Змеиное гнездо

Глава 1

«Сегодня я снова дошёл до озера, чьи воды не отражают небо. Люди говорят: в тех водах живёт она — Юха, змея-невеста. Видел ли я её? Нет. Но слышал. В полночь, когда звёзды прячутся за тучами, а собаки молчат, над гладью разносится женский смех. Это зов.

Говорят, юха появляется в образе девушки — белое платье, волосы по плечам, глаза как луна. Мужчинам она улыбается, и сердце их тает. Но стоит войти в воду — и всё кончено. Обнимет лаской, а силой высосет душу.

Старики рассказывают: однажды охотник пошёл за утками. Вернулся утром — бледный, седой, будто прожил целый век. Он молчал три дня, потом умер. А на груди его нашли след — будто змеиное кольцо.

Запомни, странник: если услышишь смех над водой, заткни уши. Если увидишь белое пятно в камышах, беги. Ибо красота её — не дар, а капкан. Я сам знаю — сердце слабее ума. Даже мне, седому, иногда кажется: позови она меня, и я пойду. Но пишу эти строки, чтобы не забыть: Юха не любит, а жрёт.»

(Запись из дневника дервиша «О Юхе, хозяйке воды»)

– Ишь, шайтан! - Асгар выругался и в сердцах ударил кулаком по рулю.

Жирная грязь с тошнотворным причмокиванием сомкнулась вокруг колес потрепанной на вид, но вполне ещё жизнеспособной «копейки». Машина застряла намертво. Если в здешних краях когда-то и была дорога, по которой ездили сельчане, сейчас здесь забуксовал бы даже трактор. Дожди как зарядили неделю назад, так и не затихали ни на секунду. Грунтовую дорогу, для приличия чуть облагороженную щебнем, размыло так, что проехать не было никакой возможности. Оставалось лишь бросить транспорт и отправиться до пункта назначения пешком. До села оставалось пройти еще пару километров по пересеченной местности – лесам, полям и оврагам.

Асгар вышел из машины и тут же по щиколотку утонул в грязи. К счастью, он примерно представлял, что его ждет, а потому подготовился – обул резиновые сапоги и надел непромокаемый плащ-палатку. В такой одежде он выглядел как типичный грибник и не привлек бы лишнего внимания, даже если кому-то вдруг вздумалось бродить по лесу под проливным дождем. Теперь нужно было загрузить все рабочие инструменты из багажника в рюкзак и преодолеть остаток пути, по возможности сохраняя бодрость духа и дружелюбное настроение. Если для выполнения первого пункта у него всегда была припрятана фляжка, то вот о втором даже мечтать не приходилось, ведь в этой поездке он умудрился собрать бинго самых ненавистных в его природе вещей – дождь, грязь и прогулки пешком.

У прогулки пешком был единственный плюс – можно было спокойно поразмышлять о предстоящем деле. Впервые, пожалуй, за всё время практики Асгар отправился на помощь захолустному селу с говорящим названием Елан Тау[1] без дополнительной подготовки. Единственное, что он точно знал – некогда процветающее и многолюдное село настигло проклятие. Вот уже многие годы подряд его молодые и абсолютно здоровые мужчины погибали по неизвестным причинам. Со стороны могло показаться, что всему виной – страшные и неизлечимые болезни, уж слишком стремительно угасала жизнь в несчастных. Так и казалось людям несведущим. И всё же… Что-то здесь было нечисто. Неизвестная напасть настолько взбудоражила умы, что село теперь иначе, как проклятым, и не называли. Кто-то даже поговаривал, что жители хотели написать коллективное письмо в «Битву экстрасенсов». Об этом феномене узнали даже в самой Казани и отправили журналистов с крупного регионального канала, чтобы они сняли репортаж. Да что толку? Сенсация развеялась через три дня после того, как короткий ролик пустили в новостную ленту.

Асгар открыл багажник и скрупулезно начал собирать рюкзак. Работа превратила его в типичного контрол – фрика[2], готового часами собирать свои артефакты. Он прочувствовал на своей коже, исполосованной когтями и зубами, чего может стоить минутка невнимательности. Напарника у него не водилось, а посему и надеяться было не на кого. Беззащитная спина автоматически добавляла сто процентов к тревожности. Именно благодаря этому постоянный арсенал бродячего дервиша включал абсолютно всё – от серебряных пуль до намоленных кусочков полотна с Каабы[3].

Дорога до села оказалась именно такой, как и ожидалось – грязной, долгой и выматывающей. К моменту, когда вдалеке, едва различимо сквозь серую пелену дождя, показались первые деревянные домики, Асгар почти опустошил фляжку со своим чудесным отваром из тринадцати кореньев. Ноги ныли от прыжков по кочкам и канавам, пот заливал глаза вперемешку с дождем, а впереди ещё предстояло найти ночлег. Естественно, никаких гостиниц в этом селе не было. Оставалось лишь надеться, что хваленое татарское гостеприимство и сердобольность сыграют свою роль и подозрительного путника пустят в дом на постой, а не поднимут на вилы. Запуганные неизвестной мистикой люди вполне могли быть способны и на такие крайности.

Асгар добрался до самого крайнего домика со стороны леса и попытался привести свой внешний вид в порядок. Сапоги наполовину были облеплены тяжёлыми комками грязи, джинсы по колено были мокрыми и грязными, а в остальном – выглядел он вполне сносно. Надо было рисковать.

– Кем йори анда[4]? - в ответ на громкий стук в дверь из дома раздался скрипучий стариковский голос, а через мгновение дверь отворилась нараспашку, а прямо в лицо Асгара уставилось дуло охотничьего ружья.

– Здравствуйте! Извините, что так поздно беспокою. Моя машина застряла в лесу, не вытащить из канавы. Пустите меня переночевать, пожалуйста! Хоть в баню, хоть в сарай, - Асгар рефлекторно вскинул руки вверх и постарался принять самый жалостливый вид из всех возможных. Должно быть, он и без того выглядел так несчастно, что сердце сурового деда быстро дрогнуло. Ружье опустилось.

– А это ты сам виноват, - ворчливо отозвался дедушка, который поначалу держал Асгара на прицеле. – Нечего в такую погоду в лес заезжать! Вот и застрял… Ну, чего стоишь? Заходи уж, коли пришёл.

Асгар опустил руки и благодарно улыбнулся. На мгновение его окатило волной искренней теплоты, как если бы его отчитывал родной человек. Сам он не помнил своей семьи и корней. Даже не знал, есть ли они у него.

– Сапоги вона тут оставь, - скомандовал дед, указав на картонку перед дверью. – А плащ повесишь дома, у печки.

Асгар смог разглядеть хозяина, пока снимал сапоги и проходил в дом. Дедушка выглядел лет на семьдесят, если не старше, но передвигался очень бодро. Фигура его была подтянутой и жилистой; по всему было заметно, что он привычен к труду и физическим нагрузкам. Ловкости, с которой он преодолел высокие ступеньки и порог при входе, можно было только позавидовать.

— Вы хорошо говорите по-русски, мне повезло, - Асгар вошёл следом за хозяином, привычно отмечая даже самые мелкие детали интерьера. Дом представлял собой одну комнату, которую делила на части большая дровяная печь. Пространство за печью не просматривалось, но на открытой половине стояли скромная односпальная кровать, старая тумба с телевизором и большой стол с парой стульев. — Если б не говорили, пришлось бы мне ночевать на улице. Телефон и то разрядился, чтоб переводчик включить.

— Делать нечего, приходитсяучить, - дед указал на вешалку, прибитую к стене возле печи. — Внуки по-татарски уже и не говорят. Меня, кстати, Хамит зовут. Можешь звать, как и все - Хамит бабай[5].

Асгар снял плащ и повесил, куда было указано. На второй крючок отправилась и промокшая фланелевая рубашка.

— А меня Асгар зовут, - подошёл он к деду и протянул руку. — Я издалека приехал, в гости к родне.

В печи потрескивали догорающие дрова, дома было очень тепло и уютно. Настроение понемногу начало улучшаться. Даже вспомнились правила приличия, поди ж ты!

— Асгар, говоришь? - дед Хамит взглянул на гостя с лукавым прищуром. Глаза его были очень живыми, пытливыми и яркими, голубыми, словно весеннее небо. — А я ведь, Асгар, всех в округе знаю. Нет ни у кого таких родственников.

Рукопожатие дедушки оказалось очень крепким. Его ладонь была сухой и морщинистой, но всё же сохранила большую силу.

— Ай-яй, негоже начинать знакомство со лжи! - погрозил пальцем дед. — Да ещё и с тем, кто тебя приютил. Для нас татар любой гость - дороже золота. Вот только гости-то разные бывают.

Асгар оказался в тупике. Впервые, пожалуй, за долгие годы своей работы. Ему отчаянно нравился этот дедушка. На каком-то глубинном, подсознательном уровне ему хотелось поделиться с ним своей миссией, рассказать о цели своего визита в это отдаленное село. Что-то подсказывало ему - дед Хамит поймёт. С другой же, более рациональной стороны, открываться незнакомцу было сродни самоубийству. Сотни случаев в практике дервиша были подтверждением тому, что нечисть могла скрываться в любом, даже самом безобидном на вид человеке.

— Да ладно, ты не жмись-то! - негромко рассмеялся дед Хамит, глядя на Асгара, стоявшего столбом посреди комнаты. — Вижу, вижу, совсем я тебя напугал, да засмущал. Ты садись, улым[6], за стол. Чаю с тобой попьем, побалакаем. Захочешь рассказать правду, милости просим! А нет, тут уж тебе сам Аллах судья.

Пока Асгар усаживался на один из скрипучих стульев, дедушка начал споро накрывать на стол. Он убежал за печку, поскрипывая своими кожаными ичигами[7], а затем вынырнул оттуда, нагруженный разнообразными коробочками и свертками.

— Дедушка, давай я тебе помогу! - вскочил Асгар.

— Ты мне с чайником помоги, улым, - усмехнулся дед Хамит. — Закипает уже, слышишь? Сними его с печки, да на стол поставь. Я тутова-то управлюсь.

Дед Хамит разложил свои угощения на столе и принялся накрывать на стол, предусмотрительно засучив рукава своей рубахи до локтей. Одни за другими на столе стали появляться тарелки с нарезанным казылыком[8], чак-чаком, халвой, глубокая пиала с бал-маем[9], сушки с маком. Тем временем Асгар отыскал свистящий чайник в горниле печки и, аккуратно обхватив его ручку прихваткой, поставил на стол.

— Всё готово, - хмыкнул дед Хамит, оглядев плод своих стараний. — Садись, улым! Чай пить будем.

Асгар уселся за стол и с интересом начал наблюдать за тем, как медитативно дедушка начал заваривать чай в красивом керамическом чайнике с нарисованным Зилантом[10] на боку. Должно быть, он к каждому делу относился так - основательно, без суеты: положить пучок ароматной душицы и пару кусочков сахара, всыпать немного чёрного чая, влить кипяток. М-м-м! Вскоре терпкий аромат трав заполнил весь дом.

— Держи, Асгар, улым! - дед Хамит наполнил для гостя большую кружку и подал её. Сам же он пил чай из блюдца, понемногу наливая в него из своей чашки.

— Спасибо большое, всё очень вкусно, - благодарно улыбнулся Асгар. Он с удовольствием отпил горячего чая и понемногу начал согреваться. Каждое угощение попробовал по чуть-чуть и, казалось, уже наелся. — А Вы здесь один живёте?

— Да, давно уже, - ответил ему дедушка. — Я родился в Елан Тау, тут, пожалуй, и помру. А дети разъехались уже лет тридцать назад. Спасибо, хотя бы внуков привозят два раза в год. А почему ты спрашиваешь?

— Да я тут вот что подумал, - Асгар протер жирные от казылыка пальцы салфеткой. — Село у вас далекое. Лес кругом. Дом на самой окраине. Не опасно тут жить-то одному?

— Опасно, говоришь? - по-доброму, с хитрым прищуром улыбнулся дед Хамит. — Может и опасно, но не для меня. Я-то старый уже, меня никто не тронет. Я тут век свой живу-доживаю; я никого не трогаю, меня никто не трогает.

— А, правда, что про ваше село говорят? Будто проклятье на нём лежит, и никто из мужчин здесь не доживает и до сорока.

Асгар закинул вопрос, будто удочку. Он не хотел давить на дедушку, оставляя тому выбор - ответить или нет, но понимал, в то же время, что лучшего источника информации ему не найти. Оставалось лишь уповать на удачу, которая ему всё ещё не изменяла.

— А это уже отдельная история, - помрачнел дед Хамит. Он погладил свою бородку и откинулся на спинку стула, чинно положив руки на бёдра. — Ты веришь в то, что существует иной мир? То, чего мы не можем понять?

— Я должен кое-что рассказать, - Асгар твёрдо решил пойти ва-банк. — Я обучался у больших шейхов Саудовской Аравии, Турции и Египта. Я очень верю в потусторонний мир.

— Да ладно? - дед недоверчиво взглянул на Асгара. — Сектант какой-то, что ли?

— Да нет, - хмыкнул Асгар. Его позабавила реакция. — Ну, не совсем. Долгая история… Я безобидный, честно. Просто во всякую нечисть верю.

— Ай, да этим сейчас никого не удивишь! Тут такие шайтаны приезжали, чтоб наше село почистить, ой-ей! Даже с телевизора. Шарлатаны, конечно!

— И помогли?

— Да какое там! - хихикнул дед. — Только дыму напустили, да самогонку всю выпили. Нет у них сил никаких, да и не соображают ничего.

— Так что у вас, на самом деле, происходит-то? Правду говорит народ или брешет? - Асгар неосознанно подстраивался под манеру разговора своего собеседника.

— Я расскажу, а ты послушай, да повнимательнее, - прищурился дед Хамит. Он подлил чая себе и гостю, и начал свой рассказ. — На наше село действительно будто бы проклятие наложили. Много молодых и здоровых мужчин здесь жили: в каждом подворье по два-три сына, отцы, мужья, братья. И тут всех как косой начало косить. Один за другим стали умирать наши сельчане, да странно так - они словно теряли силы в одно мгновение и высыхали на глазах.

— И они умирали естественной смертью? Не было несчастных случаев? - Асгар внутренне подобрался, хотя внешне постарался сохранить расслабленный вид.

— В том-то и дело, что нет, - покачал головой дедушка. — Именно поэтому все и начали говорить о проклятии. Сердце болит, когда возле кладбища проходишь - повсюду свежие могилы. А уж сколько вдов у нас теперь…

Дед в сердцах махнул рукой и утер скупые слёзы, навернувшиеся на глаза. Он сложил руки лодочкой перед собой и стал шептать молитву.

Асгару стало искренне жаль деда. Чутьё всегда ему безошибочно подсказывало - хороший перед ним человек или плохой. Здесь он чувствовал лишь добро, теплоту и искреннее сопереживание.

В целом, история дедушки Хамита полностью совпадала с той информацией, которая была у Асгара. Абсолютно ничего нового. И куда двигаться дальше, было не очень ясно.

— Дедушка, а подскажи, пожалуйста, не происходило ли чего-то странного тогда? Ну, когда мужики начали умирать. Любая мелочь… Это очень важно, нужно вспомнить, - спросил Асгар, тактично дождавшись конца молитвы.

