Змеелов в СССР. Книга третья

Глава 1

25 февраля 1940 года. Туркменская ССР. Город Байрам-Али. Центр.

Особняк Хусниэддина, на площади рядом с бывшим летним царским дворцом.

Мы с хозяином дома, уважаемым Хусниэддином, сидим на толстых туркменских коврах в зале и листаем старые французские журналы, сохранившиеся с еще царских времен. Электричество в Байрам-Али наладил еще старый бухарский эмир, да благословит его Аллах, так что я, чтобы не скучать долгими зимними вечерами, интенсивно учу французский язык. После того, как спас хозяину дома жизнь после укуса того бешеным щенком, Хусниэддин ни в чем не может мне отказать.

Не могу сказать, что он хороший учитель французского языка, наверняка произношение у меня самое убогое, но хозяин происходит из семьи потомственных байрамалинских придворных купцов, знает несколько языков, в основном местных, но и парочку европейских, если не забывать про русский. Кроме того, в царские времена, четверть века назад, еще совсем молодым человеком, он побывал в Париже. Где его прекрасно понимали. Впрочем, в Париже Хусниэддину совершенно не понравилось. Менталитеты аборигенов и западных европейцев отличаются как огонь и вода. Или пламя и лед. Как говорил Р. Киплинг: «Запад есть Запад, Восток есть Восток и вмести им никогда не сойтись».

Язык я учу уже несколько месяцев и успехи у меня изрядные. Трудно учить только первый иностранный язык. А я уже в этом деле специалист. В этой жизни я оказался еврейским квартероном из Киева, Михаилом Устиновым. Вообще-то русским человеком, но по бабушке, урожденной Тельфер, смогу, если захочу, в 1947 году претендовать на израильское гражданство. Внешность у меня располагает. С такой внешностью в Европах жить определенно неудобно, поэтому я и сижу в Туркмении, где я напротив –«белый человек».

А поскольку сейчас царят славные сталинские времена, с их разгаром шпиономании, где за каждую непредумышленную оговорку или неловкий поступок можно быстренько оказаться в застенках НКВД, то я забился в эту глушь. Где нашел себе нишу, в которой меня никто не трогает. Так как желающих претендовать на мое место никого нет. Потому, что я работаю змееловом. Да, славная у меня работенка! Не бей лежачего!

В прошлой жизни я часто читал романы о попаданцах. Где люди из будущего оказывались во времена Великой Отечественной войны и сразу принимались бить фашистов. Все это идиотизм чистой воды. Все нынешнее население СССР зомбировано иррациональным страхом перед иностранными шпионами. «Шпионы там, шпионы здесь…» Любой старичок-вахтер твердо уверен, что шпионы спят и видят, чтобы проскочить мимо него за проходную. Любой трамвайный кондуктор знает, что шпионы специально заплатят больше за проезд, лишь бы их не разоблачили. Так как плохо знают советские реалии.

Любой пионер знает, что шпионы проникают массово в СССР и ходят по улицам толпами. Поэтому с недоверием присматривается к каждому прохожему. Даже маленькая детсадовская девочка Ляля мечтает разоблачить шпиона и поэтому заглядывает в гости к каждому соседу по коммуналке, к которому приходит гость. А вдруг да повезет? Каждый милиционер без колебание применит оружие к подозрительному на его взгляд человеку.

При этом все помнят, что после революции из России за границу бежали миллионы русских людей. Классовых врагов. Поэтому чистый русский язык и славянская внешность не дадут тебе никакого лишнего шанса. Мне кажется, что в СССР специально испортили русский язык миллионом канцелярских слов и сокращений, чтобы можно было легко выявлять потенциальных «засланцев». Не понял, что такое «учкультермасс» или «главраймяо» и пожалуйте на нары.

Бить немецких оккупантов на фронте никакому левому человеку не позволят. Даже местных хроноаборигенов, при всей нехватке солдат во время войны, будут призывать в армию только через строгое кадровое сито. Красная армия у нас же рабоче-крестьянская! К примеру, казаков разрешили призывать в армию только с началом Второй Мировой войны. Все же глупо было продолжать игнорировать природных воинов в таких обстоятельствах. А вот сыновей дворян или священников в Красной Армии не ждут. Никого, быть ты трижды доброволец, военкомат не подпустит к фронту и на сто километров, если в кадровой карточке значится, что у него имеется родственник, осужденный по политической статье. И если местных посылают на фронт после тщательной и всесторонней проверки, то как может непонятный пришелец бить фашистов? Это просто фантастика!

А если бы в прошлое провалилась целая воинская часть, то самым вероятным вариантом было бы, что они стали сражаться не с немцами, а с доблестной Красной Армией. Так как красноармейцы при виде чужих вооруженных людей в приграничной полосе без колебания применили бы оружие. А паролей и отзывов попаданцы явно не знают. И банальное «иди ты в жопу» тут никак не проканает.

Вернемся к языкам. Русский я знаю по определению, украинским немного владею. В 30-е годы Киев оставался преимущественно русским городом и «селюков» там было пока немного. Идиша из-за родни тоже нахватался по верхам, а так как идиш — это просто восточный диалект немецкого, то и немецкий чуть-чуть понимаю.

В прошлой жизни я восемь лет учил английский, в школе и институте, так что, хотя многое и позабыл, но общаться на уровне «твоя-моя-узбек-подсобник» могу без труда. Думаю, что при погружении в языковую среду навыки быстро возвратятся. При приезде сюда быстро выучил туркменский. На довольно хорошем уровне. Местные может меня за туркмена не примут, но казахи и узбеки вполне смогут. А поскольку тюркские языки довольно похожи, то теперь я смогу общаться как с турками на западе, так и с якутами на востоке.

Французский же язык мне давался легко. Многое мне было понятно интуитивно. К примеру, «шваль» - «шевалье», «грибы» -«шампиньоны». Другие слова я запоминал методом смешных ассоциаций. К примеру, «курица» –«пуле». Конечно и в русском языке есть слово «пулярка». Но гораздо проще запомнить, если представить курицу, швыряющуюся в тебя здоровенными пулями. С акцентом я не заморачивался. Попаду к носителям языка, тогда буду править, пока главное наработать словарный запас и грамматику.

Почему я срочно занялся изучением французского языка? Похоже, я сделал большую ошибку. Вылез как прыщ на ровном месте. Подставился. Так что меня многие заметили. Со своей идеей «прицела ночного видения». И научной шарашкой «Рохи сафед» (Белый песок), где этот прицел будут разрабатывать «спецконтингент». Под присмотром сотрудников НКВД. То есть я сам засветился. Стал под луч прожекторов. И теперь органы мной занялись всерьез. Так как «вылезший гвоздь всегда забивают».

У нас в стране достаточно одного гения. Товарища Сталина. Он и «любимый вождь и учитель». Хотя и обладает интеллектом лишь чуть умнее обезьяны. И «отец народов». Не знаю, что подразумевает этот термин. И «большой ученый». И прочая, и прочая. Остальным «умникам» просьба не беспокоиться. Как тут не вспомнить авиаконструктора Поликарпова, чьи прекрасные военные самолеты помогли нам выиграть Великую Отечественную Войну. Органы его сразу «разоблачили». «Зачем вы создаете новый самолет? Лучше прежних? Чтобы разбомбить товарища Сталина?». И на нары этого авиаконструктора.

Понятно, что тут со мной ассоциация прямая. Зачем я создаю новый прицел ночного видения? Явно же не для того, чтобы помочь своей стране отбиться от западных оккупантов? А чтобы пристрелить товарища Сталина! По мнению товарища Берии и его подручных, каждый нормальный человек в нашей стране спит и видит, как пристрелить товарища Сталина. Возможно, они не далеки от истины.

Кроме этого, по мнению местного куратора от НКВД Борщёва, у меня перед органами еще образовалось масса грехов. С туземцами чекисты работать не сильно любят. Эта работа не доставляет им особого садистского удовольствия. Что за прелесть уничтожать грязных аборигенов? Другое дело «цивилизованные» приезжие. Они все «под колпаком». Старые, как «колонизаторы царизма», то есть крайне подозрительные люди.

А новые просто потому, что эта категория немногочисленна и они все на виду. А мы помним, что всегда легче искать под фонарем, чем в темноте. Добавлю, что я для пользы дела засветил «бриллианты Фаберже» и поэтому теперь обречен. Если дал один, то возможно, что у меня есть еще. А для органов не станет большим трудом узнать, что в качестве взяток я раздал уже три камушка. То есть можно легко предположить, что у меня имеется «кубышка». Которую Борщёв сможет выбить у меня при помощи пыток.

Что чекист непременно попытается сделать, так как крайне заинтересован в конечном результате. А для прикрытия обвинит меня в антисоветизме и припомнит мне встречу в Ашхабаде с генералом Шапкиным, бывшим «беляком». Или в другой какой вине. Долго ли умеючи?

Короче, я совершил большую глупость. Все время забываю, что для меня время летит и до начала Великой Отечественной Войны осталось всего год с небольшим, так что по определению надо шевелиться. Если хочешь что-то успеть сделать.

Уже президент США Ф.Рузвельт давно разработал свой секретный меморандум о возможных направлениях стратегии и политики в отношении Германии и России. Где, в частности, говорится: «…надо повернуть против России всю мощь непобежденной Германии… Это, вероятно приведет к завоеванию Советского Союза той самой могущественной и агрессивной Германией… Но чтобы не допустить последующего господства Германии над всей мощью Европы, мы вместе с Великобританией будем обязаны, после завоевания России Германией взяться еще раз и без помощи России за трудную… задачу нанести потом поражение Германии.»

Кажется, все предельно ясно? Черным по белому? Что мировые дегенераты-захребетники любят ловить рыбку в мутной воде?

А для местных в Советском Союзе всякое упоминание войны - табу. Красная Армия всех сильней. Кто на нас сумеет напасть?

И если найдётся такой идиот, то мы малой кровью и мощным ударом… и главное - на чужой территории, сразу его разобьем. Такова официальная доктрина, которую никто не смеет подвергать сомненью. Чтобы не угодить прямиком в ГУЛАГ. Хотя продолжающаяся сейчас «зимняя» война с белофиннами идет не по этому сценарию. Благодаря нашему раздолбайству, нашим начальственным дуракам и дебилам в руководстве, которые подчас бывают пострашнее любых врагов. Но все упорно продолжают драть глотку на митингах. «Все хорошо, прекрасная маркиза. Дела идут и жизнь легка. Ни одного печального сюрприза. За исключеньем пустяка».

То есть все по уши в дерьме и тут я выхожу весь в белом. И режу правду-матку.

В общем, меня растерзают и не поперхнутся. Не быть мне на войне снайпером. Сам виноват. Забыл, что тут умных не любят. Если ты считаешь себя умником, тогда партийное начальство кто? Дураки? Да это же подрыв основ! И выдача главной военной тайны! За подобное полагается расстрел на месте. И никак иначе.

Вот только, в отличии от остальных граждан Советского Союза, при слове НКВД меня не охватывает парализующий тело ужас. Кого там бояться? Еврейских баранов из маленьких местечек, которые так и не сумели получить нормальную профессию? Или русских болванов из числа пролетариев или крестьян, которым насвистели, что для блага страны они должны пытать и избивать своих соседей или даже родственников? И эти идиоты поверили в такую чепуху? Чтобы самозабвенно уничтожать свой собственный народ? Явно же, что в чекисты попадают только люди с отсутствием интеллекта. Иногда - с полным.

И что я теряю? О чем мне жалеть? О довольствие снайпера-ефрейтора в размере 25 рублей в месяц? После находки клада Фаберже и поисков на ж/д дороге, ведущей к Малышевскому изумрудному руднику, мне денег теперь на три жизни хватит. А фашистов убивать мне никакая Советская власть не запретит. Возможно, что ущерб гитлеровцам самостоятельно я смогу нанести даже намного больший, чем под руководством родных начальственных комиссаров, что постоянно погонят бойцов в дебильные самоубийственные атаки.

С другой стороны, я один, а моих противников -много. Против меня действует целая безжалостная система репрессий. Перманентность террора против народных масс. Кровавая бездушная мясорубка.

Где зверства и пытки, которые применяют бериевские палачи к своим жертвам, просто не поддаются человеческому осмыслению, ибо даже преступники не могут обладать такого рода садизмом. В подвалах НКВД людей сажают на кол, им пилят кости, забивают гвозди в голову, снимают кожу с живого тела, катают по полу в бочках, утыканных изнутри гвоздями, разбивают черепа молотом. Даже бросают живьем в печи котельных. Все для клиентов! Весь спектр услуг!

Но эта борьба против системы доставила бы мне массу проблем, если бы я находился внутри страны. Где до любой границы на коне скачи - за три года никуда не доскачешь. А я живу в пограничной Туркмении. До крайней точки СССР - Кушки – рукой подать. Сел на ж/д дорогу и через несколько часов ты уже там. И, кроме того, Байрам-Али и соседние Мары -древний прославленный в веках Мевр, находится на перекрестке старинных караванных путей. Это центр плодородного Мургабского оазиса. Из Оренбурга в Индию караваны раньше доходили за два месяца. А мне тут до Индии пешком меньше месяца идти. Другое дело, что в тыловой Британской Индии мне делать во время войны нечего. Совершенно.

Конечно, японцы захватят соседнюю Бирму. Но между Бирмой и Индией расположены большие горы, типа Кавказа. Армии там не пройти. А нормального флота у япошек нет. И даже если японские самураи сумеют перекинуть какие-то отряды пехоты через горы, то буферный штат Ассам тот еще подарочек. Между ним и остальной Индией тоже лежат горы. Обойти их не получится. С одной стороны океан, а с другой Гималаи. Раньше в густо покрытом дождевыми джунглями Ассаме бегали голозадые и узкоглазые дикари. Пребывающие в каменном веке.

Потом сметливые англичане заметили, что в Ассаме с гималайских гор в океан текут полноводные реки, такие же как в соседней Бенгалии. Удобные для выращивания риса. И решили замутить там бизнес. Вот британцы и перекинули из Бенгалии массы индийских сельскохозяйственных рабочих для организации плантаций, навсегда изменив этнический состав этой территории. Штат стал похож народонаселением на соседнюю Индию и стал относиться к ней, а не к Бирме, как было первоначально.

