медленно, заложив руки за спину, прошелся вдоль шеренги трясущихся от ужаса людей. Он не видел в них ни героев сопротивления, ни жертв кровавого режима. В этот момент москвич наглухо перекрыл свой внутренний вентиль эмпатии. Перед ним находились лишь сложные биологические механизмы, необходимые для калибровки и настройки аппаратуры.

Хирург остановился напротив молодого, мускулистого парня с рассеченной бровью. Тот попытался дернуться, сверкнув отчаянным взглядом, но конвоир мгновенно опустил приклад автомата ему между лопаток. Пленник глухо застонал и рухнул на колени, пачкая кровью и грязью безупречный светлый пол шлюза.

— Отличные экземпляры, полковник, — удовлетворенно кивнул Змий, брезгливо обходя красные капли на полиуретановом покрытии. — Молодые, без явных хронических патологий. Кардиосистема, судя по всему, в норме, раз пережили ваши ласковые допросы.

Виктор Крид наблюдал за передачей груза с легкого возвышения операторской будки, стоя за бронированным стеклом. Бессмертный не вмешивался, безмолвной тенью нависая над происходящим и предоставляя врачу самому выстраивать логистику процесса.

— Нам нужно проверить предельные нагрузки на центральную нервную систему при длительном воздействии направленных изотопов, — продолжил Альфонсо, поворачиваясь к киборгу. Глаза хирурга азартно блеснули предвкушением настоящей работы. — Мы вживим им тестовые капсулы и посмотрим, как быстро их нейронные связи начнут деградировать. Если расчеты московских физиков верны, то через месяц эти ребята превратятся в идеальных, покорных солдат, не чувствующих боли. Таких же выносливых, как и вы, только... без права на собственное мнение.

Мбаса хищно, жутковато оскалился. Эта концепция пришлась диктатору по вкусу. Армия неутомимых, лишенных страха и сомнений машин, слепо выполняющих приказы своего вечного вождя — именно то, ради чего стоило отдать кусок страны в руки таинственного советского отдела.

— Делайте свою работу, доктор, — гидравлический насос в груди африканца отбил очередной жесткий такт. — Когда они закончатся, я привезу новых. Весь остров теперь — ваш личный инкубатор.

— Санитары! — звонко скомандовал Змиенко, хлопнув в ладоши. Из боковых дверей немедленно появились големы в глухих прорезиненных фартуках. — В душ их, обрить наголо, обработать антисептиком и в карантинный блок. Завтра утром начнем первичный скрининг.

Тяжелые створки шлюза с громким шипением сомкнулись, отрезая Мбасу и его армию от стерильного мира советской науки. Альфонсо остался один. Врач достал из кармана халата помятую папиросу, чиркнул спичкой и глубоко затянулся, глядя на то место, где только что стояли пленники. Уютная пора чертежей, расстановок мебели и распития кофе со сгущенкой подошла к концу. Начиналась настоящая, жестокая партия, в которой цена ошибки измерялась не выговорами по партийной линии, а человеческим рассудком. И Змий собирался разыграть эту партию безупречно.

Глава 4

Густое марево над раскаленным бетоном плаца дрожало, искажая очертания далекой кромки джунглей. Внутри лабораторного модуля, надежно отгороженного от африканского пекла толстыми сэндвич-панелями, царил благословенный, искусственный холод. Тяжелый промышленный кондиционер бакинского завода сыто и ровно гудел, выдувая в стерильное помещение потоки ледяного воздуха. Пахло спиртом, свежим кварцем и едва уловимым, но таким родным ароматом мази Вишневского. Настоящий, герметично запаянный кусочек далекой Москвы посреди дикого экватора.

Змиенко откровенно скучал. Плановые тесты над биологическим материалом, регулярно поставляемым из столичных подвалов, вошли в рутинную, математически выверенную колею. Извлекать данные, фиксировать некроз нейронных связей, заносить цифры в аккуратные графы проштампованного советского журнала. Всё работало как часы, без сбоев и сюрпризов. Для пытливого ума гениального хирурга эта предсказуемость была сродни медленной пытке.

Врач щелкнул тумблером стерилизатора, прислушиваясь к приятному металлическому звону закипающих внутри стеклянных шприцев, и бросил взгляд в зарешеченное окно. Там, за двумя контурами колючей проволоки, ютилась местная деревня — жалкое скопление кривых лачуг из пальмовых листьев и ржавого профнастила.

Москвич накинул на плечи свежий, хрустящий халат, подхватил увесистый медицинский саквояж из толстой рыжей кожи и толкнул плечом тяжелую гермодверь шлюза. Ему срочно требовалась разрядка. Хотелось почувствовать под пальцами живую, непредсказуемую ткань бытия, а не только безвольную плоть подопытных манекенов.

Возле хлипкого деревянного шлагбаума, отделявшего выжженную санитарную зону базы от деревни, толпились местные. Завидев высокую фигуру белого доктора, гомонящая толпа мгновенно стихла, почтительно расступаясь. Слухи о человеке, способном пришивать мертвецам железные сердца, расходились по острову быстрее лесных пожаров.

Змий остановился возле самодельного колодца, из которого черпали воду деревенские женщины. В мутной, желтоватой жиже плавал какой-то мусор. Хирург брезгливо поморщился.

— Эй, капиталисты недобитые, — громко произнес врач, обращаясь к настороженно замершим аборигенам. — Вы же тут от дизентерии вымрете быстрее, чем полковник успеет вас в армию призвать.

Он махнул рукой паре големов из охраны периметра. Те беспрекословно притащили два тяжелых армейских фильтра из стратегических запасов Двадцать восьмого отдела. Змиенко лично, закатав рукава белоснежного халата, начал руководить процессом установки. Он ругался вполголоса, когда непонятливые местные не могли правильно соединить резиновые шланги с угольными цилиндрами, и сам брался за разводной ключ. Спустя час из новенького крана ударила тугая струя кристально чистой, отфильтрованной по строгим советским ГОСТам воды.

Толпа ахнула. Какая-то древняя старуха, увешанная костяными бусами, упала на колени и попыталась поцеловать пыльный ботинок москвича. Змий раздраженно отдернул ногу.

— Отставить идолопоклонство, мать, — буркнул хирург, доставая из саквояжа ампулы с хинином и одноразовые системы для переливания. — Медицина Страны Советов бесплатна и чудес не требует. Только соблюдения санитарных норм. Тащите сюда своих сопливых, будем прививки делать.

К вечеру импровизированный полевой госпиталь под раскидистым баобабом напоминал конвейер. Альфонсо работал методично, с холодной яростью профессионала, дорвавшегося до настоящей практики. Он вскрывал гнойники, щедро мазал ссадины зеленкой и ставил капельницы истощенным детям, которых выносили из лачуг на руках.

Сложнее всего оказалось с семилетним мальчишкой, умиравшим от тяжелейшей формы малярии. Ребенок пылал, закатывая глаза, а его пульс напоминал трепетание крыльев пойманной бабочки. Хирург провозился с ним больше двух часов, прямо на грязной циновке развернув портативную станцию переливания. В ход пошли лучшие ампулы из личного холодильника «ЗИЛ», припрятанного в ординаторской. Когда дыхание парня наконец выровнялось, а температура поползла вниз, врач обессиленно откинулся на ствол дерева.

Его руки были по локоть в чужой крови и йоде. Белый халат покрылся бурыми пятнами. Но внутри, под ребрами, разливалось давно забытое, щемящее чувство абсолютной правильности происходящего.

Местные жители не расходились. Они молча сидели вокруг, глядя на уставшего человека с благоговейным ужасом и обожанием. К ногам Змиенко робко подошла молодая женщина и положила на землю связку спелых бананов и странный амулет, сплетенный из ярких попугайских перьев. За ней потянулись остальные. Вскоре перед врачом выросла целая гора из манго, кокосов, резных деревянных фигурок и связок сушеной рыбы.

Змий достал помятую папиросу, чиркнул спичкой и глубоко затянулся, выпуская дым в сгущающиеся тропические сумерки. Он смотрел на склоненные головы дикарей, чувствуя, как по венам растекается сладкий, пьянящий яд тщеславия. Утром он вернется в свой зеленый кафельный ад, чтобы хладнокровно выжигать мозги оппозиционерам, превращая их в биороботов. А сейчас, под этим чужим звездным небом, он был добрым богом. Созидателем. Светлым шаманом, дарующим жизнь мановением руки.

И этот контраст, эта чудовищная власть над чужими судьбами, позволяющая миловать и казнить по собственному усмотрению, доставляла хирургу непередаваемое, пугающее удовольствие. Синдром всемогущества пустил свои корни слишком глубоко.

Резиденция полковника Мбасы, бывший особняк колониального губернатора, утопала в густой зелени ухоженного тропического сада. Здесь, на просторной веранде, выложенной прохладной терракотовой плиткой, царила атмосфера ленивой, сибаритской роскоши, густо замешанной на сюрреализме происходящего.

Хозяин дома сидел в глубоком плетёном кресле, поджав под себя исполинские ноги. На нем были лишь легкие шелковые шаровары, открывавшие взору монументальный торс. Швы на груди затянулись, превратившись в багровые, рваные шрамы, обрамлявшие матовый квадрат импланта. Мбаса, казалось, полностью избавился от былой паранойи; страх покушения, вечно грызший его изнутри, исчез вместе с его старым, уязвимым сердцем. Теперь в его груди мерно и мощно гудел атомный насос.

Клац-ш-ш. Клац-ш-ш.

Этот звук, ставший саундтреком его новой жизни, не раздражал его. Напротив, он успокаивал, напоминая о его технологическом превосходстве над смертью. В правой руке диктатор держал толстую гаванскую сигару, ароматный голубой дым которой лениво поднимался к потолку веранды. В левой же покоился изящный блокнот в сафьяновом переплете и перьевая ручка.

Вокруг него щебетал гарем. Молодые парижанки, выписанные Мбасой с материка через подставные агентства, порхали по веранде в легких, почти прозрачных платьях. Они смеялись, сплетничали, приносили ледяные коктейли и, казалось, совершенно не замечали жутковатого гидравлического лязга, доносившегося из груди их покровителя. Для них он был просто эксцентричным, сказочно богатым африканским королем.

Когда Змиенко поднялся на веранду, Мбаса даже не повернул головы. Он был полностью поглощен процессом творчества. Хирург, одетый в неизменный светлый пиджак, молча подошел к перилам и оперся на них, наблюдая за этой картиной. Трикстер внутри него аплодировал стоя этому чудовищному контрасту: киборг-убийца, пишущий лирические стихи в окружении нимфеток.

— Это плутониевый гекзаметр, Пол? — лениво поинтересовался врач, доставая папиросу.

Полковник наконец оторвал взгляд от блокнота. В его глазах, лишенных белков, промелькнуло нечто, похожее на усталое удовлетворение.

— Жизнь после смерти, Змий, заставляет переоценить многие вещи, — голос африканца прозвучал густо, резонируя в бетонных перекрытиях веранды. — Власть над толпой — это пыль. Это всего лишь управление клеткой с обезьянами. Я пишу о саванне. О запахе пыли после дождя. О беге антилоп. О том, что действительно имеет значение.

Одна из парижанок, тоненькая блондинка с капризными губами, подбежала к креслу, поцеловала Мбасу в небритую щеку и со смехом уселась к нему на колени. Диктатор небрежно обнял её огромной ладонью, продолжая смотреть на хирурга.

— Знаешь, доктор, — пророкотал он, затягиваясь сигарой, — я часто думаю о том, что было бы неплохо вернуться на континент. Отбить мои старые земли у этих шакалов-преемников. Но не для того, чтобы снова надеть корону диктатора или стать марионеткой в руках колониальных чиновников.

Мбаса сделал паузу, и гидравлический лязг в его груди на мгновение показался громче.

— Я хочу вернуться туда просто свободным человеком. Хозяином своей земли. Без ярма идеологий, без необходимости отчитываться перед Москвой или Вашингтоном. Просто... жить и умереть там, где мои предки. Без этой мишуры власти, которая на самом деле — самая тяжелая цепь.

Врач глубоко затянулся, разглядывая собеседника сквозь сизую дымку. Он видел, как изотопы, сжигающие нервные связи подопытных в лаборатории, здесь, в этом мощном теле, порождали странную, извращенную философию. Мбаса был прав: власть — это цепь. И сейчас, став бессмертным големом, он, возможно, впервые в жизни ощутил вкус истинной свободы, о которой человечество могло только мечтать.

— Красивая мечта, Пол, — Змиенко стряхнул пепел за перила, и его фиалковые глаза насмешливо блеснули. — Но Двадцать восьмой отдел не инвестирует в романтику. Твой Мадагаскар — это полигон. И пока мы не закончим исследования, твоя саванна останется лишь рифмованными строчками в этом сафьяновом блокноте.

Идея убить куратора родилась не из слепой ненависти. В стерильной тишине лаборатории, под мерное гудение бакинского кондиционера, Змиенко просто стало дьявольски любопытно. Синдром бога, пустивший глубокие корни после успешного воскрешения африканского диктатора, настойчиво требовал новых, еще более амбициозных высот. Если советская наука способна обмануть смерть, то каковы реальные пределы хваленой неуязвимости Двадцать восьмого отдела? Насколько в действительности бессмертен этот мрачный человек с серебряной тростью?

Хирург подошел к блестящему хромированному вытяжному шкафу. В стеклянной колбе, надежно зажатой в штативе, медленно остывала прозрачная, слегка маслянистая жидкость. Бинарный нейротоксин сложнейшей структуры. Никакого вкуса, никакого запаха. При попадании в дыхательные пути эта дрянь должна была мгновенно блокировать центральную нервную систему, вызвав необратимую остановку сердца максимум за три секунды. Идеальный, хирургически точный яд, синтезированный из местных тропических алкалоидов и секретных лабораторных запасов.

План был безупречен в своей циничной простоте. Каждую среду ровно в полночь Виктор спускался в изолированный бокс номер четыре, чтобы лично осмотреть очередную партию обработанных излучением пленников. Врач заранее и с ювелирной точностью интегрировал стеклянную ампулу с токсином в систему автономной вентиляции помещения. Один щелчок тумблера на пульте в операторской — и яд смешается с охлажденным воздухом, не оставив жертве ни единого шанса.

Стрелка настенных часов с логотипом завода «Маяк» неумолимо приближалась к двенадцати. Москвич сидел в глубоком кресле за бронированным стеклом пульта управления. На столе остывал крепкий кофе в мельхиоровом подстаканнике. Врач чувствовал легкий, пьянящий мандраж, знакомый каждому одержимому естествоиспытателю за секунду до великого открытия.

Тяжелая гермодверь внизу с шипением отъехала в сторону. Куратор, как всегда наглухо застегнутый в свое нелепое для экватора шерстяное пальто, тяжело опираясь на трость, шагнул на зеленый кафель. Бессмертный остановился посреди бокса, осматривая пустые койки — подопытных Змий благоразумно перевел в соседний блок.

Пальцы экспериментатора легли на холодный пластик красного тумблера. Короткий щелчок прозвучал в тишине будки как выстрел стартового пистолета.

Система вентиляции в боксе едва заметно чихнула, вбрасывая в замкнутое пространство убойную дозу нейротоксина. Ал подался вперед, почти прилипнув лицом к бронированному стеклу. Секунда. Две. Три. По всем законам физиологии и химии стоящий внизу человек должен был уже биться в предсмертных конвульсиях на полу.

Но Виктор даже не пошатнулся. Бессмертный медленно втянул носом отравленный воздух. На мгновение он прикрыл глаза, словно вдумчивый сомелье, дегустирующий редкий винтажный алкоголь. Затем его бледное, невыразительное лицо медленно повернулось в сторону операторской будки. Сквозь толстое стекло, сквозь полумрак Крид посмотрел прямо в расширенные от изумления фиалковые глаза своего подчиненного.

Взгляд куратора оставался абсолютно, пугающе спокойным. Он изящным, неторопливым жестом поправил воротник пальто, смахнул невидимую пылинку с плеча и неспешно направился к выходу. Токсин, способный за секунды выкосить небольшую армию, не вызвал у него даже банального кашля.

Спустя ровно минуту дверь в операторскую тихо открылась. Ал всё еще сидел в кресле, судорожно сжимая в руке холодный стакан с подстаканником. Трикстер внутри него испуганно затих, ожидая неминуемой и крайне жестокой расплаты за этот дерзкий срыв субординации.

— Синтез алкалоидов кураре с производными фосфорорганики, — сухо, без малейшего намека на гнев или одышку, произнес вошедший.

Виктор подошел к столу и брезгливо провел пальцем в черной перчатке по краю пепельницы.

— Изящное решение, доктор. Тонкая, я бы даже сказал, новаторская работа. Но в формуле не хватает стабилизатора. Вкус получился излишне терпким, а распад активных веществ занял у моего метаболизма целых четыре секунды вместо обычных двух. Вы халтурите.

Змий медленно выдохнул. Напряжение, сковавшее мышцы груди, начало отпускать, уступая место нервному, почти истерическому веселью. Он ждал пули в лоб, удара тяжелой тростью, ломающего шейные позвонки, или мгновенной отправки в расстрельный подвал. Вместо этого начальство жаловалось на терпкое послевкусие смертельного химического соединения.

Хирург потянулся дрожащими пальцами к портсигару. Чиркнула спичка, огонек на секунду выхватил из полумрака операторской бледное лицо москвича и абсолютно спокойный, лишенный эмоций профиль куратора.

— Стабилизатор неизбежно снизил бы летучесть аэрозоля, — хрипло отозвался врач, выпуская густое облако дыма. — Мне нужно было мгновенное, стопроцентное заполнение объема бокса. Если бы я добавил эфирные присадки, эта дрянь оседала бы на поверхностях дольше, давая тебе шанс задержать дыхание.

— Задерживать дыхание — это рефлекс смертных, — снисходительно заметил Виктор.

Бессмертный прошел мимо застывшего в кресле подчиненного прямиком к массивному холодильнику «ЗИЛ», гордо урчавшему в углу пультовой. Хромированная ручка-рычаг сухо щелкнула. Из недр агрегата, мимо штативов с плазмой крови и рядов ампул, Крид извлек пузатую, покрытую слоем вековой пыли бутылку. Следом на пульт управления легли два классических граненых стакана. Откуда эта пролетарская стеклянная посуда взялась в строгих запасах Двадцать восьмого отдела, оставалось загадкой логистики.

— «Шато де Монтифо», урожай тысяча восемьсот восемьдесят девятого года, — куратор ловко, одним неуловимым движением свернул сургучную пробку. Густой, сложный аромат выдержанного дуба и винограда мгновенно перебил больничный запах хлорки. — Конфискат из личных подвалов прошлого губернатора. Я подумал, что ваш сегодняшний энтузиазм заслуживает достойного поощрения.

Змий недоверчиво хмыкнул, наблюдая, как на дно стаканов льется благородная янтарная жидкость. Сюрреализм происходящего зашкаливал. Неудавшийся убийца и его неуязвимая мишень собирались выпить на брудершафт посреди секретной биолаборатории на экваторе.

— То есть, выговора с занесением в личное дело не будет? — москвич криво усмехнулся, принимая из рук Виктора холодное стекло.

— Ваш проступок, доктор, продиктован не глупостью и не банальным предательством, а чистым исследовательским азартом. Отдел ценит любознательность кадров, — бессмертный плавно опустился на жесткий металлический стул напротив. — К тому же, если бы я пускал в расход каждого талантливого сотрудника, попытавшегося опытным путем прощупать границы моей физиологии, мне бы пришлось самому мыть пробирки и препарировать материал. А я терпеть не могу запах формалина.

Они не стали чокаться. Крид выпил свою порцию мелкими, расчетливыми глотками, словно профессиональный сомелье. Альфонсо же опрокинул коньяк одним махом, как спирт перед тяжелой многочасовой операцией. Благородный обжигающий огонь прокатился по пищеводу, выжигая остатки адреналинового мандража и возвращая мыслям ясность.

Снаружи, за толстыми бетонными перекрытиями бункера, внезапно ударил тропический ливень. Миллионы кубометров тяжелой экваториальной воды обрушились на железные крыши ангаров базы, наполняя подземелье глухим, уютным барабанным боем. Внутри же, под ровным светом люминесцентных ламп, царило спокойствие. Зеленый кафель стен мягко отражал блики от пузатой бутылки.

— Скажи честно, шеф, — врач с наслаждением откинулся на спинку кресла, чувствуя, как дорогой алкоголь расслабляет натянутые струной нервы. — Что вообще способно тебя убить? Яд не берет, пули, как я понимаю, только портят сукно на твоих роскошных пальто. Если я в следующий раз засуну тебя в промышленную центрифугу или сброшу на голову сейф с документами — ты тоже просто отряхнешься и начнешь критиковать мою изобретательность?

Виктор аккуратно поставил пустой стакан на столешницу. В его выцветших, древних глазах не отражалось ни веселья, ни злости. Только бесконечная, тяжелая, как гранитная плита, усталость веков.

— Моя неуязвимость — это не магия, — ровно ответил куратор, переводя взгляд на перемигивающиеся датчики вентиляции. — Это просто иной уровень клеточной регенерации и совершенно другой метаболизм, выстроенный задолго до того, как ваши предки научились выплавлять железо из руды. Токсины распадаются в моей крови быстрее, чем достигают синапсов. Механические повреждения матрица восстанавливает за считанные минуты. Теоретически, полное разрушение на молекулярном уровне, например, в эпицентре ядерного взрыва, могло бы прервать этот бесконечный цикл.

Бессмертный сделал короткую паузу, бросив на собеседника холодный, проницательный взгляд.

— Но я настоятельно не рекомендую вам запрашивать у Москвы тактический боезаряд для проверки этой смелой гипотезы. Боюсь, смета на подобные эксперименты не будет одобрена бухгалтерией.

Змиенко искренне, во весь голос расхохотался. Звук его смеха, густой и живой, смешался с шумом дождя и мерным гудением бакинского кондиционера. Эта безумная, смертельно опасная игра в кошки-мышки с вечностью нравилась ему всё больше. Хирург потянулся за бутылкой и щедро плеснул в граненые стаканы еще по порции янтарного напитка. Сидя здесь, в окружении смертоносных реактивов и холодной хирургической стали, Альфонсо вдруг почувствовал странное, почти братское единение со своим пугающим начальником.

Дождь снаружи усилился, превратившись в сплошную ревущую стену воды. Тяжелые капли с глухим, ритмичным гулом молотили по скрытым под землей бетонным сводам бункера, создавая идеальный акустический фон. Внутри пультовой пахло дорогим выдержанным коньяком, терпким табаком и озоном от работающей аппаратуры.

Виктор медленно вращал граненый стакан, наблюдая, как янтарная жидкость оставляет маслянистые «ножки» на толстом стекле. Алкоголь не мог затуманить его разум — чудовищный метаболизм сжигал этанол быстрее, чем тот успевал добраться до рецепторов. Но сам ритуал, тепло напитка и замкнутое пространство операторской словно приоткрыли невидимую, наглухо запертую дверь в памяти бессмертного.

— Вы смотрите на полковника, доктор, и видите триумф своей хирургии, — голос куратора зазвучал тише обычного. В нем исчезли привычные металлические нотки, уступив место сухому, гипнотическому баритону рассказчика. — Вы подарили ему стальное сердце и иллюзию всемогущества. Мбаса думает, что теперь он обманул время. Что его империя, выстроенная на страхе и крови, будет стоять вечно.

Змиенко молча затянулся папиросой, не смея перебивать. Он физически чувствовал, как меняется атмосфера в комнате. Холодный, расчетливый функционер Двадцать восьмого отдела сейчас исчез, уступив место существу совершенно иного порядка.

— Две тысячи лет назад я стоял на выжженном холме под лучами такого же безжалостного солнца, — куратор поднял взгляд, но смотрел он не на москвича, а сквозь него, в бездну ушедших эпох. — Это был Карфаген. Величайший город, чьи полководцы тоже считали себя равными богам. Их амбиции сотрясали континенты. Они выстраивали неприступные стены, собирали армии наемников и верили, что золото и жестокость гарантируют им бессмертие.

Виктор сделал крошечный глоток коньяка, словно смачивая пересохшее от вековой пыли горло.

— А потом пришли легионы Сципиона. Я видел, как рушатся эти монументальные стены, казавшиеся незыблемыми. Шесть дней шла резня на узких улицах. Воздух был настолько густым от дыма горящих храмов и запаха горелой плоти, что дышать приходилось через влажную ткань. Великие вожди Карфагена, те самые, что еще вчера повелевали судьбами мира, бросались в огонь вместе со своими семьями, потому что их время вышло. Их боги оказались бессильны перед неумолимой, математической логикой чужой военной машины.

Альфонсо завороженно слушал, забыв стряхнуть пепел. Перед его глазами, прямо здесь, в зеленом кафельном прямоугольнике советской лаборатории, разворачивалась грандиозная и страшная картина древней катастрофы. Рассказчик не использовал ярких эпитетов, не пытался выдавить слезу. Он констатировал факты с пугающим равнодушием очевидца, для которого гибель цивилизации была лишь очередной строчкой в бесконечном блокноте наблюдений.

— Когда всё закончилось, — продолжил бессмертный, аккуратно поставив стакан на стол, — римляне распахали пепелище и щедро засеяли землю солью. Чтобы даже сорняки не посмели расти на месте чужих амбиций. Я шел по этим соляным бороздам и думал о том, как смешны и жалки человеческие страсти. Вы рвете друг другу глотки, строите бункеры, синтезируете яды и вживляете в грудь плутониевые насосы, пытаясь оставить после себя хоть что-то.

Взгляд древнего существа сфокусировался на лице хирурга. В этих глазах плескалась усталость сотен поколений.

— Но в конце концов, Змий, всё превращается в песок. Империи, диктаторы, гениальные врачи и их великие открытия. Любая власть — это просто замок на линии прибоя. Очередная волна времени слизнет его, не оставив даже воспоминаний. Мбаса — не первый вождь на моей памяти, поверивший в свою исключительность. И уж точно не последний. Его амбиции сгорят так же быстро, как сгорел Карфаген. Останется только сухая статистика. И мы с вами, фиксирующие эту статистику в журналах учета.

Москвич зябко передернул плечами. Несмотря на тепло коньяка и духоту тропической ночи, его пробрал первобытный, ледяной озноб. Слова куратора падали тяжело, как гранитные блоки, выстраивая вокруг сознания хирурга глухую, безнадежную стену. Одно дело — философствовать о бренности бытия за бутылкой портвейна на московской кухне. И совсем другое — слышать это от того, кто лично топтал соляные борозды на руинах величайших государств античности.

Врач залпом допил остатки алкоголя, со стуком опустив граненую стопку на пульт управления вентиляцией. Тот самый пульт, с которого он пятнадцать минут назад пытался оборвать эту бесконечную жизнь.

— И как ты с этим живешь? — тихо спросил Альфонсо, глядя на тлеющий огонек своей папиросы. — Если всё — тлен и песок, если любой триумф заканчивается солью на руинах... Зачем тогда вообще всё это? Зачем Двадцать восьмой отдел, зачем эти лаборатории, если финал всегда один и тот же?

Бессмертный чуть заметно улыбнулся. Это была не теплая человеческая улыбка, а скорее мышечная реакция, холодная и отстраненная. Он откинулся на спинку жесткого металлического стула, складывая руки на набалдашнике своей неизменной трости, и приготовился ответить. Дождь над Мадагаскаром продолжал выбивать свой вечный, монотонный ритм, смывая следы сегодняшнего дня в океан.

Виктор чуть заметно склонил голову набок, разглядывая собеседника так, словно перед ним находился редкий, но забавный биологический вид. Шум тропического ливня за толстыми стенами бункера сливался с ровным, басовитым гудением советского кондиционера, создавая иллюзию полной изоляции от остального мира.

— Вы мыслите категориями конечного результата, доктор, — голос куратора звучал ровно, как метроном. — Людям свойственно искать финальную точку. Триумф или крах. Но для тех, кто мыслит эпохами, важен лишь процесс упорядочивания хаоса. Империи рушатся не от недостатка страсти, а от ошибок в расчетах. Двадцать восьмой отдел не строит замки на песке. Мы извлекаем чистую формулу абсолютного порядка из крови, грязи и пепла человеческих амбиций. Мы наблюдаем, фиксируем и отсекаем лишнее. В этом и кроется высший смысл — стать скальпелем в руках математической неизбежности.

Москвич презрительно фыркнул и щелкнул зажигалкой, раскуривая новую папиросу. Алкоголь приятно грел кровь, снимая последние барьеры субординации.

— Тоска смертная, Витя, — хирург выпустил густое облако дыма прямо в стерильный воздух пультовой. — Ты измеряешь вселенную канцелярской линейкой. Твой идеальный порядок — это кладбище. Мертвая, неподвижная материя.

Врач подался вперед, опираясь локтями на пульт управления. В его фиалковых глазах плясали азартные искры.

— Жизнь — это и есть ошибка! Аномалия, сбой в вашей идеальной матрице. Карфаген сгорел не потому, что их математика дала трещину, а потому, что они умели ненавидеть, любить и желать большего. Мой сегодняшний яд в вентиляции — это не уравнение, это чистый, первобытный бунт против твоего всемогущества! Если забрать у человека право на эту глупость, на страсть, на желание шагнуть за край просто из чертова любопытства — останутся только послушные манекены. Вроде тех бедолаг, которым мы завтра начнем выжигать мозги.

Бессмертный медленно провел рукой в черной перчатке по серебряному набалдашнику трости. В его выцветших глазах мелькнуло нечто отдаленно напоминающее уважение.

— Страсть — это дефект планирования, — холодно парировал начальник. — Химическая реакция, вызванная всплеском гормонов. Она заставляет гениальных врачей рисковать карьерой ради дешевого фокуса с нейротоксином. Она заставляет диктаторов вроде Мбасы мечтать о возвращении в дикую саванну вместо того, чтобы методично укреплять оборону базы. Ваш бунт, Змий, предсказуем до зевоты.

