Змеи в ивовых костях

Ласточка

— Я всегда восхищался тобой. Ты так искусно ловишь чужие души. И так безжалостно рвешь их хрупкие крылья. Помню, ты и сама когда-то порхала меж телами, как перелетная ласточка. Как жаль, что в ночь, когда Змей впился в твое горло, рядом оказалась лишь эта дряблая старуха…

— Сожалеешь, что сделал ее изношенное тело моей тюрьмой?

— Я освобожу тебя. Верну все твои кости в обмен на одну душу — одного мотылька, которого ты для меня изловишь.

Глава 1. Барсук и тимьян

Вьюга выла за стенами, будто выставленный за порог старый пес, и с отчаянным упорством билась о двери, пытаясь сорвать их с ржавых петель. Колючий ветер заметал под порог кружевные снежинки, но те таяли, едва коснувшись соломы на полу.

Ива приспустила шерстяной платок на плечи: несмотря на напор зимней стужи, в хлеву, согретом дыханием домашнего скота — старой коровы и косматых овец, — было по-весеннему тепло. Тихое сопение спящих животных разбавлялось мерным чавканьем козы, которая жевала сухой веник из вересковых и рябиновых веток, и шуршанием щетки. Направляемая серой когтистой лапой, она медленно скользила по надутому боку беременной козы. Жесткие ворсинки уже не цепляли ни сор, ни шерсть — безупречно вычищенная шкура лоснилась в бледном свете догорающей на соседней лавке свечи, — но бес продолжал чесать.

Ива не смела вмешиваться и вырывать Барсука из задумчивости, ведь тогда им придется закончить недавний разговор — неприятный, тревожно-колючий и вяжущий язык горечью.

Бес тихо хрюкнул, будто возмутился каким-то своим мыслям, облизал палец и потер черное пятнышко на холке козы. До этого спокойная животина нервно тряхнула головой, на что Барсук наморщил влажный нос.

Барсуком его прозвали за излюбленное обличие. Впрочем, за годы их знакомства Ива никогда не видела беса в другой шкуре, даже в его родной. Для нее оставалось загадкой, почему он сохраняет этот броский облик, который добавлял Ирте проблем. О немой певчей по Триречью и без того ходило множество злых пересудов, а когда рядом с ней появлялся бес, деревенские разве что за вилы не хватались. А Барсук даже не пытался казаться обычным зверем, так и заявлялся на деревенскую площадь: крупный, прямоходящий, с недовольным взглядом и изогнутым посохом в лапе. От расправы пугливых деревенских удерживало лишь то, что Ирта была единственной знахаркой в этой забытой королем долине, к тому же врачевала она бесплатно — лишь бы не гнали прочь и позволяли жить в старой хибаре, в щелях которой, будто обезумевший волк, непрестанно завывал ветер. А так как ее дом стоял в отдалении, ближе всего к высохшему речному устью, то люди могли спокойно спать по ночам.

Барсук протяжно выдохнул, положил щетку на скамью и, опершись на кривой посох с козьим черепом в навершии — предыдущую любимицу бес не сумел отпустить даже после ее кончины, — он спрыгнул на пол. Вытянувшись во весь рост, почти достающий Иве до пояса, он пристально уставился на нее черными сердитыми глазами.

— Если еще и ты уйдешь, Ирта истлеет быстрее ситниковой свечи, — не размыкая пасти прорычал Барсук, и слова, просочившиеся сквозь острые зубы, жалящими искрами осы́пались на незащищенную кожу Ивы.

— У нее есть ты, чтобы поддерживать в ней огонь, — парировала она и набрала полную грудь воздуха, пропахшего преющей соломой и звериным потом. — Но она точно истлеет, если я не верну ей дочь.

— С чего ты решила, что у тебя получится? — Голос Барсука резал. — Уже забыла, как еще недавно билась в ворота его замка, пока едва не окоченела прям перед ними в сугробе? Ирта еще неделю тебя отогревала, почти все дрова истратила.

— Прошло два месяца, может, теперь он готов поговорить со мной. Может, костомахи приходили за мной, но перепутали...

Барсук громко фыркнул, оборвав ее:

— Сложно перепутать промозглую безлунную ночь и слепящий рыжий закат. Они забрали именно ее, потому что так было велено, значит, Дракон возжелал, чтобы ее красота засияла бриллиантом в коллекции его невест.

Ива стиснула зубы и покачала головой.

Даже после стольких лет вблизи Чернолесья Барсук так и не узнал, как устроен мир по его сторону, или в самом его сердце — какова на самом деле жизнь в Порубежье, отделявшем мир живых от Края Теней. И уж тем более он ничего не знал об истинных драконовых невестах. Ташка была мутной речной галькой в сравнении с ними — ограненными сапфирами. Красавица? Да, но лишь для деревенских мальчишек: ее лицо от мягкого подбородка до широкого лба усеивали коричневые веснушки, а плечи и руки покрывали широкие белоснежные пятна — слишком много изъянов, на которые Дракон не сможет закрыть глаза.

Но всё же Ива ощутила укол сомнения в собственных словах. Костомахи не имели глаз, но их пустые глазницы видели куда больше, чем доступно людям. Вечные не могли ошибиться. Ива сжала кулаки, пытаясь согреть похолодевшие от беспокойства пальцы: слишком многое она теперь не понимала, и больше не было Старухи, чтобы всё объяснить.

— Я пришла не затем, чтобы ты меня отговорил, — процедила Ива, когда молчание затянулось, а колючий взгляд Барсука стал невыносим. — Я пришла лишь попросить: сбереги Ирту до нашего возвращения, не позволяй ей угаснуть и не подпускай ее к лесу.

«Там больше нет никого, кто оттащит ее от воды», — мысленно закончила она, не желая бередить прошлые раны.

— Меня не нужно об этом просить, я не позволю ей причинить себе вред, — фыркнул Барсук.

Ива хотела ему верить. Бес был надежной опорой для Ирты, прочной, как сваи хижины — без него и этот дом, и сама знахарка уже лежали бы в руинах. Но даже он не в силах уберечь ее от всего. Однажды он уже подвел Ирту, потеряв бдительность. Тогда именно Старуха вытащила её из глубоких вод Молчаливого озера. Несостоявшаяся утопленница захлебывалась мутной водой и красной от крови слюной, что текла по губам; стонала от боли, которую причинял еще незаживший обрубок на месте языка, и прижимала дрожащие руки к едва округлившемуся животу. После Старуха, конечно же, задала взбучку всем, кто оказался поблизости: и русалкам, которые вместо того, что помочь, хихикая наблюдали из зарослей, и прятавшейся вместе с ними Иве, и привратнику, пропустившему отчаявшуюся девушку в Порубежье — ему пришлось хуже всех, его старая ведьма убила. Кажется, тогда досталось даже деревенским из Триречья, которые не приняли обессилившую чужачку, но об этом Ива знала только с чужих слов — ее саму Старуха с собой не взяла.

— Я заберу Ташку, и мы скоро вернемся домой, — пылко пообещала Ива.

Барсук открыл пасть, но тут же с сокрушенным вздохом стиснул зубы, отвернулся и, покачиваясь с лапы на лапу, поплелся к двери. Сердце Ивы сдавило от тоски: бес даже не попытался ей подыграть, не попытался просто поверить. Он будто уже знал о решении, которое сама Ива еще не приняла.

Она заберет Ташку, но вернется ли вместе с ней?

Она не хотела быть обузой для Ирты, о чем бес постоянно намекал. И не могла больше ждать, когда Волк придет за ней, она сама должна была отыскать его — последний фрагмент ее расколовшейся семьи.

Барсук отодвинул тяжелую балку, которой подпирал дверь, и ветер тут же распахнул ее настежь, едва не сбив беса с лап. Облаком взметнулся снег и проложил белоснежную дорожку в хлев. Ива перекинула через плечо сумку из мешковины и туго повязала платок.

— Верни Ташку поскорее, — тихо буркнул Барсук, когда она прошла мимо.

Ива слабо кивнула, не решившись взглянуть на него в последний раз. Втянув морозный воздух — легкие закололо, будто в них впились ледяные иглы, — вышла за порог. За спиной захлопнулась дверь, балка зло ударилась с обратной стороны, едва не выбив старые доски.

***

Во всех уголках Тенебрума к драконовым невестам относились по-разному: боялись, восхищались, завидовали, ненавидели, сочувствовали.

В Триречье же о них говорили с придыханием. Каждая матушка мечтала, чтобы ее дочь однажды была похищена. Здесь верили словам о сказочной жизни невест: о том, что чародей осыпает их драгоценностями, одевает в самые дорогие шелка, обучает наукам и придворным манерам, а после находит для них самых достойнейших супругов — лордов и рыцарей, что сумеют пройти через Порубежье и выдержать опасные испытания.

Вот только для самих аристократов драконовы невесты были не более чем знаком чести, которым их удостаивал могущественный чародей. Они получали в жены красивейших женщин — иных Дракон не похищал, — что были сродни королевской награде. В глазах общества чародейская супруга сияла рядом с мужем подобного ордену на его груди, вызывая трепет и восхищение окружающих.

И такой почетной звездой теперь для кого-то должна стать Ташка?

Ива поморщилась.

К сожалению, никто не знал, что эти байки правдивы лишь наполовину и сказка заканчивается в тот момент, когда невесты переступают порог нового дома.

В тот момент заканчивается их жизнь.

Потому Иву тошнило от отвращения, когда она слышала завистливые пересуды местных баб, которые злились, что Дракон обратил внимание на дочь чужачки, а не на их более достойных детей. И дня не прошло, как все они под тем или иным предлогом побывали в доме Ирты: каждая желала убедиться, что Ташка не сбежала сама и драконова колесница действительно оставила во дворе выжженные борозды, которые не мог скрыть даже липкий снег. Женщины криво скалились, неискренне поздравляли Ирту, а та натянуто улыбалась в ответ — она хотела радоваться за дочь, но сердце ее изнывало от тоски. Ташка пропала ночью, а уже к полудню Ирта будто постарела на несколько лет разом.

Иве было невыносимо на нее смотреть. И стальные тиски сжимали внутренности, когда она ловила на себе потерянный взгляд знахарки — та будто выискивала в ее лице какие-то ответы. Быть может, не понимала почему Ива молчит, почему не радуется за подругу, ведь кому как не Иве знать о счастливой жизни невест, с которыми она провела половину жизни. Но Ива лишь плотно сжимала губы — она не хотела врать, но и правды сказать не могла.

Правды Ирта не вынесет. Ни одна мать не сможет ее вынести.

Ива поднялась на холм, на котором стояло Триречье, остановилась под единственным в деревне тусклосветом — в предрассветном мраке покосившийся фэйский фонарь отбрасывал на заметенную снегом дорогу изумрудный свет — и обернулась. Дом Ирты скрылся за плотной стеной снегопада. Крупные хлопья липли к ресницам, будто просили прикрыть веки и не смотреть назад.

— Ничего с ней не станется, — вдруг раздался низкий с приятной хрипотцой голос.

Он пытался звучать ободряюще, но плечи Ивы обреченно поникли — слишком фальшиво звучали слова Безликого, и он сам в них не верил.

Ирта была слабой.

Шестнадцать лет назад она пришла в Триречье откуда-то с юга. Бывшая уличная артистка, лишившаяся дома, семьи и языка из-за чужой ревности. Та, кого она считала близкой подругой, солгала, будто слышала, как Ирта поет мертвым и будит их в могилах. Ирта не сумела противостоять напуганным односельчанам, а мужчина, чьего ребенка она уже тогда носила под сердцем, и не подумал вмешаться — женщине отрезали язык, вывезли ее в долину и бросили на съедение хищным птицам. Но благодаря Барсуку, который нашел ее, Ирта добралась до Триречья, но и тут ее не приняли: от чужачки без языка люди ждали лишь беды. Только страх перед Старухой, что вытащила Ирту из воды и взяла в ученицы, заставил местных примириться с новой знахаркой. Но даже после этого ее жизнь не стала проще: каждый день в Триречье был подобен изнуряющей битве, а любой разговор — схватке на ножах, когда каждый стремится ранить, но боится убивать. Людской злобы поубавилось, лишь когда выросла Ташка: с виду хрупкая, но бойкая, как дикая кошка, она была готова драть злые языки, посмевшие плохо сказать о матери.

Но теперь без Ташки и Ивы, и тем более без Старухи, Ирта снова была беззащитна. Ива не верила, что Барсук сумеет ее защитить по-настоящему — он заботлив, но его зубы не умеют рвать чужую плоть.

— Я тут подумал, — вновь раздавшийся голос на этот раз звучал задумчиво, — мы ведь никогда не пытались узнать, кем был отец Ташки или предки Ирты…

— В Ташке нет красоты, присущей фэйским потомкам, — тут же ответила Ива, понимая к чему он клонит.

Весь предыдущий день она сама только об этом и думала. Почему Дракон забрал именно Ташку?

— В Ривенне тоже ее не было, — напомнил Безликий, и Ива непроизвольно коснулась правого запястья, где под рукавом тулупа скрывался браслет из костяных бусин.

— Если я прав, — продолжал Безликий, — вдруг в ком-то из них текла фэйская кровь. Ты только представь: дочь певчей и наследница фэйцев, идеальная…

— Идеальная драконова невеста, — закончила вместе с ним Ива и опустила рассеянный взгляд под ноги.

Перед ней в пятне изумрудного света вытянулась ее собственная тень в окружении черных мушек от снежинок, а на плече восседал крупный ворон. Ива задумчиво уставилась на него и словно кожей ощутила, как Безликий в ответ сверлит ее взглядом.

— Тогда стоит поторопиться, — наконец произнес он и, не успела Ива ответить, язвительно добавил: — Но не думаю, что Дракон ее отдаст. Особенно тебе.

Ива заскрипела зубами, но сдержала ответ. Поправив съехавшую с плеча сумку, она двинулась вверх по заметенной снегом улице. Но не успела пройти и пары шагов, как ее внимание привлек черный кот, вытянувшийся на низком каменном заборчике перед одним из домов. Зверь неотрывно смотрел туда, куда еще недавно смотрела сама Ива.

Она остановилась. Кот и ухом не повел, не замечая или, что вероятнее, игнорируя её присутствие. Но вдруг по его шерсти будто прошла рябь и на лопатке раскрылся ярко-желтый глаз с вертикальным зрачком.

Глаз сощурился, уставившись на Иву.

Старуха рассказывала, что незадолго до рождения Ивы Триречье пережило темные времена. Когда-то это было крупное и цветущее поселение, с добрыми и гостеприимными обитателями. Но один странствующий чародей принес с собой большую беду. Желая поживиться на доверии местных, он убедил тех, что домовые, которых многие деревенские даже не видели, представляют опасность. Напуганные жители собрали для него все свои сбережения — лишь бы чародей спас их от зла и истребил нечисть. И это стало большой ошибкой. Вместе с домовыми истребились и люди, к которым те оказались привязаны и чей род берегли. В Триречье пришла смерть: люди гибли, лишившись хранителей, гибли от голода и внезапно пришедших болезней. И если бы не этот черный кот, очень скоро Триречье превратилось бы в очередной мертвый город.

За два месяца здесь Ива так и не смогла выяснить ни его имени, ни к кому именно это существо привязано. Иногда казалось, что он связан со всей деревней разом, охраняет каждого жителя, и неважно, верят ли они в его присутствие, оставляют ли подношения или боятся.

Лишь Ирта все еще была для него чужой.

— Не гони ее, — обратилась Ива к домовому.

Тот не шелохнулся. Только желтый глаз лениво моргнул.

— Я скоро вернусь, — предупредила Ива, постаравшись добавить голосу строгости. Но слова все равно прозвучали не так уверенно, как она надеялась.

Это Старуха могла внушать страх людям и нечисти одним своим именем и взглядом. Когда она говорила: «Я вернусь» или «Я тебя помню», будь то живые или мертвые — все одинаково пятились и сутулились, будто пытались казаться меньше, незаметнее. Ива так не умела.

Крепко сжав лямку сумки, так что пальцы онемели в меховой варежке, она двинулась дальше. Напоследок еще раз оглянулась: желтый глаз, теперь переместившийся на затылок домового, следил за ней не мигая.

***

Последний дом остался позади, и Ива замедлила шаг, оказавшись на гладко вытоптанной поляне. В центре под высокими сугробами скрывались длинные столы, а на дальнем краю вытянулся сколоченный из досок каркас Змея. Через несколько дней дочь местного кузнеца перейдет во взрослую жизнь и здесь разгорятся костры, столы будут ломиться от горячей и жирной пищи, а каркас чудовища обошьют соломой.

Имениннице предстоит войти в раскрытую пасть соломенного Змея и провести в его брюхе всю ночь. Пока вокруг будут плясать деревенские, обливаясь по́том и горячим медом, она будет одиноко сидеть в темноте и холоде вдали от костров — незавидная участь тех, кто родился зимой или ранней весной. Старуха говорила — и в такие моменты в ее голосе звучала насмешка, — что в особо холодные дни некоторые именинники даже не переживали свое посвящение. Но холод был не единственной опасностью: на рассвете, когда солнце подмигнет из-за горизонта, соломенную тушу запалят — убьют чудовище и освободят несчастную, которая выйдет наружу уже взрослой девушкой. Вот только красиво и с гордо поднятой головой именинники появлялись лишь в приукрашенных пересказах стариков. На самом же деле все они вылетали оттуда с криками, кто с дымящимися волосами, кто в тлеющей рубахе.

Ива вспомнила старушку, что часто заглядывала к Ирте за травами — в ее шестнадцатилетние пламя вцепилось в ее лицо, лишило глаза, былой красоты и счастливого семейного будущего. Но следом пришло другое воспоминание: совсем недавно местный задира, который постоянно не давал Ташке прохода, вылетел из соломенного чучела в дымящихся портках и с разбегу нырнул в ближайший сугроб, еще хранивший свежий желтый след деревенского пса.

Губы Ивы растянулись в злорадной усмешке.

Ива провела рукой по гладкой дощечке на морде чудовища. О Змее она впервые услышала в крохотном поселении по другую сторону Чернолесья. Старуха никогда не рассказывала ей, как появилась брешь в Край Теней, каким был мир до того, как вокруг этой раны, будто шрам, выросло Чернолесье, и какую роль в этом сыграл монстр из старых сказок. Всё, что сейчас Ива знала о прошлом — о том, как Змей разорвал ткань мира, выпустив мертвых к живым, о том, как под натиском хлынувшей в мир скверны города фэйцев обернулись руинами, а старый мир, что тогда назывался Эльдрам, превратился в миф, — всё это Ива узнала из досужих людских баек у костра.

Из пасти дыхнуло гнилью и жженой травой. Ива поморщилась и, оставив Змея одиноко дремать на поляне, продолжила путь — не хватало, чтобы кто-то из деревенских заметил ее. Люди во всех деревнях близ Чернолесья, где хорошо знали Старуху, не любили, когда Ива приближалась к священным для них местам.

Они никогда не говорили этого ей в лицо, но Ива знала, о чем они шептались за спиной: одни считали ее двоедушницей, другие — ведьмой, а третьи, чьи голоса звучали пугливее всех, — нечистью. Ива не обижалась. Просто потому что не знала, кто из них ошибается, а кто прав.

Она сама не понимала, кем была. Ведьмой? Двоедушницей? Нечистью? А может, всем сразу?

Всё, что Ива знала о себе: она родилась где-то среди людей, умерла безымянным младенцем на берегу Молчаливого озера, а воскресла в Порубежье в избушке Старухи.

***

Чернолесье зубчатой стеной высоких сосен очерчивало горизонт от края до края. На первый взгляд оно ничем не отличалось от других лесов: такая же темная, непроходимая чаща, опасная, только если игнорировать вой хищников и неправильно выбирать тропы.Но в самом его сердце, за незримой людям преградой, находилось Порубежье, стражем стоящее на пороге Края Теней. То был истинный дом Ивы, а для остальных — сосредоточие самых жутких кошмаров.

До леса она добралась, когда небо озарили первые всполохи рассвета.

Сугробы уже достигали Иве до колен. Снег стискивал лодыжки, лип к овечьей шкуре, обвязанной вокруг ног, и наливал их тяжестью. Легкие горели от натуги, но Ива упорно продиралась вперед.

Когда до деревьев осталось всего с десяток шагов, тень Ивы, скользящая перед ней по снегу, удлинилась, разбухла и обрела контуры исполинского ворона. Он широко распахнул крылья, будто преграждал путь.

Ива остановилась.

— Ты уверена, что хочешь вернуться туда? — раздался голос Безликого: он будто доносился со всех сторон разом, отражался от белесых сугробов и звенел в кристаллах снежинок, хлопьями оседающих на плечи Ивы, но на самом деле звучал лишь в ее голове.

— Это мой дом, — непонимающе нахмурилась она.

— Это было твоим домом до того, как Василиски сожгли Старуху. А теперь мы даже не знаем, что там творится и насколько сильным стало влияние Края Теней на Порубежье. Кажется, я даже здесь чую дыхание Морока. Еще немного, и мертвые полезут из тьмы, как из утробы.

— Неужели ты боишься? — подстегнула Безликого Ива, но в ее голосе не слышалось веселья.

— Тебе бы тоже следовало хоть иногда испытывать страх, а не вечно полагаться на меня.

Ива стиснула зубы. В последнее время он повторял подобное постоянно. Хотя кому как не Безликому знать, как часто ей бывало страшно, как часто ее жизнь находилась на волоске и сколько шрамов покрывало ее тело. Но он будто вознамерился за что-то ее проучить, зудел о том, что нужно учиться полагаться лишь на себя. Но при этом сам же чуть что вкладывал Иве в руки свою силу, даже если ей на голову с потолка падал обычный паук.

— Ты идешь или так и будешь стоять в сугробе? — нетерпеливо одернул Безликий, когда молчание затянулось. — Не хотелось бы застрять тут с твоим окоченевшим трупом.

Ива выдохнула и, поправив сумку, двинулась дальше. Безликий оторвался от ее ног и понесся вперед. Он долетел до кромки леса и исчез у корней первых деревьев. К Иве вновь вернулась ее собственная тень, на долю секунды вместе с хозяйкой нерешительно замершая посреди тропинки.

***

Под сенью деревьев снега уже было меньше и продвигаться стало проще. Желтый свет проснувшегося солнца, будто разрубленный острыми голыми ветвями, неровными полосами искрился на сугробах. Ива отодвинула колючую еловую лапу, норовившую уколоть щеку, и внимательно вгляделась в белизну среди деревьев. Знакомая тропа пряталась под снегом. Ива не видела ее, но хорошо помнила каждый изгиб. Вот только по этой тропе можно идти неделями, прежде чем выйдешь из леса, а ей нужна была совсем иная — та, что вела в Порубежье и периодически появлялась на периферии зрения, но исчезала, стоило на нее посмотреть.

Ива прошла еще немного, пока наконец не заметила движение среди деревьев. Она резко повернулась и поймала взглядом привратника. Его силуэт казался размытым, будто подернутое рябью отражение в озерной глади, — так Ива или двоедушники видели нечисть, когда та скрывалась от взора обычных людей. Простой человек, никогда не сталкивающийся с мертвыми, не разглядел бы даже его следов на снегу. А вот Ива, чем дольше смотрела на нечисть, тем отчётливее различала его острые ребра, выпирающие под серой кожей, безносую и безглазую морду с обвисшими лоскутами гнилой плоти и рытвины от язв, усеявшие длинные руки, которыми тварь упиралась в землю. Привратник сидел на корточках в тени молодой сосны и ноги его были такими длинными, что колени достигали лысой головы.

— Так и будешь сидеть или наконец пропустишь меня? — строго спросила Ива.

Привратник склонил голову набок, будто плохо слышал на правое ухо, от которого остался лишь обрубок. Его липкие губы разомкнулись, и изо рта вывалился длинный склизкий язык — в морозном воздухе от него исходило облако пара. Кончик языка повис на уровне груди твари, поддерживая мутное глазное яблоко. Глаз изучающе уставился на Иву.

Она глубоко вдохнула, сдерживая рвущееся раздражение.

При жизни он был не самым приятным человеком, нечистью стал еще более мерзкой, но привратником — превосходным: он так скрупулезно охранял вход в Порубежье, что порой не пропускал даже Старуху, пряча от нее тропу, которую она же и создала.

Порывшись в сумке, Ива достала желтое сморщенное яблоко и что есть силы бросила в привратника. Он легко поймал его перед своей мордой, пастью втянул все еще хранящийся на кожуре запах погреба, и яблоко в тот же миг покрылось коричневыми стремительно расползающимися пятнами и сгнило, сжавшись до размера ранетки.

Шумно выпустив из пасти облачко пара — Ива порадовалась, что стоит достаточно далеко, чтобы эта вонь сумела до нее дотянуться, — привратник повернул голову туда, где среди сугробов, с шипением расплавляя снег, появилась узкая тропа. Ива тут же шагнула на нее, не удостоив нечисть последним взглядом.

Лес менялся с каждым шагом.

Зима не коснулась деревьев в Порубежье. Сколько Ива себя помнила, это место будто застыло в ранней осени, когда листва только начинает желтеть, а деревья уже смотрят хмуро, будто прощаясь. Лишь цветы и ягоды подчинялись времени, которое текло за пределами Порубежья: весной у крыльца появлялись снежинки, зимой наливалась соком рябина.

Но сейчас Ива с трудом узнавала лес. Без Старухи время будто ожило и двинулось вперед, перешагнув в глубокую осень, которая покрыла еловые лапы ржавой желтизной, сбила листву с крючковатых берез и заразила гнилью ветви древних дубов, в которых путалась тяжелая паутина.

Тропа разошлась надвое. Достаточно было шагнуть влево, и через пару шагов Ива уже вышла бы из Чернолесья по другую его сторону, в нескольких сотнях верст от Триречья. Но ноги повели ее другой тропой. Глупцы, жаждущие славы, или лорды, заключившие контракты с Драконом — все они проходили этой дорогой, прежде чем найти путь к обители чародея. Тропа вела к старой хижине, от которой теперь остались лишь обгоревшие кости.

Сердце Ивы щемило от боли, но оно упорно стремилось к месту, где прошла жизнь. Ива хотела взглянуть на него хотя бы еще один раз. Теперь точно в последний.

— Помню, как мы с Сорокой смеялись вслед крестьянским мальчишкам, что проходили мимо, — тихо произнесла Ива, уставившись на свою тень. — Они были такими отважными и верили, что действительно сумеют пройти испытание и заполучить драконову невесту. Верили в глупую сказку и в то, что у каждого есть шанс.

Ива с грустью улыбнулась:

— Кто бы мог подумать, что однажды я сама пойду вызволять девицу из его дворца.

Никто не ответил. Тень не шелохнулась. Безликий не слушал ее. Спрятавшись где-то между ее ребер, он, казалось, напряжённо вслушивался во что-то иное — в то, что таилось во тьме среди деревьев. Иву окутала неясная тревога, и по коже пробежали мурашки.

Еловые лапы, гнущиеся к земле, с тихим шелестом выпустили Иву на опушку перед поредевшим, покосившимся частоколом — несколько кольев лежали поодаль, раздавленные в щепки, будто на них наступила огромная лапа. За частоколом плавно колыхалась высокая трава, словно подманивая, предлагая заглянуть к ее корням и увидеть, что там скрывается. Но Ива и так знала: черные головешки — все, что осталось от некогда теплого, пахнущего лавандой и пряностями, дома.

Ива не нашла в себе сил приблизиться к ним, поэтому пошла в обход, держась линии частокола. С покрытых мхом кольев за ней следили кукши. Птицы также облепили ближайшие кустарники и ветви.

«Как их много», — удивилась Ива.

Она еще никогда не видела такую большую стаю.

Старуха кукшей ненавидела, говорила, что они шпионят для Морока.

— Нельзя доверять птицам. Все они чьи-то глаза да уши, — скрипучим голосом поучала она, обмакивая в яд заготовленные для птиц ягоды.

А одновременно с тем, как Старуха сражалась с маленькими беззащитными птичками, она приручала сорок, которые приносили для нее новости и сплетни из соседних деревень.

Однажды с такой прирученной стаей прилетел и Сорока. Ему удалось долго водить ведьму за нос и даже обмануть нюх Волка. Хитрый бес подворовывал еду и травы, пока не попался по собственной же глупости, зазнавшись от безнаказанности. На удивление Ивы Старуха его не прогнала — оценила его находчивость и поняла, что иметь в подручных беса куда лучше, чем безмозглых птиц. Особенно такого человечного и обученного беса. С кем бы раньше Сорока ни жил — этот кто-то хорошо над ним поработал.

«Интересно, где он сейчас?» — промелькнуло в мыслях Ивы. Она не видела беса с того самого дня, как их дом охватило огнем.

Внезапно до нее донесся шепот, будто разом спорили несколько голосов. И по мере приближения слова становились все четче.

— Да заткнитесь вы, моя кость скоро расколется от вашего шума! — наконец услышала Ива. — Вы разве не слышите? Тут кто-то есть.

Повисло секундное замешательство, после которого голоса хором взорвались криками:

— Эй, мы тут! Помогите нам!

— Мы прямо под твоими ногами, возьми лопату, путник!

— Ой, а он тяжелый, как земля давит, я вот-вот тресну.

— Не треснешь, — холодно отозвалась Ива и, присев на корточки, зловеще произнесла, чтобы каждый из черепов услышал: — Никто кроме меня вас не слышит, так что вечность вам глотать землю и терпеть червей.

— Ива… — подал голос первый из черепов и тут же смолк.

— Змеюка! — воскликнул второй, и следом закричали остальные, осыпая её самыми едкими проклятиями.

Но Ива уже двинулась дальше, равнодушно оставив возмущенный гомон за спиной.

Когда-то эти черепа венчали частокол вокруг хижины. В путниках их вид вызывал тревогу, но все относились к ним лишь как к предупреждению о негостеприимности хозяйки. И никто даже не догадывался, что из пустых глазниц за гостями следили пленные души.

Ива выросла вместе с ними. Они ее не пугали, порой даже развлекали — придумывали игры, рассказывали интересные истории, а в перерывах между этим подначивали девочку освободить их. Но этого Ива сделать не могла: заколдованные кости были прочнее камня, и никакой силе, кроме слова ведьмы, было их не разрушить. Даже знай Ива это слово, то никогда бы его не произнесла в присутствии черепов — она не испытывала к ним сочувствия. Старуха поведала, какими гнилыми людьми они были при жизни — лжецами, ворами, убийцами, потому своей участи заслуживали.

Когда Василиски сожгли дом, Ива несколько дней прожила на его углях. И не было ни часа, ни спокойной минуты, чтобы черепа, взирающие с частокола, не насмехались над ее горем и одиночеством. Прежде, преследуя мечты о спасении, они пытались быть ей друзьями — обманывали, но никогда не причиняли боль. А осознав, что со Старухой утратили ключ к свободе, они вымещали злость и отчаяние на сироте, которая пряталась от дождя под щепками.

Но когда Ива наконец поняла, что никто ее не спасет, что Волк не придет, а Старуха чудесным образом не воскреснет, она вырыла глубокую яму, собрала черепа и бросила их на дно. Она не нашла лишь один череп, который Старуха, в отличие от других, держала в доме. Но тогда Ива не обратила на это внимание: если Эзра пропал, значит ему повезло.

***

Кукши преследовали Иву. Когда она дошла до развилки тропы, птиц стало так много, что они полностью облепили два облысевших дуба. Несколько сотен пар глаз неотрывно следили за каждым шагом, не оставляя без внимания даже легкое покачивание черных локонов на ветру. Иве показалось, будто она ощущает тяжелый опаляющий взгляд Морока, проникающий сквозь эти маленькие многочисленные глазки.

— Я скоро уйду, — сердито бросила Ива в сторону птиц.

Прежде неподвижные, они по очереди встрепенулись, будто рябь прошла по воде от брошенного камня.

Ива сама больше не хотела здесь задерживаться. Порубежье полнилось воспоминаниями: тропы берегли шорох ее собственных шагов, трава помнила прикосновения ее рук, а узелки на ветвях плакучей ивы хранили все несбывшиеся желания. Здесь прошла ее жизнь, среди этих деревьев она играла в прятки с Волком или Сорокой, здешние кустарники все еще помнили ее смех, а также слезы, пролитые после смерти Старухи. И вновь вернувшись в чащу, Ива ощущала лишь тоску — лес теперь казался чужим, мрачным и голодным, и она хотела скорее его покинуть. По крайней мере, так она думала, пока не увидела маленький прямоугольник света, просачивающийся сквозь вязкий туман над поверхностью Молчаливого озера. Окно русалочьей хижины светило с противоположного берега, будто маяк — Ива никогда не видела его, но слышала от Ирты, которая часто рассказывала о море.

«Вот русалки удивятся, когда узнают, что где-то существует так много воды, что на горизонте не видно берегов и само солнце тонет в волнах», — с улыбкой подумала Ива, и сердце защемило. Ей было больно в Порубежье, но все же она скучала по нему.

Ива прибавила шаг. К хижине вело две тропы, и она выбрала самую длинную из них в обход правого берега и склонившегося к воде плакучего дерева.

Когда-то Старуха показала маленькой Иве, как завязывать упругие лозы в узелки.

— Завяжи узелок, произнеси желание, и оно обязательно сбудется, — сказала она в тот день, шепотом, будто делясь самой сокровенной тайной.

И желания действительно сбывались: то загаданная конфета поутру появится на полке, то кожаные туфельки на пороге — такие же красивые, как у драконовых невест, — то сам Дракон позволит ей посидеть на своих коленях и расскажет историю-другую. В детстве мечтать было легко. Но когда Старуха умерла, Ива стерла пальцы в кровь, завязала сотни узелков, обломала десятки ветвей, отчаянно молясь, чтобы Старуха вернулась к жизни, но если старая ива когда-то и умела творить чудеса, то со смертью ведьмы они покинули трухлявое дерево, как и всю чащу. Все, на что теперь оно годилось — хранить в своих корнях две поросшие мхом могилы: Старухину и самой Ивы.

Раньше к собственной могиле она относилась с насмешкой. Казалось забавным иметь личную ямку, будучи живой. И Ива всегда с недоумением наблюдала, как каждый ее день рождения русалки возлагают пучки тимьяна на маленький холмик.

Но после смерти Старухи Ива разрыла могулу и к своему ужасу обнаружила на дне маленькие кости и череп младенца. В тот дождливый вечер мир будто пошатнулся: Ива знала, что жива, чувствовала, как стучит ее сердце и растекается по жилам кровь, но в то же время ее собственные кости лежали в ее же руках. Ива не сомневалась, что они принадлежали ей, — она чувствовала, как душа тянется к ним, будто их связывают тысячи невидимых нитей. На самом деле она всегда их чувствовала. Иногда, когда засыпала на берегу — слишком близко к могиле, — видела мутные сны, в которых звучал детский плач, и перед глазами заносилась окровавленная волчья лапа.

Она никогда не задумывалась, как Старухе удалось вернуть ее к жизни после того, как Волк разодрал ее маленькое тело. И не хотела думать об этом теперь. Ива спешно забросала кости сырой землей и зареклась приближаться к дереву. Поэтому сейчас, обходя озеро по кругу, она старалась даже не смотреть в его сторону.

Забора вокруг русалочьего дома не было, но тропинку преграждала сколоченная из кривых досок калитка, держащаяся на увитых плющом столбах — она будто говорила случайному путнику: «Подумай еще раз, точно ли ты желаешь идти дальше». Если же этот намек был не понятен, то чуть впереди на длинных шестах покачивались людские черепа — без плененных душ внутри, но порой казалось, что мертвые глазницы смотрят вполне осознанно. Тут уже любой человек должен был развернуться и кинуться прочь, чтобы его голова не пополнила эту мертвую рощу. Но, судя по хриплому смеху, доносящемуся из дома — глупцы, игнорирующие предостережения, еще не перевелись.

Ива прошла к дому и замешкалась, сжав в пальцах дверную ручку — она никогда не заходила внутрь, когда там находились чужие, и сомневалась, что готова к этому теперь.

Еще не поздно было уйти.

Она оглянулась. Молчаливые и неподвижные кукши облепили калитку и черепа на шестах — Ива даже не слышала, как они ее нагнали.

Глубоко вдохнув, будто перед прыжком в воду, Ива потянула на себя тяжелую дверь. Вырвавшееся из хижины тепло окутало озябшее тело, прогоняя прочь сковавшее душу оцепенение. А следом, будто порыв ветра, в нее врезалась Элейн, в удушающей хватке сомкнув на шее объятия.

— Ивушка вернулась! — пропел в ухо мелодичный голос, а черные с зеленым отливом волосы забили рот Ивы, когда та попыталась ответить.

— Отпусти ее, Элейн, удушишь ведь, — раздался где-то рядом голос Лотты, но Ива не видела ее, потому что русалка, повисшая на плечах, терлась о ее щеку будто ластящаяся кошка. — Ну же, ты забыла, что нашей девочке нужен воздух?

Хватка чуть ослабла, но Элейн не разжала объятия полностью и положила голову на плечо Ивы — та нежно приобняла русалку. Теперь Ива могла разглядеть и Лотту. Старшая из русалок стояла возле широкого стола, за которым сидели двое мужчин — их рассеянные, замутненные грибным отваром взгляды блуждали по комнате, а с губ то и дело срывались тихие глуповатые смешки. Нийя, самая младшая из сестер — если смерть можно считать возрастом, — растерянно взирала на Иву с дальнего конца скамьи. Ее черные, как у всех русалок, волосы были растрепаны и скрывали левую сторону лица. Рядом лежал череп, который русалка придерживала рукой.

Воссоединение вышло неловким.

Русалки готовились к трапезе. И Ива, как и раньше, не была готова на ней присутствовать. Да и сами русалки никогда не хотели, чтобы она видела их с этой стороны: раньше во время подобных пиршеств они не подпускали маленькую Иву не то что к хижине, а даже к противоположному берегу Молчаливого озера. Иногда, прячась в тени старой ивы, она наблюдала за тусклым светом русалочьего окна, гадала о том, что происходит за дверью. Но никогда не стремилась этого увидеть. И никогда не ела мяса в их доме.

Повисшее неловкое напряжение давило, стискивало грудь так, что воздух стремительно покидал легкие и не хватало сил их наполнить. Или же так давила вовсе не сложившаяся обстановка?

— Ты меня задушишь, — прохрипела Ива.

— Ой, извини. — Элейн тут же выпустила ее из объятий.

Русалка хоть и выглядела хрупкой, но силы ей было не занимать — с такой и дюжий мужик не справится.

— Не стой в дверях, милая. Проходи, — поманила рукой Лотта. — Расскажи, как ты поживаешь? Мы слышали, ты нашла новый дом среди людей.

Ива бросила сумку у порога и села за стол напротив одурманенных мужчин — они не заметили ее появления.

— Я жила у Ирты. Вы ведь ее помните?

Судя по тому, как Лотта нахмурилась и непроизвольно потерла предплечье, — она хорошо помнила. Раны, нанесенные розгами Старухи, очень долго не заживали на мертвой плоти; даже когда русалки ныряли в озеро и покрывались чешуей, вода не исцеляла, и по мутной глади тянулся кровавый след.

— Как она поживает? — спросила любопытная Элейн, упав на скамью рядом, так близко, что ее колени уперлись в ногу Ивы.

— Она, — Ива запнулась и задумчиво выдавила, — держится…

— Мы не видели ее уже целую вечность, — залепетала Элейн, будто не заметив тень, упавшую на лицо Ивы. — И Ташка давно к нам не заглядывала. Веселая девчушка, я даже по ней соскучилась.

— Веселая девчушка, которая могла не родиться, потому что кто-то хотел понаблюдать за появлением новой утопленницы, — уколола Ива, выдавив улыбку.

Элейн ничуть не обиделась, но театрально сморщила носик:

— Ты вообще-то тоже была с нами!

— Мне было всего пять! — запротестовала Ива.

— И что-о-о… — протянула русалка.

— Зачем ты вернулась? — вдруг прервала их Лотта. Ее темные глаза внимательно разглядывали Иву.

— Я иду к Дракону, — ответила та и почувствовала, как внутри всё сжалось: она уже произносила эти слова два месяца назад, перед тем как покинуть Порубежье. И на мгновение показалось, что она очутилась в дурном, постоянно повторяющемся сне — согревала лишь надежда, что в этот раз все закончится иначе.

— Зачем? — Лотта нахмурилась.

— Его костомахи забрали Ташку.

