Змеиный медальон. Часть 2. Сердце Майнандиса

Глава 1. Тень Браккара

Бывают же настоящие леса в Майнандисе! Не такие, чтоб затеряться на месяцы, признав верховенство деревьев и зверья над человеком, — но густые, дикие и обширные настолько, что Блошка хлопнул оземь войлочную шляпу, взятую у Пыжа, и заголосил во всю глотку: «Э-ге-гей! Хорошо-то как!» На первом же привале влез на дерево — слушать округу. «Нет, братцы, — заявил, спустившись. — Город — весёлая штука, а в лесу я душой дома».

Путь через дубраву, прозванную Окольной, занял пять дней. Блошку за всё время видели раза три. Сперва он позвал Скуловорота помочь с переноской оленя, потом заявился с двумя жирными перепёлками, через день приволок молодого кабанчика. Хорошо, кинган ел за троих, а то пропала бы добыча — жаль…

Славно пожили они в гостях у Пыжа, на домашних кашах да пирогах, каждый день пили наливку и медовуху, допиваясь до звона в голове. Кешка нарезал ложек к столу и деревянных игрушек для младших детей пасечника, Блошка ходил перед ними на руках и корчил рожи. Скуловорот, по обыкновению, сидел угрюмый, Пиама хворала после внеурочных превращений. Маленький вор по прозвищу Галчонок, видно, простудился при бегстве из Вендера и три дня пролежал в лихорадке. Хотели оставить его у Пыжа, и сам пасечник был не против, но мальчишка упёрся: «Всё равно убегу». Когда друзья собрались в дорогу, Галчонок сумел подняться на ноги и шёл наравне со всеми, не отставал. Лишь на привалах падал, как подрубленный, да без остановки глотал воду.

Пыж показал, как сократить путь через Окольный лес, и под конец пятого дня путники вышли на крутой берег реки Истомы, которая текла с северо-востока на юго-запад. Параллельно Хотими, прикинул Кешка. Над рекой стояла деревня.

Скуловорот снял с плеч высокую плетёную корзину, помог Пиаме выбраться наружу. Кешка посадил на её место Бумбараша и велел не высовываться.

— Ну что, тут заночуем или мимо пройдём? — спросил кинган.

Кешка заколебался. От крепких вроде бы дворов веяло горем и какой-то зловещей пустотой. Не безлюдьем — люди в деревне были, а душевной опустошённостью, будто здесь не знали, зачем жить.

— Может, выменяем хлеба и овощей? — предложила Пиама. Тяжёлую мясную пищу её изношенный желудок принимал плохо.

После памятного ливня в Вендере летнее тепло ушло безвозвратно. Снега не было, но на заре трава покрывалась изморозью. Друзья кутались в плащи, обматывали шеи шарфами, связанными женой Пыжа, Пиама тонула в зипуне с чужого плеча, один Галчонок похвалялся «морозоустойчивостью». Кроме штанов и рубахи он носил только девчоночью безрукавку с красными узорами. Безрукавка принадлежала младшей дочери Пыжа, но Галчонка это не смутило. Он так восхищался мягкой махровой шерстью и яркими красками, что мать убедила девочку подарить вещицу «бедному сиротке».

Деревенскую улицу насквозь пронизывал ветер. Кешка подтянул шарф до ушей, вдохнул уютное шерстяное тепло, а Галчонок вдруг остановился и сморщил смуглое личико:

— Фу-у, чем это смердит?

— Мертвечиной, — ответил Блошка. — Лежалой, чай.

Кешка принюхался: в ветре, свежем, студёном, и правда был какой-то тошнотворный привкус…

— Чую душок Браккара, — сказал Скуловорот.

— Нет, — прошептала Пиама отрешённым голосом. — Их самих здесь нет. Здесь другое.

А потом они увидели: в центре пустого пятачка, окружённого белёными домиками с тростниковыми крышами, торчали два столба с длинной перекладиной посередине. С перекладины, будто туши в мясницкой, свисали черные распухшие тела… Пиама молча уткнулась лицом в грудь Скуловороту. Кешка отвернулся, зажав рот руками. Коварный ветер окатил его волной смрада, и он судорожно укрыл нос шарфом.

— Грудь-то у всех нараспах, — враз осипшим голосом выдохнул Блошка. — Что ж это такое, а, люди добрые?

Толстая баба у колодца услышала, отозвалась зло:

— А то сам не видишь?

И плюнула под ноги.

Но плевок адресовался не любопытным чужакам.

— Мертвяки поганые! — воскликнула толстуха с рыданием в голосе. — Все мы для них кормом станем! Всех вот этак развесят…

— Что ж вы их не снимите? — попрекнул Скуловорот. — Колодец у вас тут. Не тошно при таком соседстве по воду ходить? Зараза от покойников в воду попадёт, что делать будете?

— Много ты знаешь, варвар! — огрызнулась баба. — Тоже мне, учитель выискался. Мертвяки не велят их снимать, ясно? А кто мертвяков ослушается, с тем знамо что будет.

Она не глядя махнула рукой в сторону виселицы.

— Спасибо, хоть холода настали, а то от мух спасу не было. Всех нас нож ждёт да верёвка…

— Ты бы, Варашка, язык попридержала, — подал голос чернобородый мужик из-за ближнего плетня. — А то беду накличешь. Мало нам!..

— Что здесь случилось? — спросил Кешка, борясь с дурнотой.

— Что случилось, того не воротишь, — буркнула толстуха, взгромоздила на плечо коромысло и вперевалку двинулась прочь.

— Не в добрый час вы к нам забрели, — сказал мужик из-за плетня. — Так что идите лучше подобру-поздорову. Не до вас, Заступник видит.

— Уйдём, как еды купим, — буркнул Скуловорот. — Не продашь?

— Рад бы, да лишку не держим.

— А не укажешь того, кто продаст? — вежливо спросила Пиама.

— Вы, люди добрые, не обессудьте. У нас третье лето недород. Куры и те нестись отказываются. Скоро голодать будем.

— Так с чего ж эта, — Блошка мотнул головой вслед бабе с коромыслом, — зад жирный наела?

Мужик хмыкнул.

— Ты бы раньше её видал, — он развёл в стороны руки. — Что твоя копна — не обхватишь.

— Кхе-кхе, — раздалось за спиной. — Идёмте со мной, люди добрые.

Кешка и не заметил, откуда взялся этот то ли мужичок, то ли старичок. Узкоплечий, в неподвязанной рубахе, босой, несмотря на холод, он ступал тихо, как дух. Кешка уже наловчился различать местных по возрасту и видел, что годами человек этот ещё не стар. Может, болен. Весь серый, будто пеплом присыпанный, говорит еле слышно, и лицо неживое.

Чернобородый покачал головой и отвернулся — с досады. Или от стыда?

Тихий человечек привёл друзей к дому в конце улицы. Тот же плетень, что у других, те же белёные стены, та же тростниковая крыша, такой же огородик с остатками посадок — и ни души.

— Входите, люди добрые, берите, что хотите. Соседка у меня знатный хлеб печёт, вот утром принесла. Угощайтесь.

На столе, под льняной салфеткой, лежал непочатый каравай, рядом — кувшин молока, глиняная мисочка с грибами, тушёными, кажется.

— Там, у печи, мешки с мукой да крупой, кадка с квашеной капустой. В погребе репа, морковь, брюква и ещё всякое, сами достаньте, да с огорода снимите, что осталось.

В доме было холодно. Печь, похоже, давно не топили.

— Ты, брат, никак помирать собрался? — спросил Скуловорот.

— Помирать не помирать, а и жить незачем.

Человечек присел на лавку, глядя перед собой пустыми глазами, и заговорил тем же тихим бесцветным голосом:

— Раньше мы были королевские крестьяне, а с тех пор, как в Навиле мертвяки обосновались, стали храмовые. Молодой король им четыре деревни для кормления подарил. Оброк нам назначили небольшой, но с условием, чтобы раз в год присылали в Навиль по человеку, мужика или бабу, всё одно, лишь бы здорового. Всякие три года на четвёртый наша деревня отдаёт кого-нибудь на заклание. Нынче жребий пал на Ханку, дочку Кама-сапожника. А у неё братец был меньшой, Зябликом кликали. Мальчишка ещё, тринадцать годков. Задумали они с приятелем Ханку у слуг смерти отбить. Устроили засаду. Сперва стрелы пустили, потом с косой до вилами сами выпрыгнули. Убить мертвяков, само собой, не убили, а запрет нарушили. Сказано: за одного верного Шалаоха воздастся вдесятеро.

— Как это? — не понял Блошка. — Неужто за одного ракрана… тьфу ты, браккарина… десять человек жизни лишиться должны?

— Должны, — эхом отозвался крестьянин. — Только Заблик и Шишка, дружок его, для слуг смерти молоды ещё. Им такие сердца по вкусу, чтоб не совсем юные и не шибко старые были… Постановили Заблику и Шишке наказание отложить, пока семнадцать не сравняется, а ещё у восьмерых сразу сердца вынуть.

Скуловорот стиснул кулаки. Пиама закрыла лицо руками.

— Едят они их, что ли? — выпалил Галчонок с набитым ртом и чуть не слетел с лавки от веской Скуловоротовой затрещины. Воришка не терял времени: пока все слушали горестную повесть хозяина дома, он уплёл грибки из миски и успел отворотить изрядную краюху хлеба.

— Едят не едят, а силу свою через них получают. В Навиле, в храме, говорят, сердец этих целая дюжина. А теперь, уж видно, больше…

— Постой, — вмешался Кешка, — ты же сказал, ребята не убили никого. Так зачем казнить столько народа?

— А чтоб прочим неповадно было. Повесили они восьмерых посреди деревни всем строптивцам в назидание. Зяблик поглядел на такое дело и руки на себя наложил. Получилось, что сердце его слугам смерти не достанется. Так они пришли и взяли заместо Зяблика сыночка моего, — голос крестьянина дрогнул, по землистым щекам потекли слёзы. — Один он у меня был, сыночек. Больше в целом свете никого. Жениться собирался, к свадьбе готовился… Так что, люди добрые, запасов у меня теперь избыток. Возьмите… Возьмите всё. Возьмите даром. Мне больше не нужно.

В оконце глядел закат — казалось, небо сочится кровью. В углу, на полочке, укрытой вышитым полотенцем, в глиняных плошках дрожали огоньки, бросая отсветы на деревянные статуэтки. Кешка подошёл ближе: в нижнем ярусе помещалась фигурка коленопреклонённой женщины со скорбно поникшей головой и скрещенными на груди руками, в верхнем стоял бородатый мужчина с запрокинутым кверху лицом.

