Змееборец

Часть 1

СДЕЛКА

1

– Так что она сказала, если твоему господину нужна эта книга, пусть он сам за ней явится.

– Ты разговаривал с ее величеством лично?

– Ее величество, ее хреничество... Лично. И красивая же, доложу я, вам дамочка.

– Значит, побывал в жилой части дворца. Сможешь добраться до библиотеки?

– Простите уж, мастер Серпенте, но я туда не полезу. Не по зубам мне эта работка. Вот подходы к библиотеке, а вот тут значки видите? – это усиленное охранение. Ну, так я вам скажу, мастер, что в этом охранении не лохи дежурят. И не по пять человек оно, как мне божились. Пять – это те, кто на виду. За книгой, я так понял, еще кто-то охотится, но кто, я не знаю и разузнать не смог. А ежели еще что надо будет – всегда пожалуйста. Где меня искать, вы знаете.

– Да. Ступай.

Глядя в закрывшуюся дверь, барабанить пальцами по столешнице. С полминуты. А потом поймать себя на хождении по кабинету. Двадцать шагов до стены. Двадцать – до окон. Круг за кругом. Привычка. И думается лучше.

Значит, продать посреднику отказалась. Выкрасть вряд ли получится. Кто-то еще пытается составить конкуренцию. И придется самому ехать в Загорье. Это перед самой распутицей – вот уж удовольствие.

Но ехать надо. Книга нужна. Позарез.

2

Мастер Серпенте, несмотря на богатство и высокое положение, облениться еще не успел и на сборы был легок. Так что он выехал из Квириллы в тот же день. Один. По обыкновению, пренебрегая охраной. Десятиградский купец ехал с визитом к Удентальской Вдове, королеве Загорья. Боги свидетели, ему не хотелось видеться с ее величеством, влезать в чужую игру, не зная ни игроков, ни правил. Совсем не хотелось. Но ничего умнее пока не придумалось.

А в Загорье было неспокойно. Так всегда бывает в государствах, созданных недавно, объединенных войной и кровью, не понявших еще, что новая власть – она надолго. Для кого-то, может, и навсегда.

Железный кулак Удентальской Вдовы сжимался все плотнее. Верхушку старого дворянства убрали от власти лет пять назад. Молодые да ранние, вошедшие в силу, королеву боготворили. Появившаяся у населения за время войны привычка уклоняться от уплаты податей была, как водится, объявлена вредной. Королева – праведная анласитка, и в языческое Загорье валом повалили проповедники с Запада. Что тоже было на руку новой власти. Вера Анласа – вера порядка. Мир лучше войны.

И все-таки в Загорье было неспокойно.

Еще на границах нового королевства, ночуя в трактире, что воткнулся невдалеке от Северного Перевала, Серпенте услышал рассказы про неуловимых и безжалостных разбойников, изрядно портящих кровь ее величеству.

Да, королева была магом, но даже магия ее не выручала. Пробовала ее величество и террор. Увы. Любви к новой власти это не прибавляло, что, собственно, разбойникам и требовалось.

– Так и живем, – рассказывал десятиградскому купцу его загорский коллега, что шел с караваном в Готскую империю. – Один обоз из трех провести, считай, повезло. И ведь мимо не пройдешь. Как ни изворачивайся, а если сушей идешь, Загорья не миновать. Ходим на удачу... охраны больше, чем товару. Скоро в убыток себе торговля встанет. Вот скажите мне, мастер, разбойники это? Не-ет. Это что-то похуже.

– Что ж они, только обозы отлавливают?

– Да если бы! В Удентале, вы знаете, уже лет двадцать, как ярмарки заведены. Селяне сами приезжают, товар привозят, за деньги продают, да тут же деньги и тратят. Одна только польза от таких порядков и купцам, и воеводе. Сами посудите, селяне, получается, податей никаких не платят, на себя работают, они и рады. Ну а то, что с нас деньги берут в казну, так торговля на ярмарке того стоит. Всем хорошо, – загорец вздохнул. – Я ведь помню еще, при отце-то моем иначе все было, совсем другая жизнь. Так лиходеи эти лесные что учиняют? Они ждут, понимаете, пока торг закончится, а потом нас же и грабят. Когда прямо на ярмарку нападают, склады жгут… вы представьте себе, мастер, жгут со всем товаром. Ни себе ни людям. Один убыток получается. Ну а бывает, если охрана им не по зубам или что, так они обозы по дорогам вылавливают. И там уж охрана не охрана. Еще людишек режут королевиных. Но это нас, сами понимаете, задевает редко. А вот на ярмарки сезон от сезона все меньше купцов едет. Венеды уже третий год, как не приходят. И джэршэитов давно не видно. Опасно стало. В море у них свои разбойники, на суше – наши донимают, нигде покоя нет.

Обмакнув в густую пену длинные усы, загорский купец, пригорюнясь, потягивал пиво. На гладких, запотевших от холода боках глиняной кружки собирались капельки влаги.

Мастер Серпенте молчал, попыхивая трубкой. Ожидал продолжения. Дела в Загорье не слишком его беспокоили – до тех пор, пока Удентальская Вдова не дотянется до какого-нибудь океана, интересов Серпенте Квирилльского она не затронет, однако идея в одиночку проехать по кишащим разбойниками землям теперь казалась не такой уж удачной.

– Ходят слухи, – вновь заговорил его собеседник, – что скоро Вдова удентальским селянам велит подати платить, как в прежние времена. И в ополчение их нынче силой набирают: хочешь не хочешь – иди служить, кровь за королеву проливать. Ей войска нужны, и вроде деньги есть, чтобы наемникам платить, только наниматься немного нашлось охотников. А из тех, что нашлись, через леса наши до Надерны хорошо если треть добралась. Поговаривают, – купец перешел на шепот, – что Карталь из-за разбойников не взяли до сих пор. Но тут уж я не знаю. Не знаю. Слухи о войне ходили, конечно, не один купец на этом деле погорел. Но я с Карталем дел не вожу, меня и не коснулось.

3

С утра пораньше мастер Серпенте двинулся дальше. Через перевал – в Гиень. Вчерашний купец был одним из последних гостей традиционной Рыженьской ярмарки, богатой и многолюдной, на семь дней занимавшей красивую долину в предгорьях. Видимо, ужасные разбойники не так уж и нарушили привычный порядок вещей, раз никаких слухов об убитых или ограбленных купцах не дошло до Квириллы за прошедшие после ярмарки две недели.

А раз купцов не тронули, то на одинокого путешественника тем более внимания не обратят.

Мастер Серпенте передвинул подальше из-под руки притороченный к седлу длинный меч. Ну его к бесам, оружие. Всегда есть соблазн схватиться за него, даже когда можно решить дело переговорами. А когда доходит до драки, тут уж и захочешь, а не договоришься. Кому это надо? Наемникам, что до Уденталя так и не добрались, может, и предпочтительнее было мечом помахать, вместо того чтобы как люди поговорить, но уж не почтенному человеку, не мастеру Первого Дома Десятиградья.

Столицей Уденталя, а теперь и всего Загорья был город Надерна. Именно там располагалась резиденция Удентальской Вдовы. Разумной дамы, ничего не скажешь. Опасной. Но в торговых делах честной. Кто ж, интересно, мешает ей так старательно? И главное, зачем? Только чтобы спасти Карталь? Может статься. Может.

Разбойники. А если называть вещи своими именами, то не разбойники, а самые настоящие партизаны. Борьба между ними и властью шла с переменным успехом. Иной раз целые области выпадали из-под контроля ее величества. Потом войска возвращали население под руку королевы, наводили порядок, жизнь вроде налаживалась, но почти сразу где-нибудь на другом конце королевства поднимались в мятеж сразу несколько деревень. И беспорядки вновь распространялись по Загорью, как степной пожар.

Нашла коса на камень. Почти пять лет ни та, ни другая сторона не могла взять верх. Серпенте мог поклясться, что партизаны получают поддержку из-за границы. Деньги, люди, оружие. Может статься, что и продовольствие. Но кто занимается обеспечением? Карталь? Маловероятно. Не настолько богато и сильно это небольшое воеводство. Венедия? Это походило на правду… Объединенные воеводства, когда в них наконец-то будет наведен порядок, станут неприятно сильным соседом. Особенно при поддержке Готской империи. А рыцарственные готы недвусмысленно заявляют о том, что помогут прекрасной королеве, если кто захочет ее обидеть. Правда, и на готов есть управа, но они об этом пока не знают. Хм, а вот венеды знают. И надо ли им в таком случае вкладывать свои деньги в непонятных партизан?

К тому же Загорье явно собиралось расширяться на юг, а не на север. Неудача с Карталем королеву если и расстроила, то не обескуражила. Но если не Карталь и не венеды, кто тогда? Исманы? Может быть, и так.

А впрочем, так ли это важно? Пока.

Королева. Изумительно красивая, властолюбивая, мстительная.

Мстительная.

Проезжая через Загорье, мастер Серпенте слушал. Слушал внимательно, хотя и удерживался от расспросов.

Отношение к королеве было двояким. Все верно. Вспоминая начало ее блистательного шествия по воеводствам, превращенным сейчас в единое Загорье, относиться к этой женщине однозначно казалось невозможным.

Воеводствами в Загорье, пока оно не стало королевством, называли владения тамошних правителей, князей не князей, баронов не баронов… воевод, в общем.

Упорно ходившие слухи о том, что королева чуть ли не своими руками убила собственного мужа, воеводу Лойзу Удентальского, до сих пор никто не смог опровергнуть. Как уж умудрилась молодая вдова убедить приближенных воеводы в том, что его смерть – результат происков соседней Гиени, осталось загадкой. Зато ничего загадочного не было в том, что войска, преданные воеводе, боготворившие его супругу, взяли Гиень на копье меньше чем за две недели. Ну а дальше покатилось само. Оставшиеся три воеводы быстро подтвердили старые союзы, начали было собирать войска... И не успели. Вопреки всем правилам ведения войны Удентальская Вдова атаковала сразу в двух направлениях, одним ударом обезглавив двоих противников. Рискованный ход, однако он себя оправдал. Неясным оставалось, откуда в казне Уденталя нашлись деньги на войну и на последующие мощные вливания в экономику захваченных воеводств. Слухов и об этом хватало, но очень уж походили все слухи на сказки. Сказки страшные, волшебные, иногда смешные, и все –совершенно бредовые.

Нельзя сказать, что мастера Серпенте сильно интересовала ситуация в Загорье, но благодаря случайной дорожной встрече он окончательно утвердился во мнении о том, что цены на речные и морские перевозки нужно снижать. Если разбойники продержатся еще хотя бы год, а они продержатся, все к тому, купцы просто перестанут ходить через Загорье. Тогда на юг и на восток им останется одна дорога: по большим рекам западной части материка. Вот он – последний шаг к одной из заманчивых целей: к монополии на этих реках Дома Серпенте. Впрочем, с распоряжениями по этому поводу можно было не торопиться, а дорога предстояла долгая и достаточно скучная, чтобы коротать время за отвлеченными размышлениями. Куда больше, чем королевство, мастера Серпенте интересовала королева. И о королеве он знал достаточно много, чтобы видеть предстоящее свидание в самых мрачных тонах. Квирилльский купец не считал себя пессимистом, но и оптимистом он не был, реальность же ухмылялась и щелкала зубами не то зазывно, не то угрожающе, поди пойми ее.

4

Гиень плакала дождями. После горных пронизывающих ветров, что по осени яростно штурмовали Северный перевал, эти холодные дождики вполне сходили за хорошую погоду. Первые пару дней. Потом Серпенте начал подумывать, что ветры все-таки меньшее зло.

В гордом одиночестве следуя по раскисшей дороге, он слушал, как барабанит дождь по капюшону сшитого из тонкой кожи плаща, смотрел на мокрую гриву коня и думал о том, что не сегодня-завтра выберется на мощеный камнем тракт, по которому доедет до Вайскова, столицы Гиени, не опасаясь осенней распутицы. А в Вайскове можно будет остановиться. Дней на несколько. Переждать выматывающее душу ненастье.

Он живо вообразил себе теплую комнату, горящий в очаге огонь, чистую постель без клопов. Грустно вздохнул и поднял глаза от конской гривы.

Дождь лил стеной.

Здравомыслящие люди, из тех, кого ливни застигли в дороге, останавливались, где придется, пережидая непогоду. Рыжень – не самый подходящий месяц для путешествий. Но мастер Серпенте спешил добраться до Надерны. Известие о том, что за книгой охотится еще кто-то, кого королева, похоже, всерьез опасается, заставляло поторопиться. А вдруг да окажется охотничек удачливым. Где искать его потом?

– Остановись-ка, добрый человек! – рявкнули из кустов на краю дороги.

Первой и естественной реакцией на подобную просьбу было выпалить по кустам из обоих пистолетов и дать коню шенкелей. Но дорога раскисла, и носиться по ней не то что галопом, хотя бы рысью стало опасно. Еще опасней было пытаться уйти от тех, кто в кустах, и от тех, что вышли из лесочка, перекрывая пути к отступлению. Мокрые и раздраженные мушкетеры. Вооружение их больше пристало королевским войскам, манеры были самые что ни на есть разбойничьи, а одежка... интересная такая, пятнистая одежка. В подлеске прятаться – самое то, что надо.

– Слазь с коня. Оружие брось. И тихонько, спокойненько топай сюда, – распоряжался один из стрелков. Синеглазый бородач с топором на поясе. – Будешь хорошо себя вести – уйдешь живым. Поведешь себя плохо – умрешь. Вот, молодец.

Последняя реплика, снисходительно-веселая, одобрила разумное поведение десятиградца, который действительно спрыгнул с коня и направился к бородатому, держа на виду пустые руки.

– Удивительные люди попадаются на дорогах, – балагурил разбойник, пока купца обыскивали, обшаривали седельные сумки, успокаивая нервно похрапывающего скакуна, – я бы даже сказал, непонятные. Ведь не простой ты человек, сразу видно. – Бородач взвесил в ладони изъятый у Серпенте кошель. – Золотишко вон при себе возишь. Одет хорошо. Конь под тобой справный. И едешь в Загорье без всякой охраны. О чем думаешь?

– О сухой комнате и теплой постели, – честно ответил десятиградец.

Разбойник заржал и хлопнул его по плечу:

– Не боишься!.. Ну что там?! – крикнул молодцам, потрошившим седельные сумки.

– Камни, – доложили в ответ. – Золотишко. Цацки с самоцветами. Одежа как у знатных, золотом шитая... еще чего-то...

– Зубная щетка, мыло, бритвенные принадлежности, туалетная вода, – ядовитым голосом сообщил Серпенте.

– Какая щетка? – переспросил бородатый.

– Зубная, – повторил Серпенте.

– Зачем? – Нахальство разбойника стало чуть неуверенным.

– Зубы чистить.

– Зубы?

– Да.

– Зачем?

Серпенте вздохнул.

– Забирайте побрякушки, деньги и что там вам еще глянулось, оставьте мне меч, и разойдемся по-хорошему.

– Ты, видать, из благородных, – хмыкнул его бородатый собеседник, – меч оставить. Дорогой, поди, меч-то?

– Я купец, – безразлично ответил десятиградец. И отвернулся, потеряв к грабителям интерес.

Он смотрел на лес, кутаясь в блестящий от воды плащ. Возле лошади продолжалась возня. Дошло и до меча. Один из разбойников пытался вытащить оружие из потертых ножен. Пытался. И не мог. Остальные, кроме тех, что продолжали держать купца под прицелом, заталкивали обратно в сумки вываленные на грязную дорогу вещи.

– Вот, Краджес, глянь, – подбежал один. Протянул командиру тисненый серебром несессер и плоскую широкую шкатулку. – В куферке[1], значит, цацки. А в этой хреновине всякая хренотень, на хрен не нужная.

– Что с мечом? – поинтересовался бородач.

– Да застрял, зараза, не вынуть. Думается, меча там никакого и нет, так, для виду ножны с рукояткой повешены.

Краджес открыл шкатулку. Долго смотрел на разложенные внутри, хитро закрепленные на темном бархате драгоценности.

– Мастера делали, – не спросил, сообщил себе самому. – Один ларчик сколько стоит! А уж цацки-то! Бабе вез?

– Женщине, – задумчиво ответил Серпенте. – Хотя... может быть.

– Женщине, – повторил Краджес. – Точно из благородных. Ладно, ты добыча правильная, глупостей не делаешь, и денег с тебя много. Сейчас ты с нами пойдешь, расскажешь о себе, мы тебя накормим, напоим, даже спать уложим. А утром пойдешь дальше.

– Мне с вами не по дороге.

– Ну не звери же мы, чтобы обобрать человека и даже ужина ему не предложить, – заржал бородатый, – пойдем-пойдем. Или силой тебя вести?

– Не надо силой. – Серпенте оглянулся на своего коня. – Сам пойду.

[1] Куферка – ларец (удент.)

Часть 2

5

Разбойники, как им и подобает, жили в лесу, в неуютных землянках. Мимо такого убежища можно пройти в нескольких шагах и даже не заподозрить, что под зеленым холмиком прячется человеческое жилище. Тем более, что вокруг лагеря было на удивление чисто. А ведь люди имеют обыкновение гадить возле своего дома, не то от лени великой и нежелания за собой убирать, не то от перенятого у зверей обычая метить территорию. Зверь, он метит, а люди – гадят.

На неширокой поляне между деревцами был растянут навес, под которым поместился длинный дощатый стол, скамьи и даже очаг, возле которого священнодействовал громадный мужичина с черпаком себе под стать.

Серпенте осматривался и видел, что и навес, и вся обстановка под ним ставятся и разбираются меньше чем за час. Вот оно было, а вот – нет. И следов не сыскать. Странные разбойники, право слово. Обычные бандиты все-таки по деревням прячутся, а эти в лесу горе мыкают, но мыкают с претензией на комфорт и даже некоторую изысканность. Об изысканности подумалось, когда узрел он на поваре белоснежный фартук.

– Вот и пришли, – сказал Краджес, усаживаясь во главе чисто выскобленного стола. – Сейчас жрать принесут. А пока, не обессудь уж, гость дорогой, мы тебя еще разок обыщем. Не наскоро, а как следует.

– Ты скажи, что ищешь, – купец стянул с плеч мокрый плащ и тоже сел, – если у меня есть, я отдам.

– Да кабы я знал, – синие глаза смотрели задумчиво. – Не нравятся мне, понимаешь ли, люди, которые такие деньжищи и камушки без охраны возят. Ведь подумать страшно, сколько стоит то, что ты для бабы своей везешь. Неужели денег на сопровождение не нашел? Вряд ли. Значит, что? Значит, думал сам справиться. От дурости великой? Опять же не верю. У дураков таких денег при себе не водится. Что скажешь?

Серпенте пожал плечами:

– Если честно, рассчитывал проскочить, пока дожди. Обозы сейчас не ходят, и разбойники попритихли.

Краджес хмыкнул.

– Обыскать его! – скомандовал холодно.

И снова взялись обыскивать. На сей раз со всем тщанием. Стянули перчатки, кафтан, даже сапоги и рубашку. Нашли во внутреннем кармане подорожную, несколько кредитных поручений, выданных десятиградскими банками, сдернули с шеи, оборвав тонкой работы цепочку, золотой Огнь.

– Анласит, – кивнул Краджес, разглядывая Огнь. – Не люблю я вас, страсть!

– У него браслет, – сообщил один из разбойников. – Не снимается.

Синеглазый атаман долго разглядывал искусно вырезанную из дерева змейку, что свернулась на руке купца повыше локтя. Потом отошел и с ног до головы, так же внимательно, как браслет, оглядел своего пленника. То, что он видел, Краджесу не нравилось. Но что именно не нравилось и почему, он объяснить бы не взялся. Вот просто не по себе, и все тут. И узор на браслете знакомый, но где его видеть доводилось, вспомнить не получается.

Неправильная какая-то добыча. То, что и нужно было: Капитан ведь приказал на непонятных всяких в первую очередь внимание обращать. Однако… нет, не так что-то с этим десятиградцем.

Здоровенный, мрачный, если бы не косища, какой любая девка позавидует, и не угадаешь, что торгаш. Они там, в Десятиградье, через одного такие – с косами до задницы. Одно слово что купцы – встретишь на большой дороге, так неизвестно еще, ты его оберешь или он с тебя башку снимет. Зверюги такие, им бы в армии служить, а не золото в сундуках пересчитывать. Ишь стоит, зараза, ухмыляется. Весело ему!

– Что там, в подорожной? – спросил Краджес, ни к кому отдельно не обращаясь.

Кто-то тут же взялся зачитывать.

– Серпенте? – переспросил атаман. – Ах какая птичка к нам залетела. Я бы даже сказал, птица. Орел цельный, с потрохами и перьями. Как думаешь, мастер, обидятся гномы, если в Загорье с тебя шкуру живьем сдерут и чучело сделают?

Десятиградец приподнял бровь.

– С чего ты взял, что я дружен с гномами?

– Может, ты и вправду дурак? – удивился Краджес. – Или не знаешь, что деревянные бирюльки свои они не продают? Никому и никогда. Только дарят. Не знаешь?

– Знаю. Но это, – купец шевельнул плечом, – не гномья работа.

– Брешешь. Людям такое не сделать. А ты с нелюдью якшаешься, это всем известно.

– Образованный нынче разбойник пошел, – задумчиво пробормотал Серпенте. – Что такое зубная щетка – слышать не слышал, а купцов десятиградских знает наперечет.

– Да не всех, – хохотнул Краджес, – только Десятку. Как раз по одному на город выходит. Вас запомнить много ума не надо. Ну что... мастер. Тебя ведь мастером называть положено?Как мы поступим с твоей шкурой?

– Я слышал только один вариант. Он мне не нравится. Есть другие?

– Есть. Прислать твою шкуру гномам, а голову – в Квириллу, столицу вашу.

– Тебе так надо, чтобы гномы обиделись на Загорье? Знаешь, Краджес, я предложил бы тебе спросить за меня выкуп. Честное слово, пользы будет намного больше. И деньги верные. За голову же тебе не дадут ни талера.

Голос у Серпенте был громкий, сильный. Про деньги услышали все. Даже повар заинтересовался, отложил устрашающего вида черпак и развернулся к беседующим.

Краджес задумался. Почесал темную бороду.

– А пока я буду выкупа ждать, ты отсюда сбежишь, так надо понимать? И не будет мне ни денег, ни гномов обиженных, а будет сплошное расстройство.

– Зачем мне бежать? – спросил Серпенте. – Просто дай мне уйти. Я оставлю доверенность, и ты получишь деньги так скоро, как сумеешь добраться до ближайшего десятиградского банка в Гиени.

– Где меня и возьмут тепленьким, потому что ты в своей поганой бумажке напишешь чего-нибудь... откуда я знаю, что там положено писать!

– Твои мальчики уже закончили с моим кафтаном? – Купец поморщился, – здесь не жарко. Я не собираюсь писать ничего лишнего. Хочешь, дам тебе слово...

Разбойник хрюкнул, покрутил головой:

– Слово? Ну ты даешь, купец! Слово он даст, слыхали?

Вокруг загудели оживленно, вполне разделяя веселье вожака.

– Да ты одевайся, – разрешил Краджес, широким ножом ковыряя ножны с непонятным мечом. – Может, мне тебя заместо шута здесь оставить? Развлекать нас будешь. Зимой, да и в дожди, как ты верно подметил, заняться особо нечем.

Обтянутое кожей дерево под острием ножа подалось, треснуло и раскололось по всей длине. Атаман хмыкнул, взрезал кожу и прищурился от плеснувшего в глаза серебристого блеска.

– Ты гляди, – он окончательно высвободил клинок из сломанных ножен, – светится. Что это за цацка такая, а, мастер? Сам расскажешь или поспрашивать придется?

Лицо десятиградца отвердело, под гладкой кожей прокатились желваки.

– Ройш зарр, мразь! – рявкнул он, и верхняя губа как-то по-звериному вздернулась, показав белые зубы. – Тийсашкирх…

Его тут же схватили сзади за локти, навалились, поставили на колени. Очень вовремя, потому что Краджес и без «мрази» понял, что все сказанное – очень грязное ругательство. Бес его знает, что такое было в низком голосе кроме гнева, не то брезгливость, не то насмешка, но это что-то вывело из себя, и Краджес, отбросив меч, с размаху ударил пленника по лицу. Ободрал о зубы костяшки пальцев, от боли взбесился еще больше и, намотав на кулак длинную косу Серпенте, что было сил рванул вниз, заставив купца поднять голову.

– Заткни! Свою! Поганую! Пасть! – приказал он, подкрепляя каждое слово весомой пощечиной. – Ты понял меня?! Мразь!

Ответом ему был тихий, угрожающий рык, от которого, казалось, задрожали все кости.

– Рычит как пес, – хмыкнул Краджес, самому себе не желая признаться, что малость испугался. – А коса – как у бабы.

Парни, что были поодаль, громко заржали, но тем двоим, что держали Серпенте, по всему видать, было не до смеха. Они слышали то же самое, что слышал атаман. И видели, как смотрел на него десятиградец. Что бы ни болтали про этих купцов, а известно, что косы в Десятиградье носят парни, от которых лучше держаться подальше.

Велик был соблазн немедленно перерезать горло слишком опасной добыче.

Вместо этого Краджес вытер окровавленную ладонь о дорогую рубашку купца, пнул его напоследок под ребра – показалось, что по дереву пинал, – и приказал связать покрепче.

– Я решу, что с тобой делать, – пообещал он, – и тебе это не понравится. А кухней нашей ты, коли такой гордый, все равно побрезгуешь, так что и жратву на тебя переводить не стоит.

6

Часом позже Краджес сидел во главе длинного стола, отхлебывал пиво из кружки и слушал оживленный говор вокруг. Ребята радовались удаче. Такая нечасто идет в руки. С одного купца взяли денег больше, чем с иного каравана. А караваны, они, как известно, охраняются.

Ну взяли. Головной боли с этакой радости больше, чем прибыли.

Серпенте Квирилльский – имя громкое, человек странный. Снять с него голову, и Десятиградье обязательно обидится. Да и гномы, наверное, рады не будут. Про гномов рассказывают, что кто с ними задружился, за того они сами с кого хочешь голову снимут. Королеве такие дела не по нутру придутся. Это с одной стороны. С другой – деньги. Впрочем, никто не мешает и деньги взять, и башку снять. Но зачем, спрашивается, понесло такого большого человека в Загорье, да еще в одиночку, да еще с драгоценностями, что самой королеве подарить не зазорно?

А костюм у него в сумках седельных такой, что не только к королеве, к императрице готской на прием явиться можно.

Меч ему, значится, отдать и отпустить. Остальное берите, не жалко, мол. Что ж это за меч такой сказочный, а? Не в сказке ведь, взаправду видел Краджес неяркий серебристый блеск. Тоже гномы? Про них разное рассказывают, кто им глянулся, тому и камни самоцветные будут, и золото, и удача во всех делах. Может, и оружие гномье? Если правду говорят, что Серпенте им душу продал, так почему нет?

Спешит куда-то Серпенте Квирилльский, торопится, с подарками или без – дело десятое, лишь бы успеть. Что за дела у него в Загорье? Что здесь нужно этой хитрой бестии, которая, похоже, нынче сама себя перехитрила?

Непонятно. Одно только ясно: не надо было ножны ковырять. И меч доставать не надо было. В колдовство Краджес не верил, но в существовании гномов не сомневался ни один обитатель предгорий, и в этом атаман не был исключением.

Он вспоминал бешеный взгляд черных глаз, звериный оскал и нечеловеческий рык. Он не знал языка, на котором заговорил купец, разозлившись, но подозревал, что это – родной язык мастера Серпенте. И откуда же он родом в таком случае? За какими горами, за какими морями живут люди, которые не говорят, а рычат и шипят, как дикие звери?

Сейчас атаман жалел, что так мало знает об опасном пленнике. Вообще, сидя здесь, у выхода с Северного перевала, он обязан был не только ловить всех, кто покажется ему подозрительным, но и собирать все слухи и сказки о любом из десятиградских граждан или готских подданных, чье имя было достаточно громким. Это всегда казалось блажью Капитана, а вот, поди ж ты, пригодилось бы сейчас, да взять негде.

Кстати, если уж случилось так, а не придержать ли здесь купца до приезда Капитана. Он сейчас самолично все отряды объезжает, будет здесь уже завтра, вот и получит подарочек. Пускай сам думает, что с ним делать.

7

…Мастеру Серпенте совсем не улыбалось провести ночь в душной, вонючей землянке. Уж лучше под дождем. Лучше насквозь промокнуть, чем задохнуться. Но его мнения никто не спрашивал. Связали по рукам и ногам да затолкнули внутрь, так что купец просто скатился по земляным ступенькам и растянулся на сыром полу…

Должен был растянуться. Человек ведь не кошка, не может же он, связанный, на ноги приземлиться.

На ноги – не может. Серпенте, кувыркнувшись через плечо, упал на колени. Быстро огляделся, убедился, что в землянке пусто, и встал, брезгливо передернув плечами. Кошка, не кошка, но грязи он не любил совершенно по-кошачьи. И пахло здесь… ожидаемо. Землей, сыростью и старыми портянками. Низкий свод заставлял пригибаться: в землянке, наверное, и человеку среднего роста было бы тесновато. Недовольно фыркнув, Серпенте шевельнул связанными за спиной руками… и прыгнул, сложившись чуть не пополам. Через кисти рук, как через скакалку.

– Не будем спешить, – тихо пробормотал он, усаживаясь на деревянные нары, – куда нам спешить, правда?

Как будто в ответ на его слова из-под кружевной манжеты выглянула змеиная голова. Блеснули глаза-бусинки.

– Не сейчас, – десятиградец подпустил в голос строгости, – сейчас – отбой.

Деревянный змей послушно вернулся на свое место на предплечье хозяина.

Серпенте поднял руки, изучая кожаные ремни на запястьях. Сморщил нос, словно от пут пахло как-то особенно гадко. Примерился и одним движением перекусил прочную кожу. Кусок ремня он тут же брезгливо выплюнул, стряхнул путы и потер запястья. Срез был чистым, как будто над кожей потрудились не зубы, а острый нож.

– Зеш, – прошипел купец, снова сплевывая, – в какой дряни они это выпачкали?

Обращался он, по всей видимости, к браслету, других собеседников не было. Не дождавшись ни понимания, ни сочувствия, Серпенте стал распутывать узлы на ремнях, связавших его щиколотки. Он по-прежнему брезгливо морщился, но был доволен уже тем, что больше не нужно кусать ничего неприятного.

8

Часовые, дежурившие у входа в землянку, сменялись одновременно с постами, охранявшими лагерь. Каждые три часа. А два раза в час все посты проверял начальник караула. Трудно поверить в то, что у разбойников возможна такая дисциплина. Еще труднее поверить в разбойников, которым небезразлична внешнеполитическая ситуация и взаимоотношения Загорья с сопредельными державами.

Милые парни, простые, как кусок мыла, а, мастер Серпенте? А уж одежка чего стоит! Кто ж им такую спроворил, скажите на милость? И не бесись ты так, незачем. Гнев редко бывает полезным, а в твоем положении от него и вовсе одна беда. Терпение, мастер, терпение – вот истинная добродетель. До тех пор, пока не придет пора свернуть шею тийсашкирх[1], посмевшему оскорбить тебя. А время придет, ждать осталось недолго, вот и подумай, пока ждешь, чем, кроме убийства, стоило бы здесь заняться.

Может, воспользоваться ситуацией, быть паинькой и выведать у тийсашкирх побольше сведений о его начальстве, о тех, кто отдает приказы, снабжает деньгами и оружием? А может быть, сделать так, чтобы паинькой стал он сам? Да нет, не стоит оно того. Даже если бородатый атаман что-то и знает, тратить на него время нет ни желания, ни возможностей. Книга из королевской библиотеки – вот что важно. А все прочее – суета сует. Вот если книжку добыть не удастся, тогда, конечно, придется вновь обратить свой взор к делам мирским.

Даже думать об этом не хочется!

По возможности удобно устроившись на жестких нарах, мастер Серпенте ожидал, когда ночь приблизится к утру.

9

Вспыхнули в темноте два ярких, белых огонька. Тихий шелест. Такой же тихий смешок.

– Пора, – шепот тише, чем вздох.

Деревянный браслет скользнул на запястье. Серпенте бесшумно поднялся к двери и прислушался, отведя руку с браслетом так, как если бы собирался метнуть нож.

Снаружи было тихо. Сонная, тяжелая тишина, она наползает перед утренним туманом, глушит звуки, притупляет чувства, давит на сердце. Однако часовые не спали, даже не дремали, они лишь немного утратили бдительность. Как раз настолько, насколько это допустимо, если знаешь, что пленник вел себя тихо всю ночь. Если уверен, что тот, кого ты сторожишь, надежно связан и наверняка спит сейчас, досматривая десятый сон. Если видишь, какой толщины бревно подпирает дверь землянки.

Серпенте на секунду прикрыл глаза и глубоко-глубоко вздохнул. А потом резко всем телом ударил в прочную, тяжелую дверь. Две толстые доски сломались с громким треском, и прямо в лицо изумленному часовому вылетела змея. Гибкое змеиное тело, жесткое, шершавое, как еловая веточка, сдавило горло, не позволяя крику вырваться из гортани. А через пролом, продолжением кошмара, подобно змее гораздо больших размеров, выскользнуло существо, рассмотреть которое часовые просто не успели.

Тот, кто погиб первым – погиб от рук этого создания, – увидел лишь светящиеся глаза да волосы, тучей взметнувшиеся над головой. Тот, кто умер, удавленный змеей, успел понять, что его товарища убил Серпенте. Тот самый Серпенте, пленник, купец-богатей…

Десятиградец упал на землю и с необыкновенной ловкостью, почти бесшумно скользнув по устилавшим почву мокрым листьям, отполз за землянку. Теперь в правой руке у него был короткий топор, а в зубах – нож. Тяжелый, однако вполне пригодный для метания.

Серпенте затаился и ждал.

Треск от выбитых досок показался ему таким громким, что на него непременно должны были сбежаться остальные разбойники. Во всяком случае, те из них, кто нес вахту. Серпенте ждал; ждал змей, снова обвившийся вокруг его запястья. Они оба – и змей, и хозяин – не знали о том, что если треска выломанной двери окажется недостаточно, чтобы поднять тревогу, значит, скорее всего, будет сделано что-нибудь еще. Что угодно, лишь бы оно было случайностью или недосмотром. Что угодно, лишь бы привлечь к себе внимание. Что угодно, лишь бы обитатели лагеря дали повод их уничтожить…

«Разве у меня есть выбор?» – мысленно поинтересовался Серпенте сам у себя.

И сам себе ответил:

«Очень может быть, что выбор есть. Но может быть и так, что тебе повезет».

«Тогда вперед!» – купец решительно оборвал безмолвный диалог. И, поднявшись, почти не скрываясь, направился в сторону атаманской землянки.

[1] Тийсашкирх (зароллаш): акулья кишка, полная акульего дерьма. Ругательство и один из самых уничижительных эпитетов.

Часть 3

10

Краджес проснулся, вырванный из крепкого предутреннего сна звериным чутьем. Но это было не чутье хищника, волка или лесной кошки, это было чутье перепуганного до полусмерти зайца. Странное, незнакомое и оттого напугавшее чувство. Краджес проснулся за миг до того, как услышал снаружи влажный короткий хруст. Звук, который он опознал безошибочно – так хрустят кости под лезвием топора.

Атаман сел на нарах, подобрав под себя ноги, готовый прыгнуть вперед. Направил на дверь еще с вечера заряженный пистолет. Врага, который войдет в землянку, встретит пуля. А потом уж Краджес добьет его. Но какого беса в лагере такая тишина? Почему никто не поднял тревогу? Сколько там, снаружи, врагов и кто они? И неужели они успели вырезать всех, а человек, погибший у входа в землянку атамана, оказался последним?

Краджес понимал, что должен закричать сам, должен сам поднять тревогу, призвать своих ребят к оружию. Но он боялся подать голос. Это был детский, необъяснимый страх не перед людьми, сколько бы их ни было там, снаружи, а – перед чудовищем. Как будто кто-то… что-то одно, что-то

«не человек»

было за дверью. И оно принюхивалось, оно слушало… оно, может быть, могло не заметить Краджеса. Если только он не закричит. Если он не будет бояться.

Но он боялся.

И закричал, и выстрелил, когда дверь толкнули внутрь. Выстрелил раньше, чем нужно – палец дрогнул на спусковом крючке. Пуля пробила доски, а дверь слетела с петель, упала в землянку вместе с куском дверной коробки, съехала вниз по ступенькам. Следом скатился обезглавленный труп.

– Ххсссгрррав, – сказало чудовище, загораживая дверной проем.

В следующий миг оно уже было рядом, а Краджес, вместо того чтобы схватить кинжал и броситься на врага, съежился на нарах. Страх отнял силы. Страх лишил разума и гордости. Атаман ткнулся лицом в колени и закрыл голову руками.

Он не знал, будет ли ему больно. Он надеялся ничего не почувствовать. Он не хотел умирать…

– Тррус! – с досадой рявкнули над ним.

В голосе еще звучали отголоски раскатистого рыка, но это был человеческий голос. И досада была человеческой. И… страх прошел. Почти прошел, сменившись стыдом и недоумением.