— Она же страшненькая! — тут же выпалила Элейн и невинно пожала плечами, поймав на себе укоризненный взгляд Лотты. — Ну а что? Она ведь действительно некрасива в сравнении со всеми его невестами.

— Зато очень одарена, — одернула ее старшая сестра, и по коже Ивы пробежали колючие мурашки.

Именного этого она и боялась.

За спиной Лотты скрипнула лавка. Нийя на цыпочках приподнялась к ее уху и что-то зашептала.

— Да, ты права, — кивнула Лотта. — Элейн, уложи наших гостей спать.

Ива наблюдала за тем, как русалка принялась послушно выполнять указания: поочередно стащила мужчин с лавки и отволокла в соседнюю комнату.

— Милая, надеюсь, ты останешься у нас хоть немного? — вырвала ее из задумчивости Лотта.

Ива, не раздумывая, кивнула — уходить прямо сейчас не хотелось.

— Я могу остаться до утра. Время еще есть. Дракон все равно никому так скоро не отдаст неподготовленную невесту.

— Вот и славно. —Лотта деловито похлопала себя по бокам, разглаживая складки на тонком платье. — Что ж, девочки, давайте приготовим для нашей Ивушки вкусный ужин. Элейн, хватит там возиться, сходи на огород и поищи там что-нибудь подходящее. — Она чуть виновато улыбнулась, взглянув на Иву. — После твоего ухода мы его забросили, но думаю, немного овощей там все же сохранилось. Ну а мы пока наловим рыбу. Возьми корзинку. Помнишь, где она лежит?

Лотта вышла из хижины первая и едва не запнулась о порог, недоуменно уставившись на кукш, облепивших двор.

— Они следили за мной, — пояснила Ива.

Русалка сокрушенно покачала головой:

— Порубежье сильно изменилось после того, как её не стало.

— Теперь здесь слишком тихо и пусто, — едва слышно произнесла Нийя за спиной Ивы. — Сорока пропал, ты ушла…

— А Волк? — тут же спохватилась Ива.

— Он… приходил. Но когда узнал, что случилось, и что ты ушла к людям, снова исчез. Не знаю, где он сейчас и вернется ли теперь хоть когда-то. Кайса тоже приходила. Я видела ее у старой ивы с каким-то человеком.

— Почему Волк не пошел за мной? — спросила Ива, проигнорировав слова русалки про Кайсу: она давно не слышала ее имени и не была уверена, что хочет слышать вновь. Хотя сердце все же предательски пропустило удар.

— Потому же, почему и мы не пошли, — ответила идущая впереди Лотта. — Твое место среди людей, Ивушка, а не среди мертвых.

— Но ведь я одна из вас.

Лотта мягко улыбнулась через плечо:

— Ты наша любимая сестрица, но не стремись так скоро становиться одной из нас. Проживи долгую, настоящую жизнь. Ради нас.

Под ногами заскрипели сырые доски, меж которых плескалась темная, подернутая тиной вода. Лотта дошла до края причала и сбросила с себя серое платье. Одежда бесформенной кучей упала к ее ногам, а поднявшийся ветер страстно прильнул к нагому телу русалки, изучая каждый дюйм ее даже после смерти нежной кожи и путаясь в длинных волосах. Ива поежилась: в Порубежье не было снега и зимней стужи, как в землях людей, но отголоски пурги долетали сюда, и оттого ветер казался неимоверно колючим даже под меховым тулупом и вязаным платком. Но русалка не ощущала холода. Она шагнула с причала и тут же скрылась под водой.

Нийя не последовала за сестрой. Она села на доски и свесила босые ноги с края — темная вода обхватила ее лодыжки. Ива осталась стоять рядом, искоса наблюдая за русалкой.

Ветер не утихал и теперь переключился на Нийю: попытался забраться под платье, повязанное поясом, и еще пуще растрепал волосы, сбив их с лица и обнажив глубокую рваную рану на месте левой щеки — сквозь дыру виднелись желтые, по-звериному острые зубы.

Русалка будто не замечала на себе изучающего взгляда или умело его игнорировала, задумчиво натирая рукавом и без того блестящий череп, который держала на коленях. Что странно — он тоже молчал. За все это время Ива не услышала в свой адрес ни единого проклятья, и Элейн ни разу не сцепилась с ним во взаимных оскорблениях.

Жизнь в Порубежье действительно изменилась.

Ива вновь почувствовала себя чужой. Казалось, она больше не знает русалок, с которыми выросла, и не может по одному взгляду на Нийю понять, что ее гложет. Только в моменты сильной тревоги она не выпускала из рук череп собственного убийцы. Будто его тяжесть и власть над ним помогали русалке держаться любую ситуацию под контролем. Иву же всегда бросало в дрожь от подобной привязанности Нийи к Толстяку, ведь с ней он обошелся хуже, чем с остальными.

При жизни он был неповоротливым толстяком, над которым смеялись собственные сестры и деревенские девушки, а жена позволяла к себе прикасаться лишь в полной темноте. И однажды это свело его с ума: как-то заслышав смех Лотты, он притащил ее к реке и утопил в глубокой воде. Лотта говорила, он смеялся, пока она задыхалась, и его смех был страшнее, чем сдавливающая горло смерть. Он смеялся, и когда несколькими годами позже топил Элейн, а после и Нийю. Просто убить последнюю ему уже показалось мало: он лишил ее чести и изуродовал, когда та попыталась сбежать, а после бросил в реку. Бурные воды принесли ее тело в Порубежье на дно Молчаливого озера. Волк говорил, что именно оно вернуло девушкам жизнь — души и кости певчих, похороненных на илистом дне, спасли несчастных. И их было куда больше трех — утопленниц, возрожденных в этих водах. Но лишь Лотта, Элейн и Нийя остались в Порубежье, когда остальные ушли на поиски лучшей жизни, если такая могла у них еще быть.

— Что тебя тревожит? — не вынесла тишины Ива.

— Люди в доме, — не стала утаивать Нийя, она будто ждала этого вопроса. Ждала, что хоть кто-то обратит внимание на ее печаль.

— А что с ними? — не поняла Ива.

— Они хорошие люди, Ива, — русалка жалобно воззрилась на нее. — Нас больше некому кормить. Некому отбирать для нас тех, кто достоин смерти, как он, — Нийя приподняла череп, подцепив его пальцем за пустую глазницу. — Мы очень голодны. Мы очень долго держались без еды, но теперь сестры готовы разделать любого, кто забредет в лес. И для них неважно, запятнана ли их душа. Но эти двое… Они хорошие люди, правда. Кого бы действительно следовало сожрать, так это того привратника, что их сюда пустил… Но мертвечина нас не насытит…

Ива присела рядом и сочувственно сжала плечо Нийи. Она бы хотела ей помочь, но не знала как.

— Мы превращаемся в чудовищ, — тихо прошептала русалка.

Глаза ее заблестели от подступивших слез.

— Я тоже хочу уйти отсюда, — прошептала она. — Без Старухи здесь стало слишком темно. И тихо. И за этой тишиной я слышу, как воют мертвые в Крае Теней. Чувствую, как скверна просачивается в Порубежье. Мне страшно, понимаешь?

Ива понимала.

Когда её саму впервые охватил страх, это было похоже на сшибающий с ног удар. Порубежье будто содрогнулось, затрещало как расходящаяся по шву заплатка. И Ива ощущала это всем телом, словно рвалась вовсе не брешь, а ее собственная кожа. Легкие сжало в тисках. В ушах звенело. А когда всё стихло, и воздух вновь наполнил грудь, затылка коснулось зловонное дыхание скверны: Порубежье ощетинилось, подобно дикому зверю, стало неестественно чужим, и его заполнил голод, с которым на Иву теперь смотрели кукши и, казалось, окружающие деревья.

В тот день это отрезвило Иву, дало понять, что пора оставить руины хижины и уходить — когда скверна отравит лес, когда брешь разрастется и опустевшее Порубежье больше не сможет ее сдерживать, тогда мертвые полезут из Края Теней, и Ива с ними не справится.

Вода лизнула доски, и с тихим плеском из нее вынырнула Лотта. Теперь ее волосы были цвета морской тины, а лоб, скулы и плечи покрывали мелкие искрящиеся на свету чешуйки. В острых зубах трепыхалась еще живая щука, а две других были зажаты в руках. Ива тут же подоспела с корзинкой, накрыв ее плетеной крышкой прежде, чем рыбины успели улизнуть обратно в воду. Лотта оттолкнулась руками от досок и запрыгнула на причал рядом Нией, окатив ту брызгами, когда ударила ногами по воде. Но Нийя даже не улыбнулась, лишь хмуро смахнула воду с лица.

— Ну что, устроим пир? — улыбнулась Лотта.

***

Русалки постарались на славу. Лотта разделала рыбу и запекла ее в печи. А Элейн потушила овощи, но перед этим Ива внимательно проверила каждый плод — русалка уже давно не помнила, какая еда безопасна для смертных.

Что касается мужчин: они спали крепким сном — Ива слышала храп из соседней комнаты. Нийя заботливо накрыла их тонкими одеялами, сшитыми из лоскутов одежды прошлых гостей этого дома. Поэтому они не помешали маленькому пиру и разговорам, которые не смолкали до заката.

Они снова были вместе. И будто не было нескольких месяцев разлуки, будто лес за окнами никогда не менялся, будто там, у калитки, снова спит Волк, а в чаще, перекрикивая скрип старых сосен, спорят Старуха и Сорока.

Ива рассказывала об Ирте, Барсуке и Ташке. Не забыла упомянуть о море и населяющих его сиренах, про которые рассказывала знахарка. Как она и ожидала: русалки подняли на смех истории о морских девах с рыбьими хвостами.

— Как же это ужасно, — воскликнула Элейн.

Русалки хохотали, а Ива улыбалась, чувствуя, как согревается ее сердце.

Черные тучи уже спрятали сияющий диск луны, когда сон стал наливать веки Ивы свинцом. Она сидела перед очагом на медвежьей шкуре, которая служила ей постелью, а на ее коленях лежала Элейн и наблюдала за пляшущими языками пламени.

Лотта чесала волосы Ивы и мурлыкала под нос печальную мелодию. Ива слушала ее с наслаждением. С тех пор, как покинула Порубежье, она не слышала подобной музыки: мягкой и нежной, как материнская ладонь — женщины в людских землях больше не пели, даже те, которые не обладали талантами певчих. Петь без страха за свою жизнь могли лишь мужчины, но то были грубые, острые как клинки мелодии.

Песня стихла. Лотта опустила гребень и крепко обняла Иву, уткнувшись носом в шею. Сидевшая рядом Нийя крепко сжала ее пальцы. Ива прикрыла глаза, сдерживая неожиданно обжегшие их слезы.

Они снова были вместе, но отчего-то сердце ныло, будто разорванное на десятки ошметков. Казалось, эта встреча для них действительно станет последней: стоит завтра на рассвете покинуть Порубежье, и тропа в него навсегда скроется среди деревьев — безжизненных и самых обычных.

Лес больше не был рад Иве.

Голые крючковатые ветви рябины будто пальцы постукивали в запертые ставни, и в их мерном ритме слышалось угрожающее: «Уходи, уходи, уходи!»

Безликий

Иве было семь, когда она попала в Край Теней.

В этом возрасте все запреты Старухи казались вызовом: не поднимать безделушки со дна Молчаливого озера, не играть с реликвиями фэйцев, даже если Эзра сказал, что это безопасно — особенно если Эзра так сказал, — а также не пересекать шаткий мост, за которым клубилась тьма Края Теней.

Ива кралась вперед, ступала осторожно, чтобы не хрустели мелкие косточки, которые усеивали тропинки перед высохшим устьем реки. С каждым шагом тьма впереди будто бы становилась гуще и проглатывала березы на противоположном берегу. Но стоило чуть отступить, как они вновь выныривали из темноты — стволы, покрытые буграми, пугающе похожими на неподвижные глаза.

Пугающе они выглядели для кого угодно, но не для Ивы. Каким бы жутким люди не считали Порубежье, она здесь чувствовала себя в безопасности. Это был дом. И бояться в нем было нечего.

А нарушение запретов — не более, чем игра. За каждый проступок Ива расплачивалась сполна — рано или поздно Старуха обо всем узнавала, — но сладкое чувство победы было сильнее, чем горечь боли от ушибленных розгами рук.

Тот день, когда Ива перебралась через прогнивший мостик, ей всё же удалось сохранить в тайне ото всех, но победительницей она себя не чувствовала: воспоминания о Крае Теней уже сами по себе были для нее наказанием — страшным и болезненным.

Спустя годы ей всё еще снились кошмары: она одна в вязкой тьме, кожа горит изнутри ярким белым светом, который обжигает глаза, но не развеивает мрак вокруг ни на дюйм. Тьма липнет к коже, жаждет насытиться светом чистой детской души, испить его полностью и заглотить живьем. Клокочут и гремят костями мертвые, что пытаются подобраться ближе и согреться теплом живого тела. А где-то далеко и в то же время совсем рядом свистит дыхание невидимого Морока. И этот свист, затапливая первородным страхом, проникает в уши, будто вода.

А после из тьмы выныривает гигантская костлявая рука.

На этом моменте Ива всегда просыпалась, судорожно глотая воздух. И медленно, будто всплывая со дна, на котором ее за щиколотки удерживали костлявые руки, вспоминала, как ей удалось спастись и оказаться дома.

Ее спас Безликий.

В миг, когда мертвый почти схватил Иву, и во тьме показались гигантские черепа его собратьев — в десятках глазниц загорелся одинаково голодный огонь, — от тьмы отделилась тень. Исполинский черный ворон рухнул на костлявую руку и мощными лапами вырвал из сустава указательный палец, который рассыпался прахом в его когтях. Мертвый взвыл и, отпрянув, исчез во тьме. Затем завыли остальные, множество голосов, поддерживая его, и десятки, а то и сотни новых рук и лап потянулись со всех сторон.

Ворон упал рядом с Ивой и накрыл ее своим крылом, заглушив ее свет. Мертвые, вновь ослепнув, недоуменно заклокотали и вскоре расползлись кто куда.

Ворон проводил Иву до границы, где тьма стеной обрывалась перед шатким мостиком: из Края Теней чаща по ту сторону реки казалась серой, будто утратившей краски. По коже Ивы пробежали колючие ледяные мурашки: на мгновение почудилось, что она уже никогда не сможет вернуться домой и, стоит выйти из Края Теней, окажется в том самом мире, лишенном цвета и жизни, и будет вечность бродить по нему одиноким призраком. Но ворон мягко подтолкнул Иву клювом, и она впервые взглянула на него широко распахнутыми глазами. Он был втрое больше, перья черные как сама тьма, но в то же время Ива видела их отчетливо: могла разглядеть даже собственное отражение в полных печали глазах — она была похожа на пылающий огонек, как те, что блуждали ночью по болотам.

Её спаситель поднял крыло и с любопытством склонил голову. И тогда Ива поняла, что ее свет отделил ворона от тьмы. Как же долго он не видел самого себя и сливался с окружающей чернотой? И был ли он в ней самим собой? Или, как только Ива уйдет и унесет с собой свет, тьма снова поглотит его и сделает частью своей необъятной как звездное небо туши?

И в тот миг, там, на краю извечного мрака, поддавшись жалости, Ива прижала детскую ладошку к черной груди. Она хотела передать ему всю свою благодарность и сожаление, но вместо этого открыла путь в мир живых. Ворон рассыпался пеплом, оставив на кончиках пальцах воспоминание о своих теплых перьях, а где-то меж ребер Ивы будто свернулся тяжелый клубок.

Ива была напугана так сильно, что не решилась никому рассказать о случившемся: ни Волку, ни русалкам, ни тем более Старухе — та вскрыла бы ей грудную клетку, чтобы извлечь то, что нашло в ней приют. К тому же Безликий оказался вполне мирным соседом: учил, делился силой и отгонял кошмары, как прежде отгонял мертвых. Ива не хотела с ним расставаться: до его появления она ощущала себя одиноко в собственном теле, оно казалось слишком большим для ее маленькой души и ощущалось наполовину пустым — Безликий же заполнил эту пустоту.

Безликим его назвала сама Ива. Он не помнил ни своего имени, ни облика — он явился ей вороном, потому что часто наблюдал за птицами, роющимися среди костей на тропинке перед мостиком. Он не помнил ничего о своей прежней жизни, кроме того, что его убили.

— Как думаешь, за что тебя убили? — однажды спросила Ива.

— За мои истории о смерти, которые сбывались, — лениво протянул Безликий и непременно зевнул бы, если бы умел.

— Ты предрекал будущее?

— Если бы. Дождешься от судьбы таких даров. Мне самому приходилось воплощать в жизнь предсказанное.

Ива не поняла, насмехается он над ней или говорит правду, но с тех пор не задавала ему вопросов о прошлом.

Глава 2. Лебедь и крапива

— Ты совсем умом тронулась?!

Разъяренный крик Элейн вторгся в тяжелый, сковывающий тело сон и с треском разорвал его, как льняное полотно. Иве снилась горящая изба, и снова она была вынуждена бессильно наблюдать, как Василиск в смертоносном поцелуе касается губ Старухи. Она резко села и безошибочно уперлась взглядом в растрепанную русалку, которая возвышалась над Нийей, накрыв ее своей тенью, будто грозовая туча.

— Это он тебя надоумил? — прорычала Элейн.

Она выхватила череп из бледных пальцев сестры и отшвырнула его. Тот с глухим стуком ударился о половицы рядом с Ивой. Пустые глазницы уставились на нее с безразличием, но Ива слышала, как меж щербатых зубов клокочет тихий злорадный смех. От отвращения по рукам пробежали мурашки, щекоча кожу.

Скинув одеяло, Ива вскочила ноги и пинком загнала череп под скамью.

— Что происходит? — обратилась она к русалкам.

— Она, — Элейн указательным пальцем болезненно ткнула Нийю в ключицу, от чего младшая сестра сжалась, — отпустила людей!

Входная дверь хлопнула, впустив в хижину Лотту и промозглый ветер.

— Нашла? — тут же бросилась к ней Элейн.

— Нет, — покачала головой старшая из сестер. — Привратники встали на след, но он оборвался на южной границе Чернолесья. Люди сбежали.

Элейн раздосадовано зашипела сквозь плотно стиснутые зубы. Лотта прошла мимо и с тяжелым вздохом опустила руку на плечо Нийи, отчего та сжалась пуще прежнего, будто ожидала удара, но вместо этого получила лишь легкое ободряющее похлопывание.

— Может, оно и к лучшему, — произнесла Лотта, встретившись с удивленным взглядом Нийи, — от голода мы едва не утратили остатки человечности.

— Уж лучше утратить человечность, чем рассудок и превратиться в безмозглых, диких и вечно голодных тварей, — оскалилась за ее спиной Элейн. — А без еды это произойдет очень скоро!

— Мы найдем еду, — пообещала Лотта. — Но в этот раз поступим, как поступала Старуха: выберем тех, кто достоин смерти и кто сам отнимал жизнь.

— Для меня они все достойны, если от этого зависит мое существование!

Эллейн сжала кулаки. От Ивы не укрылась, с каким трудом та сдерживается, чтобы не вонзить в сестру внезапно выступившие когти. Такой — озлобленной, едва сохраняющей человеческий облик — Ива видела русалку редко, и это наполняло ее леденящей тревогой.

— Если к вечеру ты кого-то не поймаешь, я сделаю это сама, и плевать, кто это будет: вор, убийца, невинный девственник или поганый младенец. Потому что из-за нее, — русалка ткнула изогнутым когтем в сторону Нийи, но в этот раз не коснулась сестры, — нам теперь нужно заботиться не только о сохранении рассудка, но и о запасах сил, которые нам очень скоро понадобятся, когда люди вернутся сюда с охотниками. И помолитесь на костях Старухи, чтобы среди них не было Василисков, потому что она нас больше не защитит!

С этими словами Элейн вышла из хижины, громко хлопнув дверью, так что Нийя испуганно подпрыгнула на месте. А Лотта наконец взглянула на потрясенную Иву.

— Все действительно настолько плохо? — спросила Ива.

Лотта легко махнула рукой, будто отогнала назойливую мошку.

— Не бери в голову. Наша жизнь, как и Порубежье, изменилась, но мы справимся. — Она мягко улыбнулась и тут же сменила тему: — Ты собралась? Нужно выходить как можно скорее, если хочешь успеть в Шоттек до заката.

Сборы не заняли много времени. Ива умылась в холодной воде, которую Нийя набрала из озера, и наспех позавтракала остатками вчерашней рыбы. Напоследок проверила дорожную сумку — та будто набрала в объеме с прошлого дня — и к своему удивлению среди запасной одежды нашла потрепанную куклу с безглазой головой, набитой жесткой соломой.

Пальцы сжались так крепко, что побелели костяшки, и Иве пришлось приложить усилия, чтобы не отшвырнуть куклу — она всем телом ощущала, как внимательно за ней следит Нийя. Русалка сшила эту куклу после похорон Старухи, спрятав ее седой локон в тряпичной груди.

— Теперь ее душа всегда будет с тобой, — сказала она в тот день и вложила куклу в руки потрясенной и молчавшей Иве.

Нийя думала, что это ее утешит, облегчит утрату. Может, людей действительно успокаивали подобные обереги и надежды на то, что покойный, хоть и отправился в Край Теней, но все еще прислушивается к словам, наблюдает за близкими и защищает от кошмаров через тряпичную куклу. Но Ива собственными глазами видела, как Василиск своим дыханием испепелил душу Старухи, не позволив той покинуть тело и спрятаться среди мертвых. Старая ведьма уже никогда не услышит слов Ивы, как бы отчаянно и громко та не кричала.

И все, что Ива могла испытывать, глядя на куклу, — это вину.

Поэтому перед тем, как покинуть Порубежье в прошлый раз, Ива оставила куклу в раскисшей грязи на могиле Старухи. Но вот эта игрушка снова в ее руках: с лохматой жесткой щетиной на месте волос, с въевшимися коричневыми пятнами грязи и с осуждающим безглазым ликом.

Жуткая вещица будто нашептывала: «Это ты виновата. Ты ее не спасла». Слова проникали под кожу и разъедали сердце, как кислота.

Ведь они были правдой.

Ива должна была спасти Старуху еще задолго до того, как пришли Василиски.

Должна была выяснить, почему глаза ведьмы стала затягивать белая пелена слепоты, почему аромат горьких трав, который всегда окутывал ее, сменился едким запахом гниющего мяса, и Старуха стала припадать на одну ногу. Почему ее спина осунулась, а руки ослабли, почему бессмертное тело вдруг потревожили признаки глубокой старости. Ива должна была ей помочь, а не надеяться, что ведьма справится сама — она ведь всегда справлялась.

Она должна была всё понять, когда Старуха разбудила ее посреди ночи и загробным шепотом завещала:

— Если останешься одна, забери свои кости, спрячь их там, где никто не станет искать, и никому никогда не говори о них. Ни русалкам, ни Волку. Никому! Ты поняла меня? Обещай мне. — Она встряхнула сонную Иву за плечи, а потом, будто сама не своя, поднялась и прихрамывая вышла во двор.

Старуха будто уже знала, что следующей ночью Василиски войдут в Порубежье, пламя охватит старую хижину и у самой могущественной ведьмы Тенебрума не хватит сил защитить её. И себя.

А у Ивы не хватило на это смелости.

Она пряталась среди деревьев, трусливо позволяла Сороке удерживать себя на месте и даже не пыталась вырваться, чтобы выбежать на полянку и заслонить собой ведьму от смертоносного поцелуя.

И после всего этого она не смогла исполнить даже последнее обещание.

Она не смогла ничего.

«Прости меня, матушка», — с сожалением подумала Ива.

Она обессиленно уронила руку, будто зажатая в ней кукла резко налилась тяжестью.

— Сожжем, когда останемся одни и эта русалка не будет на нас пялиться, — подстрекающе прошептал Безликий.

Ива едва заметно кивнула и нехотя положила куклу обратно с сумку.

Когда пришло время прощаться, Эллейн вернулась. Она больше не выглядела такой озлобленной, недавняя ярость выгорела, оставив после себя тлеющие угли и усталость. Ива по очереди обняла русалок, жадно вдыхая илистый запах их волос, будто в последний раз.

— Не забывай нас, — прошептала ей на ухо Эллейн, нарочито медленно выпуская ее плечи.

Ива кивнула — слова тяжелым комком застряли в горле — и обвела русалок обеспокоенным взглядом.

— С нами все будет хорошо, — улыбнулась Лотта, прочитав немой вопрос в ее глазах. — Идем.

Она подхватила Иву под руку и потянула за порог хижины. Последнее, что Ива увидела перед тем, как дверь захлопнулась, — это как Нийя коротко качнула головой и опустила затуманенные слезами глаза.

* * *

Ива слышала о больших городах от торговцев, странствующих по деревням, от Волка или учителей, наставлявших драконовых невест. Посещать эти уроки ей запрещалось, но костомахи, стоявшие на страже классных дверей, всегда делали вид, будто не замечают девочку, прильнувшую ухом к замочной скважине. Иве казалось, что она знает о мире многое. Но на самом деле она не видела его дальше нескольких деревень, рассыпанных вокруг Чернолесья. Их разделяли тысячи верст, и каждая казалась Иве отдельным миром, где жили совершенно непохожие люди со своими традициями, страхами и разным отношением к нечисти или Краю Теней.

Иве даже не были знакомы дороги, соединявшие эти поселения, ведь ее путь всегда пролегал по зачарованным тропам Порубежья: поворот на нужной развилке — и вот она уже в сотнях верст по другую сторону темной лесной гряды. Самым далеким путешествием для неё была лишь дорога в Шип Проклятых Ветров — древнюю фэйскую крепость, теперь принадлежавшую Дракону. А за ее каменными стенами мир будто растворялся в тумане и существовал лишь в воображении.

Однажды, вернувшись из очередного странствия, Волк принес для Ивы две карты. Одна была старой, полотно едва не рассыпа́лось от прикосновений, края обуглились, а холст местами покрылся плесенью и серыми пятнами — она принадлежала старому миру, Эльдраму. Вторая же, наоборот, оказалась такой новой, что еще пахла красками и хрустела под пальцами, и изображала мир, который Ива знала сейчас — Тенебрум.

Обе карты во многом сходились: густые леса, широкие поля, извилистые реки и остроконечные горы — все осталось на прежних местах. Изменилось лишь кружево дорог и, будто вшитые в него бусины, — города и деревушки. В Эльдраме городов было меньше, но куда как более крупных: если верить легендам, даже с самой высокой башни не виделось городских стен, потому что они терялись за горизонтом. Но вот чего на старой карте Ива не нашла, так это Чернолесья — темной полосы леса, которая тянулась от одного края на холсте Тенебрума до другого. Будто заплатка на полотне мира, прикрывающая сочащуюся смертью язву — Край Теней — и не позволяющая ей расползаться.

Но сейчас, покидая лес, Ива будто слышала, как трещат и лопаются нити на этих швах.

Лес, словно прощаясь, хлопнул ее еловой лапой по плечу, деревья расступились и в лицо ударил промозглый ветер. К щекам тут же прилипла морось. С этой стороны Чернолесья зима уже отступала и снежные метели сменились проливными дождями: колдобины на дороге, ведущей к Шоттеку, полнились черной водой, но кое-где в поле еще оставались лежать ледяные шапки, присыпанные грязью.

— Ты вчера спрашивала про Волка, — вдруг произнесла Лотта, останавливаясь. Ее ровный тон и сосредоточенный хмурый взгляд заставили Иву насторожиться. — Я не знала, стоит ли тебе это говорить, но с востока доносятся слухи о волколаке, нападающем на людей.

— Волк бы никогда не тронул людей! — тут же ощетинилась Ива.

Лотта поджала губы. Безликий в груди Ивы закопошился, но сдержался от комментария.

— Как давно Старуха латала его память и разжигала затухающую в нем человечность? — осторожно продолжила русалка. — Он ведь ушел еще до того, как все случилось?

Ива отвела взгляд, прикусив щеку, но боль не отвлекла от неприятных мыслей. Он ушел в конце осени, а уже зима клонилась к закату. Волк никогда не исчезал так надолго. Он уходил часто, странствовал по самым дальним уголкам Тенебрума в поисках собственного имени, но на четырнадцатый день всегда возвращался и склонял голову перед ведьмой. Старуха возлагала морщинистые руки на его серую голову и шептала заклятье, что незримой нитью раз за разом сшивала его раскалывающийся разум. Если бы не она, Волк бы утратил себя: забыл бы истории, что знал, и Иву, которой их рассказывал; забыл бы, каково это — иметь сердце и человеческую душу.

— Это моя вина, — выдавила Ива. — Я не должна была оставаться у Ирты и надеяться, что он сам придет за мной. Стоило его найти.

— Ну нашла бы, а дальше? В тебе нет ее силы. Ты не смогла бы разжечь его память, а лишь наблюдала бы, как он медленно угасает и теряет человечность, пока в один день не оказалась бы в пасти дикого зверя. Это его судьба, Ива. Волк должен был стать таким еще в день твоей смерти, когда окропил берег Молчаливого озера твоей кровью, а мертвые певчие прокляли его. Закляв его, Старуха бросила им вызов.

Русалка крепко сжала плечи Ивы, удерживая ее взгляд.

— Не ищи его, Ивушка. Ты найдешь лишь чудовище.

— Она всегда мне нравилась. Умная. Но ты ведь, как обычно, не послушаешься, да? — все же не сдержался Безликий.

Ива не ответила никому из них. Черные тучи над полем рассекла вспышка молнии, и небо содрогнулось от раската грома.

— Гроза грядет. Тебе лучше поторопиться и переждать бурю в Шоттеке.

Ива рассеянно кивнула и отвернулась, собираясь уйти, но русалка снова ее удержала:

— Ива, когда заберешь Ташку, возвращайся вместе с ней к людям. Твое место среди них. Пообещай мне, что не будешь пытаться спасти ни Волка, ни нас. Мы все уже давно мертвы и телом, и душой, и все эти годы лишь трусливо воруем у жизни крохи. Однажды этому должен прийти конец. Твоя жизнь слишком коротка, чтобы гнаться за призраками.

Ива плотно стиснула зубы. Ей хотелось протестовать против каждого слова, но она не простила бы себя, если бы испортила прощание глупой ссорой.

— Пообещай мне! — настойчиво потребовала Лотта.

Ива упрямо замотала головой. Под сокрушенный вздох русалки, она повернулась к ней спиной и направилась прочь по дороге, не дав Лотте шанса вытянуть из нее обещание, которое Ива все равно не смогла бы сдержать.

* * *

Шоттек Ива не любила.

Пальцы начинали ныть от одной мысли о деревне, вспоминая тонкую иглу, которой она исколола руки, когда шила обережных куколок для местных женщин. Ведь в Шоттеке до смерти боялись подменышей.

Однажды местная повитуха — сморщенная, как гнилое яблоко, настолько старая, что казалась старше даже этих земель, — пришла в Порубежье за помощью.

— Полуночницы рыскают по улицам! — жаловалась она. — Говорила я мужикам не трогать старые тисы! Но кто меня, старую, слушает? Теперь от деревьев остались одни пни, а души удавленных певчих, освобожденные из ветвей, заглядывают в наши окна и крадут детей!

В ответ на ее причитания Старуха лишь тяжело вздохнула:

— Казненные певчие спят в земле мирным сном. И не творили они зла при жизни, и уж точно после нее не станут. А полуночницы уже пару веков как все до единой сгорели в василисковом огне. Ступай домой, Ветта, и не пугай девок почем зря.

Повитуха ушла. Но спустя несколько недель в деревне случилась настоящая беда. У одной из женщин родился сын с по-заячьи задранной губой, и испуганная мать решила, что ее истинное чадо похитили призраки, а в колыбели оставили уродливого подменыша. Оставшись с ним наедине, она уложила мальчика на лопату и сунула в печь, желая доказать свою правоту — ведь отпрыску нечисти жар будет нипочем. Вернувшийся вскоре муж обнаружил дома белую от ужаса жену и почерневшее, как головешка, тело ребенка.

После этого Старуха сдалась. Если женщины так боятся подменышей, что готовы совать собственных детей в огонь, стоит успокоить их хотя бы ложью и защитить младенцев. Ведьма поручила Иве шить обережных куколок, которых матери потом вкладывали в колыбели. Иву это всегда удивляло: люди в Шоттеке до истерики боялись всего, чего касался Край Теней даже по отдаленным слухам, но обереги, принесенные ведьмой, что жила на его пороге, почему-то их успокаивали, даже если они не работали.

Ива старалась выполнять поручение со всей ответственностью, но вскоре ее руки начинало сводить судорогой, стоило кликушам Сороки выкрикнуть имя повитухи.

— Эти бабы рожают быстрее наших кроликов, — однажды пожаловалась Ива, посасывая проколотый палец. Безликий тогда лишь усмехнулся, а Эзра, сверливший ее с полки пустыми глазницами, отпустил язвительную шутку.

И вот теперь Шоттек неумолимо приближался. Закат подсвечивал крыши, и казалось, будто они охвачены рыжим пламенем. С каждым шагом дома становились выше, словно хищный зверь медленно раскрывал пасть, но из его глотки не доносилось ни звука, хотя обычно деревня гудела голосами еще долго после захода солнца.

Теперь же она сиротливо взирала на Иву пустыми темными окошками, над которыми колыхались на ветру обереги — камушки причудливой формы и веточки чертополоха, связанные лохматыми нитками. Боль и утрата давили на крыши, прогибая их к земле. Из-за стен доносился скрип, похожий на стоны: дома будто изнывали от тоски по людскому теплу, что еще недавно наполняло комнаты.

В последний раз Ива была здесь на осенней ярмарке, и тогда Шоттек выглядел иначе — тогда он был еще живым.

Ива прошла мимо тусклосвета, обмотанного мешковиной. В пугливой деревне даже на самую безобидную реликвию фэйцев имелась своя страшная, совершенно неправдивая, но поучительная история — обязательно со смертельным финалом. Вот и об обычном фонаре такая нашлась: однажды местный мудрец, которого Старуха в лоб называла тупицей, убедил местных, что изумрудный фэйский свет отравляет воздух и обжигает кожу гнойными язвами. Впечатлительные деревенские тут же попытались избавиться от фонаря — вырвать из земли и разбить кристалл. Но, как ни старались, сумели лишь оставить несколько вмятин на тонком шесте. Тогда они в бессилии обмотали его тканью, приглушив «ядовитый» свет, и облегченно выдохнули: вскоре болезнь действительно покинула дома. Жители ликовали, падая в ноги своему мудрецу, так и не узнав, что хворь ушла не из-за тряпки на фэйской реликвии, а из-за Старухи, которая втайне очистила их колодец.

— Что-то здесь не так, — тихо прошептала Ива.

Безликий не ответил. Но судя по тому, как быстро в ладони Ивы сгустилась тьма, принимая форму холодного кинжала, — он разделял ее страх.

Ива направилась к центру деревни, где покосившийся домик доживал свой век, пыхтя разбитой печной трубой. Осторожно, стараясь не шуметь и не хлюпать по талым лужам, она подобралась к окну и заглянула внутрь: за засаленным стеклом оказалась скудно обставленная кухня. На столе стояла пустая миска и расплывшаяся свеча, огонек которой подрагивал от проникающего в щели сквозняка.

С виду ничего подозрительного.

Ива выдохнула, но в тот же миг над ухом раздался крик:

— Доченька!

Цепкие, потрескавшиеся от сухости, пальцы впились в запястье. Ива не успела осознать, как оказалась в этой ловушке. Попыталась вырваться, но женщина держала крепко: ее вечно мокрые темно-зеленые глаза жадно смотрели на Иву, а свободной рукой она прижимала к груди гладко обтесанное полено.

Из-под ее платка выглядывали редеющие волосы, а тусклый свет, льющийся из окна, подчеркивал шрам, прочертивший правую половину лица. В Шоттеке у всех женщин были шрамы: их наносили девочкам по достижении пяти лет. Местные думали, что так защищают своих дочерей от участи драконовых невест — ведь девушку, изуродованную шрамом, чародей никогда не заберет. Вот только они не догадывались, что у истинных невест любые раны исцелялись без следа, поэтому их тела всегда казались такими совершенными.

Ива мысленно потянулась к Безликому, и тот мгновенно откликнулся, не скрывая удовольствия. Под одеждой зашевелилась тьма: она, подобно ледяной воде, хлынула по коже от плеча к запястью, где ощетинилась тонкими черными иглами под ладонью женщины. Любой человек отдернул бы руку от боли, но не сумасшедшая Дорка.

Ее не пугал даже кинжал, который Ива все еще сжимала в руке — его острие было направлено в живот женщины. Иве пришлось разжать пальцы — клинок мгновенно развеялся черным дымом, — чтобы безумица случайно не напоролась на лезвие.

Вот она — самая главная причина ненавидеть Шоттек.

— Отпусти! — зарычала Ива, дернув рукой, но хватка не ослабла, даже когда Безликий удлинил свои иглы.

Это Дорка когда-то застращала местных девиц и внушила им страх перед полуночницами, которых в Шоттеке не было даже в самые темные времена Тенебрума. В детстве она точно так же пугала и Иву — хватала за руки, сжимала их до синяков и лепетала о дочери. От нее не спасали даже ведьмовские чары: двоедушница видела сквозь невидимый покров. Что она сделала со своим ребенком и почему полжизни нянчит бревно, не знал никто. Даже Старуха растерянно пожимала плечами на этот вопрос. Но принадлежность Дорки к двоедушникам заставляла думать худшее.

— Доченька… — не унималась безумная.

— Я не твоя дочь! — уже не сдерживая раздражения, прикрикнула Ива и в очередной раз попыталась вырвать руку.

Но ногти Дорки болезненно впились в кожу.

Откуда вообще в этом тщедушном теле было столько силы?

— Ты не должна здесь находиться, ты должна бежать… — понизив голос, залепетала женщина, но вопреки своим словам продолжала тянуть Иву к себе.

— С радостью убегу, если отпустишь!

Ива снова дернулась и едва не упала, потому что ровно в это же мгновение Дорка разжала пальцы, оставив на запястье Ивы кровавый след.

— Все сбежали… Бросили Дорку… Чудовище бродит по этим улицам…

Женщина уже не обращала на Иву внимания. Повернувшись боком, она двумя руками прижала к груди полено и уставилась куда-то в окутанный вечерней мглой конец улицы.

Ива не спешила уходить.

— Куда все ушли? Что за чудовище? — спросила она.

Дорка что-то ответила, но ее голос опустился до едва различимого шепота, и Ива не решилась приблизиться, чтобы разобрать слова.

Она нахмурилась. Внимательно оглядела улицу и пустые дома с распахнутыми дверьми.

— Чудовище бродит по улицам! — вдруг, будто ошалев, вскрикнула Дорка. Она попыталась снова схватить Иву, но та стремительно отпрянула.

Внезапно из глубины деревни донесся треск старой древесины, а затем грохот, будто проломилась крыша. Над головой, разрезая хмурое небо, с предупредительным, почти человеческим криком пронеслась белая птица.

Дорка взвизгнула, как пойманная в когти мышь, рухнула на колени и судорожно затрясла полено, будто успокаивая его.

Ива больше не смотрела на нее: все внимание занимала чудовищных размеров тварь. Существо медленно поднималось с колен, одной рукой упираясь в землю, а второй держась за козырек крыши, который крошился под его пальцами. Еще немного — и оно закроет собой едва пробудившиеся звезды.

Ива оцепенела.

Призрак поднял голову, и его безглазая морда безошибочно повернулась к ней.

— Я с ним не справлюсь! — закричал Безликий, и его страх разлился по телу Ивы, исколов кожу сотнями тонких игл. — Беги!

И Ива побежала.

* * *

— Остановись! Да остановись ты уже! — кричал Безликий, но его голос заглушало бешено колотящееся сердце.

Ива неслась, не разбирая дороги. Огонь раздирал легкие, казалось, еще немного — и от них останутся лишь жалкие тлеющие лоскуты. Остановил ее изогнутый корень, который неожиданно вырос на пути и поймал левую ногу в силки. Ничего не ожидавшая, Ива рухнула на колени в липкую грязь. Вжала голову в плечи и настороженно прислушалась. Над головой скрипели крючковатые ветви, по ухабистой дороге стучал дождь. Где-то вдали сверкнула молния, но раскат так и не достиг ушей.

И больше ничего.

— Ну наконец-то!— воскликнул Безликий.

