Змеиная песнь

Пролог

С. Сулеймановой – и не только ей.

15 вёсен назад

1.

О, до чего прекрасно горное воеводство! Велики леса его, щедры реки его, плодородны земли его, а какие там рождались женщины! От весны до весны всё краше – неудивительно, что золотой Ящер, предводитель своего рода, хотел больше, а братья его желали столько же.

Порой они сами обвивались у ног солнечных дев или приходили под покровом ночи, обласканные Лунносерпой Мораной. Богиня тьмы, обмана и луны дарила им лица молодцев. Остороносые, смуглые, они ничем не отличались от остальных горцев. Их могли выдать разве что очи, в которых плескалось жидкое золото.

Одному из таких три дня и три ночи возносила молитвы Аялэ, желая, чтобы змей либо забрал её, либо отпустил из своих владений. Другого помощника у неё было. Яхсун – её возлюбленный – давно сбежал в далёкую столицу, пообещав прислать весточку.

Но с тех прошло много времени. Аялэ хорошела: её губы наливались алым соком, тяжелела грудь, круглели бёдра. Не пройдёт и осени, как род договорится с другим о свадьбе и передаст её в руки жениха.

- Велики леса твои, щедры реки твои, плодородны земли твои, - шептала она, вытирая окровавленный нож. – Прими эту жертву, Ящере, унеси её во владения свои, а меня отпусти. Позволь горам расступиться, тропам раскрыться, а мне улететь соколицей прочь. Да будет так!

Трепыхались распущенные кудри на ветру, бились пенистые волны о берег вместе с лентами крови. Тонуло в речке тело ягнёнка – жертвы, которую Аялэ преподнесла хозяину своего рода на третий день молитв.

Она верила: золотой Ящер не даст пропасть своей слуге. Он непременно придёт на помощь, вовремя или в самый отчаянный момент, когда от надежды останутся лишь крохи.

- Велики леса твои, щедры реки твои, плодородны земли твои, - повторяла Аялэ, провожая взглядом мёртвую голову. Та уходила вглубь реки под звонкое пение волн и духов. – Прими эту жертву, Ящере, и позволь мне, несчастной, воссоединиться с Яхсуном или умереть, не познав мужа.

Вода забулькала ещё сильнее. На поверхность выбилась кровавая пена, из-под которой мелькнули два громадных янтарных ока. В них отобразилось всё её горе, все невыплаканные слёзы, отчаяние и тень светлой надежды. Аялэ тут же склонила голову в знак уважения. На её губах расцвела улыбка.

Хозяин рода принял подношение и услышал её молитвы.

2.

Славно Подзмейное воеводство, крепко да горячо. Не кровь текла в жилах людей его, а настоящий огонь. Оттого мужчины махали саблями и топорами каждый день, оттого один княжеский посадник сменял другого. Никто не мог совладать с горцами до поры, до времени. Не пускала земля чужаков, отторгала, заставляя плутать по ущельям, а после губила среди рек и извилистых троп.

Так было, пока Яхсун, которого позже назовут Гибельным, не проложил путь княжеским витязям. Горы приняли его обратно, расступались, указывали, где таится нечисть, где пылают огоньки болотных духов, а где белеют избы и темнеют землянки.

И тогда княжеские люди окружили деревни, встали вдоль города с крепкими щитами, тяжёлыми мечами и кистенями, требуя, чтобы горцы покорились. Иначе – смерть в пламени и бою.

Долго совещался люд, сыпались шепотки по земле, мол, за этим войском придут ещё, и жестокость их будет несоизмерима. Потому что воеводство маленькое, а людей у князя много. Да и дань он просил небольшую – в сравнении с тем, что давали горы. Сложнее всего было с капищем. Горцы отказывались принимать волхвов, крича, что никакой Перун не сравнится с Ящером.

Но эти шепотки проходили стороной, минуя Яхсуна. Он выполнил свои обещания – аж целых два: привёл витязей за щедрую плату и вернулся в деревню за Аялэ. В латах, алом плаще, сафьяновых сапогах, с гривной на шее. О, теперь никто не смел ему отказать!

- Не видать тебе моей дочери! – стукнул кулаком поседевший Гранко. – Мы не породнимся с предателем.

Яхсун кивнул, легонько усмехнувшись. С виду он принимал волю Гранко, а сам косил очи на хлипкие тыны и прикрытые створки у женской половины дома. Сердце чуяло: Аялэ всё слышит.

- Я не смею спорить, - ответил Яхсун. – На всё твоя воля.

Он поклонился и вышел за порог, надеясь, что у возлюбленной не хватит духа для «окровавленной чести» - страшного обряда, который совершали незамужние, не желавшие примыкать к чужому роду.

Поначалу с ним пытались бороться, всячески пресекать, но это было бесполезно. В каждом доме непременно находилась девушка, что уже готовила ритуальный нож.

И Яхсуну отчаянно хотелось верить, что Аялэ не примкнёт к ним. Хотя бы до заката. Пусть сияние Хорсовой колесницы удержит её, прогонит мрачные думы на время, а дальше ночь сделает своё дело вместе с шумом, который поднялся из-за чужаков и теперь катился волнами, перепрыгивая через каждую кочку.

3.

Лошадиные копыта бились о густую траву, песок и камни. Развевалась вороная грива, промокая под ливнем. Метко стрелял Перун, которого так не хотели принимать горцы, оттого череда молний проходилась по деревням, а после гремело так, что дрожали землянки.

Великий Ящер хлопал хвостом на дне реки, его сыны делали то же самое, разбивая волны о каменные преграды. Впрочем, Вороному это не мешало – водные и земные тропы пропускали его. Аялэ, закутанная в багровое покрывало, улыбалась: боги держали своё обещание.

Яхсун же бил коня, заставляя не бежать, а лететь птицей сквозь ошмётки камней, лоскутки ручьёв – то вниз по склону, то выше и ближе к пригорку. Тропа змеилась, уводя подальше от людных мест. Горы не просто расступались – они указывали им самый тихий и спокойный путь, где не будут поджидать разъярённые кровники.

А то, что Яхсун стал кровным врагом роду Аялэ, было очевидно. Он не просто украл её, почти чужую невесту, а повёз далеко-далеко, туда, где не властвуют ящеры, где стелются ровные поля, а по большаку ездят телеги и тащатся волокуши.

Но самое главное – капища, созданные с подачи князя Добролесского и его посадников. Ящерам ставили кумиры у берегов или на горе, и только. Ящеры с древних времён хранили воеводство от чужаков и честно брали свою часть.

Яхсун же, прибыв в столицу, первым делом поклонился другим богам и попросил их о заступничестве. Они отозвались. Потому пелена дождя вилась за их спинами вместе с ночной мглой, что гасила малейшие огни, не позволяя никому настигнуть беглецов. Громовержец и Лунносерпая славно постарались!

Не зря Яхсун бросал в костёр белоснежные полотна, не зря Аялэ омыла руки кровью ягнёнка.

Капли разбивались, оседали на еловых лапах, зарослях из алых и смольных ягод, широких клёнах и тонких осинах. На какой-то миг из-за кудрявых туч показалась бледная луна. Взглянув одним оком на воеводство, она тут же исчезла. Мглистое покрывало снова легло поверх звёздного.