Дева-Мать, прародительница мира, в ипостаси Плакальщицы, скорбящей о смертных детях своих. И Заступник, бог обездоленных.

Дорожные мешки друзья наполнили в угрюмом молчании. Присели за стол — кусок в горло не лез. Один Галчонок набивал брюхо с самым довольным видом, даже мурлыкал что-то себе под нос. Скуловорот шикнул на него. Но крестьянин вступился:

— Пусть ест, дитятко. Ему расти надо.

Никому не хотелось ночевать в злосчастной деревне, но бродить в темноте вблизи браккарийского логова было неразумно. Воришку уложили на полати, Пиаму на печь, остальные устроились на полу. Сквозь плотно закрытые двери и окна Кешке всё чудилась вонь разлагающейся человеческой плоти. Беспокойно ворочался и постанывал Блошка, вздыхала Пиама, пару раз тоненько вскрикнул в забытьи Галчонок. Скуловорот спал, как убитый, но кулаки его были крепко сжаты. А безутешный отец так и просидел всю ночь на скамье, не шелохнулся.

Ушли друзья чуть свет. От денег хозяин отказался, но Кешка оставил на скамье у двери горсть монет.

Крестьянин сказал, по реке Истоме сплавляют лес. На излучине плотовой состав проходит так близко к берегу, что ловкий человек может запрыгнуть на последнюю или предпоследнюю связку.

Ждать пришлось около часа. Вверх по течению Истома шла плавным изгибом, и под сумрачным небом на серой воде Кешка сперва заметил дымок костра, потом острый холмик — шалаш и наконец многохребтовую тушу плота, близящуюся неспешно и неотвратимо. У костра сидели двое, один помешивал варево в котелке, на дальних связках маячили фигуры с шестами.

Когда голова состава вошла в излучину, Скуловорот, сложив руки рупором, крикнул:

— Эй, на плоту! Не подвезёте?

— Прыгай, коли не боишься, — был ответ.

Оба плотогона поднялись, но не для того, чтобы помочь случайным попутчикам. Мужчины в кожаных куртках и сапожищах до бёдер взяли в руки длинные шесты, готовясь в случае нужды отталкиваться от берега. В плоту было не меньше пяти звеньев, но Блошка не стал дожидаться последних связок, сиганул с разбега и удачно приземлился, одолев в полёте добрых три метра ледяной свинцовой воды.

— Вот тебе и недоросток — короткие ноги, — пробурчал Скуловорот себе под нос и подхватил на руки Галчонка. — Не боись, малец, докину.

И зашвырнул воришку аж на середину плота. Кивнул Кешке:

— Теперь ты. Ловить нас будешь, если что.

Первая связка прошла мимо. Сплавщики работали шестами, и плотовой состав извернулся на повороте, как неуклюжая змея. Кешка отступил назад на четыре шага, ссадил с плеча Бумбараша. Ничего сложного. Надо просто разбежаться как следует, оттолкнуться посильнее…

Мгновение невесомости — и брёвна ударили по пяткам, заскользили под ступнями, будто смазанные маслом. Опора ушла из-под башмаков, правую ногу ожгло холодом. Кешка упал на плот грудью, цепляясь за увёртливые стволы, как сброшенный в колодец котёнок, — под ногтями крошилась набухшая от влаги кора.

С берега что-то кричали. Кешка оглянулся и понял, что возился слишком долго. На вторую связку Скуловорот уже не успевал. К счастью, звенья плотового состава сцеплялись между собой почти вплотную. Оскальзываясь на мокрых брёвнах, Кешка перескочил на третью связку, упал на колени…

Кинган один за другим пошвырял дорожные мешки, затем прыгнул сам с Пиамой на закорках. Покачнулся на краю, грузно припал на одно колено. Кешка схватил его за руку, потянул на себя, и Скуловорот улыбнулся ему из золотой бороды.

— Силён ты, паря, — сказал Гвинсу старший над плотогонами, когда они все вместе собрались вокруг костра.

Первая связка, из корабельного кедра, как хвалились сплавщики, сидела высоко, и поверхность плота оставалась сухой. Небо посветлело, стало белёсым и неуютным. Голые берега, в обвалах и подмоинах, тоже не радовали глаз.

Кешка подсел к самому огню, но всё не мог согреться. Жар костра ласкал кожу, а внутри рос ледяной ком. Подташнивало. Уж не заболел ли он?

Река больше не петляла, плоты шли ровно, сплавщики были спокойны. Вдруг, точно по команде, все разом отвернули головы вправо и сделали знак, отвращающий зло. Кешка взглянул на левый берег. По косогору к воде спускались крестьянские лачуги, нищие, убогие…

— Навиль, — сказал молодой плотогон и сплюнул в воду.

На кромке высокого обрыва появились двое всадников. На фоне пепельного неба они казались чёрными силуэтами, но Кешка, присмотревшись, больше слухом, чем глазами, различил под капюшонами длинные лица с неподвижными белёсыми зрачками.

До сих пор браккарийцы были для него страшными сказками, видением, сном, дрожью в голосе подвыпившего вендерца, и вот теперь он своими глазами увидел дело их рук. Перед внутренним взором плыли смрадные, полуразложившиеся тела рёбрами наружу — человеческие туши…

Сквозь это жуткое видение Кешка не отрываясь смотрел на слуг смерти. В груди, в горле набухала жгучая ярость, и парализующий волю ледяной ком таял. «Гвинс назвал меня магом, — думал он. — Если я маг, то почему не могу убивать взглядом?»

В воздухе пропархивали снежинки, под ногами хрустел ледок, и по всему чувствовалось, что скоро ударит настоящий мороз.

— Может, передохнём? — с надеждой спросил Галчонок. — Костёр разведём.

Скуловорот прибавил шагу, потянув за уздечку серого пони, на котором ехала Пиама, и коняшке пришлось бежать быстрее.

— Гвинс, — с упрёком сказала девушка.

На берег сошли в городе Палсите, где сплавщики сделали остановку, чтобы продать часть древесины. Река Истома забирала к югу, за полтора суток на плоту друзья прилично отклонились от маршрута. Зато выбрались с территории, подконтрольный браккарийцам.

— Ничего, — сказал Скуловорот, — за пару дней наверстаем.

В предместье Палсита располагался небольшой конный рынок. Здесь они и купили для Пиамы пони со смешным именем Махнушка. Скуловорот яростно торговался, сумев сбить цену до двух золотых знаков. Пиама уверяла, что сможет идти на своих ногах, но даже днём, девчонкой, передвигалась, как дряхлая старуха.

— Кен, сколько там у нас осталось? — озабоченно спросил Скуловорот.

Оба кошелька, с золотом и серебром и с медяками на мелкие траты, были теперь при Кешке.

— Золотой знак — один. Серебряных корон — двенадцать. Ну, и медью короны три наберётся.

— До Летуприса недалеко. Дней за десять дойдём. Должно хватить, — в угрюмом голосе кингана звучало больше надежды, чем уверенности. Кажется, он чувствовал себя виноватым оттого, что пересадил Пиаму со своей спины на лошадиную.

— Вы из-за денег не волнуйтесь, — вмешался Галчонок. — Деньги — это раз плюнуть!

И подбросил на ладошке туго набитый кошелёк тонкого сафьяна.

Вот тут-то всё и случилось. Скуловорот зарычал, как медведь, выхватил кошель из рук мальчика и зашвырнул в придорожные кусты. А самого Галчонка перевернул вверх тормашками, поднял высоко над землёй и проревел в испуганное личико:

— Я с ворами не знаюсь, слышишь, козявка? Ещё раз такое вытворишь, раздавлю, как муху! Или катись на все четыре стороны прямо сейчас! Что выбираешь?

Мальчик, конечно, никуда не ушёл, и кинган перестал его замечать, а на все увещевания Пиамы отвечал сердитым сопением.

Бумбараш вдруг с криком взмыл в небо.

Пони, до сих пор смирный, тоненько заржал и взбрыкнул, пытаясь сбросить всадницу. Скуловорот ухватил его за шею, Кешка и Блошка помогли Пиаме спешиться.

Стиснутый в могучей кинганской хватке, Махнушка дрожал, храпел и дико косил глазами. Похоже, он был до смерти напуган. Кешка прислушался к себе, отыскивая доминанту…

Земля ушла из-под ног под громовой раскат — не в небесах, а в глубине, будто владыка преисподней ударил в гигантский гонг, от которого содрогнулось мироздание.

Раздался надрывный треск — поперёк дороги, неспешно, как в замедленной съёмке, падала здоровенная берёза.

— Назад! — крикнул Кешка, хватая за шиворот Галчонка, кинувшегося со страху искать убежища в рощице по левую сторону дороги.

— Все на поле! — проревел кинган. — Это землетрясение!

С Пиамой на руках он в три прыжка оказался на пожухшей, спрыснутой изморозью стерне. Следующим толчком его сбило с ног.

Кешка упал ничком.

Сквозь оглушающий гул прорвался отчаянный детский крик:

— Помогите!

В первый миг Кешке показалось, что Галчонку оторвало нижнюю половину тела. Мальчик бешено скрёб пальцами мёрзлую землю, глаза его лезли из орбит. Потом Кешка увидел трещину метровой ширины, протянувшуюся через поле и дорогу к роще. В неё-то и угодил воришка. Почва сыпалась с краёв провала, Галчонок судорожно цеплялся за измочаленное жнивьё…

В недрах вновь громыхнуло, Кешка грудью ощутил подземный раскат. С предсмертным стоном повалились сразу два дерева. Галчонок заверещал и стал сползать в трещину вместе с пластом почвы, за который держался. Кешка метнулся к нему, схватил за руки и, преодолевая сопротивление осыпающейся породы, выволок на безопасный участок.

Без сил опрокинулся на спину, не сразу осознав, что наступила тишина. Кровь шумела в висках, поскрипывали устоявшие деревья, но подземная толща больше не ревела раненым зверем, твердь под лопатками не ходила ходуном, не слышалось панических криков…

— Все целы? — сиплым басом окликнул Скуловорот.

— Вроде того, — Кешка узнал голос Блошки и заставил себя сесть.

Дорогу ломаной линией перечёркивал разлом без начала и конца. Легко было вообразить, как он опоясывает всю планету, простираясь вглубь до самой магмы…

— У нас на Кинге случаются землетрясения, — сказал Скуловорот. — Но край там гористый. А чтобы посреди Майнандиса трясло так, что душа с телом расстаётся, об этакой беде я ни разу не слыхивал.