— Ба, да ты никак тоже! - хлопнул себя по коленям дедушка Хамит. Он прищурился с подозрением, но через мгновение смягчился. — Пусть мне и много лет, но память меня еще ни разу не подводила. Не было ничего странного в те дни.

Асгар едва заметно поморщился. Казалось, круг замкнулся. Зацепок не было. Ему предстояло заново начинать сбор информации и изучение территории. С чем или кем имеет дело, он до сих пор и понятия не имел. С другой стороны, кто давал гарантию, что впервые в его практике ему так повезет?

— А знаешь, - дедушка вдруг встрепенулся, словно его озарила какая-то мысль. — Я ведь тут вспомнил кое-что! Вернее, кое-кого. Слушай, улым, а я ведь и не думал, что такое может быть.

— Да не томи ты, дедушка, не томи! - Асгар в нетерпении едва не перешёл на крик.

— За неделю до первой смерти к нам, в Елан-Тау, переехала новая жительница - красивая молодая женщина, зовут Диляфруз. Лет ей, наверное, за тридцать всего. Выкупила она пустующий дом у старосты, да и начала жить. Привела в порядок дом, участок. Приветливая очень, обходительная. Всегда здоровается. Помогает нашим сельчанам, чем может, да и мы ей все помогли с переездом.

— А что в этом странного? - удивился Асгар. — Может быть, у неё что-то произошло в жизни. Трагедия какая-то.

— Да и мы так подумали, - согласно кивнул дед. — Никто её расспрашивать не стал, что там да как. Решили, мол, захочет и сама расскажет. А вот сейчас я подумал… Странно ведь это?! Женщина молодая, без детей, без мужа. Родни у неё в Елан-Тау не было, я почитай всех старожилов знаю. И откуда она взялась-то? В`Аллахи, будто бы просто из леса вышла.

Асгар задумался. Недопитый чай в его кружке остывал, а дед смотрел на своего необычного гостя с пониманием. Казалось, они оба задумались о чём-то одном и одинаково невеселом.

Что же за нечисть на самом деле тяготила глухую татарскую деревню? Неужели же ведьма явилась в этот край? Или же Диляфруз была невинной девушкой, которая сама страдала от проклятия и бежала от него? Как избавить людей от нечистого влияния и избежать при этом жертв? Асгар буквально разрывался, пытаясь просчитать несколько своих действий наперёд.

— Послушай, дедушка, - начал Асгар после долгого молчания. Он шумно выдохнул, словно пловец перед прыжком в воду. — Я расскажу тебе кое-что и в это очень сложно поверить. Постарайся, хорошо? Годы пощадили твой цепкий ум, используй его правильно.

Дед Хамит взглянул на гостя с толикой удивления и растерянности. На его живом лице отражалось множество эмоций - от недоверия до любопытства. Последнее, должно быть, всё-таки победило, потому что он согласно кивнул и приготовился слушать, сложив руки на груди.

— Я бродячий дервиш[11], - начал Асгар, отодвинувшись от стола и сев напротив деда Хамита. — Я не помню своего дома, семьи. Меня когда-то давно нашли турецкие братья из ордена. Я в беспамятстве бродил по дороге и разговаривал только на татарском языке. К счастью, татарский и турецкий очень похожи, они меня поняли и приютили. Искали, конечно, кого-то из родственников, но их не нашлось. Как и тех, кто меня искал. С тех пор я стал жить в общине и принял посвящение.

Асгар взял кружку с остывшим чаем и допил его одним глотком, а затем прочистил горло и продолжил. За окном послышался глухой лай собаки.

— Орден дервишей очень древний и могущественный. Многие века братья изучают не только религиозные догмы и силу молитвы, но и методы борьбы со всяческим Злом. Мы очень верим в то, что кроме нас и видимого мира есть и иное. Джинны - лишь малая часть нечисти, которая может навредить людскому роду. Я вот тоже стал одним из дервишей, которые посвятили свою жизнь борьбе с нечистыми силами. Братья смогли узнать лишь одно - я родом из Татарстана. Я вернулся на родину и теперь, как могу, помогаю людям. И хочу помочь вашему селу избавиться от напасти.

Дедушка Хамит издал нечленораздельный звук, похожий на хмыканье. Он встал и медленно, молча, начал собирать со стола. Теперь его лицо было непроницаемым и это заставило Асгара растеряться. В подобных случаях исход мог быть диаметрально противоположным - его или поднимут на вилы, или помогут. Вскоре угощения исчезли, а молчание уже затянулось.

[1]Змеиная гора (тат.)

[2] Неофициальное понятие в психологии. От англ. «мания контроля»

[3] Мусульманская святыня в г.Мекка. Согласно Корану, это первая мечеть, построенная человеком.

[4] Кто там ходит? (тат.)

[5] Дедушка (тат.)

[6] Сынок (тат.)

[7] Кожаные носки, которые носят мусульмане и поверх которых совершают омовение перед намазом.

[8] Вяленая колбаса из конины, деликатес.

[9] Мёд-масло (тат.). Традиционное угощение татар, представляющее собой смесь мёда и топлёного сливочного масла.

[10] Мифологическое существо, похожее на дракона, василиска. Размещен на гербе Казани и связывается с мифом об основании этого города.

[11] Духовно-религиозный орден, члены суфийского братства.

Глава 2

«Дорога — не просто путь. Дорога — жила земли. А перекрёстки — её узлы. И на каждом узле сидит шайтан.

Сколько раз я видел: идёт путник один, ночь темна, луна закрыта облаком. И вот впереди туман, а в тумане — человек. Но шагнет ближе — нет лица у него. Глаза как угли, рот — щель чёрная. Шайтан. Люди говорят: если ответишь ему, если слово хоть одно скажешь, он поведёт тебя. И поведёт не к дому, а в пустоту. Там и останешься.

Но есть хитрость. Если перекрёсток не миновать, брось на землю монету, даже медную. Шайтан заберёт плату и отстанет. Не жадность им движет, а память: золото — то, чем душу оценивают.

Я сам раз терял дорогу ночью. Увидел старика на перекрёстке. Хотел спросить, куда идти, но вовремя вспомнил — нельзя. Только поклонился и пошёл дальше. Слышу за спиной смех, сухой, хриплый. Оглянулся — никого. Так и понял: шайтан.

Пусть знает — дервишу слова не нужны. У дервиша свой путь.»

(Запись из дневника дервиша «О шайтанах, хозяевах перекрестков»)

В тот вечер, сидя за столом гостеприимного дедушки и наблюдая за тем, как он прибирает со стола, Асгар вспомнил юность. Как будто теплота домашнего очага сама вернула его на жаркие и шумные турецкие улочки.

Первым его осознанным воспоминанием и ощущением была именно жара. Он шёл, спотыкаясь, по какой-то незнакомой грунтовой дороге, и обливался потом. Капли пота заливали глаза, стекали по лицу и за шиворот, а на зубах скрипел песок. Смертельно хотелось пить - губы саднило от трещин. Сколько уже времени он шёл по этой дороге, было неизвестно.

— Hey dostum! Iyi misin? Yardima ihtiyacin var mi?[1]- раздался мужской голос позади него.

— Су, зинхар су бирегез[2], - из последних сил проговорил он и, повернувшись лицом к говорящему, упал без чувств.

Угасающее сознание уловило лишь расплывчатые силуэты мужчин в необычной одежде.

Так неизвестный парень, потерявший память среди бескрайних просторов Турции, попал в обитель бродячих дервишей. Как бы ни старался, он так ничего и не вспомнил: ни о своем прошлом, ни о своей семье, ни о возможных причинах амнезии. Лишь его речь натолкнула на вывод, что родом он из России. А если точнее, из региона, где говорят на татарском языке. По счастливому стечению обстоятельств, татарский очень схож с турецким языком и оказался понятен для окружающих Асгара людей. Вместе с дервишами он прошел пешком множество километров по стране, чтобы попасть в центр всей духовной жизни тариката[3] - стамбульское текие[4]. Именно там он и получил своё имя - Асгар, что означает “воин”, “высокородный”. Своего настоящего имени он так и не вспомнил.

Стамбул встретил его запахом моря и дымом от жаровен. Он стоял у причала, ещё слабый после болезни и долгого перехода, и впитывал единое рокочущее дыхание города. На улицах смешивались все языки, все лица, и среди этого хаоса он чувствовал себя песчинкой в огромной ладони незнакомого мира. Иногда ему казалось, что он слышит далёкие голоса — женский напев, детский смех, мужское суровое слово — но стоило попытаться удержать эти звуки, как они рассыпались, будто песок сквозь пальцы.

Обитель дервишей находилась в старом квартале, где узкие улочки были настолько тесными, что соседи могли передавать друг другу чай через окна. Каменные стены текие хранили прохладу и тишину, словно остров среди городской суеты.

Первые месяцы в обители Асгар жил, будто заново учился быть человеком. Он мыл полы, носил воду, рубил дрова и слушал. Слушал всё — молитвы, разговоры старших, скрип старых дверей, ветер среди изящных шпилей минаретов. Иногда ему казалось, что тело помнит больше, чем разум. Он быстро учился, легко запоминал тексты, понимал смысл старых наставлений, будто уже слышал их когда-то раньше.

Его учителем стал Мустафа-ходжа[5] — сухой, как тень минарета, человек с глазами, в которых горели огни тысячи костров. Он редко хвалил учеников. Говорил, что похвала — это сон, а ученик должен бодрствовать. Но однажды, наблюдая, как Асгар читает молитву, старик заметил:

— Ты произносишь слова так, будто ищешь не Бога, а дом.

Асгар тогда не понял этих слов, но они прочно поселились внутри него.

Учение было суровым. Оно требовало не только знания молитв, но и умения видеть то, что скрыто от обычных глаз. Асгар учился распознавать следы нечистых сил — не только в людях, но и в пространствах, запахах, тишине. Днём Асгар изучал Коран, комментарии имамов, тайные тексты о джиннах и шайтанах. Ночью — отрабатывал удары и молитвы, учился дышать так, чтобы сердце билось ровно даже под тяжестью страха. Старшие дервиши учили его двигаться тихо, словно тень, и дышать так, чтобы страх не управлял телом. Он учился читать Коран в темноте, чтобы слух заменял зрение.

Мустафа-ходжа повторял:

— Враг сильнее, чем ты думаешь. Но враг всегда — иллюзия. Если твоя вера крепка, иллюзия рушится.

Асгар носил воду, колол дрова, убирался во дворе мечети, пока руки не покрывались мозолями. Он мог бы роптать, но понимал, что в каждом таком простом деле скрывалась большая мудрость и наука — закалялось терпение, разрабатывались внимание и внутренняя стойкость.

Сильнее усталости его мучили сны.

Ему снилось озеро. Вода в нём была неподвижной и тёмной. Над гладью стоял туман, а в тумане слышался женский смех. Иногда он видел силуэт женщины в белом платье. Она протягивала к нему руки, но когда он пытался приблизиться — вода начинала бурлить, и он просыпался в холодном поту.

Он долго никому не рассказывал об этих снах. Только однажды Мустафа-ходжа сам заговорил:

— Ты слышишь зов воды?

Асгар замер.

— Это не сон, — продолжил наставник. — Память может уходить из головы, но кровь помнит дорогу.

Первый бой с нечистью настал неожиданно. В квартале Балат, где узкие улочки утопали в сырости, люди шептались о «каранлык-джине» — тёмном духе, что душит детей во сне. Асгар отправился туда вместе с наставником.

Дом был старый, каменный, с провалившейся крышей. Внутри пахло плесенью и страхом. Здесь давно никто не жил, но присутствие потусторонней силы ощущалось явственно – тяжелое, гнетущее чувство сжимало грудную клетку, словно обхватывая её склизкими, холодными пальцами.

Мустафа-ходжа велел ему читать «Аят аль-Курси»[6]. Голос Асгара дрожал, но слова текли — как вода по камню. И тогда тьма в углу комнаты ожила. Она поднималась, как дым, становилась плотной, человеческой формы. Два глаза загорелись красным огнем.

Асгар сжал в руках нож с выгравированным именем Аллаха и шагнул вперёд. Дух бросился на него, холод ударил в грудь, дыхание перехватило. Разумом он хотел закричать — но продолжал читать. Каждое слово резало тьму, как клинок. Дух шипел, бился, но таял, превращался снова в дым.

Последний взмах — и пустота. В комнате остался только запах серы и мокрой земли. Асгар стоял бледный, пот струился по лицу, руки дрожали. Наставник положил руку ему на плечо.

— Теперь ты знаешь, — сказал он. — Первый враг — страх. Ты победил его. Остальное — лишь тени.

Асгар молча кивнул. В ту ночь он впервые почувствовал: его путь начался. И пути назад уже не будет.

Годы спустя его дорога привела на юг, в Египет. Каир встретил его иным жаром, шумом базаров и запахом пряностей. Здесь он оказался среди других охотников — шейхов[7], дервишей, монахов, каждый из которых нёс свою печать и свое знание.

В пустынях рассказывали о «гулях» — духах, что бродят в обличье людей, заманивают путников и пожирают их плоть. Асгар впервые столкнулся с ними в ночи, когда караван остановился у старого колодца. Один из слуг исчез, и вскоре из темноты вышел он же — но глаза его были пустыми, а шаги неровными.

Асгар понял, что это не человек. Он выхватил нож и начал читать суру «аль-Фаляк»[8]. Тварь зашипела, лицо её исказилось, рот растянулся до ушей. Песок вокруг заколыхался, будто земля сама ожила.

Бой был быстрым, но страшным. Гуль метался, как вихрь, выл, бросался на людей. Асгар отбивал удары, падал, поднимался. Каждый раз он чувствовал, как пустыня высасывает его силы. Но молитва держала его. В конце он вонзил клинок прямо в грудь твари, и она рассыпалась песком, который ветер унес в ночь.

После боя старый шейх сказал ему:

— Ты прошёл испытание. В Турции ты победил страх. Здесь — голод и обман. Запомни: нечисть всегда проверяет, кто ты.

Асгар запомнил. Он понял, что каждый бой — это не только схватка с нечистыми силами, но и урок для него самого. В гуле он увидел голод и ложь, а в себе — стойкость. И это стало новой ступенью его пути.

Дальше путь вёл его в Сирию, в земли, где древние города лежали в руинах, а война оставила свои свежие раны. Там он узнал о «марах» — духах, что питаются отчаянием и сном. Люди жаловались, что по ночам к ним приходит тень, садится на грудь и высасывает дыхание.

Асгар остановился в Хомсе, в доме вдовы с двумя детьми. Ночью, когда все уснули, он услышал шепот. Комната наполнилась холодом. Вдова застонала, её грудь тяжело поднималась, словно на неё что-то навалилось.

Асгар зажёг свечу и увидел её: фигура в белом, без лица, с длинными руками, которые тянулись к женщине. Он выхватил кинжал, но клинок проходил сквозь неё. Тогда он понял — это не плоть, это сон.

Он начал читать «Ясин»[9]. Голос дрожал, но становился крепче. Дети проснулись и закричали. Фигура зашипела, попыталась обвить Асгара своими руками, но слова молитвы жгли её, как огонь. В конце она закричала — и исчезла, будто растворилась в ночи.