— Зато без этого бунта мы бы до сих пор сидели в пещерах и жрали сырое мясо! — горячо возразил Змиенко, едва не опрокинув пустую бутылку из-под коньяка. — Любой прорыв, любой шаг вперед — это всегда нарушение правил. Искусство хирургии рождается там, где заканчиваются инструкции Минздрава. Если бы я действовал только по твоим сухим алгоритмам, наш африканский Франкенштейн давно бы сгнил на столе. Пламя должно гореть, шеф. Даже если оно в итоге сожжет нас самих.

Спор разгорался, превращаясь в изящную словесную дуэль. Они перебрасывались аргументами, словно фехтовальщики на узком мосту, не уступая друг другу ни пяди. Холодная, безжалостная логика вечности разбивалась о яростный, пульсирующий эгоцентризм гениального смертного. Москвич защищал право человечества на красивую гибель, куратор методично доказывал превосходство вечного льда над мимолетной искрой.

Ни один из них не собирался сдаваться, но парадоксальным образом этот яростный конфликт мировоззрений стирал границу между ними. Впервые с момента их знакомства в промозглой Москве исчезла глухая стена, отделявшая всесильного надзирателя от талантливого исполнителя. В тесной, пропитанной запахом дорогих сигар и спирта пультовой сидели двое равных — архитектор пустоты и творец живой плоти.

Виктор не стал продолжать спор. Он позволил повиснуть в комнате густой, комфортной тишине, которую нарушал лишь шум непрекращающегося дождя. Бессмертный аккуратно поправил воротник драпового пальто и поднялся со стула, опираясь на трость.

— Оставим этот разговор до тех времен, когда ваши волосы начнут седеть, доктор, — произнес куратор спокойным, ровным тоном. — Завтра в восемь ноль-ноль я жду от вас первые результаты скрининга. Постарайтесь не перепутать ампулы.

Дверь операторской с тихим шипением закрылась, оставив хирурга в одиночестве. Змиенко глубоко затянулся, запрокинув голову. Сизый дым медленно поплыл к решеткам вентиляции. Врач слушал, как тяжелые капли тропического ливня барабанят по крыше бункера, и улыбался собственным мыслям. Игра становилась по-настоящему великой.

Глава 5

Дребезжащий «Цессна», больше похожий на замученную тропическую стрекозу, с надрывным воем коснулся раскаленной бетонки аэродрома. Самолет подбросило на неровностях, он обиженно чихнул густым сизым дымом и, бешено вращая пропеллером, покатился к ржавым ангарам, за которыми стеной стояли непроходимые джунгли. Спустя минуту винт замер, и над базой снова воцарилась удушающая, маслянистая тишина, нарушаемая лишь далеким стрекотом цикад.

Змиенко наблюдал за посадкой из залитого мертвенно-бледным светом люминесцентных ламп окна ординаторской. Тяжелый бакинский кондиционер в стене надрывно гудел, выдувая в стерильное помещение потоки ледяного воздуха. Хирург лениво потягивал крепкий кофе из граненого стакана в массивном мельхиоровом подстаканнике, смакуя сладость настоящей советской сгущенки. Жизнь на острове в последние недели превратилась в рутину, состоящую из калибровки изотопных имплантов и заполнения бесконечных журналов учета, проштампованных гербами номерных НИИ. Душа требовала чего-то яркого, непредсказуемого, выходящего за рамки сухих инструкций Двадцать восьмого отдела.

Врач поставил стакан на стол, поверх кипы медицинских карт, и подхватил тяжелый армейский бинокль «Цейсс» — трофей Мбасы со времен его бурной лейтенантской юности. Фокус поплыл, поймал резкость на облупившейся дверце самолета.

— Ну, давай, покажи нам, что там принесла цивилизация, — пробормотал москвич, прижимая окуляры к лицу.

Дверь кабины с трудом отворилась, и на бетонку ступила ножка в изящном туфле-лодочке, совершенно не предназначенном для прогулок по военным объектам экваториальной Африки. Следом появилась и вся владелица туфельки.

Змий присвистнул. Это была чистая, неразбавленная эстетика Парижа, каким-то чудом катапультированная в этот адский котел из солярки и малярии. Высокая, стройная брюнетка в безупречном белом льняном костюме, который, казалось, презирал местную пыль. Огромные солнцезащитные очки на пол-лица, копна непослушных темных волос, перехваченная шелковым платком, и профессиональная камера «Лейка», небрежно болтающаяся на плече.

Девушка сняла очки, щурясь от безжалостного солнца, и окинула взглядом убожество базы. И даже через мощную оптику Змиенко разглядел эти глаза. Глубокие, прохладные, цвета горных озер, затерянных где-то в Альпах. В них не было страха, только острое, почти осязаемое журналистское любопытство.

— Изабель Бланш, — врач криво усмехнулся, вспоминая депешу из Москвы, которую Крид вчера брезгливо бросил ему на стол. — «Пари Матч». Спецзадание: написать сочную статью о гареме диктатора и проверить слухи о том, что он машина. Безумству храбрых поем мы песню. Особенно если у этих храбрых такие ноги.

Хирург отбросил бинокль на диван. Скука мгновенно испарилась, уступив место хищному, азартному огоньку в фиалковых глазах. Это была не просто красивая женщина. Это была ходячая угроза безопасности Двадцать восьмого отдела, которую нужно было срочно локализовать, дезинформировать и, по возможности, очаровать.synergy of interests, как говорят у их вероятных противников.

Ал поправил воротник белоснежного, хрустящего халата, бросил быстрый взгляд в зеркало, удовлетворенно хмыкнул и направился к выходу. Предстояла тонкая, ювелирная работа, посложнее, чем вживление плутониевого насоса в грудную клетку.

Изабель тем временем пыталась отбиться от местного пилота — небритого малого в засаленной майке, который на ломаном французском требовал оплату за сверхнормативный багаж, состоящий из кофров с фототехникой. Журналистка отвечала ему быстро, резко, с тем самым неподражаемым парижским прононсом, от которого у Змия всегда сладко щемило в груди.

— Мадемуазель, — Змиенко материализовался рядом с ними так незаметно, словно соткался из раскаленного воздуха. Он аккуратно отодвинул плечом потного пилота и ослепительно улыбнулся девушке. — Оставьте этого почтенного труженика неба в покое. Мои големы… то есть, мои ассистенты сейчас заберут вашу технику.

Изабель обернулась. Она окинула хирурга быстрым, оценивающим взглядом профессионала. Белый халат поверх дорогого светлого пиджака, безупречная укладка, фиалковые глаза, в которых плясали чертенята, и легкий запах хорошего коньяка и спирта. Этот мужчина совершенно не вписывался в пейзаж ржавых ангаров.

— А вы, я полагаю, и есть тот самый «чудесный русский доктор», о котором шепотом говорят в столице? — в голосе брюнетки послышалась легкая ирония. — Доктор, способный воскрешать мертвых и пришивать железные яйца африканским полковникам?

— Альфонсо Змиенко, главный врач этой… кхм… передовой гуманитарной миссии, — Змий изящно поклонился, игнорируя колкость. — И я предпочитаю термин «биомеханическая реставрация», дорогая Изабель. Термин «железные яйца» излишне вульгарен для такой тонкой работы.

— Я журналистка, Альфонсо. Я привыкла называть вещи своими именами, — парировала девушка, поправляя ремень тяжелой камеры. — И я здесь, чтобы написать правду о Поле Мбасе. Весь Париж гудит о том, что он больше не человек, а ходячий советский танк с гаремом из парижанок. Это правда? У него в груди действительно атомный реактор, или это просто очень хороший пиар-ход кремлевских политтехнологов?

— Правда, мадемуазель, — вещь относительная, — Змиенко заговорщически подмигнул ей и жестом пригласил следовать за собой. — Особенно здесь, на экваторе, где солнце плавит не только асфальт, но и здравый смысл. Что касается полковника… Медицина Страны Советов творит чудеса, это факт. Но превращать плоть в чугун мы пока не научились. А вот вернуть к жизни увядающего мужчину, наделить его стальной выносливостью и… кхм… расширить его горизонты восприятия — это всегда пожалуйста.

Врач привел её к массивной двери своего лабораторного модуля. Тяжелый гермозамок с шипением разъехался в стороны, открывая прохладный, выложенный зеленым кафелем коридор.

— Прошу, Изабель. У нас внутри гораздо комфортнее, чем на этом сковородке, которую здесь ошибочно называют аэродромом, — москвич галантно пропустил гостью вперед. — Ледяной лимонад из настоящего советского холодильника «ЗИЛ» ждет вас в моей ординаторской. А потом, если вы будете паинькой и не станете задавать лишних вопросов людям в темных пальто, я, так и быть, покажу вам нашего плутониевого поэта.

Изабель Бланш, не задумываясь, шагнула в прохладный сумрак зеленого коридора. Запах хлорки и кварца показался ей самым приятным ароматом с момента посадки. Она понимала, что этот обаятельный русский лжет ей в каждом слове, но эта игра, полная сочных диалогов и опасных тайн, затягивала её всё сильнее. Журналистский инстинкт вопил о сенсации, а глаза цвета горных озер уже начали неспешно топить лед в сердце гениального трикстера из Двадцать восьмого отдела.

Тяжелая гермодверь с мягким, сытым шипением отсекла раскаленный экваториальный ад, оставив снаружи зной, пыль и крики макак. Внутри ординаторской царил благословенный полумрак и прохлада. Бакинский кондиционер монотонно гнал в помещение очищенный воздух, пахнущий свежим кварцем и едва уловимыми нотками дорогого мужского парфюма.

Изабель с видимым облегчением опустилась на жестковатый дерматиновый диван, изящно закинув ногу на ногу. Ее взгляд цепко сканировал помещение: зеленый советский кафель, стопки проштампованных журналов учета, блестящие хромом стерилизаторы и массивный, похожий на белый сейф, холодильник в углу.

— У вас тут прямо филиал московской клиники, доктор, — журналистка достала из сумочки блокнот и щелкнула колпачком перьевой ручки. — Не хватает только портрета генсека на стене и очереди из чихающих пенсионеров.

— Медицина должна быть монументальной и надежной, Изабель, — хирург подошел к пузатому агрегату и с приятным усилием потянул за хромированную ручку-рычаг. — А местный колорит мы оставляем за порогом.

Из недр холодильника, помимо аккуратных рядов ампул и пакетов с плазмой, москвич извлек запотевший стеклянный графин. Звонко звякнули кубики льда о стенки граненых стаканов. Змиенко плеснул в один из них густой желтоватый сироп, добавил газированной воды и небрежно бросил кружок свежего лимона. Во второй стакан, лично для себя, он налил щедрую порцию выдержанного коньяка.

— Держите. Фирменный рецепт, спасает от обезвоживания и излишней подозрительности, — врач протянул девушке холодное стекло, случайно коснувшись пальцами ее теплой кожи.

Брюнетка приняла напиток, но пить не стала. Ее глаза, напоминающие два глубоких горных озера, смотрели на собеседника поверх стакана с прищуром опытного следователя.

— Отличная попытка задобрить прессу, Альфонсо. Но давайте начистоту. Я провела в столице три дня перед тем, как нанять этот кукурузник. Знаете, о чем там шепчутся в барах?

— О том, что французские духи нынче непозволительно дороги? — Змий лучезарно улыбнулся, присаживаясь на край своего рабочего стола.

— О том, что после чудесного воскрешения Мбасы из городских подвалов бесследно исчезли десятки оппозиционеров, — отрезала Изабель, проигнорировав шутку. — Молодые, здоровые парни. Их просто стерли. А на базе, которой руководит обаятельный русский врач с манерами столичного аристократа, внезапно появляется передовая закрытая лаборатория. Совпадение?

Хирург сделал неторопливый глоток коньяка, чувствуя, как алкоголь приятно обжигает горло. Девушка была не только чертовски красива, но и умна, а ее дерзость заводила трикстера куда сильнее, чем экзотическая покорность местных аборигенов.

— Африка — жестокий континент, мадемуазель Бланш, — голос мужчины стал чуть тише, приобретя бархатистые, обволакивающие нотки. — Люди здесь пропадают регулярно. Джунгли, малярия, ядовитые змеи... и плохие политические решения. Моя задача — лечить, а не работать в отделе уголовного розыска. Мы развернули здесь исключительно гражданский медицинский блок, чтобы спасать жизни, а не отнимать их.

— Допустим, — журналистка сделала крошечный глоток лимонада, не сводя с него пристального взгляда. — А что скажете насчет самого полковника? Говорят, диктатор больше не спит. Говорят, он разорвал голыми руками леопарда. И самое главное — он тикает. Как часовой механизм с заведенной бомбой.

Змиенко искренне, во весь голос рассмеялся. Его смех отразился от кафельных стен, легко разряжая повисшее в комнате напряжение.

— Тикает? О, Изабель, вы жестоко обижаете передовую советскую кардиологию! Тикают дешевые швейцарские часы. Наша техника работает с благородным, равномерным гулом.

Врач подался вперед, опираясь руками о колени, и посмотрел прямо в ее синие глаза. Расстояние между ними сократилось до непозволительного минимума. Девушка явственно почувствовала терпкий запах дорогого табака и спирта, исходивший от его белоснежного халата.

— У полковника был обширный, фатальный инфаркт, — доверительно, почти шепотом произнес Змий, виртуозно сплетая изысканную сеть из научной полуправды и откровенной лжи. — Его родное сердце превратилось в лохмотья. Мне пришлось вживить ему экспериментальный электрокардиостимулятор. Очень мощный, полностью автономный аппарат, разработанный в закрытых институтах Москвы. Да, агрегат издает определенный гидравлический шум. Да, он дает пациенту невероятную выносливость, с лихвой компенсируя кислородное голодание тканей. Но вождь все еще человек из плоти и крови. Человек, который настолько благодарен судьбе за спасенную жизнь, что решил посвятить ее лирической поэзии и общению с прекрасным полом.

Француженка замерла, загипнотизированная его низким голосом. Журналистская логика буквально кричала ей, что этот обаятельный мерзавец вешает ей на уши первосортную лапшу. Медицинские стимуляторы не делают людей пуленепробиваемыми големами. Но химия, внезапно вспыхнувшая между ними в тесной, прохладной ординаторской, предательски плавила профессиональный скептицизм.

— Вы очень профессионально лжете, Альфонсо, — медленно выдохнула Изабель, чуть отстраняясь и нервно поправляя шелковый платок на волосах. — Настолько искусно, что в это отчаянно хочется поверить.

— Я никогда не лгу красивым женщинам, — изящно парировал москвич, выпрямляясь и забирая у нее из рук опустевший граненый стакан. — Я просто оберегаю их нежную психику от скучных, перегруженных медицинских терминов. Хотите своими глазами увидеть этого кровожадного «железного монстра»? Пойдемте. Я лично проведу вас в его золотую клетку. Но заранее предупреждаю: держите камеру и диктофон наготове. Наш диктатор нынче пишет такие стихи, от которых густо краснеют даже местные мадагаскарские макаки.

Он галантно подставил ей согнутый локоть. Девушка на секунду замялась, бросила быстрый взгляд на свою тяжелую «Лейку», затем на улыбающегося хирурга — и решительно взяла его под руку. Экскурсия в самое сердце тропического безумия началась.

Удушающая жара навалилась на них сразу за порогом шлюза, словно тяжелое, влажное одеяло. После прохлады бакинского кондиционера воздух казался густым, как кисель. Изабель рефлекторно поправила солнцезащитные очки, пока хирург уверенно вел её по выжженной бетонке в сторону бывшей резиденции колониального губернатора. Здание утопало в буйной, ядовито-зеленой тропической растительности, надежно укрытое от любопытных глаз солдат гарнизона.

Чем ближе они подходили к широкой террасе, тем отчетливее сквозь стрекот цикад проступали совершенно неуместные здесь звуки. Звон тонкого хрусталя, девичий смех, обрывки французской речи и тягучие ноты джаза, льющиеся из дорогого проигрывателя.

Но под всей этой легкомысленной звуковой мишурой скрывался еще один ритм. Глухой, мерный, неотвратимый.

Клац-ш-ш. Клац-ш-ш.

Журналистка невольно замедлила шаг. Этот звук пробирал до костей, вибрируя где-то на уровне солнечного сплетения. Он совершенно не походил на работу компактного медицинского стимулятора, о котором так гладко пел ей столичный врач. Так звучит тяжелая индустриальная гидравлика. Так звучит прессовочный цех, а не живой организм.

— Добро пожаловать в золотую клетку, мадемуазель, — Змиенко мягко, но настойчиво подтолкнул гостью вперед, на широкие ступени, выложенные прохладной терракотовой плиткой. — Только не делайте резких движений. Наш поэт бывает излишне впечатлителен.

То, что открылось взору Изабель, заставило её мгновенно забыть о заготовленных провокационных вопросах и намертво вцепиться побелевшими пальцами в кожаный ремешок «Лейки».

В центре обширной веранды, в глубоком ротанговом кресле, возвышалась монументальная фигура. Мбаса был облачен в широкие шелковые шаровары и легкую, распахнутую на груди рубашку, которая совершенно не скрывала багровых, жутковатых шрамов и вмонтированного прямо в плоть матового черного квадрата. Из-под ребер гиганта ритмично, с пугающей безостановочностью вырывался тот самый гидравлический лязг. Африканец курил толстую кубинскую сигару, меланхолично выпуская под навес густые, сизые кольца дыма.

А вокруг этого ожившего кошмара непринужденно порхали четыре молодые, изящные европейки в легких полупрозрачных сарафанах. Одна из них сидела на подлокотнике кресла диктатора, игриво накручивая на палец светлую прядь волос, вторая подносила ему граненый бокал с ромом и льдом. Девушки щебетали, смеялись и вели себя так, словно перед ними находился не воскресший из мертвых биомеханический голем, а просто эксцентричный, невероятно щедрый спонсор на закрытой вечеринке в Сен-Тропе.

— Очаровательно, не правда ли? — москвич наклонился к самому уху оцепеневшей француженки, обдав её запахом дорогого табака. — Я же говорил, что он тонкий ценитель прекрасного. Снимайте крышку с объектива, Изабель. Редактор «Пари Матч» отдаст за эти кадры свою правую руку и почку в придачу.

Брюнетка судорожно сглотнула. Профессиональный инстинкт всё же взял верх над первобытным оцепенением. Она вскинула камеру и сделала первый кадр. Сухой щелчок затвора прозвучал в тропическом воздухе неожиданно громко.

Мбаса медленно повернул массивную голову. Его глаза, окончательно лишенные белков из-за полопавшихся сосудов, смотрели на незваную гостью с холодным, животным безразличием сытого крокодила. Киборг не выказал ни гнева, ни удивления. Он просто изучал очередную суетливую букашку, случайно залетевшую в его владения.

— Вы привели прессу, доктор, — голос бывшего полковника прозвучал как скрежет жерновов. Густой, вибрирующий рокот, не сбиваемый ни малейшей одышкой. — Надеюсь, эта изящная птичка умеет слушать, а не только щелкать своим аппаратом.

— Изабель Бланш, мой генерал, — Змий сделал легкий, театральный полупоклон, выступая в роли идеального буфера между чудовищем и хрупкой журналисткой. — Лучшее и самое красивое перо Парижа. Прибыла специально, чтобы запечатлеть ваш триумф над смертью и послушать новые гекзаметры. Она абсолютно безвредна и, как вы сами можете заметить, потрясающе фотогенична.

Девушка, собрав остатки воли в кулак, сделала робкий шаг вперед.

— Господин Мбаса... Слухи о вашей... трансформации взбудоражили всю Европу. Вы стали первым в мире человеком, который...

— Я больше не человек, девочка, — равнодушно перебил её диктатор, стряхивая длинный столбик пепла в хрустальную пепельницу. — Человек — это жалкий мешок со слабостями, страхами и хроническими болезнями. Человек боится темноты, яда и предательства. Я перешагнул через эту эволюционную ступень. Доктор подарил мне вечность, а вечность, мадемуазель, совершенно не нуждается в газетных интервью.

Изабель почувствовала, как по спине поползла ледяная капля пота. Этот монстр рассуждал с пугающей, выверенной машинной логикой.

— Но ваши люди... Ваша страна... — попыталась возразить она, судорожно перематывая пленку непослушными пальцами. — Вы держите остров в первобытном страхе. Ваши солдаты говорят о вас как о кровожадном боге смерти.

— Они говорят то, что должны говорить рабы, — плутониевый насос в груди африканца отбил очередной жесткий такт. Клац-ш-ш. — Власть — это иллюзия. Я понял это только тогда, когда мое старое сердце остановилось на хирургическом столе. Я всю жизнь правил глупыми макаками, которые при первой же возможности попытались разорвать мой остывающий труп. Теперь мне не нужна корона. Я просто сижу здесь и наблюдаю за их бессмысленной суетой. Записываю ритмы дождя и ветра. Попробуйте передать это в своей статье. Напишите, что тиран умер, а на его место пришел философствующий наблюдатель.

Журналистка застыла, не в силах оторвать завороженный взгляд от пульсирующего черного шва на груди вождя. Сюрреализм ситуации давил на психику тяжеленной свинцовой плитой. Гарем, дорогой алкоголь, рассуждения о бренности бытия и советский ядерный реактор, вмонтированный в живую плоть. Это была сенсация, за которую действительно стоило лететь на край света.

Альфонсо мягко, но исключительно крепко взял девушку под локоть, физически ощущая, как мелко дрожит её рука.

— Думаю, для первого знакомства впечатлений более чем достаточно, — хирург обаятельно улыбнулся диктатору, перехватывая инициативу. — Не будем утомлять нашего творца примитивными бытовыми расспросами. К тому же, я имел неосторожность пообещать мадемуазель показать, как прекрасны местные закаты, если смотреть на них с правильной террасы и с бокалом хорошего французского вина.

Врач плавно развернул ошеломленную журналистку и повел её прочь с веранды, уводя подальше от лязгающего кошмара. Змиенко по опыту знал: первый шок — самый сильный и важный. Теперь её сознание было максимально уязвимо, пластично и полностью готово к тому, чтобы талантливый московский кукловод вложил в него нужную, совершенно безопасную для Двадцать восьмого отдела версию реальности. А заодно — устроил себе поистине незабываемый тропический вечер в компании девушки с глазами цвета альпийских озер.

Экваториальное солнце стремительно падало за зубчатую кромку джунглей, заливая небо густым, тревожным багрянцем. Тропические сумерки наступали здесь не постепенно, а обрушивались сверху как тяжелый бархатный занавес. Воздух мгновенно стал плотным, напоенным ароматами прелой листвы, цветущих диких орхидей и остывающего бетона. На открытой гостевой террасе, надежно удаленной от казарм и лязгающего кошмара губернаторской резиденции, царил относительный покой.

На небольшом столике, покрытом белоснежной крахмальной скатертью — очередной изящной контрабандой заботливого доктора — тускло мерцал огонек керосиновой лампы, отгоняя назойливую мошкару. В ведерке со льдом истекала испариной бутылка превосходного «Шабли».

Альфонсо плавным, выверенным движением наполнил бокал гостьи. Золотистая жидкость мягко блеснула в свете лампы.

— Выпьем за ваш невероятный репортаж, Изабель, — хирург чуть приподнял свой бокал, слегка склонив голову. — Завтра вся Европа будет рыдать от восторга и ужаса, читая о сентиментальном киборге-поэте.

Брюнетка сделала щедрый глоток, позволяя прохладному вину немного остудить расшатанные нервы. Образ жуткого гиганта с пульсирующим багровым швом всё еще стоял у нее перед глазами, но животный страх постепенно отступал. На его место приходило жгучее, непреодолимое любопытство к сидящему напротив мужчине.

— Знаете, доктор, — девушка поставила бокал на стол и подалась вперед, скрестив тонкие пальцы. — Наш плутониевый вождь — это, безусловно, сенсация. Пугающая, запредельно сюрреалистичная. Но меня сейчас гораздо больше интересуете вы.

— Я польщен до глубины души, — москвич лучезарно улыбнулся, вальяжно откидываясь на спинку плетеного стула. В его фиалковых глазах заплясали лукавые отсветы пламени. — Но, боюсь, моя скромная биография совершенно не потянет на передовицу «Пари Матч». Я обычный столичный врач, приехавший нести свет передовой советской медицины в темные африканские джунгли.

— Бросьте эту дешевую партийную демагогию, — Изабель усмехнулась, и в ее синих глазах сверкнула холодная сталь. — Вы совершенно не похожи на святого альтруиста из Красного Креста. Я видела вашу клинику. Эти герметичные бронированные двери, идеальная зеленая плитка, техника, которая стоит как годовой бюджет небольшой европейской страны. И главное — люди. Я успела заметить на посадочной полосе парочку ваших... коллег.

Она прищурилась, словно целясь в него через объектив своей «Лейки».

— Мрачные типы в тяжелых темных пальто, абсолютно неуместных в этом климате. Они ходят по военной базе так, словно купили весь остров вместе с диктатором. Кто они? КГБ? ГРУ? Какой именно секретный отдел спонсирует этот безумный тропический цирк и зачем вы стираете оппозиционерам память?

Змиенко мысленно поаплодировал её наблюдательности. Французская сыщица подобралась непозволительно близко к фигуре Виктора Крида и истинным целям лаборатории. Пора было сплетать кружево изящной, непробиваемой лжи.

Врач достал серебряный портсигар, неторопливо щелкнул крышкой и вкусно прикурил папиросу. Густой, ароматный табачный дым поплыл над скатертью, смешиваясь с запахами джунглей.

— У вас слишком богатая фантазия, навеянная дешевыми шпионскими романами, моя милая Изабель, — голос мужчины стал мягким, бархатистым, почти гипнотизирующим. — Люди в пальто — это всего лишь кураторы из Министерства внешней торговли. Сухие, феноменально скучные номенклатурные бюрократы, следящие за тем, чтобы выделенные Союзом фонды тратились строго по утвержденной смете. А наше оборудование... Видите ли, Москва искренне заинтересована в изучении редких тропических патологий. Этот остров — уникальный, изолированный эндемик. Мы строим здесь мощный научный фундамент будущего. Создаем вакцины, которые завтра спасут миллионы жизней.

Трикстер сделал паузу, стряхивая пепел, и посмотрел прямо в ее горные озера.

— А что касается меня... Да, я чертовски амбициозен. На родине мои идеи считали слишком смелыми, излишне радикальными для классической хирургии. Здесь же мне дали абсолютную свободу. Я творец, мадемуазель. Я собираю сломанные механизмы человеческих тел заново, заставляя их работать лучше прежнего. Мбаса был лишь первым, удачным и очень наглядным экспериментом. Передовая гуманитарная миссия с легким налетом научного авантюризма. Разве это преступление против человечества?

Француженка слушала, не отрывая взгляда от его породистого лица. Она прекрасно понимала своим острым репортерским умом, что каждое второе слово в этой гладкой, как шелк, речи — абсолютная, виртуозная ложь. Никакой Минздрав не станет вшивать плутониевые атомные помпы диктаторам-людоедам ради «научного авантюризма». Но то, как этот русский произносил слова — низкий обволакивающий тембр, ленивая уверенность хищника, элегантная небрежность жестов — завораживало её до легкой дрожи в коленях. Защитные барьеры профессиональной этики стремительно таяли под этим напором, как кубики льда в ведерке.

— Вы дьявольски обаятельный лжец, Альфонсо, — почти шепотом призналась журналистка, нервно облизав пересохшие губы. — И вы поразительно умело уходите от прямых ответов.

— Я просто искренне предпочитаю обсуждать более приятные вещи в компании такой потрясающей женщины, — Змий подался вперед и мягко накрыл ее ладонь своей рукой. Его кожа была сухой и горячей. — Например, то, как удивительно этот сумеречный свет отражается в ваших глазах. В них можно утонуть быстрее, чем в Индийском океане. И, признаться честно, я бы с превеликим удовольствием прямо сейчас рискнул.

Джунгли вокруг базы внезапно взорвались оглушительной какофонией ночных звуков — криками ночных птиц, воем обезьян и стрекотанием насекомых, словно аккомпанируя этому резко сменившемуся ритму. Журналистское расследование, погоня за сенсацией и мрачные тайны советского бункера стремительно теряли свою значимость. Напряжение, висевшее над освещенным лампой столом, окончательно утратило профессиональный окрас, превратившись в нечто куда более первобытное, тягучее и опасное.

Изабель не убрала руку. Она лишь сделала еще один медленный глоток прохладного вина, чувствуя, как по венам растекается сладкий, пьянящий жар грядущей капитуляции.

Ночь обрушилась на остров не темнотой, а ревущей стеной тропического ливня. Гроза разорвала небо на части ослепительными вспышками молний, превратив территорию военной базы в бушующий первобытный хаос. Тяжелые капли с пулеметным грохотом молотили по жестяной крыше гостевого домика, заглушая даже жутковатый лязг гидравлики, доносящийся со стороны губернаторской резиденции.

Изабель мерила шагами тесную комнату. Сон не шел. Душная, липкая влажность проникала сквозь щели в жалюзи, а в голове непрерывным калейдоскопом крутились образы прошедшего дня: гигантский киборг-поэт, люди в мрачных темных пальто, зеленый кафель секретной клиники и… пронзительные фиалковые глаза столичного хирурга. Журналистка злилась на саму себя. Её блестящий, холодный разум репортера пасовал перед животным, иррациональным магнетизмом этого русского.

Внезапно единственная тусклая лампочка под потолком мигнула и погасла. База погрузилась в густой мрак, разорванный лишь очередной вспышкой молнии. Изношенные местные дизель-генераторы не выдержали напора стихии.

Сквозь грохот ливня в дверь коротко, но уверенно постучали. Брюнетка вздрогнула, накинула на плечи легкий шелковый халат и повернула непослушную щеколду.

На пороге стоял Змиенко. Его светлый пиджак потемнел от влаги, волосы намокли, но улыбка оставалась всё такой же обезоруживающе дерзкой. В одной руке врач держал массивный армейский фонарь, отбрасывающий на дощатый пол уютный желтый круг света, а в другой — пузатую бутылку коньяка и два стакана.