По земле расплылась черная тень, стремительно принявшая форму ворона. Собственная тень Ивы исчезла уже давно, едва ночь легла на дорогу, но Безликого она видела даже в кромешной тьме.

Бросив на него короткий взгляд, Ива наконец поднялась на ноги и глубоко вздохнула.

— Это же был…

— Да, — опередил её мысли Безликий, — жердяй.

— Не понимаю… Эзра говорил, что их уничтожили почти сразу после появления бреши, как только Василиски основали свой первый орден. Как это существо могло появиться в Шоттеке?

— Порубежье больше не имеет силы, и скверна истекает из Края Теней быстрее, чем мы думали. Боюсь, это лишь начало, и скоро отравленная земля начнет исторгать мертвых и пострашнее.

Беззвучно взмахивая крыльями, теневой ворон заскользил по дороге.

— Давай поспешим, пока буря не нагнала нас.

Ива последовала за ним. Когда нога в очередной раз зацепилась за кривой корень, она мысленно потянулась к силе Безликого: лес тут же обрел четкие детали, хоть и виделся теперь в черно-белых красках.

Вскоре дорога разошлась. Ива свернула направо перед фэйским тусклосветом с прибитыми к нему указателями. Она даже не взглянула на буквы, вырезанные на изъеденных жуками дощечках — слишком хорошо они впились в память. Дорога, которую она выбрала, тянулась вдоль обрыва и вдвое удлиняла путь. Сверни Ива в противоположную сторону, добралась бы до Шипа за пару часов, но та тропа вела через сгоревшую усадьбу.

Однажды Иве не посчастливилось побывать на ее руинах: она в очередной раз послушалась Эзру, когда тот подговорил сбежать из Порубежья и погулять по заброшенным землям. Тогда у Ивы еще не было Безликого, который бы остудил детское любопытство и заставил прислушаться к слухам о призраках.

Потому что призраки там действительно обитали. Ива тогда чудом унесла ноги, при этом потеряв самого Эзру — она кинула череп в одного из призраков, отвлекая его, и это мгновение спасло ее от ледяного касания смерти. Но самым страшным оказалась вовсе не встреча с мертвыми, а гнев Старухи, которая нашла девочку среди голых яблонь, что щерились перед усадьбой, будто колья.

Тот день Ива вспоминать не любила. Она с большим спокойствием возвращалась мыслями к тому, как упыри однажды рвали ее кожу, чем к разгневанной ведьме.

Гроза настигла Иву, когда раскисшая лесная тропа, больше похожая на грязевую реку, наконец сменилась твердостью мощеного тракта. Лес все так же нависал над дорогой тяжелым куполом переплетенных, точно костлявые пальцы, ветвей. А мокрая брусчатка сияла в призрачном сиянии тусклосветов — отполированные до зеркального блеска серебряные столбы с венцами из изумрудных кристаллов выстроились вдоль дороги, указывая редким путникам и колесницам путь к Шипу Проклятых Ветров.

Вскоре из беспроглядного мрака вынырнул и сам замок.

Внешняя стена, выложенная из гладкого серого камня, хранила на себе следы тех мрачных времен, когда Змей прорубил брешь в Край Теней. Захлебываясь в собственной ярости, скверна уничтожала все на своем пути: она отравляла древнюю магию, извращала покой мертвых и превращала старый мир в руины. Перед ее натиском устояли лишь немногие твердыни, подобные Шипу, но даже спустя века они все еще походили на раненых, измученных зверей. О них заботились, их откармливали, но раны, нанесенные скверной, нельзя было исцелить.

Глубокие трещины прорезали кладку; раскрошившиеся зубцы больше не скалились угрожающе, а с высокой арки ворот сиротливо взирала разбитая башенка. Густые лозы с неуместно белыми цветами пытались спрятать эти увечья от чужих глаз. Словно тяжелая вуаль, скрывающая уродство — Дракон не любил смотреть на шрамы.

Ива замерла перед коваными воротами. Горло сдавило горькое тягучее, точно смола, чувство — все это уже происходило. Она уже стояла здесь, на этом самом месте, и точно так же сжимала витые прутья. Но тогда вместо хлестких струй дождя на плечи ложились тяжелые хлопья снега, а ноги по лодыжку утопали в сугробах. Жгучий мороз кусал лицо, пальцы болели — казалось, кожа заживо приросла к холодному металлу. Но Ива продолжала упорно трясти запертую створку, вкладывая остатки сил в отчаянный крик, и звала Дракона.

Она знала: он смотрит на нее.

Даже сквозь ночь и метель Ива различала на балконе его высокий темный силуэт. Он слышал, но безучастно наблюдал, как снег заметает ее ноги, как ветер грубо рвет за подол дубленки, будто пытаясь оттолкнуть прочь от ворот, и крадет ее голос, превращая его в бессильный хрип. Ива стояла до последнего, потому что больше не знала, куда ей идти, не знала мира, что лежал дальше этих стен. Но все же силы покинули ее, и темнота залепила глаза. А потом она очнулась в доме Ирты: в печи жарко трещал огонь, раскаленные камни, бережно завернутые в платок, согревали ноги и спину, а в памяти зияла пустота. Ива не вспомнила, как преодолела путь до знахарки.

И вот она снова здесь.

Холодный металл, как и тогда, обжигает пальцы.

Ива толкнула тяжелую створку, приготовившись к сопротивлению, но неожиданно ворота поддались. В полной, почти оглушительной, тишине, без единого скрипа и ржавого стона створки разошлись в стороны, пропуская ее во внутренний двор.

Скверна извратила и уничтожила множество фэйских чудес, но стены Шипа сумели уберечь одно из них — сад. Трава здесь всегда оставалась изумрудно-зеленой, деревья — укутанными сочной листвой, а пышные неувядающие розы источали сладкий, почти хмельной аромат. Даже когда за пределами замка бушевала зима, ледяные ветры, проносясь по дорожкам, не смели касаться нежных лепестков. Снег таял, едва задевая шпиль самой высокой башни, и оседал на землю теплым дождем. Эзра говорил, что Ткачиха, создавшая Порубежье, использовала ту же магию: но если на пороге Края Теней время замерло в золотой осени, то в этом саду оно навеки остановилось в разгаре ослепительного лета.

Ива шла неспешно, осторожно приминая гравий подошвами сапог. Казалось, она не вернулась в место, которое когда-то считала вторым домом, а забрела в логово хищника, что нарочно приоткрыл дверь ловушки для любопытной мышки. Но, заметив впереди неподвижный тонкий силуэт, Ива забыла об осторожности: она радостно подпрыгнула на месте и, больше не осторожничая, ускорила шаг.

Костомах, облаченный в узкие панталоны и серый сюртук, безупречно подогнанные под голый скелет, стоял к ней спиной. Но Ива знала: он ее видит. У костлявых вечных не было глаз, они воспринимали мир иначе, и все же она чувствовала его внимание. Первое, чему Иву научил этот замок, — понимать и различать взгляды: кожей чувствовать изучающее внимание костомахов или ловить спиной холодные и острые, точно клинки, взоры невест.

— Юджин! — позвала костомаха Ива. — Это ты открыл ворота?

«Что? — он встрепенулся, точно разбуженная птица, и резко повернулся, шаркнув костлявой пяткой по гравию. Его мысли зазвучали в голове Ивы торопливо и сбивчиво. — Ох, кажется, я забыл их закрыть. Лорд Марлоу снова будет ворчать».

— А было время, когда он не ворчал? — подыграла она и улыбнулась.

Врать Юджин так и не научился. Бессмертие отнимало у костомахов плоть и языки, оставляя взамен лишь мысли, которые точно птицы порхали между ними и собеседниками. Но вместе со словами неизбежно передавалось и настроение, а порой и нечто сокровенное — обрывки образов и отголоски чувств. Старые костомахи, прожившие в этой ипостаси десятилетия, учились прятать лишнее, передавая лишь сухие блеклые слова. Но Юджин подобное искусство еще не постиг. Порой Иве казалось, что он вовсе не хотел этому учиться: скрыть чувства для него означало потерять последнюю человеческую черту.

Он был самым молодым из вечных — бессмертие настигло его семь зим назад, незадолго до пятнадцатилетия — и самым печальным. От других Ива узнала, что при жизни юношу поразила прахня — одна из тех болезней, порожденных Краем Теней, от которых нет лекарства. Травы были бессильны, а любое магическое вмешательство лишь подпитывало недуг, ускоряя его течение. Но, как это часто случается: поглощенные горем родители верили любому, кто обещал чудо, и несли последние деньги шарлатанам. Те пускали испорченную кровь, кромсали посеревшую, истончившуюся, будто горелая бумага, кожу, — и все это лишь множило страдания мальчика, пока однажды в деревню не пришел Дракон и не подарил ему вечность. Но Юджин никогда не был ей рад.

«Ты вся промокла! — Юджин спохватился и отскочил в сторону, освобождая путь к тяжелым воротам. — Пойдем скорее, тебя нужно отогреть!»

До этого Ива даже не замечала, как на самом деле замерзла. Но стоило Юджину произнести эти слова, как она ощутила холод, исколовший щеки и ледяными пальцами сжавший ее руки, и невыносимую тяжесть намокшей дубленки. Она поспешила под своды Шипа, едва не срываясь на бег.

В просторном вестибюле ее уже ждал другой костомах. Темно-синий камзол облегал его безупречно слепленное из фарфора тело. Голый череп скрывала маска, удивительно похожая на человеческое лицо — Ива знала, что на ощупь она такая же мягкая и бархатистая, как живая кожа; даже веки ее изредка смыкались, подражая настоящим глазам. Шею, где еще виднелись сочленения механизмов, прикрывал пышный кружевной платок. Лорд Марлоу был талантливым изобретателем: он десятилетиями изучал фэйские механизмы, найденные смельчаками в руинах, и почти достиг совершенства в создании своего нового тела.

«Девочка-названная-деревом», — вместо приветствия прозвучало в голове.

Скрипучий голос костомаха нарочито сквозил холодным безразличием, но Ива все же ощутила согревающие нотки, которые он так старательно пытался скрыть.

— Косточка! — воскликнула она, едва сдержавшись, чтобы не броситься к нему.

Ей отчаянно хотелось прижаться щекой к твердой груди из-под которой доносилось едва различимое шипение поршней и звон шестеренок. Но она осталась на месте: не таким манерам он ее обучал.

«Рад твоему возвращению, — произнес Лорд Марлоу, чеканя слова, будто декламировал официальный отчет, и добавил: — Я велел подготовить твою спальню и набрать горячей воды. Идем, я провожу тебя».

— Нет, — Ива замотала головой. Набрав воздуха в грудь, на которую будто возложили тяжелые камни, она выпалила: — Сначала я хочу увидеть Дракона.

«Нет», — костомах медленно покачал головой.

— Что? Почему? — Ива недоуменно захлопала глазами.

«Его нет в замке. Он уже несколько дней гостит в столице у короля».

Ива на мгновение опешила. Горькая догадка обожгла изнутри: может поэтому она смогла войти в замок? Не потому, что Дракон простил ее и готов был принять обратно, а просто потому что некому было приказать костомахам держать ворота запертыми. Обида, едкая и колючая, сдавила горло.

— Тогда… — голос прозвучал сипло, и Ива прокашлялась. — Тогда проведи меня к Ташке.

Костомах слегка наклонил голову набок, напоминая непонимающего команду пса.

— К девушке, которую привели сюда два дня назад, — пояснила Ива.

«Нет, — снова прозвучал тот же сухой ответ. Но, прежде чем Ива возмущенно открыла рот, Лорд Марлоу добавил: — Ее тоже нет. Ее вчера отдали».

—Что?! Кому? — вспыхнула Ива.

Сердце бешено заколотилось о ребра, словно пойманная в силки птица.

«А об этом ты лучше спросишь его сама».

— Кого?

«Эмриса», — Лорд Марлоу буквально выплюнул это имя. От одного его звука сводило скулы, как от горькой травы.

Ива тоже поморщилась. Она разделала нелюбовь костомахов к вампиру, хотя причины для этого у них были разными. Ива ненавидела его за то, что он пытался испортить каждое ее пребывание в замке. Если невесты ограничивались тем, что сверлили ее презрительными взглядами, то Эмрис не боялся действовать: он вел себя как ревнивый ребенок, пытающийся оттолкнуть младшего от любимого родителя. А вот ненависть костомахов была куда глубже: магия Дракона вынуждала их — в прошлой жизни лордов и особ чистейших кровей — прислуживать безродному выскочке. Тому, кто когда-то рыл могилы и продавал трупы ради горсти ржавых монет. В обществе вечных любые титулы теряли вес и власть принадлежала тем, кто сумел сохранить на своих костях больше плоти.

— Проводи меня к нему, — скомандовала Ива, хотя все ее существо противилось этим словам.

«Как пожелаешь. — Лорд Марлоу кивнул и пренебрежительно покрутил пальцем в воздухе. — Только сними это. Юджин отнесет твои вещи в комнату».

Ива была рада избавиться от намокшей дубленки и оттягивающей плечо сумки. Юджин тут же скрылся в лабиринте коридоров, а на его месте возник другой костомах. Он безмолвно протянул Иве мягкое полотенце.

Костомахи напоминали сплетения единой, невероятно прочной и запутанной паутины: стоило заговорить с одним, как где-то дергалась невидимая нить и вся сеть приходила в движение, действуя как слаженный механизм. Вот и сейчас — пока Ива говорила с Лордом Марлоу, где-то наверху уже взбивали пыль с подушек в ее спальне, подбирали в гардеробе сухую одежду, а в кухне готовили ее любимую еду.

Ива с благодарностью приняла полотенце и взъерошила мокрые волосы. Когда она более-менее привела себя в порядок, Лорд Марлоу повел ее вглубь замка.

Они шли по длинному коридору, который, точно клинок, пронзал несколько просторных залов с высокими тающими во мраке потолками.

Звуки их шагов гулко разлетались в пустоте — здесь не было ни мебели, ни ковров, которые скрадывали бы шум. Эхо билось о выцветшие стены, украшенные потрескавшейся росписью, в которой едва угадывались переплетения листьев крапивы. Единственное, что хранили эти залы, — портреты в тяжелых золотых рамах.

С холстов взирали сотни похожих друг на друга голубоглазых девушек – драконовы невесты. Они следили за Ивой со стен с самого детства. Играя под их пристальными взорами, она воображала, будто знает каждую лично, будто каждая — ее подруга. Хотя многие из них встретили свой конец задолго до ее рождения, а многих из тех, кто еще жил в замке, Ива старалась избегать: невесты смотрели на нее свысока, словно само ее присутствие пачкало подолы их юбок.

Не было здесь лишь той, что спала под замком мертвым сном. Она сама была для Дракона картиной — живой, застывшей в вечности тайной, принадлежавшей только ему.

Ива внимательно вглядывалась в лица: с тех пор, как она бывала здесь в последний раз, на стенах появилось несколько новых портретов.

Дракон рисовал их собственноручно, с щепетильностью запечатывая ускользающую красоту в вечности. Но не только девичьи лица украшали эти залы, были здесь и несколько мужчин — таких же златовласых и голубоглазых, как невесты и сам чародей. Кто-то из них почил века назад, а кто-то все еще служил в Шипе, будучи теперь лишенным плоти костомахом. Глядя на них, Ива невольно задумывалась: не тоскливо ли им видеть себя прежних? Лишь двое из слуг Дракона сохранили лица — вампиры. Единственные из вечных, кому посчастливилось сберечь плоть на костях, но ценой чужой крови.

Портрет одного из них как раз сейчас взирал с дальней стены, и зубы Ивы сжимались до скрипа при виде его самодовольной улыбки. Именно с ним ей предстояло встретиться воочию.

Раньше рядом висел портрет Лисандра, но тот не желал часто платить кровавую цену за бессмертие, и магия вытянула краски из его глаз и волос, сделав их бесцветными, а в глазах Дракона — отвратительными. Потому по распоряжению чародея костомахи унесли портрет в подвал, а в голосе хозяина отныне сквозило пренебрежение, когда он говорил о своем непокорном вечном.

Лорд Марлоу толкнул тяжелую дверь, впуская Иву в обеденную залу, залитую ослепительным светом. Несмотря на глубокую ночь, здесь было на удивление шумно: звенела посуда, рассыпался жемчугом женский смех, а за роялем, изящно перебирая клавиши тонкими фарфоровыми пальцами, играл автоматон — еще одна фэйская реликвия, которой славился Шип. В Тенебруме таких почти не осталось, а те, что находили в руинах, обычно представляли собой груду неработающего хлама или были отравлены скверной.

Однажды такая оскверненная штука едва не лишила Иву жизни, выскочив из ниоткуда и вцепившись в шею. Кинжалы Безликого оказались перед ней бесполезны — механическое чудовище не знало боли, а пробить его броню было невозможно. Ива лишь впустую растратила силы, пытаясь защититься. Спас ее, как обычно, Волк, вырвав из хребта машины трубки, по которым пульсировала фэйская магия.

Ива окинула комнату взглядом. Ни одного знакомого лица, кроме Эмриса.

Смех и голоса медленно стихли, будто вода, отступила от берега, оставив под ногами зыбкую колючую гальку. Невесты уставились на Иву. Этих девушек она не знала, но их взгляды были знакомы ей с детства — оценивающие, ревностные, с застывшим немым вопросом: почему костомахи открывают двери перед такой, как она, а Дракон так нежен? Впрочем, будь чародей сейчас здесь, его нынешний взор — холодный и чужой, преследовавший Иву с того самого дня, как она отчаянно билась в запертые ворота — несказанно порадовал бы этих невест.

В центре залы вытянулся невероятно длинный обеденный стол. Когда Дракон и Старуха обедали вместе, им накрывали на разных концах — слишком далеко, чтобы дотянуться до солонки, стоящей перед чародеем, или разглядеть в полумраке, что кроется в глубине его глаз. Дракон всегда держал со Старухой дистанцию, будто боялся, что она сумеет прочесть его лицо. А вот Иве он позволял сидеть подле себя и даже посмеивался, когда она тайком воровала ягоды из его блюда, пока он делал вид, что ничего не замечает.

Так было раньше.

Теперь на месте Дракона, в окружении невест, сидел Эмрис. Брезгливо поморщившись, вампир отставил бокал, наполненный густой алой жидкостью — кровью, без которой старость и разложение хищными псами набросятся на его лицо и за считанные дни обглодают до самых костей, — и нарочито медленно поднялся на ноги.

— Опоздала, — заключил он, и его губы тронула едкая улыбка.

Ива подлетела к нему, сурово глядя в глаза. Сегодня на нем была легкая обувь без каблуков, которые обычно делали его выше, и это странным образом придавало Иве смелости.

— Зачем ты это сделал?

Злость клокотала в ее груди от одного присутствия Эмриса: от его дыхания, пропитанного металлическим запахом крови, от едва заметной усмешки, затаившейся в уголках губ, от одного его существования.

— Сделал что? — Эмрис безупречно разыграл непонимание.

— Зачем ты отдал Ташку?

— Ах, ты об этом... Такова была воля господина.

— Лжец, — тихо прошипел Безликий.

«Ложь, — раздался в голове голос Лорда Марлоу. — Сейчас была очередь Беатрис».

Ива и сама знала, что вампир лжет. Дракон никогда не отдавал невест так скоро. Неподготовленные, строптивые, все еще грезящие о родном доме — они были бесполезны для его плана. Каждая невеста была подобна цветку, вырванному из чужого сада и запертому в роскошной оранжерее. Поначалу они все кололись, отчаянно тянули корни к родной земле, но чем дольше находились в Шипе, тем быстрее о ней забывали — старые корни отсыхали, а новые намертво впивались в почву замка. Они были розами, что украшали оранжерею, и покорно ждали, когда их вновь сорвут, чтобы пересадить в еще более роскошный сад. Не зная, что земля там насквозь пропитана ядом.

— Дракон никогда бы не отдал такой приказ, — холодно ответила Ива, не сводя с Эмприса пристального взгляда. — И вряд ли он будет рад узнать о том, что ты сделал.

— Да плевать. — Эмрис усмехнулся, но этот короткий смешок вышел натянутым. — Подумаешь, перепутал девиц. Времена сложные. Я остался у господина один, весь Шип держится на моих плечах, так что мне простят маленькую ошибку.

Остался один? Ива бросила быстрый взгляд на стол, за которым сидели притихшие, но не выглядящие хоть сколько-то встревоженными драконовы невесты. Ни одной лишней тарелки, ни второго бокала с кровью. Вопросы рвались наружу, но Ива заставила себя промолчать. Она задаст их позже Лорду Марлоу.

— Кому ты ее отдал? — выдохнула Ива, чувствуя, как силы после долгой дороги и разговора с Эмрисом покидают ее.

— Какая теперь разница? — Эмрис равнодушно пожал плечами. — Кому отдал, тому она теперь и принадлежит. Забудь девчонку. Хочешь, забери вместо нее Беатрис.

Он небрежно махнул рукой в сторону стола, откуда тут же донесся возмущенный возглас, но Ива даже не обернулась. Она рванулась вперед и вцепилась в лацкан его белоснежной рубашки, сминая шелковую ткань.

— Да что с тобой не так?! Зачем ты это делаешь? — выкрикнула Ива, теряя остатки сдержанности.

Где-то рядом сухо зашелестели одежды Лорда Марлоу — костомах предостерегающе поддался вперед, готовый вмешаться.

Эмрис поморщился, проследив за ее рукой. Затем сжал ее запястье и резко сорвал пальцы Ивы со своей рубашки, но не отпустил. Напротив — очередным рывком притянул ее к себе и прорычал в лицо:

— Потому что вы мне надоели! Все вы! — С этими словами Эмрис оттолкнул Иву, но продолжил ядовито выплевывать: — Вечно вы носитесь вокруг убогих! Ласкаете их, защищаете. Даже эта старая ведьма, сдохнув, все равно умудрилась спасти своего любимца. А теперь еще и ты! Я устал слушать от твоей девчонки: «Ива придет за мной! Ива меня заберет!» — он издевательски понизил голос, подражая жалостливому писку. — Надоело! Я отдал ее первому, кто пришел, и даже не спросил, кто он такой. Я знал, что эти проклятые кости пустят тебя в замок, вопреки всем запретам Дракона, и не собирался тратить время на возню с тобой.

Щеки Ивы пылали от ярости. Каждое слово Эмриса было пропитано желчью и завистью. Она всегда знала, как сильно он ненавидит Лисандра. За то, что тот, даже будучи «испорченным холстом» в глазах Дракона, оставался для чародея ценнее. За то, что Старуха была к нему добрее. За то, что Ива предпочитала именно его компанию. Эмрис не мог противостоять Лисандру открыто, а потому спускал гнев на тех, кто был слабее.

Ива глубоко вдохнула.

Она так устала. Устала терять близких. Устала терпеть чужую мелочность. Устала от Эмриса. Ива сжала кулаки. Раз он воспользовался отсутствием хозяина, чтобы ударить ее по больному — просто потому, что не мог дотянуться до того, кого действительно ненавидел, — то почему она не могла поступить так же?

Сейчас здесь не было ни Старухи, ни Дракона. Никто не смотрел на нее строго, призывая к порядку и благоразумию. Теперь можно было играть по правилам самого Эмриса.

И Ива вступила в эту игру, со всей силы всадив кулак в его холеное лицо.

Не ожидавший подобного, Эмрис отшатнулся, прижимая ладонь к разбитой губе. Безликий возликовал: его радостный хохот зазвенел в ушах, и Ива тоже не удержала довольной улыбки. Злость и обида схлынули, будто она наконец вынырнула из-под толщи воды и вдохнула полной грудью. Но радость мгновенно испарилась, стоило Эмрису сделать ответный рывок.

Он не ударил и не толкнул. Он просто поймал Иву за руку, и вокруг нее мгновенно сомкнулась тьма. Погас свет, заглох испуганный ропот драконовых невест, исчезли даже запахи, а язык будто обратился в камень.

— Я убью его! — прорычал Безликий.

В этой вязкой пустоте Ива ощутила его ярость особенно остро: ее больше ничего не ограждало от Безликого, и их эмоции сплетались в единый тугой и раскаленный узел.

Бессмертие подарило Эмрису не только вечную молодость, но и ужасающий дар: прикосновением он крал чувства. И Ива знала — следующим «ударом» он заглушит ее эмоции. Выпьет их одну за другой: гнев, теплоту воспоминаний, мгновения радости — и оставит ей лишь всепоглощающий страх.

Однажды он уже проделывал с ней подобное, но тогда она была совсем ребенком, сам он только учился обращаться с этой силой, а рядом был Дракон, который защитил.

Теперь у Ивы никого не было. Только она сама. И Безликий.

Тьма Безликого окутала ее пальцы, заостряясь на кончиках подобно птичьим когтям. В кромешной пустоте было невозможно ориентироваться, и Ива ударила перед собой наотмашь, наугад. Эмрис вскрикнул — слух вернулся первым, а следом внезапно ослепил яркий свет. Чувства снова принадлежали Иве: где-то сбоку испуганно кричали девушки, по полу грохотали костомахи, спешащие на шум.

Теперь между Ивой и Эмрисом стоял Лорд Марлоу. Ива видела лишь его расшитую золотой нитью спину. Багровый от ярости вампир сверлил костомаха взглядом. Правой рукой он зажимал рану на левом плече: судя по тому, как быстро его пальцы окрасились темной кровью, она была глубокой. Но, к досаде Ивы, страдать долго Эмрис не будет — разорванная кожа стянется после первого же глотка чужой крови, не оставив даже шрама.

Губы вампира кривились, и судя по тому, как быстро сменялись эмоции на его лице— Лорд Марлоу о чем-то с ним говорил.

Заскрипев зубами, Эмрис выплюнул в сторону Ивы:

— Это еще не конец.

— Ага, такое мы уже слышали. Катись зализывать раны, — бросил в ответ Безликий, но его голос, полный торжества, не услышал никто кроме Ивы.

Еще раз сердито взглянув на костомаха, Эмрис резко развернулся, схватил со стола свой недопитый бокал и спешно покинул залу. За ним тут же посыпали драконовы невесты в сопровождении других костомахов.

Лорд Марлоу медленно повернулся к Иве. Она поспешно отвела взгляд, будто провинившийся ребенок.

«Я должен спросить, что это было?» — с ледяным спокойствием поинтересовался он.

— Нет, — тихо буркнула Ива.

«Хорошо, — костомах едва заметно кивнул. — Идем, твоя комната уже готова».

* * *

«Человека, которому была обещана Беатрис, зовут лорд Кастиан Блэквуд. Но он не явился лично, а послал за девушкой своего сводного брата, поэтому тот и не заметил подмены. Я постараюсь узнать их адрес, а ты пока отдохни и приведи себя в порядок».

— Что Блэквуд сделает, когда обнаружит обман? – обеспокоенно спросила Ива. В голову лезли самые мрачные мысли.

«Думаю, ничего. Блэквуды истощены магически как никто другой, не в их положении выбирать, какой из подарков Дракона получить. Да, твоя Ташка сильно отличается от остальных невест, но им придется ее принять. К тому же Эмрис оказал им огромную услугу: в крови этой девочки смешалась сильная магия отца и певчей матери».

Лорд Марлоу рассуждал с ледяным хладнокровием, но, заметив, как с каждым его словом Ива становится все печальнее, он положил руку ей на плечо, пытаясь приободрить

«Эмрис отдал им неусмиренную невесту. Блэквудам придется приложить немало усилий, чтобы заслужить ее доверие. А значит, у тебя будет время, чтобы ее найти».

Ива кивнула, позволяя его словам успокоить себя и наполнить сердце робкой надеждой.

Они наконец дошли до ее комнаты.

«Отдыхай. Я велю накрыть для тебя стол на балконе, как ты любишь».

Он прошел было мимо, но Ива негромко окликнула:

— Косточка…

Он остановился. Не обернулся. Но все его внимание было нацелено на нее, — Ива ощущала это каждой клеточкой тела.

— Дракон злится на меня, потому что я не спасла ее?

Лорд Марлоу замер и не спешил отвечать.

— Я понимаю его, — понизив голос, продолжила Ива. — Я и сама себя виню. Я трусливо пряталась и даже не попыталась за нее сражаться…

«Ты все сделала правильно, девочка-названная-деревом», — голос костомаха прозвучал на удивление мягко, наполняя Иву теплым, почти осязаемым спокойствием.

Лорд Марлоу двинулся дальше по коридору, а Ива, помедлив, повернула латунную ручку двери.

Тяжелая дверь из светлого дерева закрылась за спиной с мягким щелчком, отсекая Иву от удаляющихся шелестящих шагов костомаха и прохладных сквозняков коридора.

Воздух здесь был неподвижен и сладок: в вазе на прикроватном столике стояли свежие белые розы, чьи лепестки в полумраке казались вырезанными из фарфора. Ива не спешила зажигать свечи. Ей хватало изумрудного сияния тусклоцветов, закрепленных под потолком, — их свет заливал комнату призрачным, будто подводным маревом. Спальня была в разы больше их со Старухой хижины в Порубежье и домика Ирты. С необъяснимым уколом вины Ива поймала себя на мысли, что отчаянно скучала по этому месту и особенно по широкой, мягкой, точно птичий пух, кровати.

Сбросив обувь у порога, она прошла вглубь комнаты. Мягкий ворс ковра — чистого, словно выпавший снег — скрадывал звук шагов. Кровать под балдахином из тончайшего шелка манила взбитыми подушками, но Ива первым делом направилась за ширму, где ее ждала исходящая паром фаянсовая ванна на гнутых ножках.

Одежда кучей старых лохмотьев опала на пол. Распустив и без того растрепанную косу — волосы черной волной рассыпались по спине, их кончики защекотали ягодицы, — Ива забралась в воду. Блаженное тепло мгновенно растеклось по озябшим конечностям. Безликий заурчал в груди будто довольный, согревшийся на печи, кот.

На круглом столике из полированного дерева ждали аккуратно расставленные флаконы с ароматными маслами и кусочек белого мыла с вкраплениями лавандовых лепестков.

Ива мылась долго, пока вода не начала остывать, а кожа не запылала болью от жесткой щетки. Она яростно оттирала дорожную пыль, кровавые отпечатки, оставленные на запястьях Доркой, и удушающее липкое воспоминание о прикосновении Эмриса. Казалось, вместе с грязью она пытается соскрести с себя события последнего дня. И если бы только могла, содрала бы и память о дне, когда лишилась всего.

К тому времени, как пришли костомахи, Ива уже выбралась из воды. Она сидела перед высоким зеркалом, расчесывая влажные волосы — девственно нагая, пахнущая сладким сбором яблони и роз. Один из вечных оставил на кровати стопку чистого белья, двое других прошли мимо на застекленный балкон, не удостаивая ее даже мимолетным вниманием.

Какая-нибудь людская тетушка взвизгнула бы от подобного бесстыдства: где это видано, чтобы девица показалась обнаженной в присутствии мужчин, пусть даже мертвых. Но Иву костомахи совершенно не смущали: тех, кто был лишен собственной плоти, чужая не интересовала. Потому без тени стеснения она поднялась на ноги и, не прячась за ширму, облачилась в воздушную белую сорочку — когда-то та принадлежала одной из невест, давно покинувших замок, но на Иву села идеально.

Тонкая ткань скользнула по телу, укрывая под изящным кружевом грубую вязь шрамов.

Первые пять лет жизни Иву охраняли чары Старухи: она не знала ни боли, ни болезней, не видела собственной крови и даже крошечных царапин. Но когда чары рухнули, Ива ощутила себя внезапно прозревшим котенком: пыталась исследовать мир заново, но все, что раньше казалось безопасным, теперь грозило отнять жизнь.

Лодыжки покрывали пятна ожогов — это она упала в костер, когда прыгала через него с русалками. Бедра и живот исполосовали неровные грубые рубцы: это Старуха наспех стягивала разодранную упырями плоть. Руки и стопы усеивали тонкие шрамы от колючих кустарников.

А на правом плече оставил след своих зубов Волк.

Ива с детства ныряла с русалками — она знала каждый изгиб берега и усыпанное черепами дно Молчаливого озера. Вода не пугала даже после того, как оскорбленные мелкой кражей мертвые певчие едва не утопили ее. Она смеялась в ответ на предостережения о том, как опасна вода в холода. Не верила, что ледяные воды могут сковать тело не хуже железных цепей. Разве может холод быть опаснее гнева мертвых певчих?

Когда это произошло, Ива была в воде одна. Она даже не успела испугаться, как ее потянуло ко дну. Ноги будто окаменели, тело налилось тяжестью, и ледяная вода хлынула в распахнутый в немом крике рот. Ива отчаянно колотила руками, стремясь вырваться к поверхности, где искрилось закатное солнце, но тщетно. А потом пришла пронзительная боль, и вода окрасилась в алый. Волк ухватил ее не сразу: в первый раз он оцарапал ее руку, а во второй — намертво вонзился клыками в ключицу и потянул к берегу. В тот день Старуха не ругалась, но ее тяжкие вздохи до сих пор звучали в ушах.

Шрамы были картой жизни Ивы, похожей на одну из тех, что когда-то ей подарил Волк.

Костомахи закончили накрывать на стол. Ива негромко поблагодарила их, но в ответ услышала лишь сухое, шелестящее молчание. Не все вечные были рады ее возвращению. Не все хотели участвовать в маленьком бунте Юджина и Лорда Марлоу против строгих указов Дракона.

Ива вышла на балкон. Небольшое пространство было заставлено кадками с пышными цветами, чьи ароматы смешивались в тягучий сладкий коктейль, а в центре расположились небольшой круглый стол и пара мягких кресел. На улице все еще бушевала гроза, но здесь, внутри Шипа, она казалась беззвучной постановкой: чернильное небо разрывали молнии, но не было слышно рычания грома, а тяжелые капли дождя разбивались о невидимую преграду высоко над крышами.

Стрельчатые окна выходили на ухоженный сад: в шарообразной оранжерее даже глубокой ночью теплился свет. Костомахи поддерживали его, не жалея свечей — на случай, если Дракон не сможет уснуть и спустится из своей башни в цветник, чтобы поработать. Именно там, среди цветов и острых шипов, он создавал картины.

Даже когда чародея не было в замке, костомахи все равно продолжали зажигать огни. Яркий янтарный свет пробивался сквозь мутные стекла, растекался по мощеной дорожке и рассыпался дрожащими бликами по темной глади озера.

Помимо этих бликов по воде плыли еще несколько белых пятнышек, в ночной тени похожих на опавшие лепестки роз.

Дракон любил лебедей. Когда в замке поселялась очередная невеста, в саду появлялась новая белоснежная птица. Лебеди горделиво кружили по водной глади и пугали маленькую Иву своими злыми взглядами — точно такими же, какими на нее смотрели невесты. Лишь одна птица никогда не внушала ей страха: черный лебедь, всегда плававший в отдалении.

Ива вдруг вспомнила, как однажды, будучи еще очень маленькой, после очередной игры в галерее портретов она прибежала в кабинет к Дракону, забралась к нему на колени и спросила:

— А я тоже красивая, как твои невесты?

Мягкая, чуть снисходительная улыбка, коснувшаяся тонких губ чародея, навсегда отпечаталась в ее памяти. Он чуть призадумался, а затем, осторожно взяв ее на руки, подошел к окну, выходящему на озеро.

— Ты не похожа ни на одну из них. Ты — другая, — произнес он и указал тонким пальцем на черного лебедя. — Ты, как он, уникальна.

С тех самых пор высокомерные взгляды невест ее больше не ранили. Напротив, в их присутствии Ива выше задирала голову, вспоминая слова чародея.

Но лишь становясь старше, она начала осознавать истинный смысл его слов и насколько похожа на этого лебедя.

Сколько Ива себя помнила — он всегда жил в этом саду и всегда был один. Он пытался плыть рядом с другими птицами, но те шипели, кусали и гнали его прочь до высокой травы на берегу. Иногда лебедь улетал на поиски иного дома, где его могли бы принять, но каждый раз возвращался, словно надеялся, что теперь-то все будет по-другому и стая признает его своим.

Он был особенным. Другим. Чужим.

И все, что ему оставалось, — в одиночестве кружить по темной воде.

Но он хотя бы был жив.

Белые лебеди исчезали не сразу. Лишь спустя месяцы после того, как очередная невеста торжественно обручалась, птица оказывалась на праздничном столе в Шипе. Вот только Дракон праздновал не счастливый брак подопечной, а очередную удачно принесенную жертву. Ведь в день, когда лебедь терял жизнь, — невеста теряла себя и свою душу. А в обеденном зале в честь этого играла музыка, плескалось вино и источал пряные ароматы запеченный лебедь.

— Сумасшедший, — шипел тогда Безликий, а Ива его одергивала.

Тогда происходящее казалось ей правильным или как минимум не стоящим переживаний. Она смотрела на лебяжьи перья, которые подобно трофеям украшали парадный плащ Дракона, завидовала их утонченной красоте и не замечала разрушенных судеб, скрытых под тяжелым бархатом. Или не хотела замечать.

Но теперь Ива была готова согласиться с Безликим. Теперь, когда ее голову не покидали мысли о том, что таким же «трофейным лебедем» стала Ташка. И в этом осознании было нечто жуткое, леденящее кровь.

О судьбе и истинном предназначении драконовых невест Ива узнала случайно.

Дракон любил устраивать закрытые приемы. В такие вечера Шип полнился людьми в масках и расшитых драгоценностями нарядах. В темных уголках залов плелись интриги, за столами собеседники сражались словами, будто клинками, прощупывая слабые места друг друга, а чародей наблюдал за всем этим как за театральной постановкой. В те вечера он решал, кто следующим получит невесту, а самым преданным даже позволял ее выбрать.

Иву на такие приемы не пускали. Если она оказывалась в замке во время празднества, то ее оставляли в комнате под надзором Лорда Марлоу. Но однажды ей удалось сбежать.

Спрятавшись в нише за тяжелой портьерой, она подслушала разговор двух гостей. Один из мужчин был в компании невесты, которую Ива знала — год назад та обручилась с этим самым лордом. Ива поначалу обрадовалась, увидев ее — эта девушка была одной из немногих, кто хорошо к ней относился, — но тут же насторожилась.

Она вгляделась в застывшее лицо невесты, в пустые остекленевшие глаза. Из нее забрали все — до капли: волю, эмоции, саму жизнь и магию. И в тот миг Ива поняла: никакой счастливой судьбы, которую Дракон обещал своим невестам и о которой с придыханием грезили деревенские девчонки, — не существовало.

Невесты — фэйские полукровки и их дальние потомки — не более чем сосуды, наполненные магией, которую новая семья выпивает без остатка. Они — ценное вино, что Дракон раздаривает знатным чародеям, дабы те восстановили запасы после того, как Змей опустошил их подвалы перед своим падением.

Ива узнает об этом позже, а в тот день, затаив дыхание, она с ледяным ужасом вслушивалась в разговор.

— Зачем ты притащил это сюда? — Собеседник лорда брезгливо кивнул в сторону девушки. — Эту рухлядь стоило запереть в чулане, а не портить людям аппетит.

Лорд рассмеялся в ответ — сухо, с надрывным, лающим покашливанием.

— Что вы, милорд. Моя жена прекрасна, и ей не место в пыли. — Он нежно провел ладонью по мертвенно бледной щеке. — Верно, милая?

Девушка не ответила. Не пошевелилась. Даже не дрогнула, не ощутив прикосновения. И тогда, лорд нахмурился, и голос его упал до сухого приказа:

— Улыбнись же!

И она улыбнулась. Вернее, лицо ее исказилось в подобии улыбки — жуткой, натянутой, словно маску прикололи булавками к живому лицу.

Она была похожа на автоматон, что играл в обеденном зале: без души, без воли, полая машина, способная лишь исполнять чужие команды. Когда она понадобится — ее вытащат на свет, отряхнут от пыли, нарядят в шелка и заставят танцевать на балу, чтобы поддержать сказку о счастливой и роскошной жизни драконовых невест. Но, едва в бальной зале догорят свечи и последние гости разойдутся, невесту, точно ненужный хлам, запрут в чулане до следующего торжества.

Ива отвернулась от окна. Воспоминания — густые и вязкие, как озерный ил — затягивали ее, но она заставила себя вырваться из их цепких пут, стряхнула липкую дурноту и глубоко вздохнула.

На столе все еще ждала еда: тонко нарезанное мясо, хлеб, пахнущий медом, и вино в хрустальном кубке. Ива быстро разделалась с ужином и отправилась в кровать. До рассвета оставалось еще несколько часов, которые она надеялась провести в спасительном забытьи. Мягкое одеяло нежно обнимало за плечи, обещая покой.