Женщина вздохнула свободно, дети прижались к ней. Асгар сел на пол, вытирая пот. Он понял: здесь он победил не только тварь, но и сомнение. Ведь враг был невидимым, и только вера удержала его.

Позднее один из наставников сказал ему:

— В Турции ты победил страх. В Египте — жажду и обман. А здесь ты победил отчаяние. Без этого ты бы не устоял против зла, что ждет тебя дальше.

После Сирии путь Асгара пролёг на север, через Кавказ. Там, среди каменных перевалов и снегов, он столкнулся с иным злом. Люди в горах рассказывали об «албасты» — ночном духе в облике женщине с длинными волосами, что крадет младенцев и сводит мужчин с ума.

В ауле, где он остановился, умирало дитя. Мать клялась, что каждую ночь к нему приходит женщина с белыми волосами и длинными ногтями. Асгар решил стеречь ребёнка сам.

Ночью луна освещала глиняный дом. Внутри было тихо, только дыхание младенца прерывисто звучало в темноте. Внезапно дверь заскрипела, и вошла она — высокая, с волосами до пола, в чёрных одеждах. Её глаза горели зелёным огнём, а шаги были беззвучны.

Асгар выхватил нож, но она не боялась стали. Она смеялась, и смех её был как эхо ущелья. Она тянулась к ребёнку, а её волосы шевелились, словно змеи.

Тогда Асгар встал между ней и колыбелью и начал читать суру “Аль-Ихлас”[10]. Албасты взвыла, волосы её рванулись к нему, обвились вокруг шеи. Он задыхался, но продолжал молитву. Каждое слово резало ее, как нож. Она визжала, металась по комнате, стены дрожали.

Он упал на колени, но дочитал до конца. И тогда фигура рассыпалась прахом, волосы осели, как сухая трава. Ребёнок заплакал, но дыхание стало ровным.

Утром наставник сказал ему:

— В Турции ты победил страх. В Египте — жажду и обман. В Сирии — отчаяние. А здесь ты победил привязанность. Потому что защищал не себя, а чужую жизнь. Это — вершина. Теперь ты готов.

Шли годы. Асгар становился сильнее, опытнее, спокойнее. Он участвовал в изгнаниях духов, видел одержимых людей, сталкивался с сущностями, которые жили между мирами. Каждый бой оставлял след не только на теле, но и в душе.

Но вместе с силой росло и беспокойство. Он всё чаще замечал странные совпадения. В древних рукописях, которые он изучал, иногда встречались упоминания о духах воды, о змееподобных существах, которые принимали облик женщин.

Однажды в библиотеке текие он нашёл старый манускрипт, написанный на смеси арабского и тюркского языков. Текст рассказывал о духах-невестах, которые жили в озёрах и реках. Их называли хранительницами глубины. Они могли даровать любовь и исцеление, но забирали жизненную силу тех, кто поддавался их очарованию. Асгар читал эти строки и чувствовал странное тепло в груди, будто слышал забытое имя.

Перелом случился во время одного путешествия.

Мустафа-ходжа отправил его сопровождать караван, который вёз древние рукописи. В одной из деревень они остановились у старого мудреца. Тот долго смотрел на Асгара, а потом спросил:

— Ты родился возле большой воды?

Асгар ответил, что не знает.

Старик покачал головой.

— Твои глаза — глаза людей озёрных земель. Я видел такие. Они верят, что их род связан с духами воды.

Эти слова ударили сильнее любого клинка. Впервые мысль о происхождении перестала быть просто любопытством — она стала необходимостью.

После возвращения в Стамбул Асгар начал искать сведения о своём прошлом. Он изучал карты, расспрашивал торговцев, слушал песни паломников. Постепенно все нити вели его к одному месту — землям, где говорили на языке, который он произносил во сне.

Он начал замечать ещё одну странность. Когда он молился возле моря, его сердце билось ровно и спокойно. Но стоило ему приблизиться к тихой воде — к прудам, колодцам, озёрам — его охватывало тревожное чувство узнавания.

Однажды ночью он пришёл на берег Босфора. Волны тихо плескались о камни. Он закрыл глаза, и ему вдруг показалось, что он слышит тот самый смех из снов. Но теперь он звучал не как зов, а как воспоминание.

В ту ночь Асгар понял — его путь не завершён в Стамбуле. Всё, чему он научился, было лишь подготовкой.

Перед отъездом в Россию он долго разговаривал с Мустафа-ходжой. Старик слушал молча, а затем сказал:

— Каждый дервиш ищет истину. Но некоторые ищут ещё и своё имя. Если ты не найдёшь его, ты всегда будешь идти наполовину.

— А если правда окажется страшной? — спросил Асгар.

Наставник улыбнулся.

— Тогда ты узнаешь, почему тебя готовили именно к ней.

Когда Асгар покидал Стамбул, город уже не казался ему чужим. Он стал частью его дороги — местом, где он получил силу, знания и имя. Но душа его тянулась дальше, к земле, которую он не помнил, но чувствовал.

Он шёл, зная только одно: где-то там его ждёт не только прошлое, но и ответ на вопрос, кем он стал. И где-то впереди уже начинал звучать знакомый смех над водой. Теперь он возвращался на родину — туда, где зло приняло иной облик, и где ждала его последняя проверка. И потому, оказавшись теперь в Елан-Тау, он чувствовал — это испытание станет самым трудным.

***

— Я тут поразмышлял над твоими словами, улым, - дедушка вернулся на свой стул и лишь тогда заговорил. — Вижу я, что ты не врешь. Такую сказку даже Ходжа Насреддин бы ни придумал, честное слово.

— Я очень рад, что ты мне поверил, Хамит бабай, - усмехнулся Асгар. От сердца отлегло. — Так ты мне поможешь?

— Всевышний поможет, - хмыкнул дед. — А я, так уж и быть, подсоблю, чем смогу. Останешься жить у меня, отказов не приму. Для всех ты – мой старший внук Асхат. Он уже лет десять живёт в Америке, носу в Татарстан не кажет. Видишь, и имена похожие, почти не нужно ничего менять. Считай и не ложь вовсе. Ты ведь и, правда, мне во внуки годишься. А завтра утром я покажу тебе, где эта Диляфруз живёт. Может, и познакомлю под каким-нибудь предлогом. Поглядишь на неё, скажешь, она ли виновна во всех этих смертях. Я уверен, что не виновата она. Уж больно хорошая девушка – ласковая, приветливая, глаз не поднимет лишний раз, слова громкого не скажет. Не верю я, что это она может быть.

Асгар от души поблагодарил деда. Такое доверие он пока ничем не заслужил, а оттого оно было ещё ценнее. Хотелось оправдать его и приложить все свои силы, чтобы избавить Елан-Тау от его потусторонней беды. Он ещё долго ворочался на хозяйской кровати, не в состоянии успокоить бурлящие в голове мысли и заснуть. Хамит бабай категорически настоял на том, чтобы отдать свою кровать гостю, а сам с комфортом устроился на печке.

[1] Эй, парень! Ты в порядке? Тебе нужна помощь? (тур.)

[2] Воды! Прошу, воды дайте (тат.)

[3] Школа или орден суфизма, или в частности концепция мистического учения и духовных практик такого ордена

[4] Обитель дервишей – суфийская обитель, предназначенная для странствующих монахов-аскетов

[5] Почетное звание или титул в исламском мире, означающее «почтенный человек»

[6] Аят Корана, который является одним из самых почитаемых аятов в исламе из-за своего содержания, описывающего могущество и абсолютную власть Аллаха

[7] Почетное звание, присваиваемое видному богослову в исламе

[8] Аят Корана

[9] Аят Корана

[10] Аят Корана

Глава 3

«Есть нечисть не крикливая, не кровавая, а тихая. Её зовут бессонники. Они приходят к тем, кто долго не спит.

Ляжешь ночью, глаза закрываешь, а сон не идёт. И вот чувствуешь — на груди тяжесть. Дышать трудно. Хочешь закричать — язык немеет. Это он, бессонник. Он пьёт твой сон, как другие кровь.

Увидеть его можно краем глаза: тень у стены, сидит, длинные руки на коленях. Лица нет. Только пустота.

Я был у старика в Кашгаре. Он месяцами не спал, всё жаловался на тяжесть. Мы зажгли лампы, читали суры, и в ту ночь увидели — в углу сидит он, худой, чёрный. Глаза два, как угольки. Смотрит и молчит.

Мы пели до утра. На рассвете исчез. Старик уснул, но уже не проснулся.

Так понял я: бессонник не убивает сразу. Он крадёт жизнь медленно, через сон. Поэтому молись, когда не спишь. Каждое слово — стена, через которую он не пролезет.»

(Записи из дневника дервиша, «Без сна»)

— Исэнмесез[1]!

Асгар медленно развернулся на голос, мысленно прикидывая, где находится его ближайшее оружие. Пистолет он выложил в салоне машины, которую только что с трудом вытолкнул из колеи. Время было потеряно. Его могли бы убить уже раз десять.

— Здрасьте, - мрачно отозвался дервиш, внутренне ругая себя последними словами. Ещё никто не подкрадывался к нему так внезапно и не заставал врасплох. — А я тут это… Застрял.

Асгар замялся, чувствуя себя последним идиотом. Тем, кто его окликнул, оказалась молодая женщина. И выглядела она совершенно не опасно.

— Да я знаю, - звонко рассмеялась незнакомка. — Меня Диляфруз зовут. Хамит бабай меня к Вам отправил. Увидел, что я за грибами собралась, и попросил Вас найти.

Диляфруз, словно в доказательство своим словам, протянула вперёд корзинку с грибами, а затем покружилась на месте, словно красуясь. На ней были надеты ярко-красный непромокаемый плащ и боты салатового цвета.

Асгар поймал себя на мысли, что совершенно бессовестно рассматривает свою новую знакомую. Его привлёк не типичный наряд грибника, нет! Пусть он и был очень ярким, но внешность Диляфруз была куда ярче. Эти волнистые чёрные волосы, яркие зелёные глаза с длинными ресницами, белозубая улыбка на пухлых губах, очаровательные ямочки на щеках, нежное личико в форме сердца и стройная фигура делали её похожей на ожившего персонажа из какой-то сказки. Она была необычайно, бессовестно, не по-здешнему красива и выглядела на фоне леса и грязной дороги, будто вырванный кусочек чужого паззла.

— У Вас точно всё в порядке? - улыбнулась Диляфруз, бросая на Асгара кокетливый взгляд. — Может быть, помощь нужна?

— Нет-нет, спасибо, - Асгар вышел из ступора, скромно улыбнулся и отряхнул грязь с рук. Выглядел он ничуть не лучше вчерашнего – борьба с колеей оставила свои следы и на руках, и на одежде. — Я тут уже справился сам. Думаю, дальше получится доехать своим ходом.

— Ну ладно, - пожала плечиками Диляфруз. — Я тогда пойду. Надо набрать грибов к обеду. Хотела картошечку с грибами пожарить. Заходите в гости, буду рада!

Она исчезла среди деревьев так же быстро и незаметно, как появилась. Асгар ещё долго смотреть вслед своей новой знакомой, пытаясь понять, как у неё получилось так его одурачить. Обычно он заранее чувствовал чужое присутствие и бывал готов к вторжению. Действительно, сказочной какой-то оказалась эта Диляфруз.

«Копейка» и, правда, завелась почти сразу. Медленно, но, уже нигде не буксуя и не застревая, Асгар доехал на своей машине до домика Хамит бабая и припарковался прямо перед калиткой. Им нужно было многое обсудить. Знакомство с потенциальной ведьмой сложилось совсем не так, как ожидалось.

Дедушка обнаружился в дровянике, сложенном рядом с сараем. Он умело орудовал топором, с лёгкостью разрубая толстые поленья. Откуда в этом человеке, разменявшем уже седьмой десяток лет, столько силы, было совершенно непонятно. Асгару подумалось, что он лично не смог бы так работать.

— Вот это да, Хамит бабай! – Асгар присвистнул от восхищения. — Вот бы всем так выглядеть и работать в твои годы!

— Смотри, не захвали меня! - хрипло рассмеялся дедушка, опустив топор. — Мы-то что? С детства к труду привычные мы. Всю жизнь работаем, дай Аллах и до смерти поработать. Возьми-ка дрова, идём, отнёсем в дом!

Асгар с готовностью собрал поленья и понёс в сторону дома. Дедушка Хамит же убрал свой товар в сарай и засеменил за гостем.

— Ты с Диляфруз-то познакомился? Я её сегодня встретил возле магазина, к тебе отправил.

— Да, Хамит бабай, - кивнул Асгар. Он сложил дрова возле печки и начал снимать грязную спецовку, которую взял на время «спасательной операции» у деда. — Удивительная женщина! Она ко мне подкралась, словно лисица, я и не заметил. И очень красивая, как ты и говорил.

— Да-да, она такая, - хихикнул дедушка Хамит. — Лёгкая, как пёрышко, да светлая, как солнышко. Хочешь уму-разуму поучиться, ты меня слушай, улым! Дедушка Хамит умеет выбирать красивых женщин! Знал бы ты, какая моя Фатима была красавица! Три деревни парней за ней бегали, никто поймать не мог! А я вот поймал и заарканил, как молодого жеребёнка!

Асгар, посмеиваясь, начал приводить себя в порядок после спасения своей «копейки». Водопровода, как и ванной комнаты в доме не было, зато был рукомойник за печкой и прекрасное расшитое полотенце. Он слушал шутки-прибаутки деда, попутно умываясь и смывая с себя всю грязь. А на задворках его подсознания, против воли, то и дело возникал образ его новой знакомой.

Диляфруз! Какое всё-таки чудесное имя! Такое же чудесное, как и его хозяйка! Это просто кощунство, что такая молодая и красивая женщина живёт в одиночестве, в такой глуши! Она с лёгкостью могла бы работать моделью или телеведущей, а тут…

— Асгар, улым, иди обедать! Всё на столе, - дедушка Хамит заглянул за штору, отделяющую запечное пространство от общей комнаты. — Эй, что с тобой? Да на тебе лица нет!

Асгар поднял голову и взглянул в маленький кусочек зеркала, приклеенный к бревну над рукомойником. На него смотрело бледное, осунувшееся лицо с острыми скулами, заострившимся носом и тёмными кругами под глазами. Чужое лицо.

— Устал, наверное, - мотнул головой Асгар и повернулся к дедушке. — Или простыл вчера. Я ж под проливным дождём до села добирался, вымок насквозь и замёрз.

— Это никуда не годится! – рассердился внезапно дедушка Хамит и выскользнул в общую залу. — Я тебя сейчас лечить буду! И не вздумай даже сопротивляться!

— Да погоди ты лечить-то меня, успеется, - хмыкнул Асгар. Он наспех вытерся полотенцем и вышел к суетящемуся деду. — Извини, Хамит бабай, я обедать не буду. Меня на обед эта ваша Диляфруз позвала. Покажешь, где она живёт?

— Показать-то покажу, конечно, - недовольно и с подозрением отозвался дедушка. — Но мне это совсем не нравится! Только вчера мы решили проверить её, а ты в гости к ней намылился!

— Да я потому и намылился к ней, что проверить её нужно, - ухмыльнулся Асгар. — Поговорю с ней, дома всё рассмотрю. Ну не может же быть такое, что ведьма и следов не оставляет!