Краджес поднял голову, встретившись взглядом с Серпенте. Тот брезгливо покривился:

– Где мой меч, мразь?

Серпенте? Ну да, это был он, человек, которого Краджес несколько часов назад ограбил и взял в плен. Он и выглядел как тот, кого ограбили и всю ночь продержали в грязной землянке. В растрепавшейся косе запутались листья и чуть ли не репьи, одежда изодрана, руки по локоть в крови… Ляд болотный! Да у него в самом деле руки в кровище по локоть!

– Где?! – Грязные пальцы сжали ворот суконной куртки, и купец рывком сдернул атамана с нар себе под ноги.

– В схованке! – опомнился Краджес. – Вот здесь, под нарами, схованка. Бери и уходи, ради всех богов!

Серпенте поглядел на нары, бросил короткий взгляд на Краджеса.

– Ключ у меня… – сказал атаман, поднимаясь.

Замок был хитрый, потайной, если не знать как, схованку не откроешь, но лучше уж самому отдать ключ, чем разозлить эту десятиградскую тварь, чем бы она ни была.

Купец слегка ухмыльнулся. Краджеса снова бросило в дрожь, да так, что пришлось изо всех сил стиснуть зубы, чтобы не стучали. Ничего человеческого не было в короткой злой усмешке. Непонятно, как это. Спроси кто, Краджес не смог бы объяснить, что такое нечеловеческая гримаса на человеческом лице. Он пытался справиться с собственным страхом, пытался разозлиться, хотя бы на себя самого, ведь никогда не был трусом… Стыдно было. Но страх не проходил. А Серпенте с резким выдохом ударил кулаком в застеленные войлоком доски. В хитром потайном замке что-то грюкнуло, и тяжелая крышка приподнялась на ширину ладони.

– Хм, – сказал купец, двумя пальцами поймав выстрелившую из сундука отравленную стрелку, – хороший замок.

В своей землянке Краджес держал только особо ценные или необычные вещицы, вроде отнятого у Серпенте меча. Ну еще драгоценности, если случалось добыть таковые. Там же хранились деньги и разные бумаги, например, набор подписанных, но не заполненных подорожных на весь отряд. Остальную добычу прятали в бочках на дне глубокого ручья дальше в лесу. Серпенте все это, конечно, не интересовало. Равнодушно повернувшись к Краджесу спиной, он рылся в сундуке. А атаман сидел на полу, опасаясь даже шевельнуться, не то что вонзить в спину десятиградца припрятанный под войлоком нож. Нет уж, ну его к бесам.

Купец тем временем извлек из сундука свой меч, достал шкатулку с драгоценностями.

– Где бумаги? – бросил он, не оборачиваясь.

– Там куферка деревянная, – через силу ответил Краджес.

Чистыми подорожными Серпенте заинтересовался даже больше, чем своими собственными бумагами. Присел на краешек нар и принялся изучать документы. Потом взглянул на Краджеса:

– Разбойники, говоришь? Грабители? Больше ты ничего не хочешь мне рассказать, а, штэхе? Кто твой командир, например? Как ты получаешь приказы? Как связываешься с ним, если случается что-нибудь непредвиденное?

«Я не понимаю тебя, – хотел сказать атаман, – о чем ты, мать твою, болтаешь?»

Так он и должен был сказать, потому что даже под страхом смерти нельзя было говорить о Капитане. Но вместо этого Краджес мотнул головой и промолчал.

– Ты жив только потому, что попросил пощады, – Серпенте бросил подорожные обратно в сундук, – у меня есть все причины для того, чтобы убить тебя, человечек, но такая вот беда – труса даже убивать противно. Доставь мне удовольствие, прояви хоть каплю мужества…

Он встал, толкнул Краджеса в плечо, и атаман растянулся на полу. Серпенте встал коленом ему на грудь, острие ножа холодно прикоснулось к веку под правым глазом.

– Итак? – Серпенте улыбнулся. – Кто твой командир?

Краджес сжал зубы, и нож проткнул тонкую кожу.

Боль оказалась красной, потом стала черной, потом – оранжевой. Лезвие ножа надрезало глазное яблоко, и Краджес закричал, вырываясь.

– Я скажу! – закричал он. – Не надо! Не на… я всё… Капитан приедет сегодня. Сам приедет. Один.

– Имя?! – рявкнул купец.

– Ярни Хазак. Он – капитан гвардии. Бывший. Гвардии воеводы Удентальского капитан. Он – главный...

Тяжесть с груди исчезла. В землянке на мгновение потемнело, снаружи грохнул выстрел и что-то стукнуло в стену изнутри.

– С-стрелки, – недовольно процедил Серпенте, отряхиваясь от засыпавших его щепок и земли, – весь твой сброд сюда набежал. А все из-за твоего пистолета, скотина. Вставай! – Он отвесил Краджесу легкого пинка.

Атаман привстал, опираясь на руку, осторожно поднес ладонь к правой щеке, ожидая нащупать там глаз, полувытекший, как яичный желток. И только потом понял, что смотрит двумя глазами, а на лице, похоже, и крови почти не было. Это что ж получается, он Капитана ни за грош, с одного только перепугу сдал?

Внутрь влетела вязанка хвороста, за ней еще одна, и, слепя глаза, вонзились в хворост обмотанные подожженной паклей стрелы.

– Не стрелять!.. – заорал было Краджес, отшатываясь от полыхнувшего пламени.

– Не ори! – рявкнул Серпенте. Огонь бросил на его лицо пляшущие блики, и Краджесу показалось, что десятиградец скалит зубы в жестокой ухмылке. – Не ори, штэхе, – повторил Серпенте, заряжая брошенный Краджесом пистолет, – не мешай людям умирать.

Одним движением забросив атамана на нары, он прямо через огонь рванулся к выходу из землянки.

И едва только снаружи послышались крики и лязг оружия, как Краджес снова стал самим собой. Стал атаманом... лейтенантом гвардии, солдатом. Ледяной постылый страх растаял, как пленка инея на сердце. Как был, безоружный, Краджес кинулся наверх. Подхватил топор с лежащего у входа трупа. Снаружи было светло. Слишком светло для раннего утра. Меч Серпенте пылал, как осколок полуденного неба, и никого живого уже не было рядом с землянкой. На опушке леса рассредоточились стрелки, Серпенте попал под перекрестный огонь, но дважды пули лязгнули о его клинок, а от остальных купец…

да какой он, к матери, купец?!

просто увернулся, перекатился по земле, оказался в тени землянки. И на какое-то время Краджес потерял его, увидев вновь уже на краю леса. Нужно было спасать людей, всех, кто выжил. Спасать от чудовища в человеческом облике. Срывая голос, Краджес заорал, приказывая своим парням бежать, разбегаться, прятаться в лесу. Больше они ничего не могли сделать. Но сам он бежать не собирался, сам он должен был сражаться, даже если придется умереть. Недавний позорный страх нельзя было искупить иначе.

11

Все закончилось незадолго до рассвета. Последних разбойников мастеру Серпенте пришлось ловить далеко в лесу – у них хватило ума выполнить приказ Краджеса и разбежаться в разные стороны. И что? Помогло это им? Серпенте находил людей по стойкому запаху страха и убивал при первом же намеке на попытку сопротивления. Эта охота напоминала давние времена, что-то, о чем хотелось бы забыть и хотелось всегда помнить. В любом случае, давно ему не приходилось охотиться на людей, и убивать не приходилось давно. Ведь не хотел же браться за меч… Если бы Краджес не вынул клинок из ножен, все остались бы живы.

Давай, умник, ищи оправдания, это у тебя хорошо получается. Все кругом виноваты, только не ты, разумеется.

Он убил даже тех, кто бросил оружие. Пощадил лишь двоих, взмолившихся о пощаде в самом начале боя, еще до того, как Серпенте уверился в том, что уничтожить нужно всех. Двое сдавшихся, да Краджес, который даже не успел толком ввязаться в драку, итого получилось трое разбойников с ранениями разной степени тяжести. Один из них любезно проводил Серпенте к ручью, где в притопленных бочках, кроме разного чужого добра, нашлась и отнятая вчера одежда. Жеребец десятиградца тоже нашелся возле того же ручья, в компании двух мохнатых пони, на каких ездили гиеньские горцы. В общем, не так все плохо. Если не считать морального ущерба и нескольких синяков, остался, можно сказать, при своих. Да и сколько того морального ущерба? Не детей ведь убивал, не дедов беспомощных, а вооруженных мужиков, любой из которых сам готов был убить.

Почти самозащита.

Хм. Почти. Да.

Найти место, с которого видно было бы весь лагерь, получилось не сразу. А то, что нашлось, оказалось достаточно далеко, чтобы счесть его наблюдательным пунктом мог разве что Серпенте Квирилльский, научившийся в морских походах далеко смотреть и хорошо видеть. Он устроился между веток на верхушке высокого дуба, ругнулся по поводу обрушившихся с листьев водопадов, и стал ждать.

Краджес говорил, что сегодня должен явиться некий Капитан. Что ж, мастер Серпенте собирался посмотреть на того Капитана. Посмотреть, а может, и побеседовать, если сразу убить не придется.

ДВЕ ЛИЧИНЫ

1

Лейтенант Краджес лежал там, где оставил его бешеный купец, – посреди лагеря, недалеко от навеса над кухней. Двое других парней были связаны и заперты в одной из землянок. Серпенте, перед тем как уйти, перевязал Краджеса, а напоследок больно ткнул пальцами куда-то под челюсть так, что ныло до сих пор. Что уж это было такое, Краджес не знал, только язык его теперь не слушался. А еще не слушались ноги. И последнее было гораздо хуже. Потому что Капитан ведь придет, и лучше бы встретить его подальше от лагеря. Серпенте не ушел далеко, затаился где-то, это наверняка. Он сидит и ждет Капитана. Бес безрогий, сволочь хитрая, упырина прожорливая…

Краджес бы сейчас одну ногу отдал, лишь бы на другой как-нибудь до своей землянки добраться и сигнал тревоги послать. Он пробовал ползти, опираясь на руки, но от боли в раненом плече потерял сознание, не продвинувшись и на ладонь. Плохи были его дела, ох плохи. Оно понятно, что Капитан, когда увидит, что с лагерем сделалось, и сам встревожится дальше некуда. Но не оставит же он своего лейтенанта посреди леса помирать. Стоило бы оставить, однако Капитан-то ведать не ведает о том, как Краджес нынче ночью сплоховал, как сдал его вражине десятиградской. Значит, не бросит. Значит, сунется как раз под выстрел, или что ему Серпенте заготовил? Уж, наверное, не торжественную встречу под фанфары.

От отчаяния Краджес снова попробовал ползти. И снова взвыл от боли, а перед глазами замелькали черные мушки. Когда он пришел в себя, то увидел Капитана – тот был уже шагах в десяти и, поймав взгляд лейтенанта, поднес палец к губам.

Ну все верно, если Серпенте и следит откуда-то, он не сразу сможет разглядеть Капитана, в лесной-то форме, которую от листьев на земле не отличишь. Однако не век же Капитан прятаться будет – если он Краджесу помочь хочет, высунуться все равно придется.

Так и вышло. С минуту Капитан лежал, выжидая, не двигаясь, может, даже и не дыша, с него станется, так что Краджес, моргнув, не сразу сумел снова его увидеть. А потом вдруг упали стол и навес. Просто упали. Навес – в одну сторону, стол – в другую. Повалился на бок, будто ветром его перевернуло. Но это ж какой нужен ветер, чтобы свалить такую дуру, сколоченную из толстых досок и поставленную на цельные дубовые обрубки?! Капитан взвился с земли как ошпаренная кошка. Одним рывком взвалил Краджеса на спину и вместе с ним метнулся в укрытие между столешницей и навесом, уронил лейтенанта на землю и снова замер, прислушиваясь.

И Краджес замер, хотя сначала от боли чуть не заорал.

– Что тут произошло? – еле слышно спросил Капитан.

– Ы-ы-ы… – шепотом ответил Краджес, ткнул здоровой рукой себе в рот и скривился.

– Сколько их было?

Краджес показал палец.

– Один? – не поверил Капитан.

Никто бы на его месте не поверил, это понятно.

– Еще выжившие есть?

Краджес замычал и снова показал на пальцах, мол, есть, еще двое.

– Ладно, – Капитан осмотрел перевязанную Серпенте рану, – будь здесь. Когда ноги отходить начнут, мурашки забегают, все равно не высовывайся. Я сейчас…

– Лайе'н хайнтальх, конунг.[1]

Голос послышался довольно близко, шагов, может быть, с двадцати. Краджес узнал его и всем телом дернулся в поисках хоть какого-нибудь оружия. А Капитан… стал белым. Так побледнел, как будто испугался, как будто вьявь увидел беса.

– Лайе'н… – насмешливо продолжил Серпенте, подходить ближе он не спешил, – оре одо альген![2]

– Таэ митх?[3] – хрипло спросил Капитан. В ладонь его как будто сам собой скользнул откуда-то метательный нож.

Он понимал язык, на котором говорил Серпенте? Ляд его возьми, да он на этом языке отвечал!

Со стороны купца послышался тихий смешок. И у Краджеса разом пересохло во рту: голос был женским. Он донесся с того же места, где стоял Серпенте. Купец был там один – за это лейтенант, умеющий стрелять на слух в полной темноте, мог поручиться головой – и все же голос, ответивший его Капитану был женским. Бархатный, низкий… чувственный. Да, хотя на ум Краджесу пришло другое, куда более грубое слово.

– Тасс'аллет, конунг. Несс х'грофт альге, элэ гратте сэе[4], – произнесла женщина.

Кажется, она вновь готова была рассмеяться, но Капитан рванулся туда, к ней, и вместо смешка Краджес услышал сдавленный всхлип. Он выдохнул, закрывая глаза. Кем бы ни была… эта… с ней все было кончено. Хвала богам!

Миг спустя он чуть не подскочил на месте – если бы тело слушалось, наверняка своротил бы тяжелый стол. Потому что голоса заговорили одновременно, перебивая друг друга. Женский, мужской, они сплетались, сталкивались, запутывались и расплетались вновь. Как, язви их, музыка, как рык и шипение брачующихся диких кошек. Подвывая от бессилия, Краджес исхитрился чуть-чуть передвинуться к краю столешницы, вытянув шею, он заглянул за доски и увидел.

Их двоих: Капитана и женщину. Женщину в одежде Серпенте, женщину с черными волосами, в которых запутались листья и жухлая трава, с пристегнутым к поясу мечом, замотанным вместо ножен в какую-то тряпку, с браслетом-змеей, соскользнувшим с предплечья и болтающимся сейчас на запястье, как настоящая живая змея. И эту невесть откуда взявшуюся женщину Капитан кружил на руках, прижав к себе так, как будто она могла исчезнуть. Краджес бы многое дал за то, чтоб она и впрямь исчезла, только хрен там, исчезать она не собиралась, а наоборот, сама вцепилась Капитану в плечи, обхватила ногами за пояс, повисла как клещ на собаке – захочешь, не оторвешь.

У нее были ноги, да-да. Ноги, которые видно снизу доверху. Баба в штанах, видано ли такое?!

А Капитану, похоже, все равно, в чем она, ему что штаны, что юбка… не до того. Кружат по поляне и рычат, и шипят, и как будто поют что-то. Чудной язык. И нехороший. Что нехороший, это Краджес всем нутром чуял, вот только так загляделся на невиданное ранее диво: штаны на бабе, что не только к нутру не прислушался, а даже и обещанные Капитаном мурашки в ногах пропустил.

У него, у Капитана, узор на сабельных ножнах был точь-в-точь такой, как рисунок на шкуре деревянной змеи. Точь-в-точь, будто одной рукой сделанный…

[1] Красивые ножны, командор.

[2] Красивые. А уж какие знакомые!

[3] Кто ты?

[4] Догадайся, командор. Мы были знакомы, и очень близко.

Часть 4

2

Снова смутные вихри огня в глубине этих глаз –

И покой растворился в крови нескончаемых ран.

Я пытаюсь дозваться сквозь ночи холодный алмаз,

Но в ответ только ветер и снег, только лед и туман.

– Эфа… боги мои…

– Ты… живой! Я не…

– Я не могу поверить…

– Я не знала…

– Я не знал…

– Тарсграе… Йорик!

– Великая Тьма…

Они говорили, перебивая друг друга, и слова звучали бессмысленным бредом, но что они значат, слова? Бессмыслица! Звуки зароллаша, родной, почти забытый голос, знакомый запах, эмоциональный взрыв, предельная концентрация чувств…

Счастье!

Что в твоих волосах для меня затерялось, ответь?

Что в глазах твоих? Верно, не слезы, а мягкая ртуть.

Рвутся пальцы на струнах гитары, но что же мне петь,

Если снова над бездной веков пересекся наш путь?

– Мы так и будем… – смех такой, как будто он прорывается сквозь непрошеные слезы, но слез нет. Плакать – забытое искусство. – Мы так и будем с тобой?.. Хоронить тебя и снова видеть живым – это что, такое правило?

– Девочка моя, девочка… родная моя, любимая моя, боги…

Лицо чужое, но глаза – желтые, тигриные, яркие – это его глаза. Пусть сейчас они полны ошеломленным безумием, все равно – это его глаза на незнакомом, человеческом лице.

И повторять про себя, как самую главную молитву: Йорик, Йорик, Йорик… Твердить его имя, не отпускать его, не разжимать рук, пока не поверишь, наконец, что все по-настоящему. Что это правда, это он, здесь, живой.

– Я укушу тебя, – пробормотала она ему в шею, – я тебя сейчас укушу.

– Зачем?

– Не знаю.

Я хотел бы сложить для тебя благородную песнь,

Я бы сплел кружева из тончайших мелодий и слов –

Пыль серебряных зим и янтарное марево весен,

И сапфир летних гроз, и хрустальные блики цветов.

– Не надо, – выдохнул он и сел на землю, по-прежнему прижимая ее к себе. – Не надо кусаться… Эфа. Или Тресса?

– Эфа. Или Тресса. Как хочешь. У меня здесь есть только мужское имя: Эрик Бийл…

– Так Серпенте – это прозвище?

– Ага. Змеиное прозвище. А как иначе?

И, казалось бы, ну что смешного в простых словах, однако оба рассмеялись и поцеловались снова, деля смех на двоих. Поровну.

Ведь не петь для тебя – это пытка почище любви,

Но о чем же мне петь, если падают, тихо звеня,

Мои строки, как звезды по небу ночному? – Лови,

Загадай свою боль, если сможешь, и вспомни меня.[1]

«Серпенте» – это было единственное слово, которое понял лейтенант Краджес. Весь прочий диалог слился для него в набор шипящих и рычащих звуков, но знакомое имя словно бы добавило сил. Цепляясь руками за стол, лейтенант поднялся на непослушные ноги и уже хотел окликнуть Капитана, как тот сам обернулся:

– Тебе нельзя вставать, дурень!

– Серпенте, – прохрипел Краджес, с трудом ворочая языком, – купец… был здесь. В ее одежде, – он кивнул на ухмыльнувшуюся бабу. Ухмылка была знакомой. Та самая ухмылка, от которой Краджеса охватывал обессиливающий страх. И сейчас лейтенант почувствовал, что его вновь начинает трясти. – С этим мечом, – продолжил он упрямо, – и браслет – его, купца.

– Не пугай его, – попросил Капитан, кончиками пальцев прикоснувшись к лицу чернявой ведьмы. – Сядь, – он взглянул на Краджеса, – а лучше ляг.

– Он всех убил, – закончил Краджес и только потом сел. – Откуда она?

– Из Квириллы. Тебе снова нужна перевязка, лейтенант.

– Где Серпенте? Он всех убил…

– Да. Я понял. Посиди спокойно, – Капитан принялся разматывать наложенные купцом бинты.

Краджес дернулся, не от боли, а от злости. Да как же втолковать-то, что происходит что-то… жуткое что-то?!

За спиной Капитана неспешно поднялся на ноги высоченный мужик.

– …Ох, лясны дзед, – вырвалось у Краджеса, – да что ж это?! Капитан!

Ярни Хазак коротко оглянулся через плечо и хмыкнул, продолжая перевязку:

– Полагаю, это ответ на твой вопрос, лейтенант. Ты спрашивал, где Серпенте.

– Это рагана[2], – Краджес обреченно закрыл глаза, – вы двое – оборотни. Что ты сделал с Капитаном, колдун?

…– Ты же не веришь в сказки, – услышал он почти сразу.

3

Оказалось, что нет, не сразу. Вновь открыв глаза, Краджес обнаружил себя все на той же поляне, но уже в компании двух других раненых. Их разместили со всем возможным удобством – поближе к кухонному очагу под вновь сооруженным навесом, чтобы, если дождик зарядит, не капало. А в котле над огнем булькало, и пахло оттуда мясным.

– И в колдунов ты не веришь, – продолжил Капитан, сидя рядом с Краджесом на обрубке бревнышка. – Так зачем придумываешь всякую ерунду?

Поодаль Серпенте за каким-то гадом разбирал поленницу, перетаскивая дрова в центр поляны. Браслет-змея поблескивал у него на поясе, и, похоже, эту штуку уже пора было перестать называть браслетом.

– Это баба или мужик? – прямо спросил Краджес. И подумал, что вопрос глупый, потому что он же сам, своими глазами видел и бабу, и мужика. И слышал. Своими ушами.

– И то, и другое, – спокойно ответил Капитан.

Объяснил, называется! Краджес, конечно, знал, что когда-то люди такими и были. В стародавние времена, до того, как отец-Небо, рассердившись, рассек их пополам своим мечом. Но теперь так не бывает, теперь или так, или так. Не вместе. И не по очереди.

– Лейтенант, – Капитан улыбнулся, – ты не думай, ты просто запомни, что я сказал. Серпенте Квирилльский и… Эфа – это один человек. Всё. Больше тебе ничего знать не нужно.

Видлик и Чибетка, единственные бойцы Краджеса, пережившие ночную бойню, помалкивали, глядя на огонь под котлом. Им вопросов задавать не полагалось. Они были пришлые, обычные наемники, не такие, как Краджес, не гвардейцы воеводы. Но ясно было, что вопрос у них на языке вертелся тот же, что и у их командира.

– Он же всех убил, – напомнил лейтенант, – всех моих парней. С этим-то как быть? Ведь ни за что же, просто так взял и поубивал всех на хрен. А ты с ним… с ней…

– А я – с ней, – подтвердил Капитан. И обернулся к Серпенте. Тот уже сложил дрова в высокий прямоугольный постамент и сейчас набивал трубку, задумчиво разглядывая сооружение. Почувствовав устремленные на него взгляды, купец обернулся:

– Я слушаю, Йорик.

Ляд болотный! Он назвал Капитана так, как надо… Никто в Удентале не мог это толком выговорить, переделали в Ярни, так лучше на язык ложилось. Но он не Ярни, он этот самый Йорик и есть… И не Хазак, а как-то совсем не по-людски.

– Ты действительно без причины убил моих людей?

Серпенте покачал головой и, нахмурясь, принялся раскуривать трубку.

– Ас норт гр'апэнарт[3], – пробормотал он, сделав первую затяжку. – Троих, пожалуй, да. Караульных… пока шел до его землянки, – Серпенте кивнул на Краджеса. – Его я точно хотел убить, а тех парней можно было и в живых оставить. Получилось наоборот. Остальные набежали, когда он выстрелил, сами стали стрелять, там уж, извини, мне выбирать не пришлось. К тому же, командор, я понятия не имел, что они – твои люди.

Выбирать не пришлось? У Краджеса дар речи пропал, как будто снова язык онемел. Купец брешет, не стесняясь живых свидетелей, так, что ли? Выбирать ему не пришлось?! Да Краджес же своими глазами видел, как Серпенте преследовал тех, кто убегал от него! Догонял и убивал. В него уже не стреляли, в него почти сразу перестали стрелять, начали разбегаться. И никто живым не ушел. Трое только и осталось из полутора десятков человек.

– Краджес, – негромко сказал Капитан, – я ни в чем не могу его обвинять. Не имею права. Он говорит неправду, но это ничего не меняет. Тебе ясно?

Ясно не было. Однако основную мысль лейтенант уловил: Серпенте отбрехался, не особенно даже заботясь о правдоподобии, а Капитан и не пытается делать вид, что верит. Обоих это устраивает, и трепыхаться бесполезно.

– Ты ведь не ждешь, что я извинюсь? – Купец, будь он проклят, оказался вдруг рядом, наклонился, сочувственно заглянув в глаза.

– Де Фокс! – Голос Капитана прозвучал очень резко. И слишком громко.

Серпенте выпрямился и отвернулся к сложенной поленнице.

– Я, кажется, просил не пугать его.

– Да, – сказал Серпенте.

И бес его разберет, что такого было в его голосе, но Краджес почему-то понял: купец чувствует себя виноватым.

За то, что напугал.

За убийство дюжины человек он себя корить и не думал.

4

Трупы де Фокс сложил поодаль от лагеря, прикрыл ветками, скорее для приличия, чем для того, чтобы спрятать. Во всяком случае, Йорик обнаружил тела еще во время первого обхода.

Тогда он не стал приглядываться, но сейчас Эльрик разбросал ветки и листья, и мертвецы, изуродованные жуткими ранами, уставились на Йорика пустыми, вытаращенными глазами. Неприятное зрелище. Некоторые привыкают, а некоторые нет. Йорик был из вторых. К тому же нос его, пусть и не такой чуткий, как у шефанго, уловил идущий от тел запах. Четыре или пять часов… не настолько холодно здесь, чтобы мертвые не начали пахнуть. Хотя человек, наверное, еще долго ничего не почует.

Покусывая губу, капитан смотрел на трупы. Дюжина. Лицо каждого искажено гримасой не боли, а запредельного ужаса. И каждый убит одним ударом. Право слово, ему в первый же раз стоило поглядеть на них повнимательней, сразу стало бы ясно, что все погибли от рук одного убийцы… Зеш! Не убийцы, Йорик! Этого парня рядом нельзя называть убийцей даже в мыслях.

– Те трое, – заговорил де Фокс, – часовые…

– Ты знал, за что убить их, – Йорик поднял руку, предупреждая все объяснения, – знал и убил. Или ты решил, что я поверю, будто ты способен убивать без причины? Я должен был спросить, потому что Краджес ждал, что я спрошу.

– У него есть дар.

– Дар? – повторил Йорик, не уверенный, что понял правильно.

Зароллаш полон интонационных тонкостей, а он уже и не помнил, когда в последний раз слышал его. Тридцать лет назад?.. Нет. Тогда они говорили на других языках.

– Осаммэш, – повторил Эльрик, тщательно выговаривая каждый звук. – Ну же, командор, я не знаю, как это будет на каком-нибудь из здешних наречий, у них и слов таких не придумано.

Определенно, под словом «дар» он имел в виду магический потенциал. Причем не потенциал сам по себе, не просто запас энергии, с помощью которой можно создавать заклинания, а потенциал вкупе с талантом. И, конечно же, в «здешних наречиях» были эти слова. Но с древнейших времен люди привыкли произносить их со скепсисом или сомнением. Интонационные тонкости. Понятно, что де Фокса не устраивает ни одно из местных определений магии.

– Я так рад видеть тебя, – пробормотал Йорик.

– Фуреме вэсст ас?[4] – Эльрик взглянул на него сверху вниз. – Ты это хочешь сказать? Взаимно.

Хорошо им, шефанго! Зароллаш позволяет высказать то, что действительно чувствуешь. Во всей полноте, ничего не упустив и не исказив ни малейшего оттенка. Они так к этому привыкают, что даже на других языках говорят с чарующей эмоциональной точностью. И с легкостью улавливают малейшую фальшь в словах собеседника. Но чтобы уметь это, нужно родиться шефанго. Да, Йорик хотел бы сказать «фуреме вэсст…», но это в первые минуты встречи он от волнения заговорил на зароллаше с такой же легкостью, как на родном языке, а сейчас, когда вернулась способность думать, снова стал сомневаться. Он владел языком Ям Собаки в том объеме, который требовался для официальных переговоров и рапортов, раз и навсегда затвердив несколько необходимых интонаций, а здесь этого было явно недостаточно. Ошибиться же, выбрав неверный тон, очень не хотелось. Зароллаш – такая штука: неверно произнесенный комплимент может оказаться грубым ругательством. Ну его к лешему…

Эльрик де Фокс

Вдвоем перетащить на сотню шагов двенадцать мертвых тел – та еще работенка. В первый раз я справился в одиночку, но это в запале: после двенадцати-то убийств кто угодно разойдется. Йорик вот тоже разошелся – одной лишь магией перевернул тяжеленный стол там, на поляне. Для настоящего мага, конечно, не подвиг, а для командора с его невеликим запасом сил – достижение.

Йорик… командор…

Что ж я волнуюсь-то так? Радуюсь понятно почему, но волноваться пора бы уже перестать. Вот же он, живой, малость ошарашенный, ну так и я, наверное, не лучше выгляжу. Чего тебе больше, мастер Серпенте? С другой стороны, как мне не волноваться? Шутка ли, тридцать лет винить себя в убийстве и вдруг узнать, что не убивал. Влюбиться и потерять любимого. И встретить вновь, когда нельзя было даже мечтать о встрече.

Романтика…

Я в него не влюблен. Я-Эльрик. Я его люблю, я им восхищаюсь... По привычке, появившейся еще в детстве. И он, командор Хасг, не сделал ничего, что заставило бы померкнуть героический ореол вокруг его образа. Я-Тресса да, влюблена как девочка до сих пор, хотя стоило бы повзрослеть за тридцать-то лет.

Приятно видеть, что командор тоже не жалуется на память и искренен в своих чувствах. Хотя, говоря по чести, мне, мне-Эльрику, всегда казалось, что наша с ним любовь – это просто романтика войны. Стрессовая ситуация, постоянная опасность, смерть со всех сторон, как тут не влюбиться? Было бы в кого. Ну Йорик и нашел в кого. А я-Тресса, как уже было сказано, влюбилась еще в детском возрасте. В Йорика Хасга многие влюблялись: он герой, и судьба у него нелегкая – самый тот объект для первого романтического чувства.

Вру… вот прямо сейчас и сам себе, что обидно. Тогда, тридцать лет назад, мне было шестнадцать. И я еще не успел поумнеть настолько, чтобы самому себе в душу гадить. Тогда я верил, да. Потом перестал. После того, как убил всех, включая Йорика. Каждый защищается от себя, как умеет, я умею хорошо, только и всего.

А он уверен в том, что я не убийца, и это приятно. Только уверенность эта может выйти боком и мне, и Йорику. У меня был повод убить его людей, все так, но… это был всего лишь повод. Я мог не убивать. Точнее, мог бы не убивать, если бы Краджес не выпустил на волю мой меч, драгоценный волшебный клинок, который очень уж любит кровушку. Да уж, вот и думай теперь, Эльрик, как бы так помягче сообщить Йорику, что ты потенциально опасен для окружающих.

Хм… Как будто Йорик после уничтожения того проклятого Острова сам об этом не знает!

5

– Дрова сухие, – Де Фокс уложил на поленницу последний труп, повел плечами, разминая затекшие мышцы. Потом достал из кошелька пригоршню блестящих камешков и взглянул на Йорика: – Нужны? Это из здешней захоронки. Строго говоря, твоя добыча, но я их успел присвоить.

– Право сильного? – Йорик взял самоцветы, пересыпал из ладони в ладонь.

– Что-то вроде, – Эльрик сморщил нос.

Эта гримаса так сильно напомнила Эфу, что Йорик почувствовал холодок внутри. Да что ж с ним такое делается? Эльрик – это Эфа. Эфа – это Эльрик. Хасг, Злы[5] тебе приснись, это ж азы общения с шефанго!

– Хорошие камушки, – де Фокс не заметил его замешательства. Или сделал вид, что не заметил. – Хорошие, но ничего особенного. В Гиени на Рыженьской ярмарке можно и получше купить. Право ушлого скорее уж. Я же захоронку нашел, а не взял в бою.

– Ты хочешь, чтобы я разжег огонь?

– Это твои люди, командор. Все они анласиты. Наверное, будет правильно, если ты сам их похоронишь.

Йорик молча кивнул. Он очень много лет прожил среди шефанго, он знал их обычаи, он вроде бы даже научился понимать этих странных нелюдей… Но вот этого шефанго он увидел сегодня впервые. Невероятно, но это так, за все время жизни на Острове Эфа ни разу при нем не становилась мужчиной. И сейчас Йорик чувствовал себя странно. Слишком хорошо, слишком близко знал он женскую ипостась этого серьезного, не по-хорошему задумчивого парня. Шефанго утверждают, что у них одна личность независимо от того, какого они пола, так оно, наверное, и есть, и все-таки, глядя на Эльрика, почему-то жутко оказалось вспомнить Трессу. Эфу. Смешную и юную, опасную, наивную, такую любимую… Нет, лучше не вспоминать.

А в камешках, плохих или хороших, не важно, была сила, которой мог воспользоваться маг, даже такой слабый маг, как Йорик Хасг. Пяти самоцветов, с учетом того, что дрова действительно сухие, хватит, чтобы разжечь похоронный огонь. Такое пламя сожрет трупы чисто и быстро, без мерзкой вони, почти без дыма.

Йорик разложил камни по углам костровища. Один оставил себе, а остальные протянул де Фоксу. Тот не удивился. Ссыпал самоцветы обратно в кошель и отошел в сторонку.

Сосредоточившись на камешке в руках, Йорик прикоснулся к силе, запертой в полупрозрачной глубине, почувствовал ее ток и сжал пальцы. Камень рассыпался в порошок. Этот момент, когда живая плоть в пыль дробила камни, всегда завораживал. Ощущение того, как твердый кристалл крошится под пальцами подобно ореховой скорлупе. Вырывающаяся из-под контроля сила, не своя, заемная, сила, которую надо обуздать – это такой эмоциональный всплеск, с которым, наверное, сравнима радость шефанго от убийства.

А может, и нет.

Йорик привычно направил силу, разделил на четыре потока, каждый из которых взломал клетки четырех других самоцветов. Высвободившаяся энергия воспламенила дрова. Управляемый огонь, белый, бездымный, бесшумный, начал пожирать предложенную пищу.

Похоже, здесь можно было бы обойтись вообще без топлива, в камешках оказалось достаточно силы, чтобы только на ней и сжечь все двенадцать тел. И ты, капитан Хазак… командор Хасг, вообще-то должен был это понять сразу, как увидел самоцветы. Если бы смотрел на камни, а не размышлял о сложностях взаимоотношений с существом, умеющим менять пол.

Кстати, что там де Фокс говорил насчет Краджеса?

Раненых отвезли в ближайшую деревню, откуда всего день пути был до тракта. Впрочем, ранеными парни были уже только условно – встанут на ноги через пару дней, об этом Йорик позаботился. Он предпочел бы оставить своих людей в анласитском монастыре неподалеку – монахи гораздо лучше селян умеют ухаживать за больными, но де Фокс отсоветовал. Йорику показалось, что шефанго не доверяет людям, посвятившим себя Богу. Это странно было, поскольку ни анласитский Творец, ни другие божества не обращали внимания на дольний мир, и не было в монахах ничего сверхъестественного.

– Долго объяснять, – отмахнулся де Фокс в ответ на вопросы, – я расскажу как-нибудь потом.

Потом так потом. Спешить было некуда.

[1] Стихи Габриэля.

[2] Ведьма.

[3] Я не помню (заролл.)

[4] Рад видеть меня? (заролл.)

[5] Злы – мелкая домовая нечисть.

Часть 5

6

В шелесте легких снежинок и в шуме воды,

Что низвергается к белым подножиям гор,

Память тревожно пылает, слагая следы…

Я различаю твои шаги, Командор, –

Томно и трепетно, птицей весенней звеня,

Иль по камням отчеканив железом сапог,

Ты оставляешь лишь тонкие ветви огня,

Что, расплетаясь, вползают ко мне на порог

И обжигают больное сердце струной

Проклятой крови – тяжелый зимний запой.

Вновь отыскал я тебя – ну так выпей со мной,

Слышишь меня, Командор? Только пей, а не пой.

Пей, а не пой, ибо песни твои сожжены,

Словно мосты из обугленных, тающих строк,

В пламени этой нелепой, жестокой войны…

И перекрестки истерлись на картах дорог.[1]

В деревне, в трактире, куда позвали местного знахаря, они назвались охранниками Серпенте Квирилльского. То есть де Фокс-то назвался собственно Серпенте, а Йорику и его людям досталась роль охраны. Пострадали от нападения разбойников. Бывает. Хозяин отнесся с пониманием, знал, что разбойники в этих местах пошаливают. Еще бы не знать, когда лагерь Краджеса был в нескольких часах пешего хода, и со времени Рыженьской ярмарки ни один заслуживающий внимания караван без потерь мимо не прошел.

Эта часть жизни заканчивалась. Йорик знал, что она заканчивается, хотя не взялся бы объяснить, на чем основывается его уверенность. Они с де Фоксом остались там же, в трактире, где для мастера Серпенте спешно организовали отдельный покой и где, поскольку покоев как таковых, не считая обеденного зала и хозяйской спальни, было всего два, Йорику, его бойцам и парочке застигнутых распутьем постояльцев пришлось поселиться всем вместе.

Благо хоть, ввиду того что для путешествий не сезон, других гостей не ожидалось.