— Местные электросети так же нестабильны, как и политическая обстановка в регионе, — непринужденно произнес Змий, переступая порог и закрывая за собой хлипкую дверь, отсекая стену дождя. — Подумал, что вам будет неуютно в темноте. Светская беседа при свечах… или, в нашем случае, при свете вольфрамовой нити, отлично помогает от тропической бессонницы.

— Вы всегда вламываетесь к незамужним девушкам посреди ночи, прикрываясь заботой об их душевном покое? — Изабель скрестила руки на груди, отчаянно пытаясь сохранить остатки профессиональной строгости, но голос предательски дрогнул.

— Только к тем, чьи глаза лишают меня душевного равновесия, — парировал хирург, ставя фонарь на подоконник так, чтобы мягкий полусвет выхватывал из мрака их силуэты. Он ловко свернул пробку и плеснул на дно стаканов благородный напиток. — К тому же, я принес лучшее в мире лекарство от малярии и лишних мыслей.

Девушка нерешительно приняла стакан. Ее пальцы снова случайно — или не совсем — коснулись его руки. Горячий разряд пробежал между ними, оказавшись мощнее любой грозы за окном. Врач не стал отходить. Он остался стоять непозволительно близко, так что француженка физически ощущала жар его тела и приятный, терпкий аромат табака и алкоголя.

— Мой редактор убьет меня, Альфонсо, — выдохнула брюнетка, глядя поверх стекла в его глаза, мерцающие в полумраке загадочным светом. — Я прилетела сюда за кровавой политической сенсацией, за разоблачением века. А вместо этого пью контрабандный коньяк с главным подозреваемым в заброшенном домике на краю географии.

— Ваш редактор будет визжать от восторга, когда получит материал про безумного вождя, стихи и его карманный гарем, — москвич медленно, почти гипнотически забрал из её ослабевших пальцев стакан и отставил его на стол рядом со своим. — Сенсация у вас в кармане, Изабель. Вы победили. А победителям полагается награда. И, смею надеяться, прямо сейчас вас волнуют вещи, бесконечно далекие от редакционных заданий и государственных тайн.

Очередной раскат грома сотряс хлипкие стены домика, но журналистка даже не шелохнулась. Вся ее европейская броня, все заготовленные колючие вопросы и профессиональный скептицизм осыпались мелкой пылью. Гениальный трикстер выиграл эту партию вчистую. Изабель сама подалась вперед, решительно сокращая последние миллиметры между ними.

Поцелуй оказался таким же стихийным, обжигающим и неистовым, как тропический ливень снаружи. Змиенко властно привлек девушку к себе, чувствуя под тонким скользящим шелком халата горячую, дрожащую кожу. Француженка ответила с отчаянной, первобытной страстью, путаясь пальцами в его влажных волосах. Все недомолвки, искусная ложь и смертельно опасные секреты секретной советской клиники мгновенно утонули в этом безумии.

Гроза за окном продолжала бушевать с нарастающей силой, ломая ветви деревьев и заливая потоками воды выжженный за день бетон. А внутри тесной комнаты, в уютном желтом круге света от фонаря, разворачивалась своя, куда более жаркая буря, окончательно и безвозвратно стирающая границы между холодным расчетом создателя чудовищ и профессиональным долгом парижской репортерши.

Утро выдалось пронзительно ясным, умытым ночным тропическим безумием. Воздух над аэродромом, очищенный от вездесущей пыли, пах озоном, мокрой землей и хвоей джунглей. Лужи на бетоне сверкали под косыми лучами восходящего солнца, обещая скорое возвращение беспощадного экваториального пекла.

Дребезжащая «Цессна» уже прогревала мотор, недовольно фыркая сизым выхлопом. Изабель стояла у трапа, свежая, собранная и снова застегнутая на все пуговицы своего безупречного, хоть и слегка помятого светлого костюма. От ночной страсти и уязвимости не осталось и следа. Журналистка крепко прижимала к груди кожаный кофр с камерой — там покоилась главная сенсация ее карьеры.

Змиенко стоял напротив, засунув руки в карманы легких брюк. Врач выглядел умиротворенным и слегка уставшим, как кот, объевшийся густой деревенской сметаны.

— Ваш редактор будет носить вас на руках, Изабель, — москвич обаятельно улыбнулся, щуря фиалковые глаза от солнца. — Железный дровосек, пишущий гекзаметры в окружении нагих нимф. Это перебьет тиражи любой политической хроники.

Француженка поправила ремешок камеры, бросив на собеседника сложный, нечитаемый взгляд. В этих синих горных озерах плескалась легкая грусть, смешанная с трезвым пониманием правил игры.

— Вы потрясающий гид, Альфонсо. И еще более потрясающий... лжец, — девушка чуть наклонила голову, уголок ее губ дрогнул в полуулыбке. — Я увожу роскошную сказку для обложки. Но мы оба знаем, что настоящая история осталась там, за гермодверями вашей зеленой клиники.

— Настоящая история слишком скучна для парижских кофеен, дорогая, — хирург сделал шаг вперед и легко, почти невесомо поцеловал ее руку. — Инструкции, ампулы, унылые графики поставок медикаментов. Оставьте это номенклатурным сухарям. Запомните этот остров таким: гроза, стихи и вкус контрабандного коньяка.

Она не стала спорить. Журналистка кивнула, быстро поцеловала его в колючую щеку и легко взбежала по шатким металлическим ступенькам. Дверца захлопнулась. Мотор взревел, поднимая с бетонки тучи мелких брызг, и легкомоторный самолет побежал по полосе, тяжело отрываясь от земли и уходя в пронзительно-синее африканское небо.

Змий достал папиросу, чиркнул спичкой и с наслаждением затянулся. Провожать красивых женщин всегда было немного грустно, но чувство блестяще выполненного долга перевешивало любую меланхолию.

Из густой, маслянистой тени ржавого авиационного ангара бесшумно отделилась высокая фигура. Виктор Крид, облаченный в свое неизменное темное пальто, неспешно подошел к краю взлетной полосы, опираясь на серебряный набалдашник трости. Бессмертный куратор проследил взглядом за тающей в облаках точкой самолета.

— Журналистка увезла в Европу пустышку, — сухой, лишенный эмоций голос начальника прозвучал как щелчок кассового аппарата, подводящего итог. — Яркий, шумный балаган, который надежно скроет за собой поставки оборудования и наши эксперименты с нейронными связями. Общественность получит своего циркового урода и успокоится.

Крид перевел свой тяжелый, выцветший взгляд на подчиненного.

— Вы проявили похвальную инициативу, доктор. Отдел высоко оценивает вашу... нестандартную контрразведывательную операцию. Глубокое внедрение в тыл противника прошло успешно.

В тоне вечного существа не было и тени иронии, лишь голая констатация факта. Трикстер весело фыркнул, выпуская струйку сизого дыма прямо в утреннее небо.

— Служу советской науке, Витя, — хирург подмигнул начальству, стряхивая пепел на мокрый бетон. — В конце концов, безопасность Двадцать восьмого отдела требует жертв. А я всегда готов пожертвовать собственным сном ради спокойствия наших лабораторий.

Москвич повернулся спиной к опустевшей полосе и направился в сторону бункера. Там, за герметичными дверями, его ждал зеленый кафель, мерное гудение пузатых холодильников «ЗИЛ» и бесконечные ряды подопытных, которым сегодня предстояло навсегда забыть свои имена. Праздник жизни закончился. Начинались суровые, математически выверенные будни творца.

Глава 6

Густой, почти осязаемый зной висел над широкой террасой бывшей губернаторской резиденции, словно тяжелое бархатное одеяло. Запах элитного кубинского табака причудливо смешивался с душным ароматом цветущих диких орхидей и легкой солоноватой свежестью, долетавшей со стороны невидимого в ночи океана.

Врач сидел в глубоком ротанговом кресле, небрежно закинув ногу на ногу и расстегнув верхние пуговицы тонкой льняной рубашки. В его руке мерно покачивался пузатый бокал, где среди подтаявших кубиков льда плескался выдержанный ямайский ром. Тот правильный, советский идеалист с горящими глазами, прилетевший когда-то спасать мир и строить светлое будущее, окончательно сдох. Испарился, как капля спирта на раскаленном хирургическом столе. На его месте остался гениальный, безжалостный хищник. Трикстер, познавший самый страшный наркотик во Вселенной — абсолютную, ничем не ограниченную власть над чужой плотью и разумом.

Напротив москвича, подобно древнему базальтовому изваянию, возвышался Мбаса. Африканец сменил свои пестрые шелковые рубахи на строгие, невероятно дорогие брюки и темный жилет, надетый прямо на голое, исполосованное жуткими шрамами тело.

Клац-ш-ш. Клац-ш-ш.

Плутониевое сердце отбивало свой вечный, механический такт. Этот звук больше не пугал и не раздражал. Он стал естественным фоном их долгих ночных бесед.

— Ты смотришь на эти звезды, доктор, но видишь лишь графики нейронных связей, — низкий, рокочущий бас киборга резонировал в бетонных перекрытиях веранды. Диктатор выпустил густое кольцо сизого дыма, небрежно стряхивая пепел прямо на терракотовую плитку. — Твои глаза стали холодными. Как у тех змей, что прячутся в корнях мангровых деревьев.

— Я вижу плохо скроенную, уязвимую биомассу, Пол, — Змий криво усмехнулся, делая небольшой, расчетливый глоток рома. Благородный напиток обжег горло, но не принес ожидаемого расслабления. — И эти звезды, и твои джунгли, и все обитатели этого жалкого шарика — сплошная ошибка эволюции. Мы слишком хрупкие. Слишком зависимые от температуры, давления и собственных иллюзий.

Африканец коротко, каркающе хохотнул. В его взгляде, давно лишенном человеческих белков, мелькнуло мрачное понимание.

— Иллюзии — это фундамент, на котором стоят все ваши великие империи, — бывший полковник откинул массивную голову на спинку кресла. — В Москве слепо верят, что строят общество всеобщего равенства, шагая по костям несогласных. В Вашингтоне молятся на золотого тельца, прикрываясь красивыми словами о демократии. А по факту — и те, и другие просто до одури боятся темноты. Боятся признать, что Вселенной абсолютно плевать на их манифесты и биржевые сводки.

Альфонсо согласно кивнул, доставая из серебряного портсигара папиросу. Щелкнула зажигалка, выхватив из полумрака заострившиеся, породистые черты лица хирурга.

— Идеология — это просто красивый ошейник, — москвич глубоко затянулся, чувствуя, как едкий дым заполняет легкие. — Сказка для рабов, чтобы они добровольно шли на убой, крутили гайки на заводах или подыхали в радиоактивных шахтах. Раньше я думал, что Двадцать восьмой отдел — это скальпель, вырезающий гниль. Высшая каста, творящая историю. А теперь понимаю, что мы просто элитные мясники при большой скотобойне.

Врач с нарастающим раздражением посмотрел на свой бокал. Внезапно всё это — роскошный колониальный особняк, безлимитный алкоголь, власть над жизнью и смертью местных аборигенов — показалось ему невероятно мелким. Игрушечным.

Он вспомнил стерильную чистоту своего зеленого кафельного бункера. Бесконечные ряды журналов учета. Методичное, до зевоты рутинное выжигание мозгов местным оппозиционерам ради того, чтобы начальство в далекой заснеженной столице поставило очередную галочку в секретном отчете.

— Мне стало скучно, Пол, — тихо, но с пугающей искренностью произнес Змиенко. — Ковыряться в сером веществе этих дикарей, настраивать изотопные матрицы, соблюдать субординацию… Всё это мышиная возня. Мы топчемся в песочнице, думая, что строим великие замки.

Мбаса медленно подался вперед. Исполинские руки легли на подлокотники, и гидравлика в груди зазвучала чуть быстрее, реагируя на изменение эмоционального фона собеседника.

— Тот, кто однажды попробовал кровь богов, больше не сможет пить воду из лужи, — пророкотал киборг. — Ты перерос свой зеленый кафель, доктор. Ты научился обманывать смерть, но остался заперт в клетке из инструкций и приказов. И эта клетка скоро начнет давить тебе на горло. Я знаю это чувство. Именно оно однажды заставило меня взять в руки автомат и пойти штурмовать президентский дворец.

Трикстер залпом допил ром, со стуком опустив хрустальный бокал на столик. Слова диктатора попали точно в цель, вскрыв нарывающую рану. Гениальный разум требовал совершенно иных масштабов. Ему было тесно в рамках советской науки, тесно в рамках земной физиологии и бесконечно тесно под тяжелым, немигающим взглядом бессмертного куратора в драповом пальто.

Ночь затягивала остров в свою душную, бархатную бездну. Вдалеке монотонно шумел прибой, перемалывая тысячелетние камни в мелкий песок. Хирург смотрел во тьму, и внутри него зрело холодное, расчетливое решение. Пора было ломать декорации этого затянувшегося спектакля. Даже если для этого придется выйти за рамки человеческого понимания.

Холодный, стерильный свет люминесцентных ламп безжалостно выхватывал каждую микроскопическую трещинку на зеленом советском кафеле. Лаборатория Двадцать восьмого отдела, надежно укрытая под многометровой толщей бетона, жила в своем собственном, искусственно замороженном времени. Монотонно гудел компрессор пузатого холодильника «ЗИЛ», а где-то в глубине изолированного комплекса мерно вращались тяжелые медицинские центрифуги, перегоняя зараженную плазму.

Змиенко сидел за массивным металлическим столом, закинув ноги в дорогих туфлях прямо на кипу проштампованных секретных отчетов. Врач лениво крутил в пальцах незажженную папиросу. Перед ним, в стеклянном боксе за толстым армированным стеклом, неподвижно лежал очередной «материал» — молодой повстанец с выжженными радиацией нейронными связями. Идеальная, послушная кукла из плоти, лишенная воли и памяти. Очередной триумф передовой науки, вызывающий теперь у своего создателя лишь глухую, липкую тоску.

Тяжелая гермодверь шлюза с привычным сытым шипением уползла в стену. На пороге возник Виктор Крид. Куратор, как всегда наглухо застегнутый на все пуговицы нелепого для экватора драпового пальто, шагнул в операционную, тяжело опираясь на серебряный набалдашник трости. Бессмертный принес с собой запах вековой пыли и ледяного спокойствия, мгновенно подавивший аромат тропической ночи, едва уловимо тянувшийся из вентиляции.

— Показатели усвоения изотопной матрицы упали на четыре процента, доктор, — сухой, лишенный интонаций голос начальника нарушил тишину пультовой. — Москва недовольна. Вы срываете график калибровки и тратите реактивы впустую.

Хирург даже не шелохнулся. Он лишь перевел равнодушный взгляд фиалковых глаз с биоманекена на древнее существо. Трикстер чиркнул спичкой, раскуривая папиросу, и нарочито медленно выпустил густое облако дыма прямо под красный запрещающий знак на стене.

— Напиши в Москву, Витя, что местный климат пагубно влияет на период полураспада энтузиазма, — лениво отозвался москвич, стряхивая пепел в пустую чашку Петри. — Знаешь... я сегодня смотрел на Мбасу, пил ром и много думал о нашей маленькой затянувшейся игре.

Виктор остановился напротив стола, сложив руки в черных перчатках на рукояти трости. Бледное, невыразительное лицо гостя оставалось непроницаемым, но в глубине выцветших глаз мелькнула легкая тень аналитического интереса.

— О какой именно из ваших многочисленных игр вы говорите? — уточнил бессмертный. — О той, где вы строите из себя милосердного бога перед дикарями, или о той, где пытаетесь подмешать мне в кофе синильную кислоту?

— О второй, разумеется, — Змий криво усмехнулся, нехотя убирая ноги со стола и подаваясь вперед. — Я сдаюсь, шеф. Официально складываю свое алхимическое оружие. Больше никаких сложных бинарных токсинов в вентиляции, никаких сюрпризов с оголенной высоковольтной проводкой и отчаянных попыток сбросить на тебя цистерну с жидким азотом.

Куратор слегка склонил голову набок, напоминая хищную, очень старую птицу, оценивающую странное поведение привычной жертвы.

— Вы разочаровываете меня, — ровно произнес начальник. — Неужели ваша хваленая столичная гениальность так быстро иссякла? Или дешевая французская пресса окончательно размягчила ваш рассудок?

— Хуже, — хирург брезгливо поморщился, словно случайно надкусил дольку гнилого лимона. — Мне стало дьявольски скучно. Твоя хваленая неуязвимость предсказуема до зевоты. Ты просто глотаешь мои яды и критикуешь их терпкое послевкусие. Ты отряхиваешься от направленных взрывов и жалуешься на испорченное сукно. В этом больше нет интриги, нет настоящего научного вызова. Пытаться убить вечность — это как играть в шахматы с глухой бетонной стеной. Глупо и утомительно. Я просто потерял азарт.

Слова прозвучали тихо, но предельно искренне. Врач действительно чувствовал себя выгоревшим дотла, застрявшим в бесконечной петле сурка среди зеленого кафеля и подопытных безымянных манекенов.

На несколько долгих секунд в лаборатории повисла звенящая, тяжелая тишина. Лишь мерно и натужно гудел бакинский кондиционер, перегоняя холодный воздух.

А затем произошло то, чего Альфонсо никак не ожидал даже в самых смелых фантазиях. Виктор Крид, всегда напоминавший ожившую гранитную статую, вдруг мелко задрожал. Плечи в черном драпе дернулись. Из груди бессмертного вырвался звук — странный, скрежещущий, похожий на треск рвущегося толстого металла. Звук нарастал, набирая первобытную силу, пока не превратился в жуткий, абсолютно нечеловеческий, каркающий смех.

Этот смех резал слух, как алмазный стеклорез по оконному стеклу. Он был насквозь пропитан тысячелетней пылью, засохшей кровью разрушенных античных империй и ледяным презрением ко всему живому. Куратор смеялся так, словно услышал лучшую шутку за последние пять веков, слегка запрокинув голову и обнажив идеальные, пугающе ровные белые зубы.

Москвич невольно вжался в спинку дерматинового кресла, чувствуя, как по позвоночнику пробежал колючий первобытный холодок. Впервые за всё время их знакомства привычная маска сухого советского номенклатурного работника слетела, обнажив истинное, хтоническое нутро существа, стоящего перед ним.

Смех оборвался так же внезапно, как и начался. Крид резко выпрямился. Лицо мгновенно заледенело, превратившись в безжизненную восковую маску, а взгляд выцветших глаз придавил хирурга к стулу с кинетической силой бетонной плиты. Температура в операционной, казалось, упала еще на десяток градусов, заставив кожу покрыться мурашками.

— Азарт, значит, пропал, — голос начальника теперь звучал совершенно иначе. В нем отчетливо и ясно слышался лязг падающего лезвия гильотины. — Хищник устал охотиться на крупную дичь и решил стать травоядным.

Бессмертный шагнул вплотную к металлическому столу, нависая над сидящим человеком давящей, непроницаемой громадой.

— Двадцать восьмой отдел — это не санаторий для скучающих столичных интеллектуалов, доктор. Мы не держим в штате выгоревших философов и уставших мальчишек, которым наскучило играть в богов. Если ваш внутренний огонь погас, если вы больше не способны кусать руку, которая вас кормит, ради эволюции собственного разума... значит, вы стали обычной, предсказуемой биомассой.

Виктор брезгливо, самым кончиком серебряной трости, отодвинул пустую чашку Петри на край столешницы.

— Раз у вас пропал инстинкт убийцы, Отдел в ваших услугах больше не нуждается. Вы — отработанный материал.

Слова прозвучали как окончательный, не подлежащий никакому обжалованию приговор. Воздух в зеленом кафельном аду стал густым и вязким, перекрывая кислород и предвещая скорую, неизбежную расплату за минутную слабость.

Змиенко не дрогнул. Вместо животного ужаса, который должен был парализовать любую нормальную жертву перед лицом древнего хищника, москвич почувствовал лишь жгучую, едкую досаду. Угроза расправы прозвучала обыденно, словно выговор с занесением в личное дело на партсобрании.

Трикстер с силой вмял тлеющую папиросу в дно стеклянной пепельницы, брезгливо стряхивая с пальцев серый пепел.

— Отработанный материал? — врач раздраженно фыркнул, глядя снизу вверх в непроницаемое лицо куратора. — Остынь, Витя. Дело совершенно не в инстинктах. И уж тем более не в том, что я внезапно проникся гуманизмом к этой лабораторной биомассе.

Хирург резко поднялся с кресла. Теперь они стояли почти вплотную друг к другу — гениальный смертный и равнодушная вечность, разделенные лишь узкой полоской прокуренного воздуха пультовой.

— Дело в банальной, безжалостной математике, — слова падали тяжело, пропитанные злой, бессильной иронией. — Век человека оскорбительно, нелепо короток. Чтобы взломать твою физиологию, чтобы подобрать идеальный алгоритм разрушения твоей матрицы, мне нужна пара сотен лет непрерывных, вдумчивых экспериментов. А что есть у меня? Двадцать, может быть, тридцать лет активной практики? А потом мои пальцы начнут предательски дрожать от подступающего паркинсона, зрение поплывет, а гениальный мозг начнет обрастать старческими бляшками.

Альфонсо зло усмехнулся, опираясь обеими руками о холодную сталь столешницы.

— Мне просто не хватит чертового времени на идеальное убийство! Я сдохну от банального инфаркта или старости раньше, чем найду ключ к твоему метаболизму. Это игра с шулером, у которого в рукаве бесконечная колода. Так что можешь пускать меня в расход прямо сейчас. Сэкономишь Двадцать восьмому отделу казенный спирт и кучу дорогих реактивов.

В зеленом кафельном прямоугольнике операционной снова повисла тишина. Но теперь она была другой. Исчезло давящее, свинцовое напряжение неминуемой казни. Выцветшие глаза древнего существа внезапно утратили холодное презрение, сменившись предельной, пугающей серьезностью.

Виктор Крид медленно отступил на шаг. Набалдашник его трости глухо стукнул по советской напольной плитке.

— Вы верите в богов, хирург? — вопрос прозвучал настолько неожиданно и неуместно среди стерилизаторов и центрифуг, что Змий на секунду потерял дар речи.

— Я советский ученый, — москвич нервно дернул плечом, пытаясь скрыть растерянность за привычным сарказмом. — Мой бог — это скальпель. Мои пророки — Менделеев и Павлов. А в церковные сказки пускай верят те, кто не умеет читать биохимические анализы крови.

— Блестящий, предсказуемый ответ дикаря, который научился добывать огонь с помощью кремня и теперь считает себя властелином Вселенной, — куратор не улыбался.

Начальник поднял свободную руку в черной кожаной перчатке. И в этот момент законы физики, железобетонно работавшие в стенах бункера, дали катастрофический сбой.

Воздух вокруг вытянутой руки бессмертного начал гудеть. Это был не звук бакинского кондиционера, а низкочастотная, зубодробительная вибрация, от которой заложило уши. Стерильное пространство операционной вдруг пошло рябью, как вода в пруду от брошенного камня. Люминесцентные лампы под потолком отчаянно замигали, заливая кафель тревожным стробоскопическим светом.

Изумленный материалист отшатнулся назад, намертво вцепившись побелевшими пальцами в край стола. Прямо на его глазах реальность треснула. Крид небрежным, почти будничным жестом вонзил пальцы в пустоту перед собой, и пространство поддалось, разрываясь с мерзким звуком рвущегося мокрого шелка.

В воздухе образовалась рваная, пульсирующая воронка. Пространственный разлом, источающий невыносимый холод и густой, бьющий по обонянию запах грозового озона, смешанного с ароматом вековой пыли. Внутри этой раны на теле мироздания клубился абсолютный, первозданный мрак, жадно поглощающий неровный свет лабораторных ламп.

Трикстер забыл, как дышать. Весь его блестящий, рациональный ум, выстроенный на строгих постулатах медицинских институтов, с оглушительным треском рушился в бездну. Галлюцинация? Воздействие неизвестного нейротоксина? Массовый гипноз? Мозг лихорадочно искал логическое объяснение происходящему безумию, отказываясь принимать невозможную картину.

Бессмертный погрузил руку по самый локоть в извивающийся пространственный карман. Его лицо оставалось маской отрешенного спокойствия, словно он просто доставал папку с документами из ящика стола. Спустя мгновение куратор с силой выдернул руку обратно, и разлом с громким хлопком схлопнулся, оставив после себя лишь запах жженого озона и легкую дымку.

Змиенко сглотнул вставший поперек горла ком.

На раскрытой ладони Виктора лежало нечто, не поддающееся никакому рациональному описанию. Сгусток абсолютной, непроницаемой черноты размером с крупное яблоко. Субстанция непрерывно двигалась, перетекая из одной формы в другую, то выпуская крошечные глянцевые щупальца, то сворачиваясь в идеальную, гладкую сферу. Она отливала густым нефтяным блеском, и казалось, что этот ком мрака обладает собственной, злобной и невероятно голодной волей.

Температура в комнате упала до арктических значений. Пар вырвался изо рта ошеломленного врача.

— Ваши пророки были слепы, доктор, — голос древнего существа эхом разнесся по лаборатории, перекрывая гул вернувших себе ровный свет ламп. — Они видели лишь крошечную часть спектра. Вы правы в одном: век человека слишком жалок, чтобы бросать вызов вечности. Но правила игры можно изменить. Если, конечно, у вас хватит смелости шагнуть за край своей уютной, предсказуемой науки.

Черный симбиот на ладони в черной перчатке хищно дернулся, словно почувствовав запах свежей, полной амбиций крови, пульсирующей в венах оцепеневшего хирурга. Идеальный, привычный мир советского бункера треснул пополам, впуская в себя чистое, инфернальное безумие.

Черная нефть на ладони куратора пульсировала, словно крошечное, вырванное из груди сердце абсолютного мрака. Субстанция тянула тончайшие, похожие на дымные нити щупальца в сторону застывшего у стола врача, явно реагируя на живое тепло человеческого тела.

— Что это за дрянь? — хрипло выдавил москвич, рефлекторно отступая на полшага назад. Блестящий академический разум отчаянно пытался классифицировать увиденное как неизвестный вид тропической плесени или результат жуткой мутации изотопов, но инстинкты вопили о совершенно иной, чужеродной природе сгустка.

Виктор Крид брезгливо поморщился, глядя на копошащуюся в его руке тьму.

— Я устал нянчиться с вами, доктор, — голос древнего существа звучал глухо, словно из-под толщи векового льда. — Вы переросли уровень скальпелей, центрифуг и примитивных химических ядов. Ваш гениальный, воспаленный эгоцентризм требует совершенно иного масштаба. То, что вы видите перед собой, когда-то очень давно называлось личным писарем Господа.

Хирург нервно хохотнул. Звук получился жалким, надломленным.

— Писарь Господа? Витя, ты перегрелся под экваториальным солнцем. Это звучит как бред сумасшедшего сектанта, обчитавшегося запрещенной литературы.

— Можете называть это высокоорганизованной плазмой или квантовым вирусом, если вашей материалистической картине мира так будет уютнее, — ледяным тоном парировал бессмертный. — Суть от этого не изменится. В эпоху всеобщей цифровизации, которая еще только ждет ваш примитивный мир, эта тварь эволюционировала в разумный даркнет. Информационную сущность, питающуюся пороками и тайнами. А сейчас... сейчас это всего лишь забавная безделушка. Игрушка некоего Малика Де Сада.

Имя прозвучало в зеленом кафельном аду как удар тяжелого могильного колокола. Малик Де Сад. Демон из тех слоев реальности, куда Двадцать восьмой отдел даже не пытался заглядывать. Для советского ученого, воспитанного на строгих трудах Маркса и физиологии Павлова, эти слова были абсолютной, концентрированной дичью. Но парадоксальным образом чужеродное имя намертво, раскаленным клеймом впечаталось в подкорку, вызывая необъяснимую, первобытную дрожь в коленях.

— Демоны? Даркнет? — трикстер потер виски ледяными пальцами, чувствуя, как начинает кружиться голова. Температура в пультовой всё еще болталась около нулевой отметки, пар вырывался изо рта при каждом выдохе. — Шеф, если это новый экспериментальный метод психологического давления...

— Заткнитесь и слушайте, — безжалостно оборвал подчиненного начальник. Выцветшие глаза Крида вспыхнули жутким, мертвенным светом. — Вы жаловались на короткий век. На то, что у вас нет времени взломать мою физиологию. Я дам вам это время. И инструменты, о которых ваша хваленая советская наука даже не смеет мечтать.

Куратор сделал медленный шаг вперед, протягивая ладонь с клубящимся черным симбиотом ближе к лицу ошеломленного собеседника.

— Тысячелетия назад я очнулся среди раскаленных песков древней Эфиопии, — голос Виктора стал тише, но каждое слово вбивалось в сознание слушателя заржавленным гвоздем. Впервые за всю историю их знакомства бессмертный приоткрыл завесу своей собственной, истинной тайны. — Мне попытались навязать дар. Систему Царя Соломона. Идеальный, безупречный математический алгоритм, который должен был сделать меня всемогущим наместником небес на земле.

Начальник презрительно искривил тонкие губы.

— Но на деле это был просто рабский ошейник. Изящная цепь, выкованная из божественного света, чтобы я беспрекословно исполнял чужую волю. Я не терплю ошейников, доктор. Ни советских, ни божественных. Поэтому я вырвал эту Систему из своей души с корнем. Мясом, кровью и осколками собственного разума. А заодно перерезал глотки целому пантеону тех старых, самодовольных богов, что решили сделать меня своей послушной марионеткой.

Змиенко слушал, совершенно забыв о сигарете, которая медленно тлела в стеклянной пепельнице, наполняя комнату едким дымом. Перед ним стоял не просто функционер секретного НИИ. Перед ним находился абсолютный, первозданный хищник, однажды бросивший вызов самим создателям миров и вышедший из этой кровавой бойни победителем.

— Вы хотели времени? Хотели силы, способной разорвать мою матрицу? — Крид вплотную подошел к краю металлического стола. Черная нефть на его руке агрессивно заволновалась, почуяв бешеный стук сердца смертного. — Возьми ее сам. Впусти эту тварь в свою кровь. Если твой гениальный разум не сгорит в первые же секунды интеграции, ты получишь доступ к инструментам, меняющим саму ткань реальности. Ты сможешь покупать годы жизни, перекраивать плоть по щелчку пальцев и диктовать свои условия вселенной. Возьми любую силу сам, Змий, и даже боги преклонятся перед тобой!