В общем, Ассам это тупик. И Индия тоже большой тупик. Туда можно пройти через Хайдерский перевал, а дальше из этого полуострова можно выбраться только по морю. Да и глупо мне будет соваться в разбойничий Афганистан с кучей материальных ценностей. Ведь там легко и просто их можно будет потерять. Так что я буду уходить через соседний Иран. А там граница проходит по горам Копет-Дага. Эти горы может не так уж велики, но зимой там легко можно сломать себе шею. Или замерзнуть. Так что мне надо подождать весны.

Зима в Туркмении короткая, всего пару месяцев. Декабрь-январь. Но суровая, так как климат здесь резко континентальный. Летом очень жарко, а зимой холодно. Иногда здесь бывают мягкие зимы, но чаще все же бывают суровые. Со снегом, с ветром, со жгучими морозами. В горах дело обстоит еще хуже.

Сейчас на равнине весна уже наступила. Но я выжидаю первых чисел марта. Тогда и двинусь в путь. У меня для этого все уже готово. Схрон со всем необходимым создан в древних развалинах. В подземельях, оккупированных змеями. Куда не один нормальный человек за все богатства мира не сунется. Кроме меня. Там же целые змеиные гнезда, буквально клубки ядовитых ползучих тварей. Но я единственный профессионал-серпентолог на всю округу. Хотя ядовитых пресмыкающихся здесь так много, что без всякого ущерба для природной среды их хватило бы на сто самых усердных ловцов.

Многие зададут вопрос: «граница же на замке»? Ее же охраняет прославленный Карацупа и пограничный пес Алый? Враг не пройдет? Ха-ха-ха…

Смешно.

В жизни все не так как в кино. Еще пару лет назад невежественные и хищные племена кочевников, ощетинившиеся винтовками, кочевали по привычным маршрутам, не признавая никаких государственных границ. И советская власть старалась их не трогать. Чтобы лишний раз не драконить. Ведь эти ястребы пустыни, считали любого чужого человека не достойным жизни, если тот не был их соплеменником.

Караваны тоже шли через границу для трансграничной торговли. И не все они проходили через таможню. Оказаться в соседнем государстве было так же просто, как съездить к теще на блины.

Но сейчас гайки завинтили до упора. Прошлогодний голод, который был вызван дебильными партийными планами преобразований, породил мощный рецидив басмаческого движения. А как иначе? Ведь в многих местах, люди, чтобы выжить, вынуждены были буквально жрать друг друга. Все было съедено, ели живое и неживое, варили кожаную обувь, древесные опилки, солому и полову. Недавно в соседнем Казахстане из трех миллионов казахов выжило всего два. Освободив территории для переселения «неугодных народов». Иран постоянно шлет в Москву протесты по поводу «загрязнения Каспийского моря трупами». Которые упорно игнорируются в Кремле.

А под предлогом борьбы с басмачами, все что можно постарались перекрыть. При этом из Москвы все время идут местным властям обвинения в «мягкотелости».

Конечно, быстро перекрыть все лазейки не получается. Басмачи еще шастают туда-сюда. Как и контрабандисты. К последним я и собираюсь обратиться. Придется раскошелиться. Так как попадаться в руки к органам правопорядка мне совсем не хочется. К счастью, деньги не проблема. Мой логистический бизнес на перепродаже золота приносит мне достаточно средств. А зачем мне советские рубли в Иране?

Глава 2

Надо признать, что вообще сейчас в мире обстановка веселая. Обхохочешься. Уже полгода идет Вторая мировая война. Правда, немцы, захватив Польшу, сделали перерыв. Зимний антракт. Только в предстоящем апреле они сделают очередной блицкриг, захватив с северного фланга Данию и Норвегию. Чтобы потом без помех разобраться с Францией. Обойдя через Нидерланды и Бельгию знаменитую линию Мажино.

А пока на западных фронтах царит затишье. «Странная война». Зато в других местах полыхает на славу. На севере Советский Союз воюет с Финляндией. На юге - Италия с Грецией. В Эфиопии англичане выдавливают итальянцев, которые сами сдуру залезли в эту африканскую ловушку. На Дальнем Востоке уже несколько лет идет ожесточенная война между Японией и Китаем. Кроме того, японские самураи постоянно прощупывают на прочность и наши дальневосточные рубежи.

Мало всего этого, так еще и западные писаки, продажные журналисты, лживые ехидны, постоянно пытаются втравить СССР в войну. Зарубежные газеты каждую неделю разрождаются очередной фейковой сенсацией. То у них Советский Союз начинает бомбить мирные шведские и норвежские города и села. То Красная Армия вторгается в Турцию. То Советы приглашают на западную Украину немецкие войска. Короче, нет на свете такой лжи, которую бы на западе против нас не применили.

Разошлись спать в доме мы часов в одиннадцать. Мне все равно рано вставать незачем. Во-первых, зимой солнце встает поздно. Во-вторых, змеи только ближе к полудню выползают на песчаные и каменистые холмы греться на солнышке. Они же твари холоднокровные, им нужно чтобы почва хорошо прогрелась. А потом они снова уползают под землю. Так что на работу мне надо выходить только после одиннадцати. Межсезонье…

Проснулся я внезапно. Меня разбудил какой-то шум. Глянул в окно - еще темно. Ночь. Час волка. Именно в час, когда темней всего, перед рассветом, когда биоритмы каждого человека пребывают на минимуме, и повадились доблестные чекисты, взращённые на крови русского народа, производить аресты. Чтобы лишний раз никто не подумал им оказывать сопротивления.

НКВД никогда не спит, тщательно выкорчевывая слюнявых интеллигентов и прочих слишком умных буржуазных мосек.

Беда?

Беда!

Собаки заливаются лаем. Со всей округи. Приезжих чекистов никто не любит. А это явно чужаки. Приехали из Мары. Если не из самого Ашхабада.

Что же, я готовился к этому моменту и вот он наступил. Время! Словно в армии, пока горит спичка, секунд за двадцать я оделся. Рубашка, штаны, носки… Натянул рабочие сапоги-ботфорты. Накинул легкий пиджак. Утром не замерзну, так что пока достаточно легкой одежды, не сковывающей движения, а в схроне у меня уже приготовлен полный наряд для путешествия. С элементами костюма бухарского еврея.

В один боковой карман пиджака я положил заряженный револьвер, в другой складной нож. Во внутренний карман слева сунул деньги и документы. Справа - трубки с высушенным змеиным ядом. Это фактически та же валюта. Глупо оставлять ее злобным энкавэдэшникам. Они же этот яд не добывали…

Моя часть дома имеет отдельный вход. Можно уходить.

Но, кажется, время еще есть. Чекистам пока собаки не дали войти во двор. Животные же сотрудников органов не боятся, а чужаков не терпят. А с Хусниэддином мы уже давно договорились, что если вдруг меня придут арестовывать, то он даст мне дополнительное время. Его старая купеческая семья давно приспособилась держать звероподобных алабаев для охраны. Сейчас, при советской власти охранять особо нечего, но хозяин давно приспособился разводить щенят. Из-за этих щенят во время эпидемии бешенства он едва не погиб.

Но сейчас у алабаев снова щенки и собаки категорически не желают пускать во двор чужих. Защищают свое потомство. Их надо загнать в вольер, а Хусниэддин устроил представление, что у него это никак не получается. Ночь же. Когда все нормальные люди спят, а не по гостям шатаются.

Самое удивительное, что эти грозные собаки обычно мне никак не докучают. Так как стараются держаться от меня как можно дальше. Желательно за пределами видимости. Из-за работы моя одежда пропиталась особенным запахом змей. Что угнетающе действуют животным на нюх. А змей собаки сильно не любят. И боятся. То есть ко мне алабаи даже не подходят. Можно сказать, что они меня упорно игнорируют.

А если время еще есть, то можно устроить чекистам бяку. На тумбочке возле кровати у меня всегда стоит кувшин с водой. Если вдруг ночью пить захочу. Этот керамический кувшин с широким горлом. Быстро достаю из тумбочки стеклянную банку с колючками. Это колючки саксаула, связанные нитками так, чтобы, бросив их, всегда один из шипов торчал вверх.

Мигом высыпаю колючки в кувшин. Туда же щедро отсыпаю из металлического пенала сушенного змеиного яда. Достаю нож и лезвием быстро размешиваю раствор. Хватаю старый справочник по биологии, закрываю горло кувшина и выливаю воду под кровать, чтобы ядовитые колючки остались в емкости. Затем пересыпаю колючки снова в стеклянную банку. Трясу ее над кроватью, чтобы часть сюрприза осталась на простыне. Прикрываю сверху подарок для НКВД одеялом.

Затем высыпаю большую часть в ящики комода с бельем. Выдергиваю сбоку какие-то тряпки и тоже прикрываю свои сюрпризы. Остаток колючек высыпаю в карманы плаща, что висит на гвозде у входа. Теперь, когда чекисты будут делать обыск в моей комнате, кто-то может уколоться. Все эти действия заняли у меня не больше нескольких секунд. Собаки все еще захлебываются от лая. Значит сотрудники НКВД еще на улице. А я вошел во вкус.

Выбегаю в соседнюю комнату. Сейчас зима, вся моя работа заключается в «дойке» давно пойманных змей. К примеру, каждая крупная кобра дает пять-шесть капель яда. Который, при сушке в особых условиях превращается в плоскую чешуйку.

Так сказать, у меня работает змеиная ферма на дому. Опять же, по зимнему времени эта ферма размещается не в сарае, а в теплом доме. Все под рукой. В фанерном ящике, накрытом стеклом, стоя на хвостах мерно качаются змеи. Они походит в темноте на ядовитые тюльпаны. Их глаза горят дьявольским огнем. Для стороннего человека вся эта картина полна ужаса. Здесь кобры, гюрзы, эфы. Концентрированная смерть.

Оттаскиваю стекло в сторону, чтобы змеи смогли выбраться. Более того, вынимаю фанерную загородку от входа. От избытка чувств хватаю свою рабочую палку-хваталку, «пинцет», смахивающий на длинный секатор, зажимаю захватом шею самой здоровой кобры, заскакиваю в комнату, отдёргиваю одеяло и небрежно бросаю змею на кровать. Чтобы она разъярилась. Поверх снова бросаю одеяло.

Теперь все. Полный фарш для обыска. Флеш-рояль.

Я в высоких рабочих сапогах. Которые змеи никак не прокусят. И мне пора убираться. А вот любопытным чекистам здесь явно не поздоровится.

Что же касается моих любезных хозяев, некоторые неудобства им мои действия нанесут. Но, во-первых, мы в Туркмении, где много змей. Аборигены уже привыкли жить с ними бок-обок. Более того, за тысячу лет сосуществования у туземцев выработалось генетическая предрасположенность легко переносить змеиные укусы. Дарвинизм в действии. Кто переносит укусы змей, даст потомство, кто плохо переносит - умрет. В итоге популяция туркменов змей не боится.

Во-вторых, здесь часто практикуются особые прививки. Дети же лазят где попало, и обезопасить их от змеиных укусов вряд ли получится. Вот местные мудрецы и прочие аксакалы берут змеиный яд, разводят его до слабой концентрации, берут иглу, окунают ее в раствор, и царапают детям между пальцев руки. Так ребятишки сызмальства приобретают иммунитет. Я сам подвергался подобной обработке, только более интенсивной, и после этого сколько меня грозные рептилии не кусали, я не умер.

В-третьих, мы находимся в Байрам-али, где местная санитарная станция специализируется на змеиных укусах. Тут вылечили уже многих, включая меня. Другое дело, что для лечения всегда требуется диагноз. А именно необходимо сказать доктору, какая именно змея тебя укусила. Тогда применяется специализированная сыворотка. Местные знают все разновидности змей как свои пять пальцев.

А вот чекисты в основном в Туркмении приезжие. Из центральных районов России. А еще больше там разных отбросов сионистского и латышского отребья Европы и США, которые сидят во всех структурах НКВД, от центральной до местечковых…

Им вывернуться будет трудновато. Тем более, что даже если выкарабкаешься, то все равно потеряешь на больничной койке около месяца. Да и из-за воздействия яда на нервную систему потом пару лет не сможешь пользоваться рукой или ногой. А может и на голову яд воздействует. Психические фобии еще никто не отменял.

А вот нефиг людей по ночам тревожить. Еще в Библии сказано, что «не стоит тревожить людей в домах их». А поклонников дьявола совсем не жалко.

Хватаю свой «тревожный чемоданчик». Вернее, рюкзак и закидываю его за плечи. После чего пулей выскакиваю из дома. До рассвета еще минут сорок. Или пятьдесят. Так что быстро заскакиваю за угол дома. И вовремя, так как чекисты все же сумели войти во двор. Слышу тихий властный голос:

- Лейтенант государственной безопасности Надутый, немедленно ведите нас к комнате гражданина Устинова!

Опоздали, голубчики. Накося выкуси! Я уже бегу к забору с тыла. Там, у глиняного дувала, у меня приготовлено сложенное барахло лесенкой. Темное небо искрилось мириадами звезд, слабый свет которых едва освещал мой путь. В моей голове, фоном, словно закадровая музыка к убойному боевику, зазвучала песня, под энергичные гитарные аккорды:

«Был побег на рывок –

Наглый, глупый, дневной.

Вологодского с ног

И - вперед головой!

И запрыгали двое,

В такт сопя на бегу,

На виду у конвоя

Да по пояс в снегу».

Словно по ступенькам я моментально взлетаю на дувал. И лихо соскакиваю в соседний двор. Там тоже есть грозный песель, захлебывающийся от лая. Так что особо ничего в его поведении не изменилось. Как он лаял, так и продолжил свое дело. Только, унюхав от меня змеиный запах, отбежал в сторонку. Типа, я не я, и хата не моя.

Что же касается соседей, то они, как и все советские люди, в работу органов НКВД предпочитают не вмешиваться. Заперлись в доме и сидят, словно их нет, молятся, чтобы чекисты в этот раз зашли не к ним. Они меня не побеспокоили, и я их не побеспокоил. А пересек двор, обошел дом и, увидев у забора какие-то кучи камней, перелез через ограду в этом месте.