Не привыкать, конечно. Военная жизнь, особенно когда командуешь гвардейцами, превратившимися в разбойников, вообще к удобствам не располагает. Плохо только, что выкроить время, чтобы толком поговорить с Эльриком…

чтобы остаться наедине с Трессой

…в таких условиях было сложно. Вряд ли окружающие правильно поймут, если начальник охраны уединится ночью со своим работодателем. Йорику-то было все равно, но де Фокс репутацией наверняка дорожит. Ему реноме блюсти надо, мастеру Серпенте, главе Совета Десяти.

– Что-то не так? – спросил он, когда за ужином они оказались вдвоем на дальнем конце длинного стола.

Йорик, аккуратно выстраивавший защиту от случайного подслушивания, поколебался, выбирая между двумя ответами. Сказать, что все в порядке, или признаться, что да, что-то не так и это довольно-таки развесистое «что-то»? В том, что де Фокса можно обмануть, он уверился еще в лесу, возле трупов. Тот, конечно, был шефанго и чужие эмоции чуял как свои собственные, не говоря уже о внимании к интонационным тонкостям, но он был молодым шефанго. А Йорик прожил на Ямах Собаки дольше, чем де Фокс прожил вообще…

– Еще не знаю, – сказал он наконец. – Думаю, все дело в личине.

– И в том, что я Эльрик, а не Тресса. Извини, командор, но в женском обличье мы предпочитаем путешествовать с большим комфортом. Да и драться, если вдруг что, приличествует мужчине, а не даме.

Это Йорик знал и без объяснений. Женщины на Ямах Собаки были воплощением слабости, лени и изнеженности. А еще – избалованности. Кто знает почему? Может быть, потому что мужчин на Ямах Собаки такие женщины не раздражали, ведь каждый из них сам в любой момент мог сменить пол? А может быть, потому что и мужчины, и женщины на Ямах Собаки прекрасно знали, кто из них чего стоит. Трудно забыть, что леди, капризно кривящая губки и наманикюренным пальчиком манерно отсылающая тебя через весь дом за еще одной конфетой, неделю назад в походе рубилась с тобой плечом к плечу на палубе дарка и приняла на свой щит направленный в тебя удар. Не важно, что щиты и топоры давно сменились силовой броней и энергетическим оружием, а дарки из морских кораблей превратились в космические. Есть вещи, которые не меняются. И они накладывают отпечаток на отношения.

Но Эфа-то сражалась будучи женщиной, а не мужчиной. Дралась на мечах, стреляла из лука, убивала голыми руками, когда случалась надобность. Эфа не была ни изнеженной, ни избалованной. Она была самоуверенной и наглой, раздражающе насмешливой, вредной и недоверчивой, она была разной, но невозможно представить себе, чтобы Эфа сказала: «Драться в женском обличье? Фи, как это вульгарно!»

И почему ты думаешь о ней в прошедшем времени, а, Йорик Хасг?

Все дело в личине. Очень может быть, что не такое уж это вранье. Человек, сидящий рядом с ним, ничем не походил на шефанго. Ну разве что ростом да впечатляющей челюстью, однако этого для сходства явно недостаточно. Люди тоже бывают высокими, пусть даже такие великаны, как де Фокс, встречаются очень редко. А вот пропорции лица у шефанго отличаются от человеческих, как раз из-за строения челюстей, в которых помещается несколько рядов острых зубов и которые идеально приспособлены для хватания и разрывания. Личина де Фокса – личина существа, от природы наделенного магическими способностями, – это всего лишь попытка самостоятельно сделать то, чему положено учиться. Удачная попытка, что правда, то правда, но знающему магу видно, каких трудов стоило создание этой сложной иллюзии и как много в ней узловых точек, привязывающих фантомную внешность к реальной плоти. Вопреки этим привязкам, личина должна была изобразить человека, вот и получился в итоге богатырского сложения мужик с челюстью, похожей на мощный капкан. Сдери с него иллюзорную шелуху, и увидишь парня с фигурой танцора и фехтовальщика, и с узким страшным лицом, об углы и выступы которого, кажется, можно порезаться.

Еще и брюнет… Слова «де Фокс» и «брюнет» в сознании Йорика совмещаться отказывались. Любому, кто достаточно долго прожил на Ямах Собаки, известно было, что Фоксы – все поголовно ослепительные блондины. Это такая же истина, как то, что все Фоты маленького роста. Для шефанго – маленького. Собственно, слово «фот» как раз и означает минимальную единицу измерения длины, а заодно малька какой-то из океанских рыбешек.

– А Фоши всегда становятся главнокомандующими во время общей мобилизации, – пробормотал Йорик, разглядывая усмехающегося шефанго.

– А Морки предпочитают продавать даже тогда, когда лучше подарить. А Вотаны возглавляют Священный Хирт, – кивнул де Фокс. – Ты в какой мир пытаешься вернуться, командор? Мы пока что здесь. Несс оллаш Эрик Бийл. От'ассер несс Серпенте.[2]

– Твое имя Эльрик де Фокс, – возразил Йорик. – Твое имя Эльрик де Фокс, а другие называют тебя Нортсьеррх[3]…

Он осекся. Они с Эльриком уставились друг на друга с одинаковым изумлением.

– Чего-о? – недоверчиво протянул шефанго. – Как ты меня назвал?

– Прости, – Йорик подавил желание отодвинуться на безопасное расстояние, – честное слово, оговорился. Есть древняя легенда об Эльрике Предателе, а я когда-то вплотную занимался ее изучением, в связи с моими последними исследованиями…

Результаты его последних исследований, как и все предыдущие, хранились под грифом «совершенно секретно». Здесь это было уже не важно, но привычка – вторая натура: выдержав ожидающий взгляд де Фокса, Йорик предпочел не вдаваться в объяснения.

– В общем, само на язык прыгнуло, – закончил он. – Тот шефанго – тоже Эльрик де Фокс…

– Замечательно, – последовал хмурый комментарий.

– Это старая сказка. И я уже извинился.

– Да я и не обиделся. Просто, пойми правильно, Нортсьеррх – не самое благозвучное прозвище, кто угодно удивится, если его ни за что так приласкают. Говоришь, он из Фоксов? Другой мир?

– Другая реальность, – Йорик налил себе и собеседнику, – а реальности, как известно, не пересекаются.

– И это прекрасно! – Де Фокс поднял кружку, изобразил на человеческом лице дружелюбный шефангский оскал: – избавь нас боги от таких однофамильцев.

В этом Йорик был с ним полностью согласен. Правда, дело было не в позорном прозвище легендарного шефанго.

И то ли от сливянки, то ли от созерцания жуткой улыбки на душе слегка потеплело.

– Может, расскажешь подробнее про осаммэш Краджеса?

Йорик не был сильным магом: его собственный запас сил был ниже среднего, и на родине – в те времена, когда он считал родиной ту землю, где родился и вырос, – никто не счел нужным обучить его чему-то, кроме основ магии, необходимых для нормальной жизни. Дошкольное и школьное образование включало в себя правила пользования бытовыми приборами, общественным транспортом и линиями коммуникаций. Этого было вполне достаточно тому, кто не собирался становиться практикующим магом.

О том, что он, оказывается, наделен необыкновенным талантом, Йорик Хасг узнал только на Анго. К тому времени он успел стать сержантом космических десантных войск конунгата Фокс и уж точно не помышлял о научной карьере.

Слово «осаммэш» перевернуло его жизнь.

Потом он слышал его множество раз, это волшебное слово, но сам так и не научился произносить его правильно. Научные термины на зароллаше давались Йорику легко, так же легко, как слова команд. А вот мягкое, ласкающее слух «осаммэш», в котором чар было больше, чем магии, оставалось непостижимым. Ну да ладно. На его кафедре никто и не ждал от орка-полукровки чистого произношения…

Он подумал, что сейчас все это уже не имеет значения. Воспоминания о прежней жизни никоим образом не приближали возвращение домой. И де Фокс, наверное, прав, четко отделяя один мир от другого. Только волшебное слово «осаммэш» было нездешним. А талант Йорика, помимо прочего, заключался еще и в том, что он умел определять уровень чужого потенциала, умел увидеть и безошибочно оценить цвет и насыщенность ауры, окружающей мага, еще до того, как тот активирует свое первое заклинание. Особой пользы от этой способности не было, так, забавный казус. Но он ничего не замечал за Краджесом, никакой магии, даже сырого потенциала. В лейтенанте не было ни капли Силы, как и во всех других обитателях этого мира, которых Йорик видел за прошедшие тридцать лет.

– Силы я в Краджесе тоже не вижу, – сказал де Фокс, – очень может быть, что он вообще пустой, слабее даже, чем ты. Сила и талант не всегда рядом идут. Но он меня испугался. То есть сначала он на меня разозлился… я же не зря его убить решил. Он меня разозлил, когда ножны сломал, и сам взбесился оттого, что мою злость почуял. А когда я под утро пошел его убивать, он, прости за грубость, чуть не обосрался у себя в землянке. Затихарился там, как козявка под лавкой, и трясся как медуза.

Йорик попытался представить своего лейтенанта «затихарившимся» или «трясущимся» и не смог. Краджес был на это попросту не способен. И, однако же, де Фокс его не убил. Хотя и собирался.

– Что он сделал? – осторожно уточнил Йорик.

Ответом было досадливое фырканье:

– Ничего особенного. Сунул в зубы пару раз. Не люблю я этого: когда двое держат, а третий морду бьет. Сержусь очень. Да ножны еще.

Должен был убить. Шефанго отказываются понимать, что, когда тебя грабят на лесной дороге (или в любом другом месте), получить в зубы – это совершенно естественно. Пусть даже двое держат, а третий бьет, отводя душу. Шефанго за такое действительно убивают, и, надо заметить, сами они – пираты и дети пиратов – подобных выходок себе не позволяют. Краджес, однако, жив. Из чего следует, что перепугался он до такой степени, что у де Фокса попросту не поднялась на него рука. Из человека, которого есть за что убить, Краджес превратился в человека, убивать которого противно.

– Я тогда тоже в личине был, – сообщил де Фокс, – это хорошая личина, я в ней не страшный, но Краджес тем не менее испугался. Да так, будто к нему шефанго в чистом виде пришел. Ты сам видел, он даже намеков на «грау» пугается. Убивать я его не стал, ясное дело… сначала побрезговал, а потом понял: мужик-то, оказывается, видит больше, чем ему положено. Или чует больше, даже не знаю, какое слово верней. И по морде от него я получил не потому, что он такая погань, а потому что он мою собственную злость со мной разделил. В общем, наскреб твой Краджес себе неприятностей, мало не показалось.

Мало действительно не показалось ни Краджесу, ни Йорику, потерявшему целый отряд и едва не потерявшему Краджеса. Лейтенантов у него было всего двое, оба необходимые, оба незаменимые, но Краджес был полезнее, потому что умудрялся из тех людей, которых посылал к нему Йорик, делать настоящих солдат. Наемники, послужив под его командованием, превращались в идейных борцов за независимость воеводств… которая, кстати, самому Йорику была совершенно не нужна. Краджес был отличным командиром, это да, но никогда, ни в чем не проявлял способностей эмпата. Де Фокс ведь говорит именно об этом?

– А он когда-нибудь встречал шефанго? – В низком голосе холодком скользнула насмешка. – Или, может, слышал, как ругаются на зароллаше? Для пробуждения способностей нужна хорошая встряска, и Краджесу такую встряску устроил я.

– Не только Краджесу, – сообщил Йорик.

Он хотел еще спросить, надолго ли занесло мастера Серпенте в Загорье и что за несчастливые боги подали ему идею приехать сюда. Но де Фокс щелкнул пальцем по пустому кувшину.

– Авэртах эррэ рэйх[4], командор, – и ухмыльнулся уголком рта, разглядывая Йорика с нехорошим интересом. – У тебя ведь до сих пор не было возможности по-настоящему оценить, во что ты вляпался? Еще не поздно переиграть, подумай об этом.

С этими словами он поднялся на ноги, оглядел пустой зал и пошел к лестнице. Оставив Йорика одного перед пустым кувшином. Даже спокойной ночи не пожелал…

Ну точно! Не пожелал.

Но прежде чем Йорик понял это, он еще долго размышлял над последними словами де Фокса. Даже успел закурить. А когда до него дошло наконец, он обозвал себя дураком, помянул «халеру» и, торопливо придавив тлеющий в трубке табак, побежал наверх. Только у самых дверей комнаты мастера Серпенте заставил себя замедлить шаги. Просто чтобы не дать повода лишний раз над собой посмеяться.

Дверь была не заперта.

7

– Ты встречи ждешь, как в первый раз, волнуясь,

Мгновенья, как перчатки, теребя,

Предчувствуя: холодным поцелуем –

Как в первый раз - я оскорблю тебя.

Ее волосы были белыми, как свет зимней луны, как морозные узоры на окнах. А глаза в полумраке светились густым рубиновым светом. Она сняла личину, как снимают плащ. И широкая мужская сорочка упрямо соскальзывала с одного плеча, открывая светло-серую, гладкую кожу.

Йорик подхватил ее слова, смиряя взбесившееся сердце:

– Лобзание коснется жадных губ…

Небрежно-ироническою тенью.

Один лишь яд, тревожный яд сомненья

В восторженность твою я влить могу...

– О… так ты помнишь? – она усмехнулась, знакомо наморщив нос. Сделала один маленький шаг навстречу. – Что там дальше, командор?

– Чего ж ты ждешь? Ужель, чтоб я растаял

В огне любви, как в тигле тает сталь?

Скорей застынет влага золотая

И раздробит души твоей хрусталь...

Еще один шаг.

И последние слова, сплетающие два голоса, как сплелись спустя мгновение пальцы:

– Что ж за магнит друг к другу нас влечет? –

С чем нас сравнить? Шампанское - и лед?[5]

8

Потом… после всего… потом, когда ночь, еще казавшаяся глубокой, уже смотрела в лицо приближающегося рассвета…

Вторая ночь.

Йорик помнил первую. Помнил, как Эфа, его Эфа сказала: «Совсем последняя ночь…» Она оказалась права, права на тридцать долгих лет, но тогда он ей не поверил.

Эта ночь – вторая. И их еще много впереди, бесконечно много ночей и дней. Боги, какое это счастье – быть бессмертным!

– Как ее звали? – В голосе Эфы таилась почти неслышная ирония. – Ты помнишь ее имя?

– Чье? – Йорик почему-то мгновенно вспомнил королеву Загорья.

– Той женщины, которой ты написал эти стихи?

– Конечно, помню!

Он надеялся обойтись этим ответом, но Эфа приподнялась на локте и выжидающе смотрела в лицо, так что пришлось напрячься… чтоб вспомнить хотя бы, как она выглядела, та женщина…

Эфа хмыкнула.

– Я так и думала. Ты написал ей прекрасные стихи, а сейчас даже не можешь ее вспомнить. Ее никто не помнит. Ну разве что правнуки какие-нибудь. А стихи остались, забавно, да? Мой отец говорит, что у тебя неплохие стихи, а хэйнэс[6] спорит с ним, но только из вредности. И уж она-то в этом разбирается.

– Во вредности? – пробормотал Йорик из этой самой вредности. – Не сомневаюсь. А ты определенно удалась в матушку.

Он говорил на удентальском. Эфа – на зароллаше. В зароллаше не было слова «мать»: у шефанго не бывает матерей.

– Она их все знает, – Эфа щелкнула клыками, давая понять, что про вредность услышала и запомнила.

Сэйа де Фокс, Сэйа-Эдон, которую другие называли Сиэлайх[7], действительно разбиралась в стихах. И если бы тогда, в той жизни, Йорику сказали, что один из величайших поэтов Анго знает все его стихи, он… да, при всем своем самомнении, пожалуй, удивился бы и решил, что для него это слишком большая честь.

А в этой жизни… в этой жизни мнение Эдона Сиэйлах значило, оказывается, нисколько не меньше, чем в той. Потому что Йорик услышал собственный недоверчивый голос:

– Что, правда?

И на секунду почувствовал себя тем наивным юнцом, каким он в незапамятные времена явился на Ямы Собаки.

В поисках счастья, Великая Тьма! И он ведь думал, что нашел его. Стоило потерять все, чтобы обнаружить, что счастье ожидало совсем в других краях.

– Я сказала: ты еще не знаешь, во что ввязываешься, – напомнила Эфа. – Только шефанго могут долго любить шефанго, только шефанго могут долго терпеть шефанго. Я не хочу все время быть женщиной. Хотя, если тебе будет очень трудно…

Часа два еще можно было поспать.

Но какой уж тут сон? Бодрствование, правда, тоже получалось каким-то ирреальным. В мыслях сумбур, а тело и душа снова в унисон реагируют на то, что любимая – вот она, рядом. Не в мечтах, не в черных, тоскливых воспоминаниях, не в бессильном сожалении о потере, а здесь, так близко. Ближе, чем Йорик подпускал кого-либо за прошедшие годы.

Невозможное, сверхъестественное ощущение: два сердца, бьющихся рядом с твоим. Два – одно чуть быстрее, второе – медленно, ровно. Звериным огоньком вспыхивают глаза, поймав лучик света, просочившийся сквозь ставни. Острые когти, острые клыки, низкий, с неуловимой рычащей вибрацией голос… Эфа, боги, девочка моя родная…

И думать о чем-то уже не получается. Какие уж тут мысли, когда она здесь. И белые волосы падают на лицо, и пахнет от них луной и снегом.

…Мужчины-шефанго никогда не стригутся коротко. Это делают только женщины, потому что только в женском обличье можно со всей ответственностью подойти к столь серьезным изменениям в своей внешности.

Поэтому Эльрик носит косу…

Не важно. Не вспоминать о нем. Не сейчас…

Эфа права, будет очень трудно. Все изменилось, даже их роли. Когда-то Йорик был учителем, был старшим. Был командиром. Эфа шла за ним, но тогда она не помнила себя, она, если называть вещи своими именами, и не была собой. Собой настоящей. Той женщиной, которая носит имя Тресса-Эльрик де Фокс и титул Эрте[8] Фокс. «Принцесса», так однажды назвал ее Йорик, и да, она была принцессой, пусть и наследовала не всю империю Анго, а лишь один из пяти Владетельных конунгатов.

Тогда Эфа не была шефанго, и с ней настоящей довелось провести меньше суток. А теперь… кто знает, как будет дальше, но пока Йорик следовал за Эльриком. Потому что шефанго – это шефанго. Они подавляют, хотят того или нет.

И он размышлял над предупреждением Эфы. А она говорила так, как будто знала больше, чем Йорик. Она и правда знала больше.

Только шефанго могут долго любить шефанго.

[1] Стихи Габриэля.

[2]Несс оллаш Эрик Бийл. От'ассер несс Серпенте (зароллаш): Мое имя Эрик Бийл. Другие называют меня Серпенте (это традиционная формула: шефанго, представляясь, обязательно называют имя, род и прозвище).

[3] Нортсьеррх (зароллаш): предатель.

[4]Авэртах эррэ рэйх (зароллаш): Выпивка закончилась.

[5] Юрий Вейнерт, Яков Харон. «Злые песни Гийома дю Вентре»

[6] Хайнэс (зароллаш): жена отца. Слова «мать» в языке шефанго не существует.

[7] Слово Сиэйлах можно перевести с зароллаша только приблизительно. Оно означает «тот, кто творит настоящее». В данном случае – это высочайшая оценка мастерства поэта или художника, любого творца.

[8] Эрте – Наследный конунг. Этот титул носят только дети Владетельных конунгов.

Часть 6

9

Утром де Фокс заглянул проведать раненых. Приличия требовали проявить к «своим» людям хоть какой-то интерес. Он равнодушно кивнул Йорику, покосился на Краджеса. Тот сверкнул в ответ глазами и отвернулся, буркнув что-то про «рагану». Бдительный лейтенант не спал до утра, ожидая командира. Только утром и дождался. Ладно хоть двое других безмятежно продрыхли всю ночь, не особо беспокоясь о том, чего это атамана бесы давят.

А Йорик, посмотрев правильно, увидел вокруг головы Краджеса зеленоватый призрачный ореол, похожий на дымку, которая окружает деревья по весне. Де Фокс сказал, что не увидел в лейтенанте Силы? Ну да, его ведь никто не учил смотреть. Вот она, Сила, пробуждающаяся, яркая. Придет время, и Краджес станет не самым последним магом… в смысле стал бы, будь это здесь возможно. Ладно, придет время, и Краджес научится интуитивно использовать свой дар, хотя вряд ли поймет когда-нибудь, что вышел за рамки обычных человеческих возможностей.

Эльрик де Фокс

Он меня, вообще-то, слушал нынче ночью или как?

Думаю, что «или как», во всяком случае, за собой я не припомню особого внимания к тому, что лепечут женщины на ложе. И вряд ли Йорик в этом смысле сильно от меня отличается. Чьи это проблемы? Пока что – его. И вообще, может, ему нравится смотреть на меня дикими глазами, пытаясь разглядеть за мужской ипостасью – женскую, в которую он влюблен? Может, он характер тренирует или еще что? Привыкает к жизни с настоящим шефанго.

Он привыкнет?

Хм, я от души надеюсь, что да.

А есть у меня основания надеяться?

Ни хрена.

Ладно. Поглядим, как оно дальше пойдет.

Дальше, кстати, было как минимум одно срочное дело. Так что я, расспросив трактирщика, поехал к здешнему шорнику. Как король, мит перз: верхом – через полторы улицы. Их тут, правда, на всю деревню полторы и есть, так что, можно сказать, из конца в конец пришлось добираться, и все равно чувствовал себя глупо.

Во-первых, потому что распоряжаться подать коня только для того, чтобы проехаться до шорника, – это уж точно глупость несусветная, что конюх и дал мне понять. Молча. Я расстроился, но мстить не стал – дал парню монетку.

Во-вторых, потому что я привык к чистоте, к тому, что в Квирилле чисто даже осенью и весной. Из чего следовало, что я отвык путешествовать, а это нехорошо.

В-третьих, потому что с шорником предстояло объясняться на пальцах. Показать ему меч, к которому срочно требовались ножны, было плохой идеей, и я отверг ее, даже не рассматривая. Меч в тряпочку завернут, лежит себе спокойненько, вот и пускай лежит. В тряпочке. Брать его с собой я не стал, от греха.

Вообще-то, конечно, ничего деревня. Если отвлечься от того, что дождь зарядил еще с ночи и продолжался до сих пор, если забыть неприятные размышления о совместимости орков и шефанго, если, тас’аррозар митахасгарах[1], Эльрик, выпрямиться в седле, да, вот так…

О. Действительно, тут не так и плохо. Вокруг горы – мохнатые, лесистые, темно-зеленые; над горами небо – серое. Тоже мохнатое какое-то. Фу… пакость, льет и льет, этак мы и уехать не сможем. А над лесом вон, над деревьями, башни монастырские торчат. Тоже серые-серые. Красиво, чего уж там.

А главное, у шорника сразу нашлась подходящая заготовка. Даже объяснять ничего не понадобилось. На кой ляд ему здесь заготовки под ножны, а? Кто мне скажет? Йорик, я думаю, мог бы сказать. А если не сам Йорик, так Краджес-атаман. Но мне-то что? Мое дело десятое. Не думаю я, что в ближайшее время кто-то будет этому шорнику ножны заказывать.

Думаю я, что мой конкурент, пытающийся добыть нужную мне книгу, это Йорик Хасг, бывший капитан гвардии воеводы Лойзы Удентальского. Еще я думаю, что и королеву тоже знаю. Она маг. Много ли магов на этой большой планете? Я навскидку больше дюжины не вспомню. Оно не так уж мало вроде бы, сразу двенадцать...

…да уж, немало, особенно если разом двенадцать человек зарубить, как вот вчера… Определенно погода действует на нервы.

Но только я, и поразмыслив, больше магов не вспомню. А попутешествовать довелось предостаточно, и людей необычных я в своих путешествиях искал не ленясь.

Удентальская Вдова как раз в упомянутую дюжину входит, но она из тех, с кем лично встретиться не довелось. Мне ведь кто интересен в первую очередь – те, кого я к себе на службу заманить могу. А с королевы какая корысть? Хм-м… нет, так вопрос ставить нельзя, а то я быстро придумаю, какая мне с ее величества может быть корысть, в каких количествах и как это в деньги перевести. Привычка, что делать? Двадцать навигаций бессменно на посту главы Совета Десяти, тут кто угодно привыкнет.

Двадцать навигаций. Двадцать лет, если по-людски. Из тех тридцати, что прошли после того, как я взорвал к акулам тот проклятый Остров. У меня десять лет ушло на то, чтобы стать правителем Десятиградья. Йорик двадцать лет назад стал капитаном гвардии воеводы Удентальского. Мы словно повязаны. Мы, наверное, и в самом деле повязаны. А королева вроде бы ни при чем. Логики – ноль. Но если Йорик жив, то почему не выжить и ей, Легенде? И, по слухам, Удентальская Вдова необыкновенно красива. А по слухам чуть более точным, она завораживает своей красотой. В буквальном смысле. Ну и кем же ей быть, как не моей неприступной эльфийкой, а?

Почему я раньше об этом не думал? Да по той же причине, по которой не думал о Йорике. Не могла Легенда выжить в том аду. И Йорик не мог. И я, кстати, тоже. Но обо мне разговор особый.

10

Ночь прошла, будто и не было ее.

Эфа? Нет никакой Эфы. Есть почти незнакомый парень, поймавший Йорика на полпути из общей комнаты в обеденный зал:

– Пойдем. Я велел, чтоб обед подали в номер. Ребят твоих тоже покормят.

На зароллаше он говорил куда лучше, чем на гиеньском. «В номер», надо же! Сразу видно – культурный человек, аж из самого Десятиградья.

– В покой, – поправил Йорик.

– Да один хрен, – де Фокс махнул рукой и почти втолкнул его в дверь помянутого покоя. – Слушай, командор, королева ваша случайно не эльфийка, а?

– Святы небе! – Йорик вытаращился на него с восхищенным изумлением. – Ты что, не знал?!

– Угадал, значит, – подвинув ему единственный табурет, де Фокс уселся на сундук, застеленный пестрым ковриком. – Умник. Как это на удентальском будет? Мудри муз, да? Как раз про меня.

Что-то не было в голосе радости. И что же это, он действительно не знал, что на троне Загорья сидит Легенда? Но разве не к ней он спешил с драгоценностями, достойными королевы? Йорик-то полагал, что знает, почему де Фокс отправился в опасное путешествие один, не взяв с собой никого из охраны. Когда твоя бывшая любовница становится королевой, отношения с ней переходят в разряд дел столь деликатных, что даже слепоглухие слуги могут оказаться лишними свидетелями. Что уж говорить о зрячих телохранителях с хорошим слухом.

– Ты знаешь о книге? – без перехода спросил шефанго.

– Ты меня пугаешь, – проворчал Йорик, без спросу взяв со стола кисет с табаком и набивая свою трубку. – Такое впечатление, что ты получаешь сведения в обратном порядке. О Легенде узнал только сейчас, а о книге?..

– С полгода назад. Как она?

– Она стала еще красивее, – ясно было, что де Фокс спросил не про книгу, – и носит волшебные серьги, а это определенно идет на пользу внешности. О чем ты хочешь узнать? Я могу рассказать все, что знаю сам, но ты ведь решишь, что я сужу предвзято, так что лучше уж спрашивай.

– Капни в табак, – де Фокс протянул ему плоскую фляжку, – совсем другой вкус получается.

Какое-то время оба молчали. Йорик – раскуривая трубку (зелье из фляжки действительно придавало табаку необычный, густой и тяжелый вкус), Эльрик – размышляя. Совершенно не по-мужски накручивая на палец кончик своей косы.

– Я знаю, – заговорил он наконец, – что после замужества Легенды восемь лет прошли тихо и мирно. Более того, воевода, заинтересовавшийся было новинками в области вооружений, потерял к этому интерес. Дом Серпенте не ведет дел в Загорье, но через посредников я торговал с удентальскими мастерами, так что примерно представляю, как обстояли дела до и после свадьбы. И могу предположить, что воевода счел огнестрельное оружие перспективным не без твоей подачи, а разочаровался в нем стараниями Легенды. Я прав?

– Прав.

– Она не казалась мне идиоткой.

– У нее идиосинкразия на взрывчатые вещества. Это что-то очень эльфийское, – Йорик неопределенно покрутил ладонью возле виска, – в общем, идиотка – подходящее слово.

Де Фокс чуть улыбнулся.

– Кем ты был до того, как стал командовать гвардией? Я не имею в виду должность.

– Да так… не совсем понятно кем. Изобретателем. Сумасшедшим ученым. Профилактика, модернизация. В основном – модернизация… хотя в гвардии я не просто числился и до капитана дослужился честно. Одно другому не мешает.

– Кто бы сомневался. Мы у вас крали все, что не было прибито гвоздями… до тех пор, пока не сперли гвоздодер. Навинчивающиеся крышки вместо притертых, – де Фокс кивнул на фляжку, – это ведь твоя идея, верно?

– Негодяи, – вздохнул Йорик, – значит, это ты придумал промышленный шпионаж?

– Я его модернизировал, – ухмылка де Фокса продемонстрировала отличный набор острых треугольных зубов. – В основном – модернизировал.

Йорика передернуло. С учетом человеческой личины акульи зубы смотрелись... неприятно.

– Ну ладно, – шефанго, кажется, был доволен произведенным эффектом, – все шло тихо-мирно, хоть мне и пришлось налаживать контакты с поставщиками в Картале, однако шесть лет назад капитан гвардии воеводы Удентальского предательски убил своего господина во время охоты. Охрана подоспела вовремя, да только капитан оказался круче. Прикончив четверых – своих же, кстати, людей – и получив очень серьезные раны, он сбежал… чтобы истечь кровью, едва оторвавшись от преследователей. Два дня спустя его труп показательно повесили на площади, а потом показательно сожгли. Какой смысл вешать мертвяка, убудет ему, что ли?

– Я рад, что обошлось без пали, – сообщил Йорик с подобающей сухостью.

– А могли бы, – де Фокс кивнул. – Я из интереса ознакомился с местными законами и не могу не отметить будоражащую дикость нравов. Как минимум труп капитана должны были оставить на виселице, пока не сгниет и сам не развалится. Впрочем, обгоревшие кости опознавать гораздо сложнее, чем целенького мертвяка, так что сжечь – это она хорошо придумала. Ну а дальше выяснилось, что капитан был подкуплен спецслужбами Гиени…

– Лазутчиками.

– Как скажешь. Безутешная вдова подняла войска, чтобы отомстить проклятым соседям. И обошлась, что характерно, без огнестрельного оружия. Наверное, потому что «модернизированные» арбалеты и «модернизированные» сорта стали, а заодно и непотребное количество денег в казне – это гораздо лучше, чем артиллерия в своем нынешнем состоянии. Ты, кстати, знаешь что-нибудь об этих деньгах?

– Все-таки ты живешь поперек времени, – Йорик отложил трубку, – деньги – это первое, о чем ты должен был узнать. Это золото и камни из хранилища в тайной школе барбакитов. Помнишь, ты о ней рассказывал?.. Ты-Эфа рассказывала. Насколько я понимаю, ты – единственный выживший барбакит, стало быть, и деньги твои. Наследство. А я свою карьеру здесь начал с того, что попросил у Лойзы людей, чтобы вывезти сокровища. И, полагаю, свой путь к смерти он начал с того, что не послал меня к лешему.

– Ты судишь предвзято, – немедленно вставил де Фокс. – Легенда ни с кем не связала бы жизнь только из-за денег.

Прозвучало это не очень уверенно, но Йорик не стал возражать.

– В школе я, кстати, оставил для тебя с полсотни записок, – сообщил он, – везде, где только можно было: в хранилище, в классах, в спальнях, в библиотеке. Даже на кухне и в кладовой. Я думал, что если ты жив, то про деньги обязательно вспомнишь и захочешь их забрать.

– Весточку от тебя я предпочел бы любым сокровищам, это точно. Книги ты тоже увез?

– И даже внушил Лойзе мысль, что читать – это не такое уж постыдное занятие. К сожалению, на то, чтобы разобраться с книгами, потребовалось слишком много времени. У нас здесь, в воеводствах, грамотность до сих пор не в чести, а приглашать на должность библиотекаря кого-нибудь из анласитских монахов – это, считай, подарить библиотеку какому-нибудь монастырю. Договориться со жрецами Многогранника нисколько не легче – у них свой интерес. Да к тому же монахов и жрецов, знающих все языки, на которых были написаны книги, найти не получилось. И в любом случае библиотека барбакитов – не самое подходящее чтение для духовных лиц. – Йорик пригорюнился, вновь свинтил крышку с фляжки с зельем и рассеяно понюхал содержимое. Пахло хорошо. – Так что, пока Лойза читал мифы и героические легенды, я штудировал философские трактаты.

Де Фокс, не иначе научившийся вдруг понимать не только эмоции, но и мысли, встал с сундука, извлек из-под крышки чересседельные сумки, а оттуда – две пиалки и флягу побольше.

Йорик принял полную пиалу и благодарно кивнул.

– Теперь я знаю, откуда у тебя неисчерпаемый запас сказок, и знаю, что у барбакитов были серьезные проблемы с сортировкой книг. Они не потрудились отделить учебники от исследовательских работ и считали, что магия – область философии, а философия – это математика. Наша с тобой книга даже не была заклята, то есть ее никто не счел ни опасной, ни особо интересной. Ну и я – не счел.

Он сделал глоток из пиалы. Хороший квирилльский карвалло, как ему и полагалось, не обжег небо, а обласкал ароматным теплом. Хороший? Куда там! Отличный карвалло. Но… что-то с этой выпивкой было не так…

Йорик поймал очень внимательный взгляд де Фокса.

Вкус? Нет. Запах?.. Лясны дзед, не запах и не вкус, и даже не цвет, но все вместе.

– Что это?

– Это карвалло, – де Фокс с улыбкой отпил из своей пиалы, – квирилльский карвалло из погребов Серпенте. Отличная штука, да, командор? Хансер хисс, Йорик, теперь я понимаю, почему ты не распознал такую ценную книжку. Ты соображаешь так медленно, что тебя эльф на льду обгонит! Чары, ну? Слышал такое слово?

– Здесь чары? – Йорик не поверил, принюхался, вновь попробовал напиток на вкус. – Не может такого быть! Настоящие чары? Откуда?

– Из плохого места, – де Фокс поморщился, но тут же вновь улыбнулся, – это еще одна история на потом, ладно? Барбакиты, при всех своих недостатках, были очень серьезной организацией и к книгам относились именно так, как книги того требовали. Философия – это математика высшей пробы, магия – это область философии, а чары – это то, чего даже ты не в состоянии ни понять, ни увидеть. Ладно хоть почуять смог, и то – с подсказкой.

– Хочешь сказать, книга зачарована?

– Не побожусь, – де Фокс пожал плечами, – но думаю, да. Что с ней не так?

– Я не смог ее прочитать. Я не знаю этого языка, я нигде не нашел даже упоминаний о нем. Смесь иероглифов и рун, прореженная чем-то вроде… графем?.. бес их поймет, букв эллийского и румийского алфавитов. Такое впечатление, что кто-то спятил и решил написать книгу, используя все существующие языки, да при том еще самостоятельно придумав для этого знаки.

– Но ты все-таки попробовал? Иначе откуда тебе знать, что книга представляет ценность? И откуда мне это знать, кстати говоря? Информация просочилась, а никто кроме тебя источником быть не мог.

– Я ее пролистал, – сказал Йорик, – и нашел формулу, одну-единственную, записанную эллийскими буквами, и то не до конца. За буквы и ухватился. Слова там… ну, говорю же, автор кажется абсолютным безумцем. Так что в словах хорошо если первый и последний слоги были на своих местах. Однако через это я продрался. Знакомые буквы на фоне общего буйного текстового помешательства – это, знаешь, как подарок судьбы.

Он сделал еще глоток карвалло. Зачарованного карвалло… разве это возможно? Чары здесь – нечто за пределами реальности. И еще невозможным казалось то, что он когда-то незаметно для себя научился не верить. Не верить в то, что раньше было естественным, было такой же частью реальности, как смена времен года.

– «…Преодолел какой-то предел, – слова, дуновением ветра прилетевшие из прошлой жизни в эту, закрытую наглухо, он помнил с болезненной четкостью. – Прошедший сквозь наслоения снов, пробившийся до корней утреннего света, цветущий, упрямый звук. Что бы это ни было, кажется, он уже никогда меня не оставит. Жизнь после жизни»[2] …

– Охренеть можно, – пробормотал де Фокс, – ты это о чем?

– Это формула, о которой я говорил. – Йорик хмыкнул, – одна из нескольких сотен. Создатель формулы воспринимает магию, как звук, как вибрацию, значит, он человек, потому что мы видим цвета и узоры.

– Формула? – В голосе шефанго было столько обиженного недоумения, что Йорик с трудом удержался от смеха. И напомнил себе, что умный и язвительный мастер Серпенте – это личина, под которой прячется двадцатилетний парнишка, имеющий самые смутные представления о магии.

– Это же древняя книга, де Фокс. Так когда-то писали научные труды – маги опасались конкуренции или не хотели, чтобы результатами их работы воспользовались в нечистых целях. Я умею переводить это на язык знакомых нам символов. Беда в том, что все остальное я даже прочесть не могу, не то что понять.