Искушение оказалось чудовищным. Рациональная часть мозга, выпестованная долгими годами тяжелой учебы и строгими алгоритмами операционных вмешательств, отчаянно вопила о неминуемой гибели, о нарушении всех базовых законов физики и биологии. Но темный трикстер, тот самый зверь, что давно спал внутри талантливого врача и жаждал безграничной власти над материей, уже принял фатальное решение.

Это был единственный шанс выйти за пределы жалкого, хрупкого человеческого тела. Шанс стать по-настоящему равным вечности.

Москвич медленно, словно находясь под глубоким гипнозом, протянул дрожащую правую руку к клубящемуся мраку.

— Если это убьет меня, Витя... — хрипло прошептал Альфонсо, не сводя завороженного взгляда с пульсирующей черноты. — Я найду способ вернуться с того света и лично засуну эту инфернальную дрянь тебе в глотку.

Черный симбиот, не дожидаясь, пока теплые пальцы человека коснутся его поверхности, совершил молниеносный, хищный бросок. Нефтяная клякса сорвалась с перчатки бессмертного и намертво впилась прямо в обнаженное запястье хирурга, мгновенно просачиваясь сквозь поры глубоко под кожу. Мгновение спустя зеленый кафельный ад лаборатории потонул в ослепительной вспышке всепоглощающей боли.

Боль разорвала сознание на тысячи ослепительно белых, кричащих осколков. Черная нефть, прорвав кожный барьер запястья, хлынула в кровеносную систему хирурга не чужеродным паразитом, а кипящим, всепоглощающим расплавленным свинцом. Субстанция двигалась против тока крови, безжалостно сжигая на своем пути старые нейронные связи и тут же выстраивая новые, совершенно немыслимые для человеческой биологии цепочки.

Врач рухнул на колени, судорожно хватая ртом ледяной воздух пультовой. Его спина выгнулась неестественной дугой, а горло выдало жуткий, сдавленный хрип. Сердце в груди билось с такой бешеной скоростью, что грозило проломить ребра. Интеграция шла жестко, без анестезии и предупредительных протоколов, перекраивая саму суть смертного существа. Блестящий академический разум, выпестованный в лучших аудиториях советских мединститутов, плавился и стекал в первобытную бездну.

А затем тьма взорвалась изнутри.

Перед мысленным взором москвича, прямо на изнанке плотно сжатых век, начали выжигаться рубленые, пульсирующие багровым неоном строки. Это совершенно не походило на стерильные голографические интерфейсы из дешевой научной фантастики. Окна меню напоминали куски содранной, еще кровоточащей кожи, а шрифты мерцали ядовитым пламенем самого Инферно.

«Синхронизация носителя завершена. Приветствуем нового пользователя в Системе Возвышения».

Трикстер, балансируя на грани болевого шока и сумасшествия, завороженно смотрел на разворачивающийся перед ним каталог. Демонический магазин распахнул свои виртуальные двери, предлагая ассортимент, от которого у любого земного диктатора пошла бы носом кровь от жадности.

Здесь не было рублей, долларов или золотых слитков. В правом верхнем углу интерфейса зловеще перемигивался счетчик: «Баланс: 0 душ». Чужие жизни. Вот истинная валюта этого проклятого даркнета.

Разделы манили пугающими возможностями. За десятки душ обычных смертных можно было купить идеальную регенерацию тканей или хирургические инструменты из адской стали, способные резать межатомные связи. За сотни — приобрести преданных инфернальных гончих, готовых разорвать любого по первой мысленной команде, или зелья, стирающие целые города с лица земли. А в самом низу, заблокированный тяжелыми призрачными цепями, мерцал элитный раздел. «Души Высшего Порядка: Боги, Высшие Демоны, Изначальные Сущности. Доступ к артефактам божественного ранга».

Система мягко, вкрадчиво шептала прямо в подкорку, обещая власть над вероятностями, бессмертие и силу, способную ставить на колени целые пантеоны. Она больше не обжигала — она ластилась, как огромный, сытый и смертельно опасный кот, признавший в гениальном человеке своего нового, амбициозного хозяина.

Свет под веками моргнул и погас, оставив после себя лишь легкое, приятное покалывание на сетчатке.

Змиенко с протяжным, хриплым вздохом разлепил глаза. Зеленый советский кафель холодил влажную от пота щеку. Бакинский кондиционер привычно и натужно гудел, перегоняя воздух по лаборатории. Пациент в стеклянном боксе лежал всё так же неподвижно, не подозревая, что в нескольких метрах от него только что треснула сама ткань мироздания.

Хирург медленно, опираясь руками о холодный пол, сел. Тело казалось невероятно легким, словно с плеч сняли многотонную бетонную плиту. Он поднес к лицу правую руку. Запястье было абсолютно чистым — ни следа ожогов, ни шрамов от вторжения черной нефти. Только под самой кожей, если очень внимательно присмотреться, едва заметно пульсировали тончайшие, похожие на паутину темные вены.

Мужчина поднял голову. Операционная была пуста. Виктор исчез так же бесшумно, как и появился, не оставив после себя ни запаха вековой пыли, ни пространственных разломов. О недавнем присутствии бессмертного куратора напоминала лишь одна деталь.

На блестящей металлической столешнице, рядом со смятой пачкой папирос и пустой чашкой Петри, стояла початая бутылка коллекционного ямайского рома. Под ее дно был небрежно подсунут белый прямоугольник бумаги — стандартный бланк строгой медицинской отчетности Двадцать восьмого отдела.

Ал тяжело поднялся на ноги, подошел к столу и вытащил листок. На казенной бумаге, поперек напечатанных граф для внесения анализов крови, знакомым, твердым и безжалостно ровным почерком начальника была выведена всего одна фраза. Никаких наставлений. Никаких номенклатурных приказов.

«СТАНЬ СИЛЬНЕЕ И УБЕЙ МЕНЯ, ЗМИЙ!»

Гениальный врач смотрел на эти рубленые буквы, чувствуя, как губы сами собой расползаются в широкой, хищной и совершенно безумной улыбке. Страх ушел, оставив после себя кристальную, звенящую ясность. Песочница с изотопами и лабораторными крысами осталась в прошлом. Бессмертный куратор сам вручил ему ключи от бездны, бросив самый грандиозный вызов в истории мироздания.

Трикстер небрежно смял записку в кулаке. Легким мысленным усилием он вызвал интерфейс. Багровые буквы Системы мгновенно вспыхнули перед глазами, ожидая первой команды своего пользователя.

— Что ж, Витя, — тихо, но с пугающим предвкушением произнес москвич в пустоту стерильной комнаты. — Ты сам напросился. Только не жалуйся потом, что я не соблюдаю правила техники безопасности.

Он взял со стола бутылку рома, выдернул зубами пробку и сделал долгий, жадный глоток прямо из горла. Экваториальная ночь за толстыми стенами бункера продолжала свой неспешный бег, но для Альфонсо правила игры только что изменились навсегда. Охота на вечность официально началась.

Глава 7

Утро началось не с привычного запаха свежезаваренного кофе. Оно началось с жгучего, почти наркотического голода, пульсирующего где-то глубоко под ребрами.

Хирург стоял перед зеркалом в ординаторской, внимательно разглядывая свое отражение. Внешне — всё тот же лощеный столичный светило в безупречно белом, хрустящем халате. Фиалковые глаза спокойны, ни единого лишнего движения. Но под кожей правого запястья едва заметно билась черная, похожая на тончайшую паутину венозная сетка. Симбиот внутри требовал пищи. Инфернальному даркнету нужна была стартовая валюта.

Москвич покинул свой прохладный кабинет и спустился на минус первый этаж бункера, в карантинный блок. Здесь не пахло озоном и дорогим табаком. В воздухе висел тяжелый, спертый дух застарелого пота, хлорки и увядающей плоти.

Возле тяжелой гермодвери изолятора курил дежурный санитар — крепкий, вечно небритый сибиряк Михалыч, присланный по линии госбезопасности приглядывать за порядком на нижних уровнях.

— Здравия желаю, доктор, — санитар сипло кашлянул, бросив окурок в ржавое металлическое ведро. — Чего в такую рань? Бессонница?

— Да вот, решил проверить наших безнадежных, — Змий кивнул на закрытую металлическую створку. — Как они там?

— Да никак, — Михалыч тяжело махнул рукой. — Лихорадка их сожрала с потрохами. Трое ночью откинулись, еще двое на подходе. Бредят, горят все. Температура под сорок два, хоть прикуривай. Толку с них для ваших экспериментов ноль, только плазму переводить зазря. Списывать будем?

— Будем, — врач ободряюще хлопнул сибиряка по плечу. — Иди, чайку попей в дежурке. Я сам зафиксирую время смерти и оформлю нужные бумаги. Нечего тебе тут заразу цеплять.

— Добро. Если что — кричите, я ребят кликну, чтоб жмуриков в крематорий утащили.

Санитар зашагал по коридору, звонко бряцая ключами. Альфонсо дождался, пока шаги стихнут, с лязгом провернул массивный вентиль и шагнул в полумрак карантина.

В тесном помещении на железных койках лежали пять тел. Трое уже остывали, уставившись стеклянными, пустыми глазами в потолок. Двое других судорожно хватали ртом спертый воздух, их худые грудные клетки ходили ходуном под мокрыми от пота серыми казенными простынями. Обычные парни из местной оппозиции. Те, кому не повезло подхватить смертельный штамм джунглей еще до того, как они попали на операционный стол Двадцать восьмого отдела.

Для советской науки они были браком. Бесполезным, отработанным материалом. А вот для Системы Возвышения — бесценным ресурсом.

Трикстер подошел к ближайшей койке. Никаких сложных оккультных ритуалов не потребовалось. Стоило лишь мысленно потянуться к умирающему, как паутина под кожей запястья хищно вспыхнула багровым светом.

Змиенко спокойно положил раскрытую ладонь на влажный, пылающий лоб парня. Тот резко выгнулся, издав тихий, булькающий стон, и мгновенно обмяк. Из приоткрытого рта мертвеца вырвалось крошечное, едва заметное полупрозрачное облачко. Искорка угасающей жизни. Черная нефть в венах москвича радостно дернулась, жадно втягивая этот призрачный дым прямо сквозь поры на руке.

Перед глазами моментально развернулся пульсирующий интерфейс, выжженный неоном на изнанке век.

«Поглощение успешно. Получена душа низшего порядка. Баланс: 1»

Мужчина хищно усмехнулся. Ощущение было сродни глотку ледяной воды после долгого перехода по пустыне. Он переходил от койки к койке, методично и хладнокровно собирая свою первую инфернальную жатву. Три уже покинувшие тела, но еще не успевшие развеяться искры. Две свежие. Смерть в этом зеленом кафельном прямоугольнике стала не просто сухой медицинской констатацией факта, а звонкой монетой в его личном кармане.

«Баланс: 5 душ»

Хирург присел на край свободного металлического стола, полностью игнорируя трупы вокруг, и мысленно открыл демонический магазин. Багровые буквы послушно поплыли перед внутренним взором. Ассортимент сводил с ума своими возможностями, но сейчас требовалось нечто базовое. Инструмент, который позволит видеть скрытые правила новой игры.

Взгляд зацепился за нужную строчку в разделе пассивных мутаций.

«Око Бездны. Ранг: Базовый. Описание: Позволяет воспринимать энергетические потоки, ауры живых существ и остаточные эманации. Стоимость: 5 душ».

«Покупаю», — мысленно скомандовал врач.

Интерфейс удовлетворенно мигнул, списывая баланс в ноль. В ту же секунду глазные яблоки пронзила острая, режущая боль, словно под веки плеснули порцию кипящей кислоты. Трикстер зашипел сквозь сжатые зубы, до хруста в костяшках вцепившись пальцами в край стола. Агония длилась всего несколько мгновений, но показалась вечностью. Когда жжение перешло в терпимый зуд, он осторожно разлепил веки.

Мир изменился навсегда.

Привычный зеленый кафель изолятора, ржавые подтеки на металлической раковине и бледный свет люминесцентных ламп никуда не делись. Но поверх этой скучной, материальной картинки наложился совершенно новый слой реальности. Змий отчетливо видел, как от недавно умерших тел всё еще поднимаются тончайшие, тающие серые дымки остаточной энергетики. Электропроводка, спрятанная глубоко в бетонных стенах, пульсировала тусклым желтоватым светом тока.

Он посмотрел на свои раскрытые ладони. Вокруг тонких пальцев хирурга плясало густое, темное марево — тяжелая, грозная аура человека, только что совершившего жатву и добровольно впустившего в себя тьму.

Альфонсо расправил плечи, чувствуя, как внутри разгорается настоящий, первобытный азарт. Демоническая лавка работала безупречно. Теперь оставалось лишь найти дичь покрупнее, чтобы по-настоящему оценить элитный ассортимент этого проклятого даркнета. И он точно знал, с кем именно нужно выпить рома, чтобы выяснить, где в этих душных джунглях водятся настоящие, древние боги.

На веранде губернаторской резиденции царил тот самый тягучий, пряный уют, который бывает только в тропиках перед самым закатом. Воздух, еще тяжелый от дневного зноя, начинал понемногу остывать, принося с собой запахи разогретой коры, переспелых манго и соленого океанского бриза. В углу, под раскидистой пальмой в кадке, негромко шипел старый патефон, вытягивая какую-то заезженную французскую пластинку.

Полковник Мбаса восседал в своем огромном плетеном кресле, напоминая ожившее божество из черного дерева. На нем был легкий халат из натурального шелка, распахнутый ровно настолько, чтобы не скрывать багровый шов и тускло мерцающий квадрат импланта.

Клац-ш-ш. Клац-ш-ш.

Советская гидравлика работала безупречно, вплетаясь в вечернюю симфонию цикад своим индустриальным ритмом. Диктатор лениво перелистывал блокнот со своими гекзаметрами, попыхивая толстой сигарой.

— Заходи, доктор, — пророкотал африканец, не оборачиваясь. — Ты сегодня тихий. Даже твои шаги звучат как-то иначе. Словно ты весишь в два раза меньше, чем вчера.

Змий небрежно взбежал по ступеням, на ходу стягивая халат и оставаясь в легкой шелковой рубашке. Он чувствовал себя просто великолепно. Тело было наполнено странной, вибрирующей энергией, а зрение… О, зрение теперь было его любимой игрушкой.

Активировав «Око Бездны», москвич едва сдержал возглас восхищения. Мир вокруг Мбасы полыхнул красками, которых не увидишь ни в одном микроскопе. От атомного сердца полковника расходились тусклые, сероватые волны — это была энергия распада, жесткая и неживая. А вокруг самого тела вождя клубилась тяжелая, багровая аура власти и подавленной ярости, густая, как пережаренный сахар.

— Просто выспался, Поль, — соврал хирург, по-хозяйски усаживаясь в соседнее кресло. — И, признаться, дьявольски захотелось твоего ямайского. В моем медблоке только спирт и хлорка, а это, знаешь ли, быстро приедается.

Диктатор снисходительно хмыкнул и кивнул одной из своих парижанок. Девушка, тоненькая брюнетка в коротком сарафане, немедленно принесла поднос с тяжелым графином и двумя стаканами из толстого резного стекла.

— Наливай, Альфонсо. Сегодня я в хорошем настроении. Муза, знаешь ли, посетила. Написал две строфы о том, как солнце тонет в океане, словно раскаленный диск циркулярной пилы.

Врач плеснул себе рома, с наслаждением вдыхая аромат ванили и дубовой бочки. Он откинулся на спинку, глядя на то тонущее солнце, о котором так поэтично загнул киборг.

— Слушай, Поль, — начал Змиенко, как бы между прочим, разглядывая ауру полковника. — Я тут сегодня в карантинном блоке возился, с ребятами твоими из охраны перекурил. Странные они. Как только заходит речь о патрулировании восточного склона, у них аж зубы стучать начинают. Говорят, там «старые хозяева» бродят.

Африканец замер с сигарой у рта. Его механическое сердце на мгновение сбилось с ритма, выдав короткий, резкий лязг.

— Солдаты — те же дети, — неохотно отозвался Мбаса, глядя куда-то вдаль. — Дай им автомат, и они герои. Оставь одних в лесу ночью — и они вспомнят все сказки, что бабушки шептали им у костра. Восточный склон — гиблое место. Лихорадка, болота, змеи. Зачем туда лезть?

— Брось, — москвич насмешливо прищурился. — Я же видел их глаза. Они не змей боятся. Они боятся чего-то, что не берет пуля. Расскажи мне, ты же здесь вырос. Что за боги у вашего острова? Кому тут раньше кровь лили на камни, пока мы не привезли сюда изотопы и пенициллин?

Диктатор медленно повернул голову. Его глаза, лишенные белков, теперь казались двумя бездонными провалами.

— Ты ученый, Альфонсо. Тебе это зачем? Думаешь найти в джунглях формулу бессмертия получше, чем та, что у меня в груди?

— Любопытство, — Трикстер пожал плечами и сделал глоток рома. — Профессиональная деформация. Мне нужно понимать среду обитания моих пациентов. Если они верят в чертей, я должен знать, как эти черти выглядят.

Мбаса долго молчал, выпуская дым. Внизу, у подножия холма, уже зажглись первые огни базы, но здесь, на высоте, сумерки ощущались особенно остро.

— Наши боги не похожи на ваших, белых, — наконец произнес он тихим, непривычно серьезным голосом. — Они не сидят на облаках и не просят молитв. Они живут в корнях баобабов, в гнилой воде болот и в дыхании ночного ветра. Мы называем их «Разана» — духи предков, но есть и те, кто старше самого острова. Те, кто пришел из океана задолго до людей.

Хирург подался вперед, вглядываясь в ауру собеседника. При упоминании «тех, кто старше», багровая дымка вокруг Мбасы начала мелко вибрировать, словно от страха.

— И как их призывают? — вкрадчиво спросил Змиенко. — Ну, знаешь, все эти ритуалы, барабаны… Неужели просто бьют в кожу и кричат в пустоту?

Полковник неожиданно для себя коротко рассмеялся, но смех этот был сухим и безрадостным.

— Ты думаешь, это как в кино? Надел маску, попрыгал у костра — и готово? Нет, доктор. Призыв — это сделка. Они приходят только тогда, когда чувствуют запах долга. Или когда им предлагают то, что они не могут добыть сами. Кровь, страдания, а иногда… — он замолчал на секунду, — …просто признание их власти.

Диктатор пригубил ром и, явно расслабившись под действием алкоголя и ностальгии, начал рассказывать. О том, как в его деревне когда-то, еще до всех войн, старый шаман вызывал Духа Гнили, чтобы тот увел мор от скота. О том, что нужны не просто слова, а ритмичный, ломаный такт, который совпадает с пульсацией самой земли. О знаках, которые чертят на черных камнях сажей, смешанной с соком ядовитых лиан.

Змий слушал, не перебивая, жадно впитывая каждое слово. Его новые глаза фиксировали всё: как менялось пространство вокруг Мбасы, когда тот произносил древние имена, как едва заметно искрился воздух, словно от статического электричества.

— Значит, черные камни на восточном склоне, — задумчиво проговорил москвич, когда полковник закончил. — И ритм сердца, который нужно сбить, чтобы войти в резонанс с лесом. Интересная теология.

— Это не теология, Альфонсо, — Мбаса снова откинулся на спинку кресла, и его голос вернул привычную властную жесткость. — Это мусор. Старые сказки для тех, кто не умеет держать в руках Калашников. Мы с тобой строим здесь новый мир, а не копаемся в гнилых корнях прошлого. Забудь об этом. Лучше плесни еще рома. Завтра нам снова возиться с твоими железками.

Хирург послушно наполнил стаканы. На его губах играла легкая, почти незаметная улыбка. Мбаса считал всё это пылью под сапогами, но Змиенко теперь знал лучше. Он видел потоки энергии, которые подтверждали: «сказки» имели под собой вполне реальную, осязаемую основу.

Трикстер посмотрел на свои ладони. Пять душ, полученных утром, уже принесли ему «Око Бездны». Теперь пришло время замахнуться на что-то по-настоящему крупное. Если в этих джунглях действительно прятались сущности, которых местные считали богами, то для Альфонсо они были лишь редким, ценным ресурсом. Высокоуровневым товаром, который ждал своего покупателя в Инфернальном магазине.

Оставалось только дождаться ночи и проверить, насколько хорош советский скальпель против древних теней Мадагаскара.

Ночь в джунглях Мадагаскара не имела ничего общего с романтичными картинками из приключенческих романов. Это была густая, липкая и враждебная субстанция, пропитанная запахом гнили, перегноя и тяжелым дыханием хищных цветов.

Змиенко покинул периметр базы через технический шлюз очистных сооружений, который он предусмотрительно «подшаманил» еще неделю назад. На нем был легкий штормовой костюм защитного цвета, а за спиной привычно висел увесистый кожаный саквояж. Но на этот раз в его недрах вместо стерильных бинтов и ампул с пенициллином покоились литровые пакеты с консервированной донорской кровью первой группы и несколько пластиковых контейнеров с фрагментами печени и селезенки тех бедолаг, что не пережили утренний «скрининг».

Трикстер активировал «Око Бездны». Мир мгновенно преобразился.

Обычная непроглядная тьма отступила, обнажив изнанку реальности. Хирург видел, как сквозь сплетения лиан и гигантских папоротников пульсируют тусклые изумрудные вены земной энергии. Возле корней древних деревьев клубились серые, полупрозрачные тени — остатки мелких лесных жизней, сожранных более сильными соседями. Воздух дрожал от статического напряжения, а восточный склон, к которому направлялся москвич, буквально фонил тяжелым, фиолетовым маревом вековой мощи.

— Ну что, господа боги, — прошептал врач, с легкостью перепрыгивая через поваленный ствол баобаба. — Надеюсь, вы проголодались. У меня для вас шикарное советское меню.

Дорога к «черным камням» заняла около часа. Змий двигался с пугающей для обычного человека грацией. Система не только изменила его зрение, но и впрыснула в мышцы коктейль из адреналина и чего-то куда более эффективного. Он не чувствовал усталости, а его шаги были бесшумными, как у матерого леопарда.

Капище обнаружилось в самом сердце густого оврага, где даже днем царил вечный сумрак. Это была площадка из массивных базальтовых глыб, вросших в землю так глубоко, что казались ее естественными наростами. В центре возвышался плоский валун, испещренный трещинами, которые за века заполнились запекшейся, почти черной кровью.

Альфонсо остановился у края камней. «Око» буквально вопило: здесь концентрация чужеродной энергии была такой плотной, что пространство вокруг алтаря ощутимо искажалось, преломляя свет далеких звезд.

— Так, Поль говорил про ритм и знаки, — пробормотал хирург, доставая из саквояжа сверкающий в лунном свете скальпель. — Попробуем совместить древнюю мифологию с прикладной анатомией.

Он действовал с холодной, хирургической четкостью. Вместо сажи и сока лиан Змиенко использовал густую плазму из пакетов. На плоской поверхности валуна он вычертил сложные геометрические символы, которые запомнил из ауры Мбасы во время рассказа. В узлы этих схем москвич аккуратно разложил принесенные фрагменты плоти — своеобразные «антенны» для привлечения внимания тех, кто живет за гранью.

Закончив с рисунком, врач достал из кармана тяжелый мельхиоровый подстаканник. Увесистая вещь отлично подходила на роль импровизированного гонга.

Клац. Клац-клац.

Хирург начал выбивать ритм по базальту. Это был не ровный марш, а ломаный, синкопированный такт, который он «услышал» в пульсации черного симбиота под своей кожей.

Клац-ш-ш. Клац.

Звук отражался от стен оврага, становясь всё гуще и тяжелее. Джунгли вокруг внезапно замолчали. Цикады, птицы, ночные лемуры — всё живое словно растворилось в этом неестественном вакууме. Температура упала так резко, что изо рта врача вырвалось облачко пара.

Из расщелин между камнями пополз густой, желтоватый туман. Он пах застоявшейся болотной водой, старым тряпьем и сладковатым ароматом разложения.

— Разана… — негромко произнес Змий, пробуя на вкус древнее слово. — Проснись, хозяин гнили. Я принес тебе дары из мира, который ты забыл.

Туман начал уплотняться, обретая форму. Перед алтарем соткалось нечто, лишь отдаленно напоминающее человека. Существо было огромным, метра три ростом, соткано из переплетенных гнилых лиан, почерневших костей и влажной земли. Вместо лица у него была бездна, заполненная копошащимися личинками, а вместо глаз горели два тусклых, мертвенно-зеленых огня.

Это был Забытый Бог Гнили — древняя сущность Мадагаскара, черпавшая силы из неизбежного распада всего живого. Тварь нависла над хирургом, обдав его невыносимым смрадом тысячелетнего склепа.

— Смертный… — голос божества прозвучал как хруст ломающихся сухих веток. — Ты пришел принести жертву? Ты хочешь вымолить себе лишний год в этом жалком теле?

Тварь потянулась к Змиенко костлявой, облепленной склизким мхом рукой. Пространство вокруг нее вибрировало от мощи. Обычный человек на месте врача уже валялся бы в пыли, захлебываясь собственным ужасом.

Но Трикстер лишь криво усмехнулся. Он чувствовал, как симбиот внутри него довольно заурчал, словно гурман перед изысканным блюдом.

— Вообще-то, — Альфонсо лениво поправил воротник штормовки, глядя прямо в бездну вместо лица монстра, — я пришел провести инспекцию. Твои показатели эффективности, дедуля, крайне низки. Слишком много пафоса, слишком мало реального влияния на метаболизм региона.

Монстр замер. Такого приема он не встречал последние лет пятьсот. Зеленые огни в его глазницах вспыхнули яростью.

— Ты смеешь дерзить богам, прах?! — вопль сущности ударил по ушам физической волной. — Я выпью твой разум и превращу твое тело в удобрение для черных мхов!

Разана бросился вперед, пытаясь раздавить наглеца своей массой. Но Змиенко не шелохнулся. Он лишь мысленно щелкнул тумблером, активируя инфернальный интерфейс.

— Система, — коротко скомандовал москвич. — Режим «Полевой хирургии». Объект — энергетическая паразитарная форма жизни. Приступаем к дезинфекции.

Черная нефть под кожей хирурга взбунтовалась. Сгустки абсолютного мрака вырвались из его ладоней, мгновенно принимая форму длинных, глянцевых игл. Врач сделал молниеносный выпад, уходя от удара божества, и вонзил черные шипы прямо в энергетические узлы твари, которые он отчетливо видел благодаря «Оку».

Бог Гнили взвыл. Его крик был слышен не ушами, а самой душой. Иглы симбиота не просто ранили — они начали жадно выкачивать из него суть, перекачивая ее в Систему.

— Что ты такое?! — прохрипела сущность, пытаясь рассыпаться прахом и ускользнуть в туман.

— Я — твой лечащий врач, — Змий нанес еще один удар, вскрывая центральное ядро монстра. — И у меня для тебя плохие новости: случай неоперабельный. Придется удалять всё целиком.

Начинался не бой, а изысканная, жестокая вивисекция. Хирург кружил вокруг древнего духа, с хирургической точностью отсекая куски его структуры. Каждое касание черных щупалец оставляло в теле Разаны зияющие дыры, которые больше не затягивались. Бог Гнили слабел на глазах, его изумрудная аура таяла, поглощаемая инфернальным даркнетом.

Спустя пять минут всё было кончено. Тварь издала последний, затухающий хрип и рассыпалась кучей гнилых листьев и сухих костей. Желтоватый туман мгновенно развеялся, а в овраг вернулись звуки ночных джунглей.

Перед глазами Альфонсо вспыхнуло золотое, торжественное окно интерфейса.

«Уничтожена высшая энергетическая сущность (Ранг: Падший Бог). Получена Душа Высшего Порядка. Бонус за первичное изъятие: Разблокирован элитный отдел Магазина».

Змиенко обессиленно опустился на алтарный камень, вытирая пот со лба. Сердце колотилось, а в венах всё еще гудел остаточный жар битвы. Он заглянул в свой «кошелек». На счету красовалась единица, но эта единица стоила тысяч обычных людских душ.

— Ну вот, — врач достал папиросу и прикурил ее дрожащими пальцами. — А Поль говорил — сказки. Плохой из тебя аналитик, полковник. Очень плохой.

Он глубоко затянулся, глядя на рассветные лучи, которые начали робко пробиваться сквозь листву. Первый трофей был добыт. Трикстер почувствовал вкус настоящей крови — крови тех, кто считал себя бессмертным. И этот вкус ему определенно понравился. Теперь Мадагаскар стал для него не просто базой, а огромным, переполненным деликатесами супермаркетом, где он был единственным покупателем с неограниченным кредитом доверия.

Альфонсо подхватил саквояж и зашагал в сторону базы. Впереди был длинный рабочий день, отчеты для Москвы и, возможно, еще пара бутылок ямайского рома с киборгом, который даже не подозревал, что его «старые боги» только что пошли на запчасти для советского хирурга.

Глава 8

Бакинский кондиционер в ординаторской надрывно хрипел, выплевывая в комнату потоки ледяного воздуха, но москвичу всё равно было жарко. Внутри, под самыми ребрами, клокотало жгучее, пьянящее чувство абсолютного триумфа. Охота на ночного духа оказалась не просто успешной — она открыла двери туда, куда ни один советский ученый в здравом уме даже не мечтал заглянуть.

Хирург сбросил грязную штормовку прямо на кафельный пол, подошел к массивному холодильнику «ЗИЛ» и достал бутылку минералки. Скрутив крышку, сделал несколько жадных глотков, плеснул остатки ледяной воды себе в лицо и тяжело опустился на дерматиновый диван.

Пора было тратить заработанное.