У дома протекал арык, или канава, заполненная грязной водой. Я осторожно, с запасом, перепрыгнул этот арык. Еще не хватало сверзится туда в темноте. Тогда настанет полный аллес. В иле живут черви-паразиты, а мне сейчас не с руки будет болезненно вытаскивать их из-под кожи. Ведь тонкий, как волос, червь-паразит переселялся под кожу человека, и вырастал там в громадных нарывах.

Глава 3

Перепрыгнув канаву во мраке, я неожиданно за что-то зацепился и упал на землю. Можно сказать - шмякнулся. Слава богу, что не свалился в арык. Но нашумел. Оказалось, что энкавэдэшники не такие идиоты, как кажутся на первый взгляд. Одного человека они отправили контролировать зады. Сбоку на перекрестке показался какой-то темный силуэт, который внезапно закричал:

- Стоять! Стрелять буду!

И тут же, без малейшего промежутка, сразу выстрелил.

Бах! Пуля в темноте просвистела где-то рядом.

Под продолжающийся аккомпанемент шлягера В. Высоцкого:

«Положен строй в порядке образцовом,

И взвыла «Дружба» - старая пила,

И осенили знамением свинцовым

С очухавшихся вышек три ствола».

Что за непруха! Не везёт, так не везет! Фортуна капризна и изменчива! Чекист одним выстрелом не ограничился и выпалил в белый свет, как в копеечку, еще дважды. Бах! Бах! А вот это совсем плохо. Одинокий выстрел еще могли в нашем городе счесть за случайный. Но если услышат серию – сразу поднимется переполох. Особенно, с учетом того, что где-то в пределах досягаемости от нас действует шайка кровожадных басмачей. Оттого все на нервах.

К тому же чувствуется, что чекист на этом не остановится. Ну что за идиот, стрелять не прицельно в городе! Все же ночь и уличного освещения здесь, в старых кварталах, нет. А вдруг пуля кому-нибудь в окно залетит? К тому же мне как-то надо сбросить погоню с хвоста.

Я хотел уйти тихо. Мирно. Стрелять не собирался. Но в данной ситуации одним выстрелом больше, одним меньше, уже нет никакой разницы. Так что я оперся на колено, достал свой револьвер из кармана и выстрелил в ответ. Тут не до сантиментов! Только сила и оружие, умение не колеблясь бить и стрелять - быстро, безжалостно, точно - способны сохранить мне сейчас жизнь.

Бах! Ночное зрение у меня было достаточно хорошее, к тому же я постоянно тренируюсь на снайпера. Так что противника я зацепил. Сильно или нет - непонятно. Силуэт чекиста свалился на четвереньки и завыл от боли. Мне же было важно, что он прекратил стрельбу. Так что я бросился бежать прочь. Но недолго. Не надо быть спортивным спринтером, чтобы в критическую минуту пробежать тридцать метров за четыре секунды и, завернув за угол, скрыться из виду.

Я выдохнул. Дыхание вырвалось из меня словно реактивная струя. Как хитрый заяц, заложив петлю, я сделал круг и вышел к чекистской погоне сзади. В надежде, что если они двинутся цепью, то я уже ушел из опасных секторов. Тем более, что собаки продолжили свою громкую перекличку. Возбуждая себя чужим гавканьем. До рвоты. А это - как хорошая сигнализация. Если уходить прочь, то вектор моего движения можно будет легко определить на слух.

А песня продолжала звучать у меня в ушах:

«Все лежали плашмя,

В снег уткнули носы,

А за нами двумя -

Бесноватые псы».

А так как в этих кварталах и так псы лают взахлеб, то ничего особо не изменилось. Но с этим пора кончать. По-кошачьи бесшумно, обойдя с краю площадь, где имелся тусклый фонарь уличного освещения, я осторожно подошел к забору бывшего дворца эмира. Который сейчас превратился в санаторий Минздрава. И перелез через забор, проскользнув в обширный дворцовый сад.

Здесь тоже были собаки, которые пребывали на взводе. Но я еще относительно недавно прожил здесь полтора года, так что был для этих животных свой. И санаторские псы на меня не залаяли.

Санаторий освещался в некоторых местах электричеством, так что я украдкой, прикрываясь зелеными насаждениями, поспешил пересечь великолепный дворцовый сад и выйти к ограде с другой стороны. Увеличивая дистанцию от своих преследователей. Снова перелез через забор и не скрываясь, уверенно пошел по улицам. Здесь псы пока не лаяли, и я хотел, чтобы так же оставалось и впредь.

«Девять граммов горячие,

Как вам тесно в стволах!

Мы на мушках корячились,

Словно как на колах.

Нам - добежать до берега, до цели,

Но свыше - с вышек - все предрешено,

Там у стрелков мы дергались в прицеле –

Умора просто до чего смешно».

До рассвета где-то полчаса, а собаки у нас вместо ночной сигнализации. Днем они обычно молчат и занимаются своими делами. А сейчас - как повезет. Если идти достаточно целеустремленно, не задерживаясь рядом с чужими заборами, то животные могут прохожего и проигнорировать. Я же не лезу куда не следует.

Мне повезло и собаки не залаяли. Жизнь стала налаживаться. Мысленно, словно в навигаторе, я проложил маршрут по второстепенным извилистым улочкам и переулкам и теперь старался побыстрей покинуть город. Пока еще есть время.

Произведенные выстрелы всех всполошили. Но милиционеры по тревоге, все как один, ринулись защищать родной горотдел. А партийные активисты из отряда самообороны, которым власти доверили оружие, немногочисленны и защищают только свои дома. То есть сидят и не высовываются. Пока на улицах никого. Никаких патрулей.

«Вот бы мне посмотреть,

С кем отправился в путь,

С кем решил помереть,

С кем затеял рискнуть.

Где-то виделись будто.

Чуть очухался я,

Прохрипел: «Как зовут-то

И какая статья?»»

В это время мирные жители города ожидали час рассвета. Именно тогда, когда ночь переходит в день, когда можно отличить в утреннем сумраке белую нитку от черной, наступает время первого намаза. Утренней молитвы. Город словно вымер…

Мне повезло, что чекисты так озабочены режимом секретности. И боятся утечки информации. Поэтому они в Байрам-али никого не предупредили о своем приезде. Привыкли действовать сами, своими силами. А сколько их тут могло приехать? Один «черный ворон». Три человека, включая шофера. Которого, похоже, я и подстрелил. Так как лейтенант с помощником, что зашли во двор к Хусниэддину, выступали в этой группе главной ударной силой.

К тому же это местные знают, что я змеелов, храбрец, который каждый день рискует своей жизнью. А если эти чекисты приехали из Ашхабада, то там в картотеке я прохожу прежде всего как биолог, научный работник, наблюдающий туркменскую фауну и пишущий статейки в научных журналах. То есть на их взгляд чудаковатый «ботан», повернутый на пестиках и тычинках. Совершенно не опасный. И тут такой сюрприз. Что я не боюсь ни диких зверей, ни диких правителей и их подручных.

И если мне повезет, то шофер теперь не сможет вести машину, а остальные просто не умеют этого делать. И им придется побегать ножками. А помощь они могут получить только в горотделе МВД. Вот только байрамалинские милиционеры включили режим в «осаде» и так просто теперь до них не достучаться. Едва ли они поверят голосу из темноты, который назовет себя сотрудником НКВД. Да и любой чужак в форме НКВД, направляющийся к осажденному горотделу, определенно вызовет у них подозрение. Может это переодетый басмач? Со страху могут и пальнуть. Конечно, все быстро разъяснится, но немного времени у меня есть.

Проскользнув между жерновами мясорубки, я быстро покинул город и теперь направлялся к старинным развалинам. Между тем небо на востоке начало светлеть. Утро. Словно бритва, рассвет полоснул по глазам…

Пустыня просыпалась. Посвистывали тушканчики, деловито возились в поисках пищи песчанки, стремительно брызгали по слежавшейся поверхности проворные ящерки. Казалось, мелкая живность радуется тому, что пережила самое страшное время - ночь, когда обычно гюрзы, кобры и песчаные удавчики ищут добычу. Конечно, будет очередной закат и очередная ночь, но счастливая пустынная мелочь об этом думать не может, наслаждаясь относительной безопасностью бесконечно длинного дня.

Когда совсем рассвело и жаркое южное солнце поднялось над горизонтом, я убедился, что мне снова не повезло. Как же так?

Удача, эта ветреная баловница, опять изменила мне.

Меня заметили и меня снова преследовали. С дикарской энергией краснокожих любителей скальпов.

«Но поздно, зачеркнули его пули,

Крестом – затылок, пояс, два плеча.

А я бежал и думал: «Добегу ли?» -

И даже не заметил сгоряча.

Я к нему, чудаку, -

Почему, мол, отстал?

Ну а он - на боку

И мозги распластал.

Пробрало! – телогрейка

Аж просохла на мне.

Лихо бьет трёхлинейка,

Прямо как на войне».

А что я хотел? Как только милиция уяснила, что это не нападение басмачей, моджахедов и «волков ислама», а неудачный арест, с которым обосрались приезжие сотрудники НКВД, то сразу стала действовать. Пьяному ежу понятно, что прежде всего я попытаюсь покинуть город. Телефоны работают, поэтому достаточно было сделать несколько звонков, чтобы активисты заняли позиции по периметру Байрам-али. С вершины любого холма или плоской крыши крайнего дома, меня на открытой местности легко увидеть за километр. Маячу, словно три тополя на Плющихе. Среди ровной как стол пустыни.

А дальше - телефонный звонок и за мной выдвигается группа захвата. Вон она сзади, метрах в девятисот. Два чекиста, и приданные к ним два городских милиционера. Слава богу, что винтовок ни у кого из них нет. У энкавэдэшников и ментов с собой в кобурах только табельные пистолеты. Которыми можно кого-нибудь подстрелить только с 20-25 метров. Поэтому никто и не стреляет. Зловещая тишина повисла в воздухе. Никаких тебе «стой-стрелять буду». А так же «стою» и «стреляю».

Мы с преследователями, не сговариваясь, увеличили темп движения до максимального.

«Как за грудки, держался я за камни,

Когда собаки близко – не беги

Псы покропили землю языками,

И разбрелись, слизав его мозги.

Приподнялся и я,

Белый свет стервеня,

И гляжу – кумовья

Поджидают меня».

Самое поганое, что мне теперь никак нельзя тащить погоню к своему схрону. Так как в подземелье меня и заблокируют. А там или сдаваться, или сидеть пока еда и вода не закончится. И помирать. От этих мыслей мое сердце сжалось в маленький ледяной комок. Так как любой из этих вариантов меня категорически не устраивает. Поэтому придется побегать. Пока я не разберусь с погоней. И при этом затевать пальбу мне не желательно. Надо прикончить преследователей тихо и мирно. О! У меня родилась прекрасная идея!

И я резко изменил направление движения.

И музыка подбадривала меня:

«Пнули труп: «Сдох, скотина,

Нету прока с него.

За поимку - полтина,

А за смерть – ничего».

Через двадцать минут я привел погоню к нужному местечку. За это время чекисты с яростью убийц отыграли у меня метров сто. Далее я еще им поддался. Заложил петлю, технично обойдя песчаное поле по окраине. На этом преследователи выиграли у меня еще метров сто пятьдесят. Если смотреть по прямой.

Далее я начал материть чекистов на все лады. И даже согнулся показал им свой зад и начал по нему стучать ладонями. Унижал.

Возможно, преследователи решили, что я сошел с ума. Рехнулся. Двинулся. Но они уверенно приближались. Пятьсот метров. Четыреста. Триста. Враги не стреляли. Во-первых, очень далеко, во-вторых, в пустыне, где нет привычных ориентиров, очень трудно определить расстояние и выбрать точку наводки. Из пистолета хорошо стрелять в помещении, а не на природе.

Я, затаив дыхание ждал, пойдут ли чекисты по моим следам или двинутся напрямик. Через песчаное поле. От этого зависела моя грешная жизнь. Поэтому даже спустил штаны и стал себя хлопать по голой заднице. Продолжая ругаться как пьяный сапожник.

- Поцелуйте меня в зад! - орал я как резанный.

События неумолимо неслись к своей кульминации…

Моя ставка сыграла. Разгоряченные погоней чекисты двинулись напрямик. Чего тут умничать? Они считали, что раз я не бегу, то уже у них в руках. Как говорится: «От ЧК не убежишь!» Скоро погоня закончится, и я буду арестован. А потом в тихих застенках НКВД они сполна отыграются на мне, за все мои фортели. Шкуру с меня снимут, кишки выпустят и на сук намотают — вот что будет!

«И мы прошли гуськом перед бригадой,

Потом на вахту, отряхнувши снег.

Они обратно в зону, за наградой,

А я - за новым сроком за побег.

Я сначала грубил,

А потом перестал.

Целый взвод меня бил -

Аж два раза устал.

Зря пугают тем светом –

Тут - с дубьем, там с кнутом,

Врежут там - я на этом,

Врежут тут – я на том».

Все вокруг тихо и мирно.

«А в промежутках – тишина и снеги,

Тоскуют глухари и бродит лось…

И снова вижу я себя в побеге,

Да только вижу, будто удалось».

Но все совсем не так хорошо, как кажется на первый взгляд. Здесь находится волшебное место из волшебной страны. Сумрачное царство фантазии. В самом центре "желтых песков", казалось, что природный аккумулятор тепла не потерял за ночь ни одного градуса.

Круглая полянка, зажатая со всех сторон голыми, желтовато-серыми барханами, интуитивно страшила. Идти через нее случайному прохожему почему-то совсем не хотелось, хотя сразу он не смог бы объяснить, что именно ему в этом месте не нравится. Казалось, что здесь находится самый край земли…

«Надо б нам вдоль реки –

Он был тоже не слаб,

Чтоб людям не с руки,

И собакам - не с лап».