Нет, не догнать их никому!

Яхсун знал: к рассвету их вынесет к краю воеводства, а там и до большака рукой подать. Лишь бы эту ночь пережить и не напороться на крутое ущелье или врагов.

«Воистину, - подумалось ему, - благословенны будут горы, если они позволят нашей любви расцвести, пусть и не на родной земле!»

I. Окровавленная честь

1.

Горницу засыпали зёрнами пшеницы и полыни. Для этого деды позвали босорку[1], умаслили её угощениями и попросили по-доброму заговорить дом да отвести беду. Трудиться ей придётся много: сперва защитить избу, а после и весь путь до погребального костра.

- Какая краса! Черна да мила! – вскидывали руки плакальщицы, падая лбами в траву. – За что же ты так? Себя на муки обрекла, а нас – на беду!

Айнур перебирала обереги в нескольких шагах, стараясь не думать о произошедшем. Ещё вчера весь дом праздновал помолвку её сестры Жанки и кузнеца из соседней деревни. Стол ломился от еды, а во дворе плясали женщины, укутанные в покрывала. Звенели обереги, стучали друг о друга яркие каменья, вздымались багрово-золотистые края, позволяя взглянуть на пышнотелых красавиц хотя бы одним глазком.

А поутру Жанку нашли мёртвой, со вспоротым животом. В руке она сжимала нож со змеиной рукояткой. Ритуальный, припасённый для таких случаев. Подобные ножи передавались от матери к дочери чуть ли не с младенчества. Вместе с рассказами об «окровавленной части».

За тыном рухнул на колени какой-то хлопец. Послышался треск ткани – видимо, начал рвать на себе рубаху.

«Не жених, но возлюбленный», - подметила Айнур.

По обычаю его следовало усадить за стол вместе с гостями и утешить. Как ни кривились деды, а Жанка свой выбор сделала. Жестокий, беспощадный, он подарил ей желанную каплю воли, освободил от долга перед родом и землёй.

Босорка вышла во двор и принялась шептать у порога, выплетая защитный заговор. Из её ладоней посыпались горькие зёрна. Волна за волной, затем – круг, чтобы мёртвая, пожелав вернуться, не нашла пути.

Айнур смотрела на её седые космы, на морщинистое лицо, мельком – и на замутнённые очи, в которых переливалась подземная река, по которой уплывали мертвецы. По коже протоптался озноб. Ух, до чего она жуткая! Никому не стоило желать такой участи! Ей ведь и слова доброго никто не скажет, а если попробует – свои же заклюют. Нельзя умасливать босорку, иначе прилипнет к роду, утянет свет из избы – и ничего доброго за окнами не останется.

- Ах, дева-краса, полны твои руки, черны твои косы! – плакальщицы выползли за тын и раскинулись возле него.

Их голоса развевались на всю деревню, и это было хорошо. Никто не подумает, что они не горюют по Жанке, никто не посмеет упрекнуть их в бесчеловечности и непочтении.

- Может, зря мы так? – Айнур оставила обереги и метнулась к матери. Та месила тесто, пряча заплаканное лицо под лёгким покрывалом. – Чего Жанку не спросили, когда сваты пришли?

- Молчи! – вскрикнула она. – Много ты понимаешь! – пробежалась пальцами по тесту, и только после добавила: - Не говори так больше, особенно при мужчинах.

О, Айнур понимала! Она знала, что им полагалось сидеть тише воды и ниже весенних цветков, кутаться в ткани, таиться по углам и исподтишка передавать друг другу обрядовый нож – единственную лазейку, через которую можно проскочить.

К счастью, ей было рано. Какой спрос с девки, что ещё не вскочила в понёву, не надела первые украшения и не вплела в волосы багряные маки? Айнур до невесты – две весны, а до того времени можно бегать по горам, купаться в речке, не таясь.

«Уж лучше малый Ящер, нежели нелюбимый», - грустно подумала она.

Или Великий. Или новые боги, которые появились вместе с капищем на пригорке. Бабке и матери они нравились, не зря ведь вторую нарекли Травной, а не по-обычному, как полагалось. Пожалуй, это единственная уступка, она же – свадебный дар деда. Благодаря ей Айнур знала: на мужчин можно повлиять, если очень сильно захотеть. Но это было страшно: на одном конце – твоё желание, на другом – погибель. Нож, груды камней или что похуже.

Из сеней вынесли скрыню Жанки. В ней спрятались рубахи, покрывала, понёвы, очелья, заушницы и прочие славные вещи, которые теперь полагалось скормить костру. Раньше топили в речке, желая насытить змеиный род мёртвой невестой, нынче – отправляли Перуну. Не столько из-за жестокости посадника и чужих воинов, следивших за порядков, сколько из стремления избавиться от тела. Пепел не выйдет из речной пены, не будет петь песни летними ночами и звать родню.

Вдали закричали горные трубы[2]. Они сливались в один поток, чтобы достичь лесов, рек, небес и подземного мира. Вместе с ним по воздуху текло страшное горе, оседая на губах, плечах, прячась в складках одежды и в тени деревьев. Айнур любила их. Всякий раз, когда трубы пронзали деревню, она вслушивалась, ловила каждый отголосок и чувствовала, как по щекам стекают пекучие слёзы.

- Ах, дева-краса, отчего ты не сказала мне? Мы бы придумали что-нибудь, - шепнула и тут же вздрогнула, испугавшись собственных мыслей.

Что она бы сделала, приди к ней Жанка со своей бедой? Помолилась бы Ящеру, затем – пошла бы к капищу, упала на колени и долго-долго звала новых богов. Если мудрые люди говорили, что они здесь – значит, они наверняка могли помочь.

Стоны плакальщиц начали понемногу утихать, замер и вой труб. На миг повисла гнетущая тишина, и её сразу разбили о смех и хохот. Горестная часть обряда закончилась – теперь предстояли игрища под перестук брёвен, которые готовили для погребального костра.

Мужики выворачивали кожухи, мазали бороды мукой, переобувались, надевая левый сапог на правую ногу. Женщины же, не помня себя от страха, сбивались в толпы у закрытой части дома. Звали туда и Айнур, только она решила остаться. Что с неё взять-то? Неразумное дитя ещё.

- Дитя дитём, а мужики ныне хуже зверей, - мрачный шёпот матери едва коснулся её ушей. – На прошлой луне силком взяли ту, что вдвое младше моей.

Айнур поджала губы. Знала она и это. Если кто-либо из мужчин захочет её, то не посмотрит, что ещё рано. Но и тут пришлось схитрить и спрятать в рукаве кухонный нож – не обрядовый, как у Жанки, туповатый, скорее для страха, чем для дела.

«Лучше такая защита, чем никакой», - успокоила себя Айнур.

Всё-таки две весны осталось, а дальше сядет у подола матери и будет ждать. Не пустят её больше ни к речке, ни к перелеску. Разве что за луной присматривать позволят из окошка или возле скотины виться вместе с другими женщинами.