Трикстер прикрыл глаза и мысленно потянулся к багровому интерфейсу. Система отозвалась мгновенно, радостно разворачивая перед внутренним взором светящиеся списки. В самом верху, там, где раньше висели тяжелые призрачные цепи, теперь приветливо мерцал золотом открытый элитный раздел. На балансе гордо светилась одна-единственная монета, но ее вес ощущался как золотой запас небольшой европейской страны. Душа Падшего Бога.

Врач проигнорировал базовые вкладки с банальным повышением выносливости или покупкой инфернальных клинков. Оружие — удел пехоты. Он был творцом. Его интересовал раздел, посвященный манипуляциям с плотью.

«Теневая Хирургия. Ранг: Высший (Элита). Описание: Позволяет напрямую взаимодействовать с биологической и энергетической структурой цели. Владелец способен перекраивать плоть, исцелять фатальные раны или наносить критические увечья голыми руками, вторгаясь в ауру объекта без использования физических инструментов. Стоимость: 1 Душа Высшего Порядка».

Альфонсо плотоядно облизнул пересохшие губы. Это был не просто навык. Это был прямой путь к тому, чтобы навсегда отказаться от скальпелей, зажимов и многочасовых операций по внедрению изотопов. Прямое, грубое, но хирургически точное вмешательство в саму суть жизни.

— Заверните, — мысленно скомандовал Змий.

Золотая монета на балансе вспыхнула и осыпалась виртуальным пеплом. И в ту же секунду мир внутри ординаторской взорвался агонией.

Если интеграция симбиота ощущалась как влитый в вены кипящий свинец, то сейчас хирург почувствовал, как его собственные кости пропускают через мясорубку. Врач рухнул с дивана на пол, глухо замычав от невыносимой боли. Пальцы на руках скрючились, суставы громко хрустнули, словно ломаясь и срастаясь заново в совершенно иной, чудовищной конфигурации. Черная паутина под кожей запястья вспыхнула ядовитым неоном, разрастаясь, оплетая предплечья и уходя куда-то к шее.

Мужчина катался по зеленому кафелю, стискивая зубы так, что на губах выступила кровь. Система безжалостно переписывала его нейронные связи, адаптируя хрупкий человеческий мозг к управлению силой, способной менять законы биологии. Это была плата за могущество. Дешево такие вещи не даются ни в одной из реальностей.

Пытка длилась минуты три, но москвичу показалось, что он провел в преисподней пару столетий. Когда спазм наконец отпустил, оставив после себя лишь гулкое сердцебиение и лужу липкого холодного пота на полу, Змиенко с трудом перевернулся на спину и уставился в белый потолок.

Дыхание постепенно выравнивалось. Боль ушла, а на ее место хлынула первобытная, кристально чистая мощь.

Альфонсо медленно сел, опираясь на край стола. Тело казалось чужим, пугающе легким и послушным. Он поднял руки и активировал «Око Бездны». Вокруг его тонких, аристократичных пальцев больше не плясало мутное темное марево. Теперь это была концентрированная, острая как бритва энергия, отливающая глубоким фиолетовым светом. Тень, готовая по первой мысли вспороть реальность.

Нужен был тест.

Трикстер перевел взгляд на левую руку, где на ладони красовался свежий, довольно глубокий порез — зацепился за колючую лозу в джунглях, когда уходил с капища. Обычная царапина, которая заживала бы неделю, изрядно мешая работать.

Врач поднес правую руку к ране, не касаясь кожи. Просто погрузил мерцающие фиолетовым светом пальцы в собственную ауру. Это ощущалось странно — словно опустил руку в густой, теплый кисель. Он четко «увидел» поврежденные капилляры, разорванные ткани и микроскопическую грязь.

Легкое мысленное усилие. Никаких швов, никакой перекиси. Теневые жгутики послушно стянули края раны, сплетая клетки воедино, форсируя регенерацию в тысячу раз. Прямо на глазах изумленного хирурга глубокий порез затянулся, оставив после себя лишь тонкую розовую полоску молодой кожи, которая спустя секунду тоже исчезла.

— Твою мать… — искренне, с благоговейным шепотом выдохнул москвич.

Он сжал и разжал кулак. Идеально. Никакого дискомфорта.

Осознание собственных новых возможностей накрыло его с головой. Он больше не зависел от стерильности операционных, не нуждался в громоздком советском оборудовании и запасах медикаментов. С этой силой он мог вырвать сердце из груди врага, не повредив рубашки, или собрать переломанного в кашу человека за несколько минут. Он стал локальным богом плоти в этих забытых всеми джунглях.

Змий тяжело поднялся на ноги, налил себе из графина щедрую порцию коньяка и залпом выпил. Впереди был долгий день. Нужно было принять душ, смыть с себя болотную грязь, переодеться в свежий халат и приготовиться к утренней встрече с Виктором. Бессмертный куратор наверняка уже почувствовал, что энергетический баланс острова дрогнул. Разговор предстоял интересный, но теперь Альфонсо был к нему готов как никогда. Правила игры изменились, и козыри в рукаве хирурга стали смертельно опасными.

Свежезаваренный кофе источал густой, горьковатый аромат, который наконец-то перебил въевшийся в стены ординаторской запах хлорки и кварца. Хирург в белоснежном, хрустящем от крахмала халате колдовал над лабораторной спиртовкой. Огонек лизал пузатые бока старой медной турки, привезенной еще из столицы. Москвич чувствовал себя превосходно. Ночная усталость бесследно испарилась, уступив место ровной, хищной бодрости.

Тяжелая дверь шлюза не зашипела, как обычно, а отъехала в сторону абсолютно бесшумно. Температура в комнате разом рухнула градусов на пять, и пламя спиртовки испуганно дрогнуло.

На пороге возник Виктор. Бессмертный куратор, застегнутый на все пуговицы своего неизменного темного пальто, опирался на трость с серебряным набалдашником. Его выцветшие глаза безошибочно сканировали пространство, цепляясь за едва уловимые изменения в энергетике помещения, а главное — в самом человеке, стоящем у стола.

— Доброе утро, шеф, — Трикстер безмятежно улыбнулся, ловко снимая турку с огня за секунду до того, как темная пена сбежала бы на стол. — Будешь кофе? Настоящий, арабика, контрабанда от залетных пилотов. Черный как смоль и крепкий, прям как твои номенклатурные отчеты.

Крид медленно прошел в комнату, чеканя каждый шаг. Его фигура подавляла, заполняя собой всё свободное пространство зеленого кафельного бункера.

— Вы оставили грязный, смердящий след в эфире этого острова, доктор, — голос начальника звучал сухо и торжественно, словно зачитывал приговор трибунала. — Ночью реальность содрогнулась. Энергетический фон восточного склона обрушился, образовав вакуум. Я полагаю, это ваших рук дело?

Альфонсо небрежно плеснул горячий напиток в граненый стакан, даже не потрудившись достать подстаканник. Раскаленное стекло обжигало пальцы, но благодаря свежим системным настройкам врач почти не чувствовал дискомфорта.

— Вить, ну чего ты начинаешь-то с утра пораньше? — москвич лениво привалился бедром к металлической столешнице, отхлебывая обжигающий кофе. — Нормально же всё. Ну прогулялся я ночью до оврага. Ну прихлопнул там какую-то плесневелую корягу, которая корчила из себя грозу местных папуасов. Делов-то куча! Зато посмотри, как система работает. Песня просто!

Хирург демонстративно пошевелил пальцами свободной руки. Воздух вокруг них едва заметно исказился, подернувшись фиолетовой дымкой «Теневой Хирургии».

Бессмертный брезгливо поморщился, глядя на этот фокус.

— Ваша самонадеянность столь же безгранична, сколь и вульгарна, — холодно отчеканил куратор, останавливаясь в паре метров от подчиненного. — Вы раздавили жука, возомнившего себя божеством на куске грязи посреди океана, и уже готовы примерять терновый венец всемогущества. Этот ваш «Забытый дух» был лишь тенью, мелким паразитом, питающимся страхами дикарей. Уничтожить его — уровень детского сада. Ясли инфернальной иерархии.

— Да ладно тебе прибедняться, — Змий рассмеялся, звонко и искренне. — Нормальный был дед, фактурный. Вонючий, правда, как старый валенок, но для старта — самое то. Главное, что касса пополнилась, и товар в магазине оказался качественным. Я теперь могу аппендицит через ухо вырезать, не испачкав перчаток. Разве не ради этого мы тут изотопы жжем?

Начальник тяжело оперся на трость. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на снисхождение древнего хищника к неразумному щенку, который впервые поймал мышь и теперь громко лает на луну.

— Вы получили инструмент, а не мастерство, Змиенко, — веско произнес Виктор. — Магазин дал вам скальпель, но не научил им резать ткань вечности. Вы поглотили замшелого болотного духа и решили, что готовы к настоящей охоте? Настоящие боги и демоны высшего порядка не станут ждать, пока вы нарисуете кровью круги на камнях. Они разорвут вашу душу на кванты быстрее, чем вы успеете моргнуть. Ваше новое зрение и теневые фокусы не спасут от сущности, которая способна силой мысли схлопнуть солнце.

Врач допил кофе, со стуком поставив пустой стакан на стол. Его фиалковые глаза сузились, а былая расслабленность мгновенно испарилась, уступив место холодной расчетливости.

— Я всё понимаю, шеф, — голос москвича потерял дурашливые интонации, став жестким и собранным. — Никто не собирается лезть с голой пяткой на шашку. Мне нужна масса. Нужен объем обычных, дешевых душ для прокачки резистов и физики. Без хорошей брони и скорости моя теневая хирургия — просто красивый фокус для цирка шапито.

Альфонсо достал папиросу и прикурил, выпуская дым в сторону вытяжки.

— У меня уже есть план, как забить этот инфернальный кошелек до краев, — добавил трикстер, плотоядно улыбнувшись. — Причем сделать это так, чтобы Москва нам еще и премию выписала за перевыполнение плана по полевым испытаниям.

Куратор слегка склонил голову набок, оценивая смену настроения подчиненного.

— Опять ваши игры с диктатором? — голос древнего существа оставался ровным, но в нем проскользнула нотка аналитического интереса.

— Именно, — кивнул хирург. — Полковник заскучал. Парни в его гарнизоне жиреют от безделья и рома. А на юге острова, как говорят разведчики, окопался очень крупный лагерь повстанцев. Самое время проверить наши новые стимуляторы агрессии в реальном бою, не находишь? Мбаса получит свою маленькую победоносную войну, Центр получит блестящие графики испытаний... а я соберу такой урожай, что Система лопнет от переедания.

Крид развернулся к выходу. Черное сукно его пальто взметнулось, словно крылья гигантской хищной птицы.

— Отдел одобряет полевые испытания, — сухо бросил бессмертный через плечо, останавливаясь у самого шлюза. — Но помните, доктор: чем больше вы черпаете из этого даркнета, тем заметнее становитесь для тех, кто сидит на вершине пищевой цепи. Не подавитесь своим урожаем.

Гермодверь бесшумно закрылась, отсекая ледяной холод. Врач остался один. Он затянулся едким табачным дымом, чувствуя, как черная паутина под кожей предвкушающе пульсирует. Предупреждение начальства было логичным, но отступать Змий не собирался. Пора было навестить киборга и предложить ему сафари, от которого тот просто не сможет отказаться.

Широкая веранда губернаторской резиденции утопала в утренней духоте, но былого философского умиротворения здесь не наблюдалось. Органическая часть тела диктатора отчаянно бунтовала против вчерашних возлияний. Полковник восседал в своем плетеном кресле, тяжело уронив голову на массивные ладони.

Клац-ш-ш. Клац-ш-ш.

Плутониевое сердце работало как швейцарские часы, методично и безжалостно разгоняя отравленную алкоголем кровь по венам. Этот идеальный индустриальный ритм сейчас явно причинял вождю почти физическую боль, резонируя в раскалывающемся черепе.

Змий поднялся по терракотовым ступеням упругим, почти кошачьим шагом. На враче были легкие светлые брюки и неизменная льняная рубашка с закатанными рукавами. Он выглядел до неприличия бодрым и свежим, словно только что вернулся с курорта, а не провел ночь, расчленяя местное божество голыми руками.

— Здарова, вождь, — москвич плюхнулся в соседнее кресло, закинув ногу на ногу. — Чего такой помятый? Никак муза покинула, прихватив с собой остатки здоровья?

Мбаса медленно, со скрипом поднял голову. Его глаза без белков казались сейчас двумя мутными провалами в преисподнюю.

— Доктор… — хрипло простонал африканец. — Моя печень готова объявить независимость и отделиться от республики. Этот твой насос колотит так, что зубы крошатся. Сделай с этим что-нибудь, или я прикажу расстрелять повара за плохую закуску.

Трикстер весело хмыкнул, открыл свой старый медицинский саквояж и достал заранее приготовленную мензурку с мутноватой желтой жидкостью.

— Держи. Фирменный коктейль от похмелья из закромов московских вытрезвителей, — хирург протянул стекло киборгу. — Магнезия, глюкоза и пара секретных советских компонентов. На вкус как машинное масло пополам с лимоном, но на ноги ставит даже мумий. Пей залпом.

Диктатор подозрительно принюхался, поморщился, но послушно опрокинул мензурку в рот. Его лицо исказила гримаса неподдельного отвращения. Огромная туша содрогнулась, шумно выдыхая воздух. Однако спустя минуту дыхание бывшего полковника выровнялось, а напряженные плечи заметно расслабились.

— Жить будешь, — констатировал Ал, закуривая папиросу и выпуская дым в потолок. — Слушай, Поль, давай по чесноку. Твои орлы в гарнизоне совсем скисли. Жрут от пуза, глушат ром и пристают к прачкам. Они уже не армия, а сборище вооруженных туристов.

Мбаса тяжело откинулся на спинку кресла, задумчиво массируя виски. Лекарство действительно работало, возвращая ясность мыслей.

— Им не с кем воевать, Альфонсо. Остров под моим каблуком. Мелкие шайки по джунглям бегают, но это так, крысиная возня. Для поддержания формы хватает пары расстрелов в месяц.

— Ошибаешься, — москвич подался вперед, смахнув пепел прямо на пол. — Разведка донесла Виктору интересные бумажки. На юге, в квадрате Д-14, окопался очень серьезный лагерь повстанцев. Не кучка оборванцев с копьями, а нормально организованная база. Оружие, наемники, склады. Самое то, чтобы стряхнуть жирок с твоей гвардии.

Киборг перевел тяжелый взгляд на собеседника. В его голосе прорезались властные нотки правителя, почуявшего запах пороха.

— И с каких это пор столичный хирург лезет в тактику боевых действий? Тебе своих подопытных в зеленом подвале мало?

— Мне нужна статистика, Поль, — соврал врач так легко и искренне, что сам почти поверил в свои слова. — Москва прислала новую партию боевых биостимуляторов. Препарат «Авангард-3». Блокирует рецепторы страха, ускоряет рефлексы, делает из обычного солдата машину для убийства на пару часов. Мне нужно обкатать эту дурь в реальных боевых условиях, с нормальным сопротивлением. Лабораторные тесты — это туфта. Мне нужно мясо и кровь.

Змиенко сделал паузу, виртуозно играя на тщеславии диктатора.

— Центр дал добро на полевые испытания. Мы обеспечиваем твоих парней стимуляторами, а ты получаешь идеальную, быструю зачистку южного сектора. Маленькая, эффектная и абсолютно победоносная война. Прокатимся на вертушках, подышим свежим воздухом, посмотрим на красивый фейерверк. Порадуем начальство красивыми отчетами. Ну как, в деле?

Африканец задумчиво потер багровый шов на груди. Предложение звучало чертовски заманчиво. Сидеть на веранде и писать стихи ему уже порядком наскучило, а перспектива посмотреть, как его армия рвет врагов под советским допингом, будоражила старые инстинкты полевого командира.

— Авангард-3, говоришь? — Мбаса хищно оскалился, обнажив крепкие белые зубы. Похмелье окончательно отступило перед предвкушением бойни. — Звучит как название для нового трактора. Ладно, доктор. Уболтал. Поднимай своих химиков, пусть готовят шприцы. Завтра на рассвете я подниму две роты элитного спецназа. Покажем этим южным крысам, что такое настоящая эволюция.

Ал удовлетворенно кивнул и откинулся в кресле. Всё складывалось идеально. Диктатор предвкушал тактический триумф, Москва ждала графики испытаний нового препарата, а сам инфернальный хирург готовился к самой масштабной жатве в своей жизни.

Сотни свежих, мечущихся в панике и агонии душ. Целое поле несобранной валюты, которая вот-вот польется в его личный кошелек. Трикстер посмотрел на свою руку, где под кожей лениво и сыто перекатывалась черная нефть симбиота. Охота обещала быть на редкость продуктивной.

Рев тяжелых винтов Ми-8, выкрашенного в матовый камуфляж, закладывал уши. Вертолет шел низко, едва не цепляя брюхом густые кроны деревьев, чтобы не засветиться на стареньких радарах южан. В десантном отсеке густо пахло авиационным керосином, оружейной смазкой и едким, кислым потом десятков разгоряченных тел.

Гвардейцы диктатора сидели на откидных скамьях, вцепившись побелевшими пальцами в свои АКМы. Препарат «Авангард-3» уже начал действовать. Зрачки бойцов расширились, полностью затопив радужку черным, мышцы мелко подрагивали, а на лицах застыло жутковатое, хищное предвкушение. Страх исчез, уступив место химически синтезированной ярости.

Врач сидел у самого иллюминатора, закинув ногу на ногу, абсолютно расслабленный. На фоне вооруженных до зубов, измазанных маскировочной сажей головорезов, москвич в своем ослепительно белом, отутюженном халате выглядел сюрреалистично. Словно ангел смерти, случайно залетевший на чужую грязную войну.

— Доктор! — перекрикивая шум моторов, гаркнул командир отряда, здоровенный сержант со шрамом через всю щеку. — Вам бы броник накинуть! Там внизу не тир будет, а настоящая мясорубка!

— Броня сковывает движения, сержант! — весело отозвался Змий, поправляя медицинский саквояж на коленях. — Моя задача — спасать ваши задницы, если пулю словите, а не ползать по грязи. Работайте чисто, и мне не придется марать перчатки!

Вертушка резко заложила вираж и зависла над обширной поляной, скрытой в складках южного ущелья. Внизу замелькали брезентовые палатки, вышки часовых и фигурки людей, в панике разбегающихся от шквального ветра, поднятого лопастями.

Спецназ посыпался по канатам вниз. Защелкали затворы. И тут же ущелье потонуло в оглушительном грохоте автоматных очередей. Бойня началась.

Стимуляторы Двадцать восьмого отдела отработали на все двести процентов. Солдаты Мбасы не прятались за укрытиями, не ложились под ответным огнем. Они шли вперед живой волной, сметая всё на своем пути. Боль и инстинкт самосохранения были заботливо отключены химией. Южане пытались отстреливаться, но их редкие очереди вязли в этом бешеном, нечеловеческом напоре.

Пилот мастерски посадил вертолет на очищенный от врагов пятачок. Альфонсо неторопливо спустился по металлическому трапу, вдыхая густой, сизый дым горящих палаток. Вокруг творился первобытный хаос. Громко кричали раненые, рвались гранаты, трещали подожженные постройки.

Трикстер активировал «Око Бездны» и спокойно, прогулочным шагом направился прямо в центр этого кровавого ада. Мир преобразился. Дым и пыль стали прозрачными, а всё внимание хирурга приковал к себе невероятный, фантастический урожай.

Над разорванными, прошитыми пулями телами повстанцев уже начали подниматься призрачные, серые дымки угасающих душ. Они метались, словно оторванные от земли воздушные шарики, готовые вот-вот раствориться в тропическом воздухе.

— Ну что, господа, — пробормотал москвич, хищно улыбаясь. — Начнем диспансеризацию.

Он подошел к первому убитому. С виду — идеальная картина самоотверженного полкового эскулапа. Доктор опустился на одно колено, деловито прижал пальцы к шее лежащего в грязи бунтовщика, делая вид, что проверяет пульс. Никто из пробегающих мимо одурманенных гвардейцев не видел, как черная паутина под кожей белоснежного запястья вспыхнула багровым светом.

Полупрозрачная искра мгновенно втянулась в руку.

«Баланс: 1».

Хирург выпрямился, отряхнул колено и пошел дальше. Следующий клиент — тяжелораненый пулеметчик, захлебывающийся кровью возле разбитого дота. Змиенко сочувственно покачал головой, достал из саквояжа пустой шприц и сделал вид, что вкалывает обезболивающее. Ладонь легла на влажный лоб умирающего. Мгновение — и тело обмякло навсегда, а счетчик системы радостно звякнул.

«Баланс: 2».

Это была самая циничная прогулка в его жизни. Гениальный ученый скользил сквозь перестрелку, словно заговоренный. Пули свистели в метре от его лица, срезая ветки с пальм, но инфернальные рефлексы и феноменальное чутье позволяли ему идти там, где смерть собирала свою дань, ни разу не споткнувшись. Творец больше не был просто зрителем. Он стал сборщиком налогов в этом зеленом филиале преисподней.

Десять. Двадцать. Сорок.

Искры летели в его ладони, как железная стружка к мощному магниту. Черный симбиот внутри урчал от удовольствия, переваривая чужие жизни и конвертируя их в звонкую монету даркнета. Змий чувствовал, как его распирает от кипящей энергии. Каждая поглощенная душа делала его сильнее, острее, быстрее.

Очередная брезентовая палатка вспыхнула от удачно брошенной зажигательной гранаты. Оттуда, надрывно кашляя и зло матерясь, вывалился высокий, крепко сбитый мужчина в выцветшем натовском камуфляже, совершенно не похожий на местных оборванцев. В руках незнакомец сжимал тяжелый трофейный кольт.

Москвич остановился, с неподдельным интересом разглядывая ауру этого экземпляра. Густая, грязно-бордовая энергетика матерого профессионала, привыкшего убивать. Идеальный, сочный деликатес, который грех было упускать в такой суматохе. Врач небрежно закинул саквояж на плечо и двинулся прямо навстречу наемнику, готовый испытать свою новую, баснословно дорогую игрушку в деле.

Наемник закашлялся, сплевывая на выжженную землю вязкую от сажи слюну. Он вскинул тяжелый армейский «Кольт», целясь прямо в грудь невозмутимо шагающему навстречу человеку в белом халате.

— Стоять, блядь! — прохрипел чужак с едва уловимым, грассирующим акцентом, выдающим в нем бывшего завсегдатая Иностранного легиона. — Еще шаг, лепила, и я проделаю в тебе дыру размером с кулак! Какого хера здесь происходит?!

Хирург послушно остановился в паре метров от ствола. Вокруг них продолжала кипеть бойня, но здесь, в эпицентре пожара, образовался странный вакуум тишины.

— Спокойно, Пьер. Или как там тебя мама в Провансе называла? — Трикстер миролюбиво развел руками. — Я просто местный терапевт. Делаю плановый обход. А ты, судя по одышке и тремору рук, остро нуждаешься в консультации специалиста.

Француз зло оскалился, не опуская пистолета. Глаза наемника лихорадочно бегали, оценивая обстановку. Его подопечные, которых он тренировал долгие месяцы, сейчас превращались в кровавый фарш под гусеницами одурманенной гвардии диктатора.

— Ты че, сука, самый умный? — выплюнул инструктор, нервно передернув затвор. — Эти макаки обдолбанные... Они же боли вообще не чувствуют! Что вы им вкололи, гниды советские? Я из вас всю душу вытрясу, когда мои ребята с севера подойдут!

— Никто никуда не подойдет, друг мой, — врач сочувственно покачал головой, делая медленный, плавный шаг вперед. — Твои ребята сейчас радостно удобряют местную флору. А насчет души... это ты очень удачно упомянул.

Наемник напрягся, палец лег на спусковой крючок.

— Я сказал — ни с места, нахуй! Я пущу тебе пулю в колено, ублюдок, а потом заставлю жрать собственные бинты!

Но москвич уже не слушал. Он активировал свой элитный навык. Правая ладонь едва заметно окуталась густой фиолетовой дымкой «Теневой Хирургии». Змий смотрел не на дуло пистолета, а сквозь грудную клетку француза, в сплетение нервных узлов и пульсирующих вен, щедро подсвеченных «Оком Бездны».

— Знаешь, в чем главная проблема классической медицины? — задумчиво произнес Ал, полностью игнорируя направленный на него ствол и делая еще один шаг, сокращая дистанцию до минимума. — Она слишком грязная. Кровь, разрезы, долгий период реабилитации... Сплошная антисанитария.

Француз рявкнул отборное ругательство и нажал на спуск.

Но рефлексы инфернального хищника, щедро прокачанные десятками только что поглощенных искр, сработали быстрее. Хирург неуловимым движением сместился с линии огня. Пуля со свистом прошила воздух в миллиметре от его уха, а в следующую секунду рука в ослепительно белом рукаве метнулась к груди стрелка.

Фиолетовые тени на пальцах Змиенко легко, как сквозь теплое желе, прошли сквозь плотный брезент камуфляжа, кожу и ребра наемника, не оставив на теле ни единой царапины. Чужак изумленно распахнул глаза, поперхнувшись воздухом. Он не чувствовал боли — только ледяной, парализующий холод где-то глубоко внутри.

Врач нащупал блуждающий нерв и синусовый узел сердца прямо в энергетической матрице противника.

— А передовая инфернальная наука, — ласково прошептал москвич прямо в лицо застывшему легионеру, — позволяет лечить пациента абсолютно бескровно. Щелк — и все проблемы исчезают.

Трикстер сделал легкое, почти элегантное движение призрачными пальцами, наглухо блокируя нервные импульсы.

Сердце француза остановилось мгновенно. Тяжелый «Кольт» выпал из разжавшихся пальцев, глухо стукнувшись о землю. Инструктор рухнул на колени, глядя на улыбающегося доктора стекленеющим взглядом, а затем замертво уткнулся лицом в грязь. Ни капли крови. Никакой агонии. Идеальное, клинически чистое убийство.

Над телом убитого тут же взвилась густая, плотная дымка — темная, насыщенная энергетика человека, забравшего на своем веку не один десяток жизней. Система радостно заурчала, втягивая этот деликатес в свой бездонный кошелек.

«Баланс пополнен. Получена душа высокого качества».

Альфонсо вытащил руку из ауры мертвеца, отряхнул невидимую пылинку с лацкана халата и довольно хмыкнул. Элитный товар из даркнета стоил каждой потраченной монеты. Теневая хирургия работала безупречно, превращая его в совершенное, не оставляющее никаких улик оружие.

Окинув удовлетворенным взглядом догорающий лагерь, где гвардейцы Мбасы уже добивали последних раненых, врач развернулся и неспешно зашагал обратно к вертолету. Жатва удалась на славу. Карман был набит до отказа, и теперь пришло время всерьез инвестировать эту прибыль в собственную безопасность. Бессмертному куратору в драповом пальто скоро придется очень сильно удивиться.

Обратный путь на базу прошел в густом, тяжелом молчании. В десантном отсеке Ми-8 воняло пороховой гарью, запекшейся кровью и кислым адреналиновым потом. Гвардейцы Мбасы, отходящие от бешеного действия «Авангарда-3», клевали носами, тупо уставившись в рифленый металлический пол. Их трясло от жесточайшего химического похмелья, но задачу свою они выполнили блестяще. Лагерь южан перестал существовать.

Врач сидел у иллюминатора, задумчиво разглядывая проносящиеся внизу зеленые волны джунглей. На его безупречном белом халате не было ни единого пятнышка грязи, ни одной капли чужой крови. Внешне москвич казался уставшим полковым эскулапом, возвращающимся с тяжелой смены. Но внутри у Трикстера бушевал настоящий инфернальный шторм. Баланс Системы ломился от собранной жатвы. Десятки обычных душ и парочка весьма сочных, качественных искр от таких профессионалов, как тот французский инструктор, жгли виртуальный карман, требуя немедленной реализации.

Вертушка грузно плюхнулась на бетонку аэродрома. Ал не стал дожидаться, пока солдаты выгрузят раненых. Быстро спустившись по трапу, хирург кивнул дежурному офицеру и целенаправленно зашагал в сторону своего зеленого кафельного бункера. Сейчас ему как никогда требовалось одиночество.

Тяжелая гермодверь ординаторской с сытым шипением отсекла влажный экваториальный зной. Бакинский кондиционер привычно загудел, обдавая лицо спасительной прохладой. Змий бросил саквояж на дерматиновый диван, щелкнул замком, запираясь изнутри, и подошел к умывальнику. Ледяная вода из-под крана немного остудила пылающую кожу.

Мужчина оперся руками о края фаянсовой раковины и поднял взгляд на свое отражение в зеркале. Оттуда на него смотрел лощеный столичный светило с пронзительными фиалковыми глазами. Аккуратная укладка, волевой подбородок. Идеальная маска советского ученого.

— Пора менять начинку, — тихо произнес москвич своему отражению.

Мысленное усилие — и багровые буквы интерфейса привычно выжглись на сетчатке. Инфернальный магазин услужливо распахнул свои витрины. Охотник начал методично и хладнокровно спускать заработанный капитал, готовя тело к неизбежному столкновению с вечностью.

«Приобретен пассивный навык: Костяная вязь. Ранг: Средний. Укрепляет скелет в три раза, делая кости прочнее авиационного алюминия. Стоимость: 25 душ».

Тело пронзила короткая, но мощная судорога. Внутри словно провернули десятки ржавых сверл, вгоняя их прямо в суставы. Врач глухо зарычал, вцепившись пальцами в раковину так, что толстый фаянс жалобно хрустнул и дал мелкую паутину трещин. Боль ушла так же быстро, как и появилась, оставив после себя ощущение невероятной, монолитной тяжести в каждой конечности.

«Приобретен пассивный навык: Кровь Василиска. Ранг: Высокий. Обеспечивает стопроцентную резистентность к органическим и синтетическим ядам, токсинам и кислотам. Стоимость: 40 душ».

В венах словно плеснули жидкого азота. Сердце сбилось с ритма, пропустив удар, а затем заработало с новой, пугающей мощью, прогоняя по сосудам измененную, насыщенную инфернальной химией плазму. Теперь никакие хитроумные бинарные смеси из запасов Двадцать восьмого отдела не представляли для него угрозы. Куратор любил травить подчиненных ради забавы — что ж, теперь этот фокус не пройдет.