Я же, как специалист, знал, что здесь расположен самый короткий путь к могиле...Эти следы на склонах, будто тащили веревки… Эти бугорки под песком… Там в песке – находятся целые клубки змей. Гюрз, кобр и других смертоносных тварей. Здесь залегают на зимнюю спячку множество гадов со всей округи! Бр-р-р! А сейчас, весной, они просыпаются. Конечно, змей здесь не так много, как в подземельях старого города, но чекистам хватит их с горкой.

Глава 4

Так и произошло. Когда преследователи, ведомые недоброй, дьявольской волей, в азарте забежали на полянку то, словно по волшебству, песок под их ногами зашевелился.

Тут и там высовывались плоские треугольные головы с горящими холодным дьявольским огнем глазами, зло били мощные хвосты, выталкивая на поверхность полутора-двухметровые мускулистые тела, наполненные ядом и ненавистью ко всему живому. Почти круглая площадка между барханами зловеще преобразилась; из вскипающего песка, словно выдавливаемые из преисподней, появлялись раздувшие капюшоны кобры и коварные, отыскивающие цель для атаки, гюрзы.

Лейтенант НКВД Надутый, обликом ни дать ни взять алкаш— завсегдатай кабацких драк, что бежал первым, сгоряча наступил на расплетающийся клубок, сразу две черно-серых атакующие пружины выметнулись из песка и ударили его по ногам. Он истошно закричал, но было уже поздно. Лишь пена запузырилась на губах, когда он упал.

Оставшаяся тройка сотрудников правоохранительных органов замерла, превратившись в каменные истуканы, окруженная со всех сторон самыми опасными и вдобавок крайне разъяренными рептилиями.

Мои враги не могли сделать ни шагу вперед или назад, но и стоять среди сплетающихся в кольца, змеящихся впритирку к тяжелым сапогам, поднимающихся на хвосте, будто стремящихся заглянуть в глаза пресмыкающихся явно было выше человеческих сил. А это злобное шипение! Их могло спасти только одно: медленное и плавное вознесение в небо. Но Господь им не помог, он слишком суров к грешникам…

Стрелять было бесполезно, пули не могли решить дело, тут нужен был по меньшей мере армейский ранцевый огнемет... А еще лучше огнемётный танк…

Резкие, дерганные движения обалдевших правоохранителей только ускорили развязку. Адский ковер из змей у них под ногами вздыбился, одна за другой выстреливали сжатые для атаки пружины... Голова атакующей кобры стремительно движется со скоростью револьверной пули - двести метров в секунду, из открытой пасти торчат вперед два ядовитых зуба, при попадании в цель специальная железа, как из шприца впрыскивает яд в тело жертвы.

Но рассмотреть это можно лишь при ускоренной съемке.

А здесь все произошло за считанные секунды.

Преследователи видели только смазанные от скорости, взлетающие в мгновенном броске черно-серые ленты... С нечеловеческой яростью гюрза с руку толщиной ударила старшину НКВД, обладавшего характерным обликом подонка, затем наступил черед первого из ментов...

Этот человек с хищным лицом и волчьим сердцем вдруг истошно завопил, отчаянно размахивая рукой, на которой висела не сумевшая освободить зубы метровая кобра. Со стороны могло показаться, что милиционер размахивает кнутом, и наконец кнут вырвался, описал полукруг и шлепнулся прямо на шею второго мента. Обезумевший от ужаса второй милиционер, словно бешенный пес понесся назад, сквозь строй ядовитых ударов, не обращая внимание на укусы и даже сумел выскочить из опасной зоны, но, пробежав по инерции несколько десятков метров, внезапно упал замертво. Все кончилось практически мгновенно.

«Вот и сказке конец.

Зверь бежит на ловца.

Снес, как срезал ловец

Беглецу пол-лица».

Мне тоже пора убираться отсюда. Не стоит терять времени. Оно у меня сейчас на вес золота.

Дальше я быстро и без приключений добрался до развалин старого города. И спустился в мрачное подземелье, куда не проникал дневной свет. В Азии все заброшенные человеком строения превращаются в излюбленные приюты ядовитых насекомых и змей.

«Пинцет» мой остался дома, поэтому неподалеку от входа у меня была припрятана самодельная палка. С рогаткой на конце. Конечно, свои вещички я разместил не в самом змеином гнезде, а немного в стороне. Но змеи и там встречаются, чтобы любопытные до моих вещей не добрались. Сапоги у меня хорошие, но отдавливать ядовитым пресмыкающимся хвосты для меня стало бы ошибкой. Лучше их палкой отнести в сторонку.

Тут же у меня были спрятана большая и толстая свечка вместе со спичками. В подземельях темно, а фонарик вечно мне нужен был дома. Вот теперь я во всеоружии. И я двинулся по подземным коридорам вниз, дыша затхлым воздухом. Подземные галереи и забытые туннели были более обширными, чем можно было подумать. Тут легко можно было заблудиться. Плюс ядовитые рептилии, облюбовавшие эти места для зимовки. К счастью, пресмыкающиеся любили держаться вместе. И часто люди опаснее больше змеиного яда. Змей мне пока не встречалось, но сброшенная высохшая змеиная коже показывала, что я нахожусь в их владениях. Это обстоятельство внушало некоторую тревогу.

«Плохое место: гнездо шайтана!» – так говорят о этой локации местные аборигены. – «Мужчинам, а тем более кяфирам (неверным), тут нечего делать».

Скоро мимо меня деловито проскользили несколько змей. Я поднял свечку и при неясном свете и увидел, что дальше в обширном зале, среди камней, устроившись в маленьких выемках, спят и другие ядовитые гадины. Они были повсюду, их были десятки. Но мне туда не надо. Я уже на месте.

В стенной нише, покрытой пыльной мешковиной, у меня находился узелок с одеждой. Тут же в мешочке находились продукты и мыльно-рыльные принадлежности. Внизу валялся б/у велосипед. Ну не пешком же мне драпать? Так что я заблаговременно купил в Мары поюзанный велосипед и спрятал здесь.

Разрыв палкой кучку пыли у стены я выловил из нее широкий пояс из толстой кожи, в ладонь шириной. Пришлось постараться, чтобы засыпать внутрь бриллиантов, объемом с пол-литра, да плюс кучку изумрудов. Как найденные мной на Урале, так и купленные здесь афганские, из Паншерского ущелья. Распределить все по всему объему пояса, а потом зашить намертво. Еще в просмоленной бумаге в пыли закопаны были пачки денег.

Все это я забираю с собой. А вот обширную коллекцию оружия, привезенную мной из бывшей Польши, ныне прекратившей свое существование, мне придется оставить. Хотя до слез его жалко. Ну не тащить же мне с собой винтовки? Будь у меня грузовик и примой доступ к границе, без таможенного осмотра, я бы все конечно прихватил с собой. Но пробираться украдкой к границе с винтовкой, обращая на себя ненужное внимание — это уж слишком. Самонадеянно.

Особенно мне было жалко французскую снайперскую винтовку, с которой я уже сроднился. Так что я не удержался от искушения, чтобы снять с нее оптический прицел и засунуть его в узелок с вещами. Еще прихватил с собой пачку патронов для своего револьвера. Все. Всякую сентиментальность оставим на потом. Время не ждет. У меня цейтнот.

Пояс я нацепил на себя под пиджак, пачки денег рассовал по карманам, вещи принайтовал веревкой к багажнику велосипеда, свечку, покапав воском, прицепил на кожух переднего колеса, а палку бросил. После чего потащил велосипед к выходу из подземелья.

Выбравшись из подземелья, я выбросил огрызок свечи, сел на велосипед и поехал прочь из развалин. Река Мургаб за тысячелетия всегда смешалась, из-за вращения земли, на запад. Сейчас я в развалинах одного из старых городов, а мне нужно пробираться на юго-восток и пересечь долину Мургаба. А там и Байрам-али, и многолюдный Мары, расположенный в 30 км. И сам Мургаб, который желательно пересечь по мосту.

Все это сделать будет затруднительно. Если не поторопиться. Пока меня не объявили в розыск. Как я уже говорил, аресты у нас в СССР происходят в атмосфере строжайшей секретности. Никто не дает никакой лишней информации. Слухи, конечно, расходятся, но не моментально.

Прибывшие в город энкавэдэшники уже мертвы. За исключением водителя, который обычно крутит баранку и особо лишней информацией не владеет. Конечно, милиционеры из горотдела теперь в курсе моих неприятностей, но пока они прибывают в уверенности, что все под контролем. Группа ведет преследование. И болтать лишнего они не будут.

Свидетелей гибели группы захвата не имеется, так как за два-три километра ничего не видно. Если милиционеры и бросятся на поиски, то в первую очередь будут искать в пустыне своих пропавших коллег, а на меня у них просто не дойдут руки. И активисты, привлеченные к моим поискам утром, обложены подписками о соблюдении режима секретности, и, кроме уже сделанного, ничего не предпримут. И будут держать рот на замке. Конечно, это не значит, что мне можно глупо попадаться.

Но риск в моем случае неизбежен. Так что я миновал Байрам-али севернее. Держась в трех километрах от города. И для маскировки намотал на голову чалму. Теперь издалека меня никто не опознает. Люди привыкли, что я брожу по окрестностям с длинным пинцетом для ловли змей. И сачком. А теперь я в чалме и на велосипеде. Ничего общего с моим прежним образом. Тем более, это ранним утром людей в округе не водилось. Глаз наблюдателя раздражало любое движение. Сейчас начинается рабочий день, так что прохожих и проезжих на дорогах уже достаточно. И я смешаюсь с толпой.

Миновал город я въехал в него с противоположной стороны. Решил попробовать убраться из города по железной дороге. И теперь ехал к станции, используя второстепенные улочки. Милиционеров по дороге не встретил, а жителей об арестах не информируют. Не зачем им знать об особенностях работы наших органов правопорядка. Меньше знают - крепче спать будут.

Далее я нагло вперся на станцию и, предварительно сняв чалму и засунув ее в узел, направился сразу к поездной бригаде. Конечно, на станции всегда дежурит милиционер. И он может попытаться меня арестовать. Вот только имеются определенные нюансы.

Во-первых, он здесь один. А я тоже вооружен. Во-вторых, об моих неприятностях пока знают только городские милиционеры. И они меня активно ловят. Но они еще не знают, что я уже ушел от погони, сбросив хвост. И думают, что все под контролем. И информацию обо мне дальше не распространяют. А держат под замком. Потом, когда поймут, что я утек, то раструбят на весь белый свет. Но пока не будут выносить сор из избы. А милиционер из линейного отдела проходит по другому ведомству. Железнодорожному. И наверняка пока ничего не знает. А если что-то и знает на уровне слухов, то их тут хорошо выдрессировали выполнять прямые приказы, а не разглагольствовать. Инициатива наказуема…

В-третьих, я часто езжу по железной дороге. И уже здесь примелькался. Можно сказать сойду здесь за своего. Другана и корефана. При этом, для железнодорожной милиции я всегда пребываю в статусе невидимки. Так как часто вожу с собой живых ядовитых змей. И милиционер ко мне не приблизится за любые коврижки. А по наработанной годами привычке отвернется в сторону.

Так здесь и произошло. Милиционера я не заметил, и он меня тоже. С поездной бригадой за деньги я быстро договорился, что они добросят меня до Мары. Зайцем. Сам я проедусь в кабине паровоза, а мои вещички и велосипед полежат в тендере с углем. Я сразу забрался в кабину и не отсвечивал. А через полчаса мы выехали.

Что за прелесть. Эти железные дороги! Вместо того, чтобы крутить педали целый день, за сорок минут я преодолел тридцать километров, даже не устав. Перед Мары, по моей просьбе состав притормозили. Я залез на тендер с углем, подал помощнику машиниста велосипед, а сам забрал вещи. Затем спустился на подножку паровоза, бросил вещи и спрыгнул сам. Приземлившись на ноги, я быстро побежал рядом с поездом, пока помощник машиниста не всучил мне велосипед. После этого, дыша как астматик, я отстал. Подобрал вещи и переоделся. Надо путать след.

Мары я миновал с юга, чтобы солнце находилось у меня со спины и било любопытным наблюдателям в глаза. Впрочем, никто здесь не знает, что меня необходимо ловить. Пока власти не всполошились. Но осторожность никогда не помешает.

Ближе к реке, я углубился в город выбирая для передвижения опять второстепенные улочки. Пока не выбрался к мосту через Мургаб, который миновал без помех. Вроде ничего особенного не делал, но от нервного напряжения пропотел, как пахарь в борозде. Ух! Дальше направился к выходу из города, стараясь избегать людных мест. Пока все шло неплохо.

Предзнаменования обещали мне благополучный и удачный путь. Ни одна женщина, ни одна черная кошка, не пересекла моей дороги, и надо мной в синем небе чертил широкие круги большой орел.

После Мары я двинулся на юго-запад. Оставив в стороне дорогу на Ашхабад. Здесь равнина уже была полностью лишена деревьев. Через четыре часа, мерно крутя педали, я покинул Мургабский оазис. Теперь дело пойдет проще. Население Туркмении расположено в основном на востоке. В плодородном Мургабском оазисе. Бывшем древнем царстве Маргиана. Здесь в долине Мургаба, достаточно воды и плодородные почвы.

Еще достаточно много людей живет на северных склонах Копет-Дага, где с гор стекает достаточно ручьев. Там же расположена и новая столица страны - Ашхабад. На торном пути из Персии. Куда сейчас англичане гонят колонны грузовиков с товарами для Страны Советов. Еще имеется Красноводск - главный порт на Каспийском море.

Вот, собственно, и все. Каракумского канала имени Ленина пока нет и большую часть страны занимает безлюдная пустыня Каракумы. Черные, то есть страшные, пески.

Поэтому на границе Мургабского оазиса я купил хурджин и заправил его водой. Вода в этих местах - синоним жизни. На главных тропах между Мары и Ашхабадом или старым Геок-Тепе теоретически должны быть колодцы для караванов, но на практике эти колодцы обвалились и высохли, вода имеется только там, где кочующий с баранами туркмен остановится на долгое время, сам углубит и расчистит колодец и поддерживает, пока ему нужно, воду в нем.