Но сон не пришел.

Стоило закрыть глаза, как под ногами разверзалась бездна, и из черноты доносились ее собственные крики: она звала Старуху, молила о пощаде для нее, о помощи. Иногда ей грубо, но невнятно, отвечали чужие голоса, и тогда Ива кричала еще громче, в отчаянии срывая горло.

— Я не могу! — крик вырвался из глубины тревожного сна, и вместе с ним Ива резко села на кровати.

Лоб покрыла легкая испарина, а заледеневшие руки мелко дрожали поверх одеяла.

Тонкие золотые всполохи рассвета мерцали на каменном полу. По балдахину скользнула черная тень, упала ей на колени и вдруг разбухла, принимая вполне четкие осязаемые очертания: мгновение — и на коленях Ивы уже лежал черный ворон. Она чувствовала, как много сил отнимает у Безликого физическая оболочка, как стремительно они утекают сквозь ее пальцы, когда она касалась мягких перьев. Но его тепло, проникая под кожу, разливалось по телу Ивы умиротворением. Вскоре на ее коленях вновь осталась лишь его тень.

Тревога, порожденная сном, улетучилась, но тяжесть ночи никуда не делась: тело ломило после долгой дороги, глаза покалывало, будто в них насыпали песка. Она все еще хотела спать — сильнее, чем прежде, — но боялась вновь откинуться на подушки: там, за закрытыми веками, ее ждала бездна.

Ива нашла под кроватью мягкие сандалии и, закутавшись в одеяло, тихо выскользнула из комнаты.

Путь ее лежал по забытым коридорам, где пыль и паутина давно стали полноправными хозяевами; через просторный зал, доверху забитый старой рухлядью; сквозь узкие разломы в стенах и круто уходящие вниз земляные туннели. И вскоре Ива оказалась в самом сердце Шипа — глубоко под ним, в зале, где потолок и дальние стены тонули в непроглядной темноте.

Колонны, поддерживающие своды, едва можно было обхватить руками даже на половину. Некоторые из них не выдержали тяжести веков и лежали теперь грудами серых камней. Каменный пол пересекали глубокие разломы, из которых лезли наружу корни и жесткая трава. А в самом центре, в мерцании одинокого тусклосвета, стоял прозрачный гроб со спящей девушкой.

Она была прекраснее любой из драконовых невест: тонкая, златовласая, с бархатной кожей, тронутой живым румянцем. Лучший экземпляр в коллекции, которую он собирал многие века. Отчасти Ива понимала, почему он держит ее здесь, в сердце Шипа, вдали от чужих глаз.

Она была его сокровищем. Его тайной.

По крайней мере, чародей так думал.

Ива раскрыла эту тайну, когда ей было двенадцать. И ей тоже понравилось ее хранить. Она не рассказала ни Волку, ни Старухе, ни тем более Сороке — тот бы вмиг выменял эту тайну у Эзры на секрет поинтереснее, а уж Эзра разболтал бы ее всем, кто готов слушать.

Ива приходила сюда, когда на душе становилось тяжело или тоскливо. Здесь было тихо и спокойно, словно эта пещера существовала отдельно от всего мира — в своем собственном застывшем времени.

Она часто сидела перед гробом и мысленно разговаривала со спящей незнакомкой: рассказывала о том, что случалось в ее жизни, делилась бедами и страхами. Иве хотелось верить, что та слышит ее беззвучную речь, — от отчаянной жажды выговориться, но так, чтобы ни одно слово не достигло Безликого. И от этого становилось легче.

Вот и сейчас, переступив круг из камней и светящихся в полумраке грибов, Ива опустилась на мягкую траву перед гробом. Они давно не виделись с незнакомкой, и Иве было, о чем ей рассказать.

Она просидела так долго, пока сон не сморил ее прямо там, на траве, в зачарованном кругу рядом с неподвижной спящей красавицей. Здесь никогда не снились кошмары. Здесь вообще не снились сны. Здесь было только тихое умиротворяющее ничто.

Косточка

Примечание автора: Глава публикуется в черновой авторской редактуре. Текст будет обновлен после профессиональной вычитки.

Шип Ива любила.

Вопреки Эмрису, который когда-то относился к ней, как к младшей сестре, а после появления Лисандра, начал срывать на Иве свою глухую, невысказанную злость. Вопреки драконовым невестам, которые дружили с ней лишь до тех пор, пока помнили о своей прошлой жизни, а стоило им привыкнуть к замку, как в глазах загоралась странная, липкая ревность — будто они ревновали к Иве сам Шип, каждый его камень, которого она касалась.

Вопреки всему — этот замок она считала вторым домом.

Его стены хранили множество тайн: мрачных, опасных, леденящих кровь. Но для Ивы они были вызовом. Манили к себе, как яркое пламя манит ночного мотылька в смертельную ловушку.

И она не раздумывая летела на этот свет, как только Дракон и Старуха запирались в одной из дальних башен, и ей удавалось улизнуть от неусыпной опеки Лорда Марлоу — старого костомаха, приставленного к Иве в качестве неимоверно ворчливой нянюшки.

«Девочке-названной-деревом запрещено заходить в эту комнату», — зудел на задворках ее сознания его голос, а костлявая рука уже захлопывала перед любопытным носом дверь, которую Ива с таким трудом открыла.

«Девочке-названной-деревом запрещено спускаться по этой лестнице», — ворчал костомах и с небывалой силой — откуда она только бралась в этих костях? — хватал её за шиворот и тащил наверх, будто нашкодившего котенка.

«Девочке-названной-деревом запрещено играть с украшениями невест», — нудел он, отбирая шкатулку, которую Ива умыкнула у очередной заносчивой девицы.

И каждый раз, брыкаясь, царапаясь и даже вгрызаясь зубами в костлявые пальцы — именно так она лишилась нескольких молочных зубов, — Ива возмущенно кричала:

— Я не Девочка-названная-деревом! Меня зовут Ива!

«И в чем же я ошибся?», — костомах недоуменно пожимал плечами.

— Глупый! — однажды воскликнула Ива, пытаясь задеть его так же, как её задевало дурацкое прозвище. — В твоем черепе совсем мозгов не осталось, поэтому запомнить не можешь! Пустой как… как…

Она запнулась, не найдя достойного сравнения, и обиженно выпалила первое, что пришло в голову:

— Глупая Косточка!

С тех пор так и повелось: они перекидывались прозвищами, точно проклятиями, — пока те не приросли к ним крепче собственных имен. «Девочка-названная-деревом» больше не была для Ивы обидной, возвращаясь в Порубежье она даже скучала по этим словам и тому, как они звучали в ее голове скрипучим, ворчливым голосом. А её хлесткое «Косточка» со временем наполнилось привязанностью. Прежний яд, — да и то больше не отравляющий, — возвращался в это слово только когда Лорд Марлоу в очередной раз сажал ее на цепь.

Как оказалось, даже вечные способны уставать. Особенно, когда целыми днями приходится следить за ребенком, что вертится волчком и норовит ускользнуть в едва приоткрывшуюся дверь, будто неуловимый сквозняк.

Поэтому костомах не придумал ничего лучше, чем приковать Иву за ногу посреди собственной мастерской. Поначалу она даже не противилась и не пыталась сбежать: покорно сидела на мягкой медвежьей шкуре и с живым интересом наблюдала за работой вечного.

При жизни Лорд Марлоу снискал славу гениального скульптора и изобретателя, и после смерти не оставил своего ремесла. Более не нуждаясь во сне, он теперь мог уделять любимому делу больше времени, совершенствуя свои творения и изучая фэйские механизмы. Именно он завел автоматон в обеденной зале и починил тусклосветы в спальнях. К нему до сих пор обращались за помощью старые знакомые — те, кто еще оставался в живых, или их наследники, — чтобы изучить очередной механизм или починить безделушку, дорогую сердцу или кошельку. А в свободные часы он работал над созданием своего нового тела.

Вот только хвастаться своими успехами на публику он не спешил. Его творения видели лишь мыши, шуршащие в углах или на, забитых хламом, полках, и Ива, прикованная к полу.

Она с любопытством разглядывала искусно вылепленные лица на грубо вытесанных деревянных манекенах: маски имели одинаковые черты, но каждая была особенной — по ним можно было проследить, как творец оттачивал мастерство, с каждым новым ликом становился на шаг ближе к почти живому совершенству.

Последняя, изготовленная костомахом, маска выделялась сильнее всего: она казалась настоящим лицом, аккуратно снятым с чужого черепа. Кожа была аристократично-мраморной, но в то же время казалась живой: тонкие морщинки разбегались от уголков глаз и губ, а мягкая бородка чуть шевелилась, когда сквозняк касался ее волосков.

Иву раздирало любопытство. Какая эта маска на ощупь? Холодная и твердая, как фарфор? Податливая, как теплый воск? Или нежная, как человеческая кожа? А какими были ее глаза? Твердые, как стекло, или мягкие, как пудинг, что подавали на завтрак?

Узнать этого ей было не суждено. Маска висела дальше, чем доставала цепь, и будто насмехаясь томно моргала, но иногда механизм заедало, и она лукаво подмигивала одним глазом.

Играть с масками Лорда Марлоу или с чудаковатыми инструментами, даже теми, что покрылись вековой пылью за ненадобностью, Девочке-названной-деревом тоже запрещалось. Ей было позволено лишь наблюдать, как искусные пальцы костомаха касаются фарфоровых лиц, как оживают под ними мертвые черты.

Поэтому Иве быстро наскучило сидеть в мастерской и к очередному приезду в самок она уже заготовила план. Когда Лорд Марлоу, увлеченный очередным хитроумным механизмом, утратил бдительность, Ива незаметно зачерпнула силу Безликого, сотворила из его тьмы крошечный ключик и, бесшумно отомкнув замок на цепи, тихой мышью выскользнула за дверь.

О том, куда бежать, она долго не думала. В замке оставалось еще много неизведанных мест, но одно манило сильнее прочих. Глубоко в подземельях западного крыла, в самом конце сырого, пропахшего плесенью, коридора таилась тяжелая двухстворчатая дверь.

Прежде Ива никогда не успевала даже коснуться холодной ручки, как Лорд Марлоу оттаскивал ее со своим неизменным:

«Девочке-названной-деревом запрещено заходить в Могильник».

Но сегодня она твердо решила опередить старого, но проворного костомаха. Прихватив в одном из коридоров факел, Ива стремительно бросилась к своей цели.

Двери распахнулись с едва различимым шорохом. Сквозняк кошкой промчался мимо ее ног, бросив на тряпочные сандалии вековую пыль. На Иву дыхнуло отвратительным смрадом разлагающейся плоти, но вместо того, чтобы зажать нос и кинуться прочь, она лишь поморщилась и перешагнула порог.

Факел согревал своим теплом, разгоняя промозглый холод, и окутывал Иву в зыбкий золотистый кокон света. Но даже его не хватало, чтобы дотянуться до бесконечно высокого потолка и далеких стен — свет таял прежде, чем успевал до них дотянуться, и Ива едва могла различить блестящие от сырости кирпичи, уходящие в непроглядный мрак.

На самом деле могил здесь не было — ни единого увитого паутиной саркофага, ни склепов, ни надгробий.

Само это место было могилой. Пустой, холодной, безжизненной.

Здесь те, кому Дракон даровал вечность, коротали годы, перерождаясь: костомахи прозябали в темноте, гнили заживо до тех пор, пока плоть не опадала с костей, оставляя лишь чистый, отмытый временем скелет. И только тогда чародей позволял им выйти на свет.

Ива шла вперед, но окружение не менялось: голые стены, каменный пол, иссеченный трещинами, и редкие широкие колонны, что выныривали из темноты и снова в ней тонули.

— Скучно, — проворчал Безликий.

И хоть мысленно Ива с ним согласилась, она упрямо продолжала идти вперед. Не хотелось признавать, что место, в которое она так отчаянно стремилась и с таким трудом прорвалась, оказалось до обидного безынтересным.

Внезапно темнота впереди зашевелилась.

Ива резко остановилась. На свет факела из мрака вынырнул вечный. Он смотрел на нее сверху вниз с изумлением — не ожидал встретить кого-то до окончания своего перерождения. И Ива уставилась на него в ответ с не меньшим удивлением, которое быстро сменилось жадным любопытством без тени страха или отвращения. Она видала мертвецов и пострашнее.

— Что ты здесь делаешь, ребенок? — голос его прозвучал сипло, будто туго натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть навсегда.

Он пробыл в темноте не больше пары месяцев — язык еще не успел сгнить. А вот разложившаяся кожа лоскутами свисала с плеч и скул, обнажая кости. Ива вдруг подумала, что этот человек похож на луковицу, с которой сползает грубая, испачканная землей кожура, и скоро под ней явится миру белоснежный плод — скелет, чистый и гладкий, похожий на Косточку.

— Гуляю, — как ни в чем не бывало ответила Ива.

— А тебе можно здесь гулять?

Человек попытался улыбнуться — губа его дрогнула, и вдруг треснула, на коже выступила темная кровь с примесью гноя.

Ива открыла рот, чтобы ответить, но не успела. В коридоре, откуда она пришла, раздались торопливые, злые шаги — Ива хорошо знала перестук этих костей по каменным плитам. Ее взгляд забегал в поисках пути для отступления, но натыкался лишь на непроницаемую тьму.

Человек проследил за её взглядом, понимающе хмыкнул, и махнул рукой себе за спину:

— Там есть лаз. Куда ведет не знаю. Но это лучше, чем попасться здесь.

Ива торопливо кивнула и юркнула вперед. Свет факела выхватил из темноты ломанную трещину в толстой стене — узкую, но для худощавой двенадцатилетней девочки вполне проходимую.

Забираясь в тайный лаз, Ива пообещала себе, что позже обязательно вернется в Могильник и расспросит этого человека: как его звали и почему он согласился принять вечность из рук Дракона. Ее всегда мучило любопытство — что движет людьми, выбирающими такую участь? Хотя не все были готовы отвечать, многие костомахи считали подобные вопросы бестактными.

Но когда она проберется в Могильник в следующий раз, это случится лишь через пару лет, и этого костомаха она уже не застанет, но на его месте найдет юношу, прикованного цепями к полу — вечного, которого не тронула гниль, но истязала жажда крови.

Но это случится потом.

А в тот день она кралась по коридору, который плавно уводил куда-то вниз, врезался в маленькие прямоугольные комнатки — одинаковые, как в лихорадочном сне — и от них расползался новыми ответвлениями. Вскоре Ива перестала даже пытаться запоминать дорогу. Жадное любопытство толкало ее в спину, а мысли о том, как выбираться обратно, она отгоняла прочь. Когда придет время, Безликий что-нибудь придумает. Он всегда придумывал.

Очередной коридор круто вильнул в сторону и уперся в еще одну расколотую стену. Ива скользнула в лаз и оказалась на лестничном пролете: бесчисленные ступени разбегались вверх, во тьму, и вниз, откуда струился бледный изумрудный свет.

Ива решительно шагнула к нему навстречу.

Звук осторожных шагов гулко отскакивал от каменных ступеней и, словно сорвавшиеся со склона камешки, катился вниз, чтобы вдребезги разбиться о стены.

Внизу оказался просторный зал, в центре которого, в сиянии тусклосвета, светилась полянка — будто призрачный островок посреди непроглядного мрака. Ива подошла ближе и замерла перед прозрачным гробом.

Тогда-то она впервые и увидела прекрасную спящую незнакомку.

Плененная ее красотой и тайной, Ива стояла как зачарованная, упершись носками сандалий в белые камешки, что ровным кругом очерчивали этот островок. Она не слышала ничего вокруг — ни собственного дыхания, ни стука сердца, ни предостерегающего шепота Безликого. Не слышала даже шагов Лорда Марлоу, не заметила его присутствия, не почувствовала прикосновения, пока костомах резко не развернул ее к себе, до боли сжав плечо.

Ива испуганно пискнула и выронила факел из внезапно ослабевших пальцев.

«Девочке-названной-деревом запрещено сюда спускаться!» - прогремел в голове голос костомаха.

Ива поморщилась, слова обрушивалась на нее будто тяжелые камни, болезненно ударяя в виски. Но вместо извинения или хоть какого-то притворного раскаяния, которое она обычно разыгрывала в таких случаях, Ива упрямо вскинула голову и выпалила:

— А вот и нет! Никто мне этого не запрещал!

Костомаху, однако, было не до ее детских выходок. Он грубо схватил Иву за руку, сомкнув костлявые пальцы так крепко, что она снова запищала от боли. В груди тревожно зашевелился Безликий, готовый в любой момент вырваться наружу и защитить.

— Косточка, мне больно! — запричитала Ива, пытаясь высвободиться.

«Ты не понимаешь! — голос Лорда Марлоу эхом гремел в ушах, заглушая все остальные мысли — Ты не должна была найти дорогу сюда!»

— Почему? — возмущенно надулась Ива, но в голосе уже не было прежней уверенности.

Лорд Марлоу не ответил. Он тащил ее к противоположной стороне зала, откуда она пришла, всё дальше от лестницы и стеклянного гроба, не обращая внимания на отчаянные попытки Ивы разжать его мертвую хватку. Когда она спотыкалась, он грубо дергал ее руку, едва не выкручивая плечо, и рывком ставил на ноги.

— Да чего ты так взъелся? — окончательно разозлилась Ива, когда боль пересилила страх. — Я же ничего не сделала! Я даже не трогала ее!

Внезапно костомах остановился, — резко, будто наткнулся на невидимую стену. Секунду помедлил, а затем опустился перед Ивой на корточки, сжав ее плечи.

«Послушай меня, — голос его дрожал, будто зажатый в кулак мотылек, и эта дрожь передавалась Иве, наполняя ее ледяной тревогой. — Никто не должен узнать, что ты была здесь. Никто не должен узнать об этом месте. Это его святилище. И только он может сюда спускаться».

Ива мгновенно перестала злиться, отбросила все попытки сопротивляться и ерничать: если Лорд Марлоу чего-то боялся, то ей стоило внимать каждому его слову.

«Пообещай мне, что забудешь об этом месте. И никогда сюда не вернешься» — потребовал он, встряхнув Иву за плечи, будто пытался привести в чувство.

Она сглотнула. Кивнула. И едва слышно выдавила:

— Обещаю.

Глава 3. Ворон и полынь

Примечание автора: Глава публикуется в черновой авторской редактуре. Текст будет обновлен после профессиональной вычитки.

«Я должен спросить где ты была?» — монотонный голос Лорда Марлоу холодным сквозняком просочился в голову Ивы, стоило ей приоткрыть дверь спальни.

— Нет, — буркнула она, переступая порог.

Яркий свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. Время перевалило далеко за полдень, и комната была залита золотистым маревом, в котором лениво кружили пылинки.

Костомах ждал ее в проеме балконной двери — неподвижный, будто изваяние, вылепленное из костей и фарфора, украшающее маленький цветник. Он не шелохнулся, даже когда Ива боком протиснулась мимо него и рухнула в мягкое кресло. На столике ее ждал давно остывший завтрак: мягкие ломтики хлеба, нежный сыр и холодное молоко.

Ива потянулась к еде, гадая, как давно Лорд Марлоу принес её. И как долго простоял здесь, замерев в безмолвном ожидании? Она знала лишь одно: терпения костомаху было не занимать — однажды, в детстве, он простоял в изножье ее кровати всю ночь, не сводя взгляда с проказливого ребенка, что норовил исчезнуть, стоило вечному отвлечься.

— Хочешь кусочек? — с усмешкой спросила Ива у Лорда Марлоу, пытаясь развеять гнетущую тишину.

Костомах лишь недовольно щелкнул челюстью, но ничего не ответил. Он стоял к ней вполоборота, устремив неподвижный взгляд маски в сад за окном, однако Ива всем телом ощущала на себе его тяжелый, покалывающий кожу взгляд. Она поежилась: захотелось вновь укутаться в одеяло, спрятаться от костомаха под слоем мягкого пуха. Но одеяло осталось в спальне, брошенное на пол у дверей.

— Почему ты на меня так смотришь? — не выдержала Ива.

«Это моя обязанность — следить, чтобы Девочка-названная-деревом не натворила глупостей», — бесстрастно отозвался он.

Ива шумно, совершенно не по-девичьи фыркнула и отправила в рот ломтик сыра.

«Я нашел адрес Блэквудов, куда увезли твою подругу», — вдруг сообщил костомах.

Ива подскочила с кресла так резко, что болезненно стукнулась коленями о столик. Стакан с молоком жалобно звякнул, едва не перевернувшись, но она этого даже не заметила.

— Где она?

«В Фельсгарде», — коротко бросил Лорд Марлоу.

— Что это?

Ива попыталась вспомнить карту, виденную когда-то, но подобного названия не отпечаталось в ее памяти.

«Город. От Шипа до него пять дней пути».

Забыв о завтраке, Ива проскользнула мимо костомаха обратно в комнату и заметалась:

— Где мои вещи? Мне нужно выдвигаться немедленно! Может, я еще догоню их в дороге.

«Не догонишь, — осадил ее Лорд Марлоу. — Они ушли не по тракту».

— Как…

Ива замерла, не найдя подходящих слов, а костомах все так же невозмутимо продолжил:

«Я уже поручил Юджину собрать твою сумку и проводить тебя».

И наконец Ива ощутила нечто странное в его сухих, обрывистых ответах, что не давало ей покоя с момента возвращения в комнату. Будто-то где-то в дальнем углу сознания назойливо зудел комар, а теперь он подлетел вплотную к ее уху, зазвучал громче, и игнорировать его стало невозможно.

— Косточка, что случилось? — тихо спросила Ива, подойдя к костомаху со спины.

Он медленно обернулся.

«Я знаю, что ты плохо справляешься с обещаниями, Девочка. Но я все равно хочу, чтобы ты мне кое-что пообещала. Снова».

Ива замерла, уставившись в его темные стеклянные глаза: казалось, она видит в них саму себя, но маленькую, всклокоченную, снова в чем-то провинившуюся. Секунды тянулись, и тишина разрасталась, заполняя комнату, вытесняя из нее всё тепло, свет и звуки, заглушая даже бешенное биение сердца.

— Что ты хочешь? — сипло, давясь словами, будто прокисшими сливами, спросила Ива, когда молчание стало невыносимым.

«Пообещай, что когда найдешь и спасешь свою подругу, то уйдешь вместе с ней и больше никогда не вернешься в Шип».

По телу пробежал озноб. Иву будто окатили ледяной водой и выставили за порог в промозглую вьюгу. Она только вернулась в Шип, только позволила себе вновь ощутить его тепло, вспомнить, каково это — опять оказаться дома, — и вот её снова лишали этого. Снова напоминали, что она здесь никому не нужна.

— Косточка, нет… — только и смогла выдавить Ива.

И неожиданно он притянул ее к себе. Холодные фарфоровые руки сомкнулись на плечах, прижимая Иву к жесткой груди, что пахла горьким маслом и мерно вздымалась в такт едва слышному урчанию механизмов, подражая человеческому дыханию.

«После всего, что ты пережила, ты заслуживаешь лучшей жизни».

В его голосе было так много, несвойственной черствому костомаху, теплоты, что у Ивы перехватило дыхание. Но это тепло оставляло после себя колючее, обжигающее горло чувство прощания.

Сначала русалки. Теперь Косточка. Почему все её отталкивают и толкают к жизни, которой она не хотела?

Ива уткнулась лбом в грудь Лорда Марлоу и крепко зажмурилась, изо всех сил сдерживая слезы.

***

Лорд Марлоу не стал её провожать. Он довел Иву до дверей, сухо кивнул в сторону сада, где она должна была встретиться с Юджином, и захлопнул тяжелые створки, прежде, чем она успела обернуться, чтобы попрощаться.

И вот Ива осталась одна. Даже Безликий затих. Замер, будто боялся пошевелиться, случайно задеть ее неровно бьющееся сердце и острыми перьями ранить его еще сильнее.

Солнце уже клонилось к закату, вытягивая длинные тени и окрашивая каменные стены Шипа в теплый розоватый свет. Ива прислонилась спиной к ограждению оранжереи, разглядывая запертые двери замка, что отрезали последнюю ниточку знакомой жизни, за которую она еще могла уцепиться.

Ветка ближайшего дерева качнулась.

Ива подняла взгляд и ничуть не удивилась, увидев белоснежного мертвого ворона: хоть что-то в ее жизни все еще оставалось неизменным. Склонив голову набок, птица внимательно разглядывала Иву блестящей черной бусинкой глаза. На ее груди не было оперения, как не было под ребрами ни плоти, ни сердца — только голые кости и могильный холод, покрывающий кожу инеем. Ива знала это, потому что однажды любопытство взяло над ней верх, и она просунула пальцы меж белесых птичьих ребер.

Сколько она себя помнила, этот ворон следовал за ней. Когда еще не было Безликого, когда Ива оставалась совсем одна и убегала в лес, птица всегда оказывалась рядом. Сидела на ветке над головой и внимательно следила, как маленькая Ива копается в земле, собирая камушки и корешки, или слушала, как, забившись под еловые лапы, Ива в слезах жаловалась на несправедливую Старуху. И даже после появления Безликого, ворон продолжал кружить рядом, как безмолвный наблюдатель, теперь разделявший её тайну о прогулке в Край Теней и о новом спутнике.

К ворону Ива относилась, как к чему-то обыденному, неотъемлемому, — как к старому дереву, что веками стоит у ворот и ты перестаешь замечать его присутствие, пока однажды случайно не зацепишься волосами за крючковатую ветку. Даже вечно настороженный и подозрительный Безликий ни разу не предложил прогнать птицу или бросить в неё камень.

А вот Старуха ворона ненавидела: бранилась, стоило белому оперению мелькнуть в листве, ставила ловушки, разбрасывала отравленные ягоды. Но все это больше походило на спектакль, — попытка напомнить птице, что ей в Порубежье не рады. Ведь ворон был слишком умен, чтобы что бы попасться на ее хитрости, и слишком мертв, чтобы подбирать пищу с земли. К тому же он был весьма полезен и не раз приходил Иве на помощь. Например, однажды, когда она сорвалась в овраг и сломала ногу, а ворон тогда кружил над лесом и кричал, пока Волк не примчался на его зов. А перед тем, как Ива оказалась в клыках упырей, она видела над головой белую стрелу.

— Как ты узнала, что мне нужна помощь? — очнувшись в бинтах, спросила тогда Ива.

— Птичка нашептала, — ворчливо ответила ведьма.

И даже после ее смерти, в отличие от Дракона, ворон не бросил Иву. Иногда она видела его в Триречье: птица все так же внимательно следила за ней с конька крыши или ветки старого дуба.

И вот теперь он здесь. Провожает? Прощается? Или готовиться сопровождать дальше?

Со стороны дорожки послышались шаркающие шаги Юджина. Ворон встрепенулся, сорвался с ветки и взмыл в небо.

«Прости, что заставил ждать! — виновато затараторил костомах, на ходу протягивая Иве сумку и уже возясь со связкой ключей у двери оранжереи. — Эмрис меня задержал, выдумал кучу глупых поручений! К счастью, я справился раньше, чем он придумал новые».

Сумка оказалась тяжелой — в двое тяжелее той, с которой Ива пришла, — и совершенно другой: добротная, из плотной темной ткани, с бронзовыми застежками. Не та старая, потертая котомка, что служила Иве последние месяцы и которую она теперь вспоминала с легкой тоской, как и все свои вещи, от которых костомахи безжалостно избавились. Вместо них на ней теперь были кожаные сапожки, скрипевшие при каждом шаге, широкие брюки — Ива с трудом отбилась от шерстяной юбки, которую упорно предлагал Лорд Марлоу, — и стесняющая движения дубленка. Все эти вещи когда-то принадлежали невестам, давно покинувшим Шип, — некоторые из них так и не надевали ни разу, другие вышли из моды и всё это время прозябали на чердаке. Ива была уверена, что найдет в сумке еще много неуместно вычурного и кружевного, что сама с радостью бы забросила обратно в пыль и тьму.

«Ты идешь?»

Юджин отпер стеклянную дверь оранжереи и ждал ее на пороге.

— Зачем нам туда? — не поняла Ива.

«Хочу показать тебе кое-что интересное», — голос костомаха весело звенел, будто праздничные колокольчики.

Ива улыбнулась и напоследок бросила прощальный взгляд на замок: Шип возвышался над садом, как огромный каменный зверь, что прилег отдохнуть посреди зачарованных цветов. Солнце уже почти село, и тени зализали трещины и выбоины в его стенах, вернув замку былое величие.

И там, на одном из балконов, Ива заметила неподвижную фигуру. Слишком низкую для Лорда Марлоу и слишком напряженную для сдержанного костомаха. Ива не видела лица, но всем телом ощущала чужой взгляд — тяжелый, холодный, пропитанный давним презрением. Или, может, ей это только казалось? Может, в этом взгляде таилось что-то еще, чего она не могла разглядеть? Но Ива слишком устала пытаться его понять.

Она повернулась к Эмрису спиной и вошла в оранжерею, позволив теплоте и сладкому аромату роз и сырой земли поглотить себя. Стеклянная дверь мягко щелкнула за спиной.

Некоторое время они с костомахом молча шли по узкой, выложенной плиткой, дорожке, что вилась между клумбами.

— Юджин, — вдруг спросила Ива, — Лисандр сейчас ведь с Драконом?

Она не удивлялась отсутствию вампира: тот всегда сопровождал чародея в долгих поездках и мог пропадать неделями. В последнее время они и вовсе почти не виделись. Но слова, брошенные вчера Эмрисом, вновь загудели в мыслях тревожным роем и жалили, если Ива пыталась от них отмахнуться.

«Нет. Он сбежал».

Ответ Юджина ударил наотмашь, заставив Иву резко остановиться. Они уже были в самом сердце оранжереи, где Дракон творил свои картины. Плитка под ногами была заляпана краской, вокруг теснились мольберты, валялись незаконченные холсты. Тени от свечей, потревоженных их появлением, вальсировали по земле и белым розам — не хватало лишь музыки, напряженной, трагичной, с надрывно плачущей скрипкой.

— Что значит сбежал? — голос дрогнул.

Юджин тоже остановился и склонил голову набок.

«То и значит, — он пожал костлявыми плечами. — Когда лесная ведьма умерла, его браслеты неожиданно треснули. Сначала он скрывал, но после того, как Дракон не впустил тебя в прошлый раз… и ты ушла, и он тоже пропал. Сбежал».

В груди Ивы что-то оборвалось, и сердце рухнуло в холодную тьму. Мысли разметало, будто листы, сорванные сквозняком со стола, — она пыталась поймать хоть одну из них, но ловила лишь пустоту.

«Эх, завидую я ему. Я бы тоже хотел уйти отсюда», — голос Юждина наполнился мечтательной тоской, и Ива ухватилась за него, как за нить, вырываясь из круговорота собственных мыслей.

— Так пойдем со мной, — выдохнула она, сама удивляясь собственной решимости.

Костомах застыл.

— Юджин? — осторожно позвала Ива, когда его молчание затянулось.

«Если ты хочешь надо мной пошутить, то это не смешно», — сухо отозвался он.

— Я не шучу, — опешила Ива. — Прости, если это так прозвучало…

«Мы уже говорили об этом, — голос костомаха стал сухим и ломким, как осенние листья под ногами. Он резко задрал рукав, обнажив костлявую руку. В свете свечей лучевая кость вспыхнула золотом. — Я не могу уйти из-за этого! Это Лисандру повезло — смерть ведьмы освободила ее любимчика. А мы вынуждены оставаться, подчиняться Дракону, даже если не желаем. И чем сильнее упорствуем, тем крепче это проклятье связывает нас, заставляет хотеть подчиняться»

— Так пусть вытащиит её, — без капли сочувствия предложил Безликий.

И Ива, все еще потрясенная, не раздумывая повторила его слова.

Юджин резко повернулся к ней боком и спрятал кость под рукавом, будто Ива и вправду собиралась вырвать ее.

«Нельзя! Может эта кость — мое проклятье, цепь на которой меня держат, но она единственное, что связывает мой скелет воедино и позволяет мне оставаться хоть чем-то похожим на человека. Разорвешь цепь, и я просто останусь душой, запертой в куске золота».

Ива не могла найти слов. Она часто видела такие кости в скелетах костомахов — у кого-то золотом светился мизинец, у кого-то позвонок, у кого-то целая берцовая кость или просто зуб, — но всегда думала, что золото заменяет лишь утраченные кости, что не выдержали натиска времени. Теперь все виделось будто яснее и жалость переполняла её, когда она смотрела в пустые глазницы Юджина.

— Мне жаль, что Дракон… — выдавила Ива.

«Эти кости сделал не Дракон, а твоя ведьм. — прервал ее Юджин и безжалостно добавил: — Зато теперь, без неё, Дракон не сможет поработить новых вечных. Ему придется добиваться верности своих слуг».

— Какая ирония, — усмехнулся Безликий, — та, что боролась с рабством, сама выковала сотни цепей.

Ива только открыла рот, чтобы спросить, о чем он говорит, как тут же осеклась и прикусила язык. Вновь взглянув на Юждина, она снова произнесла:

— Мне жаль.

«Да, ты это уже говорила. И сейчас, и тогда…» — его голос смягчился, снова зазвенел, как весенний ручей после оттепели.

— Я… — Ива опешила.

«Всё в порядке, ты не виновата, если что-то забыла. Идем!»

И не позволяя Иве вставить и слова, костомах взял ее за руку — пальцы его были гладкими, с едва уловимой шершавостью, будто тонкая бумага, — и потянул к стене, уставленной кадками с горькой полынью. От самого пола до потолка кирпичную кладку плотно укрывал густой плющ.

Ива попыталась поддаться его энтузиазму, позволить мальчишескому восторгу, что внезапно охватил Юждина, заполнить себя, но услышанное все еще звенело в ушах. Каждое слово костомаха, каждый его вздох отдавались болью, будто с еще не затянувшейся раны содрали тонкую корочку и снова пустили кровь. Вот только откуда взялась эта рана?

«Смотри!» — заговорщицки прошептал Юджин.

Он отодвинул тяжелый полог плюща, за которым обнаружилась невысокая металлическая дверь. Толкнув ее, костомах открыл взгляду узкий — но вполне проходимый для одного человека — коридор, выложенный гладким серым камнем. Коридор уходил далеко во тьму, освещенный редкими островками изумрудного света: тусклосветы мерно покачивались на цепях под потолком, роняя призрачное сияние на стертые временем ступени.

«Та-дам! — Юджин вытянул костлявые пальцы в сторону тоннеля, будто уличный актер, объявляющий о начале представления. — Знаешь, что это?»

— Фэйская дорога, — незамедлительно ответила Ива.

Видимо, не найдя на ее лице ожидаемого восторга, Юджин с легкой досадой щелкнул челюстью.

«Ты не удивлена? Ты уже знала о ней?»

— О нет, я удивлена! — поспешила заверить его Ива. — Просто я уже видела уже такие дороги раньше… но правда не знала, что одна из них начинается здесь, в Шипе.

Оно и не удивительно. Ива облазила каждый темный уголок замка, но оранжерея всегда казалась ей самой скучной его частью. Что можно найти увлекательного и под стеклянным куполом, где лишь цветы да острые шипы?

Как оказалось, самое интересное было спрятано прямо на виду.

Свою первую фэйскую дорогу Ива нашла благодаря Эзре. Он часто рассказывал ей о наследии Эльдрама, водил по древним руинам, до которых из Порубежья можно было добежать тайком и вернуться прежде, чем Старуха хватится. Вот только прогулки эти редко обходились без происшествий: то нечисть нападет из чащи, то старый балкон обвалится под ногами и переломит Иве кости. А в конце их непременно настигали Волк или ведьма, и наказание за побег оказывалось мучительнее любой вылазки.

С появлением Сороки опасность только возросла. Если Ива, становясь старше, научилась осторожности, стала внимательнее вслушиваться в слова Эзры, выуживая истинный смысл, прячущийся между усмешкой и лукавством, то Сорока нырял в любую авантюру с головой. Там, где Ива слышала «опасно», бес слышал «увлекательно».

Именно из-за его любопытства они тогда и оказались на фэйской дороге: не успела Ива уточнить у черепа, что значит его туманное «дорога работает, почти как тропы Порубежья», как Сорока уже утянул ее за собой в узкий подземный коридор. Тогда им крепко досталось от ведьмы, и рассечение её розгами ноги болели еще очень долго. Зато Ива поняла, что значило загадочное «почти», брошенное Эзрой: если тропы Порубежья сжимали расстояние и сокращали его для путников, то фэйские дороги искривляли время — идущему казалось, что прогулка занимала минуты, он не успевал устать или проголодаться, но на самом деле мимо протекали часы и целые дни. И когда Ива с Сорокой вышли с другого конца коридора, то обнаружили, что минуло уже семь дней.

От одной лишь мысли снова ступить на такую дорогу Иву слегка замутило. Но Юджин, глядя на неё, наоборот, искрился восторгом перед фэйскими чудесами, и, быть может, даже слегка завидовал приключению, которое ей предстояло. Челюсть костомаха была слегка приоткрыта, будто в улыбке.

— Люди, которым отдали мою подругу, ушли этой же дорогой?

«Да, — кивнул Юджин. — Эмрис очень хотел избавиться от них поскорее. Он что-то не поделил со спутницей лорда, вот и показал им эту дорогу».

— Значит, когда я выйду, они будут уже в городе, — Ива сокрушенно выдохнула и запустила руку в карман дубленки, нащупав клочок бумаги с адресом, который ей дал Лорд Марлоу.

«Тебе пора», — мягко поторопил ее Юджин.

— Да. Ты прав.

На прощанье Ива крепче сжала его пальцы, которые все еще держала в заледеневшей ладони — вряд ли костомах это почувствовал физически, но точно заметил жест, полный отчаянной благодарности. И нехотя разжав руку, она переступила порог.

«Береги себя, Ива».

Голос Юджина накрыл ее волной мягкого тепла, будто на плечи набросили воздушное одеяло, — и, скрипнув, за спиной захлопнулась дверь. Опять.

Путь по фэйской дороге не отличался от обычного тракта или знакомых троп Порубежья — никакого магического покалывания в воздухе, никакой зыбкости под ногами. Всё оставалось обыденным, даже скучным, если продолжать следовать единственному правилу — идти вперед.

Гнетущая тишина, скрадывающая даже стук сапог, пробудила в памяти Ивы недавние слова Юджина. Теперь они ощущались до странного знакомыми, казалось, она слышала эхо их далекого разговора и когда-то уже переживала эту дурноту, от которой мир вокруг терял четкость: костомахи и вампиры оказались пленниками Шипа и надеть на них ошейники помогла Старуха…

Но, если они с Юджином уже говорили об этом, как Ива могла забыть?

Она невольно замедлила шаг, мимолетно оглянулась во мрак, будто могла найти там ответ, но дверь давно исчезла. В тот же миг мир будто покачнулся. Голова пошла кругом, к горлу подступила жгучая, горькая тошнота.

— Ива, иди! — закричал Безликий, и она, хватаясь рукой за холодную стену, послушно прибавила шаг.

На фэйской дороге нельзя медлить и тем более поворачивать назад. Нарушишь правило, и она закружит тебя, запутает мысли, а после выбросит за много верст от цели.

— Ты знал, что костомахи и вампиры служат в Шипе не по своей воле? — сглотнув вязкий комок, спросила Ива.

Чем настойчивее она прокручивала в голове слова Юджина, тем сильнее на нее накатывала тошнота: желудок скручивало, хотелось упасть на колени, согнуться по полам и выплеснуть эту горечь наружу. Но дорога запрещала останавливаться.

— Я догадывался, — не стал лукавить Безликий.

— Почему не рассказал мне?

— Зачем? Чтобы ты сделала, узнав это? Вырвала бы все золотые кости из скелетов, собрала в мешок и убежала с ними в поисках свободы? — Безликий едко усмехнулся. — Послушай: может они не свободные, но хотя бы все еще живые. Но они это совершенно не ценят. Посмотри на меня Ива, я тоже не свободен, но я ценю жизнь и не жалуюсь.

— Вообще-то ты постоянно жалуешься, — поддела его Ива и усмехнулась, но губы будто онемели, и улыбка вышла скованной, болезненной.

— Что на самом деле тебя тревожит?

— Юджин… он сказал, что мы уже говорили об этом. Но я не помню. — Ива запнулась, сковывающий холод забрался под дубленку и сдавил горло. — Вдруг после смерти Старухи я тоже начала терять себя, как Волк? И просто не замечаю этого?