А мужики и впрямь сходили с ума. Прыгали, мычали по-козьи, топтали траву. Кто-то схватил палицу и начал ею бить остальных – и ему ответили ножом. Снова запели трубы, да повеселее. Полились кровь и хохот, сгустились тучи в небе – сизые, суровые. Сразу видно – нахмурился Перун.

Холодный дождь ударил по земле, небо раскололось пополам белёсой стрелой. Сотряслась земля от грома, раскатился рой капель. Из трав высунулась туманная дымка, горячая, пахнущая потом. Мужики засмеялись и схлестнулись ещё сильнее. Каждый пожелал доказать, что он краше и лучше.

Айнур кисло поморщилась. Того и гляди – напьются хмеля, а там и впрямь случится какая-нибудь беда. Недолго думая, она завернула к заднему ходу и перелезла через тын. За их избой – как же повезло! – заканчивалась околица. Лес подступал к ней почти вплотную, съедая немалый кусок людского мира.

Он бушевал, подобно реке, что билась о камни и размывала берега. Айнур минула россыпи алых и мглистых ягод, повернула по тропке, уходя всё дальше. Стена из дубов и берёз закрыла её от деревни. Пропали избы и землянки – лишь перезвон труб доносился сквозь густые кроны. Но что чаще до него? Что речным ящерам – до очередной умершей?

Обряд проходил как надо – значит, боги не должны гневаться, а нечисть… Что ж, её обязательно остановят зёрна и заговоры босорки.

2.

Разлетелся дождь по ниткам-тропкам, разлилась речка, выпуская из своих глубин змеиных дев. Ясные дочери ящеров, они бегали по камням, едва касаясь их босыми ногами. По обе стороны раздавались крики: «Сестра-сестра, приди же к нам!»

Айнур блуждала между крутым пригорком и серебристой лентой волн. Излившись на землю, тяжёлые Стрибожьи облака улетели вдаль – туда, где прятались другие воеводства. Интересно, князь их тоже пленил силой? Нагнал витязей, поставил капище, заставил принять богов Звенеца? А может, они и сами были рады, кто знает.

Лучи пресветлого Даждьбога рассыпались по листьям, заиграли на прозрачных каплях, окутав листву сиянием. Айнур остановилась, чтобы передохнуть, - и тут же услышала звонкое:

- Фр-ру! Фр-ру! Фр-ру!

Как воронье карканье, только чуть тоньше, ласковей. Шевелились ветки, поднималась трава, вслушиваясь в отголоски. Неужто леший выглянул из своих владений?

Айнур повертела головой по сторонам – никого! Только отголосок разносился по ветерку, минуя крепкие дубы и тонкие берёзы. Видимо, дети леса решили поиграть с ней. Что ж, пусть так. Она не боялась – знала: бывает хуже, и не от нечисти.

- Фр-ру! Фр-ру! Фр-ру! – и пригорок будто прогнулся, поддаваясь песне. Тропка вильнула, говоря, мол, ступай туда, погляди, может, найдёшь что-то хорошее.

Айнур поправила косы, коснулась оберега из полыни и пшеницы – и пошла. Отголосок превратился в соловьиную трель, медовую, лёгкую, что пёрышко. Она обвивала горы, словно любящая жена или мать.

И вытекала из крепких смуглых рук чужака. Прикрыв очи, он дул в жалейку, подчиняя себе землю под ногами, воду, листву и осторожно касаясь сердца Айнур.

- Чур-чур-чур! – залепетала она, испугавшись. Вдруг всё-таки леший? Или дух скал, что вылез наружу и желал поиграть с людьми? Не мог ведь простой человек высекать из жалейки тёплые волны песни, да ещё без причины. Нет-нет-нет, её использовали лишь по праздникам или из необходимости зачаровать скот.

- Фр-ру! Фр-ру! Фр-ру-у! – и всё стихло. Приласканные травы и колючие кустарники поднялись вверх. А он запрятал жалейку в рукав кожуха и кинул взгляд на Айнур – серый, хитрый, недобрый.

- Чур тебя, прочь! – её руки коснулись оберега. – Уйди, откуда явился.

- Не хочу, - он подпрыгнул и оказался совсем рядом. – Там сплошь тоска.

- Ах та-ак! – Айнур достала из-под рубахи вязанку зёрен и рассыпала по земле. – Тогда вот тебе!

И хотела было побежать, только что-то удержало её на месте. Наверное, интерес – уж больно любопытно посмотреть, как лешак попытается сосчитать зёрна, да не сможет. Не умел их род вести чёт.

Пшено осело в травинках. Золото и зелень сплелись в одно. А он стоял, не думая отвлекаться на них. Заместо этого потянулся рукой к косе Айнур, провёл по прядкам – и улыбнулся. На её щеках тут же полыхнул румянец.

- Чего это ты? – удивилась она. – Зёрна же…

- А мне говорят, что я человек, - усмехнулся. – В соседней деревне меня называют Жунго, а прочие – кто как. Ваш брат у нас добрый гость.

Айнур отступила и присела на камень, не зная, верить ему или нет. С виду – человек как человек, с тёмными кудрями, широкими плечами, мозолями на руках. Но ведь и леший мог менять лица, ходить меж людьми, прихрамывая на одну ногу. И лишь та хромота выдавала его.

- Смотри, - Жунго выудил из-за пазухи нож и резанул палец. Красные капли потекли по коже. – Теперь веришь?

- Верю, - она кивнула. – Только не понимаю, отчего ты жалейку зазря тревожишь.

- Хочется, - он пожал плечами. – Если мне и горам от неё радостно, почему бы не сыграть?

- Так ведь не положено, - удивилась Айнур. – Нельзя её без причины трогать.

Жунго заливисто захохотал и хлопнул по рукаву. Ну точно лесная кровь! Сам-то он, может, и человек, а в роду наверняка водились разные – и с хвостами, и с копытами. Простой хлопец не станет нарушать порядки. Оно ведь как: нынче ты над горами посмеёшься, а завтра они над тобой.

- А ты чего тут? – вкрадчиво поинтересовался Жунго. – Меня укоряешь, а сама… Ни покрывал, ни, - повертел головой по сторонам, - брата-свата-деда. Чего одна ходишь?

- Рано мне ещё, - хмыкнула Айнур. – Не видишь, что ли? – и указала на рубаху. Ни яркого пояса, ни понёвы, как и полагалось девке, что пока не стала невестой.

- Ныне и не за такое камнями забивают, - мрачно заметил он. – Не боись, я не выдам, - и снова засмеялся.

Круглый Хорс скрылся за облачным мехом. То были не грозные тучи Перуна, а лёгкие белоснежные покрывала, подбитые золотом. Айнур подставила лицо под мягкие лучи и вдохнула свежий запах, что летел вдоль деревьев, провожая ливень. Ди-ивно, славно! И жалейка не кажется такой уж вопиющей, хотя в деревне наверняка бы смотрели с осуждением и обвиняли Жунго в ворожбе не по делу.

- Я тоже никому не скажу, - решила она, - что ты играешь просто так.

И одарила его хитрой улыбкой, мол, не только у тебя есть управа.