Но мне на главных тропах лучше не появляться. А пользоваться второстепенными. Где вода – большая редкость. Никогда не стоит пренебрегать осторожностью и хитрыми уловками.

Поэтому приходилось всегда везти с собой воду. Пятилитрового хурджина мне, возможно, хватит на три-четыре дня. Велосипед же пить не просит.

По пустыне вьются едва заметные в песках тропы, проложенные с незапамятных времен проходившими караванами. Где почва глинистая – тропа глубокая и узкая, как желоб, оттиснутая верблюжьими лапами; где песчаная там ветром наносятся груды легкого песка, сметаются следы, и приходится ориентироваться по белеющим скелетам, священным деревцам с подвязанными цветными тряпочками и по верблюжьему и бараньему помету. Слава богу, что сейчас только 26 февраля, продолжается календарная зима, так что зной меня не сильно допечет. Поеду с некоторым комфортом.

В этой голой, выжженной солнцем, безводной пустыне, где лишь иногда на горизонте проносились стада пугливых диких куланов и сайгаков, высоко в воздухе парили орлы, я повстречал кочующий лагерь пастуха-туркмена. Кочевники как-то живут и в этой своеобразной бедной природе и даже любят её. На поясе пастуха, как и у всех местных мужчин, пчак – национальный нож с узкой ручкой и широким, бритвенной заточки клинком. Такие ножи годятся не только для того, чтобы порезать чурек, распустить дыню или перехватить горло обреченно оцепеневшему барашку...

Как гостя хозяин пригласил меня к дастархану. Там были лепешки, испеченные в золе, сушеный изюм и овечье молоко.

— Ятир-матир, дутир-матир!.. Раньше наша страна была богатой и многолюдной. — задумчиво рассказывал пастух по-туркменски о многовековом прошлом «лютой пустыни». — Но через эти земли прошли ненасытные, жадные завоеватели и все залили кровью убитых скотоводов и землепашцев. От горя и ужаса напитанная кровью земля сморщилась и высохла. От пролитых слез вдовиц и детей она стала соленой… По этим равнинам промчались отряды Искандера Великого, страшного «потрясателя мира» Чингиза, хана Бабура, Надир-шаха, хромого Тимура… Здесь пролегал великий путь переселения народов.

В общем, в некотором роде все-так и было. Раньше полноводная Амударья впадала в Каспийское море и здесь находилась развитая и богатая страна. А сейчас пустыню пересекает только старое высохшее русло, под названием Узбой, с редкими соляными озерами.

Пастух мне сообщил, что к горам есть короткий путь, прямой, как тетива лука. Идя по этому пути, можно обогнать ушедший вперед караван на три дневных перехода, однако эта короткая тропинка идет по пустыне, лишенной колодцев, так что приходится везти с собой воду в кожаных мехах.

Переночевав у гостеприимного хозяина и пополнив из скудного колодца запас горько-соленой воды, я продолжил свой путь. Три дня я ехал пустынной тропой, избегая главного торгового пути. От времени до времени вдали в тумане показывались глиняные стены то одного, то другого из семи кишлаков, выстроенных против набегов кочевников пустыни. Еще я заметил по дороге пару-тройку старых курганов, где хранятся недоступные человеку сокровища древних царей. В остальном передо мной была бесконечная даль высушенной равнины.

Но я не унывал. Особенно радовало меня то обстоятельство, что до ближайшего райотдела милиции от меня теперь 150 верст. А здесь милиционеров прекрасно заменяли шакалы. Все было похоже на мир из романов Фенимора Купера и Майн Рида.

1 марта 1940 года я выбрался к более населенным местам. Здесь надо было тщательно сохранять инкогнито. Меня уже наверняка ищут. Так что я не поскупился и нанял себя проводников. Деньги решают многие проблемы. Даже в Туркмении.

Велосипед пришлось бросить и заменить его на верхового коня. Теперь мы передвигались старой контрабандной тропой.

Глава 5

С равнины горы Копет-Дага видны издалека. Они бросаются в глаза. Дикая красота, слишком много шику, воображение идиота, - как выразился один литературный персонаж.

Для жителя степи горы закрывают и возвышают горизонт, кажутся границей мира и служат рубежом, за которым воображение рисует иную, чужую землю. Сверкающие вершины висят над голыми стенами, которые опираются на пятнистые склоны.

Изменчивые, непостоянные краски гор зависят от часа дня и времени года. Летом белые шапки укорачиваются до минимума, осенью так и норовят сползти вниз и всю зиму опускаются к равнинам, никогда не достигая их. Под солнцем горные ледники вспыхивают, блестя голубыми, зелеными, розовыми лучами. Сейчас они довольно обширны…

С равнин горы не кажутся далекими. Они рядышком. Думается человеку, что довольно ему сесть на доброго, сильного коня, чтобы уже к концу дня достигнуть подножий. Но тщетны его надежды! Проходит полдень, близится вечер, а горы все отступают. Словно убегая назад. Упрямый наездник ночует в степи.

Лишь на второй день масштаб меняется, и всадник начинает замечать в горах движение. Это изумительное зрелище! Кажущееся единство гор распадается на пояса укреплений, они перемещаются, множатся и устанавливаются в глубину, готовясь к серьезной борьбе с человеком. Навстречу выходит первый вал обороны, за ним шевелятся другие. Проверяя готовность, они лихо меняют очертания, обнажают каменные мускулы скал.

Первый вал открывает лысины, разбросанные среди зеленых лесов. А вот выше это уже и не леса, а выпяченные травянистые ребра. Тени лесов, превратившись во впадины, извиваются и стекают с подножий. Там, в глубоких выемках, и вправду прячутся деревья и кустарники.

А высокие каменные стены, которые еще вчера, казалось, опирались на мягкие дерновые подножья, уже отступили назад, насупились: дикие, мрачные. А белые шапки все еще висят где-то далеко, не приближаясь и не удаляясь.

Вчера смутная зелень только угадывалась. Сегодня всадник видит весь первый вал гор с его мягкими, закругленными вершинами. Он порос травой и кустами, по нему ползут медленные тени облаков.

На третий день в шапках гор проступают синие и зеленые льды и, наконец-то, видит всадник, как далеки они и те хребты, которые их носят. Они спрятались за первым поясом, прикрылись скалистыми стенами второго и не над ними стоят, а смотрят из-за них!

И человек постигает не со слов других людей, а на собственном опыте несравненное величие гор. Внезапно он останавливается и озирается кругом. Положив руку на круп коня, он оглядывается, ищет взором места, откуда пришел. Ой! Слона-то я и не приметил! Внизу лежат его равнины! А сам он уже в горах; сам того не заметив, он уже поднялся над степями и пустынями.

На высоте дышится плохо, дышится трудно. Голова так тяжела, точно набита тем же камнем, по которому ступают ноги. Дороги нет — скользкая узкая тропа бесконечно ползет и ползет вверх, цепляясь за отвесную стену ущелья.

Слишком мало света проникает сверху, и в ущелье почти всегда темно. Где-то на дне бежит ледяная вода. Живая вода должна бурлить на камнях, прыгать и пениться на скалистом ложе. Но не видно и не слышно воды — такой мрак лежит внизу и так глубока расщелина пропасти. Там, под ногами, пусто и тихо. Жадная пустота терпеливо ждет неверного шага человека, неосторожно бродящего по горным кручам.

Карабкаясь по карнизу, подвешенному на случайных выступах скал, томительно напрягаясь, тянутся люди и вьючные животные.

А наверху кружит метель. Слишком рано мы двинулись в путь, не дожидаясь наступления лета. Ветер упорно бьет снегом в горные вершины, терзает камень, залепляет трещины, полирует скалы и льды. На карниз сыплются упущенные вихрем струи песка и мелких камней, летит сухая и колючая снежная пыль. Люди смотрят вверх с тревогой: если ураган спустится в ущелье, то он сорвет маленький караван с узкого карниза, как осенний ветер уносит вялые листья. Лучше остановиться и переждать непогоду во впадине стены. Есть надежда, что здесь удастся спастись.

После невольной передышки люди вынуждают себя идти и заставляют двигаться животных. Ураган наверху стихает; нужно выбраться из теснины до наступления ночи.

Наконец достигнут перевал. В глухомани. Где нет советских пограничников. Уже целые десятилетия минули, как этот перевал позабыт-позаброшен. Современные пути прошли стороной.

Перевал обозначают невысокие пирамиды камней, сложенных редкими путешественниками много лет тому назад. Кое-где между камнями торчат рога горных козлов-нахчаров и гульджей. Это благодарственные жертвы богам или богу Аллаху за то, что смерть еще раз пощадила людей, позволила им подняться на перевал из далеких равнин.

Недалеко от каменных пирамид с рогами нахчаров стоял старинный рабат, хижина для путешественников — грубо сложенные четыре стены из дикого камня с примкнувшим к ним загоном для скота.

Много лет ушло с того дня, когда через этот перевал прошел последний торговый караван, и никто не знает, кем и когда был построен этот рабат. Однако его крыша и навес над загоном хорошо сохранились. На больших высотах высокогорья гниение не властно над деревом. Здесь нет ни грибка, ни точащих древесину насекомых.

Даже неожиданный запас топлива нашли путники в углу рабата. Это была куча «терескена», растения, благословенного горцами за то, что оно умеет распускать на мертвых галечных осыпях пучки веток, похожих на сплющенные кочки.

Не произнося ни слова, путешественники развьючили косматых, дикого вида лошадок и поставили их в загон. От ветра дыру входа завесили кошмой и развели огонь в грубом очаге без трубы. Терескен вспыхнул сразу и дал сильное, жаркое пламя. К нему протянулись шесть озябших рук.

Люди молчали, им не о чем было разговаривать между собой. У них не было общих мыслей, которыми они могли бы поделиться. Двое из них получили деньги за работу — они обязались проводить третьего чужака, путешественника, до границы и указать ему путь за рубеж.

Обещая все хорошо исполнить, проводники-контрабандисты торжественно поклялись Аллахом, рассветом, десятью ночами, всем великим и единственным и приходящей ночью. Клянясь, они вкладывали свои руки в руки нанявшего их человека. Таковы формула и ритуал нерушимой клятвы. Путник был уверен в своих проводниках и мог положиться на то, что запас продовольствия и топлива, оставляемый в рабате на случай, если непогода заставит его вернуться, никто не тронет.

Несколько дней тому назад этот путник пришел с севера. В кишлаке он был принят по обычаю, как гость, у которого не спрашивают имени и цели прихода, пока он сам не назовет их. О чем говорил пришелец с главой кишлака, аксакалом, старший проводник узнал, только когда его позвали, — чужой искал дорогу за рубеж, в Персию, и аксакал согласился помочь ему. Естественно, не бесплатно.

Целая жизнь прошла с тех черных дней, когда русские «белого царя» и люди персидского шаха обустраивали новую границу между своими владениями. Потом сюда пришли Советы. С тех пор изменились караванные пути, но аксакал, старый человек, помнил горные тропы и знал, кому поручить путника. Аксакал сказал проводнику: «Этот человек говорит, что хочет уйти в Персию и он хорошо оплатит твой труд».

Золотые слова! Каждый труд следует вознаграждать. Теперь путник близок к своей цели. Дальше он пойдет один. Разбойников-туркмен в Персии не любят.

«Что суждено этому человеку? — думал старик. — Ждет ли его жизнь, или смерть? Кто знает? Разве кто-нибудь из живых читал книгу судьбы? Никто…»

Дым горящего терескена легко уносился в дыру над очагом. Вода быстро закипела в медном, насквозь черном от давней сажи кумгане, но чай был невкусен. На высоте перевала вода начинала кипеть при температуре около восьмидесяти градусов и больше не нагревалась, поэтому путешественники и не пробовали сварить себе рис для плова— они знали, что твердые зерна не разварятся и за целые сутки. Рис — пища жителей долин и предгорий, но не тех бродяг, кто бродит по хребтам Копет-Дага.

Трое людей насытились привезенным с собой холодным вареным мясом и черствыми лепешками, легли и скоро заснули. Вокруг рабата рвался ветер, метал снег и песок, шуршал, стонал и выл дурным голосом. Где-то вдали загремело…

Лавина?

Старший проводник поднялся, поправил терескен в очаге, вслушался, покачивая головой с длинными редкими волосами на остром подбородке худого морщинистого лица. И снова в горах прошла лавина. Едва заметно дрогнула земля…

Горы были неспокойны…

Наутро лица всех троих почернели — не от дыма очага, но от давления. Потому, что ночи на больших высотах бывают тягостны. Глянув один на другого, они смолчали. Что тут скажешь?

Все вместе они сложили в углу рабата оставляемые путнику скудные запасы и заботливо завалили их большими камнями. Вьюки сделались легкими, и младший проводник один седлал лошадей. Старший в это время показывал и объяснял путнику, как тот должен идти дальше один.

Рассказывая о дороге, проводник почти не прибегал к словам. Обходился жестами. Расстояния он изображал числом поднятых пальцев, повороты обозначал движением согнутых под углом ладоней. Путник должен был дойти до реки и переправиться на другой берег. Тряся пальцами и чуть прищелкивая языком, старик изобразил стремление бурной воды.

Жестикуляция, редко подчеркиваемая отдельным коротким словом, служила непередаваемой манере контрабандиста рассказывать о местности, так он привык. Бессознательно подражая забытому искусству древних мимов, актеров старинной пантомимы, старик как бы лепил руками, и его немой рассказ печатался в сознании и памяти слушателя, как ясная рельефная карта.

Своими жестами проводник переходил реку, — он сказал «об», что значит по-персидски вода, — проникал в долины, карабкался по кручам и шел уже там, за границей. Наконец он чуть слышно, нехотя произнес: «кишлак», присел, изображая окончание пути, и выпрямился. Всё. Остальное его не касалось. Он свою работу выполнил.

Не теряя времени, путник вышел из хижины. Перед ними лежала безотрадная каменная пустыня. Повсюду — скалы, мертвые галечные поля, перепутанные острые хребты с рваными позвонками. В чистой пустоте неба над обледенелыми вершинами висели перистые полоски облаков. Стало совсем светло, но солнце все еще не могло взойти, прячась внизу, под горами. От мерзлых камней веяло мертвенным холодом. Чужеземец стал спускаться вниз, держа путь на юг.