— Но я бы заметил. Я же себя не теряю и всё помню, — поспешил успокоить Безликий. Его крылатая тень заскользила по потолку, накрыв Иву будто покров, защищающий от бури.

— Но Юджин…

— Может, это он теряет себя от тоски по прежней жизни?

Ива замолчала. Не стала спорить. Она хотела верить его словам, хотя где-то на краю сознания, будто мышь под половицей, скреблась тревога, но Ива предпочла заткнуть уши, чтобы не слышать.

— А что ты имел ввиду, когда сказал, что Старуха боролась с рабством? — вдруг вспомнила она.

— Когда? — в голосе Безликого прозвучало удивление, так хорошо сыгранное, и всё же насквозь сочившееся фальшью.

— Когда мы говорили с Юждином.

— Не понимаю, о чем ты, — ответ прозвучал раздражающе бесстрастно.

Глубоко вдохнув, Ива сдержала ответ за стиснутыми зубами. Подобное Безликий проворачивал не впервые: неосторожно взболтнув лишнее, он со всей искренностью убеждал Иву, будто той всё померещилось. И правилам этой игры она уже усвоила — стоило лишь подыграть, притвориться обманутой и однажды он проболтается вновь.

— У тебя уже есть план, как забрать Ташку? — Безликий ловко сменил тему.

В их компании за план всегда отвечали Сорока с его неуёмной энергией и Эзра, от скуки плетущий в своем заточении самые хитроумные ходы. Ива же умела только исполнять. Хотя в конечном итоге всё неизменно шло наперекосяк, каким бы слаженным ни казался план, и приходилось выкручиваться на ходу — и на помощь всегда приходил Безликий. Сейчас же Ива ощутила зыбкую пустоту. О плане она не подумала. Понадеялась, что Безликий снова выручит, подаст готовое решение, как делала уже не раз.

— Да, — соврала Ива, глядя в пустоту коридора. — У меня есть план.

***

Таких огромных городов, как Фельсгард, Ива еще не видела —по крайней мере, населенных живыми людьми, а не призраками, как фэйские руины, что скелетами громоздились на равнинах.

Город открылся ее взгляду едва она обогнула холм, в котором пряталась дорога: грузный, тяжелый, дышащий черным дымом, что лентами вился над бесконечным морем серой черепицы. Толстые стены из грубо обтесанного камня тянулись в стороны, насколько хватало глаз, и растворялись в вязком утреннем тумане. Эти стены возводились людьми для защиты от мертвых и Края Теней, в то время как фэйские города обносили изящными, похожими на кружево стенами, лишь для приватности и красоты — во времена Эльдрама не приходилось сражаться со смертью.

Тяжелые ворота, окованные железом, были наполовину приподняты, напоминая разинутую пасть. Они щерились острыми зазубренными пиками решетки, готовые в любой момент захлопнуться и переварить незадачливого путника в своем чреве. Впрочем, желающих оказаться в этом самом брюхе было в избытке: на главном тракте, пропахшем нуждой и отчаянием, толпились люди. Одни, как и Ива, пришли недавно, другие ждали уже не один день, раскинув на обочине палатки из грязного тряпья. Здесь же под самыми стенами на кострах варили похлебку, а воздух пропитался человеческим потом, нечистотами и кислыми, пропавшими харчами.

Продираясь сквозь толпу, обходя сидящих и хворых, что захлебывались лающим кашлем, Ива ловила обрывки разговоров, из которых стало ясно: все эти люди бежали из деревень, разоренных неожиданно проснувшейся нечистью. В толпе мелькнуло даже несколько знакомых лиц из Шоттека. Эти люди пришли к стенам Фельсгард за защитой и теплом, но город оставался глух и безжалостен к тем, кто не мог заплатить налог.

К счастью для Ивы, перед уходом Лорд Марлоу сунул ей увесистый кошель. Внутри, помимо медных и серебряных узелков, звенело несколько золотых ткачих — целое состояние для той, что никогда не держала в руках ничего ценнее двух неровно отлитых медных кругляшей с выбитым изображением узелка.

За четырнадцать серебряных монет стражники у ворот расступились, пропуская Иву, а еще за две потеряли интерес к цели ее прибытия.

Фельсгард оглушал. Крики рабочих, грохот тяжелых колес по булыжнику, лязг мастерских, визг пил, топот ног, детский плач, женский смех, мужская брань — всё сливалось в единый, чудовищный гул, от которого закладывало уши и давило в висках.

А еще этот город двигался. Будто колоссальная машина — не тот утонченный механизм, что Ива видела в автоматонах, а грубая металлическая масса из тысяч человеческих шестеренок, вращающихся без остановки. Люди выскакивали из дверей, ныряли в подворотни, перебегали дороги прямо, тащили тюки. Это был безумный, дикий поток, готовый безжалостно перемолоть в труху любого, кто замедлит шаг или запнется.

Иву мотало, будто щепку в паводок. Кто-то больно задел ее плечом и умчался прочь, даже не оглянувшись. Кто-то едва не сбил с ног, вылетев из-за угла с охапкой желтых газет и осыпал ее грубой бранью. Она билась о людей, будто о камни, пыталась вырваться из потока и прижаться к стенам домов, но толпа беспощадно увлекала ее за собой.

Когда Ива попыталась перебежать дорогу, из-за поворота вылетел карета. Раньше она видела такие лишь из окон своей спальни в Шипе, и сверху они казались изящно вырезанными из дерева игрушками, блестящими от лака и позолоты, запряженные маленькими спокойными лошадками. Сейчас же перед ней предстали настоящие чудовища: громоздкие, на тяжелых колёсах в половину человеческого роста, ведомые взмыленными конями с бешено горящими глазами. Они грохотали по камням, так что вибрировала земля и готовы были втоптать в нее любого, кто окажется на пути.

Увернувшись из-под копыт, Ива споткнулась о бордюр и упала кому-то под ноги. Человек выругался, споткнувшись об нее, но не попытался помочь, — просто обогнул ее и продолжил путь. Вскочив на ноги, Ива рванула вперед и, задыхаясь, наконец прислонилась спиной к холодной, влажной от сырости, стене дома. Голова шла кругом от городского шума, от непрекращающегося движения.

Под её ладонью, прижатой к стене, зашевелилась тень. Мягкие, будто покрытые коротким мехом пальцы нырнули в руку, и переплелись с ее собственными. Ива крепко сжала лапу Безликого, цепляясь словно за спасительную ветку в бушующей, топящей её реке. В следующее мгновение лапа уже развеялась вязким дымом, но этого мига хватило, чтобы впитать его успокаивающее тепло.

Глубоко вдохнув, Ива решительно нырнула обратно в людской поток, позволяя ему подхватить и вести себя.

Вскоре она уже ловко лавировала в толпе, предугадывала движения людей, проскальзывала между ними, не задевая плечом, и бесстрашно перебегала дороги. А городской шум перестал оглушать: он распался на сотни отдельных звуков и голосов, чьи слова Ива теперь понимала.

Однако отыскать Вязовую улицу, указанную в записке Лорда Марлоу, оказалось куда сложнее. Прохожие, к которым она обращалась, или отмахивались на ходу и спешно скрывались в толпе, или неопределенно указывали куда-то в сторону улицы и тоже исчезали. Лишь одна женщина, в нелепой для этого времени года соломенной шляпке, откликнулась и не только подробно объяснила дорогу, но и вызвалась проводить. Она шла рядом, щебеча о промозглой погоде и городских новостях, а на перекрестке, где начиналась мощенная белым камнем Вязовая улица, улыбнулась на прощание и растаяла среди людей, будто ее и не было.

Когда Ива оказалась перед нужным домом, солнце стояло уже высоко, припекая спину вопреки неугомонному ветру, который тянул за подол дубленки. Эта часть города жила совершенно иной жизнью: тихой, размеренной, почти сонной. Люди здесь никуда не спешили, медленно прогуливались по бульвару и останавливались, чтобы поделиться новостями с соседями, а кареты сбрасывали скорость, чтобы не оплескать их луж. И дома тоже были другими — высокими, статными, как лорды в них проживающие, огороженные витиеватыми заборчиками и окруженные собственными садами. В то время как весь остальной город был похож на раскисшую от сырости коробку, в которой дома жались друг к другу, как осиротевшие котята.

Ива, стараясь не привлекать внимания, неторопливо прогулялась вдоль забора. Но кованная решетка оказалась столь густо увита плющом, что за ним не просматривалось ни двора, ни стен. Тогда она отступила на другую сторону широкой улицы и принялась изучать ту часть дома, что возвышалась над изгородью. На коньке покатой крыши сидели вороны, среди которых ярким пятном выделялась мертвая птица с белым оперением. За плотно зашторенными окнами второго и третьего этажей не было ни движения, ни проблесков света. Дом выглядел холодным, необитаемым, мертвым, точно та самая птица в окружении своих живых собратьев — белокаменных особняков, что выстроились вдоль улицы.

Едкое сомнение оцарапало грудь: не ошибся ли Лорд Марлоу?

— Я правильно понял, твой план заключается в том, чтобы просто стоять смотреть на окна и ждать пока Ташка не сбежит сама? — подстегнул Безликий.

Ива встрепенулась — она и правда стояла здесь слишком долго, не замечая, как на неё с подозрением косятся прохожие: и не только потому что ее дорожная одежда и плотно набитая сумка выделялись среди здешнего лоска и ярких тканей, но и потому как жадно она ощупывала взглядом фасад особняка, будто незадачливый воришка, высматривающий лазейку.

Вдруг перед домом остановилась карета. Ива замерла, следя как кучер неторопливо спускается с козел, чтобы отворить дверцу. В узком просвете между мостовой и, заляпанным дорожной грязью, брюхом экипажа появились две пары ног в лакированных туфлях. Вскоре лошадь, ритмично цокая по брусчатке, вновь потащила карету дальше по улице, и Ива наконец смогла разглядеть людей, оставшихся у ворот.

Первый из них был низкорослым, сухим мужчиной с седеющими бакенбардами и острым, цепким взглядом из-под нахмуренных бровей. Дорогой сюртук сидел на нем безупречно, а холеные руки с длинными пальцами сжимали трость так крепко, будто душил невидимого врага. Второй же являл собой полную противоположность — молодой, высокий, с неестественно прямой спиной и светлыми, чуть вьющимися волосами.

Горький, тяжелый ком подступил к горлу Ивы.

Это был Василиск.

Она никогда прежде не встречалась с этим человеком, со своего места не видела серебряного хребта и золотого веретена, вышитых на спине его черного плаща, но узнала охотника по режущей боли в собственных глазах. Стоило взглянуть на него и всё вокруг — дома, люди, мостовая, — утратило четкие очертания, будто подёрнулось мутной пеленой, и только он оставался пугающе, нестерпимо ясным. Окажись Ива ближе, она бы могла разглядеть каждую ворсинку на его плече, каждый завиток на пуговицах манжетов, каждую ресницу на бледном, будто вырезанном из кости, лице. Он притягивал к себе взгляд, ловил его в ловушку, и в то же время нестерпимо хотелось отвернуться. Глаза жгло, словно в них вонзили раскаленные иглы, и боль проникала все глубже, пульсируя где-то за глазницами.

Эту боль Ива уже знала. Впервые она испытала ее, когда Василиски пришли в Порубежье. Тогда мир точно так же распадался на мутные пятна, плыл, но не от слёз, застилавших глаза, а от невыносимой боли, что навсегда врезалась в память. Как и ненависть к убийцам. Как и страх перед ними.

Василиск с ледяной неспешностью хищника, повернул голову, и его взгляд медленно заскользил вдоль улицы. Ива вжалась спиной в забор, у которого стояла, будто надеялась слиться с ним, просочиться сквозь холодные прутья, и исчезнуть. Но выцветшие глаза охотника уже остановились на ней.

— Уходи! — рявкнул Безликий.

Ива в то же мгновение развернулась и пошла прочь — быстро, почти срываясь на бег, не оглядываясь, и молясь, чтобы этот бесцветный взгляд не скользнул следом.

Широкая улица казалась нескончаемой. Здесь негде было затеряться: ни гомона толпы, ни беспорядочной сутолоки, в которой можно раствориться. Торопливые шаги беспощадным эхом отдавались от стен, а дорожная одежда марким пятном выделялась среди бархата и мехов местных жителей.

Лишь через несколько поворотов улица наконец вывела на шумную площадь. Ива нырнула в людской поток и только тогда позволила себе замедлить шаг и выдохнуть.

Жизнь вокруг бурлила: люди проходили мимо, не обращая на неё внимания, громко переговаривались, спорили с продавцами под маленькими шатрами, раскинутыми прямо на мостовой. А неподалеку, взобравшись на шаткий ящик, мальчишка-газетчик выкрикивал заголовки, перекрывая многоголосый гул:

— Мертвецы бегут из Гравстенара! На одной из площадей Старого города снова нашли тело, захороненное на кладбище в прошлую неделю. Что это — мертвые сами поднимаются из могил или чья-то злая шутка? Эй, дядя, возьмите газетку, чтобы знать, какие кварталы обходить стороной.

— Честь или проклятье? Дракон одарил невестой один из слабейших до…

Звонкий голос неожиданно сорвался и потонул в возмущенном и одновременно веселом гвалте: мальчишка покачнулся на ящике, и под треск ломающегося дерева рухнул прямо на проходящую мимо горожанку, разметав в воздухе желтые листы газет.

Не обращая внимания на суматоху, продолжая протискиваться между людьми, Ива обернулась. К ее ужасу, Василиск следовал за ней — держался на дистанции, крался точно лис за испуганным зайцем, но толпа выдавала его присутствие: люди почтительно расступались, словно охотника окружал невидимый купол.

— Прицепился, клещ, — прошипел Безликий.

— Что ему нужно? — стараясь дышать ровно, проворчала Ива.

— Не знаю. Но предполагаю, что инкарнатов они видят так же ясно, как и нечисть.

— И точно так же хотят убить… — едва слышно выдохнула Ива.

Инкарнат. Давно её так не называли. Обычно этим словом бросался Эзра, когда хотел напомнить Иве, как именно Старуха вернула её к жизни — и почему ее кости лежат в могиле отдельно от нее.

— Поверни направо. За дом и беги. Давай! — скомандовал Безликий.

Ива резко вильнула в сторону и неожиданно врезалась плечом в мальчишку-газетчика. Тот отшатнулся, испуганно прижав к груди мокрые, перепачканные в грязи газеты, и удивленно уставился на неё широко распахнутыми глазами.

— Извини! — на ходу бросила Ива и со всех ног помчалась вперед.

Толпа за спиной сомкнулась живой стеной, отрезая Василиска и отчаянный, полный недоумения окрик газетчика: «Стой!».

Слушая отрывистые команды Безликого, Ива петляла по улицам, ныряла в узкие, пропащие сыростью и гнилью, подворотни, перебегала через захламленные дворы, и пару раз едва не угодила под колеса тяжелых телег. В конце, она поднырнула под рукой мужчины в паромасляном фартуке, собиравшегося войти в кабак, и первой нырнула в приоткрывшуюся дверь.

Внутри было темно и душно. В воздухе висел запах дешевого табака, кислого пива, жареного лука и чего-то еще, за многие годы въевшегося в стены — сладковато-приторного и тошнотворного, как гной.

После слепящей улицы глаза медленно привыкали к полумраку, пока Ива пробиралась между столиками к дальней стене. Закопченные масляные лампы под потолком давали мало света, его хватало только, чтобы посетители не сворачивали шеи на липком полу, но разглядеть за соседними столами ничего не могли — лишь желтые блики на кружках, да смутные силуэты.

Ива нырнула за грубый длинный стол, залитый воском и пивными пятнами. Дождалась подавальщицу, что нехотя прервала веселый разговор за стойкой и лениво протиснулась в ее угол, попросила принести чего-нибудь горячего, но без хмеля, и уставилась на входную дверь.

В кабаке было людно: люди ели, стуча ножами, звенели кружками, со смехом сталкивая их, громко переговаривались, скрипели половицами. И в этом шуме, в полумраке, за спинами раскрасневшихся от выпивки мужиков Ива вдруг почувствовала себя почти спокойно. И чем дольше дверь оставалась закрытой, тем больше это странное зыбкое спокойствие разливалось по ее телу, вытесняя дрожь.

Вскоре подавальщица вернулась с глиняной кружкой. Сбитень — горячий, медово-пряный — обжег губы и приятно растекся внутри, согревая тело. Ива наконец выдохнула и позволила себе расслабленно откинуться спиной на дощатую стену.

— И что ты планируешь теперь? — полюбопытствовал Безликий.

— Для начала найдем, где переночевать, и соберем о доме побольше информации, — ответила Ива, поднося кружку к губам, чтобы никто случайно не заметил, как она разговаривает сама с собой.

— Ясно. Значит плана у тебя все же нет, — Безликий язвительно хмыкнул.

Ива не успела ответить. Возле ее столика внезапно возникла женщина. Ива не узнала ее лица, но узнала соломенную шляпку, которую разглядывала всего пару часов назад, пока незнакомка провожала ее до Вязовой улицы.

— И снова ты, милая! — Женщина улыбнулась, щуря глаза. — Не ожидала тебя увидеть в таком месте. Неужто снова заблудилась? Дом-то свой так и не нашла?

Из-под разлохмаченных широких полей шляпки выбивались светлые кудряшки, на круглых щеках играл румянец. Она была миловидной, простой — из тех, кого встречаешь на рыночных площадях: торговки, фермерши, что всегда подадут путнику холодной воды, заботливые жены ремесленников. В ней чувствовалось что-то теплое, уютное, почти родное.

— Нашла, — улыбнулась Ива в ответ. — Спасибо вам за помощь.

— А почему тогда тут сидишь? Ты к Блэквудам-то зачем шла? В услужение хотела наняться? Не взяли, да? Оно и к лучшему, милая. Дурной у них дом.

— Почему? — Ива удивленно приподняла бровь.

Женщина расплылась в улыбке еще шире, будто бродячий сказочник довольный, что смог поймать внимание нового слушателя. Помахав подавальщице, незнакомка опустилась на лавку напротив Ивы и подалась вперед.

— Я-то сама ничего не знаю, — заговорщицки понизила она голос, — но люди на улицах много чего дурного о том доме говорят. Будто сами стены там прокляты и сводят домочадцев с ума, особенно девушек. А ты знала, что дом-то этот вовсе не Блэквудов, а Виллоуби? Вот только отец их, после того, как много лет назад пропали его старший сын и маленькая дочь, повесился в конюшне. А мать Аэлис Виллоуби, чьему роду поместье-то и принадлежит, попала в лечебницу и до сих пор там. Никто ее с тех пор не видел, но поговаривают — в голове ее странное творится. Как и у сыночка ее, лорда Итана Виллоуби, который вроде как унаследовал поместье, да только сам тоже плох. Потому всем и заправляет его опекун, лорд Одрих Блэквуд, и сынок его родненький. — Она перевела дух и продолжила, придвинувшись еще ближе: — Кстати, поговаривают, что Дракон его сыночку, лорду Кастиану-то, невесту даровал. Да только и та, сказывают, хворая на голову оказалась. Или может дом ее заразил?

Ива хмурилась, пытаясь удержать в голове водоворот имен и ненужных сплетен. Но при упоминании Ташки внутри что-то дрогнуло и будто выдернуло ее из вязкого сна.

— Что значит — хворая на голову?

Женщина, однако, не заметила ее вопроса, или не захотела замечать, продолжая лепетать:

— Так-то оно и хорошо, что тебя в тот дом не взяли. Спасла тебя Ткачиха, переплела твою судьбу. — Она улыбнулась, и в уголках ее глаз прорезались игривые морщинки. Поддалась еще ближе, теперь разглядывая Иву с живым, цепким интересом — Кстати, а ты сама-то откуда? Смотрю, одежды на тебе странные, будто не местные. С юга? С севера? А семья твоя как отнеслась, что ты забрела так далеко от дома? Или ты одинока совсем?..

Ива открыла рот, попыталась вставить хоть слово в этот нескончаемый монолог, но ничего не выходило. И вдруг она осеклась.

Женщина улыбалась, лепетала, а спину Ивы раздирали ледяные иглы: она больше не слышала ничего, кроме голоса незнакомки. Шум кабака, смех, звон кружек — всё доносилось будто из-за плотно закрытой двери. Даже Безликого не было слышно. Ива чувствовала, как он нервно копошится в ее груди, ощущала под ладонью скольжение его тени, но не могла за нее ухватиться.

А женщина всё говорила и говорила. Ива больше не вслушивалась в мягкие, тягучие слова — они звенели в ушах, будто цепь, которой её сковали.

Она попалась.

— Ты баньши, — Ива выпалила резко, прожигая незнакомку взглядом.

Та наконец замолчала. Губы ее медленно растянулись в неестественно широкой улыбке.

— Как поняла? Двоедушница, что ли? Не поэтому ли Василис пошел за тобой? Да-да, я видела. — Голос ее стал ниже, в нем проступила древняя, скребущая нота. — Не повезло тебе, милая. Другие бы нашего разговора и не заметили, и не упомнили.

Ива тянула с ответом. Однажды она уже сталкивалась с баньши, попадалась на ее тихое пение среди руин, но то был всего лишь бестелесный призрак, от которого она легко унесла ноги, а от крика лишь кровь выступила из носа. Но что сделает с ней крик подобной баньши? И как вырваться из ее пут, если тело отказывается слушаться и внемлет лишь голосу нечисти?

— Скольких ты съела, чтобы стать такой? — спросила Ива, стараясь, чтобы голос звучал ровно, спокойно, пока взгляд скользил по залу в поисках спасения. Может, кто-то заметит? Кто-то поймет, что ей нужна помощь? Но все смотрели лишь в своих кружки. Как жаль, что Василиск ее не нагнал…

— Какой? — весело усмехнулась баньши. — Восхитительно красивой? Живой? Человечной? Много. После сотни я уже перестала считать.

Она поддалась вперед, подперев голову рукой, и уголки ее губ заострились, будто кинжалы:

— Я знаю, о чем ты думаешь, милая. Не выйдет у тебя сбежать. В этом городе люди не видят ничего кроме своих кошелей, и оглядываются по сторонам только когда замечают карманника.

Ива с вызовом посмотрела ей в глаза. Под ладонью отчаянно копошилась тень Безликого, но она никак не могла сосредоточиться, вырвать из тьмы заточенный клинок — голос нечисти сдавливал всё сильнее, путал мысли.

— Меня ты тоже съешь?

Баньши поморщилась, будто ей вместо сладкой крови поднесли прокисшего молока.

— Ты себя-то видела, дорогая? Тощая. И старая уже для моих зубов — мясо жесткое, да и… — она принюхалась, склонившись еще ближе, обдавая щеку Ивы горячим дыханием. — От тебя несет гнилым душком. Фу.

— Тогда зачем я тебе?

— Продам. И прикуплю себе девчонку посочнее.

Глава 4. Лис и терновник

Примечание автора: Глава публикуется в черновой авторской редактуре. Текст будет обновлен после профессиональной вычитки.

Сознание возвращалось болезненными, рваными, как удары сердца, толчками.

Ива лежала на жестком полу. Сухая солома впивалась в спину и руки, колола сквозь одежду — дубленка пропала, и холод пробирался под рубашку вместе с болью. Во рту еще держался сладковатый привкус медового сбитня, теперь смешанного с горькой пылью. Пахло старым деревом, прелой кожей и ржавым металлом. В ушах оглушительно стучало — будто кто-то исступленно отбивал ритм на ритуальных барабанах.

Безликий.

Он бесновался в груди, с остервенением бился о ребра, словно пытался выломать их, как прутья клетки.

Превозмогая боль, тисками сдавившую виски, Ива перекатилась на бок. Безликий на мгновение замер.

— Ива! — Голос ворвался в сознание раскатом грома, за которым тут же последовала новая, режущая вспышка боли.

— Тш-ш-ш… — зашипела Ива, еще крепче зажмурившись.

— Ты меня слышишь? — уже тише, сдержаннее спросил Безликий, но его голос все еще царапал изнутри острыми когтями.

— Слышу, — едва шевеля губами ответила Ива. — Дай мне… еще минутку.

Когда она открыла глаза, первое, что увидела перед собой, — трех раздутых белобрюхих синиц. Они сидели бесстрашно близко к ее лицу, ничуть не боясь: их маленькие шарообразные тела то виделись четко, то расплывались, сливаясь в единое пятно. Ива заставила себя сфокусироваться, всмотрелась внимательнее и морок, сотканный для людских глаз, развеялся, обнажив истинную природу нечисти. Это все еще были белобрюхие птицы с черными крыльями, но вместо пернатых голов у них были крошечные, гладкие, похожие на человеческие, черепушки.

Кликуши одновременно склонили головы на бок, разглядывая Иву пустыми глазницами.

— Я еще живая, — простонала она. — Пошли вон.

Птицы издали скрежет, — будто ножом провели по стеклу, — синхронно взмахнули крыльями, вспорхнули к потолку и исчезли между тяжелыми балками.

Ива наконец собрала силы и села, оглядываясь. Ее окружали ржавые прутья клетки. Помещение за их пределами напоминало заброшенную конюшню: стойла с выбитыми дверьми были забиты грубыми ящиками, и сваленными в кучу клетками для животных — пустыми, с погнутыми прутьями. На толстой балке, поддерживающей потолок, висела масляная лампа. Дверь была приоткрыта, будто мышеловка, и из-за нее не доносилось ни звука: ни шороха шагов, ни голосов, ни собачьего лая. Лишь изредка где-то вдалеке по ухабистой дороге проносились экипажи. Свет лампы едва дотягивался до порога, за которым густилась тьма: город за стенами спал или готовился ко сну — трудно было понять, как давно солнце уползло за горизонт.

Лоб саднило. Ива подняла руку, и пальцы коснулись липкой подсохшей корки, под которой тут же запульсировала боль. Судя по жжению, отзывавшемуся на каждое движение, такие же ссадины покрывали ее руки, колени и спину, будто Иву волокли по земле и не раз роняли. Правую ногу стискивало тяжелое металлическое кольцо, от которого не тянулось никакой цепи.

— Нужно выбираться, — поторопил Безликий. Он попытался напустить в свой голос спокойствия, но Ива ощутила в нем сдерживаемые отголоски тревоги, тесно переплетенной с радостью. Должно быть, он сильно испугался, когда оказался не в состоянии до нее докричаться.

Ива не стала мешкать. Просунув испачканную в грязи руку между прутьями, направила силу Безликого к тяжелому замку: тоненький жгут тьмы обвился вокруг указательного пальца и легкой дымкой скользнул в узкую замочную скважину. Тьма копошилась, изучая механизм, извивалась и набухала, заполняя пространство, пока не приняла форму ключа. Ива повернула его и замок отозвался тихими щелчком.

Но, оказавшись на свободе, Ива не бросилась к обманчиво распахнутой двери, а замерла, прислушиваясь не донесется ли снаружи шаркающих шагов или чьего-то натужного дыхания.

— Где мы? — прошептала она, будто выдохнула, боясь, что голос вылетит за порог и привлечет баньши или кого-то похуже.

— Проворная дурочка, — опережая Безликого, вдруг отозвался мягкий, тягучий голос, пропитанный едкой насмешкой, будто мед ядом. — Ну и чего вкопалась в землю? Беги уже давай.

По спине Ивы пробежали колючие мурашки. Она мгновенно сжала кулак, перехватывая рукоять кинжала, соткавшегося из тьмы Безликого. Но сколько ни метался ее взгляд по углам конюшни, в полумраке не находилось никого, в кого можно было бы всадить черное острие. Вокруг не было ни души. По крайней мере — человеческой.

Наконец Ива заметила клетку на шаткой пирамиде из пустых ящиков. Внутри сидел белоснежный пушистый кот.

Стоило взгляду зацепиться за него, как Ива вздрогнула. Зверь вспыхнул в полумраке ослепительным пятном, резал глаза, словно пламя, разгоревшееся посреди ночи. От этой боли хотелось отвернуться и спрятать лицо в ладонях. Хотелось бежать — так же отчаянно, как еще недавно она бежала от Василиска.

Тень Безликого тревожно сгустилась у ее ног.

— Ну и чего уставилась? — вновь раздался голос, подрагивая от едва уловимых ноток раздражения. — Беги-беги. Хоть какое-то будет мне развлечение.

Говорил кот.

Это не было безмолвной передачей мыслей, привычной для костомахов или нечисти, лишенной языка. Не походило это и на утробное рычание Волка, вибрациями вкладывавшее слова и образы прямо в сознание. Кот говорил по-настоящему — едва заметно приоткрывая пасть в такт словам, как человек или бес. Но бесом он точно не был.

Глаза нестерпимо болели, на ресницах повисли выступившие слезы.

— Не всматривайся в него. Смотри поверх головы, — посоветовал Безликий.

Ива послушно подняла взгляд на белоснежную макушку и острые кончики ушей. Резь в глазах почти сразу утихла, хотя зверь по-прежнему виделся необычайно четким, будто границы ее зрения вдруг стали шире.

Кот сощурился.

— Кто ты? — спросила Ива, осторожно шагнув к клетке.

— Ты понимаешь меня? — На кошачьей морде отразилось неподдельное изумление.

Ива не спешила отвечать, но зверь все понял по ее взгляду. Она готова была поклясться: уголки его пасти растянулись в ухмылке.

— Надо же... Не знаю, кто ты, но баньши явно продешевила, продав тебя, как обычную двоедушницу. — Кот лениво дернул хвостом. — Правда, к твоему несчастью, прикончат тебя точно, как двоедушницу.

— Меня не прикончат, — сухо отрезала Ива.

Зверь только прыснул в ответ.

— Думаешь сбежать? Из клетки ты, может, и выбралась, а вот из тюрьмы тебе не выйти. С Рынка еще никто не уходил. Не веришь? Ну так валяй. Вперед к выходу. С удовольствием на это посмотрю.

Ива задумчиво покосилась на дверь — ловушка, распахнутый зев чудовища, терпеливо ждущего крови.

О Рынках Ива слышала и раньше. Слухи о них добирались даже до самых глухих деревень. Здесь торговали «жертвенной дичью»: русалками, крыжатниками, анчутками, двоедушниками — всеми, кто видел смерть или был ею порожден, и чья кровь по слухам отгоняла эту самую смерть, молодила или наделяла силами. Чародеи, чья магия истощилась, а род оказался не достоин драконовой невесты, были частыми покупателями. Они безжалостно кромсали нечисть и бестий, словно среди их внутренностей можно было отыскать источник силы, проливали кровь и пожирали плоть двоедушников, цепляясь за жалкую надежду вернуть утраченное. Хотя никакого прока в этом не было. Магия рождалась не в смерти, а в Эльдраме, точнее в том немногом, что от него еще осталось.

Участь, уготовленная ей торговцами, вырисовывалась перед глазами с такой же ясностью, что и белоснежный кот, нетерпеливо подергивающий кончиком хвост. Но Ива не спешили бежать. Что-то в словах зверя удерживало на месте. Она вновь посмотрела на кота. Происходящее будто забавляло его. Или он просидел здесь так долго, что тесные прутья клетки и смрад неминуемой смерти выжгли из него страх вместе с жалостью?

— Почему ты уверен, что у меня ничего не выйдет? — осторожно спросила Ива.

Кот выразительно повел носом в сторону ее ноги, охваченной металлическим кольцом — идеально гладким, без единого шва или прорези для ключа, которым можно было бы его открыть.

— Волшебным тварям — волшебные оковы, — усмехнулся зверь. — Ты не видишь цепь, но она есть. Сделаешь шаг за порог и свалишься в конвульсиях. А там уже и торговец прибежит на шум.

Ива нахмурилась.

Слова зверя текли мягко и убедительно, но в то же время походили на лабиринт: за каждым поворотом могла скрываться как усеянная кольями яма, так и выход из ловушки. В его насмешливой лености чудилось что-то хищное. Однако долго размышлять Иве не пришлось. В глазах кота, неотрывно следивших за каждым ее движением, вдруг вспыхнула искра.

— Впрочем, — зверь переменил тон, голос его стал вкрадчиво-сладким, почти мурлыкающим, — если откроешь мою клетку, я помогу тебе. Достану ключик от твоего смертоносного ошейника.

Кончики белоснежных ушей возбужденно дрогнули.

«Ловушка», — резанула сознание тревожная мысль.

Ива на мгновение опустила взгляд к кошачьей морде — и тут же болезненно поморщилась: в глаза будто швырнули горсть раскалённых углей.

Тонкий клочок мрака отделился от тени Ивы, растекшейся у ее ног мутной лужей, и скользнул к клетке. Взобравшись по ржавым прутьям, тьма неспешно расползлась по ним, распахнувшись птичьими крыльями над головой зверя. Кот оставался совершенно спокоен — не замечая изучающего присутствия Безликого, он не сводил зеленых глаз с Ивы.

— Странныйон, — заключил Безликий. — Но не опасный. А если вздумает дурить, прихлопнуть его будет не труднее, чем полевую мышь.

Ива промолчала.

Для нее кот был не просто странным — он был непонятным. Чужеродным. Пугающим.

Она чувствовала себя ребенком, который выбрался из безопасного дома в огромный враждебный мир, и впервые столкнулся со сверхъестественным — с тем, что с одинаковой вероятностью может мягко прильнуть к протянутой руке или откусить ее целиком.

Ива знала почти всю нечисть Тенебрума и большинство бестий: со многими сталкивалась лично, о других слышала от Старухи и Эзры. Но ни с чем подобным иметь дело её еще не доводилось. Это существо обладало той же магией, что текла в крови Василисков — или, возможно, было ею порождено. Магией чужой, древней, совершенно незнакомой и наводящей страх, пробирающий до самых костей.

— Будь он опасен или обладай хоть какой-то силой, то давно бы выбрался из клетки сам, — будто уловив отголоски ее тревоги, негромко произнес Безликий.

Кот дернул ухом, будто отгоняя назойливую муху, и нетерпеливо поторопил:

— Ну и?

— Почему на твоей клетке обычный замок, а на тебе нет кольца? — осторожно спросила Ива и, с трудом переставляя затекшие ноги, подошла ближе. — Волшебным тварям — волшебные оковы. Сам же сказал.

— Но я ведь не волшебный. Я простой кот.

Зверь посмотрел на нее с таким искренним недоумением, будто Ива только что произнесла несусветную глупость. На миг его слова даже прозвучали убедительно. Пока кот не заговорил снова.

— Вот! Я тут подготовил.

Он поднял пушистый хвост. Под ним лежали погнутый длинный гвоздь, ржавая скрепка и несколько обломков проволоки. С неожиданно серьезным видом и глазами, полными надежды, он подвинул свое сокровище ближе к прутьям.

— А почему ты сам не…

— Потому что я кот! — возмущенно перебил зверь.

Он тут же сел на задние лапы и вытянул перед собой передние, демонстрируя короткие пальчики и розовые подушечки. Судя по их состоянию — загрубевшим, исцарапанным — этот «обычный кот» еще недавно пытался справиться с замком самостоятельно.

И снова этот взгляд. Снисходительный. Почти брезгливый. Заставляющий Иву чувствовать себя невероятно глупой, безумной, будто она очутилась в бредовом сне. И самое пугающее — он казался убедительным, и сопротивляться ему становилось все труднее.

Ива резко тряхнула головой, сбрасывая наваждение.

— Но ты не кот! — запротестовала она.

— Кот! — упрямо повторил зверь.

—У нас нет на это времени. — вмешался Безликий. — Если это существо может нам помочь, пусть оно будет тем, кем себя считает. Открой уже.

Ива еще несколько секунд упрямо сверлила невозмутимого зверя взглядом, но все же сдалась.

Выудив из горсти железок кусок проволоки, она согнула его пополам и осторожно вставила в замок. В этот раз Ива не стала прибегать к силе Безликого, как сделала со своей клеткой — не хотелось доверять коту этот секрет. Но все же Безликий оставался начеку: под рукавом рубашки едва ощутимо извивалась его тень, готовая в любой миг нырнуть в ладонь Ивы и вновь обратиться клинком.

Уроки Сороки не прошли даром — замок щелкнул. Дверца клетки со скрипом приоткрылась, выпуская белого кота на свободу. Спрыгнув за устланный прелой соломой пол, зверь лениво потянулся, глубоко впиваясь когтями в землю.

— И что теперь? — спросила Ива, скрестив руки на груди.

Но кот не ответил. Он вдруг навострил уши и замер, уставившись на приоткрытую дверь конюшни.

— Кто-то идет, — предостерегающе прошептал он.

Ива проследила за его взглядом. Тьма за приоткрытой дверью оставалась неподвижной. Прислушалась — ни шагов, ни голосов.

— Там ник…

Она осеклась. Кот исчез.

— Полевая мышь? — раздраженно бросила Ива Безликому, чья тень теперь лежала на том месте, где еще секунду назад сидел кот.

— Ты сама виновата, что купилась на детскую уловку, — невозмутимо отозвался он.

Ива сердито стиснула челюсти.

— И что нам теперь делать?

Она огляделась, внимательно изучая помещение, будто в замерших тенях конюшни мог скрываться ответ, способный вытащить ее из этой ловушки. Но взгляд то и дело невольно возвращался к двери. Может, и в этом кот ее обманул?

Но не успела Ива сделать и пары шагов, как с улицы донёсся шум.

— Мадам Сольер, мы не ждали вас так... поздно… — сдавленным голоском, будто придушенный гусь, лепетал мужчина. — Ваш товар еще в пути…

— Я слышала, что вы нашли двоедушницу. Она нужна мне, — подобно удару топора, резко оборвал его властный женский голос.

Шаги приближались. Мужчина жалобно бормотал: его голос то срывался, взлетая над крышей отчаянным визгом, то проваливался куда-то в подпол, едва слышимой хрипотой.

— Мадам Сольер, помилуйте… она уже продана… я не могу… лорд... он меня...

— Где она? — холодно и бесстрастно перебила женщина. — Я хочу ее увидеть.

Ива затаила дыхание. Попыталась отступить к стене, спрятаться в густой тени, прижаться спиной к шершавому дереву, но ноги не слушались. Знакомый голос словно обвил ее тело тяжелыми цепями, пригвоздив к месту. Внезапно с потолочной балки сорвались кликуши и с режущим слух скрипом вылетели за порог. В этот же миг дверь распахнулась настежь, с грохотом ударившись о стену.

Сначала в проеме показался коренастый мужчина — настолько широкий в плечах, что едва протиснулся внутрь. Тяжело ступая, он вошел в помещение и молча замер с боку от входа, будто сторожевой пес. Следом на пороге возникла женщина в алой дубленке. На фоне чернеющего проема ее силуэт мелькнул кровавым пятном — точно свежая язва на звериной шкуре. А позади нерешительно топтался тщедушный старичок.

— Выбралась… как? — едва шевеля губами, выдохнул он.

Женщина брезгливо поморщилась и медленно вошла внутрь. Свет масляной лампы растекся по ее русым волосам цвета пшеничного меда, выбившимся из-под узких полей черной шляпки. Половину лица — от лба до острой скулы — скрывала кружевная маска, пряча в тени правый глаз. Зато левый, пронзительно-голубой, обжигал холодом. Взгляд вонзался в Иву ледяными иглами, резал кожу, неспешно поднимаясь от крепко сжатых кулаков до напряженного лица.

— Я ее забираю.

Женщина коротко кивнула громадине у входа. Он шагнул вперед и тяжело опустил ладонь на плечо старика — тот едва не рухнул на подкосившихся ногах, — а затем сунул в его руки звенящий кошель.

— Но лорд… — снова попытался возразить старик.

— Этому дряхлому пню не поможет ни кровь двоедушниц, ни девственниц, — оборвала женщина. — В этом кошеле втрое больше, чем мог дать тебе Найтшор.

Она взглянула на него так, будто с трудом сдерживалась, чтобы не наступить на омерзительного паука:

— А теперь замолчи и открывай.

Старик послушно засеменил к Иве. Дрожащими пальцами он выудил из кармана — того самого, где уже исчез кошель, — серебряный медальон и приложил его к кольцу на ее лодыжке. Где-то внутри щёлкнуло, и кольцо раскрылось, грузно упав на пол.

Ива могла бы ударить старика коленом под дых, оттолкнуть его и броситься к выходу. Она живо представляла себе, как пронесется мимо женщины, увернется от ее цепного пса и вылетит за дверь, в холодную спасительную темноту. Но эту картину, похоже, представил и широкоплечий охранник, уже предупредительно замерший в дверном проеме. Такую тушу Иве не обогнуть — он не оставил ей ни единого просвета, ни малейшего шанса проскользнуть мимо.