— Дело твоё, - помрачнел дедушка. — Пойдём уж тогда, проверяльщик!

Дом Диляфруз расположился на другом конце села. Это был такой же маленький деревянный домик, как и все остальные вокруг, но находился немного в отдалении. Буквально в паре метров от калитки начинался пологий спуск к берегу озера.

— У вас тут и озеро есть? Надо же! – удивился Асгар, когда его проводник остановился. — Курорт же! Живи и радуйся!

— Да мы и жили, и радовались, улым. Пока Смерть не пришла на порог наших домов, - грустно отозвался Хамит бабай. — Ты уж помоги нам, мы всем селом о тебе молиться будем. Иди, а я уж обратно пойду. Буду ждать тебя дома живым, здоровым и с новостями.

Асгар коротко прошептал молитву и уверенно толкнул калитку. Он был практически уверен в том, что ему ничего не угрожает. Разве могла ему чем-то навредить эта прекрасная пери[2]? К тому же, у него всегда был при себе универсальный артефакт – защитная татуировка на всю спину с печатью царя Соломона. Той самой, при помощи которой он усмирял самых могущественных джиннов.

— А я уж и не ждала Вас! - Диляфруз широко распахнула дверь дома за секунду до того, как Асгар ступил на крыльцо. — Подумала, ну всё! Напугала я внука дедушки Хамита, больше он к нам в село ни ногой!

— Меня не так-то уж просто напугать, - усмехнулся Асгар. — Как же я мог не соблазниться картошкой с грибами?

— А я очень рада, что Вы не испугались! - рассмеялась хозяйка дома и пропустила гостя в дом. — Всё готово, стол накрыт. Идёмте обедать!

Дома у Диляфруз было жарко натоплено, витали аппетитные ароматы жареных грибов и картошки. Печки у неё не было, но на импровизированной кухне стояли туристическая плитка и баллон с пропаном. Под потолком висели крест-накрест бельевые верёвки, на которых сушились пучки каких-то трав. Наметанным глазом дервиш узнал среди них зверобой, пижму, тысячелистник, крапиву, душицу и мяту. А вот остальные травы были ему не известны. Остальная обстановка была такой же скромной, как и у Хамит бабая – стол, стулья, несколько скамеек, телевизор. Разве что на окнах красовались пестрые занавески, чего у одинокого дедушки не было.

К ароматам еды и трав примешивался какой-то странный запах, который Асгар не смог распознать. Это была какая-то неприятная вонь, но вот откуда она исходила… Понять было совершенно невозможно. Спрашивать у Диляфруз дервиш не стал, но мысленно сделал пометку на этом нюансе. Какую бы симпатию у него ни вызывала красавица, она всё же была потенциальной нечистью.

— Присаживайтесь, Асхат, - с широкой улыбкой Диляфруз указала на стол, сервированный красивыми тарелками. — Так ведь Вас зовут? Мне Ваш дедушка сказал, а Вы сами не представились.

Асгар растерянно кивнул и уселся за стол. Он и забыл, что при первом знакомстве не назвал своего имени.

— У меня особых угощений нет, - заворковала хозяйка дома, подталкивая к гостю огромную сковороду с жареной картошкой. — Всё скромно, по-домашнему. Вы накладывайте сами, накладывайте! Гости ко мне редко заходят, даже стыдно, что никаких вкусностей не держу.

— Да Вы не беспокойтесь, я и сам не особо люблю разносолы, - Асгар попытался успокоить Диляфруз и положил в свою тарелку несколько больших ложек картошки. — Вы присаживайтесь и сами, хозяйка, поешьте! Кажется, картошечка очень удалась!

— Разносолы, - задумчиво проговорила Диляфруз. — Точно! Я сейчас! Я ведь огурцов насолила отменных в этом году, сейчас принесу! К картошечке самое то!

Диляфруз упорхнула на улицу, оставив гостя в недоумении. Через пару минут она вернулась, крепко держа перед собой трёхлитровую банку с огурцами.

— Я помогу открыть, сейчас, - Асгар встал и забрал банку у женщины. — Садитесь же, стынет!

Дервиш ловко открыл банку, вызвав у хозяйки настоящий восторг и аплодисменты. Вскоре огурцы заняли место на столе, а Диляфруз уселась за стол вместе с гостем.

— Спасибо большое, что пришли, - скромно потупила глаза хозяйка. Её щеки раскраснелись, а ямочки стали ещё заметнее. — Мне иногда бывает очень одиноко. Моих сверстников в селе уже почти нет, пообщаться не с кем.

Асгар понимающе кивнул, отправляя в рот первую ложку картошки. На него внезапно напал такой зверский аппетит, что он умял свою порцию картошки буквально за какие-то десять минут. Диляфруз наблюдала за ним, молчала и посмеивалась, наматывая на палец кончик длинной косы. Волосы она сегодня заплела в две косы и перекинула на грудь. Свой лесной наряд она сменила на красивое домашнее платье из изумрудного бархата, с тонким поясом и богатой вышивкой на груди. Декольте её было достаточно глубоким и всякий раз, когда чужой взгляд на нём останавливался, её глаза зажигались весёлыми искорками

— Вы кушайте, Асхат, кушайте ещё, если понравилось, - кокетливо улыбалась Диляфруз, бросая на гостя весьма красноречивые взгляды. — Понравилась моя картошечка?

— Да, не то слово, - улыбался Асгар. Он уже и не скрывал своих взглядов, которые постоянно останавливались на одной и той же точке. Декольте и пышная грудь хозяйки дома манили, словно магнит.

Диляфруз склонилась над столом, намереваясь сама наложить гостю новую порцию картошки, но тут раздался стук в дверь. Асгар, поначалу завороженный открывшимся перед ним видом, замер. На мгновение ему показалось, что он любовник, которого застали «на горячем». Морок спал, очарование рассеялось.

Оказалось, что к Диляфруз пришли за травами какие-то сельчане. Пользуясь этой заминкой, Асгар поспешил распрощаться с радушной хозяйкой и вернуться к Хамит бабаю. Дервиш чувствовал, что с ним происходит что-то странное и источник этому – влияние его новой знакомой. Кем же она была? Это и предстояло ему выяснить.

Остаток дня Асгар провел в изучении своих книг. Здесь были и древние фолианты, которые он привёз из Турции и Сирии, и целая стопка новых научных трудов. Он изучил весь бестиарий, проштудировал мифологию тюркских народов и Поволжья. Хамит бабай то и дело подходил к гостю, пытаясь его покормить или напоить, но тот был настолько занят поиском подходящей нечисти, что отказывался от всего.

[1] Здравствуйте (тат.)

[2] Мифологические существа в образе прекрасных девушек (перс.)

Глава 4

«Много стран я прошёл и видел: не всегда враг приходит со змеиной кожей. Бывает, он в шкуре твоего соседа.

Оборотень — не зверь, а человек, в котором зверь проснулся. Его можно узнать по глазам: днём они как у всех, но ночью блестят жёлтым. Кожа у них теплее, чем у людей.

В ауле под Бухарой один пастух рассказывал: брат его стал возвращаться поздно, всё с глазами красными. Сначала думали — пьёт. А потом коза пропала, нашли только кровь на траве.

Брата схватили, привязали к дереву. Ночью он выл и рвал путы, а утром висел без дыхания. Люди говорили — зверь ушёл из него.

Я думаю: оборотень рождается не от укуса, как болтают, а от жадности. Если в сердце человек ставит силу выше души, зверь в нём просыпается. Запомни, странник: не всякий волк в лесу опасен. Опасен тот, кто носит шкуру волка в душе.»

(Записки из дневника дервиша, «Об оборотне»)

Утром Асгар вышел из дома Хамит-бабая и пошел по селу, стараясь ненавязчиво познакомиться со всеми жителями и выведать, какого же их отношение к Диляфруз. Люди смотрели на него без агрессии, но настороженно, как, должно быть, смотрели и на любого чужака. Дедушки нигде не было видно, но он уже успел рассказать односельчанам о мнимом внуке. На все расспросы люди отвечали по-разному: одни кивали, другие отворачивались. При упоминании имени Диляфруз лица и вовсе менялись: кто-то улыбался мечтательно, кто-то шептал молитвы и мрачнел.

У колодца Асгар остановился. Там собрались женщины: они набирали воду, обсуждали последние слухи, переругивались привычно и беззлобно. Когда он подошёл, разговор смолк, но одна из старух - сутулая, с узловатыми пальцами - посмотрела на него пристально.

— Ты спрашиваешь о ней, чужак? — произнесла она. — О той, что зовут Диляфруз?

Асгар кивнул.

— Тогда слушай. — Старуха уселась на камень. — Сначала никто не знал её имени. Она появилась три года назад, как будто из воды вышла. Плакала у ворот, просила приюта. Люди пожалели, пустили. Красивая была, молодая. Мужчины головы сворачивали, а женщины косились.

Прижилась она у нас в селе - заняла пустой дом, в порядок всё привела. И имя своё назвала - Диляфруз. Она готовила травы, лечила больных, помогала на похоронах. Старики тянулись к её рукам — будто от боли облегчение шло. А дети бежали за ней по улице, как за матерью. Разве можно такую назвать нечистью?

Но с тех пор, как она поселилась у озера, беды начались. Молодые мужики стали чахнуть. Один — с лица сошёл, другой — с ума спятил, третий — утонул на ровном месте. Женщины остались вдовами. Мы говорили: «Случайности». Но разве случайность повторяется раз за разом?

Старуха замолчала, её губы задрожали.

Асгар спросил:

— А ты сама её видела у воды?

— Видела, — прошептала она. — Ночью. Стояла она по колено в озере и пела. Пела голосом таким, что сердце из груди рвалось. А за спиной у неё… — старуха будто запнулась на полуслове. — Я клянусь, у неё шевелилось что-то. Будто крылья, будто змеиные кольца. Но когда я моргнула, ничего не было. Только девушка. И улыбка такая, что кровь стыла.

Женщины у колодца молча переглянулись, а затем заговорили. Всё разом. Они говорили громко, с жаром. Асгар понял: у каждой из них была своя история, но не каждая решалась сказать.

— Не слушайте эту сумасшедшую! Диля не враг нам! — кричала молодая женщина в голубом платочке, повязанном вокруг головы в виде тюрбана. — Когда у меня ребёнок заболел, только она помогла! Мужики наши пьют, а она одна поддержала меня.

— Она добрая! — вторила другая. — Без неё мы бы пропали. Разве колдовка станет печь хлеб вдовам? Разве нечисть станет укачивать детей?

Старые женщины качали головами:

— Может, и правда в ней сила нечистая, но нам эта сила в помощь.

Асгар почувствовал, как слова женщин бьют сильнее ножа. Он понял: Диляфруз вплела себя в жизнь села так, что вырвать ее стало почти невозможно. Для этих женщин она — подруга, сестра, мать. Для них её красота и доброта перевешивали страх.

Вечером он украдкой пришёл к дому Диляфруз. Окна горели мягким светом. Асгар остановился в тени и стал наблюдать. Внутри, сквозь приоткрытую дверь, он видел, как Диляфруз склонилась над больным мальчиком. Его мать стояла рядом и плакала. Девушка нашептывала что-то, обтирала лоб ребёнка полотенцем, поила травяным отваром. Голос ее был тихим, как журчание воды.

— Потерпи, солнышко, скоро станет легче, — шептала она.

И мальчик действительно успокоился. Лицо его разгладилось, дыхание выровнялось. Мать едва не упала на колени и расцеловала руки спасительнице.

Асгар сжал кулаки. Он видел, как люди верят ей, как тянутся. И как сама она умело вплетает доброту в свои сети.

Он отошёл к озеру и долго смотрел на чёрную воду. В отражении луны ему показалось, что в глубине что-то движется — блеснула чешуя.

***

«Не всякая нечисть враг. Есть и те, кто хранит, если их чтить. Домовой — хозяин избы. Его никто не видит прямо, но каждый чувствует.

Где печь горит тепло, где хлеб поднимается пышно, там он доволен. Где хозяйка помолится перед тестом, где хозяин не ругнётся зря — там он улыбается.

Но если забыть о нём, если в доме ссоры да пьянство — он сердится. Тогда слышишь ночью стук в потолке, шорох под печью. Может и курицу задавить, и молоко прокиснет.

В Казани я жил у вдовы. Она каждый вечер клала на печь кусочек хлеба. Говорила: «Это хозяину». И в её доме всегда было тихо, даже во время бурана.

Запомни, странник: уважай домового. Не он тебе служит, а ты — его гость в его доме.»

(Записи из дневника дервиша, «О хозяине дома»)

В доме пахло сухими травами и старым деревом. Пламя в печи потрескивало, огонь бросал тени на закопчённые стены. Асгар сидел на лавке, разминая усталые ноги. Целый день он посвятил тому, чтобы пройти село вдоль и поперёк, осмотреть окрестности и поговорить с каждым, кого встретит. Хамит бабай устроился напротив, чётки перебирал пальцами, глядя то на угли, то на гостя.

— У тебя глаза неспокойные, - сказал он вдруг. — Чужак ты, но не случайный. Я таких узнаю сразу.

Асгар промолчал. Старик улыбнулся краешком губ.

— Ладно, хочешь — расскажу тебе, откуда я этот озёрный страх знаю. — Он подался вперёд, и голос его стал ниже. — Я ведь не всегда таким дряхлым был.

— Мне лет десять было, — начал он. — Пас я коров у берега. Лето жаркое стояло, мухи жужжали, вода блестела, будто зеркало. Я устал и прилёг в траве. И вдруг слышу — поёт кто-то. Голос тонкий, тянет за душу, будто мать укачивает. Я поднялся и вижу: в озере стоит женщина. Белое платье, волосы длинные, до самой воды. Красивая, страшно сказать как. Смотрит на меня и рукой манит.

Он на миг замолчал, провёл рукой по лицу.

— Я тогда и шагнул. Ноги сами пошли. В голове пусто, сердце гремит. И только мать моя успела подоспеть. Она меня за ухо — да как вытащит! По щеке хлестнула. Я закричал, а женщина исчезла, будто в воду ушла. С тех пор мать меня берегла, как зеницу ока. А я понял: то была не женщина.

Хамит вздохнул.

— Потом, уже пареньком, я снова у воды видел странности, — продолжил он. — Коровы вдруг шарахались от тени. Ночью рыбаки жаловались: сети рвутся, будто что-то огромное снизу тащит. Один мой друг, Мансур звали, не вернулся с озера. Только лодку нашли. Говорили, утонул. А я знал — увела его.

Он долго молчал. Огонь потрескивал, будто подтверждая его слова.

— Я хотел бороться, — сказал старик тихо. — Молодой был, горячий. Слышал, в Бухаре шейхи есть, что учат слову Аллаха и накладывают печати, что защищают от нечисти. Пошёл пешком, один, едва дошёл. Там один старый шейх посмотрел на меня, сказал: «Ты не воин, ты хранитель. Тебе не дано сражаться, тебе дано помнить и ждать того, кто придёт». Он выжег мне печать на груди — до сих пор ношу. Но я вернулся в село. Женился, хозяйство завёл. Так и жил.

Асгар поднял брови.

— Почему не продолжил?

Хамит усмехнулся, но без радости.