– Ясно.

В дверь постучали, и жена трактирщика вошла в комнату с большим подносом в руках. С тяжелым подносом. Эльрик и Йорик одновременно поднялись, чтобы помочь…

…– Дикари, – буркнул де Фокс, когда женщина шмыгнула вон из комнаты, не пожелав даже взять монетку за труды. – Причем в данном случае – мы с тобой. Напугали даму. Ладно я, иностранец, но ты-то местный, должен обычаи знать!

– Я не местный. Это Гиень, а я – из Уденталя. Нет никакого Загорья, ты разве еще не понял? Нет, и пока я здесь – не будет.

– Давай-ка, – де Фокс придвинул к нему поднос, – ешь и рассказывай мне все. С начала и до вчера. Все, что я тебе рассказал, но теперь так, как оно было на самом деле.

[1] Тас’аррозар митахасгарах (зароллаш): поцелуй тебя кальмар (это нельзя назвать добрым пожеланием).

[2] Кивао Номура «Распределение ветра». Пер. Дмитрия Рагозина.

Часть 7

ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ

1

Любовь к Эфе, едва зародившись, стала смыслом жизни. Целью было возвращение в родной мир, а смыслом – она, Эфа. И ничего не изменилось, даже когда взрыв, или что там произошло на Острове, уничтожил все живое и неживое, выбросив Йорика в иное время и пространство. Цель осталась прежней. И прежним остался смысл жизни. Эфы больше не было, однако Йорик продолжал надеяться на то, что она жива. Ведь выжил же он сам.

Сейчас место Эфы занял другой, уже не чужак, но все еще почти незнакомец. И тверди себе сколько угодно о том, что Эльрик – это Эфа, хоть язык сотри, напоминая, повторения ничего не изменят. Только шефанго могут понять, как это – быть одновременно мужчиной и женщиной, менять тело, не меняя личности, менять взгляд на мир, не изменяя воспоминаний. Для Йорика сегодня утром Эфа исчезла. Остался парень с длинными волосами и серьезными глазами, в которых Йорик – за прошедший день он несколько раз ловил себя на этом – снова и снова искал черное марево безумия.

Черное – потому что оно цвета крови. Крови шефанго. И крови самого Йорика.

Если Легенда говорила правду, рано или поздно Йорик увидит эту черную дымку.

2

…Когда Йорик Хасг, выходец из далеких степей Эзиса, появился среди людей Лойзы Удентальского, воевода не сразу, но понял, какой подарок сделала ему судьба. Эзисец был хорошим бойцом и – что казалось воеводе странным, чуть ли не постыдным – он был мудрецом. Трудно жить с таким именем, во всяком случае, в Удентале, поэтому, когда Йорика Хасга переделали в Ярни Хазака, тот только плечами пожал. Какая разница, как называться?

Да. Он был воином, и он был мудрецом, и жрецы не слишком любили его, потому что мудрость Хазака приносила пользу, а от мудрости жрецов нападала зевота.

Йорик, в свою очередь, тоже ценил воеводу. Тот был молод, а это означало, что при должном внимании он проживет долго и многое сможет сделать. Еще Лойза не был женат и не имел законных наследников (а парочка незаконных воспитывалась в надлежащей строгости), и Йорик знал, что когда наследники появятся, он сможет вырастить из них достойных преемников отца. Он устраивался в Удентале всерьез и надолго. Поиск путей возвращения домой мог затянуться не на один десяток лет, и эти годы хотелось бы провести с пользой. Причем, не только для себя. Кроме того, со временем Йорик привязался к своему господину – тот был горяч, но разумен; честен, но хитер; слишком уж романтичен, однако с возрастом романтичность должна была переплавиться в благородство.

И так оно и случилось.

Со временем.

Лойзе был тридцать один год, когда в Удентале появилась Легенда. Именно появилась, нежданно-негаданно, на праздновании Нового года.

Гуляла вся столица, по удентальскому обычаю на площади накрыли столы, выкатили из подвалов воеводы бочки с вином и водкой. За шесть прошедших лет, в течение которых Йорик был капитаном гвардии и беззастенчиво пользовался преимуществами своей должности, народ поотвык устраивать по пьяни совсем уж непотребные беспорядки. Так что праздники оставались праздниками, даже когда подходили к завершению.

Вот и в первый день месяца рыжень[1], солнечный, но пронзительно-осенний, все было ярким, золотым, алым. Громкая музыка. Громкие песни. Красивые наряды. И как, откуда она возникла, эта женщина? Ее словно вынесло водоворотом, она родилась из взрыва красок, как последний мазок, придавший картине завершенность. И совершенство.

Йорик ее даже не сразу узнал. Помнил-то злющую, вечно мрачную стерву в мужской одежде, готовую в любой момент вцепиться когтями тебе в лицо. А в тот миг перед ним – и перед Лойзой – предстала волшебная фея. Нежная, тоненькая, большеглазая. Она была одета по моде Десятиградья, а там царят вольные нравы (и теперь ясно, кому надо сказать за это спасибо). Платье, вроде бы скромное, заставило немедленно возмечтать о том, что оно скрывает; юбки были такими легкими, что нет-нет, да показывалась из-под них тонкая щиколотка в изящном шнурованном башмачке; а на голове вместо чепца или платка красовалась шляпка, из-под которой вились упругие, сияющие золотом локоны.

Классика обольщения, но, святы небе, на обольщение обычно требуется какое-то время, разве не так?

– Ты видел ее?! – воскликнул Лойза, подаваясь вперед.

Он, по обычаю, сидел во главе стола для знати – на парадном крыльце дворца. Пир уже заканчивался – с минуты на минуту Йорик ожидал от воеводы знака, что пора уходить и снимать оцепление вокруг стола. И уж точно Лойза не должен был пытаться вскочить из кресла, чтобы устремиться за дивным видением.

Поэтому Йорик, стоявший за его креслом, мягко, но уверенно ухватил господина за рукав и усадил обратно раньше, чем кто-то из соседей по столу успел обратить внимание на порыв воеводы.

– Ярни, я должен снова ее увидеть! – Лойза послушно хлопнулся в кресло. – Я должен знать, что это не было сном. Найди ее, прошу! Приведи ее!

Когда дело доходило до слова «прошу», в просьбе лучше было не отказывать. Да и, к тому же, Лойза всегда мог приказать, а приказы следовало выполнять неукоснительно. Поэтому, подозвав Краджеса, Йорик передал ему свой ответственный пост за креслом воеводы, а заодно и почетную обязанность наливать вино в золотой воеводский кубок, сошел с крыльца и ввинтился в праздничный вихрь на площади.

Нашел он ее почти сразу. Просто пригляделся и увидел над толпой бело-золотое сияние магии, изящный и очень сложный узор заклинания. На такое плетение он обратил бы внимание даже в родном мире, а уж здесь это кружево просто-таки слепило взгляд. Белое и золотое – это значит, что в заклинании использованы все цвета элементального и духовного спектров. Фантастика. Нечто из области сказок. Причем сказок не этого мира, в котором самые простенькие магические упражнения проходили по разряду сверхъестественного, а далекой и пока недостижимой родины.

Да, заклинание стоило того, чтобы полюбоваться им. Но Йорик уже разглядел за сплетением магии женщину, привлекшую внимание Лойзы. Разглядел и узнал. Он сначала даже обрадовался: первое, о чем подумал, это о том, что если она жива, значит, и Эфа – тоже, значит, Эфа где-то рядом, они же всегда вместе были, сколько он их помнил, и в тот последний день тоже ушли в бой вдвоем. А она, разумеется, высматривала, кого же пошлет за ней воевода, может статься, ждала самого воеводу – самомнения ей всегда было не занимать. И, увидев Йорика, покривилась:

– Ты и здесь хорошо устроился. Ублюдок.

Некоторые вещи не меняются.

В общем-то она была права по обоим пунктам: Йорик действительно был доволен своим положением и той ролью, которую он играл при дворе воеводы; и да, Йорик был ублюдком, полукровкой, смеском, какие там еще есть слова для определения метисов. Был и третий пункт: он считал, что обращать внимание на выходки этой сумасшедшей стервы ниже его достоинства, так что она всегда выходила правой. Но сейчас Йорик всерьез задумался о том, чтобы вернуться и доложить воеводе о том, что незнакомка затерялась в толпе.

Не вернулся. Потому что, во-первых, Лойза бы не поверил, что Ярни Хазак и вдруг кого-то не нашел. А во-вторых, эта сучка, она ведь не отвяжется. И лучше уж самому устроить ей встречу с Лойзой, чем гадать, где и как она поймает его в следующий раз.

Легенда, конечно, была не в восторге от встречи. Но у судьбы странное чувство юмора. На Ямах Собаки в судьбу не верили, там сказали бы: дурацкая случайность, и Йорик тоже считал, что это случайность, причем на редкость глупая. Однако деваться было некуда, встретились так встретились. Не рвать же друг другу глотки только потому, что когда-то, причем давно, прониклись взаимной неприязнью.

А еще Легенда чего-то ожидала, не только того, что Йорик сейчас отведет ее к воеводе. Она даже нахмурилась и головой тряхнула так, что изумруды в серьгах закачались, разбрасывая блики.

– Так ты идешь со мной или будешь головой мотать? – поинтересовался Йорик.

Легенда поджала губы, однако руку приняла, и они вместе пошли через расступающуюся перед ними праздничную толпу.

3

Хуже нет работы, чем командир гвардии. Нужно ограждать воеводу от нежелательных контактов, к которым он рвется всей душой; защищать от опасных людей, которых он считает лучшими друзьями; тихо давить по темным углам слишком хитрых претендентов на власть, которых Лойза непременно оправдал бы за отсутствием доказательств их участия в заговорах; а кроме этого есть еще множество других дел, в большинстве своем таких, после которых хочется выполоскать душу в щелоке. Работенка – в самый раз для бывшего боевого командира, привыкшего с подозрением относиться к любому особисту.

Йорик с грустью вспоминал о Гоблине, верном и незаменимом начальнике службы разведки и контрразведки, погибшем на проклятом Острове тридцать лет назад. Гоблин погиб. Или, может быть, вернулся домой, хотя это вряд ли. Гоблин погиб, а никому из смертных Йорик не доверял настолько, чтобы переложить на их плечи большую часть деликатных проблем. Он не опасался предательства – среди его людей предателей не было – он просто понимал, что ни один из его парней никогда не сравнится с ним самим. Не проживет достаточно долго, чтобы сравниться. А любым делом должен заниматься тот, у кого оно лучше всего получается.

У него получалось. И даже Легенду он со временем вынудил играть по его правилам.

Как тридцать лет назад. Тогда это плохо закончилось. А тут и началось – не ах.

Она сказала, что ее зовут Лена[2], и правда, это имя подходило ей идеально.

– Лена – и все? – уточнил Йорик, стремясь хоть на мгновение отвлечь внимание Лойзы. – Только имя?

Он не нашел понимания. Лойза просто не услышал его, Легенда – сделала вид, что не услышала.

Прекрасная эльфийка… Вужалка[3], тварь лесная, ядовитая.

Наблюдая за веселящейся знатью, а точнее – за совершенно конкретной парочкой, поглощенной друг другом настолько, что обрушься у дворца крыша, они вряд ли бы это заметили, Йорик одновременно собирал о Легенде все сведения, какие можно было получить за пару часов. Узнал, что зовется она Леной Ведликовой, что отец ее родом из местечка Дест воеводства Уденталь, но уже много лет назад он уехал в Десятиградье, там женился, и там же родилась Лена. Купеческая дочка – ничего особенного, разве что единственная в семье, а с некоторых пор еще и круглая сирота. Словом, большая удача для любого жениха с понятием.

А в Уденталь она, оказывается, решила приехать после смерти родителей. Вот и приехала. Не далее, как нынче утром, в самый праздник. Сопровождали ее пожилая служанка и четверо телохранителей, и остановились все шестеро в гостинице пана Облука – там останавливалось большинство приезжавших в Надерну анласитов, а уроженка Десятиградья конечно же исповедовала веру в Анласа.

Ну и прочее – по мелочи. Действительно по мелочи, говорить не о чем. И не к чему придраться.

К тому времени как гости стали разъезжаться, он разобрался, что такое эти ее волшебные серьги, понял, как действуют чары. Надо сказать, это даже для него был подвиг. Без лабораторного анализа, без возможности хотя бы подержать артефакт в руках, с приличной, язви ее, дистанции исследовать заклинание такой сложности и уложиться в несколько часов – тут недостаточно быть конунгом Хасгом, недостаточно даже быть профессором Хасгом. Ну да. Тут надо быть Йориком Хасгом, в жизнь которого без приглашения заявилась одна из самых опасных женщин на свете.

Серьги не делали Легенду красивее, чем она была. Куда уж красивее? Серьги добавляли ей очарования. На словах это выглядело почти безобидно, и Йорик только сердито фыркнул, когда понял, что другой формулировки все равно не найдет. Да, сложнейшее заклятье всего лишь привлекало к Легенде внимание, доброжелательный интерес, почти сразу перерастающий в изумление, восхищение и преклонение. Отличный набор! В родном мире Йорика за изготовление артефактов с подобным действием наказывали денежным штрафом и лишением прав на магическую практику сроком от года до десяти лет. И даже в родном мире Йорика для создания артефакта, сравнимого с серьгами Легенды, потребовались бы мощности целого исследовательского института. В здешних условиях о том, чтобы нейтрализовать или хотя бы смягчить воздействие такой магии, не шло и речи.

Тем вечером Легенда не задержалась во дворце, ее добродетель, разумеется, не позволила ей даже на несколько минут остаться наедине с воеводой, и Йорик окончательно убедился в том, что дело плохо. Однако то, что ядовитая тварюка убралась хотя бы ненадолго, позволило ему перевести дух и взглянуть на проблему эльфийки и волшебных сережек под другим углом.

Да, смягчить воздействие такой магии невозможно, однако он-то сам поддался очарованию Легенды лишь на короткое время. Большую часть вечера эльфийка отработала по одной цели, но когда Йорик отыскал ее в толпе горожан, он совершенно точно сам попал под удар. И что же? Да ничего. Ни тебе восхищения, изумления и преклонения, ни даже доброжелательного интереса.

С последним было особенно плохо.

«Это потому, что я орк, – сказал себе Йорик, – я орк, а она эльф».

Прозвучало неубедительно. Он не был орком, он был смеском, и чувство собственной неполноценности походило на старый шрам, который привычно ноет к непогоде. Ерунда, ничего стоящего внимания.

Тогда, может быть, его равнодушие к чарам Легенды объяснялось тем, что он-то прекрасно знал, каким смертельным ядом напитана ее красота?

Эта мысль показалась не лишенной смысла, однако Йорик тут же спросил у себя, а при чем тут знание или незнание того, что таится за красивой оболочкой? Красота Легенды и ее серьги действовали, минуя разум, подавляя способность к критическому мышлению. Можно было тысячу раз сказать себе: «Эта красота убивает», но услышать себя все равно бы не получилось.

Больше ничего умного в голову не пришло. Ей, голове, и так досталось за вечер. Самым правильным теперь было нанести визит дорогой гостье. Поговорить начистоту.

Начистоту – с Легендой? Да уж, отличная мысль. Хорошо если на сотню слов, которые она скажет, хотя бы одно окажется правдой. Хоть самое завалящее междометие.

4

Потом, когда обстоятельства сложились наихудшим образом, Йорик спрашивал себя, в чем он ошибся. Что сделал не так? И всякий раз приходил к выводу, что действовал правильно. Ему нужно было получить сведения об Эфе, узнать хотя бы о том, как она умерла. Или о том, что она жива?.. Нет, в это Йорик уже десять лет, как не верил. Ладно, нужно было узнать об Эфе и избавиться от Легенды. Убить ее он, увы, не мог.

Слишком долго прожил на Ямах Собаки? Пожалуй, что так. Слишком – не слишком, но вполне достаточно, чтобы отчасти усвоить одну из традиций Анго: нессн'х'геррсе арро[4]. Да, они с Легендой вместе сражались, и убить ее после этого было… нельзя. Вот нельзя, и все. Вопреки здравому смыслу, вопреки естественному желанию наилучшим образом решить проблему, вопреки даже безопасности Лойзы. Будь Йорик шефанго, он вообще был бы вынужден отвернуться и дать Легенде возможность вытворять все, что ей заблагорассудится.

К счастью, он не был шефанго.

Поэтому под утро он, никем не замеченный, вошел в покои Легенды.

Ее телохранители спали в крохотной прихожей. Ее служанка спала на сундуке у дверей. Йорику не пришлось прилагать больших усилий к тому, чтобы они уснули глубоко-глубоко, крепко-крепко, он даже позаботился о том, чтобы им снились хорошие сны.

А вот Легенда не спала. Но она не успела ничего сделать: ни схватиться за оружие – длинный стилет был спрятан у нее под подушкой, ни даже вскрикнуть.

– Тихо, – прошептал Йорик, замотав эльфийку в одеяло, и коленом придавил к кровати получившийся кокон. – Не кричи, или я тебя убью.

Ему так похорошело от этой мысли, что он даже улыбнулся. Похоже, улыбка получилась убедительная, потому что кричать Легенда не стала. Она зашипела и оскалила зубы – куда там шефанго:

– Что тебе нужно? Ты, животное…

– Мне нужно, чтобы ты убралась из Уденталя. Желательно – навсегда.

Легко быть честным, и правду говорить – одно удовольствие. Но Легенда искренности не оценила, выругалась, а потом тихо хихикнула:

– Ты что, и здесь в наложниках правителя? Ревнуешь Лойзу ко мне?

– Боюсь за его жизнь, – признался Йорик.

И тут его осенило.

С Лойзой, разумеется, их не связывало ничего, кроме присяги и некоторого подобия дружеских отношений. Но Легенда вспомнила сейчас о тех временах, когда Йорик имел сомнительное счастье быть любовником

…наложником? да, пожалуй, так…

сумасшедшей, но прекрасной богини плодородия. Ее звали Сорхе, и была она скорее демоном, чем богом, но Легенде, даже с волшебными серьгами, со всей вложенной в них удивительной магией, далеко было до Сорхе, Дарующей Жизнь Лесу. Плодородие – оно плодородие и есть. Эльфийке, пусть и очень красивой, не сравниться с богиней, отвечающей за рождение новой жизни. Сорхе, в свое время, сделала Йорику такую прививку от любовных чар, что его не проймет и десяток Легенд, с головы до ног увешанных волшебными украшениями.

Что ж, теперь нужно придумать, каким образом это может помочь Лойзе…

– Ублюдок, – выдохнула Легенда. Переливающиеся, бело-золотые нити опутали Йорика. И соскользнули с него, как шелк по стеклу. – Я не уеду из Уденталя.

– Как скажешь, – он постарался, чтобы это прозвучало как можно радостнее. И с такой готовностью поднес к ее лицу нож, что Легенда задергалась в своем коконе.

– Что ты…

– Отрежу тебе нос, – объяснил Йорик, – и выколю глаз. Только не кричи, хорошо? Охрана твоя все равно не проснется, но я не люблю, когда кричат.

– Мы можем договориться…

Вот это – вряд ли. Но сама ситуация была идиотской до смешного. Запугивать и женщин, и мужчин приходилось не раз, но никогда – в таких условиях. Неужели ночью, в спальне, в одной постели с изумительной красоты эльфийкой нельзя заняться чем-нибудь более естественным? М-да, похоже, и его наконец-то проняло. Значит, просто отнять у Легенды волшебные серьги не получится. Магия в ней самой. Чужая магия, заимствованная, но, увы, неотчуждаемая. Во всяком случае, не силами Йорика.

– Заключим сделку, – эльфийка смотрела не мигая, на шее билась тонкая жилка, – у меня есть то, что нужно тебе.

– Да?

– Ты же хочешь знать, что случилось с Эфой?

– Хочу, – согласился Йорик, подавляя желание раздробить ее хрупкое горло, – и что ты попросишь взамен?

– Не мешать мне.

– Не пойдет.

– Да не собираюсь я ничего делать с твоим драгоценным Лойзой! – Легенда кричала шепотом, и выглядело это довольно смешно.

– Собираешься, – Йорик отодвинул лезвие от ее раздувающихся ноздрей, – ты собираешься использовать его титул, его деньги, его власть и его земли. Не ври мне, Легенда.

– Это ты его используешь… Ладно. Ладно, хорошо, – она вздохнула и отвела взгляд, – но я же могу и наоборот… от меня может быть больше пользы, чем вреда. Если я захочу. Я смогу влиять на него так, как тебе никогда не удастся, если только ты и впрямь не станешь его любовником. Мы же сражались вместе с тобой, Йорик, и у нас хорошо получалось. Несмотря ни на что – получалось. Значит, и здесь получится.

Это выглядело неплохо.

Заручиться гарантией того, что Легенда не сделает с Лойзой ничего идущего вразрез с планами Йорика. Приобрести пусть невольную, но союзницу. Да. Предложение было интересным.

– Ты дашь мне клятву, – сказал он. – Такую, которая обяжет тебя держать слово, даже если тебе очень захочется его нарушить.

Ее оскорбленный вид заставил Йорика рассмеяться. Что за женщина! Необыкновенная женщина. Потрясающая. Вот уж действительно, работать с ней вместе было бы сплошным удовольствием.

– Нет-нет, – он покачал головой, предупреждая все возражения, – мне недостаточно будет твоего слова чести, или как ты там это называешь. Мне нужна эльфийская клятва, по всем правилам и прямо сейчас.

– Скотина, – сказала Легенда уже почти спокойно.

Конечно, скотина. Еще бы. Он ведь не принуждал ее давать клятву под страхом смерти, он вообще не принуждал ее давать клятву, она вольна была уехать завтра же, живой и невредимой. Сотрудничество было идеей Легенды, и вся ответственность за нарушение слова тоже ложилась на нее.

– Я тоже поклянусь, – Йорик решил подсластить пилюлю, – поклянусь, что не обижу тебя, пока ты выполняешь свое обещание. Хотя, конечно, если ты его не выполнишь, мне и делать ничего не понадобится. Ну! Я не собираюсь ждать до утра.

– Клянусь Светлым Владыкой, отцом и матерью, своей душой и честью, – забормотала Легенда с такой злобой, как будто произносила не клятву, а проклятие, – клянусь, что буду твоим союзником и не причиню вреда твоему господину или твоим людям, по крайней мере до тех пор, пока ты сам этого не захочешь.

Йорик даже не рассердился. Он почти обиделся. Ну, боги свидетели, это уже переходило все границы приличий.

– Легенда… мать твою, – сказал он с чувством, – ты и на смертном одре будешь врать, пока не сдохнешь. Какое дело Светлому Владыке до твоих клятв, убудет ему, что ли, если ты набрешешь какому-то полукровке? Твои родители тоже ни при чем, твоя душа под защитой, а честью ты ни хрена не дорожишь.

– Да что ты знаешь об эльфийских клятвах?! – взвилась Легенда, забыв о том, что говорить нужно шепотом.

– Эльфы клянутся кровью и честью своих потомков. До конца времен. И клятва произносится на церемониальном языке. Уж это-то я знаю.

– Смесок! Тварь! Чудовище! Твоя мать должна была убить тебя еще до рождения!

– Если бы всех, кто говорил ей это, собрать в одном месте, получился бы самый большой в мире террариум. – Йорик нашарил в кошеле подходящий самоцвет и сбросил личину, делавшую его похожим на человека. – Слушай меня, Легенда из Замка Прибоя, – сказал он на церемониальном языке жрецов Светлого Владыки, – мое имя Тэнлие Нур из Звездного Замка, я выше тебя по праву крови и рода, и я приказываю тебе подчиниться…

Здесь это ровным счетом ничего не значило. Будь он хоть самим Светлым Владыкой – без разницы. Легенда не обязана была слушать его: другой мир, другие законы, здесь нет больше ни одного эльфа и нет ни одного эльфийского бога. Но Йорику нужно было ошарашить и напугать ее, чтобы проще было подавить ее волю. И у него получилось. Даже лучше, чем он ожидал. Клыкастое, остроухое чудище, с полным правом назвавшееся эльфийским именем – да еще каким именем! – это было немножко больше, чем Легенда оказалась в состоянии принять.

Йорик раздавил драгоценный камень, впустил в себя Силу и поймал остановившийся взгляд зеленых глаз:

– Для начала, Легенда, расскажи мне о судьбе Эфы…

[1] Рыжень (удент.): октябрь.

[2] Лена (десятиградский): Легенда.

[3] Вужалка – лесная нечисть, наполовину прекрасная девушка, наполовину змея.

[4]Нессн'х'геррсе арро (зароллаш): Мы дрались вместе.

Часть 8

5

…Скованная магическим воздействием, погруженная в транс, Легенда не могла лгать. А значит, то, что она рассказала, было правдой. Она видела, как Эльрик погиб. Видела, как он сгорел в белом пламени взрыва. Вспыхнул и рассыпался в прах.

Странно… то есть ничего странного, наверное, но Йорик все равно удивился тому, что он, оказывается, до сих пор надеялся. Дурак.

Ладно, теперь уж точно ясно, что надеяться больше не на что.

– Хорошо, – сказал он, не отпуская эльфийку, – с этим разобрались. Теперь слушай внимательно. Утром ты отправишься на прогулку. Возле городских ворот, в толчее, отстанешь от служанки и своих охранников, выедешь из города и поедешь на восток. Ты умеешь не привлекать к себе внимания, и ты сделаешь все, чтобы тебя остаться незамеченной. Для всех, включая зверей и птиц. Ты поняла?

– Да, – Легенда смотрела на него преданно и внимательно. Будь она всегда такой, Йорику гораздо легче было бы ее выносить.

– Я встречу тебя на первой же развилке. И дальше мы поедем вместе. Ты сделаешь все, что я скажу. А сейчас ты забудешь о том, что я был здесь, и не вспомнишь, пока я тебе этого не позволю. Спи.

Хлоп. Глаза закрылись, тело под рукой расслабилось, лицо смягчилось. Чудо что за женщина! Когда спит.

Йорик передернул плечами. Ему было противно, как всегда, когда приходилось говорить на языке высшего жречества.

Он аккуратно выпутал Легенду из одеяла, укрыл по-человечески и тихо убрался из покоев, не забыв напоследок снять с охранников и служанки сонные чары.

6

…С появлением в Удентале Йорика личная гвардия воеводы взялась за дела, ранее гвардейцам несвойственные. Зато и воевода, в отличие от предшественников, благополучно правил вот уже шестнадцать лет, и ничего ему не делалось. Рекордный срок для правителя – шестнадцать лет у власти. Дольше держался разве что Хранитель Святого Огня – верховный жрец анласитской церкви. На его жизнь почему-то не покушались даже самые близкие друзья.

Лойзу Удентальского Йорик избавил от большинства слишком уж близких друзей, особенно от тех, кто пережил отца воеводы и его деда. Йорик полагался на интуицию и магию, ему самому этого было достаточно для того, чтобы судить людей и принимать решения, но, к сожалению, воеводе требовались доказательства. Доказательства приходилось добывать. Чаще всего хватало доброго слова… то есть злоумышленнику хватало минимального психического воздействия для того, чтобы он занервничал, стал совершать ошибки и в конце концов выдал свои планы и своих единомышленников. Однако случалось и так, что магии оказывалось недостаточно – Йорик мало того, что не был слишком силен, он еще и специализировался совсем в другой области, – и тогда приходилось работать с людьми по-человечески. Работа эта, разумеется, не афишировалась, а для того, чтобы без помех трудиться во имя безопасности воеводы и воеводства, Йорик подыскал уютное местечко за городом. Старый форт, скорее даже сторожевая башенка, служившая когда-то для предупреждения пиратских набегов, была перестроена по его плану: сама башенка стала пониже, зато подвал – побольше, и уже второй десяток лет форт служил одновременно тюрьмой и допросной.

Там же, на самом нижнем подземном уровне, было маленькое кладбище, где бок о бок покоились анласиты с язычниками. Анласиты – в виде пепла и обгоревших костей, язычники – как есть: вера в старых богов не позволяла сжигать тела. За все прошедшие годы похоронили в башне всего пятерых, но на взгляд Йорика и это было перебором.А куда деваться? Такая вот жизнь.

Провожая Легенду в форт, Йорик не раз пожалел о том, что не выбрал в свое время какую-нибудь медицинскую специальность. Он предпочел стать инженером, а ведь мог быть, например, психиатром, и сейчас ему достаточно было бы приказать Легенде уехать из Уденталя, навсегда забыв о существовании воеводства и воеводы, чтобы эльфийка так и поступила. Глупо сожалеть об упущенных возможностях, тем более что медики приносили обязательную клятву не использовать свои способности во зло или в личных целях, но не сожалеть не получалось. А клятва… да, клятва – это серьезно. Очень может быть, что нарушить ее Йорик бы не смог. Точно так же, как не мог он убить Легенду, несмотря на то, что не был шефанго и слова «мы дрались вместе» вроде бы ничего для него не значили.

…Она походила сейчас на красивую куколку, молчаливая, с пустым, лишенным эмоций взглядом. Зеленоглазая кукла – фарфор, шелк, цветное стекло. Но это, к сожалению, ненадолго. Рано или поздно действие магии ослабнет, а там и вовсе сойдет на нет. Ладно, остается утешать себя тем, что знания и навыки военного инженера все-таки гораздо полезнее в этом мире, чем медицинское образование.

Йорик запер Легенду в самом верхнем помещении башни. Он действительно не хотел причинять ей лишних неприятностей, не хотел, чтобы она сошла с ума без солнечного света и возможности любоваться звездами – для эльфов это было раз плюнуть: несколько дней в темном подвале – и готово, полный псих. Он активировал заглушающие заклинания. Такие имелись во всех помещениях, хотя здесь, наверху, в них раньше не было необходимости – никто сюда не поднимался, основная работа вся шла внизу, в подземелье. Лишний раз проверил на прочность дверь и замок, ключ от которого был только у него. Что ж, все в порядке.

Эльфы не умирали от жажды и голода. Эльфы и шефанго. Они впадали в оцепенение, которое длилось, длилось и длилось. И если телу не наносили несовместимых с жизнью повреждений или не приходила помощь, оцепенение могло продолжаться веками. С шефанго, правда, все было гораздо сложнее, им на то, чтобы исчерпать все ресурсы организма, требовалось не меньше двух месяцев, но Легенда-то, хвала богам, чистокровная эльфийка.

Чистокровная, язви ее…

Без еды, а главное, без воды, уже через две недели она станет героиней сказки о спящей красавице, и это прекрасно. Честное слово, спящая она гораздо симпатичнее.

Да. Он все сделал правильно.

7

– Сильно она тебя достала, – заметил де Фокс, протягивая Йорику раскуренную трубку.

– Ты представить себе не можешь, насколько сильно, – Йорик благодарно кивнул, и затянулся, – это не шутки насчет эльфов и орков, не шутки и не выдумки, мы ненавидим друг друга, и нужен очень серьезный повод, чтобы ненависть сменилась хотя бы терпимостью.

– Бывает всякое, – напомнил де Фокс.

Йорик молча шевельнул плечом, не отвергая поправку, но и не принимая ее. Да, действительно, бывало всякое. На Острове в его сотне служили десятниками двое эльфов высокого рода…

Нет, не так.

На Острове у него были друзья-эльфы и друзья-орки. Тех и других очень скоро перестало беспокоить сомнительное происхождение командира. Еще чуть раньше и тем, и другим стало наплевать на то, что они принадлежат к враждующим народам. Общая беда, общий враг, общая война – в таких условиях забываешь о религиозных распрях. Особенно если твой бог не спешит на помощь, а бог-антагонист давным-давно превратился в прах. На Острове все они были чужаками. Дома каждый из них, на свою беду, стал незаурядным бойцом, каждый заработал добрую славу и каждый попал в расставленную демонами ловушку, перенесшую их в другой мир, где всем им пришлось стать солдатами в нечестной, никому из них не нужной войне.

А потом там появилась Эфа… там появился Эльрик. Бешеный шефанго, единственный победитель в этой войне, одним ударом меча уничтоживший и Остров, и демонов, и всех, кто сражался по обе стороны фронта.

Вот уж точно, бывает всякое.

И как бы то ни было, Легенда плевать хотела на общих врагов и общую войну. Легенде было дело лишь до себя и до Эльрика. А за тридцать лет, прошедших после уничтожения Острова, она стала только злее.

Йорик предпочел не рассказывать о том, что еще вспомнила Легенда той ночью. О том, как де Фокс пытался убить ее. Когда врагов не осталось, когда даже женщины и дети врага были уничтожены, Эльрик поднял меч на свою спутницу. Это магия свела его с ума, так думала Легенда. Да, с ее точки зрения, магия – штука непонятная и опасная, от которой и спятить недолго. Йорик знал, от чего де Фокс впал в кровавое безумие. Шефанго, на глазах у которого убивают детей, озвереет без всякой магии, озвереет, даже если он не сумасшедший. Но, конечно же, только сумасшедший шефанго станет в ярости убивать всех подряд, всех, кто еще жив и до кого он может дотянуться.

Де Фокс был керват. Одержимый кафархом, Зверем. Шефанго все кажутся психами, но на самом-то деле это впечатление обманчиво. Однако среди шефанго иногда, очень редко, появляются керват. Их не лечат, одержимость не поддается лечению, их учат бороться с кафархом и побеждать. Методика отработана давным-давно, бог весть в котором из миров, и в большинстве случаев упражнения дают прекрасные результаты. Беда только в том, что тесты на одержимость имеет смысл проводить по достижении шефанго двенадцати лет, а Эфе, когда она попала в демоническую ловушку, было всего тринадцать. Даже если в ней и выявили керват, научиться побеждать безумие она все равно не успела. Пять навигаций – слишком короткий срок.

Той ночью жуткая новость показалась Йорику сравнимой с сообщением о том, что Эфа погибла и надеяться больше не на что. С тем же успехом Легенда могла бы дважды треснуть его по голове мешком с мукой. Позже он даже подумал, а может, оно и к лучшему, что де Фокс мертв. Честно говоря, мертвый керват в большинстве случаев предпочтительнее живого. Жаль только, что такое мудрое рассуждение совершенно его не утешило. Сумасшедший или нет, Эльрик – это Эфа, а Эфа нужна была Йорику живой. Она была нужна ему. И время никак не хотело вылечить боль потери, а когда умерла надежда, болеть почему-то стало только сильнее.

Бывает всякое, что правда, то правда.

– Командор, – де Фокс улыбнулся, и зубы его выглядели вполне человеческими, – прости, что отвлекаю от размышлений, но мне хотелось бы услышать продолжение истории. Ты запер Легенду в башне, а дальше?

– Знаешь, я убедился в том, что для эльфов голодание проходит безболезненно, – Йорик вновь задумался, – я не то чтобы оправдываюсь, но вы с Легендой хорошо ладили... не хочу выглядеть в твоих глазах законченной сволочью. Так вот, раньше мне доводилось только читать о том, как это бывает. Думаю, Легенда действительно сошла бы с ума, если бы не видела неба, а вот без еды и воды она становилась только злее. День ото дня. Это жуть какая-то, казалось бы, куда уж дальше-то? Я заглядывал к ней время от времени, дверь, понятно, не открывал, так проверял, что она не прогрызла стену и не сбежала. Через неделю мне уже казалось, что грызть стену она не будет, просто плюнет, и яд проест в камне дыру. Ну а в остальное время я обрабатывал Лойзу. Припомнил все свои познания в медицине и основательно озадачил воеводу образом Сорхе. Капля камень точит, а Лойза все-таки не каменный. Был. Все шло к тому, что уже через месяц он хоть сколько-нибудь сможет сопротивляться любовным чарам.

– И кто же тебя выследил в конце концов? Кто донес воеводе?

– Да нашелся один… доброжелатель. Даже не из придворных, что обидно. Хотя я сам дурак, тут не поспоришь, говорю же, никто наверх не ходил, нечего там было делать, и вдруг нате вам, капитан через день туда начал мотаться. Ясно, что по делу, но вот по какому? Ребята у меня надежные, а те, кто особые задания выполнял, – надежные вдвойне, но пропади оно все… ты слышал про информационную диффузию?

– Неконтролируемое распространение информации, в том числе между мирами?

– Ладно бы между мирами, – поморщился Йорик, – информация просачивается даже между реальностями, ей, знаешь ли, плевать на то, что это невозможно. Да нет, это я, пожалуй, оправдываюсь. Я здесь расслабился: слишком долго пробыл единственным на все воеводства практикующим магом, вот и прокололся.

– Ты запустил программу, – де Фокс смотрел на него сквозь завесу табачного дыма, и странно было слышать от него, непохожего на себя, слова, принадлежащие другому миру, совсем другим временам. – Заточил красавицу на вершине башни, она должна была погрузиться в неестественный сон, и у нее был волшебный талисман. Даже одного условия достаточно, чтобы появился принц-спаситель, а уж три – это гарантия того, что действие будет развиваться по всем известному сценарию.

– Ты серьезно?

– Я серьезно, – шефанго фыркнул, – на планете магов меньше полутора десятков, недостаточно, чтобы хоть сколько-нибудь контролировать волшебство. Это у нас дома можно перекраивать законы магии по своему усмотрению, а здесь магия управляет людьми, никак не наоборот.