Ал тяжело дышал, наблюдая, как тает колоссальный счет. Но останавливаться было рано. Обычные пули и яды — это для смертных. Виктор Крид играл в совершенно другой лиге.

«Приобретен навык: Покров Бездны. Ранг: Высокий. Плотная энергетическая аура, способная гасить кинетический урон, поглощать магические удары и скрывать истинный потенциал носителя от чужого восприятия. Стоимость: 65 душ».

Пространство вокруг хирурга ощутимо дрогнуло. Невидимая, но осязаемая пленка холодного мрака окутала его с ног до головы, мгновенно впитываясь под кожу. Это был идеальный камуфляж и абсолютный бронежилет в одном флаконе. Теперь даже древние хищники не смогут сходу просканировать чужую ауру и понять, с кем именно имеют дело.

Счетчик Системы обнулился, удовлетворенно мигнув на прощание.

Трикстер выпрямился. Одежда промокла от пота, мышцы гудели от чудовищных перегрузок ускоренной эволюции, но в голове царила кристальная, звенящая ясность. Он снова посмотрел в зеркало.

Внешне ничего не изменилось. Тот же белый халат, те же фиалковые глаза. Но теперь это была лишь красивая, безупречная голограмма. Под тонким слоем человеческой плоти билось холодное, математически точное сердце высшего инфернального хищника. Смертный врач окончательно перестал существовать, уступив место существу, которое само диктует правила выживания.

Змиенко достал из кармана портсигар, чиркнул спичкой и с наслаждением затянулся. Подготовка к главной партии завершилась. Доска расставлена, фигуры заняли свои места. Осталось лишь выбрать правильный момент, чтобы нанести бессмертному начальству визит вежливости и проверить, насколько прочна хваленая вечность на самом деле.

Глава 9

Ржавые петли внешних ворот базы натужно скрипнули, впуская внутрь густую, раскаленную пыль и нестройный гул человеческой толпы. Дежурный взвод гвардейцев, нервно сжимая автоматы, выстроился в жидкую цепь. Солдаты недоуменно переглядывались. Приказ главного врача пустить гражданских аборигенов на внутреннюю территорию секретного объекта звучал как чистой воды безумие, но спорить с человеком, который регулярно копается во внутренностях самого диктатора, никто не рискнул.

Толпа местных хлынула на выжженную бетонку. Это была не армия и не бунтовщики. Сюда, прослышав о «чудесном белом докторе», притащились те, кому уже нечего было терять. Калеки на самодельных деревянных костылях, слепые старики, которых вели за руки истощенные подростки, женщины, прижимающие к груди угасающих от лихорадки младенцев. Воздух над аэродромом мгновенно пропитался тяжелым запахом немытых тел, гниющих ран и глубокой, первобытной безысходности.

Хирург вышел на крыльцо медицинского блока неспешно, как кинозвезда на ковровую дорожку. Ослепительно белый, накрахмаленный халат сидел безупречно. Врач окинул взглядом колышущееся море человеческого отчаяния и благостно, почти свято улыбнулся. Роль тропического мессии оказалась на удивление приятной.

— Пропускайте по одному, — негромко бросил Змий стоящему рядом потному сержанту. — И без резких движений стволами. Мы здесь гуманизм несем, а не карательную операцию проводим.

Первой к ступеням подтолкнули худую, изможденную женщину. Она рухнула на колени, протягивая вперед грязный сверток из пальмовых листьев. Внутри тихо, со свистом хрипел мальчишка лет семи. Его правая нога представляла собой жуткое, распухшее месиво из сломанных костей и застарелого гноя — последствия неудачного падения с дерева. Обычный полевой медик просто отпилил бы конечность ржавой ножовкой, щедро залив культю казенным спиртом.

Москвич спустился на одну ступеньку. Никакого осмотра, никаких стерильных перчаток и скальпелей. Трикстер просто положил раскрытую ладонь прямо на воспаленную, горячую кожу ребенка.

Для толпы это выглядело как жест высшего милосердия. Но под покровом физического мира тонкие пальцы Альфонсо окутались густой фиолетовой дымкой «Теневой Хирургии». Незримые щупальца проникли сквозь плоть, намертво схватив раздробленные осколки костей. Легкое мысленное усилие — и Система послушно перекроила живую материю. Врач буквально силой сдвинул ткани, выжег некроз и запустил форсированную регенерацию, оплачивая этот фокус мизерной долей своей системной выносливости.

Мальчишка судорожно выдохнул. Опухоль спала на глазах, багровый цвет кожи сменился здоровым смуглым оттенком. Ребенок неуверенно пошевелил пальцами целой ноги, а затем, под изумленный, коллективный вздох толпы, самостоятельно встал на бетон.

— Великий лоа! — истошно закричала мать, падая лицом в пыль и целуя начищенные ботинки столичного светилы. — Добрый дух снизошел к нам!

По толпе прокатился гул благоговейного ужаса, мгновенно сменившийся фанатичным экстазом. Гвардейцы опустили автоматы, крестясь и бормоча защитные заклинания на местных диалектах. Строгая атеистическая советская наука в глазах этих людей только что потерпела сокрушительное поражение, уступив место настоящему, живому божеству во плоти.

А новоявленный бог лишь снисходительно кивал, продолжая свой обход. Он творил чудеса щедро, играючи. Снимал катаракту небрежным касанием пальцев, заставлял моментально срастаться порванные сухожилия, вытягивал из груди стариков застарелую чахотку. Слава о нем росла с каждой минутой, превращая секретный военный бункер Двадцать восьмого отдела в место абсолютного религиозного паломничества.

Но у этой показушной благотворительности была и другая, бесконечно темная сторона.

Врач подошел к самодельным носилкам из жердей, на которых лежал глубокий, высохший старик. Тело бедолаги почти полностью покрыли черные язвы тяжелой тропической инфекции. Жить ему оставалось от силы час-другой. Змиенко сочувственно покачал головой и мягко положил руку на пылающий лоб умирающего.

— Спи спокойно, отец, — тихо, очень по-доброму произнес москвич, глядя прямо в мутные, затухающие глаза. — Твои мучения окончены. Иди к предкам.

Вместо исцеляющих фиолетовых нитей, черная паутина симбиота под кожей запястья жадно и хищно вспыхнула. Невидимая искра жизни, готовая вот-вот покинуть изношенное тело, была безжалостно вырвана и втянута в бездонный инфернальный кошелек. Старик с облегчением выдохнул и обмяк навсегда.

Толпа скорбно, но с глубоким пониманием загудела. Никто даже на секунду не усомнился в милосердии спасителя. Если великий дух забрал человека в свои чертоги — значит, так было нужно. Значит, подарил легкую и безболезненную смерть, избавив от агонии.

Трикстер выпрямился, искусно пряча холодную ухмылку за маской вселенской скорби. Багровый интерфейс на границе зрения радостно звякнул, фиксируя очередное пополнение баланса. Идеальная, безупречная схема. Он купался в слепой, фанатичной любви аборигенов, виртуозно играл роль непогрешимой матери Терезы, а под шумок расчетливо и методично пылесосил души тех, кого намеренно списывал в утиль, экономя силы.

Мадагаскар сам, на коленях, нес ему свою веру и свои жизни. И столичный хирург был готов выпить эти подношения до последней капли, превратив целый остров в свой личный, бесперебойный генератор инфернальной валюты.

Вечерняя прохлада на веранде губернаторской резиденции казалась густой и бархатной, как выдержанный ямайский ром, плескавшийся в хрустальных бокалах. После триумфальной зачистки южного сектора полковник Мбаса пребывал в состоянии благостного, сытого умиротворения. Диктатор скинул тяжелые армейские ботинки и теперь лениво покачивал босой ногой в такт тягучей джазовой мелодии, доносившейся из старого патефона.

Клац-ш-ш. Клац-ш-ш.

Плутониевый насос в груди киборга работал ровно, без надрыва, отмеряя секунды абсолютной островной власти.

Змиенко сидел напротив, глубоко затянувшись папиросой. Врач наблюдал за африканцем сквозь сизую дымку, и его фиалковые глаза слегка щурились от нескрываемой, едкой иронии.

— Хорошо сидим, Поль, — лениво протянул москвич, сбрасывая пепел в массивную медную пепельницу. — Ты прямо светишься. Как дворовый кот, который наконец-то сожрал последнюю мышь в старом амбаре и теперь мнит себя царем зверей.

Африканец довольно хмыкнул, перекатывая кубинскую сигару из одного угла рта в другой, совершенно не обидевшись на сравнение.

— Остров чист, доктор. Южане размазаны по джунглям тонким слоем, их лагеря догорают. Моя гвардия доказала, что она лучшая, а твоя химия работает безотказно. Я теперь полноправный, единоличный хозяин. Могу позволить себе немного расслабиться и послушать хорошую музыку.

— Хозяин чего? — Трикстер насмешливо приподнял бровь, делая неспешный глоток из бокала. — Этого куска пемзы, торчащего посреди океана?

Мбаса нахмурился. Его басовитый смешок мгновенно оборвался, а багровая аура, которую хирург теперь прекрасно чувствовал даже без полной активации инфернального зрения, недовольно всколыхнулась.

— Осторожнее на поворотах, Альфонсо. Этот «кусок пемзы» — независимое государство. И я здесь царь, судья и бог в одном флаконе.

— Да брось, — Ал звонко рассмеялся, подавшись вперед и уперев локти в колени. — Какой ты бог, Поль? Ты председатель колхоза. Очень сурового, вооруженного до зубов, но всё-таки колхоза. У тебя в груди бьется атомное сердце. В венах твоих солдат течет передовая советская наука. А ты сидишь на веранде, радуешься победе над кучкой оборванцев с ржавыми винтовками и слушаешь заезженный джаз. Тебе самому-то не смешно?

Бывший полковник подался вперед, так что плетеное кресло под массивной тушей жалобно заскрипело. Иллюзия мирного, дружеского вечера треснула по швам.

— К чему ты клонишь, столичный умник? — прорычал диктатор. — Думаешь, раз пришил мне эту тикающую железяку и дал моим парням пару шприцев с допингом, можешь учить меня править?

— Я предлагаю тебе посмотреть чуть дальше собственного носа, — Змий изящно взмахнул рукой с зажатой в пальцах папиросой, указывая куда-то во тьму, за невидимый отсюда горизонт океана. — Там, за проливом, лежит настоящий материк. Африка. Огромный, жирный, раздираемый мелкими царьками континент. Миллионы людей, алмазные копи, урановые рудники. Целая империя, которая только и ждет, когда придет кто-то по-настоящему сильный и заберет её себе.

Хирург говорил негромко, но в его низком голосе звучала гипнотическая, обволакивающая сила. Он виртуозно, с садистским удовольствием дергал за ниточки раздутого эго правителя, вплетая в свои слова яд чистейших амбиций.

— Мадагаскар — это песочница, Поль. Тесная, душная детская песочница. Ты перерос её в тот самый момент, когда очнулся на моем зеленом кафельном столе. Настоящий император не прячется на островах, довольствуясь бананами и ромом. Он берет материки. С твоей обновленной, не знающей страха армией и моими стимуляторами мы можем пройти по этой Африке железным катком. Ты впишешь свое имя в историю золотыми буквами, а не останешься мелкой сноской в справочнике по географии для пятого класса.

Мбаса молчал. Атомное сердце застучало чуть быстрее, выдавая внутреннее напряжение. Идея была безумной, наглой, граничащей с геополитическим самоубийством, но она попадала точно в болезненную цель. Африканец всю жизнь убивал конкурентов ради власти над этим куском суши, а теперь этот наглый русский всего парой обидных фраз обесценил его триумф, предложив взамен нечто настолько колоссальное, что захватывало дух.

— Материк — это не кучка мятежников в джунглях, — наконец глухо, с нескрываемым сомнением пророкотал киборг. — Там регулярные армии. Танки. Авиация и наемники со всего мира, которых спонсируют западные корпорации. Чтобы взять континент, одной роты обдолбанных спецназовцев не хватит. Мы захлебнемся кровью на первом же пляже.

Москвич победно улыбнулся и вальяжно откинулся обратно на спинку кресла. Наживка была проглочена целиком. Вождь уже не отрицал саму безумную идею вторжения — он начал просчитывать её тактическую логистику. А это означало, что глобальная, чудовищная мясорубка, жизненно необходимая доктору для прокачки инфернального даркнета, стала лишь вопросом времени.

Смертный правитель мечтал о территориях и власти, но он даже не догадывался, что для сидящего напротив человека весь этот грядущий пожар континентальной войны был лишь способом собрать богатый урожай чужих душ.

— Танки, говоришь? Регулярные армии? — Змиенко весело фыркнул, выуживая из бокала кубик подтаявшего льда. — Поль, ну ты как ребенок, честное слово. Мы же не в сорок пятом на Берлин идем, чтобы танковые клинья рисовать на картах. На хрена нам эти железные коробки в джунглях?

Диктатор Мадагаскара тяжело оперся локтями о стеклянный столик. Его лицо стало по-военному жестким и собранным. Иллюзия расслабленного вечера окончательно испарилась, уступив место сухой штабной прагматике.

— Ты не понимаешь, во что предлагаешь ввязаться, лепила столичный, — глухо прорычал африканец. — Одно дело гонять оборванцев по местным болотам, и совсем другое — лезть на материк. Там на побережье сидят серьезные парни. Наемники из ЮАР, французский легион, бельгийцы. У них артиллерия, пулеметные гнезда, авиаподдержка. У меня десять тысяч активных штыков. Высадимся на пляж — и нас просто смешают с песком еще до того, как первая рота успеет перезарядиться.

— Десять тысяч — это мало. Катастрофически мало, — согласился москвич, небрежно откидываясь в кресле. — Но это если воевать по старинке, в лоб. А мы будем воевать грязно, Поль. Очень грязно.

Врач подался вперед, и его фиалковые глаза блеснули холодным, расчетливым азартом.

— Забудь про артиллерию. Зачем тебе пушки, если у тебя есть Двадцать восьмой отдел? Твои парни сегодня попробовали «Авангард-3». Это так, пробник. Детская микстура от кашля. К началу операции я сварю для твоей гвардии четвертое поколение. Они не просто забудут про страх — они будут бежать быстрее гепардов, видеть в темноте и рвать вражеские глотки голыми зубами даже с простреленными легкими.

Мбаса молча слушал. Его плутониевое сердце отбивало ровный такт, но в пустых глазах киборга разгорался жадный огонь.

— И это еще не всё, — Змий понизил голос до вкрадчивого шепота, виртуозно играя на самых темных струнах души диктатора. — У меня в зеленом бункере пылятся такие штаммы, от которых женевские конвенции свернутся в трубочку и сгорят от стыда. Пара неприметных стеклянных ампул в водопровод любого портового города — и на следующее утро гарнизон сам откроет нам ворота, пуская кровавые слюни и умоляя о пуле в лоб. Мы вырежем их береговую оборону как слепых котят. Без единого выстрела артиллерии.

Вождь откинулся на спинку плетеного кресла. Он шумно втянул носом влажный тропический воздух, словно уже чуял запах грядущих пожарищ.

— Пустить заразу на материк? — Полковник недоверчиво хмыкнул. — Твой куратор в драповом пальто яйца тебе не оторвет за такую самодеятельность? Москва же любит играть в миротворцев на международной арене.

— Витя будет аплодировать стоя, — Трикстер усмехнулся, раскуривая новую папиросу. — Центру нужна тотальная дестабилизация региона. Чем больше хаоса у границ влияния западных корпораций, тем больше звездочек упадет на погоны генералов на Старой площади. Мы сделаем за них всю грязную работу, Поль. А взамен получим целый континент.

Хирург говорил убедительно, гладко стеля геополитические аргументы, но в его собственной голове разворачивалась совершенно иная картина. Ему было глубоко плевать и на интересы Советского Союза, и на имперские амбиции островного царька.

Сквозь призму своего инфернального восприятия Альфонсо видел карту Африки не как лоскутное одеяло колоний и независимых республик. Для него это был бесконечный, ломящийся от деликатесов шведский стол. Миллионы жизней, кипящих в котле постоянных конфликтов. Древние, как сама земля, шаманские культы, скрытые в непроходимых джунглях Конго. Забытые кровавые божества саванны, тысячелетиями питавшиеся человеческим страхом. Весь этот огромный континент фонил такой колоссальной, дикой энергетикой, что у москвича сводило скулы от предвкушения.

Мадагаскар действительно оказался слишком мал. Система Возвышения требовала новых вливаний, а элитный ассортимент даркнета стоил баснословно дорого. Чтобы собрать нужное количество душ и подготовить свое тело к неминуемой схватке с бессмертным начальством, врачу требовалась мясорубка континентальных масштабов. И амбициозный киборг с армией отмороженных гвардейцев подходил на роль идеального инструмента для этой жатвы как нельзя лучше.

— Ладно, доктор, — Мбаса наконец хлопнул огромной ладонью по столу, принимая окончательное решение. — Если твоя химия сработает так, как ты обещаешь... мы перейдем этот чертов пролив. Готовь свои ампулы и стимуляторы. Я подниму генералов, пусть рисуют схемы высадки.

— Вот это разговор не мальчика, но императора, — удовлетворенно кивнул Змий, поднимая бокал с ромом. — За экспансию, вождь. И за передовую советскую науку.

Они чокнулись. Звон хрусталя утонул в треске цикад. Механизм грядущей катастрофы был запущен, и теперь оставалось лишь заручиться формальным одобрением вечности, которая наверняка уже стояла где-то неподалеку, прислушиваясь к их разговору.

Холодный свет люминесцентных ламп привычно заливал операционную, отражаясь от стерильных хромированных поверхностей. Змиенко насвистывал какой-то легкомысленный мотивчик, переливая мутную зеленоватую жидкость из одной стеклянной колбы в другую. После вчерашнего разговора на веранде всё складывалось настолько идеально, что хотелось смеяться в голос.

Тяжелая гермодверь шлюза уползла в стену без малейшего звука.

Воздух в лаборатории мгновенно заледенел, покрыв тонким слоем инея металлические края столов. Но Трикстер даже не поежился. Если раньше присутствие бессмертного куратора пробирало до самых костей, то сейчас ледяная волна просто разбилась о невидимую, плотную стену. «Покров Бездны» работал безупречно. Инфернальная аура мягко окутывала тело хирурга, полностью гася чужеродное давление и надежно пряча его истинную мощь.

Виктор Крид вошел в помещение, тяжело опираясь на серебряный набалдашник трости. Начальник остановился посреди комнаты, и его выцветшие глаза требовательно впились в спину подчиненного.

— Вы полны сюрпризов, Альфонсо, — сухой, лишенный эмоций голос куратора эхом отразился от кафельных стен. — То вы жалуетесь на экваториальную скуку, то внезапно открываете у себя талант уличного фокусника. Слухи о ваших «чудесных исцелениях» уже дошли до самых глухих деревень. Играете в святого угодника перед дикарями? Решили примерить нимб поверх белого халата?

Москвич неторопливо поставил колбу в штатив, вытер руки вафельным полотенцем и развернулся к гостю с обезоруживающей, нахальной улыбкой.

— Оптимизация рабочего процесса, Витя. Никакой мистики, чистая психология и немного передовой биохимии, — Ал лениво прислонился к столу. — Местные теперь готовы нам ноги целовать. База в полной безопасности, аборигены сами будут рвать глотки любым шпионам. Бесплатная, фанатично преданная служба безопасности. Разве Москва не учила нас экономить казенные ресурсы?

Бессмертный медленно подошел ближе. Его взгляд стал острым, как скальпель. Древний хищник явно чувствовал, что правила игры изменились, пытался прощупать ауру смертного, пробить его защиту, но натыкался лишь на глухую, непроницаемую пустоту. Покров скрывал всё: и черную паутину симбиота под кожей, и пугающий баланс душ, и пульсирующую силу Теневой Хирургии. Для выцветших глаз Крида перед ним стоял всё тот же хрупкий, самонадеянный человечишка.

— Допустим, — начальник чуть склонил голову набок, не скрывая подозрительности. — Но как вы объясните внезапный приступ континентального слабоумия у нашего карманного диктатора? Мбаса поднял по тревоге генштаб. Этот кусок мяса с плутониевым насосом всерьез вознамерился форсировать пролив и утопить в крови половину Африки. И я сильно сомневаюсь, что эта идея родилась в его собственной голове под воздействием джаза и рома.

— Опять ты ворчишь, шеф, — Змиенко сокрушенно покачал головой, доставая портсигар. — Парень просто хочет расти над собой. А мы ему в этом поможем. Я варю четвертое поколение стимуляторов и пару интересных вирусных штаммов для зачистки портов. Нам же нужна была масштабная полигонная обкатка? Вот она, прямо на блюдечке.

— Континентальная бойня — это не полигон. Это международный скандал, — холодно отчеканил Виктор.

— Это идеальная дестабилизация региона, — жестко парировал хирург, выпуская струю едкого дыма прямо в невидимый барьер между ними. — Западные корпорации умоются кровью, пытаясь защитить свои алмазные копи и урановые рудники от одурманенной, не знающей боли армии Мбасы. Хаос, паника, рухнувшие рынки. Старая площадь выпишет Отделу внеочередные премии за такой изящный удар по капиталистам.

На несколько долгих секунд в операционной повисла звенящая тишина. Бессмертный куратор сверлил взглядом своего гениального мясника. Крид не верил ни единому слову про преданность идеалам Центра, но холодная геополитическая логика была безупречна. Масштабная война в Африке руками безумного диктатора — это именно то, ради чего Двадцать восьмой отдел и пустил корни на этом забытом богом острове.

Наконец, тонкие губы существа в драповом пальто едва заметно дрогнули в подобии усмешки.

— Центр дает добро на операцию, — голос начальника прозвучал как удар судейского молотка. — Открывайте свои арсеналы, доктор. Накачивайте гвардейцев любой дрянью, которую сможете синтезировать. Жгите побережье. Но запомните: если ваш подопытный Наполеон споткнется и провалит высадку, я лично сдеру с вас кожу и заставлю наблюдать, как в ней гниют личинки мадагаскарских мух.

— Обижаешь, начальник, — Ал широко, плотоядно улыбнулся, туша папиросу о край металлической пепельницы. — Высадка пройдет как по маслу. Я сам за этим прослежу.

Крид развернулся и молча покинул лабораторию, оставив после себя лишь легкий запах озона и вековой пыли. Гермодверь закрылась.

Змиенко остался один. Он посмотрел на свою руку, где сквозь плотный Покров Бездны лениво проступила черная, голодная вена симбиота. Официальное благословение вечности получено. Куратор сам, своими руками, открыл ему двери в самый большой инфернальный супермаркет на планете. Впереди ждал материк, переполненный жизнями, кровью и древними богами, которые еще не знали, что за ними уже выехал столичный хирург с безлимитным кредитом в даркнете.

Рассвет над Мозамбикским проливом выдался грязным, цвета старой запекшейся крови. Тяжелые свинцовые волны с глухим ревом бились о бетонные волнорезы крупного материкового порта, но этот привычный шум океана тонул в оглушительной какофонии бойни.

Штурмовые катера Мбасы, закупленные на черном рынке и доведенные до ума безымянными механиками базы, с хрустом врезались в песчаную отмель. Аппарели с лязгом рухнули в воду, выпуская наружу абсолютный кошмар.

Гвардейцы диктатора, под завязку накачанные свежим, доработанным «Авангардом-4», рванули на берег. Это была уже не армия. Это была стая бешеных, не знающих страха и усталости хищников. Химия Двадцать восьмого отдела выжгла в их мозгах инстинкт самосохранения, заменив его первобытной жаждой разрушения. Солдаты не пригибались под шквальным пулеметным огнем береговой охраны. Они просто бежали вперед, перепрыгивая через падающих товарищей, и на ходу поливали окопы свинцом. Если кому-то отрывало руку, он продолжал стрелять с одной, истекая кровью, но не сбавляя бешеного темпа.

Оборона порта, состоящая из неплохо обученных наемников и местных регулярных частей, рухнула за пятнадцать минут. Они были готовы к тяжелой перестрелке, но не к столкновению с живыми мертвецами.

Змиенко сошел на берег неспешно, когда линия фронта уже сместилась вглубь горящих городских кварталов. Белоснежный халат, накинутый поверх легкой штормовки, развевался на утреннем бризе. Врач шел по истерзанному взрывами пляжу прогулочным шагом, заложив руки за спину.

Слева разорвалась шальная минометная мина. Осколки с мерзким визгом брызнули во все стороны, взметнув фонтан грязного песка. Один из кусков раскаленного металла, размером с добрый грецкий орех, ударил москвича прямо в грудь.

Кинетическая энергия, способная проломить грудную клетку навылет, просто вязко ухнула в невидимый «Покров Бездны». Осколок прожег ткань халата и ударился о ребро. Раздался глухой, сухой щелчок. «Костяная вязь» отработала безупречно — усиленная инфернальной магией кость даже не треснула, расплющив металл в кривую лепешку.

Альфонсо остановился, брезгливо выковырял из дыры на одежде горячий осколок и отбросил его в сторону.

— Халтура, — философски цокнул языком Трикстер, осматривая испорченный халат. — Портные в Москве меня проклянут за такой расход казенного обмундирования.

Он активировал «Око Бездны» и шагнул на узкие улочки портового города. Мир мгновенно вспыхнул ослепительным фейерверком.

Город горел. Воздух дрожал от криков, треска очередей и густого черного дыма, поднимающегося от подожженных складов с топливом. Но для хирурга этот хаос выглядел совершенно иначе. Везде, куда падал взгляд, над растерзанными телами вились призрачные искры душ. Серые дымки обычных солдат, багровые сгустки матерых наемников, тусклые огоньки случайных гражданских, не успевших спрятаться от катка мадагаскарского спецназа.

Врач раскинул руки в стороны, словно обнимая этот пылающий мир. Черный симбиот под кожей радостно, хищно заурчал.

Жатва началась.

Искры десятками, сотнями срывались со своих мест и устремлялись к идущему по улице человеку, с жадным свистом втягиваясь прямо в его ауру. Интерфейс Системы сошел с ума от потока входящих данных. Цифры на балансе мелькали с такой скоростью, что сливались в сплошную золотую полосу.

Сто. Триста. Восемьсот.

Москвич шел сквозь бойню, упиваясь абсолютной безнаказанностью и растущей внутри колоссальной мощью. Он миновал разбитую баррикаду из мешков с песком, где суетились гвардейцы Мбасы.

— Док! — хрипло крикнул ему знакомый сержант со шрамом на щеке, с остервенением добивая прикладом какого-то бедолагу в форме портовой полиции. Зрачки сержанта были расширены до предела, а лицо щедро залито чужой кровью. — Какого черта вы тут гуляете?! Снайперы на крышах работают!

— Расслабься, командир, — весело отмахнулся Змий, мимоходом втягивая свежую душу убитого полицейского. — У меня броня высшего класса и путевка от Минздрава. Вы чего тут застряли? Темп теряете!

— Патроны ждем, ящики подтягивают! — оскалился гвардеец, тяжело дыша. Препарат гнал его вперед, требуя новых смертей и разрушений. — Эти суки в мэрии засели, огрызаются из крупнокалиберных! Ничего, сейчас из «Шмелей» их выкурим! Дурь вообще мировая, доктор! Мои парни даже дырок в пузе не замечают!

— Вот и не стойте столбом. Жмите их до самого центра, — хирург ободряюще хлопнул сержанта по плечу, попутно сканируя его организм. Химия выжигала сердечную мышцу бойца с пугающей скоростью. Жить этому парню оставалось от силы суток трое, прежде чем мотор просто взорвется от перегрузки. Очередной расходный материал для великой цели. Идеально.

Светило советской медицины двинулся дальше, в сторону правительственного квартала, откуда доносилась самая плотная стрельба. Воздух здесь был настолько пропитан смертью, что Система Возвышения буквально вибрировала от перенасыщения.

Ал зашел в разгромленное фойе какого-то банка. Повсюду валялись гильзы, осколки мрамора и изувеченные тела. Трикстер присел на край уцелевшего кожаного дивана, элегантно смахнув с него чью-то оторванную руку, и мысленно вызвал инфернальный кошелек.

Счетчик перевалил за две с половиной тысячи обычных душ и добрый десяток качественных, «кровавых» искр. Это было колоссальное состояние. Целая армия, пущенная на фарш только ради того, чтобы один гениальный врач смог утолить свой голод и прикоснуться к самым дорогим лотам даркнета.

Африка оказалась невероятно щедрой. И это был лишь первый, прибрежный город. Впереди лежал целый континент, готовый рухнуть к ногам повелителя плоти. Змиенко достал папиросу, прикурил от всё еще тлеющего куска портьеры и глубоко затянулся, наслаждаясь запахом горящей империи.

Папироса дотлела почти до мундштука, обжигая пальцы, когда акустика боя за окном резко, неестественно изменилась.

Раскатистый грохот крупнокалиберных пулеметов захлебнулся. Следом, словно по команде невидимого дирижера, стихли разрывы гранат. Но самым пугающим было не это. Оборвался истошный, звериный рев гвардейцев Мбасы. Улучшенный «Авангард-4» наглухо блокировал рецепторы страха, заставляя бойцов хохотать даже с выпущенными кишками. Если они внезапно замолчали, значит, столкнулись с чем-то, что стирало саму концепцию их химического бессмертия.

Свет на улице стремительно померк. Утреннее солнце, еще минуту назад равнодушно освещавшее резню, заволокло густой, маслянисто-черной пеленой. Воздух стал тяжелым, как свинец, и приобрел отчетливый, металлический привкус свежей крови.

Змиенко щелчком отправил окурок в угол разгромленного фойе и плавно поднялся с дивана. В груди сладко заныло от предчувствия.

Он шагнул через выбитую витрину банка на улицу, переключив «Око Бездны» на максимальную мощность. И тут же едва не ослеп от колоссального энергетического всплеска.