— Струсил. Понял, что не выдержу. Мне тогда показалось: пусть живут другие. Пусть кто-то другой с этим злом разберётся. А я дом построю, детей подниму. Только дети умерли от болезни. Жена ушла. Остался я один. И всё думаю: может, надо было не струсить? Может, я был обязан?

Он сжал чётки так, что пальцы побелели.

Огонь в печи гулко вздохнул, и старик посмотрел на Асгара долгим взглядом.

— А теперь вижу тебя. Глаза твои — как у тех, кто путь свой знает. Ты идёшь туда, куда я не решился. Потому и говорю: знай, не только чудовище страшно. Страшно — самому себе в глаза смотреть.

Асгар кивнул. В груди поднялась тяжесть: он понял, что старик не просто рассказывает воспоминания. Он передаёт эстафету.

Хамит улыбнулся устало, но спокойно.

— Что ж, не зря я книги берег. Всё думал, кто придёт за ними. Вот и пришёл. Значит, я не зря прожил.

Он достал с полки старый том в тёмном переплёте, положил перед Асгаром. Страницы были пожелтевшими, но буквы арабской вязи горели чёрным, как угли.

— Бери, — сказал Хамит. — Мне она не нужна. Я своё сделал. А тебе — дальше идти.

Асгар осторожно провёл рукой по книге. В этот миг он впервые почувствовал: он не один в этой битве. За его плечами — память старейшин, их боль и несбывшиеся надежды.

В ту ночь он долго не спал. В доме было тихо, только дыхание старика да потрескивание печи. Асгар смотрел на книгу и понимал: встреча с Хамитом — не случайность. Старик был хранителем, он — воином. Две половины одной дороги.

Ночь в деревне была тёмной и тягучей. Луна спряталась за облаками, и лишь редкие огни светились в окнах. Асгар не спал. Он сидел у стола, листал принесённую книгу и пытался разглядеть в вязи арабских букв смысл. Но строки плясали, глаза слипались.

— Не всё там тебе пока надобно, — раздался хриплый голос.

Асгар поднял голову. Дедушка Хамит стоял рядом, закутавшись в старый чапан[1]. На лице — усталость, но глаза горели.

— Пойдём, - сказал он. — Есть, что показать.

Они вышли во двор. Воздух был холодный, сырой. Над озером висел туман, и оттуда тянуло чем-то тяжёлым, будто дыханием чужим. Хамит остановился у колодца, развязал ворот рубахи и стянул её с плеча.

На груди у старика виднелась выцветшая, но всё ещё различимая печать — круг из тонких линий, внутри которых сверкали буквы. Кожа вокруг была покрыта рубцами, словно ожогами.

— Видишь? - спросил он. — Это знак. Печать хранителя.

Асгар наклонился ближе. Символы были похожи на те, что он встречал в книгах — древние слова, запрещённые, но живые.

— Кто сделал тебе это?

Хамит вздохнул.

— Давным-давно, в Бухаре. Я тогда ещё молодым был, горячим. Слышал, что там живут шейхи, хранители знаний. Один из них — старик с глазами, будто угли. Он и выжег эту печать. Сказал: «Ты хранитель, не воин. Твоя задача — помнить, ждать и передать».

Он усмехнулся безрадостно.

— Я тогда возмутился. Хотел сражаться. Но старик лишь покачал головой: «Ты слаб сердцем. Тебе не дано убивать. Тебе дано хранить». И отпустил меня.

Асгар молчал. В глазах его отражалось мерцание печати.

— И что ты сделал? - спросил он.

— Вернулся домой, - ответил Хамит. — Женился, дом построил, хозяйство завёл. Жил, как все. Только внутри всегда грызло. Будто я трусом оказался.

Он опустил голову, пальцы сжались на краю колодца.

— А потом начались смерти. Друг за другом мужчины гибли. Я знал, что это её работа. Но не вышел. Не решился. Всё надеялся, что кто-то другой придёт.

Асгар положил руку на его плечо.

— Но ты сохранил книги. Ты сохранил память. Без этого мы бы ничего не знали.

Старик поднял глаза. В них стояли слёзы, но голос звучал твёрдо.

— Может быть. Но сердце моё знает: я не сделал того, что должен был.

Он замолчал, тяжело дыша.

— Знаешь, Асгар, - продолжил он спустя минуту. — Когда ты появился, я понял: я всю жизнь ждал тебя. Может, не тебя одного, а того, кто не побоится. Потому и печать показал. Чтобы ты знал — я не враг. Я был звеном в цепи. Слабым, но нужным.

Асгар кивнул.

— Ты не слабый. Ты хранитель. Если бы не ты, я бы не пришёл сюда.

Старик усмехнулся, но уже спокойнее.

— Значит, не зря дожил. Теперь мой долг легче. Я знаю: ты сделаешь то, чего я не смог.

Он снова натянул рубаху, прикрыл печать.

— Только запомни, Асгар, - сказал он на прощанье. — Печать — это не только защита. Это клятва. А клятва всегда требует платы. Когда придёт час, тебе придётся заплатить. И не деньгами.

Асгар молча посмотрел на него. Ветер с озера донёс тихий плеск, и оба замолчали. Они знали: слова старика были правдой.

В ту ночь Асгар долго лежал без сна. Ему казалось, что на груди у него тоже горит невидимая печать, поставленная всей его жизнью. Хамит показал ему не просто знак, но и путь. И теперь Асгар понимал: дороги назад больше нет.

[1] Мужская национальная одежда, похожая на халат

Глава 5

На следующий день Асгар встретил пастуха. Молодой парень, веселый, но глаза усталые. В ответ на расспросы он признался:

— Я люблю её, — сказал он тихо. — И не я один. Все мы… кто взглянет — уже пропал. Стоит она у берега, волосы в воде плавают… и всё, будто мир кончился. Хочется только к ней. Я даже ночью слышу её голос во сне. Но сил не остаётся. Каждое утро встаю — будто камни на плечах.

Парень замолчал, ссутулился. Асгар понял: вот цена ее ласки.

Следом он заглянул в сельмаг – маленькое здание с выцветшей вывеской «Продукты». За прилавком стояла продавщица – женщина лет сорока, невысокая, с лицом уставшим и резким, но бойким взглядом. На полках — пачки соли, мешки сахара, баночки с конфетами, мука. Асгар вошёл, и дверь заскрипела. Женщина сразу подняла голову.

— Ты внук дедушки Хамита? — спросила она.

— Да, — ответил Асгар.

Торговка прислонилась к прилавку.

— Странный он, чудной, но добрый. Всё книжки собирает. Люди смеются над ним, а я вот думаю — зря. Он знает больше, чем мы.

Она взвесила на весах сахар, ссыпала в кулёк. Рядом стояло ещё несколько таких же, должно быть, сельчане не покупали сахар мешками.

— Диляфруз добрая, - сразу же ответила продавщица, как Асгар задал вопрос. — Когда у меня дочка заболела, только она помогла. Отвар дала — на ноги поставила. Кто ещё так сделал? Ни одна баба в селе не знала, что делать.

Сзади в магазин зашла женщина с двумя детьми. Лицо её было сухое, глаза красные. Она усмехнулась горько.

— Добрая? Муж мой три ночи после её отвара не вставал с постели. Смотрел в потолок, улыбался. А на четвёртую - умер. Так что, говори про доброту кому хочешь, только не мне.

Торговка нахмурилась.

— Может, сам болен был.

— Может, — вдова пожала плечами. — Только с тех пор я знаю: всё, что она даёт, — это не подарок, а за оплату.

Между ними повисла тяжёлая тишина. Дети прижались к матери, глядя на Асгара с любопытством.

У входа Асгара остановили детишки – трое босоногих мальчишек. Они с любопытством поглядывали на него и топтались на месте.

. — Дядь! Дай конфету! У тебя же, наверное, из города есть! – наконец осмелел один из них.

— Ишь, какой шустрый! – усмехнулся Асгар. — Конфет у меня, конечно, нет с собой, но есть кое-что получше. Постой-ка тут.

Асгар купил самую большую шоколадку, которая продавалась в магазине, и вручил мальчику. Дети завизжали от радости, будто он устроил им самый настоящий праздник. Но стоило начать их расспрашивать, с лиц сразу исчезла радость.

— Мама говорит… Нельзя вечером идти на берег, - проговорил один из мальчиков, самый тихий. — Там тётя стоит: красивая, но страшная…

На улице Асгара окликнул староста. Тот сразу его узнал, потому что днём ранее Хамит-бабай вкратце рассказал про его внешность и манеры.

— Ты внук Хамит-бабая, — сказал он, — Скажи честно, зачем про Диляфруз расспрашиваешь? Понравилась?

Асгар ответил спокойно:

— Может и понравилась, что с того?

— Многим она нравится и нравилась, — староста горько усмехнулся. — А теперь их имена на кладбище.

Он стряхнул пепел, посмотрел на мутный колодезный круг.

— Берегись её, парень. Я двоих сыновей потерял - связались с ней, да и сгинули. Я не верю в бабьи сплетни, что нечистая сила в ней живёт, но… Не зря старики говорили: «Возле красавицы всегда Иблис крутится».

Асгар молча кивнул.

Позже вечером Диляфруз сама подошла к нему. Она вышла из темноты, как будто возникла прямо из воздуха. На ней было всё то же домашнее платье, волосы пахли мятой и озером. И к этому аромату вновь примешивалось что-то мерзкое… Запах гнили?

— Ты чужак, — сказала она мягко. — Почему ты смотришь на меня с ненавистью? Я не сделала тебе зла.

Асгар ответил:

— Но ты сделала зло другим.

Её глаза блеснули.

— Или это их страх сделал зло? Может быть, они сами выбирают меня? Я лишь даю то, чего они жаждут. Тепло, покой, забвение. Ты, наверное, и сам устал от своего пути. Разве тебе не хочется забыться, положить голову мне на колени и уснуть?

Слова ее лились, как мёд. Асгар почувствовал, как внутри у него что-то дрогнуло. Но он отвернулся.

— Я видел твой истинный лик, — сказал он твёрдо. — Ты не женщина. Ты змей.

Диляфруз рассмеялась — звонко, красиво, но в смехе ее слышалось шипение.

— Может быть, — прошептала она. — Но кто сказал, что змея хуже человека?

И она исчезла в темноте, словно растворилась в ночи. Она была мороком, а сам разговор - сном.

Асгар вздрогнул и проснулся, поняв, что задремал на скамье у дома деда, обессилев от дневных волнений и умственного напряжения. Или то была не усталость, а что-то иное, сверхъестественное подтачивало силы? Печать на спине молчала…

В ту ночь Асгар долго не мог уснуть. Он сидел у окна, слушал, как ветер гуляет по пустым улицам. Озеро блестело вдалеке, словно глаз, что не смыкает век. Наконец, сон сморил его.

Он увидел себя в степи. Бескрайняя трава колыхалась, звёзды висели низко, воздух был сладок. И там, среди поля, стояла она. Диляфруз. В белом платье, с распущенными волосами, лицо ее светилось мягким светом. Она улыбалась и протягивала к нему руки.

— Иди ко мне, — сказала она. — Здесь нет страха, нет боли. Ты так долго странствовал, так много сражался. Устань наконец. Позволь себе покой.

Асгар шагнул — и земля под ногами зазвенела, как струны. Он почувствовал, как сердце затрепетало, как будто действительно хотел подойти. Но он остановился. Ветер принёс запах озера, холодный и тяжёлый.

— Ты обман, — сказал он. — Ты хочешь взять мою душу.

Диляфруз не рассердилась. Она приблизилась, коснулась его щеки прохладной ладонью. И он почувствовал, что усталость уходит, тело становится лёгким, словно он действительно нашел утешение. Её глаза сияли, и в них не было злобы — только печаль.

— Почему ты называешь меня злом? — прошептала она. — Разве я не даю то, о чём вы все мечтаете? Мужчинам — силу забыть о боли. Женщинам — надежду, что их мужья найдут покой. Даже тебе я могла бы дать то, чего ты жаждешь. Тебе ведь одиноко, Асгар. Ты идешь дорогой, на которой для тебя нет приюта, нет дома. А я могла бы стать твоим домом.

Он замер. Слова её били в самое сердце. Ведь это была правда: сколько лет он скитался, сколько стран прошёл — Турция, Египет, Сирия, Кавказ. И нигде он не задерживался. Никто не ждал его. Никто не называл его своим.

И вдруг показалось: вот оно, то, что он искал. Тепло, прикосновение, женский взгляд, в котором нет осуждения.

Он шагнул ближе. Её руки обвили его шею, волосы коснулись лица. Он вдохнул запах — свежий, как озеро после дождя. Но в этом запахе был привкус сырости и гнили.

Асгар отшатнулся. В её глазах на миг мелькнули жёлтые зрачки. Платье почернело, волосы зашевелились, как змеи.

— Ты почти поверил, — зашипела она. — Почти. Но упрямство твоё сильнее. Неужели ты и вправду думаешь, что сможешь устоять?

Земля под ногами треснула, из трещин вылезли змеи. Они поползли к нему, кольца их тянулись к его ногам. Асгар вскрикнул и начал читать молитву. Слова разливались по воздуху, звёзды над головой вспыхнули ярче. Змеи отпрянули, земля сомкнулась. Диляфруз отступила, но улыбалась.

— Ничего, — сказала она. — Ты сильный. Но и сильные падают. Я дождусь.

Она растворилась в ночи, и Асгар проснулся. Сердце его колотилось, лоб был в поту. За окном шумел ветер, и в этом шуме ему слышался её смех.

Асгар понял: схватка уже началась. Ещё до факелов, ещё до толпы у её дома — она пыталась победить его в сердце. Если бы он дрогнул — утром всё было бы кончено.

***

«В Туркестане слышал я про албасты. Это женщины-духи, что приходят к мужчинам. Красивые, с длинными косами, кожа белая, как молоко. Они поют тихо, и голос их сладок, как мёд.

Но кто откликнется — тот обречён. Албасты садятся на грудь ночью, душат, высасывают дыхание. Мужчина утром просыпается бледный, без сил. Если трижды она придёт — он уже не встанет. Старуха мне рассказывала: в её молодости исчезали мужчины. Женщины шептались — то албасты ходят. Чтобы защититься, клали у изголовья нож, а под порог лили молоко. Нож пугает, молоко уводит.

Я видел одного такого — лежал, как тень. Губы синие, дыхание еле слышно. В комнате пахло мёдом и мертвечиной. Мы читали молитвы, пока солнце не встало. Он выжил, но глаза у него остались пустыми.

Так и пишу: сладкое слово — хуже яда. Смотри не на красоту, а на то, что остаётся после неё.»

(Записи из дневника дервиша, «Об албасты»)

Следующим днём Хамит-бабай отправил Асгара к озеру, за водой. Возле дома Диляфруз стояла группа женщин. Они смеялись, перебрасывались шутками, словно забыли обо всех бедах. И в центре была она. В руках у нее корзина с травами, а лицо светилось радушием.

— Вот эту траву кладите в печь, — говорила она, показывая тонкие стебли. — Дым прогонит кашель у детей. А вот эту заваривайте мужьям — чтобы силы прибавлялись. Не зря же земля сама рождает то, что нужно.

Женщины кивали. Одна из них протянула ей кусок хлеба. Диляфруз взяла, поблагодарила так искренне, что та прослезилась.