— Что ж это такое, а? — спросил Галчонок, жалобно заглядывая в лица взрослым. — Боги решили разрушить мир?

— Хозяйка нижних чертогов гневается, — предположил Блошка.

— У нас говорят, кто-то из богов потерял свой меч, и кузнец Браннслой куёт ему новый в своей подземной кузнице, — отозвался Гвинс.

Кешка вздохнул. У него не было сил объяснять друзьям природу землетрясений, к тому же он сомневался, что случившееся пару минут назад можно истолковать естественными причинами. Сердце Майнандиса больно, сказала Мара. Возможно, только что у него произошёл инфаркт.

Пони пропал. Его звали, искали под завалами, в роще, среди покосившихся берёз — всё без толку.

— Я же говорила, не надо было его покупать, — вздохнула Пиама. — Бедняжка! Надеюсь, он не покалечился.

Шок, вызванный землетрясением, взбодрил её организм, придал сил. Девушка… нет, девочка, тонкая, как тростинка, шагала по полю вполне уверенно и, вертя головой, окликала свою коняжку:

— Махнушка! Где ты, Махнушечка? Иди к нам!

— Как сквозь землю провалился, — буркнул Скуловорот.

Возможно, так оно и было. Маленький конёк мог сгинуть в разломе, который чуть не проглотил Галчонка. Но Пиама не угомонится, пока не будет знать наверняка.

— Блошка, может, поищем? — предложил Кешка. — Людей вроде рядом нет.

По правде сказать, ему не хотелось прикасаться к Эфиру, пока сохранялась угроза повторного землетрясения. Не дай бог опять попасть в унисон с Сердцем Майнандиса. А рыжий охотник умеет находить зверей, это его профессия.

— Айли нет? — заартачился Блошка. — Собрались тут целой оравой. Слушка тишину любит…

Однако долго упираться не стал. Отошёл подальше, спрятался в полуоблетевших кустах за поваленной осиной и затих. Кешка осторожно потянулся к доминанте… Мир гудел, мир был встревожен, но никаких признаков новых толчков не ощущалось. Уже без опаски Кешка раскинул вширь свою акустическую сеть. И наткнулся на треск статических разрядов.

Интересно, есть ли связь между Эфиром магическим, условным, и радиоэфиром, пронизанным электромагнитными колебаниями. Если принести в этот мир радиопередатчик, смог бы Кешка ловить его сигналы с помощью привитого Марой умения?

Постой-ка… Перезвон колокольчиков, стук молоточков ксилофона, звуки рожка… и странная ватная пустота вокруг. Будто пони стоял в эпицентре взрыва, сметшего всё живое в радиусе двадцати метров.

— Он там, — Кешка указал назад на дорогу, уходящую за невысокий холм. — Недалеко.

В тот же момент из своего укровища выбрался Блошка, отфыркиваясь так, будто наглотался воды, и прочищая пальцами уши.

— Ить же, злыднево семя! Ничегошеньки не слыхать, будто войлока в уши набилось.

— А Кен нашёл! — радостно сообщил Галчонок.

Рыжий смерил Кешку взглядом:

— Ну да, Кен, он завсегда найдёт.

— Да ладно тебе.

— Ты уверен, парень? — спросил Кешку Скуловорот.

— В том, что пони там, уверен. Но что-то не так. Я думал — со мной. Но Блошка тоже слышал…

— Ничего я не слышал.

— Вот именно.

— Что ж, — Скуловорот потянул из ножен купленный в Палсите меч. — Однажды я не поверил твоему чутью, и это едва не стоило мне головы.

Он указал Пиаме и Галчонку на кусты, в которых прятался Блошка.

— Вы, двое, схоронитесь там и не высовывайтесь, покуда мы не вернёмся.

Кешка ссадил с плеча Бумбараша:

— Охраняй Пиаму и Галчонка, понял? — и тоже достал меч.

Блошка взял на изготовку своё «весло».

К пони, мирно щипавшему полумёртвую травку близ дороги, подкрались с трёх сторон. Место было не то чтобы открытым — заросли низкого кустарника, пара поваленных деревьев в стороне, рядом то ли трещина, то ли обсыпавшийся овражек — но засаду здесь, похоже, устроить негде. Кешка почувствовал себя паникёром.

Тогда почему зрение мутится и в ушах шумит, как от пылесоса?

Внезапно сквозь это низкочастотное гудение прорезался тонкий потусторонний свист…

— Стрелы! — крикнул Кешка, бросаясь в сторону.

Две стрелы, друг за другом, вспороли воздух. Одна предназначалась Кешке, другая Блошке, и обе прошли мимо цели, благодаря упреждающим вибрациям Эфира. Нет, не обе! Блошка схватился за плечо и упал на колени. Одновременно в солнечном сплетении повернулся мерзкий ледяной червячок.

— Браккарийцы!

— Всего один, — прозвучал насмешливый голос. — Но с вас хватит.

Кешка знал этот голос, и эту потёртую шляпу, и этот заношенный плащ…

Лиетиссену на широкогрудом кауром жеребце неоткуда было взяться. Но вот он — стоит посреди дороги в компании пары лучников и чёрного, как ворон, слуги Шалаоха; щурит холодные голубые глаза.

— Я чуял, что ты парнишка непростой. Кен, верно? Моим друзьям из Навиля понравится твоё сердце. Они любят сердца колдунов.

Браккариец дёрнул ртом, изображая усмешку, но больше ни один мускул на его лице не шевельнулся, а глаза остались парой выцветших пятен. Так мог бы усмехаться робот.

— Сам-то кто? — огрызнулся Кешка.

— Я колдую строго в рамках королевского патента, — лиетиссен перевёл взгляд на Скуловорота и поднёс руку к шляпе, сложив пальцы в подобии воинского салюта. — Приветствую тебя, брат. Что же ты бегаешь от меня? Посидели бы, вспомнили старые времена.

Кинган оскалился в ответ:

— А ты что ж не заглянул ко мне в яму? Брат. Я тебя ждал. Славное местечко.

— Скоро ты туда вернёшься. Правда, ненадолго. Сдавайся, и я пощажу твоих друзей.

— Ты обещал их нам! — громко воскликнул рослый лучник в серой вязаной шапке. — Нам, а не Навилю!

— Молчи, дурак! — шикнул на него второй, пониже, с непокрытой головой.

— Ты обещал! — не унимался Серая Шапка. — Пусть заплатят за смерть моего брата!

Именно он держал на прицеле раненого Блошку.

Но сейчас стрелку было не до пленника. Взгляд его жёг лиетиссена, как лазерный луч.

Вот Серая Шапка опустил лук, сошёл с позиции…

Блошка, забыв о ране, мячиком вскочил на ноги, подхватил с земли своё «весло».

Кешка ринулся к Простоволосому. Тот пустил стрелу. Кешка заранее слышал, куда она пойдёт, и сумел уклониться. В последний момент он увидел перед собой серое от ужаса лицо, совсем ещё мальчишеское… Сдержав руку, ударил плашмя.

Скуловорот диким котом прыгнул на лиетиссена. Но между ним и всадником выросла чёрная тень. Меч у слуги Шалаоха тоже был чёрный, длинный, по нему ходили кровавые блики. Двигался враг стремительно и текуче, будто состоял из жидкой субстанции.

Один браккариец стоит семерых, вспомнил Кешка слова Мары. Если кто и мог тягаться с гадюкой в человеческом обличье, так это воин-кинган.

Клинки скрестились с лязгом и искрами.

— Что ж ты, брат, сам-то боишься со мной сойтись? — крикнул Скуловорот лиетиссену.

Легавый улыбнулся:

— Не хочу руки пачкать.

Он сидел на своём могучем жеребце, не торопясь вступить в бой, хотя его воинство и терпело поражение. Блошкин противник валялся на земле без движения. Кешкин силился подняться. Пришлось врезать ему по почкам и отобрать нож, который неплохо лёг в левую руку. Кешка знал, откуда этот парень, догадывался, почему он здесь, — и не мог его убить.

А Блошка — отчаянная голова! — уже грозил багилисом лиетиссену.

Боевой конь взвился на дыбы, молотя перед собой копытами. Рыжий отскочил.

Скуловорот и браккариец кружили друг против друга, собираясь с силами для новой сшибки.

— Гвинс! — крикнул Кешка. — Снеси ему голову, если сможешь. А потом бей в сердце, бей снова и снова, пока не закричит!

Слуга Шалаоха обернулся. Красивое смуглое лицо превратилось в маску ярости, белые глаза вспыхнули ксеноновыми фарами. Кешка чуял смертельное шипение Эфира — будто уголья залили водой.

А потом…

Плащ браккарийца взвился, как крылья коршуна, застив свет дня. Кроваво-чёрная молния с треском вспорола мрак.

«Не смотри ему в глаза!»

Голос в мозгу… удар электрического разряда… боевой клич ракена…

Кешка содрогнулся всем телом и вскинул меч навстречу вражескому клинку, зная, что не успеет.

Его спас Бумбараш. В самоубийственном пике сорвал капюшон с чёрных кудрей браккарийца и, заливаясь хохотом, ушёл ввысь — вороная с алым сталь впустую рассекла воздух.

Слуга Шалаоха зашипел с досады, змеёй извернулся назад — навстречу Скуловороту, но несмотря на всю свою нечеловеческую быстроту, опоздал.

Голова его покатилась по земле. Белые глаза на испачканном кровью лице потухли. А тело, жуткое, усечённое тело, развернулось к Кешке и взмахнуло мечом.

Двигался слуга Шалаоха медленнее, чем прежде, но отнюдь не слепо. Кешка еле увернулся от его выпада. Бумбараш впился когтями в обрубок шеи. Скуловорот с маху отсёк руку с чёрным клинком, Блошка ударил браккарийца под колени. Ещё чуть-чуть, и безголовому конец!

Вот теперь лиетиссен решил вмешаться.

— Прикончите тварь! — крикнул кинган, устремляясь навстречу конному противнику.

Браккариец поворачивался рывками, как плохо отлаженный автомат. Но не падал, хотя Блошка наверняка перерубил ему подколенные связки. Метания Бумбараша сбивали безголового с толку, он дёргался, беспорядочно взмахивал руками — правой-обрубком и левой, с длинным кривым кинжалом.

Удар, подсечка, толчок… Им удалось свалить браккарийца с ног. Рыжий блокировал руку с кинжалом, а Кешка бил слугу Шалаоха в грудь. Раз за разом. Раз за разом. Кровь толчками выходила из измочаленной раны, пятнала руки, одежду, брызги летели в лицо, но Кешка не останавливался.