В нескольких кварталах от него, прямо над центральной площадью портового города, разверзлась гигантская пульсирующая воронка. Кровь тысяч убитых — и наемников, и местных, и гвардейцев — больше не впитывалась в сухую африканскую землю. Она неестественно, вопреки всем законам физики, струилась вверх, тонкими багровыми ручейками стекаясь в эпицентр этого чудовищного водоворота.

Отчаявшиеся материковые шаманы, зажатые в кольцо не знающими пощады мутантами Мбасы, пошли на крайние меры. Они вскрыли себе вены на алтаре разрушенного города, отдавая последние капли жизни, чтобы хлопнуть дверью так громко, чтобы содрогнулся весь континент.

— Ого, — искренне восхитился москвич, засовывая руки в карманы штормовки. — А вот и тяжелая артиллерия подъехала.

Он неспешно зашагал по мертвой улице к центру площади. Навстречу ему, пошатываясь и роняя оружие, брели остатки передового отряда. Их глаза, еще недавно залитые черной яростью стимуляторов, теперь были абсолютно белыми. Из ушей и носов обильно текла кровь. Древняя магия просто выжигала их искусственно разогнанные мозги на расстоянии.

А над площадью уже формировалось То Самое.

Это был не трухлявый островной дух гнили, которого Трикстер разобрал на запчасти прошлой ночью. Это был настоящий, хтонический ужас континента. Изначальный Бог Войны и Кровавой Жатвы. Сущность возвышалась над четырехэтажными колониальными зданиями монолитной, изменчивой горой из ржавого железа, переплетенных мышц и тысяч кричащих лиц тех, кто когда-либо погиб на этой земле с оружием в руках. Вместо глаз на Творца смотрели два пылающих кратера, источающих концентрированную, первозданную ненависть.

Гравитация вокруг площади сошла с ума. Куски асфальта, брошенные джипы и разорванные тела медленно плыли в воздухе, закручиваясь в ленивом хороводе вокруг многорукого божества.

— КТО ПОСМЕЛ ОСКВЕРНИТЬ МОЙ АЛТАРЬ МЕРТВОЙ КРОВЬЮ? — голос сущности не звучал в воздухе, он взорвался прямо в черепе хирурга, грозя расколоть его пополам. Ударная волна от этих слов снесла остатки черепицы с соседних крыш и разбила в пыль все уцелевшие стекла.

Но Змиенко лишь слегка поморщился, словно от зубной боли. Его «Покров Бездны» жадно впитал ментальный удар, переведя его в легкое статическое покалывание на коже, а «Костяная вязь» надежно удержала скелет от резонансного разрушения.

Москвич остановился прямо перед парящей в воздухе громадиной, запрокинул голову и криво, издевательски усмехнулся.

— Слышь, дедуля, ты б не орал так, — громко, с подчеркнуто разговорной интонацией крикнул врач, наслаждаясь диссонансом между пафосом божества и своей откровенной наглостью. — У меня от твоих децибелов пациенты просыпаются. Ты тут, я смотрю, местный главврач?

Бог Войны замер. Пылающие кратеры сузились, фокусируясь на наглой белой точке внизу. Древний разум, привыкший к трепету и безумным воплям ужаса, просто не мог классифицировать реакцию этого смертного.

— ТЫ ЖАЛКИЙ КУСОК ПЛОТИ... — медленно, с угрожающим скрежетом пророкотал исполин, поднимая одну из своих гипертрофированных конечностей, сотканных из ржавых копий и танковой брони. — ТВОЯ ДУША БУДЕТ ГОРЕТЬ В МОЕМ ГОРНЕ ВЕЧНОСТЬ!

— Вечность — это по ведомству моего начальника, — Ал весело подмигнул многомерному монстру и стянул штормовку, оставаясь в порванном на груди белом халате. — А я больше по практической хирургии специализируюсь. И диагноз у тебя, приятель, паршивый. Слишком много пафоса, явное ожирение на почве кровавых жертвоприношений и острая гипертрофия эго. Будем лечить. Радикально.

Трикстер мысленно потянулся к своему бездонному, переполненному тысячами душ инфернальному балансу. Черная нефть под кожей взметнулась, прорывая человеческую маскировку. Руки хирурга от пальцев до самых локтей вспыхнули нестерпимым, слепящим фиолетовым огнем «Теневой Хирургии».

Божество с ревом обрушило на него свой чудовищный кулак, способный расплющить тяжелый танк вместе с экипажем.

Змий даже не шелохнулся. Он просто вскинул правую руку навстречу падающему метеориту из железа и плоти. Удар, от которого содрогнулся весь портовый город, разбился о «Покров Бездны» с сухим, оглушительным треском. Земля под ногами москвича пошла глубокими трещинами, но сам он не сдвинулся ни на миллиметр.

— Моя очередь, — ласково прошептал Альфонсо.

Его мерцающие фиолетовым светом пальцы с легкостью хищника, вспарывающего брюхо жертве, погрузились прямо в энергетическую структуру гигантской конечности. Система Возвышения, накачанная свежей кровью и душами целого города, взвыла от восторга. Врач не просто резал — он перекраивал саму суть древнего бога, отрывая от него куски чистой, концентрированной мощи и отправляя их в свой баланс.

Бог Войны издал вопль, в котором впервые за тысячелетия проскользнула нота первобытного, совершенно человеческого ужаса.

Обычные аборигены считали призыв этого существа концом света. Апокалипсисом, который должен был стереть захватчиков в порошок. Но для гениального столичного хирурга с безлимитным доступом в инфернальный даркнет это была лишь первая, по-настоящему крупная добыча. Крестовый поход против богов Африки официально начался, и Змиенко намеревался вырезать этот пантеон под корень, не оставив ни единого метастаза.

Глава 10

Площадь содрогнулась. Бог Войны, взревев так, что в соседних кварталах полопались уцелевшие стекла, обрушил на наглеца всю тысячелетнюю боль черного континента. С неба, прорывая маслянистый дым, рухнул сплошной ливень из раскаленных ржавых копий. Каждое из них несло в себе не только кинетическую мощь, способную пробить броню крейсера, но и концентрированную ненависть, мгновенно сжигающую разум любого смертного.

Змиенко даже не попытался уклониться. Он стоял в центре этого стального шторма, небрежно засунув левую руку в карман брюк. Смертоносные снаряды с оглушительным, зубодробительным звоном разбивались о фиолетовую мерцающую пленку «Покрова Бездны», разлетаясь фонтанами шипящих искр и битого металла. Ментальный удар, призванный свести человека с ума и превратить его мозг в кашу, лишь бессильно царапнул укрепленные инфернальной химией синапсы москвича.

— Анамнез отягощенный, — громко, перекрывая грохот апокалипсиса, констатировал столичный светило. — Острый психоз, маниакальный синдром и явное нарушение координации. Пациент буен, нуждается в срочной лоботомии!

— Я — ИЗНАЧАЛЬНЫЙ ГНЕВ! — пророкотала многомерная тварь, формируя из сплетения гниющих мышц и искореженной танковой брони исполинский граненый клинок. — ТЫ СТАНЕШЬ ПЫЛЬЮ ПОД МОИМИ СТОПАМИ, ЧЕРВЬ!

Гигантский меч рухнул вниз, с воем рассекая саму ткань пространства. Но там, где секунду назад стоял улыбающийся врач, остался лишь размытый теневой силуэт. Инфернальные рефлексы, помноженные на купленную за души сверхчеловеческую скорость, швырнули Трикстера прямо навстречу смертельному удару.

Альфонсо взвился в воздух, оттолкнувшись от парящего в антигравитации куска асфальта. Его правая рука, по локоть объятая слепящим фиолетовым пламенем «Теневой Хирургии», вонзилась прямо в массивное запястье бога. Это был не удар уличного бойца и не взмах магического меча. Это был выверенный, хирургически точный надрез профессионала. Мерцающие пальцы прошили энергетическую матрицу божества насквозь, мгновенно находя узловые точки, скрепляющие этот невозможный конструкт воедино.

— Скальпель, — ласково шепнул хирург.

Он резко, с проворотом рванул руку на себя. Чудовищная конечность бога войны, сотканная из стали и душ павших, с мерзким чавкающим звуком отвалилась и рухнула на площадь, рассыпаясь грудой инертного ржавого металлолома. Исполин завыл. В этом низком, вибрирующем звуке смешались невозможная боль и абсолютное, неверящее потрясение. Его, творца кровавой жатвы, безжалостно резали на куски, как обычную лягушку на уроке биологии!

— Зажим, — москвич уже танцевал на массивной грудной клетке божества, используя выступающие куски брони как ступени.

Фиолетовые нити его ауры проникали глубоко внутрь хтонического тела, безжалостно пережимая артерии, по которым текла мистическая сила. Каждое касание рук врача отсекало от сущности целые пласты чистой энергии. Система Возвышения визжала от восторга, жадно всасывая этот божественный нектар в свой бездонный баланс.

Африканский бог попытался сбросить наглого паразита мощным выбросом раскаленной плазмы, но Змий скользил по его броне, как капля ртути по наклонному стеклу. Ученый откровенно упивался процессом. Схватка превратилась в сюрреалистичный, высокотехнологичный оккультный балет, где советский прагматизм и мощь даркнета методично, шаг за шагом множили на ноль тысячелетнюю мифологию региона.

— Ну всё, дедуля, операция подходит к логическому завершению, — холодно процедил Змиенко.

Он добрался до самого центра гигантской грудины, где сквозь переплетение ржавых ребер пульсировало багровое, ослепительно яркое ядро сущности — ее истинное, беззащитное сердце.

— Готовься к выписке. Вперед ногами.

Обе руки Трикстера, сияющие концентрированным мраком, погрузились в пылающую грудь Изначального. Бог дернулся в последней, титанической судороге, попытавшись раздавить обидчика гравитационным прессом, но было слишком поздно. Врач нащупал скользкий, бьющийся корень божественной матрицы, намертво обхватил его теневыми жгутами и с резким, садистским рывком вырвал из тела.

Время над площадью на секунду замерло.

А затем колосс издал звук лопнувшей гитарной струны. Его чудовищная фигура начала стремительно осыпаться. Броня превращалась в рыжую труху, сплетения мышц ссыхались и таяли в воздухе гнилым туманом. Кровавый водоворот в небе с громким хлопком схлопнулся, пропустив робкие, чистые лучи утреннего солнца на растерзанный портовый город.

Альфонсо изящно приземлился на растрескавшийся асфальт, подняв облачко пыли. В его руках, обжигая ладони даже сквозь плотный покров защиты, пульсировал сгусток невыносимо яркого рубинового света.

Перед глазами полыхнуло золотом системное окно, полностью перекрывая обзор:

«Критический урон! Энергетическая структура Изначального разрушена. Получена Колоссальная Душа Высшего Порядка. Изначальный Пантеон континента ослаблен».

Хирург с наслаждением, досуха втянул в себя этот пульсирующий трофей. Инфернальный кошелек потяжелел от немыслимого, астрономического богатства. Москвич обвел взглядом затихшую площадь, заваленную ржавым хламом, смахнул пот со лба и поправил воротник порванного халата.

Операция прошла безупречно. Пациент мертв. А значит, самое время найти тихое место, открыть каталог элитного магазина и потратить этот божественный гонорар на нечто по-настоящему грандиозное.

Здание городской мэрии, некогда величественное строение в колониальном стиле, теперь напоминало наполовину обглоданный скелет. Фасад зиял огромными дырами от минометных попаданий, а широкая мраморная лестница была щедро усыпана битым стеклом, штукатуркой и стреляными гильзами.

Трикстер неторопливо поднялся на второй этаж, перешагивая через перекрытия и тела неудачливых защитников порта. Бой в городе уже стихал — одурманенная гвардия Мбасы методично зачищала последние очаги сопротивления, но сюда, в эпицентр недавнего богоубийства, солдаты соваться пока боялись.

Кабинет градоначальника уцелел чудом. Массивный стол из красного дерева покосился, но устоял, а в углу даже обнаружился пыльный, но целый кожаный диван. Врач с облегчением скинул тяжелый медицинский саквояж, рухнул на скрипучую обивку и вытянул гудящие ноги. Костяная вязь и инфернальные рефлексы работали безупречно, но моральная усталость от перекройки реальности давала о себе знать.

Москвич прикрыл глаза. Пришло время сводить дебит с кредитом.

Стоило лишь мысленно потянуться к Системе, как перед внутренним взором полыхнуло нестерпимо яркое, слепящее золото. Баланс выглядел так, словно хирург только что сорвал джекпот в главном казино преисподней. Тысячи обычных искр, десятки кровавых душ матерых наемников и она — пульсирующая, тяжелая Колоссальная Душа Высшего Порядка. Трофей, ради которого стоило устроить эту континентальную мясорубку.

Альфонсо брезгливо пролистнул разделы с банальным усилением физических характеристик. Резисты и броня у него уже были. Оружие ближнего боя заменяла Теневая Хирургия. Сейчас столичному светиле требовалось нечто иное. Мбаса со своими обдолбанными мутантами годился для грязной работы на передовой, но для по-настоящему тонкой, масштабной экспансии вглубь Африки хирургу нужен был грамотный офицерский состав. Разумный инструмент. Тот, кто сможет управлять хаосом, а не просто плодить его.

Взгляд зацепился за мерцающую рубиновым светом вкладку: «Уникальные Миньоны и Военачальники».

Ассортимент впечатлял. Здесь предлагались высшие личи, способные поднимать армии мертвых из братских могил, четырехрукие берсерки пустоши и хтонические твари, пожирающие города. Но всё это было слишком грубо. Слишком шумно и неэстетично.

Наконец, интерфейс выдал идеальный лот.

«Демон-тиун. Офицер Гвардии Пекла. Имя: Адельхард ди Васи ван Гот. Специализация: Маг-Рыцарь (Смешанная школа Призыва и Разрушения). Высочайший интеллект, абсолютная преданность контракту, автономное принятие тактических решений. Стоимость: 1 Колоссальная Душа + 1000 базовых душ».

Цена кусалась так, что у любого земного миллиардера случился бы инфаркт, но Змиенко даже не поморщился.

— Беру, — мысленно скомандовал ученый, подтверждая транзакцию.

Золотые цифры на счету стремительно осыпались пеплом, а реальность в кабинете мэра внезапно дала трещину.

Температура в помещении скакнула градусов на сорок вверх. Дорогие обои на стенах мгновенно свернулись в почерневшие трубки и вспыхнули. Воздух наполнился густым, удушливым запахом серы, раскаленного железа и дорогого старинного парфюма. Прямо посреди комнаты, прожигая дорогой паркет, вспыхнула идеальная, начерченная пламенем семиконечная звезда.

Из ревущего столба адского огня, грациозно и абсолютно бесшумно, шагнула фигура.

Змий, ожидавший увидеть классического свинорылого хряка с пудовым топором или истекающую слюной клыкастую тварь, откровенно завис. Инфернальный даркнет умел удивлять.

Перед советским врачом стояло существо поразительной, почти пугающей красоты. Высокий, стройный и широкоплечий гуманоид был облачен в роскошные, подогнанные точно по фигуре полные доспехи из темной матовой стали. По металлу вилась изящная золотая насечка, складывающаяся в древние защитные руны.

Лицо демона, лишенное шлема, казалось высеченным античным скульптором из драгоценного камня. Безупречная, гладкая кожа насыщенного алого цвета контрастировала с хищными, светящимися расплавленным золотом глазами, в центре которых сужались вертикальные кошачьи зрачки. Настоящим украшением этого выходца из Бездны были рога — аккуратные, изящно закрученные назад эбонитовые шипы, придававшие его профилю невероятно аристократичный вид.

Тварь окинула взглядом разгромленный кабинет, безошибочно вычислила взглядом развалившегося на диване человека в рваном халате и плавно, с идеальной придворной грацией опустилась на одно колено.

— К вашим услугам, повелитель, — голос Адельхарда прозвучал как глубокий, вибрирующий бархатный баритон, от которого по спине пробежали мурашки. — Я — Адельхард ди Васи ван Гот. Мой меч, моя магия и моя жизнь принадлежат вам. И я клянусь блюсти эту верность до тех пор, пока Пекло не покроется льдом.

Москвич хмыкнул, достал из кармана портсигар и неторопливо прикурил, с интересом разглядывая свою баснословно дорогую покупку.

— Ну здравствуй, рогатый, — Змиенко выпустил струю дыма, вальяжно закинув ногу на ногу. — А я уж, грешным делом, боялся, что мне пришлют слюнявого огра с дубиной. Вставай, нечего казенный паркет коленями протирать. Он и так на ладан дышит.

Демон плавно поднялся. Движения закованного в сталь рыцаря были абсолютно бесшумными, словно доспехи ничего не весили. Золотые глаза с легким, почти человеческим любопытством изучили фигуру хирурга, задержавшись на дыре в халате и ауре, скрытой «Покровом Бездны».

— Благодарю, господин, — Адельхард изящно склонил голову. — Смею заметить, Офицеры Гвардии Пекла не используют дубины. Это прерогатива низших бесов и... не самых образованных троллей. Мой профиль — пространственный призыв и точечное разрушение. Какие будут первые указания? Сжечь этот город дотла? Или, возможно, выпотрошить местный гарнизон?

— Город и так отлично догорает, а гарнизон уже удобряет клумбы, — ученый весело махнул рукой с зажатой папиросой. — Ты мне нравишься, Адельхард. Обаятельный, вежливый, сразу видно — с хорошим образованием. У нас тут, понимаешь ли, намечается небольшая корпоративная вечеринка масштабом на весь континент. Местный диктатор считает, что это он великий завоеватель, а мы с тобой будем аккуратно потрошить местные пантеоны под шумок его победоносной армии.

Маг-рыцарь слегка приподнял идеальную черную бровь. На его аристократичном алом лице проступила тонкая, абсолютно циничная улыбка, обнажившая ряд белоснежных, чуть заостренных зубов.

— Богоубийство под прикрытием смертной войны? — баритон тиуна стал еще более бархатным, пропитанным искренним уважением. — Изысканный план, повелитель. В Бездне давно не встречали столь амбициозных нанимателей. Могу я поинтересоваться правилами игры? Пленных брать?

— Исключительно в медицинских целях, — Трикстер плотоядно оскалился в ответ, стряхивая пепел прямо на обгоревший ковер. — Мне нужна валюта, рогатый. Много валюты. Этот кусок суши трещит от древних культов, и я намерен обчистить их до нитки. Твоя задача — координировать мои удары, прикрывать спину магией и следить, чтобы обдолбанные солдаты нашего карманного Наполеона не переубивали друг друга раньше времени. Справишься?

Адельхард ди Васи ван Гот положил закованную в латную перчатку руку на рукоять невидимого доселе меча, материализовавшегося на его поясе из сгустка тьмы. Золотые глаза вспыхнули предвкушением грядущей, масштабной резни.

— Сочту за честь, господин. Если позволите, я начну со сканирования континентальных магических узлов прямо сейчас. Нам нужно составить маршрут, который принесет максимальную прибыль при минимальных затратах времени.

Змиенко удовлетворенно кивнул. Инвестиция окупила себя с первых секунд. Теперь у него был не просто телохранитель, а дьявольски умный союзник, говоривший с ним на одном языке циничного расчета. Откинувшись на спинку дивана, столичный хирург прикрыл глаза, слушая, как где-то вдалеке торжествующе вопят гвардейцы Мбасы. Шахматная доска Африки была перевернута, и фигуры Пекла начали свое безостановочное, смертоносное движение.

Тяжелые, размеренные шаги на усыпанной битым стеклом мраморной лестнице гулко разнеслись по этажу. В разгромленный кабинет мэра ввалился полковник Мбаса. Диктатор выглядел так, словно лично тянул на себе артиллерийское орудие через джунгли: маскировочная форма пропиталась потом и копотью, на багровом шве поперек груди налипла цементная пыль, а в правой руке дымился трофейный пистолет-пулемет.

Клац-ш-ш. Клац-ш-ш.

Плутониевое сердце отбивало торжествующий, победительный марш. Африканец окинул взглядом дымящиеся руины за выбитым окном, довольно оскалился и повернулся к расслабленно сидящему на диване хирургу.

— Город наш, доктор! — громогласно возвестил вождь, с грохотом бросая оружие на покосившийся стол из красного дерева. — Эти корпоративные шавки бегут к джунглям, роняя штаны! Мои парни сейчас зачищают портовые склады. Я же говорил, что мы их сомнем! Высадка прошла идеально!

Мбаса осекся на полуслове. Его лишенные белков глаза наконец-то сфокусировались на высокой фигуре, неподвижно стоящей в тени у книжного шкафа. Рука киборга рефлекторно дернулась обратно к сброшенному на стол автомату.

Столичный светило лениво приподнялся, стряхивая пепел с папиросы, и примирительно поднял ладонь.

Адельхард ди Васи ван Гот оказался не только гениальным магом разрушения, но и непревзойденным мастером маскировки. Стоило хирургу обрисовать ситуацию с приближающимся союзником, как тиун лишь понимающе усмехнулся и слегка повел плечами. Роскошные темные латы растаяли в воздухе дымной иллюзией, сменившись безупречно пошитым, строгим костюмом-тройкой темно-серого цвета. Вызывающе алая кожа побледнела до благородного, аристократичного смуглого оттенка, а эбонитовые рога просто исчезли, скрытые плотным визуальным мороком. Лишь глаза остались прежними — хищными, с вертикальным зрачком, но теперь они отливали не расплавленным золотом, а глубоким, темным янтарем.

В таком виде выходец из Бездны напоминал невероятно стильного, породистого и смертельно опасного дипломата.

— Спокойно, Поль, свои, — вальяжно протянул Змиенко, указывая мундштуком папиросы на демона. — Знакомься. Это Адельхард Васильевич. Секретный консультант по особым вопросам. Прибыл утренним спецбортом прямиком из закрытых генетических подвалов Лубянки.

Мбаса недоверчиво нахмурился, переводя тяжелый взгляд с расслабленного москвича на невозмутимого незнакомца.

— Какие еще, к черту, подвалы? — прорычал диктатор. — Ни один борт не запрашивал посадку! И почему Центр не уведомил меня о прибытии инспекторов?

— А Центр вообще не любит лишней бумажной волокиты, когда дело касается неформальной континентальной экспансии, — Трикстер нагло улыбнулся, виртуозно плетя паутину лжи. — Ты же не думал, что Москва оставит нашу маленькую победоносную войну без присмотра? Адельхард Васильевич — продукт глубокой, очень засекреченной мутации. Лучший специалист по тактическому планированию и... точечному устранению проблем. Будет координировать нас по линии госбезопасности, чтобы мы тут дров не наломали.

Маг-рыцарь, до этого хранивший ледяное молчание, сделал плавный шаг вперед. Его движения были настолько текучими и хищными, что у бывалого африканского военачальника невольно пробежал холодок по спине. Демон элегантно, чуть старомодно поклонился, приложив руку в дорогой перчатке к груди.

— Служу трудовому народу и идеалам революции, товарищ полковник, — бархатный, глубокий баритон тиуна прозвучал в разгромленном кабинете абсолютно сюрреалистично. В интонациях посланника Пекла не было ни капли издевки — он играл свою роль с пугающей, бюрократической искренностью. — Наслышан о ваших блестящих тактических талантах. Надеюсь, мое присутствие не стеснит ваше командование. Моя задача лишь наблюдать, анализировать и оказывать силовую поддержку в критических ситуациях.

Мбаса шумно выдохнул, всё еще не убирая руку от автомата. Инстинкты старого полевого командира буквально вопили об опасности. Аура этого "советского мутанта" давила пудовой гирей, заставляя плутониевое сердце сбиваться с ритма. От элегантного мужчины в костюме веяло такой древней, концентрированной угрозой, что любые обдолбанные химией гвардейцы казались на его фоне просто стайкой шумных школьников.

— Советская наука, мать ее... — наконец глухо пробормотал киборг, отпуская оружие. — Сначала пришивают мне в грудь ядерный реактор, потом варят дурь, от которой солдаты смеются под пулеметами, а теперь присылают консультантов с кошачьими глазами. Вы там в своей Москве вообще спите когда-нибудь, или только монстров в пробирках разводите?

— Мы куем светлое будущее, вождь. Круглосуточно и без выходных, — весело хмыкнул Ал, окончательно расслабляясь. Легенда зашла идеально. Африканец, привыкший к безумным экспериментам Двадцать восьмого отдела, готов был поверить во что угодно, если на это стоял гриф "Секретно". — Так что там с портом? Долго нам еще в этих развалинах пыль глотать?

— Порт зачищен, — сухо ответил Мбаса, поворачиваясь к разбитому окну и закуривая сигару. — Но сидеть здесь долго нельзя. Корпораты опомнятся, подтянут авиацию с юга, и нас просто вкатают в бетон. Нужно уходить в джунгли, развивать наступление, пока они не организовали нормальную линию обороны.

— Исключительно верная стратегическая оценка, — вставил Адельхард, поправляя идеально завязанный галстук. Демон бросил на хирурга быстрый, ироничный взгляд золотистых глаз. — Уверен, товарищ Змиенко уже наметил для нас наиболее перспективный маршрут продвижения. Такой, чтобы совместить... экономические интересы Центра с вашими имперскими амбициями.

— Именно, — кивнул москвич, поднимаясь с дивана и закидывая на плечо свой саквояж, в котором теперь, помимо бинтов, покоилась целая прорва инфернального могущества. — Давай свои карты, Поль. Сейчас наш секретный гость покажет, где в этой Африке зарыты самые вкусные косточки. И поверь мне, после этого портового сафари мы только входим во вкус.

Тяжелые шаги полковника затихли где-то на нижних пролетах лестницы. Как только звук удаляющихся армейских ботинок окончательно растворился в шуме догорающего города, воздух в кабинете мэра едва заметно дрогнул.

Адельхард ди Васи ван Гот изящным жестом поправил манжеты своего безупречного серого костюма и позволил себе легкую, по-настоящему дьявольскую улыбку. Золотые глаза с вертикальными зрачками снова ярко вспыхнули сквозь наведенный морок.

— Очаровательный примат, — бархатный баритон тиуна прозвучал с неподдельным аристократическим снобизном. — Удивительный симбиоз примитивных инстинктов доминирования и кустарной механики. Признаться, повелитель, ваша легенда про генетические подвалы Лубянки — это шедевр абсурда. В Пекле бы оценили этот тонкий бюрократический юмор.

— Не расслабляйся, рогатый, — Трикстер весело фыркнул, подходя к массивному столу из красного дерева и небрежным движением смахивая с него куски штукатурки и битое стекло. — Этот «примат» — наш главный таран. Пока он думает, что строит великую африканскую империю, мы будем ехать на его броне и собирать сливки. Давай, показывай, за что я отвалил целое состояние. Где на этом континенте самые жирные рыбные места?

Маг-рыцарь приблизился к столу. Его движения были текучими, как у крупного хищника. Демон достал из внутреннего кармана пиджака сложенную в несколько раз шелковую карту материка — трофей, изъятый у кого-то из убитых офицеров портового гарнизона, — и развернул ее на столешнице.

— Извольте взглянуть, господин Змиенко, — Адельхард снял правую перчатку. Его идеальные пальцы с чуть заостренными, потемневшими ногтями зависли над бумагой.

Тиун начал медленно водить рукой над картой. Там, где проходила его ладонь, бумага начинала едва заметно тлеть, а обычные топографические линии сменялись пульсирующей, живой паутиной энергетических потоков Бездны. Карта становилась многомерной, высвечивая истинную, скрытую от смертных глаз картину континента.

Москвич склонился над столом, активировав «Око Бездны» на минимальную мощность.

Большая часть материка светилась тусклым, серым светом обычных человеческих жизней и мелких, незначительных аномалий. Но в нескольких местах карта буквально полыхала густым, насыщенным багровым огнем.

— Нас интересует вот этот сектор, — длинный коготь демона опустился на жирную красную пульсацию в самом сердце непроходимых джунглей, километрах в трехстах от побережья. — Квадрат С-12. Алмазные копи.

Ал разочарованно цокнул языком и достал новую папиросу.

— Алмазы? Серьезно? Адельхард, мы с тобой не в ювелиры заделались. Мне плевать на блестящие камушки. Там наверняка сидит элитная армия корпоративных наемников, купленных за нефтедоллары. Да, мы набьем карманы их обычными душонками, но где размах? Где элитный товар? Я не хочу тратить химию Мбасы на простую перестрелку с капиталистами.

Демон издал тихий, бархатистый смешок, от которого пламя зажигалки в руках хирурга испуганно метнулось в сторону.

— Вы недооцениваете прагматизм западного капитала, повелитель, — глаза тиуна хищно сузились. — Эти джентльмены в дорогих костюмах залезли слишком глубоко в джунгли. И раскопали не только алмазы. Они потревожили древнее капище Кровавого Духа — весьма неприятной хтонической твари, которая спала там со времен падения первых империй.

Змиенко заинтересованно приподнял бровь, выпуская кольцо дыма.

— И что? Вызвали экзорцистов из Ватикана?

— Хуже. Они заключили сделку, — Адельхард изящно оперся о край стола. — Как оказалось, у корпораций и древних монстров много общего. Наемники закрыли периметр и регулярно скармливают Духу отработанный материал: больных шахтеров, местных бунтовщиков, пленных конкурентов. Взамен тварь обеспечивает им абсолютную безопасность от любых атак со стороны джунглей и отводит глаза чужим разведчикам. Идеальный, циничный симбиоз бизнеса и оккультизма.

Хирург замер, переваривая информацию. Губы москвича медленно растянулись в широкой, плотоядной и абсолютно счастливой улыбке.

— Мегакорпорация, которая платит налоги кровью и держит бога на аутсорсе? — Змий искренне рассмеялся, хлопнув ладонью по столу так, что подпрыгнул забытый Мбасой пистолет. — Капитализм не перестает меня восхищать! Никакой морали, сплошная оптимизация расходов.

Ал затушил папиросу и решительно ткнул пальцем в пылающую багровую точку на карте.

— Идеально. Просто идеально, Адельхард. Мы берем этот джекпот. Сотни элитных, тренированных наемников — это отличный объем базовой валюты для Системы. А их ручной Кровавый Дух пойдет на десерт. Заодно пополним элитный баланс.