– Ну и дела, – пробормотал Йорик без тени насмешки, – меня учит малек, знающий о магии разве что из журналов «Наука и жизнь».

– «Мракобесие и смерть», – буркнул де Фокс. – Я вообще-то девочкой родился, если ты вдруг подзабыл. И до двенадцати лет читал в основном журналы мод. Косметическая магия, фантомные аксессуары, «цвета, актуальные в этом сезоне…», мит перз…

– Да уж точно, книжки мы читали разные. Это барбакиты учат, что магия, предоставленная сама себе, диктует свои законы?

– Учили.

– Существенный пробел в моем образовании, – Йорик развел руками. – Да, так все и было. Появился принц, спас из заточения красавицу, а меня едва не казнил.

– Странно. Я бы непременно казнил.

– Угу. Лойза-то, естественно, предположил, что я в его красавицу сам влюбился. А она в меня не влюбилась, от каковой безысходности я помрачился умом и запер девицу навеки в башне, чтоб никому не досталась. Лойзу я понимаю, он сам был влюблен, ни о чем другом и думать не мог, беда в том, что за такую выходку с меня, невзирая на чины и заслуги, должны были снять голову. Но Легенда решила, что любовь капитана гвардии к купеческой дочке – это не совсем то, что любовь пажа к королеве. Романтикой и не пахнет, а слухи наверняка пойдут… даже если ничего не было, все равно ведь наверняка что-то было. Ну вот, – он пожал плечами, – поэтому она изложила свою версию событий. Мол, я счел, что она Лойзе не пара, что я слишком уж много на себя беру, что я запер ее в тюрьме, чтобы уморить голодом, и восемь дней не кормил и не поил.

– Не поил? – не поверил де Фокс.

Йорик ухмыльнулся:

– В кои-то веки Легенда решила сказать правду и, думаю, впредь зареклась это делать. Естественно, Лойза ей не поверил. Восемь дней без воды, а цветет как ромашка на лужайке – где же это видано? Ну а единожды солгав, сам знаешь… Мне даже интересно стало, а не попытается ли Легенда убедить Лойзу в том, что она эльфийка. Чего уж там, в самом деле? Тут бы, глядишь, ее и отправили в какой-нибудь монастырь к сердобольным лекарям. Как же, размечтался! Но, как бы то ни было, Лойза хоть и взбесился из-за превышения полномочий, на просьбу Легенды немедленно отрезать мне голову ответил категорическим отказом. Велел мне больше так не делать, в его личную жизнь не лезть и возвращаться к выполнению непосредственных обязанностей.

– Анавхэ[1], – де Фокс хмыкнул, – хочешь сказать, что ты выкрутился без магии?

– Я полагаю, светлый образ Сорхе в памяти Лойзы слегка ослабил чары Легенды, – скромно признал Йорик, – но спустить дело на тормозах он решил сам.

В дверь снова постучали, на сей раз это был хозяин. Видно, супруга его отказалась идти к странным постояльцам, имеющим привычку вставать, когда дама входит в комнату. Поинтересовавшись, не нужно ли пану Серпенте еще что-нибудь, трактирщик подхватил поднос с посудой и исчез за дверью.

– А ведь у него и дочка есть, – задумчиво произнес де Фокс.

– Помечтай! – Йорик ухмыльнулся.

– Лучше я помечтаю о Легенде. Ты, кстати, в курсе, что серьги ей подарила Дэйлэ[2]?

– Да. Она однажды рассказала, что ты получил от богини меч, а она серьги. Я так полагаю, серьги ее в конце концов и подвели. Легенда никак не могла подарить Лойзе наследника.

[1] Анавхэ (зароллаш): везучий.

[2] Дэйлэ (зароллаш): Двуликая. Имя богини любви и смерти.

Часть 9

Люди и эльфы могли иметь общих детей, история знала с десяток подобных случаев, а сколько их укрылось от ее внимания, могли сказать разве что лечащие врачи тех дам, которых угораздило завязать роман с эльфом. Только вот Легенда оставалась бесплодной. Она была здорова, разумеется, эльфы знать не знали, что такое болезни. И Лойза был здоров, что доказывали незаконнорожденные детишки. И, казалось бы, всего-то и нужно Легенде и Лойзе любить друг друга да ожидать неизбежного рождения наследника.

Но вот никак.

О том, что волшебные серьги подарены Легенде богиней любви, Дэйлэ, как называли ее шефанго, Йорик узнал почти случайно. К тому времени Легенда уже два года была замужем, и Лойза постепенно приучил ее жить по правилам, которые устанавливал капитан его гвардии. Так что Легенде приходилось считаться с Йориком, а Йорику – иногда – с Легендой. Можно даже сказать, что они притерпелись друг к другу. Вот только Легенда знала, что Йорик маг, или, на ее языке, «проклятый колдун», и она знала, что Лойза не верит в магию. И то, и другое выводило ее из себя. Легенда была терпелива и отнюдь не глупа, чего уж там. Умная, хитрая, честолюбивая женщина. Однако приступы скверного настроения случались у нее все чаще, и тогда она винила Йорика во всех грехах, мыслимых и немыслимых. Лойза уже несколько раз вынужден был призывать супругу вести себя более разумно. Легенда и сама хотела бы вести себя более разумно, но она вышла замуж за слепца, ей снова приходилось слушаться Йорика, и одним только богам ведомо, каких усилий стоила ей эта разумность.

Чего она не знала, так это того, что Йорик уж точно был не виноват в том, что у них с Лойзой не было детей. Хотя без магии там, конечно, не обошлось.

Легенда однажды накинулась на него с обвинениями, за которые воевода, услышь он свою дорогую женушку, точно отправил бы ее лечиться к монахам. Она говорила, что Йорик делает все, чтобы Лойза перестал ее любить, мечтает избавиться от нее, сжить ее со свету. И тогда же брякнула, что никакая магия не одолеет наложенных на серьги чар, потому что ни один маг, даже поганый смесок, не в силах тягаться с самой Двуликой.

С Двуликой Йорик и не тягался. Лойза по-прежнему грезил Сорхе, хоть и не осознавал этого, однако его любовь к жене не слабела. Воевода просто сохранил способность здраво рассуждать, несмотря на бесконечное очарование Легенды. Его трудно было сбить с толку, только и всего.

В своих неприятностях Легенда была виновата сама. Двуликая не делает подарков просто так, ни одно божество не делает подарков просто так, и надо совсем уж ничего не соображать, чтобы использовать волшебство любви в корыстных целях. А Легенда именно так и поступила. Она не любила Лойзу, она очаровала его, вышла за него замуж, рассчитывая прибрать к рукам власть и богатство, ей, если уж говорить честно, и деваться-то особо было некуда – женщина в этом мире может править, только оставаясь в тени мужчины. И да, Йорик мог бы посочувствовать Легенде, выбери она кого-нибудь другого, не его подопечного. А так, он не сочувствовал ей, даже когда понял, в какие неприятности она сама себя втравила.

Двуликая, конечно же, не простила такого надругательства над собой, над любовью, которую она олицетворяла. И Двуликая решила, что в семье, где нет любви, не может быть и детей. А с богами ведь не поспоришь.

Надо сказать, Йорик попытался донести до Легенды эту простую мысль. Зря, конечно. Мог бы догадаться, что она его в лучшем случае не услышит.

Через два с лишним года при дворе воеводы начали поговаривать о том, что Лойзе стоило бы подумать о другой жене. Пусть не такой умнице и красавице, но зато здоровой и способной родить наследника. Разговоры эти то стихали, когда чары Легенды заморачивали тех, кто вел себя слишком уж беспокойно, то возобновлялись с новой силой, когда наваждение спадало. Да, Йорик позаботился о том, чтобы Лойзу время от времени донимали советами жениться снова. А ещё Йорик позаботился о том, чтобы никто не мог указать на него как на генератор беспокойных настроений. Все, что ему было нужно, – набраться терпения и ждать.

Он ждал.

У воеводы Гиеньского подрастала дочь Ядвига. Лет через пять девчонке начали бы подыскивать женихов, и, право слово, Лойза мог стать не последним претендентом на ее руку. Во всяком случае, в Гиени на предполагаемый брак смотрели благосклонно.

Пять лет. Ровно столько же попросил и Лойза, пообещав, что, если по истечении этого срока Легенда не родит ему наследника, он женится на другой. По странному совпадению, чуть позже воевода спросил у Йорика совета насчет Ядвиги Гиеньской. Так ли девочка хороша, как о ней рассказывают? И что думает ее отец о возможности породниться домами?

Это действительно было совпадением. Йорик пока еще не предпринял никаких шагов к тому, чтобы донести до Лойзы мысль о гиеньской принцессе. Но это было очень удачным совпадением.

Он стал еще внимательнее присматривать за Легендой и еще тщательнее охранять воеводу, он подстраховался, вычистив из окружения Лойзы всех, кто подпал под ядовитые чары эльфийки… и все-таки Легенда его переиграла.

Лойзе это стоило жизни. А Йорик решил, что лучше бы в тот давний Новый год он просто убрался из Уденталя, оставив Лойзу с Легендой, пожелав им счастья и навсегда выкинув из головы.

Уж точно, так для всех было бы лучше.

Он, к сожалению, не мог круглосуточно быть при воеводе. Гвардейцы, постоянно охранявшие Лойзу Удентальского, точно так же, как сам Лойза, мало-помалу приобретали иммунитет к чарам Легенды, и в том, что она не прикончит мужа руками его телохранителей, Йорик был уверен. Да, к тому времени речь и в самом деле шла о жизни и смерти. Положение Легенды при дворе становилось все более неустойчивым. Другая женщина на ее месте, может, и плюнула бы на все, сбежала и попробовала начать игру заново где-нибудь, где у трона не стоял бы ее давнишний недруг. Однако рассчитывать на то, что Легенда отступится, не приходилось. Поэтому Йорик ждал от нее решительных действий, таких, которые убедили бы воеводу в том, что жена его стала слишком… эксцентричной.

Лойза очень любил охоту. Йорик мог бы сказать, что Лойза слишком любит охоту, если бы сам в силах был устоять перед азартом бешеной скачки по полям и рощам. Запертые в рамки мирных договоров и законов воеводства, здешняя знать, люди, рожденные для того, чтобы воевать, только на охоте могли дать выход врожденной жажде схватки. Йорик был рожден для того, чтобы стать жрецом в храме Светлого Владыки, воевать он научился гораздо позже и, однако, тоже привык. И так же чувствовал, как застаивается в жилах кровь, если долго, слишком долго не происходит ничего, что заставило бы ее вскипеть в предчувствии битвы.

Конечно, при его-то должности драться время от времени приходилось, но все же охота, особенно настоящая – на медведя, пуму или свирепого вепря, оставалась одной из любимых забав. Лойза, надо заметить, тоже предпочитал сходиться в поединках со зверьем, способным постоять за себя.

А эта охота, первая по осени, была затеяна в основном для развлечения придворных дам. Скорее уж красочный выезд, продолжение новогодних праздников. Егеря подняли оленя и выгнали его, как положено, прямо на воеводу с супругой. Зверь был так себе, водились в лесах под столицей олени и покрупнее, но глаза Лойзы все равно вспыхнули знакомым азартом. Он пришпорил коня, мельком оглянулся на Легенду – такую красивую, разгоряченную скачкой – и понесся вперед, по-степняцки пригнувшись к луке седла.

Да, в Удентале ездили верхом не так, как к западу от хребта. В прежние времена сюда частенько захаживали войска султана и просто разбойничьи банды из Эзиских степей, в таких условиях взаимное проникновение культур было неизбежным. И сейчас воевода Удентальский, разодетый по моде Десятиградья, летел верхом, подобравшись, как дикий кот, и бешеным свистом подгоняя и без того несущегося наметом скакуна.

Легенда держалась за ним, отстав на полкорпуса. А между конями ее и Лойзы направил своего жеребца Йорик. Успел на ходу поймать злой и насмешливый взгляд зеленых глаз, даже понадеялся мельком, что сейчас скакун Легенды дернется в сторону, испугавшись вторжения, и эльфийка вылетит из седла, свернет себе шею… Куда там! Эльфы, как известно, с лошадей не падают.

Так они и неслись через лес следом за оленем, мчащимся как по невидимой струне прямо и прямо. Зверь не петлял, не сворачивал, проламывался сквозь подлесок, вскинув увенчанную рогами голову. Йорику не было дела до оленя, он держался между Лойзой и Легендой, что было нелегко, поскольку эльфийка ездила верхом даже лучше, чем он. А вот Лойза, по меркам Уденталя – отличный наездник, с ними потягаться не мог. Но Легенда зачем-то оставалась позади, не обгоняла мужа. И Йорик матерился сквозь зубы, не чувствуя с ее стороны никакой опасности для Лойзы, но понимая, разумом понимая, что Легенда давно уже замыслила что-то, и сегодня ей, похоже, представился удобный случай…

Первый нож он отклонил магией. Крикнул, приказывая Лойзе свернуть с проложенной оленем тропы, но воевода даже не услышал его, увлеченный погоней. Второй и третий ножи Йорик сбил руками. Выхватил сабли, осадил своего жеребца, загораживая Легенде дорогу. Ее конь взвился на дыбы, а она с двух рук метнула подряд еще четыре ножа. Где только прятала их, сука! Еще один Йорик успел отбить, второй просто поймал, подставив собственное плечо. Два других свистнули рядом. Йорик рубанул левой рукой наотмашь, чтобы разом снести эльфийке голову, но она, верткая как ящерица, ушла от удара. Лойза упал на шею коня, сполз с седла, скакун его прянул в сторону, и воевода упал на землю, зацепившись ногой за стремя.

Он умер раньше, чем испуганный конь понес через подлесок. Он умер… Это Йорик почувствовал, даже не оборачиваясь. И еще можно было представить все так, будто с Лойзой произошел несчастный случай. Обычное дело на охоте. Не удержался в седле, зацепился за стремя… Можно было замять дело. Но Йорик, не слыша собственного звериного рыка, набросился на Легенду. Зарубить ее! Стерву! Убийцу! Распластать на десятки окровавленных лохмотьев. Нож выпал, из раны на плече как-то сразу и обильно потекла кровь. А Легенда, истошно визжа от страха, погнала своего коня в сторону доносящегося сюда треска и гомона, в сторону отставших охотников. Она орала так громко и так пронзительно, что Йорик почти поверил в то, что она действительно напугана.

Почти.

Разумеется, Легенда и не думала бояться. Вряд ли она рассчитывала на то, что смерть Лойзы удастся выдать за несчастный случай. И, похоже, она ожидала, что Йорик потеряет голову от злости. Очень уж гладко все у нее вышло. Капитан гвардейцев убил воеводу и хотел убить ее. Будь она проклята… так все и выглядело. Когда первые подоспевшие охотники взяли Йорика в клинки, он еще готов был дать бой им всем, сколько бы их там ни было. Ясно было, что слушать его не станут. Ясно было, что его не пощадят. И он убил четверых, прежде чем его окружили и начали методично расстреливать из охотничьих арбалетов.

Они легкие были, эти арбалеты, но мощные. Лучшее удентальское оружие. Йорик сам позаботился о том, чтобы «модернизировать» его должным образом.

8

– Там действительно были и мои гвардейцы, – сказал он мрачно, отводя взгляд от пристальных, очень внимательных алых глаз. – Но не те парни, которых я защищал от чар Легенды. И я не убил никого из них, тут тебе наврали.

Де Фокс кивнул.

– Ты все-таки смог уйти.

– Как видишь. Честно говоря, меня конь вынес. Иногда полезно быть наполовину эльфом. Я даже не помню, когда вырубился, и не понимаю, как выжил. Когда отключился, чары личины тоже исчезли, а когда в себя пришел, кругом уже мои ребята были. Можешь себе представить, чудовище такое: клыки, уши, морда зверообразная, кровища черная кругом… а им похрен, будто так и надо, не трепыхайся, говорят, пан капитан, а то раны снова откроются, придется нам лекарю голову отрывать, как обещали. Они, видишь ли, поймали какого-то монаха и пригрозили ему голову оторвать, если он все как надо не сделает.

– Сколько их у тебя? – спросил де Фокс.

Вопрос прозвучал настолько естественно и легко, что Йорик чуть было не ответил сходу. Опомнился, хмыкнул и покрутил головой не то с удивлением, не то с восторгом:

– Ты никогда не задумывался о карьере лазутчика?

– Я купец, – серьезно напомнил де Фокс, – любой купец – лазутчик.

– Гвардия воеводы удентальского насчитывала двести человек, – сообщил Йорик, – все до одного, как это принято говорить у вас, на западе, благородного происхождения, и каждый, моими стараниями, отличный боец. Тебя ведь не это интересует?

– Об этом и так все знают.

– Со мной ушла сотня. В конечном итоге – сотня. Не сразу, конечно. Те парни, что отыскали меня в лесу, были первыми, остальные подтянулись потом.

– У вас есть какой-то способ быстро связаться друг с другом?

– Помимо голубиной почты?

– Йорик, – шефанго растянул губы в очень и очень неприятной улыбке, – не рассказывай мне о голубиной почте… или лучше расскажи о «модернизированных» голубях.

– О, – Йорик мечтательно вздохнул, – ты и об этом знаешь? Старые разработки человеческих, между прочим, ученых, к тому же засекреченные. Подобное воздействие на животных запрещено законом.

Де Фокс лишь презрительно фыркнул. И был абсолютно прав. В их родном мире магическое изменение животных с целью использования их в военных и разведывательных целях запретили только потому, что довольно быстро придумали более эффективные способы разведки. А здесь, в лишенной магов реальности, Йорик, не нарушая никаких законов, мог поставить себе на службу великое множество зверья. И никто не заподозрил бы шпионов в птицах, крысах, собаках и прочих тварях, обитающих среди людей.

– Легенда их чуяла, – признался Йорик. – Но следить-то мне нужно было не только за Легендой, так что да, моя тайная полиция работала по-настоящему незаметно. А для связи со своими людьми я предпочел бы, конечно, использовать не животных, а… шонээ[1], да только хрен там. Здесь, как ты говоришь, еще и слов таких не придумали. Какую-нибудь птицу с запиской эти парни воспринимают гораздо проще, чем магию. В магию-то они не верят и страшно ее боятся. Даже из той сотни, что в итоге собралась под моим командованием в Картале, никто до сих пор не подозревает о том, что я маг. Считают меня то ли чудищем лесным, то ли духом каким-то, шут их поймет. Они со мной связались потому только, что присягали Уденталю, а не Лене Удентальской.

Тема по-прежнему оставалась болезненной. Сам Йорик так и не решил для себя, в чем же подлинное соблюдение присяги: в том, чтобы служить своему государству, невзирая на то, кто стоит у власти, или в том, чтобы пытаться спасти свою страну от плохого правителя. На Ямах Собаки, его Земле Обетованной, подданные служили Торанго, а не Империи. Там все было ясно и просто. Здесь… здесь сам Йорик служил Лойзе Удентальскому, он при всем желании не смог бы служить Легенде, и для него все по-прежнему оставалось ясным и простым. Настолько же ясным и простым, насколько смутным и сложным представлялись ему обстоятельства, в которые он втянул своих гвардейцев.

Легенда не была плохим правителем. Наоборот, Уденталю ее владычество пошло бы только на пользу, и победоносная война, и расширение территорий, и установление единого порядка на всех землях нынешнего Загорья – все это было бы хорошо. Если бы Йорик этому не препятствовал.

Его парни сражались за независимость воеводств. Не только Уденталя – всех воеводств, захваченных Легендой. А сам он? Неужели всего лишь тешил свое самолюбие? Легенда переиграла его, но это ведь жизнь, а не игра, пусть даже события все больше напоминали затянувшуюся шахматную партию.

– С тех пор, конечно, многое изменилось, – подытожил Йорик, – но для Легенды, я надеюсь, все выглядит так же, как пять лет назад. Она гоняет меня по лесам, а я, соответственно, бегаю и прячусь. Ну и гажу в тапки… о чем она, я так понимаю, даже не догадывается. Я предложил бы ей еще одну сделку: пусть бы она оставила в покое эти земли в обмен на возможность вернуться домой, ведь разберусь же я когда-нибудь с этой книгой. Но Легенда врет даже тогда, когда от вранья больше вреда, чем пользы. А при таком раскладе какие сделки? Никаких.

– Что-то я тебя не пойму, – озадаченно произнес де Фокс, – почему ты до сих пор не выкрал книжку? Моим людям охрана оказалась не по зубам, но ты-то знаешь в Удентале все ходы и выходы.

– Интересно, чего это я буду её красть, если она и так моя? Крадут, знаешь ли, чужое. А кроме того, с чего ты взял, что книга у Легенды? Я ее спер сразу, как оклемался.

– Ага. Свое, значит, не крадут, а прут? – уточнил де Фокс.

И вдруг подпрыгнул, уставившись на Йорика, как будто только что прозрел:

– Подожди-подожди… так книга у тебя?! Каэ шфэрх ты мне тогда голову морочишь?

– Я? – изумился Йорик.

– Я думал, книга у Легенды.

– Это пример так называемой женской логики? – уточнил командор Хасг. – Ты думал, что книга у Легенды, а я при чем?

– А ты не сказал, что она у тебя, – буркнул де Фокс, пропустив «женскую логику» мимо ушей. – Впрочем, я и не спрашивал. Так все-таки сколько у тебя людей? Тысяч десять, я полагаю.

– Восемь тысяч сто четырнадцать человек, – сдался Йорик, – это считая тех, кто сидит в Картале и осуществляет общее руководство.

– И не считая сочувствующих тебе мирных жителей. Ты их как-то организовал или они сами по себе?

– Разумеется, я их организовал. И продолжаю организовывать. Местные отряды самообороны уже неплохо выполняют боевые задачи. Я только не пойму, зачем тебе-то все это знать? Будь ты лазутчиком Легенды, проще было бы меня целиком к ней доставить.

– Да, кстати, а почему ты не сидишь в Картале? Разве не ты тут самый главный?

– Ты не поверишь, – Йорик вздохнул, – но обычно я сижу в Картале, а в Загорье выбираюсь только по делу и только со спецназовцами. Я и Краджеса на границу отправил потому лишь, что Легенда собиралась послать к готам гонца с просьбой о помощи. Допекло ее, видать.

– Стало быть, мне повезло, а?

– Я думаю, нам обоим повезло, – осторожно заметил Йорик и получил в ответ еще одну неприятную ухмылку.

– Что думаешь делать дальше?

– Пойду проведаю раненых, – Йорик встал и направился к выходу.

Ясно было, что де Фокс спрашивает не о том, что он собирается делать прямо сейчас, но Йорик еще и сам не решил, что же он думает делать дальше. Он уже был в дверях, когда шефанго, бесшумно скользнув через покой, оказался вдруг рядом.

Слишком быстрый для такого большого парня…

– Что ты думаешь делать дальше, командор? – Он уперся рукой в косяк, перекрывая Йорику путь, – решай сейчас, или мне придется решать вместо тебя.

– А ты сможешь? – Хасг бестрепетно взглянул в пронзительные черные глаза.

Бестрепетность эта потребовала некоторого усилия: он не привык смотреть на кого-то снизу-вверх, а де Фокс был выше почти на полголовы. И он пугал. Пугал, несмотря на старательно наведенную личину.

– Ты поедешь к Легенде, – сказал Йорик, тщательно следя за интонациями, чтобы не выдать своего страха, – попробуешь договориться с ней. Если она, как и мы, хочет выбраться из этого мира, в ее интересах дать мне возможность закончить дела здесь и вплотную заняться изучением книги.

– А если она не хочет выбираться? Если вы оба не хотите?

– То есть?

Де Фокс опустил руку, отступив на полшага.

– Вы с Легендой… – он хмыкнул. – Да, хорошо звучит. Командор, у тебя восемь тысяч бойцов, у тебя есть свои люди в каждом городе королевства и чуть не в каждой деревне. Подумай в этом направлении, пока мы еще ничего не предприняли. Пять навигаций – это, на мой взгляд, как-то слишком уж долго. Всё, иди.

И Йорик пошел. Только за порогом, закрыв за собой дверь, он наконец-то выдохнул и передернул плечами. Кажется, за прошедшие годы он успел основательно отвыкнуть от шефанго.

[1] Шонээ (зароллаш): связь. Здесь используется в значении «приборы связи».

Часть 10

9

Пять лет не были таким уж большим сроком для подготовки сразу пяти государственных переворотов. По году на каждый… надо быть гением, чтобы управиться. А ведь все пять нужно провести одновременно. Легенда истребила почти всех, кто мог претендовать на престолы бывших воеводств. Смену правителям пришлось растить с нуля, и выбор кандидатов был самым незначительным пунктом в долгосрочной программе действий. Йорик нашел людей, выбрал пятерых из нескольких десятков и сейчас учил их, заставлял учиться самостоятельно, готовил к предстоящей работе. Разумеется, у всех пятерых были дублеры, о которых, когда в них отпадет нужда, придется позаботиться отдельно. Кроме подготовки правителей, необходимо было учить полевых командиров, начиная с тысячников и заканчивая десятниками, нужно было вести идеологическую работу, время от времени проводить незаметные чистки в рядах своих же людей. И это – лишь малая часть того, чем занимался Йорик Хасг, командир повстанцев.

А кроме того, он ждал. Терпеливо ждал, пока можно будет ввести в игру одну из ключевых фигур. Ядвига Гиеньская – единственная из наследников, кого удалось спасти от рук удентальских убийц, – должна была достигнуть совершеннолетия, чтобы заявить свои права на престол воеводства.

И он почти дождался.

Йорик мог бы решить проблему гораздо проще, возможно, де Фокс именно это и имел в виду. Бросить бойцов на штурм одной из резиденций Легенды, захватить эльфийку живой и убираться из обезглавленного Загорья, предоставив местным жителям погрязнуть в неизбежной гражданской войне. Что делать с Легендой, он уже знал – сработало в первый раз, сработало бы и во второй. Однако с тем же успехом он мог с самого начала, как только отыскал книгу среди множества других, вывезенных из барбакитской библиотеки, уйти со службы и заняться расшифровкой магических формул. Лойза нуждался в нем, но, если бы Йорик действительно стремился вернуться домой, он поступился бы ради этого и Лойзой, и благополучием Уденталя. И тогда наверняка воевода остался бы жив, ведь никто не довел бы Легенду до последней черты, за которой она начала убивать.

Йорик такую возможность даже не рассматривал. Он стал причиной немирья в бывших воеводствах, и он же намеревался положить конец смутным временам. Без лишней крови. Без войны. Или, по крайней мере, без затяжной войны.

Ему хватало людей и хватало денег, но, к сожалению, Легенда тоже пока не бедствовала и сохраняла достаточно влияния, чтобы сильно усложнить Йорику задачу. Нужно было еще несколько лет. Еще несколько шагов к общему недовольству королевской властью, беспорядками, налогами и тем, что жизнь никак не войдет в привычную, довоенную колею. Легенда, она ведь не сама по себе, у нее есть верные сторонники, влиятельные, уважаемые люди… Де Фокс сказал бы, что он снова сбивается на зароллаш, но на ум само пришло слово «мэйнир», включающее в себя и влияние, и уважение, и еще многое другое, что характеризовало нынешнее окружение Легенды. Проблема не только в королеве, но и в этих людях.

Йорику очень недоставало каких-нибудь еще средств массовой информации, кроме менестрелей, разносивших слухи, и купцов, слухи продававших. Тем более что его стараниями купцов в Загорье за последние годы поубавилось. Показать бы в новостях по центральному зораскан[1]-каналу что-нибудь порочащее и желательно шокирующее про ближайшее окружение ее величества, да от души помусолить тему, глядишь, и жить стало бы легче.

В прошлой жизни – то есть, в позапрошлой, если прошлой считать жизнь на Острове, – в позапрошлой жизни Йорик ненавидел журналистов. И военным, и ученым положено неодобрительно относиться к репортерам. А уж военному и ученому в одном лице приходилось не одобрять за двоих. В жизни нынешней Йорик всерьез задумывался о создании в Загорье какой-нибудь газетенки. Жаль только, что газетам нужны читатели, а уровень грамотности в королевстве оставлял желать лучшего. Зораскан здесь, правда, тоже пока не одобрят. Да что там говорить, местные умельцы совсем недавно додумались сверлить дыры в орудийных стволах, а не «окружать дыру» металлом. Единую систему калибров Йорик, потеряв терпение, разработал и ввел сам, как и «надернский затвор» – механизм, позволяющий заряжать оружие с казенной части. А теперь выясняется, что он слишком поспешил не только с этим, но и с модернизацией в области металлургии, и с изменениями системы налогообложения, и с кое-какими другими нововведениями. Потому что ориентировался, оказывается, не на восприимчивых и лояльных ко всему новому десятиградцев, а на десятиградского правителя. Тот уж, конечно, восприимчив и лоялен. И сам, в свою очередь проявляя интерес к очередным полезным диковинам, оглядывался на Уденталь. Вот, мол, там же сделали шажок вперед, так отчего бы и нам не шагнуть? Оба при этом нарушали правило, запрещающее привносить в чужие миры принципиально новые культурные и технические изобретения. И оба не подозревали о нарушении.

Молодцы! Хорошо устроились.

Но ведь ничего же на самом деле не нарушили. Для Йорика, как и для де Фокса – для него, кстати, особенно, – все новое, что они привнесли в жизнь этого мира, было такой же диковиной, как и для здешних обитателей. Взять хотя бы огнестрельное оружие, обещающее со временем стать по-настоящему грозным и разрушительным. У порохового заряда не слишком много сходства с капсулироваными сгустками чистой атсэйах[2]. А поражать противника каменными и металлическими снарядами, вылетающими из металлической трубки посредством этого самого порохового заряда, – до такого ведь еще додуматься надо! Вот люди и додумались, спасибо им большое. А то, что человеческую мысль подхватили шибко умный инженер и слишком много о себе воображающий пацан, – просто досадное совпадение.

Хотя насчет де Фокса это, пожалуй, зря. Парень воображает о себе ровно столько, сколько может себе позволить. Ему уже не шестнадцать, как на Острове, ему двадцать. Сто с лишним навигаций – за это время многому можно научиться, особенно если пятнадцать лет из этой сотни тебя натаскивали легендарные барбакиты, а за следующие тридцать ты ухитрился встать во главе самого богатого государства на планете.

Просто слишком уж он вырос. Во всех смыслах. Не только повзрослел, но и изрядно вытянулся. А сегодня оказался достаточно близко, чтобы разница в росте оказалась… неприятной. Для Йорика, привыкшего к тому, что его считают великаном, – неприятной вдвойне. Это какой-то атавизм, не иначе, доставшийся от предков из Орочьих лесов: тот, кто больше тебя, скорее всего, круче тебя, поэтому докажи ему свою крутость, пока он не доказал тебе свою. Та половина крови, которая от эльфов, как ни странно, не противится подобному подходу. И хорошо еще, что Тресса всего лишь сравнялась с Йориком ростом, а то, глядишь, взялся бы и ей крутость доказывать. Хм, а это мысль. Вернувшись домой, надо будет пообрубать к акулам каблуки на всех ее туфельках.

Смех смехом, но мысль не показалась такой уж дурацкой. Может быть, потому что возвращение домой снова становилось реальностью. Йорик не верил в то, что де Фокс сумеет убедить Легенду оставить Загорье, но он знал, что ему ничего не грозит при дворе королевы. А еще знал, что этот визит заставит Легенду задуматься. Не потому даже, что когда-то Эльрик имел на нее очень большое влияние, а потому что вот этот нынешний Эльрик способен повлиять на кого угодно.

К добру или к худу, но что-то должно измениться.

Стоило признать, что нынешняя ситуация во многом напоминала ту, что сложилась на Острове с появлением там Эфы. Йорик только теперь уловил сходство и не знал, как к этому отнестись. Там они все ожидали исполнения пророчества, ждали «воина из народа воинов», который принесет им победу. И воин пришел – шестнадцатилетняя девочка, не помнящая прошлого, не думающая о будущем. Девочка с черной кровью в жилах и мертвым взглядом алых глаз. Шефанго. Воин из народа воинов, жестокого племени, где приветствовали друг друга пожеланием славной войны. Где для войны и для жизни было одно слово.

Тогда Йорик поверил в Эфу, несмотря на то, что она не знала о себе ничего, а хотела знать еще меньше. Он поверил, что Эфа приведет их к победе, он убедил в этом своих солдат и свою ненавидимую богиню, и его вера погубила всех.

Сейчас под его командованием снова были солдаты, и снова он враждовал с прекрасной, волшебной женщиной. Что ж, только шефанго и недоставало для полного сходства с безнадежной войной тридцатилетней давности. Вот этого шефанго. Настоящего. Не такого, какой была Эфа.

Йорик отдавал себе отчет в том, что очень скоро он смирится с главенством де Фокса. Потому что не смириться казалось противоестественным. Это обычная проблема, когда имеешь дело с шефанго. Им не отдают приказы, не потому, что они не выполняют приказов, а потому, что кажется, будто приказывать им невозможно.

И, несмотря ни на что, наемников-шефанго мечтает увидеть в своих войсках любое государство. Полсотни – чаще всего полсотни, потому что нанимается обычно конунг или ярл с хиртазами, – отличных бойцов со своим снаряжением, стоящим как бюджет не самой маленькой страны, со своим кораблем – эсминцем, а то и тяжелым крейсером, не входящим в стоимость упомянутого снаряжения, – это ли не подарок? Это за любые деньги подарком покажется. Берут они, кстати, ой как недешево.

Йорику бы сейчас очень пригодилась полусотня шефанго с Эльриком де Фоксом во главе. Пусть даже без корабля, даже без оружия и снаряжения. Такой команды все равно достаточно было бы, чтобы установить в Загорье свой порядок и надолго отбить у людей охоту спорить с новой властью. Шефанго ушли бы рано или поздно, они всегда уходят, когда не с кем становится воевать, но память-то остается. А память – штука живучая.

По всему выходит, что мысль отправить де Фокса к Легенде не такая уж дурацкая, как могло показаться на первый взгляд.

МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА1

Если мужчина в сложной ситуации пытается сохранить лицо, он нередко говорит и делает глупости. Тресса де Фокс знала это, поскольку ей, будучи Эльриком, доводилось оказываться в сложных ситуациях. Еще она знала, что если женщина в сложной ситуации хочет сохранить отношения с мужчиной, ей не нужно указывать на то, что он говорит или делает глупости. Это знание она тоже получила, будучи Эльриком. И ни в мужском обличье, ни в женском не обмолвилась о том, что отправлять ее к Легенде – глупая идея. Тресса де Фокс ограничилась тем, что заявила Йорику:

– Я не поеду в Надерну. Я поеду с тобой в Карталь.

Тут ведь главное правильно выбрать момент. Услышь командор такое от нее-Эльрика, он наверняка вновь решил бы, что нужно самоутвердиться, и попытался настоять на визите к королеве. А так он только кивнул, ладно, мол, поедем в Карталь, и тийсаш дайз готтре[3] Надерна.

Вот и договорились.

Йорик днем и Йорик ночью – это два совершенно разных Йорика. Впрочем, ведь и Тресса-Эльрик де Фокс днем – мужчина, а ночью – женщина. Тоже есть разница. Для всех, кроме нее и других шефанго. Командор никогда не поймет, что на самом деле разницы нет, он будет твердить это снова и снова, но понять все равно не сможет. Жаль. Хотя, наверное, сумей он осознать, что мужская и женская ипостась шефанго суть один и тот же шефанго, жить ему стало бы гораздо сложнее. Все равно ведь он понял бы все неправильно.

Тресса представила себе, как Йорик представляет себе, что сейчас рядом с ним она-Эльрик, и зашипела одновременно от смеха и от отвращения. Дхис, который вроде бы ушился поохотиться на крыс, немедленно свесился откуда-то сверху и грозно раскрыл пасть, беззвучно вторя шипению хозяйки. Врагов пугал. Врагов поблизости не нашлось, а Йорик, ничуть не устрашившись, смотал змея с прикроватного столбика и сунул под кровать.

– Я отослал Краджеса в Карталь, – сказал он совершенно неожиданно, – гонца мы либо упустили за эти два дня, либо Легенда передумала его отправлять. На твой вчерашний вопрос отвечу: нет.

– Не хочешь, чтобы я оставалась женщиной? Уверен?

– Уверен, – Йорик вытянулся на постели, глядя куда-то в пыльные складки балдахина. – Я думал над этим, – признался он, – весь день, по крайней мере в те минуты, когда ты-Эльрик давал мне возможность подумать. У него… у тебя… хм, сложный характер. Для тебя это прозвучит глупо, но ему я сказать не смогу. Не в ближайшее время. Готтр геррсе аш асс[4]. И я это помню. Именно он дрался за меня, именно он меня спасал, и это он принес в жертву своего нерожденного сына, чтобы я мог жить, и чтобы у нас с тобой когда-нибудь родился ребенок.

– Я-Эльрик, а не я-Тресса? – уточнила Тресса просто на всякий случай.

– Нет, – очень терпеливо ответил Йорик, – не так. Он, а не ты…

– Я не могу думать о себе в третьем лице.

– А тебе и не надо. Это я хочу понять, что же такое Эльрик де Фокс, которого люди называют Серпенте. Тем более, что он знает меня гораздо лучше, чем я его, а это нечестно.

– Ты ненормальный, мэйнир[5] Йорик. Это потому что ты эльф?