Пока не взвился к низким облакам острый, режущий, оглушительный, как сирена, вопль.

Простёртое на земле тело сотрясла конвульсия.

Кешка отыскал взглядом голову браккарийца — рот широко разинут, глаза закатились.

— Сколько раз ты ударил? — весь в крови, пошатываясь, к ним приблизился Скуловорот.

За его спиной сломанной куклой лежал «гончий пёс правосудия». Каурый, потеряв седока, нервно перебирал копытами в стороне.

— Скоро ты управился, — восхитился Блошка.

— Подфартило, — Скуловорот пожал плечами и сморщился от боли. — Конь его сбросил. Встал на дыбы, будто ужалил кто. А я уж не растерялся. Чести в такой победе мало, ну да не на турнире. Так сколько? — спросил кинган.

— Я не считал.

— А я считал! — похвастался Блошка. — Одиннадцать!

— Хм, — Скуловорот задумчиво рассматривал Кешку. — Откуда ты знал, как его убить?

— От Мары, — Кешка сумел не дрогнуть, не отвести глаза.

Скрипучий голос лесной ведьмы эхом отдавался в ушах…

Давнее воспоминание, всплывшее в уме в критический момент?

Нет! Ничего подобного Мара ему не говорила — пока он жил в Захотимье среди её подопечных. «Снеси голову, а потом бей в сердце». Слова прозвучали, когда Гвинс сошёлся с браккарийцем. Прозвучали так ясно, будто Мара стояла рядом. Кешка поверил ей. И правильно сделал. Знать бы ещё, что всё это значило. Может, Мара вовсе и не умерла, может, она дотянулась до Кешки из самого дремучего Захотимья каким-то хитрым способом…

— Слышь-ты, Гвинс, а чего это он тебя братом назвал? — спросил Блошка.

Кинган отмахнулся.

— Дело прошлое. Служили мы когда-то вместе. «Кровавые псы Табагаша» — слышал о таком отряде? Хотя откуда тебе.

Его прервал тонкий вскрик:

— Стой, не уйдёшь!

Вендерский лучник, Простоволосый, согнувшись, ковылял к лошадям, привязанным у бурелома, а на плечах у него репьём сидел Галчонок и вопил как резаный.

— Не уйдёт, — Блошка, перехватив багилис поудобнее, кинулся догонять.

Кешка опередил его, сбил парня наземь — Галчонок покатился кубарем и вскочил на ноги.

— Ты что здесь делаешь? — обрушился на него Скуловорот. — Где Пиама?

— Там, где ты велел… Да я только посмотреть хотел — вдруг помощь нужна?

Кинган помедлил мгновение, потом расхохотался.

Простоволосый глядел на Кешку, на остриё меча у своего лица со страхом и ненавистью. Его лицо заливала кровь из рассечённого лба.

— Ну, давай, кончай! — он зажмурился.

— Эгей, а и второй, похоже, жив, — глядя Кешке за спину, сообщил Скуловорот с ленивым удивлением в голосе.

— Анбир! — дёрнулся Простоволосый и замер, скосив глаза на запятнанный красным клинок.

Блошка, поигрывая «веслом», направился к Серой Шапке.

Кешка крикнул ему остановиться. Спросил лучника:

— Что там твой приятель нёс насчёт убитого брата?

— Блом был мне другом, а Анбиру братом, — севшим от злобы голосом отозвался лучник.

— Караульный в тюрьме?

— Ты! — взорвался парень. — Ты убил его!

Кешка на миг прикрыл глаза.

— Нет. Я ударил его, чтобы лишить сознания. У меня тоже есть друг. Лиетиссен вёз его на смерть, хотя он невиновен… Гвинс, этот Анбир серьёзно ранен, жить будет?

— Может, и будет.

Кешка наклонился к лучнику:

— Как тебя зовут? А, неважно. Слушай меня. Слушай, кому говорят! Местью Блома не вернёшь. Так что бери Анбира и езжай обратно в Вендер. У него ведь есть мать? Сделай так, чтобы она не потеряла и второго сына. Сам видишь, что бывает, если раз пролить кровь. Он, — Кешка указал мечом на мёртвого лиетиссена, — делал это из-за денег. Не ради правосудия. Он водит дружбу со слугами Шалаоха, которые вскрывают людям грудь и вынимают сердца, а тела подвешивают вниз головой, чтобы их родные и друзья смотрели и трепетали. Ему всё равно, виновен наш друг или нет. Ему плевать, вернётесь вы с Анбиром живыми или подохните, как бродяги, в придорожной канаве. Так будьте умнее. Ступайте домой, к своему ремеслу и не ввязывайтесь в чужие распри!

— Благородно, но глупо, — сказал Скуловорот.

Блошка и Галчонок его поддержали, хотя воришку, по правде сказать, никто не спрашивал.

Кешка стиснул рукоять меча.

— Мне всё равно. Я не дам убить безоружных. Гвинс, ты сам говорил, ты воин, а не убийца. Пусть возьмут лошадь…

Кинган перебил:

— Пони. Раненому пони сподручнее. А лошади пригодятся нам. Чтобы убраться подальше, пока эти олухи не пустили по нашему следу всех мертвяков Навиля.

Глава 2. Наука слушать

Двигались гуськом — впереди Гвинс на жеребце лиетиссена, следом Блошка с Пиамой на сивой кобыле. Кешке достались пегий мерин и вертлявый Галчонок — так и ёрзал за спиной, будто ширяли его. Бумбараш кружил над дорогой, время от времени возвращаясь и бухаясь Кешке на плечо когтистой гирей. Блошкин Чмок пропадал неизвестно где. Сам Рыжий поминутно оглядывался на Пиаму, мешком привалившуюся к его спине, и не закрывал рта:

— А этот Олений лес — большой или маленький?

— Большой, — вяло отвечала Пиама. — Самый большой в Майнандисе. Тянется отсюда до Сипры... Это королевские угодья. Прежние короли любили охотиться, а нынешний, говорят, к благородным забавам равнодушен.

— И муж твоей подруги правит всеми, кто живёт в этом лесу?

— Там никто не живёт, — в голосе Пиамы послышалась улыбка. — Только егеря. Они подчиняются Марвику как главному смотрителю. Поселения в Оленьем лесу запрещены, вырубка тоже. Марвик следит за тем, чтобы эти запреты соблюдались, и поддерживает в должном состоянии королевские дороги. Одна из них приведёт нас прямо в Летуприс. Если Марвик одолжит нам свой экипаж, а я думаю, что одолжит, Лианния уговорит его.

— Так они прямо в лесу живут?

— Нет, у самого края, — Пиама, похоже, устала от Блошкиной непонятливости. — У них прекрасная усадьба с большим домом и садом. Лианнии нравится уединённость, но иногда она скучает по городскому веселью, и тогда они с Марвиком едут в Летуприс.

— Вот так жизнь! — восхитился Блошка. — Хотел бы я быть смотрителем! Только я бы в лесу поселился, в чаще, чтобы одно зверьё кругом, и ни человечка. А затоскую, можно и в город махнуть, по трактирам погулять, в кости порезаться. А что, король смотрителю хорошо за службу платит?

— Хорошо, — вздохнула Пиама.

— Эй, Кен! — окликнул Блошка. — Ты же чай истинный король? Как на трон сядешь, определи меня смотрителем Оленьего леса, а?

— Ты король? — пискнул за спиной Галчонок.

Кешка поморщился.

— Шутит он, — сказал тихо, чтобы Блошка не услышал и не взялся трепаться про медальон.

— А Марвик этот сам справный охотник? — донимал Рыжий Пиаму.

— Кажется, да. Я помню оленьи рога у них на стене в обеденном зале. Видимо, трофеи.

— Ну, хватит! — гаркнул из головы цуга Скуловорот. — Видишь, дурень, устала она. Пиама, ты как? Может, привал устроим?

— Не стоит, я выдержу. Если не будем терять времени, то нынче к вечеру доберёмся, тогда и отдохну.

Разговор угас, и больше ничто не отвлекало Кешку от гнетущих мыслей.

Он пытался восстановить в сознании лицо тюремного стражника по имени Блом, но всё, что помнилось: тот был крупным, высоким, волосы на затылке у него росли густо. Волосы, увлажнившиеся под Кешкиными пальцами… Блом не должен был умереть. Полежал бы дома, помучился от головных болей и встал на ноги. Он же молодой, сильный.

«Дева, дева, перстень белый в спелы травы урони…»

Самое ужасное, что чем дольше Кешка размышлял, тем больше убеждался: другого способа вызволить Скуловорота не было. Надо радоваться, что кингану не пришлось мостить путь к свободе телами остальных стражников.

«Дева, дева, я несмелый, умоляю, не гони», — крутилось в голове.

Как это назвали бы на Земле? Убийством по неосторожности? В любом случае Кешку ждала бы тюрьма. А в этом мире он ехал куда глаза глядят, и люди, которых он считал друзьями, корили его за мягкосердечие.

Возможно, они правы. Анбир и его приятель расскажут дома, что случилось, город Вендер наймёт лиетиссена, чтобы выследить убийц, и им снова придётся драться. От «гончего пса» убежать трудно.

На эту службу идут опытные следопыты, способные к магии, объяснил Гвинс. Королевский патент даёт им право усиливать свой дар амулетами и всякими колдовскими фокусами. Но есть уловки, позволяющие сбить «псам» нюх. Хождение кругами или путешествие по воде. Защитные руны на ножах. Эх, где теперь те ножи?..

Гвинс рассчитывал доставить Пиаму в Летуприс и не мешкая отправиться на Кингу. Тамошние жрецы огня выжгли бы его след подчистую. Кто же знал, что лиетиссен сумеет обогнать их? Должно быть, ему помогли браккарийцы.

— Простите, братцы, что молчал, — повинился Гвинс. — Пугать зря не хотел. Думал, разойдёмся, уведу его за собой.

Пиама тоже порассказала много интересного. Её муж по крупицам собирал сведения о браккарийских ритуалах и взахлёб делился узнанным с молодой женой. Он уверял: кровожадность слуг смерти объясняется рациональной причиной. Чёрные жрецы умеют стягивать жизненные силы, наполняющие тело человека, в одну точку — в сердце. Получается, прикинул Кешка, что-то вроде аккумуляторной батареи, от которой можно подзаряжаться здоровьем и долголетием. Правда, одного сердца хватает ненадолго. Вот почему браккарийцам нужны всё новые жертвы.