— Иди за мной. И не вздумай творить глупости, — приказала женщина и первой вышла во двор.

В голове Ивы зазвенел истерический, совершенно не веселый хохот:

— Лучше бы нас принесли в жертву. Одно болезненное мгновение — и вечная свобода. А теперь нас будут пытать мучительно и долго.

Пальцы заледенели. Безликий не шутил. Впереди ее действительно ждала пытка, но не раскаленными спицами и не острыми клинками, а ядовитыми словами. Ива слишком хорошо знала эту женщину. И не надеялась когда-нибудь встретить ее снова.

Выбора не оставалось. Кольцо больше не сжимало ее ногу, но Иве казалось, будто теперь сами стены сомкнулись вокруг нее: стиснули плечи и давили на грудь, не позволяя сделать вдох.

На ватных ногах Ива вышла следом, краем глаза оценивая охранника, шагавшего рядом. Дубленная куртка на нем не застегивалась, а рукава так туго обтягивали узловатые мышцы, что, казалось, вот-вот лопнут, разметав клочья ткани по округе. Ива невольно подумала, что даже клинок скорее погнется, чем пробьет его брюхо. И тьма Безликого, щекочущая кончики пальцев, будто предлагала ей это проверить.

Ива поспешно отвела взгляд и посмотрела вперед — на женщину в алой дубленке.

— Ари…

— Молчи, — хлестко оборвала та.

Ива прикусила губу.

Дощатая дорожка, по которой они шли, освещалась редкими масляными фонарями на столбах, и за бледными пятнами света не было видного ничего — лишь густая, вязкая тьма. Ива могла бы воспользоваться силой Безликого: наполнить свои глаза еще более глубокой тьмой, и рвануть во мрак. Громила ни за что бы ее не догнал — слишком тяжелый и неповоротливый. Но она послушно продолжала идти вперед, вслед за драконовой невестой.

Сердце тревожно сжималось, однако среди страха то и дело вспыхивало странное облегчение. Ива была спасена. И свою спасительницу она знала: та умела ранить словом, сломать одним взглядом, но настоящего вреда причинить не могла — по крайней мере физического. А от отравленных слов Ива сумеет защититься. Иногда у нее это получалось.

Под ногами будто снова появилась твердая земля: в чужом, хищном мире Ива наконец встретила чудовище, которое понимала и могла предугадать, когда оно сомкнет клыки.

Пока же пасть Аридеи оставалась широко раскрытой.

Впереди наконец показались широкие ворота, прорезанные в высоком каменном заборе, а за ними — освещенная улица.

У обочины ожидал черный экипаж, на крыше которого жались друг к другу уже знакомые кликуши, а у распахнутой дверцы, изнутри обитой синим бархатом, нервно переминался с ноги на ногу мальчишка. Едва заметив Аридею, он возбужденно подпрыгнул на месте и уже собрался броситься на встречу, но женщина предостерегающе подняла руку. Мальчишка тут же замер, захлопнув рот и проглотив слова, готовые сорваться с губ.

Ива узнала его. Темные широко распахнутые глаза газетчика, кудри, прилипшие к грязному лбу, пальцы, испачканные чернилами и крепко прижимающие к груди мокрые газеты, — все это слишком глубоко отпечаталось в ее памяти, будто стало единственным ярким событием этого сумбурного, тревожного дня. Или она знала его еще раньше? Что-то мучительно родное плескалось в его темных глазах. И теперь, когда не нужно было бежать от дышащего в спину Василиска, Ива наконец сумела это разглядеть.

Осознание пронзило сердце раскаленной спицей.

Эта светлая кожа, это низкорослое тело и это чужое лицо в обрамлении каштановых кудрей достались ему от умирающего незнакомца. Но глаза и горящий в них живой огонь остались его собственными.

Бесы никогда не крали глаза — глаза мертвецов доставались кликушам.

Ива открыла рот в немом радостном возгласе. Сорока широко улыбнулся — на его щеках проступили глубокие ямочки — но послушно остался ждать на месте.

Аридея, приняв руку охранника, поднялась в карету и уже из ее темнеющего чрева бросила:

— Залезайте.

Сорока пропустил Иву вперед и забрался следом, захлопнув дверцу прямо перед носом амбала. Тот даже бровью не повел. На мгновение Ива увидела его лицо в узком окошке: наполовину скрытое густой тенью, неподвижное, с жесткими чертами и пустым взглядом, устремленным куда-то сквозь экипаж — на дома, тонущие в вязком тумане.

Громила грузно развернулся и занял место на запятках.

Экипаж дернулся, тронувшись, и Сорока в ту же секунду жадно впился горячими пальцами в руку Ивы.

— Я так рад, что мы успели тебя выкупить! — выпалил он и затараторил, так быстро, будто боялся, не успеть рассказать все прежде, чем Аридея вновь не заткнет ему рот. Он даже не выдыхал. — Когда я увидел тебя на площади, понял, что ты не узнала мое новое лицо, и хотел побежать следом, но потом заметил Василиска. Я понял, что он преследовал тебя, и поэтому ты и убежала. Я отвлек его и сам чудом удрал. Но как только добрался до «Терновника», сразу отправил кликуш на поиски. Они почему-то долго не могли взять твой след, хотя некоторые еще помнят твой запах. Весь город облетели, а потом нашли тебя на Рынке. И мы сразу поехали за тобой! Я так рад, что ты здесь…

Наконец он выдохнул. И будто вместе с этим выдохом растратил последние силы: рухнул на грудь Ивы, крепко обняв ее. Ива улыбнулась. Уткнувшись носом в его кудрявую макушку, пахнущую чужим человеком и горьким дымом, она осторожно запустила пальцы в его спутанные волосы.

— Спасибо, что спас меня, — тихо сказала она.

Сорока что-то довольно промурлыкал в ответ и прижался еще крепче. Вскоре он обмяк в ее руках, будто разнежившийся кот, и тихо засопел.

Карета мерно катилась куда-то вперед по мощеной дороге. Но Иве было все равно куда именно. Сорока был рядом, а значит, она снова оказалась дома — пусть даже дом этот был тесной, заполненной темнотой, кабиной экипажа из угла которой сверлила взглядом драконова невеста.

— А ты ничего не скажешь? — тихо спросила Ива в темноту кареты.

— Я вытащила тебя лишь потому, что была в долгу перед Старухой, — холодно отозвалась Аридея.

Вот и всё. Но хотя бы в этот раз ее слова не вонзались под ребра острыми стрелами, и не раздирали грудь привычной болью, которая не проходила еще очень долго — даже когда затягивались раны, нанесенные высокомерием невесты. Аридея вдруг показалась Иве незнакомой: прежде она никогда не видела ее такой обессилевшей — будто рыцарь, наконец сложивший мечи после кровопролитного сражения. К тому же Иву всё еще терзало осознание того, что драконова невеста была жива. Ее ведь отдали замуж почти три года назад? Невесты не живут так долго в домах чародеев.

Вопросы жгли язык, но Ива не решилась их задать — тогда она точно напоролась бы на острое копье гнева, которое Аридея с изощренным удовольствием прокрутит в ее кишках.

Остаток пути они провели в молчании. Согретая теплом Сороки, убаюканная мерным цокотом копыт и покачиванием экипажа, Ива то и дело проваливалась в тревожную дрему. Выныривая из нее, она замечала, как меняется город за окном: хлипкие бревенчатые домишки, освещенные редкими масляными лампами, постепенно уступали место кирпичными зданиям. Застекленные окна подмигивали в свете уличных фонарей, напоминавших тусклосветы. Но эти широкие металлические столбы, хоть и украшенные витиеватой ковкой, были лишены всякого изящества. Внутри стеклянных колб, запертых в железные клетки, горело пламя с голубоватым основанием: оно не трепетало на ветру и не чадило, а пылало ровно и жадно. В его свете даже туман казался гуще.

Газовые фонари.

Ива никогда не видела их до прихода в Фельсгард. Ни газ, ни водопровод, ни дышащие копотью механизмы не добрались до деревень, ютившихся под боком Чернолесья. Обо всем этом Ива знала лишь по рассказам Сороки: он часто бывал в городах, разнося вести и посылки, которые Старуха отправляла знакомым лекарям и чародеям, а возвращаясь взахлеб рассказывал о чудесах, что люди научились творить без магии.

Ива всегда слушала его с мягкой улыбкой, однако человеческие достижения не вызывали в ней подобного трепета.

Как бы люди ни старались, им не достичь величия Эльдрама — мира, где дома наполнялись светом не шипящего газа, а трескучим блеском прирученных молний; где в недрах башен гудели живые механизмы, а по небу, будто огромные рыбины, плыли утонченные машины.

Старый мир — вот, что завораживало Иву. Поэтому лишь рассказы Эзры она всегда слушала с искренним восторгом.

Вскоре экипаж замедлил ход. Лошадь отрывисто застучала копытами по мостовой и замерла. В узком оконце вновь показалось каменное лицо охранника. Он распахнул дверцу и помог Аридее спуститься. Ива с Сорокой, выбрались следом, крепко держась за руки — будто стоило им разжать пальцы, и внезапно поднявшийся ветер разметал бы их по разным уголкам Тенебрума, точно сухие листья.

Дорога, по которой они приехали, плавно закруглялась кольцом перед высокой кованной оградой: прутья, переплетаясь с высохшими ветвями гортензии, складывались в кружевной узор. Над массивной аркой в свете газовых фонарей тускло золотилась надпись: «Шёлк и терновник». В этом названии странным образом сплелись нежная мягкость и колючая боль — так же, как ухоженные аллеи перед особняком из серого камня соседствовали с диким, разросшимся парком, начинавшимся сразу за оградой.

Других домов вокруг не было видно — их грузные силуэты скрыли темнота и высокие деревья.

Шелест голых ветвей казался беззаботным — слишком тихим, почти мелодичным. Эти деревья не знали страха: их корней никогда не касались мертвые, а листву не обжигало дыхание Края Теней. Тихий парк посреди шумного города выглядел мирным, безопасным островком — и потому вызывал у Ивы тревогу. Тишина рождает самых опасных хищников. Самые тихие люди наносят самые болезненные и неожиданные удары. В самых тихих деревнях, проливают самую густую кровь. И в самых безмолвных пролесках выжидают добычу самые терпеливые и смертоносные твари.

Оставив громилу у ворот, Аридея шагнула под арку и по идеально ровной дорожке, усыпанной мелким белым камнем, направилась к дому. Но у главного входа она неожиданно свернула и повела своих спутников вдоль высоких окон, плотно задернутых светлыми шторами. Из-за тяжелой ткани пробивался желтый свет, расчерчивая дорожку полосами, а и из приоткрытых створок просачивалась приглушенная музыка.

Они подошли к неприметной белой двери в левом крыле особняка. В узком коридорчике их встретила служанка в кипенно-белом переднике. Аридея хранила молчание, пока суетливая девушка помогала ей раздеться: она сняла дубленку, расстегнула бесконечный ряд мелких пуговиц, но не тронула ни шляпку, ни кружевную маску. Ива от помощи отказалась и, неловко стянув ботинки, поставила их у стены. Однако служанка ее самостоятельности не оценила: сморщившись, словно пожухлое яблоко, она молча подхватила вещи Ивы вместе с курткой Сороки и скрылась в боковой комнате.

Следующая дверь вывела их в гостиную. Большая прямоугольная комната была до отказа заставлена мебелью и оттого казалась тесной: у дальнего окна, скрытого тяжелыми шторами с пышной драпировкой, стояли два глубоких кресла — так близко к растопленному камину, что, вытянув ноги, можно было угодить пятками прямо в огонь. Обшитые деревянными панелями стены были завешаны картинами и полками, на которых теснились книги, посуда и всевозможный хлам, с которым хозяева, по всей видимости, не решались расстаться. Возле входа, друг напротив друга, разместились два зеленых дивана, выцветших, будто прелый мох. А к массивной деревянной лестнице прижимался обеденный столик — стоит лишь протянуть руку между резными балясинами, и можно стянуть из фарфоровой чаши хрустящее печенье.

— Аридея, это ты? — звонкий голос слетел со второго этажа, стеклянными бусинами рассыпаясь по ступенькам и опережая быстрые шаги. — Куда, тень вас подери, вы сорвались так поздно?

Ива замерла посреди комнаты, вскинув голову к повороту лестницы. Сердце пойманной в клетку птицей затрепетало в груди, когда на площадке показался человек. Он тоже остановился, поймав ее взгляд.

— Ивушка… — выдохнул он, то ли потрясенно, то ли с облегчением.

Только Лисандр произносил ее имя так: мягко, почти распевая. В других же устах оно зачастую звучало хрипло или обрастало колючками. Старуха тянула «Иву-у-ушка» со скрежетом, будто сухие ветви терлись друг о друга корой, — и только перед тем, как разразиться поучительной тирадой. Эзра звал ее так лишь тогда, когда собирался задеть побольнее, и тогда имя пропитывалось ядовитой насмешкой. Сорока, напротив, почти шептал его — заговорщически и восторженно, — когда замышлял нечто безумное, опасное и невероятно интересное. Как правило, после этого по дому раскатывалось раздраженное старухино «Иву-у-ушка». Русалки же сопровождали ее имя тихими смешками, от которых Ива всякий раз чувствовала себя ужасно глупой. А Дракон и вовсе не назвал ее так никогда…

И лишь голос Лисандра наполнял ее имя нежностью, которой Ива не могла насладиться.

— Лис… — сдержанно выдохнула она, невольно расплываясь в улыбке.

Он сбежал по лестнице и, остановившись всего в полушаге, поймал ее за плечи. Ива зачарованно уставилась на него: за эти годы вампир почти не изменился — всё тот же юноша с сияющими светло-серыми глазами и длинными белоснежными волосами, сейчас собранными в небрежный пучок на затылке. Похоже, он уже готовился ко сну: шнурки смятой ночной рубашки были распущены, открывая грудь, а полы неряшливо заправлены в хлопковые брюки.

— Что с тобой случилось? — тихо спросил он и бережно отвел с ее лба черную прядь, там, где кожу стягивала подсохшая кровавая корка.

— Попала на Рынок. Её почти что продали Найтшору, — сообщил Сорока с набитым печеньем ртом. — Кстати, а ты как вообще туда угодила?

— Заговорила с баньши, —виновато пожала плечами Ива, все так же, не отрывая взгляда от лица Лисандра. За спиной послышался смешок Аридеи, но веселья в нем не было. Звук больше напоминал сокрушенный вздох человека, у которого уже не осталось сил объяснять ребенку, почему нельзя снова и снова подкармливать анчуток вместо дворовых котов.

Но Иве не было дела до недовольства Аридеи. Она была счастлива. Ее дом, что еще недавно лежал в руинах, сложился заново из осколков: возвращение Сороки укрепило стены, залатало щели, сквозь которые тянуло холодом, а появление Лисандра зажгло внутри огонь и наполнило теплом.

Он все еще держал ее за плечи — не спешил обнимать или притягивать ближе, иначе пришлось бы вдохнуть запах крови на ее коже, но и отпускать не торопился.

— Почему ты в Фельсгарде? — спросил Лисандр с едва уловимым осуждением.

Ива оторопело приоткрыла рот, но внимание вампира уже переключилось на Аридею, и голос его загрубел от сдерживаемого раздражения:

— Почему ты мне ничего не сказала?

— Вот именно поэтому, — отозвалась та, появляясь рядом с бокалом янтарной жидкости в руке. — Ее нужно было вытащить тихо. А ты бы разнес весь Рынок.

Аридея сделала короткий глоток и устало прикрыла глаза.

— И где бы я потом брала товар? Мне и без того теперь разгребать конфликт с Найтшором. Этот старый хрыч так просто мне этого не забудет.

Она лениво махнула рукой в сторону Лисандра и Ивы:

— И вообще, сгиньте уже все. Не хочу никого видеть до утра.

Сорока тут же сгреб со стола остатки печенья, запихнул их в карман и, схватив Иву за руку пальцами с налипшими крошками, потянул за собой:

— Идем! Я покажу тебе свою комнату!

Ладони Лисандра медленно соскользнули с ее плеч, оставив после себя пылающий жаром след. Сорока потянул Иву вверх по ступеням, а вампир остался стоять внизу, провожая их внимательным взглядом.

Последний пролет лестницы вывел их в узкий коридор, устланный ворсистым ковром. На стенах шипели газовые лампы, разгоняя вязкий полумрак дрожащим желтоватым светом, а с портретов взирали старческие лица со впалыми глазами. Добравшись до дальней двери, Сорока распахнул ее с таким видом, будто проводил Иву в роскошную дворцовую залу. Однако комнатка по ту сторону оказалась крошечной: узкая кованная кровать, маленький комод, да протертый стул у окна — мебель теснилась, зажатая между выбеленными стенами. И все же Сорока светился от гордости, демонстрируя Иве свое жилище. Свое. Маленькое, темное, с узким окном, но принадлежащее только ему одному — комнату, которую не нужно было делить ни со Старухой, ни с Ивой, ни с Волком.

Ива не сдержала улыбки и игриво растрепала бесу волосы, отчего тот просиял еще сильнее.

— А где буду спать я? — спросила она.

Сорока тут же метнулся к противоположной двери и распахнул ее — коридорчик был таким тесным, что это отняло у него не больше полутора шагов. За дверью скрывалась почти такая же маленькая спальня: с точно такой же узкой кроватью и вытянутым окном. В желтом свете, проникшем в комнату из-за плеча беса, лениво кружилась пыль. Сорока принялся активно махать руками, разгоняя ее.

— Я сейчас всё уберу, пока ты принимаешь ванну!

Ванную он продемонстрировал Иве с не меньшим восторгом: глубокая, белоснежная, без изящных латунных ножек, как в замке Дракона, но увенчанная двумя изогнутыми кранами, склонившими носики к белому фаянсу — настоящее чудо инженерии по версии беса. Здесь не нужно было ждать, пока слуги натаскают с кухни нагретую воду, достаточно было повернуть вентиль, и она лилась сама собой: из одного крана горячая, из другого — ледяная.

Сорока оставил Иву одну, позволив ей наконец отогреться и разнежиться в тепле. Только погрузившись в воду, она поняла, насколько измотанно ее тело и как много незаметных ссадин усеивало кожу — они разом вспыхнули огнем, стоило горячей воде коснуться ран: колени оказались содраны, а руки покрывали мелкие царапины и синяки. Баньши явно не заботилась о сохранности своего товара.

Дверь ванной находилась ровно в тупике коридора, между комнатами Ивы и Сороки, и поэтому она отчетливо слышала его возню за стеной: торопливые шаги, шорох мягкой метлы и хлопки взбиваемой подушки.

— Мы дома… — тихо прошептала Ива, откидываясь затылком на бортик ванны. И хоть разум вопил, что это место не может стать ее домом, сердце упорно цеплялось за знакомые лица.

Безликий не ответил, но Ива ощущала его спокойствие. Он свернулся в ее груди, будто ленивый зверь, не знающий ни бед, ни опасностей, — зверь, который наконец-то может выспаться и не вздрагивать при каждом шорохе.

Рядом с ванной находилось небольшое окно, прикрытое кружевной занавеской, и краем глаза Ива заметила за стеклом какую-то возню. Она протянула руку и приподняла щеколду. Створка едва успела приоткрыться, как внутрь тут же задуло с дюжину кликуш, рассыпавшихся по подоконнику, подобно хлопковыми шариками. Следом за ними в комнату проник ветер и впился холодными когтями в мокрые плечи Ивы. Она поспешила захлопнуть окно.

Кликуши столпились на узком подоконнике. Те, кому не хватило места, перепрыгнули на бортик ванны и теперь с любопытством заглядывали в пенную воду. Другие оценивающе смотрели на Иву, словно прикидывая, какой кусочек отщипнут от нее первым, когда ее тело сделается мертвенно-холодным. Ива же, положив подбородок на руку, перекинутую через бортик, разглядывала их в ответ и пыталась запомнить: у одной кликуши не хватало зуба в крошечной черепушке, у другой серую кость покрывали мелкие трещины и вмятины, будто ее побило градом, а у третьей под пустой глазницей темнел похожий на слезу скол. Эту птицу Ива узнала сразу — она была в сарае, где ее держали торговцы. Еще двух кликуш Ива помнила с Порубежья.

Почему-то эта нечисть всегда тянулась к бесам — и к дикими, и к очеловеченными, таким как Сорока или Барсук. Но последний сам не желал водиться с нечистью.

— А ты чего тут стоишь? — раздался за дверью голос Сороки.

— Принес Иве чистые вещи, — ответил Лисандр.

— Это я вижу. А ждешь-то чего? Занес бы уже давно, — в голосе беса послышалось искреннее недоумение. Лисандр что-то невнятно пробормотал в ответ, и Сорока сокрушенно вздохнул. — Эти ваши человеческие манеры... Никогда не пойму. Дай сюда.

С этими словами он бесцеремонно ввалился в комнату, даже не потрудившись закрыть за собой дверь, — Лисандр подтолкнул ее с обратной стороны, оставив узкую щель.

Как и костомахи, бес не вызывал у Ивы ни тени смущения. Пусть он и носил мужские обличья, в его взгляде никогда не проскальзывало интереса к женскому телу. Может, он был для этого слишком юн?

Никто не знал, сколько Сороке на самом деле лет. Даже он сам. Считать бес научился всего пять лет назад — цифры совершенно не занимали его, пока Эзра не открыл ему мир карт и того особого азарта, с которым мужики просиживают в душных тавернах. Старуха считала, что Сорока еще сущий ребенок по меркам бестий, и именно поэтому он так легко вживается в любую человеческую кожу: он попросту не успел вкусить дикой жизни, прежде чем попал к чародею, который и посеял в нем первые ростки человечности. По мнению ведьмы, он так же неосознанно выбирал себе лица, что соответствовали его внутреннему возрасту.

Когда-то Ива была уверена, что бес намеренно выбирает детские обличья ради нее — так им было проще играть, делиться секретами и оставаться на равных. Но когда Иве исполнилось двенадцать, Сорока неожиданно перестал взрослеть. Ива заметила это не сразу, лишь когда сама переросла его. Казалось, бес в одночасье отказался вырастать, а затем и вовсе на несколько лет сбросил человеческую кожу. И вот теперь он снова стоял перед ней — подростком, лет четырнадцати или пятнадцати, с озорной улыбкой и по-детски сияющими глазами.

— Ты уже закончила? Я принес мазь. Нужно обработать твои раны, а то один вампир за дверью скоро изойдет слюной от их запаха.

Из-за той самой двери донесся возмущенный возглас. Ива невольно усмехнулась. Выбравшись из воды, она обмоталась мягким полотенцем, второе повязала на голову и послушно села на низкий табурет возле раковины, на который указал Сорока. Пока он осторожно втирал в ее ссадины сладко пахнущую мазь, из-за двери снова раздался голос Лисандра:

— Ива, и всё же, почему ты в городе? Ты ведь жила у Ирты.

Она нахмурилась.

— Откуда ты знаешь, что я была там?

Вместо Лисандра ответил Сорока. Уголки его губ дрогнули в хитрой улыбке, и он зловеще прошептал:

— Птички нашептали.

В подтверждение его слов те самые болтливые птички дружно заскрипели с подоконника.

— А почему же эти птички не нашептали, что именно привело меня сюда? — Ива попыталась усмехнуться, но улыбка вышла кривой и болезненной.

Сорока замялся. Его пальцы на мгновение замерли.

— Я не спрашивал. Хотел верить, что ты счастлива.

Счастлива? После того, как он бросил ее одну?

Неожиданно вспыхнувшая злость подкатила к горлу, сдавив его ледяными пальцами. Обвинения рвались наружу, но Ива вовремя прикусила щеку изнутри. Вдруг показалось, что дом, который она только что обрела, сделался крайне хрупким, будто сложенным из сухой соломы и мог рассыпаться не только от резких слов, но даже от неровного вздоха.

Сорока ничего не заметил, вновь сосредоточившись на ссадинах. И глядя на его румяное лицо, Ива загнала всю свою обиду обратно.

— Я здесь, потому что Ташка стала драконовой невестой… — сдержанно ответила она.

А затем Ива рассказала им все: как провела последние месяцы у Ирты, как пропала Ташка, о том, каким чужим и пугающим стало Порубежье, о встрече с столкнулась с жердяем, и, особенно подробно — о том, как впечатала кулак в лицо Эмрису.

К тому времени, как рассказ подошел к концу, они втроем уже перебрались в ее комнату. Теперь Ива, облаченная в чистую сорочку, сидела на кровати, поджав ноги под пуховым одеялом; Сорока устроился на комоде и болтал ногами, а Лисандр стоял у двери, прислонившись спиной к косяку, и молча слушал.

— Кстати, Сорока, — вдруг вспомнила Ива, — ты можешь отправить одну из кликуш к Ирте? Напиши записку, что…

Она ненавидела врать. Особенно Ирте. Лжецы слишком часто встречались на пути знахарки, отравляя словами ее и без того нелегкую жизнь, и Ива не хотела становиться одной из них. Поэтому, выбирая между горькой правдой и ядовитой ложью, она выбрала горечь недосказанности.

— Напиши, что я нашла Ташку. У нее всё хорошо, мы вместе в Фельсгарде, о нас здесь заботятся, и скоро мы вернемся домой.

Сорока кивал, старательно запоминая каждое слово.

— И пусть твои птички присмотрят за домом Блэквудов и найдут Ташку. Сама я ничего не смогла разглядеть за забором.

— Это они сделают с радостью, — бес расплылся в улыбке.

И еще немного они поболтали о пустяках и городской жизни, старательно обходя разговоры о смерти Старухи. Слова приходилось подбирать осторожно, будто они балансировали на острие лезвия — поглаживали пальцами холодную сталь и старались не порезать кожу. В тот вечер воспоминания о самом страшном дне они оставили за порогом комнаты.

Лисандр лишь вскользь упомянул о случайной встрече с Сорокой в «Терновнике». Оказалось, бес давно знал это место, когда-то он доставлял посылки от старой ведьмы для Аридеи, а оказавшись без крыши над головой, пришел сюда, и Аридея, — к удивлению Ивы, — дала ему приют. Впрочем, сидеть на своей шее драконова невеста не позволила (это Иву как раз уже не удивило), и бесу пришлось устроиться продавцом газет — идеальная работа для того, чьей пищей были сплетни. Сам же Лисандр оказался здесь по простой причине: он всегда следовал за своей родной сестрой.

Когда разговор иссяк, Лисандр пожелал Иве спокойных снов, и они с бесом оставили ее одну.

***

Но увидеть хоть какие-нибудь сны Иве было не суждено.

В Порубежье ей приходилось делить одну кровать с Сорокой, и каждая ночь была подобна маленькому сражению. Не имело значения, в каком облике находился бес — человеческом или истинном, — он всегда занимал слишком много места: крутился, толкал локтями в спину, перетягивал одеяло на себя. А в истинном обличии с ним было и того хуже: маленький, размером с кошку, он кололся рогами и щетинистыми крыльями, а копытца на его ногах к утру покрывали руки Ивы лиловыми синяками. И все это сопровождалось невыносимым жаром — будто под бок подложили раскаленные угли.

В конце концов любая ночная борьба заканчивалась одинаково: либо бес сталкивал Иву с кровати, и остаток ночи она досыпала на полу, либо, с трудом отвоевав одеяло, она уходила на улицу, где ложилась прямо на землю рядом с Волком и засыпала на его теплом боку.

Но теперь рядом не было Волка, к которому можно было бы сбежать.

Как Сорока очутился в ее кровати, Ива не поняла. Она проснулась лишь в тот момент, когда его голова внезапно упала ей на живот, вышибив воздух. Осторожно, стараясь не разбудить, Ива выбралась из-под беса и так и оставила его — лежащего поперек узкой кровати, с раскинутыми в стороны руками и задранными на стену ногами.

Сначала она думала занять его комнату и в этот раз подпереть дверь стулом, чтобы бес снова не пробрался в кровать и уж точно не столкнул ее на пол. Однако ноги сами собой понесли вниз по лестнице — в животе болезненно урчало, напоминая, что с самого Шипа во рту не было ни крошки.

Дверь, зажатая между тяжелыми шкафами в гостиной, открылась в узкий, разветвляющийся коридор. Газовые лампы под потолком заливали его тусклым янтарным светом, отбрасывая на стены колеблющиеся тени. По обе стороны тянулись одинаковые двери из темного дерева. Ива заглядывала за каждую из них, но находила лишь пустые комнаты с аккуратно застеленными кроватями, да захламленные кладовки — ничего, хотя бы отдаленно напоминающего кухню.

Коридоры переплетались в настоящий лабиринт, из глубины которого доносилась музыка — тихая, тягучая, — та самая, что Ива уже слышала под окнами дома, и с каждым робким шагом она звучала все отчетливее.

Провернув латунную ручку, Ива распахнула очередную дверь и тут же зажмурилась от ослепительной белизны, залепившей глаза. На миг Иве показалось, что она лишилась зрения, но секунду спустя разглядела перед собой воздушные полотнища тюля, тянувшиеся от пола до потолка и скрывавшие дверь от зала по ту сторону завесы. Сквозь белоснежную дымку тканей угадывались силуэты людей, и доносилось мерное гудение голосов, переплетавшееся со звонким девичьим смехом и негромкой музыкой.

Ива приблизилась к занавесям. Тяжелая тень Безликого оторвалась от ее ног, скользнула вперед и расправила крылья на белом полотне, будто пытаясь удержать ее, но Ива проигнорировала его предостережение. Раздвинув несколько слоев ткани, она заглянула в зал через узкую прореху.

Просторное помещение, заставленное столами и глубокими мягкими креслами, полнилась людьми: окутанные сизым дымом сигар, мужчины в дорогих костюмах играли в кости или вальяжно разваливаясь в креслах, наблюдая за девушками в зале — ослепительно красивыми, белокурыми, синеглазыми. Бриллианты, которым следовало украшать сокровищницу Дракона, а не этот дом, наполненный ленивым гулом голосов, звоном бокалов и приторным ароматом духов, не способным заглушить въевшийся в стены запах табака, алкоголя и давно не проветриваемых помещений. Все здесь казалось неправильным: улыбки выглядели натянутыми, смех — фальшивым, роскошь — показной. Даже драгоценности на шеях девушек не добавляли блеска их глазам, а напоминали ошейники из золота и бриллиантов.

Под тягучую музыку девушки, облаченные в тонкие полупрозрачные наряды, кружились в танце, и мужчины, будто одурманенные, с жадностью следили за плавными движениями их рук и изгибами талии. Те, кто не был занят танцем, разносили напитки или, сидели на коленях гостей, склоняясь о чем-то шептали на ухо, и в ответ им доставались грубый похотливый смех и тяжелые, бесцеремонные прикосновения.

Горло Ивы сдавило невидимой рукой. Она будто очутилась в искаженном отражении Шипа — по его извращенную зеркальную сторону, где драконовы невесты больше не были диковинными розами, укрытыми тенью могущественного чародея, а превратились в полевые цветы, лепестки которых мог оборвать любой желающий.

Занавески белыми змеями овились вокруг тела Ивы, когда она, жадно хватая ртом воздух, заторопилась назад: воздушная ткань путалась в ногах, раздувалась, когда Ива пыталась отбиться, и вновь липла к рукам. Спокойный разговор за ближайшим столиком внезапно наполнился волнением. Ива рванулась еще отчаяннее и под треск обрываемой ткани скрылась за уже знакомой дверью.

Однако уже в гостиной, она внезапно угодила в чьи-то руки, перехватившие ее за поясницу. Она забрыкалась, саданула локтем по ребрам и уже собиралась выхватить кинжал из тени, щекочущей ладонь, когда услышала над ухом голос Лисандра:

— Успокойся, Ива.

Она замерла, медленно обернулась и подняла на него широко распахнутые глаза, но во мраке комнаты не смогла разглядеть лица. До боли в костяшках пальцев она стиснула ночную рубашку на его груди, и отчаянно прошептала:

— Что это за место?

— Мужской клуб, — ровным, почти будничным тоном ответил Лисандр.

Он попытался разжать ее руки, но Ива стиснула кулаки еще сильнее.

— Это бордель, Лис! Бордель с фэйскими полукровками! Я думала, это дом Аридеи.

— Это действительно ее дом. И ее клуб. Ива, давай сядем и поговорим спокойно.

Лисандр наконец сумел отцепить ее пальцы от своей рубашки и усадил потрясенную Иву на диван. Однако начинать разговор не спешил. Пока Ива пыталась осмыслить увиденное, вампир склонился над затухающим камином, вороша кочергой тлеющие угли и подначивая пламя перебраться на сухие поленья. Огонь ответил тихим треском: сначала робко лизнул древесину, словно собака, пробующая брошенную кость, а затем охватил ее целиком, наполняя гостиную золотистым светом.

Комната, которая еще несколько часов назад казалась уютной и почти домашней, теперь выглядела нелюдимой и враждебной: угли в камине словно раскалились не от жара, а от затаенной злости; газ в коридорной лампе больше не навевал мысли о тепле и покое — его шипение теперь походило на змеиное, грозящее прыснуть ядом.

Борясь с подступающей к горлу дурнотой и воспоминаниями о зале за занавесями, Ива изучала на профиль Лисандра, освещенный отблесками огня. Только сейчас она заметила то, что ускользнуло от внимания при встрече: вампир стал старше. Видимо, теперь он пил кровь еще реже, чем прежде, и нечему было сдерживать бег времени и стирать с кожи следы прожитых лет. Его черты стали строже, а в уголках глаз пролегли едва заметные морщинки.

Эмрис пришел бы в ужас от такого решения своего собрата. Впрочем, Лисандр не впервые бросал вызов своей сущности. Спустя всего несколько месяцев после перерождения в Вечного, он не сумел сдержать жажду и напал на Иву. И хоть она никогда его в этом не винила, он наказал себя, полностью отказавшись от крови. Тогда время двинулось для него так стремительно, что за недели смяло юное лицо старческими морщинами и выбелило глаза и волосы. Он едва не обратился в костомаха, прежде чем Аридея привела его в чувства и заставила вернуться к пище. Вскоре его лицо вновь обрело прежнюю юность, но волосы так и не вернули цвет.

Дракон был в бешенстве — один из лучших его «холстов» оказался безнадежно испорчен.

И вот теперь Лисандр снова позволил своему телу измениться. Неожиданно Ива поймала себя на мысли, что ей нравится повзрослевший Лисанадр. Его желание двигаться вперед, в отличие от Сороки, который отчаянно прятался в детстве, напоминало о том, что жизнь и Тенебрум тоже меняются и не стоят на месте — о чем легко позабыть, когда живешь среди вечно мертвой нечисти.

Словно ощутив на себе взгляд, Лисандр чуть скосил глаза в сторону Ивы. Она тут же отвернулась, испугавшись, что вампир догадается о ее мыслях. И тихий смешок Безликого, прозвучавший где-то на границе ее сознания, не добавил ей уверенности.

Ива бросила взгляд на приоткрытую дверь. Сквозь узкую щель просачивались едва различимая музыка, похожая на тревожный шёпот, и тонкий лучик света, полосой рассекавший заставленную хламом стену и…

Ива вздрогнула, вжавшись спиной в диван. В ладонь тут же ударила сила Безликого — достаточно сжать кулак, и тьма обретет форму.

У стены стоял громила Аридеи. Тот самый, что сопровождал ее на Рынок.

Как долго он находился здесь? Совершенно неподвижный, он сливался с мебелью, растворяясь в густых тенях. Если бы не бледная полоска света, Ива ни за что не заметила бы его. Как и Безликий.

Ошеломленная, Ива уставилась на неподвижную фигуру. Но громила ее не замечал. Он стоял, подобно задвинутой в угол вешалке, не обращая внимания ни на Иву, ни на кликушу, свившую подобие гнезда в его волосах.

«Какого?..»

Едва дыша, Ива поднялась с дивана и на негнущихся ногах подошла ближе. Лицо громилы оставалось совершенно неподвижным: глаза поблескивали в бледном свете, падающем из коридора, но за все это время веки ни разу не дрогнули. Тень Безликого тяжелым сгустком упала на его лицо, то ли изучая, то ли пытаясь задушить, заполнив собой широкие ноздри, плотно сжатый рот и даже уши.

— Это голем, — наконец заключил Безликий.

По спине Ивы прокатилась ледяная волна.

— Надо же, в эту нищую на магию эпоху у кого-то получилось… — в голосе Безликого прозвучало удивление, смешанное с восхищением.

Ива порылась в памяти, выуживая из нее рассказы Эзры.

Големы не были ни бестиями, ни нежитью — они были истинными творениями фейцев, хоть созданными из мертвецов.

«Отдать свое тело после смерти в вечное услужение господину считалось высшей наградой для верного слуги, — зазвенел в памяти голос черепа зазвучал, будто отголосок давнего сна. — Наверное, так сейчас пишут в сказках. Только все это чушь собачья: никто их не спрашивал, хотят ли они такой награды, а некоторых вообще потрошили живьем».

Големы напоминали чучела, но вместо соломы, набитые чистой магией. Поэтому они выглядели такими живыми, не выделялись среди людей ни внешностью, ни движениями. Однако за правдоподобной оболочкой скрывалась пустота: они не умели ни говорить, ни мыслить, лишь беспрекословно исполняли волю своих создателей. Но кто создал этого?

Ответ пришел незамедлительно.

Аридея.

Именно ее мыслям потакало это существо. Именно к ней было привязано невидимыми нитями. И только бы Аридее могло хватить дерзости сотворить нечто подобное. Ни один чародей не стал бы вкладывать столько силы в одного слугу, когда за серебро их можно было купить десятки. К тому же, это слишком расточительно — в голема было вложено не меньше магии, чем лорды выпивали из драконовых невест.

Но кто научил этому саму Аридею?

Кто помог ей совладать с фэйской магией, которую стены Шипа так яростно подавляли в драконовых невестах, не позволяя ей пробудиться до тех пор, пока чародеи не вонзят в них свои клыки?

Не этот ли долг Аридея выплатила Старухе, спасением Ивы?

Она невольно усмехнулась. Какая ирония: когда Аридею отдали в дар лорду, ее саму должны были выпотрошить, высушить всю ее магию, и это она должна была сейчас пылиться в каком-нибудь чулане сломанной куклой, лишенной воли и будущего. Но Аридея по-прежнему ходила по земле. Живая. Свободная. Сохранившая собственную волю. И будто в насмешку над своей судьбой создавала чудовищ, способных свернуть шею любому лорду, рискнувшему приблизиться к ней.

Кстати, о лордах. Ива с удивлением осознала, что за все это время так ничего и не услышала о чародее, которому когда-то отдали Аридею.

Она так глубоко погрузилась в свои мысли, что не заметила, как Лисандр замер за ее спиной.

— Это… — неловко начал он, пытаясь подобрать слова, но Ива опередила его:

— Голем Аридеи. Я поняла.

Она обернулась и едва не налетела на Лисандра. Он оказался так близко, что она могла различить тонкую морщинку между его бровей и серебристый отблеск в глазах. Сердце болезненно дернулось, но Ива не поняла: ее только что предало собственное тело или это Безликий толкнулся в груди, заставляя ее отступить.

Вампир не шелохнулся и не проронил ни слова, но Ива всё равно поспешила обойти его и вернуться на диван. Только тогда она нашла в себе силы сосредоточиться на разговоре, а не на о том, как мало воздуха оставалось между ними мгновение назад.

— А ведь ты никогда не горевал по ней, после того, как ее отдали, — задумчиво произнесла Ива. — Всё время твердил, что она жива…

— А ты мне никогда не верила, — Лисандр едва заметно улыбнулся.

— Я считала твои слова самообманом. Думала, так ты пытаешься заглушить боль от потери. И, если честно, я надеялась, что с ней действительно покончено, поэтому даже радовалась, что ты не льешь слезы. Прости, но твоя сестра ужасный человек.

— Она ужасная драконова невеста, — мягко поправил ее Лисандр. — Но человек она хороший. Просто дай ей время.

— Ну-ну, — с явным сомнением протянула Ива.

Она вновь взглянула на кликушу, дремлющую на голове голема.

— А ведь Сорока бывал здесь. И ничего мне не рассказывал, маленький подлец…

— Не злись на него, — в голосе Лисандра послышалось легкое веселье. — Думаю, он просто не хотел расстраивать тебя новостями о жизни Аридеи.

— Так и почему она все еще жива? — серьезно спросила Ива. — И что это за место? Рассказывай.