– Это потому что я люблю тебя, – пробормотал Йорик на эльфийском. – Живому трудно отвести взгляд от красивой женщины, так же как мертвому вспомнить свою мечту.[6]

– Это потому что ты поэт, – подытожила Тресса, – поэты – все сумасшедшие.

…Эльфы многое потеряли, когда вынудили Йорика Хасга покинуть Айнодор. Они не раз об этом пожалели, когда выяснилось, что полукровка, о котором постарались забыть сразу, как только он убрался с эльфийского острова, наделен редчайшим осаммэш. Получилось, что Айнодор по собственной инициативе сделал Ямам Собаки слишком уж дорогой подарок. То-то радости ушастым!

Но этой ночью Трессе не было дела до магических талантов командора Хасга. Она думала, что эльфы много потеряли, лишившись притока свежей и явно необычной крови. Что уж там смешалось в жилах Йорика, кровь орков и эльфов, как полагали на Анго, или Тьма и Свет – так говорили на Айнодоре, – результат стоил того, чтобы за полукровкой косяками ходили невесты лучших эльфийских домов… или не косяками, а табунами? Не важно. Эльфы способны видеть красивое, пусть они и не придают этому такое же большое значение, как шефанго, и странно, что они не оценили уникальной красоты эльфа-полукровки. Или, точнее, странно, что, оценив ее, они почувствовали страх и отвращение.

Резкость его лица, орочья зверовидность смягчается эльфийской нежной тонкостью черт, а когда за черными, но безупречно-эльфийскими губами сверкают в улыбке длинные клыки, от этого невозможного сочетания захватывает дух. Это красиво. Это же так красиво! Куда смотрели эльфы? Неужели Йорик прав, и взаимная ненависть двух народов, созданных разными богами, – нечто большее, чем просто традиция?

Чем еще объяснить то, что эльфы, вместо того чтобы правильно наставлять невест, пришли в ужас, увидев, как в нормальном эльфийском ребенке все отчетливей проявляются орочьи черты. А чего вы, спрашивается, хотели, если его отец – чистокровный орк? Да не просто орк, а редкой даже для этого народа злобности и упорства.

– Я знаю, откуда у тебя твой девиз[7], – сообщила Тресса. – Норхорц норт.

– Дурацкий девиз, – в медовых глазах перелились и погасли алые отблески.

– Дурацкий девиз, – согласилась Тресса, помня о том, что с мужчинами не стоит спорить, во всяком случае в постели. – Но хороший. И он у тебя от отца.

– У меня нет отца, – Йорик совершенно определенно не настроен был разговаривать. Как же, ночь еще и за середину не перевалила, какие уж тут разговоры?!

– Зато у тебя наверняка отцовский характер. Ты представь только, изнасиловать эльфийскую жрицу, которая отбивается заклинаниями, геологическим молотком и ногами в шипованых ботинках, – это ж какая целеустремленность нужна!

– Нет… – острые клыки осторожно прикусили ее губу, – не целеустремленность…

…– А что? – спросила Тресса, когда они вновь угомонились на какое-то время и курили, передавая из рук в руки ее трубку с Йориковым табаком.

– М-м? – Командор конечно же утерял нить разговора.

– Если не целеустремленность, тогда что?

– Болезнь, – сказал Йорик. – Орки считают другие народы скотом, годным только в пищу да на жертвоприношения. И они определенно не приветствуют скотоложства. Так что тот парень был сумасшедшим, а сумасшедшие – они все настырные.

– Ты не романтик.

Йорик ухмыльнулся:

– Моя матушка исчерпала свои запасы романтизма, пока орочий шаман делал ей ребеночка. А потом, я думаю, истратила и мои. Зато она никогда больше не ездила в научные экспедиции дальше границ Айнодора.

– Ты сердишься на них? Обижаешься? Злорадствуешь?

– На них – это на эльфов или на орков?

– На эльфов. На свою семью.

– На свою матушку?

– Хм-м…

Тресса задумалась.

С ее точки зрения женщина, родившая ребенка, не имела на него никаких прав, кроме права выкормить младенца. Но, во-первых, у эльфов все иначе, а во-вторых, отца у Йорика действительно нет. Ведь нельзя считать отцом того, кто даже не знает о твоем существовании. Тем более нельзя считать отцом того, кто, зная о тебе, нисколько тобой не интересуется. Знал ли тот шаман, не успевший принести эльфийку в жертву Темному богу, но успевший изнасиловать ее прямо на капище, знал ли он о том, что зачал новую жизнь? Эльфы и орки, они устроены так, что могут в процессе любовного акта зачать ребенка случайно. Случайно! Удивительные создания. Поэтому они не понимают, что ребенок – это величайшее сокровище, драгоценность, самое важное, что только может быть в жизни. Еще бы, когда дети, можно сказать, случаются сами собой…

– Да, – сказала она, – да, наверное, я как раз о ней и спрашивала.

Йорик долго молчал, прежде чем ответить. Думал, что сказать, или, может быть, думал, как сказать?

– Тебе ведь недостаточно просто услышать «нет»? – уточнил он.

– Точно так же мне недостаточно просто услышать «да», – кивнула Тресса, – и то и другое будет неправдой.

– Когда-нибудь, – он снова потянулся к ней, вынуждая забыть на время обо всех вопросах, – когда-нибудь я расскажу. Ты тоже многое откладываешь на «потом». Значит, какое-то «потом» у нас все-таки будет, верно?

– Ас т'кэллах, – шепнула она в ответ на вспышку янтарного пламени, – т'кэллах, Йорик. Оре ас т'кэллах[8]…

Сейчас ей хотелось, чтобы он не услышал интонационных тонкостей, сейчас ей самой не хотелось их слышать.

[1] Зораскан – аналог телевидения. Слово из зароллаша, и правильно оно звучит как «зорашскааннэ», но, как обычно, на это наплевать всем, кроме шефанго.

[2] Атсэйах (зароллаш): здесь – магическая энергия.

[3] Тийсаш дайз готтре Надерна (зароллаш): примерно можно перевести как «акулы с ней, этой Надерной».

[4]Готтр геррсе аш асс (зароллаш): он дрался за меня.

[5] Мэйнир (зароллаш): в данном случае – церемониальное обращение к лицу, удостоенному почетного статуса в империи Анго.

[6] Карен Джангиров.

[7] Слова «норхортц норт» на Ямах Собаки считают девизом Йорика Хасга. Примерно переводится, как «невозможного нет» (см. «Змея в тени орла»).

[8] Ас т'кэллах (зароллаш) означает «я надеюсь», эти же слова с другими интонациями означают: «я не надеюсь». Всю фразу приблизительно можно перевести как: «Я надеюсь, но это всего лишь надежда».

Часть 11

2

Утро началось с шума дождя за окном, с ровного монотонного шелеста, который, говорят, усыпляет и нагоняет зевоту. На людей. И на орков, оказывается, тоже. А вот шефанго, наоборот, бодрит. Во всяком случае, когда Йорик проснулся, Тресса уже стояла перед высоким, от пола до потолка, зеркалом и расчесывала волосы.

Она изменилась за тридцать лет – из худой, похожей на колючую веточку девчонки превратилась в стройную девушку. Высокую, как все Фоксы, и, как все Фоксы, светлокожую. Очень женственную. В ней наконец-то появились нежность и мягкость, которых так недоставало Эфе, и уже можно было представить, какой она станет, когда повзрослеет. Через каких-нибудь пятьсот навигаций Тресса де Фокс превратится в хрупкое и нежное создание, ледяную красавицу, совершенную и отточенно-изящную, как снежинка, как прозрачный кристаллик льда. Впрочем, Йорик-то уже успел убедиться, что под новым обликом Трессы скрывается прежний характер, острый, как бритва, и жесткий, как кремень. Да и то сказать, кому здесь, кроме него, могла показаться хрупкой и нежной девушка с лицом голодного демона, когтями длиной в полпальца и обвившейся вокруг бедра зеленой змеюкой?

Никому. Но Йорик смотрел, как она причесывается, перекинув через плечо пряди длинных, белых словно ночной снегопад волос, как мурлычет себе под нос какую-то песенку на зароллаше, притоптывая в такт босой пяткой. …Такая красивая и абсолютно ирреальная в сером пасмурном свете, сама как это утро – переливы серого и белого жемчуга, неяркое свечение длинных волос и неожиданные, словно зарницы, вспышки рубиновых глаз…

Некоторое время командор любовался этой тревожно-трогательной картиной, тенью мечты о том, как это могло бы быть на Анго. О том, как в его доме, в его спальне его женщина, его дэира[1]… о боги! причесывалась бы утром перед зеркалом. И, почувствовав, что он проснулся, говорила, не оборачиваясь, любуясь своим отражением:

– Шат синна[2], мэйнир Йорик.

– Ходни раница,[3] – Йорик улыбнулся и сообразил, что он уже проснулся, стало быть, вокруг не мечта, а реальность. Которая должна от мечты отличаться… – Где ты взяла зеркало?

– Журнал «Твой стиль», раздел «Юным дамам», – Тресса обернулась, и зеркальная поверхность исчезла, сменившись беленой стеной. – Магия, командор, это очень полезно, если пользоваться умеючи. Ты вот можешь сделать зеркало?

– Могу, конечно.

– А делаешь?

– Нет. У меня есть с собой, чтобы бриться… а так зачем мне?

Пожав плечиком, Тресса крутнулась на пятке и вновь уставилась на стену. Йорик увидел изумрудно-зеленый, полупрозрачный шарик силы, который шмякнулся о штукатурку и потек по ней, как желе, размазываясь во все стороны сразу. Стена под ним становилась зеркальной. Тресса довольно хмыкнула и начала заплетать косу.

– Эфа, – сказал Йорик после короткого, но мучительного колебания, – ты можешь сейчас стать Эльриком?

– Легко! Тебе это надо?

– Да. Наверное.

– Ты не знаешь, о чем просишь, – Тресса взглянула через плечо, тряхнула головой, и на треть заплетенная коса распалась, белым сияющим плащом скрыв фигуру шефанго от макушки до колен.

Йорик моргнул и деликатно отвернулся, продолжая, однако, подглядывать одним глазом. Деликатность деликатностью, но мало кто мог похвастаться тем, что вживую наблюдал, как шефанго меняют пол. Этот народ, сдвинутый на эстетике и возводящий в культ красивое тело, процесс смены пола, тем не менее, считал делом интимным. И хоть занимало это считанные секунды, прилюдно шефанго меняли ипостаси только в совсем уж экстремальных случаях.

Нынешняя ситуация к экстремальным не относилась, так что Йорик оценил оказанное доверие. Впрочем, за завесой волос, да всего одним глазом, он все равно не разглядел ничего, кроме взбесившихся на несколько секунд оттенков ауры. Поверх спектра легла резкая полоса демонического серого, а в нее вплелась лента чего-то… животного? звериного? Йорик не взялся бы определить, только повеяло на него жутью и древностью из тех времен, когда твердь еще не была отделена от воды, и чудовищные твари водились в безграничном, безначальном океане.

Он успел еще подумать, что неплохо было бы сделать записи и просмотреть все несколько раз в подробностях, с максимальным качеством воспроизведения. Его осаммэш сделал бы эти записи бесценными для человеческих и эльфийских биологов. Ни в одной из читанных работ на тему шефанго Йорику не попадалось упоминания о серых оттенках в спектре…

Да, подумать успел. И хоть знал, что увидит, все равно ошеломленно мотнул головой, когда фигура у стены изменилась. Безболезненная и почти мгновенная трансформация всего организма – над попытками хоть как-то воспроизвести этот эффект уже которую сотню лет бились человеческие ученые. Поговаривали, кстати, что и эльфы делали какие-то шаги в том же направлении, но в это верилось слабо. Зачем оно эльфам?

– И зачем оно тебе надо? – поинтересовался Эльрик.

Снова создал на стене зеркало. И начал заплетать косу.

– Твою мать, – только и сказал Йорик, второй раз за какую-то минуту наблюдая одни и те же действия.

– Это ответ?

– Это комментарий. Я не знаю, зачем мне это надо, думал, так будет наглядней. Правильно думал. Наверное… Оно действительно, хм-м… наглядно.

– Знаешь, командор, – шефанго развернулся к кровати, ухмыльнувшись уголком рта. Влажно блеснул длинный, изогнутый, острый клык. – Мне кажется, ты думаешь сейчас о том, кого же любил всю ночь. Мой тебе совет: не думай. Об этом – не думай никогда. Мозги вскипят.

– Легко сказать…

Йорик против воли обвел его взглядом с головы до ног, поежился, снова, как вчера, чувствуя себя до крайности уязвимым. Почему-то шефанго без одежды пугал гораздо сильнее, чем шефанго в одежде.

«И в личине», – напомнил себе командор Хасг.

Сразу стало полегче. Верно, ведь вчера он наблюдал не Эльрика де Фокса, а Серпенте Квирилльского. А человек, даже человеческая личина – это совсем не то, что шефанго во всей красе, со всеми специальными эффектами, состоящими из разноуровневого воздействия на психику. Уровни воздействия Йорик сейчас прочувствовал на себе, как впервые. Почти, как впервые. В первый-то раз, увидев шефанго без личины и без маски, он чуть сознания не лишился. Из нескольких тысяч желающих вступить в войска конунгата Фокс не упасть без чувств, оказавшись лицом к лицу с самим конунгом, сумели только пятеро. В их числе Йорик Хасг. Тогда он думал, что ему просто повезло: мозги не восприняли тот ужас, который увидели глаза. Потом оказалось, что это не везение, а их, мозгов, интересная особенность, без которой о работе на Ямах Собаки можно и не мечтать. Не будут же шефанго специально для холлей[4] даже дома маски носить.

За полгода усиленного тренинга Йорик научился смягчать неприятный эффект до легкой дрожи и холодка под ребрами. А через каких-нибудь пару лет разглядел, насколько шефанго красивы.

С них не нужно было ваять статуи – они сами, со своей серой кожей, с идеальной, хоть и не совсем человеческой мускулатурой, с малозаметной для нешефангского взгляда, а стало быть, как бы несуществующей мимикой, были похожи скорее на ожившие скульптуры, чем на живых существ. С них невозможно было писать портреты – ни один живописец не смог бы передать леденящего ужаса, в который бросает от одного только взгляда на неподвижные хищные лица. Их даже во сне нельзя было увидеть. Шефанго не снились никому, кроме других шефанго. Но это уж точно зависело не от них – это была естественная психическая защита здорового мозга. Относительно здорового. Однажды увидев шефанго, никто не мог поручиться за свои мозги. Что-то там все-таки сдвигалось.

– Ну и? – хмыкнул де Фокс, выводя Йорика из ступора. – Что ты на мне интересного увидел?

– Не увидел, – признался командор Хасг, – я уже забыть успел, какие вы в мужском обличье.

– Так и не скажешь, что в мужском, да?

Де Фокс наконец-то доплел свою бесконечную косу, перевязал ее лентой и забросил за спину.

Отчасти он был прав. Мужская ипостась шефанго, созданная специально для того, чтобы сражаться и убивать, уязвимых мест не имела. Глаза были защищены упругим и прочным третьим веком, гортань – хрящами, которые возьмет не всякий нож, ну а признаки пола были втянуты под лобковую кость. Удобно, наверное. Хотя выглядит… странно.

– Хватит с тебя, – де Фокс дернул за шнурок, и края бархатного полога сомкнулись, оставив Йорика в пахнущем пылью полумраке. Когда, морща нос, чтобы не чихать, командор выбрался наконец наружу, Эльрика в покое уже не было.

– Дэира… – сказал Йорик сам себе. – Мой дэира? Или моя? Как-то все это… сложно. Что-то я опять наскреб на свою голову.

3

Он угадал насчет того, что «наскреб», но насколько именно угадал, понял, только когда они с Эльриком остались вдвоем на дороге. «Охранники» во главе с Краджесом свернули с тракта в лес, на проходимые только для их маленьких лошадок почти невидимые тропинки. По таким вот тропкам, замысловатое плетение которых накрывало все воеводства, возили товар контрабандисты, и в сухое время лесами из Гиени до Карталя можно было добраться за каких-нибудь две недели. В два раза быстрее, чем по тракту. С учетом осенней распутицы, Краджесу предстояло ехать чуть дольше, но все равно выигрыш во времени получался значительный. Йорик сам добирался в Гиень контрабандистскими путями. Так оно и быстрее, и безопаснее, и к командирам базовых лагерей можно заявиться совершенно неожиданно. Самый надежный способ выяснить, все ли в порядке у твоих людей, – это свалиться на них, как снег на голову, и посмотреть, от чего они постараются отвлечь твое внимание.

А обратно вот поехали как путевые, по тракту, два уважаемых человека. Один – по-настоящему уважаемый, хоть и без охраны, а второй тоже ничего, бандитский атаман. Оба нелюди, но это неважно.

– Есть у тебя птицы поблизости? – спросил Эльрик сразу, как только сомкнулись кусты за лошадью Чибетки.

– Посыльные?

– Ну.

– Должны быть, – Йорик сосредоточился, призывая одного из двух взятых в дорогу соколов.

В путешествии хищные птицы удобнее голубей – на них не нападают другие хищники. Голуби, правда, быстрее, но их все время приходится держать при себе. А соколов можно отпустить на вольные хлеба и позвать, когда понадобятся.

Вот как сейчас.

Один из его посыльных все еще не вернулся из Вайскова, зато второй, как и было велено, ошивался поблизости. И спикировал с неба, так что аж воздух загудел. Йорик едва успел подставить наруч под острые кривые когти.

– На чем ты там пишешь? Давай! – де Фокс требовательно протянул руку.

Получив набор для письма, состоявший из чернильницы, пера и уложенных между двух тонких дощечек шелковых лент, шефанго, как заправский кавалерист, перекинул ногу через луку седла и, примостив дощечки на колене, принялся заполнять одну из ленточек убористой, нечитаемой вязью. То, что конь продолжал при этом идти как шел, нисколько ему не мешало. Эзиская выучка – наловчился верхом ездить, пока барбакитом был.

Йорик всматривался в текст послания, различал отдельные буквы, но сложить их в слова не мог. Надо думать, какой-то из купеческих шифров, которым де Фокс пользуется настолько часто, что обходится без шифровальной книги.

– Дом Серпенте использует древние шифры барбакитов, – заметил Эльрик в пространство, – Разящему полагалось знать их все, причем знать наизусть, вот и пригодилось. Это по поводу того гонца. – Он вложил послание в капсулу на ошейнике сокола и взглянул на Йорика. – Если вы его упустили – мои люди перехватят. Птица должна доставить письмо в город Виксби, это на готско-загорской границе. Я не знаю твоей системы координат…

– Укажи направление и расстояние от какого-нибудь ориентира. Что там в Виксби?

– Трактир «Старая Магда».

– Знаю его, – Йорик поднял руку, и сокол сорвался в небо, – а у тебя в Виксби, значит, есть свой человек?

– У меня много где есть свои люди.

– Способные без шума перехватить королевского гонца?

– Ты меня удивляешь, командор. Можно подумать, у тебя исключительное право на то, чтобы заниматься противозаконной деятельностью.

– Просто я не очень представляю, насколько велико твое влияние. Глава Совета Десяти – это, конечно, звучит, но что это значит за пределами Десятиградья?

– Смотря где, – Эльрик поторопил коня, – в Регеде, в столице, надо будет заглянуть в один кабачок, туда пришлют голубя с докладом.

4

Шесть бывших воеводств, превращенных в провинции Загорья, для Йорика и его людей назывались округами.Воеводствами они станут тогда, когда на престолах вновь окажутся законные правители. А пока Йорик в компании де Фокса ехал по военному округу Гиень. Путь их лежал через Вайсков, столицу округа, и командор Хасг заранее оповестил окружного командира о том, что собирается встретиться с ним и с его штабом.

Имея дело со смертными (фраза за тридцать лет навязла на зубах хуже липкой тянучки, однако куда от нее денешься?), так вот, имея дело со смертными, верить можно только себе. А остальных проверять и перепроверять, причем так, чтобы они не догадывались о проверках. Поэтому, если к командирам лагерей Йорик заявлялся без предупреждения, то высшее командование всегда извещал о визитах заранее. Чем больше власти, тем больше соблазнов, тем выше вероятность предательства. Справедливости ради следовало, правда, отметить, что за последние два года из тех пяти, что Йорик командовал повстанцами, среди высшего командного состава не было ни одной измены. Даже дисциплинарных нарушений стало как-то меньше. Однако были времена, а как же, конечно, были, когда, приезжая с официальным визитом, Йорик нарывался на хорошо подготовленные засады. Выручало тогда только то, что сам он был подготовлен гораздо лучше и обычно знал, чего ожидать.

На сей раз обошлось без неприятностей. В заранее оговоренном месте, в получасе езды от стен столицы, их дожидались окружной командир и штаб округа почти в полном составе, за исключением тех, кто в это время выполнял свои непосредственные обязанности. Обязанностей было предостаточно, а с учетом плохо развитых коммуникаций – даже больше, чем надо бы.

Йорик чувствовал недоверие, с которым его бойцы восприняли мастера Серпенте. Это не было недоверием людей, уже несколько лет живущих вне закона и подозревающих врага в любом чужаке, это был естественный страх перед шефанго. Личина личиной, а не так она хороша, как думает де Фокс. Его, однако, следовало как можно быстрее ввести в курс дела, чтобы использовать с максимальной отдачей, а значит, на человеческие страхи просто не нужно обращать внимания. В конце концов, на то и личина, чтобы люди смогли приспособиться к неприятным ощущениям.

А имя Серпенте произвело прямо-таки магическое действие. До сей поры повстанческая армия воеводств получала поддержку только с востока: Эзису и Эннему очень не понравилось неожиданное объединение и усиление ближайших соседей, поэтому Йорику они помогали по мере сил. Сейчас же правитель Десятиградья самим своим присутствием недвусмысленно заявил о том, чью сторону принял по крайней мере один из десяти Домов. А это, пусть слегка, но ослабляло напряжение между Западом и Востоком. Напряжение, центром которого стало Загорье и которое вполне могло привести к мировой войне вместо локального конфликта.

Десятиградье – это вам не шуточки. А его правитель вообще на шутника не похож.

5

– Десятиградье – это серьезно, – подтвердил де Фокс, когда они с Йориком добрались наконец до гостиницы. – А здешняя погода меня доконает. Понесли же бесы в путь по осени.

Погода и впрямь стояла мерзкая. С утра, когда приехали на место встречи, было вроде еще ничего. Но к тому времени, как обсудили все важные вопросы, когда закончили с делами, день пополз к вечеру, и с неба полило ливмя.

– Ночевать могли бы и там остаться, – заметил Йорик.

Де Фокс на это только скривился. Конечно, стоило два дня добираться до Вайскова, чтобы предпочесть отличной гостинице деревенскую избу? Йорик бы, кстати, предпочел, он не гордый. Лучше ночевать в избе, чем ехать до гостиницы под проливным дождем, по непролазной грязи.

Впрочем, сейчас, сидя в просторном обеденном зале, свежевыбеленном, а посему казавшемся даже чистым, он готов был признать, что промокнуть стоило.

– Странно, что с Загорьем еще кто-то торгует, – де Фокс цедил пиво и разглядывал публику. Мельком кивнул трем незнакомцам, занявшим стол в центре зала. Те вернули поклон. Десятиградцы, сразу видать – у всех троих волосы заплетены в косы. – А здесь неплохо. Еда вкусная, пиво свежее, шлюхи не донимают… Ваших бы женщин еще научить одеваться, и совсем было бы хорошо. Но это, я думаю, готы препятствуют. Если бы мода от нас сюда не добиралась через две готских границы, мы с тобой сейчас любовались красивыми дамами, а не капустными кочанами в платках. Они ведь красивые, я правильно понимаю, под всеми этими одежками? Или как?

– Раз на раз, – ответил Йорик, которому в последние дни ни на каких других дам, кроме Эфы, смотреть не хотелось. – И должен заметить, что Десятиградье пока еще не эталон для всего цивилизованного мира.

– Пока еще. Мы над этим работаем. А парень неплохо играет, – шефанго глянул на развлекающего почтенных гостей музыканта. – Даже слушать не противно.

[1] Дэира (зароллаш): здесь – невеста, возлюбленная. Слово «дэира» регулируется интонационно, может переводиться как: невеста; жених; возлюбленный; возлюбленная; любовь; нежность и т.п. Оно употребляется как по отношению к мужчине, так и по отношению к женщине. Т.е. своей/своим дэира Йорик может назвать и Трессу, и Эльрика, но при этом имеется в виду именно Тресса. Точно так же своим дэира Йорика может назвать и Тресса, и Эльрик, однако означать это будет то, что Йорик – возлюбленный Трессы.

[2] Шат синна (зароллаш): Доброе утро.

[3] Ходни раница (удентальский): Доброе утро.

[4] Холль (регулируется интонационно) – здесь переводится как «наемный работник». Это слово (с этой интонацией) относится ко всем не-шефанго (как к подданным конунгатов и Империи, так и к контрактникам), работающим на Анго.

Часть 12

Парень еще и пел, но пел он на гиеньском языке, так что вряд ли де Фокс понимал больше, чем одно слово из пяти. Йорик понимал и даже узнавал песни и баллады, несмотря на то, что певец не всегда считал нужным объявлять имена авторов. Сколько-то там, наверное, было и его собственных текстов, но в основном заимствования, как и принято у этой братии. Таскают друг у друга не стесняясь, порой всерьез схлестываются, оспаривая авторство наиболее известных песен, а в конечном итоге присвоение чужого текста и его обработка идут песням только на пользу. Это как огранка самоцвета…

– Слушай, а гномы гранят самоцветы? – поинтересовался Йорик.

– Гранят, но оставляют себе. Или вкладывают вместо сердца тем, кто заключает с ними сделку. Там, я тебе скажу, еще те самоцветы. В украшениях, которые я везу для Легенды, как раз такие.

Музыкант сделал паузу, глотнул из кружки и вновь ударил по струнам. Йорик аж передернулся: вот эту мелодию он определенно знал, хотя различить первоначальный вариант за чужой обработкой было непросто, а уж текст в переводе с удентальского на гиеньский исказился до неузнаваемости. И, конечно, певчий засранец снова не потрудился указать автора.

Моя госпожа боится моей печальной любви. Моя госпожа не желает слышать звона моих шагов. Она запирает ставни в донжоне,

где ветер на струнах листвы голубого плюща напевает песню о скором явленье снегов.

– Зачем? – спросил Йорик, просто чтобы отвлечься.

– Что зачем? – де Фокс явно тоже прислушивался к музыке, и хорошо еще, что не понимал слов.

– Камни вместо сердца?

– А, ты о гномах… Им, чтобы делать свои шедевры, нужны эмоции. Говорят, что им нужна душа, но это вряд ли, не думаю, что у гномов достанет возможностей отнять у человека душу. А вот сердца они забирают. Используют, как один из ингредиентов в чародейских составах. Не себя же расходовать – этак и помереть можно.

Свирепые стражи приходят,

стражи с ликами мертвых гиен. На плечи мне опускают руки,

утонувшие в стали колец…

– А вот и свирепые стражи, – прокомментировал де Фокс.

Йорик, впрочем, и без него увидел вошедших в зал оризов[1]. Форменные значки, кожаные доспехи, короткие копья. И неприятное выражение лиц. Двое – относительно молодые парни, хотя в войне, наверное, поучаствовать успели. Третий, с нашивками капрала, – пожилой дядька, годам к сорока.

Они ведут меня по мосту через ров к дороге, ведущей в Гиень.

С каким-то отчаянным мужеством завопил сбившийся было музыкант.

Они велят мне уйти - и вот нас двое. Я и сумрачный лес.

Йорик не собирался вмешиваться. Если нашелся дурень, готовый распевать запрещенные песни в самом центре столицы Гиени, то это его, дурня, неприятности и головная боль.

– Кае готтрне тассел?[2] – услышал он.

Ответить не успел.

Трое оризов пересекли зал, и старший положил руку на гриф лютни, прижав струны. Музыка смолкла. В зале послышалось несколько недовольных возгласов, но капрал не обратил на них внимания. Он без особого усилия вынул инструмент из рук сопротивляющегося певца и невозмутимо произнес:

– Именем закона, музыкант, ты арестован за исполнение сочинений Ярни Хазака, подлого изменника и убийцы. Сам с нами пойдешь или силой вести?

Де Фокс поднялся из-за стола.

Йорик про себя обозвал его халерой и тоже встал. Шефанго даже внимания на него не обратил, пошел себе спокойно к стражникам. Уверен был, зараза, что Йорик, хочет или нет, а будет рядом. Двое молодых, уже готовые взять под локотки музыканта, покосились на де Фокса, на Йорика и выжидающе уставились на своего старшего.

А тот с лютней в руках чувствовал себя неловко, поэтому поспешил. Не стал ждать, пока десятиградец подойдет слишком близко, за несколько шагов поинтересовался:

– Чего надо господину чужеземцу?

– Хочу разрешить небольшую проблему, – де Фокс не остановился, – боюсь, ты не можешь арестовать этого человека, – он подошел к капралу на расстояние вытянутой руки.

Провоцировал…

Йорик прогнал дурацкое чувство. Де Фокс же не сумасшедший, чтобы нарываться на драку с городским патрулем…

И тут же сообразил, что де Фокс как раз сумасшедший. Керват, рази его мор!

– Это почему не смогу? – капрал, не глядя и не делая резких движений, протянул лютню себе за спину. Инструмент немедленно схватил приободрившийся музыкант. Один из молодых приглядывал за певцом краем глаза, другой вовсе не обращал внимания, верно рассудив, что сейчас перед ними встала куда более серьезная проблема.

– Да потому что это мой человек, – объяснил де Фокс. Он говорил на диалекте гиеньских горцев, и говорил на удивление чисто, без намека на акцент. – У нас, видишь ли, принято, что за проступок слуги отвечает в первую очередь хозяин. Если парень в чем-то провинился, нарушил какой-то ваш закон, я заплачу положенный штраф. А если ты непременно хочешь кого-то арестовать – можешь рискнуть. Это будет даже интересно.

И еще как интересно! Йорик увидел, как двое из троих десятиградцев молча пересекли зал и встали у дверей. Третий остался за столом. На почти равном расстоянии и от дверей, и от точки назревающего конфликта. Ничего себе, однако… О десятиградцах, конечно, ходила дурная слава, мол, не слишком они отличаются от пиратов, которые их якобы сильно донимают. Но то – морские десятиградцы, представители Дома Серпенте, например, а они в Загорье дел не ведут.

Горский диалект… лясны дзед, да это ж де Фокс с гномами болтать навострился. Что там насчет дел Серпенте в Загорье, а, Йорик?

– Какой же он твой? – осторожно уточнил капрал, в свою очередь покосившись на сменивших дислокацию чужеземцев. – Ежели мы этого засранца месяц назад за то же самое уже штрафовали, а неделю назад он от нас в темноте дворами сдулся? Здешний он.

– А я его сегодня нанял, – де Фокс был воплощением наглой невозмутимости, – часа два назад.

– А-ага, – наконец-то подал голос виновник происшествия, – господин мне уже и задаток выплатил.

– И как у твоего господина имя? – не оборачиваясь, поинтересовался капрал.

– Эрик Серпенте, мастер Квириллы, – сообщил де Фокс.

Двое десятиградцев у дверей моментально вытянулись в струночку, а третий – вскочил из-за стола и тоже встал «смирно».

Что ж такое суровый шефангский парень сотворил за тридцать лет с государством трусоватых денежных мешков? Превратил всю страну в один военный лагерь? Или как это понимать?

Оризам – всем троим, а особенно старшему – явно не хотелось неприятностей. Им и музыканта арестовывать не особо хотелось, но, по всему видать, здорово он их допек.

– Нам же, мастер Серпенте, в холодную вас тащить резона нет, – старший развел руками, – штраф – это по закону будет, все чин чином, только проследите, чтобы больше недозволенных песен не было.

Глаза его округлились, когда он увидел золотую монету, настоящий десятиградский аскад. Новенький, будто только что с монетного двора. Какой бы штраф ни измыслил пожилой капрал, на золото он явно не рассчитывал.

– Думаю, тут наберется на пяток штрафов, – де Фокс вновь заговорил прежним, не по-хорошему спокойным голосом. – У нас не принято прерывать песню, если она хороша. Лютню! – Он протянул руку, и новоявленный слуга послушно отдал инструмент. – Держи, – и лютня оказалась в руках обалдевшего Йорика. – А ты, умник, – шефанго вперил взгляд в музыканта, – слушай и учись, как надо петь и играть.

Опять он захватил инициативу. И как с этим бороться?

Йорик пробежался по ладам – хвала богам, инструмент не расстроился от грубого обращения, и не придется тратить время на подкручивание колков, не убегут сквозь пальцы мгновения, унося напряженное внимание всего зала.

Лови момент, сиэх[3]! Ты чувствуешь, слышишь, сейчас эти люди не разумом – сердцем примут каждое твое слово. Каждый слог твоей песни…

Кто другой, может, и смог бы остановиться, потому что здесь и сейчас это было наилучшим вариантом. Йорик не смог. И сам с легким изумлением восхитился чистотой и ясностью сорвавшейся из-под пальцев музыки.

Его музыки.

И я достаю из-за пояса меч – это средство от злых людей… …И я достаю флейту – это средство от боли в груди.

Я играю на ней для лесных зверей,

бродяга и лицедей. Я засну и проснусь, и увижу вокруг себя их пропахшие кровью следы…

– Язви тебя, – капрал замер, не донеся аскад до кошеля, – то ж покойник Хазак…

– Господин Хазак… – пролепетал музыкант, – маэстро… на моей лютне…

Йорик только ухмыльнулся и закрыл глаза, вызывая в памяти облик Легенды, Удентальской Вдовы, для которой когда-то (просто так, чтобы позлить лишний раз) была написана эта песня.

Моя госпожа боится песен о сладости ее губ. Она думает, я – это цепь, что ломает хрупкое чудо плечей. а я только ветер в ее волосах, и другим я стать не смогу. Ибо выше моей госпожи свобода,

я ее вассал – и больше ничей.[4]

Последний аккорд, последний серебряно-синий звон струн, которые просто не могли так звучать. Это лютня, обычная лютня. Глубокий печальный отзвук погасал под низкими сводами зала в полной тишине. Долго. Йорику как раз хватило времени подумать о том, сколько человек из тех, что слушали его в почти благоговейном молчании, побегут доносить, как только десятиградцы отойдут от дверей.

А еще о том, каким чудом прижилось в этих краях заграничное слово «маэстро».

– Насчет покойников-то и распоряжений никаких нет, – потерянно заметил капрал, – арестовать или там еще чего… а как, ежели он помер?

– Доложить обо мне тебе никто не мешает, – Йорик забросил лютню за спину машинально, даже не подумав о том, что инструмент-то чужой. – Вот и доложи, мол, Йорик Хас… гм, Ярни Хазак и Эльрик де Фокс объявились в Вайскове.

– Главное, не перепутай ничего, – подхватил де Фокс, – а то знаю я вас, так и норовите имя переврать.

– Не перепутает, – Йорик обвел глазами зал, чуть повысил голос. – Доложи, что Ярни Хазак приехал в Вайсков, чтобы узнать, помнят ли здесь еще юную княжну Ядвигу. Поклонятся ли ей как госпоже, когда я заставлю Удентальскую Вдову убраться из Гиени?

…Все неожиданно. Спонтанно. Все кувырком, и ладно хоть не вдребезги. Йорик хотел бы разозлиться на де Фокса, на преступную легкомысленность, на непредсказуемость, из-за которой события приобрели опасную остроту и почти не осталось времени на то, чтобы сориентироваться в ситуации, но не было ни злости, ни возмущения. А было вдохновение – как волна, и веселое кипение крови, и обострившиеся чувства – все шесть, выхватывающие из разом взметнувшегося гула голосов отдельные осмысленные вопросы и возгласы.

Да, Ядвига жива. Ей четырнадцать лет, и она превратилась в настоящую красавицу. Да, она похожа на своего отца, погибшего от рук наемников Удентальской Вдовы. Да, характером она удалась в свою матушку, чья смерть тоже на совести королевы Загорья. Да, она помнит о своих подданных, болеет за них душой, и всем сердцем стремится вернуться на родную землю…

Что?…

Ох, вот этот вопрос оказался полной неожиданностью. Йорик сохранил лицо и со всей возможной убедительностью сообщил, что нет, у него и в мыслях не было взять юную Ядвигу в жены. Он – всего лишь бывший капитан удентальской гвардии, а княжна непременно найдет себе мужа, равного ей и по происхождению, и по воспитанию.

– Это все, конечно, неплохо, воспитание там всякое, – прозвучал из глубины зала раздумчивый громкий голос, – но с Уденталем породниться все-таки было бы лучше.

Обладатель голоса, похоже, выразил мнение большинства. Его поддержали согласным гомоном. Оризы тоскливо шныряли глазами по залу, безнадежно пытаясь запомнить всех потенциальных бунтовщиков.

– Опять же, женишься – воеводой станешь, – напомнили Йорику с другой стороны, – воеводе с королевой воевать сподручней, чем татю лесному. Или Ядвига наша тебе не хороша?

Де Фокс откуда-то из-за плеча издал тихое, но отчетливо-насмешливое шипение. Или это Дхис с комментариями вылез?