Очи Жунго на миг полыхнули. Он поплотнее закутался, пряча всполохи колдовства подальше, а затем схватил за кудри ближайшую берёзу и принялся яростно рвать. Та лишь вскрикнула, шевельнувшись, а затем замолкла, позволив ему продолжать. Одна прядь, другая – и вот его руки ловко переплетают ветви. Листочек к листочку – и провести через прорехи, чтобы точно не распалось.

Айнур следила за ним с любопытством. Ну точно ворожей какой-то! Усмешки нелюдские, очи неспроста полыхают, а в ладонях светится ведьмино ремесло. Да и будут ли горы вслушиваться в песни простого человека? Ой, не к добру это, хоть и голос Жунго проходился по её сердцу, вызывая трепет.

А он выплел пахучий венок и одним махом накинул его на смольную голову Айнур.

- Бе-ре-ги-ня! – и опять весёлый хохот прокатился сквозь ветки.

- Чур тебя! – возмутилась она, но скорее для дела. Берёзовые листья приятно щекотали виски, и Айнур чувствовала себя настоящей Лелей-весной, хотя на праздник её не пускали. Сперва – потому что чужой, «вражий», а после – из-за того, что не было первой крови.

Жунго взъерошил кудри и достал жалейку. Его «Фр-ру! Фр-ру! Фр-ру-у!» вплелась в шёпот реки и шуршанье птиц, что сидели меж крон. Айнур больше не ругалась и не пыталась остановить его. Да и сама хороша: не спряталась от чужака, приняла венок, ходит как мавка, не зная стыда. Ох-ох, не простят ей такого, если узнают!

Они пошли вдоль серебристой ленты, что вилась внизу. Жунго хотел было покорить пригорок, но Айнур покачала головой, мол, там они – как на ладони, увидят – несдобровать. А река зазывала, просила спуститься и поплясать вместе с сёстрами ящеров.

- А мне ничего не страшно! – он показал им язык и поплотнее прижал жалейку к губам.

Песня стала грознее, быстрее, будто Жунго – не деревенский пастух, а хмурый бог, что горит прочь налившиеся темнотой тучи и всякую горечь. Он не просто дул – сражался с волнами, их шумом, крича: «Не смейте морочить голову! Уйдите на илистое дно и не показывайтесь добрым людям!»

И река подчинилась. Ласково пригнувшись, она затихла, перестав точить россыпи камней. Стих и смех сестёр ящера. Видать, сильно пугал их Жунго. Айнур улыбнулась и коснулась венка. Уж до чего ей нравилось находиться здесь и ощущать силу своего нового знакомца!

- Тебе пора, - хмуро выдал он, когда они повернули к перелеску. – Скоро будут жечь погребальный костёр.

- Ты знаешь?! – удивилась она.

- Слухи по ветру летят, - Жунго пожал плечами. – Я прогнал сестёр змея и мавок. Они не тронут тебя по пути назад.

Айнур покраснела и опустила взгляд к земле. Отчего-то её собственная тень внезапно стала похожа то ли на умершую Жанку, то ли на смольное покрывало, которое уже лежало в её скрыне и ждало назначенного времени.

- Я ещё приду, - пообещала она.

А после пошла к деревне, не оборачиваясь. Да ей и не надо было – очи Жунго прожигали спину так, что, казалось, останется ожог.

3.

Изба босорки сгорбленно стояла у окраины, прижатая ельником с одной стороны и широким полем – с другой. Добрые люди ходили к ней по ночам, иной раз звали к себе – на игрища в честь свадьбы или смерти, на роды. Реже из-за хворей.

Жила босорка сама по себе, ни с кем не ходила, лицо покрывалами не закрывала – лишь волосы порой прятала. Оттого ходили слухи, будто у неё на затылке ещё одна пара очей, десяток ртов или вовсе пасть неведомого чудовища. Перешагнув порог избы, Айнур взглянула на седой затылок и поняла: врут. Голова как голова, разве что выцветшая слишком, будто все силы выпили.

Босорка стрельнула в неё одним оком, а вторым – на стол, где темнели травы. Она прильнула к ним и зашептала что-то на неведомом языке – помеси знакомого и горного – старого-старого. На нём говорили до прихода князя, а теперь стали подзабывать.

Айнур уселась на лавку. Перед ней белела печь, с потолка свисали пахучие охапки. Была там и хвоя, и шишки, и дубовые, и берёзовые ветки, а чуть поодаль – тонкие прутья осины и полынь. Правильно: тёмным травам – тёмные углы, нечего их на свет выставлять.

- Вот! – босорка нависла над ней и бросила на колени белёсую охапку чеснока. – Носи под рубахой, держи у живота – и будет тебе счастье.

Её рот искривился в такой страшной усмешке, что Айнур невольно поёжилась. Внутри загорелся стыд: честная девка – и вдруг сразу в обман, в пляски с чужаком, да ещё таким странным, явно нечистой крови.

И босорка знала. Она всё видела, всё ведала, от её очей нельзя было скрыться.

- Что я тебе должна? – тихо спросила Айнур. – У меня есть полотно…

- Не надо! – та отмахнулась, как от проклятья. – Не надо мне твоего полотна! Лучше вот что, - она приблизилась почти вплотную.

В нос вдарил затхлый запах – помеси пыли и гнили. Он окружал старух, дедов, ходил следом за невестами и роженицами, а ещё являлся посреди зимы. Айнур не отодвинулась и не поморщилась, чувствовала – не надо, а то обидит босорку.

- Пообещай, - продолжала та, - что не будешь ходить к реке, не станешь купаться при полной луне и заплетать косы змеиным сёстрам. Поняла?

Айнур кивнула, словно завороженная. Босорка сразу отодвинулась и пошла к столу толочь пучки маков. Под порогом что-то скрипнуло, через миг раздался детский шепоток. Наверное, то игоша тихонько подсказывал хозяйке, как нужно ворожить. И боги с ним!

Липкий мрак почти поглотил Айнур, а тут ещё и это. От страха она не смогла ни шевельнуться, ни проговорить что-либо. Во рту пересохло, в ушах звенело зловещее, вкрадчивое «Пообещай!»

«Поняла? Поняла?... няла?» - разнеслось следом.

- Клянусь! – она вырвала это слово из сердца.

Замолчал игоша, колыхнулись тени у печи, замерла босорка. И сама собой распахнулась дверь, выпуская Айнур из ведьминой пасти. Она вскочила и побежала через порог, позабыв про всё. Только заговорённый чеснок сжимала в руке, веря, что он непременно спасёт её от позора.

Нельзя было никому знать, что у неё пошла кровь. Иначе не будет ещё двух вёсен и далёкой песни, зазывающей в сердце елей и дубов. А душе так хотелось поплясать! Походить свободной и весёлой, поговорить с ручьём да пересечь тын, не боясь чужих глаз.

Перебежав через поле, Айнур остановилась и облегчённо выдохнула. Отпустила её босорка, не прокляла и не обидела, напротив – помогла. Теперь она не сможет понести и никто ничего не узнает. Хотя как же хорошо было бы спрятаться среди берёз по весне и поводить хоровод вместе с остальными!

«Ну уж нет, - сказала себе Айнур. – Один день на целый год, а остальные – в доме, при муже и дедах, в покрывалах… Не годится!»