Лицо Лисандра переменилось, посуровело: улыбка растаяла, словно крупинка льда на раскаленной коже, а брови сошлись к переносице. Он опустился на диван рядом, сцепил пальцы замком и уперся локтями в колени.

— Аридея пример того, почему драконовым невестам опасно знать правду о своем предназначении. Чародеи боятся нестабильных полукровок: сопротивляясь ритуалу они способны непроизвольно отравить свою собственную магию и убить тек, кто попытается ее испить. Но куда опаснее невесты, подобные моей сестре — спокойные и терпеливые.

Он ненадолго замолчал.

— Она все знала, но молчала. И потому смогла уничтожить Сольеров еще до ритуала. Извела их медленно, расчетливо, так, что никто ничего не заподозрил. Теперь этот дом, родовое имение Сольеров, полноправно принадлежит ей — законной вдове лорда.

— И она превратила его дом в бордель, — презрительно фыркнула Ива. — Для таких же полукровок, как она сама. Зачем?

— Что бы они не достались Дракону, — тихо ответил Лисандр. — Она открыла им правду, сделала их нестабильными для испития. Спасла их.

— Спасла? —Ива резко повернулась к нему. — Ты называешь это спасением?

Перед глазами снова всплыли силуэты девушек за полупрозрачными занавесями, грубые руки на их нежных телах и застывшие улыбки.

— Они ублажают мужчин по ее прихоти…

— Но они живы… — голос Лисандра треснул, обнажив неуверенность.

— Это не жизнь, — отрезала Ива. — Уж лучше прожить несколько счастливых лет в Шипе, в заботе и безопасности, не зная унижения, а потом умереть, ничего не понимая, чем… чем помнить каждую отвратительную ночь здесь до конца своих дней.

Лисандр устало провел ладонью по лицу.

— Эти девушки остаются здесь по своей воле. Кто-то помогает семье, кому-то просто некуда идти…

Ива замотала головой.

— Это всё чушь, Лис! Она просто не оставила им выбора. Неужели ты правда это одобряешь?

Несколько секунд они сидели в глухой тишине.

— Я не знаю, — наконец признался он.

Лисандр откинулся на спинку дивана, и мягкий свет камина скользнул по его шее, очертив острый кадык.

— Правда не знаю. Я просто стараюсь верить Аридее, ведь она снова меня спасла. Как тогда, когда пришел за ней в Шип, глупый мальчишка, который всерьез верил, что сумеет убить Дракона и вернуть сестру домой. Если бы не Аридея, он бы меня тогда уничтожил.

— Тебя спасла не она, — едва слышно возразила Ива, — а фэйское наследие твоих предков.

«Ты просто идеально подошел на роль его вечного слуги», — мысленно добавила она, но вслух произнести не решилась.

Гнев, еще недавно кипевший в груди, вдруг схлынул, будто смытый проливным дождем, что обрушился на голову вместе со словами вампира, что печально лились с тонких губ.

— Дракон знает об этом месте? — осторожно спросила Ива.

— Дракон знает обо всем, что происходит в каждом уголке Тенебрума, — губ Лисандра коснулась болезненная улыбка.

— Тогда почему он позволяет этому существовать?

— Я мог бы сказать, что Аридея защитила себя: она единственная из его невест, которую публика видит не только на балах, под маской, скрывающей пустоту, а ежедневно замечает на улицах — живую и деятельную. Горожане слышат ее голос, могут коснуться ее рук. Она живое воплощение сказки, что Дракон так старательно сплетал все эти годы: принцесса, которую благородный лорд «завоевал», пройдя испытания.

Он на миг отвел взгляд и тяжело сглотнул.

— Но я слишком хорошо его знаю… Он просто позволяет ей, и всем нам, верить в свободу… до тех пор, пока мы ему не понадобимся.

Тишина вновь тяжелым саваном легла на их плечи. Ива не могла подобрать слов, не знала, как утешить Лисандра, не прибегая к лжи. А лгать бы пришлось, ведь Лисандр был прав: по-настоящему сбежать от самого могущественного чародея Тенебрума было невозможно. А любой, кто верил в обратное был лишь глупой мышкой, что давно угодила в капкан и теперь за ее тщетными метаниями с ленивым интересом наблюдал дикий кот.

Ива осторожно сжала руку Лисандра. Бледный свет камина разрезал его лицо хмурыми тенями, делая черты почти незнакомыми.

Лисандр тихо выдохнул, мягко высвободил пальцы и провел ладонью по волосам Ивы, отводя черную прядь со лба. А в следующее мгновение притянул ее к себе, крепко обнимая. Ива и не думала сопротивляться: она прижалась щекой к его груди и закрыла глаза, вслушиваясь в ровное биение сердца.

Она скучала по нему…

***

Когда Ива проснулась, за окном уже занималось холодное утреннее солнце. Лисандра рядом не было. Под голову кто-то заботливо подложил вязаную подушку, плечи укрывал тяжелый плед, а на спинке дивана, прямо над ней, рядком сидели кликуши. Еще несколько птиц нахохлились у нее на груди и с одинаковым, даже голодным интересом разглядывали ее лицо.

— Я все еще жива. Брысь, — проворчала Ива и резко села.

Кликуши кубарем скатились ей на колени, а оттуда, возмущенно заскрежетав, вспорхнули и перебрались на дальнюю книжную полку.

— О, ты проснулась! — бодро воскликнул Сорока. — Иди к нам!

Он сидел за обеденным столом вместе с Аридей и Лисандором. Четвертый стул пустовал, будто дожидаясь именно ее. Ива незамедлительно пересела к ним, и Сорока поспешил наполнить ее тарелку: щедро навалил картофельного салата, вареной рыбы и ломтей поджаренного хлеба. Но, несмотря на скручивающий живот голод, Ива не замечала еды — все ее внимание было приковано к Аридее.

Та, облаченная в цветастый шелковый халат, читала утреннюю газету. Русые волосы были собраны в аккуратный пучок под тонкой сеточкой, открывая некогда прекрасное лицо. Правую его сторону, от лба до скулы, пересекал уродливый шрам — будто кто-то яростно смял некогда безупречный белый лист. Глаза не было. На его месте поблескивал молочно-белый стеклянный шарик.

— Хочешь меня о чем-то спросить? — холодно произнесла Аридея, не отрывая взгляда от газеты.

— Нет, — хрипло выдавила Ива и виновато уставилась в свою тарелку, ткнув вилкой в кусочек картофеля.

— Почему нет? — возмутился Безликий. — Интересно же!

— Это сделал твой любимый Дракон.

Аридея и медленно подняла взгляд. Единственный глаз впился в Иву, поймав ее в стальной капкан, сомкнувшийся на тонкой шее.

— Вот что случается, если полюбить его слишком сильно. Если отдать ему свое сердце и осмелиться возжелать хотя бы кроху его ответного чувства. Он бросает тебя в огонь, а если тебе не повезло выжить — подбрасывает под двери первого встречного, как ненужную дворнягу.

Уголки ее губ заострились в кривой улыбке.

— Хотя кому я это рассказываю? Не поэтому ли ты тоже здесь?

— Аридея, прекрати, — резко вмешался Лисандр.

Она лишь тихо хмыкнула и вновь вернулась к изучению утренних новостей.

Остаток завтрака прошел в гнетущем молчании. Лишь когда служанка принялась собирать посуду, Сорока пододвинулся ближе к Иве и заговорщицки прошептал на ухо:

— Кликуши все выяснили. И у меня есть план, как пробраться к Ташке!

И именно тогда все пошло не по плану...

Потому что ни один, даже самый продуманный план не мог предсказать появление Кайсы.

Кайса

Примечание автора: Глава публикуется в черновой авторской редактуре. Текст будет обновлен после профессиональной вычитки.

В детстве Кайса всегда была рядом.

Она держала Иву за руки, когда та делала первые неуверенные шаги. Упорно учила хорошим словам — добрым и правильным — взамен тех отборных ругательств, которыми щедро разбрасывался Эзра и которые маленькая Ива с восторгом подхватывала вслед за болтливым черепом. Кайса обнимала ее, когда она тосковала по Волку. Прятала за своей спиной, когда сердилась Старуха. Перевязывала разбитые колени и терпеливо выслушивала бесконечные вопросы.

Для Ивы мардагайл была всем и сразу: мудрой наставницей, заботливой старшей сестрой и уверенным голосом, который направлял ее задолго до того, как в голове поселился Безликий.

Но, когда Иве исполнилось шесть, этот голос неожиданно умолк...

Тот день она запомнила навсегда.

Ива сидела на пороге хижины, соскребала с Эзры налипшую землю, в которой череп провел последнюю неделю, и ждала возвращения Старухи и мардагайл из Шипа. Обычно об их возвращении она узнавала задолго до того, как между деревьями показывались знакомые силуэты — голос Кайсы всегда звучал звонко, порой так громко, что птицы с испуганным щебетом срывались с ветвей.

Но в тот день вместе с ними пришла тишина — плотная, непроницаемая, давящая на спину, как полные камней мешки.

Старуха медленно брела по тропинке, будто тащила всю эту тяжесть на собственных плечах. Кайса же, наоборот, ступала твердо и резко, словно каждым шагом пыталась нанести земле удар. Тогда Ива не придала этому значения: в детстве любые беды решались крепкими объятиями, а самая гнетущая тишина отступала перед звонким смехом. Поэтому, она соскочила с крыльца и помчалась навстречу Кайсе, широко раскинув руки. Но вместо привычных объятий налетела на выставленные вперед ладони. Мардагайл что-то невнятно буркнула, оттолкнула ее, и маленькая Ива неловко осела на землю.

— Кайса! — сипло окликнула ее Старуха.

Но мардагайл даже не обернулась. Прошла мимо Ивы, вбежала по ступенькам и скрылась в доме.

А Ива так и осталась сидеть на земле, растерянно хлопая мокрыми от слёз ресницами и не понимая, что сделала не так.

Позже она еще долго пыталась вымолить у Кайсы прощение. Она не понимала своей вины, но ей было всё равно, в чем каяться — Ива приняла бы любое, даже самое несправедливое, обвинение и готова была разбить лоб о порог, лишь бы это наказание наконец закончилось, а Кайса вновь стала прежней. Но мардагайл продолжала отталкивать ее. Она злилась, кричала, а однажды, будучи в волчьей шкуре, и вовсе укусила.

— Кайса просто повзрослела, — пыталась объяснить Старуха. — Ей больше не интересны игры, как тебе.

Мардагайл и вправду выросла быстро: их с Ивой разделяло всего семь лет, но они пролегли между ними будто ущелье, что с каждым годом становилось все шире. По началу Ива верила ведьме и старалась принять новую, взрослую Кайсу — старалась не обижаться на холодность и не замечать грубость, пока в голове не зазвучал голос Безликого.

— Возраст не оправдывает ее мерзкий характер, — шипел он. — Ни что не оправдывает её злобу и укусы!

Его слова вонзались в землю под ногами, откалывая куски от хрупкого уступа. Трещина между Ивой и мардагайл ширилась, заставляя отступать все дальше и дальше. И вскоре Ива перестала тянуться к Кайсе, перестала искать ее взгляда и пытаться заслужить одобрение, хотя сердце и по-прежнему щемило от тоски.

А вскоре Кайса ушла.

Кровать мардагайл исчезла, ее место занял высокий шкаф, полки которого прогибались под старыми книгами и ритуальной утварью, и ничего больше не напоминало о Кейсе. Волк, русалки, и Старуха больше не произносили ее имени. А стоило Иве самой заговорить о мардагайл, как ведьма поджимала сухие губы и отворачивалась, будто надеялась похоронить память об ушедшей дочери под толщей молчания.

Но забыть Кайсу оказалось попросту невозможно – она сама не позволяла этого. Будто острая заноза, которая раз за разом вонзалась в едва зажившую рану, вновь бередя ее до крови.

Мардагайл появлялась в Порубежье внезапно и никогда не задерживалась надолго: приходила с рассветом и уходила вместе с последними лучами солнца. Она приносила с собой истории о мире, что существовал далеко за пределами Чернолесья, и ее глаза вспыхивали живым огнем, когда она рассказывала о деревне, где подобные ей нашли приют — в дали от людей, в безопасности и покое. Это заставляло Старуху улыбаться — кротко, тоскливо, но даже эта ее улыбка стоила очень дорого. Ива тоже улыбалась Кайсе, но лишь до тех пор, пока их взгляды не встречались: тогда глаза мардагайл словно выцветали, наливаясь привычным холодом, а плечи Ивы понуро опускались, и ей стоило больших усилий, чтобы оставаться на месте и не броситься прочь.

К четырнадцати годам пропасть между ними разрослась настолько, что Ива уже могла разглядеть ее противоположного края.

В день, когда Ива видела мардагайл в последний раз, настроение не задалось ни у кого.

Они с Эзрой отбывали очередное наказание. Череп Старуха, как обычно, закопала в земле меж капустных грядок — в сырости и одиночестве, достаточно далеко от дома, чтобы он не слышал голосов из хижины, а до окон не долетали его возмущенные вопли. Иву старая ведьма наказала, или же буквально пытала, молчанием: стоило ей попытаться заговорить, как браслет на запястье сжимался, впиваясь до крови. По какой-то причине почему его чары действовали даже на Безликого: едва в голове раздавался его голос, как костяные бусины вновь резали кожу.

Ива не могли ни говорить сама, ни слышать Безликого. Более того, Старуха запретила Волку и русалкам приближаться к дому, так что она осталась совершенно одна. И все из-за безобидной вылазки к фэйским руинам — самым тихим и безопасным от нечисти, где не приживались даже призраки.

Ива приняла наказание с высоко задранной головой, но своей вины и злости Старухи так и не смогла понять. Впрочем, в те годы она очень часто не понимала ведьму. Та все время пребывала не в настроении, ворчала, сердилась по пустякам, запиралась в своей пропахшей травами каморке и порой не выходила оттуда целыми днями.

Даже появление Кайсы не смогло развеять ее мрачность. Поначалу Старуха натянуто улыбалась, пытаясь казаться радостной, но стоило мардагайл задать несколько самых обычных вопросов о ее здоровье и делах, как ведьма снова вышла из себя.

Ива сидела на скамье в тени частокола — черепа, насаженные на его колья, тоже хранили покорное молчание, — когда хлопнула дверь дома и мимо спешно прошла ведьма, сжимавшая в руках плетенную корзинку.

— Я в Шоттэк, — бросила она Иве, даже не взглянув. — Сиди здесь пока я не вернусь.

Кайса проводила ее долгим взглядом, скрестив руки на груди.

— Ты знаешь, почему у нее дрожат руки? — вдруг спросила она.

Ива замерла. Не сразу поняла, что мардагалайл обращается именно к ней. Потом отрицательно помотала головой.

— Конечно, ты не знаешь, — Кайса хмыкнула. — Ты ведь у нас никогда ничего не знаешь.

Ее слова прозвучали обвинительно. Ива скривилась, но стягивающий руку браслет напоминал о ценности слов. Безликий недовольно заворочался под ребрами, но тоже сдержался.

Кайса не спешила уходить. Некоторое время она в молча стояла рядом, задумчивая поглядывая на Иву, а потом вдруг шумно выдохнула, словно вместе с воздухом выпуская накопившееся раздражение, и неожиданно мягко произнесла:

— Давай прогуляемся.

От этих слов Ива растерялась сильнее, чем от любой ее грубости.

— Я хочу показать тебе одно место, — добавила мардагайл и улыбнулась.

В ее голосе не осталось ни холода, ни привычной злобы, но у Ивы всё равно неприятно стянуло нутро. Точно с таких же слов началось их недавнее приключение с Эзрой, которое не закончилось добром.

Словно прочитав ее мысли, Кайса усмехнулась:

— Не бойся. Старуха ничего не узнает. Ну или, по крайней мере, мы вернемся раньше, чем сороки сообразят ей донести.

Не дожидаясь ответа, она взяла Иву за руку и мягко потянула, поднимая со скамьи. Безликий ощетинился.

— Нет! — рявкнул о. Его голос грубо ударил в виски, и запястье тут же отозвалось болью — Ива почувствовала, как теплая кровь выступила на коже и незаметно для Кайсы спрятала руку в кармане юбки.

Она и думала сопротивляться. До этого момента Ива и не подозревала, как сильно скучала по Кайсе. Ей казалось, что она давно привыкла к их вражде, смирилась с вечным раздражением мардагайл и больше не ждала примирения. Но вот Кайса вновь держала ее за руку, как когда-то в детстве, и холодные пальцы волчицы казались удивительно теплыми.

Напряжение давно опутало Порубежье, как липкая паутина. И поэтому улыбка Кайсы показалась лучом света, пробившимся сквозь промозглую мглу — к нему хотелось идти, даже если в конце пути ждал испепеляющий огонь.

К тому же Кайса пообещала показать ей что-то новое. Что-то за пределами Чернолесья — мир, о котором Ива грезила.

Она хотела спросить, куда именно они идут, но пульсирующая боль в запястье все еще напоминала о чарах Старухи. Поэтому Ива молча позволила вести себя по знакомым петляющим тропам Порубежья, некоторые из которых так густо заросли травой, что под зеленью не было видно земли.

Вскоре они вышли из чащи Чернолесья, и в лицо Ивы ударил колючий ветерок. В воздухе пахло морозом и приближающейся зимой. Но вместо удивительных картин, которые рисовало ее воображение, Ива увидела лишь печальное серое небо и острые пики гор, которые, казалось, могли раздавить тяжестью своей тени. Тропа извивалась по краю крутого склона. Из-под ног срывался мелкий гравий и с тихим шелестом катился вниз, к чёрным голым деревьям, щетинившимся на дне оврага. Вдали поднимались тонкие струйки дыма из печных труб.

Ива сникла. Кайса не собиралась показывать ей чудо. Внизу лежала самая обычная деревушка — такая же захудалая, как десятки других, куда водила её Старуха. Ничего удивительного в этом месте не было. Ничего, кроме шума.

Меж стволов вился, закручиваясь в спирали, вязкий туман из недр которого доносились чавканье и утробное рычание.

Ива вопросительно изогнула бровь, взглянув на Кайсу.

— Там упыри, — будничным тоном пояснила мардагайл. А когда Ива нахмурилась, добавила: — Так бывает, когда мертвых бросают оставляют гнить на поле битвы вместо того, чтобы предать земле.

Ива открыла рот, но тут же плотно сомкнула губы. Наказание Старухи начинало злить. Наконец она вытащила руку из кармана и на языке жестов быстро прочертила в воздухе:

«Почему Василиски их не убили?»

По коже тут же потекла кровь, чары действовали даже на такую речь. Кайса если и заметила кровь, а точнее учуяла ее, то виду не подала. Ива поспешно спрятала руку обратно.

— Василиски… — Кайса плохо знала язык жестов, но хотя бы это слово разобрать смогла. — В этих краях их нет. А наемные охотники берут слишком много. Поэтому, пока упыри не подходят к самому поселению, никому до них нет дела. Просто не ходи в лес.

Она говорила об этом так спокойно, будто речь шла о колючих репейниках у дороги. Но Ива не могла разделить ее равнодушия — однажды в Порубежье забрел упырь и тогда напугал ее до дрожи. Эти твари были хищниками, — лишенными разума, обладающими нечеловеческой силой, которыми двигал лишь голод. Встречаться с ними снова Иве совершенно не хотелось.

— Знаешь, что это за поселение? — неожиданно спросила Кайса, указав на дымящиеся трубы вдали.

Ива покачала головой.

— Это место, где я родилась. Место, которое могло быть моим домом, если бы…

Кайса бросила на Иву долгий оценивающий взгляд.

— Ты ведь знаешь, откуда берутся такие, как я.

Ива кивнула.

Она знала обе легенды о происхождении мардагайл: людскую сказочку о волчице-матери, что выкармливает своим молоком брошенных в лесу младенцев, и настоящую – ту, в которой младенцев настигает голодная смерть прежде, чем они обретают второй шанс на жизнь.

Кайса отрешенно кивнула, повторила жест Ивы, и задумчиво посмотрела на деревню.

— Нас выбрасывают собственные матери. Потаскухи, которые раздвигают ноги за ржавую монету. Дуры, которым не хватило ума напиться отвара из крапивы или засунуть спицы под юбку. Они рожают нас, а потом попросту бросают в лесу на съедение зверям. — Несмотря на хмурую морщинку прочертившую лоб, гол ее звучал ровно, почти безразлично. — Некоторым из детей действительно не везет — их съедают. А других, уже синим и окоченевшими, находят мардагайл. Они заворачивают в детей в окровавленную шкуру только что убитого волка и согревают до тех пор, пока та не прирастает к коже…

Кайса кивнула куда-то в сторону чащи у подножья скалы.

— Там меня нашла наша матушка. Там же она убила волка, который собирался меня сожрать и отдала мне его жизнь… — Ее голос стал тише. — Я хочу, чтобы ты поняла меня, Ива…

И неожиданно она притянула Иву к себе и крепко обняла за плечи. Ива замерла. Она и забыла, какими мягкими были ее руки.

— Ты была для меня лучшей сестренкой, — прошептала на ухо Кайса. — Я люблю тебя. Но матушку люблю больше.

И с этими словами, прежде чем Ива успела хотя бы задуматься над их смыслом, мардагайл с силой оттолкнула ее. Ива неловко отшатнулась. Под подошвой заскользил гравий и внезапно земля исчезла из-под ног.

Она не запомнила падения. Не запомнила, что чувствовала, пока летела вниз, отчаянно хватаясь за воздух в поисках опоры. Да и пыталась ли? Может быть она отключилась в тот самый миг, как потеряла опору под ногами?

Всё что осталось в памяти: это липкая кровь, которая пропитала волосы и затекала в глаза, жгучая боль в сломанных конечностях и удушающий страх, стиснувший горло, когда Ива поняла, что не может пошевелиться. А еще рычание упырей над самым ухом, их зловонное дыхание и боль, с которой они рвали зубами плоть на бедрах и вспарывали когтями живот.

Безликий пытался бороться с ними, пытался отогнать, но его силы иссякали так же быстро, как кровь покидала тело Ивы.

В тот день её спас Волк. Он вернул ее домой, где старая ведьма в очередной раз сотворила чудо, удержав её душу в искалеченном, изломанном и растерзанном теле.

А Кайса с тех пор больше не появлялась в Порубежье. Позже Сорока рассказал, что Волк все же настиг ее. Отомстил. Сотворил с ней то же, что она сделала с Ивой. После этого ее имя больше никогда не произносилось в доме Старухи, не звучало даже в мыслях.

Глава 5. Кот и можжевельник

Примечание автора: Глава публикуется в черновой авторской редактуре. Текст будет обновлен после профессиональной вычитки.

— Спокойствие поместья Виллоуби, пребывающего ныне под покровительством лорда Одриха Блэквуда, минувшей ночью было нарушено возмутительным инцидентом. Группа злоумышленников совершила попытку проникновения в личные покои драконовой невесты, чей недавний приезд и без того сопровождался тревожными слухами. Напомним, что «Фельсгардский вестник» уже задавался вопросами о «хрупком рассудке» и странностях в поведении нареченной Кастиана Блэквуда, чье душевное смятение вызывало немало толков в светских салонах. Нынешнее посягательство лишь добавляет мрачных красок в эту запутанную историю...

Желтые лучи, проникавшие в гостиную, этим утром казались особенно яркими. Они золотили расписной бок пузатой вазы на полке, прыгали зайчиками по отполированным ручкам шкафа и столовым приборам, к которым так никто и не притронулся. Солнце будто тщетно пыталось развеять холод, наполнявший комнату, звеневший в воздухе и сковывавший дыхание. Даже легкий голос Лисандра, зачитывавшего статью, напоминал журчание ручья под толщей льда.

Газета в его руках была совсем свежей — бумага еще хрустела и оставляла на пальцах следы невысохших чернил. Корреспонденция попадала в этот дом раньше, чем газетчики начинали выкрикивать заголовки на площадях.

— …Особого внимания заслуживают приметы нападавших. Утверждается, что предводителем налета выступала девица, облаченная в мужскую куртку. Лицо ее скрывала тканевая маска, однако длинная черная коса и статная фигура не оставили сомнений в ее истинной природе

Лисандр сделал паузу и скользнул по Иве оценивающим взглядом. Та сидела на краю дивана, недовольно хмурясь: руки покрывали мелкие ссадины, левая нога, прокушенная ярчуком, была туго перетянута бинтом с бурыми пятнами крови, а на правой скуле наливался багрянцем синяк. Заметив пристальное внимание, Ива недовольно фыркнула и отвернулась.

—...Ей содействовали юноша лет пятнадцати… — Лисандр вернулся к статье и вновь умолк.

Теперь его выцветшие глаза изучали Сороку: взлохмаченные волосы, шея и руки расцарапаны, один глаз заплыл, а сломанный нос опух — бесы исцелялись быстро, но походить еще несколько дней с такой физиономией ему придется.

—…И — что звучит совершенно безумно, — белый кот, который вступил в схватку с поместными ярчуками…

Снова повисла пауза, и взгляд Лисандра опустился на пушистого кота, горделиво восседавшего между Ивой и Сорокой. Зверь довольно хлестал хвостом по дивану, и Ива готова была поклясться, что на его морде играла самодовольная улыбка.

— Впрочем, редакция «Вестника» склонна относиться к подобным деталям с изрядным скепсисом. Единственным источником этих сумбурных показаний остается почтенная, но подслеповатая кухарка. Тем не менее, концентрация загадок вокруг дома Виллоуби начинает превышать границы светского приличия, заставляя нас задаться вопросом: что на само деле скрывается за воротами поместья?

Лисандр медленно сложил газету в двое и положил ее на обеденный стол перед Аридеей, которая все это время сидела неподвижно, упершись локтем в стол и спрятав глаза в ладони.

— У меня только один вопрос, — произнес Лисандр. — Откуда у вас кот?

— Тебя только это интересует? — возглас Аридеи был похож на крик птицы, сбитой камнем с дерева. Она резко вскочила со стула, и Ива непроизвольно вжалась в диван, мечтая просочиться между подушками. Даже кот виновато прижал уши. — Эти двое вломились в дом Блэквуда и залезли в окно драконовой невесты, чтобы…

Она осеклась. И на краткий миг Иву посетила мысль: как хорошо, что глаз у Аридеи остался всего один — меньше заостренных кольев вонзалось в плоть вместе с ее взглядом.

— Зачем вообще вы туда полезли?

— Мы хотели ее спасти, — тихо пробормотал Сорока. — Эта невеста…

— Нет-нет-нет! — Аридея замахала рукой. — Уже жалею, что спросила. Всё, свой долг перед Старухой я выплатила, когда вытащила вашу подружку с Рынка, и дальше участвовать в этом не собираюсь. Значит так: отныне правило этого дома простое — вы двое сидите тихо и не высовываетесь, чтобы даже мне на глаза не попадались, словно вас тут не существует. А если за вами после этого явятся Василиски, я за вас заступаться не стану.

— Скорее всего, за нами явится мардагайл, — прыснул Сорока, и Ива стрельнула в него предупреждающим взглядом.

— О не-е-т… — устало протянула Аридея.

Потирая пальцами виски, она направилась к лестнице, и на ходу позвала служанку:

— Ава, принеси мне чего-нибудь для головы.

— Так что насчет кота? — спросил Лисандр, когда шаги Аридеи стихли на втором этаже, а дверь ее комнаты с глухим стуком закрылась.

Его голос, подобно камню, брошенному в воду, вновь привел воздух в комнате в движение.

— Это не кот, — недовольно выдохнула Ива.

Скрипя зубами, она поднялась с дивана. Лисандр тут же оказался рядом, подставляя руку для опоры, но Ива лишь покачала головой. Припадая на раненую ногу, она обошла его, подошла к столу и взяла сложенную газету.

— Я кот, — возмущенно заявил ей в спину пушистый зверь.

— Так ты говорящий, — не скрывая удивления, заметил Лисандр. — Еще один бес? Да, Аридея этого не переживет.

— Я не бес, — оскорбленно фыркнул зверь. — Я…

— Но ты и не кот, — опередил его Сорока. — Как минимум настоящие коты не разговаривают. И уж тем более они не заходят в дом, где пахнет бесами. На, понюхай.

Ива обернулась через плечо — Сорока протянул исцарапанную ладонь коту под нос, но тот с недовольным видом отвернулся.

Они продолжали спорить, пока Ива перечитывала утреннюю статью и рассеянно листала следующие страницы. Ничего полезного там не оказалось: очередные городские сплетни, рассуждения — скорее даже осуждение без сочувствия, — о беженцах под стенами города, а следом более жизнерадостная реклама шляпных лавок и аптек.

— Ладно, кот, — наконец сдался Сорока. Они с Лисандром, кажется, осознали, что переубедить неизвестное существо, искренне мнящее себя котом, им не удастся. — Имя-то у тебя хоть есть?

— Конечно! — распушился тот. — Можете называть меня Финн.

— Что ты здесь делаешь, Финн? — серьезно спросила Ива, опережая вопросы Сороки.

— Если тебе память отшибло, то напоминаю: я тебя спас, — обиженно насупился кот.

— Что ж, ты выплатил долг за свое освобождение, — ответила Ива. — Можешь идти.

Но кот не шелохнулся.

Ива попыталась вернуться на диван, но неожиданно ногу пронзила острая боль, и она обессиленно опустилась на ближайший стул — тот, на котором еще недавно сидела Аридея.

— Всё, так больше продолжаться не может, — строго заявил Лисандр. — Тебе нужен лекарь!

— Тогда можешь сразу сдать меня страже, ведь именно это сделает любой лекарь, когда сопоставит мою внешность из газет и укусы ярчуков, — сквозь зубы ответила Ива.

Лисандр поджал губы. Она не хотела злиться на него, не хотела рычать, но боль дурманила голову — весь мир казался враждебным и вызывал глухое раздражение.

— Я знаю одного доктора, который не станет сдавать нас страже, — осторожно вклинился Сорока.

Ива и Лисандр одновременно повернулись к нему, и бес поспешил пояснить:

— Я носил ему посылки от Старухи. Он, конечно, немного со странностями…

— Сорока, — перебил его Лисандр и мотнул головой в сторону двери.

— Да-да, точно! Попрошу подготовить лошадей!

Он соскочил с дивана и кинулся к дверям, не скрывая облегчения, что сумел вырваться из комнаты, заполненной напряжением, будто мутной водой, густой от ила, что оплетал руки и забивался в горло.

Гостиная тут же погрузилась в неуютную тишину. Ива сидела, неподвижно — при каждом движении швы, наспех наложенные Сорокой, натягивали и разрывали кожу, нога горела болью будто закованная в раскаленные кандалы. Лисандр же напряженно замер у окна, пытаясь скрыть за хмурой гримасой, каких усилий ему стоило сдерживаться, ощущая запах ее крови.

Пытаясь разрядить обстановку, и не позволить ни себе, ни вампиру погрязнуть в мыслях и ощущениях, лишь усиливающих боль, Ива подвинула газету к краю стола и спросила:

— Что они имеют в виду? То, что они пишут о «хрупком рассудке»?

Эти строки зацепили Иву сильнее всего. В памяти невольно всплыли слова баньши: кажется, она тоже говорила что-то о нездоровье драконовой невесты.

— А это… — Лисандр растерялся и задумчиво потер подбородок. — Газетчики начали нагнетать обстановку, потому что драконову невесту доставили к Блэквудам необычайно тихо — почти тайно, без привычной процессии, карет и делегаций. А еще ходили слухи, будто люди слышали ее крики и даже видели ее бегущей по улице, пока она не попалась Василискам. Но я не уверен, насколько этому можно верить. Газетчики любят приукрашивать.

— Оно и не удивительно, что девица головой тронулась, — донесся с дивана мурлыкающий смешок Финна. — На рожу Блэквуда невозможно долго смотреть и при этом сохранять здравый рассудок

— Почему ты еще здесь? — устало выдохнула Ива. — По-моему, мы уже всё решили. Ты свободен. Спасибо за помощь.

В этот момент на лестнице послышались легкие, почти бесшумные шаги, и в гостиную спустилась Ава. Не поднимая головы, служанка остановилась возле дальнего шкафчика и принялась копошиться в одном из выдвижных ящиков.

— Я пока никуда не спешу, — невозмутимо ответил кот. — У вас очень интересная компания, и я не против тут задержаться.

— Или же ему просто некуда идти и не с кем поговорить, — заметил Безликий.

Ива нахмурилась и повернулась к служанке.

— Ава, ты понимаешь, что говорит этот кот?

Служанка вскинула голову, словно вспугнутая белка, и растерянно перевела взгляд с Ивы на самодовольного кота, а затем на Лисандра, будто безмолвно умоляя его о помощи. Но вампир ожидал ответа с не меньшим интересом. Ава смущенно потупилась.

— Простите, мисс, но я не понимаю кошачий. Никто не…

Она осеклась на полуслове и, прижав к груди жестяную коробочку, поспешила обратно к лестнице, бросив на ходу виноватое:

— Простите.

— Кажется, она считает тебя сумасшедшей, — заметил Финн.

— Признайся, тебе просто некуда идти и не с кем поговорить, — озвучила Ива догадку Безликого. — Тебя ведь могут слышать только двоедушники, нечисть и…

— Нечисть — нет, бестии — да, — мгновенно, удивляя своей откровенность, поправил ее кот. — Люди — нет, фэйские потомки — да. Двоедушники — нет. Не знаю, что ты такое, но ты — да.

— Какое совпадение. Я тоже не знаю, что ты такое, — не осталась в долгу Ива.

— Смотри-ка, сколько у нас общего! Из нас выйдет отличная команда! — в кошачьих глазах заплясали озорные огоньки.

— Мы не команда, — буркнула Ива.

Но Финн ее уже не слушал. Задрав пушистый хвост, он затрусил к лестнице и, уже взобравшись на первые ступеньки, заявил:

— Я заметил, что в доме есть свободные комнаты. Какую из них я могу занять?

— Никакую, — ответила Ива, даже не обернувшись.

— Злая ты, — в кошачьем голосе послышалась искренняя досада, но уже в следующий миг ее сменил привычный энтузиазм. — Ладно, тогда выберу сам.

И прежде чем кто-либо успел возразить, Финн исчез на втором этаже.

Ива тяжело выдохнула, а Лисандр тихо усмехнулся. Он остановился возле лестницы, положил ладонь на резное навершие опорного столба и, задумчиво отбивая ритм тонкими пальцами, вгляделся в полумрак, в котором исчез зверь.

— Аридея определенно будет рада такому жильцу. Не терпится выслушать ее восторги, — с насмешкой заметил он.

Ива попыталась улыбнуться. В любое другое время она бы непременно рассмеялась бы и дополнила слова Лисандра какой-нибудь едкой шуткой, но отчего-то слова Финна засели в голове, словно заноза, которую невозможно ни вытащить, ни перестать ощущать.

«Не знаю, что ты такое».

***

Когда бес вернулся, Ива в очередной раз перечитывала утреннюю статью, пытаясь хоть чем-то отвлечься. Удивительно, как быстро в этом городе разлетались новости — быстрее, чем ручные сороки Старухи приносили ей слухи из окрестных деревень. Старой ведьме стоило прикармливать вовсе не птиц, а нанять парочку репортеров: казалось, газетчики знали о событиях раньше, чем Ива с Сорокой успели их натворить. Может, среди них были ясновидцы? Это бы объяснило скорость распространения новостей в этом городе.

— Ты на меня злишься? — осторожно спросил бес, когда они уже устроились в экипаже.

Колеса мерно отбивали ритм по брусчатке, и с каждым толчком Ива все крепче стискивала зубы. Боль нарастала с каждой минутой, растекалась по венам, будто яд, и казалось, еще немного — она отравит все тело.

Ива покосилась на Сороку. Злилась ли она, что бес скрыл: кликуши даже не заглянули в дом и не разведали обстановку полностью? О причинах птицы умолчали, но теперь всё было очевидно: они просто побоялись соваться под крышу, где обитал более крупный хищник — мардагайл. Злилась ли Ива, что Сорока не включил в свой план ярчуков?

О да, она злилась. И непременно поколотила бы беса, если бы для этого не пришлось вставать и опираться на больную ногу.

План Сороки был до удивления прост: проникнуть на территорию особняка, пробраться в сад с задней его стороны и по деревянной решетке на фасаде, увитой виноградом, вскарабкаться прямо к окну Ташки, пока сам бес будет приглядывать за охраной.

И все шло по плану ровно до того момента, как Ива не добралась до окна.

Стоило ей распахнуть створку, как она нос к носу столкнулась с Кайсой. Мардагайл коршуном вылетела на нее из темноты, попыталась схватить за ворот, словно незадачливого воришку, но Ива резко отшатнулась и сорвалась с подоконника второго этажа. Она неминуемо переломала бы кости и раскроила голову о брусчатку, но в этот миг тень под ней набухла и рванулась навстречу. Ива врезалась в плотную, колючую тушу Безликого — это замедлило падение, и на садовую дорожку она приземлилась почти невредимой, лишь слегка стукнулась локтями. Вокруг поднялось облако пыли, в котором растворились дымные клочья Безликого. Это спасение стоило ему огромных сил, и Ива до сих пор ощущала в груди его слабую дрожь.

А потом во дворе взвыли ярчуки. Следом истошно завизжала какая-то женщина, наверно, это и была та сама «почтенная, но подслеповатая кухарка».

Псы будто возникли из ниоткуда. Один вцепился Иве в ногу и не разжал пасти даже после того, как получил второй ногой в нос. Другой ярчук бросился на руку, но поймал в зубы лишь широкий рукав куртки. Его Ива успела полоснуть по морде кинжалом, выхваченным из ослабевшей тени Безликого. Но боль и кровь лишь сильнее разъярили ярчука. Отпустив рукав, он метнулся к ее горлу.

И тут-то появился Финн.

Словно пушистая грозовая туча, он обрушился с ветки старого ясеня прямо на морду пса и яростно замолотил когтями.

Второй ярчук тут же переключился на него. Воспользовавшись обретенной свободой, Ива бросилась бежать. Она неслась, не чувствуя боли в разорванной ноге, задыхалась от страха, и впереди уже виднелся спасительный лаз в заборе, через который они влезли в поместье, когда из-за угла дома вылетела Кайса. Но, увидев лицо Ивы, с которого во время борьбы слетела маска, она пораженно замерла. И воспользовавшись её замешательством, Ива нырнула в лаз.

Кайса не погналась за ней. Сорока и Финн нашли Иву позже.

До Терновника они добрались лишь к утру: пришлось петлять по городу, прятаться в тихих дворах и проулках. Сорока щедро сыпал на дорогу серо-зелёный порошок из сушенного можжевельника, полыни, багульника и ещё какой-то дряни, которую Старуха хранила в банках без подписей, но крепко запечатанных воском. Эта смесь могла сбить со следа любую нечисть или даже изгнать из заброшенного дома призрака, веками привязанного к его стенам. И хотя ярчуки не были ни тем, ни другим, а являлись искаженными магией тварями, выведенными специально для охоты на порождений смерти, на них этот порошок тоже подействовал.

Наконец оказавшись в доме, бес наспех залатал ногу Ивы, но запах крови разбудил Лисандра, а шумная возня в гостиной — Аридею. Они не успели ни разобраться в случившемся, ни получить ответы, как Ава внесла свежую газету.

Они едва не попались.

Конечно, Ива злилась.

Но, глубоко выдохнув, вместо разъяренной тирады, она лишь устало призналась:

— Мне страшно. Эта ночь напомнила, что нас больше некому спасать. Волк не вытащит нас из клыков нечисти, а Старуха больше не соберет меня по кусочкам, если меня снова разорвут. Теперь мы сами по себе. Теперь мы на сотню шагов ближе к смерти, и нам больше нельзя так рисковать.

Она опустила глаза, уставившись на маленькую круглую заплатку на обивке кресла — теперь она замечала, что идеальная роскошь, которой окружила себя Аридея, сплошь состояла из изъянов, которые она умело прятала под кружевом, как собственное лицо, — и едва слышно добавила:

— Теперь мы одни…

Повисла тишина. Ива отвернулась к окну, позволяя мерному перестуку колес заглушить тяжелые мысли.