В это время старый проводник торопил лошадей, направляясь на север. Теперь животные были свободны от груза и на них было удобно ехать верхом. Солнце, наконец, встало в небе, и ветер внезапно стих. Сделалось тепло, и все стало обычным. Но отчего-то жутко было старику. Он чувствовал большую беду. Интуитивно, словно животное. Лошади тоже вели себя беспокойно. Место на перевале явно стало плохим, почему-то дурным стало место — вот что! Скорее прочь отсюда: день встал недобрый, и час наступает недобрый.

О человеке, оставленном на перевале, проводник уже забыл. Старика давило предчувствие огромной беды, грозящей ему самому и его любимому младшему сыну, который умеет так хорошо петь, и его дорогим лошадям. Скорее, скорее бежать отсюда — злой час стремительно подступает! Дьявол-Эблис, ломающий горы, затевает свою возню в темных ямах преисподней…

И верно, в ущельях гудело и ухало, под ногами чуть вздрагивала земля. Землетрясение приближалось неотвратимо…

Перед этим я, ничего не подозревая, беспечно шел вниз. В стороне, на другом перевале я заметил белые домики пограничной заставы. Где-то километрах в десяти. А там погранцов словно на барбоске блох.

Но в горах прямых путей не бывает. Даже если я сейчас любезно решу подождать советских пограничников, они будут в обход пробираться ко мне целый день. К тому же я уже в Персии, где у них нет никакой юрисдикции. И ждать я никого не собираюсь…

Я же не потерявшийся мальчик Витя, из объявления в московском ГУМе, который потерялся и теперь ждет маму у главного фонтана?

Дороги здесь не было, тропа умерла на каменистой осыпи, и где было ее продолжение — неизвестно. Белые кости животных, разбросанные там и сям, были единственными свидетелями прежних путей.

Мне было ступать нелегко, воздух высокого плоскогорья был слишком редок, чтобы человек мог позволить себе свободу быстрых движений. Тотчас же сердце напоминало о себе мучительно-быстрым биением. Грудь требовала воздуха, и ничем не удавалось утолить эту ненасытную жажду: ни поднимая плечи, ни растягивая, сколько хватало силы, сделавшиеся тесными ребра. Одно помогало — частый отдых.

Я немного знал режим пешехода в горах и не боялся припадков удушья — они кончались после короткой передышки, и можно было вновь двигаться дальше. Дорогу мне указывали три скалистые вершины — две справа и одна слева.

Прошел час. Потом другой. Много раз, по мере движения солнца, ветер менял направление. Налетали внезапные шквалы, полные снежной пыли и острого песка, потом вновь прорывалось неожиданно жаркое солнце.

Я миновал небольшое плоскогорье и теперь сползал вниз по осыпи. Спуск был крут и тяжел, но дышать становилось все легче. Уже ушли назад три путеводных горных пика, сменившись двумя другими.

Иногда я скользил и падал, хватаясь руками за что попало. Срывались камни и скачками мчались вниз. Один камень сбивал с места другой. Вся поверхность осыпи принималась греметь, морщиться, течь. Такие места местные называли «тарахташ» — гремящие камни.

Я не особо боялся такого движения камней. Хотя порой мне казалось, что вся осыпь готовится ожить и смолоть меня в беспощадной громаде. Скорее бы достигнуть поворота, где можно будет расстаться с предательской дорогой… После каменной реки рубеж должен быть близок.

Наконец я увидел внизу под собой стремнину настоящей реки. Рожденная невдалеке, она была маловодна и от пены казалась белой, как вата хлопчатника. Ледяная вода была еще холоднее, чем воздух, и над рекой стлался легкий туман.

Изображая реку, контрабандист указывал себе на пояс — поток был мелок. Но трудность заключалась в том, чтобы перейти реку незамеченным и не обнаружить себя на том берегу. Так как перед кишлаком находился персидский полицейский пост. Заодно выполнявший функции и таможенного. А таская с собой кучу драгоценных камней, мне совсем не хочется разыгрывать сценку встречи Остапа Бендера с румынскими пограничниками. Лучше остаться в тени. Я - человек скромный.

Вдруг, за моей спиной что-то загремело. Оглянувшись, я с ужасом увидел, что советская пограничная застава вместе со всем гребнем, с грохотом посыпалась вниз. Хана пограничнику Карацупе. Надеюсь, пес Алый, повинуясь собачьим инстинктам, благополучно сумел убежать.

А ко мне стремительно приближалась каменная волна. Камни, скалы и сами горы поднимались и опадали. Убегать было бесполезно, каменное цунами летело ко мне со скоростью разогнавшегося ж/д экспресса. Внезапно, под моими ногами земля пошла в сторону, или что-то дернуло меня за ступни, я так и не понял. Но я уже падал, тщетно пытаясь удержаться на склоне. Инстинктивно сгибая колени, я вытягивал руки, ловя несуществующую опору. Опять меня бросило, я боком коснулся земли и, извиваясь как червяк, попытался подняться.

Я увидел, как внизу берег реки раскололся и начал медленно, нестерпимо медленно разворачиваться, как створ грандиозных ворот, открывающих выход из подземного мира. Целиком раскачивался весь горный хребет и так неторопливо, точно само время остановилось. Лениво и мягко проседали скалы… И, наконец, я услышал гром кончины мира. Точно громадная труба звучала над землей и в земле. Она гудела, ее рев налегал, давил и нестерпимо мучил кости и мускулы моего бессильного тела.

Земля дрожала как в лихорадке. Удар, и еще удар, и еще… не было счета, и некому было считать. Все разрушалось.

Я еще слышал треск и грохот гор, но уже ничего не видел. От разрушенных в щебень скал поднялась пыль, затмившая небо. Но я еще успел подумать, что сам уже мертв, погребен и для меня ничего больше уже не осталось в этом враждебном мире…

Занавес.

Внезапно я очнулся, пораженный тем, что еще живу и дышу. Поднятое облако пыли постепенно редело. Крупные частицы выпадали вниз, а мелкие еще долго будут плавать в атмосфере, подкрашивать дождь и придавать особенную, тревожную красоту небу и зорям.

День вернулся; горы успокоились, но я больше не узнавал их. На том месте, где были здания советского пограничного поста, высилась новая зубчатая горная стена. Не стало вершин, служивших мне ориентирами пути. На севере, откуда я недавно спустился, был обрыв, трещина ущелья, за ними вставали высочайшие отвесные стены. На юге кишлак, вместе с полицейским постом, волшебным образом испарился. Даже река исчезла — там теперь зияла впадина, сухой отрезок бывшего русла.

Из всего, что только что незыблемо было здесь, лишь я, маленький слабый человек, остался невредимым. Мне везет как утопленнику. Хотя я чувствовал себя так, как будто меня прожевала и прокрутила бетономешалка, по которой еще толпа работников молотила кувалдами, я был относительно цел. Хотя и покрыт синяками и царапинами. Но руки и ноги не были сломаны. Заплечный мешок с вещами я потерял, и найти его было решительно невозможно. Для этого пришлось бы производить горные работы и разгребать каменные завалы. Но мой кожаный пояс оставался на месте. Как и деньги в карманах. Вместе с револьвером и ножом.

Что же касается моего костюма, то он пострадал. Но если не считать того, что он выглядел как будто его драла когтями дюжина злобных кошек, а потом его густо припорошили мукой, вернее каменной пылью, здесь, в глухомани, пользоваться им еще можно. Бриться я давно перестал, чтобы походить на туземцев. Сейчас моя черная бородка тоже была белой от пыли. Так же и лицо. Необходимо было умыться. Да и пить хотелось. Фляжка с водой пропала, а река исчезла. А искать ее мне не хотелось. Афтершоки, остаточные толчки после землетрясения, никто не отменял.

Я внезапно на лоне природы почувствовал нестерпимую муку одиночества. Чего не отдал бы я сейчас за звук человеческого голоса!

Еще плохо сознавая, что я делаю, я устремился на юг. Как муравей, я карабкался в диком ландшафте только что рожденной новой поверхности земли. Одного страстно хотелось мне — скорее уйти от гор и от этого страшного места. Инстинкт гнал меня прочь.

Позади остался рубеж, граница двух государств в диких горах, где все разрушено страшным землетрясением.

Глава 6

Один день мне пришлось жестко пострадать от голода, холода и жажды. Но я упорно уверял себя, что не могут быть слишком далеки жилища, и люди, и вода… Нужно идти, нужно заставить себя идти. А потом я действительно вышел к людям. Сперва заметил большое овечье стадо, потом пастухов, а потом те показали мне дорогу в кишлак.

Здесь на юге, за горным хребтом, весна уже была в разгаре. В садах, обрамленном высокими тополями, доцветал урюк, на лозах винограда завязались грозди. Обильные всходы хлопка зеленели вдоль системы оросительных каналов. Сам кишлак, состоящий из глиняных мазанок, утопал в садах, на узких улицах лежала тень деревьев, в арыках щедро бежала вода.

У контрабандистов я достаточно обменял советских рублей на персидские туманы, чтобы без проблем добраться до Тегерана. Что же касается документов, то у меня не было никаких, кроме советских. Но их вполне достаточно.

После революции и до сего дня Персия охотно принимает русских беженцев. Из гуманитарных соображений. К тому же, как правило, мигранты на территории Ирана не остаются, а перебираются в Европу и США. Впрочем, документы с меня здесь никто не спрашивал. Персидского языка я не знал, но тут в приграничье нашлись люди, понимающие туркменский. А учитывая, что в Иране уже лет пятьсот правит азербайджанская династия шахов Сефевидов, а азербайджанский — это тоже тюркский язык, то с общением у меня на территории Персии не должно возникнуть проблем. Так как тюркский здесь язык начальства.

Впрочем, и русский многие персы знают. До революции было принято, чтобы персидские гастарбайтеры толпами приезжали в императорскую Россию на заработки. Оттого персидские консульства, обслуживающие своих граждан, были открыты во многих русских городах. И после гражданской войны многие белые офицеры получили персидские документы, что вырвало их из кровожадных лап ЧК.

В кишлаке я купил б/у ватный халат и чалму для дальнейшего путешествия. Не стоит дразнить гусей, чтобы меня лишний раз принимали за «ференджи» (европейца). И так же хурджины для еды и воды. Нанял проводника и трех лошадей чтобы тот доставил меня в Мешхед. Этот крупный город отсюда недалеко, а там имеется железная дорога, по которой я без проблем доберусь в Тегеран. Рельсы были проложены по путям движения древних племен…

Три дня пути, и мы въехали в священный Мешхед. Крупный торговый узел и перевалочный пункт на пути в Среднюю Азию и Индустан, центр исламистского благочестия, исламистской «науки».

На окраинах это был довольно цивилизованный город, с заметными европейскими элементами, бьющими в глаза. Везде — дома с большими окнами, много воды в арыках, тенистые ряды сильных тополей, акаций, карагачей. Но вдали, над вершинами деревьев, поднимались высокие купола мечетей и закругленные головы вышек минаретов. Ночами, когда страшный ветер «теббад» вздымает песчаную и соленую пыль и делал мрак непроглядным, в небе поднимается спасительное зарево нефтяных факелов, пылающих на вершине минарета, чтобы указать путешественникам дорогу.

Даже сейчас всюду в городе клубилась едва заметная пыль. Я видел, как в неподвижном воздухе за идущими людьми оставались длинные, низкие облачка, золотистые и прозрачные в солнечных лучах. Мельчайшие чешуйки земли порхали, как видимая часть воздуха, и медленно, неохотно оседали вниз.

Дома с окнами по фасадам, высокие деревья, прозрачные решетки оград…

Предместья кончались. Далее находилась стена старого города. Она была построена из глинистого грунта. Выбитые зубцы, осыпающиеся боевые башни — бурджи, глубокие, почти до самого основания, бреши. Стена мешхедской крепости была изувечена временем, а не таранами и пушками завоевателей. Перед ней все было утыкано надгробьями. Каждый древний город окружается кладбищами.

И если Мары, древний Мевр, постоянно перемещался на запад, вслед за течением реки Мургаба, то Мешхед, со старых времен Ахаменидов, находился на одном месте. Так что новый город вобрал старые кладбища в свои пределы. Тут царили пыль, забвение, покой…

С проводником я рассчитался еще на окраине и теперь терпеливо шел пешком. Пустые мешки из-под воды и продуктов я тоже пожертвовал провожатому и теперь двигался налегке. Миновал пояс кладбищ и старые стены. Вот и «хонако», как назывались мечети дервишей. Религиозных фанатиков, ярых членов исламистских организаций. Ислам учит: вечная жизнь открыта бойцу за коран. Ислам давно узаконил право завоевания всех других народов: «Да будут они схвачены и да погибнут в страшной резне!», «Рабы вне всякого закона, их жизнь зависит от прихоти господина!»

Но контрастом на темени синего купола мечети лежала лохматая шапка из ветвей — гнездо неприкосновенного аиста, птицы мира, благоденствия и тихого семейного счастья…

Далее я прошел мост, перекинутый через большой арык, миновал многолюдный базарчик и стал взбираться в гору. Неожиданно я оказался в Старом городе. Больше трех тысяч лет Мешхед строился и перестраивался на одном и том же месте. Фундаменты первых домов покрыла толща городских отложений в десять человеческих ростов. Она засосала целые сооружения, ныне в ней находят засыпанные здания и хорошо сохранившиеся храмы древних культов.

За пределами города и его предместий вода текла в мелких ложах оросительных каналов — арыков. А здесь, ближе к центру, вода оказывалась все ниже, струилась где-то очень глубоко, среди отвесных каменных стен, носящих следы последовательного наращивания. Она текла там, где тысячелетие тому назад стояли дома на ровной плоскости еще не превратившегося в холм оазиса.

Через узкую черную щель с невидимой на дне водой были перекинуты к саду частые мостики. Там, под деревьями, стояли длинные помосты, покрытые коврами. Личное пространство…

Далее мой путь лежал мимо большого минарета. Приближавшиеся к Мешхеду караваны видели постепенно поднимающуюся над горизонтом резную чалму минарета, первый признак города. Утомленные «лаучи», погонщики верблюдов, радовались концу длинного и опасного пути через пустыни, становились на колени и творили благодарственную молитву. Затем они шли дальше и видели, как снизу минарет обрастал бесчисленными куполами мечетей и дворцов.