Да и Лельник отгуливали не везде. То была причуда посадника. Ему хотелось, чтобы дочери гор зазывали весну и встречали её наравне с прочими. Ух, сколько слухов ходило о том, как бурлила кровь их мужчин, когда они услышали об этом! Подумать только – в лес, да ещё в одних рубахах! Стыд, жуть какой стыд!

Только княжеские всё равно оказались сильнее и взяли своё. Не давали они им ни житья, ни послабления уже много вёсен. С новыми богами появлялись и новые порядки, весёлые и недобрые, светлые и мрачные.

Айнур бросила взгляд на небесный багрянец. Разливался калинов сок, подсказывая: время ранее, значит, деревенские едва распахнули створки. Она может спокойно вернуться и никто не бросит в неё злым словом, мол, пропадала невесть где и невесть с кем.

Вот только не тропой, ведущей к избе босорки.

Айнур повернула к перелеску, решив схитрить. Подумаешь – ходила к речке. То не страшно, а поутру и нужно. Всякий знает, что рассветная вода дарит красу и отпугивает старость.

Речка журчала, рассказывая о стойкости камней, о своих хозяевах и тёплом пахучем лете. Вокруг неё не было ни змеиных дев, ни прочих тварей. Наверное, тоже спали. Айнур заскочила за перелесок и спустилась к берегу. Из воды на неё смотрела смуглая девка с косами, налитыми смолой. Если распустить – завьются в разные стороны, словно вереница змеек.

Неудивительно, что Жунго приметил её. И хорошо, что остальные не замечали округлившихся бёдер и повзрослевшего лица.

Айнур с диким страхом ждала тот день, когда отец и деды выберут для неё мужа и отправят в чужой дом. Чем он обернётся? Горестями? А может, её жених окажется милостив и богат? Или с двумя-тремя жёнами.

- Помогите-е! – чужой крик прорезал журчание. – Агу-у!

Сердце бешено забилось в рёбрах. Неужели нечисть? А если добрый человек? Ай, нельзя бросать! Айнур побежала, цепляясь о шиповник. Сбоку мелькала чёрно-белые стаи берёз, перемешанных с худыми тёмными осинами. По носу чуть не вдарила ветка, ломящаяся от смольных ягод – волчьих, отравленных мавками. Мать говорила, мол, попробуешь одну – и зарычишь по-звериному, потеряв людской ум.

А река становилась шире, разливаясь по оба бока. И голос доносился где-то неподалёку. Айнур раздвинула ветки кустарника и, уклонившись от жгучей крапивы, встала на камни и увидела мальчонку, что был вполовину ниже и вдвое уже.

- Агу-у! – завыл он. Шевелились пшеничные пряди на ветру, взлетали рукава рубахи.

- Ты чего? – обратилась к нему Айнур.

- Вытащи! Вытащи! – бледные руки потянулись к ней. – Холодно в воде!

- Сам выйти не можешь? – она с сомнением покосилась на увязшие в волнах ноги. – Ну, давай! – и схватилась за пальцы.

Цепко держала вода, не хотела пускать. Айнур сжала зубы и потянула ещё сильнее, не желая, чтобы ни в чём не повинный мальчонка достался ящерам. Забил колючий ветер, почти зимний, покатились камушки по дну, зашипели змеиные девы. А она стояла на своём, хватая уже за локти. Чёрная сила хватанула за хребет, ударила по нему болью. Айнур застонала, но устояла.

- Чур тебя! – рыкнула только. – Чур, уйди!

Не разжимала река когтей. Мальчонка едва сдерживал слёзы. Она бросила взгляд на надутые щеки – и такая злость взяла её душу! Кровь разгорячилась и вдарила в виски, вскружила голову. Нет, не уступит Айнур, не отдаст дитя, не оставит на погибель.

Выдохнула – и потянула с прежней силой. Ил с трудом начал расходиться. Шипели змеиные пасти, клацали зубами, глядя, как река выпускает человека из объятий. Айнур схватила мальчонку за руки и потащила к берегу, не оглядываясь.

- Как это ты так? – она повернулась, почувствовав сушу под ногами.

А он сверкнул золотистыми очами и хитро оскалился, показав раздвоенный язык.

- Благодарствую, - произнёс совсем не детским голосом. – За то, что не оставила в беде, дар тебе будет. Вернусь за тобой с братьями, как две весны отгуляю.

Душа Айнур ушла в пятки и почти рассыпалась. Вот тебе и клятва, и обещание босорки! Сама пошла к старухе, вырвала из груди слова! Ох, жуть какая!

В деревню она возвращалась молчаливая и смурная, не зная, что думать и делать. Как будет дальше – одним лишь богам видно. Может, оно и к лучшему.

II. Под покровом Звенеца

15 вёсен назад

1.

Догорали лучины в гриднице. Князь Добролесский, закончив совет, ушёл, за ним потянулся и запах волчьей шкуры, тяжёлый, отдающий мхом и сыростью. Яхсун проводил его задумчивым взглядом. Это ему-то, оборотню, они решили не платить дань? Сколько уж крови утекло с тех пор, как род Добролесских впервые захватил Подзмейное! Тогда и прадеда Яхсуна не было в живых.

А они всё противились, поначалу платили меньше, потом и вовсе гнали княжеских посадников, ставили своих – и раз за разом это заканчивалось борьбой. А в последний раз князь и вовсе повелел заложить череду капищ, чтобы соединить себя и горцев одной верой. И ряды мечей к нему приложил.

Стояла рать, сторожила покой Подзмейного воеводства. Яхсуна воевода забрал в Звенец, как и обещал. И правильно сделал: нечего предателю бродить меж гор, кланяться ящерам, будто не он открыл гибкие тропы для чужаков.

- Зря ты так, - пожурил его витязь, сидевший справа. – Может, они и без войны девку отдали б, а?

- Не отдали б, - отрезал Яхсун.

Долю Аялэ решили без него. И собирались решить, хоть и знали: любили они друг друга с малолетства, сердце к сердцу было пришито. А все потому, что другой род дал за неё целое стадо овец.

Узнав о том от своего деда, Яхсун понял: не заснёт больше горный род спокойным сном, не увидит ночей, где не будут стучать щиты. Он вернулся быстро и шумно, и никто не смог помешать ему.

И теперь не сможет. Все обряды давно проведены, волхв соединил их с Аялэ нити в одну, подарив ей другую долю и другое имя.

- Не-жда-на, - тихо проговорил Яхсун, пробуя его на язык. Длинное, жёсткое, непривычное, оно совершенно не подходило к смольным прядям, бездонным очам и тонкому стану. Так могли звать дочерей Звенеца, полных, румяных, привыкших звенеть бусами да монистами с детства, но никак не деву-красу, вырванную из Подзмейных земель.

Во дворе лязгало железо и кричала тетива. Стрельцы в багровых одеждах хвалились перед друг другом: кто попал в яблоко, кто – в лист, а кому-то повезло подстрелить птицу, даром что городскую. За столицей труднее, а в горах… О, они бы ни за что не позволили прокормиться чужому!