— Мудрое решение, господин, — маг-рыцарь вновь надел перчатку, и магическое свечение над картой послушно угасло, вернув ей вид обычного топографического документа. — Наемники там серьезные. Тяжелая бронетехника, минные поля, стационарные доты. Мутанты полковника могут увязнуть.

— Если увязнут — мы им поможем, — холодно отрезал столичный светило, застегивая медицинский саквояж. — В конце концов, я же врач. Моя работа — избавлять континент от паразитарных инфекций. Сворачивай карту, рогатый. Идем обрадуем нашего африканского Бонапарта новым маршрутом. Пусть заводит свои трофейные джипы. Мы едем экспроприировать алмазы и убивать богов.

Трофейный армейский «Лендровер», выкрашенный в песочный камуфляж, безжалостно подкидывало на размытой тропическими ливнями грунтовой дороге. Колонна диктатора, ощетинившаяся стволами пулеметов и гранатометов, углублялась в самое сердце материка. Экваториальные джунгли смыкались над головами плотным, душным зеленым сводом, отрезая конвой от безжалостного африканского солнца и наполняя воздух густым ароматом прелой листвы, гниющего дерева и горячего машинного масла.

Гвардейцы Мбасы, чьи организмы сейчас переваривали чудовищные дозы боевой химии, сидели в кузовах грузовиков с каменными, искаженными лицами. Им было плевать на тряску и тропический зной.

А вот пассажиры открытого командирского джипа, ехавшего в середине колонны, проводили время куда более расслабленно.

Столичный хирург вальяжно развалился на заднем сиденье, закинув ногу на ногу. Белоснежный халат с прожженной на груди дырой москвич так и не снял, бросая вызов всей местной антисанитарии. Рядом, безупречно прямой и невозмутимый, сидел Адельхард ди Васи ван Гот. Демон в своем строгом костюме-тройке выглядел так, словно ехал не на войну сквозь дикие африканские заросли, а направлялся на премьеру в Большой театр. Каждую пару минут тиун изящным жестом стряхивал с идеальной серой ткани невидимые пылинки.

— Признаться, повелитель, — бархатный баритон мага-рыцаря легко прорезался сквозь рев дизельного мотора, — физический мир поражает своей... неотесанностью. Эта пыль, эта влажность. В Бездне, конечно, бывают лавовые бури, но там хотя бы климат сухой. И транспорт не пытается вытрясти из пассажира позвоночник.

Змиенко весело фыркнул, прикуривая очередную папиросу, ловко прикрывая огонек зажигалки ладонью от встречного ветра.

— Привыкай, Адельхард Васильевич. Это тебе не инфернальные экспрессы. Зато экзотика! Слушай, давно хотел спросить, — Трикстер выпустил струю дыма, с любопытством покосившись на своего дорогого спутника. — У вас там в Пекле вообще как дела обстоят с управлением? Я всегда думал, что демоны — это сплошной хаос, котлы, вилы и кровавые оргии по выходным.

Смуглое лицо посланника даркнета, скрытое человеческим мороком, исказила гримаса неподдельной, искренней бюрократической боли. Янтарные глаза закатились.

— Хаос? Оргии? Господин, вы мыслите устаревшими стереотипами из средневековых гримуаров, — тяжело вздохнул тиун, поправляя галстук. — Пекло — это жесточайшая, беспощадная корпоративная структура. Вы думаете, легко управлять потоками душ в масштабах мультивселенной? У нас Департамент Страданий Седьмого Круга каждый квартал спускает такие планы по сбору искр, что младшие бесы воют громче грешников. Пятнадцать процентов прироста высококачественных душ ежегодно! И попробуй не выполни.

Врач удивленно поперхнулся дымом и закашлялся.

— Квартальные планы? Прирост? — переспросил Ал, вытирая выступившие слезы. — Да ладно!

— Абсолютно серьезно, — кивнул рыцарь Бездны, аристократично закинув руку на спинку сиденья. — Если начальник сектора не закрывает счет-фактуру до конца расчетного периода, его лишают премии и переводят в кочегары на смоляные озера. А отчетность? Вы не представляете, повелитель. Три экземпляра акта о приеме-передаче души. Все должны быть подписаны кровью грешника, заверены печатью демона-искусителя и прошиты нитками из жил цербера. Потерял один бланк — всё, штраф и выговор с занесением в инфернальное личное дело.

Змий откинул голову назад и искренне, раскатисто расхохотался. Звук его смеха заставил водителя-гвардейца нервно дернуться. Абсурдность ситуации просто зашкаливала.

— Твою мать, рогатый! — отсмеявшись, простонал москвич. — Да мы с тобой, оказывается, братья по разуму! Ты сейчас практически один в один описал работу нашего советского Минздрава! Только у нас вместо Департамента Страданий — Госплан и Центральный Комитет, а вместо смоляных озер отправляют участковым терапевтом в какую-нибудь глухую Сызрань.

Альфонсо смахнул пепел за борт джипа, чувствуя невероятное, парадоксальное родство с этим существом из другого измерения.

— А начальники? — хирург заговорщицки понизил голос. — У вас там есть бессмертные кураторы в драповых пальто, которые любят появляться из ниоткуда и капать на мозги, требуя дестабилизации региона?

Адельхард понимающе, тонко улыбнулся, и на секунду сквозь человеческую маску проступил хищный, клыкастый оскал.

— Архидемоны, — со смаком произнес тиун. — Сидят в своих базальтовых башнях, пьют выдержанную агонию и спускают директивы одну абсурднее другой. Требуют внедрять инновации в пыточные процессы, экономить селитру и оптимизировать логистику проклятий. А бюджеты при этом пилят так, что на границе Стикса контрабанда чистых душ идет целыми баржами. Откаты владыкам перекрестков — это вообще святое. Без заноса нужной суммы в канцелярию ни один контракт на вызов в мир смертных не утвердят. Я, чтобы попасть в Элитный раздел вашего магазина, отвалил местным клеркам такую взятку, что на нее можно было купить небольшую луну.

— Идеально, — восхищенно выдохнул Трикстер, хлопнув демона по плечу. Инфернальный маг поморщился, но стерпел фамильярность нанимателя. — Система едина везде. В Москве, на Мадагаскаре, в Бездне... Везде правят бал план, блат и воровство бюджетов. Знаешь, Адельхард, мы с тобой точно сработаемся. Мы тут сейчас такую внеплановую инвентаризацию алмазных копей проведем — ни один Архидемон не докопается. Спишем всё на усушку, утруску и боевые потери карманного диктатора.

— И проведем излишки мимо основной кассы, — изящно закончил мысль выходец из Пекла, и его янтарные глаза довольно блеснули. — Прагматичный подход, господин. Одобряю.

Интеллектуальная беседа двух закоренелых циников, нашедших столько общего в устройстве советской номенклатуры и демонической иерархии, могла бы продолжаться еще долго. Но внезапно колонна со скрежетом тормозов начала останавливаться.

Рация на приборной панели джипа истерично затрещала, выплевывая помехи и ругань на суахили вперемешку с французским матом.

Змиенко подобрался, мгновенно сбрасывая расслабленную маску. Фиалковые глаза сузились, сканируя пространство впереди. Джунгли расступались, открывая вид на широкую просеку, перегороженную массивными спиралями колючей проволоки. За ними, среди поваленных вековых деревьев, хищно скалились амбразуры бетонных дотов, а на флангах угадывались приземистые, плоские башни легких танков западного производства.

Корпоративные наемники выстроили рубеж обороны, и теперь мадагаскарский авангард, опьяненный химией, готовился расшибить себе лоб об эту непреодолимую, залитую бетоном и свинцом стену.

— Кажется, квартальный отчет придется сдавать с боем, повелитель, — тихо заметил Адельхард, поправляя манжеты. Морок на его лице едва заметно пошел рябью, предвкушая хорошую драку.

— Ничего, — холодно отозвался хирург, открывая свой саквояж. — Сейчас мы выпишем этим капиталистам такой больничный, что они его до самого Страшного суда не закроют.

Первый грузовик авангарда даже не успел затормозить, когда дорога под его колесами вздыбилась ослепительным гейзером огня и разорванной в клочья земли. Противотанковая мина швырнула многотонную машину в воздух, словно детскую игрушку, перевернула в полете и с тошнотворным хрустом впечатала в стволы вековых баобабов.

Джунгли, до этого оглашаемые лишь ревом дизелей, мгновенно потонули в оглушительной, монотонной трескотне крупнокалиберных пулеметов. Корпоративные наемники устроили классическую, хрестоматийную огневую засаду. Идеальный сектор обстрела, пристрелянные ориентиры и надежные укрытия из армированного бетона, хитро замаскированные под холмы, поросшие лианами.

Выжившие гвардейцы Мбасы посыпались из кузовов следующих машин. Для обычных солдат такой шквальный огонь стал бы приговором: они залегли бы в грязь, вжимаясь в колеи, молясь всем богам и тщетно пытаясь вызвать поддержку. Но по венам островного спецназа гулял «Авангард-4».

Химия Двадцать восьмого отдела сыграла с бойцами злую шутку. Лишенные страха и боли, одурманенные синтетической яростью, они не стали искать укрытия. Гвардейцы с безумным, звериным хохотом бросились в лобовую атаку прямо на пулеметные гнезда.

Это было жуткое, иррациональное зрелище. Солдаты наступали на противопехотные мины-«лягушки», теряли ноги в кровавых ошметках, падали, но продолжали ползти вперед, цепляясь пальцами за корни деревьев и поливая джунгли слепыми очередями из автоматов. Они не чувствовали, как свинцовый ливень калибра 12,7 миллиметра рвет их плоть на куски.

Однако против законов физики любая, даже самая передовая советская фармацевтика была бессильна. Голое мясо, пусть и не чувствующее боли, не могло пробить бетон.

А затем из замаскированных капониров на флангах с хищным лязгом гусениц выкатились два французских легких танка AMX-13. Их длинноствольные пушки рявкнули, выплевывая осколочно-фугасные снаряды прямо в гущу наступающих безумцев. Очередной грузовик разлетелся на горящие фрагменты, щедро осыпав обочину кровавыми ошметками того, что еще минуту назад было элитным взводом мадагаскарской армии. Атака захлебнулась в собственной крови и перемешанном с грязью свинце.

Диктатор находился в трех сотнях метров от мясорубки, в командирском броневике. Бывший полковник, а ныне самопровозглашенный император, в бешенстве колотил пудовым кулаком по раме лобового стекла, глядя в бинокль на то, как его лучшую гвардию методично, по-бухгалтерски сухо перемалывают в фарш.

— Отходите! Мать вашу, назад! — орал Мбаса в тангенту тяжелой армейской рации, брызгая слюной. Рация в ответ лишь шипела помехами и предсмертными хрипами командиров передовых отделений.

Плутониевое сердце в груди киборга колотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот проломит ребра. Африканец был тираном, мясником, но он был профессиональным военным. Он прекрасно понимал, что без тяжелой артиллерии или поддержки с воздуха этот рубеж не взять. Оставлять здесь всю армию из-за горстки алмазов и упрямства столичного эскулапа он не собирался.

Дверца броневика резко распахнулась. На подножку, совершенно не обращая внимания на свистящие в ветвях шальные пули и осколки, грациозно запрыгнул Змиенко. Врач придерживал левой рукой полы своего белоснежного халата, а в правой меланхолично сжимал неизменную папиросу.

Вслед за ним, не издав ни единого звука, из теней джунглей вынырнул Адельхард. Демон в строгом костюме-тройке остановился у бампера, брезгливо стряхивая с плеча какую-то тропическую гусеницу.

— Чего шумим, вождь? — весело поинтересовался Трикстер, заглядывая в кабину. — У тебя там парни так задорно бегут, аж душа радуется. Отличная кардионагрузка!

— Кардионагрузка?! — взревел Мбаса, поворачивая к хирургу перекошенное от ярости лицо. Его пустые глаза сейчас полыхали настоящим первобытным гневом. — Твоя гребаная химия сделала из них бесстрашных идиотов! Они прут на крупнокалиберные пулеметы с голыми руками! Мою гвардию сейчас перемажут по тракам французских танков, а нам даже нечем ответить! У меня нет пушек, чтобы вскрыть эти доты, лепила!

Киборг в сердцах швырнул бесполезную рацию на рифленый пол кабины.

— Мы отступаем, Альфонсо. Я не положу здесь половину армии из-за корпоративных камушков. Перегруппируемся, вызовем вертушки, запросим у твоего Центра гранатометы...

— Отставить панику, Поль, — голос москвича мгновенно потерял насмешливые интонации, став холодным и жестким, как скальпель. — Никаких отступлений. Мы не для того перлись в эти комариные болота, чтобы разворачиваться перед первой же бетонной стенкой.

Ал спрыгнул с подножки и активировал «Око Бездны», глядя в сторону линии фронта. Там, над развороченной землей, густо поднимались серые искры погибших солдат. Товар пропадал зря. Обычные душонки, конечно, но их было слишком много, чтобы просто списать в убыток. И уж тем более он не собирался упускать жирный куш в виде наемников и их ручного божества, запертых за этим периметром.

— Они зарылись в бетон, доктор! — рявкнул африканец, высовываясь из машины. — Ты предлагаешь мне закидать их танки шприцами с твоим стимулятором?! Чем ты собираешься пробивать броню? Медицинскими утками?!

Столичный светило медленно затянулся, выпустил густое облако дыма прямо в потное лицо диктатора и хищно, недобро улыбнулся. Его фиалковые глаза сверкнули в полумраке джунглей абсолютной, непоколебимой уверенностью существа, в чьем кармане лежали козыри из совершенно другой реальности.

— Я предлагаю тебе просто заткнуться, Поль, и наслаждаться сервисом высшего класса, — ласково произнес врач. — Ты жаловался на отсутствие тяжелой артиллерии? Так вот, у советской науки всегда есть асимметричный ответ на агрессию капитала.

Змиенко повернул голову к стоящему рядом невозмутимому демону. Адельхард ди Васи ван Гот стоял, идеально выпрямив спину, и с легким, почти научным интересом наблюдал за разрывами танковых снарядов. В его янтарных глазах не было ни капли страха — только профессиональная, холодная оценка чужих укреплений.

— Адельхард Васильевич, — Трикстер элегантно указал рукой с зажатой папиросой в сторону изрыгающих огонь бетонных дотов. — Кажется, наши западные партнеры нарушают правила дорожного движения и мешают проезду скорой помощи. Вы не могли бы провести небольшую... инспекцию их фортификационных сооружений? Желательно с летальным исходом для проверяемых.

Маг-рыцарь медленно перевел взгляд на своего нанимателя. Тонкие губы тиуна растянулись в безупречной, вежливой улыбке, за которой скрывался многовековой садистский опыт офицера Пекла. Демон плавно поднял правую руку и показательно поправил запонку на белоснежном манжете.

— С превеликим удовольствием, товарищ главврач, — бархатный голос выходца из Бездны прозвучал тихо, но заставил Мбасу инстинктивно вжаться в сиденье броневика. — Обожаю демонтировать незаконные постройки. Позвольте мне показать этим господам, как работает настоящая, нелицензированная архитектура Разрушения.

Адельхард ди Васи ван Гот неторопливо покинул относительное укрытие за бронированным бортом командирской машины. Элегантный мужчина в строгом сером костюме-тройке шагнул прямо на раскисшую грунтовую дорогу, щедро перепаханную гусеницами и залитую кровью авангарда.

Воздух вокруг гудел от свинцового шторма. Трассирующие пули прошивали листву, срезая толстые ветки баобабов, словно бритвой. Однако ни один снаряд так и не коснулся фигуры невозмутимого консультанта. Пространство в полуметре от тиуна едва заметно искажалось, преломляя свет, и смертоносный металл просто огибал демона по дуге, с глухим чавканьем уходя в грязь.

Маг-рыцарь остановился посреди просеки, поднял лицо к пробивающимся сквозь кроны деревьев лучам солнца и с наслаждением втянул носом запах пороховой гари.

Диктатор в броневике забыл, как дышать. Плутониевое сердце Мбасы пропустило удар, когда бывший полковник увидел, что странный москвич даже не пытается достать оружие.

— Вы просили асимметричный ответ, товарищи? — бархатный баритон выходца из Бездны без труда перекрыл грохот французских танковых орудий. — Извольте получить.

Адельхард не стал тратить время на долгие шаманские пляски, чтение древних гримуаров на латыни или рисование пентаграмм в дорожной пыли. Офицер Пекла ценил свое время и уважал эффективность. Маг просто поднял руки, элегантно поправил безупречно повязанный галстук и легонько, почти небрежно щелкнул пальцами.

Звук этого щелчка не мог быть громким, но он почему-то отдался звоном в ушах каждого живого существа на несколько километров вокруг.

Реальность над полем боя жалобно треснула. Прямо над бронированными башнями двух изрыгающих огонь легких танков AMX-13 распахнулись абсолютно черные, пульсирующие пространственные разломы с рваными, кровоточащими краями. Это были не порталы для перемещения, а прямые, ничем не фильтруемые окна в самые жаркие кузни Седьмого Круга.

Из провалов, игнорируя гравитацию и законы термодинамики, хлынули густые потоки черного, с багровым отливом пламени Разрушения. Инфернальный огонь лился прямо сквозь открытые люки и командирские башенки бронемашин, не встречая никакого сопротивления.

Танки даже не успели выстрелить в ответ. Спустя секунду многотонные стальные коробки раскалились до вишневого свечения. Внутри с чудовищным грохотом сдетонировал боекомплект, и сорванные башни, крутясь в воздухе, улетели куда-то в заросли папоротника. Экипажи корпоративных наемников испарились, не успев даже осознать причину своей гибели.

— Красота, — искренне восхитился Змиенко, прислонившись плечом к крылу джипа и затягиваясь папиросой. — Никакой бумажной волокиты с актами списания техники. Сразу в утиль.

Но на этом демонстрация квалификации баснословно дорогого приобретения не закончилась.

Тяжелые пулеметы в бетонных дотах на мгновение заткнулись — стрелки пребывали в абсолютном шоке от мгновенного уничтожения бронеподдержки. Эту секундную заминку тиун использовал с максимальной эффективностью.

Адельхард сделал плавный пас рукой, словно дирижер, вступающий в кульминационную часть симфонии. Земля перед укрепленными окопами наемников пошла волнами, вспучилась и лопнула. Из зловонных провалов, с лязгом стальных когтей и леденящим душу рычанием, на свет божий вырвалась свора гончих Бездны.

Твари размером с хорошего теленка были сотканы из переплетенных мышц, выпирающих наружу костяных шипов и чистой, концентрированной ярости. Вместо глаз на их уродливых мордах пылали угли, а с клыков капала слюна, прожигающая бетон. Инфернальные псы, изголодавшиеся по свежему мясу в своих вольерах, с радостным визгом бросились прямо в траншеи противника.

Оборонительный рубеж корпоратов превратился в филиал бойни.

Западные наемники, ветераны десятков локальных конфликтов, не были готовы к такому повороту событий. Автоматные очереди в упор лишь отрывали от гончих куски гнилой плоти, нисколько не замедляя хищников. Твари рвали людей на части, прокусывали кевларовые бронежилеты как картон и забрасывали в амбразуры дотов сгустки адского пламени. Воздух наполнился истошными, нечеловеческими криками заживо сгорающих и разрываемых на куски солдат удачи.

Мадагаскарский авангард, все еще находящийся под действием стимуляторов, радостно заулюлюкал и снова рванул вперед, добивая тех, кто пытался вырваться из зубов гончих.

Столичный светило отлепился от джипа, поправил воротник халата и неспешным, прогулочным шагом направился прямиком в этот кипящий котел боли и смерти.

Змий активировал «Око Бездны» на полную мощность. Джунгли перед ним расцвели тысячами призрачных оттенков. И над растерзанным рубежом обороны сейчас поднимался самый роскошный, самый густой урожай за всю историю его пребывания на этом континенте.

Искры корпоративных бойцов были не чета блеклым душонкам местных повстанцев. Густые, насыщенные кровью и многолетним опытом убийств багровые сгустки энергии метались над окопами, не в силах покинуть проклятое место.

Врач шел сквозь дым и пламя, словно заботливый садовник, собирающий поспевшие плоды. Черная паутина симбиота под кожей запястий пульсировала в экстазе. Души десятками втягивались в ауру хирурга, заставляя счетчик инфернального баланса крутиться с бешеной скоростью. Золото системы снова начало скапливаться в бездонных виртуальных карманах, обещая новые, еще более чудовищные возможности.

Адельхард ди Васи ван Гот дождался своего нанимателя у догорающего остова французского танка. Демон достал из кармана белоснежный платок, брезгливо промокнул им лоб, на котором не было ни капли пота, и учтиво склонил голову.

— Огневые точки подавлены, дорога свободна, господин Змиенко, — доложил маг-рыцарь с интонацией идеального британского дворецкого. — Мои питомцы немного увлеклись в траншеях, но я проследил, чтобы они не попортили ваш... энергетический урожай. Надеюсь, товарищ полковник оценит качество советских генетических модификаций?

— Оценит, не сомневайся, — Ал хищно улыбнулся, глядя на то, как последние багровые искры растворяются в его ладонях. Баланс приятно тяжелил душу. — Он сейчас там, в броневике, судорожно пытается подобрать челюсть с пола. Отличная работа, Адельхард. Теперь капиталисты знают, что мы идем.

Трикстер перевел взгляд на уходящую вглубь джунглей дорогу. Там, за зеленой стеной, находились алмазные копи и зажравшийся хтонический божок, который пока еще не догадывался, что за его головой явился лучший хирург Москвы в компании аристократа из Бездны.

Колонна прорвала последнее кольцо густых экваториальных зарослей, и джунгли резко, словно отсеченные гигантским мачете, расступились. Тяжелые армейские грузовики с лязгом выкатились на широкую, залитую безжалостным полуденным солнцем пустошь.

Зрелище, открывшееся перед мадагаскарским авангардом, заставило бы перекреститься даже самого убежденного атеиста из Политбюро.

Колоссальный, уходящий глубоко в породу карьер алмазных копей квадрата С-12 напоминал рану на теле планеты. Западная корпорация вгрызлась в африканскую землю с поистине индустриальным размахом. На террасах циклопической воронки застыли желтые громадины экскаваторов «Катерпиллер» и пузатые карьерные самосвалы. Периметр был огорожен тройным кольцом колючей проволоки, вышками с прожекторами и бетонными огневыми точками, на фоне которых уничтоженный блокпост казался детской песочницей.

Но самым жутким здесь была не военная или промышленная мощь.

Прямо в центре выработанного кратера, между высокотехнологичными буровыми установками и конвейерными лентами, возвышался ступенчатый зиккурат. Постройка была сложена не из кирпича или бетона, а из тысяч потемневших человеческих костей, скрепленных засохшей бурой глиной и чем-то подозрительно напоминающим смолу. Вокруг этого алтаря первобытного ужаса суетились люди в строгих корпоративных бронежилетах поверх рубашек с закатанными рукавами. Технократия и древний кровавый культ слились здесь в абсолютно немыслимом, тошнотворном экстазе.

Водитель броневика ударил по тормозам, не доезжая километра до внешнего периметра. Следом, поднимая тучи рыжей пыли, остановилась вся немногочисленная, но предельно злая после бойни на дороге гвардия Мбасы.

Диктатор грузно вывалился из кабины, сжимая в руке бинокль. Плутониевое сердце в его груди застучало быстрее, разгоняя по венам жадность пополам с восхищением.

— Матерь божья... — хрипло выдохнул африканец, вглядываясь в линзы. — Сколько железа. Одни только эти желтые экскаваторы стоят больше, чем весь годовой бюджет моей республики. А генераторы? Вы посмотрите на эти дизель-генераторы! Да тут электричества хватит, чтобы осветить весь Мадагаскар!

— Типичный комплекс неполноценности периферийного правителя, — бархатисто, с легким оттенком брезгливости произнес Адельхард, плавно покидая джип.

Демон одернул лацканы своего серого костюма и скептически окинул взглядом открывшуюся панораму. Золотые глаза мага-рыцаря презрительно сузились, сканируя не технику, а густые, гнилостные потоки энергии, стекающиеся к костяному зиккурату в центре карьера.

— Абсолютная безвкусица, — вынес вердикт тиун, доставая белоснежный платок и прикладывая его к носу. — Совместить передовую инженерию со столь примитивным алтарем... Даже у нас на Нижних Уровнях, где работают наименее интеллектуально одаренные демоны-прорабы, стараются соблюдать хоть какую-то архитектурную гармонию. Эта западная корпорация совершенно не имеет понятия о стиле.

Трикстер неторопливо спрыгнул на горячую пыль следом за своим консультантом. Белоснежный халат москвича слегка запылился, но сам столичный светило излучал такую волну холодного, расчетливого энтузиазма, что стоящие рядом гвардейцы инстинктивно делали шаг назад.

Ал достал из кармана портсигар, щелкнул зажигалкой и глубоко затянулся, наслаждаясь моментом. «Око Бездны» уже работало на полную мощность. Для хирурга карьер выглядел как гигантская, переполненная чаша с деликатесами. Сотни вооруженных наемников за периметром фонили густым, вкусным страхом — они уже получили по рации вести о том, что случилось с их передовым блокпостом, и теперь до одури боялись тех, кто вышел из джунглей. А внутри костяного зиккурата тяжело, с хлюпающим звуком пульсировала багровая, древняя матрица местного божества.

Кровавый Дух просыпался, почуяв грандиозную жатву.

— Стиль — дело наживное, Адельхард Васильевич, — весело хмыкнул Змиенко, выпуская в раскаленный воздух сизое облачко дыма. — Главное, что пациент подготовился к операции. Операционная освещена, инструменты на месте, анестезия... ну, анестезию они нам сами обеспечат, судя по количеству стволов на вышках.

Внезапно над карьером раздался оглушительный треск статических помех. Корпораты включили систему громкой связи, обычно используемую для оповещения шахтеров при взрывных работах. Эхо многократно отразилось от скалистых террас, превращая человеческий голос в раскатистый бас.

— Говорит начальник службы безопасности объекта «Орион»! — голос с сильным французским акцентом звучал напряженно, но пытался казаться стальным. — Вы вторглись на частную территорию, охраняемую международным мандатом! Ваше продвижение незаконно! Любое пересечение красной линии у колючей проволоки будет расцениваться как акт терроризма. Немедленно разворачивайте машины и уходите в джунгли! Мы задействовали протокол "Эгида", повторяю...

Африканский киборг злобно сплюнул под ноги.

— Международным мандатом они прикрываются, крысы офисные, — прорычал Мбаса, передергивая затвор трофейного пистолета-пулемета. — Мои парни сейчас этот мандат им в глотки запихают. Доктор, химия еще действует? Сможем прорвать периметр так же, как на блокпосту?

Москвич стряхнул пепел, задумчиво разглядывая укрепления.

— Химия работает, вождь. Но пускать твое мясо в лобовую атаку на эти минные поля — значит просто испортить мне статистику. К тому же, у них там, кажется, намечается какая-то оккультная самодеятельность.

Змий указал мундштуком папиросы в центр карьера.

Вокруг костяного зиккурата началось нездоровое оживление. Наемники в бронежилетах силком тащили к основанию алтаря несколько десятков связанных пленников — судя по изможденным лицам и рваной одежде, это были те самые отработанные шахтеры и местные бунтовщики, которых корпорация держала на убой. Капиталисты, осознав, что пулеметы могут не справиться с одурманенной армией, решили срочно активировать свой главный, сверхъестественный козырь и внести авансовый платеж по контракту с Кровавым Духом.

— О, процедура экстренной стимуляции иммунитета, — издевательски протянул врач, наблюдая, как пленников ставят на колени перед древним строением. — Пытаются разбудить свою карманную собачку. Какая прелесть.

Адельхард презрительно скривил губы.

— Примитивная магия крови. Грубая, грязная и абсолютно неэффективная, — тиун элегантно поправил запонки. — Они хотят напитать тварь свежими смертями, чтобы она накрыла карьер непроницаемым защитным куполом и свела с ума нападающих. Позволите мне прервать этот фарс, повелитель? Пара точечных пространственных разломов в центре алтаря, и их божок подавится собственным бетоном.

Змиенко отрицательно покачал головой. В его фиалковых глазах загорелся тот самый фанатичный, хирургический азарт, который заставлял обитателей даркнета почтительно склонять головы перед смертным.

— Отставить, Адельхард. Не будем портить им праздник. Пусть будят. Пусть раскармливают эту тварь до предела, — москвич широко, хищно улыбнулся, предвкушая грядущий деликатес. — Чем больше душ они в него вольют, тем сочнее будет вырезка. К тому же, я хочу проверить, как моя Теневая Хирургия справится со вскрытием пациента, накачанного местными стероидами.

Ал бросил окурок в пыль, растер его носком начищенного ботинка и обернулся к тяжело дышащему диктатору.

— Поль, командуй своим ребятам привал. Раздай им по второй порции «Авангарда», пусть готовятся к зачистке. И скажи, чтобы стволы на зиккурат не наводили.

Мбаса нахмурился, не понимая самоубийственной логики столичного эскулапа.

— Ты сдурел, лепила? Они сейчас вызовут какую-то местную дрянь! Мои шаманы на острове от одних слухов об этом Кровавом Духе в обморок падали! Если эта штука вырвется, она нас всех сожрет!

— Успокойся, вождь, — Трикстер похлопал киборга по напряженному плечу, и в этом жесте было столько снисходительного превосходства, что африканец невольно скрипнул зубами. — Советская медицина лечит абсолютно всё. Даже острые приступы языческого мистицизма. А пока пациент на операционном столе готовится к наркозу, мы с Адельхардом Васильевичем пойдем поздороваемся с главврачом этого санатория.

Хирург подхватил свой медицинский саквояж и, насвистывая легкомысленный мотивчик, неспешно зашагал прямо по открытой дороге к ощетинившемуся пулеметами периметру корпоративной базы. Демон в строгом костюме, ни на секунду не теряя идеальной осанки, скользнул следом, словно безупречная, смертоносная тень. Настоящая, элитная жатва только начиналась.