Как волки или гиены, слуги смерти держатся стаями, каждая заводит себе целую коллекцию сердец и хранит их под неусыпным присмотром, втайне от соплеменников. Пока сердца-аккумуляторы бьются, болезни и раны, смертельные для обычных людей, членов стаи не берут. Даже отрубленная голова прирастёт, если её вовремя приставить к шее.

Чтобы убить слугу смерти, пришедшего с лиетиссеном, потребовалось одиннадцать ударов. Значит, жизнь в нём поддерживали одиннадцать сердец. Возможно, одно из них принадлежало сыну несчастного крестьянина из деревеньки на берегу реки Истомы.

«Очи цвета полуночи — дева, дева я пленён…»

Откуда эта песня? Пристала, как слепень!

— Это уже Олений лес? — громко спросил Блошка, и Кешка осознал, что тропинку, по которой они едут, тесно обступили ели вперемешку с облетающими лиственными деревьями. Стало сумрачно, как вечером.

— Нет ещё, — через силу отозвалась Пиама. — Так, перелесок.

В кронах вздыхал ветер. Между голыми ветвями проглядывало тусклое, больное солнце.

Бумбараш на плече вдруг тревожно вскрикнул, ударил крылом по уху и взвился в воздух. Кешка потянулся одновременно за доминантой и за мечом. Скуловорот впереди вскинул руку, призывая к осторожности.

А потом засвистели стрелы.

Голова гудела, будто с тяжёлого похмелья. Было темно, пахло деревом, качало, как в поезде, но перестука колёс не слышалось. Кешка провёл рукой по стене и занозил ладонь. Грузовой вагон, вроде военной теплушки?

Или он вышел по нужде и заснул в сарае у Пыжа?..

Кешка приподнял голову и рухнул на солому, застонав от боли.

Вот дерьмо! Он вспомнил.

Стрела в плече Скуловорота, падение с коня, небо в крупную ячею… Это на него набросили сеть. Искры перед глазами…

— Блошка! Гвинс! — позвал он.

Тьма не ответила. Может быть, он слишком слаб, и друзья не слышат его голоса?

— Блошка! Пиама! Бумбараш!

Осторожно, стараясь не шевелить головой, Кешка приподнялся на руках, сел, привалившись спиной к стене. Не может быть, чтобы они все погибли. Их просто держат в другом месте. Но кто? Не браккарийцы. Он разглядел пару лиц — обычные, человеческие. Разбойники? Слишком хорошо одеты. Мстители из Вендера? Уж больно скоро. Да и не знают они, куда направились беглецы. Впрочем, лиетиссен, Скуловоротов знакомец, тоже не знал, но это не помешало ему устроить засаду… У них была сеть. Значит, хотели не убить, а захватить живьём. Работорговцы? С этой заразой Кешка в Майнандисе ещё не сталкивался.

— Блошка! — крикнул он, закашлялся и схватился за горло.

Что-то не так. В голосе, в звуках, которые вылетали из его рта, в пустоте под ладонью. Он пошарил по груди, по шее. Медальон пропал! Кошельков тоже нет, но это-то неудивительно. А вот зачем его пленителям кусок простой деревяшки?

Королевский Знак…

Что они подумали — что он какой-нибудь чёртов принц в изгнании? Поэтому и держат в одиночке?

Без медальона он даже объясниться с ними не сможет.

Глухой стук… Скрип петель. Свет! В дверном проёме возник человек с фонарём в руке. Оранжевого пламени в футляре из толстого стекла хватило лишь на то, чтобы обозначить тёмный плечистый силуэт и едва-едва озарить дощатые стены.

— Ки диалос, каренч? — голос грубый, с хрипотцой.

— Кто вы? Где мои друзья? — спросил Кешка.

— Ко-о? Ко йаз буппунд?

Человек с фонарём помешкал.

— Нозелес, муаез иучмера зимма васу йаза бавбунич. Ник вуруз сич буйи сил, ан риали смуз, киз йафч тисук!

Кажется, это была угроза.

Свет отдалился и пропал. Стукнула дверь. Грохнул засов.

Уф-ф…

По крайней мере, это не подземелье. В подземельях не бывает деревянных стен и густого запаха сухой травы, как в сенном сарае. Кешка закрыл глаза. Хотелось пить. Как по-местному «вода»? Он же сто раз слышал! И слова, которые произнёс тип с фонарём, наверняка тоже. А не узнал ни одного. На ум шли только нелепые по звучанию королевские имена да разные чудные словечки, на которые он когда-то обратил внимание — «лиетиссен», «йумсих», «луймихса»… Что от них толку?

Он попытался нащупать в себе доминанту… В череп как будто вогнали калёный штырь. Кешка зашипел сквозь зубы и без сил растянулся на соломе. Сознание уплывало. Где-то высоко в звёздном омуте кружились йумсихи и лиетиссены. Добродеи с Всеславами и Всевластами, бесконечно размноженные в осколках зеркал, танцевали вальс, Маниська Блаженная водила хоровод с Бумбарашем и Чмоком, а по Млечному Пути, как по шоссе, нёсся синий форд, готовясь сорваться в космическую пропасть…

Проснулся Кешка от холода. Из прямоугольной дыры под потолком сочился тусклый свет. Веяло сыростью. Плащ и куртку у него отобрали, соломы на полу было слишком мало, чтобы свить тёплое гнёздышко. Спасибо, хоть сам пол дощатый, а не земляной.

В темноте Кешка представлял своё узилище просторным сеновалом, но комнатка, в которой его заперли, оказалась совсем невелика. Стены крепкие, без щелей. Тяжёлая на вид дверь. А у порога — никак металлическая кружка с куском хлеба?

Кешка подошёл к двери, толкнул — не поддаётся. Ручки нет, полотно глухое, в коробке сидит плотно, не подденешь.

Голова почти не болела, но горло было как наждаком ободранное.

Он присел на корточки. Понюхал прозрачную жидкость в кружке — вода. Зачерствевший ржаной хлеб проглотил в один момент. Живот заурчал, требуя ещё. «Нету, приятель, — шепнул ему Кешка. — Мы с тобой не на курорте».

Он встал на цыпочки и подпрыгнул, пытаясь достать до окошка под потолком.

В затылке тяжко бухнул молот, голова закружилась.

Ладно, не всё сразу.

День тянулся бесконечно. Никто не приходил, чтобы проверить узника или принести ещё еды. Кешка лежал, сжавшись в комок. Иногда проваливался в дрёму. Просыпаясь, чертил пальцем на полу рисунок змеиного медальона, пытался расслышать в себе доминанту, или перекатывал на языке слова ночного визитёра. Как там? Ки диалос, каренч… Если он запомнил эту абракадабру, значит, в голове что-то осталось. Надо только дождаться, когда уймётся боль.

Парашу узнику не поставили. Пришлось мочиться в углу прямо на пол.

«Дева, дева, перстень белый…»

Эта песня не с Земли, точно. Не от лесных людей Захотимья. Не из придорожных таверн Майнандиса. И не от комедиантов Польхи.

Самонадеянный дурак! «Ты думал, пара трюков, перенятых мимоходом у старой лесной ведьмы, сделали тебя всемогущим?» — спросила бы Мара. В Майнандисе тоже есть магия, и настоящие колдуны, и книги, вобравшие опыт поколений, и учителя, которые передают эти обобщённые знания другим… Ведьм казнят, простых горожан, уличённых в волшбе, стращают браккарийцами, но «гончие псы» с колдовским нюхом в открытую выслеживают преступников. Не для всех магия под запретом.

«Дева, дева, я не смелый…»

Существуют чары, скрывающие людей от других магов. Или от выскочек, вообразивших себя магами. Но чары тоже должны как-то звучать. Если ментальный Эфир подобен радиоэфиру, то эта волшебная маскировка — что-то вроде помех. А помехи — это шум, их слышно. Может, он и слышал что-то, только не понимал — что? Пустоту. Слабый треск. Песню в голове. Песню ниоткуда. Мог бы догадаться, идиот.

Но в чём источник магии? В самом мире вокруг, пронизанном тонкой субстанцией Эфира? В артефактах вроде медальона? В человеческом мозге?..

Да пребудет с нами Сила.

Кешка горько усмехнулся.

Мара сказала: «Позволь себе поверить».

— Мара, где ты? Мне очень нужна твоя помощь!

Он замер, прислушиваясь…

Балбес, ты и правда ждал, что она ответит?

Ты ведь и сам знаешь, что делать.

Представь, что лежишь на летнем тёплушке, солнце светит… Неужели так трудно вообразить, что тебя не бьёт озноб, пальцы не коченеют и в горле не свербит?

Ты лежишь на траве, размякший, раскисший, как квашня. Шелестит лес, стрекочут цикады, птицы перекликаются в вышине. Тебе хорошо. Довольство гудит в тебе, как воздух в трубах органа. В трубе. Той, что проходит от затылка до кобчика. Ты лежишь, а позвоночник дремотно поёт: ам-ммм…

Тихо. Даже мыши не шуршат. У мышей спячка. Еле слышно поскрипывают стены, вздыхает земля под тяжестью человеческого строения, ветер, как с горки, катается по скатам крыши. Лошади в стойле переступают, пофыркивая. Кричит ворона. Галки перелетают с дерева на дерево. А ближе, гораздо ближе — над головой — скрипят половицы…

Кешка открыл глаза. Над его камерой есть второй этаж. Там ходят люди. Трое. Нет, ходит один. Двое сидят за столом. Тук-тук-тук… покатились камешки… Играют в кости. Пьют. Лениво перебрасываются словами.

— Пибу, бросай, ним йидиули.

— Не мешай. Знуедс конченсез.

— Думаешь, это тебе поможет?

— Эй, парни! В той утизави у леса есть бабы. Дотемна истикип. Хоть ночью скучать не будем.

— Мармак велел сидеть тихо!

Это сказал один из игроков за столом. На руке у него наколка — что-то вроде креста, якоря или рукояти кинжала. Лица Кешка не видел. У второго, кажется, бородка… Третий, меривший комнату суетливыми шагами, был смутным силуэтом. Непоседа.

— Мармак ещё неизвестно когда вернётся, — буркнул он. — Если вообще вернётся.

— Это как это?

— А так. Получит денежки — и ищи-свищи.

— Ты, Дулька, воду не мути, — подал голос Бородач. — Ты с нами который год? Третий? Тебя Мармак хоть раз обманывал?

— Не обманывал, — Дулька-Непоседа оперся руками о стол. — Но и денег таких нам до сих пор никто не сулил.

— Закрой пасть! — гаркнул Бородач. — Скука заела? Иди щенку пожрать отнеси. И бражки прихвати, пусть согреется.