За стеклом медленно проплывала незнакомая часть Фельсгарда: по краям дороги тянулись ряды старых тисов, что, казалось, были старше самого города и земли, на которой он стоял. Густые кроны переплетались над улицей в спутанные узоры, отбрасывая плотные тени, и даже ясным утром здесь царил сумрак. Лишь редкие солнечные лучики дотягивались до грязных луж, поблескивавших в выбоинах старой брусчатки. Узкие двухэтажные домики из тусклого серого камня прятались за низкими оградами и густыми зарослями можжевельника. Колючие ветви склонялись к дороге, будто стражи, выставившие пики навстречу невидимому врагу.

Ива взглянула в противоположное окно — туда, куда были нацелены шипы.

Вдоль улицы тянулась высокая стена, увенчанная острыми стальными зубьями. В некоторых местах кладка осыпалась и пошла глубокими трещинами, будто кто-то рубанул топором, и сквозь разломы проглядывали замшелые надгробия. Забор из потемневшего камня все не кончался. Ни через сотню шагов, ни через две. Карета ехала вдоль него уже несколько минут, а конца по-прежнему не было видно.

Недоумение Ивы, а вместе с ним и скребущая тревога, нарастали.

Существование подобного места, да еще внутри городских стен было неправильным. Во многих уголках Тенебрума кладбищ давно уже не осталось: старые захоронения разрушали, а мертвых старались не предавать земле — их сжигали в ритуальных кострах или отдавали хищникам. А если отказаться от старых традиций было слишком тяжело, могилы выносили за многие верста от человеческого жилья. Потому что никто и никогда не мог знать, что отравленная скверной земля однажды исторгнет обратно.

Стена наконец оборвалась, открыв просвет широкой аллеи, уходившей куда-то вглубь. Карета миновала еще несколько домов, свернула и остановилась возле вытянутого здания, которое, как и все дома на этой улице напоминало испуганную сову, что заметила чудовище и теперь пыталась казаться меньше.

Пока Лисандр помогал Иве выбраться из экипажа — за время поездки нога будто онемела и теперь двигалась с трудом, — Сорока, под жалобный скрип калитки, проскользнул во двор, заросший можжевельником, взбежал по ступеням выбеленного крыльца и ударил поржавевшим молоточком, который держала в зубах уродливая тварь с отколотым носом. Глухой звон отразился от латунной пластины, просочился сквозь тяжелую дверь и утонул где-то в чреве дома.

Стало тихо.

Тишина на этой улице была неприятной, липкой, как воздух перед летней грозой. Не такая, как в парке, который окружал «Терновник» — спокойная, выжидающая, пытающаяся задурить голову убаюкивающим, мерным покачиваниями ветвей. Не такая, как на Вязовой улице — манерная, подражающая прогуливающимся по алее аристократам, кокетливая, скрывающая под кружевными складками опасные тайны. Здесь, на Колодезной улице, тишина была иной. Глубокой. Не напряженной, не тревожной, а тяжелой, как сон, опутывающий сознание и из которого невозможно выбраться самостоятельно.

Сорока снова постучал, и на этот раз ему ответил лязг ключа, провернутого в замочной скважине. Дверь чуть приоткрылась, но Ива не успела разглядеть человека на пороге. Бледная рука вынырнула вперед, схватила беса за грудки и рывком утянула в темноту проема. Дверь глухо захлопнулась.

— Сорока! — одновременно вскрикнули Ива и Лисандр.

Вампир сорвался с места, стремительно взлетел на крыльцо и ударил плечом в дверь так, что та с грохотом распахнулась во внутрь. Ива старалась не отставать, мгновенно позабыв о кровоточащей ране, боли и слабости в ноге.

Узкая прихожая встретила ее едким запахом лекарственных трав, насквозь пропитавшим обшитые темным деревом стены. Сразу за ней тянулся коридор, тонущий в кромешной тьме. Где-то впереди что-то с грохотом рухнуло, а следом донеслось короткое рычание Лисандра.

— Отпусти его!

Ива рванулась на голос и тут же налетела бедром на какой-то столик. Что-то стеклянное покачнулось, сорвалось вниз и с оглушительным звоном разлетелось по полу. Осколки брызнули из-под ног, но она даже не замедлилась.

Боковая дверь оказалась распахнута. Света здесь было немногим больше, чем в коридоре: одна из штор была чуть отдернута, впуская в комнату жалкие крохи солнечных лучей, сумевших пробиться сквозь путаницу ветвей старого тиса. Ива влетела в комнату и едва не врезалась в Лисандра, который прижал к стене женщину. Увидев ее, Ива невольно вскрикнула и резко отвернулась — по глазам будто полоснули ножом, а сердце зашлось бешенным галопом. Все нутро завибрировала лишь от одной мысли: «Бежать!». Не раздумывая, Ива схватила за запястье Сороку, который стоял рядом, и резко потянула на себя. Но бес неожиданно воспротивился.

— Все в порядке, — спокойно заверил он.

Ива ошеломленно замерла — она все еще не понимала, что только что произошло. Сорока улыбнулся:

— У нас вышло недопонимание.

— Всё здесь предельно понятно! — зло прорычала женщина.

Ива скосила на нее взгляд. Как и в случае с котом, она старалась смотреть чуть выше плеча незнакомки — так боль не пронзала глаза, но Ива могла различить ее красивое, несмотря на перекошенную от гнева гримасу, лицо и черные кудри, сердито подпрыгивающие при каждом движении.

— Да отпусти ты меня!

Она толкнула Лисандра в грудь. Тот послушно отступил, но предостерегающе заслонил собой Иву и Сороку, настороженно следя за женщиной.

— Лайра, что происходит? — хрустящий, как пыльные страницы фолианта, голос донесся из-за спины Ивы.

— Здесь тот самый бес, доктор Аддерли, — отозвалась служанка.

Света, проникавшего из окна гостиной в коридор, едва хватало, чтобы различить узкую лестницу, тянувшуюся вдоль стены. Человек, осторожно спускавшийся по ступеням, вдруг замер. Его рука застыла на перилах, а голова слегка повернулась, словно он пытался что-то рассмотреть или расслышать в полумраке. Несколько долгих секунд он стоял неподвижно, а затем продолжил спуск.

Последняя ступенька тихо скрипнула. Следующий шаг сопроводился сухим хрустом стекла под подошвой. Мужчина вновь остановился.

— Кто-то разбил вазу, — спокойно заметил он. В его голосе не было ни вопроса, ни раздражения — лишь бесстрастное наблюдение.

— Извините, — растерянно отозвалась Ива из-за плеча Лисандра, совершенно не понимая, как вести себя в этой странной ситуации. С одной стороны, ей все еще хотелось бежать из этого дома, как можно дальше — прочь от служанки и той мучительной боли, что причиняло ее лицо глазам. А с другой — куда более острая боль разливалась по телу, и Ива чувствовала, как штанина стремительно пропитывается кровью.

— Какой приятный голос, — заметил мужчина и усмехнулся. Его собственный голос треснул неожиданно приятной хрипотцой. — Что, в этот раз не смог найти себе мужское тело, воришка?

— Я не воришка, — буркнул Сорока. — И я не менял тело…

— Ах, так значит ты привел гостей?

Доктор Аддерли вошел в гостиную. Он двигался так уверенно и напористо, что Лисандру пришлось посторониться: мужчина, казалось, и не думал останавливаться перед препятствиями.

— Сколько вас? — поинтересовался доктор, опускаясь в глубокое кресло, обращенное спинкой к гостям.

— Трое, — ответила за всех Лайра.

Ива нахмурилась и именно в этот момент поняла, что беспокоило ее с самого появления доктора.

— Серьезно? — прошипела она, притягивая к себе Сороку. — Слепой доктор?

— Ну, зато он никому ничего не расскажет, — так же шепотом ответил бес и беспечно пожал плечами.

Ива и Лисандр уставились на него с одинаковым немым возмущением, но ответить ничего не успели.

— Не расскажу, что? — спокойно спросил доктор. — Как ты со своей шайкой хотел обнести мой дом?

— Да не собирался я вас обкрадывать, доктор Аддерли, — Сорока натянул одну из самых невинных и вежливых улыбок, какие только имелись в его арсенале, и шагнул ближе к креслу, будто слепой доктор мог ее разглядеть и растаять от бесовского обаяния. — Говорю же, у нас вышло недопонимание…

— Недопонимание, — с задумчивой неспешностью повторил доктор. — А где же тогда моя трость, которая исчезла вместе с тобой в прошлый раз?

— Ах, это… — Сорока улыбнулся еще шире. — Это тоже было недопонимание. На набалдашнике был череп кликуши. Я и сам не понял, как так вышло, но внутренний голос требовал упокоить бедняжку. Не должны они так страдать.

— И как? Упокоил? — голос доктора звучал буднично, почти насмешливо, без строгости или упрека. И все же Сорока заметно смутился. Точно так же с ним когда-то разговаривал Старуха, и никогда нельзя было угадать, разразится она в следующую секунду смехом и усадит за стол, или же схватится за прут и отхлестает по ногам.

— Упокоил, — кивнул Сорока.

— Молодец. Но саму трость после этого ты мог бы мне и вернуть. Она, знаешь ли, была мне очень дорога. Сейчас мало кто умеет так искусно работать по дереву.

— Я… — Сорока замялся, бросил на Иву умоляющий взгляд, — с опухшим глазом и кривым носом с корочкой крови, он выглядел особенно жалостливо, — но та ответила ему таким же беспомощным выражением лица. — Тут такое дело… Ее я тоже закопал.

Повисло секундное молчание. А потом доктор Аддерли засмеялся — тихо, чисто, и вместе с его смехом напряжение, наполнившее комнату, лопнуло, будто мыльные пузыри.

— Лайра, открой окна и разожги камин, в комнате слишком холодно, — распорядился он и небрежно махнул рукой через плечо. — А вы, гости, присаживайтесь и рассказывайте, зачем пришли. У тебя снова для меня посылка, воришка?

— Их больше не будет… — тихо ответила вместо помрачневшего беса Ива.

Опираясь на руку, Лисандра, она осторожно опустилась на ближайший диван. Вампир сжимал ее пальцы так крепко, что сердце невольно стиснуло от вины и немного от страха — чем сильнее кровь проступала сквозь швы, тем труднее ему было находиться рядом. Как давно он не пил?

— Вот как… Значит, слухи не врали. Порубежье лишилось своей защитницы. Я не хотел в это верить.

Лайра распахнула тяжелые шторы. В воздух взметнулись облачка пыли, и бледный свет заискрился на белесых крупинках. Теперь Ива наконец смогла разглядеть доктора: ему было около тридцати, широкие плечи, короткие темные волосы и белые, будто затянутые тонкой пленкой, глаза.

— Тогда что привело вас ко мне?

— У мальчишки лицо разбито, — ответила Лайра, даже не обернувшись от камина, куда складывала поленья. — А девица ранена в ногу. Залила кровью пол у двери и теперь пачкает ковер. Придется выбросить.

Доктор резко выпрямился. Нахмурился.

— Это правда? И когда ты собиралась мне об этом сообщить? А вы трое, почему молчали? Ждали, пока из нее всё вытечет?

Ива открыла рот, но так и не нашлась с ответом — растерялась точно, как и Сорока и даже Лисандр.

— В Старом городе в последнее время и без вас слишком много трупов на улицах, — сухо заметил доктор Аддерли, поднимаясь с кресла. — Еще один, к тому же в моем собственном доме мне не нужен. По крайней мере свежий. Идите за мной.

Он повел их в самый конец коридора, где за неприметной дверью скрывалась еще одна лестница, уходившая в подвал. Всю дорогу доктор Аддерли не переставал ворчать под нос, отчитывая их точно… Точно Старуха. Ива и Сорока невольно переглянулись.

Внизу их встретил промозглый холод. Каменные стены поблескивали от сырости, а под низким потолком тянулись медные трубы, исчезавшие в кладке над дверью.

Доктор Аддерли распахнул дверь в процедурную. По ногам потянуло сквозняком, а в нос ударил въедливый шлейф ароматов: горькие травы, жгучий спирт, кровь и нечто приторно-сладкое, от чего тошнота комом подкатывала к горлу.

Вдоль стен теснились стеллажи, заставленные склянками с жутким содержимым. В мутной жидкости покачивались бледные глазные яблоки, крошечные зародыши бестий, сморщенные внутренности — судя по степени разложения, извлеченные из какой-то нечисти, — белесые грибы и спутанные клубки корней. На противоположной стороне ровными рядами выстроились флаконы поменьше, наполненные разноцветными порошками и снадобьями сомнительного происхождения. Под ними на широком столе тускло поблескивала хирургическая сталь: изогнутые ножницы, тонкие пилы, длинные иглы и диковинные инструменты, назначения которых Ива даже не знала. А свободное пространство между шкафами занимали подробные анатомические зарисовки, обнажавшие человеческое тело во всей его пугающей точности — от тугих переплетений мышц до гладких костей.

Казалось, это место создавалось с особой, почти изощренной целью — напугать пациента до потери пульса, чтобы во время болезненных процедур избежать хлопот с привязыванием несчастного к столу. Однако вместо страха и отвращения Ива почувствовала неожиданное облегчение. Здесь все было понятным. В удушливом запахе трав, в заспиртованных уродцах, в пожелтевших рисунках и даже в застарелых пятнах крови на каменном полу сквозило нечто удивительно знакомое, будто на краткий миг Ива вернулась в захламленную коморку старой ведьмы.

— Ложись, — коротко скомандовал доктор Аддерли.

Опираясь на плечо Лисандра, Ива забралась на высокий металлический стол посреди комнаты и вытянулась, скрипя зубами — ледяная сталь обжигала даже сквозь одежду, пробирая холодом до самых костей.

— Как тебя зовут?

Доктор возился у дальнего стеллажа. Его движения были удивительно точными для незрячего: он безошибочно находил нужные инструменты и флаконы, при этом совершенно не замечая — или попросту игнорируя — Сороку, который с любопытством заглядывал ему через плечо, едва не прижимаясь к мужчине всем телом.

— Ива, — ответила она.

— А вашего молчаливого спутника?

Ива покосилась на Лисандра. Тот застыл на пороге — бледный и неподвижный. Она могла лишь догадываться, каких усилий ему стоит оставаться здесь. Воздух подвала истязал его острое чутье: запах лекарств кислотой разъедал легкие, а кровь — свежая и та, что давно осела в трещинах каменных плит, — дурманила и искушала.

— Лисандр, — ответила за него Ива.

Вампир удивленно вскинул брови, словно ее голос вырвал его из мрачного оцепенения и вернул назад в комнату.

Наконец доктор подошел к столу. Разложил инструменты на подносе и, осторожно коснувшись ноги Ивы, аккуратно разрезал штанину. Его пальцы двигались уверенно и неторопливо, исследуя кожу и безошибочно прокладывая путь по старым загрубевшим рубцам — следам неудачных падений, переломов и клыков упырей, — к свежим, липким от крови укусам ярчуков.

— Кто накладывал швы? — спросил он, берясь за тонкий скальпель.

— Я, — с нескрываемой гордостью отозвался Сорока.

— Ужасная работа, — безжалостно осадил его доктор и кончиком лезвия подцепил одну из грубых нитей.

Ива стиснула зубы. Краем глаза она успела заметить, как Лисандр отступил, скрываясь в стороне от двери, — теперь в проеме виднелись лишь его плечо и прядь белоснежных волос.

— И насыпать в рану полынь с багульником тоже ты догадался? — хмуро, осведомился доктор.

Он поднес окровавленные пальцы к носу и медленно растер между подушечками крупицы сушеных трав.

Сорока поджал губы.

— Вместо того чтобы заранее подсыпать эту смесь в миски ярчукам и одурманить их на несколько часов, ты решил добить ею свою подругу?

— Я не подумал… — опешил бес.

Едва услышав про ярчуков, Лисандр мгновенно возник на пороге, готовый вмешаться. Ива испуганно подскочила, порываясь сесть, но ладонь доктора — неожиданно тяжелая — опустилась ей на плечо, заставляя лечь обратно.

— Не двигайся. Как уже заметил твой не слишком думающий друг, я о вас не расскажу.

— А что про нас рассказывать? — попыталась слукавить Ива.

Губы доктора Аддерли тронула кривая усмешка.

— Мужские брюки, укусы ярчуков — их следы не так уж трудно отличить от собачьих. И дай угадаю: у тебя «длинная черная коса и статная фигура»?

Последние слова доктор Аддерли произнес с нарочитой важностью, цитируя утреннюю газету, а затем глухо засмеялся. Руки его при этом ни на миг не прекращали работу: раствор, которым он промывал рваные края укусов, неприятно щипал.

Повисла напряженная тишина. Ива обменялась с Лисандром быстрым, полными тревоги взглядом. Доктор же, ничуть не смущенный их молчанием, невозмутимо продолжал:

— Лайра выписывает все местные газеты и даже парочку столичных. У таких затворников, как мы с ней, осталось не так уж много развлечений и способов узнавать, чем живет город. Она как раз читала мне эту статью перед вашим визитом.

Он ненадолго замолчал, меняя инструменты.

— Скажите, а кот действительно был? Или газетчики, как обычно, приукрасили?

Его руки замерли, а подернутые белесой пленкой глаза уставились куда-то в стену напротив, будто он прислушивался к напряженному дыханию гостей, боясь упустить нечто важное. Никто не спешил с ответом.

— Был, — наконец выдавил Сорока.

— Ха! Лайра проиграла мне огромную порцию яблочного пирога! А она терпеть не может готовить пироги.

Лицо доктора неожиданно просияло. Ива, приподнявшись на локтях, внимательно разглядывала его мягкий профиль и чуть вздернутый нос, не понимая, как относиться к этому человеку. Он принимал их секреты с обезоруживающим спокойствием. Не так должен вести себя человек, столкнувшийся с настоящим бесом и беглецами, которые еще недавно пытались проникнуть к драконовой невесте.

— Откуда вы знали Старуху? — спросила Ива.

Доктор повернул к ней голову, и по коже Ивы пробежали мурашки. На миг ей почудилось, будто его слепой взгляд безошибочно лег на ее лицо, с хирургической точностью рассек кожу и проник в самую плоть, туда, где меж ребер свернулся в полудреме обессилевший Безликий.

— Она однажды спасла меня, — ответил доктор, плавно обведя комнату щипцами, в которых был зажат окровавленный лоскут марли, — и обучила. А как с ней познакомилась ты?

— Меня она тоже спасла, — ответила Ива, чувствуя, как ослабевают нити, все это время удерживавшие ее тело в напряжении, словно театральную куклу. Она вновь опустилась на стол.

— А ты, Лисандр, тоже ее знал?

— Да, — коротко отозвался вампир, но больше ничего не добавил.

Вновь воцарилась тишина, но на этот раз в ней не ощущалось ни прежнего напряжения, ни неловкости. Ее нарушал лишь тихий звон инструментов о металлический поднос, когда доктор менял марлевые салфетки, смачивал их горько пахнущим раствором или с тихим вздохом поршня набирал в шприц мутную желтую жидкость.

Ива позволила себе ненадолго расслабиться, отрешенно разглядывая переплетение тонких труб под потолком.

— Раз уж мы тут откровенничаем, — негромко проговорил доктор, не прерывая работы, — расскажите, зачем вам понадобилось вламываться в покои драконовой невесты?

Заметив в его пальцах толстую изогнутую иглу, Ива невольно дернулась, но ладонь доктора Аддерли тут же легла ей на ногу, мягко, но непреклонно удерживая на месте.

— Не бойся, не промахнусь. Главное — не дергайся.

Ива стиснула зубы, но послушно откинулась на стол и зажмурилась. К ее удивлению, боли почти не было. Во всяком случае, ничего похожего на ту пытку, которой подверг ее Сорока, когда наскоро латал рану. Кожа на ноге словно онемела. Ива ощущала лишь легкий холодок, а покалывание иглы больше напоминало прикосновение крапивы.

— Ну так что? — напомнил о своем вопросе доктор.

— Мы хотели ее спасти, — простодушно выдал Сорока.

Ива тут же стрельнула в него укоризненным взглядом. Она еще не решила, могут ли они доверять этому человеку. С одной стороны, ему ведь однажды доверилась сама Старуха. С другой — Иву не покидало смутное, щекочущее беспокойство.

— Спасти? Или украсть? — улыбка, не сходившая с губ доктора, стала шире. — И в чью голову пришла эта замечательная глупость? В твою, маленький воришка? Впрочем, какая разница. У вас бы все равно ничего не вышло, даже если бы там не оказалось ярчуков.

— Почему? — вмешалась Ива, спасая Сороку от очередной колкости насчет его недалекости.

— Потому что она — драконова невеста.

Он негромко хмыкнул. Его руки плавно взмывали и опускались, то натягивая, то отпуская нить. В эти мгновения он больше походил на чародея, плетущего заклинание, чем на обычного лекаря.

— С чего вдруг ей бросать свою роскошную жизнь среди высшей аристократии и бежать с вами? А даже если бы вам удалось ее увести, Одрих ни за что не позволил бы вам покинуть город и не дал бы девице опозорить имя своего сына. Он отправил бы по вашему следу не только ярчуков, но и всю городскую стражу, Василисков и свою ручную мардагайл.

— Мардагайл? — Ива резко приподнялась на локтях, и на этот раз доктор не стал ее удерживать.

Точным, выверенным движением он отсек нить, поднял звякнувший поднос с инструментами и отошел к раковине. Скрипнул вентиль, и струя воды с шумом ударила о сталь.

— Ну да, вы о ней не знали? — отозвался доктор, слегка повысив голос, чтобы перекрыть шум льющейся воды. — О ней ведь весь город судачит. Повезло вам, что вы с ней не столкнулись.

Ива метнула взгляд на Сороку, и тот виновато пожал плечами.

— А что еще вы о ней знаете? — спросила она, стараясь говорить спокойно, не выдавая ни дрожи в голосе, ни слишком жгучего интереса.

— К сожалению, не так уж много, — признался доктор. — Лет шесть-семь назад ее где-то нашел пасынок Одриха. Уж не знаю, как мальчишке удалось пережить встречу с ней и уж тем более приручить волчицу, но с тех пор она живет в их доме и наводит ужас на всю округу. Даже ходили слухи, будто она загрызла предыдущего капитана стражи, который слишком глубоко совал нос в дела Блэквудов.

Доктор неторопливо вытер руки жестким полотенцем и задумчиво добавил:

— Впрочем, город любит страшные сказки. Половину из них выдумывают газетчики, вторую половину — скучающие соседи.

Он осторожно прикоснулся к ноге Ивы, провел холодными после воды пальцами по свежим швам, проверяя качество своей работы.

— Попробуй пошевелить ступней.

Ива послушно подчинилась.

— Хорошо. Значит, ногу ты пока не потеряешь.

— Очень обнадеживает, — буркнула Ива.

Доктор Аддерли усмехнулся.

— Для начала и этого достаточно.

Он протянул раскрытую ладонь в сторону Сороки.

— Воришка, подай бинты. Они в выдвижном ящике под стеклянной дверцей.

Сорока мгновенно выполнил поручение. Легкими, быстрыми движениями доктор перевязал ногу Ивы и широко улыбнулся, явно довольный результатом своей работы.

— Вот и все. А теперь поднимайтесь и подождите меня в гостиной. Мне нужно выписать рекомендации для домашнего лечения и приготовить кое-что от воспаления.

В гостиной их уже дожидались поднос с исходящим паром чайником и молчаливая Лайра. Ива старательно избегала смотреть в ее сторону, пока служанка разливала по фарфоровым чашкам янтарный травяной чай. Вместо этого она изучала пестрый цветочный узор на тонких стенках посуды — успела пересчитать каждый лепесток и до мельчайших изгибов рассмотреть колючие стебли, прежде чем Лайра наконец покинула комнату. Лишь тогда Ива с облегчением выдохнула, а Сорока тут же набросился на хрустящее печенье.

— Как ты? — негромко поинтересовался Лисандр.

— Хорошо, — честно ответила Ива.

На удивление, нога почти не болела, а новые швы не казались чем-то чужеродным, в отличие от грубых стежков Сороки, которые ощущались словно вбитые в лодыжку гвозди.

— А ты как?

— Тоже в порядке.

Он мягко улыбнулся в ответ, и Ива поняла, что вампир не лжет. Лисандр выглядел заметно спокойнее, чем утром, и наконец дышал полной грудью, больше не цедя воздух короткими осторожными вдохами, пытаясь совладать с голодом в ее присутствии.

Ива сделала глоток — чай оказался сладким, с приятной мятной прохладой.

— Лис, а что ты чувствуешь, когда смотришь на Лайру? — вдруг сорвалось с ее губ.

Вопрос застал вампира врасплох. Светлые глаза удивленно, почти возмущенно, уставились на Иву.

— Что ты имеешь в виду? — наконец спросил он с такой осторожностью, будто любое неудачно подобранное слово могло обернуться против него и вонзиться клинком под ребра.

— Ну… — Ива замялась, уже жалея, что завела этот разговор. — Тебе не больно на нее смотреть?

Лисандр недоуменно нахмурился.

— Мне больно, — с набитым ртом сообщил Сорока. — Каждый раз, как ее вижу, у меня снова начинают болеть шея и задетое самолюбие.

Ива поджала губы.

«Не знаю, что ты такое».

Слова Финна вновь прокатились в ее голове раскатистым эхом.

— С тобой точно все в порядке? — с тревогой поинтересовался Лисандр.

— Да, — Ива выдавила неуверенную улыбку.

Доктор Аддерли не спешил подниматься из подвала, а Лайра исчезла на кухне и, похоже, вовсе не собиралась изображать заботливую служанку. Ива не слишком расстраивалась из-за ее отсутствия, но поведение Лайры казалось ей странным. В Шипе костомахи всегда держались поблизости, стояли в тени стен в ожидании приказа, а в Терновнике даже Ава, старавшаяся лишний раз не попадаться Аридее на глаза, то и дело мелькала в дверях, напоминая о своем присутствии.

Чай закончился слишком быстро, и Сорока, заскучав, принялся лениво бродить по гостиной, с любопытством разглядывая картины в тяжелых потемневших рамах, резные маски с неестественно вытянутыми лицами и застекленные шкафы, на полках которых теснились коллекционные диковинки: бронзовые астролябии, осколки механизмов, явно добытых на фэйских руинах, шкатулки из темного дерева и причудливые фигурки животных, вырезанные из кости.

— Что вы думаете о докторе? — спросила Ива, уставившись в пустую чашку.

Ее тихий вопрос гулко разнесся по наполненной тишиной комнате, коснулся присутствующих и проник в грудь самой Ивы, пробуждая дремлющего Безликого. Он едва ощутимо зашевелился.

— Он о многом не договаривает, и мне это не нравится. Будь осторожна, — голос Безликого прозвучал тихо, почти надломлено, и Иву охватила покалывающая тревога. Она еще никогда не ощущала его таким слабым.

— Ворчливый, и шутки у него дурацкие, — одновременно с ним отозвался Сорока откуда-то из-за спины Ивы. — Но доверять ему можно, если ты переживаешь об этом.

— Как по мне, он слишком любопытен, — добавил Лисандр.

— Это плохо? — уточнила Ива.

— Не знаю, — признался вампир. — Любопытство — опасная вещь. Сколько раз оно уже втягивало в неприятности вас двоих?

Сорока тихо хмыкнул, а Ива лишь поджала губы.

— Но в любом случае, — подытожил Лисандр, опустив взгляд на свои переплетенные пальцы, — Старуха ему доверяла. Поэтому я не думаю, что он представляет для нас опасность.

Когда ее собственные мысли спорхнули с его губ, Ива коротко выдохнула и позволила себе расслабленно откинуться на спинку дивана. Ледяные пальцы тревоги, прежде сжимавшие сердце, выпустили его из своей хватки, хотя и не покинули Иву насовсем — лишь перебрались к шее, щекоча затылок едва ощутимой прохладой и грозя в любой момент сомкнуться удушающим кольцом. Безликий тоже был прав: доктор о многом недоговаривал, прячась за беззаботной улыбкой. Ива хорошо знала подобные улыбки — слишком часто она видела их на губах Дракона.

— Ива, смотри!

Сорока внезапно вынырнул из-за ее плеча и сунул ей в руки сложенный лист бумаги. Развернув его, Ива пробежалась глазами по аккуратным кружевным строчкам. Лисандр подался вперед, тоже заглядывая в письмо.

Доктору Стерлингу Аддерли.

До нас неоднократно доходили известия о Ваших выдающихся успехах в медицине, равно как и о Ваших изысканиях в области редких недугов, порожденных скверной, коим подвержены как тело, так и разум. Особое внимание привлекли свидетельства о случаях, прежде считавшихся безнадежными, но благодаря Вашему искусству завершившихся благополучно.

Посему считаю возможным удостоить Вас приглашением посетить поместье Виллоуби, дабы осмотреть молодую леди Дома Блэквуд, чье здоровье в последнее время вызывает у семьи серьезные опасения.

Ввиду деликатности обстоятельств ожидаю от Вас должной осмотрительности и сохранения полной тайны. Состояние пациентки не должно стать достоянием праздного любопытства и предметом пересудов.

Прошу уведомить меня о Вашем решении не позднее вечера следующего дня, после получения сего письма. В случае Вашего согласия все необходимые условия будут обеспечены, а Ваш труд будет вознагражден подобающим образом.

Лорд Одрих Блэквуд,

попечитель Дома Виллоуби.

Из коридора донеслись голоса. Доктор Аддерли, посмеиваясь, о чем-то рассказывал Лайре, а та отвечала ему сухо, отрывисто, будто давясь словами. Наконец они вошли в гостиную. В руках доктора была небольшая коробочка с аптечными флаконами из темного стекла, а служанка несла поднос с горячим чайником и свежим печеньем — взамен того, которое Сорока уже успел смести до последней крошки.

Доктор опустился в свое кресло, поставил коробку на столик и подтолкнул ее вперед, пока та с мягким стуком не уперлась в опустевшую вазу.

— Я подготовил для вас несколько мазей от воспаления и настой из… — без лишних предисловий он принялся подробно перечислять свойства собранных лекарств и правила их применения.

Ива внимательно слушала, старалась запоминать каждое слово, но мысли то и дело возвращались к письму, которое она прятала в ладони — плотная бумага словно прожигала подушечки пальцев. К счастью, слепой доктор не мог видеть, как она нервно мнет его края, а Лайра попросту не обращала на гостей внимания: она молча разлила по чашкам чай, заменила чайник и снова скрылась на кухне.

— Вас пригласили в дом Блэквудов, чтобы осмотреть драконову невесту, — выпалила Ива, прервав лекцию доктора Аддерли о важности постельного режима и горячих настоек.

Он резко умолк. Между его бровей на миг залегла глубокая складка, но тут же разгладилась, а губы вновь тронула привычная ироничная усмешка.

— Маленький воришка уже добрался до моей корреспонденции?

Повисшее молчание лишь подтвердило его догадку. Доктор медленно отпил из чашки, и, так и не дождавшись оправданий, продолжил:

— Какое совпадение, не правда ли? Вчера вечером я получил приглашение от Блэквуда взглянуть на его будущую невестку, а сегодня утром на моем пороге оказывается девица, покусанная его ярчуками при попытке к влезть в окно к этой самой невестке. Жизнь полна удивительных совпадений.

Ехидная улыбка мелькнула на его губах, прежде чем доктор скрыл ее за кружевной каймой фарфоровой чашки.

Ива взглянула на Лисандра. Вампир оставался невозмутимым, лишь в глубине его глаз залегла едва заметная задумчивость. Его спокойствие придало ей решимости.

— Когда вы поедете к ней? — напористо спросила Ива.

— Я еще не ответил на приглашение. Да и вообще собирался отказаться.

— Почему? — у Ивы перехватило дыхание — то ли от возмущения, то ли от удивления его бесстрастным ответом.

— Ива, посмотри на меня. Я слепой, а город за порогом слишком огромен и опасен для калек вроде меня. Поэтому я предпочитаю, чтобы мои пациенты сами приходили ко мне.

— А как же Лайра? Почему она не сопровождает вас? — не унималась она.

— Лайра… — голос доктора мгновенно утратил прежнюю легкость. Он чуть склонил голову, будто прислушиваясь, не стоит ли служанка у него за спиной. — Ее недуг куда серьезнее моего. Она не может уйти дальше калитки.

— Тогда возьмите меня, — решительно выпалила Ива, больше не желая кружить вокруг этой темы, будто у костра, где один неловкий шаг — и пламя схватит за руку и утянет в свое испепеляющее чрево. Она уже не боялась упасть в огонь.

— Ива, — предостерегающе шикнул на нее Лисандр.

Одновременно с его недовольством Безликий заострившейся тенью больно кольнул ее в ладонь — на слова у него не хватило сил. Сорока же замер с печеньем в зубах и с любопытством переводил взгляд с Ивы на доктора.

— Ты же едва ходишь, — с издевкой заметил доктор.

Улыбка, не сходившая с его губ, уже начинала злить Иву.

— Зато у меня есть глаза, — не осталась она в долгу.

— Справедливо, — одобрительно кивнул доктор. — Но мне недостаточно просто глаз. Мне нужен помощник: наблюдательный, разбирающийся в…

— Я наблюдательная, — перебила его Ива. — Я могу носить ваши сумки, подавать инструменты. Я разбираюсь в некоторых травах. Меня Старуха тоже кое-чему обучила.

Последние слова угодили в цель. При упоминании старой ведьмы лицо доктора Аддерли мгновенно приняло серьезное, почти деловое выражение — улыбка разгладилась, лишь правый уголок губ остался едва заметно приподнят.

— Ты не умеешь сдаваться, верно? — спросил он, опуская чашку на стол. Та глухо звякнула о столешницу, будто маятник старых часов, отсчитавший наступление новой тишины.

Ива в очередной раз пересеклась взглядом с Лисандром. Он не вмешивался в разговор, однако его плечи заметно напряглись — авантюра, в которую пыталась ввязаться Ива, ему явно была не по душе. Но он понимал, что не сможет ее остановить: даже Старухе не всегда удавалось совладать с ее упрямством.

— А вы всегда так легко сдаетесь? — наконец спросила Ива, глядя на доктора. — Как часто вас приглашали осматривать драконовых невест? Как часто вы вообще слышали о болезнях хоть одной из них?

Губы доктора вновь растянулись в широкой улыбке. И снова Ива попала в цель. Какой врач или ученый упустил бы шанс приблизиться к драконовым невестам, вокруг которых тайны вились, словно рой жужжащих ос, оплетая их плотным коконом, непроницаемым для чужих взглядов? Что вообще обычные люди знали о них, кроме того, что эти девушки, взращенные Драконом подобно экзотическим розам, были настолько редки и ценны, что их скрывали от всего мира?

Вряд ли Старуха поделилась с доктором Аддерли правдой об их судьбе. Каким бы крепким ни было доверие ведьмы, эта истина стоила слишком дорого, и Ива хорошо знала ее цену — однажды она уже ее заплатила.

Браслет из костяных бусин на запястье, который она давно перестала замечать, сроднившись с ним, как со второй кожей, вдруг показался невыносимо тяжелым, напитавшись ее мрачными мыслями, будто свинцом.

— Что ж, — после недолгой паузы произнес доктор, — если ты собралась в очередной раз сунуться в этот дом, то лучше делать это под присмотром врача.

Сердце Ивы ухнуло вниз, будто сорвавшийся с цепи маятник, что все это время натужно скрипел на ржавых звеньях.

— Но помощник мне нужен не на один день. Кроме Блэквудов у меня есть и другие пациенты, желающие моего посещения.

— Я готова, — Ива решительно вскинула голову.

— Хорошо… — кончики его пальцев раз задумчиво отбили ритм по подлокотнику. — Кажется, вместе со знаниями я перенял у Старухи еще и привычку подбирать с улицы старенных и нуждающихся.

Он вновь улыбнулся.

— Кто бы говорил о странностях, — едва слышно пробормотал Сорока рядом с Ивой.

— Лайра!

Служанка тут же появилась в дверном проеме, не проронив ни слова. Но доктор будто ощутил ее присутствие по едва заметному движению воздуха и приказал:

— Ответь на приглашения мистера Уитмора и мисс Дасквуд — я навещу их завтра. А также ответь на приглашение лорда Блэквуда, пусть он назначит нам день для визита.

— Вы собираетесь посетить пациентов вне дома? — в голосе Лайры впервые прозвучало нечто похожее на растерянность. — Но, мистер Аддерли…

Доктор слегка поднял ладонь, останавливая ее прежде, чем она успела договорить.

— Все в порядке. У меня только что появилась ассистентка.

Ива зацепилась взглядом за бурое пятно на белоснежной манжете доктора Аддерли и не поднимала глаз все то время, что служанка стояла подле его кресла.

— Как прикажете, — наконец тихо ответила та.

Иве показалось, будто неприязненный взгляд Лайры прошил ее насквозь.

— И приберись в гостевой спальне. Ива будет жить там.

— Жить? — Лисандр выпалил это одновременно с Лайрой. Сама Ива же даже не успела открыть рот.

— Моя работа начинается рано утром, и у меня не будет времени дожидаться, пока Ива дохромает сюда из… Где вы там живете? Впрочем, не важно. В рабочее время ассистент должен быть у меня под рукой. К тому же, как пациентке, ей полезно побыть под наблюдением врача.

— Ива, ты не обязана на это соглашаться, — Лисандр внимательно посмотрел ей в лицо. Голос его звучал твердо, почти требовательно.

— Это плохая затея, — едва слышно согласился с ним Безликий.

— Вам не о чем беспокоиться, — поспешил заверить доктор. — В этом доме Иве ничего не грозит.

— Но если мисс не уверена… — попыталась вмешаться Лайра.

— Я останусь, — перебила ее Ива, твердо, отсекая любые попытки ее отговорить и не оставляя самой себе ни единого шанса отступить назад.

Пальцы решительно сжались, окончательно сминая в кулаке письмо Блэквуда.

— Я останусь с ней, — скорее заявил, чем спросил молчавший до этого момента Сорока.

Бес все с тем же живым интересом наблюдал то за Ивой, то за доктором, и в его глазах плясали озорные искорки — те самые, что никогда не предвещали Иве спокойной жизни.

Доктор, казалось, на мгновение растерялся.

— У нас лишь одна комната…

— Нам не привыкать, — ответила за Сороку Ива.

— Хорошо, — не стал спорить доктор и снисходительно улыбнулся, повернув голову в сторону беса. — Только давай договоримся: если у тебя снова появится непреодолимое желание упокоить что-нибудь еще из моей коллекции, сначала обсуди это со мной.

— Да я больше не собирался… — Сорока нервно усмехнулся и тут же стушевался. — Ладно.

— И жалование я буду платить только ассистенту.

— А мне и не надо, — тут же оживился бес и, горделиво выпятив грудь, сообщил: — У меня уже есть работа в газете!

— Мистер Аддерли, вы уверены? — Лайра предприняла последнюю попытку возразить.

— Я все решил, — резко оборвал ее доктор.

Ива коротко взглянула на служанку и тут же отвела глаза, смаргивая колючую боль. Но и этого мгновения хватило, чтобы заметить, как недовольно сжались губы Лайры.

Ива вовсе не горела желанием оставаться на ночь в этом доме, рядом со странным доктором и не менее странной, а возможно, и опасной служанкой. Но судьба подарила ей возможность попасть в дом Блэквудов — на этот раз без риска оказаться в пасти ярчуков, — и Ива вцепилась в этот шанс, не смотря на колючий страх, царапающий нутро. К тому же она была не одна: рядом оставались Сорока и Безликий.

Еще какое-то время они пили чай, обсуждая предстоящую работу. Лисандр успокоился и, кажется, примирился с тем, что ему придется оставить Иву в этом доме. Вдобавок доктор Аддерли радушно пообещал, что двери его дома всегда будут открыты для Лисандра в качестве гостя.

Когда пришло время прощаться, вампир, уже переступив порог, вдруг помедлил. Обернувшись, он вновь серьезно, с затаенной тревогой спросил:

— Ты уверена?

Ива решительно кивнула.

— Да. Я должна попасть в тот дом, — она шагнула вперед и мягко коснулась его напряженного плеча. — Не переживай за меня. Со мной ведь Сорока.

— Именно это меня и пугает, — выдохнул Лисандр, но все же не сумел сдержать легкой улыбки.

Ива усмехнулась в ответ.

Как только за вампиром закрылась дверь, она повернула в замке тяжелый ключ и внезапно замерла, сжав холодный металл так сильно, что побелели костяшки пальцев.

Голос — тихий, вязкий, словно грязевая река, — проник в ее мысли, закручивая их в тяжелые водовороты и утягивая на глубину, где они распадались на мутные обрывки, теряли очертания и смысл.

«И-и-ивушка», — заискивающе пропел Эзра.