– Княжна Ядвига прекрасна, – заверил Йорик, – но замуж выходят по родительскому сговору или по любви. Покойный воевода прочил свою дочь в жены моему господину, Лойзе Удентальскому. Лойза убит, стало быть, теперь Ядвига вольна выйти замуж за того, кого она полюбит.

– Так постарайся, – посоветовали ему сразу с нескольких сторон, – или про любовь ты только песни складывать можешь, а как до дела доходит – за саблю и на войну?

– Маэстро верен своей единственной любви! – вдруг звонко и абсолютно не вовремя встрял позабытый всеми певец. – Сердце его принадлежит Лене Удентальской, все песни его – о ней, и пусть жестокая Вдова не способна любить, ее ледяная душа не остудит пламени в душе поэта…

В зале вновь стало тихо.

Йорик обернулся к де Фоксу и спросил, тщательно подбирая слова на зароллаше:

– Ну и зачем ты выручал этого ушлепка?

– Командор, – шефанго ослепительно улыбнулся, – этот ушлепок только что спас тебя от женитьбы.

6

В зале засиделись до утра, почти до позднего в эту пору рассвета. Оризов так и не выпустили. Де Фокс и его десятиградцы еще в самом начале стихийно организовавшейся конференции загнали бедолаг в погреб, да там и заперли до утра, велев, правда, хозяину гостиницы ни в чем пленникам не отказывать. Так что те пропивали на троих золотой штраф, но, по крайней мере, сидели тихо и на волю не просились.

Йорик тоже пил. И пел. Давно, казалось бы, ороговевшие кончики пальцев начали болеть от жестких струн. И голос сел. Но петь просили еще и еще. Это было что-то наполовину забытое: петь не для своих, не для солдат, а для чужих, еще пару часов назад незнакомых людей.

Так странно снова чувствовать, как твои стихи, твоя музыка захватывают, цепляют за душу тех, кто видит тебя в первый раз, кого ты сам видишь впервые. Пока звучит песня, те, кто слушают ее, настраиваются с певцом на одну эмоциональную волну, как будто становятся эмпатами. Как будто они способны тебя понять…

Может, и способны. На недолгие, заполненные музыкой минуты.

Невинных пули не секут – невинных нет.

А прошлое – оно прошло – прошло, как бред.

И в этом небе тишина погасших звезд,

Горит ущербная луна – горбатый мост.

Здесь, в этой жизни, Йорик складывал песни, пока служил Лойзе, и потом, в Картале. Стихи заливали сердце расплавленным металлом, стихи жгли, и, чтобы не сгореть, их следовало перелить в формы слов и фраз, закалить, сбить все лишнее и с музыкой выпустить на свободу.

Бродячие поэты и музыканты подхватывали его песни, разносили по всем воеводствам, и слухи о том, что Ярни Хазак, убийца и предатель, вовсе не погиб, как заявила королева, разбредались по Загорью вместе с новыми песнями. Королева лгала в одном, может быть, она лгала и в другом?

На сердце пеплом – боль потерь и боль разлук.

Ушел – куда-то или в смерть – вчерашний друг.

Пылает праздничным костром забытый дом,

Забыто все. Напрасно все. Гори огнем…

Кто же виновен в гибели Лойзы Удентальского? Кто виновен в гибели всех других воевод? Их жен и детей, их семей вплоть до самых далеких родственников? И долго ли вольные люди воеводств будут терпеть над собой власть женщины, отнявшей жизнь у их законных правителей?

Песни Йорика не спрашивали об этом.

Но те, кто пел их, и те, кто их слушал, рано или поздно начинали задавать себе вопросы.

И сейчас музыкант, чья лютня страстно и самозабвенно отдавалась музыке, благоговейно повторял вслед за Йориком слова каждой песни. Одними губами. Опасаясь подать голос. Но и этим парень был счастлив.

На сердце выжженным клеймом – моя вина,

Но боль – пустяк. Не до нее – идет война.

Потерь цена, цена побед – тоскливый бред.

Невинных пули не секут – невинных нет.[5]

Дурень, он дурень и есть. Не заживется такой на свете.

[1] Оризы (удент.): стража.

[2]Кае готтрне тассел? (зароллаш): Что им нужно?

[3] Сиэх (регулируется интонационно): здесь – певец.

[4] Стихи Евгения Сусорова.

[5] Стихи Ива де Гри.

Часть 13

7

Звали музыканта, как выяснилось, Жиндик Худьба. Правда, назваться он сообразил, только когда Йорик протянул ему лютню и посоветовал впредь быть осмотрительнее.

Выпущенные из подвала оризы первым делом кинулись не в участок с доносом, а – в отхожее место. И то сказать, шутка ли – всю ночь наливаться густым местным пивом.

– Маэстро! – взвился певец. – Вы же не уедете без меня? Я Жиндик, Жиндик Худьба, меня знают по всей Гиени… я на службе у пана Серпенты…

– У мастера Серпенте, – безжалостно поправил Йорик. – Думаю, мастер не будет возражать, если ты отправишься в долгосрочный отпуск.

– Не возражаю, – подтвердил де Фокс, которому явно было не до новоприобретенного слуги, – Йорик, мне нужно переговорить с агентами, объясни этому… Жиндику, что от него живого нам больше пользы.

Ну разумеется! Он кого-то пригрел, а Йорик – объясняй. Нормальное разделение обязанностей. Помянутые агенты, между прочим, хоть и вытянулись снова в струнку, как только де Фокс к ним подошел, смотрели на мастера Квириллы куда как осмысленней, чем Жиндик на Йорика Хасга. У парня-то на лице было написано, что он в лепешку расшибется, лишь бы только «маэстро» его от себя не отсылал.

Иной раз добрая слава хуже никакой.

Ладно, память у Жиндика отличная, иначе хрена бы он чужие песни на лету запоминал, и со слухом все в порядке, значит, хотя бы в одном на него положиться можно: имена не переврет.

А то шефанго страсть как не любят, когда их имена или, того хуже, прозвища люди на свой лад коверкают.

Йорик велел почитателю идти в Уденталь, прямиком в столицу воеводства, рассказывая по пути о том, что Ядвига Гиеньская жива и готова отстаивать свою землю перед всеми королевами и королями, сколько их есть на свете; о том, что спас княжну от рук королевы Ярни Хазак, да-да, тот самый, которого вроде бы повесили и сожгли, да, видать, плохо вешали, а жгли и того хуже. И о том, что Эрик Серпенте, мастер Квириллы, называющий себя также Эльриком де Фоксом, был в Гиени в компании с Ярни Хазаком, и в Карталь они тоже отправились вместе.

Оставался сущий пустяк – выбраться из Вайскова и вывести за стены безбашенного Худьбу. Потому что его-то уж точно попытаются из города не выпустить.

– И нас тоже, – негромко сказал Йорик на эзисском, когда де Фокс огласил ближайшие планы. – Я так понимаю, ты рассчитываешь, что Легенда велит не чинить нам препятствий. Ты ей нужен живым, и она знает, что пока ты жив и со мной, до меня тоже не добраться. Но до Легенды новости еще не дошли, а до командира вайсковской стражи уже добрались. И, сдается мне, плевать он хотел на то, что ты – десятиградец.

Де Фокс кивнул, выходя под дождь. Жиндик вышел следом. Лютня его была упрятана в жесткий непромокаемый футляр, а сам музыкант вообще не обращал на дождь внимания.

Вольно же им! Один думает, что нет такой проблемы, которую он не мог бы решить. Второй готов выполнять любые приказы…

Йорик вздохнул и тоже шагнул на улицу. По капюшону плаща мелко, противно забарабанило.

– Облава начнется в течение часа, – он догнал Эльрика на полпути к конюшне, – прикажи своим людям вывести за стены наших лошадей. А мы уйдем тихо. В городе достаточно лазеек.

– Для контрабандистов? – поинтересовался де Фокс, глянув сверху вниз с таким видом, как будто слово «контрабандист» было личным оскорблением, нанесенным ему Йориком Хасгом. Это при том, что слова «Серпенте» и «контрабанда» в понимании знающих людей наверняка пишутся слитно.

– Тебе не все равно?

Де Фокс остановился, развернулся к Йорику, лицом к лицу, глаза из-под капюшона блеснули алым:

– Мне не все равно. Мы выйдем через ворота. Напролом, если понадобится. Я – мастер Квириллы, глава Дома Серпенте, я – Фокс. И ты предлагаешь мне уходить крысиными норами?

– Я предлагаю тебе безопасный выход из Вайскова.

– А я отказываюсь, – тонкие губы растянулись в улыбке. – И ты пойдешь вместе со мной, ведь так, командор? – Не дожидаясь ответа, он рыкнул в сторону музыканта: – Худьба, если что, садись на моего коня и гони до ближайшего перекрестка по дороге на Регед… – Поморщился и буркнул себе под нос: – Нролле тэнхэк[1].

– Норт бхэстах[2], – зло сообщил Йорик, прорычав горловую шефангскую «эр» и сосредоточившись на почти змеином шипении второго слова. – Чего нельзя сказать о тебе, нролот[3].

Жиндик покосился на них с легким недоверием, если не сказать испугом. Человека с музыкальным слухом зароллаш равнодушным не оставит.

8

Бок о бок, ведя коней под уздцы, Йорик Хасг и мастер Серпенте шли по мокрым, предрассветно-серым улицам. Жиндик шагал следом, держась за стремя тяжелого готского жеребца. Можно было, не оборачиваясь, понять, что парень жизнью и судьбой доволен настолько, что и страшноватый язык, на котором переговаривались его новый господин и обожаемый «маэстро», не вызывал у него подозрений. Уводи дурака в лес и ешь там с любой стороны!

Хотелось верить, что он понял, какое «если что» имел в виду де Фокс.

А еще хотелось понять: шефанго действительно знает, что делает? Или просто давно не убивал и успел заскучать?

Они подоспели как раз к открытию городских ворот. Ко времени открытия. Только сегодня ворота открываться не спешили. Высокие тяжелые створы были заперты, поднята лишь решетка. А на привратной площади, хмурые и мокрые, ожидали латники. Пятеро конников – гиеньская Ее Величества легкая кавалерия – и десяток алебардщиков.

И наверняка стрелки на стенах.

Йорик разглядел всех, выглянув из-за угла, за который им нужно было свернуть, чтобы попасть на улицу, ведущую прямиком к воротам. Де Фокс и выглядывать не стал, остановился шагов за двадцать, велел Жиндику сесть на коня и задумчиво уставился на Йорика.

– Чего ждем? – поинтересовался тот, возвращаясь.

– Ждем, пока откроют, – ответил шефанго, прислушиваясь к чему-то за шумом дождя.

– Не откроют, – Жиндик свесился с седла, – распутица, обозы не ходят, а если обоза нет, то что пешему, что конному и калитки хватит.

– Куда ты должен ехать? – спросил де Фокс с легкой досадой.

– До первого перекрестка дороги на Регед, – послушно ответил музыкант. – Неужели вы хотите прорываться с боем? Маэстро?.. – Тревожный взгляд в сторону Йорика. – Я не могу просто бросить вас и спасаться бегством.

– Ты отвлечешь их, – ответил Йорик не задумываясь.

Жиндик поверил. Куда бы он делся? Для того чтобы вправлять мозги этому своему обожателю, командору Хасгу даже помощь самоцветов не требовалась. Своего авторитета предостаточно.

…А по улице, не доходя которой они остановились, потянулся небольшой – в три повозки – обоз, хлюпая грязью, растревожив сонное утро смачными ругательствами, скрипя тележными осями.

В конце рыженя? В Гиени?Кто это решил пуститься в путь в такое время?!

Три крытых мешковиной фургона, каждый запряжен парой лошадей, да еще трое всадников, то ли охрана, то ли просто воспользовались люди оказией, чтобы не ехать в одиночку.

Теперь, хочешь не хочешь, а ворота открывать придется. Если только ударенных на голову обозников не развернут обратно, велев дожидаться, пока оризы прочешут город и поймают опасного бунтовщика Жиндика и покойного Ярни Хазака.

Завернуть, кстати, могут запросто.

Или нет?..

Один из всадников, за которым, привязанный к седлу, шагал заводной конь, чуть приотстал от спутников. Смотал с луки поводья, перебросил их через шею животного, чтобы не заступило и не запуталось, и поехал себе дальше. Как будто бросать посреди улицы снаряженного в дорогу мерина – обычное дело в Гиени.

Мерин, кстати, тоже ничуть не удивился. Он целенаправленно устремился к Йорику, безошибочно опознав в том либо орка, либо эльфа – и те, и другие были живым тварям глубоко симпатичны.

– Этот мой, – де Фокс шагнул вперед, поймав коня под уздцы.

Музыкант, который меньше всех понимал в происходящем, встревожено заерзал в седле, заработав еще один досадливый взгляд:

– Сиди где сидишь, – приказал шефанго. – И пока не окажешься за воротами, упаси тебя Творец хвататься за повод.

А от ворот уже донеслись приглушенные расстоянием звуки взаимной ругани. Ругались на гиеньском, и – точно, на десятиградском. И как ругались – заслушаешься! Де Фокс, похоже, как раз заслушался. Прямо-таки весь превратился в слух, напрягся, только глаза из-под капюшона сверкают.

– Сначала их обыщут, – пробормотал Йорик, – что там в фургонах?

– Да что придется, – де Фокс не удостоил его даже взглядом, – бочки с пивом, шерсть, воск, кожи…

Ну-ну. Основные товары гиеньского экспорта. То, что можно насобирать по купцам за каких-нибудь полчаса. То, что, конечно же, настолько необходимо в Десятиградье, что невозможно выждать пару недель до конца распутицы и нужно двигаться в путь прямо сейчас, не медля.

Йорик первым услышал скрежет выходящего из пазов огромного засова. Тронул де Фокса за плечо. Тот коротко кивнул, отдал Жиндику поводья, взглянул на Йорика:

– Пошли, что ли?

И они пошли.

В обозе, уже направившемся было к открытым воротам, случилась какая-то заминка. Передний фургон встал, с десяток шагов не доехав до воротной арки…

– Тасх'рисса![4] – крикнул Эльрик, хлопнув своего жеребца по мокрому крупу.

Рослый скакун рванулся вперед, почти сразу перейдя с рыси на тяжкий, неотвратимый галоп. Жиндик Худьба вцепился в луку седла. От ворот еще только оборачивались недовольные оризы, изумленно разбирали поводья ошарашенные гвардейцы, а жеребец уже вломился в зазор между упряжкой фургона и аркой.

Худьба действительно отвлек охрану. Все взоры были устремлены на него, когда, обогнув обоз с другой стороны, за ворота вырвался Йорик, оседлавший своего длинноногого эзисского скакуна. Де Фокс пронесся сразу вслед за ним, для острастки рявкнув на дернувшихся вперед кавалеристов.

Рявкнул так рявкнул. Почти полноценное «грау», пусть и сквозь личину, пусть и человеческим голосом.

Всадники подались назад. А передний фургон наоборот дернулся вперед. И снова застрял, перегородив дорогу ошалевшим королевским конникам. Какая ругань взлетела над воротной аркой! Кажется, там даже дождь перестал: капли испарялись, не выдержав накала страстей. Со стен начали стрелять, но беглецы очень скоро оказались вне досягаемости даже для арбалетных болтов. А расчехлять ради них «скорпионы» все-таки не стали. Может, и хотели бы, да просто времени не хватило.

Худьба ожидал, стоя под разлапистым указателем. Дорога здесь расходилась тремя отводками, но им нужен был главный тракт. Мощеный камнем, не сохраняющий следов.

Эльрик осадил коня, спрыгнул на землю:

– Жиндик, ты идешь со мной. Командор…

– Я пошлю тебе весточку.

– Понял.

Снимая уздечки с двух оказавшихся лишними скакунов, Йорик наблюдал, как де Фокс, без церемоний подхватив музыканта поперек туловища, быстро пересек лесную опушку. Очень скоро оба потерялись среди зябких голых стволов.

Пора было ехать. Если хорошо прислушаться, то, наверное, уже уловишь топот погони…

Йорик прищурился, всматриваясь в жухлую траву за обочиной тракта. Одобрительно кивнул. Даже он не смог бы сказать, что здесь только что прошел человек, да еще и с изрядным грузом. Тридцатилетней давности опыт лесной войны явно пошел на пользу Эльрику де Фоксу. А вот Худьбе можно лишь посочувствовать.

– Уходим, дети, – на эльфийском произнес Йорик, обращаясь к лошадям. Отзываясь на скрытую в словах магию, те вскинули головы, загарцевали, прядая ушами. – И уходим быстро…

Он толкнул своего коня пятками.

И только ветер да дождевые капли взвихрились на том месте, где только что был командор Йорик Хасг.

Порой даже в том, что ты наполовину эльф, есть своя прелесть.

СЕРДЦЕ КРАСАВИЦЫ

1

Подходил к концу месяц листопад, и давно уже падали на каменные мостовые столицы Уденталя не листья, а снежные хлопья. Мягкие, пушистые, последние несколько дней они не таяли, и город, озябший, безнадежно пытался согреться, кутаясь в тоненькое пока белое покрывало.

Жиндик Худьба не мерз, несмотря на установившиеся холода. И грел музыканта не только теплый дорогой кафтан, не только плащ с меховым подбоем, как у какого-нибудь вельможи, но и волнительное чувство, пушистым зверем, вроде кота, устроившееся в душе. Жиндик Худьба был влюблен. Всем сердцем, всем своим существом – влюблен. Никогда в жизни он так не любил и знал, что никогда больше так не полюбит. Бродячий музыкант, он не мог рассчитывать на взаимность, но был счастлив уже от того, что случилась в его жизни вот такая огромная и всепоглощающая любовь.

Теперь Жиндик еще лучше понимал маэстро Хазака. Ведь оба они любили одну и ту же прекрасную даму – Лену Удентальскую, королеву Загорья.

Музыкант, влюбленный в королеву. Как просто. И как невероятно. Такое бывает в песнях, а в жизни музыканту не позволят даже издали взглянуть на ее величество. Но Жиндик видел ее. Он говорил с ней, и она – она тоже с ним говорила. Задавала вопросы. Улыбалась. Хмурилась.

Она – настоящая, живая, но поверить в это сначала казалось невозможным. Разве живая женщина может быть такой… совершенной? Если бы королева не исповедовала веру в Анласа, Жиндик решил бы, что она из свиты Таманы, богини любви. Или нет, он решил бы, что это сама Тамана, сошедшая в тварный мир, чтобы напомнить о себе людям. Тем более, что слухи, которые чуткое ухо музыканта ловило даже там, где их вроде бы и не было, эти слухи снова и снова шушукались между собой о древних богах Многогранника и о том, что ее величество как-то связана с этими богами, а может, это боги связаны с королевой.

Но, конечно, анласитка не может быть воплощением ни одной из древних богинь. И, хотя в небесных садах Таманы в конце концов, пусть и после смерти, встречались все влюбленные, Жиндик в последнее время все чаще задумывался о том, чтобы принять Опаление. Это должно было приблизить его душу к душе прекрасной королевы. Приблизить. Хоть чуть-чуть.

Увы, Серпенте Квирилльский тоже верил в Анласа. И Жиндик, наблюдательный, как положено поэту, во всем, что касалось движений человеческой души, готов был поклясться, что душа Лены Удентальской трепетала при упоминании имени, которым Серпенте назвал себя в Вайскове.

Эльрик де Фокс. Так он назвался, и маэстро Хазак велел запомнить эти слова и повторять в точности, не исказив ни единого звука. Жиндик не исказил. А сердце королевы отозвалось на чужое, чуждое имя. Она родом из Десятиградья… может ли быть, что ее и Серпенте связывали какие-то чувства? Почему нет? Женщины часто любят чудовищ, любят силу и власть, не задумываясь о том, что за силой и властью всегда таятся тьма и холод очерствевшей души. Впрочем, Жиндик не мог бы поклясться, что речь идет именно о любви. Королева, прекрасная и светлая, как богиня, обрадовалась, но одновременно встревожилась, улыбнулась и испугалась. Она… была взволнована, но что вызвало это волнение? Не понять. Не разобраться. И, может быть, не стоит понимать?

Увы, инстинкт самосохранения, подсказывающий, что последняя мысль – самая мудрая, был в Жиндике слишком слаб. Зато любопытство, круто замешанное на ревности и романтичности, распирало музыканта, как ядовитая опара.

Серпенте Квирилльский – друг маэстро Хазака. А маэстро сам влюблен в королеву. Интересно, а он знает?..

«О чем?» – спрашивал Жиндик сам у себя. И не мог дать ответ. Он не понимал, о чем должен был знать или не знать маэстро. Он лишь чувствовал, что между Серпенте и ее величеством была какая-то связь. Какая-то странная и, может быть, страшная история. Все, что связано с Серпенте, непременно должно быть страшным.

[1] Слово «тэнхэк» здесь можно перевести как «щербинка». Приблизительный перевод фразы с зароллаша: дурацкая помеха.

[2] Норт бхэстах (зароллаш): Случайность, которая не приведет к неприятным последствиям.

[3] Нролот (зароллаш): здесь – глупец.

[4] Тасх'рисса! (зароллаш): Вперед!

Часть 14

2

Мастер Серпенте сидел в самом дальнем, самом темном углу трактира при гостинице пана Облука, пил горячую ароматную бунию и наблюдал за Жиндиком, вошедшим в трактир как к себе домой.

«За паном Худьбой», – с легкой насмешкой поправил себя десятиградец.

Оно и верно, приодевшийся и слегка отъевшийся музыкант вел себя так, будто и впрямь был паном, еще и при деньгах к тому же. Впрочем, если к прежней его чуть развязной наглости и добавилось немного высокомерия, то в глаза это не бросалось. Певец – он певец и есть, ему без наглости никуда, а то, что ценит себя теперь выше, чем месяц назад, так оно только на пользу.

Жиндик сбросил на лавку меховой плащ, стянул перчатки. Пощелкал пальцами, и один из прислуживающих посетителям парнишек заторопился к нему с исходящей паром кружкой. Другой вымелся из зала, чтобы через минуту вернуться с… гитарой? Ишь как! Стало быть, самомнение самомнением, а командор у пана Худьбы по-прежнему в кумирах. В Удентале играют на лютнях, гитара здесь инструмент редкий, а потому – дорогой. Капитан гвардии мог позволить себе такой, возможно, глядя на него, кто-нибудь из придворных того, еще при Лойзе существовавшего двора тоже наказывал купцам доставить ему гитару аж из самой Нарранхильи. Но чтобы бродяга-музыкант играл на драгоценной шестиструнной красавице, такого в Удентале раньше не было. Жиндик наверняка потратил на это приобретение большую часть заработанных денег. А гитара, вероятнее всего, как раз и куплена у кого-нибудь из тех придворных, кто пережил воцарение Легенды, которая, разумеется, криво смотрит на гитаристов.

Неприятные воспоминания, что ж поделать?

Йорик прав – Жиндик Худьба еще дурнее, чем кажется. Хотя такая безоглядная преданность даже как-то трогает. Да и деньги свои парень заслужил, а куда их тратить – его забота.

Заслужил…

Это Серпенте понял сразу, как только рассмотрел Худьбу повнимательнее. А уж когда тот подкрутил колки и, убедившись, что публика готова слушать, запел, мастер Квириллы даже слегка улыбнулся.

Ох и неприятная вышла улыбка. Едва заметная, но увидел бы кто – ночью терзали бы его кошмары.

Я люблю тебя, как море любит солнечный восход,

Как нарцисс, к воде склоненный, — блеск и холод сонных вод.

Я люблю тебя, как звезды любят месяц золотой,

Как поэт — свое созданье, вознесенное мечтой.

Музыкант влюбился. Безоглядно, беззаветно и безответно. Что ж, значит, он действительно повидался с Легендой. Вон как воспаряет душой на сияющих крыльях, аж светится весь. То, что надо…

Мастер Серпенте сдвинул защелку на крышке стоящего рядом с ним плоского ларчика. Тихо щелкнул замок. Крышка приподнялась от силы на волос, но и этого было достаточно для того, чтобы ожили, почуяв всплеск нужных эмоций, уложенные в бархат оправленные в золото самоцветы.

Я люблю тебя, как пламя — однодневки-мотыльки.

От любви изнемогая, изнывая от тоски.

Я люблю тебя, как любят звонкий ветер камыши,

Я люблю тебя всей волей, всеми струнами души.

Я люблю тебя, как любят неразгаданные сны:

Больше солнца, больше счастья, больше жизни и весны.[1]

Волшебные камни, добытые гномами в земных глубинах, и драгоценный теплый металл. Золото впитывало чары и магию – идеальная основа для создания самых сложных заклинаний. А гномьи самоцветы сами по себе – застывшее волшебство. Эти камни способны были воспринимать и воспроизводить все движения непостижимой человеческой души. Гномы не зря отдавали их людям вместо сердец – холодный поначалу, со временем драгоценный камень становился настоящим, живым и горячим сердцем. После смерти владельца гномы забирали свои камни обратно, получая источник необходимых им для работы эмоций. Сколько лет хранился самоцвет в груди человека, столько же лет он служил потом своим настоящим хозяевам. Пока не рассыпался в прах, выработав ресурс.

И, как настоящее сердце, камень мог разбиться от боли, как настоящее сердце, мог петь от счастья. Как настоящее сердце, мог любить.

Вот это, последнее, как раз и требовалось мастеру Серпенте. Хотя, конечно, заказывая гномам ожерелье и серьги с волшебными камнями, он понятия не имел, зачем ему понадобились именно такие самоцветы. Во-первых, можно было оправить в золото обычные драгоценные камешки, ничуть не уступающие в красоте тем, которые добывали гномы. Во-вторых, за обычные камешки пришлось бы платить обычными деньгами, а не чародейным эликсиром. Ну и, в-третьих, обычные камни означали бы, что мастеру Первого Дома Десятиградья в кои-то веки удалось справиться с извечным стремлением всегда идти поперек.

Поперек всего и вся.

Серпенте Квирилльский верил в интуицию – в наитие, подсказывающее, как лучше поступить здесь и сейчас. Но он не верил в предопределенность – в то, что здесь и сейчас ты поступаешь определенным образом, потому что когда-то в будущем твой поступок привел к определенным последствиям. Это самое «привел» вместо «приведет» пробуждало в душе тяжелую, темную злобу. А решение непременно привезти в подарок Удентальской Вдове драгоценности с гномьими самоцветами интуицией совершенно точно не объяснялось. Вот оно, будущее, и вот они – последствия его прихоти полугодовой давности. Очень неприятно сталкиваться с тем, во что ты не веришь.

3

Когда он приехал забирать свой заказ, мийстр Крида, лучший в северной части хребта «грайтен», заклинатель сияющих образов, или, по-людски говоря, ювелир, повел себя странно. Он отдал ларец с украшениями для королевы, взял у Серпенте пузырек с эликсиром и задумался. А потом буркнул:

– Погляди на это.

И продемонстрировал два камня величиной с ноготь большого пальца, таких прозрачных, что их почти не видно было в выстланной бархатом шкатулке, которую мийстр Крида открыл с величайшим почтением.

– Что скажешь? – спросил он.

– Каменные сердца, – Серпенте пожал плечами, – чистые, ни чар, ни заклятий. Огранка твоя.

– Два самоцвета, – торжественно сообщил грайтен, – два сердца, лучшие из всех, что я гранил. Берешь?

– Зачем мне? – удивился мастер Серпенте. – У меня есть. Ты же не предлагаешь мне поменяться?

Он на всякий случай прислушался к ощущениям, но оба его сердца исправно бились, каждое на своем месте.

– Да нужны они мне! – Мийстр Крида, кажется, малость обиделся. – Что у тебя есть, Змееборец? Два куска черной плоти, которые гонят по жилам черную кровь. Никто из наших такое не возьмет, а возьмет – сильно потом пожалеет. А я предлагаю тебе сердца! В вечное пользование. Бескорыстно и считай, что даром. Ты ж ведь сам по себе не помрешь, а и помрешь, так ко мне те же чистые камни вернутся.

– Нет уж, – сказал Серпенте, не очень поняв, почему после его смерти в каменных сердцах не осядут его эмоции, но предпочитая не вникать в тонкости гномьих чар, – спасибо, мийстр Крида, но, с твоего позволения, я и теми, что есть, обойдусь.

– Как хочешь, – гном закрыл шкатулку. – Передумаешь – приезжай.

На том и порешили. Хотя, конечно, мастер Серпенте точно знал, что не передумает. Собственные живые сердца вполне его устраивали.

4

А три недели назад они с Йориком встретились в Нагиваросе, столице Регеда, и, отправив Жиндика Худьбу на восток – в Уденталь, сами скорым ходом двинулись в горы. В Гиени ждали, и надо было спешить в Карталь, а оттуда снова на север, уже с юной княжной Ядвигой, символом и штандартом будущего восстания. Йорик ворчал, что время не пришло, что готово не все, что прольется слишком много крови… Может, он и был прав, в конце концов, ведь именно он уже пять лет готовил государственный переворот. Но – что сделано, то сделано, ночи в Вайскове не отменить, а насчет кровопролития Эльрику пришла в голову одна интересная идея.

До Картальской столицы, города Велиграда, они добрались за считанные дни – под хребтом, по зачарованным переходам-порталам. Контрабандистам и прочей сволочи вроде партизан даже не снились возможности, открывающиеся перед теми, кто дружен с гномами.

Ну Йорику, может, снились. Ведь снятся же ему сны о доме, правда?

Из Карталя обратно на север, в далекую Гиень, отправились точно так же, под землей. Захватив с собой книгу, княжну и Краджеса. Тот, похоже, после этого путешествия окончательно определился в своем отношении к Серпенте Квирилльскому, внес его в список врагов на первую строчку с пометкой: «Держаться как можно дальше». Правильно сделал. От ума или инстинктивно – это другой вопрос.

На поход до Карталя и возвращение в Гиень ушла в общей сложности неделя.

Краджес помалкивал, только непрестанно творил охраняющие знаки. Йорик беспокоился за княжну: не напугает ли девочку путешествие через колдовские подземелья. А чего там бояться, спрашивается? Это у поверхности подземелья мрачные и темные, а на тех глубинах, где расположены порталы, они прекрасны, как грёза о несбыточном. Живой камень, переливы света на золоте и серебре, самоцветные стены, и на сводах – звездами в ночном небе – россыпи драгоценностей. К тому же княжна – милое создание пятнадцати лет от роду – на колдовство и гномьи чары особого внимания не обратила, она всю дорогу огромными глазами смотрела на Серпенте Квирилльского. И слушалась каждого его слова, порой осторожно оглядываясь на Йорика Хасга. Стоит отметить, что Ядвига совершенно не боялась Дхиса и пользовалась любой возможностью подержать змея на руках, чем тот беззастенчиво пользовался, обожая быть в центре внимания.

Реакция же самого Йорика на увлеченность Ядвиги правителем Десятиградья и его, правителя, ручной змеюкой до смешного напоминала реакцию отца, вдруг осознавшего, что единственная дочка стала взрослой. И то сказать, командор уже пять лет нянчится с этой девчонкой. Он, конечно, знает, что ей уже не десять, и танцы на приемах у картальских магнатов стали для Ядвиги интереснее, чем куклы и рукоделье. Но он ведь сам говорил в Гиени, что княжна покамест ни в кого не влюблялась.

Ладно, она и сейчас еще не влюбилась, а так, фантазирует. Женщины, даже совсем юные, часто тяготеют ко всему страшному. К тому, что пугает. Вот и Ядвига…

Добравшись до северных отрогов, они все вместе заглянули в гости к мийстру Криде.

5

– Чем ты их подкупил? – поинтересовался Йорик, когда они остались вдвоем в отведенных им покоях.

Да, именно так, вдвоем в их покоях. Гномам, хвала Творцу, в голову не приходило задумываться над тонкостями взаимоотношения полов. Духи – они духи и есть, не интересны им существа из плоти и крови, и разницы между мужчинами и женщинами они никогда не поймут, и зачем она, эта разница, – не поймут тоже.

– Подкупил? – переспросил Эльрик, не вдруг сообразив, о чем его спрашивают.

– Этот Крида, если я правильно понимаю, сделал украшения, которые ты везешь Легенде? Украшения с камнями, которые не продаются и не дарятся, а лишь обмениваются на живые сердца?

– Мийстр Крида, – поправил Эльрик, – мийстр – это звание, которое надо заслужить, гномы им гордятся, так что не вздумай назвать нашего грайтена просто по имени.

– В ожерелье четыре десятка бриллиантов. Позволь обратить твое внимание на то, что люди до такой огранки пока еще не додумались, а гномы не спешат показывать смертным свое ювелирное искусство. Де Фокс, либо объясни, чем ты умудрился подкупить их, либо признайся, что банально сменял сердца на камни.

– Сорок штук? – обалдело уточнил Эльрик.

– Сорок два. Не забывай про серьги.

– Командор, твои шуточки иногда пугают, ты в курсе?

– Я вот не знаю, шучу или нет, – мрачновато признался Йорик. – Вы там, в Десятиградье, не брезгуете работорговлей.

– Но гномы не могут забрать сердце у того, кто не хочет его отдать!

– Да знаю я, – Йорик поморщился, – но мне очень не нравится то, что ты нашел общий язык с этими… силами. Любому жителю предгорий известно, что гномы злобны, жестоки и безжалостны. Им нравится убивать людей.

– Ну и? – Эльрик подавил в себе желание встать и нависнуть над командором, просто чтобы увидеть, как изменится взгляд тигриных глаз. Просто чтобы увидеть, что Йорик боится. Чтобы напомнить, что есть вещи, за которые никого нельзя осуждать в присутствии шефанго.

– Я хочу знать, как ты сумел договориться с ними.

– Со злобными, жестокими, безжалостными духами гор? – Эльрик сам услышал, как последняя «эр» раскатилась низким грудным рыком, отнюдь не свойственным человеческой речи, и сжал челюсти, удерживаясь от улыбки. Сейчас он вряд ли сумел бы улыбнуться по-людски. – Я их напугал.

Йорик чуть приподнял брови, выражая вежливое – очень вежливое – недоверие. Шефанго пугают тварных созданий, но духи, да еще такие, как гномы, не боятся вообще ничего.

– Я намного злее, – объяснил Эльрик, – и намного более жесток. Спроси у Краджеса, командор. Он подтвердит тебе, что гномы меня боятся. Впрочем, – он все-таки улыбнулся, но уже не так страшно, как мог бы минуту назад, – они мне еще и признательны. Тридцать лет назад я оказал им большую услугу.

Пауза была недолгой, но неприятной.

А потом Йорик сказал:

– Извини.

И Эльрик извинения принял. Снова напомнив себе, что это не первое возникшее между ними недоразумение и наверняка не последнее. Вот чего он не мог понять, так это собственного странного ощущения, истолковать которое не получалось. Ему казалось, что Йорик… ждет чего-то. Да, пожалуй, так. Ожидает чего-то очень плохого, и каждый миг, пока Эльрик остается в мужском облике, командор Хасг готов встретить это неведомое «плохое» лицом к лицу и во всеоружии.

Следовало бы разобраться в ощущениях или спросить напрямую: что еще не так, а, командор? Но Йорику через несколько часов предстояла кропотливая и сложная работа, и пусть уж лучше он размышляет о гномах и их странностях, чем забивает голову поиском удобных ответов на неудобные вопросы.

– Ты хотел услышать мою историю, командор. Сейчас самое время, чтобы рассказать ее.

– Серьезно? – Йорик встрепенулся. Ощущение неловкости и недосказанности тут же исчезло, смытое волной нетерпеливого любопытства. – Тогда рассказывай. Я уже начал думать, что никогда ее не услышу.

– Это странная история, – предупредил Эльрик. – Но, по крайней мере, ты поймешь, чем я подкупил гномов.

В ГОСТЯХ У СКАЗКИ

1

Легенда видела взрыв кристалла и видела, как Эльрик рассыпался в прах, сожженный белым огнем. А сам он не видел ничего – ослепительная вспышка вырвавшейся энергии сразу обожгла глаза. И не успел испугаться. Он только потом понял, что пережил знакомое ощущение телепортации, и тело без участия разума приготовилось вслепую встретить любую атаку любого врага. Неважно, что он не видит, неважно, что он не знает, где оказался, значение имело только то, что он жив.

Потом Эльрик почувствовал холод, и стало вообще не до того, чтобы бояться. Тем более, что враги всё не нападали, а зрение постепенно возвращалось.

Если бы здесь хоть немного чувствовалось дыхание океана, он решил бы, что попал на Ямы Собаки. Заснеженный лес, темный и тихий, горный склон, глубокий снег. Серое и низкое небо словно только и дожидалось его взгляда – стало осыпаться мягкими холодными хлопьями. Это было очень красиво, это было нежно, как колыбельная, это было… как мнемография родного замка, на которую смотришь вечером у камина в далеких чужих краях.

Впрочем, за мнемографию Эльрик бы не поручился. Ему никогда еще не приходилось уезжать из дома в далекие чужие края. Молод был. А первый поход, тот, в который идешь двенадцатилетним, оказался настолько захватывающим, что вспомнить о доме ни разу и не довелось. Еще бы! Первый выход за пределы родной планетной системы не в качестве туриста, а полноправным ярлом отцовской эскадры.