Взять хотя бы диких гусей: казалось бы – проще некуда, а если поймаешь, то увидишь, что у них в жилах чёрная кровь, а из перьев выползает вереница гадюк. Ящеры своего не отдадут. Другое дело – если ты сам соткан из холмов и елей, рек и песен, прославляющих змеиных дочерей и рыбу, которую те позволяли вылавливать.

Прежде, чем увезти Аялэ-Неждану, Яхсун поймал гуся и всмотрелся в него. Как ни странно, тот не обернулся чудовищем и отравой. Видимо, горы простили ему это предательство, чего нельзя сказать о людях.

- А всё-таки, - не унимались витязи, - одна девка стоила того?

- Стоила, - без сомнений ответил он.

А после покинул гридницу и спустился к подклету. Там прятался ход, который выводил за пределы терема. Мимо бежали служки и сенные девки, чумазые и уставшие. Некоторые бросали на него удивлённые взгляды. Ещё бы: витязь – и вдруг среди черни.

Отчего он не вышел через ворота? Яхсун не знал ответа. Что-то не позволяло ему показываться, дёргало, вынуждая таиться, тихо ступать и не болтать лишнего. Видимо, сказывалось прошлое. В родном краю он весь превращался в очи и уши, чтобы понимать, о чём шептались старшие и не хотели ли они разлучить его с Аялэ.

- Сожгу всех, - пригрозил Яхсун, едва ему минул первый десяток. – И земли ваши сожгу, а после попляшу на пепле.

Ох, с какой горячностью его тогда выпороли! А он посмотрел зло и запомнил, чтобы потом вернуться и сдержать обещание. Что ему те земли, если сердце перемолото и выброшено? И наоборот: с целым-то можно где угодно добра нажить.

Яхсун вынырнул в Звенец и чуть не задохнулся от пыли, гари и пота. Шум больно проходился по ушам, вынуждая кривиться и искать место подальше. Поток из людей и лошадей тёк по улицам и превращался в полноводную реку возле площади. Там бродили ряженые и зазывалы, хвастаясь тканями и украшениями.

Яхсун повернул к мыльне, что прибилась к купеческим теремам. Они горделиво вскидывали резные крыши к небу. Резные, пузатые, но без позолоты и древесных кружев. У ворот сонно потягивались стражники с мечами наперевес.

Он с трудом оторвал от них очи и прошёл мимо. Трудно было поверить, что гладкие брёвна, наложенные друг на друга, яркие створки окон, протиснутые вперёд гульбища – творение людей, а не высших сил.

Яхсуна князь тоже не обделил – наказал поставить ему сруб неподалёку от площади, за рядами купеческих теремов. Тут-то они и зажили, не зная горестей. Неждана шила, глядела за скотиной, готовила и выметала избу, а он заглядывал после службы.

«А если б дозволили пожениться, не такой бы была ваша жизнь», - кольнула его старая мысль.

Да, в ней хватало бы горного воздуха, песни овец и труб и бескрайнего неба! Её бы по-прежнему звали Аялэ, и Яхсун приносил бы ей покрывала из лучших тканей, а по ночам хватал за руку и вёл в лес – слушать, как волны разбиваются о камни и как стонут змеиные девы под бледным светом луны.

И горы не раскрыли бы объятий, не приняли бы чужаков, оставив князя Добролесского с носом. То было бы иное плетение Мокоши, не из теремов и изб, не из переполненных улиц и помоев – зелёно-синее и белоснежное, как овечья шерсть.

- Яхсун! – Неждана выпорхнула из сеней и обняла его, раскинув выбившиеся из косы пряди по стальным пластинам.

- Ну-ну, - он прошёлся пальцами по её затылку, - будет тебе. Пойдём в дом.

Она радовалась его возвращению, как неведанному чуду. Стоило Яхсуну присесть за стол, как на полотне тут же появлялись похлёбка, яйца, хлеб и репа. Сама Неждана кланялась и уходила за печь, хотя он много раз просил так не делать.

- Горы остались позади, - он и теперь повторил это. Уж слишком тяжело было смотреть, как она сворачивается тенью в углу. – Выходи и садись рядом, как положено.

- Мне бы голову отрезали, - ответила она. – И так без покрывала хожу, словно бесстыжая.

Яхсун тяжело вздохнул и продолжил:

- Хорошо, будь по-твоему. Давай по горному обряду: если муж наказывает, что делать надо?

Признаться честно, он ненавидел говорить такие слова, но иной раз без них нельзя было обойтись. Неждана, вздрогнув, всё-таки вышла на свет и села на самый край лавки. Её лицо горело от стыда, а очи бегали по полу, то в одну сторону, то в другую.

Яхсун протянул ей свою миску – знак того, что он признавал её право находиться в горнице. Она задрожала и хотела было воспротивиться, а потом, видать, вспомнила про наказ и опустила голову.

- Ешь и не морочься, - хмыкнул он. – Смотри, как другие делают, да повторяй. Уж кого-кого, а меня тебе бояться не нужно. Я ж не чужак.

Хоть и враг рода, предатель, но не для Нежданы. Для неё Яхсун не жалел ничего: приносил и звонкие монеты, и украшения, и даже на ярмарки водил, несмотря на протесты.

- Тяжело, - она качнула головой, с трудом проглатывая похлёбку. – Ты говоришь: «Не бойся!» - а у меня в голове камни стучат, опаляют кожу, - и сжалась в ком, задрожав.

Да, жестоко было Подзмейное воеводство, и за это Яхсун никак не мог его простить. Одна лишь дрожь Нежданы стоила и кровавой пены, и огромной дани. Пусть гнут хребты за свою гордость и несгибаемость, за строгость и жажду избить всякого, кто нарушает малейшие порядки!

Он прижал Неждану к груди и прошептал:

- Здесь никого не забивают камнями, да и я тебя в обиду не дам. Так и знай.

2.

Чужой бог катился по небу, чужая земля кормила скотину. Люди вокруг тоже были чужими. Их говор был похож на горный, но в нём скользила плавность и мягкость, которую она изо всех сил пыталась уловить. Аялэ – а теперь уже Неждана – выскальзывала за тын после заката, когда тёмная синева поглощала багряные и жёлтые росчерки.

Да, здешние женщины не носили покрывал, а Яхсун сказал ей вести себя по-местному, но страх проник слишком глубоко. Глядишь – встретит земляка, а тот унесёт её в высокие горы, поставит на колени перед родом и скажет: «Вот она, предательница и бесстыдница!»

Она скрывалась в тенях деревьев и домов, выныривая из покрова лишь на короткий миг – чтобы обменять монеты или яйца на хлеб, ткани. Однажды она взяла червонную, чтобы сделать из неё рубаху для Яхсуна. Наверное, выйдет славно, хотя в Звенеце редко носили яркие одежды.

- Дикарка! Дикарка! – мимо пробежали мальчишки.

Неждану будто окатили ледяной водой. Она замерла, прижавшись к чужому тыну, и с изумлением взглянула вдаль.

- Дикарка! – ткнули грязными пальцами прежде, чем скрыться за поворотом.

Яхсуну это не понравится. Бывали вечера, когда он прижимал её к груди и рассказывал, как славно заживёт их род через долгие вёсны: у неё будут дети, что оплетут Звенец и осядут в нём, пустив корни, привыкшие к ельницам и песку, в густую чёрную землю.