— Да что я — нанялся?

— Именно что — нанялся! — Бородач стукнул кулаком по столу и поднялся во весь свой немалый, как оказалось, рост.

Дулька огрызнулся для порядка. Но слышно было, как он гремит посудой.

Кешка в изнеможении отпустил доминанту. Напасть на этого Дульку? Он напряг мышцы и со вздохом прислонился к стене. Не сейчас… Но и тянуть нельзя. Главарь скоро вернётся. Может, попробовать подкуп? «Сколько бы вам не обещали, мои друзья дадут больше». На такой блеф даже Дулька не поведётся. А надо ещё выстроить фразу на местном наречии…

Стукнул, выходя из пазов, засов.

Сморщив обезьянью рожу, Дулька поставил у входа глиняную миску, оловянную кружку, выбранился и запер дверь.

В миске оказалась утиная ножка с тушёной фасолью. Кешка хлебнул из кружки и сморщился — кислятина! Лучше бы принесли ещё воды и тёплое одеяло. Но выбирать не приходилось. Он съел и выпил всё до крошки и капли, обглодал косточку, вытер руки о солому и без сил растянулся на полу.

Завтрак Кешка проспал. Услышал, как грохнул засов и забухали удаляющиеся шаги. Открыл глаза. Снова вода и хлеб. И упущенный шанс на побег.

Ладно, подождём обеда.

Кешка потянулся к Эфиру… Двое наёмников — или кто они там? — ещё спали. Бородач точил нож. Значит, это он принёс завтрак, это его Кешка прошляпил. И хорошо, что прошляпил. С таким громилой без оружия не сладить.

Проснулся Дулька. Спросил ворчливо:

— Ну что, сопляк на месте, не смылся?

— Да куда он денется?

— Ну, колдун как-никак. Мало ли.

— Мармак сказал, его сила в амулете. А амулет мы спалили.

Спалили… Вот как.

Кто-то приказал им схватить Кешку. Кто-то знал про медальон. И что теперь делать?

Однажды по радио в какой-то учёной передаче он слышал о мелодическом силовом поле… Силовое поле! Разве это не выдумка фантастов? Прозрачный непробиваемый заслон. Невидимая плотность. А плотность — это давление. Звук тоже может давить. Говорят же: давит на уши. Мощная звуковая волна ощущается физически. Пол под ногами подрагивает, нутро вибрирует в такт клубному ритму. Но чем этот факт может помочь Кешке сейчас? У него под рукой нет иерихонской трубы, способной разрушать стены.

А если вообразить, как могла бы гудеть такая труба?..

Кешка постарался. Собрал целый духовой оркестр и заставил играть у себя в голове — пока не заломило затылок.

Глупо. Он же никогда не слышал иерихонской трубы. И никто не слышал. Не было её на самом деле.

Кешка дал себе отдых, расслабился, позволил слуху дрейфовать на волнах Эфира…

Во дворе тип с наколкой жёг дрова, чтобы получить угли для жаровни. Печки в доме не было. Для чего он вообще предназначен, этот дом?

Слушая, как горит огонь, Кешка почти согрелся…

На дворе трава, на траве дрова. Рядом колода. В колоде — топор. Стены Кешкиной тюрьмы не брёвна — доски, хоть и толстые. Можно прорубить топором. И, в отличие от иерихонской трубы, топор — совершенно реальная вещь. Кешка знал, как лезвие со стуком вонзается в дерево, как летят щепки, как от надсечки идёт трещина, и если надавить ещё, да как следует, доска сломается со звонким треском…

Кешка уселся под стеной с окошком, выбрал сучок на уровне глаз и нацелил на него воображаемый топор. Если не получится, хоть время до вечера скоротать можно.

Голос мёртвого дерева был нудным, монотонным и не хотел меняться. Звонкие, хлёсткие ноты разрушения отскакивали от него, как горох.

Больше напряжения — сухого, хрусткого…

Крэш! Бум! Бэнг!

Кажется, это из какой-то песни.

Крэш! Бум! Бэнг!

Ещё раз. И ещё…

Крэш!

Древесные волокна недовольно заворчали. Но Кешка отвлёкся: во дворе что-то происходило. Оп-ля! Тип с наколкой упал боком в костёр, из его горла торчала стрела. А из-под деревьев, обступивших одинокий холодный дом, сыпались оборванцы с луками, копьями, ножами…

Кешкины пленители заметили атакующих.

— Быстро вниз, — сказал Бородач Дульке. — Это за мальчишкой.

И первым вскачь понёсся по лестнице.

Крэш! Бум! Бэнг!

Нападающие ворвались в дом. Кто их вёл — неужели Блошка?

Кешка поднялся на ноги.

Крэш! Бум! Бэнг!

Вылетел из пазов заслон, распахнулась дверь. В проёме показался Бородач с обнажённым мечом.

— Ну что, щенок, посмотрим, насколько ты дорог своим дружкам.

Крэш! Бум! Бэнг!

Кешка ударил в стену ногой и, прикрывая лицо от брызнувшей щепы, обдирая плечи об острые края пролома, вывалился во двор.

— Кен, это ты? Кен!

Кешка не узнал голоса. Ничего не видя за красной пеленой, махнул рукой за спину. С трудом вытолкнул из горла слова чужого языка:

— Там, сзади. Он опасен…

— Где? Ну-ка, я разберусь.

Скуловорот. Жив, здоровяк!

Кешка отёр с глаз кровь и наконец разглядел своих спасителей.

— Велет, — прошептал он недоверчиво. — Муха… Ребята, откуда вы?

Глава 3. Ты же мечтал о странствиях?

Сквозь рваный полог ветвей проглядывали звёзды, Зелёная луна бросала отсветы на островки снега под деревьями. Дыхание облачком зависало в воздухе, но Кешке было тепло — перед ним горел костёр, на плечах лежал плащ из лисьих шкур. Пламя танцевало, извивалось, его свет становился то ярче, то слабее, и Кешка щурился, пытаясь различить в оранжевом мерцании узор на сосновой плашке.

Вместо стамески у него был охотничий нож, эскиз пришлось рисовать угольком прямо на куске неровной древесины. Нож то и дело срывался, грозя покалечить пальцы, глаза слезились, но Кешке не хотелось откладывать работу на завтра.

Взгляд сам собой стремился ввысь, к озарённым луной небесам.

Он вернётся. Один раз вернулся, значит, вернётся снова. Даже хорошо, что его сейчас нет. Ребята бы не поняли.

Всё было совсем как раньше — пахло печёным мясом и кашей, варившейся в общем котле, вокруг стояли могучие стволы, лесные люди галдели и пересмеивались под их надёжной защитой... Всего девятнадцать человек — вместе с Кешкой, Блошкой, Скуловоротом, Пиамой и Галчонком.

Мары больше нет. Он принял эту новость спокойно, с печалью, но и с долей облегчения. Даже из могилы старуха тянулась к нему, пробуждая инструкции, тайком вложенные в мозг. Пусть эти инструкции спасли ему жизнь, ощущать себя проводником чужой воли было неприятно. А ребята, похоже, не возражали…

Мара откуда-то знала, где Кешка, знала, что ему потребуется помощь, и швырнула своих детей, как копьё, через многие километры лесов и полей, через водные преграды, через неведомую, чуждую им землю — к цели, которой был он, чужак с Той Стороны.

Они бежали день и ночь, делая короткие остановки, чтобы немного поспать, охотясь по пути, между делом. Они воровали, чтобы добыть посуду, одежду и пищу там, где не было дичи. Они прошли по Майнандису, как ветер, почти не оставив следа. И лишь оказавшись в Оленьем лесу, дали себе отдых. А он, Кешка, задержался, обходя зловещий браккарийский Навиль…

Возможно, были и другие, те, в ком инстинкт самосохранения оказался сильнее вплавленного в подкорку приказа. Рассеянные по лесу, укрывшиеся в тайных норах. Живые… Сами лесные мстители — так теперь называли себя четырнадцать пришельцев из-за Хотими — в это не верили. Никого больше не осталось, твердили они.

Маниська… Он не смог ясно припомнить её лицо, но от этого боль не стала слабее. Он знал, что многих убили, но ни на секунду не допускал мысли, что Маниська была среди них. Волосы, реющие на ветру, как чёрное знамя, тяжесть жаркого, сочного тела… Она была такой живой. Она была сама жизнь… Прыня клялся, что схоронил её своими руками, а потом догнал остальных — хромой, неуклюжий Прыня.

Кешке вспомнился маленький маугли, его первый знакомец в лесной деревне… Все дети погибли. Только рослая, сильная Енка вынесла на плечах трёхлетнюю дочку своей сестры. Дома Енка косила хлеба наравне с парнями, а теперь, как и они, взяла в руки копьё…

Остриё ножа вывернулось из едва намеченной бороздки. Морщась, Кешка сунул в рот окровавленный палец.

— Что, порезался? — Велет подбросил в костёр сухой прутик. — Говорят тебе, дождись света.

Бригадир косарей исхудал, оброс бородой, круглое скуластое лицо стало жёстче, старше. С волчьей шкурой на широких плечах и с трофейным мечом, взятым у Кешкиных похитителей, он походил на вожака воинственного дикарского клана. Впрочем, почему походил? Велет и был вожаком мстителей.

К счастью, добродушия он не растерял и улыбаться не разучился.

— Каши ещё не хочешь?

— Ты что? Я и так облопался, — сказал Кешка и удивлённо поднял голову. —Кажется, всё. Работает!

Он понял Велета легко, без напряжения и по старой привычке ответил, не задумываясь, на каком языке говорит.

— Завтра подправлю немного, сделаю дырочку, отполирую, насколько получится.

Надо же, угловатый кусок сосны с кое-как процарапанным узором делал своё дело ничуть не хуже изящного, покрытого лаком медальона. Следовало бы, конечно, выучиться говорить по-местному, не опираясь на подпорки магии. Но до Летуприса рукой подать…

— Что вы теперь будете делать? — спросил он Велета. — Олений лес велик. Но Захотимье больше. Вас нашли там, найдут и здесь.

— А мы и не будем прятаться, — лесной вожак был спокоен. — Отправимся в Сипру, чтобы законный король мог сесть на престол и выжечь с земли Майнандиса ракранскую порчу.

— Законный король? — тихо переспросил Кешка. У него перехватило дыхание.

— Ну да. Девки шьют тебе знамя с Королевским Знаком.

— Слышь-ты, Кен, — Блошка подсел к костру с новой миской каши — третьей за вечер. — Въедешь в город, как настоящий принц.

— Король, — поправил Велет с улыбкой.