Асгар стоял поодаль и наблюдал. На миг он увидел простую картину: молодая женщина, что заботится о других. В её руках всё делалось легче: тесто поднималось, травы благоухали, дети успокаивались. Даже куры во дворе собрались ближе, будто слушали её голос.

— Ты как мать всем нам, — сказала одна из женщин. — Мы бы без тебя пропали.

Диляфруз улыбнулась, и улыбка эта была чистой.

— Я всего лишь делаю то, что могу, — ответила она. — Вы приняли меня, и теперь я хочу быть полезной. Разве это не правильно?

Асгар почувствовал, как в груди что-то дрогнуло. Неужели старуха ошибалась? Неужели всё это — плод страхов и злых языков? Разве может зло так легко утешать, так щедро отдавать силы?

Но тут его взгляд упал на одно: тень Диляфруз ложилась на землю странно. Она вытягивалась, словно змеиное тело, обвивала ноги женщин, пока те смеялись и ничего не замечали. Асгар вздрогнул.

Диляфруз подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Её улыбка не изменилась, но в глазах мелькнул холод, мгновенный и жгучий. Он понял: игра продолжается.

Той же ночью Асгара свалила лихорадка. Он проснулся с криком, в липком холодном поту. Дедушка Хамит едва не упал с печи от неожиданности, но тут же бросился помогать. Он подносил воды, полотенце, какие-то травяные чаи и бульоны. Ничто не помогало, температура росла. Дервиш постепенно погружался в обжигающее, липкое, засасывающее марево. Так продолжалось всю ночь, часами.

— Хамит… Хамит бабай, - Асгар прошептал имя деда сухими, потрескавшимися губами. Внутри него словно бы поселился адский пламень. Он едва пришёл в себя и увидел, что за окном начало светать. — Я знаю, кто она… Кто эта тварь…

Хамит бабай заснул сидя, устроившись в ногах у своего больного гостя. При звуках чужого шепота он тут же проснулся – настолько чутко спал. И тут же склонился к Асгару поближе, чтобы расслышать все его слова.

— Кто же, улым? Кто губит нас всех? – с отчаянием проговорил дед. Он искренне переживал за своего мнимого внука.

— Эта Диляфруз – Юха, - собрав все свои силы, Асгар приподнялся на кровати. Самый внушительный фолиант сполз с кровати и упал на пол. — Это очень опасная тварь! Дракон, который прожил 1000 лет и теперь может превращаться во что угодно. И кого угодно. Он всегда выбирает облик красивой женщины, чтобы соблазнять и убивать мужчин. Слушай, слушай меня!

Асгар крепко ухватился за плечи деда, буравя его взглядом воспаленных глаз. За одну ночь из дервиша будто выпили все жизненные силы. Он выглядел, будто восставший мертвец.

— У меня очень-очень мало времени и сил, - дервиш начал задыхаться и хрипеть. — Возьми книгу, там всё написано про неё. Запомни! Юха – елан, запомни! Собери людей, пожалуйста, не иди один! Заприте её дома, сожгите! Нужно её сжечь! Не дать… Не дать уплыть в воду… Уведите её от озера!

Асгар обессилено упал на кровать и потерял сознание. Он был ещё жив, но дышал так рвано и хрипло, едва слышно, что было страшно.

Хамит сидел рядом всю ночь. Перед ним горела свеча, в печи потрескивали дрова. На столе стояли чаши с травами. Старик доставал одну за другой связки — зверобой, полынь, чабрец — и варил отвар.

— Пей, сынок, — говорил он, поднося деревянную ложку ко рту Асгара. — Это горько, но горечь прогонит тень.

Асгар едва глотал, но Хамит не сдавался. Иногда он накрывал «внука» мокрой тряпкой, иногда ставил у изголовья свечи и шептал молитвы. Его губы двигались тихо, но уверенно.

— О Аллах, сохрани его, — шептал он. — Он пришёл сюда по правде. Не дай ему погибнуть.

Сквозь бред Асгар видел странные образы. Ему чудилось, что он стоит на берегу озера. Из камышей выходит женщина в белом - Диляфруз. Она улыбается, зовёт рукой. И каждый шаг к ней казался сладким, лёгким, будто падение в сон. Но тут слышался голос — грубый, родной:

— Не смотри! Смотри в огонь!

И Асгар видел — не воду, а пламя. И голос, и огонь держали его, не давали шагнуть в туман.

Три дня длилась лихорадка. Хамит почти не спал. Он сидел у изголовья, менял тряпки, варил отвары. Иногда выходил во двор, чтобы набрать холодной воды из колодца, и каждая его тень на стене казалась старше, чем он сам.

Соседи приходили, качали головами:

— Умрёт он, Хамит. Не вытащишь.

Но старик только отвечал:

— Жив будет. Пока я жив, он тоже будет.

На третью ночь Асгар открыл глаза. Лихорадка спала, дыхание стало ровнее. Он увидел Хамита, сидящего у печи, с чётками в руках. Старик смотрел в огонь и перебирал бусины.

— Ты спас меня, — прошептал Асгар.

Хамит повернулся, усмехнулся устало.

— Не я спас. Травы да молитвы. А я только рядом был.

Он подошёл, поправил одеяло на Асгаре.

— Запомни, дервиш: её сила сладкая, но в ней смерть. Если дашь ей место в сердце — она возьмёт всё. Держись за огонь, за слово, за память. Тогда выстоишь.

Утром Асгар впервые смог встать. Солнце пробивалось сквозь туман, и в этом свете казалось, что сама изба ожила: запах трав, потрескивание печи, шёпот чёток. Всё это было щитом, который держал его в мире живых.

Он посмотрел на старика и понял: сила Юхи страшна, но есть и другая сила — человеческая, простая, упрямая, которую нельзя сломить ни туманом, ни обманом.

И эта сила — в Хамите.

Глава 6

«В Самарканде слышал я историю, что пугает даже стариков. Упыри ходят не ночью только, а в день скорби. Когда в ауле хоронят, они приходят. Лица у них человеческие, глаза печальные, и они плачут громче всех. Но это не слёзы — это маска.

После похорон они ищут кровь. Идут к дому, где тело омывали, и стучат в двери. Если пустишь — ночью вся семья ослабнет. Утром найдут кого-то мёртвым, губы его синие, шея — с двумя точками.

Старики знают оберег: на похоронах жечь можжевельник, дымом гнать упыря. И после — вылить воду, что осталась от омовения, на перекрёсток, не оставив во дворе.

Я видел таких в Фергане. Женщина оплакивала мужа, и рядом плакальщица кричала громче всех. Но уши её были острыми, а в тени губ блестела капля крови. Я не сказал ничего — не моё было дело. Но с тех пор записал: где слишком много слёз — ищи упыря.»

(Записи из дневника дервиша, «Упырь»)

Уже три дня над селом стоял туман. Не лёгкий, не прозрачный, как бывает утром летом, а густой, вязкий, тяжёлый. Днём он не рассеивался, а только менял оттенок: с утра был белёсым, к вечеру — серым, к ночи — почти чёрным. Казалось, что озеро дышит этим туманом, и дыхание его проникает в каждую щель, в каждую избу.

Собаки перестали лаять. Они сидели под крыльцами, поджав хвосты, и смотрели в одну сторону — туда, где начинался берег. Кошки, обычно вольные и беспечные, теперь не выходили за двор. Они сидели на печах, и их глаза светились зелёным, когда за окном стелился туман.

Село изменилось. Днём женщины возились у печей, пахло сушёными травами, хлебом, дымом. Но эти запахи не радовали, а казались глухими, как будто накрытыми влажным полотном. Мужчины сидели у столов, молча жевали хлеб, без разговоров. Их лица осунулись, руки дрожали. Даже дети бегали тише, чем обычно, словно тоже знали — не время для смеха.

Староста собрал мужчин у колодца. Они стояли, переминаясь с ноги на ногу, мрачно слушали.

— Она пропала, — сказал один. — Три дня её не видели. Может, ушла.

— Ушла? — сгорбленный старик покачал головой. — Нет. Она не уходит. Она ждёт.

Деревенские старухи шептались у колодца:

— Не к добру, — говорила одна. — Когда туман три дня не сходит, значит, вода зовёт.

— Она взяла себе место, — добавляла другая. — Скоро сама придёт за нами.

И все знали, о ком речь.

Ночью третьего дня туман зашёл в избу Хамита. Он не через щели тянулся, а будто сам проникал сквозь стены. Асгар едва пришёл в себя, сидел у печи и слышал, как под окнами смеётся кто-то. Женский смех, тихий, протяжный. Он вышел на крыльцо — и никого. Только туман. Только шорох камышей, хотя ветра не было.

Асгар сжал рукоять ножа и подумал: «Она близко. Она играет».

Туман висел над улицей даже днём. Деревня выглядела как старая фотография: серые дома, покосившиеся заборы, редкие фигуры людей в платках и длинных свитках. Звуки глохли — лай собаки или стук топора казались глухими, словно приглушёнными ватой.

На следующий день Асгар шёл по улице, чувствуя на себе взгляды из-за занавесок. Жители не спешили говорить с ним открыто, но шёпоты сопровождали его повсюду.

У колодца собрались старухи. Они держали в руках ведра, но больше разговаривали, чем брали воду.

— Пропала она, — сказала одна, щурясь. — Три дня не видели. Ни к магазину не

ходила, ни к реке.

— Пропала… — отозвалась другая. — Да не пропала. Она в воде. Ждёт.

— Ты всё своё лепечешь, — перебила третья. — А может, и вправду обидели её. Столько злых слов сказали. Вот и ушла.

Асгар остановился, вычерпнул ковш воды. Она была мутной, с запахом тины. Старухи замолкли, глядя на него, потом снова зашептались:

— Это он виноват. Он пришёл — и она пропала.

Вечером у ворот собрались мужчины. Кто-то чинил телегу, кто-то точил косу, кто-то просто сидел. Но разговор был один — о ней.

— Вернётся — опять жить легче станет, — сказал один. — Силы даст.

— Силы? — другой фыркнул. — Силы забирает, а не даёт. Ты после неё сам видел, какой? Бледный, дрожишь, будто месяц не ел.

— А всё равно без неё пусто, — упрямо повторил первый. — Без неё ночь пустая.

Асгар слушал. Он понял: шёпоты эти не просто разговоры. Это петли, которыми Юха держала село. Одни оправдывали её, другие ненавидели, но все жили только ею.

Когда стемнело, окна в домах засияли тусклым светом керосиновых ламп. В избе у Хамита пахло сушёными яблоками и дымом. Старик сказал Асгару:

— Видишь, как они. Одни шепчут молитвы, другие зовут её. Но все одинаково в её руках. Вот и думай, дервиш, как их поднять. Одним ножом тут мало.

Асгар глянул в окно. Туман снова густел, и казалось, что он сам слушает разговоры людей, повторяет их слова и несёт их к озеру.

После исчезновения Диляфруз жизнь в селе будто застыла, но не совсем: дни тянулись серыми, однообразными, и в каждом дне чувствовалась усталость. Мужчины стали слабыми. С утра они выходили во двор, садились на лавки под навесом и долго сидели, уставившись в землю. Кто-то пытался рубить дрова, но после одного-двух ударов топор выпадал из рук. Кто-то брался за мотыгу, но бросал её, едва успев перевернуть пару комьев.

— Нету сил, — говорил один, оттирая пот. — Будто всю ночь землю ворочал.

— А ты ворочал, — отвечал другой, хмурясь. — Только не землю.

Слова эти повисали тяжело. Мужчины знали, что дело не в болезнях, а в том, что каждый из них носил в себе след от её прикосновения.

Женщины брали всё на себя. По утрам они выходили на поле. Из-под платков выбивались пряди волос, руки их были в мозолях, но, возвращаясь, они ещё успевали доить коров, топить печи, кормить малышей. По вечерам они садились у крыльца, разговаривали тихо.

— Муж мой теперь и говорить перестал, - жаловалась одна. — Сидит, смотрит в пустоту.

— А мой и вовсе бредит о ней, — вздыхала другая. — Ночью зовёт по имени, а утром еле встаёт.

— Так это все, так, — подытожила старшая. — Все они теперь будто тени. А мы — и хлеб, и вода, и дети. Всё на нас.

Асгар наблюдал за детьми. Они, как всегда, пытались играть, но и в их играх чувствовалось что-то новое. На пустыре у сараев мальчишки играли в «змею»: один клал на плечи старый платок, шипел и делал вид, что плывёт, а остальные с палками и камнями пытались его «прогнать». Но игра редко заканчивалась победой. Почти всегда «змея» ложилась на землю, и остальные, усталые, падали рядом.

Девочки играли «в дом». Они ставили ряд палок, натягивали тряпки, укачивали кукол. Но куклы эти часто «умирали». Тогда девочки начинали плакать по-настоящему, и старшие брали их за руки, успокаивали:

— Тсс, это только игра.

Асгар смотрел и понимал: даже дети жили в страхе. Их игры были отражением того, что творилось в селе.

По вечерам, когда туман густел и улицы пустели, слышался стук прялки. Женщины садились у печей, вертели пряжу, шептались. Говорили о пропавшей, о том, вернётся ли она.

— Вернётся — полегчает, — говорила одна, уставшая, с трещинами на ладонях. — Она травами знала, как лечить.

— Вернётся — умрём все, — резко отвечала одна из вдов. — Муж мой так же говорил, а теперь в земле.

В этот момент старшие женщины замолкали. Они понимали, что правда есть и в том, и в другом.

Асгар чувствовал всё сильнее: деревня разделилась. Мужчины — жертвы, истощённые и безвольные. Женщины — хранительницы жизни, уставшие, но ещё державшие всё на плечах. А дети — зеркало, где отражалась тьма.

Он записывал в блокнот короткие заметки: «Мужчины — пусты», «Женщины — держат мир», «Дети — играют в смерть». Каждая строчка была для него оружием: нужно было знать не только о Юхе, но и о том, как она разъедает людей.

Однажды вечером он сел у колодца. К нему подошёл парень лет двадцати, плечистый, но бледный, как тень.

— Я её люблю, — сказал он прямо. — Когда она рядом, я живу. Когда её нет — будто внутри пусто.

Асгар посмотрел на него внимательно.

— А силы твои куда деваются?

Парень опустил глаза.

— Исчезают. Но что мне силы без неё?

Асгар понял: не только страх держит мужчин. Диляфруз — или то, чем она была — давала им то, чего они сами не могли себе дать: чувство нужности, хоть на миг.

С того вечера он понял: борьба будет не только с Юхой. Нужно будет вырвать её из сердец этих людей, иначе победа обернётся новой бедой.

На четвёртый день после исчезновения Диляфруз Асгар решил: ждать больше нельзя. Он собрал пятерых молодых парней — самых крепких, кто ещё мог держать в руках вилы и топоры. Лица у них были бледные, губы сухие, но в глазах теплилось желание — кто доказать себе, кто — отомстить.

— Мы пойдём в лес, — сказал Асгар. — Если она скрылась, то там. На берегу она уже не покажется.

Парни кивнули, хотя двое сразу переменились в лице.

Лес начинался сразу за огородами. Там росли сосны, старые, кривые, с чёрной корой. Сухие ветви скрипели, хотя ветра не было. В воздухе стоял запах сырости и гнили. Земля под ногами была мягкой, пружинила, будто впитывала шаги.