Но будут ли они водиться с местными? Теми, что следят за каждым шагом Нежданы, шепчутся, но не заходят в гости, не просят соли или репы, напротив – отворачивают лица и притворяются незнакомцами. Как эти люди примут их детей? Придут ли на помощь, если Неждана не сможет справиться сама?

Домой она возвращалась, полная тяжёлых и грустных дум. Едва ноги переступили порог – рухнула на лавку и заплакала. Звала её змеиная земля, тянула лапы, умоляла: «Приди, приди, ко мне! Вернись туда, где цветут ветки твоего дерева!»

И всего-то нужно – отказаться от Яхсуна и приготовиться к тяжёлой погибели.

Она была виновата уже в том, что позволила себя увезти, что с малых лет тянулась к нему. А тут ещё и новое имя, капище, прогулки без покрывал… О, горе ей!

Неждана чувствовала, как её обступают деды и братья, как смотрят с презрением, а после валят на землю, лицом в пыль – и сыпят на спину тяжёлыми камнями. Летит целый дождь, бьёт по хребту, ногам, рукам, голове. Она стонет, задыхается – а в ответ летит ругань, мол, нечего было выбирать не того!

Это была лишь её вина, не Яхсуна, не рода.

«Глупое, жалкое сердце, - ругала себя Неждана. – Отчего ты вздумало воспылать страстью? Отчего не последовало воле дедов?»

К ночи, когда среди звёзд криво ухмылялась Морана, вернулся Яхсун. Он приходил один, уставший, потный, с монетами или дарами. И каждый раз, прежде, чем накрыть на стол, она улыбалась и вскидывала руки, благодаря богов, что её муж не привёл с собой вторую жену.

Хотя злые языки говорили: то лишь вопрос времени. Пройдёт несколько вёсен – и в их дом вступит другая женщина. Она будет младше и краше, с молочной кожей и полными руками, а в её животе окажется достаточно места для многих детей – не то что слабая Неждана.

Она ждала этого с замиранием сердца, с диким страхом, зная: этот миг определит её долю. Не зря в скрыне прятался обрядовый нож.

- Эй, - окликнул её Яхсун, - хватит тебе в собственном доме прятаться. Садись, как велел.

Неждана повиновалась, несмотря на стыд и страх. Ей было странно и неудобно, будто занимала чужое место. Лавка жгла, а еда казалась потусторонней, поставленной не для неё. Она ела тихо и мало, не желая беспокоить мужа. А тот пристально следил и подкладывал ещё мяса в миску.

- Мне хватит, - пискнула Неждана, сжавшись.

Это было не её место, не её угощение. Яхсун не должен сажать женщин рядом с собой, словно те были равными. Горы не простят подобного своеволия.

- Мне рассказали, - угрожающе начал он, - что ты ступаешь и шатаешься. И пугаешься собственной тени.

Она опустила очи. Щеки и без того пылали, налившись кровью. Беды не миновать: снова не угодила чем-то, хоть и пыталась. Знал бы Яхсун, чего ей стоило пересиливать себя, выходя в люди, отдавая себя на суд чужакам.

- Тебе нечего бояться, - он повторял это каждый вечер. Повторял – и прижимал её к себе, вынуждая чувствовать крепкость железа, запахи пота и крови. – Ешь как нужно, по миске. А то сляжешь. Знаешь, сколько хворей цепляется к слабым?

- Мне страшно, - признавалась Неждана. Внутри у неё всё плясало от тревоги и ужаса. – Как тут говорят, кровь не водица, одной рукой не разбавишь, мечом не перерубишь, - и всхлипнула.

Сердце чувствовало: прокляла её родная земля, обрекла на скорую Смерть. А та уже шла по следу, кралась, собираясь прибрать к рукам ни на что негодную душу. Того и гляди – сомкнётся удавка на шее. И будет в своём праве, ведь такие женщины не заслуживают жизни – лишь позора и погибели.

Неждана боялась всего. Шумный Звенец казался ей тернистым путём к погребальному костру, а гуляющий люд – отголосками лесных детей. Обернуться не успеешь, как закружат, заморочат голову и утопят. Не меньшую беду приносили соседи, мальчишки и сам Яхсун, что упрекал её и просил «быть как все».

Да разве же можно так, когда душа рвётся на части? Её – цветок гор – вырвали из родной земли и принесли в другую, наказав цвести. И назад уже не воротиться.

- Не кличь беду, - он хмыкнул. – Жизнь у нас славная, честная!

Неждана легонько кивнула и принялась убирать со стола. В самом деле, чего это она? Скотину их никто не задирал, куры неслись, молоко с коровы текло славное, сытное, да и обереги в сенях не качались. Никакая ведьма не вилась у тына, не желала сглазить или – чего хуже – приворожить.

Остаток ночи они провели вместе, скроенные в единое целое. Может, хотя бы теперь ей удастся понести? Чеснок-то Неждана из-за пояса вынула да сожгла ещё на капище, поклявшись, что будет верна до самой смерти.

Яхсун рвал на неё рубаху и целовал, обещая золото, каменья и ткани, какие носили лишь в тереме. Боги, как ей хотелось верить! Слепо, словно неразумное дитя.

Она поддавалась навстречу, зная, что ранним утром он уйдёт на службу, оставив пригоршню монет. И потянутся очередной долгий день, полный тревог. Ей снова придётся кусать руки и ловить мгновения, когда торги ещё не закончились, а ночь уже опускала покрывало на город; замешивать тесто, следить за скотиной, таскать воду и изо всех сил не смотреться в неё.

Потому что там – отголосок Смерти. Злой, горной, летящей. Она обещала прийти в радостный миг, когда Неждана поверит в счастье и добрую жизнь. Прийти – и забрать всё в наказание, а её бросить носом в пыль и грязь.

- Она ждёт меня, - бормотала она в полусне, чувствуя, как сгустившиеся тени подступают к полатям. – Ждё-ёт… меня…

- Тише-тише, - успокаивающий голос Яхсуна пролетал рядом.

И тени замирали. Кошмар таял в тёплых объятиях. На душе становилось спокойно и туманно. Не настало ещё время погибели, не достигло Нежданы холодное касание Смерти.

Она проваливалась в другой сон – тёплый, обволакивающий, медовый. Там её снова звали Аялэ, дочерью гор, а Яхсуна – не Гибельным воином, а простым мальчонкой, что бегал меж каменистых скал и пас овец. Их дружбе радовались деды, а мать, расчёсывая густые пряди по вечерам, приговаривала, что она будет славной женой, послушной, тихой и знающей своё место.

3.

- Слушай-слушай, - его дёрнули за рукав.

Яхсун нахмурился, увидев перед собой старую соседку. Она заправляла делами обедневшего купеческого рода и порой косила очами в сторону их тына.