Он снова огляделся, подумал, что если стоять столбом, то и замерзнуть можно, и, проваливаясь в глубокий снег, побрел по склону к ближайшей молодой ели. У холода, помимо того, что тот напоминал о доме, было еще одно полезное свойство – весь запал боя, вся нерастраченная ярость погасли, когда ледяной воздух лег на плечи и забрался лапами под одежду. Холод не бодрил, он дарил спокойствие, напоминал о том, что позади долгий и трудный день, а впереди долгая, тихая ночь.

И, кстати, до ночи нужно было сделать достаточно много, чтобы не осталось времени на посторонние мысли. Не осталось времени на страх перед пониманием того, что же он натворил.

Убил всех. Всех до одного врагов и друзей, и… его тоже. Вот так, наверное, и сходят с ума. Когда, став женщиной, проклинаешь себя за то, что сделал мужчиной.

Эльрик не верил в то, что командор погиб, но неверие это было защитной реакцией его же собственной души. Не признавать очевидного до тех пор, пока не убедишься в том, что сможешь ему противостоять, – это признак слабости духа, но бывает так, что и слабость оказывается полезной.

Уроки барбакитов, от многих из которых настоящий шефанго должен с презрением отвернуться, несли в себе мудрость, пусть и лишенную красоты. А Эльрик был уже достаточно взрослым, чтобы полагать, что те шефанго, кто пережил первую тысячу навигаций, еще подумают, прежде чем отворачиваться от барбакитских наставлений. Потому что в мудрости всегда есть своя красота.

На то, чтобы сделать снегоступы из гибких еловых ветвей и полосок коры, у него ушло два часа. Не самый плохой результат с учетом многолетнего отсутствия практики. Оставалось решить, в какую же сторону идти, и выбрать место для ночлега. А еще раздобыть какой-нибудь еды.

Идею отыскать медвежью берлогу и решить таким образом сразу две проблемы Эльрик отмел как нереализуемую. Столько ему было не съесть.

[1] Стихи Мирры Лохвицкой.

Часть 15

Женщина вышла из-за деревьев, когда он уже приглядел себе место для ночлега. Как раз выгребал снег из-под выворотня, который мог бы сойти за землянку, когда усилившееся чувство опасности заставило метнуться за завесу корней.

Эльрик услышал смех, понял, что смеются над ним, и слегка разозлился. Не настолько, чтобы выйти из-за укрытия, подставляясь под выстрел, но достаточно, чтобы привстать и получше разглядеть насмешницу.

Она могла бы показаться красивой, если бы не исходящая от нее угроза. Полногрудая худенькая блондинка с длинными ногами и широкими бедрами. Такие пропорции сводили с ума большую часть человеческих мужчин. Правда, сейчас достоинства фигуры было сложно оценить из-за того, что девушка была одета так, как одевались в Среднем Эзисе, как сам Эльрик, – в широкие штаны, шерстяную рубаху, перепоясанную шелковым шарфом длиной в вуаш[1], и стеганый кафтан. Только, в отличие от Эльрика, насмешница не мерзла в зимнем лесу. И башлык, откинутый на плечи, не закрывал ее лица.

– Не бойся меня, юноша, – она развела руки, показывая, что безоружна. – Ты отстал от своих? Потерялся? – Пара шагов в его сторону, сапожки из тисненой кожи почти не проваливаются в снег. – Значит, боги за тебя. Твои спутники умрут этой ночью, они заблудились и зашли в плохое место.

Подошла ближе. Еще ближе. Снова остановилась. Задумчиво склонила голову.

– Какие у тебя странные глаза… Иди сюда.

Сам Эльрик не стал бы называть свои глаза странными. И ни один человек не назвал бы их такими. И уж точно ни один человек, женщина ли, мужчина – не важно, разглядев его глаза, не пожелал бы свести более близкое знакомство.

Он не шевельнулся. Пальцы пробежали по рукояти меча, но… все-таки перед ним была женщина.

– Здесь недалеко деревня, – сказала она, – вы ведь туда несли своего раненого? Хотели устроить его в тепле и под крышей. Пойдем, я провожу тебя. Остальных не спасти, для них уже слишком поздно. Пойдем, – она протянула руку. И снова улыбнулась: – да не бойся! Ты же мужчина, тебе должно быть стыдно бояться.

На такие подначки Эльрик не велся лет с пяти, и сейчас он пытался вспомнить, каким же тварям непременно нужно, чтобы жертва сама пошла с ними. Этому учили в Лахэ – у барбакитов вообще учили многому, что, казалось, никогда и не пригодится. Тварей таких было множество, их условно делили на альтруистов – тех, кто заманивал жертву в какое-нибудь гиблое место и предоставлял умереть, не получая от смерти ничего, кроме удовольствия; и эгоистов – тех, кто убивал и съедал. Значительную часть этого множества составляли твари, принимающие человеческий облик, предположительно вызывающий у жертвы доверие, пробуждающий похоть, взывающий о помощи… да мало ли способов привлечь к себе смертного?

Но нельзя же торчать здесь всю ночь. Холодно ведь. Он хоть и сменил привычную южноэзисскую одежду на более теплую, степную – последние два дня на Острове пришлось провести на высокогорье, а там и снег случается, – никак не рассчитывал оказаться в ней зимой за полярным кругом. И то, что шефанго не может замерзнуть до смерти, не значит, что шефанго нравится торчать на холоде, когда давно бы уже можно было развести костер и согреться под защитой выворотня.

– Я и не боюсь, – ответил он, сообразив наконец, что ему вообще-то семнадцать лет, и в этом возрасте принято вестись «на слабо». – Пойдем. Где там деревня?

Один шаг вперед на неуклюжих снегоступах.

И даже раньше, чем вскинулось чувство опасности, – прыжок в сторону, не глядя, спиной вперед.

Эльрик приземлился, припав на колено. Увидел пронесшуюся мимо тень. Тварь напала сзади, она все время была сзади, а с ним говорила обманка. Так тоже бывает, но немногие остаются в живых, чтобы рассказать об этих чудищах.

Он отвел руку с мечом назад, скрадывая длину лезвия, сбивая врага с толку.

А она, та, настоящая, все равно выглядела почти как человеческая девушка в мужской одежде. Она взвизгнула, досадуя на промах, очень легко и слишком быстро развернулась – взметнулся снег – и кинулась снова, рыча, оскалив острые зубы.

– Гррау! – Эльрик сдернул с лица башлык. Ударил мечом снизу-вверх, наискось, разворачиваясь, чтобы уйти с линии атаки, и вложив в удар инерцию разворота.

Она вновь промахнулась. А он тоже не почувствовал под лезвием привычного сопротивления рассекаемой плоти. Тут же шагнул вперед, занося меч, чтобы рассечь людоедку пополам, как только она снова поднимется. Но тварь, пятясь, на четвереньках поползла от него, совершенно по-человечески, по-девчоночьи визжа от ужаса.

Это было… против всех правил.

– Ты чего? – удивился шефанго, опуская оружие так, чтобы странная тварь, если прыгнет, сама нанизалась на лезвие.

– Ы-ы… – ответила тварь. И от страха залязгала зубами. Ничего такими зубами, кстати, действительно острыми, но не столь впечатляющими, как у шефанго. А клыков и вовсе почти не видно. Губы тонкие, нос – пуговкой, глаза раскосые, с вертикальным зрачком. И уши-то какие – залюбуешься: в ладонь длиной и все в зеленом пухе, мягком даже на вид.

– Эй, – Эльрик присел, чтобы оказаться с людоедкой на одном уровне – так успокаивают детей и собак, может, и для твари сгодится? Меч он, правда, держал по-прежнему твердо. – Что случилось-то? Ну подумаешь, промазала чуток. Попробуй еще раз, может, лучше выйдет.

Тут-то он и понял, что случилось. Дошло до него. Тварь там, не тварь, а «грау», боевая улыбка, произвела на нее такой же эффект, как на любого смертного. Вообще-то считалось, что на духов, к которым относились и твари вроде этой, «грау», действительно похожая на улыбку, не действует никак. У духов соответствующие органы восприятия отсутствуют.

Ничего себе… улыбнулся, называется.

Хотя, если дух принимает облик смертного, то, может, и восприятие у него становится как у смертных. В данном случае – как у людей. Ну, похуже, конечно, чем у людей – люди от «грау» и в обморок хлопнуться могут, но не хуже, чем у эльфов, это точно.

– Т-ты… – она села на пятки, всхлипнула и вдруг заревела в голос, некрасиво скривив личико. – Ты что… сразу не мог… сказать? – неразборчиво доносилось сквозь всхлипы. – Я и так… мне холодно… голодно… а еще смеются… ы-ы…

– Вот дуреха, – утешать ее Эльрик не собирался, вообще не собирался близко подпускать, – о чем я тебе сразу не сказал?

– Сам… дурак, – она снова всхлипнула, но, обидевшись на «дуреху», почти перестала плакать, – не сказал, что ты наш. Я думала, ты человек.

– Ну и кто тебе виноват? Реветь-то чего?

– Испуга-алась. – Она снова наладилась удариться в слезы, так что Эльрик пренебрег безопасностью и слегка встряхнул собеседницу за плечо:

– Перестань реветь! Сейчас-то уже не боишься, раз дураком обзываешься.

– Боюсь, – она надулась и дернула носом, – ты посмотри на себя, сам испугаешься.

Она дернула носом еще раз. Замерла. Осторожно принюхалась.

– Ой-ой, – пробормотала, явно намереваясь отползти еще дальше, и отползла бы, не держи ее Эльрик за плечо. – Ты кто, а? Я таких и не знаю. От тебя пахнет богом.

– Демоном, – отрезал Эльрик. – А ты кто такая?

– Я Таус, а здесь меня Блазней зовут. Потому что блазнюсь.

– Блазнишься, выманиваешь и жрешь. Понятно. Что ты про людей говорила, тех, которые раненого везут? Далеко они?

– Там, – Блазня махнула рукой на юго-восток. – Далеко? Не знаю. Если я пойду, то до ночи там буду. Ты их убьешь? А мне оставишь хоть одного, а? Я бы тебя проводила.

– А я бы тебе голову отсек, – серьезно сказал Эльрик, – не хватало еще людоедок кормить.

– Так ведь зима, – она пригорюнилась, – мне бы спать зимой-то. А весной бы меня разбудили и кормить бы стали, и песенки мне пели, чтобы я веселилась.

– Ну и чего тебе не спится?

– Не знаю, – ответила Блазня так жалобно, что, людоедка или нет, но Эльрик ей посочувствовал, – я проснулась здесь, не знаю где. Не дома. Люди тут не те, кормить меня не хотят, песен не поют, даже жрец не пришел, чтобы снова меня спать уложить.

– Мит перз… – он даже мерзнуть перестал – мысль о том, что он ухитрился снова попасть в какую-нибудь бурю между мирами, обожгла, как выстреливший уголек. Одна такая буря, устроенная демонами, которые искали солдат для своей войны, уже стала причиной того, что почти тысяча смертных из разных миров оказалась на Острове и осталась там навсегда. Без перехода сразу влететь в другую такую же было бы уже слишком.

В другом месте, в другое время Эльрик, может быть, и задумался бы над тем, что это проявление некоей вселенской справедливости, но сейчас было не до того. Да и в любом другом месте, в любое другое время он быстро бы вспомнил о том, что «вселенная» и «справедливость» – несовместимые понятия.

– Сколько вас здесь… – он поискал нужное слово, – «ваших»? Не знаю, за кого там ты меня приняла.

– За человека, – напомнила Блазня.

Эльрик досадливо мотнул головой.

– Ладно, акулы с ним. Так сколько вас, тех, кто не пойми как тут оказался?

– Много. И разные все, я многих не знаю, не было их дома. Кто по небу летает; кто бестелесный, вроде демонов; кто на одном месте сидит, а выходит, что не на одном, а везде сразу есть. А кто, как я или ты – по земле ходит. И всем голодно.

Она вдруг дернулась, вырвавшись из-под Эльриковой ладони, и сумрачно сказала:

– Это мое место было. Я здесь охотилась, всех других гоняла. А теперь ты меня выгонишь, да?

Что ж, Эльрик готов был поверить в то, что эта маленькая людоедка сумела разогнать со своей территории всю прочую нечисть. Она была неплохим бойцом, если сумела один раз увернуться от его меча, а не испугалась бы «грау», так, может, пришлось бы с ней повозиться.

– Я не людоед, – сказал он.

– Я тоже! – взвилась Блазня, – это здесь я… потому что нечего больше. Ты что, не слышал, что я рассказывала?

– Слышал, слышал. Не шуми…

Конечно, она ела людей. И Эльрик точно знал, что людоедские твари и духи довольствуются другой пищей только потому, что жрецы обычно умеют умилостивить их. О чем он не знал и даже не задумывался, так это о том, что сами людоеды, если они с первого дня существования подпадают под влияние жрецов, могут и не догадываться о естественном для себя способе пропитания.

– Я не собираюсь тебя выгонять. Но чем ты здесь кормишься? Или ты не врала насчет деревни?

– Не врала. Только оттуда уже убежали все. Но недавно сюда много людей пришло и жрецов, убивать нас хотели. Я спряталась, пока их убивали, а потом, кто выжил из них, тех ловила. Люди из города, до города долго идти, но пока они не пришли, тут очень голодно было, и наши много кто туда подался. Кто летает – те первые.

– Понятно, – протянул Эльрик.

Горожане, очевидно, озверев от наплыва нечисти, взялись за оружие, да только все и полегли. Интересно… если воевать пошли, значит, знали, куда идти, знали, с кем придется сражаться. Знали, как правильно это делать?

– И каким же чудом неорганизованные людоедские бандформирования справились с организованным людским сопротивлением? Или вы числом задавили?

– Что ты говоришь? – Блазня вытаращила на него красивые светло-голубые глазищи. – Ничего не понимаю. Мы спрятались. Они не за нами, они за теми шли, – она мотнула головой куда-то на северо-запад, в направлении приметной вершины, чуть не на треть выше большинства скал хребта. – Те, которые с Чешуйчатым Господином.

– Так, – сказал Эльрик, – теперь я совсем запутался. Пойдем к тем людям, и по дороге ты все расскажешь с самого начала.

2

– Забудова! – перебил его Йорик, от волнения позабыв об элементарной вежливости. – Тот город, о котором она сказала, назывался Забудова, так?

– Точно, – Эльрик кивнул, – самый северный из больших венедских городов. Ты что-то об этом знаешь?

– Я об этом слышал. И постарался узнать как можно больше, но начал собирать сведения уже после того, как там все закончилось.

– Тогда расскажи, что ты выяснил, чтобы мне не пересказывать.

– Расскажу. Но ты все равно изложи все по порядку и со всеми подробностями, какие только вспомнишь. Может, объяснишь то, чего я до сих пор не понимаю.

Тридцать лет назад Забудова из большого торгового города, перевалочной базы для всех купцов Севера, закупочного центра множества промысловиков, форпоста цивилизации превратилась в вымирающий поселок, в котором осталось едва ли полсотни жителей.

Часть забудовцев просто сбежала из города, бросив свои дома, бросив почти все имущество. Убегали весной, по непролазной грязи, в которую превратились и так-то скверные лесные проселки; по вскрывшимся рекам, где каждая льдина грозила смертью; через разлившиеся топи, переход по которым был возможен только зимой или в самый разгар сухого лета. Угроза возможной смерти казалась не такой страшной, как смерть неминуемая, ожидавшая тех, кто решил остаться.

Но сбежала только часть горожан. Другая часть – люди, мало чего боявшиеся, родные и приемные дети этой суровой, не прощающей ошибок земли – тоже ушла из города. Ушла раньше. В середине снеженя, последнего зимнего месяца. Эти люди, возглавляемые князем Забудовы, ушли на северо-восток, к горам на границе со Сванхейном, которые здесь называли Медвежьей Скребницей. Ушли на войну, а не на охоту, и вооружились как для войны. Из них не вернулся никто.

С гор на Забудову ползла неторопливая и неизбежная смерть. И сражаться с ней было уже некому.

О том, что случилось после, песни и былины рассказывали как-то расплывчато. Невнятно. А очевидцев событий расспрашивать было бессмысленно. Они знали, что город был обречен и люди были обречены. Но они понятия не имели, как случилось, что все наладилось и жизнь вернулась в привычное русло. Они даже не задумывались о том, что, каким бы удобным ни было месторасположение Забудовы, возвращаться сюда, снова обзаводиться хозяйством и налаживать старую жизнь всего через два-три года после пережитого кошмара рискнули бы немногие смертные.

Зато очевидцы могли рассказать, что же здесь творилось, от чего они убегали несколько лет назад и о чем не хотели вспоминать, опасаясь накликать беду.

Они вспоминать не хотели, но если Йорику нужно было что-то узнать, он умел добиться своего. В те времена он еще не был капитаном гвардии, но уже создавал в Удентале тайную полицию, а его лазутчики нуждались в практике. Вот они и практиковались, пытаясь разговорить неразговорчивых забудовцев.

Только полученная информация никак не складывалась хоть в какую-нибудь четкую картинку.

То, что происходило в черную для города зиму, походило на искусное, тщательно созданное проклятие, чернейшее из черных и, конечно, превосходящее силы любого из здешних колдунов. Начать с того, что человеческие колдуны просто не способны работать с силами такого оттенка, в их душах, какими бы злодействами они ни занимались, все равно остается место для света. Не для той ослепляющей белизны, которая противостоит такой же слепящей черноте, а для света, соседствующего с тьмой.

К тому же проклясть такую обширную область было невозможно без помощи богов. А боги не обращали внимания на эту реальность. И, однако, даже если делить рассказы очевидцев на шестнадцать, а потом полоскать и просеивать через сито, все равно выходило так, что именно невозможное и случилось. Началось все на Медвежьей Скребнице, в местах почти нехоженых, но заманчивых для промысловиков и охотников, а расползаться стало во все стороны. К людям. К смертным. Которые здесь даже защищаться не умели. И легендарные венедские жрецы, якобы напрямую говорящие с богами, ничем помочь не смогли. Они погибли первыми, положившись на свои силы и попытавшись остановить смерть.

Когда Йорик заинтересовался событиями той зимы, священное место под стенами Забудовы – поляна с каменными столбами, на которых были высечены знаки богов Многогранника, – не пустовало. В похожей на зимовье избушке, стоящей поодаль от капища, всегда можно было найти кого-нибудь из десяти жрецов. Все они были пришлыми – поселились в священном месте, когда Забудова уже возрождалась к жизни. Но, несмотря на это, рассказать жрецы могли больше, чем очевидцы. Не потому что больше знали, а потому что умели правильно истолковать то, что рассказывали им самим.

После того, как Йорик сумел убедить их в том, что с его людьми можно разговаривать и на их вопросы можно отвечать, жрецы поведали, что на Медвежьей Скребнице, которая, как любой большой горный хребет, вырастала прямо из земного сердца, завелся Червь. Зло в образе червя. Которое принялось точить горы, пробиваясь в глубь, в самое нутро земли, к ее пылающему сердцу, чтобы остудить его, а потом проесть, как это заведено у червей, и вытянуть всю силу.

Сила Земли огромна, это созидающая мощь, одухотворенная любовью вечного Неба. Плоть и душа – две опоры, две основы, на которых зиждется гармония, два мировых полюса, немыслимые друг без друга. Червь хотел завладеть только плотью, телесной силой Земли, в которой уже не было бы места для любви Неба.

Небо погибло бы без этой силы.

Земля погибла бы без души.

Червь… да кто его знает, Червя, зачем ему это понадобилось. Зло – оно и есть зло, оно и для богов непостижимо, не то что для смертных. Червь был уничтожен, и это все, что известно людям. А больше знать, пожалуй, и не нужно.

Йорик припомнил слышанные в бытность его на Острове рассуждения о том, что демоны, которым они служили, и твари, с которыми они воевали, – суть части одного целого, повздорившие между собой и сами навлекающие на себя гибель. То, что рассказывали жрецы Многогранника, неприятно напомнило о прошлом опыте. И в эту историю, оказывается, тоже встрял Эльрик де Фокс. С его-то мечом, вот уж кому самое место в центре событий, но… не он же, в самом-то деле, уничтожил этого Червя. При всем уважении к бойцовским качествам своего дэира Йорик все-таки понимал, что тот – обычный смертный. Смертный в понимании богов, а не людей, разумеется. Нестареющее, но уязвимое создание. А Червем называли какое-то существо демонического порядка, принявшее змеиный облик. И размеры змея… внушали уважение. Правда, никто из людей не видел демона воочию, а если кто и видел, так, разумеется, уже не мог об этом рассказать, но следы его на Медвежьей Скребнице сохранялись несколько лет. А охотникам достаточно следов, чтобы получить представление о том, кто эти следы оставил.

[1] Вуаш (заролл.): букв. значение – удилище. Здесь: мера длины, прибл. 5 м.

Часть 16

3

С самого начала все равно получалось не очень понятно, потому что Блазня мало что понимала в происходящем. Опираясь отчасти на ее рассказ, а отчасти на свои скромные познания в законах магии, Эльрик попытался выстроить хоть сколько-нибудь правдоподобную цепочку событий.

Он знал от Йорика, что насильственное вторжение в чужой мир приводит к разрыву в мировой ткани и создает пространственные аномалии. Разного масштаба – в зависимости от того, насколько обширным был разрыв и какие мощности при этом задействовались. Как раз изучением таких аномалий профессор Хасг и занимался в последний десяток лет работы в университете. Пытался разобраться, как же шефанго умудряются приходить в любой мир так, словно они обитали там всегда, не повреждая ткани мира, не нарушая тончайшей механики мироустройства. Нужно это было в первую очередь самим шефанго. Но, скорее всего, если бы работа была завершена, университет, с позволения Торанго, продал бы технологию всем желающим. По крайней мере, часть разработок точно была бы продана.

Эльрик чуть не за уши вернул себя к реальности, вовремя прекратив думать о Йорике и о том, о чем думать было никак не время.

Здесь, похоже, как раз и случился разрыв мировой ткани, причем такой, что в зону действия образовавшейся аномалии попали сразу несколько… миров? Это вряд ли. Реальностей. Да, наверное, реальностей. И те духи и твари – почему-то именно духи и твари, во всяком случае, Блазня не смогла вспомнить ни одного смертного, – которые оказались в этой зоне, были буквально утащены в чужой для них мир. А вломившееся сюда существо (или создание? с этим пока что вообще ничего не понятно) привело с собой еще и свиту, тоже целиком состоящую из нечисти. Правда, однокалиберной. Что-то около двух десятков демонов. Оно, это существо, которое Блазня осторожно называла Чешуйчатым Господином, поселилось в эпицентре аномальной зоны и… хм, стало «грызть горы», чтобы… э-э… добраться до «сердца земли».

Казалось бы, что тут непонятного? Действительно, чем еще заниматься пришлому чудищу, кроме как горы грызть и сердце земли искать?

С самой зоной, кстати, тоже не все было ясно. Если верить той же Блазне, никакая это не аномалия, а граница между явью и небылью. Блазня сказала: Межа, ну пусть будет Межа. Чешуйчатый, тот действительно явился откуда-то издалека, но поселился на Меже, как хозяин, а прежние хозяева если и были там, то делись куда-то. То ли в небыль навсегда ушли, то ли просто сгинули без следа.

А когда люди выступили против пришлых демонов, Чешуйчатый приказал явиться к нему и сражаться на его стороне всем духам, тварям и демонам, которых затянуло в этот мир через прорванную им дыру. И многие послушались приказа. А те, кто не послушался, кто «спрятался», как Блазня, надеясь переждать битву – надеясь, что Чешуйчатый будет побежден, – оказались после в незавидном положении. Стали изгоями. И духи, поддержавшие Чешуйчатого, теперь преследовали их так же, как людей, ловили и пожирали тех, кого можно было сожрать. А тех, кто в пищу не годился, прогоняли с охотничьих угодий, вынуждали отступать все дальше и дальше к человеческим землям, к городу.

В таких условиях даже те духи, которые не были людоедами, вынуждены были приспосабливаться и менять рацион. Вытесненные из безлюдного леса, выбитые из природного цикла, в который они худо-бедно сумели включиться, они выживали, как могли.

Заслуженная награда за трусость, что тут скажешь. Однако Эльрик воздержался от комментариев. В конце концов, Блазня, хоть и дух, была женщиной, настолько, насколько духи могут быть женщинами или мужчинами. И уж ей-то воевать никак не пристало.

Тут они и разглядели огонек костра. Оранжевый, яркий, он оказался ближе, чем хотелось бы, и Эльрик, шикнув на разговорившуюся Блазню, отступил назад под прикрытие груды огромных камней.

В горах далеко только вверх видно, а если на земле что-то ищешь, хотя бы и костер в темноте, то не разглядишь, пока близко не подойдешь. Склоны обзор закрывают. А здесь еще и деревья. Да и люди, на которых охотилась Блазня, расположились на ночь под защитой устроенной на скорую руку засеки.

Люди. Если уж его самая что ни на есть людоедская тварь испугалась, то к людям дуриком среди ночи соваться вообще не дело. Пристрелят без разговоров, а не пристрелят – перепугаются так, что все равно разговора не выйдет.

– Слушай, – он подозвал спутницу поближе, – ты ведь умеешь делать иллюзии?.. Штез эльфе[1], блазниться ты умеешь? Умеешь. Ну вот это и есть иллюзия. Сможешь на меня такую навести, чтобы я стал на человека похож?

– О! – воскликнула Блазня так громко, что пришлось снова на нее шикнуть. Она чуть присела и виновато прижала уши: – как ты здорово придумал! – продолжила чуть ли не шепотом. – Тебя тогда тоже бояться не будут. Мы смогли бы вместе охотиться…

– Так ты можешь?

– Могу! Тебя как сделать?

– Чем проще, тем лучше, – Эльрик на секунду задумался, – главное, зубы как у людей, глаза и цвет кожи человеческие.

– У тебя лицо другое, – деловито заметила Блазня.

– Зеш[2], – прокомментировал Эльрик.

К его изумлению, людоедка понятливо кивнула и уточнила:

– Глаза какие?

– Черные…

– Как смородина? Как ежевика? Как кора липовая? Как…

– Стоп! – Эльрик попытался вспомнить, какого цвета липовая кора. Решил, что ему подходит. А девочка-то – прелесть что за девочка, почти поэт, даром что уши.

– Волосы тоже темные? – уточнила Блазня.

– Да.

– Как…

– Как перья ворона. – Эльрик с удовольствием послушал бы, какие образы родятся в ее воображении, но не за тем они здесь, а время-то идет.

– Жалко, – Блазня была серьезна, как хирург перед ампутацией, – у тебя волосы как утренняя луна… бузтанай[3]. С черными глазами красиво бы вышло.

– Там, где так одеваются, – Эльрик приподнял крыло башлыка, – беловолосых точно не водится, только джины, а за джина я и без грима сойду. Да, и еще, – он стянул перчатки, – вместо когтей должны быть ногти.

– У-у, – завистливо протянула Блазня и взглянула на собственные прозрачные, тонкие как спицы коготки. Такими хорошо царапать, но неудобно хватать и держать добычу.

Эльрик, следуя моде, распространенной на Анго среди молодежи, когти стриг коротко, однако, даже остриженные, выглядели они все равно впечатляюще. На взгляд людей, пожалуй, чересчур впечатляюще. Это люди взрослых шефанго не видели, тех, кому за двадцать перевалило. Вот там когти – одним ударом глотку распластать можно или пол-лица снять, если мимо горла промажешь. Тоже мода. Кому что нравится.

Он посмотрел на изменившуюся руку. На ногти, прозрачные и, по сравнению с когтями, неприятно мягкие. На кожу, из светло-серой ставшую бронзовой, в цвет степного загара. Вытянул из-под башлыка косу…

…и вспомнил, как заплетал ее перед боем, в котором не надеялся выжить. Совсем недавно. Несколько часов назад. Как укладывал, чтобы коса вместо шлема защищала голову и шею от ударов. А Легенда сказала: «Давай помогу». Но он не позволил – он никому не позволял ни заплетать, ни причесывать свои волосы. Коса – гордость мужчины, знак его доблести и чести, не дело доверять ее чужим рукам.

Нашел время вспоминать, нролот!

Волосы стали черными, с отливом не в синеву, а в еще более глубокую черноту мягкой сажи.

Что ж, оставалось надеяться, что Блазня дело знает и с лицом его тоже все в порядке. Жаль, зеркала нет, взглянуть, что же у нее вышло. Ладно, если из-за засеки стрелять не начнут, значит, все в порядке.

Стрелять не начали, но его появление вызвало немалую тревогу. Эльрик додумался окликнуть людей издалека, чтобы не приняли за недобрую тварь, бродящую в ночи, да не пристрелили просто для порядка. И все равно его довольно долго продержали за непрочной оградой, грозя выстрелить, если он хотя бы дернется слишком резко.

Из чего собирались стрелять – непонятно. Ни луков, ни арбалетов Эльрик у людей не увидел, магией тоже не пахло. Это потом он понял, что длинные блестящие палки, которые все они держали в руках, – дальнобойное оружие. Понял, когда увидел в действии. А тогда недоумевал, что же у них такое есть, чего он ни разглядеть, ни учуять не может.

Он сказался эзисцем, имя даже не выдумывал, просто перевел на эзисский «наследный конунг Фокс», получилось Эдрек Айбаль. И, когда утрясли языковые сложности, на средней паршивости румийском поведал людям историю, которая почти не отличалась от их собственной, изложенной ему Блазней. Вот только ему повезло меньше – остался один, всех спутников, уцелевших после устроенной нечистью бойни, так или иначе заели в этих диких лесах.

Умница Блазня выждала время и подала голос издалека. Мерзкий вой взлетел к низкому небу и разлился под тучами так надолго и так пронзительно, что у Эльрика заныла каждая косточка. Людей тоже пробрало – на них и было рассчитано. Так что в засеке поспешно разгребли узкий проход, куда и протиснулся свежеиспеченный эзисец.

4

Потом выяснилось, что люди были из Десятиградья. И Эльрик осторожно, как будто шел по канату над пропастью, выведал у них, в какой же они все-таки стране. Оказалось, что в Венедии, и еще оказалось, что он должен бы знать венедский, раз уж приехал сюда торговать. Десятиградцам, разумеется, и в голову не пришло, что можно ехать в чужую страну за какой-то иной надобностью.

Венедский Эльрик, конечно, знал. Тот, что был в ходу в его родной реальности. А здешний, донельзя архаичный, доводилось видеть только в древних книгах… Но то ли умилил десятиградцев его акцент – настоящий эзиский выговор, зря ли пятнадцать навигаций прожил в Гульраме, – то ли они сами себе додумали причины, по которым он с трудом способен связать по-венедски хотя бы два слова и спотыкается на третьем, но ему довольно быстро поверили. И посочувствовали. И объяснили, что то, что он нашел этот лагерь и остатки отряда, – всего лишь отсрочка от смерти. Возможно, совсем короткая.

Дела у десятиградцев были плохи. Из полутора десятков человек выжило девять, среди которых было двое тяжелораненых. Остальные тоже не могли похвастать тем, что уцелели в бою. А за две недели, прошедшие после встречи с Чешуйчатым и его свитой, маленький отряд потрепала еще и разнообразная нечисть, преследующая людей с волчьим упорством. К тому же их водили, не позволяя выйти к людям, сбивали с пути, отрезали возможности спастись. К этому и Блазня приложила свою когтистую лапку. Ведь брошенная деревня – крыша над головой, теплые дома, горячая еда, возможность отдохнуть – была рядом, в паре часов пешего пути. И оттуда, от деревни, вел к Забудове приметный путь, на котором, конечно, тоже можно заплутать, если духи водят, но никаким духам не одолеть надолго силу дороги, проложенной людьми.

Деревня была рядом. Но, судя по рассказам, десятиградцы уже трижды прошли мимо.

Ладно, по крайней мере, здесь Эльрик мог им помочь.

Они называли Чешуйчатого – Серпенте. Змей. А венеды звали его Червем. Походил же он, судя по описаниям, не на червя и не на змея, сиречь дракона, а на змею. Обычную змею, только такую громадную, что непонятно было, как его земля носит.

Эльрик подумал, что, будучи в своем уме, он ни за что не пошел бы воевать такую дрянь. С демонами вообще лучше не связываться. Князь Забудовы, однако, думал иначе. Это его и погубило, а с ним и всех, кто присоединился к княжеской дружине. В том числе многих приехавших в город купцов, которые во главе своих людей вступили в ополчение и пошли в поход на Червя. Какие времена, такие и купцы. Торговать они умели лучше, чем сражаться, но при необходимости без колебаний брались за оружие.

А сейчас Доран Хабил, наследник Ильса Хабила, мастера Гемфри и Шестого Дома Десятиградья, умирал от ран и душевного истощения – духи-людоеды вытянули из него все силы. Спасти Хабила было нельзя, но продлить его жизнь… замедлить умирание, так будет вернее, было еще возможно. А остальные, включая второго тяжелораненого, не были безнадежны. И, конечно, тут даже думать было не о чем. Разве что о том, чем же отплатить Блазне. Так что Эльрик предложил нынешнему командиру отряда прямо сейчас сниматься с места и идти в деревню и чуть на изнанку не вывернулся, убеждая в том, что это не опасно, уже не опасно.

Он ни на миг не заподозрил, что сделал первый шаг на долгом пути от Эдрека Айбаля к Эрику Бийлу, Эрику Серпенте, мастеру Квириллы и Первого Дома Десятиградья.

5

Эриком Бийлом он стал почти сразу: манера искажать любое имя, любое слово, которое кажется непривычным, была присуща десятиградцам в той же степени, что и всем другим людям.

За искажение имени полагалось суровое наказание, но Эльрик пренебрег традицией.

В своем отношении к отряду Дома Хабил он определился сразу: они ничего не должны ему, он ничего не должен им, они не несут друг за друга ответственности, но пока есть необходимость и возможность, оказывают друг другу помощь. Вот он и оказывал. Настолько, насколько было необходимо и возможно.

С Блазней было сложнее, но в то же время гораздо понятнее. Отношения, взаимно обязывающие стороны к уступкам и оказанию услуг, всегда понятней, чем добровольная, непонятно на чем основывающаяся взаимовыручка. Блазня была перед ним в долгу за то, что он ее не убил. Эльрик был в долгу перед Блазней за то, что она продолжала поддерживать его личину. С последним, правда, он начал разбираться сразу, как только устроились на новом месте. Ясно было, что в деревне придется задержаться, поскольку Хабил не перенес бы путешествия до Забудовы, поэтому устраивались со всем возможным в этих условиях комфортом.

А Эльрик, да-да, вспоминал советы стилистов из читаных в детстве дамских журналов и на этой нелепой основе пытался самостоятельно сваять себе личину. Благо первым, что он вспомнил, было создание зеркальной пленки, и теперь он мог использовать в качестве образца отражение эзисца Айбаля.

Угнетало отсутствие зубной щетки и бритвы. Впрочем, первую проблему Эльрик решил, добыв лесную свинью с отличной, хоть и излишне жесткой щетиной. Вторая же… ну что делать, приходилось терпеть. В конце концов, у шефанго принято было отпускать бороду в походах, почему не счесть нынешнюю ситуацию таким вот странным походом? Смуглолицый Айбаль этих сложностей не испытывал: у него борода не росла, поскольку Эльрик отдавал себе отчет в том, что ему не по силам ежедневно корректировать личину.

Что делать дальше – не с личиной, а вообще – он тоже примерно представлял. Не знал только, стоит ли ему отложить реализацию своих планов до того дня, когда Хабил умрет, а Бюзинг, второй раненый, поправится настолько, чтобы добраться до города, или оставить людей под защитой Блазни, а самому...хм, да, идти искать Червя.

Собственно, о поисках речи не шло, лишь о том, чтобы достаточное время двигаться в указанном Блазней направлении, к той самой вершине, носившей имя Голый Камень. И если переживешь поход, отобьешься от нечисти, не сгинешь под лавиной, то не сам Червь, так кто-нибудь из его прихвостней тебя непременно отыщет. А там уж – как повезет. У Червя, зачем бы он ни явился сюда, была возможность ходить между мирами. Неважно, насколько грубо он это делал и какими это было чревато разрушениями, Эльрик все равно намеревался воспользоваться этой возможностью. Ему нечего было делать здесь, и в этом мире у него не осталось никого, о ком стоило бы побеспокоиться, так с какой стати ему было переживать о том, насколько громким и разрушительным будет его уход?

Он и не переживал.

Гораздо больше занимало его мысли то, что он может предложить Червю со своей стороны. Сделки с демонами – занятие опасное, без должной подготовки нечего и думать не то что выгадать на них, а хотя бы не потерять слишком много. А у Эльрика к тому же не было ничего, что могло бы заинтересовать создание вроде Червя. Если только тому не нужны наемники.

До Острова такая мысль показалась бы де Фоксу страшной глупостью. Теперь он смотрел на демонов и их потребности другими глазами. Бывает и так, что демоны нуждаются в услугах смертных, так что свой меч и свое мастерство не стоит просто сбрасывать со счетов.

[1] Штез эльфе (зароллаш): неназываемые в приличном обществе элементы эльфийской анатомии.

[2] Зеш (зароллаш): дерьмо.

[3] Бузтанай (эзисский): предрассветная, бело-серая луна.