Туман здесь был гуще, чем в деревне. Он висел между деревьями полосами, и каждое дерево казалось выше и толще, чем на самом деле. Асгар шёл впереди, в руке держал нож. Сзади послышались шаги парней — неровные, сбивчивые.

— Тише, — бросил Асгар. — Она может слышать.

На поляне они нашли следы. Земля была вдавлена, будто по ней ползло что-то тяжёлое и длинное. Широкая борозда уходила вглубь леса, а вокруг — отпечатки, похожие на змеиные, но слишком большие.

Один парень выругался.

— Это она.

Асгар присел, потрогал землю. Она была влажная и холодная, словно только что её коснулось что-то живое.

— Она рядом, — сказал он. — Но не покажется, пока мы сами не приблизимся.

Шли долго. Туман загущался, воздух становился тяжелее. Лес будто слушал. Где-то вдали ухнул филин, и звук разнёсся так, словно отозвалось само озеро.

— Я её люблю, — вдруг сказал один из парней, высокий, с обветренным лицом. Голос его дрожал. — Когда она рядом, всё светлее. Когда её нет — будто пустота внутри.

Другой, низкорослый и широкоплечий, зло бросил:

— Любишь? Да она кровь сосёт. У меня брат после её «ласки» неделю в постели лежал, а потом похоронили его.

Первый опустил глаза, молчал. Асгар остановился, обернулся к ним.

— Слушайте. Она не даёт любовь. Она даёт иллюзию. Вы чувствуете тепло, потому что она высасывает вашу силу. Это не дар — это плата.

Парни молчали. В глазах у них металось — то страх, то жажда, то злость.

На опушке леса они нашли старую лодку. Она лежала на боку, вся гнилая, покрытая мхом. Асгар провёл по борту рукой и почувствовал запах сырой рыбы и чего-то тяжёлого, будто болотного.

— Здесь она была, — сказал он. — Сюда приводила.

Один парень поднял камень и швырнул в лодку, как будто хотел разбить само воспоминание.

Дальше лес стал тише. Даже птицы не пели. Туман свисал низко, и казалось, что деревья гнутся к земле. Асгар чувствовал: каждый шаг ведёт их глубже в её владения.

— Назад нельзя, — сказал он тихо. — Если уйдём, завтра она сама придёт за вами.

Парни молчали, но в глазах их появился страх, уже другой — не робость, а напряжение перед боем.

Они дошли до болотца. Вода в нём была чёрная, как смола. На поверхности плавали гнилые листья. Вдруг вода зашевелилась, и в круге ряби мелькнуло что-то белое. Парни вскрикнули, схватились за вилы. Но через секунду всё стихло.

— Она играет, — сказал Асгар. — Она хочет, чтобы мы сами шагнули к ней.

Возвращаясь в деревню, они шли молча. Каждый был в своих мыслях. Высокий парень всё шептал: «Я её люблю…» Другой сжимал кулаки так, что костяшки побелели. Остальные просто шли, тяжело дыша.

Асгар шёл впереди и понимал: битва будет не только на берегу. Каждый из этих мужчин уже сражается внутри себя.

Глава 7

Ночь выдалась безлунной. Туман стлался низко, окутывая деревню, будто чужие руки. Асгар не мог уснуть: в груди было тяжело, словно надвигалась беда. Он вышел на улицу, вдохнул влажный воздух и решил прогуляться к берегу озера. Едва он ступил на склон, ведущий к воде, услышал крик - звонкий и отчаянный.

— Горит! У Хамита дом горит!

Асгар рванулся туда. Пламя уже охватило крышу, языки огня лизали балки, трещали доски. Люди сбежались со всех сторон, но растерянно топтались: кто с вёдрами, кто с пустыми руками. Пожар был слишком сильным, вода казалась бесполезной.

Асгар хотел ворваться внутрь, но пламя било жаром, как стена. И вдруг в проёме окна он увидел силуэт. Это был Хамит. Старик стоял прямо посреди огня, в руках держал книгу — ту самую, с пожелтевшими страницами. Лицо его было освещено пламенем, но не искажено страхом. Наоборот — в нём было спокойствие.

— Бабай! — закричал Асгар. — Выходи!

Но Хамит не двинулся. Он прижал книгу к груди и начал что-то шептать. Слова тонули в треске огня, но Асгар уловил знакомые звуки молитвы.

— Он сжигает её! — выкрикнула какая-то женщина. — Не хочет, чтоб нечисть достала!

Люди ахнули. Кто-то бросился к двери, но балки рухнули, засыпав вход огнём и дымом.

Асгар почувствовал, как в глазах жжёт от дыма и боли. Ему казалось, что сердце вырывается из груди. Он снова закричал:

— Хамит!

Но старик лишь поднял глаза к небу, улыбнулся — впервые за многие годы, легко, почти мальчишески. Потом прижал книгу к себе и шагнул вглубь пламени.

Дом гудел, как кузница. Крыша рухнула с грохотом, искры взметнулись в небо. Люди отпрянули, закрывая лица. А Асгар стоял до последнего, пока жар не отбросил его назад.

— Он сам… — прошептал кто-то. — Сам вошёл в огонь.

— Зачем? — рыдала женщина.

— Чтобы мы выжили, — ответил Асгар глухо. — Чтобы тайна не досталась ей.

Утром от дома осталась только зола. Камни дымились, балки превратились в чёрные обугленные обломки. Асгар, не слушая предупреждений, стал разгребать пепел руками. Кожа на пальцах обожглась, но он не останавливался. И вдруг под золой нашёл остатки книги. Листы обуглены, буквы едва угадывались, но он узнал ту самую вязь.

Он прижал эти обрывки к груди и закрыл глаза.

— Ты отдал жизнь, чтобы не досталось злу, — прошептал Асгар. — Теперь твой долг — на мне.

Весь день деревня молчала. Женщины беззвучно плакали, мужчины сидели у ворот, не решаясь заговорить. Для всех Хамит был стариком, хранителем памяти - человеком, к которому шли за советом. Теперь его не стало, и пустота ощутилась сразу.

Асгар сидел на пепелище до заката. Ветер гнал пепел по дороге, разносил в разные стороны. Но в его сердце слова Хамита звучали ясно: «Ты идёшь туда, куда я не решился. Моя печать — твоя».

И Асгар понял: старик сделал выбор. Он не вышел из огня, потому что это был его бой, его последняя схватка — не с чудовищем, а с собственным страхом. Он прожил жизнь хранителем, но умер воином.

Деревня проснулась в тишине. Даже собаки не лаяли, даже петухи будто позабыли, как кричать. На окраине кладбища готовили место для могилы. Мужчины выкапывали яму, молча, без споров, с одинаковой тяжестью в движениях. Женщины сидели чуть поодаль, всхлипывали, перебирали чётки. Дети жались к матерям, не понимая, почему взрослые сегодня такие угрюмые.

Асгар стоял в стороне и смотрел. Ему казалось, что сама земля знает о потере: трава примялась, листья висели неподвижно, ветер стих. Всё вокруг затаилось, будто скорбело.

Тело Хамита обмыли и завернули в белую ткань. Поверх положили чётки — те самые, что он так часто перебирал. Лицо его было спокойным, морщины разгладились. Казалось, он спит, а сейчас откроет глаза и скажет: «Ну что, Асгар, опять сидишь мрачный?».

Староста вышел вперёд. Голос его дрожал, но слова звучали ясно:

— Хамит был не просто стариком. Он был нашим сердцем. Он помнил то, чего мы уже не знали, и хранил то, чего боялись хранить. Его дом был открыт каждому, его советы спасали многих. Мы потеряли не только человека — мы потеряли часть нашей памяти.

Когда тело опустили в могилу, каждая семья подошла и бросила горсть земли. У кого-то руки дрожали, у кого-то слёзы текли по щекам. Старуха, что рассказывала Асгару легенду о Диляфруз, присела на колени и долго шептала молитву, пока другие ждали.

Потом подошли дети. Один мальчик достал из кармана резные деревянные чётки — сам вырезал недавно. Он положил их в могилу рядом с телом. Асгар сжал губы: символ был слишком прямым, словно сама жизнь продолжала стариковское дело.

Асгар остался у могилы, когда толпа начала расходиться. Он смотрел на свежую насыпь, на которой уже стояла дощечка с написанными датами рождения и смерти. Ветер зашевелил траву, и на миг ему показалось, что рядом снова стоит Хамит, такой, каким он был у печи — с чётками в руках и усталыми глазами.

— Бабай, — сказал Асгар тихо. — Ты не струсил. Ты умер в огне, сражаясь по-своему. Теперь твой долг — мой.

Он почувствовал, как слова ложатся на сердце тяжестью, но и силой тоже. Теперь он не был один. За его плечами стояла память Хамита, его книга, его жертва.

Вечером в селе заговорили по-разному. Женщины вспоминали, как Хамит приносил им воду, как сидел с детьми, когда те болели. Мужчины — как он знал сказания, которые никто другой не помнил. Одни плакали, другие просто сидели в молчании. Но никто не говорил о нём дурно. Даже те, кто раньше насмехался над его старостью, теперь признавали: он был опорой.

Асгар слушал эти голоса и понимал: именно в этом сила — не в чудесах, не в печатях, а в том, что человек остаётся для других памятью и примером.

Поздней ночью Асгар снова подошёл к могиле. Сел на землю, положил руку на холм. Луна вышла из-за туч, серебром осветила холм и траву.

— Отдыхай с миром, — сказал Асгар. — Теперь я продолжу твой путь.

И ему показалось, что в ответ тихо звякнули чётки — те самые, что лежали в могиле.

***

«О, странник, вороны не простые птицы. Они сидят на границе миров. Где ворон кружит — там душа готова уйти.

В Ферганской долине я видел: на крыше дома трое ворон сидят, каркают. Утром в доме похороны. И так было не раз. Люди там не гонят ворона — они знают: он предупреждает.

Но есть и худое. Иногда вороны не только вестники, но и проводники. Они ведут душу туда, где тьма.

Чтобы не дать им власти, в день похорон бросают хлеб на крышу. Пусть клюют, но не зовут.

Я сам однажды шёл степью. За мной летел ворон, три дня. Каркал и каркал. На третий день я встретил человека, что хотел убить меня ради монеты. Мы схватились, я победил, но понял — ворон предупреждал.

Так и пишу: не всякий карканье — зло. Иногда это совет. Слушай птиц, странник. У них крылья там, куда нам не дойти ногами.»

(Записи из дневника дервиша, «Вороны»)

Следующий вечер опустился тяжёлый, густой. Солнце не зашло — его словно задушили облака, и тьма пришла слишком рано. Деревня погрузилась в серо-чёрный полумрак. В каждом доме зажгли лампы, но их свет не разгонял тьму, а только делал её плотнее.

В избе старосты пахло сушёными яблоками, дымом и травами. На стенах висели старые фотографии — жена в белом платке, сын ещё мальчиком, сам староста в молодости, с усами и строгим взглядом. В углу стояла прялка, давно не тронутая руками. Под потолком висели связки зверобоя, чабреца, полыни.

Асгар сидел у печи. Перед ним на столе лежал нож — стальной, с узором на клинке. Он точил его неторопливо, осторожно, прислушиваясь к каждому звуку. Скрежет точила резал тишину. За окном туман шевелился, словно кто-то ходил по двору.

Хамита рядом уже не было, но казалось, что он ещё живёт в каждом предмете, в каждом запахе. Асгар видел его чётки на гвозде у стены, слышал его голос: «Страх — это испытание».

Снаружи деревня жила тревожно. Женщины закрывали ставни, зажигали свечи. Одни молились за мужей, другие — за Диляфруз. Дети лежали на печах, укрытые старым одеялом, но не спали. Их глаза блестели в темноте, и они прислушивались к каждому шороху.

На улице стояли группы мужчин. Кто-то пытался чинить вилы, кто-то молча курил, выпуская в туман дым. Но разговоров почти не было. Слова застревали в горле. Каждый ждал, что завтра принесёт кровь.

Асгар вышел во двор. Воздух был влажный и тяжёлый. Туман лежал на земле, словно шерсть, и при каждом шаге казалось, что он двигается, как живая ткань. На заборе сидела кошка, чёрная, с горящими глазами. Она смотрела в сторону озера и не отводила взгляда.

Асгар прислушался. Сначала было тихо. Потом донёсся смех — женский, мягкий, будто издалека. Смех катился над туманом, переливался, и в нём было и утешение, и насмешка. Асгар сжал рукоять ножа.

— Появишься завтра, — сказал он вслух. — Я буду ждать.

Смех стих. Остался только шорох камышей. Но ветра не было.

Вернувшись в избу, Асгар налил себе стакан воды. Вода была мутная, с привкусом железа. Он сделал глоток и почувствовал, как холод разливается по телу. Казалось, что сама вода сопротивляется.

Он снова сел к столу, положил ладонь на нож. Перед глазами всплыли лица: пастуха, который говорил «я её люблю»; вдовы, что кричала «она убила моего мужа»; детей, играющих в «змею». В каждом из них жила часть этой тьмы. И завтра ему предстояло сражаться не только с чудовищем, но и с их верой, с их тоской.

Ночь шла медленно. Асгар прилёг на лавку, но сна не было. Едва он закрыл глаза, как увидел её. Она стояла у изголовья, в белом платье, волосы струились по плечам. Она улыбалась, протягивала руки.

— Зачем ты борешься? — спросила она тихо. — Я могу дать тебе покой. Усталость уйдёт. Одиночество исчезнет. Ты будешь моим, и боль забудется.

Асгар почувствовал, как его сердце бьётся чаще. На миг ему захотелось протянуть руку. Но тут он заметил: её глаза светились жёлтым, а за плечами шевелились змеиные кольца. Он вскочил, выхватил нож. В тот миг образ исчез, и в избе осталась только тьма.

Он сел у печи до утра. Сквозь щели в стенах пробивался серый свет, и петухи закричали — вяло, неуверенно. Асгар провёл рукой по лицу и понял: наступает день, который станет решающим.

— Сегодня, — сказал он. — Сегодня всё закончится.

***

Площадь у старого колодца была заполнена людьми. Женщины держали детей за руки, мужчины стояли мрачно, с факелами и вилами, но не поднимали взгляд. В воздухе висела тягучая нерешительность. Все знали, что беда — в доме у Диляфруз, все слышали, что именно там гнездится Юха. Но ни у кого не хватало духу шагнуть первыми.

Асгар вышел вперёд. Лицо его было усталым, но глаза горели.

— Вы зовёте меня чужаком, — начал он громко, чтобы слышали даже у самых ворот. — И это правда. Я не родился в вашей деревне. У меня нет здесь дома, нет родни. Но скажите: разве для змеиной пасти важно, чей ты сын? Разве Юха пощадит тех, кто местный, а чужака сожрёт? Она берёт всех — ваших мужей, братьев, сыновей.

Толпа загудела. Женщины заплакали, вспомнив потери. Асгар шагнул ближе, поднял руку.

— Вы потеряли Хамита. Он был стариком, но погиб как воин. Он сжёг себя вместе с книгой, чтобы чудовище не получило силу. Он один встал против тьмы. А вы? Вы стояли и смотрели!

— Мы боялись… — пробормотал кто-то.

Асгар вскинул голову.