Теперь почти на четверть своей высоты этот минарет закрыт городскими отложениями. И все равно казался небоскребом. Далее среди каких-то разваливающихся древних памятников городской архитектуры, над которыми господствовали развалины городской крепости — калы — с покосившейся водонапорной башней наверху, я внезапно заметил двух англичан в светлых «тропических» костюмах и характерных пробковых шлемах из древесины алоэ, покрытой белым полотном. Словно бы они сошли со страниц карикатуры о колонизаторах.

Хотя чему я удивляюсь? Если эти англичане как дома чувствуют себя в советском Ашхабаде, то почему бы им не блаженствовать в буферном персидском Мешхеде. Вот только в Ашхабаде англичане находятся под защитой всесильного НКВД, а кто защитит их здесь? Вот в чем вопрос? Гамлетовский.

Англичане меня в упор не замечали, принимая за туземца. Они, оживленно переговариваясь, осматривали памятники старины.

Все слышали выражение «англичанка гадит»? Между тем, нагадить можно только на того человека, который позволяет на себя гадить. Кем нужно быть в этом случае? Пьяницей, наждавшимся в слюни, который валяется в грязной луже как свинья? Без движения? Ведь только в этом случае на тебя могут нагадить?

Стыдно, товарищи!

Между тем сами англичане тупы как животные. Вы видели фотографии сотрудников этого мифического Ми-6? Этих страшных разведчиков, ответственных за все русские беды? Это же какое-то сборище убогих недоумков! Там или тупые негры, либо раскумаренные от наркоты индусы. Либо белые батаны-неврастеники, которые явно плотно сидят либо на лекарствах, либо на наркотиках. И постоянно бегают к своим психиатрам при любой возможности. Либо там смешанные варианты всех трех категорий. Любой наш хулиган-старшеклассник может напугать всех в этом Ми-6 до усрачки. И раз и навсегда отучить не то, что «гадить», но даже смотреть в сторону России.

Почему же этого не делается? Вот вопрос на миллион долларов!

Разве среди англичан встречаются нормальные люди? Или хотя бы хорошие шпионы? Прославленный Лоуренц Аравийский был просто пассивным гомосексуалистом. Которому всегда нравилось, что при разоблачении турки и арабы насилуют его в задницу всей толпой. Поэтому он и сидел на Ближнем востоке. Кайфовал. Больной псих. Что же касается широко известного шпиона в Советской России Райли, то тот был не англичанин, а одесский еврей. При этом на Привозе торгует множество евреев, но не все они хорошие шпионы. Что есть, то и есть.

Я же человек простой. Всякий англичанин для меня - дерьмо. Мусор. И я не постесняюсь, увидев чужое дерьмо в унитазе, смыть его. Или выкинуть мусор. Увидел англичанина - просто убей его. Не дожидаясь пока он нагадит тебе на голову. Это же просто вопрос гигиены.

Все легко и просто. Как апельсин.

А поскольку солнце уже начинало припекать, то персов на улицах становилось все меньше. К тому же англичане пошли внутрь развалин старого дворца местного правителя. Куда местные давно не заглядывали. Все стены там уже тщательно простучали в поисках кладов и теперь найти в этих руинах можно было только злобного каракурта или скорпиона на свою голову.

Я украдкой пошел за британцами и спрятался за колонну, покрытую какими-то надписями. Которые я читать не умел. Но вспомнил, что когда-то при одной мысли об убийцах ассасинах вздрагивали от ужаса эмиры Дамаска, халифы Багдада, султаны Египта. Все они, и даже сельджуки, платили дань шейхам Аль-Джебаля.

Шейхи исмаилитов не выводили в поход больших армий. Они сражались ядом, огнем и магическим трехклинковым кинжалом, разящим из темноты. Их гонцы в черных плащах с алой подкладкой, словно посланники самой смерти, проникали повсюду и наносили неотразимые удары. Погибали один за другим монархи, правившие в Каире и Иерусалиме, Самарканде и Бухаре.

Улыбнувшись, я достал свой складной нож. Раскрыл его. Я, конечно, хороший снайпер, но винтовка малость отличается от револьвера. К тому же шуметь мне нежелательно, а глушителя у меня нет. Придется действовать холодным оружием.

А для усиления поражающего эффекта лезвие своего ножа я периодически смазываю змеиным ядом. Там всего и делов, плюнуть на камень, высыпать пару крупинок яда из металлического контейнера, и поелозить ножом взад и вперед, пока лезвие не впитает образовавшийся раствор. А поскольку я постоянно нахожусь здесь среди чужих аборигенов, у которых неизвестно что на уме, то всегда стараюсь подстраховаться. Это может уберечь меня от неприятностей. Тем более что яда у меня много, а продать его здесь явно не получится. Так чего его беречь?

Так что далее я крадучись, по-кошачьи, приблизился к британцам сзади. А затем, воспользовавшись преимуществом внезапности, прыгнул по-тигриному и молниеносно обрушил на их спины град резких ударов. Я словно взорвался в приступе боевой ярости, действовал с максимальной быстротой и мой нож, несущей зло и смерть, мелькал и колол, как игла от швейной машинки. А поскольку лезвие было отравлено, то сильных криков мои жертвы, дергаясь в предсмертных конвульсиях, не издавали. Все же змеиный яд — это сильный нейротоксин и оказывает парализующее действие.

Кто может противостоять кинжалу наемного убийцы, который наносит удар в спину?! Никому не дано одолеть змею, оказавшуюся у него под босыми ногами. Вот и британцы, получив бешеный шквал ударов, свалились как заколотые быки.

Все было кончено. Больше эти мерзавцы никому не нагадят. Я быстро обыскал свои жертвы. Паспорта, бумажники, платки. Паспорт одного англичанина мне приглянулся. Он был молод, а фотография там была маленькая и черно-белая. Такого отвратительного качества, что любой может себя выдать за обладателя этого документа. Если он молодой сухощавый брюнет, типа меня. Особенно если еще потереть фото пылью.

Второй паспорт, как ненужный, я засунул обратно убитому в карман. Так же я достал деньги из бумажников (тут были и английские фунты и персидские туманы) и переложил в свои карманы, а пустые бумажники вернул британцам. Носовым платками я чисто вытер свое лицо, убирая брызги крови, после чего их засунул за ворот убитым. Теперь надо было избавиться от трупов.

И это было совсем просто. Я знал, что в старых колодцах, в развалинах жили особенные насекомые, называемые в народе «овечьими вшами». Это были маленькие, но злобные и кровожадные твари. Прожорливые, они могли полностью, до скелета, обглодать тело или живого узника. Природа утилитарна.

Я быстренько нашел подобный колодец и притащил к нему трупы. Побросав их вниз. Колодцы глубокие, темные. Тела сверху не разглядеть. Вниз же никто не полезет, дураков нет. Что же касается дурного запаха, то и сейчас эти колодцы воздух не озонируют. Да мало ли, может туда собака или кошка свалилась. И сдохла. Или обычная крыса.

С большой долей вероятности, эти тела никто никогда не найдет.

После этого я вывернул халат наизнанку чтобы скрыть следы крови. И спешно покинул место преступления.

Первым делом я направил свои стопы в городскую баню. Хамам. Который мне указал первый же прохожий. Там я до скрипа вымылся. А заодно постригся и побрился по-европейски. Оставалось сменить грязную одежду, чтобы превратиться в англичанина. Искомую одежду я сумел купить в магазине готового платья. Там же и переоделся, надев свой кожаный пояс под рубашку на голое тело. Старую одежду, предварительно выложив все из карманов, я сложил в узелок. А потом потихоньку покидал по частям все в глубины арыков. Опасаясь паразитов-ришта, эти вещи наверняка никто не достанет.

Далее я двинулся на вокзал. Перед кассиром мелькнул обложкой паспорта с британским «двухспальным левой» (правда, один из этих львов был шотландский королевский леопард), не раскрывая документ, и взял себе билет до Тегерана в купе второго класса. Чай, не баре. Не следует шиковать, чтобы оставлять след. Будь скромнее.

При этом я достаточно владел английской речью и не затруднился назвать кассиру нужную станцию.

Четыре дня в дороге. Вагоны. Качка. Мерный и ритмичный стук колес. Песок, песок… Ломаный паркет такыров. Блеск соли. Пыль, зной. Ночью прохладнее, и наступает отдых. Жаркая духота, и постоянная мысль: «Скорее бы вечер!» Еще пески, еще зной и такыры, прожженная солнцем верблюжья степь. Периодически мелькают за окном вагона разрушающиеся насыпи древних земляных крепостей.

Прибыли. Я, с окаменевшей квадратной задницей, неуверенно спустился по ступенькам вагона на перрон тегеранской станции. Мне казалось: я разучился ходить.

Зашел в темноватый днем зал вокзала. В Персии я оставаться не собираюсь. Что тут делать? Через год начнется Великая Отечественная война и тогда Советы и англичане полностью оккупируют Иран. Именно через эту страну пройдет «дорога жизни». Главные поставки по ленд-лизу. Через Иран пройдет более 70 процентов всего товарооборота. На знаменитые «северные конвои», которые терзали немецкие подводные лодки, и на «аляскинский воздушный мост», которому противодействовали японцы, осталось менее 30% поставок союзников.

В общем, Персию мне лучше покинуть. Во избежание неприятностей. И перебраться в соседнюю нейтральную Турцию. Там и жить мне будет комфортней, так как турецкий язык не сильно отличается от туркменского. Раньше в учебниках истории даже писали не турки-сельджуки. А туркмены-сельджуки.

Включая трофеи, денег у меня еще оставалось достаточно, чтобы сразу купить себе билет до Тебриза. Старой столицы страны. Город на юго-западе иранского Азербайджана. Расположенный не слишком далеко от турецкой границы.

Глава 7

Еще в Советском Союзе я долго думал о том, что мне делать за границей. Когда весь народ, напрягая все силы и истекая кровью, борется за свое существование - глупо заниматься своими делами, делая вид, что это тебя не касается. Касается! Да и нужно прожить вторую жизнь так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Мы еще хлебнем риска!

Ответ на мой вопрос мне подсказали постоянные мантры Сталина, что один вражеский шпион может нанести вреда больше, чем пара-тройка воинских дивизий. Не знаю, был ли товарищ Джугашвили психопатом с кучей фобий или нет, но какое-то здравое зерно в его словах имеется.

Ну что я смогу сделать, будучи рядовым снайпером на фронте? Уничтожить сотню- другую фашистов? Между тем в разведке на кон ставят судьбы сотен тысяч людей. Или даже миллионы.

Возьмем, к примеру, «Киевский котел», в который угодило 800 тысяч красноармейцев. И большая часть из которых не дожила до конца войны. Эту операцию немцы провели «на тоненького». Чтобы замкнуть кольцо, они бросили в бой все тыловые части и даже обозников. Если бы у нас были резервы, никакого катастрофического котла бы не произошло.

И резервы у нас были. Целый Резервный фронт. Которым командовал Г. К. Жуков. Вот только он в это время занимался сущей ерундой. Пытался наступать под Ельней. Откуда немцы уже перебросили все войска под Киев, оставив на хозяйстве нескольких бедолаг. А чтобы притормозить советские атакующие части - устанавливали минные заграждения. А мин у немцев скопилось масса, так как они к этому времени только наступали, в рамках блицкрига. И применять их было негде. И вот сейчас эти запасы пригодились.

Конечно, можно было послать саперов, чтобы они проложили проходы в минных полях. Но комфронта Жуков был человек горячий. Все гнал людей в бесконечные атаки, чтобы побыстрей отчитаться в Москве об одержанных победах. И об удачном наступлении. Немцам же оставить несколько деревушек было не принципиально, лишь бы под Киевом основной дело выгорело.

В результате получилось, как всегда. Когда хотели как лучше. И под Киевом все войска потеряли, и под Ельней весь Резервный фронт сточили в бесплодных атаках. А потом немцы продолжили свое наступление на Москву. Быстро вернув себе все «жуковские завоевания». А от Ельни до Москвы оставалось каких-то триста километров. И никаких наших минных полей. Донаступались…

А будь у Ставки тогда полная информация… Могли бы и отбиться.

Между тем с Советскими разведчиками за границей (или шпионами) дело обстояло ужасно. Судите сами. Большинство сотрудников наших посольств за рубежом были евреи. Во-первых, потому, что нарком внешних сношений Литвинов сам был еврей. А рыба портится с головы. Слава богу, в 1939 году, так как националисту Гитлеру было иметь дело с евреем некомфортно, этого идиота Литвинова заменили на Молотова. Отсюда заключенный с Германией «пакт о ненападении» мы называем пактом Молотова-Риббентропа. Но за пару лет до войны особых изменений с посольскими кадрами не произошло.

Во-вторых, считалось, что еврейский язык идиш -тот же немецкий, поэтому как минимум в Германии, Австрии и Швейцарии советские евреи будут ощущать себя как рыба в воде. На самом деле все было в точности наоборот. В предвоенной националистической Европе наши евреи выделялись издалека, как негры среди эскимосов. К тому же, в большинстве стран победившего национализма евреи превратились в париев, так что никакой полезной деятельности они проводить не могли.

Наши разведчики или шпионы были неразрывно связаны с работой наших посольств. Так как ежемесячно получали в посольской кассе зарплату. Даже глубоко «законспирированные агенты». Внедренные на случай войны. А таких состояло в штате очень много. Естественно, что и здесь преобладали евреи. Устроившие себе своеобразную синекуру. То есть они жили за границей, словно крысы в подполье, получали хорошие деньги от государства и ничего полезного не делали.

И понятно, что когда война началась и посольства закрыли, то этих недоумков сразу арестовали. Все мы помним знаменитого Штирлица-Исаева. Вот только это сугубо литературный персонаж. То есть фантастика.