— Да вы что, ребята, — деревяшка в Кешкиных ладонях стала липкой от пота. — Вы шутите?

Он обвёл взглядом лица — расцвеченные красками огня у тех, кто сидел ближе к костру, и затушёванные тенью у расположившихся подальше. Блошка, Велет, Муха, Шеруда, Грундя и его жена Ягодка…

— А что, похоже? — мрачно спросил Грундя.

— Мара сказала, Знак привёл тебя к нам, чтобы мы помогли тебе возродить Сердце Майнандиса и покончить с властью Ракры.

Велет, похоже, верил в то, что говорил. А ведь он рассудительный парень.

Мара сошла с ума. И принудила несчастных детей леса служить своему безумию.

— Да ладно, Кен, не робей, — Блошка подмигнул. — Мы ж пособим, ежли чего. С правлением, я хочу сказать. Блошка Рыжий — смотритель Оленьего леса и королевский советник! Ай не здорово звучит?

Муха и Ягодка засмеялись. Велет, Шеруда, Грундя смотрели испытующе.

И что теперь? Плыть по течению, зная, что впереди — водопад, и ревущая вода поглотит всех?..

У Кешки шумело в висках. Сказать правду означало разрушить их надежды, лишить смысла жертву, на которую они пошли. Но и обманывать нельзя — после всего, что они вытерпели и потеряли. Ради него. Правда всё равно откроется. Лучше сейчас, пока ещё кто-то может спастись.

Кешка медленно поднялся.

— Слушайте, я благодарен вам за всё. Честно. Вы приняли меня там, в Захотимье. Вы спасли мне жизнь. Если бы я мог, я стал бы тем, кем вы хотите меня видеть. Но Мара ошиблась. Я не король. Я обычный парень. Такой же, как вы. Если мы пойдём в Сипру, если мы явимся в город с королевским знаменем, громко требуя, чтобы Питнубий освободил трон, нас всех убьют. Солдаты, браккарийцы, неважно кто. Мы и квартала не пройдём. Чтобы свергнуть короля, нужна армия. А вы, уж простите, всего лишь горстка беглецов.

Блошка тоже вскочил:

— Знаешь, Кен…

— Мара сказала, — густым басом произнёс тщедушный Шеруда, — что мы должны помочь тебе поверить в себя.

— Да поймите же! — в отчаянии закричал Кешка. — От моей веры в себя стены Сипры не падут и горожане не выйдут мне навстречу с хлебом-солью, умоляя принять корону. Это безнадёжно. Это самоубийство! Но здесь тоже оставаться нельзя. Мы пойдём в Летуприс. Просочимся в город по одному, разыщем колдуна Бармура, и он переправит всех в мой мир. Это неплохое место. Там есть свои проблемы, но живым людям не вырывают сердца. Там, где я жил, в смысле… А если не получится, устроимся в Летуприсе. Рассредоточимся, на время прекратим контакты друг с другом. Нас не вычислят. Большинство из нас…

Он умолк, не в силах выносить их взгляды, горящие тёмным огнём с оранжевыми отсветами. Закончил беспомощно:

— Другого выхода я не вижу.

— А я вижу!

Казалось, ближнее дерево вдруг ожило и шагнуло к костру, вздымая ветви. С носорожьим рёвом, подволакивая длинную ногу-корень, дерево пёрло на Кешку…

— Всё из-за тебя! Ты всё разрушил. Ты привёл к нам ракранов. Маниська из-за тебя погибла. А теперь ты всех нас сгубить хочешь!

— Прыня, стой, — Велет схватил великана за руку — и кубарем покатился по земле. Остальные почли за лучшее посторониться.

Прыня расшвырял ногами костёр. Горящие поленья разлетелись в стороны, как испуганные жар-птицы — а он шёл танком, ничего не замечая, строго по прямой.

Взмыл в воздух могучий кулак. Кешка легко уклонился, скользнул противнику за спину. Лесной великан начал разворачиваться, но повреждённая нога подвела, он потерял равновесие. Кешке понадобилось лишь чуть-чуть подтолкнуть — и Прыня, как статуя, низвергнутая с пьедестала, грянулся оземь, высоко взметнув искры от догорающих поленьев.

На его место выскочил Блошка.

— Что, справился? — заорал он Кешке в лицо. — Гордишься собой? Прыня как есть прав. Все наши погибли из-за тебя. Сколько ребят хороших. Жук, Ахапка, Лепень, Стич, Дубок, Красень… А девки! Девки наши, красавицы… Семицветь, Ракита, Ветка, Милоня, Ашка… Мы ж тебе верили. Мара верила!..

— Блошка, подожди, — Кешка попятился. — Я же не хотел… Я не знал! Мара не говорила, что я король. Она сказала, что отправит меня домой… Летуприс рядом. Блошка, пойдём со мной, разыщем этого колдуна. Мы все можем спастись. Все!

— Давай, спасайся! Беги в свой Летуприс, — Рыжий плюнул ему под ноги. — Мара наказала тебя до тракта проводить. Так я своё дело сделал. Знать тебя больше не хочу!

Он с маху двинул Кешке в челюсть. Можно было увернуться, попытаться блокировать удар, но Кешка не двинулся с места.

Искры брызнули из глаз и стали звёздами среди ветвей.

Потом звёзды погасли…

Кешка медленно поднялся на ноги. Сказал, ни на кого не глядя:

— Ладно. Утром я уйду. Надеюсь, к тому времени вы одумаетесь.

Отвернулся и побрёл вглубь леса. Никто не пытался его остановить.

Ночь Кешка решил провести на разлапистом суку клёна в паре километров от лагеря. Меховой плащ он потерял в драке и теперь согревался, слушая костры мстителей. Как лисы в норах, огни прятались в лощинках и под заслоном густых кустарников. Бдели дозоры, сидели по деревьям слухачи. Беглецы из Захотимья были осторожны. Не ложились ночевать дважды в одном месте… Но пара лиетиссенов выследит их без труда.

Вот дурни!.. Кешка попытался вызвать в себе злость, однако чувство вины пересилило. Приход браккарийцев был предопределён его появлением близ сожжённой деревни. Когда Мара поняла это — неужели с самого начала?

Он, болван, думал, что, отсылая его, она спасала своих детей. Но всё было наоборот. Она вызвала огонь на себя… и на них… чтобы он мог уйти.

Спятившая ведьма! Долгие годы она опутывала ребят своими чарами, и даже теперь, когда её нет, они повинуются ей, как зомби.

«Есть вещи, которых нельзя избежать, как ни крути судьбой», — скрипучий голос Мары прозвучал совсем рядом.

Кешка отчаянно тряхнул головой: «Пошла вон! Тебя нет, ты умерла!» В затылке бухнул молот, и он зажмурился, прижавшись лбом к холодному шершавому стволу.

Чужой мир, чужие люди, чужая ответственность. Он не просил этого. Он хотел вернуть свою прежнюю жизнь… Кешка представил, как переступит порог дома Куролововых, все накинутся на него с расспросами, а он не будет знать, что ответить, потому что истории про другой мир они никогда не поверят. Что потом — армия? Или его посадят как уклониста?

Медленно, смутно, дохлой рыбой с илистого дна, всплыл в памяти день, когда в Сорную приезжали телевизионщики: журналистка на тонких каблучках и рослый оператор. Кешка увидел себя у окна — и грязную дорогу за стеклом, и призрачную фигуру с котомкой, уходящую по этой дороге вслед за «фордом» съёмочной группы.

Он вздрогнул.

Вот же она — его дорога! Вот она — его страшная сказка странствий…

«Представь на секунду, что ты и правда король. Ты пробрался в Сипру… Это там спрятано Сердце Майнандиса? Ты взял его под контроль…»

Полный бред! Ничего не выйдет. А если бы вдруг чудом и вышло, он понятия не имеет, что такое быть королём. И главное — зачем. Целая страна не должна зависеть от одного человека. Нельзя, чтобы из-за коронованного дурака случались землетрясения и неурожаи. Нельзя начинать войны из-за ущемлённого самолюбия или смещать министров по капризу. Править должны люди одарённые, знающие, опытные. Правда, за ними нужен контроль, чтобы не зарвались…

Кешка тихо рассмеялся. О чём он думает? Идиот! С другой стороны, бунтари часто величали себя царями. Тот же Пугачёв взял имя Петра Третьего Фёдоровича. Весь Урал, всю Волгу на дыбы поднял. Но он же не рассчитывал в самом деле войти со своим воинством в Петербург и усесться на трон в Зимнем дворце. Или рассчитывал?

Может быть, Велет и прав. Пока они убегают, они — добыча. А если попробовать стать охотником?

Народ Майнандиса увидит, что браккарийцев можно убить, что их базы, их змеиные гнёзда можно уничтожить, и сначала немногие, такие как Зяблик и Шишка, а потом и другие, сбросив путы страха, пополнят ряды мстителей. Земля Майнандиса будет гореть под ногами слуг Шалаоха. И если для того, чтобы сплотить людей, он должен назваться королём, что ж, пусть так и будет!

Ты тоже сошёл с ума, сказал себе Кешка. Но на душе стало божественно легко.

Он спрыгнул на землю. Как бы там ни было, идея, пришедшая ему на ум, стоила того, чтобы обсудить её с понимающим человеком.

Скуловорот с Пиамой сидели на поваленном стволе, укрывшись одним плащом, и тихо переговаривались. У Кешки кольнуло сердце — ревность, жалость, досада? — он и сам не знал. Кто бы мог подумать, что столичная вдовушка, театралка, тонкая штучка выберет косматого татуированного варвара! Девчонкой она ему в дочери годилась. А старухой… не в матери уже — в бабки. И вот поди ж ты, жмутся друг к дружке, как влюблённые школьники.

Когда Кешка вышел к их костерку, оба враз замолчали. Скуловорот потянулся за мечом. Тут же остановил руку, но смотрел, не говоря ни слова, тяжёлым взглядом, будто зверь из засады.

— Что, и вы меня осуждаете? — спросил Кешка с вызовом.

Кинган ответил не сразу:

— Даже если ты и вправду король, а я, уж прости, не очень в это верю, взять Киту с горсткой детишек тебе не удастся.

Кешка перевёл дух. Слава богу, хоть кто-то сохранил рассудок. На всякий случай уточнил:

— Что такое Киту?

— Королевский дворец, — голос Пиамы шелестел, как песок.