- Тебе о том никто не скажет, да и девка твоя молчит небось, - зашептала, вкрадчиво оглядываясь вправо и влево. – Наши её дразнят, дикаркой зовут, а ещё я слышала как…

Он изо всех сил стиснул рукоять меча. Так вот отчего Неждана хмурилась и боялась выйти за порог! Ещё и молчала! Ладно бы в Подзмейном, там всякой жене положено жаловаться не чаща раза в седмицу и шёпотом, чтобы другие не услышали, но тут, в сердце княжества, совсем другие порядки, да и он бы ни за что не упрекнул её.

Первым делом хотелось развернуться. Ворваться в горницу, закричать: «Неужели я тебя обижал или бил?» - но так он ничего не добьётся. Неждана замолчит ещё сильнее, запрячется или сляжет от слабости.

Сдержанно поблагодарив соседку, Яхсун побрёл вдоль площади. Служа в тереме, он порой вспоминал её и их избу как тёплое, доброе место, где можно снять латы и выдохнуть, скидывая на пол усталость и мрачные думы. Оказалось – всё иначе.

Волна ветра прокатилась по улице, едва шевельнув плечо. Мимо текли прохожие, кто побогаче, кто победнее. Молодые девки улыбались ему, на их щеках выступал румянец. Яхсун отворачивал взгляд, предпочитая осматривать глиняные горшки, грязные сапоги, лапти, пёстрые подолы – всё, что попадалось под очи, кроме чужих глаз, что горели любопытством.

Нет-нет, он не посмел бы бросить тень на Неждану и собственную честь. Не стоило ступать по таким улицам – лучше найти другие, узкие, полные кустарников и косых изб.

Яхсун минул площадь и прошёл к детинцу. Толстые, ясные терема встретили его золотисто-алым сиянием. Даждьбожьи лучи играли с крышами и оконными створками, показывая: «Вот он, величественный Звенец, обитель князя Добролесского и его рода, что пошёл от самого Велеса!»

Яхсун быстро зашагал вперёд. Желание выслужиться и стать посадником или получить в дар Подзмейное воеводство змеёй выползло из глубин и кольнуло рёбра. Хотел ли он власти? Монет? Девок? Вряд ли. Не это могло порадовать его душу, а добрые слова, признание, что он выше, сильнее, лучше прочих.

А значит, не нужно обижать ни его, ни Неждану.

«И кро-ови, - зашипело внутри, - обязательно крови, вражьей, тёплой, что пахнет победами и выжженной землёй!»

«Обязательно, - пообещал ему Яхсун. – Только сперва обживёмся тут, а то князь перестанет доверять».

Да, ему хотелось, чтобы братья по оружию не смотрели на него косо, не ждали подвоха, а могли подставить спину или отправить навстречу большой беде, зная: уж этот-то витязь не подведёт.

Княжий терем вырос перед ним во всей красе. Золото, багрянец, запах лошадей и скотины – и простор! По двору бегали сенные девки со служками, а над ними возвышались, видимо, боярышни, толпясь на гульбище.

Яхсун усмехнулся: окажись они среди гор, ни одна не прошла бы по лесу или вдоль ущелья, крутого и каменистого – полетела бы в реку и утонула под тяжестью верхней рубахи. Неждана – дело другое. Она и теперь была легче лани и казалась тенью, что затаилась под светлыми тканями.

И всё же эти девки смотрели на него с насмешкой. От этих взглядов кровь приливала к вискам и вдаривала в голову так яростно, что Яхсун с трудом сдерживался. Растоптать бы их, выволочь за косы, утащить в Подзмейное и показать, как нужно обращаться с молодками!

Ведь у него есть меч – а значит, он может всё, если не чуть больше. Жаль, не здесь и не в этот миг.

Тяжело выдохнув, он отправился в гридницу, ставшую почти родной. Там пахло железом и мясом. Головы витязей едва касались огромных щитов, что украшали стену. Князя в этот раз не было, зато находился воевода. Он нависал над берестой и по-волчьи скалился. Сразу видно: задумал лихое – то, что понравится Яхсуну и прочим воинам.

- Ты пришёл, и это славно, - поприветствовал его воевода. – Ты ведаешь горами, потому скажи: так ли они несгибаемы?

Этот вопрос вызвал прилив гордости. О, ещё никому не удавалось продавить под себя дикие, извилистые тропы, что могли убить, да ещё по-разному: то мавка заманит в дебри, то скалы сомкнутся нал головой, то конь поскользнётся и полетит в реку, то Ящер вылезет из волн…

- Горы нельзя покорить без должной жертвы, - пожал плечами Яхсун. – И я говорю не только о капище и богах, хотя их могущество, безусловно, велико.

К счастью, пребывая под боком князя, он научился говорить правильно, без запинок и птичьих отголосков. За это его и принимали теремные.

- Сколько? – в очах воеводы заплясало пламя. От него веяло походными кострами, шатрами, а ещё – погибелью.

- Они будут хорошо платить, как и обещали, - начал было Яхсун. Неужели князь решил пройтись по горам сам или послать целое войско? Ох, что будет!

- Я спросил, - надавил воевода. – Отвечай.

- Не знаю, - честно признался он. – У гор суровый нрав. Тебе придётся взять вдвое больше, чем ты задумывал, и будет хорошо, если ты потеряешь лишь большую часть.

Воевода кивнул и наказал Яхсуну садиться справа. Едва коснувшись лавки, он бросил взгляд на бересту и увидел клочки земли. От одного до другого тянулись нити – вот конница, вот горцы, вот перевалы и битвы, что непременно будут.

«Вот тебе и вражья кровь, и слава, - мрачно хмыкнул про себя Яхсун. – Хочешь Подзмейное воеводство – иди и бери вместе с князем, и не как в прошлый раз».

Добролесский хотел не часть, а всё. Видимо, дани не хватало. А может, горцы учинили что-то нехорошее и оскорбили витязей. Зная их… О, и впрямь будет выжженная земля! Женщинам и детям придётся уйти ввысь – туда, где холодно даже летом, а Хорс постоянно скрывается за тучами.

- Когда? – Яхсун натянуто улыбнулся и обхватил вспотевшими ладонями кубок с вином.

- Скоро осень, - воевода покачал головой. – За зиму наберём людей, а по весне – как выйдет! – и хохотнул.

По спине поползла дрожь. Меньше года! Этого хватит, чтобы пожить по-простому, как прочие жители славного Звенеца. Он научит Неждану обходиться самой, защищаться, ходить на торги без страха, а после отправится на родную землю.

Яхсун окинул очами гридницу. На лицах воинов застыл немой вопрос, мол, как ты, горец, пойдёшь против собратьев, будешь резать их, сечь головы во славу чужого рода и племени.

«Она того стоила», - повторил самому себе, желая укрепиться в вере.

Спокойная жизнь для Нежданы, хозяйство, дом в Звенеце – и слава предателя. Впрочем, последнее его мало волновало. Он ведь предупреждал, что воротится, повторял: «Отдайте по-доброму, а то заберу сам».

Не поверили. Напротив – решили спрятать в чужие покрывала и поскорее увести к другому.

Яхсун выпил вино. Терпкое, с кислинкой. Такое вскружит голову – и не уследишь.

- Твоё здоровье, воеводо! - бросил он, громко поставив кубок.

За Неждану он будет убивать снова и снова. До тех пор, пока каждый в воеводстве не поймёт и не признает его выбор.