— Боялись? А думаете, я не боюсь? Думаете, в Турции, когда впервые встретил нечисть, мне не хотелось бежать? Думаете, в Египте, когда на меня ринулась тварь, мне не дрожали руки? Я боялся. Но страх — не повод отдать душу. Страх — это испытание.

Он поднял факел и высоко занёс его.

— Посмотрите друг на друга! Юха кормила вас сладкими словами, утешала, гладила по головам. Она давала покой. Но что взяла взамен? Вашу силу. Ваши жизни. Ваших мужчин. Вы сами позволили ей войти в дом, потому что вам так было легче! Вы сами кормили змею своими сердцами!

Толпа ахнула. Мужчины переглянулись, пока женщины громко всхлипывали, прижимая к себе детей.

— Она красива, да! Она умела улыбаться, да! Но красота — не оправдание смерти. Улыбка — не замена жизни ваших детей. Вы плачете о мужьях, вы плачете о сыновьях. Так встаньте за них! Встаньте за свою землю, за свою воду, за свой хлеб!

Асгар поднял факел к небу, и пламя осветило его лицо.

— Слушайте меня! Сегодня ночью мы не прячемся по домам. Сегодня мы идём к её логову. Мы не дадим ей скрыться в озере, не дадим снова пить нашу кровь. Мы пойдём вместе! Не я один, не двое смельчаков — все! Иначе завтра не останется никого!

Мужчины загудели, подняли вилы и топоры. В глазах многих блеснуло то, чего не было раньше, — решимость.

Женщины тянули руки, кричали:

— Не надо! Она добрая! Она помогала нам!

Асгар обернулся к ним.

— Да, помогала. Но чем? Временным утешением. А за это забирала ваших мужей. Она словно коршун, что закрывает крыльями — и кажется, что греет. А на деле — клюёт сердце. Вы сами знаете правду. Просто не хотите её признать.

Он опустил голос, но слова стали ещё тяжелее.

— Вспомните Хамита. Вспомните его дом, пепел. Он умер, потому что больше не хотел молчать. И теперь вопрос: вы будете жить дальше, как будто ничего не случилось? Или вы пойдёте со мной и добьёте змею?

Толпа замерла. Ветер качнул факелы.

И вдруг вперед вышел пастух, тот самый юноша, что признавался Асгару в слабости. Лицо его было бледным, но глаза сверкали.

— Я пойду, — сказал он. — Пусть умру, но пойду.

За ним поднялся ещё один мужчина, потом другой. Вскоре почти все мужчины шагнули вперёд. Они сжимали в руках вилы, лопаты, топоры, кто что нашёл.

Женщины кричали, пытались удержать, но мужчины молчали. В их молчании было больше силы, чем в любых словах.

Асгар оглядел их и кивнул.

— Вот так. Теперь вы воины. Теперь вы не рабы улыбки.

Он поднял факел и пошёл вперёд, к дому Диляфруз. За ним потянулась толпа. В их шагах слышалась тяжесть, но и решимость. Они шли на бой — не только с чудовищем, но и со своими страхами.

Дом Диляфруз стоял на окраине деревни, ближе всех к озеру. Когда-то его называли «новым» — сруб был крепче других, крыша покрыта свежим железом. Но в последние дни он выглядел чужим. Туман плотнее стелился именно там, и даже днём окна казались тёмными, как пустые глазницы.

Толпа двигалась медленно. Мужчины с факелами шли впереди, за ними — женщины, некоторые несли ведра с водой, будто боялись пожара или надеялись, что вода осветит тьму. Дети держались ближе к матерям, но тянули шеи, чтобы увидеть.

Асгар шёл первым. В руках у него был нож, за поясом — ещё один, короче. Плащ намок от тумана и лип к плечам, но он не чувствовал холода.

— Стойте! — закричала женщина из толпы. Её лицо было бледным, глаза блестели. — Не смейте! Она добрая, она нас спасала!

Ей ответил мужской голос, грубый:

— Она наших мужей сгубила!

Женщина разрыдалась, но больше никто не поддержал её. Толпа сжималась к дому, как одна волна.

Асгар подошёл к двери. Она была закрыта, но не заперта. Он толкнул её, и дверь со скрипом открылась. Внутри пахло травами и чем-то сладким, приторным. На столе стояли чаши с засохшими отварами, на полках — пучки сушёных растений. Всё выглядело так, будто хозяйка вышла ненадолго и сейчас вернётся.

Но в воздухе было что-то чужое. Туман тянулся внутрь, струился по полу, завивался у ног.

— Она здесь, — сказал Асгар тихо.

Мужчины зашли следом. Один из них поднял факел. Пламя дрогнуло, и на стене появился длинный, змеиный силуэт. Кто-то вскрикнул.

Асгар поднял руку:

— Не верьте теням. Они её оружие.

В этот момент с полок посыпались тарелки и чашки. Пыль поднялась клубами. Мужчины закрыли лица, закашлялись. В пыли мелькнуло движение — белое платье, волосы.

— Диляфруз! — закричал один из парней. — Это она!

Он кинулся вперёд, но наткнулся на пустоту. Платье исчезло.

Толпа в панике бросилась к дверям. Асгар поднял нож.

— Назад! — крикнул он. — Мы не бежать пришли, а сражаться!

Его голос был твёрдым, и мужчины замерли. В углу дома послышался смех. Женский, мягкий, знакомый. Смех наполнил комнату, прокатился по полкам, пробежал по потолку.

— Зачем пришли? — спросил голос. — Вы же сами звали меня. Вы сами пили мои отвары, сами приходили в мои объятия. Разве я вас заставляла?

Мужчины опустили головы. Асгар шагнул вперёд.

— Ты брала их жизнь за ложную ласку. Ты не спасала — ты кормила себя.

В ответ — тишина.

Вдруг окна захлопнулись, ставни с грохотом опустились сами собой. Факелы начали гаснуть один за другим. В комнате остался лишь огонёк свечи на столе. Свет дрожал, и в его мерцании Асгар увидел её.

Она стояла посреди комнаты, в белом платье, волосы струились по плечам. Лицо её было прекрасным, но глаза светились жёлтым.

— Асгар, — сказала она тихо. — Ты пришёл за мной. Но разве ты не видишь? Я — их надежда. Без меня они пустые.

Он поднял нож.

— Ты — их смерть.

Она улыбнулась.

— Попробуй, докажи

И тогда стены дома зашевелились. Из щелей выползли змеи — тонкие, чёрные, блестящие. Они шипели, тянулись к ногам мужчин. Толпа завизжала, кто-то уронил факел.

Асгар шагнул вперёд, ударил ножом. Змея рассыпалась прахом.

— Держитесь! — крикнул он. — Это тени!

Началась борьба. Мужчины били вилами по полу, рубили топорами. Змеи сыпались с потолка, извивались из стен. Но каждая, к которой прикасались, исчезала, будто не существовала.

Асгар смотрел на Диляфруз. Она стояла спокойно, и с каждой минутой её облик становился всё менее человеческим. Платье тянулось вниз, превращаясь в чешую. Волосы струились, как змеиные тела.

— Ты не сможешь, — сказала она. — Они сами ко мне вернутся. Даже если убьёшь.

Асгар поднял нож.

— Попробуем.

В этот момент дверь дома распахнулась, и внутрь ворвался свежий ветер с озера. Пламя свечи вспыхнуло ярче, и Диляфруз исчезла. Женщины, стоявшие снаружи, закричали:

— Не пускайте ее к воде! Тащите сюда!

Асгар кричал в ответ:

— Держите её! Не дайте уйти к воде! Если она коснётся озера — нам всем конец!

Асгар понял: дом — это её место силы.

Здесь они проиграют. Нужно вытянуть её туда, где решится всё.

Он бросился вперёд, разрубил очередную тень-змею и закричал:

— За мной!

И толпа, охваченная страхом и решимостью, рванулась вслед за ним, унося с собой факелы и крики.

Толпа ворвалась из дома Диляфруз на улицу. Ночь уже сползла на село, и туман был таким густым, что факелы казались маленькими огненными островками. Женщины кричали, зовя мужей назад, но мужчины шли, стиснув зубы, с вилами и топорами в руках. Дети визжали, но тоже бежали следом, пока матери не хватали их за плечи.

Асгар бежал впереди. В груди стучало сердце, дыхание обжигало. Он слышал позади крики, но всё внимание было впереди — к озеру. Оно светилось в тумане, словно зеркало, под которым таилась бездна.

На берегу они остановились. Камыши качались, но ветра не было. Вода не плескалась — она лежала неподвижно, как стекло. И в этом зеркале вдруг появилась фигура.

Диляфруз вышла из камышей. На ней всё то же белое платье, но теперь оно блестело, как покрытое слизью. Лицо было по-прежнему прекрасным, но глаза светились, будто две свечи. Она шла по воде легко, как по земле.

Толпа ахнула. Мужчины, ещё недавно державшие оружие, поникли. Один шепнул:

— Господи… Как же она красива!

Женщины закричали:

— Не смотри! Не смотри ей в глаза!

Асгар поднял нож.

— Это не красота. Это яд.

Диляфруз остановилась на середине зеркальной глади. Волосы её зашевелились, превращаясь в змеиные кольца. Платье вытянулось вниз, и из-под него показался хвост — длинный, чёрный, блестящий, покрытый чешуёй.

— Вы пришли за мной, — сказала она. Голос был тихим, но его слышали все. — А ведь вы сами звали. Сами приходили ко мне. Я давала вам силу, ласку, покой. И это ли не то, чего вы жаждали?

Мужчины опустили оружие. Несколько шагнули к воде. Женщины кинулись к ним, тянули за рукава. Началась суматоха.

Асгар шагнул вперёд.

— Всё, что ты давала, — это смерть. Ты пила их жизнь, оставляла пустыми. И теперь хватит.

Юха засмеялась. Смех её был как звон колокольчиков, но в нём слышался шипящий подтон. Вода под её ногами заволновалась.

Из озера поднялись змеи. Огромные, чёрные, с головами, сверкающими в свете факелов. Они ринулись к берегу, шипя и извиваясь. Мужчины закричали, женщины заголосили.

— Держите строй! — крикнул Асгар. — Это тени!

Он бросился вперёд, ударил ножом по ближайшей змее. Та рассыпалась прахом, исчезла. Мужчины последовали его примеру. Вилы пронзали змей, топоры рубили, и каждая из них исчезала, оставляя только всплеск воды. Но змей становилось всё больше.

Диляфруз подняла руки. Озеро закипело. Из воды показался силуэт — огромный, похожий на человеческий, но весь состоявший из змеиных колец. Он вздымался над озером, заслоняя луну.

Толпа закричала, многие бросились назад.

Асгар вонзил нож в землю и крикнул:

— Не бегите! Она питается вашим страхом! Чем больше вы боитесь — тем сильнее она!

Слова его пробили шум. Женщины удерживали мужей, дети плакали, но никто не побежал дальше. Асгар шагнул в воду. Холод обжёг ноги, но он не остановился. Диляфруз смотрела на него, улыбаясь.

— Ты думаешь, сможешь меня убить? — спросила она. — Я жила здесь дольше, чем твои книги знают. Я — сама река, сама вода.

Асгар поднял нож.

— И всё равно любой яд можно выжечь.

Он бросился вперёд.

Схватка была яростной. Юха хлестала хвостом, и волны вздымались выше человеческого роста. Асгар едва удерживался на ногах. Змеи кидались на него, он разил их ножом, и каждый удар был как вспышка света.

Толпа на берегу кричала. Женщины молились, мужчины пытались держать факелы над водой. Дети визжали, но глаза их были широко раскрыты.

В какой-то момент Юха схватила Асгара хвостом, подняла над водой. Он задыхался, нож выпал из руки.

— Ты мой, — прошипела она. — Я заберу твою силу, твою душу.

Асгар закрыл глаза, и в голове всплыло лицо Хамита, его чётки, его слова: «Страх — испытание». В груди что-то вспыхнуло. Он рванулся, ухватил второй нож, снова поднял руку.

— Это за них! — крикнул он.

И вонзил клинок ей в грудь.

Вода взревела. Юха закричала, голос её был не женский, а змеиный, глухой и страшный. Её тело забилось, распалось на кольца, которые таяли в воде. Озеро бурлило, пена летела на берег.

Толпа закричала в ответ — кто от ужаса, кто от радости. Женщины падали на колени, мужчины обнимали друг друга.

Асгар стоял в воде, тяжело дыша. В руках у него дрожал нож. Волны стихали. Туман начал рассеиваться, будто его втянуло в глубину. Когда всё стихло, вода снова стала зеркальной. Только на поверхности плавал белый лоскут — кусок платья, больше ничем не связанный.

Асгар вышел на берег. Толпа обступила его. В глазах людей было всё — и страх, и облегчение, и благодарность.

— Она ушла, — сказал он тихо. — Теперь вы сами должны жить.

И туман окончательно рассеялся. Над озером показалась луна, чистая и яркая, как будто впервые за многие годы.

Асгар обернулся. Люди смотрели на него в тишине. Женщины плакали, мужчины дрожали. Но в их глазах было новое: не слепая вера в Диляфруз, а горькое осознание.

— Теперь вы свободны, — сказал Асгар. — Но помните: она вернётся, если вы сами снова её позовёте. Зло живёт не только в воде, но и в сердце.

Эпилог

Туман ушёл, но вместе с ним ушла и тишина. Село оживало, будто проснувшись после долгого сна. Мужчины снова выходили в поле, женщины пели при работе, дети смеялись, гоняясь за курами. Вода в озере стала ясной, и в ней впервые за годы отразилось небо.

Асгар оставался ещё неделю. Он помогал чинить заборы, носил воду, разговаривал с людьми. Сначала они смотрели на него с опаской — чужак всё-таки. Но потом начали звать в гости: кто хлебом угостит, кто молоком. Старуха, что сидела у колодца, принесла ему сушёные яблоки.

Но чаще всего он бывал у могилы Хамита. Сидел рядом, перебирал чётки старика, смотрел на лес и озеро.

— Ты был прав, — говорил он тихо. — Страх — испытание. Я это понял.

Однажды ночью ему приснился сон. Будто сидит он у печи, а рядом Хамит. Старик смеётся, крошит хлеб и говорит:

— Ну вот, Асгар, справился. Теперь дорога твоя. Не сиди тут слишком долго. Мир велик, и в нём ещё много таких, как она.

Асгар проснулся, улыбнулся впервые за долгое время. На сердце стало легко.

Утром он собрал сумку. Люди вышли проводить его. Староста пожал руку, женщины перекрестили детей, чтобы те смотрели на него как на доброго человека, а не как на чужака.

— Куда пойдёшь? — спросил пастух, тот самый, что первым решился идти на Юху.

Асгар усмехнулся.

— Дорога сама скажет.

Он обернулся ещё раз. Село стояло в лучах солнца. Дома перекошенные, крыши ржавые, но теперь они выглядели живыми. На колодце смеялись дети. В воздухе пахло свежим хлебом.

Асгар поправил плащ, взял дорожный посох и пошёл. За спиной оставались Елан-Тау, озеро и память о Хамите. Впереди лежала дорога, а вместе с ней — новые земли, новые испытания и новые встречи.

И в сердце у него звучали слова деда: «Страх — это испытание. А путь всегда впереди».