— Смолоду, — заговорил Скуловорот, — я подвизался наёмником в вольных городах юга. Когда Табагаш позвал меня в свой отряд, я чуть не лопнул от гордости. Бойцы у него были всем на зависть — умелые, отчаянные. Три сотни клинков, и каждого он отобрал лично. Потом началась Война за наследие. Нас наняли сторонники мальчишки Питнубия, или кто он там. Платили вчетверо против обычного. На подступах к Сипре к наёмным отрядам примкнули слуги Шалаоха. Лучших воинов я не видел. Они пронеслись по полю, как чёрный смерч, устилая землю трупами…

Кешка присел у костра, протянул руки к огню. Языки пламени трепетали, рождая видения: воронья стая браккарийцев с кровавыми клинками, ряды воинов, рослых и гривастых, как Скуловорот, против… Тут Кешкино воображение дало сбой — он ни разу не видел королевских солдат. Потом, наверное из-за мушкетёрских шляп наёмников, их место заняли гвардейцы кардинала, а битва представилась чем-то вроде осады Ля-Рошели в дыму от выстрелов пушек и мушкетов.

— …Королевские войска отступили. Нам дали ночь на разграбление предместья Майтэн, с условием, что, войдя в Сипру, мы не тронем горожан. «Кровавые псы Табагаша» — не послушницы из обители Девы-Матери, своего мы не упустили, но то, что браккарийцы творили с жителями Майтэна, заставило нас содрогнуться… Нашим нанимателем был вельможа из приближенных старого короля Зайдувиара. Табагаш сказал, что пойдёт к нему и разорвёт контракт. Но половина отряда взбунтовалась, Табагаша подняли на копья. Новым командиром стал Храз, один из сотников. Тех, кто хотел уйти, отпустили. Остальные стали личной стражей нового короля. Они носят красные плащи и шлемы в виде собачьих голов с оскаленными пастями.

— Но Киту охраняют не только «кровавые псы», — подхватила Пиама. — Дворец ограждён невидимым щитом, который не пускает внутрь посторонних и отражает любую магию.

А вот и силовое поле — легко на помине.

Костёр дышал жаром в лицо, но по спине у Кешки струился озноб. Кровь, убийства, разорение, вырванные сердца, и всё ради того, чтобы на место одного короля посадить другого, не лучше первого. Хотя… Что за человек Питнубий на самом деле, неизвестно. Вряд ли он правит сам. За него решают царедворцы; слуги Шалаоха творят зло его именем. А люди терпят, потому что он законный король. Всё-таки монархия — дурацкая система. Но живучая. Мимикрирующая, как хамелеон. Потому что опирается на дремучий инстинкт — следовать за вожаком тупо и бездумно…

— Я пойду с тобой в Летуприс, — сказал Скуловорот, крепче обнимая скрюченное старушечье тело. — Твой маг — её последняя надежда. Но детишки из леса жаждут крови, и я их понимаю. Мы хотели подкараулить Мармака, когда он поедет назад, чтобы выяснить, кто велел захватить тебя. Теперь у них другое на уме. Рвутся выпустить потроха браккарийцам. Если не помочь, все полягут.

— Это безумие! — истаявший голос Пиамы на миг обрёл краски.

— Может, да, — сказал Кешка. — А может, нет. У браккарийцев в Навиле храм, как я понимаю. И сердца, которые питают их жизненными силами, хранятся в этом храме, верно?

— Скорее всего.

Кешка лишь надеялся, что додумался до этого сам, а не с тайной подсказки Мары.

— Ты не знаешь, у них бывают общие службы? Ну, когда все собираются вместе помолиться или послушать проповедь.

— Да, кажется… Да! По вечерам, на закате. Что ты задумал?

Волоски на загривке встали дыбом… Куда ты лезешь, шпана желторотая? В короли? В вершители судеб? Вконец свихнулся?..

Не давая себе ни секунды промедления, Кешка ответил — коротко, жёстко:

— Сжечь храм. Со всеми браккарийцами и их проклятыми сердцами.

Мгновение тишины — три удара сердца.

— Гм, — сказал Скуловорот. — Затея неплоха. Жаль, ничего не выйдет.

— Почему?

— А потому. Видал я браккарийские храмы. Окон в них нет, что нам на руку, дверей обыкновенно две…

— Входит живое, выходит мёртвое, — прошептала Пиама.

— Чтобы никто не выскочил, двери надо подпереть. Но слуги Шалаоха не дураки. Они здесь на чужой земле и, как бы ни чтили своего бога, все в храм не пойдут, снаружи оставят караул. С тем мертвяком, что сопровождал Нагеса… лиетиссена… нам повезло. А если их будет трое или пятеро? Свалить караульных надо быстро, чтобы тревогу не успели поднять. Я сам-то не уверен, что справлюсь. А твоим детишкам и подавно не сдюжить, даже если они всем скопом навалятся. Но мало убрать стражу. Надо обложить храм соломой, маслом облить, чтоб скорее занялся. Думаешь, эти твари внутри станут нас дожидаться? Они сильны, как буйволы. Как только почуют неладное, вмиг двери вышибут.

— Стражу можно отвлечь, — возразил Кешка. И не удержался — зябко поёжился. — А чтобы огонь быстрее разгорелся… Галчонок, вылезай! Я же слышу, что ты здесь.

В буреломе за спиной Скуловорота зашуршало, треснула сухая ветка. Кинган стремительно развернулся и выдернул мальчика из тайника среди сучьев и ветвей.

— Ах ты, гадёныш! Подслушивал?

Кешке уже говорили, что кинган записал воришку в лазутчики.

Резон в его подозрениях был. С тех пор, как с ними Галчонок, они дважды попадали в засаду. Возможно, лиетиссен Нагес выследил Гвинса сам — и немного опередил, надеясь застать врасплох. Но люди Мармака загодя знали, куда направится добыча, и нужен им был не Скуловорот, а Кешка. Остальных не преследовали. Стрелами осыпали скорее для острастки — чтобы отогнать подальше. Так считал кинган. А воришка пропал. Ни Блошка с Пиамой, ни раненый Скуловорот не видели, что с ним сталось. Разыскивая тех, кто похитил Кешку, друзья набрели на мстителей из Захотимья. А вечером в их лагере неожиданно объявился Галчонок.

Если бы не Пиама, Скуловорот вытряс бы из мальчишки душу. Велет обещал приставить к нему человека — чтобы не спускал глаз. Но сторож, видно, оплошал.

— Ничего я не подслушивал! Пусти, злыдень! — Галчонок укусил кингана за руку.

Гигант даже не поморщился. Но Пиама взмолилась:

— Гвинс, прошу тебя, он не виноват!

Скуловорот разжал хватку.

Воришка отскочил от земли, как мячик, и юркнул за ближайшее дерево.

— Галчонок, подожди! — крикнул Кешка. — Не убегай! Иди к нам. Он тебя не тронет!

— С чего это ты взял? — прогудел Скуловорот сквозь зубы — так мог бы гудеть разозлённый шмель размером со слона.

Ведь умный мужик! А как с самого начала невзлюбил мальчугана, так и стоит на своём с упрямством, достойным стада ослов.

— Гвинс, ну не кипятись ты, а? — попросил Кешка. — Он нас не выдавал, я уверен. (Почти уверен, поправился он мысленно.) Тут дело в магии, а не в шпионаже. Я не почуял людей Мармака, потому что мне помешали. С помощью колдовства. Могли и следить на расстоянии. Я бы очень хотел знать — как. Но это подождёт. А Галчонок нужен для моего плана.

Кешка снова позвал, и воришка вышел — обиженно хлюпая носом, пряча руки в карманах просторных штанов. Кешка протянул ему сухую ветку.

— Сможешь поджечь?

— Я? А чего я? — Галчонок мотнул вихрастой головой в сторону Скуловорота. — У него огниво. Его и проси.

— А я тебя прошу. Тебе ведь огниво не нужно. Ну что глядишь, как Ленин на буржуазию? — эта фраза из репертуара дяди Юры заставила мальчика в изумлении распахнуть глаза. Язычки пламени в огромных чёрных зрачках стали обычными бликами от костра.

Что интересно, медальон справился с переводом. Слово «буржуазия» он заменил на «бидийсар» — обидное прозвище городских богатеев.

— А Ленин — это кто? — спросил Галчонок.

— Человек такой был в моём мире.

— Хороший или плохой?

Кешка хмыкнул.

— Раньше считали, что хороший, а теперь многие думают наоборот. Всё зависит от точки зрения. Ты, я вижу, мастер уходить от ответа. Но какой смысл притворяться? Ты же себя выдал с головой — тогда, у ворот Вендера. Голубое пламя под проливным дождём! И после, по мелочи. Сколько раз у нас сырые дрова не хотели разгораться, а потом вдруг разом вспыхивали? А конь лиетиссена — Гвинс потом у него на ноге ожог нашёл, всё не мог понять откуда. Да не трусь ты! Никто тебя казнить не собирается.

Кешка чувствовал — мальчик готов в любой момент сорваться с места, заодно устроив пожар на весь Олений лес.

— Так ты владеешь силой огня? — Скуловорот глядел на воришку, будто видел его в первый раз. — И не нашёл себе лучшего занятия, чем шарить по чужим карманам?

Ветка в руке загорелась сразу с двух концов.

Кешка с криком выронил её и ногой зашвырнул в костёр.

Галчонок засмеялся:

— А я сделаю так, чтоб у тебя в штанах пекло, так небось и не заметишь, куда кошель делся!

— Ну, я-то, помнится, заметил, — буркнул Кешка, дуя на обожжённую ладонь.

— Так это я поленился. Вот когда Блошка на ратуше масло пролил, а потом солому поджечь не мог, я ему пособил, такой пожар устроил, что о-го-го, отовсюду видать было! Что, не знали? А Выгу яйцом по башке — это тоже я! Безо всякого огня, между прочим.

Выгой звали прыщавого комедианта.

Скуловорот сокрушённо тряхнул косицами, сказал вполголоса — Кешке, будто Галчонка и не было рядом:

— Мал он ещё. В голове одни игрушки. Куда ж на такого в серьёзном деле полагаться?

— Ты прав, поджог храма ему доверять нельзя, — степенно кивнул Кешка, чуя, как растёт в груди кингана смех, громовой, рокочущий, будто камнепад. — Не справится.

— Это я-то не справлюсь! — пронзительно пискнул Галчонок. Костёр у ног Скуловорота с гулом взметнулся на три метра ввысь. С тёмного поднебесья сердитым карканьем отозвались потревоженные вороны. — Ещё как справлюсь! Вот увидите!

— Что ж, поглядим, — Скуловорот выпустил наружу скупую улыбку. Смерил Галчонка взглядом и расхохотался в голос.