Другой знаменитый советский разведчик - доктор Р. Зорге. Но с ним все кристально ясно. С Японией войны долго не было, советское посольство в Токио продолжало работать. Ежемесячно сотрудник посольства встречался с Зорге в людном месте, в музее или парке и передавал ему пачки денег. Рутина. Почему японская контрразведка не проследила за гайдзином из советского посольства, который выделялся среди узкоглазых японцев как бельмо в глазу, и не установила его контакты с Зорге и передачу денег, за несколько лет, - тайна, покрытая мраком.

В общем, дело с нашими разведчиками за границей обстояло так, что нет работающего посольства - нет денег. Нет денег - нет источников доходов и нет никакой полезной работы.

К тому же не даром говорилось, что дураков в России на триста лет вперед припасено. Вся работа нашей внешней разведки при Сталине отдавала откровенным идиотизмом. Чудовищное обвинение всем тем тупым головам и жирным задницам, что составляли наше партийное начальство. Как правило, за рубеж отправляли абсолютно неподготовленных людей. Дворян, владевших этикетом и иностранными языками на уровне родного, в СССР благополучно истребили, а подготовить какого-нибудь рязанского колхозника от сохи за шесть месяцев интенсивных занятий вращаться в высшем европейском свете - дело изначально проигрышное.

Как правило, таких «засланцев» массово визуально разоблачали еще на первоначальном этапе. Швейцары и работники такси, сразу давая понять, что видят перед собой славных представителей «хому советикус».

Отчего-то советская разведка повадилась направлять на работу людей в Европу под видом граждан Уругвая. Резоны были. Страна далекая, маленькая. Фактически там единственный город Монтевидео с сельской округой, так как эта провинция когда-то откололась от Аргентины.

Беда только, что сама советская разведка не имела об Уругвае никакой информации. «Уругвайцы» перед поездкой зубрили памятку, где на треть странички была выложена сущая туфта. О том, что «в Уругвае молодежь любит собираться по вечерам в кафе». Ни карты Монтевидео к этому не прилагалось, ни полезных сведений. Новоиспеченные уругвайцы даже не знали кто в их стране ныне президент. И кто был до этого. Расколоть их в беседе можно было на раз-два.

Более того, «уругвайские паспорта» выглядели так, как будто их сделали в Одессе на Малой Арнаутской улице. Хрестоматийный пример, когда в Париже встретились два советских резидента «уругвайца», то они с удивлением обнаружили, что их паспорта выданы с разницей в два года, но номера в них идут по порядку! Аплодисменты!

Как в СССР был популярен Рихард Зорге, так и в Германии был свой герой. Разведчик под псевдонимом «Цицерон». Работающий в Анкаре в английском посольстве. Как в нейтральной Швейцарии бушевали войны разведок, так и в нейтральной Турции кипели не меньшие страсти. А может и большие, так как в Швейцарию добраться было для «союзников» несколько затруднительно. В отличии от Турции.

В то же время и Анкара имела для немцев то преимущество перед другими городами мира, что из неё лучше всего была видна общая картина войны. Сюда легко можно было попасть через болгарскую Софию и сразу окунуться в хитросплетение интриг. Посольство в Анкаре служило для Германии окном во внешний мир, а потому должность посла в Турции была наиболее ответственной из всех, какие только могла предложить дипломатическая служба Третьего Рейха.

Об этом убедительно говорит назначение на должность посла бывшего канцлера Германии Франца фон Папена – самого искусного немецкого политического деятеля первой половины XX века. Этот пост отнюдь не был синекурой, и для успеха дела требовалась крупная политическая фигура масштаба фон Папена.

В то же время с советской стороны бывшему канцлеру Германии противостоял товарищ Виноградов. Это был клинический идиот. В Турции стал широко известен своей экспрессивной попыткой убить германского посла в связи с началом Великой Отечественной Войны. Стрелял Виноградов из ружья несколько раз, но германский посол фон Папен получил только царапину за ухом. При этом утиная дробь издалека просто не могла нанести немцу серьезных повреждений. Единственными жертвами этого неудачного покушения стали четыре подсадные утки, которые германский посол позаимствовал в зоологическом саду Анкары.

Но факт остается фактом и вошел в анналы истории дипломатии – в начале второй мировой войны германский посол в Турции вместе с четырьмя подсадными утками из зоологического сада Анкары едва не был убит послом из враждебной страны.

В это же время английским послом в Турции был сэр Нэтчбулл-Хьюгессен – личность весьма примечательная. Тем, что был таким же идиотом, как и Виноградов. И тоже оставил заметное место своей необычайной глупостью в истории дипломатии.

О жизни и работе Цицерона за рубежом издано несколько популярных бестселлеров. В частности, он украл документы об начале операции «Овенлорд». То есть высадки союзников в Нормандии. К сожалению для немцев, неполные. А также предотвратил раннее вступление Турции в войну на стороне антифашисткой коалиции. И я подумал, что смогу заменить Цицерона и сливать первоклассную информацию в Москву. И под этим предлогом легализовывать собственную информацию из будущего обо всех планах немцев. Игра стоила свеч.

Но пока я был еще не в Турции. А добрался до Тебриза. Здесь первым делом я снял гостиницу и распорол свой пояс. Забрал оттуда два бриллианта и один изумруд. Один из бриллиантов продал ювелиру и купил турецких лир. В Турцию я собирался проникнуть при помощи курдов, народа, не признающего границ. Курды издавна живут на Ближнем Востоке. В Сирии, Турции, Ираке, Иране. И даже в Нахичеванской АССР в Советском Союзе. Одна из экзотических ветвей курдов - огнепоклонники-иезиды, тоже имеются в пределах СССР: в Армении, в Грузии и Азербайджане. Около иракского Мосула расположены их главнейшие святилища.

В своих удаленных и уединенных городах и кочевьях, забронированные от всего света горами и знойной пустыней и невидимым, но тоже трудно проницаемым барьером своего фанатизма, они являются одним из наиболее изолированных осколков для остального мира.

На обширном пространстве от рек Аракса и Тигра до Иордана и от Индийского океана до предгорий Кавказа, в горах Курдистана, в том или ином направлении, в зависимости от времени года, кочуют многочисленные племена, двигающиеся со своих зимних пастбищ к летним или обратно.

Когда ранней весной на южных горных склонах Курдистана начинается таяние снегов, из отдаленных пространств пустыни, с юга, начинается ежегодный, весенний, великий исход бедуинов к пастбищам верховьев реки Евфрата. Поднимаются сразу целыми племенами и родами; тянутся все, малые и большие, женщины и дети, везется весь домашний скарб, высоко в воздух поднимается мельчайшая пыль от бесчисленных овечьих, конских, козлиных и верблюжьих ног. Известны случаи перехода в 750 км, сделанные всего в 6 дней. То есть по 120 км в день!

Это потому, что сирийский одногорбый верблюд считается лучшим транспортным животным; с грузом в 230 кг он в сутки может пройти свыше 100 км. Хороший «хеджин» в случае нужды может пробежать до 130 и даже 150 км в сутки.

Как пела Анжелика Варум: «Здесь без спроса ходят в гости…»

Все это столпотворение отдохнет и откормится только на сочной траве предгорий Курдистана, куда вся масса, истомленная переходом в несколько сот километров, добирается через полтора-два месяца после начала исхода. Здесь они пробудут до первых заморозков в горах; тогда начинается обратное шествие широким фронтом и рассеивание племен по зимовьям, разбросанным на всем громадном пространстве Ближнего Востока.

Курдов сейчас миллионов десять-пятнадцать. Никакой государственной власти эти племена не имеют, но и чужой не признают. Это их страна, и все чужие государственные границы они игнорируют. Оставалось встретиться в пригородах Тебриза с одним из курдских шейхов и договорится, чтобы он переправил меня в турецкий Диярбакыр. Это отдаленное суровое и пустынное место. Дыра-дырой. В султанской Турции это было популярное место ссылки. Нечто вроде нашей Сибири.

Мы быстро столковались и вот я, вместе с проводником, верхом двинулся в путь. Двинулись мы затемно, но скоро на востоке во всем своем величии поднялся диск солнца, и все вокруг загорелось тысячами разноцветных красок. Пейзаж был дивный.

С час я ехал прямо на восток среди каменистого плоскогорья, хранившей полное безмолвие.

Размышлял о том, что в Барам-али меня сейчас все ищут. И по всей Туркмении. И в Киеве. И в Москве. И на всей территории Советского Союза.

Ищут пожарные. Ищут милиция. Ищут чекисты и прочие лица. Ищут они и не могут найти. Парня какого-то лет двадцати.

Но теперь энкавэдэшники с таким же успехом могли бы попытаться слетать на Луну, как сыграть со мной в эту игру, где враги долго пытают Зою Космодемьянскую.

Семейство вот только мое жалко. Матушку и отца. О мыслях о старших Устиновых у меня закипала кровь. С другой стороны - пропал без вести или даже погиб, в советских реалиях гораздо лучше, чем осужден по антисоветской статье. Нет соответствующих пометок в анкетах родственников.

Тем временем вдали показалось маленькое облачко. Вот оно все ближе, все больше. Это оказалось стадо коз. Встречный ветер осыпал меня тонкой пылью. Мы уже совсем поравнялись.

Завидев меня, босоногая пастушка кричит:

- Не подаришь ли табака, о шейх, добрый шейх?

Руку она прижимает ко лбу, как это делают в знак приветствия. Из сумки, болтавшей у седла, я достал горсть специально купленного для подобных целей табака и протянул ее девушке, бросив украдкой взгляд на ее покрывало; целая коллекция старинных монет была прикреплена к этому куску легкой ткани. Девушка набила табаком свою каменную трубку, сделанную из зеленоватого змеевика, приподняла немного покрывало, чтобы воспользоваться огоньком моего огнива, произнесла обычный «салам!» (будь здоров!) и бросилась догонять свое стадо, усердно пуская клубы дыма.

Я остерегался пускать своего скакуна рысью, которая скоро утомляет животное, и ехал примерно со скоростью 7 километров в час. Передо мной, куда только хватал взор, расстилалась каменистая пустыня, полная блеска, но безмолвная. Я спустил платок коффиджи, чтобы несколько защитить глаза от слепящих лучей солнца, а для защиты щек завязал платок под подбородком, выставив наружу только вновь отращиваемую бороду. Фаренджи (европейцев) здесь не сильно любят, так что я снова маскируюсь под туземца. Туркмены есть в Турции, Сирии и Ираке. Так что в этих местах я легко сойду за своего.

Еще до захода солнца мы с проводником прибыли к месту стоянки.

Вот я — в курдской деревне. Где время, казалось, не имеет никакой власти. Мы на пороге космического века, а тут я оказался во временах легендарного Мидийского царства. Надо сказать, что курды считают себя потомками древних мидийцев.

Жалкие лачуги окружены скудной зеленью. Вот женщина занята убийственной работой, — размалыванием горсточки зерен между двумя камнями; тут доят коз, там — овец; какой-то мужчина деловито наматывает шерсть на веретено. Приветствия с моей стороны вызывают изумление всех встречных. Меня, в ответ, просят зайти, разделить трапезу.

Но времени терять не приходится: я еду безостановочно все дальше и дальше. Солнце палит немилосердно. У встретившейся по пути речушки я остановился и попил пригоршнями чистой воды. Плохо наезженная горная тропа вела все выше и выше. То и дело приходилось соскакивать с лошади и вести ее под уздцы в тех местах, где дорогу загромождали мелкий щебень и каменные глыбы.

Проводник жестом указал мне узкую тропу, ведущую в Хайлиш — главную местную резиденцию иезидов. Дорога вилась дальше по уединенной долине. Я уже подумал, что заблудился, и потому замедлил ход лошади, как сквозь листву столетних дубов проглянул остроконечный верх небольшой белой башни.

Я обвязал поводья лошади вокруг ствола тутового дерева и, поднявшись вверх по раскосым ступенькам, очутился перед ветхим зданием. Стены его, сложенные из известняка, наполовину уже выветрились, из всех расщелин торчал мох. Сомнений быть не могло: я находился перед старинным храмом поклонников дьявола.

Одним словом, здесь живут неправильные пчелы, и они делают неправильный мед…

Я приблизился к незатейливой входной двери, к полукруглой арке которой прилипло несколько комочков свежей глины. По правую руку я заметил вделанную в стену бронзовую змею длиной почти в полтора метра. Голова у этой змеи была приподнята вверх, вся же она от бесчисленных поцелуев верующих казалась словно отполированной. По бокам и повыше змеи были высечены по камню какие-то магические рубчики, нарезки, секиры и прочие явно кабалистические знаки.

Вошел. Далее началось общение на манер незабвенной встречи старых друзей в «Джентльменах удачи»: «Косой! Хмырь! Какие люди!» И все талантливо, хоть «Оскаров» мешками раздавай.

Нас разместят в доме для паломников. Я шел ощупью, касаясь голых каменных стен. Наконец, мы очутились в маленькой каморке со сводчатым потолком. Она отделялась от главного помещения занавесью из зеленого шелка. Перед нами была комната, завешанная пестрыми платками и коврами. Здесь мы отдохнем.

Скажу сразу, что в этой комнате я встретил таких здоровенных пауков, что побоялся воспользоваться лежавшей здесь же мухобойкой. Мне отчего-то казалось, что как только я шлепну громадного паука мухобойкой, то он вырвет ее у меня из рук и отхлещет мне ей же по голове…

Определенное неудобство доставляло мне и то обстоятельство, что в гостях у езидов приходилось тщательно контролировать свою речь. По возможности я старался избегать при разговоре слов, начинавшихся со звука «ш». В том случае, если без них нельзя было обойтись, я умышленно искажал такие слова, заменяя начальное «ш» — «с»… Но больше всего остерегался я каких-либо упоминаний о «шитани» (шайтане), зная прекрасно, что всякий, нарушающий этот запрет, будь он самый почетный гость, езидами на месте убивается, как возводящий хулу на любимого дьявола, дабы пресечь несчастье, которое могло бы повлечь на весь их народ за собою подобное преступление.

Так что разговаривая с гостеприимными хозяевами, я все время мацал потной ручонкой в кармане свой револьвер. Местная агентура — народец специфический, на все сто никто ей никогда и не верит…